Екатерина Савина

Иллюзия любви

Глава 1

Васик повернул ручку приемника, и тотчас звуки безымянной мелодии складно и сладко заполнили сгустившуюся в салоне автомобиля тишину.

Васик снова вздохнул и посмотрел на замершую утреннюю улицу, где старика с разбитым лицом, судя по всему, только что проснувшегося на какой-то лавочке, выглянувшее солнце снова заставило идти куда-то и волочить за собой такую же дряхлую, как и сам старик, серую тень.

– Посмотреть на часы или не посмотреть? – подумал Васик и вдруг заметил, что в его пальцах дымится наполовину истлевшая сигарета. – Докурю, тогда посмотрю, решил Васик и тут же, повернув лежащую на обруче руля руку, искоса глянул на свои часы.

– Два часа и сорок минут, – проворчал он, – два часа и сорок минут прошло... Ну, все еще пять минут жду и еду домой. Только пять минут. Максимум – десять.

Через полчаса он выключил приемник, а еще через полчаса, пошарив в лежащей на панели управления сигаретной пачке, убедился, что сигарет не осталось ни одной. Васик покрутил головой и решительно повернул ключи в замке зажигания, но вдруг снова заглушил мотор и, едва слышно вскрикнув, уставился в окошко...

* * *

– И дальше что? – поинтересовалась я. – Что ты там увидел?

– Ее, – тоскливо протянул Васик и откинулся на спинку кресла, – она мне на вечер встречу назначила, а потом отменила, сказав, что задержится на работе. Ну, я подумал – подожду ее, сюрприз устрою. Букет огромный купил. Всю ночь ей звонил, понимаешь, не было ее дома. Потом к подъезду подъехал утром и ждал, ждал... Ну, а когда время уже к обеду – смотрю, она идет. Счастливая такая – сумочкой помахивает... Косметика на лице свежая... – он вздохнул, – а блузка чуть помята – пониже ключицы две параллельные складочки.

Васик замолчал и мрачно уставился на дно кофейной чашечки.

– Н-да, – проговорила я, закуривая, – вот так дела. Никогда я тебя, Васик, таким не видела. А, казалось, будто знаю хорошо тебя. Влюбился, значит?

Васик, не отрывая взгляда от чашечки, подтвердил кивком.

– А она?

Он неопределенно пожал плечами и вздохнул.

– Понимаю, – сказала я, – ситуация не сказать, чтобы экстраординарная. Скорее наоборот. Не грусти, Васик, такое бывает...

– А мне от этого легче, что ли? – тоскливо осведомился Васик. – Что такое бывает? Я, может быть, первый раз в жизни влюбился, а она на меня вообще никакого внимания не обращает. Я уж и так и так... И цветы, и шампанское, и подарки дорогие... Стишки даже выучил, чтобы интеллектом поразить. Вот послушай...

Он закатил глаза к потолку и заговорил, беспрестанно прерывая вдохновенную речь мычанием и мемеканьем:

– Дым табачный воздух выел... Комната – глава в кру... э-э... м-м... крученыховском аду... аде. Вспомни, за этим окном впервые руки твои, исступленный, гладил... М-м... Слов моих сухие листья ли... э-э... заставят остановиться жадно дыша?.. Дай хоть последней нежностью выстелить твой уходящий шаг... Э-э-э... М-м... Эта любовь мне не по силам. Пока. Целую. Твой Василий.

– Я в конце немного от себя присочинил, – добавил Васик, закончив декламировать, – чтобы она подумала, будто это я сам для нее написал. Правда, здорово, а, Ольга?

– Правда, – согласилась я, – а как вы с ней познакомились?

Васик закурил и вытянул свои длинные ноги на середины комнаты, отчего стал похож прислоненную к стене этажерку.

– В прошлую субботу я нажрался, – начал он, – дружка одного встретил, с которым в университете учился, ну и... А в воскресенье проснулся и понял, что, если не похмелюсь, то понедельника мне не дожить. Пошел в первый попавшийся кабак, а это не кабак оказался, а кафе. Ну, заказал себе пятьсот граммов и салатик. Выпил, стал по сторонам смотреть, а за соседним столиком сидит такая... – Васик сладко зажмурился и пошевелил в воздухе растопыренными пальцами – будто гладил кого-то невидимого, – такая... И завтракает булочками с чаем... Волосы белые-белые, пушистые, пушистые... Блондинка, в общем. На щеке родинка, на шее – еще одна. А глаза огромные, как... как две чашки кофе. У меня сразу дыхание перехватило, – проникновенно поделился Васик и надолго замолчал.

Я осторожно потушила сигарету в пепельнице и, стараясь не шуметь, налила себе и своему собеседнику еще кофе.

Васик все молчал. По его лицу блуждала растерянная и виноватая улыбка.

– А дальше? – шепнула я, когда почувствовала, что молчание стало слишком затягиваться.

– А? – встрепенулся Васик.

– Дальше – что было?..

– Пить мне больше не надо было, вот что, – поморщившись, сообщил Васик, – я, как эту девушку увидел, сразу разволновался почему-то и все свои пятьсот граммов в два захода допил. А потом еще пива заказал. Короче говоря, когда я к ее столику знакомиться подошел, я едва «мама» мог выговорить. Что-то бормотал, а она посмеялась и ушла. Ну, на следующее утро я снова в то кафе пришел. Приоделся – костюм, галстук, ботиночки, часы нацепил – золотые – мне их батя в Швейцарии за четыре тонны баксов прикупил. И жду ее. Она пришла и снова – булочки, чай. Я – к ней. Извините, то-се, нажрался я, плохо себя чувствовал. Шампанское заказал и все, что в той кафешке поприличнее было – тоже заказал. А она – снова посмеялась. И ушла. Правда я у нее телефончик тогда выпросил. Буквально на коленях стоял. Ну, а по телефону потом и адрес определил.

Я представила себе презентабельно упакованного Васика, бухающегося со стула на колени и не смогла удержаться от улыбка.

– Ну вот, – оскорбленно проговорил Васик, – и ты теперь смеешься. Ну, что вы во мне смешного находите-то? Волосы у меня длинные? Так я их причесываю теперь и гелем укладываю. А, может быть, скоро и совсем постригусь. И пить... поменьше буду.

– Я не смеюсь, – ответила я.

– Ты-то, может быть, и нет, – смягчился Васик немного, – а вот она... Посмотрит на меня и смеется. Даже говорить не может толком.

– Смеется – это уже хорошо, – постаралась успокоить я Васика, – если было она, на тебя глядя, плакала, было бы гораздо хуже. Положительные эмоции обычно посредством смеха выражаются.

Васик качнул головой и раздавил в пепельнице сигарету.

– Прямо не знаю, что мне и делать, – высказался он, – я ей телефон оборвал – и звоню, и в гости приезжаю, и цветы шлю каждый день, а она... Такое впечатление, что она меня всерьез совсем не воспринимает. Будто я игрушка плюшевая, а не человек.

Он помолчал немного и вдруг спросил, сильно подавшись вперед:

– Вот я и подумал, Ольга, – выговорил Васик, – может, ты мне поможешь?

– Я? – удивилась я.

– Ты, – подтвердил Васик.

– А чем я могу помочь? – поинтересовалась я. – Позвонить твоей... Кстати, как ее зовут?

– Нина, – выдохнул Васик.

– Позвонить твоей Нине и рассказать ей о том, какой ты хороший на самом деле? Мне почему-то кажется, что Даша с этим справится лучше. У нее дар – людей уговаривать. К тому же, она психолог. Хочешь я ей позвоню и попрошу ее тебе помочь?

– Да нет! – Васик даже притопнул ногой. – Я не про это. Я про другое. Ты же у нас не обычный человек. Ты же у нас это... экстрасенс. Вот и приворожи Нину. Сделай так, чтобы она в меня влюбилась сильно-сильно. Для тебя это пустяк, а для меня... Для меня это все. Ну, Ольга, я тебя очень прошу. Ведь ты же знаешь, как... Никто, кроме тебя такого сделать не может...

Васик, застыв в позе горного орла, вцепился побелевшими от напряжения пальцами в подлокотники кресла.

– Ну, Васик... – только и сказала я.

* * *

Васик был прав. Я действительно обладала исключительными экстрасенсорными способностями, доставшимися мне в наследство от моей прабабушки, которую на деревне, где она жила, называли ведьмой... Ведуньей ее называли.

Мой дар позволяет мне видеть образы в сознании собеседника, и таким образом – узнавать его намерения и просчитывать ходы – и вовсе не важно, на каком языке мой собеседник разговаривает. В последнее время я развила в себе способности проникать также и в глубоко в подсознание людей, тем самым управлять человеком, предварительно вводя его в транс...

Экстрасенсорными способностями обладала и моя сестра-близнец. Это она помогла мне раскрыть в себе неведомую доселе силу. Сейчас Наталья мертва. А человек, погубивший ее, и, кстати, когда-то обнаруживший в ней самой экстрасенсорный талант и развивший его, все еще жив.

Четырежды я пыталась добраться до убийцы моей сестры, четырежды он, проигрывая поединок, ускользал. Но убить его мне не удавалось. И совершенно точно я знаю, что он жив и где-то – в какой-то точке земного шара набирает силы для окончательной битвы...

Его зовут Захар. Он – единственный мой настоящий заклятый враг. Смертельный враг. И он не успокоится, пока не убьет меня. А я не успокоюсь, пока не доберусь до него.

Сколько мне еще предстоит жить в ожидании последней – решающей – битвы?

* * *

– Так поможешь? – снова спросил Васик. – Ты одна мне помочь можешь – больше никто. Понимаешь, Ольга, эта девушка мне... дороже всего. Я ее почти не знаю, но чувствую, что без нее я не могу... Не то, чтобы – жить не могу, а... не получается выразить...

Васик переглотнул и просительно уставился на меня.

Я тряхнула головой, разгоняя туман тягостных воспоминаний. Захар... Зря я вызвала в своей памяти его темный образ, теперь зловещее пятно, словно отпечатавшись где-то глубоко на дне моего сознания, еще долго будет маячить у меня перед глазами.

А тут еще Васик со своей любовью...

Как же ему объяснить?

– Ольга! – опять позвал Васик. – Ты что – не слышишь меня?

– Слышу, – сказала я и снова тряхнула головой, – просто задумалась.

– Так ты мне поможешь?

– О чем ты говоришь?.. – вздохнула я. – Ты хочешь, чтобы я вторглась в сознание твоей Нины и заставила ее полюбить тебя?

– Ага! – обрадовался Васик. – Точно так!

– Но ведь это... – я закусила губу, – это же... Ты, Васик, пойми, что такое... насилие над мозгом человека ни к чему хорошему привести не может. Как ты с ней собираешься жить, если каждую минуту будешь бояться, как бы с нее не спали гипнотические чары, как бы она не прозрела и не поняла, что на самом-то деле тебя нисколько не любит? Ты об этом подумал?

Васик шмыгнул носом и опустил голову.

– Думал, вообще-то, – сказал он, – только...

– Что – только?

– Только у меня получилось, что иначе никак не выйдет, – сформулировал Васик, – она только смеется надо мной и выслушать серьезно никак не хочет. А ты... Ты не совсем ее заколдовывай, а только на время. Чтобы она немного посмотрела, какой я могу быть на самом деле... Я ведь не просто так. Я и жениться на ней готов. У меня ведь и квартира есть, и машина есть, и деньги водятся.

– А работы нет, – добавила я.

– Ну, а деньги...

– Папины, – подсказала я, – пока папа твой тебя содержит – у тебя деньги есть, а когда ему надоест это дело и он на тебя – алкоголика и бездельника – плюнет, ты без копейки останешься. У тебя же ни работы нет, ни любимого занятия нет. Впрочем, есть любимое занятие – водку пить, да по ночным клубам шататься. И все.

– Почему?.. – не поднимая глаз, очень тихо выговорил Васик. – Не только... Я ведь и работать могу... Войду к снова отцу в доверие, уверю его в том, что я, как говорится, в ум вошел, а он мне фирмочку какую-нибудь выдаст. Вот так и заживем. Думаешь, плохо?

– Не знаю, – честно сказала я, – если ты и вправду решился – на полном серьезе – взяться за ум, тогда я за тебя рада. И за твою избранницу – тоже рада... Как, ты говорил, ее зовут?

– Нина, – ответил Васик и мечтательно закатил глаза, – Нина Николаевна Рыжова...

Я посмотрела на часы. Вообще-то мне давно пора было ехать на работу. Если бы я рассчитывала попасть туда посредством метрополитена, то я бы опоздала наверняка, но сейчас-то, я думаю, меня Васик подбросит, так что... Так что минут пять можно посидеть еще...

– О-ольга, – снова протянул Васик, – так ты согласна мне помочь или нет?

– Согласна, – сказала я, и мой приятель просиял, – только посоветуюсь сначала с Дашей.

– С Дашей? – удивился Васик.

– С ней, – подтвердила я, – мы вместе подумаем, как твоей беде помочь...

Васик что-то хотел сказать, но, видно, передумал. Он согласно тряхнул головой и легонько пристукнул согнутым пальцем по пустой кофейной чашечке.

«Прекрасно тебя понимаю, Василий, – думала я, глядя на него, – получить все желаемое на блюдечке с голубой каемочкой – это, конечно, замечательно. Раз-раз – Ольга поколдовала – вот у тебя уже и молодая жена есть. К папе пришел, ножкой пошалил, глазки к потолку позакатывал – вот и собственная фирма, и»...

Тут я ход мыслей своих прервала, ощутив, что начинает в моей груди шевелиться нехорошее чувство. Что-то вроде зависти, даже не зависти, а...

– Ладно, – сказала я, – мне на работу пора. Ты меня подбросишь.

– Конечно! – Васик вскочил и засуетился. – Так ты мне... ты мне...

– Помогу, – в который раз сказала я, – сразу после работы поеду в гости к Даше и... Там посмотрим.

– Ага, – кивнул Васик, – спасибо тебе, Ольга. Я всегда знал, что ты – настоящий друг.

– Пожалуйста, – ответила я.

* * *

Дверные створки лифта с чмоканьем сомкнулись за ее спиной. Она шагнула к двери своей квартиры и внезапно почувствовала, что радужное утреннее настроение бесследно улетучилось из ее груди, а образовавшаяся пустота немедленно заполнилась привычным тошнотворным ощущением тупой и безысходной тоски.

Нина Николаевна Рыжова мучительно поморщилась и, сглотнув горькую слюну, со скрежетом повернула ключ в замке. Дверь отворилась, словно открылся рот страдающего нехорошей болезнью старого человека, и Нина шагнула в прихожую.

Минуту она стояла в полной темноте, беспомощная перед обволакивающей ее густой атмосферой гнилой сырости, и, наконец, набравшись решимости, закрыла за собой дверь и включила свет.

Стараясь не задевать стены, с безобразно отстающими обоями, напоминающими пораженную проказой человеческую кожу, она разделась и быстро прошла в свою комнату.

В сумерках маленькой комнатки с никогда не поднимающимися шторами – в углу – что-то белело.

Щелкнув выключателем, Нина присела на краешек старого ободранного дивана с продавленным почти до самого пола брюхом.

Он бросила взгляд на рассыпанный на столе букет белых хризантем и горько усмехнулась.

«Как его зовут? – подумала она вдруг. – Василий?.. Вася?.. Он себя как-то по-другому называл... Василек. Нет, кажется... Но что-то похожее, что-то такое же – уменьшительно-ласкательное... Ага, Васик! Васиком он себя называл. Васик»...

У нее даже получилось улыбнуться.

Нина впилась глазами в белоснежный букет на столе, словно пытаясь удержаться на краю необъятной и мрачной бездны отчаянья, в которую ее тянул неудержимо тяжкий груз привычных безысходных мыслей.

«Славный мальчик, – шепотом проговорила она, мучительно морщась от родившегося за тонкой стеной шороха, – славный, милый мальчик. Он ведь ничего – совсем ничего – обо мне не знает, и тем не менее – влюбился по уши. Нахожу почти каждый день под дверью квартиры цветы, ласковые слова по телефону, нечаянные встречи и свидания, на которые я не прихожу и вряд ли приду когда-нибудь. И глаза у него никогда не улыбаются, хотя ему здорово удается смешить меня»...

Скрипнула, открываясь, в соседней комнате дверь, и Нина крепко зажмурила глаза.

«Я знаю, что он очень хороший человек этот Васик, – быстро-быстро зашептала она, почти беззвучно шелестя побледневшими губами, – наверное, его любовь ко мне – это последнее... хорошее... что еще могло случиться в моей жизни. Но ведь и это скоро закончится, как заканчивается все... И как только он узнает про то, что... Он непременно придет в ужас»...

Неровные шаркающие шаги приближались к двери в комнату Нины. Она снова широко распахнула глаза и едва удержалась от того, чтобы вскочить с дивана, схватить со стола цветы и прижать их к груди – приближающееся шарканье, ставшее много слышней, удержало ее.

«Осталось только несколько секунд, – успела подумать Нина, – несколько секунд до того, как откроется дверь в мою комнату, и»...

Мысли с грохотом заскакали у нее в голове, как крупные градины по покатой жестяной крыше.

«Цветы, – всхлипывая и поджимаясь, думала Нина, – цветы. Я уже столько времени не видела цветов, и как давно мне дарили их – в последний раз... Как жестоко! Какую подлую и пошлую штуку выкинула моя судьба, столкнув со мной этого мальчика Васика, как раз тогда, когда моя жизнь стремительно катится к концу – и перед глазами уже мелькают свистящие белесой пустотой слепые кадры засвеченной фотопленки»...

Невыносимый шелест шагов на секунду стих, и дверь, тоскливо застонав, приоткрылась, впуская в комнату Нины...

– Принесла?..

Бесцветный голос качнул дрожащую тишину комнаты и смолк.

Нина закрыла и открыла глаза, глубоко выдохнула и только тогда перевела взгляд на вошедшего.

– Принесла? – повторил он.

– Что? – едва слышно выговорила Нина, хотя прекрасно знала, о чем идет речь.

– Деньги, – захрипел вошедший, – деньги... принесла? Тебя не было всю ночь... Ты обещала принести мне деньги... Ты говорила...

– Да, – ответила Нина. – Да, Андрюша, я принесла деньги...

Две или три минуты в комнате было слышно только тяжелое прерывистое дыхание вошедшего. Нина, кажется, не дышала совсем.

Она опустила глаза в пол, а когда снова закрывшаяся дверь в ее комнату легонько колыхнула сырой воздух, когда шаркающие шаги стали медленно удаляться, Нина попыталась заплакать и не смогла.

Она подняла глаза на висящую под потолком голую электрическую лампочку, синюю, словно удавленник, которого некому вытащить из петли вот уже вторую неделю – и подумала вдруг, что голубоватый свет в ее комнате пропах мертвечиной.

Нина поднялась на ноги и достала из своей сумочки несколько скомканных купюр.

Хлопнула дверь в соседней комнате, и за тонкой стенкой раздался протяжный стон.

Нина вздрогнула и заспешила.

– Скорее, сука!.. – вновь простонали за стенкой.

Нина выбежала в прихожую, открыла дверь и, сжимая в вспотевшей ладони купюры, застучала каблучками вниз по лестнице.

Глава 2

Работа у меня интересная, жаловаться не буду. Я уже несколько лет живу в Москве, и год от года мне все больше нравится этот город и москвичи последнее время кажутся не такими уж отвратительными снобами.

В том городе, где я родилась и получила образование, я работала рекламным агентом. То есть – собирала заказы для своей фирмы, занимающейся созданием различного рода рекламной продукцией, выясняла, что именно желают увидеть клиенты в заказанном рекламном ролике или, скажем, на рекламном щите – о чем можно говорить, о чем нельзя говорить ни в коем случае.

Выполняя свои незамысловатые обязанности, я как-то не замечала, что пролетает жизнь, странно и неуловимо меняя очертания окружающего мира.

Сначала от меня уехала моя родная сестра-близнец. Наташа, проснувшись как-то утром, поняла, что наш провинциальный городок никак не может удовлетворить ее запросы, и покатила искать лучшей жизни в столицу.

Оставшись одна, я какое-то еще время моталась по офисам полулегальных фирмочек, вспухавших, словно дождевые пузыри на поверхности мутной реки постсовестских перемен; уговаривала каких-то темных личностей с громкими званиями «президент» и «управляющий» и неизменно бегающими глазами – представить свою фирму потенциальным клиентом посредством рекламы.

Некоторые личности тут же соглашались и просили устроить им нечто пышное, никогда никем не виданное и громкое – чтобы слава об их полуподвальной конторке прогремела на всю страну, а другие – несмотря на совершенно неуловимые глазки – производившие, в отличие от первых, впечатление людей неглупых, криво усмехались в сторону и сдержанно просили меня уйти, из чего я делала справедливый вывод – что о существовании принадлежащих таким товарищам фирм не должен знать даже районный участковый.

А через несколько месяцев на меня обрушилась страшная новость.

Сестра моя, Наталья, проживающая теперь в Москве, убита в собственной квартире, недавно еще подаренной ей – ее новым воздыхателем – Василием. Или, как она чаще всего его называла в наших с ней телефонных разговорах – Васиком.

Я приехала в Москву так быстро, как только смогла. Приехала... И осталась здесь жить – и живу здесь до сих пор.

Убийство моей сестры мне удалось раскрыть, во многом благодаря нашему с Наташей поразительному внешнему сходству и помощи Наташиных друзей – Даши и Васика – которые стали впоследствии моими лучшими друзьями.

Убийство-то я раскрыла, но истинный убийца – не тот, кто нажимал на курок пистолета с глушителем, а тот, кто отдал соответствующее приказание – ускользнул от мозолистых рук столичного правосудия.

Да – имя тому, кто отдал приказ – Захар. И он – мой смертный враг. И нет мне никакого покоя на этой земле, пока я не упрячу этого выродка обратно в огненные котлы ада, откуда он несомненно и вышел, чтобы явиться на наш свет...

Вагон метро, в котором я ехала, качнуло так сильно, что я едва не упала на колени сидящего рядом дяденьки в пестрой лапландской шапочке. Я покрепче ухватилась за поручень, а дяденька, оторвав на секунду глаза от книжки, которую придерживал обеими руками на коленях, хмуро глянул на меня исподлобья и отодвинулся.

Я пожала плечами, как только убедилась, что он на меня не смотрит.

Ну, что могу поделать, если вагон метро время от времени шатает, а ноги мои так устают в конце рабочего дня, что могут иногда и подгибаться.

Да, а работа у меня интересная, жаловаться не буду. Через месяц после моего приезда в Москву – когда только-только закончилась вся эта кошмарная история – я устроилась работать в одну из многочисленных московских фирм, занимающихся созданием рекламы – «Алькор».

Не знаю, как это получилось – то ли сумасшедший ритм жизни столицы так на меня повлиял, то ли красивая внешне жизнь москвичей – со всеми их ночными неоновыми вывесками, шикарными подъездами клубов и дорогими автомобилями – вызвало у меня доселе дремавшее желание самосовершествования, но через год уже я, перестав удовлетворяться ролью охотницей за клиентами, начала вникать в суть рекламного дела. И сейчас лично выезжаю на встречу только с очень перспективными клиентами.

А вот к вождению автомобиля я так и приучилась. По-моему, только безумный может позволить себе разъезжать по перенаселенной Москве на автомобиле. Безумный – или человек с совершенно стальными нервами. Не являясь ни тем, ни другим, хотя мне прекрасно известны оба эти состояния в силу особенностей моего мозга, обладающим исключительным экстрасенсорным даром, я предпочитаю метро всем иным способам передвижения по городу.

* * *

– Привет, – немного удивленно проговорила Даша, впуская меня в прихожую, – вот не ожидала, что ты придешь. Почему ты не предупредила по телефону?

– А зачем? – снимая плащ, осведомилась я. – По вечерам ты всегда дома... Может быть, ты не одна? Тогда я действительно не вовремя. Нужно было – на самом деле – по телефону...

– Ну что ты! – воскликнула Даша. – Это я говорю глупости, прости... Я не в том совсем смысле...

Она приняла у меня плащ и повесила ее на высокую напольную вешалку.

– Я вот смысле, – продолжала она, подавая мне мягкие домашние тапочки, – я в том смысле, что я с утра ходила по квартире и думала, не испечь ли мне пирог? Вроде бы и хотелось чего-то... сладкого... собственноручно приготовленного... но лень было заводиться. А если бы ты предупредила, что приедешь в гости, то я обязательно испекла бы.

– В следующий раз обязательно звонить буду, – заверила я и прошла вслед за Дашей в гостиную.

– Погоди, – засуетилась вдруг Даша, – я тебя хоть чаем напою.

Я присела за журнальный столик, потянулась к своей сумочке за сигаретами и уже собиралась закурить, как вдруг заметила отсутствие большой старинной бронзовой пепельницы в виде застывшего в металле причудливого цветка с изящно переплетенными лепестками, немного напоминавшими щупальца сказочного морского зверя.

Пепельница всегда стояла в центре журнального столика и была предметом жгучей зависти Васика, который вот уже несколько лет безуспешно пытался старинную вещицу купить или выменять на что-нибудь.

Но, насколько я знаю, пепельница досталась Даше в наследство от прадеда, который, в свою очередь, получил пепельницу из рук в руки от прадеда собственного – и Даша ни за что с этой семейной реликвией не рассталась бы. А чтобы Васик перестал ее по этому поводу лишний раз беспокоить, она объявила в присутствии свидетелей – то бишь меня – что Васик получит пепельницу лишь в том случае, если окончательно и бесповоротно откажется от употребления всякого рода алкогольных напитков.

С тех пор Васик при виде любимой вещицы лишь тоскливо вздыхает.

– Даша! – позвала я. – А где твой морской цветочек? Я закурить хотела.

– А я убрала его... ее – пепельницу, – проговорила Даша, появляясь в дверном проеме со свежевыполощенным заварочным чайничком в руках, – я, видишь ли, курить бросила, так что решила, следуя советам специалистов, убрать с глаз долой все вещи, так или иначе напоминающие мне о курении.

Я обреченно вздохнула и убрала обратно в сумочку пачку сигарет и зажигалку.

– Да что ты! – рассмеялась Даша. – Кури на здоровье! Мне почти и не хочется. Я никотиновый пластырь себе купила. Сейчас я тебе блюдечко принесу, куда пепел стряхивать...

Она поставила передо мной блюдечко и снова убежала на кухню. Я закурила, устало раскинувшись в глубоком кресле.

Даша была моей подругой. Лучшей подругой, пожалуй, даже ближе Васика, которого, кстати, мы обе очень любили. Даша вышла из семьи потомственных коммерсантов и, закончив ВУЗ, могла позволить себе некоторое время не работать – что она себе успешно и позволяла. Но в последнее время безделье стало надоедать Даше, а неделю назад я с удивлением узнала – от того же Васика – что моя лучшая подруга занята теперь тем, что пишет книгу. Я тут же позвонила Даше, начала выяснять подробности, но Даша откровенничать со мной отказалась наотрез и просила всякие разговоры о книге прекратить до той поры, пока это несомненно гениальное произведение не будет закончено.

Ну что ж... Хозяин – барин, как говорится...

Через десять минут мы с Дашей уже сидели в креслах – друг напротив друга – за журнальным столиком и пили ароматный зеленый чай.

Даша расспрашивала меня о том, что случилось со мною за то время, пока мы с ней не виделись, а я, рассеянно отвечая на ее вопросы, все думала о том, как бы мне начать разговор, из-за которого, собственно, я сюда и приехала – и ждала, пока Даша сама заговорит о Васике.

Я вдруг поняла, что мне отчего-то не нравится вся эта история с Васиковой внезапной любовью. Вроде бы ничего, что могло бы вызвать мое беспокойство, в этой истории нет, но неуловимое ощущение надвигающейся беды уже начинало мучить меня.

Пока я не могла в точности определиться со своими чувствами.

– Кстати, – прервавшись, проговорила вдруг Даша, отстраняясь от неосторожно выпущенного мною синего облачка табачного дыма. – Ты Васика не видела? Что-то он давно мне не звонил... Совсем вы меня забыли. А еще называется – лучшие друзья...

– Именно по поводу этого обормота я к тебе и приехала, – выпалила я давно заготовленную фразу.

– Да? – качнула головой Даша. – Что с ним еще случилось? Подвергся нападению гомосексуалистов, как в прошлом году? Или снова – пьяный – пытался угнать в Турцию трамвай, как три месяца назад?

Я чуть улыбнулась.

– Да нет, – сказала я, – все не то... Понимаешь, Даша, в чем дело... – тут я выдержала интригующую паузу и внушительно закончила:

– Васик влюбился!

– Что? – ахнула Даша. – Васик? Наш Васик – влюбился? Вот это здорово!

– Здорово, – согласилась я, – влюбился и, кажется, по-настоящему.

– Наш Васик?!

– Ну да, – сказала я, – наш. Может быть, ты знакома с каким-нибудь еще Васиком, который трамваи в Турцию угоняет время от времени...

– Нет, – проговорила Даша, – не знакома, – А в кого он влюбился, если не секрет?

– Не секрет, – сказала я, – зовут избранницу Васика – Нина Николаевна Рыжова... Погоди... – добавила я еще, – Васик выяснил адрес этой самой Рыжовой и ее телефон. То есть – по телефону адрес и выяснил. Вот.

Я извлекла из своей сумочки искомую бумажку и передала ее Даше.

– Ну и что? – повертев бумажку в руках, осведомилась Даша. – Зачем мне ее адрес? Кто она такая... эта Нина Николаевна Ры... Рыжова?

– Рыжова, – подтвердила я, – а кто она такая – я пока не знаю. Но собираюсь это выяснить. И к тебе приехала с тем, чтобы ты мне помогла. Ведь твой родитель каким-то образом связан с правоохранительными органами города. Вот я и подумала, что ты могла бы попросить его... Ну, вдруг на эту самую Рыжову у ментов есть какая-то информация, а отдавать Васика в руки сомнительной особы – что-то не хочется... Сделаешь?

– С какой стати? – осведомилась Даша. – То есть, я хочу сказать, с какой стати тебе нужно что-то выяснять про эту особу? Почему ты решила, что она уголовница? Ну, влюбился Васик, ну и что? Неужели ты так не доверяешь его вкусу? Нам-то с тобой что до этого? Его личная жизнь... Даже как-то неприлично вторгаться в нее.

Я почувствовала себя довольно глупо. Даша рассуждает вполне логично. А я со своими глупыми и, вполне возможно, беспочвенными подозрениями и опасениями...

– Влюбился-то он, конечно, влюбился, – высказалась я, – только вот любовь у него получается такая... одностороняя, как говорят.

– Неразделенная? – догадалась Даша.

– Вот именно, – кивнула я, – так вот, сегодня утром Васик приехал ко мне домой и – сам – попросил помочь ему. Помочь ему приворожить объект страсти.

– Приворожить? – удивленно протянула Даша.

– Ну да, – сказала я, – используя свои исключительные экстрасенсорные способности. Ну, ты понимаешь...

– Нормально, – неопределенно качнула головой Даша, – и ты согласилась?

– Я сказала Васику, что помочь ему можешь только ты, – проговорила я и щелкнула зажигалкой под очередной сигаретой.

– Я?! – изумилась Даша. – Это каким же образом? Я привораживать не умею...

– Насильственное вторжение в сознание человека, который ни в чем не виноват, кроме того, что очень-очень понравился Васику, – начала объяснять я, – по меньшей мере, безнравственно. А если вдуматься – то вообще – преступно.

– В принципе, – произнесла Даша, задумчиво глядя на вспыхнувший огонек моей сигареты, – я с тобой вполне согласна. Тем более, что сама говорила нечто подобное минуту назад. Я только одного не могу понять.

– Чего?

– Зачем нам нужно вмешиваться в личную жизнь Васика? – снова сформулировала Даша.

– Но он же сам... – начала было я, но была тут же прервана взметнувшимся вверх Дашиным острым указательным пальчиком.

– Даже если он сам об этом попросил, – четко выговорила Даша, – говорю тебе с полной уверенностью, как дипломированный специалист-психолог, – Даша неожиданно перешла на наставительный тон, – Васик – личность крайне неуравновешенная. Васик, с самого детства избалованный родительской заботой, отягощенный кучей комплексов, неудовлетворенный окружающей его действительностью – отсюда алкоголь, посредством которого он временно блокирует свое сознание от внешних воздействий, тем самым создавая иллюзия внутренней свободы личности. Если принимать во внимание концепцию Юнга...

– Даша! Даша! – закричала я. – Мне очень интересна концепция Юнга, но, может быть, ты расскажешь мне о ней потом, а? А сейчас, пожалуйста, кратенько – скажет то, что хотела сказать.

– Короче, – вздохнув, проговорила увлекшаяся вдруг Даша, – Васику просто-напросто необходимо ощущать твою поддержку. Ну, или мою поддержку. Все равно – чью... Я тебе предлагаю вот что – Васику ты говоришь, что начала действовать в плане приворота объекта его страсти, а сама... Ну, ты меня понимаешь, – загадочно закончила свое высказывание моя подруга.

– Н-нет, – честно сказала я, – пока что-то не очень понимаю.

– Ты ничего не делаешь! – объяснила Даша. – Васику говоришь, что привораживаешь, а сама – ничего не делаешь. Васику просто нужно знать, что кто-то его поддерживает, тогда он будет увереннее себе чувствовать. Понятно? И вовсе не нужно ничего копать про эту... как ее... Рыжову...

Я прикусила губу.

Все-таки – говорить Даше о своих опасениях или нет? Собственно, это ведь не опасения даже, а так... какая-то неясная тень, ощущаемая моим, так сказать, шестым чувством.

Нет, наверное, ничего не буду говорить Даше. Вполне возможно, что я ошибаюсь относительно ощущения опасности, исходящей от никогда не виденной мною возлюбленной Васика – уж слишком расплывчато и плохо осязаемо это самое ощущение.

Но, тем не менее, уговорить Дашу проверить по ментовским каналам Нину Николаевну Рыжову – нужно, как мне кажется.

– Так-то оно так, – проговорила я, – только вот... Неужели ты, Даша, совсем за нашего Васика не беспокоишься? Ведь прекрасно зная его дурацкий характер и склонность ко всяческим пьяным безобразиям, трудно быть уверенным в том, что Васик снова не вляпается в какую-нибудь историю. Ведь верно?

Даша пожала плечами.

– Н-ну да... – как-то неуверенно проговорила она, – но только, Ольга, странно так нянчиться со взрослым человеком. Но если ты просишь...

– Тебе же не трудно, – тут же подхватила я, – просто позвони своему отцу и попроси его, чтобы он, в свою очередь, позвонил своим знакомым – соотвествующим знакомым.

– Ладно, – вздохнула Даша, – сделаю. Вот только...

– Что – только? – поинтересовалась я.

– А что будет, если эта самая Рыжова никогда никаких сложностей с законом не имела и – таким образом – милиция нам никакой... ну, почти никакой информации не сможет дать?

– Тогда – хорошо, – сказала я, – это значит, что избранница Васика – не уголовница.

– А-а... – протянула Даша.

Она немного помолчала, затем проговорила задумчиво:

– Мне кажется, – сказала она, – лучше будет тебе, Ольга, немного пообщаться с избранницей Васика.

– Почему это? – поинтересовалась я.

Даша, отмахнулась от меня рукой, воздерживаясь пока от объяснений, и продолжала:

– Вычислить эту самую Нину, когда мы знаем имя, фамилию и домашний адрес с телефоном, совсем несложно, – проговорила Даша, – ты вроде бы случайно пообщаешься с ней, поговоришь... Ну, допустим, остановишь ее на улице – спросить, который час или... как пройти на станцию метро... А сама тем временем...

– Проникну в ее сознание и узнаю, что это за человек, – закончила я за Дашу.

– Точно, – кивнула мне Даша, – это же не против твоих принципов? Ну и что от того, что ты заглянешь ненадолго в черепную коробку девушки? Это же как... все равно, что приоткрыть дверь в чужую квартиру. Просто посмотреть и все – руками ничего не трогать.

Я неопределенно качнула головой. Конечно, Дашина идея не так плоха, но...

– А если ты это сделаешь, – быстро добавила Даша, – будет здорово. И не нужно вовсе никуда больше обращаться. Что можно узнать из сухих ментовских файлов? Тем более, что я – голову даю на отсечение – уверена в том, что о Нина информации у ментов немного... Не может же она быть на самом деле известной рецидивисткой, которую уже много лет Интерпол совместно с ФСБ разыскивает...

– Надо подумать, – вздохнула я.

– А чего тут думать? – воскликнула Даша. – Где здесь бумажка с адресом?.. Ага, вот она... Поехали! Сейчас вечер – эта девица скорее всего дома.

– Хорошенькое дело, – проворчала я, – мало того, что мне придется вторгаться в сознание совершенно незнакомого мне человека, мне еще и в его квартиру врываться предстоит... То есть – в ее квартиру.

– Зачем это – врываться? – деловито проговорила Даша, убирая со стола чашки и чайник. – Зайдем и спросим... Там придумаем – что спросить.

– Ладно, – произнесла я после недолгих раздумий, – можно съездить. Эх, на что только не пойдешь ради друзей...

– Это точно, – поддакнула Даша и добавила, как бы немного в сторону, – богатейший материал будет для моей будущей книги...

«Вот так здорово, – подумала я, пряча свои сигареты обратно в сумку, – а я думаю, почему Даша так оживилась, когда ей в голову пришла эта мысль... Она, оказывается, собирает материал для своей книги».

– Поехали, – сказала Даша, возвращаясь в гостиную.

* * *

– К дяде Моне, – привычно выговорила Нина, когда с пистолетным щелчком отворилась массивная металлическая дверь, – он дома?

Появившееся в дверном проеме узкое старушечье личико при виде стоящей на пороге Нины сморщилось до размеров сушеной груши.

– А где же ему еще быть? – проскрипела старуха с видимой неохотой впуская Нину в темную и тесную прихожую. – Он, почитай, уже лет двадцать не выходил за порог...

Одной рукой шелестя по остающим от стен обоям, другую руку Нина вытянула вперед, нащупывая себе дорогу – скорее по привычке – потому что и в полной темноте ориентировалась в прихожей прекрасно – она уже столько раз была здесь.

– Не лапай обои-то... – квакнула вслед Нине старуха, – чего их лапать? И ногами не шаркай... Весь паркет мне истоптали сволочи, бесстыдники...

Нина вдруг подумала о том, что она никогда не разговаривала со старухой, кроме, конечно, тех моментов, когда дежурной фразой сообщала, что идет к дяде Моне. У старухи не было никаких оснований, чтобы ругаться на Нину, и Нина только сейчас поняла, что старухина ругань вовсе не является выражением эмоций, а служит, скорее, продолжением комплекса естественного каждодневного поведения старухи – все равно как вполголоса напевать, стоя над плитой и следя, чтобы кипящий суп не залил газовую горелку.

Когда последняя мысль, закружившись, словно освобожденная от гнета пружина, теряя очертания, улетела в небытие, Нина вздрогнула, поняв, что все еще находиться в темной прихожей, а ее правая рука уперлась в шершавую деревянную поверхность двери.

Нина медленно сомкнула ладонь в кулак и негромко постучала. Ответа на свой стук она дожидаться не стала, потому что никакого ответа не должно было быть. Нина легонько толкнула дверь и шагнула за порог – и оказалась в тесной комнатке, заваленной самым невообразимым хламом и освещенной тусклой пыльной лампочкой под самым потолком.

Нина остановилась.

– Дядя Моня... – шепотом позвала она.

Тени он нагроможденного в комнате хлама высились по стенам, словно призрачные безмолвные чудовища. Нина осторожно огляделась и позвала снова:

– Дядя Моня...

Качнулось одно из призрачных чудовищ, и откуда-то сбоку – как раз из-за поставленного стоймя журнального столика, у которого уцелели только две ножки – появился низенький старичок. Невесомые бесцветные волосы на висках старичка стояли дыбом, обрамляя обширную серую лысину – волосы едва заметно шевелились при каждом движении старичка, словно тончайшие щупальца омерзительного насекомого.

Нина вздрогнула, но тотчас взяла себя в руки.

– Дядя Моня, – сказала она, – это я.

Старичок улыбнулся и кивнул. Волосы его вздыбились кверху, отчего тень на стене от его головы стала похожа на погружающегося глубоко под воду осьминога. Нина поморщилась и отвела взгляд от стены.

– Я вижу, – проговорил старик, – что это ты... Надеюсь, в этот раз не повторится то, что случилось в прошлый?

– Нет, – поспешно ответила Нина, – не повторится. Сегодня я принесла деньги.

Старик заметно оживился.

– Вот и хорошо, – сладко улыбаясь, заговорил он, – а то я так расстроился тогда... Сколько раз можно повторять вам, что без денег я ничего не дам. И не просите, и не нужно меня просить, чтобы я без денег... Ведь в таком случае нарушается вселенское равновесие...

Нина, не один раз уже слышавшая рассуждения старика о вселенском равновесии, тем не менее, промолчала и даже склонила голову, изображая внимание.

– ... действие и противодействие... – закончил хитро закрученную фразу старик. – Камень падает в воду – шумный всплеск и брызги. Тебя ударили – остается синяк. Отдал товар – получил деньги. Понимаешь? За всякий поступок нужно отвечать. В этом смысле торговля – я имею в виду честную и правильную торговлю – яркий пример.

Старик нахмурился и бесцветные волосы-щупальца его угрожающе заколыхались.

– Ведь если бы ты не отдала мне деньги за мой товар, то – по закону вселенского равновесия – ты все равно должна была заплатить. Не мне, может быть, и не деньгами... Как-нибудь по-другому... И кто знает – не окажется ли это цена слишком высокой...

Казалось, старик уже не рассуждал издалека, а вел беседу, прямо привязанную к конкретной ситуации – и тема этой беседы совсем не нравилась Нине.

– Я поняла, – робко кашлянула она, – я все поняла. Закон вселенского равновесия... Да... Но ведь на этот раз я принесла деньги.

– Давай их сюда, деточка, – мгновенно смягчился старик, и тут же волосы-щупальца послушно улеглись вокруг его серой макушки.

Приняв из рук Нины несколько измятых купюр, старик дядя Моня с неожиданным для его дряхлого тела проворством шмыгнул куда-то в глубины захламленной комнаты и ровно через минуту появился снова. В руках он держал аккуратно свернутый конвертиком крохотный бумажный пакетик.

– Вот, – проговорил старик, – получи. Здесь на целый день хватит. А как понадобится еще – заходи ко мне, не стесняйся. Ты ведь знаешь, я всегда рад тебе помочь... Тебе и твоему другу. Приходи – только не забывай о законе вселенского равновесия.

Нину от слов старика передернуло, и старик, кажется, это заметил – мгновенная усмешка мелькнула в уголках его губ – словно острый змеиный язычок.

Нина спрятала пакетик в карман, невнятно попрощалась и, пятясь, направилась к двери. Почему-то она никак не могла заставить себя повернуться к старику спиной.

Вредной старухи в темном коридоре не оказалось, тем не менее, Нина постаралась скорее преодолеть расстояние от двери в комнату старика к входной двери – и только выбираясь на лестничную площадку услышала злобное старухино бормотание откуда-то из самых вонючих квартирных недр.

«А ведь эта старая карга не всегда была такой страшной, – подумала вдруг Нина, нажимая чуть дрожащим пальцем на кнопку вызова лифта. – Когда-то она общалась со мной совсем по-другому... Когда-то, когда Андрей еще не был таким, каким он стал сейчас, когда-то... Три года назад...»

Скрип открывающихся дверей лифта спугнул эту мысль. Нина тряхнула головой и шагнула в ярко освещенную кабинку. Через несколько минут она уже шагала по улице, по-утреннему наполненной буднично спешащими людьми, а спустя полчаса – уже подходила к подъезду собственного дома.

Тогда Нина ускорила шаги.

Она взлетела по ступенькам подъездного крыльца, протянула было руку к ручке двери, но окрик сзади остановил ее.

Нина обернулась, одну руку прижав у груди, а второй, моментально вспотевшей от внезапного испуга, стиснув в кармане бумажный пакетик.

Две молодые женщина стояли у подъезда.

– Девушка, – повторила одна из них – довольно миловидная, с большими, чуть навыкате миндалевидными глазами и аккуратно уложенными русыми волосами, правильно и ладно, лежащими вдоль лица, – девушка, подскажите, пожалуйста, номер вашего дома... Нам нужно родственника найти, мы здесь ходим-ходим... Дома такие одинаковые, а табличек что-то не видно.

Вторая девушка – черноволосая с немного вытянутым лицом – смотрела на Нину с интересом и еще – как Нина вдруг заметила – с непонятным страхом, едва понятно угадывавшимся в черточках ее лица.

– Двадцать пятый дом, – проговорила Нина, – таблички обычно со сторону улиц вешают, а во дворах их нет, – быстро добавила она, избавляя своих собеседниц от необходимости спросить что-либо еще.

И отвернулась, снова протянув руку к двери подъезда... Вернее, хотела отвернуться, но взгляд русоволосой, словно уколов, на мгновение Нину парализовал. Только на мгновение – это странное ощущение полного оцепенения продолжалось меньше секунды – затем русоволосая отвела глаза и пробормотала что-то вроде:

– Спасибо...

Нина кивнула в ответ и, медленно открыв дверь, вошла в подъезд. Она даже не успела испугаться, а весь осадок об этом, конечно, вовсе незначительном эпизоде немедленно испарился при одной мысли о том, что ждет ее, Нину, в собственной квартире.

Глава 3

– И как ты узнала, та самая ли это девушка, которая нам нужна? – поинтересовалась Даша, когда мы вернулись к ее машине, стоящей на обочине проезжей части, прямо напротив большого девятиэтажного дома с табличкой «25» на мышино-серой стене.

Я пожала плечами.

– Разве это можно объяснить? – спросила в свою очередь я. – Мы час стояли у ее двери ее квартиры, дожидаясь... Звонили – никто в квартире не отвечает, значит, там и нет никого. А вышли к подъезду... Я выкурила сигарету, смотрю – она идет. Сразу почувствовала, что это – та самая девушка. Нина Рыжова. Не могу объяснить – просто почувствовала и все. Знаешь, Даша, я ведь много изучала свои... так сказать, особенности. Свой экстрасенсорный дар. Читала соответствующую литературу и все такое... Практики, как ты помнишь, у меня было достаточно... Но все равно – есть то, что я могу объяснить, а есть то, чего я объяснить не могу. Просто... это есть – и все тут.

– Понятно, – сказала Даша, – то есть, мало, что понятно... Ну, ладно. Так тебе удалось проникнуть в ее сознание?

Черт возьми, как я ни старалась взять себя в руки, по моему телу вновь пробежала противная дрожь. Мгновенная и сильная – как судорога.

– Д-да, – проговорила я, – удалось. Проникнуть не проникла – времени было слишком мало – но заглянула. И... лучше бы я этого не делала.

Даша странно посмотрела на меня и, видимо, что-то в моих глазах заметив, чуть побледнела.

– Как это? – почему-то шепотом спросила она. – Что ты хочешь этим сказать?

Примерно, с полминуты я молчала, пытаясь сформулировать ответ.

– Не знаю, – вздохнула я, – так быстро все было. Но у меня такое ощущение, что я заглянула не в мозг живого человека, а в мозг мертвеца. Как в темный колодец... Ничего, кроме страха и... и какой-то обреченности... я не увидела.

– Никакой информации? – спросила Даша.

– Никакой информации, – подтвердила я. – Может быть, если б у меня чуть больше времени было, тогда что-нибудь и получилось бы. Только вот... – меня опять передернуло.

– Что?

– Только вот не хочется мне больше заглядывать в сознание этой Нины Рыжовой, – договорила я и полезла за очередной сигаретой.

– Много куришь, – механически проговорила задумавшаяся было о чем-то Даша.

Она медленно поднесла ладонь к губам и вдруг вскинула на меня испуганные глаза.

– Как же теперь, а? – снова шепотом спросила она. – Как же, Оль?

– Ты имеешь в виду – как нам рассказать это Васику? – мрачно уточнила я.

– Ну да...

– А что рассказывать?

– Ну-у... – Даша замялась, явно не зная, что сказать и оглядываясь по сторонам, будто бы в поисках помощи, – сказать, что встречались с его избранницей и...

– Про темный страшный колодец? – поинтересовалась я. – Таких сведений Васику явно будет недостаточно. Он, судя по всему, втрескался в эту девушку по самые уши, а в таком состоянии человек мало реагирует на мнение окружающих. Даже – на мнение лучших своих друзей. И потом – мы же ничего определенного не узнали. Только какие-то...

– Ощущения, – подсказала Даша, – но ведь ты же у нас не простой человек...

– Не простой, но все же человек, – непонятно к чему проговорила я.

– И тебе свойственно ошибаться! – немедленно подхватила Даша и глаза ее заблестели. – Ольга, я знаешь, что подумала? Ты, наверное, просто-напросто ошиблась... Такое же может быть? Сеанс связи вашей... телепатической продолжался всего ничего – секунду. Даже, по-моему, меньше. Неужели за такое время можно было выяснить что-то определенное? Вот я и думаю...

Даша тараторила что-то еще, но я уже не слушала ее. Нет, не могла я ошибиться, никак не могла. Такого ужасного впечатления в не испытывала давно.

Что там творилось в мозгу этой девушки? Несомненно, что-то страшное – иначе и не может быть.

* * *

Никитишне было восемьдесят два года – она была на два года старше своей соседки и закадычной приятельницы по прозвищу Сикуха. С первого взгляда и Никитишна, и Сикуха были вполне обычными старухами – со стянутыми невидимыми нитями времени высохшими морщинистыми лицами и сгорбленными прожитыми годами хребтами. Но как только они раскрывали давно беззубые рты, становилось ясно, что за долгую жизнь свою старухи повидали много такого, чего обычные люди не могли повидать за две жизни или три.

А дело в том, что в прошлом Никитишна и Сикуха были, как это называется на сухом милицейском языке – ворами-рецидивистами. Или – воровайками – как это называется на ярком и полном насыщенных образных выражений уголовном жаргоне.

Свой творческий путь каждая из бабушек начинали еще в годы Великой Отечественной войны – тогда, когда их сверстницы во все лопатки работали на победу над фашистской Германией, Никитишна, которую, несмотря на ее юный возраст, и тогда называли Никитишной и Сикуха, которую Сикухой звали, кажется, с самого рождения, усердно пожинали плоды напряженного труда своих воодушевленных патриотическими радиопризывами сограждан.

И сколько веревочки их жизней не вились, но наконец свились в одну – в лагере где-то под далеким Сыктывкаром – году в сорок пятом – и с тех пор не развивались.

Успешно проведя половину своих жизней в воровских малинах, а другую – в уголовных лагерях, Никитишна и Сикуха нашли свою тихую пристань в доме номер двадцать пять в одной однокомнатной квартире, оставленной Сикухе в наследство от ее родной сестры, которая неслышно скончалась на этой же квартире два года назад.

И все эти два года во дворе дома номер двадцать пять можно было наблюдать заслуженных уголовных бабушек, вдвоем оккупировавших большую лавочку у подъезда – другие старушки Никитишну и Сикуху боялись и старались с ними не контактировать совсем. Впрочем, как и остальные жители дома, напуганные рассказами сантехника Димы Бахмурова, который как-то раз по пьяному делу решил стрельнуть у Сикухи десять рублей на очередную бутылку, в результате чего не только не получил искомой суммы, но и лишился всех своих денег и двух зубов впридачу.

Как в любой другой день, сегодня Никитишна и Сикуха вышли к подъездной лавочке с самого раннего утра. Около часа они сидели молча, так как ничего интересного во дворе не происходило, а все темы, которые можно было обсудить раньше, бабушки давным-давно обсудили.

Наверное, они так бы и просидели до вечера на своей лавочке, не проронив ни слова, если бы безмолвный их покой не нарушило натужное гудение подъехавшего автомобиля.

У самый ступенек подъезда расхлябанно кативший по двору автомобиль остановился, едва не ткнувшись тупым носом в стену дома. Минуту автомобиль стоял неподвижно, пока не заглох гудевший мотор и через открывшуюся дверцу не вывалился длинноволосый парень неряшливо, хоть и недешево одетый и, как это можно было сразу заметить, вдребезги пьяный.

Старушки с немедленно вспыхнувшем огоньком любопытства в глазах уставились на горе-водителя.

– П-приехал... – пробормотал парень и, не удержавшись на ногах, рухнул навзничь, едва не разбив литровую бутыль водки, которую он нежно прижимал к груди, словно новорожденного ребенка.

– Зараза, – восхищенно проскрипела Сикуха, – как нажрался-то... Совсем, падлы, охренели – на ногах стоять не могут, а тачаны гоняют.

– Это что, – тотчас откликнулась Никитишна, – я надысь в троллейбусе ехала, так там шоферюга кирной был. Троллейбус на каждой остановке с проводов слетат.

– Мусоров на таких уродов нет, – подтвердила Сикуха, не сводя глаз с парня.

Длинноволосый между тем, поднялся на ноги и, видимо, для подкрепления потраченных для этого сил, отхлебнул из бутылки изрядную дозу водки.

– Во дает, – шепнула Сикуха своей подруге, – водяру как воду хлещет.

Парень, оторвавшись от бутылки, остервенело помотал головой и сделал несколько нетвердых шагов по направлению к подъезду. Остановился и, очевидно, передумав, повернулся и, пошатываясь, добрел до лавочки. Сикуха и Никитишна не успели оглянуться, как он грохнулся на лавочку в аккурат между ними.

– Из... Из-звините... – икнув, проговорил парень, – это... я тут в гости ехал, и... и нажрался. Теперь мне стыдно в гости идти. Я па-па-па... па-пасижу тут с вами.

Никитишна оглянулась на Сикуха, словно ей нужно было, прежде, чем выдать парню разрешение, получить подтверждение от своей подруги. Но Никитишна была занята тем, что умело и ловко проверяла содержимое карманов пиджака и брюк парня со своей стороны.

Тогда Никитишна сказала:

– Валяй, сиди... – и снова посмотрела на Сикуху.

Та, широко улыбаясь, продемонстрировала ей бумажник, только что извлеченный из кармана пьяного и знаками посоветовала своей подруги занять парня беседой.

Никитишна кивнула.

– Тебя как зовут, касатик? – ласково осведомилась она у парня.

– В-василий... – ответил парень и снова отхлебнул из бутылки.

– В гости приехал? – спросила Никитишна.

– Ага...

– А к кому?

– К... к одной девушке, – ответил Васик и вдруг некрасиво взрыднул. – Люблю я ее, понимаешь, бабка? А она... она... Да что там...

Васик энергично махнул рукой и опять влил себе в глотку изрядную порцию горячительного напитка.

– Потому и нажрался, – отдышавшись, сообщил он.

– Почему – потому? – немедленно задала очередной вопрос Никитишна.

– Потому что – люблю, – пояснил Васик и всхлипнул. – Нет моих сил больше выносить... т-такую муку. Только вот в-вод... водка помогает. Немного...

Сикуха с интересом разглядывала мобильный телефон, который секунду назад с удивительной ловкостью, отточенной десятилетиями, сняла с пояса ничего не замечающего Васика. Как только Васик, икнув, потянулся в нагрудный карман за сигаретами, Сикуха проворно спрятала стыренный телефон в складки своего старенького штопанного-перештопанного пальто.

– Совсем я измучился, – закурив, доверительно проговорил Васик, обращаясь к кивавшей в такт его словам Никитишне, – н-не могу больше. Раз в жизни по-настоящему и теперь вот... Э-эх...

Снова отмахнувшись, Васик зажмурился и опять приложился к бутылке.

– Что же ты, касатик, пьешь-то так много, – включилась в разговор Сикуха, рассовав украденные у Васика вещи по карманам, – вредно пить-то столько. Совсем ничего соображать не будешь...

– А я и так не соображаю, – брякнул Васик.

– Поделился бы... – продолжила свою мысль Сикуха.

– А... – пробулькал Васик, – это пожалуйста. Эт-того сколько угодно...

Он протянул бутылку Сикухе, и та, сделав чудовищный глоток вернула бутылку не Васику, а Никитишне. Никитишна бодро взболтала водку и опрокинула бутылку над своей древней пастью. Едва ли не половина литра винтом взбурлившейся жидкости исчезла в недрах старухиного желудка.

Никитишна замерла на секунду, словно прислушиваясь к тому, как улеглась внутри нее водка. тряхнула головой и, смачно рыгнув, удовлетворенно промолвила:

– Хорошо, бля...

– В натуре, – подтвердила порозовевшая Сикуха.

– Вот это да! – восторженно завопил Васик, который вдруг напрочь забыл о своей беде. – Вот это класс!.. Р-раз и полбутылки как не бывало. Даже я так не умею. Научите, бабушки?

– Отчего же, – с готовностью закивали закутанными в цветастые платочки головенками старухи, – доброму человеку всегда помочь рады.

– И я! – откликнулся Васик, – и я р-рад помочь... Вот сейчас...

Неловко опрокинувшись на скамье он полез в карман пиджака, видимо, в поисках бумажника, который давно уже покоился в пальто пронырливой Сикухи.

Старухи переглянулись и, схватив Васика за руки, заголосили, словно вокзальные цыганки:

– Ой, ты совсем не так нас понял, касатик, – причитала Сикуха, – совсем не так...

– И не нужны нам твои деньги, и видеть мы их не можем, эти деньги, и слышать о них, – вторила ей Никитишна.

– Нам не деньги вовсе нужны твои, а доброе слово! – взвыла Сикуха.

Васик опустил руки.

– Не хотите, к-как хотите, – проговорил он, пожав плечами, – я думал...

– Мы же не нищие, – гордо заявила Сикуха, – мы честные старушки, живем на пенсию...

– Да-да, – подтвердила Никитишна, не сводя глаз с бутылки водки и беспрестанно облизываясь, – на одну только пенсию живем...

– А за такое хорошее к нам отношение и угощение богатое, – тараторила дальше Сикуха, – мы тебе все-все можем рассказать. И про любовь твою и... все-все... Мы гадать можем.

– По руке или по картам, – подхватила Никитишна, – по волосам... А я лучше всего по бутылке гадаю.

– По бутылке? – удивился Васик. – А это как?

– Сейчас покажу, – с готовностью согласилась Никитишна, – это проще простого. Дай-ка мне бутылку, – потребовала она.

Васик протянул ей бутылку с остатками водки.

– А мне покурить, – квакнула сбоку Сикуха.

Васик достал пачку и, не глядя, сунул ее под нос старухе. Сикуха ловко выгребла из пачки несколько сигарет, одну схватила зубами, остальные спрятала; достала откуда-то громыхнувший коробок спичек и немедленно задымила.

– Так как же можно по бутылке-то гадать? – нетерпеливо спросил у Никитишны даже несколько протрезвевший от любопытства Васик.

– А очень просто, – проговорила Никитишна, – перво-наперво нужно бутылку опорожнить.

Прежде чем Васик успел промолвить слово, бабушка запрокинула голову и вылила остаток водки себе в рот.

– Вот так, – заурчав от удовольствия, проговорила она, – теперь можно и погадать.

Васик изумленно мотнул головой.

– Твоя маруха на каком этаже живет? – спросила Никитишна у Васика.

– Моя... кто?

– Ну, девушка, которую ты любишь – она ведь в этом доме живет?

– Ага.

– В этом подъезде?

– Точно, – восхищенно произнес Васик, – к-как ты это узнала, бабуля?

Сикуха прыснула в коричневый кулачок, а Никитишна, все так же сохраняя серьезность, посмотрела на Васика сквозь стекло опустевшей бутылки.

– Это тайна, – загадочно высказалась она и задала следующий вопрос:

– В какой квартире она живет?

– Кто? – икнув, осведомился Васик.

– Девушка твоя!

– В сорок пятой...

Никитишна страшно нахмурилась и проговорила:

– Видится мне, что твою девушку зовут Нина.

Васик открыл рот.

– Вот это круто... – произнес он, – и это все бутылка сказала?

– А кто же еще?..

– Нинка из сорок пятой квартиры? – досасывая окурок осведомилась вдруг Сикуха.

– Ага! – повернулся к ней Васик.

– Эта та, что к Моне ходит? – припоминая что-то, спросила Сикуха у своей подруги.

Нечто похожее на испуг промелькнуло в глазах Никитишны.

– К Моне? – почему-то шепотом переспросила она. – А откуда ты...

Никитишна, не договорив, отбросила от себя бутылку.

– Все, – объявила она Васику, – больше гадать не буду. Больше ничего не получится...

– Как это – не получится? – не понял Васик. – Так все хорошо получалось... А что это за Моня такой?

Старухи переглядывались между собой, словно разговаривали на собственноручно изобретенном языке – непонятном и не слышном для других людей.

– Что это за Моня? – повторил свой вопрос Васик.

– Какой такой Моня? – очень натурально удивилась Никитишна.

– К которому Нина ходит!

– Нина? – квакнула Сикуха. – А мы никакой такой Нины не знаем... И тебя, гражданин, тоже...

Васик изумленно протер глаза.

– Да как же вы... – проговорил совершенно сбитый с толку непонятно отчего изменившимся поведением бабушек Васик, – вы же сами...

Никитишна, неприязненно поджав губы, отодвинулась от Васика и, отвернувшись, стала смотреть на резвящихся на веточке березки воробьев.

Васик перевел взгляд на Сикуху.

– Вы чего, гражданин? – немедленно заголосила та. – Ежели пьяный, то домой идите, нечего здесь к честным бабушкам приставать. Мусоров, что ли, вызвать?

– Не н-надо, – ошеломленно выговорил Васик и поднялся с лавочки.

– Идите, гражданин, идите! – крикнула ему вслед Сикуха. – Ишь, развелось их здесь, пьянчуг! А еще и на машине! Такой – задавит и даже не заметит.

– Да что там базарить! – подключилась и Никитишна. – Ментов надо вызывать – вот и все! Сейчас побегу позвоню – и заберут его! В вытрезвитель!

Васик вскарабкался на сиденье своего автомобиля и не без труда повернул ключ в замке зажигания.

– Ничего не понимаю, – пробормотал он, – или это я нажрался до сумасшествия, или это бабки стебанутые какие-то... И кто этот Моня? И зачем Нина к нему ходит?

Провожаемый истошными проклятиями вовсю разошедшихся Никитишны и Сикухи, Васик вырулил со двора и покатил на проезжую часть.

– К чертовой матери... – бормотал он, – еще и правда мусоров вызовут. А те – если поймают – вообще прав лишат опять. Я же не миллионер каждую неделю себе права покупать?.. А старушек тех, однозначно, в дурдом сдавать пора...

* * *

Когда машина Васика скрылась из виду, Никитишна и Сикуха дружно перевели дух.

– Какого хрена ты с этим козлом вообще начала про Нинку базарить? – осведомилась Сикуха.

– Я же не знала, – пожала плечами Никитишна, – что Нинка с Моней повязана. А ты, если знала, чего мне не сказала.

– Много будешь знать, скоро состаришься, – высказалась Сикуха, – то есть – помрешь быстрее.

Никитишна несколько минут молчала.

– Знаешь, что Сикуха, – проговорила она наконец, – падла ты в таком случае.

– За падлу ответишь! – вскипела Сикуха.

– Смотри! – угрожающе произнесла Никитишна. – Как бы самой отвечать не пришлось... Сколько надыбала у бухаря этого?

– Да так... – неохотно ответила Сикуха, – по мелочи...

– Не свисти! – проговорила Никитишна. – Ты чего это, Сикуха, крысятничать стала на старости лет? Я на стреме стояла, ты работала – так делиться надо. Или нет?

Сикуха только-только открыла рот, чтобы что-то ответить своей собеседнице, как вдруг где-то в складках ее пальто прозвучала нежная трель.

– Чегой-то такое?! – вскрикнула Никитишна.

– Не баси, – важно сказала Сикуха, – мобила звонит.

Она вытащила на свет божий испустивший еще одну трель мобильный телефон и, наугад потыкав пальцем в кнопки, поднесла его к уху.

– Але, – проговорила Сикуха в трубку, – Смольный слушает... Васика? Нет никакого Васика. Вы ошиблись номером...

И тут же отключила телефон.

Никитишна посмотрела на Сикуху и неуверенно захихикала.

* * *

– Сегодня весь наш город вышел проводить в последний путь известного политика, имя которого знаю не только в нашей стране, но и за рубежом. Конечно, найдется ли хоть один человек на земном шаре, который бы никогда не слышал фамилии... – диктор с телеэкрана скосил глаза куда-то влево и, помедлив секунду, произнес совершенно незнакомую мне фамилию.

Я отвела взгляд от телеэкрана. Даша снова набирала номер, пытаясь дозвониться Васику.

– Что за черт? – удивленно проговорила Даша и посмотрела на телефонную трубку у себя в руках.

– Что случилось? – осведомилась я.

– Не туда попала, – ответила Даша, снова набирая номер мобильного телефона Васика, – ну вот... – проговорила она, прослушав несколько длинных гудков, – теперь никто не берет трубку.

– Наверное, этот балбес снова телефон свой посеял, – предположила я.

– Наверное, – вздохнула Даша и положила трубку на рычаг телефонного аппарата.

Я снова посмотрела на часы.

– Да перестань ты, – сказала вдруг Даша.

– Перестать – что?

– Все время с циферблатом сверяться, – уточнила Даша, – оставайся у меня ночевать. Тебе же далеко ехать домой. А метро скоро уже закрывается. Чего тебе спешить? Как раз пирог подоспеет. Чай попьем.

– Вообще-то, – напомнила я, – мне завтра на работу ехать...

– Ну и что? – проговорила Даша. – От меня и поедешь. В первый раз, что ли?

– Нет, – качнула я головой, – не в первый.

Даша внимательно посмотрела на меня.

– Что-то ты такая... – начала она.

– Какая?

– Рассеянная, – сформулировала Даша. – После того, как мы повстречали эту девицу... Нину Рыжову... ты просто сама не своя.

Я промолчала. Не объяснять же мне Даше... Да и нечего мне объяснять. Я сама до сих пор не могу разобраться в том, что я ощущаю после того, как заглянула в глаза этой девушке... Нине.

– Ну ладно, – сказала Даша, – не хочешь говорить, не надо. Я сейчас, – добавила она, поднимаясь с кресла, – посмотрю за пирогом...

Когда Даша вышла из гостиной я откинулась на спинку кресла и устало прикрыла глаза. Да, денек выдался не сказать, чтобы очень легкий... Васик, работа, поездка к Даше, да еще и эта девушка.

Что все-таки так мучит меня? Что было в ее глазах такого, что...

– Похоронная процессия, тянущаяся через весь город, змеей опоясывала памятник Неизвестному солдату... – вещал невидимый теледиктор.

Я вдруг представила себе эту змею, состоящую из плотно прижатых друг к другу людских тел... сплетенных рук и семенящих ног, потупленных в землю глаз, в которых, наверное, ясно можно было прочитать обреченность и страх перед смертью. Перед смертью того, кого они хоронили и перед своей собственной смертью, пока еще неведомой, но отлично ощутимой вот в такие моменты...

Страх.

Вот именно – страх. Страх стоял в глазах девушки Нины, страх хищной рыбой плавал в мутной глубине ее сознание, когда я заглянула туда.

И это не было каким-то конкретным испугом, и это не было абстрактным страхом или патологической фобией.

Это был...

Настоящий страх – не комплекс эмоций, которые испытывает человек, находясь в определенном состоянии, а первородный сгусток древнейших субстанций, частью вошедших в только что образовавшиеся – первые на этой земле человеческие души.

Я вдруг почувствовала неприятный холодок в левой стороне груди. Ничего подобного я не испытывала никогда, а на своем веку мне выпало испытать многое.

Мне представилась медленно ползущая по опустевшим улицам столицы змея похоронной процессии, в которой уже никак нельзя было различить ее составляющие части – тела людей так переплелись, так тесно вплавились друг в друга, что образовали единую монолитную массу, управляемую клубящимся внутри извивающегося тела страхом.

Змея уже не ползла по улицам, ей уже было по силам не огибать высящиеся коробки пустых домов, а прошивать их насквозь невероятно мощной тупой башкой, на которой сияли два громадных глаза, очень напоминающих большие надгробные венки из мертвых пластмассовых цветов.

Высотные дома, уже не казались такими большими по сравнению со все увеличивавшимся чудовищным туловищем, и когда загрохотали первые железобетонные блоки, сбитые со стен зданий хлещущим во все стороны хвостом, змея стала подниматься над городом, вставать на дыбы, словно принимающая боевую стойку кобра – мне стал видел капюшон – два черных, крыловидных паруса, раздуваемых заунывной музыкой похоронного оркестра.

И тогда с невероятной высоты змея ринулась башкой, на чешуе которой блестели капли заоблачной влаги, прямо вниз – вонзилась в застонавшую поверхность земли и, разрывая планету растущим на моих глазах туловищем, стала погружаться все глубже и глубже, пока чудовищная пасть с тускло поблескивающими холодной яростью глазами не пробила вековую толщу антарктического льда, выбравшись наружу с другой стороны Земли, и кольца принявшей наконец свой настоящий облик змеи не сбросили с поверхности планеты все, что успел нагромоздить человек за короткий век своего существования, которому теперь пришел неизбежный исход.

Змея причудливо изогнулась и замерла, крепко завязнув в обессилевшей планете, как в том самом древнем яблоке, с которого-то все и началось.

Солнце выкатилось только на мгновение, изумленно глянуло на то, что еще недавно было населенной планетой и потухло навеки...

Струна, протянувшаяся внутри моей головы – как раз между висками, наконец-то лопнула, тоненько напоследок прозвенев. Я успела только вскрикнуть, когда твердь ушла у меня из-под ног и все мироздание полетело в первозданную мглу.

* * *

Полет, впрочем, продолжался сравнительно недолго – ну, сколько там полагается лететь человеку, который свалился с кресла на пол?

Когда я утвердилась на коленях, изумленно хлопая глазами и, ощупав свое тело, убедилась, что все еще жива, вопреки посетившему меня ужасному видению, Дашин голос прозвучал снова:

– Ольга! Господи, да ты слышишь меня?!

– Д-да, – с трудом выговорила я, – слышу...

– Я вошла в комнату, а ты сидишь в кресле с закрытыми глазами, будто спишь, – затараторила Даша, поднимая меня с пола – ноги мои слушались меня еще довольно слабо. – Только сразу видно, что не спишь, потому что спина у тебя прямая, будто ты на что-то внимательно смотришь... только глаза закрыты. Что случилось?

– Ничего, – проговорила я и с удовлетворением отметила, что мой язык уже вполне выговаривает слова, – просто... немного задремала.

– Я тебя зову – ноль внимания, – продолжала рассказывать Даша, усаживая меня в то самое кресло, с которого я минуту назад благополучно сверзилась, – я тебе в самые уши кричу – «Ольга!»; «Ольга!»... А ты ничего не отвечаешь. Тут мне стало настоящему страшно и я тебя за плечи тряхнула а ты вдруг...

Я покрутила головой – вправо-влево, влево-вправо... Действительность нерешительно наполняла мое сознание – с весьма ощутимым гудением вливаясь в многострадальные мои мозги.

– А ты вдруг – когда я тебя за плечи тряхнула – как подскочишь на кресле! Как закричишь!! И бух – прямо задницей на пол. Я так испугалась, – закончила с тяжелым вздохом Даша, – что едва не расплакалась... Вернее, даже не расплакалась – из-за того, что так напугалась...

Даша снова судорожно вздохнула – так, наверное, переводят дыхание подводные пловцы, после того, как вынырнут из-под многометровой толщи воды.

– Теперь-то с тобой все в порядке? – осведомилась Даша, опускаясь на корточки напротив меня.

– Теперь – все в порядке, – заверила я ее. – А пирог... – вспомнила я, – пирог готов?

– Да какой пирог? – удивилась Даша. – Я же только дошла до кухни, глянула в духовку и вернулась в гостиную. А там ты сидишь... уже такая...

– Это что же? – выговорила я, мучительно наморщась. – Получается, что я... так сказать, спала – всего-навсего несколько секунд?

– Получается так, – подтвердила Даша.

Ничего себе. Мне казалось, что в наблюдениях за чудовищной змеей прошла не только вся моя жизнь, но и все время существования человеческой цивилизации вплоть до последнего распада, а тут оказывается – несколько секунд.

Я закрыла глаза, но тотчас снова распахнула их. Не хватало, чтобы меня опять посетило подобное ужасающее видение. Да, выходит, не просто так меня мучали непонятные предчувствия, когда мы с Дашей искали встречи с предметом воздыханий Васика.

Только вот природу этих предчувствий, равно как и странное видение, которое едва не свело меня с ума – как все это объяснить?

И что нам делать дальше?

– Как что делать? – переспросила Даша, и я поняла, что опять проговорила вслух последнюю мысль. – Скоро подоспеет пирог, будем чай пить. Но сначала и тебе, и мне не мешало бы выпить успокоительного. Сейчас принесу.

Даша снова покинула гостиную, а я подняла глаза на телевизор. На экране уже светилось обширное кладбище, казавшееся совсем тесным из-за множества людей, заполнивших его. Где-то вдалеке – за нагромождением людских спин, обряженных в черные пальто, и непрерывным и монотонным гудением голоса диктора, местами сливающимся с угрюмыми звуками похоронного оркестра, мелькнула черная змеиная лента надгробного венка.

Я вскрикнула и схватилась за пульт управления, как за пистолет. Нажатием первой попавшейся кнопки мне удалось переключить канал – теперь на экране телевизора мордатый кучерявый дядька вещал что-то о великом императоре Петре Первом неожиданно высоким и подпрыгивающим, как изломанный детский попрыгунчик, голосом.

Я поморщилась но больше никуда переключать не стала – пусть лучше это, чем снова – змеи похоронных процессий.

Даши все не было. Фальцет телеисторика резал мне нервы, а густейшая темнота давила в стекла квартирных окон так, что мне пришлось подняться с кресла и задернуть шторы.

Вернувшись на свое место, я отметила необычную дрожь в пальцах.

«Странно, – подумала я, – что-то совсем я распустилась в последнее время. Если так сдают нервы... Что же не идет Даша? Где она, черт возьми? Чтобы добраться до спальни, открыть шкатулку, где она хранит все свои лекарства, нужно, максимум, полминуты. Ну, две минуты – на то, чтобы отыскать нужную скляночку среди развала всяких упаковок и пузырьков – и принести лекарство сюда... А она сколько уже отсутствует?»

Поднявшись с кресла, я вышла в прихожую. В квартире было тихо и, как я сейчас почувствовала, очень душно.

«Окна открыть, – подумала я, – но тогда синие сумерки змеиными кольцами навалятся... Выдавят стекла и заполнят квартиру... Господи, что это со мной? Кажется, я схожу с ума»...

Я остановилась посреди прихожей. Холодный пот, выступивший у меня на лбу, успел слипнуться ледяной корочкой, стянув мне кожу.

Что происходит?

В чем дело? Почему без видимых причин меня просто на куски рвет от смертельного ужаса.

«Да как же это – без видимых причин? – зашелестел где-то внутри меня тоненький голосок. – Ночь сгущается, и нет спасенья никому. Стены уже дрожат и подаются... Трещины бегут по кирпичам, как железные змеи. Каждого – входящая в дома тьма – передавит поодиночке»...

Чувствуя, что в голове у меня уже мутится от непередаваемого страха, я сделал несколько шагов куда-то в сторону и тут действительность снова поплыла у меня перед глазами, когда я явственно услышала, что кирпичные стены дома, где проживала Даша, затрещали, будто невыносимая тяжесть навалилась на них...

Потом грохот раздался – такой, что задрожала входная дверь...

Больше этого я выносить не могла.

Вскрикнув что-то срывающимся голосом, я рванулась назад в гостиную, но, запутавшись ногами в тонких змеиных кольцах, которые непонятно когда успели покрыть весь пол, я рухнула ничком – не переставая вопить.

Всю квартиру сотрясал оглушительный грохот.

Глава 4

Привычный страх мучил Нину.

Это ощущение было до того изведанным и испытанным тысячу раз, что практически никаких психологических неудобств Нине не доставляло.

А вот в чисто физическом плане это было настоящей пыткой – непереносимой и не сравнимой ни с чем.

Нину просто мутило – и страшно болела голова. Несколько раз ее тело корежили отвратительные спазмы и Нину рвало в приспособленный как раз для таких целей гулкий эмалированный таз, который Нина хранила у себя под кроватью.

Прошло уже полчаса после того, как она отдала бумажный пакетик тому, что лежал сейчас в соседней комнате – сжатый четырьмя холодными стенами.

Прошло полчаса, а значит...

Так и есть – заскрипела, открываясь, дверь и шаркающие шаги наполнили узкое пространство квартиры.

Нина снова перегнулась пополам, свесила голову между колен – ее вырвало в таз тянущейся желтой слюной, наполненной приторно-кислым желудочным соком.

Она едва успела утереть губы и толчком ноги запихнуть таз, на дне которого отвратительно пузырилась мерзко воняющая бурая масса, под кровать – когда дверь в ее комнату распахнулась и на пороге возник невысокий мужчина.

– Нина! – светло и радостно выдохнул он.

Лицо Нины искривила мучительная судорога.

– Нина! – повторил мужчина и замер, точно прислушиваясь к тому, что никак не мог слышать никто, кроме него.

Впрочем, так оно и было.

Мужчина был страшно небрит. Линялые тренировочные штаны обвисли на коленях, продранная во многих местах майка расползалась на хилых плечах мужчины. Давно не мытые волосы падали ему на лицо клочковатыми грязно-серыми прядями, но под этими прядями светилось вдохновение и счастье – гораздо ярче, чем разбивающая тьму голая электрическая лампочка под потолком комнаты Нины.

– Нина! – снова произнес мужчина и сделал несколько нетвердых шагов по направлению к кровати, на которой Нина сидела.

Нина инстинктивно отодвинулась.

– Ты себе не можешь представить, какой напор... Какая сила может быть у гармонично складывающихся нот, – проговорил мужчина.

– Борис... – тихо произнесла Нина, – перестань, прошу тебя...

Мужчина взмахнул руками, будто дирижировал невидимому оркестру.

– Вот сейчас! – выговорил он и прикрыл глаза. – Сейчас ре-диез! Ре-е диез!! – звучно пропел он, но взметнувшийся к потолку голос – чистый и сильный – на излете сломался и рухнул вниз.

– И еще! И еще!! – продолжал мужчина, размахивая руками. – Тр-р-рам!

– Не надо! – едва не плача попросила Нина. – Борис, перестань!

– Скрипка выходит на первый план, – сообщил мужчина и тряхнул головой так, что волосы его взметнулись кверху, как туча потревоженных мух. Казалось, он совсем не слышит свою собеседницу – и не слышит вообще ничего, кроме поднимавшихся и с размаху стелющихся у него в голове музыкальных волн. – Незаметно стихия переходит в другую симфонию.

Мужчина поднял руки и вдруг притих. Он совершенно замер, только пальцы его едва заметно подрагивали.

Нина поднялась с кровати и на подгибающихся ногах побрела к окну, чтобы установить между собой и вошедшим максимальное расстояние.

– Тр-рам!! Тр-рам!!! – дико взвыл вдруг мужчина, а Нина обхватила голову руками, чтобы не слышать. – Та-а-ам... Та-ам!!

Замолчав, он сник и опустил руки. Потом огляделся по сторонам, подняв голову – его взгляд не остановился ни на одном предмета, находящемся в комнате. И сквозь Нину взгляд мужчины прошел, словно сквозь почти не различимую стеклянную преграду.

Минуту мужчина стоял прислушиваясь к полнейшей тишине, словно не веря в то, что уже ничто более ее не нарушит и вдруг рухнул на пол, нелепо разбросав руки и ноги.

Нина, отняв от головы ладони пустым взглядом смотрела на мужчину, скорчившегося на полу, словно сломанная кукла.

Она прекрасно знала о том, что ровно через минуту тщедушное тело забьется в судорогах, искривленный рот будет выплевывать вместе с кусками пены страшные ругательства, а когда мужчина понемногу затихнет, то тело его остынет, превратившись в холодный труп, в котором едва-едва теплится что-то похожее не жизнь.

Нина, бесшумно шевеля губами, отсчитала ровно шестьдесят секунд и тотчас заткнула уши, опережая первый ужасный вопль, рванувшийся с губ забившегося в припадке на полу человека, который всего три года назад в далекое сияющее летнее утро стал законным мужем Нины.

* * *

– Если бы твои психоимпульсы хотя бы номинально соответствовали психоимпульсам обычного человека, – услышала я над собой голос, – то я попыталась бы тебе помочь. Я же все-таки психолог...

– А я и н-не з-знал, что ты т-того... Так пугаешься... – этот голос – зыбкий и колеблющийся – выплыл откуда-то сбоку, фраза, получившаяся неровной и волнообразной, на секунду замерла в моем сознании и лопнула, неожиданно завершившись звучной отрыжкой.

Я открыла глаза.

– Лежи-лежи, – озабоченно проговорила Даша и коснулась ладонью моего лба, – надо было бы мне сразу догадаться, что с тобой не все в порядке... С того самого момента, когда ты... так сказать, пообщалась с этой девушкой.

Я повернула голову и обнаружила, что лежу на кровати в Дашиной спальне. Рядом со мной – у моей головы – сидела на стуле Даша, а в ногах примостился невесть откуда взявшийся Васик.

Даже сейчас – когда я еще не вполне пришла в себя – я могла заметить, что Васик пьян просто зверски. Увидев, что я смотрю на него, он радостно улыбнулся и снова икнул.

– Т-ты прости... – изрядно заплетающимся языком выговорил он, – что я т-того... барабанил в дверь, вместо т-того, чтобы звонить. Н-но мне просто показалось, что так будет это... слышнее... А то – звонок у Дашки уж очень тихий... Совсем тихий.

– Откуда ты взялся? – проговорила я, больше для того, чтобы узнать, слушается меня мой голос или нет.

– П-привет! – удивленно хмыкнул Васик. – Я же тебе только что сказал... Я ех-хал к своей... Я к Нине ехал, а потом решил, что слишком нажрался для этого и... не стал к ней заходить. Потом... не помню. Потом я как-то оказался к Дашкиного дома и подумал – а почему бы мне не зайти к ней в гости. Ну и зашел.

Даша молчала, грустно глядя на меня.

– В машине у меня была еще бутылка водки, я ее всю выдул, пока по городу катался, – сообщил еще Васик.

– Удивительно, как тебя только менты не остановили, – проговорила я, – ты же, кажется, ходить не совсем можешь, а не то, что машину вести.

Васик расхохотался так, что едва не рухнул с кровати на пол.

– Идти я вправ-вду не могу! – воскликнул он. – А вот м-машину... Я же прирожденный водитель! Ни один мент ничего не заподозрит, пока, конечно, не понюхает... атмосферу в салоне.

– Хорошо, – сказала я, – что ни один мент не понюхал атмосферу в салоне. А то ты бы вмиг прав лишился. В очередной раз.

– Ну и что, – беспечно заметил Васик, – потом бы все равно купил новые. Делов-то... Дорого, правда, но куда деваться? Пешком-то мне не не очень привычно передвигаться. Я с комфортом привык. Вот помнится, как-то по пьянке вперся я в один автобус и заснул. А когда проснулся, то почему-то вообразил, что в такси еду. Ну, я и говорю...

Васик, наверное, долго бы еще трепался, если бы Даша на подала наконец голос.

– Васик мне кое-что рассказал тут, – проговорила она, – мне показалось, что это важно. Я хотела обсудить с тобой. Конечно, не сейчас, а когда ты придешь в себя... настолько, насколько возможно, – добавила она и снова вздохнула.

– Я ч-что-то рассказал? – удивился Васик, прервав свое повествование. – Н-ничего не помню. А! Это про старушек-то? Представляешь, Ольга, когда я к Нининому подъезду подъе... подъехал, я к бабушкам присел на лавочку отдохнуть. Так они за пять минут со мной литр водки выжрали. Причем, я только пару глотков сделал...

– Василий! – строго сказала Даша. – шел бы ты на кухню. Попил бы кофе.

– Кофе? – скривился Васик. – Я не пью кофе. Оно, между прочим, вредно на сердце влияет. А я еще молодой, пожить хочу.

– В баре есть немного вина, – негромко проронила Даша, и Васик, не вымолвив больше не слова, вскочил с кровати и, качнувшись напоследок в дверном проеме, исчез. Через минуту из гостиной раздался скрип открываемой дверцы бара, затем звучное бульканье и незамедлительно после этого – звон разбитого стекла.

Даша поморщилась и пробормотала какое-то ругательство – надо думать, в адрес вконец распоясавшегося Васика.

– Не ругайтесь! – прокричал Васик из гостиной, как будто мог слышать Дашино высказывание в свой адрес. – Это я бутылку уронил... И зеркало. И две чашки еще – из серванта выпали. Но я сейчас все быстренько уберу.

– Не смей! – закричала в ответ Даша, приподнимаясь со стула. – После твоей уборки мне вообще переезжать придется!..

Она замолчала и несколько минут напряженно прислушивалась. Из гостиной не донеслось больше ни звука. Тогда Даша снова опустилась на стул у кровати, на которой лежала я.

Я несколько раз открыла и закрыла глаза.

Что это было со мной?

Какой-то кошмар – сильнейший приступ абсолютно беспричинного страха. Такой приступ, что в конце концов я просто потеряла сознание, не в силах выносить навалившегося на меня ужаса.

Совершенно непонятно – чем же был вызван этот страх?

Никаких внешних факторов вроде не наблюдалось, если, конечно, не считать, телевизионного репортажа и похоронах какого-то политика, фамилию которого я так и не смогла запомнить.

Но разве это решающий фактор?

По телевизору каждый день показывают такие гадости, что хоть святых вон выноси, и со мной никогда ничего подобного не случалось.

А теперь...

Веки мои тяжело опустились. Что же меня все-таки так испугало? Я постаралась снова припомнить картинку на телеэкране, и когда передо мной вновь зазмеилась длинная похоронная процессия, направляемая заунывной музыкой, я почувствовала, что меня вновь начинает тянуть в какую-то страшно глубокую яму, доверху наполненную первозданной тьмой, которой никогда не касался луч света.

Испуганно вскрикнув, я открыла глаза.

– Что? Что опять случилось? – низко наклонившись надо мной, проговорила Даша. Она глубоко заглядывала в мои глаза, будто пытаясь найти там ответ на свой вопрос.

Если бы все было так просто...

«Да, – подумала я вдруг, – все дело в той самой девушке. В Нине. Пока я не разобралась, что к чему, Васика на пушечный выстрел нельзя к ней подпускать – совершенно точно. Только вот как ему сказать об этом?»

Я подняла глаза на Дашу и внезапно вспомнила о начавшемся, но неоконченном разговоре.

– Послушай, – произнесла я, – ты что-то мне рассказывала о приключениях Васика у дома той самой Нины. Говорила, что это очень важно.

– Д-да, – неохотно подтвердила Даша, – только вот...

– Что?

– Мне бы, понимаешь, не хотелось снова начинать с тобой разговор об этой девушке. Ты уже столько пережила из-за встречи с ней. И... тем более, так все непонятно... И страшно из-за этого, – неожиданно призналась Даша.

Еще бы не страшно. Страшно.

– Пока мы не разберемся, что к чему, – сказала я, – дело с мертвой точки не сдвинется.

– Это верно, – вздохнула Даша, – но...

– Я в порядке, – сказала я, приподнимаясь на локтях. – Все прошло и теперь со мной все в порядке. Давай, выкладывай, что там говорил тебе Васик.

Даша какое-то время неуверенно смотрела на меня. Чтобы подбодрить ее, я ласково улыбнулась. И Даша тоже улыбнулась мне в ответ – так же неуверенно.

Конечно, не все еще было в порядке со мной. Самое противное было то, что я не могла контролировать все эти непонятные процессы, протекающие в моем сознании, все эти внезапные приступы...

Ну ладно, один раз предчувствие меня не обмануло, а теперь мне кажется, что в данной ситуации медлить не стоит. Васик наш совершенно неуправляем и не способен верно и до конца воспринимать чьи-либо советы или того пуще – приказы. Вот взбредет ему в голову поехать к своей возлюбленной в гости прямо сейчас – он поедет. И никого слушать не будет... А какие последствия будут у этой поездки – не знает никто... Только предположения у меня относительно этих последствий.

Ну, сейчас-то я, допустим, смогу его остановить, но я же не всегда буду рядом с этим охламоном.

«И это надо же, – подумала я, – вокруг столько красивых женщин, и Васика угораздило влюбиться именно в ту девушку, которая... А впрочем, которая – что? Я ничего про эту Нину не знаю, кроме того, что в ней таится какая-то странная и страшная загадка... Может быть, она обладает сильнейшим экстрасенсорным даром? Тогда этот дар должен быть гораздо более мощным, чем у меня – столько времени прошло после того, как я заглянула в сознание Нины, а меня все еще так корежит»...

«Да нет, – продолжала я размышлять, – скорее всего, Нина не обладает экстрасенсорными способностями. Я не почувствовала никакой силы при контакте с ее сознанием. Просто... Скорее всего – какая чужеродная и злая энергия угнездилась в ее мозгу...

Впрочем, все это только предположения. Нужно, конечно, разобраться во всем более детально. Кстати, что там мне хотела сообщить Даша?»

Я снова открыла глаза и вздрогнула от удивления – Даша, сжав губами, сигарету, рассеянно чиркала зажигалкой. Было видно, что все ее действия чисто механические, она явно не осознавала своих действий.

– Даша! – окликнула я ее. – Ты же вроде убрала из своего дома, все, что может напоминать о курении?

– Да? – встрепенулась она, и незажженная сигарета упала на ковер. – И правда... Это Васика сигареты. Просто я задумалась и чисто случайно...

– Понимаю, – сказала я, – дай-ка эту сигарету мне. И зажигалку. И пепельницу... То есть – какое-нибудь блюдце, вместо пепельницы... Вот так. Теперь рассказывай, что там сообщил тебе Васик.

– Ладно, – опять вздохнула Даша, – слушай. Конечно, ничего такого он мне не сказал, но все-таки... Хоть что-то. Хоть какая-то ниточка.

– Ниточка? – удивилась я. – Хоть какая-то ниточка? А Нина? Ведь она – наша самая главная ниточка.

– Ну да, – криво усмехнулась Даша, – и после всего того, что она с тобой сделала, ты осмелишься снова сунуться к ней в гости?

– И правда, – пробормотала я, – об этом я как-то не подумала. Но почему-то мне кажется, что все это... Всю эту гадость не Нина напустила на меня...

– А кто?

Я пожала плечами.

– Нормально... – протянула Даша. Она ненадолго задумалась и предположила:

– Нина был использована как средство?

«Вполне может быть», – подумала я, а вслух сказала:

– Ничего пока не знаю. Рассказывай.

* * *

– Вот собственно и все, – проговорила Даша, закончив свой рассказ, – как видишь, совсем немного.

– Это точно, – подтвердила я, – совсем немного.

– Но самое интересное, как мне показалось, – продолжала Даша, – это, что те самые старухи очень напугались имени... Мони.

– Полагаешь, – сказала я, – что этот дядя Моня – ключевое звено во всей цепи?

– Если не ключевое, – задумчиво проговорила Даша, – то все равно – очень важное. Понимаешь, одна из старух вдруг упомянула вскользь, что Нина ходит зачем-то к дяде Моне, тут они сообразили, что ляпнули нечто... чего говорить совсем не стоило и замолчали.

– И устроили бучу, прогнав от себя пьяненького Васика, чтобы он еще что-нибудь не выспрашивал, – закончила за Дашу я, уже посвященная во все перипетии Васикова недавнего приключения.

– Ага, – сказала Даша и замолчала.

– Вижу еще один путь, – проговорила я.

– Какой это? – тут же оживилась моя подруга.

– Пообщаться со старухами, – сказала я, – мне лично – пообщаться со старухами. Пролезть в их подсознание и выведать все, что им известно про этого Моню.

– И правда, – улыбнулась Даша, – Ольга, ты – гений.

– Это точно, – важно сказала я, – только вот один нюанс меня беспокоит немного.

– Какой? – поинтересовалась Даша.

– Мне кажется, – начала я, – что бабушки меня к себе так просто не подпустят. Но это еще ничего...

– А что еще?

– Понимаешь... У старых людей не совсем обычные реакции на попытки вторжения в их подсознание, – пояснила я, – или на попытки вторжения в их сознание. Если проще, человеческий мозг за весь свой период деятельности накапливает недюжинный запас знаний и навыков. Не случайно ведь практически все сильные чародеи... или, как их принято называть на языке современной науки, экстрасенсы – люди немолодые. Возьмем ту же известную Вангу-предсказательницу. Традиции древнего сказочного творчества говорят нам о том же.

– Да? – неуверенно проговорила Даша. – А как же всякие Кашпировские и Чумаки... Ну, помнишь, одно время, когда наш народ увлекся всякого рода чудесниками, эти товарищи то и дело выступали по телевизоры. Колдовали над кремами, заставляли весь зал размахивать руками и или просто усыпляли только силой взгляда или слова...

– Шарлатанов я в виду не имела, – быстро сказала я.

– А они, по-твоему, шарлатаны? – поинтересовалась Даша. – Кашпировские, Чумаки и иже с ними?

– Не совсем, – замялась я, – но дело в том, что для обыкновенного человека, познавшего тактику внушения, а тем более – самовнушения, ничего не стоит усыпить словом зал в несколько сотен человек. Тут важную роль играет, так называемый, эффект толпы. Ты, Даша, как психолог, должна это учитывать.

– Ну да, – подумав немного, проговорила Даша, – это да. Просто я выпустила из вида...

– Вот и славно, – не дала я ей договорить. – Так о чем я начала... Ах, да... человеческий мозг за весь период своей деятельности накапливает недюжинный запас знаний и навыков. Человек к концу своей жизни обычно умеет – чисто рефлекторно – управлять своим мозгом. Но и и это была бы не беда. Все накопленные навыки ассимилируются с процессами естественного для старого человека ослабления мозговой энергии...

– То есть? – нахмурилась Даша. – Что-то я не совсем понимаю...

– Короче говоря, нередко в мозгу у стариков образуется полная белиберда, через которую даже сильному экстрасенсу трудно пробиться, – я уже устала объяснять и говорила, приблизительно сопоставляя научные термины, которые вычитала из сотни специализированных книг, и простые слова, – другое дело – самовнушение. Но ведь в нашем случае – бабушки вовсе не заинтересованы в том, чтобы я вытащила из их мозга все сведения об это дяде Моне. Так что никакого самовнушения не получится.

– Понятно, – сказала Даша, – то есть – мало, что понятно, ну ладно... Но ведь попытаться-то стоит?

– Попытаться стоит, – подтвердила я.

– Так поехали прямо сейчас! – предложила вдруг Даша. – Времени-то – всего половина одиннадцатого, а бабушки у подъезда нередко засиживаются до глубокой ночи. Сама понимаешь – старческая бессонница и все такое. Ехать нам не так уж далеко... Поехали?

Я помедлила с ответом и Даша тут же всплеснула руками.

– Прости меня, ради бога! – воскликнула она. – Я и забыла совсем, что тебе сейчас... нехорошо. Конечно, конечно... Давай завтра с утра.

Я встала с постели и вытянула руки вверх. Ничего, на ногах стою хорошо... Правда, в голове гудит немного, но это все, я думаю пройдет – на свежем воздухе. В конце концов, самое главное сейчас – это не медлить.

– Я в порядке, – сказала я, – поехали.

Даша кивнула. Видно, ей самой не терпелось разобраться в этой истории до конца.

– Только моя машина сейчас в ремонте, – сообщила она, деловито хмурясь, так что придется взять машину Васика.

– ГИБДД, – напомнила я, – нужно просить Васика выписывать доверенность тебе на его машину. А я сомневаюсь, чтобы Васик в его теперешнем состоянии...

– Сейчас посмотрим! – не дав мне договорить, воскликнула Даша и бросилась в гостиную.

Я прошла за ней.

Как того и следовало ожидать, Васик мирно спал, раскинувшись на ковре, сплошь усыпанном осколками бутылок, чашек и еще чего-то, о чем, он, кажется, не упоминал вовсе.

– Вот именно, – проговорила я.

Даша встала перед Васиком на колени и сильно тряхнула его за плечо.

Никакой реакции.

Тогда Даша тряхнула Васика сильнее и для убедительности отвесила ему внушительного тумака под зад.

Васик промычал что-то и сладко зачмокал губами во сне – только и всего.

– Н-да... – поднимаясь на ноги, проговорила Даша, – тяжелый случай. Видно и вправду придется поездочку нашу отложить.

– Вовсе нет, – сказала я, чувствуя вдруг прилив сил, – есть одна идея. Мы Васика – владельца автомобиля с правами в кармане – посадим на заднее сиденье. А ментам скажем, что транспортируем его с... из ресторана, допустим, где он нагрузился до такого состояния, что даже за руль самостоятельно сесть не может. И вот мы – в целях предотвращения дорожно-транспортных происшествий – решили отвести машину сами...

– Понятно! – просияла Даша. – Только как бы нам его поднять, чтобы отволочь вниз и посадить в машину...

– Это не так сложно, – улыбнулась я, – ты беги за холодной водой... Принеси побольше – кастрюли две. Будем его отливать водой. Это сначала. А если не поможет... Нашатырный спирт у тебя есть.

– Ага, – сказала Даша, – где-то был...

* * *

Имя человеку дается для того, чтобы идентифицировать этого человека среди других, подобных ему, созданий. И одна из первых вещей, которые человек запоминает, когда у него в мозгу формируется прижизненный фонд памяти – как раз это самое личное имя. И забывать свое имя не позволено никому – да и вряд ли у кого это получится.

А вот человек, медленно поднимающийся по ступенькам загаженной лестницы темного подъезда с трудом мог бы озвучить свое имя, если бы у него спросили сейчас, как его зовут.

Скорее всего он ничего не ответил, а что еще более вероятно – он просто не заметил бы заговорившего с ним.

Между тем человека этого звали Тоша.

Тоша поднимался по лестнице, с трудом преодолевая каждую ступеньку, будто ноги его не слушались вовсе их приходилось подолгу уговаривать каждый раз, когда нужно было сделать какое-либо движение.

Если бы у Тоши спросили, куда он идет, то и на этот вопрос он тоже – вряд ли дал бы вразумительный ответ. Тем не менее, достигнув нужного ему этажа, Тоша остановился, уставил остекленелые глаза в обшарпанную поверхность двери и протянул трясущуюся руку к звонку.

Дверь ему открыли почти тотчас же. Не обращая никакого внимания на брюзжащую что-то старуху, появившуюся в темной прихожей, куда Тоша шагнул, едва ему открыли, он прошел, совершенно свободно ориентируясь в темноте, немного вперед и ткнулся ладонями обеих рук в запертую дверь.

Тоша пошарил по двери руками и замер, тяжело дыша. Когда силы, оставившие было его, вновь легонько толкнули вялые струйки крови в его жилах он поднял руки, с трудом сложил их в рассыпающиеся кулаки и несколько раз стукнул по двери.

И совсем не услышал звука, который, по идее, должен был услышать тот, кто находился по ту сторону двери.

Тоша застонал, обхватил запястье правой руки пальцами левой и, действуя своей правой рукой, как молотком, постучал снова.

На этот раз получилось много сильнее, и Тошу услышали – дверь медленно приоткрылась и Тоша шагнул в комнату, тускло освещенную электрической лампочкой. Комната была почти полностью завалена каким-то хламом, невообразимо громоздящимся в самых неподходящих для этого местах.

Тоша перевел дыхание и, чувствуя, как от слабости начинает по его лбу струится холодный пот, позвал тихим шепотом, на который были еще способны его голосовые связки, бессильные и обвисшие, словно мокрые бельевые веревки:

– Дядя Моня...

Никакого ответа не последовало.

Тогда Тоша сделал паузу, собрал остатки сил и прохрипел чуть громче:

– Дядя Моня!..

Если бы ему пришлось позвать еще один раз, у него бы наверняка не хватило на это сил. Но больше напрягать голос ему не пришлось – откуда-то, откуда Тоша так и не смог заметить появился невысокий старичок.

– Здравствуй, здравствуй, дорогой, – сладко проговорил старик, увидев Тошу и приветливо взмахнул руками, отчего по стенам комнаты пробежали две причудливые тени, – здравствуй, здравствуй, – повторил дядя Моня и пригладил серые волосы, торчащие по бокам его круглой головы, точно застывшие щупальца морского насекомого.

Тоша не в силах был выговорить ни слова. Впрочем, от него этого теперь и не требовалось. Он протянул старику кулак, в котором, как выяснилось, когда Тоша разомкнул пальцы, находились скомканные денежные купюры; старик тотчас протянул серую птичью лапку и деньги сгреб.

Рука Тоши бессильно упала.

– Молодец, – похвалил старик Тошу, спрятав деньги куда-то в складки черной хламиды, в которую был одет, – точно столько, сколько надо.

Тоша умоляюще смотрел на старика дядю Моню, не в силах вымолвить ни слова. Дядя Моня понимающие кивнул ему и, не переставая улыбаться, шмыгнул куда-то в сторону – за искореженную картонную коробку из-под телевизора, стоймя поставленную на огромный медный чан, насколько можно было заметить, дырявый в нескольких местах.

Выражение лица Тоши не успело еще измениться, как старик, двигаясь, словно диковинная птица, вынырнул из-за своего убежища и протянул Тоше небольшой стеклянный пузырек, наполненный бесцветной жидкостью.

Тоша схватил пузырек, как хватают утопающие руку спасателя, и тотчас начал отступать, путаясь в своих бессильных ногах. К старику он не поворачивался спиной, пока не перешагнул порог его комнату.

– Смотри, – сказал старик дядя Моня, улыбаясь тонко и ласково, – это в последний раз...

И дверь тут же хлопнула перед носом Тоши, хотя он и пальцем ее не коснулся, а старик стоял в центре комнаты, на расстоянии метра от двери.

У Тоши не было ни времени, ни желая осмысливать это заявление старика, скорее всего, он даже и не слышал, что сказал ему дядя Моня.

Через несколько секунд – миновав темную прихожую – Тоша оказался на лестничной площадке.

Он оглянулся и нетерпеливо облизнул губы, будто собирался сделать нечто запретно, но весьма манящее его.

Тоша вытащил из кармана пузырек, который дал ему старик дядя Моня поднял его на уровень с золотым лучом, разрезавшим на две неравные части угрюмую и громоздкую подъездную тьму. Луч шел из пробитого неизвестно для каких целей отверстия в одном из картонных щитов, которыми были заколочены лишенные стекол окна в подъезде, и в плясавшие в луче частица пыли замерли, как только бесцветная жидкость вспыхнуло от золотого света.

Впрочем, этого Тоша тоже не заметил.

Он поднес пузырек к губам, рыча от нетерпения сорвал зубами сургучовую заклепку пузырька. Едва успев выплюнуть комочек сургуча, он опрокинул над своим ртом пузырек, мгновенно высосав жидкость, и, моментально обессилев, опустился на колени.

Несколько минут прошло – Тоша не двигался, застыв, точно окаменелый скелет на холодном полу лестничной площадки. И лишь когда золотой луч, деливший тьму, опустился на несколько миллиметров вниз, он медленно поднялся на ноги и осмотрелся вокруг взглядом новым и осмысленным.

– Вот оно... – прошептал Тоша, – теперь прочь отсюда, пока не пришло...

Он не договорил и, если бы кто-нибудь его слышал, то ни за что не догадался бы, что имел в виду Тоша.

Бесцветная жидкость влила силы в жилы Тоши и заставила его кровь быстрее бежать, наполняя все тело живительным теплом. Тоша загрохотал вниз по ступенькам, точно пытаясь что-то опередить, но у самой двери, ведущей из подъезда наружу, запнулся и протяжно закричал, закрывая лицо руками.

Он выкатился наружу и замер. Луна гудела на черном небе, и Тоша понял, что тот золотой луч, который видел он на лестничной клетке старика Мони, вовсе не золотой, а синий, словно наполненный чистой, смертельно холодной водой.

Тоша поднял голову вверх и закричал, стараясь освободить свою грудь от теснившей ее теперь силы. Мыча и взлаивая, Тоша бросился вперед, словно заметил неподалеку от себя грозного противника.

Вокруг него никого не было, но он рубил ударами ног и рук ночной воздух, крепко сцепив зубы, бодал молчавшую тьму головой.

Движения его были строги и точны – каждый удар предназначался определенной цели, и если верить восторженным выкрикам, иногда слетавшим с Тошиных губ, грозный противник отступал и терял свою силу.

Казалось Тоша был подхвачен ритмом невиданного яростного танца.

Темный силуэт мелькнул слева от Тоши, и тот, замер. Хитро прищурившись, Тоша отступил в тень и затаил дыхание. Он сразу догадался, что тот грозный противник, с который он вел жестокий бой, испугался и решил применить хитрость, отступив их холодного ночного воздуха и сформировавшись в бредущую к подъезду женщину, тупо смотрящую прямо перед собой, нагруженную двумя объемными сумками.

Уловка Тоши вполне удалась. Когда ничего не подозревающая женщина поравнялась с ним, он выскочил из тени и, издав восторженный вопль поразил ее сразу целой серией ударов в голову и в корпус.

Грозный противник Тоши все еще не вступал с ним снова в прямой бой. Оттого – как догадался Тоша, чтобы вид оглушенной женщины Тошу смутил и тот отступил. Грозный противник и в этот раз просчитался. Неистовый Тоша вовсе не собирался прекращать избиение.

Женщина рухнула ничком, очевидно, потеряв сознание от сиьных и мгновенных ударов. Яблоки из сумки женщины, круглые и желтые, раскатились, словно срубленные головы чудовища и сияли в ночной темноте, с хрустом разлетаясь под тяжелыми подошвами Тошиных ботинок.

Он на мгновение остановился, когда женщина перестала подавать признаки жизни. Он посмотрел на свои окровавленные кулаки и улыбнулся. Женщина, неподвижно лежащая под его ногами, казалось совершенно беспомощной, но Тоша прекрасно знал, что это – всего лишь очередная уловка грозного противника.

И тогда Тоша метнулся во тьму, мгновенно и полностью скрылся в ней и явился через секунду, держа в руках тяжелый металлический прут.

– Сейчас я с тобой покончу, – прошептал он, улыбаясь улыбкой победителя.

Прут поднялся и опустился два раза, и только после этого во дворе дома, где только что кипела битва Тоши и невидимого никому, кроме него, грозного противника, запели трубы милицейской сирены.

Глава 5

– Порядок, – проговорила Даша, повернув баранку руля, – успеваем. Сейчас еще один поворот и...

– А времени-то всего-навсего – одиннадцать часов, – сказала я, посмотрев на циферблат. – Вполне можем успеть побеседовать со старушками.

– А-а-а... у стар-рушек... ушки на макушке!!! – проревел с заднего сиденья внезапно проснувшийся Васик. – Пр-р-ротив старушек мы достанем п-пушки!!!

Даша вздрогнула и непроизвольно выкрутила руль чуть больше, чем следовало – машину занесло и она, едва миновав придорожный столб, вылетела на середину дороги. Даша, вскрикнув, вдавила педаль тормоза в днище, и машина, визжа всеми шестеренками, развернулась посреди дороги и остановилась.

– П-приехали, – констатировал Васик и икнул.

– Дурак! – рявкнула я на него, обернувшись, – из-за тебя мы чуть в аварию не попали! Хорошо, что еще в столь позднее время на этой дороге нет движения почти, а то бы...

Никакого ответа я не услышала. Васик снова заснул, вытянувшись на заднем сиденье и поджав под себя свои длинные ноги.

– Разворачивайся скорее, – посоветовала я Даше, вернувшись в исходное положение, – вон, видишь, на нас прямо какая-то машина едет.

– Сейчас... – с трудом переводя дыхание, проговорила Даша, – только приду немного в себя... Подумать только, едва в столб не влетели. И все из-за этого алкоголика...

– Разворачивайся! – скомандовала я. – Машина уже близко, и это...

– И это патрульная машина ДПС, – упавшим голосом проговорила Даша, разглядев приближающийся к нам автомобиль, – черт возьми, как они невовремя. Не успеем мы развернуться – стоим на дороге, как корова, раскорячившись... Одна надежда – что они мимо проедут...

– Ну да, как же... – вздохнула я и снова чертыхнула мирно спавшего поганца Васика, – так они и проехали мимо... Готовься, Даша, платить штраф за этого балбеса.

Как того и следовало ожидать, подъехав к нам ближе, машина ДПС замедлила ход и остановилась. Даша только-только начала разворачиваться, как выпрыгнувший из кабины милиционер махнул нам полосатой палочкой.

– Все, – мрачно проговорила Даша, – теперь попались. Интересно, у меня денег хватит на штраф? Я немного совсем с собой взяла. Я же не знала, что...

– Если что, – сказала я, – я добавлю. Только потом с Васика сдерем по полной программе. Надо же – мы ему помогаем, а он нас так подставляет.

Даша отъехала к обочине и притормозила. Милиционер неторопливо приблизился к нашей машине со стороны водительского сиденья и постучал палочкой в стекло.

– Вылезай, что уж теперь, – сказала я Даше и она, еще раз горько вздохнув, выбралась из машины.

Дверцу она закрывать не стала, так что мне был слышен весь разговор до единого слова.

– Инспектор Барбосов, – представился милиционер, с интересом разглядывая потупившуюся Дашу, – почему нарушаем?

– Нарушаем? – пожала плечами Даша. – Просто машину занесло, вот и все. Ничего не случилось.

– Не случилось, так могло бы случиться, – резонно заметил милиционер, – вот это вы видели?

Он указал своей полосатой палочкой куда-то вверх, и я, вслед за Дашей, повернула голову в том направлении.

Знак, запрещающий машинам двигаться со скоростью, превышающей отметку шестьдесят на спидометре. Вот так здорово. Мы ведь этот знак и вправду не заметили. Да и где же тут заметить – темно, а знак наполовину закрыт веткой растущего рядом дерева.

– Конечно, видели, – тем не менее, сказала Даша, – просто я не справилась немного с управлением. А ехали мы ровно шестьдесят. Даже, по-моему, меньше.

Милиционер усмехнулся.

– Дорога ровная, – заговорил он, – дождя нет и снега не предвидится. Сухой асфальт. При низкой скорости машину так не заносит.

– Да я... – начала было Даша.

– Что вы мне мозги пудрите! – повысил голос инспектор Барбосов. – Ваши документы.

«Ого-го, – мелькнуло у меня в голове. – Вот тут-то и начинается самое интересное».

Даша набрала в легкие побольше воздуха и, заискивающе улыбаясь, затараторила:

– Понимаете, товарищ инспектор, машина мне не принадлежит. Просто нас с подругой попросили отвезти нашего... коллегу домой. Он праздновал в ресторане свой день рождения и немного того... переусердствовал. Не садиться же ему за руль в таком состоянии. Посудите сами. А лучше сами посмотрите – он за заднем сиденье валяется. Совсем ничего не соображает.

Инспектор достал из кармана фонарик и выстрелил лучом света в салон автомобиля – на заднее сиденье, где спокойно похрапывал Васик.

Потом скептически покачал головой и открыл дверцу. Лучше бы он этого не делал. Устоявшийся в салоне ужасающий аромат смешанный спиртных напитков разной степени крепости ударил ему в ноздри с такой силой, что инспектор отшатнулся на несколько шагов.

– Как же вы-то терпите такую вонь? – сдавленным голосом проговорил инспектор. – Дышать совсем нельзя...

– Пообвыкли, – пожала плечами Даша, – надо ехать все-таки. Этому пьянице завтра на работу. Нас шеф попросил отвезти – мы же не могли отказаться...

– Кошмар... – прохрипел инспектор.

Он несколько раз вдохнул и выдохнул чистый и холодный ночной воздух, который, вероятно, прочистил его мозги настолько, что инспектору пришел на ум следующий вопрос:

– А может быть, вы и сами немного того?.. – поинтересовался он.

– Чего того? – не поняла Даша.

– Немного выпимши, – пояснил инспектор Барбосов, – вот и ничего не замечаете. Ну правильно! – голос его окреп и он усмехнулся. – Все-таки в ресторане гуляли. Как там не выпить. Если еще, наверное, и на халяву!

– Я вообще не пью! – оскорбленно заявила Даша. – И подруга моя – тоже! Как вы могли такое подумать, товарищ инспектор! Мы же все-таки взрослые интеллигентные женщины! И не все в ресторане гуляют. Некоторые просто приходят туда поужинать с друзьями.

Инспектор, судя по всему, несколько смутился.

– Ну, ладно, – неохотно проговорил он, оглянувшись на свою машины, из оконца которой делал ему непонятные знаки его коллега, высунувшийся наружу по пояс. – Пускай ваш друг предъявит документы на машину и можете быть свободны.

– Это можно! – мгновенно повеселевшим голосом отозвалась Даша. – Сейчас!

Она нырнула в салон автомобиля – на заднее сиденье к Васику – предварительно набрав в легкие воздуха, словно перед прыжком в воду и принялась ловко обшаривать карманы Васикова пиджака.

В процессе обыска Васик ненадолго проснулся, поднял голову и что-то невнятно пролаял, после чего снова сомкнул веки и оглушительно захрапел.

– Н-ничего нет, – растеряно сообщила Даша, выбираясь наружу, – в его карманах ничего нет.

– Как так? – нахмурился инспектор. – Так это его машина или нет?

– Конечно, его, – подтвердила я, выходя из машины со своей стороны, – вы же не думаете, товарищ инспектор, что мы угнали эту машину.

Инспектор Барбосов озадаченно поскреб в затылке. Видимо, об этом он как раз и подумал.

– В бардачке посмотрите, – посоветовал он, – или там еще... У него с собой сумка есть какая-нибудь? Барсетка там или... папка?

– Нет, – снова заглянув на заднее сиденье, ответила Даша, – нет сумки.

Я проверила бардачок. Там, кроме наполовину истлевшей шоколадки, довольно свежей на первый взгляд сосиски и пустой бутылки из-под пива, не было ничего.

– Та-ак... – зловеще протянул инспектор, – а вот это уже хуже. Придется вам, гражданочки проехать вместе с нами...

Барбосов повернулся к своему коллеге и призывно махнул рукой. Тот немедленно выскочил из патрульной машины и стремительным шагов направился в нашу сторону.

Даша беспомощно оглянулась на меня. Я развела руками. А что я могла сделать в самом деле?

Хотя...

«Постойте, постойте, – закружилось у меня в голове, – я ведь могу заставить этих двух архаровцев в форме развернуться, залезть в свою тачку и укатить отсюда подальше. И никогда больше обо мне, Даше или Васике даже и не вспоминать. Это мне по силам – только одним взглядом и все... Однако... Эти люди все-таки представляют закон, а мои принципы не позволяют мне идти вопреки закону. Ну, если только в исключительных случаях. А то что же получается – сначала я буду использовать свои исключительные экстрасенсорные способности, чтобы отваживать гаишников, а завтра буду из магазинов продукты воровать? Нет, так не пойдет. А сейчас, вполне возможно, милиционеры успокоятся, когда Даша сунет им сотню-другую. Посмотрю. Пока не время лезть в бутылку».

– Вот, – сказал инспектор Барбосов своему коллеге, – нарушают правила дорожного движения, игнорируют дорожные знаки, да еще у них и документов нет на машину.

– Угонщики, – констатировал коллега Барбосова, смерив нас с Дашей взглядом.

– Да как вы смеете! – снова взвизгнула Даша, но милиционеров было уже не смутить.

– Можете, гражданочка, не кричать, – проговорил Барбосов, – мы представляем закон, а вы этот закон нарушаете. Правда всегда на нашей стороне будет.

– Но ваш... товарищ утверждает, что мы с подругой преступники! – негодующе заявила Даша. – такая клевета просто недопустима! Мы взрослые интеллигентные женщины и не позволим...

– А что же нам еще думать? – усмехнулся коллега Барбосова, меланхолически постукивая полосатой палочкой по голенищу высокого шнурованного ботинка. – Документов нет, этот тип... – он кивнул на вовсю храпящего Васика, – совсем невменяемый и, конечно, подтвердить, что именно он – владелец машины – не может. А если вы его специально напоили и теперь везете, чтобы... с целью похищения, а?

– Какого похищения? – пролепетала совсем сбитая с толку Даша.

– Его и машины, – коллега Барбосова снова кивнул на Васика.

– Постойте, – проговорила я, – если мы его похитили, то зачем нам его документы на машину скрывать? Так бы все прекрасно получилось, покажи мы документы...

– Он документы в ресторане потерял, наверное, – робко вставила слово Даша, – когда праздновал свой день рождения...

Минуту милиционеры озадаченно молчали, потом инспектор Барбосов выдвинул следующую гипотезу:

– Тогда он ваш подельник. Специально подделывается под владельца машины, чтобы сбить нас с толку.

– И для этого специально напился до положения риз? – поинтересовалась я.

– Не исключено...

Даша снова вопросительно посмотрела на меня. Я кивнула.

– Товарищ инспектор, – прокашлявшись, начала Даша, – я думаю, это недоразумение легко разрешится, если мы поедем с вами. Но ведь это лишние хлопоты и все такое... А вот если бы мы вам предложили...

Он полезла в свою сумочку и вытащила оттуда несколько денежных купюр.

– Та-ак... – зловеще протянул коллега Барбосова, – дача взятки должностному лицу! Нет, гражданочки, теперь вы точно с нами поедете!

– Поедете! – подтвердил Барбосов.

«Как бы не так, – подумала я, чувствуя, как энергия, сконцентрировавшаяся в кончиках моих пальцах, покалывает кожу, – как бы не так. Их всего двое. Если действовать правильно и быстро, то я легко смогу ввести их в транс почти одновременно... Ну, одного за другим с небольшим интервалом времени. Нужно только, чтобы один не успел запаниковать, видя, что его товарищ действует и движется не так, как должен действовать и двигаться. Черт, был бы только один милиционер, было бы гораздо легче»...

Инспектор Барбосов тем временем обернулся к патрульной машине и громко выкрикнул:

– Петька!

Тотчас из патрульной машины показался громадный размеров мужик в камуфляже. На груди у здоровяка болтался автомат, казавшийся совсем игрушечным по сравнению с таким чудовищным корпусом.

«Так-так, – стукнуло у меня в висках, – теперь намного хуже. Но попытаться все-таки стоит... Нужно только выбрать подходящий момент».

Милиционеры уже вытаскивали из салона нашего автомобиля Васика. Тот явно проснулся от такого неучтивого обращения и что-то орал благим матом. Здоровяк Петька отодвинув свой автомат в сторону, взял Дашу под руку, приглашая пройти вместе с ним к патрульной машине.

«Совсем плохо, – успела подумать я, – куда же Дашу уводят?»

Даша оглянулась на меня. Полная растерянность была написана на ее лице.

– Ольга... – начала она, но не договорила.

Я хотела крикнуть ей что-нибудь, чтобы подбодрить, но все мои мысли вдруг полетели кувырком от страшного душераздирающего вопля:

– Мусора!!! Вонючие козлы!!!

Конечно, это орал Васик. Инспектор Барбосов со своим коллегой заламывали ему руки, а Васик подгибал ноги, всей своей тяжестью выскальзывая из назойливых объятий милиционеров – при этом он извивался ужом и, не переставая, вопил что-то не совсем разборчивое, но совершенно оглушительное.

Здоровяк Петька, уже успевший посадить Дашу в машину, теперь бежал к своим коллегам, придерживая на груди автомат.

– Вот незадача, – пробормотала я, – как их теперь ввести в транс?

Я обогнула машину, поближе подойдя к пыхтящим от натуги милиционерам и орущему Васику. Тем временем ситуация несколько изменилась – инспектор Барбосов, вероятно тысячу раз пожалевший о том, что не согласился на предложенные деньги и выведенный из себя недостойным поведением задерживаемого, отпустил руку Васика и широко размахнулся.

Рука Васика на секунду оказалась свободной, чем Васик немедленно и воспользовался – очевидно, вообразив, что его жизнь в страшной опасности и поэтому ему нужно сопротивляться до конца, он рухнул на колени и сильно пихнул локтем инспектора Барбосова.

Удар пришелся в область детородных органов инспектора. Барбосов тоненько пискнул и замер, воздев приготовленный для удара кулак к лунному небу.

От неожиданности на несколько секунд окаменели – и второй милиционер, и здоровяк Петька, уже подбежавший к дерущимся почти вплотную.

Васик, видя, что его удары достигают цели и вовсе озверел. Очевидно, в его задурманенных алкоголем мозгах соскочил какой-то рычажок и теперь Васик вопил во весь голос:

– Убивают, бандиты проклятые убивают!! – и дубасил растерявшихся милиционеров почем зря.

Честно говоря, я тоже не ожидала от Васика такого буйства и даже онемела, когда увидела, что мой приятель мощным ударом в челюсть свалил коллегу Барбосова на асфальт и, оскалив зубы, бросился на здоровяка Петьку, явно намереваясь отобрать у того автомат.

Однако, надо отдать должное нашей милиции – подготовка кадров там идет нормально. Инспектор Барбосов, не вполне еще оправившийся от предательского удара Васика, вытащил рацию и вызывал наряд на место происшествия – говорил инспектор почему-то очень тонким голосом – словно маленькая девочка.

«Вот и все, – подумала я, – теперь воздействовать на милиционеров своим даром внушения – не только бессмысленно, но и опасно. Теперь нужно думать о том, как бы свести все это безобразие на нет... Ведь за такие дела Васику грозит минимум – пятнадцать суток. Или пятнадцать суток теперь уже не дают?»

Пока я стояла у машины, не зная, что мне предпринять, здоровяк Петька уже справился с окончательно озверевшим Васиком – придавив его к земле громадных размеров коленом, он ловко защелкнул на запястьях нарушителя наручники, и поднявшись с земли, отряхнул руки и поправил на груди автомат:

– Готово, – прогудел здоровяк Петька, обращаясь, судя по всему, к инспектору Барбосову, – и не надо было наряд вызывать. Я этого ханурика за пять секунд скрутил бы. Чего вы канителились, непонятно...

– Я его, гада... – сдавленным голосом пробормотал один из милиционеров, потирая ушибленную челюсть, – он у меня еще в отделении натерпится, падла... Оказание сопротивления при задержании.

– И нанесение тяжких телесных повреждений исполняющим свои обязанности, – пропищал инспектор Барбосов.

– Да ладно вам, – басом сказал здоровяк Петька и неожиданно подмигнул мне, – у него же беляк просто. Белая горячка... А ты, красавица, чего ждешь?

– Это вы мне? – осведомилась я.

– А кому же еще? – удивился Петька. – Тебе, конечно. Пожалуйте в машину.

– А-а...

– А ваш транспорт мы отгоним сами...

Ничего другого мне не оставалось, как подчиниться. Конечно, я могла бы сконцентрировать всю свою экстрасенсорную энергию и несколькими энергетическими разрядами уложить всю компанию на месте, но...

Но я все-таки не преступник. Мы ведь ни в чем не виноваты... Ну, кроме Васика, конечно. Так значит, разберутся и отпустят. Особенно, если Даша позвонит своим родителям, или Васик – своим.

– Красавица! – снова гуднул мне здоровяк Петька. – Не заставляй нас ждать!

– Да-да, – вздохнула я, – сейчас иду.

Васик, совершенно потерявший человеческий облик, извивался на асфальте, словно огромный червяк; рычал, лаял и пытался укусить инспектора Барбосова за форменный ботинок.

* * *

Телефон она отключила, и тотчас – родившаяся в динамиках пустота рванулась наружу – и погасила шум автодвигателей, гудки, крики, текущий под садовыми лавочками шепот; но прежде всего звуки ее собственного голоса.

Да, да, так и все было, да, так и все и начиналось – тогда, когда она – Нина – в первый раз была вынуждена расстаться с Борисом, в очередной раз выезжая за границу.

Тогда она уже была замужем. Первый муж Нины был намного ее старше и разница лет, словно длинный коридор, наполненный гулкой пустотой, с первых же дней ее замужества начала отдалять молодоженов друг от друга – и неизбежно привела к тому, что в одну из случайных поездок в родной город (Нина уехала вместе с мужем в Европу, где тот трудился на производстве, как квалифицированный специалист, необходимость в задействованности которого была такова, что его даже выписали из-за границы); да, в одну из случайных поездок в Москву Нина встретила бывшего товарища по музыкальному училищу и после бурной вечеринки с вином и танцами, осталась с ним на ночь, а потом и на всю жизнь.

Развестись с бывшим мужем оказалось на удивление легко. Нина из Москвы больше не выезжала, просто выслала заверенные адвокатом бумаги в Европу, а приехавший спустя несколько месяцев муж подписал их. Несколько часов ожидания заседания суда (Нина с молодым и будущим супругом ждала в машине на улице, а бывший муж, неловко выпрямив горбатую спину на деревянной скамье, уныло стирал с пальцев вечные чернильные пятна, которые только и запомнила Нина из той, прошлой жизни); полчаса казенного разговора, когда никто из участников процесса старался друг на друга не смотреть – и вот Москва захлопнулась вокруг Нины последним обручальным кольцом.

Прошло только несколько недель, и Нина уже получила возможность упиваться целыми днями счастья, совместными походами в кино и в гости, которых была лишена за неполный год жизни с всегда занятым первым мужем.

Все трудности жилищного, финансового либо какого-другого житейского плана Нина, да и Борис тоже – воспринимали как очередное приключение, поэтому, наверное так легко они эти трудности преодолевали.

Нина часто вспоминала это время – потом... Когда вдруг солнечное утро, всегда пылавшее за окном, независимо от того, какого положение принимали стрелки на часовом циферблате, внезапно и мгновенно сменилось угрюмой и безмолвной темнотой; и остановились старинные часы, доставшиеся Борису от его прабабушки-графини... Стрелки второй год уже показывали половину третьего не то ночи, не то пополудни, а Нина иногда подходила к неподвижным гирькам и мертвому маятнику и тихонько бормотала:

– Тик... тик...

Так вот неожиданно оборвалась лента времени, и все, что было до этого, полетело в бездонную дыру разрыва, скользя по обугленным краям.

– А ведь могло все быть совершенно иначе, – вдруг вслух проговорила Нина, – ведь Борис... Он был такой талантливый музыкант. И только-только его будущее начиналось. Он уже давал раз в месяц по одному или два сольных концерта в самых престижных залах Москвы. Еще немного и он бы получил всемирное призвание, но...

– Все очень просто, – помолчав, добавила она, – просто в поисках счастья он зашел не в ту дверь.

* * *

Нине пришлось сделать над собой усилие, чтобы подняться с кровати и подойти к окну.

Борис в соседней комнате уже затих, но Нина прекрасно знала, что это ненадолго. Ей нужно было идти к тем, кто ее этой ночью ждет, с тем, чтобы утром вернуться и принести деньги, которые все, без остатка, пойдут дяде Моне – и повторится то, что было сегодня, а ведь самое страшное – что сегодняшний день это просто слепой отпечаток вчерашнего.

Нина представила себе свернувшуюся змеиной петлей оборванную ленту времени, кем-то неведомым и страшным закольцованную в круг без начала и конца.

Под ее окнами засигналила машина.

Нина знала, что это приехали за ней, но не двинулась с места. Круг, превратившись в стальной обруч, безжалостно сдавил ей виски.

Она поморщилась и, замотав головой, шагнула к стоящему на столе телефону – оставшейся в квартире единственной вещью, которая что-то еще стоила.

Упреждая очередной гул автомобильного сигнала, Нина сняла трубку и, мучительно морщась, стала набирать номер, который припомнила только что.

Она и сама не знала, зачем делала это. Просто ей нужно было, чтобы что-то еще ее поддержало, кроме засохшим и сморщившихся белых цветов беспорядочно рассыпанных по пыльному столу.

– Алло... – проговорила Нина после нескольких ужасно длинных гудков в трубке, – алло...

– Чавой-то? – прервав гудки, вдруг спросил ее женский старческий голос.

– Мне бы... – сказала Нина, – Василия... – дальнейшую фразу она проговорила совсем без усилий, и как ей даже показалось, не размыкая губ, словно говорила она не при помощи рта, а прямо бешено стучащим и рвущимся наружу сердцем. – Я хочу услышать Василия.

– Чавой-то? – снова прозвучал в трубке старушечий голос, но Нина ничего больше не сказала.

– Ошиблись номером, – сообщил ей тот же голос, и сразу после этого застучали короткие гудки.

Нина медленно опустила трубку на рычаг.

– Вот и все, – проговорила она и вдруг почувствовала, что дрожит от смертельного страха перед жутким закольцованным отрезком времени, куда попала так давно.

За окнами снова настойчиво прогудел автомобильный клаксон.

* * *

Камера представляла из себя довольно большое помещение без окон и с одной стеной в виде решетки. Вдоль трех других стен тянулись низкие и грязные нары.

На одних нарах присели рядышком мы с Дашей, а напротив нас положили скованного наручниками Васика, который после пленения ментами впал в какой-то ступор и теперь молчал, пяля на нас страшно покрасневшие глаза. На наши вопросы он не отвечал, вообще – за все полчаса, которые мы провели в этом ужасном месте – он не проронил ни слова, и совершенно нельзя было понять, пьяный ли он до сих пор до беспамятства или протрезвел и теперь медленно приходит в себя, припоминая, что же это он такого натворил.

Кроме нас троих, никого в камере не было.

– Да-а... – в который раз вздохнула Даша, – вот уж никогда не думала, что попаду в милицию. Это же надо – сидеть в камере. Ничего себе прогулялись.

– А это разве камера? – усмехнулся давно подслушивавший наш разговор дежурный, который сидел, раскачиваясь на стуле, прямо за решеткой. – Это вовсе и не камера. Это только обезьянник. Мы здесь алкашей держим и других... мелких нарушителей порядка. А камера в подвале. Там-то настоящие преступники и сидят.

– Значит, нас не считают настоящими преступниками? – обрадовалась Даша.

– А я почем знаю, – пожал плечами дежурный и откровенно зевнул, – камера под завязку забита, вот вас первых сюда и сунули. Мне же не докладывают – кого и за что задержали. Я же не майор...

– Можно все-таки позвонить? – в который уже раз спросила Даша у дежурного.

– Нет, нельзя, – покачал он головой, – я не имею права выпускать вас отсюда без специального разрешения. А где разрешение?

Разрешения не было. И мы, и дежурный – знали об этом прекрасно. Даша ничего не ответила на глупый вопрос. Я – тоже.

– Нас ведь скоро отпустят, – сказала только я, – так чего уж... Нам просто позвонить и все недоразумения сами собой разрешаться.

Дежурный молчал, раскачиваясь на стуле.

– Они и так разрешаться, – включилась в разговор Даша, – только – после моего звонка – в десять раз быстрее. А пока ваши коллеги раскачаются... Что же нам теперь – всю ночь здесь сидеть. Еще заразу какую-нибудь подхватим...

– Вот вас, например, за что задержали? – поинтересовался вдруг дежурный.

– Да ни за что! – в один голос воскликнули мы с Дашей.

– Тогда чего вы беспокоитесь? – снова зевнул дежурный. – Ни за что – значит, скоро выпустят. Посидите, отдохните...

– Посидим, – неожиданно злобно проговорила Даша, – только как бы вам вместо нас не сесть... После того, как все выяснится.

Дежурный равнодушно рассмеялся.

– Сколько раз я уже эту песенку слышал, – высказался он, – мэром города угрожать будете? Или самим Путиным.

– Ну... Путиным, не Путиным, а... – Даша загадочно усмехнулась, – знаете, кто это такой?

Она указала на Васика.

– Алкаш какой-то, – поглядев, ответил милиционер.

– Алкаш-то он алкаш, – согласилась Даша, – но если б вы знали, кто его папа...

Не договорив, она замолчала, сохранив в конце фразы интригующую загадку. Дежурный, однако, никакого интереса к родителям Васика не выказал. Он меланхолично сплюнул и потянулся за сигаретами в карман форменной куртки.

– А папа его, – не выдержала Даша, – не последний человек в Москве. Он...

Тут Даша, усмехнувшись, назвала фамилию очень известного в городе бизнесмена-олигарха. Дежурный усмехнулся.

– Хватит дурить-то, – проговорил он, – дети таких родителей не сидят по обезьянникам. Они все в Испаниях и Америках сидят... в испанских и американских обезьянниках... А вот вас, гражданочка, если много будете разговаривать, я сведу вниз – в подвал. В женскую камеру. Там как раз партия проституток-кокаинисток парится. Хочешь?

Победоносная ухмылка разом слетела с бледного Дашиного лица и она снова надолго замолчала, уставясь в пол.

Я решила не отвлекать ее разговорами. Прислонилась спиной к холодной каменной стене и задумалась, закрыв глаза.

«А ведь всего этого могло и не быть, – размышляла я, – если бы я сразу ввела в транс того гаишника... инспектора Барбосова. Он бы вернулся к своим в патрульную машину и сообщил бы, что все в порядке... И менты по своим делам поехали бы... А я... С другой стороны – нехорошо ведь так с представителями власти обращаться. Я не могу использовать свой дар во зло. И отождествляться с экстрасенсами-преступниками, гипнотизирующими милиционеров, чтобы избежать задержания. Но... Если б я знала, что так все выйдет, то, наверное, все-таки попробовала бы. Мы же ведь ничего такого не сделали с Дашей. И машину не угоняли... Кто же знал, что Васик по пьянке потерял где-то свои права? И бумажника у него Даша не нашла. И телефона мобильного. Вот ведь растяпа, этот Васик. Теперь из-за него сиди здесь... в клоповнике, как последний бомж».

От размышлений меня отвлек какой-то неясный шум. Я поглядела на дежурного. Он тоже прислушался и внезапно вскочил со стула, торопливо притушив сигарету.

– Еще одного пациента притаранили, – пробурчал он, – но мою-то голову.

Он нахлобучил фуражку поглубже и шагнул в коридор, оставив дверь открытой. Я встала с нар и подошла к решетке. И прислушалась.

– Кого привезли-то? – услышала я голос нашего дежурного.

– Психа одного, – ответили ему, – отмороженный придурок. Вроде ширнутый чем-то. У подъезда напал на тетку с сумками. Чуть не убил ее железным прутом. Пытались выяснить – за что – он молчит. Все твердит про какой-то последний и решающий бой. Абсолютно невменямый.

– Так зачем его в обезьянник-то? – воскликнул дежурный. – Не хватало мне еще отморозка! У меня там трое... вроде приличные люди. Причем двое – женщины. А вы мне психа какого-то... Вниз его – в камеру.

– Да нельзя в камеру! – закричали сразу несколько голосов. – Там и так битком набито. Ни одного человека не втиснешь. Сегодня же рейд был по анашным точкам. Нарков – полная коробочка. А они все гнилые, как на подбор. Еще от недостатка воздуха подохнет кто – а нам отвечать! Скажут – специально уморили.

– А если ваш псих моих пациентов ухайдакает?! – не сдавался дежурный. – Тогда мне придется отвечать. Ты-то, Смирнов, как обычно выкрутишься, а я...

– Ладно, – перебил тот, кого называли Смирновым, – хватит базарить. Никого он не убьет. Он в наручниках. Тем более, давно уже успокоился – только бормочет что-то. А если хочешь, я постою рядом с тобой у обезьянника – подежурю. Если что – то успеем его скрутить – вместе-то...

– А вот и хочу! – заявил дежурный. – Тогда и на тебе тоже ответственность будет.

– Договорились, – ответил ему Смирнов.

– Ну и все, – усталым голосом резюмировал наш дежурный, – заносите, ребята.

Как только топот нескольких ног стал ближе, я отошла от решетки и села на свое место рядом с Дашей.

Даша так же безучастно, смотрела в пол. Васик ничего не выражающими глазами пялился в стену. Даже на расстоянии в два с половиной метра от него нестерпимо несло ужаснейшим перегаром.

Ну, хоть они ничего не слышали – не прислушивались. Вот еще – не было печали. Так теперь еще и психа в наш обезьянник приволокут...

Додумать мысль я не успела. К решетке вместе с нашим дежурным подошли два милиционера. Под руки они вели какого невысокого коренастого человека с короткой стрижкой в потрепанной одежде с бледным, разбитым в кровь лицом. Ноги задержанного подгибались, будто на плечах его лежала невыносимая тяжесть, а руки были скованы наручниками. Приглядевшись, я заметила, что наручники на запястьях застегнуты очень плотно – железо врезалось в кожу чуть ли не до крови.

Должно быть, это было очень больно, но задержанный явно не чувствовал этой боли. Он, кажется, вообще ничего не чувствовал. Бормотал только что-то неразборчивое себе под нос.

Лязгнула решетчатая дверь, и задержанного прямо в наручниках швырнули на бетонный пол камеры. Дверь тут же захлопнулась.

Один из милиционеров попрощался за руку со своими коллегами и ушел. А другой – чья широкая физиономия была украшена пышными пшеничными усами – видимо, тот самый Смирнов – закурил сигарету и, заложив руки за портупею, остался стоять напротив решетки.

Дежурный снова уселся на свой стул.

– О, господи, – проговорила Даша, очнувшись от своих размышлений, – он же избит весь! Он едва живой, а вы его в наручниках на камень швыряете. Звери.

– Добрая какая, – ухмыльнулся Смирнов, не выпуская сигаретку изо рта, – тебя бы на место той тетки, которую он арматуриной отоварил...

– Какой тетки? – спросила недоуменно Даша, но никакого ответа не получила.

Задержанный долгое время не пытался подняться. Наконец он пошевелился и сел, прислонившись спиной к опущенным нарам напротив решетки.

Милиционер вдруг вздрогнул, вглядевшись в его лицо.

– Слышь, – сказал он дежурному, – посмотри-ка на этого гаврика... Никого он тебе не напоминает?

Дежурный поднялся со своего стула, подошел к Смирнову и присел на корточки, посмотрел на отделенного от него решеткой мужчину.

– Кажись... – начал было он, но прервал сам себя, – да нет, не может быть.

– Как это не может! – как-то встревоженно воскликнул Смирнов и тоже приземлился на корточки рядом с дежурным. – Посмотри! Как две капли воды.

Даша посмотрела на безучастного ко всему, что происходит вокруг мужчину и тихо охнула. Я тоже не удержалась и глянула в лицо скованного. Да, черт возьми! Где-то я видела этого человека... Постойте, постойте... По телевизору я его видела... И не один раз – много раз! Спортивная передача, канаты, гонг, трусы до колена... Перчатки. Удар, удар! Нокдаун! Ну, точно, это он, всемирно известный...

– Это он! – взволнованно проговорил дежурный, поднимаясь на ноги. – Точно он... Только как он... Нет, не может быть. Двойник?

– Нет, не двойник, – Смирнов глядевший на скованного наручниками, как зачарованный, уверенно тряхнул головой, – тот же шрам у левой брови... А нос! Посмотри на его нос!

– Эй, мужик! – позвал дежурный задержанного. – Тебя как зовут?

Задержанный приподнял голову. В глазах его, мутных и полузакрытых, на секунду качнулось нечто осмысленное.

– То-оша... – протянул задержанный.

– Антон, значит, – ошарашенно выговорил дежурный, – подумать только – кто у нас в обезьяннике сидит. Сам Буденный! Антон Семенович! Десятикратный чемпион мира по боксу в полутяжелом весе.

– Мать твою, – сглотнув, негромко произнес Смирнов, – я же его поклонником был, когда он десятый раз американских негров мочил и чемпионом мира становился. А помнишь про него говорили, что он, мол, свою родословную ведет от того самого Буденного. Который это... в гражданскую войну воевал?

– Ага, – подтвердил дежурный, – просто глазам своим не верю. Такой спортсмен... Такой великий человек, а так нехорошо кончил... За что его, говоришь, забрали? Тетку прутом чуть не забил до смерти?

Смирнов, не сводя глаз с Буденного, молча кивнул.

– Мать твою, – снова сказал Смирнов, – мать твою...

Я внимательнее вгляделась в окровавленное лицо экс-чемпиона. Что-то странное было в его глазах. Что-то странное и что-то до боли знакомое.

Мужчина на полу вдруг поднял голову и посмотрел на меня. Прямо в глаза мне.

По его лицу прошла судорога. Губы его дернулись, будто он что-то хотел сказать, но в тот момент словно острая боль прошила насквозь его крепкое тело.

Буденный вскочил с пола, сделал несколько неровных шагов к решетку и снова рухнул – на этот раз ничком, сильно ударившись лбом об бетонный пол.

Даша вскрикнула.

Милиционеры стояли безмолвными манекенами. Смирнов только разводил руками и что-то растерянно мычал.

Я успела оправиться первой. Я спрыгнула с нар и подбежала к неподвижно лежащему на полу телу. С большим трудом перевернула бывшего спортсмена на спину. Лоб его был рассечал, но глаза смотрели прямо и вполне осмысленно.

– Он сказал... – выговорил Тоша, – он сказал... – и по лице его побежали волны судорог. Казалось, говорить ему так же сложно, как идти против ураганного ветра, – он мне сказал...

Пена выступила на его губах и он закашлялся.

Глаза его начали стекленеть, и я поняла, что этот человек сейчас умрет. Но прежде чем последняя судорога замерла гримасой смерти на его лице, ему удалось выговорить:

– Он сказал, что это в последний раз... Так и получилось – в последний раз...

– Кто сказал? – спросила я. – Кто?

– Дядя Моня...

Даша ахнула от удивления и страха.

Бывший чемпион дернулся и вытянулся на бетонном полу уже мертвым. Словно что-то ударило меня, и я заглянула в его глаза, пока они совсем не остекленели...

Когда мне наконец удалось отвести взгляд от мертвых зрачков и отшатнуться в сторону, сил у меня больше не осталось. Меня била крупная дрожь, пот выступил у меня на лбу и только одно желание целиком овладело моим сознанием – чтобы я никогда больше не видела того, что увидела секунду назад.

В глазах умирающего на полу милицейского участка человека я увидела тот самый страх, который мучил меня с тех пор, когда заглянула в сознание Нине Рыжовой.

Почему? Почему?

– Дядя Моня... – вспомнила я последние слова Антона Семеновича Буденного.

Глава 6

Отпустили нас примерно через час. Спустя минуту после того, как разбился о бетонный пол несчастный экс-чемпион Тоша, милиционеры очнулись от странного оцепенения и побежали за врачом – вдвоем.

Правда, потом наш дежурный все-таки вернулся – очевидно, решил на половине дороге, что вдвоем бежать за врачом незачем, и что покидать свой пост ему, как дежурному, не полагается.

– Вы это... – сказал он тогда нам с Дашей, блуждая глазами и беспрерывно оглядываясь на совершенно пустой коридор, – вы же это... все сами видели? Видели ведь?

– Да, – проговорила Даша, поджимая ноги и все так же глядя в пол, на котором остывало мертвое тело.

– Вы же видели, что мы его не били совсем, – запинаясь, продолжал вконец растерявшийся дежурный, – так что – будете свидетелями. Он сам упал и разбился. А... Он ведь, наверное, был пьяный или обколотый... Просто так ведь на людей с арматурой не бросаются...

– Ну да, – сказала я, сама не зная зачем, должно быть, чтобы посильнее досадить вредному милиционеру, принявшему теперь такой жалкий вид, – когда руки до черной крови наручниками стянуты, тут не до красивой походки. Вот он и запнулся. А шумиху могут раздуть вполне – покойный ведь все-таки известным человеком был...

Сама не знаю, почему я это сказала... Внутри у меня была сосущая пустота, и, наверное, чтобы эту пустоту чем-то заполнить, я и выпалила эти злые слова.

– А и правда, – засуетился вдруг дежурный, – ты это... вы это... не говорите, что он был в наручниках... То есть – он был, а мы потом сняли...

Он загремел ключами, открывая решетчатую дверь, потом вошел в наш обезьянник и долго – осторожно ступая ногами – приближался к мертвецу.

Потом, видимо, решившись, дежурный стал действовать быстро и верно. Он наклонился над трупом, перевернул его на живот и скоро освободил скованные наручниками руки.

Труп едва заметно пошевелился – дежурный проворно отскочил в сторону – и мертвые руки скользнули со спины на пол, тяжело ударившись все еще стиснутыми кулаками, обвитыми венозными бечевками, о холодный бетон.

Даша вздрогнула.

Дежурный тут же спрятал наручники.

Потом прибежал милиционер Смирнов с двумя врачами, которые протиснули через узкую решетчатую дверь носилки. Они погрузили тяжело и неподвижное тело на носилки и унесли – дежурный суетился вокруг и бестолково пытался помочь.

Нас с Дашей и с Васиком продержали еще немного. Потом вызвали к следователю, вежливо попросили подписать копию протокола, потом мы подписывали какие-то бумаги относительно смерти задержанного – уже в качестве свидетелей, потом милиционер Смирнов, ставший вдруг тихим и подавленным, после того как с ним наедине поговорил следователь, отвез нас на патрульной машине домой к Даше.

Там мы и встречали рассвет.

* * *

– Д-да-а... – проскрипел Васик, обняв гудящую голову обеими руками. – Вот так дела-а... Ни хрена не помню. Надо же так нажраться было...

Мы сидели на кухне в Дашиной квартире и пили обжигающе-горячий ароматный кофе. За окнами постепенно синело.

Даша все больше молчала, да и я не была особенно разговорчивой. Я все не понимала, что могло связывать девушку Нину, умершего десятикратного чемпиона по боксу Антона Семеновича Буденного и этого загадочного типа – дядю Моню.

Не понимала и мучилась от этого.

– Помню, что катался весь день пьяный по городу, – гудел, уставясь в стол, Васик, – помню, что с утра очень плохо мне было, что пил сначала в кабаке на Тверской, а потом... с мужиками какими-то в сквере, а потом... с какими-то бабками. А потом один в машине. Больше ничего не помню... Как в тумане все.

Даша молчала. Я тоже.

– Так что же все-таки случилось? – спросил Васик и поднял голову. – Почему нас на ментовской тачане сюда подвезли? И где, кстати говоря, моя тачка?

– В ментовке, – ответила Даша, меланхолично размешивая кофе в своей чашечке, – завтра заберешь.

– Конфисковали? – ахнул Васик. – А за что так они меня, мусора поганые?

Я только усмехнулась.

– Ах да, – спохватился Васик, – я же пьяный был... Вот они и...

Я отхлебнула кофе и посмотрела за окно. Мысли начали проясняться у меня в голове – небо все светлело и светлело, приобретая теплые оттенки взамен на холодную синеву.

– Значит так, – проговорила я, обращаясь главным образом к Даше, – что мы имеем?

Даша зябко передернула плечами и посмотрела мне в глаза. Я вдруг заметила, что мыслями моя подруга далеко-далеко отсюда. Все в той же комнате без окон с одной решетчатой стеной.

– Страшно, – словно забывшись, проговорила Даша, – очень страшно мне...

– А мне как страшно! – подхватил Васик. – Это ж надо – ничего не помнить! Может быть, я три убийства совершил... Нет, пить надо бросать, однозначно. Так и до белой горячки допиться нетрудно. Кстати, кто-нибудь знает, откуда у меня фингал под глазом?

Ответа он не получил и, посмотрев на нас, вздохнул и печально констатировал:

– Не иначе, как мусора постарались. – потом подтвердил свои же слова. – Они, они, суки мусарские, кто же еще так может отделать человека...

– Итак, – снова проговорила я и посмотрела Даше прямо в глаза, – имеем мы следующее. Нина ходит зачем-то к какому-то странному дяде Моне...

– К какому дяде Моне она ходит?! – завопил Васик, подпрыгивая на стуле. – Это кто вам сказал?

– Ты же и сказал, – ответила ему Даша.

– А зачем она туда ходит? – немедленно задал следующий вопрос Васик.

– Это мы и пытаемся выяснить, – сказала я, – теперь следующее...

– Ну нет! – энергично взмахнув руками, закричал Васик. – Вы мне объясните, зачем она ходит к этому дяде Моне, и кто такой дядя Моня? Это что – ее любовник, что ли? А-а... это она от него возвращалась тогда утром?

– Васик! – строго произнесла Даша. – Ты можешь помолчать пять минут. Тут и без тебя пухнет голова, а ты еще... Сейчас мы немного поговорим с Ольгой... Более или менее все расставим на свои места, а потом расскажем и тебе. Потерпи. Тем более, что и рассказывать нечего...

Васик тут же притих.

– Что еще нам стало известно, – продолжала я, – это то, что дядя Моня – человек непростой.

– Загадочный человек, – высказалась Даша.

– И мне кажется, что он каким-то образом причастен к гибели этого Буденного, – добавила я.

– Несомненно, – кивнула Даша, – странной гибели. Если не сказать больше.

Она снова передернула плечами.

– И что же получается? – проговорила я. – Получается, что нам позарез нужно познакомиться с этим самым загадочным дядей Моней.

Я сказала это и явственно ощутила ледяной ком у себя в желудке. Мне вовсе не хотелось знакомиться с загадочным дядей Моней – это я знала точно. Я чувствовала в себе могучую силу, но от одного имени дяди Мони мне становилось не по себе, хотя я никогда дядю Моню не видела.

– Да, – тихо сказала Даша, – нужно. Только как нам его найти?

– Через тех самых бабушек, – напомнила я, – с которыми пил Васик.

– Ага, ага, – не удержался Васик, – они классно бухали. Это-то я больше всего и запомнил. Одна такая – р-раз – раскрутила бутылку и все содержимое себе в желудок. Даже я так не смогу... Наверное. Надо попробовать.

– Перестань, – поморщилась Даша, – не мешай.

Васик снова заткнулся.

– Или через приятелей твоих родителей, – сказала я, – через ментов. Не может быть, чтобы такой выдающийся человек, как этот дядя Моня, нигде никогда не отметился.

– С другой стороны, – проговорила Даша, – кроме этого дурацкого имени... «дядя Моня» мы ничего об этом человеке не знаем. И если ментов о-о-чень хорошо попросить, они по меньшей мере неделю будут проверять по картотеке, да свои варианты выдавать... В общем, тягомотное это для них занятие...

– Понятно, что тягомотное, – сказала я, – но нам и такого хода нельзя упускать. Даша, ты позвони завтра утром... то есть – сегодня... объясни отцу ситуацию. Ну, не всю конечно, ситуацию... Ну, ты понимаешь, конечно. Сделаешь, Даша?

Она кивнула.

– А я займусь старушками, – закончила я.

– Моими старушками? – снова не выдержал Васик. – А что они сделали?

Мы переглянулись с Дашей.

– Ладно, – сказала моя подруга, – я думаю, пора нам все Васику рассказать.

– Тем более, что его это касается в первую очередь, – добавила я.

– Точно, – проворчал Васик. – Я между прочим, пока вы тут кофе варили, цветы Нине послал.

Мы с Дашей переглянулись.

– Что ты послал? – переспросила Даша.

– Цветы, – сказал Васик, томно вздохнул и глаза его затуманились. – А что?

– Ничего, – сказала я, – как это ты умудрился?

– По телефону, – ответил Васик, – вы прямо как первобытные... Как еще цветы посылают? Заказал, назвал адрес, а бабки они с моей кредитной карточки снимут. Теперь у нас это просто – совсем как в Европе сервис... Ненавязчивый.

– Нормально, – проговорила Даша, посмотрев на меня. – Он ей цветы посылает...

– Да что вы все! – воскликнул Васик раздраженно. – Я своей любимой девушке цветы послать не могу, что ли? И вообще... Что там у вас за тайны.

– Сейчас, – сказала Даша, – узнаешь.

Васик выпрямился на стуле – приготовился слушать.

– Ну что там у вас? – произнес он нетерпеливо. – Рассказывайте, наконец.

* * *

Белые розы. Двадцать пять штук. Нина снова пересчитала цветы в букете. Огромный букет из двадцати пяти крупных роз.

Посыльный принес букет. На этот раз букет был без открытки, но Нина прекрасно знала, от кого эти цветы.

– Конечно, от Васика, – тихо проговорила она, погладив нежные бутоны, – от кого же еще... Поклонников у меня теперь, кроме него нет... Старых знакомых я всех растеряла. Так что ошибки здесь быть не может.

Она отвела взгляд от букета на столе и посмотрела за окно. Солнце взошло уже высоко и желтый свет пробивался через узкие щели плотных штор.

Глаза Нины смыкались, она отошла от окна и опустилась на кровать. Эта ночь для нее выдалась очень тяжелой, но и денег сегодня заработанных было достаточно, чтобы...

– Как спать хочется, – прошептала она, – как хочется спать. Только бы полчаса мне отдохнуть и я была бы свеженькой, словно эти цветы...

Нина снова глянула на белеющий на столе букет. Сравнение ее самой с цветами, пришедшее неожиданно на ум, вдруг показалось ей таким нелепым, что она не удержалась от нервного смешка.

– Розы, – повторила она и прихлопнула ладонью рвавшееся изнутри истерическое хихиканье.

В соседней комнате скрипнула кровать.

«Опять, – стукнуло в голове у Нины, – снова начинается... Нет, никаких полчаса отдыха. Нужно идти к дяде Моне. Немедленно»...

– Нина!! – раздался из-за стены голос, полный мучительной тоски и смертельного страха. – Нина, пожалуйста...

Нина молчала, закрыв глаза. У нее было еще несколько минут отдыха до того, как Борис доберется до ее комнаты, откроет дверь и возникнет на пороге.

Снова в соседней комнате скрипнула кровать и срывающийся на хрип голос позвал:

– Нина!

Нина ждала, не открывая глаз. Однако, дверь комнаты, отделенной от нее стеной, не скрипнула, и шаркающие шаги не долетели до ее слуха.

– Нина! – снова раздалось. – Ни-ина... Я знаю, ты там... Я слышал, как ты пришла... Нина мне нужно... Нина, поскорее, я прошу тебя...

Надсадный кашель прервал почти неразборчивую речь.

Нина открыла глаза.

«Он уже не может подняться с кровати, – догадалась она, – уже не может подняться и дойти ко мне в комнату. Боже мой, сколько ему осталось? Еще неделя. Или два-три дня? Или того меньше?»

Мысль о том, что она скоро может потерять человека, которого любила и, кажется, любит еще до сих пор, была невыносима. Нина поняла вдруг, что она могла бы выносить весь ужас, длящийся уже почти год, снова и снова, лишь бы только Борис был жив.

– Ни-и-ина...

Она поднялась на ноги и взгляд ее вдруг снова зацепился за ослепительно белый букет на столе.

«Бориса скоро не будет, – ударила ей в голову мысль, – но дядя Моня меня не отпустит от себя. Пусть ему не удалось сделать со мной то, что он сделал с Борисом, но всегда будет сохраняться опасность, что он сможет сделать то же самое с тем человеком, который будет со мной... Этот Васик... Он очень милый парень и влюблен в меня так, что вряд ли оставит меня в покое... Рассказать ему все? Нет, тогда он примет меня за сумасшедшую или... Или – что еще хуже – дядя Моня узнает о том, что я кому-то о нем рассказываю – а он наверняка об этом узнает – и... Лучше не думать о том, что будет тогда, когда дядя Моня узнает... А этого парня – Васика – нужно отвадить от себя раз и навсегда»...

Последняя мысль качнулась между висков Нины и она не удержалась и разрыдалась. Так долго ее жизнь состояла из ужаса и покорного одиночества, что чистые белые цветы на ее столе, казались теперь неземными и нереальными. А то существо, что находилось сейчас в соседней с ней комнате, уже мало походило на человека и лишь в отдельные моменты, когда лицо Бориса озаряло осмысленность, Нина вспоминала о том, что она все еще любит этого человека.

«Другой любви у меня уже не будет, – подумала она, – ни Васик, никто другой не смогут заменить мне того человека, которым когда-то был Борис. И это правда. Только вот правда еще и в том, что непрерывно следящий за мной дядя Моня – я чувствую каждую минуту на своей спине тяжелое тавро его взгляда – дядя Моня никогда не оставит меня в покое и погубит любого, кто будет рядом со мной... Так как же мне убедить Васика отстать от меня?»...

Какая-то смутная мысль вдруг всплыла на поверхности ее сознания, как вдруг тесную квартирку заполнил душераздирающий вопль:

– Ни-и-ина!! Тварь! Сволочь! Гнида!!! Принеси! Принеси! Принеси!

Нина рванулась за дверь, стараясь на растерять по дороге неясные очертания пришедшей ей на ум идеи.

* * *

– Да, папа, – ласково пела в телефонную трубку Даша, – у меня все в порядке. А номер телефона Владимира Михайловича зачем мне нужен? Да... Ты понимаешь, у Васика неприятности с милицией... Нет, нет, ничего серьезного. Просто Васик влип, как обычно, в неприятную историю и теперь с него взяли подписку о невыезде...

Даша замолчала на минутку, собираясь с мыслями, а потом, видимо, что-то пришло ей в голову и она принялась самозабвенно врать дальше:

– Васик поздно ночью возвращался домой на машине и его остановили менты на улице. Оказалось, что неподалеку машина, похожая на машину Васика сбила человека. Свидетелей происшествия не было... – тут Даша уловила некую логическую неувязку в своем повествовании и тут же исправилась, – то есть – почти не было... Был какой-то пьяный мужичонка, который и описал машину, сбившую человека. А тот человек, которого сбили? Мертв, конечно... Так что, с Васика взяли подписку о невыезде, и теперь каждый день таскают к следователю. А он-то ни в чем не виноват! И машина у него не помята и вообще... Что?

Даша надолго замолчала, слушая, что говорит ей отец. Через минуту она пожала плечами и несколько озадаченно посмотрела на Васика.

– Что? – шепотом спросил у нее Васик.

– Как ты говоришь, папа? – немедленно переспросила Даша у отца. – Почему Васик не обратится за помощью к своему собственному отцу?

– Он за границей! – прохрипел Васик в ответ на вопросительный взгляд Даши.

– Отец Васика за границей, – быстро проговорила Даша. – Конечно, он мог бы помочь, но теперь... Когда приедет, не знаю, а что-то делать нужно срочно. Менты, скорее всего, прознали, что папа Васика большая шишка и теперь хотят стрясти с него деньги.

Даша снова замолчала. Она слушала, кивая головой.

– Понятно... – сказала она наконец, – ага, что еще? Передать трубку Васику?

Васик отрицательно замотал головой и энергично замахал руками.

– А его сейчас нет, – ответила Даша, – он попозже обещал приехать.

Васик облегченно выдохнул.

– Ненавижу врать по телефону, – тихим шепотом сообщил он мне, – тем более, что мне это приходится делать очень часто. Каждую неделю вру по телефону собственному отцу – когда прошу денег.

– Отлично! – просияла Даша.

Она прикрыла трубку ладонью и негромко сказала, повернувшись к нам:

– Сейчас он даст номер телефона!

И снова в трубку:

– Да-да, папа, записываю... Пронин Владимир Михайлович... Так-так... Пятьсот шесть...

Через минуту она положила трубку.

– Вот и все, – сказала Даша, – половина дела сделана. Папа поверил в мои россказни и дал телефон дяди Володи. А знаете кто такой дядя Володя?

– Пронин Владимир Михайлович? – переспросила я. – Кажется, где-то я эту фамилию слышала...

– Большая ментовская шишка, – сказал Васик, – мой батя его тоже знает, но я только два раза видел мельком... По телевизору.

– А я дядю Володю Пронина знаю отлично! – заявила Даша. – Когда я еще маленькая была, он к нам в гости часто приходил. И когда я выросла – он тоже часто бывал у нас – мой отец, когда поднялся в бизнесе, какие-то контакты через него устанавливал во всяких разных министерствах. Дядя Володя мне точно поможет. Только ему, наверное, нужно все рассказать, как есть. А то ведь менты – они такие. Они вранье сразу чуют – на расстоянии пяти километров. Это у них профессиональное.

– Рассказать ему все? – проговорила я. – Мне эта идея не очень нравится. Ведь у нас никаких улик-то нету... Все, чем мы располагаем, это догадки и... и мои собственные домыслы, которые основываются целиком на результатах экстрасенсорных опытов. Как такому менты поверят?

– Какие-нибудь менты, может быть, и не поверят, – сказала Даша, нисколько не растерявшись, – а вот дядя Володя поверит точно. И даже если не поверит, то... Все равно постарается мне помочь. Он ко мне очень хорошо относится. Да и отцу моему многим обязан.

– В любом случае попытаться стоит, – сказал Васик. – Нужно найти этого козла дядю Моню. Если он и правда – что-то нехорошее моей Нине делает, то я его урою тогда, ублюдка. Он у меня кровью умываться будет, гнида... Кишки на березу наматывать...

– Прекрати! – поморщилась Даша. – Что за людоедские такие замашки?! Лучше помолчите немного. Я сейчас буду дяде Володе звонить – договариваться о встрече.

Мы с Васиком послушно притихли.

* * *

– Дома твой дядя Моня, дома, – проворчала старуха, пропуская Нину в прихожую, – проходи, а то дует... Вот как будешь старой, так поймешь, что такое сквозняк, стерва. Вот тогда твои косточки-то и поломает, шлюха, будешь знать, как в коротких юбочках щеголять, бесстыдница... Дрянь подзаборная. Проходи, говорю, скорее!

Стараясь на обращать внимания на злобную старуху, чье ворчание сегодня почему-то здорово задевало ее, Нина сделала несколько шагов по направлению к обшарпанной деревянной двери. Она шла в полной темноте, вытянув вперед руки, как ходят люди с черной повязкой на глазах.

Несколько ударов по шершавой деревянной поверхности – и дверь открылась.

Нина вздрогнула – дядя Моня стоял прямо напротив нее, сложив сухие ручки на выпуклом животе, он улыбался, склонив голову влево. Лампочка под потолкам раскачивалась, словно по ней только что ударили так сильно, что едва не разбили – тени от нагроможденного в комнате хлама метались по стенам, словно крылатые призраки.

Нина поежилась.

– Здравствуй, здравствуй, – проговорил старик дядя Моня, склоняя голову вправо, – а я тебя ждал.

«Он меня ждал? – мелькнул в голове у Нины недоуменный вопрос. – Что это значит? Сколько раз я была у него и он никогда не говорил мне, что меня ждет. И что с этой лампочкой. Из-за нее кажется, будто вся комната населена демонами... Боже, до чего же страшные тени мечутся по стенам»...

Дядя Моня ласково улыбнулся и вдруг склонил голову в почтительном поклоне. Нина инстинктивно отступила назад.

«Что это с ним? – мелькнула в голове ее мысль. А что с этой лампочкой? Уже прошло больше трех минут, с тех пор, как я оказалась в этой комнате, а она все так же раскачивается – на на йоту не замедлила своего движения. Даже, кажется, сильнее стала раскачиваться, будто кто-то невидимый ее подталкивает»...

Ее даже замутило от неожиданно нахлынувшего страха.

– Принесла денежки? – осведомился дядя Моня.

Не в силах произнести ни слова, Нина кивнула. Она достала из кармана деньги и сунула их в угодливо протянутую узкую ладошку.

Дядя Моня мгновенно пересчитал смятые купюры и удивленно улыбнулся.

– Здесь больше, чем обычно, – сказал он, – ты хотела что-нибудь еще?

Нина снова кивнула.

– Что? – спросил дядя Моня.

Нина попыталась ответить, но вместо слов с ее губ сорвалось только прерывистое рыдание.

«Нет, – мелькнуло у нее в голове, – я не могу поступить так. Лучше просто поговорить с Васиком, но... Но сделать то, что я собиралась сделать – это выше моих сил. Я не имею права»...

– Так что ты хотела? – выждав паузу, проговорил дядя Моня. – Говори, не стесняйся... Ты же помнишь, что я твой друг и всегда готов тебе помочь. Говори.

Но Нина не стала говорить. Крепко зажмурившись, она повернулась и вышла.

Дверь захлопнулась за ней.

* * *

На работу я, конечно, не поехала. Позвонила, сказалась больной и взяла отгул за свой счет. Даша только что укатила на такси в своему Владимиру Михайловичу Пронину – дядя Володе, а я поехала к дому номер двадцать пять – на этот раз на метро – общаться с бабушками.

Васика мы оставили дома, поскольку ни к Владимиру Михайловичу, ни, тем более, к бабушкам, ему лучше было не соваться. Васик с нашим решением и не спорил. Он тут же улегся на диван и уснул.

Надо думать, так и проспит до вечера – надо же ему набраться сил после вчерашней грандиозной пьянки.

Я выбралась из станции метро на поверхность и огляделась. Ага, вон тот самый дом, где живет Нина. Вот ведь какая удача – от станции метро всего несколько минут идти.

Я быстро преодолела расстояние до Нининого дома, вошла во двор и направилась к нужному мне подъезду. Потом немного замедлила шаги и прищурилась, пытаясь рассмотреть...

Кажется, там сидели на лавочке какие-то бабушки... Да-да! Те самые, которые мне нужны. Вроде подходят по пьяным описаниям Васика. Он говорил, что они пили с ним водку...

Я присмотрелась и открыла от удивления рот – бабушки на лавочке действительно хлестали водку. Причем прямо из горлышка бутылки. Вот это да!

Усмехнувшись, я подошла поближе и вся картина открылась мне. Тут уж я никак не могла удержаться от изумленного восклицания.

Бабушки развалились на лавочке в позах отдыхающих разбойников. Ситцевые платочки сбились с седых голов, пальто были расстегнуты и обнажали нечистое нижнее белье фасона сорок пятого года. В сгнивших остатках зубов старушки сжимали сигареты, под лавочкой стояла большая литровая бутыль дорогой водки, полуторалитровая бутылка «Пепси» и новенький, явно только что купленный магнитофон, из динамиков которого неслись надрывные звуки какой-то варварской песни:

– Мы бежали-и-и-и из зоны-ы-ы-ы, замочив вертухая-а-а-а, мы бежали-и-и-и из зоны-ы-ы-ы, покати нас шаро-о-о-м!!! По тундре-е!..

– По железной дороге-е!!! – немедленно начали подвывать под припев бабушки, не выпуская из ртов тлеющих сигарет. – Где мчится поезд «Воркута-Ленингра-а-ад»! Мы бежали с тобою-у-у... уходя от погони-и-и... а шта-абы нас не настигну-у-ул... пистолета разряд!!!

В радиусе сотни метров вокруг бабушек не было ни детей, ни привычно гуляющих пенсионеров – никого.

– Вот это да, – снова пробормотала я себе под нос, подходя ближе.

Когда я приблизилась вплотную, одна из бабушек, отхлебнув из бутылки водки, хрюкнула и завалилась на бок.

– Дура ты, Сикуха, – отреагировала на это ее подруга, – пить не умеешь, старая дура, а туда же... Смотри на меня – как надо...

Старушка раскрутила бутылку водки и опрокинула вскипевшую жидкость себе в глотку.

– В-вот так, лахудра позорная... – икнув, проговорила она и, неожиданно закатив глаза, обмякла на лавочке.

– Готовы, бабули, – констатировала я и выключила магнитофон.

Наступила желанная тишина, но наслаждаться ей у меня не было времени. Присев на корточки возле одной из уснувших старушек, я закрыла глаза, погрузившись в транс. Потом установила контакт между сознанием бабушки и своим сознанием и начала...

Поиск необходимой мне информации напоминал поиск нужного файла в компьютерной памяти, только вот возникавшие в процессе поиска воспоминания наслаивались друг на друга, образовывая отвратительную мешанину.

К тому же – чем ближе я приближалась к той информации, которая меня интересовала, тем явственнее я стала ощущать страх спящей бабушки перед этим загадочным дядей Моней. Страх становился все сильней и самое неприятное было в том, что он в полном своем объеме передавался мне.

Когда имя «дядя Моня» стало вызывать в иссушенном старостью и антиобщественным образом жизни мозгу старушки определенные ассоциации, я почувствовала, что сознание старушки инстинктивно сопротивляется мне, будто кто-то давным-давно наложил строгий запрет на воспроизведение всяких сведений о дяде Моне.

Напряжение нарастало с каждой минутой и я уже всерьез подумывала о том, чтобы прекратить свои опыты с целью отдыха, и только понимание того, что другого такого удобного случая мне может не предоставиться, заставляло меня работать дальше.

Временами чудовищное напряжение и многократно усилившееся чувство страха доводили меня до того, что я едва удерживала себя от мысли – в эту же секунду бросить все и бежать подальше отсюда.

И навсегда забыть это имя – дядя Моня.

Главное для меня было сейчас – узнать, где искать этого странного человека, и когда я получила эту информацию, я поспешно вышла из транса, уже почти теряя сознание.

* * *

Я пришла в себя, сидя на мокром асфальте рядом с лавочкой. Бабушки мирно спали, а вокруг лавочки стал собираться народ – судя по всему, это были жители подъезда, рядом с которым все находились.

Я с трудом поднялась на ноги и, как могла, привела свою одежду в порядок.

Собравшиеся, с некоторой боязнью посматривали на бабушек, что теперь, полазив в бабушкиных воспоминаниях, я вполне могла понять.

– Чего это они? – проговорил кто-то. – Может быть, уже того... Перекинулись старушки?

Над толпой прошелестел почти неслышный, но вполне ощутимый вздох облегчения.

– Старушкам плохо, – выговорила я, стараясь не выдать охватившую меня дрожь слабости голосом, – неужели никто не может скорую помощь вызвать?

Ни один человек не двинулся с места.

– Девка, кажется, из той же компании, – раздался, наконец, чей-то злобный голос, – как это у них называется – пацанка-воровайка.

– Ага, – подтвердил кто-то, – наглая. Повадки те же – нажралась с ними, да уснула. Проснулась первая и сразу же права качать.

– Милицию надо вызвать, – сказал тот, кто назвал меня «девчонкой-воровайкой», – милиция, она живо разберется, кто есть кто...

При слове «милиция» одна из бабушек – я теперь знала, что ее зовут Сикуха – подняла голову и открыла глаза.

– Кому тут? – неопределенно, но угрожающе спросила старушка. – Я вам покажу, как мусоров вызывать! Псы красножопые... Вот я вас!

Сикуха схватила пустую бутылку из-под водки и замахнулась с явным намерением не попугать, а разбить кому-нибудь голову. Толпа немедленно брызнула в стороны.

– Лохи, – констатировала только что очнувшаяся Никитишна. – зуб даю, опять за участковым побежали...

– Да клала я на него! – бесстрашно воскликнула Сикуха и запустила бутылку в ближайший палисадник.

Никитишна проследила траекторию полета бутылки и тяжко вздохнула:

– Бухнуть-то не осталось? – спросила она у своей подруги. – Сдохнешь, пока до магазина дойдешь.

– Есть! – усмехнулась ей в ответ Сикуха и достала из-за пазухи пузырек с какой-то мутной жидкостью. – Спиртяга! Высшая проба!

– Даешь!!! – пиратски хриплым голосом завопила Никитишна и вскочила с лавки.

И сделала несколько нетвердых шагов к затихшему магнитофону.

Сикуха, взявшаяся было за бумажку, которой был заткнут пузырек, вдруг перевела взгляд на меня:

– А тебя какого тут надо? – не очень-то вежливо осведомилась она.

Я повернулась и пошла прочь. Вслед мне полетел надрывный голос из магнитофонных динамиков:

– Дождик капал на рыло-о-о... И на дуло нагана-а-а... Лай овчарок все ближе-е-е... Автоматы стуча-ат... Я тебя не увижу-у-у... моя родная мама-а-а...

Глава 7

Оглушительный телефонный звонок вывел Васика из привычного для него в последнее время оцепенения – странного состояния постоянного пьяного полусна-полубодроствания. Васик еще несколько мгновений барахтался в темной жиже бредового сна, потом решительно открыл глаза и, тряхнув головой, шагнул к телефону.

– Алло, – услышал он, – Это ты, Васик?

– Я, – ответил Васик.

– Это Даша звонит, – сообщила телефонная трубка голосом Даши. – Почему у тебя голос такой?..

– Какой?

– Какой-то... Ты что – спал?

– Спал, – ответил Васик и вспомнил, что находится он в квартире Даши, и в этом самом Дашином звонке ничего удивительного нет. Просто она, скорее всего, желает осведомиться, как у него дела и что Васик намеревается делать дальше.

– Я поговорила с Владимиром Михайловичем, – сказала Даша, – все в порядке.

– С каким Владимиром Михайловичем? – спросил Васик и зевнул.

– Да что с тобой? – несколько повысила голос Даша. – Просыпайся! С каким Владимиром Михайловичем... С тем самым человеком, который как-то может нам помочь отыскать эагадочного дядю Моню. Теперь вспомнил?

– Ну да, – ответил Васик, – так что – где живет этот дядя Моня и кто он вообще такой?

– Пока ничего не знаю, – проговорила Даша.

– Ты же сказала, что все в порядке, – напомнил Васик.

– Когда сказала, что все в порядке, – терпеливо выговорила Даша, – я имела в виду то, что Владимир Михайлович согласился нам помочь. Я ведь предупреждала, что это долгая музыка – проверить человека по ментовским каналам. Тем более, что нам известно только имя этого самого человека. То есть – не имя, а скорее всего – прозвище. Кличка. Если это так, то отыскать человека по кличке, используя милицейские связи, все-таки возможно. Если, конечно, наш дядя Моня когда-то контактировал с ментами. В смысле – конфликтовал. Понятно?

– Ага, – ответил Васик, – а мне теперь что делать?

– То, что тебе говорили, – сказала Даша, – ничего не делать. То есть – делай, что хочешь, только не суйся, пожалуйста, к своей возлюбленной.

Васик некоторое время молчал. Потом заговорил снова.

– Не пойму я что-то ваши заморочки, – высказался он, – главное... Вы бы что-нибудь определенное мне сообщили, а то все намеки какие-то... Сами говорите, что дело это меня касается в первую очередь, а все сведения до меня доходят... в последнюю очередь...

– Не нервничай, – понизив голос, проговорила Даша, – я не могу сейчас тебе объяснять долго, я с улицы звоню. А насчет намеков, ты зря. В этом деле вообще почти ничего не понятно и не ясно. А о какой-то определенности и говорить не приходится. Тем не менее, Владимир Михайлович мне поверил и обещал помочь. И то – я долго ему расписывала все подряд и даже кое-что приврала для убедительности. И он согласился на помощь только из-за уважения к моему отцу, ну и... личной симпатии ко мне. Он меня, между прочим, называл своей приемной дочерью, когда я помладше была. У него своих-то детей нет... Ну ладно. Главное ты понял – не ходи с своей Нине. Ведь понял?

– Да, – помолчав, ответил Васик, – понял.

– Тогда до встречи, – сказала Даша, – я сейчас домой еду. Я тебя застану?

Васик пожал плечами, как если бы разговаривал с Дашей напрямую, без помощи телефонной связи, но потом спохватился и ответил:

– Даже не знаю. Наверное, все-таки нет. Домой поеду. Или прогуляюсь. Если что – звякните мне на мобильный. Ах да... мобильный-то я по пьянке посеял где-то...

– И документов у тебя нет никаких и денег тоже, – напомнила Даша, – права ты потерял. Так что – как будешь на машине по городу ехать, я мало себе представляю.

– Да ладно, – не беспечно, а как-то даже устало проговорил Васик, – в первый раз, что ли... Тем более, менты мою тачку уже останавливали – вчера. А снаряд в одну и ту же воронку дважды не попадает. Ну, по крайней мере – в один и тот же относительно краткий промежуток времени.

– Как знаешь, – отозвалась Даша, – в любом случае... Слушай, лучше домой поезжай. Так мы тебя с Ольгой найти сможем, если что.

– Ладно, – снова сказал Васик, – как, кстати, у Ольги дела? Она вроде собиралась потолковать с моими старушками-алкоголиками?

– Не знаю, – ответила Даша, – как у нашей Ольги дела, но уверена, что все нормально. Это же все-таки – наша Ольга... Она обещала тоже – после того, как закончил свои дела – приехать ко мне, где мы все и встретимся.

– Ага, – неопределенно сказал Васик.

– Ну, пока, Васик.

– Ага, – снова сказал Васик, – пока.

И положил трубку.

Васик отвернулся от телефона, сунул руки в карманы, чтобы найти сигареты – и вдруг открыл, что он уже полностью одет, хотя, кажется, раздевался, когда ложился спать.

Или нет?

Пытаясь вспомнить, раздевался он или нет, или, может быть, он успел одеться еще до телефонного звонка... – Васик, гремя ботинками прошел к комнату и опустился в кресло. Сигареты вдруг обнаружились по подлокотнике, пепельница стояла под ногами.

Закурив, Васик снова прикрыл глаза.

Несколько минут он не видел ничего. Потом над его головой легко потянуло сквозняком, шевельнулись волосы – и привычно кольнуло сердце. А через неопределенной длины отрезок времени он уже медленно брел вдоль по сумрачному коридору, где из-за клубящейся темноты невозможно было разглядеть потолок, а по стенам – тесно были развешаны множество старинных портретов, на которых тысячи художников всех народов и времен изображали одно и то же лицо – точеными чертами, изумительной бледностью и красотой, тяжелыми прядями черных-черных волос – напоминающее лицо призрака прекрасной принцессы из древней легенды, сложенной тогда, когда то, что сейчас называется Европейским континентом, было под властью золотопанцирных воинов Атлантиды.

– К чертовой матери, – вслух проговорил Васик и поднялся с кресла, – домой – так домой. Чтобы со мной можно было бы как-то связаться. Но сначала я должен заехать к моей Нине. Что-то сказать и... И наконец посмотреть квартиру, где она живет. А то...

Он прошел к входной двери, оглянулся в поисках ботинок и вспомнил, что уже полностью одет.

– Нет ничего хуже неопределенности, – снова сказал, обращаясь к своему отражению в высоком зеркале, покрывающем одну из стен в прихожей, – так что... Меня можно понять. Но не заехать к Нине я не могу. Я ее уже сколько не видел. И цветы послал... – добавил он, будто перед кем-то оправдывался.

Он вышел из Дашиной квартиры, захлопнул за собой дверь и поморщился от слишком громкого звука звякнувшего английского замка.

Потом спустился вниз и уже через несколько минут катил на своей машине по направлению к дому, где жила его возлюбленная – Нина Рыжова.

* * *

Пространство перед подъездом напоминало поле битвы. Лавочка, на которой Васик недавно выпивал с двумя старушками-уголовницами, была перевернута. Неподалеку от нее валялась разбитая бутылка из-под водки, смятая в бесформенный блин пластиковая бутылка из-под «Пепси-колы». Органично дополняли картины останки растоптанного магнитофона, оторванная нарукавная нашивка «МВД России» и обширная, словно Каспийское море, лужа розово-зеленоватой блевотины.

Васик остановил свою машину у бордюра, вышел и остановился, недоуменно покачивая головой.

– А что здесь бы-ыло... – раздался вдруг рядом с ним печальный голос.

Вздрогнув от неожиданности, Васик обернулся и увидел неизвестно откуда появившегося пенсионера с грустными глазами, из той породы пенсионеров, которые постоянно неизвестно откуда появляются возле остановившихся с какой-либо целью прохожих и начинают рассказывать им последние новости околодворового значения, хотя их никто, кажется, об этом не просит.

– А что здесь, собственно, произошло? – поинтересовался Васик, закуривая сигарету.

– О-о-о! – тихонько подвыл пенсионер с грустными глазами. – Просто кошмар тут был! Вы, молодой человек, наверное, нездешний? Ну, я имею в виду – не из этого двора?

– Нет, – сказал Васик, – я не из этого двора.

Он поднял голову и взглянул на окна, которые вполне могли бы оказаться окнами квартиры Нины.

«Погожу немного, – подумал Васик, – соберусь с мыслями и... с духом соберусь. Покурю. Через пять минут пойду к ней»...

– Ну, – проговорил пенсионер с грустными глазами и оперся о свою палку в знак того, что рассказ будет длинным и утомительным для самого рассказчика, – если вы, молодой человек, не из нашего двора, то вы, конечно, не знаете, какие тут у нас проживают личности. В пятидесятой квартире. Не знаете?

– Нет, – сказал Васик, не сводя глаз с окон.

– А ведь это форменные бандитки, – сообщил пенсионер и заглянул своими грустными глазами в лицо Васику, – из пятидесятой квартиры-то... С виду и не скажешь – совсем старенькие бабушки, а как только поговоришь с ними... У нас их весь дом боится. Сантехник как-то полез к ним на бутылку денег просить, а они ему морду набил и, да еще и все деньги отобрали, которые у того с собой были. Так вот... – пенсионер причмокнул беззубым ртом и продолжал, – сегодня эти две старые бандитка напились. Непонятно, откуда взяли денег, но напились капитально. Одна даже... одну даже вырвало прямо здесь у подъезда. Безобразничали, песни орали... И даже... – тут пенсионер понизил свой голос до доверительного шепота, – предлагали мне вступить в с ними в интимную связь – когда я здесь рядом совершенно случайно проходил...

«А ведь я совсем не знаю, – думал Васик, не слушая, о чем рассказывает ему пенсионер с грустными глазами, – Нина замужем или нет... Может быть, она замужем. Или живет с приятелем. Как это называется – гражданский брак. Вообще-то, вряд ли – я же видел, как она возвращалась в эту квартиру рано утром после явно бурно проведенной ночи. Или... Вообще я ничего о Нине не знаю, но от этого не перестаю любить ее с такой силой, что кажется, будто у меня когда-нибудь сердце лопнет. Черт возьми, разве такое может быть? Никогда бы не подумал, если бы не случилось со мной самим»...

– А когда проснулись, стали безобразничать еще больше, – монотонно гундел пенсионер с грустными глазами, – напились спирта и принялись между собой драться. Одна другую укусила, а та, которая укушенная, схватила магнитофон и прямо магнитофоном по башке. Пришлось милицию вызывать, а то они все бы здесь разнесли. Но и участковому досталось. Все-таки погрузили этих бандиток в воронок и отвезли куда надо. Я вот теперь размышляю, может быть их в тюрьму посадят? Ведь за нападение на стража правопорядка могут и срок дать. Вот бы тогда весь дом свободно вздохнул. А то эти бандитки никому проходу не дают. Матерятся, как звери, а ведь тут и дети бегают и беременные женщины ходят. Вы как думаете, молодой человек, посадят все-таки наших бандиток или нет? А? Нападение, оно...

– Что? – переспросил Васик, переводя взгляд на замершего в ожидании ответа пенсионера.

– Вот, когда нападают на представителей власти, это считается... – начал снова задавать свой вопрос пенсионер с грустными глазами, но Васик опять не слушал его.

– А скажи мне отец, – вдруг спросил Васик. – Ты всех знаешь в этом доме?

Пенсионер, перебитый на полуслове, минуту обиженно молчал, потом все-таки выговорил:

– Двадцать лет живу здесь. Знаю кое-кого.

– А Нину Рыжову из сорок пятой квартиры не знаете? – спросил Васик.

– Ниночку-то? – наморщился пенсионер. – Из сорок пятой? Это вот в этом подъезде... Знаю. Я еще маленькой ее помню. В желтом платьице здесь бегала... Потом она, как совсем молоденькая была долго не появлялась в этом доме, а теперь, когда мать-то умерла у нее – живет.

– Одна живет? – сквозь зубы выговорил Васик.

– Зачем одна? – удивился пенсионер. – С мужем. Только болеет он у нее чем-то.

Васик скрипнул зубами так, что едва не вывихнул себе челюсть.

«Ладно, – подумал он, – муж... Муж он и есть муж... Все-таки препятствие, но что для меня это препятствия, если»...

Мысли – обрывочные и бессвязные – кружились у него в голове, словно потревоженные ночным ветром старые газеты. Наконец он тряхнул головой и, ступая уверенно и смело, пошел по направлению к подъездной двери, оставив позади себя ошеломленно замолчавшего на середине фразе пенсионера с грустными глазами.

* * *

– Так что вот, – проговорила Даша, закончив свой рассказ и откинулась на спинку кресла, – у меня все прошло удачно. А у тебя как?

– Нормально, – сказала я, – самое главное я все-таки выяснила. Выяснила, где живет этот самый дядя Моня. Старушки оказались в курсе. И вообще... Они оказались крайне необычными старушками.

– То есть? – заинтересовалась Даша.

Я рассказала ей все, что успела увидеть своими глазами и что успела узнать о личной биографии бабушек из сознания и подсознания той самой Сикухи.

– Н-да... – качнула головой моя подруга, – встречаются же люди на этой земле. Ну, оно и к лучшему. Только подтверждает мои домыслы.

– Какие такие домыслы? – спросила я.

– Ну как, – начала объяснять Даша, – во-первых, ты выяснила, что старушки в прошлом – самые настоящие уголовницы. Во-вторых, они знают этого самого дядю Моню и даже знают, где его найти. А из этого следует то, что дядя Моня имеет какое-то отношение к преступному миру. И в таком случае люди Владимира Михайловича Пронина легко найдут нашего дядю Моню.

– Так-то оно так, – кивнула я Даше, – только вот про один момент я тебе еще не рассказала.

– Про какой? – спросила Даша.

Я вздохнула, прежде чем начать говорить.

– Дело в том, – сказала я, – что я ощущаю в образе этого человека – дяди Мони – какую-то мощную силу.

– То есть? – несколько недоуменно переспросила Даша.

– Силу экстрасенсорного порядка, – объяснила я, – короче говоря, я уверена в том, что дядя Моня обладает недюжинными способностями в этом плане.

Даша несколько раз моргнула.

– Сильнее, чем ты? – негромко спросила она.

– Не знаю, – пожала я плечами, – вполне может быть, что гораздо сильнее, чем я. Если сравнить коэффициент психического давления... То есть отпечаток этого давления на сознании людей, общавшихся с ним – я имею в виду Дашу и этих старушек – с предполагаемым коэффициентом мощности экстрасенсорного дара, то тогда – да. Он намного сильнее меня. Но повторяю еще раз – я не уверена.

– Нормальненько получается, – выдохнула Даша, – я помню, как ты себя чувствовала после того, как пообщалась с Ниной. Но ведь после общения со старушками...

– Мое сознание несколько адаптировалось к психическим проявлениям такого рода, – сказала я, – точнее, выставила, так сказать, блокировку. Но трудно сказать, что будет с этой блокировкой после встречи с реальным дядей Моней. Так-то вот...

Сказав это, я замолчала.

Даша тоже молчала какое-то время. Мы сидели в гостиной ее квартиры перед выключенным телевизором. Даша вдруг передернула плечами, будто ей стало холодно и как-то странно посмотрела на меня.

– Ольга, – позвала она.

– Да?

– Мне тут пришла в голову мысль... – Даша немного помялась, потом все-таки сформулировала, – ты что – боишься?

– Что ты имеешь в виду? – переспросила я, хотя прекрасно понимала, что имеет в виду моя подруга.

– Ты боишься этого дядю Моню? – повторила вопрос Даша.

– Да, – сказала я, – честно говоря – да... И даже не могу понять, какого рода этот страх. Я понимаю, что дядя Моня обладает исключительным даром воздействия на человеческую психику. Может быть, его дар, даже больше, чем мой. Но... Мы с тобой побывали во многих переделках и бояться злых колдунов и магов, как называют в народе людей, обладающих экстрасенсорным даром, было бы... как бы даже стыдно. После всего того, что мы уже пережили. Но этот дядя Моня... Не знаю... Вполне вероятно, что страх передался мне через сознание Нины или этих бабушек и потому-то мне так не по себе сейчас, но... Короче говоря, не знаю, Даша, – совсем запуталась я, – знаю только одно – встреча с дядей Моней, если она, конечно, состоится, не будет такой уж простой.

– Это понятно, – вздохнула Даша и снова замолчала.

– Позвонить Васику? – спросила я через минуту.

– Только что звонила, – ответила мне Даша, – десять минут назад. Никого нет дома. И где только этот обормот болтается. Ведь сказано ему было – езжай домой и сиди, жди звонка. Неужели он все-таки поехал к Нине. Я ему строго-настрого запрещала.

– Будем надеяться, что не поехал, – сказала я и встала с кресла.

Не знаю, что за выражение было на моем лице, но только Даша, подняв на меня глаза, немедленно спросила:

– Ты куда? – и голос ее звучал испуганно.

– Единственный способ победить страх – заглянуть ему прямо в глаза, – сказала я, – Простейший закон.

– Ты... – совсем смешалась Даша, – поедешь к этому... дяде Моне?

Я утвердительно кивнула.

– Погоди-ка! – Даша вскочила на ноги. – Ты же мне говорила, что очень устала после того, как прорабатывала сознание одной из уголовных бабушек. Может быть, тебе лучше отложить визит на некоторое время?

– На некоторое неопределенное время? – уточнила я.

Даша закусила губу. Она явно не знала, что мне ответить.

– Я так не могу, Даша, – сказала я. Мне очень хотелось снова опуститься в кресло, но я не стала этого делать, – да, я устала, но ведь столько времени уже прошло. Я практически восстановила силы. И к тому же – что-то странное происходит в моей голове, – призналась я, – мне не дает покоя этот загадочный Моня. И меня мучит страх. Чем дальше, тем больше...

Выпалив все это, я замолчала.

– Тогда я пойду с тобой, – после минутной паузы заявила Даша.

– Не стоит, – качнула я головой, – это мое дело. И если ты пострадаешь...

– Почему это – только твое дело? – спросила Даша. – Васик ведь и мой друг тоже.

– Боюсь, что не в Васике одном... дело, – сказала я, – не в нем одном.

– Я не понимаю, – жалобно сказала Даша.

Я вздохнула. А потом вдруг сказала то, что не говорила никому никогда:

– Не секрет, что на нашей планете есть люди, обладающие возможностями большими, чем остальные. Ты понимаешь, о ком я говорю?

– Да, – кивнула Даша, – экстрасенсы или как там... колдуны, маги, ведьмы...

– Одни используют свой вред во зло, а другие... Я недавно только поняла, что имеющий экстрасенсорный дар просто не должен оставаться в стороне, если другой такой же экстрасенс использует свой дар во зло людям. Здесь не может быть половины, понимаешь? Либо – черное, либо – белое. Только так.

– Да, – тихо сказала Даша, – теперь понимаю. Только я все равно с тобой пойду. Ты ведь моя подруга, и вместе с тобой мы не раз переживали подобные передряги. Так что все будет хорошо и на этот раз. Правильно?

Я ничего Даше не ответила. А что я могла ей сказать?

* * *

После того, как его палец отпустил кнопку звонка, он стоял на лестничной площадке примерно минуту, переминаясь с ноги на ногу и все стараясь совладать со своим дыханием.

Наконец, когда он намеревался позвонить снова, замок в двери тихо щелкнул и дверь открылась.

Он едва удержался от радостного возгласа – на пороге стояла Нина. Она была в той же одежде, в которой он видел ее в последний раз – на улице у подъезда.

«Не переоделась в домашнее, – мелькнуло в голове у него, – хотя уже вечереет. А она не переоделась в домашнее... Почему?»

– Васик? – удивилась Нина. – Что ты здесь делаешь?

– Шел вот, – с трудом справившись с рвущимся наружу сердцем, проговорил Васик, – решил зайти. М-можно мне пройти?

– Нет, – быстро ответила Нина и даже отступила на шаг в темноту прихожей.

– Почему? – спросил Васик. – Ах, да... муж...

Нина оглянулась назад и вдруг вышла на лестничную площадку, осторожно прикрыв за собой дверь. Она была в туфлях на высоком каблуке.

Васик удивленно моргнул.

– Наверное, хорошо, что ты зашел, – сказала Нина, – мне нужно с тобой поговорить.

Васику показалось, что пол закачался у него под ногами, а стены начали смыкаться.

– О чем? – по-дурацки спросил он.

– О нас с тобой, – ответила Нина и вздохнула, – знаешь, мы не сможем с тобой больше встречаться.

– Почему? – спросил Васик. – Ах, да... муж...

– Он очень болен, – опустив глаза в пол, сказала Нина, – он очень болен и я не могу его обманывать.

На несколько минут повисла пустая тишина. Только в утробах соседних квартир что-то урчало.

– Понимаешь? – тихо проговорила Нина.

– Тебе не нужно его обманывать, – выговорил Васик, с трудом складывая слова в предложения, – ты просто скажи, что мы будем жить вместе, что нам... вместе будет очень хорошо...

Он замолчал, но, прежде чем Нина успела сказать хоть слово, заговорил снова:

– Ты, наверное, думаешь, что я сумасшедший... или что-нибудь в этом роде... Но я правда очень тебя люблю... Прямо не знаю, что творится со мной. Я никогда не думал, что возможно – просто так влюбиться... Я постоянно о тебе думаю и мне становится тесно и горячо вот здесь...

Васик приложил руку к груди и снова замолчал, задыхаясь. Нина смотрела прямо в его глаза.

– Ерунду тебе нагородил, да? – уныло спросил Васик и дрожащими руками нашарил в кармане сигареты.

– Ты же меня совсем не знаешь... – прошептала Нина, – ты ничего не знаешь обо мне.

– Все знаю, – выдохнул Васик, – знаю все, что мне нужно знать. Ты мне нужна, понимаешь?.. Я никогда-никогда не смогу тебя забыть.

Даша хотела сказать что-то еще, но вдруг поняла – если проговорит хоть слово, то не выдержит и заплачет.

«Почему – сейчас? – крутились в ее голове горькие мысли. – Ну почему среди этого кошмара появился он? Господи, что же мне делать... Я больше не могу. Кажется, еще немного – и я сама влюблюсь в этого парня. Он, – снова подумала она, – он – это самое хорошее, что еще могло случиться в моей жизни»...

– Так как же мне быть? – очень тихо спросил Васик.

Нина провела ладонью по глазам.

– Завтра утром, – прошептала она, – в десять часов утра. В сквере за моим домом. Хорошо?

– Да! – едва не закричал Васик.

Нина неслышно исчезла в приоткрывшейся двери.

* * *

– Кажется, здесь, – прошептала Даша, – здесь, да?

Я кивнула.

Да, именно этот адрес я узнала от бабушки-уголовницы Сикухи. Вот за этой дверью, если верить полученной мною информации, и жил тот самый дядя Моня.

– Позвонить? – так же – шепотом – спросила Даша, указывая мне на дверной звонок.

Я отрицательно покачала головой.

– Помолчи пока, – шепнула я Даше, – дай мне сосредоточиться.

Даша послушно замолчала.

Я закрыла глаза и вошла в транс. Потом попыталась уловить психоизлучения, характерные, для человека, обладающего экстрасенсорным даром.

Что-то странное царило вокруг. Странное, но... Ничего более определенного я сказать не могла. Просто не чувствовала настолько тонко. Или в этом виноваты были до предела натянутые нервы, не позволявшие мне как следует сосредоточиться, или что-то еще, но, кроме непонятно измененной психоатмосферы, я ничего не могла услышать... То есть – прочувствовать.

Выйдя из транса, я осторожно открыла глаза.

– Ну как? – тут же спросила меня Даша.

– Нормально, – сказала я, – вроде бы – нормально.

– Тогда – звоним?

– Звоним.

Даша нажала кнопку звонка.

Никакого звука.

Она нажала еще раз и опустила руку.

– Не работает, – констатировала Даша и облизнула вдруг пересохшие губы.

Я постучала.

Мы ждали ровно минуту, потом из-за двери раздался дребезжащий старушечий голосок:

– Кто там?

Мы с Дашей переглянулись.

– Я... Мы к дяде Моне, – ответила я, следя за тем, чтобы мой голос звучал как можно более вежливо.

Дверь тотчас же отворилась, и на пороге возникла благообразная старая женщина в длинном старомодном платье, украшенном нитями жемчуга.

– Проходите, пожалуйста, – пригласила она, – дяди Моня пока нет дома, но вы можете у меня его подождать. Проходите... – она посторонилась, пропуская нас в ярко освещенную прихожую, убранную довольно бедно, но аккуратно и с несомненным вкусом.

– Вот сюда, – указала женщина, – на кухню. Вы знаете, я только что приготовила чай и минуту назад подоспел яблочный пирог. Так что, девушки, вы пришли вовремя.

Сделав нам знак следовать за нею, женщина проследовала на кухню. Двигалась она на удивление плавно и красиво – с достоинством. Да и внешний вид этой женщины... Я тут же подумала, что так, как она, наверное, выглядели русские дворяне.

Даша удивленно посмотрела на меня, будто хотела спросить – что происходит?

Я пожала плечами.

– Ну что же вы? – долетел до нас из кухни голос старой женщины. – Проходите, я уже все приготовила.

Мы с Дашей прошли на кухню и чинно расселись за сервированным с волшебной быстротой столом.

– Ну что же, – с непонятной торжественностью произнесла женщина, – давайте пить чай. И давайте и познакомимся.

Глава 8

– Халтурить начала? – хмуро осведомился человек в черной машине. – Я уже час тебя жду.

Ничего не ответив, Нина потупила глаза.

– Ладно, – проворчал человек в черной машине, – давай, садись. Клиент ждет. А клиенты, как ты знаешь, ждать не любят.

– Бабки, Ниночка, надо отрабатывать, – сказал еще он, когда Нина уселась на заднее сиденье, – я тебе плачу хорошо, ты должна хорошо работать. Почему сегодня опоздала? Я ждал тебя – думал, ты дома, а ты где-то шлялась. Непорядок.

Он подумал и прибавил к своему высказыванию еще несколько выражений – непечатных.

«Почему я опоздала? – мысленно проговорила Нина. – Почему я опоздала... Потому что мне нужно было зайти еще к дяде Моне. Борис, когда я дала ему очередную порцию зелья, лег на кровать и больше не поднимался... Наверное, это хорошо. Он не мешал мне размышлять».

Она рассеянно посмотрела на проплывающую за окном автомобиля ночную улицу, ярко освещенную неоновыми огнями витрин и вывесок дорогих магазинов и клубов.

«А обдумать мне нужно было много. Может быть, то решение, которое я приняла сейчас, самое главное решение во всей моей жизни... Хотя не знаю... Не знаю»...

Автомобиль мягко качнуло на повороте, и Нина несильно ударилась головой о холодное стекло. Она крепко зажмурилась. Воспоминания о недавно произошедшем событии стали всплывать в ее сознании, медленно и страшно, словно труп утопленника на поверхность реки.

* * *

...Вот она стучится в ту самую дверь, в которую стучала уже почти год – каждый день. Открывает ей старуха и, кривя похожую на куриную ногу сухую шею, злобно шипит что-то неразборорчивое.

Нина, не слушая ее, проходит по темной и пропахшей какой-то застарелой мерзостью прихожей и два раза ударяет сомкнутой ладонью по шершавой поверхности двери.

Дверь открывается, Нина видит в середине чудовищно захламленной комнаты дядю Моню. Он поднимает голову и улыбается.

Нина удивлена – она уже была сегодня у дяди Мони и тот прекрасно должен помнить о том, что она никогда не приходила дважды в один день – но дядя Моня ничем не выразил своего недоумения по поводу прихода Нины. Напротив, у Нины создалось такое впечатление, что он ждал ее прихода.

– Проходи, проходи, дорогая, – улыбается дядя Моня, – говори, что тебе нужно. Ты же знаешь, что я тебе всегда готов помочь.

Нина вдыхает и выдыхает, стараясь собраться с мыслями, разогнать серый туман, клубящийся в ее голове. Ни одного слова не приходит ей на ум и она уже близка от того, чтобы сейчас сорваться с места и бежать вон отсюда. Но как только у нее появляется эта мысль – странное дело – мысли вдруг начинает строиться ровными рядами – и Нина начинает говорить:

– Дядя Моня, – шепчет Нина, – мне нужна твоя помощь. Один человек...

Тут она снова внезапно замолкает – слезы душат ее и мешают говорить. Дядя Моня ласково кивает ей головой, приглашая говорить дальше – словно добрая учительница, перед которой стоит проштрафившаяся школьница.

– Этот человек... Он мне очень дорог, – говорит Нина, – он... Его зовут Васик, – зачем-то добавляет она. – Дядя Моня, он правда мне очень дорог и я не хочу причинить ему зла.

Дядя Моня кивает и улыбается мудрой улыбкой, будто хорошо и давно знает того Васика, знает, что ему хочет сказать Нина и знает все на свете вообще.

– Васик влюблен в меня, – продолжает Нина, – он так увлечен мною, что... Я не хочу, чтобы с ним было так, как с Борисом. Конечно, странно, что я пришла к тебе с этой просьбой... Именно к тебе... Но идти мне больше некуда. И только ты мне можешь помочь.

– Говори, – вставляет слово дядя Моня, – я, конечно, помогу тебе. Ты мне сегодня дала денег больше, чем обычно... Ты, наверное, приходила с этой просьбой ко мне сегодня – первый раз? Но не решилась высказать эту просьбу, так оно было?

– Так, – шепчет Нина.

– Ничего не бойся, – говорит дядя Моня, подкрепляя каждое слово ласковой улыбкой, – говори, говори, я все исполню, если смогу.

– Ты сможешь, – шепчет Нина и на несколько минут замолкает, потому что ее снова душат слезы. Дядя Моня снова что-то говорит – ласковое и ободряющее – но Нина не слушает его.

– Мне нужно, чтобы Васик отстал от меня, – выпаливает наконец Нина, справившись с собой, – со мной он никогда не будет счастлива. Если он будет со мной, то... я боюсь, что с ним будет то же, что и Борисом... Кажется, я это уже говорила...

– Так что же ты хочешь? – говорит дядя Моня. – Конкретно?..

– Мне нужно, чтобы он забыл меня совсем – Васик, – шепчет Нина и снова опускает глаза, – просто... чтобы он никогда... Будто бы он никогда не появлялся в моей жизни. И я в его жизни... Чтобы никогда не появлялась. Пусть все останется так, как было... Мне все равно пропадать и я не хочу счастья, если есть риск, чтобы все повторилось... как с Борисом.

– Я могу помочь тебе, – говорит дядя Моня, – я всегда даю людям то, что они просят. Сейчас, погоди...

Дядя Моня исчезает за грудой наваленного у стены тряпья и через секунду появляется с крохотной коробочкой в руках.

– Вот это, – говорит он.

– Что это? – спрашивает Нина.

Дядя Моня снова улыбается и говорит – тихо-тихо:

– Очень хорошая мазь. Намажешь ей губы, поцелуешь своего ненужного возлюбленного... – тут дядя Моня хихикнул, – и скажешь ему то, что хочешь. Можешь быть уверена – что он выполнит все так, как ты его попросишь. Это очень хорошая мазь, – повторяет он.

Нина принимет коробочку дрожащими руками, едва не выронив, прячет ее в карман.

– Все, – кивает ей дядя Моня, – я все выполнил, как ты и хотела. Что-нибудь еще?

Нина отрицательно мотает головой и отступает в дверной проем. Дверь захлопывается за ней.

* * *

Дядя Моня еще некоторое время стоит, улыбаясь, и смотрит на закрытую дверь.

А потом беззвучно смеется, широко раскрывая рот, будто прекрасно знает все, что случится сегодня, завтра и послезавтра...

Но Нина этого уже не видит.

* * *

...Автомобиль останавливается у подъезда большого многоэтажного дома.

– Код подъезда не забыла? – обернувшись к Нине, проговорил водитель.

– Нет, – очнувшись от своих мыслей, сказала Нина.

– Тогда вперед, – повысил голос водитель, – и с песней. Чего заснула? Клиента этого ты знаешь, он тебя не обидит, так что я подниматься не буду.

Нина вышла из машины и направилась к подъезду.

– Вот шалава, – усмехнулся человек в черной машине и сунул в рот сигаретку, – на ходу спит. И ведь – трахаться будет точно так же – подмахивать и покрикивать, а на самом деле думать о другом... Одно слово – проститутка...

Человек в черной машине прикурил от дорогой зажигалки и с удовольствием затянулся.

* * *

Мы с Дашей только-только пригубили свой чай, а хозяйка квартиры успела нам представиться и немного рассказать о себе (ее звали изысканно и красиво Марианна Генриховна, хотя родом она была из глухой деревеньки под каким-то провинциальным городком с труднопроизносимым названием).

Поговорив с нами о том, о сем, Марианна Генриховна достала из духовки яблочный пирог, присела за стол – напротив нас и – не успели мы с Дашей опомниться, как она изумительно мелодичным голоском сплела нам печальный рассказ. Речь шла о ее дочери Анне, как я поняла, несколько лет назад пропавшей без вести в трущобах того самого провинциального города...

Анна, как и ее мать, не была коренной горожанкой. Родилась и провела свое детство и большую часть юности в захолустной деревне, а, приехав в город, она удивительно легко вписалась в безумную городскую жизнь.

Наверное, повлияло на это то, что единственной отдушиной ее детства были мыльные сериалы, где импозантные длинноногие героини разъезжали в шикарных авто, купались в ваннах, размером с колхозный пруд и влюблялись в знойных темноглазых красавцев, причем, что очень удивляло маленькую девочку Аню, совершенно не замечали, что живут в возмутительной роскоши и абсолютно не представляли себе другой жизни.

Когда Анне исполнилось семнадцать лет, она сделала неожиданное открытие, в корне изменившее основы ее миросозерцания и миропонимания.

Как-то раз в общественной бане в очередную пятницу (по субботам в единственную баню на селе ходили мужики) она заметила, что очень отличается от своих преждевременно расплывшихся и потерявших всю привлекательность юности сверстниц, и почти совсем не отличается от героинь мыльных сериалов, если снять с них бриллианты, дорогие шубки и умопомрачительные вечерние платья.

«Это самое главное, – размышляла Анна, разглядывая себя в темное, покосившееся зеркало в сыром вестибюле бани, – То, что получили от матушки-природы телевизионные женщины, досталось и мне. Не хватает только почему-то дорогих нарядом, шикарный автомобилей и темноглазых красавцев»...

Исправить это досадное недоразумение в родной деревне никак не представлялось для Анны возможным. Единственный завидный жених – сын председателя – был почти с младенчества оккупирован назойливыми поклонницами и уже в шестнадцать лет вынужден был жениться на ненароком забеременевшей от него двадцатидвухлетней доярке Маше.

Других достойных кандидатов в деревне не было. Более или менее здравомыслящие парни уехали в город. Дома остались только наследственные алкоголики и совсем никчемные отпрыски пастухов и навозозаготовщиков, у которых месячный заработок частенько не превышал цены за автобусный билет до ближайшего районного центра.

Тогда Анна после окончания школы решила ехать продолжать учебу в город. Родители собрали ей денег на дорогу и с огромным трудом устроили в общежитие политехнического института.

Денег на карманные расходы Анне не полагалось. Раз в месяц отец передавал со знакомыми продукты, а стипендии – когда она еще получала стипендию – Анне не хватало даже на элементарные гигиенические нужды.

Еще в школе Анна поняла, что блестящими умственными способностями она не обладает, поэтому ко второму курсу ей расхотелось постигать тонкости политехнических наук совсем – чего зря терять время, если на этом поприще нужных ей успехом она не добьется.

Проживая в городе, Анна сделал второе свое открытие. Мужчины, которых она встречала на улице, в общежитских коридорах, вели себя несколько иначе, нежели хорошо знакомые ей с детства деревенские парни – гогочащие ей вслед и отпускавшие шуточки, которые, наверное, были еще в полном ходу в годы мрачного средневековья.

Мужская половина городского населения обращала на Анну гораздо больше внимания, чем на многих ее сверстниц, а преподаватели-мужчины, все, как один, выделяли ее из общей массы студентов и на зачетах ставили отличные отметки, не особенно даже вслушиваясь в ее ответ. И скоро восхищенные взгляды городских ловеласов уже не смущали Анну, а добавляли ей уверенности в том, что единственное оружие, которым она может добиться того, что с самого рождения имели незабвенные телевизионные красавицы из детства, это ее внешность.

Анна, давно заметила, что она совсем не похожа на многих окружающих ее девушек и женщин, а когда, обучаясь на первом курсе политехнического института на странице учебника истории увидела старинный портрет какой-то средневековой дамы, то поразилась удивительному сходству своего лица с гордым профилем, запечатленным на древнем холсте неведомым художником.

Под портретом Анна прочитала подпись – «Куртизанка французского короля Генриха...». Непонятное слово «куртизанка» показалось Анне загадочным и манящим отображением того, о чем она мечтала все детство и всю юность. Когда она на одной из лекций попросила старенького преподавателя истории объяснить значение этого слова, он неизвестно отчего замялся и пустился в пространные рассуждения о том, что великих мира сего часто губят не происки их политических противников, а собственные человеческие слабости.

Из этих рассуждений Анна мало что поняла, но на перерыве после лекции однокурсницы все-все ей объяснили. В этот день Анна сделала третье и самое великое свое открытие – как оказалось, все то, что у нее в деревне обозначалось кратким и емким словом «блядство», можно назвать по-другому. И если доярку Машу, которая после своего двадцатилетия внезапно перестала соглашаться на бесконечные предложения деревенских парней, сходить с кем-нибудь из них за амбар, либо на сеновал, либо на речной берег «посчитать звезды», что она раньше делала охотно и практически бескорыстно, и, решив наконец устроить жизнь, женила на себе малолетнего сына председателя – если эту хорошо знакомую Анне доярку Машу из родной деревни трудно было назвать «куртизанкой», то назвать «блядью» даму со старинного портрета было совершенно невозможно.

Когда Анна поделилась своими рассуждениями со соседкой по общежитской комнате, та сказала, что – если не вникать в частности – то в Анна, по сути, права. Дело все не в том, чем занимается человек, а в том, на каком уровне социальной лестницы он находится.

– Просто надо уметь себя поставить, – сообщила Анне разумная и, судя по всему, опытная городская девушка, а, узнав, что Анна все еще девственница, надолго вдруг задумалась и, спустя какое-то время, предложила Анне эту свою девственность задорого продать.

– Как это? – поразилась Анна.

– Очень просто, – ответила соседка по комнате, и уже на следующий день Анна сидела на коленях у доброго дяди в его квартире и пила сладкую хмельную водичку, которая, как узнала Анна в тот вечер, называлось иностранным словом «мартини».

Однако, тот факт, что не все спиртные напитки имеют отвратительный вкус деревенского самогона или дешевого портвейна, который Анна успела уже попробовать на студенческих праздниках, оказался открытием для Анны – в тот вечер она получила подтверждение в правильности своих мыслей насчет куртизанки из учебника истории и доярки Маши.

Добрый дядя, проводив утром Анну, положил в ее сумочку несколько денежных купюр, номинальная стоимость которых – по меньшей мере – в десять раз превышала полугодовой заработок ее родителей.

Деньги Анна аккуратно зашила в подушку, а на вопрос соседки – как тебе понравилось заниматься этим... – ответила, равнодушно качнув головой:

– Нормально...

Для нее и вправду – первые заработанные ей деньги отложились в памяти гораздо ярче, нежели первый сексуальный опыт.

Тот самый добрый дядя сначала звонил и приглашал Анну в гости два-три раза в неделю и давал ей после каждой встречи примерно треть той суммы, что она получила в первый день знакомства с ним.

Потом – Анну словно захватил ураган новой прекрасной жизни– в один прекрасный день она проснулась в уютной однокомнатной квартире, которую снял для нее добрый дядя, превратившийся уже в просто Александра и уже переставший быть для Анны постоянным любовником; институт ей пришлось оставить, ужинала и обедала она в ресторанах и кафе с мужчинами, очень почему-то похожими на Александра.

Мужчины эти расплачивались с Анной новенькими, вкусно пахнущими купюрами за те же абсолютно упражнения, после которых доярка Маша получала горсть семечек подсолнуха или несколько сигарет «Прима».

Это – поняла Анна – только первый, хотя и очень удачный шаг на пути к сладкой жизни беспечных красавиц из незабытых сериалов, про которые Анна часто рассказывала доброму дяде Александру, когда он вызывал ее из пропахшего тараканьей отравой общежития в свою квартиру.

В какой-то момент – много позже этих рассказов – Александр решил проверить целеустремленность Анны и одолжил ей денег на то, чтобы она смогла поступить на коммерческое отделение романо-германских языков филологического факультета местного факультета.

Теперь Анна училась с радостью – по утрам. А вечером отправлялась в один и тот же бар, владельцем которого был Александр, и уходила оттуда с изрядно пополнившимся кошельком, а нередко – ее увозили к себе на квартиры загулявшие клиенты бара.

Александр часто интересовался у Анны, как идут ее дела в университете, нередко даже просматривал ее зачетку, одобрительно кивал головой и все говорил о том, что после окончания Анной вуза, он устроит ее в какую-нибудь престижную фирму, а за деньги, на которые она учится, ей придется расплатиться позже, предоставлением каких-то услуг, о которых Александр пока говорил неясно.

Анна давно утратила свою первобытную деревенскую простодушность и заменила ее изрядной долей цинизма, совершенно необходимого ей для ее ежевечерних занятий и прекрасно понимала, что в обмен на возможность учиться на коммерческом отделении университета Александр потребует от нее каких-нибудь встреч с нужными ему по бизнесу людьми, либо устроит к нужному человеку секретаршей, либо...

«Тогда будет совсем другое, – думала Анна, – тогда будет не как с клиентами из бара, а... по-другому. Совсем другой уровень. Тогда можно будет искать себе своего... сына председателя»...

Родителям Анна написала, что нашла себе хорошую работу, а за успехи в учебе, ее перевели в более престижный вуз. Родители еще ни разу не приезжали в город в гости к дочери, ни времени не было, ни денег, да и сама Анна их не приглашала – родители совсем не вписывались в строго очерченную ею самой картину нынешнего и будущего бытия...

– Вот так... – тихо выговорила Марианна Генриховна и перед нашими с Дашей глазами потухли отражающиеся во влажных девичьих глазах ослепительные неоновые огни неведомого города. Мы снова оказались в теплой и уютной кухне, ароматный парок поднимался от чашек с чаем, которые перед нами стояли и чудесно пахло свежим яблочным пирогом.

Я посмотрела на Дашу и увидела в ее глазах слезы.

Мне и самой было как-то не по себе. Незамысловатый рассказец Марианны Генриховны отчего-то особенно волнующе лег на мое сердце.

Я перевела взгляд на Марианну Генриховну. Она закурила тонкую сигаретку и, окутанная облаком синего дыма, смотрела за окно.

– Какая трогательная история... – шепнула мне Даша, – готовый сюжет для моего романа. Мне так понравилось, как она рассказывала. Давай попросим ее рассказать что-нибудь еще – я чувствую, как из ее историй получится просто изумительная книга – по-женски трогательная, красивая и такая печальная... Удивительные подробности...

– Ты же хотела писать о собственной жизни? – напомнила я.

Даша только вздохнула и махнула рукой в знак того, что после рассказанной Марианной Генриховной истории, собственная жизнь ее представляется скудной и неинтересной.

Даша помолчала еще немного и тихонько позвала:

– Марианна Генриховна!

– Да? – повернулась Марианна Генриховна, и я который раз поразилась тому, какой точеный и породистый ее профиль – выходца из деревни.

– А что там дальше было с Анной... С вашей дочерью?

– Извините... – совсем тихо проговорила Марианна Генриховна, – мне тяжело об этом... Как-нибудь потом...

Она помолчала еще немного и добавила:

– В деревне у Анны остался жених... Сейчас он переехал в Москву. Очень часто ко мне заходит. Сидим, разговариваем. Иваном его зовут... Очень он Анну любил. И сейчас любит – до сих пор не женился, хотя парень хоть куда...

У Даши загорелись глаза. Казалось, она сейчас выхватит из кармана записную книжку и начнет строчить туда – собирая материал для своей книги. Наверное, она так бы и поступила, если бы при ней была записная книжка.

Я отхлебнула еще чаю. Марианна Генриховна заговорила снова. Она рассказывала о чем-то совсем отвлеченном, ее голосок звенел, как серебряный колокольчик. Даша слушала ее, словно завороженная.

«Как хорошо здесь, – вдруг подумала я, – так приятно попить чай с такой прекрасной дамой, как Марианна Генриховна. Так уютно»...

И тут в дверь постучали.

Меня словно подкинуло. Я немедленно вспомнила, зачем мы сюда пришли. Имя «дядя Моня» резануло мои внутренности, словно бритва.

– Сидите, сидите, – проговорила Марианна Генриховна, и я вдруг заметила, что вскочила.

Я снова опустилась на стул.

– Я сама открою, – сказала еще Марианна Генриховна и пошла в прихожую.

– Даша! – шепнула я.

Даша повернулась ко мне и посмотрела как-то... Как-то растерянно, что ли?

– Это наверняка дядя Моня, – шепотом проговорила я.

– Кто? – недоуменно переспросила Даша.

– Дядя Моня! – повторила я, порядком разозленная странным отстутствующим видом своей подруги.

Тут Даша перестала, наконец, парить в облаках и спустилась на землю, грохнувшись о каменную твердь.

– Дядя Моня? – прошептала она, заметно бледнея. – Ты думаешь, это он пришел?

– А кто же еще? – прошипела в ответ я.

Щелкнул в прихожей дверной замок.

* * *

Оставив возле своего дома машину, Васик еще долго стоял у подъезда, думая о том, что делать ему дальше. Он вспомнил, что Даша просила его остаться дома, пока ему не позвонят, но Васик представил вдруг внутренности своей пустой квартиры, где все так обрыдло, и даже застонал от безысходной тоски и сосущего чувства ужасного одиночества.

– Напиться, что ли?.. – уныло проговорил он вслух. – Да нет, что-то не хочется...

Пить ему и в самом деле не хотелось.

– Наверное, в первый раз в жизни со мной такое, – невесело усмехнулся он.

Васик еще минуту стоял неподвижно, потом сунул руки в карманы и пошел...

Он просто шел. Просто переставлял ноги, как он привык делать с детства, когда ему нужно было перемещаться в окружающем его пространстве.

У сегодняшней его прогулки не было ни маршрута, ни цели, ни даже – смысла.

Васик был настолько погружен в свои мысли, что когда он случайно остановился и рассеянно огляделся вокруг, город, где он родился и вырос, показался ему совершенно чужим.

Он как будто очнулся, когда очутился на набережной. Поднялся ветер, Москва-река гулко шумела вдали, а волны, разбивающиеся о камни парапета, шипели ничуть не громче ревуших неподалеку автомобильных моторов.

Начало уже светать. Васик почему-то совсем не удивился тому, что пробродил по городу всю ночь – и ничего не помнит – даже собственных мыслей не помнит. Он как будто проспал все это время.

– Нужно возвращаться, – проговорил он вслух, потому что никто не мог его услышать из-за шума речных волн, – Поговорить с Ниной... Решить, что нам делать дальше... Что она мне сегодня скажет?..

Он вдруг вспомнил о Даше и Ольге.

– Что они там говорили о Нине? – прошептал он. – Почему мне нельзя соваться к ней? Совершенно не понимаю. Какая-то глупость. Да что там... Разве они могут понять, что сейчас творится у меня внутри...

Внезапно Васик замолчал.

Он еще довольно долго стоял, глядя на реку. Он кусал губы... грызла его мысль, а он столько раз за сегодняшний день не давал ей пробиться в пределы его сознания, что наконец, не выдержав ужасающего напряжения, тряхнул головой и проговорил:

– Все равно, что она мне скажет. Пусть даже будет так, что она попросит никогда-никогда не беспокоить ее. Я просто не смогу исполнить этой просьбы. Я буду всегда рядом с ней и не может быть такого, чтобы положения не изменилось. Да...

Вдруг внезапная мысль пришла в его голову.

«А ведь это совершенный метод, – подумал он, – жаль, что у нас – людей – никогда не хватает терпения. Это и вправду совершенный метод – думать о том, что рано или поздно мы всегда будем вместе»...

Потом закрыл глаза и ни о чем не думал, пока солнце не показалось из-за верхушек высоких домов.

– Мне бы только посмотреть на нее, – произнес Васик, после того, как долго молчал, – посмотрю, мне даже говорить ничего не обязательно, просто посмотрю... А потом, когда все изменится... Конечно, все еще может измениться, на этой земле нет ничего постоянного...

Продолжая бормотать под нос себе что-то он, повернулся и пошел, ссутулившийсь, к проезжей части. Теперь он точно знал маршрут и цель своего похода. А о смысле он теперь не задумывался.

«Позвонить, – вдруг возникла в его воспаленной голове мысль, – нужно позвонить Даше... Или Ольге. Нужно поговорить с кем-нибудь, а то я окончательно свихнусь. Нужно немного прийти в себя, перед встречей с Ниной. Время у меня еще есть, а вот телефон»...

Васик бездумно пошарил по карманам и, вспомнив, что телефон потерял по пьянке, направился к первому попавшемуся ночному кабаку.

Васик переступил порог заведения, шагнув в окутанный табачным дымом полумрак, пронизанный синими лучами электрического света, в которых, словно слепые китайские драконы, нетвердой походкой блуждали пьяные люди.

Васик вспомнил, как он и сам превращался в дракона, сидя за стойкой бара – много-много раз.

А потом вдруг он увидел Нину. Она сидела за стойкой бара, задумавшись о чем-то... Она была одета в ту же самую одежду, в которой Васик видел ее в прошлый раз.

Васик медленно пошел туда.

Нина, не шевелясь, сидела на том же самом месте, точно так же склонив голову, как будто силясь что-то рассмотреть в наполненной окурками пепельнице.

Не в силах справится со своими губами, настойчиво расползающимися в глупую улыбку, Васик подошел к Нине и присел на высокий стул рядом с ней.

– Здравствуй, – сказал Васик.

Он хотел сказать ей, так и не поднявшей на него лица, еще... но его прервал подошедший бармен:

– Что будем заказывать?

Отстранив в колеблющееся, мерцающее зеркалами и этикетками многочисленных бутылок непонятное пространство – склонившегося бармена – движением руки, Васик снова повернулся к Нине.

Ее не было – высокий стул был пустой и пепельница стояла чистая, только что вымытая. Снова вынырнув, бармен пододвинул эту пепельницы к Васику.

Едва не упав с пошатнувшегося стула, Васик резко повернулся лицом к залу. Между синих блуждающих драконов никого не было.

Васик снова обернулся к озадаченно хлопающему глазами бармену.

– А где?.. – спросил он.

– Водка, текила, пиво, коньяк, ликеры, коктейли...

– Да нет, вы тут...

– Поесть желаете?

– Девушку не видели? – выговорил наконец Васик. – Только что сидела рядом со мной.

Бармен посмотрел на пустой стул рядом с Васиком, потом оглянулся на совершенно безлюдный зал.

– Здесь никого нет, – ровным голосом проговорил бармен, – посетители разошлись. Уже поздно. То есть – рано. А если хотите познакомиться с кем-нибудь, то приходите к нам... часикам к одиннадцати вечера...

Васик оглянулся – зал был пуст. Еще не рассявшиеся облачка табачного дыма блуждали между колонн.

«Что такое со мной? – с ужасом подумал он. – Я схожу с ума?»

Сжав виски, чтобы вытеснить рвущееся внутрь головы бе– зумие, Васик проговорил:

– Она была здесь... Только что. Я ее видел и с ней разговаривал. – его голос получился зыбким и далеким, Васик даже сам не узнал собственного голоса.

Бармен вздохнул. Он, наверное, уже привык иметь дело с пьяными или обдолбанными клиентами, так что ничему не удивлялся.

– Шел бы ты домой парень, – просто сказал он и зевнул. – Уже утро совсем.

Васик кивнул бармену.

– Мне бы позвонить, – сказал он.

Бармен пододвинул к нему телефон, а сам, закурив сигарету, деликатно отошел куда-то в угол стойки. Принялся протирать и без того сверкающие стаканы.

Васик дрожащими руками снял телефонную трубку. Набрал номер Даши. Послушал несколько длинных гудков и положил трубку. Потом набрал номер Ольги и через минуту опустил трубку на рычаг.

– Как это? – шепотом спросил он сам у себя. – Нет никого дома? Где они могут быть в такое время, а? Господи... Не дай мне с ума сойти...

– Нет никого, – сообщил он подошедшему бармену.

– Ну, так иди с богом, – кивнул тот ему.

– Да, да, – пробормотал Васик, пытаясь подсчетом бутылок на зеркальных полках витрины в глубине барной стойки установить нерушимую стену между яростно вспухающими в его воображении картинками и сжатым в ледяной комок сознанием, – Сейчас я немного посижу и пойду... Сколько времени? Половина шестого? Мы договорились на десять часов... В сквере. Я пойду туда и подожду... Что мне стоит посидеть до десяти? Всего-то – четыре с половиной часа...

Бутылки, отражаясь в зеркалах, множились и очень скоро заполнили все помещение бара. Равномерные глухие стуки, появившиеся неизвестно откуда, становились все громче и громче, покрывая маячившую перед глазами Васик стеклянную стену сетью тончайших трещин.

– Молодой человек! – снова услышал Васик голос бармена. Тогда смолк стук шагов, раздался оглушительный звон, и бесчисленное множество осколков осыпали Васика с ног до головы.

– Молодой человек! – повторил бармен, с изумлением наблюдая странного посетителя, который, зажмурив глаза, быстро-быстро дотрагивается кончиками пальцев до волос на голове, как будто что-то стряхивает с себя.

– А? – хрипло вскрикнул Васик, очнувшись и открыв глаза, – это ты... А где она?

– Шел бы домой, – повторил бармен, которому видно надоело общаться с явно ненормальным посетителем, – я ведь и охрану могу позвать...

Васик поднялся и молча покинул бар.

– Счастливо отдохнуть, – по привычке сказал бармен и постоял, глядя вслед Васику, примерно полминуты.

* * *

– Позвольте вам представить, – проговорила Марианна Генриховна, возвращаясь на кухню, – Иван. Я вам про него только что говорила. Иван, это Даша. Ольга.

Высокий молодой человек, улыбчивый и светловолосый, казавшийся почему-то прозрачным, несмотря на довольно плотное телосложение, слегка поклонился – по очереди – сначала Даше, потом мне. Как мне показалось, на мне свой взгляд он задержал несколько дольше, чем на Даше.

Я с облегчением выдохнула. Все-таки, это был не дядя Моня. А... тот самый жених пропавшей без вести дочери Марианны Генриховны. Кстати, довольно милый молодой человек.

– А мы как раз чай пьем, – сказала Марианна Генриховна, – садись, Ваня, с нами. Мы с Дашей разговариваем, а вот ее подруга явно скучает. Не займешь ее, пока мы с Дашей закончим нашу беседу?

– С удовольствием, – ответил Иван и сел рядом со мной.

«Какой у него приятный голос, – подумала я вдруг, – кажется, такой голос называют бархатный».

Я вдруг поймала себя на том, что слишком долго разглядываю пришельца. Он тоже не сводил с меня глаз. Посмотрев друг другу в глаза, мы одновременно смутились и потупились. Я машинально взглянула на часы.

«Странно, – мелькнула у меня в голове мысль, – шесть часов утра... выходит, мы с Дашей просидели здесь всю ночь? А такое ощущение, что всего часа два»...

Я посмотрела в окно. Шторы были опущены. Потом снова на часы – они так же показывали шесть часов. Секундная стрелка не двигалась.

«Все правильно! – с облегчением подумала я. – Часы у меня остановились... А я-то думала...»

Я подняла голову. Иван отхлебнул чай из чашки, словно по волшебству появившейся перед ним. И снова посмотрел на меня. И улыбнулся, начиная разговор.

– Вы, Ольга, чем занимаетесь?

Радуясь бархатным переливам его голоса, я ответила.

– Реклама, – мягко выговорил он, – очень интересная область деятельности.

– А вы чем занимаетесь? – в свою очередь спросила я.

– Я искусствовед, – ответил Иван и посмотрел на Марианну Генриховну.

Та все разговаривала с Дашей. Сути этого разговора я не уловила, но заметила, что Даша настолько увлечена, что не замечает, что чай свой давно уже выпила – она время от времени прихлебывала из совершенно пустой чашки.

«Как это похоже на Дашу, – подумала я, – увлекающаяся натура, что и говорить... А она ведь и вправду напишет роман. И роман этот будет, я думаю, весьма неплох – если она использует рассказанные ей Марианной Генриховной истории»...

Голоса Даши и Марианны Генриховны равномерно журчали, сливаясь в прозрачный хрустальный поток, словно резной заборчик отгораживающий нас с Иваном от всего остального мира.

– Искусствовед, – сказала я – и мне было легко и приятно говорить с Иваном, – это, наверное, очень занимательно. Не все, конечно, могут позволить себе такую профессию в наше время, когда только финансовыми операциями можно хорошо зарабатывать...

Иван отпил еще чаю и пожал плечами.

– Я каждый день соприкасаюсь с вечностью, – просто выговорил он слова и, из-за верной взятой интонации они не показались слишком вычурными и надуманными, – и как-то не задумываюсь над всеми этими... финансовыми делами.

Он замолчал на минуту, а потом вдруг рассмеялся.

– Что вы? – удивленно спросила я.

– Вспомнил кое-что, – ответил Иван мгновенно посерьезнел, – у меня в детстве был такой альбом – с репродукциями работ мастеров Возрождения...

– Большой альбом в кожаном переплете? – воскликнула я, перебив Ивана. – С репродукцией «Мадонна» Леонардо Да Винчи на первой странице?

Иван несколько удивленно посмотрел на меня, потом радостно засмеялся.

– Точно, он!

– У меня такой же был в детстве! – призналась я и мне внезапно стало очень тепло из-за того, что у меня с этим хорошим человеком Иваном было одно общее детское воспоминание.

– Отец мой запрещал мне смотреть этот альбом, – смеясь, говорил мне Иван, – лет до пятнадцати... Говорил, что рано на голых баб пялиться. Ну, вы же понимаете – я родился в деревне... Марианна Генриховна вам, наверное, уже рассказывала?

– Да, – ответила я, – она много хорошего о вас говорила.

Иван снова пожал плечами и посмотрел на меня так доверчиво, что мне очень захотелось сказать ему что-то... очень-очень хорошее.

«Какие у него глаза, – подумала я, – голубые-голубые. Прямо синие. Как лед. И вместе с тем – теплые. Замечательные глаза»...

– Какие у вас глаза, – проговорил вдруг Иван, – глубокие и умные...

– Как у собаки? – смешавшись от неожиданности, я, конечно, сказала глупость, однако Иван только рассмеялся и чистым смехом своим сгладил неловкость.

– Помню, как я первый раз взял в руки этот альбом... мастеров Возрождения, – сказал Иван, – там так и было написано – мастеров. Не художников, не живописцев, не скульпторов, а именно – мастеров. Помните, такой фильм был – «Город мастеров»? Детский фильм. Он мне очень нравился. Наверное, из-за того, что я часто представлял на месте этих мастеров из фильма – тех... Да Винчи, Микельанджело... и других титанов Возрождения.

– Помню! – воскликнула я, – это был один из моих любимых фильмов детства.

– Так я о чем говорил... – наморщил лоб Иван, – альбом тот в детстве мне казался живым собеседником. Я так много узнал и – что самое главное – понял в своей, тогда еще совсем короткой жизни, что, наверное, из-за этого альбома поставил себе цель – заниматься искусством. А так как никаких особых дарований у меня не было – я стал не заниматься искусством, а изучать его...

– А я в детстве... – почти перебила я Ивана, – как только пошла в школу...

Мы говорили, уже не замечая ничего вокруг себя. Даша, беседовавшая с Марианной Генриховной, ушла куда-то на второй план, кухонька померкла, будто свет электрических лампочек стал много мягче, а перед собой я видела только голубые-голубые глаза Ивана.

И больше ничего.

* * *

Васик проснулся от того, что кто-то тронул его за плечо. Он рывком поднял голову и огляделся.

«Не может быть, – стукнуло у него в голове, – я спал на лавочке? В том самом сквере, в котором мы договорились встретится с Ниной. Вот так здорово... А сколько сейчас времени»?

Он поднял глаза и вдруг тихо ахнул.

Нина стояла перед ним. Прическа ее была растрепанной, а глаза смотрели устало. Васик крепко зажмурился, молясь, чтобы образ возлюбленной не оказался лишь творениям иссушенного горячкой мозга – как тогда в пустынном баре на неведомой улице.

Он крепко протер глаза. Нина никуда не исчезала.

– Я спал, – хрипло сказал Васик, – веришь, всю ночь шатался по городу, не мог никак дождаться десяти часов... Времени встречи... Пришел сюда и заснул. Сейчас – десять утра?

– Еще нет десяти, – каким-то деревянным голосом сказала Нина, – начало восьмого. Я просто шла мимо... домой. Я всегда хожу здесь – через этот сквер. И увидела, что кто-то спит на лавочке... Потом присмотрелась – а это ты. Сначала не поверила – думала – какой-то бомж...

– Не бомж, – выговорил Васик и поднялся, – это я спал... А можно тебя спросить?

– О чем? – произнесла Нина и глаза ее затуманились.

– Я не первый раз вижу, что ты откуда-то возвращаешься утром, – проговорил Васик, – где ты бываешь ночами?

Нина нисколько не медлила, прежде чем ответить.

– Я – проститутка, – сказала она, – зарабатываю себе на жизнь тем, что сплю с мужчинами за деньги.

Она смотрела ему прямо в глаза. Надежда снова вспыхнула у нее в груди.

«Только бы не понадобилось применять средство дяди Мони, – подумала она, – вот сейчас он рассмеется мне в лицо и уйдет. И больше никогда не придет. И все»...

Скулы Васика порозовели и он коротко рассмеялся. Нина отшатнулась от него и закрыла лицо руками.

«Все правильно, – летели в голове ее мысли, – я добилась, чего хотела. Теперь Васик никогда больше ко мне не придет. Я добилась, чего хотела – не пришлось даже применять зелье дяди Мони... Я добилась... Но отчего мне так больно»?..

Васик смеялся все громче и громче. Слезы покатились у него из глаз, а когда рот его искривился болезненно и, вместо смеха, изо рта полетели странные клокочущие звуки, Нина догадалась, что это – истерика. Несильно размахнувшись, она ударила Васика по щеке.

Он мгновенно успокоился.

– И поэтому... – он все еще всхлипывал, – и поэтому ты не хочешь, чтобы мы были вместе? Только из-за того, что тебе приходится зарабатывать себе на жизнь таким способом?.. Назначая встречу, ты хотела мне это сказать? Я... Я давно подозревал что-то подобное... Я тебя люблю, Нина, – произнес он уже совсем другим голосом – не надтреснутым и больным, а глубоким и влажным, – я тебя больше всего на свете люблю. И ничто не заставит меня навсегда отказаться от тебя...

Чтобы больше ни о чем не думать, Нина сжала виски вмиг оледеневшими пальцами. Она шагнула к Васику, схватила его за плечи и сильно прижалась губами к его губам.

И замерла. На гораздо более долгое время, чем рассчитывала. Адская смесь, проданная ей дядей Моней, словно ожила на ее губах. Нина физически почувствовала, как невидимые розоватые крупинки всасываются в кожу Васика.

Тогда она ахнула от отшатнулась.

Васик, задыхаясь, смотрел на нее.

«Теперь нужно сказать... – закружились в сознании Нины горячечные мысли, – нужно сказать ему, чтобы... Чтобы он исполнил»...

Он шагнула к Васику и вдруг разрыдалась. Дважды он открывала рот, что начать говорить, но рыдания душили ее, словно холодные костлявые руки.

Тогда Нина – не в силах совладать с собой – сорвалась с места и бросилась бежать.

По направлению к своему дому.

Пошатываясь и обалдело встряхивая уже одурманенной адским зельем головой, Васик медленно двинулся за ней.

Он прошел насквозь сквер и остановился.

Мутная пелена, стянувшая его мозг, мешала думать. Ничего уже не понимая, Васик мотал головой, пока не наткнулся глазами на большой девятиэтажный дом, стоящий прямо перед ним – выступающий из череды других таких же домов, словно делавший шаг навстречу Васику.

«Двадцать пять» – гласила табличка на стене.

Васик направился во двор дома.

Глава 9

Настроение у бабушек – Никитишны и Сикухи – было более, чем отвратительное. А какое еще может быть настроение у человека, только что вышедшего из милицейского участка, если учесть еще и то, что ужасно трещит с похмелья голова, что особенно неприятно на девятом десятке жизни.

– Мусора – козлы, – констатировала Никитишна, тяжело опускаясь на поперечину вывороченной из земли лавочки, – поганые...

– И уроды, – подтвердила Сикуха, присаживаясь рядом, – прямо сил никаких нет. Едва дотащились до дома.

– Ага, – кивнула Никитишна, – сейчас немного отдохнем, да и пойдем себе понемногу – домой. Ну, если лифт, как всегда, не работает...

– А кто это, интересно, выворотил лавочку? – осведомилась Сикуха, доставая из толстого шерстяного носка окурок сигареты.

– Как это – кто? – усмехнулась Никитишна. – Ты и выворотила. Когда нас мусора ластали – кто схватился за спинку лавочки? Да так, что даже двое патрульных отодрать не могли? Тебя же едва вместе с лавочкой в воронок не запихали...

– Да? – удивилась Сикуха, – а я и не помню...

– Еще бы, – проворчала Никитишна, – нажралась ты, подруга, как свинья, надо тебе сказать...

– Можно подумать, ты лучше была, – огрызнулась Сикуха, затягиваясь сигаретой, – тоже мне пионерка нашлась...

Никитишна вздохнула и подняла глаза наверх.

– Утро, – неожиданно проговорила она, – птички поют. Щебечут, щебечут... падлы.

– Башка с похмелюги раскалывается – а они разорались, – проворчала Сикуха и выпустила из черных волосатых ноздрей две толстых струи сизого дыма.

– Дай дернуть, – попросила Никитишна, жадно косясь на тлеющий окурок.

Сикуха вчастую несколько раз затянулась и отдала совсем крохотный окурок подруге.

– Свои надо иметь, – заметила она.

– Свои?! – от возмущения Никитишна даже подавилась едким сигаретным дымом. – Ты что – не видела, как меня мусора шмонали? Все курево и вытащили! И бабки еще...

– Бабки и у меня сперли. – вздохнула Сикуха. – Надо бы поправиться немного, а не на что... Хоть бы червончик был. Тогда б можно – самогона по стопочке купить у деда Тараса в соседнем доме...

– Мусора – козлы, – однообразно высказалась Никитишна.

– И уроды, – добавила Сикуха.

Никитишна снова открыла почти беззубый рот, очевидно, для того, чтобы снова пройтись насчет поганых ментов, но вдруг осеклась и схватила свою подругу за рукав.

– Не лапай, не твое... – сердито отодвинулась от нее Сикуха, – чего ты?

– Гляди!

– Чего гляди-то?

– Вон там!

Сикуха посмотрела туда, куда указывала ей Никитишна и испуганно притихла.

– Тот самый фраер идет, – прошептала она, – с которого мы тогда бумажник сняли и мобилу... Может, он нас ищет? Давай-ка валить отсюда...

– Да чего ты забздела! – быстро-быстро заговорила Никитишна. – Видишь, он совсем кирной. Идет, головой мотает. Ничего вокруг себя не видит... Давай-ка у него пошарим по карманам – глядишь и найдем чего... Поправимся. А насчет того случая – не беспокойся. Он такой бухой был, что и не помнит ни хрена...

Сикуха не долго сомневалась.

– Ладно, – махнула она рукой, – смотри, он сюда идет. К нашему подъезду. Небось, опять к своей марухе прется...

Васик шел к подъезду, в котором было квартира Нины, нетвердой походкой. После Нининого поцелуя, мозг его словно застопорился. Васик едва мог видеть – очень мешала мутная пелена, маячившая перед глазами. Почему он шел именно туда, куда убежала от него Нина, он не знал. Должно быть, в его сознании отпечаталось это направление, как наиважнейшее – настолько значимое для самого Васика, что даже дурман зелья дяди Мони не смог стереть этого...

Двух старушек, сидящих на перевернутой лавочке, он не заметил бы вовсе, если бы они его не окликнули.

– Эй, милок! – ласково позвала Сикуха. – Подойди к бабушкам!

Васик остановился и покачнулся так, что едва не упал. Впрочем, приказание, он тут же исполнил, ведь его мозг – посредством адской мази – был запрограммирован на беспрекословное выполнение любой просьбы или приказа.

– Совсем бухой, – сказала Никитишна, обращаясь к своей подруге, – посмотри – не сечет поляны совершенно...

– Ага, – согласилась Сикуха, вглядываясь в ничего не выражающее лицо Васика, – труп. Точно. С таким и церемониться-то не надо.

– Ну так чего ты сидишь? – зашипела на нее Никитишна. – Действуй! Сейчас еще рано – никто не видит. Давай быстрее, а то народ на работу попрет!

– Опять – я? – возмутилась Сикуха. – А ты на стреме? На стреме-то на стреме, а кусок себе требуешь, как на равных. Оборзела ты на старости лет, Никитишна, вот что я тебе хочу сказать...

– Кончай базар! – хрипнула Никитишна. – Пока я по сторонам зыркаю – давай!

Сикуха проворно спрыгнула с лавочки, подбежала к бессмысленно раскачивающемуся из стороны в сторону Васику и молниеносно обшарила его карманы.

– Ни хрена нет, – сообщила Сикуха, – вообще ни копья. Даже сигарет нет.

Никитишна внимательно всмотрелась в лицо Васика.

– Да он же не пьяный, – проговорила она несколько удивленно, – он же вмазанный, причем конкретно. Вот сука!..

– Ага, – подтвердила Сикуха, отходя к лавочке, – гнида какая! Все бабки проширял, падла! Из-за таких, как он, и опохмелиться нельзя нормально...

Васик, не издавая ни звука, стоял на одном месте, слегка покачиваясь, словно тростник.

– А ну пошел отсюда!!! – заорала во всю свою похмельную мощь Никитишна. – Вали!

Васик развернулся на шестьдесят градусов и, пошатнувшись, побрел прочь.

– Во какой! – возмущенно квакнула Сикуха, – совсем ничего не соображает, падла...

– Урод, – прорычала Никитишна, совершенно выведенная из себя невозможностью как следует подлечить изъеденный похмельем организм, – чтоб ты сдох!

Последняя фраза, словно пуля, впилась в голову Васика. Ноги его подкосились и, шатаясь, он едва добрел до угла дома и надолго замер, упершись обеими руками в холодную кирпичную стену.

Запрограммированный на исполнение любого приказания мозг Васика начал потухать, как экран неисправного телевизора. Васика шатнуло в сторону, он едва устоял на ногах, но очередная судорога швырнула его на землю.

– Во торкнуло, – пробурчала Сикуха, поднимаясь с опрокинутой лавочки, – пойдем, Никитишна. А то этот ханурик ширевой в деревянный макинтош завернется, а на нас палево падет...

– Пойдем от греха, – согласилась Никитишна, и старухи, опираясь друг на друга, заковыляли вверх по подъездной лестнице.

Васик приподнял голову. Что-то осмысленно на мгновение появилось в его глазах. Но только на мгновение – через секунду он захрипел и желтая пена полетела с его губ.

Звякнуло где-то сверху открывающееся окно. Истошный женский визг вонзился в небо, а Васик, изогнувшись в смертельной муке, в последний раз открыл глаза и, прохрипев совсем тихое:

– Умираю... – уронил голову на сырой асфальт.

И умер.

* * *

– А мы еще встретимся? – несмело поднял на меня глаза Иван.

Мы стояли у моего подъезда. Давно уже рассвело. Час назад Иван подвез Дашу к ее дому, сейчас он провожал меня.

– Может быть, – сказала я, хотя в груди у меня немедленно полыхнуло огнем – после слова Ивана.

– А где?

– Я думала, назначать свидание – прерогатива молодых людей, – сказала я.

– Ах, да...

Иван заметно покраснел.

– Тогда... Тогда приходи завтра вечером к Марианне Генриховне, – предложил Иван, – она приглашала на чай с пирогом. Придешь?

– Приду, – конечно, сказала я.

Вообще-то я думала, что Иван пригласит меня куда-нибудь в другое место... В ресторан, например, или в театр. Или – хотя бы – прогуляться по набережной, сходить в парк... Да мало ли. Конечно, не совсем обычно – назначать свидание дома у постороннего человека, но воспоминания о проведенном у Марианны Генриховны времени были такими чудесными, что спорить я не стала.

К тому же... Мне очень понравился Иван. То есть... Сказать, что он мне очень понравился – значило бы – сильно исказить истину...

Мы расстались у подъезда, я поднялась к себе в квартиру, вошла и остановилась у большого зеркала в прихожей. И только там, глядя в свои счастливые глаза, я проговорила – тихо-тихо – сама себе:

– Боюсь, что я влюбилась...

Я прошлась по комнатам. Свет включать уже не имело смысла – солнце поднялось достаточно высоко, чтобы осветить мою квартиру ровным желтым утренним светом.

Снова остановившись у зеркала, я засмеялась и замотала головой.

– Не-ет... – вслух проговорила я, – нужно срочно пообщаться с кем-нибудь. А то так и рассудком недолго тронуться. От счастья.

Я бросилась к телефону и набрала Дашин номер. Очень долго телефон не отвечал – очевидно, Даша спала. Но мне так хотелось с ней поговорить, что я решилась все-таки разбудить ее.

Наконец, на шестой или восьмой звонок, трубку на другом конце провода сняли и нисколько не заспанный Дашин голос проговорил:

– Алло?

– Даша! Извини, что разбудила... – по инерции воскликнула я.

– Да я и не спала, – ответила Даша, – я писала.

– Писала? – удивилась я. – Что ты писала?

– Я начала записывать истории, которые мне Марианна Генриховна рассказывала, – объяснила Даша, – чтобы не забыть потом... Знаешь, у меня получается что-то вроде черновика романа. Так хорошо все складывается... Здорово! Я так рада, что мы познакомились с Марианной Генриховной!

– А я уж как рада, – поделилась я, – этот Иван – он просто душка.

– Какой Иван? – спросила вдруг Даша.

– Как это? – спросила в свою очередь я. – Ты что не помнишь? Это жених пропавшей без вести дочери Марианны Генриховны. Он же тебя подвозил до дома! Ты что – забыла, что ли?

– А-а... – протянула Даша, – да-да, теперь вспомнила – заходил какой-то молодой человек.

– Какой-то! – не удержалась от возмущения я, но Даша не дала мне договорить.

– А история про дочь Марианны Генриховны великолепна, правда? – проговорила Даша со вздохом. – Мне так жалко Анну... Да и Марианна Генриховна так рассказывает! У нее просто дар прирожденного сказителя. Я удивляюсь, почему она сама не хочет написать роман. Я ее слушала, слушала... Мы ведь просидели у нее в гостях до самого утра. А, как приехала домой, первым делом к компьютеру – записывать, чтобы не забыть. Погоди-ка! – вдруг воскликнула Даша. – Хочешь я тебе сейчас прочитаю, что написала, а? По-моему, хорошо получилось, но только это ведь по-моему... А? Давай, я прочитаю, а ты скажешь мне свое мнение.

«Н-да, – подумала я, – вряд ли теперь с Дашей можно говорить о чем-нибудь личном. Она теперь вся в своем романе и ничего слушать о моих томлениях сердца не станет. В другой раз позвоню ей. И сейчас нужно с этим телефонным разговором заканчивать – а то она меня по уши загрузит своим творчеством. А мне сейчас вовсе не до ее творчества»...

Даша тем временем тараторила в трубку какую-то ерунду.

– Дашенька! – позвала я ее, притворно зевнув. – Давай, завтра созвонимся с тобой, а?

Даша обиженно замолчала.

– Почему это? – спросила она.

– Мы ведь всю ночь не спали, – напомнила я, – я сейчас с трудом воспринимаю то, что ты мне читаешь. А вот завтра я уже выскажу свое мнение – будь спокойна!

– Ну ладно, – вздохнула Даша, – завтра, так завтра... А вот мне спать совсем не хочется.

– А я прямо умираю, – сказала я и снова зевнула, – так хочу спать. Ну ладно – до завтра.

– До завтра, – сказала Даша и положила трубку.

Вот и поговорила. Ну, да ладно, не важно, успею еще наговориться со своей подругой. А сейчас мне лучше подумать о том, что я надену вечером на свидание с Иваном... На работу я, конечно, завтра опять не пойду, скажу, что все еще больна – не успела выздороветь за один день. А я и правда больна... Как там у классика – «Мама, ваш сын прекрасно болен... Мама, у него пожар сердца... Скажите сестрам – Люде и Оле – ему уже некуда деться...» И так далее. Вот и у меня, кажется, пожар сердца.

Я еще раз прошлась по комнатам, в надежде хоть немного успокоить бешено заколотившееся сердце и присела, наконец, на диван в гостиной.

Потом незаметно опустила голову на подушку и нечувствительно отошла ко сну.

* * *

Я подняла голову и поняла, что оказалась в какой-то странной комнате – вдоль стен которой были навалено столько самого разнообразного хлама, что даже становилось странно – как все это может уместиться здесь и даже еще свободное место остается.

Я посмотрела прямо перед собой и вздрогнула.

Посреди комнаты стоял человек, одетый в какую-то серую хламиду. Смирно стоял, сложив маленькие коричневые ручки на выпуклом животике, но при одном взгляде на этого человека мои внутренности словно стянуло судорогой, а на лбу выступил холодный пот.

Дело в том, что у этого человека в хламиде не было головы. Вместо этого органа копошился огромный клубок отвратительно шипящих змей. Змеи извивались, и тени их окутывали стены комнаты серой паутиной.

Я хотела немедленно бежать, но мои ноги словно увязли в грязном полу.

Человек шагнул ко мне. Потом еще раз. И еще.

Открыв рот, я попыталась позвать на помощь, но с моих губ сорвалось только жалкое хрипение.

Змеи тянулись ко мне, клацая крохотными зубами, напитанными смертоносным ядом.

Змееголовый вдруг остановился и на мгновение в его страшном облике мелькнули очень знакомые черты. Но только вот чьи – я так и не смогла понять.

Собрав последние силы, я рванулась и...

* * *

... И, конечно, проснулась.

Тяжело дыша, я огляделась – да, так оно и есть – я незаметно прикорнула на диване в гостиной – и села, опершись руками в диванные подушки.

Холодный пот стекал по моим щекам, но у меня не было сил, даже поднять руки, чтобы вытереть его.

– Дядя Моня, – прошептала я, не зная, откуда явилось в моей памяти это имя.

– Дядя Моня...

– Где я слышала это имя? – пробормотала я, поднимаясь на ноги. – Где я могла слышать это имя... Какое странное... дядя Моня. Кто он такой? Неужели так зовут странного змееголового, который явился ко мне в этом ужасном сновидении?

Я подошла к окну.

Занавески вздрогнули и пошевелились, словно волосы на голове убитого. Что-то ударило в стекло. Вскрикнув от испуга, я отпрянула в сторону и вдруг что-то заколотилось у меня в голове.

Господи, как я могла забыть?!

Ведь мы с Дашей шли к дяде Моне, когда попали в квартиру Марианны Генриховны... Постойте, так она же и живет в той самой квартире, где должен жить дядя Моня. Она нам сказала, когда мы пришли туда...

Я замычала от невероятного напряжения. Закрыла глаза, но в моем памяти удивительным образом стерлись все последние события и мысли. Только улыбалось лицо Ивана – такое милое и родное, что я едва заставила себя снова открыть глаза.

Она нам сказала...

Черт возьми, ничего не помню...

Вот тут-то я испугалась по-настоящему. Я бросилась к телефону и набрала номер Даши. Мне пришлось прослушать более десяти длинных гудков, прежде чем Даша подняла трубку.

– Алло... – проговорила она. Голос ее звучал так устало, что я едва узнала его, – что с тобой случилось? – спросила я, прежде чем заговорить о том, что случилось со мной. – Твой голос...

– А что с моим голосом? – сказала Даша.

Я не нашлась, что ответить.

– Устала просто, – сказала Даша, – я ведь еще не ложилась. Все пишу, пишу... Знаешь, я подумала, что мне необходимо зайти еще раз к Марианне Генриховне. Так сказать, почерпнуть вдохновение.

– Я тебе как раз по этому поводу и звоню, – сказала я.

– Да? – обрадовалась Даша. – Тоже хочешь пойти? Тогда пойдем вместе... Я еще хотела купить чего-нибудь к чаю... Торт там или пирожное. Как ты считаешь, что лучше? А, может быть, цветов купить ей – Марианне Генриховне?

– Погоди, погоди, погоди! – остановила я Дашину скороговорку. – Ты хоть помнишь, зачем мы приходили в эту квартиру?

– К Марианее Генриховне, – как-то неуверенно проговорила Даша. – Мы же с ней сколько общались...

– Вспомни! – воскликнула я. – Мы же – когда на ту квартиру шли – и понятия не имели ни о какой Марианне Генриховне! Мы искали... Кого?

– Кого? – повторила Даша. Она явно была очень озадачена этим вопросом.

– Дядю Моню, – сказала я.

Даша минуту молчала.

– Ты знаешь, Ольга, – медленно выговорила она, – я не помню, кто такой этот дядя Моня. То есть – что-то знакомое слышится в имени, но... Ничего определенного. Не могу вспомнить и все тут.

– Понятно, – сказала я. – Тогда программа действий такая...

– Какая? – живо поинтересовалась Даша. – Сначала в кондитерскую зайдем?

– Никакой кондитерской! – завопила я. – Сиди дома и жди, пока я приеду, понятно? У меня такое впечатление – довольно устойчивое – что нам с тобой очень умело запудрили мозги. Гипноз или... что-то в этом роде. Впрочем, на гипноз не похоже – тебя можно было бы им одурманить, но на меня он вряд ли бы подействовал... Я же все-таки... сама понимаешь, кто...

– Кто? – очень тихо проговорила Даша.

Мне вдруг стало страшно.

– Ты хоть что-нибудь понимаешь из того, что я говорю тебе? – спросила я.

– Прости, Ольга... – после длительной паузы ответила Даша каким-то не своим голосом, – я вообще что-то после того, как ты мне позвонила, соображать перестала. В ушах трещит и голова... словно раскалывается. Ты извини, но я, наверное, разговор продолжать не смогу. Выпью таблетку какую-нибудь и лягу.

– И хорошо! – поддержала я свою подругу. – И ложись! Отдохни немного и никуда не ходи. Ни в кондитерскую, ни... Я к тебе скоро приеду, поняла?

– Ага, – уже совсем слабо вякнула Даша и положила трубку.

Я отошла от телефона и вдруг почувствовала, что у меня подкашиваются ноги. В ушах раздавался мерный шум – словно волны накатывали, а голова закружилась вдруг так, что мне пришлось опереться о стену, чтобы не упасть.

«Вот так новости, – подумала я, – что же это со мной происходит? Дядя Моня... Господи, да тут и без него, как выяснилось, история покруче, чем можно было бы предположить. Или нет. Или не так все совсем... А может быть, дело все в том»...

Почувствовав, что я сейчас точно упаду, я кое-как добрела до дивана и тяжело опустилась на мягкие подушки.

Голова болела адски. И кружилась так, что мне стало дурно. Я едва успела наклониться и меня вырвало прямо на пол.

– Что за чертовщина, – пробормотала я, вытирая с губ горькую липкую слюну, – мне нужно... мне нужно...

Что мне было сейчас нужно, я внезапно поняла четко и ясно. Единственный выход из сложившейся ужасной ситуации.

– Мне нужно ввести себя в транс, – прошептала я, не видя уже ничего вокруг, кроме кружащихся зеленых пятен, – нужно успеть ввести себя в транс, пока я не потеряла сознание... Нужно... А потом поехать к Даше и соответствующим образом обработать ее, пока мозги у нее окончательно не свихнулись набекрень...

Я закрыла глаза и попыталась сосредоточиться. Очень мешала надоедливая проклятая зелень перед глазами. Потребовалось просто титаническое усилие воли, чтобы отогнать круги, я готова была уже войти в транс, но тут прозвенел звонок в дверь.

– К черту! – яростно прохрипела я. – К чертовой матери! Меня ни для кого нет дома.

Наверное, мое сознание совсем взбесилось – второй дверной звонок я услышала настолько отчетливо, как если бы сама сидела в маленькой металлической тарелочке, по которой невыносимо звонко молотил бы металлический молоточек.

Третий звонок стряхнул меня с дивана.

Застонав от мучительной боли в гудевших висках, я открыла глаза.

В дверь звонили настойчиво и упорно. Чтобы прекратить этот ужасный, сводящий меня с ума шум, я с трудом поднялась на ноги и пошла к двери.

Никаких сил, чтобы посмотреть в глазок или спросить – «Кто там?» – у меня уже не оставалось. Мертвеющей рукой я отомкнула замок и открыла дверь.

– Привет, – сказал стоящий на пороге Иван и с улыбкой протянул мне огромный букет цветов, – извини меня, пожалуйста, но я так и не смог дождаться вечера. Можно пройти?

– Конечно, – опуская глаза, прошептала я и пропустила его в прихожую.

С радостью чувствуя, как терзающая меня боль и дурнота бесследно уходят, уступая место всеобъемлющей эйфории и неземному счастью.

* * *

Врач – типичный такой эскулап – полноватый мужчина средних лет с седеющей бородкой и в серебряных очках – деловито установил капельницу.

– Вот так, – ласково проговорил он, – теперь уже можно не опасаться.

– Доктор, – чуть не плача, произнесла Нина, – он... будет жить?

– Пока серьезных опасений нет, – сказал врач, – вы молодец – успели вовремя вызвать скорую. Если бы вы опоздали хоть на минуту – ему пришел бы конец. Приступ у него был – ого-го! Но только вот в чем загвоздка – он, кажется, в коме...

– А что с ним? – спросила Нина.

– Острая сердечная недостаточность, – сказал врач, – у него, наверное, давно проблемы с сердцем были?

– Я не знаю, – ответила Нина.

– Как это? – нахмурился врач. – Ведь это вы вызвали скорую?

– Ну да...

Они вместе посмотрели на раскинувшееся на больничной койке полуголое тело.

– Я думал, это ваш муж, – проговорил врач, – мне санитары говорили, которые привезли его – женщина вызвала скорую, сказала, что мужу плохо стало.

«Что я там могла наговорить по телефону? – устало подумала Нина. – Я так испугалась. Выглянула в окно, а там... Завизжала как сумасшедшая, тут же кинулась к телефону... Сказала первое, что пришло на ум. Хорошо, что машина быстро пришла».

– Тогда кем же вы ему приходитесь? – удивленно спросил врач.

– Боюсь, что... никем, – ответила Нина.

– Вы что – даже не знаете, как его зовут?

– Знаю, – сказала Нина, – мы были знакомы... То есть – мы знакомы. Его зовут Васик... Василий.

– Это хорошо, что вы с ним знакомы, – заметил врач, – вы сообщите родным о случившемся. А то – у него при себе документов не было. Ни документов, ни денег. Хорошо... А то нам пришлось бы с милицией связываться, чтобы они потом сами выясняли. С него-то теперь с самого не спросишь...

– А надолго он... в коме? – тихо выговорила Нина.

Врач пожал плечами.

– Этого я вам сказать не могу, – ответил он, – тут по-разному бывает. Может быть, он через час очнется, а, может быть, через десять лет. Вы же читали в средствах массовой информации статьи о случаях, когда больные впадали в летаргический сон? Сейчас об этом много пишут.

– Читала, – прошептала Нина.

Врач посмотрел на часы и озабоченно погладил свою бородку.

– Вы извините, – сказал он, – мне нужно идти. На осмотр. Всего хорошего. Не забудьте, пожалуйста, сообщить родным пострадавшего о случившемся.

Прежде чем Нина успела что-либо ответить, врач поднялся со стула и стремительно покинул палату.

«Вот так дела... – устало шевелились в голове Нины мысли, – это он, наверное, из-за меня... С приступом-то. Даже и не знала, что есть на свете такая сумасшедшая любовь. А мне теперь – как поступить? Я ведь о нем ничего не знаю. Доктор сказал – сообщите родным, а откуда я этих родных возьму?.. Ладно... Черт возьми, о чем это я? Ведь он... ведь у него был приступ как раз после того, как я поцеловала его, нанеся на губы мазь из коробочки дяди Мони... Нужно идти. Бориса я одного оставила. А он что-то надолго затих в своей комнате. На него не похоже – раньше такого с ним не бывало. Он обычно в такое время»...

Нина поднялась со стула и посмотрела сверху на неподвижное, изжелта-белое лицо Васика.

– Спит, – прошептала она, и что-то очень горячее – до боли горячее – ворохнулось у нее в груди, – спит, – повторила она. – Ну, спи, спи... Я еще приду навестить тебя, Васик...

Через час она поднималась к двери собственной квартиры. При виде столпившихся на лестничной клетки жильцов у Нины неприятно екнуло сердце.

– Что еще случилось? – катнулась шальная мысль в ее голове. – Что случилось? – спросила она у собравшихся.

– Кажись, с Борькой твоим беда, – ответил ей старичок из квартиры напротив, – орет, как резаный. То замолчит, то снова заорет. Вот, вот... Кажись, опять начал... Глотка прямо луженая...

Нина охнула. Рев, рвущийся из-за закрытой двери совсем не был похож на человеческий. Скорее, он походил на стон умирающего зверя.

Стараясь унять бешено забившееся сердце, Нина все рвала и рвала из кармана застрявшие там по неизвестной причине ключи от квартиры.

* * *

Погуляв немного по городу, мы, конечно, зашли в гости к Марианне Генриховне. И я совсем не удивилась, увидев там Дашу.

– Проходите, – приветливо проговорила Марианне Генриховна, – а мы с Дарьей только вас и ждем. Дашенька принесла мне торт такой большой, что вдвоем нам с ним никак не справиться...

– Спасибо, – вежливо откликнулся Иван, – но мы со своим...

И он вытащил из-за спины громадную белую картонную коробку, в которой находился торт, только купленный нами в близлежащем кондитерском магазине.

– Неплохо, – оценила Даша, когда мы открыли свою коробку, – но у меня все равно больше.

– Больше в магазине не было, – проговорила я, просто умирая от желания сказать Марианне Генриховне что-нибудь приятное, – а то бы мы, конечно, купили.

– Это потому что мой торт по заказу делали, – объяснила Даша, – а заказчик не пришел. Так что – когда я спросила самый большой торт – мне предложили вот этот.

– Балует меня Даша, – заметила Марианна Генриховна, ласково посмотрев на мою подругу.

Даша зажмурилась по ее теплым взглядом – как будто Марианна Генриховна погладила ее по голове.

Я немного неловко рассмеялась, чувствуя что-то похожее на ревность.

– Зато, – сказала я, – наш с Иваном торт бисквитный.

– Бисквитный? – ахнула Марианна Генриховна. – Это же мой любимый!

– Я как чувствовала, – сказала я, задорно подмигнув Даше – мол, знай наших...

И едва удержалась от того, чтобы показать Даше язык.

– Давайте, я сейчас порежу торты, а вы пока, Оленька и Ваня, присаживайтесь. Чай я уже налила...

Марианна Генриховна отошла, чтобы порезать торт. Иван сунулся помогать ей.

– Что за чудесная женщина! – шепнула Даша, наклонившись ко мне. – А какие прекрасные истории она рассказывает! Мне так в этом доме нравится...

Я понимающе кивнула. Боже мой, как я ее понимала. Сейчас я прямо-таки задыхалась от любви к Марианне Генриховне – почти так же, как от любви к моему Ивану.

– Мне кажется, – шепнула мне еще Даша, – что мы сейчас как будто... как будто члены одной семьи...

Я снова кивнула. Мне почему-то не хотелось говорить. Словно – скажи я хоть слово – то теплое чувство, приятно греющее мне грудь – стало бы растрачиваться понемногу.

Мы сели пить чай и за разговорами я забыла обо всем. А потом – утром – Иван проводил меня домой, и... мы еще долго сидели, разговаривая, разговаривая...

После его ухода я позвонила на работу и сказала, что, очевидно, проболею еще неделю.

И так потекла для меня сладкая жизнь. Каждый день мы сидели у Марианны Генриховны, либо гуляли с Иваном... С Дашей я почти не общалась, у меня просто не оставалось времени – все мое время, всю меня – заняла любовь к Ивану. Мы почти не расставались с ним, а Даша, у меня создалось такое впечатление, просто поселилась в уютной кухоньке Марианны Генриховны, слушая ее рассказы и записывая в бесчисленные школьные тетради.

А для меня не было ничего, кроме Ивана. У меня и мыслей других в голове не было, кроме как о нем.

Как-то раз я случайно заглянула в свою старую записную книжку и вдруг поймала себя на том, что не узнала ни одной фамилии, из тех, что были там записаны.

То есть – я читала фамилии и имена. Они казались мне знакомыми, но не больше. Я, как ни старалась, не могла представить себе людей, которые должны были бы стоять за этими фамилиями.

Вот, например... Васик...

Кто он такой? Как я с ним познакомилась? Что он вообще за человек и почему я записала его номер телефона в свою записную книжку?

Васик какой-то...

Но тут – я помню – раздался звонок в дверь и я радостно побежала открывать, поскольку прекрасно знала, что это за мной зашел Иван.

Чтобы идти в гости к нашей милой Марианне Генриховне.

Глава 10

После смерти Бориса квартира стала совсем жуткой. Нина каждый раз, когда ей нужно было выйти из своей комнаты, ежилась в темноте от страха, что вот сейчас из-за косо свисающей портьеры возникнет неуклюжая фигура, тяжело волочащая непослушные ноги.

Да еще иногда просыпалась среди ночи от криков, хрипов и ужасных матерных проклятий – долго лежала с открытыми глазами и успокаивала себя, что все позади.

И засыпала, когда высыхал на лице холодный пот.

Человек на черной машине, безответно погудев две ночи подряд под окном Нины, больше не приезжал. У Нины не было больше необходимости каждую ночь продавать свое тело, чтобы хоть немного продлить жизнь своему мужу. У нее оставалось немного денег, отложенных на тот черный день, когда она не сможет выйти на свой еженощный заработок – на эти-то деньги Нина сейчас и жила.

Спускалась в магазин, покупала продукты. Да еще – ходила в больницу навещать Васика, который до сих пор так и не вышел из комы.

Родственников Васика Нина отыскать не смогла. Она припоминала, что когда-то Васик давал ей номер своего телефона – на всякий случай, но воспроизвести этот номер уже не могла. Необходимые Васику лекарства она покупала сама – пока на это денег хватало.

Вот и сейчас она собиралась в больницу. Накинуть плащ и надеть туфли – было делом одной минуты (ходить в своем квартире в домашнем Нина отвыкла давно – с тех пор, когда перестала считать то место, где жила домом – убежищем и приютом).

Нина вышла во двор. На лавочке у ее подъезда, как обычно, сидели две дряхлые старушки, курили «Беломор» и вяло между собой переругивались.

– Ты, Никитишна, старая манда, – говорила одна старушка другой.

– А ты, Сикуха, если опять чифирь закрысятничаешь, по рогам получишь, падла, – парировала вторая.

– А вот за падлу ответить бы надо...

Так как лекарств никаких сегодня покупать не надо было, Нина прошла мимо аптеки, которая располагалась неподалеку от ее дома и направилась прямо к станции метро.

Через пять минут она уже тряслась в подземном вагоне. Стены черного тоннеля мелькали перед ней.

– Вот так и жизнь моя, – мысленно вздохнула Нина, – все куда-то несется, огни... Скорость... А на самом деле – черная пустота, сырые стены и крысы, шмыгающие по гудящим рельсам.

Она закрыла глаза, чтобы ничего вокруг себя не видеть и вдруг ей вспомнились события одного дня... так резко отделившего ее тогдашнюю жизнь от той жизни, какой она жила сегодня.

– Кажись, с Борькой твоим беда, – сказал ей тогда один собравшихся на лестничной клетке соседей – старичок из квартиры напротив, – орет, как резаный. То замолчит, то снова заорет. Вот, вот... Кажись, опять начал... Глотка прямо луженая...

А Нина охнула. Рев, рвущийся из-за закрытой двери совсем не был похож на человеческий. Скорее, он походил на стон умирающего зверя.

Стараясь унять бешено забившееся сердце, Нина все рвала и рвала из кармана застрявшие там по неизвестной причине ключи от квартиры.

Когда ворвалась в квартиру, вопли Бориса уже стихли. Он лежал на пороге ее комнаты, свернувшись клубочком, словно неродившийся младенец. Вокруг его головы медленно растекалась грязно-желтая лужица.

А в квартиру, дверь в которую Нина забыла второпях закрыть уже, со страхом оглядываясь, входили на цыпочках истомившиеся любопытством соседи...

После врачи сказали, что Борис умер от остановки сердца. Но Нина знала, знала, что причиной смерти ее мужа была очередная доза зелья дяди Мони. Доза, оказавшаяся для Бориса последней.

И, конечно, никаких посторонних примесей в крови Бориса обнаружено не было.

Иначе и быть не могло.

* * *

От печальных воспоминаний у Нины заныло сердце и голову заволокло туманом.

«Может быть, – думала он так, как всегда думала, когда вспоминала тот страшный день, – может быть, я могла бы помочь Борису – сбегать к дяде Моне за очередной дозой, но... Если бы не поехала в больницу вместе с внезапно потерявшим сознание Васиком. Конечно, вряд ли успела бы я к дяде Моне – даже если бы с машиной скорой медицинской помощи и не поехала бы – но все-таки... Тем более, рано или поздно Бориса ждал бы точно такой же конец. И... Это я ответственна за то, что случилось с Васиком. Как мне вылечить его? Доктор говорит, что летаргия не поддается лечению и нельзя предсказать, когда придет в себя больной и придет ли он в себя вообще... Снова идти к дяде Моне? Если из-за его зелья Васик впал в летаргию, то дядя Моня – и есть тот человек, которому под силу вылечить Васика»?

– Ну нет, – беззвучно, не шевеля губами, прошептала Нина, – дважды я просила у дяди Мони помощи. И что теперь – Борис мертв, а Васик...

Поезд остановился. Металлический голос проговорил название остановки, и Нина встрепенулась. Она пробралась к выходу и выскочила на перрон как раз тогда, когда двери уже начали закрываться.

Нина поднялась по эскалатору и вышла наружу. Воздух уже начал по-вечернему синеть. В больнице заканчивалось время, назначенное для посещения больных, и Нина ускорила шаг.

Вот перед ней мелькнула знакомая грязно-серая стена корпуса больницы. Теперь всего несколько минут до проходной, потом бегом по коридору...

«Успею», – подумала Нина.

* * *

– А у нас уже большие успехи! – радостно заявил Нине врач – он как раз выходил из той палаты, где лежал Васик. – Наш пациент сегодня пришел в себя.

– Правда? – воскликнула Нина. – И мне можно будет с ним поговорить? Ему можно? Можно к нему?

– К нему можно, – сказал врач, – но вот насчет поговорить. Боюсь, это будет трудновато.

– Почему? – опешила Нина.

– Дело в том, – начал объяснять врач, привычно поглаживая свою седеющую бородку, – что Василий пришел в себя только на минуту. Точнее – на две минуты сорок две секунды. И снова уснул. Я как раз был рядом с ним, когда он очнулся. Я так обрадовался... Дело в том, – тут врач понизил голос, – что историю болезни нашего пациента я положил в основу своего научного исследования. Поэтому, кстати, больница и оплачивает довольно дорогие препараты, необходимые для поддержания жизни Василия в состоянии летаргии, из своего кармана... Ну и частично из моего. Так вот – я только что ввел недавно разработанный препарат – Василий очнулся, открыл глаза, проговорил несколько слов и потом еще какое-то время лежал с открытыми глазами... Потом снова уснул. Вы понимаете?

– Н-нет... – растеряно ответила Нина, – пока что ничего не понимаю... Так он поправится?

– В том-то и дело! – восторженно воскликнул врач. – Что Василий пришел в себя после того, как я ввел ему препарат! Который, кстати говоря, я сам и разработал. Значит, летаргию можно излечить! Между прочим, – добавил врач, потупив взгляд, – такое дело Нобелевской премией пахнет.

Нина некоторое время молчала.

– Что же это получается, доктор, – тихо проговорила она, – вы используете Васика, как подопытного кролика?

Врач поморщился, и радость на секунду покинула его морщинистое лицо. Но только на секунду.

– Что вы такое говорите! – с доброй улыбкой сказал он. – Я же пытаюсь помочь вашему... другу. И кое-каких успехов я уже достиг... А вы – про подопытного кролика... Стыдно, матушка.

Нина пожала плечами.

– Я буду очень рада, доктор, если вы и вправду поможете Васику, – сказала она, – а если что-нибудь пойдет не так? Ведь разработанные вами препараты никем не проверены. Если вы случайно убьете Васика, то перед родственниками вам отвечать не придется – они ничего не знают. И вообще... Насколько я понимаю, на подобные вещи нужно брать разрешение у родственников?

Нина сама не ожидала, что у нее вырвутся такие слова. Беспокойство за жизнь Васика мигом пересилило обычную ее вежливость и тактичность.

– Я права? – твердо спросила Нина, глядя в забегавшие вдруг по сторонам глаза доктора.

Тут уж улыбка исчезла с лица врача.

– Я вас просил что-нибудь узнать о его родне, – пробормотал он, – а вы ничего мне так и не сказали.

– Но, доктор, – возразила на это Нина, – вы же говорили, что обратитесь в милицию, если не получите задокументированных сведений о личности больного.

– Я обратился... – отводя взгляд в сторону, проговорил врач, – вы же знаете нашу российскую систему... Пока они раскачаются, пока то, пока се... Короче говоря, если сами родственники нашего пациента на озаботятся обратиться в милицию, то никто там и не почешется... Как говорится.

– А так как никто насчет Васика в милицию не обратился, то вы решили...

– Да ничего я не решил, матушка! – всплеснул руками врач. – Я же говорю – я пытаюсь помочь вашему другу. А вы вдруг мне начали...

– Ладно, – проговорила Нина, на которую вдруг навалилась страшная усталость, – простите, доктор. Я же переживаю, вот и получаются... всякие недоразумения. Простите, ради бога.

– Конечно, конечно, – забормотал доктор и его лицо снова залучилось радостью, – я вас прекрасно понимаю.

– Мне сейчас можно будет к нему?

– Да-да...

– И еще... Что проговорил Васик, когда очнулся? Вы помните, доктор?

– Конечно!

Врач полез в карман и вытащил сложенную вдвое ученическую тетрадку. Открыл ее и, никак не интонируя, прочитал следующее:

– Где я. Как я здесь оказался. Где Нина. Что с ней.

Дочитав, врач поднял глаза на Нину и укоризненно покачал головой:

– Ну разве можно так, матушка? Не запускайте свои нервы! Не надо плакать... Вот мой платочек...

* * *

За окнами больничной палаты сгущалась ночь – словно сворачивались в плотный комок кольца чудовищной змеи. Васик поднялся с койки, огляделся и в полной тишине вышел из палаты.

Как был – в одном только нижнем белье – он прошел по пустым и тускло освещенным коридорам, достиг проходной и прошел мимо крепко спящего охранника.

И вышел на улицу.

Там он снова огляделся и направился в мерцающий неоновыми огнями ночной город.

Он шел, не думая ни о чем, он не выбирал дорогу – просто привычно сворачивал там, где нужно было сворачивать – он быстро шел той дорогой, которой ходил уже несколько ночей подряд.

Через некоторое время он был уже возле дома, где жила Нина. Тут Васик остановился.

– Не нужно сегодня, – беззвучно прошептали его губы, – я каждую ночь... с тех пор, как меня убили, хожу к этому дому, поднимаюсь в эту квартиру и сижу у кровати Нины. Она спит, но время от времени с криком просыпается и долго лежит в полной темноте, не закрывая невидящие глаза. Время от времени она вздрагивает, словно смертельный холод проходит ледяной иглой сквозь ее тело. О чем она думает? Что мучит ее в эти страшные ночные часы?.. Мне кажется, что когда я с ней, ей немного легче. К рассвету глаза ее снова закрываются и она забывается сном...

– Не нужно сегодня... – повторил Васик и в последний раз посмотрел на темное окно.

Он повернулся и пошел прочь. Когда он покинул двор и вышел на пустынную проезжую часть, невесть откуда взявшийся автомобиль с визгом вывернул из-за ближайшего поворота и на чудовищной скорости понесся прямо на Васика.

Васик не попытался отпрыгнуть в сторону. Он даже не остановился – шел дальше – так, как шел до этого. И только тогда, когда автомобиль пролетел сквозь ее тело, как сквозь бесплотное облако пара, Васик поежился.

– Никак не могу привыкнуть, – слегка улыбаясь, пробормотал он, – никак не могу привыкнуть к тому, что мое тело неосязаемо и легко, словно сгусток утреннего тумана. Да, в общем-то, нет у меня никакого тела теперь. Мое тело – обездвиженное и полумертвое – лежит на больничной койке. А сам я сейчас... Как это называет специалист в таких вещах – Ольга – астральное тело... Или душа... Не знаю, как правильно. Не понимаю... И вообще – я многого не понимаю и еще больше хочу понять. Например – какая сила вышибла мою душу из привычного теплого тела? И как мне вернуться обратно? Ведь я не умер. Я это чувствую. И к тому же – кто оставит лежать труп на койке в больничной палате? Значит, я жив. Жив и... Одновременно мертв.

Васик широко шагал по ночной дороге. Время от времени ревущие автомобили проносились сквозь его тело, но Васик уже не вздрагивал от этого. Он весь – целиком и полностью – был занят своими мыслями.

– Никто не может меня увидеть. Никто не может меня ощутить. Для всех я – бессильное тело на койке. Но как люди не понимают, что я – это я. А не оболочка, опутанная прозрачными трубочками медицинских аппаратов. Да что там... Я и сам раньше не понимал этого. До тех пор, пока... Ладно...

Васик горько усмехнулся и поднял глаза в безмолвное черное небо.

– Только один человек может помочь мне, – прошептал он, останавливаясь, – Ольга. Я знаю, что смогу войти с ней в контакт в своем теперешнем состоянии. Только мне удивительно – почему она не пытается разыскать меня? Что родители меня не ищут – это понятно. Я и сам не объявляюсь им многие месяцы – а что толку? Отец вечно занят, ему не до меня. Матери тоже не до меня – он в России редко появляется, уже несколько лет мотается по Европе, налаживает деловые контакты, помогая отцу в его занятиях бизнесом... Но Ольга... Я не могу ее найти, и она не пытается найти меня. Вот это-то и странно... Может быть, с ней что-то случилось? По ночам я не могу застать ее дома, а днем... Почему-то мое астральное тело получает свободу лишь ночью. Почему? Тоже не знаю...

Несколько автомашин – одна за другой – пролетели сквозь Васика, даже не шелохнув волос на его голове.

Васик оглянулся и пошел дальше.

– Вот что странно, – повторил он, – я же вижу, что ее квартира не заброшена. Там кто-то появляется. Днем. Но ночью? Что Ольга делает по ночам? Куда она пропадает? И почему она не ищет меня? Ну, ничего... Рано или поздно я смогу застать ее дома ночью и тогда-то... Надеюсь, что она мне поможет...

Васик бормотал что-то еще – довольно долго, до самого Ольгиного дома, дорогу до которого он сильно сократил, проходя преграждающие ему путь дома и ограды насквозь – но поднявшийся ветер комкал только что произнесенные слова и относил их – бесплотные, мгновенно иссушенные – куда-то в сторону, где они, умирая, переставали существовать.

* * *

Я посмотрела на часы. Черт возьми, как время может двигаться так медленно? Последний раз, когда я смотрела на циферблат, минут пятнадцать назад, кажется, стрелки показывали половину второго. Сейчас – без двадцати девяти два... Неужели всего минута прошла?

Невероятно.

Я закурила сотую, наверное, сигарету за сегодняшний день и прошла в кухню. Из кухонного окна прекрасно видел весь двор дома, в котором я живу и подъезд, и подступы к подъезду. Короче говоря, если кто-то заходит в мой подъезд, то я смогу это увидеть.

Только вот никто не заходит.

То есть – шныряют туда-сюда подростки в надвинутых на глаза кепках, неторопливо дефилируют дворовые красавицы и, озабоченно оглядываясь, переваливаются с ноги на ногу бабушки и дедушки всех мастей и конфигураций.

Но того, кого я жду, нет.

Я снова посмотрела на часы. Без двадцати девяти два. Это что же – время вообще остановилось? Нет... вот секундная стрелка, подрагивая, идет вперед...

Или назад?

В какую сторону должна двигаться стрелка? Может быть, она на самом деле отсчитывает секунды в обратную сторону?

При мысли о том, что время может пойти вспять, я покрылась холодным потом.

Прошла в ванную, умылась, насухо вытерлась полотенцем и, когда, наконец, немного пришла в себя, рассердилась.

– Да что это такое? – гневно нахмурившись, проговорила я, обращаясь к своему отражению в зеркале. – Я так совсем с ума сойду! Нужно держать себя в руках, иначе шарики легко могут зайти на ролики...

Я вернулась на кухню и опять посмотрела на часы.

Без двадцати восьми два. Слава богу, прошла еще одна минута. Сколько таких бесконечных минут мне предстоит еще вынести? Ну где же он? Где же ты, Иван, Ваня?.. Ты обещал зайти за мной в полдень и до сих пор тебя нет... Может быть, что-то случилось? А я даже и не знаю, где тебя искать... Позвонить в милицию? А что я им скажу? А что они скажут? Мой молодой человек опоздал на свидание... Проверьте, не случилось ли что с ним...

Я подошла к стоящему на полочке в прихожей телефону.

Телефон? У Ивана нет телефона, как он сам мне сказал. Говорит, что не любит, когда внезапный звонок отвлекает его от размышлений. На тему искусства.

Без двадцати семи два.

Черт возьми, черт возьми, черт возьми... Что мне делать?

Я снова покружилась по кухне, посмотрела в окно – мне показалось, что кто-то, чьего лица я не успела рассмотреть, вошел в подъезд. Вне себя от радости я выбежала на лестничную площадку, как была – в домашних тапочках – слетела вниз и... лицом к лицу столкнулась с совершенно незнакомым мне усатым мужчиной определенно кавказской национальности.

Извинилась и поднялась к себе в квартиру, не слыша, что там мне весело кричит кавказец.

Без двадцати шести два.

Просто невыносимо! Опустившись на стул посреди кухни, я расплакалась, не в силах выносить больше этой муки. Что случилось? Почему Иван опаздывает на свидание? И это уже не в первый раз. Когда он... вчера опоздал на полчаса, я здорово расстроилась. А позавчера – когда он пришел, спустя целых два часа, после назначенного времени – я думала, что вообще с ума сойду.

И сейчас вот...

А может быть, он вообще не придет?

Нет, нет, об этом лучше не думать. У меня тогда просто разорвется сердце. Я тогда просто умру.

Выплакавшись, я решила немного отвлечься и позвонить Даше. Поговорю с ней – глядишь, и время пролетит незаметно. А там – и Иван подойдет. Тем более, я и забыла уже, когда в последний раз общалась с Дашей. Нет, мы часто виделись с ней в уютной кухоньке нашей милой Марианны Генриховны, но только там нам было не до разговоров друг с другом. Даша упоенно слушала бесконечные рассказы Марианны Генриховны. А я... А я общалась с Иваном.

Черт возьми, где он?!

Я сняла трубку и набрала Дашин номер. К счастью она оказалась дома, но вот ее голос...

– Алло, – уныло проговорила Даша в трубку.

– Привет, – сказала я, – это я тебе звоню...

Надо думать, голос у меня был не намного веселее Дашиного.

– Как дела? – задала я первый попавшийся вопрос.

– Плохо, – вздохнула моя подруга, – представляешь, я сегодня, как обычно, пошла в гости к Марианне Генриховне, постучалась в дверь, а мне никто не открыл.

– Наверное, ее не было дома? – предположила я.

– Не знаю, – проговорила Даша, – наверное... Только я часа три – с самого утра простояла под дверью в надежде, что Марианна Генриховна вернется, но она так и не вернулась. Пришлось мне идти домой. А куда она подевалась?

– Вышла в магазин.

– Магазин в трех минутах ходьбы от ее дома, – сказала Даша, – поход туда никак не может занять три часа... Тем более, я знаю, что Марианна Генриховна никогда раньше из дома не отлучалась. А сейчас... Нет ее и нет... Я теперь не знаю, что мне и думать...

– Ну, может быть, она пошла в другой магазин, – высказалась я, – или зашла к кому-нибудь в гости. Или еще что... Мало ли. Не понимаю, почему ты так беспокоишься. А вот у меня... – я не смогла удержаться от судорожного вздоха, – Иван назначил мне встречу у меня дома в двенадцать часов дня. И не пришел. До сих пор от него ни слуху, ни духу. Я уже не знаю, что мне и думать...

– Ага, – печально произнесла Даша, и я поняла, что мои проблемы ее интересуют мало.

Мы помолчали немного. Я хотела спросить что-нибудь у Даши, чтобы поддержать разговор, но не находила – что именно спросить. Через минуту напряженного молчания я подумала о том, что совершенно не представляю себе, о чем нам с Дашей разговаривать, кроме как о Марианне Генриховне или об Иване. Но ведь ее явно не интересовали мои проблемы, а мне, честно признаться, были абсолютно неинтересны ее проблемы.

– Ладно, – проговорила наконец Даша, – пока. До встречи. Я скоро снова пойду к Марианее Генриховне. Вы с Иваном тоже зайдете, как обычно?

– Так Ивана же нет! – воскликнула я немного громче, чем следовало бы.

– Ах да, – сказала Даша, – я и забыла...

Мы снова помолчали.

– Как продвигается твой роман? – спросила я, вспомнив о том, что Даша с помощью Марианны Генриховны пишет роман.

– Не очень, – призналась Даша, – когда Марианна Генриховна рядом... Или когда я работаю с теми материалами, которые она мне предоставляет, мне кажется, что все в порядке. И роман хорошо пишется... И вообще. Но сейчас, когда я так выбита из колеи... Ни за что не хочется браться, вообще ничего не хочется.

Снова наступило довольно неловкое молчание. Я думала о том, что бы мне еще спросить, но так ничего и не придумала.

– Пока, – сказала я, – до встречи. Увидимся сегодня, как обычно, у Марианны Генриховны.

– Так ведь нет ее! – воскликнула Даша немного громче, чем следовало бы.

– Ах да, – спохватилась я, – я и забыла, прости...

Разговор замкнулся в кольцо и больше разговаривать было не о чем.

– До встречи, – все-таки сказала я и, услышав голос Даши, проговорившей:

– До встречи... – положила трубку.

* * *

Владимир Михайлович Пронин сидел в своем кабинете. На его столе – прямо перед ним – лежал только что распечатанный документ. Владимир Михайлович хмурился, глядя в расплывающиеся из-за скверного качества принтера строчки.

Что-то очень не нравилось Владимиру Михайловичу. Он закурил, поднялся с кресла и прошелся по кабинету. Взад-вперед, взад вперед. Потом подошел к окну и задумался.

– Что за дьявольщина, – пробормотал он сквозь зубы, – могущественнейшая организация, а технику нормальную приобрести не можем... Как распечатают – читать невозможно. Стыд!

Владимир Михайлович символически сплюнул на паркетный пол и замолчал. Зря он грешил на качество принтера. Буква на распечатанном документе были, конечно, плохо видны, но все же – видны. И читались слова, в которые складывались эти буквы, вполне нормально. И слова образовывали вполне понятные предложения. Только вот общий смысл всего напечатанного на листке бумаги очень не нравился Владимиру Михайловичу.

Именно это, а не негодный принтер, расстраивало и сердило его больше всего.

– Дядя Моня, – пробормотал Владимир Михайлович Пронин, – дядя Моня... Оказывается, он есть в нашей картотеке и, причем – под этой же самой кличкой. Очень опасный человек. Загадочный и опасный. Практически ничего про него не известно, даже настоящего имени и фамилии не известно, не говоря уже о предположительном месте жительства. Уже несколько десятков лет правоохранительные органы пытаются задержать его за преступления, совершенные когда-то давным-давно... но почему-то это ни у кого не получалось. И, судя по всему, дело этого дяди Мони давно отложено в долгий ящик. Пришлось изрядно покопаться в архивах, чтобы отыскать это дело. А ведь, судя по оперативным данным, дядя Моня проживает, скорее всего, в Москве и вовсю занимается своей деятельностью... Только вот какой деятельностью? Из того, что мне рассказала Даша, я многого не понял, но тут и ежу ясно, что все это может быть очень опасным. Да, я прямо задницей чувствую – очень опасным...

Владимир Михайлович Пронин помолчал немного, разминая в пальцах дымящуюся сигарету и продолжал размышлять вслух, глядя сквозь оконное стекло и ничего не видя, кроме своих мыслей.

– А что мне не нравится больше всего, – проговорил он еще, – так это то, что Дашка каким-то образом связалась с этим старым ублюдком. Дашка, которая мне будто дочь родная. Чьего отца я знаю со школьной скамьи... Что же делать? С чего начать? Ни одной ниточки нет в моих руках. Разве что – позвонить Даше? Может быть, у нее появились какие-то новые сведения.

Владимир Михайлович вернулся к своему столу, потушил в пепельнице недокуренную сигарету и набрал Дашин номер телефона.

– Алло! – бодро проговорил он, дождавшись Дашиного «алло», – привет, дорогая. Узнала меня?

– ...

– Нет? – удивился Владимир Михайлович. – Странно. Вроде бы и не так много времени прошло с тех пор, как мы с тобой в последний раз виделись...

– ...

– Что? – еще больше удивился Владимир Михайлович Пронин. – Тоже не помнишь? Ну ты даешь, родная. Ты же сама мне позвонила... Ну, если у тебя в памяти не отложилась поездка ко мне, то тогда, у тебя, наверное, все в порядке... А ты тогда показалась мне довольно встревоженной...

– ...

– Что? Даша, да что с тобой? Еще не проснулась, что ли? Владимир Михайлович я! Пронин! Ну, дядя Володя. Узнала, наконец-то? Слава богу. А то я-то уж думал, что у тебя с головой не в порядке... Как отец?

– ...

– Да и я, честно признаться, давно его не видел. Все дела, дела... – Владимир Михайлович вздохнул, – ну, если у тебя все в порядке, тогда я разговор заканчиваю. А то мне кажется, что я тебя все-таки разбудил. По голосу видно, что ты еще от сна не очухалась. А вообще-то почти два часа дня уже...

– ...

– Ага. И тебе – доброго здоровья. До свидания... Вообще-то, Даша, ты мне позвони сегодня, хорошо? После того как позавтракаешь.

– ...

– Ну, ясно. Всего доброго. Пока.

Владимир Михайлович положил трубку и нахмурился еще больше. Закурил сигарету, заглянул в лежащий перед ним листок бумаги и снова погрузился в тягостные раздумья.

– Что-то здесь не так, – пробормотал он сквозь зубы через несколько минут, – что здесь точно не так. Надо бы мне заняться этим делом плотнее... А как? Ага, пошлю людей к Даше, пускай, они разберутся...

Владимир Михайлович поднял трубку, но тут же положил ее.

– Не то, – озабоченно проговорил он, потирая ладонью горячий лоб, – не нужно людей. Поеду-ка я сам. В гости к Даше. Поговорю с ней, чай попью. И все выясню – при прямом контакте с человеком всегда все более ясно, чем при телефонном общении.

Он поднялся с кресла и задумчиво прошелся по кабинету.

– Нет, – остановившись, произнес он, – и этого пока не нужно. Слава богу, что у меня развита интуиция, которая подсказывает, что сейчас к Даше ехать не нужно в гости. А что нужно так это!..

Владимир Михайлович улыбнулся пришедшей ему на ум удачной мысли и подошел к своему столу. Поднял с рычага телефонную трубку и набрал внутренний телефонный номер.

* * *

Даша – полностью одетая, в легком летней плаще и туфлях на высоком каблуке – сидела к кресле за журнальным столиком, тупо глядя на телефонный аппарат.

– Что это за козел мне звонил? – проговорила она. – Где-то я его голос слышала, только вот – где? И пришлось ведь из вежливости сказать, что я его узнала. То есть, не из вежливости, а чтобы он от меня отвязался. А то чехлил там что-то совсем непонятное. Типа – я к нему зачем-то заезжала, что-то у него просила... В упор не помню, что и зачем...

Даша пожала плечами.

– Как там его звали, он говорил?.. – напряженно нахмурилась она, припоминая. – Владимир... Михаил... Владимир Михайлович? Михаил Владимирович? Еще дядей себя моим называл почему-то...

Она махнула рукой. Потом посидела еще немного в кресле с закрытыми глазами и поднялась.

«Пойду – еще раз наведаюсь к Марианне Генриховне, – решила она, – и на этот раз буду ждать ее до последнего, если ее до сих пор нет дома. Да нет, скорее всего, она уже вернулась. Ведь не может же она отстутствовать столько времени? Конечно, не может! А вдруг она дома, но по каким-то причинам не открывает мне дверь? Тьфу, какая противная мысль... По каким это, интересно, причинам Марианна Генриховна не будет открывать мне дверь. Просто глупости! Марианна Генриховна – лучший на свете человек. Она – моя лучшая подруга – и не будет открывать мне дверь? Глупости, глупости и еще раз глупости!»

Даша даже усмехнулась. Она закрыла за собой дверь квартиры и, торопясь, застучала каблучками вниз по лестнице.

* * *

Минуя проходную, Нина вдруг подумала – куда ей пойти сейчас? Домой? Как только перед ее мысленным взором появилось это обрыдлое жилище, Нина поморщилась. Нет, слишком тяжело ей находиться в собственной квартире – слишком много ужасных воспоминаний связано с этой квартирой. Когда находишься там, никак не можешь избавиться от мысли, что вот сейчас, за тонкой перегородкой скрипнет кровать и хриплый голос, срываясь на крик, простонет:

– Ни-ина-а!.. Скорее!..

Нину передернуло.

«Вот странность, – пришла ей в голову неожиданная мысль, – я ведь любила этого человека – Бориса. И сейчас люблю. Кажется... Во всяком случае я не предала его, когда ему было тяжело и оставалась с ним до конца. А теперь... Теперь, когда при мне произносят имя Борис, мне всегда вспоминается не тот мальчик-музыкант с сияющими глазами, а получеловек-полуживотное, заросшее волосами, испражнявшееся на пол и дико орущее от постоянно грызущей его боли... Что это? Любовь или жалость? Или... что-то вроде самопожертвования? Не знаю»...

Тут сердце ее ударило звонко и радостно.

«Знаю только одно, – подумала она, глядя на солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь густые ветви деревьев больничного парка, – вот это новое... это тепло в груди, которое появляется каждый раз, когда я думаю о Васика – это наверняка любовь... А остальное мне не важно. Ничего больше мне не важно. Он сейчас болен. Но он жив! И, конечно, поправится. Если вот только»...

Мысли Нины потекли в другом русле. Она отвернулась от солнечных лучей и побрела по аллейке, ведущей вглубь парка.

«Если только этот полусумасшедший доктор не залечит Васика, – размышляла она, – как он ловко намекнул на то, что Васика содержат на дорогих препаратах только потому, что пораженный летаргическим сном Васик – предмет научного исследования доктора... У меня нет денег, чтобы оплатить лечение и содержание в больнице Васика, а его родственников я не нашла. Вот доктор мне и дал понять, что, если я буду поднимать шум, то Васика могут отключить от аппаратуры и необходимых препаратов он получать тоже не будет. И все правильно, все законно. Ни к чему придраться нельзя... Только вот большие у меня опасения, что лечение Васика идет правильно. Этот врач... Ведь препараты, которыми он Васика пичкает, только что разработаны, никем еще не опробованы и, уж конечно, никаким министерством не одобрены».

Нина присела на скамейку в тени раскидистого дуба, могучая крона которого была очень похожа на курчавую голову древнего греческого титана. Мысли Нины – тягучие и тяжелые – медленно текли в уставшей от своего пережитого за последние годы голове.

«Пойти к дяде Моне? – снова подумала Нина. – Из-за его проклятого зелья Васик едва не погиб. Конечно, это я поцеловала Васика, предварительно обработав губы мазью, но... но ведь я хотела как лучше. Я хотела, чтобы он никогда больше не виделся со мной и тогда бы опасность того, что он столкнется с дядей Моней тот погубит его – была бы практически нулевой... А теперь? А теперь Васик спит, словно заколдованный принц и... И доктор не остановится ни за что в своем варварском лечении. Ведь Васик уже приходил в себя один раз – то ли по воле случая, то ли на самом деле – из-за препаратов, введенных им доктором»...

Новая мысль, внезапно пришедшая голову Нины, заставила ее вздрогнуть.

«Теперь я поняла, почему я боялась лечения, навязанного бесчувственному Васику доктором, – подумала он, ежась от подступившего страха. – Ведь летаргия наступила вследствие воздействия на организм Васика зелья дяди Мони! Значит, обычное лечение может быть не только не перспективным, но и смертельно опасным! Нет! Нужно все-таки еще раз пойти к этому вурдалаку и упросить помочь Васику! Пусть дядя Моня запросит за это какие угодно деньги, я заработаю и отдам ему... Ведь это я виновата в случившемся!»

Нина поднялась со скамейки и, больше не колеблясь, направилась к открытым воротам, ведущим из больничного двора на улицу.

– К дяде Моне, к дяде Моне, – стучало у нее в висках.

* * *

Ивана все еще не было. Не было никаких вестей от него.

Через час после того, как я позвонила Даше, я уже ослабела от переживаний настолько, что у меня едва хватило сил добрести до кухни и взять оттуда оставленную мною на подоконнике пепельницу.

Сразу после звонка Даше, меня вдруг посетила мысль о том, что Иван может больше не прийти ко мне. Кто знает – может быть, его сбила машина, может быть, застрелил уличный псих-грабитель или не дай бог он повстречал какую-нибудь... девушку своей мечты.

Хотя, как я тотчас вспомнила, Иван говорил, что девушка его мечты – это я. Но что только мне не приходило в голову! Наконец я разрыдалась и проревела, наверное, полчаса. А что мне еще оставалось делать – ведь я всего-навсего слабая женщина.

Голова у меня разболелась ужасно после этих истерических рыданий, а когда я выкурила сигарету, мне стало так дурно, что меня вырвало несколько раз подряд.

Не в силах даже убрать за собой, я опустилась на диван и лежала, мыча от непереносимого тошнотворного дурмана, царившего в моей голове, пока тяжелый горячечный сон не сжалился надо мной.

* * *

Тук-тук по поверхности старой обшарпанной двери... Как только пальцы Нины коснулись дряхлой деревянной обшивки, ее сознание сразу же охватил привычный страх.

«А я думала, что никогда сюда больше не вернусь, – совсем беззвучно пробормотала она, – однако, снова я здесь. Но это уж точно в последний раз. Никогда-никогда я сюда больше не вернусь»...

Скрипнув, отворилась дверь.

– Дядю Моню, – окостеневшим языком выговорила Нина.

– Опять приперлась, шалашовка, – злобно заворчала бабка, открывшая Нине дверь, – иди-иди... Он как раз тебя поджидает, сучку мокрохвостую...

«Он поджидает меня? – с удивлением подумала Нина. – Но откуда он мог узнать, что приду? Я ведь приняла это решение только час с небольшим назад... И никому не говорила. Боже мой, как странно все это».

В несколько шагов преодолев угольно-темную прихожую, Нина коснулась костяшками пальцев невидимой в кромешной мгле двери.

Дверь открылась, словно кто-то изнутри потянул за ручку. Глубоко вдохнув смрадного воздуха, Нина перешагнула через порог.

Дядя Моня, улыбаясь, стоял посреди комнаты, сложив сухие ручки на животе.

– Здравствуй, родная, – елейно заговорил он, – вот ты и пришла ко мне. А я ждал тебя, ждал...

Нина хотела спросить, откуда дядя Моня мог узнать о ее возможном приходе, но не решилась. Крылатая тень черной молнией промелькнула в умильно полузакрытых глазках дяди Мони. Но в следующую секунду он уже тихо рассмеялся – словно рассыпал по полу крохотные, но смертельно острые иголки.

Нина опустила глаза в пол.

– Я... Мне нужна... твоя помощь, – кусая губы, выговорила Нина.

– Ну, конечно! – всплеснул руками дядя Моня. – Иначе и быть не может! Ах, молодые люди, молодые люди... – прищурившись, горько заговорил он. – Если б вы знали, как обидны для старика такие слова... Все вы приходите, когда вам нужна какая-нибудь помощь. А чтобы зайти просто так – попроведать старого человека – это нет... Ах, как мне обидно!

Нина от удивления подняла на дядю Моню глаза.

«Что это с ним? – подумала она. – Мне даже на секунду показалось, что его слова звучат искренне... Но никак не могут они искренне звучать, потому что произносит их – дядя Моня. Я давно знаю этого человека и только моя осторожность спасла меня от его когтей. Но Борис... Но Васик...»

Дядя Моня снова рассмеялся, закинув голову вверх. Лампочка метнулась в сторону и со скрипом закачалась на тонкой шее из перекрученных проводов. Дикие очертания теней заметались по стенам комнаты.

Нина задержала дыхание, стиснув зубы, чтобы не поддаваться испугу.

– Так что ты хотела спросить у меня? – отсмеявшись, проговорил дядя Моня.

– Ты дал мне мазь... чтобы я помазала губы и... А получилась так, что... – сбиваясь и путая слова, Нина рассказала улыбающемуся дядя Моне о том, как Васика ударил приступ, приведший в летаргии.

– Очень интересная история, – закивал головой дядя Моня, когда Нина закончила рассказывать. – Только причем же здесь я?

– Я... Ты дал мне эту мазь, – тихо, неожиданно твердо проговорила Нина. – Которая убила Василия... Васика.

– Мазь? – очень натурально удивился дядя Моня и снова всплеснул руками. – При чем здесь мазь? После того, как снадобье подействует, ты должна была сказать то, что твой друг должен был для тебя исполнить. Насколько я понял из твоего рассказа, ты ничего ему не сказала...

– Я просто не смогла!.. – срываясь на слезы, вскрикнула Нина.

– Значит, за тебя это сделал кто-то другой, – закончил свою мысль дядя Моня, – я не знаю, что там сказали твоему возлюбленному... э-э... бывшему возлюбленному, но результат налицо. И в случившемся виновата только ты.

Дядя Моня печально покачал лысой головой. Нина медленно подняла глаза и посмотрела прямо в лицо своему собеседнику. Внезапная мысль словно ударила ее, когда она увидела тлеющие огоньки издевательского смеха на дне глубоко запавших глазенок дяди Мони.

«Он знал, – холодея от догадки, мысленно проговорила Даша, – он точно знал, как это должно было случиться... Да, теперь я в этом уверена. Это не я – это он убил Васика».

Дядя Моня отрицательно покачал головой и снова тихо рассмеялся.

– Сама-а... – протянул он, указывая скрюченным пальцем на Нину, – сама-а-а...

«Он читает мои мысли? – у Нина закружилась голова. – Как это... Он... Он... Он – чудовище»...

Дядя Моня смеялся.

Неожиданно что-то лопнуло в голове Нины, душу ее наполнила обжигающая отвага.

– Сволочь! – закричала она, сжимая кулаки. – Зачем ты все это делаешь?! Зачем тебе нужно это?!

Уже не соображая ничего и не помня себя, Нина бросилась на стоящего перед ней старичка, но дядя Моня едва заметно шевельнул рукой – и Нина вдруг рухнула, как подкошенная, сраженная диким приступом боли в животе.

– Гадина... – хрипела она, корчась на полу от непрекращающейся муки, – зачем тебе все это? Зачем тебе все это?..

И тут в голове ее прозвучали слова. Неизвестно, возник ли ответ на заданный Ниной вопрос сам собой – огненным пузырем возбух в обожженном болью сознании – или долетел из каких-то никому неведомых сфер – или каким-то образом донесся от молча улыбавшегося дяди Мони...

– Мне нужны ваши души, мои маленькие друзья... – услышала Нина сквозь звон в ушах, – мне нужны ваши силы... Это естественно – чтобы жить, ты должен убивать других. Но ведь я никого не убиваю...

Нина затихла на полу. Боль постепенно успокаивалась, давая возможность девушке соображать и мыслить трезво. Она подняла голову и увидела, что дядя Моня, участливо склонившийся над ней, что-то ласково говорит:

– Я ведь никого не убиваю, – улыбаясь, говорил дядя Моня, – тебе уже не больно?.. Вот... У тебя был острый приступ какого-то заболевания, судя по всему. А отчего всего это? А это все от нервов. Хочешь, я принесу тебе сейчас замечательную микстурку?

Нина нашла в себе силы отрицательно покачать головой. Туман в сознании ее рассеивался.

«Что это? – подумала она. – „Мне нужны ваши души“... „Мне нужны ваши силы“... Это говорил дядя Моня или мне просто послышалось? Я где-то читала, что от сильной боли люди иногда галлюцинируют»...

– Ну вот все и прошло, – проговорил дядя Моня, выпрямляясь, – ведь не болит теперь?

– Нет, – едва слышно пробормотала Нина.

– Отлично! – воскликнул дядя Моня и легонько прихлопнул в ладоши. – Тогда иди себе с миром. Но не забывай старика. Если что-нибудь тебе понадобиться, приходи. Я всегда рад вам помочь... мои маленькие друзья.

Нина вздрогнула. Она с трудом поднялась на ноги и только тогда вспомнила, что не получила еще совета от дяди Мони – как быть со впавшим в летаргический сон Васиком. Нина оглянулась и с изумлением увидела, что она одна в тесной, заваленной различным хламом комнате.

– Дядя Моня, – позвала она, но никто ей не ответил.

Чуть слышно, скрипнув, приоткрылась дверь, словно приглашая ее выйти из комнаты.

Нина вздохнула и вдруг снова – горячечный дурман окутал ее. И откуда-то издалека принеслись слова:

– Я даю вам то, что вы хотите... Я ни к чему не принуждаю – я просто даю вам все желаемое... А дальше – ваше дело. Человек очень слаб. Поэтому и происходят такие неприятные вещи...

– Какие? – механически задала вопрос Нина, но тут же поняла, что не разобрала голоса, произносившего слова, которые она только что услышала. Ей даже показалось, что слова эти возникли в ее голове совсем не при помощи обычного для всех людей голосового озвучивания.

– Господи... – пробормотала Нина и тряхнула головой, чтобы избавиться от остатков тумана, клочьями блуждавшего по темной пустыне ее сознания.

Дверь снова призывно скрипнула и Нина поспешила выйти. Дверь захлопнулась за ней.

* * *

Даша постучала снова и снова. Тишина была за дверью квартиры Марианны Генриховны.

– Не может быть... – шептала холодеющими губами Даша, – не может быть... Куда она могла подеваться? Что случилось? Как мне быть? Позвонить в милицию? А что они мне скажут? Что мне лечиться пора...

Даша поежилась. Ее вдруг начала бить сильная дрожь. И снова – несмотря на свежий никотиновый пластырь – очень захотелось курить.

– Выйду в магазин, – решила Даша, – немного пройду, согреюсь и дрожь прекратиться... куплю сигарет и выкурю одну или две... Безумно курить хочется. Нет сил больше терпеть – нельзя же истязать себя так. А Марианну Генриховну я вряд ли пропущу – до магазина всего пару минут ходу. Туда и обратно... За пять минут вряд ли что-нибудь измениться... Но а вдруг – я вернусь из магазина – а Марианна Генриховна – уже дома...

Даша даже зажмурилась, ей стало хорошо, словно она только что проглотила ложку горячего вкусного супу. Но как только она открыла глаза, перед ней снова встали обшарпанные стены подъезда и громыхающая под ногами нечистая лестница. И безмолвная дверь.

Вздохнув, Даша направилась вниз по лестнице. Но когда она достигла первого этажа, звук внезапно отворившейся двери, гулко лязгнувшей в пустом подъезде, заставил ее вздрогнуть.

«Что это? – беззвучно прошелестела губами Даша. – Это дверь в квартиру Марианны Генриховны? Да-да! Я из тысячи звуков узнаю этот звук – такой родной и милый... Но как могло так случиться – я несколько часов подряд стучалась – мне никто не открыл. А сейчас – дверь открылась сама... Не может быть»...

Даша испуганно замолчала. По лестнице кто-то спускался. Кто-то – кто вышел из квартиры Марианны Генриховны. Дашу вдруг охватила паника. Она совершенно не знала, что ей делать. В голове ее мелькало множество различных образов – один другого ужаснее – грабители... зарезавшие Марианну Генриховну и ожидающие в забрызганной кровью квартире – когда уйдет нежданный и надоедливый посетитель... сама Марианна Генриховна, внезапно и тяжко заболевшая – только что очнувшись, выбралась на лестничную площадку, чтобы позвать на помощь – телефона-то нет...

Стук шагов приближался. Даша метнулась в самый темный угол скудно освещенного подъезда и затаила дыхание. Через несколько секунд мимо нее, пошатываясь и тяжело дыша, прошла девушка с удивительно бледным лицом.

Девушка была явно не в себе. Смотря вперед совершенно невидящими глазами, она бормотала под нос себе какую-то чепуху:

– Мне нужны ваши души... мои маленькие друзья... Мне нужны ваши силы... Теперь мне понятно... почему этот упырь дядя Моня делает...

Больше ничего Даша услышать не успела – девушка прошла мимо нее и исчезла. Хлопнула подъездная дверь – шаги девушки, раздающиеся уже во дворе, скоро стихли.

– А это что значит? – пробормотала почти доведенная до сумасшествия Даша. – Эта девушка... Какое знакомое лицо. Где-то я ее видела, но вот только не помню – где... Помню, что с ней было связано что-то очень важное... И это имя – дядя Моня – мне тоже откуда-то знакомо... Но... Нет, ничего не могу вспомнить.

Вдруг, спохватившись, Даша рванулась вверх по лестнице, за минуту – откуда только взялись силы? – достигла нужного ей этажа и громко забарабанила в дверь квартиры Марианны Генриховны кулаком.

Никакого ответа.

Еще несколько сильных ударов.

Тишина.

Всхлипнув, Даша бросилась вниз и, мгновенно пролетев несколько темных и вонючих лестничных пролетов, выбежала из подъезда с твердым намерением остановить бледную девушку и спросить у нее...

Никакой девушки во дворе не было.

– Значит, мне показалось... – вслух проговорила Даша, которая была уже не уверена в том, видела ли она ту самую девушку, которая выходила из квартиры Марианны Генриховны, слышала ли он то, что бормотала себе под нос эта девушка. А может быть, совсем из другой квартиры девушка вышла, а, может быть, и не было никакой девушки.

– Ничего не понимаю, – растеряно произнесла Даша и вдруг, не в силах больше выносить сомкнувшегося вокруг нее кошмарного змеиного кольца неприятностей, горько разрыдалась, опустившись на колени.

Глава 11

Темнело за окнами. Страшно и неотвратимо синие сумерки наваливались на город и стягивали в кольцо хрипящие дома. Монотонный заунывный звук похоронного оркестра натянувшейся нитью дрожал вот уже второй час под потолком моей гостиной. Кажется, я так и просидела эти два часа – свернувшись клубочком в кресле и зажав уши руками, чтобы не слышать этого отвратительного гудения – пока, наконец, не поняла, что просто забыла закрыть форточку и это – внезапно поднявшийся ночной ветер, врываясь в мою квартиру, завывая, кружит по гостиной.

На подгибающихся ногах я подошла к окну и захлопнула форточку. Потом заставила себя взглянуть на часы.

Половина десятого. Ночь. А Ивана все не было. Не было никаких вестей от него.

«Нужно пойти к Марианне Генриховне, – решила я, – он, наверное, уже там... Или, по крайней мере, оставил там какую-нибудь весточку о себе. Но почему он мне домой не позвонил?»

Я кинулась к телефону и набрала Дашин номер. Терпеливо выслушав с десяток длинных гудков, я положила трубку. Бесполезно. Нет Даши дома. А где она?

А где она может еще быть, как не у Марианны Генриховны. А Иван?

Конечно, и он там. Как обычно.

– Нужно идти туда, – повторила я, чувствуя, как силы возвращаются ко мне, – нужно идти туда...

Я подняла голову и заметила, что ни одна электрическая лампочка в моей квартире не горит, хотя за окнами уже совершенно темно – было почти десять часов ночи. Я прошлась по квартире, включила свет – зачем-то во всех комнатах сразу, даже на кухне, в ванной и в туалетной комнате – и начала собираться.

Оделась я быстро, прошла в прихожую, наклонилась, чтобы поднять свои туфли и замерла от какого-то очень странного чувства. Потом я медленно разогнула спину и огляделась. Залитая ровным электрическим светом квартира безмолвствовала.

– В чем дело? – шепотом спросила я сама у себя.

Я покрутила головой и подергала себя за волосы. Это мало помогло – странное чувство, которое я никак не могла объяснить – только усилилось. Я прислушалась к своим ощущениям и поняла, что могу идентифицировать мучавшее меня чувство.

Сделав несколько осторожных шагов по направлению к входной двери я поняла окончательно – в моей квартире кто-то есть. Причем, этот кто-то находится рядом со мной. Только вот заметить его я не могу.

Остановившись, я огляделась вокруг, тщательно приглядываясь к каждому предмету, попадавшемуся мне на глаза. В одном месте – как раз между зеркалом и ведущей в гостиную дверью – я заметила какое-то странное свечение – словно мерцал экран плохо настроенного телевизора – причем самого телевизора видно не было. Равно как и экрана – только слабое мерцание.

Внимательнее приглядевшись к непонятному мерцающему объекту, я вдруг поняла, что мерцание постепенно становится ярче и приобретает вполне определенные очертания. Через несколько секунд я с изумлением обнаружила, что между зеркалом и ведущей в прихожую дверью стоит высокий молодой человек с длинными нечесанными волосами.

Из одежды на этом странном молодом человеке были только обширные семейные трусы и белая майка сомнительной чистоты.

Я несколько раз сморгнула. Человек не исчезал. Теперь он выглядел совершенно реально – бледные колени, широкие стопы, худощавые костистые руки, совсем не могучие плечи, покрытые цветной татуировкой.

Мне вдруг показалось, что этого человека я где-то видела. Более того – мы даже были знакомы, причем довольно близко. Только, наверное, все это было очень-очень давно, потому что ни имени, ни фамилии этого молодого человека я не помнила совершенно.

Он, не мигая смотрел на меня.

– Как поживаете? – спросила я, отметив, что почему-то никакого страха не ощущаю.

Странный молодой человек пошевелился и вдруг физиономия его расплылась в улыбке.

– Слава богу, – проговорил он чуть глуховатым, надтреснутым голосом, – ты меня видишь и можешь со мной разговаривать. А то я уж думал, что ты – как все остальные... И куковать мне в этой сраной больнице до скончания века. А чертов доктор только и занимается целыми днями тем, что колет в меня всякую дрянь, от которой страшно трещит голова и пучит в животе. Идиот бородатый...

– Постой, постой, – остановила я его скороговорку. – А ты вообще-то кто такой?

– Что значит – кто я я такой? – вытаращил на меня глаза молодой человек. – Я Васик. Ты что, Оленька, совсем тут без меня с катушек съехала?

– Васик... – пробормотала я, – Васик... Где-то я это имя слышала... Или видела...

– Здравствуйте, я ваша тетя... твою мать!! – рявкнул на меня соткавшийся из воздуха молодой человек. – Да ты чего, Оля, и вправду с ума сошла? Это же я! Твой друг Васик!! Ты чего?! Але, гараж!!!

– Ага! – воскликнула я. – Васик! Теперь вспомнила, где я видела это имя...

– Наконец-то! – тот, кто называл себя именем «Васик», шумно выдохнул, но никакого движения воздуха я не ощутила.

Я направилась в гостиную, нашла свою старую записную книжку и открыла ее на заложенной странице.

– Вот, – сказала я, – Васик. И телефон твой.

– Что? – переспросил молодой человек, входя в гостиную – почему-то не в дверь, а сквозь стену.

От удивления и испуга я вскрикнула, но, очевидно, моя возможность удивляться уже исчерпала себя за сегодняшний день и очень скоро я успокоилась. Ну, проходит этот странный человек сквозь стены, ну и что? Дэвид Копперфильд тоже сквозь стены проходил – так его по телевизору миллионы человек видели... Ничего тут сверхъестественного нет. А вот то, что Ивана до сих пор нет, хотя он обещал прийти ко мне еще в полдень...

Воспоминание об Иване больно кольнуло мне сердце. Слезы снова навернулись на мои глаза и, наверное, я снова бы разрыдалась, если бы не громкий голос призрачного молодого человека Васика:

– Теперь вспомнила?

– Конечно, – смаргивая влагу с ресниц, проговорила я, – вот в записной книжке твой телефон записан. Васик... Василий значит, да?

Он некоторое время смотрел на меня совершенно обалдевшим взглядом, потом отошел на несколько шагов и устало опустился в кресло, погрузившись при этом туда почти с головой.

– Черт возьми, – пробормотал он, выкарабкиваясь, – так и не могу сосредоточиться... Не могу привыкнуть к тому, что я бесплотный... Как тень отца Гамлета.

– Слушай, – проговорила я, глядя на явно очень интересного представителя рода человеческого, – а почему ты такой? А когда мы с тобой познакомились, ты тоже был... как тень отца Гамлета? Что-то не могу припомнить, где и когда мы с тобой познакомились.

– Все! – решительно заявил молодой человек Васик и мотнул призрачной копной волос. – С меня хватит. Рассказывай, Ольга, что тут без меня произошло. А то я ни хрена не понимаю... Тащился к тебе из больницы, застал наконец дома, думал, что ты мне наверняка поможешь вернуться в родное тело, а ты... Ты даже не помнишь, кто я такой...

Я пожала плечами.

– А что я могу поделать, – сказала я, – если не помню...

– Та-ак... – как-то зловеще протянул молодой человек Васик и зашагал по гостиной, явно о чем-то глубоко задумавшись. Я с интересом наблюдала о том, как его голенастые ноги втыкались в кожаные подушки всякий раз, когда он проходил сквозь диван. Нет, странно все-таки, что я не запомнила, как познакомилась с таким выдающимся человеком.

«А вдруг я сошла с ума? – внезапно подумала я. – Вдруг этот призрачный... Васик – просто моя галлюцинация? Я ведь так переживаю сегодня из-за того, что Иван не пришел на свидание – у меня вполне мог бы быть нервный срыв... Он у меня и был, кстати – истерика и все такое. А на фоне нервного срыва – вполне могло бы быть временное помешательство. Пожалуйста – вот оно. В виде бесплотного парня с копной длинных черных волос на голове... Если сейчас выпить таблетку или сунуть голову под холодную воду, он исчезнет?»

– Так! – воскликнул Васик, останавливаясь посреди комнаты. – Я придумал, что мы с тобой должны сделать...

Он гордо подбоченился, оперся локтем о стену и немедленно провалился сквозь нее к соседям справа. Истошный женский визг и звон разбивающегося стекла заставили меня поморщиться, но уже через секунду Васик поспешно выбрался обратно.

– Идиотка, – проворчал он, адресуя высказывание, скорее всего, соседке, которую только что до смерти напугал, – швырнула в меня стаканом. Хорошо, что мое тело в больнице осталось. А то бы стаканом по лбу – убила бы совсем... А это намного хуже. Интересно, а почему они меня видят? Никто другой же меня не видит... А-а! Это, наверное, из-за того, что я общаюсь с Ольгой. Наверное, исходящее от нее паранормальное излучение образует своего рода поле, в котором всякие... такие как я, становятся видимыми... Летают же в присутствии экстрасенсов банки и ложки... Впрочем, я в этом ни хрена почти не понимаю... Эй, ты куда?!

Этот крик застал меня на полдороге к ванной, и, испытывая какое-то странное смущение, я вернулась. Все-таки, это была чертовски реальная галлюцинация и избавиться от нее сейчас – значило бы почти то же самое, как если бы – прогнать гостя.

Допустим, но крайне невежливо.

– Я придумал, как привести тебя в чувство, – сказал призрачный молодой человек, – не знаю, что с тобой, но мне кажется – это поможет...

– Со мной все в порядке. Чего нельзя о тебя сказать, – заметила я.

– Ладно, – перебил меня продукт галлюцинирования, – это херня все... Помнишь, ты мне говорила, что можно быстро привести в порядок мозги, если войдешь в транс и как бы... посмотришь на себя изнутри?

– Я говорила эту чушь? – удивилась я. – Войти... куда?

– В транс... – немного растеряно проговорил Васик, – и посмотреть на себя изнутри...

– Если бы я не считала себя сейчас немного сумасшедшей, а тебя – своей галлюцинацией, – задумчиво проговорила я, – то подумала бы, что сумасшедший ты. Но как сумасшедшим может быть продукт галлюцинирования?

Васик открыл рот.

– Ты помнишь хотя бы о том, что ты – исключительной силы экстрасенс? – тихо спросил он.

– Я? – изумилась я. – Я – экстрасенс? Я что – похожа на Кашпировского?.. Нет, все-таки мне стоило сунуть голову под холодную воду. Или выпить таблетку...

Васик от удивления стал прозрачным.

– Я бы сам сейчас кое-чего выпил, – признался он. – Но не могу... Что с тобой, Ольга? Такое ощущение, что у тебя стерли всю память... Ты хотя бы помнишь о том, как поселилась в Москве?

Несколько секунд я напряженно вспоминала, разглядывая сквозь прозрачный живот Васика блюдца и фужеры на полочке серванта. Потом выговорила:

– Н-нет... Должна помнить, но не помню.

На самом деле – я не помнила ничего из своей жизни, кроме последний событий. А на всем остальном зияла громадных размеров черная дыра.

– Наконец-то ты поняла, что с тобой что-то не в порядке, – сказал Васик, внимательно наблюдавший за тем, как изменялось выражение моего лица.

Вдруг он вскрикнул и вскинул вверх бесплотные руки, похожие на два продолговатых клочка тумана.

– Вспомнил! – округляя глаза, прошептал он. – Когда я лежал в больнице, ко мне приходила Нина... Она много мне рассказывала – бесчувственному – о своей жизни. О том, как дядя Моня, про которого мы мне с Дашей говорили, погубил ее мужа Бориса... и еще многих людей. Она думала, что я не слышу ее... Просто говорила, как напевают вслух – чтобы хоть перед кем-то выговориться. Теперь я понял – вы ходили к дяде Моне, а он уже успел запудрить вам мозги. Даже тебе – Ольга.

– Ничего не понимаю, – искренне проговорила я, – какая Нина... Какой Борис?

Очертания тела Васика приобрели более отчетливые контуры – по крайней мере он перестал быть прозрачным.

– Так, – деловито сказал он, – я не все понял из Нининого рассказа... о методах воздействия этого дяди Мони на людей, но суть уловил. А тебе, Ольга, нужно срочно становиться самой собой.

– Как?

– Господи, да я же говорил тебе! – воскликнул Васик. – Войди в транс и... Ах, да... Ты же ничего не помнишь! Не помнишь даже того, что ты – экстрасенс.

Васик даже завыл от отчаянья и энергично взмахнул рукой, на пути которой оказалась та самая стена, куда Васик незадолго до этого проваливался. Из-за стены снова долетел женский визг – теперь уже под аккомпанемент густого мужского баса, гулко раскатившегося по всему дому:

– Мама-а-а!!!

Да, моих соседей вид Васиковой конечности неожиданно возникшей из голой стены, по всей видимости, не обрадовал.

– Хорошо, – извлекая из стены свою руку, продолжал Васик. Судя по всему, он немного успокоился. – Давай поступим так... Я буду говорить тебе, как входить в транс, а ты будешь делать. Я ведь сто раз видел, как ты входила в транс. Просил тебя научить меня делать так же, ты учила, только ничего из этого не получалось... потому что у меня природного дарования нет.

– Говори, – обреченно вздохнула я.

– Перво-наперво, закрой глаза, – скомандовал призрачный Васик, и я повиновалась. – Представь, что ты – это не ты, а... шарик воздуха в безвоздушном пространстве.

Сначала мне показалось – представить то, что сказал мне Васик – очень трудно, но, вдруг образ шарика в безвоздушном пространстве сам собой появился у меня в сознании – мне не пришлось даже прилагать никаких усилий. А затем голос Васика потух... окружающий меня мир померк и превратился в ничто. Я провалилась в черное небытие и вдруг оказалась в странной черной комнате, без окон, дверей и стен – у какого-то зеркала.

Присмотревшись, я поняла, что никакого зеркала нет. Что я стою напротив... себя самой.

И тогда – словно с моего сознания разом сорвали тщательно плетущуюся многие дни мутную и липкую паутину.

* * *

Совсем стемнело, когда Нина снова начала ощущать себя составляющей частью окружающего мира. Она огляделась вокруг и определила, что сидит на скамейке в спускающемся к набережной парке.

Как она здесь оказалась? Где была долгие часы, после того, как покинула квартиру дяди Мони... Все, словно в тумане... Нину мучительно поморщилась, восстанавливая в памяти недавние события. Когда картина произошедшего во всем объеме встала перед ней, Нина поднялась с лавки.

Теперь она точно знала, что ей делать дальше. Она прошла к ближайшему телефону-автомату, отыскала в сумочке пластиковую карточку и – меньше, чем через минуту набирала номер. Длинный гудок, затем почти тотчас – сигнал соединения.

В тот же самый миг зазвонил мобильный телефон у человека, который задумчиво курил в черной машине, припаркованной у высотного дома на другом конце города.

– Алло, – проговорил человек, включив телефон.

Нина молчала, собираясь с духом.

– Алло! – громче повторил человек, – кто там? Говори быстрее, минуты капают...

– Это я, – сказала Нина.

– Нинка? – удивился ее собеседник. – Ни хрена себе – объявилась! Ты где была? Все твои клиенты волнуются. Я к тебе заезжал, заезжал, сигналил, сигналил, а тебя нет... Что – наследство получила? Бабки не нужны больше? И вообще, так не делают, подруга... Короче, большой долг за тобой...

– Я поняла, поняла, – заторопилась Нина, – долг есть долг. Только у меня к тебе одна просьба.

– Чего?! – изумился человек на другом конце провода. – Ты что, подруга, совсем оборзела? Не чуешь берегов ни хрена! На тебе же и так висит немерено бабок. А ты еще – просьбочку... Какая у тебя просьба?

– Мне нужен ствол, – коротко сказала Даша.

– Как? – не понял ее собеседник.

– Ствол, – повторила Даша. – Пистолет. Любой. Какой хочешь конфигурации и системы – Макарова, Наган, Лепажа... Все равно. Только, чтобы он стрелял.

– Ни хрена себе, – после довольно длительной паузы протянул человек в черной машине, – вот это просьба у тебя. А зачем тебе ствол-то? Если у тебя проблемы – только скажи. Я подъеду с братками и разберемся. Какой базар... Самой зачем на рожон лезть. Твое-то дело какое – ноги пошире раздвигать...

Нина поморщилась.

«Нет, – подумала она, – наводить бандитов на логово дяди Мони – значит, посылать ему в паутину очередную порцию жертв. Те, кто к нему придут... конечно, не убьют никакого дяди Мони, потому что в ту же минуту забудут не только то, зачем приходили, но и свое имя-отчество... Нет. Лучше самой. Тем более, что это мое личное дело. И мне нужно покончить с этим делом раз и навсегда. И там уже – будь что будет»...

– Чего молчишь? – окликнули ее. – Говори, с кем побазарить нужно и все дела. А сама – на работу живо. Клиенты ждут.

– Нет, – твердо сказала Нина, – никаких братков. Мне нужен ствол. Деньги я потом отработаю, обещаю.

Собеседник Нины на минуту задумался. Видно, мысль о том, что Нинин долг – и так не особенно малый – теперь увеличится до баснословных размеров – показалась ему довольно соблазнительной.

– Ладно, – сказал он наконец, – дам тебе ствол. Только ты бы подумала, подруга... Это сколько же тебе бесплатно на меня пахать надо, чтобы расплатиться за все?

– Сколько надо, столько и буду, – проговорила Нина, – так дашь ствол или нет.

– Говори, где находишься, – сказал человек и выбросил окурок из окна своей черной машины, – сейчас подъеду. Будет тебе ствол...

* * *

Несмотря на то, что Даша выплакалась, легче ей от этого не стало. Напротив – голову ее заволокло туманом, сознание то и дело уплывало от нее и часто, поднимая голову, Даша не понимала, где находиться. Только через некоторое время она сообразила, что все еще стоит возле подъезда, где находится квартира Марианны Генриховны.

Как только ее губы беззвучно прошептали это имя, на глаза Даши снова навернулись слезы. Сейчас ей не хотелось ничего, кроме того, чтобы снова оказаться в уютной кухоньке за чашкой ароматного чая в окружении неясных, но притягательных образов из интереснейших рассказов Марианны Генриховны.

Даша не знала, который сейчас час. Она вообще не имела никакого представления о времени. Только видела, что сумерки сгустились вокруг нее, но с точностью не могла бы сказать – ночь сейчас – или день и у нее просто темнеет в глазах от невыносимой муки.

Она совершенно не отдавала себе отчет в своих действиях. Ей просто было очень плохо. До того плохо, что она не могла должным образом проанализировать сложившуюся ситуацию. Она знала – сейчас ей нужно только одно...

«Все, – решила Даша, – больше не могу. Сейчас пойду – поднимусь и в последний раз постучу в дверь квартиры. Если мне опять никто не откроет, лягу на коврик у двери буду лежать до возвращения Марианны Генриховны»...

Она двинулась в подъезд и, прежде чем она перешагнула порог, новая мысль пришла ей в голову:

«Теперь я понимаю, – думала она, – каково это – умирать в пустыне без капли воды».

С большим трудом Даша преодолела несколько этажей – ноги пару раз вообще отказывались подчиняться измученному телу и Даше приходилось надолго останавливаться и отдыхать – и достигла наконец вожделенной двери.

Ни о чем не думая, только моля всех известных ей богов об избавлении от ужасных мук, не дающих ей покоя, Даша постучала.

– Кто там? – спросил ее незнакомый старческий голос.

– Даша, – только и смогла вымолвить Даша.

– Какая такая Даша... – прошамкали за дверью, – шляются тут всякие, мать вашу так...

Даша обессиленно молчала. Дверь, тем не менее, открылась и в темноте прихожей мелькнуло иссушенная старушечья тушка. Даша шагнула в темноту.

Дверь захлопнулась за ней, и Даша оказалась в кромешном мраке, наполненном только отвратительно копошащейся пустотой. Непонятная старушка исчезла. Даша, вытянув вперед руки, как делают слепые, когда остаются без своего поводыря, пошла вперед.

– Марианне Генриховна, – всхлипывая, проговорила она, потому что никаких других слов уже не помнила.

Идти ей пришлось совсем недолго. Уже через несколько шагов ее руки наткнулись на преграду – кажется, это была дверь. Даша толкнула ее, и она подалась.

Даша переступила порог.

Глава 12

И оказалась в странной комнате, заваленной всевозможным мусором так, что свободным оставалось только пространство у входной двери и в середине комнаты. Голая электрическая лампочка покачивалась под самым потолком и от этого причудливые тени метались по стенам, словно призрачные крылатые чудовища.

Даша огляделась вокруг. Ее не ничего не удивляло и не пугало ничего. Ей хотелось только одного – чтобы все было, как раньше, чтобы – уютная кухня... ароматный чай... и бесконечные рассказы, которые ей так нравилось слушать.

Она не понимала, почему это желание стало для нее всеобъемлющим и единственно важным для жизни. Сила этого желания заслонила собой все. И ничего в этой жизни не оставалось более или менее значимого, кроме как – снова вернуться назад.

– Марианна Генриховна... – тихо проговорила она.

Электрическая лампочка качнулась сильнее, и хоровод призрачных чудовищ на стенах закружился с невероятной скоростью, и шорох родился среди груд хлама.

Даша подняла глаза и увидела, что перед ней возник из ниоткуда маленький старичок, умильно сложивший на выпуклом животике сухие коричневые ручки.

– Здравствуй, Дашенька, – проговорил старичок, улыбаясь. – Меня зовут дядя Моня.

– Марианна Генриховна, – повторила Даша.

– Да-да-да... – покивал головой старичок, – я все знаю. Ты привязалась очень к Марианне Генриховне и к ее рассказам. Но вот, понимаешь, какое дело – Марианне Генриховне пришлось срочно уехать. И ее теперь не будет о-очень долгое время...

– Марианна Генриховна?.. – удивленно спросила Даша и расплакалась, как только до ее одурманенного сознания дошел смысл слов старичка.

– Не плачь, – ласково улыбнулся старичок, – я могу тебе помочь.

– Марианна Генриховна?

– Да-да, – снова закивал головой старичок, – хочешь, чтобы вернулось все, как было? Хочешь, чтобы ты снова обрела настоящую цель в твоей жизни? Писать роман? Написать самый лучший в истории человечества роман? Это очень просто. Я тебе помогу. Сейчас...

– Марианна Генриховна! – радостно закричала Даша.

Старичок с неожиданной для его неуклюжего тельца прытью метнулся куда-то в нагромождение хлама и вынес маленькую лепешку, слепленную из непонятной субстанции, очень похожей на детский пластилин.

– Возьми, – старичок дядя Моня протянул Даше лепешку, – как только выйдешь отсюда, съешь ее и... сама увидишь, что произойдет.

– Марианна Генриховна?

– Все будет хорошо, – успокоил старичок.

Даша сама не помнила, как покинула странную комнату, как снова пересекла прихожую, скользя в кромешной темноте. Как вышла на улицу... Даша стала ощущать саму себя, когда оказалась у себя дома.

Она вынула из своего кармана лепешку и бросила ее в рот. Торопясь, проглотила и замерла, прислушиваясь к своим ощущениям.

Ничего не происходило – разве что ушла куда-то головная боль и зрения стало чище и совсем не щемило в груди.

Даша вздохнула с облегчением и обернулась.

В кресле сидела Марианна Генриховна.

– Здравствуйте, – ничуть не удивившись, проговорила Даша, – я так давно вас не видел...

– Здравствуй, Дашенька, – поздоровалась и Марианна Генриховна. – Садись рядом со мной... Помнишь, о чем я рассказывала тебе в прошлый раз?

– Да, – кивнула Даша. – Это была история о войне.

– На чем мы остановились?

Даша на секунду задумалась. Потом прикрыла глаза и медленно заговорила:

– Пуля, ударившая в камень в сантиметре от ее правой руки, высекла желтую искру, которая мгновенно метнулась в ночное небо, но почти тотчас исчезла. Она инстинктивно отодвинулась подальше от белой выщерблинки, хотя прекрасно знала старинную боевую примету – о том, что пуля в одно и то же место не попадает...

– Она попыталась высунуться из-за камней, чтобы точнее определить местонахождение боевиков на другом краю ущелье, – в тон Даше продолжала Марианна Генриховна, – откуда велся по ним огонь, но ей снова пришлось залечь – целый шквал автоматного огня полоснул по тому месту, где только что находилась ее голова...

* * *

Я открыла глаза и увидела перед собой Васика. Он внимательно смотрел на меня.

– Ну, – проговорила я, поднимаясь с дивана, – оказывается, и на старуху бывает проруха. И я – экстрасенс с исключительными способностями попалась на удочку черного колдуна.

Васик облегченно выдохнул.

– Вот и славно, – сказал он, – теперь я вижу, что ты стала сама собой.

– Да, – подтвердила я, осматриваясь вокруг и прислушиваясь к изменившейся действительности. Моя родная квартира была спокойна и состояние мое было стабильным и нормальным. Даже более того – я ощущала небывалый прилив сил. Очевидно экстрасенсорная энергия, столь длительное время сдерживаемая неблагоприятными внешними воздействиями, теперь, получив желанную свободу, рвалась наружу. Сейчас нужно мне было – направить ее в правильное русло. Что – я думаю – в скором времени мне придется осуществить. – А где Даша? – спросила я.

– Не знаю, – пожал плечами Васик, – позвони ей.

Я набрала номер и мне ответили почти тотчас же.

– Алло... – Дашин голос казался зыбким и плывущим, словно долетал откуда-то из невообразимой дали.

– Даша! – встревоженно позвала я. – Как ты?

– Кто это? – торопливо, как мне показалось, спросила Даша.

– Ольга!

Даша на некоторое время замолчала, словно припоминая – кто из людей, которых она знает, мог бы носить такое имя. Наконец она проговорила:

– Перезвоните попозже, пожалуйста. Я занята.

«Она не узнала меня, – догадалась я, – значит процесс зашел уже очень далеко»...

– Даша! – закричала я. – С кем ты?

Но она уже положила трубку.

– Я все слышал, – сказал Васик, – оказывается, нахождение вне собственного тела имеет свои преимущества... Мне даже кажется, что я могу заглянуть внутрь человеческого тела. Можно я?..

– Васик! – воскликнула я, не дав ему договорить. – Не занимайся ерундой... С кем у себя в квартире Даша? Сейчас ночь – нормальные люди в такое время в гости не ходят.

– А что зря говорить, – сказал на это Васик. – Поедем и посмотрим.

– Погоди секунду, – остановила я его, – давай, расскажи мне все, что ты знаешь об этом деле. А то у меня такое ощущение, что я только что родилась. Ведь я несколько дней была под воздействием каких-то странных и явно неблагоприятных человеческих импульсов.

– Я не все знаю, – проговорил Васик, – и не все понимаю. Но Нина... ты про нее слышала, конечно... Она приходила ко мне в больницу и разговаривала со мной. Так, как будто она сама с собой разговаривала. Я много узнал из ее рассказов о дяде Моне. Много – но не все... Я понимаю, что тебя интересует – как с ним бороться – но вот в этом плане я тебе ничем помочь не могу.

– Говори, что знаешь, – коротко скомандовала я, – время дорого.

Васик говорил минут двадцать. Когда он остановился, промолвив:

– Пожалуй, что и все... – я тут же воскликнула:

– Поехали! С остальным разберемся позже.

Слов зря тратить больше я не стала. Я быстро оделась и выбежала из квартиры. Васик семенил рядом со мной. Иногда – когда я смотрела на него – мне казалось, что ноги его совсем не касаются земли. Впрочем, ему этого и не нужно было – ведь я видела перед собой лишь астральное тело моего друга. А физическое тело Васика, как он успел мне сообщить, лежало на койке в больнице.

Я поймала такси, но тут оказалось, что Васик не может ехать со мной вместе – когда мы уселись на заднее сиденье и машина рванулась вперед – Васик остался на дороге, ведь астральное тело просто не могло контактировать с физическими предметами.

– Ладно! – заорал мне вслед Васик. – Доберусь своим ходом!

Я обернулась назад и увидела, что сквозь уже ставший расплывчатым силуэт Васика проскочил другой автомобиль – очевидно, Васик снова стал невидимым для всех остальных людей – как только покинул поле, образованное моими паранормальными психоимпульсами.

Водитель такси, в котором я ехала, увидев таинственное исчезновение одного из пассажиров, запаниковал было, но одним только прикосновением я его успокоила. К тому же, мгновенно внедрившись в его сознание, внушила ему двигаться с максимальной скоростью. Я очень беспокоилась за Дашу.

«Ладно, – размышляла я, сидя на заднем сиденье бешено несущегося автомобиля, – теперь мне нужно все взвесить и обдумать. Чтобы понять, что мне предпринимать дальше. Итак – этот дядя Моня обладает способностью создавать иллюзии высокого качества – такие, что они совершенно неотличимы от настоящих объектов реальной жизни. Конечно, ко всему прочему, он сильный экстрасенс и развивает в своих жертвах неуемную страсть к искусственно созданным объектам. Но самое главное – то, чем более всего страшен этот дядя Моня – его умения распознавать главное стремление того или иного человека. Его хрустальную мечту, так сказать. Затем дядя Моня выстраивает иллюзия вокруг намеченной жертвы – и все. И капкан захлопывается»...

Машину, в которой я ехала, сильно занесло на повороте.

– Вот еще, – прошептала я, на мгновение отвлекаясь от моих размышлений, – как бы этот водила меня не убил. Слава богу, машин мало на дороге – все-таки ночь. Я внушила ему – ехать на высокой скорости, но справляться с управлением предстоит ему самому. Надеюсь, что он хороший водитель. А медлить мне нельзя. Я и так потеряла слишком много времени. Едва сама не попалась в пасть дяди Моне...

«Да, – думала я, – едва сама не угодила в небытие. Это же надо – как все ловко и просто. Грубо говоря, происходит все следующим образом. К примеру, мечтающий о славе музыкант получает иллюзию того, что может сочинять гениальную музыку. Или – боксер получает иллюзию того, что сильнее его никого нет на свете. Сначала дядя Моня или его помощник лично поддерживают в нем эту иллюзию. Потом – когда у жертвы развивается непреодолимая тяга к выстроенной вокруг него иллюзии, он остается один. Это – переломный момент. И мне пришлось пережить этот момент. Ведь моя иллюзия была – любимый мужчина. Идеальный мужчина. Он покинул меня, я осталась и, конечно, пошла бы снова в ту квартиру, где встретила его. Да, так было бы, если б не вмешался Васик. Я пошла бы к дяде Моне, в надежде вернуть бесследно исчезнувшего любимого, который являлся лишь иллюзией – проще говоря, ничем. Я пошла бы к дяде Моне, но получила бы от него только эрзац – снадобье, способное поддержать на некоторое время ощущение, что моя иллюзия – возлюбленный Иван – снова со мной. Когда действие снадобья кончилось бы, я пошла бы снова... Как наркоман, который не в силах отказаться от очередной дозы. Только человек, живущий в мире созданной для него дядей Моней иллюзии, сгорает гораздо быстрее – и, конечно, не в состоянии выбраться в реальный мир. Как же – ведь он живет в мире своей собственной искренней мечты. Что от этого получает дядя Моня, для меня, человека, сведущего в паранормальных делах, догадаться нетрудно – он получает энергию, заключенную в астральных телах жертв».

Машина резко затормозила.

– Приехали, – обернувшись ко мне, проговорил водитель, – вот дом, который вам нужен...

Я выскочила из машины и побежала к подъезду.

«Скорее, скорее, скорее»! – стучало у меня в висках.

Лифт, конечно, уже не работал. Я взлетела по ступенькам на нужный мне этаж и подняла руку, чтобы позвонить в дверь, но тут же опустила ее.

«Нет, – подумала я, – не стоит. Ведь Даша не узнала мой голос по телефону. Значит, она не узнает его и сейчас. И не откроет мне дверь».

Я открыла сумочку и поспешно стала рыться с ней. Мы с Дашей – лучшие подруги, и совершенно естественно, что у нее есть ключи от моей квартиры, а у меня – от ее. На тот случай, если она, например, придет ко мне в гости, а меня не будет дома. Или наоборот.

Вытащив ключ, я вставила его в замочную скважину и, стараясь действовать неслышно, повернула. Дверь отворилась и я вошла внутрь.

В гостиной горел свет, и, прислушавшись, я услышала даже тихое дыхание Даши, но это странное молчание, разлившееся липким черным медом по квартире, насторожило меня.

На цыпочках я прошла в гостиную и – тут же остановилась на пороге, словно наткнувшись на стеклянную стену. Даша сидела в кресле лицом ко мне. Брови ее были строго сведены, а на лицо застыло выражение серьезнейшего внимания. Но больше всего меня поразило то, что Даша смотрела на кресло, стоящее напротив нее, взглядом осмысленным, как будто в этом кресле сидел человек, который рассказывал Даше что-то очень интересное и жизненно-важное.

Меня Даша не замечала.

Минуту я стояла, не зная, что мне делать, потом, сопоставив последний телефонный разговор с Дашей и мои недавние размышления в ночном такси, догадалась, что Даша находиться во власти иллюзии.

«Марианна Генриховна, – вспомнила я, – ну как же... Ведь Даша мечтала написать книгу и дядя Моня дал ей неисчерпаемый источник материала и вдохновения – рассказчицу Марианну Генриховну. Господи! Даша уже пережила переломный период – она уже получила эрзац-иллюзию, вместо той – так похожей на настоящего человека – Марианны Генриховны, которую могла видеть и я. Да... А моим самым главным искренним желанием, в котором я, наверное, никогда не признавалась даже себе, было – любовь. Вот и я получила свою иллюзию любви. Ивана. Персонажа одной из душещипательных любовных историй Марианны Генриховны»...

Даша пошевелилась.

– Очень интересно, – тихо проговорила она, кивая пустому креслу напротив себя, – а что было дальше?

И замолчала, вслушиваясь в пустую тишину. Сцена была, что и говорить, жутковатая. Больше бездействовать я не могла. Тем более, у меня возник план.

Сейчас, как я предполагаю, самое главное – разрушить иллюзию. Но в таком случае Даше придется перенести серьезное психологическое потрясения. Шоковая терапия, одним словом.

Ничего. Она сама психолог и со всем справиться. Тем более, что важнее всего сейчас – как можно быстрее вывести мою подругу из этого ужасного состояния.

Решительным шагом – больше нисколько не колеблясь – я подошла к пустому креслу и села в него.

Несколько секунд на Дашином лице не отражалось ничего. Потом он посмотрела мне в глаза и приоткрыла рот. Когда до нее дошла суть произошедшего, она вскочила со своего кресла и вскинула руки вверх. Потом оскалилась и, внезапно обмякнув, рухнула обратно в кресло.

– Все, – вслух проговорила я, поднимаясь, – как того и следовало ожидать, нервы Даши не выдержали и она потеряла сознание. Но самое главное сделано – она выведена из того состояния, в которое ее ввел препарат этого вурдалака – дяди Мони.

Я подошла и склонилась над Дашей. Потом нежно провела ладонью ей по лбу. Мышцы Дашиного лица расслабились, она задышала ровно и спокойно.

Пока этого хватит. Она будет спать еще часов десять, а потом мне нужно будет хорошенько с ней поработать, чтобы она забыла все, что с ней было, как страшный сон. Да, впрочем, это и было – сном.

А силы мне сегодня еще понадобятся, как я чувствую.

– Ничего себе! – раздался вдруг голос позади меня. – Вот так сцена.

Я обернулась и увидела по плечи выглянувшего из стены Васика.

– Привет! – ухмыльнулся он. – А вот и я. Спешил, спешил, а только все равно – ты первая поспела. Ну ничего. Я тут обнаружил, что могу летать. Только вот я еще не вполне умею, а то бы точно появился здесь гораздо быстрее меня. А что толку – Даша бы меня все равно не увидела.

– Не расстраивайся, – сказала я, осторожно усаживая Дашу на кресло, – она и меня не видела. Она ничего вокруг не видела, кроме своей иллюзии.

– Да, – Васик тут же помрачнел, – а как она сейчас?

– Сейчас – в порядке, – сказала я, – она спит. Я ввела в глубокий сон и она проспит не менее десяти часов. К этому времени, мы уже успеем вернуться и... я займусь лечением нашей подруги более конкретно.

Васик выбрался из стены и подошел ко мне.

– Погоди, – сказал он, – я что-то не понял. Мы успеем вернуться – откуда?

– А я тебе разве не сказала? – удивилась я. – Мы пойдем сейчас навестить нашего общего друга.

– Какого это?

– Дядю Моню, – ответила я.

Васик зябко передернул плечами, как будто он мог чувствовать холод.

– Нормально, – высказался он, – мне предстоит присутствовать при битве колдунов?

– Сомневаюсь, что это можно будет назвать битвой, – сказала я, – судя по всему, дядя Моня – мастер иллюзии. Он только в этом сильнее меня. В остальном – я, скорее всего, дам ему что очков вперед.

– Мастер иллюзии – это звучит, – заметил Васик, с явной тревогой глядя на меня.

– С иллюзией невозможно бороться, когда о ней не догадываешься, а если ты знаешь, с какой стороны ждать опасности – тебе нечего бояться, – проговорила я.

– Да? – с сомнением спросил Васик, но ничего больше говорить не стал.

– Тем более, тебе, – добавила я, – бояться точно нечего. твое тело останется в полной неприкосновенности. Ведь оно на больничной койке находится. Довольно далеко отсюда.

– Ага, – подтвердил Васик. Вспомнив о больнице, он вспомнил, очевидно, и о своей Нине – и печально вздохнул.

– Ну что? – сказала я ему. – Пойдем? В последний и решительный бой?

– А то! – откликнулся Васик. – Терять мне все равно нечего, никакие цепи меня не сдерживают...

В доказательство он подпрыгнул и завис в воздухе на расстоянии, равном, примерно, полутора метрам.

– А ты мне поможешь, – добавила я.

– Каким это образом? – поинтересовался Васик.

– Сейчас ты представляешь из себя астральное тело, – объяснила я, – воспринимаешь действительность не посредством зрительных функций, а посредством чувств астрального порядка. Ну, как я, когда я вхожу в транс. Следовательно, ты не можешь различать иллюзии. А мне, чтобы не отличить иллюзию от действительности, нужно входить в транс. Я не могу постоянно находиться в трансе – это массу энергии отнимает. Понимаешь?

– Да! – просиял Васик. – Я буду твоими глазами.

– Точно, – сказала я.

* * *

Ночь была уже на исходе, когда мы с Васиком достигли так хорошо знакомой мне двери. Я осторожно подергала за ручку. Дверь не поддавалась.

– Заперто, – констатировал Васик.

– И без тебя вижу, – ответила я, – стучать я не буду...

– Правильно, – одобрил Васик, – дверь хлипкая. Ее высадить – пара пустяков. И пятилетний ребенок сможет. Тут главное – ударить точно в то место, где замок. А он тут как раз высоко расположен – очень удобно будет. Вот сюда – видишь? Один раз, но изо всех сил. Плечом.

Я сфокусировала часть энергии, находящейся в моем теле, в плече. Потом разбежалась и сильно ударила плечом туда, куда указал мне Васик. Дверь с треском провалилась назад, но тут же застопорилась. И я увидела за ней вторую дверь – металлическую.

– А это уже будет сложнее, – проговорила я, потирая плечо.

– Что – сложнее? – спросил Васик.

– Дверь-то – железная, – пояснила я, указывая.

– Дверь? – усмехнулся Васик. – Какая? Тут никакой двери и нет...

Вот оно что. Начинается. Иллюзия.

Закрыв глаза, я вытянула руки вперед и шагнула, представив, что передо мной несколько метров свободного пространства. А когда открыла глаза, поняла, что нахожусь в полной темноте.

– Получилось, – шепотом сказала я, – только вот темно...

– Выключатель, – проговорил Васик, который, как и положено астральному телу, прекрасно видел в темноте. – Справа от тебя... Нет. Вот тут, ага...

Нащупав выключатель, я включила свет и увидела страшненькую прихожую, стены которой были покрыты древними обоями, отстающими во многих местах кусками. Прямо передо мной была дверь.

«Туда», – решила я.

Сделав несколько шагов, я толкнула дверь и, ступив за порог, оказалась в обычной жилой комнате.

– Ну и бардак, – проговорил Васик, – сколько здесь всего навалено... Хламу-то сколько... Прямо возле стен всякие отбросы – от пола до самого потолка.

На эти слова Васика я не обратила внимания, потому что навстречу мне вышел человек, при виде которого бешено забилось мое сердце. Я ни о чем не была состоянии думать, кроме как о нем. Просто потому что теперь для меня ничего не свете не существовало, кроме него.

– Ольга, – сказал Иван, протягивая ко мне руки, – ты пришла... Я так ждал тебя, дорогая.

– Но... – с трудом выговорила я, – почему ты не пришел сегодня ко мне? Милый, ведь мы договаривались?

– Я тебе все объясню, – сказал Иван, – но позволь мне сначала сказать, что я тебя... Я больше жизни люблю тебя, дорогая...

– Я люблю тебя! – вырвалось у меня.

Раздавшийся позади гогот, заставил меня вздрогнуть. Я обернулась. Мои глаза были полны слез.

– Ничего смешнее в жизни не видел! – корчась от смеха, проговорил Васик. – Такой старый хрыч... Лысый, как коленка, объясняется в любви тебе. Ох, умора! Я сейчас от смеха лопну!!!

Я повернулась к Ивану, но никакого Ивана уже не было. На месте, где только что стоял он, злобно скалился какой-то низенький старичок. И комната вдруг поменяла свои очертания – свет стал тусклым, а вдоль стен появились чудовищные горы всевозможного мусора.

Отшатнувшись, я провела рукой по глазам. Иллюзия исчезла. Я увидела то, что есть, а не то, что должна была увидеть. Спасибо тебе, Васик!

Старичок ощерился и злобно сплюнул.

– Дядя Моня! – догадалась я.

Изумление отразилось на лице старичка.

– Так это ты... – прошипел он, – это ты явилась. Я и раньше чувствовал, что с тобой будет много хлопот, но никак не ожидал, что именно ты окажешься той стервой, насчет которой меня предупреждал Захар.

– Захар?! – воскликнула я.

– Захар, – утвердительно проговорил старичок и заскрежетал зубами, – он предупреждал меня о тебе, когда я начал жить в этом поганом городе... Он говорил о том, сколько крови ты ему попортила и предостерегал меня.

Васик позади меня испуганно замолчал.

– Я справилась с Захаром! – выкрикнула я. – Значит, я одолею тебя!

– Нет, – оскалил гнилые зубы старичок. – Я знал, что рано или поздно наша встреча с тобой состоится, только никак не ожидал, что ты сама придешь ко мне... В качестве очередного куска пищи. А теперь я тебя раскусил.

Я подняла руку, чувствуя, как в кончиках пальцев концентрируется энергия.

– Оленька! – раздался тоненький голосок позади меня. – Остановись, что ты делаешь?! Это же твой любимый Иван, это же...

Не выпуская из поля зрения топтавшегося на одном месте дядю Моню, я слегка повернула голову и увидела Марианну Генриховну. Она стояла на пороге комнаты, испуганно прижимая ко рту ладонь.

– А ну прочь, старая карга! – рявкнул на нее Васик, Марианна Генриховна на моих глазах превратилась в сгорбленную старушонку.

– Она все знает! – выкрикнул дядя Моня. – Но не беспокойся – от нее сейчас ничего не останется...

– Шлюха! – проскрипела старушонка, обращаясь явно ко мне. – Поганая стерва...

И заковыляла прочь по коридору.

Дядя Моня тем временем метнулся куда-то в нагромождения хлама и через секунду выскочил, держа в руках амулет в виде треугольника со вписанным в этот треугольник глазом. Я вздрогнула, заметив этот амулет. Когда-то он принадлежал моему заклятому врагу, убийце моей сестры – Захару.

– Сдохни! – заорал дядя Моня, поднимая над головой амулет. – Эту вещь дал мне Захар. А я наполнил ее душами погубленных мною людей. Теперь в нем столько энергии, сколько никогда не было! Сдохни!

Васик позади меня вскрикнул.

Ярко вспыхнул вписанный в треугольник глаз, и луч черного света вырвался из амулета. Изогнувшись змеей, свет немедленно окутал меня так, что не могла даже пошевелиться. Я напрягла все свои силы – и физические, и паранормальные, но амулете был настолько сильный заряд энергии, что я не могла ему сопротивляться.

«Что делать? – мелькнула у меня в голове отчаянная мысль. – Видно, я на самом деле переоценила свои силы, решив, что дядя Моня – всего лишь искусный мастер иллюзии, что я по уровню экстрасенсорных способностей я неизмеримо выше его. Но нельзя же было принять во внимание тот факт, что Захар сумел предупредить дядю Моне о моем существовании, а тот подготовил действительно смертельное оружие»...

Дядя Моня захохотал и птичьей костистой лапкой сжал амулет крепче. Я вскрикнула от безумной боли, чувствуя, как луч черного света, окутавший меня, высасывает из меня жизненную энергию.

– Сдохни! – верещал дядя Моня. – Сдохни!!!

В глазах у меня темнело и расплывалось. Я уже не видела ничего, только звуки, долетавшие до меня из внешнего мира, все еще вяло толкались в мои барабанные перепонки.

Кажется, не в силах выносить чудовищной муки, я упала на колени.

Обрывки произнесенных только что слов и рвущихся к потолку выкриков все еще фиксировались моим гаснущим сознанием:

– Сдохни!!! Сдохни, чертова сука!! – визжал убивающий меня дядя Моня.

– Сдохни! Сдохни! – вторила ему откуда-то издалека мерзкая старушонка.

– Не-е-ет!!! – закричал вдруг Васик.

* * *

А потом все полетело в тартарары.

Куда-то исчез высасывавший из меня силы черный свет. Я получила возможность встать на ноги и осмотреться. Злобной бабки нигде не было видно. Васик замер в позе крайнего изумления неподалеку от меня.

А на пороге стояла девушка Нина и в руках у нее был пистолет, ствол которого указывал на оцепеневшего дядю Моню. Руку дядя Моня опустил – и поэтому угас вылетавший из дьявольского амулета свет.

– Только шевельнись, – проговорила Нина – негромко, но в голосе ее было столько силы, что даже мне стало не по себе. – Только шевельнись, старая падаль, и я сразу же вышибу тебе мозги.

Дядя Моня тяжело задышал.

– Что ты делаешь? – прохрипел он. – Опусти пистолет. Давай поговорим. За что ты меня убиваешь? Я ведь давал людям то, что никто другой не может им дать! Я давал им осуществление мечты! А это – больше всего, что может быть на этой земле. Каждый получал от меня то, чего хотел больше всего. И я никого не обманывал. Осуществление сокровенной мечты – что может быть лучше?

– Врешь, старый убийца, – твердо возразила Нина, – ты давал лишь иллюзии. А взамен брал – жизни.

Я ощутила знакомое покалывание в кончиках пальцев. Это значило, что силы возвращаются ко мне. Конечно, теперь, когда я безуспешно пыталась сражаться с черной змеей, оплетавшей меня, сил у меня поменьше, но все же должно хватить.

Еще бы несколько секунд.

– Нет! – завизжал дядя Моня. – Они приходили ко мне сами! Я никого не заставлял! Да что – иллюзии?.. Оглянись, посмотри – вся наша жизнь – такая же иллюзия, только в ней нет места мечтам, которые исполняются!

– Врешь... – прошептала Нина, и в напряженной тишине отчетливо послышался сухой щелчок взводимого курка.

Нина не знает, что обыкновенным оружием нельзя убить колдуна. Его можно только ненадолго вывести из строя. Пора действовать мне!

Я прыгнула к Нине и сильно толкнула ее в грудь, чтобы стреляя, она не могла случайно поранить меня. Прогремел выстрел, пуля впилась в потолок и на меня посыпалась штукатурка.

Краем глаза я видела дядю Моню, поднимающего свой страшный амулет. На его лице снова появилась злобная ухмылка.

Он не успел.

Вытянув по направлению к нему руку, я плеснула ослепительной струей энергии в лицо дяди Моню. На несколько долгих мгновений вся комната перестала существовать – были только колышащиеся ровные энергетические пласты ярко-желтого света. А потом...

А потом, когда все закончилось, на полу, среди груды рассыпавшегося хлама неподвижно лежало скрюченное тело. Шатаясь от страшной слабости, я подошла к телу и приложила ухо к узкой груди.

– Живой, – с сожалением констатировала я, – энергии моей не хватило. Я ведь была ослаблена неравной схваткой с могуществом амулета.

– Живой? – подняла брови Нина. – Сейчас мы это исправим.

– Не надо, – раздался голос Васика.

Нина обернулась и от изумления выронила на пол пистолет, который я тут же пинком отшвырнула в груду хлама.

– В-васик? – заикаясь, проговорила она. – Как ты мог здесь оказаться?

– А я и не здесь, – ответил Васик.

– К-как это?

– Долго объяснять, – сказала я.

– Все же попробуйте, – проговорила Нина и тряхнула головой, – у меня голова кругом идет, – пожаловалась она.

Но объяснить я не успела. В квартиру вдруг ворвались несколько человек в черных масках и в камуфляже и комната наполнилась грохотом и криками.

* * *

– Ну, молодые люди, извините еще раз, – проговорил Владимир Михайлович Пронин и обнял за плечи Дашу, – дело в том, что Даша попросила меня помочь ей... Я нашел дело на этого вашего дядю Моню и понял, что связались вы с человеком очень опасным. А когда позвонил...

– А что – на дядю Моню в милиции дело есть? – поинтересовался сидящий на полу Васик. Настоящий Васик – тот, который очнулся в больнице, сразу после того, как я произвела над ее телом надлежащие пассы.

– Да, дело есть, – кивнул Владимир Михайлович, – и дело давнее. На дяде Моне висит несколько убийств, но доказать их не мог никто. Так дело и закрыли... Но сейчас, когда у нас есть свидетели... – он посмотрел на сидящую рядом с Васиком Нину, – все будет совсем по другому... Так, о чем это я? Ага, я позвонил Даше и ее голос совсем не понравился мне. А интуиция у меня, молодые люди, надо сказать, профессиональная вещь. Тем более, что в деле дяди Моне есть целый абзац, посвященный его способности воздействовать на людей. Тогда я попросил своих коллег последить за Дашиной квартирой. Ольга и Васик приходили к Даше ночью, а когда вышли, мои люди, отправив за вами хвост, проверили квартиру, нашли Дашу без сознания, вызвали скорую помощь. И сообщили мне. А дальше... Бойцы спецназа немного опоздали, но...

– И приняли нас с Ниной и Васиком за преступников, – закончила я.

– Ага, – хохотнул Васик, – вот у них тогда глаза были, когда я сквозь пол провалился!

– До сих пор этого фокуса не понимаю, – сказал Владимир Михайлович, – как это тебе удалось, Василий?

– Неважно, – сказал Васик и подмигнул мне.

Нина засмеялась и хлопнула его по затылку.

– Еще раз прощу прощения, – сказал Владимир Михайлович и поднялся с кресла.

– Да что вы, дядя Володя! – воскликнула Даша и взяла его за руку. – Это вы нас простите за беспокойство.

– Ничего! – засмеялся Владимир Михайлович. – Зато вы помогли нам задержать особо опасного преступника. И его сообщницу. Правда, дядя Моня настолько плох, что – я боюсь – не доживет до суда.

– Ничего страшного, – высказалась Даша.

– Позвольте откланяться, – проговорил Владимир Михайлович...

Когда он ушел, мы с Дашей пошли на кухню готовить кофе, а Васик с Ниной остались в гостиной. Через полчаса кофе был готов. Даша поставила на поднос чашки и кофейник и отправилась в гостиную, а я осталась на кухне отмывать джезве.

Не прошло и минуты, как Даша вернулась на кухню. В ее руках был поднос.

– Ты чего это? – удивленно спросила я. – Сбилась с дороги?

Даша поставила поднос на стол.

– Давай здесь кофе выпьем, – предложила Даша.

– А как же Васик и Нина?

– А... у них это... любовь, – подмигнула мне Даша, – настоящая. И никакой иллюзии.

Content

Екатерина Савина
Иллюзия любви

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12