Екатерина Савина

Клуб одиноких зомби

Глава 1

Я никогда не думала, что скука – такое страшное чувство.

Теперь, когда я пролежала четыре дня на больничной койке в однокомнатной палате, я поняла, сколько негативных эмоций сопровождает состояние крайней скуки.

Я испытывала изнурительную тоску по своему дому и привычному распорядку дня. Почти круглосуточное возлежание на «каменной» подушке и ежедневное пробуждение в шесть часов утра для того, чтобы померить температуру и сдать анализы, стало настоящей пыткой. Теперь я мечтала о домашнем уюте как о высшей мере человеческого счастья.

К тоскливому чувству присоединилось и осознание собственного одиночества, поскольку дома, куда я так рвалась, меня никто не ждал. Я несколько лет назад приехала в Москву из небольшого города на Вятке, чтобы узнать, при каких обстоятельствах погибла в столице моя сестра – двойняшка Наталья. Это было его мистическим детективом. Моя сестра попала под влияние черного мага, настоящего сатаны в человеческом обличии. Он и в Наталье раскрыл такие же черные магические способности и погубил ее... А я, напротив, обладала даром белого мага и волею судьбы стала охотницей на ведьм и ведьмаков. Я убедилась в том, что и женщины и мужчины в равной степени способны на то, чтобы использовать свои сверхъестественные силы для достижения самых темных целей. Мне всегда казалось странным, что в средние века обвиняли в колдовстве и сжигали на кострах исключительно представительниц слабого пола. По-моему, теперь, когда женщины отстояли свои равные права с мужчинами, последние сгорали бы на кострах инквизиции не реже, чем первые.

Нет, я не назвала бы себя ярой феминисткой, просто сейчас от скуки и безделья я подводила итоги своей «инквизиторской» деятельности в Москве. Конечно, мое призвание охотиться на людей, использующих темные магические силы во зло, не означало, что мне чужды простые человеческие чувства. За эти несколько лет своей московской жизни я не один раз влюблялась, обманывалась и страдала как обыкновенная женщина. И мои экстрасенсорные способности и даже ясновидение не могли застраховать меня от несчастной любви и ослабить душевные переживания. Но я бы и не хотела, чтобы моя жизнь превратилась в нечто синтетическое и далекое от реальности.

Надо сказать, то сотрясение мозга, с которым я попала с институт имени Склифосовского, я получила, когда занималась очередным мистическим расследованием. Моим противником была Тамара – потомственная колдунья. Она создавала энергетических слепней и направляла их расправляться с людьми, которые при общении с ней и ее помощницей Лизой Савельевой проявляли жадность. Эти магические гигантские мухи «учили» своих жертв, они доводили их до полного обнищания.

Случилось так, что энергетические слепни напали на директрису страховой фирмы «Золотая саламандра», и та оказалась ни в состоянии оплатить счет за рекламный видеоролик агентству «Алькор», в котором я работала. Я пошла пробивать оплату счета и увидела магическую причину банкротства страховой фирмы. Естественно, я не могла не заняться расследованием, поскольку мое призвание совпадало еще и с моими профессиональными интересами.

Я так рьяно кинулась в бой с еще неведомой мне хозяйкой энергетических слепней, что забыла о необходимости принять какие-то меры предосторожности, и сразу же взяла удар на себя. Эти чертовы мухи прилипли и к моей энергетической оболочке, и я была обязана довести начатое до конца, иначе бы я превратилась в нищую бомжиху.

Почувствовав поддержку энергетических слепней во мне оживился чертик, который «гостил» в моем теле с самого рождения, но я о его существовании даже не подозревала, поскольку он был очень слаб и никогда ничем не выдавал себя. В присутствии слепней он заметно активизировался, можно сказать, что обнаглел до неприличия, и заставил меня выпрыгнуть из движущегося автомобиля. Меня без сознания доставили сюда, в институт имени Склифосовского, и врачи не давали ни одного очка за то, что я выживу. Да, тогда моя душа вылетела из физического тела. Возможно она полетела бы по темному коридору туда, где впереди горит свет и откуда уже не возвращаются, но она нашла другой путь, она его знала раньше. Я умела выходить в астрал. Мое Я отделялось от физической оболочки и путешествовало по бескрайним астральным просторам, находя ответы на поставленные вопросы.

Итак, моя душа просмотрела все свои предыдущие воплощения, а также свое последнее пристанище и пришла к выводу, что мне, Калиновой Ольге Антоновне, умирать еще рано, она вернулась, и я пришла в сознание. Я поняла, что не могу оставаться на больничной койке, пока не разделаюсь с энергетическими слепнями. Я сбежала из больницы, конечно, не без помощи своих друзей и своей способности становиться невидимой.

Как мне удалось остановить разрушительное действие чертовых гигантских мух, это – отдельная история. Важно лишь то, что я смогла довести задуманное до конца, правда с огромными энергетическими потерями. Мне пришлось вернуться в больницу. Во-первых, потому что я на самом деле была больна, я испытывала все то, что бывает с обыкновенными нормальными людьми после сотрясения мозга – тошноту, головокружение, а потом и головную боль. Слабость была такой, что я едва передвигалась самостоятельно, а перед глазами постоянно мелькали точки. Во-вторых, и это не менее важно для меня, во всю левую щеку у меня был огромный синяк, с которым я несколько дней не могла бы появиться на людях. В-третьих, в больнице остались мои документы и вещи, которые мне пришлось бы все равно как-то забирать. А в-четвертых, по-моему, мое появление здесь было запрограммировано моей судьбой. Я поймала себя на мысли, что обстановка этой палаты и лица медиков мне уже знакомы. Я не сомневалась, что видела все это когда-то в астрале.

Было еще одно интересное совпадение. Я несколько месяцев искала по всей Москве гонг североамериканских индейцев, но так и не могла его найти. Но о моем намерении приобрести этот гонг случайно узнала медсестра приемного отделения Людмила и сказала, что может мне его подарить. Ее покойный муж собирал музыкальные инструменты различных народов, и после его смерти Людмила расчищала квартиру, заваленную балалайками, волынками, цитрами, бубнами и там-тамами. Мне повезло, что гонг североамериканских индейцев еще не был передан ни в чьи, даже самые надежные и музыкальные, руки.

А мне он был очень нужен! После многочисленных мистических приключений я была вынуждена восстанавливать свои энергетические потери, но чувствовала, что мне не хватает воздуха. Я подсознательно ощущала, что в Московском воздухе нет чего-то очень важного для меня, причем этого не было и там, в городе моего детства и юности, на Вятке. После медитаций я поняла, что звуки гонга североамериканских индейцев могут таким образом активизировтаь силы Стихии Воздуха в окружающем меня пространстве, что мои энергозатраты восполнялись бы сами собой. Но я не успела найти гонг, и схватка с энергетическими слепнями выбила меня из строя, и я оказалась в этой больничной палате.

После этого, когда мое самочувствие улучшилось, а медики и больные обсудили со мной все известные им истории, связанные с действиями нечистой силы, я заскучала. Такое со мной произошло, наверное, первый раз за всю жизнь. Мне не разрешали читать и смотреть телевизор в холле, чтобы не загружать мозги, но думать-то мне запретить никто не мог, даже заведующий отделением профессор Волынский и мой лечащий врач Александр Геннадиевич Голявин.

О последнем надо сказать особо. Александр Геннадиевич работал над кандидатской диссертацией, название которой оказалось очень сложным для того, чтобы мой сотрясенный головной мозг запомнил его. Я поняла только то, что Голявин считал и хотел доказать в одной из глав своей научной работы, что головной мозг людей, обладающих сильными экстрасенсорными способностями отличается от мозга нормальных людей.

Александр Геннадиевич был безмерно счастлив, когда я впервые попала в больницу, потому что ему очень нужны были результаты исследований именно таких пациентов – больных, но обладающих сверхъестественными способностями. Короче, я должна была стать для него «подопытным кроликом». Интересно и то, что Голявин догадался, что я именно такая пациентка, хотя я была еще без сознания.

Чтобы определить насколько пострадал мой головной мозг, да и все мое тело после падения из автомобиля, медики провели компьютерное исследование, результаты которого всех ошеломили. Все полученные параметры были нереальными. И внутричерепное давление и температура в различных частях тела были такими, которые ни теоретически, ни практически не могут быть у человека ни здорового, ни больного. Каково же было удивление медиков, когда я не только выжила, но и пришла в сознание, а потом и вовсе сбежала странным образом!

Александр Геннадиевич успел спросить у меня до побега, справедлива ли его догадка о том, что я обладаю паранормальными способностями. Я лично подтвердила ему этот факт и вскоре сбежала, не подумав о том, как разочарую этим будущего кандидата медицинских наук. Впрочем, я не только разочаровала Голявина, но и поставила под удар его диссертацию. Но стоило мне через несколько часов снова появиться в больнице, как Александр Геннадиевич воспрянул духом, он снова обрел надежду на успешное завершение своей кандидатской, и приложил максимум усилий, чтобы профессор Волынский закрыл глаза на нарушение мной постельного режима.

Только после моего второго возвращения в Склиф глубокое и всестороннее изучение моего бренного тела с помощью самой современной медицинской диагностической аппаратуры не дало никаких сногсшибательных результатов. Я, Калинова Ольга Антоновна, с медицинской точки зрения, была теперь самой обыкновенной пациенткой с сотрясением головного мозга средней тяжести.

Это обстоятельство заставило Голявина снова потерять надежду на завершение совей диссертации, кроме того он получил очередную порцию насмешек от своих коллег, не видящих никакой связи между экстрасенсорными способностями человека и его высшей нервной деятельностью, рефлексами и соотношением различных долей его головного мозга. А для меня это был еще один повод, чтобы заскучать, но не потому что мой мозг ничем не отличался от мозга других людей, а потому что я не могла помочь хорошему человеку. Я чувствовала, что Александр Геннадиевич хороший человек и недостоин насмешек от всяких самоуверенных бездарей.

Профессор Волынский Юрий Яковлевич был не в счет. Этот безвредный, умудренный опытом семидесятилетний старичок вполне терпимо относился к научным изысканиям Голявина, хотя считал их абсолютно бесперспективными.

Глава 2

– Ну, как дела, голубушка? – как-то по-семейному тепло спросил меня вчера вечером Юрий Яковлевич.

– Нормально, мне гораздо лучше, все эти системы мне очень помогли, – говорила я, немного преувеличивая реальное положение вещей, точнее, приукрашивая свое еще слабое состояние, потому что хотела отпроситься домой.

– На самом деле? – лукаво спросил профессор. – Вы, голубушка, доверяете традиционной медицине?

– Вы ко всем больным так ласково обращаетесь? – спросила я, слегка развеселившись.

– Ко всем, – ничуть не удивившись моему вопросу, ответил Юрий Яковлевич. – Вот, в соседней палате лежит Раечка, свет Аркадьевна. Она у нас уже не в первый раз «гостит»... Впрочем, мы сейчас о вашем, Олечка Антоновна, здоровье говорим. Вы, наверно, нас опять покинуть хотите, по своему жениху соскучились, да?

Профессор снова лукаво прищурил глаза, казалось, что он видит меня насквозь, даже лучше, чем вся имеющаяся в его арсенале диагностическая аппаратура. Он знал, что о моем полном выздоровлении говорить было еще рано, но я все равно мечтала поскорее выбраться отсюда. Я лихорадочно соображала, какой бы аргумент смог наверняка убедить Юрия Яковлевича, что дома мне будет лучше, чем здесь. Но я не успела ничего придумать, профессор вдруг стал серьезным и сказал:

– Я боюсь, что может быть рецидив. Все-таки после первого обследования... нет, я до сих пор не верю, что...

– Что я выжила? – неожиданно для самой себя спросила я.

Профессор утвердительно покачал головой, но вслух сказал другое:

– У меня сложилось определенное мнение о том феномене. Если вы, голубушка, признаете, что обладаете экстрасенсорными, ну, так сказать, сверхъестественными способностями, я готов вам поверить. Такие люди бывают, я не отрицаю... Кашпировский, Чумак, Ванга, их все знают. Но я думаю, что те параметры, которые тогда выдала техника не могли быть реальными. Просто ваши способности каким-то образом повлияли на эти приборы, и они дали сбой. Знаете, в присутствии моей тещи вся бытовая техника ломается...

Профессор задумался, и я поняла, он размышлял, стоит ли мне рассказать о своих семейных проблемах. В конце концов, он решил, что стоит, и продолжил тоном заговорщика:

– Надо признать, что моя теща – страшный человек, стоит ей, что либо сказать плохое, и это обязательно сбывается.

– Дурной глаз, – предположила я.

– Наверно. Вся техника в ее доме: и холодильники, и телевизоры, и стиральные машины, и даже многочисленные утюги ломались на второй или третий день после их приобретения, не выдерживая никаких гарантийных сроков. По этому в ее доме все, как минимум, в двух экземплярах. Пока один холодильник работает, другой в ремонте, только вернется он из ремонта, первый непременно сломается...

Мне показалось, что профессор ждал от меня совета, который помог бы его теще подружиться с бытовой техникой. Наверняка до Волынского дошли слухи, что практически весь средний и младший медицинский персонал его отделения, узнав о том, что я – ясновидящая, пытался решить с моей помощью свои житейские проблемы.

Медсестер и санитарок интересовало, есть ли на них порча.

Мне показалось странным, что каждая из них, независимо от возраста, семейного положения и внешних данных, считала себя жертвой колдовских манипуляций. Женщины, правда, по-разному ощущали на себе эти порчи, но все они обязательно произносили это слово.

Конечно, я была еще слаба, но просмотреть своим «третьим глазом» биополя этих мнительных женщин было для меня совсем несложно. Надо сказать, что только в энергетической оболочке одной из них я увидела черные пятна инородной структуры, говорящие о наведенной болезни, то есть о порче.

Это была старшая медсестра отделения Софья Николаевна. А еще я увидела, что в ее доме есть подклад – заговоренная английская булавка, спрятанная в обивке кресла. Я посоветовала Софье Николаевне аккуратно вспороть обивку, найти подклад и выбросить его. Старшая медсестра разочаровано фыркнула, сказав, что я несу полнейший бред, но на следующий день пришла с извинениями. Булавка была найдена и выброшена, и теперь Софью Николаевну интересовало кто, каким образом и зачем подложил негативно заряженную вещицу в такое труднодоступное место, тем более кресло было почти новым. Мне без особых усилий пришел ответ на этот вопрос, но я не сочла нужным рассказывать Софье Николаевне все подробности этого мелкого колдовского хулиганства, тем более обращено оно было не конкретно против нее, а против того, кто купит это кресло. А известно мне стало то, что некая обивщица мягкой мебели закладывала в каждое девятое кресло отрицательно заряженную булавку, никакой выгоды она от этого не имела, а вот тот, кто покупал такое кресло, точнее, первым из домочадцев садился на него, становился «испорченным». Это было обыкновенным хулиганством, но с уклоном в черную магию. Простой хулиган от безделья бьет камнем окна и фонари, а хулиган, хоть немного владеющий черной магией, наводит безымянную порчу.

Если бы порча оказалась именной, то снимать ее последствия было бы сложнее, а так Софья Николаевна убрала подклад, и ее биополе очистилось само собой. Я сказала ей, что теперь бесонница и постоянное ничем необъяснимое чувство страха должны пройти.

Другие же женщины хотели услышать от меня подтверждение того, что во всех их неприятностях виноват кто-то другой, а не они сами. Если честно, то такая жизненная позиция мне самой не присуща, поэтому, наверно, уже третья подобная история стала раздражать меня. Но я понимала, если я скажу санитарке тете Любе, что она не такая уж большая фигура, чтобы все ставили ее в центр своего внимания, и наводили на нее порчу за то, что она, например, не вымыла полы под кроватью больного, то она просто бы не поверила и в отместку устроила мне какую-нибудь свою профессиональную «подлянку». Мне пришлось немного пофантазировать, рассказать тете Любе жуткую мистическую историю, в которой она была в главной трагической роли, а потом сделать несколько загадочных движений руками и сообщить, что отныне порча вернулась к ее автору.

Теперь вот и Юрий Яковлевич ждал, что я блесну своими экстрасенсорными способностями. Я закрыла глаза и в моем подсознании возник образ его тещи. Как ни странно, она выглядела моложе своего зятя, вероятно, жена профессора была лет на двадцать пять младше мужа. Почти сразу пришло и объяснение того, почему ломалась даже новая бытовая техника. Все началось с той поры, когда появились первые телевизоры еще со стеклянными линзами, наполненными водой, конечно, тогда они были еще не во всех домах. Желание иметь телевизор было настолько сильным и затмевающим другие жизненные проблемы, что его купили по блату с переплатой и без гарантии. Телевизор был с браком. Желание будущей тещи Волынского исполнилось, но не принесло должного удовлетворения. В результате в ее подсознании возникла установка – бытовая техника должна ломаться. А так как эта женщина от природы обладала сильной энергетикой, то эта установка срабатывала всякий раз, когда дома появлялись новые или отремонтированные телевизоры, холодильники или утюги.

– Знаете, Юрий Яковлевич, вашей теще надо просто пообщаться с психологом, и он поможет убрать из ее подсознания эту негативную установку, – подытожила я, а потом добавила. – Только вот за собой я никогда не замечала, чтобы от моего сознательного или подсознательного влияния техника давала сбой. Похоже, что тогда дело было в чем-то другом...

– В другом? – повторил за мной профессор. – Давайте, Олечка, свет Антоновна, будем рассуждать с Вами логически. Возьмем для примера самый простой параметр диагностического исследования измерение температуры в различных органах и тканях. Вы были без сознания, пожаловаться ни на что не могли, а у нас были все основания предположить, что пострадала не только ваша головушка, но и какие-то внутренние органы. Могли запросто быть ушибы селезенки или левой почки, вы ведь на левый бок упали, так?

– Да, – ответила я, – во всяком случае синяк был на левой щеке.

Профессор утвердительно покачал головой так, будто он экзаменовал меня, и я ответила правильно.

– Это что у вас на тумбочке? Термометр? Давайте-ка его сюда.

Я с интересом взяла в руку градусник и подала его Волынскому, ожидая нового, более заковыристого вопроса.

– Скажите мне, голубушка, какая нормальная температура тела?

– Тридцать шесть и шесть, – не задумываясь, ответила я.

– Ну скажем так, от тридцати шести до тридцати семи бить тревогу не стоит. А скажите-ка мне, была ли у вас когда-нибудь повышенная температура тела и какая?

Я чувствовала, что экзамен пока в начальной стадии и самые сложные вопросы профессор оставил напоследок. Я немного напрягла память и вспомнила, что самой высокой была температура тридцать девять и девять десятых градуса, когда я болела гриппом. И, опережая следующий вопрос Волынского, назвала минимальную температуру своего тела, которую мне довелось когда-либо измерить. Она была равна тридцати пяти градусам. Я решила тогда, что лишканула с аспиринчиком.

Юрий Яковлевич снова утвердительно качнул головой, а затем лукаво улыбнулся. Я поняла, что экзамен перешел в следующую стадию.

– Теперь посмотрите на термометр. Видите, им можно измерить температуру тела от тридцати четырех до сорока двух градусов, то есть с большой прикидкой от вашей минимальной и максимальной температуры. Если округлить, то у вас было сорок, сможете себе представить, что происходит с человеком, если у него сорок два?

Я попыталась что-то мимически изобразить на своем лице, но профессор продолжил:

– Вот именно, голубушка, – это лихорадка, бредовое состояние и долго оно продолжаться не может, а добавим еще несколько десятых градуса и кровь свернется, а мозги, скажем так, расплавятся. То есть, произойдут необратимые процессы, это понятно?

– Понятно, – без энтузиазма ответила я.

– А мне до сих пор ничего не понятно, – признался Волынский. – У вас четыре дня назад была зафиксирована в одной области головного мозга именно такая температура – сорок два с копейками, с тенденцией к повышению, а вот, простите, в прямой кишке – сначала тридцать пять, потом тридцать четыре и даже ниже, значительно ниже...

Профессор замолчал, и я поняла, что он готовился задать мне свой главный вопрос.

– Вы, Олечка, свет Антоновна, понимаете, что это было очень похоже на окоченение нижней части тела?

– Наверно, очень похоже, но это было все-таки не окоченение, – не слишком уверенно, скорее на оценку «четыре», сказала я, даже не подозревая, что следующий вопрос приведет меня в шок своей нелепостью.

– Скажите, голубушка, – пряча от меня свои глаза, проговорил Волынский. – Поймите, я уже слишком стар, мне семьдесят четыре года, из них тридцать три года я проработал в этом отделении, я очень многое видел в своей жизни, а в прошлом году сам пережил клиническую смерть... Мне уже ничего не страшно, кроме лжи. Я не боюсь никаких бандитов, но я не хочу, чтобы меня обманывали... Я не хочу, чтобы меня вводили в заблуждение... Я все-таки профессор, Лауреат Государственной премии... Меня приглашали читать лекции в Америке, даже практиковать там... Я очень прошу вас, голубушка, признайтесь мне, что тогда без сознания были не вы, а ваша сестра-двойняшка, ее каким-то образом вывезли отсюда, а вместо нее потом вернулись в больницу вы. Ведь так?

Профессор обратил на меня выжидающий проникновенный взгляд, заставляя почувствовать угрызения совести. Я даже не могла осмелиться рассказать Юрию Яковлевичу версию, наконец-то оформившуюся в моей травмированной голове, поскольку она была вовсе не той, какую хотел услышать профессор. Я молчала и разглядывала белые стены палаты.

– Я не осуждаю вас за то, что вы, Олечка, свет Антоновна, не ответили на мой вопрос. Наверно, у вас были веские причины, чтобы так поступить и теперь молчать. Отпустить сейчас вас домой я не могу, правда, если вы намерены бежать, то лучше скажите мне.

– Нет, я больше никуда не сбегу, – обнадеживающе пообещала я.

– Спасибо, – леденящим сердце голосом проговорил Волынский. – Еще как минимум четыре дня вам придется побыть под нашим наблюдением... Отдыхайте.

Юрий Яковлевич встал со стула и, больше не глядя на меня, вышел из палаты. Я осталась в полной растерянности. Ситуация была наиглупейшей, поскольку я ничем не могла доказать, что я – это я, Калинова Ольга Антоновна. Я с глубоким уважением относилась к профессору Волынскому и вовсе не хотела его обидеть. Но скорее всего люди, обладающие исключительными экстрасенсорными способностями, отличаются чем-то от всех остальных, а Юрий Яковлевич не хотел этого признавать.

Я вспомнила, что всякий раз после выхода в астрал и серьезных сеансов ясновидения, когда мое Я блуждало по далекому прошлому или еще не свершившемуся будущему, я ощущала именно то, о чем говорил профессор Волынский. Сразу после возвращения моего Я в физическое тело я чувствовала, что моя голова «горела огнем», а ноги, напротив, были как лед. Правда, такое состояние продолжалось недолго, и уже минут через пять все возвращалось в норму. Мне никогда не приходило в голову в это время измерять температуру своего тела, обычно я анализировала увиденное в астрале. Хотя, даже если бы я поставила обычный градусник под мышку, он бы, наверно, показал нормальную температуру. Это здесь в больнице была очень сложная аппаратура, которая с высокой точностью определяла температуру во всех внутренних органах.

Можно было бы рассказать об этом профессору, но на слово он мне все равно бы не поверил. А выходить в астрал без особой надобности и тем более в моем еще болезненном состоянии было очень опасным. Оставался только один выход – смириться со сложившимися обстоятельствами, то есть скучать.

Глава 3

Вчера вечером был еще один визит в мою палату, причем менее приятный, чем визит чересчур вежливого профессора.

У меня была одна отрада – сотовый телефон, по которому я могла поболтать со своими друзьями. И вот я жаловалась Даше, что мне до понедельника придется «наслаждаться» смешанным запахом йода и хлорки, а также непонятно зачем каждое утро собирать в майонезную баночку мочу для анализа.

– Ольга, ну это не так страшно, – успокаивала меня Даша.

– Главное, что тебе становится лучше. Прости, что я сегодня не смогла прийти к тебе, понимаешь...

– Я все понимаю, Даша, у тебя своя личная жизнь, и ты не можешь посвящать каждый вечер мне...

Дверь в палату открылась, и на пороге появился врач, которого я несколько раз видела во время утренних обходов, но как его зовут, я не знала.

– Здесь запрещено пользоваться мобильниками, вовсе не запрещающим тоном сказал он, прошел вперед и бесцеремонно уселся на мою койку.

Я инстинктивно спрятала ногу под простынку и поправила рукой свой халатик. На наглом лице врача появилась усмешка.

– Заканчивай разговор, быстренько, – самодовольно произнес он. – Нам есть, что обсудить.

– Я тебе перезвоню, – сказала я Даше и отключила телефон.

Наверно я не могла скрыть своего недовольства от столь позднего вторжения в мои покои непрошеного гостя, потому что он, сморщившись, попытался передразнить меня. Я почувствовала, что во мне появилась ненависть к этому человеку. Я не могла соориентироваться, как мне себя с ним вести, но уже знала, что ничего хорошего ждать от него не стоит.

– Радиоволны от мобильника могут повлиять на медтехнику. Признайся, Калинова, что-то подобное ты тогда и использовала. Я догадался, что ты в сговоре с Сашкой Голявиным. Так ведь? – самоуверенно спросил меня нежданный гость в костюме цвета бриллиантовой зелени.

На меня свалилась очередная нелепая версия, объясняющая зашкаливающие показания медицинских приборов. Мне совсем не хотелось говорить с ним ни об этом, ни о чем другом в столь поздний час. У меня вообще было ощущение нереальности происходящего, но только до тех пор, пока он не положил свою руку на мою коленку, накрытую простыней. Он сделал это как бы невзначай, но в его глазах промелькнул огонек живого интереса, как я отреагирую на его выходку. Если честно, то в первый момент я растерялась от такого поворота событий. С опозданием в несколько секунд я поняла, что этого «самца» вовсе не интересовали мои исключительные экстрасенсорные способности. «Напрасно он видит во мне только молодую привлекательную женщину, а я ведь еще и экстрасенс! Со мной, подобные шуточки могут быть опасными», – не без иронии подумала я.

Не получив решительного отпора, а скорее всего он его и не ждал, потому что был стопроцентно уверен в своей мужской привлекательности, наглый врач стал поглаживать мою ногу и, резко поменяв тему разговора, с воодушевлением сказал:

– Мне вчера анекдот рассказали... Девушка приходит к гинекологу и говорит...

– Вы что мне анекдоты пришли сюда на ночь глядя рассказывать, – резко прервала я и отшвырнула его мускулистую руку.

Врач расхохотался, увеличивая во мне зародившуюся ненависть и присоединяя отвращение к своей персоне. По его слащавому самоуверенному лицу читалось, что для него всегда и везде приоритетным вопросом является удовлетворение своих плотских наслаждений, а ночные дежурства в больнице, тем более, не должны быть проведенными без таких радостей жизни. Клятва Гиппократа и этикет были для него, наверняка, скучнейшими понятиями, непомерно осложняющими жизнь и искусственно увеличивающими дистанции между врачом и пациентом, мужчиной и женщиной.

Как подтверждение моих догадок, он сказал, перестав смеяться:

– Я могу и без анекдота. Обычно девушкам нравится, как я их рассказываю, им вообще все во мне нравится...

– А мне ничего, – вырвалось у меня само собой.

– Ты просто не успела меня узнать, Леночка, – вкрадчивым голосом произнес он и приблизил свою самодовольную морду к моему лицу, вероятно, намереваясь поцеловать.

– Никакая я не Леночка! – возмутилась я, отстраняясь.

– Да? А кто ты? – ничуть не смутившись, спросил он. – Фамилия – Калинова, это я помню. Татьяна, что ли?

Я выиграла немного времени, чтобы обдумать свой дальнейший ход. Сказать, что завтра пожалуюсь на его недостойное поведение профессору, по-моему, было глупо. Пощечину он расценил бы скорее всего как проявление страсти, и она возымела бы обратный эффект. «Плюнуть в его морду, нет, так только дразнить в нем зверя, – размышляла я. – Можно закричать, чтобы сюда сбежались люди. Нет, он так, конечно, от меня отстанет, но я окажусь в дурацком положении...»

– Ольга! Я вспомнил ты – Ольга... Олечка...

Он снова приблизился ко мне, на этот раз еще ближе. Я почувствовала гремучую смесь запахов – сигарет с ментолом, терпкого одеколона и... хлорки. Это заставило меня от души рассмеяться. «Запах хлорной извести никаким даже самым дорогим одеколоном не перебьешь, а больницу не превратишь в бордель», – успела подумать я, прежде чем он отреагировал на мой смех.

– Неужели я опять ошибся? Не может быть, ты дурачишь меня, сладкая моя, – просящим голосом произнес он, но более приблизиться ко мне не посмел.

Напротив, он резко встал, отстранено посмотрел на меня и сказал:

– Я забыл, у меня в третьей палате тяжелый больной, а ты мне здесь голову морочишь...

Медик поспешно вышел. А я подумала: «Хорошо, что я не только женщина, но и экстрасенс. Мне оказалось достаточно вложить в свою мысль один энергетический заряд, и между мной и этим сексуально озадаченным дежурным врачом возникла невидимая для обычного глаза стена».

Эта спасительная мысль, использовать свои экстрасенсорные способности, пришла в мою больную голову, потом куда-то исчезла и я снова вспомнила об этом в самый последний момент. Да, зачастую, когда дело касалось моих личных проблем, я забывала, в чем моя сила, и вспоминала о возможностях магии и биоэнергетики, когда накал страстей достигал критической точки.

Я ничуть не торжествовала. Этот пошлый инцидент был ничтожно малым по силе и значимости, по сравнению с моими охотами на ведьм. Распрощавшись с темными силами, я всегда чувствовала моральное удовлетворение. А после этого совсем непродолжительного общения с медиком – бабником я ощутила себя неимоверно «грязной». Мне хотелось отлежаться в ванне с обильной пеной, потом принять контрастный душ и больше никогда не видеть и не вспоминать об этом.

Но самое большее, что я могла предпринять для очищения своей души, это открыть окно и впустить в палату воздух ночной московской улицы. Мало! Я снова вспомнила о гонге североамериканских индейцев, и это вдохновило меня. Теперь я точно знала, ради чего я готова провести еще несколько дней в этой больнице. При выписке меня ждал «бонус» от медсестры Людмилы – гонг североамериканских индейцев, способный привнести в воздух современной Москвы флюиды, знакомые моей душе по своему первому воплощению на этой грешной Земле...

Глава 4

Сегодняшнее утро не предвещало ничего интересного. Я чувствовала, что мной полностью овладевала хандра, но я попыталась бороться сама с собой. Когда я поняла, что мне лень подержать пять минут термометр под мышкой, я решила вложить в процесс измерения температуры своего тела более глубокий смысл, но для этого надо было сначала совершить хотя бы небольшой экскурс в астрал. Как на зло, я не могла ни на чем сконцентрироваться. Казалось, что нет ни одного вопроса, который занимал бы меня более, чем другой. А это означало, что путешествие по бескрайним просторам подсознания не состоится. Стоило поискать другое развлечение.

Больничный завтрак был из разряда наказаний, потому что отлучал меня от крепкого кофе. Я вдруг почувствовала в себе поэтический дар, поскольку в голове вертелось несколько рифмованных строк, восхваляющих этот тонизирующий напиток, но вошедший в палату Александр Геннадиевич перебил мои стихотворные упражнения.

Он делал утренний обход, причем в одиночестве и в непривычной суете. С одной стороны, я обрадовалась тому, что не было многочисленной «делегации», интересующейся моим здоровьем, потому что мне не хотелось встречаться ни с профессором Волынским, ни с его любвеобильным коллегой. С другой стороны, взволнованно-растерянный вид Александра Геннадьевича меня озадачил.

Я почувствовала, что у него проблемы, и, возможно, из-за меня. Он явно избегал встречаться о мной своим взглядом.

– Что-то случилось? – поинтересовался я. – У меня плохие анализы или, наоборот, слишком хорошие?

Александр Геннадиевич бросил на меня стремительный взгляд, прочитать который я не успела. А потом он снова уткнулся в бумаги, будто в них был ответ на мой вопрос. Он лихорадочно перелистывал страницу за страницей, сначала мне показалось, что он просто делает видимость, будто моя история болезни очень интересует его, но вдруг он сказал:

– Нашел! Вчера вечером поступила женщина, она все еще без сознания... Кое-какие параметры почти совпадают с вашими...

– Температура? – попыталась отгадать я.

– Не только, – ответил Александр Геннадиевич. – У вас аналогичные отличия в структуре правого и левого полушарий и еще...

– Что? – почти выкрикнула я, подсознательно чувствуя, что сейчас получу от врача так необходимое мне лекарство от скуки.

– У нее была когда-то проведена трепанация черепа в области лба... у нас такие операции не делают... Это даже Волынский признал. Я высказал предположение, что эта трепанация проведена где-нибудь в Китае с целью открытия «третьего глаза», а меня подняли на смех...

– Смелое предположение, – сказала я. – Я читала о таких операциях, но, честно говоря, мне с трудом верится, что на такое кто-то может решиться.

– Вот, даже вы, Ольга Антоновна, считаете, что я спятил. От вас я такого не ожидал...

– Я так не сказала, вы зря обиделись. Мне вот вчера сказали, что я – это не я... будто бы без сознания была не я, а моя сестра-близняшка, и то я не обижаюсь. Между прочим, у меня была сестра-близняшка, Наталья, но она умерла несколько лет назад.

– Простите этого человека. Я знаю о ком вы говорите. Он не хотел вас обидеть. Кстати, я договорился с профессором, чтобы вас не переводили в общую палату, – говорил мне Александр Геннадиевич, продолжая изучать историю болезни.

– Да, нет, я не против, если надо, я могу и в другую палату перейти, а эту освободить для тяжелобольного, – сказала я, решив, что на людях я буду меньше скучать, да и не придется опасаться, что вчерашний гость предпримет очередную попытку охмурить меня.

– Нет, ни в коем случае, – решительно заявил Голявин и пристально посмотрел на меня, оторвавшись от бумаг. – Нет, в общей палате не будет такой чистоты научного эксперимента. Другие пациенты будут влиять на ваше биополе... нет и еще раз нет! Вы должны быть в палате одна!

– Ладно, – неохотно согласилась я и уже хотела расспросить Александра Геннадиевича о пациентке с «дыркой во лбу», но его вызвали в ординаторскую, и мое любопытство осталось неудовлетворенным.

Я вышла из палаты, надеясь что-нибудь разузнать о женщине, параметры которой были похожи на мои. В конце коридора я заметила санитарку тетю Любу и пошла за ней. Я предположила, что именно она может пролить свет на многие интересующие меня вопросы.

Когда я проходила мимо ординаторской, из приоткрытой двери до меня донесся чей-то незнакомый голос.

– Если она придет в сознание, немедленно сообщите мне, даже если это произойдет среди ночи, – спокойно, не повышая тона, сказал мужчина. – Юрий Яковлевич, как по-вашему, есть вероятность, что она выживет?

Я не могла пройти мимо, чтобы не дослушать этот разговор. Я была почти уверена, что речь шла именно о той женщине, которая меня интересовала. Я остановилась и, на всякий случай, сделала вид, что рассматриваю плакаты о методах оказания первой помощи при различных травмах, прикрепленные к стене, как раз возле этого кабинета, а сама навострила уши.

– Вероятность мала, – осторожно высказался профессор. – У нее ушиб головного мозга, кровоизлияние... Даже если она придет в сознание, скорее всего она не сможет адекватно реагировать на окружающую ее действительность.

Мне показалось, что Волынский был не слишком уверен в том, что говорил.

– А вы тоже так думаете? – обратился незнакомец к кому-то другому.

– Если у нее шансы и есть, то очень и очень маленькие, – уклончиво ответил Александр Геннадиевич.

За дверью послышался шум приближающихся шагов, и я быстро отошла от ординаторской, но встала так, чтобы разглядеть того, кто справлялся о здоровье женщины. Интуиция подсказывала мне, что они говорили о той, у которой была трепанация черепа.

Вид мужчины, вышедшего из кабинета, совсем не говорил о том, что он расстроен тяжелым состоянием своей знакомой или родственницы. Мы какое-то время двигались навстречу друг другу, я в наглую смотрела на него и не видела ничего, никаких эмоций: ни удовлетворения от полученной информации, ни озадаченности тем, как дальше будут развиваться события. Лицо было привлекательным и отстраненным, поскольку красивый разрез глаз сочетался с холодным взглядом. Едва мы поравнялись, я поняла, что не могу вспомнить его лица, оно точно расплылось в тумане. Я оглянулась, чтобы посмотреть ему вслед, но он уже свернул к лестнице, и я поймала себя на мысли, что совсем не запомнила, в чем он был одет. Было ясно, что биополе этого человека закрыто! Это обстоятельство озадачило меня еще больше.

Я решила заглянуть в ординаторскую, чтобы узнать, был ли там кто-то еще, кроме Волынского и Голявина, голоса которых я слышала. К моему удивлению дверь не поддалась, значит, она была закрыта на замок. Там, несомненно, обсуждали что-то важное, не предназначенное для чужих ушей. В моем сознание женщина с «дыркой во лбу» обрастала аурой таинственности, а на подсознательном уровне она была мне недоступна, поскольку я еще не знала ее имени и не имела с ней зрительного контакта.

Любопытство до такой степени захлестнуло меня, что я мгновенно выработала план оперативных мероприятий. Я предполагала, что эта женщина могла находиться в третьей палате, поэтому направилась туда, оглядываясь, не выйдет ли кто из ординаторской. Я приоткрыла дверь третьей палаты, но оказалось, что она имела так называемый предбанник. А далее за стеклянными, но не прозрачными дверьми были видны очертания нескольких человек. Открыть вторые двери я не решилась, но прислушалась.

Сначала я услышала мужской голос, потом женский, причем женщина смеялась.

– Ну не надо, Андрей Вадимович, не здесь, – звонко пищал женский голосок.

– Тогда еще один анекдот...

Я мгновенно поняла, что Андрей Вадимович – это тот, кто приходил в мою палату поздно вечером. Теперь он развлекал молоденькую практикантку и попутно следил за состоянием больной, находящейся без сознания. Меня удивило, что он не ушел домой после ночного дежурства.

– Ты что здесь делаешь? – услышала я знакомый голос и вздрогнула.

– Тетя Люба, да я вас ищу, – мгновенно нашлась я.

– Меня? – спросила санитарка, смерив недоверчивым взглядом. – А что надо?

– Апельсины отдать хотела, у меня ими вся тумбочка завалена, а сегодня опять принесут...

– А почему сама их не ешь? – поинтересовалась тетя Люба.

– Ем, но мне их несут и несут, будто кроме апельсинов больше ничего не существует: ни яблок, ни груш, ни винограда, – говорила я, пока шла в сопровождении обрадованной санитарки в другой конец больничного коридора.

– А я люблю апельсины, я их даже с коркой ем, что добру пропадать, – вдохновенно говорила тетя Люба.

Она шла, опережая меня на два шага и тащила за собой оцинкованное ведро, на треть заполненное грязной водой, и швабру с тряпкой. Как раз, когда я поравнялась с ординаторской, щелкнул английский замок, и дверь открылась. Тетя Люба не придала этому никакого значения и продолжала двигаться вперед, а я на мгновение задержалась.

– Здравствуйте, – поздоровалась я с профессором и отметила, что он слегка смутился, увидев меня.

Александр Геннадиевич также находился в смятении, не решаясь выходить из ординаторской и топтался на месте. Я сделала безучастный вид и пошла дальше. «Чего же они так испугались? – размышляла я. – Наверно, они боялись, что я обладая ясновидением, узнаю какую-то страшную тайну».

Я отдала тете Любе полный полиэтиленовый пакет с апельсинами, та поставила его у порога и принялась мыть в палате полы. По идее надо было попросить ее поменять воду, но это замечание расходилось с моими интересами. Я хотела разговорить санитарку.

– Тетя Люба, а что за женщину вчера вечером привезли?

– Не знаю, – буркнула санитарка и переметнулась мыть полы под кроватью, на которой я сидела.

Мне пришлось залезть на койку с ногами и попробовать повторить свой вопрос.

– Ну, уж прямо вы, да и не знаете?

– А тебе что от нее надо? – спросила тетя Люба, резко поднимая голову.

Мы оказались с ней лицом к лицу, и я вдруг поняла, что тетя Люба не так проста, как я о ней думала. Мне надо было срочно придумать какое-то объяснение своему интересу, но я не могла. Санитарка же сверлила меня взглядом и ждала ответа. Я решила, что сейчас не время для подобных вопросов.

– Что вы уже вымыли под кроватью?

Тетя Люба едва заметно улыбнулась, и я поняла, что совершила сразу две ошибки. Во-первых, выдала свой интерес к новой больной, а, во-вторых, переоценила болтливость санитарки. Я больше ни о чем ее не спрашивала, она также молча домыла полы, взяла пакет и ушла.

«Сначала было такое раболепие, обрадовалась апельсинчикам, аж под кроватью бросилась полы мыть, – размышляла я, – а после моего вопроса переменилась. Все это очень странно, а потому интересно. От меня явно хотят что-то утаить, но я все равно узнаю, ведь для меня тайного не существует».

Дело подошло к вечеру, но я узнала только одно, от меня тщательно скрывали все, что касалось новой больной.

Меня, как магнитом, тянуло к палате, в которой она лежала, и я предприняла еще одну попытку заглянуть за вторые двери.

– Туда нельзя, – строго сказала мне Софья Николаевна, вышедшая из палаты. – Вы кого-то ищите?

– Да, Александра Геннадиевича.

– Его там нет, идите лучше к себе, а я сейчас разыщу доктора и скажу, чтобы он зашел к вам. И здесь вертеться не надо!

– А я и не верчусь, – недовольно ответила я ей и неспеша пошла обратно.

Я чувствовала, что старшая медсестра смотрела мне вслед и открыла дверь в манипуляционную только после того, как я стала заходить в свою палату. «По-моему, каждый мой шаг, начинают контролировать, – решила я. – Ведь рядом с той палатой стояли двое больных, но им Софья Николаевна ничего не сказала, они, наверное, там до сих пор стоят, а мне почему-то нельзя».

Вскоре зашел Голявин, и я решила поговорить с ним напрямую.

– Александр Геннадиевич, помните, мы говорили с вами о том, что экстрасенсорные способности чаще раскрываются спонтанно, а не по заказу. Где-то там наверху за нас решают, когда надо включить полное ясновидение. И вот я чувствую, что такой момент пришел. Вы подключите ко мне свою аппаратуру, а я выйду в астрал и узнаю, все, что касается этой больной, той у которой «дырка во лбу». Вы же хотите узнать, правильна ли была ваша догадка о том, что трепанацию черепа ей сделали, чтобы открыть «третий глаз». Я это непременно выясню. А заодно узнаю, случайно или нет она ударилась своим лбом... Уверяю вас, что вы получите именно те результаты, которые ждете...

Я немного умерила свой пыл и стала говорить тише и с расстановкой, потому что Голявин слушал меня без энтузиазма и, с опаской поглядывая на дверь.

– Понимаете, что больше такого шанса вам может не предоставится. А так вы сможете узнать и зафиксировать, какие процессы происходят в мозге человека, да и во всем его физическом теле, когда он выходит в астрал. Решайтесь, или вы с моей помощью делаете научное открытие или... не сделаете его никогда.

Я понимала, что я шантажировала Голявина его диссертацией, и это был запрещенный прием, но, тем не менее, я это сделала. Теперь слово было за ним. Но Александр Геннадиевич молчал, я видела, что внутри него происходила борьба. Он сел на стул и попеременно поглядывал то на меня, то куда-то вдаль, сквозь окно палаты, и никак не мог решиться принять мое смелое предложение.

– Вы чего-то боитесь? – спросила я, почувствовав, что размышления Голявина зашли в тупик. – Тогда скажите мне прямо, что вас беспокоит?

– Меня беспокоите вы и боюсь я только за вас, – ответил Александр Геннадиевич, зацепившись за мои подсказки. – Я хорошо знаю теорию выхода в астрал и прекрасно понимаю, что это опасно, что оттуда можно и не вернуться... Я не могу вами рисковать... А что касается той женщины, о которой вы говорите, поверьте мне, она не стоит того, чтобы ради нее рисковать... она просто-напросто не представляет никакого интереса ни для меня, ни... ни для кого. Насчет «третьего глаза» я тогда ошибся, сам не знаю, почему я так решил. А вам, Ольга Антоновна, нужен полный покой... да, я, как ваш лечащий врач, запрещаю вам любые утомительные занятия, активные прогулки по больничному зданию и, конечно, по астралу.

Я поняла, что Голявину стало известно о том, что я дважды за сегодняшний день пыталась проникнуть в третью палату, но он прямо об этом не говорил. Он продолжал морочить мне голову, а я-то, наивная, думала, что наш разговор будет откровенным. Я могла бы ему совсем не говорить о своем интересе к этой женщине, но я хотела помочь ему собрать материал для диссертации. Лично мне совсем не нужны были данные, подтверждающие наличие у меня исключительных экстрасенсорных способностей, я о них давно уже знаю, мне только хотелось узнать от него имя этой женщины. Но Александр Геннадиевич, также как и все остальные, скрывал от меня что-то важное, и этим он очень задел мое самолюбие.

– Вы мне запрещаете использовать мои экстрасенсорные способности, – с усмешкой сказала я. – Странное дельце! Еще сегодня утром у вас были совсем другие намерения, и вдруг что-то изменилось! Не хотите мне говорить правду, ну и не надо! Я все узнаю сама! Вы не можете мне запретить пользоваться моим «третьим глазом» и другими способностями, потому что этот дар дан мне свыше... Да что вы, вообще, можете знать обо мне! Если бы я каждый раз спрашивала чьего-нибудь разрешения, то я никогда бы не разделалась ни с Захаром, этим нелюдем, погубившим столько ни в чем неповинных людей, ни с Бесом, принимавшим обмен автовладельцев и угнавшим не один десяток машин, ни с энергетическими слепнями, принимавших порой бережливость и экономность за жадность и доводящих людей до полной нищеты. Никто, понимаете, никто не давал мне разрешения на это... Но я это сделала, потому что в этом состоит смысл моей жизни, в этом мое земное предназначение! И если вы этого не понимаете, то вы никогда не напишите свою диссертацию. Вот так!

Я закончила свой монолог и только после этого заметила, что Александр Геннадиевич улыбался. Сначала я подумала, что моя словесная тирада затронула совсем не те струны его души, как мне хотелось бы, а потому вызвала у него насмешку. Но его глаза смотрели на меня ласково и проникновенно, и я поняла, что это была вовсе не насмешка, а улыбка восхищения.

Тем не менее он не сказал мне больше ни слова, встал и вышел, дав понять, что право пользоваться моим природным даром остается за мной.

Нет, я не радовалась тому, что отстояла свои права, я впервые задумалась о том, стоит ли лезть туда, куда не просят. Я поразмыслила и поняла, что мне трудно отказаться от моей идеи «фикс». Таинственная женщина из палаты номер три завладела всем моим сознанием, и просто так выбросить ее из своей головы я не могла. Только я подумала о том, что ситуация безвыходна, как мне на ум пришло простое решение. Я вспомнила слова Белой Лилии, владелицы одноименного салона парапсихологии, с которой мне довелось общаться, когда я искала выход на энергетических слепней. Белая Лилия дала мне очень простой, но важный совет: «Ни в коем случае нельзя приниматься за новое дело, не сделав запрос из Высшего Разума о том, можно или нет вмешиваться своей энергетикой в естественный ход событий».

И я сделала такой запрос, чтобы выяснить, что же мной движет – желание развлечься, преодолеть скуку или нечто большее. Под этим большим я имела в виду, что, разгадав тайну, я смогу предотвратить чей-то злой умысел.

* * *

Александр Геннадиевич Голявин боялся именно того, что Ольга Калинова будет расспрашивать у него о больной, о которой он сам утром ненароком обмолвился при обходе. Тогда доктор еще не знал, что это запретная тема. До этого он имел неосторожность высказать предположение о раскрытии «третьего глаза» хирургическим путем, вызвал этим бурю насмешек от коллег, а потом оказалось, что он был прав.

Это теперь он осознавал, что если бы он тогда промолчал, то проблем было бы меньше. Ему не нравилось происходящее в больнице, потому что совершенно посторонние люди вмешиваются в лечащий процесс. Голявин чувствовал, что своим «длинным языком» доставил немало хлопот профессору Волынскому и всем остальным. Теперь все следили друг за другом и, конечно, за Ольгой Калиновой. Чтобы избежать некоторые проблемы, Александр Геннадиевич даже предложил выписать Ольгу, но Волынский не решился на это.

– То, что Кириллова не жилец – это очевидно. Похоже, что мы ничем не сможем ей помочь, да нам и не дадут это сделать. И рисковать из-за нее здоровьем Калиновой я не могу, – почти шепотом говорил Юрий Яковлевич Голявину, когда их посетитель вышел. – Выписать на четвертый день после коматозного состояния – это преступление! Да почему она, вообще, должна интересоваться Кирилловой? Разве они знакомы?

– Скорее всего, нет, – пожал плечами Голявин, даже не думавший признаваться, что сам уже проболтался кое о чем. – Просто этот тип откуда-то узнал, что у нас есть ясновидящая пациентка. Кто-то из наших стучит.

– Мне кажется, я знаю кто, – проговорил заведующий отделением, но называть имя стукача не стал. – Надо сделать так, чтобы Калинова ничего не слышала о Кирилловой.

Вот именно после этих слов Волынский и Голявин открыли кабинет и увидели, что Ольга, обычно не выходившая из своей палаты, шла из запретной для нее зоны.

«Что она делала в том крыле?» – спросили глаза профессора. «Просто гуляла по коридору», – попытался внушить его ассистент.

И вот в самом конце рабочего дня непредсказуемая Ольга Калинова захотела его увидеть. А предложение выхода в астрал под контролем медицинских приборов было слишком несвоевременным. Профессор Волынский считал, что если Калинова не будет соблюдать полный покой, у нее может резко ухудшиться самочувствие. Сам Голявин был вынужден приостановить свои научные исследования взаимосвязей паранормальных способностей человека и его физиологии.

Виной этому была Кириллова...

Александр Геннадиевич ехал домой и вспоминал Ольгину страстную речь, она была похожа на внезапно сорвавшуюся снежную лавину. Он чувствовал, что находится под воздействием ее мощной энергетики и выбраться из-под этого влияния еще долго не сможет.

Голявин думал об Ольге. Сегодня вечером он впервые посмотрел на нее не как на пациентку, не как на экстрасенса, а как на очень привлекательную и страстную женщину. «В ее глазах было столько огня! Почему я раньше не замечал ее красоты? Только бы она не наделала глупостей! Впрочем, если делать глупости, то вместе. Она сможет вить из меня веревки, потому что она самая... самая...» – думал Александр, но так и не придумал подходящего для нее слова.

Глава 5

Кириллова Вера Васильевна много раз за свою сорокалетнюю жизнь читала в общественном транспорте, что «во избежание падения при экстренном торможении необходимо держаться за поручни», но никогда не предполагала, что кто-то, когда-то придумал эту косноязычную формулировку специально для нее. И вот однажды она не доехала всего одну остановку до своего дома, потому что не смогла удержать равновесие, когда трамвай резко затормозил. Кириллова ударилась лбом о тот самый поручень, который должен был, напротив, «спасти ее».

Вере Васильевне, в отличии от всех остальных пассажиров, надлежало быть особенно внимательной и осторожной, потому что полгода назад ей была сделана трепанация черепа в области лба.

Несчастный случай, произошедший с Кирилловой, наделал большой переполох в больнице, куда она попала без сознания, с ушибом головного мозга и без шансов на выздоровление. О ее судьбе и здоровье беспокоились отнюдь не родственники. Вера Васильевна была одинокой и, как принято говорить, старой девой...

Вера Кириллова еще в школе поняла, что она некрасива и совсем не нравится мальчикам. Она возненавидела своих родителей, потому что в наследство от них ей достались самые некрасивые черты их лиц и изъяны фигур. У нее был папин огромный нос с горбинкой и мамина выделяющаяся вперед верхняя челюсть, придающая лицу некое сходство с кроликом. Ее даже в школе звали за глаза «Мисс Грызун», но она знала об этом обидном прозвище и частенько плакала дома, закрывшись от родителей в своей комнате. Она разглядывала себя в зеркало и видела лишь сплошные поводы для расстройств: оттопыренные уши, редкие непослушные волосы, сутулые плечи, впалая грудь и кривые короткие ноги.

Вера слышала, как мать не раз говорила отцу, что лучше бы ей родиться не девочкой, а мальчиком, а отец соглашался, потому что именно о сыне он всегда и мечтал. От этого Вера ненавидела себя и родителей еще больше и однажды даже хотела выпрыгнуть из окна, чтобы свести счеты с жизнью, но звонок в дверь отвлек ее. К ней пришли и сообщили, что ее родители попали на своем «Запорожце» в аварию. Отец умер сразу, а мать еще какое-то время жила и скончалась по дороге в больницу.

Случилось странное. Родители своей смертью спасли жизнь своей дочери, за которую та не давала и гроша. Тогда Вера была уже студенткой первого курса, отличницей. Ее сокурсницы бегали на свидания, ходили в театры и кино, а у нее не было даже подруги. Ее почему-то все сторонились.

Особенно Вера не любила Ленку Петрову, первую из группы вышедшую замуж. Петрова казалась Кирилловой такой же некрасивой как и она сама, и Вера никак не могла понять, почему Ленка всегда была жизнерадостной и просто светилась от счастья, хотя она и улыбалась своей улыбкой с редкими зубами, а все лицо было в прыщах.

Был повод задуматься о том, что можно быть некрасивой и счастливой. Но Вера этого не сделала. Она решила, что Ленка Петрова – это редкостное исключение из всех правил.

Кириллова только год проучилась на дневном отделении, потому что родители не оставили ей сбережений, а стипендии едва хватало на жизнь. Вера перевелась на вечернее отделение и устроилась на работу. Когда она получила диплом бухгалтера, у нее уже был опыт работы, и она быстро пошла вверх по служебной лестнице.

Ее голова была целиком забита бухгалтерскими проводками, балансами и отчетами, она совершенно не имела времени, чтобы рассматривать себя в зеркало и сокрушаться о своей некрасивости. Кириллова стала главным бухгалтером крупного предприятия, не доверяла никому из своих подчиненных, перепроверяла за ними каждую цифру и порой чувствовала себя счастливой, поскольку обладала «властью».

Десять лет от одного годового отчета до другого, пролетели очень быстро. Вдруг в стране настали перемены. Предприятие, где работала Вера Васильевна закрылось, потому что станки, которые выпускались на этом заводе, были уже никому не нужны. Кириллова быстро соориентировалась в рыночной экономике и стала заниматься аудитом. Она никогда не была без дела и зарабатывала очень приличные деньги. Она не представляла себе, что такое бегать по магазинам в поисках более дешевых продуктов. Ее вполне устраивали цены в «Ново-Арбатском» или «Смоленском» гастрономах. Вера могла позволить себе каждый день ходить на работу в новом наряде и, на зависть соседке, имела две дубленки – короткую и длинную, и две шубы – норковую и из чернобурки.

Кириллова могла бы купить себе престижную машину и два раза в год ездить отдыхать на различных отсровах и уже тем более могла оплачивать услуги мужчины по найму, но она копила «зеленые» на другое. Она решила сделать несколько пластических операций.

Сначала она думала, что самые дорогие и модные вещи смогут сделать ее хоть чуточку красивее, но она ошиблась. Ей казалось, что блеск золота и бриллиантов только подчеркивает оттопыренность ее ушей и впалость груди, а высокие каблуки, широкие брюки или юбки-миди не скрывают кривизны ее коротких ног. Кириллова даже не догадывалась, что ее соседка, седьмой год носившая уже облезлый китайский пуховик, и перешивавшая тринадцатилетней дочери свои вещи, завидовала ей черной завистью.

И вот Вера Васильевна подвела итоги и пришла к выводу, что ее сбережений вполне должно хватить на все пластические операции и на целый год вынужденной безработицы. Она осознавала, что потеряет хорошую работу, но красота, по ее мнению, настоятельно требовала этой жертвы. Иметь красивые лицо и фигуру – это все, о чем мечтала тридцатидевятилетняя состоятельная и одинокая москвичка.

К выбору фирмы, где бы ей сделали пластические операции, Кириллова подошла однобоко. Нет, она наводила справки о светилах пластической хирургии и о том, в каких клиниках омолаживали свое лицо и убирали лишние килограммы звезды российской эстрады, театра и кино, а также жены известных политиков. Вера Васильевна использовала свои связи и доступные ей каналы информации, но выбрала частную клинику, финансовое состояние которой было самым устойчивым. Ей казалось, если главный бухгалтер знал свое дело на сто десять процентов, то там и хирурги не могут быть плохими.

Более того, в такую выгодную клиентку, как она, по мнению Кирилловой, должны были вцепиться руками и ногами, но ее, как ни странно, стали отговаривать.

Интересный пятидесятилетний мужчина пытался убедить Веру, что ей вовсе не надо что-то менять в своей внешности, потому что она и так очень привлекательная.

– Поймите, вы можете потерять ту изюминку, которая вас всегда выделит среди других женщин. Неужели вы хотите стать серой мышкой, чтобы мужчины перестали бросать на вас восхищенные взгляды и дарить эти милые побрякушки, – сказал хирург, остановив свой взгляд на серьгах с большими бриллиантами.

Вера Васильевна, уши которой никогда не слышали мужских комплиментов, расстаяла и готова была принять все услышанное на веру. Она даже не пыталась возразить, что на нее никто никогда не бросал восхищенных взглядов и уж тем более не дарил драгоценностей. Она слушала красивую льстивую речь и чувствовала, как меняется ее восприятие самой себя. Она как бы невзначай поглядывала на свое отражение в зеркале и обнаруживала в себе те самые красивые глаза и нежные губы, о которых говорил мужчина – хирург.

– Вы должны еще раз хорошенько подумать, прежде чем решиться изменить свое неповторимое лицо. И уж если это произойдет, тогда и будем говорить о деталях. Но лично мне нос с горбинкой нравится гораздо больше, чем курносый. Вот так! Я раскрыл вам свой маленький секрет. Скажите, Вера Васильевна, а вы не думали о том, что вам надо менять не черты лица и объем груди, а свое мировоззрение?

Кириллова слушала завораживающий голос и не сразу поняла, что ей был задан вопрос. Когда последняя фраза все-таки «догнала» ее сознание, то Вера от растерянности пожала плечами.

– Ох, женщины! Вы так загадочны, что порой не понимаете сами себя! Но это поправимо. Если хотите, я посоветую вам, куда можно обратиться, где научат вас познать себя и изменить свою жизнь.

– Хочу, – ответила Вера так, будто она пришла сюда именно за этим.

– Возьмите, – сказал хирург и подал Кирилловой небольшой листочек. – Вот, если вы сходите туда, пообщаетесь с очень интересными людьми и решите, что вам надо все-таки менять лицо, данное вам природой, тогда милости прошу. Тогда мы будем сидеть с вами за этим компьютером и подбирать те носы, уши и губы, которые вам понравятся.

Вера Васильевна вышла из клиники и еще долго не могла понять, что же с ней произошло. На следующий день в фирме, где она делала аудиторскую проверку ее забросали комплиментами, а один из бухгалтеров пригласил провести вместе вечер, но она отказалась. Кириллова поняла, что влюбилась в хирурга, который вчера своими словами сотворил настоящее чудо – заставил почувствовать красоту своего тела. Она и не могла не послушаться его совета, а потому в ближайшую субботу пошла в клуб «Просветление».

Она не знала, что хочет там для себя найти, но в клуб направил ее ОН, имя которого Вера даже не знала.

В малом зале бывшего кинотеатра собралось около тридцати человек, как мужчин, так и женщин. Кто-то был уже знаком между собой, но многие пришли сюда впервые. Мария, хозяйка клуба, была, на взгляд Веры, некрасивой, но светилась каким-то внутренним светом. Мария говорила очень простые и важные слова о том, что каждый человек должен быть счастлив и уметь находить радость в самых обыденных вещах. Кириллова сразу поверила в то, что обладает огромным внутренним потенциалом, чтобы преодолеть одиночество и обрести любовь.

Теперь Вера Васильевна жила от субботы до вторника, от вторника до четверга, а от четверга до субботы.

Общение по этим дням в клубе «Просветление» с единомышленниками стало смыслом ее жизни. Она больше не думала о пластических операциях, потому что ощутила себя красивой и счастливой.

А еще она поняла, что проблемы одиночества для нее больше не существует, что она вполне самодостаточная личность. Она по-новому посмотрела на свое прошлое. «Нет, это не я была никому не нужна, это мне был никто не нужен», – сделала вывод Кириллова.

Как всегда по вторникам были коллективные медитации, позволяющие проникать в сокровенные тайны своей души. Почему-то в этот вечер у Веры ничего не получалось. Она не могла достигнуть полной расслабленности тела и ума, а они требовали медитации. Неудача постигла ее и в четверг, когда было индивидуальное занятие с Марией. В субботу после лекции Вера призналась Марии, что «голод» по медитации становится для нее нестерпимым.

– Есть только одно средство, – сказала ей хозяйка клуба «Просветление».

– Я согласна на все, – твердо произнесла Кириллова Вера Васильевна, и эти слова стали ее приговором.

Меньше чем через год с ней произошел несчастный случай и вокруг ее персоны возник переполох. Одни хотели знать, что же произошло с ней до травмы, полученной в трамвае, других больше волновало то, что произойдет потом, если тайное вдруг станет явным.

Глава 6

– Там опять апельсины?– спросила я свою подругу Дашу, быстрым шагом вошедшую в палату и бросившую пакет на тумбочку.

– Нет, из фруктов только яблоки. А ты апельсинов хочешь, да? Я сейчас сбегаю в магазин...

– Ни в коем случае! – почти выкрикнула я, остудив Дашин пыл.

Я заметила, что подруга нервничала, все ее движения были резкими, а глаза, можно сказать, на мокром месте. Даша была профессиональным психологом и поэтому умела контролировать свои эмоции. Только очень серьезная причина могла вывести ее из душевного равновесия. Я даже не знала, на что подумать.

– Рассказывай, – без предисловий попросила я. – И даже не пытайся доказывать мне, что у тебя все нормально.

Даша шмыгнула носом, стряхнула со щеки предательскую слезу и сказала страдальческим голосом:

– Ольга, я пришла к тебе за советом, точнее за помощью, а еще точнее, у меня к тебе просьба. Я понимаю, что это почти наглость с моей стороны... ты ведь болеешь...

– Не томи своей пустой болтовней, давай ближе к делу. Даша, ты же знаешь, что я не откажу тебе. Рассказывай, что случилось!

– Ольга, ты помнишь Петра?

– Конечно, помню. Этот тот опер, который искал джип Васика и к которому ты ушла от Данилевского, и который живет теперь у тебя?

– Да, это он. Мне кажется, – Даша тяжело вздохнула, немного помолчала, а потом продолжила, у него есть другая, но он не хочет мне в этом признаться.

– А зачем он должен в этом признаваться? – вылетело у меня с языка, и я подумала, что Даша на меня обидится.

Но подруга продолжила мою мысль.

– Вот именно! Я сказала ему, что не позволю морочить мне голову. Я не верю, что за последний месяц ему не дали ни одного выходного, это при том, что раньше девяти вечера он домой не приходил. А сегодня у него день рождения, я приготовила праздничный ужин... Петр обещал, что будет не позже семи, а час назад позвонил и сказал, что останется на работе до утра. Скажи, Ольга, разве в это можно поверить?

Я не успела ничего ответить, потому что Даша уже продолжала:

– Можно подумать, что кроме него больше никого нет, он один-единственный и незаменимый, поэтому даже в день рождения должен бегать за преступниками. Не верю!

– Я даже не знаю, что тебе сказать. У оперов, конечно, ненормированный рабочий день, ну не до такой же степени, чтобы совсем не отдыхать и не отмечать дни рождения...

– Ольга, ну ты же можешь мне точно сказать, есть у него другая или он, действительно, круглосуточно за преступниками гоняется. Мое сердце просто разрывается от ревности, я должна знать правду...

– Хорошо, я сделаю запрос, но ты должна мне пообещать, Даша, что возьмешь себя в руки и не будешь сходить с ума, если твои подозрения подтвердятся.

Даша серьезно подумала над моими словами. Вероятно она мысленно проиграла несколько возможных сценариев, наконец, твердо ответила:

– Обещаю, что я не буду рыдать, бить посуду с салатами и устраивать сцену ревности. Я просто позвоню ему и скажу, чтобы забрал свои вещи... нет, не позвоню, я скажу это, когда он придет ко мне...

Я поняла, что Даша сможет справиться с негативной информацией. Я видела, что ее ярко-красная аура стала бледнеть и теперь лишь оранжевые вспышки на розовом фоне говорили о том, что ревность – сильное чувство, но его можно укротить, особенно если ты профессиональный психолог.

Я вспомнила лицо Петра и, мысленно удерживая этот портрет, сформулировала вопрос, ответ на который должно было выдать мое подсознание. В момент максимальной концентрации портрет Петра ожил, словно он был стоп-кадром, а потом закрутилось немое кино. Я видела Дашиного возлюбленного в кабинете на совещании, на каком-то чердаке с пистолетом в руке, в милицейском УАЗе, снова в кабинете, потом в Дашиной квартире около накрытого стола с каким-то свертком в руках.

– Никого кроме тебя у него нет, точнее кроме милиции и тебя. А сейчас он, по-моему, послал свою оперативную работу подальше, пришел к тебе, в предчувствии праздничного ужина... Но ты куда-то исчезла, оставив подарок в синей блестящей упаковке...

– Нет, этого не может быть! – изумилась Даша. – Еще только шесть часов, а он сказал, что не сможет вырваться до утра... Хотя, если ты увидела коробку именно в синей подарочной упаковке, о которой я тебе ничего не говорила, значит, все сказанное тобой правда. Как это здорово иметь ясновидящую подругу!

В Дашиных глазах вспыхнули искорки счастья, а аура окрасилась в ровный нежно-розовый цвет. Мою душу наполнило чувство морального удовлетворения от того, что я смогла так быстро и легко помочь своей подруге.

– А у тебя как дела? Что говорят врачи? Долго еще тут отлеживаться? – забросала меня вопросами Даша.

Мне надо было бы отправить ее немедленно домой, но теперь я стала загружать Дашу своими проблемами.

– Знаешь, тут происходит что-то странное, и мне хотелось бы это выяснить прежде, чем меня отсюда выпишут. Профессор Волынский сказал, что выпишут через четыре дня, один уже прошел... Боюсь, что мне не хватит времени...

– Да ты толком скажи, что происходит. Мне интересно! Может я чем-то смогу тебе помочь?

Даша говорила вполне искренне и почему-то не очень спешила домой к имениннику, вероятно, она хотела помучить Петра ожиданиями. Пожалуй, в ее ситуации я поступила бы точно также, заставила бы себя ждать и вернулась бы только тогда, когда он стал бы терять надежду на мое возвращение.

– Понимаешь, рассказывать толком нечего, потому что в условии задачи есть только одно неизвестное. Точнее, одна неизвестная женщина с «дырой во лбу»...

Я увидела на Дашином лице неподдельную заинтересованность и поняла, что надо продолжать.

– Она поступила сюда вчера вечером без сознания. Сегодня утром тот врач, который интересуется всякими паранормальными явлениями, я тебе о нем рассказывала, проговорился, что будто бы у нее хирургическим путем был открыт «третий глаз».

– Такое возможно? – спросила Даша, округлив глаза.

– В принципе, да. Такая операция увеличивает вероятность открытия «третьего глаза» почти до девяноста процентов. Я захотела узнать об этом поподробнее, но вокруг нее точно железный занавес опустили. К палате, где она лежит, мне подходить запрещают... А что самое важное, я не могу узнать ее имя и поэтому не могу запросить о ней никакой информации, – я перешла почти на шепот. – Правда, один запрос я все-таки сделала. Я знаю, что она жертва действий темных сил и что немаловажно – не последняя.

– Дела! – произнесла Даша также шепотом, но с большим чувством. – Я так понимаю, остановить тебя уже нельзя. Ты не успокоишься, пока не распутаешь этот клубок.

– Вот именно! Но для начала мне надо узнать ее имя.

Конечно, можно сделаться невидимой и попробовать отыскать ее историю болезни или прочитать записи в приемном отделении о поступлении больных, но... Здесь есть сразу три «но»...

У Даши в сумке зазвонил мобильник.

– Это – Петр, – уверенно сказала подруга, еще не посмотрев, какой номер высветился на дисплее ее телефона. – Я ведь подарила ему сотовый... Алло... Ты же сказал, что не придешь, и я поехала в больницу к подруге... да, к Ольге Калиновой... Спасибо, передам... Значит, тебе понравился мой скромный дар?.. И ты до утра никуда не уйдешь?.. Тогда жди меня, правда, я не знаю, когда вернусь... Пока.

– Ты что подарила ему подключенный мобильник, да еще деньги на счет положила? – удивилась я. – Это не чересчур?

– Представь себе, – смутившись, ответила Даша. – Но я это сделала скорее для себя, чем для него. Знаешь, как это ужасно лежать ночью и думать, жив он или... А так хоть позвоню, услышу голос и успокоюсь. Аппарат я ему дешевый купила, на федеральный, а не на городской номер подключила и сумму самую минимальную внесла на счет. Да он и сам бы мог себе это позволить, но ему все времени не хватает... Слушай, Ольга, у меня есть идея! Я попрошу Петра узнать что-нибудь об этой женщине. Ему это будет проще, чем нам.

– А что, попроси, – ухватилась я за эту идею. – Я ведь ему тоже однажды помогла, когда он запутался в свидетельских показаниях, я тогда определила, кто говорил правду, и блокировки из подсознания его шефа сняла. Знаешь, Даша, не томи ты Петра, поезжай домой. А завтра мне позвонишь, ладно?

– Да, позвоню. А ты поешь, там салатики: «оливье», крабовый. А то ты уже похудела... Ну я пойду, ты не обидешься?

– Конечно, я буду ждать твоего звонка. Пока, – попрощалась я с Дашей и поняла, что во мне впервые за время болезни проснулся прямо-таки зверский аппетит.

Глава 7

Когда Даша вернулась домой, Петр Костюков забивал в электронную записную книжку полученного в подарок мобильника номера телефонов своих знакомых и родственников. Он был несказанно рад этому подарку и решил, что с первой же зарплаты, не дожидаясь никакого праздника, обязательно подарит Даше что-нибудь неожиданное и запоминающееся. Петр был уверен, что такой ответный ход был необходим, потому что не любил оставаться в долгу. Он уже забыл, что выбрать подарок, который, действительно, пришелся бы по душе женщине, обладающей изысканным вкусом и вовсе не скромными запросами, сложно.

С женой он разошелся три года назад. Костюков всегда был фанатом, всецело отдающим себя оперативной работе, и бывшая жена изводила его своими фантазиями на почве ревности. В конце концов, они разбежались. До того, как в его жизни появилась Даша, отношения Петра с женщинами носили кратковременный характер. Если ему и приходилось дарить им подарки на Восьмое марта или День Святого Валентина, то это были всего лишь скромные букеты цветов.

С Дашей Костюков познакомился, когда расследовал таинственные угоны автомобилей. Случилось так, что он увел ее от известного шоу-бизнесмена Валерия Данилевского. Можно сказать, что это была любовь с первого взгляда, превратившаяся в бурный роман. Он даже переехал к Даше, поскольку после развода жил с родителями, а у нее была отдельная квартира.

Даша не была похожа на тех женщин, которых он знал раньше. Возможно потому, что она была профессиональным психологом, их отношения складывались легко и просто. Рядом с ней он не чувствовал моральной ущемленности от того, что он жил в ее квартире и иногда ездил на ее машине. Хотя, до знакомства с Дашей Петр считал такое положение вещей унизительным для себя, поскольку, по его мнению, именно мужчина должен создавать подобный комфорт для женщины, а не наоборот.

Теперь Костюков просто признал тот факт, что у дамы его сердца очень состоятельные родители, обеспечивающие своей дочери условия для безработной жизни, и это не стало препятствием для того, чтобы он и Даша были вместе.

Нынешний август выдался «очень жарким» для уголовного розыска, и Костюков, буквально, дневал и ночевал на работе. Он уже привык к тому, что Даша с пониманием относилась к издержкам его профессии и даже не подозревал, что чаша почти ангельского терпения его девушки переполнена и вот-вот может разразиться скандал.

Это только женщины с особым трепетом относятся к дням рождения своих возлюбленных, а преступники не знают этих скромных дат в жизни оперов. Получив от своего осведомителя ценную информацию о планах на сегодняшнюю ночь одного, давно интересовавшего его отдел, бандита, Костюков должен был всю ночь просидеть в засаде на чердаке. Но нежданно-негаданно он получил от своих коллег – гаишников подарок. Бандит по кличке Серый Волк, а по паспорту Сергей Волков, банально нарушил правила дорожного движения, был остановлен и узнан по распространенной утром ориентировке бдительным инспектором дорожно-патрульной службы.

Петр вернулся домой раньше обычного, не застал Дашу, но обнаружил ее ценный подарок. Изучение возможностей этой мобильной электронной игрушки доставило имениннику большую радость. Поэтому, когда Даша вернулась и обратилась к нему с просьбой узнать по своим каналам хоть что-нибудь о женщине, попавшей вчера вечером в результате несчастного случая в институт имени Склифосовского, Петр, даже не спрашивая, зачем нужна эта информация, вызвал из электронной памяти и так хорошо известный ему номер телефона.

Оказалось, что всего-навсего надо было поднять оперативную сводку за вчерашний день, чтобы узнать первичную информацию об интересующей особе. Там был зафиксирован только один случай, подходящий под Дашино описание по времени и возможному характеру полученной женщиной травмы. Во вчерашней милицейской сводке говорилось о том, что гражданка Кириллова Вера Васильевна, 1962 года рождения, в 21.45 в трамвае маршрута номер пятнадцать, при торможении на остановке «Автозаводской мост», не удержалась и ударилась о поручень лбом, потеряв сознание. Прибывшая по вызову бригада «скорой помощи», зафиксировала, что у Кирилловой была трепанация лобной части черепа. Удар пришелся именно по этому месту, в результате головной мозг пострадавшей, защищенный лишь мягкими тканями, получил сильный ушиб.

Петр Костюков далее позвонил следователю, выезжавшему на этот несчастный случай, и узнал, о чем говорили свидетели. Все утверждали, что пострадавшую пассажирку трамвая толкнуть никто не мог, а она просто не удержала равновесие.

Дежуривший вчера следователь поведал и о том, что Кириллова была вся увешена золотыми украшениями с бриллиантами. Майору показалось странным, что в десять часов вечера она ехала в трамвае, а не в такси, тем более в сумочке лежала очень приличная сумма денег.

По настоятельной просьбе Даши Петр узнал и адрес, по которому была зарегистрирована Кириллова, а также место ее работы – аудиторская фирма «Абак-М».

Все это море информации Костюков смог получить за какие-то двадцать минут, не выходя из дома. Петр четко знал, кому и с какими вопросами надо звонить. Правда, только один самый первый звонок он сделал со своего мобильника, быстро сообразив, что в целях экономии баланса лучше воспользоваться домашним телефоном.

* * *

Я и не ожидала, что пройдет чуть больше часа, и Даша позвонит мне и сообщит так много сведений о «засекреченной» пациентке. Едва ли кто в больнице знал теперь о ней больше, чем я... То ли еще будет, когда я воспользуюсь своими экстрасенсорными способностями, в которые некоторые не верят, и совершенно напрасно, – думала я. – Чуть позже, когда в больнице все лягут спать, я не буду спать, а буду путешествовать по астралу. Жаль, что мое состояние не будут фиксировать медицинские приборы. Я хотела помочь Александру Геннадиевичу, но от отказался... Все же он так странно на меня сегодня смотрел... Я чего-то не поняла в его взгляде, в таком удивленном и добром... Я чувствую, что его глаза говорили не о новой пациентке и не об особенностях нашего головного мозга. Но вот что? Об этом, пожалуй, я подумаю потом...

Глава 8

Я дождалась, когда медсестра в последний раз заглянула в мою палату, когда в коридоре и в холле погас свет и стихли все голоса. Последней угомонилась за стенкой Раиса Аркадьевна.

Наконец, она перестала громогласно охать и стонать и,

вероятно, заснула, напившись болеутоляющих и снотворных таблеток.

Я отключила свой сотовый телефон, чтобы чей-то случайный звонок не побудил меня вернуться из астрала раньше, чем это будет необходимо, поскольку я могла бы забыть все, что там увидела.

Мне предстоял серьезный сеанс ясновидения, поэтому все раздражающие факторы надо было устранить.

* * *

Люди, не обладающие экстрасенсорными способностями, обычно не понимают, что есть несколько степеней раскрытия «третьего глаза». Самая простейшая – это ауровидение. Мне, например, чтобы увидеть ауру другого человека не надо каких-то особых приготовлений, вроде вхождения в транс. Я даже не закрываю глаза. Я просто смотрю на физическое тело человека и даю задание своему подсознанию увидеть его астральное и ментальное тело, и... вижу. Это также просто, как заставить себя вспомнить о каком-то прошедшем событии.

Иногда только одного видения ауры мне бывает достаточно, чтобы ответить на вопросы. Ее цвет говорит о психологическом состоянии человека и даже о его физическом здоровье. Если в ауре присутствуют инородные структуры, то я знаю, что этот человек подвергается чужому биоэнергетическому воздействию. Это может быть заговор, проклятие, зомбирование, и, значит, этого человека надо спасать.

Если цвет ауры человека мне ни о чем особенном не говорит, то я перехожу на следующую ступень ясновидения. Я немного отключаюсь от внешнего мира и концентрирую свое внимание на заинтересовавшем меня объекте, нет, это еще не состояние транса, на данном этапе я обхожусь без него. В этот момент я как бы вижу человека насквозь: его чакры и энергетические меридианы, по которым циркулирует жизненная энергия. Если энергия циркулирует неравномерно, или даже застаивается совсем, можно смело утверждать, что в этой области у человека или уже есть или скоро будет болезнь. Но я редко пользуюсь своим «третьим глазом» как рентгеном. По-моему, эта способность пригодилась бы более врачам для правильной постановки диагнозов.

Меня же интересуют не собственные болезни человека, а наведенные – сглазы, порчи, заклятия, то есть все, что связано с воздействием на людей темных сил. Тут медики бессильны. Помочь «сглаженным» и «испорченным» могут только те, кто обладает экстрасенсорными способностями и хочет использовать их в борьбе со злом. Я из таких немногих людей. Я называю себя охотницей на ведьм.

Я много раз убеждалась в том, что победить темные силы можно лишь в том случае, если видишь врага и знаешь причины, побудившие его выбрать именно эту жертву. Для успешной работы надо установить энергетическую причинно-следственную связь между ведьмой и ее жертвой.

Для этого надо воспользоваться более высокой степенью или ступенью ясновидения. Вот тут уже не обойдешься без состояния транса, причем порой надо и самой входить в транс и вводить в него кого-то еще, если хочешь прочитать его мысли, тайные желания, увидеть поступки, совершенные в этой жизни.

А что делать, если корень зла лежит в далеком прошлом? Например, бывают родовые проклятия, которые передаются из поколения в поколение, так сказать, по наследству. А иногда одни и те же проблемы кочуют с душой из одного физического воплощения в другое.

В этом случае одного состояния транса недостаточно, необходимо выходить в астрал, отделить свое Я от физической оболочки, проникнуть туда, где можно найти ответы на любые вопросы, надо только знать, где и что искать. Прошлое, настоящее и будущее – безграничны, поэтому путешествие по астралу – это очень сложное и опасное дело, одна из высших ступеней ясновидения.

Далеко не все, кто способен видеть ауру, может выходить в астрал. Но встречаются и такие экстрасенсы, которые способны переносить на огромные расстояния мелкие вещи. Мне даже приходилось однажды бороться с астральным хулиганом, своровавшим у Даши ее колечко и взамен потом принес свой перстень... Но я использую свою способность выхода в астрал только для того, чтобы считать необходимую мне информацию.

Такая высокая степень ясновидения требует больших энергозатрат и сопряжена с определенным риском. Тончайшая серебряная нить, которой мое Я остается связанным с моим физическим телом, может случайно оборваться и тогда... Страшно подумать, что будет тогда. Вот почему важно убрать все внешние раздражители.

Есть еще более высокая степень открытия «третьего глаза» – это предсказание будущего, причем не какого-то одного конкретного человека, а более глобальное предсказание будущего целых народов, континентов, всей Земли. Мне это пока недоступно. Но я и не вижу себя в роли Нострадамуса. Я, Ольга Антоновна Калинова, охотница на ведьм.

Если бы я имела возможность смотреть на Кириллову Веру Васильевну, даже находящуюся в результате травмы без сознания, что сродни состоянию транса, я получила бы всю интересующую меня информацию о ней даже без выхода в астрал. Но моя задача значительно осложнена, значит, иного пути нет, придется рисковать.

* * *

Я размышляла о возможностях, которые дает ясновидение, и наблюдала за своими мыслями со стороны. Наконец, я почувствовала то внутренее состояние, которое позволило мне сконцентрировать внимание на Кирилловой Вере Васильевне как на объекте, излучающем целую гамму модулированных электромагнитных, радиационных, тепловых и акустических колебаний. Теперь мое подсознание знало голограмму женщины, находящейся в палате номер три, поэтому во время астрального путешествия мое Я будет отбирать самую ценную информацию, касающуюся именно ее.

Я хотела знать, что побудило Кириллову пойти на сложную хирургическую операцию по открытию «третьего глаза», случайно ли она получила травму головного мозга, можно ли спасти ей жизнь и есть ли угроза того, что подобное произойдет с кем-то еще. Да, вопросов было много, и за ними просматривался еще один: «Кто за всем этим стоит?»

Концентрация достигла своего апогея, и мое Я вылетело из физической оболочки и устремилось на поиски нужных ответов. Мое Я встречало на своем пути некое сопротивление, напоминающее порывы ветера, стремящегося отбросить его то назад, то чуть в сторону. Невольно меняя траекторию, мое Я тем не менее, продвигалось вперед, едва успевая отклоняться от стремительно движушегося навстречу потока микрочастиц.

Это было похоже на движение по бескрайней пустыне, когда сухой жаркий ветер поднимает песок и норовит попасть непременно тебе в глаза, ты уворачиваешься, но, не успев отдышаться, получаешь новый удар по лицу горсткой хлестких песчинок. Ты боишься обмануться, потому что в пустыне тебя преследуют миражи, ты, в конце концов, к ним привыкаешь и понимаешь не сразу, что ручей, до которого ты дошел, все-таки настоящий. Только через время, осознав, что это реальность, ты бросаешься к ручью, пьешь, пьешь и не можешь напиться.

Так и мое Я летело над бескрайней пустыней от одного сгустка информации до другого, но не находило в них отображения той голограммы, которая его интересовала. Еще несколько бурных потоков микрочастиц встретилось на пути моего Я, заставляя зигзагообразно менять направление полета, прежде чем оно достигло своей цели.

Этот энерго-информационный сгусток был слишком велик для моего Я. Сразу считать и запомнить его было непостижимо! Слишком много событий, слишком много людей, слишком много цифр, переплетенных между собой и составляющих единую систему, в которой Кириллова Вера Васильевна являлась всего лишь одним звеном.

Сначала мое Я пыталось объять необъятное, потом оно выделило небольшую часть системы, а точнее несколько звеньев сложной информационной цепи: непосредственно звено Кирилловой и те, с которыми она была связана напрямую. Это был тоже очень большой объем информации, но мое Я справилось с этой задачей и отправилось в обратный путь.

Это снова был нелегкий полет над бескрайней пустыней, потому что, имея с собой солидный багаж, тяжелее уклоняться от стремительных вихревых потоков. Астральный ветер почему-то поменял свое направление и снова стал встречным. Мое Я медленно возвращалось назад, оно петляло, сбиваясь с пути, но последний вихревой поток информации так заставил изменить маршрут, что мое Я кратчайшим путем попало в нужную точку и оттуда, наконец, по прямой быстро вернулось в физическое тело.

* * *

Первое, что я ощутила, это радость от того, что астральное путешествие благополучно закончилось, а второе, то, что оно принесло результаты. А далее на меня навалились мои собственные телесные ощущения: жар в голове, вызывающий такую испарину, что мои волосы и подушка стали мокрыми, будто на них вылили кувшин воды и леденящий холод от копчика до пальцев ног. Казалось, что нижние конечности залили водой, а потом заморозили. Только туловище и руки казались нормальными, родными.

Эта разница температур была резкой, контрастной. Едва я подумала об этом, как руки, опережая мои мысли стали нащупывать на тумбочке градусник. Он нашелся быстро, но ставить его под мышку, как обычно, не имело смысла. Я вспомнила, что можно засунуть кончик термометра в рот. Так и сделала. Долго измерять температуру не было смысла. Я чувствовала, что жар в голове стихает, а ноги оттаивают...

Я вынула градусник изо рта. В палате было слишком темно, чтобы разглядеть его показания. Вставать и включать свет не хотелось, да и не было на это сил. Я с трудом повернула голову к окну, но, к сожалению, это была ночь новолуния, и даже августовское звездное небо казалось сплошной черной бездной без единого светлого пятнышка. Я поняла, что оно затянуто тучами, и к утру, наверняка, пойдет дождь.

Страстное желание узнать, какую температуру показывал градусник, стимулировало мою изобретательность, я достала свой мобильник и включила. Подсветки дисплея и кнопок вполне хватило для того, чтобы разглядеть до какой цифры поднялся столбик ртути. Температура была слишком высокой для здорового человека и слишком низкой, чтобы считать, что такое невозможно. Было ни много, ни мало, а ровно сорок градусов по Цельсию. Я сделала прикидку на то, что температура могла снизиться за то время, пока я приходила в себя и искала градусник, да и измеряла я ее не в самом эпицентре распространения жара. Вот если бы ко мне были подсоединены приборы, как знать, может быть, я сейчас даже побила бы свой собственный температурный рекорд, уже зафиксированный здесь однажды?

Вдруг я поняла, что трачу время на никому не нужные исследования. Голявин отказался от моего предложения, а мне зачем тогда это надо? Мне нужно было срочно заниматься совершенно другим – вспоминать то, что я видела в астрале.

«Это как сон, чтобы его не забыть, надо обязательно кому-то пересказать или просто проговорить вслух, чуть замешкаешь и уже не вспомнишь», – подумала я.

Сначала мне показалось, что так и произошло. Я с ужасом подумала, что с таким трудом полученная информация стерлась из моей памяти. Но когда я интуитивно извлекла из своего подсознания энергетическую голограмму Веры Васильевны, она потянула за собой и всю полученную в астрале информацию. Мое сознание с трудом справлялось с этим потоком. Я вовремя одумалась и, чтобы окончательно не запутаться, стала мысленно разбивать всю полученную информацию на отдельные блоки. Так анализировать ситуацию, в которой оказалась Кириллова, стало легче.

Прежде всего, я взялась мысленно отрабатывать то, что касалось лично Веры Васильевны. Это был как раз тот случай, когда сквозь несколько поколений действовал механизм родового проклятия, в данном случае по отцовской линии, но направлен он был против женщины этого рода. Такое мне показалось странным, наверно цифры, которые появились на внутренней картинке, каким-то образом должны были прояснить ситуацию, но я, увы, не могла ничего понять. Цифры только сбивали меня с толку. Возможно, ответ следовало искать в нумерологии, но я не очень сильна в этой науке. Эти цифры хаотично плавали в моем подсознании. Я злилась на себя, что не могу понять, чего-то очень важного, неимоверно устала и тогда, когда все в больнице стали потихоньку просыпаться, я, наоборот, заснула.

Глава 9

«Глубоко ошибается тот, кто считает, что ночь – это темное время суток, предназначенное для сна», – нередко говорила своим слушателям Мария. Даже название ее клуба «Просветление» имело более глубокий смысл, чем это могло показаться на первый взгляд.

Мария утверждала, что смысл ее земного предназначения состоит в том, чтобы зажигать свет в кромешной тьме и освещать путь тем, кто заблудился. Понимала ли она сама, что заженный ею свет ослеплял и сбивал с истинного пути? Над этим вопросом она задумывалась меньше всего. Обычно ее волновали более глобальные проблемы, а именно, чем может быть полезен каждый член клуба «Просветление».

Кириллова Вера Васильевна, равно как и другие ее друзья по несчастью, потерявшиеся в жизни и пожелавшие открыть себя и свой истинный путь, понятия не имели, что они нужны Марии и тем, кто за ней стоит, больше, чем Мария им. Они учились прикасаться к скрытым резервам своего организма, учились управлять своими мыслями, телом и энергией вовсе не для себя самих и даже не подозревали об этом. Но они хорошо усвоили одно, что открывать для себя тайны еще непознанного легче именно в темное время суток, когда можно свести до минимума внешние раздражители и достичь полной релаксации, а затем перейти к медитациям.

Сама Мария использовала тот же эзотерический механизм, но она знала его гораздо лучше, чем члены ее клуба, а пока могла самостоятельно его запустить, переключить и выключить. Но если за сегодняшнюю ночь Мария не смогла бы получить ответ на конкретный, очень важный для ее покровителя вопрос, то она рисковала потерять свои преимущества перед рядовыми членами клуба, а это означало – потерять себя.

Теперь Мария должна была узнать не о том, чем может быть еще полезна им Кириллова, а то, какой вред она может принести. Случайное происшествие, произошедшее с ней чуть более суток назад в трамвае, показалось кому-то чрезвычайным. ЧП – это всегда серьезно, потому что его последствия непредсказуемы.

В сумке Кирилловой была найдена визитка клуба с контактным телефоном Марии. Какая-то сердобольная женщина позвонила по нему и сообщила, что Вера Васильевна поступила с черепно-мозговой травмой в институт имени Склифосовского. Мария и не подозревала, что ее телефон на «прослушке». Это был повод узнать, что ей не доверяют. Но почему вдруг она вышла из доверия, для нее оставалось пока непонятным.

Сама Мария не усмотрела в этом звонке, да и в травме Кирилловой ничего страшного, у них и раньше случалась «естественная выбраковка кадров». Но хозяйке клуба дали понять, что этот случай из ряда вон выходящий. «С чего они это взяли?» – недоумевала Мария. Тем не менее у нее была только одна ночь, для того чтобы применить свои способности не в просветительских целях, а для получения информации.

Мария смотрела в окно и пыталась понять на сознательном уровне, что же случилось, совершила ли лично она какую-то ошибку? Сначала ей казалось, что все это лишь недоразумение, и оно быстро уладится. Но когда наступили сумерки, ее душу охватили смутные сомнения. Интуиция вступила в спор с разумом, пытаясь доказать Марии, что она недооценивает случившееся. Внутренний голос не приводил никаких аргументов, он просто кричал и сбивал с толку мысли. Одинокая маленькая некрасивая женщина металась по квартире, не находя себе места. И только когда ночь окончательно «придавила» ее своей темнотой, Мария поняла, что ей не выбраться из этого плена, а потому сознание надо временно выключить, а подсознание включить.

Она поставила кассету с «космической» музыкой и зажгла ароматическую свечу. Пряное благовоние и неземной звук растворились друг в друге. Они помогали Марии управлять своими мыслями, телом и энергией. Ей предстояло глубокое медитационное погружение, поэтому фон звуков и запахов был подобран с особой тщательностью. Мария не могла позволить себе не достичь откровения, от этой медитации зависело ее будущее.

Любое событие очень многогранно, если на него будут смотреть тысячи глаз, то возникнет пятьсот различных мнений. Каждая пара очей увидит что-то свое. Кто-то заострит свое внимание на первопричине события, а кто-то на его последствиях. Одних будут интересовать только главные действующие лица, а другие будут приглядываться повнимательнее к массовке. Многое будет зависеть и от того, под каким углом и с какого расстояния производится наблюдение. Таким образом, все точки зрения будут разными. Только собрав их воедино, можно составить более или менее точное описание события.

Тот, кто стоял над Марией прекрасно осознавал это. Увиденное Марией должно осветить только один аспект возникшей проблемы. Как знать, может быть самым важным?

Саму Марию интересовало, где она или ее подопечные допустили просчет, и она узнала, что нигде. Во всем были виноваты цифры. Сложилось так, что цифры, встречающиеся в дате рокового для Кирилловой дня, представляли собой код. Когда время подошло к 21.45 этот код стработал. Через время перешагнуть нельзя! Код сработал и пошла цепная реакция. Остановить ее будет непросто, это Мария поняла. Но где-то в глубине ее души зародился вопрос, а надо ли останавливать саморазрушающуюся систему.

Да, во время медитации Мария увидела, что клубу «Просветление» грозит полный крах. И это оттого, что цифры начнут делиться друг на друга без остатка, и, в конце концов, получится «голая» единица, что равносильно взрыву...

Мария думала о том, как рассказать своему покровителю об увиденном. Она чувствовала, что ей не хватит слов, чтобы описать механизм магического действия цифр, хотя она была наделена большими ораторскими способностями.

Чуть забрезжил рассвет и сознание вступило в новый спор с подсознанием. Мария все отчетливей стала понимать, что она – часть системы, которой грозит разрушение, а, значит, ее саму ожидает печальная участь. Чем светлее становилось за окном, тем мрачнее было на душе у Марии. Сначала она просто боялась потерять свое дело, а потом – свою жизнь. «Что изменится, если я расскажу правду? – размышляла Мария, собираясь на встречу со своим шефом. – Я только приближу этим свой конец. Я должна выиграть время... Он все равно сам ничего не умеет. Он будет слушать других, а потом принимать решение. В конце концов, именно Он заварил эту кашу, а хочет искать виноватых среди нас, тех, кто имеет экстрасенсорные способности и тех, кто... Нет, я думаю, что никто не осмелится сказать Ему правду. Надо тянуть время, и, может быть, я или кто-то другой сможет перепрограммировать цифры и остановить разрушение нашей системы».

Мария снова почувствовала в себе дар красноречия и, выходя из дома, она уже точно знала, какую историю расскажет. «Он может прослушать мой телефон, но не сможет прочитать мои мысли. Наверно, я не смогу найти в телефонном аппарате „жучок“, но я смогу закрыться от проникновения в мой мозг», – с огромной уверенностью в свои силы думала Мария.

Глава 10

Я проснулась, но еще не открыла глаза. По тому, как затекла шея, а рука свисала с узкой койки, я догадалась, что чуда опять не совершилось, и я еще находилась в больнице, а не у себя дома. Интуитивно почувствовала, что в палате кто-то есть. Когда я приоткрыла глаза, то увидела медсестру Тосю, сидевшую на стуле около меня в напряженном ожидании.

– Ну, наконец-то! – воскликнула она. – Уже скоро полдень, а ты все спишь! Я дважды пыталась тебя разбудить, но ты не просыпалась...

Я поймала себя на мысли, что спала очень крепко и, действительно, не слышала, что кто-то будил мня. Едва я попыталась предположить, что ей от меня надо, как медсестра заговорила дальше:

– Анализы сегодня, Калинова, ты не сдала, температура на градуснике почему-то слишком высокая, хотя лоб холодный... Натерла термометр что ли?

Я попыталась возразить, но не нашла ни одного подходящего слова. Я только мотнула головой из стороны в сторону, а медсестра уже продолжала:

– Завтрак пропустила, обход сорвала!.. Пять человек перед тобой стояли, а ты спишь, как новорожденный младенец. Я тебя тормошила, тормошила и все без толку. Хорошо, что у Александра Геннадиевича к тебе особое отношение. Он посмотрел на градусник, посчитал пульс и сказал, чтобы ты продолжала спать под моим наблюдением...

Медсестра Тося продолжала говорить, но я ее уже не слышала. Упоминание о высокой температуре заставило меня вспомнить обо всех подробностях ночного астрального путешествия. На меня сразу навалилась вся полученная в астрале информация. Мне казалось, что моя голова лопнет от изобилия цифр, страшных цифр, пугающих меня своей нерасшифрованной значимостью.

– Что, тебе плохо, Калинова, да? – повысив голос, спросила медсестра и прикоснулась к моему лбу. – Холодный... температура нормальная, а вот взгляд отсутствующий... Я сейчас сбегаю за доктором...

– Не надо, со мной все нормально... Просто, я всю ночь плохо спала, а под утро заснула, под дождик...

Я говорила почти машинально, потому что пыталась мысленно обдумать нахлынувшую в мое сознание информацию. Я снова разделила ее на блоки и разложила их по полочкам. Едва я сделала это упорядочение, меня осенило! Я поняла, что Кириллова Вера Васильевна была зомбирована! И не только она одна! Все эти цифры были кодовыми ключами к зомби. Чтобы разобраться во всем этом, мне нужна была тишина.

Но медсестра продолжала задавать мне какие-то вопросы, а я молча кивала ей, возможно, невпопад. А когда Тося встала и тяжелой походкой направилась к двери, я поняла, что она сейчас приведет сюда кого-нибудь из врачей. Я успела подумать о том, что хорошо, если это будет Голявин и, не теряя более ни секунды, стала дальше расшифровывать полученную информацию. Я боялась, что если я сейчас упущу нить, то она мгновенно затеряется и распутывание клубка затянется надолго.

Так и получилось, Александр Геннадиевич, точно стоял за дверью и ждал, когда его позовут. Но мне, почему-то, было приятно его увидеть, и я не испытывала неудовольствия от того, что он нарушил мой мыслительный процесс. Медсестра Тося зашла в палату вместе с ним и пыталась что-то объяснить. Голявин деликатно выпроводил ее из палаты, и я была ему за это благодарна. Тосина несмолкаемая болтовня ужасно раздражала меня, а присутствие Александра Геннадиевича подействовало на меня успокаивающе. Мне даже показалось, что я смогу рассказать ему о своем выходе в астрал и поделиться своими догадками.

Голявин молчал. Он сел на стул, на котором только что сидела медсестра, и я вдруг подумала о том, что ужасно выгляжу. Отсутствие прически и макияжа меня волновало сейчас больше всего, и я даже стала ругать себя за то, что проснувшись, продолжала валяться на этой ужасной койке, слушала медсестру и одновременно разгадывала страшную тайну о пациентке из палаты номер три. «Надо было приводить свою внешность в порядок», – думала я, боясь встретиться с Голявиным взглядом.

– Как вы себя чувствуете, Ольга Антоновна? – наконец-то, спросил он.

– Гораздо лучше, чем выгляжу... Все-таки больница – это не пятизвездный отель, – пусть так глупо, но все-таки попыталась оправдаться я.

– Вы хорошо выглядете, синяк уже совсем прошел... Простите, наша больница – это даже не санаторий...

Разговор не клеился. Я чувствовала, что Голявин хотел мне что-то рассказать, но не решался. Он даже не смотрел на меня, а почему-то разглядывал свою хорошо знакомую шариковую ручку и непрерывно щелкал ее. Пауза затянулась, и я вдруг поняла, что меня снова одолевают цифры. Щелчок, и число становилось меньше, новый щелчок – и оно еще меньше...

Я забыла о своих непричесанных волосах и о кругах под глазами. Теперь меня волновало, что бы это значило – деление многозначных чисел и упорное молчание Голявина.

Вдруг деление чисел на моей внутренней картинке прекратилось, и, как ни странно, Александр Геннадиевич перестал щелкать ручкой. Я знала, что он мне сейчас скажет.

– Она умерла, – тихо проговорил Голявин.

– Ее звали Кириллова Вера Васильевна? – также тихо спросила я.

Доктор был не слишком удивлен моей осведомленностью, и это несмотря на то, что от меня здесь тщательно скрывали все, касающееся этой женщины.

– Как ты узнала? – спросил Голявин, даже не замечая, что перешел на «ты». – Ты все-таки выходила в астрал?

– Выходила. Я же сказала тебе, что мне для этого не нужны разрешения...

По-моему, он тоже не заметил, что и я перешла на «ты». У меня было ощущение, что мы знакомы с Александром уже тысячу лет и что я могу полностью довериться ему.

– Операция была сделана не для того, чтобы раскрыть «третий глаз», а для того, чтобы зомбировать ее мозг. Но я еще не разобралась с этим до конца.

– Знать такое очень опасно, – с тревогой в голосе и в глазах сказал Голявин. – Я не хотел бы...

Дверь с шумом открылась, он замолчал и оглянулся назад. В палату вошел ненавистный мне врач, у меня сразу испортилось настроение.

– Сашка, я так и знал, что она на тебя глаз положила, – громко заявил он с порога и разразился идиотским смехом.

Это было так неуместно, особенно после того, как мы говорили о смерти Кирилловой. Андрей Вадимович прошлепал своей походкой Чарли Чаплина прямо к Голявину и похлопал его по плечу.

– Тебя наш старик ищет, а я сразу догадался, что ты здесь. Иди, а я покараулю твою больную...

Голявин щелкнул ручкой, молча встал и направился к двери. Я чувствовала, как душевное равновесие покидало меня, и к сердцу подкатывала неослабевающая волна ненависти.

– А ты плохо выглядишь, Калинова, – нагло разглядывая меня, сделал вывод Андрей Вадимович, но говорил он так воодушевленно, будто делал комплимент.

Внутри меня все клокотало, и я боялась, что еще одно глупое слово, и я запущу в него стаканом с водой, стоявшем на тумбочке. Видимо, Андрей Вадимович почувствовал состояние моей души, а может быть вспомнил о моих экстрасенсорных способностях, и не стал провоцировать бурный всплеск моих эмоций. Уходить он явно не собирался, но перестал «раздевать» меня глазами и подошел к окну.

– Дождь, – загадочно произнес он. – Слушай, Калинова, ты, говорят, ясновидящая... ты что-нибудь знаешь о ней?

Я сразу догадалась о ком идет речь – об умершей сегодня Кирилловой Вере Васильевне, но сделала вид, что не поняла его вопроса.

– О погоде? – наивно спросила я. – Нет, я никогда ей не интересуюсь. А зачем? Дождь, так дождь...

Андрей Вадимович оторвал взгляд от окна и пристально посмотрел на меня, пытаясь сообразить, серьезно я говорю или все-таки «валяю дурака». Естественно, я ничем не выдала себя, но, в свою очередь, отметила, что с лица ненавистного мне доктора исчезла его привычная наглая улыбка. Я поняла, что произошедшее с Кирилловой очень интересует и его, но совершенно не собиралась удовлетворять его любопытство.

– Нет, я не о погоде, – серьезно сказал он, – а о больной из третьей палаты. Наверняка, вы с Сашкой о ней и разговаривали. Сейчас все о ней здесь говорят, правда, с опаской... Но мне ты, Ольга, можешь доверять, я никому не передам наш разговор.

Андрей Вадимович сделал особый акцент на моем имени давая понять, что специально его уточнил и запомнил. Правда, это обстоятельство нисколько не убедило меня, что ему можно доверять. Я сделала удивленное лицо, давая понять, что не знаю, о чем, точнее, о ком идет речь. Доктор занервничал, достал из кармана пачку сигарет, посмотрел на нее и, осознав, что не имеет возможности закурить здесь, убрал ее обратно. Я поняла, что ушедшая из жизни Кириллова интересовала его больше, чем я живая и почти здоровая. Пружина, натянутая внутри меня, расслабилась, и я задышала свободнее. Конечно, особой угрозы и не было, просто наглость, с которой мне пришлось один раз столкнуться, меня застала врасплох и обещала впредь быть непредсказуемой. Мне казалось, что я сама никогда не была наглой, поэтому это качество в других я не переносила.

Теперь стоявший передо мной Андрей Вадимович казался мне не обнаглевшим бабником, а человеком, которого заинтересовало нечто паранормальное. Более того, я видела, что он встревожен, он потерял свою стопроцентную уверенность в себе, хотя, заходя сюда, пытался скрыть свой мандраж. Интуиция подсказывала мне, что он решился заговорить со мной на запрещенную тему не просто так, а потому что его что-то очень тревожило. Я видела, как он отчаянно напрягал свои мозги, пытаясь, пока нам никто не помешал, сформулировать новый вопрос, более конкретный и в то же время не раскрывающий его крайней озабоченности произошедшим. Я в тайне ждала этого вопроса, потому что даже в нем могла содержаться какая-то последняя, еще не известная мне информация.

Но, увы, нам помешали. Гремя металлическим ведром, в палату помпезно вошла санитарка тетя Люба. Андрея Вадимовича словно ветром сдуло, и в этот момент санитарка чувствовала себя вовсе не младшим медицинским персоналом, а самым, что ни на есть старшим, а мытье полов, по ее мнению, было не менее важным, чем сложные хирургические операции. Мне не хотелось поддерживать в тете Любе эту мифическую уверенность в своей значимости, и я решила тотчас встать с постели и выйти из палаты. Я даже заглянула в ведро, но, как ни странно, вода в нем была чистая. Если бы оказалось иначе, я бы обязательно указала ей на это. От меня не скрылось, что санитарка была разочарована тем, что не произвела на меня должного впечатления. Может быть, она даже хотела со мной поговорить, но я это поняла только, когда вышла. «Не возвращаются же обратно, – подумала я. – Если ей есть, что мне сказать, то она меня дождется».

Умывшись, я прогулялась по коридору в надежде услышать что-нибудь о Кирилловой. Около ординаторской я остановилась и, как доморощенный шпион, стала снова разглядывать плакаты на стене, одновременно прислушиваясь к разговорам за чуть приоткрытой дверью.

– ...нарушение целостности мозговой ткани с расстройством деятельности мозга, – сказал Голявин.

– Да, при нарушении в этом участке коры всегда наступают переферические параличи и расстройства чувствительности, – произнес женский голос.

Разговор, услышанный мной состоял из одних медицинских терминов, и не было названо ни одного имени. Я поняла, что больше ловить здесь нечего и вернулась в свою палату. Голос тети Любы раздавался где-то за стенкой, но я не сожалела, что мы с ней не встретились. Она вряд ли могла мне что-либо рассказать, скорее всего, ее интересовали яблоки, которые мне вчера принесла Даша и которые я сама еще не успела попробовать. «Нет, сегодня тетя Люба опять схалтурила, – подумала я, выбирая самое большое яблоко. – Хоть и чистой водой полы мыла, но под койкой не протирала. Не буду ее каждый день фруктами баловать».

– Калинова, иди кардиограмму делать, – услышала я голос Софьи Николаевны.

Я пришла к выводу, что совершенно ничего не понимаю в традиционной медицине. Я не знала, зачем при сотрясении мозга надо делать кардиограмму сердца, если на его работу у меня нет жалоб. Тем не менее, мне пришлось повиноваться.

Глава 11

Мария почувствовала, что не может размышлять на ходу, она села на скамейку, несмотря на то, что лавка была мокрая от дождя. Прохожие с недоумением посматривали на нее, но Мария ничего вокруг себя не замечала! Она «с головой ушла» в свои размышления.

«Мои догадки подтвердились. Система начала разрушаться. Сегодня умерла Вера, но это только первая жертва, смерть ожидает нас всех. Неужели Он этого не понимает? – анализировала Мария. – Я шла на встречу с Ним, твердо решив, что не скажу всей правды, а обещанного серьезного разговора не состоялось. Он сказал мне на ходу, что Кириллова умерла, не приходя в сознание. Он решил, что теперь опасаться нечего, и закрывать клуб не стоит. Может быть, Он ведет двойную игру, может быть мне стоит исчезнуть из Москвы? Бесполезно, меня везде найдут... И мое исчезновение только заставит Его активизироваться... Можно ли верить в то, что мои способности Ему очень нужны, и Он не попытается меня зомбировать? Вчера Он мне угрожал, а сегодня сделал вид, что ничего не произошло... Это странно! Я не могу больше Ему верить! Придется отступить от своих традиций и днем, в светлое время суток, до занятия в клубе заняться медитацией».

Мария решительно встала со скамейки и направилась к станции метро. Она не заметила, то дождь кончился, и шла под зонтиком, продолжая удивлять прохожих.

* * *

Татьяна никогда не была красавицей. Даже будущий муж мысленно назвал ее при первой встрече «пигалицей». Она была очень маленького роста, чрезвычайно худая, с короткой стрижкой и мелкими неброскими чертами лица. Возможно, Анатолий совсем не обратил бы на нее внимания, но она дважды перед ним брала в читальном зале студенческой библиотеки именно ту книгу, которая интересовала и его. И оба раза эта пигалица переходила ему дорогу, поскольку книги были в единственном экземпляре. Во второй раз он подсел к Татьяне и познакомился с ней, хотя целью его знакомства была вовсе не сама девушка, а книга, необходимая для написания реферата по философии.

Татьяна была коренной москвичкой и училась на втором курсе, а Анатолий заканчивал пятый курс, жил в общежитии и все пять лет безудержно пытался жениться на жительнице столицы. Ему нравилось, что Татьяна никогда не опаздывала на свидания больше, чем на пять минут, не рассказывала, сколько часов она провела в парикмахерской и в парфюмерном магазине, а главное, он не боялся увидеть ее с другим. Они поженились. Анатолию повезло еще и в том, что теща с тестем жили практически все время в загородном доме в дачном поселке недалеко от Серпухова, и московская квартира была в распоряжении молодых. Рождение дочери еще больше привязало Татьяну и Анатолия друг к другу. Аленка была похожа на отца и буквально все знакомые предрекали девочке счастливую жизнь. Но они все точно сглазили! Аленке было только три годика, когда она в летнюю жару заболела воспалением легких, и родители не сразу поняли, отчего высокая температура. Они сначала решили, что у дочки солнечный удар, потом самостоятельно сбивали температуру. А когда они обратились в поликлинику, было уже слишком поздно... Аленку спасти не удалось...

Татьяна обвинила в смерти дочери Анатолия, именно он был инициатором самолечения и отговаривал обращаться к врачам, зато охотно прислушивался к рекомендациям аптекарей. Время было упущено. И потом Анатолий стал обвинять жену в том, что она позволила Аленке купаться в речке и не оберегала ее от сквозняков.

Чем больше времени проходило с того рокового дня, тем сильнее становились взаимные упреки и тем больше росла ненависть друг к другу. Супруги, потерявшие ребенка, стали совсем чужими и вскоре разошлись. Анатолий даже не стал претендовать на жилплощадь, но на прощание сказал Татьяне, что ее ожидает страшное будущее.

Убитая горем женщина хотела покончить с собой, наглотавшись таблеток, но ей это не удалось. Возможно, действие различных лекарств компенсировало друг друга, а может быть, их концентрация не превысила предельно допустимой дозы.

Татьяна, как ни странно, обрадовалась тому, что осталась жива и... уверовала в Бога, хотя до этого была атеисткой. Она окрестилась, стала посещать все церковные службы в выходные дни и изучать Библию. Ее жизнь обрела новый смысл.

Но однажды в квартире напротив появился новый жилец, и спокойствию на лестничной клетке пришел конец. Пьяные дебоши, визг девиц легкого поведения не могли увязаться в голове Татьяны с тем, что новый хозяин соседской квартиры был дьяконом в церкви, которую чаще всего она посещала. Что-то надломилось в Татьяниной душе, и ее вера в Бога пошатнулась.

Она стала искать отдушину в том, что так категорически отвергла христианская церковь – в магии, колдовстве и чародействе. Но и на этом поприще Татьяну постиг ряд неудач – раскрыть магические способности, так и не удалось.

Потом она увлеклась восточными религиями и поняла, что она способна создать свою философию, основанную на постулатах различных религий с легкой примесью магии.

Татьяна создала клуб «Просветление» и стала нести свою философию в массы. Членами ее клуба были в основном одинокие люди, мужчины, но чаще женщины, так же как и она когда-то потерявшие смысл жизни. Татьяна чувствовала себя счастливой, но однажды ей дали понять, что либо клуб будет существовать в новом качестве, либо не будет существовать ни клуб, ни она сама.

У Татьяны не было выхода, она согласилась безоговорочно на все поставленные условия, тем более, что материальное вознаграждение за это было высоким. Название клуба «Просветление» осталось, изменились только его цели. А еще Татьяне рекомендовали взять новое имя, и она опять согласилась. Так, Татьяна стала носить то же имя, что и Богородица. Она стала Марией...

Мария задернула плотные шторы, и комната погрузилась во мрак. «В конце концов, я сама придумала это условие – медитировать только в темное время суток, – думала Мария. – Чем больше условностей, тем быстрее выключается рациональное мышление. Меня вынудили „затуманивать людям мозги“, но за себя я еще могу постоять. Я узнаю, я обязательно узнаю, что надо предпринять, чтобы спастись».

Она интуитивно выбрала кассету с «Интровертной музыкой» и зажгла ароматизированную свечу с запахом сандала. Такое сочетание обещало быть наиболее действенным именно сейчас, когда душевное спокойствие Марии было надломлено, а спор сознательного с бессознательным грозил вылиться в истерику. «Нет, все эмоции сейчас надо выключить, – думала Мария. – Медитация, только она поможет мне достичь откровения».

Глава 12

Наконец-то я дождалась такого часа. Нет, спать я не собиралась. «Просто, в ближайшее время меня не будет никто беспокоить, – решила я, – я смогу до конца разобраться в той информации, что пришла ко мне из астрала».

«Все это огромное количество цифр, по-моему, не могло предназначаться для одной Кирилловой. Ясно, что Вера была связана с другими людьми. Судя по тому, что видело мое Я в астрале, Кириллова была всего лишь одним звеном в какой-то сложной системе. Можно предположить, – размышляля я, – что с одной стороны, это тот, кто делал трепанацию черепа и зомбировал ее мозг. Странно это как-то! Превратить человека в зомби можно и без такой сложной хирургической операции. Хотя, может быть, это была очень глубокая кодировка, и без непосредственного вмешательства в головной мозг ее не установишь».

Ко мне пришла уверенность, что я двигаюсь в правильном направлении, поскольку один из энерго-информационных блоков стал более четко вырисовываться на моей внутренней картинке. Я видела женщину, лежащую на операционном столе, ее готовили к трепанаци черепа. Я поняла, что это Кириллова Вера Васильевна. Хирург оглянулся назад, и я узнала его, несмотря на повязку, скрывающую нижнюю часть лица. Совсем недавно я видела эти стеклянные, холодные глаза. Сомнений не было, они принадлежали человеку, которого я вчера встретила у ординаторской.

Я почувствовала резкую боль в межбровье, будто мне сверлят чуть выше переносицы дрелью. По телу пробежал неприятный холодок. Меня попросту охватил ужас. Я хотела бы забыть об этом деле навсегда, но, увы, не знала, как это сделать. Я не могла «выключить» ясновидение. Теперь «трансляция» шла помимо моей воли, и то, что мне раскрывалось, было круче всех фильмов ужасов, которые я когда-либо видела.

В руках хирург держал дрель, очень похожую на бытовую, на его белом халате была кровь, а в глазах – бездонная пустота. Он хладнокровно делал свое черное дело, не боясь ни ошибки, ни возмездия.

Люди на операционном столе менялись... «Неужели, это конвейер зомби? – предположила я... И какая программа закладывается в мозг этих несчастных людей? Я должна это узнать!»

– Оля, Оля!

«Неужели пришла моя очередь? Я не хочу! Я забуду об этом! Я никому ничего не скажу, – лихорадочно соображала я, каким образом можно избежать этой пытки. – Я, правда, буду молчать...»

– Нет, не трогайте меня, нет! – прокричала я уже вслух и открыла глаза.

Наверно, в моем взгляде запечатлелся ужас от увиденного в трансе, тем более интерьер этой больничной палаты весьма напоминал тот, где делали Кирилловой трепанацию черепа. Надо мной стояла санитарка тетя Люба и, поджав губы, качала головой. Правда, я не сразу узнала ее. Казалось, что лицо вечно недовольной санитарки помолодело. На голове не было привычного белого колпака. Седые волосы, уложенные в аккуратный пучок, имели красивый фиолетовый оттенок. Я поняла, что в молодости эта женщина была необычайно красива, и, наверняка, сгубила немало мужских сердец.

– Тебе снились кошмары? – спросила она, и в ее голосе слышались какие-то новые нотки.

– Не помню, – ответила я, чтобы избежать новых расспросов.

На самом деле я ничего не забыла, и даже была благодарна тете Любе, что она вывела меня из этого тяжелого сна.

– Я пришла с тобой поговорить... Ты ведь знаешь, кто я? – спросила санитарка с таким достоинством, будто она была всемирно известной личностью.

Я пристально пригляделась к ней и поняла, что даже не догадываюсь, что она имеет в виду. На лице тети Любы отразилось легкое удивление.

– Ты же ясновидящая, значит, ты все про всех должна знать! Я поняла, что ты обманула меня. На мне не было и не могло быть порчи, я защищаюсь от нечистой силы. Не спрашивай меня как, ты лучше меня знаешь такие премудрости... Я решила, что ты узнала обо мне правду и захотела это скрыть, наговорив обо мне всякую ерунду... Разве я не права?

Тетя Люба ждала от меня прямого ответа. Я понятия не имела, на что она намекает. От разгадывания одной тайны я перешла к другой, из огня, так сказать, да в полымя. Как люди заблуждаются, считая, что ясновидящие все про всех знают сразу и без особых усилий!

Нет, мне надо хоть немного времени, чтобы тетя Люба сама сказала, в чем дело, потому что я не могла еще до конца отойти от ужаса, наведенного на меня во сне хирургом с дрелью в руках. Да что она вообще о себе вообразила, эта санитарка! Еще тихий час не кончился, а она со своими вопросами лезет... Можно подумать, что она... нет, только мне этого не хватало, – перестав мысленно ругать тетю Любу, я внимательно прислушалась к своему внутреннему голосу. То, что он говорил, было одновременно смешно и страшно. Тетя Люба была, так сказать, секретным агентом спецслужбы.

Я приподнялась с кровати, поудобней положила под спину жесткую подушку, и приготовилась к серьезному разговору. Надо сказать, что общения с такими людьми я всегда остерегалась. «Что хорошего могло это принести? Помощи от них никакой не дождешься, они самодеятельностью не занимаются. Зато, узнав о моих исключительных экстрасенсорных способностях, могут ввести меня в свою базу данных, начать вербовать... А зачем мне это надо? Да, я – Ольга Калинова, охотница на ведьм! И я всегда выходила на тропу войны с нечистой силой, когда я сама считала, что мне это необходимо. Не хватало того, чтобы кто-то отдавал мне приказы! Ничего хорошего из этого не выйдет... Конечно, я тетю Любу сразу недооценила, но и она меня, надеюсь, тоже», – думала я, делая вид, что пытаюсь «вскрыть» биополе санитарки.

– Да, моя миссия гораздо сложнее, чем мытье полов. Я хочу, чтобы ты, Оля, мне помогла.

Тетя Люба говорила так, будто не сомневается в том, что я брошусь ей помогать. Это был как раз тот редкий случай, когда мне хотелось отказать в помощи, чтобы не утопить себя.

– Ты ведь не случайно интересовалась больной из третьей палаты. Значит, тебе стало известно что-то такое, чего не знаем мы...

– Я не очень-то ей интересовалась, – неуверено произнесла я. – Просто здесь от скуки с ума сойти можно...

– Да я ж тебя прямо на месте преступления застала, милая моя, – всплеснув рукой, сказала санитарка.

– Какого еще преступления? – отмахнулась я. – Я увидела вас в конце коридора, пошла за вами, потом отвлеклась и не заметила, куда вы зашли...

Я начинала ненавидеть себя за то, что сидела и пыталась оправдаться, скрыть действительно существующий интерес.

– Да, ладно! Здесь все о ней только и говорят. Но меня не наши врачи и больные интересуют. Меня интересует один посетитель... Ольга, – тетя Люба произнесла мое имя с особой проникновенностью, – помоги мне узнать, кто он.

Я сразу поняла, что речь шла о том же человеке, который теперь интересовал и меня, который с каменным лицом вышел из ординаторской и которого я видела в белом халате и с дрелью, во время транса. Но я не показала вида, что наши интересы совпадают. Я, вообще, молчала. Мне хотелось услышать из уст тети Любы как можно больше, прежде чем сказать ей свое мнение.

– Этот человек показал удостоверение, – тетя Люба многозначительно повысила голос, давая понять, что корочки были того самого ведомства, к которому и она имела некоторое отношение. Но оно, вероятно, было поддельным.... – Он здесь такое наговорил, что отыскать его просто необходимо. Но следов никаких он не оставил... Одна надежда, Оля, на тебя, на твое ясновидение...

Интуиция подсказывала мне, что надо «свалять дурака». После того как тетя Люба изрекла все, что могла, воцарилось тягостное молчание. Я сразу не выказала готовности приступить к сеансу ясновидения, и она занервничала. Нет, внешне это ни в чем не выражалось, я видела, как менялся цвет ауры, окружающей ее. Всплески оранжевого по зеленому становились все интенсивней... Я поняла, что медлить больше нельзя, надо что-то говорить. Пусть это будет полнейшая нелепица, но я должна нарушить это молчание, – наконец-то, я приняла важное для себя решение и сказала первое, что пришло в мою голову.

– Я пыталась понять, что вы такое говорите, но ничего не поняла. Кто вы такая, из Минздрава, что ли?

Санитарка открыла от удивления рот, а я почувствовала себя полной идиоткой. «Ну надо же было сморозить такую глупость про Минздрав!» – едва успела подумать я, как заострила свое внимание на простынке. У меня перед глазами почти круглосуточно было казенное постельное белье с зелеными цветочками и надписью «Минздрав». Это слово буквально врезалось в мое подсознание и слетело с языка при первом мало-мальски подходящем случае.

– Да, я из Министерства здравоохранения, – саркастически сказала моя собеседница, и это прозвучало как иносказательное название того ведомства, для которого она хотела раздобыть информацию.

Я напряженно улыбнулась и сказала следующее:

– Я должна вам признаться, потому что не могу больше поддерживать эту иллюзию... Никакая я не ясновидящая... Мне очень жаль, но я ничем не могу вам помочь...

Пожилая санитарка тетя Люба выругалась таким многоэтажным матом, которого я никогда не слышала в своей жизни даже от грузчиков. А ведь под окнами нашего дома, в том городе на Вятке, где я когда-то жила, собирались грузчики ближайшего продовольственного магазина! Мне казалось тогда, что обычных слов они знают меньше, чем матерных, но до таких склонений и спряжений, которые только что употребила «секретная агентка российской спецслужбы», те работники физического труда еще не додумались. Словом, тетя Люба произвела на меня сильное впечатление. По-моему, она и сама смутилась от своей ругани. Я решила воспользоваться ее легким замешательством.

– Вы что себе позволяете! Да вы, тетя Люба, пьяны что ли? Несете какую-то околесицу, материтесь! Прошу вас, отстаньте от меня! Да, вы меня раскрыли, в смысле экстрасенсорных способностей, я – шарлатанка, у меня их никогда не было и нет, а вот сотрясение мозга было настоящее! Мне нужен покой, а вы меня нервничать заставляете. Я даже не пойму, что вам собственно от меня надо!

Вот теперь я тетю Любу переиграла. Она с легкостью заглотила наживку, которую я ей подкинула, поверив в то, что я – не ясновидящая. Она-то была в этом уверена, и считала, что ее тайна мне известна. Теперь выходило, что это не так. Тетя Люба выдала себя с головой и не получила от меня никакой информации! Для нее это был двойной удар! Мне еще никогда не приходилось видеть таких оттенков в ауре. Я бы назвала это «оранжевым дождем на сером фоне».

– Глупая пустышка, – процедила сквозь зубы тетя Люба и вышла из палаты.

«Да, теперь мне не до скуки. То одно, то другое, – подумала я. – Даже нет времени, чтобы хорошенько обо всем этом поразмыслить».

Глава 13

Только от меня вышла санитарка, как в палату зашел Андрей Вадимович. «Они решили меня доконать», – пронеслось в моей голове, а где-то в груди снова напряглась пружина.

Предстоящее общение обещало быть также непредсказуемым, поэтому расслабляться не стоило.

– Зачем к тебе приходила эта старая ведьма? – спросил врач, жующий жевательную резинку.

– Пыль вытирала, – ответила я и увидела серый налет на подоконнике.

Ответ был явно невпопад, и Андрей Вадимович скорчил нелепейшую гримасу.

– Так, я тебе и поверил, Калинова! – чавкая, произнес доктор. – Я догадываюсь, что она от тебя хотела, эта стукачка.

Андрей Вадимович скользнул своим похотливым взглядом по очертаниям моих ног. Мне показалось, что ситцевая застиранная простынка прозрачна как полиэтилен. Я знала все достоинства своей фигуры и не могла обижаться ни на природу, ни на родителей, но, тем не менее, испытала чувство неловкости.

– Что вам от меня надо? – серьезно спросила я.

Врач-бабник громогласно хмыкнул, и я даже подумала, что он надует из жвачки пузырь, но я ошиблась.

– Да, ничего. Я, конечно, западаю на красивых бабенок... но если ты такая идейная, я на тебя время тратить не собираюсь. А потом, мне кажется, вы с Сашкой глаз друг на друга положили...

Вот после этих слов Андрей Вадимович, действительно, надул из жевательной резинки пузырь, лопнул его и разразился идиотским смешком. Я пыталась понять, зачем же он ко мне пожаловал, но мысли путались. В голове был полный сумбур из впечатлений от общения с этим нахалом, с тетей Любой и от увиденного во время транса. Еще мне казалось, что на меня смотрит какое-то женское лицо, но я не понимала, откуда оно. Возможно, оно всплыло из моей памяти, может быть, мое Я принесло этот портрет из астрала или что-то еще... Чтобы понять это, надо было сосредоточиться, но где тут? Андрей Вадимович перестал смеяться и выдал следующее:

– А что! Сашка холостой и помешан на парапсихологии... Вы вполне подходите друг к другу...

– А, это вы пришли мне об этом сказать?

– Вообще-то, нет. Это я так, к слову... Хотел насчет Тишко предупредить, что с ней осторожней надо, она стучит в органы...

– Откуда вы знаете?

– Был у нас два года назад один случай... Волынского чуть с работы не выгнали... Вообщем, вычислили мы, что тетя Люба наша – «засланный казачок»... Наверняка, она тебя про Кириллову пытала... Чувствую я, что здесь дело странное...

– Что странное? – спросила я, желая подтолкнуть Андрея Вадимовича к дальнейшим откровениям.

Он попытался надуть еще один пузырь, но передумал. Меня перестало раздражать его чавканье, я ждала от него сенсации.

– Все странно, – заговорческим тоном проговорил врач. – И дырка у Кирилловой во лбу была странная, и посетитель к ней странный приходил. Говорил, что надо делать все возможное, но в тоже время не спасать Кириллову. Она, дескать, иностранная шпионка, не оказать ей помощь мы не можем потому, что будет международный скандал, и в то же время будет лучше, чтобы она не пришла в себя.

– А вы это откуда знаете, он разве вам все это говорил? – уточнила я, вспомнив, что человек со стеклянным взглядом разговаривал в ординаторской с Волынским и Голявиным, а Андрей Вадимович в это время был в третьей палате.

– Юрий Яковлевич планерку собирал, до нас все довел. А потом этот тип медсестру с собой привел, она Кириллову караулила. Я потому и заволновался, что мог лишнее этой девчонке взболтнуть...

Я вспомнила, что слышала за второй дверью в третью палату их голоса. Молодой женский голосочек показался мне незнакомым, и я решила, что это была практикантка. А это, оказывается, был персонал совсем из другой «оперы»!

– Да, колоться, так до конца, – на одном выдохе произнес Андрей Вадимович. – Она меня все про тебя расспрашивала... но я, поверь мне, ничего ей не сказал...

– То есть как про меня? – не на шутку встревожилась я.

– Она сказала, что слышала, будто среди больных есть ясновидящая и просила познакомить с тобой. Говорила, что хочет узнать свое будущее... Но я тогда на нее сильно запал, поэтому ответил, что не слышал ни о какой ясновидящей. Если честно, я решил за ней приударить, да и она вроде не против была, только играла она со мной, стерва...

Андрей Вадимович замолчал и даже перестал жевать. Я поняла, что та девица больно задела его мужское самолюбие. В подтверждение моей догадки, доктор вдруг сказал:

– Вот на тебя я уже не сержусь, ты сразу дала понять мне, что «нет»... А она... Я даже думаю, что она могла что-то сделать, чтобы Кириллова на тот свет раньше отправилась. Вскрытие покажет... Боюсь, что меня могут обвинить... Предчувствие у меня нехорошее, поэтому я тебе все рассказываю. Волынский себе тоже места не находит, никакой бумаги, предписывающей уход за Кирилловой посторонней медсестры не было... Да, санитарка эта, Тишко Любовь Петровна, к Юрию Яковлевичу, да и ко мне со своими вопросами лезла... Ничего мы ей сказать не могли, вот она к тебе подкатываться стала, так ведь?

– Да, но я сказала ей, что никаких способностей у меня нет...

– Вот это правильно! – одобрительно заметил Андрей Вадимович, немного подумал и спросил, – А все-таки, есть у тебя эти способности или нет? Ясновидящая ты или нет?

Я промолчала, но кивком головы дала понять, что я все-таки обладаю способностью ясновидения. Доктор облегченно вздохнул.

– Ну, так что ты об этом думаешь?

– Я думаю, что это очень сложное и запутанное дело, так наскоком в нем не разберешься. Но я постараюсь...

– Спасибо, – поблагодарил Андрей Вадимович и направился к выходу.

У меня появилась новая информация к размышлению. «Только бы мне дали возможность все обдумать в тишине!» – подумала я, провожая врача взглядом.

Смешная у него была походка! Ноги не сгибались в коленях, а ступни были слишком уж обращены наружу. Ни дать ни взять Чарли Чаплин, трагический комик! Ему бы еще цилиндр и трость, была бы точная копия...

Глава 14

В середине прошлого века Люба Тишко приехала в Москву из маленького сибирского городка, чтобы стать актрисой. В школе ее все так и звали Артистка. Она была очень общительна, красива и играла главные роли во всех школьных спектаклях. Вряд ли Грибоедов, Островский и Чехов видели своих героинь в одинаковом обличьи.

Папа девочки восседал в кресле очень «серьезного кабинета» с портретом Дзержинского, поэтому даже если бы Люба была картавой уродиной, то и это не помешало бы ей сыграть Софью из «Горе от ума», Катерину из «Грозы» и Нину Заречную из «Чайки». Но, увы, во все театральные институты, училища и школы-студии, куда сибирская красавица подала заявление, она с грохотом провалилась. То ли в те годы в моде были другие типажи – женщины с отпечатком на лице рабоче-крестьянского происхождения, то ли сведения о родителях, содержавшиеся в ее автобиографии возымели обратное действие, но блистать на театральных подмостках и улыбаться с экранов, собирая полные залы, Любови Тишко было не суждено. Но не возвращаться же обратно в глухую провинцию неоцененной по достоинству, а потому обиженной и оскорбленной! – решила золотая медалистка и подала документы в технический вуз. – Инженер – это звучит гордо!

Ее выбор был случайным. Она просто гуляла по Ленинскому проспекту и увидела Институт стали и сплавов. Срок подачи заявлений уже истек, но ознакомившись с ее документами, приемная комиссия сделала для нее исключение. Что сыграло решающую роль – золотая медаль, положение отца или тот акт, что среди абитуриентов было катастрофически мало женщин, а может быть все это сразу, – осталось для Любы загадкой.

К экзаменам она практически не готовилась, но сдала их вполне успешно. В жизни Любови Тишко настал новый этап. Ее сразу заметили коллеги отца и «взяли в оборот». Люба была не только красива, но и умела использовать свои внешние данные для достижения любых целей. А свое актерское мастерство, взращенное в школьном театре и неоцененное московским бомондом, Любовь с успехом применяла и оттачивала в повседневной жизни.

Ей были доступны любые роли, но чаще всего Любовь Тишко выступала в амплуа коварной обольстительницы Миледи. Это прозвище и закрепилось за ней в определенных кругах. Миледи – Любовь шла по жизни смеясь, умудряясь обеспечивать себе безбедное будущее, как за счет тех, у кого она выуживала информацию, так и за счет тех, для кого она это делала.

Такая жизнь казалась азартной игрой и Любовь Петровна не могла остановиться. Временами ее посещали мысли, что надо обзавестись семьей, но она гнала их, как совершенно не пригодный для своего образа жизни проект.

В начале девяностых Любовь Петровна «вышла на пенсию», но не потому что безнадежно состарилась. Она выглядела лет на пятнадцать моложе своего возраста и могла бы еще послужить бойцом невидимого фронта. Но годами выстроенный институт тотальной слежки и составления досье на всех и каждого пошатнулся, и Любовь Петровна Тишко осталась не у дел.

За последние десять лет она быстро состарилась, и теперь выглядела даже не моложе, а старше своих лет. Отсутствие стимула сыграло роковую роль в ее жизни. Правда, два года назад о ней вдруг вспомнили и рекомендовали устроиться санитаркой в больницу. Таких низких должностей Любовь Петровна Тишко еще не занимала, но ей пришлось подчиниться. Задание она почти провалила, потому что судила о людях мерками совковой эпохи, а главное потому, что была уже стара и никому не интересна.

Тетя Люба тяжело переживала свой провал, но из больницы она не уволилась, потому что поняла, что даже санитарка могла иметь власть над людьми. Медики ее не любили, но были вынуждены терпеть, так как все санитарки считались ценными кадрами и за любую, даже самую ленивую из них, держались. А больные задаривали шоколадками и кормили экзотическими фруктами. Теперь даже такие мелочи жизни радовали тетю Любу.

И вот Любови Петровне подвернулся случай, когда она могла, так сказать, тряхнуть стариной и послужить на благо Отечества. Она возлагала большие надежды на помощь ясновидящей Ольги Калиновой, но та вдруг призналась, что никаких способностей у нее нет. Таких просчетов в своей жизни Любовь Тишко еще не допускала. Ей захотелось отомстить молодой и красивой Ольге Калиновой, у которой впереди было еще много светлого и счастливого, а у тети Любы все это было уже позади. Но как это сделать, санитарка пока не знала, ведь через день-два ненавистную пациентку выпишут. Стоило поторопиться!

Глава 15

Мне казалось забавным, что вначале от меня тщательно скрывали все, что касалось Кирилловой, а теперь один за другим рассказывали все, что знали о ней и просили о помощи. Я хотела бы поболтать об этом с Александром Геннадиевичем, но, говорят, его вызвали в другое отделение проконсультировать какого-то больного.

Итак, я анализировала то, что мне стало известно от тети Любы и Андрея Вадимовича. Все сводилось к одному человеку, который имел корочки, дающие право беспрепятственного входа в любое учреждение, но они, по мнению видавшей виды санитарки, были фальшивыми. Если ей верить, то Андрею Вадимовичу, распускавшему язык и, наверно, руки при такой же фальшивой медсестре, бояться нечего.

«А ведь он здорово струхнул! – подумала я. – Ничего, пусть немного понервничает, ему это только на пользу пойдет. А потом, я еще ни в чем до конца не разобралась. Вдруг тетя Люба пустила меня по ложному пути? Нет, кажется, она не лукавила».

Я чувствовала, что надо сосредоточиться именно на том, чтобы искать этого человека со стеклянным, холодным взглядом, имеющем отношение к медицине. Мне казалось странным, что он выполнял такие разные роли – сверлил лбы и был «представителем спецслужбы». Такое было бы логичным, если бы он работал один, но, судя по информации, пришедшей из астрала, он был составной частью огромной системы.

Я воспроизвела в памяти нашу короткую встречу в коридоре и поняла, что узнать о нем больше, чем мне уже известно, просто-напросто, невозможно. Если бы я тогда не заострила на нем свое пристальное внимание, то я сейчас совсем не могла бы вспомнить его лица. Его биополе было закрыто! Наверняка, он поместил себя в энергетический скафандр, и если бы я сейчас спросила кого-нибудь, как он выглядел, то не услышала бы ничего внятного. «Надо будет при случае проверить это, – решила я. – Обязательно попрошу Голявина описать его портрет».

Затем я вспомнила о девице, игравшей роль медсестры, голос которой я слышала за дверью. «Уж ни ее ли лицо я видела на своей внутренней картинке? – вспомнила я. – Казалось, что не я смотрю на ее, а она на меня. Андрей Вадимович говорил, что медсестра интересовалась мной. Интересно, откуда она обо мне узнала и что, собственно, ее во мне интересовало?»

Я не успела получить ответы на эти вопросы, потому что в палату без стука вошел мой старый друг Васик Дылда. Он держал в одной рук букет их трех зеленых герберов, а в другой прозрачный полиэтиленовый пакет с красными яблоками. «Господи! – подумала я. – Они что все сговорились? Сначала все несли апельсины, а теперь яблоки. Я еще Дашины не доела, и Васик принес еще килограмм пять. Сдурел что ли?»

– Это тебе, – вздохнув, сказал Васик и бросил тяжелый пакет прямо на кровать, а цветы засунул себе под мышку.

– А герберы не мне? – с сожалением спросила я, потому что эти изумрудно-зеленые цветы мне очень понравились.

– Конечно, тебе, извини, – ответил Васик и сунул букет мне в руки. – Болеешь?

– Не очень.

– Знаешь, Ольга, я ведь себе места не нахожу, – страдальчески произнес Васик и поправил прядь волос, упавшую на глаза. – Это ведь из-за меня ты здесь оказалась... Если бы я тогда выпросил время и стал возить тебя на своем авто по Москве, то из моей машины ты никогда бы не выпала... Я бы этого никогда не допустил...

Лицо Васика приняло еще более страдальческий вид, и мне даже показалось, что он может заплакать.

– Не казни себя, Васик, – попыталась успокоить я его, – Ты здесь совсем не при чем. Я бы вывалилась и из твоей машины, даже если бы ты пристегнул меня двумя ремнями безопасности. Этот случай был запрогроммирован, и мне выбирать не приходилось...

– Да? – оживился Васик. – И ты на меня не держишь зла? И мы с тобой такие же друзья, как и раньше?

– Ну, конечно, Васик! Как ты мог так плохо обо мне думать! – я поругала его немножко.

Тягостное страдание мгновенно исчезло с его лица, он достал из пакета два яблока, одно дал мне, а другое поднес к своему широко открытому рту.

– Погоди, Васик! – крикнула я. – Ты мыл яблоки?

– Нет, – испуганно ответил он и принялся разглядывать следы грязи.

Этот двадцатисемилетней увалень напоминал мне маленького ребенка, совершенно незнающего жизни. А ведь в сущности так и было! Он привык к тому, что все серьезные вопросы всегда решал не он сам, а папенькины деньги и знакомые. А если вдруг бессильным оказывался тугой кошелек отца и его обширные связи, Васик со слезами приходил за помощью ко мне. Даже его женитьба на Нине и работа продавцом противоугонных средств не изменили его инфантильного характера. Он любил, чтобы его всячески опекали и заботились о нем. И я к нему такому привыкла и уже ничему не удивлялась.

– Васик, нельзя есть немытые яблоки, на них могут быть микробы, – пояснила я. – Скажи, ты зачем их так много принес? Хочешь посадить меня на яблочную диету?

– Да я это... не знал, что так много будет... Думал каждое полкило весит, если не больше... Ну я же не приду к тебе с одной штукой, поэтому купил пять килограмм.

Я подумала, что глазомер не подвел меня, и улыбнулась Васиковой непосредственности. Он с сожалением посмотрел на «запретный плод» и бросил его обратно в пакет. Я протянула ему свое яблоко, чтобы оно последовало судьбе Васикого, и в этот момент дверь открылась и на пороге появился Александр Геннадиевич. Его взгляд бегло скользнул по широкой спине Васика, потом на миг остановился на букете ярких гербер, лежащих у меня на коленях, а затем на моей руке, протягивающей «плод искушения». Голявин молча развернулся и вышел.

«Почему я почувствовала себя неловко? Почему сердце защемило?» – призадумалась я, поэтому не слышала о чем мне говорил Васик?

– ...Ты сможешь нам помочь?

Когда мое подсознание включилось, я смогла услышать только вторую часть вопроса. Васик напряженно ждал моего ответа, а точнее согласия. Я догадалась, что у него случилась новая беда, тяжесть которой он больше переносить не мог, поэтому пришел за моей поддержкой даже в больницу. Как это было несвоевременно!

– Ольга, ну успокой меня, скажи, что ты что-нибудь придумаешь.

Судя по встревоженному лицу Васика проблема у него была нешуточной. «И как это я сразу не догадалась, что он пришел не с извинениями, я с очередной просьбой!» – пронеслось в моей голове. Отчего-то герберы перестали казаться мне уж такими красивыми, как на первый взгляд. «Все-таки они какие-то ненатуральные, как впрочем и Васик... Ну что это за мужик! Из-за любого пустяка нюни распускает... нет, это только Нина с ее надломленной судьбой могла отважиться выйти замуж за такого слюнтяя», – думала я, не спеша уточнять у Васика суть его проблемы.

– Ольга, только ты не говори мне, что ты не сможешь ничего сделать, и у нас с Ниной никогда не будет детей... Я этого не переживу.

– То есть, как это, Васик? Я слышала, что Нина все-таки забеременела, – удивилась я.

– Нет, – на выдохе произнес Васик. – Уже нет, Нина говорит, что у нее это такое проклятье, что она никогда не будет счастлива в браке...

– Постой, но я уже занималась этой проблемой, и, несмотря ни на что, вы все-таки поженились. И она любит тебя, поэтому она не может быть несчастлива... И потом вы не так давно женаты, у вас все еще впереди, поэтому утверждать, что больше детей не будет, совершенно нельзя.

Я искренне верила в то, что говорила, и, кажется, мой оптимизм приободрил Васика.

– Ты должна объяснить это Нине, а то она находится на грани нервного срыва и даже грозится мне разводом...

– Так почему же она не пришла ко мне вместе с тобой?

– Она и меня отговаривала... Ну это самое... Ты болеешь, и лезть к тебе со своими проблемами, а потом вдруг решил: «Поеду и все!» Цветы купил, фрукты...

Нет, определенно сердиться на Васика было невозможно. Он вел себя как ребенок, у которого, что на уме, то и на языке.

– Васик, ты правильно сделал, что заехал. Меня через несколько дней должны выписать, и тогда я приду к вам в гости, и мы все вместе поговорим на эту тему. Я посмотрю на биополе Нины и уточню, есть ли на ней проклятие или что-нибудь в этом роде...

Васик вскочил со стула, схватил мою руку и поцеловал ее. Таких манер за ним раньше не водилось. Кажется, он и сам смутился своего жеста, абсолютно не подходящего для этого случая.

– Ну, я тогда пойду... Ты, Ольга, это самое... выздоравливай... Когда будут выписывать, ты позвони, мой автомобиль будет в твоем распоряжении.

– Васик, а как же работа? Ты же говорил, что отпроситься невозможно?

– Да, – тяжело вздохнул Васик, – просто тюрьма! Я даже думаю, что добровольно залез в кабалу. Но...

Я знала продолжение этого «но». Отец отказался содержать Васика и его жену, пока тот не устроится на работу. Он сам и подобрал ему это место продавца в «Лаборатории охранных систем» с дальнейшей перспективой. Васик трудоустроился, порадовал отца, и щедрый родитель продолжил свои субсидии. Теперь у Васика просто не было другого выхода, приходилось вертеться перед покупателями ужом и рассказывать о достоинствах той или иной охранной сигнализации или противоугонного устройства. Видать, дела у него не очень, поэтому он даже уговорил Дашу прийти к нему и купить сигнализацию со скидкой. Конечно, Даша не могла ему отказать, иначе с горя он мог, чего доброго, и запить.

– Ничего, Васик, крепись!

– Я уж и так стараюсь, – ответил он. – Ну, я, значит, пойду...

– Конечно, привет Нине!

Васик ушел, а я отправилась на поиски воды для герберов. Нет, я обманывала сама себя. Цветы можно было поставить и в пластиковую бутылку из-под «Пепси». Я искала встречи с Александром Геннадиевичем. Мне надо было так о многом с ним поговорить, а главное, между делом обмолвиться, что Васик просто мой друг.

В коридоре было полно народу. Одни посетители искали палаты своих родных и знакомых, другие пытались прорваться в кабинет Волынского, но Софья Николаевна их туда не пускала, а третьи, уже навестив больных, спешили к выходу. Мое внимание привлекла одна женщина. Она стояла у самого входа спиной ко мне, до нее было метра три, но я почувствовала ее сильную энергетику. «Это она!» – прозвучало в моей голове, и я решительно двинулась к ней, чтобы рассмотреть лицо.

Женщина в тот же миг оглянулась и мы встретились взглядами. Я резко остановилась, давая возможность пройти между нами старичку, вышедшему из палаты Раисы Аркадьевны. Он еле передвигал ногим, опираясь на палочку. Женщина развернулась и побежала вниз по лестнице, я бросилась за ней, но старичок снова встал на моем пути, и я поняла, что погоня бессмысленна. Да, женщина, которую я несколько секунд лицезрела своими собственными глазами была той же, что смотрела на меня на подсознательном уровне. Я не могла понять, что ей от меня было нужно. Оставалось загадкой и то, почему она от меня сбежала, если я ее так интересовала.

Хотелось бы знать и то, связана ли эта женщина, похожая на призрак, с покойной Кирилловой или «она была из какой-то другой истории». «Связана», – сказал мне внутренний голос, и я тотчас пожалела, что не смогла ее догнать. Ясно было только одно, что это была не та медсестра, которая дежурила у Кирилловой и просила Андрея Вадимовича познакомить ее со мной. Эта женщина была не слишком молода и не слишком красива. «Думаю, что на нее этот бабник вряд ли бы запал, – сделала вывод я, возвращаясь в свою палату. – Она какая-то безумная, похожая на тень, но энергетически сильная... Боже, она очень напоминает этим хирурга. Она – часть той же системы! Я интересовалась ими, а они мной. Получался какой-то странный круговорот, я охотилась за ними, а они за мной. Их было много, а я одна. Сам собой напрашивался вывод о том, что мне нужны союзники. Но я не имела морального права никого втягивать в это опаснейшее мистическое расследование. Значит, надо использовать свои экстрасенсорные способности по полной программе, – решила я. – Придется снова выходить в астрал».

– Калинова, это тебе, наверно, передачку прислали, – сказала медсестра Тося, протягивая пакет. – Ты вроде не лежачая, чего не вышла-то?

– Меня никто не вызывал, – удивилась я. – Кто передал-то?

– А я почем знаю, снизу санитарка принесла, сказала передать ясновидящей.

– Какая санитарка? Наша? Тетя Люба?

– Нет, не наша, с первого этажа. Забирай передачку! – недовольно сказала Тося, продолжая держать пакет.

Я не спешила забирать этот таинственный подарок, но все-таки мне пришлось это сделать. Я удивилась бы меньше, если в пакете лежала, к примеру бомба, но там были красные яблоки, очень похожие на те, которые мне принес Васюк. «Кто же это такой оригинал?» – недоумевала я. Единственным правдоподобным ответом мне казался только один. «Яблоки были от женщины, стремительно сбежавшей от меня по лестнице». Я сравнила плоды в обоих пакетах, они были явно с одной плантации. Это натолкнуло меня на мысль, и я решила ее проверить.

Я извлекла из-под подушки сотовый телефон, включила его и позвонила Васику.

– Васик, ты извини меня за такой вопрос. Ты яблоки около больницы покупал или нет?

– Да, около больницы, а как ты догадалась? Ой, для тебя же узнать это не проблема... Только почему ты спрашиваешь? Невкусные что ли?

– Наоборот, очень вкусные, – успокоила я Васика. – Сладкие, сочные...

– Ольга, а хочешь я сейчас развернусь и еще тебе куплю?

– Нет, Васик, мне этих пяти килограммов пока хватит. Не бери в голову, у меня свой ход мыслей. Пока.

Васик подтвердил мою догадку. Я утвердилась во мнении, что та женщина высматривала в коридоре именно меня. Скорее всего она не знала, в какой палате меня искать, ей было известно только в каком отделении я лежу, потому что здесь же лежала Кириллова. Она спустилась вниз, купила неподалеку яблоки и попросила их передать мне. Но зачем? Что она хотела этим сказать?

Я продолжала рассуждать логически. Я заинтересовалась Кирилловой только потому, что Голявин случайно проговорился об ее дырке во лбу и предположил, что это хирургическое открытие «третьего глаза». Не обмолвись он об этом, ничего бы с моей стороны не было, никаких попыток влезть в закодированную систему. Мысль о том, что Александр Геннадиевич был напрямую связан с этой системой, я отвергла сразу. «Этого не может быть!» – это положение приняла я для себя как аксиому и пошла в своих рассуждениях дальше.

Затем появился хирург со «стеклянными глазами» и его медсестра. Он на меня не обратил при встрече в коридоре никакого внимания, зато медсестра мной заинтересовалась. Это вполне естественно! Они делали свое черное дело, и я могла им помешать. Откуда она обо мне узнала? Андрей Вадимович сказал, что не от него. Тогда от кого? Ответ оказался до гениальности прост. Псевдомедсестра узнала о моих исключительных экстрасенсорных способностях от тети Любы! Пока я подслушивала разговор в ординаторской, она мыла полы в третьей палате, а потом пошла в палату напротив. Я сейчас вспомнила, это совершенно точно. «Да, но там был Андрей Вадимович, – размышляла я. – Как знать, может быть, он зашел туда, когда тетя Люба уже успела наговорить своей коллеге по „секретному цеху“ все, что считала нужным. Надо будет это выяснить, были ли они вдвоем – медсестра и тетя Люба. Да, наверняка, были!»

Я стала анализировать мой сегодняшний разговор с санитаркой и пришла к выводу, что разоблачением самозванца из органов она занялась не зря. Скорее всего, вчера утром она также как и все клюнула на наживку и сочла своим долгом посодействовать коллегам, а потом рассказала о них своему непосредственному начальству, вот тут-то и выяснилось, что тех двоих спецслужба сюда не посылала. Тетя Люба опростоволосилась и решила себя реабелитировать с моей помощью. Хорошо, что я не поддалась на эту провокацию!

«Кириллова умерла, медсестра сразу исчезла, хирург больше не появлялся, а интерес ко мне остался, – продолжала я выстраивать логическую цепочку. – Значит, они боятся, что я, обладая ясновидением, могу узнать много лишнего... А может быть, они хотят заполучить меня в свои сети?»

Я взвесила и то, и другое предположение. Мне показалось, что они имели равную силу. Чтобы понять, какое из них правильное, надо было знать, каковы цели и задачи этой системы. До таких глубин я еще не докапалась. Возможно, второй выход в астрал прояснил бы много нового, но я отложила его на более позднее время.

Яблоки! Я вдруг вспомнила о них. Это же был какой-то знак, оставалось только расшифровать его. Яблоки могли ассоциироваться с запретным плодом, который ввел Адама и Еву в искушение. Но это был не тот случай. Я вдруг вспомнила русскую сказку о том, как старуха угостила царевну ядовитым яблочком, и мне стало не по себе. Господи! Неужели, они думали, что я такая глупая, что получу передачу неизвестно от кого и без всякой опаски примусь за поглощение этих яблок. Нет, здесь было что-то не то!

Я решила детальней рассмотреть содержимое пакета и вывалила его на пол. Четыре наливных яблока покатились в разные стороны, а еще бумажным вертолетиком на пол упала записка. Я с замиранием сердца подняла ее и развернула.

Глава 16

Мария окинула взглядом аудиторию, и с тревогой отметила, что было много пустых мест. «Неужели, это результат разрушения? Сегодня нет именно тех, кто был подготовлен более других. Им еще предстояла основная кодировка, они могли еще добровольно выйти из клуба, но вряд ли они сообща это сделали... По доброй воле из клуба „Просветление“ выбывают немногие, это те, у кого была сильная самозащита, – мысленно рассуждала Мария. – Таких очень мало. У людей, пришедших сюда, обычно не было пути назад, в прошлой жизни их никто не ждал, а здесь в настоящем у них была я и еще много единомышленников. Они все считают, что их ждет великое будущее... Теперь я скорее поверю, что эта саморазрушающаяся система уничтожила моих „питомцев“, нежели в то, что их ума и сердца на самом деле просветлели, и они решили начать новую жизнь без меня».

Больше всех Марию волновала судьба одного человека. Он был первым мужчиной, который пришел на второе занятие в клуб. Представители сильного пола были здесь очень редкими гостями. Иногда, заблудившись, они все-таки заходили на огонек, но одного сеанса «Просветления» им было достаточно, чтобы разобраться в сомнительности этого предприятия. Одни выходили из зала, даже не дождавшись окончания лекции.

Другие откровенно смеялись над проповедями Марии и выискивали в зале симпатичных бабенок, чтобы предложить им избавиться от одиночества самым простым способом. Естественно, эти мужчины сюда никогда не возвращались.

Юрий Кавадеев был ни из тех, ни из других. Сначала наметанный глаз Марии ошибся насчет этого новичка. Она была уверена, что он не просидит на ее лекции и пяти минут. Он сидел и десять, и пятнадцать... и даже не смотрел на женщин, слушающих Марию. Не смотрел Юрий и на Марию, он был как вещь в себе, задумчивый и загадочный.

В следующий раз на индивидуальном занятии Мария узнала о прошлом Юрия и поняла, что он будет первым мужчиной – постоянным членом клуба. Она привыкла употреблять в разговоре именно такую терминологию – член клуба.

Юрий без утайки поведал ей историю своей жизни, она состояла в основном из черных страниц: родители – алкоголики, коммунальная квартира на восемь семей, друзья, посадившие на иглу, любимая девушка, недождавшаяся из армии... Потом была новая любовь к такой же наркоманке, как и он. Они вместе мечтали «завязать», но Вика не успела и умерла от передозировки. Юрий поклялся на ее могиле, что бросит колоться и сдержал это обещание. Он лечился, но чувствовал, что может снова сорваться. Однажды он стоял на остановке и от скуки читал все подряд расклеенные на столбе объявления. Слова о том, что в клубе «Просветление» он найдет свой истинный путь, запали ему в душу, и Юрий пришел в указанное время по указанному адресу. Он признался Марии, что после первого же занятия почувствовал, что тяга к наркотикам ослабла, и он стал радоваться жизни.

Мария не сразу, но тоже поняла, что стала радоваться жизни как-то по-другому. Юрий, сидящий в зале, ее вдохновлял, она сама не ведала, что говорила иногда только для него. Она забывала о том, что все ее слова лицемерны и лживы, а путь, который она якобы освещала, вел в бездну.

Когда Юрий признался Марии, что он хочет выйти на новый уровень знания, она сказала ему, что он еще не готов и торопиться не стоит. Юрий согласился. А Мария призналась себе, что безумно влюблена в него. Точнее, влюблена в него была не Мария, Мария была лишена способности любить. Это страстное чувство испытывала Татьяна, которая когда-то хотела свести счеты с жизнью, но осталась жива, а теперь по чьему-то злому умыслу находилась в тени чужого имени.

Эти постоянные споры сознания с подсознанием, Татьяны с Марией были порой просто непереносимы, но эта маленькая женщина умудрялась совмещать в себе эти два противоположных начала.

Она несколько раз спасала Юрия от того, чтобы его не зомбировали. И вот сегодня он не пришел. Татьяна верила в то, что с ним ничего не случилось, а Мария предполагала, что он в числе других пал жертвой саморазрушающейся системы.

В том, что этот процесс пошел, она уже нисколько не сомневалась. Деление чисел немного замедлилось, но не прекратилось. Остановить этот процесс мог только один человек, но не тот, кто создал эту систему и придумал код. Даже не тот, кто провоцировал сбой кода и разрушение. Вера Васильевна Кириллова была уже мертва, и ее миссия в этом земном воплощении выполнена. Это был тот человек, кто являлся антиподом. Каждое число, которое олицетворяло его, было магическим. Совокупность всех его чисел и представляла собой антикод, способный сделать перекодировку. Число имени, число даты рождения, число местожительства, все его числа должны были собраться в определенный момент.

Во время последней медитации к Марии пришло откровение, где найти человека, который может сыграть роль такого антикода. Две группы из четырех чисел подходили идеально, только последние четыре числа сдерживали обратный процесс. Это был очень высокий шанс, хотя он и не давал стопроцентных гарантий. Но попробовать стоило!

И Мария, раздираемая внутренними противоречиями, встала на сторону Татьяны и попробовала наладить связь с этим человеком, чтобы спастись. У нее было очень мало времени, на лекцию в клуб нельзя было опоздать. Это было равносильно собственному приговору. Не могла забыть она и об Юрии...

Впервые голос Марии дрожал, слова звучали неубедительно, на глаза наворачивались слезы...

Глава 17

Тетя Люба ненавидела посетителей за то, что они несли в отделение грязь. Это зимой, когда работал гардероб, они переобувались в сменную обувь, да и то некоторые норовили нарушить это правило. Сегодня за день несколько раз принимался моросить дождь, шел он и последние два часа, поэтому полы в коридоре пестрели от следов самых различных размеров. И только то обстоятельство, что эти самые посетители несли больным огромные сумки с провизией, и оттуда кое-что перепадало иногда и ей, слегка смягчало душу тети Любы.

Но сегодня Любовь Петровна была вне себя от гнева. Она принялась орудовать шваброй еще до того, как столпотворение в коридоре кончилось. Она норовила хлестнуть кого-нибудь по ногам грязной мокрой холстиной, и когда ей это удавалось, тетя Люба почти торжествовала. И ни один человек не осмелился сделать ей замечание, потому что каждый посетитель с грязной обувью осознавал, что не прав. В больнице должна быть стерильная чистота!

Тетя Люба хотела особенно насолить тому, кто придет к Ольге Калиновой, например, опрокинуть на него случайно ведро с грязной водой, но Васика она проглядела. Не повезло! Сердце Любови Петровны жаждало мести, но ничего интересного не шло пока в ее седую голову.

Надо сказать, что Тишко отличалась такой мстительностью с детства. Когда она училась в десятом классе, в школе была эпидемия ветряной оспы, болели даже старшеклассники и учителя. Но школу почему-то не закрывали на карантин. В Любином классе первой заболела ее соседка по парте Галя, а через два дня и сама Люба. Это случилось под самый Новый год, и все зимние каникулы Люба провела дома. Она вбила себе в голову, что заразилась именно от Гали и строила планы, как ей отомстить. Любе было невдомек, что у этой болезни большой скрытый период, и они обе заразились ветряной оспой от кого-то другого. План мести созрел и был прост до гениальности. В первый же день, когда Люба пришла после болезни в школу, она незаметно устроила так, чтобы у Гали в портфеле разлились чернила и заляпали все тетради и учебники. Только после этого Люба смогла продолжить дружбу с Галей, а Галя так и не догадалась, чья это была проделка.

С годами характер Тишко становился все авантюрнее. После института ее «пригласили» на работу в одно конструкторское бюро. Там она с легкостью смогла разузнать, чем «дышали» многие его сотрудники. Но вот ее непосредственный начальник оказался «твердым орешком». Он не поддерживал никаких разговоров на посторонние темы, будто на уме у него была только работа. Тишко констатировала факт, что у него полное отсутствие особого мнения по всем вопросам. Ее попросили покапать поглубже.

На одной вечеринке по случаю выполнения годового плана за девять месяцев, Люба попыталась флиртовать с шефом, но он упорно делал вид, что не замечает ее недвусмысленного внимания к своей персоне. Молодая и красивая Любовь Петровна применила к подвыпившему начальнику все свои чары, но безуспешно. Ей даже показалось, что она увидела презрение в его глазах.

Оставлять такое безнаказанным она не могла. Ходили слухи, что жена Анатолия Яковлевича была очень ревнивой, и Люба решила сыграть на этом. Тишко подложила во внутренний карман его пальто фотографию своей студенческой подруги с надписью: «Толечке с любовью от К.» и вымазала каракулевый воротник специально купленной для этого случая помадой. Причем сделала она это тогда, когда их отдел задержался на работе до позднего вечера.

На следующее утро Анатолий Яковлевич пришел на работу чернее тучи и в старом пальто. Оставалось только предположить, что в приступе ревности его жена изрезала пальто, на котором остались следы супружеской измены, на куски. От такого предположения на душе у Любы стало светлее, правда, потом оказалось, что пальто осталось цело, но прошло химчистку.

Много козней состроила на своем веку тетя Люба. Ей самой особенно нравилась ее последняя проделка. В такой же дождливый день ее с головы до ног обрызгала «Волга», и Любовь Петровна, на всякий случай, запомнила ее номер. Тогда Тишко еще не знала, что сможет отомстить невежливому водителю очень быстро. Через несколько дней она увидела по телевизору бегущую строку с информацией о том, что автомобиль «Волга» такого же цвета сбил на перекрестке Ордынки и Садового кольца женщину и скрылся. Просили откликнуться свидетелей. План мести в голове престарелой Миледи возник молниеносно. Она не поленилась выйти поздно вечером на улицу, пройти несколько кварталов и, позвонив по телефону-автомату, сообщить измененным голосом номер обрызгавшей ее «Волги». Наверняка, неосмотрительному водителю пришлось немало времени провести в милиции, доказывая свое алиби.

И вот теперь тетя Люба строила козни против Ольги Калиновой. Если бы она смогла «сорвать зло» на ее посетителе, возможно, она бы и успокоилась. Но чувство неудовлетворенности продолжало стимулировать изобретательность санитарки. Увы, достойного наказания для сумасбродной девчонки, которая позволила морочить голову всей больнице своим несуществующим ясновидением, она никак не могла подобрать.

«Из-за этой пустышки я попала в такой просак. Я бы не стала обещать, что выясню, кто выдавал здесь себя за сотрудника спецслужбы, если бы не была уверена, что ее ясновидение мне поможет, – думала тетя Люба, домывая коридор. – Чем я теперь буду объяснять свое бездействие? Сама я не смогу разузнать ничего!»

Любовь Петровна решила, что надо придумать для Калиновой что-нибудь с магическим уклоном. Когда в начале девяностых Тишко «отошла» от государственных дел, она от скуки увлеклась чтением литературы по магии и биоэнергетике. Нет, всерьез заняться все тем, что там описывали она не собиралась. Ей было просто интересно. Любовь Петровна нахваталась из этих книг всяких специальных терминов, понятий и верила, что это когда-нибудь пригодится.

Теперь тетя Люба решила, что именно такой случай ей и выдается. «Было бы неплохо навести на нее порчу, подбросив какую-нибудь заговоренную вещицу. Надо только выбрать заговор подходящий, что-то такое интересное, со смыслом...»

Тетя Люба напрягла свою память, вспоминая наиболее выдающийся случай, описанный в прочитанных книгах. И в тот момент, когда она выливала из ведра воду, ее, наконец-то, осенило! Санитарка едва не затанцевала в женском туалете канкан. Столь бурному выражению радости помешало лишь то обстоятельство, что осуществить проект будет нелегко.

В одной книге описывался случай, когда на женщину навели весьма своеобразную порчу. Она почувствовала себя беременной, и даже люди вскоре стали замечать ее интересное положение. Женщина сначала недоумевала, потом привыкла к этому состоянию, стала с радостью ждать ребенка. Через положенное время у нее начались схватки, только ребеночка никакого не оказалось.

Тетя Люба поняла, что сама она такого заговора сделать не сможет, но решила, что забежит сразу после работы домой за той книгой, найдет в газете объявление какой-нибудь бабки и тотчас отправится к ней с «заказом».

Постепенно пыл санитарки стал спадать. Она осознала, что тот случай происходил около века назад, в глухой деревне. «А сейчас ведь есть ультразвук! – вспомнила Любовь Петровна. – Долго пребывать в таком заблуждении она не будет. Хотя, какая разница! Ощущения и видимость беременности останутся, пусть понервничает...»

Уже при выходе из больницы Любовь Петровна решила отказаться от этого замысла, Идея, по ее мнению, была очень хороша: «за вымышленное ясновидение – ложная беременность!», но она предполагала участие третьего лица.

Вся прелесть зловредных выходок Любови Тишко заключалась в том, что о них никто не знал, поэтому нельзя было доказать ее причастность к ним. А если бы о них хоть раз знал бы кто-то третий, то обязательно бы проболтался, рано или поздно. «Нет, надо придумать что-то другое, то, что я смогу провернуть сама», – твердо решила тетя Люба.

Ее взгляд упал на лоток с фруктами. «Какие красивые яблоки», – подумала Любовь Петровна и даже подошла к лотку.

Глава 18

Я несколько раз пробежала глазами содержимое записки, но от этого ничего не прояснилось. Зазвенел мобильник, и этот почти родной звук заставил меня вздрогнуть.

– Слушаю.

– Ольга, привет, – сказала Даша. – Как у тебя дела?

– Никак, – ответила я, продолжая думать о записке.

– Ольга, мне сейчас позвонил Петя и сказал, что снова задержится...

– Даша, ты стала чересчур ревнива, – оборвала я подругу. – Ты прекрасно знала, какая у него профессия, нет, даже не профессия. Опер – это диагноз! Вспомни сериал про ментов. Кстати, твой красавчик так похож на одного из героев!

– Да, – подтвердила Даша, но не о том речь. Петя позвонил мне и сказал, что задержится потому, что его вызывают в прокуратуру. И знаешь зачем?

– Нет.

– Затем, что он интересовался твоей Кирилловой...

– Что? – удивилась я. – Только этого не хватало!

– Ольга, он сказал, что попробует отболтаться... Скажи, а у тебя как дела продвигаются?

– Никак. Она ночью умерла...

– Да? – выдавила из себя Даша и замолчала.

Я поняла, что она очень волновалась за Петра. Мне хотелось ее успокоить, что все обойдется, но я чувствовала, что неприятности только начинаются. У меня не было никакой уверенности в том, что он сможет как-то правдоподобно объяснить в прокуратуре свой интерес к Вере Васильевне. Я вспомнила предположение Андрея Вадимовича о том, что лжемедсестра могла помочь Кирилловой уйти из жизни. Если вкрытие показало, что это так, то подозревать будут всех, в том числе и Петра Костюкова. Выходило, что я его подставила.

– Да, я не хотела... я не думала... не знала, – мямлила я в свое оправдание.

– Чего не хотела, не думала, не знала? – удивилась Даша.

– Ты мне что-то недоговариваешь?

– Я сама ничего не знаю. Но я думаю вот что... Пусть он меня не выгораживает, ничего не выдумывает, а то себе хуже сделает. Я кашу заварила, я и буду ее расхлебывать...

– Неужели, все так серьезно?

– Не знаю, но если в прокуратуру вызвали, то, наверно, не шуточки... Даша, я тебя очень прошу, как Петр вернется, ты у него сразу все расспроси, а потом перезвони мне, ладно?

– Слушай, подружка, – обиженно сказала Даша. – сама ничего не хочешь рассказывать, а меня просишь, чтобы я приподнесла тебе всю информацию на блюдечке...

– Да, поверь мне, Даша, мне нечего тебе рассказать. Я как была в полном неведении, так и остаюсь. Вокруг меня что-то происходит, но я не могу понять что.

– Что именно? – не унималась Даша.

– Цифры. Я видела в астрале какие-то цифры, много... Они были сгруппированы по четыре числа... Они делились... Я решила, что это код к зомби. Да, у Кирилловой был зомбирован мозг...

– Да, числа применяются при кодировке, – подтвердила Даша, она как профессиональный психолог, знала об этом.

– Но это еще не все, Даша. Мне недавно принесли передачку – пакет с яблоками и запиской. В ней были одни цифры. Три группы по четыре числа и последние четыре обведены в кружок...

– Только не говори, что тебя хотят тоже зомбировать.

– Не думаю. Я не чувствую, чтобы от этих цифр исходила какая-то угроза. Я думаю, что в них какое-то предупреждение. Еще я видела женщину в коридоре, она заметила меня и сбежала вниз, а где-то минут через десять медсестра принесла пакет, его передала санитарка... То есть, узнать от кого презент я не смогла.

– Ольга, я думаю, что ответ надо искать в нумерологии.

– Я тоже так подумала, но все, что я знаю о ней, это только название.

– И я в ней очень-то не разбираюсь, – призналась Даша. – Знаешь, Ольга, я завтра куплю книжку и принесу тебе.

– Это отличная идея, – согласилась я. – Хорошо, что ты заставила меня рассказать об этой записке.

Мы перебросились с Дашей еще несколькими предложениями, и она отключила телефон. Мы болтали больше десяти минут, и я подумала о том, что если бы входящий звонок не был бесплатным, то мой баланс закончился бы на третьей минуте. За четыре скучных дня в больнице я проговорила почти столько, сколько мне обычно хватает на месяц. «Придется кого-нибудь попросить, чтобы купили мне новую карточку, – подумала я. – Оставаться здесь без мобильной связи нельзя, да и просто опасно!»

Я стала всматриваться в цифры на записке, но они мне ни о чем не говорили. Это было очень похоже на отгадывание перевода слов, написанных на незнакомом иностранном языке. Пособие по нумерологии представлялось мне чем-то вроде словаря, но, к сожалению, его под руками не было.

Я продолжала всматриваться в цифры, где-то за ними снова появился портрет женщины. Теперь я не сомневалась, что видела в коридоре именно ее. Она просила о помощи, но не говорила, что я должна делать. «Неужели, она не могла рассказать все толком при встрече? Чего она испугалась? Почему убежала?» – эти вопросы не давали мне покоя.

Мне казалось, что числа были уже не только написаны на клочке бумаги, но и жили во мне, они были частью меня, и без них я не была сама собой – Калиновой Ольгой Антоновной. Я была почти уверена, что какое-то число – это код моего имени. Но что означали другие?

Особенно мне не давали покоя те четыре числа, что были обведены в кружок. У них была совершенно другая энергетика. Нет, не отрицательная, а слабая. Казалось, что между ними и мной была стена, и энергия этих чисел, проходя сквозь эту стену, становилась во много крат слабее.

Интуиция подсказала мне, что я мало внимания уделяла женщине, портрет которой почти весь день маячил перед моим «третьим глазом». А ведь в людях я разбиралась гораздо лучше, чем в числах.

Едва я так подумала, как портрет из расплывчатого стал более отчетливым, увеличился в своих размерах настолько, что кроме него я уже ничего не видела и не слышала. Да, эта женщина передавала мне информацию! «И как это я, обладая исключительными экстрасенсорными способностями, только сейчас поняла, что она налаживала со мной канал магической связи! Голубой фон, на котором был ее портрет и знак белой молнии должны были сразу привлечь мое внимание, а я почему-то это проигнорировала, – ругала себя я, но все-таки нашла себе оправдание. – На меня столько всего свалилось, что я не успевала перерабатывать информацию. Теперь-то, я надеюсь, многое прояснится».

Я настроилась на прием информации...

* * *

Тетя Люба стояла около лотка с фруктами и думала о том, что его хозяин выбрал очень выгодное место для своей торговой точки. В любое время года и в любую погоду апельсины, яблоки и бананы пользовались спросом, потому что идти в больницу к родственникам, сотрудникам и просто знакомым с пустыми руками никак нельзя.

– Покупайте яблоки, вот только на витрине и остались, – с воодушевлением сказала продавщица, видимо, вполне довольная сегодняшней выручкой.

– Нет, спасибо, я груши хотела, а у вас их нет, – отозвалась Любовь Петровна и пошла дальше, радуясь своей шутке.

Ей ни к чему было тратить деньги на то, что ей давали почти каждый день бесплатно. Если санитарка и подходила к этому лотку, то лишь для того, чтобы поинтересоваться ценами. В отличии от покупателей высокие цены на фрукты ее радовали, а низкие вызывали презрение. «Дорогие нынче яблочки, – подумала тетя Люба, заглядывая в свою сумку. – Значит, я не зря судно весь день больной из пятой палаты носила. А вот Калинова вчера дешевые апельсины мне подсунула, зато с таким видом, будто облагодетельствовала... Что же придумать для нее такое, чтобы всю жизнь помнила?»

С этой мыслью Миледи, жаждущая мести, села в автобус, проехала несколько остановок и, думая о том же, вышла из автобуса. Впервые злопамятная Любовь Петровна Тишко чувствовала свою несостоятельность перед глупой, по ее мнению, пустышкой, ничего не понимающей в жизни, а потому не умеющей «снимать сливки» в любой жизненной ситуации.

* * *

– Пронесло, – сказал Петр Даше, открывшей ему дверь. – Я даже сегодня раньше, чем обычно...

Дашины губы оказались слишком близко к его губам, поэтому он перестал говорить и жадно прильнул к ним. День выдался не из легких, но остаток вечера и ночь обещали быть жаркими. Даша первой высвободилась из объятий, ей нетерпелось узнать подробности разговора в прокуратуре. Но, будучи профессиональным психологом, она понимала, что не станет задавать свои вопросы, не накормив Петра сытным ужином.

Надо сказать, что впервые Даша увлеклась кулинарией, когда Костюков переселился к ней, и она почувствовала себя почти замужней женщиной. За последние два месяца она ни разу не приготовила одинакового блюда, хотя, Костюков не отличался особой привередливостью к пище. Он любил макароны с сосисками, по крайней мере, так утверждал он сам. И Даша даже в это нехитрое блюдо старалась каждый раз внести изюминку. Она готовила самые невероятные соусы, никогда не покупала одинаковых по форме макаронных изделий, и даже сосиски нарезала то «елочкой», то «колечками», то «столбиками».

Но сегодня на ужин были куриные желудки, тушеные с овощами, и картофельное пюре. После второй тарелки Петр предположил, что, возможно, это блюдо повкуснее дежурных сосисок. Даша разомлела от счастья и забыла о своей подруге.

Петр сам напомнил об Ольге, когда Даша перемыла посуду и присоединилась к просмотру сериала.

– И кто только такие сценарии пишет? – с усмешкой сказал Костюков. – Так далеко от реальности. Да, кстати, хорошо, что следователем прокуратуры оказался мой однокашник. Он поверил мне на слово, что я просто удовлетворял любопытство милых дам. Но ты, Дашенька, все-таки скажи своей подружке, чтобы не лезла в эту историю, там много темного...

– Что именно? – тотчас спросила Даша и пожалела, что проявила крайнюю заинтересованность.

Петр сделал вид, что не расслышал ее вопроса, потому что заинтересовался перестрелкой в фильме. Девушка убедилась в том, что допустила оплошность. Костюков был не из тех, кто любил дома рассказывать о милицейских буднях. Наверняка, он уже жалел, что пошел вчера у нее на поводу и стал разузнавать о Кирилловой.

Даша догадывалась, даже если сказать Петру, что Ольга уже с «головой влезла» в эту историю и не успокоится, пока не распутает это дело, он не проронит больше ни слова. Костюков не сомневался в экстрасенсорных способностях Калиновой, ему довелось в них убедиться, но он недолюбливал Ольгу, считая ее искательницей приключений, способной сбить Дашу с пути.

«И он в этом прав, – подумала Даша. Ольга ищет приключения и находит их, но иначе она жить не может. Она всегда там, где надо кого-то спасать от колдунов и черных магов. Однажды она спасла и меня... Петр не знает об этом... И я ему ничего не скажу... Ничего, даже то, что завтра я не только не буду отговаривать Ольгу заниматься ее расследованием, но и стану активно помогать ей, это будет моим маленьким женским секретом».

А Петр на самом деле даже и не предполагал, что Даша не раз пускалась вместе с Ольгой в различные рискованные предприятия, именуемые на их языке «охотой на ведьм», и завтра собиралась бегать по магазинам вовсе не за продуктами, а за пособием по нумерологии.

Сериал они досматривали молча...

Глава 19

«Вера – первая жертва. Нам всем суждено погибнуть, нас много, мы все в одной цепочке... Я не хочу умирать... Я знаю, что ты можешь нас спасти. В тебе заложен антикод, ты можешь остановить саморазрушающуюся систему. Надо успеть до того, как все числа приведутся к единице. Этого не произойдет, если ты активизируешь последние четыре числа своего антикода. Торопись, времени очень мало,» – я так отчетливо слышала эти слова, будто эта женщина находилась в палате и в полный голос говорила мне это.

Когда то же самое слово в слово я прослушала во второй и в третий раз, это стало похожим на прокручивание магнитофонной записи. Я поняла, что осознала всю важность возложенной на меня миссии, поэтому сеанс магической связи надо было выключить. Я усилием своей мысли стала двигать портрет на голубом фоне все дальше и дальше от себя. Изображение становилось меньше и более расплывчатым, а голос все тише и тише. Наконец, лицо превратилось в крохотную точку на потолке и вылетело за пределы этого здания. Голос растаял в тишине палаты.

Я посмотрела на числа, обведенные в кружок. «Легко сказать – активизировать, но как? – недоумевала я. – Те же числа встречаются и выше, но как понять, когда и что имеется ввиду? А ведь надо спешить! Это единственное, что я знаю наверняка...»

Я почувствовала, что точка в районе межбровья начала ныть, я попыталась помассировать ее рукой, но от этого ощущения только усилились. Я вспомнила, что именно в этой точке хирург прикасался сверлом своей дрели. Характерный зудящий звук раздавался в моих ушах, и мне показалось, что я начинаю сходить с ума. Я испытывала жуткое чувство страха, еще было не совсем темно, но я уже боялась наступающей ночи, я боялась встать с постели и подойти к выключателю, чтобы зажечь свет. Я сжалась в комок и, как затравленный зверек, смотрела на дверь, ожидая, что она откроется и произойдет самое худшее... Темнело довольно быстро. Холод сковал мое тело, зубы стучали, а вытаращенные глаза, не моргнув, смотрели на дверь. Нет, я никого не ждала, но я боялась, что за мной придут...

«Как я могла довериться этой женщине! Она же ведьма, воплощение зла, на ее лице печать Антихриста! Почему я сразу этого не поняла, не распознала обман? – спрашивала я себя. – На ней была маска! Эта женщина, у нее два лица и два имени. Она уже не принадлежит сама себе. И ей, действительно, угрожает опасность! Но опасность угрожает и мне, и в этом виновата она... Нет, я больше этого не вынесу!»

Боль в межбровье стала нестерпимой... За окном раздался звук, похожий на выстрел. Я совсем забыла про окно, что оттуда тоже можно ожидать угрозы. Я резко перевела взгляд налево. «Боже, это был отвлекающий маневр!» – пронеслось в моей голове, потому что дверь открылась и вспыхнул яркий свет. Я зажмурилась, втянула голову в плечи и закричала, что было мочи: «Нет!»

Горячая рука дотронулась до моего лба.

– Что случилось? – спросил испуганный голос.

Я открыла глаза, сама не понимая, что со мной произошло. Не было ни боли в межбровьи, ни страха, было только чувство неловкости.

– Что случилось? – повторил Александр Геннадиевич. – Ты опять выходила в астрал?

Я почувствовала себя провинившейся школьницей и одновременно осознала, что со мной произошло. После магической связи с женщиной, приславшей мне числовую записку, я вошла в транс и испытала то, что грозило ей и еще многим, о которых она говорила. Я была почти уверена, что угроза состоит в трепанации черепа и последующем зомбировании. Я уже дважды во время транса доходила до одного и того же момента и оба раза, когда страх достигал кульминации, меня приводили к реальности.

Я думала об этом, не пытаясь что-то объяснить Голявину. А он напряженно ждал, переминаясь с ноги на ногу. Я решила: «Сейчас он еще что-нибудь спросит, все равно что и я расскажу ему все сначала». Но он молча пожал плечами, повернулся к двери и собрался уходить. Я так долго его ждала, я так много хотела ему сказать, а он, не успев прийти, сразу же уходит!

Я не могла этого допустить, поэтому крикнула:

– Куда вы уходите? Почему вы меня бросаете, точнее уже бросили? Вы не хотите не лечить меня, ни просто посидеть со мной, когда я в таком состоянии! Я вас совсем не понимаю! Ну, поговорите же со мной...

Последние слова я произнесла почти шепотом. Голявин, разумеется, остановился и растерялся еще больше. То, о чем мне не хватало времени подумать, теперь яснее ясного говорило мне моими не сверх, а самыми естественными чувствами. Нервная дрожь сменилась усиленным сердцебиением и горячим румянцем на щеках. Пожалуй, если бы он снова развернулся и ушел, я бы не стала больше его задерживать.

Алксандр Геннадиевич сел на край кровати, чего раньше никогда себе не позволял, и произнес:

– Ольга, нельзя же жить одними паранормальностями, тем более, если это вредит здоровью. Мы стараемся сделать все возможное, чтобы не было никаких осложнений, а вы пренебрегаете всеми нашими рекомендациями. Но вы, видно, совсем не бережете свое здоровье. Посмотрите на себя, до чего вас довели эти безрассудные прогулки по астралу...

– До чего? – не своим голосом спросила я.

– До навязчивых страхов... вы... вы вслух разговариваете сами с собой и пугаетесь звуков и даже теней. Никакое лечение не пойдет на пользу, если, если...

– Так что же если?

– Если постоянно доказывать, что у вас есть паранормальные способности. Это никому не нужно ни вам, ни мне. Да, для моей диссертации нужны примеры, подтверждающие мою гипотезу о том, что экстрасенсы выживают, получив даже смертельную травму... Это я вам на простом языке объясняю... Можно сказать еще так... Чем выше энергетический потенциал был у больного до травмы, тем быстрее будет идти выздоровление...

– Я вас поняла! – почти крикнула я. – Вы, Александр Геннадиевич, потеряли ко мне интерес, потому что я перестала являть собой живой пример, подтверждающий вашу «дурацкую гипотезу». Ну не идет мое выздоровление так быстро, как вам этого хотелось. Интересно, на каком основании вы, вообще, судите о моем здоровье? Неужели, анализы мочи и электрокардиограмма могут судить о том, в каком состоянии у меня мозги? Лично я здесь совсем никакой связи не вижу.

Я заметила, что Голявин, стал улыбаться. «Интересно, что его так веселит? – недоумевала я. – Наверно, я со всех сторон выказала себя полной дурой. Теперь он снова стал разговаривать со мной на „вы“, чтобы увеличить между нами дистанцию».

– Чему вы улыбаетесь? – едва не плача, спросила я.

Александр Геннадиевич мгновенно стал серьезным. Мне казалось, что мое сердце выпрыгнет из груди. Странная мысль пришла мне в голову: «Если бы сюда сейчас кто-нибудь зашел и увидел доктора на моей кровати, как бы он оценил обстановку? Надеюсь Голявин не вскочил бы с койки. Это было бы по-мальчишески глупо».

– А хотите кофе с молоком? – вдруг спросил он.

– Хочу, – не задумываясь, ответила я. – Только без молока.

– Вот от крепкого кофе вам как раз надо воздержаться... И потом, у меня пакетики только «три в одном»: кофе, сахар и сливки.

– Хорошо, я согласна, – покорно сказала я.

А сама подумала, что согласилась бы даже на кипяченое молоко без всякого кофе, на какой-нибудь суррогат из желудей и цикория и даже...

Мне хотелось узнать Александра поближе, поговорить с ним о чем-нибудь другом, только не о моем сотрясении мозга и не о моих экстрасенсорных способностях. Я, в сущности, совершенно не знала, что он за человек. Но по тому, что у него всегда был один и тот же светло-зеленый цвет ауры, можно было предположить, что у него спокойный, уравновешенный характер и что его трудно вывести из себя.

– Тогда я закончу обход, поставлю чайник и потом мы будем пить кофе, – как-то по-приятельски сказал Голявин и вышел.

Я с замиранием сердца смотрела ему вслед и боялась, что он не вернется. Меня посетила шальная мысль о том, что никакого кофе не будет, что Александр просто нашел хороший предлог, чтобы скорее избавиться от меня. «Завтра он скажет, что кому-нибудь из больных было плохо, он долго суетился около него, а обо мне забыл», – такую мрачную картину рисовала я в своем воображении и постоянно поглядывала на часы. Естественно, мне казалось, что время шло медленно, где-то в пропорции: одна минута за пять.

Когда прошло пятнадцать минут, я решила выйти в коридор и там встретить Голявина, но какая-то неведомая сила остановила меня от этого безрассудного поступка. «Не будь слишком навязчивой, – сказал мне внутренний голос. – Если он обещал, то обязательно придет». Мне было нечем возразить самой себе, оставалось только сидеть и ждать.

Я достала косметический набор с зеркальцем, и сразу же закрыла его, едва увидела свое отражение. Я убедилась в том, что выглядела ужасно, но меня это почему-то не слишком огорчило. Мое внутреннее состояние волновало меня гораздо больше. Я поняла, что ради Голявина я могла бы пожертвовать своей независимостью, которой так дорожила! Я не могла даже объяснить, что именно мне в нем нравилось. Я еще раз отметила, что практически ничего не знала о нем, кроме того, что он не женат. Это сказал мне Андрей Вадимович, но разве можно было доверять этому бабнику! Моя следующая мысль исходила откуда-то из области сердца: «Александр Геннадиевич – живой человек, у него нервная работа, возможно, он снимает стрессы, пускаясь во все тяжкие... Нет, даже, если бы я узнала наверняка, какой аморальный образ жизни он ведет в свободное от работы время, это бы не изменило моих чувств к нему...»

Я пыталась сформулировать сама для себя, что такое любовь, и понять, это ли чувство испытывала я. Только, когда он вошел без колпака на голове и с электрическим чайником в руках, я задала себе не менее важный вопрос: «Как он относится ко мне?»

Александр Геннадиевич достал из кармана два одноразовых пластмассовых стаканчика и два пакетика кофе.

– Ложки забыл, – посетовал он и хотел было снова удалиться, но я остановила его.

– У меня есть и, кажется, две.

Ложки, действительно, нашлись в моей тумбочке, одна пластмассовая от йогурта, который мне приносили сотрудники, а другая обычная алюминиевая. Голявин долго рассматривал и ту, и другую. Я подумала, что он проверял их на стерильность. Слава богу, обе были чистыми. Наконец, он остановил свой выбор на казенной чайной ложке, засыпал содержимое пакетика в один стакан, добавил чуть-чуть кипятка и стал ложкой размешивать кофе со сливками. У него так ловко это получалось, будто он работал не в больнице, а в кофейне. Я откровенно разглядывала его лицо, его руки так, будто хотела запомнить все мельчайшие детали и написать портрет.

Я впервые видела Александра без высокого белого колпака. Светло-русые волосы были очень коротко подстрижены, а со лба к темени наметилась залысина. Эта деталь даже делала Голявина старше. Теперь я была почти уверена, что он перешагнул за тридцатник. Глаза были карими, что редко встречалось у блондинов, а вот усы – темно-русыми, небольшими, не выступающими за уголки губ.

Наконец, Голявин перестал делать рукой энергичные круговые движения, добавил воды и сказал:

– Это тебе.

Затем он принялся проделывать то же самое со второй порцией кофе со сливками. Движения руки были четко отработанными, мне показалось, что он даже считал про себя до определенной цифры. Я решила, что как-нибудь попробую сделать также.

За все это время Александр Геннадиевич не взглянул на меня ни разу, а мой пристальный взгляд к его лицу нисколько не смущал его. Только сделав первый глоток, он посмотрел мне прямо в глаза и спросил:

– Ну как?

Я заглянула в свой пустой стаканчик, содержимое которого я выпила залпом. Оно мягко легло на голодный желудок. У меня всегда, когда я занималась расследованиями, пропадал аппетит, и я сбрасывала два-три килограмма.

– Вкусно, – похвалила я.

Крепкий черный кофе, без которого я не могла жить, стоял с этим напитком совершенно в другом ряду и сравнивать их было нельзя. Но не отдать дань проявленному ко мне вниманию, я считала неприличным.

– Очень вкусно. Кто вас этому научил? – спросила я для поддержания разговора.

– Матушка, – ответил он, и я поняла, что Голявин бессовестно соврал.

Мое разыгравшееся воображение уже представляло его этаким бабьим угодником, приносящим дамам кофе в постель. Нет, это была еще не ревность, хотя, может быть уже и она.

– Эти цветы как называются? – неожиданно спросил Александр. – Похожи на искусственные, но я знаю, что они настоящие и жутко дорогие...

– Герберы, – ответила я. – Но если честно, я люблю розы...

– А ваш друг об этом не знает? – с издевкой спросил Голявин.

– Васик-то? – непринужденно переспросила я. – Нет, не знает. Ему и не нужно это знать... Да, так мы на «ты» или на «вы»?

– Да как хотите?

– Я думаю, что поздним вечером наедине пьют кофе со сливками те, кто обращаются друг к другу на «ты». Но когда настанет утро, и доктор будет мерить давление и слушать свою пациентку, он должен обращаться к ней исключительно на «вы».

Голявин сдержанно улыбнулся и снова спросил:

– Так почему Васику не нужно знать, какие ты любишь цветы?

– Потому что это – Васик! И этим все сказано. Если я ему это скажу, он все равно забудет и купит тот букет, который дороже.

– Так, значит, вот надо каким быть, чтобы понравиться девушке, которая смотрит на всех «тремя глазами»? – витиевато спросил Голявин, желая уточнить суть наших отношений с Васиком.

– Нет, Нина, его жена, смотрит на него двумя глазами, а что касается меня, то слово «понравиться» здесь неуместно...

– А какое уместно?– продолжал уточнять Александр.

– О, да это уже допрос с пристрастием! – пошутила я.

– Еще с каким, – ответил доктор.

Наш разговор и дальше носил характер легкого флирта, будто мы сидели где-нибудь на лавочке в сквере, а не в больничной палате. Я несколько раз пыталась подбросить для обсуждения тему о паранормальностях, но Голявин ловко от нее уворачивался. Даже когда я напрямую спросила, откуда у него такой интерес к больным с экстрасенсорными способностями и почему тема его диссертации затрагивает эту проблему, Александр Геннадиевич ничего мне не объяснил. Такая загадочность только разжигала мои чувства к нему, но, в конце концов, я была вынуждена оставить биоэнергетику и магию в покое.

Я решила, что все равно до завтрашнего дня, пока Даша не принесет мне пособие по нумерологии, я не смогу ничего предпринять для активизации последних четырех чисел антикода.

Едва время «перешагнуло» за полночь, Голявин сказал мне:

– Тебе надо выспаться.

– Но я не хочу спать! – возразила я.

– Надо, – произнес он тихо, и в то же время безоговорочно. – Иначе снова проспишь утренний обход, а я не смогу тебя защитить.

Только после этих слов я сообразила, что если у Александра сегодня ночное дежурство, то завтра весь день его не будет в больнице. Это обстоятельство стало казаться мне невосполнимой потерей.

– А меня завтра не выпишут без тебя?

– Нет, воскресенье – не выписной день, – успокоил меня доктор и, пожелав спокойного сна, направился к выходу. Я смотрела ему вслед, уверенная в том, что засну сладким сном, что меня не будут мучить кошмары, спровоцированные впечатлениями от последнего астрального путешествия сеанса магической связи с незнакомой женщиной. Так и случилось. Я быстро провалилась в небытие и наступил полноценный сон. Отдыхало не только мое сознание, но и подсознание, потому что я не давала ему никаких установок и не ставила перед ним никаких вопросов. Я заснула счастливой и влюбленной.

Глава 20

Мария вернулась домой поздно, почти к полуночи. У нее снова была только одна ночь, чтобы определиться в своем выборе и принять судьбоносное решение. Нет, это в темное время суток она не собиралась снова заняться медитацией. Она совсем не хотела быть Марией, она находилась в смятении и запуталась в собственных именах, чувствах и в жизненных предназначениях...

Мария чувствовала, что ее сегодняшнее выступление в клубе было провальным. В зале присутствовало несколько человек, и вряд ли ее дрожащий неуверенный в себе голос мог убедить их в том, что она может открыть им их истинный путь, что благодаря ей наступит просветление, и они познают счастье. Эти слова, конечно, были сами по себе красивыми и многообещающими, но сегодня в них была вложена совсем другая энергетика – сомнение, страх перед будущим и потеря любимого человека.

Когда члены клуба стали расходиться, Мария даже желала в тайне того, чтобы в следующий раз никто не пришел сюда. Но не потому что саморазрушающаяся система, частицами которой они уже были, достала бы и раздавила их своей «костлявой рукой», а потому, чтобы им вдруг на самом деле удалось прозреть и вырваться из этого опасного замкнутого круга.

На улице она увидела Его машину и мгновенно поняла, что ей самой вырваться из замкнутого круга не удастся. Сначала она решила сделать вид, что не заметила серебристый автомобиль, завернуть за угол и броситься бежать, куда угодно, лишь бы избежать этой встречи. Но дверь машины открылась и Он недвусмысленно помахал ей рукой. Не заметить этого было невозможно, и Мария, стараясь скрыть внутреннюю дрожь, шагнула в Его сторону.

Хлопок закрывающейся за ней дверцы автомобиля, ассоциировался в голове Марии с будущим, свободный вход в которое, был теперь для нее закрыт. Уверенность в том, что женщина в больнице успеет включить антикод, была слишком маленькой. «Надо максимально тянуть время», – приняла единственное возможное для себя решение Мария.

– Я видел, что твои ряды редеют, – сказал Он, еще не включив зажигание.

– Да, сегодня было совсем мало народу, – подтвердила очевидный факт Мария. – Сама удивляюсь...

– Да черт с ними! Я хочу поговорить о нас с тобой, – сказал Он и посмотрел на ее реакцию!

Мария вздрогнула от такой неожиданной постановки вопроса, а Он, похоже, такой реакции и ожидал.

– Да, именно о нас с тобой. Все-таки мы очень подходим друг к другу, не случайно жизнь дважды сводила нас вместе...

– Ты же обещал, что никогда не будешь говорить о нашем прошлом, – сказала Мария, не глядя на своего бывшего мужа. – Ты внушал мне, что пережил боль потери, что смерть Аленки сделали тебя другим человеком, и что теперь меня ты воспринимаешь иначе...

– Так оно и есть, – отозвался Анатолий. – Мы оба стали другими... Ты прошла все мои проверки, и я понял, что могу доверять только тебе... Да, в свое время мне пришлось надавить на тебя, но это только для твоего же блага... Я думаю, что ты оценила все прелести нашего сотрудничества, да?

– Почему мы никуда не едем? – в свою очередь спросила Мария, оставив вопрос своего шефа без ответа.

Анатолий включил зажигание, нажал на газ, и автомобиль тронулся с места. Татьяна-Мария сразу же пожалела о том, что задала этот вопрос. Теперь ее волновало, куда они едут и боялась, что оттуда ей не суждено будет вернуться. За те годы, что они прожили врозь после развода, они, действительно, очень изменились. Второй раз Анатолий возник на ее пути в очень неподходящий момент. Она, наконец-то, нашла себя и свое место в жизни, а Он появился и все переиграл. «И как я могла поддаться на Его шантаж? – ругала себя Мария. – Он говорил, если я откажусь, то Он расскажет моим престарелым родителям, что я сознательно убила Аленку. Он стал настоящим монстром и, пожалуй, смог бы убедить их в этом. Он нашел мои самые слабые места – память о дочери и спокойствие единственных близких людей – мамы и папы... нет, оправдывать себя я тоже не имею право!»

– Что ты теперь хочешь предложить мне? – строго спросила Мария.

– Ты должна знать, что нам угрожает опасность...

– Но утром, ты сказал мне, что Вера умерла, и ее тайну никто не узнает?

– Вера – это только начало, сегодня еще двое наших подопечных попали в криминальную хронику... Мы стали терять самые «золотоносные жилы»...

Мария впервые отвела взгляд от пространства за лобовым стеклом, повернула голову и посмотрела на Анатолия. Он понял, что заинтересовал свою попутчицу.

– Несчастные случаи, произошедшие со всеми троими были бы вполне рядовыми, если бы не одно обстоятельство – у всех троих были «дырки во лбу». Три подобных случая – это уже никак не роковое совпадение, это закономерность, поэтому ищейки будут искать ту клинику, где делали трепанацию черепа. Я рассказываю тебе все, как есть, потому что доверяю тебе, память о нашей дочери многое значит! – эти циничные слова больно укололи Татьяну в самое сердце. – Есть только один выход – пожертвовать всем, что с таким трудом создано, и уехать за границу, благо средства позволяют. Я предлагаю тебе поехать со мной, мы сможем начать новую жизнь: ты и я. Хочешь, мы возьмем на воспитание девочку, мы снова назовем ее Аленкой, мы будем оберегать каждый ее шаг, Аленка – вторая никогда не узнает, что такое сквозняки и купание в холодной речке, потому что мы будем жить там, где всегда тепло...

– А если она вдруг заболеет, то ты не будешь заниматься самолечением, а позволишь обратиться за помощью к самым лучшим врачам?

Татьяна, преодолевая душевные муки, зло язвила, но Анатолий не понял этого. Он по-прежнему считал Татьяну-Марию глупой пигалицей, обработать которую для него – плевое дело.

Он продолжал давить на ту же струну, которая год назад помогла ему создать из Татьяны – Марию. Анатолий не знал ни одной причины, которая бы позволила этой маленькой некрасивой женщине отказаться от его заманчивого предложения.

А такая причина была! Татьяна вспомнила о Юрии. Она любила этого парня и готова была пожертвовать собой ради его спасения. Сейчас для нее было совсем неважно, что он лет на десять моложе ее и что нет никакой уверенности в том, ответит ли Юрий ей взаимностью, особенно если узнает истинные цели и задачи клуба «Просветление».

– Да, я очень хочу иметь ребенка, девочку,– сказала Мария. – Мой возраст, он уже не оставляет мне никаких шансов... Твоя идея об усыновлении очень хороша.

– Я знал, что ты согласишься. Я всегда считал тебя очень умной, не зря мы познакомились в библиотеке. Помнишь, нас интересовали одни и те же книги?

Татьяна-Мария заставила себя забыть об этом, но теперь, чтобы сбить Анатолия с толку, сказала:

– Помню.

Анатолий остановил машину, и Мария увидела, что они подъехали к ее дому. Она с ужасом подумала, что Он пойдет с ней. Нет, она боялась даже не интимной близости с ненавистным ей человеком, ей вдруг показалось, что Он убьет ее в собственной квартире. Она не могла Ему верить, в Его предложении явно скрывался какой-то подвох. Татьяна-Мария вспомнила охранное магическое заклинание и трижды про себя повторила его.

– Тебе хватит одной ночи, чтобы собраться? – спросил Анатолий.

– Хватит. Что я должна взять с собой? – боясь выдать себя, спросила Мария.

– Самый минимум: документы, деньги, драгоценности, да, последнюю фотографию Аленки не забудь... Завтра мы съездим на ее могилу, а потом в аэропорт...

Татьяна проглотила подкатившийся к горлу комок и покорно ответила:

– Хорошо.

– Завтра в десять я буду ждать тебя здесь.

Мария боялась ехать на лифте, ей казалось, что он обязательно свалится в шахту. Потом, прежде чем открыть дверь собственной квартиры, она внимательно осмотрела ее, нет ли где взрывного устройства. Преодолевая усиливающийся страх, она перешагнула через порог и с опаской включила свет. «Нет, Он считает меня податливой безмозглой дурой, которая снова пойдет у Него на поводу, – адаптировавшись в родных стенах, подумала Татьяна-Мария. – Он уверен в том, что я завтра утром выйду к нему, готовая шагнуть в бездну, но я не доставлю Ему такой радости. Несомненно, Он узнал, что Его система стала разрушаться... Но зачем ему я? Что он хочет со мной сделать: зомбировать, убить или взять с собой за границу, чтобы там начать все сначала? Наивный. Он не понимает, что разрушающая волна достанет нас в любом уголке земного шара! Или понимает, и на уме у него совсем другое?»

Терзаемая самыми смелыми предположениями, Мария решила, что ей надо исчезнуть из дома до того, как Он подъедет за ней. Отдаваться в Его руки, было по мнению Марии, верхом неблагоразумия. Она задалась вопросом, куда ей отправиться. «Ехать за город к родителям? Нет, там он меня найдет сразу! – думала Татьяна. – В моей картотеке есть адрес Юрия, может поехать к нему? Тоже не вариант! Это я должна ему помочь, если еще не поздно, а не он мне».

Мысль о том, чтобы снова заявиться в больницу к той женщине, ясновидящей, которой она отправила записку с числами антикода, была очень хорошей, но, в то же время, очень рискованной.

Во-первых, Мария предполагала, что Анатолий может ее выследить, и тогда все надежды рухнут. А во-вторых, Мария ее боялась...

Приступая к медитации, она хотела узнать, кто из посвященных в страшную тайну зомбирования одиноких и запутавшихся в жизни людей, хотел бы и мог включить самозащиту всей системы. Откровение, снизошедшее на Марию было слишком неожиданным: помочь могла бы совершенно посторонняя женщина, правда, наделенная сверхъестественными способностями, включая ясновидение, и по странному стечению обстоятельств оказавшаяся в той же больнице и в том же отделении, где и Вера Васильевна Кириллова. В подсознании Марии отчетливо запечатлелся портрет женщины со светящейся точкой посередине лба, в области шестой чакры. Это говорило о самом настоящем ясновидении, с которым «третий глаз», хирургическим путем открываемый для глубокого зомбирования, не имел ничего общего.

С одной стороны, Мария обрадовалась, что ясновидение подскажет, как надо воспользоваться антикодом, но с другой стороны испугалась, что ее причастность к преступной системе станет явной. Тем не менее, хозяйка клуба «Просветление» пришла в больницу, решив, что поступит по обстоятельствам. Мария сразу узнала ее, какая-то внутренняя сила заставила оглянуться и на яву лицом к лицу столкнуться с девушкой, чей портрет был зафиксирован в подсознании. Боясь ответственности за свои грехи, она заставила себя бежать, но, уже оказавшись на улице, Мария переоценила свои приоритеты, и в ее голове мгновенно возник план с яблоками. Правда, она не знала еще как их передать по назначению, но все решилось само собой.

– Что это за тобой наша ясновидящая гналась? – спросила Марию женщина в белом халате.

– Вот, передайте ей, а то я тороплюсь, – мгновенно нашлась Мария и снова бросилась наутек.

До занятий в клубе еще полчаса. Мария спешным шагом дошла до ближайшей аллеи со скамейками, как и утром уселась на мокрую лавочку и, отрешившись от физических ощущений, стала налаживать сеанс магической связи. Мария чувствовала, что ясновидящая женщина не хочет ее воспринимать, возможно, ей что-то мешало. Во всяком случае Мария чувствовала, что нет энергоотдачи. Тогда она максимально сконцентрировалась и зафиксировала свой портрет, передающий срочную информацию, на голубом фоне и усилила его значимость белой молнией. Больше в защиту саморазрушающейся системы Мария предпринять ничего не могла, оставалось только ждать, что результат все-таки будет рано или поздно...

Время «перешагнуло» за полночь, в свои права вступила новая дата. Что принесет число этого дня, гадала Мария. Все зависело от того, с кем и с чем войдут в резонанс вибрации этого числа. Двойка была среди тех чисел, которые Мария обвела в кружок, но не первой. Страшно было предположить, что произойдет до того, как ясновидящая пациентка института имени Склифосовского сможет ее активизировать. «Да и сможет ли? Получила ли она мое послание и приняла ли она его как руководство к действию?» – спрашивала себя Мария.

Медитировать этой ночью Мария не решалась, она чувствовала, что достичь откровения не получится. Слишком много страстей завладело ей, и отрешиться от них полностью не так просто...

Мария заснула, сидя в кресле, но ненадолго. Первый луч света, пробивавшийся сквозь плохо задернутую штору, разбудил ее и заставил вздрогнуть. «Опоздала!» – пронеслось в ее голове как приговор. Она вскочила, посмотрела из-за краешка портьер на улицу, там было еще безлюдно. Тогда Мария взглянула на часы, только-только стукнуло шесть. «Значит, уже открыто метро, – подумала она. – надо бежать куда глаза глядят, не теряя ни минуты».

Татьяна-Мария лихорадочно побросала в сумку самое необходимое и вышла из дома. К счастью, серебристой иномарки у подъезда не было, и Мария напрямик направилась к станции метро.

Глава 21

Я поняла, что проснулась и почувствовала, как ласковые лучи прикасались к моим щекам. Я улыбнулась и открыла глаза. С одной стороны, прямо в окно светило яркое солнце, а с другой – на меня смотрел Александр. Что за лучи заставили порадовать меня, исходящие от его проникновенных глаз или от небесного светила, для меня так и осталось загадкой.

– Доброе утро, – произнес он.

– Привет, – ответила я.

За стенкой громко заохала Раиса Аркадьевна, и Голявин, который с чрезмерной ответственностью относился к своим обязанностям, извинился и пошел в соседнюю палату. Мне стало тоскливо от того, что Александр скоро сменится, и я до завтра его не увижу.

Потом я вспомнила о числовой записке, и на меня навалился груз неразгаданной проблемы. Я впервые задумалась о том, а не пора ли мне бросать свои «охоты на ведьм». Правда, после недолгих размышлений я пришла к выводу, что «охоты на ведьм» – это мой тяжкий крест, и мне его нести до конца жизни.

Радостное настроение, с которым я проснулась, постепенно становилось хмурым. Я представила, что моему спутнику жизни, наверняка, не понравилось бы, что я напрочь забываю о бытовых проблемах – приготовлении первых и вторых блюд, стирке и глажке, когда расследую мистические детективы. А потом, это сейчас я была на больничном, работа рекламным агентом в «Алькоре» также отнимала много времени и энергии.

Я вспомнила о своей маме, которая успевала везде: и на работе, и по дому, и на приусадебном участке. Я почувствовала вкус ее щей и блинов. Тепло и уют домашнего очага стали казаться мне самыми главными ценностями в жизни. Я дала себе слово, что больше никогда не буду сама искать приключений, как это произошло здесь в больнице. Правда, я не очень-то верила, что сдержу его, но, по крайней мере, я стала задумываться о своем будущем.

«Васик, наконец-то, женился, – думала я. – Даша тоже нашла свою половину. Надеюсь, что у нее с Петром все нормально... Только я одна. Но разве я не заслуживаю семейного счастья?»

Я ждала Дашу, но не только из-за того, что она должна принести мне пособие по нумерологии. Я хотела поговорить с ней, как с подругой и одновременно профессиональным психологом о наболевшем. В этот момент меня волновали прежде всего мои личные проблемы, а разгадывание того, как можно активизировать антикод, ушло куда-то на задний план. Я забыла о том, что от меня зависела судьба очень многих людей. И Александр Геннадиевич Голявин был тому виной, это я знала точно. Нежданно-негаданно я влюбилась в него, и мои жизненные приоритеты изменились.

* * *

Голявин ехал после ночного дежурства домой и думал об Ольге. Из интересной пациентки она превратилась для него в ту, ради которой он мог бы совершить крутой поворот в свой жизни. Ему нравилась, как Ольга Калинова отстаивала свои права, ему самому не хватало именно этих качеств – решительности и уверенности. Его притягивало к ней с каждым днем все больше и больше, и предстоящее расставание на целый день, казалось вечностью.

– Саша, что-то ты сегодня задержался, – послышался из комнаты женский голос.

Александр сразу понял, почему он так не спешил домой. Здесь он чувствовал себя не в своей тарелке, он не мог иметь собственного мнения ни по одному вопросу. Она решала за него все: что есть на завтрак, обед и ужин, какого цвета рубашку надеть, какие передачи по телевизору смотреть и какие статьи в газетах читать. Естественно, она контролировала и его личную жизнь, точнее, всячески препятствовала его женитьбе.

Матушка Александра была женщиной своенравной и, можно сказать, жестокой. Саша был поздним ребенком. Регина Сергеевна родила его в сорок два года, не будучи никогда замужем. Все попытки Александра узнать, кто был его отец, не увенчались успехом. Регина Сергеевна свято охраняла эту тайну и намеревалась унести ее с собой в могилу.

Теперь этой женщине было уже за семьдесят, и она не хотела сдавать своих позиций. Сын задержался с работы на каких-то десять минут, и она уже указала ему на это. Больше всего на свете Регина Сергеевна боялась, что однажды Саша надумает жениться или просто уйдет к какой-нибудь женщине. Она боялась остаться одна и не понимала, что портит сыну жизнь.

Тот период, когда Александр открыто и откровенно делал все назло матери, уже прошел. Тактика противостояния по всем вопросам была не самой лучшей, на нее уходило много нервов, а результат был нулевым.

Однажды несколько лет назад Александр привел домой девушку, которую совершенно не пугали рассказы о сложном характере мамули. Светочка работала лаборанткой в больнице и была по уши влюблена в Голявина. В конце концов, Александр не устоял перед ее молодостью, обаянием и почти идеальным характером. Светочка переехала к нему. Регина Сергеевна встретила ее в «штыки», установила график посещения ванной и туалета, перекрыла газ, а вентиль прятала в своей комнате. В таких невыносимых для жизни условиях Светочка прожила около двух недель и ушла с ненавистью не только к несостоявшейся свекрови, но и к Александру. Ее любовь не выдержала такого серьезного испытания...

– Я спросила, почему ты задержался? – предчувствуя неладное, повторила свой укор матушка.

– Разве? – спокойно сказал сын. – Пробки на дорогах.

Регина Сергеевна, прищурясь, всмотрелась в Сашино лицо. Вместо усталости бессонной ночи, она увидела блеск влюбленности в его глазах.

– Ты знаешь, я всегда так волнуюсь за тебя, а сегодня сердце особенно щемило, – болезненным голосом проговорила она.

Александр уже привык к этим условиям и старался не реагировать на них. Он давно уже понял, что никуда ему от матушки не деться, поэтому смирился с ее характером. Теперь он уже ничего не делал ей назло, он просто не говорил ей правды. Он скрывал от матушки все, что творилось в его душе, что родной дом был для него чужим, что картофельные котлеты на завтрак, запах которых он уже почуял, являлись самым ненавистным блюдом.

Матушка продолжала жаловаться на свое здоровье, и это означало, что любое проявление вольности со стороны сына, могло если не убить ее, то по крайней мере, уложить в постель. Как врач Александр знал, что ее здоровье хватит на двоих, а все жалобы были надуманными. Убедившись, что сын пожалеет ее и не огорошит никакими сногсшибательными признаниями, Регина Сергеевна удалилась в свою комнату.

Александр выбросил недоеденные котлеты в мусорное ведро и сделал себе крепкий кофе. Сознание того, что Ольга любит именно такой напиток, обжигало его душу. «Даже если я уйду из дома, матушка не даст нам покоя, – с горечью думал он. – Что же мне делать?»

Александр не знал ответа на этот вопрос. Он пытался найти слова, которые могли бы убедить матушку, что он имеет право на личную жизнь, но не находил. Самолюбивое поведение Регины Сергеевны было очень похоже на неизлечимую болезнь, лекарства от которой не существовало в природе. Оставалось только ждать, когда наступят лучшие времена... Но Александр не хотел и не мог больше ждать! Ольга Калинова завладела его сердцем, и свою дальнейшую жизнь без нее он уже не представлял. «Завтра ее выпишут из больницы. Я больше не смогу уговорить Волынского, чтобы продлить лечение Ольги в стационаре, – размышлял Голявин. – Впрочем, еще один или два дня все равно не смогут ничего изменить...»

– Саша! Как ты посмел выбросить котлеты! Ты совсем не бережешь мое сердце! Пойми, что овощные котлеты – это самая здоровая пища, – доносилось из кухни, и Александр, прилегший отдохнуть после ночного дежурства, закрылся одеялом с головой.

* * *

Даша появилась в больнице раньше, чем я ожидала ее увидеть.

– Вот, – с порога палаты сказала Даша, показывая две книжки. – Здесь ты сможешь найти ключ к расшифровке своего кода.

– Да, я тебя ждала, хотела с тобой поговорить.

– Я знаю, что ты меня ждала, поэтому торопилась, – с неимоверным энтузиазмом говорила Даша. – Я не стала долго выбирать литературу, а купила обе книжки, попавшиеся мне на первом же лотке. В одной, вот посмотри, написано все очень простым языком, она для начинающих нумерологов, как мы с тобой. А в другой все так заумно, я бы не стала ее брать, если бы ни одна глава: «Числовые кодировки». Ну, где твоя записка?

– Записка? – переспросила я. – Вот она... Даша, скажи мне, пожалуйста, а как Петр среагировал на то, что ты оставила его в воскресенье одного и помчалась ко мне в больницу?

Даша посмотрела на меня удивленными глазами, потом призналась:

– А он сегодня работает... У него, практически, нет выходных.

Я же тебе рассказывала, что даже подозревать стала, что у него есть кроме меня кто-то еще...

– И что, до сих пор так думаешь, даже несмотря на то, что я не увидела никого рядом с ним кроме тебя?

– Нет, теперь я так не думаю. Я поняла, что опер – это, действительно, диагноз, и даже я вылечить его от этой болезни не смогу. Да и стоит ли это делать! – тяжело вздохнув, сказала Даша. – Он не мыслит своей жизни без риска, да такого, чтобы адреналин в крови был на максимальной отметке. Причем, мне даже кажется, что это риск ради самого риска...

– Ты говоришь странные вещи, Даша, – заметила я. – Как это риск ради риска?

– Я попробую тебе объяснить, – сказала подруга. – Милиция ищет преступников, чтобы предотвратить новые преступления, поскольку те будут сидеть в тюрьме и не смогут их совершить. Так?

Я кивнула в знак согласия.

– Казалось бы, это очень похоже на то, что делаешь ты. Ты охотишься на тех, кто, используя свои экстрасенсорные способности, сеет зло...

Я снова кивнула головой, соглашалась с тем, что говорила Даша.

– А скажи мне, стала бы ты охотиться на ведьм, рискуя свой жизнью, если бы знала, что никакого эффекта от этого не будет?

– То есть, как это?

– А так! Если преступника и поймают, то это еще не факт, что его осудят. Мы вчера сериал вечером про ментов посмотрели, мой Костюков такие комментарии давал, я просто диву далась! Оказывается, у нас такие законы, что милиционера осудить за превышение служебных полномочий проще, чем преступника, у которого денег на адвоката больше, нежели у милиционера. А что-нибудь нарушать приходится на каждом шагу. Выходит, что все опера постоянно ходят по «лезвию бритвы». От бандита пулю не схватишь, так от начальства попадет! Так вот скажи мне, Ольга, ради чего такой фанатизм? Чувство удовлетворенности бывает не всегда, зарплата – мизерная, причем при отсутствии выходных. Вот я и говорю, что это риск ради риска!

– Может быть ты и права, – медленно проговорила я, припоминая свои предыдущие «охоты на ведьм». – Пожалуй, если бы хоть одна из них не увенчалась успехом, я бы подумала, приступать ли к следующей.

– Вот видишь! – воскликнула Даша. – Значит, я права! Я, например, тоже очень люблю свою работу психолога, но не до фанатизма. Я понимаю, что существует еще и личная жизнь, а Петр, по-моему, этого не понимает... Недаром первая жена от него ушла. Мне кажется, Ольга, что моего терпения тоже надолго не хватит...

Даша стала нервно теребить мягкую обложку новой книги. Я взяла у нее из рук это пособие по нумерологии и бегло пролистала его. Я не находила слов, которые могли бы успокоить Дашу. Если честно, то я сама удивлялась, что их роман затянулся на все лето. Я находила только одно объяснение этому – любовь, но она, оказывается, была очень хрупкой, и в любой момент могла расколоться. Я решила, что было бы неуместно рассказывать сейчас Даше об Александре.

– Ольга! – вдруг вскрикнула подруга, заставив меня вздрогнуть. – Кто это тебе принес такие оригинальные герберы? Я не знала, что они могут быть даже зеленого цвета... Какая красота!

– Да, необычный цвет, – подтвердила я. – Это мне вчера Васик принес. – У него снова проблемы, и он просил, чтобы я помогла им с Ниной.

– Я, кажется, знаю, о чем речь, – сказала Даша. – Но я не уверена, что это по твоему профилю...

– Я тоже не уверена, но я не могла сказать ему, что не попробую им помочь, тем более он снова про заклятье стал говорить... Ладно, по-моему, пора приступать к расшифровке числовой записки.

– Конечно! Мы теряем драгоценное время. Вчера ты говорила мне, что это срочно, что многим людям угрожает опасность. Да и Петр вчера как-то странно себя вел, когда вернулся из прокуратуры, явно мне что-то недоговаривал и просил, чтобы я уговорила тебя забыть о Кирилловой.

– А что же ты сразу не сказала, Даша? Если он тебя просил об этом, значит, дело серьезное, не будем больше терять ни минуты. Сегодня воскресенье, и я думаю, что никакие медицинские процедуры нам не помешают, тем более я уже практически здорова и скорее всего завтра меня уже выпишут...

Я не стала говорить вслух то, что пришло мне в голову в следующую секунду. А подумала я о грустном, о том, что будет, если я больше не увижу Голявина. Я не могла утверждать, что значу для него также много, как и он для меня. Прошло только полдня, как мы не виделись, а тоска уже заполнила мое сердце.

– Ольга, ты какая-то странная, я тебя даже не узнаю... Ты хорошо себя чувствуешь?

– Вполне, – ответила я, возвращаясь к реальности, а она была такова, что больше медлить с активизацией последних четырех чисел антикода было нельзя.

Вдруг из моего подсознания всплыл портрет женщины, приславшей записку. Сначала я решила, что она будет передавать новую информацию, но это был просто портрет, напоминающий о моей миссии. Я стала испытывать угрызения совести от того, что мои личные переживания затмили более важные проблемы.

«Как я могла упустить столько времени! – ругала я себя. – Я же этой ночью снова собиралась выйти в астрал и напрочь забыла об этом. Почему я должна верить этой женщине, о которой я практически ничего не знаю? Та небольшая информация, которой я все-таки располагала, должна была меня насторожить. А вдруг это вовсе не антикод, активизировав который, я спасу жизни многих людей, а самый, что ни на есть код, способный уничтожить...» Вот, на этом месте мои размышления зашли в тупик, тем более Даша снова заговорила о том, что ей не нравится мое душевное состояние.

– В конце концов, Ольга, что с тобой происходит? Ты какая-то рассеянная. Может, я о чем-то не знаю?

– Рассеянная? – переспросила я. – Да, это так. Мне надо сконцентрироваться, прежде, чем я применю нумерологию на практике.

– А разве мы не должны спешить? – удивилась Даша.

– Думаю, что нет... не знаю, может быть... нет, я ничего не знаю! Даша, я сейчас «сбегаю в астрал», а ты меня покарауль, ладно?

– Нет, подруга, что-то ты мне не нравишься. Ты говоришь «сбегаю в астрал» таким тоном, будто речь идет о том, чтобы заглянуть в соседнюю палату. И как ты себе представляешь, чтобы я тебя караулила? Зайдет врач, а я должна буду ему сказать: «Подождите за дверью, она сейчас в астрале, как вернется, я вас позову», – так что ли?

– Да, Даша, я сказала глупость. Путешествовать по астралу сейчас рискованно. Но я не знаю, как иначе можно получить информацию. Понимаешь, я столкнулась с системой, которая предусмотрительно закрыта от чужого «третьего глаза». Над тем, чтобы ее засекретить, работали профессионалы. Только в астрале мне удалось найти открытую информацию, но ее так много, что я с ней сразу не справилась... Понимаешь, мне внезапно в голову пришла мысль, а вдруг меня переиграли?

– Не говори так, мне становится страшно. Может быть, не зря Костюков сказал, чтобы ты не лезла в это дело?

Дверь в палату открылась, и я увидела совершенно незнакомого врача. Он хотел было войти в палату, но почему-то передумал, только пристально посмотрел на меня, на Дашу и вышел. Меня это насторожило. Я знала, что сегодня дежурила Наталья Евгеньевна, а этого человека в белом халате я никогда в больнице не видела. Впрочем, я редко покидала эту палату и поэтому вполне могла не встречать его раньше. Но зачем тогда он заходил? – спрашивала я себя. – Возможно, перепутал номер палаты или искал кого-то? То, что он имеет отношение к моему расследованию – маловероятно. Хотя, возможно...

– Ольга, не знаю, о чем думаешь ты, а я начинаю подсчитывать число твоего имени, только не знаю, надо ли принимать во внимание отчество. Здесь о нем ничего не говорится, с другой стороны, литература это переводная, а за границей, нигде, кроме как у славян, отчество не используется. По-моему, все-таки надо считать и его.

Дашины рассуждения заинтересовали меня и я стала напряженно ждать, какой конечный результат получится от сложения чисел, соответствующих каждой букве, встречающихся в моем полном имени, и приведения его к единичному числу.

Даша считала и пересчитывала длинный ряд чисел, написанный карандашом на обложке книги. Она боялась ошибиться в этих элементарных подсчетах. А я вдруг поняла, что уже знаю, какое это будет число. Я почувствовала внутри себя вибрацию этого числа, услышала его музыку, и прежде чем Даша закончила проверочный подсчет, я сказала ей:

– Да, не утруждайся так! Я знаю, что число моего имени – тройка. Смотри, в записи тройка стоит на втором месте. А первое число – это, наверно...

– Число дня твоего рождения, – подсказала Даша и снова принялась заниматься арифметикой.

Глава 22

Анатолий не допускал даже малейшей мысли о том, что его бывшая жена Татьяна, эта пигалица, ставшая теперь Марией, помощницей в его черном деле, попробует скрыться. Ему казалось, что он применил к ней такой подход, благодаря которому, она всегда будет делать только то, что выгодно ему. Он считал, что достаточно одного косвенного намека на ее вину в смерти Аленки, чтобы подавить психику этой маленькой хрупкой женщины и подчинить ее своим интересам...

Если из них двоих и был кто-то виноват в смерти дочери, то только он сам. Анатолий не осознавал этого, а, наоборот, делал все, чтобы воспрепятствовать ее излечению. Он выполнил программу разрушения женского начала, заложенную в его мозге с рождения. Это было родовое проклятие, уходящее корнями в два столетия назад.

Далекий предок Анатолия был крестьянином, и у него родилось пять дочерей – погодок. А ему нужен был сын, чтобы получить дополнительный надел земли. Тогда он решил убить свою жену, считая, что она не сможет никогда родить сына. Мужик так и сделал. Он утопил свою бабу в речке и привел в дом другую молодку. Та, и в правду, родила ему сына, только с той поры нависло над его родом проклятие. В деревне поговаривали, будто видели, что утопленница вышла ночью из воды в тот самый момент, когда на свет появился мальчик, подошла к избе, заглянула в окно, что-то пошептала и вернулась обратно в речку. Молодая жена в родах умерла, а мальчик был проклят. Все девочки в его роду умирали в младенчестве, а мальчики были жизнеспособными, но с больной головой.

Анатолий не стал исключением. Он позволил дочери уйти из жизни, пожелав убитой горем Татьяне «плохого конца», и удалился до поры до времени в неизвестность.

От Татьяны Анатолий ушел к другой женщине, высокой и красивой – полной противоположности той, которую он называл «пигалицей». Новую пассию Анатолия звали Валерия, она только что устроилась психологом в тот же институт, где он преподавал философию. Ошеломленный ее броской красотой, Анатолий попал под влияние Валерии и стал горячим поклонником теории, которую она открыла.

Раньше Валерия занималась проблемами одиноких людей, причем она сумела так войти в доверие к одной одинокой старушке, что та прописала ее в свою квартиру и вскоре отправилась в мир иной. Это факт вызвал пересуды на прежнем месте работы, и Валерия уволилась.

В институте она решила вести себя иначе – искать союзников. Анатолий первым попался в ее сети, и начало формирования придуманной ею системы, что одиночество никогда не бывает случайным. Ей казалось, что она вскрыла внутренние причины, таившиеся в глубинах личности и не дающие человеку находить себе пару. Но вместо того, чтобы помогать одиноким людям преодолевать их личностные конфликты, Валерия решила, что надо идти совсем другим путем.

«Если человек одинок, не имеет ни семьи, ни друзей, значит, он не умеет жить для других, – объясняла Валерия Анатолию, когда поняла, что может ему доверять. – Эти люди опасны для общества, но я знаю, что надо с ними делать. Я знаю, как извлечь пользу из их одиночества. Правда, результат проявится не скоро, нужна очень тщательная и длительная подготовка. Зато потом, когда дело будет поставлено на поток, мы получим двойной эффект. Во-первых, избавим мир от занудливых, страдающих от одиночества эгоистов, а во-вторых, мы будем очень хорошо вознаграждены за свои труды».

Надо сказать, что тридцатилетнюю Валерию, выпорхнувшую из отчего дома сразу после школы и ни разу за это время не навестившую родителей, а также до сих пор не создавшую свою семью, тоже можно было отнести к разряду одиноких. Анатолий тогда только-только разошелся с Татьяной и думал, что останется до конца жизни закоренелым холостяком. Но Анатолий и Валерия нашли друг друга и не случайно, «рыбак рыбака видит издалека». Два человека с поехавшей «крышей» не могли пройти мимо, они должны были остановиться, познакомиться и пойти дальше в одном направлении.

Валерия была старше его на пять лет, но завладела его умом и сердцем настолько, что свою дальнейшую жизнь без этой жгучей брюнетки с большими карими глазами, он уже не представлял. А Валерия поняла, что она, наконец-то, нашла того, кто поможет ей осуществить свою умопомрачительную идею на практике. Она не ошиблась. Анатолий оказался хорошим помощником, взявшим всю черную работу на себя. Валерия была только руководителем, мозговым центром, а Анатолий налаживал связи, поэтому в лицо знали только его. Она в сущности и создала систему зомби, но оставалась в тени. Он был ее исполнителем, и потому был у многих на виду. Только теперь, когда пошло саморазрушение системы, Анатолий понял, как обожаемая Лерочка его подставила...

Когда минутная стрелка подошла к тройке, он понял, что опаздывать на пятнадцать минут Татьяна-Мария не может. Это должно было означать что-то другое: либо она стала следующей жертвой саморазрушающейся системы, либо она решила его обмануть. Анатолий подошел к двери очень хорошо знакомой ему квартиры. Дверь была обита все тем же коричневым дермантином, только замки были новыми. Ему показалось, что он сейчас войдет и сразу увидит маленький гробик с Аленкой. Такая мысль нисколько не испугала его, более того, он вспомнил то ощущение свободы, которое пришло после похорон дочери. Естественно, себя в ее смерти он упрекнуть не мог.

Протяжный звонок в дверь оставался без ответа. Анатолий понял, что поднимался зря. Он быстро спустился, сел в автомобиль и сразу двинулся с места, едва на наехав на бездомного пса, лежавшего на дороге. «Что я скажу Валерии? – думал Анатолий, спешно удаляясь от дома, где он когда-то жил с Татьяной. – Она заявит мне с насмешкой, что я провалил это дело. Она так ловко придумала, чтобы я заманил Марию на кладбище к дочери и... да, там я должен был активизировать код, и эта пигалица бы с разрывом сердца упала на Аленкину могилу. А что будет теперь?»

Он не знал, что будет теперь. Опасность грозила как изнутри, так и извне созданной системы. Зомби стали умирать, а клиникой, где делали операции по глубокому зомбированию, заинтересовались органы.

Анатолий не хотел сбавлять скорость, поэтому создал несколько аварийных ситуаций на дороге. Дважды ему чудом удалось избежать столкновения на перекрестках, и вот теперь он едва не сбил женщину на повороте. Она успела отскочить назад, и Анатолий видел в зеркало заднего вида, как она погрозила ему кулаком. Он понял, что ненавидит всех женщин, всех без исключения, даже Валерию. «Особенно Валерию,» – поправил он себя.

Нет, он воспылал ненавистью к жгучей кареглазой брюнетке не потому, что она втянула его в очень рискованное, хотя и прибыльное дело, а потому, что она неправильно распределила роли. Это он должен был оставаться в тени, а она – на виду. И тогда, по его железной логике, сейчас он мог бы совершенно спокойно лежать на диване и смотреть телевизор, а не колесить по городу, боясь возвращаться домой, не выполнив задания.

Это он ввел в систему свою бывшую жену. По плану Валерии, надо было создать именно такой клуб одиноких и потерявшихся в жизни людей и под видом красивых проповедей заниматься кодировкой подсознания членов клуба. Анатолий решил, что было бы проще перепрофилировать какую-нибудь уже существующую организацию, а когда обнаружил клуб «Просветление», руководимый Татьяной, сразу понял – это то, что он искал. Валерия одобрила его выбор, подсказала, каким образом лучше всего «обработать» Татьяну, и настаивала на обязательной смене имени. Мария – это имя ассоциировалось с именем Богородицы. Татьяне это льстило, а публика воспринимала слова, идущие из ее уст, как идущие от Бога. Только Валерия знала, что, лишив Татьяну ее собственного имени, она лишила ее индивидуальности, сделав частью системы, а главное, изменила ее жизненное предназначение.

Теперь, когда приходилось заметать следы, Валерия решила, что прежде всего надо избавиться от Марии, как от очень опасной свидетельницы. Анатолий с этим согласился и, не колеблясь, приступил к выполнению задуманного плана. Но когда Мария не вышла в положенное время к его автомобилю и не открыла дверь, он понял, что план где-то дал сбой, а потому опасность «наступает ему на пятки». Он мчался от нее, увеличивая скорость и нарушая все правила дорожного движения. Он не знал, куда он едет, он знал, что пытается спастись, но не догадывался, что угроза была в нем самом. Он врезался в столб, такой же серебристый, как и его автомобиль. Смерть наступила мгновенно, от себя, как известно, убежать нельзя...

* * *

Мария уже несколько часов колесила по различным линиям метрополитена. С Калужско-Рижскогой она перешла на Горьковско-Замоскорецкую, потом на Серпуховскую. Да, именно когда с Каховской станции она переходила на Севастопольскую, ей во второй раз показалась, что она увидела Юрия. Она хотела броситься за ним, но толпа продолжала нести ее по течению, и Мария недоумевала, куда эти люди могут спешить в воскресное августовское утро.

Она снова зашла в вагон электропоезда, села и попыталась сосредоточиться. Первый раз Юрий привиделся ей на платформе, это было в половине седьмого утра. Тогда она решила, что обозналась, он выглядел несколько иначе, нежели она привыкла видеть его у себя в клубе. Сейчас была половина десятого, прошло три часа, и они снова встретились. «Нет, это, скорее всего, был не он, – решила Татьяна. – Я просто очень хочу его увидеть, вот и ищу его лицо среди этих людей. Был бы это Юрий, он бы подошел ко мне, наверно. С чего ему меня избегать?»

Чем ближе подходило время к условленному моменту, тем больше теряла самообладание Татьяна-Мария. Ей казалось, что ровно в десять часов с ней должно случиться самое страшное. Поезд со свистом влетал в черные тоннели, и маленькая женщина каждый раз зажмуривалась, предчувствуя беду. Да, я виновата, но при чем остальные пассажиры и машинист, – думала она и молилась.

Когда Мария осмелилась посмотреть на часы, опасная отметка уже миновала, было пятнадцать минут одиннадцатого. «Я жива! – с радостью подумала она и в голове возник решительный план. – Надо срочно уехать из Москвы, куда угодно, куда глаза глядят, на неделю, на месяц, на полгода...» Она решила, что поедет на Комсомольскую площадь, выберет один из трех вокзалов, возьмет билет на самый ближайший рейс и потом в другом городе все хорошенько обдумает. Мария перешла на Кольцевую линию, несколько раз оглядываясь, чтобы посмотреть нет ли в толпе Юрия, но его она больше не увидела.

Когда Мария вышла в город, она вдруг поняла, что не может уехать из Москвы. На поверхности земли ей стало гораздо спокойнее, чем под землей. Она огляделась по сторонам, ни один из трех вокзалов не привлек ее внимания, и она поняла, что хочет и должна остаться здесь. Пришло ощущение, что опасность миновала. На чем оно было основано, Татьяна-Мария пока не знала. К этому времени ее бывший муж уже разбил себе голову, и угрозы от него, действительно, уже не было.

Мария прислушалась к своему внутреннему состоянию и поняла, что она хочет покаяться. Она вспомнила о ясновидящей женщине, которой она вчера передала записку с антикодом. Вчера Мария ее испугалась, а сегодня все было по-другому. Сегодня Мария захотела с ней поговорить, но не посредством магической связи, а наяву.

Татьяна-Мария отправилась в институт имени Склифосовского, причем наземным транспортом, а не на метро. Под землей она сегодня уже вдоволь наездилась, больше туда спускаться ей не хотелось.

Глава 23

Валерия считала, что к полудню Анатолий должен будет уже вернуться. «Мария очень пунктуальна, значит, в десять утра она сядет в машину, через сорок минут они будут на кладбище. Там Толик пробудет максимум пятнадцать минут, – анализировала Валерия, забыв о том, что в целях собственной безопасности надо даже в мыслях избегать чисел. – Потом самое большее – пятьдесят минут, и он доедет до дома».

Бедный Толик! Он еще не знает, что отдыхать ему не придется. У меня для него готово уже следующее задание.

Естественно, к полудню Анатолий домой не вернулся. Его труп со смертельной черепно-мозговой травмой был уже доставлен в морг. Телефон в квартире, где был прописан погибший, надрывался, но бесполезно. Валерия ждала его совсем в другом месте и уже начала нервничать. Телепрограмма про животных, которая ее всегда умиляла, сегодня начала раздражать. Когда во весь экран показали голову кобры, она выключила телевизор, встала с дивана и подошла к зеркалу.

Валерия пристально вгляделась в свое лицо. Новая морщинка на лбу и темные круги под глазами, сильно расстроили сорокалетнюю женщину. «Если такая нервотрепка и дальше пойдет, то мне скоро свой возраст давать будут. Ну где же Толик? Был бы у него сотовый, позвонила бы и все выяснила. Нет, он принципиально трубу не хотел иметь! Говорил, что если, не дай бог, попадет к кому-нибудь в руки мобильник, то все связи сразу раскроются, – вспоминала Валерия, продолжая рассматривать себя в зеркало. – Да, и шея уже не та... конечно, когда на ней колье, то морщинки так явно не бросаются в глаза... да где же он? Неужели, эта Мария какой-нибудь фокус выкинула? Так и придется следующий вопрос мне самой решать».

Валерия, недовольная собой, отошла от зеркала. Возможно, если бы сейчас на пороге появился Анатолий, объяснил бы свою задержку и сказал, что дело все-таки сделано, то она изменила бы свою точку зрения и увидела бы в зеркале не только плохое, но и хорошее. Но его не было, неизвестность томила, недовольство всем и вся нарастало. Она оттолкнула ногой персидского кота, тот от удивления мяукнул, немного подождал, что хозяйка попросит прощения, приласкает, но не дождался и обиженный запрыгнул на кресло.

Валериии предстояло позвонить человеку, общение с которым никогда не доставляло удовольствия ни ее душе, ни телу, но без его непосредственного участия система, выстроенная в ее красивой голове, никогда бы не осуществилась на практике и не принесла бы ей столько денег...

Валерия родилась в многодетной семье в отдаленном райцентре Саратовской области, почти на границе с Казахстаном. Она была четвертым и самым средним ребенком, и именно на нее родители меньше всего обращали внимания. Когда она заканчивала школу, два старших брата уже прочно стояли на ногах, вполне прилично зарабатывали и материально обеспечивали не только свои собственные семьи, но и помогали родителям. Старшая сестра Нина была очень болезненной и даже уже к совершеннолетней родители продолжали относиться к ней как к маленькому ребенку. Два младших брата были жуткими хулиганами, вечно попадали в различные истории, а потому доставляли родителям массу хлопот. Соня была последним ребенком в семье, младше Валерии на двенадцать лет, а самого старшего брата – на девятнадцать. Ее баловали и любили больше всех, потому что она была самой маленькой.

Валерии иногда казалось, что вместо нее ждали мальчика, даже имя заранее для него подготовили, а родилась она, девочка, и у имени просто поменяли окончание. Училась Лера хорошо и была очень красива. Это обстоятельство очень пугало родителей, поскольку за ней бегали толпы парней от пятнадцати до двадцати лет, на нее спорили, из-за нее дрались. Но Валерия слишком не зазнавалась, ко всем воздыхателям относилась ровно и обещала родителям не делать никаких глупостей. Все-таки поселок, в котором они жили хоть и был райцентром, но очень маленьким, нравы там царили деревенские, а дурная молва разносилась по домам со скоростью звука.

Когда Валерия закончила школу, на семейном совете было решено отпустить ее в Саратов, поступать в университет. Именно в этом высшем учебном заведении областного центра преподавала двоюродная сестра отца, и на ее помощь в поступлении в университет Лерин отец очень расчитывал. Валерия заявилась к тетке без предупреждения, но с подарками – с пятилитровым ведром яиц, трехлитровой банкой прошлогоднего меда и домашней колбасой. Она с трудом дотащила весь свой багаж от автовокзала до теткиного дома и растрогала Людмилу Михайловну до слез.

Тетя Люда посоветовала девушке поступать на новую специальность «Психология», вероятно, оказала ей содействие, и Валерия прошла конкурсный отбор. Училась она с большим интересом, можно сказать, что с головой ушла в психологию, и снова не обращала внимания на многочисленные ухаживания парней. Для не самой такое поведение было вполне объяснимо. Рано обзаводиться своей семьей ей не хотелось. Валерия еще не успела насладиться свободой. Комната в общежитии на двоих казалась ей раем, по сравнению с отчим домом. Там на двоих была кровать с сестрой Ниной, а в комнате их было сначала шестеро, включая бабушку и всех младших детей, а потом – четверо. Когда старшие братья перебрались в пристройку, младшие ушли в их комнатенку.

Первый год родители присылали ей деньги, один раз в два месяца. Летние каникулы Валерия провела в стройотряде и выбраться домой не смогла. Когда она училась на втором курсе родители прислали ей денежный перевод только раз – на день рождения. То ли они обиделись, что она их не навестила летом, то ли решили, что она должна уже обеспечивать себя сама целиком и полностью, то ли их материальное благосостояние ухудшилось, но Валерии пришлось туго. Жить на одну стипендию, хоть и повышенную, было невозможно, и она стала подрабатывать вязанием, благо этому она научилась от матери и бабушки. Зимние каникулы Валерия проболела гриппом, на летние ей предложили поработать пионервожатой в детском лагере, и она согласилась. Домой она писала все реже, а ответы получала только на свои письма. Даже сестры не писали ей, будто и не скучали без нее совсем.

Когда после четвертого курса у Валерии появилась возможность съездить домой, она поняла, что абсолютно не хочет этого. Ее ни к кому не тянуло, и не было уверенности, что ей обрадуются. По окончании университета Валерия получила распределение в подмосковный город Дмитров, и еще больше отдалилась от своей малой родины.

Дипломная работа Валерии была посвящена проблемам одиноких людей, теми же вопросами ей пришлось заниматься и в Дмитрове. Работа занимала в жизни Валерии первое место, она даже на все личные ситуации смотрела с точки зрения психолога, постоянно тестировала себя и всех своих знакомых. Один молодой человек как-то сказал ей в глаза, что она не психолог, а психичка, но это ни чуть не задело ее самолюбия, он ей не нравился.

Валерия была на курсах повышения квалификации в Москве и один преподаватель сразу «положил на нее глаз», а однажды после занятий пригласил погулять по вечерней столице. Она от скуки согласилась. Даниил Святославович оказался очень интересным собеседником и галантным кавалером. Как и в его имени, так и во внешности было что-то архаичное, из прошлых веков. Они катались на речном трамвайчике по Москве-реке, он читал ей стихи и целовал ручки, называл сударушкой. Валерия и не заметила, как оказалась у него дома. Квартира поразила ее холостяцкой неухоженностью и одновременно обилием каких-то странных вещей. Репродукция Рериха была обрамлена белым штрихованным квадратом. Валерия была большой поклонницей этого художника и подошла поближе к картине, чтобы прочитать название. Ее страшно удивило то обстоятельство, что на самодельной рамке были вовсе не жирные штрихи, а близко написанные друг к другу цифры. Она огляделась, цифры были повсюду – на настенных тарелках, на посуде, стоящей в серванте.

– Нравится? – спросил Даниил Святославович, когда Валерия взяла в руки фарфоровую статуэтку девочки, на сарафане которой были узоры, очень похожие на двойки.

– Интересная штучка, – без всякой лести ответила Валерия.

– А почему у вас кругом цифры?

– Коллекционирую, – с неким апломбом ответил седоволосый мужчина с профессорской бородкой. – Я собираю различные вещи, в основном предметы искусства, на которых есть изображения чисел. Я люблю числа и люблю красивые вещи, а еще красивых женщин.

Последнее замечание показалось Валерии очень дешевым комплиментом, и ее настроение испортилось. Дворянский лоск куда-то исчез и перед ней стоял не слишком молодой мужик, готовый вот-вот броситься целовать не только ее руки, но и другие части тела. Собственно, к такому повороту событий Валерия была готова, но отчего-то ей было не по себе, и она снова спросила:

– А рамка с цифрами, что в ней красивого?

– О, это очень интересная история. Если я ее расскажу, вы многое поймете, – многозначительно произнес Даниил Святославович и сделал шаг к девушке.

– Расскажите, мне очень интересно, – пытаясь затянуть время, сказала Валерия.

Любитель цифр, изящности и женщин немного поколебался, потом сказал:

– Давайте выпьем хорошего грузинского вина, и я раскажу одну красивую легенду, если у вас есть время и терпение слушать, она очень длинная...

Даниил Святославович лукаво прищурился, и Валерия поняла, какой подтекст был заложен в его словах. Ей стало ясно и то, что просто так отсюда все равно не уйти, поэтому она ответила:

– Давайте ваше вино и рассказывайте вашу былину.

Пренебрежение в словах он принял за пылкий интерес к своей персоне, быстро принес из кухни вместо грузинского вина открытую бутылку армянского коньяка и нераспечатанную коробку зефира в шоколаде. Валерия не стала указывать ему на такую подмену, она думала о том, как бы слинять отсюда. Ее пробила нервная дрожь, причем казалось, что не только от хозяина, но и от всей квартиры исходит жуткая энергетика, и оставаться там было опасно.

Валерию удивил тот факт, что Даниил Святославович, казавшийся ей до этого таким галантным, знающим хорошие манеры, опрокинул полную рюмку коньяка так, будто это была водка, затолкал в рот огромную зефирину, мгновенно опьянел и стал нести сущую нелепицу.

– Если посмотреть внимательно, на эти горы, то одна из них, вот эта скала слева, станет очень похожа на цифру «один», а другая – на изображение четверки. Видите?

– Нет, – сурово ответила Валерия. – Я этого не вижу!

– Надо иметь особый настрой, чтобы это заметить. Давайте еще выпьем.

– У меня еще есть, наливайте себе, – тихонько сказала девушка.

Он снова опрокинул полную рюмку, разломил зефир пополам и затолкал одну часть в рот. Кончив жевать, он продолжил:

– Да, со мной тоже так было. Иногда я видел эти цифры, иногда нет... А однажды я купил вот эту пепельницу с восьмерками, она была завернута в бумагу, я пригляделся к линиям на обертке и увидел, что это не линии, а единицы и четверки. Тогда я сделал из бумаги рамку и теперь всегда вижу, что одна гора – это единица, а другая – четверка. Интересное совпадение, правда?

Легенда была похожа на бред больного носорога, но Валерия подтвердила:

– Да, действительно, интересное.

– Ну что, будем ложиться спать? – без всякого перехода спросил профессор и искоса посмотрел на девушку.

Валерия ничем не выдала своего отвращения. Даниил Святославович снова налил коньяк, предложил выпить на брудершафт, она согласилась. Потом, когда он отправился в душ, Валерия покинула квартиру, оставившую неизгладимое впечатление. Она думала, что маленькое приключение благополучно закончилось, но впоследствии оказалось, что заразилась числами так, будто подхватила в той квартире неизлечимый вирус.

Валерия отработала три года в Дмитрове, потом переехала в Москву и поступила в аспирантуру. Там на ее пути снова встретился Даниил Святославович. Он не держал на нее зла из-за бегства, он знал, что Валерия уже больна его числами и никуда от него не денется. Она пыталась сторониться профессора, даже бросила аспирантуру, устроилась на работу психологом по той же специализации – помощь одиноким людям. Это в основном были женщины: те, кому уже за тридцать, сорок, пятьдесят. Но еще к Валерии обратилась одна одинокая бабуля за восемьдесят. Она была участницей войны и ей казалось, что она незаслужено забыта властями. И вот тут в голове у Валерии возник план, и она обратилась за помощью к Даниилу Святославовичу.

Преодолевая брезгливость, Валерия несколько раз легла с ним в постель, и он помог обработать одинокую бабулю так, чтобы квартира скоренько отошла «благодетельнице». На работе Валерию осудили, она уволилась и дала себе слово, что порвет с Даниилом Святославовичем навсегда, но быстро поняла, что это невозможно.

В ее голове стала рождаться теория одиночества, и Валерия теперь видела смысл своей жизни в том, чтобы подчинить страдающих от одиночества людей своим интересам. «Если бы хоть у одного из этих идиотов было такое детство, как у меня, когда я ни одну минуту не находилась в доме одна, то никто бы из них не плакался бы в жилетку и не говорил, что устал от одиночества, – утверждала Валерия. – Временами человек просто должен быть один, как, например, я сейчас, но придет время, и я без проблем смогу впустить в свою жизнь кого-то еще. А они этого сделать не могут...»

Так и случилось. Валерия встретила Анатолия, они сошлись, и теперь никто не мог сказать, что она одинока...

Валерия, наконец-то, набрала хорошо известный номер телефона:

– Даниил Святославович, надо встретиться, у меня большие проблемы.

– Мне казалось, что вы достигли в нашем деле таких высот, что теперь вполне можете обходиться без меня, – не очень дружелюбно ответил профессор.

– Разве я могу сравниться с вами, – жалобным голосом проговорила Валерия. – Вы, Даниил Святославович, профессор, а я – самоучка, я еще многого не знаю, куда мне до вашего опыта.

Лесть сделала свое дело, и Даниил Святославович сказал:

– Хорошо, давайте встретимся в пять вечера у Большого театра.

– А раньше нельзя? Я до этого времени с ума сойду, – Валерия попыталась приблизить жизненно важную встречу.

– Никак нет, – категорично ответил профессор.

– Хорошо, я согласна, – ответила Валерия и повесила трубку.

«Может быть, Толик к этому времени вернется? – подумала она. – Куда он запропастился? Мне без него так сложно!»

* * *

И без этого звонка Даниил Святославович знал, что у Валерии начались проблемы. Их бизнес имел общие грани, они пользовались услугами одной клиники, в которой проводилось глубокое зомбирование. У Валерии были там свои клиенты, у него свои. Кто именно совершил просчет, и клиникой заинтересовались правоохранительные органы, он не знал, но решил пустить их по следу Валерии, а сам временно отойти от дел.

Профессор вспомнил свою первую встречу с этой жгучей брюнеткой, ему казалось, что она будет гораздо смелее, экспрессивнее, страстнее, но она не проявила этих качеств и попросту сбежала. Нет, он не расстроился, он знал, что числа так повлияют на ее подсознание, что она рано или поздно вернется и пополнит ряды его учеников. Так и случилось. Валерия оказалась одной из самых талантливых его последователей, чей мозг был заражен числовым вирусом. «Число – это та сила, которая правит Вселенной, число царит во всех сферах человеческой деятельности. Мы только и делаем, что считаем, – говорил Даниил Святославович своим ученикам. – Число также является импульсом, который управляет психикой человека. Тот, кто умеет управлять числом, умеет управлять собой и другими людьми».

Сам Даниил Святославович прекрасно владел числом, как инструментом управления психикой людей, иначе говоря, он умел превращать людей в зомби и поставил зомбирование, можно сказать, на поток. Для своих экспериментов он создал клинику, для прикрытия в ней делали несложные операции по подтяжке кожи лица, изменение формы носа и ушей, но основной ее профиль был другим – трепанация черепа. Отсутствие костной ткани в области «третьего глаза» облегчало поступление информации в головной мозг и делало возможности зомбирования безграничным. Это было «но-хау» профессора, и он им гордился.

Валерия снова возникла в жизни Даниила Святославовича, когда он о ней почти забыл, но ее теоретические разработки так ему понравились, что он предоставил Валерии возможность пользоваться его клиникой. Теперь он понимал, что это было его ошибкой, но он знал ей оправдание. Профессор любил не только числа, но и красивых женщин, а также видел продолжение себя в своих учениках. Только оно, естественно, должно было быть успешным, а не провальным.

Несколько дней назад ему позвонил Анатолий и сообщил, что Кириллова, прошедшая «лечение» в небезызвестной клинике, попала в институт имени Склифосовского. «Вам, Даниил Святославович, наверно, надо знать это. Вдруг там заинтересуются, что за дырка у нее во лбу?» – спросил Анатолий. Профессор за определенную плату пообещал уладить вопрос. Угроза была нешуточной, в Склифе вполне могли заинтересоваться столь необычной операцией на черепе, а если бы Кириллова пришла в себя, то ситуация могла бы еще больше осложниться. Хорошо отлаженная система стала давать сбои. Даниил Святославович делал одну глупость за другой. Он послал в больницу двух своих самых лучших людей, на которых держалась клиника. Да, он рисковал ими, но другого выхода он тогда не видел.

«Интересная там история приключилась, – вспомнил Даниил Святославович. – Случайность это или игра, до сих пор не пойму, надо же было Валентину именно той санитарке представиться и спросить, как найти завотделеним. Девяносто девять против одного, что бабка была чокнутая. Стала перед ними коллегу разыгрывать, учить, советы давать, о ясновидящей пациентке говорила... А они и уши развесили, перепугались разоблачения, стали импровизировать... Странная история, очень странная». Даниил Святославович покачал головой и углубился в дальнейшие размышления.

Он решил, что если зазнавшаяся Валерия снизошла до личного звонка, то после смерти Кирилловой проблемы у нее не только не исчезли, но и увеличились. Встречаться с ней Даниилу Святославовичу совсем не хотелось, он уже знал, когда Валерия обращалась к нему с просьбами, то разговаривала с ним, как лиса, но вот в постели была холодна, как лягушка. С этой точки зрения она перестала его интересовать. «Спасать талантливую ученицу, пусть и совершившую где-то промашку, а может и не совершившую, – думал профессор психологии и нумерологии, – спасать, – это конечно, благородно, но глупо. Надо кончать с Валерией, и все тут!»

Глава 24

Я никогда раньше не предполагала, что числа настолько интересны. Только теперь я поняла, что с их помощью можно глубже познать себя, а также соориентироваться в своем окружении, узнать, кто твой истинный друг, а кто тайный враг. Нумерология заинтересовала меня еще и тем, что с ее помощью можно определить момент, наиболее подходящий для того или иного поступка. Иногда мне такие знания были просто необходимы. Это другим я бросалась помогать, не думая о последствиях, а что касалось лично меня, то я зачастую подолгу колебалась, чтобы принять решение.

– Но вот, Ольга, больше половины чисел мы уже с тобой расшифровали, с этой книжкой все идет, как по маслу. Я уверена, что дальше ты и сама справишься, – сказала Даша, явно намереваясь уходить.

– Ты куда-то торопишься? – с сожалением спросила я.

– Да, надо домой, – смущенно проговорила Даша. – Вдруг Петр сегодня только до обеда работать будет, воскресенье же...

Мне очень не хотелось, чтобы Даша меня покидала, и я осмелилась попросить:

– А ты позвони ему на сотовый, узнай, может он еще не скоро вернется.

– Нет, получится, что я подарила ему телефон, чтобы проверять... Понимаешь, Ольга, не могу... Думала, что с мобильной связью он ближе будет, а оказалось, что этот телефон ничего не меняет, ведь по нему можно сказать все, что угодно. Например, я позвоню во время погони за бандитами, а он мне скажет, что в кабинете бумажки разбирает. А если, не дай бог, не ответит, ну не услышит звонок, или зарядка кончится, я буду думать самое худшее... Нет, оказалось, что мой подарок – это спонсорская помощь МВД. Милиция не может всех своих сотрудников мобильной связью обеспечить, а я хоть одного, но могу! Между прочим, Костюков за два дня почти все деньги выговорил, что я ему на счет положила...

– Да, и я сделаю еще один звонок. Деньги утекают, как вода из крана.

– Да, – согласилась Даша. – Я тебе позвоню, ведь входящие звонки бесплатные... До встречи!

– Пока, – с грустью сказала я и пошла мыть яблоки.

Едва я отвлекла свое внимание от чисел, о себе настойчиво дал знать мой желудок. Больничный обед я проигнорировала, поэтому осталось только одно – сесть на яблочную диету, благо яблок у меня было предостаточно, а тетя Люба, которая никогда ни от каких даров не отказывалась, была сегодня выходная. «Впрочем, больше она от меня ничего не получит», – решила я и с жадностью откусила яблоко.

* * *

Любовь Петровна Тишко в этот момент думала об Ольге Калиновой, но ни одна стоящая идея пока не посетила ее голову. Она прямо-таки заколдованная какая-то, ничего для нее не подходит, – сетовала Миледи. – Столько книг пролистала, но и в них ничего подходящего не нашла! Да, старею.

К обеду она жутко устала от своих бесплодных фантазий и остаток выходного дня хотела провести, думая о чем-то более приятном. Тетя Люба, наконец, остановила свои раздумья на самом незатейливом варианте – запустить в палату к Калиновой мышь, точнее хомяка. Найти мышь и поймать было сложно, а хомяка можно было купить в зоомагазине, который располагался в доме напротив и работал без выходных.

Любовь Петровна прихватила собой трехлитровую банку и отправилась покупать хомяка.

В магазине было многолюдно, в основном там толпились родители с маленькими детьми, которые с огромным удовольствием глазели на братьев наших меньших. Среди грызунов особой популярностью пользовалась морская свинка. Тете Любе она тоже понравилась, но для дела не годилась. Розыгрыш получился бы ненатуральным.

– Мамочка, смотри крокодильчик, – послышалось из дальнего угла торгового зала. – И недорогой, всего сорок пять рублей стоит, мамочка, давай купим.

Любовь Петровна не поврила своим ушам и пошла посмотреть на «аллигатора». Да, в аквариуме, действительно, находился маленький, не более метра в длину, полусонный крокодильчик. Он не двигался, только медленно закрывал широкую пасть. «Миледи» перевела взгляд на ценник. Сумма в сорок пять тысяч рублей, вызвала у нее легкую усмешку. «Если бы он был чуточку подешевле, я обязательно купила бы этого красавца и подбросила в постель к Калиновой», – мечтательно потешила себя скромная санитарка и вернулась к грызунам.

– Девушка, я хочу купить вот этого хомячка, положите его, пожалуйста, в эту банку, – елейным голосом проговорила Любовь Петровна.

Сама она прикоснуться к хомячку не могла, боялась, а потому считала, что и Ольга Калинова жутко испугается этого пушистого грызуна. Улыбающаяся продавщица открыла клетку, преспокойненько взяла хомячка и опустила на дно трехлитровой банки. Оплатив покупку, довольная собой, Тишко вышла из магазина и сразу же направилась домой. Из-за угла неожиданно на нее налетел мальчишка на велосипеде, Любовь Петровна выронила пакет, стеклянная банка разбилась, и хомячок, чудом не поранившийся осколками, бросился наутек. Тетя Люба по-мужицки выругалась в адрес мальчишки, а потом подумала, что тех же слов заслуживает и ненавистная ей Ольга Калинова. «Все-таки эта стерва заколдованная, точнее защищенная... Похоже, обвела она меня вокруг пальца, ясновидка хренова! Точно крокодила ей надо подбрасывать, а не мышонка, жалко дорогой и в сумке не поместится!»

* * *

Я слегка утолила голод и приступила к дальнейшей расшифровке антикода. Без Даши дело продвигалось медленно, я безнадежно листала обе принесенные ею книжки и не могла сообразить, что еще можно облечь в форму числа. Мое имя, дата рождения, место моей московской прописки, моя работа рекламным агентом в «Алькоре» и число того дня, когда я попала в больницу, все это, приведенное к единичным числам совпадало с цифрами на клочке бумаги. Но те цифры, которые были обведены в кружок, продолжали оставаться неразгданными. Я даже не знала, где искать разгадку их тайны, а потому начала нервничать. «Скоро пройдут сутки с тех пор, как записка попала в мои руки, я так и не смогла ничего предпринять», – подумала я, удивляясь своей несостоятельности в области нумерологии. Я искала оправдание своей медлительности и нашла его в том, что очень мало знала о той женщине, которая передала мне записку. Я снова ощутила потребность выйти в астрал.

Дверь приоткрылась и в небольшом проеме показалось бледное напуганное лицо той женщины, о которой я только что подумала. Какое-то время мы молча смотрели друг на друга. Я боялась, что она снова может убежать, и решила про себя, если это произойдет, то я немедленно брошусь в погоню. Я даже готовилась к стремительному прыжку с кровати, но женщина, похожая на тень, робко вошла в палату и остановилась у двери. Меня очень удивило то, что в руке у нее была клетчатая сумка челноков. «Что за багаж она притащила ко мне? Надеюсь, не взрывное устройство?» – успела подумать я прежде, чем она сказала свои первые слова.

– Вам передали мою записку? – без всяких предисловий спросила она.

– Да, но кто вы? Мне кажется, что вы должны объясниться...

– Я за этим и пришла. Я сейчас все объясню, сказала женщина и сделала шаг от двери к центру палаты.

В этот момент дверь широко распахнулась, в палату решительно вошли двое здоровых мужчин, взяли мою посетительницу с обеих сторон под руки и вывели прочь, не говоря вслух ни слова. Их лица казались совершенно спокойными, зато моя гостья была крайне напугана, но не произнесла ни слова и не попыталась вырваться. На пороге она успела оглянуться на меня. В ее глазах была просьба о помощи, а губы беззвучно произнесли одно короткое слово: «Код».

Я отошла от оцепенения и мгновенно бросилась за ними. Они уже были у лестницы, я стремительно направилась туда же, еще не зная, как смогу помочь той, которую нагло похитили средь бела дня из моей палаты. Кто-то остановил меня за руку, я оглянулась. Это был тот человек, который заглядывал в палату несколько часов назад. Я хотела крикнуть, но он точно прочитал мои мысли, потому что сказал:

– Не надо этого делать, будьте благоразумны, здесь кругом больные люди, давайте зайдем в палату и поговорим.

Он говорил тоном, не допускающим возражения, и я не осмелилась ему перечить. Он распахнул дверь, я с сожалением отметила, что коридор пуст, поскольку настало время тихого часа, и нет ни одного свидетеля, заметившего похищение. Я поняла, что могу расчитывать только на свои экстрасенсорные способности.

Глава 25

Мария только в машине поняла, что же на самом деле с ней произошло. Она боялась совершенно другого развития событий, но и такой расклад не сулил ничего хорошего. Надо было уезжать, куда угодно, хоть на край земли, хоть в самую глушь. Если бы я села сначала в электричку и где-нибудь на дальней станции пересела бы на скорый поезд, то может быть мне удалось бы скрыться от милиции, – размышляла Мария. – И как это я сразу не поняла, что Юрий, мой дорогой Юрий, – вовсе не одинокий, потерявшийся в жизни и только благодаря мне нашедший свой истинный путь, член клуба «Просветление»!

Я думала, что спасала его от трепанации черепа и от глубокого зомбирования, а ему это и не угрожало! Он меня обманул, никакой он не отчаявшийся наркоман, а оперативный работник милиции, но я его все равно люблю.

Татьяна-Мария поняла, что за ней следили с самого раннего утра, и она дважды видела, действительно, Юрия. В машине ей не задавали никаких вопросов, да она и не стала бы на них отвечать. Мария понимала, что ей сначала надо было сообразить, какие именно уголовные преступления она совершила, потом решить, что можно говорить, а о чем лучше молчать. Согласившись на предложение бывшего мужа готовить одиноких людей к зомбированию, она понимала, что нарушает Божьи законы, но перспектива попасть после смерти в ад казалась такой отдаленной, что она быстро о ней забыла. О возможности оказаться в тюрьме она не думала совсем, теперь такая перспектива ее ужасала. «Наверно, меня арестовали... Неужели сегодняшнюю ночь я проведу в камере? О, нет! Я этого не вынесу! Лучше уж умереть... Может быть, саморазрушение еще не остановлено, и мой черед придет раньше, чем наступит темное время суток. Нет, умирать я тоже боюсь, я боюсь наказания, я боюсь пройти семь кругов ада...»

По бледному некрасивому лицу Марии текли слезы, Юрий смотрел на нее и не узнавал. Ему казалось, что эта циничная женщина, которая прикрывала свои злые помыслы рассказами библейских историй и красивыми обещаниями светлого будущего, не способна на такую слабость, как слезы. Он считал Марию абсолютно бесчувственной и ни за что на свете не поверил бы в то, что она влюблена в него.

* * *

Я понимала, что от этого человека, буквально втолкнувшего меня в палату, можно было ожидать, чего угодно. Я поставила между нами энергетическую защиту – мысленно соорудила зеркальную стену. После этой нехитрой манипуляции у моего незванного гостя заметно поубавилась уверенность в себе, а у меня прибавилась. Надо сказать, что такая ситуация мне нравилась больше, чем минуту назад.

Высокий мужчина в накинутом на плечи белом халате топтался на месте и что-то искал в своих многочисленных карманах. Я развернула стул и села на него, как на трон, с видом триумфатора.

– Ну, так что вы хотели мне сказать? Слушаю, – произнесла я.

– Вот, – наконец, сказал мне гость, сделав шаг в мою сторону и показав какое-то удостоверение.

Я сразу вспомнила рассказ тети Любы о фальшивых документах, которыми размахивал здесь человек со «стеклянным взглядом».

У этого были вполне живые глаза, но вот его удостоверение мне ни о чем не говорило. Вероятно, он решил, что документ произвел на меня должное впечатление и быстро убрал его.

– Нет, я не разглядела! Можно посмотреть поближе?

Мужчина пожал плечами, сделал еще один шаг вперед и, не решаясь переступить невидимый для глаза барьр, снова достал удостоверение и стал медленно приближать его ко мне, вытягивая вперед руку. Расстояние оказалось достаточным, чтобы я смогла прочитать столь мелкий шрифт, которым обычно заполняют такие документы. Сарычев Антон Иванович был следователем прокуратуры. «Это не то ведомство, о котором говорила санитарка, – мгновенно сообразила я. – Может быть этот настоящий?»

– Вы знаете эту женщину, которая только что была здесь? – спросил Сарычев, сделав шаг назад.

– Нет.

– А как вы полагаете, зачем она к вам приходила?

– Она не успела это объяснить, – ответила я, еще не зная, стоит ли говорить ему всю правду.

– Мне не нравится наш разговор, – признался Антон Иванович. – Я стою перед вами как школьник... Ольга Антоновна, нам нужна ваша помощь. Совершены чудовищные преступления, и я полагаю, что вам известно больше об этом, чем всем остальным...

– Что значит больше, чем всем остальным? – возмутилась я.

– Все может быть известно только тому, кто эти преступления совершал! А я ничего такого не делала, я даже не знаю, о чем вы говорите...

– А я думаю, что вам должно быть многое известно, возможно даже больше, чем каждому преступнику в отдельности...

Я поняла, что Сарычев намекал на мои способности к ясновидению, но я еще не знала, стоило ли ему рассказывать о записке. Но настоящим ли этот человек был следователем прокуратуры или фальшивым, абсолютной правдой было то, что я знала гораздо меньше, чем он предполагал. Я могла бы узнать больше, если бы нам дали поговорить с этой женщиной. Я сидела и молчала. Сарычев тоже не отличался красноречием, хотя нам, скорее всего, мешала общаться энергетическая зеркальная преграда, но убирать ее было преждевременно.

Антон Иванович прохаживался из стороны в сторону, подыскивая подход ко мне. Я склонялась к мысли, что он все же, на самом деле, следователь из прокуратуры. Вскоре он подтвердил свою подлинность.

– Я знаю, что вы, Ольга Антоновна, интересовались Верой Васильевной Кирилловой и просили сотрудника милиции навести о ней справки. Это так?

Чтобы ответить на этот вопрос мне надо было знать наверняка, можно ли довериться этому человеку. Он понял мои колебания и сказал:

– Петр Костюков мой однокашник, он сказал мне, что вы – подруга его девушки...

Я сразу вспомнила о том, что мне рассказывала Даша. Теперь у меня сомнений не оставалось, что этот Сарычев Антон Иванович был тем самым следователем прокуратуры, к которому вчера ходил Костюков.

– Да, я ею, действительно, интересовалась, но мне трудно объяснить вам, почему... У меня просто страсть к различным детективным историям. Я услышала, что поступила женщина с «дыркой во лбу», и мне стало интересно, случайно она ударилась этим местом или нет...

Естественно, мои объяснения не слишком устроили Сарычева. Он пытался копнуть гораздо глубже, понять, отчего меня что-то интересует, что-то нет, можно подумать, он всегда мог сам найти логические объяснения внутренних мотивов каждого своего поступка. У меня было такое ощущение, что мы говорили на разных языках и потому не понимали друг друга. Это был очень утомительный разговор, нудный и бестолковый, буквально ни о чем. Я вдруг поняла, что виновата в этом сама. Я соорудила между нами защитную зеркальную стену, поэтому ни о каком взаимопонимании не могло быть и речи. Пришло время убрать эту преграду.

Следом пришла мысль о том, что товарища из прокуратуры надо усадить на стул, а самой перебраться на кровать. Мое решение ему понравилось, и разговор стал постепенно налаживаться.

– Все считают, если я ясновидящая, то должна знать все, но это не так. Что касается Кирилловой, то мне все о ней недоговаривают, а от меня хотят узнать нечто большее, чем им известно. Это на игру какую-то похоже, кто с наименьшими потерями своей информации узнает больше нового.

– Я вас понимаю, такая тактика мне хорошо известна, я ее тоже стараюсь пременить на практике, хотя сам не люблю, когда со мной поступают также. Это, действительно, игра. Кто кого переиграет, тот и знает больше. Да, а кто вас еще расспрашивал о Кирилловой.

Я поняла, что взболтнула лишнего. «Теперь придется рассказать о тете Любе, а значит, проиграть несколько очков в нашей игре», – подумала я. Отчего-то престарелая санитарка не очень заинтересовала следователя прокуратуры, но зато Сарычев в ответ на мою откровенность поведал мне немало интересного, неожиданно уступив мне огромное число очков.

– Мы заинтересовались Кирилловой несколько раньше, чем с ней приключился этот несчастный случай в трамвае. Судя по всему, это была, действительно, трагическая случайность... К нам поступило зявление от управляющего одним банком. В банке проводилась аудиторская проверка и вскоре после нее конфиденциальная информация стала достоянием гласности шантажистов, кроме того со счетов были переведены огромные суммы... Отдел собственной безопасности банка провел расследование, и подозрение пало на того, кто делал аудиторскую проверку, а именно на Кириллову Веру Васильевну, только с доказательствами у них было слабовато... В аудиторской фирме «Абак-М» нам открылись новые интересные обстоятельства. Кириллова и еще один сотрудник делали аудиторскую проверку на промышленном предприятии и выявили недостатки. Вера Васильевна стала склонять своего коллегу скрыть эти недостатки и запросить немалое вознаграждение за свое молчание. Он не ожидал услышать такое от Кирилловой и решил, что это была «проверка на вшивость». Он взял и рассказал своему руководству об этом предложении. От Кирилловой потребовали объяснений, но она все переиначила, сказала, что, напротив, сама получила от коллеги подобное предложение и отказалась. И теперь тот якобы мстит ей за отказ и отговаривает ее честное имя. Никаких доказательств ни тот, ни другой предоставить не могли, все было только на словах, а поскольку оба аудиторы работали в фирме давно и были на хорошем счету, то руководство этот инцидент замяло...

– Да, кажется, я теперь начинаю понимать, какую программу заложили в мозг Кирилловой при зомбировании, – озвучила вслух свои мысли я, и счет в нашей игре сравнялся.

– Значит, все-таки зомби! Нечто в этом роде мы и предполагали, – признался Антон Иванович. – В «Абаке» сказали, что замечали странности в поведении Кирилловой...

– Только в поведении? А шрам на лбу их не удивлял? – поинтересовалась я. – Жалко, что я не видела, как это смотрится... ну, я про трепанацию черепа, проще говоря, про «дырку во лбу»...

– Да, я задавал такой вопрос, когда стало известно о трепанации черепа. Мне сказали, что зимой она долго болела.

В больничном сейчас не пишут диагноз, а сама она сказала, что поскользнулась, упала, ударилась лбом так, что ей даже накладывали швы. Потом Вера Васильевна изменила прическу, отрастила длинную челку, почти на глаза, и этот шрам был незаметен... Ольга Антоновна, кажется, с Кирилловой теперь все более или менее ясно... Зомбирование! Такое в моей прокурорской практике первый раз встречается... Скажите, Ольга Антоновна, вот вам, как ясновидящей, доводилось раньше видеть зомбированных людей? – спросил меня Сарычев так, словно в его голове никак не могло уложиться, что такое возможно.

– Доводилось, – подтвердила я. – Мне многое, что доводилось видеть: вампиров, астральных пришельцев, энергетических слепней. Поверьте мне, это зрелище тоже не для слабонервных.

– Астральных слепней, энергетических пришельцев? – переспросил Антон Иванович, вытаращив глаза. – Нет, давайте о них не будем, давайте вернемся к зомбированию и к той женщине, что приходила к вам: к Татьяне Александре Сулимских. Случилось так, что милиция ею заинтересовалась раньше, чем мы Кирилловой. И эти две женщины, точнее два дела, оказались взаимосвязанными...

– Да? – вылетело у меня с языка.

Я, обладая неординарными экстрасенсорными способностями, и днем, и ночью только и думала, что об этом, а этот сухарь из прокуратуры уже полчаса говорил со мной и не мог толком сформулировать, что он от меня хочет узнать. Мне надоела наша игра в «кошки-мышки», потому что мне было не понятно, кто от кого бегает и кто кого хочет перехитрить. Я чувствовала, что надо дальше заниматься антикодом и не медлить больше ни минуты, но как это объяснить Сарычеву, я не знала. Я видела, что он так до конца и не понял, что преступление, которое он расследует не типично. Ему хотелось бы услышать от меня опровержение насчет зомбирования, а я, напротив, подтвердила этот факт.

– Да, представляете, взаимосвязаны... У Кирилловой обнаружили визитку с домашним телефоном Сулимских. Татьяна Александровна Сулимских называла себя Марией и читала проповеди в клубе «Просвещение». В милицию обратился сожитель женщины, посещающий этот клуб. Мария склоняла ее к проведению хирургической операции с целью открытия «третьего глаза». Чтобы проверить эту информацию в клуб был внедрен сотрудник милиции, но эта Мария, обладающая экстрасенсорными способностями, быстро разоблачила его и не дала ему возможности выйти на тех, кто делал операции. За Татьяной-Марией стали следить, и она привела нас к вам, Ольга Антоновна. Мы дежурим в больнице уже сутки и знаем, что и вчера она приходила к вам и передала яблоки, которые купила около больницы... Не скрою, мы бы стали и вас подозревать в причастности к этим делам, но Костюков за вас поручился... Вы – подруга его девушки, можно сказать, жены... Петр рассказал, что вы помогли в расследовании серийных угонов, что вас тогда похитили... Ольга Антоновна, я вас очень прошу, помогите нам и сейчас!

«Что же ты сразу так не сказал! – подумала я. – Столько времени упущено! Откуда я знала, сможешь ли ты поверить мне или нет, а оказывается сможешь... надо же Костюков выступил в роли поручителя, а Даше сказал, чтоб я не лезла в это дело. Говорит, что мы женщины непостоянные в своих взглядах и мнениях, а мужики-то от нас не остают...»

– Ну так что, Ольга Антоновна? – прервал мои размышления Сарычев. – Можете вы нам помочь?

– Даже не знаю, что вам сказать, Антон Иванович. Возможно то, что мне стало известно, поможет следствию, а может, наоборот, все усложнит... Я расскажу вам все, как есть...

– Да, я очень внимательно слушаю.

Я поведала следователю прокуратуры о том, что в Москве была создана огромная система зомби разного уровня.

– Те, кому делали операцию по трепанации черепа, были подвержены глубокому зомбированию, я думаю, что они уже никогда не смогли бы стать обычными людьми. Пример тому – Кириллова. Других зомбировали без операции, и я думаю, что хороший специалист мог бы убрать эти кодировки. Татьяна или Мария тоже попала под чье-то воздействие, да эта женщина, которая приходила ко мне тоже была зомбирована, но ее еще можно спасти. Оба вида зомбирования: и глубокое и поверхностное сделаны на основе числовых кодировок.

– Что это такое? – удивленно спросил Сарычев, и по его лицу было ясно, что он абсолютно не понимает, о чем идет речь.

– Каждое число несет в себе определенную информацию. При зомбировании, или кодировке подсознания, в определенное полушарие головного мозга вводится набор чисел, и это служит руководством к действию. Но те же числа сыграли злую шутку с этой системой, она стала саморазрушаться. Я сейчас объясню. Никто Кириллову в трамвае не толкал, просто настал определенный момент, код сработал на разрушение, и она стукнулась лбом. Понятно? – спросила я следователя, смотревшего на меня абсолютно тупыми глазами.

– Знаете, туго, но до меня все-таки начинает доходить..

– Слушайте дальше. Кириллова стала только первой «ласточкой». Числа, используемые в кодировках стали делиться, а это значит, что должны появиться новые жертвы. Если все числа приведутся к единицам, то все люди в этой системе погибнут, даже те, кого еще можно было раскодировать. Вчера эта женщина передала мне с яблоками антикод, набор чисел, которые я должна активизировать. Почему именно я? Потому что все эти числа заложены во мне. Я только сегодня поняла, что мне надо делать. Даша, девушка Костюкова, принесла мне это пособие по нумерологии, – я показала Сарычеву книгу. – Я стала по ней расчитывать число своего имени, дня рождения и так далее... Эти числа совпадают с числами актикода...

– Замечательно, значит разрушение остановлено, – как-то недоверчиво произнес Сарычев.

– Пока нет. Вот видите, последние четыре числа обведены в кружок, я ума не приложу, что это такое. Я чувствую, когда я найду эти числа в себе, процесс саморазрушения в системе зомби остановится.

Следоватль посмотрел на меня как на сумасшедшую, но мне к такому было не привыкать. Мы молчали, Сарычев, вероятно, обдумывал услышанное, а я прислушивалась к своему внутреннему голосу, который настоятельно требовал спешить. Если бы он еще подсказал, где искать разгадку, я немедленно стала бы производить нехитрые арифметические подсчеты, но, увы, активизация антикода застопорилась.

– Ольга Антоновна, вы хотите сказать, что Сулимских – вовсе не организатор, а сама, так сказать, жертва, ее мозг тоже зомбирован.

– Да, чуть-чуть. Эта женщина обладает сильными экстрасенсорными способностями. Я, вообще, удивляюсь, что ее биополе не отторгнуло кодировку. Видать, она была подобрана большим специалистом...

– Вы второй раз говорите о каком-то большом специалисте в области зомбирования. Вы знате, кто это?

– Нет, этого я не знаю, – чистосердечно призналась я.

– Жалко, – посетовал следователь прокуратуры.

– Жалко? – переспросила я. – Вот вы, Антон Иванович, задаете мне свои вопросы, а ведь мои ответы не имеют никакой юридической силы. Я даже не свидетель...

– Это так, но... – Сарычев никак не мог сформулировать продолжение этого «но» и его мимика говорила о напряженном поиске ответа. – О... и... а... Ольга Антоновна, ваши показания могут помочь найти преступника, хотя бы в каком направлении искать подскажут, а уж доказательства будем сами искать.

– Хорошо, если мне вдруг станет что-то известно, я вам сообщу.

– Вот об этом я как раз хотел вас попросить. И еще, покажите мне, пожалуйста, записку, которую вам передала Сулимских.

К моему большому удивлению Сарычев переписал все цифры и зафиксировал в своей записной книжке то, что означало каждое разгаданное мной число. Я понимала, что ему надо будет отчитаться перед начальством, о чем мы разговаривали битый час. «Это я работаю одна, у меня нет никакого начальства, и мне кроме моей совести не перед кем отчитываться не надо, – думала я, глядя на Сарычева. – Бывают свободные художники, а я свободная „охотница на ведьм“! Только вот следователи прокуратуры не могут быть свободными...

– Вам надо оставить охрану?

– Зачем? – удивилась я. – Разве вы не поняли, что эта женщина, Татьяна или Мария, она не хотела сделать мне ничего плохого, она просила у меня о помощи.

– Вы в этом так уверены?

– Да, теперь уверена.

– Вы попробуете дальше расшифровать код?

– Да, я этим тотчас займусь.

– Удачи, – сказал Сарычев, встав со стула, потоптался на месте и, не найдя больше слов, вышел из палаты.

Я с сожалением подумала о том, что не поговорила с Сулимских. Правда, от общения со следователем прокуратуры тоже был толк. Я надеялась, что правоохранительные органы поймут, что нельзя успокаиваться, арестовав Сулимских, надо искать человека, который за всем этим стоит.

Мне тоже предстояло много работы. Я стала внимательно изучать оглавление второй книги по нумерологии, предназначенную для тех, кто уже освоил азы науки о числах и перешел на следующую ступень. „Высоковата ступенька, – решила я, – но делать нечего, придется карабкаться“.

Глава 26

Валерия металась по квартире, как загнанный зверек. Дымчатый перс Абдулла простил ее грубость, но не лез с новыми ласками. Абдулла неподвижно лежал в кресле на атласной подушке и лишь глазами следил за ее метаниями.

Валерия сверила все часы в доме, расхождение во времени на десять минут не было слишком серьезным, но даже в этом она увидела дурное знамение. Впервые Валерия почувствовала ревность к Марии. Все-таки они были женаты, вдруг проснулись старые чувства, и Толик не смог решиться отправить свою бывшую жену на тот свет, – размышляла брюнетка, снова подошедшая к зеркалу. – Может быть, все это время он меня обманывал, когда говорил, что я – красивая, а она – нет? Жалко, что я ни разу не взглянула на нее...»

Валерия сравнила свое отражение в нескольких зеркалах, и только в одном, в прихожей, она себе понравилась. Она поочередно вынимала наряды из шкафа-купе и бегала с каждым в прихожую, прикладывала к себе, выбирая, в каком из них отправиться на встречу к Даниилу Святославовичу. Когда они встретились в первый раз, она была на двенадцать лет моложе, но не имела такого богатого гардероба. Наконец, Валерия выбрала короткое красное платье, которое, ей казалось, делало ее моложе. Она надела его и решила проверить свое ощущение молодости на других зеркалах. Ей понравилось свое отражение даже в самом нелюбимом трюмо в спальне.

– Абдулла, дорогой, я тебе нравлюсь? – наконец, она вспомнила о персе и нежно потрепала его по голове.

Персидский кот Абдулла отвернул голову в сторону, что должно было означать несогласие с мнением хозяйки. Валерия пристально посмотрела на домашнее животное, которому она доверяла больше, чем людям. Абдулла попытался высвободиться из ее объятий, и тогда Валерию осенило:

– Ты прав, Абдулла, оно слишком коротко... Ну скажи мне, пожалуйста, где Толик. Почему он бросил меня в такой ответственный момент?

Кот громко мяукнул и спрыгнул на пол. Валерия поняла, что кот знает ответ на мучающий ее душу вопрос.

– Что же мне делать, Абдулла, что? – глядя в потолок, спросила Валерия.

Перс снова мяукнул, чтобы привлечь внимание к своей персоне и важной походкой направился к входной двери. Валерия проследовала за ним. К ее невыразимому удивлению, кот передними лапами пододвинул босоножки на высоких шпильках ближе к двери и улегся на них, растянувшись во всю свою длину.

– Тебе же так неудобно, Абдулла, – изумилась Валерия. – Зачем ты здесь разлегся?

Кот даже усом не повел на вопрос хозяйки. Валерия, любившая это пушистое создание больше, чем людей, особенно одинокая, и всегда находившая с ним общий язык, никак не могла взять в толк, почему Абдулла, так же как и она привыкший к комфорту, лежал у порога в такой неудобной позе. Этот огромный котяра, от костей вытянутых передних лап и до кончика пушистого хвоста, закрыл собой всю ширину входной двери.

– Ты не хочешь меня выпускать из дома, Абдулла? – спросила Валерия.

Перс медленно поднял свой вытянутый хвост кверху и вдруг резко ударил им об пол.

По мнению Валерии, это могло означать только подтверждение того, что Абдулла, действительно, не намерен выпускать хозяйку из дома.

Валерия попыталась вынуть свои босоножки из-под кошачьего живота, но Абдулла зверски замяукал, давая понять, что он хоть и дальний, но все же родственник диких кошек. Валерия решила действовать через ласку и стала поглаживать перса по всей длине спины. Нет, Абдулла, как обычно, не стал урчать от удовольствия, а повернул к хозяйке голову и оскалил пасть, обнажив острые клыки.

Валерия поднялась с колен, свысока посмотрела на котяру, осознала, что Абдулла просто так не сдаст позиций, и вернулась в комнату. До встречи с Даниилом Святославовичем оставалось чуть больше двух часов. Валерия по-новому посмотрела на сложившуюся ситуацию. Она впервые осознала, что саморазрушение созданной ею системы зомби может коснуться и ее саму. Она уже иначе стала объяснять отсутствие Анатолия. Весь мир мгновенно предстал перед Валерией в черном свете. Проблема того, какое платье надеть, стала казаться ничтожно мелочной перед проблемой того, как остаться в живых. Она вспомнила свой короткий разговор с профессором по телефону и явственно ощутила, исходящую от него угрозу. Память быстро перенесла Валерию в тот вечер, когда она впервые перешагнула порог его квартиры. Именно тогда в ее подсознание был введен числовой код. Валерия боялась признаться себе в этом долгие годы. Она обманывала себя, думая, что ей числа не принесут вреда. «Как же так могло случиться, что система стала разрушаться? – спрашивала себя Валерия. – Наверно, этот старый хрыч, Даниил Станиславович, что-то напутал. Но разве он признает свою ошибку? Конечно, это он, он подбирал числа для кодировок... А я, я здесь ни при чем... Если Абдулла меня не пускает, значит, я никуда не пойду, не буду встречаться с ним. Зачем мне это теперь? Если с Анатолием что-то случилось, то мне не надо никуда лезть, не надо ничего брать на себя».

Валерия решила, что не пойдет на встречу с Даниилом Станиславовичем, и позвала Абдуллу. Кот не двинулся с места, продолжая охранять выход. Валерия включила телевизор, просмотрела все каналы, не нашла ничего интересного и снова выключила его. Затем она пошла на кухню, открыла холодильник, достала банан, почистила его, но есть не стала. Она почувствовала, что внутренняя сила заставляет ее все-таки выйти из дома. Валерия посмотрела на кота и поняла, как сильно, он ее любит. Им предстояла схватка. Валерия не принадлежала сама себе, она не хотела, но начала собираться. Сначала она достала из шкафа коробку с новыми туфлями. То, что Абдулла не отдаст босоножки было очевидно... Перс снова ударил хвостом об пол и зарычал не своим голосом. Валерия плакала, но не могла остановиться. Она вытирала слезы и снова красила глаза, она сняла короткое красное платье и надела черный брючный костюм, снова смахнула слезы и припудрила лицо...

Валерия понимала, что выглядела ужасно, почти как «на собственных похоронах», но твердо знала, что это обстоятельство не помешает ей выйти из дома. Она догадывалась, что Абдулла сможет ее немного задержать, но сила, влекущая ее прочь из этой квартиры, все равно перевесит старания домашнего питомца.

Валерия смотрела на своего любимого перса, а огромный пушистый котяра – на свою хозяйку, готовый больно вцепиться в ее ноги при первом же приближении. Валерия с трудом выдерживала взгляд светящихся зеленых глаз.

– Пора, – сказала она себе и сделал шаг вперед.

* * *

Мария сидела в кабинете следователя и отрешенным взглядом смотрела куда-то сквозь карту Москвы, висевшую на стене. Ей задавали, по ее мнению, самые нелепые вопросы, особенно касающиеся Юрия. Она любила его и спасала от глубокого зомбирования, а ей говорили:

– Вы не могли остановиться, даже когда поняли, что вашим клубом уже заинтересовалась милиция.

Мария сначала не поняла, что следователь имеет ввиду, и перевела удивленный взгляд со стены на майора. Тот позвонил кому-то по телефону, и в кабинет зашел Юрий. Он разложил на столе несколько фотографий и спросил:

– Меня тоже ждала такая участь?

Татьяна-Мария взглянула в лица женщин, чьи фотографии лежали на письменном столе. Она узнала всех четверых. На правой была Вера Кириллова, еще живая, а на трех других – Соломатина, Тихонова и Сайко, снятые уже после смерти. Зрелище было не из приятных, и у Сулимских задергалось левое веко. Надя Соломатина лежала на асфальте с окровавленным лицом, но Мария все равно узнала ее. Лена Тихонова с огромной раздувшейся головой была сфотографирована где-то на пляже, и Сулимских поняла, что Тихонова – утопленница. Роза Сайко повесилась... Эти ужасные снимки подтверждали то, что система продолжала саморазрушаться. Марии было нечего сказать следователю. От нее ждали признания того, что она виновата в смерти всех этих женщин, но Мария знала, что это не совсем так.

Татьяна-Мария задала себе вопрос, могла ли она воспрепятствовать тому, что требовал от нее бывший муж, когда они встретились через десять лет после развода. Теперь Татьяна по-новому взглянула на ту ситуацию. «Разумеется, одно лишь денежное вознаграждение не могло меня тогда заставить пойти на такое, – сообразила она. – Меня тогда тоже закодировали, но все обставили так, чтобы я не догадалась. Я до сего момента думала, что была на особом положении, без кодировок... Я была Марией... Но теперь я снова Татьяна».

– Не хотите отвечать, не надо. У вас будет время, чтобы подумать... Сайчас вас, Татьяна Александровна, отведут в камеру...

Когда через полчаса Сулимских переступила порог камеры и увидела презрительные взгляды женщин, устремленные на нее, то поняла, если саморазрушение системы дойдет до нее, то это произойдет именно здесь.

– Это ты возомнила себя Богородицей? – спросила одна из женщин, демонстрируя беззубую улыбку.

Татьяна уже не знала, что лучше для нее, чтобы женщина в больнице привела в действие антикод или не смогла сделать это. Она вдруг поняла, что приближающаяся смерть имеет тошнотворный запах камеры предварительного заключения.

* * *

– Саша, просыпайся, ты всегда в это время уже встаешь, – слышал сквозь сон Голявин, но продолжал делать вид, что еще спит. – Саша, поднимайся, у нас есть важные дела.

– Какие? – подал голос Александр.

– Вставай, узнаешь! – не слишком ласково сказала матушка.

Александр понял, что снова настал период, когда ему захотелось делать все матушке на зло, и он продолжал лежать.

– Сашуля, сегодня мы идем в гости к Пелагее Емельяновне. Я уже погладила тебе белую рубашку.

Александр вскочил с дивана как ужаленный, вышел в коридор и, столкнувшись там с матушкой, спросил:

– А почему ты решила, что я пойду с тобой к Пелагее Емельяновне, тем более в белой рубашке? Если я когда-нибудь еще пойду к ней, то только в трауре!

Регина Сергеевна приложила руку к сердцу и произнесла с расстановкой:

– Александр! Пелагея Емельяновна – моя лучшая и единственная подруга, у нее сегодня юбилей. Мы не можем не пойти к ней. Я купила ей замечательную льняную скатерть, она с добавлением лавсана, поэтому не мнется...

– Ты в самом деле думаешь, что мне это интересно? Девяностолетний юбилей и скатерть с лавсаном, смешно...

– Мое сердце, – жалобно произнесла матушка и прислонилась к комоду. – За что же такое наказание! Я вырастила эгоиста...

– Мама! Перестань устраивать эту комедию. Это не ты вырастила эгоиста, это я позволил тебе превратиться в эгоистку, не надо было потакать всем твоим капризам...

– Сын, ты сердишься на меня из-за той рыжей девчонки... Ее, кажется, звали Светочкой... Так знай, она тебе не пара! Я – твоя мать, и я видела, что ты ее не любил!

Александр не стал опровергать это замечание матушки, теперь он сам понимал, что Светочку он не любил так, как Ольгу.

– Постой! Уж не хочешь ли ты сказать, что намерен привести в этот дом новую кралю? – спросила Регина Сергеевна настолько заинтересованно, что даже отняла руку от сердца и отошла от комода, вплотную приблизившись к сыну.

– Не волнуйся, такого удовольствия я тебе больше не доставлю! Возможны другие варианты, – сказал Александр, хотя никакого варианта еще не нашел.

Он даже не был уверен в том, что Ольга может ответить ему взаимностью.

– Что значит другие варианты? – переспросила Регина Сергеевна. – Ты хочешь разменять нашу квартиру? Да здесь потолки – три с половиной метра! Ты представляешь, как жить, когда потолок опуститься на целый метр, а свет будет проникать в комнату через одно маленькое окно какой-нибудь хрущевки! Это же почти тюрьма!

* * *

– Нет, тюрьма – это жить в одной квартире с тобой! – воскликнул Александр и тотчас пожалел об этом.

Матушка снова схватилась за сердце и процедила сквозь зубы:

– Вызови мне неотложку, я скажу им, что это мой сын-медик довел меня до инфаркта!

Александр не стал спорить, подошел к телефону и набрал 03.

Матушка нажала сброс на телефоне и сказала:

– Пожалуй, я сначала выпью свои лекарства, они должны мне помочь. Знай, сын, я никогда не соглашусь на размен!

Регина Сергеевна удалилась в свою комнату, но и оттуда продолжали доноситься ее причитания. Александр понял, что больше не хочет этого слышать и стал собираться.

– Ну, так мы все-таки идем к Пелагеюшке? – обрадовано спросила Регина Сергеевна, увидев в чуть приоткрытую дверь, что сын чистит туфли.

– Нет, я иду по своим делам! – отрезал Александр.

– И ты даже не проводишь меня? Вдруг мне станет плохо на улице? – не унималась матушка.

– Нет, не провожу. Ты же ходишь одна на рынок, а Пелагея и вовсе живет в соседнем доме. А что касается твоего сердца, то я знаю, что оно у тебя не болит. Месяц назад тебе делали кардиограмму, такому сердцу можно позавидовать даже мне, – говорил Александр, изо всех сил стараясь быть спокойным. – Скорее у меня инфаркт случится, чем у тебя.

Регина Сергеевна закусила губу, проницательным взглядом посмотрела на сына и, не зная что же еще предпринять, чтобы не отпускать его от себя, зашла обратно в свою комнату. Она поняла, что на этот раз в душе сына поселилась очень серьезная соперница, и отвоевать у нее Александра будет не просто. Из прихожей донесся звук открываемой двери. Регину Сергеевну точно пронзило электрическим током, она крикнула:

– Саша, погоди!

Он остановился на пороге, соображая правильно ли делает, что уходит.

– Да, ты прав, Саша, тебе надо немного развлечься, отдохнуть... Конечно, с нами старухами ты будешь скучать, хотя мог бы там поиграть с Иваном Васильевичем в шахматы... Ну да ладно, иди... Только возвращайся не очень поздно, – сказала Регина Сергеевна, решившая, что в данной ситуации лучше всего «ослабить поводок» и позволить сыну погулять несколько дольше, чем обычно.

– Хорошо, – ответил он, не оборачиваясь, и вышел из дома.

Александр еще не знал, куда он намерен пойти, пока он просто ушел от надоедливой матушки. Он поймал себя на мысли, что хочет напиться и нарочно вернуться домой поздно и в бессознательном состоянии. «Надо отучать ее от меня прежнего, – думал Голявин. – Вот сегодня будет день первый...»

* * *

Я увлеклась нумерологией все больше и больше. Только теперь мне стало понятно, что числовые значения никому и ничему не присваиваются произвольно, а происходит это в соответствии с принципами эзоторической космологии. Еще до рождения ребенка вселенские силы определяют его характер и судьбу и так влияют на подсознание родителей, что те выбирают именно то имя, которое будет отражать его суть. И тройка оказалась числом моего имени не случайно.

Три – очень сильное число, воплощающее в себе мощную созидательную энергию. И это обстоятельство объяснило мне, почему я и моя сестра – близняшка Наталья, обе обладающие экстрасенсорными способностями, нашли разное применение им. Наталья волею судьбы стала черным магом, но ее жизнь очень рано оборвалась, а я – белым магом, охотницей на ведьм. Мы родились в один день и были внешне очень похожи друг на друга. Нам покровительствовала одна и та же планета Марс, но у нас были разные имена, а стало быть, разные числа имени: три и семь.

Я уже начала думать, что, возможно, числа, обведенные в кружок, относились не ко мне, а к Наталье. Да, она умерла, но мы нередко общались с ней посредством спиритической связи, все-таки мы были близняшками, и она помогала мне, даже находясь в царстве мертвых. Когда у меня что-то не получалось, я просила Наталью помочь мне, сейчас был такой случай.

«Число семь символизирует уход от мира, мистику, тайну. Это самое таинственное и сверхъестественное число, но в то же время самое оторванное от всех других единичных чисел – повторяла я, стараясь лучше вникнуть в суть. – Семерку нельзя получить путем перемножения других чисел, и сама она не дает числа в пределах первого десятка, поэтому считается отличной от них, чуждой им и одинокой». Наталья такой и была, она уехала из родного города, и здесь, в Москве, она была все-таки одинока. Потом произошло страшное... Теперь я поняла, что ее ранний уход из жизни был запрограммирован...

Тем не менее, три и семь – это самые важные числа в магии.

У нас у обеих были магические способности, и мы даже сейчас, когда находились в разных мирах, продолжаем дополнять друг друга. Мысль о том, что Наталья может мне помочь в активизации последних четырех чисел антикода, казалась мне очень удачной. Тем более, что семерка была среди них.

Теперь я пыталась выяснить, могут ли иметь отношение к моей сестре остальные три числа. Числа нашего дня рождения в округленном ряду не было, и я стала приводить к единичному числу день ее смерти. У меня получилась четверка, но, увы, это число не имело отношения к антикоду. Я призадумалась в справедливости своего предположения относительно Натальи. Идея была очень хорошей, и просто так мне не хотелось от нее отказываться. Я решила перепроверить свои арифметические вычисления, но ошибки не нашла.

Тогда я расчитала число того дня, когда Наталья уехала из родного города на Вятке и следующего дня, когда она приехала в Москву, но и это не дало положительного результата.

Я была в отчаянии... От меня зависела жизнь многих людей, оказавшихся заложниками саморазрушающейся системы, но я не могла им ни чем помочь. Мне было больно, стыдно и горько.

Моя душа горела огнем, меня всю целиком охватило волнение...

Я знала, что в следующую секунду что-то произойдет – непредвиденное, неожиданное, но нельзя сказать, что плохое.

Глава 27

В мою палату вошел тот, кого я так хотела видеть, но не смела об этом мечтать. Все нерешенные проблемы сразу отошли на второй план. Я отложила книги и, как завороженная, уставилась на Александра. Его появление в больнице стало для меня настоящим сюрпризом, до еще каким!

– Оля, прости, я без цветов и без фруктов, – после некоторого молчания проговорил Александр, неестественным голосом. – Я не знал, что приду сюда, ноги сами привели меня к тебе... вот так...

Неуверенной походкой он дошел до кровати и брякнулся у меня в ногах, обхватив голову руками. Я продолжала молча смотреть на него, наверняка мой завороженный взгляд уже превратился в изумленный. Голявин был пьян, причем мне казалось, что он сейчас свалится бревном на мою постель и заснет.

– Что с вами, Александр Геннадиевич? – как можно деликатней спросила я.

Он резко повернулся в мою сторону и ответил:

– Да, ты правильно заметила, я – пьяный... Я и сам удивляюсь, что так сильно опьянел, я выпил всего-то сто граммов водки, правда закусил одной крабовой палочкой...

– Где же так щедро угощают? – спросила я.

– В рюмочной, – чистосердечно признался Голявин. – Я шел по улице, увидел рюмочную, зашел ну и... вот результат...

– Понятно. Значит, ты – пьяница, – сказала я вслух, хотя этот вывод я сделала скорее для себя, чем для того, чтобы унизить Александра.

Нет, мои чувства к нему совершенно не изменились. Я и раньше понимала, что Александр далек от идеала. Чисто внешне в нем не было той мужской привлекательности, которая с первого взгляда может вскружить голову. Он казался мне каким-то домашним, но в то же время надежным и чуточку несчастным. Мне захотелось сделать его счастливым и даже сейчас, когда он избегал встречаться со мной взглядом, нет, тем более сейчас, когда он предстал передо мной не в самом лучшем виде, я ощутила внутри себя какой-то особенный прилив нежности к нему. «Наверно, это любовь? – спросила я себя. – Ты, Ольга Калинова, всегда была большой оригиналкой, непредсказуемой и необъяснимой самой себе. Вот ты и сейчас не знаешь, что ты нашла в этом человеке. Но ведь выискала же! С чем тебя и поздравляю!»

– Прости, мне лучше уйти, пока вся больница не сбежалась посмотреть на меня у твоих ног.

– А что будет, если увидят? – спросила я, внимательно наблюдая за реакцией Голявина.

Мне показалось, что он очень серьезно подумал о возможных последствиях своего визита в больницу в нетрезвом состоянии. Он был так мил в своей задумчивости!

– Пусть смотрят... да, пусть все привыкают ко мне другому... все...

– А, может быть, ты мне все-таки расскажешь, что у тебя случилось? – спросила я.

– Это длинная история, – многозначительно сказал Голявин, – длиной во всю мою жизнь... Скажи, а у тебя какие отношения с родителями? Вы находите общий язык?

– Видишь ли, я давно уже живу одна, но, вообщем-то, у нас не было особых проблем, – ответила я. – Так ты поругался с родителями, ушел из дома, завернул в рюмочную, а потом зашел сюда?

– Да, я хотел тебя увидеть, потому что... – Александр замолчал, вероятно, подыскивая подходящие слова. Вдруг его блуждающий взгляд упал на книжки. Он взял одну в руки и стал просматривать, так и забыв объяснить, почему он хотел увидеть меня. – Ты увлекаешься нумерологией?

– Да, вот недавно увлеклась, – ответила я и сразу вспомнила, что теряю драгоценное время.

Пока Голявин просматривал книжку, я обдумывала, что еще можно облечь в форму числа, чтобы активизировать антикод и спасти жизни людей, чей мозг был зомбирован при помощи чисел. Я смотрела на Александра, и решение пришло в мою голову само собой. Причем Голявин, который понятия не имел о саморазрушающейся системе зомби и тем более о моей способности активизировать антикод, чтобы остановить этот процесс саморазрушения, вдруг сказал:

– Я хотел бы узнать свои числа. Мне это сейчас очень нужно. Можно я посчитаю?

– Конечно, я сама хотела тебе это предложить, – ответила я, заметив, что Голявин даже протрезвел. – Давай начнем с имени, там есть таблица соответствия букв и чисел...

– Эта?

– Да, я думаю, что надо воспользоваться современной интерпретацией русского алфавита. Так, вот у меня карандаш, диктуй мне числа, соответствующие буквам твоей фамилии, имени и отчеству...

После нехитрых подсчетов у меня получилась восьмерка, такая цифра была в последнем ряду антикода. Я еще не знала, что это число скажет мне о характере человека, к которому неровно дышало мое сердце, но обрадовалась такому совпадению. Я понимала, что обольщаться еще рано, одно совпадение из четырех, в случае с Натальей, было тому примером.

Мне хотелось тотчас приступить к подсчету числа для рождения Александра, но я не знала этой даты, а он настолько увлекся изучением значения восьмерки, что оторвать его от этого занятия было просто невозможно. Мне даже показалось, что он окончательно протрезвел. «Конечно, что такое для молодого мужика сто граммов водки, даже без закуски? – подумала я. – Все дело в душевном состоянии, он, по всей видимости, поругался с родителями... Интересно, а в чем причина?»

– Ну, что ты знаешь себя? Соответствует ли восьмерка твоему характеру? – спросила я, желая узнать побольше от Александра.

Он ответил не сразу. По лицу Голявина было заметно, что он примерял к себе прочитанное, с чем-то соглашался, а с чем-то и нет.

– Если восьмерка – число бесконечное, то в этом нет ничего хорошего, – проговорил Александр тихо-тихо, вкладывая в эти слова что-то свое, пока неведомое мне.

– Разве бесконечность – это плохо? – спросила я.

– Если то, как я жил до сегодняшнего дня ничего хорошего, – ответил Голявин, заставив меня теряться в догадках.

– Ты меня пугаешь, – сказала я. – Что в твоей жизни такого ужасного? Еще сегодня утром ты производил впечатление вполне нормального человека, хорошего врача и...

– И жуткого неудачника, неспособного постоять за себя...

Вот тут так и написано, что восьмерка может нести в себе либо большой успех, либо сплошные неудачи. Ко мне относится второе...

– Подожди, Саша, число имени – это еще не все, давай посчитаем число твоего дня рождения, – предложила я.

Этим числом оказалась семерка, и это стало вторым совпадением из четырех. «Пятьдесят на пятьдесят, – подумала я. – Шансы увеличиваются, но тем обиднее будет попасть впросак с третьим или четвертым числом». Я уже знала, что таит в себе число семь, и у меня мгновенно созрел вопрос об увлечении Александра пациентами с экстрасенсорными способностями. Я давно хотела его спросить об этом, и вот теперь выдался подходящий случай. Я немного подождала, пока он прочитает нужную страницу, и сказала:

– Семь – одно из самых таинственных чисел и наиболее употребляемых в магии, уж не этим ли вызван твой интерес больными с парапсихологическими способностями? Саша, расскажи, почему ты выбрал именно такую тему диссертации?

– Не надо об этом, – перебил меня Голявин так, будто я затронула запретную тему. – Знаешь, Оля, если честно, я жутко хочу есть, потому что сегодня практически ничего не ел... По-моему, скоро будет ужин, я пойду, попробую выбить себе порцию и, если ты не возражаешь, вместе поужинаем.

– Во-первых, ты ушел от ответа, но я свой вопрос не снимаю. Во-вторых, ты можешь не выбивать себе дополнительную порцию манной кашки, я ее все равно есть не буду... И хоть ты мне не враг, я могу тебе отдать свой ужин, потому что мне не нравится больничная пища. Да, еще могу предложить тебе яблоки, у меня их здесь целый мешок. Хочешь красные, хочешь зеленые...

– Давай, для начала подойдут и яблоки – сказал Голявин. – Насчет больничной еды ты права, она ужасна, хотя картофельные котлеты еще хуже...

– Картофельные котлеты? – удивилась я, пытаясь представить их вкус. – Никогда не пробовала...

– Гадость, – с отвращением сказал Саша. – Я сейчас пойду, что-нибудь куплю в магазине. Ты что хочешь?

В тот момент я больше всего хотела перевести на язык чисел домашний адрес Голявина, а уже потом, в случае удачи, перед расшифровкой последнего четвертого числа, я не отказалась бы от пирожного с крепким кофе. Алексадр смотрел на меня с такой готовностью выполнить любой мой гастрономический каприз, что я решила прежде всего позволить ему сделать мне приятное, а уже потом спросить его адрес. Но я не успела рассказать ему, какие я люблю пирожные. Дверь неожиданно открылась и зашла медсестра Тося.

– Александр Геннадьевич? – удивилась она. – А что вы тут делаете? Разве у вас сегодня не выходной?

Непосредственность медсестры сначала обескуражила Голявина, но он быстро пришел в себя и поставил ее на место.

– Вы меня спрашиваете, что я здесь делаю? – начальственным тоном спросил он, и я обрадовалась, что избранник моего сердца не такой уж тюфяк.

– Я... нет... Извините, Александр Геннадиевич, я просто зашла спросить, будет ли Калинова ужинать. Она все время отказывается, а сегодня такие вкусные творожники, – оправдывалась Тося.

Голявин вопросительно посмотрел на меня, и я поняла, что он интересовался моим мнением о творожниках.

– Буду, я буду сегодня кушать творожники, – ответила я, не желая отпускать Александра в магазин.

– А не будет ли лишней порции для меня? – спросил он Тосю. – Сегодня, кажется, трое больных отпросились домой.

– Будет, Александр Геннадиевич, – заискивающим голосом ответила Тося. – Вам сюда принести?

– Да, – ответил Голявин.

Мы снова остались вдвоем, я решила не тратить зря время, поэтому сказала:

– Знаешь, Саша, очень важную роль играет место жительства, давай посчитаем его число...

– Ты хотела узнать, как появилась тема диссертации, затрагивающая особенности больных с исключительными парапсихологическими способностями, пожалуй, я расскажу тебе эту историю...

– Да нет, если не хочешь, не рассказывай. Давай лучше посчитаем число места твоего проживания.

– Нет, пока я настроен, давай лучше расскажу, – стал настаивать Голявин.

Внутренний голос настойчиво говорил мне о том, что медлить больше нельзя, поскольку вот-вот должно случиться что-то страшное. У меня уже не было сомнений, что я на правильном пути. Но теперь, когда до активизации антикода оставалось всего два арифметических вычисления, Александр решил их отложить и отвлечь, хотя и интересующим меня, но не слишком своевременным рассказом. Я чувствовала, что теперь надо отдать приоритет антикоду, поэтому еще раз сказала Голявину, что меня очень интересует место его жительства, точнее числовое его значение.

– Место жительства! – воскликнул Александр с чувством. – Если честно, то я хотел бы его поменять, даже несмотря на высокие потолки и огромные окна. Нет, число моего адреса меня совсем не интересует!

Я убедилась, что проблемы Голявина все-таки связаны с его домом и родителями, и настаивать на своем интересе к его месту жительства, не объясняя истинных причин, было бессмысленно. «Может, ему все рассказать? – спросила я себя. – Это мысль неплохая, но как объяснить ему, что он – человек, предназначенный мне судьбой, а я – ему. Поэтому только сообща, мы можем активизировать антикод». Мне не хватало смелости рассказать Саше об этом, зато уверенности что это именно так, было больше, чем на сто процентов. Внутренний голос все громче и громче говорил мне: «Да это – он, тот, кто станет твоим спутником жизни!»

Глава 28

Острая боль пронзила тело Валерии. Она предполагала, что такое произойдет, но все равно падение было неожиданным. Ее любимый ласковый котик Абдулла разжал цепкую пасть и виновато прижался к двери. Он ждал, что хозяйка даст ему сдачи, ударит в отместку, но Валерия не осмелилась наказать перса. Она понимала, что он сделал это из лучших побуждений, он предчувствовал беду и хотел спасти Валерию, не выпустив из дома.

Превозмогая боль, она смотрела на свою ногу. На черном шелке выступили темные пятна. «Кровь», – мгновенно догадалась она и перевела взгляд на Абдуллу. Кот втянул голову в туловище. Валерия нагнулась, взяла кота зашкирку и подняла, когда он опомнился и внова выпустил когти и оскалил зубы, было уже поздно. Она на вытянутой руке перенесла его в туалет, бросила на пол и закрыла дверь. Абдулла истошно замяукал, понимая, что теперь он не сможет больше ничего предпринять.

Валерия дохромала до кухни, села на угловой диванчик и попробовала заставить себя остаться дома. Она приподняла штанину и отрешенно смотрела на кровоточащий укус, осозновая, что эта боль – ничто, по сравнению с тем, что пришлось испытать одиноким женщинам, попавшим в ее сети.

Нет, это были не угрызения совести, это была боязнь оказаться в одном ряду с ними.

Валерия ощущала внутренний зов покинуть уютную квартиру и поехать к Большому театру на встречу с Даниилом Святославовичем. Она понимала, что надеяться на его помощь – это самообман, она зависела от него и жить без подпитки числовыми кодировками не могла. Числа вошли в ее подсознание, как наркотики в кровь, и сейчас было что-то вроде ломки.

Боль от кошачьего укуса ушла на дальний план. Валерия кое-как залепила ранку пластырем, критически посмотрела на испорченные брюки. Не в силах воспротивиться зову магического числового ряда, боясь опоздать на встречу, Валерия решила, что нет времени на переодевание, и подошла к двери. «Никто не обратит внимания на маленькие дырочки от кошачьих зубов и на пятна от крови, – подумала Валерия. – Абдуллу жалко, если я не вернусь, что с ним будет? Если Толик до сих пор не вернулся, значит его больше нет». Дальше жалостливой мысли о персидском коте Валерия не пошла, отпустить его из заточения она не решилась, открыла дверь, секунду поколебалась и все же шагнула прочь.

Через пять минут она уже выезжала из подземного гаража, надеясь не опоздать на встречу. Валерия поймала себя на мысли, что обращает внимание на номера всех машин, идущих на обгон исключительно из-за того, чтобы рассмотреть цифры на еще несчитанных номерах.

Ее закодированный мозг искал лекарства, но встречающиеся числовые комбинации не могли удовлетворить Валерию. Она не получала того импульса, который оказал бы должного воздействия на ее подсознание. Валерия не знала, как жить дальше, когда ее «опека» над одинокими людьми вышла из-под контроля. Она не знала свой собственный код, а потому не могла быть хозяйкой своих внутренних вибраций. Этот код подобрал к ней Даниил Святославович, и он знал, каким образом можно управлять психикой Валерии, а еще он знал, как привести в действие установку на уничтожение...

Валерию обогнал ярко-красный автомобиль. Она не успела заметить его номера, но почувствовала в себе страстное желание узнать комбинацию именно этих букв и цифр. Она увеличила скорость и стала преследовать алый «Порше».

Валерия даже не заметила, что проскочила Петровку и в погоне за ярко-красным автомобилем стала отдаляться от Большого театра. А его водитель был настоящим лихачом и счастливчиком! Он успевал проскакивать перекрестки на зеленый и на красный. Она попадала все время на красный. Она почти выпустила из виду «Порше», но он припарковался у супермаркета, а Валерия подъехала, когда водитель уже зашел в магазин. Но он ей не был нужен, ее интересовали только номера машины, точнее их числовая сущность. Валерия пристроилась рядом, вышла из машины, подошла к ярко-красному «Порше» спереди и, наконец, считала интересующие ее числа.

Она почувствовала в себе какие-то внутренние изменения, но пока не могла себе объяснить, какое именно влияние они на нее оказали. Она смотрела на автомобильные номера, впитывая в себя всю сущность этих чисел, у них были вибрации, сходные с теми, что управляли психикой Валерии.

Она стояла так до тех пор, пока «Порше» не стал двигаться с места. Валерия даже не заметила, как вернулся водитель и сел в машину. Она даже не обратила внимания, как он выглядел, да и вообще это могла быть женщина, а не мужчина. Но для Валерии это не имело никакого значения, она не стала снова преследовать «Порше», она даже не села в свой автомобиль, она решила поступить иначе...

* * *

Вероятно, Голявин проскочил в мою палату незамеченным. Но после того, как Тося увидела его у меня, она рассказала об этом всем, кто был в воскресный день в больнице. К нам постоянно заглядывали и заходили под разными предлогами те медработники, которым не повезло с графиком и потому последнее летнее воскресенье проводили не на природе и даже не дома, а в больнице. Исключением была лишь Наталья Евгеньевна, наверняка слух о визите ко мне Голявина дошел и до нее, но, будучи очень деликатным человеком, она стала единственным, кто не засвидетельствовал нам своего почтения.

Пришла даже Людмила из приемного отделения, чтобы уточнить, когда меня выпишут.

– Да, я думаю, что завтра выпишут, – сказал ей Александр Геннадиевич. – Конечно, если не произойдет что-нибудь экстраординарное.

– Я завтра выходная, – с сожалением сказала Людмила. – Как же быть с гонгом? Ты еще не раздумала его забирать?

– Нет, нет. Я готова купить его за любые деньги, – ответила я, очень удивив этим Голявина.

– Ой, да, что ты! – смутилась Людмила. – Мне надо освободить квартиру. Муж говорил, что его коллекцию нельзя продавать, а все инструменты надо пристроить в хорошие руки, как будто речь шла о живых существах, ну о кошечках или собаках.

– Не сомневайтесь, мои руки как раз такие, – успокоила я медсестру и еще больше удивила Голявина.

– А я и не сомневаюсь, – громогласно сказала Людмила, вдруг всплеснула руками, и почти крикнула: – Придумала! Я сейчас позвоню сыну и попрошу, чтобы он привез тамтам...

– Простите, я еще раз уточню... у вас дома есть гонг именно северо-американских индейцев?

Людмила мне снова подтвердила, то у нее есть именно то, что мне нужно, но мне все равно не верилось. Появилось какое-то тревожное чувство, но я не смогла объяснить, чем оно вызвано. Медсестра ушла в свое приемное отделение, а Алексанр пристал ко мне с вопросом, зачем мне нужен гонг.

– Нужен. Саша, ты можешь просто понять это и принять, не пытаясь разубедить меня?

Голявин очень внимательно посмотрел на меня, подумал и ответил:

– Да, я могу смириться с тем, что ты будешь бить в гонг...

– Нет, этого делать не надо. Надо принять то обстоятельство, что каждый человек имеет право иметь свои увлечения, интересы... Погоди, ты как-то странно на меня смотришь... Я говорю что-то не то!

– То, что ты говоришь именно о том, что сейчас волнует и меня. Да, я, наверное, неправильно выразился... Конечно, смириться – это не то слово...

Он замолчал. Мы смотрели друг на друга и наши взгляды говорили о том, что нас объединяет нечто большее, чем отношения врача и пациента, чем общий интерес к паранормальностям. Впрочем, с последним как раз возникли проблемы... Вероятно, мои мысли передались Александру, и он стал говорить о том же.

– Ольга, я должен тебе сказать, что ты очень много для меня значишь... Я это почувствовал, когда понял, что тебе может угрожать опасность. Ты заинтересовалась Кирилловой, я тебя прекрасно понимаю... И мне она была интересна с медицинской точки зрения и просто по-человечески... Трепанация черепа в лобной части без всяких медицинских показаний – это очень странно, но... Но это как раз тот случай, когда меньше знаешь, спокойней спишь... Один человек ясно дал понять, что ему известно о ясновидящей в нашем отделении и чтобы мы любыми путями закрыли от тебя всю информацию о Кирилловой... Теперь я думаю, можно об этом говорить. Она умерла, и скоро о ней все забудут.

– Саша, а разве ты не знаешь, что на смерти Кирилловой еще не поставлена точка?

– Что ты имеешь в виду? – удивился Голявин. – Вскрытие показало, что травма была не совместимой с жизнью. Впрочем, я не хочу больше говорить о Кирилловой, я хочу говорить о нас с тобой... Тебя завтра выпишут, но я не могу тебя потерять... ты мне нужна, потому что.... потому что я тебя люблю...

Пока говорил, Александр смотрел на меня, но сделав признание, отвернулся и положил голову лбом на каретку кровати. Казалось, он жалел о сказанном или боялся, что я буду над ним смеяться. Я смотрела на ситуацию как бы со стороны. Труд ответственности за жизни людей не давал мне в полной мере осознать и прочувствовать случившееся. Я знала только одно, что так в любви мне еще никто не объяснялся. Это было как-то не современно, похоже на сцену из какой-то классической мелодрамы, но это все же было на яву... Я не знала, что же мне делать – броситься, ни о чем не думая, в омут с головой, или сдерживать свои чувства и продолжать расшифровывать антикод.

Я положила руку на Сашино плечо и сказала:

– Ты очень красиво сказал о том, что я тебе нужна... ты мне тоже нужен, поверь... Но пойми, есть обстоятельства, которые настоятельно требуют сменить тему нашего разговора...

Александр поднял голову, повернулся и спросил так, будто не было никакого объяснения в любви:

– Что значит, на Кирилловой еще не поставлена точка?

Я узнала того Голявина Александра Геннадиевича, с которым можно было поговорить о паранормальном, не убеждая, что сверхъестественное существует, а получая медицинские комментарии к различным феноменам. Я отметила для себя, что Саша понял меня с полуслова. Я лишь сказала ему, что надо сменить тему, и он догадался, что речь пойдет о продолжении истории об очень странной «дырке во лбу» у Кирилловой.

Нет, я не могла сразу начать с адреса Голявина. Мне пришлось рассказать о моем выходе в астрал, об очень сложной и запутанной системе зомби, о числовых кодировках и о начавшемся с Веры Кириловой процесса саморазрушения этой системы.

Александр слушал меня молча, не перебивая никакими комментариями. По тому, как он прищуривал глаза и перебрасывал из ладони в ладонь небольшое зеленое яблоко, я видела, что он напряженно осмысливал создавшуюся ситуацию, описываемую мной. Когда я сказала, что в моих силах остановить деление чисел, стало быть процесс саморазрушения в системе зомби, его лицо просветлело. Я рассказала о числовой записке в яблоках, о сеансе магической связи, о втором пришествии автора записки в больницу и об ее аресте.

– Так значит, ее здесь караулили? – покачал головой Голявин. – А я даже не знал об этом... Интересно, а Юрий Яковлевич в курсе? Да, зачистили к нам все силовые структуры... безопасность, милиция, прокуратура.

Я понимала, что надо спешить, но не перебивала Александра. Следующая часть моего рассказа была самой сложной. Мне предстояло каким-то образом объяснить, что отныне наши судьбы сплетаются воедино, поэтому к моим надо добавить его числа, и механизм саморазрушения будет остановлен. «Нет, он не должен это знать, – решила я. – Явившееся мне откровение не должно стать катализатором наших отношений. Я – ясновидящая, и я знаю, что иногда предсказание бывает тяжелее, чем неведение. Пусть это доброе предсказание, но я хочу, чтобы у нас все шло своим чередом...»

– Саша, я не буду терять время, рассказывать, что означали предыдущие числа. Последние четыре относятся к тебе, две мы уже расшифровали, осталось еще две...

– А я-то здесь причем? – недоверчиво спросил Голявин. – Здесь, наверно, какая-то ошибка?

– Нет, все правильно, – уверенно заявила я. – Доверься мне, хорошо?

– Хорошо, – не слишком уверенно согласился Александр. – И что я должен делать?

– Назвать свой адрес, будем обращать в число каждую букву.

* * *

Валерия оставила свою машину и побрела по улице, наталкиваясь на встречных прохожих. Перед ней извинялись, раступались, а она продолжала идти по тротуару не предсказуемыми зигзагами. Она прошла целый квартал, почти завернула за угол, но резко развернулась и вышла на проезжую часть. В тот же момент для пешеходов загорелся зеленый свет, и Валерия успешно перешла на другую сторону улицы. Знала ли она, куда шла? Да, знала, только ее цели менялись через несколько секунд. Сначала она решила, что пойдет к Большому театру пешком, поскольку так будет значительно ближе, нежели возвращаться назад на машине. Потом она решила, что встречаться с Даниилом Святославовичем незачем, надо ехать домой и выпускать из заточения Абдуллу. Через несколько шагов ей пришла в голову мысль, что вся ее, в сущности, одинокая жизнь ничтожна, и Валерия решила броситься в Москву-реку с моста. Пройдя еще несколько шагов, она вдруг снова обрела смысл жизни и решила уехать из столицы к своим родным. Потом Валерия подумала, что уезжать из Москвы не нужно, ей надо порвать с Толиком, если он еще жив, забыть о своей теории одиноких людей и заняться разведением кошек... Она так и шла, петляя из стороны в сторону, все дальше и дальше от Большого театра.

Даниил Святославович прождал Валерию целый час, нервно прохаживаясь вдоль колонн. Такое в его жизни случалось. Он любил красивых женщин, а они любили опаздывать на свидания. Обычно час томительного ожидания щедро компенсировался горячими ласками, но Валерия и в этом смысле была исключением. Эта холодная жгучая брюнетка не опаздывала, она назначила встречу и... не пришла на нее. Пожилой, но еще подтянутый и со вкусом одетый мужчина с профессорской бородкой бросил в урну какие-то бумаги, сложенные в рулончик, и стал переходить дорогу к ЦУМу. Двое молодых людей взяли его под руки и посадили в машину, а третий достал из урны бумаги...

– Это улица, кажется, Петровка? – спросил профессор у сотрудников милиции.

* * *

Длинный ряд чисел после сложения и привидения к единичному числу дал двойку. Это было третье совпадение из четырех!

Наши лица оказались так близко, но я отстранилась назад. Расслабляться было рано.

– А как мы вычислим последнюю цифру? – спросил Саша, довольный тем, что с предыдущей все так удачно получилось.

Ответ на это вопрос прозвучал сначала в моей голове, он пришел от Высшего Разума, и я знала, что нужно делать в следующую секунду. Я взяла левую руку Александра, притянула к себе и сосредоточила свой взгляд на секундной стрелке его часов, она сделала у меня на виду несколько отрывистых движений, но я ждала знака. Когда она подошла к двенадцати часам, я увидела на самом конце секундной стрелки ярчайшую вспышку.

– Записывай, восемнадцать часов, сорок одна минута, – сказала я и отпустила его руку.

– Ну это вычислить легко... Один и восемь будет девять, плюс четыре – тринадцать, да еще плюс один, это – четырнадцать. А один и четыре – это пять! Пятерка! Все сходится!

Я закрыла глаза и увидела, на своей внутренней картинке, что деление чисел прекратилось. Я вгляделась в серебристые цифры на черном фоне, среди них не было ни одной единицы. Блоки, на которые были разбиты числа, повторяли друг друга и представляли собой не что иное, как антикод, только что активизированный нами. Мне самой с трудом верилось в это, но нам, действительно, удалось остановить разрушение системы зомби!

Я почувствовала прикосновение Сашиных губ...

* * *

Вместе с потоком толпы Валерия зашла на станцию метро «Кузнецкий мост», но она не знала, в какую сторону ей отправиться. Справа поезд только отошел, и она подошла к краю левой платформы. Она что-то рассматривала внизу, то ли рельсы, то ли оброненный кем-то носовой платок. Послышался звук приближающегося поезда. Валерия посмотрела на электронное табло и улыбнулась. Ей понравилось, что она так долго заставила ждать Даниила Святославовича. В тот момент, когда перед ней распахнулись двери, было восемнадцать часов сорок одна минута ноль ноль секунд.

Валерия вошла в вагон, чувствуя внутреннюю свободу. У нее исчезло напряжение, заставляющее постоянно быть наготове восприятия всех встречающихся на ее пути чисел. Теперь цифры, написанные на корпусе вагона, воспринимались ее подсознанием как номер вагона, цифры на часах служили только для определения точного времени... Все встало на свои места так, как было до встречи с Даниилом Святославовичем в его квартире, нашпигованной цифрами, как кекс изюмом.

Жизнь с того момента казалась Валерии страшным сновидением, она боялась поверить в то, что натворила, проснулась совесть. Ощущение свободы сменилось жгучей душевной болью. Единственное, что не могла понять Валерия – это то, каким образом ее мозг освободился от числовых кодировок. Поверить в то, что Даниил Святославович раскаялся и по-стариковской доброте снял кодировку, Валерия не могла. Она понятия не имела, что Мария во время медитации получила откровение, что противостоять неудачно выстроенной системе числовых кодировок, а потому давний сбой при встретившемся случайно аналогичном наборе чисел, может женщина, обладающая сильныи экстрасенсорными способностями и несущая в себе числа антикода.

* * *

– Оля, неужели этого достаточно? – спросил Александр, не выпуская мою руку из своей. – Ну, я имею в виду числа... Мы поняли, что за ними стоит, но неужели разрущение системы зомбированных людей прекратится? Ты в это веришь?

Я высвободила свою ладонь. Нет, не потому, что такое недоверие задело мое самолюбие. Это случилось непроизвольно. Я поняла, что мне не хватит слов, чтобы объяснить Александру механизм действия антикода, понадобится еще язык жестов.

– Саша, ты должен знать обо мне всю правду... Я – охотница на ведьм... Это значит, что я по зову своего сердца, – сказала я и приложила руку к груди, – выхожу на тропу войны с теми, кто использует свои экстрасенсорные способности во вред, во зло людям. Я уже очистила Москву от многих ведьм и ведьмаков, и там на небесах это прекрасно известно. Сумских получила информацию о моих способностях неслучайно. Высший Разум направил ее ко мне, а я в этом случае была всего лишь проводником созидательной жизни, еще мне помог ты, ты тоже стал проводником...

Мои руки были обращены ввысь, к небу. Александр следил за моими жестами, но мне казалось, что он все еще не понимал меня.

– А если бы не было записки, и ты не знала бы кода, но с нами произошло то, что произошло. Ну, я также пришел бы к тебе, мы бы также ели яблоки и творожники и также без девятнадцати семь посмотрели на часы, тогда бы саморазрушение не остановилось?

– Думаю, что нет. Понимаешь, любое действие будет нести энергетический заряд, когда в него вложена определенная мысль, – сказала я, сделав возвышенный жест рукой. – Хотя...

Саша взял мою руку в свою жилистую ладонь и поцеловал.

«Интересно, а ты понял, что у влюбленных людей очень сильная энергетика, они способны горы свернуть, поэтому нам вдвоем и удалось остановить разрушение системы зомби», – подумала я, но не сказала об этом вслух.

– Да, ты так и не объяснил, откуда у тебя увлечение больными со сверхъестественными способностями... И многими такими больными ты увлекался? – игриво спросила я.

– Нет, ты первая... Это у нас Андрей Вадимович многими пациентками увлекается...

– Мне это известно, – перебила я.

– Так он и к тебе приставал? – нахмурив брови и шутливо изображая ревность, спросил Голявин.

– Нет, – обманула я. – Я узнала о его сексуальной озабоченности по кричаще-алому цвету ауры.

– Ты – опасный человек, но я тебя не боюсь, – сказал Александр. – А что касается моего увлечения, то все началось с дельфинов...

– С дельфинов? – переспросила я.

– Да, я еще в школе учился. Мы с матушкой ездили на летние каникулы на Черное море. Дельфины произвели на меня такое впечатление! А потом, когда я уже учился в медицинском, я вспомнил слова экскурсовода в дельфинариуме. Он говорил, что соотношение массы мозга дельфинов к массе их тела больше, чем та же пропорция у людей, исключение, пожалуй, составляют «великие умы» и экстрасенсы. Я заинтересовался этим вопросом. Только по моим исследованиям оказалось, что это не так. Масса мозга различных академиков и экстрасенсов не отличалась от обычных людей. Но я понимал, что чем-то они выделяться все-таки должны от простых смертных, и кое-что обнаружил. Но тебе, я думаю, это будет не очень интересно... Скучные цифры, медицинские термины... Вообщем-то, материала уже достаточно...

– А я чем-нибудь тебе пригодилась? – смеясь, спросила я.

– О, да! Ты даже не знаешь как, – многозначительно ответил Голявин.

Я почувствовала, что он вложил в эти слова более глубокий смысл. Но по его лицу скользнула тень грусти и безысходности, аура по-прежнему была зеленой, только дождь серых точек, показал мне, что душевное состояние Александра изменилось. Мне не захотелось лезть к нему в душу и приставать с расспросами.

Мы еще полчасика поболтали о всяком-разном, а потом Саша нежно попрощался со мной до завтра и ушел.

Глава 29

Я думала о случившемся, о витиеватом переплетении двух сторон моей жизни – о личном и, так сказать, об общественном. Сейчас мое теплое и нежное чувство к Александру нисколько не помешало выполнению моей миссии. Правда, активизация антикода и остановка саморазрушения системы зомби очень отличалась от всех моих предыдущих охот на ведьм. Я не пускалась в погони за злодеями, не делалась невидимой и не примала облик другого человека. Это была напряженная умственная работа, по затрате энергии нисколько не меньшая, чем схватка лицом к лицу с черным магом.

Когда я немного пришла в себя после вторичного сотрясения мозга, я решила, что мое странное, на первый взгляд, падение из машины объясняется тем, что мне надо было попасть в эту больницу ради гонга североамериканских индейцев. Теперь я думала, что это не совсем так. Только здесь я могла встретиться с Голявиным Александром Геннадиевичем, эта встреча была предопределена судьбой.

Кириллова попала в эту же больницу позже. И я думаю, что это было также неслучайно. Мое, точнее наше с Сашей, участие в спасении зомбированных людей, было запрограммировано. А наказанием злодеев в этот раз, как это и должно быть по логике вещей, занялись правоохранительные органы.

Я поняла, что гонг североамериканских индейцев станет для меня щедрым вознаграждением за проделанную работу, за все мои прежние охоты на ведьм. Когда я занималась энергетическими слепнями, пострадало мое физическое здоровье, я едва не отправилась на тот свет, зато во время клинической смерти смогла просмотреть все свои предыдущие жизни. «Однажды звуки гонга североамериканских индейцев спасли меня, теперь целительные звуки гонга смогут помочь мне восстанавливать мои энергозатраты, – думала я. – Все мои мечты сбываются. Я чувствую себя счастливой, на грани блаженства».

Дверь распахнулась и незнакомый парень внес в палату его – гонг! Следом зашла Людмила.

– Вот и мы, не ждали? – засмеялась жизнелюбивая медсестра.

Я отметила про себя, что никогда не видела Людмилу в плохом настроении. Эта высокая полная женщина с простыми русскими чертами лица всегда светилась внутренним огнем и была очень проста в общении.

– Куда поставить? – спросил паренек.

Я мгновенно освободила для своего сокровища тумбочку, убрав с нее цветы и уже набившие оскомину яблоки.

– Ну я побежал?

– Иди, Васечка, иди, – сказала Людмила, и мы остались с ней вдвоем. – Оля, я хочу с тобой немного посплетничать... Я поняла, что Александр Генндиевич к тебе клинья подбивает...

– А вы имеете что-нибудь против? – без удовольствия спросила я.

– Оля, ты уж прости меня, но я договорю... Он сам по себе мужик неплохой, но... – она замолчала, видимо, подыскивая подходящие слова. – У вас ничего не получится, все безнадежно...

– Почему? – удивилась я.

– Я расскажу, только ты не обижайся на меня, ладно?

Я немного поколебалась, позволить ли Людмиле возводить на Сашу напраслину или закончить наш разговор. Мне не хотелось верить, что есть какие-то обстоятельства, способные помешать моему счастью, тем более, если Голявин предназначен мне судьбой, и к тому же после всего, что произошло сегодня. Похоже, что женское начало взяло верх над правилами хорошего тона, и я не смогла отказаться от того, чтобы не посплетничать с Людмилой. Мое сердце учащенно забилось, а щеки загорелись огнем.

– Хорошо, я вас слушаю, – сказала я, приготовившись к самому худшему.

– Голявин – очень интересный и порядочный мужчина, и мы всегда удивлялись, почему он не женат. Ой, сколько девчонок по нему сохло! Коллектив-то у нас в основном бабский... Знаешь, девчонки даже спорили на него, кто из них сможет уложить его в постель... Умора! Ни у кого ничего не получилось, – с чувством рассказывала Людмила.

Ко мне в голову стали приходить самые ужасные мысли, вроде того, что Голявин либо голубой, либо импотент. Но Людмила продолжала свой рассказ.

– Но однажды он обратил внимание на самую скромную и не слишком симпатичную, на мой взгляд, лаборантку. Светочка была от него просто без ума, и они даже сошлись, она переехала к нему...

Людмила тяжело вздохнула и сделала многознчительную паузу в своем рассказе. Мне в голову стали приходить еще более сумасшедшие идеи, вроде того, что Голявин – сексуальный извращенец. Неужели, «в тихом омуте черти водятся» – это про него? – спрашивала я себя.

– Александр Геннадиевич живет со своей матушкой, – собралась с мыслями медсестра. – Это не женщина! По словам Светочки, это – настоящая змея, Медуза Горгона, мигера, короче злыдня! Сашка у нее полностью под каблуком, без ее разрешения шагу ступить не может. Представляешь, Светочка рассказывала, что она даже по ночам под их дверью стояла и могла войти к ним в любой момент. Она даже копалась в Светкиных вещах и, буквально, в грязном белье... Зато свою комнату на ключ запирала и прятала в ней самые необходимые вещи с кухни... Вот так! Светочка, естественно, от него ушла...

Людмила смотрела на меня и ждала ответной реакции. Я молчала, обдумывая услышанное. Все оказалось не так ужасно, как я сначала предположила. Мне даже стало стыдно за свои фантазии. Я сопоставила отдельные фразы, оброненные сегодня Сашей, и красочные картины зверства его матушки, описанные Людмилой. Почти все совпадало, я не могла не верить медсестре. К тому же внутренний голос говорил мне: «Ты хотела, чтобы не было совсем никаких проблем? Вот так вот встретились под счастливой звездой, влюбились... Ан, нет! Помучайся, пострадай! Влюбленные всегда должны пройти через испытания и тогда их чувства укрепятся или...»

– Спасибо, что рассказали, – задумчиво проговорила я. Предупрежден, значит вооружен!

– Ну, не переживай, – принялась успокаивать Людмила. – Матушка у него уже старая, по-моему, ей уже за семьдесят...

– Такие до ста лет живут, – отозвалась я.

– Ну да ладно, я пойду, – сказала Людмила и с чувством выполненного долга вышла из палаты.

Я посмотрела на гонг, и тихонько притронулась к нему своей ладонью. Раздался негромкий звук, но в нем были те же вибрации, что и в числе моего имени. Я почувствовала, что мое тело наполняется этим звуком, а затем, становясь проводником звуковых вибраций, оно начинает отражать усиленный звук по всей палате, а может быть, и сквозь стены. Я только раз ударила в гонг, но еще долгое время продолжала слышать и чувствовать всем телом воспроизведенный им звук.

Только сейчас я в полной мере осознала то, о чем мне поведала нумерология. Еще Пифагор открыл, что числа могут быть выражены посредством звука, а я ощутила на себе это сейчас. Великий математик и нумеролог утверждал, что число вибрирует и движется, его силу невозможно расчитать, но она правит Вселенной. С тех давних времен люди говорят о музыке сфер, о симфонии Вселенной вовсе не потому, что слышат ее только обыкновенным ухом, а потому что осознают значения числа через его вибрацию всеми органами чувств.

Раньше о Пифагоре кроме его таблицы умножения и теоремы о катетах и гипотенузе я ничего не знала. Теперь я поняла, как велико его открытие о вибрации чисел и о движущей силе Вселенной. «Вот чей мозг нужно бы всесторонне обследовать. Жаль, что это уже невозможно», – подумала я, и снова мои мысли переключились на Голявина.

Я представляю, что мне придется противостоть его матушке, причем не применяя своих экстрасенсорных способностей. Я не могла сказать, что это обстоятельство меня вдохновляло, но ведь я не могла вот так взять и разлюбить Александра из-за его матушки – Медузы Горгоны!

* * *

Александр вернулся домой еще до Регины Сергеевны. Она пришла почти следом за ним и в хорошем расположении духа. Она с порога стала рассказывать сыну о том, кто еще был у Пелагеи Емельяновны в гостях, какие подарки ей подарили и чем именинница потчевала своих гостей.

– Саша, Пелагеюшка тебе гостинцы передала. Ты ведь, наверно, весь день голодный, – ласково проговорила матушка, а ее глаза лукаво следили за реакцией сына.

Александр спокойно выслушал старческую болтовню матушки, даже отведал гостинцев – голубцов и шарлотку с яблоками.

– Мама, а почему ты никогда не делаешь голубцы?

– Это вредно, – мгновенно ответила Регина Сергеевна недовольным тоном, но быстро смягчилась и добавила, – но по праздникам можно.

Александр внимательно посмотрел на мать, и понял, что они никогда не сойдутся во взглядах ни по одному вопросу. Он вспомнил, каким унижениям подвергла она Светочку, и допустить, чтобы то же повторилось с Ольгой, Голявин не мог. Он по-прежнему не знал, как жить дальше.

Регина Сергеевна опять почувствовала, что сын скажет ей что-то ошеломляющее и тотчас, чтобы избежать этого, удалилась в свою комнату. Вечер выходного дня прошел без эксцессов. Влюбленная душа Алексадра не хотела опускаться до мелочного скандала с матушкой из-за различного взгляда на вкусную и здоровую пищу. Он думал об Ольге...

* * *

Валерия не могла вспомнить, где она оставила свой автомобиль. Вернувшись обратно на станцию «Кузнеций мост» и выйдя в город, она пошла в сторону противоположную от того супермаркета, около которого она бросила свою машину. Она блуждала по центральным московским улицам и, в конце концов, совсем забыла, что она ищет.

На глаза Валерии попалась облезлая бездомная кошка, она сразу вспомнила о своем породистом Абдулле, закрытом в туалете. Ее душа разрывалась от жалости к пушистому домашнему питомцу, и она снова вернулась в метро и поехала домой.

Едва Валерия зашла в квартиру, она сразу поняла, что Анатолий так и не возвращался. Это обстоятельство ее даже обрадовало, она хотела начать новую жизнь без числовых кодировок и Анатолий ей уже не был нужен. Зато Абдуллу, встретившего хозяйку радостным мяуканьем, она прижимала к груди и целовала, как самое близкое на свете и родное существо.

– Мальчик мой, ты, наверно, проголодался, выбирай, что ты будешь кушать, – говорила Валерия, открывая холодильник.

Она кормила своего перса теми же продуктами, что ела сама. Абдулла, совсем не знавший вкуса «Вискаса» и «Кетикета», выбрал предложенный хозяйкой карбонат и запрыгнул на специальную табуретку с высокой подушкой. На ней он сидел и лакомился со стола, когда дома не было хозяина. Да, Валерия не осмеливалась кормить кота со стола, пусть даже персидского и с родословной, при Анатолии.

Она налила в блюдечко молока и сказала:

– Сейчас мы пойдем с тобой гулять. Абдулла, тебе нужен свежий воздух. Ты знаешь, что я задумала, мальчик мой? Если ты – перс, то тебе нужен гарем. Я куплю тебе самых красивых девочек. Хочешь?

Абдулла удовлетворенно замяукал. Валерия снова взяла кота на руки и закружилась с ним в ритме вальса. Она чувствовала себя в тот момент очень счастливой.

Валерия даже не догадывалась, что резкое освобождение подсознания от числовой кодировки не прошло бесследно для ее психики. Да, теперь она уже не зависела от Даниила Святославовича, но она стала пленницей своих собственных нерешенных проблем, выразившихся в помутнении сознания. Да, она разговаривала с Абдуллой как с человеком и даже не понимала, что перешла грань, за которой нормальный человек становится потенциальным клиентом психушки.

Глава 30

– Это что такое? – строго спросила меня старшая медсестра отделения. – Калинова, скоро обход, а у тебя что на тумбочке?

– Гонг североамериканских индейцев, – ответила я, начиная понимать, что праздник души закончился и наступили суровые будни, начинающиеся с самого тяжелого дня недели.

Софья Николаевна посмотрела на меня с таким ужасом, что меня тоже пробила нервная дрожь.

– Ты хочешь, чтобы Волынский меня уволил? Немедленно убирай этот барабан! Здесь же больница, а не филармония! – гневно сказала старшая медсестра.

– Куда? – спросила я, не зная, что делать.

– Да хоть под кровать! – мгновенно нашлась Софья Николаевна.

Мое сердце больно сжалось от этих слов. Мне предстояло убрать драгоценный гонг под больничную койку на толстенный слой пыли. Но иного выбора у меня не было, точнее был – подстелить газетку. Едва я успела спрятать мое сокровище от строгих взглядов врачей, ко мне пришли с обходом.

– Ну что, Олечка, свет Антоновна, – со свойственной лишь ему суперделикатностью сказал Юрий Яковлевич Волынский, – как вы себя чувствуете?

– Хорошо, – ответила я, смущаясь под пристальным взглядом десяти глаз, направленных на меня.

Я понимала, что каждая пара глаз пыталась увидеть что-то свое, но все они понимали, что я уже выздоровела, и меня можно выписывать. Андрей Вадимович, стоявший ближе всех, ждал от меня знака, можно ли ему успокоиться и забыть о девушке в палате Кирилловой. Я кивнула ему, что можно. Александр Геннадиевич хотел узнать, не изменилось ли что-то во мне со вчерашнего дня. Софья Николаевна, кажется, боялась, чтобы я не выкинула какой-нибудь паранормальный фокус, она почему-то считала себя ответственной буквально за все. Еще одна незнакомая мне женщина в белом халате смотрела на меня как на диковинку, вероятно, наслышанная о моих экстрасенсорных способностях и даже о нас с Голявиным. Она с интересом поглядывала то на меня, то на него, но вряд ли смогла увидеть что-то экстраординарное. Только Юрий Яковлевич смотрел на меня как на пациентку и боялся, что меня все-таки недолечили. Он задавал самые неожиданные вопросы, несколько раз перелистывал историю болезни, проверял мои рефлексы и, в конце концов, сказал:

– Но что ж, голубушка, придется нам расстаться. Будем сегодня вас выписывать, ну дело ли это такой красавице проводить столько времени в больнице? Оставите нам напоследок фотографию своей прекрасной головки и... можете собирать вещички... Пойдемте, коллеги, в следующую палату.

Все одновременно развернулись и направились к двери, даже Голявин нисколько не задержался. Я удивлялась профессору Волынскому, он был настолько вежлив с пациентами, что с трудом верилось в его строгость с персоналом отделения. А я не раз слышала, что врачи, медсестры и санитарки его всерьез побаивались. Я чувствовала сильную энергетику заведующего отделением. Конспирация Александра меня умиляла. «Мог бы хоть улыбнуться или сделать знак рукой, все равно слух о нас распространился на всю больницу. Ведь даже Людмила из приемного отделения была в курсе. Да, хотела бы я взглянуть на Сашину матушку, может она не такая и страшная», – думала я.

Мне позвонила Даша и я сообщила ей, что я вчера все-таки активизировала антикод и разрушение системы зомби остановилось.

– Да, меня сегодня выписывают.

– Я за тобой приеду, – с готовностью ответила Даша. – К какому времени подъехать?

– Пока еще не знаю... Мне, правда, Васик предлагал свои услуги, я хотела ему позвонить, тем более у меня здесь гонг, не нам же тащить его.

– Уверяю тебя, Васик не сможет, он сегодня работает, а я свободна, – объясняла Даша. – А что этот гонг очень большой?

– Ну не так, чтобы очень... но нести его неудобно...

– Ты, Ольга, думаешь от Васика будет какой-то толк? С его «пивным брюшком» только гонг и таскать!

– Ты права, на него лучше не рассчитывать, – согласилась я. – Ой, меня зовут на какое-то обследование, я тебе перезвоню.

Я спрятала мобильник под подушку и пошла вслед за медсестрой. Я надеялась, что во время компьютерного обследования ко мне зайдет Голявин, но он так и не появился. Я уже стала жалеть, что поддалась вчера соблазну и стала слушать Людмилины сплетни. Теперь в моем воображении была матушка Александра, строго-настрого запрещающая сыну влюбляться.

Умная медицинская техника выдала показатели, пришедшего в норму организма. Рецедива, которого так боялся Волынский, не наблюдалось. Я выздоровела, и меня выписывали. А Голявин напрочь пропал из отделения. Я стала подозревать, что он меня сознательно избегал. Мне не давала впасть в отчаяние только мысль о гонге. Я знала, он поможет мне преодолеть любые трудности.

Я вернулась в свою палату в жутком настроении. Сначала я позвонила Даше и попросила приехать за мной немедленно. «Хорошо иметь такую подругу как Даша, – подумала я. – Я знаю, что она меня никогда не подведет». Взгляд упал на начавшие увядать герберы, их не стоило забирать с собой. Потом я приготовила пакет с яблоками, чтобы отдать их в знак примирения тете Любе. Когда я выходила из палаты, то столкнулась с ней и видела, как она недружелюбно на меня посмотрела. Я наивно полагала, что фрукты могут смягчить ее душу.

Потом я решила достать из-под кровати гонг севроамериканских индейцев, нагнулась и... не увидела его. Под койкой гонга не было! Вот это был удар так удар! Я сидела на полу на коленях и едва не плакала. Я понятия не имела, кому он мог помешать. Я уже хотела «включить» ясновидение, чтобы узнать, кто покусился на мое сокровище, но услышала, что открылась дверь.

Я оглянулась, продолжая сидеть на полу. В палату вошел Алексадр с букетом роз. Надо сказать, мы были оба удивлены, увидев друг друга.

– Что ты делаешь на полу? – изумленно спросил Голявин. – Тебе плохо?

– Да, – громко сказала я, подымаясь, – еще час назад под кроватью был гонг североамериканских индейцев, его мне вчера после твоего ухода принесла Людмила, точнее ее сын. Перед обходом Софья Николаевна заставила меня спрятать его под кровать, но сейчас его там нет...

Голявин не сразу понял, что я говорю серьезно. Он, вероятно, приготовил для меня какую-то речь, а я сбила его своей пропажей. Я потеряла гонг, но вновь обрела Александра. Мне снова стало стыдно перед собой за то, что я позволила себе плохо подумать о нем. Мысль об исчезновении гонга ушла на дальний план, передо мной был тот, кого я любила и который, надеюсь, любил меня. А еще между нами были острые шипы роз, которые все еще держал Саша в своих руках...

Эпилог

Я не могла не поддаться искушению и не узнать, что же случилось с системой зомби после того, как ее разрушение остановилось. Я снова выходила в астрал, и на этот раз мое Я добралось до нужной информации намного быстрее, и не встречая препятствий на своем пути.

Мое Я увидело, что хорошо отлаженная и состоявшая ранее из многих и многих звеньев система по зомбированию людей с помощью числовых кодировок распалась. Теперь это были просто люди, которых между собой связывало только одно: по странному стечению обстоятельств они были одинокими по жизни. Только у одной из них был рядом человек, который понял, что его готовы бросить ради сомнительных встреч в клубе «Просветление». Он обратился в милицию, и в клуб был внедрен Юрий Кагадеев, разоблачивший Марию.

Но во время второго астрального путешествия мое Я увидело женщину по имени Валерия, место которой в этой системе было выше, чем у Марии, но ниже, чем у хирурга, сверлящего дырки во лбу. Но и этот человек со стеклянными глазами не был самым главным. Наверху системы стоял одинокий мужчина по имени Даниил, он являлся единственным, чей мозг не был зомбирован.

Даниил Святославович был очень талантливым ученым, возможно, его открытия в области нумерологии стали бы не менее значимыми, чем у Пифагора. Мое Я даже увидело связь между Пифагором и Даниилом, но поскольку я заранее не давала своему подсознанию задание проследить именно эту взаимосвязь, то оно не стало уходить так далеко от современности.

Даниил Святославович держал свои открытия в себе и даже те, кого он называл своими учениками, не знали и малой толики о магии чисел и об их возможности влияния на психику человека.

Второй выход в астрал помог мне восстановить иерархию в распавшейся, не без моего участия, системе зомби. А то, что произошло после, я узнала еще и от Даши. Она смогла уговорить Костюкова снова наводить справки по своим каналам.

Он узнал, что против Татьяны Александровны Сулимских возбуждено уголовное дело по статье двести тридцать девятой, и самое большее, что ей может грозить – это три года лишения свободы. А принять во внимание, что она сама подверглась зомбированию и поэтому перепрофилировала свой клуб, следствие не может. Кодировку головного мозга не зафиксируешь никакими приборами, а потому к делу не приложится оправдательная справка.

Отчасти мне было жаль Татьяну Сулимских, но она должна была пройти через такое испытание, прежде всего для того, чтобы разобраться в себе и понять, на какой же она стороне – темных или светлых сил. Я видела ее будущее и поэтому знаю, что следствию и суду будет очень трудно доказать ее вину, и она получит минимальное наказание. А в ее душе наступит настоящее просветление.

Что касается Даниила Святославовича, медработников его клиники и зомби с дырками во лбу, то Костюков узнал только одно, что ими вплотную занялась настоящая служба безопасности...

Все члены клуба «Просветление», подвергшиеся более простому зомбированию при помощи числовых кодировок на плакатах, размещенных в зале, и специальных фраз, которые по указанию Анатолия Мария вставляла в свои лекции, были выявлены, и им оказана помощь психологов.

А вот мозг Юрия Кагадеева не пострадал и сердце осталось равнодушным к Марии, может оттого, что он не был одинок...

Я была единственной, кто знал о женщине по имени Валерия, о ее роли и месте в клубе одиноких зомби. Правоохранительные органы так и не узнали о ее существовании. Лично я считала именно ее, а не Татьяну Сулимских, создателем клуба «Просветление», членов которого через кодировки побуждали к противоправным действиям, в результате чего Валерия становилась богаче и богаче.

Я никогда не мечтала о славе, поэтому не стала придавать гласности факт существования в системе зомби звена Валерии. Тем более информация, пришедшая из астрала, не могла бы стать доказательством ее вины. Но главное, я знала, что Валерия уже наказана за свое зло, поскольку лишилась рассудка.

* * *

Я ударила в гонг североамериканских индейцев и сделала несколько глубоких вдохов. Я почувствовала, как живые потоки энергии проникают в мое тело и заряжают меня своей целительной силой, вытесняя усталость и весь негатив сегодняшнего дня.

Напрасно зловредная Любовь Петровна Тишко пыталась напоследок устроить мне свою подлянку. Да, в мое отсутствие ей удалось вынести из палаты гонг и спрятать его в своей кладовке для инвентаря, но это не осталось незамеченным. Гонг североамериканских индейцеыв быстро был найден среди швабр и ведер. И я убедилась в том, что заведующий отделением Юрий Яковлевич Волынский был действительно очень строг по отношению к своему персоналу. Любовь Петровна Тишко была уволена в тот же день, и я подумала, что тете Любе уже давно было пора на пенсию.

Что касается меня, то даже несмотря на наметившиеся изменения в личной жизни, новые охоты на ведьм у меня еще впереди...

Content

Екатерина Савина
Клуб одиноких зомби

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Эпилог