Дэн Уоделл

Кровные связи

Посвящаю Эмме

Ты снишься мне.

ОТ АВТОРА

Эта книга никогда не была бы завершена без участия трех человек. Во-первых, моего редактора издательства «Пингвин» — Беверли Казинс, чье терпение и вера в меня помогали мне справиться с трудностями, с которыми я столкнулся в процессе написания книги. Благодаря ее редакторскому чутью я смог значительно улучшить работу. Ее ассистент, Клэр Филлипс, также дала мне ряд ценных советов.

Во-вторых, я безмерно признателен своему агенту, Араминте Уайтли, она помогла мне отыскать сюжет книги среди моих ранних набросков, без устали работала над тем, чтобы книга получилась как можно лучше, и всегда готова была дать мне совет, предложить свои идеи, приободрить меня. Марк Лукас, Пета Найтингейл, Лизи Джонс и другие чудесные люди из компании «Лоу» также внесли свой вклад в работу. Большое им спасибо.

Кроме того, мне хотелось бы поблагодарить всех, кто помог мне написать книгу: Ника Барратта — настоящего гения генеалогии; профессора Роберта Форреста; Рейчел и Пола Мерфи; Лиллиан Айлмер и Гевина Хаусесена из Национального архива; Кристин Фолдер из «Дипстор»; компанию «Уолл ту уолл»; членов моей семьи, особенно Ирэн и папу, за их любовь и поддержку. И наконец, я бы хотел выразить особую благодарность жене Эмме, которая умерла от рака, пока я трудился над книгой. Без преданности и веры Эммы в меня я никогда бы не написал ее, не стал бы писателем. Я всем обязан ей. Она продолжает жить в моих мыслях и в сердце, а также сына и многих людей.

ПОКИНУТЫЙ

С ленивой улыбкой, благодаря которой часто можно отличить подвыпившего человека от законченного алкоголика, Берти вышел из паба «Принц Альберт» на Пембридж-роуд и в ту же секунду почувствовал, как ледяной ветер ударил ему в лицо. Это взбодрило его; тяготы рабочей недели, наполненный пивом желудок и обволакивающее тепло камина в пабе помогали ему забыть о бушевавшей за окном стихии, выдававшей себя лишь в потрескавшихся губах тех, кто приходил сюда пропустить рюмку-другую. «Что за март, — бормотали они, — больше похоже на январь».

Тряхнув головой, чтобы окончательно избавиться от духоты паба, Берти поднял глаза к чистому черному небу. И никакого тумана — ветер разогнал смог, постоянно окутывавший город по ночам. «Неплохая перемена, — подумал он. — Теперь можно возвращаться домой, полагаясь на зрение, а не на интуицию».

Справа шумел и бурлил Ноттинг-Хилл-Гейт. Мимо прошмыгнул мужчина, его голова была опущена, левой рукой он придерживал шляпу, а правой сжимал воротник пальто. Свое пальто Берти даже не застегнул — он не боялся простудиться. У него горячая кровь. «Моя маленькая грелка», называла его Мэри, когда они укрывались одеялом, свернувшись калачиками и прижимаясь друг к другу. Иногда зимой, когда он ложился в постель, она поднимала холодные ноги — Мэри была ужасной мерзлячкой — и клала их между его ног, чтобы согреться. Берти даже подпрыгивал от неожиданности. «Назад, женщина», — говорил он ей. Но она лишь хихикала, и он смеялся в ответ. Берти просто не мог на нее сердиться, и она не злилась на него. Мэри доказывала это в минуты, когда он около полуночи, нетрезвый, забирался к ней в постель.

Воспоминания заставили Берти улыбнуться, когда он нетвердой походкой направился к дому по Лэдброк-роуд. Ветер дул ему в спину, в сторону Дейла. Берти радовался, что они покинули это мрачное место. Их жизнь значительно изменилась к лучшему с тех пор, как он, Мэри и малыши переехали на Кларедон-роуд. Они по-прежнему жили на окраине Дейла, но все же данное событие казалось ему началом новой жизни. По крайней мере он впервые чувствовал, что дышит свободно.

Берти перешел дорогу, миновал Лэдброк-Армс и полицейский участок на пересечении с Лэдброк-гроув. Фонарь отбрасывал мягкий свет на полицейских, куривших на крыльце. Он кивнул им и двинулся дальше. Лэдброк-гроув был тихим местом, и он миновал его, не замедляя шага, повернул направо и стал взбираться на холм. Наверху он прикинул: идти ли ему дальше, чтобы потом свернуть к Ленсдаун-кресент, или пересечь церковный двор и спуститься к Сент-Джон-Гарденс. Берти выбрал последний путь.

Он шел слева от церкви Святого Иоанна, ее высокий шпиль, казалось, впивался в темное небо. Неожиданно Берти заметил какое-то движение справа от себя. «Наверное, бродяга ищет укрытия от ветра», — решил он.

И вдруг кто-то подскочил к нему. Берти почувствовал его горячее несвежее дыхание у себя на щеке.

— Что еще за…

Прежде чем он успел договорить, лезвие вонзилось между его ребер. Нож с громким чмоканьем выскользнул из плоти.

Фигура растворилась в темноте так же быстро, как и появилась. Берти почти не чувствовал боли, только головокружение. Он схватился за бок в теплой и липкой крови. Берти сел на землю, будто кто-то толкнул его. Он попытался позвать на помощь, но не смог произнести ни слова. Поднес ладони к глазам и увидел, что они перепачканы кровью. «Боже, помоги мне», — подумал он, задыхаясь.

— Мэри, — прошептал Берти, представляя, как она лежит и ждет, когда он нырнет к ней под одеяло и согреет ее.

Он опустился на мокрую траву, ощущая запах влажной земли и прислушиваясь к последним, слабеющим ударам своего сердца.

Потом ему стало холодно.

ГЛАВА ПЕРВАЯ

Старший инспектор Грант Фостер с трудом извлек свое долговязое усталое тело из новенькой «тойоты-короллы». От бессонницы он стал неуклюжим. Его выдернули из кровати посреди ночи, и все тело ломило. Несмотря на то что Фостер бросил курить шесть месяцев назад, он ощущал потребность в никотине. Приезжая на место преступления, он обыкновенно чувствовал воодушевление и привычным усилием собирал в кулак волю. Фостер похрустел костяшками и вдохнул холодный воздух.

Близился рассвет, и далекий шум машин на Уэстуэй превращался в непрерывный гул, а спешащие на работу люди смешивались с запоздалыми полуночниками. Сквозь колючий морозный воздух уже проступало первое весеннее тепло. Через два часа взойдет солнце, и начнется еще один день последней недели марта. Но Фостер не испытывал особого оптимизма. Он вздохнул и уловил лишь один запах — пахло неприятностями.

Когда Фостер направился по дороге, ведущей к церкви, к нему приблизилась сержант Хизер Дженкинс, чьи непослушные черные волосы были завязаны в хвост.

— Скверное дело, сэр. — У нее был сильный ланкастерский акцент, и она «проглотила» гласную в последнем слоге.

Фостер кивнул.

— Вроде того, — наконец-то отозвался он. — Совсем не похоже на того пьяницу.

Утром в прошлое воскресенье их обоих разбудили еще затемно и вызвали на предполагаемое самоубийство бродяги в парке Эвондейл. У Фостера был выходной, но никто не сообщил об этом дежурным офицерам. Он поручил Хизер разобраться с делом, а сам вернулся в постель и попытался уснуть. Прошло уже четыре дня, а он все еще сердился за то, что его тогда потревожили.

Хизер фыркнула, скорее даже шмыгнула носом, демонстрируя, что не верит в показную обиду Фостера.

— Сэр, но вы же это так не оставите? — спросила она.

— У нас и без того работы невпроворот, не хватало нам лазить по канавам и подбирать трупы забулдыг, — проворчал он, глядя на нее.

— А вам не кажется, что тот бродяга имеет право на такое же внимание, какое мы оказываем другим людям после смерти? Мы даже не установили его личность. Вы не думаете, что нам необходимо выяснить, кто он, была ли у него семья?

— Нет, — решительно возразил Фостер. — Но вы связались с отделом по поиску пропавших?

Она кивнула:

— Пока ничего подходящего.

— Вероятно, еще один несчастный, до которого никому нет дела. Одним вонючим алкашом у ребят из вытрезвителя станет меньше.

Они вошли на церковный двор — удивительное место, простиравшееся до вершины холма Лэдброк-гроув, откуда открывался вид на красивые дома, выстроенные в раннем викторианском стиле. Разумеется, здесь было гораздо красивее, чем в спальных районах, на парковках у пабов или на пустырях Лондона, где обычно находили трупы. И все же Фостер чувствовал себя тут неуютно — больше чем за двадцать лет службы он не мог вспомнить другого такого случая, когда тело было бы обнаружено на церковной земле. Это слишком даже для законченного психопата. Фостер решил, что над этим еще стоит подумать.

Инспектор Энди Дринкуотер, аккуратно подстриженный, узколицый, с острыми чертами лица, ждал его у полицейского кордона, который огораживал двор и охранялся. Фостер часто дразнил Дринкуотера, говоря, что он похож на стареющего солиста давно забытой юношеской поп-группы: он как одержимый занимался в спортзале, не брал в рот ни капли спиртного, к тому же Фостер не без содрогания подозревал, что Энди пользовался косметическими средствами, учитывая его необыкновенно светлую кожу на лице. Этим утром он был в шерстяном пальто до колена, перчатках и выглядел как настоящий детектив.

— Сэр, — произнес он, кивая Фостеру. — Хизер.

Она улыбнулась.

— Доброе утро, Энди. Что там у нас? — спросил Фостер.

Глядя через плечо Дринкуотера, он видел, как слева от церкви криминалисты готовились к перевозке трупа. Над ним установили белую палатку, по периметру двора растянули ленту, а прожекторы освещали место преступления.

Дринкуотер втянул воздух, не разжимая зубов.

— Скверное дело, сэр. Криминалисты уже здесь. И Карлайл тоже, он осматривает тело.

Фостер прищурился. Патологоанатомы редко приезжали на место раньше его.

— Он живет неподалеку, — объяснил Дринкуотер.

Втроем они прошли через ворота и направились к палатке.

— Жертва — мужчина, немного старше тридцати, — сказал Дринкуотер, пытавшийся вместе с Хизер подстроиться под широкий шаг босса. — Похоже, он тут долго пролежал, пока его не обнаружили двое подростков. Они подняли тревогу в Ноттинг-Хилле, это вниз по улице, в четвертом часу ночи.

— Вы говорили с ребятами? — спросил Фостер на ходу.

— Они до сих пор в шоке, но мне удалось перекинуться с ними парой слов.

— Сколько им лет?

— Пятнадцать и шестнадцать.

Фостер покачал головой — как родители позволяют своим детям шататься в такое время? Возможно, их отец из числа тех, кого каждый день арестовывали, а мать — безответственная женщина, чей материнский инстинкт заглушён продолжительным употреблением алкоголя или наркотиков.

— Мне кажется, их не стоит рассматривать в качестве подозреваемых, — добавил Дринкуотер, предугадывая следующий вопрос Фостера. — Но они в участке, на случай если вы захотите побеседовать с ними. Мы известили родителей. Ребята очень напуганы. — Он сделал паузу. — Сейчас вы поймете почему. Из всего, что они сообщили, меня заинтересовало лишь упоминание о женщине-алкоголичке, которая пользовалась этой частью двора, где обнаружили труп.

— Пользовалась в каких целях?

— Она там ночевала. Ее называют Женщина-Сидр. Наверное, какая-нибудь полоумная. Но в последние две ночи ее не видели.

Фостер медленно кивнул:

— Нужно разыскать женщину.

— Наконец-то вы заинтересовались бездомными, — вмешалась Хизер.

Он повернулся и посмотрел на нее сверху вниз. При росте примерно в шесть футов Фостер был всего на несколько дюймов выше Хизер. Она была умной и острой на язычок, и ему нравилось ее умение сохранять чувство юмора даже в самых мрачных ситуациях. Для сотрудника отдела по раскрытию убийств это жизненно важное качество.

Все трое остановились. Они добрались до палатки. Порывы холодного ветра натягивали ее на колышках и хлопали краями.

— Почему у меня всегда возникает чувство, будто я сейчас попаду на шоу уродов? — проворчал Фостер, заходя под белый навес. На сей раз палатка оказалась вполне подходящей, она даже не всколыхнулась, когда Фостер вошел. — Не стесняйтесь, проходите, — произнес Фостер, высовывая руку, чтобы проверить, насколько он сдвинул палатку.

Молодые детективы последовали за ним.

Внутри стоял сильный, почти опьяняющий запах сырой земли. Фостер слегка нагнулся, чтобы не задевать головой потолок палатки. Он посмотрел на труп. Его загораживал сидящий на корточках человек. Фостер смог рассмотрел только серую брючину, которая задралась, обнажая белую кожу между брюками и носком. На корточках сидел Карлайл — дежурный патологоанатом. Он проверял содержимое карманов жертвы.

— Обчищаешь очередной труп, Эдвард? — усмехнулся Фостер.

Человек, одетый с ног до головы в белое, даже не поднял головы.

— С моей зарплатой ты вел бы себя точно так же, — буркнул он. Потом он обернулся и улыбнулся Фостеру, но его взгляд свидетельствовал, насколько плачевным представлялось ему дело. Он встал, и Фостер наконец сумел рассмотреть тело.

— Господи!

— Да, отвратительное зрелище, — согласился Эдвард Карлайл. У него был приятный, хорошо поставленный голос.

Убитый лежал на спине, с широко раскрытым ртом, глаза устремлены вдаль. Он был похож на большинство трупов, какие видел Фостер. Но кое-что Фостера потрясло — это руки, точнее, их отсутствие. Вместо кистей у жертвы были лишь посиневшие культи, из которых торчали кости.

— Крови почти нет, — проговорил Карлайл.

— Значит, его убили не здесь?

— Нет. Думаю, нет. Температура тела упала до двадцати градусов. Если считать по полградуса в час, то его убили примерно в девять часов прошлым вечером.

— Когда его нашли? — спросил Фостер.

— После двух сорока пяти.

— А что насчет рук, Эдвард? Их отрезали после смерти?

Карлайл сморщил нос:

— Трудно сказать. Нужно дождаться вскрытия.

— Причина смерти?

— Его прикончили ударом в сердце. На груди еще несколько поверхностных порезов, некоторые довольно глубокие.

— Зачем преступник забрал руки?

— В качестве трофея.

«Разумная версия», — решил Фостер. Однако кое-что тут не сходилось.

Хизер, молчавшая все это время, вступила в разговор:

— Вероятно, из страха. Под ногтями у жертвы могли остаться частицы кожи убийцы. Преступник отрезал руки, чтобы мы не смогли его выследить.

Любопытно.

— Личность установили? — поинтересовался Фостер.

— Джеймс Дарбишир, если верить водительскому удостоверению, — сказал Дринкуотер, заглянув в свой блокнот. — При нем был мобильный телефон, его забрали криминалисты.

— Хорошо, — пробормотал Фостер. Мобильный телефон — важная улика при расследовании убийства. — Увидимся через несколько часов, если ты не возражаешь, Эдвард.

Карлайл кивнул, приподняв брови и выказывая свое сочувствие плотному рабочему графику Фостера, на который он намекал своим привычным безразличным тоном. Но он знал, что старший инспектор предпочитал осматривать труп до того, как его начинали резать на части.

Трое детективов оставили Карлайла работать дальше и вышли из палатки. На горизонте занималась заря. Когда станет достаточно светло, следственная группа тщательно прочешет церковный двор. Все с облегчением вздохнули, радуясь тому, что оказались на свежем воздухе, вдалеке от тела. Фостер был более сдержан, чем остальные. Повисла пауза, каждый задумался о чем-то своем, наконец Фостер нарушил молчание.

— Полагаю, вы уже начали поиск пропавших рук? — обратился он к Дринкуотеру.

— Никаких следов.

— Необходимо проверить здесь все сады, углы и закоулки. Не исключено, их где-то бросили. Вызвать кинологов с собакой, может, Фидо сумеет их найти. А когда рассветет, отправьте людей, пусть пройдутся по близлежащим домам. Вдруг кто-то что-нибудь видел.

— А где курили те ребята? — поинтересовался Фостер, оглядывая маленький церковный двор.

— На той стороне.

Они обошли церковный двор. Дринкуотер показал на каменные ступеньки, ведущие к двери:

— Вот тут, у входа в крипту.

Фостер рассматривал их несколько секунд.

— Значит, отсюда они не могли увидеть, как выбрасывали труп? — задал он риторический вопрос. — Они что-нибудь слышали?

Дринкуотер покачал головой.

— Было слишком ветрено. Поэтому они и обнаружили тело. Ребята пытались найти какое-нибудь укрытие, чтобы согреться, и перешли на защищенную от ветра сторону.

Фостер был почти уверен, что ребята не делали этого. «Конечно, большинство подростков — разнузданное, наглое отродье, — подумал он, — но мало кто из них может зарезать взрослого человека, изуродовать его труп, а потом спокойно явиться в полицию и заявить о преступлении».

— А что в крипте?

— Склеп. По крайней мере я так думаю, — ответил Дринкуотер.

— Уже нет, — сказала Хизер. — Мои знакомые ходят сюда заниматься альтернативной йогой, а еще здесь проходят курсы детского массажа для новорожденных.

Фостер обернулся и пристально посмотрел на нее. Обычно за этим следовала колкость в ее адрес. Но после посещения места преступления он чувствовал себя опустошенным.

ГЛАВА ВТОРАЯ

Три большие вороны с карканьем играли в воздухе, кружась и задевая друг друга крыльями. Их угольно-черные перья выделялись на фоне водянисто-серого неба. Найджел Барнс, в черном фланелевом пальто, застегнутом на все пуговицы, с замотанной шерстяным шарфом шеей и свисавшей с плеча потертой коричневой сумкой, которую он держал спереди, и она касалась его правого бедра, наблюдал за воронами сквозь очки в черной роговой оправе и удивлялся, как несколько ворон могут поднять такой шум. Он думал, что их будет гораздо больше.

Найджел перевел взгляд с каркающих ворон на небо. Казалось, солнце пытается пробиться сквозь завесу облаков, окрашивая их в светло-алюминиевые краски. Но пока этого не случилось, Найджел бездействовал, и маленькое зеркальце для бритья лежало в его сумке невостребованным. Он вздохнул и опустил голову.

Найджел посмотрел на могильные плиты. Сколько несбывшихся надежд и мечтаний погребено в земле? Сотни. Тысячи. Слева от него тянулись в три ряда грандиозные, аляповатые мавзолеи, символы викторианской одержимости смертью и скорбью, мрачные памятники умершим и ныне забытым. Здесь великие жители Лондона девятнадцатого века нашли свое последнее пристанище, многие из них были похоронены в склепах, а не в земле. Найджел видел вдалеке готические очертания англиканской церкви, с катакомбами под ней. Он спускался туда однажды, и каждая тревожная секунда доставляла ему удовольствие, особенно когда экскурсовод по секрету сообщил, что иногда бальзамирующие вещества не могут справиться со своей задачей, и тогда погребенные тела взрываются, а отходящий газ, возникший в результате разложения, воспламеняется. Экскурсионная группа одновременно вздрогнула и рассмеялась.

Кладбище Кенсал-Грин являлось одним из любимых мест Найджела, с ним соперничало только кладбище Хайгейт с его жутким великолепием. «В викторианскую эпоху знали, как оформить смерть, — подумал он. — Не то, что мы. Теперь мы сжигаем трупы, а потом едва ли можем найти достойное применение пеплу. Через пятьдесят или сто лет у специалистов по генеалогии просто не останется могил, чтобы изучать следующие поколения, не будет эпитафий, которые они смогут разыскивать и расшифровывать, как и не останется писем, какие можно читать и изучать. И все благодаря электронной почте. Теперь нет ничего постоянного, все живут сегодняшним днем».

Найджел осмотрелся по сторонам, обвел глазами качавшиеся на ветру деревья, спутанные ветви кустов и бесконечные покосившиеся ряды огромных, потрескавшихся статуй и могильных плит. Вокруг не было ни единой души. Лишь тысячи мертвых. Это все равно, что попасть в затерянный мир. Только далекий гул машин, перебиваемый воем сирен. Ни на минуту не затихающие звуки Лондона свидетельствовали о том, в каком столетии он находится. Как тут хорошо, вдали от выхлопных газов и шумных улиц. В центре Лондона осталось мало таких природных оазисов, подобных мест, где можно предаваться молчаливому созерцанию: кладбища, площади в жилых кварталах с частными садами и маленькие парки. Найджел знал, что сто пятьдесят лет назад это кладбище располагалось за чертой города. По этому поводу существовала версия. Заполненные до отказа кладбища в центре города начали извергать свои разложившиеся останки и дурные зловония, которые, по мнению многих, стали причиной болезней. Новые кладбища строили вне города. Одно из них находилось в Бруквуде. К нему даже тянулась транспортная ветка — железная дорога Некрополис, по ней из города доставлялись умершие. Но вскоре Лондон с его ненасытным аппетитом поглотил окружавшие его земли.

Найджел посмотрел на часы. Он вытащил из кармана пальто лист бумаги, вырванный из блокнота. «Участок 103, — прочитал он. — Могила Корнелиуса Типледи, архитектора, 1845–1885». Он должен выяснить, являлся ли Корнелиус Типледи прапрапрадедом его клиента. Для этого ему нужно проверить надписи на могильных камнях, где встречалась та же фамилия, это помогло бы ему отыскать других родственников и подтвердить, что перед ним тот самый человек. Эпитафия в стихах могла бы послужить хорошим дополнением к сухой генеалогической информации, какую ему удалось раскопать, и продемонстрировать, как хорошо он справился с работой. Найджел хотел, чтобы люди знали: он трудится на совесть. Возвращаться в бизнес — занятие не из легких.

Участок 103, как он и предполагал, находился вдали от дорог, в заброшенной части кладбища, где росли высокая трава, маленькие деревья и лишайники. Найджел перепачкал ботинки, пока осматривал могилы. Когда он добрался до участка 103, снял очки, протер их краем пальто, снова надел на нос и присел на корточки.

Могила ничем не примечательная. Стандартная для своего времени, с плоским серым могильным камнем. Семейство Типледи не любило заниматься показухой. Но как Найджел и боялся, надгробная надпись стерлась, и прочитать ее невозможно. Он даже не сумел разобрать имя, лишь очертания большой буквы К, что по крайней мере придало ему уверенность, что записи в похоронной книге верны и где-то тут, у его ног, лежал Корнелиус, точнее, то, что от него осталось. Найджел осторожно провел пальцем по выбоинам в камне, он почти различил остальные буквы, хотя и не видел их. Заметил, что под именем другие буквы, хотя подпись короткая. Похоже, его семья была немногословна. Это даже к лучшему.

Найджел снял с плеча сумку, расстегнул ее и вытащил зеркальце для бритья. Он купил его у парикмахера на Джермин-стрит, когда был еще студентом. Найджел приблизился к могиле сбоку, стараясь не становиться на соседний участок, и повернул зеркальце под углом в сторону неба так, чтобы оно отбрасывало свет на могильный камень. Он уже применял данный метод раньше, и с большим успехом, используя отраженный солнечный свет для того, чтобы буквы отбросили тень и появился объем. Но тогда у него в распоряжении было солнце. На сей раз уже через несколько секунд Найджел осознал тщетность своих попыток. У него не было фонарика для усиления эффекта, к тому же в этом случае ему понадобился бы еще человек, а вытащить кого-нибудь на кладбище среди рабочей недели нелегкая задача. К счастью, он знал другой, более простой, метод.

Найджел убрал зеркальце в сумку и украдкой огляделся. То, что он собирался сделать, не только вызвало бы неодобрение в кругах генеалогов, это стало бы настоящим оскорблением, таким же, как порча документов или облизывание пальцев перед тем, как прикоснуться к древнему манускрипту. В консервативном, педантичном мире фамильной истории это равносильно осквернению могил и является предметом оживленных дебатов на генеалогических форумах в Интернете.

Найджел пригладил рукой густые черные волосы, убрав со лба челку. Вокруг по-прежнему никого не было. «Вот и славно, — подумал он, — а старый Корнелиус все равно не станет жаловаться, как и его семья». Он поймал себя на мысли, что находится примерно на том же месте, где в свое время стояли скорбящая вдова и дети Корнелиуса. Кислотные дожди, птичий помет, лишайник принесли камню больше вреда, чем вещество, которое он собирался использовать. Кроме того, у Найджела не было под рукой материалов, чтобы сделать слепок с надписи. Вместо этого он достал из сумки флакон с пеной для бритья и резиновый валик.

Найджел потряс банку и выдавил немного пены на могильный камень. Правой рукой он растер пену так, чтобы вся поверхность камня была покрыта тонким слоем. Затем взял валик и аккуратным движением слева направо, как при мытье окон, убрал пену. Пена была стерта за исключением тех мест, где она попала в углубления надписи.

Он отступил. Чистое бритье выполнило свое дело — теперь надпись была видна:

Корнелиус Типледи. 1845–1885. Он был истинным христианином, слугой Господа, преданным мужем Джемаймы и заботливым отцом. В смерти он обрел истинную веру. Мы всегда будем помнить о тех, кто спит вечным сном и ждет часа воскрешения.

Джемайма. Значит, все правильно. Последнее пристанище Корнелиуса найдено. Теперь у Найджела достаточно информации о его жизни, чтобы составить отчет для клиента. Он переписал эпитафию в блокнот, убрал инструменты в сумку, а затем не удержался и осмотрелся по сторонам. Ни души, лишь вдалеке слышалось безумное карканье ворон, да ветер шелестел листвой деревьев.

Прежде чем уйти, Найджел бросил виноватый взгляд на могилу, испачканную пеной. Содержащиеся в ней химикаты могли проникнуть сквозь трещины в камне и способствовать его разрушению. В очередной раз он посмотрел на серое утреннее небо. «О солнце можно забыть, — вздохнул Найджел. — Сейчас мне необходим проливной дождь».

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

Хизер ждала Фостера в прозекторском помещении в Кенсингтоне. Приближался полдень. Наконец он появился с опозданием после допроса двух обкуренных подростков, которые обнаружили труп.

— Они что-нибудь видели? — с надеждой спросила Хизер.

По лицу Фостера она сразу поняла, что все безрезультатно, в его взгляде проскальзывало презрение. Морщинистое, помятое лицо Фостера потемнело, рот искривился, а грустные карие глаза сощурены. Его незабвенная подруга из далекого прошлого однажды заявила Фостеру, что по его лицу можно читать мысли, и он до сих пор не решил, был ли это комплимент или оскорбление.

— Они бы и родную мать не узнали! — бросил Фостер. — Я оставил их с художником. По дороге к церковному двору они встречали каких-то людей. Но если учесть, что они были совсем обкурены, не удивлюсь, что в результате у нас получится фоторобот Большой Птицы [1].

Фостер и Дженкинс надели маски, закрывавшие рот и нос, глубоко вздохнули и вошли в чистое, выложенное белоснежным кафелем помещение. В воздухе висел тяжелый запах дезинфицирующих средств, казался почти осязаемым, но даже ему не удавалось заглушить зловония смерти и разложения. Двое сотрудников морга работали над голым безруким телом Джеймса Дарбишира, лежавшим навзничь на секционном столе. Грудная клетка пока не вскрыта. Фостер обрадовался: он хотел осмотреть тело таким, каким его нашли, прежде чем Карлайл снимет с него, как с фрукта, кожу и обнажит внутренние органы. Иногда Фостер приходил сюда, а органы уже лежали в металлических мисках. Он мог перенести вид смерти, смотреть на трупы, изучая их, независимо от того, насколько они были изуродованы. Но вид того, как тело режут, а потом сшивают, всегда вызывал у Фостера тошноту. Поэтому он предпочитал осматривать труп до вскрытия, а затем читать о полученных результатах.

Эдвард Карлайл поприветствовал их кивком и жестом пригласил подойти к трупу. Фостер обернулся, чтобы проверить, все ли было в порядке с Хизер. Они встретились взглядами. Хизер смотрела на него с нетерпением, похоже, его тревога была напрасной.

— Вот он. Конечно, я его хорошенько изучил, но, по-моему, все ясно. Как я и говорил раньше, причина смерти — ранение в сердце. — Он показал на двухдюймовый порез с левой стороны грудной клетки. — Позже я сообщу больше. Что касается рук, то я почти уверен, что их отрезали еще до смерти.

Фостер покосился на Хизер. Это не было надругательством над телом. Покойного пытали.

— Меня интересуют вот эти раны, — продолжил Карлайл.

Фостер и Хизер наблюдали, как он показывает пальцем на царапины и порезы грудной клетки.

— Можно предположить, что они были нанесены в результате борьбы, но на других частях тела подобных ран нет, и рубашка жертвы не разрезана.

— Даже нет следа от удара в сердце?

Карлайл покачал головой:

— На нем не было рубашки, когда его убивали. А также когда наносили эти порезы.

Фостер стоял справа от трупа. Он медленно обошел стол по часовой стрелке, не отрывая взгляда от тела. Поравнявшись со ступнями покойного, он задержался на минуту, глядя на тело жертвы. В этот момент Дженкинс и Карлайла гораздо больше интересовали маневры Фостера, чем сам труп. Фостер двинулся дальше, пока наконец не вернулся на свое прежнее место. Он нагнулся, намереваясь лучше рассмотреть расцарапанную и окровавленную грудь.

— Вы брили грудь? — спросил он Карлайла.

— Нет.

Фостер сделал шаг и осмотрел труп, слегка наклоняя голову сначала влево, потом вправо. Он обвел глазами помещение и задержал взгляд на пустом секционном столе, стоявшем у стены морга. Фостер приблизился, с силой выдернул его и подкатил к тому месту, где находились остальные.

Карлайл прищурился:

— Я могу поинтересоваться, что ты делаешь, Грант?

Фостер поднял голову, словно хотел сказать: «Сейчас увидишь». Он осторожно поставил стол параллельно тому, на котором лежал труп Дарбишира, так, чтобы они соприкасались краями, а потом взобрался на свободный стол. Он встал на него, склонился над мертвецом, перенеся вес на правую ногу. Стол заскрипел под тяжестью его тела. В этом положении Фостер задержался, не говоря ни слова.

— Хизер, залезайте сюда, — наконец произнес он.

Хизер запрыгнула на стол. Карлайл недоверчиво покачал головой.

— Эти раны не были нанесены в результате борьбы, — сказал Фостер. — Посмотрите на правый сосок, над ним — длинная вертикальная царапина. Видите? А теперь взгляните на маленький наклонный порез, соприкасающийся с ней сверху, а внизу есть горизонтальная царапина.

Хизер кивнула.

— На что это похоже?

— На цифру «один», — с уверенностью ответила Хизер.

— Посмотрите на остальные.

Карлайл сел на стол с противоположной стороны, чтобы лучше рассмотреть тело. Фостер опустился на колени. Он указал на центр груди, повторив пальцем очертания двух наклонных порезов, сделанных очень аккуратно на белой, как бумага, коже.

— Видите, они почти сходятся на концах? — сказал Фостер. Затем он указал на едва различимую царапину между линиями, похожую на порез бритвой. — Она почти полностью заполняет пространство между порезами и напоминает букву «А».

Фостер продолжил исследовать грудь убитого, изучая очертания каждого пореза и расшифровывая цифры или буквы, которые он обозначал. Наконец Фостер распахнул медицинский халат и вытащил из кармана костюма блокнот. Там он записал: 1А137.

— Эти раны были нанесены после смерти, — прокомментировал Карлайл.

— В таком случае их сделали для нас, — усмехнулся Фостер. Он обернулся и в последний раз посмотрел на труп.

Карлайл взял скальпель, показывая, что он готов к дальнейшей работе.

— Теперь твоя очередь, — проговорил Фостер, указывая на тело.

Они покинули помещение прежде, чем началось вскрытие.

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

День предвещал еще много сюрпризов. Когда к трем часам следственная группа собралась на первое совещание в Управлении по расследованию убийств западного Лондона, известном больше как западный убойный отдел и располагающемся в безликом здании рядом с кенсингтонским полицейским участком, уже горел свет. Все были мрачны, но настроены решительно. Фостер стоял у белой доски, на ней было написано имя убитого, а под надписью — фотография тела жертвы. Большая, чисто выбритая голова Фостера светилась, как лампочка.

Полицейские обсуждали друзей и родственников покойного. Некоторые из участников следственной группы все еще находились на месте преступления, но не Хизер. Фостер не мог объяснить причину ее отсутствия.

В процессе выяснились новые детали. Дарбишир был брокером и работал в банке на Сквер-Майл. Он жил в Лейтонстоуне — пригороде Лондона, имел жену и двоих детей.

— Это все, что мы знаем, — медленно и вдумчиво объявил Фостер низким и певучим голосом, требовательным и умеющим завоевать внимание. — Дарбишир отправился в паб с тремя мужчинами в пять тридцать. Часом позже позвонил жене и сказал, что у него встреча с клиентами, но, вероятно, он солгал, поскольку все трое являлись его коллегами. Они выпили четыре пинты. Один из них пошел за пятой. Дарбишир сказал, что ему вдруг стало душно и у него закружилась голова. Паб был набит посетителями, поэтому никто не удивился. Но Дарбиширу было тридцать один год, он не курил, находился в хорошей форме, каждое воскресенье играл в футбол. Карлайл установил, что у него было здоровое сердце.

Мы допросили приятелей — на вид приличные семейные люди. Круг его интересов ограничивался работой, друзьями, семьей и футбольным клубом «Уэст-Хэм юнайтед». На работе его любили, особых проблем — финансовых или каких-либо еще — у него не было, и, насколько я могу судить, его жизнь нельзя назвать очень напряженной.

Фостер посмотрел на Дринкуотера.

— Энди, свяжись с токсикологами, пусть подключатся к работе. Я хочу узнать, не было ли у него чего-нибудь в крови, и пусть определят побыстрее. Возможно, какие-то лекарства или что-то еще. — Повернувшись к остальным, он продолжил: — Он сказал одному другу, что выйдет проветриться, ему жарко и у него началась клаустрофобия. Вышел. И вскоре исчез около семи часов вечера. После этого его видели только мертвым и изуродованным в церковном дворе на противоположном конце Лондона. — Фостер сделал паузу. — После того как Дарбишир покинул паб, он встретился с убийцей. Преступник преследовал его или силой затащил в машину, в здание, отрезал руки и заколол. Наш убийца либо очень сильный, либо мистер Дарбишир был обездвижен, и преступник смог отрезать ему руки без борьбы. Потом он еще кое-что сделал.

Фостер взял со стола перед ним фотографию изрезанной груди Дарбишира.

— Он обрил ему грудь и вырезал на ней буквы и цифры. Посмотрите внимательно, здесь написано 1А137. Возникает очевидный вопрос: что это значит?

— Послание, — предположил один из собравшихся.

— Ключ к кроссворду, — заявил другой.

Стали возникать новые предположения. «Шахматный ход», — говорили одни. «Координаты на карте», — отзывались другие.

— Подождите! — воскликнул Маджид Хан, молодой детектив, считавшийся местным юмористом. — Я думаю, это заказ в ресторане «Царство вкуса» на Темз-Диттон: жаренные в кляре овощи и цыпленок.

Все рассмеялись.

— Мы должны все проверить, — проговорил Фостер, не обращая внимания на попытку Хана разрядить обстановку. — Наш убийца пытается нам что-то сказать. Когда мы определим, что именно, у нас будет больше шансов поймать его или ее. — Он откашлялся, вдруг почувствовав усталость, но прогнал это ощущение. — Ребята, обнаружившие труп, заявили, что в церковном дворе живет бездомная. Женщина-Сидр, или как там ее. Вам удалось найти ее?

Ответ был отрицательным. Выяснилось, что ее зовут Шина, но в последнее время она не появлялась в местах своего обычного пребывания.

— Вероятно, у нее запой. Потягивает где-нибудь пиво у станции Камден-Таун. Проверьте. Вы отыскали еще каких-нибудь свидетелей у церкви?

Все покачали головами. Фостера удивило, что на церковном дворе никого не было. Он располагался на холме в оживленной части города, в окружении высоких жилых зданий. Что и говорить, очень странное место для того, чтобы подбросить труп. Почему выбрали именно его?

— Мне необходимы записи, сделанные всеми камерами наружного наблюдения на Ливерпуль-стрит, начиная с семи часов прошлого вечера. Именно там убитый обычно садился в метро, когда ехал домой. Кто знает, может, и на сей раз он там появлялся. Посмотрите также записи с Лэдброк-гроув.

Неожиданно в комнату ворвалась запыхавшаяся Хизер. Фостер надеялся увидеть хоть какие-нибудь признаки раскаяния на ее лице, но ничего подобного не заметил.

— Извините, сэр, — пробормотала она. — Я разбиралась с самоубийством бродяги.

Судьба бродяги, которого нашли висящим на перекладине качелей утром в прошлое воскресенье, была полностью вытеснена из мыслей Фостера убийством Дарбишира. Его охватила ярость.

— Твое милосердие сейчас никому не нужно. Забудь о бродяге и сосредоточься на этом деле.

— По крайней мере мы можем выяснить, кто он, была ли у него семья. Он имеет право…

— Да, он имеет право на уважительное отношение. Но это не значит, что он его получит. Хотел бы я найти того дурня, придумавшего закон о правах человека. И лишить его всех прав. С большим удовольствием.

Взгляд Хизер, как всегда непокорный, вспыхнул от гнева. Ее лицо всегда быстро выдавало все, что она чувствовала, но Фостер понимал, что она скоро успокоится. Наверное, неблагоразумно отчитывать ее на глазах у коллег, но склонность Хизер превращать работу детектива в благотворительность выводила его из себя.

Затем стали обсуждать исчезнувшие руки. Поиски не дали результатов, орудие убийства не найдено. Группа разделилась на несколько лагерей: тех, кто думал, что это был трофей; тех, кто считал, что убийца забрал руки, чтобы его не смогли вычислить; и третий лагерь, сторонники которого считали, что существовало и другое, не столь очевидное, объяснение.

— Что обнаружили криминалисты? — поинтересовался Фостер.

— На самом деле ничего особенного, — ответил Дринкуотер. — На месте преступления ничего не обнаружено.

В комнате воцарилась тишина. Криминалисты редко не давали им никаких зацепок. Фостер медленно кивнул. Все выглядело так, словно тело свалилось с неба. Но отсутствие улик и информации кое о чем свидетельствовало.

— Значит, убийца работал очень осторожно, все продумал заранее. И совершенно ясно, что преступление было совершено в другом месте.

— А как насчет мотива преступления?

Фостер развел руками.

— Ограбление можно исключить, на трупе найдены деньги и мобильный телефон. Конечно, мы не очень хорошо знаем о его личной жизни и не можем сказать, было ли там что-нибудь особенное… — Он запнулся. Фостер понимал, что до сих пор не может определиться с мотивом. Что-то подсказывало ему, что здесь речь идет не об обычных мотивах убийства: наркотики, деньги, злость или зависть. — У нас есть данные о звонках с мобильного телефона?

Дринкуотер сообщил ему, что они определили номера десяти последних входящих, исходящих и пропущенных звонков, поступивших на телефон Дарбишира. Большинство принадлежали друзьям, родственникам или сослуживцам. Единственный звонок, который мог быть сделан или получен после семи часов вечера, когда Дарбишира в последний раз видели в пабе, имел номер 1879. Время звонка — 23:45.

— Вы говорили с патологоанатомами? — спросил Фостер.

— Карлайл считает, что Дарбишир был к этому времени уже мертв.

— А какие версии насчет этого номера? — Фостер подумал, что это мог быть номер сети или возврата SMS-cообщения.

— Мы звонили по нему с разных телефонов. Но никто не отозвался.

Создалось впечатление, что все присутствовавшие в комнате достали мобильные телефоны и начали рассматривать кнопки на них.

— Какой у него телефон? — спросил Фостер.

— Тонкий, маленький, с откидной крышкой. Раскладушка. Девчачий. У Хана такой же, — с усмешкой добавил Дринкуотер.

Фостер улыбнулся ему в ответ.

— Семь, восемь и девять находятся в одном ряду, — произнес Хан, глядя на кнопки своего телефона. — Их могли нажать одновременно, случайно. А где был телефон?

Дринкуотер опустил голову и похлопал левой рукой по левому карману своего пиджака, а правой — по правой стороне груди.

— В нагрудном кармане, с правой стороны. Можно предположить, что в тот момент, когда на него напали, не была включена блокировка клавиш, или после того, как его убили и тело потащили, клавиши могли быть случайно нажаты, в том числе и кнопка вызова.

— Похоже, это наиболее правдоподобный вариант, — согласился Фостер. — Но проверьте номер еще раз. Поговорите с женой, с сотрудниками банка, не исключено, этот номер что-то для них значит. Может, это первые цифры номера расчетного счета или пин-код. Мы должны все проверить.

Фостер потер лицо и провел ладонью по голове.

— Дарбишир выпил только четыре пинты. Он был навеселе, но не пьян. Как же убийце удалось схватить его на улице? Тридцатиоднолетнего мужчину непросто заманить в машину. Если только предложить подвезти его. Нельзя сбрасывать со счетов то, что ему могли предложить помощь. Сколько у нас было совпадений, Энди?

Тем же днем они вводили данные об убийстве в компьютер, чтобы просмотреть всех подозреваемых, которые раньше были задержаны, арестованы или осуждены за нападение с ножом и находились в это время на свободе.

— Примерно две тысячи, — сказал Дринкуотер.

Каждый случай должен быть проверен в течение следующих дней или недель. Расследование убийства всегда окружает ореол таинственности, но по большей части это простая, нудная и кропотливая работа.

— Выясните, у скольких из них имелось или до сих пор имеется разрешение на управление такси, — распорядился Фостер и хлопнул в ладоши. — Остальные знают, что делать дальше, — добавил он, подводя итог совещания. — Мы должны выяснить все о жизни Джеймса Дарбишира: куда он ездил, чем увлекался, чем занимался в последние дни. Проверьте его кредитку и банковскую информацию; допросите знакомых, родственников, подруг, друзей и коллег, проверьте его электронную почту, посмотрите, какие сайты он посещал, включая порносайты, я хочу знать о нем все.

Все встали, некоторые потянулись, другие начали обсуждение, третьи достали телефоны.

— Позвольте мне кое-что сказать, сэр?

Шум внезапно стих. Это была Хизер, по-прежнему красная от гнева. Фостер сначала подумал, что она хочет упрекнуть его за то, что он ее отчитал, когда она опоздала на совещание. Но Фостер знал, что у Хизер хватит ума не делать этого.

— Говорите.

— Наверное, я пропустила ваше обсуждение надписи, вырезанной на груди убитого, — объяснила она. — Но у меня появилась идея.

Фостер сообразил, что румянец на ее щеках появился не от злости, а от волнения.

— Да?

— Вы слышали о генеалогии?

Он задумался. Разумеется, слышал: старые люди последние дни своей жизни занимаются поиском умерших родственников.

— Да, — произнес он. — Дурацкое поветрие.

Присутствующие рассмеялись.

— Знаете, — продолжила Хизер, игнорируя смех, — моя мама несколько лет назад пыталась восстановить семейное древо. Но подобное лучше всего делать в Лондоне, а не сидя дома в Раутенстале. Она приезжала навестить меня, и мы отправились в одно место в Ислингтоне, где было множество каталогов со свидетельствами о рождении, заключении брака, смерти. И там было так людно, что просто яблоку негде упасть.

Поняв, к чему Хизер клонит, Фостер задумался.

— А какое это имеет отношение к убийству Дарбишира?

— Когда вы хотите заказать какое-нибудь свидетельство, нужно заполнить анкету. В ней вы указываете номер необходимого вам свидетельства. Эти индексы похожи на то послание, которое мы обнаружили: комбинация букв и чисел.

Присутствующие закивали, послышались возгласы одобрения. Похоже, это самая лучшая версия, возникшая за время встречи.

— Как вы собираетесь проверить это? — спросил он.

— Моя мама отказалась от своей затеи. Она считает Лондон гнездом зла и порока и не желает больше сюда приезжать. Она наняла одного парня, который зарабатывает себе этим на жизнь, и он сделал все за нее. Оказалось, нашими предками были крестьяне. Ничего особенно интересного. По пути сюда я ей позвонила. У нее сохранился номер его телефона.

— Позвоните ему, но по телефону не вдавайтесь в детали. Назначьте встречу.

«У нас ничего нет, — подумал Фостер. — Вероятно, это хоть как-нибудь сможет изменить ситуацию».

ГЛАВА ПЯТАЯ

Найджел сидел за столиком в забегаловке, которую язык не поворачивался назвать кафе, в Центре истории семьи в Кларкенуилле, в центре Лондона. Он жалел, что здесь не было «Старбакса», по крайней мере там можно курить. Ему пришлось занять маленький квадратный столик на двоих у стены вместо большого круглого на четверых, уменьшая риск, что придется делить свое личное пространство с каким-нибудь дилетантом, который станет хлебать суп и рассказывать о своем родственнике, потерявшем ногу во время военной операции на реке Сомме.

Кафе находилось в подвале современного, лаконичного по архитектуре здания из бежевого кирпича, виновато ютившегося в глубине Эксмос-Маркет. У одной стены располагались длинные ряды столов, у другой стояли стеклянные шкафы и вешалки для одежды. Тут не было одетых во все черное официантов, подающих кофе, приготовленный семью разными способами; лишь несколько раздаточных автоматов, из них лилась обжигающая язык мутноватая жидкость. Еще один автомат выдавал сандвичи, скукожившиеся и помятые в своей пластиковой упаковке. Средний возраст посетителей центра примерно в два раза больше, чем в обычных местах скопления народа. Семейная история за редким исключением являлась увлечением людей, для которых смерть казалась уже не отдаленной перспективой, а неизбежной действительностью.

Центр истории семьи был Меккой для генеалогов и семейных историков. Здесь хранились записи обо всех, кто рождался на свет, вступал в брак или умирал на территории Англии и Уэльса с 1837 года, а также копии данных о переписи населения с 1841 по 1901 год. Найджел любил копаться в индексах, ему нравилось погружаться в бюрократические записи о тех, кто давно покинул мир. Но теперь он испытывал постоянное разочарование. Восемнадцать месяцев назад Найджел поклялся, что никогда не вернется сюда, и ушел с твердым намерением не тратить целые дни на восстановление семейных древ всяких дилетантов из среднего класса, которых не интересовала история их прошлого, подробный рассказ о жизни их предков — все то, что так восхищало Найджела. Им нужна была только информация, чтобы восстановить их убогое семейное древо, красиво нарисовать его и повесить на стенку. Восемнадцать месяцев назад он направился в прекрасный, возвышенный мир академии заниматься настоящей наукой. Сейчас он опять вернулся к выполнению частных заказов.

Тем холодным мартовским днем в половине четвертого Найджел слонялся без дела, вместо того чтобы работать с каталогами. «А этот день, — подумал он, — был не таким уж и плохим». Даже пожилой джентльмен за соседним столиком, чистивший яблоко так медленно, что к тому моменту, когда он решил все-таки его съесть, оно стало бурым, не мог испортить его. Найджел позвонил клиентке и сообщил, что нашел могилу Корнелиуса Типледи. Она обрадовалась. Затем, прежде чем поехать в центр, он посвятил несколько часов поискам информации в Национальном архиве в Кью для другого клиента — миссис Карнелл. Теперь он пытался подавить улыбку (и у него это получилось), а также решить, что скажет ей, когда позвонит позже, чтобы сообщить правду о Силасе Карнелле, ее предке, который погиб в море в 1840-х годах и за подробности о чьей героической смерти она ему платила.

Проблема заключалась в том, что смерть Силаса никак нельзя было назвать героической. Найджелу удалось раскопать его личное дело, в нем упоминалось, что матрос встретил смерть в море. Но не в бою. Силаса осудили и повесили. В чем же его вина? Он занимался сексом с одной из коз, которую взяли на борт ради молока. «В бурю любая гавань хороша», — усмехнулся Найджел. Странно, но казнили не только Силаса. Козу зарезали.

Найджел хотел еще немного побездельничать и пойти покурить на улицу, он как раз искал в кармане табак и папиросную бумагу, когда зазвонил его сотовый телефон и вернул Найджела к реальности. Мобильник был очень старый, размером с кирпич; Найджел не видел необходимости менять телефон, а его провайдер давно уже оставил затею убедить Найджела модернизировать его. Если бы у него была возможность, он вообще избавился бы от сотового.

Найджел раздумывал, отвечать на звонок или нет. Номер незнакомый. К тому же он считал, что в центре неприлично разговаривать по мобильному телефону. Те, кто это делал, рисковали подвергнуться нападению злобных старикашек с неочищенными фруктами в руках. Но единственный посетитель кафе ушел в туалет, поэтому Найджел рискнул и ответил. Он не желал терять дополнительный заработок.

— Найджел Барнс, — сказал он.

— Здравствуйте, мистер Барнс, — проговорил женский голос с акцентом. — Говорит сержант Хизер Дженкинс из лондонской полиции. Извините, что я так неожиданно.

Полиция? Чего им нужно? В одно мгновение Найджел вспомнил последнюю неделю своей жизни и не нашел ничего противозаконного. Он почувствовал, как у него перехватило горло. Нет, конечно…

— Ну что вы, — прошептал он.

— Мы хотели спросить: не могли бы вы оказать нам помощь в расследовании?

Найджел ощутил облегчение, к которому примешивалось волнение и легкое подозрение, что все это розыгрыш.

— По какому делу?

— Убийство.

Он лихорадочно искал подходящий ответ.

— Да, — выдавил Найджел.

— Хорошо. Послушайте, мне не совсем удобно говорить об этом по телефону. Мы могли бы где-нибудь встретиться? Может, у вас в офисе?

Найджел оказался перед выбором. «Офисом» являлась захламленная гостиная в его квартире на Шепардс-Баш.

— Меня сегодня весь день не будет в офисе, сержант, — солгал он.

— Жаль.

— Я сейчас в Центре истории семьи.

— Я знаю, где это.

«Ланкашир, — подумал Найджел. — У нее точно такой же говор, как у ланкаширцев».

Мозг Найджела наконец-то заработал. Эта забегаловка — неподходящее место для встречи. Вскоре наступит время чая. Здесь появятся толпы людей в кардиганах с термосами и домашними сандвичами с мясом. Наум приходило лишь одно.

— В Эксмос-Маркет есть кофейня. Я знаю ее владельца и уверен, что он разрешит мне воспользоваться подвалом на час или два.

На другом конце провода повисла пауза. Когда сержант заговорила снова, ее голос был лишен прежней учтивости.

— Хорошо, если вы гарантируете нам конфиденциальность. Вас устроит в четыре тридцать?

Найджел согласился, и сержант повесила трубку. Он собрал документы в сумку и вышел из кафе, молясь, чтобы Бени все-таки согласился закрыть половину своего кафе, иначе он будет выглядеть полным идиотом.

К Эксмос-Маркет Хизер и Фостер подъехали на автомобиле Фостера. В салоне все еще пахло кожей, будто автомобиль совсем новый. Фостеру нравился этот запах, это было одним из аргументов, благодаря которому он смог прокрутить небольшую аферу и убедить столичную полицию каждый год выдавать ему новую машину. В одном автомобильном журнале Фостер узнал, что все твердые поверхности автомобилей скрепляются с помощью клея и уплотнителя. Исследования показали, что пары, испускаемые этими веществами, могут вызывать привыкание, и, садясь за руль своей новой машины, он верил этому.

Пока Фостер и Дженкинс ехали по Лондону, они обсуждали генеалогию. Хизер сказала, что ей хотелось бы больше выяснить о своих предках, о том, как они жили, какие испытания выпали на их долю. Фостер лишь усмехнулся. Для него это было чем-то вроде коллекционирования марок или увлечения взрослых мужчин строительством на чердаках своих домов игрушечных железных дорог с холмами, где паслись овцы. Его совершенно не волновало, кем были его предки. Главное знать, что твой прапрапрадед не был импотентом.

Фостер увидел парковочный счетчик около Эксмос-Маркет и припарковался. Он сделал маневр, управляя машиной одной рукой — яростно крутя руль сначала в одну, а потом в другую сторону. Он чувствовал, что Хизер смотрит на него с осуждением. Сама она водила машину аккуратно, и Фостер часто говорил ей об этом.

Кафе «У Бени» они нашли почти сразу. Лаконично оформленное помещение, стены облицованы деревом. В обеденное время здесь собиралось много народу, но постепенно люди расходились.

— Можно чашку латте без кофеина? — спросила Хизер.

— О Господи, — пробормотал Фостер, но она его не расслышала. Или сделала вид, будто не расслышала.

Полный мужчина с толстыми волосатыми руками кивнул ей.

— А вы, сэр? — обратилась она к Фостеру.

— Черный кофе, пожалуйста. И погорячее.

— Мы ищем Найджела Барнса, — сообщила Хизер официанту.

— Он внизу, — ответил тот, указывая в сторону узкой лестницы в углу кафе. — Там зал для курящих. — Он внимательно оглядел их: — А вы, случайно, не из полиции?

— Помилуй Бог, — проворчал Фостер.

Найджел ждал, размышляя над тем, насколько подходящее место он выбрал для встречи. Когда Найджел разговаривал с сержантом Дженкинс по телефону, ему на ум пришел лишь один укромный уголок — немноголюдный зал в кафе «У Бени». Редкие посетители были курильщиками, и Бени разрешал предаваться своим привычкам так, чтобы другие клиенты не видели и не чувствовали их. Он приходил сюда каждое утро, чтобы отсканировать газету и выкурить сигарету, прежде чем отправиться в центр. Но теперь он представил, будто эта темница без окон, наполненная тяжелым запахом табачного дыма, не лучшее место для встречи с женщиной-детективом. Неожиданно зал показался ему убогим.

«Но ей приходилось бывать в местах и похуже», — решил Найджел. Он нервно ерзал на стуле, потягивал кофе и ждал прибытия сержанта Дженкинс. Найджел пытался вообразить, как она выглядит. Голос у нее молодой, вероятно, ей чуть больше тридцати, примерно его возраста. Но его воображение упорно рисовало образ угрюмой, крутой особы, чья женственность и нежность стерлись за долгие годы работы в грубом, безжалостном мужском мире преступников и детективов.

По лестнице спускались двое. Что-то в их манере держаться выдавало в них сотрудников полиции. Женщина была в обтягивающем черном брючном костюме. Черные кудрявые волосы собраны в хвост, а подведенные глаза излучали такой холод, что Найджелу невольно захотелось спрятаться от этого взгляда. Попав в прокуренное помещение, она наморщила свой носик с горбинкой. Но, заметив Найджела и поняв, что он — единственный посетитель и, очевидно, тот самый человек, которого она хотела видеть, женщина лучезарно улыбнулась. Улыбка была искренней, ненатянутой. Найджел поймал себя на том, что улыбается ей в ответ.

«Миссис Любезность», — подытожил он. А вот высокая, коренастая фигура, которая со скучающим видом маячила позади нее с напитками в руках, несомненно, принадлежала Мистеру Гадости. Сержант Дженкинс представила его как старшего инспектора Гранта Фостера. Когда он поставил кофе на стол, Найджел опустил голову и увидел, как огромная ладонь Фостера схватила его гораздо более хрупкую вспотевшую руку и крепко сжала ее. Рост детектива составлял примерно шесть футов, у него была бритая голова — видимо, как средство борьбы с облысением, а лицо выглядело так, словно его не раз хорошенько прикладывали. В отличие от коллеги улыбка этого человека была едва заметной и мимолетной.

Найджел сел, офицеры расположились напротив него.

— Здесь немного душно, — произнесла сержант Дженкинс и снова наморщила нос. — Это зал для курящих?

Найджел кивнул:

— Бени понимает, что среди нас есть несчастные, которые любят совмещать…

Найджел не договорил, сообразив, что переживает из-за того, что взял на себя смелость и выбрал это место. Бени продавал сандвичи, поэтому существование данного помещения незаконно.

— Не волнуйтесь, — успокоила она его. — Тайные места для курения беспокоят нас меньше всего. — Она обвела взглядом комнату, сняла с плеча сумку и поставила ее на пол у ног. — Мне тут даже нравится, — добавила она. — Так необычно. Я сама предпочла бы это место одной из тех бесцветных забегаловок.

— В семнадцатом веке тут продавали кофе, а это кафе работает уже не один десяток лет.

— Правда?

— Да. Не поймите меня превратно. Кофе здесь не самый лучший, но по крайней мере по вкусу напоминает кофе. И пусть тут не хватает комфорта, но я чувствую себя лучше, зная, что нахожусь в месте, у которого есть история, а не в очередной безликой корпоративной столовой в каком-нибудь бетонном здании.

Она снова улыбнулась:

— Да.

— Вы ведь генеалог? — поинтересовался детектив Фостер, нетерпеливо вмешиваясь, будто он не слышал предыдущих фраз.

— Скорее, семейный историк, — проговорил Найджел.

— А существует разница?

— Небольшая. Но вы не поверите, как обижаются люди, когда их неправильно понимают.

— На этом можно заработать больше денег?

Найджел пожал плечами:

— Прожить можно.

— А почему вы решили этим заняться?

— Так получилось. У меня диплом историка. Я учился в университете и во время летних каникул подрабатывал у человека, занимавшегося восстановлением семейных древ. Вскоре я стал работать у него на полную ставку. А потом он умер от сердечного приступа на конференции по истории финансов в раннем средневековье, и я занялся его делом.

«В прошлом году я пытался завязать, — подумал Найджел, — но это как мафия, все равно засасывает тебя».

— И много людей платят вам за то, что вы разыскиваете их предков?

— Да. Генеалогия — сейчас раскрученное занятие. Стоит на третьем месте по популярности в Интернете. После порнографии и частного финансирования.

На лице Фостера отразилось удивление.

— Телки и бабки, — добавил Найджел и покраснел, не зная, как офицеры полиции отреагируют на его непристойную шутку.

Сержант Дженкинс подавила смешок, а Фостер слабо улыбнулся.

Найджелу хотелось курить. Желание было слишком сильным, чтобы проигнорировать его. Он взял свою папиросную бумагу со стола.

— Не возражаете, если я…

Хизер покачала головой. Найджелу показалось, что она возражает. Он почувствовал досаду из-за того, что вызвал ее неодобрение. Но если бы он отказался сейчас от своего намерения, то выглядел бы жалким. Он посмотрел на Фостера, который не сводил глаз с пачки табака. Поскольку возражений не последовало, Найджел достал лист папиросной бумаги.

— А вы когда-нибудь изучали ваше фамильное древо? — спросил он, положив немного табака на листок, а затем привычными движениями начал его скручивать.

Фостер покачал головой.

— А моя мама сделала это, — произнесла сержант Дженкинс. — Она обращалась к вам за помощью.

Найджел поднял взгляд от сигареты, которую скручивал.

— Правда? Когда?

— Два или три года назад. Она дала мне ваш номер.

Забавно, ему даже не приходило в голову, почему полицейские выбрали именно его, а не кого-либо еще. Дженкинс… Найджел не мог вспомнить этой фамилии и даже подумал, не притвориться ли, что он ее не забыл, но сообразил, что Дженкинс достаточно прозорлива, чтобы сразу распознать его ложь.

— Все в порядке, я не жду от вас, что вы вспомните мое фамильное древо, — пришла ему на помощь Хизер. — Но я уверена, вы проследили свой род до времен Вильгельма Завоевателя, не так ли?

Он покачал головой:

— Я не могу восстановить линию своего отца.

— Вашего отца? — удивилась Хизер.

— Долгая история.

— А со стороны матери?

— Я же говорю, это очень долгая история.

— Неужели? — Она посмотрела на него с подозрением.

— История любит ставить препятствия у тебя на пути, — объяснил Найджел. — Это одна из причин, за что я любил свою работу.

Ни Дженкинс, ни Фостер, похоже, не заметили, что он использовал прошедшее время.

— Ты чувствуешь себя настоящим победителем, когда помогаешь людям преодолевать препятствия, находить родственников и предков, о которых они ничего не знали.

Дженкинс улыбнулась:

— Представляю!

— А еще меня интересуют фамилии: их значение, происхождение.

— А что значит фамилия Дженкинс?

— Семейство Джона. Или Джонса. Эта фамилия имеет фламандское происхождение, но на самом деле такие слова не указывают на определенную страну или место. Они слишком популярны. В Америке в 1939 году эта фамилия занимала сорок второе место по распространенности.

— А как насчет него? — спросила Хизер, указывая на Фостера. — Что означает его фамилия?

Лицо Найджела вытянулось.

— Трудно определить буквальное значение, так же как и происхождение слова. Изучение фамилий опирается на неточные факты.

— Честный ответ, — произнес Фостер, выпрямляясь. — Насчет того, почему мы здесь…

— Да ладно вам! — перебила его Хизер. — Ну что все-таки значит фамилия Фостер?

— Есть несколько предположений. Она может происходить от слова «форестер», то есть лесник. Или тот, кто живет рядом с лесом, работает в лесу.

Найджел решил, что разумнее предложить иное объяснение, поскольку очевидно, что один из предков Фостера был либо «приемным ребенком», либо «приемным родителем».

— Потрясающе, — усмехнулся Фостер, хотя было видно, что сказанное не произвело на него впечатления. — Теперь мы можем приступать к работе?

Он посмотрел на коллегу. Она развела руками, словно хотела сказать: «Это же твое шоу».

— Сегодня утром мы обнаружили труп. Мужчину убили. На месте преступления мы нашли послание, оставленное преступником. Мы полагаем, что это мог быть номер свидетельства о рождении, регистрации брака или смерти. И мы подумали, что вы сумели бы нам помочь.

Найджел прикурил свою самокрутку и глубоко затянулся.

— Я могу посмотреть на послание?

Фостер медленно покачал головой:

— Нет. Но я скажу вам, как оно звучало: 1А137.

— 1А137, — повторил Найджел. — Буква большая или строчная?

— Большая.

— Должна быть строчная. Это может быть индексом свидетельства о рождении, регистрации брака или смерти, которое выписали в центральной или западной части Лондона между 1852 и 1946 годами.

— А почему именно эти места? И такие даты?

— Для каждого района существует свой индекс. В период, о котором я упомянул, 1а относился к районам: Хэмпсдел, Вестминстер, Мэрилибон, Челси, Фулхэм и Кенсингтон.

— Тело обнаружили в Кенсингтоне, — произнесла Хизер, глядя на Фостера. — Думаете, это как-то связано?

Фостер потер подбородок.

— Мы не можем этим пренебречь. А вы определите, какое именно это было свидетельство: рождения, смерти или регистрации брака?

— Любое, — ответил Найджел.

— Значит, вы можете сейчас пойти и найти свидетельство по данному индексу?

— Да. Но мы получим тысячи результатов. Это лишь ссылка на определенный район и номер страницы. Чтобы у меня появилась возможность быстро отыскать свидетельство, я должен знать точный год, желательно имя. В Центре истории семьи хранятся индексы начиная с 1837 года.

Детективы откинулись на спинки стульев. Они были растеряны. Хизер отхлебнула кофе, Фостер посмотрел на Найджела. Затем старший инспектор подался вперед.

— Мы нашли мобильный телефон жертвы, — проговорил он. — Последний набранный на нем номер не был телефонным номером. Его набрали уже после его смерти. Мы подумали, что, вероятно, клавиши нажали случайно, когда труп передвигали. Но не исключено, что это сделали намеренно.

— А что это был за номер?

— 1879.

— 1879, — задумчиво повторил Найджел.

— Вам этого достаточно для работы? — спросил Фостер.

Найджел поморщился:

— Да, но скорый результат я не гарантирую. В центральном и западном Лондоне в 1879 году родились, умерли или вступили в брак очень много людей.

— Сколько времени на это уйдет?

— День. Но потом вам нужно будет заказать свидетельства и ждать, пока с них снимут копии и пришлют вам.

— А мы не можем просто обратиться в местные отделения загсов?

— Это был индекс свидетельства, находящегося в главном регистрационном офисе, а не в местном филиале. Там мы не найдем ничего полезного. Если это номер свидетельства о рождении, смерти или регистрации брака, тогда отыскать его можно только по центральному индексу.

— Кто этим занимается?

— Управление записи актов гражданского состояния в Саутпорте.

— Саутпорт?

— Но Лондон — это не центр Вселенной, сэр, — усмехнулась Хизер.

— Если только ты не работаешь в лондонской полиции.

Все замолчали. Фостер задумался. Найджел посмотрел на него с серьезным видом. Старший инспектор стучал пальцем по столу.

— Хизер, свяжитесь с отделением. Пусть они переговорят с полицией Мерсисайд, чтобы те, в свою очередь, послали двух офицеров в управление. — Он повернулся к Найджелу. — Что им нужно делать?

— Поручить двум сотрудникам управления найти все свидетельства, и когда отыщется то, что вам необходимо, передать информацию как можно быстрее.

— Вы поняли, Хизер? — уточнил Фостер.

Она поднялась наверх и позвонила. Мужчины проводили ее взглядом.

— Вы сейчас очень заняты? — поинтересовался Фостер.

— Нет.

— Значит, я могу нанять вас и ваших сотрудников, чтобы они нашли для меня индексы?

Найджел покраснел.

— Есть одна проблема с «моими сотрудниками»…

— Какая проблема?

— У меня их нет. Вообще нет. Я…

Фостер поднял руку, жестом заставляя его замолчать.

— Не волнуйтесь, мистер Барнс. Я предоставлю вам помощь. Они сделают все, что вам понадобится. В какое время начинает работать центр?

— В девять часов.

— Вас будут ждать у дверей перед открытием.

Найджела охватило давно забытое ощущение: приятное волнение. Впервые за несколько месяцев ему не терпелось приступить к работе.

ГЛАВА ШЕСТАЯ

В одиннадцатом часу вечера, когда Фостер подъехал к своему дому с террасой на тихой неприметной улочке в Актоне, было уже слишком поздно даже думать о том, чтобы пойти в паб. Он припарковался и заглушил двигатель, но оставил электропитание, чтобы слушать музыку. Фостер не знал этой песни — она звучала через стереосистему, к которой был подключен его музыкальный плейер — маленький металлический прибор не больше спичечного коробка. Там было записано свыше тысячи композиций, но Фостер знал лишь немногие. В наши дни уже не нужно собирать коллекцию записей, разве что в качестве хобби или если совсем не умеешь пользоваться Интернетом. Фостер не помнил, что случилось с коробкой виниловых дисков, собранных им в юности. Какой сингл появился у него первым? «Я нужен Индиане» Р. Дина Тейлора. Одно лишь то, что главный герой песни был в бегах, привело отца Фостера в бешенство. Вероятно, поэтому он так ценил эту пластинку. Где она теперь? Необходимо скачать эту песню.

В салоне автомобиля было тепло, приборная доска светилась в темноте. Хотелось уютно откинуться на сиденье и поспать несколько часов. Но когда песня закончилась, Фостер убрал звук, так что в наушниках слышалось лишь отдаленное бормотание, взял мобильный, позвонил Хану и поручил ему встретиться с Хизер у центра завтра утром. Судя по голосу Хана, он был не в восторге отданной перспективы, но Фостера это не волновало.

Он вышел из машины, прошагал по узкой вымощенной дорожке к двери, открыл ее и зажег в холле свет. Фостер испытал облегчение, увидев, что Анна — его уборщица-полька — побывала тут сегодня утром. Он просмотрел почту, не нашел ничего интересного и положил конверты на кипу таких же писем, повесил пальто, снял галстук и пиджак и направился в кухню. Фостер открыл уже наполовину початую бутылку и налил красное вино в большой стакан. «Шеваль бланк» 1962 года. Вчера вечером оно было гораздо приятнее на вкус, но и сейчас оставалось вполне пригодным для питья. Вкус не имел особого значения: Фостеру нужно было выпить по меньшей мере несколько стаканов, чтобы расслабиться морально и физически и спокойно уснуть.

Вино не входило в число его любимых напитков. Ни в каком виде. Его отец после того, как уволился со службы, стал искать новое увлечение и нашел в коллекционировании вин, особенно бордо. Он покупал бутылки из лучших виноградников, с гордостью собирал их, составлял список. Иногда по особым случаям спускался в погреб, смахивал пыль с бутылки, которую хотел выпить, открывал ее и предлагал гостям вместе с описаниями Виноградника, производителя, информацией о том, насколько благоприятным был год изготовления, а также характеристиками вина. Потом медленно потягивал и смаковал стакан в течение всей трапезы, а иногда и целого вечера. Одна из последних фраз, которую произнес отец перед тем, как принял коктейль, положивший конец его страданиям, была: «Следи за погребом, сынок».

— Прости, папа, — пробормотал Фостер, делая большой глоток и морщась от кислоты, образовавшейся после того, как бутылка простояла открытой двадцать четыре часа.

Фостер вышел из кухни и через холл проследовал в гостиную. В двери он почувствовал легкий аромат лаванды от маленьких горшочков с сухими лепестками, которые его мать любила расставлять по дому. Он выбросил их сразу, когда вернулся домой серым ноябрьским днем через несколько недель после смерти отца. И все равно запах оставался. На стенах все еще виднелись призрачные серо-белые следы от теперь уже никому не нужных фотографий и картин. Сервант был пустым, не считая нескольких замусоленных журналов, какой-то книжки и пары подсвечников. Единственной фотографией в комнате, да и во всем доме являлась фотография со свадьбы Фостера, где он был изображен улыбающимся в компании своего лучшего друга и свидетеля Чарли. Тогда они были не разлей вода.

Фостер обвел взглядом комнату. Он переехал сюда семь лет назад, а дом по-прежнему выглядел как съемное жилье. Он стал вспоминать события прошедшего дня, убийство, труп; затем подумал о Барнсе. Тот спросил Фостера, знает ли он историю своей семьи. Фостер не знал и признался в этом. И что? Однако вопрос Барнса напомнил ему об отце. О его последних днях. Это была самая важная для него часть семейной истории.

Фостер шагнул к бюро в дальнем углу комнаты, отец любил сидеть тут, изучая свои бумаги; очки сползали на кончик носа, а на краю пепельницы, дымясь, лежала сигарета. В первый раз за эти годы Фостер поднял крышку бюро, и прошлое точно вырвалось наружу. Здесь стоял стакан с авторучками отца, наполовину использованная пачка писчей бумаги, пресс для бумаги с эмблемой лондонской полиции и выгравированными годами службы в ней — 1954–1988, нож для бумаги в форме меча, фотография Фостера в коротких штанишках, с мамой на Камбер-Сэндс. Он смотрел на нее несколько секунд, а потом закрыл крышку бюро. Закрыл прошлое.

Упав на софу, Фостер включил телевизор, одновременно убирая звук. Он устал, но понимал, что не сумеет сейчас заснуть. Сначала нужно отключить мозг, избавиться от всех мыслей, крутящихся у него в голове.

У них ничего нет. Убийца не оставил на месте преступления никаких улик, следов, зацепок или оружия. Не нашлось свидетелей. Нет очевидного мотива. У них есть лишь послание, вырезанное на груди, номер, оставленный на мобильном телефоне, и пропавшие кисти рук. Все. Они просто топчутся на месте. Фостеру необходима какая-то важная деталь, информация, которая смогла бы пролить свет на это дело.

В доме было тихо, не считая странного скрипа расшатавшейся половицы и гудения старой отопительной батареи. Первые капли дождя зашлепали по эркеру. Фостер опять сделал большой глоток вина и вернулся в кухню, желая убедиться, что там осталась еще бутылка. Так и было: он увидел ярко-красную этикетку вина «Петрус», одна из бутылок, выпущенных в 80-е годы. На вкус оно немного простоватое по сравнению с богатым букетом вин прошлых лет, но именно поэтому оно являлось одним из самых любимых в коллекции отца. Кому захотелось бы пить вино, из года в год не меняющего своего вкуса? Только не ему, особенно когда в погребе находились вина предыдущих шести лет.

Вино помогало Фостеру сглаживать острые углы. Он посмотрел по сторонам, думая, чем бы заняться, чтобы вино подействовало быстрее, и его не тревожили мысли о прошедшем дне. Тогда он спокойно уснет, а утром без лишних эмоций приступит к работе. Фостер сел за кухонный стол и включил компьютер — блестящий серебристый ноутбук. Откупорил «Петрус» и налил в стакан, даже не подержав бутылку открытой. Он знал, что этот поступок мог бы довести настоящих ценителей вина до полуобморочного состояния. Вино было терпким на вкус. Фостер сознавал, что для подобных случаев надо покупать более дешевое и легкое вино, но постоянно забывал. Он посмотрел на часы на стене. Было около одиннадцати.

Компьютер загрузился и был готов к работе. Фостер подключился к Интернету и вошел в Сеть. Оставалось только решить, что делать дальше. Ни один из любимых способов Фостера развлечься не привлекал его. Сайты, посвященные гонкам «Формула-1», сайты дилеров и изготовителей дорогих автомобилей, юмористические порталы. Он проверил почту, но там был лишь спам с предложениями увеличить пенис. Пока он размышлял, что делать, события прошедшего дня снова стали проникать в его мысли, как выползающий из-под двери дым.

Особенно его беспокоил один момент — почему преступник не просто совершил убийство, но и отрезал руки, пока жертва была жива. Он намеревался причинить убитому как можно больше страданий? Видимо, человек действительно ненавидел Дарбишира.

Мобильный Фостера звонил, вибрировал и заливался трелью рядом с бутылкой вина на серванте. Он ответил.

— Сэр, — произнес Дринкуотер.

— Да, Энди, — ответил Фостер, восхищаясь стойкостью молодого коллеги. Утром он первым примчался на место преступления и до сих пор не сомкнул глаз.

— В Ноттинг-Хилл-Гейт нашли бездомную, которая жила в церковном дворе. Шину Кэрролл, известную как Женщина-Сидр. Ночью Шина пришла на церковный двор. Теперь она в полицейском участке.

— В каком она состоянии?

— Наверняка злая и пьяная. Я мог бы съездить туда и поговорить с ней. Если я ничего не выясню, мы попытаемся еще раз завтра утром.

Фостеру хотелось, чтобы Дринкуотер занимался данным делом сам. Если бы звонок прозвенел на десять минут позже, к тому времени Фостер уже спал бы. Тем не менее сейчас он по-прежнему был одет и бодрствовал. Он знал, что сумеет продержаться без сна еще час или два.

— Встретимся там через полчаса, — сказал он.

Фостер вошел в комнату для допросов полицейского участка и был буквально сражен вонью, исходившей от Женщины-Сидр: ужасная смесь алкоголя, грязи и мочи. Она сидела, ссутулившись за столом и опираясь о спинку стула. Определить ее возраст не представлялось возможным. Судя по опухшему розовому лицу, это была женщина от сорока пяти до шестидесяти пяти лет. Дряблая кожа выглядела так, словно хотела оторваться от надоевшего ей тела. Черные волосы спутаны, и лишь несколько зубов во рту сохранили белый цвет. Женщина посмотрела на вошедшего Фостера, нахмурилась и стала буравить его своими поросячьими глазками.

— Какого хрена тебе надо? — наконец выдавила она. Женщина говорила так, точно во рту у нее была каша.

Фостер улыбнулся: он сразу сообразил, что женщина пьяна в стельку, но не сумасшедшая, хотя трудно было определить, какое воздействие оказывала на ее психику двухлитровая бутылка дешевого сидра в день.

— И какого черта вы меня здесь держите? — спросила она прежде, чем Фостер успел ответить. Ее голос звучал так, будто глотка забита гравием.

— Вы можете помочь нам, Шина, — объяснил Фостер, садясь напротив нее. — С чего начнем?

— Это будет стоить вам сигарету, — ухмыльнулась она.

— Хорошо, в цене мы сошлись.

Фостер повернулся к Дринкуотеру и жестом велел ему раздобыть несколько сигарет у кого-нибудь из курящих полицейских.

— Чем могу помочь, офицер?

— Вы наверняка заметили, что проход в вашу «спальню» закрыт. А все потому, что сегодня рано утром мы нашли там мертвое тело. Как раз на том самом месте, где вы обычно ночевали. Человека убили.

— Я тут ни при чем!

— А разве я вас обвинил, Шина? Скажите, там еще кто-нибудь спал?

Женщина решительно покачала головой.

— Я бы им поспала! — бросила она. — Это мое место. Туда только приходили двое ребят. Курили по ночам травку. — Она скривила губы и обнажила желтые зубы с почерневшими корнями. — Эти маленькие выродки никогда со мной не делились.

Раздался скрипучий, клокочущий звук, который, казалось, исходил из недр земли. Это смеялась Женщина-Сидр. Смех перешел в кашель, закончившийся тем, что женщина яростно сплюнула себе в руку, как раз в тот момент, когда в комнату вошел Дринкуотер с парой сигарет «Джон плеере». Вытерев рот, Женщина-Сидр вырвала сигареты у него из рук и прикурила одну. Она шумно затянулась, как ныряльщик перед погружением под воду.

— Да, — произнес Фостер, больше играть в шарады не имело смысла. — Там обнаружили труп. Вопрос в том, Шина, где в этот момент находились вы? Как я полагаю, вы спали там каждую ночь. Почему вас не было там ночью во вторник? Или прошлой ночью?

За три большие затяжки женщина выкурила почти половину сигареты. Она выпускала дым вверх.

— Потому что мне так велели, — ответила она.

Фостер наклонился к ней:

— Кто?

— Человек.

— Какой человек?

— А откуда мне знать? Какой-то придурок вроде тебя.

— Что вы имеете в виду? Он был похож на меня?

Женщина пожала плечами:

— Не помню.

— А что он тебе сказал?

Она задумалась.

— Он сказал, что там будет проводиться уборка. Заявил, что с людьми, которые станут там спать, обойдутся как с мешком дерьма, поэтому мне лучше не появляться в том месте пару дней.

— И вы ему поверили?

— А почему бы нет? — с негодованием воскликнула она. — Он объяснил, что работает на «Шелтер» [2] или что-то в этом роде и не хочет, чтобы меня поколотили.

— Он показывал вам свою визитку?

Женщина покачала головой. Прежде чем затушить сигарету, она вытащила изо рта бычок и прикурила от него вторую.

— Когда это произошло.

— Я не была там две ночи, значит…

— Во вторник, — помог ей Фостер.

— Вам виднее.

— Послушайте, Шина, мы думаем, что тот парень, который с вами разговаривал, может быть замешан в убийстве. Вы можете вспомнить хоть что-нибудь о нем?

Она молча подула на сигарету.

— Это произошло в начале дня. По утрам мне бывает хреново. Он был не в костюме, иначе я бы решила, что он — легавый, и послала бы куда подальше. Только не обижайтесь.

Фостер жестом показал, что не принимает ее слова на свой счет.

— Он был одет обычно, — добавила Шина.

— Какие-нибудь отличительные черты?

Она снова задумалась.

— Он не курил. Кажется, я попросила у него сигаретку, а он сказал, что не курит.

«Это сужает круг подозреваемых», — подумал Фостер.

— Он еще деньжат мне подкинул.

— Правда? — воодушевился Фостер. — А они у вас остались?

— Вы вообще каким местом думаете? Я не могу копить деньги.

Фостер понял, что больше не сможет ничего вытянуть из этой беседы.

— Мой коллега составит вместе с вами его описание, — произнес он, стараясь не смотреть в глаза Дринкуотеру. — Постарайтесь вспомнить как можно больше.

Фостер встал и вышел. На улице он вдохнул ночной воздух. Черное небо было чистым, но не настолько, чтобы видеть звезды сквозь нависающий над Лондоном смог. Он вспомнил, как недоумевал утром по поводу того, почему некто решил спрятать труп на церковном дворе, и что это странно: ведь окна стольких домов выходят прямо на место преступления. Теперь он понимал, что убийца выбрал это место потому, что осознавал, какая трудная перед ним стоит задача.

И все же он с ней справился.

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

Найджел вспотел, пока добрался до Эксмос-Маркет, лениво оживающего в холодных лучах весеннего солнца. Он опаздывал. Центр уже открылся, и по его вине сотрудники полиции теряли время. «Буду во всем винить метро, — подумал он, — а не будильник, который нужно было завести прошлым вечером, а я забыл».

Когда он добрался до конца Эксмос-Маркет и оказался на пересечении с Миддлтон-стрит, он представил Дженкинс, как она стоит, положив руки на бедра у лестницы и пандуса, ведущих к зданию. Он пошел еще быстрее, сумка билась о ногу в такт ходьбе, и когда он наконец приблизился к Дженкинс, то почувствовал, что его рубашка стала мокрой и прилипла к спине. Найджел тяжело дышал.

— Извините, — хватая ртом воздух, проговорил он.

Хизер посмотрела на него с удивлением.

— Вы носите твид? — спросила она.

Она была права. Найджел был в серой куртке с рисунком «в елочку», надетой поверх полосатой темно-синей рубашки с открытым воротом. Он решил, что это самая подходящая одежда, чтобы попытать счастье. Несмотря на то что куртка была куплена в секонд-хэнде, она выглядела намного лучше, чем джинсы, шерстяное пальто и кроссовки.

— Все нормально? — поинтересовался он.

Она кивнула и улыбнулась:

— Вам идет. Придает вам вид ученого, немного не от мира сего.

Хизер была в короткой черной юбке, черных лосинах и черных сапогах до колена. Найджел испугался, что некоторых пожилых джентльменов, посещающих центр, это шокирует.

— Вы уже закончили обсуждать новости моды? — К ним шагнул молодой, уверенный в себе человек азиатской наружности. Волосы зачесаны назад и покрыты гелем.

— Найджел, это детектив Хан, — объяснила Хизер.

Мужчины обменялись рукопожатиями. Несмотря на заверения Дженкинс, ее внешний вид и комментарии вызвали у него смущение. Найджел еще не успел остыть от быстрой ходьбы и беспокоился, по-прежнему у него красное лицо или нет.

— После вас, — сказал он, указывая на дверь.

На входе охранник проверил сумку Найджела, и они направились в главный зал. Там уже было полно народу.

— Никогда бы не подумал, что здесь будет так людно, — произнес Хан, обводя взглядом посетителей. — Прямо как на Пиккадилли-серкус.

Найджел кивнул:

— Вы бы посмотрели, что здесь творится в выходные. Тут за материалы чуть ли не дерутся.

— Они не похожи на людей, любящих потолкаться, — заметил Хан. — Скорее они наймут для этого вас.

Найджел улыбнулся, но почувствовал себя немного обиженным. Да, он сам часто подшучивал над людьми, с фанатизмом разыскивавших своих предков. Они чувствовали себя намного уютнее в безмолвном, спокойном мире мертвых и прятались от нескладного, высокомерного настоящего. Но современный мир буквально затоплен бесконечной информацией о богатых, знаменитых и безвкусных. И кто-то должен помочь вспомнить этих никому не известных простых мужчин и женщин, без которых не было бы жизни на Земле.

— Итак, что станем делать? — спросил Хан, потирая руки.

Они прошли в одну комнату, где на тяжелых деревянных полках в красных переплетенных томах хранились номера свидетельств о рождении, расположенные в хронологическом порядке.

— Я проверю свидетельства о рождении, вы — о заключении брака, а вы, Хизер, — о смерти.

— Уместный выбор, — мрачно пробормотал Хан.

— Принцип поиска один и тот же, — объяснил Найджел, которому не терпелось приступить к работе. Он знал, что сможет изучить номера свидетельств о рождении за несколько часов.

Он снял громоздкую папку с верхней полки, ее обложка была потертой и потрепанной, и положил на деревянный стол в форме перевернутой буквы V с выступом по краю, чтобы книги не падали на пол.

— Здесь номера свидетельств о рождении за 1879 год, первый квартал, с января по апрель, — произнес он, указывая на корешок папки.

Найджел открыл первую страницу. Хизер и Хан наклонились, чтобы лучше видеть. Страница была серой и засаленной — тысячи пальцев водили по ней, желая отыскать забытые имена, правый нижний край стал твердым и ломким, так как многие облизывали пальцы, чтобы удобнее было переворачивать страницы.

— К счастью, все записи 1879 года напечатаны, а не написаны от руки и поэтому уместились в одной книге.

— На этой странице много имен, — вздохнул Хан.

Найджел пожал плечами:

— Записи сделаны в алфавитном порядке: сначала фамилия, затем — имя, данное при крещении. Но нас интересуют лишь определенный район и номер страницы, в данном случае — 1А137. Как только вы увидите этот номер, выписывайте детали и делайте пометку, к какому кварталу запись относится. Вам понятно?

— Да, — ответила Хизер. — И это касается всех свидетельств?

— Более или менее. В номерах сертификатов смерти указывается дополнительная информация — возраст умершего. Выписывайте и его. Детектив Хан, ваши свидетельства о заключении браков будут точно такими же.

— Я надеюсь, что там будет больше имен, — проговорил Хан.

Через три часа Найджел спустился вниз, в кафе. Хизер и Хан уже ждали его. Оба выглядели оживленными.

— Как работа? — спросил Найджел, садясь.

— Хизер в шоке, — объявил Хан.

— Почему?

— Даже не верится, сколько детей умирало при рождении, — объяснила она, удивленно раскрывая глаза. — На каждой странице было хотя бы одно имя, где стоял ноль в графе «возраст». Невероятно. Нам приходится намного проще. Моя подруга Клэр родила шесть месяцев назад, роды длились свыше сорока часов. Сорок часов! Наконец ей сделали кесарево сечение. Если бы такое случилось лет сто назад, ребенок бы умер.

— А возможно, и мать.

Хизер кивнула и закусила губу:

— Это шокирует. И хотя я столкнулась с ужасной проблемой смертности в викторианской Англии, имя Саймон Шама было самым глупым, которое мне попалось.

Хан взял свой блокнот.

— Вы только послушайте: Смолплейс, Шафлботтом, Дафт… Дафт [3]! Если бы вас звали Дафтом, вы бы наверняка сменили имя? Но это самое лучшее: Факс. Правда, звучит?

Он начал смеяться. Найджел улыбнулся. Лицо Хизер оставалось напряженным.

— Знаешь, ты просто большой ребенок, — проговорила она, но на ее губах заиграла улыбка. Хизер снова обратилась к Найджелу: — Он работает детективом менее года. Подождите, через десять лет он станет таким же циничным, как Фостер.

— Но волос на моей голове будет больше.

— Вы закончили работу? — поинтересовался Найджел.

Хизер покачала головой:

— Я сейчас на данных сентября и то лишь потому, что папки с апреля по июнь отсутствуют.

— Их реставрируют?

— Да, я уточнила в справочном столе, и они проверили. Папки вернут в понедельник. Будем надеяться, что там нет нужной нам информации.

— Обычная практика, — заметил Найджел. — К ним каждый день прикасается столько грязных рук.

— Значит…

— Только не вздумай шутить, Маджид! — перебила коллегу Хизер, угрожающе поднимая палец.

Хан посмотрел на нее, придав своему лицу ангельское выражение.

— А разве я пытался?

Хизер не обратила на него внимания.

— Я почти закончил, — добавил он.

— Я тоже помогу вам, — сказал Найджел.

Хизер удивленно приподняла брови:

— Так быстро?

Он пожал плечами. Найджел не хотел говорить, что однажды он изучил каталоги свидетельств за 163 года в течение пяти часов. Или о том, как за один день проследил историю рода до 1837 года благодаря своей интуиции и скорости работы.

— Кто станет звонить в Саутпорт, когда мы закончим? — спросил он.

— Я пошлю отсюда факс, — объяснила Хизер. — Хочу собрать все сразу, поэтому придется подождать, пока мы закончим.

— Привет, Найджел! — раздался голос у него за спиной.

Найджел сразу узнал его.

— Привет, Дейв!

Конечно, это был Дейв Дакуорт. Толстый, вечно потный, со сросшимися бровями. Он работал вместе с Найджелом.

— Я слышал агентство «Брэнчс» восстало из мертвых, как Лазарь.

За три недели с той поры, как Найджел вернулся к делу, их пути не пересекались.

— Ты не ослышался, Дейв.

Дейв посмотрел на него с наигранным удивлением:

— Отсюда я сделал вывод, что мудрый мистер Барнс так и не смог покорить академический мир?

— Что-то в этом духе.

Дейв широко улыбнулся, кивнул Хану и Хизер:

— Но похоже, тебе стали хорошо платить, если ты нанял людей.

Найджел заметил, как Хизер прищурилась. По ее лицу можно было легко читать эмоции, которые она переживала. Это восхищало и пугало его одновременно. Прежде чем Найджел успел представить их, Дейв вклинился в беседу:

— Разумеется, я пошутил.

Хизер улыбнулась ему фальшиво. Найджел сознавал, что она считает его подонком. И он не мог обвинить ее в предубеждении.

— Я знаю, что вы офицеры полиции, — добавил Дейв.

Ему никто не ответил.

— Интересно, какими судьбами вас сюда занесло? Что раскапываете?

— Вам не кажется, что это закрытая информация, мистер… — промолвила Хизер.

— Дакуорт. Дейв Дакуорт, — произнес он, протягивая руку. — Если вам понадобится помощь эксперта, не стесняйтесь, звоните мне.

Он достал две визитные карточки из коричневого кожаного бумажника.

— Спасибо, мистер Дакуорт, — холодно ответила Хизер. — Мистер Барнс хорошо справляется с работой, но мы будем иметь вас в виду.

— Да уж, пожалуйста. Мы можем пообщаться наедине? — обратился он к Найджелу.

— Дейв, я занят.

— Десять секунд. Не более.

— Простите, — сказал Найджел детективам.

Он пошел вслед за Дакуортом к стене, раздумывая над тем, что тому нужно. «Наверное, это как-то связано с деньгами», — предположил Найджел. Это же Дейв Дакуорт. Его карьера и жизнь были посвящены только одному. Его страсть к работе определялась размером вознаграждения. Найджел не чувствовал в Дейве любви к прошлому, трепета от поиска информации, интереса к историям умерших, в нем было лишь желание нахватать как можно больше работы, а значит, и заработать много денег. Никто не знал, на что Дейв их тратил. Он одевался дешево, не вел активной общественной жизни и был очень бережлив. Найджел представил, как он сидит дома, в своей зловонной квартирке и пересчитывает монеты.

— Я занимаюсь очень важным делом, Дейв, — с усталым видом объявил Найджел.

— Знаю, ты занимаешься расследованием убийства.

На мгновение Найджел потерял дар речи.

— Откуда тебе известно?

Дейв яростно почесал нос.

— Мое дело знать, Найджел, твое и твоих друзей — разведывать. Но сейчас гораздо важнее, что мы будем делать дальше.

— Что ты имеешь в виду?

Дейв наклонился, вторгаясь в личное пространство собеседника. Найджел этого не любил, в его дыхании чувствовался запах прогоркшего кофе.

— А как насчет того, чтобы связаться с одним из моих знакомых в прессе и коротко рассказать о том, что здесь происходит, а потом получить вознаграждение за наши труды? — прошептал он.

— Что тебе известно, Дейв?

— Я знаю, что это как-то связано с убийством, произошедшим пару ночей назад в Ноттинг-Хилле.

— Но я не понимаю, как ты выяснил?

— Не важно. Главное, что делать дальше.

Найджел выпрямился и посмотрел на детективов. Хизер не сводила с них взгляда.

— А дальше я тебе скажу только одно: пошел ты куда подальше, Дейв! Мне нужно работать.

Он оставил Дакуорта и вернулся к столу. Хизер посмотрела на него с тревогой.

— Все в порядке? — спросила она.

Найджел глубоко вздохнул:

— Да, просто встретил старого коллегу.

— Непохоже, чтобы вы были добрыми друзьями.

Найджел пожал плечами:

— Мир профессиональных генеалогов очень тесен. Все борются за одни и те же заказы. Конкуренция высока.

Найджел не стал рассказывать ей, что в настоящее время Дакуорт зарабатывал в основном на национальных газетах. Как только появлялась горячая новость, ведущие газетных колонок просили его изучить фамильную историю ее участников, выяснить, не было ли там своих скелетов в шкафу, или разыскать родственников, с которыми они могли бы поговорить. Прежде чем пойти работать в университет, Найджел сотрудничал с прессой и теперь презирал себя за это. Но деньги помогали немного скомпенсировать чувство вины.

— Как он узнал, что мы из полиции?

— Понятия не имею. Вероятно, ему сообщил кто-нибудь из управления или сотрудников центра.

Она покачала головой:

— О послании не знает никто, кроме членов следственной группы. И вас.

Хизер быстро научилась ставить Найджела в затруднительное положение. Казалось, она поняла это, и ее лицо стало мягче, а на губах заиграла теплая улыбка.

— Не волнуйтесь, Найджел. Мы не думаем, что вы рассказали ему. Мы сообщили вам об этом восемнадцать часов назад, и все это время вы практически не выходили из поля нашего зрения. Может, вы используете ваш дар убеждения и выясните, откуда он получил данную информацию?

— Я уже попытался, — убедительно ответил Найджел. — Вряд ли он знает о послании, иначе бы рассказал мне. Он из тех людей, кому трудно скрыть что-либо, особенно если он считает, что таким образом может обойти тебя.

— Так чего же он хотел?

— Просто немного поболтать.

Хан вмешался в разговор:

— Мы должны рассказать обо всем Фостеру. Предупредить, что это может попасть в прессу.

— Что именно? — спросила Хизер. — Он знает только, что детективы были в Центре истории семьи. Но это ничего не значит. Мы могли изучать наши фамильные древа. Так сказать, генеалогию полицейских. Сослужим этому маленькому мерзавцу дурную службу.

Детектив Хан встал и направился в мужской туалет. Хизер посмотрела на Найджела:

— А что насчет академического мира?

Найджелу нравилось, что она проявляла к нему интерес, но сейчас она затронула тему, которую он старательно избегал. От Хизер не ускользнуло ничего из сказанного Дакуортом.

— Восемнадцать месяцев назад я бросил свою основную работу. Все складывалось не так, как я ожидал. Получил предложение работать в Университете Миддлсекса, вести курс по семейной истории. Но у меня не получилось, — объяснил он, стараясь не вдаваться в особые детали.

— Значит, вам надоело заниматься генеалогией?

— Надоел мой бизнес — восстанавливать генеалогию других людей.

— И все-таки вы опять занялись этим.

«Да, — подумал Найджел. — Только сейчас я работаю на полицию, помогаю в раскрытии убийства, и мне кажется, в этом мое спасение».

— Пойдемте, — произнес он. — Будем искать оставшиеся свидетельства.

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

К началу дня Хизер послала по факсу запрос на четыреста пятьдесят семь свидетельств о рождении, смерти и заключении брака. Найджел обычно заказывал за один день не более семнадцати. И ему приходилось ждать четыре дня, прежде чем он мог получить копии. Четыреста пятьдесят семь сертификатов были найдены, с них сделали копии и отправили в отдел по раскрытию убийств западного Лондона менее чем за два часа.

Найджелу сказали, что с ним встретятся в штабе убойного отдела в Кенсингтоне в четыре часа дня. Он пришел на десять минут раньше. Найджел сообщил о своем прибытии дежурившей женщине, и ему велели посидеть и подождать. Он не взял с собой ничего почитать, а на столе перед ним не было ни журналов, ни газет, но ведь он явился не на прием к дантисту.

Наконец из лифта появилась Хизер и провела Найджела через зарешеченную дверь. Они поднялись на несколько этажей и остановились около большого помещения. Там находились несколько человек, они говорили по телефону, смотрели в мониторы своих компьютеров. Найджел предполагал, что здесь будет шумно, многолюдно, он никак не ожидал столкнуться с вялой атмосферой, царящей в офисах провинциальных страховых компаний.

Единственным признаком того, что он все-таки попал в диспетчерскую убойного отдела, была большая белая доска. Она приковала к себе внимание Найджела задолго до того, как они повернули направо и по направлению к ней.

К доске было прикреплено несколько фотографий — по две штуки в два ряда, вокруг какие-то пометки, сделанные красной авторучкой. На самом крайнем снимке он разглядел человека, мертвеца. Дарбишира. Никогда прежде Найджел не видел трупов. Он инстинктивно остановился, и у него свело желудок. На первой фотографии слева вверху был изображен труп в полосатом костюме на месте преступления. Только бескровное, безжизненное лицо и бледные, посиневшие губы свидетельствовали о том, что человек умер давно. Следующий кадр еще страшнее. Его сделали со стороны ног жертвы, и Найджел ясно увидел две обрубленные культи и белые кости на том месте, где когда-то были кисти рук.

Его взгляд упал на фотографию — крупный план обнаженной груди с маленькими шрамами. «Раны от ножа», — решил он. На последнем снимке было запечатлено несколько порезов и царапин, сначала Найджел не мог разобраться в их последовательности, пока не сообразил, что там вырезан номер, над которым он трудился весь день.

Он повернулся и посмотрел на Дженкинс. Она взяла его за руку, слегка сжала ее и отвернулась.

— Пойдемте, — мягко проговорила она.

Найджел последовал за ней, бросив последний взгляд на доску.

Они повернули за угол налево, двинулись по короткому коридору к большой двери. В переговорной не было мебели, кроме большого деревянного стола посередине. В комнате сидел детектив Фостер, изучая сертификаты. Фостер кивком поприветствовал Найджела, в его взгляде мелькала тревога.

— Паршиво выглядите, — сказал он.

— Мы только что проходили мимо белой доски, — объяснила Хизер.

— Садитесь. — Фостер подвинул к нему стул. Когда Найджел сел, он встал, потянулся к подносу на середине стола и налил чай. — Сахар?

Найджел покачал головой, страшные образы все еще мелькали у него перед глазами.

— Я никогда раньше не видел мертвых.

Фостер поставил перед ним чашку.

— Со временем привыкаешь, — усмехнулась Хизер. — Но не ко всему.

— Лучше я буду заниматься свидетельствами о смерти. Не так грязно, — добавил Найджел, глядя на нее.

— Верно, не так грязно, — повторила она. И снова улыбка появилась на ее губах.

Теперь, помимо азарта и интереса к работе, у Найджела появилась еще причина, по которой он хотел участвовать в расследовании до тех пор, пока ему позволят. Он отхлебнул большой глоток чая, а Фостер указал на одного человека в комнате, которого Найджел поначалу не заметил. Высокий, хорошо сложенный мужчина лет тридцати пяти довольно привлекательной наружности.

— Инспектор Энди Дринкуотер.

Они обменялись рукопожатиями.

«Инспектор полиции, — подумал Найджел. — По рангу он ниже Фостера на одну ступень и на ступень выше Хизер».

— Инспектор Дринкуотер и сержант Дженкинс помогут вам изучить свидетельства. Мне нужно провести пресс-конференцию с вдовой убитого перед толпой пресмыкающихся, желающих знать лишь одно: она его прикончила или нет. — Фостер взял пальто со спинки стула. — И прежде чем вы спросите, я отвечу, нет, это не она.

Найджел почувствовал, что потрясение от увиденного на доске постепенно проходит.

— Ваша фамилия — Дринкуотер? — обратился он к мужчине.

Детектив с подозрением посмотрел на него:

— Да.

— Никогда не встречал людей по фамилии Дринкуотер.

— Правда?

— Сейчас она не очень распространенная. Знаете, что она означает?

— Нет.

— Очень любопытная фамилия.

— Это единственное, что есть в Энди любопытного, — вмешался Фостер. Он задержался в дверях, чтобы узнать этимологию фамилии своего молодого коллеги.

Дринкуотер саркастически улыбнулся ему:

— Что же в ней такого интересного?

— Существуют две теории: либо ваши предки жили в такой бедности, что не могли позволить себе покупать пиво, поэтому пили только воду…

— Либо?

— Либо один из ваших предков был таким пьяницей, что получил прозвище Пьющий воду. Это ирония.

— Сейчас в этом уже нет Ничего смешного, — с усмешкой проговорил Фостер. — Энди не пьет, занимается спортом и работает словно вол, как и другие. — Он улыбнулся. — Я тоже так живу. — И он ушел на пресс-конференцию.

— Спасибо, мистер Барнс, — с насмешкой промолвил Дринкуотер и сел.

На столе лежали три стопки бумаг: свидетельства о рождении, заключении брака и смерти.

— Найджел, вы займетесь брачными свидетельствами.

— А мы ищем что-либо конкретное? — поинтересовался он.

Дринкуотер пожал плечами:

— Все, что имеет хоть какое-нибудь отношение к убийству. Фамилия Дарбишир, место — церковь Святого Иоанна: там могли кого-то венчать. Откладывайте их в сторону, чтобы мы еще раз просмотрели.

Он взял свидетельство, и в комнате воцарилась тишина. До Найджела доносились голоса, настойчивые телефонные звонки, но они втроем сидели и просматривали документы, не произнося ни слова, читая и перечитывая, проверяя каждое имя, каждый адрес, каждую деталь. За несколько часов работы у них появились зацепки: Дринкуотер нашел свидетельство о рождении девушки, жившей на Сент-Джон-кресент; Найджел — два свидетельства о заключении брака пар, венчавшихся в церкви Святого Иоанна. Эти документы были сложены в тонкую стопку для дальнейшего изучения. Дженкинс не обнаружила ничего подходящего, ее работа продвигалась очень медленно. О многих причинах смертей, перечисленных в свидетельствах, она никогда не слышала, или они были описаны словами, которые больше не употреблялись.

Найджелу это казалось необычайно увлекательным. Ему всегда нравился трепет, охватывавший его, когда он занимался поисками. А сейчас награда за работу была еще выше, а цель благороднее. Он изучал каждый документ. Его стопка сокращалась быстрее, чем у детективов. Найджел подумал, что работает слишком быстро, но сообразил, что он единственный из присутствующих может бегло читать написанные от руки каракули. Тем не менее он уделял внимание всему, что казалось хоть сколько-нибудь важным, и размышлял, не следует ли ему еще раз внимательно изучить отработанные документы.

— Есть! — крикнула Дженкинс, глядя на остальных.

— Что? — спросил Дринкуотер.

Она подняла палец, призывая к вниманию, и еще раз прочитала документ.

— Черт возьми, — сказала Дженкинс, растягивая ударную букву «е» между «ч» и «р», чтобы показать свое удивление. — Господи!

Она полезла в карман куртки, висевшей на спинке стула, и достала мобильный телефон. Быстро набрала номер.

— Что ты нашла, Хизер? — воскликнул Дринкуотер.

Она подвинула к нему свидетельство.

— Сэр, это Дженкинс, — произнесла она в трубку. — Сейчас десять тридцать. Возвращайтесь как можно скорее. Мы нашли!

Найджел смотрел, как Фостер, развалившись за столом и ослабив узел галстука, изучал свидетельство о смерти.

— Значит, это оно и есть? — наконец спросил Фостер, глядя на Хизер и Дринкуотера.

Сертификат принадлежал Альберту Беку, тридцатидвухлетнему дубильщику с Кларедон-роуд северного Кенсингтона. Его зарезали на территории церкви Святого Иоанна в Лэдброк-гроув 29 марта 1879 года. В то же самое число и месяц, когда обнаружили труп Дарбишира.

Фостер рассматривал сертификат, слегка выпятив нижнюю губу.

— Нужно выяснить, есть ли что-нибудь в архиве об этом преступлении, — проговорил он.

Дринкуотер сделал пометку у себя в блокноте. Найджел молчал с тех пор, как появился Фостер.

— Большая часть архива лондонской полиции была уничтожена. Думаю, записи, относящиеся ко второй половине девятнадцатого столетия, там отсутствуют.

Фостер кивнул:

— Спасибо. Но все равно проверьте, Энди. — Он обратился к Найджелу: — Убийца, похоже, видел свидетельство или знал о нем, поэтому и сослался на него, верно?

Найджел кивнул.

— И вы говорили, что это номер из центрального управления записи актов гражданского состояния. Значит ли это, что он или она могли заказать его в Центре истории семьи?

— Не обязательно, — ответил Найджел. — Есть несколько сайтов, где вы можете посмотреть номера в режиме онлайн, но за определенную плату; или заказать свидетельства по Интернету из управления.

— Где еще?

— Есть вероятность, что сертификат уже находился у них в руках.

— Объясните, пожалуйста.

— Он мог принадлежать их семье; не исключено, они имели какое-нибудь отношение к покойному; или просто документ каким-то образом мог попасть к ним.

— Ладно, данный вариант тоже не будем пока сбрасывать со счетов. Но самый верный способ получить бумагу — заказать и ждать, пока ее пришлют по почте?

— Если только он не заплатил за это в Центре истории семьи и не забрал копию свидетельства через несколько дней.

Фостер продолжил изучать документ, будто чем больше он на него смотрел, тем больше было вероятности, что раскроются новые секреты.

— Что ж, нам есть над чем поработать, — заявил он двум офицерам. — Необходимо послать кого-нибудь в центр, чтобы он изучил записи с камер скрытого наблюдения и выяснил, не заказывал ли кто-нибудь это свидетельство, и если заказывал, то кто именно. Понятно?

Дринкуотер вышел из комнаты.

— Вы можете еще кое в чем нам помочь. Это связано с вашим предположением о том, как убийца мог получить свидетельство. Вам по силам проследить, что случилось с родственниками этого человека? Не его предками, а его потомками?

Найджел кивнул:

— Это называется методом от обратного. Вы путешествуете во времени, прослеживая историю чьей-то семьи до наших дней.

— Значит, вы отыщете потомков Альберта Бека?

— Без проблем.

Найджел взял свою сумку и пальто прежде, чем Фостер закончил изучать свидетельство.

Последний поезд мчался в ночи. Он слышал громкий лязг и хрипение его дьявольского двигателя, пока стоял, выжидая, на темной безлюдной улице, глядя на Элгин. Мягкий оранжевый свет, исходивший от фонарей поезда, разливался во все стороны, освещая темные стены монастырской стены. Наконец дверь распахнулась, и сейчас до него должны были донестись пьяные голоса и смех. Он резко повернул голову направо, чувствуя, как что-то хрустнуло в шее. Он наблюдал, как люди выходят из поезда и входят в него, их было так много, но ни одного подходящего.

Ни одного заблудшего.

Неприятный запах серы подземного поезда защекотал его ноздри. Он вздрогнул. Однажды он ездил на этом поезде из любопытства. Оказалось хуже, чем он представлял, — настоящий ад на колесах. Это случилось прошлым летом. Погода была очень теплой, и ни малейшего ветерка, чтобы прогнать жару и дым. Он спустился вниз на Бейкер-стрит со страхом в сердце. Стук колес и рычание приближающегося поезда, клубы горячего пара — все это было совсем рядом с ним, пока он взбирался по деревянным ступеням. И все же он рискнул.

Под землей, в этом гробу на рельсах, он знал, что рядом с ним находился дьявол. Опустившиеся люди, безбожники, пьяницы и шлюхи — это их колесница. Вокруг мужчины курили трубки, дым наполнял душный вагон, смешиваясь с тяжелым запахом газовых ламп. Когда поезд двинулся на запад, они оказались в полосе яркого, слепящего света, а вскоре провалились в кромешную тьму. Он продержался две станции в этой зловонной атмосфере, прежде чем сообразил, что с ним может случиться приступ асфиксии. На Пэддингтоне он вышел, набрав полные легкие воздуха. «Я отправлюсь в ад, когда мне это скажет Господь, но ни минутой раньше», — решил он. С тех пор он и близко не подходил к этому месту. Он не был одинок в своих страхах. Большинство людей тоже ненавидели его.

Потом он увидел его. Того, кто был ему нужен. Он вышел из паба и неуверенной походкой направился вперед, затем свернул в сторону Лэдброк-гроув. Пьяный дурак едва мог поднять голову. Он задался вопросом, куда приведет его эта погоня: на северную станцию или на фермы и поля Ноттинг-Барн? Это был бы идеальный вариант: там располагались жилые кварталы, ряды домов для богатых людей, которых привозил сюда по рельсам поезд метро.

Но нет. Не доходя до станции, пьяница свернул. Он держался на расстоянии, мысленно благодаря погоду за еще одну ночь без тумана, но ускорил шаг, увидев, что они приближаются к плохо освещенному участку улицы. Мужчина повернул налево, и он почувствовал, что улыбается: это было так просто.

Человек, которого он преследовал, перешел через дорогу и направился к обочине, он находился как раз над подземной линией метро. Там темная влажная земля. Оказавшись вдали от освещенных улиц, он понял, что его трудно будет найти. Но его глаза привыкли к темноте, и теперь он видел, почему пьяница свернул с дороги: захотел помочиться. Он осмотрелся: вокруг ни души. Пьяница стоял у обочины фунтовой дороги, постепенно переходившей в шоссе. Его окружали лишь силуэты пустых домов, выступающие из черной как смоль ночи. Он услышал, как струя мочи полилась на мокрую почву.

Он вытащил нож из кармана и крепко сжал в руке. Его последние шаги были плавными и тихими, как у кошки. Он быстро преодолел расстояние между ними. Пьяница уже встряхивался, не подозревая об опасности, и поднял голову, вдыхая ночной воздух. В этот момент его преследователь схватил левой рукой мужчину за горло и потянул назад, вонзив нож глубоко в грудь. Мужчина не издал ни звука, только захрипел и сполз на землю.

Этой ночью его работа была закончена, и он скрылся в черном дегте улиц.

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

Когда Найджел покинул полицейский участок в пятницу вечером, Центр истории семьи был уже закрыт. В субботу утром двери центра открылись, а Найджел уже с нетерпением ждал на улице. Он предвкушал интересный рабочий день, ему было безумно любопытно, какие еще секреты и какая ложь всплывут на поверхность. Новый сотрудник — Найджел вспомнил, что его, кажется, звали Филом — стоял за столиком для приема заявок посетителей, насвистывая мелодию «Один день» Лены Мартелл. Найджел кивнул ему, проходя мимо.

— Вчера они навели шороха, — проговорил Фил.

— Кто? — невинно спросил Найджел, хотя прекрасно знал, кого имеет в виду Фил.

— Ваши друзья из полиции. Чем ты провинился?

— Ничем особенным. Просто помогаю им провести одно исследование.

Перебирая стопку документов, Фил по-прежнему не смотрел на Найджела.

— Хорошая работа, раз тебе ее доверили, не так ли? — сказал он и наконец взглянул на собеседника. У него было круглое, добродушное лицо.

— Наверное, — произнес Найджел, раздумывая над тем, был ли Дакуорт таким же скрытным, как он сам.

Фил продолжил разбирать документы. Пока он рассматривал номера свидетельств о рождении, Найджел услышал, как Фил стал насвистывать последние строчки «Труса из графства» Кении Роджерса.

Ему не терпелось приступить к поискам, он был заинтригован возможностью узнать что-то новое. Это приятное чувство ожидания, которое он особенно любил в своей работе. Семейная история в чем-то напоминала картофельное поле — самое интересное никогда не лежало на поверхности. Когда что-нибудь раскапываешь, то узнаешь заново истории людей, умерших давным-давно.

Однако он сразу же столкнулся с серьезной проблемой. Принимая во внимание возраст, указанный в свидетельстве о смерти — тридцать два года, — Найджел решил, что Бек родился либо в 1846-м, либо в 1847 году. Однако он не нашел ни одного Альберта Бека, появившегося на свет в эти годы. Ничего удивительного, до 1865 года не существовало обязательной регистрации рождений, браков или смертей, поэтому не все делали это. Но когда Найджел принялся изучать брачные свидетельства начиная с 1865 года, ему повезло больше. В сентябре 1873 года Бек женился. Звонок по горячей линии полиции в управление, и он выяснил имя его жены — Мэри Ярроу.

Найджел поднялся на верхний этаж центра. Перепись населения за 1881 год хранилась в электронной базе одного из терминалов в зале, посвященном переписи населения. Там хранились все данные с 1881 по 1904 год. Он знал, что Бек, поскольку он умер, не включен в нее, но надеялся, что вдова и дети, которые могли быть у этой пары, все еще жили по своему адресу на Кларедон-роуд. Тогда он узнал бы возраст детей, а потом по данным переписей проследил их судьбу и выяснил, кто из них женился и были ли у них дети.

— Где же вы, где же вы? — повторял он, нажимая кнопку поиска.

Он часто повторял эту фразу, приступая к работе. Найджел всегда надеялся, что совершит открытие, ему хотелось увидеть детали, имена, сведения, которые помогут ему объяснить прошлое.

Они оказались там, на Кларедон-роуд. Мэри числилась главой семьи. У нее имелось двое детей: дочь Эдит, которой на момент переписи 1881 года было пять лет, и сын Альберт (по крайней мере именно это имя было указано) трех лет. Интересно, что в качестве жильца указали Джона Арнольда Смита, тридцати четырех лет. Найджел подумал, что это был новый мужчина Мэри. Вдове с двумя детьми приходилось тяжело в викторианской Англии, трудно было прожить без поддержки церкви, а смутные очертания готических башен работного дома постоянно маячили на горизонте. Мужчина в доме необходим. Тем не менее никто не стал бы афишировать свою жизнь в грехе, поэтому они не открыли бы правду чиновнику, делающему перепись.

В глубине души Найджел надеялся, он ошибается, ведь если Мэри жила со своим «жильцом», а потом вышла за него замуж, она и ее дети взяли бы себе фамилию Смит. В таком случае становилось практически невозможно проследить ее потомков, поскольку миллионы и миллионы Смитов рождались, вступали в брак и умирали в следующие сто двадцать пять лет.

Спустившись вниз, Найджел стал просматривать номера брачных свидетельств начиная с 1881 года, разыскивая там Мэри Бек и Джона Смита. К сожалению, он нашел их, брак был заключен летом 1882 года. Пара проживала теперь по новому адресу в Кенсингтоне. Найджел снова поднялся наверх, чтобы посмотреть перепись 1891 года, и отыскал там Смитов. У них появилось еще двое детей, но один из детей Бека, похоже, исчез. Эдит была там, в возрасте пятнадцати лет, но он не обнаружил никаких упоминаний об Альберте-младшем. Найджел разгадал загадку, быстро проверив номера свидетельств о смерти. Маленький Альберт умер от туберкулеза в 1885 году, когда ему было шесть лет, в живых от первого брака Мэри осталась только Эдит. Жизнь жестоко обошлась с Мэри. Найджел вообразил эту женщину: обветрившееся, постаревшее раньше времени лицо, горе от потери первого мужа, а потом и единственного сына отпечаталось в ее чертах, искривило рот и лишило живости взгляд. Но она переносила все трагедии и несчастья своей жизни без жалости к себе. Таких, как она, было много в то время. Эти люди не выставляли напоказ свои переживания и не искали, кого бы обвинить в собственных бедах. Стойкость, самообладание, сдержанность — вот черты характера, которые чаще всего приходят на ум, когда сдуваешь пыль с забытых жизней, и как все это контрастирует с эмоциональной невоздержанностью, свойственной современному миру.

Эдит осталась единственным ребенком Альберта. По крайней мере это сужало поиски. В 1891 году ей было пятнадцать, и Найджел подсчитал: в 1901 году ей должно было быть двадцать пять, так что вполне вероятно, что к тому времени она уже вышла замуж. Прежде чем посмотреть брачные свидетельства — при мысли, что ему придется просматривать сотни тысяч Эдит Смит, чтобы найти одну, ту самую, сердце Найджела упало, — он все-таки рискнул и выяснил, что к 1901 году она не была замужем. Он ввел адрес в Кенсингтоне, и вот они все: Мэри Смит, Джон Арнольд Смит, Эдит Смит. Наверное, Эдит не являлась завидной невестой. Он представил бледную, старомодно одетую девушку, одинокую и нелюбимую. Найджел надеялся, что ошибается и что в конечном итоге она нашла себе супруга, и не только по той причине, что тогда он смог бы продолжить поиски.

Теперь оставалось одно — просмотреть номера брачных свидетельств за последующие двадцать лет вплоть до 1921 года, когда Эдит должно было исполниться сорок пять, и она была слишком стара, чтобы выносить ребенка. У него ушло на все два часа, и он составил список из девятнадцати Эдит Смит, которые выходили замуж между апрелями 1901 и 1921 годов. Найджел сбегал на улицу и позвонил в управление, упомянув, что ищет Эдит Смит, отцом которой в брачном свидетельстве числился либо Альберт Бек, либо Джон Смит, дорожный регулировщик. Ему сказали, что понадобится время для поиска девятнадцати сертификатов. Через сорок пять минут Найджелу перезвонили и сообщили, что ни одно из имен возможного отца в брачных свидетельствах не указано. Эдит Смит наверняка осталась старой девой — жалкое зрелище, которое рисовало Найджелу воображение, совершенно не обрадовало его.

Найджел спустился в буфет, желая выбросить из головы все даты и имена прежде, чем позвонить Фостеру. Он взял пластиковую чашку с обжигающей коричневой жидкостью и сел.

— Привет, Найджел! — воскликнул кто-то.

Он повернулся, чтобы поздороваться с человеком в коричневом костюме, с прилизанными черными волосами. Это был Гэри Кент, репортер из «Лондон ивнинг ньюс». Несколько раз Кент поручал Найджелу раскапывать прошлое каких-то людей. Найджел предполагал, что может столкнуться здесь с Дакуортом, хоть и не был в восторге от подобной перспективы, но надеялся, что с Кентом никогда больше не встретится.

— Привет, Гэри, — сдержанно произнес Найджел.

— Давно не виделись.

— Да.

— Я слышал, у тебя не сложилось с университетом?

— Ты говорил с Дейвом?

Кент театрально постучал себя по носу.

— Значит, ты снова в деле?

Найджел покачал головой:

— Нет, я хочу заниматься только генеалогией.

— А ты не кривишь душой? Ты же работаешь на полицию.

«Дакуорт», — подумал Найджел.

— Слушай, меня интересует данное дело, — продолжил Кент. — Почему полицейские наняли тебя для расследования убийства в Ноттинг-Хилл-Гейт?

— Я больше не совершаю необдуманных поступков, Гэри. Так что без комментариев.

Он понимал, что Кент так просто от него не отстанет.

— В этом замешана какая-то семейная история? Ты же знаешь, я все выясню. Полиция дает течь быстрее, чем подводная лодка. Ты тоже можешь немного подзаработать, пока есть такой шанс.

— Я ничего не скажу. Ни сегодня, ни завтра. Никогда. Я больше не буду твоей собачонкой.

Кент с сожалением покачал головой:

— Дакуорт берет на себя всю работу с прессой. Ты и правда желаешь, чтобы эта жирная жаба помыкала тобой при каждой встрече?

— Я за него только рад.

— Что произошло в том университете, коли ты вдруг стал таким святошей? Может, мне позвонить кое-куда и все выяснить? Там наверняка была какая-то история, очень интересная, особенно теперь, когда ты работаешь на силы закона и порядка?

Найджел подумал, что, вероятно, Кент уже позвонил куда надо и все выяснил.

— Делай что хочешь, Гэри.

Кент пожал плечами и с шумом втянул воздух.

— Жаль. Как я и говорил, игра в генеалогию стала очень популярной. Наша газета станет искать человека, который мог бы написать статейку-другую на данную тему. Что-то вроде горячей помощи читателям в поиске их предков. Мне грустно упоминать об этом, но ты вполне подойдешь, если им вдруг понадобится фотогеничный молодой эксперт: блестящие голубые глаза, хорошая линия скул, голова, полная волос, очки, придающие тебе умный вид.

— Ты ничего не добьешься своей лестью, Гэри.

Кент кивнул, словно все понял, и каждое сказанное Найджелом слово подтвердило его ожидания.

— Я вижу, ты стал очень лояльным по отношению к полиции, — усмехнулся он, бросая свою визитную карточку на стол перед Найджелом. — Да, чуть не забыл. Передай мои самые лучшие пожелания инспектору Фостеру. — Он двинулся прочь, бросив через плечо: — Скажи ему, что для разнообразия всегда хорошо иметь дело со смертью, не имеющей отношения к твоей семье.

Замечание Кента заинтриговало Найджела. Он вышел на улицу и, прежде чем звонить Фостеру, дождался, когда уедет такси. Детектив прорычал в трубку «да». У него был недовольный голос. Найджелу даже показалось, что он слегка навеселе.

— Все его потомки умерли, — лаконично объяснил Найджел.

— Все? Но как?

— Ничего подозрительного. У него было двое детей: один умер от туберкулеза в возрасте шести лет, другая так и не вышла замуж. Полагаю, есть вероятность, что дочь могла иметь ребенка вне брака, но это невозможно выяснить, поскольку ее фамилия Смит. Жена убитого снова вышла замуж и родила двух детей от другого мужчины. Я мог бы проверить и их… — Голос Найджела сорвался.

Несмотря на его горячее желание и дальше участвовать в расследовании, он молил Бога, чтобы Фостер не просил его об этом: ему понадобится два или даже три дня изнурительной работы для штудирования тысячи и тысячи Смитов, и он подозревал, что все окажется впустую.

— Нет, они не причастны. Бек даже не являлся их отцом. Не представляю, какое они могли бы иметь отношение к нынешнему убийству. Выбросьте все из головы.

— И еще одно.

— Да? — с нетерпением воскликнул Фостер.

— Я только что столкнулся с репортером из «Лондон ивнинг ньюс», Гэри Кентом.

Фостер вздохнул.

— Он просил передать вам наилучшие пожелания.

— Забудьте о нем. Мерзкий тип. Простите за грубость, но мне до него как до крысиной задницы. Он знает о послании?

— Нет, он не говорил об этом, и я ему ничего не сказал. Но ему известно, что я работаю на вас.

— Молодец. Если выползут еще какие-нибудь пресмыкающиеся, гоните их в три шеи. И не покупайтесь на деньги: газетчики всегда найдут способ не заплатить, и вы не увидите ни пенни.

Последовала пауза.

— Детектив, я тут подумал, что архив лондонской полиции был уничтожен, поэтому мы не сумеем выяснить детали того убийства.

Фостер пробормотал что-то в знак согласия.

— В Национальной библиотеке прессы есть копии местных и национальных газет, выходивших за два последних столетия. Существует большая вероятность, что о том преступлении писали в прессе в 1879 году. Я думаю, мы могли бы изучить те статьи.

— Хорошая мысль. Библиотека на Колиндейл-авеню? Она открыта по субботам?

— Да, до четырех часов.

Найджел посмотрел на часы. Было около часа дня.

— Вы успеете? — спросил Фостер.

— Наверное.

— Я поручу кое-кому позвонить туда и попросить, чтобы они поработали сегодня подольше. Вам это поможет?

— Разумеется.

— Значит, договорились. Позвоните мне, если что-нибудь обнаружите.

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

Северная линия метро работала из рук вон плохо, и когда Найджел вышел на станции в Колиндейле, на часах было уже два тридцать. Солнце светило, и даже эта заброшенная и угрюмая часть Лондона озарялась сиянием. Найджел повернул направо и пошел по пустынной Колиндейл-авеню, быстро преодолев сорок или пятьдесят ярдов, отделявших его от Национальной библиотеки прессы. Ее построили в 1903 году как хранилище газет, а с 1932 года открыли для публики. Здание из грязного красного кирпича по-прежнему несло на себе печать аскетизма той эпохи.

Однажды, сидя в читальном зале, Найджел ощутил знакомый, сильный, почти тошнотворный запах распадающейся, потертой бумаги. Собранные и переплетенные газеты, казалось, открывали ему дверь в прошлое. Здесь он мог приобщиться к истории людей, поисками которых занимался, почувствовать их время, события, которые формировали их характеры. Отчеты о следственной работе, судебные приговоры, некрологи, новостные заметки — все это являлось настоящим золотом для генеалога. В центре ему приходилось иметь дело с индексами вместо настоящих документов, он не мог прикоснуться к настоящей истории; в Колиндейле же достаточно было зайти в библиотеку и полностью погрузиться в историю.

Найджел отыскал для себя место. Сам архив был размером с несколько футбольных полей, в нем хранились почти все газеты, выходившие в Британии, — местные и национальные, с 1820 года, но выделенное для посетителей пространство было не больше штрафной площадки. Обстановка основного читального зала не менялась, наверное, с 1932 года: голые белые стены, деревянные часы, никогда не показывавшие правильное время, и самое главное — пятьдесят шесть столов для чтения. Найджел всегда восхищался ими. Ему нравились даже не сами столы, а прикрепленные к ним пюпитры. Их сделали из меди в стиле ар-деко, к ним крепились лампы, включавшиеся с приятным глухим щелчком, номера столов, и у каждого был деревянный каркас, потрескавшийся и потертый за десятилетия, на который ставили огромные подшивки с газетами. Если бы не совершенно лишний, почти всегда пустовавший компьютерный зал и безумное жужжание от катушек с микрофильмами, доносившееся из соседнего помещения, тут можно было потеряться во времени и решить, что ты вернулся в 1932 год.

Сначала Найджел подошел к справочному столу.

— Здравствуйте, — обратился он к застенчивой на вид женщине. — Я — Найджел Барнс. Вам наверняка звонили из лондонской полиции и сообщили, что я приду.

Он поморщился от того, насколько официально звучало его представление. Глаза женщины оживленно заблестели.

— Ах да! — воскликнула она. — Рон ждет вас за столом выдачи материалов. Он вам поможет.

Пару минут спустя толстый важный мужчина с огромными, как лопаты, руками уже приветствовал его. У него была щетина на подбородке и невероятных размеров живот, выпирающий из-под футболки.

— Простите, что заставляю вас задерживаться, — извинился Найджел.

— Не волнуйтесь, дружище, — ответил Рон. — Все равно меня ждал вечер с женой у телевизора, так что, если честно, — вы сделали мне большое одолжение. С чего начнете?

Найджел решил начать с национальных газет: в них печатались статьи об убийствах, и чем больше ужасающих подробностей там будет, тем лучше. Местные же газеты всегда непредсказуемы. Они быстро появлялись и исчезали, и часто там не было ничего, кроме расписания работы рынков и цен на яблоки. Найджел попросил принести из архива копии «Таймс» за март 1879 года. И хотя в «Дейли телеграф» — тогдашнем дешевом конкуренте «Таймс» — редко печатали сообщения об убийствах, он заказал и ее, и наконец «Новости мира», которая даже в 1879 году предлагала особенное меню из убийств и всевозможных извращений.

Рон исчез в недрах хранилища. Найджел занял место и стал ждать, стараясь не смотреть на часы. Одного рабочего стола ему будет более чем достаточно. Материалы, заказанные Найджелом, были на самом ужасном носителе — микрофильмах. Найджел ненавидел их. Изучать бесконечные пленки на плохо освещенном, покрытом толстым слоем пыли экране; растягивать связки, перематывая пленки вручную; продевать смятые, грязные куски пленки над роликами, а не под ними — это так же весело, как выдавливать глаза чайной ложкой.

Получив пленки на руки, он отнес коробки в комнату с аппаратами для чтения микрофильмов — огромными машинами с экранами размером с телевизор 50-х годов. Найджел начал с «Таймс». За неделю после убийства он не нашел ни одного упоминания. Уже в который раз Найджел поражался виртуозности викторианской прессы. В одном из выпусков публиковался отчет о дебатах в парламенте, где, наверное, было свыше пятнадцати тысяч слов: компактно расположенные газетные колонки без иллюстраций и рекламы. Он не понимал, как можно читать такое и не потерять волю к жизни.

Найджел с облегчением перешел к «Новостям мира». Газета, созданная в 1843 году, быстро зарекомендовала себя как основной источник всевозможных непристойностей, добывая в мировых судах информацию для историй об убийствах и адюльтерах. Если смерть Альберта Бека не освещалась на их страницах, то шансы, что о ней упоминалось где-нибудь еще, были ничтожно малы. На пленке содержались все выпуски за 1879 год. Найджел собирался быстро прокрутить январь, но как всегда не смог устоять, чтобы не погрузиться в прошлое. Пока он спокойно проматывал выпуски неделю за неделей, ему попадались на глаза чудесные, выразительные и вместе с тем абсолютно прозаичные заголовки: «Зверское преступление около Бристоля» или «Дерзкая выходка нигилистов». На первой полосе газеты располагалась рубрика «Шутки недели», собранные из разных изданий. Какими несмешными они казались теперь, словно их придумали на другой планете. Но по сути, так оно и было.

Найджел нашел первый выпуск газеты за апрель. Там содержался материал о войне зулусов и о похождении банды Келли в Австралии. Он прокрутил на следующую страницу и внизу увидел заголовок, от которого у него замерло сердце:

Кенсингтон: третье ужасное убийство

Статья под ним гласила:

Тела трех мужчин лежали в лужах крови — демон убивал их каким-то острым оружием. Полиция северного Кенсингтона до сих пор не располагает никакими уликами, чтобы выяснить мотивы или личность душегуба, чьи деяния посеяли невыразимый ужас среди местных жителей. Первой жертвой стал Сэмуэль Роубак — рабочий из Ноттинг-Дейл, чей обезображенный труп был найден в поле рядом с его домом. В последний раз его видели живым 24 марта, когда он выпивал вечером, и полиция решила, что убийство произошло в результате пьяной драки. Но затем утром 29 марта зарезали Альберта Бека, дубильщика, его обнаружил прохожий неподалеку от Кларедон-роуд, в северном Кенсингтоне на территории церкви Святого Иоанна, вблизи от Лэдброк-гроув. Он оставил вдову с двумя маленькими детьми, которых теперь ожидает нищета. Третью жертву звали Леонард Чайлд, кузнец тридцати восьми лет с Харроу-роуд северного Кенсингтона. Он оставил вдову и четверых детей, старшему только что исполнилось четырнадцать. Его нашли рано утром 1 апреля около станции Ноттинг-Хилл. Представители полиции призывают к спокойствию и сообщают, что уже вышли на след чудовища, совершившего злодеяния. Всех, кто заметит, что их родственники или знакомые ведут себя странным образом, их одежда испачкана кровью или у них наблюдаются признаки лунатизма, просят обратиться в полицию северного Кенсингтона.

Найджел закончил читать статью, покинул помещение и спустился по небольшой лестнице, набирая на ходу номер Фостера. К тому моменту, когда он добрался до лестницы, в трубке зазвучали гудки. Фостер ответил сразу же.

— Я нашел упоминание об убийстве Альберта Бека.

— Что там сказано?

— Было три убийства. Тела нашли двадцать пятого, двадцать девятого и первого апреля. — Он сделал паузу. — Первое апреля завтра, — добавил Найджел и поправился: — Сегодня ночью.

Он услышал, как вздохнул Фостер.

— Я знаю, какое сегодня число, — медленно произнес детектив. — Но меня волнует не только это. Если следовать данной схеме, преступник должен был убить кого-то в прошлое воскресенье, но мы не нашли трупы. Где обнаружены первая и третья жертвы?

Найджел напряг память. За годы изучения документов она стала у него почти фотографической.

— Первая — в Брик-Филд, Ноттинг-Дейл. Третья — на станции Ноттинг-Хилл.

— Узнайте как можно больше о каждом убийстве, особенно о местах, где нашли тела. Позвоните мне, когда что-нибудь выясните.

Фостер взял куртку со спинки стула и надел ее. Он вошел в диспетчерскую и хлопнул в ладоши, чтобы привлечь всеобщее внимание.

— Послушайте, я говорил по телефону с Найджелом Барнсом. Он отыскал заметку 1879 года о трех убийствах в северном Кенсингтоне. Они произошли в течение недели. Второй жертвой был Альберт Бек.

— Второй? — удивилась Хизер.

Фостер кивнул:

— И это не единственный сюрприз. Третья жертва была убита 31 марта 1879 года, труп обнаружили наследующий день.

В комнате повисло молчание.

— Наши действия следующие. Энди и Хизер, направьте команду в Ноттинг-Хилл-Гейт. Там, по словам Барнса, нашли тогда тело. Осмотрите там все, оденьтесь в штатское. Обыщите дороги. Будем надеяться, что ничего не случится, поскольку это лишь подозрение. Но пусть остаются там. Найдите по возможности хорошее место, чтобы можно было наблюдать за станцией. Я присоединюсь к вам позже.

— А что насчет первого убийства? — спросила Хизер. — Если следовать схеме…

— Я займусь теми, кто, вероятно, уже мертв. А вы постарайтесь, чтобы их ряды не пополнились.

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

Сотрудник морга, дежуривший тем вечером в одиночестве, пока не привезли неизбежные жертвы субботней ночи, выглядел немного смущенным, когда в помещение целеустремленной походкой вошел Фостер.

— Я могу вам чем-нибудь помочь? — спросил сотрудник морга, яростно мигая за очками в проволочной оправе.

— Да. Я хочу увидеть трупы, которые вам привозили в прошлые выходные. Те, что у вас еще остались.

— А вы уже звонили и обо всем заранее договорились? — нервно спросил он.

— Послушайте, — начал Фостер, но осекся. — Как тебя зовут, сынок?

— Люк.

— Люк, я занимаюсь расследованием убийства. Для меня очень важно увидеть трупы и сделать это немедленно. Я просто пойду сейчас и посмотрю на них. И тебе лучше не останавливать меня. Договорились?

Люк медленно кивнул.

— Молодец.

Фостер оставил его за столом и направился через двойные двери по лестнице вниз, к холодильной камере. Спускаясь, Фостер ощущал, как постепенно понижается температура. Внизу была еще одна дверь. Она оказалась запертой.

— Люк! — крикнул он.

Фостер почувствовал, как откуда-то потянул сквознячок, и подумал, что здесь, наверное, есть черный ход, у которого катафалки и кареты «скорой помощи» выгружали и загружали мертвые тела.

Молодой человек поспешил вниз и набрал комбинацию чисел на кодовом замке сбоку от двери. Послышался щелчок, и Фостер толкнул дверь. Он вошел внутрь. Воздух был холодным, но не ледяным. Он выдохнул и заметил, что изо рта у него вылетает пар. Вдоль стен комнаты тянулись ряды кабинок, лишь центр помещения был свободен, там располагалось несколько столов. Один из них занят. Фостер увидел черный мешок для трупов. В нем что-то было.

— Этот ждет, когда его приготовят для отправки, — объяснил Люк, заметив блуждающий взгляд Фостера. — Алкоголик, — добавил он, словно пытаясь объяснить задержку.

В дальнем углу помещения располагался хромированный механизм, некое подобие грузового лифта, доставлявшего трупы в прозекторскую, наверх. Рядом с ним Фостер увидел большую белую доску. Там были указаны номера кабинок, написанные против фамилий умерших.

— У вас сохранились записи, когда эти люди умерли и где обнаружили тела?

— Все есть в регистрационной книге.

— Принесите ее.

Люк удалился, а Фостер приблизился к диспенсеру и взял латексные перчатки. Когда он их надел, Люк вернулся немного запыхавшийся, в руках он держал большую черную книгу.

— Какие даты вас интересуют?

— Для начала я желал бы взглянуть на всех мертвецов, которых вам привезли ночью в прошлую субботу или воскресенье, не важно, от чего они умерли.

Люк положил книгу на свободный металлический стол, провел пальцами по странице, перевернул ее. Фостер хотел забрать у него книгу и посмотреть сам. Он уже собирался сделать это, но Люк заговорил:

— Так, у нас есть Фейхи.

Фостер посмотрел на белую доску, но не увидел такой фамилии.

— Его отправили в похоронное бюро в четверг, — добавил Люк. — Автокатастрофа.

Фостер записал адрес похоронного агентства.

— Гордон.

На доске была его фамилия. Кабинка номер 13. Фостер подошел к ней, с силой нажал на ручку, и ящик выдвинулся. Он стал открывать «молнию» на мешке, пока не показался труп. «Проблемы с лишним весом, возраст — чуть старше пятидесяти», — подумал Фостер. Кожа трупа синевато-белая, челюсть отвисла. Фостер внимательно посмотрел на грудь и на торс, потом поднял обе руки. Ничего не найдя, подозвал Люка и попросил помочь приподнять тело. Фостеру стоило немалых трудов, чтобы обследовать его спину. На теле ни пятнышка.

— Сердечный приступ? — спросил он.

Люк кивнул:

— Дома, в субботу вечером.

— Может, он выиграл в лотерею приличную сумму? — произнес Фостер, застегивая «молнию» на мешке и убирая ящик на место.

Следующим в списке значился Ибрагим.

— Он находится в глубокой заморозке. Кабинка номер 30, — проговорил Люк.

«Отлично, — подумал Фостер, — то, что надо». В морге всегда имелась хотя бы одна кабинка с температурой ниже двадцати градусов. Там хранились трупы, которые требовали заморозки. Когда их нужно было извлечь, например, для повторной аутопсии, трупы размораживали с помощью горячей воды из бойлера.

— Это чтобы лучше сохранился? — поинтересовался Фостер.

Люк покачал головой:

— Нет, он уже начал разлагаться, когда его нашли.

— Чудесно, — проворчал Фостер.

Он потянул ручку двери и вытащил ящик. Мешок меньше обычного, явно короче тела. Фостер осторожно открыл его и глубоко вздохнул. Заморозка приглушала запах разложения, но от увиденного ему едва не стало плохо. Тело было расчленено. Руки отдельно, ноги отдельно, туловище разрезано пополам, головы не было; труп не бледно-голубой, а зеленый и, очевидно, некоторое время служил пищей для личинок. Фостер попытался вспомнить данный случай. Им занималась другая следственная группа; вероятно, кровная месть.

Фостер собрал покалеченные обрубки и осторожно осмотрел их. До него доносился запах разлагающейся плоти, поэтому он стал дышать ртом. Он брал в руки и рассматривал каждую часть тела, потом перевернул торс, как гамбургер, но там ничего не было. Фостер побыстрее сложил части тела в их упаковку и убрал.

Следующим в списке значился неизвестный. Люк сообщил, что его привезли в субботу утром. Возраст трудно определить, остановились на том, что ему около пятидесяти. Лицо покойного осунулось после смерти, черные волосы спутаны, а черная с проседью борода выглядела неряшливо. Фостер быстро окинул его взглядом. Тот самый бродяга, на самоубийство которого их вызывали в прошлое воскресенье и чья судьба так волновала Хизер.

Он уже собирался закрыть «молнию», но что-то заставило его продолжить осмотр. На груди и животе ничего не было. Он поднял левую руку — ничего, затем правую — тоже ничего, если не считать нескольких точек. Наверняка наркоман…

Наклонив голову, он опять взглянул на отметины на руке. Следы от уколов, будто от инъекций шприцом. Но вдруг ему показалось, что они соединяются вместе. Фостер посмотрел внимательнее. Точно: два наклонных красных пореза и маленький порез, соединяющий их. Буква А. Они были не такими четкими, как в предыдущем случае, и сделаны не так тщательно, но Фостеру удалось рассмотреть и иные отметины — цифры. То же самое сочетание, что он нашел на теле Дарбишира: 1А137. Придется ему извиниться перед Хизер.

Фостер опустил руку.

— Причина смерти? — крикнул он Люку, не отрывая глаз от трупа.

— Наиболее вероятная версия — смерть от удушья.

— Как-нибудь связано с отравлением?

— Нет. Но в крови обнаружены следы тяжелых наркотиков и алкоголя.

Фостер обошел тело по часовой стрелке. Он поднял одну из обмякших ног умершего за лодыжку. «Странно, — подумал Фостер. — У парня ноги в прекрасном состоянии. Похоже, он провел на улице немного времени». У большинства бродяг ноги были истощены, покрыты язвами, мозолями и волдырями, грязными и дурно пахнущими. Все это казалось невероятным. Если только этот парень не был женат на педикюрше. Руки тоже мягкие, гладкие, изнеженные. Они совсем не напоминали скрюченные руки бездомного, который спит на улице, курит найденные в канаве бычки и пьет денатурат.

Что-то тут не сходится.

Найджел попросил у Рона копии газет «Лондон ивнинг ньюс» и «Ивнинг стандард». Казалось, миновала вечность, прежде чем тот вернулся. Найджел сидел, проклиная Рона и его неповоротливость, в помещении было пусто и тихо, только где-то далеко чуть слышно шумел генератор. Темнело, и огромные лампы, подвешенные на цепочках к потолку, мрачно освещали читальный зал.

«Нужно чем-то заняться», — подумал Найджел. Он встал и отправился в другой, меньший по размеру зал. С одной стороны находилась комната для просмотра микрофильмов, мрачное помещение, лишенное естественного освещения, лишь мониторы горели в темноте. Найджел провел тут много часов, изучая сотни газет.

Слева, неподалеку от комнаты для просмотра микрофильмов, располагался компьютерный зал, на некоторых машинах можно было искать статьи из современных национальных газет по ключевому слову. Найджел сел за одну, нажал клавишу, экран ожил. В базе данных не содержалось ничего, что могло быть полезным в его расследовании, там хранились материалы только за последние десять лет. Тоже прошлое, только самое ближайшее. Найджел решил посвятить немного времени его изучению.

Ему хотелось узнать о репутации Фостера как полицейского. В графе поиска он набрал: «Детектив Грант Фостер» — и нажал «поиск». Машина недовольно зашумела, а затем выдала результат: девятнадцать записей.

Первая — заметка об убийстве, к расследованию которого он был причастен. Взгляд Найджела задержался на седьмой записи: «Честный полицейский освобожден от обвинения в убийстве отца».

Статья восьмилетней давности.

Найджел нажал на ссылку.

Детектив Скотланд-Ярда, временно отстраненный от работы в связи с подозрениями в убийстве отца, был оправдан и восстановлен в должности. Против него не выдвинули обвинений.

Инспектор Грант Фостер, 39 лет, был арестован два месяца назад после того, как его отца Роджера Фостера, детектива в отставке, нашли мертвым у себя дома в Актоне в прошлом июле. Его сын вызвал «скорую» и сообщил о смерти отца.

В прошлом месяце следствие по делу о смерти мистера Фостера-старшего вынесло вердикт. Следователь заявил: «Очевидно, что детектив Фостер помог отцу свести счеты с жизнью. В обязанности следствия не входит принимать решение, являлась ли помощь преступлением. Это дело полиции и службы уголовного преследования».

Новость, что детектив Фостер не будет осужден и вернется к службе, породила критику со стороны организаций, выступающих против легализации эвтаназии.

Прошлым вечером Эйдриен Льюис, член консервативной партии от Тюлисса, сказал: «Я не уверен, что общественность правильно воспримет данное событие. Мы не вправе решать, кто умрет, а кто останется жить, это Божий промысел. Надеюсь, это не тот случай, когда ко всем членам нашего общества станет применяться одно правило, а к сотрудникам лондонской полиции — другое».

Найджел откинулся на спинку стула и попытался осознать то, что сейчас прочитал. Не важно, был осужден Фостер или нет, по сути дела, статья утверждала, что он помог отцу уйти из жизни. Как же ему удалось сохранить работу? Найджел посмотрел на часы. Он мог бы почитать и другие статьи, но прошло уже полчаса с тех пор, как Рон спустился в недра здания и до сих пор не появился.

В читальном зале по-прежнему отсутствовали признаки жизни. Найджел решил сам пойти и отыскать Рона, поторопить его, а заодно выяснить, сколько времени у него уйдет на все. Он двинулся через читальный зал к двойным дверям, через которые уходили сотрудники библиотеки, когда брали заказы. Найджелу всегда было интересно, что находилось за этими дверями. Воображение рисовало просторный, похожий на пещеру зал с нависающими друг над другом пыльными полками с подшивками желтеющих газет. Он открыл дверь и шагнул на ярко освещенную лестничную площадку. Перед ним был лифт.

Он нажал кнопку, и дверь лифта открылась. Найджел надеялся, что оттуда выйдет Рон с микрофильмами или подшивкой в руках. Но кабина была пустой. Найджел зашел внутрь и посмотрел на панель. Там была только одна кнопка, помеченная буквой Б. Он нажал ее, дверь закрылась, и, слегка подрагивая, лифт начал медленно спускаться.

Лифт опять затрясся, и двери раскрылись с лязгом. Найджел оказался в помещении, где было три выхода: вперед, налево и направо. Куда идти дальше? Стекла в каждой двери запотели, и он не мог видеть, что находилось за ними. За дверями по бокам от него было темно, а из-под двери впереди пробивался свет. «Наверное, Рон там», — подумал Найджел.

Он открыл дверь и оказался в длинном коридоре, в его конце была еще двойная дверь. Найджел замешкался. А если Рона там нет? Наверное, он уже наверху и теперь недоумевает, куда запропастился Найджел. Рон должен был вернуться. Но Найджел почему-то был уверен, что Рон все еще находился внизу, и потом ему очень нужны эти газеты. Найджел двинулся вперед, его шаги гулко разносились по коридору.

Он приблизился к двери, темно-зеленой и легко поворачивавшейся на петлях. Найджел медленно надавил на нее, и в тот же момент уловил сладковатый запах старой бумаги и пыли. «Забавно, — подумал он. — Если Рон тут, почему свет выключен?» Коридор позади него был единственным источником света. Найджел пожал плечами и ступил в темноту. Левой рукой нащупал стену. Коснулся чего-то холодного и твердого. Найджел решил, что это сталь. Он пошарил ладонью по стене рядом с петлями и наконец отыскал выключатель. Щелкнул им.

Прошло некоторое время, прежде чем Найджел оценил размеры находящейся перед ним комнаты. Он увидел длинный низкий туннель и поднял голову. Его рост был чуть менее шести футов, но потолок нависал всего в двух футах над ним. От пола до потолка по обе стороны тянулись металлические полки с переплетенными подшивками различных газет. Он вспомнил о Роне и улыбнулся. Как он здесь протискивается? Рон весит больше ста килограммов. Вероятно, поэтому и возится так долго.

Найджел достаточно хорошо знал Национальную библиотеку прессы и понимал, что помещение, в котором находился, является одним из четырех отделений хранилища. Его длина двести шестьдесят футов. Найджел не мог разглядеть двери в дальнем конце. Он видел лишь бесчисленные ряды газетных подшивок. Вот что становится со вчерашними новостями… Нет, их не превращают в оберточную бумагу, а переплетают в тяжелые тома и складывают в этой могиле.

Послышался звук закрываемой двери. «Это Рон», — решил Найджел. Он позвал его, но изо рта вылетел хриплый шепот, который заставил его закашляться, задыхаясь от пыли, скопившейся на бесконечных рядах полок. Наступила тишина.

— Рон? — громче повторил Найджел.

Никакого ответа. Откуда раздался стук двери: спереди или сзади? Трудно определить. Он посмотрел в конец длинного коридора, ожидая, что перед ним появится тучная фигура Рона.

Еще одна дверь закрылась. Найджел шагнул вперед и снова позвал Рона. Дверь позади него бесшумно закрылась, и он почувствовал, как в воздухе закружилась пыль. Найджел обернулся.

— Черт! — вскрикнул он.

Рон выронил коробки с микрофильмами, которые нес, прижимая к груди.

— Боже, — пробормотал он, прижав руку к сердцу.

Найджел машинально поднял руки. Несколько секунд оба не могли вымолвить ни слова. Рон первым прервал молчание.

— Что вы здесь делаете? — Выражение его лица сменилось с удивления на гнев.

— Искал вас, — ответил Найджел. — Я подумал… если честно, даже не знаю, о чем я думал.

— Вы меня до смерти напугали!

Рон наклонился и стал собирать коробки с микрофильмами. Найджел помог ему. Когда все коробки были найдены, мужчины наконец посмотрели друг на друга.

— Извините, — произнес Найджел. — Я очень нетерпелив.

Рон пожал плечами:

— Ладно, только пообещайте, что позволите все-таки мне подбирать материалы?

Найджел кивнул. Рон передал ему пленки. — Можете сами поднять их наверх, — сказал он. — После такой встряски мне нужно покурить.

Найджел вернулся с микрофильмами в читальный зал. Сначала он поставил «Лондон ивнинг ньюс» и стал искать сообщения о каждом убийстве. Теперь, когда связь между ними установили, важно было узнать детали. Но в статье о третьем убийстве и о том, в какой ужас и шок повергло оно жителей Кенсингтона — газета назвала это «страхом и оцепенением», — не содержалось подробностей относительно места обнаружения трупа. Лишь упоминание, что его нашли около станции Ноттинг-Хилл. Найджел проверил газету за следующий день, надеясь отыскать там какие-нибудь материалы. Он нашел большую статью, в ней рассказывалось о страхе местных жителей, но опять ни слова о том, где нашли тело.

Найджел загрузил «Ивнинг стандард». Создавалось впечатление, что в обе газеты писал один и тот же журналист, размер сообщений и все указанные там детали были совершенно одинаковыми. Найджел просматривал все материалы, внимательно вчитывался в каждое слово, но не обнаружил ничего нового, о чем можно было бы сообщить Фостеру. Он сел и потер глаза. Посмотрел на часы: время пролетело мгновенно, пока он сидел, прилипнув к мерцающему экрану в темной будке. Найджел уловил знакомые симптомы приближающейся мигрени — боль в глазах и решил, что нужно выйти на улицу, подышать свежим воздухом и проветриться.

Он сказал об этом Рону, который вскоре вернулся.

— Я с вами! — весело воскликнул тот. Очевидно, Рон уже забыл о его недавнем вторжении. — Хочу еще покурить.

Найджел надел пальто. Рон вышел водной футболке. У входа он прикурил сигарету, пока Найджел наблюдал за проезжающими мимо машинами, доставал телефон и включал его.

Новых сообщений не было. Конечно, Найджел не ожидал, что ему первому расскажут, что преступник пойман. На экране загорелся индикатор разряженного аккумулятора. Он отругал себя за то, что забыл зарядить его сегодня утром, и выключил телефон, чтобы сохранить немного энергии.

— Как дела? — спросил Рон, выдыхая дым.

Найджел смущенно посмотрел на него.

— Я понимаю, вы не можете сообщить мне все подробности, но скажите, у вас хотя бы получается?

— Все… хорошо. Просто устали глаза от микрофильмов.

Рон с сочувствием кивнул:

— Знаете, как они делают газетные листы плоскими, чтобы их можно было снимать на пленку?

— Нет.

— С помощью утюга. У них, наверное, целая артель женщин, которые выравнивают их утюгами.

— Правда?

— Точно, — произнес Рон и сделал еще одну глубокую затяжку.

Найджел сообразил, что ему необходимо провести более детальный поиск.

— Мне нужна «Челси Таймс», — проговорил он.

— Я спущусь и принесу вам ее, как только докурю, — предложил Рон. — Это не вопрос жизни и смерти, не так ли?

Найджел улыбнулся:

— Нет.

Фостер сидел в машине, воскрешая в памяти события прошлого воскресенья в парке Эвондейл на Ноттинг-Дейл, когда его вызвали расследовать смерть бродяги. Прибыв в первый раз на место преступления, он не нашел там ничего примечательного. Дождь беспрерывно лил с ночного неба, и Фостер помнил, как прогибались деревья под потоками дождевой воды. Бродягу нашли висящим на перекладине детских качелей, но к тому моменту, когда Фостер появился, труп уже снял дежурный офицер. Он надеялся, что сумеет вернуть несчастного к жизни. Поэтому Фостер не видел тела в его первоначальном положении.

Он съездил в участок и взял фотографии с изображениями веревки, качелей, трупа бродяги и окружающей место преступления территории. На снимках не было ничего необычного. Веревку отправили для экспертизы криминалистам, вызвали Карлайла для произведения повторного вскрытия. Фостер позвонил смотрителю парка, обнаружившему тело на рассвете. Как и неделю назад, он клятвенно заверил его, что не видел ни одной живой души и не заметил ничего странного или необычного ночью, предшествующей обнаружению мертвеца. Парк закрылся в пять часов вечера, это означало, что убийца придумал способ, как протащить или провезти туда тело. Фостер обошел парк по периметру и не нашел ни одной лазейки.

Его тревожил вопрос: почему на трупе нет ножевых ран? Барнс сказал, что все три жертвы 1879 года были заколоты. Почему же сейчас первого повесили?

Необходимо установить личность погибшего. Фостер распорядился подготовить запись зубной формулы и сравнить ее с теми, что были указаны в базе данных на всех пропавших без вести. Но на это уйдет время. Итак, Фостер сидел в автомобиле, который полз по Лэдброк-гроув, и держал перед собой пачку фотографий мертвого мужчины. Он начал свой объезд двора церкви Святого Иоанна. Части оградительной ленты, прикрепленные к изгороди, до сих пор развевались на ветру. Но сам церковный двор был пуст. Фостер двинулся вдоль Портабелло-роуд, хозяева рыночных лотков уже давно собрали свои палатки, но мусор, оставшийся после шумного субботнего дня, еще валялся на Дороге. Добравшись до железнодорожного моста в северном темном конце улицы, Фостер припарковал там машину. Всякая пьянь любила собираться здесь, а также на соседних улочках, в домах и темных закоулках, в этом маленьком мирке.

Фостер проверил Эклам-роуд, пешеходную улицу, тянувшуюся параллельно шоссе наверху. Там не было никого, даже бродяг. Он пересек парк по Портабелло-роуд и прошел мимо Уэстуэя в сторону Лэдброк-гроув. Там раскинулся маленький парк, он назывался Портабелло-Грин. Настоящий рай для местных рабочих, днем они ели там ленч; и для шумных бестолковых бродяг, распивающих тут по ночам крепленое вино. Фостер толкнул ворота парка и услышал, как они заскрипели. Из глубины парка доносились голоса, люди смеялись и кричали. Когда он приблизился и увидел группу бездомных, собравшихся вокруг скамейки, они замолчали и с настороженностью уставились на Фостера.

Особа, которую искал Фостер, сидела посередине, остальные окружали ее со всех сторон и, как дети, слушали ее историю.

— Добрый вечер, Шина, — произнес Фостер, нарушая повисшую тишину.

Женщина-Сидр была в том же тряпье, что и во время их прошлой встречи. В сгущавшихся сумерках, вдали от ярко освещенного полицейского участка она уже не выглядела такой чумазой. Ее глаза — желтые и узкие — долго и пристально смотрели на Фостера, прежде чем до нее дошло, кто перед ней стоит.

— Что надо? — спросила она, наконец-то вспомнив Фостера. Она покосилась на сидевшего рядом скрюченного старика, лысого, с косматой седой и грязной бородой, который с такой жадностью затягивался сигаретой, словно от этого зависела его жизнь, и качался при этом взад-вперед. — Вот этот коп, — пробурчала Шина. — Это он расспрашивал меня про убийство в церкви.

— Простите, что помешал вашей чудесной вечеринке, — сказал Фостер. — Но боюсь, мне опять нужна твоя помощь, Шина. Остальные тоже могут мне помочь. — Он вытащил из внутреннего кармана куртки ксерокопию с фотографией мертвого бродяги. — Кто-нибудь из вас знает этого парня?

Женщина-Сидр выхватила у него из рук снимок и поднесла вплотную к лицу. Она прищурилась, чтобы лучше рассмотреть его. Фостер достал из кармана маленький фонарик и включил его. Он отдал фонарик Женщине-Сидр. Она взяла его дрожащей рукой и посветила на фотографию.

— Этот засранец мертв, — наконец проговорила она.

— Да. Ты его узнала?

Шина опять посмотрела на фотографию. Остальные собрались позади нее, заглядывая ей через плечо. Она передала своим приятелям снимок и фонарик.

— Никогда его не видела, — промолвила Шина.

Фотография пошла по кругу, никто не узнал мужчину.

— Он повесился в этой части города. Может, перестанете врать и скажете, что вы его знали?

Она улыбнулась своей щербатой улыбкой.

— Врать не стану, если бы он тут бывал, я бы его точно убила! — воскликнула Шина и рассмеялась.

Остальные присоединились к ней.

«Такое зрелище трудно будет забыть», — подумал Фостер.

Найджел загружал на компьютере электронный каталог, когда вернулся запыхавшийся Рон с парой газетных подшивок в руках. «И никаких микрофильмов», — с облегчением вздохнул Найджел. Он взял подшивки у Рона и положил одну на подставку. Поправив на носу очки, Найджел раскрыл ее. Страницы сухие, как наждачная бумага, и твердые на ощупь. Это было потрясающе: будто он прикоснулся к давнему прошлому. Найджел быстро листал страницы, пока не добрался до выпуска газеты за второе апреля.

Он ошибся, там не содержалось ни единого слова об убийстве. Газета состояла из двух страниц, заполненных рекламой, информацией о ценах на бакалейные товары, рубриками обмена и другими мелочами викторианской жизни. В иное время Найджел с интересом изучил бы все это. Но не сейчас. Ему необходимы новости.

Рон побрел к своему столу, но Найджел окликнул его:

— Вы можете принести «Кенсингтон ньюс и Уэст-Лондон Таймс» за 1979 год?

— Никогда не слышал таких названий, — мрачно ответил Рон.

— Это одна газета, — объяснил Найджел. — Еженедельная.

Рон медленно двинулся в сторону хранилища.

Через полчаса Рон вернулся еще с одной подшивкой. Найджел нашел выпуск за третье апреля. Первая полоса посвящалась поднявшейся из-за убийства шумихе. Основное внимание уделялось реакции жителей Ноттинг-Хилла. Многие утверждали, что убийца был чудовищем, вроде Голема. Один свидетель говорил, будто видел на месте первого преступления человека ростом более семи футов, а его лицо закрывали волосы.

Найджел внимательно читал статью. Сначала не было ничего нового, но потом он наткнулся на заявление репортера, что тот отыскал субъекта, заявлявшего, будто он знал человека, нашедшего труп. Этот человек, чье имя так и осталось неизвестным, рано утром проходил мимо железной дороги Хаммерсмит и Сити и наткнулся на лежащее у станции тело.

Найджел поднялся, решив, что следует позвонить Фостеру. Задумался. Станция Ноттинг-Хилл была подземной. Если человек не жил в туннеле, что он делал, гуляя вдоль путей?

Найджел снова сел. Железная дорога Хаммерсмит и Сити. Что дальше? Линия Хаммерсмит и Сити до сих пор работала, но она не тянулась к Ноттинг-Хилл-Гейт. Эта станция находилась на центральной линии, через нее могли проходить кольцевая и радиальные линии метро. Нужно проверить по справочнику. Он посмотрел на полках в зале, но не нашел ничего полезного. Тогда Найджел сел за компьютер и нажал на «иконку» интернет-браузера. Ввел в поисковике фразу «лондонское метро». Минуту спустя он получил 369 000 результатов поиска. Первым в списке оказался сайт с виртуальным путешествием по метро, вторым — официальный сайт общественного транспорта в Лондоне. Найджел нажал на эту ссылку. Она загружалась очень долго. Когда Найджел уже был готов повторить попытку, появилась страница. Он нажал на ссылку «метро». Быстро просмотрел страницу в поисках ссылок на историю метро, но не нашел ничего по истории. На окошке браузера он нажал «назад» и вернулся к списку поиска.

Следующая ссылка оказалась намного интереснее. Это была «История метро: вышедшие из эксплуатации станции лондонского метро». Основное внимание уделялось так называемым станциям-призракам: платформе, которую можно увидеть между Тоттенхэм-Корт-роуд и Хелборн на центральной линии, она находилась прямо перед Британским музеем и была закрыта в 1932 году; или платформе Даун-стрит на линии Пиккадилли-серкус между Грин-парк и Гайд-парк-корнер.

Найджел снова вернулся назад. Набрал в поисковике фразу «станция Ноттинг-Хилл» и дождался результатов. Первым в списке был сайт Википедии — бесплатной энциклопедии, поисковик сортировал сайты по популярности. Он нажал на ссылку и прочитал короткую бесцветную статью:

Подземная станция Ноттинг-Хилл-Гейт — станция лондонского метро, расположена в Ноттинг-Хилл. Она находится на центральной линии между Холланд-парк и Куинсви, а также на радиальной и кольцевой линиях между Хай-стрит и Бейсуотер. Станция присутствует в первой и во второй зонах. Данная станция открыта 30 июля 1900 года. Наибольшую известность приобрела благодаря своей близости к Портабелло-роуд, где расположен кинотеатр «Ноттинг-Хилл», регулярно проводится карнавал Ноттинг-Хилл-Гейт и находится рынок Портабелло.

30 июля 1900 года? Найджел читал снова и снова. Но дата не менялась. Была ли это опечатка? Или правда? Если так, то где раньше находилась станция? Она определенно существовала, он читал о ней в нескольких газетах. Но где же она располагалась? Он подумал о Фостере и его людях, ожидавших нового удара убийцы в Ноттинг-Хилл-Гейт. Посмотрел на часы. Было около десяти вечера. «Мне нужно еще десять минут», — подумал Найджел.

Он открыл страницу «Гугл» и ввел в поисковике фразу «История лондонского метро». Первой оказалась ссылка на сайт, посвященный истории метро по десятилетиям начиная с 1860–1869 годов. Там рассказывалось, как в 1863 году была открыта железная дорога Метрополитен между Паддингтон и Фаррингтон-стрит, с остановками на Эдгвер-роуд, Бейкер-стрит, Портланд-роуд (теперь Грейт-Портланд-роуд), Гувер-стрит и Кинге-Кросс. Никакого упоминания о Ноттинг-Хилл-Гейт.

На следующей странице сообщалось об открытии отдельной железнодорожной ветки Хаммерсмит и Сити между Паддингтон и Хаммерсмит в 1864 году, которая стала новым ответвлением в подземной системе. Локомотивы сначала ехали по земле, а затем спускались в туннель.

Промежуточными станциями являлись Ноттинг-Хилл-Гейт (теперь Лэдброк-гроув) и Шепердс-Баш.

Прежде чем Найджел дочитал предложение до конца, он уже запустил руку в карман, достал мобильный телефон, набрал номер и поднес к уху. Телефон прозвонил два раза и замолчал. Найджел посмотрел на экран — он не светился. Порылся в карманах и нашел монетку в пятьдесят пенсов. Звонок с городского телефона на мобильный стоил дорого. Он спустился к телефонному автомату, снял трубку и набрал номер Фостера. В трубке раздавались долгие гудки.

— Да отвечай же скорее, — прошипел он в трубку.

— Говорит инспектор Фостер. Я не могу ответить по телефону…

— Это Найджел, — произнес он после гудка, не желая терять ни мгновения. — Вы оказались не в том месте. Вам нужно на станцию Лэдброк-гроув. Раньше она называлась Ноттинг-Хилл-Гейт. Мой телефон отключился. Отправляйтесь на Лэдброк-гроув. Я поеду туда…

В этот момент закончились деньги.

Экстренные звонки были бесплатными. Он набрал номер.

— Пожарная, «скорая» или полиция?

— Полиция.

Его соединили.

— Мне надо поговорить со старшим инспектором Фостером, — сказал Найджел оператору, когда его спросили, зачем он звонит. — Это очень срочно. Вы даже представить не можете, насколько срочно.

Фостер стоял у окна на седьмом этаже обшарпанного серого офисного здания, возвышавшегося над окрестностями станции метро Ноттинг-Хилл-Гейт, и смотрел в бинокль. Дринкуотер добился, чтобы им выделили целый этаж — это позволяло хорошо просматривать Кенсингтон, Черч-стрит, Ноттинг-Хилл-Гейт и прилегавшую к ним территорию. На этаже ничего не было, не считая нескольких столов, стульев и телефонных проводов; стоял душный запах опостылевшего рабочего места.

Был субботний вечер, и по улице внизу ходили толпы туристов и праздно шатающихся, направлявшиеся в дорогие бары и рестораны. Группа Фостера заняла позицию, они были готовы к действию. Вооруженный отряд быстрого реагирования затаился в дальнем углу офиса. Двое полицейских, переодетые бродягами, дежурили у обоих выходов из метро. Машина без номеров припаркована на Юксбридж-стрит, идущей параллельно Ноттинг-Хилл-Гейт, позади кинотеатров «Коронет» и «Гейт». Еще один автомобиль расположился с противоположной стороны от Ноттинг-Хилл-Гейт на Пембридж-Гарденс.

Рация Фостера затрещала. Он заметил какую-то суматоху на другом конце улицы. Около банка кричала женщина, вокруг нее стали собираться люди.

— Пошли! — крикнул Фостер и выбежал из комнаты. Он спустился по лестнице, за ним следовали Дженкинс и Дринкуотер. Они выскочили и побежали в сторону Ноттинг-Хилл-Гейт.

— Что здесь случилось? — крикнул Фостер в приемник.

Никакого ответа. Трое детективов перешли дорогу. Офицеры приблизились к собравшейся у банка толпе.

Несколько зевак смотрели на чернокожую женщину, которая истерично вопила:

— Они забрали мою сумку! Они украли мою сумку!

Друзья женщины пытались успокоить ее. Ни на кого из них, равно как и на собравшихся поглазеть на происшествие людей, не произвел впечатления тот факт, что простая кража сумки привлекла внимание половины полицейских западного Лондона. Офицер двигался в их сторону, держа одной рукой подростка, а другой — сумку женщины.

— Дайте мне его! — закричала женщина. — Я оторву этому засранцу голову!

Даже с расстояния в десять футов Фостер разглядел длинные ногти женщины. Без сомнения, ее угроза звучала убедительно. Паренек казался испуганным. Фостер оценил длину улицы. Ничего подозрительного.

— Все тихо? — спросил он по рации.

Ответ прозвучал утвердительно.

Фостер убрал рацию.

— Возвращаемся, — сказал он. Фостер тяжело дышал и был все еще на взводе.

Он даже не услышал, как звонил его телефон.

Найджел оставил попытки пообщаться с Фостером напрямую. Диспетчер, ответившая на его звонок, разговаривала с ним как с сумасшедшим. Он попытался убедить ее хотя бы оставить сообщение, но она продолжала выяснять, какой у него номер телефона и где он находится. Она почему-то решила, что он был свидетелем убийства, а не пытался предотвратить его. Когда разговор закончился, Найджел понял, что не может просто ждать того, что может случиться, и переживать, дойдет его сообщение до адресата или нет. Он должен быть там, на месте предполагаемого преступления.

Он выбежал из библиотеки в надежде поймать такси. На улице было тихо и темно, и шансы найти такси были невелики. Тогда Найджел направился к метро. Через пять минут прибыл поезд. Он поехал на юг, к Кингс-Кросс. Когда Найджел вышел, его первым порывом было поймать такси, но в субботний вечер ему бы долго пришлось ждать такси на север, он гораздо быстрее доберется до Лэдброк-гроув по линии Хаммерсмит и Сити.

В половине двенадцатого ночи Найджел оказался на Лэдброк-гроув. Пьяницы, гуляки, алкаши и психи толпились у входа в метро. В воздухе пахло жиром, перегаром и мочой. Люди отправлялись в клубы или выходили из метро и шагали к своим домам. На ближайшей автобусной остановке скопился народ. Стереосистема в автомобиле гремела глухими басами, молодые парочки смеялись и спорили. Обычно Найджел старался избегать подобных мест в такое время. Но теперь его это не волновало: он постоял несколько секунд, раздумывая, в какую сторону идти. Не считая патрульной машины, припаркованной на улице в ста ярдах от него, он не заметил никаких признаков полиции.

Он двинулся к роще, под железнодорожным мостом. Наверху на станцию пришел поезд. Найджел остановился и огляделся. Ничего подозрительного. Он снова зашагал, сам не зная куда.

А потом он услышал крик.

Пронзительный, отчаянный вопль в ночи. Сначала Найджел решил, что произошла пьяная драка, но крик повторился. Никто вокруг не обратил на это внимание, очевидно, в подобных местах это было в порядке вещей. Найджел почувствовал, как у него заколотилось сердце.

Крики доносились справа, позади станции. Там, за баром, тянулась небольшая улочка. Он поспешил туда. Улица стала постепенно расширяться. Над ним нависал ужасающий бетонный Уэстуэй; шум машин создавал непрерывный звуковой фон. Найджел ускорил шаг и перешел на легкий бег. В пятидесяти ярдах от себя он заметил молодую женщину. Она кричала, широко расставив руки и наклоняясь вперед, чтобы голос звучал сильнее. Перед ней на дороге по диагонали стояла припаркованная машина, водительская дверца была открыта, фары горели. Судя по облаку выхлопных газов, двигатель работал. Найджел бросился к женщине.

Она, казалось, не заметила его и продолжала кричать. Когда он приблизился к ней, она замолчала. Найджел поднял руки, показывая, что все в порядке, чтобы женщина не паниковала. Он огляделся, но не понял, почему она кричала. С воплей женщина перешла на шепот. Левой рукой она зажимала рот, а правой указывала на приоткрытую дверь гаража. Дверь была освещена, но дверной проем зиял чернотой. Найджел шагнул туда. Он заметил лишь белую надпись граффити на двери: «Челски — придурок…»

На улице было пустынно. Найджел облизнул обветрившиеся губы и нагнулся, чтобы посмотреть, что находилось за дверью. Там было очень темно. Женщина перестала кричать и начала голосить.

Найджел приблизился к двери. Он достал из кармана платок и через него взялся за ручку. Он стал аккуратно открывать дверь — дюйм за дюймом, так, чтобы фары автомобиля и огни с Уэстуэя могли осветить внутреннюю часть гаража. На него пахнуло едкой смесью бензина и скипидара. Когда света стало больше, он различил очертания тела. Это была молодая женщина. Найджел отпустил дверь и подождал, убеждаясь, что она не сорвется с петель. Потом он зашел внутрь.

При ближайшем рассмотрении он увидел, что женщина блондинка, в джинсах и цветастой рубашке, которая была разорвана, обнажая окровавленные изуродованные груди. Кровь уже застыла и стала студенистой. Она лежала на спине с раскинутыми в стороны руками. Найджел посмотрел на ее лицо. Чистое, нетронутое. Но на месте глаз зияли две черные дыры с запекшейся вокруг них кровью, обрамлявшей пустые впалые глазницы, зловещие, темные и, казалось, все еще способные видеть.

Найджел знал, что эта картина останется с ним до конца дней, она будет появляться перед ним, как ужасная заставка, всякий раз, едва он закроет глаза. Он отступил и медленно прислонился к двери гаража, будто пытаясь защитить то, что осталось от достоинства молодой женщины.

Два или три человека появились на дороге. Один пытался успокоить женщину. Другой звонил по мобильному телефону.

— С тобой все нормально? — крикнул Найджелу чернокожий парень.

Через несколько секунд вокруг собралась толпа.

Найджел кивнул. Он медленно сел на землю перед дверью в гараж, преграждая путь к нему.

Вдали он услышал вой полицейской сирены.

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

Монотонное стрекотание полицейского вертолета эхом разносилось в ночной тишине, свет от его прожектора скользил и метался по прилегающим улицам. Они опоздали, и Фостер это прекрасно понимал. Убийца скрылся, бросил свою страшную ношу и растворился в большом безликом городе. Все это время Фостер и его отряд ждали у другой станции метро. Это волновало его больше всего, преступник по-прежнему оставался на свободе. Фостер знал, что независимо от того, мог он предотвратить убийство или нет, его начальству новость не понравится. Особенно, если в дело вмешаются стервятники-журналисты. Следствие по делу о гибели его отца подорвало репутацию Фостера, которую он так старательно создавал за долгие годы работы детективом; у него осталось мало союзников. Если вообще остались.

Фостер стоял посередине Мелтон-роуд. Он уже сбился со счета, сколько ночей приходилось ему проводить на этих богом забытых улицах в короткие предрассветные часы, в ярком свете прожектора над трупом какого-нибудь несчастного неудачника. Когда наблюдаешь, как твой отец сводит счеты с жизнью, чтобы спастись от грядущей агонии, смерть незнакомцев уже не причиняет тебе таких страданий. И все же гибель женщины стала для Фостера шоком. Они знали о предстоящем убийстве за несколько часов до того, как преступник собирался нанести удар, и все-таки опоздали.

Фостер посмотрел на женщину. Глаза вырезаны, а грудь растерзана. Карлайл обследовал тело. Заметив детектива, он поднял голову, и они поприветствовали друг друга. Их напряженные лица передавали всю мрачность ситуации. Никто не сказал ни слова. Фостер осмотрел гараж, пока Карлайл заканчивал работу. Ничего необычного он не нашел.

— Я думаю, ей было около тридцати или тридцать с небольшим. Время смерти примерно пять или шесть часов вечера, — произнес патологоанатом.

Фостер кивнул. Это было ответом на один из главных для него вопросов.

— Причины?

— Еще пока рано говорить. Предположительно, причиной стала одна из ран на груди, но я должен осмотреть ее более тщательно.

— А глаза?

— Их могли удалить и до смерти. Но я надеюсь, это случилось после убийства. Глаза вырезали аккуратно, с большой осторожностью, а не просто вырвали, а это значит, что она была без сознания. Зрительный нерв уцелел, но поврежден.

«Око за око», — вздохнул Фостер. Дарбишир лишился рук. Вероятно, эти надругательства над трупами являлись символичными, а не ритуальными. Например, женщина что-нибудь видела или руки Дарбишира сделали нечто такое, их и отрезали? А почему тогда тело бродяги осталось нетронутым?

— А как насчет ран на груди?

— Похоже, преступник пытался вскрыть грудную клетку. У женщины были силиконовые имплантаты. Они взорвались, отсюда такое месиво. Когда мы произведем вскрытие, я достану все, что осталось. Посмотрим, может, мы сумеем узнать серийный номер. Иных способов установить ее личность у нас нет. Если не считать необычной татуировки на лопатке.

Фостер нагнулся. Карлайл осторожно перевернул женщину, чтобы он мог видеть ее правое плечо. Там был изображен какой-то символ, что-то восточное. Фостер сделал набросок в своем блокноте.

— Знаешь, что это обозначает? — спросил Карлайл.

— Нет. Но я почти уверен, это что-то японское. Я был в Японии несколько лет назад. Удивительное место. Это единственная отметина, которую вы нашли?

— Да. Не считая ран на груди, разумеется.

Фостер посмотрел на кровавое месиво, бывшее когда-то грудью женщины. Разобрать послание было невозможно. Придется дождаться, пока ее очистят. И все же состояние груди и тяжесть нанесенных ран свидетельствовали о чем угодно, только не об аккуратности преступника. Они были нанесены с яростью.

В отличие от вырезанных глаз.

Фостер начал понимать, как действовал убийца. Сначала он каким-то способом обездвиживал жертвы. Потом, как в случае с Дарбиширом и женщиной, удалял у них части тела, прежде чем вырезать послание. Неизвестно, находились ли жертвы в этот момент под влиянием успокоительного средства, но что-то еще сковывало их движения. Затем он убивал их ударом в сердце. В данном случае ему что-то помешало или расстроило, отсюда и весь этот кровавый ужас.

— Наверное, он начал вырезать послание, но был потрясен, когда взорвался имплантат, — проговорил Фостер. — Вскоре он разозлился. — Он сделал паузу. — Что поделаешь, мы все предпочитаем натуральные груди, — мрачно добавил Фостер.

По лицу Карлайла скользнула усмешка. Они вышли из гаража, Карлайл снял перчатки.

— Вам удалось взглянуть на безымянного бездомного в морге? — спросил Фостер.

— Нет пока. Но именно этим я сейчас и собираюсь заняться. Меня ждет веселое воскресенье.

— Нас всех.

Было почти три часа ночи. Около оградительной ленты, натянутой вдоль дороги, Фостер заметил нескольких зевак. Энди Дринкуотер стоял неподалеку и беседовал с полицейским. Фостер сообщил Дринкуотеру результаты предварительного обследования, проведенного Карлайлом.

— Значит, если она умерла во время вечернего чая, он привез сюда труп вечером. Вчера вечером, — проговорил Дринкуотер, глядя на часы.

— Похоже на то.

— И если бы мы оказались на нужной станции, тогда мы поймали бы его.

— Он рассчитывал на то, что мы ошибемся. И оказался прав. Как там Барнс?

— Он в Ноттинг-Хилл-Гейт с Дженкинс. Она понимает, что он пережил. Для него это стало потрясением.

— Есть еще свидетели?

— Женщина, нашедшая труп. Она вернулась с вечеринки в половине двенадцатого ночи. Мы проверили, все подтвердилось. Дверь в гараж была открыта. Женщина подумала, что забыла запереть ее. Открыла и… она лежала там.

— Замок взломали, не так ли?

— Да. Но он был совсем старым. Так что взломать его не составило особого труда.

— Гараж принадлежит ей или она его арендует?

— Арендует. У какого-то парня из Актона. Мы этим занимаемся, уже выяснили его фамилию.

— Чего не скажешь о нашей жертве. Найдите мне кого-нибудь, кто говорит, а еще лучше читает по-японски. Мне плевать, даже если это будет повар из суши-бара. Главное, привезите его побыстрее.

Не прошло и часа, как переводчица — молодая сотрудница полиции, все еще моргая спросонья, стояла рядом с Дринкуотером около оградительной ленты и ждала Фостера. Японка с нежным голосом, и она говорила на безупречном английском.

— Спасибо, что приехали так быстро, — произнес Фостер с натянутой улыбкой.

Ее рукопожатие было мягким и слабым. Дама тоже попыталась улыбнуться, но не смогла, поскольку была напугана. Она привыкла присутствовать на допросах, объяснять обвиняемым правила полицейского делопроизводства. Здесь же переводчица оказалась на месте преступления.

— Как вас зовут?

— Акико, — прошептала она.

Фостер объяснил, что им нужно:

— Я хочу, чтобы вы посмотрели на ее плечо. Вероятно, вам удастся расшифровать татуировку. Должен вас предупредить, тело в плохом состоянии. И я очень сожалею, что заставляю вас делать это, Акико.

Он подвел ее к гаражу. Фостер встал позади Акико, когда она приблизилась к телу, вытянул руку у нее за спиной на случай, если дама упадет в обморок. Фостер распорядился, чтобы жертву перевернули на бок и накрыли одеялом.

— Присядьте, — проговорил Фостер.

Несмотря на ее волнение, Фостер чувствовал, что Акико была гораздо решительнее, чем он предполагал, глядя на ее хрупкую фигурку. Они оба присели, и Фостер откинул край одеяла, обнажив плечо и несколько прядей светлых волос. Указал на татуировку.

— Это означает «свет и сияние», — тихо промолвила переводчица.

— Вы уверены?

Она кивнула.

— В этом заключен какой-то особый смысл?

Она задумалась, а потом покачала головой. Фостер опустил одеяло и встал.

— Спасибо за помощь. Простите, что мы подвергли вас такому испытанию.

— Все в порядке, — сказала она, собираясь идти, но вдруг повернулась к Фостеру: — Сейчас очень модны татуировки в виде японских иероглифов, которые переводят значение вашего имени. Знаменитости делают подобные.

Даже после долгих лет службы в полиции западного Лондона, где родители давали своим детям имена вроде Алфалфы или Меззанины, Фостер никогда не встречал людей, которых звали «Свет и сияние».

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

Утреннее солнце едва светило, и лишь слабые лучи проникали в окна гостиной Найджела в его квартире на Шепердс-Баш. Но даже ослепительное солнце едва ли смогло бы осветить эту комнату, заставленную мебелью и заваленную книгами, лежавшими повсюду. Кисловатый запах старых книг наполнял воздух; у Найджела почти не было книг, которые не прошли бы через руки многочисленных владельцев и не пожелтели, чьи обложки и корешки не порвались и потерлись. Книги были сложены в высокие, готовые в любой момент обрушиться кипы на полу; ими был завален компьютерный стол и забиты два высоких книжных шкафа, поднимавшихся до самого потолка. Названия многих книг просто невозможно было прочитать, поскольку их корешки закрывали бесчисленные сувениры, безделушки и фотографии. Найджел никогда не расставлял книги в определенном порядке, поэтому теперь ползал на коленях, пытаясь найти справочник имен.

— Во всяком случае, вы не из тех, кто расставляет книги или диски по алфавиту.

Найджел услышал замечание Хизер, но не ответил, поскольку был очень увлечен поиском нужной ему книги. Он искал «Свет и сияние». Найджелу казалось, что это Элеонора, имя греческого происхождения с похожим значением. Он сказал об этом Фостеру. Но когда сержант Дженкинс отвезла его домой с пожеланиями Фостера хорошенько отдохнуть, Найджел все-таки решил проверить свою догадку.

— Это ваши предки? — поинтересовалась Хизер. Она держала в руках фотографию с каминной полки.

Это был семейный портрет. Суровый отец стоял сзади, гордо ощетинив бороду. Его левая рука лежала на локте сидевшей перед ним жены. Волосы женщины собраны на затылке, а глаза такие светлые, что она напоминала призрака. Перед ней стоял серьезный мальчик в застегнутом на все пуговицы сюртуке, с обручем в руке. Две девочки сидели, старшая — точная копия своей матери — держала в руках цветы, младшая с грустью смотрела в камеру, ее пестрая, в оборках блузка контрастировала с торжественной атмосферой черно-белой фотографии. Все, кроме отца, выглядели так, словно только что услышали какую-то плохую новость. Найджел очень любил эту фотографию.

— Нет, — ответил он.

— Тогда кто же это?

— Семья Ривз.

— Кто они?

— Неизвестно.

— Откуда же вы знаете их фамилию?

— Она написана карандашом на обороте. Снимок сделан в 1885 году.

— А как она у вас оказалась?

— Она мне понравилась. Эти люди серьезно относились к своим семейным портретам.

— Да, тогда они не говорили «сыр».

— Большинство пытались показать, какие они серьезные, надежные и честные. А это невозможно сделать, если улыбаешься. — Найджел забрал у нее фотографию. — Мне интересно, что с ними со всеми стало. Особенно с младшей девочкой, у нее грустное лицо. Ей три или четыре года, а выглядит так, будто уже боится жизни. Да… иной мир.

— Вы, наверное, мало о них знаете, если не можете проследить их историю?

— Неизвестно, где они жили, иначе я бы попробовал. Без этих сведений бессмысленно начинать поиски.

Найджел поставил снимок на место, заметив толстый слой пыли, лежавший повсюду в его квартире.

— А как она к вам попала? — спросила Дженкинс.

— Выпала из книги, которую я купил. Я вставил ее в рамку.

— А это? — Хизер взяла фотографию футбольной команды. Все мужчины носили усы; их полосатые футболки шерстяные и тяжелые, а шорты доходили до колен. Вратарь, стоявший в первом ряду, был невероятно полным и так крепко держал мяч, точно тот только что вылетел из пушки.

— Это «Шеффилд юнайтед» в 1905 году, — сказал Найджел.

— Вы за них болеете?

— Нет, ненавижу футбол. Мне просто понравилось, что вратарь толстый. Его звали Толстяк Фаулкс. Вы можете представить, чтобы в современном футболе был такой вратарь?

— Ему бы пришлось потрудиться, чтобы протиснуться в раздевалку.

Хизер продолжала рассматривать его квартиру, пока он искал книгу.

Найджел радовался, что ему есть чем заняться. Это помогало отвлечься от психологической травмы, полученной прошлой ночью. Он понимал, что со временем усталость возьмет свое, но в тот момент адреналин и шок обострили его чувства.

— Я заварю чай, — произнесла Хизер. Она махнула рукой в сторону кухни, примыкавшей к гостиной.

— Извините за беспорядок, — проговорил Найджел, пытаясь вспомнить, когда в последний раз там убирался.

— Я — детектив по расследованию убийств, — улыбнулась Хизер, выглядывая за дверь. — Я привыкла бывать на местах побоища. — Она подмигнула ему и скрылась из виду.

Найджел улыбнулся:

— Чайник на полке. Только, боюсь, он не электрический. Чай в металлической банке рядом с плитой. Заварной чайник тоже где-то. И я не помню, куда положил ситечко.

Хизер высунула голову из-за двери:

— А где чехол для чайника?

— У меня его нет.

— Я пошутила.

— А…

— Я плохо завариваю листовой чай, — призналась она.

— Я думал, вы с севера.

— Может, это странно звучит, но на севере тоже есть чайные пакетики. И электричество.

Найджел улыбнулся, сообразив, что его опять дразнят. Ему это даже понравилось. Хизер вернулась в кухню.

— Коробка с чаем где-то в буфете! — крикнул он.

— Добро пожаловать в двадцать первый век!

Найджел вернулся к своим поискам. Наконец он нашел нужную книгу. Она затаилась в нише под трехтомником об административном делении земель. Найджел давно хотел почитать ее, но всякий раз, едва он брал эту книгу в руки, она теряла для него привлекательность.

Это была одна из самых новых книг в его библиотеке, справочник имен. Он нашел имя Элеонора и осознал, что его подозрения подтвердились. Найджел выписал все сокращения от этого имени — Элли, Нелл, Нелла, Нелли, а также варианты произношения, чтобы передать их Фостеру.

Хизер появилась с двумя чашками чаю.

— А вы не хотите нарисовать генеалогическое древо содержимого вашей мойки? — весело воскликнула она. — В ней хранятся такие древности!

Она прекратила поиски свободного места, куда можно было бы поставить чашки. Найджел смахнул на пол стопку книг и журналов со стола, стоявшего посередине комнаты. Хизер села на диван и отхлебнула обжигающий чай.

— Я выписал варианты имени Элеонора, — произнес Найджел. — Я был прав, оно означает «Свет и сияние».

Хизер взяла у него листок бумаги, посмотрела на него и убрала в карман куртки.

— Я позвоню ему, — сказала она, вздыхая. — Ох, я так устала. А вы?

Найджел молчал. Он был взбудоражен, издерган, у него возникло ощущение, что необходимо чем-нибудь занять себя, выполнить какое-нибудь задание. Найджел встал, держа в руках чашку, словно не мог больше сидеть.

— Я нормально.

— Точно? У нас есть специалисты, вы можете поговорить с ними о том, что случилось. Хорошие люди. Я сама пользовалась их услугами.

— Переживу! — бросил он и сразу пожалел, что выбрал именно это слово.

Хизер кивнула и сделала еще глоток чая. Подробности прошлой ночи мелькали как в тумане, точно прошли годы, а не часы с тех пор, но один эпизод постоянно крутился у Найджела в голове. Он решил рассказать о нем.

— В библиотеке, пока я ждал заказа, я поискал в Интернете детектива Фостера.

— Зачем?

Он пожал плечами. Найджел часто собирал информацию в Сети или в архивах на людей, с которыми встречался.

— Нужно было чем-то заняться. И я не знаю другого человека, чья фамилия могла бы фигурировать в национальных газетах за последние десять лет.

— Вы нашли про его отца?

— Вам известно об этом?

— Да. Я тогда еще не работала с ним, но слышала о трагедии. Его не осудили, и он вернулся к работе.

Найджела ее слова не убедили, но он не видел смысла проявлять любопытство.

— Фостер не делает из этого секрета: он знал, что отец собирался покончить с собой, и не пытался остановить его. Отец хотел умереть. Фостер позволил ему. Некоторые считают, что именно так и должен поступить любящий сын, для других это равносильно помощи в самоубийстве. Кое-кто наверху разделял первую точку зрения. Я думаю, они правы.

Хизер глотнула чаю и посмотрела на Найджела, нахмурив брови.

— А если я попробую порыться в вашем прошлом, что я обнаружу там, Найджел? — промолвила она, откинувшись на спинку дивана.

— Ничего особенного, — пробормотал он.

— Что ж, у вас была работа в университете, а потом ни с того ни с сего вы вдруг возвращаетесь к прежнему занятию генеалогией. Любопытно.

Ему не хотелось распространяться на данную тему. Однако он чувствовал, что после того как Хизер рассказала ему о Фостере, он уже не сможет ее обойти молчанием. Но насколько он может быть откровенным?

— Я встретил кое-кого. У нас не получилось.

— Так сильно «не получилось», что вы оставили работу?

— Просто в какой-то момент прошлое показалось мне более привлекательным, чем настоящее.

Хизер посмотрела на забитые книгами полки, на старые сундуки и ящики на полу, на пожелтевшие фотографии и старинные часы, не показывающие точное время.

— Похоже, так было всегда, — заключила она.

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

Фостер вернулся в морг. «Скоро мне придется ставить здесь для себя кровать», — подумал он. Визит в туалет и быстрый взгляд в зеркало доказали, что его внешний вид прекрасно подходил к данному месту: кожа стала серой, как пепел, под глазами залегли черные круги.

Когда он приехал, Карлайл заканчивал вскрытие бродяги.

— Какие-нибудь новости? — спросил он.

— Он точно умер не от повешения, — заявил Карлайл, указывая на шею трупа. — Позвоночник не сломан. Когда пьяный бездомный совершает самоубийство, мало шансов, что его трупом станет заниматься эксперт. На шее нет отметин от веревки, отсюда можно сделать вывод, что петлю ему накинули после смерти, также отсутствуют синяки. Никаких признаков поражения капилляров в сердце, легких, глазах или иных органах, что характерно при удушье. Единственные видимые повреждения на теле — пролежни на ягодицах и лопатках. Это свидетельствует о том, что он провел долгое время на спине.

— Пролежни от болезни?

— Да.

Фостер знал, что если люди, которые привыкли спать на земле, заболевают и становятся малоподвижными, у них часто появляются пролежни. Асфальт, картонные коробки могут повредить тело. Хотя этот мужчина не был похож на того, кто задержался на пороге смерти.

— Что же его убило?

— Он умер от остановки сердца.

— Ты уверен?

— Почти. А вот что ее вызвало, пока трудно определить. Все внутренние органы в хорошем состоянии, включая сердце. Создается впечатление, что оно внезапно остановилось. Мы послали несколько образцов токсикологам. Надеюсь, они сумеют нам помочь.

Фостер посмотрел на труп, на ухоженные руки и ноги, на чистую кожу.

— Тебе не кажется странным, что бездомный в такой прекрасной форме? Сердце не увеличено, цирроза печени нет, да и кровь не густая, как овсянка. Что он пил на улице? Отвар из проростков пшеницы?

Лицо Карлайла вытянулось.

— Я могу делать вывод лишь на основании того, что знаю: его тело в хорошем состоянии, такое может быть только у здорового мужчины в возрасте около сорока пяти лет. Следов наркотиков не обнаружено, однако на руке есть отметины. Конечно, он мог быть диабетиком… — Он приблизился к трупу и взял его за руку. — Послание нацарапано меньшим по размеру инструментом, чем тот, что использовался в случае с Дарбиширом.

— Вроде складного ножа?

— Да.

— Значит, на трупе есть послание, но нет ран, нанесенных ножом, и он не обезображен.

Карлайл покачал головой:

— Я тщательно осмотрел тело. Все на месте: каждый ноготь, каждая ресница, каждый зуб.

«Но зачем нужно было имитировать самоубийство? — удивился Фостер. — Нет смысла скрывать труп, когда ты вырезаешь на нем послание. Что-то здесь не так…»

Карлайл снял перчатки с коротким шлепком.

— Я хочу выпить чашку кофе, — заявил он. — Мне надо осмотреть еще одно тело. Не желаешь присоединиться?

— Если выпить кофе, то с удовольствием, а к осмотру трупа — спасибо, нет. По крайней мере пока ты не закончишь.

Мужчины повернулись и вышли из комнаты. Фостер остановился.

— Ты закончил с этим парнем?

— Не думаю, что смогу многое выяснить. По крайней мере пока мы не получим результаты токсикологической экспертизы.

— Хорошо. Если не возражаешь, я распоряжусь, чтобы его немного почистили.

Карлайл возмутился.

— Но мы его хорошо помыли! — обиженно воскликнул он.

Фостер покачал головой:

— Нет, я имел в виду иное.

Бальзамировшица работала очень аккуратно и осторожно. Это была женщина с круглым веселым лицом, которое, казалось, совсем не подходило ее профессии.

— Иногда мне нравится разговаривать с ними за работой, — предупредила она Фостера.

— Пожалуйста, — ответил он. — Не уверен, что у вас получится увлекательная беседа.

Она дотронулась до спутанных грязных волос мужчины.

— Не возражаешь, если я немного приведу тебя в порядок? — певуче произнесла женщина.

Она принесла шланг для мытья операционных столов. Закрыв лицо мертвеца рукой, аккуратно намочила его волосы, осторожно поливая их водой. Затем нанесла шампунь, втерла его в кожу круговыми движениями пальцев и стала смывать водой из шланга. Женщина достала из сумки расческу и привела в порядок волосы, распутав их уверенными движениями. Парикмахерскими ножницами подровняла их.

— Мне редко приходится просто стричь и брить кого-нибудь, — сказала бальзамировщица, не глядя на Фостера. — Обычно я делаю это в последнюю очередь, когда заканчиваю основную работу. Конечно, если в этом есть необходимость.

— Извините, — проговорил он.

— Ничего. Раньше я часто выполняла подобную работу, когда хоронили в открытых гробах или в гробах с окошечком и умершие должны были выглядеть как можно лучше. Теперь так делают все реже и реже. Люди не хотят видеть своих покойных родных или друзей. Они стараются отгородиться от смерти.

Фостер вдруг вспомнил, как он стоял над телом отца. По долгу службы он видел много мертвых тел, сотни, но даже это не приготовило его к зрелищу безжизненного человека, которого он любил и кем восхищался.

— Кто он? — спросила бальзамировщица, отходя в сторону, чтобы полюбоваться промежуточным этапом своей работы.

— Неизвестно, — вздохнул Фостер, возвращаясь к действительности. — Поэтому я и попросил вас прийти и привести его в порядок. Мы надеемся, это поможет.

Через пять минут волосы были аккуратно подстрижены. Женщина достала мыло для бритья и кисточку. Полила бороду горячей водой и намылила. Несколькими легкими движениями бритвы начала сбривать бороду.

— Почему вы не используете электрическую бритву? — поинтересовался Фостер, поражаясь, как нежно женщина держала подбородок мужчины, пока брила его. В ее поведении не было ни капли цинизма, с каким обычно обращаются с мертвыми.

— Я привыкла брить чисто. Теперь он ваш.

Фостер остановился у ног мужчины. Он посмотрел на его лицо. Твердый подбородок, рельефные скулы, щеки не ввалились. Он видел перед собой лицо темноволосого мужчины сорока лет. Состояние, в котором находились его руки, ноги, зубы — пожелтевшие, но хорошо сохранившиеся, — форма лица, свидетельствовало о том, что человек заботился о себе, прежде чем его постигла нужда. Фостер предположил, что он был из числа «белых воротничков» и до недавних пор жил обеспеченно.

В диспетчерской Фостер прикрепил две фотографии бродяги: одну с небритым лицом, другую — сделанную после того, как его привели в порядок, и один снимок неопознанной женщины. В комнате было тихо. Следственная группа все еще прочесывала улицы, прилегавшие к месту преступления. Утро не принесло ничего нового: никаких свидетелей, хотя Дринкуотер отыскал владельца гаража, и Фостер ждал результатов его допроса.

Налив себе кофе, Фостер шагнул к своему столу и сел за компьютер. Он вошел в базу данных пропавших без вести. Около его клавиатуры лежала свежая фотография побритого мертвеца. Фостер прищурился, пытаясь понять, что он может сказать об убитом: мужчина, возраст — между сорока и пятьюдесятью, черные волосы с проседью, рост — пять футов десять дюймов, карие глаза, среднее телосложение. Среди особых приметой указал родимое пятно на спине, эта деталь очень помогла, потому что в противном случае компьютер выдал бы тысячи результатов поиска.

Но он получил только пятнадцать совпадений.

Фостер запросил их. Все анкеты, кроме одной, сопровождались фотографиями. Фостер загружал каждое изображение, увеличивал, прикладывал к нему фото бродяги и внимательно сравнивал. Большинство людей были не похожи на него, но двое нуждались в более тщательном осмотре.

А потом он увидел его. Грэма Эллиса. Фотография с паспорта. Сходство между двумя мужчинами поражало. Тот же овал лица, те же тонкие губы…

В дверь постучали, это была сержант Дженкинс. Она молча кивнула.

— Как там Барнс? — спросил Фостер.

Она пожала плечами.

— Притворяется, будто у него все в порядке. Ему нужно время, чтобы прийти в себя. Я предложила ему проконсультироваться… — Она запнулась, заметив, что Фостер не слушает ее.

— Посмотрите, — произнес он, поворачивая к ней монитор.

Хизер приблизилась и склонилась над столом.

— А теперь посмотрите на это. — Фостер показал ей фотографию неопознанного трупа.

Хизер взглянула сначала на одну, а потом на другую фотографию и выпрямилась.

— Они совершенно одинаковые. Кто этот человек?

— Мертвец — тот самый бродяга, которого мы обнаружили повешенным на детской площадке в парке Эвондейл.

— Он хорошо побрился.

— Он не был бомжем. А если и был, то недолгое время.

Хизер снова взглянула на монитор.

— Если это тот самый человек, то два месяца назад он работал в адвокатской конторе в Алтринчеме.

Фостер продолжал смотреть на экран.

— Я только не могу понять, почему его повесили. Вскрытие показало, что он был мертв уже пятнадцать часов, прежде чем его нашли, значит, его убили за несколько часов до того, как вздернули. Но зачем?

— Чтобы смерть выглядела как самоубийство.

— Но как это соотносится с тем, что мы знаем о преступнике? Он вырезает послания на телах жертв, чтобы мы могли прочитать их. Почему же он пытается скрыть убийство?

— Это была его первая жертва. Вероятно, он хотел сбить нас со следа, и ему это удалось.

Хизер точно обрисовала ситуацию, даже не стараясь оправдывать себя и своих товарищей, хотя Фостер не стал бы ее винить, если бы она попыталась сделать это. И все же он с ней не согласился:

— Нет, он ничего не пытался скрыть. Напротив, в повешении тоже скрывался особый смысл.

— А от чего он умер?

— Сердечный приступ. Причина неизвестна. Возможно, отравление.

Фостер напомнил себе, что необходимо получить наконец данные токсикологической экспертизы по Дарбиширу. У них было достаточно времени, пора устроить им разнос и заставить работать.

— Нам удалось установить личность вчерашней убитой? — спросила Хизер.

Фостер покачал головой:

— Карлайл сейчас проводит вскрытие. Здесь очень много заявлений о пропавших людях. Начните с самых последних. Позвоните Хану, пусть возвращается и поможет вам.

Вскоре после того как Хизер ушла, зазвонил телефон. Это был Дринкуотер, он звонил из Актона. Как они и предполагали, от владельца гаража оказалось мало толка. И у него твердое алиби.

— Составьте список всех, кто брал гараж в аренду, — велел Фостер.

Они все еще пытались найти какую-то зацепку. Что-то должно выплыть, поэтому они не опускали рук.

Фостер опять обратился к информации о пропавшем юристе.

«Мы обеспокоены исчезновением Грэма Эллиса. Последний раз его видели 25 января, он сидел в пабе, неподалеку от своего дома в Алтринчеме, Чешир».

Фирма, где Грэм Эллис работал, называлась «Никлин Эллис и компания». Фостер позвонил в справочную, и его соединили с офисом. Был воскресный день, но он решил, что все равно стоит попробовать.

Сработал автоответчик. Как Фостер и предполагал, офис был закрыт. Впрочем, он надеялся, что у них имелся номер для экстренных звонков. Фостер набрал его.

— Тони Пенберти, — раздался энергичный молодой голос.

— Алло, извините, что беспокою вас в воскресенье.

— Не волнуйтесь, — ответил Пенберти с легким австралийским акцентом. — Чем могу помочь?

— Я бы хотел переговорить со своим поверенным Грэмом Эллисом.

— Его сейчас нет на работе, сэр. Но я уверен, что смогу вам помочь. В чем ваша проблема, мистер…

— Фостер. Дело деликатное. Боюсь вас обидеть, но мне необходимо побеседовать лично с Грэмом. Может, мне перезвонить завтра?

На другом конце провода повисла пауза.

— Послушайте, мистер Фостер, есть одна проблема. Видите ли, Грэм Эллис пропал без вести.

— Господи! Когда? — Фостер поморщился, у него были плохие актерские способности.

— Чуть больше двух месяцев назад. Для нас это стало настоящим шоком.

— Я вас понимаю. Он просто исчез?

— Грэм Эллис выпивал в пабе, через дорогу от нашей работы с кем-то из сотрудников. Потом он ушел домой. И больше мы его не видели.

— В прошлом мы были друзьями. Но затем потеряли связь. Никто ничего не слышал?

— Ничего.

— Надеюсь, все будет хорошо, — добавил Фостер, вспомнив, что должен изображать обеспокоенного приятеля, а не детектива.

— Да, — произнес австралиец.

— У вас не слишком уверенный голос.

Его собеседник замолчал. Фостер раздумывал над тем, сколько времени ему ждать. Австралиец показался ему разговорчивым человеком, и, насколько он знал юристов, у них не возникало аллергии на собственный голос.

— Понимаете, ходят слухи, будто он свел счеты с жизнью.

— Он не производил впечатления человека, способного на самоубийство, — заметил Фостер, пытаясь вообразить себе, как вообще должен выглядеть «человек, способный на самоубийство». Впрочем, не важно. Беседа продолжилась. Это гораздо лучше, чем ждать, пока какой-нибудь полицейский принесет ему рапорт, чтобы потом убрать его в нижний ящик стола.

— Да.

Фостер уловил напряжение в голосе юриста и решил сменить тактику:

— Я хотел бы послать открытку его жене со словами поддержки. У вас есть ее адрес?

— Он развелся.

— Неужели?

— В прошлом году. Очень неприятная история.

Фостер сделал пометку в блокноте.

— Бедняга, — пробормотал он.

— Грэм Эллис переживал не лучшие времена, — заметил австралиец.

— Да, он всегда любил выпить.

— И по-прежнему налегал на спиртное. Особенно в последний год. Мы думаем, после того как он ушел от нас, он отправился в какой-нибудь местный бар, догнался там, а потом решил, что с него хватит, и двинулся к метро.

Фостер знал, что если человек, который сейчас лежит внизу, был Грэмом Эллисом, то какие бы проблемы он ни нашел на дне бутылки тем вечером, уйдя из паба, он собирался все-таки вернуться домой, в свою постель. Но так и не добрался туда. Важно как можно скорее установить личность убитого.

Он закончил разговор и решил позвонить в полицию Уэст-Мидленда. Но едва он начал набирать номер, как телефон зазвонил. Это был дежурный сержант из полицейского участка Ноттинг-Хилл. К ним пришел человек и заявил, что знает кое-что об убийстве. Он хотел поговорить с самым главным из них. «Этот парень принес с собой какой-то сверток, сэр», — тихо сказал сержант.

Когда Фостер и сержант Дженкинс прибыли в Ноттинг-Хилл, мужчина сидел в комнате для допросов, обхватив ладонями чашку с чаем. Он был в простой, но стильной одежде: темно-синем джемпере, надетом поверх рубашки с расстегнутым воротом; густые черные волосы небрежно спадали на лоб прядями. Лицо грубое, но кожа на удивление чистая, и это затрудняло определение возраста. Светло-голубые глаза мужчины показались Фостеру знакомыми.

На столе стояла коробка из-под обуви.

— Простите, что задерживаю вас, — произнес Фостер.

Мужчина кивнул и слегка улыбнулся. У него был отсутствующий взгляд и бледное лицо. Похоже, он не в себе.

— Саймон Перри, — медленно проговорил он.

Имя тоже показалось Фостеру смутно знакомым, но он не сводил глаз с коробки на столе.

— Что там, сэр? — спросил Фостер.

Понадобилось время, прежде чем сказанные им слова преодолели стену шока и недоумения, которая, видимо, окружала Саймона Перри. Наконец он бесстрастно ответил:

— Глаза моей сестры.

— Вы — единственный, кто держал их в руках?

— Насколько мне известно, да.

— Нам нужны отпечатки ваших пальцев. Чтобы определить, которые из них принадлежат вам.

— Конечно.

Фостер надел латексные перчатки и поднял крышку.

Дно коробки было выложено ватой. Там лежали два глаза. Фостер удивился, какими они оказались большими: белки размером с мячик для гольфа, из-под них торчали обрывки глазного нерва. Он сообразил, какая значительная часть глаза остается скрытой. Глаза выглядели совершенно нетронутыми, значит, их вынимали осторожно. Они были почти лишены цвета — лишь светло-голубой оттенок радужной оболочки. Вероятно, пигмент исчез после извлечения.

Фостер закрыл коробку.

— С чего вы взяли, что это глаза вашей сестры?

— Из-за цвета.

— Если честно, то мне они показались бесцветными…

— Она была альбиносом.

— Она — альбинос?

Перри сидел, уставившись в одну точку, словно не слышал его вопроса.

В разговор вмешалась Хизер:

— В чем это проявлялось?

— Светлая кожа, светлые волосы, но, главное, ее глаза. Они были очень светлыми. Она была первым альбиносом в нашем роду. Рецессивный ген Демми являлся показателем вырождения.

— Демми?

— Сокращенно от Демсон [4].

— Это ее имя?

— Нет. Ее звали Неллой. Демсон — прозвище, ее старшую сестру звали Плам [5], а ее настоящее имя — Виктория. Семейная шутка.

«Тонкий английский юмор высшего света», — решил Фостер. Нелла — одно из имен, которые перечислил ему Барнс.

— Вам было известно о каких-нибудь татуировках у сестры? — спросил он.

И снова последовала пауза, пока Перри понял суть обращенного к нему вопроса.

— Не помню. У меня не было возможности изучить ее так близко. Но я не удивлюсь, если она делала себе татуировки.

— Простите, что задаю вам столь нескромный вопрос, мистер Перри, но у вашей сестры были грудные имплантаты?

Перри уставился на него, и Фостер догадался, что он просто пытается подобрать слова.

— Да. Ее необычная внешность обращала на себя внимание. Впрочем, она никогда не была обделена вниманием. И ей это нравилось. Да что там имплантаты! Она вела колонку в газете, афишировала свои романы с мужчинами.

«Отлично, — подумал Фостер. — Если тело в морге — действительно она, то через час весь Лондон начнет кипеть. Серийный убийца, жертва — светский персонаж и журналистка, полиция упустила возможность поймать преступника». Он уже представил заголовки статей в газетах.

— Вы тоже журналист? — поинтересовался Фостер.

— Нет. Я член парламента.

Будто и без этого мало материалов для сенсации! Любопытно, каким образом удалось семейству Перри подняться на верх социальной и карьерной лестницы: благодаря упорному труду или выгодным связям с бывшими одноклассниками и друзьями семьи? Скорее всего последнее — так делаются легкие деньги.

— Когда вы в последний раз общались с Неллой?

Саймон Перри не сразу отреагировал на настоящее имя сестры.

— В пятницу днем. Она и ее новый парень, художник, должны были прибыть на обед вчера вечером. Она позвонила и сказала, что придет одна, потому что они поссорились. Но так и не приехала. Я решил, что они помирились. Звонил ей на мобильный, но он был отключен. Я думал, что позднее она обязательно извинится. Сестра умела это делать, могла заставить тебя простить ей что угодно.

Фостер поднял голову и увидел, что по щекам мужчины покатились слезы.

— Извините, — пробормотал Саймон Перри, доставая платок из кармана брюк.

— Не нужно извинений. Можете не стесняться нас.

Дженкинс вышла из комнаты и вернулась со стаканом воды. Она поставила его на стол, и Перри с благодарностью посмотрел на нее.

— Вы знаете что-нибудь о ее молодом человеке?

— Полагаете, он может иметь к этому отношение?

— Трудно сказать, — пожал плечами Фостер.

— Я мало знаю о нем. Он был немного позером, но не производил впечатления человека жестокого.

— Когда вы нашли коробку?

— После ленча. Она лежала на ступенях. Я пошел выносить мусор и увидел ее.

— Мы должны забрать коробку и глаза для экспертизы. Кроме того, нам придется осмотреть ваш сад, поговорить с вашими соседями, вероятно, они видели кого-нибудь или что-нибудь подозрительное прошлой ночью либо сегодня утром.

Оставался еще вопрос, который Фостер собирался задать.

— Нам необходимо, чтобы вы опознали тело молодой женщины, которую убили прошлой ночью. Вы в состоянии сделать это?

Перри медленно кивнул, словно находился в трансе, и оттянул кожу на подбородке.

— Разумеется, — твердо заявил он. — Только мне нужно позвонить. Вы можете оставить меня на несколько минут?

Фостер и Хизер вышли из комнаты.

— Убийца становится более изощренным, — прошептал Фостер. — Уверенным в себе. Однако преступники всегда ошибаются, когда начинают играть в несколько игр одновременно.

Хизер кивнула.

— Демми Перри… — произнесла она. — Мы не были знакомы лично, но я читала ее колонку в «Телеграф».

— Неужели? — удивился Фостер. Все новости он узнавал из Интернета. Фостер ненавидел газеты за сплетни, ложь и намеренный обман. — Не знал, что вы любительница прессы.

Хизер посмотрела на него с ехидной улыбкой:

— Она вела ежедневную колонку. Новости о жизни поп-звезд и спортсменов, сплетни и слухи о богатых семействах и особенно о выходках их отпрысков.

— Да, ценные сведения.

Они слышали, как в комнате Перри о чем-то говорил по телефону.

— Вряд ли он состоит в социалистической рабочей партии, — усмехнулся Фостер.

Хизер проигнорировала его замечание.

— Кажется, это она. Если так, то он придумал новое послание — отправлять части тела жертвы кому-нибудь из членов ее семьи.

Фостер вздохнул:

— Он постоянно меняет почерк. Похоже, первую жертву он похитил за два месяца до того, как убил; вторую — максимум за два часа до убийства. У второй и третьей жертвы удалил части тела, первую не тронул. Руки второй жертвы до сих пор не нашли, глаза третьей обнаружили на следующее утро после убийства. Единственное, что объединяет три преступления, — это одинаковое послание и то, что они совершались в тех же местах и в то же время, что и убийства 1879 года.

Ручка двери повернулась. На пороге появился Перри.

— Я готов, — объявил он.

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

Найджел изо всех сил старался занять себя чем-нибудь в течение дня. Но что бы он ни делал: открывал книгу или пытался погрузиться в прошлое, как он обычно поступал, пытаясь сбежать от реальности, — перед глазами у него стояло лицо мертвой женщины, смотревшей на него своими пустыми глазницами, похожими на две черные луны на белоснежной коже.

Ближе к вечеру, когда Найджел лежал в кровати, безуспешно пытаясь заснуть, он услышал звонок телефона. Решив, что это Фостер или Дженкинс, он вскочил и отыскал трубку. Голос на другом конце провода был знакомым, но не тем, который ему хотелось бы услышать.

— Привет, Найджел!

Гэри Кент.

— Что тебе нужно? — резко бросил Найджел. Он догадывался, что тому нужно.

— Демми Перри.

— Что?

— Молодая женщина, на труп которой ты наткнулся, если я правильно выражаюсь, сегодня утром. Я тут подумал, может, ты мне еще что-нибудь сообщишь?

— Ничего! — отрезал он, намереваясь поставить трубку на базу.

— Что, кувыркаешься с очередной студенткой?

Найджел замер. Он не знал, что говорить.

— За два часа в студенческом кампусе можно многому научиться. Конечно, это не самая любопытная информация, но я даже для нее найду применение.

— Пытаешься шантажировать меня?

Кент проигнорировал его вопрос.

— А как насчет сведений о том, что копы устроили засаду не на той станции метро?

Как он это узнал?

— До свидания, Гэри.

Найджел положил трубку и отключил телефон. Руки дрожали. Кент довел его. Он сказал, что ее имя было Демми Перри. По крайней мере теперь Найджел знал, как ее звали. Но он не представлял, как реагировать на заявление Кента о том, что ему все известно о происшествии в институте. Рассказать Фостеру и Дженкинс? Нет.

Найджел оделся. Необходимо выйти на улицу, погулять и набраться сил. Он уже решил, куда пойдет, но не хотел признаваться себе зачем. Что-то притягивало его к этому месту.

Вечерний воздух был свежим; еще не стемнело, и на улицах было много народу. Найджел прошел мимо Грина и направился в сторону Холланд-парк под кольцевой развязкой, на которой даже в выходные дни всегда возникала пробка. Затем он направился к Холланд-парк-авеню, свернул налево на Прунедейл-роуд и зашагал мимо тихих зеленых кварталов, где возвышались огромные, покрытые штукатуркой дома. Вскоре он оказался на извилистых улочках Ноттинг-Дейл. Здесь словно воздух был иным, не таким чистым. Он миновал старую печь для обжига кирпича на Уолмер-роуд — единственное, что осталось от тех времен, когда Дейл был известен благодаря жестокой нищете, свиньям и производству кирпича. Когда однажды сюда явились полицейские, чтобы успокоить волнения, местные жители поднялись против них. Они лепили кирпичи из засохшего свиного помета, покрывавшего улицы, и бросали их в полицейских. Диккенс упоминал данный район, описывая его как один из самых обездоленных и удивляясь, как подобное убожество может существовать посреди утонченности.

Печь для обжига кирпичей теперь переоборудовали в квартиру. Она стоила полмиллиона фунтов.

В начале Уолмер-роуд Найджел прошел через застроенный муниципальными домами квартал и попал на Ланкастер-роуд. Он почувствовал, как у него постепенно сжимается горло, по мере того как он приближался к этому месту. Найджел не знал, что увидит там, добравшись до цели. Он двинулся к Лэдброк-гроув мимо станции метро, следуя тем же путем, что и прошлой ночью. Тут было меньше народу, но по-прежнему бурлила жизнь; ему это показалось странным, точно Найджел ожидал, что район переполнят потрясение и скорбь.

В начале переулка на посту стоял одинокий полицейский. Найджел заметил, что позади него развевалась лента, место по-прежнему было огорожено. Попасть туда невозможно. Он пошел вверх по Лэдброк-гроув, а затем сразу свернул налево, на Кэмбридж-Гарденс, к Сент-Марк-роуд. Дорогу перегораживала полицейская машина, а на ветру трепетала лента. В глубине души Найджел почувствовал облегчение; он не знал, как бы отреагировал, если бы попал на это место.

Найджел осмотрелся: безликая часть города, расположившаяся на участке под шоссе и наземным метро. Огни под Уэстуэем горели неярко, освещая три мусорные корзины, вокруг которых было разбросано битое стекло. Найджел решил вернуться домой и, может, заглянуть куда-нибудь по дороге и выпить пинту пива для восстановления сил.

Он прошел под Уэстуэем и линией метро. Наверху простучали колеса поезда, мост задрожал. Найджел двинулся дальше, оставив позади только что отстроенный комплекс домов, и остановился. Прочитал название улицы: Бартл-роуд. Она мало напоминала улицу; с одной стороны располагались одноэтажные домики из бежевого кирпича, на другой — частные парковки, огороженные стеной из старого камня, рядом с железной дорогой, там же находился автосервис. Сердце Найджела забилось быстрее. Так вот где это было…

Он пошел по улице, считая дома. Все они одинаковые. Миновав девятый дом, остановился. Между ним и следующим домом было значительное пространство. Через забор Найджел увидел спутанные ветви кустарника. Номер следующего дома был одиннадцать. «Верно, — подумал он. — Тут нет дома номер десять». Когда в семидесятых годах Риллингтон-плейс сровняли с землей бульдозерами, это место перестроили и назвали Бартл-роуд. Но вероятно, застройщики решили оставить участок, на котором должен был располагаться дом номер десять, свободным.

Найджелу нравились жуткие истории из прошлого Лондона, темные тайны, скрывавшиеся за тюлевым занавесом города. В доме номер десять по Риллингтон-плейс жил Джон Кристи — серийный убийца послевоенного времени, он душил шнурком молодых женщин, которых заманивал в свой обветшалый, покрытый сажей маленький дом с террасой в викторианском стиле. Кристи занимался сексом с их безжизненными телами, прежде чем либо закопать в саду, как он поступил с трупом своей жены, либо бросить в чулан. Его повесили за эти преступления, но прежде Тимоти Эванса, полуграмотного соседа Кристи, ошибочно обвинили и казнили за убийство своей жены и ребенка. Настоящий преступник, Кристи, выступал главным обвинителем на суде по делу Эванса.

Найджел разглядывал брешь между домами. Он пришел посмотреть на одно место убийства. А оказался на другом. Менее чем в ста ярдах отсюда другой серийный убийца вписал свое имя в историю Лондона. Интересно, когда его наконец осудят, сровняют ли с землей дома, рядом с которыми жил убийца? Найджел знал, что это бесполезно. Прошлое не так просто уничтожить. Можно разрушить дома, изменить название улицы; делать что угодно, чтобы стереть события из истории. Но прошлое просачивается через почву, как кровь через песок, как дымка в воздухе. Так было всегда.

Найджел достал из кармана свой громоздкий мобильный телефон и стал набирать номер Фостера.

Вид изуродованного трупа сестры надломил Саймона Перри. Он едва успел кивнуть, показывая, что узнал ее, как у него подкосились ноги. Фостер отвел его в соседнюю комнату и позвал врача. Перри дали успокоительное и отвезли домой. Убедившись, что с ним все в порядке, Фостер вернулся к трупу. Очищенные от крови багрово-синие раны на груди складывались в послание. При ближайшем изучении обнаружилось также несколько отметин на ее руках, которые могли являться следами употребления наркотиков. Внутренние органы не повреждены из-за частого употребления наркотиков.

Вместе с Дженкинс Фостер вернулся в диспетчерскую в Кенсингтоне. Там их ожидал друг Неллы Перри, Джед Гарви — человек из породы дураков и иждивенцев, к каким Фостер не испытывал ничего, кроме презрения. Фостер предполагал, что этим людям не нужно заботиться о том, как заработать на жизнь в перерывах между свиданиями и походами в игорные дома и на вечеринки. Поэтому они часто меняют работу, хватаясь за любое дело, которое поможет им скоротать время и добавит престижа, пока оно не потеряет для них финансовую целесообразность, и тогда они либо все бросают, либо переключаются на что-нибудь иное.

Джед Гарви был художником. По крайней мере он так заявил. Фостер подумал, что Пикассо и Поллок пока могут не переживать за свое место в истории. Это был высокий тощий человек шести футов роста с вытянутым лицом, покрытым недельной щетиной. Прическа выглядела так, словно он свалился с дерева и приземлился на голову. В потертом пиджаке, надетом поверх свитера с V-образным вырезом, полинявших джинсах и бейсбольных кедах. Изможденные черты его лица искажены печальной вестью о смерти подруги.

Хизер заварила ему кофе и ждала, пока он настроится на беседу.

— Милый паренек, — заметила она.

— Неужели вы находите этого долговязого доходягу привлекательным? — удивился Фостер.

— В нем что-то есть.

— Да, папины денежки.

— Цинизм или ревность… трудно определить, что именно.

— Ревность? К нему? К этому маменькиному сыночку?

— Ходят слухи, будто он встречался с самыми красивыми моделями, актрисами и светскими львицами Лондона.

— Рад за них. Вы тратите так много времени на чтение всех этих сплетен?

— Иногда хочется немного развлечься. Странно. Демми Перри часто упоминала о нем в своей колонке.

— Кто бы сомневался. Так всегда и происходит. Наверняка есть тысяча художников, которые намного лучше его, но они не водят шашни с модными журналистками, — со вздохом промолвил Фостер. — Возьмите его на себя. А то я боюсь, что к концу допроса у нас может появиться еще один изуродованный труп.

Они вошли в комнату. Гарви сидел, сложив руки на груди, и смотрел на стоявший перед ним стол. Дженкинс поставила кофе и улыбнулась, стараясь утешить его.

— Я понимаю, для вас это стало шоком, — произнесла она.

Гарви молча кивнул, его глаза были пустыми.

— Нам придется расспросить вас кое о чем. Это обычная практика. Но так мы сможем поймать того, кто это совершил.

Он вздохнул.

— Последнее, что я ей сказал, было: «Пошла ты!», — пробормотал он, качая головой. — Вы знаете, какое это ужасное чувство? Знать, что ты сказал такое человеку, которого любишь?

Дженкинс молчала. Неожиданно Фостер ощутил сочувствие к Джеду. Последние слова, которые Фостер сказал отцу, были о любви и уважении к нему.

— Представляю, — мягко проговорила Дженкинс. — Расскажите о вашей последней встрече.

— Она произошла в пятницу, в обед. У Демми было прекрасное настроение, потому что ее агент приготовил для нее контракт на книгу, которую она хотела написать. Мы пошли в «Электрик» на Портабелло-роуд, чтобы отпраздновать. С нами были наши друзья; мы ели, пили шампанское, потом они ушли. А затем… вы знаете, как это случается: сначала у вас хорошее настроение, вы пьете и вдруг заявляете не то, что нужно.

— Что вы сказали?

— Она подумала, будто я ей завидую. В последнее время я был в стесненных обстоятельствах — не выставлялся и мало продавал картин. Меня это убивало. После пары бокалов вина я стал немного злиться из-за того, что Демми подписала контракт, когда у нее возникла всего лишь идея, нацарапанная на обороте сигаретной пачки, а у меня целая студия завалена картинами, никому не нужными. Я сказал что-то про удачу и улыбнулся ей, а она вдруг накинулась на меня. Назвала меня транжирой, неудачником, лентяем, ждущим, что все само приплывет мне в руки. Поэтому я и послал ее подальше. Демми взяла сумку, встала и ушла. Даже не посмотрела на меня.

— Вы не пытались догнать ее? — спросила Хизер.

Для Фостера этот вопрос смахивал на осуждение, однако Гарви понял все по-своему.

— Нет. Мы и раньше ссорились, но вскоре обязательно мирились. Она вспыльчивая… то есть была вспыльчивой. В подобной ситуации лучше всего было выждать день, а потом позвонить ей.

Теперь у Гарви не представится такой возможности.

— Вы знаете, куда она потом отправилась?

— Я решил, что домой. Мы только начали жить вместе. Когда я вернулся и не застал Демми, то подумал, что она осталась у кого-нибудь из друзей. Так случалось и раньше. Демми давала мне остыть день или два.

— Но разумеется, в субботу, когда она не появилась, вы забеспокоились?

— Если честно, то я так напился в пятницу вечером, что не заметил, как наступила суббота. Я миллион раз пытался дозвониться до Демми, но телефон был выключен. В субботу вечером мы собирались навестить ее брата, но она не вернулась. Я ушел из дома и снова напился.

— Так, давайте расставим все по порядку, — вмешался Фостер. — Вы поссорились, Демми ушла, и вы не видели ее два дня, но при этом не предприняли ничего для поисков, а лишь послали ей несколько сообщений? Не пытались обратиться к ее друзьям, брату, еще к кому-либо?

Гарви перевел взгляд с Хизер на Фостера.

— При всем моем уважении к вам, вы просто не знали Демми, она была очень независимой. Ей не понравилось бы, если я стал бы следить за ней.

«Тем не менее кто-то следил за ней, раз ее похитили, а затем убили», — подумал Фостер.

— Простите, что мне приходится задавать вам такие неприятные вопросы, — произнесла Хизер, беря инициативу в свои руки. — Когда вы раньше ссорились, Демми всегда уходила? У нее был другой мужчина?

— Нет. Раньше у Демми было много любовников, но она была честна со мной. Однажды заявила, что отрежет мне яйца, если узнает, что я ей изменяю. Я знаю, куда она уходила. В «Принц Уэльский», это ее любимый паб. Она всех там знала: официантов, завсегдатаев. Поэтому я и не ходил туда, не хотел вторгаться на вражескую территорию во время конфликта. — Джед слабо улыбнулся, но улыбка мгновенно исчезла с его лица. — Разумеется, теперь я жалею, что не сделал этого. — Он опустил голову и уставился в пол.

«И всегда будешь жалеть», — подумал Фостер.

Он еще помнил паб «Принц Уэльский» на Принсдейл-роуд с грязными коврами и ослепительно ярким светом, где собирались местные старые забулдыги. Теперь там бар, с обшитыми деревянными панелями стенами, с бельгийским пивом и свечами на каждом столе. В этом районе почти не осталось старых добрых пабов. Фостеру было интересно, что случилось с завсегдатаями облагороженных заведений. Неужели владельцы пивных заводов сгоняли их в одно место, а потом расстреливали?

Необходимо проследить за перемещениями Демми Перри. Гарви был последним среди друзей и родных, который видел ее; проверка ее кредитной карты и банковского счета не выявили никакой активности начиная с утра пятницы.

Вечер только начинался, а в пабе уже было много народу, веселые компании молодых людей из Холланд-парка и Ноттинг-Хилл-Гейт похмелялись тут после выходных. Хизер попросила позвать менеджера — толстого, приятной наружности человека по имени Джорди. Он не работал в пятницу, но в баре был один сотрудник, Карл, у которого была смена в тот день. Худой темноглазый мужчина лет тридцати с узким лицом.

Фостер спросил, нет ли здесь тихого места, где можно поговорить, и Карл отвел их во внутренний двор, где было пусто, не считая двух курильщиков, стоявших под навесом. Знакомый запах защекотал ноздри Фостера, напоминая о том, как сильно он соскучился по сигаретам.

Фостер спросил Карла, не знал ли он Демми Перри. Он ответил, что знаком с ней.

— Она была тут в пятницу днем?

— Кажется, приходила в три или в четыре часа.

— Одна?

— Не припомню, чтобы с ней кто-то был. Здесь выпивали ее знакомые, и она к ним присоединилась. Они ушли через полчаса. И Демми тоже задержалась ненадолго.

— Она ушла одна?

— С мужчиной.

— Когда он появился?

— Неизвестно. Думаю, он заглянул, чтобы выпить, уже после нее. Только помню, когда я забирал грязные стаканы, то увидел, как они сидят за столом и курят. Я запомнил это потому, что она не курила, когда у нее все было в порядке. С ней все хорошо?

Дженкинс быстро записывала за ним.

— Прошлой ночью мы обнаружили ее труп. Демми убили. Мы считаем, что в последний раз живой ее видели в пятницу.

— Боже! — воскликнул Карл. — Убили? Но кому понадобилось убивать такую очаровательную женщину?

— Именно это мы и пытаемся выяснить, — проговорил Фостер. — Вы знали мужчину, с которым она сидела за столиком?

— Никогда не видел его раньше.

— Когда они ушли?

— Я вернулся через час, чтобы опять забрать стаканы, примерно в пять, а их уже не было.

— Кто-нибудь еще видел их?

— У Сони было дежурство, но она в основном работает за барной стойкой. — Он рассеянно почесал затылок. — До сих пор не верится, что ее убили. Ужасно.

— Мужчина вам чем-нибудь запомнился?

— Ничего не приходит в голову. Кажется, он был в темных очках, у него круглое лицо и черные короткие волосы. Довольно полный, но поскольку он сидел, я не могу утверждать это. Он пил «Девственную Мэри», это я точно знаю. Но заказ я не принимал.

— А сейчас в пабе есть тот, кто принимал тогда заказы?

— Нет. По воскресеньям тут работает другая смена.

— Нам надо, чтобы вы как можно скорее приехали к нам и помогли составить фоторобот.

— Хорошо, если только хозяин меня отпустит. — И Карл ушел.

— Дарбишир исчез после того, как вышел из паба покурить, — обратился Фостер к Хизер. — Эллиса и Перри последний раз видели в пабе. Кажется, теперь становится ясно, как он выбирает свои жертвы.

— Слишком людное место для подобных дел.

— Можно посмотреть на ситуацию и с другой стороны: тут легко подмешать что-нибудь в спиртное.

— Рогипнол?

— Наверное. Дальше все просто.

— Они выходят из паба, рядом припаркована машина. Жертву сажают в нее. Нет ничего подозрительного в том, что кто-то захотел помочь человеку, которому стало плохо в пабе, — добавила Дженкинс.

Бармен вернулся.

— Я готов ехать с вами, — произнес он.

— Нам также нужны контакты всех сотрудников, обслуживавших клиентов тем вечером. Например, Сони.

— Хозяин обещал позвонить ей.

— А вы не помните, что пила Демми?

— То же, что и всегда. Водку с лаймом и газированной водой.

Рогипнол придется исключить. Производители добавляли в него синий краситель в качестве защиты от загустения. Демми точно заметила бы его. Хотя это могло быть и контрафактное средство. К тому же существовал ряд препаратов для «изнасилования на свидании». Токсикологи смогут сказать об этом больше.

Через несколько часов стемнело. Фостеру не терпелось вернуться домой, выпить красного вина и забыться во сне. Тело ломило и скрипело от усталости, воспаленные глаза болели.

Теперь у них имелся фоторобот подозреваемого. Завтра они покажут его всем, кто знал убитых при жизни, а также тем, кто мог видеть их в последние часы перед исчезновением. Кроме того, у них были отпечатки пальцев с коробки, в которой лежали глаза Неллы Перри. Они сверили их по базе данных, но не нашли соответствий. Вместе со свидетельскими показаниями это уже неплохое начало.

Следует подождать, пока старший детектив Харрис завтра ознакомится с делом, прежде чем обнародовать фоторобот перед прессой. Харриса отозвали из отпуска, который он проводил в Испании, поэтому Фостер знал, что он приедет не в лучшем расположении духа. Они передали краткую информацию в пресс-агентство, когда весть о кончине Неллы Перри достигла Флит-стрит и на управление обрушился шквал звонков. На следующий день в восемь утра должен состояться брифинг для членов следственной группы. Прекрасная возможность отсеять все лишнее и посмотреть, что останется на поверхности.

Потом позвонил Найджел Барнс по поводу Риллингтон-плейс. Фостера озадачил его звонок. Неужели все это имело какое-то значение?

Фостер заметил, что Хизер собиралась уходить.

— Вы когда-нибудь слышали о психогеографии? — спросил Фостер.

Она состроила гримасу.

— Теперь такое изучают в университете?

— Не надо подкалывать меня. Нет, просто звонил Барнс. По какой-то причине он оказался в северном Кенсингтоне, неподалеку от места преступления. Рядом с десятым домом на Риллингтон-плейс.

— Убийства Кристи и Эванса! — воскликнула Хизер.

— Я помню приятеля моего старика, сварливого детектива, еще старой школы. Именно такому человеку ты захочешь поручить расследование, если кто-то убьет твою дочь. Он рассказывал нам о том случае. Он знал одного из полицейских, которые доставали тела из подпола. Кто-то спросил его несколько лет спустя, получал ли он после этого психологическую помощь. На что он ответил: «Окружной инспектор купил мне пинту пива». — Несмотря на усталость, Фостер рассмеялся.

— Так чего же хотел Найджел? — поинтересовалась Хизер.

— Просто сообщил мне, что Риллингтон-плейс находится рядом, на случай если это вдруг окажется важным.

— А вы полагаете, это важно?

— Вероятно. Сейчас дело напоминает разлитое молоко — оно может оказаться где угодно. Я сказал ему, что завтра он нам понадобится. Меня не покидает ощущение, что если мы хотим разгадать секреты настоящего, то должны знать все о прошлом. Только тогда это будет иметь какой-то смысл.

— А что такое психогеография?

— Если верить Барнсу, то некоторые места хранят на себе отпечаток прошлого, они могут воздействовать на переживания, образ поведения и поступки людей.

— Любопытно…

— Похоже, он совсем свихнулся, — заметил Фостер. — А вас действительно интересуют эти ничтожные глупые теории? Он вам нравится?

— Он хорошо выполняет свою работу.

— Я не об этом, я имею в виду, нравится в другом смысле?

— Вы хотите знать, нравится ли он мне как мужчина?

Фостер улыбнулся. Хизер часто поступала так — говорила все напрямую, не ходила вокруг да около. Она утверждала, что это результат ее северного воспитания. Люди привыкли называть вещи своими именами. По ее мнению, южане предпочитают все сглаживать и действовать окольными путями. Фостеру это нравилось, и он знал, что Хизер уважала его за аналогичные качества. В отличие от других младших офицеров она никогда не смущалась в присутствии Фостера, и ее не пугали его манеры.

— Он ничего, — произнесла Хизер. — Довольно симпатичный.

— Неужели? — отозвался Фостер; ему Барнс казался чудаковатым.

— Это все потому, что три последних парня, с которыми я встречалась, были полицейскими. А Найджел очень далек от нашего мира. К тому же он очень умный. Да, он немного робкий и сдержанный, но энергичный. Умеет слушать. Редкое качество у большинства современных мужчин. Найджел относится к своей работе со страстью и энтузиазмом, без равнодушия и цинизма.

Фостер усмехнулся. Теми же качествами обладал и он сам. Хотя без определенной доли цинизма и равнодушия служить в полиции не просто.

— И потом, у него красивые голубые глаза, в них так и хочется утонуть, — добавила Хизер с мечтательной улыбкой. — Но вы же сами меня спросили.

— Попробуйте сбить его с пути истинного, когда дело будет закрыто, — посоветовал Фостер, надевая куртку.

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

Когда на следующее утро Фостер прибыл в управление, в его кресле сидел суперинтендант Харрис. Он ждал, облокотившись о стол, загорелое лицо хмурое. Голова у Фостера была тяжелой, как свинец; три пинты в пабе, затем полбутылки красного вина, и все без толку. Но алкогольное забытье лучше бессонной ночи.

Харрис ничего не сказал, даже не поприветствовал Фостера. Он лишь бросил перед ним на стол утреннюю газету. Фостер взял ее.

На первой полосе фотография Демми Перри. Длинное вечернее платье, светлые волосы, широкая улыбка и большие глаза, уставившиеся со страницы газеты. Она выглядела как существо из другого мира. Над снимком жирными буквами напечатан заголовок: «Могли ли ее спасти?»

«Нет», — подумал Фостер. Он открыл третью страницу, чтобы прочитать статью.

— Всего на шесть страниц, — произнес Харрис.

— Боже!

— А вот и комментарии к статье. Там написано, что мы должны провести расследование по поводу того, почему полицейские оказались не на той станции метро и не поймали убийцу.

Фостер слушал его вполуха, продолжая листать газету. Заголовки представляли собой череду нескончаемых вопросов: «Когда монстр нанесет новый удар?», «Что делает полиция? Спросите у брата убитой Демми». Там была фотография Саймона Перри, преисполненного скорби и чувства собственного достоинства одновременно.

— Оберточная бумага! — бросил Фостер, положив газету на стол.

На губах суперинтенданта появилась ухмылка.

— Для тебя, Грант, возможно. Но нам не нужно ничего подобного. Ты сознаешь, насколько паршиво это все выглядит?

Фостер был не в настроении спорить по поводу роли прессы.

— Я понимаю, как отвратительны подобные репортажи. Но дело в том, что мы узнали о готовящемся убийстве за несколько часов до того, как оно было совершено. Генеалог определил, что это должно случиться около станции Ноттинг-Хилл. У нас не было времени изучать историю лондонского метро. Это была чистой воды ошибка. Но в любом случае женщина оказалась мертва до того, как преступник привез ее труп на место.

— Брат Демми доставит нам много хлопот.

— Ее брат — просто великосветский болван.

— Который заседает в комитете по внутренним делам.

Фостер промолчал, он был готов к тому, что Харрис испугается огласки.

— А что насчет первой жертвы? Почему никто не знал о том, что смерть была насильственной, и тело пролежало в морге неделю после его обнаружения?

Фостер рассказал историю бродяги, который таковым не являлся. Харрис по-прежнему хмурился. В юности он служил в армии. Фостер считал, что с его армейской выправкой, черными с проседью волосами и преувеличенной важностью он напоминал отставника-вояку.

— Нам необходимо увеличить личный состав, — проговорил Харрис, когда Фостер закончил.

— Согласен.

— Я приглашу команду Уильямса с юга.

Это было совсем не то, о чем думал Фостер. Им нужны солдаты, а не генералы. Он пытался возражать. Комната, озаренная лишь слабым солнечным светом, погрузилась во мрак, когда две большие серые тучи за окном встретились и соединились.

— Я беру руководство на себя, — добавил Харрис. — И тебе не понравится мое решение.

Фостер чувствовал, как напрягаются мускулы его рук.

— Группа старшего детектива Уильямса и твои люди должны снова выйти на улицы и заняться поиском свидетелей. Пусть выяснят как можно больше о жертвах, о том, как они жили, об их врагах. Они должны показать фоторобот, какой вы составили, каждому, кто знал убитых. Я передам его в средства массовой информации. Мы перетрясем всех бывших заключенных, которые хоть раз в жизни брали в руки нож. Уильяме будет руководить расследованием и обо всем сообщать мне. Ты сосредоточишься на прошлом. Проверь, что случилось в 1879 году.

— Сэр…

— Грант, на свободе человек, убивающий всех, кого вздумает! — воскликнул Харрис, указывая в сторону окна. — Журналисты это разнюхали. Они утверждают, что это самый жестокий маньяк со времен Йоркширского Потрошителя.

— Значит, вы намерены поддержать эту легенду?

— Да, если это поможет поймать убийцу! — огрызнулся он.

— Нам не везло с самого начала расследования. И пусть у нас пока нет хорошей зацепки, но по крайней мере кое-что нам удалось раскопать. И вы предлагаете мне отступить?

— Не отступить, Грант. Я предлагаю заняться иной стороной расследования.

«Значит, сидеть, запершись в темной комнате с кипой документов, книг и карт», — подумал Фостер.

— Мы должны понять, что же на самом деле случилось тогда. Как говорится: «Прошлое — это другая страна».

— Это как Франция. Совсем не хочется возвращаться туда.

Харрис покачал головой:

— Я все решил.

С одной стороны, Фостер сознавал, что Харрис прав — чтобы разобраться в настоящем, они должны разгадать тайны прошлого. Но с другой стороны, преступник живет в настоящем, именно его поимкой он и хотел заняться. А теперь он будет торчать в архиве с Барнсом, пока кто-то схватит этого урода.

— Бывшая жена Грэма Эллиса придет сегодня на опознание. Я этим займусь.

— Не волнуйся, — произнес Харрис, вставая с кресла Фостера. Он забрал со стола бумаги и вышел, не оглядываясь.

Фостер схватил со стола авторучку и швырнул в стену.

Найджел стоял около Национальной библиотеки прессы и попыхивал самокруткой, когда машина Фостера с визгом пронеслась мимо, потом дала задний ход и остановилась. Из нее вышли Фостер и Дженкинс. Хизер держалась в трех ярдах позади Фостера. Когда он приблизился к дверям, то не взглянул на Найджела, не поприветствовал его, а просто прошагал мимо и скрылся в вестибюле.

— Не спрашивайте, — тихо промолвила Дженкинс Найджелу, который затушил сигарету указательным и большим пальцами и двинулся за ней.

Охрана в приемной уже ждала их, чтобы отвести в специально подготовленную комнату. Они прошли через двойные двери в маленькое, похожее на кафе помещение, где не было ничего, кроме стульев, столов и раздаточных автоматов. Опять миновали двойные двери и оказались в помещении, которое, как было известно Найджелу, предназначалось только для персонала. Вскоре они вошли в комнату, где пахло так, словно ее давно не открывали. На стенах остались следы от висевших здесь когда-то картин и календарей. В помещении не было окон, и когда Найджел рассеянно провел пальцем по столу, то заметил, что он покрыт толстым слоем пыли. В распоряжении у них было два вращающихся кресла и старый деревянный стул.

Фостер закрыл за ними двери.

— Мы будем работать тут, — буркнул он.

Найджел не понимал почему, но решил, что задавать вопросы неразумно.

— Если мы станем работать наверху или где-нибудь в основной части библиотеки, то нет гарантий, что кто-нибудь из газетчиков не попытается выяснить, что мы делаем, — объяснил Фостер. — Ваш приятель Гэри Кент или еще какой-нибудь пронырливый журналист сунет несколько купюр одному из библиотекарей в обмен на возможность посмотреть документы, которые мы изучаем. Здесь мы можем быть уверены, что нас никто не побеспокоит.

— Но это не решает проблему в случае, если кто-либо из персонала куплен, — вмешалась Хизер.

— Нет. Я заказал копии всех национальных газет, выпущенных в семидесятых годах девятнадцатого века.

— Всех? — недоверчиво спросил Найджел.

— Да. Поэтому им придется сильно попотеть, прежде чем они доберутся до 1879 года. Но я сомневаюсь, что им это удастся. Они очень ленивы.

В дверь постучали. Фостер открыл ее, произнес несколько слов и закрыл. Найджел обратил внимание, что в правой руке он держал подшивку «Кенсингтон ньюс и Уэст-Лондон Таймс» за 1879 год, из которой в субботу вечером он узнал детали третьего убийства.

— Я попросил дежурного лично принести мне газету за 1879 год и предупредил, что если хоть что-нибудь станет известно прессе, я пойму, откуда произошла утечка. — Он бросил подшивку на стол. Она упала с глухим стуком, и скопившаяся между страницами пыль вылетела наружу. — Мы посмотрим эту газету первой, — продолжил Фостер. — Когда принесут остальное, мы все внимательно изучим. Надо выяснить как можно больше о тех преступлениях.

— Большинство национальных газет в микрофильмах, — сказал Найджел. — Нам необходимо…

— Устройство для чтения микрофильмов скоро принесут, мистер Барнс!

Найджел уже заметил, что Фостер имел привычку ко всему подходить основательно.

Фостер листал газетную подшивку. Он переворачивал страницы, пока не добрался до выпуска за одиннадцатое апреля.

— Вот оно! — воскликнул он.

Хизер встала и заглянула ему через плечо. Найджел остался на месте, рассматривая устройство для чтения микрофильмов, которое только что принесли.

Кенсингтонский ужас: очередное преступление.

В прошлую субботу в Ноттинг-Дейл случилось очередное трагическое и ужасающее преступление, к которым за последние две недели уже привыкли жители этих мест.

Чтобы описать происшествие более четко и лаконично, нужно было указать место последнего преступления. Сондерс-роуд — находящийся в стадии реконструкции жилой район — располагался к западу от железнодорожной линии западного Лондона, где до некоторых пор были пустыри и пастбища для скота.

Вечером в прошлую пятницу жители Сондерс-роуд еще не ведали о подстерегавшем их ужасе, притаившемся в нескольких ярдах от излюбленного места их отдыха, рядом с замком Норланда, где монахи и проповедники наставляли на истинный путь страждущие сердца бедняков. Пока жители тихой улицы спали, изуродованный труп бедного Джона Олмана, тридцативосьмилетнего разъездного торговца, ирландца по происхождению, отца троих детей, жившего неподалеку на Стеббинг-стрит, был спрятан на маленьком пустыре в западной части улицы. На следующий день около полудня один из местных жителей, совершавших свой дневной моцион, был потрясен жутким зрелищем — под насыпью лежало тело мистера Олмана.

Как стало известно позднее, Олман имел хорошую репутацию среди соседей, но страдал любовью к выпивке. Тем вечером он возвращался домой из таверны «Куинс армс», находившейся на пересечении Куинс и Норланд-роуд, когда на него напал убийца. Как и в случае с тремя предыдущими жертвами, смерть наступила в результате ножевого ранения в сердце.

Несмотря на нежелание полиции подтвердить факт данного злодейства, новость о том, что кенсингтонский убийца вернулся к своей ужасающей деятельности, быстро распространилась по округе. Через час полиция оцепила окрестности Сондерс-роуд. Начались беспорядки. С наступлением ночи разбушевавшаяся толпа с факелами прорвала оцепление и проникла на пустырь Шепердс-Баш. Вдалеке они заметили попрошайку, испачканного в крови. Решив, что это преступник, люди бросились на его поиски, попутно распугав местную чернь, влачившую жалкое существование на куске земли, известном как Грин. Наткнувшись на цыгана, одержимая жаждой крови толпа жестоко избила его. Несчастный, невиновный в злодеяниях человек скончался от полученных побоев.

— Ну вот опять, — произнес Фостер с грустью. Он услышал, как Хизер шепотом выразила свое недоверие у него за спиной.

Увы, это печальное происшествие лишь разожгло народный гнев. И когда мы сообщили, что кенсингтонский убийца нанес новый удар, округой овладели ужас и массовая истерия. Не прошло и семидесяти двух часов с обнаружения трупа бедного Олмана, как нашли безжизненное тело Уильяма Келби, торговца тканями, сорока лет. Прохожий увидел его лежащим на Пауис-сквер в тот момент, когда колокола церкви Всех Святых прозвонили первый раз после полуночи. Горло бедняги было перерезано. Проклятый, безумный монстр еще раз сотворил свое темное дело, прежде чем скрыться в тени. Полиция не в силах помешать деяниям преступника, который действует безнаказанно. На данный момент уже пять несчастных были убиты ударом в сердце. Живущие в других районах люди начинают относиться к северному Кенсингтону, Ноттинг-Хилл и Дейлу как к рассадникам глубочайшего позора. Мы все до единого носим на себе печать Каина. Кто может сомневаться в том, что тень легла на эти места по причине того, что именно здесь были совершены безнаказанные преступления? А полиция, у которой уже пять жертв и есть достаточно улик для поимки чудовища, не справилась со своими обязанностями.

Мы хотим, чтобы преступника схватили. Нет, мы от лица наших напуганных читателей требуем этого.

«Три жертвы за восемь дней, — подумал Фостер. — Пять за две недели». Теперь он был убежден: у преступника имелись личные мотивы. Если бы он просто собирался копировать какого-нибудь убийцу прошлого, то выбрал бы человека, действовавшего не так лихорадочно.

Последнюю жертву зарезали в саду около Портабелло-роуд, труп обнаружил прохожий, когда «колокола церкви Всех Святых прозвонили первый раз после полуночи», значит, в час ночи. И все же репортер решил, что его статья должна быть не о самих убийствах, а об ужасе, овладевшем сердцами местных жителей.

В статье сообщалось, что после того как была найдена пятая жертва, полиция арестовала тридцатилетнего мелкого фермера Ика Фаэрбена — Барнс объяснил, что его фамилия имела значение «красивый ребенок». Согласно скупым описаниям в газете, Фаэрбен был «гигантом» с «устрашающей внешностью». На станции в Ноттинг-Дейл собралась толпа, сотни людей требовали смерти подозреваемого. Соорудили самодельную виселицу.

Полиция сознательно подняла шумиху в прессе об аресте. Соседи подозреваемого признавались в том, что всегда считали его дурным человеком, он казался им скользким типом. Он не был женат, а отец и мать, с которыми он жил, вынуждены были бежать, то ли от позора, то ли из страха перед нападением разъяренной толпы. Подозреваемому предъявили обвинения. Газетчики, прежде сомневавшиеся в компетенции полиции, теперь изменили позицию: полицию и детективов, ведущих дело, хвалили, хотя и с оговоркой: «Мы верим, что после приговора суда сможем заснуть спокойно», — двусмысленно гласил один из газетных заголовков.

Мобильный телефон Фостера зазвонил, заставляя его вернуться в двадцать первый век. Это был Дринкуотер.

— Энди? — произнес Фостер.

— Как идут дела, сэр?

— Он совершил пять убийств.

Дринкуотер присвистнул.

— Значит, впереди еще два.

— Зачем вы звоните?

— Сообщить вам, что первую жертву официально опознали. Это Грэм Эллис.

— Его бывшая жена не рассказала ничего интересного?

— Нет. Она не общалась с ним в последний год его жизни. Непохоже, что они расстались полюбовно.

— Надеюсь, кто-нибудь из вас изучил документы его фирмы, чтобы выяснить, не связывало ли Эллиса что-нибудь с Дарбиширом и Перри?

— Отряд уже выехал в Чешир. Но есть еще кое-что. Мы наконец-то получили данные токсикологической экспертизы по Дарбиширу. В его крови были обнаружены следы гамма-гидроксибутирата (GHB) и фенциклидина.

Фостер знал о «жидком экстази», или «ужасающем разрушителе тела», как его называли на улицах. Первоначально препарат использовали как анестетик при хирургических операциях, но потом поползли слухи, будто он помогает избавиться от лишнего веса. Теперь им увлекались посетители клубов, пресытившиеся экстази и ищущие новых высот. Его широкое распространение привело к тому, что препарат стали использовать и в криминальных целях — как наркотик, обездвиживающий жертву и приводящий ее в состояние, похожее на кому. Такие вещества еще называют «наркотиком для изнасилования на свидании». Теперь его легко можно достать, поэтому подобное известие нельзя считать прорывом. Но по крайней мере это проливало свет на почерк убийцы.

— Этого было достаточно для убийства? — спросил Фостер.

— Нет. Но достаточно, чтобы на несколько часов отключить сознание. Уильяме и его отряд сейчас в пабе, они хотят отыскать всех жителей Лондона, употребляющих GHB.

Им придется попотеть. GHB уважали не только те, кто считал себя слишком некрасивым, робким или извращенным для того, чтобы привлечь внимание противоположного пола, предварительно обездвижив свою жертву, а лишь потом дать выход своей страсти. Многие посетители клубов употребляли его для дополнительного раскрепощения.

— Разумное решение, — одобрил Фостер. — А что по поводу остальных?

— Завтра они пришлют полный отчет по Эллису, послезавтра — по Перри. Но Харрис делает все возможное, чтобы поторопить их.

— Итак, завтра утром. Позвони мне, если еще что-нибудь выяснится. — Фостер захлопнул крышку мобильного.

— Что случилось? — произнесла Хизер.

— Бывшая жена Эллиса опознала его в бродяге. Если свидетельские показания верны, то убийца продержал его в плену два месяца. В крови Дарбишира обнаружили GHB. Это объясняет, как преступнику удалось продержать Эллиса так долго. Хотя в таком случае у него должна быть целая цистерна GHB.

Это также объясняло появление пролежней. Он постоянно лежал на спине.

— Преступник пичкал его наркотиками и успокоительными? Но он продержал Перри чуть больше дня, а Дарбишира — только пару часов!

Фостер пожал плечами:

— Вероятно, у него был лишь один свободный день, когда он мог добраться до Чешира, именно тогда он поймал Эллиса. Наверное, работа или еще что-то требовали его присутствия в Лондоне.

Фостер чувствовал, что близок к разгадке.

— Или он приехал на один день в Чешир по делам и решил, что нельзя упускать такой шанс.

Найджел молча смотрел на огромный экран устройства для чтения микрофильмов словно загипнотизированный.

— Что вам удалось найти? — обратился к нему Фостер.

Найджел, не отрываясь от экрана, поморщился в ответ.

Фостер ощутил приступ ярости. Найджел говорил ему, что «Таймс» была лучшим и самым достоверным источником ежедневной информации об убийствах и расследованиях.

— Кое-что есть. «Таймс», которая обычно старалась не ввязываться в конфликты, поместила три передовицы, осуждающие полицию, в том числе и в день ареста Фаэрбена. Эти убийства стали настоящей сенсацией. Даже в палате общин обсуждалось полицейское расследование. В статьях арестованного называли Лунатиком.

Фостер не видел в этом ничего особенного. Тот парень за пару недель зарезал пять человек. Подобное поведение едва ли можно назвать нормальным.

— В то время психические заболевания имели несколько иную классификацию, — продолжил Найджел. — Начиная с 1871 года в переписи указывалось, если кто-то был лунатиком, дебилом или идиотом. Последнее значило, что человек от рождения сумасшедший. Дебилами называли людей, которые сначала были вменяемыми, но потом сошли с ума. Лунатиками — тех, кто потерял рассудок, но временами у них случались моменты просветления. Такое могло произойти по многим причинам. Например, у молодых матерей. Раньше даже послеродовой синдром считали признаком лунатизма.

— Исходя из ваших слов, Найджел, человек мог быть психически неуравновешенным, но это вовсе не значит, что он был психопатом или шизофреником? — уточнила Хизер.

— Нет, он просто мог быть немного странным. Эксцентричным.

— А в те времена лунатиков привлекали к суду? — поинтересовался Фостер.

— Да. Нужно было совсем спятить, чтобы тебя признали невменяемым и отказались судить. Жители викторианской Англии за редким исключением верили в наказание за преступление.

— Выясните, судили ли его. И если судили, что с ним случилось. Я попытаюсь найти, где находится Сондерс-роуд. Если, конечно, это место еще существует.

— Я посмотрела карту улиц Лондона в Интернете. Там нет Сондерс-роуд в квадратах W10 и W11, — проговорила Хизер.

— Черт! — воскликнул Фостер.

— Это можно узнать в местной библиотеке, — предложил Найджел.

— В газете упоминалось о строительстве дороги, — добавил Фостер. — Также там сказано, что это было в Ноттинг-Дейл, рядом с линией метро. Значит, это место находится в районе Кенсингтона, Челси, Хаммерсмит и Фулхэма. Вы знаете, какая там сейчас дорога?

Хизер и Найджел не знали ответа на его вопрос.

— Шоссе. И вы полагаете, что он выбросит труп из машины на самом оживленном шоссе Лондона?

— Там есть подземный переход, — предположила Дженкинс.

Темный подземный переход. «Но это слишком очевидно, — подумал Фостер. — А наш убийца не любит очевидных вещей».

Нужно заниматься расследованием, а не сидеть в комнате и листать старые газеты.

— Мы с Хизер поедем в библиотеку, а потом выясним, где точно проходила та дорога. Найджел, вы останетесь тут и разузнаете, судили Ика Фаэрбена или нет, — сказал Фостер.

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

Найджелу нравилось работать в одиночестве. Фостер и Дженкинс почти не разговаривали последние пару часов, но вид скучающего детектива отвлекал его, даже страницы он переворачивал с шумом. Теперь комната опустела и погрузилась в тишину, лишь лампочка гудела у него над головой. Найджел почувствовал, что наконец-то может вернуться в прошлое и полностью восстановить картину событий, последовавших за «Кенсингтонскими ужасами». Он попросил принести микрофильм с «Новостями мира», чтобы изучить каждый нюанс и каждую деталь, и чем омерзительнее они были, тем лучше, это позволяло полностью погрузиться в атмосферу давних событий.

Вскоре картина прояснилась. Обвиняемый был настоящим гигантом, ростом почти в семь футов. Найджел знал, что в те времена этого было достаточно, чтобы его считали необычным, поскольку средний рост людей тогда был примерно на фут меньше, чем сейчас. Мужчина много ездил по стране в поисках работы — так поступали многие представители его класса, они часто путешествовали по постоянно разраставшейся железной дороге. Впоследствии пресса использовала это распространенное явление, чтобы доказать, насколько он был хитер, словно за многочисленными поездками Фаэрбена стоял злой умысел. В интервью с ливерпульцами — жителями города, где Фаэрбен около года работал на пристани, говорилось, что его изгнали с работы коллеги. «Он был плохим человеком» — так звучал осуждающий вердикт.

Недостатка в соседях, которые подтвердили это мнение, не наблюдалось. Фаэрбен был замкнутым, ни с кем не дружил, мало разговаривал, всех его причуд было достаточно, чтобы постепенно создался образ странного, сумасшедшего одиночки. Еще больше осуждений вызвал факт, что он был известен как завсегдатай местных пабов — маленькая деталь, которую «Новости мира» считали настолько важной, что упоминали в каждом сообщении о продвижении в расследовании.

Третьего мая Фаэрбен, теперь повсеместно известный под прозвищем Гигант, предстал перед уголовным судом Лондона. Он вошел в зал, подпрыгивая, и занял место на скамье подсудимых. В течение всего процесса он не отрывал глаз от пола. «Ни разу он не поднял свой устрашающий взгляд, — заметил репортер „Таймс“. — Даже когда произнесли имя, даже когда сделали заявление об отрицании вины».

Две недели спустя, семнадцатого мая — в девятнадцатом веке колесо правосудия проворачивалось не так медленно, как теперь, — начался процесс. Зал суда был переполнен, лучшие места купили представители высшего класса, ищущие низменных развлечений. Фаэрбена привели в зал, и пронзительные крики разорвали напряженную тишину. Почти все они принадлежали богатым женщинам, сидевшим в первых рядах. Так начался судебный аналог театральной премьеры, дамы были изысканно одеты, в шляпках; кто-то из репортеров упомянул, что по залу разнесся шепот, призывавший людей успокоиться. «В здании суда возникла такая давка, что трудно было вздохнуть». Тот же репортер заметил полные отвращения и восхищения взгляды, которые были направлены в сторону подсудимого и сопровождались гневными возгласами.

Люди, расположившиеся на дешевых местах, вели себя менее сдержанно. Отовсюду слышались крики «Повесить ублюдка!» и «Вздернуть его!», как минимум четырех крикунов вывели из зала. Все это было описано репортером из «Таймс» как «жалкая потасовка». Фаэрбен ни разу не оторвал взгляда от пола. Вместо огромного человека, о котором упоминалось в обвинительной речи, после допросов Фаэрбен предстал совершенно другим человеком. Он ссутулился, потерял в весе, морщился при каждом движении, а одна рука казалась неподвижной. «Никогда еще такому жалкому, убогому существу не предъявляли такого ужасного обвинения», — высказалась «Таймс».

Найджел с интересом отметил, что Фаэрбена обвиняли только в двух убийствах, вероятно, за отсутствием улик относительно трех остальных. Он сделал пометку в блокноте, зная, что это пригодится для дальнейшего расследования. Его судили за первое и третье преступление, совершенные с интервалом в неделю.

Сторону обвинения представлял мистер Джон Джей Дарт — королевский адвокат, судя по описаниям в одной из газет, готовый сделать все, чтобы представление прошло успешно. Найджел не нашел описания внешности защитника, но представлял осанистого, важного политикана с багровым лицом под белым париком; воображал, как он величественно идет по переполненному людьми залу суда. Дарт начал речь с обращения к суду присяжных и попросил их забыть обо всем, что было написано по поводу данного дела, и опираться лишь на известные факты.

Затем Дарт повернулся и медленно указал пальцем в сторону обвиняемого. «Таймс» написала, что взгляды всех, кто находился в зале суда, проследили за его движением.

По мнению государственного обвинения, человек, стоявший там, Ик Фаэрбен, жестоко и хладнокровно совершил убийство Сэмуэля Роубака и Леонарда Чайлда.

Дарт замер и подождал, пока присутствующие осознают значение его жеста и слов. И снова с галерки послышались выкрики «Вздернуть его!», после чего слушание дела было ненадолго прервано, пока судья призывал всех к порядку. Процесс возобновился, и Дарт зачитал версию обвинения.

Вечером двадцать четвертого марта мистер Роубак, как обычно, отдыхал в пабе на Кларедон-роуд. Согласно свидетельским показаниям, мистер Роубак выпил тем вечером много портера. Он был рабочим, и его трудовая неделя завершалась. Не нам осуждать его поведение. Нет, мистер Роубак уже встретился с нашим Творцом и Создателем, который вынес свой высший приговор. Говорят, что к концу вечера он был пьяным, но не беспомощным. По неизвестной причине Роубак поссорился с обвиняемым. Ссора закончилась тем, что обоих мужчин выгнали из заведения, чтобы они могли выяснить отношения вдали от женских глаз. Мужчины разошлись…

«Таймс» отметила, как Дарт прошелся перед судьями и не произнес ни слова, пока не вернулся на свое прежнее место, после чего воскликнул: «С тех пор Роубака больше не видели живым!»

И опять он сделал паузу, чтобы все присутствующие осознали сказанное им. Затем он осветил детали обвинения по второму убийству — кузнеца Леонарда Чайлда, тридцати восьми лет. За ночь до того как Чайлда нашли заколотым, он посещал местный бар. Фаэрбен пил в том же самом баре, и снова нашлись свидетели, утверждавшие, будто он поссорился с жертвой. Обоих выгнали из паба. Дарт сообщил, что полиция обнаружила нож в доме обвиняемого, и эксперт заявил, что это нож, которым были нанесены смертельные раны.

«Новости мира» сообщила, что под конец обвинительной речи Дарт понизил голос до хриплого шепота.

По версии обвинения, подсудимый был человеком, злоупотреблявшим спиртным. Вместо того чтобы разрешить спор кулаками или просто подставить другую щеку, он достал нож и жестоко заколол несчастных. Праведные христиане знают: зло таится на дне стакана. Мы считаем, что еще большее зло затаилось в сердце подсудимого. Вместе они создали ядовитую гремучую смесь, толкнувшую его на совершение грязных, богопротивных деяний.

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

— Если карта составлена правильно, то это должно быть где-то здесь, — сказала Хизер, поворачивая ксерокопию карты то в одну сторону, то в другую, словно надеялась, что это поможет ей все прояснить.

Сзади пронзительно засигналил автомобиль, и Хизер с Фостером подскочили на месте.

— Кретин! — крикнул Фостер, посмотрев в зеркальце заднего вида и заметив мужчину-водителя в белом фургоне, который рассеянно хлопал по рулю, пока они тащились со скоростью пешеходов.

— Сэр, не надо, — предупредила Фостера Дженкинс.

Фостер прикусил губу. Ему хотелось остановиться, выйти из машины, и когда сидящий в белом фургоне неандерталец рассвирепеет окончательно, предъявить удостоверение, объявить, что улица перегорожена, и предупредить водителя, чтобы тот был внимательным. Дороги Лондона, где взрослые мужчины и женщины становились еще более нетерпеливыми, чем дети, задыхаясь на душных улицах и мирясь с ролью мелких сошек в мясорубке большого города, давно уже возмущали Фостера. Негодование, возникшее после утренней встречи с Харрисом, унижение из-за того, что его отодвинули на второй план, все еще не покидало Фостера. Если бы он мог выплеснуть гнев на тупого водителя фургона, это помогло бы ему успокоиться.

Вместо этого, заметив краем глаза встревоженное лицо Хизер, Фостер продолжал молча сидеть в салоне и искать утешение в осознании того, что водитель-идиот закипает все сильнее. Вскоре его постигло очередное разочарование: Дженкинс сообщила, что они должны свернуть на Куинсдейл-роуд.

Улица была пустынна. Они припарковались около молитвенного дома сикхов в конце дороги и вышли из автомобиля.

— Вот здесь находилась миссия Армии спасения, — произнесла Дженкинс, снова внимательно изучая карту. Они отправились в научный зал библиотеки в Кенсингтон-Холл. Едва они запросили карту, как сразу получили экземпляр, датированный несколькими годами позднее убийств 1879 года. Там была Сондерс-роуд, она примыкала к Куинс-роуд, известной теперь как Куинсдейл. Сделали фотокопию с карты и поехали искать это место.

Фостер стоял и смотрел на карту вместе с Дженкинс. Он увидел угол Сондерс-роуд на карте, затем взглянул туда, где эта улица могла бы находиться в наши дни.

— Боже, — прошептал он.

Дженкинс быстро вычислила, где располагается дорога. Теперь там стояли две башни — уродливые бежево-коричневые памятники функционализма шестидесятых, взмывающие в стальное серое небо. Слева — красивые дома в викторианском стиле, каждый стоит более миллиона фунтов. «Фольксвагены» и «БМВ» терпеливо ждали своих владельцев снаружи. А через дорогу был иной мир — высотки с адскими соседями и постоянной угрозой клаустрофобии. Всю жизнь Фостер провел в столице, но у него по-прежнему захватывало дух при мысли, как эти два стиля жизни сосуществовали в Лондоне, соприкасаясь, подобно шелку и наждачной бумаге.

По карте они выяснили, что Сондерс-роуд находится на месте ближайшей башни.

— Этот человек смеется над нами, — произнес Фостер.

Они подошли к входу в грязное здание. Из подъезда выходила молодая чернокожая женщина с сопливым ребенком. Она посмотрела на них с подозрением, угадав в них полицейских. Фостер подумал, что местная полиция обычно появляется тут по ночам. Запах мочи, мусора и белил в фойе был сильным, но не тошнотворным.

— Двадцать четыре часа, — сказала Хизер, глядя на лифт.

Она не стала нажимать кнопку и вызывать лифт, и Фостер был благодарен ей за это. Не хотелось видеть то зло, которое могло там притаиться.

Тем не менее дверь лифта раскрылась сама. Из него выскочил прыщавый подросток в белом спортивном костюме с хитрым крысиным лицом.

— Сколько квартир в здании? — спросила Хизер.

Он остановился, посмотрел на них с беспокойством. Фостер учуял характерный сладковатый запах марихуаны.

— Не знаю, — проговорил парень. — Сто или около того.

— Спасибо. — Фостер пропустил его, смерив пристальным взглядом, чем еще больше нагнал страха на паренька.

— Итак, сто с лишним квартир, и в любой из них убийца может оставить свою следующую жертву. Не исключено, он уже здесь.

Хизер кивнула:

— Придется ходить от двери к двери и присматриваться к каждому уроду, который входит в здание и выходит из него.

Фостер засунул руки в карманы пальто.

— Нет смысла проверять, кто из находящихся тут не привлекался к ответственности. Разве что уборщица и лифтер. — Он мрачно улыбнулся своей коллеге. — Пойдемте. Нужно кое-куда позвонить, прежде чем мы начнем.

Они вернулись в машину, где Фостер включил обогреватель и радио. Вместе они создали шумовой фон.

Телефон Энди Дринкуотера звонил невероятно долго. Наконец Энди ответил, тяжело дыша.

— Это Фостер!

— Сэр! — воскликнул Дринкуотер. — Вы слышали новость?

— Какую?

— У нас появился подозреваемый. Примерно двадцать минут назад.

— Кто? — Фостер испытывал противоречивые чувства — радость от того, что убийцу могут схватить, прежде чем он нанесет новый удар, и раздражение, что задержание произвел кто-то другой.

— Все еще не совсем ясно. Его зовут Терри Кейбл. Его опознали по фотороботу. Он уже отбывал срок за убийство, употреблял GHB, в том числе один раз для изнасилования, но тогда обвинение сняли.

Значит, преступник пойман…

— А какие новости у вас? — поинтересовался Дринкуотер.

— Мы нашли место, где должно состояться следующее убийство. Или по крайней мере где обнаружат следующий труп. Высотная башня над Уэстуэем. Я надеялся, что мне пришлют подкрепление.

Дринкуотер сделал паузу.

— Все силы сосредоточены тут, сэр.

— Не волнуйся, Энди. Я понимаю. Держите меня в курсе.

— Обязательно.

Связь прервалась.

— Что? — спросила Хизер.

— Они поймали кого-то. Звучит обнадеживающе.

— Ура! — воскликнула она и хлопнула в ладоши.

Фостер не разделял ее триумфа.

— Вы в чем-то не уверены?

Фостер пожал плечами.

— По крайней мере у нас наконец-то появился подозреваемый.

«Нет, — подумал он. — Я не уверен».

— Пойдемте, — предложил он, выключая мотор. — Выпьем кофе. Нам необходимо взбодриться, если мы собираемся обследовать все квартиры башни.

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

Время пролетело незаметно. Сотрудник библиотеки выглянул из-за двери и вежливо спросил Найджела, не нужно ли ему что-нибудь, виновато пробормотав, что через полчаса библиотека закрывается. Найджел покачал головой, постепенно возвращаясь в настоящее, и посмотрел на часы, желая убедиться, что библиотекарь не пошутил. Половина пятого.

— Разве детектив не распорядился, чтобы я мог остаться тут после закрытия? — осведомился он.

— Неужели вы полагаете, что я стал бы обращаться к вам, если бы поступили подобные распоряжения?

Найджел нашел телефон и позвонил Фостеру. Сообщил, что библиотека закрывается через тридцать минут.

— Сколько вам еще надо времени? — проговорил Фостер.

— Я читаю о последнем дне суда, думаю, скоро будет вынесен вердикт.

— Мы это уладим. Но не копайте слишком глубоко. У нас уже есть подозреваемый.

Как и Фостер, Найджел одновременно почувствовал радость и разочарование.

— Но мы все равно должны выяснить как можно больше, — продолжил Фостер. — Скажите им, что я попросил вас задержаться ненадолго. Вам не будут приносить новых материалов, поэтому придется обходиться тем, что есть. Пошлите мне ксерокс с самыми значительными статьями о суде, какие найдете. Но только не засиживайтесь до ночи. Есть вероятность, что завтра вы понадобитесь нам.

Найджелу это понравилось. Ему хотелось дочитать материалы до конца. Мучила мысль, что придется уйти прямо сейчас, в самом начале вечера.

Суд продолжался три дня: два выделили, чтобы сторона обвинения могла представить свою версию, полдня — для стороны защиты, ей запретили давать показания в личных интересах, и еще полдня выделялось на то, чтобы судья мог подвести итоги. Первые два дня подробно освещались в двух газетах, на которые полагался Найджел, но третьему дню уделили меньше внимания. Линия защиты состояла из робкого заявления об отрицании вины, сделанного адвокатом, и свидетельских показаний бывшего начальника обвиняемого, заявившего, что подсудимый отличался простым и добрым нравом. Этому материалу было уделено лишь несколько параграфов. И это все, что было противопоставлено свидетельским показаниям со стороны обвинения, в которых арестованный представал пьяницей и жестоким человеком. Если верить газетам, то суд мог вынести только один приговор.

Вечером третьего дня судья удалился, чтобы через двадцать минут зачитать приговор. Судья, без сомнения понимавший, что тем вечером информация в газеты уже не попадет, отложил решение до следующего утра. Найджел с трудом представлял, какую ночь провел несчастный обвиняемый и как он мучился.

На следующее утро зал суда был до отказа набит народом. Из двух журналистов, освещавших процесс, репортер «Новостей мира», чей стиль отличался легкостью и увлекательностью, лучше всего передал напряженность дальнейших событий.

Все взгляды устремились на скамью подсудимых. Ожидание длилось вечность, пока наконец внизу не послышался шум открываемой двери и шарканье ног на деревянной лестнице, свидетельствующих о том, что Фаэрбен шел навстречу своей судьбе. Громкий вздох пронесся по залу суда, когда зрители увидели подсудимого. Впервые за весь процесс не было слышно ни криков, ни громких заявлений. Наступила тишина. Фаэрбен, как всегда, смотрел в пол и лишь однажды поднял голову и взглянул на джентльмена из прессы, сидящего в заднем ряду. Казалось, он хотел заговорить с нами, собирался прервать свое молчание и сообщить, в каком смятении находилось его большое холодное сердце. И все же он бросил лишь этот злобный взгляд, а затем опять уставился на свои ботинки.

Появился секретарь суда, и все внимание сосредоточилось на скамье, которую должен был занять судья Макдугалл для исполнения финального действия. В зале по-прежнему царила тишина, никто не смел и вздохнуть. Было так тихо, что можно было услышать стук падающей булавки. И вдруг присутствующие словно по команде издали громкий крик. Причиной, вызвавшей коллективный возглас удивления, явился поступок секретаря. Он положил черную шляпу перед скамьей, где должен был сидеть судья. Я устремил свой взгляд к обвиняемому, чтобы проверить его реакцию на этот ужасный предмет одежды, предсказывающий ему скорый конец. Он по-прежнему смотрел вниз, наверное, изучал глубины бездны, куда скоро должно было погрузиться его бренное тело.

Судья занял свое место и спросил старшину присяжных, готовы ли они вынести вердикт. Старшина ответил утвердительно, а когда его спросили, какой именно вердикт вынесен, сообщил: «Мы сошлись во мнении, что обвиняемый виновен».

Секретарь задал обычный вопрос, не желает ли подсудимый сказать что-нибудь, прежде чем ему вынесут смертный приговор. Тот поднял взгляд и явил всему залу свое огромное лицо. И снова отовсюду послышались громкие крики. Фаэрбен впервые заговорил низким, печальным и едва слышным голосом. «Я ничего не сделал» — это было все, что смогло произнести жалкое создание.

Как обычно в подобных случаях, казнь назначили ровно через три недели после того, как вынесли приговор. Но интерес к истории не стихал. На следующий день на первой полосе «Таймс» появилась статья, где выражалась удовлетворенность приговором, а также было поздравление стороне обвинения за участие в сложном деле.

Найджел заметил еще статью об ужасном убийстве в северном Кенсингтоне. Подзаголовком «Мужчина расправился со своей семьей» находилась заметка о человеке по имени Сегар Келлог, который перерезал горло жене, заколол сына и задушил двух дочерей, прежде чем зарезаться самому. Сын, как указывалось в статье, выжил, но пребывал в тяжелом состоянии. Фамилия понравилась Найджелу — он редко встречал ее. Подобные фамилии часто давали палачам в Эссексе. Джон-киллд-хог [6]. Чтобы отличать их от других Джонов, которым давали прозвище Джон Киллхог. Столетия спустя он стал Келлогом. «Как интересно, — усмехнулся Найджел, — человек с такой фамилией вырезал семью».

Дальнейшие статьи в «Новостях мира» сосредоточили свое внимание на буднях осужденного. Статьи с недоверием относились к тому, что Фаэрбен отказался признать вину. Найджел знал, что в то время газеты и периодические издания часто делали специальные выпуски, посвященные громким раскаяниям осужденных мужчин и женщин. Высказывалось мнение, что Фаэрбен хранил тайну настолько мрачную, что не мог облегчить душу. В других статьях писали, будто он продолжал настаивать на своей невиновности и говорил об этом всем, кто приходил к нему в камеру. Его состояние описывалось как «тихое», но вместе с тем «мрачное и болезненное». В воскресенье перед казнью «Новости мира» были особенно встревожены отсутствием признания и уделили этому целый параграф. Кроме того, в статье упоминалось, что Королевский колледж хирургов подал прошение предоставить им тело Фаэрбена для вскрытия и изучения. Заявление направили в министерство внутренних дел.

Фаэрбен отправился на виселицу. Поднимаясь на эшафот, он лишь однажды споткнулся. Палач Норвуд и осужденный обменялись рукопожатиями. Фаэрбена спросили, не желает ли он произнести прощальное слово. Он повернулся к собравшимся репортерам и сказал: «Я ничего не делал». Фаэрбен умер мгновенно, тем не менее по традиции его тело оставалось на виселице еще в течение часа, после чего было снято и отправлено в Королевский колледж хирургов.

Отправив по факсу в управление все, что ему удалось найти, Найджел вышел на улицу, где сгущались сумерки, и устремился в метро. Он снова и снова прокручивал в голове подробности судебного разбирательства. В какой-то степени он испытывал сочувствие к туповатому, похожему на ребенка молчуну, понесшему высшую меру наказания. Найджелу не терпелось узнать больше, выяснить важные детали. Он посмотрел на часы и сообразил, что архивы уже закрылись. Вечером ему придется отдать себя на милость Интернета. Разумеется, информация о таких громких убийствах, процессе и обо всем, что было после него, должна сохраниться даже через столько лет.

Пока Найджел добирался до своей квартиры на Шепердс-Баш, эта жажда познаний только усилилась. Найджела удивляло молчание Фостера, но он решил, что детектив занят другими делами. Вероятно, они уже поймали убийцу. Найджелу было все равно; события 1879 года подстегивали его интерес. Хотелось узнать как можно больше, чтобы удовлетворить любопытство. Он включил компьютер раньше, чем снял куртку или положил на пол сумку. Компьютер загрузился, и его монитор стал единственным источником света в квартире, не считая последних солнечных лучей, слабо освещавших окно. Найджел сел, установил соединение с Интернетом, набрал в поисковике имя «Ик Фаэрбен» и нажал кнопку поиска.

Две страницы. Двадцать семь результатов. «И это все?» — удивился Найджел. Он ожидал, что ссылок будет больше. Будто все, что он прочитал и узнал за день, выветрилось из истории.

Найджел проверил результаты поиска. Почти все ссылки сделаны на Музей Хантера, находившийся в Королевском колледже хирургов. Зайдя по первой ссылке, он выяснил, что в коллекцию музея входила анатомическая выставка, состоящая из скелетов нескольких преступников, тела которых подверглись вскрытию после смерти. Среди них «убийца Ик Фаэрбен». Значит, труп Фаэрбена выставили на всеобщее обозрение? Другая ссылка подтвердила его предположение. Найджел посмотрел время работы музея — он открывался в девять часов утра. Найджел заложил руки за голову. Завтра он отправится на встречу с кенсингтонским убийцей.

Фостер бросил куртку на кухонный стол. Они с Хизер потратили целый вечер на то, чтобы обойти пять первых этажей башни: двадцать квартир, где жили угрюмые люди, относившиеся к полицейским с неприязнью и подозрением. За последние дни они не замечали ничего необычного, в доме не появлялись новые жильцы. А даже если и появлялись, то Фостер чувствовал, что он был бы последним, кто узнал об этом. Завтра ему следует взять себе в помощники детектива Хана, но это значило, что понадобится еще сорок восемь часов для обхода квартир. Именно столько времени у него имелось до того, как убийца подбросит им четвертую жертву.

В 1879 году полиции понадобилось пять трупов для предъявления правосудию убийцы. На сей раз Фостер намеревался остановиться на трех.

Он засунул руку в карман куртки и достал свернутый конверт. В нем были ксерокопии, присланные по факсу Барнсом, — газетные статьи о суде 1879 года. Фостер сел за стол и начал читать. Скоро усталость дала о себе знать. Было трудно отфильтровывать информацию о суде, пробираясь через витиеватый стиль викторианских писак. Ему хотелось изучить первоисточник, самому узнать обо всех уликах. Он позвонил Барнсу и оставил сообщение. Фостер поинтересовался, не сохранились ли оригиналы судебного дела, и попросил позвонить ему с утра. Там наверняка должен быть ключ к разгадке.

Фостер встал, потянулся и шагнул к кушетке, размышляя над тем, что ему делать дальше. Дом давно уже перестал быть домом в прямом смысле слова; он больше походил на место, где Фостер отдыхал и заправлялся горючим. Так было с тех пор, как умер отец. Восемь лет, как он запер на замок все в своей жизни, кроме того, что касалось работы.

Интересно, как бы отец вел расследование? Когда Фостер только начинал служить детективом, вскоре после того как ушел в отставку его отец, он часто обсуждал с ним текущие расследования, спрашивал мнение, выслушивал советы, идеи о том, где следует искать дальше. Отец приводил примеры самых сложных дел, какие он раскрывал, но всегда предупреждал не делать необоснованных предположений. «Почти все ошибки, о которых я знаю, совершаются тогда, когда люди видят то, что желают видеть, а не то, что есть на самом деле». Эти беседы всегда помогали Фостеру составить дальнейший план действий.

В первый год после смерти отца он часто слышал его голос. Мысленно воскрешал их разговоры, формулировал стоящую перед ним проблему, стараясь не отклоняться от главного, голос отца отвечал ему в своей обычной сдержанной манере. Но постепенно он становился тише, исчезал. Фостер мог вспомнить, как выглядел отец, и иногда даже, как звучал его голос, однако когда он садился и пытался сознательно представить его, у него ничего не получалось. Голос отца тонул в других голосах: коллег, друзей. Прошлое ускользало.

Но если ему нужны были мудрые слова отца, они всегда приходили на ум. Сумеет ли он все вернуть? Восстановить память об отце? Можно ли опять услышать голос из небытия?

Он приблизился к бюро, открыл его и откинул крышку. Там все было как и прежде. Фостер проделывал это множество раз, брал пресс-папье, смотрел на фотографии и закрывал бюро. На сей раз он решил пойти дальше. Он посмотрел на фотографию, где еще мальчиком был изображен с мамой на Камбер-Сэндс. Снимок не пробудил в нем никаких воспоминаний, тогда ему было два года. Люди казались незнакомцами. Родители не интересовались фотографией, и сохранилось всего несколько снимков, где Фостер был запечатлен с сестрой. «Ивонна», — подумал он, пробуждая воспоминания. Неприятные воспоминания. Она жила на другом конце света, с семьей; он не общался с ней с похорон. Ивонна винила брата не только за то, что он сделал, но и за то, что сделал это без нее, не посоветовался с ней. Фостер помнил последние слова, которые она бросила ему перед тем, как выйти из церкви на мокрую от дождя улицу: «Однажды я прощу тебя. Но сейчас мне кажется, что до этого дня очень, очень далеко». Фостер знал, что в его силах восстановить контакт с сестрой и приблизить день, но чем дольше он это откладывал, тем сложнее становилась задача. Он поморщился, постарался избавиться от воспоминаний об Ивонне, о ее голосе, полном гнева, и опять посмотрел на свое детское фото на берегу моря. И снова оно не пробудило в нем воспоминаний.

Но было одно воспоминание, от которого Фостер не мог избавиться. Его отец, худой, бледный и невероятно изможденный, лежащий на кровати. Картина полностью вытеснила образ молодого отца. Высокого, поджарого мужчины, без единой унции жира, чего нельзя сказать о Фостере, чья склонность к излишествам и отсутствие дисциплины привели к появлению живота. Отец был воздержан во всем: в выпивке, еде, сне. И в своих эмоциях — они всегда были скупыми и полностью контролировались.

Фостер положил фотографию на место и стал перебирать бумаги. Несколько оплаченных счетов, приглашение на обед в лондонскую полицию… Но ни в одном из писем он не чувствовал душу отца.

Телефон Фостера внезапно зазвонил, прерывая его размышления.

— Это Дринкуотер.

— Как дела?

Дринкуотер помолчал.

— Идут потихоньку. Вы где?

Фостер уловил нерешительность в голосе коллеги.

— Дома. Как интервью с Терри Кейблом, удалось блеснуть?

— Я выступал в роли зрителя.

— Что думаете по поводу происходящего?

— Он подходит под описание. Его раньше судили за насилие, в том числе и сексуальное, это можно связать с убийством Демми Перри.

— Но там не было никакого сексуального насилия.

— Он отрезал ей груди, сэр!

— У него не имелось сексуальных мотивов, — возразил Фостер. — Что еще?

— Главное, что подозреваемый принимал GHB. Они нашли его следы в крови Эллиса. Много. Похоже, вы правы: убийца постоянно накачивал его наркотиком, чтобы он оставался неподвижным. В конце концов сердце не выдержало.

«Раньше, чем его успели убить», — подумал Фостер.

— Парень — наркоман и давал препарат другим. В основном женщинам. Его машину видели на Лэдброк-гроув в ночь, когда обнаружили Дарбишира.

— Похоже, они идут по правильному следу, — произнес Фостер. Он был заинтригован; если этот парень дал всем трем жертвам GHB, то надо бы отвести его в один из тех пабов, где убитых видели в последний раз. Любопытно, Уильяме и его люди уже представляли его посетителям и показывали фото сотрудникам бара?

— Но… — пробормотал Дринкуотер.

— Что? Послушайте, Энди. Я же чувствую, вас что-то гложет.

Дринкуотер глубоко вздохнул:

— Да, он подходит под описание, он употреблял GHB, и у нас есть свидетель, который видел его рядом с местом убийства. Но все ведут себя так, будто дело уже раскрыто. Они поливают этого ублюдка дерьмом. Стараются раскопать все самое плохое, что на него есть — а такого много, поверьте мне, — и делают это с особым усердием. Ему не дают спать, его слова никто не хочет слушать, парень просто в оцепенении. Не знаю, что на него нашло. Вы же знаете, они не отстанут от него, пока он не сознается.

— Так в чем же проблема? Если он совершил три убийства, они могут делать с ним что угодно, разве что не рвать ему ногти щипцами.

— Вы видели места преступлений, сэр. Видели, как мало там осталось. Вы же сами говорили, что убийца был спокойным и расчетливым человеком. Разве наркоман, который употреблял экстази и едва смог назвать полиции свое имя, похож на такого убийцу?

Это так. И Фостер доверял мнению Дринкуотера.

— Еще у кого-нибудь возникли сомнения?

— Ни у кого, — решительно заявил Дринкуотер. — Они уже готовы откупоривать шампанское. Обыскали сегодня его квартиру и уверены, что даже если у них пока ничего нет, он все равно скоро расколется. Один из них сказал, что они уже достаточно поработали, осталось чуть-чуть и можно передавать дело в суд.

Фостер знал, что ему не с чем идти к Харрису; к тому же он мог скомпрометировать Дринкуотера. И подозреваемого пока только допрашивали. У Фостера нет повода вмешиваться.

Не считая того, что преступник должен нанести новый удар через сорок восемь часов.

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

Найджел никогда не видел ничего подобного. Бесконечные ряды органов и другие… образцы — самое подходящее слово, которое приходило Найджелу на ум, — хранящихся в формальдегиде. Он вытаращил глаза от удивления и от отвращения, увидев сосуд, где плавала крошечная, идеально сохранившаяся человеческая нога. Левая стопа ребенка, умершего от оспы, чей труп вскрывал хирург, чтобы изучить это ужасное заболевание. «Интересно, знали родители ребенка, что его маленькое тело расчленят ради того, чтобы мир больше узнал о вирусе, его поразившем?» — мрачно подумал Найджел.

Рядом располагались сосуды, где зародыши и детеныши всех известных человеку млекопитающих хранились в формальдегидных ваннах. В образцах было нечто потустороннее и пугающе красивое. Они стояли на освещенных полках, точно в какой-то жуткой аптеке. Теперь Найджел понял, где знаменитые художники — шарлатаны и позеры, с точки зрения завистников, — черпали вдохновение. Вскрытие и консервирование не являлось изобретением современности.

Найджелу нравилось совершать открытия вроде этого, узнавать места в Лондоне, где легко прикоснуться к прошлому. Здесь это можно было сделать в прямом смысле слова. И опять время поворачивалось вспять, и атмосфера прошлого возникала из мрака. Мир болезней, примитивной хирургии, экспериментов, открытий. Мир на пороге перемен.

Его вдохновляло, что подобное место существует. Коллекция анатомических и хирургических экспонатов, которой насчитывалась не одна сотня лет, наглядным образом демонстрировала историю современной хирургии. «Только в Лондоне, — вздохнул он. — Только в этом, погруженном во мрак городе могла быть такая комната, где законсервированные фрагменты тел детей и новорожденных выставлены на всеобщее обозрение!» Оглядываясь по сторонам, он подумал, что большинство посетителей были студенты-медики, хотя среди них он заметил и нескольких студентов художественных вузов. С сосредоточенным видом они делали наброски.

Найджел провел в зале, где были выставлены старинные хирургические инструменты, поражающие своим жутковатым внешним видом, больше времени, чем планировал. Его воображение рисовало ужасные картины мучений пациентов, их оперировали без анестезии. С каким ужасом они ждали каждого надреза и прикосновения хирурга! Найджел рассчитывал увидеть ржавые скальпели и искусственный скелет. Вместо этого он попал в музей из тихих, обитых бархатом комнат, представлявших собой нечто среднее между жуткой художественной инсталляцией и декорациями к фильмам Кроненберга.

Интересно, кто были эти люди, чьи законсервированные органы выставлялись тут? Чьи печенки, сердца, почки увековечены? Вероятно, их приносили Джону Хантеру — пионеру хирургии в восемнадцатом веке, ведь это его коллекция, — расхитители могил. Найджел знал, что они зарабатывали себе на жизнь продажей трупов в медицинские школы для препарирования и изучения. И чем свежее трупы, тем лучше.

Он посмотрел в буклет, который взял по дороге. Тело Фаэрбена находилось в мезонине.

Наверху было выставлено еще несколько экспонатов, но там было меньше народу. Здесь история современной хирургии рассказывалась более детально. Найджел огляделся по сторонам и заметил скелет в стеклянной витрине. Когда он приблизился, то увидел грязный пожелтевший скелет высокого человека. Похоже, он был такого же роста, как Фостер, или на несколько дюймов выше. Вместо глаз у скелета черные впадины, грудная клетка самая широкая его часть, не считая плеч. Сомкнутые челюсти зловеще ухмыляются.

Найджел поискал описание. Он опустил голову и увидел маленькую табличку у ног скелета.

Ик Фаэрбен, убийца, — прочитал он. — Практика препарирования казненных преступников была отменена в 1832 году. Однако в исключительных случаях министерство внутренних дел и семья осужденного преступника давали разрешение предоставить тело колледжу для дальнейшего изучения. Этот скелет стоит с тех самых пор здесь.

Найджел внимательно осматривал кости скелета. Шея сломана в том месте, где накидывали петлю. Не будучи медицинским экспертом, он заметил, что и другие части скелета сломаны или повреждены: правая берцовая кость и ключица, а огромный череп, казалось, деформирован. Но в этом нет ничего удивительного. Ведь скелет свыше ста лет простоял за стеклянной витриной. Вероятно, его несколько раз доставали, а потом опять ставили на место. Или просто со временем он стал разрушаться. Найджел вспомнил, как читал вчера упоминание о тяжелой походке Фаэрбена. Подсудимый неуклюже вставал, и создавалось впечатление, будто его рука повреждена. Не исключено, что он страдал распространенной в викторианской Англии болезнью — рахитом, вызывающим деформацию костей.

Найджел взглянул на часы и тихо выругался. Половина одиннадцатого, а он до сих пор не позвонил Фостеру.

К десяти тридцати Фостер и Хизер обошли еще два этажа, очередные квартиры с угрюмыми и необщительными жильцами. Одна женщина пожаловалась, что сосед слушал музыку в четыре часа утра и разбудил ее маленького ребенка. Сосед, обозвав женщину истеричкой и психопаткой, объяснил это тем, что работал всю ночь и просто хотел немного расслабиться. Детективы кивали и улыбались, не желая встревать в мелкие дрязги. Жильцы квартир, куда они приходили, проверялись по списку избирателей. Квартиры, в которых никто не открывал дверей, нужно было проверить позднее, на случай если проживавшие в них люди находились на работе. Фостер надеялся, что их присутствие спугнет убийцу, заставит его сделать что-нибудь такое, что привлечет к нему внимание.

Когда Фостер раздумывал над тем, сможет ли он когда-либо избавиться от настойчивого запаха мочи, пропитавшего общественные коридоры, зазвонил его мобильный телефон. Это был Найджел.

— Где вы были? — спросил он, даже не поздоровавшись.

Он понял, что его слова застали Найджела врасплох, тот запнулся, а потом заикаясь начал объяснять.

— Я попросил вас сразу позвонить мне! — воскликнул Фостер. — Сейчас уже половина одиннадцатого.

— Простите, — с трудом пробормотал генеалог. — Я находился в музее, — добавил он.

— Для чего вы туда ходили?

— Я нашел убийцу. Убийцу 1879 года.

— Вы пьяны?

— Понимаете, в музее выставлен скелет Ика Фаэрбена в стеклянной витрине.

— Зачем?

— После казни его тело отдали для медицинского исследования. На витрине табличка. Там написано лишь то, что он убийца — ничего нового, о чем бы мы не знали.

— Кто-нибудь это видел?

Фостер подумал, что если преступник копирует почерк Фаэрбена, он мог отдать дань вежливости своему предшественнику. Вероятно, он делал это неоднократно. Нужно позвонить в музей и выяснить, не замечали ли они кого-нибудь подозрительного, а лучше узнать, нет ли у них записей с камер скрытого наблюдения.

— Найджел, я читал статьи, которые вы отправили мне по факсу. Очень интересно. Но я желал бы видеть оригинальные судебные документы: описание процесса, список улик, судебное заключение. Я могу где-нибудь найти подобную информацию?

— В Национальном архиве. Нам известно, что его судили в Центральном уголовном суде Лондона. На всех заседаниях делались более или менее подробные стенограммы происходящего. Но мне кажется, газеты дали исчерпывающее описание…

— Я хочу сам посмотреть, как это было, как разворачивалось действие безо всяких интерпретаций.

Они договорились встретиться через несколько часов у Национального архива. Барнс сказал, что прежде он собирался заглянуть в Британскую библиотеку.

— Ладно, — устало вздохнул Фостер. — Только не опаздывайте.

Через три часа Фостер подъехал к Национальному архиву в Кью, который представлял собой нечто среднее между современным стеклянным зданием и жутковатым, покрытым галькой карбункулом. Он напомнил Фостеру современный студенческий кампус, однако, войдя внутрь, он увидел там более взрослых посетителей. Царила атмосфера целеустремленной работы, люди приходили сюда осознанно для проведения серьезных исследований. Они собирались маленькими группами и шепотом рассказывали о своих находках, описывали трудности, делились проблемами и предлагали их решения.

Найджел встретил Фостера у регистрационного стола. Они пошли в кафе, почти все столики были заняты. Барнс сообщил, что заказал дела Центрального уголовного суда, включая те заседания, во время которых слушалось дело Фаэрбена, но им придется подождать около часа, пока все принесут.

Найджел достал из кейса листы с ксерокопиями. «Газетные статьи», — подумал Фостер. Но когда Найджел передал ему бумаги, они оказались ксерокопиями из книги.

— Что это?

— Мемуары, написанные Норвудом, палачом Фаэрбена. Они все писали нечто подобное, люди нуждались в острых ощущениях. Оказывается, Фаэрбен был его первым осужденным. Он посвятил этой истории много места, здесь лишь отрывок. Вероятно, он будет вам полезен.

Фостер начали читать:

Когда я прибыл в тюрьму, меня встретил надзиратель. Он спросил, как мое имя, и дернул за длинный шнурок, который приводил в действие звонок в кабинете начальника тюрьмы. Вскоре меня принял сам начальник — очень приятный джентльмен с военной выправкой, хорошо одетый. Мы обменялись любезностями. Он сказал, что мне надо будет выпить вечером крепкого чая, чтобы подготовиться к завтрашнему дню.

Начальник тюрьмы проводил меня к старшему надзирателю, тот любезно показал мне мое временное жилище — уютную комнату в задней части тюрьмы. Мы вместе покурили, и я понял, что этот джентльмен взволнован происходящим. Он объяснил, что переживает за судьбу Фаэрбена и надеется, что его оправдают. Я спросил почему. «Потому, сэр, что я чувствую: он не виновен в преступлениях, за которые его должны повесить». В мои полномочия не входило задавать вопросы служителям правосудия, я лишь должен был выполнить свои обязанности. Теперь я понимаю, что поскольку это была моя первая казнь, я начал испытывать неприятные предчувствия в связи с предстоящей работой.

На следующий день я проснулся в пять утра и даже не мог заставить себя думать о завтраке. Отправился к эшафоту, желая убедиться, что там все было готово. Потом в семь сорок пять я вернулся с сопровождавшими меня людьми, чтобы сыграть последнюю сцену в драме. Мы прошли в кабинет врача, куда привели заключенного. Он не проронил ни слова. Его отвели в соседнюю комнату, где вместе со священником он совершил обряд молитвы. Вскоре они вернулись, и мне велели приступать к своим обязанностям. Я приблизился к Фаэрбену. Его печальные карие глаза смотрели на меня. Эта картина будет преследовать меня до конца дней. До сих пор не знаю почему, но я похлопал его по огромному плечу. «Держись», — услышал я сказанные мной слова, которые скорее обращались ко мне самому.

Фаэрбен без посторонней помощи взобрался на эшафот. В своих последних словах он заявил лишь о своей невиновности. Речь звучала медленно и звонко. Я накинул петлю ему на шею, и в этот момент мои руки задрожали. Я затянул петлю и удостоверился, что он находится над люком, в который упадет. Все было готово, и через мгновение преступник полетел вниз.

Когда его признали мертвым и оставили висеть еще один положенный час, я вышел подышать воздухом. Старший надзиратель курил.

— Все кончено? — мягко спросил он.

Я кивнул.

— Да смилуется над ним Господь, — пробормотал он, его глаза наполнились слезами. — Да смилуется над ним Господь.

Фостер закончил читать и посмотрел на Найджела. Теперь ему особенно сильно захотелось изучить подробности судебного дела. Что так растрогало старшего надзирателя? Ведь другие официальные лица не выказывали никаких сомнений поданному поводу.

Найджел заглянул в компьютерный терминал, находившийся рядом с кафе. Материалы уже доставили в читальный зал. Фостер поднялся вслед за Найджелом по лестнице и прошел через зал, погруженный в тишину, к столу выдачи. Они взяли большую картонную коробку с документами и нашли свободный стол. Найджел открыл коробку, и Фостер увидел громадную книгу в переплете, в ней было, наверное, свыше тысячи страниц. Найджел вытащил ее и аккуратно положил на стол. Надпись на титуле гласила: «Дела Центрального уголовного суда Лондона».

Найджел пролистал страницы.

— Я должен предупредить вас об одном, — произнес он, поворачиваясь к Фостеру. — Страницы сухие, но постарайтесь не облизывать пальцы, чтобы листать их быстрее, если не хотите, чтобы охрана библиотеки оскорбила вас на глазах у всех.

Найджел продолжил листать страницы. Наконец он остановился.

— Вот оно, — сказал он и подвинул книгу к Фостеру.

Наверху страницы стоял номер судебного заседания и дата. Внизу написано:

Ик Фаэрбен обвинялся в умышленном убийстве Сэмуэля Роубака и Леонарда Чайлда. В суде председательствовал Макдугалл, мистер Джон Джей Дарт — королевский адвокат и член парламента — представлял сторону обвинения.

«Какая характерная и точная формулировка», — подумал Фостер, читая это напыщенное вступление. Приятно было видеть, как адвокаты умели преподнести себя и дела, которые они вели, в наилучшем свете. Но ему нужна вовсе не интерпретация событий, данная Дартом.

Первой свидетельницей выступала Мэри Хескет, работавшая за стойкой бара в «Кларендон армс». Она подтвердила, что обвиняемый был пьян и поссорился с Роубаком перед тем, как тот покинул паб.

Следующий свидетель — местный делец и чиновник с хорошей репутацией. Его звали Стэффорд Перси. Ночью двадцать четвертого марта он совершал позднюю прогулку. Проходя мимо бара «Кларендон армс», он увидел, как оттуда вышел человек в одежде рабочего, закурил и направился в сторону Холланд-парк. Мгновение спустя следом за ним выскочил человек, известный теперь как Ик Фаэрбен. Он бросил гневный взгляд вслед уходящему. Несмотря на выступление стороны зашиты во время перекрестного допроса, свидетель утверждал, что хоть время и было позднее и на улице было темно, он абсолютно уверен, что человек, которого он видел в тени, являлся Фаэрбеном. Более того, утверждал, будто наблюдал, как Фаэрбен стал преследовать человека, только что вышедшего из паба. Защитник расспросил свидетеля о его отношениях с сотрудниками полиции, в том числе и офицером-дознавателем — детективом Генри Пфайцером, но обвинение предъявило возражение, и судья принял его.

Обвинение по второму убийству строилось по сходному образцу. Сотрудники паба и посетители подтвердили, что Фаэрбен, выпивавший в одиночестве весь день и вечер, поругался с погибшим. На сей раз не нашлось никого, кто бы видел, как Фаэрбен преследует жертву. Дело обстояло еще хуже — следующим свидетелем выступил уже упоминавшийся детектив Генри Пфайцер, подтвердивший, что представленный суду нож был тем самым ножом, который нашли в жилище обвиняемого.

Вопросы защиты заинтриговали Фостера.

«Детектив Пфайцер, это правда, что убийства привлекли внимание всех газет, как местных, так и национальных?»

Детектив ответил утвердительно.

«И не все статьи, то есть ни одна из них не была лестной. Было бы справедливо сказать, что значительная часть критики в адрес полиции являлась весьма едкой?»

Сторона обвинения возразила, но возражение отклонили. Судья велел защите продолжать допрос.

«Моя точка зрения следующая, господа. Вдень, когда нашли нож, причем, какое совпадение, это случилось на следующий день после пятого убийства, лишь одна газета сообщила о том, что полиция раскрыла это дело».

Сторона обвинения опять возразила, и на сей раз возражение было принято. Следующий комментарий адвоката изъяли из дела, и присяжные удалились, а судья выступил перед собравшимися в зале. Не было указано причин и не дано объяснений случившемуся.

Стороне обвинения больше нечего было добавить. Линия защиты оказалась слабой. От нее выступил только один свидетель. Он упомянул о добром нраве Фаэрбена. Не было никаких попыток поддержать предыдущее заявление адвоката о том, что его клиента обвинили ложно.

Судья Макдугалл подвел итог:

Когда вы будете выносить окончательный вердикт, я хочу, чтобы вы забыли обвинения, выдвинутые защитой по поводу проведения полицейского расследования, особенно злобный выпад против человека по имени Стаффорд Перси — известного своим высоким положением и прекрасной репутацией в обществе. Если вы верите его показаниям, это станет главным доводом в пользу правоты обвинения.

Более того, я желал бы, чтобы вы не принимали во внимание заявление защитника о том, что полиция подбросила нож в жилище мистера Фаэрбена. Мы слышали, как ответственный за это дело детектив заявил, что нож обнаружили среди вещей обвиняемого в шкафу, и я не вижу оснований обвинять детектива Пфайцера в том, что он сфабриковал дело. Я знаю его по различным процессам в течение десяти лет и не припомню ни одного случая, чтобы можно было усомниться в его честности и преданности делу, которое отличает этого служителя закона.

После такой речи вердикт был простой формальностью. Когда приговор вынесли, адвокат обратился с короткой речью, прося о снисхождении. Он заявил, что его клиент имел ум десятилетнего ребенка, поэтому не мог полностью отдавать отчет в своих действиях или их последствиях, и его нельзя отправлять на виселицу. Судья сразу отклонил прошение.

Фостер закончил читать. Он был так увлечен чтением, что не заметил, как Найджел вышел и вернулся со стопкой документов. Когда он оторвал взгляд от книги, Найджел положил перед ним лист затвердевшей бумаги — данные о вскрытии Ика Фаэрбена.

Наверху документа были указаны имя и возраст. Аутопсия проводилась в тюрьме Ньюгейт. Внешнее исследование показало, что умерший являлся упитанным человеком ростом шесть футов девять дюймов, весом — сто девяносто семь фунтов. Он умер только час назад, и вокруг шеи остались глубокие отпечатки от веревки и следы спазма на окружающих участках. На губах обнаружена пена и кровь, язык вывалился. Губы, уши и ногти посинели. Фостер видел это на жертвах удушения. Он проверил данные по внутреннему исследованию — позвоночник не был сломан.

— В 1879 году хорошо вешали людей? — спросил он Найджела.

— Как попало, — усмехнулся тот. — Тогда еще только вводился метод долгого падения. Иногда шея ломалась, порой нет. Человек по имени Джон Ли по прозвищу Баббакомбе пережил в 1885 году три повешения.

Фостер посмотрел вниз страницы. Причина смерти — удушье. Он потер лицо руками. Усталость обволакивала его как туман. Скорее всего повесили невиновного. Несчастный даже умер не сразу. Позвоночник не был сломан, его задушили веревка и вес собственного тела. Фостер знал, что на это уходят минуты, а не секунды. Вероятно, так раньше работало правосудие. Мало кого заботили страдания Фаэрбена.

Дальнейшее возмутило Фостера еще больше. Патологоанатом отметил несколько переломов, всего их было шесть: правой большой и малой берцовых костей, правого запястья, ключицы, правой лодыжки, ребра и челюсти. Подобные повреждения нельзя получить, падая с лестницы в суде. Повреждения были нанесены за семь или восемь недель до смерти, в то время когда Фаэрбен ожидал суда. Фостер сообразил, что из него пытались выбить показания. Судя по количеству повреждений, несчастного использовали вместо батута. Как вообще Фаэрбен сумел дойти до скамьи обвиняемого? Он, вероятно, был силен, как медведь, если не упал от страшной боли. И они заставили этого сломленного человека пережить процесс.

История оживала: Фостер представил высокого молчуна с мозгом ребенка, неуклюжего и терпеливого, его методично избивают полицейские, чтобы он сознался в убийствах, которых не совершал. А потом, когда тот же человек умирал, его оставили болтаться в петле и задыхаться, беспомощно болтая ногами в воздухе в поисках земли. Кулаки Фостера гневно сжались, он испытал профессиональный стыд.

Фостер знал, что у них были свои мотивы.

— Я и раньше видел такое, — произнес Найджел.

Прошло время, прежде чем Фостер смог вернуться в настоящее и понять, что ему сказали.

— Вы о чем?

— Не об этом деле и не о реставрации тех событий.

— Тогда о чем же?

Найджел смотрел на него немигающим взглядом. Он начал говорить с большим энтузиазмом, отчаянно жестикулируя:

— Прошлое живо, оно присутствует в настоящем. Большинство из нас игнорируют его, но оно существует. От него нельзя отмахнуться или о нем забыть. Посмотрите на данное дело. Для меня, да и для вас тоже, насколько я вижу, очевидно, что в 1879 году осудили невиновного человека. Мир забыл об этом или постарался забыть. Все притворились, будто правосудие свершилось. Но я готов спорить, что у каждого, кто пытается забыть прошлое, есть свои скелеты в шкафу.

Образ отца, некогда сильного человека, но сломленного и изможденного за несколько недель до смерти, снова возник перед мысленным взором Фостера. Найджел продолжил:

— Прошлое нельзя похоронить, вычеркнуть из истории. Когда кто-нибудь тонет в море, иногда проходят годы, прежде чем его тело выбрасывает на берег. Никто не знает, когда и где это случится. Но в одном можно быть уверенным: рано или поздно море отдает своих мертвецов.

Понадобилось больше ста двадцати пяти лет, прежде чем события 1879 года всплыли на поверхность.

Найджел смотрел вслед уходящему Фостеру, тот собирался вернуться к работе в башне. Судя по всему, его встревожили слова Найджела о прошлом, которое всегда остается с нами. Он замолчал, опустил голову, а потом стукнул ладонью по столу и встал. Прежде чем уйти, Фостер спросил Найджела, может ли он найти потомков Ика Фаэрбена. Человека, которого избили, осудили на основании скудных улик и повесили. Вдруг кто-то пытается отомстить за подобное обращение с его предком?

Найджел вышел из читального зала. Вдалеке он заметил Дейва Дакуорта. Каждый раз, когда он смотрел на него, Дакуорт отворачивался, но было ясно, что он следил за Найджелом.

Найджел приблизился к компьютерам, где содержались базы данных по переписям населения. Когда он сел, кто-то легко похлопал его по плечу.

— А кто твой друг?

Найджел повернулся. Перед ним стоял Дакуорт.

— Дейв, у меня много работы.

— Частный заказ?

— Что-то вроде того.

— Просто он очень похож на полицейского.

Найджел оглянулся, но промолчал.

— Ты теперь состоишь под защитой полиции? Кто-нибудь решил свести с тобой счеты? — Его сальные губы расплылись в улыбке. — Например, семья хорошенькой студентки исторического факультета?

Найджел отодвинул стул и встал.

— Ты говорил с Гарри Кентом, не так ли?

Дакуорт театрально отступил, посмотрел направо и налево и поднял руки.

— Успокойся. Кент сообщил, что у тебя имелись проблемы в университете из-за женщины. Не ожидал, что ты способен на подобное.

— На что способен, Дейв? Она была взрослой студенткой. Двадцать девять лет, на год меньше, чем мне. Совершеннолетняя. И не нужно делать из меня хищника, который охотится за молоденькими девушками. А теперь оставь меня. И передай Кенту, пусть катится ко всем чертям!

Он был потрясен, сколько яда звучало в его голосе. Сидящие поблизости посетители библиотеки оторвались от своих экранов и уставились на Найджела. Позади него появился охранник.

— Сэр, вы могли бы говорить тише и следить за своей речью? — произнес он. — Иначе я попрошу вас уйти.

Найджел, не сводя глаз с Дакуорта, утвердительно кивнул охраннику, потом разжал кулаки и сел. Дакуорт уселся рядом.

— Дейв, меня еще ни разу не выгоняли из архива. Но сейчас я бы согласился на это, лишь бы иметь возможность съездить тебе по роже, — прошипел он. Никогда в своей жизни Найджел никого не бил, но его угроза прозвучала вполне правдоподобно.

— Прости, — промолвил Дакуорт. — Я вел себя бестактно. Ты знаешь, я не силен в этом деле. Просто я подумал, что у нас с тобой есть возможность заработать несколько фунтов на прессе. Кент заявил, что они кого-то задержали. Я помогаю ему разузнать все о прошлом Терри Кейбла и найти его родственников. Он уже пишет статью о его трудной жизни, сделавшей из него убийцу. Из надежного источника он узнал, что Кейбл виновен и будет осужден.

— Я тоже слышал об этом, — солгал Найджел.

— Дело в том, что Кента еще интересует исторический аспект. Почему полиция подключила к расследованию тебя? Какое к этому имеет отношение семейная история? Это будет эксклюзивный материал, и, скажем так, вознаграждение светит весьма солидное.

Найджел медленно покачал головой.

— Если не желаешь работать с Кентом, в конце концов, на нем свет клином не сошелся. Я знаю еще несколько репортеров, они родную мать готовы продать за подобный материал.

Найджелу хотелось поскорее заняться поисками. Если он опять начнет угрожать Дакуорту, его выставят. Он всегда мог обратиться в Центр истории семьи, но к тому моменту, когда он доберется на противоположный конец Лондона на метро, у него почти не останется времени на работу.

— Я дал тебе ясно понять, что меня это не интересует, Дейв. А теперь, пожалуйста, оставь меня одного. Уверен, тебе надо еще много грязи раскопать о предках какой-нибудь второсортной знаменитости.

Дакуорт развел руками, словно сожалел, что у Найджела напрочь отсутствует коммерческая жилка.

— На самом деле, — произнес он, — помимо истории Кейбла, у меня еще есть прибыльный клиент. Я делаю для него кое-какую работенку уже несколько месяцев. Сейчас изучаю архивные данные лондонской полиции. Без особого успеха.

— Рад за тебя, — пробормотал Найджел, глядя в экран.

— Знаешь, Найджел, — сказал Дейв, вставая, — нет смысла возвращаться к этой работе, если ты не намерен идти в ногу со временем. Частные клиенты хороши, когда они много платят, но на связях с прессой и средствами массовой информации можно сделать целое состояние. Сейчас у меня три заказа от телеканалов, я нанимаю людей, чтобы они мне помогали. Могу предложить тебе много работы, если тебя это интересует.

Найджел промолчал.

— Поступай как знаешь! — бросил Дейв и ушел.

Больше всего Найджела мучило то, что Дейв прав. На одних частных клиентах долго не протянешь, а хорошо оплачиваемая работа, включая серьезные исследования, попадалась редко. Лучше всего платила пресса. Нужно либо искать предков знаменитостей и публичных людей, либо потомков и родственников тех, кто оказался в центре внимания общественности. Или выполнять заказы телеканалов, находящихся в поиске новых форматов. Работа на полицию казалась ему захватывающей и волнующей, но скоро она завершится, если только не подвернется что-нибудь подобное. Клиентов у Найджела мало, поэтому не за горами то время, когда ему придется связаться с Дакуортом.

Но это потом. Сейчас у него есть дело, которое еще необходимо закончить. Будущее подождет.

Найджел ввел имя и фамилию Ика Фаэрбена в поиск по переписи за 1871 год, напечатал в графе «город» Лондон и нажал на поиск. Получилось два результата. Один оказался искомым. Тогда ему было шестнадцать, он жил на Тредголд-стрит в северном Кенсингтоне вместе с отцом Эрнестом и матерью Мэри Джейн. Других детей в то время у них не было. Найджел проверил данные за 1861 год. Семья жила по тому же адресу. Ику шесть, еще девочка Ханна девяти лет и мальчик Огаст четырех лет. Что случилось с Огастом в последующие десять лет? Наверное, он умер, и это объясняет, почему у Фаэрбенов больше не было детей. С Ханной все обстояло иначе, к 1871 году ей было девятнадцать, и она могла выйти замуж. Найджел сделал в блокноте пометку — поискать свидетельство о смерти на Огаста и брачное свидетельство на Ханну.

Фаэрбены покинули Ноттинг-Дейл, вероятно, сбежали от позора и бесчестия после того, как Ика осудили. Но куда они направились? Найджел проверил Лондон, затем расширил поиск до всей страны, но не отыскал следов Эрнеста и Мэри Джейн Фаэрбен подходящего возраста, живущих вместе или порознь. Он проверил представленные в электронном доступе сертификаты смерти и обнаружил ответ: Эрнест умер в возрасте сорока шести лет в 1881 году; Мэри Джейн ушла из жизни два года спустя, ей было сорок пять. Там же он нашел подтверждение смерти их сына Огаста.

Национальный архив закрывался. Делать здесь уже было нечего. Найджел выяснил, что Ханна оказалась единственной, кто уцелел из семьи Фаэрбен. Удалось ли ей продолжить их род?

Было уже поздно. Когда Фостер вернулся домой, его костюм пропитался едким запахом аммиака, витавшим в башне. Не снимая куртки, он включил тонкий серебристый ноутбук, стоявший на кухонном столе. В других случаях Фостер не пользовался этим предметом мебели. Он привык есть на бегу утром или поздно ночью.

Фостер наполнил бокал вином и сел перед ворчащим и гудящим компьютером. Голову словно зажало в тисках, в висках пульсировала кровь. Каждый раз, когда он поднимал глаза и пытался напрячь зрение, то чувствовал тупую боль.

Убийца разгуливает на свободе, и интуиция подсказывала Фостеру, что он нанесет еще удар. Следующей ночью они убедятся, виновен Терри Кейбл или нет. Если труп не обнаружат, значит, Харрис поймал преступника. В противном случае у них появится четвертый труп. Фостер готов был сделать все, что угодно, лишь бы этого не случилось.

К девяти вечера они вместе с Хизер и Ханом обошли все квартиры в башне. Составили список тех, кто там находился, записали номера квартир, которые пустовали, выяснили фамилии новых жильцов и сверили по компьютеру. Они ничего не могли сделать с пустыми квартирами или квартирами, где им никто не открыл. Разве что ждать, когда пробьет решающий час. Фостер договорился встретиться с Дженкинс в шесть утра на следующее утро и еще раз проверить.

Ему нужна помощь, необходимо установить наблюдение за кварталом, по возможности прислать вертолет. Он поговорил с Дринкуотером. Подозреваемому по-прежнему не предъявили обвинений, и завтра утром они подадут прошение в суд продлить срок его задержания на сорок восемь часов. Они были убеждены в виновности Кейбла, он не имел алиби на те ночи, когда убитые исчезали или находили их трупы. Пока не удалось найти ни одной весомой улики против него, а Кейбл так и не признался. Фостер позвонил Харрису и попросил о помощи в наблюдении за башней, ему отказали. Все силы брошены на поиски улик, доказывавших вину Кейбла. «Он тот, кто нам нужен», — повторял Харрис. Фостер сдался. Он попросил о возможности провести допрос Кейбла, посмотреть ему в глаза, побеседовать с ним. Харрис был непреклонен и говорил, что придется подождать несколько дней. «Ты устал, Грант», — заявил он. Фостер знал, что Харрис просто не хотел, чтобы его сомнения и тягостное присутствие подорвали уверенность людей.

Фостер посмотрел на часы. Если он ляжет в постель, то сможет поспать семь часов, голова перестанет болеть. Но слова, произнесенные Найджелом в Национальном архиве, крутились у него в голове: «У каждого, кто пытается забыть прошлое, есть свои скелеты в шкафу». Они вызвали мрачный резонанс в душе Фостера. Он делал все, чтобы забыть прошлое с его ужасными событиями, полностью посвящал себя работе, окружал техническими новинками и блестящими предметами, накачивал организм алкоголем и закрывал свою жизнь. И все же это расследование вновь вернуло воспоминания об отце и его последних часах, воскресило в памяти его облик.

Фостер заставил себя думать о расследовании — что они с Хизер могли упустить в работе? Но слова Найджела по-прежнему преследовали его. Наверное, Харрис был прав. Арест Кейбла мог положить конец событиям, начавшимся в 1879 году. Время покажет. Но Фостер знал, что меньше чем через двадцать четыре часа они выяснят, преподнесет им прошлое еще труп или нет.

Он опускался все ниже. Погружался с головой в свое подземное царство Аида. Его состояние души соответствовало нищете, грязи и упадку, царившим в зловонном Дейле, где он теперь выполнял работу Бога. Джемайла и малыши старались не попадаться ему на глаза. Он редко видел их, а когда маленький Исав столкнулся с ним в то утро, после его очищения, мальчик хныкал, кричал и искал защиты за маминой юбкой. Ее взгляд был полон ужаса и удивления, она не узнавала его в том существе, каким он стал. Но он выполнял Божью работу, не мог противиться ей, не мог не отвечать на его призыв. Бог для него — непререкаемый авторитет. Он помнил Сола и знал, что не сойдет с избранного пути. Зачем противиться своему предназначению? Кто-то должен доказать этим жалким созданиям, что они выбрали ложный путь, показать им последствия алкогольного рабства. Гуляя по улицам ночного Дейла, по лондонским бульварам, ведущим к воротам ада, он знал, что его действия будут оправданы. Заблудшие души сновали мимо него в пьяном угаре, женщины, потерявшие добродетель, позволяли этим дуракам трогать себя, терзать свою запятнанную плоть.

Они все будут наказаны.

Он не без удовлетворения отметил запустение в Дейле. Нащупал рукоятку ножа в кармане и провел пальцами по холодной стали. На мгновение он отвлекся, вдохнул воздух и опять почувствовал запах серы и разложения. Недалеко отсюда находилось зловонное болото, местные жители называли его Океаном. Несколько отстойников на заброшенном кирпичном заводе, большие ямы со стоячей водой, свиным пометом, человеческими экскрементами и отходами, которые собрали в одно большое озеро, источавшее ужасное зловоние, преследовавшее человека долгое время. Он быстро достал из кармана шерстяного пальто платок, смоченный духами, и закрыл им рот. Тошнота прошла. Он остановился. Это кара Божья. Пока его дело не выполнено и ветер доносил до него миазмы Океана, он мог вдыхать воздух только через рот.

Он двинулся по новой Уолмер-роуд мимо улиц позора. Нигде в Лондоне не было такого запустения и упадка, как в этом нечестивом месте. Вздрогнул, подумав, какая жизнь протекает в окрестностях Уильямс-стрит и об отвратительных повадках заблудших людей, ее населявших. Да, эти люди бедны, но они проматывали даже то немногое, что у них имелось. Распутные полураздетые девицы курили в своих клоповниках и предлагали себя бесконечному потоку нищих и бандитов.

Они должны понять, какие ошибки совершили на своем пути. Он снова нащупал рукоятку ножа и ощутил, как нарастает его отвращение.

Он прошел мимо презренного болота, и его не стошнило. Затем свернул к Сент-Джеймс-сквер, воздух стал чище. Ему намного легче стало дышать теперь, когда он находился среди представителей уважаемого класса, чьи дома окружали величественную церковь. Сердце возрадовалось, когда он увидел строгий силуэт храма на фоне безмятежного ночного неба. Около церкви он почувствовал, как растет его и без того сильная решимость.

Он шагал по дороге, затем повернул налево к Ройал-кресент, на окраину Дейла. Вскоре он оказался на Куинс-роуд. Здесь находилось больше людей, но теперь ему уже не было так страшно. Он все изменит…

Он остановился около часовни на Куинс-роуд, прячась в тени и оглядываясь по сторонам. Паб «Куинс армс». Ветер донес до него запах эля, он был невероятно сильным, почти невыносимым, как запах из отстойника, мимо которого он недавно проходил. И опять он стал дышать ртом. Вытянул шею, услышал, как она щелкнула, и почувствовал облегчение. Он спокоен, вооружен и готов ко всему.

Дверь в паб распахнулась, на улицу вышли двое. Они явно собирались подраться. Но в этот момент появился еще один человек. Он оттолкнул одного из присутствующих и заставил его уйти. Это был гигант. Он позволил ему пройти мимо, не желая связываться с таким могучим противником. Вскоре второй мужчина в выражениях, которые нельзя услышать в приличных домах, изрыгнул непристойную брань и проклятия, они были обращены ко всем и ни к кому в частности. «Вполне в духе этих людишек», — усмехнулся он.

Коротышка отхаркнул мокроту и громко закашлял на всю улицу. Потом он поправил шапку на голове и двинулся прочь, причем его слегка заносило вправо. Он снова харкнул, откашлялся, потряс головой, точно пытался избавиться от духоты, и ускорил шаг.

— Ублюдок, — прошептал он.

Стоя в тени, он наблюдал, в какую сторону двинется жертва. Хвала Господу, человек шагал прямо навстречу ему. Мужчина пересек дорогу и откашлялся. Он нащупал нож в кармане, вышел из тени и отправился за ним. Мужчина инстинктивно обернулся, увидел его и остановился.

— Эй, в чем дело? — пробормотал он, на его лице изобразилось удивление, взгляд был затуманен.

Не замедляя шага, он приблизился к нему, вытащил из кармана нож и нанес удар, поморщившись, когда нож вонзился в тело по рукоятку.

Глаза жертвы остекленели, закатились к небесам — там он никогда не найдет последнего прибежища, — изо рта вырвалось сдавленное шипение и предсмертный хрип. Когда он вытащил нож, мужчина упал на землю. Он подобрал свою жертву и оттащил ее на десять ярдов, к жилому дому. Затем бросил как куклу, даже не пытаясь спрятать плод своих трудов. Лишь потом огляделся и никого не увидел. Его деяния благословенны свыше. Он убрал нож в карман и поспешил прочь, на сегодня его работа завершена.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

На рассвете Найджел добрался до Центра истории семьи после очередной лихорадочной ночи, полной темных, смутных сновидений. Фостер договорился, чтобы центр открыли по требованию Найджела. Фил стоял за столом приема заявок и ждал его. Было еще только шесть утра, но он уже что-то насвистывал. Какую-то мелодию, которую Найджел не мог разобрать. Когда он вернулся из гардероба, куда сдал свою сумку и пальто, то сообразил, что это песня «Куда ты идешь, моя любимая» Питера Старстедта.

— Вы свистите, потому что я пришел, Фил? — спросил Найджел.

Тот смутился:

— Я даже не заметил, что делаю это.

Найджел ушел. По дороге к алфавитному каталогу он услышал, как Фил опять засвистел.

Он начал с каталога брачных свидетельств и нашел номер свидетельства о браке между Ханной Фаэрбен и плотником Морисом Харди. «Слава Богу, его звали не Джон Смит», — подумал Найджел. В компьютерной комнате наверху он проверил данные переписи. В 1881 году они жили в Бермондси с тремя детьми: девятилетней девочкой и двумя мальчиками семи и трех лет.

Дальше он столкнулся с уже знакомой проблемой. Они исчезли из данных переписи. По свидетельствам о смерти он узнал, что Морис и Ханна умерли в 1889 году. Позвонив в управление записи актов гражданского состояния, Найджел выяснил, что оба скончались во время эпидемии гриппа. Они обнищали и оказались на самом дне викторианского общества — в работном доме Бермондси. Два дня спустя их младший сын Дэвид стал жертвой болезни в том же самом ужасном месте.

В живых осталось двое детей: Клара, которой теперь было почти семнадцать, и Майкл, младше сестры на два года. Записи об их смерти отсутствовали, и Найджел решил, что они выжили. Но дальнейшее изучение данных переписи не принесло результатов. Ни один из детей не вступил в брак до начала нового века.

Найджел покинул центр, прошел по Миддлтон-стрит через Эксмос-Маркет, свернул налево на Росоман-стрит и, наконец, добрался до архива лондонской полиции на Нортемтон-роуд. Там хранилась информация начиная с 1607 года о столице, ее жителях и их жизни — всего семьдесят два километра записей. И что важнее, там содержались сведения о городских союзах попечения бедных, следивших за деятельностью работных домов. В данном случае его интересовал союз попечения бедных Святого Олафа.

Он заказал пропуск и просмотрел записи в журнале. В 1886 году там были записаны имена всех пяти членов семьи Харди. Они пришли добровольно. Два мальчика были истощены, Майклу поставлен диагноз «слабоумие». Найджел понял, что с ними случилось. Подобно большинству бедняков, они выбрали рабский труд в работном доме как средство выживания. Морис и Ханна должны были спать в разных комнатах, дети тоже находились отдельно от родителей. Их контакты сводились к минимуму. Они носили форму, вставали в шесть утра, целый день выполняли тяжелую работу и ложились в восемь вечера. Лишь отсутствие решеток и замков отличало это место от тюрьмы. Люди могли покинуть его в любой момент, но куда им было идти? Голодать и замерзать на улице? Они являлись узниками обстоятельств.

Найджелу стало интересно, какие события заставили Мориса оставить надежду обеспечить семью и искать милости у государства. Увечье? Мальчики были еще маленькими и не могли поддерживать семью, а для молодых женщин вроде Клары не имелось подходящей работы. В 1888 году она покинула работный дом, надеясь устроить жизнь за стенами данного заведения. Наверное, она верила, что заработает достаточно денег и вернет семье благополучие. И все же через год ее родители и старший брат умерли. Их, вероятно, похоронили в самых дешевых гробах, в общей могиле. На следующий день после смерти Дэвида Клара пришла забрать уцелевшего брата. Это произошло 7 сентября 1889 года.

Куда они отправились? Найджел потратил два часа на проверку информации по всем лечебницам для умалишенных в Лондоне. Майкла там не оказалось. Видимо, он жил с Кларой. Но эти двое словно растворились во времени.

Выйдя на улицу, он заморгал, глядя на заходящее солнце. Часы летели незаметно, когда он погружался в прошлое.

Неожиданно Найджел кое-что понял. У него появилась идея. Он не знал, как это получилось, но за время работы генеалогом научился доверять интуиции. Он вернулся в центр и сразу перешел к переписи 1891 года. Он напечатал имя Клары Фаэрбен и дату ее рождения.

Он нашел ее, возраст совпадал. Она взяла себе девичью фамилию матери. Но почему? Этому могло быть лишь одно объяснение — чтобы избавиться от клейма нищеты. Найджел нажал на ссылку, желая посмотреть имена других жильцов. Майкл Фаэрбен. Он жил вместе с ней в доме на Боу-стрит, в восточном Лондоне. Остальными жильцами дома являлись молодые женщины в возрасте от тринадцати до восемнадцати лет. Клара — самая старшая. Найджел предположил, что это пансион. В графе «род деятельности» стояло «рабочий на спичечной фабрике». Ее профессия и место проживания все объясняли: она трудилась на фабрике «Брайант и Мэй». Ей удалось найти работу, но это было одно из самых трудных и опасных занятий: ей приходилось вкалывать четырнадцать часов в сутки, разговаривать запрещалось, рабочих наказывали, если они роняли материалы, кроме того, они подвергались риску быть искалеченными или заболеть раком от соприкосновения с желтым фосфором, из которого изготавливали спички.

В переписи 1901 года Клара, двадцати девяти лет, была указана как прислуга в частном доме по адресу на Холланд-парк. Майкл по данному адресу не проживал. Он работал конюхом в конюшнях Холланд-парк-мьюз. Год спустя умер от сердечного приступа. Еще через год Клара вышла замуж за клерка Сидни Честертона, через три года у нее родился первый ребенок. Найджел был уверен, что эти события взаимосвязаны. Лишь теперь, когда брат умер, Клара могла заняться устройством личной жизни.

У них с Сидни было четверо детей: два мальчика и две девочки. Первенца, мальчика, назвали Майклом. Они осели в Хаммерсмите — в те времена это был поселок в пригороде Лондона. На каждом новом свидетельстве о рождении детей должность Сидни повышалась, и к рождению четвертого ребенка он служил управляющим. Где именно он работал, не известно, но семья Честертон относилась к среднему классу. Клара прошла долгий путь с тех пор, как покинула работный дом. Она умерла в 1951 году. Ей было семьдесят девять лет, что казалось удивительным, учитывая лишения, которые она пережила в молодости. Найджел покачал головой, поражаясь упорству женщины. Интересно, знали ли ее потомки, на какие жертвы она шла; понимали ли они, как женщина, известная им лишь по пожелтевшим фотографиям, лежавшим на дне ящика или коробки, изменила жизнь их семьи, вытащила со дна и не дала прерваться их роду.

Центр опустел, последние сотрудники смотрели то на Найджела, то на часы, показывавшие семь вечера. Найджел не успел бы завершить работу сегодня, к тому же у него болели глаза. Он позвонил Фостеру и сообщил, что ему удалось обнаружить. Детектив очень устал, отсутствие времени и неизбежная перспектива четвертого убийства выводили его из себя.

Фостер посмотрел на башню, как альпинист, созерцающий неприступную высоту. В сумерках она выглядела не уродливой, но по-прежнему казалась загадочной. Целый день люди входили в здание и выходили из него. Вместе с Дженкинс они следили за ними: проверяли каждую посылку, каждый рабочий был допрошен, каждый жилец, который приходил или уходил, сверялся по имеющемуся у них списку. Но им так и не удалось заметить что-нибудь необычное или подозрительное.

Иногда Фостер ходил и проверял мусорные контейнеры, переулки и землю вокруг башни. И всякий раз ничего не находил. И хотя он не знал, что именно ищет, ничто не ускользало от его внимания. Он все еще ждал, что, открыв крышку или заглянув за угол, увидит то, чего больше всего боялся увидеть.

Когда наступила ночь, им с Дженкинс пришлось сидеть в машине и ждать. В окнах квартир зажигался свет, и поток входящих и выходящих людей постепенно иссякал. Молодежь собиралась компаниями на углу улицы, пьяницы шли в пабы, а запоздавшие пешеходы возвращались домой с работы. Крики, музыка и вопли голодных младенцев разносились в воздухе, порой к ним присоединялся доносившийся с Уэстуэя вой сирен. Фостер один раз вышел из автомобиля и прогнал дворняжку, собиравшуюся пометить заднее колесо автомобиля.

Никогда еще Фостер не чувствовал себя таким беспомощным. Он ощущал, как течет время. Десять вечера, одиннадцать, полночь. Годовщина четвертого убийства 1879 года наступила. Первые три трупа нашли в интервале между полуночью и рассветом. Он не видел причин, почему на сей раз что-то должно быть иначе.

Шум города стихал, улицы пустели, но сирены не замолкали. Гасли огни в окнах дома, лишь немногие оставались освещенными — кто-то выходил в туалет, страдающие бессонницей люди бессмысленно пялились в экраны телевизоров. Они с Хизер почти не разговаривали. Сидели и ждали, что произойдет дальше.

Близился рассвет. Фостер разрешил Хизер подремать. Сам он настолько устал, что в любой момент готов был отключиться, им овладело изнуряющее беспокойство, он даже не мог унять дрожь в ноге. Его мать называла это пляской Святого Витта. Словно сквозь туман он слышал ее слова. У него уже давно не случалось чего-либо подобного.

Взошло солнце, и башня пробудилась ото сна. Сначала ушли рабочие, потом вернулись прожигатели жизни. Хизер проснулась и нацедила из термоса две чашки настоявшегося кофе.

— Что будем делать? — спросила она.

— Ждать, — ответил Фостер. — Иного выхода нет.

Его мобильный зазвонил. Это был Дринкуотер.

— Вы рано встали, — заметил Фостер.

— Я и не ложился. Мы здорово продвинулись с прошлого вечера. Примерно в три часа ночи они нашли нож, похожий на тот, которым убили двух из трех жертв. Его обнаружили в саду Терри Кейбла, под розовым кустом. Теперь его отдали на экспертизу.

На мгновение Фостер потерял дар речи.

— Проклятие! — воскликнул он.

— Вы о чем? Я сообщаю вам лишь то, что знаю.

— Да, Энди. Но ножом, который они нашли, не убивали ни Джеймса Дарбишира, ни Демми Перри. А если даже и убивали, то подбросили в сад, чтобы подставить Кейбла.

— Все считают, что это большой прорыв, — пробормотал Дринкуотер. — А у вас что-нибудь случилось?

— Нет, — пробурчал Фостер. Он знал, что пока четвертую жертву не обнаружили, Харрис и его дружки с каждой минутой все больше укрепляются в уверенности, что они поймали преступника.

Он закончил разговор с Дринкуотером и покачал головой.

— Что с вами? — произнесла Хизер.

— Прошлое повторяется.

— Что вы имеете в виду?

— Вы знаете, что в 1879 году в Кенсингтоне была совершена серия убийств. Газеты сходили с ума, люди были напуганы, а полиция — в панике. Она арестовала одного человека, чтобы их больше не поливали дерьмом. Вскоре полиция решила, что надо возбудить дело против человека, которого заподозрили. И вдруг — о чудо! — в его доме находят нож.

— Вы уже говорили мне об этом.

— Да, но я вам еще не сказал, что нож чудесным образом обнаружили в саду Терри Кейбла в тот момент, когда пресса стала обвинять нас в отсутствии активных действий.

Хизер не поверила Фостеру. Она была готова играть роль адвоката дьявола.

— А вы не считаете, что он мог совершить данные преступления?

— Хизер, вы не хуже меня понимаете, что происходит. Они стараются убедить себя, будто он виновен. И не важно, что он — их единственный подозреваемый. Они убеждены, что он виновен. А при этом нет улик, доказывающих его вину.

— А как же GHB?

— Совпадение. Деталь, а не мотив. Зачем ему убивать тех людей? Зачем уродовать? Почему он оставлял их трупы в тех же местах, в те же даты? Они не могут получить ответа на вопросы. Мы знаем: убийца следует схеме. И делает это из-за того, что случилось после суда 1879 года. Вероятно, нам даже известен мотив.

— Значит, у них есть подозреваемый и нет мотива? А у нас есть мотив и нет подозреваемого?

— Даже не ясно, что лучше, — пробормотал Фостер.

— Надеетесь, что мы найдем труп? Чтобы доказать вашу правоту?

— Нет, — возразил он. — Мы обнаружим тело, но я не хочу этого. И мы могли бы найти убийцу. У нас было бы больше шансов выследить его, если бы нам выслали подкрепление, если бы они не тратили время на то, чтобы подставить какого-нибудь убогого дебила и спастись от нападок прессы.

Фостер опять посмотрел на башню. Огни в окнах начали зажигаться.

К полудню Фостер оставался на месте дежурства, хотя и очень устал после бессонной ночи. Он уже сомневался: стоило ли все это делать? Кейбла скорее всего обвинят. Четвертый труп так и не нашли. Неужели он ошибся? Наверное, Хизер права, и Кейбл — убийца. Фостер покачал головой, собираясь с мыслями. Он с трудом соображал — однако отказывался верить в виновность Кейбла. Конечно, если Барнс позвонит ему и скажет, что Терри Кейбл является потомком Ика Фаэрбена, это все изменит. По крайней мере у него появится мотив.

Он отправил Хизер домой, чтобы та поспала пару часов. Она попыталась отказаться, но Фостеру нужен был энергичный помощник, когда Барнс составит список имен. Он сидел в машине с открытым окном. Прохладный ветерок не давал ему заснуть, принося в салон шум с улицы. Последние полчаса из окна наверху доносилась громкая музыка. Непрерывный шум, прибиваемый низкими глухими частотами и похожими на аплодисменты звуками. «Что-то знакомое», — подумал Фостер, но с расстояния в сто футов он не мог уловить мелодию или ритм. Кто бы ни жил в этой квартире, ему, очевидно, очень нравилась эта песня. Едва она заканчивалась, как начинала звучать снова.

Фостер высунул руку и стал рассеянно стучать по дверце в такт музыке. После нескольких повторов он уловил ритм и узнал мелодию. Фостер стал насвистывать ее. Песня в стиле диско. Не самый его любимый жанр — ему больше нравилась гитара и хриплые, ироничные мужские голоса. А здесь играла музыка в стиле диско, но она ему нравилась. Музыка манила его, ему хотелось выйти из машины, сесть в лифт и спросить, кто там крутит эту песню до посинения.

Каждый раз, когда ритм музыки изменялся и звучал припев, Фостер принимался насвистывать его. Пела женская группа, хотя ему смутно казалось, что, возможно, среди них был и парень. Что-то рифмующееся со словом «дням» — единственное слово из куплета, которое он вспомнил. Вскоре его озарило. «Возвращаясь к корням», группа «Одиссея».

И вдруг Фостер замер, резко выпрямился, будто ему за воротник сунули кусок льда.

Он выскочил из автомобиля и побежал к подъезду, ворвался внутрь и нажал кнопку лифта. Кабина застучала и стала спускаться, но Фостер не мог ждать. Он начал подниматься по лестнице, перепрыгивая через две ступени, волнение пересилило усталость. Когда он добрался до десятого этажа, его сердце колотилось так сильно, что отдавало в ушах. Открыв дверь, он оказался в темном коридоре, единственными источниками света в котором были грязные окна. Ему не нужно было смотреть на номера дверей, он следовал на звук музыки. Пока Фостер шагал по коридору, музыка звучала громче и громче, превращаясь в какофонию. В коридор вышла светловолосая женщина в вылинявшем красном халате поверх джинсов и рубашки, с потемневшим от курения лицом. Увидев Фостера, она оценивающе осмотрела его костюм.

— Вы пришли за этими, которые тут гремят?

— Кто живет в той квартире?

Она пожала плечами:

— Берт умер шесть недель назад. Я думала, квартира пустая. Вероятно, совет дал ее каким-нибудь долбаным ребятишкам, и они решили свести меня с ума.

— Возвращайтесь к себе, — произнес Фостер. — Я сам разберусь.

— Хорошо, — проговорила женщина и исчезла, но Фостер заметил, что она оставила дверь своей квартиры приоткрытой.

Он остановился у квартиры под номером шестьдесят пять, от грохота музыки дверь сотрясалась на петлях, как от сильных ударов. Он громко постучал. Никто не ответил. Он попробовал еще раз. Никакого ответа.

Он отошел назад, поднял ногу и ударил по двери. Она не поддалась, но Фостер понял, что еще один такой удар может выбить замок. Не получилось, но с третьей попытки он услышал, как дверь треснула, а после четвертого удара раскрылась.

Фостер шагнул внутрь, перед ним было еще три двери. Шум доносился из-за одной. Он открыл ее и едва не свалился — настолько сильным был грохот. Посередине комнаты на полу стоял маленький круглый серебристый CD-проигрыватель с часами. На цифровом дисплее высвечивалось 3:30. Кроме часов, в комнате ничего не было. Грязные тюлевые шторы закрывали окно, но сквозь них виднелись очертания Лондона. Он взял проигрыватель, закрывая ладонь рукавом рубашки, и выключил его. Наступила тишина.

Теперь, когда к нему вернулась способность слышать, Фостер огляделся. Паршивое местечко. На драных белых обоях серые пятна и следы когда-то стоявшей тут мебели. С одной стороны располагалась кухня. Там не было ничего, кроме сломанной старой мебели.

Он вернулся в маленькую прихожую. Открыл дверь, и сразу на него пахнуло сыростью. Ванная комната. Ничего, лишь подтекающий ржавый кран. Закрыв дверь, он вошел в другую комнату.

И тут же почувствовал запах. Хорошо знакомый запах. Он исходил от одного из находящихся здесь предметов. От трупа женщины. По запаху Фостер сообразил, что она пролежала тут более суток. В джинсах и коричневом свитере. Мухи кружились над ее лицом. Он достал из кармана платок и закрыл им нос, потом склонился над трупом, чтобы рассмотреть его. Все дело было в волосах. Точнее, в их отсутствии. От бровей до макушки виднелись только окровавленная плоть и белый купол черепа.

С женщины сняли скальп.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

Эдвард Карлайл покачал головой.

— Это напоминает Дикий Запад, — заявил он, глядя на ободранную голову. — Он просто поднял волосы — судя по тому, что осталось на затылке, они были длиной примерно по плечи. Затем преступник закрутил волосы и кончиком ножа прорезал круг и оторвал кожу. Ему, наверное, пришлось потрудиться. Но я скажу тебе одно. — Он мрачно посмотрел наверх. — Судя по всему, она была еще жива, когда с нее снимали скальп.

Фостер не представлял, что она чувствовала. И не хотел представлять.

— Как давно она умерла?

— Примерно шестьдесят часов назад.

«В понедельник», — подумал Фостер.

— Спина посинела, следовательно, женщина почти все время пролежала на спине, — продолжил Карлайл. — Опять-таки умерла она не здесь, ее привезли сюда после смерти. Как и в прошлых случаях, ей нанесли удар ножом в сердце. Похоже, это ее и убило. Скальпирование можно пережить, особенно при надлежащем уходе.

Преступник знал, что его ищут, подумал Фостер. Поэтому привез ее сюда раньше, чем они стали следить за башней. И снова он оказался на шаг впереди.

Старший детектив Харрис вошел в комнату, его длинное лицо казалось бесцветным и неподвижным от тревоги.

— Каково предварительное заключение? — спросил он, подперев руками бока.

— Женщину закололи и оскальпировали, — произнес Фостер.

— Оскальпировали? Господи Иисусе!

— Она лежит тут с ночи понедельника. Вероятно, тогда ее и убили.

Харрис уставился на пол.

— Вы уверены насчет времени? — обратился он к Карлайлу.

— Вполне.

— Кейбл невиновен, — сказал Фостер. — Вы арестовали его в понедельник днем. Он не мог это сделать.

Харрис медленно кивнул. Фостер понимал, что начальник должен решить, как сообщить об этом прессе и высшему руководству Скотланд-Ярда.

— Конечно, у вас есть нож, — добавил Фостер.

Харрис яростно потер подбородок.

— Нож не имеет отношения к убийствам. Сегодня это подтвердили криминалисты. — Он тяжело вздохнул. — Ладно, он еще на свободе. Согласен. Я должен был предоставить тебе подкрепление.

Фостер поднял руки.

— Мы все равно могли бы опоздать. Он опередил нас. В таком случае мы бы просто нашли труп раньше, и все. Факт остается фактом — у нас один шанс поймать его. Пятая жертва должна быть найдена до часу ночи в воскресенье. — Фостер подумал, что этот человек, возможно, уже мертв. — Труп обнаружат на Пауис-сквер. У нас два дня.

— Что ты собираешься делать, Грант?

Судьба снова благоволила к Фостеру. Он опять мог действовать.

— Жду телефонный звонок, который поможет мне решить это.

В разговор вмешался Карлайл:

— На ней нет ничего, что помогло бы нам установить личность погибшей, но преступник кое-что недоглядел. Это лежало в ее заднем кармане.

Он держал плотно свернутый бумажный шарик. Фостер взял его и аккуратно развернул. Чек.

— Супермаркет. Понедельник утром. Она расплачивалась по кредитной карте.

Харрис отозвал детектива и поручил ему установить личность погибшей. В спальню вошла Хизер. Через открытую дверь Фостер видел, что криминалисты работали с радиочасами. Хизер посмотрела сначала на жертву, потом на Фостера.

— Найджел звонил. Прямо с утра пораньше. Он уже нашел некоторых потомков семьи Фаэрбена и надеется, что к концу дня завершит работу.

— Вы не хотите посвятить меня в ваши дела? — нетерпеливо спросил Харрис.

— В 1879 году полиция арестовала человека по подозрению в убийствах в Ноттинг-Дейл и северном Кенсингтоне. Его обвинили по двум из них, судили, признали виновным и повесили.

— Понятно.

— За исключением одного: он почти наверняка этого не делал. Его обвиняли на основании показаний одного свидетеля, утверждавшего, что видел, как он преследовал жертву.

Он не знал, как Харрис отреагирует на следующую деталь истории.

— А еще полиция очень удачно обнаружила нож в его доме, хотя неделей раньше они уже проводили обыск и ничего не нашли.

Харрис поморщился:

— Мы не подбрасывали нож в сад Кейбла, Грант.

— Разумеется. Но сходство налицо. Думаю, это сделал убийца. Вероятно, он придал этому особый смысл.

— Какой?

— Фаэрбена избивали как боксерскую грушу. Следователи измочалили его, сломали кости, лишь бы выбить признания. У него был разум ребенка. Он едва мог закончить предложение, и все равно его повесили. За преступление, которого он не совершал. А потом он долго болтался, задыхаясь, на конце веревки, пока не умер. Преступник жаждет возмездия. Желает, чтобы во всем обвинили невинного человека, чтобы доказать: полиция не изменилась. Наш семейный историк сейчас разыскивает потомков Ика Фаэрбена. Его ошибочно осудили. Мы проверим их фамилии по компьютерной базе данных, посмотрим, не было ли каких-нибудь тревожных сигналов. А затем мы должны отыскать их всех за двадцать четыре часа и выяснить, что каждый из них делал последние несколько недель.

Выражение лица Харриса изменилось: интерес уступил место скептицизму.

— Ты полагаешь, что потомок этого человека старательно копирует почерк убийств, которые не совершал его предок, чтобы доказать его невиновность?

Фостер кивнул:

— Да. Кто бы это ни делал, он хорошо разбирается в семейной истории. Наверное, решил восстановить свою генеалогию и нашел там секрет. Для человека, который уже находится на грани, это могло стать последней каплей. Я только не понимаю, по какому принципу он выбирает жертвы. Наугад? Человеку просто нужно оказаться не в то время не в том месте.

Харриса его слова, кажется, не убедили.

— Где фамилии, которые нашел Найджел? — спросил Фостер у Хизер.

— Он отправляет их в офис по факсу. Как и следовало ожидать, люди разбросаны по всей стране. Мы можем разослать наших сотрудников с фотороботом человека, пившего в пабе «Принц Уэльский» с Неллой Перри, к каждому из них и посмотреть, кто попадет под описание.

— Я вернусь в управление и сделаю несколько звонков, — произнес Харрис.

О Кейбле никто не упоминал. Фостер знал, что его отпустят. Возможно, обвинят в употреблении наркотиков. Прессе сообщат, что пока никому не предъявили обвинений. Вскоре выяснится, что появилась четвертая жертва, они сообразят, что женщину убили, пока Кейбл находился в изоляторе. И тогда недавние нападки прессы покажутся им просто гламурными сплетнями.

Фостер сказал, что скоро присоединится к Харрису. Тот распорядился, чтобы основные силы были брошены на допрос подозреваемых, проживавших за пределами Лондона. Работу необходимо проводить очень осторожно. Найти, где живут эти люди, сообщить им, что некто изучил историю их семьи и выяснил, что их предка казнили по ложному обвинению, и теперь они подозреваются в преступлениях. В таком случае к каждому требовался индивидуальный подход.

Фостер радовался снова оказаться в центре событий, но ему хотелось окончательно разобраться в прошлом. Оно еще о многом могло рассказать.

Вместе с Хизер они вышли из комнаты. Увидели детектива, которому Харрис поручил выяснить личность жертвы по чеку из супермаркета. Он уже сделал несколько звонков и узнал фамилию владелицы карты. Ей был сорок один год, ее звали Патрисия Макдугалл. Разведенная, одинокая. Они выяснили адрес.

Записывая фамилию, Фостер вдруг испытал шок, сравнимый с ударом в живот.

Найджел яростно сворачивал самокрутку, стоя рядом с Центром истории семьи. Хизер рассказала ему о четвертой жертве. «Фостер прав, — подумал он. — Задержанный был невиновен». Хизер не посвятила его в подробности, просто упомянула, что убитая была женщиной. Труп Неллы Перри опять возник у него перед глазами. Найджел выдохнул дым. Стой ночи он полностью посвятил себя расследованию. После того как он отправит в полицию полный список потомков Фаэрбена, его работа на полицию завершится. Он останется один, будет предоставлен самому себе и снова начнет переживать события прошлых дней.

В кармане запищал телефон. Звонил Фостер. Его голос был взволнованным, срывающимся.

— Как была фамилия судьи? — спросил он.

— На процессе 1879 года? — Найджел напряг память. — Макдугалл.

Фостер выругался.

— Он носил черную шляпу, не так ли?

— Они всегда ее надевали, прежде чем вынести смертный приговор. А что?

— Я не уверен, но, кажется, четвертую жертву зовут Патрисия Макдугалл.

«Это может быть совпадением», — подумал Найджел.

— С нее сняли скальп. Кожу содрали с передней части головы. С того самого места, где судья носил шляпу. Вы понимаете, о чем я говорю?

Найджел все понял.

— Она родилась 15 мая 1965 года. Не знаю где. Вы можете проследить ее генеалогию и узнать, нет ли там совпадений?

— А что насчет списка Фаэрбенов? — поинтересовался Найджел. — Работа идет быстро. Мне осталось найти несколько человек.

— Забудьте о нем. Занимайтесь тем, о чем я вас прошу!

Найджел стал изучать свидетельства о рождении и нашел трех женщин с таким же именем, родившихся в один квартал. Он позвонил Фостеру. У него появилась новая информация. Вторым именем женщины было Джейн Уэбстер. Патрисия Джейн Уэбстер Макдугалл.

Он отыскал, кого искал. В свидетельстве значились имена ее родителей, это позволило Найджелу найти брачное свидетельство, а через него — бабушек и дедушек Патрисии. Он работал быстро, за считанные минуты отыскивая по три поколения, находил новые номера свидетельств скорее, чем в управлении успевали подготовить копии сертификатов. Наконец вся информация, которую можно получить благодаря современной системе регистрирования, была собрана, и Найджел выяснил имя прапрапрадеда мертвой женщины. Монтгомери Макдугалл.

Найджел почувствовал, как его сердце заколотилось. Это был тот самый человек. Он умер в 1894 году в возрасте 84 лет, в графе род занятий было указано «Верховный судья». Найджел удивился, узнав, что он вел заседания до самой смерти, даже когда стал совсем дряхлым. Интересно, сколько еще невинных людей отправили на виселицу из-за его некомпетентности?

Он позвонил Фостеру, тот уже ехал в центр вместе с Хизер. Через две минуты они были на месте и отыскали свободный угол в главном зале.

— Она — прямой потомок, — заявил Найджел.

Во взгляде Фостера появилась уверенность.

— Все сходится! Патрисию Макдугалл убили из-за ее предка. Преступник снял с женщины скальп с определенным намерением.

— Забудьте пока о списке Фаэрбенов, — произнес Фостер. — Я пришлю вам помощника, чтобы вы могли закончить. Давайте посмотрим на остальные жертвы. Эллис не был изуродован, но его нашли с петлей на шее. Думаю, если мы проверим его потомков, то выйдем к нашему старому знакомому — палачу.

Найджел сделал пометку в блокноте.

— Мне нужны дата и место рождения Эллиса.

— Они будут у вас. У Дарбишира отрезали руки. Кому могли понадобиться руки в том деле?

— Тому, кто передал улики, — предположила Хизер.

Фостер поморщился:

— Вряд ли. Я сообщу вам дату и место рождения, и вы проверите, имел ли он отношение к событиям 1879 года. То же самое касается Неллы Перри. У нее не было глаз. Ее предок что-то видел. Выясните, не связано ли это со Стэффордом Перси, главным свидетелем обвинения. Если мы докажем, что все четверо имели к этому отношение, тогда надо вернуться к судебному делу и посмотреть, кто остался, чей потомок еще не был убит. Затем выясним, кто это может быть.

Вечером Фостер, совершенно разбитый от усталости и постоянного напряжения, припарковался около дома Джона Фаэрбена. Он значился вторым в списке подозреваемых, его Хан закончил с помощью Найджела. Список оказался короче, чем предполагал Фостер. Всего тридцать два человека. Первой было восемьдесят три года, она жила в доме престарелых и питалась через трубочку.

На месте убийства Патрисии Макдугалл обнаружили новые улики. Отпечатки пальцев на CD-диске, который был в проигрывателе. Они совпадали с отпечатками, которые оказались на коробке с глазами Неллы Перри. Фостер решил взять отпечатки у всех потомков Фаэрбена, чтобы найти того, кто им нужен.

Вместе с Дринкуотером они постучали в дверь. Им открыл мужчина лет сорока, шатен. В руках он держал чашку чаю. Фостер заметил, что он в тапочках. Мужчина посмотрел на Фостера и Дринкуотера.

— Я вас слушаю, — осторожно сказал он.

Фостер показал свое удостоверение.

— Мистер Фаэрбен?

Человек кивнул и прищурился.

— Простите за беспокойство, не могли бы вы уделить нам немного времени?

— Что случилось? — спросил он.

— Мы можем поговорить? — произнес Фостер, жестом показывая внутрь дома.

Фаэрбен пригласил полицейских зайти в дом. Там было тепло, с кухни доносился приятный запах выпечки. Оттуда появилась женщина, вытиравшая руки полотенцем. Фостер поздоровался с ней.

— Какой приятный запах!

Она улыбнулась ему, но сразу тревожно посмотрела на мужа:

— Детективы хотят поговорить с нами?

— Вообще-то мы хотели бы поговорить с мистером Фаэрбеном, — уточнил Фостер. — Но мы будем рады, если вы присоединитесь к нам. Это не допрос.

Они вошли в гостиную. Там работал телевизор. Фаэрбен выключил его.

— Чай или кофе? — спросил он.

— Нет, спасибо, — ответил Фостер. — Я целый день жил на кофе.

Дринкуотер попросил фруктового сока. Миссис Фаэрбен ушла и вернулась с полным кувшином, в котором потрескивали кубики льда.

— Так что вас привело сюда? — поинтересовался Фаэрбен.

Фостер глубоко вздохнул:

— Кто-нибудь из вас интересуется семейной историей?

Фаэрбен посмотрел на него так, словно Фостер только что сделал непристойное предложение его жене.

— Вы серьезно?

— Да.

Супруги обменялись недоуменными взглядами.

— Ну я интересуюсь. Это мое хобби уже несколько лет.

— Значит, вам известна история вашей семьи?

— Да. Но только с 1740 года. Я не могу читать по латыни, и это затрудняет дальнейшие поиски. А к чему вы клоните?

— К Ику Фаэрбену.

Мистер Фаэрбен уставился на Фостера и несколько секунд молча смотрел на него.

— Как вы вообще узнали про Ика? — воскликнул он.

— Долгая история. Сначала вы ответите на наши вопросы, а потом я все объясню. Вам известно, что он сделал?

— Он был преступником. Убил двух человек, его казнили в тюрьме Ньюгейт в 1879 году.

— Когда вы узнали о нем?

Он взглянул на жену.

— Лет пять назад? — спросил он ее.

Она кивнула.

— И что вы почувствовали, выяснив, что в вашей семье был убийца?

Фаэрбен пожал плечами:

— Если честно, я очень удивился. Я не поклоняюсь своим предкам.

— Не поклоняетесь предкам?

— Да, я постоянно сталкиваюсь с этим, когда встречаюсь с поклонниками семейной истории, к которым и сам отношусь. Люди выбирают себе одну личность, как правило, самую успешную или бесстрашную и поклоняются ей, а об остальных забывают. Паршивых овец принято игнорировать. Некоторые нормально относятся к ошибкам и неудачникам в их роду; другие притворяются, будто этого никогда не было, и все отрицают.

— Вы изучали процесс над вашим предком?

— Читал несколько газетных статей! — бросил Фаэрбен. — Простите, но я должен вас спросить: почему все это так вас интересует? Разве дело возобновили?

— В какой-то степени, — ответил Фостер, решив сразу перейти к делу. — За прошедшие недели в западном Лондоне была совершена серия убийств. Преступник копировал убийства 1879 года, за которые повесили вашего предка. Мы считаем, что Ик Фаэрбен был невиновен, полиция ложно обвинила его, чтобы успокоить людей и спастись от нападок прессы.

Фаэрбен лишился дара речи. Он открыл и закрыл рот, не произнеся ни звука.

— Также мы полагаем, что человек, совершивший все эти преступления, знает о судебной ошибке и мстит за нее. Для начала нам необходимо опросить всех потомков Фаэрбена.

Фаэрбен посмотрел на Фостера с недоверием:

— Так я — подозреваемый?

— В некотором роде да.

— Я никого не убивал! — крикнул он.

— Охотно вам верю. Но мы должны исключить вас из списка подозреваемых. А для этого нам необходимы ваши отпечатки пальцев.

Фаэрбен согласился. Дринкуотер снял отпечатки, а затем спросил, где он находился в то время, когда обнаруживали трупы. Фаэрбен объяснил, что был дома, жена подтвердила. Фостер поверил им, но решил, что надо проследить за его перемещениями в ближайшие двадцать четыре часа. Когда Дринкуотер закончил свою работу, Фостер задал еще несколько вопросов:

— Вы рассказывали историю о Фаэрбене кому-нибудь из родственников или друзей?

— Мои ближайшие родственники знают о ней. Сын, который учится в университете, и дочь, она сейчас у подруги. Мой брат и его жена. Они живут в Оксфорде. И конечно же, члены общества любителей истории семьи.

— Все?

— Да, мы обсуждали это.

— Когда?

— Год назад. Они были потрясены. Как я и говорил, большинство людей, интересующихся семейной историей, принимают всех своих предков, а не только тех, кто заработал больше денег или произвел на свет много детей.

— Вы не заметили, что кто-нибудь уделил вашим словам особое внимание, задавал уточняющие вопросы?

Фаэрбен снисходительно улыбнулся:

— Детектив, мне сорок девять лет. По сравнению с остальными членами общества любителей истории семьи я там почти мальчишка. Ни один из них физически не способен на убийство. Завтра вечером у нас ежемесячная встреча. Приходите и посмотрите, нет ли там потенциального убийцы.

Фостер усмехнулся и записал название общества и фамилию его секретаря. «Круг тех, кто может знать о судебной ошибке, расширяется», — с сожалением подумал он.

Фостер встал и собрался уходить.

— Почему вы решили, что он не был виновен? — спросил Фаэрбен.

— Я сразу чувствую, когда дело нечисто. — Фостер не рассказал, что предка Фаэрбена избили перед тем, как повесить. Он понимал, что теперь Джон Фаэрбен сам об этом узнает.

— Забавно, — проговорил Фаэрбен, провожая Фостера и Дринкуотера до двери. — Недавно я беседовал со своим братом. Когда я только начал поиски, моя мама, умершая четыре года назад, очень переживала. Она повторяла, что я не должен в это ввязываться, потому что в нашей семье был убийца. Тогда я впервые услышал об этом. Она умерла, но так и не захотела узнать подробности. Для нее это было позором. Многие годы эта история была мрачным секретом нашей семьи. А теперь выходит, нам было нечего стыдиться и он был невиновен.

Они попрощались. Фостер удивился. Семья стыдилась Ика? Это означало, что Клара не верила в невиновность брата. Возможно, она стыдилась его вины.

— Оказывается, он изучал историю своей семьи. Правда, интересно? — произнес Дринкуотер. — Наверняка солгал, заявив, что не знал о судебной ошибке.

Фостер покачал головой:

— Сомневаюсь.

Он вспомнил, что Фаэрбен сказал о матери и об ее отношении к их предку, и его это огорчило. Ика Фаэрбена не только осудили на смерть. Больше века его фамилия являлась причиной стыда для тех, кто ее носил.

Найджел позвонил в десять часов вечера, от бесконечных свидетельств у него рябило в глазах и болела голова. Хотелось добраться до дома, поспать немного и с новыми силами вернуться в центр. Он собирался провести там следующий день и, вероятно, вечер.

Зайдя в квартиру, он упал на диван. «Остаться бы тут и никуда не уходить», — думал он и тер лицо руками. Имена, даты и номера свидетельств продолжали крутиться у него в голове. Найджел включил канал Би-би-си «Радио четыре», который всегда служил ему шумовым фоном. Он не выключал его, даже когда спал, и радио тихо бормотало в ночи. Своим гостям он в шутку говорил, будто желает узнавать что-то новое, даже когда отдыхает, но на самом деле радио просто помогало ему успокоиться. Мужчина высоким шепелявым голосом читал отрывок из книги о путешественниках. Найджел устроился на диване поудобнее и закрыл глаза.

Он вздрогнул, когда в дверь позвонили. Кто, черт возьми, пришел в такое время? Найджел приблизился к домофону.

— Да! — воскликнул он раздраженно, ожидая услышать какого-нибудь пьяного дурака, набравшего не тот номер.

— Это Хизер.

— Ой!

— Простите, я вас разбудила?

— Нет, что вы! Я только пришел. Просто слушал радио и…

— Я могу войти? В Шепердс-Баш очень мило, но я не хочу стоять здесь всю ночь.

— Конечно! Простите. Я немного растерялся.

Найджел нажал кнопку и пропустил Хизер. Он слышал, как хлопнула входная дверь, потом донеслись ее шаги по ступеням. Он открыл дверь квартиры. Когда Дженкинс поднялась на лестничную площадку, Найджел увидел, что она держит в руке какой-то предмет, похожий на бутылку вина.

Он пропустил ее, и Хизер направилась в гостиную, оставляя за собой аромат своих духов. Она сняла куртку и перекинула ее через ручку дивана.

— Не будете так любезны открыть это? — попросила она, отдавая Найджелу бутылку вина, обернутую в белую бумагу. — Я за всю неделю не выпила ни бокала… да что это была за неделя! Я только что была в доме одного из Фаэрбенов из вашего списка. Ничего интересного. Он живет в конце улицы, и я подумала, не заскочить ли к вам и посмотреть, как у вас дела.

Найджел улыбнулся. Несмотря на усталость и намерение выспаться перед тем, как вернуться к работе, он обрадовался. Утром после убийства Неллы Перри визит Хизер выглядел формальностью — скорее это было профессиональное беспокойство. Сейчас все обстояло иначе. По крайней мере так ему казалось. На мгновение он пожалел, что обстоятельства складывались таким образом, что через несколько часов им придется вернуться к работе. Найджел мечтал, чтобы сейчас был обычный вечер пятницы, и они могли бы проводить время, как им хочется. Он пошел в кухню, порылся в ящике со столовыми приборами и нашел штопор.

— Как идет работа? — спросила Хизер, появляясь в дверях кухни.

— Хорошо, — ответил Найджел и мысленно обругал штопор, раскрошивший пробку. Он дернул его и осторожно вытащил пробку, стараясь, чтобы крошки не попали в вино. Найджел достал из буфета два бокала из самого лучшего набора.

— Выпьем за то, чтобы в следующие двадцать четыре часа убийцу поймали, — провозгласила Хизер, когда они чокнулись.

Найджелу понравилось оживленное выражение ее лица. Она отхлебнула вино и отбросила волосы со лба.

— А как дела у вас?

Найджел сел на диван.

— Семейную историю Эллиса трудно проследить. Очень распространенная фамилия. Поэтому я пока отложил его. Начал с Дарбишира. Немногосложно, учитывая различные варианты произношения имени — можно и с «а» и с «е». Но мне удалось найти его предков в 1879 году. Его прапрадедом был Айвор Дарбишир, газетный репортер.

— Какой газеты?

— Пока не знаю. Его нет в старых справочниках «Кто есть кто», поэтому вряд ли газета являлась национальной. Он жил в Кенсингтоне. Полагаю, мог печататься в «Кенсингтон ньюс», эта газета оказывала давление на полицию.

Хизер кивнула.

— У Дарбишира отрезали руки. Журналисты пишут или печатают руками. В этом есть смысл. С предками Неллы Перри мне повезло гораздо больше.

Дженкинс достала из сумки блокнот.

— Ее прямым предком был Стэффорд Перси, главный свидетель обвинения на суде против Фаэрбена.

— Есть!

— Это было нелегко. Нет никаких упоминаний о том, что Перси имел отношение к их семье. Но я выяснил, что в 1892 году Симус Перри был рожден вне брака. Его мать — ирландка, ее фамилия стояла в свидетельстве о рождении, графа отца пустовала. Я нашел ее в переписи за 1891 год. Ниам Перри. Она была домработницей Стэффорда Перси.

— Он был женат.

Найджел кивнул.

— Грязный старикашка!

— По крайней мере не оставил ее без денег, — заметил Найджел. — Похоже, он оплатил переезд Симуса в Харроу.

— И в результате в Ноттинг-Хилл появилось семейство Перри. Интересно, они знают, что существуют лишь благодаря тому, что их предок перепихнулся с кем-то под лестницей?

— Мне кажется, я понял, почему Стэффорд Перси давал показания против Ика, — добавил Найджел. — В 1893 году он умер. В тюрьме. Обвинялся в растрате. Видимо, занимался этим не один год, но либо откупался от полиции, либо делал им одолжения, как в истории с Фаэрбеном.

Хизер с грустью покачала головой. Они сидели молча, радио тихо бормотало. Обычно Найджел старался как-то разрядить обстановку, чтобы не испытывать неловкость. Но только не сейчас.

— Нам известен мотив, — произнесла Хизер. — Если хочешь отомстить за то, что случилось сто двадцать пять лет назад, и у тебя нет машины времени, самое лучшее — мучить и убивать тех, кто унаследовал вину в своих генах.

— Заставить их платить за грехи своих прародителей, — согласился Найджел. — Я уже говорил об этом Фостеру. Прошлое всегда остается с нами, спрятанное и погребенное, но обязательно выходит наружу. Им нельзя пренебрегать.

Бокал Хизер опустел. Найджел отнес его в кухню и налил вина. Усталость как рукой сняло, вино бодрило его. Как и присутствие Хизер. Когда он вернулся, Хизер неожиданно спросила:

— А вы не думаете о том, когда ваше прошлое всплывет на поверхность?

— О чем вы? — удивился Найджел.

— О прошлом вашей семьи. Когда мы с Фостером впервые встретили вас в кафе, вы упомянули о том, что вас усыновили. И вы не знаете истории своей семьи.

— Да, когда-нибудь я все выясню.

Он не сказал правды. Тайна прошлого постоянно мучила Найджела. Работая над заказами, он помог многим людям восстановить историю их семей. Однако Найджел ничего не знал о себе. Но был уверен, что когда-нибудь все изменится.

— Если вас усыновили, то должны остаться какие-то записи. И вы могли бы найти по ним своих родителей, — произнесла Хизер.

— Да, мог бы.

— Но не сделали?

— Нет.

— А почему? Извините, я, наверное, назойлива.

Найджел улыбнулся:

— Все в порядке. Я мало что узнал. Мне дали адрес женщины, она умерла. Никаких упоминаний об отце и о ком-либо еще, с кем я мог бы поговорить. Я бросил это занятие. Даже если ты не знаешь прошлого, это не мешает тебе жить своей жизнью. Иногда, наоборот, помогает, не на кого равняться, нет ошибок, которых желаешь избежать. Ты свободен. Правда, остается пустота, ощущение, что тебе чего-то не хватает. Лишь пустота и множество вопросов без ответов.

Найджел отхлебнул вина. Хизер смотрела на него, наматывая прядь волос на палец. Он чувствовал, что она хочет спросить его еще о чем-то. И не возражал против этого. Ему было приятно ее внимание.

— У вас есть какая-нибудь музыка? — вдруг спросила она.

— Был где-то проигрыватель, — ответил Найджел, обводя взглядом комнату, заваленную книгами и журналами. — Где-то здесь.

— Какой проигрыватель? Для виниловых дисков? Найджел, вы ходячий анахронизм!

— Просто мне нравятся старые вещи. Сейчас все быстро устаревает, выходит из моды, появляются новые модели, и тебе говорят, что ты обязательно должен приобрести их. Массовый ширпотреб, от него только развивается чувство неудовлетворенности. Мне нравятся вещи, сделанные добротно. Когда берешь их в руки, то представляешь людей, которые их сделали, и восхищение, с каким они смотрели на свою работу.

Найджел встал со стула, приблизился к книжной полке и отодвинул кипу старых журналов. За ними оказался покрытый пылью проигрыватель. Он поднял крышку, звукосниматель отлетел в сторону.

— Он сломался, — вздохнул Найджел.

— Странно, что у вас нет CD-проигрывателя.

Хизер подошла к радиоприемнику и стала медленно переключать каналы. Наконец она нашла радиостанцию, где звучала старая песня, которую Найджел не знал. Его музыкальные интересы ограничивались Бобом Диланом, Нилом Янгом, Леонардом Коэном и другими старыми исполнителями семидесятых. Его коллекция пластинок заканчивалась на 1974 годе, именно тогда он родился. Когда запел хор в сопровождении саксофона, Хизер улыбнулась. Она села на стул и допила остатки вина. Найджел хотел налить ей еще, но она накрыла бокал ладонью:

— Я за рулем.

Он налил себе вина, они сидели и слушали музыку. Хизер закрыла глаза. Найджел подумал, что она заснула. Когда песня закончилась, Хизер открыла глаза и глубоко вздохнула.

— Как хорошо, что иногда можно расслабиться, — проговорила она. — У Фостера не получается, он не умеет отключаться. А мне кажется, это жизненно необходимо.

Найджел посочувствовал Фостеру. С тех пор как в воскресенье ночью обнаружили труп Неллы Перри, он не мог думать ни о чем, кроме как о поимке преступника. Спал урывками, только поиски преступника с помощью прошлого помогали успокоиться.

— Я знаю, что вы чувствуете, — произнесла Хизер. — Это становится наваждением. — Она развела руками. — Добро пожаловать в мой мир.

— Почему вы решили стать детективом?

— Я защитила диплом по криминалистике в университете. Потом стала размышлять, что делать дальше. Видела для себя два пути. Продолжить обучение, жить в мире теории и придавать значение всякой ерунде или поступить на службу в полицию. Выбрала самый непопулярный вариант.

— А почему в Лондоне?

— Я обычно говорю, что здесь сосредоточена жизнь, а следовательно, больше интересных и захватывающих мест, где я могла бы работать. Но если честно, я приехала сюда вслед за своим парнем. Но у нас ничего не получилось. Зато с Лондоном у меня все вышло замечательно.

Наступила тишина. Песня закончилась.

— А кто разбил ваше сердце в университете? — спросила Хизер.

Найджел с удивлением посмотрел на нее, но вино придало ему храбрости.

— Кто вам сказал, что мое сердце разбито? — с улыбкой воскликнул он.

— Вы сами. Когда я была тут в воскресенье утром. Вы не сказали об этом прямо. Но по вашему взгляду я догадалась, что вам это причинило боль. Вы тогда выглядели уязвленным.

Найджел молчал.

— Ваши глаза, очки в прямоугольной оправе и робкая улыбка… Бьюсь об заклад, вы умели произвести впечатление на студенток. Она была студенткой?

Он кивнул, почувствовав, что наступило время рассказать всю историю до конца. Если они с Хизер пили вино не в последний раз, а Найджел надеялся, что не в последний, то имело смысл рассказать ей всю правду.

— Ей было двадцать девять лет. Она готовилась защищать диссертацию. Я не являлся ее руководителем. Меня пригласили, чтобы я организовал курс по семейной истории, но пока я планировал работу, попросили провести несколько семинаров по истории. Лили хотела устроиться на работу в университете. Поскольку она готовила диссертацию и у нее было немного времени, ей поручили помогать мне разрабатывать курс семейной истории. Мы сблизились и в итоге…

— Сблизились окончательно?

— Можно сказать, да.

— А что же было не так?

— Она была замужем. Когда мы стали встречаться, они жили раздельно. Я не знал, что у нее муж. Но однажды Лили мне про него рассказала. Объяснила, что они решили снова жить вместе, хотят попробовать еще раз.

— Она заявила вам об этом в тот же день, когда сообщила о существовании мужа? — с презрением проговорила Хизер.

— Да. Просто она выбрала не меня. Ей предложили место в университете, и, откровенно, мысль, что придется работать с Лили после того, что случилось, казалась мне невыносимой. К тому же возникли проблемы с финансированием, и курс семейной истории отложили на неопределенный срок. Я ушел.

— Вы поступили правильно.

Найджел пожал плечами:

— Я даже был рад, что все закончилось.

Хизер подняла брови и посмотрела на него:

— Зачем вы мне это говорите?

Найджел смутился и покраснел. Хизер улыбнулась, а затем стала искать свою сумочку.

— Найджел, у вас усталый вид, — произнесла она. — Мне лучше уйти. Вы же не хотите завтра уснуть, изучая свидетельства о рождении?

Она встала, Найджел тоже.

— Вы — первая, кому я рассказал об этом, — промолвил он.

— Все, что вы сообщили, может быть записано и использовано против вас, — усмехнулась Хизер.

Он устал, но не хотел, чтобы она уходила. Ее присутствие было для него как бальзам. Он знал, что когда закроет дверь и ляжет в кровать, образ Неллы Перри снова начнет преследовать его, и опять он будет лежать в темноте без сна, слушая, как кровь стучит в висках.

— Спасибо, что зашли, — улыбнулся Найджел.

Хизер остановилась у двери и задержалась на несколько секунд. Найджелу хотелось что-нибудь сказать или сделать.

— Вот и отлично. — Хизер приблизилась к нему, положила руки ему на плечи и поцеловала в щеку. Ее мягкие губы легко коснулись его кожи. Потом она вернулась к двери.

— Может, повторим встречу? Когда дело будет закрыто?

— С удовольствием, — ответила Хизер, вешая сумочку на плечо. — Но в следующий раз постарайтесь вытащить пробку из бутылки целиком.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

Найджел выделил себе четыре часа на сон и вернулся в Центр истории семьи к пяти часам, проехав на такси по улицам утреннего Лондона, пока дороги были свободны. В центре никого не было, и он взял на себя смелость выкурить самокрутку в столовой, это придало ему энергии, которую не мог дать обжигающий кофе из автомата.

Изучив свои конспекты о следствии и суде, Найджел нашел еще три ключевые фигуры, чьи потомки пока не были убиты: обвинителя-позера Джона Джея Дарта; Джозефа Гарретта, возглавлявшего защиту Фаэрбена, и детектива Генри Пфайцера из Скотланд-Ярда.

Начинать нужно с Дарта. Найджел мрачно подумал, что один из его потомков, вероятно, скоро потеряет язык и жизнь в отместку за словоблудие Дарта. Он нашел его в переписи 1881 года, в возрасте сорока семи лет, жил в Бексли-Хит, в своем избирательном округе.

В центр приехала Хизер. Она тепло улыбнулась Найджелу. Он вздохнул с облегчением. Найджел не был уверен, что прошлый вечер многое для них значил, но мысль, что он увидит ее снова, заставляла его сердце биться быстрее. Она будет вести себя так, словно ничего не произошло? Улыбка Хизер доказала обратное, но напряженное выражение ее лица свидетельствовало о том, что их время на исходе и они должны работать как можно быстрее. Найджел мысленно вернулся к поставленной перед ним задаче.

Известность Дарта помогла проследить судьбы его потомков. Все члены клана жили в основном в загородных домах или в центральной части Лондона. На это ушло целое утро, но вскоре Найджел составил полный список потомков, Хизер отправила его по факсу в диспетчерскую, чтобы проверить фамилии и выяснить местонахождение этих людей.

Хизер вышла позвонить. Найджел сделал перерыв. В кафе он столкнулся с Дейвом Дакуортом.

— Итак, мистер Кейбл оказался невиновным, — произнес Дейв, засунув руки в карманы и раскачиваясь на каблуках.

— Похоже на то.

Дакуорт уставился на него.

— Обидно — за исследование, которым я занимался, могли хорошо заплатить. — Он вздохнул и продолжил: — Вижу, твоя секретарша сегодня опять с тобой.

Найджел отхлебнул кофе.

— С такой наблюдательностью тебе бы детективом работать.

— Правда, увлекательное занятие?

— Просто подвернулось небольшое дельце.

— Ну да, как и у меня. Чтобы не протянуть ноги, — усмехнулся Дакуорт.

— Это не то, что лезть из кожи вон ради бульварных газетенок.

— На поисках скелетов в шкафах у богатых и знаменитых можно неплохо заработать. Приятное занятие. И на удивление прибыльное. Но если честно, то я надеялся получить больше. Вряд ли мой клиент, забавный парень по фамилии Келлог, знает об этом.

Найджел рассеянно кивнул, он не слушал Дакуорта. Ему хотелось, чтобы его оставили в покое и дали завершить дело. Он поднял голову и увидел Хизер, пробиравшуюся через толпу, заполнившую кафе. Дакуорт тоже заметил ее и поспешил убраться. Хизер посмотрела ему вслед, скривив губы.

— Что нужно этому уроду? — поинтересовалась она.

— Сует нос в чужие дела. Мы должны вернуться к работе.

— Скользкий тип! У следственной группы есть список семьи Дарт. Они будут отрабатывать их постепенно.

— А что насчет списка Фаэрбенов?

— Пока ничего. Я не добилась ничего путного от Фостера. Он очень устал. Сказал, что уснул ночью за столом, впервые за несколько дней. Я посоветовала ему поехать домой и отдохнуть, но он разозлился. В его состоянии это может быть губительным.

Вернувшись к каталогам, Найджел сосредоточил внимание на детективе Генри Пфайцере. Вскоре он нашел объяснение его необычной фамилии. Он родился в Берлине, который являлся тогда частью Пруссии. Покинул родину молодым человеком, спасаясь от волнений и переворотов, охвативших Европу в 1848 году. Англию эта буря миновала. В Лондоне Генри познакомился с девушкой Мэри и женился на ней, у них родился сын Стэнли. Все это было указано в переписи 1881 года. Он посмотрел перепись за 1891 год, но не обнаружил упоминаний об этой семье. В свидетельствах о смерти он также не нашел объяснений.

Найджел вытащил из сумки потрепанную телефонную книгу, там значился номер немецкого генеалога, к которому он уже обращался за помощью, когда искал потомков тех, кто иммигрировал на территорию современной Германии. Найджел позвонил и попросил его проверить информацию начиная с 1881 года о Генри или Генрихе Пфайцере, его жене-англичанке и ребенке, сообщив, что за работу хорошо заплатят.

Он оказался в тупике и очень расстроился. Однако Найджелу нравилось преодолевать подобные сложности. Надо думать, доверять интуиции. Он вернется к Пфайцеру позже, сначала займется Джозефом Гарреттом. С ним все было ясно. Его род сохранился до наших дней. Две мировые войны нанесли серьезный урон мужской половине Гарреттов, и фамилия почти исчезла к шестидесятым годам. Найджелу удалось найти только пять живых потомков.

Он выписывал их имена, когда ему позвонили из Германии и сообщили результаты предварительного поиска по данным переписи. Никаких сведений о Пфайцере подходящего возраста или его жене-англичанке в данных переписи не содержалось. Он не вернулся на родину.

Фостер валился с ног от усталости. Он ходил взад-вперед по диспетчерской, потирая голову. Кофе больше не бодрил его. Напротив, от него разболелась голова и глаза. Фостер ощутил давно забытую тягу к никотину. В такие моменты, когда ему не удавалось нормально выспаться, курение помогало справиться с утомлением. Но теперь, казалось, ему уже ничего не поможет. Харрис посоветовал Фостеру отдохнуть, но сначала он должен был кое-что сделать.

Патрисию Макдугалл — четвертую жертву — в последний раз видели в воскресенье днем. Она, как всегда, гуляла с собакой в Холланд-парке. Хотя обычно это происходило по вечерам. В середине дня она пила кофе и курила в кафе. Потом заплатила и ушла. С тех пор ее никто не видел. Полицейские начали обследовать парк еще вчера, показывали посетителям фотографию Патрисии и фоторобот мужчины, который выпивал с Неллой Перри в пабе. Но никто не знал, как она уходила, и не опознал подозреваемого. Собака также исчезла. Фостер не исключал, что в любой момент ее могут найти мертвой на пороге чьего-либо дома.

Найджел Барнс начал отправлять первые данные о потомках. С помощью Энди Дринкуотера Фостеру удалось набросать семейное древо Фаэрбенов, Дартов и Гарреттов на белой доске. Наверху он написал их имена, а от них провел стрелки и выписал имена живущих ныне потомков. Фаэрбены, с которыми удалось поговорить, были отмечены в списке, остальных следовало обработать в ближайшие двадцать четыре часа, связаться еще с семью людьми. Ни один из полученных отпечатков не совпадал с тем, что обнаружили на месте преступления.

Что касается потомков Джона Джея Дарта и Джозефа Гарретта, то Фостер решил поставить машину около дома или места работы каждой из предполагаемых жертв и проследить за ними, чтобы они об этом не узнали. Если сообщать о том, что они могут стать жертвой серийного убийцы, это вызовет панику и непонимание. К операции подключились офицеры из других отделов и управлений, но старший детектив Харрис, до смерти напуганный насмешками в утренней прессе, готов был оказать Фостеру любую поддержку.

Когда Фостер вычеркивал из списка Фаэрбенов очередного представителя, к нему подошел Дринкуотер.

— Опять ничего, — устало проговорил Фостер. В списке осталось всего шесть Фаэрбенов. Был ли среди них убийца, или Фостер двигался в тупик? — Что вы хотели, Энди?

— Сэр, криминалисты обнаружили постороннюю ДНК у последней жертвы. На одежде. Похоже, пока убийца тащил ее по лестнице в квартиру, он вспотел. На ее рубашке — капли пота.

Фостер оживился. Спешка делала свое дело — преступник стал неряшливым. Раньше он не совершал ошибок, но постепенно его честолюбие росло.

У них появилась зацепка. Надо связаться с криминалистами и попросить кого-нибудь позвонить в Музей Хантера, чтобы получить образец ДНК скелета Ика Фаэрбена. Если она совпадет с ДНК убийцы, значит, преступление совершил один из его потомков.

Зазвонил телефон. Хизер Дженкинс рассказала о том, что им удалось выяснить сегодня утром в центре:

— Имя Пфайцера исчезло из списков. Никаких упоминаний о нем, его жене и ребенке.

Фостер мысленно обругал их за неудачу. Из всех фигурантов по делу 1879 года ему казалось, что Пфайцер заслуживал наибольшего осуждения. Очевидно, убийца думал так же. В глубине души Фостер надеялся, что подонка замучила совесть, он оставил одежду на пляже, шагнул в море и сгинул навсегда. Но это не объясняло исчезновение его семьи.

— Пусть Найджел продолжает работать, — сказал он Хизер. — В какой бы архив он ни захотел обратиться, все двери будут для него открыты.

Когда Фостер и Дринкуотер вошли в насквозь продуваемый актовый зал в Хоунслоу, уже сгущались сумерки. Фостер так устал, что с трудом передвигал ноги. Он дал себе слово, что после посещения общества любителей истории семьи восточного Лондона обязательно немного поспит. За подозреваемыми и потенциальными жертвами будут следить всю ночь. Каждый дюйм Пауис-сквер осмотрели и поставили под наблюдение. Похоже, в первый раз они шли на шаг впереди, а не позади убийцы, хотя это вызывало у Фостера тревогу. Неужели ему и теперь удастся выкрутиться?

Воздух в зале был холодным, даже морозным. И все же помещение было заполнено людьми. Море седых голов. Да, прав Джон Фаэрбен — лишь немногие из его товарищей еще не достигли пенсионного возраста. Фаэрбен, сидевший в середине зала, заметил их и помахал рукой. Фостер кивнул. Перед аудиторией выступал высокий пожилой джентльмен в кардигане. Он постоянно ссылался на диаграммы, которые высвечивались через проектор на экране у него над головой. Фостер и Дринкуотер стояли сзади и ждали, пока мужчина закончит, чтобы приступить к коллективному изъятию отпечатков.

Голос мужчины звучал невыразительно, монотонно. У Фостера загудело в голове. Сначала слова раздавались словно в тумане. Но затем он сосредоточился и стал слушать, о чем говорил выступавший.

— Кто ничего не знает об истории, не ведает о жертвах, принесенных во имя своей страны и семьи, тот не имеет ни малейшего представления о невзгодах и потерях, которые сопровождают процесс созидания всего крепкого и надежного. История учит нас чувству меры, возможности видеть перспективы. В глубине души мы эгоцентричны. Мир крутится вокруг нас и наших потребностей. Если мы не будем ничего делать, не станем изучать то, что находится за пределами нашего мирка, в таком случае мы будем все меньше верить в то, что есть, и иные значимые вещи. И тем быстрее мы начнем отдаляться от истины.

«Он говорит о таких людях, как я, — раздраженно подумал Фостер. — Я ничего не изучаю, ни о ком не забочусь, кроме себя. Все, что имеет для меня значение, — это работа. Здесь и сейчас. Я не чувствую ни прошлого, ни будущего. Не знаю, откуда я родом и кем были мои предки. Не знаю, кто я».

Вибрация телефона в кармане заставила его прервать процесс самоанализа. Он вытащил мобильный. Звонил бармен из «Принца Уэльского» по таксофону. У него появилась новая информация о человеке, который выпивал с Неллой Перри в прошлое воскресенье. Он не работал в тот вечер, но находился в пабе. Фостер решил сразу поехать на место. Сказал Дринкуотеру, что у него появились срочные дела, и оставил его одного разбираться с обществом любителей истории семьи.

Уходя, он посмотрел на часы. Шесть вечера. Он вспомнил газетную статью о пятом убийстве, где было написано, что тело жертвы обнаружили, когда «колокол в церкви Всех Святых прозвонил первый раз после полуночи…». В час ночи. У них оставался еще тридцать один час, прежде чем преступник завершит свое дело и смешается с толпой.

Найджел сидел в такси, продиравшемся через пробки центрального Лондона, душившие город в пятницу вечером. Люди ползли по перегруженным дорогам и наблюдали, как утекают драгоценные секунды их выходных дней.

Найджелу нужно было попасть в Национальный архив. У моста Кью дорога образовывала подобие бутылочного горлышка, и терпение Найджела лопнуло. Он выскочил из машины и последние полмили прошагал пешком. Начал моросить легкий дождь.

Свет из окон архива падал на темное озеро. Когда Найджел приблизился к дверям, охранник открыл их, проверил его сумку и пропустил внутрь. Найджел поднялся по лестнице в главный читальный зал. Молодой сотрудник — тощий бледный аспирант, выглядевший так, словно видел дневной свет лишь от случая к случаю, — ожидал его, чтобы подобрать материалы. Когда Найджел сделал запрос, аспирант положил на читательский стол несколько книг и документов. Учетные записи лондонской полиции.

Найджел сообразил, в чем заключалась проблема. В 1881 году Пфайцеру было сорок три года. В записях новобранцев пропущена информация между 1857 и 1878 годами, как раз тем самым периодом, когда Пфайцер поступил на службу. Поэтому Найджел обратился к списку увольнений начиная с 1889 года. К тому времени Пфайцеру было уже за пятьдесят, и он должен был уйти в отставку. Найджел пролистал сухие страницы нескольких томов в поисках его фамилии, пока не дошел до нового столетия, к этому времени он уже точно должен был уволиться. Никаких следов Г. Пфайцера. Если нет сведений о его увольнении, то не будет и сведений о выходе на пенсию и другой информации. Найджел проверил данные о смертях офицеров полиции до 1889 года. Но и там Пфайцер отсутствовал. Учетные записи так и не помогли ему раскрыть тайну.

Фостер подъехал к пабу и занял единственное свободное место на парковке. Через большие окна он видел, что, как всегда по вечерам в пятницу, здесь было полно народу. Люди выпивали чуть ли не стоя. Он с трудом пробрался к бару. За стойкой бармена не было. Фостер не узнал никого из персонала.

Через пелену усталости Фостер попытался вспомнить имя бармена. Он называл его по телефону. Карл. Он спросил официантку — высокую блондинку с волосами, собранными в пучок. Она кивком показала на дверь.

— Сегодня он не работает. Но он был здесь.

— Он ушел за деньгами, — добавила другая официантка, проходившая мимо с полным подносом.

Фостер подумал, что ему придется подождать. Парочка освободила два барных стула рядом с ним. После того как он выслушает Карла, если только тот не сообщит чего-то очень важного, что потребует немедленных действий, Фостер намеревался поехать домой, поэтому заказал себе пинту пива. В баре было шумно, но Фостеру хотелось побыть в окружении людей, музыки, разговоров, чтобы вокруг кипела жизнь.

Принесли кружку пива. Он сделал большой глоток, почувствовав, как исчезает напряжение. Кто-то коснулся его плеча. Это был Карл, в джинсах и куртке.

— Извините, — произнес он, — денежный кризис.

Фостер заверил, что все в порядке. Карл заказал бутылку легкого пива, название которого Фостер никогда не слышал, и сел рядом с ним.

Фостеру стало жарко, будто кровь ударила в голову. Усталость, решил он. Организм словно плавился, тело с трудом могло регулировать собственную температуру. Он зевнул, не в силах и не желая сдерживать себя.

— Трудная выдалась неделя? — спросил Карл.

— Можно сказать и так, — пробормотал Фостер.

Карл посмотрел через плечо на заполненный посетителями паб.

— Сегодня тут много народу, — промолвил он.

Фостер заметил, что правая нога Карла дергалась, пока он говорил. Он сделал еще один глоток, настроения болтать не было совсем.

— Самое забавное, что тут полно золотой молодежи, — продолжил Карл. — В пятидесятые и шестидесятые годы Принсдейл-роуд являлась центром столкновения культур и политического протеста.

— Правда? — удивился Фостер.

— Да. На этой улице в доме пятьдесят два располагалась редакция журнала «Оз». Ну, вы знаете, тот, который призывал: «Включайтесь, настраивайтесь и отпадайте!» Его закрыли, издателей отправили в тюрьму Вормвуд-Скрабс по обвинению в непристойном поведении. В доме номер семьдесят четыре находилась другая скандальная организация — «Лига защиты белых», выступавшая против чернокожих эмигрантов. А в доме номер семьдесят работало «Освобождение» — первый фонд помощи наркоманам. Теперь же здесь нет ничего, кроме парочки закусочных.

— Вы хорошо осведомлены.

— Изучение местной истории — мое хобби. В прошлом этих мест таится много интересного.

«Да», — подумал Фостер.

— Так что вы собирались сказать мне? Что-то о Демми Перри?

Карл достал из заднего кармана джинсов пачку сигарет, прикурил, сделал глубокую затяжку, а потом с силой выдохнул дым. Фостер почувствовал знакомую мучительную тягу к никотину.

— Хотите?

«К черту, — решил Фостер. — Бывших курильщиков не бывает». Он кивнул. Карл вытащил из пачки сигарету и протянул ему. Фостер взял ее, с удовольствием покатал в пальцах. Эти ощущения, по которым он скучал не меньше, чем по никотину: пачка сигарет в кармане, то, как он доставал оттуда сигарету, клал между губами, смотрел, как дым клубится в воздухе.

Он наклонился вперед, Карл чиркнул зажигалкой и зажег ему сигарету.

— Да, меня вдруг осенило сегодня утром. Не знаю, почему я не сообщил вам об этом раньше.

Фостер глубоко затянулся, позволил дыму проникнуть в легкие, задержал дыхание, наполняя дымом пространство.

— Не знаю, насколько это важно…

Фостер выдохнул. Мир перед его глазами стал расплываться. Кто-то крепко сжал его плечо. Наверное, Карл. Фостер хотел спросить, что он делает, но ему вдруг стало жарко, еще жарче, чем прежде, а затем появилось такое чувство, точно его погрузили в воду. Подбородок упал на грудь, тело обмякло, он стал заваливаться вперед. Фостер упал бы со стула, если бы Карл не поддержал его.

— Осторожнее, — услышал он чьи-то голоса.

Звуки сливались в один гул, вокруг все плыло.

— Что случилось? — раздался женский возглас.

— Все в порядке. Я его друг. Он немного перебрал. Не волнуйтесь. Я отведу его домой, — прошелестел откуда-то издалека голос.

Потом мир заволокла белая пелена.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

Найджел нашел на сайте тысячи фамилий пассажиров, покидавших Британию морем в восьмидесятые годы девятнадцатого века. Не исключено, что Пфайцер отправился в Новый Свет или в одну из британских колоний. Опытный детектив из Скотланд-Ярда без проблем нашел бы работу и за океаном. Но и там не было Пфайцера.

Найджел перешел в зал картографии. На низких полках в дальнем углу комнаты хранились записи обо всех измененных фамилиях. Большие тома, начиная с пятидесятых годов девятнадцатого века. Найджел решил начать с 1882 года, с буквы «П». Он не отыскал ничего ни за этот, ни за следующий год.

В 1884 году ему повезло больше.

Там он был. Генри Пфайцер. Февраль. Внизу значились имена Мэри Пфайцер и Стэнли Пфайцера.

Ничего необычного. Многие иммигранты меняли имена. Бруны становились Браунами, а Шмидты — Смитами. Люди стремились избежать огласки и подозрений со стороны соседей или, если они получали британское гражданство, хотели засвидетельствовать верность своей стране и придавали фамилиям английское звучание.

Немногие делали это официально, как Пфайцер. Это не являлось обязательным и стоило определенных денег. И все же Найджел чувствовал, что если кто-то и решился бы пройти через бюрократическую волокиту и следовать во всем букве закона, так это полицейский.

Тем не менее одна проблема оставалась. До 1903 года в каталогах не было указано новой фамилии этого человека, а без нее Найджел не мог проследить историю его семьи. Потом он вдруг понял. Пфайцер мог изменить фамилию в документах, но никто этого не узнал, пока он сам не сообщил. Самый лучший способ — посмотреть упоминания в прессе. К сожалению, тут не было архивных газет.

Найджел обратился к каталогу измененных фамилий Филлимора и Фрая 1760–1901 годов, одному из тех невероятно кропотливых трудов, которые всегда привлекают настоящих генеалогов. Два автора посвятили жизнь расшифровке, сбору и классификации разнообразной информации для будущих генеалогов. В издании они собрали данные о фамилиях, измененных в соответствии с указом парламента или по королевской лицензии. В своей работе они опирались на сведения, напечатанные в правительственных бюллетенях Лондона и Дублина, а также заметках в «Таймс». Все сведения были представлены в виде каталога.

Найджел нашел его в зале карт. Положив каталог на стол, отыскал букву «П». Все фамилии указаны в алфавитном порядке. Он листал страницы, пока не обнаружил то, что нужно.

Пфайцер сменил фамилию на Фостер.

Найджел несколько секунд неподвижно смотрел в книгу. «Нет, конечно», — подумал он. Он нашел в каталоге фамилию Фостер. Их было несколько, но там был и Фостер Г., Пфайцер Г., Норфолк-плейс, Пэддингтон, Лондон. Данные записаны по материалам «Таймс» за 25 февраля 1884 года.

Он посмотрел данные переписи за 1891 год. Генри Фостер, детектив полиции, живущий в Норфолк-плейс, Пэддингтон, вместе с женой Мэри. Стэнли, очевидно, к тому времени покинул родительский дом. В 1901 году Генри умер, поскольку Мэри жила одна.

Наверняка совпадение. Найджел позвонил Фостеру на мобильный. Он был отключен. Он позвонил Хизер. Она ехала к нему навстречу.

— Я нашел Пфайцера.

— Хорошо.

— Он изменил фамилию. На Фостера.

Она молчала.

— Вы же не думаете…

— Не знаю! — воскликнул Найджел. — Но нам снова нужно в Центр истории семьи, чтобы все проверить.

И опять такси повезло Найджела в Центр истории семьи. Хизер ждала его там.

— Фостер отправился домой спать, поэтому и отключил телефон. Надо послать к нему кого-нибудь, пусть убедится, что с ним все в порядке, — объяснила Хизер таким тоном, словно им не о чем беспокоиться, хотя ее вид свидетельствовал о том, как она взволнованна.

Найджел проверил свидетельства о смерти Пфайцера/ Фостера. Он умер в 1892 году от рака в возрасте пятидесяти четырех лет. Его единственный сын женился и пошел по стопам отца — служить в лондонской полиции. Начал с констебля, затем стал детективом. У него, было четверо детей и только один мальчик. Стэнли-младший. У него, в свою очередь, родился ребенок, мальчик, Мартин Фостер, а вскоре его отец погиб в Пасхендале в 1917 году. Мартин продолжил семейную традицию, стал полицейским, родил четверых детей, включая двух сыновей: Роджера и Джеймса.

Роджер женился в 1959 году. Найджел решил проверить свидетельства о рождении. В первом квартале в 1960 году у пары родился ребенок.

Грант Роджер Фостер.

Он проверил информацию по девичьей фамилии матери. Тот самый ребенок.

Найджел сел, обхватив руками голову. Фостер — прямой потомок Генри Пфайцера.

Он не заметил, как к нему подошла Хизер.

— Это он? — спросила она.

Найджел кивнул.

— Фостера нет дома, — произнесла она, ее голос дрогнул. — Он был на собрании общества любителей истории семьи с Дринкуотером сегодня вечером. Энди сказал, что ему позвонили, это было как-то связано с расследованием, но Фостер ничего не объяснил. Сел в машину и уехал, не сообщил куда. Телефон отключен. Мы проверили места, где он обычно бывал. И все больницы. Пока ничего. — Хизер глубоко вздохнула. — Он будто под землю провалился.

Он испытал огромное облегчение, вырвав нож из трепещущего сердца несчастной жертвы. Он радовался, что Божий промысел свершился, еще одним пьяным глупцом, порочащим Его творение, стало меньше; и теперь он мог обратиться к следующей цели. «Будь яростным, но не греши, — сказал Господь. — Не позволяй гневу затмить твой разум».

Его праведный гнев пронизывал бренное тело. Голова стала тяжелой. Но близился час, когда солнце сядет, и он примет щедрые дары в райских кущах.

Пьяница умирал, хрипя что-то, бессвязно бормоча и цепляясь за свою жалкую жизнь. В ночи он слышал отдаленный рев поездов, прибывающих на вокзал Пэддингтон. Эти вопли да свист холодного ветра были единственными звуками, доносившимися до него. Он стоял и ждал, пока пьяница перестанет наконец сопротивляться смерти. Когда жертва оставила тщетные попытки поднять израненную грудь и затихла, он ушел. Он достал из кармана часы и проверил время. Пора приступать к исполнению последнего акта пьесы.

Он свернул с Пауис-сквер на Талбот-роуд. Двинулся налево мимо храма Всех Святых, чей шпиль величаво выступал из тумана. Один раз печально прозвенел колокол. Позади него послышались какие-то голоса, короткий свист. Но туман надежно скрывал его.

Дорога вывела к Портабелло-роуд, к ней он не испытывал ничего, кроме отвращения; здесь на извилистом пути лавчонки соседствовали с рынками и магазинами. Мимо прошагали полицейские с встревоженными лицами. Он прибавил шаг, держа руку в кармане и сжимая рукоятку ножа, прошел под железнодорожным мостом, повернул налево и направился вниз по Пэмбер-роуд.

Вокруг было тихо. Дома — темные и молчаливые — возвышались над магазинами. Все спали. Он думал об их жителях, как они спят в теплых кроватях, не зная о трусливой злобе мира, которую носят в себе от рождения. Этот мир — неподходящее место для невинных и чистых душ.

Он медленно открыл дверь. В доме еще пахло вареным мясом. Он всегда требовал тишины во время вечерней трапезы, но тем вечером смягчился и позволил Ребекке рассказать, как она провела день. Абигайл вставила несколько слов. И все же, несмотря на его попытки разговорить детей, Джемайла и Исав не стали с ним общаться. Похоже, их больше интересовал окорок, в нем они находили утешение.

Он скинул ботинки.

Мир — неподходящее место для невинных и чистых. Он поставил ногу на первую ступеньку лестницы, она заскрипела под его тяжестью. Он остановился. Все было тихо. Двинулся дальше, стараясь переносить вес тела на пятки. Поднявшись, услышал тихое дыхание его спящих детей.

Джемайла появилась у лестницы как призрак.

— Сегар? — прошептала она.

Он посмотрел на нее и почувствовал жалость, но не более. Она выносила и родила ему трех детей, но в глубине души эта женщина была безбожной. Она молилась лишь потому, что знала: он рассердится, если она не станет этого делать. Притворщица.

— Это я, — сказал он.

— Ты голоден? Хочешь поесть?

Он покачал головой и поднялся наверх. Он чувствовал исходящий от нее запах мыла. На мгновение он перенесся в другое время, в далекую страну, в которой они гуляли рука об руку в Гайд-парке. Солнце согревало им спины, ее улыбка светилась радостью, а его — гордостью.

Совсем другое время. И он был другим человеком. Тогда он еще не услышал призыва.

— Нет.

Он прошел мимо нее и шагнул в детскую комнату. Они спали в одной кровати. У двери своих малюток он прислушался. Ни звука.

Комната не была освещена, и он ждал, пока глаза привыкнут к темноте. Потом он разглядел спящую Абигайл, она лежала с левой стороны кровати, свесив руку. Ребекка лежала на спине, с подушкой под головой. Обе крепко спали.

Абигайл повернулась и что-то пробормотала. Когда придет время, он убережет их от ножа и найдет иной способ отправить в рай. Мысль, что он причинит вред своим милым близняшкам — единственным существам на планете, которые были ему не безразличны, — выбивала у него почву из-под ног и казалась омерзительной. Обе девочки были бойкими, с удовольствием читали Библию. С Исавом все обстояло иначе. Робкий мальчик постоянно прятался за мамину юбку. В последнее время боялся смотреть отцу в глаза, с ужасом думая о том, что он там может увидеть.

Но где же Исав сейчас? Он посмотрел с другой стороны кровати. Его не было и на полу, где он иногда спал, спасаясь от ног и рук младших сестер. В комнате родителей Исава тоже не было, Джемайла поклялась своей жизнью, что он отправился спать и с тех пор она его не видела.

Неужели мальчик что-нибудь заподозрил? Вдруг он выходил из дома и следил за ним? Мальчик умный, очень умный. Он зевнул. Ладно, Исав вернется.

Утром правда выяснится. И тогда он пустит в ход ремень.

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

Фостеру казалось, словно он пробуждается от глубочайшего сна, которого никогда прежде не переживал. Он находился в каком-то полузабытьи, и миновало несколько секунд прежде, чем он заставил себя открыть глаза. Он лежал на спине, не в силах пошевелиться. Однако он не потерял способности мыслить.

Что случилось? Фостер помнил паб. Потом — ничего. Это как-то связано? Наверное, он потерял сознание, и его отвезли домой. Но судя по запаху, это не его комната. Тут пахло картоном и чем-то кислым, как в одном из тех архивов, куда его водил Найджел Барнс. Он открыл глаза. Первое, что он увидел, была лампочка, свисавшая с потолка на грязно-белом проводе. И больше никаких источников света, естественных или искусственных. Безукоризненно чистый бетонный потолок и стены в каких-то отметинах. Когда зрение полностью восстановилось, Фостер разглядел, что вдоль стен лежат коробки от яиц, вероятно, для звукоизоляции.

Тело начало покалывать. Чувствительность возвращалась. Фостер попытался поднять левую руку, но она не двигалась. Что-то удерживало ее, возможно, веревка. Так же дело обстояло с правой рукой, с ногами и грудью. Одежда исчезла за исключением трусов. Он с силой потянул правую руку, но путы не ослабли. Похлопал по поверхности, на которой лежал. Что-то вроде кровати. Желудок свело от приступа паники.

Слева до самого потолка высились горы коробок. Справа тоже стояли коробки, какая-то мебель, комод и сервант. Посередине комнаты — кровать. Тем не менее, как Фостер ни пытался поднять голову, он не мог разглядеть, что лежало впереди и позади него, но чувствовал: там есть что-то еще. Будто сюда свалили все имевшиеся в доме вещи.

В углу раздалось шарканье, Фостер не видел, кто это. Но слышал дыхание и ощущал чье-то присутствие.

— Тут есть кто-нибудь? — с трудом проговорил он.

Молчание.

— Тут есть кто-нибудь? — повторил Фостер.

Справа от него появилась какая-то фигура. Фостер попытался рассмотреть лицо человека. Он заметил темные волосы, в руках незнакомец что-то держал.

— Кто это? — простонал Фостер.

Никакого ответа. Фостер повторил вопрос. Тишина.

— Что это, черт возьми, значит? — крикнул он громче, пытаясь пошевелить руками.

Человек по-прежнему стоял рядом. Неожиданно он произнес:

— Это возмездие. — И залепил рот Фостера скотчем.

Внутри у Фостера все сжалось от ужаса. Он попытался выплюнуть ленту, отодрать ее. Человек проигнорировал его приглушенные крики. Фостер почувствовал, что ослабляет путы на правой лодыжке. Когда его нога оказалась свободной, он ударил ею, но у него не было сил, и он не мог обороняться. Мужчина прижал его ногу одной рукой; послышалось шуршание. Он тащил что-то по полу, похоже, столик. Он поднял ногу Фостера так, чтобы пятка и лодыжка оказались на этой новой платформе, а участок ноги между коленом и лодыжкой свободно висел в воздухе. Мужчина закрепил его ногу в новом положении.

Теперь Фостер видел все намного лучше. Он мог разобрать, что это мужчина. Карл. Инструмент, который он держал в руке, был кувалдой. Карл высоко поднял ее. Фостер начал бороться с веревками, дергаться и извиваться, но был очень крепко связан.

— Нет! — заорал Фостер, но лента заглушила его крик.

Он знал, что произойдет дальше, но не мог ничего сделать, кроме как ждать удара. Послышался треск, когда молоток с силой ударился о его большую и малую берцовые кости. Боль в голени обожгла, как огонь.

Фостер завыл от боли и впал в беспамятство.

Найджел сидел в кафе Центра истории семьи, глядя в окно, за которым было серое утро, и мысленно упрекал себя. Если бы он раньше выяснил все о смене фамилии, у них появился бы шанс предупредить Фостера. Хизер сказала, чтобы он забыл об этом. Они получили информацию о звонках, поступавших на телефон Фостера. Выяснилось, что звонок, после которого он покинул собрание общества любителей истории семьи, был сделан после семи вечера из телефона-автомата на Лэдброк-гроув еще до того, как Найджел узнал о предке Фостера. И все равно Найджел винил себя. Он постарался вспомнить все, что ему удалось узнать за неделю: статьи в газетах, описание процесса, бесконечные свидетельства и данные переписей населения, как он пытался найти хоть какую-нибудь зацепку, которая могла бы вывести его к Фостеру и к убийце. К концу дня Фостера убьют…

Хизер ушла с бледным и изможденным лицом. Она собиралась присоединиться к поискам. Всех полицейских Лондона подключили к работе, даже тех, кто находился в отпуске. Но это ни к чему не привело. Ночью поступило сообщение, что ДНК убийцы и Ика Фаэрбена не совпадают. Надежды, что среди потомков Ика Фаэрбена найдется похититель Фостера и маньяк, исчезли.

Найджел сознавал, что все бесполезно и он ничем больше не поможет. Последнюю жертву 1879 года обнаружили в маленьком сквере неподалеку от Портабелло-роуд. За этим местом наблюдали. Ему оставалось лишь ждать, сможет ли полиция тщательно обыскать это место и найти своего коллегу. Чтобы довести дело до конца, Найджел проследил всех потомков Пфайцера. Фостер являлся последним из них и единственной целью убийцы.

Центр открылся, и к дверям потянулись посетители, они спешили сдать свои вещи. Найджел смотрел, как они входили и выходили. Непрерывный поток. Они были моложе, чем в другие дни, среди них находилось даже несколько детей. Вскоре длинное помещение заполнили люди, они приходили сюда выпить кофе, пообщаться, посмотреть документы, которые получили сегодня утром, и определиться с дальнейшими планами надень.

Фил — сотрудник центра, любивший свистеть, — шел, оглядываясь по сторонам. Заметив Найджела, он приблизился к нему.

— Привет! — воскликнул Фил в своей обычной непринужденной манере. — У вас все хорошо?

Найджел кивнул, надеясь, что он подошел не для того, чтобы просто поболтать.

— Вы не видели Дейва Дакуорта?

Найджел развел руками.

— Странно, — удивился Фил. — Там, за первым столиком, группа американских туристов. Дейв должен был помогать им в их поисках. Он опаздывает уже на полчаса.

«Наверное, застрял в пробке», — подумал Найджел.

— На него не похоже, тем более что это очень состоятельные люди, — добавил Фил.

— Я не видел его со вчерашнего дня, — произнес Найджел, вспоминая разговор с Дейвом о его новом клиенте с редкой фамилией Келлог.

Догадка поразила Найджела так внезапно, что он подскочил на месте. Возможно, это совпадение? Он должен добраться до библиотеки прессы и все выяснить.

Фостер очнулся, мокрый от пота. Пошевелившись, он почувствовал резкую боль в поврежденной голени. Рот не заклеен. Он повернул голову, и его вывернуло наизнанку. Неужели ему опять придется терпеть боль, или его снова накачают наркотиками?

Карл — убийца. Фостер знал, что должен стать пятой жертвой.

— Зачем ты все это делаешь? — спросил он, хватая ртом воздух.

— Это отмщение. — Голос Карла звучал спокойно. В нем не было угрозы.

Приступ боли лишил Фостера дара речи. Вероятно, он снова потерял сознание на несколько минут. Пот стекал у него по лбу. Он пришел в себя, последние слова его врага всплыли у него в памяти.

— Отмщение? — с трудом повторил Фостер. — Но за что?

— Если бы ты лучше знал историю своей семьи, то не спрашивал бы.

Фостер пытался сосредоточиться на словах Карла, чтобы не думать о боли. Это давалось нелегко.

— А что такого в истории моей семьи?

— Ты еще не догадался?

— Я не в настроении разгадывать твои дерьмовые загадки, — прошипел он, но сразу пожалел об этом. Боль пронзила тело, и его опять вывернуло.

— Лежи спокойно, тогда тебе не будет так больно. И наказание окажется не столь болезненным, если не станешь дергаться. Не кричи, иначе придется заткнуть тебе рот.

Фостер, чувствуя, что сейчас снова может потерять сознание, замолчал. Звуконепроницаемые стены… Однако если закричать, кто-нибудь услышит. В какой-то момент он подумал, что должен собрать все свои силы и крикнуть так громко, насколько хватит голоса. А вдруг это шанс на спасение?

— Если бы ты знал историю своей семьи, то тебе было бы известно, что твоим прапрапрадедом был детектив Генри Пфайцер. Подлый немецкий ублюдок, он подставил Ика Фаэрбена, чтобы спастись от нападок прессы.

Слова с трудом доходили до затуманенного болью сознания Фостера. Наконец он все понял. Его предок?

Основателем его семьи являлся человек, фактически убивший Фаэрбена?

Сознание покидало Фостера. Он ничего не слышал в этой могиле. Тишину нарушали лишь голос убийцы и его собственные стоны. Он пытался справиться с обморочным состоянием. В следующий раз он просто не очнется. Чтобы сосредоточиться, Фостер стал думать о своей сломанной ноге и даже слегка пошевелил ею, надеясь, что сильная, обжигающая боль не позволит ему провалиться в небытие.

— Пфайцер был твоим предком, — произнес Карл. — Ты понесешь наказание за то, что совершил он. Как были наказаны потомки Норвуда, Дарбишира, Перси и Макдугалла. Но прежде чем Фаэрбена повесили, полиция поймала его и выбивала из него показания. Это могло случиться только с одобрения твоего предка. Шесть сломанных костей.

«Шесть, — подумал Фостер. — Впереди еще пять». Он изо всех сил напряг тело. Нужно найти способ выбраться, задержать убийцу.

— Почему ты выбрал меня? — спросил он. — Наверняка есть и другие потомки Пфайцера.

— Нет. Ты — последний. Род заканчивается на тебе. И еще мне очень повезло, что ты тоже оказался полицейским. Я выбирал самых успешных. Дарбишир, Перри были самыми богатыми. Можешь назвать это классовой ненавистью.

Карл появился в поле зрения Фостера, он стоял слева, от него пахло табаком. Фостер вспомнил сигарету, которую тот ему одолжил. Теперь он знал, как убийца похищал свои жертвы. Все они были курильщиками. Карл находил повод заговорить с ними, предлагал сигарету и… все, свет гас. Затянувшись сигаретой с дозой GHB, человек через секунду становился беспомощным, наркотик действовал быстрее, чем если бы он был растворен в напитке.

— Теперь ты готов? — произнес Карл.

Мысли путались в голове у Фостера. Он вспомнил отца. Его последние минуты до того, как он принял коктейль. Он оставался твердым и уверенным в себе. Взгляд человека, который смотрит в бездну, и бездна отступает перед ним. Смерть являлась для него избавлением. Сможет ли он встретить конец своей жизни с таким же достоинством?

Ему снова заклеили рот. Фостер ощутил вкус пластика. Его левая рука была отвязана и отведена в сторону, раскрытая ладонь лежала на другом столике. Фостер уставился прямо в глаза убийце. Карл не смотрел на него. Он просто поднял ботинок и с силой обрушил Фостеру на запястье.

На сей раз перелом был «чистым». По сравнению с жуткой болью в ноге, рука просто онемела. Фостер даже не поморщился и не отвел взгляда от убийцы. Он старался не сводить с него глаз все время, что он находился рядом с ним.

Он ждал, пока Карл уберет ленту, чтобы дать волю гневу или закричать от боли.

Ничего. Лента осталась на месте. Фостер опять потерял сознание. Когда он пришел в себя, ленту уже убрали, он открыл рот, но издал лишь слабый стон. Фостер облизнул пересохшие губы. В голове был туман, он решил использовать другую тактику.

— Это можно было сделать по-другому, — прошептал Фостер. — Я знаю про Ика Фаэрбена. Знаю о несправедливости. — Он замолчал, поморщился, вздохнул. — О том, как его избили, о показаниях Стэффорда Перси, о подброшенном ноже, о решении судьи. Это было пародией. Но существует помилование. Дело можно открыть заново. Имя твоего предка будет очищено.

Карл снова возник перед ним.

— Ик Фаэрбен не был моим предком, — проговорил он.

Найджел менее чем за час добрался до Национальной библиотеки прессы. Там он заказал все выпуски «Кенсингтон ньюс» за 1879 год. Об истории, которая его заинтересовала, он впервые прочитал в «Таймс» за понедельник, это случилось сразу после осуждения Фаэрбена. Но там было всего несколько абзацев. Ему надо знать больше деталей. Когда принесли подшивку, Найджел пролистал ее, пока не добрался до выпусков за третью неделю мая, как раз после суда. На первой полосе материалы о событиях в суде чередовались с информацией об интересующем его происшествии.

Заголовок гласил: «Мужчина зарезал жену и дочерей».

Вчера утром после семи часов инспектор Додд из кенсингтонского отдела полиции получил сообщение, что из-под двери дома по Пэмбер-стрит льется кровь. Обеспокоенные соседи обратились в полицию. Дом принадлежал Сегару Келлогу — владельцу бакалейной лавки.

Инспектор Додд приехал на Пэмбер-стрит, но местные жители, которые по-прежнему были в испуге от похождений так называемого кенсингтонского убийцы, вели себя достаточно спокойно. Он приблизился к двери и действительно увидел на лестнице кровь.

Додд постучал, но никто не ответил. Тогда он дернул дверь, и она открылась. К своему ужасу, Додд заметил за ней мальчика. Без сознания, но живого.

Все его тело было перепачкано кровью. Позади тянулся кровавый след, ведущий в подвал, откуда раненый, искалеченный ребенок выбрался на холодный деревянный пол, после чего потерял сознание. Детектив пошел по кровавым следам вниз и оказался на месте жуткой резни.

Женщина умирала, у нее было перерезано горло. Рядом с ней инспектор Додд нашел холодные и окоченевшие трупы двух ее детей. Неподалеку на полу лежал труп мужчины, из его груди торчал нож.

Вскрытие подтвердило предположение полиции. Скорее всего мистер Келлог убил жену, ранил сына в шею, а потом задушил двух дочерей, после чего обратил свое оружие убийства против себя. Никаких подозреваемых не обнаружили.

Соседи утверждают, что мистер Келлог являлся истинным христианином и трезвенником. Следователи не исключают предположения, что он находился во власти религиозного фанатизма.

Найджелу нужно было найти Дакуорта.

— Тогда почему? — спросил Фостер, напрягая голос, чтобы его услышали. — Если ты не имеешь ничего общего с Иком Фаэрбеном, почему ты делаешь все это?

Он услышал глубокий вздох.

— Полиция арестовала невинного человека за преступления, которые он не совершал. И все ради того, чтобы избежать критики в свой адрес. В тот день, когда Фаэрбена осудили, настоящий убийца по имени Сегар Келлог убил жену и двоих детей. Он перерезал жене горло, ранил сына в шею и задушил двух семилетних дочерей. Если бы он попал на скамью подсудимых, если бы полиция и твой предок справились со своей работой, его семья была бы жива. А злодея повесили бы.

Сын выжил. Его голосовые связки были повреждены. Он больше не мог говорить. Он так и не оправился после случившегося. Какое-то время он вел некое подобие жизни. Взял новую фамилию — Хогг, с тех пор мы все носили эту фамилию, женился, у него родились двое детей. Но он так и не пришел в себя. Наконец он решил, что не может жить после того, что случилось, после ужасов, которые не мог забыть. Перед смертью он написал обо всем. Как следил по ночам за отцом и видел, что он убил двух человек. Как страх перед отцом не позволил ему рассказать обо всем. Как сожалел, что он поддался страху. Как ненавидел силы закона и порядка, осудившие невиновного.

— Вы слышали о прощении? — спросил Фостер.

Хогг проигнорировал вопрос.

— Ты не понимаешь, что значит жить с таким клеймом. Помнить, какая кровь течет в твоих жилах. Она отравлена. Это пятно всегда на нас. Я знаю об этом с тех пор, как нашел письмо Исава Хогга. Все закончится на мне. У меня не будет потомков.

— А что насчет твоей семьи? Вероятно, они прожили достойную жизнь, если ты сейчас разговариваешь со мной. Мы — не только набор генов, не они определяют нашу судьбу.

— Весьма громкое заявление, учитывая, что это говорит последний представитель полицейской династии. Ты никогда не думал, что в этом могут быть замешаны гены?

Фостер стиснул зубы от боли. Если не будет двигаться, то сумеет терпеть ее благодаря наркотику, который все еще находился в его крови.

— Мой предок, может, и подставил Фаэрбена. Но это не значит, что мы все продажные копы. Существует такое понятие, как свободная воля. Она не написана на роду.

— Ты слышал о психогеографии?

Фостер смутно помнил, что Найджел Барнс говорил об этом. Какая-то чушь о том, как места влияют на поведение людей.

— Существует теория, что окружающий тебя мир действует на твои эмоции и поведение. Я ходил по тем же улицам, где мой предок выслеживал жертвы. Я родился недалеко от того места, где он уничтожил свою семью. Узнал, что он сделал и как избежал правосудия. Как моя семья была навсегда запятнана.

— Это больше похоже на оправдание, чем на объяснение.

Хогг ехидно фыркнул:

— Признаться, что-то подобное я и ожидал от полицейского. Забавно, что люди, которые, казалось, должны интересоваться теориями, способными объяснить поведение человека, относятся к ним с презрением.

Фостер собрался с силами.

— Меня не интересуют теории. — Он глубоко вздохнул и почувствовал, что перед глазами все начинает расплываться, но не дал себе расслабиться. — Есть люди, живущие достойной жизнью, есть преступники… а есть слабоумные садисты вроде тебя.

Хогг снисходительно рассмеялся:

— Довольно болтовни!

Фостер услышал, как он отматывает от катушки ленту. Он попытался отвернуться, но его рот все равно оказался заклеенным. Фостер ощутил руку Хогга у себя на груди. Он видел, как убийца заносит над ним кулак и опускает на его бок. Воздух с шумом вырвался из грудной клетки, сильная боль пронзила ребра. Тело инстинктивно старалось защититься от удара, оно изогнулось, усиливая боль от предыдущих переломов. Еще один удар был нанесен по тому же месту. Фостеру показалось, что в его ребра вонзили раскаленный нож. Кожу будто обожгло.

«Покончи с этим», — мысленно произнес Фостер, обращаясь с мольбой к Богу, в которого никогда не верил.

Найджел выяснил, что Исав Келлог сменил фамилию на Хогг. Он женился и попытался начать новую жизнь в пользовавшихся дурной славой трущобах на окраине Кенсингтона. У пары родились двое детей, но через пару лет после рождения второго ребенка Исав свел счеты с жизнью. Он повесился.

Найджел проследил историю его семьи. Их род был немногочисленным, но дожил до наших дней. Сейчас в живых оставались двое потомков: мужчина тридцати лет по имени Карл Хогг и женщина семидесяти шести лет, Лиз. Найджел не нашел адрес Карла, у него был только адрес родителей в период его рождения. Последний адрес Лиз был сорокалетней давности. Необходима помощь Хизер, чтобы отыскать их обоих.

Найджел позвонил ей и сообщил все, что смог выяснить. Она направлялась к Дакуорту, жившему на границе Ислингтона и Хекни, чтобы проверить, нет ли его дома, и расспросить о клиенте по фамилии Келлог. Хизер сказала Найджелу, что они должны встретиться.

Когда Найджел приехал, Дженкинс и Дринкуотер с напряженными лицами обыскивали маленький офис Дакуорта. Его нигде не было. Дженкинс держала в руках большую коробку для документов оливкового цвета. Она бросила ее на стол, чтобы Найджел мог посмотреть, что там находится. На белом ярлыке отпечатана фамилия Келлог. Найджел открыл набитую документами коробку. Там было несколько папок из коричневой бумаги. Самая первая подписана черным фломастером: «Дарбишир». Внутри копии свидетельства о рождении, браке и смерти начиная с 1870-х годов — свидетельства о браке Айвора Дарбишира, редактора газеты, и заканчивая нашими днями. Найджел пролистал документы. Судя по всему, в живых оставалось около двадцати потомков, среди них он нашел свидетельство о рождении Джеймса Дарбишира.

— Здесь и четверо других, включая Фостера, — произнесла Дженкинс.

— Он знал.

— Он это выяснил. Почитайте.

Она взяла компьютерную мышку, подергала ее, и компьютер вышел из режима ожидания. Экран загорелся, и Найджел увидел список документов. Курсор наведен на документ, названный «Письмо Келлогу». Он был создан в среду. Хизер дважды щелкнула на него.

Уважаемый мистер Келлог!

Прошло немало времени с тех пор, как мы в последний раз общались с вами. Я хотел бы обратить ваше внимание на счет за мое последнее исследование, который я выслал вам, и он до сих пор не был оплачен. Надеюсь, вы удовлетворены моей работой.

Что касается предмета исследования, то, полагаю, нам обоим известна причина, по какой вы заказали его. Я читал газеты и заметил странное совпадение между людьми, которых вы мне поручили найти, и жертвами серийного убийцы в Ноттинг-Хилл-Гейт. Не мне осуждать людей и то, как они используют информацию, мной добытую. Но в данном случае, мне кажется, моя тревога небезосновательна. В связи с этим я думаю пересмотреть условия оплаты в сторону ее значительного увеличения. У меня есть контакты в полиции и в национальных газетах. Их наверняка заинтересует информация, которой я вас снабжал. Конфиденциальность является священным условием моего бизнеса и его принципом. Но в данном случае обстоятельства настолько необычны, что мне придется отступиться от него. Решайте сами.

С уважением,

Дакуорт.

Найджел покачал головой, отказываясь верить тому, что Дакуорт шантажировал убийцу, прежде чем обратиться в полицию. Но это в его духе. Вероятно, убийца тоже понял это и предпочитал сотрудничать под чужим именем.

— Мы нашли адрес абонентского ящика, куда он посылал документы. Он зарегистрирован на мистера Келлога, проживающего по адресу Лейнстер-Гарденс, 24. Мы уже выслали туда людей.

— Повторите мне адрес, — попросил Найджел.

Дринкуотер выполнил просьбу.

— Скажите им, пусть возвращаются. Адрес фальшивый.

— Как вы догадались? — резко спросил Дринкуотер.

— Потому что такого дома нет.

— Нет?

— Когда построили кольцевую линию метро, пришлось снести стоявшие над ней дома, поскольку поезда проходили близко от поверхности. Людям выплатили компенсацию и переселили их, после чего дома снесли. Жители Лейнстер-Гарденс были богаче соседей и имели кое-какое влияние. Они нашли подтверждение тому, что железнодорожные пути могут разрушить внешний вид улицы. И руководство метрополитена согласилось построить фальшивый фасад дома, чтобы закрыть большую брешь, образовавшуюся на месте, где раньше находились дома номер 23 и 24.

— Черт! — воскликнула Хизер. — Вам удалось найти потомков Хогга?

— Осталось двое родственников.

— Давайте выясним, кто они. И побыстрее. Пока это все, что у нас есть, а времени почти не остается.

Согласно спискам избирателей, последним адресом Карла Хогга являлась арендованная квартира в восточном конце Оксфорд-Гарденс — фешенебельной улицы с пятиэтажными особняками в викторианском стиле, большинство были перестроены. И теперь в них квартиры сдавались внаем молодым специалистам.

Найджел и Хизер поднялись на третий этаж дома из красного кирпича, в котором сохранялась величественная атмосфера, царившая на этой улице. Они постучали в дверь Хогга. Ответа не последовало. Из соседней квартиры на лестничную площадку вышла пожилая женщина. Она подтвердила, что Карл живет здесь, только она знала его под именем Карл Кин. Два месяца назад он погрузил мебель в фургон и уехал, но потом еще пару раз возвращался. Когда она спросила, не перебрался ли он в другое место, Карл ответил, что ему нужно уехать, но через несколько месяцев он вернется.

— Он не сообщил, куда отвез мебель? — спросила Хизер.

Женщина покачала головой.

— Он где-нибудь работал?

— Насколько я знаю, он в основном находился дома. Выпускал журнал и писал книги. Карл помогал обществу любителей истории семьи. Он работает при методистской церкви на Ланкастер-роуд. Он там выступал и что-то печатал для них.

Вскоре они уже были в церкви. Помещение общества любителей истории семьи находилось позади здания на втором этаже. Крупная женщина в огромных очках в коричневой оправе сидела за столом в маленькой комнате, где повсюду были аккуратно разложены книги и документы. Когда они вошли, она им дружелюбно улыбнулась:

— Чем могу помочь?

— Мы ищем Карла Хогга, — произнесла Дженкинс, показывая свое удостоверение.

Женщина даже не попыталась скрыть удивления.

— Боже! — воскликнула она. — Карла? К сожалению, мы давно не видели его.

— Как давно?

Она глубоко вздохнула и посмотрела в окно:

— Несколько месяцев. Если честно, я думаю, что мы ему наскучили. Он разочаровался в нас.

— Почему?

— У нас небольшое общество. Большинство его членов интересует только то, в каких условиях жили их родственники, некоторые хотят проследить влияние эмигрантов с Карибских островов, узнать об истории карнавала Ноттинг-Хилл-Гейт… У Карла были более обширные интересы, можно сказать, очень специфические.

Найджел приблизился к стенду-вертушке, где размещались публикации общества. Он повернул его и заметил толстый переплетенный буклет с заголовком «Звуки Уэстуэя». Автор — Карл Хогг. Развернув его, он увидел, что это самиздат. Дизайну и оформлению буклета уделялось немного внимания, страницы представляли собой сплошной текст без единой иллюстрации. Бескорыстный труд. Он просмотрел содержание. Книга являла собой подробное исследование темных моментов истории Ноттинг-Хилл и Дейла. Сведения об убийствах, совершенных Джоном Кристи на Риллингтон-плейс, о смерти Джимми Хендрикса в отеле около Лэдброк-гроув, о скандале с землевладельцем Рэчмана, о расовых беспорядках, вспыхнувших в пятидесятые и шестидесятые годы двадцатого века; о роли этих мест в скандале с Джоном Профумо, о декларации независимости, выдвинутой жителями и переселенцами на Фрестон-роуд; о «Фрестонии» — духе анархии, независимости и инакомыслия, которые провозглашала музыка группы «Клэш».

И никакого упоминания о кенсингтонском убийце 1879 года.

Сидевшая за столом женщина продолжала объяснения, почему Карл ушел из их общества:

— Он стал одержим наукой, которую называл психогеографией. И знаете, заразил своей идеей других членов общества. Нет, Карл не искал мистических линий, находящихся под мостовой улиц, но был близок к этому. Его полностью захватила мысль, что данные места несут в себе проклятие или благословение прошлого.

Найджел уже встречал нечто подобное. Мужчины (как правило, именно мужчины) бродили по улицам в поисках таинственной души Лондона и были уверены, что город несет в себе отпечатки событий и личностей людей, когда-то здесь живших. Найджелу в чем-то нравилась эта теория: как еще можно объяснить то, что в отдельных местах Лондона вроде Кларкенуилла постоянно вспыхивают волнения и протесты? Он вспомнил, что неделю назад стоял на Риллингтон-плейс на том самом месте, где был дом номер десять, и наблюдал, как садилось солнце и наступает ночь, а всего в нескольких ярдах от этой улицы обнаружили труп Неллы Перри. Он испытал тогда хорошо знакомое чувство уничижения. Оказавшись перед лицом истории, на месте печальных событий, он хорошо представлял, что тут случилось и как все это находило отражение спустя годы. Тогда у него возникло ощущение, что убийца знал историю и дурную славу района и даже получал от этого удовольствие.

— А где он теперь? Вы не знаете? — услышал он вопрос Хизер.

— Его никто не видел. Мы даже обсуждали это. В последние два-три года он стал таким замкнутым. Раньше мы встречали его в пабах, на улице, гуляли, беседовали обо всем: он говорил, что любит слушать музыку улиц. Но вскоре Карл начал замыкаться в себе, как-то странно себя вести. У него были великие планы и мечты, но они ни к чему не привели.

— А какие места он обычно посещал? Например, местные пабы?

— «Кенсингтонский парк», на углу Ланкастер-роуд и Лэдброк-гроув. Ужасный, грязный паб. Но ему он нравился. Там пил Джон Кристи, он всегда напоминал нам об этом. К тому же его тетя Лиз жила в доме в начале улицы. Он часто навещал ее.

— Спасибо, — сказала Хизер и собралась уходить.

— Я слышала, он устроился работать барменом.

— Где?

— В пабе «Принц Уэльский».

Фостер очнулся. Наркотик больше не действовал, и боль обрушилась на него с новой силой. Он смотрел, как убийца делает ему инъекцию. Неужели это та самая доза, которая покончит с его жизнью? Но он оставался в сознании. Фостер попытался шевельнуть плечом, но сразу почувствовал резкий приступ боли в правом запястье, когда потянул руку. Он хотел кричать, но лента закрывала его рот.

— Я сломал тебе правое запястье и правую лодыжку, пока ты был без чувств, — сказал тонкий голос Хогга. — Ты должен благодарить меня за то, что я избавил тебя от этого испытания. Лежи тихо. Осталось два перелома, и все закончится.

Фостер силился вспомнить, были ли такие повреждения нанесены Ику Фаэрбену, но его мозг с трудом мог соображать от боли и наркотика и отказывался сосредотачиваться на чем-либо более нескольких секунд.

Фостеру показалось, что он снова отключился. Когда он пришел в себя, ленту с его рта убрали. Фостер, не понимая, что происходит, бессвязно пробормотал что-то. Каждое слово давалось ему с трудом. Хогг не слушал его.

Из-за ящиков послышался приглушенный шум.

— Все потихоньку просыпаются, — произнес Хогг.

Фостер услышал, как он открывает пузырек с какой-то этикеткой. Краем глаза заметил, как Карл ушел за ящики. Послышался чей-то стон, тихий и сбивчивый голос. Убийца издал тихий шипящий звук, затем вернулся со шприцем в руках.

— Кто там? — спросил Фостер. — В 1879 году было только пять жертв. Или была еще и шестая?

— Там тот, кто помогал мне последние недели. Сам того не ведая. Однако он что-то заподозрил. Но я правильно выбрал его: вместо того чтобы бежать в полицию, он потребовал денег за молчание. — Карл усмехнулся. — Я расплачусь с ним позже.

Фостер с трудом сохранял сознание. Он подумал, что перелом ноги очень серьезный и осколки кости могут проткнуть ногу. Без надлежащего ухода скоро начнется гангрена. Даже если ему удастся выбраться, он вряд ли выживет. Он откинул голову. Связанный и обездвиженный, с избитым, изломанным телом Фостер не видел путей к спасению.

— Ты их всех сюда приносил? — спросил он. Он хотел знать как можно больше. Даже если теперь это было не важно.

— Всех, кроме Эллиса, — со вздохом ответил Хогг. — Я оставил его на съемной квартире. Мне пришлось изрядно потратиться на успокоительные, но дело того стоило. Хотя я немного не рассчитал дозу. Убил его прежде, чем планировал. Но на ошибках учатся. Для остальных это место подошло идеально. Сюда можно подъехать на фургоне, оно безопасно, нет любопытных соседей, и я провел звукоизоляцию так, что никто не услышит твоего крика.

— Значит, все они были живы, когда ты…

— Да. Они лежали на этой же кровати. Я накачивал их наркотиками, но они все чувствовали.

Гнев придал Фостеру силы. Он не собирался лежать тут, терпеть пытки и ждать смерти.

— Ты убиваешь не ради мести! — бросил Фостер. — Эти люди были невинны. Ты делаешь это, потому что тебе приятно, ты — ублюдок-садист. Лишь потому, что ты решил, будто у тебя есть на то повод или какая-то идиотская псевдоинтеллектуальная теория о том, что на тебя действует атмосфера. Все это не делает тебя лучше твоего предка. На самом деле ты еще хуже!

Он был вынужден замолчать — речь далась ему с большим трудом. Когда Фостер восстановил дыхание и собрал в кулак волю, желая продолжить обличать преступника, он почувствовал, что тот стоит рядом.

— Ты знаешь, перелом какой кости самый болезненный? — усмехнулся Хогг.

— Пошел ты!

Убийца с красным от ярости лицом опять заклеил ему рот. Потом он поднял молоток и опустил его на ключицу Фостера. Тот мгновенно ощутил последствия перелома: ему словно огнем обожгло шею и плечо, а затем боль растеклась по правой руке.

Фостер заорал изо всех сил.

Пока он корчился от боли, преступник скрылся из поля зрения, а затем вернулся со шприцем и уколол Фостера в руку.

Когда Хизер и Найджел добрались до паба «Принц Уэльский», начали спускаться сумерки. Сотрудники бара рассказали обо всем, что происходило в последние минуты перед исчезновением Фостера. О том, как он пришел и спросил Карла Хогга, выпил с ним, потерял сознание, вероятно, от алкоголя. Официанты заметили, что он был немного навеселе, когда приехал, однако Хизер объяснила, что он просто устал. Когда они уходили из бара, Хогг заявил, что Фостер перебрал и он отвезет его домой. Хогг погрузил Фостера в машину, в красный фургон, и они уехали. Автомобиль Фостера по-прежнему стоял на месте, припаркованный неподалеку от паба.

Хогг расплатился наличными, он работал здесь в пятницу и субботу в обеденное время, они связывались с ним только по мобильному, который был отключен. На него не было зарегистрировано никакого транспортного средства, и, судя по всему, он не пользовался кредитной картой.

— Последний представитель богемы, — с сарказмом проговорила Хизер.

Самое время было навестить Лиз Хогг. Найджел и Хизер отправились к ней. Найджел не отрываясь смотрел на электронные часы на приборной доске. Когда они приблизились к дверям квартиры Лиз Хогг, было уже десять вечера. Она жила на восточной стороне Лэдброк-гроув, в башне, возвышавшейся над западной железной дорогой, ведущей к вокзалу Пэддингтон. Хизер постучала. Никто не ответил. Хизер выругалась и опять постучала. Тишина. Найджел посмотрел через окно около двери и заглянул в слабо освещенную кухню. Там была только пара желтых резиновых перчаток, свисавших с крана.

Они уже собрались постучать к соседям, когда в квартире зажегся свет. Послышался лязг цепочки, и дверь приоткрылась. Изможденное, сморщенное лицо пожилой женщины появилось в проеме.

— Да? — устало промолвила она.

— Миссис Хогг?

Женщина кивнула.

Хизер показала свое удостоверение.

— Простите, если мы вас разбудили. Нам надо поговорить. Пожалуйста, не волнуйтесь.

Лиз Хогг пригласила их войти и щелкнула выключателем, зажигая свет. Она была в халате и тапочках. Они прошли за ней в гостиную, где на диване спали три кошки. Лиз прогнала их.

Найджел и Хизер расположились на маленьком потертом диване с вылинявшим цветочным рисунком. Найджел молчал, он чувствовал себя неуютно, но Хизер настояла на его присутствии.

— На самом деле нас интересует, где сейчас ваши родственники.

— У меня только один родственник, — медленно сказала она, словно пробуждаясь ото сна. — Вы имеете в виду Карла?

— Вы видели его в последнее время?

Лиз покачала головой:

— Теперь он меня редко навешает.

— А раньше?

— Раньше жил у меня. После того, что случилось.

— А что случилось?

Теперь Лиз выглядела бодрее. Она глубоко вздохнула.

— С чего бы начать? У этого бедняги была непростая жизнь.

Хизер и Найджел переглянулись.

— Продолжайте, — попросила Хизер.

— Отец растил его и брата один. Но однажды, когда он возвращался домой с работы, в его машину врезался пьяный водитель. Он умер. Карл очень тяжело пережил. Они с отцом были близки. И с братом. Он пришел жить ко мне, его брат поступил в университет. Они оба странные. У его брата, Дэвида, было много проблем. Он свел счеты с жизнью, когда учился в университете. Повесился.

Найджел становился свидетелем многих трагедий, пока восстанавливал родословные в Центре истории семьи. Но теперь, когда печальные слова исходили от пожилой женщины, он почувствовал, как это тяжело. Словно ему отравили кровь.

— Карл приехал сюда и выглядел совершенно убитым. Он просто сидел и смотрел в стену. Он ничего не хотел делать. Единственное, что его интересовало, — это история его семьи. Видите ли, у нас было довольно пестрое прошлое.

— Карл рассказывал вам о нем?

Лиз кивнула:

— Мы все знали.

— Карла это очень интересовало?

— Да. Он только этим и занимался. Посещал места убийств. Ходил туда и днем, и ночью. Это было в восьмидесятые, тогда там бурлила жизнь. Наконец он пришел в себя, начал писать об этом месте, его историю. Он был просто одержим своей работой. Но по крайней мере перестал читать и перечитывать письмо.

Лиз встала и, шаркая, приблизилась к бюро. Открыла его и чем-то зашелестела. Время, казалось, остановилось. «Скорее!» — думал Найджел, бросая беспокойные взгляды на деревянные часы на каминной полке. Наконец пожилая женщина вернулась, держа в руках аккуратно сложенный лист пожелтевшей бумаги.

— Я показывала ему письмо. — Она отдала бумагу Хизер. — Это предсмертная записка сына Сегара — Исава. Карл читал его почти каждую ночь.

Дженкинс осторожно развернула лист. Бумага хрупкая, на линии сгиба истерлась почти до дыр. Найджел наклонился к Хизер, чтобы тоже прочитать. Почерк небрежный, но разборчивый. Там не было ни вступления, ни подписи, но Найджелу показалось, что письмо подлинное.

Я знал, что он убивал. Я не понимал, что именно заставило меня сделать подобный вывод. Взгляд глаз, ночные отлучки или ужасное предчувствие беды. Когда полиция находила каждую жертву, я догадывался, что в этом виноват мой отец. Я не мог предоставить никаких подтверждений, кроме его ночных прогулок и холодного блеска глаз. Он давно уже перестал общаться со мной. Было очевидно, что я разочаровал его. И все, что я мог сделать, — это не стоять у него на пути.

Однажды ночью я услышал, как он уходит. Я вылез в окно на улицу. Был густой туман, он обволакивал город, заглушал звуки. Я прислушивался и шел на звук его тихих шагов. Я тенью следовал за ним, пока он не напал на какого-то несчастного, возвращавшегося домой после ночной попойки. Я слышал слабый крик и видел, как он упал. Мой отец обернулся, я пригнулся, и он пошел назад.

Я не успел вернуться раньше его. На следующее утро он спросил меня, где я был. Я придумал историю, будто встретил друга, хотя знал, что меня все равно выпорют. Он остановился только тогда, когда моя мать взмолилась. Я лежал на животе на кровати и всхлипывал, пока мать обрабатывала мои раны на спине от ремня. Я тогда молился всем богам, чтобы явилась полиция и забрала его. Но она так и не явилась.

С того дня он впал в совершенное безумие. Заставлял нас молиться по четыре раза в день. Постоянно бил меня. Потом он пришел ночью. Приказал нам спуститься в подвал. С тех пор я каждую ночь вспоминаю запах сырости, холодный пол, а потом шум… моя мать хрипела, шипела, захлебывалась собственной кровью. Он схватил меня и воткнул мне в шею нож. Его глаза стали большими как блюдца и наполнились безумием. Больше я ничего не помню.

С тех пор я стал немым и навсегда должен был хранить эту тайну в своем сердце. До сегодняшнего дня, когда я решил прервать мою жалкую жизнь. В моих жилах течет его кровь. На мне все закончится. Это мое страстное предсмертное желание. Пусть души тех, кто останется после меня, уже не будут запятнаны.

Хизер свернула лист.

— Значит, в последнее время он приходил нечасто?

Лиз покачала головой:

— Один или два раза в год. Не знаю, что он задумал. Карл уже давно не писал книг — обычно он приносил мне один экземпляр, но за последний год у него ничего не было. Когда он писал, все выглядело нормальным. Мне кажется, он думал, что мир станет его слушать, но этого не произошло. А в последний раз когда я его видела, Карл заявил, что работает над другим проектом.

— Вы знаете, что он делает, куда ходит, есть ли у него друзья?

— Теперь уже нет. Он проводил много времени около того дома.

— Какого дома?

— На Пэмбер-стрит. Дома Сегара Келлога.

Когда Фостер очнулся, он уже не мог говорить. Рот был распахнут до предела, будто застыл во время зевка. Он попытался закрыть рот, но челюсть не могла сдвинуться с места. Краем глаза он заметил металлическую пластину на верхней губе. Фостер несколько раз судорожно вдохнул открытым ртом, жадно глотая воздух, в горле пересохло. В какой-то момент его охватила паника, он испугался, что горло сожмет спазм и он не сможет дышать.

Он стал дышать носом и постепенно восстановил дыхание. «Только не зубы», — подумал он. Языком он провел по верхнему ряду, но дотянулся лишь до крайних зубов. Они были словно покрыты резиной. Какое-то устройство не позволяло ему закрыть рот.

— К сожалению, мне надоели вопросы снизу, — послышался голос убийцы. — Пора заткнуться.

Фостер стал вырываться, пытаясь освободиться от пут, как загнанный раненый зверь, инстинкт самосохранения проснулся в нем, с каждым движением он проклинал боль, которую испытывал при малейшем движении.

Не так он хотел закончить свою жизнь. Не так. Например, во сне от сердечного приступа. Или от пули преступника, который подкараулит его за углом. Именно такой конец Фостер представлял, когда лежал ночью в кровати или размышлял, потягивая красное вино. Но не от пыток маньяка. Если бы у него было оружие и здоровые руки, он мгновенно вышиб бы ему мозги.

— Устройство, которое я вам вставил, называется довольно грубо — роторасширитель. Его используют садомазохисты для унижения беспомощного партнера и полного контроля. Я немного усовершенствовал его. Все-таки славная вещь Интернет.

Он склонился над ним, Фостер чувствовал его дыхание на лице.

— Ты этого не видишь, но там есть два винта.

Устройство дернулось. Винты находились по обе стороны ото рта.

— Если повернуть их по часовой стрелке, они соединят две металлические пластины над твоими верхними и нижними зубами.

Фостер ощутил, что напряжение ослабло и челюсти заболели.

— Но если я поверну их против часовой стрелки…

Фостер чувствовал, что Хогг снова стал крутить болты.

— Если я продолжу крутить в этом направлении, то в конце концов твоя челюсть сломается. Очень медленно.

Он крутил болты, поворот за поворотом. Фостер чувствовал, как растет напряжение в челюсти, пока она не вернулась в то самое положение, когда он очнулся. Кожа в уголках губ лопнула. Дыхание снова стало затрудненным. Фостер чувствовал, что теряет сознание, он не мог вдохнуть воздух. Его широко распахнутая челюсть давила на шею и мешала поступлению кислорода.

Он больше не сопротивлялся и начал впадать в забытье…

Барбитураты продавали на улице. Наркодилер, который иногда поставлял им информацию, заявил, что раздобудет их за хорошую цену. Три дня спустя они встретились на парковке, и он передал пузырек.

— Ты уверен, это именно то, что тебе нужно? — спросил дилер.

— Мой приятель говорит, что это серьезное дерьмо, — заверил его Фостер. Он не стал говорить, что покупал их для своего отца.

Отец решил сделать это той же ночью. Все дела привел в порядок, не осталось ничего незавершенного. Когда стемнело, они сидели в кухне за столом и пили «Шато монтроз» 1964 года. В тот год дождь уничтожил урожай винограда, но виноград собрали до того, как начались ливни, что было настоящей редкостью. Отец бережно хранил эту бутылку.

Он задумчиво пил вино. Прежде чем сделать первый глоток, долго и внимательно рассматривал его красивый красный оттенок, потом поднес бокал к носу и глубоко вдохнул запах. Удовлетворенность была написана на его лице. Затем он сделал глоток, так же поступил и Фостер. Вино походило на бархат, не кислое, выдержанное, с мягким привкусом танина. Самое мягкое вино, которое он пил. Отец наслаждался каждой каплей, словно это был нектар из великолепных фруктов.

Отец допил стакан и встал. Даже в последние минуты жизни он не разрешил себе выпить более одного стакана.

— Не делай этого, папа, — произнес Фостер, и его голос дрогнул.

— Мне нет смысла держаться за жизнь. Рак убьет меня в течение года. Он будет пожирать меня день заднем. Лучше я сам выберу момент, когда мне уйти, пока могу контролировать себя.

— А что изменилось, папа? Ты еще полон сил.

Отец поднял руку и жестом велел ему помолчать.

— Не доводи меня до крайней степени, — медленно проговорил он. — Эвтаназия означает «легкая смерть», и я хочу, чтобы так оно и было. Уважай мое решение. Есть битвы, которые можно выиграть, а есть те, какие выиграть нельзя. Теперь ты можешь уйти, если желаешь. Я пойму. Я и так впутал тебя в эту историю. — Он встал и посмотрел на Фостера. — Когда-нибудь ты поймешь.

Отец поднялся по лестнице. Фостер двинулся за ним, с трудом веря в происходящее.

В своей комнате отец положил на кровать несколько подушек и лег. Рядом на столике стоял пузырек. Фостер сел, слезы катились у него по щекам. Беспомощность. Он ничего не мог сделать. Страх. Этот человек всегда был с ним.

Они молчали. Потом обнялись. Отец сказал, что любит его и гордится им. Фостер промолчал.

Отец откинулся назад и улегся на подушки. Открыл пузырек, перевернул его и высыпал на ладонь семь белых пилюль. Он посмотрел на сына, улыбнулся, его глаза увлажнились. Отец положил пилюли в рот и запил большим глотком воды…

— Теперь будет больно, — раздался голос убийцы, выводя Фостера из забытья.

Он начал закручивать винты.

Машина Хизер на полной скорости ворвалась на Брэмли-роуд. Пока они мчались по узким, тускло освещенным лабиринтам Ноттинг-Дейл, Хизер связалась с оперативной группой и попросила помочь им. Она повернулась к Найджелу.

— Фостер постарается продержаться как можно дольше, — пробормотала она, сжимая зубы. Казалось, ее вера в него непоколебима.

Найджел очень хотел ей верить. Было всего полдвенадцатого. Они выскочили из автомобиля. Найджел держал в руках карту военно-геодезического управления Великобритании за 1893 год и маленький фонарь. Они шли, сверяя свое местонахождение по карте и пытаясь сообразить, где находилась Пэмбер-стрит. Перед ними был Уэстуэй, изрезавший район подобно цементной реке, он пульсировал огнями вечерних пробок. Они выбрали самую короткую дорогу, она привела их к подземной парковке. Хизер шла за Найджелом.

Вскоре Найджел догадался, что Пэмбер-стрит больше не существует. Это была одна из тех улиц, которую разрушили при строительстве шоссе наверху. Судя по карте, Пэмбер-стрит тянулась к северу от Уэстуэя. Он проследил пальцем направление улицы, поднял голову и посмотрел на один безликий многоквартирный дом из кирпича. Найджел направился к нему. Он услышал, как неподалеку резко затормозил грузовик. Найджел обернулся и увидел, как из него стали выпрыгивать вооруженные полицейские. Еще одна машина была в пути.

— Пойдемте! — позвала Хизер. — Нужно найти ту квартиру.

Найджел зашагал к дому, стоявшему на том же участке земли, где когда-то находилась Пэмбер-стрит. В некоторых окнах горел свет. Послышался топот, и вооруженный отряд нагнал их. Найджел и Хизер вошли в дом и остановились у лестницы.

— Куда дальше? — задыхаясь, спросила Хизер.

— Номер двенадцать, — произнес Найджел, поднимаясь по ступенькам.

Номер магазина Сегара Келлога. Интуиция подсказывала Найджелу, что потомок Келлога выберет квартиру именно с этим номером. Они поднялись на второй этаж и двинулись по коридору между квартир. Вооруженные полицейские держались рядом с ними. Найджел остановился около квартиры номер двенадцать. Посмотрел направо, где были видны огни и машины, двигавшиеся в разных направлениях. Потом встретился взглядом с Хизер. Ее темные глаза расширились от страха и ожидания. Он почувствовал, как сердце в его груди заколотилось сильнее, словно хотело вырваться наружу.

Группа из четырех человек заняла позицию, надев приборы ночного видения. В квартире было тихо и темно. Посчитав до трех, офицер вышиб дверь, она с грохотом упала. Остальные бросились через образовавшийся проем. Хизер последовала за ними, и Найджел, ведомый любопытством, отправился за ней.

Мужчины рассредоточились по квартире, выкрикивая предупреждения. Глаза Найджела еще не привыкли к темноте, он решил ориентироваться по выстрелам. Но ничего не произошло. Маленькая гостиная была пуста. Единственная спальня тоже. Они ворвались в кухню — ничего. Воздух тяжелый и сладковатый. Он услышал голос Хизер:

— Вы уверены, что это квартира номер двенадцать?

— Да, — хрипло прошептал он.

Найджел был уверен. Он чувствовал, как в буквальном смысле слова съеживается. Еще одна группа полицейских показалась в дверях. Один из них зажег свет в комнате, и это заставило Найджела прищуриться.

Посреди маленькой полупустой гостиной стоял белый холодильник — единственный предмет мебели, не считая деревянного стула. Найджел и Хизер переглянулись. Один полицейский распахнул дверь холодильника. Там не было ничего, кроме пакета молока. Он открыл первый отсек морозильника. Ничего. Затем второй. И тут же отпрянул. Хизер подошла поближе, Найджел заглядывал ей через плечо. Он увидел иней бледно-красного цвета. На нем лежали пара рук и нечто, напоминавшее парик, из-под которого торчала синевато-черная кожа, выдающая его истинное происхождение. Руки Дарбишира. Скальп Макдугалл. Они выбрали правильный адрес.

— Слишком поздно, — цепенея, пробормотала Хизер.

Звон в ушах не прекращался ни на мгновение. В нем тонуло все: голос преступника, частое биение сердца, даже собственное слабое прерывистое дыхание. Фостеру было очень тяжело говорить. Боль в теле от многочисленных ран исчезла. Он не чувствовал его. Единственным ощущением был звон. И вдруг он прекратился. Фостеру стало легко, будто он собрался лететь. Ощущение умиротворения и удовлетворенности разливалось по телу.

Потом он снова почувствовал под собой кровать, словно душа вернулась в тело, и сразу вернулась боль, особенно в сломанной ноге и раздробленной ключице. Фостер открыл глаза и застонал, боль в сломанной челюсти пронзила его, и он не смог выдавить из себя ничего, кроме возмущенного стона.

В этот момент ему захотелось покоя и мира, он желал покинуть свое слабое, изломанное, разбитое тело, избавиться от навязчивого запаха картона.

— На месте Грэма Эллиса ты бы пустил себе пулю в лоб, — услышал он голос Хогга. Он был рядом. Что он сейчас делал? Кажется, стоял слева от него. — Теперь недолго осталось, — добавил Хогг. — Скоро все закончится.

Фостер больше не мог сражаться. Он закрыл глаза, надеясь найти успокоение в беспамятстве. Возникла колющая боль в костяшке большого пальца правой руки. Тонкий нож разрезал кожу. Он знал, что это значило.

Единица.

Найджел вырвался из квартиры. Ему нужно было на воздух, картина отрезанных частей тела мелькала у него перед глазами. Полицейские прошли мимо него и стали спускаться по лестнице, смешиваясь с удивленными жильцами, которые неохотно покидали свои квартиры в полночный час, многие были в пижамах. Найджел не знал, что ему делать. Фостер наверняка уже мертв, преступник победил.

Он повернулся и посмотрел на кирпичное здание, не обращая внимания на царивший вокруг хаос. Два столетия назад, примерно под таким же тяжелым ночным небом, в то же время Исав Хогг преследовал своего отца и смотрел, как он убивает невинного человека. Несколько дней спустя в пятидесяти ярдах от места, где стоял теперь Найджел, отец Исава отвел семью в подвал своего магазина и расправился с ними.

«Подвал», — подумал он. Взгляд Найджела привлекла надпись на одной из стен дома, огромные черные буквы на белом фоне гласили: «Площади в аренду». Дорога, огибавшая микрорайон, заканчивалась у черной двери гаража. Там были частные складские помещения. Включив фонарь, он достал из кармана пальто свернутую и измятую карту. Потом опять посмотрел на жилой дом. Шоссе на карте 1893 года проходило под другим углом относительно остальных улиц, ответвлявшихся от него. Проследив пальцем Пэмбер-стрит, Найджел сообразил, что она совпадает с дорогой, ведущей к подземному складу. Он побежал туда. У входа его встретил охранник.

— Там есть кто-нибудь? — спросил он, указывая на дверь.

— Нет, — ответил охранник. — Я один дежурю. А что тут происходит? — Он кивнул на толпу возле дома.

— Это дело полиции.

Охранник удивленно приподнял брови:

— Вы — полицейский?

Найджел решил солгать.

— Да, мне нужно войти, — проговорил он и добавил: — Это очень важно.

Охранник призадумался.

— После того как вы меня пропустите, вы должны найти сержанта Хизер Дженкинс и сообщить ей, чтобы она встретилась со мной там, — продолжил Найджел.

Блеск в глазах Найджела и его отчаяние, казалось, подействовали на охранника. Он повернулся и отпер дверь, пропуская Найджела внутрь.

— Где отсек номер 12?

— На первом этаже внизу. Спуститесь на лифте. — Охранник ненадолго отлучился в офис, а затем вернулся с кусачками. — Ключи есть только у наших клиентов. Вам придется воспользоваться вот этим.

Охранник ушел. Найджел направился в хранилище. Пройдя мимо ярко освещенной парковки и миновав большие двойные двери, он двинулся к лифту.

— Найджел! — прошептал кто-то позади него. Это была Хизер, она задыхалась от волнения. — Куда вы собрались?

Он рассказал ей о том, что семью убили в подвале, и он еще раз изучил карту.

— Я говорила с охранником, — удивленно произнесла она. — Он уверен, что во всем комплексе никого нет.

Найджел пожал плечами:

— Там может находиться нечто, что поможет нам.

Хизер посмотрела на кусачки, и ее губы тронула улыбка.

— Где вы их взяли?

— Да вот решил поиграть в полицейского-взломщика. В буквальном смысле.

Хизер сняла с пояса рацию, сообщила по ней о своем местонахождении и попросила выслать подкрепление.

— Пошли! — сказала она.

Они побежали к лифту, спустились на нижний этаж и оказались в ярко освещенном коридоре не менее ста ярдов в длину. По обе стороны от него были белые металлические стены, в них виднелись желтые двери. Было тихо, лишь из вентиляционной шахты доносился гул. Найджел двинулся по коридору, теперь двери располагались уже не так близко друг от друга — здесь разместились складские помещения большего размера. Он обернулся и показал на последнюю дверь слева. На ней не было номера. Они остановились и переглянулись. И снова тишина, только гул вентилятора.

— Она не заперта, — прошептала Хизер.

На всех остальных висели замки.

Найджел посмотрел на дверь. Теперь в кусачках не было необходимости, но его рука крепче сжимала их рукоятку. Хизер схватилась за ручку двери. Медленно, бесшумно она толкнула ее и открыла.

— Черт возьми! — воскликнула Хизер.

Издалека послышался шум, что-то упало. Затем Найджелу показалось, будто он уловил чей-то стон.

— Он там, — промолвила Хизер. Она обернулась, взглянула в коридор позади себя — никаких признаков подкрепления.

Найджел посмотрел на ряды ящиков, преграждавших ему путь. Не теряя времени, он отошел на несколько шагов, а потом бросился на дверь и навалился на нее всем телом. Дверь ударилась о груду ящиков, и конструкция сдвинулась. Боль обожгла плечо. Он повалился на эту временную преграду, верхние ящики попадали вниз.

— Стойте! Полиция! — крикнула сзади Хизер.

Найджел лежал на боку. Подняв голову, он увидел темноволосого мужчину с ножом, который двигался через заваленную ящиками комнату им навстречу. Позади него на платформе навзничь лежал почти полностью обнаженный человек. Найджел оттолкнул ящики и поднялся, загораживая собой дверь и Хизер. Он размахнулся кусачками как бейсбольной битой и ударил нападавшего. Удар пришелся мужчине в грудь, он отшатнулся и выронил нож. Его глаза загорелись от гнева. Он вскочил и кинулся на Найджела. У Найджела теперь уже не было возможности замахнуться, поэтому он лишь отразил удар нападавшего. Его лицо было искажено, на лбу выступил пот. Найджел делал все возможное, чтобы оттолкнуть преступника, но при падении на ящики повредил плечо, и теперь его хватка начала слабеть.

Мужчина вырвал кусачки у Найджела и занес их над его головой. Тот поднял руки, чтобы защититься от удара. Раздался оглушающий треск, эхом разнесшийся по подвалу. Найджел опустил руки и увидел, что мужчина сполз на пол, прислонившись к ящикам. Он был в черных джинсах и белой рубашке. Во лбу появилась дырка, из которой вытекала кровь. Глаза широко раскрылись, не оставалось сомнений, что он мертв.

Ноги Найджела ослабели, он опустился на пол, глядя перед собой, в ушах звенело после выстрела, он чувствовал запах пороха. Наступила тишина, которая, казалось, длилась вечность, а потом в помещение ворвались полицейские с оружием наготове. Найджел машинально поднял руки, показывая, что безоружен. Он видел, как они стали лихорадочно осматривать комнату и расслабились, убедившись, что преступник мертв. Один из них жестом велел Найджелу следовать за ними.

Найджел осторожно двинулся к ним, но в этот момент Хизер, игнорируя все предупреждения, пробежала мимо него и завернула за угол. Он обернулся и увидел бледную, безжизненную фигуру Фостера, лежавшего на самодельном помосте. Найджел приблизился к Хизер. Нога Фостера была выгнута под неестественным углом, очевидно, сломана. Тело в синяках и ранах. Он лежал совершенно неподвижно.

— Грант! — закричала Хизер, склонившись над ним. — О Боже! Грант!

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Покрывало из моросящего дождя окутывало кладбище Кенсал-Грин. «Подходящая погода для похорон», — вздохнул Найджел, глядя на заросшее зеленью кладбище. Удивлялся, куда все подевались. Его компаньонами были священник, который с нетерпением смотрел то на часы, то на Найджела, надеясь выяснить, когда прибудут остальные, а также двое рабочих. Они должны были нести гроб, а пока стояли и курили.

Перед могилой на помосте лежал большой гроб. «Вполне соответствует размерам тела», — решил Найджел. Рядом возвышался земляной холм, покрытый темной тканью, могилу выкопали прошлой ночью. Найджел подумал, что нужно позвонить Хизер на мобильный — она вместе с остальными давно должна была приехать.

— Простите, но я обязан закончить к одиннадцати часам, — виновато пробормотал священник.

— Все в порядке, — ответил Найджел, глядя на главную дорогу, тянувшуюся посреди кладбища. — Там кто-то идет.

Это были Хизер и Энди Дринкуотер, во всем черном. Они скрылись за деревьями, а когда опять появились, Найджел помахал им рукой, но замер, увидев, кто с ними.

Грант Фостер.

Он сидел в инвалидном кресле, которое толкал перед собой Дринкуотер. Найджел считал, что он все еще в больнице. В последнюю неделю он спрашивал у Хизер о его состоянии, и она сообщила, что Фостер идет на поправку. Но наблюдавшие его врачи заявили, что ему надо время для полного восстановления. За последние три недели Фостер потерял в весе. Неудивительно, ведь его кормили через трубочку. Когда они приблизились, Найджел услышал, как Фостер бормочет что-то, словно чревовещатель, через сломанную челюсть. Он бранил Дринкуотера, что тот плохой водитель.

— Энди, даже не мечтай, я не пущу тебя за руль своей машины.

Найджел впервые встретил Фостера после похищения. Удивился, увидев его в удовлетворительном состоянии. Все переломы оказались «чистыми», за исключением голени. Раздробленные кости соединили болтами и металлическими пластинами. Операция прошла успешно, хотя Фостеру сказали, что он еще долго не сможет бегать стометровку, а в левой ноге всегда будет ощущать тяжесть и боль. Перелом челюсти оказался самым серьезным, но остальные кости заживали. В основном всех волновало его психическое состояние — как он оправится после пыток?

— Найджел Барнс, — произнес сквозь сжатые зубы Фостер, когда приблизился к могиле.

Найджел протянул ему руку для приветствия. Фостер взял ее и крепко стиснул, демонстрируя, что у него есть силы.

— Не ожидал вас здесь увидеть, — улыбнулся Найджел.

— Да, но я должен был приехать, учитывая, какую роль сыграл мой родственник в кончине этого несчастного. — Он глубоко вздохнул. — Спасибо за все, что вы сделали. Если бы не вы, меня могло не быть с вами, — добавил он, глядя на Гроб. — Но я не уверен, что это лучше, чем выяснить, что твои предки были немцами. — Фостер усмехнулся. — Пообещайте мне кое-что. Не прыгайте на груду ящиков, если не знаете, что находится по другую сторону от них.

Найджел робко посмотрел на Хизер, которая театрально кивнула. После того как врачи отвезли Фостера в больницу, а на место преступления прибыли криминалисты, Хизер подошла к нему. Найджел сидел, прислонившись к стене, в коридоре складского помещения, словно после контузии. Найджел думал, что она хотела проверить, всели с ним в порядке, возможно, предложить ему одеяло.

— Ты — глупый кретин! — воскликнула Хизер. — Никогда, никогда больше не пытайся изображать героя. У него мог быть пистолет, и тогда он пристрелил бы нас обоих. — Она присела на корточки так, что ее лицо оказалось на одном уровне с его лицом, и положила руку Найджелу на плечо. — Это все, что я хотела сказать. А вообще мы хорошо поработали. Карл Хогг уже вырезал послание на кисти правой руки Фостера. Он держал нож, готовясь зарезать его. Если бы мы ждали подкрепления, то могли бы опоздать. — Она сделала паузу. — С тобой все хорошо? — Хизер дотронулась до его щеки. Она была теплой.

— Дженкинс! — крикнул кто-то. На место прибыл суперинтендант Харрис. Хизер улыбнулась Найджелу и встала.

— Да, сэр? А вот и Фаэрбены, — произнесла она, указывая на людей в черном. Они стояли, держась за руки, на противоположном конце кладбища. Министерство внутренних дел официально оправдало Ика Фаэрбена и принесло его родственникам извинения, а Королевский колледж хирургов согласился выдать его тело для погребения.

— Когда состоялись похороны Карла Хогга? — спросил Найджел.

— Неделю назад. Его кремировали. На похоронах присутствовала лишь Лиз.

— Туда ему и дорога! — бросил Фостер.

Фостер был без сознания, когда его нашли. Еще двадцать минут, и он мог бы скончаться от ран. Найджел выяснил у Хизер, насколько хорошо Фостер помнил о пытках. Никто не знал. Он отказывался рассказывать.

Криминалисты осмотрели содержимое ящиков и контейнеров на складе. Нож, каким Карл Хогг замахнулся на Найджела, оказался тем самым, которым были убиты четыре жертвы. Он собирался нанести им удар в сердце Фостера. В холодильнике его квартиры криминалисты обнаружили ящичек. Там лежало столько экстази, что его хватило бы месяц обеспечивать всех посетителей ночных клубов Лондона. Они просмотрели записи, сделанные камерой скрытого наблюдения в складском помещении. Хогг наведывался туда по ночам на своем фургоне, разгружал и загружал ящики. Иногда ему даже помогали переносить особенно тяжелые вещи, давали погрузчик с водителем, не зная, какой дьявольский груз он перевозит. Персонал настолько привык к его частым визитам, что перестал замечать, когда он уезжал или приезжал.

В углу складского помещения за стеной коробок нашли Дейва Дакуорта, накачанного наркотиками до такой степени, что глаза лезли из орбит. Он провел несколько дней в больнице, а затем его арестовали по обвинению в соучастии в преступлениях и пособничестве убийце.

— Его признают виновным, — произнесла Хизер. — Дадут, наверное, лет пять. Если будет хорошо себя вести, то года через три могут отпустить.

Найджел поморщился при мысли, как толстый Дейв перенесет тюремный режим и общение с сокамерниками. Вероятно, он исправится.

Джон Фаэрбен и его жена приблизились к могиле и заговорили со священником. Через несколько секунд священник вышел вперед и начал заупокойную молитву:

— Я есть воскресение и жизнь, сказал Господь…

Когда гроб опустили и короткая служба закончилась, они попрощались с Фаэрбенами. Жизнь Ика Фаэрбена была суровой и короткой, но его затянувшаяся смерть стала настоящим надругательством. И все же он наконец упокоился с миром. Прошлое было закрыто.

Дринкуотер толкал инвалидное кресло с Фостером к воротам кладбища. Найджел шел за Хизер, внутри у него все сжималось.

— Ты на дежурстве?

— Почему тебя это интересует, Найджел?

— В последнее время мне снятся сны. Плохие сны. Хотелось бы поговорить об этом.

— Я дам тебе номер телефона.

Это было совсем не то, на что он рассчитывал.

— Что-нибудь еще?

Найджел глубоко вздохнул:

— Может, посидим где-нибудь и выпьем? Теперь ведь все закончено?

Хизер посмотрела на часы:

— Ладно, давай прямо сейчас. Я только скажу Энди. Думаю, он и один сможет отвезти начальника.

Хизер догнала коллег. Фаэрбены и священник покидали кладбище. Найджел повернулся и в последний раз посмотрел на могилу Ика Фаэрбена. Дождь перестал моросить, и солнце выглянуло из-за длинной гряды весенних облаков.

Вдали он услышал карканье ворон.

Примечания

1

Персонаж телешоу «Маппеты». — Здесь и далее примеч. пер.

2

Благотворительная организация.

3

Слабоумный (англ.).

4

От англ. damson — тернослив.

5

От англ. plum — слива.

6

От англ. — John killed hog — Джон, убивший борова.

Content

Дэн Уоделл
Кровные связи

ОТ АВТОРА

ПОКИНУТЫЙ

ГЛАВА ПЕРВАЯ

ГЛАВА ВТОРАЯ

ГЛАВА ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ПЯТАЯ

ГЛАВА ШЕСТАЯ

ГЛАВА СЕДЬМАЯ

ГЛАВА ВОСЬМАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТАЯ

ГЛАВА ДЕСЯТАЯ

ГЛАВА ОДИННАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВЕНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ТРИНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ЧЕТЫРНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ПЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ШЕСТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА СЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ВОСЕМНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДЕВЯТНАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЕРВАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ТРЕТЬЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ЧЕТВЕРТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ПЯТАЯ

ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ШЕСТАЯ

Примечания