Борис Акунин

Младенец и черт

Июль 1914 года

Эрцгерцог убит

Мировая война начнется со дня на день

Но пока это понимают лишь профессионалы…

Штабс-ротмистр князь Козловский постучал в дверь кабинета слишком громко, а каблуками по паркету отчеканил так, что у генерала на столе задребезжала золоченая ложечка в фарфоровой чашке.

Его превосходительство был переведен в Огенквар[1] недавно, ранее служил в Департаменте полиции и пока еще не успел сменить чиновничий мундир на военный. Генерал был не в духе и пил черный кофе третий раз за день, что неполезно для сердца и желудка. А что делать? Из-за выстрела в Сараеве третьи сутки почти вовсе без сна. Спасибо за такое повышение.

В Департаменте полиции, с бомбистами и пропагандистами, было и то покойней.

– Князь, зачем вам шпоры? – спросил его превосходительство, морщась (у него еще и мигрень вступила). – Не в кавалерии служите.

А Козловскому хоть бы что. Видел, что начальство не в расположении, но и усом не повел. Он еще с кадетских времен взял себе принцип: не цукать младших, не вилять хвостом перед старшими.

Перешел сразу к делу.

– Зацепились, ваше превосходительство! Я был прав! Гвардии поручик Рябцев – вражеский агент. Засланный или подкупленный, пока не установлено, ну да это неважно. Важно, что нынче вечером у него назначена конспиративная встреча, предположительно с резидентом!

Начальник брюзгливую мину с лица убрал, глаза так и вспыхнули. Уже совсем другим тоном предложил:

– Садитесь, князь, вам же неловко. Да вы не стесняйтесь, князь, закуривайте. Говорите, встреча с резидентом?

Генерал чаще нужного именовал своего сотрудника сиятельным титулом. Приятно, когда у тебя в подчинении настоящий Рюрикович и можно ему запросто сказать: «Да вы не стесняйтесь, князь» или «Это безобразие, князь».

Штабс-ротмистр, выставив плохо гнущуюся правую ногу, сел к столу, потянул из бювара бумажную папочку.

Его худое, с бравыми копьеобразными усами было бесстрастно, но пальцы подрагивали от возбуждения. Все эти безумные дни в контрразведку чуть не ежечасно названивали от генерал-квартирмейстера, от начальника Генштаба, от военного министра, и всё с одним и тем же: немедленно выявить и обезвредить шпионскую сеть предполагаемого противника. Об исполнении доложить к двадцати ноль ноль, к шести ноль ноль, к полудню.

А как ее выявишь?

Котрразведочное отделение в штатном расписании Генерального штаба имеется, да контрразведки как таковой, считай, нет. Одна бумажная видимость. Столько лет ждали большой войны с немцами и австрийцами, готовились-готовились, а всё одно профукали. Как это у нас обыкновенно и бывает.

Всякий толковый офицер, если превратности карьеры забросили его в контрразведку, норовил при первом же отличии выпросить себе награду – перевод в полк. Оставались одни бестолковые или калеки вроде Козловского. Только и он заделался ловцом шпионов недавно, без году неделя. Рвения у князя пока было много больше, чем опыта.

А враг к войне готовился по-научному, с немецкой основательностью. Только теперь это стало мало-помалу проясняться.

В кабинете у штабс-ротмистра собралась кипа газет, в том числе пожелтевших, десятилетней давности. В каждом номере красным карандашом подчеркнуты соблазнительные объявления: «До 15 тысяч годового дохода могут заработать г.г. офицеры, чиновники и лица, вращающиеся в высших кругах общества, в качестве представителей заграничной фирмы. Офферты с краткой биографией присылать по адресу: Л.Шлезингер, Берлин, 18». «800 барышень и вдов с приданым до 200 тысяч желают выйти замуж. Жених может быть и без средств. Писать: Л.Шлезингер, Берлин, 18». И прочее подобное. А про адрес теперь доподлинно установлено, что это явочная квартира германской разведки! Сколько «г.г. офицеров, чиновников и лиц из высших кругов общества» за эти годы на удочку клюнуло? Поди-ка выясни к двадцати ноль ноль.

В отдельной папке у князя Козловского подобрался список немецких и австрийских подданных, занимающих важные посты в военной промышленности. Взять одну Путиловскую судоверфь, где снаряжают броненосцы. Директора – герр Бауэр, герр Поль и герр Орловски; начальник отдела военного судостроения Шиллинг; начальник большой верфи Роймер; начальник малой верфи Фент. И повсюду так!

Это еще явные. А сколько скрытых? В одном Петербурге проживает восемьдесят тысяч лиц лютеранского вероисповедания. Большинство из них, конечно, честные люди и патриоты России. Но что такое «большинство», если речь идет о шпионаже?

Теперь, когда муравейник зашевелился, когда дали людей, средства, особые полномочия, каждый день обнаруживались всё новые и новые факты германской предусмотрительности. Вся русская земля оказалась сплошь усеяна тевтонскими драконьими зубами. Просто голова шла кругом.

Утешает только одно, не уставал повторять его превосходительство. У коллег из разведочного отделения ситуация вовсе швах, им на орехи больше нашего достается.

Что можно было сделать за четыре дня, сделано. Прямо 28 июня, через два часа после получения роковой вести из Сараева, отдан приказ о круглосуточной слежке за австрийским и германским военными агентами и кругом их общения. Молниеносно организована (это уж личная заслуга штабс-ротмистра) негласная проверка всех офицеров, кто имеет доступ к секретным сведениям и документам: образ жизни, знакомства, сомнительные привычки, поездки на воды в Баден-Баден да Мариенбад.

За подозрительными установлено наблюдение, и результаты не замедлили себя ждать. Дело тут, конечно, не только в бдительности филеров. Просто вражеские агенты, в преддверии скорой войны, развили кипучую деятельность, повылезали из нор, будто кроты перед грозой.

– Это какой такой поручик Рябцев? – спросил генерал, жадно глядя в папку.

Поручик был вот какой. Служит младшим делопроизводителем в секретной части Гвардейского корпуса. Собственного состояния не имеет, а живет широко. В апреле проиграл в карты семь тысяч – и ничего, расплатился. Тогда-то и на заметку попал. Так, на всякий случай.

Вчера подслушан странноватый телефонный разговор Рябцева с неизвестным лицом, которое говорило по-русски нечисто и делало таинственные намеки. После этого слежка утроена.

Нынче утром в почтовом ящике Рябцева обнаружена шифрованная записка. По виду обычная квитанция. А нагрели на свечке – проступили слова: «Сегодня в одиннадцать. Платформа Левашево. Взять всё».

– Левашево это по Финляндской дороге? – уточнил его превосходительство. – Как же, как же, доводилось бывать там на даче у NN, – назвал он по имени-отчеству господина министра внутренних дел. – И не раз.

– Там много у кого дачи, – пожал плечом Козловский, не проявив интереса к высоким знакомствам начальника. – Так что, ваше превосходительство? «Медвежью охоту» прикажете? А может «Волчью»?

В тот же вечер на платформе Левашево…

Его превосходительство санкционировал «Волчью охоту» – арестную операцию самого крупного масштаба, употребляемую для захвата особо важных персон.

Порядок такой: три кольца обложения, в первом и втором только филеры старших разрядов, лучшие из лучших. Выскользнуть невозможно.

«Медвежья» попроще, требует бригады из 10–15 человек. При «волчьей» используется не меньше тридцати. Не жалко, лишь бы Рябцев вывел на резидента. А то, что изменника на дачную станцию вызвал не какой-нибудь посредник, у Козловского сомнений не вызывало. Каков тон записки! «Взять всё». Когда распоряжение отдается даже не повелительным наклонением, а инфинитивом, это уж понимай: наивысшая инстанция командует.

К восьми часам два внешних кольца были расставлены. Внутреннее (сам штабс-ротмистр, и еще семеро надежных молодцов) расположилось на позициях непосредственно вокруг перрона.

Одно из главных качеств, потребных контрразведчику, – терпеливость. С этим у Козловского было неважно. К девяти часам он весь извелся, нефритовый папиросный мундштук прогрыз чуть не насквозь. Курить при этом не курил. Довольно странно было бы, если б из густых кустов, росших сразу за оградой платформы, запахло бы дорогим египетским табаком.

Вечер между тем был волшебный. Хоть и темноватый из-за низкой облачности, но свежий, наполненный ароматами сирени, а незадолго до назначенного рандеву на какой-то из окрестных дач красивый баритон стал петь знаменитые арии из опер. Первую Козловский хоть и слышал раньше, но не распознал (с музыкальным образованием у князя было не очень), зато вторая была известна любому гимназисту.

«На призыв мой тайный и страстный о, друг мой прекрасный, выйди на балкон», – самозабвенно выводил неведомый певец.

Пора было и другу прекрасному Рябцеву появиться. Его от самого дома вели четверо агентов. Один протелефонировал с Финляндского вокзала еще полтора часа назад, сказал, что садятся на пригородный. Куда подевались? Тут ехать всего сорок минут.

От нервов штабс-ротмистр всё покачивался с каблука на носок и докачался, подвернул покалеченную ногу. Выматерился, но про себя – шуметь было нельзя. Мимо, в пяти шагах, по дорожке ходили люди. Правда, после десяти часов их стало меньше, разбрелись по своим дачам, чай пить, в лото играть, слушать граммофон. Пускай их поблаженствуют, недолго осталось. Скоро вся мирная жизнь полетит под насыпь, как сорвавшийся с рельсов пассажирский поезд…

Проклятый двойной перелом, память о неудачных скачках, сросся паршиво, с защемлением нерва, и доставлял Козловскому немало скверных минут. Что минут – вместе с коленом хрустнула и переломилась вся его складная, замечательно устроенная жизнь. Полк, золотые товарищи, эх, летние лагеря в Красном Селе, честная кавалерийская карьера…

После того, как медицинская комиссия приговорила лейб-кирасира к полному комиссованию, осталось только прибегнуть к средству, которое Козловский всегда презирал: попросить протекции у родственников. Дядя-сенатор употребил влияние, с кем-то там поговорил, утряс. Выбор предложили удручающий: либо военно-учетный архив – бумажки сортировать, либо контрразведочное отделение Огенквара.

Новая служба оказалась еще хуже, чем про нее рассказывали. Но штабс-ротмистр стиснул зубы и с тем же старанием, с которым в свое время учился вольтижировке и джигитовке, принялся осваивать науку тайной войны. Слава Богу, не дурак и не лентяй, за минувшие полгода постиг многое. А поначалу, смешно вспомнить, багровел, когда приходилось подавать руку осведомителям. Процедура, конечно, неприятная, однако необходимая. Куда ж в контрразведке без этих юрких, жадных до денег господ? А будешь выказывать им презрение – для дела вред. Публика это обидчивая и чрезвычайно мнительная.

Рябцев приехал без двадцати. Оказалось, химичил по дороге, с поезда на поезд перескакивал. Будто от Лучникова и его ребят можно оторваться.

Старший филер Лучников пристроился здесь же, в кустах. Он имел чин фельдфебеля и по субординации состоял у князя в подчинении, но на самом деле, если Козловский чему-то за эти месяцы и научился, то лишь благодаря этому флегматичному скуластому дядьке с обманчиво неторопливыми повадками.

Штабс-ротмистру стало поспокойней. Во-первых, Рябцев нашелся. Во-вторых, Пантелей Иваныч рядом.

– Хорошо бы, чтоб правда резидент, – шепнул Козловский. – Германской разведки. Австрийской – тоже неплохо.

– Кого Бог пошлет, того и возьмем, – философски ответил Лучников. – Объект на выборгском приедет. Больше не на чем – последний поезд.

Предатель Рябцев торчал на одном месте. Закурит папиросу – бросит. Закурит – бросит. Тоже и ему было нервно.

Штабс-ротмистр вновь принялся просчитывать возможные осложнения.

Что если с последнего питерского поезда сойдет слишком много народу, создастся толкучка, а контакт Рябцева с предполагаемым резидентом будет очень коротким? Передаст что-то на ходу, и дело с концом.

На этот случай есть Симанчук. Он скрючился над урной, в пяти шагах от Рябцева. Изображает нищего, выуживает из мусора окурки. Не проглядит.

А если, предположим, у них придумано по-другому? Не резидент выйдет, а, наоборот, поручик в вагон войдет.

Тут предусмотрены три «контролера». Вон они, в железнодорожной форме, сидят поодаль на скамейке, курят. Бригада старшего филера Павликова.

Один для правдоподобности крикнул на «нищего»: исчезни, голодрань. Другой урезонил: чего пристал к человеку, жалко, что ли.

Артисты, подумал князь с почтением. Того же Симанчука хоть в труппу к господину Станиславскому, на какую-нибудь роль из пьесы «На дне».

Загудел приближающийся поезд. Козловский усилием воли изгнал из организма всякое трепетание. Изготовился.

Из вагонов стала выходить публика, в основном отцы семейств, припозднившиеся в своих конторах или засидевшиеся в ресторанах. Немного. И ни один близко от Рябцева не прошел.

Ситуация была непросчитанная. Павликов, командир «контролеров» оглянулся на кусты, но делать нечего – вошли в вагон, уехали. Иначе было бы подозрительно. Уковылял и Симанчук.

Это бы ладно, в кустах и с той стороны, под перроном, людей оставалось достаточно. Но где же резидент?

И Рябцев тоже выглядел обескураженным. Завертелся на месте, зазвенел ножнами сабли. Выражение лица было не разглядеть. Ночной темноты по июльскому времени здешним широтам не полагалось, но небо закрылось тяжелыми, низкими тучами, и вечер получился сумеречный, почти осенний.

Стало совсем тихо.

«Мирно спит за крепкой стеною, объят тишиною, весь наш городок», – душевно выводил где-то в ночи неведомый певец – второй раз, на бис.

– Ишь заливается, чисто кот-мурлыка на крыше. Сейчас все кошки к ему так и сбегутся, – как ни в чем не бывало прокомментировал Лучников. И тем же тоном прибавил. – А вот и он, лапушка. Дождалися.

С путей на перрон ловко вскарабкался человек в темном костюме и шляпе-котелке.

Рябцев к нему так и кинулся. Начался разговор, но голоса приглушенные – не разобрать.

– Жди команды, – шепнул Козловский и осторожно подобрался ближе.

Из-за края платформы высунулся медленно-медленно. Напротив стояла скамейка, закрывала обзор, так что видно было только ноги: начищенные сапоги Рябцева и резидентовы штиблеты с гамашами.

– …Шутите? – хихикнул поручик. – Там триста листов большого формата. Месяц копировал, а потом еще неделю частями из секретной зоны выносил. Нет, всю папку сразу не вытащу, на пропускном могут остановить. Погубить хотите?

Голос с сильным акцентом сказал:

– Захочу погубить – погублю. От вас самого зависит. Папка мне нужна целиком. И немедленно.

Козловский только головой покачал. Ну, немцы. Могли бы найти резидента, кто по-русски чисто говорит. Ни во что нас не ставят. Ладно, дайте срок.

Рябцев обиженно засопел.

– Коли нужна, выносите сами. А меня увольте.

– Как же я попаду в штаб?

– Не в штаб, не в штаб. – Поручик снова захихикал. – Я всё продумал. Сами войдете, сами найдете, сами возьмете. Ха, стихами заговорил. Вот схемка. – Зашелестела бумага, мигнул луч фонарика. – Тайник обозначен крестиком. Смешно, правда?

– Не пойму. Где это?

Штабс-ротмистру тоже хотелось знать. Он приподнялся на цыпочки, чтоб заглянуть поверх чертовой скамейки, да вот незадача – слишком навалился грудью, скрежетнул пуговицей по пруту решетки.

Звук был не то чтобы громкий. Рябцев на него даже не повернулся. Зато незнакомец в котелке, ни мгновения не мешкая, без единого слова сиганул с платформы на рельсы и исчез.

Выругавшись, Козловский дунул в свисток.

И началось!

Затрещали кусты, загрохотали ступеньки, ночь наполнилась топотом, кряхтением, возгласами.

На перрон с двух сторон, перепрыгнув через ограду, выскочили филеры, схватили окоченевшего Рябцева под руки.

А и шустрый резидент убежал недалеко. Из-под платформы ему под ноги метнулась проворная фигура, еще одна припечатала сверху.

Рраз – и поставили голубчика на ноги, подтащили к краю.

Подоспевший Лучников ахнул, увидев, что у арестованного отчаянно работают челюсти, густая черная борода так и колышется. Пантелей Иванович присел на корточки и попробовал пальцами разжать шпиону зубы, но тот судорожно сглотнул. Слопал листок, сволочь.

Козловский, как и подобает начальнику, вышел на перрон не торопясь, так что и хромоты было почти незаметно. Внушительно оправил длинные усы. Что перед тем перекрестился и произнес благодарственную Господу молитву, никто из подчиненных не видел.

Всё было отлично.

Арестованного, взятого на платформе, крепко держали под белы руки.

Внизу, над кромкой перрона, торчали три физиономии: одна перекошенная, бородатая, и две усатые, довольные. Молодцы ребята, четко сработали.

Резиденту было объявлено официальным тоном:

– Я – штабс-ротмистр князь Козловский. Если имеете дипломатический статус, объявите о том немедля. Если вы офицер, назовите имя и чин. Иначе мы поступим с вами, как поступают со шпионом в военное время. Сами знаете, ждать осталось недолго.

Немец заорал:

– Какой такой князь козлов! Что такой «шпион»?! Я честни дачник!

– Ну как угодно. Вам же хуже. Сюда его.

Пока «честного дачника» втаскивали наверх, Лучников виновато доложил:

– Виноват, ваше благородие, не доглядели. Сожрал он бумажку.

Но князя это не опечалило. Ничего. Если надо, Рябцев другую нарисует. А еще лучше – сам отведет к тайнику и объяснит, что за папка такая.

– Гутен аппетит, герр шпион, – весело обратился штабс-ротмистр к немцу. – Бороденку позвольте.

И потянул за растительность.

– Что ви позволяйт! Больно!

Борода не отцеплялась.

– Клей отменный. – Козловский иронически развел руками. – Уважаю германскую основательность. Обыскать.

Сам пока подошел к Рябцеву.

Поручик вел себя противно. Весь дрожал, да еще всхлипывал.

– Что за документ вы скопировали? Триста листов большого формата?

– План… План развертывания… Генеральный… Против Германии…

Козловский присвистнул.

Во всем военном ведомстве нет документа более важного и секретного, чем Генеральный план развертывания войск на случай войны. Там и расположение соединений, и направление ударов, и цифры, и сроки. Лучшие стратеги разрабатывали. Бесценный этот свод по предписанию может существовать лишь в двух экземплярах: один у военного министра, другой у начальника Генерального штаба. Как мог получить доступ к Генеральному плану развертывания Рябцев, малозначительный сотрудник штаба Гвардейского корпуса? Ладно, это позже. Сейчас нужно было ковать железо, пока не остыло.

– Я искуплю… – лепетал предатель. – Безвыходное положение. Клянусь! Проиграл в карты. Долг чести!

Козловский цыкнул на него:

– Про честь молчали бы. Гвардейский офицер!

– Господин штабс-ротмистр, я правда искуплю! Не передал ведь, только собирался. Я чистосердечно! Могу ли рассчитывать на снисхождение?

Выдержав небольшую, но грозную паузу, князь кивнул:

– Да. Если расскажете всё без утайки, то суда и тюрьмы не будет. Вам позволят застрелиться. Согласно традиций.

Но Рябцев от этих слов не воспрял духом, а напротив съежился.

– А? …Спа…сибо. Может быть, лучше в тюрьму?

– Ну, если лучше – тогда конечно, – брезгливо пожал плечами Козловский и отвернулся. Интерес к Рябцеву он временно утратил. С этим слизняком трудностей не будет.

Стал приглядываться к резиденту. Тот стоял, разведя руки в стороны, агенты прощупывали швы на его одежде. Лицо, до глаз заросшее бородой (черт ее знает, может и не фальшивой), бесстрастно, но руки выдают-таки волнение: большой палец правой крутит перстень на указательном.

– Что было на схеме, которую проглотил ваш голодный приятель? – спросил штабс-ротмистр у Рябцева через плечо.

– Место, где спрятана папка, – с готовностью ответил тот. – Видите ли, она большая, желтая такая. Я ведь как? Несколько листов перепишу, трубочкой скатаю и за пазуху. Но с территории не вынес, честное-благородное слово. Только из секретной части. Он на меня давил, запугивал, а я всё тянул. Я же русский офицер…

– Как собирались вынести папку с территории корпусного штаба? – перебил мерзавца Козловский. – Не юлить!

– Слушаюсь. План был такой. Перетащить по частям в тайник, а потом…

Немец, до сей секунды стоявший смирно и беспрекословно выполнявший все распоряжения филеров («Боком!» «Руку вверх!» «Ноги шире!»), взревел от ярости. Рванулся с места, подлетел к Рябцеву и с воплем «Трррус!» влепил поручику звонкую пощечину. Увернулся от растопыренных рук Лучникова, штабсротмистра оттолкнул плечом и с разбега перемахнул через ограду – прямо в кусты.

Двое филеров кинулись за ним, Козловский дунул в свисток, Лучников закричал ребятам из оцепления: «Не стрелять! Живьем!», а поручик схватился за лицо и завыл.

– Что вы, как девка?! – рявкнул на него князь. – Подумаешь, рана!

На щеке у Рябцева сочилась тонкая царапина. Это резидент его перстнем ободрал, понял Козловский.

Но предатель вдруг схватился за горло, всхрипел и забился в руках у агентов. Сердечный припадок, что ли?

– Яд! – охнул Лучников. – Мгновенного действия! «Ку-ра-ра» называется. Я раз такое уже видал. В пятом году, когда японского диверсанта брали. У него в кольце иголка была. Чиркнул себя по горлу…

А отравленный больше не дергался, повис кулем, только нога еще судорожно скрежетала каблуком по цементу.

У штабс-ротмистра на лбу выступил холодный пот.

– Мерзость какая! Того-то не упустят?

– Не должны, всё обложено. Ну-ка, от греха…

И Лучников побежал по перрону – не в том направлении, куда скрылся резидент, а наискосок, каким-то собственным азимутом.

Козловский – не стоять же на месте – похромал вдогонку.

Сердце так и заходилось от тревоги. Очень уж прыткий попался немец.

Бородатый шпион оказался еще прытче, чем представлялось штабс-ротмистру.

Моментально продравшись через кусты (у преследователей это получилось куда медленней), резидент широкими скачками понесся прямо на второе кольцо оцепления – под фонарем, перегораживая переулок, маячили два агента.

Не тратя времени на предупредительные окрики, они бросились беглецу наперерез. Один прыгнул в ноги, второй хотел завернуть руку.

Только не на того напали. От ножного захвата немец увернулся, да еще поспел врезать филеру носком ботинка по виску. Со вторым схватился и вышел из короткой, яростной схватки победителем. Так впечатал противнику лбом в нос, что служивый рухнул без памяти.

На повороте резидента сшиб подножкой агент из третьего кольца. Оба покатились по земле, и снова бородатый поднялся, а филер остался лежать.

Беглец обернулся. На него, отставая шагов на тридцать, неслись Лучников и еще несколько человек. Сзади, припадая на правую ногу и захлебываясь матюгами, поспевал штабс-ротмистр.

Одно движение, и резидент исчез за углом.

– Вы двое по забору! – быстро распорядился Лучников. – Вы трое налево! Михалыч, Степа, за мной! Врёт, паскуда, не уйдет!

И точно, не ушел. Недолго довелось побегать шустрому немцу. Путая след, он махнул через штакетник в какой-то сад, перескочил через ограду с противоположной стороны – и угодил прямо на Лучникова со товарищи. Пантелей Иванович всё рассчитал точно, ибо старый коняка борозды не испортит.

Бородач и тут без борьбы не дался. Врезал Михалычу по сопатке, Степу лягнул в неподобное место, но завалили-таки голубя. Забарахтались в траве – упрямый перец-колбаса всё не сдавался.

Поскольку все четверо были люди серьезные, управлялись без криков, без ругани. Из-под забора, где шла баталия, доносилось лишь кряхтение да хриплые выдохи.

Четвертью часа ранее на близлежащей даче

Насчет кота-мурлыки Лучников выразился, конечно, грубо, но в сущности был недалек от истины.

Слушателей было человек двадцать, но пел сегодня Алеша исключительно для Симочки Чегодаевой. Ей посвящались и «Ария Роберта», и «Серенада Смита» (последняя дважды, на бис).

Обожаемая особа почти не поднимала на певца взгляда, но отлично всё чувствовала. Грудь самой милой на свете девушки вздымалась, глаза были затуманены. И это было для Алеши наградой во стократ более драгоценной, чем любые аплодисменты.

Какое все-таки счастье, какой чудесный дар судьбы – голос! Берешь написанную кем-то музыку, не тобою сочиненные слова, наполняешь эти звуки своей силой, своим чувством, и мир вокруг озаряется твоим сиянием, будто ты не смертный человек, а животворное солнце.

С особой страстью, глядя прямо на любимую, Алеша пропел:

Озари стон ночи улыбкой

И стан твой гибкой

Обниму любя!

Она вся так и затрепетала. О, если б это был не журфикс на даче адвоката Лозинского, а девственные джунгли или африканская саванна, где не существует светских условностей и всё покорно закону природы, Симочка сама кинулась бы к нему в объятья! В это мгновение – несомненно!

Того же мнения была и Антония Николаевна, Симочкина мама. Она стояла в кругу знакомых дам и наблюдала за дочерью с всё возрастающей тревогой.

– Как молодой Романов поет – чудо! – сказала мадам Лозинская. – Ужасно мил. А руки, руки! Порхают по клавишам, словно две белые голубки!

Да, чрезвычайно опасен, думала Антония Николаевна. Черный смокинг в сочетании с накрахмаленной рубашкой и белым галстуком всем мужчинам к лицу, а уж этот – просто принц. Опять же баритон. Промедление смерти подобно. Бедная Сима.

Во взгляде, брошенном на дочь, читались сочувствие, но в то же время и твердость.

Извинившись, госпожа Чегодаева подошла к Симе и вывела ее из гостиной на террасу.

– Нам нужно поговорить.

Та, дурочка, смотрела на мать влажными коровьими глазами. Что у нее на уме, догадаться было нетрудно.

– Он тебе не пара, – отрезала Антония Николаевна.

– О чем ты, мама?

– Ты знаешь, о чем. Довольно того, что я загубила свою жизнь, выйдя за красавца, который чувствительно пел под гитару. Не повторяй моих ошибок!

– Я не понимаю…

– Перестань, Серафима! Смотри на меня. – Она взяла дочку за подбородок. – Ты знаешь, что я тебя люблю больше всего на свете?

– Да, мама.

– Ты знаешь, что я желаю тебе одного добра?

– Да, мама.

– Ты понимаешь, что я умнее и опытнее тебя?

Девочка у Антонии Николаевны была неглупая и не без характера. Просто еще совсем молодая.

– Ну тогда слушайся. Твой Алеша Романов мил, ты в него влюблена… Не мотай головой, я всё вижу. Но помни о наших обстоятельствах. – Тут следовало проявить некоторую жесткость, чтоб вернуть Симу с небес на землю. – Тебе нравится жить за Невской заставой, в старом доме с мышами и тараканами? Второй сезон носить то же платье? Ездить на трамвае? Штопать дыры на чулках? Разве не унизительно, что вся приличная мебель у нас с тобой собрана в гостиной, а задние комнаты постороннему человеку не покажешь?

Безжалостное перечисление продолжалось до тех пор, пока туман из Симочкиных глаз окончательно не исчез.

– Ну то-то. – Госпожа Чегодаева погладила дочку по гладкой щеке. – Что твой Романов? Студент. Притом не юрист, не медик, а ма-те-матик. – Она поморщилась. – За душой ни гроша, а когда выучится, будет зарабатывать копейки. Добро б еще из приличной семьи. Сын учителишки. Фи!

– Мама, что ты говоришь! Это низко! – попробовала возмутиться Симочка, но Антония Николаевна срезала ее несокрушимым аргументом.

– Низко жить в убожестве и нищете. Уж мы-то с тобой отлично это знаем. Спасибо твоему папаше, чтоб ему в гробу перевернуться.

– Мама!

– Молчи, дурочка. – Голос матери дрогнул – сердце-то не камень. Госпожа Чегодаева сказала мягче, проникновенно. – Замуж за него выходить глупо. Еще глупее получится, если проявишь слабость. Ты понимаешь, о чем я. Лишь погубишь шансы на хорошую партию в будущем. Завтра мы с тобой поедем к Анфисе Сергеевне в Павловское. Там будет ее племянник Мишель. Обрати на него внимание – это вариант существенный.

Симочка заплакала – так оскорбило ее нежную душу циничное словосочетание.

– Я не хочу «вариант»! Мне нравится Алеша!

Мать обняла дочку за плечи, платочком вытерла с ее ясных глаз слезы.

– Твой капитал – красота и невинность. Эти два товара на брачном рынке дороги, только когда продаются вместе. Прости, что говорю грубо, но это правда. Мне очень больно, что ты страдаешь. Но я хочу уберечь тебя от еще худших страданий. Ты мне веришь?

Всхлипывая, Сима кивнула.

– Ну тогда не будь жестокой. Не кружи молодому человеку голову. Пожалей его.

Дочь заплакала еще пуще, но это были рыдания уже иного регистра. В них звучало не тупое девчоночье упрямство, а взрослая скорбь по тому, чему сбыться не суждено.

На что Антония Николаевна была крепка сердцем, и то прослезилась.

Обнялись, немножко поревели. Потом госпожа Чегодаева сказала:

– Я знаю, ты у меня умничка.

А тем временем

А тем временем ни о чем не подозревавший Романов во второй раз допел про мирно спящий городок (правда, уже не с тем пылом и темп под конец немножко ускорил). Хлопали ему, как никогда. Он привык срывать аплодисменты на всякого рода любительских концертах, но сегодня действительно был в ударе и сам это чувствовал. Однако после исчезновения Симочки петь расхотелось, и даже овация вызвала одну лишь досаду.

Упорное невозвращение девушки могло означать только одно. Растаяв от страстного призыва, она ушла в сад и ждет там своего трубадура. Сейчас, наконец, всё решится!

Продолжать выступление Алеша отказался, показав на горло – мол, связкам требуется отдых.

Поклонился, хотел уйти – не тут-то было.

Сначала привязался какой-то господин в пушистой бороде, стал совать карточку. Назвался антрепренером музыкального театра и предложил попробоваться на Эскамильо – для второго состава.

Сказал:

– Всё знаю, вы студент университета. Но, батенька вы мой, этакий талантище в землю зарывать! Вам на сцену нужно. Собинов вон тоже юридический факультет окончил. А теперь какие тысячи зашибает!

– Так то Собинов, – пробормотал Алеша, слегка пятясь к двери.

Не успел отбиться от приставучего антрепренера – налетел дядюшка Жорж.

Хвать за локоть, и на ухо:

– Лешка, выручай, я опять… Тысячи на полторы подсел.

Георгий Степанович был присяжным поверенным по бракоразводным делам и мог бы жить не хуже, чем Лозинский, хозяин сей замечательной дачи. Если б не пагубное пристрастие к игре. Раз в год, по осени, дядя Жорж отправлялся в Висбаден, якобы на воды, на самом же деле не вылезал из казино и всякий раз возвращался совершенным банкротом. Остальную часть года расплачивался по векселям и копил гонорары на новый вояж. Что, впрочем, не мешало ему и в Питере играть по маленькой – он это называл «шпацирничать», от spazieren.[2]

– В преферанс? На целых полторы тысячи? – изумился Романов. – Вы, дядя, уникум.

– Чего ж ты хочешь? Дважды сгорел на мизере. А сейчас Ланге назначил, при тройной бомбе. Не выловим – игре конец. Я сказал, племянничек за меня посидит, а у меня срочный телефон. Спасай, Лешик. Они тебя не знают.

Как это было некстати!

Но не бросать же человека в беде. В конце концов Алеша у дяди уже третий год нахлебничал, с тех пор, как поступил в университет. Долг платежом красен.

Подошли к зеленому столу, за которым сидели трое партнеров Георгия Степановича.

– Вот он, мой суррогат. Алексей Парисович, тоже Романов, дорогой племянник. Вы его, господа, не обижайте, он еще птенец.

Всех познакомил и с деловитым видом убежал.

Партнеры, люди всё солидные, заядлые преферансисты, осмотрели Алешу и остались довольны. Застенчивый румянец, чистый лоб, наивный взгляд.

– Правила-то, Алексей Борисович, знаете? – поинтересовался господин Ланге. Судя по тому, что при виде зеленого юнца он заметно повеселел, мизер был не стопроцентный, с дыркой.

– Более или менее. Я не «Борисович», а «Парисович». Дед преподавал в гимназии греческий и латынь, вот и придумал имечко, – с привычной улыбкой поправил студент, раскрывая дядины карты. – Меня можно без отчества. Просто «Алексей».

Хм, а расклад-то интересный…

Господин напротив (чего-то там на «штейн», врач) спасовал.

– Вист, – сказал Алеша. Посмотрел карты партнера. Слегка наморщил лоб. – Э-э, да вы, господин Ланге, любите риск. А если вот так?

Зашел с восьмерки треф.

Ланге мучительно задумался. Сбросил семерку.

– Опрометчиво. – Студент поднял на него лучистые глаза. – Тогда берем вот эту и вот эту, а остальные, извините, ваши.

Сраженный трефовой девяткой, Ланге побледнел.

А Романов уже вскочил.

– Господа, прошу извинить. Совсем забыл, у меня срочное дело. Дядя сейчас вернется.

Штейн (Гольдштейн, Зильберштейн – что-то в этом роде) шутливо воскликнул:

– Что у вас за семейство – всё торопитесь!

Третий партнер, известный остроумец и либерал адвокат Локтев, поднес палец к губам:

– О семействе Романовых или хорошо, или ничего!

Остальные засмеялись. Алеша вежливо улыбнулся. К шуткам по поводу своей фамилии он привык.

Удерживать студента никто не стал. Лучше уж было сражаться с Георгием Степановичем.

Наконец-то Алеша был свободен.

Симу он нашел в саду, как и надеялся. Она стояла, прислонившись спиной к стволу дуба. Глаза мерцали в полумраке, будто две звезды (во всяком случае, именно такое сравнение пришло в голову влюбленному). Подойдя ближе, он понял причину этого чарующего феномена: оказывается, то блестели слезы. До чего же поэтичным должно быть сердце, способное так чувствовать музыку!

Качнувшись навстречу Алеше, девушка посмотрела на освещенные окна и повлекла молодого человека в самый дальний угол сада, весь заросший деревьями и кустами.

Поцелуй в губы… или больше? Вот единственное, о чем думал сейчас Романов. До сих пор ему удалось поцеловать Симу всего два с половиной раза, и то неубедительно: в щеку, в подбородок и в угол рта, по касательной.

Дойдя до самого забора, она обернулась. Остановила его, уже готового заключить ее в объятья, движением руки.

– Я должна вам кое-что сказать… Это важно.

И умолкла. Как же прелестно дрожали у нее губы!

Он опять к ней потянулся, но Сима отодвинулась и даже полуотвернулась.

– Какие недобрые сумерки… – Она зябко поежилась. – Помните?

«С слияньем дня и мглы ночной

Бывают странные мгновенья,

Когда слетают в мир земной

Из мира тайного виденья…»

Алеша не помнил, но предположил, что это Блок или Брюсов (Сима всегда цитировала Блока или Брюсова).

В третий раз он попробовал ее обнять, и опять она отшатнулась.

– Нет, нет, нет… Послушайте! Как дышит ночь!

Он послушал. Ночь дышала сладострастьем – в буквальном смысле. Что-то в ней вздыхало, охало и даже похрипывало. Или это ему померещилось? Алеша и сам немного задыхался.

Однако в четвертый раз быть отвергнутым не хотелось. Взяв себя в руки, он спросил:

– Что вы хотите мне сказать?

– Сейчас… – Симочка никак не могла собраться с духом. – Ах, как кружится голова от аромата сирени! Сорвите мне вон ту ветку. Дотянетесь?

Ветка, самая пышная из всех, была высоковато, но ради Симы он достал бы и луну с небес.

В сущности, можно было подставить пустой ящик (их у забора был целый штабель), но отчего же не продемонстрировать гимнастические способности? Даром что ли Алексей Романов был первым спортсменом своей гимназии, а ныне считался вторым, ну хорошо, пускай третьим, спортсменом всего Санкт-Петербургского императорского университета?

Ловко подтянувшись, он влез на бревенчатый забор. Встал (безо всякой опоры!), балансируя на узком жестяном навершии. Вот она, ветка, за ней еще и нагибаться придется.

Ночь дышала как-то слишком уж страстно. Причем кряхтение доносилось из вполне определенного места – снизу.

Алеша опустил взгляд.

Со стороны улицы под забором копошилась какая-то куча-мала. Вот откуда, оказывается, неслись сипы и хрипы!

– Эй, господа! – крикнул Романов, а, разглядев, что это трое мужчин навалились на четвертого, который отбивается из последних сил, повысил голос. – Трое на одного! Стыдитесь!

Спрыгнул вниз, рывком оттащил самого верхнего. Тот был в картузе, рубахе на выпуск – типичный хулиган из фабричных. А человек, которого били, между прочим, был приличный, в штиблетах с гамашами.

Пролетарий толкнул Романова в грудь, очень сильно и довольно больно. После чего, конечно, пришлось прибегнуть к помощи английского бокса.

Жаль, Сима не видела, какую шикарную плюху (поспортивному «хук») всадил Романов невеже в ухо. Тот мешком сел на землю.

Второй из хулиганов, приподнявшись, вцепился Алеше в галстук, да еще, сволочь, стал ногами лягаться.

Приличный господин, воспользовавшись неожиданной подмогой, отшвырнул последнего из своих недругов. Но дальше повел себя некрасиво. Даже не подумал придти благородному союзнику на помощь, а дунул со всех ног в сторону – и поминай, как звали.

– Алеша! Алеша! Что с вами? – пищала с той стороны Симочка.

А он и ответить не мог. Закрутили руки, зажали горло.

Вдоль забора бойко хромал усатый офицер, придерживал на боку саблю.

Ну держитесь, скоты, обрадовался Романов. Сейчас вам будет!

Офицер же закричал, обращаясь к одному из хулиганов:

– Взяли? Молодцы!

– Ушел, – сплюнув, ответил самый старый из налетчиков, с противной скуластой физиономией. – Вот, ваше благородие, один воротник в руке остался.

– А это кто?

– Пособник.

Ничего не понимающего Алешу схватили за шиворот крепкие руки в перчатках, тряхнули.

– Кто такой? Немец?

– Русский. А что, собственно…

Не дослушав, офицер замахнулся кулаком, но ударить не ударил.

– У, мразь! Предатель!

И снова вцепился в лацканы, затряс так, что у бедного Алеши совсем помутилось в голове.

– Ваше благородие, гляньте, – сказал Лучников, держа у самых глаз воротничок сбежавшего резидента. – Никак буквы, китайские. Это метка из прачечной. Может, по ней найдем.

– Зачем нам прачечная? – Штабс-ротмистр Козловский справился-таки с нервами, расцепил пальцы. – Этот субчик нам всё расскажет.

Некий дом на тихой улице

Капитан Йозеф фон Теофельс из Первого (российского) управления Große Generalstab[3] провел бессонную, очень хлопотную ночь и на квартиру вернулся лишь под утро, весь в синяках и царапинах, с оторванным воротником и висящим на нитках рукавом. Выражение лица у него было рассеянно-задумчивое.

Очень хотелось бы сказать про лицо этого небычного человека что-нибудь столь же неординарное, но, честное слово, нечего. Если было нужно, капитан умел превращаться в писаного красавца. Мог (опять-таки в случае необходимости) оборачиваться серым мышонком.

Есть люди, которых постоянно окликают на улице, потому что они обладают среднестатистической внешностью и их все время принимают за кого-то другого. Йозефа фон Теофельса (друзья называли его просто «Зепп», а для не-друзей у капитана было множество самых разных имен) частенько не узнавали в толпе даже знакомые. Вот какое это было лицо. Увидишь – через минуту забудешь.

Пока верный Тимо, охая и причитая, отклеивал накладную бороду, а потом смазывал и обрабатывал ссадины, капитан сидел смирно, на вопросы отвечал невпопад. Его мысли витали где-то далеко.

– Говорил ведь, не ходите один, добром это не кончится, – например, проворчал на простонародном швабском диалекте слуга. Росту в нем было два метра, так что над сидящим капитаном он сгибался чуть не пополам.

Зепп ему по-русски, без малейшего акцента:

– Сколько раз повторять, дурень. Даже с глазу на глаз разговаривать только на туземном наречии.

Тимо и заткнулся. Он был удручающе неспособен к иностранным языкам. Что такое «с глазу на глаз» и тем более «туземное наречие», не понял. Но общий смысл уловил. Надо сказать, старина Тимо был вообще мало на что способен. Зато некоторые вещи умел делать просто гениально. Капитан его ни на кого бы не променял. Этот увалень ухаживал за Зеппом с раннего детства, а предки Тимо прослужили в родовом замке Теофельсов, наверное, лет пятьсот.

* * *

Потом, весь намазанный зеленкой, жилец кормил птичек. Попугай Ники и ворона Аликc жили в двух роскошных клетках, висевших по ту сторону окна на основательных стальных тросиках, закрепленных под верхним наличником – даже злой балтийский ветер не сорвет.

– Здравствуйте, ваши величества, – поклонился птицам фон Теофельс и тр-р-р-р – провел ногтем по железным прутьям.

– Рррросия уррра! – бодро откликнулся попугай.

Аликc просто сказала:

– Каррр!

По профессиональной привычке пробежав взглядом по улице и окнам напротив, Зепп остался вполне доволен. Ничего подозрительного.

Улица была тихая. Этаж третий. Над ним еще четвертый, оттуда раздавались неуверенные фортепианные гаммы. Там квартировал учитель музыки.

– Ходиль-ходиль, ночь пропадаль, я не шпаль, – не выдержал долгого молчания слуга. – Лицо битый, ein blauer Fleck.

– Синяк, – подсказал господин.

– Зиняк. Пришель – пустая рука.

– С пустыми руками.

– Кто лицо побиваль?

Зепп изобразил под носом тараканьи усищи:

– Какие-то господа из контрразведки. Князь Тараканов. Черт с ним, не в нем дело. Где спрятал папку наш футболист? Вот в чем вопрос. – Он забарабанил пальцами по раме. – Вынес из секретной части, но не с территории. Где же, спрашивается, папка? Крестик, что за крестик? Хм, ребус.

Он еще долго ходил по комнате – то молча, то снова принимаясь бормотать:

– Ребус, ребус… Из секретной части вынес… С территории не вынес… «Сами пойдете – сами найдете – сами возьмете»…

Тимо, не привыкший сидеть без дела, сортировал на столе принесенное из прачечной белье. Здоровенные костлявые ручищи сноровисто раскладывали сорочки к сорочкам, простыни к простыням.

Вдруг Зепп остановился и показал пальцем на крошечный лоскуток, пришитый к уголку наволочки.

– Это еще что? Вон то, белое?

– Китайский… Нови Wascherei…[4] Китайский человек пришиваль. Очень хороший китайский человек. Чистый, аккуратный. Любит порядок.

Выругавшись по матери, капитан разворошил весь сверток. Метки были всюду, даже на носках.

– Тяжело жить с идиотом, – пожаловался Зепп. – Из-за такой ерунды обычно и сгорают! Все спороть к чертовой матери! В эту прачечную больше ни ногой!

– Там остался четыре хороший Laken.[5]

– Черт с ними.

Расстроенный Тимо засопел, но спорить не осмелился. Он достал странные вязаные гольфы – вместо стопы одна бретелька – и аккуратно скатал трубочкой.

– Ну конечно! – Фон Тефельс с размаху хлопнул себя по лбу. – Одиннадцатое! Эврика!

Наклонился, звонко чмокнул Тимо в щеку. Тот захлопал белесыми глазами. Последний раз Зепп поцеловал своего преданного слугу двадцать пять назад, когда пошел в первый класс гимназии.

В контрразведке

Студенту Романову этой ночью спать тоже не пришлось. Его беспрерывно допрашивали.

Кошмарное недоразумение разрешилось лишь к утру.

– Угу. Угу, – мрачно хмыкал в телефонную трубку хромой штабс-ротмистр, глядя в протокол допроса.

На том конце провода надзиратель околотка, где был прописан Алексей Парисович Романов, сообщал сведения об арестанте. Всё совпадало. Сын личного почетного гражданина, уроженец Санкт-Петербургской губернии, православного вероисповедания, студент физико-математического факультета, под надзором не состоит, временно жительствует у родного дяди, присяжного поверенного Г.С. Романова.

Собственно, и так было ясно, что мальчишка не при чем. Провал случился из-за нелепого стечения обстоятельств.

Лучников-то давно все раскумекал. Штабс-ротмистр еще на что-то надеялся – стучал по столу кулаком, задавал каверзные вопросы, а старший филер, даром что при задержании получил от студента по уху, уже заварил ему крепкого чаю и выдал пару баранок из своих запасов.

Теперь физико-математический кретин сидел напротив Козловского и с оскорбленным видом пил второй стакан.

Чтоб сбить с сосунка спесь, князь объяснил: по вашей вине провалена операция важнейшего государственного значения, упущен опасный шпион. А когда студент осознал свою вину и виновато заморгал густыми девичьими ресницами, штабс-ротмистр презрительно указал ему на дверь:

– Катитесь отсюда, рыцарь печального образа! Защитник униженных и оскорбленных! Сколько времени зря потрачено!

Мальчишка встал и снова сел.

– Господин офицер, но я не знал, что эти господа – агенты контрразведки, а тот человек – шпион! Вижу, трое бьют одного! Как бы вы сами поступили на моем месте?

– Сначала спросил бы.

– Я и спросил! Эй, говорю, вы что? А он меня кулаком в грудь!

Что было толку с ним препираться? В сущности, Романов не виноват. Это штабс-ротмистру судьба подгадила. Невзлюбила она за что-то лейб-кирасира. Как говорится, то по морде влепит, то по харе, а то физию расквасит.

– Брысь отсюда! – рявкнул князь. – Глаза б мои вас…

Зазвонил аппарат – черный, для связи с начальством.

– Ну что, Козловский? – спросил его превосходительство.

Прибыл, стало быть. Поспал ночь в мягкой кроватке, скушал завтрак и к половине десятого, как положено, явился на службу. Сейчас будет кофей пить.

Ну, штабс-ротмистр его и порадовал. Резидент ушел, Рябцев убит, и это еще цветочки. Самое скверное, что предатель сделал список с Генерального плана развертывания. Где находится копия, неизвестно.

Пока генерал кричал и ругался, Козловский зажег папиросу. Пускал колечки дыма, смотрел в потолок. Иногда говорил в трубку:

– Так точно, сознаю… Никак нет, не надеюсь… А это как прикажете.

В паузе, когда его превосходительство после очередного риторического вопрошания задохнулся от чувств, штабс-ротмистр вставил то, что собирался:

– Глубину ответственности понимаю. Чего я не понимаю – с какой стати план развертывания оказался в Царском Селе, в штабе Гвардейского корпуса?

Начальник, похоже, первый пар уже выпустил. При такой комплекции долго гневаться трудно. Во всяком случае, ответил уже без ора:

– Его императорское высочество великий князь Николай Николаевич с началом военных действий становится главнокомандующим. Такое решение принято еще весной.

Тогда понятно. Никник (как называли гвардейцы своего шефа) – мужчина обстоятельный. Затребовал документ, чтобы как следует подготовиться. Выходит, наши стратеги войну предвидели и до выстрела в Сараеве? Ладно, не нашего ума дело.

Козловский решил, что можно переходить к делу. Эмоциональная часть окончена.

По-прежнему разглядывая потолочную лепнину, он доложил о проведенной работе.

– Рябцев сказал (я сам слышал), что папку с планом он вынес из секретной части и спрятал в тайнике на территории штаба. С двух часов ночи до девяти утра мои люди произвели там предварительный осмотр. Потом пришлось прекратить, потому что на службу начали прибывать сотрудники. Да и всё равно, как его найдешь, этот тайник? Сами знаете, ваше превосходительство, там в ограде добрая сотня десятин. Чего только нет: штабные корпуса, гаражи, конюшни, плац, оранжереи, спортивный клуб… Я про клуб упоминаю, потому что в агентурной сводке на Рябцева написано: спортсмэн, гол-ки-пер футбольной команды.

Начальник переспросил про незнакомое слово.

– Голкипер? Понятия не имею, – пожал плечами Козловский. – Должность какая-нибудь. Выясним.

И вдруг слышит:

– Господин офицер, я знаю. Голкипер – это игрок, который в футболе «гол» защищает. Ну, на воротах стоит. Я сам на первом курсе…

Рассматривая потолок и сконцентрировавшись на тяжелом разговоре, про студента Козловский совсем запамятовал.

Замахал на мальчишку рукой: уйди, уйди, не до тебя.

В дверь бесшумно проскользнул отлучавшийся Пантелей Иванович, успокоительно кивнул. Очень вовремя!

– Кое-что, правда, зацепили, – сказал штабс-ротмистр начальству. – Может, и найдем герра резидента. Люди работают.

В общем, закончил разговор на ноте сдержанного оптимизма.

Студент все топтался у дверей, не уходил.

– Простите, господин офицер, а что такое «Генеральный план развертывания»?

У Лучникова на лице появилось вопросительное, даже недоверчивое выражение. Смысл этой гримасы был для князя нелестен: неужто, ваше благородие, вы при постороннем вели такие разговоры?

Прав был фельдфебель, безусловно прав.

Но про план развертывания Романову объяснить все-таки следовало. Иначе, не дай Бог, начнет расспрашивать знакомых, всяких встречных-поперечных.

Едва сдерживаясь, Козловский проскрипел:

– Это документ огромной важности. В нем изложен весь порядок предполагаемых действий против Германии. И благодаря вашей дурости этот план теперь может оказаться у немцев. Понимаете, что вы натворили? По крайней мере, хоть держите язык за зубами! Вашему слову можно верить?

Вид у студента сделался совсем убитый.

– Господи! Я очень виноват. Господин штабс-ротмистр, позвольте мне как-то исправить… Давайте я буду вам помогать. Я бесплатно, из одного патриотизма. Вы, может быть, думаете, я ни на что не годен? Я на велосипеде езжу, боксирую. Кстати, и в футбол играю. То есть раньше играл, хавбеком в университетской команде.

Сердиться на него Козловский больше не стал. Лишь устало попросил:

– Послушайте, хавбек, уйдите, а?

Мальчик продолжал лепетать чушь:

– Я сообразительный. У нас на факультете был чемпионат по разгадыванию ребусов, так я первое место занял…

– Марш отсюда!!! – гаркнул тогда князь страшным голосом. – Ребусы, тттвою мать!

Студента Романова за дверь вынесло будто ураганом.

– Значитца так, – доложил тогда Лучников. – В Питере двенадцать китайских прачечных и еще три в пригородах. В каждую послал по толковому человечку. – Он потрогал красное, распухшее ухо и усмехнулся. – А крепко вкатал мне боксер этот сопливый. До сих пор башка гудит.

В Царском Селе

Симе Чегодаевой жить на свете было трудно, но интересно. С одной стороны, она ужасно страдала. С другой – летала, как на крыльях. Оказывается, так тоже бывает.

Страдала она, потому что жалела Алешу. Вчера так и не успела исполнить свое намерение: провести сцену расставания нежно, но твердо. Алеша милый и хорош собой, но невероятно инфантильный. Спрыгнул с забора, ввязался в какую-то драку, и его забрали в полицию. Мама, как всегда, права: это не вариант.

Сегодня прибавился новый повод для терзаний – неспокойная совесть. Ведь формально с Алешей она не порвала. Поцелуи, пускай коротенькие, все-таки были, а это очень серьезно. Между тем нынче случилось нечто чрезвычайно важное.

Мама, как и собиралась, повезла Симу в Павловское и познакомила с племянником Анфисы Сергеевны, тем самым существенным вариантом, о котором дочка давеча и слушать не захотела.

Но штука в том, что «вариант», действительно, оказался очень, то есть даже в высшей степени существенным.

Единственное, немножко староват, лет тридцати пяти. Но красив, статен, в прекрасно сидящем мундире и брюнет. Мама сказала, что Мишель занимает какую-то чудесную должность в интендантстве и вообще «твердо стоит на ногах».

Сначала Симочка, конечно, на племянника и смотреть не хотела, хоть и приметила, что он пожирает ее взглядом. Но после обеда они подружились. Мишель оказался ужасно славный. Рассказывал еврейские и грузинские анекдоты, так что рассмешил до слез. Потом учил стрелять из револьвера. А самое лучшее началось, когда он повез ее кататься на собственном автомобиле «форд» и даже дал подержаться за руль.

За весь день Сима ни разу не вспомнила об Алеше, а ведь еще накануне была уверена, что влюблена до конца жизни.

Всё это было нехорошо, непорядочно.

По дороге домой она твердо решила, что сегодня же с ним объяснится, и тогда будет принимать ухаживания великолепного Мишеля с абсолютно чистой совестью.

Спросила у горничной Степаниды, телефонировал ли Алексей Парисович. (И телефон, и горничная стоили очень недешево, но Антония Николаевна тратилась, потому что без этих атрибутов приличного дома не бывает.) Вопрос был риторический – Алеша звонил по четыре-пять раз на дню.

Каково же было изумление Симы, когда Стеша ответила отрицательно.

Тут к угрызениям совести прибавилась тревога. Неужто не выпустили из околотка или куда там его забрали? Не может быть!

Она сама протелефонировала на квартиру Алешиному дяде. Тот успокоил: мол, всё в порядке, оболтус провел ночь в узилище, но утром вернулся и сидит у себя в комнате. Наверное, занимается.

Очень всё это было странно.

– Подозвать?

– Да.

Сима набрала в грудь побольше воздуха и приготовилась к тяжкому разговору.

Главное успеть сказать: «Алеша, только не перебивайте. Нам больше не нужно видеться. Я не могу любить вас так, как вы того заслуживаете. Прощайте навсегда».

И не втягиваться в выяснение отношений. Дать отбой, а будет звонить – не снимать трубку. Когда узнает про Мишеля, сам всё поймет.

– Сима? – Голос у Алеши был необычный, какой-то взвинченный.

– Алеша, только не перебивайте. Нам больше не нужно…

Но он ее перебил:

– Вы чудо! Вы как ньютоново яблоко!

– В каком смысле? – удивилась Симочка.

– Я целый день бьюсь над одной шарадой, не могу найти решения. Вдруг дядя: «Иди к телефону, звонит царица твоей души». И меня как ударило! В Царское нужно ехать! На месте, возможно, что-то прояснится!

Она нахмурилась. Совсем ребенок, честное слово. Какая еще шарада?

– Мне нужно вам сказать что-то важное. Шарада подождет.

– Да это не в том смысле шарада! Дело громадного, титанического значения. Простите, у меня сейчас нет времени разговаривать, я спешу на вокзал. После, после!

Чтоб у него не было на нее времени? Что-то невиданное и неслыханное!

С одной стороны, Сима почувствовала себя уязвленной. С другой, хотелось покончить с неприятным делом. Ну и еще, конечно, стало любопытно.

Мама, успокоенная удачной поездкой в Павловское, сочла возможным оставить дочку одну, поехала пить чай к подруге. Сима была вольна действовать по собственному усмотрению.

– Разговор срочный, – сказала она тоном, не допускающим препирательств. – Много времени это не займет. Вам нужно в Царское? Отлично. Встретимся через полчаса на вокзале.

* * *

Однако разговора не получилось и на Царскосельском вокзале. Алеша вел себя странно. Говорил непонятно – то слишком громко, то чересчур тихо. Глаза горят, на лице возбужденный румянец. Красивый он все-таки, вздохнула Сима, не очень-то вникая в его сбивчивый рассказ (какая-то малоинтересная история про военные секреты). Следовало признать, что Алеша обладает важным, редко встречающимся у мужчин свойством: так носить всякую одежду, даже потрепанный летний пиджачок из мятой чесучи, будто она сшита на заказ лучшим портным. Алексей Романов проигрывал Мишелю по большинству пунктов, но не по всем. Особенно хороши у него руки, с длинными и сильными пальцами пианиста, с изящно очерченными ногтями. Как тут не вспомнить гоголевскую Агафью Тихоновну! Если б к состоянию, автомобилю и душистым усам Мишеля прибавить лицо, ресницы и руки Алеши, да не позабыть про дивный баритон…

В общем, то, что было нетрудно произнести по телефону, теперь, глаза в глаза, никак не шло на язык. К тому же до поезда оставалось всего пять минут.

Отчего не прокатиться приятным летним вечером до Царского Села, сказала себе Сима. Полчаса на разговор вполне хватит, а потом можно тем же поездом вернуться. Она представила, как будет ехать назад одна, утирая слезы, с чувством горечи и выполненного долга. Словно Татьяна Ларина, которая предпочла внешне привлекательному, но безответственному Онегину тоже вполне привлекательного, но ответственного князя Гремина.

Вдруг, в потоке сбивчивого шепота, Симочка расслышала нечто в высшей степени интересное:

– …Я дал честное слово, что буду молчать. Но вы – единственный человек, от которого у меня нет и не может быть секретов.

Она навострила ушки, он придвинулся вплотную (поезд уже тронулся, и вокруг все лязгало, грохотало). Сима слушала внимательно, чувствуя, что начинает кружиться голова. Вероятно, от масштабности «шарады». А может, оттого, что Алешино дыхание согревало ей щеку.

– Ах да, – спохватился он. – Вы ведь тоже хотели сообщить мне что-то важное?

– Это подождет. Сначала интересы отчизны, – ответила Сима.

Вечер был чудесный. Мягкий такой, светлый.

Они долго прогуливались вдоль длинной ограды гвардейского штаба. Публики на аллее было множество. Где-то играл духовой оркестр, по краю дорожки раскатывали белоснежные велосипедисты, неспешно проезжали верховые: дамы в амазонках, мужчины в цилиндрах и рединготах. Ах, если б вся российская жизнь была столь же цивилизованна, как вечернее гуляние в Царском Селе, подумалось Симе.

Разгадка страшной тайны государственного значения оказалась делом малоувлекательным. По большей части Симочка была предоставлена самой себе. Стояла и ждала, пока ее спутник рыскал по кустам вдоль ограды. То замрет у железных прутьев, что-то высматривая, то сорвется с места. Чуть не ежеминутно яростно тер виски, отчего растрепалась прическа, и это Алеше очень шло. С одной стороны, стало еще заметней, как он зелен и несолиден. С другой, очень точно сказано у Брюсова:

Что же мне делать, когда не пресыщен

Я – этой жизнью хмельной!

Что же мне делать, когда не пресыщен

Я – вечно юной весной!

Пожалуй, если бы Алеша сейчас обнял ее и поцеловал, у Симочки не достало бы твердости устоять перед соблазном.

Словно подслушав ее мысли, он вдруг вынырнул из кустов и потянул за собой, в заросли.

Вся порозовев, Сима шла за ним.

– Это же очень просто! – воскликнул Алеша. – Ночью, когда темно, можно перелезть на ту сторону в любом месте, где кусты подступают к самой ограде. Хотя бы вот здесь! Предположим, изменник закопал папку где-то с той стороны. Шпион выкопает и тем же манером выберется наружу. Только и всего! Знаете, как этому воспрепятствовать?

Она покачала головой.

– Раз нашим неизвестно, где находится тайник, нужно расставить часовых по всему периметру. Сколько понадобится – рота, две. Хоть батальон! Через ворота-то немец на территорию не проникнет! Надо сказать об этом Козловскому.

Схватил Симу за руку и потащил обратно на аллею. Выскочили на дорожку так стремительно, что чуть не угодили под колеса целого эскадрона велосипедистов, все усатые, в одинаковых костюмах и кепи.

Проехав вперед с полсотни шагов, кавалькада дружно повернула налево и гуськом въехала в небольшие ворота, у которых дежурил постовой. Он лихо взял под козырек.

– Смотрите, тут еще один вход! – вскричал Алеша. – Идемте же!

Он побежал к воротам. Сима вздохнула, пошла следом. Ну ребенок, просто ребенок.

Караульный преградил Романову путь.

– Без пропуска не положено.

– А как же те господа? – Он показал на удаляющихся велосипедистов.

– То офицера, с Клуба.

Только теперь Алеша обратил внимание на черную вывеску с золотыми буквами.

Рядом, на отдельном щите, всякие афиши, объявления, расписания.

Встал у решетки, стал смотреть.

Вон лужайка для игры в крокет. Поодаль корты для лаун-тенниса, там быстро передвигаются фигурки в белом.

Прошел еще дальше, увидел футбольное поле. Там шла тренировка, слышались громкие голоса спортсменов.

Сима встала рядом, неодобрительно поглядела на голые колени снующих взад-вперед мужчин. Интересно, подумала она, у Алеши тоже ноги заросли волосами? Вряд ли. Вот у Мишеля наверняка. И «существенный вариант» стал в ее глазах чуточку менее существенным.

Люди на поле вели себя странно. Сначала гонялись друг за дружкой по полю, крича и толкаясь. Потом один, в черной фуфайке и перчатках, встал под деревянной скобой, с одной стороны затянутой сетью, а остальные по очереди стали целить в него мячом, причем не кидали, а били ногой. Попасть было нелегко.

Мяч все время пролетал мимо господина в фуфайке, хоть тот, казалось, и пытался сам подставиться под удар.

– Господа, я не виноват! – наконец завопил он, швыряя кепи о землю. – Я же не голкипер! Где этот чертов Рябцев?

– Господин полковник сказал, что Рябцев больше играть не будет, – строго ответил высокий шатен с эспаньолкой. – Учитесь стоять на воротах, граф. До одиннадцатого остается всего неделя.

Он разбежался, ударил по мячу, но граф ловко расставил руки, и мяч пролетел прямо между ними.

Симе прискучило смотреть, как серьезные люди занимаются чушью.

– Что вы застыли? – сказала она. – Пойдемте.

Алеша повернулся к ней. Глаза у него были широко раскрыты, будто он увидел некое чудесное видение.

– Афиша! – прошептал он. – Мэтч! Ну конечно же!

И опять припустил бегом, только в обратном направлении.

Закатив глаза к небу, Симочка побрела назад к воротам. И все-таки Мишель, думала она. Тут не может быть двух мнений.

Что там разглядывает этот сумасброд, так нелепо размахивая руками?

Большая афиша. На ней крупно напечатано:

Четвертью часа позднее

Прачечную, где бородатый резидент стирал свои воротнички, отыскали лишь к вечеру. Лучников сел на разъездное авто, понесся к китайцам. Штабс-ротмистр объявил экстренный сбор всей арестной команды, сам же ждал у телефона. Чтоб не томиться без дела, читал последнюю сводку о балканских событиях, доставленную из канцелярии генерал-квартирмейстера.

Источник из Вены сообщал шифрограммой, что члены сербской тайной организации «Черная рука», устроившей покушение на эрцгерцога, дают на допросах ужасающие показания. Выяснено, что террористическую акцию лично подготовил полковник Драгутин Димитриевич, начальник разведочного отдела сербского генштаба. Даже если он действовал не по указанию правительства, а по собственной инициативе, это мало что меняет.

Ох братья славяне, покачал головой Козловский. Дорого же России обойдется покровительство над вами. Провалились бы вы в тартарары с вашей местечковой спесью и неуемными амбициями. До сих пор еще оставалась микроскопическая надежда, что как-нибудь обойдется без большой войны. Ныне же всем чаяниям конец. Австро-Венгрия нападет на Сербию, Россия заступится за братьев по вере, Германия, в свою очередь, заступится за своих братьев. И пойдет-поедет. Бабка за дедку, внучка за бабку, жучка за внучку… Не успокоятся, пока всю репку-Европу из Земли не выдернут.

Звонок!

Дернувшись, штабс-ротмистр схватил трубку.

– Козловский у аппарата!

– Вас добивается некий студент Романов, – сказал оператор. – Добавочного не знает, но говорит, дело сверхсрочное.

Какого еще черта?

– Если будет другой звонок, соедините немедленно, отключив Романова, – велел князь.

Мальчишка был сильно взолнован. Судя по шорохам в трубке, говорил, прикрывшись ладонью.

– Я звоню из летнего кафе «Ротонда», в Царском Селе! Я был возле Гвардейского штаба! Там афиша! Я всё понял! Шпион проникнет на территорию 11 июля, во время мэтча!

– При чем здесь «мэтч»? Какой еще «мэтч»?

Что-то Лучников тянет. Девятый час уже. Не может телефон найти? Так приехал бы, прачечная возле Новокаменного моста, не столь далеко.

– Футбольный, футбольный! – нес белиберду студент. – 11 июля гвардейская команда принимает у себя Немецкий клуб!

– Какой-какой?

– Немецкий. Это спортивное общество немецко-подданных, которые жительствуют в Петербурге. У них сильнейшая футбольная команда. Раз за разом кубок берут.

Козловский рассердился.

– Что вы мне голову морочите своим футболом! Какое это имеет отношение к папке?

– Прямое! Вы сами говорили: из секретной части он документы вынес, а с территории нет. Так? Гвардейский спортивный клуб находится на территории штаба. Так? Поручик там часто бывал, он ведь голкипер. Так? В обычное время в клуб посторонние попасть не могут, нужен пропуск. Но одиннадцатого ворота откроют для публики. Само собой, для немецких футболистов тоже. Они наверняка будут переодеваться в клубе, где ж еще? Понимаете?

– И что вы предлагаете? – недоверчиво спросил штабс-ротмистр.

– Во-первых, приглядеться к немецкой команде. Очень возможно, что бородатый – один из игроков. Во-вторых, надо поместить своего человека в нашу команду. Там на щите объявлений, пониже афиши, написано, что накануне мэтча в Немецком клубе будет совместный товарищеский ужин. Ну, а если бородатого среди немцев не обнаружится, устроим в клубе засаду в день игры, и возьмем шпиона прямо с папкой!

– Я вижу, вы уже изъясняетесь в первом лице множественного числа, – съязвил Козловский, глядя на часы.

Было три минуты десятого.

Голос студента стал вкрадчивым:

– Я, между прочим, на первом курсе увлекался футболом. Потом надоело, бросил. Но ради отечества готов снова поиграть. Был хавбеком, но могу попробовать и голкипером…

На линии щелкнуло. Вместо звонкого тенорка раздался глуховатый, с развальцой бас:

– Ваше благородие, я из прачечной. У них тут на широкую ногу, целый взвод узкоглазых стирает-паритутюжит. Даже телефон есть. Со мной хозяин, господин Лю. Меточку признал, нашел по книге адрес. Предтеченская улица, дом 5. Фамилию вот только не разберу. Может вы поймете? Ну-ка, ходя, скажи господину начальнику.

В трубке заскрипело, потом сладкий певучий голос пропел:

– Здластвуй, натяльника! Сяо-мита.

– Что?

Козловский сильно, до боли прижал раструб к уху.

– Сяомито. Гаспадина Сяомито. Холосая гаспадина, много-много стилай.

«Господин Шмит», что ли? Неважно. Главное, есть адрес.

Ну, эскадрон, шашки наголо! Марш-марш!

На Предтеченской, 5

– Хорошо в Питере летом. Одиннадцатый час вечера, а светло, – заметил фон Теофельс, прикладывая к газетному листу картонную трафаретку с вырезанными квадратиками.

Немножко поколдовал, подвигал туда-сюда и стал переписывать на бумажку буковки, проглядывавшие сквозь дырки.

Тимо, в фартуке и белых нарукавниках, убирал со стола. На ужин он подал нежнейшую отварную спаржу в ветчинных завертышах и фрикасе из кролика под винным соусом – пальчики оближешь.

Над замечанием относительно петербургского лета Тимо задумался. Сказал:

– Да, кароший Stromeinsparung.[6]

Пока Зепп раскодировал послание (это заняло минут пять), слуга поменял скатерть и поставил принадлежности для бритья. Капитан имел обыкновение бриться два раза в день, утром и вечером.

– Ёлки-моталки, – озадаченно пробурчал фон Теофельс, уставившись на бумажку.

Текст получился такой: «Готовность 20». Что «готовность двадцать»? К двадцатому июля? Именно в этот день начнется война? Однако по расчету Зеппа выходило, что до мобилизации пройдет еще дней десять. Пока Вена предъявит Белграду ультиматум, пока будут соблюдены все дипломатические приличия, пока кузен Вилли и кузен Ники обменяются телеграммами… На всю эту чехарду уйдет недели две, вряд ли меньше. Сегодня-то по-европейски уже пятнадцатое. Может, начальство имеет в виду русский календарь? Да нет, маловероятно.

Вернее всего, «20» – это какое-то условное обозначение. Очередной код, который берлинские горе-стратеги разработали для заграничной резидентуры, а вовремя прислать не удосужились. (Мнения о своем начальстве Зепп был невысокого – как, впрочем, разведчики-нелегалы всех времен и народов.)

В любом случае шифровка, спрятанная в рекламе газеты «Копейка», касательства к капитану не имела. У него было задание особой, можно сказать, исторической важности.

Как только в руках окажется план развертывания, немедленно в Берлин. Жаль, до матча еще целых девять дней.

Из раздумий капитана вывел тихий возглас слуги.

Тимо стоял у окна, смотрел наружу.

– Alarm![7] Человек стоять, ничего не делать, только смотреть. Уже несколько минута.

Зепп приблизился, выглянул из-за шторы.

Действительно. Какой-то очкастый в светлом балахоне, мятая фуражка надвинута на глаза.

Только капитан собрался взять с полки бинокль, как подозрительный мужчина выскочил на середину мостовой и замахал руками.

К дому грохоча подкатила ломовая телега. В ней, болтая ногами, сидели четверо грузчиков. Очкастый о чем-то с ними потолковал, и все пятеро, прихватив длинные брезентовые лямки, вошли в подъезд.

– К кому бы это? – лениво произнес Зепп. – Что-то поздновато.

Тимо молча достал из-под фартука большой, вытертый до блеска револьвер. С неожиданной для такого голема мягкостью скользнул в коридор.

Позевывая, фон Теофельс отворил окно, посюсюкал с птицами, оставаясь при этом в тени занавески.

Вернулся Тимо. Без револьвера в руке.

– Он више ходиль. Четыре этаж. Abblasen.

– Не abblasen, а «отбой», – поправил капитан. – Дурачок, а ты подумал, это нас арестовывать идут? Брезентовыми лямками руки-ноги вязать? Ладно, подавай бриться.

Четвертью часа ранее

Номер пять по Предтеченской улице был дом как дом, ничего приметного. Четырехэтажный, облупленный, серо-желтого цвета, внизу ломбардная контора.

Штабс-ротмистр устроился в темной подворотне напротив. Из людей с ним был один Лучников – в очках, в надвинутой на лоб фуражке, чтоб резидент раньше времени не опознал. Пантелею Ивановичу предстояло лично руководить захватом. Прочие агенты пока были рассредоточены по окрестным дворам и улицам.

– Вон энти ихние, с клетками, – показал на окна дворник. – Очень пташек обожают.

– Значит, Шмидт живет на третьем? – уточнил штабс-ротмистр, наводя бинокль.

Занавески в цветочек. В одной клетке попугай. В другой ворона. Эксцентрично. Вообще-то разведчику не рекомендуется оригинальничать.

Дворник на все вопросы отвечал не сразу, а после вдумчивой паузы – показывал, что сознает ответственность.

– …И Шмидт там проживают, и хозяин ихний.

– Какой еще хозяин?

– Ну как же, Фердыщенко Иван Иваныч, очень приличный господин, по торговой части. А немец этот, Шмидт, у него в прислугах. Они сейчас обои дома, давеча птичек кормили.

Князь и его помощник переглянулись. Отлично. Значит, обойдется без засады. Прямо сейчас и возьмем.

– Черный ход? – спросил Лучников.

– Нету.

Опять удача.

– Никуда не денется, – уверенно сказал Лучников. – На чердак с третьего этажу не вылезти. Из окошка не сиганешь. Только если в небо улететь, на крыльях. Дозвольте, ваше благородие?

Спрошено было с особой почтительностью. Дело в том, что по дороге меж ними состоялся довольно обидный для князя разговор.

Покашляв и покряхтев, Лучников попросил соизволения узнать, как его благородие намерен действовать.

– Если он на месте, обложим со всех сторон и по команде «Вперед!» – как на штурм Измаила, – бодро ответил Козловский. – Высадим дверь и зацапаем. Чихнуть не успеет.

– Лавр Константинович, – задушевно попросил тогда фельдфебель. – Двадцать семь годков по этой части служу. Может, дозволите мне распорядиться? Не вышло б, как на станции. Сомневаюсь я насчет немца этого. Склизкий, как уклейка.

В первый миг Козловский, конечно, вспыхнул. Но потом вредный для дела гонор в себе пригасил. Операция по аресту опасного шпиона – это не кавалерийская атака. Пускай дело ведет Лучников.

Поэтому сейчас штабс-ротмистр, формально оставаясь начальником, находился в роли наблюдателя.

– Действуй, Пантелей Иваныч. Всё помню. По сигналу бегу наверх с остальными ребятами.

– Как дуну в свисток, не раньше, – все-таки напомнил Лучников. – Очень уж вы, ваше благородие, горячий.

Но чего-то ему все-таки не хватало. Фельдфебель медлил, чесал затылок.

– На четвертом у тебя кто проживает? – спросил он дворника.

– Шандарович, учитель музыки. Голодранец, на чай не допросишься. Замучил роялью своею.

Глаза у Пантелея Ивановича блеснули.

– Голодранец? С роялью? Это хорошо.

Движения Лучникова вдруг стали быстрыми, он явно принял какое-то решение. Пошел во двор, подозвал самых опытных агентов:

– Михалыч, Степа, ко мне. Сашок, Кирюха, вы тоже.

Все четверо были одеты по-простому. В этой непрезентабельной части города картуз и сапоги встречались чаще, чем шляпа и штиблеты.

Козловскому очень хотелось послушать, о чем они там шепчутся, но это означало бы уронить авторитет. Пускай филеры думают, что Лучников выполняет распоряжение командира.

Четверка порысила куда-то вглубь двора. Пантелей Иванович, надвинув фуражку на лоб, вышел на тротуар, встал на виду и проторчал так минут, наверное, с десять.

Потом из-за угла с грохотом выехала ломовая телега, на которой сидели агенты. Остановились у подъезда.

Лучников подошел, еще издали крича:

– Вы где болтались, чертово семя? Время пол-одиннадцатого, а я во сколько велел?

И пошло препирательство, но до штабс-ротмистра долетали лишь отдельные фразы:

– Третий, что ль?

– Сам ты третий, дура! Четвертый!

– Куды четвертый! Сказано: третий!

– Да четвертый, четвертый! Пошли али как?

Занавеска на окне третьего этажа шевельнулась. Козловский быстро вскинул бинокль, но силуэт уже исчез.

Псевдогрузчики с топотом вошли в подъезд.

На верхнем этаже

У двери висело объявление: «А.В.Шандарович. Уроки музыки по умеренным ценам». Нашел где повесить, бестолковый, подумал Лучников. Кто ж полезет на четвертый этаж твою рекламу читать?

Позвонил. Растолковал, в чем дело.

Тупой все-таки народ образованные. Дураку ведь понятно: когда тебе за старый рояль предлагают двести целковых, не задавай лишних вопросов, а говори «премного благодарствую» и ставь свечку своему иудейскому Богу.

Так нет. Перепугался учитель Шандарович, битых двадцать минут уламывать пришлось, на сто вопросов отвечать. Почему так срочно? Почему так много денег? А как же быть с завтрашними уроками?

В конце концов терпение у Пантелея Ивановича лопнуло. Показал удостоверение. Велел сидеть тихо, на лестницу ни в коем случае не высовываться.

Но учитель всё одно ни хрена не понял.

Ребята уж и рояль из квартиры вынесли, а он не отставал:

– Послушайте, я так не могу! Инструмент не стоит столько денег! Как порядочный человек я просто обязан…

Тьфу, интеллигенция. Зла на них не хватает. Пришлось захлопнуть дверь у музыканта перед носом.

Парни, ругаясь и топоча, волокли рояль вниз.

– Ради Бога осторожней! – снова высунулся неугомонный Шандарович. – У инструмента капризный характер. Он не любит, когда…

– Да уйди ты! – шикнул Лучников.

На площадке третьего этажа рояль застрял. Уперся лакированным боком в дверь с табличкой «И.И.ФЕРДЫЩЕНКО» – и ни туда, ни сюда.

– Куда въехали, дубины! – заорал Лучников. – Разворачивай! Да не туда, туда!

Но угол инструмента лишь елозил по кожаной обшивке, издавая противный скрип.

Дверь приоткрылась. В щель поверх стальной цепочки выглянула костлявая лошадиная физиономия. Не резидент. Тот был на полголовы ниже.

– Извиняемся, хозяин, – сказал Лучников. – Застряли малость. Поширше бы открыл чуток.

Лязгнула снимаемая цепочка.

Фельдфебель сунул в карман бутафорские очки. Они больше не нужны, только мешать будут.

– Dummkopf![8] Туда, потом туда, – показал верзила. Правая половина его туловища (и, что существенно, правая рука) оставались за створкой двери.

Слуга Шмидт, вот это кто. Понятно.

Лучников подал условный знак – шлепнул ладонью по крышке рояля.

Сашок и Кирюха сидели под инструментом. Схватили немца за щиколотки, дернули. Шмидт грохнулся об пол затылком, а филеры рывком втащили его под рояль, приставили к башке с двух сторон по стволу.

В правой руке у долговязого, точно, оказался длинноствольный «рейхсревольвер», но нажать на спуск оглушенный падением Шмидт не успел.

Первый этап прошел без сучка без задоринки.

Теперь главное – скорость.

Запрыгнуть на крышку рояля (тот загудел всей своей нервной утробой). Соскочить в коридор.

Кричать «За мной!» Михалычу и Степе не нужно. И так не отстанут. А вот дунуть в свисток было самое время.

Из подворотни, прихрамывая и крича «Рррребята, ура!», выбежал штабс-ротмистр. Его быстро обогнала целая свора филеров, с шумом ворвавшаяся в подъезд.

Начался второй этап операции.

У зеркала

Мурлыча, Зепп смотрел в зеркало на свою намыленную щеку. Ужасно приятно бриться золингеновской, до микрона отточенной бритвой. Если, конечно, имеешь хороший глазомер и твердую руку. Обжигающее, молниеносное прикосновение стали, потом холодок на освеженной, будто заново родившейся коже. Мудрый человек знает, что жизнь обильна самыми разнообразными наслаждениями, нужно лишь умение находить их в самых простых вещах. Это первый секрет экзистенции. А второй: никогда не переживать из-за того, что еще не случилось, а лишь может случиться.

В тот момент, когда Тимо бухнулся на пол, а рояль загудел под каблуками Пантелея Лучникова, капитан фон Теофельс как раз болтал кисточкой в стакане. Поэтому расслышал только какой-то невнятный шум, донесшийся со стороны коридора, а что к чему, не понял.

Буквально в следующую секунду в зеркале, куда всё еще смотрел полунамыленный Зепп, появились трое мужчин с пистолетами. Мужчины были знакомые, не далее как прошлой ночью фон Теофельс уже имел удовольствие общаться с ними самым тесным образом, до сих пор синяки и ссадины ныли.

Первый из знакомцев, скуластый и немолодой, крикнул:

– Ни с места! Выстрелю в ногу!

Угроза была непустая. И весьма неглупая. Сердить скуластого ни в коем случае не следовало.

Второе правило мудрой экзистенции обладало еще вот каким преимуществом: пока беды не стряслось, не психуешь, потому что не из-за чего; а когда она нагрянула, психовать уже поздно. Двойная польза для нервной системы.

Вскинув руки (в правой ходуном ходила сверкающая бритва), Зепп тоже закричал:

– Всё-всё-всё! Сдаюсь!

Скуластый осторожно приблизился.

– Бритовку.

Бритва легла на край тазика с водой.

– У-умничка, – пропел контрразведчик. – Теперь ме-едленно встал.

Остальные двое слегка расслабились. Пистолеты опустили. Главный и вовсе сунул свой в карман. Быстро прошелся пальцами по Зепповым рукавам и подмышкам.

– Обернулся.

Капитан послушно сделал поворот на сто восемьдесят градусов. Его глаза часто моргали, зубы беспокойно покусывали нижнюю губу.

Имитировать страх и растерянность Зепп умел очень убедительно.

Стоило скуластому на миг опустить взгляд, и настало время действовать.

Без размаха (особой силы тут не требовалось, одна только скорость), фон Теофельс воткнул агенту палец в глаз, до упора.

Выдернул. Прямо над согнувшимся в три погибели контрразведчиком вцепился в запястье второго противника, вывернул. Пистолет упал на пол, ударился о ножку стола и выстрелил.

Левая рука Зеппа подхватила с тазика бритву.

Под роялем

Услышав выстрел, Сашок и Кирюха, всё еще державшие немца пришпиленным к полу, разом вскинули головы.

Тогда Тимо рывком высвободил руки (силища у него была, как у орангутанга), снизу взял филеров за подбородки и несколько раз ударил головами о днище рояля – так, что дерево треснуло.

Каждый удар сопровождался величественным, прямо-таки бетховеновским рокотом струн.

Когда оба тела обмякли, Тимо оттолкнулся от рояля руками и на спине въехал в коридор. Поднялся. Без видимого усилия перевернул несчастный инструмент на попа, так что тот перегородил дверь.

Лестница наполнилась шумом и топотом, снизу поднималось много людей. Но Тимо не заинтересовался этим обстоятельством.

Он подобрал свой испытанный «рейхсревольвер» и побежал в комнату. Там тоже было шумно.

Один из агентов лежал на полу, булькая перерезанным горлом. Двое других крутили господину руки, причем у человека в фуражке половина лица была залита кровью, и он всё повторял плачущим голосом: «Гнида, у, гнида!»

Тимо выстрелил два раза.

Неожиданная преграда

Доковыляв до третьего этажа, Козловский увидел странную картину. Поперек квартирной двери дыбом стоял черный рояль. Перед ним, толкаясь и мешая друг другу, толпились филеры. Одни двигали лакированную махину влево, другие вправо. Толку от этой суеты был ноль.

– Вправо! Навались! Раз-два! – скомандовал штабсротмистр.

Рояль отъехал в сторону, как миленький, и князь первым ринулся в коридор.

За десять секунд до этого

За какие-нибудь десять секунд до того, как штабсротмистр ворвался в комнату, там произошло нечто в высшей степени удивительное.

Капитан фон Теофельс и его слуга стояли на подоконнике, держась за птичьи клетки. Зепп – за попугая, Тимо – за ворону.

– Оп-ля! – сказал капитан, и оба шагнули вниз.

Стальные тросики, идущие от клеток вверх, были закреплены на специальных блоках. Но если этого не знать, зрелище выглядело прямо-таки фантастическим: две фигуры в чуть замедленном темпе слетели с третьего этажа на тротуар. Этот диковинный полет сопровождался отчаянным карканьем Аликс и воплями попугая «Уррра, Ррроссия!»

Как раз когда штабс-ротмистр вбежал в комнату, Зепп быстрым движением открыл клетки, сильно их тряхнул.

Две птицы, карнавально-яркая и черно-серая, хлопая крыльями, взлетели вверх – над вывеской ломбарда, над фонарем, над распахнутым окном третьего этажа, где Козловский оцепенело смотрел на три бездыханных тела. Тарканьи усы дрожали, изо рта вырывались судорожные, квохчущие звуки. Плакать бывший лейб-кирасир совсем не умел.

Но скорбеть о павших было некогда…

Негласный обыск в Спортивном клубе Гвардейского корпуса шел двенадцатый час подряд. Еще до рассвета три бригады (одна под видом полотеров, другая – мойщиков окон, третья – маляров) принялась осматривать само здание, вспомогательные постройки и прилегающую территорию.

Штабс-ротмистр, с красными – и не только от бессонницы – глазами не отлучался ни на минуту. Он переоделся в мундир, потому что мог встретить здесь прежних сослуживцев и маскарад лишь повредил бы. Во взоре князя застыли тоска и безумие. Он не мог ни пить, ни есть, ни сидеть на месте и всё переходил из помещения в помещение.

Их, собственно, было не так много. Салон-гостиная с большим столом для празднования спортивных побед; справа и слева две раздевалки; небольшая комната для почетных гостей; на второй этаж, весь занятый залом для зимних тренировок, вела лестница с огромным портретом государя императора.

За двенадцать часов Козловский успел наизусть выучить надписи на всех фотографиях, наградных чашах и кубках. От курения на пустой желудок болела голова и мутило. Самое паршивое, что ничего мало-мальски похожего на тайник обнаружить не удалось. С отчаяния штабс-ротмистр велел даже заглянуть под настил скаковой конюшни и проверить щупом землю на клумбах.

Увы.

Дополнительное неудобство создавали господа спортсмены. Некоторые ловкачи умудрились уже с полудня перекочевать с места службы в клуб, где сменили мундир на теннисный костюм, или рубашку-джерси и брюки-гольф. Козловский смотрел на лоботрясов тяжелым, осуждающим взглядом. Скоро заговорят пушки, а они ерундой занимаются. Да еще под ногами путаются, работать мешают.

Одно из окон в гостиной усердно, но не очень умело надраивал молодой мойщик в старой гимнастерке. На стекло он почти не смотрел, всё вертел головой по сторонам.

– Послушал я вас, Романов, – с горечью процедил штабс-ротмистр, подойдя к подоконнику. – Ничего нет. Спрятать план развертывания в раздевалке или гимнастическом зале? Бред! Я тоже хорош, идиот. Ухватился за соломинку.

Он отмахнулся от начавшего оправдываться студента и отошел.

Алеша бросился вдогонку.

– Лавр Константинович! А в матах смотрели? Там в зале такие кожаные тюфяки…

– Навязался на мою голову, – не слушая, бормотал князь. – Господи, научи, вразуми!

Вошел в раздевалку, что справа от входа. Вдоль стен там стояли номерные ящички. Каждый досконально осмотрен, а тот, что закреплен за покойным Рябцевым, даже разобран на дощечки и снова собран. Двое агентов работали: один щупал сиденье кресла, второй простукивал стену под киотом, где самое почетное место занимала большая, в массивном серебряном окладе икона Николая Угодника.

Штабс-ротмистр истово закрестился на главного российского святого, страстно зашептал молитву.

Безбожник-студент к чудотворцу почтения не проявил, лишь поинтересовался:

– А почему тут именно святой Николай? Из-за царя, да?

– Из-за Николая Николаевича! – ответил Козловский таким тоном, что стало ясно: в гвардии своего командующего чтут куда больше, чем императора.

Вошли два офицера, у каждого в руке по прямоугольному кожаному саквояжу.

– …И крученым прямо в девятку. Представляешь? – оживленно досказывал какую-то историю один.

Второй не поверил:

– Брось. От флажка?

– Клянусь тебе, собственными глазами видел!

Агенты, ничего не найдя, давно уехали, а Козловский всё бродил вокруг клуба. Студент плелся сзади. Приблизиться боялся, но и уходить не уходил.

На футбольном поле шла тренировка.

Штабс-ротмистр встал в сторонке, мрачно наблюдал исподлобья. Правил игры он не знал, но, судя по всему, старшим по званию тут был человек, которого остальные называли «господин капитан». Значит, из пехоты или артиллерии. Если б из кавалерии, был бы ротмистр.

Начальник кричал хорошим командным голосом:

– Васильчиков, по краю, по краю!.. Сигизмунд, душа моя, пыром бей! … Корнет, я вас в запасной состав отправлю! Право, нельзя так манкировать дриблингом!

Козловский покосился на студента.

– Послушайте, что вы за мной таскаетесь, как побитая собачонка? – рявкнул князь, и самому стало совестно. Грех срывать досаду на мальчишке, который, в сущности, прав: папка спрятана где-то здесь, близко.

– Ладно, простите. Вы не при чем. Я вам говорил, трое наших погибли…

Ободренный Романов подошел, встал рядом.

– Я ничего, я понимаю.

Помолчали.

– Что это он? – удивился штабс-ротмистр странному поведению одного из игроков. – Разве головой по мячу можно?

– Можно. Руками нельзя.

– А почему вон те господа никогда не участвуют в нападении? Всё в тылу отсиживаются.

Козловский неодобрительно показал на трех лентяев, жавшихся к воротам.

– Это бэки, им не положено… Послушайте, Лавр Константинович, зря вы отмахиваетесь. – Алеша, волнуясь, заговорил о главном. – Включите меня в футбольную команду. Я на воротах стою уж во всяком случае не хуже, чем тот господин. Свой человек в клубе вам не помешает. Буду ходить сюда каждый день. Может, озарение снизойдет…

– Озарение! – фыркнул князь. – Да кто вас возьмет? Вы не гвардеец.

На это Романову возразить было нечего. Он уныло ссутулился.

Кто-то сзади хлопнул Козловского по плечу.

– Лавруша! Ты как здесь?

Стасик Ржевусский, сослуживец по лейб-кирасирскому. Он был в костюме для джигитовки, с желтым английским седлом через плечо.

– Вот, зашел посмотреть…

Опустив взгляд, штабс-ротмистр с тоской смотрел на белые рейтузы старого товарища.

Ржевусский отлично всё понял. Он был настоящий, коренной кавалерист.

– Наши тебя вспоминают. Как нога? В полк вернешься?

Ответом был безнадежный вздох.

– А где ты сейчас?

Несмотря на свою хитроумную службу, врать Козловский умел плохо и почувствовал, что мучительно краснеет.

– Так, в штабе. Куда меня еще возьмут?

– Беда… Ну, мне в манеж.

Пожали друг другу руки, попрощались, и Стасик пошел заниматься настоящим делом – легкий, стройный, счастливый.

– Вы ему не сказали про контрразведку, потому что это тайна, да? – шепотом спросил студент.

– Нет. Потому что стыдно. – Князь пнул ногой деревянную скамейку и взвыл от боли – надо было левой, не правой! – Чтоб оно всё провалилось! Грязь, мерзость! Отравленные перстни, наклеенные бороды! Эх, Романов, если б не переломы, я бы сейчас…

Хотел сказать, что этим летом в эскадроне освобождалась вакансия старшего офицера, но оборвал себя, выругался.

Мальчишка понял по-своему:

– Да, жалко, что у вас нога. А то можно было бы вас в команду записать. Вы-то по гвардии числитесь. Но не получится. В футболе бегать надо.

И здесь впервые за этот тягостный день Козловский ощутил нечто наподобие душевного подъема или, по терминологии студента, озарения.

– Позвольте, – показал князь на томившегося в воротах игрока, одетого иначе, чем остальные. – А вон тот господин в кепи совсем не бегает. Он и есть голкипер, верно? Я давно на него смотрю. Он вообще ничего не делает. Просто стоит и всё. Только иногда, когда залетает мяч, достает его из сетки. Этак я тоже могу.

В это самое мгновение гурьба сопящих футболистов набежала на ворота, один ударил по мячу – тот полетел в угол. Голкипер отчаянно прыгнул. С мячом не встретился, но смачно приложился головой о деревянный столб.

Под оглушительный хохот бессердечных товарищей вскочил, в сердцах швырнул о землю кожаные перчатки и с воплем: «Всё, с меня довольно!» пошел с поля прочь. Сколько ему ни кричали, как ни звали, не обернулся.

Штабс-ротмистр с Алешей переглянулись и поняли друг друга без слов.

Миновало шесть дней

Алеша вытер пот, встал на одиннадцатиметровой отметке. Разбежался, ударил под верхнюю перекладину. Мяч чиркнул Козловского по пальцам и влетел в сетку.

– Еще, – хмуро велел Лавр Константинович.

Снова разбег, удар – гол.

– Еще.

Практиковались каждый день часа по два, по три. Не считая тренировок с командой в клубе.

На принадлежавшем контрразведке стрельбище были воздвигнуты футбольные ворота, на траве сделана разметка.

Учение давалось князю трудно, но он не сдавался. На мяч прыгал, как на лютого врага, стиснув зубы и чуть не рыча от ярости. Сколько раз Алеша говорил ему:

– Мяч надо любить! Представьте, что это прекрасная женщина. Она жаждет оказаться в ваших объятьях, но изображает неприступность, как и положено приличной даме! Не со злобой кидайтесь на мяч, со страстью!

На поучения штабс-ротмистр обычно отвечал невежливо. Мол, мяч – не женщина, а женщина – не мяч, и вообще не сосунку учить лейб-кирасира технике объятий.

К футболу Козловский теперь относился, как к тактике, топографии и прочим военным наукам. Нужно постичь сию премудрость – постигнем. Трудно в учении, легко в бою.

От былого пренебрежения к «дурацкой забаве» не осталось и следа. Штабс-ротмистр уже знал, что в Англии мэтчи посещает сам король. Что у нас августейшим покровителем Российского футбольного союза состоит его императорское высочество великий князь Борис Владимирович. Наконец, что 11 июля на русско-германском ристалище будет присутствовать сам Никник, обожаемый шеф гвардейцев. Операция операцией, но разве можно ударить лицом в грязь перед таким зрителем?

Удар – гол.

Удар – гол.

Светлый костюм штабс-ротмистра стал черно-зеленым от валяния по траве и земле. На коленях, не взирая на щитки, багровели ссадины. Труднее всего Лавру Константиновичу давались прямые кики по углам – больная нога мешала быстроте прыжка.

Сжалившись, Алеша послал очередной мяч поближе к голкиперу. С звериным рыком штабс-ротмистр подпрыгнул и крепко схватил кожаный шар обеими руками.

– Уф, перекур.

Скромный успех не сильно улучшил его расположение духа. Затягиваясь папиросой, офицер угрюмо констатировал:

– Завтра мэтч, а я ни на что не годен!

Романов тоже закурил.

– Чего ж вы хотите? Меньше недели тренируетесь. По-моему, начинает получаться.

– Продуем мы, чувствует мое сердце, – с тоской произнес Козловский

– Наверняка. Лучше немцев только англичане играют. В германских футбольных клубах чуть не сто тысяч игроков, а у нас на всю Россию, может, человек пятьсот. На Олимпиаде в Стокгольме немцы нашу сборную 16:0 обставили!

– Я не про футбол. Обведет нас вокруг пальца этот летучий дьявол.

Подробностей неудачной операции на Предтеченской студент не знал и потому переспросил:

– Летучий?

Объяснять Козловский не стал. Его мысли были сумрачны.

Готовились к большой войне, готовились. Как подняли армию после японского позора! Сколько произвели современнейших броненосцев, орудий, пулеметов с бомбометами! А в разведочно-контрразведочной сфере ни черта не сделано. Брезговать изволят. Как еще недавно он сам, болван, от этой «грязи» нос воротил. И что мы теперь имеем? Кукиш с маслом.

Вот у германцев разведку почитают первейшим делом. Ею руководит отдел «III Б» Большого генштаба. Есть несколько так называемых бюро, каждое ведает несколькими странами. Самым главным стратегическим направлением считается восточный сосед. Наглецы-тевтоны посмели разделить Россию на «инспекторские районы», а те на «бригадные участки». Рядовые шпионы докладывают бригадирам, бригадиры инспекторам, из Берлина раз в квартал приезжают особые контролеры. Целая машина и работает, как часы! А мы обо всем этом узнали только сейчас, когда, наконец, слезли с печки и забегали. Только поздно…

У германцев, как в пчелином улье, всякий агент имеет свою специализацию. Есть информаторы по мобилизации, по военной технике, мастера диверсий, проводники, вербовщики, целая сеть распространителей слухов. Заготовлены конспиративные квартиры, тайники, склады взрывчатки.

Грядет война слепого против зрячего, растравлял себя штабс-ротмистр. Я – глаза и уши империи. А сам ни черта не вижу, ни черта не слышу. От меня, идиота безмозглого, зависит судьба войны. Если к немецкому командованию попадет Генеральный план развертывания, катастрофы не избежать. По главным направлениям наших ударов германец выстроит крепкую оборону. Где у нас слабые места – вобьет стальные клинья, перережет коммуникации. Никакая храбрость не поможет, если нет подвоза патронов и снарядов. Надо срочно обезвредить резидента, а кое-кто шестой день кожаный мяч ловит.

– Что расселись?! – рявкнул Козловский на мальчишку. – Марш на позицию! Только в поддавки со мной больше не играть! По углам лупите, по углам.

И тренировка продолжилась с удвоенным усердием.

Во время следующего перекура Алеша спросил, очень осторожно:

– Лавр Константинович, отчего вы не хотите рассказать, как прошел товарищеский ужин в Немецком клубе?

– Оттого что нечего рассказывать. – Вот и весь ответ.

Гостевание у немцев, действительно, мало что дало. Резидента штабс-ротмистр видел только при накладной бороде (она потом была обнаружена в квартире на Предтеченской). Стало быть, опознать не мог. В германской команде, состоящей из подданных кайзера, которые постоянно жительствуют в Петеребурге, недавно появилось два новых игрока. По росту и комплекции оба похожи на разыскиваемого субъекта. Проверка ничего не дала, слежка установлена. И всё, точка.

– Лавр Константинович, а… а вы меня завтра на операцию возьмете?

– Еще чего. Вы, Романов, даже не представляете себе, какой опасный человек этот «Фердыщенко». Изворотливость фантастическая. Все, кто видел его лицо, убиты. В немецкой команде и среди зрителей у него наверняка будут сообщники. Слишком многое поставлено здесь на карту… Хватит прохлаждаться. Бейте!

Но Алеша не тронулся с места. Его математический ум, наконец, нашел решение задачки, не дававшей ему покоя все эти дни.

– Ну вот видите! – воскликнул он. – Все, кто может опознать нашего Фердыщенку, мертвы. Остался один я. Тогда, в Левашеве, я видел его вот так. – Для наглядности Алеша схватил мяч и выставил перед собой на вытянутых руках. – Конечно, фальшивая борода и все такое, но глаза, но форма носа!

Штабс-ротмистр заколебался, это было видно. Сам он, хоть тоже видел резидента вблизи, ни глаз, ни формы носа не запомнил.

Алеша нажал сильней:

– Клянусь, я опознаю резидента, если увижу вблизи! Не верите? Вот вам святой крест!

В Бога математик не верил, но на всякий случай, крестясь правой рукой, пальцы левой сложил кукишем, чтоб крестное знамение не засчиталось.

Ну же, шевели мозгами, мысленно воззвал он к тугодуму Козловскому. Это самое логичное решение, лучше всё равно ничего не придумаешь.

Князь шевелил бровями. Думал.

И нашел компромиссное решение

Недооценил Романов умственные способности штабс-ротмистра. Чем рисковать студентом, подключая его к опасной операции, Козловский придумал выход попроще.

Прямо со стрельбища, не переодеваясь, повел к себе в кабинет и стал показывать фотокарточки.

– Смотрите внимательно. Вот новички из немецкой команды. Это Кренц, хавбек. Это Зальц, форвард. Фас, профиль, словесные портреты. Ну что? Который?

Скисший Алеша промямлил:

– Трудно сказать… Позвольте?

Взял карандаш, пририсовал бороду сначала одному, потом второму. Оба стали похожи на левашевского союзника по драке. Хотя, честно говоря, Алеша его тогда толком рассмотреть не успел.

– Нет… Не поручусь… – печально молвил студент. – А может, нашим лучше взять и поменять план развертывания? На всякий случай. А?

– Легко сказать. Лет десять назад немцы это уже проделали. Купили копию у одного нашего полковника из генерального штаба. Пришлось разрабатывать новый план. Работа заняла несколько месяцев. Сейчас же до войны остаются дни. Я еще неделю назад предложил начальнику: нужно дать утечку информации – что план развертывания срочно меняется. И, действительно, изменить в нем хоть какие-то детали. Чтоб немцы не знали, какие именно внесены коррективы. Это, по крайней мере, усложнило бы их задачу, заставило бы перестраховываться, держать во втором и третьем эшелоне больше резервов… А генерал в крик. «Погубить хотите? Чтобы министру, го-су-да-рю донесли? Мол, контрразведка план развертывания не уберегла? Со службы погонят. В шею, с позором. Найдите мне желтую папку Рябцева! Это приказ». – Козловский и сам понимал, что болтает студенту лишнее, но остановиться не мог – подперло. – Я, дурак, послушался. Ну как же, устав: приказы начальства не обсуждаются, а исполняются. Теперь выходит, что я соучастник. Тут уж не со службы погонят, а под суд отдадут. И правильно сделают. Целая неделя упущена!

Он подошел к большой, в пол-стены, географической карте. Она была многоцветная, красивая, сбоку маленькие гравюрки столиц, медальоны с портретами царствующих особ, а каждая страна украшена изображением государственного герба.

Над Российской империей и над Германией парили орлы, похожие, как родные братья. Только наш уродился на свет с двумя головами.

– Ничего, Бог милостив. Найдем и папку, и резидента, – бодро сказал штабс-ротмистр, потому что военный человек не имеет права долго предаваться унынию. Он любовно погладил отечественную геральдическую птицу по короне. – Одна голова хорошо, а две лучше. Что нос повесили, Романов? Не узнали резидента – так не узнали. Обойдемся завтра без вас.

Такой поворот дела Алешу не устраивал. Срочно требовались какие-то новые аргументы. Он напряг свое логическое мышление – есть!

– Лавр Константинович, я могу узнать его по голосу. Особенно если крикнет что-нибудь. Он ведь кричал, когда дрался.

– Разве?

– Еще как! – уверенно заявил Романов. – «Сволёчь!» и всякое такое. Тембр голоса очень характерный. А во время мэтча все орут, сами знаете. Не удержится и Фердыщенко. Тут-то я его и узнаю.

Кажется, подействовало!

Князь смотрел на собеседника с сомнением, но в глазах читалась и надежда.

– Без санкции начальства не имею права… Ждите здесь.

Быстро привел себя в приличный вид, переоделся и захромал к генералу.

Его превосходительство сегодня пребывал в чуть лучшем настроении, чем во все последние дни. Причина была существенная: наконец вышел высочайший указ о переводе на военную службу, так что начальник сегодня впервые явился в мундире с золотыми погонами. Когда распахнулась дверь, новоиспеченный генерал-майор любовался на себя в зеркало.

Улыбка пропала, брови сердито сдвинулись. Во-первых, было конфузно. Солдафон Козловский всегда влетал в кабинет, как бомба: стукнет раз для проформы и, не дождавшись ответа, врывается. А во-вторых, сам вид штабс-ротмистра, ведшего дело об украденном плане, был его превосходительству глубоко неприятен.

– Ну, что нового? – спросил начальник. Причем не грозно, как следовало бы, а как-то жалко, чуть не заискивающе.

У себя в полиции он, может, был и хорош, подумал Козловский. Иначе не перевели бы в генштаб. Но ловить шпионов много трудней, чем бомбистов-эсеров да болтунов-эсдеков. Вот и растерялся человек. Может, еще выправится.

– Ваше превосходительство, шансы на успех повышаются, – отрапортовал штабс-ротмистр со всей возможной мажорностью. – Помните, я докладывал про студента Романова? Дозвольте взять его с собой на операцию. Он может опознать резидента по голосу. Об опасности Романов предупрежден.

– Не только дозволяю, но и приказываю! – закричал начальник. – Всенепременно! Это же всё меняет! Пусть потрется возле немецких футболистов, послушает. И всех, у кого голос хоть немножко похож, заарестуем. Прицепим каждому бороду, и выявим мерзавца! Вот вам готовый план действий. Выполняйте!

– Слушаюсь, – щелкнул каблуками Козловский.

Чтоб зря не расстраивать генерала, про главное свое сомнение умолчал: резидент запросто может прислать за папкой кого-то другого. Знает ведь, что состоит в розыске.

Его превосходительство вдруг встревоженно насупился – по другой, однако, причине:

– Вы говорили, у студента Романова ветер в голове. Вдруг он не явится? Проспит, передумает, за юбкой какой-нибудь погонится! Не отпускайте его от себя ни на шаг, вплоть до самой операции! Это приказ!

И очень неглупый, подумал князь. За эти дни он успел привязаться к Романову. Парень неплохой: смелый, быстро соображает. Но насчет ветра в голове – это правда.

По лицу штабс-ротмистра Алеша сразу понял: получилось!

И заговорил с ним Лавр Константинович не как прежде – без снисходительности, без недомолвок, а просто и серьезно. Так же, как со своими сотрудниками.

– Еле дозволил, – озабоченно сообщил Козловский. – Я за вас поручился, не подведите. Но поставил условие. До завтрашнего дня мы с вами неразлучны. Ночевать будете здесь, в дежурке. Ясно?

– Так точно, – вытянулся Алеша. Губы сами собой растянулись в широкую улыбку. – Слушаюсь!

Дальше – лучше.

– С оружием обращаться умеете?

– Хожу с дядей на охоту… Неплохо стреляю, – скромно сказал Романов.

Князь погрохотал ящиками стола, вынул небольшой черный пистолет.

– Держите. Отличная машинка. «Штейер-Пипер», австрийский. Немножко сложен в обращении, ну да вы физик-математик, сообразите.

Пальцы офицера быстро завертели игрушку.

– Устройство довольно своеобразное. Тут кнопочка предохранителя, вот так отщелкиваете в положение «огонь». Здесь фиксатор затвора. Это взвод. Это регулятор мушки. Спусковая скоба снимается вот так. А этот рычажок – защелка магазина. Рраз, и обойма сама выскакивает в ладонь. Очень удобно. Учтите: выбрасывателя нет. Запомнили?

Вообще-то не очень, но признаваться в бестолковости было стыдно.

– Конечно. Ничего сложного, – уверенно ответил Алеша, решив, что разберется в рычажках и кнопочках после.

Да и время поджимало. В четыре свидание с Симой.

– Можете спуститься в тир, попрактиковаться. Но из штаба ни ногой.

Считая разговор оконченным, Козловский сел к столу и уткнулся в бумаги.

– Хорошо. Я только на пару часов отлучусь и тогда постреляю.

Штабс-ротмистр поднял голову.

– Я ведь сказал: никаких отлучек.

– Не могу. Очень важная встреча! Я дал слово!

Лицо офицера пошло сердитыми красными пятнами, но Козловский сдержался – вспомнил, что студент присяги не давал, приказам подчиняться не обязан и вообще доброволец. К тому же ключевая фигура в завтрашней операции.

– Слово надо держать, – обреченно вздохнул князь. – Где встреча?

– В Юсуповском саду.

Лавр Константинович поднялся, вынул большие очки странного вида – с кожаными наглазниками и на лямках.

– Что ж, едем. Приказ его превосходительства. Где вы, там и я.

– Но… но это личная встреча! С дамой. Понимаете?

– Отлично понимаю. Не беспокойтесь. Буду тактичен.

Штабс-ротмистр всем своим видом являл истинно христианскую долготерпеливость, однако по тону было ясно – не уступит.

– А это зачем вам? – показал Алеша на диковинные очки.

Очки оказались автомобильными

По мере того как надвигалась война, контрразведке всё щедрей выделялись денежные средства, кадры, новейшая техника. В числе последней поступил и автомобиль «руссобалт», приказом начальства закрепленный лично за штабс-ротмистром Козловским.

Когда Алеша узнал, что к Симе его доставят на авто, препирательства сразу прекратились.

Шоффэр князю был не нужен. Управлять машиной он выучился еще в полку и довез своего пассажира до Садовой на головокружительной скорости, по всякому поводу оглушительно дудя в клаксон.

На месте оказались раньше, чем нужно. К тому же Симочка, как и положено уважающей себя барышне, считала ниже своего достоинства приходить на свидания вовремя. Однако сегодня Алеша был на нее не в претензии.

Сначала он попросил показать, как переключать рычаги и крутить руль, который князь лихо называл «бубликом». Оказалось, что это совсем нетрудно.

Уже через четверть часа после начала учебы студент зигзагообразно проехал вдоль тротуара. Потом, осмелев, сделал круг по Забалканскому и Фонтанке. Под конец разогнался до сорока километров – только фонари замелькали. У решетки сада затормозил так отчаянно, что завизжали шины, а у князя с головы слетела фуражка.

Симы всё еще не было.

– Лавр Константинович, а можно я останусь за рулем?

Роль наставника и покровителя молодежи штабсротмистру была небесприятна.

– Будет еще эффектней, если вас доставит личный шоффэр.

Да, это в самом деле было гораздо лучше.

– Невеста? – спросил князь.

– Пока нет.

Козловский понимающе кивнул:

– Добиваемся взаимности? Тогда букетик роз не помешает.

– Сима роз не признает. Она Блока любит.

– Всё равно, – с убеждением сказал штабс-ротмистр с высоты своих тридцати лет. – Но если ваша избранница обожает Блока, розы нужно купить черные. Я знаю здесь рядом, на Вознесенском, цветочный магазин.

Студент заколебался, и Козловский понял его правильно.

– Деньги? Пустое. Единственный плюс нашего отчаянного положения – полная свобода и неподотчетность расходов. Оплачивается всё, что на пользу дела. Контрразведке нужно, чтобы важный участник ответственной операции был в боевом, победительном настроении. Неужто ради этого мы пожалеем несколько рублей? Держите бумажник, юноша.

Гордый тем, что он «важный участник», Алеша купил букет восхитительно черных роз, так и просившихся в бокал «золотого, как небо, аи».

Вернулся, а Симы всё нет.

– Это ничего, – объяснил он старшему товарищу. – Она иногда минут на сорок опаздывает.

– Э-э, голубчик, такого позволять нельзя. – Князь поднял палец. – Нужно с самого начала вожжи потихонечку перехватывать. Женщина – она как лошадь. Твердую руку ценит, слабака выкидывает из седла. Скажите вашей Симочке: «У меня принцип больше пятнадцати минут никого не ждать». Слова «принцип» они боятся. А опоздает – в самом деле возьмите и уйдите. Один раз. Уверяю – этого хватит.

– Ну да! А если она обидится и никогда больше не придет?

Козловский посмотрел на молодого человека с сожалением.

– Чтоб женщина бросила мужчину, для которого дурацкий принцип дороже любви? Чему вас только учат на вашем физико-математическом? – Он вдруг нахмурился. – Послушайте, Романов, я, конечно, прошу прощения за вторжение в интимные сферы, но вы хоть с ней целуетесь?

Студент кивнул, но как-то неуверенно.

– Так дело не пойдет. Она к вам всякое уважение потеряет!

В это мгновение Алеша увидел на тротуаре Симочку, очень медленно и независимо направлявшуюся к воротам сада.

– Вон она!

Он хотел выскочить из авто, но штабс-ротмистр удержал его за руку.

– Спокойно, спокойно. Доверьтесь мне. Пусть минутку-другую потомится, это ей на пользу. Первое: изображайте, что вы очень торопитесь. Второе: слегка, совсем чуть-чуть, давайте понять, что у вас есть дела поважнее. Между прочим, и то, и другое сущая правда… Всё, пора! Выдвигайтесь на позицию.

С таким напутствием Алеша вышел из машины и погромче хлопнул дверцей, чтобы Сима обернулась.

Опаздывать на свидания очень утомительно. Симочка битых полчаса простояла на набережной Крюкова канала, чтоб оказаться в саду не раньше половины пятого. Ее одолевали смутные, по большей части печальные мысли.

Положение было двусмысленное, ужасное, и с каждым днем оно делалось всё невыносимей.

Решительная беседа с Алешей так и не проведена, хотя они виделись почти каждый день. На свидания он приходил усталый, раскрасневшийся – видимо, не жалея сил, гонялся за германскими и австрийскими шпионами. Но про свои таинственные дела ничего не рассказывал, подвигами не хвастался. Если она начинала выспрашивать, прикладывал палец к губам. При этом смотрел такими глазами, что сердце трепетало и таяло. Разве можно было с Алешей разорвать?

А маме-то наврано, что студент получил полную отставку.

«Существенный вариант» шлет корзинами цветы, телефонирует, дважды водил в театр: на балет «Лебединое озеро» и в «Варьете». При расставании целует руку, с каждым разом поднимаясь на дюйм выше. Что делать? Как себя вести?

Одним словом, Сима чувствовала себя скверной, непорядочной женщиной. Сегодня, стоя у канала, она наконец придумала, как восстановить самоуважение. Дня через два прощальные поцелуи Мишеля достигнут последней границы светских приличий – локтя. Подниматься еще выше, не сделав предложения, солидный человек не может. Вот тогда-то, когда ухаживание перейдет в официальную стадию, и придется сказать Алеше последнее «прости».

Приняла решение, и будто камень с души упал. Все-таки выговорила себе индульгенцию еще на пару деньков.

В Юсуповский сад шла уже спокойная, с легким, радостно замирающим сердцем. На белой дощатой сцене оркестр играл «Прощание славянки» – музыку, от которой у Симочки на глазах всегда выступали слезы.

Пришла, огляделась, а его нет! Прежде такого никогда не случалось.

Ей стало тревожно. Вдруг Алешу ранили шпионы? Или, того хуже…

Она побледнела, схватилась за грудь. Здесь-то сзади и раздался металлический треск, заставивший Симу обернуться.

Алеша выходил из умопомрачительно красивого серебристого автомобиля, живой и невредимый. За рулем сидел бравый chauffeur, в военной фуражке и очках-консервах.

Приблизившись, Алеша достал из-за спины букет, весь из черных роз, элегантный до невозможности! У Мишеля, при всех многочисленных достоинствах, вкусы были слегка провинциальные, он всегда дарил розы непорочного белого цвета.

– Простите за опоздание, Серафима Александровна, – серьезно, даже строго сказал Алеша. – Служба.

Они сели на скамейку

– Какое красивое авто! – воскликнула Сима. – Смотрите, оно не уезжает.

Он не оглянулся, небрежно дернул плечом.

– Ничего, князь подождет. Это входит в его обязанности.

– Князь? – ахнула она, глядя на усатого водителя. Тот галантно приложил руку к фуражке.

– Мой товарищ, князь Козловский. Я вас после познакомлю. Сейчас времени нет. Я ведь на минутку. – Вот теперь Алеша оглянулся и понизил голос. – Приближается роковой час. Не имею права посвящать в подробности, но завтра всё решится.

Симочка прошептала:

– Это опасно?

Он молчал.

– Говорите же!

Голос у нее срывался, в глазах стояли слезы, и Алеша почувствовал, что более не в силах играть роль романтического героя. Сима была такая красивая, такая трогательная, да еще надрывал душу духовой оркестр…

– Наверно, не очень, – честно сказал Романов. – Хотя всё может статься.

Она смотрела на него расширенными глазами. Вдруг с решительным, отчаянным видом крепко обняла и поцеловала. Не куда-нибудь – в губы! И это на виду у всех, среди гуляющей публики!

Когда они отодвинулись друг от друга, девушка была румяна, молодой человек бледен.

Жалобно, с непонятной обидой Сима сказала:

– Ах, Алексей Парисович, что вы со мной делаете? Нехорошо…

Ту-ту-ту-ту! – деликатно, но твердо проклаксонил «руссобалт». Романов коротко обернулся.

Штабс-ротмистр изобразил аплодисменты и подал знак: а теперь уходи, уходи, самое время!

– Прощайте! – поднялся Алеша. – Меня зовут.

Она крикнула вслед:

– Так нельзя говорить! Не «прощайте», а до свидания! Я вам завтра протелефонирую!

Голова у Алеши шла кругом. Грудь от счастья раздулась, будто футбольный мяч.

– Молодцом, – похвалил Козловский, заводя мотор. – Только зря трижды обернулись, хватило бы и одного раза. Но ничего, главное, что недолго рассусоливали. В ваши годы надо с женщинами поменьше разговаривать. Вы говорили, у вас баритон – вот и пойте, они любят. Убалтывать прекрасный пол – это уметь надо. С возрастом приходит… – Он посерьезнел. – Ладно, прощание славянки закончено. Сейчас едем на поле, потренируем удары по корнерам. Потом в спортивный клуб, еще раз всё проверим. В двадцать один ноль ноль оперативное совещание группы. После этого, в двадцать три ноль ноль…

И вот час пробил…

Зто была последняя пятница довоенной жизни. Погода в окрестностях Петербурга в точности соответствовала историческому моменту: было ясно и солнечно, но парило – с запада, со стороны моря, к столице империи подбиралась гроза. Но до Царского Села ей было ползти еще несколько часов, так что для футбольного мэтча опасности она не представляла.

На стадионе играл сводный гвардейский оркестр, на деревянных скамейках сидела нарядная публика, разделившаяся на две неровные половины, словно по негласному уговору занявшие одна левую, вторая правую сторону трибун. Справа зрители сидели гуще. Здесь преобладали военные мундиры, разбавленные белыми пятнышками дамских зонтиков. Такие же зонтики смягчали серо-песочную массу летних мужских костюмов и канотье, сгруппировавшуюся слева. Там сидели представители многочисленного немецкого землячества, явившиеся поддержать свою команду.

Посередине, будто пограничная нейтральная полоса, зияло пустое пространство, где с удобством расположились репортеры и фотографы. Здесь преобладала немецкая речь. Оператор с синематографическим аппаратом, занявший переднюю скамью, тоже был германец.

В специально обустроенной ложе, охраняемой ординарцами и отделенной от прочих скамей узорчатыми канатами, находились почетные гости: очень высокий генерал с неподвижным обветренным лицом слушал какие-то объяснения полковника с вензелем на погонах; полковник волновался, то и дело снимая фуражку и вытирая платком распаренную лысину. Это были командующий гвардией его высочество Николай Николаевич и попечитель Российского футбольного союза его высочество Борис Владимирович. Чуть в стороне, восседал немецкий военный уполномоченный граф фон Дона-Шлобиттен, с лицом еще более застывшим, чем у Никника.

Над ложей развевались российский и германский флаги.

До начала игры оставалось всего ничего, с минуты на минуту должны были выйти обе команды. Судья и два его помощника уже стояли у боковой черты, озабоченно о чем-то переговариваясь и не обращая внимания ни на публику, ни на августейших особ.

Одному из газетчиков (репортеру «Ежедневного листка») удалось сзади подкрасться к самой ложе. Он подслушал, как Борис Владимирович сказал:

– …Я понимаю, что это очень некстати. Но отменять игру? Всё равно что признать поражение без боя.

– А сокрушительный разгром? В такой-то момент! – недовольно молвил Николай Николаевич. – Черт бы тебя побрал с твоим футболом!

Напутствие перед схваткой

О том же в эту самую минуту говорил своим товарищам капитан русской команды, (а заодно и капитан Преображенского полка) барон фон Гаккель.

Он стоял в раздевалке, под иконой Николая Чудотворца; носатая балтийская физиономия раскраснелась от волнения, холеная эспаньолка воинственно топорщилась.

Игроки слушали своего предводителя сосредоточенно и сурово, будто перед настоящим сражением.

– Господа, нам предстоит защищать честь российской императорской гвардии. Бой будет тяжелым, неравным. Наша команда создана недавно, к тому же мы лишились нашего голкипера поручика Рябцева. Как вы знаете, он внезапно скончался от сердечного приступа, царствие ему небесное. – Все перекрестились. – Штабс-ротмистр князь Козловский новичок, да еще, как на беду, с прострелом в пояснице. Мы не вправе ожидать от него слишком многого.

У голкипера талия была обмотана толстым шерстяным шарфом. Козловский развел руками – мол, виноват, сам понимаю, но на всё воля Божья. (Под шарфом, за спиной, у него была кобура с «браунингом» – куда еще прикажете его прятать?)

– Посему стратегия у нас будет следующая. – Барон подошел к висящей на стене схеме. Офицеры сгрудились вокруг. – Главное – оборона. Ни в коем случае не подпускать противника к голу. В нападении только я и его сиятельство. Все прочие на двух линиях защиты. Смотрите на карту, здесь обозначена позиция каждого…

Пока игроки рассматривали чертеж, капитан трижды истово перекрестился на икону.

– Ну и самое главное. Вам не нужно объяснять политическое значение сегодняшнего мэтча. Вы знаете, какова нынче международная обстановка. Горячие головы сулят скорую войну с Австрией, а значит и с Германией. В команде противника много офицеров запаса кайзеровской армии. Если мы проиграем с постыдным счетом, это будет воспринято всеми как дурное предзнаменование. Николай Николаевич сказал мне: «Победы от вас не жду. Но позора не прощу. Коли проиграете, проиграйте достойно».

Офицеры зашевелились, а семеновец граф Сумароков горячо воскликнул, оборотясь к иконе:

– Николай-заступник, не допусти срама русского флага!

Фон Гаккель махнул рукой – словно саблей перед атакой:

– Вперед, господа! За Бога, Царя и Отечество!

Как и положено голкиперу, Козловский шел замыкающим. До речи капитана все его мысли были заняты только планом развертывания и операцией, но сейчас он вдруг остро осознал, что и предстоящее состязание – дело нешуточное, государственного значения.

Если немцы выиграют, как в Стокгольме, с разгромным счетом, берлинские газеты зайдутся восторженным визгом: русская гвардия побеждена. То-то из репортеров, пришедших на стадион, две трети немцы.

Но и это еще не всё.

Хоть штабс-ротмистр был человеком несуеверным, сердце у него защемило от тяжкого предчувствия. Как пройдет мэтч, так сложится и большая война. Это не просто футбол, а эпиграф к трагедии, предсказание оракула…

Глупости, мистика, тут же обругал себя Козловский. Исход мэтча, конечно, важен – иначе Никник здесь не сидел бы, но главное найти папку с планом и взять шпиона.

Операция подготовлена на славу, продумана до мелочей. К каждому из немецких футболистов приставлено по филеру. К двум главным, Кренцу и Зальцу, по двое, самых опытных. Вторая бригада рассеяна среди публики. Третья дежурит внутри клуба: у выхода, в гостиной, в каждой из раздевалок. Разработана система условных знаков, предусмотрены все варианты развития событий, вплоть до фантастических. Например, если немцы устроят взрыв бомбы, чтобы в панике и суматохе изъять драгоценный документ из тайника.

Лавр Константинович за всю ночь не сомкнул глаз, зато теперь настроение у него было боевое и отчасти фаталистское. Всё, что в силах человеческих, сделано, а над прочим властен лишь Промысел Божий.

* * *

Обе команды вышли на поле одновременно – немецкая слева, из своей раздевалки, русская справа. Выстроились шеренгой друг перед другом. У германцев эффектная черно-белая униформа с орлом на груди. Наши еще нарядней: красные гетры и шин-гарды, синие никерсы, белые рубашки, и тоже орел, только двуглавый и не на груди, а на спине.

Капитаны обменялись рукопожатием.

Распорядитель зычно прокричал в рупор:

– По договоренности клубов, игра будет состоять из одного тайма продолжительностью сорок пять минут!

(То было условие, выдвинутое Российским футбольным союзом в самую последнюю минуту, по настоянию августейшего попечителя, который справедливо рассудил, что за один тайм голов будет пропущено вдвое меньше, чем за два).

– Главный судья – мистер Мак-Грегор! – объявлял распорядитель. – Боковые судьи: мсье Лафит и синьор Торрини.

Все трое торжественно поклонились. Англичанин был тощий, с желчной и злой физиономией. У француза пол-лица занимали пышнейшие черные усы. Итальянец был маленький и пузатый, отчасти похожий на футбольный мяч.

Ударил гонг.

Немцы сразу завладели инициативой. Без труда обводя русских игроков и ловко пасуя в одно касание, они добрались почти до самой штрафной площадки, но здесь защитники сомкнулись плечо к плечу и кое-как оттеснили тевтонов. Капитан фон Гаккель ударил по мячу со всей силы, и тот улетел далеко за вражеские ворота.

Первый штурм, слава Богу, был отражен.

Воспользовавшись передышкой, Козловский зорко осмотрел трибуны. Все люди были наготове. Даже если б штабс-ротмистр не знал их в лицо, то без труда опознал бы по одинаково сосредоточенному взгляду, устремленному в одну точку. Каждый агент, не отрываясь, наблюдал за своим объектом.

Фотограф, устроившийся со своей треногой сразу за сеткой, подал голос из-под черной тряпки, укрывавшей его с головой:

– Лавр Константинович, можно я высунусь? Душно.

– Терпите, Романов, – ответил князь, не оборачиваясь. – Он мог вас запомнить… Не дай Бог узнает. Ну что, рассмотрели Кренца с Зальцем? Который?

Алеша снова, уже не в первый раз, навел спрятанный в камере монокуляр на лица подозреваемых.

– …Пока не могу сказать. Пусть подберутся поближе и крикнут что-нибудь.

Но подобраться к русским воротам оказалось непросто. Хоть немцы были техничней и сыгранней, гвардейцы бросались на мяч по двое, по трое с не меньшим пылом, чем их прадеды на штурм Измаила. Некоторые даже самоотверженно валились вражеским форвардам под ноги. А едва мяч оказывался у кого-то из наших, как сразу следовал мощнейший удар в сторону вражеских ворот – куда попадет, на авось. Впервые столкнувшиеся с подобной тактикой германцы несколько сбавили натиск.

Два раза из-за чрезмерного усердия обороняющейся стороны судья назначал штрафные удары, но на изрядном отдалении от ворот, так что уберег Господь. Опасный момент возник, когда подпоручик Шаликашвили сделал подсечку немецкому форварду. Итальянский судья потребовал, чтоб нарушителя удалили с поля без замены, но англичанин и француз как союзники по Антанте спасли русских от игры в меньшинстве. Дело ограничилось еще одним штрафным. Мяч подкатился к самым воротам, но голкипер оказался на высоте. Проворно подковылял и ударил хромой ногой не хуже, чем здоровой.

Опять пронесло!

– Уф, – выдохнул гордый собой Козловский. – Десять минут продержались.

И спохватился. Есть дело поважней.

Что там агенты?

Ничего. Всё тихо.

Пока несли мяч, запуленный штабс-ротмистром далеко за трибуны, немцы собрались в кучку, пошептались и сменили манеру. Начали играть нахрапистей, грубее, стали активнее пользоваться длинными передачами.

Посреди поля два встречных потока схлестнулись лоб в лоб. Неразбериха, крики, отчаянные трели судейского свистка. Когда противники расцепились, на траве осталась лежать фигура в бриджах и полосатой судейской фуфайке.

Распорядитель объявил:

– Игрок немецкой команды Кренц, под нумером 8, сбил с ног мсье Лафита. За это нарушение Кренц удаляется с поля до конца мэтча. Его заменит герр Люббе.

Санитары уложили стонущего француза на носилки, бегом понесли с поля, а наказанный Кренц понуро побрел к скамейке запасных.

Так-так! Козловский снял и снова надел кепку. Это означало: «Началось! Повышенное внимание!»

Алеша вел окуляр за Кренцем. Двое филеров, прикрепленных к хавбеку, осторожно переместились к нему поближе. Трудно будет шпиону (а это наверняка он) что-либо предпринять под столь тесным присмотром.

– Лавруша, держись!!! – закричали Козловскому с трибуны бывшие однополчане.

Прямо на него несся прорвавшийся сквозь все линии обороны форвард Зальц.

Забыв обо всем на свете, штабс-ротмистр сжался в пружину. В голове мелькнуло: гол, это гол!

Но святой Николай явил явное и несомненное чудо. Уже влетев в штрафную, быстроногий Зальц споткнулся на ровном месте, растянулся на земле, и мяч мирно вкатился прямо в перчатки штабс-ротмистра.

Стадион взревел. Сам Николай Николаевич вскочил с кресла и ликующе потряс в воздухе кулаком, а уж про Бориса Владимировича и говорить нечего. Его высочество кричал во всё горло.

А тем временем…

А тем временем носилки с травмированным судьей внесли в гостиную клуба.

Мсье Лафит стонал, ругался сквозь зубы:

– Parbleu! Merde!

– Потерпите, сударь, сейчас, – сказал вбежавший следом врач. – Ребята, усадите его на стул. Всё, можете возвращаться.

Санитары вышли. В комнате кроме доктора и раненого остался лакей.

«Ряженый, из контрразведки, по прищуру видно», сразу понял Зепп, все так же постанывая и ругаясь по-французски.

Это он!

Пока всё шло по плану. На 21-ой минуте игры обер-лейтенант Люгер (по легенде – инженер Балтийского завода Рихард Кренц) ювелирно точным ударом бутсы ободрал «мьсе Лафиту» кожу на щиколотке, не ушибив кости. На гетре появилось кровавое пятно, но двигаться это не мешало.

Примерно то же сказал и врач, осмотрев рану. Мол, перелома нет, сейчас помажу йодом, перевяжу, и нога будет, как новая.

Зепп мычал, делал вид, что по-русски почти ничего не понимает.

Чертов лакей не отходил ни на шаг, перегибался доктору через плечо, чуть не в ухо сопел.

Стадион вдруг снова заволновался, загудел. Сквозь крики и гул прорывались пронзительные судейские свистки.

– Опять что-то не слава Богу, – обернулся к двери врач.

Любознательно было человеку, а любопытство нужно поощрять, поэтому Зепп сказал:

– О, ви ходить, смотхеть. Je me sens mieux. Мне лючше. Могу ждать.

Снаружи доктора отвлечет агент Эрмелина. У нее случится глубокий обморок с подозрением на кровоизлияние в мозг, так что эскулапу станет не до французика с его смехотворной травмой.

– Не могу, – вздохнул глупый врач. – Должен проверить, вдруг разрыв связок. Тандон, ву компрене?

И велел лакею:

– Глянь-ка лучше ты, братец, что у них там.

Тот заколебался. Еще бы! Наверняка получил приказ: с поста ни ногой. Но не перечить же господину доктору?

Вышел, однако ясно было, что не поздней, чем через минуту, вернется.

Зепп тяжело вздохнул. Жалко стало медика. Столько лет человек учился – латынь, физиология, анатомия всякая. Но что поделать, сам виноват. Сейчас не до сантиментов. Скоро, очень скоро предстоит погибнуть миллионам точно таких же, ни в чем не повинных людей. А чтоб большинство из них оказались не германцами, капитан фон Теофельс должен честно выполнить свой долг.

– Зря вы, ей-богу. Я хотел как лучше, – с укоризной сказал он, крепко взял врача железными пальцами за горло. Второй рукой схватил беднягу за лоб, резко вывернул голову.

Хруст, треск. Неприятно.

Едва управился – лакей. Минуты не отсутствовал, скотина.

Сообщил:

– Собачатся все, орут «нальтя, нальтя!», а чего за «нальтя» такая…

Умолк, видя, что роли переменились: доктор, откинувшись сидит в кресле, а судья склонился над ним.

– Помогать, – озабоченно сказал Зепп. – Доктёр плёхо.

Профессионально подготовленному агенту шею, как курице, не свернешь. Но на этот случай у капитана в кармане имелся отличный кастет из закаленной стали.

Снова хруст, треск, только теперь еще и брызги крови полетели.

Трупы фон Теофельс затащил под стол, больше было некуда. Стянул пониже скатерочку. Чтоб закрыть капли на полу, передвинул коврик.

Сойдет.

Теперь из гостиной направо, в раздевалку русской команды.

Там, natürlich[9] или, коли угодно, bien sûr,[10] дежурил еще один «лакей». Впился глазищами, будто сверлами.

– Ошиблись раздевалочкой, сударь. Для господ судей отведена особая-с.

Зепп удивился, подошел ближе, правую руку держа за спиной.

– Quoi?[11]

– Заквакал, – вздохнул служивый. И показал в ту сторону, где находилась комната для почетных гостей. – Там ваша раздевалка, там. Туда пожалуйте!

Непонятливый иностранец лишь пожал плечами:

– Hélas, mon ami, l'habit ne fait pas le moine.[12]

– Чего-с?

– Я говорю: «Шпионов ловить – не карасей удить», – перевел ему Зепп и погасил изумление, вспыхнувшее в глазах агента, ударом кастета.

Война еще не была объявлена, а контрразведка противника уже несет ощутимые потери, думал он, затаскивая тяжелое тело в незанятый шкафчик.

Теперь, наконец, можно было заняться делом.

Судя по бумажке Рябцева, обозначенный крестиком тайник должен быть где-то вот здесь.

Несмотря на напряженность ситуации Зепп не удержался, прыснул.

Покойный поручик был человеком несимпатичным, но в своеобразном остроумии ему не откажешь. Спрятал документ в единственное место, куда никто из русских не полезет.

Придвинув скамейку, фон Теофельс влез на нее и стал шарить рукой по божнице.

Ага!

Богатый серебряный оклад иконы святого Николая утоплен в стенной нише, но слегка подается. Так и есть. Позади образа прямоугольная выемка. А там – quod erat demonstrandum[13] – стояла желтая папка. Довольно тяжелая. Шутка ли, триста листов.

Из раздевалки Зепп заскочил в судейскую. Переодеваться времени не было. Просто накинул длинное летнее пальто и надел светлое кепи.

Он управился чуть быстрее, чем рассчитывал. До удара оставалась ровно минута. Ну, лейтенант-цур-зе, не подведите.

Коварство германского форварда

Крик и свистки, раздавшиеся на поле пятью минутами ранее, были вызваны событием, которое накалило страсти выше всякого предела. Немецкий форвард Зальц, вновь пошедший на прорыв, попал мячом по руке защитнику. По убеждению русской половины зрителей сделано это было нарочно. Мнения судей разделились.

Главный рефери Мак-Грегор говорил, что это не fair play[14] и что ни о каком penalty не может быть и речи. Итальянец спорил: прикосновение к мячу рукой в штрафной площадке в любом случае наказывается одиннадцатиметровым. Чаша весов склонилась в пользу германцев, когда второй боковой судья, швед, заменивший Лафита, тоже заговорил о fair play. Горячась, он объявил англичанину, что тот подсуживает русским и что об этом будет написана реляция в Международную ассоциацию футбола. Мак-Грегор дрогнул и ворча назначил-таки пенальти.

Это вызвало новый взрыв протестов. Капитан русской команды на трех языках – по-английски, по-немецки и по-французски – кричал:

– Нечестно! Васильчиков был повернут лицом к воротам! Он мяча даже не видел!

Но, приняв решение, рефери был уже непреклонен. Он сделал барону фон Гаккелю предупреждение за препирательство, бешеными свистками разогнал футболистов по местам.

На двенадцатой минуте до конца матча призрачная надежда уйти от неминуемого поражения рассыпалась в прах.

Тот же Зальц, лучший игрок германцев, поставил мяч на одиннадцатиметровую отметку.

Бледный Козловский обреченно ждал в воротах.

Садистская неторопливость немца была отвратительна. Он перекладывал мяч то так, то этак. Разминался. Зачем-то посматривал на часы. Соотечественники с трибун подбадривали его дружным скандированием.

Ни о чем кроме чести российского флага штабсротмистр в эту ужасную минуту не думал. Он знал, что Зальц будет бить в один из углов, куда голкиперу вовремя нипочем не допрыгнуть – сноровка не та. Шанс был всего один, мизерный. За мгновение до того, как нога немца коснется мяча, прыгнуть с опережением. Ну куда? Вправо или влево?

Вот и Романов сзади шептал:

– Корнеры, Лавр Констаниныч, корнеры!

У товарищей по команде лица были совершенно убитые. Фон Гаккель нервно тер пальцами виски.

А проклятый немец всё тянул.

– Да бейте же, негодяй! – раздался с трибуны плачущий дамский голос.

Даже судья не выдержал. Подошел к Зальцу и пригрозил, что отменит пенальти. На это форвард вежливо возразил, что, согласно международным правилам, имеет право подготовиться к столь ответственному удару и что он уже, собственно, был совершенно готов, но господин рефери его сбил.

Немец в очередной раз взглянул на ручные часы. На запястье под рыжеватыми волосками синела татуировка – якорь.

– Na ja, gut,[15] – пробормотал Зальц и вдруг улыбнулся.

Увидев эту хищную улыбку, Алеша понял, что чуда не будет. Не было сил смотреть, как наши ворота капитулируют перед германским натиском.

И Романов проявил слабость. Вылез из-под тряпки и повернулся к полю спиной.

На всем стадионе он единственный сейчас не смотрел на мяч.

Именно поэтому Алеша и увидел то, чего никому видеть не полагалось.

Из клуба резвой походкой вышел некто в расстегнутом легком пальто, в щегольском кепи, надвинутом на самый нос.

Романов не обратил бы на этот пустяк внимания, если б от быстрой ходьбы у незнакомца пальто не распахнулось еще шире. Оказалось, что под пальто человек прижимает к боку большую желтую папку. Тут равнодушный к футбольным страстям господин раздраженно поправил раскрывшуюся полу, и мелькнул профиль с пышным черным усом. Это был судья Лафит, давеча вынесенный с поля на носилках.

В первый миг Алеша просто разинул рот. В миг второй, когда в мозгу сложилось дважды два и получилось четыре, крикнул во всё горло:

– Вон он! Держи!

Но никто не услышал. Потому что германский форвард ударил, голкипер прыгнул – и взял мяч!

Началось такое! На орущего и машущего руками фотографа никто не обращал внимания, потому что орали и размахивали руками все без исключения. И оба великих князя, и деревянный генерал фон Дона-Шлобиттен, и две тысячи зрителей.

На поле и вовсе творилось невообразимое. На Козловского бросились товарищи по команде, и давай хлопать по спине, обнимать, целовать, а потом и подбрасывать в воздух. С трибун на поле выбежали энтузиастические болельщики. Дамы визжали. Над немецкими скамьями стоял скорбный вой.

К Лавру Константиновичу было не пробиться. Никого из агентов Алеша тоже не видел, потому что на трибунах все перемешались, мало кто остался на своем месте.

А человек в широком пальто тем временем уже почти скрылся из виду.

Уйдет, уйдет!

И Алеша бросился вдогонку один, потому что другого выхода не было.

За воротами клуба он остановился. Где шпион?

Вон он, садится в запряженную парой пролетку.

Долговязый кучер в извозчичьем картузе щелкнул кнутом, гаркнул:

– Эх, салётни! Пашёль! Пашёль!

На коляске с треском поднялся кожаный фартук, она захрустела гравием, стремительно набирая скорость.

Господи, что делать?!

У розового куста стоял пузатый господин в кепи, придерживая велосипед. Беседовал с дамой – должно быть, встретил знакомую.

– Извините! – выдохнул Романов, подбежав и ухватившись за руль. – Государственная надобность!

Оттолкнул непонятливого толстяка, с разбегу перекинул ногу через раму и бешено закрутил педали.

Кто быстрее?

По парковой дорожке на дутых шинах мчаться было легко. Алеша уже почти догнал коляску, но потом она свернула на мощенное булыжником шоссе, и здесь дело пошло хуже. Велосипед запрыгал по камням, завилял. Несколько раз Романов чуть не упал, да вовремя поспевал упереться ногой. Для гона на двух колесах эта дорога явно не годилась.

Пришлось снизить скорость. Похититель желтой папки с каждой минутой отрывался всё дальше – четырехколесному рессорному экипажу булыжники были нипочем.

Чтоб не отстать, Алеша все же рискнул, налег на педали. Удалось приблизиться шагов на сто, но что толку?

Предположим, догонит он шпиона и его переодетого извозчиком подручного. Кричать: «Руки вверх!»? Это, конечно, можно. Можно даже пистолет наставить. Только вряд ли они испугаются. Если «Лафит» и есть давешний резидент, такого голыми руками не возьмешь. А освоить все кнопки и рычажки своего оружия Алеша так и не успел. Времени не хватило. Всю ночь то совещались, то репетировали, а на рассвете вдвоем с Лавром Константиновичем еще и удары по воротам отрабатывали, напоследок.

Один раз на перекрестке проехал мимо городового. Рожа, как у них у всех, красная, грубая. Пока вобьешь в тупую башку, что нужно делать, коляска оторвется. И потом, что он может, городовой? В свисток дунет? «Селедку» свою из ножен вынет?

Увы, помощи ждать было неоткуда. Но что надо делать, Алеша вскоре придумал.

Ни в коем случае не потерять пролетку из виду, это первое. Второе: едет она в сторону Петербурга. Это очень хорошо. Надо не пороть горячку, а выследить, куда именно. Глядишь, еще и какое-нибудь шпионское гнездо выявится. В городе телефоны чуть не на каждом шагу. Там проще. От Царского до Питера верст двадцать или немногим больше. Для велосипеда не дистанция…

Именно на этой успокоительной мысли переднее колесо угодило в колдобину. Велосипед скакнул, будто норовистый конь, и выкинул ездока из седла.

Алешу отбросило аж на пыльную обочину, что в сущности было удачей. Если б он упал на каменную мостовую, обязательно что-нибудь себе сломал бы. А так лишь вскочил да встряхнулся.

Сам-то он был цел, но вот велосипед…

Колесо выгнулось восьмеркой, руль скособочился.

Чуть не плача, Алеша вынул из подвешенной седельной сумочки гаечный ключ, попробовал выправить поломку, но плюнул. Возиться придется долго, а времени нет.

На шоссе пусто, даже остановить некого.

Что было делать?

Побежал вдогонку – через рощу, потом мимо луга, потом через лесок. Гаечный ключ так и остался зажатым в руке, но сраженный бедой Алеша этого не замечал.

Два раза бегуна обогнали: легкая спортивная одноколка, за ней авто. Он кричал, махал рукой – только скорости прибавили. Бежит по дороге какой-то умалишот, весь испачканный, с диким взглядом. Кто ж остановится?

Надеяться, собственно, было не на что. На своих двоих пару рысаков не догонишь. Ну а у первой же развилки или перекрестка придется вовсе остановиться. Поди знай, куда свернули шпионы.

– Недотепа… Идиот… – шептал на бегу студент. И, как в детстве, когда еще верил в Бога, взмолился. – Господи, спаси люди твоя!

И чудо свершилось

За леском было открытое пространство. Поле, железная дорога, переезд с телеграфной будкой.

Вконец выбившийся из сил Алеша не поверил своим глазам.

Вдали, пыхая дымом, несся поезд. Шлагбаум был опущен, и перед ним выстроилась небольшая вереница из экипажей: обогнавшие спортсмена одноколка и автомобиль, а перед ними знакомая пролетка!

Не оставил Господь бедную Россию! И это логично, сказал себе счастливый Романов, ради такого случая готовый примирить научное мировоззрение с религиозным. Пускай Бог помогает немцам у них дома, а тут земля русская. Если говорить по-футбольному, игра идет на нашем поле.

Неторопливым прогулочным шагом Алеша дошел до самого шлагбаума, скучающе поглядел на проносящийся мимо пассажирский поезд. Навстречу несся еще один. Отлично. Минута-другая есть.

Он позевывая повернул обратно.

Вряд ли резидент (если резидент и Лафит – один и тот же человек) мог запомнить в лицо своего ночного спасителя, но на всякий случай, проходя мимо коляски, Романов прикрылся платком – вроде как сморкается.

Вот тебе раз!

Кучер был тот же верзила с костлявой лошадиной физиономией, но вместо черного, как жук, судьи сзади сидел какой-то белобрысый господин. И вместо роскошных, кренделями, усов под носом у него золотилась вполне умеренная, англоманская растительность. Ни летнего пальто, ни судейской формы – обычная полотняная пара, да русская рубашка с вышитым воротом. На голове не кепи, а соломенная шляпа.

Когда же успел смениться седок? Наверное, в леске. Больше негде.

А папка?!

От ужаса у Алеши сжалось сердце. Но блондин заворочался на сиденье, у него из-за спины высунулся желтый коленкоровый угол. Тревога оказалась ложной.

Это он, все тот же «мсье Лафит», сказал себе студент, отворачиваясь. Просто переоделся, снял парик и отцепил фальшивые усы. Игра продолжается. Финальный свисток еще не прозвучал.

Пора действовать. Другого случая не представится.

Оказавшись позади пролетки, он полез в карман за оружием и лишь теперь обнаружил, что до сих пор сжимает в руке гаечный ключ. Отшвырнул в пыль.

Посмотрел назад. Водитель автомобиля сидел, закрывшись газетой.

Алеша набрал полную грудь воздуха.

Скорее всего сейчас придется стрелять. Только бы не запаниковать. Нужно не насмерть, а в руку или в ногу. С такого расстояния это, наверное, нетрудно.

Он посмотрел на свой «штейер-пипер». Чтобы привести оружие в боевую готовность, полагается снять предохранитель и взвести затвор. Где тут предохранитель-то?

Ага.

Нажал маленький рычажок – из паза выскочила спусковая скоба. Попробовал вставить ее обратно – не хочет!

А мимо переезда с грохотом и лязгом уже проезжал второй поезд.

Что делать? Думай, математик!

Придумал.

Он подобрал с земли ключ. Опустился на корточки возле колеса, быстро открутил со ступицы гайку, вынул втулку. О шуме можно было не беспокоиться – проносящийся мимо состав обеспечивал прикрытие с лихвой.

Когда дело было сделано, Алеша побежал вбок, к кирпичной будке с вывеской «Телеграфный пункт».

Ворвался без стука.

Так, что здесь?

Стойка, телеграфный аппарат, расписание поездов, связки разноцветных флажков. Очевидно, домик использовался не только телеграфистом, но и обходчиком.

У окна седоусый человек в черной железнодорожной форме поливал герань.

– Телефон есть? – закричал ему Романов. – Государственное дело!

Телеграфист обернулся, увидел пистолет в руке. Не очень-то и удивился. Наверное, привык ко всякому. Дорога-то особенная, по ней в Царское Село ездят.

– Из Охранного? Вон аппарат, пожалуйте.

На переезде что-то звякнуло. Шлагбаум начал подниматься.

– Алло, Центральная? – покрутив рычажок, закричал Алеша. – Спортивный клуб Гвардейского корпуса! Скорей, пожалуйста! …Да-да, в Царском Селе!

Но звонка никто не услышал

Аппарат стоял на столике в гостиной, под парадной лестницей. Он был исправен и трезвонил с положенной громкостью, но этот звук тонул в шуме: криках, хохоте, пальбе открываемых пробок. В комнату набилось множество народу. Русские спортсмены и их друзья праздновали небывалый триумф отечественного футбола – игру с германцами вничью. Мэтч закончился со счетом ноль-ноль.

Героем дня был, конечно же, доблестный голкипер. Его то обнимали, то целовали, то трясли за руку.

Со всех сторон неслось:

– Ура лейб-кирасирам! …Лавруша, дай я тебя… Вы чудо, чудо, позвольте вас облобызать!

Ошалевший, счастливый Козловский лишь улыбался и чокался, чокался и улыбался.

Расстроенные германские футболисты покинули территорию клуба, даже не умывшись и не переодевшись. Их болельщики тоже ушли. «Будто побитые собаки» – так выразился Николай Николаевич, лично пожавший руку каждому из русских спортсменов.

Филеры, согласно инструкции, последовали каждый за своим объектом. Наблюдение будет продолжено. Но факт очевиден: контрразведочная операция не состоялась. Резидент так и не появился. Возможно, не осмелился действовать, заметив агентов. А еще вероятней, что немцы и сами не знают, где находится тайник. Резидент слопал бумажку со схемой, не успев в ней разобраться.

В любом случае, план развертывания тевтоны не получили.

Зато какой подъем патриотизма вызовет исход игры! Завтра об этом напишут все газеты. Русские витязи устояли перед германской мощью! Это великое предзнаменование. Дали отпор на спортивном поле – не оплошаем и на поле брани.

Какой-то конногвардеец наконец обратил внимание на уныло дребезжащий телефон. Снял трубку, но ничего не расслышал – в гостиной как раз все зааплодировали: голкипер собрался произносить речь.

– Кого? Князя Козловского? Пардон, не слышно, – сказал конногвардеец и рассоединился. Ему тоже хотелось послушать.

Волнуясь и краснея, не привыкший к публичным выступлениям штабс-ротмистр сбивчиво начал:

– Друзья, товарищи! Я… это такой день… Я ждал от него совсем другого, но… Черт побери! …Счастливейший день моей жизни, честное офицерское! Я думал, футбол – это… а он, оказывается…

От полноты чувств он не мог продолжать. Да и не нужно было – слушатели и так встретили спич бурными изъявлениями восторга.

– Князь! Князь! – закричали Козловскому. – Вас к телефонному аппарату! Второй раз звонят. Говорят, срочно.

Штабс-ротмистр с трудом пробился к столику.

Это был студент. Настроение у Козловского было великодушное. Он сразу сказал:

– Куда вы подевались, Алексей Парисович? Засовестились? Ерунда. Ну, ошиблись, всякое бывает. Вы видели, как я взял мяч?

– Он вам нарочно в руки послал! – пропищала трубка. – Чтоб бедлам начался и все на поле высыпали!

– Что? – поразился князь. – Бред какой! Да чего ради?

– Чтоб отвлечь внимание от резидента! Пока все орали и сходили с ума, он вынес папку с планом!

– Вы что, спятили?! – страшным голосом заорал штабс-ротмистр. – Не было здесь никакого резиден…

Еще более истошный крик, раздавшийся с самой середины комнаты, не дал ему закончить.

Одна из дам, вся белая от ужаса, показывала трясущимся пальцем куда-то вниз, под стол.

Из-за края низко опустившейся скатерти торчала рука с безжизненно скрюченными пальцами. Рядом, тускло поблескивая, ползла по паркету темная струйка крови.

Миновало семнадцать с половиной минут

«Руссобалт» подлетел к переезду на сумасшедшей скорости. Не остановился, лишь сбавил ход. Ждавший у поднятого шлагбаума Алеша перевалился через дверцу, и Козловский снова наддал газа.

– Почему вы один? – крикнул студент сквозь рев мотора и свист ветра.

Некогда было объяснять ему, что агенты отправлены наблюдать не за тем, за кем следовало.

– Потому что я болван. Докладывайте скорей!

– Потом! Жмите на акселерейтор! Вперед! Скорей!

Штабс-ротмистр и без того разогнал машину до шестидесяти, но отлично понимал: всё впустую.

– Что толку? Почти двадцать минут прошло. Впереди несколько развилок!

– Далеко не уедут, – с загадочным видом обронил Романов.

– С чего вы взяли?

– Интуиция.

А вот и первый перекресток. Налево дачный поселок, он резиденту ни к чему. Впереди Петербург, до него 20 верст. Направо станция Александровская Варшавской железной дороги, 3 версты.

– Направо! – чуть подумав, сказал студент.

– Почему? Опять интуиция?

– Дедукция. Зачем им ехать в Питер на лошадях, если на поезде быстрей?

Резонно. Козловский повернул к станции.

Не проехали и минуты – увидели на обочине осевшую на бок пролетку. Рядом валялось колесо. Лошади с трудом тянули экипаж в сторону, к лугу, где росла аппетитная травка. Коляска скребла осью по земле.

– Ваша работа? – Князь глянул на сорвавшееся колесо, потом на молодого человека – с искренним восхищением. – Молодец, Романов! А почему не арестовали на месте? У вас же пистолет.

Он вышел из автомобиля. В брошенной коляске, под сиденьем, валялись светлый плащ, полосатая фуфайка, бутсы с гетрами.

– Что же вы? – нервно воскликнул Алексей, не отвечая на вопрос о несостоявшемся аресте. – Нужно ехать! Мы их догоним!

Штабс-ротмистр бросил на сиденье автомобильные очки, перчатки.

– Теперь мой черед дедуктировать. Они пошли вон через тот лесок. Так до станции вдвое короче, чем по дороге.

– Но на машине мы домчим до Александровской раньше их. Там и встретим!

Козловский уже хромал через поле.

– И что? – крикнул он на бегу. – Откроем пальбу среди дачников? За мной, студент, за мной! Мы их в лесу возьмем, на пленэре!

В дачном лесу

По тропинке, вдоль живописного оврага быстро шагали двое мужчин. Первый, сухощавый блондин с аккуратными усиками, нес подмышкой довольно толстую папку желтого коленкора; у второго, неуклюжего верзилы с непомерно длинными ручищами, за спиной на лямках висела корзина для пикника. Лес был не настоящий, дачный. Без диких кустов, без сухостоя и валежника. Всё подчищено, прилизано, овраг в опасных местах огорожен перильцами. Откуда-то не из дальнего далека донесся свисток поезда.

– Это пригородный. Следующий наш, – сказал блондин. – Успеваем.

Несмотря на некстати отскочившее колесо, всё пока шло по разработанному плану. Через полчаса на станции Александровская остановится курьерский «Санкт-Петербург – Вержболово». Купе заказано на имя двух подданных безобидной Дании. Через тридцать часов господин Оле и господин Лукойе пересекут германскую границу. Самая блестящая операция в истории современной разведки будет завершена.

А все же Зепп был недоволен.

С документами-то всё в полном порядке. По дороге он успел пролистать папку и убедился, что поручик Рябцев исправно отработал свои серебреники. Копия составлена добросовестно и обстоятельно. Но, положа руку на сердце, такой ли уж блестящей получилась операция? Вот если бы Рябцев не наследил и план развертывания попал к Зеппу без ведома контрразведки – тогда другое дело. Русские двинули бы свои корпуса в строгом соответствии с заранее разработанной стратегией, ни о чем не тревожась и пребывая в полнейшем благодушии. Теперь же им доподлинно известно, что важнейший документ похищен. Это значит, что они кинутся вносить в план какие-то изменения. Конечно, коррективы не могут быть кардинальными, иначе это разладит и запутает сложнейший механизм выстраивания фронта. Однако мелкие, но крайне неприятные для германского командования сюрпризы неизбежны.

Увы. Бывают обстоятельства, над которыми не властен даже человек изобретательный и умный.

Тимо топал за спиной, как слон.

– Выкинь ты эту чертову корзину! – раздраженно бросил фон Теофельс. – На что нам твои разносолы? Отлично поужинаем в вагоне-ресторане.

Слуга рассудительно ответил:

– Ресторан на поезд очень плёхо. Нужно думать сдоровье. У вас нервный работа. Gastritis[16] у вас есть, будет Geschwär.[17] Я готовиль кароший пуляр, пирошок с капуста, свежий редис…

Он замолчал, не закончив, потому что Зепп резко обернулся.

Сзади вдоль оврага кто-то бежал.

Из-за деревьев показались две быстро двигающиеся фигуры, до них было шагов сорок. Замерших на месте пешеходов бегущие пока не заметили.

Первого фон Теофельс узнал сразу, по усам. Звезда русского футбола князь Тараканов, собственной персоной.

– По нашу душу, – тихо сказал Зепп. – Три-четыре.

Действуя с идеальной синхронностью, словно солдаты на параде, разведчики одинаковым жестом выхватили из-под пиджаков оружие.

Выстрел из «парабеллума» слился с выстрелом «рейхсревольвера» в единый оглушительный треск, раскатившийся эхом по сосновому бору.

Один против двоих

Студент, взмахнув руками и прокрутившись вокруг собственной оси, покатился вниз по склону оврага. Но князь Козловский, человек военный, в ранней юности успевший захватить кусочек Маньчжурской кампании и ездивший наблюдателем на Балканскую, под пулю не подставился.

Заметил впереди какое-то быстрое движение и одновременно со вспышками, даже на долю секунды раньше, упал ничком. Перекатился по земле, приподнялся, снова рыбкой нырнул в траву – и так несколько раз, пока не занял удобную позицию. Даже фуражки не потерял. Какой офицер без фуражки?

В десяти шагах от тропы из земли торчали два сосновых пня, почти сросшиеся друг с другом. Можно было вести огонь и с правой стороны, и с левой, и из зазора. Именно этим штабс-ротмистр и занялся.

Дело было простое, ясное, не шпионов вынюхивать. В свое время Козловский не раз брал призы за отличную стрельбу – хоть с упора, хоть с руки, хоть из седла.

Определив примерное местонахождение противника, он высунулся, чтоб спровоцировать новые выстрелы и локализовать мишени поточнее.

Ага!

Двое.

Один прячется за красноватой сосной, второй за желтоватой.

Ну, поглядим, кто кого.

Мальчишку, такая жалость, кажется, подстрелили, но сейчас было не до этого.

То выныривая, то снова прячась, князь метко и расчетливо посылал пулю за пулей. Сдвоенный пень заплевался огнем с трех разных точек и стал похож на огнедышащего Змея Горыныча.

Правда, и немцы стреляли отменно. На погоны, фуражку Козловского то и дело сыпались щепки и древесная труха.

Хорошо иметь принципы, думал штабс-ротмистр, перекатываясь то влево, то вправо. Взял себе железное правило: всегда держать при себе две запасные обоймы. И карман оттягивают, и ляжку натирают, зато сколько пользы.

В эту самую секунду

В эту самую секунду на дне оврага очнулся Алексей Романов. Встал на четвереньки, по-собачьи встряхнулся. Попытался понять, что это с ним произошло.

Последовательность событий, насколько он мог вспомнить, была такая.

Бежал, задыхался. Вдруг удар по голове – будто палкой стукнули. Приступ головокружения. Наклонилась и ушла из-под ног земля. Падение куда-то вниз, хлещущие по лицу ветки.

Наверху гремело и грохотало. В ушах не утихал неприятный звон.

Алеша схватился за ушибленный висок, где набухала чудная продольная царапина. Она вся горела огнем.

Это меня пулей контузило, дошло до студента. Верчение перед глазами прекратилось, но зато пересохло во рту и задрожали руки.

Меня хотели убить. По-настоящему. Навсегда.

Он икнул раз, другой и уже не мог остановиться.

Спокойно. По-медицински это называется «шок». Нужно взять себя в руки.

Стрельба наверху не утихала. Он полез в карман за пистолетом.

Раздался крик:

– Эй, господа шпионы! Сопротивление бесполезно! Лес окружен! Сдавайтесь!

В ответ новые выстрелы. Немцы не поверили штабсротмистру. И правильно сделали.

А может, неправильно? Нужно в самом деле их окружить. В смысле, зайти им в тыл и отрезать дорогу к отступлению.

Алеша побежал вперед по оврагу. Под ногами трещали сучья, но это было ничего: пальба и эхо заглушали любые звуки.

«Обходной маневр» удался на славу. Вскарабкавшись по склону, Алеша оказался именно там, где нужно.

Перед ним, как на ладони, открылась небольшая поляна. На ее краю, укрывшись за деревьями, стояли верзила и блондин. Позы одинаковые: левая рука придерживает за локоть правую; в ней оружие. При этом оба прижимаются к стволу спиной, но в Алешину сторону не смотрят – головы повернуты.

Одновременно (очевидно по счету) поворачиваются то вправо, то влево. Высунувшись на мгновение, стреляют и снова прячутся.

Очередная молниеносная вылазка получилась неудачной – долговязый как раз угадал под выстрел Козловского и вскрикнул:

– Scheise!

Зажал рукой ухо. Пальцы окрасились кровью.

– По-русски, Тимо, по-русски! – весело сказал блондин без какого-либо акцента. – До свадьбы заживет. А не заживет – куплю тебе новое ухо.

Расстояние до немцев было ерундовское, метров двадцать.

Сначала шутника, решил Алеша, ложась на живот и упираясь локтем в землю. Кажется, он сообразил, где на этом чертовом «пипере» предохранитель. Вот эта кнопочка вверху рукоятки.

Нет, лежа нельзя, глупо.

Попадешь в одного, а второй обернется и застрелит. Прятаться-то некуда.

Он приподнялся, отполз в сторону, за дерево.

Тут можно было и встать.

Согласно правилам меткой стрельбы, Алеша задержал дыхание, снял оружие с предохранителя…

Только это оказался никакой не предохранитель!

От нажатия на кнопку из рукояти с тихим щелчком выскочил магазин и упал в траву!

– Тимо! – крикнул блондин, делая напарнику какие-то непонятные знаки. – Сук!

– Зук? – переспросил тот.

– Der Ast!

Корноухий кивнул – до него дошло.

Сук

Позиция штабс-ротмистра была всем хороша – кроме одного.

Прямо над удобнейшими пнями нависал мертвый сук, весь покрытый сухими желтыми иголками. Неудачней же всего было то, что князь этого дамоклова меча не приметил, не до того было.

Только вдруг, во время очередного залпа, немцы выстрелили не по пню, а выше. Козловский и удивиться не успел.

Над головой раздался угрожающий треск. Офицер вскинулся, увидел: прямо на него падает что-то корявое, разлапистое. Еле успел метнуться в сторону, из укрытия на голое место. И аккурат угодил под пулю «рейхсревольвера».

С криком «Черт!» откатился в траву. Кусая губы, чтоб не взвыть от ужасной боли, пополз по траве – наугад, вслепую, ничего не видя и не слыша.

Всё было кончено

Хоть Алеша и не видел, как пал сраженный германской пулей штабс-ротмистр, но и без того было ясно: бой окончен.

Шпионы, ничего более не опасаясь, вышли из укрытия.

Лихорадочные поиски пропавшего в густой траве магазина пришлось прервать – теперь, когда стало тихо, любой шорох с такого расстояния был бы услышан. Романов опустился на колени, потом совсем лег. Заметят – убьют. В этом не было ни малейших сомнений. – Кончать? – спросил верзила, показывая в ту сторону, откуда недавно стрелял Козловский.

– Ты во второго попал? – ответил вопросом на вопрос резидент.

– Думаль нет. Чут-чут попаль, но думаль не отшень. Он голова повернуль.

– Тогда нет смысла князя Тараканова по кустам искать. Еще на пулю нарвемся. А время дорого. Второй наверняка дунул за подмогой.

Долговязый поплевал на платок, прижал к оцарапанному уху.

– Что есть «дунуль»?

Но блондин ему объяснять не стал.

– Жалко, – сказал он. – Теперь на поезд нельзя. Догадаются. В пути перехватят.

Говорил он негромко, будто сам с собой, однако Романову было слышно каждое слово.

– Мать твою кочергой! – причудливо выругался резидент и яростно пнул ни в чем не повинную сосну, и без того окарябанную штабс-ротмистровыми выстрелами.

– Первое: уносить отсюда ноги. – Теперь светловолосый шпион уже не рассуждал вслух, а отдавал приказы. – Второе: как можно быстрей и дальше, чтоб не попасть в кольцо оцепления. Вперед, Тимо, мы отправляемся на пикник!

Он побежал рысцой наискось от тропы, прямо через лес. Его подручный подобрал корзину с лямками, надел на спину и понесся догонять.

Лишь теперь Алеша получил возможность броситься на поиски тяжело раненного, а может быть, уже мертвого Козловского.

Князя он нашел в полусотне шагов от поляны. Скрюченный пополам, бывший лейб-кирасир рвал на полосы рубашку и пытался перевязать живот, но белая ткань моментально темнела от крови.

– Дайте я! – закричал Алеша. – Нет, я побегу на станцию! Врача! Носилки!

– Я тебе дам «станцию»! – просипел белый, как снег, Козловский. – Мальчишка! За ними! Марш! … План! …К немцам! …Попасть! …Не должен!

В промежутках между обычными словами штабсротмистр вставлял по целой матерной фразе – почему-то они проще выговаривались и словно давали энергетический толчок договорить до конца.

Студент попробовал спорить.

– Я вас не брошу! Вы умрете!

Князь говорить уже не мог – хрипел.

– Слюнтяй! Я сдохну, ты сдохнешь – плевать… Не стой, беги! Оторвутся – всё пропало!

Из последних сил он ткнул Алешу кулаком в скулу и не сдержался, охнул от боли.

Отброшенный ударом, Романов вскочил и, посекундно оглядываясь, побежал по усыпанной хвоей, пружинящей под ногами земле.

Хорошо, что жирафоподобный помощник резидента топал своими ножищами, будто целый взвод солдат.

Не оторвались шпионы, не успели. Алеша пристроился сзади. Пригнувшись, перебегал от дерева к дереву. Не отставал.

Слежка шла уже третий час…

В лесу-то было легко, но скоро он кончился. На поле и на лугу вести слежку было значительно труднее. Приходилось двигаться согнувшись. Чуть что – падать ничком и замирать.

Населенные пункты и отдельно стоящие дачи немцы обходили стороной. Дороги тоже.

Ориентацию Алеша довольно быстро потерял. Кажется, резидент держал путь на юг, но уверенности в этом у студента не было. Познания городского жителя об определении сторон света ограничиваются расхожей легендой о том, что мох на деревьях растет якобы исключительно с северной стороны.

Неправда. Романов собственными глазами видел рядом два ствола, повернутые зелеными плюшевыми поверхностями друг к другу.

От многократных падений и ползания на животе колени, локти, весь перёд пиджака у Алеши стали серого цвета.

Расчет немцев был ясен. Двигаясь таким темпом, они за пять-шесть часов отмахают добрых тридцать верст. На плотное оцепление зоны с таким радиусом не хватит всех войск Петербургского округа. В лучшем случае поставили бы кордоны на станциях и дорогах. И то если б студент Романов действительно поднял тревогу…

Но ничего подобного вышеназванный студент не сделал. Правду сказать, от него вообще не было никакого толку, один лишь вред.

Стыдней всего вспоминалось про потерянный магазин, так и оставшийся где-то в траве. Пистолет по-прежнему лежал в кармане, только что от него было проку?

Вторая причина для терзаний состояла в том, что не догадался забрать у раненого штабс-ротмистра его офицерский самовзводный «наган». Это уж был чистой воды идиотизм. Шарахнулся от бешеного хрипа, от злобного тычка в скулу. И что теперь? Безоружен и беспомощен. Враги – вот они, а ничего не сделаешь.

Чертовы немцы были будто выкованы из крупповской стали. Алеша, на что спортсмен, а начал спотыкаться от усталости. Они же шагали ровной, механической походкой, будто заводные автоматы. Ни разу не присели.

На поле, покрытом стожками скошенной травы, заморосил дождь. По краю неба раздалось сердитое урчание. Гроза, весь день подбиравшаяся с Балтики, наконец, накрыла землю.

В лицо Алеше полетели холодные капли. Сначала редкие и мелкие, потом всё чаще, всё крупнее.

Дождь усиливался…

На краю скошенного поля стояла заброшенная и полуразвалившаяся лачуга. Может, когда-то здесь была сторожка или пастушья хижина.

Впервые за всё время марша-броска фон Теофельс остановился.

От места перестрелки удалились достаточно. Подстраховочная эстафета ждала в Гатчине. Время встречи – половина пятого утра. Значит, можно минут сто пятьдесят отдохнуть: перекусить, поспать. Если повезет, переждать грозу.

Запасной вариант предусматривал изменение внешности и маршрут с двумя пересадками. Менее удобно и не так быстро, но задержка выйдет небольшой. Папка прибудет в Берлин послезавтра во второй половине дня.

Это бы ладно. Скверно другое. Худшие опасения подтвердились. Теперь русские знают не предположительно, а наверняка, что план развертывания в руках германского командования. Плод, добытый таким трудом, оказался с гнильцой. Скорей бы уж объявляли мобилизацию. Тогда у русского генштаба не останется времени на изменения…

Хибара, где господину капитану предстояло скоротать ночь, внутри выглядела еще менее презентабельно, чем снаружи.

Соломенная крыша посередине зияла прорехой, сквозь которую беспрепятственно лился дождь. Прямо под дырой на земляном полу – самодельный очаг из камней. Окна выбиты. Вместо мебели несколько пуков сена, пустой ящик да пачка старых газет. В качестве декора – пустые бутылки и пара ржавых жестянок. Очевидно, здесь частенько останавливались на ночлег нищие и бродяги.

– Романтично, – резюмировал Зепп, осмотревшись. – К тому же здесь явно квартировали интеллигентные люди. Газета – двигатель прогресса. И почитать, и накрыться, и огонь разжечь…

Он пододвинул ногой пачку, сел на нее и блаженно потянулся.

– Ну, добрый гений, давай свою пулярку и что там у тебя еще.

Полчаса спустя

Полчаса спустя трапеза была готова.

На «доброго гения» Тимо, возможно, не походил, но свое дело знал прекрасно.

Приют бродяг преобразился. Пожалуй, даже стал уютным.

По крыше шуршал дождь, за дырявыми окнами свистел ветер, в темном небе рокотал гром, а в домике весело пылал костер, белый дым дисциплинированно уходил вверх. Тепло, сухо. На перевернутом ящике сервирован чудесный походный ужин: бутерброды с ветчиной, жареный цыпленок, бутылка вина, термос с горячим чаем.

– Хотель корзина кидать… Корзина кидать – кушать что? – ворчал верный слуга, повязывая капитану белейшую салфетку.

Зепп смиренно отвечал:

– Я склоняюсь пред твоей мудростью, о достойнейший из джиннов. Чур белое мясо мне.

Алеше тоже хотелось есть

Студент Романов белое мясо в курице тоже любил больше, но сейчас он согласился бы и на красное. Даже на крылышко. Что крылышко – и шею, которую резидент пренебрежительно кинул в огонь, Алеша обглодал бы за милую душу.

Тут ведь что получалось?

Утром не завтракал, потому что нервы. Днем было не до обеда. Потом кросс на велосипеде, пробежка по лесу, плюс двадцать, если не тридцать верст по пересеченной местности. За всё время во рту ни маковой росинки.

Пока шла слежка, думал только о том, чтоб не отстать и не засветиться. Не до голода было. Зато теперь живот подвело просто ужас как. Того и гляди забурчит слишком громко – демаскирует.

И еще гроза, будь она неладна.

Если прижиматься к стене вплотную, можно было не только подсматривать в окно, но и кое-как укрываться от дождя под свесом крыши. Минус один: при дуновении ветра траектория стекающей по стрехе воды менялась, и холодные струи попадали прямиком за шиворот.

В общем, голодно, холодно, мокро, противно.

Но все эти мелкие неприятности были ерундой по сравнению с главным: желтая папка с похищенным планом находилась здесь, в пяти шагах от окна. Она лежала на земле, рядом со стопкой старых газет, на которой устроился резидент. А значит, еще не все было потеряно. Мэтч продолжался.

Скорей бы уж немцы сожрали свои припасы и улеглись спать. Долговязый Тимо сложил в углу два ложа – одно попышнее, из сена, второе тощенькое, из соломы, – но черт их знает, намерены ли они заночевать или просто передохнут немножко и дальше пойдут.

Романов уже знал, как поступит, если шпионы завалятся дрыхнуть.

Совсем будет хорошо, коли уснут оба. Тогда пробраться в дом, взять папку – и со всех ног отсюда.

Но надеяться на такой исход нечего. Не дураки они, своё дело знают. Будут спать по очереди.

В этом случае действовать надо вот как. Едва станет ясно, что немцы расположились в этой развалюхе надолго, нужно найти ближайший населенный пункт. Если там есть полицейский участок или телефон, задача облегчается. Если нет – схватить за грудки старосту. Пусть поднимает мужиков. Речь идет о судьбе отчизны!

Отчизна отчизной, но есть все-таки хотелось ужасно. Особенно тяжело было наблюдать, как резидент взял с бутерброда одну ветчину, а хлеб бросил.

И чай не допил, сволочь.

Прошло еще несколько минут

Пока Тимо догрызал то, что осталось от цыпленка, фон Теофельс лежал на сене, курил папиросу и благосклонно взирал на своего верного Санчо Пансу, который внешностью, впрочем, скорей напоминал дон Кихота.

Небо треснуло напополам прямо над избушкой. Вспыхнула молния, и ночь на мгновение из черной стала белой.

Сытость, пламя костра и неопасное буйство стихии настроили Зеппа на сентиментальный лад.

– Подруга дней моих суровых, голубка дряхлая моя, – ласково сказал он. – Как по-твоему, дядька Савельич, долго ль продлится сей буран?

Из всего сказанного Тимо понял только одно слово:

– Почему дядька? Дядька – это Onkel, да?

– Дядька – самое точное название твоей должности. Ты состоишь при мне с детства. Куда я, туда и ты. Так кто ж ты мне? Слуга? Денщик? Нет, Тимо, ты мой дядька. Мы с тобой идеальная пара. Даже курицу едим гармонично. Ты любишь ножку, я грудку.

– Грудка тоже могу, – возразил Тимо.

– Да ты всё слопаешь, что ни дай. Помнишь, как в Каракумской пустыне кобру стрескал? Сырую.

– Что есть «трескал»? Убиваль?

Но Зеппу прискучила праздная болтовня. Он опять помрачнел. Мысль о том, что победа вышла подмоченной, терзала заядлому перфекционисту душу.

Вздохнув, швырнул недокуренную папиросу в огонь. Поднялся.

– Ладно, что уж теперь… Как сказал мудрец: если не можешь облегчить душу, облегчи мочевой пузырь.

Он поднял повыше воротник и вышел наружу.

Далеко отходить не стал. Во-первых, не перед кем церемонничать. Во-вторых, вышло бы глупо: герр фон

Теофельс мочится на землю, а небо мочится на герра фон Теофельса. Круговорот воды в природе.

Струйка дождевой воды пролилась Зеппу на плечо. Он недовольно дернул головой и краешком глаза заметил позади какое-то быстрое, почти неуловимое движение. Не сказать, чтобы встревожился (не с чего было), но все-таки дошел до угла, застегивая на ходу ширинку.

Высунулся – и уперся лбом в дуло пистолета.

Вот тебе на!

Перед капитаном Гроссе-Генералштаба стоял молодой человек в мокром и перепачканном летнем пиджаке. Лицо у молодого человека было отчаянное.

– Только попробуйте что-нибудь – выстрелю. Честное слово, – очень тихо сказал незнакомец. (А может, и знакомец – где-то Зепп его уже видел).

Просьба была убедительная. Можно бы, конечно, рискнуть. Отшатнуться назад, за угол и попробовать добежать до двери. Но шансы на успех подобного предприятия были мизерные. Схлопочешь пулю – если не в лоб, то в затылок. Да и вряд ли этот молокосос тут один.

Поэтому фон Теофельс не только раздумал шарахаться за угол, но, наоборот, шагнул навстречу невесть откуда взявшемуся юноше. Еще и руки поднял.

Тот попятился. Правильно, между прочим, сделал.

Возникла непродолжительная пауза. Больше никто из темноты не выпрыгивал, никаких звуков кроме шума дождя и воя ветра Зепп не слышал.

– Вы что, один? – с некоторым удивлением спросил он, делая еще шажок.

Молодой человек проворно отступил и оказался вровень с выбитым окном, но не заметил этого – очень уж был сосредоточен на капитане.

– Нас двое! – кивнул на свой пистолет осторожный юноша и шикнул. – Стойте, где стоите! Сейчас мы войдем внутрь, и вы отдадите мне папку.

Палец противника лежал на спусковом крючке. Только бы Тимо не вздумал стрелять, подумал Зепп. Даже с пулей в голове человек может рефлекторно сжать руку, и тогда вместо одного трупа будет два.

Но Тимо свое дело знал, идиотской ошибки не сделал.

Из окна высунулась ручища, «рейхсревольвер» ткнулся русскому прямо в висок.

Говорить «дядька» ничего не стал. Не любил попусту болтать на работе. Особенно, если и так всё ясно.

– Браво, Тимо, – похвалил фон Теофельс. – А вы, милый мальчик, бросайте свою аркебузу. Иначе вы труп.

Пистолет, направленный на капитана, дрогнул, но не опустился.

– Вы тоже! – сдавленным голосом произнес молодой человек. – Я всё равно успею нажать! Моторная реакция сработает. Слыхали про такую?

Оказывается, не одни лишь великие умы мыслят сходно, с грустью констатировал Зепп. Паршивец оказался не робкого десятка.

– Ну хорошо. Вы убьете меня, Тимо убьет вас. Что проку? Папка все равно попадет по назначению.

Русский снова удивил. Уверенно сказал:

– Ваш слуга не выстрелит. Я видел, как он с вами возится. Будто мамка. Или нянька. Ну-ка велите ему убрать револьвер.

Задачка получалась более сложной, чем вначале показалось фон Теофельсу. Юноша был непрост. А значит, опасен. Придется повозиться.

– Как вырос интеллектуальный уровень русской контрразведки! – совершенно искренне восхитился Зепп. – У вас что, теперь штудируют практическую психологию? Вы правы, первым он не выстрелит. Старина Тимо опекает меня с детства. Славный шваб. Добрый, сентиментальный. …Убери оружие, Тимо! Ты же видишь, наш гость не испугался.

Дуло отодвинулось от виска контрразведчика, но недалеко.

Следовало менять тактику. Жаль, лица оппонента в темноте было толком не разглядеть. Глядишь, зацепился бы за что-нибудь (Зепп считал себя мастером физиогномистики).

– Знаете что? – на пробу сказал он. – Давайте разойдемся миром. Зачем вам умирать в ваши двадцать лет? Да и я бы еще пожил. Если честно.

– Во-первых, мне двадцать три. А во-вторых, есть вещи важнее жизни.

Завязывалась дискуссия, уже неплохо. Двадцать три, стало быть?

Тоном старого-престарого, траченного молью Экклезиаста капитан пробрюзжал:

– Это вы по молодости так говорите. Важнее жизни ничего нет. Разве что смерть.

– Вы забыли про честь! – строго воскликнул агент.

Тут-то и стало ясно, за какие ниточки дергать.

Зепп вскинул голову. Мысленно подкрутил усы и вставил в глаз монокль.

На дуло пистолета смотреть перестал, будто теперь ему и смерть стала нипочем.

А в пистолете не было патронов…

Услышав про честь, резидент переменился в лице. Построжел лицом, в осанке стала заметна коренная офицерская выправка. И, слава Богу, перестал пялиться на пистолет, а то Алеша всё боялся, что немец углядит в низу рукоятки зияющую дырку.

– Нет, не забыл, – отчеканил резидент. – Просто я думал, что разговариваю с обычным филером. Теперь вижу – ошибся. Что ж, давайте поговорим как люди чести.

А потом вдруг поежился и совсем другим, человеческим голосом попросил:

– Послушайте, давайте продолжим эту увлекательную беседу внутри. Не хотелось бы простудиться перед смертью.

Романов тоже продрог, да еще и промок, главное же – оказавшись внутри, он приблизился бы к заветной папке. Это соображение и положило конец колебаниям.

– Пожалуй, – великодушно кивнул он.

Резидент повернулся идти, но сразу же с беспокойством оглянулся:

– Только дайте честное слово, что не выстрелите мне в затылок. Теперь, когда Тимо больше не держит вас на мушке…

Покосившись на свой бесполезный пистолет, Алеша пообещал:

– Честное слово.

Перед самой дверью (верней, дверным проемом, ибо створка как таковая отсутствовала) шпион обернулся еще раз.

– Вспомнил, где я вас видел. Во-вторых, это вы были в лесу с тем офицером…

– Во-вторых? – удивился Алеша странному обороту речи.

– Да. Потому что в первый раз мы встретились на станции Левашево. Не так ли? Вы рыцарственно пришли мне на выручку. – Немец понимающе усмехнулся. – Рассчитывали втереться в доверие?

– Что-то в этом роде, – бодро ответил Романов.

– Правильно сделали, что отказались от этой глупой затеи. Лежали бы сейчас где-нибудь в канализационном люке с проломленной головой. Я на дешевые трюки не покупаюсь.

У входа благодаря отсвету костра было светлее, и резидент с любопытством рассматривал студента. А студент – резидента. Обычное лицо, без особых примет. Такое может быть и у русского, и у немца.

– Наверное, вы русский немец?

Не думал, что шпион ответит. Однако блондин охотно поддержал разговор:

– Нет, я немецкий немец. Просто с детства учил ваш язык. Отец и дядя, оба люди военные, всегда говорили: Россия для нас самая главная страна. И это правда. Ваша отчизна, мой друг, велика размерами, но юна разумом. Рано или поздно вы, русские, поймете, что наши три империи, как родные братья. Германия – старший брат, Австро-Венгрия – средний, Россия – младший. Нужно всего лишь, чтоб вы признали эту иерархию, и тогда три наших орла будут парить над всем миром.

Снисходительность, с которой резидент излагал свою, с позволения сказать, концепцию, была просто смехотворна!

Алеша подхватил:

– «Старший умный был детина, средний сын и так и сяк, младший вовсе был дурак». Так что ли? Знаете, чем эта сказка кончилась?

– Знаю. Ивану-дураку помог Конек Горбунок. Но мы живем не в сказочном царстве-государстве, а в Европе двадцатого века. Дуракам здесь никто помогать не станет. Хотите, я скажу вам, зачем нужна война, которая начнется через неделю, самое большее через две? Без войны Россия не поймет, что старших братьев нужно слушаться. Урок будет болезненный, но пойдет вам на благо.

Еще и указательный палец поднял. Разозленный Алеша прикрикнул на благожелателя:

– Ладно, это мы поглядим. Что встали? Идем!

А поскольку немец не тронулся с места, да еще и смотрел на студента с возмутительной отеческой улыбкой, Романов подтолкнул его свободной левой рукой.

Это подействовало. Улыбочка исчезла.

– Попрошу без фамильярностей! – Физиономия шпиона будто одеревенела. – Перед вами капитан генерального штаба! Позвольте представиться: Йозеф фон Теофельс. Вы знаете, что согласно международной конвенции я обязан в подобной ситуации называть подлинное имя и звание. – Он щелкнул каблуками, сухо и резко наклонил голову. – Это очень древний род. Среди владельцев замка Теофельс были и крестоносцы. А с кем имею честь я?

– Романов. Алексей Парисович.

Алеша тоже распрямился.

– Романов? Символическая фамилия.

С крыши пролилась струйка – аккурат за шиворот студенту. Это и положило конец затянувшейся беседе.

– Да идемте же! – передернулся студент. – Дождь!

Но последовать в дом за капитаном решился не сразу.

– Стоять! Я не вижу вашего Франкенштейна. Пусть покажется.

Замерший на месте с поднятыми руками Теофельс позвал:

– Тимо, покажись гостю. А то некрасиво получается.

Из темного угла, держа наготове револьвер, вышел слуга. Его некрасивая, костлявая физиономия вся подергивалась. За капитана волнуется, понял Алеша. И очень хорошо – значит, первым не выстрелит.

– Ну вот, патовая ситуация восстановлена, – сказал резидент, медленно поворачиваясь и слегка опуская руки. Теперь он стоял бок о бок со своим помощником. – Но здесь гораздо лучше, чем снаружи, не правда ли?

– Правда.

Как действовать, Романов уже придумал. Выход из положения был всего один. Отчаянный, почти стопроцентно обреченный на неудачу. Но иного не существовало.

Мелко переступая, он переместился боком к жарко пылающему костру. Быстро наклонился, схватил желтую папку и бросил в огонь. Одновременно выставил вперед пистолет и истошно закричал:

– Не двигаться! Убью!!!

Тут вся тонкость была в том, что целил Алеша не в вооруженного слугу, а в безоружного господина. Если б в Тимо, тот, пожалуй, выстрелил бы, а так не осмелился. Еще и ухватил рванувшегося с места капитана за локоть.

Отступив к стене, Романов всё наводил ствол на Теофельса, тщетно пытавшегося вырваться из цепкой лапы своего клеврета. Желтый коленкор едва начал чернеть, содержимое же и подавно пока оставалось нетронутым.

Вырвется или нет? Если накинется, всё пропало…

– Пусти! Пусти! Idiot! Lass mich weg![18] – кричал капитан.

Он ударил слугу локтем в бок, лягнул каблуком, но чудищу это было нипочем. По-прежнему держа в правой руке револьвер, Тимо левой перехватил господина за шею и сжал так, что Теофельс лишь беспомощно трепыхался.

А папка, умница, уже пылала, с каждой секундой всё жарче, всё веселей.

– Тимо, стреляй! Приказываю! – просипел полузадушенный резидент.

– Nein! Er wird Ihnen schiessen![19] – отрезал славный Тимо, да еще и к Алеше обратился, по-русски. – Не надо стрелят! Ви не стрелят – я не стрелят.

Ай да верный Личарда! Ай да золотое сердце!

К дыре в потолке валил густой белый дым, летели искры и клочки сажи.

Капитан уже не барахтался в железных тисках, лишь завороженно смотрел на бушующее пламя.

Дело было сделано. Алеша отлично понимал, что живым ему отсюда не уйти. Жизнь кончена. Она получилась короткой и немного нелепой, но финал, ей-богу, совсем неплох. Жаль только, наши не узнают, что план развертывания к немцам не попал. И как погиб студент Романов, тоже не узнают.

Он вздохнул.

– Как весело горит сухая бумага, – неживым голосом сказал Теофельс. Он перевел взгляд на Алешу. Глаза у немца светились странным блеском. – Что ж, господин Романов, вы провалили мне задание. Такое со мной случается в первый раз. И, клянусь, в последний… Пусти, Тимо, черт бы тебя побрал! Старый сентиментальный осел, ты растоптал мою честь.

Слуга больше не держал его. Растирая помятое горло, капитан цедил слова с пугающей неторопливостью. Эта ледяная ярость устрашала гораздо больше, чем недавний истерический хрип.

– Вы победили, юноша. Но погодите радоваться. Я вызываю вас на дуэль. Биться насмерть. Всё равно жить мне теперь незачем.

– Какая еще дуэль? – Алеша косился на пылающую папку – вся ли сгорела, не уцелеют ли какие-то страницы? – Думаете, я позволю вам взять в руки оружие?

– Обойдусь без оружия. – Теофельс криво усмехнулся. – Мы с вами вот как. Держу пари, что вы любитель Конан Дойля… «Этюд в багровых тонах» читали? Про Божий Суд. Как двое американцев пилюли глотают?

Романов кивнул. Конечно, читал. Первый раз – еще приготовишкой.

– Вино вот. – Немец мотнул головой на полупустую бутылку. – А это, – он вынул из жилетного кармашка крохотную коробочку, – пилюли.

Там, разложенные каждая в свою ячейку, лежали одинаковые таблетки.

– Вторая слева, вторая слева… – пробормотал резидент. – Ага, вот эта.

Вынул одну пилюльку, положил на ящик рядом с бутылкой.

– Яд моментального действия. У каждого уважающего себя разведчика есть такая малютка-спасительница. От виселицы. Остальные – обыкновенный аспирин.

Он взял еще одну таблетку, положил обе в стаканчик, встряхнул и высыпал на салфетку.

– Теперь я и сам не знаю, где тут лекарство, а где яд. Принцип дуэли, надеюсь, понятен? Выбора у вас нет. Один из нас должен погибнуть. В противном случае я просто кинусь на вас, и тогда мы погибнем оба. Тимо, выстрелишь ему в живот, чтоб помучился.

Слуга, напряженно вслушивавшийся в медлительную речь своего господина, сделал протестующий жест:

– Es geht nicht! Zu gefahrlich![20]

– Ничего, я везучий, – осклабился капитан. – Быть может, эта маленькая встряска вернет меня к жизни.

Если он думал, что затея с поединком на пилюлях испугает противника, то здорово ошибся.

Алеша встрепенулся. Кажется, прощаться с жизнью было еще рано. Появилась пускай слабая, но надежда.

– Какой мне смысл играть в эти детские игры? – с небрежным видом сказал он. – Даже если мне повезет, ваш слуга все равно меня застрелит.

Капитан поморщился, будто молодой человек сказал бестактность.

– Тимо, выйди. Raus, raus![21]

С большой неохотой, посекундно оборачиваясь, великан удалился за дверь.

– Если останетесь живы, успеете выскочить в окно. Любое из трех. – Теофельс широким жестом обвел комнату. – Заметьте, я доверяю вашей порядочности. Не боюсь, что пальнете в меня и сиганете через окошко прямо сейчас. Потому что вижу: передо мной человек чести… Ну, хватит болтовни. Выбирайте, которая?

Поразительная штука психология! Именно теперь, когда шанс на спасение подскочил с нулевой величины до вполне приличного соотношения 1:1, Алеше вдруг сделалось очень страшно. Словно окоченев, он смотрел, как капитан твердой рукой наливает в два стаканчика вино и бросает в каждый по таблетке; как те, шипя, растворяются.

– Вино, кстати, отличное, – с жестокой улыбкой сообщил резидент. – И яд тоже первоклассный. Больно не будет. Сначала приступ икоты, потом секунд тридцать судороги – и остановка сердца. Выбирайте: правый или левый.

Очень боясь, что задрожат пальцы, Алеша взял левый. Потому что на букву «Л», а мама в детстве звала его «Лешенька».

– Пьем разом, по команде, до дна. И не ловчить. Слово чести?

– Слово.

Пистолет Алеша убрал в карман. Шпион слегка поклонился – оценил жест.

– Благодарю за доверие.

– Не за что.

В этот решающий, очень возможно что предсмертный миг Романов внезапно ощутил странное родство с этим полоумным немцем. Кажется, и тот испытывал нечто подобное.

– Знаете что? – Теофельс беззаботно улыбнулся. – А давайте на брудершафт. Такой момент, можно сказать, раз в жизни бывает. – Они перекрестили руки, глядя друг другу в глаза. – Вот это по-нашему, по-буршески. Друзья называют меня «Зепп». А я вас «Алешей», ладно? За Германию, Алеша!

Студент хрипло ответил:

– За Россию!

– Ну, как говорится, три-четыре.

Оба выпили вино залпом. Честно.

Несколько секунд (как пишут в романах, показавшихся Алешей вечностью) он прислушивался к своему телу.

Что за бешеный стук? Начинаются судороги? Или просто сердцебиение?

Вдруг раздался громкий неромантичный звук.

– Ик!

Во взгляде немца мелькнул ужас. Капитан оттолкнул студента, протянул руку, чтобы схватиться за горло – и не смог.

– Ик! Ик! Ик!

Икота делалась всё чаще. Теофельс мягко повалился на пол. Нога в заляпанном грязью ботинке возила по полу. Из горла вырывалось сипение.

Алеша попятился к стене, не в силах отвести глаза от этой ужасной картины.

В дом ворвался Тимо и с ревом склонился над умирающим. Зачем-то подхватил его на руки, поднял. Из широкой груди слуги вырвался звериный вой.

Тогда, опомнившись, Романов развернулся и с разбега выпрыгнул в окно – одновременно со вспышкой очередной молнии.

Дождь ударил его в лицо, будто облил живой водой. Студент побежал в темноту, не разбирая дороги.

Гром ударил совсем рядом. Снова полыхнуло. И еще. И еще.

Оглянувшись, Алеша увидел, что из окна хибары высовывается Тимо. Рыдая и выкрикивая бессвязные ругательства, идолище вслепую палило из револьвера.

Да-дах! Да-дах! Да-дах!

Берлин

Große Generalstab

В просторном дубовом кабинете, под высоким портретом Вильгельма Второго, у стола сидели два генерала. Один с закрученными, как у кайзера, усами. Второй с гладким пробором ровно посередине макушки и с моноклем в глазу. Всю поверхность стола занимала карта Восточной Пруссии, разрисованная красными клиньями, синими квадратами, желтыми кружками и прочей геометрией.

– Ну что ж, – произнес генерал Монокль, распрямляясь. – Всё ясно. Их первая армия бьет сюда, вторая сюда. Активная фаза наступательной операции начнется на восемнадцатый день после объявления мобилизации. Это слишком рано. Но планы, особенно русские, всегда чересчур оптимистичны. Набавим неделю, а то и две на русское медленное запрягание. Итого у нашей западной группировки будет примерно месяц. Достаточно, чтобы проскочить Бельгию и нависнуть над Парижем. Потом, пока наша артиллерия разъяснит французам, что упрямство – тяжкий грех, перебросим пять-шесть корпусов на восток. Вот в эту точку. – Красный карандаш ткнулся острием в район Мазурских болот. – Между русскими армиями Ренненкампфа и Самсонова.

Генерал Усы вдумчиво глядел на карту. Что-то поприкидывал, пожевал губами.

– Складывается. Полагаю, можно докладывать его величеству. Отличная работа. Ваш протеже – мастер своего дела.

– Ему будет приятно услышать это из ваших уст, – улыбнулся Монокль.

В ответ Усы (он был старше по должности) благосклонно кивнул.

– Пусть войдет, – коротко сказал Монокль в телефонную трубку.

Полминуты спустя, чеканя шаг, в кабинет вошел бравый капитан. Просто картинка, а не офицер: прямой, как струна, грудь колесом, мундир с иголочки, сапоги – ослепнуть можно. Внешностью он напоминал сразу обоих генералов, ибо был и при монокле, и при гладком приборе, а небольшие светлые усы своими кончиками воинственно торчали кверху.

– Экселенц! – пролаяла сия ходячая иллюстрация к прусскому военному уставу. – Капитан фон Теофельс по вашему приказанию явился!

Монокль нынче уже виделся с героем, поэтому ограничился кивком. Усы же встал и протянул для пожатия руку, что было честью, которой удостаивались очень немногие из подчиненных. В управлении старик имел репутацию сухаря и педанта.

– Русским в самом деле неизвестно, что план развертывания у нас? – недоверчиво спросил Усы.

– Так точно, экселенц!

Начальник поморщился:

– Не кричите. Как вам это удалось?

В вытаращенных глазах капитана мелькнула некая искорка, но тут же погасла.

– Маленький фокус, потом маленький спектакль, – отчеканил Зепп, зная, что старик не любит многословия и похвальбы. – Не буду утомлять ваше превосходительство лишними подробностями.

Монокль улыбнулся. Он-то подробности знал и собирался пересказать их старшему товарищу позднее, за ужином.

– Отличная работа, Теофельс, – словно нехотя буркнул Усы. – К ордену вы представлены. Но, может быть, у вас есть личные просьбы? Маленький отпуск перед началом боевых действий?

– Благодарю, экселенц! – гаркнул Зепп. – Я бы предпочел немедленно вернуться в Россию, пока не перекрыта граница. Во время войны разведчик должен находиться во вражеском тылу.

Генералы одобрительно переглянулись.

– Вы один из наших лучших специалистов-практиков по России. – Усы расстегнул верхний крючок кителя, что означало: разговор переходит из фазы официальной в неофициальную. Однако сесть подчиненному не предложил, эта привилегия предназначалась для офицеров не младше майорского звания. – Каков ваш прогноз относительно хода войны?

Приняв стойку «вольно», то есть чуть расставив ноги и убрав руки в перчатках за спину, фон Теофельс уверенно сказал:

– Армия у русских сильная. Особенно хороши артиллерия и конница. Но войну они проиграют. У них нет профессионалов ни в разведке, ни в контрразведке. А что такое современная армия без разведки? Ослепший Циклоп. У нас же, как вам известно, создана отличная диверсионно-агентурная сеть. В двадцатом веке войны будет выигрывать не тот, кто сильнее, а тот, кто лучше информирован.

Отличная аргументация, чтобы истребовать у министра расширение бюджета, подумал Усы и записал в блокноте для высочайших докладов «erblindeter Zyklop».[22]

Пока он скрипел карандашом, Монокль подмигнул офицеру незастекленным глазом: молодцом, Зепп, горжусь тобой.

– Хорошо, капитан, – Усы снова застегнул крючок. – Можете идти.

Теофельс грациозно отсалютовал, с хрустом развернулся и, звеня шпорами, отмаршировал за дверь.

– Настоящая военная косточка, – проворчал начальник таким голосом, будто объявлял арест на тридцать суток.

Через адъютантскую Зепп прошествовал всё таким же гусаком. В коридоре позволил себе несколько смягчить поступь. На лестнице оглянулся и увидев, что никого нет, весело поскакал через две ступеньки.

Пролетом ниже остановился перед зеркалом, ухмыльнулся. Начальству потрафил, теперь можно вернуть себе человеческий облик.

Он растрепал волосы и снова, но уже без пробора, разгладил; монокль сунул в карман; с усов стер воск, и они распрямились.

Подмигнул себе. Шепнул: «Ловкий ты парень, чертяка». Сим эпитетом Зепп аттестовал себя лишь в моменты наивысшего довольства.

Настроение у капитана было великолепное, еще с позавчерашнего дня. Любовь начальства – в сущности, ерунда. Ордена – тем более. Главное – виртуозно выполненная работа.

Убедившись, что на лестнице по-прежнему никого нет, капитан фон Теофельс прокатился до следующей площадки по перилам.

В тот же день, в тысяче верст от Берлина

Не менее счастливый Алексей Романов крутил руль «руссобалта» и распевал ариозо герцога Бургундского, заменяя «Матильду» на «Симаду», а «черные очи» на синие:

Кто может сравниться с Симадой моей,

Сверкающей искрами синих очей,

Как на небе звезды осенних ночей!

Симочка, ради загородной прогулки повязавшая волосы платком японского шелка (отсюда и «Симада»), слушала так восторженно, а взвизгивала от скорости так очаровательно, что Алеша просто не мог не остановиться и не поцеловать ее в раскрасневшуюся щечку, а потом в губки.

– Пой, пой! – попросила она (они уже второй день были на «ты»).

Он снова разогнался по чудесной, только немножко пыльной дороге и запел:

Она только взглянет, —

Как молнией ранит,

И пламень любви

Зардеет в крови;

Она засмеется

Иль песней зальется, —

И жемчугов ряд

Лицо осветят…

На ухабе Симочка ойкнула, качнулась всем телом к шоффэру. Пришлось снова останавливаться и целовать ее.

Так и ехали почти до самой Гатчины: под рев мотора, пение и звонкие поцелуи.

Когда свернули на проселок и сияющий водитель сказал, что осталось совсем недалеко, Симочка прошептала «Жалко». Это ли не счастье?

А еще утром Алеша плакал. Не по-детски, конечно, не навзрыд, но слезы на глазах выступали и голос срывался.

Это когда он провожал Лавра Константиновича на операцию, уже вторую. Первый раз штабс-ротмистра резали еще позавчера, в сельской больнице, но пулю достать не сумели. Нынче же князем должен был заняться профессор Тихомирский, звезда военно-полевой хирургии. Шансы на выживание оценивались невысоко, потому что пуля, разорвавшая офицеру внутренности, была разрывная.

– У нее оболочка при ударе раскрывается. Как лепестки у цветка, – еле слышным голосом объяснил студенту Козловский, скосив воспаленный взгляд на пышный букет, что стоял на тумбочке близ кровати. – …От его превосходительства. Навещал. Руку жал. Даже в лоб лобызал.

Лавр Константинович закусил губу от боли и сделался еще бледнее. Под глазами лежали синие тени, рот ввалился, к локтю была прицеплена резиновая трубка (перед операцией раненому делали переливание крови).

У Алеши подкатил к горлу комок. Невыносимо было видеть князя, такого сильного, энергичного, мужественного, в этой больничной палате, на пороге смерти. Особенно, когда на улице светило солнце и жизнь была до краев наполнена счастьем.

– Э-э, что это у вас капель из глаз, – попробовал улыбнуться штабс-ротмистр. – Хороните, что ли? Зря. Мы, Козловские, порода живучая… Предка моего Иван Грозный на кол посадил… Так князюшка день, ночь и еще пол-дня не желал Богу душу отдавать. Висел себе да государя-батюшку матерно лаял…

Алеша заморгал, стряхивая слезинки, и приказал себе: «Не раскисать!» Перед наркозом больной должен верить, что всё будет хорошо.

– Так-то лучше. – Козловский облизнул лиловые губы. – Я с вами вот о чем хотел… Что сказать? Молодец. Спаситель отечества… Ладно, комплименты опускаю, сил нет. Я про другое… На что вам математика? Всё равно будет война, не доучитесь. На фронт пойдете, жалко… У вас талант. Вам в контрразведку нужно… Чинов у нас, правда, не выслужишь. Наград тоже. Вам его превосходительство что сказал?

– «Отменная работа, господин Романов, – нагнув голову и набычившись, передразнил Алеша генерала. – Отрадно наблюдать в столь молодом человеке м-м-м столько самоотверженности и патриотизма. Благодарю от имени отечества. Далеко пойдете». Лобызать не лобызал, но руку тряс долго.

Козловский беззвучно рассмеялся – уже неплохо.

– А мне сказал: «Сами знаете, на нашей службе боевых орденов не дают, а на статский орден вы сами не согласитесь». Хитрит, бестия. Так и не доложил наверх о похищении плана… Побоялся, что голову оторвут… За плохую работу контрразведки… Наплевать. Главное, что немцам достался кукиш.

Это неромантическое слово было последним, что услышал Алеша из уст товарища.

В палату вошел профессор, санитары вкатили тележку. Какой-то господин в очках сразу закрыл князю лицо марлей, от которой сильно несло хлороформом.

И повезли Рюриковича на ристалище Жизни со Смертью.

– Вам, юноша, тут торчать незачем, – строго сказал профессор перед уходом. – Поверьте моему опыту: нервозность близких передается оперируемому. Что это вы тут всхлипываете? Подите в синематограф, выпейте вина, погуляйте с барышней. Если пациент вам дорог, источайте joie de vivre.[23] Это его поддержит лучше рыданий.

А у выхода из госпиталя Алеше вручили пакет от князя. Там лежал ключ от автомобиля и коротенькая записка: «Мне нескоро понадобится. Катайтесь».

Вот Романов и послушался профессора, отправился источать радость жизни.

То самое место

– Вон оно, то самое место! – показал он на поле и на жавшуюся к опушке лачугу. – Там все и случилось.

Машину пришлось оставить на дороге. Шли по хрустящей под ногами стерне, взявшись за руки. Алеша по второму разу – что называется, со всей наглядностью – живописал величественные и страшные события позавчерашней ночи.

– …Пью вино, а сам думаю: вот сейчас вся жизнь пролетит перед мысленным взором, в одно мгновение. Так во всех романах пишут. А она не пролетает… Отупение какое-то нашло… Да, я про самое главное забыл! Когда колебался, какой из стаканов взять, чуть было не схватил правый. В котором был яд!

Симочка ахнула.

– Но вдруг, будто наяву, увидел тебя, твое лицо – и как ударило: «Бери левый!»

Студент не то чтобы врал, просто прибавлял и без того эффектной истории еще больше драматизма. Про букву «Л» и «Лешеньку» он, действительно, уже не помнил.

– Это моя любовь тебя спасла, – очень серьезно сказала девушка и побледнела – то ли от сопереживания рассказу, то ли испугалась вылетевшего слова, которым не шутят.

Последовали новые поцелуи. Гораздо более опасные, чем в автомобиле, потому что вокруг не было ни души, а рядом, в рискованной близости, благоухал стожок свежескошенной травы. Не расцепляя объятий влюбленные, словно в самозабвенном танце, сделали в том направлении шаг, другой, третий. Последние остатки благоразумия заставили Симочку прошептать:

– А куда делся этот немецкий капитан, потомок крестоносцев?

Алеша отстранился, помрачнел.

– Не знаю. Наши вчера тут всё облазили, не нашли. Наверно, слуга его куда-нибудь унес и зарыл. Ты бы его видела, этого Тимо. Прямо как оруженосец при рыцаре.

С опаской поглядывая на стожок, чуть было не ставший роковым, преодолевшая минутную слабость Симочка развила маневр:

– Пойдем в хижину. Покажешь, как всё это было.

Упрашивать его не пришлось.

– Я подглядывал отсюда, – стал показывать Алеша. – Холодно, дождь за шиворот, а у них там тепло, сухо. Вино, цыпленок, разносолы разные. Этот Зепп сидит с белой салфеткой, как на рауте.

– Прямо на полу? – спросила Сима шепотом, будто боялась спугнуть вражеского резидента.

– Нет, на стопке газет. Старых…

И что-то тут стряслось с Симиным обожателем. Он раскрыл рот, заморгал. Внезапно очень невежливо оттолкнул барышню и бросился внутрь.

Она смотрела и ничегошеньки не понимала.

Зачем он мечется из угла в угол? Почему роется в грязном кострище? Подобрал какой-то обгорелый клочок, поднес к самым глазам и вдруг упал на колени, прямо в золу. С ума, что ли, сошел?

У его превосходительства был файв-о-клок

В пять часов вечера, по английскому обычаю, господин начальник контрразведочного отделения устраивал себе маленький repas. Или, выражаясь по-английски, файв-о-клок: кофе со сливками, булочка, потом сигара.

В это священное время тревожить его превосходительство не дозволялось никому. Даже если звонил черный телефон, прямая связь с генерал-квартирмейстером, начальником генштаба и министром, чаепитствующий трубки не снимал. Потому что служба службой, а здоровье важнее. Тридцатипятилетний опыт работы в исключительно нервных учреждениях научил генерала: нет таких срочных дел, которые не могут пять или десять минут обождать.

Только размешал сахар, только вдохнул божественный эфиопский аромат, вдруг в приемной что-то загрохотало, заверещал адъютант. Дверь с шумом распахнулась, и в кабинет вбежал какой-то распаренный молодец, весь в скрипучей коже, с запыленным лицом, на котором розовели чистые круги вокруг глазниц. Генерал с трудом узнал в нем студента Романова.

– Ваше превосходительство! – закричал полоумный, стряхивая вцепившегося в плечо адъютанта. – Беда! Ужасное заблуждение!

Капитан Лазарев (мало того что из тех самых Лазаревых, но еще и отличный, исполнительный офицер) схватил мальчишку за локти и поволок обратно, шипя:

– Вы что, рехнулись?! Ваше превосходительство, я не виноват!

Уволакиваемый за порог студент выкрикнул:

– Папка у немцев!

– Что-о?! – взревел начальник, вскакивая и опрокидывая чашку. Кофе разлился на бумаги, на чудесную лакированную поверхность карельской березы. – Капитан, назад его! А сами за дверь! И никого, слышите? Ни-ко-го!

– Что вы несете?! – накинулся его превосходительство на Романова, едва они остались одни.

Молодой человек пролепетал:

– Они провели меня… Папка не сгорела!

– Вы бредите!

Генерал открыл сейф, кинул на стол коробку, в которой лежало несколько обгоревших кусочков желтого коленкора.

– Вот всё, что осталось от папки! Агенты тщательно всё проверили!

– Да папка-то, что папка… – Голос студента сорвался. – Он документы унес! А в папку сунул старые газеты!

– Какие газеты? Кто «он»?

– Тимо! А Зепп этот меня нарочно забалтывал! Я, помню, еще удивился, что это он представляться вздумал! Про предков своих, про крестоносцев. А это он время тянул! Чтоб помощник успел содержимое папки заменить!

Но генерал лишь таращил глаза, понимать отказывался. Пришлось рассказать о своем позоре детально, со всеми подробностями. Что не было никакого яда, в обоих таблетках был самый обычный аспирин. Что резидент сактерствовал, изображая мучительную смерть, а слуга ему подыграл. Что дурака-агента выпустили живым нарочно – дабы успокоил начальство: мол, план развертывания уничтожен. На самом же деле он целехонек и сейчас наверняка уже находится в Берлине.

Когда его превосходительство, наконец, уяснил всю кошмарность случившегося, ему стало плохо. Он рухнул в кресло, отодрал шитый позументами ворот. Лицо сделалось серым.

– План развертывания у немцев? Боже, Боже… Это катастрофа. Не отставка. Крепость… Нет, хуже…

Алеша лил из графина воду, чтобы спасать пожилого человека от сердечного приступа, но генерал вдруг вскочил, подбежал к нему и схватил за плечи.

– Господин Романов, Алексей э-э-э Парисович, голубчик! Теперь уж все равно… Не поправить, не изменить… Так вы бы уж… А? – Он оглянулся на дверь и понизил голос. – Сами ведь виноваты. И меня в заблуждение ввели. Ну что теперь поделаешь? Шум поднимать? Что это даст? Только себя и меня погубите. Следствие, суд, разрушенные судьбы. А ради чего?

– Как это «ради чего»? – вырвался из его цепких, как рыболовные крючки, пальцев Алеша. – Вы скрыть, что ли, хотите? Да ведь немцам наш план известен!

Начальник взмолился:

– Тише, что вы кричите! Ну, известен. И что? Кабы был смысл, я бы немедленно, не взирая на последствия, кинулся с рапортом. И будь что будет! – Он отчаянно рубанул воздух рукой. – Да только поздно! Зря погибну. Ни за что. Попусту.

– Как это попусту? – опешил Романов. – Можно же внести хоть какие-то поправки!

– Нельзя. – Его превосходительство доверительно зашептал. – Сообщаю вам под строжайшим секретом. Сегодня подписан высочайший указ о мобилизации. Гигантская машина заработала. Выдвигаются штабы, снаряжаются эшелоны, отгружается амуниция. Остановить или перенаправить эти потоки невозможно, произойдет всеобщий паралич. Через 18 дней полмиллиона наших солдатушек войдут в Восточную Пруссию. Махина! Знают про это немцы или не знают – неважно. Поражения им не избежать. Наша с вами досадная неудача – мелочь, пустяк. Она ничего не изменит. А еще, юноша, я вам вот что скажу.

В выпуклых глазах начальника зажглись экстатические искорки, голос проникновенно завибрировал.

– В Бога надо верить, Алексей Парисович. Он Россию не оставит.

В августе-сентябре 1914 года Вторая армия генерала Самсонова, наносившая главный удар по Германии, была окружена и сгинула в Мазурских болотах. Командующий застрелился. Погиб цвет русской регулярной армии. Бой слепого со зрячим закончился единственно возможным исходом.

Конецъ Первой Фильмы

Хроника

Кузен Вилли и кузен Ники: сердечная дружба двух «орлиных» империй

Дача под С.-Петербургом

Великий князь Николай Николаевич

Моды 1914 г.

Футбол 1914 г.

Автомобиль «Руссобалт»

На Берлин!

Запись добровольцев

На Москву!

Примечания

1

Отдел генерал-квартирмейстера при Генштабе, среди прочего ведавший и военной контрразведкой.

2

Прогуливаться (нем.)

3

Большого генштаба (нем.)

4

Прачечная (нем.)

5

Простыня (нем.)

6

Экономия электричества (нем.)

7

Тревога! (нем.)

8

Болван (нем.)

9

Натурально (нем.)

10

Разумеется (фр.)

11

Что? (фр.)

12

Увы, дружок, внешность обманчива (фр.)

13

Что и требовалось доказать (фр.)

14

Честная игра (англ.)

15

Ну что ж, хорошо (нем.)

16

Гастрит (нем.)

17

Язва (нем.)

18

Идиот! Пусти! (нем.)

19

Нет! Он вас застрелит! (нем.)

20

Так не пойдет! Слишком опасно! (нем.)

21

Вон, вон! (нем.)

22

Ослепший Циклоп (нем.)

23

Радость жизни (фр.)

Content

Борис Акунин
Младенец и черт

Июль 1914 года Эрцгерцог убит Мировая война начнется со дня на день Но пока это понимают лишь профессионалы…

В тот же вечер на платформе Левашево…

И началось!

Четвертью часа ранее на близлежащей даче

Некий дом на тихой улице

В контрразведке

В Царском Селе

Четвертью часа позднее

На Предтеченской, 5

Четвертью часа ранее

На верхнем этаже

У зеркала

Под роялем

Неожиданная преграда

За десять секунд до этого

Но скорбеть о павших было некогда…

Миновало шесть дней

И нашел компромиссное решение

Очки оказались автомобильными

И вот час пробил…

Напутствие перед схваткой

Это он!

Коварство германского форварда

Кто быстрее?

И чудо свершилось

Но звонка никто не услышал

Миновало семнадцать с половиной минут

В дачном лесу

Один против двоих

В эту самую секунду

Сук

Всё было кончено

Слежка шла уже третий час…

Дождь усиливался…

Полчаса спустя

Алеше тоже хотелось есть

Прошло еще несколько минут

Вот тебе на!

А в пистолете не было патронов…

Берлин Große Generalstab

В тот же день, в тысяче верст от Берлина

То самое место

У его превосходительства был файв-о-клок

Хроника

Примечания