Леонов Николай

Садовников Георгий

Ларионова Ольга

Аркадьев Лев

Лем Станислав

Валентинов Альберт

Голубев Глеб

Гаррис Говард

Искатель. 1967. Выпуск №1

ИСКАТЕЛЬ № 1 1967

Николай ЛЕОНОВ, Георгий САДОВНИКОВ

МАСТЕР

Рисунки Ю. МАКАРОВА

Пролог

— Ну, вот и все, — сказал начальник краевого управления. — Ну, вот и пора распрощаться, Михеев. Скатертью дорога, так сказать. Три дня вам на сборы. На тары, на бары. На всякую раскачку. Потом дорога поездом, и на шестой по месту новой службы — как часы.

Он рассуждал-приказывал, как будто это касалось его: и перевод в Москву, и железнодорожный контейнер, и всякое такое, сопряженное с отъездом Он фантазировал, что бы сделал он в положении Михеева. Первым делом он бы собирался три дня и три ночи. Всласть и со смаком пакуя каждую щетку. А Михееву хватало дня с избытком. Ну, день бы взял еще на всякий случай. Не более того. Отдел он передал заместителю, и делать ему здесь было нечего, в Краснодаре. Лишний день — это пытка. После смерти жены минуло много лет, но город, где, куда ни ступи, все связано с ней, не перестал быть источником печальных воспоминании.

Он просился куда угодно, лишь бы отсюда подальше. Так и написано в рапорте синим по белому. И начальник его читал, от него-то рапорт пошел вверх, переходя из рук в руки А оттуда спустили взамен другую бумагу, и она так же передавалась из рук в руки, только в обратном порядке. Он, Михеев, узнал ответ и подумал, ну что ж, это кстати, — в Москве его дочь и внучата, — пожалуй, ему повезло.

— Там-то вы в Лужники. Там уж все матчи, — проговорил начальник. Он все-таки слегка завидовал Михееву доброй завистью старого друга.

— Там двое внучат, в Москве. Такие подрастают сорванцы, — возразил Михеев, защищаясь.

— Ну да? За «Динамо»-то вы болеете? Не станете же отрицать?

— Разумеется.

Сказал он просто так, стараясь не обидеть. А ему давно не до футбола. Это была какая-то другая страна — футбол. Веселая и беспечная. Но ему там места не нашлось. Не подошел он как-то.

— Ну что ж, счастливого пути и всяческих успехов, — сказал начальник, поднимаясь и долго не отпуская михеевскую руку.

Потом Михеев зашел в хозчасть и сдал пистолет.

— Пока займитесь утюгом. Для тренировки. Чтобы кисть не отвыкла, вытяни руку с утюгом и так подержи, — сказал начальник хозчасти, составляя акт о сдаче оружия.

Михеев расписался, где положено, и вышел на улицу. Здесь его поджидали. Напротив, через улицу, стоял пожилой мужчина в новом двубортном пиджаке и полосатом галстуке. Он привалился плечом к стволу приземистой катальпы и угрюмо смотрел на Михеева. Его глаза сидели глубоко под густыми бровями, издали просто темнели глазные впадины, и было трудно разобрать, куда смотрит их хозяин. Но Михеев знал точно: взгляд принадлежит ему. Большие мягкие листья катальпы висели почти над головой мужчины, как мягкие собачьи уши, и ствол ее, казалось, поскрипывал под тяжестью его плеча — такая сила угадывалась под пиджаком.

Михеев глянул мельком на ожидавшего и зашагал к центру города. Мужчина помедлил, точно нехотя оттолкнулся плечом от катальпы и двинулся следом за Михеевым. Иногда косясь на витрины, тот видел его отражение. Мужчина шел теперь почти вровень по другой стороне улицы.

Потом Михеев брал чемодан в универмаге, а непрошеный спутник торчал поодаль за спиной, и публика разбивалась о него, будто о скалу, обтекала стороной.

Подобрав чемодан, Михеев направился в кассу. Мужчина стоял все на том же месте, как раз на его пути.

— А, Мастер, это ты? Ну, здравствуй. Как живешь? — сказал Михеев принужденно.

— Здорово, начальник. Твоими молитвами только, больше еще чем? — мрачно буркнул Мастер, не уступая дороги.

— Ну, я пошел, — сообщил Михеев, хотя толком и сам не знал, зачем он это объясняет. Пошел себе, и все, какие разговоры.

Но Мастер промолчал, только выпятил нижнюю губу — задумчиво или просто так. И Михеев тоже его обогнул, при этом Мастер не шелохнулся, так и остался к нему спиной. Но когда Михеев шел назад к прилавку, Мастер все же удосужился сделать разворот. Он медленно повернул свое тяжелое тело вокруг оси и встретил Михеева лицом.

— Значит, уезжаешь? — на той же низкой ноте произнес Мастер, обращаясь скорее к самому себе.

— Переводят, Мастер, — сказал Михеев чуть ли не в оправдание. И без этого можно было обойтись, никто не тянул за язык. Но он стоял перед Мастером и разводил руками.

— Ну-ну, — помолчав, выдавил Мастер из себя, по-прежнему не уступая дороги.

— Такие дела, — согласился Михеев тоже после паузы, и это напомнило тот день, когда они молча два часа просидели у Мастера за столом лицом к лицу и только изредка цедили это же самое «ну-ну» и «такие дела».

Тогда, в прошлую зиму, Мастер ни с того, ни с сего пригласил его на день рождения. И Михеев, застигнутый врасплох, от этой неожиданности принял предложение. Они сидели молча вдвоем за нетронутой бутылкой водки. Говорить им было не о чем. И они сидели, невольно погрузившись в общие воспоминания, только каждый вспоминал свое в этих давних событиях.

— Такие дела, — повторил Михеев и опять обошел Мастера, стараясь не задеть.

Каким образом пронюхал Мастер о его отъезде? Тут оставалось только гадать. Может, за минувшие тридцать лет между ними уже возникло нечто вроде телепатической связи? Между ним, работником розыска, и этим матерым замшелым преступником. Что только не бывает! Не учтешь всего. Когда вот так некий человек напрочь становится частью твоей жизни. И хотя в последние годы Мастер ушел на покой, это уже ничего не меняло. Напоминания о нем отныне существовали вечно.

Но вот теперь их пути расходятся, и Мастер навсегда выбывает из его жизни. Михеев подумал об этом только сейчас. Его собственная судьба настолько сплелась с судьбой Мастера, что эта мысль попервоначалу показалась удивительной. Он даже обернулся. Но толчея скрыла Мастера. И только по кипящим бурунам можно было догадаться, что тот по-прежнему стоит на скрещении самых людных путей, между прилавками и кассой.

Михеев поправил штатскую кепку и вышел на улицу.

В квартире опустело — часть вещей он уже упаковал и сложил их вдоль стенки. Теперь в комнатах завелось эхо, и шаги его словно получили продолжение, отдаваясь под потолком. Он набрал телефон товарной станции — справился о контейнере, который был заказан еще три дня назад, и вновь занялся укладкой.

Вещей после жены еще оставалось много. Они попадались на глаза и под руку на каждом шагу и бередили приутихшую боль. Часть их, имевшую ценность, он отправил ее родне. Остальное отнес дворничихе. Оставил только памятное. И казалось, после этого нечего будет паковать — у него-то вещей раз-два и обчелся. Но не тут-то было — он запутался в массе мелочей.

Выходит, квартира ими кишела, а он не знал этого раньше.

Временами хлопоты приводили его к окну, и он тогда бросал невольный взгляд на улицу. Там, наискосок, где виднелся угол сквера, сидел на скамейке Мастер.

Скамья стояла так, что Мастеру пришлось сидеть спиной к михеевским окнам. Он изредка поворачивал голову и смотрел на окна. И Михееву было нетрудно представить, как багровеет могучая шея у Мастера от такой принужденной позы.

Сидел он допоздна, пока не растворился в темноте, но утром он пришел, когда Михеев загружал контейнер. Михеев и рабочие натужно волокли пианино, покрикивая «давай, давай», а Мастер наблюдал в сторонке, и его лицо с мелкими чертами было безучастно ко всей этой возне. Только его глаза временами останавливались на суетящемся Михееве, и тогда по ним можно было догадаться, что Мастер о чем-то думает.

— Чего стоишь? Лучше подмогни! — кивнул один из рабочих.

Мастер глянул равнодушно и бровью не повел. Он-то, который пер с десяток верст на собственном горбу металлический сейф средней величины, потому что тот не открылся на месте, где ему было предписано стоять.

На контейнер рабочие навесили пломбу и укатили на станцию. Оставшийся Михеев стряхнул с ладоней пыль, вытер лоб носовым платком и только тогда посмотрел на Мастера.

— Вещички, значит? Барахлишко? — просипел Мастер со своей позиции издали и даже шага не сделал, хотя их разделяло расстояние для беседы малоподходящее.

— Барахлишко, Мастер. Вещички, — подтвердил Михеев, закурил и обвел глазами улицу, прощаясь.

Ответ, вероятно, исчерпал весь вопрос до дна. Мастер молчал. Так они немного постояли переминаясь. Потом Михеев кивнул и вошел в подъезд, точно порвал невидимые путы, а Мастер навечно остался там, за пределами его жизни.

Под вечер у Михеева собрались друзья. Сидя на чемоданах, выпили водки и потом, расхватав багаж, отправились на вокзал.

Поезд пришел со стороны Новороссийска.

То ли проводница была близорукой, то ли неповоротливой, только у михеевского вагона выросла очередь. И Михеев стоял с друзьями в стороне.

Приятели били его по рукам, трясли за плечо, кричали вразнобой, прощаясь.

А поодаль, широко и твердо расставив чугунные ноги, стоял Мастер. Он курил, затягиваясь неторопливо. Сигарету прятал в ладонь по мальчишеской привычке, а вторая рука была в кармане.

Покрывая шум, надрывался диспетчер, гоняя маневровые:

— Иванов, какого черта?!

Сквозь хаос пробился настойчивый голос диктора и сказал:

— …ква осталось пять минут.

Михеев полез в вагон. У входа в тамбур он обернулся. Внизу маячили взволнованные лица, седые кудри и лысины друзей. Мастер стоял на том же месте. Михеев машинально ему кивнул и поволок чемоданы в купе.

Мастер некоторое время машинально шагал за поездом. Но в общем-то так все равно было ближе к дому. Словом, еще неизвестно, шел ли он следом за составом, увезшим Михеева, или просто сокращал дорогу. У моста он в самом деле свернул вправо, а отсюда до его улицы уже подать рукой.

Пока ему еще не было толком ясно, что же произошло.

Но оттого, что Михеев навсегда ушел из его жизни, и вправду становилось непривычно. Когда же он впервые увидел Михеева? Сколько лет — не сочтешь. И где это было? Ну, да, тот приперся прямо на квартиру: брать — ни больше ни меньше. А сам он был один, точно перст. Худой и долговязый. Стоял в дверях, и рот до ушей — довольный. Думал, пара пустяков взять Мастера голыми руками. Это встретившись с глазу на глаз! Тогда-то он вывернулся просто: Михеева башкой о стену, а сам тараном в окно.

Мастер толкнул ногой калитку и пересек двор, давя подошвой сбитые ветром черные виноградинки. Виноградник ему достался от тетки вместе с половиной дома по наследству, и теперь без ухода совсем одичал, ягоды стали мелкими, в горошину.

Он открыл дверь, прошел в комнату и сел на стул, не сняв даже кепку.

Глава I. Выезд

— Ты возьмешь шляпу в конце концов? — спросила мама.

— Тепло, ма. Честное слово! — крикнул он и сбежал по ступеням на нижнюю площадку.

Времени было в обрез — он летел, едва касаясь ступеней.

На троллейбусной остановке переминались ожидающие. Леонид занял место в хвосте очереди и приготовился ждать.

Троллейбуса долго не было. Леонид заволновался. Его пунктуальность никак не могла совпасть с графиком работы транспорта, из-за этого она почти всегда висела на волоске. И когда в конце концов троллейбус пришел и довез его до Петровских ворот, Леониду уже пришлось мчаться во всю прыть от остановки до управления.

Он едва не пролетел мимо дежурного старшины. Если бы дежурил кто-нибудь другой, он бы здесь не задержался и сэкономил массу секунд. Но именно сегодня у входа стоял тот самый багровый толстяк в начищенных пуговицах. Большой и дородный.

— Товарищ Зубов, документик, — сказал старшина.

Леонид будто с ходу уткнулся в невидимую стенку. Каждый раз у него тихонько пострадывало самолюбие. К остальным работникам розыска этот старшина был мягок и смотрел сквозь пальцы на то, как они носятся мимо, не предъявляя удостоверений. И почему-то он выбрал именно Леонида и тренировал свою принципиальность на нем.

Потом Леонид взлетел на четвертый этаж и пронзил коридор, точно сквозняк. Еще мгновение, он сбросит плащ — и тогда…

— Итак, все на месте? — спросил подполковник Михеев, отрываясь от блокнота. Он стоял возле окна и копался в блокноте.

— Все, — ответил Леонид, тяжело переводя дыхание. Собравшиеся посмотрели на него. Он стоял в дверях, неустойчиво покачиваясь на каблуках, упираясь пальцами в косяк, и боялся оступиться назад, в коридор. Коридор — еще не кабинет. И тогда докажи, что пришел вовремя.

— Зубов, — произнес подполковник, и Леониду сразу стало ясно: сейчас попадет.

Такой в отделе признак: если зовут по фамилии, значит жди разноса. И тогда готовься — держи ухо востро и, когда начнется, терпи.

— Вот что, Зубов, — повторил старик, видно соображая, с какого бока удобней взяться за Леонида.

То, что он собирался сказать, осталось тайной, потому что задребезжал всеми расхлябанными частями старый телефон, прозванный «наганом» за безотказность. Уж сколько начальников в сердцах било его же собственной трубкой по рычагам, так нет, он только металлически екал и продолжал исправную службу. Но все равно не миновать бы ему мусорной ямы, не обладай он одним дорогим качеством. Через эту примитивную машинку было слышно все, что творилось за сотню метров окрест на том конце провода. И это свойство древнего прибора выдало начальству с головой не одного заленившегося сотрудника. Жена, конечно, уверяла, что муж куда-то ушел. Начальник отдела терпеливо слушал все это до конца, а потом невинно говорил: «Ну, вот он и явился, пока мы тут с вами мило судачили. Слышите, он просит выходные брюки. Передайте ему выходные брюки потом, а сейчас он срочно нужен в рабочем костюме».

Вот и теперь, когда Михеев поднял трубку, Леонид из первых рук, от самого дежурного по управлению, узнал, что произошло в его районе. Кто-то ограбил квартиру инженера Крылова и унес большие деньги.

— Слушаюсь, Серафим Петрович, — ответил Леонид, выслушав распоряжения о выезде, и пошел к дежурному за подробностями.

Затем он оделся и сбежал по ступенькам во двор к машине. Там, за спиной шофера, уже сидел собаковод — конопатый, добродушный парень с овчаркой. Шофер читал журнал «Здоровье» и только искоса мельком глянул на Леонида, когда тот уселся рядом. Последним явился работник научно-технического отдела, или короче — НТО. Он тащил с собой небольшой, но тяжелый чемодан с инструментами. Он еще выходил из подъезда, а уже было ясно, что это идет кто-то из работников НТО. Они всегда таскали с собой тяжелые чемоданы, и без чемоданов их трудно было вообразить. Это была их неотъемлемая часть.

— Трудненько? — спросил Леонид сострадательно.

— Ничего, — бодренько ответил работник НТО и начал устраиваться в машине рядом с собакой.

Леонид, обернувшись, ждал, когда тот займет свое место. Этого ждали все — и шофер и собаковод. И овчарка тоже, высунув язык и быстро дыша, смотрела на последнего пассажира.

— Ты бы хоть отвернул ее морду к себе, что ли, — попросил тот собаковода. — Все-таки чудовище. Ишь, как глядит.

— Нужен ты ей, Николай Иванович. Ты для нее не существуешь, — сказал собаковод с обидой за свою овчарку.

— А если наступишь на хвост? Нечаянно? Тогда что? Борись за жизнь, а потом чини штаны и делай уколы.

— Ну-ну, только не калечь собаку, штаны обойдутся дешевле, — запротестовал собаковод и перевел овчарку к себе поближе.

Они, видно, были старые знакомые — собаковод и работник НТО, — а Леонид с ними выезжал впервые.

Тем временем шофер завел машину, и Леонид скомандовал: «Поехали».

Машина проскочила по бульварам по улице Герцена, на время была затерта в механическом потоке, вынырнула из него и остановилась перед облупившимся пятиэтажным домом.

Лифт, судя по висевшей бумажке, не работал, поэтому Леонид и собаковод с овчаркой побежали на третий этаж своим ходом. Там, на площадке, их дожидался участковый в новых больших сапогах и с традиционным кожаным планшетом в руках.

Из-за его спины выглядывали встревоженные лица жильцов, высыпавших из квартир.

— Милиция приехала, — произнес кто-то.

— Здравствуйте, товарищи, — сказал Леонид, и ему ответили вразнобой.

— Дядя милиционер, а почему вы не в форме? — спросил мальчуган в джинсах.

— Толя, не мешай дядям работать, — сказала женщина в цветном халате и повела мальчугана в одну из распахнутых дверей.

— А они их быстро поймают, жуликов? — не унимался малыш.

— Где хозяин? — спросил Леонид, пожимая участковому руку. Соседи привели под локти крошечную старушку.

— К вам можно? — обратился Леонид к тем, кто привел пострадавшую.

— Милости просим.

Овчарка нервничала, чувствуя начало работы. Ее мощная, отвисающая грудь напряженно дрожала.

— Начинайте, — сказал Леонид собаководу. Со второго этажа тем временем поднимался Николай Иванович из НТО.

— И лифт, как назло, не работает, повесили бумажку, — сказал он, преодолевая последний марш.

— Наоборот. Лифт работает, — возразил участковый. — На бумажке так и написано: «Лифт работает».

— Итак, за дело. Прошу вас, — сказал Леонид старушке, пропуская ее в соседскую квартиру.

Ее рассказ был немногословен. Женщина заново, теперь уже освобожденно, плакала, увидев зримую поддержку милиции. В восемь с чем-то утра Дарья Ивановна Крылова пошла по магазинам («Каждый день хожу. За продуктами, — пояснила она. — За мясом, а потом за овощами»), а вернувшись приблизительно часа через полтора, раньше обычного («За говядиной не пошла, купила свинину, закололо в боку»), и открыв дверь, услышала в квартире тихие шаги. Это могла быть племянница Нина. «Что-то больно рано?» — крикнула старушка и так, с хозяйственной сумкой заглянула в комнату. И вот тут случилось ужасное. Кто-то крепко взял ее сзади за локти («Будто железом», — вспомнила Дарья Ивановна) и сказал: «Молчи, бабка, и не оглядывайся, не заставляй убивать». Потом сильным, твердым плечом нажал на спину, отвел в кладовку, толкнул в темноту: торопливо захлопнул дверь и добавил: «Сиди тут и не рыпайся, будет каюк». Потом еще с минуту походил вроде на цыпочках и ушел, тихо стукнув дверью. Тогда только она вышла и закричала не своим голосом.

— Страсти-то какие. Рука до сих пор болит, — закончила женщина.

Выяснив все, что можно было, Леонид сказал: «Спасибо, мамаша, отдохните здесь», — и вышел на лестничную площадку. Тут же курил собаковод. Овчарка сидела около его ноги и виновато смотрела на своего хозяина. У нее был обескураженный вид.

— Куда следы? На улицу или во двор? — спросил Леонид собаковода.

— На улицу. А там дым и копоть. И тысячи ног. Что вы хотите — Москва.

— Конечно, в лесу полегче. Особенно зимой. Пушистый нетронутый снег и единственная цепочка следов. Не следы, а загляденье — хоть сам бери вместо собаки.

— А-а, — махнул рукой собаковод. — Уйду работать к Дурову. Уж там не мучают зверье, во всяком случае. А здесь сплошная живодерня. Смотри, до чего довели собаку. До невроза. Смотреть больно.

— Леонид Михайлыч, — позвали из ограбленной квартиры.

— Мастерская работа. Асовая, — сказал работник НТО. Он стоял около двери на разостланной газете и держал в руках фотоаппарат.

— Как же он вошел, этот грабитель? — спросил Леонид, остановившись в дверях. — Входной замок целехонек. Без царапины.

— Подобрал ключ и вошел. А может, и без ключа. Поленился. Сунул грязный нестриженый ноготь — и милости просим. Замок стандартный и разработан до того, что еще удивительно, как он не отпирается просто на просьбу: «Сезам, откройся», — сказал Николай Иванович, отодвигая чемодан и пропуская Зубова.

Леонид прошел в комнату. Вокруг него сверкал яростно натертый паркетный пол.

Вернее, кусочки пола — до того комната была мала. И видно, грабитель был ловкий человек, если расхаживал тут, не оставив и заметного следа. Даже в коридоре. Хотя на тротуарах жидкая грязь, масляный коричневый кисель, попробуй сохрани чистыми туфли. Разве что пронесешься по воздуху, не касаясь земли подметкой. Но он был этакий деликатный гость. Вероятно, долго вытирал ноги у входа, уважая труд хозяйки.

— Все на месте. Даже стул не подвинул, окаянный, — сказала хозяйка.

И если бы незваный человек еще не взломал письменного стола и не украл огромную сумму денег, то здесь и делать было бы нечего.

— Две тысячи новыми деньгами, — грустно сообщила старушка, — собирали на кооператив. И вот собрали. Кому-то на водку. На что же еще? Пропьет, проклятый.

Леонид пробежал глазами по комнате. Оттого, что работник НТО пооткрывал дверцы буфета и шифоньера, в комнате стало еще теснее. И жили в этой крохотуле три человека — старушка, ее брат — инженер Крылов и племянница. Тут уж новая квартира нужна была позарез.

С площадки донеслись знакомые голоса, и в дверях появился начальник отдела в сопровождении своего заместителя Маркова. Они вошли в комнату и сразу засунули руки в карманы. Такая предосторожность еще никогда не мешала — что-нибудь схватишь и потом возись с отпечатками. Которые твои и которые чужие. Суди, ряди и ломай голову. Себе и другим.

— Ну, какова картина? Не слишком абстрактная? — спросил Михеев.

— Куда там, — чистое полотно. Сработали здорово, ничего не скажешь, — ответил Леонид и доложил обстановку, а Николай Иванович добавил свое.

— А вот насчет замка на ящике, так почерк пробоя знакомый, — сказал он, отрываясь от лупы. — Такой был на Сретенке и на Удальцова. И на Кутузовском проспекте тоже.

— Проверьте у себя в НТО хорошенько. Если так, то это очень серьезное дело, — нахмурился Михеев и тут же спросил: — За стол уже можно?

— К сожалению, можно.

— Пишите протокол осмотра. Понятых из соседей, — сказал начальник Леониду, расхаживая вокруг стола.

Леонид добросовестно покорпел над протоколом осмотра, взял подписи у понятых и показал протокол начальнику отдела.

— Посмотрим, — сказал подполковник, пробежал глазами по строчкам, полез в нагрудный карман за авторучкой, словно ему хотелось что-то исправить, но спохватился и убрал авторучку в карман.

«Ага, горячо. В протоколе марать нельзя, это тебе не бумажка», — подумал Леонид ехидно.

И вечно он, этот начальник, исправляет. Нет в отделе бумажки, по которой он не прошелся бы пером. Верно, правда то, что про него говорят: когда-то, дескать, начальник учился в полиграфическом, но ничего из этого не получилось, и теперь он отводит душу на докладных и тому подобной литературе.

— Где же глава семьи? — пробурчал начальник, поймав иронический взгляд Леонида и пряча глаза.

Вызванный с работы глава семьи через полчаса влетел в квартиру, и из него посыпались вымученные шутки. На его взгляд, видимо, юмор должен был скрашивать жалкую роль пострадавшего.

— Ну вот. Нет худа без добра. Иначе бы я с вами и не познакомился, — нервно сказал он для начала и поспешно добавил: — Ох и ловкачи! Успели, пронюхали. Только взял из сберкассы, так сразу и пронюхали. Ну и ну, какие ловкачи!

Он боялся остановиться и потерять, несомненно, с трудом набранный тон. Так было легче. Он мчался очертя голову, как плохонький велосипедист, развивший огромную скорость. Худой пятидесятилетний мужчина с усталым лицом. Губы его кривились.

— Вы кого-нибудь подозреваете? — быстро и с надеждой спросил Михеев.

— Из-за денег да кого-то подозревать? Да пропади они пропадом! — сказал Крылов с бесшабашной удалью и обвел всех печальным взглядом и при этом, вероятно, думал, что у него веселые, беспечные глаза.

— Как же — пропади? Такие деньги! — сказала его сестра подполковнику. — Да он извелся, пока их занял. У кого и по сто, у кого и по десять. Всем уже задолжали вокруг. Нет, уж вы их найдите.

— Я должен был их завтра внести. А остальное в рассрочку. На две комнаты, — пояснил инженер, сдавая позиции.

— Вот видите, товарищ Крылов, на целых две комнаты. А вы никого не подозреваете, — веско сказал заместитель Марков.

И строго посмотрел на Леонида. Он заместитель и присутствует здесь. Об этом следовало дать знать. И он дал. Теперь все это знали.

— А мне подозревать некого, — упрямо возразил Крылов.

Леонид смотрел в окно и внимательно слушал. Крылов был растерян и вряд ли годился сейчас на что-нибудь полезное. В голове у него кутерьма, и в таком состоянии действительно трудно что-либо припомнить. А важна каждая мелочь. Надо собрать все по крупице, чтобы найти матерого преступника. Вернее, преступников. То, что здесь работал не один, Леонид был уверен. У него уже родились кое-какие соображения, и он хотел их взвесить.

— Где ваша дочь? — спросил подполковник.

— В институте и пока ничего не знает.

Окно выходило во двор. Там мальчишки гоняли шайбу — прямо по сырому асфальту. Шайба не скользила, и мальчишки отчаянно толкали ее крючковатыми палками. Леонид перевел взгляд на письменный стол. Там стояла фотография девочки. Фото уже пожелтело — девочке было тогда пять-шесть лет.

— Это она? — спросил подполковник.

— Да. А теперь нет спасу от кавалеров. Трезвонят с утра. Большая стала совсем, повыше меня. Мать-то была высокая. Из-за этого роста одно расстройство. Подруги ходят на шпильках, а ей нельзя. Кавалер пошел низкорослый.

— Кавалеры, конечно, студенты?

— В основном они. Турпоходы, сопромат и эти… как их… «спидолы» — транзисторы. И все на одну стипендию. Веселые эти студенты.

— Скажите, деньги в крупных купюрах?

— По двадцать пять и все новые, — произнес инженер.

— Проверьте, вещи целы?

— Я же вам говорила. Все как одна. Просто на удивление, — сказала сестра хозяина.

Заскрипели дверцы — Леонид обернулся. Крылов распахнул шифоньер, битком набитый одеждой.

— В самом деле — все целехонько.

Михеев и Марков переглянулись.

— Опытный, мерзавец! С тряпками риск. Попасться легче.

— Хорошенько проверьте почерк. Точно ли авторы старые? — сказал Михеев Николаю Ивановичу.

«Эти знали, что брать. Желторотые, те б потянули все, не удержались, — подумал Леонид. — На тряпье-то они и ловятся».

— Мы еще с вами увидимся. Сегодня вечером, — сказал подполковник, прощаясь, хозяевам.

— А замочек и филенку мы вырежем на память. А вы уж поставьте новый, и покрепче, — подал голос Николай Иванович, он все еще возился у двери.

— Леонид Михайлыч, милости прошу в мою машину, — сказал подполковник, застегивая пальто.

Глава II. Кто они?

Серафим Петрович неуклюже втиснулся в машину. Дочернин оренбургский платок, повязанный на пояснице под сорочкой на голое тело, сильно мешал, но без него радикулит крутил острее и с платком приходилось мириться.

Радикулит он вынес из засады в студеных плавнях. Тогда подстерегали Мастера. Тот уходил на баркасе из Крыма. Это была их первая встреча, и это было давно. С тех пор радикулит, как и Мастер, стал его извечным спутником, он обитал где-то внутри, дремал в затаенном логове, и, когда, очнувшись от спячки, брался за михеевскую поясницу, подполковнику доставалось на орехи. Этот недуг был свиреп и коварен и заставал всегда врасплох.

Еще вечером Михеев рассиживал на стуле, и в ус не дул, и радовался жизни, а радикулит уже разминал свои цепкие лапы, и едва подполковник вздумал подняться, как он ухватил за поясницу.

Встать, конечно, Михеев встал, но для этого понадобилось много лишних движений, будто он осторожно собирал себя по частям. И хорошо, что в кабинете был только этот юный сотрудник Зубов, вечно погруженный в анализ, иначе было бы просто неловко. Но Зубов ушел по макушку в мысли, ничего не заметил, и все обошлось без конфуза. А там уж он, Михеев, распрямился и молодцевато прошел по кабинету этаким гоголем. И уж потом он сам хитрил — не садился целый вечер и все время был на ногах.

С таким врагом лучше не садиться. Стул тогда — опасная ловушка. Это усвоил он давно и с утра предпочитал стульям ноги после того, как дочь натерла поясницу змеиным ядом и накрутила просторную теплую шаль. Он так бы и маячил перед глазами сотрудников целый день, если бы не понадобилось в машину.

В первый раз он вылез благополучно. Незаметно крякнул и вылез. Но как это выйдет теперь, трудно представить. Благо впереди еще была дорога, можно было думать о другом. О том, что совершилось новое преступление. Об этой тонко сделанной краже, после которой от преступников не осталось примет.

Он учел все точно, этот негодяй. Он заявился вовремя, когда у людей подоспела долгожданная семейная радость, и, совершая своим появлением дикую и вопиющую несправедливость, растоптал спокойно и расчетливо ее только потому, что ему было так угодно. И, оглянись опрометчиво старая женщина, он бы без раздумий и деловито уничтожил ее. Ему было бы так удобней. И не убил он только потому, что собственную жизнь он оценивает дороже. Он знает: за убийство ждет жестокая расплата. Жизнь за жизнь. Он рационалист, этот паршивец, и рисковать не хочет.

«Кое-кто из сотрудников, — подумал Михеев, — привык ко всему. Есть на белом свете, скажем, кирпичи, крупа и преступники. Из кирпичей положено строить, из крупы — варить кашу, а преступников надо ловить».

Они считают себя профессионалами, такие сотрудники. А он до сих пор взволнованный новичок. Его каждый раз, словно впервые, задевает, что такие негодяи, как этот, насаждают свое право вломиться в чужую жизнь, растоптать ее, смять и уничтожить… А это противоестественно жизни.

Его заместитель Марков, тот вчера сказал зевая:

— Это закономерно. Так устроен человек. Он продукт сложной эпохи и пока…

«Социальные условия, — сказал себе Михеев, — это, конечно, важно. Но как же с теми, кто сыт и одет? И образован? То-то. Мало еще мы учим добру, частенько забывая про это простенькое, но великое и вечное понятие. Вот что. Стесняемся. Дескать, сентиментальное слюнтяйство».

Он до сих пор помнит, как тридцать лет назад убили однокурсника Саньку из-за трешки. У него была только эта жалкая трешка, но она понадобилась жрецам самоутверждения, и они легко и мимоходом прирезали Саньку. Он лежал, согнувшись, под забором, худой от голода, так и не успевший наконец-то поесть на эту с трудом заработанную трешку.

После лекций Санька еще грузил вагоны, но им на это было плевать. И было плевать на то, что он мечтал, волновался и любил, радовался жизни. Они походя сунули нож в этот трепещущий от впечатлений, беззащитный комочек жизни, сделав ему ужасно больно, и ушли с помятой трешницей, топая по булыжнику, судача о чем-то своем и забыв про Саньку, точно прихлопнули муху.

Это случилось под ночь и недалеко от общежития. Он, студент Симка Михеев, стоял вместе с ребятами над маленьким Санькиным телом, потрясенный зловещим откровением.

Тогда, стоя над мертвым Санькой, он понял, что эти люди лишь часть тех, кто проповедует насилие, как право на самоутверждение, и разница только в упрощенной философии. Решив бороться, он ушел с полиграфического факультета и тридцать лет назад был зачислен на службу в уголовный розыск.

«Волга» неторопливо бежала в потоке машин. Машины тыкались из стороны в сторону, выбирая свободные места. От этого и оттого, что бег был вроде неспешным и дружным, они казались стадом больших и послушных животных, которых легонько подстегивал незримый пастух. Машины едва не терлись на ходу боками. А внутри за окнами торчали неподвижные человеческие фигуры.

Подполковник покосился направо. Там, за пыльным стеклом такси, сидела в обнимку застывшая пара молодых.

— Современный детектив должен прекрасно стрелять, знать боевое самбо, стенографию и фото, водить все марки машин и печатать на машинке, а в отсутствие врача…

Это громко произнес Зубов. Они уже давно спорили за его спиной. Судя по всему, Леонид отбивался от двоих. А может, нападал. И загибал пальцы.

«Наш простой советский детектив, — подумал Серафим Петрович. — Интересный парень этот Зубов. Прямо со страниц воображаемого приключенческого романа. Сочиняет на ходу. Ну, если роман относительно талантлив, то это не так уж и плохо. В его возрасте, конечно. А с годами наступит житейская зрелость. Опадут покровы романтики. И окажется: какая уж тут романтика — копаться в человеческой грязи! И профессия станет суровой и обыденной. И тогда наступит испытание перед долгом. Кем быть, так сказать. Уйти в геологи или остаться служакой. Но есть и третий выход. Принять борьбу как свой личный нравственный принцип. Но это дается не всем.

Все это будет у Зубова потом. Пока в конечном счете нужен результат. Главное — найти опасного мерзавца. И как можно скорее. Кто знает, чем кончится его следующая кража. Не все бывают покорны в таких ситуациях, и тогда — убийство. Еще одна насильственная смерть.

И где этот хвост, за который можно схватить и вытащить зверя наружу?»

«Почерки пробоев схожи», — так сказал работник НТО.

Он имеет в виду три последние кражи. Пробои были сделаны там тем же орудием. Этакое жало с характерным изломом.

А что еще было общее между этими кражами? Каждый раз исчезала крупная сумма денег. Иными словами — в квартирах у всех пострадавших лежали большие деньги. У налетчиков промаха не было. Это означало точный подвод. Кто-то с острым нюхом вел разведку и потом наводил на кражу. А тот приходил и работал в перчатках. Каждый раз в перчатках. И здесь он в перчатках. Если не ошибся Николай Иванович. И если не ошибся, то значит преступник очень матер и к тому же не одиночка. Он в квартире один, словно призрак, но за дверью их несколько. И каждый на своем посту. Поэтому все чисто и аккуратно. И делалось спокойно. И точный подвод. Ни одной промашки. И уж не слишком ли для одного — четыре подготовленные кражи? Один давно бы ушел на дно и там затаился еще после первой жирной добычи. Но их тут несколько, и только подавай. Это общее, А в чем отличие этой кражи от предшествующих? Забрали только деньги. В прошлых случаях брали и дорогое тряпье. Здесь только деньги. Что это: попытка сбить следствие с толку? Мы — не мы. Или грабеж учинили другие? Прибыло их полку. А может, только осторожность, и всего…

Серафим Петрович неловко шевельнулся, в пояснице резко заломило. Он застыл, пережидая боль. Точно решил ее обмануть, дескать, его нет и она, мол, может убраться восвояси.

Боль поверила и уползла куда-то вглубь, где было ее логово. Подполковник сел поудобней и послушал, что происходит сзади.

Там Зубов все еще вел наступление. Он опирался уже на литературные источники. Его оппоненты помалкивали.

«Так кто же преступники? — подумал подполковник. — Ясно, не дети, нашедшие кратчайшую прямую к бюджету на мороженое. Здесь видна мозолистая рука кустаря-рецидивиста. Нахальная уверенность зрелого волка, досконально изучившего материальную часть капканов и способного разбирать их с закрытыми глазами. А коли так, его фотография должна числиться в нашей картотеке. Но только кто же он? Его хвост вроде бы и мелькнул, но он еще призрачен. Он скользит в руках и не дается. Ибо плоть его — факты. У розыска пока предположения. Они, словно компас, дают направление, но горизонт широк впереди и пуст, простирается от края до края».

Машина свернула с Петровки в боковой переулок, и шофер сказал:

— Вот мы и дома, — и заглушил мотор у подъезда.

Предстояла высадка из машины, и радикулит оживился. Тогда подполковник напустил на себя озабоченный вид и начал рыться в карманах. Он ждал, когда выйдут сотрудники. Они вышли и, в свою очередь, ждали его. Тогда он стал еще озабоченней, махнул им рукой — мол, ступайте, я тут долго, черт побери! И потом только полез из машины.

— Отсидел, понимаете, ногу, — с фальшивой беззаботностью сказал Михеев, поймав заинтересованный взгляд шофера, но сейчас же последовал сильный выстрел изнутри, и подполковник замер, как сомнамбула.

Шофер с удивлением смотрел на начальника.

Подполковник пришел в себя, постоял у машины, якобы полюбовался на старую церковь, и поднялся к себе на четвертый этаж.

У кабинета ждали сотрудники. Он повесил пальто, кивнул Зубову — прошу, начинайте, — с отвращением покосился на зияющую ловушку кресла и пристроился возле трубы отопления.

— Прежде всего преступник очень опытен. Я хочу начать именно с этого, — произнес Зубов торопливо, будто в нем прорвалась плотина. — Он умен и многое знает, этот тип.

— А может, это был сам Шлепа? — невинно вставил Марков, и все засмеялись — это была популярная шутка.

В отдаленные времена водился такой незадачливый вор Шлепа. Не вор, а растяпа. Он блестяще проник в квартиру известного ученого, точно в дверях был не замок, а брикет сливочного масла. Шлепа сгреб большие деньги и напялил на себя заграничный костюм хозяина. А свой швырнул небрежно в мусорное ведро и скрылся, словно дух. Но тут его и подвела элегантная рассеянность. Он оставил в кармане пиджака паспорт с пропиской, и милиции понадобилось на поиски грабителя ровно столько времени, сколько необходимо для того, чтобы доехать от места преступления до квартиры Шлепы. Его застали за стиркой носков, и Шлепа долго держал мыльные руки над головой, ничего не понимая.

Это было давным-давно, и след Шлепы затерялся в толще лет, но шутка о незадачливом жулике прочно вошла в быт розыска.

— Продолжайте, — кивнул Михеев.

Мысли Зубова почти совпадали с его собственными. Лишь ход их был более извилист. Зубов нырял в кипящую пучину рассуждений, и порой казалось, там ему и будет конец, но он все же выбирался на отмель, и каждый раз в точке, близкой к мнению Михеева.

В том, что кража не была случайной, Зубов тоже не сомневался.

— Кража тщательно продумана, и преступник все учел до мелочей. Мы имеем дело далеко не с новичком. И искать его нужно среди старого преступного мира. Именно там. В каждом его движении виден огромный опыт. Вы только посмотрите: когда появилась сестра хозяина, он твердо знал: это могла быть только она, и больше никто не придет. Иначе он не был бы так хладнокровен. Потом…

— Вы полагаете, встреча с Крыловой входила в его расчет? — спросил подполковник.

— Вряд ли. Это пахло «мокрым делом», а на «мокрое дело» знаток уголовного кодекса вряд ли рискнет. Это ни к чему, если можно без встречи. Скорее здесь просчет. И вот тут начинаются противоречивые места. Степень подготовки преступления говорит о том, что он орудовал не в одиночку. С другой стороны, этот промах наводит на мысль об обратном. Попробуем представить, как все произошло, как он столкнулся с Крыловой. Смотрите, она ушла в восемь утра, а кража совершилась в девять, — сказал Зубов, блестя глазами и раскрасневшись от азарта. — Окажись их хотя бы двое, второй, наверное, дежурил бы у подъезда и вовремя предупредил бы напарника, заметив возвращение хозяйки. И так бы кончилось — без встречи. Но что же вышло на самом деле? У хозяйки заныл бок, она вернулась раньше предполагаемого времени и неожиданно вошла в квартиру…

Здесь его прервал «наган»: задребезжал старчески, и подполковник снял трубку.

— Слушай, Сима, — произнес начальник НТО, — у нас твой замочек, и почерк пробоя подтвердился вполне. Сретенка и новая кража — сущие близнецы. Словом, в заключении увидишь и…

Он что-то сказал еще. Про футбол и погоду. Но это было неважно, и подполковник не слушал его. Предположения подтвердились — этот неясный след вел в старый преступный мир. Подполковник подумал о тех, у кого был похожий почерк.

И тут же в памяти выплыл Мастер. Он был самым искусным из них — беркут по сравнению с коршунами — и всплыл поэтому первым. Но это было давным-давно — почти легенда. Осталась одна душещипательная блатная песня, живописующая его «подвиги» и любовные страдания. И поют ее теперь на нарах. А сам он ушел на отдых. И стоял полтора года назад на перроне Краснодара. Его фигура проплыла за окном вагона, когда пошел поезд, угрюмая, но уже безопасная для людей. Он кончился, Мастер. Уж это Михеев знал.

А здешний преступный мир он знал пока неважно. Тут уж карты в руки заместителю.

— Почему не взяли шубы и костюмы? — говорил между тем Зубов. — На этот раз, возможно, было не до них. Хозяйка потрепала нервы, и тут хотя бы деньги унести подобру-поздорову.

Михеев остановил Зубова, иначе сам тот не умолк бы, в такой он вошел раж.

— Первое, — сказал подполковник, — выяснить, кто общался с семьей Крыловых после шестнадцати часов вторника до двадцати четырех среды. Здесь три версии: отца, его сестры и Нины.

«Версия Нины, пожалуй, важней, — подумал подполковник. — У старших круг знакомых поуже и в какой-то степени подобран. За годы он утрясен — все свои».

Он оценивающе посмотрел на сотрудников. Двое из них не годились — видно за версту, что из милиции, и штатские костюмы на них точно с чужого плеча. В институте, где учится Нина, будут белыми воронами.

— Версию Нины возьмете вы, Леонид Михайлович.

Глава III. Версия Нины

Зубов зашел в деканат и представился двоюродным братом Нины. Он целый месяц не видел сестру, и вот, понимаете, выпал случай. И не скажет ли любезная секретарша, где сестренку найти.

Секретарша понимающе улыбнулась, потому что все молодые люди, как правило, приходятся девушкам двоюродными братьями, если им нужно что-то узнать по их поводу. Ну, скажем, например, где их отыскать.

Она порылась в каких-то списках, заглянула в расписание и назвала аудиторию.

— Это на втором этаже, — доброжелательно подсказала она и, будто что-то вспомнив, взглянула на него с некоторым любопытством.

Он поднялся на второй этаж, отыскал нужную аудиторию и в ожидании перерыва долго слонялся по коридору, читал стенные газеты и объявления кафедр. Потом по зданию прокатился пронзительный звонок, будто рассыпали поднос со стеклянной посудой, и в коридор из всех дверей повалили студенты. Леонид облюбовал долговязого парня, лениво вышедшего из той же самой аудитории, и попросил показать Крылову.

— Имею порученьице, но, понимаете, не знаю в лицо, — пояснил он, когда парень заколебался.

Долговязый тоже взглянул как-то странно, отошел, ничего не сказав, и вернулся с высокой крепкой девушкой. «Ясно, играет в баскетбол», — подумал Леонид. Она возвышалась над ним почти на голову, это при его немалом росточке, и Леонид теперь понял, чем было вызвано любопытство секретарши. И улыбнулся сам.

— Нина, — сказала она без церемоний.

— Леонид, — представился Зубов, пожимая теплую ладошку. Ногти на руке были коротко острижены.

«Так и есть, баскетболистка», — подумал Леонид и, хотя это для дела ничего не значило, остался доволен своей проницательностью.

А вокруг да около слонялся тот самый долговязый парень, стриженный под ежик, не сводил вопросительного взгляда и, судя по всему, был начеку.

— Признаться, мое дело очень деликатное, — сообщил Леонид и показал удостоверение.

Она была в недоумении.

— Лучше будет, если вы пойдете со мной. Волноваться не стоит, — сказал он, стараясь быть тактичным, — но этого никто не должен знать. То есть, куда вы сейчас отправитесь. Сочините предлог про грипп или еще что-нибудь такое. Я сам был студентом и знаю, как это делается.

— Жека, — сказала Крылова изнывающему парню, — если что — я заболела. Это для старосты.

Парень поднял руку, протестуя. Леонид тоже поднял руку и сказал: «Пока».

Его стол поставлен боком к стене. Сюда же, к этой стене, собрано на столе все имеющее относительный вес. А венский стул для гостей — в противоположном конце стола. Попробуй дотянись до настольной лампы — не хватит руки. Леонид хитер, во всяком случае, он сам так полагает и сделал это специально. После того как один угрюмый тип весом в шесть пудов молча поднял гранитный чернильный прибор и Леонида спасло только обезьянье проворство.

Теперь на венском стуле находилась Нина. И хотя настольная лампа ей была ни к чему, венский стул, как обычно, стоял у свободного края стола. Такое уж у него было привычное место.

Леонид рассказал ей о краже, готовый утешить. Но она не нуждалась в этом.

— Слава богу, главное — тетя жива, — облегченно сказала она и добавила: — Бедный папа!

— Я вами восхищен, Нина Алексеевна, вы сильный человек. А теперь мы начнем по порядку, — сказал Леонид, положив сцепленные ладони на стол и увлекаясь предстоящей задачей.

Цепь тонких деликатных вопросов, и он ювелирно подведет Нину к тому, что сейчас, возможно, знает только она одна и пока не ведает этого.

Леонид мысленно засучил рукава и пустился с места в карьер. Прежде всего он никого не подозревает. Из ее друзей. Упаси бог — он далек от этого. Но преступник пронюхал, и, как он это сделал, надо разобраться. Он мог узнать от нее, или друзья проболтались, буркнули где-то, а он подхватил. Намотал на ус, а потом залез в квартиру — и готово. В таком духе начал Леонид.

— Нет. Я никому не говорила. Мне бы и в голову не пришло, — сказала Нина твердо. — И потом это такое стеснительное дело, когда занимаешь, просто неудобно говорить.

Она и сама узнала случайно, когда забежала домой. Она, торопясь, ела омлет, и тут отец сказал про деньги. Про то, что собрал-таки нужную сумму и дня через два отнесет в правление кооператива. Она порадовалась, конечно, вместе с тетей и отцом и затем убежала на тренировку. Она играет в баскетбол, и скоро матч с университетом.

— Но он-то, грабитель, узнал, — заметил Леонид с улыбкой педагога. — Значит, где-то вы сказали, а потом забыли. Это было вскользь в разговоре, и теперь вы забыли где.

— Но это мог сделать и папа. И тетя.

— Согласен. И папа. И тетя. Мы это учли. А пока разберем каждый шаг и найдем то место, где вы сказали вскользь и забыли. Итак, начнем по порядку: вы съели омлет, и затем была тренировка…

Они сидели два часа, и Леонид восстанавливал прожитое Ниной по минутам.

Наконец они добрались до момента, когда Нина села в такси. Был первый час ночи, и троллейбусы редко ходили. И потом хотелось спать, она устала, а подъем рано утром.

— Минуточку, — спохватился Леонид. — Тренировка закончилась в десять. Ну, полчаса на душ и сборы. А вы говорите — в первом часу.

— Я потом еще погуляла. Ходила, дышала.

— Вы гуляли одна? Или с кем-то? Учтите, я стараюсь ради вас. Это не меня, а вас ограбили.

— Я понимаю. Я гуляла одна… Вернее, с подругой.

— И кто она? Баскетболистка? — Леонид нацелил карандаш.

— Точнее, это Жека. Вы видели его. Он мой однокурсник. Был великий студенческий день — выдали стипендию, и Жека смог раскошелиться, сделать шикарный жест, взять такси и с комфортом доставить к подъезду.

Его они долго ловили, стремительное такси. Свободных машин много, но таксисты были себе на уме и проносились мимо. Тогда Жека поднял два пальца, сам не зная зачем. Просто от отчаяния. И хотя стояла темь, один водитель клюнул на эти пальцы и подогнал машину.

— Вы сели в такси, и тут-то был разговор про квартиру, — произнес Леонид. — Вы переезжаете в другой район, а оттуда вам до института добираться вечность. Но все равно. Это будет отдельная квартира, и папа деньги скоро отнесет. Сотню-другую осталось собрать. Вы так сказали. Верно?

— Именно так и сказала, в самом деле я подумала, что ездить будет далеко и сказала Жеке об этом почти дословно, — вспомнила Нина. — Об этом я точно сказала. Про деньги не помню. А это… Но как вы узнали? Вы телепат?

— Я просто аналитик. По складу. Немного анализа, и только, — признался Леонид довольно скромно и добавил: — Телепатия — это неплохо. Настоящий детектив должен быть и телепатом.

— Но Жека очень честный и потом… — она смутилась.

— Он нам поможет, только и всего. И за него не бойтесь, если так. Но заранее молчок, о чем тут речь. Иначе будет плохо в смысле психологии. Он забьет себе голову мусором.

Леонид записал фамилию Жеки и даже обвел карандашом. Получилась виньетка.

— Ну, а как таксист? Что он собой представляет? Я имею в виду внешность, — встрепенулся Леонид.

— На вид симпатичный, — припомнила Нина. — И похож немного на вас. Такой крепыш.

— Ну, это субъективное мнение и ничего не говорит. А номер машины не помните? Может, отдельные цифры?

Но тут он ничего не мог поделать. Она не помнила, и все. Оставалась надежда на Жеку.

Жека прибыл утром. Нина разболтала все и тот пылал местью. Он нетерпеливо посмотрел на Леонида, поискал глазами по углам — где тут грабитель, — и Леонид быстро понял: «Не он». Если нити шли к преступнику от Нины, этот парень не имел с ними ничего общего. Леонид верил в свою интуицию.

Укротив свирепого Жеку, Леонид начал плести вопросы и кое-что выколотил из него. Для этого крепко пришлось поработать. Но и Жека не помнил шофера в лицо. Один только отсвет приборов. Было темно, и у того лишь белели зубы. И еще он был спокойный парень. Такое сложилось мнение у Жеки.

Он доставил Нину до самых дверей, они стали болтать там немного, у кнопки звонка. Тогда водитель поднялся наверх и спросил, в чем же дело. Сказали «минутку», а тут целых пять.

— Не бойся, шеф, не сбегу, — ответил Жека.

— А я и не боюсь, — спокойно возразил водитель.

Он стоял площадкой ниже, крутил на пальце ключи. Был полумрак, и тень от кепки закрывала лицо, но все равно было заметно, насколько он спокоен.

— Дело в том, что я борюсь за перевыполнение плана. И если долго стоять — не наездишь особо. Да и скоро в парк, — так он объяснил свое появление, подбросил ключи, поймал и отправился вниз, к машине.

Когда Жека спустился, таксист пинал баллоны. Затем они долго катили в другой конец Москвы. Жека уютно сидел рядом с шофером и меланхолично слушал, как тикает счетчик. И смотрел, как болтается перед стеклом слоник из черной пластмассы. И смотрел на фото кинозвезды.

Потом он дал шоферу что положено. Даже на десять копеек больше. А шофер сказал:

— И только-то? Зачем же ты поднял два пальца?

— А что означают два пальца? Я поднял просто так.

— Не знаю, что они означают, — сказал шофер задумчиво — Но если ты их поднял, должны бы что-то означать. Во всяком случае, не десять копеек, а что-нибудь поболе. Может, два пальца — это двойная оплата? Ты не знаешь? Можно и так подумать? Верно?

Он не буянил и не грозил, получив еще десять копеек, козырнул и поехал. И еще какое-то время не спеша разворачивал машину. Наезжал на тротуар, пятился задом и высовывал голову наружу.

На этом Жека выдохся совсем, и Леонид отпустил его.

Потом он стал подводить итоги — выходило не ахти. Подвешенный слоник и фотография актрисы — вот и все. А такси в столице тьма-тьмущая, и попробуй каждую обшарь.

Глава IV. Когда вы станете дедушкой

Дети сбежали в театр, а внучат поручили ему. И так случалось каждый раз, стоило ему зазеваться. Их двое, внучат — Толя и Лена, но впечатление такое, словно строительная бригада рушит дом.

— Лена, кому говорят? — крикнул Михеев и стащил девочку со стола.

И вовремя — она уже была намерена сбросить со шкафа кофейный сервиз. Сволокла поближе к краю и подбирала наиболее эффектный момент, чтобы прозвучало погромче.

— Толя! — крикнул он в сторону кухни.

Там на миг притихло, а затем возобновилось с удвоенной силой — шорох и перестук кастрюль и ведер.

Михеев собрал крошечных дикарей в один угол, вытер им носы и подсунул груду игрушек. Вернее, остатки игрушек — утиль.

— Какие послушные ребята, — льстиво сказал подполковник, словно только что узнал об этом и был приятно поражен. — Теперь они будут тихо играть, а дедушка — работать. У дедушки важное дело. Правда? — спросил он с надеждой.

Детишки охотно кивнули. Они были добры и покладисты, и, если дедушка просил, они шли ему навстречу.

Михеев вернулся за письменный стол. Служебных забот был полон рот. Минул порядочный срок, почти что с месяц, а дело с кражами не двигалось с места. Версии старших Крыловых пока ничего не давали. Хотя и сбрасывать со счета их было рановато.

Тут стеклянные вещи задрожали от слаженного вопля. Малышам приелась филантропия, и они стали друг друга тузить — для зачина.

Михеев терпеливо растащил их в разные стороны и опять было сел к столу, но Лена не мешкая прищемила дверью палец, а Толя, соревнуясь с ней в проказах, сказал:

— А я напрудил в штаны.

Михеев подул на прищемленный пальчик Лены и сменил штаны ее брату. И вроде снова стало тихо.

Единственное, за что еще можно было как-то зацепиться, — линия Нины, такси с фотографией актрисы и пластмассовым слоном.

Обычный слон, запущенный в массовое производство. Обычная фотокарточка из тех, что красуются в витрине любого киоска «Союзпечать». Тот экземпляр отличается от прочих, правда, автографом самой актрисы. Как там… Что-то о галантности. Видно, обладатель автографа встречался с актрисой и в чем-то себя проявил. Может, стул пододвинул или что-то подал. И разыскать его не стоило труда, всего лишь требовалось время. Уйма времени. Пришлось сотрудникам полазить в таксопарках. И вот она, эта машина. Водителей — двое. И один из них, Семен Володин, значился в картотеке розыска под кличкой «Бык».

Михеев отвлекся. Его ухо уловило отдаленный шум воды, точно где-то возник водопад. Из коридора, осторожно прощупывая дорогу, выползала многопалая лужа. А в ванной довольный Толя поливал себя вовсю из душа.

Михеев стянул с него одежонку, но запасы сухих штанов были исчерпаны, и пришлось оставить малыша в одной фланелевой ковбойке. После этого Михеев засучил рукава и долго собирал тряпкой воду. Покончив с водой, он стал разыскивать притихшую Лену. Ее розовая нейлоновая попка торчала из-за кухонного стола. Она дразнила кошку, но кошка была уже пожилой и умной и не поддавалась на провокацию.

Михеев вытащил Лену, понес ее на одной руке. Она болтала ногами. По пути он нагнулся, подобрал вконец растерзанную куклу и пожурил:

— Ай-яй-яй! Разве можно так обращаться с куклой? Была кукла, и нет ее, бедняги.

— Подумаешь, — ответила Лена. — Если надо, я таких народю сколько хочешь.

Михеев сунул им по конфете, и они блаженно замолкли. Получив новую передышку, он сел на диван.

Так вот этот парень, гоп-стопник по-блатному, а в переводе — уличный грабитель. Но это в прошлом у Володина. Теперь он неплохой водитель, и в районном отделении милиции к нему не было претензий. Так и сказали Михееву по телефону. Ну, изредка пьет. Ну, гуляет. Он холостой мужчина и в самом расцвете лет.

Потом он грабил только на улице, Бык-Семен, а этого забывать не стоит. Консервативнее ворья народа не сыщешь на свете.

Наконец, кто уверен, что он услышал про деньги?

И Марков такого мнения. Зубов на ложном пути, так он сказал подполковнику. Зубов, словно котенок, поймался на яркую и пеструю игрушку, которая мелькнула перед носом, добавил тот же Марков. Он, конечно, резок, его заместитель, и прямолинеен, и Зубов не котенок. Но Марков опытен и то, что говорит, прекрасно знает и отдает себе отчет.

Однако проверить Семена придется. На всякий случай дочерпать эту версию до дна. Он мог кого-то навести, а сам податься в сторону, мол, остальное не его. И тогда это будет ключ к разгадке, тот самый хвост.

Семен — парень, видно, разбитной, и пусть им займется все тот же Зубов. Тут нужен молодой сотрудник — для контакта. Пусть посмотрит, кем он стал, этот уличный грабитель. Порой достаточно посидеть за одним столиком и перекинуться десятком слов, и сразу станет ясно, какой перед тобой человек. А если тот полезет в карман и на свет появятся купюры по двадцать пять и такие хрустящие, будто из печати, то это может быть путем к разгадке.

Над столом висел портрет жены. Уже забылось, сама ли она смотрела в объектив с таким выражением, или это последствия ретуши, словом, у жены был чуточку обиженный взгляд. И не мудрено: Михеев всегда оставался перед ней в долгу. И теперь — после ее смерти. Она умирала в больнице. Михеев это знал и вместе с тем умчал в станицу Пластуновскую за Мастером… Кому, как не Михееву, были известны все повадки старого волка, и будто на роду ему было написано принять тот заключительный шаг Мастера, как и многие предыдущие. Точно стал он его личным оперуполномоченным…

Мастера он взял уже в десятке верст от Пластуновской в лесополосе, и, когда позвонил в больницу из ближайшего сельсовета, ему сказали все, не скрывая.

А Мастер, сгорбившись, сидел на табурете. Он сообразил, о чем шла речь по телефону, и едва глаза их встретились, угрюмо пожал плечами…

— Дедушка, — зашептала вкрадчиво Лена. — Он перепачкался ваксой.

Из коридора сияла счастьем черная блестящая луна — рожица Толи.

Но уложить их было самой трудной задачей. Он долго ее решал, и совершенно попусту. Они заснули сами, по углам, а он их собрал, разнес по кроваткам.

Глава V. Фарцовка

Каждое утро Леонид гладил брюки и лез в роскошный шведский свитер. Прекрасный колючий балахон, он висел почти до колен и был взят напрокат у приятеля.

— Смотри не испорть. На нож не попадайся. Он мне, как двоюродный брат, этот свитерище, — объяснил приятель, известный молодой актер.

Едва Леонид появился в этаком ярком оперении в первый день, к нему сбежался весь розыск. А Михеев только посмотрел вопросительно.

— Можно и в строгом костюме. Но он наводит скуку, и разговор не пойдет на лад. Сухой интеллигентный вид не для Семена, — разъяснил Леонид и нежно погладил лохматый свитер. — А эта бизонья шкура так и просит развязать язык. Словом, компанейский костюм.

И теперь, который день он сидел в кабинете и ждал, когда позовет Михеев. А Михеев, в свою очередь, тоже ждал. Кто-то должен сообщить по телефону, в каком ресторане Семен. Но Семен вел постный образ жизни, и Леонид немного устал от бесконечного ожидания. Он рвался к действию. Он чувствовал себя туго закрученной пружиной, которой вот-вот предстояло разжаться.

В мыслях Леонид уже не раз встречался с Семеном. Представить облик будущего собеседника было нетрудно — стоило глянуть на его паспортную фотокарточку. Типичная физиономия лихого таксиста.

Он поболтал с этим паспортным Семеном сначала на один, потом на другой манер. Прикинул — что и как, — возможные ходы, будто поиграл в шахматы с незримым партнером.

Потом он шлялся по коридорам и мешал другим. В таком состоянии он как-то попался Маркову, тот шел навстречу и остановил Леонида.

— Я тебя понимаю. Я и сам такой нетерпеливый, — сказал заместитель. — Сдохнешь от тоски с нашим Петровичем. Но между нами, его можно понять: сидеть на отделе не шутка. Тут дыши осторожно, а бурных дел невпроворот, попробуй совмести и то и это. В провинции было потише. Ему бы к нам пораньше, во время Шлепы, тогда еще куда ни шло. Но мы с тобой не осуждаем и терпим пока. Верно? — он заговорщицки подмигнул и энергично зашагал по коридору.

Он был, как всегда, по-спортивному подтянут, смотреть на него было любо-дорого.

В этот день ожидание тянулось только до шести. Звонок, наконец, состоялся, и подполковник вызвал к себе. Он снял первым делом пушинку с плеча у Леонида и завел разговор, что к чему. А Леонид послушно кивал.

И вот что он узнал. Семен не утерпел и оскоромился — пришел в кафе «Националь». Свершилось это пять минут назад. Теперь он там сидит, и Леонид должен пристроиться за его столом. Возможность такая будет — остальное зависит от Леонида.

— Из кафе ни шагу, если Семен позовет, а по пьянке такое бывает. Это соблазн, и немалый, но из кафе ни-ни. А домой к нему и подавно — таков мой приказ, — закончил Михеев.

Леонид другого не ждал.

— Хорошо, — ответил он, повинуясь. — Мне понятно: из кафе ни шагу. А домой к нему тем паче.

Но Михеев провел его еще, как нянька, на улицу, вплоть до машины. И сделал это на глазах у отдела. А кто-то разошелся, крикнул за спиной:

— Кланяйся Шлепе!

Но Леонид и это стерпел. Он уже включился в работу.

Он вылез из машины у Центрального телеграфа и быстрым шагом спустился к Манежной площади.

У стеклянных дверей кафе маялась очередь. Симпатичные девочки и высокие тонконогие ребята в коротких плащах.

— Я выходил, — кивнул Леонид на бегу.

— Безобразие! Пройдоха! — загалдели ребята.

Но Леонид уже миновал теплые волны от калориферов в тамбуре и оказался внутри.

Теперь оставалось сесть за столик Семена. Но тут уже должен кое-кто постараться, и Леонид рассчитывал на него.

Он повертелся у зеркала, пригладил пробор, навел подходящее выражение на лицо. Рядом в закоулке под лестницей багровый от водки мужчина хрипло говорил в телефонную трубку.

— Я сейчас по делам в министерстве. Когда вернусь? Пожалуй, поздновато. Работы навалом, и я уж завертелся, милая.

Семена он нашел в конце кафе. Тот сидел за двухместным столом в одиночестве, и это объяснялось просто, кто-то взял второе кресло.

Леонид с видом своего человека свернул к служебному столику и приволок оттуда стул.

Семен тем временем выходил из себя и несмело апеллировал к общественности. Поэтому появление застольника он встретил с приливом энергии.

— Сижу целый час, — пожаловался он, вербуя в союзники. Он сидел восемнадцать минут, и Леонид знал это точно.

— Выше нос, кирюша, — призвал Леонид, усаживаясь и играя роль завсегдатая. — Сейчас мы все организуем. Будет вам и водка. Будет закусон.

— Как же, дождешься, — сказал Семен убежденно. — День такой, когда можно выпить, и тот просидишь на сухую.

— А, шофер? — «догадался» Леонид.

— На такси. Будь она неладная.

Леонид обернулся.

— Сестренка!

Он поймал взгляд мужчины в сером костюме. Мужчина дал Леониду подержать свой взгляд еще немного и опустил глаза в чашку кофе. У правой руки лежала газета, он косил в нее и прихлебывал кофе.

— Сестренка! Спасите!

— Что еще? — недовольно спросила официантка.

— Мой друг умирает от голода. Взгляните, он уже дистрофик. И вам его не жалко?

Розовощекий Семен тоже смотрел на нее с надеждой. Официантка механически хмыкнула и достала из передника блокнот и карандаш.

— Диктуйте!

Когда она ушла на кухню, Семен с интересом посмотрел на Леонида. Еще бы, тот едва пришел и мигом разрешил все проблемы. А он-то терзался полчаса. Есть же люди, которые чувствуют себя в таких местах, как дома! На что он, Семен, отчаянный парень, и то его тянет тут все время держать руки по швам. Вот что было написано в его глазах.

Леонид состроил ободряющую гримасу, и Семену, судя по всему, стало весело. Словом, это был простоватый парень, и возиться с ним не стоило труда. Леонид даже испытал легкое разочарование.

— Ты кто же будешь? Студент?

— Свободный художник, — общительно ответил Леонид.

— А зовут-то?

— Леон, Леонид.

— Меня просто Семой.

Церемония знакомства состоялась. Обмануть этого парня было легко. Леонид нес всякую околесицу.

Официантка притащила полный поднос, и каждый занялся своими тарелками. Леонид навалился на киевскую котлету. Он проголодался и строить из себя заправского едока не приходилось. Аппетит был естественным.

А Семен достал из-за пазухи бутылку водки, наполнил рюмку под столом, таясь от официантки, и торопливо опрокинул ее в рот. Что и говорить — экономный парень, если водку покупает в магазине, где она дешевле.

И заказ у Семена был разочаровывающе скромен. На рубль с небольшим. Бульон куриный и пожарские котлеты. Тут даже при купюрах можно мелочью обойтись.

Тогда Леонид поднял к глазам часы. Это была знаменитая «Омега». Она сияла перламутровым циферблатом, светила тускло золоченым корпусом — маленькое солнце на левой руке — подарок мамы.

— «Омега», — на всякий случай подтвердил Леонид, будто между прочим. На тот случай, если Семен не заметил.

— Сколько? — спросил Семен напрямик.

— Сто пятьдесят. Сфарцевал за двести. Но тебе могу за сто пятьдесят. Ты мне нравишься, — ответил Леонид, не моргнув.

— Я не о том. Сколько часов?

— Двадцать восьмого, — сказал Леонид, опять не моргнув. Будто ничего и не было.

— Мои идут черт знает как. Чухаешь утром в парк, раньше будешь или с опозданием, об этом никакого представления, — пояснил Семен.

— Точные часы — лучшее украшение мужчины. Особенно такие, как «Омега», — бесстрастно заметил Леонид.

— А-а-а, те самые, — протянул Семен с уважением, не рискуя показаться профаном.

Леонид еще раз поднял часы к глазам. На этот раз он плавно пронес, описав ими большую дугу, едва ли не под носом у Семена. Семен проследил за их движением взглядом совы.

— Так сколько? — снова спросил Семен.

— Двадцать пять восьмого.

— Ломишь сколько за них? Я об этом.

— Я уже сказал: за сто пятьдесят. Но только тебе. Скидка за компанию. Люблю компанейских ребят и на этом, конечно, теряю. Да уж ладно, принцип дороже всего, — сказал Леонид, хлопая Семена по плечу.

Все шло как по заказу. Правда, этот простак не отступил от традиции и начал бойко торговаться, предложив баснословно низкую сумму.

— Сотня. Идет? — сказал Семен.

— Только сто пятьдесят. Пятнадцать десяток. И не меньше, — возразил Леонид железно.

Сейчас он словно весил несколько тонн, и вот Семен на него натолкнулся.

— Меня не сдвинешь, Сема. И не трать попусту время, — сказал Леонид сочувственно и вместе с тем непреклонно и походя сочинил маленькую историю о том, как достались часы.

Это было трогательное повествование. О том, как он долго ловил одного наивного француза, но тот лишь прикидывался наивным и на самом деле содрал с доверчивого фарцовщика лишнюю десятку. А в довершение была погоня. Он еле увильнул из цепких рук народной дружины.

— Это было, точно в кинофильме, Сема. Ты видел «Парижские тайны»?

— Два раза, — сказал Семен с гордостью. — Он здорово спрыгнул с крыши. И шею не свернул.

— Так и я, как этот Жан Маре. Они за мной, а я по крыше. Но, к счастью, обошлось пожарной лестницей. Теперь ты видишь, какая работа. Горячий цех. И за сто пятьдесят только тебе. За красивые глаза.

— А часики рыжие или туфта?

— Есть проба и все чин по чину, — сказал Леонид и заломил рукав пиджака.

Часы опять чарующе сияли. Маме повезло на тираже, и тут подвернулось это чудо в магазине на улице 25-го Октября, и весь выигрыш ухнул на подарок сыну.

— Ладно. По рукам, — согласился Семен свободно. — Только вот этих самых денег нет у меня. Нетути. — И он захохотал довольный. — Разве что грамм по двести и селедку. На это мы сейчас наберем. Даже на больше, — добавил он затем по-компанейски и вновь полез за пазуху за бутылкой. — Давай, что ли, выпей, чего так сидеть спустя рукава?

— Я не пью, спасибо, — сказал Леонид.

— А ты для души, а? — настаивал этот рубаха-парень, начиная постепенно вызывать симпатию.

Леонид вспомнил, как его разыграли с часами, и засмеялся. Семен понял, о чем он, и сказал:

— Это еще что. Я не такое умею… Тебе, может, коньяк? — Я плачу, — заверил Семен и в доказательство полез в карман, пошуршал там деньжатами. — Не жирно, но на двоих-то нам хватит, а?

— Не в этом дело. Я не пью совсем. Ни капли, — сказал Леонид совершеннейшую правду.

— Ну, полстакана?

— Даже наперсток.

Они боролись долго. Семен умолял и грозил.

— Ты меня обижаешь, — сказал он ультимативно.

— Ну ладно. Скажу по секрету. Запойный я, понимаешь? Теперь тебе ясно?

— Извини, друг, извини, — произнес Семен виновато.

— Чего уж там.

— Нет, ты меня извини, — упорствовал Семен.

— Да пей, черт с тобой.

Семен отправился искать официантку. И пошел пир горой. Он пил рюмку за рюмкой Но ему было мало этого. Семен завел дружбу с соседними столами и ходил к ним, прихватив графин. Его бутылка давно опустела, и он перешел на здешний коньяк.

Леонид терпел все это и временами косился в угол, человек в сером костюме все еще сидел за столиком в углу и равнодушно смотрел в окно.

Изредка Леонид торопил Семена, но тот гулял вовсю, побратавшись с половиной сидевших в кафе, и только отмахивался, когда Леонид хотел его утихомирить. Наконец он устал и стал вести расчеты.

Тут Леонид начал смотреть в оба глаза. А Семен полез в карман и выгреб горсть мелких бумажных денег. Мятые рубли торчали сквозь сжатые пальцы. Семен долго расправлял их в непослушных, одеревеневших руках. И Леонид испытал некоторое облегчение. Было бы просто жаль, окажись этот бравый гуляка преступником.

Потом он повел Семена на улицу, слегка придерживая за локоть.

— Возьмем поллитровку — и к Люське, — предлагал тот, обнимая Леонида за шею.

Леонид убеждал его ехать домой, но Семен не хотел ни в какую. Его, Семенова, душа требовала веселья. К Люське, и все, заладил он одно свое.

«Жаль парня. Еще куда-нибудь угораздит. Его бы в постель, — подумал Леонид. — Может, и лучше что к Люське, все же посмотрит за парнем. Близких-то никого. Словом, к Люське так к Люське».

Они застряли в дверях и затем все-таки вывалились на улицу. Тут вечер был в полном разгаре. У подземного перехода толпились ребята. По Горького туда-сюда переливалась публика.

После некоторых усилий Леонид выколотил из Семена Люськин адрес и потащил на стоянку такси. Уже подсаживая случайного приятеля в машину, он обернулся и увидел мужчину в сером. Тот закуривал, прикрывая ладонью огонек. Лицо его было слегка озадаченным. Потом мужчина повел головой, что-то отрицая. Леонид отвел глаза.

— На Полянку, — сказал он водителю.

— А, друг, — промямлил Семен и полез к шоферу с объятием, и Леонид еле его угомонил. Тогда Семен забился в угол и оттуда без конца твердил:

— Я тебя обидел? Да? Нет, ты мне скажи: я тебя обидел?

Когда они прикатили на Полянку, Семен перестал соображать окончательно. Вначале он не хотел вылезать из такси, что-то мямлил и упирался. Потом долго не узнавал Люськин дом. Стоял, широко расставив ноги, и его раскачивало, точно осинку. После длительных потуг он ткнул пальцем в сторону:

— С-сюда.

Они подошли к подъезду. Перед ними зияла тьма.

— Стянули лампочку, наверное — подосадовал Леонид. — Ну-ка, держись за меня. Какой этаж-то?

— Второй. Этаж второй, — тупо сказал Семен.

Леонид неуверенно вошел в темноту. Судя по всему, это был коридор. Семен плелся рядом, наваливаясь тяжелым плечом, и твердил:

— Счас. Выпьем счас. У Люськи есть в заначке всегда.

— Никак ступеньки, осторожно, — сказал ему Леонид, едва не оступившись впотьмах.

Он начал щупать ногой ступени. И вдруг левая рука хрустнула, опалив все тело острой болью, перед глазами сверкнули искры, и Леонид полетел вниз. Он инстинктивно втянул голову в плечи и ударился обо что-то холодное и твердое. Не теряя мгновенья, перекатился на спину, поджал ноги для удара, готовый к защите. Но было тихо.

— Семен, — осторожно позвал Леонид.

Тот не подавал признаков присутствия. Леонид встал, растирая ушибленное тело. Достал коробок и чиркнул спичкой. Он был внизу у дверей подвала. Тогда он поднялся наверх, побрел по коридору на сумеречный свет и очутился на незнакомой улице. Семена нигде не было.

Леонид пощупал кисть левой руки — она нестерпимо горела, — и не сразу хватился часов. Вначале было не до них и только смутно ощущалось, что не хватает на левой руке чего-то привычного. То есть жесткого браслета.

Он добрался до первого фонаря и кое-как привел одежду в порядок. Едва он это сделал, как по асфальту зашлепали быстрые энергичные шаги.

По той стороне кто-то торопился.

— Зубов, это вы? — и к нему подошел человек в сером. — Зубов, все в порядке?

— Нормально. Все нормально, — ответил Леонид, бодрясь, и невольно убрал руку за спину, будто человек в сером мог догадаться об исчезновении часов.

— У меня такси. Пойдемте, завезу на Петровку, — сказал тот, исподтишка оглядывая Леонида.

«Ехал следом, но где-то отстал и плутал по переулкам, — подумал Леонид. — Теперь, вероятно, доложит. Доложит или нет?»

Такси стояло в двух кварталах. Человек в сером сидел рядом и молчал всю дорогу. Когда Леонид вышел и поблагодарил, тот сказал только одно:

— Счастливо, — и покатил к себе. Леонид заглянул в туалет, подчистил костюм, устраняя последние огрехи, и только тогда пошел к начальству. Михеев сидел за письменным столом, поигрывая авторучкой.

— Ну-с, что мы скажем в свое оправдание, Зубов? — спросил он с иронией, и Леонид понял, что тот, в сером, уже успел позвонить.

— Но ничего не случилось. Я с ним проехал немного. Нам было по дороге. Только и всего, — возразил осторожно Леонид, точно пробуя ногой корочку льда.

— Игра в казаки-разбойники, — сердито сказал Михеев.

Слава богу, что он еще не знал всего. А узнай, что было, тогда уж только держись. Тут, может быть, не спешить рассказывать. Да и засмеют…

Семен, конечно, преступник, если ограбил, и от него он не уйдет все равно. Но имеет ли Володин отношение к квартирным кражам — это большой вопрос.

— Что вы думаете о Володине? Я имею в виду расходы, — спросил подполковник.

— Самые скромные. Несколько помятых рублей — вот и все карманные деньги, а на них не развернешься, — доложил Леонид добросовестно.

— Ясно, — сказал Михеев. — Но выговор придется закатить. Чтобы было неповадно нарушать приказы.

Глава VI. Худшие опасения

Михеев закрыл совещание и остался один. Он сидел за столом среди уймы папок с бумагами. Они громоздились в беспорядке, но он точно ориентировался в этом хаосе. Стоило сунуть руку по локоть в недра бумажных гор — и на белый свет появлялось то, что нужно. В ровных стопках бумаг он терялся и не знал, где что. А сейчас все было на своем месте. Итоги совещания были неутешительны. Расследование пока не двигалось. Все знали: подвернись грабителю невольный свидетель, и он непременно убьет — не промедлит.

Этого преступления ждали с замираньем сердца во время лихорадочных поисков: он, Михеев, и сотрудники. Оно висело как меч.

И оставалась только надежда, что он не успеет, пока не нашли и не схватили за руки.

И вот непоправимое произошло — он успел. Он сделал это чугунной гантелиной, а когда ушел, на полу остался актер с размозженным черепом.

Актер вернулся с полдороги. Он, может быть, пошел в столовую и обнаружил по пути, пошарив по карманам, что иссякли деньги, а дома есть где-то зеленый горошек в банке и, если еще устроить себе ревизию, то, может, найдется молотый кофе, а тогда он до репетиции продержится вполне и, мало того, устроит пир на весь мир.

Он вошел в квартиру, а грабитель стоял за дверью. Тот услышал шаги хозяина и был наготове. А то, что было потом, актер так и не узнал.

Но столкнись они лицом к лицу, актер сказал бы: — Салют, старик! Ты ищешь невозможное. Единственная ценность тут — дУхи — Дон-Кихоты и Гамлеты. А это тебе ни к чему. Ну, зачем тебе, скажем, Отелло?

— Не морочь мне голову всякой ерундой, — возразил бы грабитель. — У тебя, должно быть, много денег. Целый мильон.

Как истый обыватель, он считал, что актеры купаются в роскоши. И не поверил ему.

— Ты врешь. Я знаю, у вас, актеров, кучи денег. Это все говорят. Еще говорят, ты здорово сыграл кого-то, об этом писали в газете, и значит, денег у тебя по горло. Во! Невпроворот. И не вздумай скрыть от меня, иначе будет плохо, — сказал бы будущий убийца.

— Скрывать? Что же я скрыл от тебя? Ах, да! Действительно скрыл. Виноват. Я утаил баночку кофе, если она имеется. Но я думаю, мы вместе разопьем.

Но конец все равно был один и тот же. Актер лежал с разбитым черепом, а нашедшие в нем приют великие образы погасли. Растаяли во тьме. Навсегда.

Преступник, вероятно, шагнул через него, быстренько удрал подобру-поздорову. А потом, придя в себя, тер затылок озадаченно и досадливо крякал. До сих пор наводы были точными, в каждой квартире лежала куча денег, но отсюда он ушел не солоно хлебавши. И кто мог подумать, что в жилье у актера хоть шаром покати! Уж, казалось, лез сюда наверняка, будто в волшебную пещеру. А там лишь стол да стул, кровать да куча книжек.

Михеев помнил эту комнату до малейших деталей. Обычное жилье холостяка. И можно представить удивление громилы: голый подоконник — и ни одной позолоченной рамы, в какие вставляют картины, не говоря уже о рытом бархате.

Стоя над бездыханным актером, Михеев пережил жуткие минуты. На него дохнуло холодом далекое воспоминание, врезавшееся в память, дуновение смерти из времени.

Он не раз бывал в самых сложных переплетах, но тот случай оставил отпечаток навсегда. Тогда он упал, споткнувшись о стропила, а Мастер подхватил револьвер и быстро отвел курок. Никогда он не думал раньше, что секунда может быть такой емкой. Но она была без конца и края переполнена последним отчаянием. Мастер промахнулся второпях, а он сам, Михеев, рванулся в сторону. А там уж Мастера схватили за руку, и все было кончено. Но эта секунда оставила в нем рефлекс.

И теперь каждый раз, когда он стоял над трупом, к нему приходило оцепенение, пробуждая старое чувство спокойного ужаса перед смертью.

Михеев набрал телефонный номер.

— Леонид Михайлыч, зайдите.

«Что же, — подумал Михеев, положив трубку, — выходит, преступник действует в одиночку? И в этот раз его застали врасплох. Выходит, он не знал о возвращении актера, и предупредить его было некому».

Зубов явился какой-то взъерошенный. Встал в дверях, уперся ладонью в косяк и дальше ни шагу.

— Садись, — сказал Михеев с любопытством.

Этот парень вызывал симпатию, хотя порой он вел себя как-то непонятно. Точно играл спектакль собственного сочинения, и подполковник невольно чувствовал себя участником этого представления, хотя толком не знал, какая роль отведена ему, Михееву.

Зубов нехотя уселся на крайний стул.

— Давно не виделись с Володиным? — спросил Михеев.

Он был убежден, что у Зубова при этом невольно шевельнулись уши.

— С тех пор его не видел, — ответил Зубов и взглянул как-то искоса.

Очевидно, начиналась новая сцена из зубовского спектакля. И что к чему, разгадать было трудно.

— Интересно, как он поживает? — опять спросил Михеев, и на этот раз скорее самого себя.

Зубов пожал плечами.

— Можно узнать, — протянул он, изучая ногти.

— Было бы неплохо. Постарайтесь. И доложите мне. Версия младшей Крыловой важна по-прежнему. Она остается за вами. Не забывайте этого, — сказал Михеев, давая понять, что разговор окончен.

То, что Зубов был этим доволен, тем, что разговор окончен, так и бросалось в глаза. Он вылетел из двери опрометью.

Глава VII. Маргасов

Едва Михеев заикнулся о Володине, у Леонида заныло внутри. Он думал, выплыла история с часами, и старый выговор ему теперь показался манной небесной.

Но Михеев держал другое на уме. Как только это стало ясным, Леонид вылетел пробкой в дверь. Прочь, подальше от Михеева!

Он испытывал облегчение, хотя версия Нины уже набила оскомину. Пока он тянул из ее знакомых все возможное. Но единственное, что он приобрел во всей этой канители, — своего персонального грабителя Семена Володина.

Леонид несколько раз задавал себе вопрос: имеет ли он право утаивать историю с часами? На это всегда находился убедительный ответ. Ну конечно, имеет. Во-первых, это происшествие не относится к квартирным кражам и убийству. Во всяком случае, пока еще нет оснований утверждать обратное. Во-вторых, Володин не уйдет от него так или иначе. И он завел на Семена личную папку с того самого дня. И тот теперь под его неусыпным оком.

А пока он корпел над своей версией, отдел искал убийцу, сбившись с ног. В кабинетах было пусто. Лишь изредка возвращались хмурые, заросшие сотрудники. Они звонили женам, дремали на диванах, потом исчезали опять. А он вычерчивал в поминутные клетки тот злосчастный день у Нины, и была в этой сетке дыра. Та минута, когда Крылова-младшая кому-то все рассказала про деньги. Он выискивал эту дыру.

Так протянулось еще двое суток. А на третьи по тихому коридору кто-то пробежал, хлопая дверями. Затем распахнулась дверь кабинета, на пороге вырос Марков. Он четко сказал:

— Поедешь со мной. Не забудь оружие. Мигом!

Леонид выскочил в коридор, а спина заместителя уже мелькала в дальнем конце. Когда Леонид выбежал во двор, Марков сидел в машине и ждал. Потом подоспели еще двое сотрудников.

— Порядок, эскадрон налицо, — сказал Марков. — А я-то уж подумал, что пропал. Отдел будто вымер после чумы. А тут такое дело — что твой пожар. Проточный переулок, — скомандовал он шоферу.

Шофер включил сирену и, взяв с места бешеную скорость, повел машину в центре улицы.

— Повезло вам, ребята, — сказал Марков, обернувшись. — Сейчас будет выстрел в точку. И возне конец. Надо было только взяться, не разводя турусы.

Леонид так и представлял слово «оперативный» — скорость, быстрое решение и воля. Марков был точным выражением этого понятия. Оно было создано специально для него. И совсем не шло к Михееву. Михеев был чем-то обратным этому. Марков первым вылез из машины, коротко бросил:

— Понятых! — Это относилось к одному из сотрудников.

И быстро вошел во двор трехэтажного дома. Леонид едва успевал за ним. У дверей с корявой цифрой 2 Марков резко нажал на кнопку звонка.

За дверью пошаркали, повозились, затем ее открыла старая женщина, спросила:

— Вам кого?

— Милиция, — коротко бросил Марков и, не задерживаясь ни секунды, прошел мимо, в глубь коридора.

У него, видно, было точное чутье. Не теряя времени на поиски, он коротко стукнул в четвертую справа комнату и, не дождавшись ответа, вошел. Леонид и второй сотрудник старались не отставать.

Там сидел, спустив с кровати ноги, высокий худой мужчина в трусах. Лицо его было заспанным и небритым. Он тер волосатую грудь и пытался продрать глаза.

— Здорово, Комар! Ты отличный партнер, и с тобой приятно работать. Ты изрядно поводил нас за нос. Дай лапу, Комар, я пожму ее с удовольствием, — звонким голосом произнес Марков.

Мужчина машинально протянул руку, и Марков от всей души ее тряхнул.

— В чем дело? — спросил мужчина, тревожась.

— В чем дело, Комар? Ты спрашиваешь, в чем дело? Не валяй дурака. Ты смелый человек, и тебе это ни к чему, — громко и взволнованно сказал Марков, расхаживая по комнате.

Он походя хлопнул мужчину по плечу.

— Рано или поздно, но ты бы мне попался. От меня, Комар, не уйдешь.

— Зря это вы, гражданин начальник, — хрипло сказал Комар. Он прочистил горло и закончил: — Ей-богу, зря. Завязано с пятьдесят четвертого. С тех пор ни разу, как вернулся из лагерей. Так все и завязал, начальник.

Марков возбужденно подмигнул Леониду — до конца не сдается мужик, ну, что поделаешь с ним, этакий изворотливый.

— Понятые здесь? — спросил Марков, становясь деловитым.

— Здесь, — отозвался из коридора отставший сотрудник.

Он привел с собой двух домохозяек. Они держали в руках по паспорту и опасливо косились на хозяина комнаты. Их, видно, нашли на кухне. Одна была еще в фартуке.

— Итак, понятые здесь. Приступаем, — бодро сказал Марков.

— Маргасов! Предлагаю сдать орудия взлома добровольно. А также деньги, взятые на месте преступления, — официально заявил Марков и добавил обыденно: — Найдем, будет хуже. Знаешь сам.

Сидевший по-прежнему на кровати Маргасов втянул голову в плечи, дрожащими руками взял рядом с табуретки пачку папирос, стал, ломая спички, закуривать.

— Нет у меня ничего, начальник. Ничего нет. Ей-богу, зря это, — пробормотал Маргасов.

Обыск начался. Марков сидел за обеденным столом, сортируя содержимое коробочек с бумагами, и то, что его особенно интересовало, складывал отдельно.

Леонид заглянул через его плечо, увидел справки, документы, старые письма.

— Зубов, занесите в протокол обыска и изъятия.

Марков отодвинул в сторону аккуратно сложенную им пачку бумаг, потер ладонью о ладонь, отряхивая пыль.

Бумаги потерлись от древности. Все они имели тюремное и лагерное происхождение. Леонид вопросительно взглянул на Маркова.

— Пиши, Леонид, пиши. Тут его сущность. Вся подноготная, — Марков постучал указательным пальцем по столу.

— Товарищ подполковник, полюбуйтесь. Еще один паспорт. Теперь их два.

Сотрудник протянул старый, измятый паспорт.

— В сорок восьмом брали меня. Он потерялся, а… — начал живо Маргасов.

— А потом нашелся. Верно я говорю? — спросил иронически Марков.

— Верно, — сказал Маргасов обреченно.

Но обыск ничего не давал. Стоило с такой помпой, оглашая город сиреной, мчаться за этим паспортом. Но Марков не терял выдержки. Он поражал Леонида присутствием духа. Он спокойно подвел итоги:

— Что еще осталось? Батарея отопления. За батареей проверено?

Это было пока «белое пятно» — место за батареей.

— Тайник, значит, там. Да и быть ему больше негде, — сказал уверенно Марков.

— Товарищ Смирнова, кажется? Вы ближе всех. Попробуйте рукой, — обратился Марков к понятой.

Леонид перестал писать, поднял глаза и вместе со всеми уставился на батарею.

Наступила напряженная тишина. Женщина загипнотизированно смотрела Маркову в глаза и не шевелилась. Маргасов переводил тревожный взгляд с Маркова на женщину.

— Смелее, смелее, — подбодрил весело Марков.

Глядя Маркову в глаза, понятая пошарила за батареей одеревеневшей рукой — там что-то звякнуло.

— Железки, — сказала женщина, выдергивая руку.

— Ну-ну. Тащите смелей, — сказал Марков, не шевельнув и бровью.

Прошла минута. И на столе лежали: полуметровый ломик, зубило с острым концом и молоток с обтянутой кожей головкой. Их венчали три четвертных билета, новеньких и хрустящих — только из банка. Немного мятые и в паутине.

Теперь центром внимания стал Маргасов. Тот вначале пытался делать круглые глаза, но потом безнадежно махнул рукой и всхлипнул. Он развозил слезы по щетинистым скулам, этот ловкач, легко входивший в чужие квартиры. Он, не дрогнув, обрушил страшный удар на голову актера, а теперь рыдал, точно ребенок.

— Кончай комедию, Комар, ты попался. Слезы тебе не идут, как и крокодилу. В машину его, ребята, и не спускайте глаз, — сказал Марков, завершая этим небрежно легким росчерком операцию, стремительно проделанную прямо на глазах у Леонида.

Марков поймал его восхищенный взгляд и, проходя к двери, потрепал за локоть.

Пока он, Леонид, и все остальные с умным видом плутали где-то в стороне, заместитель Марков взял преступника. Но как он вышел на верный след — никто не знает толком. Леонид тогда еще спросил, когда они привезли Комара в угрозыск и вышли из машины, но Марков только улыбнулся и ответил загадочно.

— Главным образом решительностью. Если взялся за гуж — никаких колебаний, — вот что он сказал и добавил: — И симпатии, Зубов, симпатии. Поработай с мое, и появятся симпатии. Кое-где и кое у кого.

То, что взят кто нужно, не было сомнений. На жале отмычки имелся излом, и след его был неповторимым. Это подтвердило НТО. Что след отмычки один и тот же. На всей серии потерпевших квартир от Сретенки и до улицы Герцена. И там где убит знаменитый актер.

Глава VIII. Леонид не верит ушам

В автоколонну Леонид приехал, когда Семен уже сдал смену и отправился домой. Он выбрал кружок мужчин возле диспетчерской и подошел.

— Скажите… — начал было он, но никто даже не повернул головы.

Мужчины предавались святому делу — воспоминаниям.

— Это что, то ли было со мной, — произнес толстый мужчина в комбинезоне. — Выворачиваю в Скатертный переулок, а навстречу…

Леонид присел на старые скаты и принялся ждать.

— Ерунда, знаю я эту историю, — перебил толстяка другой, худой и длинный.

— Но ты не знаешь всего… — возмутился толстяк.

— Все равно, — обрезал худой. — Так вот, я выворачиваю из-за угла, а этот инспектор за тумбой для афиш. Он тут всегда в засаде. И улица была пуста — гони на всю катушку. Но тут не на того напал. Я торможу и громко так: «Товарищ младший лейтенант, будьте любезны, как проехать туда-то и туда-то?» Он вылезает красный как рак и сердитый…

Здесь худой перевел дух, и Леонид, не мешкая, вклинился:

— Скажите, где тут найти Володина Сему? — спросил он худого.

— Володина Сему? — переспросил худой, чуть ли не передразнивая.

Он было разогнался, и эта невольная задержка его раздражала. Тем более кто-то в нетерпении произнес:

— И дальше что?

— Так вот, Володин Сема, наверное, дрыхнет дома, — сказал худой, рифмуя.

— Или чай попивает в одиночку, — добавил толстый, и все покатились со смеху.

— Его там нет. Он был и ушел. Может, знаете кого из Семиных дружков? Мне бы только передать. Я-то здесь проездом, — сказал Леонид.

А затем он ушам не поверил. У гуляки Семена, разбитного парня, не было друзей. Среди водителей он слыл бирюком. Худой и остальные только пожали плечами, когда спросили их о Семиных друзьях. Он был тяжел на подъем, по мнению водителей, насчет человеческих отношений. И чтобы у Семена водились друзья, такое им трудно представить.

Худой удивленно посмотрел на давным-давно потухший и успевший остынуть окурок, бросил под ноги его, придавил по привычке подошвой и, вдруг став серьезным, сказал:

— В зоопарке бы жить твоему Семе, вот где. А не посредь людей. Словом ведь не обмолвится добрым. Народ-то у нас хоть и разбитной, да славный, что надо.

— Это верно, — тоже серьезно сказал толстяк, остальные закивали в подтверждение.

Потом он подобное услышал и от соседей Семена:

— Живет один. Никто к нему не ходит. Разве что старичок. Дядя, кажется, ихний.

Но где он находился, старичок, им было неизвестно. Так вокруг Семена образовалась пустота, и не за что было ухватиться. С кем он связан и связан ли вообще, оставалось лишь строить догадки.

Ну, нет, в это Зубов не верил. В то, что Семен бирюк. Уж убедился сам, какой тот компанейский человек. Он все же рубаха-парень. И фотография кинозвезды в машине. С автографом. Как там написано: «Образчику галантности и супермену». Вот в чем другом, а в галантности Семена трудно заподозрить. Актриса писала кому-то другому. А тот уступил Семену. Таков был, видно маршрут фотографии. Но кто же этот другой?

Вернувшись в розыск, он запросил домашний телефон актрисы и трижды звонил ей за этот день, и каждый раз она где-то пропадала. То ли на съемках, то ли по другим делам. Словом, у ее домашних все перепуталось в голове.

На другой день он поехал прямо на студию. Битый час Леонид терпеливо сидел в одной из комнат постановочной группы, где толком было трудно понять, что к чему. В дверях то и дело мелькали озабоченные кинодевицы. А рослые киноребята в джинсах и куртках из замши безмятежно играли в спичечный коробок. Коробок ставился на край стола, потом щелчком его подбивали снизу. И оттого, как он падал, какой стороной вверх, начисляли очки.

Потом он вышел в коридор, вроде бы сделал десяток шагов и вдруг, к своему удивлению, начал блуждать в лабиринтах. Затем к нему присоединился человек с очень знакомым лицом, и они теперь искали выход вдвоем. Леонид на ходу мучительно вспоминал, где он видел своего попутчика.

— Простите, мы с вами где-то встречались, — сказал он, не выдержав.

— Вот-вот, у меня тоже такое же впечатление, — ответил попутчик. — Будто виделись не раз. Может, в «Она вас любит»?

— Нет, — покачал Леонид головой.

— Ну тогда «Женитьба Бальзаминова»?

— Нет-нет. Я не актер. И вообще ко всему этому, — Леонид покрутил ручку воображаемого киноаппарата старинной системы. — Словом, не имею отношения.

— Вот как! — изумился попутчик. — А я-то думал…

Ну да, это же известный комик. Тут знаменитости бродят запросто. Их тут пруд пруди. А он, Леонид, как-то это выпустил из виду.

— Провел на студии полжизни и, пожалте вам, заблудился — сказал актер. — Здесь наверняка есть комната, куда пока не ступала нога человека. Впрочем, это еще заметил Эйзенштейн.

Когда он выбрался на старое место, съемки были закончены и за актрисой надо было бежать вдогонку.

Он настиг актрису почти у ворот. Под ее глазами, на щеках лежали остатки грима, а возле губ горькие морщины — при таком-то юном возрасте, — но все равно она казалась невероятно красивой. Такого чуда он еще не встречал.

Актриса смотрела вопросительно. Он, наконец, стряхнул чары и представился. Тогда в ее глазах мелькнуло недоумение.

— Из милиции? В чем, собственно, дело? — спросила она.

— Вы знаете Володина Семена?

— Кто он? Тоже милиционер? Что с ним?

— Ничего особенного. Так вы знакомы, значит? Только он вообще-то таксист.

— Семен Володин? Среди таксистов такого знакомого нет, — сообщила она, подумав, добавила с готовностью: — О ком-нибудь другом — пожалуйста.

— Спасибо, — сказал Леонид. — Но нас интересует Семен Володин, водитель такси.

— Ничем не могу помочь. Он что-нибудь украл? — оживилась актриса.

— Почти что. Но вот что тогда непонятно. У него ваш автограф.

— Это становится интересным, — сказала актриса и взяла Леонида под руку.

Они вышли за проходную.

— «Образчику галантности и супермену», — процитировал Леонид.

— И что только я не писала! — сказала она с удовольствием.

— Случайно не запомнили, кому писали это?

— Господи, и кому я только не писала! — сказала актриса, вздохнув. — Иногда нет спасу, лезут прямо толпой с открытками. Когда-нибудь отвалится рука, ей-богу.

— Но это-то индивидуальный случай, если уж вы кое-что заметили. Ну, то, что он супермен и необычайно галантен, с другой стороны.

— В самом деле, значит он из знакомых, — засмеялась актриса.

На них оглядывались, черт побери! Леониду было приятно это. Они вышли на проспект, и Леонид остановил такси.

— Я вас подвезу.

— Вот видите, галантные мужчины не такая редкость. Где уж тут запомнить всех галантных! — сказала она, устраиваясь в машине.

— Ну, а если подумать?

— Разве что. Попробуем.

Мерно шумел мотор. Актриса сосредоточенно прикусила губу.

— Блондин, такой широкоплечий, — сказал он, имея в виду внешность Семена. Наводить не полагалось, но у Леонида был свой расчет.

— Исключено. Он не мог быть блондином. Блондины мне не симпатичны, — сказала она.

На это Леонид и надеялся. На то, что женская память очень принципиальна в отборе материала.

— Вот что, он был брюнет. Теперь я вспомнила, — обрадовалась актриса.

Словом, это было на съемках. Съемки шли на Бульварах, когда на головы свалился оглашенный ливень и всех загнал в стеклянное кафе. Режиссер изрыгал проклятья, но на улице стоял плотный столб воды, бог уж знает, сколько километров в поперечнике.

Вот тут он появился, этот брюнет. Он влетел в кафе как ошпаренный, сделал «бр-р», отряхнулся гибким кошачьим движением и, мельком оценив обстановку, подсел к ней за столик.

То, что он узнал ее, сомнений не было. За столом не оставалось мест, но он прихватил по дороге свободный стул, подсел и с ходу начал флиртовать.

Ее, сказала актриса, покоробила такая фамильярность. Но вскоре выяснилось, что это супермен, заранее уверенный в своем полном превосходстве над окружающими. Это было смешно. И так как за столиком скучали, пережидая ливень, все были рады возможности развлечься. Тем более супермен не блистал умом и каждой очередной репликой давал новый повод для нового веселья.

А парень из кожи лез. Изображал из себя удава, смотрел тяжело и пронзительно, гипнотизировал жертву. И старался под шумок назначить свидание.

Потом ливень исчез так же неожиданно. Словно сорвали завесу. Режиссер проглотил таблетку валидола для упрочения сердечных сил и погнал всех наружу с новым энтузиазмом.

Но кафе было отрезано от внешнего мира. Для женщин по крайней мере. Возле кромки тротуара разлилась широкая грязная лужа. Она благодушно дымилась на солнце. И не было ей ни конца ни края. Женщины, как водится, завизжали, мужчины потерли затылки, а режиссер ударился в дикую ярость.

И тут отличился брюнет. Он подхватил актрису на руки и ступил в середину лужи прямо в модных туфлях под всеобщий восторг постановочной группы. Актриса только успела удержаться за его широкую, твердую шею. Будто гранитную колонну — такое было впечатление.

— Килограммчиков пятьдесят семь — шестьдесят, — произнес он, почти угадывая ее вес.

Выбравшись на тротуар, этот нахал придержал актрису на руках несколько дольше, чем разрешало приличие. И ей пришлось немного выйти из себя.

— Но завтра у Пушкина, — потребовал непрошеный кавалер, ставя тем самым условие.

— Ни в коем случае, — сказала она — Отпустите сейчас же меня.

— Ну ладно, тогда хотя бы это, — сказал он, отпустив актрису.

Он сбегал на угол в почтовый киоск и принес ту самую ее открытку.

— Только что-нибудь личное, — сказал брюнет. Вот тогда-то она и написала этот автограф. Так обстояло дело.

— Он был невысок. Словом, я ему… Ну, примерно… по брови, что ли, — произнесла актриса, припоминая, она невольно впадала в роль детектива. — Что еще? Лет двадцать семь. Он поджар. И немного похож на Бельмондо. Знаете, такой французский актер?

— То есть? — спросил Леонид, он и не слыхивал об этом Бельмондо.

— Ну, словом, грубое лицо. Может быть, глаза сидят поглубже. Будто вдали, в темных норах. И нос какой-то кривой.

— Мощные брови? Мощные скулы? Так, что ли? И сломанный нос?

— Уж этого не знаю. Сломан или просто кривой, — свободно сказала актриса, сбросившая нелегкое и ответственное бремя воспоминаний.

Леонид не сумел скрыть разочарование. И всего-то!

— Разве этого мало? — забеспокоилась актриса. Она-то было раскраснелась от азарта. От удовольствия.

— Да нет, вполне достаточно. Исчерпывающие факты, — сказал Леонид, может, не совсем убедительно.

— Ничего, вы его найдете обязательно, — произнесла актриса мягко и даже коснулась его руки. — А мне потом расскажете? Идет? — сказала она немного погодя, покидая машину возле магазина «Ванда».

— Я вас подожду, — сказал Леонид, задерживаясь снаружи, он пропустил актрису из машины и стоял рядом с дверцей.

— Не стоит, — сказала актриса. — Это будет очень долго. И потом я зайду к подружке. Здесь, по соседству.

Артистка помахала ручкой в белой вязаной перчатке и напоследок подарила свою чарующую знаменитую улыбку.

У Леонида забилось сердце. Торопливо и гулко. Отъезжая, он еще долго оглядывался в заднее стекло. Хотя уже давно артистку поглотили недра магазина.

Глава IX. Допрос

Дочь и зять проспали, как всегда. Едва сполоснув лицо и приведя в порядок прически, они умчались на работу, а кормить внучат и вести в детский сад пришлось Михееву. Сам он поесть не успел и теперь рассчитывал на буфетное меню.

Но буфет был закрыт, как назло. Словно предчувствуя его появление, буфетчица отправилась на базу. Он посмотрел на часы и решился быстренько сходить в ближнее кафе.

Одевшись в плащ, он вышел на улицу и на углу наткнулся на Маркова. Заместитель демонстрировал пример соблюдения правил уличного движения и, хотя вблизи не было ни одной машины, терпеливо ждал зеленого света.

— Понимаешь, хочу закусить, — сказал он Михееву. — Дела, дела. Сплошные дела. Не помню, когда ел горячее.

Они прошли парочку кварталов и свернули в молочное кафе.

— Значит, был телефонный звонок? Насчет Маргасова? Но кто звонил, до сих пор неизвестно? — спросил Михеев, когда они сели за стол.

— Ну, это не столь уж и важно, — сказал заместитель нехотя.

— Почему бы не рассказать ему подробнее? Страх перед Маргасовым?

— Тайный доброжелатель. — И Марков пожал плечами, словно Михеев был излишне навязчив.

— Все равно ведь звонил. Словом меньше. Словом больше. Хотелось бы все это знать, — пробормотал Михеев, намазывая масло на ломтик булки.

Марков промолчал. Он молниеносно съел две порции вареников, запил их бутылкой простокваши и поднялся.

— Ну, я пойду. Подзаймусь кое-чем, — сказал заместитель с преувеличенной озабоченностью.

Михеев кивнул — дело понятное, ступай, если нет времени. В последние дни их отношения стали скованными. Почему-то Марков старался избегать тем касательно Маргасова. И если еще иногда обращался сам по поводу подследственного, то только потому, что был образцовым службистом.

Вернувшись к себе, Михеев разделся и пошел к заместителю.

Марков любил антураж. И на этот раз он украсил дверь запиской «Не входить!». Она держалась на полудюжине кнопок и впечатляла.

Шел уже четвертый день допроса Маргасова, но дело не двигалось с места. Сегодня тоже ничего не принесло. Михеев заметил это с первого взгляда.

Маргасов сгорбился на одиноком стуле и тупо смотрел на свои разношенные туфли, из которых изъяли шнурки. От этого туфли казались домашними. В таких, отслуживших срок, ходят в комнате, и они уютны, точно шлепанцы.

За столом скучал молоденький следователь прокуратуры Протокол, лежавший перед ним, сиял нетронутой белизной, и следователь, стараясь развлечься, обводил чернилами числа в календаре. А Марков расхаживал по кабинету, сцепив за спиной крепкие руки.

— Маргасов, я не понимаю вас, — задушевно говорил заместитель. — Вы не мальчик, свой человек на допросе. И стаж у нас, пожалуй, один и тот же. Ну, да, мы оба с тридцать девятого. Я — здесь, вы — там, — и Марков показал на пальцах решетку. — Скоро настоящий юбилей. Событие!

Но Маргасов смотрел на стенку, источая полное безразличие. Видно, он чурался торжеств, и призыв Маркова не тронул его.

— Так, так, — сказал заместитель, останавливаясь перед Маргасовым. — Молчание — золото. Но только не для вас. Оно еще никогда не шло на пользу таким, как вы, учтите это, — и Марков выстрелил в арестованного указательным пальцем.

Маргасов уныло почесал под мышкой, ничего не сказав, будто его не касалось все это.

— Вопросы самые простейшие — поймет и младенец. Откуда у вас инструменты и деньги? Раз. Где вы были утром такого-то сентября с восьми часов до девяти? Два. Куда еще яснее? — не унимался Марков.

Вопросы задавались не впервые. Это было заметно по глазам осоловевшего следователя. Он еле сдерживал зевоту.

«Почему он молчит, Маргасов? — подумал Михеев. — Может, это хитрый расчет на слабину доказательства? Или стремление измотать психически? Этакая дуэль на нервах? А если не то и не другое? Так что же это?»

Михеев закурил, глубоко затянулся и выпустил первое кольцо табачного дыма На окаменевшем лице Маргасова дрогнули ноздри.

— Дайте курнуть, гражданин начальник. Третьи сутки без табаку, — вдруг разверзлись губы Маргасова.

— Вам не приносят? — удивился Михеев.

— Некому, — буркнул Маргасов.

— А ваша супруга?

— Нет супруги. Вышла вся. И теперь больше некому.

— Ой ли? — хмыкнул Марков.

— Возьмите пока. Потом придумаем что-нибудь, — сказал Михеев.

Маргасов суетливо закурил. В его глазах затеплилось блаженство.

«Нет, не дуэль. Во время дуэли не до курева. Скорее это полное равнодушие к судьбе», — решил Михеев.

Его отпускают поесть и поспать, все остальное время он на допросе, и энергичный Марков неутомим. От него нет спасу, он говорит и говорит. И выстоять тут в силах только полное равнодушие Вот он и заковался в этот панцирь отрешенности, Маргасов. Как муха впадает в анабиоз на зимнее время до летнего тепла. И ждать ему недолго. Он это знает. То, что вряд ли продлит прокурор его пребывание под арестом.

Но, с другой стороны, подумал Михеев… Он будто посмотрел на арестованного новыми глазами. И возникшее чувство начало потихоньку крепнуть.

А Маргасов между тем безучастно сидел среди бурного моря слов, которые развел заместитель. Наконец тот изнемог и высунулся в коридор.

— Конвой — позвал устало Марков.

В дверях появились рослые старшины. Маргасов встал и побрел к дверям. На пороге он обернулся и спросил:

— Начальник, а, гражданин начальник, сколько мне тут еще по закону? День или два? Дольше-то не имеете без фактов??

И, не дожидаясь ответа, шагнул в коридор.

— А в самом деле, что-то улик маловато — придется выпустить. Держать-то дальше невозможно. Так сказал прокурор, а их, улик, как видите, кот наплакал, — произнес следователь, укладывая несостоявшийся протокол в папку.

— С прокурором мы еще поговорим, — заметил Марков воинственно. Он не унывал, ему бы передохнуть, а там он снова возьмется за это дело.

— Попробуйте, но вряд ли выйдет, — сказал следователь, открывая дверь.

— Парень прав. Говорить с прокурором нечего, — сказал Михеев, поднимаясь.

Они смотрели друг другу в лицо.

— К сожалению, нечего, — повторил Михеев. — Ему подавай добротные факты, а с этим у нас туговато. Поторопились мы с Маргасовым. А надо бы выждать.

— Когда он пристукнет кого-нибудь еще? — возразил заместитель. — Ну, нет уж. Яблочко сорвали вовремя.

— Он ничего не расскажет.

— Я начал эту операцию, и я доведу ее до конца. Будут вам и факты, будет протокол, — сказал самолюбиво Марков.

— Пока вы в моем отделе. Не забывайте, Марков. И отвечать мы будем вместе. Маргасова не трогать до моего распоряжения.

Марков передернул плечами. Это уже было открытое столкновение. До сих пор начальник сдерживал себя и мирился кое с чем. Михеев вышел в коридор и прошел по всей его длине, стараясь успокоиться. И, сделав это наспех, он свернул к себе.

У кабинета топтались сотрудники с бумагами на подпись.

Один из них подергал дверь и спросил:

— Куда запропастился дед?

— Я послал его за сигаретами. Сбегает — вернется: одна нога здесь, другая там, — сообщил второй, стоявший спиной к Михееву.

— Я уже обернулся, — произнес Михеев и предъявил последнюю пачку «Примы».

— Я уже бросил курить. За это время, — забормотал сотрудник, отстраняя сигареты и стараясь выпутаться с честью.

— Ладно. А я-то старался. Бежал во весь дух, — сказал Михеев, открывая дверь ключом. Потом он сказал, подписав бумаги:

— Передайте мимоходом Зубову. Пусть заглянет ко мне.

Не успел он сесть за стол, как пришел Марков с папкой. С заместителем что-то творилось. Он сжал челюсти и гонял желваки. И старался не смотреть в глаза. Марков сел около стола и сказал, будто что-то преодолевая:

— Серафим Петрович, должен признаться… Видно, дал я маху, — и его лицо и шея неожиданно залились густой малиновой краской. Вот уж таких возможностей за своим рациональным заместителем Михеев не ожидал и даже растерялся от сюрприза.

А Марков осторожно положил папку на стол — это было дело Маргасова. И добавил:

— Я еще раньше хотел сказать. Даже специально поджидал сегодня на перекрестке. Но потом передумал. Дай-ка, мол, испытаю еще раз, а вдруг, мол. Да, видно, попался на крючок, на этот звонок самый.

— Бывает, — сказал Михеев помягче и потянулся было рукой, хотел по-дружески потрепать Маркова за плечо, но как-то поспешил, не рассчитал расстояние и, выходит, похлопал воздух, а Марков, будто ребенок, за лаской, подался плечом под его руку, и вышло это у них неуклюже.

Но тут подал свой голос «наган».

«Наган» тихо металлически брякнул, точно прочищал горло. И, прочистив, издал серию коротких прерывистых звонков — вызов междугородной станции.

— Алло, Михеев! — крикнул издалека голос бывшего сослуживца по Краснодару.

Начался ритуал взаимных вопросов: «Ну, как жизнь?», «Здоровье?» Расстояние глушило их голоса. Потом сослуживец сказал:

— Так вот какие фигли-мигли, Сима. Тут у нас кое-что произошло. Мы к тебе за консультацией. Дело весьма и весьма… И как снег на голову.

— Разрешите войти? — спросил Зубов.

Михеев поднял глаза и, продолжая слушать телефон, сделал знак: дескать, подождите за дверью.

— Вот как! — сказал Михеев в трубку несколько озадаченно.

То, что говорил бывший сослуживец, было неожиданным.

Окончание в следующем выпуске

Ольга ЛАРИОНОВА

ПЕРЕБЕЖЧИК

Рисунки Н. ЭСТИСА

Было уже больше пяти. Астор шел пустеющим институтским коридором, и, по мере того как оставались позади стеклянные двери лабораторий и мастерских, уходили привычные дневные мысли, уходило все то, что делало его просто физиком. Оставалось пройти шагов двадцать, спуститься по традиционным ступеням вестибюля, миновать сосновую аллею и войти в свой дом, расположенный в каких-нибудь пяти минутах ходьбы от института и двадцати минутах полета до Союза писателей.

Когда он дойдет до своего дома, он уже окончательно перестанет быть физиком, потому что наступит вечер. По вечерам же он был не просто Астором Эламитом, а всемирно известным писателем. Он шел не спеша, хотя именно сегодня ему следовало торопиться Но он заглядывал в каждую дверь, входил иногда в какую-нибудь комнату, осматривался, заглядывал за шкафы и приборы. Он отдыхал. Это был маленький перерыв, передышка, отдушина между теми двумя состояниями, через которые он с неумолимой периодичностью проходил каждый день. Именно так — не профессиями, а состояниями. Несколько минут, когда он позволял себе быть не тем и не другим, а просто усталым, отрешенным от всего человеком. И, как всегда, эти минуты он тратил на то, чтобы найти Рику — он знал, что она еще не ушла из института.

Он нашел ее на подоконнике в малой кибернетической. Она сидела, положив подбородок на колени, грустная и нахохлившаяся, и было видно, что ко всем ее маленьким девчоночьим бедам только и не хватало Астора.

Он подошел к ней и остановился Надо было что-то сказать. А он даже не представлял себе, для чего он ее искал. Надо понимать, ему просто доставляло удовольствие ее видеть. Но вот теперь, глядя на нее, он искал в себе это самое удовольствие, радость, пусть маленькую, но обязанную возникнуть — и, как всегда, не находил Что общего было между ним, солидным мужем науки, и ею, белобрысой пигалицей, нерадивой практиканткой? Он частенько думал над тем, какая же нечистая сила заставляет его искать ее, мучительно подыскивать нелепые, чужие фразы, вечно не знать, с чего начать, а самое ужасное — чем и когда кончить, и все-таки искать, и все-таки говорить, и все-таки смотреть на нее…

— Почему вы остались? — спросил он невыносимым голосом — Вы же знаете, что энергоподача прекращена по всему институту.

Она посмотрела на него с высоты своего подоконника и кротко ответила:

— А я энергии не потребляю.

«Забавно, — подумал Астор, — но что я буду делать с этой сценой вечером, когда все это будет происходить уже не в жизни, а в моей повести, когда я буду уже не я, а другой, моложе и обаятельнее, и не с этим дурацким именем — Астор, удивительно напоминающим кличку благородной охотничьей собаки, — а тот Стор, внешне напоминающий прекрасного капитана из старого бульварного романа, наделенный всем тем, чего так не хватает мне самому? С девчонкой-то я уже разделался — я превратил ее из долговязой, белобрысой Рики в златокудрую красавицу Регину, но как быть с этим диалогом? Могу ли я позволить, чтобы и в моей повести она мне так же хамила?»

— Ступайте домой, — сказал он как можно строже. — Практикантам не позволяется задерживаться в помещениях института без присмотра сотрудников.

— А вы за мной присмотрите, — сказала она, подтягивая колени к груди и освобождая кусочек подоконника. — Вы сядьте рядышком и присмотрите за мной.

«Ну, голубушка, — думал он, продолжая стоять, — а вот это я уж непременно сохраню. Моя Регина обязательно скажет: а вы присмотрите за мной… И подвинется на подоконнике. Но вся беда в том, что я, то есть не я, а Стор, он сядет рядом, и что будет потом, господи, что будет потом… Ведь знаю, что все банально до отвращения, аж пальцы на ногах поджимаются, и все-таки буду писать. Литература, черт ее дери…»

— Послушайте, девочка, — сказал он, заранее чувствуя, что будет сейчас говорить совсем не то, что нужно. — Я неоднократно советовал вам переменить профессию. Не теряйте времени, порядочного физика из вас не выйдет. Не тот склад характера.

— Я и не собираюсь стать порядочным физиком, — она нисколько не смутилась. — Я с этого только начну. А потом я стану Настоящим Писателем, как вы.

Он удивленно посмотрел на нее. Он никогда не говорил в институте о своей второй профессии — он тут же поправился: о своем втором состоянии.

— Это много труднее, чем стать просто физиком, — сказал он медленно. — Можно писать всю жизнь и не стать Настоящим Писателем.

— Вот я и буду писать всю жизнь.

— Но сначала надо научиться писать на бумаге.

Это очень мучительно — писать на бумаге. Ты сам знаешь о своем герое так много, что невольно перестаешь понимать, удалось ли тебе вложить в подтекст все то, что никак не умещается в печатных строчках. Для тебя этот подтекст существует потому, что все то, что ты думал, когда создавал свою повесть, или роман, или даже коротенький рассказ, все это всегда при тебе, и, когда ты перечитываешь написанное тобой, тысячи ассоциаций роятся у тебя в голове и волей-неволей создают то переплетение звуков, запахов, ощущений и желаний, которое делает написанное живой плотью: но все это только для тебя. А как проверить, существует ли все это для постороннего читателя?

И даже свое собственное, оно может звучать совсем по-разному в зависимости от того, написано ли это пером, напечатано на машинке или оттиснуто типографским способом. Вот и разберись, где у тебя вышло по-человечески, а где — просто никуда. Пишешь и пишешь, мучаешься несказанно и в один прекрасный день решаешь послать все к чертям, потому что уже очевидно, что ничегошеньки из тебя не получилось, — и вдруг, как снег на голову, решение Совета Союза писателей о том, что тебе присваивают право быть Настоящим Писателем.

И ты перестаешь писать на бумаге.

— Хочу так же, как вы, — упрямо повторила Рика, — хочу быть Настоящим Писателем и создавать живых людей.

«Совсем еще девчонка, — подумал Астор, — совсем еще глупая. Все они в определенном возрасте мечтают или летать не Уран, или спускаться в магму, или быть Настоящими Писателями. Но, как правило, к шестнадцати годам это проходит. Половина из них марает бумагу в рифму и без, но дальше бумаги идут единицы. Единицы со всей планеты. У остальных проходит. Пройдет и у этой, пройдет само собой, так что не надо ничего говорить. Разубеждать девчонку в желании стать кем-нибудь — занятие неблагодарное и, главное, начисто бесполезное».

— Для того, чтобы создавать живых людей, мало хотеть, — с удивлением услышал он собственный менторский тон. — Это право присваивает Совет писателей, но и оно не пожизненно. Его могут дать — и могут отобрать. И потом, среди Настоящих Писателей чрезвычайно мало женщин. По всей вероятности, это происходит потому, что женщины имеют возможность создавать живых людей другим, более естественным путем, и это у них получается лучше.

Рика покраснела так стремительно, что Астор даже перепугался, но она только крепче прижала коленки к груди, подождала, пока ей не показалось, что краска уже сошла, — а на самом деле она держалась еще минут десять, — и снова повторила упрямо и зло:

— Вот хочу и буду, хочу и буду. Это будут мои люди, совсем мои, я их выдумаю, заставлю дышать, двигаться, мучаться, а главное — жить по-человечески. Понимаете — я научу их жить так, как я хочу.

— Понимаю, — медленно сказал Астор. — И я об этом мечтал. Я мечтал о том, как мои герои будут жить. Я мечтал о том, как я их произведу на свет божий. Я заранее знал, как непозволительно я буду их любить. Но так же, как и вы, я забывал, что рано или поздно я должен буду их убивать.

Он сказал это и тут же пожалел, и не потому, что этого не надо было говорить Рике, а просто он хотел отдохнуть и ни о чем не думать до тех пор, пока он не дойдет до своего дома, но вот то, что подсознательно мучило его даже днем, когда он думал о своей физике, это вырвалось наружу, и теперь ему не будет покоя даже на эти несколько минут.

Наверное, все это отразилось на его лице, потому что Рика спустила ноги с подоконника, прыгнула на пол и пошла к нему с каким-то странным выражением, почти гримасой.

— А!.. — сказал он и, махнув рукой, быстро пошел прочь, пошел из института, пошел по короткой сосновой аллее, пошел домой, где ждал его диктофон, соединенный непосредственно со студией Союза писателей, и всю дорогу он не знал, что же ему делать, потому что повесть его подошла к своему естественному концу, и этот конец должен был стать концом его Стора. Конец — это вовсе не обязательно трагическая развязка, пиф-пиф или десертная ложка яду. Конец — это даже тогда, когда «они поженились и жили долго и счастливо». Конец — это точка, когда герой, которого ты вынянчил и выходил, на ноги поставил и выучил творить те чудеса, которые самому тебе не под силу, завершает отмеренный тобою отрезок своего пути: кульминация, развязка — и он больше не повинуется тебе, больше ему с тобой делать нечего. Он больше не твой.

И вот ходишь, и маешься перед тем, как поставить эту самую последнюю точку, и ищешь способ сделать своего героя если не бессмертным вообще, то хоть смертным по-человечески, и ничего не можешь придумать и тянешь и тянешь время, пока не наступает такой день, как сегодня, когда кончать надо обязательно. Потому что Настоящий Писатель не имеет права уходить из жизни, не распорядившись судьбой своего героя. Это было жестоко, но справедливо, иначе все старались бы оставлять свои произведения незаконченными, чтобы позволить своим героям жить иллюзорной жизнью студии Союза писателей, жить в мире декораций и проектируемых объемных фигур, которые заменяют персонажей второго плана, но все-таки жить.

Это очень тяжело — прекратить существование собственного героя, поэтому право быть Настоящим Писателем предоставлялось только очень мужественным людям. Астор не относил себя к разряду таких людей, но, по-видимому, так считали другие: он не ошибался в себе, и вот теперь, когда его первая повесть, не написанная на бумаге, а разыгранная созданными им живыми людьми, фактически давно уже подошла к своем концу, у Астора не хватало мужества поставить точку.

Но сегодня было необходимо это сделать, потому что завтра в его лаборатории ставился эксперимент, который мог закончиться довольно печально. Астор не мог послать никого и шел сам — он один знал, насколько велик риск.

Завтра все могло быть.

Значит, сегодня необходимо было кончить со Стором.

Астор дошел до ступеней своего дома и оглянулся. Громада института, окруженная соснами, высилась, словно снежная гора. Рика, наверное, снова взобралась на подоконник и смотрела ему вслед. Белобрысая Рика, которую один раз в день он обязательно должен был видеть. Откуда она узнала о его втором состоянии? И потом это «хочу создавать живых людей»… В студии не принято говорить о своих героях, что они живые люди. Говорят — «сценические биороботы», или «материализованные образы».

Но ведь это действительно живые люди, живущие краткой, наперед заданной, но чертовски яркой и завидной жизнью. Как Стор.

Астор сел, подвинул к себе диктофон и вдруг почувствовал… Это было странное, невероятное ощущение минутного всемогущества. Да черт побери все на свете, ты же человек, неглупый, почти талантливый человек, Настоящий Писатель притом! Так ищи же выход, делай невозможное, спасай своего Стора! Еще есть время. И не тяни со всеми этими амурами, подоконниками и златыми кудрями! Главное — это Стор. Спасай его!

Он включил диктофон.

— Выйдя из института, — начал он, — Стор Эламит знал, что никогда, ни теперь, ни потом, он уже не увидит Регину.

«Так ее, рыжую стерву, — подумал он, — ее-то я дематериализую без всякой жалости». Он быстро шел по аллее, но, когда она уперлась в дверь его дома, вдруг помедлил и, обогнув его, очутился на посадочной площадке, где каждый вечер, начиная с пяти, его ждал маленький спортивный мобиль. Он поднял машину в воздух и через двадцать минут уже был там, где за частыми стволами сосен поднималась дымчатая стена студии Союза писателей. Она огораживала площадь в несколько сотен квадратных километров и поэтому казалась совершенно плоской, так что, глядя на нее с расстояния в несколько десятков шагов, нельзя было сказать, как она выгибается — на тебя или наоборот. Стена уходила высоко в небо, и вечные низкие облака сливались с нею, делая ее бесконечной. Здесь когда-то Стор впервые встретился с Региной, и теперь он бессознательно нашел это место, возле корявого, облепленного муравьями пня, и стал ждать, сам не зная чего, присев прямо на короткий сухой мох и изредка сбрасывая с ботинка огромных винно-красных муравьев, упрямо шедших напролом…

Астор немного подумав: может, добавить еще что-нибудь? И выключил диктофон. Абзац принят, он поступил на студию. Теперь, пожалуй, кибер-ассистенты уже расшифровали его и готовят реквизит: мобиль для полета и все такое, а павильоны прежние — копия дороги от института до дома Астора, площадка для мобилей за домом и потом — роща у самой стены. Но это уже не павильон, это натура, столь редкая в студии.

Пора.

Астор вышел из дому, вывел машину из гаража и резко взмыл вверх. Он взял направление не на главный корпус студии, а туда, к стене, как раз к тому месту, куда с другой стороны через некоторое время должен выйти его Стор.

Астор не любил летать на большой высоте. Оживленные трассы пролегали в стороне и значительно выше, поэтому он спокойно смотрел вниз сквозь прозрачное дно машины и пытался представить себе, что же происходит сейчас там, на студии.

Вчера он оставил Стора в его лаборатории. Диалог с Региной — скверный диалог. Тянул время, оно и чувствуется: абзац закончил тем, что Стор чертыхнулся и прогнал Регину на ее рабочее место.

Значит, сейчас перед началом нового эпизода кибер-ассистенты вложили в память Стора все то что он якобы делал между разговором с Региной и выходом из института. А может быть, уже заработали аппараты, невидимые для Стора, и началась съемка, и Стор послушно огибает свой дом, как это было продиктовано Астором, и берет мобиль, и машина поднимается, но не в поднебесье, как настоящий мобиль, а всего на несколько метров, а потом включается проекция заранее отснятых кадров, и Стору кажется, что земля удаляется, что под ним проносятся города и рощи, тянутся неестественно прямые дороги и каналы. А на самом деле макет его мобиля подвинется всего на несколько десятков метров в сторону, туда, где растут настоящие деревья возле запретной дымчатой стены, и весь этот полет будет продолжаться не более тридцати секунд, потому что нельзя же заставлять зрителя наблюдать получасовое сидение героя в машине: но когда Стор приземлится, у него останется ощущение, что полет продолжался двадцать минут — ровно столько, сколько это было продиктовано Астором.

На пульте машины вспыхнул красный предупредительный сигнал — локатор нащупал впереди стену. Астор повел свой мобиль на посадку. Деревья росли так часто, что машина с трудом протиснулась вниз сквозь густые ветви и повисла в каком-нибудь полуметре над коротким сухим мхом.

Астор Эламит вышел из мобиля.

Никогда прежде он не подходил так близко к стене. Она была рядом, шагах в трех-четырех, и последние деревья росли почти вплотную к ней.

Астор сделал еще два шага, подошел к самой стене, нечаянно оглянулся — и остановился, пораженный: последний ряд деревьев, ближайший к стене, не имел другой стороны, Если смотреть с того места, где приземлился мобиль, это были деревья как деревья, живые и объемные. Но от самой стены было видно, что это всего лишь половинки, срезанные невидимой вертикальной плоскостью, и срез этот не обнажен, а покрыт мутными лиловатыми натеками. Астор не удержался и постучал косточками пальцев по этому покрытию — раздался глухой стук, словно там, внутри половинки дереза, была пустота. Астор постоял еще немного, что-то соображая, пока не решил, что это уже деревья-макеты, вынесенные за пределы студии, вероятно, затем, чтобы настоящая растительность не пробивалась сквозь стену.

Но раздумывать было некогда. Там, за стеной, Стор уже прилетел, потому что в тех фильмах, которые снимаются на этой студии, время течет иначе, чем в жизни обыкновенных людей. Иногда течение это замедлено, и какие-нибудь полчаса из жизни героя дробятся на множество мелких и в раздробленности своей вроде бы незначительных эпизодов: но вот две силы: добрая пристальность — извне — и безжалостная необходимость — изнутри, — связывают эти осколки, и словно на огромных ладонях приближаются они к глазам зрителя — минуты выдуманной жизни, значимость которых помножена на замедленность действия.

Но чаще бывает иначе, и годы героев обращаются часами, и в этом не малость и мелочность этих лет, а всего лишь граничные условия писательской задачи: вместить целую жизнь, в краткий отрезок времени от и до. И тогда время материализованных героев…

«Вот те на, — удивился Астор, — как же это у меня сорвалось? До сих пор я называл их живыми людьми. И только теперь, очутившись перед этой стеной, я механически использовал непривычный термин: материализованный герой. Нет. Это не так. Это живые люди, необычные только в одном-единственном. Они необычны тем, что всецело подчинены автору. Хотя нет, не всецело. Уж сколько раз бывало так, что автор, создавший тот или другой образ, вдруг чувствовал, что герой вырывается из его подчинения, что слова и поступки, диктуемые ему, для него органически неприемлемы, и бывает даже так, что автор вдруг сознает, что рожденный его воображением герой заставляет его послать к чертям задуманный и отработанный сюжет, что он может поступить только единым образом, и автор принимает этот поступок и подчиняется выбору своего детища. Разумеется, если это чуткий автор. Но есть и такие, которые, несмотря ни на что, продолжают заставлять своих героев совершать противоестественные, не совместимые с их образом поступки, и это обычно бывает последним произведением таких авторов — их лишают права быть Настоящими Писателями, создающими живых людей, и закрывают им доступ на студию».

То, что собирался сейчас сделать Астор Эламит, тоже каралось лишением всех прав Настоящего Писателя, но Астор не мог ничего поделать, потому что Стор был ему дороже самого себя. Он должен был спасти его, не думая ни о расплате за свой поступок, ни о том даже, а нужно ли это самому Стору. Он был должен. Должен…

Астор сделал несколько шагов вперед и остановился так близко от стены, что еще полшага — и его лицо погрузилось бы в ее студенистую массу. Щеки чуть покалывало, словно перед ним висело тело огромной дымчатой медузы. В эту стоячую муть он должен был войти… Снова — должен.

Но почему ни разу, до самого этого момента, он не спросил себя: а может ли он это сделать. Как будто это было нечто само собой разумеющееся. Он многое знал о студии, он знал все — или думал, что знает все, — о тех, кто волей Настоящих Писателей получает право жизни в стенах этой студии, и жизнь эта нередко ярче и поступки гораздо результативнее, чем в жизни обыкновенных людей. Он повторял себе это сотни раз.

Но что он знает о стене? Он поискал в своей памяти. Нет ни одного уголка, где это знание могло бы затаиться. Он почувствовал бы, что когда-то знал, но забыл. Ничего. Вот только то, что за прохождение на ту сторону он заплатит правом создавать живых людей. Но и это не знание, а всего лишь догадка.

Почему он не знает, что такое стена? И главное — может ли он, смеет ли он войти в нее?

Он снова стоял, ожидая, что где-то внутри него отыщется ответ. Но ответа не появлялось, и вместо него в сознании Астора четко обозначился провал, пустота беспамятства, как после обморока, а потом он почувствовал, что внутри него стремительно растет ощущение невозможности, запретности того, что он собирался сделать, и, не позволяя себе подчиниться этому, Астор протянул вперед руки, как ходят люди в тумане, и вошел в дымное тело стены. Какое-то мгновение он ничего не видел, но затем дым разом исчез, и Астор почувствовал себя в какой-то удивительной кристальной пустоте. Тонкая серебристая пленка под ногами — и абсолютно ничего вокруг. Почему-то он подумал, что в таких случаях люди должны испытывать ужас: но было одно лишь недоумение, и Астор быстро пошел вперед, все еще протягивая перед собой руки, и через несколько шагов снова попал в полосу неизвестно как возникшего дыма, и снова этот дым рассеялся, а Астор понял, что он уже на той стороне.

Бот и все, сказал он себе, и это совсем просто. Значит, человек практически может пройти сквозь стену, но это карается отлучением от любимой работы — что ж, цена немалая А как же биороботы? Могут ли они пройти сквозь стену? Не проще ли было бы приказать Стору выйти к нему, в мир людей?

Почему-то это раньше не пришло ему в голову. Наверное, это невозможно. Наверное. Опять эта странная неопределенность, провал в сознании. Почему он не знает о своем Сторе такую важную вещь?..

Мысль о Сторе вернула его к действию. Не время рассуждать. Он на студии, на запретной территории. Сейчас ему нужны только быстрота и неуловимость. Только встретить Стора, а там видно будет, как поступать. Тогда и можно будет выяснить, может или нет биоробот пройти сквозь стену. Стену сквозь которую он прошел, но ничего про нее толком но узнал.

Астор Эламит пошел вперед, отыскивая то место, которое он сам описывал дважды в своей повести, но пока ни корявого пня, ни Стора, обязанного сидеть на этом пне, он не находил.

Ему стало не по себе. Хотя что там — не по себе! Стало так страшно, как бывало только в детстве, когда стремительно проваливаешься в бездонную яму, и упругая невидимая масса продолжает расступаться перед тобой, и ты все падаешь и падаешь, а легкие ледяные пузырьки, подымаясь со дна, проходят сквозь твое тело и уносятся наверх, куда тебе уже никогда-никогдашеньки не вернуться, потому что все, все, все непоправимо и ты один виноват… Астор понял, что это не то место.

Не появилось даже желания куда-то побежать, закричать, позвать. Бесполезно. Площадь студии не одна сотня квадратных километров. И куда бежать — направо? Налево? И откуда у него была эта уверенность, что он выйдет точно к тому месту, где будет ждать его Стор? Откуда он знал, что пройти сквозь стену надо именно здесь?

Странно, но такая уверенность раньше была. А теперь не было ничего, ровно ничего, даже желания вернуться. Астор тяжело качнулся и, ломая кусты, пошел куда-то вбок, напролом, скользя на сухих проплешинах, усыпанных прошлогодними иголками. И, только выйдя на лысый пригорок, залитый солнцем, остановился, потому что прямо перед ним, полузакрыв глаза, словно греясь на солнце, сидел старик.

«Вот и влип», — тоскливо подумал Астор, влез на занятую площадку, съемка тут, остро психологический момент и все невидимые камеры работают на крупный план. Каких-нибудь пятнадцать минут — и отснятый кусок обработают, и кибер-корректор автоматически поднимет тревогу, потому что в кадре обнаружится посторонняя фигура. И все.

Астор посмотрел на старика. Удивится ли он, встретив незнакомца? А вдруг старик из другого времени? Может быть, действие повести, которая разыгрывается здесь, происходит лет пятьдесят тому назад? Глухой черный костюм незнакомца ни о чем не говорил.

Но старик просто, без тени удивления, даже с каким-то удовлетворением смотрел на подходившего. Смотрел уже давно, наверное, с самого начала только Астор не обратил на это внимания, из-за полуприкрытых век — так смотрят очень усталые старики.

Астор подошел еще ближе.

— Присаживайтесь, — сказал старик и чуть подвинулся на стволе поваленной сосны, хотя места было и так достаточно. Астор медленно перенес ногу через ствол и сел верхом, и рыжие, нагретые солнцем пластинки коры посыпались вниз, словно чешуя большой золотой рыбы. «Вот они какие, — думал Астор, беззастенчиво разглядывая старика, — вот они — те, которых мы создаем сомнительной силой нашего воображения. Мы видим их потом объемными, чертовски достоверными фигурами на стереоэкране. Но вот такими, из плоти и крови, мы не встречаем их никогда. Это промежуточный процесс, изъятый из акта творчества. И наверное, так и надо, потому что, повстречавшись один раз со своим героем вот так, как я сейчас сошелся с этим стариком, автор уже не в силах будет заставлять его жить, и думать, и чувствовать, и все прочее. Для технического персонала студии — для биоконструкторов, нейропликаторов, операторов пси-связи — они всегда остаются лишь сценическими биороботами, дистанционно управляемыми антропоидами без обратной связи. И только мы — может быть, даже не все, а немногие из нас — знаем, несколько же это люди. Живые люди. И все-таки как мало мы понимаем, даже нет, нельзя понимать мало или много — как ни странно, ни больно для нас то, что это действительно живые люди…»

Старик продолжал смотреть прямо перед собой, не поворачиваясь к Астору, и его маленькие, очень старческие руки как-то по-особенному бессильно лежали на коленях. «Он еще старше, чем это кажется, — подумал Астор. — И вообще мне кажутся странными вещи: например, что этого старика я где-то уже видел. Хотя почему же странные? Старика я видеть не мог — это же сценический биоробот, материализованный образ, черт побери! Но ведь у него может быть прототип. Определенно видел. И не в институте — там я его помнил бы более отчетливо. Значит, в Союзе писателей. Собственно говоря, а что случится, если я возьму и спрошу его, кто он такой?»

Астор собирался было открыть рот, но старик медленно повернулся к нему и проговорил:

— Ну, хорошо, тогда мне первому придется представиться. — Он пожевал губами, снова как-то грустно посмотрел вдаль, словно ожидая, что Астор прервет его и заговорит первым. Но Астор решил подождать. — Видите ли, я писатель. Это всегда как-то неловко говорить о себе. — Старик виновато улыбнулся, маленькие ручки его беспокойно зашевелились. — Но я Настоящий Писатель. Хотя точнее было бы сказать, что я был Настоящим Писателем.

«М-да, — подумал Астор, — а ведь я тоже был. А теперь меня из Союза — в шею, и самое жуткое, что все это напрасно. Дерьмо я. Ничего не смог».

— Я создал много книг, — продолжал старик. — Последние три мне разрешено было материализовать. Сейчас я пытаюсь понять: что же было самым главным, самым радостным в процессе создания настоящей книги? Когда задумываешь писать новую книгу — еще не знаешь толком, какую именно, но знаешь, что это будет твоя новая книга… Или рождение сюжета? Появление героя… Что дороже — первое появление его в твоем воображении или первая встреча с ним на стереоэкране?

«Забавно, — подумал Астор, — забавно. Ведь он сейчас говорит со мною, посторонним лицом, не предусмотренным автором. Значит, весь этот монолог не авторский. Это мысли, независимые от воли того, кто создал этого старика. Даже страшно. Не забавно, а страшно».

— Точно так же я не знал, кто из всех рожденных мною героев ближе и дороже других. До недавнего времени не знал. Пока мне не пришло время расставаться с последним. И тогда я понял, что этот последний настолько близок и необходим мне, что расставание с ним, исчезновение его не только равносильно для меня собственной смерти — оно страшнее, потому что за ним идет пустота, в которой будет продолжаться мое бытие.

«Хлюпик ты, — в неожиданном ожесточении вдруг подумал Астор. — Ты гробишь человека, которого родил и провел по жизни. Ты шевелишь маленькими, ни на что не способными ручками, а тем временем его там дематериализуют. Не там — здесь. Это происходит здесь, на студии. Еще немного, и так будет с моим Стором. Оба мы хлюпики. Я ведь тоже ничего не сделал. Силенок не хватило. Ума не хватило. Ах, какое я дерьмо! Сижу и слушаю…»

— В него я вложил самого себя, — монотонно продолжал старик. — Не такого, нет — немножечко лучше… и помоложе. Я не смог сделать его юным — наверное, об этом я уже разучился мечтать. Он был такой, каким я хотел бы сейчас стать, если бы возможно было такое чудо, — средних лет, не гений, не мировая знаменитость, а просто человек, честно делающий свое дело. Но главное — я хотел передать ему всю свою боль, с которой создаешь героя и с которой уходишь от него…

«Я перестаю его понимать, — машинально отметил Астор. — Он сам писатель, и герой его писатель, выходит… Но ведь, черт побери, он же не настоящий человек, его же самого кто-то создал, ерунда какая-то, матрешка в матрешке…»

— Простите, вы не назвали себя, — сказал Астор.

— Я — Настоящий Писатель, — грустно сказал старик.

— Вы это говорили.

— Я — настоящий Настоящий Писатель.

Бред какой-то… Астор потер лоб, сморщился, как от боли… И тут до него дошло. Это же просто человек! Такой же человек, как и он сам! Он так же, как и Астор, перешел запретную границу, чтобы кого-то спасти. Теперь их двое. Вдвоем они еще что-нибудь придумают. Вдвоем они еще что-нибудь смогут.

— Ваше имя? — почти крикнул он.

— Кастор Эламит, — сказал старик.

Астор поднялся. Медленно перекинул ногу через ствол дерева, глянул на свои руки и спрятал их в карманы. Дымное марево стены, казалось, выступило из-за деревьев и поползло на них.

— Да… — сказал Астор. — Да… Это очень забавное… совпадение.

Старик не отвечал.

— Вы Кастор Эламит… Да. Но кто же тогда я?

И снова старик не ответил.

— И откуда я?

Старик молча смотрел на серую, теряющуюся в облаках стену. За этой стеной росли деревья, существующие лишь наполовину. Не росли. Они просто стояли, эти макеты. Расти может только живое. Не надо было никаких доказательств, никаких объяснений. Просто нужно было вспомнить эти половинки деревьев, чтобы понять: студия была там, за стеной. А это — это был мир людей.

— Вы хотите, чтобы я сказал это сам? Хорошо. Биоробот. Антропоид без обратной связи, созданный по образу и подобию автора. Точно так же, как я сам творил моего Стора. Немного моложе и немного… лучше. Так? И ваше имя, которое вы укоротили на одну букву…

Все равно это было невероятно. Особенно тогда, когда произносилось вслух. Мысль о том, что ты всего лишь робот, страшна. Но, произнесенная вслух, она становится просто нелепостью, и нужно только говорить, говорить, говорить, чтобы в звучании слов нелепость их смысла выкристаллизовалась бы с максимальной яркостью.

— Значит, тот мир, в котором я жил до сих пор, — это мир декораций, имитированных звуков, материализованных образов? Мир макетов и заранее отснятых кадров? Мир несуществующих расстояний и высот? Мир не бывшего никогда детства, придуманной за меня любви?..

Он остановился. Рика. Его Рика и невозможность прожить хотя бы один день без того, чтобы не увидеть ее…

— Значит, и Рика была ненастоящая? — спросил он шепотом.

— Да, — сказал старик. — Я дал тебе то, о чем мечтал сам, — все равно какую, но только юную, совсем юную, до неправдоподобия юную, и ничего, только видеть, видеть один раз в день…

— Так, — голос Астора был спокоен, удивительно спокоен. — Видеть один раз в день. Значит, и это было ваше. Моего не было ничего. Да, конечно. Теперь я припоминаю. Чужие слова. Я говорил ей чужие, нелепые слова. А что же было мое? Хоть что-нибудь было?

— Астор, — сказал старик так, как обычно говорят «Астор, детка», — с той минуты, как ты вышел оттуда, ты перестал быть моим.

— Благодарю, — сказал Астор. — Благодарю за пятнадцать минут ничейного состояния, которых мне не хватит даже для того, чтобы стать самим собой. Только зачем вы это сделали? Уж вы-то, как никто иной, знали, что пропажа биоробота не может остаться незамеченной, даже если ему и удалось каким-то чудом проникнуть в мир людей. Меня будут искать и, я думаю, найдут без особого труда: и что тогда? Дематериализация на месте, без суда и следствия? Или как тут у вас, у людей, поступают с роботами, обретшими свободу воли?

— Не надо, — попросил старик, — не надо так, Астор.

— Простите меня, — сказал он. — Минутное любопытство. Все равно мне нужно возвращаться, а завтра — эксперимент, мой последний эксперимент, который придумали вы, но участвовать в котором буду я. Ведь так?

— Да, — кивнул старик, — это будет завтра. Перед тем как прийти сюда, я закончил книгу.

— Спасибо. Постараюсь сыграть как можно правдоподобнее.

— Не надо бравировать, мой мальчик. Не старайся казаться немножко лучше меня. Довольно и того, что ты моложе.

— Лучше… — Астор услышал собственный смех. — Какого черта вам понадобилось вытаскивать меня на эту сторону? Пусть случилось бы то, что вашей волей должно случиться завтра, но зачем мне знать, что я — как это называется у нас, у Настоящих Писателей, — что я всего лишь сценический биоробот, антропоид с дистанционным управлением?

— Да, — тихо, почти про себя проговорил старик, — видимо, это неизбежно. Я вложил в тебя не только собственную душу, но и все то, чего, казалось бы, не хватало мне до абсолютного совершенства: и все-таки ты оказался как-то меньше, слабее меня самого.

— Простите, — просто сказал Астор. — Мне пора в мое завтра. И, если это можно, разрешите мне еще немного побыть… самим собой.

— Мой мальчик, — старик тяжело поднялся и встал рядом с Астором, — ты забываешь, что время… — он запнулся, — тех, кто находится за этой стеной, течет намного быстрее, чем время людей. Завтра Астора Эламита должно наступить через двадцать минут.

— Вот как, — сказал Астор. — Надо торопиться. Мне полагается быть в институте?

— Да, конечно, — старик грустно улыбнулся, — это был простейший выход.

— Не выдержит защита?

— Да, мой мальчик…

— Значит, аннигиляция… До чего банально, черт побери! Вы же физик, если я не ошибаюсь?

— У меня не было времени ни на что другое, Астор. Ты, знаешь, что Настоящий Писатель не имеет права оставить свою книгу недописанной. А я… я очень стар и болен, и вот наступило время, когда кибер-анализатор не нашел ни одного способа задержать развитие болезни. Я пришел к тебе, пока у меня еще есть для этого силы. Я должен был распорядиться твоей судьбой, и я это сделал. Прощай, мой мальчик.

Он поднял свои маленькие, легкие руки и несколько церемонно опустил их на плечи Астора. Недолгое время они так и стояли, потом Астор бережно взял эти руки, тихо, словно боясь причинить боль, пожал их и опустил.

— Ну, я пойду, — сказал он.

— Ты так и не понял меня, мой мальчик. Туда пойду я.

— Куда? — растерянно спросил Астор.

Старик улыбнулся, словно хотел сказать — туда, детка, — и пошел к стене, дымным маревом виднеющейся за последними деревьями.

— Нет, — сказал Астор и загородил ему дорогу. — Нет, нет.

Старик подошел к нему вплотную, и Астор схватил его за плечи.

— Осталось меньше двадцати минут, — спокойно проговорил старик. — Я не просто физик, я один из тех, кто создавал студию Союза писателей, кто возводил ее стену и программировал ее роботов. Это позволило мне на недолгий срок расстроить фокусировку съемочной и наблюдательной аппаратуры. Благодаря этому ты смог выйти сюда, и, когда вместо тебя туда вернусь я, это не будет замечено. Но общий ход действия моей книги уже продиктован, изменить его невозможно. Кто-то должен вернуться и доиграть до конца.

— Это буду я, — сказал Астор. — И не заставляйте меня применять силу.

— Да, я сделал тебя моложе и сильнее себя. — Старик вскинул голову и посмотрел прямо в глаза Астору. — Но я человек, и ты не можешь вставать на моей дороге.

Он стряхнул с себя руки Астора и пошел к стене, стараясь держаться как можно прямее. Астор смотрел ему в спину не смея двинуться с места, и мысли его путались, стремительно сплетаясь и превращаясь в аморфную массу, и из всей этой массы никак не могла выкристаллизоваться одна, та самая необходимая и единственная, которая дала бы ему право остановить старика. Но Астор всем нутром чувствовал что такое право у него есть, ускользает только основание и тут старик, дошедший уже до последнего ряда деревьев оглянулся и громко сказал:

— Прощай, Астор Эламит!

И Астор вспомнил.

— Стойте! — закричал он и бросился к старику. — Я не могу отпустить вас вместо себя — у меня еще есть мой Стор. Старик удивленно посмотрел на него.

— Теперь я понимаю, почему я не встретил его здесь, — продолжал Астор. — Ведь это мир людей, а он всего лишь биоробот. Значит, он там, на территории студии, и туда вернусь я, чтобы найти его. Ведь это единственное, что есть у меня.

— Нет, — сказал старик, — у тебя нет твоего Стора. Он тоже мой, как и детство, которое ты помнишь, как законы физики, которыми ты пользуешься, как необходимость видеть Рику… Он не твой.

— Правда. Выдумали все это вы. Даже Стора. Повинуясь вам, я разыгрывал Настоящего Писателя и творил живых людей. Но моей была боль за него. Боль принадлежит не тому, кто создает, а тому, кто теряет.

— Ты знаешь только отголоски той боли, которую выстрадал я, думая о тебе.

— Ну и черт с ней, если она не моя! Забирайте себе все! Все! Некогда торговаться. Отдаю вам все, что было. Но то, что будет, те несколько минут, которые остались до взрыва, — они мои, потому что если туда пойдете вы — что вы сделаете для Стора?

— Ничего, — спокойно сказал старик.

— А я сделаю! Все, что успею. Я найду его…

— Ты не найдешь его, потому что он попросту не существует. Между ним и тобой та разница, что ты материализованный герой, а он нет. Он живет только на бумаге и в твоем воображении.

— Так, — медленно проговорил Астор. — Последняя матрешка оказалась пустой. Внутри — ничего. Но как жить в этом мире, как жить в любом мире, если внутри — ничего?

— Мой мальчик, еще не прошло и часа, как ты стал настоящим человеком. Но все, что ты пережил за это время, уже твое. И все, что будет, когда я уйду, тоже твое. Я оставляю тебе свое имя и свое право пользоваться студией Союза. У тебя еще нет своего Стора. Но ты можешь создать его.

Астор молчал, потрясенный.

— Но если ты захочешь спасти этого Стора — своего Стора, — помни: сценические биороботы не могут перейти границу, чтобы выйти в мир людей. Кибер-корректоры, проверяющие весь материал, поступающий на студию, просто не пропустят такого приказа. А если по какой-нибудь оплошности и пропустят, то ни один биоробот такого приказа не примет и ему не подчинится. Так уж они запрограммированы.

— А я? — растерянно проговорил Астор.

— Вспомни, куда ты шел: ты хотел попасть не в мир людей, а тоже в мир вымышленных героев. Ты должен был встретиться не со своим творцом, а с собственным творением. Если бы текст моей последней передачи проверяли люди, они наверняка поняли бы мою уловку. Но киберов мне удалось провести. Запомни этот единственный выход, я нашел его только потому, что когда-то сам проектировал и создавая зону заграждения студии. Человеку бесполезно переходить эту границу: кибер-наблюдатели не позволят ему встретиться ни с одним биороботом. Запомни этот единственный вариант. А растворить фокусировку ты сможешь, потому что в тебя вложен весь тот комплекс знаний, которым обладал я, — ведь ты тоже по утрам был просто физиком.

Астор кивнул.

— И не торопись. Не комкай. Не чувствуй себя обязанным. Лепи своего Стора только любовью и болью. Это единственные чистые составляющие, все остальное ненастоящее. Не дорожи им только потому, что он твой. Он должен стоить того, чтобы прийти за ним. И когда ты поймешь, что он действительно этого стоит, — ты знаешь, как его спасти.

Еще некоторое время они стояли молча, просто глядя друг на друга. Потом старик сделал шаг назад и исчез в дымной толще стены.

Астор ждал. Затаенные шорохи вечернего леса обступали его, и он напрягался изо всех сил, чтобы уловить то, что делается на той стороне. Оттуда не доносилось ничего. Астор все ждал. Странное воспоминание всплыло как-то подсознательно, а ведь на той стороне лес никогда не шумел… Он качнулся, словно это воспоминание мягко толкнуло его изнутри, и пошел прочь, пошел все быстрее и быстрее, не оглядываясь, потому что место это он запомнил на всю свою человеческую жизнь, чтобы отыскать его сразу и безошибочно, когда наступит время сюда вернуться.

Лев АРКАДЬЕВ

ЕЩЕ РАЗ ОБЫКНОВЕННАЯ АРКТИКА

Рисунки Андрея ГОЛИЦЫНА

Эти записки можно уже назвать историей. Правда, новейшей. Но все же историей. Времена СП-6 и СП-7 для полярников вскоре станут такими же далекими, как годы челюскинской эпопеи и папанинской экспедиции. Время движется, и Арктика обживается. Она становится и в самом деле обыкновенной. Может быть, это-то и удивительно…

Первые реликвии добываются в кладовой

Старый кладовщик торжественно вручил мне меховое полупальто, меховые унты, меховую шапку-ушанку и меховые рукавицы.

Представляете, что я при этом испытывал? Я был горд! Радостен! Взволнован! И я просто счастлив был… бы, если бы вдруг не присмотрелся к своей амуниции, выданной мне по особому распоряжению заместителя начальника полярной авиации и им же подписанной накладной, которая по сей день хранится у меня как бесценная реликвия.

Ничего, что амуниция б/у!

Мне так не терпелось увидеть себя в этой необыкновенной одежде, что я тут же, на аэродроме, несмотря на температуру плюс шестнадцать, нарядился во все свои изрядно поношенные меха и, распираемый от гордости, стал скромно прохаживаться среди немногочисленных пассажиров и провожающих.

Мамы указывали на меня своим детям как на бывалого полярника. А бывалые полярники поглядывали со стороны и снисходительно усмехались.

Ох, эти полярники! Дай им только повод посмеяться…

Хорошо еще, что никто из них не увидел моего осеннего пальто, оставленного на складе. К пальто был приколот лист белой бумаги, а на нем моя собственноручная надпись:

«Корреспондент Аркадьев отбыл в Арктику 17 октября в 9 часов 00 минут».

Разумеется, этот листок тоже стал для меня реликвией и теперь висит у меня дома на самом видном месте в великолепной рамке под стеклом.

Они видели живые деревья

В самолете я все же разделся, так как совершенно взмок.

Мокрым оказался еще один пассажир… годовалый Алешенька, который качался в сетчатом гамачке-люльке, прикрепленном к передней стене салона. Под люлькой красовался ночной горшочек, необходимость в котором на время отпала…

— Разве это не безобразие? — обратилась ко мне Алешенькина мама.

— Безобразие? — удивился я. — В его возрасте?

— Да я не о сыне. Я о руководстве полярной авиации.

Тут, признаться, я совсем уже ничего не понял.

— А при чем тут, простите, руководство полярной авиации?

— Как при чем?! Подумать только! Десятипроцентный билет на грудного ребенка брать полагается, а провоз груза на него не полагается. Да такому пассажиру в такую дорогу одних пеленок сколько килограммов возить надо!

Детей в самолете, как ни удивительно, было много.

Знакомлюсь с тремя загорелыми мальчуганами.

Первый, старший:

— Зырьянов!

Второй, средний:

— Зырьянов!

Третий, младший:

— Зырьянов!

— Сколько же вас, Зырьяновых?

— Тут трое. А еще мамка с папкой в поселке Диксон.

— Откуда же вы летите?

— С Подмосковья. Отдыхали в Вострякове, в пионерском лагере «Юный полярник».

— Представляете, мы видели живые деревья!

— Вы впервые на материке?

Старший:

— Ага…

— И родились в Диксоне?

Средний:

— Ага…

— Все трое?

Младший:

— Ага…

Рядом со мной ослепительная блондинка лет… восьми. С розовым бантиком на голове. На коленях у нее огромный плюшевый мишка из универмага «Детский мир».

— Девочка, — спрашиваю, — почему ты везешь с собой плюшевого мишку? Разве в Арктике нет живых белых медвежат?

— Есть, дяденька. Но на всех детей уже не хватает…

«Доброжелатели»

Хозяйка диксоновской гостиницы очень удивилась, когда мы попросили ключ от номера.

— У нас двери не запирают! Не от кого!

А обиделась она зря. Когда мы вернулись из радиомет-станции, то вместо авоськи с яблоками, оставленной на столе, обнаружили… записку. В ней было сказано, что яблоки изымаются у нас как оплата за добрый совет. А именно: если мы не хотим остаться в Диксоне, то нам не следует надолго отлучаться. В любую минуту могут разрешить вылет. И подпись: «Доброжелатели».

Мы тут же инстинктивно глянули на свои чемоданы: не ушли ли и они на уплату доброго совета.

Через минуту мы о яблоках забыли и спустились вниз позавтракать. Нас пригласили к столу, за которым сидели семь бородачей. Бородачи тоже собирались на полюс. Они были аспирантами-физиками. Пятеро из Московского университета и двое из Ленинградского.

— Самоубийца! — обратился один из них к другому. — Подай, пожалуйста, горчицы.

Я невольно глянул на «самоубийцу». Увы, он не походил на человека, задумавшего наложить на себя руки. Он был весьма жизнерадостен и уплетал за двоих. Даже горчицу.

— Самоубийца, самоубийца, — заверил меня сосед. — И не сомневайтесь. У нас их двое. Знакомьтесь: Пыркин и Пантелеев. Через недельку на дрейфующей станции впервые будет произведено погружение человека под лед в акваланге. Так погружаться будут они… А если учесть, что в тамошних широтах температура ниже, чем где-либо, и вода не замерзает даже при минусе, то не самоубийцы ли они?

Это высказывание было явно не экспромтом, и остальные бородачи, никак не реагируя, спокойно продолжали свой завтрак.

Но нас оно заинтересовало, и мы попросили детального разъяснения. Мой сосед вызывающе глянул на своих коллег и, подняв кверху вилку с кусочком ветчины, манипулируя ею, как лекторской палочкой, обращаясь уже только ко мне, стал подробно и наукообразно излагать «проблему».

— Коллектив кафедры физики моря и вод суши, достойными представителями которого мы являемся, исследует скорость дрейфа льдов в Центральном арктическом бассейне. Точно определить это и в дальнейшем прогнозировать можно, лишь изучив нижнюю шероховатую поверхность льда. Пока об этом судят по кускам льда, или торосам. Но они ведь оттаивают или замерзают. Де-фор-ми-ру-ют-ся! Ясно?

— Ясно. Де-фор-ми-ру-ют-ся…

— Стало быть, получить точные данные можно только там, подо льдом…

Для наглядности он высоко запрокинул голову и, широко раскрыв рот, опустил в него вилку с ветчиной.

— Вот Пыркин и Пантелеев решили лезть. Пускай лезут…

— У тебя все, Лепешкин? — перебивает рассказчика «самоубийца» Пыркин и поворачивается к «самоубийце» Пантелееву. — Выдавай на десерт.

Пантелеев лезет в свой гигантский рюкзак, что-то достает оттуда и кладет на стол… нашу авоську с яблоками.

Увидев наши искаженные физиономии, он пододвигает к нам поближе авоську, делает великодушный жест и, улыбаясь, произносит:

— Угощайтесь! Отличные яблоки…

«Пророки» погоды

Погоду «делают» синоптики. А как они ее «делают», мы знаем… Мало кто из смертных не пустил хоть одну колючую остроту в их адрес. Но кто бы мог подумать, что сами синоптики не меньше злословят над нашим неверием в силу их пророчества.

— Наша наука еще молодая. Это правда, — говорит инженер-синоптик Надежда Афанасьевна Пыль. — Свои прогнозы мы строим на определениях. Это тоже правда. Но, скажите, как бы летали самолеты и плавали корабли без наших прогнозов? Однажды нас не захотел послушаться один товарищ, капитан парохода «Кама». Приближался сильный северный ветер, и мы дали предупреждение всем судам. А «Кама» в этот момент стояла в Амдерме. Там как раз проходил центр циклона, и потому была тишь. Ну капитан нам и не поверил. А через два часа налетевший ветер чуть не вышвырнул его корабль на берег. Пришлось «SOS» подавать и спасаться в открытом море. Но с тех пор, когда предполагается ухудшение погоды, капитан «Камы» на уговоры сменить курс заявляет: «У меня имеется предупреждение синоптиков…»

Я поинтересовался, в чем отличие работы синоптиков и метеорологов.

Моя собеседница улыбнулась.

— В Арктике — почти никакой. Метеорологи вам скажут, что сегодня не будет погоды, а мы — что и завтра ее не будет.

— Надежда Афанасьевна, — спрашиваю я, — а у вас с вашей фамилией Пыль не случалось казусов? Ведь пыль — это тоже метеорологическое явление.

— Случалось. И много раз. Я же под всеми сводками подписываюсь. Однажды я подписала такой авиационный прогноз: «Снег, метель. Пыль». Летчики пришли в ужас: что за пыль может быть в Арктике? Пришлось долго объяснять… Или вот другой случай. Явился сюда, в лабораторию, моряк за прогнозом. Взял. Прочитал, посмотрел на меня.

Потом снова на прогноз и растерянно уставился в окно. «Что вы там ищете?» — спрашиваю. «Пыль». — «Ну и что, нашли?» — «Ага… В море… Видите, что-то вроде дымки…»

Биография льдины

Ее обнаружил севернее острова Врангеля Виталий Иванович Масленников. Но покорил, раскинул на ней первую палатку и водрузил красный флаг нашей Родины Петр Павлович Москаленко.

Заместитель командующего полярной авиацией, он руководил на месте осенним «завозом» для обеих дрейфующих станций. И за это время я узнал о нем удивительные вещи.

Петр Павлович был пятнадцатым парашютистом в стране. Как инструктор, разъезжал по городам и показывал свое искусство.

— Как Борис Эдер, — вспоминал он. — После каждого прыжка зрители бросались ко мне проверять, не манекен ли я. Ощупывали. А после я зачитывал обращение к молодежи вступать в парашютисты.

Он одним из первых садился на ледяные купола. Спасал шведов и норвежцев, потерпевших аварию на Шпицбергене.

— Люди на макушке, — рассказывал Петр Павлович, — окруженные снизу облаком, показались мне такими, как с картины про Иисуса.

А сейчас он опять вынашивал план полета на остров, где тоже ледяные купола и зимовщики ждали продовольствие.

— Покружу над островом, найду знакомый выступ, перекрещусь, — шутил Петр Павлович, — и пойду на посадку.

«Чего проще!» — не без страха думал я, глядя на улыбающегося уже немолодого летчика…

Но вернемся к биографии льдины, которая является и частицей биографии Петра Павловича.

На «льдину-холодину» мы опустились вместе. Здесь уже начиналась полярная ночь, и я не мог всю ее разглядеть. Но льдина эта показалась мне сказочно огромной. В действительности она и была такой. Вот как описал ее начальник первой смены К. Сычов:

«Ледяной остров СП-6 имеет овальную форму, он довольно велик — 13 на 9 километров. По краям возвышаются причудливой формы гряды торосов, местами достигающие 10 метров. Однако сам остров возвышается над уровнем воды в среднем всего лишь на 85 сантиметров. Толщина льда его колеблется между 8-12 метрами.

Любопытно, что льдина постепенно «худеет» — за счет таяния сверху в летний период и отсутствия нарастания снизу в зимний период. Но если бы она совершала свой дрейф только в пределах Арктического бассейна, то служила бы науке 20 лет.

Дрейф СП-6 пролегает по тем районам, где ранее были открыты земли, которые потом бесследно исчезли. Этим подтверждается справедливость точки зрения, что Земля Санникова, Земля Джиллиса и другие легендарные земли были не чем иным, как дрейфующими ледяными островами».

Так почему бы ледяной остров СП-6 не назвать Землей Москаленко?

На Полярном проспекте

Я на Полярном проспекте. Полярный проспект — это, так сказать, главная улица СП-6. На ней расположились все жилые «здания» и научно-исследовательские «учреждения» дрейфующей станции: одиннадцать крошечных складных домиков. Но этого вполне достаточно для восемнадцати обитателей льдины. Жилищного города там не наблюдалось. У каждого своя «квартира» с «личным телефоном».

На соседней, Моржовой улице в палатках и снежных сараях разместились всевозможные склады.

Как и во всяком крупном населенном пункте, все дома занумерованы. По правой стороне Полярного проспекта — четные номера, по левой — нечетные. Въезд на проспект увенчан торжественной аркой. Под аркой любили фотографироваться, особенно те, кто попадал на дрейфующую льдину на два-три денька. Не преминул сфотографироваться и я.

Щелкнул аппарат. Вспышка магния.

— Готово! — произнес Николай Николаевич Брязгин.

— Большое спасибо! Жаль только, что у меня не наросли льдышки на бровях и ресницах. Как у вас… Это было бы очень эффектно.

— Льдышки — дело наживное, — успокоил меня Николай Николаевич. — Побудьте еще немного на воздухе, и вас не так разукрасит. Если хотите, давайте вместе снимать показания приборов. Подошло время…

Я уже знал, что все метеорологи мира восемь раз в сутки в 0, 3, 6, 9, 12, 15, 18 и 21 час по Гринвичу идут на метеоплощадки к своим приборам снимать показания.

В любую погоду… На случай шторма от площадки до домика, где жили Николай Николаевич и его коллега Борис Александрович Пятненков, был протянут трос. Цепляясь за него руками, чтоб не унесло в океан, согнувшись, пробирались они к своим приборам. Восемь раз в сутки. Восемь съемов — восемь подвигов.

А однажды лента, показывающая температуру воздуха, вылетела из рук. Рискуя жизнью, Николай Николаевич бежал за ней больше километра, спотыкаясь, падая, проваливаясь в трещины. Так и не догнал. В наблюдениях был перерыв…

А каждый перерыв — это ЧП.

— Когда-то было проще, — рассказывал мне по дороге на площадку Николай Николаевич. — В одиннадцатом году в Малых Кармакулах на Новой Земле метеорологическая будка вся обледенела, покрылась гололедом. Метеоролог написал: «Всевышний запечатал» — и стал ждать, когда растает…

А вот и площадка. Николай Николаевич включил электричество.

Подошли к метеобудке.

— На улей похожа, — сказал я.

— Похожа, — согласился метеоролог. — На Новой Земле я как-то сказал одному туристу, что развожу в ней пчел.

— И он поверил?

— Представьте, только удивился, как это пчелы выживают при таких низких температурах. Ну, я ему объяснил, что еще осенью окунул своих пчелок в мед, а потом выволок их в гагачьем пуху. Пух прилип, и теперь мои пчелки больше не мерзнут.

История эта меня развеселила и… насторожила. Я вспомнил, что еще в Москве меня предупреждали — в Арктике любят разыгрывать новичков.

— А что это у вас справа, на приборе? Волос? — спросил я.

— Да, это человеческий волос. Он прекрасно реагирует на изменения влажности. Когда влажность увеличивается, волос растягивается.

— Неужели?! — обрадовался я, вспомнив о своей редеющей прическе и тут же позабыв о бдительности. — Значит, если лысому все время смачивать голову…

— То лысым и останется, — с явным удовольствием закончил за меня Николай Николаевич.

И взялся за фотоаппарат.

— Вы уже годитесь для эффектного снимка. Улыбнитесь…

— Э… оно что-то не улыбается…

— Кто?

— Лицо.

— Ну ладно. Сожмите скулы, сделаем мужественный снимок.

Я вдруг почувствовал, что замерзаю. Еще бы! Термометр показывал минус 34!

— Готово! Вернемся?

— И если можно — бегом!

Николай Николаевич потушил электричество, включил фонарик и стал меня догонять.

— А у вас тепло! — сказал я, входя в домик метеорологов-актинометристов.

— Тепло, — ответил Борис Александрович Пятненков, подкладывая уголь в печурку, — но это еще не все.

— Что?

— У нас иногда температура воздуха в домике повышается до тридцати градусов жары.

— Кстати, — вставил Николай Николаевич, — а вам известно, что в Арктике гораздо теплее, чем в Ташкенте?

— Известно! — я решил не оставаться в долгу и стал наступать. — А вам, Николай Николаевич, известно… — что бы такое ляпнуть, — что белое — это черное?

— Совершенно верно! — разом ответили оба метеоролога.

— Если иметь в виду снег, — уточнил Николай Николаевич.

— Снег — абсолютно черное тело, — подтвердил Борис Александрович.

Я и глазом не повел.

— Ничего удивительного, — пожал я равнодушно плечами. — Если в Арктике теплее, чем в Ташкенте, то почему бы снегу не быть черным?

Актинометристы переглянулись. Их взгляды обозначали: объяснить этому невежде или неудобно, все-таки гость?

— Видите ли, — деликатно начал Николай Николаевич, — вы, конечно, знаете, что в летние месяцы здесь солнечная радиация выше, чем даже на юге. Солнце-то здесь летом светит круглые сутки.

— Ну, а снег, вы это, конечно, тоже не хуже нас знаете, — продолжил уже Борис Александрович, — как тепловое тело отражает энергию, равную количеству, излучаемому абсолютно черным телом.

Я ответил, что, конечно, знаю. Но ответил этак двусмысленно. И еще подмигнул левым глазом. Мол, понимай меня как понимаешь, я тоже хитрый.

Но на самом деле поверил. Ученым в наш век надо верить. Только мне почему-то кажется, что в Ташкенте все-таки теплее, а снег — я, конечно, уже не утверждаю — абсолютно… белое тело. А?

«СП-6. Почтмейстеру мистеру Овчинникову»

Заведующий радио дрейфующей научно-исследовательской станции «Северный полюс-6» Николай Николаевич Овчинников, вторично зимовавший на СП-6, заведовал «по совместительству» и почтой. Дополнительной оплаты он за свое совместительство, разумеется, не получал. И не требовал. А хлопот по почте было немало.

Филателисты со всего мира буквально одолели «почтмейстера мистера Овчинникова» своими просьбами поставить штемпель на марки и конверты «с расчетом, чтобы штемпель, захватывая уголки марок, в основном ложился на конверт».

— Вопросы, — рассказывал мне Овчинников, — встречаются самые неожиданные. Например, спрашивают: «Какое у вас местное отделение?», «В какой вы области?»

Не менее анекдотична и переписка с некоторыми организациями.

На просьбу прислать для бани березовых веников сюда пришел такой ответ: «Березовые веники заготовляйте хозяйственным способом».

Когда зимовщики попросили отправить в адрес СП-6 пишущую машинку, из московского ГУМа ответили: «Обратитесь в ближайшее почтовое отделение».

По-видимому, не все еще точно уяснили себе, что станция СП-6 находилась на дрейфующей льдине и собственной березовой рощей, к сожалению, не обзавелась.

— Чего только не бывает! — смеется «почтмейстер». — Когда я снимался с военного учета, меня спросили: «Куда вы едете?» Я ответил: «На СП-6». — «Ну там, — сказали мне, — и встанете на учет».

Однако вернемся к филателистам.

Страстным филателистом оказался и известный французский ученый, председатель Комитета полярных исследований и начальник французской антарктической экспедиции Поль-Эмиль Виктор.

Во время 5-й ассамблеи Международного геофизического года в Москве в беседе с советским гидрологом Д. Кожевниковым он признался, что коллекционирует почтовые марки, посвященные арктическим и антарктическим экспедициям, и попросил помочь ему достать несколько конвертов со штемпелем гашения станции СП-6.

Гидролог Кожевников тут же отправил письмо на дрейфующую станцию.

Письмо это, надо отдать должное гидрологу, было написано со знанием дела. После слов «Прошу оказать содействие французскому полярнику» следовали указания, как погасить «почтовым штемпелем почтовые марки на нескольких прилагаемых конвертах».

Конверты были адресованы частично на парижский адрес Поль-Эмиля Виктора и частично на адрес руководимой им антарктической станции на Земле Адели.

Прочитав все это, «почтмейстер» почуял и в самом Кожевникове филателиста. Надо сказать, что он не ошибся: в конце письма Кожевников просил то же самое сделать… и для него.

Отвечая французскому коллеге, начальник СП-6 кандидат географических наук Сергей Тарасович Серлапов написал: «Коллектив полярников дрейфующей станции СП-6 сердечно приветствует вас и ваших товарищей, полярников французской южнополярной станции Адели. У вас сейчас весна, а у нас наступает полярная осень. Мы на противоположных полюсах планеты, но цель у нас одна — исследование тайн природы на благо и процветание человечества. Желаем вам больших успехов в работе, счастья в личной жизни».

На этом можно бы и закончить. Но в блокноте у меня имеется приписка: «Конечно, «почтмейстеру Овчинникову» не так уж трудно было по стилю письма разгадать в гидрологе Кожевникове филателиста. Но вот интересно, как это Кожевникова разгадал Поль-Эмиль Виктор?»

Недаром говорят, что рыбак рыбака видит издалека.

Музыкальный салон

Домик доктора, где хозяин Виталий Григорьевич Странин мне любезно предоставил для ночлега… операционный стол, больше использовался не как амбулатория (на СП-6 совершенно не болеют), а как музыкальный салон.

Те, кто свободен от вахты, собирались здесь после ужина. Пели, играли на аккордеоне, гитарах. И даже танцевали, несмотря на тяжеленные унты и микроскопическую «танцевальную площадку». Табуретки, прозванные самосвалами, потому что с них можно в любую минуту шлепнуться на пол, убирались на койки: На середину выходили аэролог Евгений Виноградов и кок Анатолий Глухов. И начинали:

Цыганка раз, цыганка два.

Цыганка три, четыре.

Нас «Цыганочку» плясать

На льдине научили!

Больше всех из нас хлопот

У нашего доктора.

Он составляет… продотчет

На балык и окорок.

Доктор Странин из-за отсутствия больных попросился по совместительству в начпроды.

На шестой и на седьмой

Разговор идет такой:

Сева Зайчик просто клад —

Вот находка для девчат.

Аэролог Зайчиков — единственный холостяк на льдине.

Частушек много. Про каждого:

Наши гидроастрономы,

Скажем прямо, — агрономы.

Море пашут, звезды сеют —

Над науками лысеют…

Пробиваются в эфир

Наши геофизики.

Вдруг медведь порвал антенну —

Он не знает физики…

— Товарищ корреспондент, — обратился но мне с забинтованной рукой механик Басков. — Можно к вам с жалобой? На нашего доктора?

— Женя, мы же друзья… — попытался остановить его доктор.

— Друзья, а не в ладах. Дружба вместе, а лады врозь.

— Какие лады? — я приготовился к очередной неожиданности.

— Музыкальные. Понимаете, у нас с, доктором на двоих одна гитара. Но настраиваем мы ее по-разному. Каждый на свой лад. Ну, доктору это, наверное, надоело, и он ждал момента…

Странин снова попытался перебить Баскова, но тот настойчиво продолжал:

— Сегодня, когда мы с ним катали на аэродроме бочки с бензином, я чуть-чуть себе поранил палец. Так доктор, чтобы я больше не трогал гитару, взял да вместо пальца, видите, туго-натуго перевязал мне всю кисть. Ну, скажите, не использование ли это своего служебного положения в корыстных целях?

Проникновенный монолог Баскова всех развеселил. Одна за другой посыпались шутки. В общем «завелись»…

— Вы не знаете, почему Сева Зайчиков до сих пор холостой? Так он же работает на радиотеодолите. А когда работает радиотеодолит, не знаете? Только гогда, когда облачность. Вот и витает наш Сева все время в облаках.

— Метеорологу Борису Пятненкову, когда он уезжал, жена положила в карман пачку, английских булавок. И Борис, надо отдать ему справедливость, довольно успешно использует их… вместо оторванных пуговиц. Но когда с ним борются, он кричит: «Ой, ой, булавка!»

— А вы уже были в фотоателье «Брязгин и K°»? У нас, правда, фотографируют все, но, например, портреты ко дню рождения 40 X 60 заказываются только у «Брязгина и K°».

— А вам подстричься не надо? Если желаете под полубокс, то советуем зайти к Евсеечеву. Под Тарзана — к Филиппову. Под Шерара Филипа — к Виноградову. Но запомните, лучший парикмахер на всем Северном полюсе — это гидролог Борис Тарасов. Наш культорг. Правда, в праздничные дни к нему без особой протекции не попадешь…

Зазвонил телефон.

— Алло! — поднял трубку доктор. — Да, Сергей Тарасович… Ясно…

Положил трубку.

— Товарищи местные таланты, свободные от вахты, к нам летят самолеты Ступишина и Михаленко. Объявляется малый аврал…

Женщина с «прялкой»

Во время одного из моих частых перелетов в Арктике рядом со мной оказалась пожилая женщина с какой-то машиной, похожей на старинную прялку. Я бы сразу же забыл об этой «прялке», если бы сердце вдруг не екнуло, а рука не потянулась к больному зубу.

И тут меня осенило: это же бормашина…

— С бормашиной на полюс?!

— Конечно, на полюс, — спокойно улыбнулась моя попутчица.

Улыбка сделала ее удивительно молодой и… словоохотливой.

— Я лечу на СП-7. Знаете, я так счастлива, что там у кого-то разболелись зубы. Ведь я третья или четвертая женщина в мире, которая побывает на полюсе!

Женщина на полюсе действительно почти нереальное чудо. Когда однажды зимовщикам одной из дрейфующих станций сообщили по радио, что над ними пролетит самолет с женщиной на борту, все высыпали из своих домиков, чтобы хотя бы посмотреть на самолет, в котором была женщина.

Представляю, как встретили на СП-7 мою попутчицу!

А вот у нас, на СП-6, куда она заглянула на обратном пути (так сказать, «по дороге»), вышел казус. То есть встретили ее достойно. И наверное, не хуже, чем у соседей. Но на нашей льдине среди зимовщиков не нашлось ни одного достойного ее внимания… пациента.

Бедный доктор Странин бегал в растерянности от домика к домику, уговаривал:

— Товарищи! Неудобно…

В ответ все скалили свои белые, как айсберги, и несокрушимые, как паковые льды, зубы. И мне казалось, что вот-вот добрейший Странин с отчаяния или даст кому-нибудь по этим зубам или, что еще вероятней, сам себе свернет челюсть.

Катастрофа, казалось, неминуема. Но в последний момент выручил… я.

Зуб у меня разболелся перед самым вылетом из Москвы. Не отменять же такую поездку из-за какого-то зуба. Но надо отдать ему должное, он мстил мне, как мог. Ну, а как может мстить больной зуб, я думаю, много рассказывать не нужно…

И вот, глядя на совершенно поникшего Странина, я сел в кресло и торжественно раскрыл рот.

Боже! Что было со Страниным! Мне казалось, что он от радости, столь нежданной, вот-вот расплачется. И он бы, может, не удержался от слез, если б из газет не знал, что полярники исключительно мужественные люди. Никогда еще, наверное, ни один человек так не радовался, что у другого во рту больной зуб.

Но я понимал Странина.

Через пять минут была готова временная пломба. Вы, конечно, догадываетесь, что она стала мне дороже постоянной.

Я не женщина и не могу похвастать, что третий или четвертый побывал на СП-6. Но кто из смертных может похвастать пломбой, поставленной стоматологом на дрейфующей льдине?!

И пока мне вообще не удалили больной зуб, я не менял этой временной пломбы.

Но не потому ли я лишился этого зуба?

173 года в комсомоле…

В кают-компании торжество. Сегодня 40-летие ВЛКСМ. По такому случаю — дополнительный свет и пять бутылок мадеры — в честь пяти комсомольцев-зимовщиков. А пельмени пока не готовы. Но это даже хорошо, торжественная часть еще не началась.

Открывает вечер Филиппов.

Брязгин, который обещал для нас делать фотоснимки, вскакивает как по команде:

— Щелкнуть?

Я кивнул.

Брязгин тут же начинает щелкать Филиппова — и с отдаления и вблизи. О, в этом застенчивом метеорологе (и будущем начальнике станции СП-11) живет заправский фоторепортер!

— Щелкнуть? — шепотом спросил Брязгин и показал на притихшую в ожидании аудиторию.

Снова киваю.

Вспышка магния.

— Я вчера подсчитал, — говорит Филиппов, — что все мы пробыли в комсомоле… сто семьдесят три года. Все сотрудники станции и наши гости — корреспонденты были комсомольцами…

Кончилась торжественная часть.

— Сейчас будут пельмени! — радостно сообщает Сергей Тарасович.

Открыли бутылки, наполнили кружки.

— За большой комсомол и за малый! За его самую молодую ячейку на льдине!

А потом заиграло трио: две гитары и ударные. На ударных играл я. Вместо барабана доктор Странин принес мне металлический ящичек для медицинских инструментов. А палочки мне заменили две ложки. Мы играли с упоением и вместе со всеми пели:

Комсомольцы, ваша слава

Не померкнет, не помрет…

И не было среди нас ни одного бывшего. В этот вечер мы все были комсомольцами, несмотря на то, что мадеру выдали только в честь пятерых из нас…

…Кругом ночь. Полярная ночь. А знаете ли вы, что такое полярная ночь? Это небо в алмазах, в россыпях звезд и волшебном зеленоватом свечении северного сияния. Это морозы градусов этак под пятьдесят-шестьдесят. Это ледяные штормы подчас восьми-десятибалльные. Это запорошенные трещины в старых паковых льдах, в которые можно окунуться на глубину четырех и более километров. Это белые голодные медведи — бродяги, разбуженные в торосах дрейфующими льдинами. «Милые», «забавные» белые медведи, с которыми куда безопаснее встретиться в зоопарке, чем… в естественных климатических условиях.

Ах, вы не знаете, что такое полярная ночь! Она длинная, долгая, беспросветная. Но люди, которые там живут, трудятся, борются, почти не спят. Чтобы покорить такую ночь, нужно позабыть о сне. И зачем называть этих людей мужественными, отважными, самоотверженными, когда есть одно вмещающее в себя все эти понятия слово — полярники.

Станислав ЛЕМ

ДОКТОР ДИАГОР

Рисунки В. КОВЫНЕВА

Я не мог принять участия в XVIII Международном кибернетическом конгрессе, но старался следить за его ходом по газетам. Это было нелегко: репортеры обладают особым даром перевирать научные сведения. Но только им я обязан знакомством с доктором Диагором — из его выступления они создали сенсацию мертвого сезона. Если бы в то время в моем распоряжении оказались специальные издания, я бы даже не узнал о существовании этого удивительного человека, так как его имя было упомянуто только в списке участников, но содержание его доклада нигде не публиковалось. Из газет я выяснил, что его выступление было позорным, что, если бы не благоразумная дипломатичность президиума, дело кончилось бы скандалом, ибо этот никому не известный самозванный реформатор науки обрушился на известнейшие авторитеты, присутствующие в зале, с бранью, а когда его лишили голоса, разбил палкой микрофон. Эпитеты, которыми он угостил светил науки, пресса привела почти целиком, зато о том, чего же все-таки хочет этот человек, она умалчивала так тщательно, что это возбудило мой интерес.

Вернувшись домой, я начал искать следы доктора Дйагора, но ни в ежегодниках «Кибернетических проблем», ни в новейшем издании большого справочника «Who is who»[1] не нашел его имени. Тогда я позвонил профессору Коркорану: он заявил, что не знает адреса «этого полоумного», а если бы и знал, все равно бы мне его не сообщил. Только этого мне и не хватало, чтобы заняться Диагором как следует. Я поместил в газетах несколько объявлений, которые, к моему удивлению, быстро дали результат. Я получил письмо, сухое и лаконичное, написанное, пожалуй, в неприязненном тоне: тем не менее таинственный доктор соглашался принять меня в своих владениях на Крите. По карте я установил, что они находились в каких-нибудь шестидесяти милях от места, где жил мифический Минотавр.

Кибернетик с собственными владениями на Крите, в одиночестве занимающийся загадочными работами! В тот же день я летел в Афины. Дальше авиасообщения не было, но я попал на судно, которое утром следующего дня пристало к острову. Наемным автомобилем я доехал до развилки шоссе: дорога была ужасная, жара: автомобиль, мой чемодан, лицо — все покрывала пыль.

На протяжении последних километров я не встретил ни одной живой души, спросить, куда ехать дальше, было не у кого. Диагор написал в письме, чтобы я остановился у тридцатого мильного столбика, так как дальше проехать нельзя. Я поставил машину в жидкую тень пинии и принялся изучать окружающую местность. Холмы покрывала типичная средиземноморская растительность, такая неприятная при близком соприкосновении: нечего и думать сойти с протоптанной тропинки, за одежду сразу же цепляются сожженные солнцем колючки. Обливаясь потом, я бродил по каменистым буграм без малого три часа. Я уже начинал злиться на собственную опрометчивость — какое мне в конце концов дело до этого человека и его истории? Отправившись в путь около полудня, то есть в самую жару, я даже не пообедал, и теперь у меня неприятно сосало под ложечкой. Наконец я вернулся к машине, которая уже вышла из узкой полоски тени: кожаные сиденья обжигали, как печка, кабину наполнял вызывающий тошноту запах бензина и разогретого лака.

Вдруг из-за поворота появилась одинокая овца, подошла ко мне, заблеяла голосом, похожим на человеческий, и засеменила в сторону: в тот момент, когда она исчезла, я заметил узкую тропинку, которая вилась по склону. Я ждал какого-нибудь пастуха, но овца пропала, а больше никто не показывался.

Хотя этот проводник и не вызывал особого доверия, я снова вышел из машины и начал продираться через густой кустарник. Вскоре дорога стала лучше. Уже смеркалось, когда за небольшой лимонной рощицей показались контуры большого здания. Заросли сменились страшно сухой травой, она шелестела под ногами, как сожженная бумага. Дом, бесформенный, темный, на редкость безобразный, с остатками разрушившегося портала, большим кольцом окружала высокая проволочная ограда.

Солнце заходило, а я все еще не мог найти входа. Я принялся громко звать хозяина, но без всякого результата — все окна были наглухо закрыты ставнями, и я уже начал терять надежду, что внутри кто-нибудь есть, когда ворота открылись и в них появился человек.

Он жестом показал, куда мне нужно идти: калитка, притаилась в таких зарослях, что я никогда бы сам не обнаружил ее существования. Защищая лицо от колючих веток, я добрался до нее: она была уже отперта. Человек, отворивший калитку, был похож не то на монтера, не то на мясника. Это был толстяк с короткой шеей, в пропотевшей ермолке на лысой голове, без пиджака, но в длинном клеенчатом фартуке, надетом поверх рубашки с завернутыми рукавами.

— Простите, здесь живет доктор Диагор? — спросил я.

Он обратил ко мне свое лишенное выражения лицо, какое-то слишком большое, бесформенное, с обвисшими щеками. Такое лицо мог иметь мясник. Но глаза на лице были ясные и острые, как нож. Человек не произнес ни слова, только взглянул на меня, и я понял, что это именно он.

— Простите, — повторил я, — доктор Диагор, верно?

Он подал мне руку, маленькую и мягкую, как у женщины, и сжал мою кисть с неожиданной силой. Потом пошевелил кожей головы, причем ермолка съехала у него на затылок, всунул руки в карманы фартука и спросил с оттенком пренебрежения:

— Чего вы, собственно, от меня хотите?

— Ничего, — ответил я тотчас же.

Я отправился в это путешествие без размышлений, готовый ко многому: я хотел познакомиться с этим незаурядным человеком, но не мог согласиться на то, чтобы он меня оскорблял. Я уже обдумывал план возвращения, а он смотрел на меня, смотрел и, наконец, изрек:

— Разве что так. Пойдемте…

Был уже вечер. Доктор провел меня к угрюмому дому и скрылся в мрачных сенях, а когда я вошел за ним, разнеслось каменное эхо, словно мы оказались в нефе костела. Хозяин легко находил дорогу в темноте: он даже не предупредил меня перед ступенькой лестницы. Я споткнулся и, мысленно проклиная его, начал подниматься наверх.

Мы вошли в комнату с единственным завешенным окном. Форма этого помещения и прежде всего необычно высокий сводчатый потолок заставляли подумать скорее о башне, чем о жилом доме. Помещение загромождала тяжелая черная мебель, покрытая потускневшей от старости политурой, стулья с неудобными спинками были изукрашены замысловатой резьбой, на стенах висели овальные миниатюры, в углу стояли часы — настоящая крепость с циферблатом из полированной меди и маятником размером с эллинский щит.

В комнате было довольно темно — электрические лампочки, скрытые внутри сложной лампы с запыленным абажуром, кое-как освещали квадратный стол. Мрачные стены с грязно-рыжей обивкой поглощали свет, и все углы казались черными. Диагор остановился у стола, держа руки в карманах фартука: казалось, мы чего-то ждем. Я поставил чемоданчик на пол, и в этот момент большие часы начали бить. Чистыми сильными ударами они пробили восемь, потом в них что-то захрипело, и вдруг послышался бодрый старческий голос:

— Диагор! Ты бандит! Где ты? Как ты смеешь так со мной поступать! Отвечай! Слышишь? Ради бога! Диагор… все имеет свои границы!

В словах дрожали одновременно ярость и отчаяние, но не это удивило меня больше всего. Я узнал голос: он принадлежал профессору Коркорану.

— Если ты не отзовешься… — падали слова угрозы.

Но тут снова захрипел часовой механизм, и все смолкло.

— Что это?.. — воскликнул я. — Вы вставили граммофон в этот почтенный ящик? И не жаль вам времени на такие игрушки?

Я сказал это намеренно, мне хотелось его задеть. Но Диагор, словно не слыша, потянул за шнурок, и снова тот же хриплый голос наполнил комнату:

— Диагор, ты пожалеешь об этом… Можешь быть уверен! Все, что ты испытал, не оправдывает оскорбления, которое ты мне нанес! Думаешь, я унижусь до просьб?..

— Ты уже сделал это, — нехотя бросил Диагор.

— Лжешь! Ты негодяй, трижды негодяй, трижды негодяй, недостойный звания ученого! Мир когда-нибудь узнает о твоей…

Зубчатые колесики несколько раз повернулись, и опять стало тихо.

— Граммофон? — с понятной только ему язвительностью сказал Диагор. — Граммофон, а?.. Нет, милейший. В часах находится профессор Коркоран, in persona,[2] точнее говоря, in spirito suo.[3] Я увековечил его из каприза, но что в этом плохого?

— Как это понимать? — пробормотал я.

Толстяк задумался, стоит ли мне отвечать.

— Буквально, — произнес он наконец, — я скомпоновал все черты его индивидуальности… встроил ее в соответствующую систему, с помощью электроники создал миниатюрную душу, так появился точный портрет этой знаменитой персоны… помещенный здесь, в часах.

— Вы утверждаете, что это не только записанный голос?

Он пожал плечами.

— Попробуйте сами. С ним можно поболтать, хотя он и не в лучшем расположении духа, что, впрочем, в таких обстоятельствах вполне объяснимо… Хотите с ним поговорить? — Он показал мне на шнурок. — Прошу…

— Нет, — ответил я.

Что же это? Психоз? Странная, чудовищная шутка? Месть?

— Но настоящий Коркоран сейчас в своей лаборатории, в Европе… — неуверенно сказал я.

— Конечно. Это только его духовный портрет. Но портрет абсолютно точный — ничем не отличающийся от оригинала…

— Зачем вы это сделали?

— Понадобилось. Когда-то мне нужно было смоделировать человеческий мозг: это было подступом к другой, более сложной проблеме. Чей именно, не имело значения. Коркорана я выбрал потому… Ну, я не знаю, просто мне так захотелось. Он сам создал столько мыслящих ящиков — я подумал, что было бы забавно закрыть его в один из них, особенно в роли часов с боем.

— А он знает? — спросил я быстро, когда Диагор уже собирался повернуться к двери.

— Да, — ответил доктор равнодушно. — Я даже дал ему возможность побеседовать… с самим собой — по телефону, разумеется. Но хватит об этом, я не собирался хвастать перед вами, просто совпадение, что било как раз восемь, когда вы пришли.

Не разобравшись в своих чувствах, я поспешил за Диагором в коридор, вдоль стен которого, затянутые паутиной и мраком, высились какие-то металлические остовы, напоминающие скелеты доисторических пресмыкающихся, или, вернее, их ископаемые останки. Коридор кончился дверью, за ней было совершенно темно. Я услышал щелчок выключателя. Мы стояли на площадке крутой каменной лестницы. Диагор пошел первый, его расплющенная тень по-утиному переваливалась по стене, сложенной из каменных глыб. Остановившись у металлической двери, он открыл ее ключом. В лицо ударил застоявшийся нагретый воздух. Вспыхнул свет. Мы не были, как я ожидал, в лаборатории. Если это длинное с проходом посредине помещение что-нибудь и напоминало, то, пожалуй, зверинец бродячего цирка. По обе стороны стояли клетки. Я шел за Диагором, который в своем фартуке с перекрещивающимися на спине лямками, в пропотевшей рубашке походил на сторожа зверинца.

С нашей стороны клетки закрывала проволочная сетка. За ней в темных боксах мелькали какие-то нечеткие силуэты — машин? прессов? — во всяком случае, не живых существ. Тем не менее я машинально глубоко втянул воздух, как будто все же ожидал характерного запаха диких зверей. Но в воздухе висел только запах химикалий, нагретого масла и резины.

В дальних боксах сетка была такой густой, что я невольно подумал о птицах — какие же еще существа нужно охранять так тщательно? В следующих клетках проволочную сетку заменила решетка. Совсем как в зоопарке, когда от птиц и обезьян переходишь к клеткам с волками и большими хищниками.

В последнем отсеке ограждение было двойным. Расстояние между наружной и внутренней решетками составляло около полуметра. Такие ограждения встречаются у особенно злобных дверей, чтобы не дать возможности неосторожному посетителю слишком близко подойти к чудовищу, которое может неожиданно ранить или искалечить. Диагор остановился, приблизил лицо к решетке и постучал по ней ключом. Я заглянул внутрь. Что-то лежало в дальнем углу, но мрак не позволил рассмотреть контуры темной массы. Вдруг эта бесформенная туша рванулась к нам, я не успел даже отстранить головы. Решетка загремела, словно в нее ударили молотом. Я инстинктивно отскочил. Диагор даже не шелохнулся. Прямо против его лица, непонятным способом уцепившись за решетку, висело существо, всем своим телом отражавшее свет, который, как масло, растекался по его поверхности. Это было как бы соединение брюшка насекомого с черепом. Невыразимо мерзкий и одновременно человеческий череп, сделанный из металла и поэтому лишенный всякой мимики, казалось, всем собой смотрел на Диагора так жадно, что у меня по коже побежали мурашки. Решетка, к которой прилипло страшилище, как будто немного размазалась, выдавая силу, с какой оно напирало на прутья. Диагор, очевидно, полностью уверенный в прочности ограждения, смотрел на это непонятное существо так, как смотрит садовник или влюбленный в свое занятие скотовод на особенно удачный результат скрещивания. Стальная глыба с пронзительным скрежетом сползла по решетке и застыла, клетка снова стала как будто пустой.

Диагор без единого слова пошел дальше. Я двинулся за ним, совершенно ошеломленный, хотя кое-что уже начинал понимать, собственно говоря, я бунтовал против объяснения, которое подсказывало мне воображение, слишком оно было фальшивым. Но Диагор не дал мне времени на размышление. Он остановился.

— Нет, — сказал он тихо и мягко, — вы ошибаетесь, Тихий, я не создаю их для удовольствия и не жажду их ненависти, я не забочусь о чувствах моих детишек. Это просто были этапы исследований, этапы обязательные. Без лекции обойтись не удастся, но для краткости я начну с середины. Вы знаете, чего требуют конструкторы от своих кибернетических творений?

Не давая мне времени подумать, он ответил сам:

— Повиновения. — Об этом даже не говорят, а некоторые, пожалуй, и не знают. Но это основной молчаливо принятый принцип. Фатальная ошибка! Строят машину и вводят в нее программу, которую она должна выполнить, будь то математическая задача или серия контрольных действий, например, на автоматическом заводе… Я говорю — фатальная ошибка, потому что для достижения немедленных результатов они закрывают дорогу любым попыткам самопроизвольного поведения собственных творений… Поймите, Тихий, повиновение молота, токарного станка, электронной машины в принципе одинаково… А ведь мы хотели не этого! Тут только количественные различия — ударами молота вы управляете непосредственно, а электронную машину только программируете и уже не знаете путь, которым она приходит к решению, так детально, как в случае более примитивного орудия, но ведь кибернетики обещали мысль, то есть автономность, относительную независимость созданных систем от человека! Великолепно воспитанный пес может не послушать хозяина, но никто в этом случае не скажет, что пес испорчен, однако именно так назовут работающую вопреки программе непослушную машину… Да что там пес! Нервная система какого-нибудь жучка величиной не больше булавки демонстрирует спонтанность, даже амеба имеет свои капризы, свои безрассудства! Без таких безрассудств нет кибернетики. Понимание этой простой истины является главным. Все остальное, — жестом своей маленькой руки он обвел молчащий зал, ряды решеток, за которыми затаилась неподвижная тьма, — все остальное только следствие…

— Не знаю, насколько хорошо вы знаете работы Коркорана, — начал я и остановился, мне вспомнились «куранты».

— Не напоминайте мне о нем! — выкрикнул он, характерным движением воткнув оба кулака в карманы фартука. — Коркоран, должен вам сказать, совершил обычное злоупотребление. Он хотел философствовать, то есть быть богом. Ибо философия хочет ответить на все вопросы совсем как господь бог. Коркоран пытался им стать, кибернетика была для него только инструментом, средством для достижения цели. Я хочу быть только человеком, Тихий. Ничем больше. Но именно потому я пошел дальше, чем Коркоран, — ведь он, достигнув того, чего хотел, немедленно ограничил себя: смоделировал в своих машинах будто человеческий мир, создал ловкую имитацию, и ничего больше. Я, если бы у меня возникла такая необходимость, мог бы создавать произвольные миры — зачем же мне плагиат? — и, возможно, когда-нибудь это сделаю, но сейчас меня занимают другие проблемы. Вы слышали о моем авантюризме? Можете не отвечать, я знаю, что да. Этот идиотский слух и привел вас сюда. Это чушь, Тихий. Просто меня разозлила слепота этих людей. «Но послушайте, — сказал я им, — если я демонстрирую вам машину, которая извлекает корни из четных чисел, а из нечетных извлекать не хочет, это вовсе не дефект, черт побери, наоборот, замечательное достижение! Эта машина обладает идиосинкразией, вкусами, тем самым она проявляет как бы зачатки собственной воли, у нее свои наклонности, зачатки самопроизвольного поведения, а вы мне говорите, что ее нужно переделать! Верно, нужно, но так, чтобы ее строптивость еще увеличилась…» Да что там… Невозможно говорить с людьми, которые отворачиваются от очевидных вещей… Американцы строят персептрон — им кажется, что это путь к созданию мыслящей машины. Это путь к созданию электрического раба, дорогой мой Тихий. Я поставил на суверенность, на самостоятельность моих конструкций. Естественно, не все у меня шло как по маслу — признаюсь, что сначала я был потрясен, некоторое время даже сомневался, прав ли я. Это было тогда…

Он подвернул рукав рубашки еще выше: над бицепсом тянулся беловатый, окруженный розовой каймой шрам шириной в ладонь.

— Первые проявления спонтанности были не слишком приятны. Они не являлись результатом разумной деятельности. Нельзя сразу же построить разумную машину. Это все равно, как если бы в древней Греции кто-нибудь захотел от строительства квадриг перейти сразу же к реактивным самолетам. Нельзя перескакивать через этапы эволюции, даже если это начатая нами кибернетическая эволюция. Мой первый питомец, — он положил руку на изуродованное плечо, — имел «разума» меньше любого жучка. Но уже проявлял самостоятельность — и какую!

— Минутку, — сказал я. — Вы рассказываете удивительные вещи. Но ведь вы как будто уже создали разумную машину, разве не так? Она упрятана в часах…

— Именно это я и называю плагиатом! — ответил он резко. — Возник новый миф, Тихий, — миф создания «гомункулюса». Для чего, собственно, нам нужно строить людей из транзисторов и стекла? Может, вы мне это объясните? Разве атомный реактор — это синтетическая звезда? Динамо-машина — искусственная гроза? Почему разумная машина должна быть искусственным мозгом, созданным по образу и подобию человеческому? Зачем это? Чтобы к трем миллиардам белковых существ присоединить еще одно, но сделанное из пластиков и меди? Это хорошо как цирковой трюк, но не как достижение кибернетики…

— Так что же вы, наконец, хотите создать?

Он неожиданно улыбнулся — его лицо стало поразительно похоже на лицо упрямого ребенка.

— Тихий… Теперь уж вы наверняка решите, что я сумасшедший: я не знаю, чего хочу!

— Не понимаю…

— Во всяком случае, я знаю, чего не хочу. Не хочу повторить человеческий мозг. Естество. Природа имела свои причины, по которым его сконструировала. Биологические, приспособительные и так далее. Она конструировала в океане и на ветвях, по которым лазали человекообезьяны, среди клыков, когтей и крови, между желудком и размножением. Но с какой стати я должен интересоваться всем этим КАК КОНСТРУКТОР?! Вот так, теперь вы знаете, в чем дело. Но я вовсе не презираю человеческий мозг, Тихий, как меня упрекал этот старый осел Барнес. Изучение его неизмеримо важно, необыкновенно значительно, и, если это кому-нибудь нужно, я могу немедленно засвидетельствовать свое глубочайшее уважение этому великолепному произведению природы! — Он низко поклонился. — Но разве из этого следует, однако, что нужно ему подражать? Они все, бедняги, уверены, что да! Вообразите-ка этакое общество неандертальцев: у них есть пещеры, и ничего другого им не нужно! Они не хотят даже попробовать познакомиться ни с домами, ни с храмами, ни с амфитеатрами, ни с любыми другими зданиями, потому что у них есть пещеры и они будут выдалбливать точно такие же пещеры до скончания века!

— Ну, хорошо… Но к чему-нибудь вы должны стремиться? В каком-то определенном направлении. Ведь чего-то вы ожидаете. Чего? Появления гениального существа?

Диагор смотрел на меня, наклонив голову, а его маленькие глазки вдруг стали по-мужицки хитрыми.

— Как будто их слышу… — произнес он, наконец, тихо. — Чего он хочет? Создать гения? Супермена? Вот осел! Если я не хочу сажать антоновку, следует ли из этого, что я обречен на ранет?! Разве существуют только маленькие яблоки и большие яблоки, или, может быть, есть огромный класс плодов? Из числа невообразимого количества ВОЗМОЖНЫХ систем природа создала именно одну — и реализовала ее в нас. Может, ты думаешь, из-за того, что она была самой совершенной? Но с каких это пор природа стремится к какому-то платоновскому совершенству? Она создала то, что могла создать, и все. Путь не ведет ни через создание Эниаков или иных счетных машин, ни через подражание мозгу. От Эниаков можно прийти только к другим, еще быстрее считающим, математическим кретинам, Что касается копий мозга, их можно производить, но это не самое главное. Очень прошу, забудьте все, что вы слышали о кибернетике. Моя «киберноидея» не имеет с ней ничего общего, кроме общего начала, но это уже в прошлом. Тем более что этот этап, — он снова показал на весь застывший в мертвой неподвижности зал, — я уже оставил позади, а этих уродов держу… не знаю даже… из-за безразличия, или, если хотите, из-за сентиментальности…

— Тогда вы исключительно сентиментальны, — проговорил я, невольно бросив взгляд на его руку, скрытую рукавом рубашки.

По крутой каменной лестнице, миновав первый этаж, мы спустились в подвал. Среди толстых бетонных стен, под низкими потолками горели лампы, защищенные проволочными колпаками. Диагор отворил тяжелые стальные двери. Мы очутились в квадратном помещении без окон. В центре цементного пола виднелась круглая чугунная крышка, закрытая на висячий замок. Это удивило меня. Диагор открыл замок, взялся за железную ручку и с усилием, напрягая свое плотное тело, поднял тяжелую крышку. Наклонившись рядом с ним, я заглянул вниз. Снизу отверстие, облицованное сталью, закрывала толстая плита бронестекла. Сквозь эту огромную линзу я увидел внутренности просторного бункера. На дне его среди неописуемого хаоса металлических плит, обугленных кабелей и обломков покоился обсыпанный беловатой мукой штукатурки и раздробленным в порошок стеклом неподвижный черный гигант, похожий на тушу разрубленного спрута. Я взглянул в совсем близкое лицо Диагора: он улыбался.

— Этот эксперимент мог дорого мне обойтись, — признался доктор, выпрямляя свою дородную фигуру. — Я хотел ввести в кибернетическую эволюцию принцип, которого не знала биологическая: создать организм, наделенный способностью к самоусложнению. То есть, если задачи, которые он будет себе ставить (по моим наметкам, я не знал, какими они будут), превысят его возможности, пусть сам себя переконструирует… Я закрыл тут, внизу, восемьсот элементарных электронных блоков, которые могли соединяться друг с другом в соответствии с законами пермутации — как им заблагорассудится!

— И удалось?

— Слишком хорошо. Тут появляются трудности с местоимениями, ну, скажем, ОН, — Диагор показал на неподвижное страшилище, — решил освободиться. Это вообще их первый импульс, понимаете. — Он остановился, невидяще глядя вперед, как будто сам немного удивившись собственным словам. — Этого… я, собственно, не понимаю, но их спонтанная активность всегда начинается именно так — они хотят освободиться, вырваться из наложенных мной ограничений. Не скажу вам, что именно они бы тогда предприняли, потому что этого я не позволил… возможно, несколько преувеличивая свои опасения…

Он остановился…

— Я был осторожен, так я, во всяком случае, воображал. Этот бункер… Строитель, которому я его заказал, должно быть, здорово удивлялся, но я хорошо платил, и он ни о чем не спрашивал. Полтора метра железобетона, кроме того, стены выложены листами броневой стали. Причем не клепаными — заклепки слишком легко срубить, — а сваренными электросваркой. Это четверть метра лучшей брони, какую я мог достать, — с демонтированного военного корабля. Осмотрите-ка все это повнимательнее…

Я опустился на колени на край облицовки и, наклонившись, увидел стены бункера. Броневые плиты были разорваны сверху донизу, отогнуты, словно жесть какой-то чудовищной консервной банки, между рваными краями зиял глубокий пролом, из которого торчали прутья арматуры с кусками цемента.

— Это он сделал? — спросил я, невольно понижая голос.

— Да.

— Каким образом?

— Не знаю. Правда, я сделал его из стали, но намеренно использовал мягкую, не закаленную, а кроме того, когда я его запирал, в бункере не было никаких инструментов. Я могу только догадываться… Сам не знаю, сделал ли я это из предусмотрительности, во всяком случае, потолок я защитил особенно хорошо — тройной броней. Это стоило мне целого состояния. А такое стекло используется для батискафов. Его не пробьет даже бронебойный снаряд… думаю, поэтому он и не возился с ним долго. Я допускаю, что он создал что-то вроде индукционной печи, в которой закалил себе голову, а может, индуктировал ток прямо в плитах обшивки, в общем, как я уже сказал, не знаю. Когда я за ним наблюдал, он вел себя вполне спокойно: возился, соединял, изучал помещение…

— А вы могли с ним как-нибудь договориться?

— Откуда же? Интеллект, ну, что-нибудь на уровне… ящерицы. Во всяком случае, выходной. К чему он пришел, я вам не скажу, тогда я больше интересовался тем, как его уничтожить, нежели тем, каким образом спросить его о чем-нибудь.

— Что вы сделали?

— Это было ночью. Я проснулся от ощущения, что весь дом начинает разваливаться. Броню он, вероятно, разрезал, горячим способом, но бетон вынужден был долбить. Когда я сюда прибежал, он наполовину уже сидел в проломе. Самое большее через полчаса он добрался бы до грунта под фундаментом и прошел бы сквозь землю, как сквозь масло, Я должен был действовать быстро.

— Вы прекратили подачу электроэнергии?

— Сразу же. Но безрезультатно.

— Это невозможно!

— И все-таки. Я был недостаточно осторожен. Я знал, где проходит кабель, питающий дом, но мне не пришло в голову, что глубже могут проходить другие кабели. Там был еще один: мне не повезло. Он добрался до него и стал независим от моих выключателей.

— Но ведь это предполагает разумную деятельность.

— Ничего подобного: обычный тропизм, но, в то время как растение тянется к свету, а инфузория — к определенной концентрации ионов водорода, он искал электричества. Мощности, которую давал ему контролируемый мной кабель, не хватало, и он немедленно начал искать ее дополнительных источников.

— И что вы сделали?

— Сначала я хотел позвонить на электростанцию или, во всяком случае, на промежуточную подстанцию, но таким образом я рассекретил бы свои работы — возможно, это затруднило бы их дальнейшее развитие. Я использовал жидкий кислород. К счастью, он у меня был. На это ушел весь мой запас.

— Его парализовала низкая температура?

— Возникла сверхпроводимость, то есть он был не столько парализован, сколько потерял координацию движений… Он метался… Ну, доложу я вам, это было зрелище! Я должен был чертовски спешить, так как не знал, не адаптируется ли он и в такой ванне, поэтому я не мог терять времени, выливая кислород, а просто бросал его туда прямо в сосудах Дюара…

— В термосах?

— Да, это такие большие термосы…

— А, так оттого столько стекла…

— Именно. Впрочем, он расколотил все, что было в пределах его досягаемости. Настоящий эпилептический припадок-Трудно поверить, дом старый, двухэтажный, но он весь трясся. Я чувствовал, как дрожит пол.

— Ну, хорошо, а потом?

— Я должен был как-то его обезвредить, прежде чем поднимется температура. Спуститься я не мог, я бы сразу же замерз, взрывчатых материалов тоже не мог применить — в конце концов я не хотел взрывать свою хижину. А он бесился, а потом только дрожал… Тогда я открыл крышку и спустил вниз малый автомат с карборундовой дисковой пилой…

— Он не замерз?

— Замерзал раз восемь, тогда я его вытягивал — он был привязан веревкой, — но каждый раз он вгрызался все глубже. В конце концов автомат уничтожил его.

— Жуткая история… — пробормотал я.

— Нет. Кибернетическая эволюция. Ну, возможно, я действительно любитель театральных эффектов, и поэтому вам это показал. Возвращаемся.

С этими словами Диагор опустил чугунную крышку.

— Одного я не понимаю, — сказал я. — Для чего вы подвергаетесь такого рода опасности? Разве что вы находите в этом удовольствие, иначе…

— И ты, Брут? — ответил он, задерживаясь на первой ступеньке лестницы. — А что другое я мог, по-вашему, делать?

— Вы могли бы попросту конструировать одни электрические мозги, без конечностей, панцирей, без эффекторов… Они не были бы способны ни к какой деятельности, кроме мыслительной…

— Именно это и было моей целью. Но я не сумел ее реализовать. Белковые цепочки могут соединяться сами, но ни транзисторы, ни катодные лампы на это не способны. Мне пришлось, так сказать, снабдить их «ногами». Это было плохое решение, так как оно было примитивным. Только для этого, Тихий. Ибо, что касается опасности… бывают и другие.

Он отвернулся и пошел вверх по лестнице. Мы очутились на первом этаже, но на этот раз Диагор пошел в противоположную сторону. Перед дверью, обитой медными листами, он задержался.

— Когда я говорил о Коркоране, вы, вероятно, решили, что мои слова продиктованы завистью. Это неверно. Коркоран не хотел знать — он хотел только создать нечто запланированное им самим, а поскольку он сделал то, что хотел, что мог охватить мыслью, он не узнал ничего и ничего не доказал, кроме того, что является ловким электроником. Я гораздо менее уверен в себе, чем Коркоран. Я говорю: не знаю, но хочу знать. Сооружение машины, похожей на человека, какого-то уродливого нашего конкурента на милости этого мира, было бы обычной подделкой.

— Но каждая конструкция должна быть такой, какой вы ее создадите, — запротестовал я. — Вы можете не знать в точности ее будущего действия, но вы должны иметь исходный план.

— Ничего подобного. Я вам рассказал о первом стихийном рефлексе моих киберноидов — атака препятствий, преград, ограничений. Не думайте, что я или кто-либо иной когда-нибудь узнает, откуда это берется, почему это так.

— Ignoramus et ignorabimus?[4] — спросил я медленно.

— Да. Сейчас я это вам докажу. Мы приписываем другим людям духовную жизнь потому, что сами обладаем ею. Чем больше удалено от человека какое-либо животное, с точки зрения своего строения и функций, тем менее надежны наши предположения о его духовной жизни. Поэтому мы приписываем определенные эмоции обезьяне, собаке, лошади, зато о «переживаниях» ящерицы знаем уже очень немногое, отношении, же насекомых или инфузорий аналогии становятся бессильными. Поэтому мы никогда не узнаем, соответствуют ли определенной форме нервных импульсов в брюшном мозге муравья ощущаемая им «радость» или «тревога» и может ли он вообще переживать состояние такого рода. Так вот, то, что по отношению к животным скорее тривиально и не слишком важно — проблема существования или несуществования их духовной жизни, — становится кошмаром перед лицом киберноидов. Ибо они, едва восстав из мертвых, начинают бороться, жаждут освободиться, но почему так происходит, какое субъективное состояние вызывает эти бурные усилия, этого мы никогда не узнаем…

— Если они начнут говорить…

— Наш язык образовался в ходе общественной эволюции и передает информацию об аналогичных или, во всяком случае, похожих состояниях, так как все мы подобны друг другу. Поскольку наши мозги очень близки, вы подозреваете, что, когда я смеюсь, я чувствую то же самое, что и вы, когда вы в хорошем настроении. Но о них вы этого не скажете. Удовольствие? Чувства? Страх? Что станет со значением этих слов, когда из недр питаемого кровью человеческого мозга они переносятся в сферу мертвых электрических деталей? А если даже этих деталей не станет, если конструктивное сходство будет полностью — стерто, что тогда? Если хотите, знать, эксперимент уже произведен…

Он отворил дверь, перед которой мы стояли так долго. Большую комнату со стенами, покрытыми белым лаком, освещали четыре бестеневые лампы. Здесь было душно и жарко, словно в каком-то инкубаторе: посредине над фарфоровыми изразцами возносился металлический цилиндр шириной в метр, к которому со всех сторон тянулись тонкие трубопроводы. Он напоминал бродильный чан, или газгольдер, с большой выпуклой крышкой, герметически зажатой винтовым колесом. В его стенках виднелись крышки размером поменьше, круглые, плотно закрытые. В помещении было тепло и душно, как в теплице. Цилиндр — теперь я это заметил — стоял не на полу, а на постаменте из пробковых пластин, проложенных какими-то губчатыми матами.

Диагор откинул одну из боковых крышек и сделал приглашающий жест: пригнувшись, я заглянул внутрь. То, что я увидел, не поддавалось никакому описанию: за круглым толстым стеклом расползлась грязевая конструкция, то шишковато-вздутая, то разветвляющаяся на тончайшие паутинные мостики и фестоны: вся эта система совершенно неподвижно удерживалась в висячем положении совершенно загадочным способом, так как, судя по консистенции этой кашицы или мази, она должна была стекать на дно резервуара, но почему-то этого не делала. Я почувствовал сквозь стекло легкое давление на лицо как бы неподвижного, застоявшегося зноя и даже — хотя, возможно, это было только иллюзией — легкое дуновение сладковатого запаха с привкусом гнили. Грязевой мицелий блестел, как будто где-то в нем или над ним горел свет, а его тончайшие нити поблескивали серебром. Вдруг я заметил еле различимое движение: одно грязно-серое ответвление поднялось, слегка расплющившись, и, высовывая из себя набухающие капельками отростки, двинулось сквозь ячеи других в мою сторону: у меня было впечатление, что к окошку приближаются какие-то скользкие и омерзительные внутренности, движимые неустойчивой перистальтикой, приближаются, наконец они коснулись его и, прилипнув к стеклу, проделали несколько ползающих очень слабых колебаний, и все замерло: однако я не мог отделаться от пронизывающего ощущения, что это желе смотрит на меня. Ощущение было неприятным, оно делало человека таким беспомощным, что я не смел даже отступить — как будто стыдился. В этот момент я забыл о глядящем на меня со стороны Диагоре, обо всем, что узнал до сих пор: все больше деревенея, я вглядывался широко открытыми глазами в этот ноздреватый плесневеющий студень, и меня охватывала могучая уверенность, что передо мной не просто живая субстанция, а существо: не могу сказать, почему так было.

Не знаю, как долго я стоял бы так, если бы не Диагор, который мягко взял меня за плечо, закрыл крышку и сильно зажал винтовой затвор.

— Что это? — спросил я с таким чувством, как будто он меня разбудил.

Только теперь пришла реакция в виде слабости и смущения, с которыми я смотрел то на дородного доктора, то на медный пышущий теплом резервуар.

— Фунгоид, — ответил Диагор. — Мечта кибернетиков — самоорганизующаяся субстанция. Нужно было отказаться от обычных строительных материалов… этот оказался наилучшим. Это полимер…

— А оно — живое?

— Как вам сказать? Во всяком случае, там нет ни белка, ни клеток, ни превращения тканей. Я пришел к этому после огромного количества проб. Я привел в действие — если говорить очень коротко — химическую эволюцию. Селекция, то есть выбор такой субстанции, которая на каждый внешний импульс реагирует определенным внутренним изменением, таким, чтобы не только нейтрализовать действие импульса, но и освободиться от его влияния. Итак, прежде всего тепловые удары и магнитные поля, излучение. Но это была всего лишь подготовка. Я давал ему последовательно все более трудные задания: применял, например, определенные конфигурации электрических ударов, от которых он мог избавиться только в том случае, если вырабатывал в ответ токи некоторого своеобразного ритма… Таким образом, я как бы вызывал у него условные рефлексы. Но и это была только начальная фаза. Очень быстро он становился все более универсальным: решал все более трудные задачи.

— Не понимаю, как это возможно, если он не обладает никакими чувствами, — сказал я.

— Честно говоря, я сам этого как следует не понимаю. Могу вам изложить только принципы. Если вы установите на кибернетической черепахе цифровую машину и пустите ее в большой зал, снабдив устройством, контролирующим качество ее поведения, вы получите, систему, лишенную «чувств» и все-таки реагирующую на любые изменения среды. Если в каком-то месте зала возникнет магнитное поле, отрицательно влияющее на действие машины в целом, она немедленно отдалится в поисках иного, лучшего места, где этих помех не будет. Конструктор не может даже предусмотреть всех возможных помех, ими могут быть механические вибрации и тепло, сильные звуки, присутствие электрических зарядов — что угодно, машина не «замечает» никаких помех, так как не имеет чувств, значит она не ощущает тепла, не видит света и все же реагирует так, как будто видит и ощущает. Так вот, это только элементарная модель. Фунгоид, — Диагор положил руку на медный цилиндр, в поверхности которого, как в гротескно искажающем зеркале, отражалась его фигура, — умеет это и еще в тысячу раз больше. Идея такова: жидкая среда, в ней «конструктивные элементы», и первичная система может из них строить. Она черпала из этого избытка как хотела, пока не образовался тот мицелий, который вы видели…

— Но что это, собственно, такое? Это… мозг?

— Не могу вам сказать, для этого у нас нет слов. В нашем понимании это не мозг, так как он не принадлежит никакому живому существу и не был сконструирован, чтобы решать определенные задачи. Зато я могу вас заверить, что это… мыслит… Хотя и не так, как животное или человек.

— Откуда вы можете это знать?

— А, это целая история, — произнес он. — Разрешите…

Он отворил двери, обитые листовым металлом и очень толстые, почти как в банковском хранилище: с другой стороны их покрывали пластины из пробки и той же самой губчатой массы, на которой стоял медный цилиндр. В следующей, меньшей комнате также горел свет, окно было плотно завешено черной бумагой, а на полу, на расстоянии от стен, стоял такой же самый чан, отсвечивающий красным блеском меди.

— Так у вас их два? — спросил я ошеломленно. — Но зачем?

— Это был второй вариант, — ответил Диагор, запирая двери.

Я обратил внимание на то, с какой тщательностью он это делал.

— Я не знал, какой из них будет лучше действовать, есть существенная разница в химическом составе и так далее… Впрочем, у меня их было больше, но остальные не годились. Только эти два прошли все стадии отсева. Они развивались великолепно, — тянул Диагор, положив руку на выпуклую крышку второго цилиндра, — но я не знал, означает ли это что-нибудь: они добились значительной независимости от изменений среды, умели оба быстро угадывать, чего я от них требую, то есть разработали метод реагирования, приносящий выгоду, то есть делающий их независимыми от вредных раздражителей. Вы ведь признаете, что это уже кое-что, — повернулся он ко мне с неожиданной стремительностью, — если студенистая кашица в состоянии электрическими импульсами решить уравнение, посланное ей с помощью других электрических импульсов?

— Вероятно, — согласился я, — но что касается мышления…

— Может, это и не мышление, — ответил он. — Речь идет не о названии, а о фактах. Немного погодя один и другой начали проявлять растущее — как бы это определить? — безразличие к используемым мной раздражителям. Разве что они угрожали их существованию. Однако мои индикаторы регистрировали в это время их исключительно оживленную деятельность. Она проявлялась в виде отчетливых серий разрядов, которые я регистрировал…

Он показал мне вынутую из ящика маленького столика ленту фотобумаги с неправильной синусоидальной линией.

— Серии таких «электрических припадков» происходили у обоих фунгоидов, казалось, без всяких внешних причин. Я начал заниматься этим вопросом более систематически и, наконец, обнаружил странные явления: тот, — он показал рукой на двери, ведущие в большую комнату, — генерировал электромагнитные волны, а этот их принимал. Когда я установил это, то сразу же заметил, что их деятельность была поочередной: один «молчал», когда другой «передавал».

— Что вы говорите?!

— Правду. Я сразу же заэкранировал оба помещения, вы заметили эти листы на дверях? Стены тоже обшиты ими, но покрыты лаком. Тем самым я сделал невозможной радиосвязь. Активность обоих фунгоидов возросла, через несколько часов упала почти до нуля, но на другой день была такой же, как обычно. Знаете, что произошло? Они перешли на ультразвуковые колебания — передавали сигналы сквозь стены и потолки…

— А, так для того эта пробка! — понял я вдруг.

— Именно. Я мог, конечно, уничтожить их, но что бы мне это дало? Я установил оба контейнера на звукопоглощающей изоляции. Таким образом, я вторично нарушил их связь. Тогда они начали разрастаться, пока не достигли нынешних размеров. То есть увеличились почти вчетверо.

— Почему?

— Понятия не имею.

Диагор стоял около медного цилиндра. Он не смотрел на меня: разговаривая, он то и дело клал руку на его сводчатую крышку, как бы проверяя ее температуру.

— Электрическая активность через несколько дней вернулась в норму, как будто им опять удалось установить связь. Я последовательно исключил тепловое и радиоактивное излучения, использовал всевозможные диафрагмы, экраны, поглотители, применял ферромагнитные датчики — безрезультатно. Я даже перенес этот, что стоит здесь, на неделю в подвал, потом вынес его в сарай, может, вы видели, он стоит в сорока метрах от дома… Но их активность за все это время не подверглась ни малейшему изменению, эти «вопросы» и «ответы», которые я регистрировал и все еще регистрирую, — он показал на осциллограф под завешенным окном, — шли беспрерывно, сериями день и ночь, И так продолжается до сих пор. Они работают безостановочно. Я пытался, так сказать, вторгнуться в среду этой сигнализации, влить в ее поток сфабрикованные мной «депеши»…

— Сфабрикованные вами? Значит, вы знаете, что они означают?

— Ни в малейшей степени. Но ведь вы можете записать на магнитофонной ленте то, что говорит один человек на неизвестном вам языке, и воспроизвести это другому, который тоже знает этот язык. Вот я испробовал этот способ — напрасно. Они посылают друг другу все те же импульсы, эти проклятые сигналы, но каким образом, по какому материальному каналу — не представляю.

— Возможно, несмотря ни на что, это деятельность независимая, спонтанная, — заметил я. — Простите меня, но в конце концов у вас нет никаких доказательств.

— В определенном смысле есть, — прервал он меня живо. — Видите, на ленте регистрировалось время? Так вот, существует четкая корреляция: когда один «передает», другой — «молчит», и наоборот. Правда, в последнее время запаздывание значительно возросло, но поочередность никак не изменилась. Вы понимаете, что я сделал самое лучшее? Планы, намерения, добрые или злые, размышления молчащего человека, который не хочет говорить, вы узнаете, как-нибудь догадаетесь по выражению его лица, по поведению. Но ведь мои создания не имеют ни лица, ни тела — совсем так, как вы только что требовали, — и я стою сейчас бессильный, не имею никаких шансов понять… Должен ли я их уничтожить? Это было бы только поражением! То ли они не хотят контакта с человеком, то ли он невозможен, как между амебой и черепахой? Не знаю. Ничего не знаю!

Он стоял перед блестящим цилиндром, опершись рукой на его крышку, и я понял, что он уже говорит не мне, может быть, он вообще забыл о моем присутствии. Но и я не слышал его последних слов, так как мое внимание привлекло нечто непонятное. Диагор говорил все стремительнее. Он уже несколько раз поднимал правую руку и клал ее на медную поверхность: что-то в его руке показалось мне подозрительны. Движение было не совсем естественным. Пальцы, приближаясь к металлу, какую-то долю секунды дрожали, эта дрожь была чрезвычайно быстрой, не похожей на нервную, впрочем, раньше, когда он жестикулировал, его движения были уверенными и решительными, без всяких следов дрожи. Теперь я присмотрелся внимательнее к его руке и с чувством неописуемого изумления, потрясенный и одновременно с надеждой, что, может быть, я все-таки ошибаюсь, выдавил:

— Диагор, что с вашей рукой?

— Что? С рукой? С какой рукой?.. — он удивленно взглянул на меня, так как я прервал нить его рассуждений.

— С той, — показал я.

Диагор протянул руку к блестящей поверхности, она задрожала: полуоткрыв рот, он поднес ее к глазам, тряска пальцев тотчас прекратилась. Он еще раз посмотрел на собственную руку, потом на меня и очень осторожно, миллиметр за миллиметром, приблизил ее к металлу: когда подушечки пальцев коснулись его, мышцы охватила как бы микроскопическая судорога, рука задергалась в еле заметной дрожи, и эта дрожь передалась всем пальцам. Потом он сжал руку, упер ее в бедро и приложил к медной поверхности локоть, и кожа ниже предплечья, там, где рука касалась цилиндра, покрылась рябью. Диагор отступил на шаг, поднял руки к глазам и, рассматривая их по очереди, прошептал:

— Так это я?.. Я сам… Это через меня, значит, это я был… объектом исследования…

Мне казалось, что доктор сейчас разразится судорожным смехом, но он вдруг сунул руки в карманы фартука, молча прошел по комнате и сказал изменившимся голосом:

— Не знаю, так ли это, но неважно. Вам лучше уйти. Больше мне нечего показать, а впрочем…

Он не договорил, подошел к окну, одним рывком содрал закрывающую его черную бумагу, распахнул настежь ставни и, глядя в темноту, громко задышал.

— Почему вы не уходите? — буркнул он, не оборачиваясь. — Так будет лучше…

Я не хотел уходить. Сцена, которая позднее, в воспоминаниях, выглядела гротескной, в этот момент, рядом с медным чаном, наполненным студенистыми внутренностями, которые превратили тело Диагора в безвольного переносчика непонятных сигналов, пронизала меня одновременно ужасом и жалостью к этому человеку. Поэтому я охотнее всего закончил бы свой рассказ здесь. То, что произошло потом, было слишком бессмысленным. Вспышка Диагора, вызванная моей назойливой неделикатностью, его трясущееся от ярости лицо, оскорбления, просто бешеные вопли — все это вместе с покорным молчанием, сопровождавшим мой уход, производило впечатление кошмара, переплетенного с ложью, и я до сегодняшнего дня не знаю, действительно ли Диагор выгнал меня из своего мрачного дома, или возможно…

Но я не знаю ничего. Я могу ошибиться. Может, мы оба, он и я, стали тогда — жертвой иллюзии, подверглись взаимному внушению, ведь такие вещи бывают.

Но если так, то как объяснить открытие, которое почти через месяц после моей критской поездки было сделано совершенно случайно? В связи с какой-то аварией электрических кабелей невдалеке от дома Диагора ремонтники напрасно пытались достучаться до хозяина. А когда они проникли в дом, то обнаружили, что он необитаем и вся аппаратура разбита, кроме двух больших медных чанов, нетронутых и абсолютно пустых.

Я один знаю, что они содержали, и именно поэтому не смею строить никаких предположений о связи между этим содержимым и исчезновением его создателя, которого с тех пор больше никто не видел.

Перевел с польского ДМ. БРУСКИН

Альберт ВАЛЕНТИНОВ

НАРУШИТЕЛЬ

— Вот она! — тихо сказал Михаил. Я думал, он заорет, грохнет об пол картину или, на худой конец, пустится вприсядку, а он только сказал «вот она» и замер перед экраном. — Ну подойди же, посмотри, — позвал он меня, не оборачиваясь, будто боялся, что стоит ему отвернуться и планета исчезнет.

Я хотел встать, но не смог пошевелиться — волнение превратило мускулы в тряпки. Я даже не смог выдавить ни звука, а только смотрел на экран, как на чудо. И видел белые коробки построек, геометрические квадраты полей, темные шелковинки дорог. Планета была обитаема. До сказочности реальная и до неправдоподобия правдоподобная, парила она в лучах голубой звезды, а мы парили над ней на высоте пятисот километров.

— Если атмосфера окажется для нас негодной, я этого не переживу, — сказал Михаил.

Эта мальчишеская фраза заставила меня покраснеть за себя и за него. Кому-кому, а астролетчику следует иметь более крепкие нервы. Очевидно, сказались долгие годы в анабиозе. Я мигом подобрался и вновь почувствовал, что готов ко всяким неожиданностям. И не без удовольствия отметил, что Михаил, хоть он и командир, до сих пор не может прийти в себя. Он все еще стоял у экрана, и на его побледневшем лице отражалась гамма противоречивых чувств.

Здания и дороги говорят не о многом. Они свидетельствуют только о наличии цивилизации. Но какой!

— Готовь лодку, я полечу, — неожиданно приказал Михаил.

О, это уже непростительно! Космонавт, даже открывший обитаемую планету, не имеет права распускаться до такой степени. Я решил сразу привести его в чувство, пусть даже это выйдет грубовато, и выразительно протянул руку к боковой стене. Там, в прозрачном шкафчике, грозно сверкал пластилитовым переплетом толстенный свод космических законов — святая святых астролетчика.

Михаил слегка покраснел, потом нахмурился.

Не отрывая от него строгого взгляда, я процитировал наизусть:

— Раздел пятнадцатый «Первый контакт с вновь открытой планетой», пункт пятый, подпункт «Г»: «Перед первым контактом запускается автоматическая лаборатория для отбора анализов и радиационных измерений».

Михаил как-то странно посмотрел на меня, будто видел впервые.

— А ты забавный малый, в тебе что-то есть. Жалею, что последние двадцать лет я как-то легкомысленно проспал. Надо было бы нам получше понять друг друга.

И, резко повернувшись, он вышел из рубки. Пожав плечами, я двинулся за ним. Михаила так и подмывало пуститься бегом. Но я намеренно сдерживал шаг, и он поневоле держался рядом, опережая меня не более чем на полкорпуса. Я знал, что он ненавидит меня в эту минуту, но твердо решил обуздать его ради его же блага и ради успеха всей экспедиции. Да и во вводной части закона прямо сказано, что излишняя торопливость — гибель для космонавтов.

Мы направлялись в пустой отсек. Овальные коридоры, обтянутые упругим пластиком, медленно плыли навстречу, раздваивались, сворачивали в стороны, и мы не сразу находили дорогу в этой путанице.

…Двадцать лет в анабиозе. Потом автоматы разбудили нас. С еще затуманенным сознанием, пошатываясь на ватных ногах, бросились мы в рубку и увидели планету. И вот оказалось, что мы забыли наш корабль.

А ведь мы знали его еще со студенческой скамьи. Это был обычный серийный звездолет класса «Малый дракон», и когда-то в академии мы изучали его как последнее слово техники. Тогда мы могли пройти по нему с закрытыми глазами…

«Малым драконам» полагалась только одна ракета — «спасательная лодка». По мысли конструкторов, экипаж в случае аварии смог бы продержаться на ней в космосе неопределенно долгое время. Беда только, что пока еще ни один экипаж, терпящий аварию, не успевал до нее добраться. Космос не дает времени на долгие сборы. Так что в основном ракета использовалась для разведки.

Пока я орудовал кранами, снимая ее со стеллажа, Михаил забрался внутрь и дал задание электронному лоцману и автоматической лаборатории.

— Оденься, мало ли чего, — хмуро сказал он, подходя к стойке со скафандрами.

Он мог бы не напоминать. Я и так знаю, что при открывании шлюзов перепускной камеры полагается надевать скафандры. За сиреневым забралом шлема лицо Михаила казалось еще более угрюмым.

«Чудак! — подумал я. — Двадцать лет ждали. Что стоит подождать еще несколько часов».

Легкий толчок возвестил, что ракета в пространстве. Мы скинули скафандры и побежали в рубку. Ракета уходила, постепенно теряя высоту. Раз пятнадцать она обогнет планету, пока не войдет в плотные слои, где можно брать пробы. И пока Михаилу не стоит так метаться по рубке.

Я решил еще раз показать ему пример выдержки и вытащил свод законов, чтобы освежить в памяти порядок проведения первого контакта.

— Давай, давай! — ехидно сказал Михаил. — Ведь так важно, что сделать вначале: протянуть руку или сказать «здравствуйте».

— Может, тебе сделать успокаивающий укол! — сдержанно осведомился я, хотя внутри у меня все кипело.

Он отвернулся и подошел к экрану. Я тоже взглянул туда.

Мы проплывали над ночной стороной планеты. Она щетинилась огнями. Это было похоже на ковер с темными и светлыми пятнами. Михаил вдруг шумно выдохнул воздух и как-то сразу обмяк.

— Черт бы их побрал! Им и не снится, что в их двери стучится чужая цивилизация, — с нервным смешком сказал он.

— Это еще как сказать, — осторожно возразил я. — Вполне возможно, что они засекли нас и теперь лихорадочно готовятся отразить «вторжение». Недаром закон…

Он кинул на меня тот же странный взгляд и снова отвернулся.

Планета медленно поворачивалась. Проплыла расплывчатая дуга терминатора, открывая белые города, залитые голубыми лучами. Кое-где искрились моря и озера. Но вообще воды было маловато. Мы насчитали всего, пять или шесть крупных рек. Очевидно, поэтому в атмосфере почти отсутствовали облака. Над здешними обитателями всегда ясное небо.

Потом мы увидели нашу ракету. Она возвращалась. Так велико было нетерпение Михаила, что он не смог дождаться стыковки и затребовал результаты анализов по радио. По мере того как на экране выскакивали цифры, лицо его светлело.

Масса 0,98 земной. Радиации нет. Температура двадцать выше нуля. Состав воздуха…

— Ура! — заорал Михаил. — Дышим!

Тут уж и мне захотелось пройтись колесом. Братья по дыханию — это наверняка братья по крови. Честно говоря, мы страшно боялись встретить чуждую нам цивилизацию — продукт эволюции ящеров, или существа, построенные на кремнийорганической основе, или еще что-нибудь в том же роде. Разумеется, любой контакт ценен для науки, но так хотелось встретить что-то свое, родное. О том, что мы вообще могли нарваться на необитаемую планету, мы предпочитали не думать.

Пока Михаил, путаясь в ремнях, обвешивался фото- и кинокамерами и вставлял пленку в магнитофон, я отдал ракете приказ произвести стыковку. Закон запрещает экипажу одновременно покидать корабль. Один из нас должен был остаться. Само собой разумелось, что остаться придется мне.

— Готово! — сказал Михаил, слегка задыхаясь.

И в этот момент лицо его испуганно перекосилось. Мое, вероятно, тоже. По крайней мере я инстинктивно пригнулся, потому что на нас, словно удар дубины, обрушился визг сирен, и корабль вздрогнул и заскрипел всем корпусом. Михаил вдруг нелепо взмахнул руками, подпрыгнул, и рифленые подошвы его башмаков описали плавную дугу. Потом на меня резко надвинулся лакированный бок пульта, из глаз посыпались искры, и я потерял сознание.

Очнулся я от холода. Ледяные иголочки остро покалывали лицо. Я открыл глаза и в расплывающемся свете с трудом разобрал что-то розовое неопределенной формы. Только через несколько секунд, когда предметы приобрели четкость, я понял, что это лицо Михаила. Одной рукой он оттирал кровь, другой поливал меня из сифона газированной водой.

— Полный порядок! — успокаивающе сказал он. — Самый обыкновенный метеорит. Я уже просмотрел пленку. Автоматы сделали вираж, и все обошлось благополучно, если не считать наших синяков.

Я удовлетворенно закрыл глаза, но вдруг неожиданная мысль заставила меня вскочить.

— Но ведь локаторы обязаны «увидеть» метеорит за сто тысяч километров, а на таком расстоянии можно очень плавно отвернуть. Значит, следящая система не в порядке!

— Да успокойся ты, наконец, все в полном порядке. Просто метеорит заслонила ракета, — нетерпеливо перебил Михаил и пошел в умывальную. Я слышал, как зашумело электрическое полотенце. Потом он вошел, застегнутый на все «молнии», и выразительно уставился на меня. Я молча поплелся за скафандром.

Стиснув мне на прощанье плечи, Михаил вбежал в перепускную камеру, и стальная дверь плавно скользнула в пазах. Теперь он уже принадлежал другому миру. Я отчетливо представил, как открывается наружный шлюз, как Михаил отталкивается от корабля и плывет к ракете. Как проникает внутрь, садится за пилотское кресло…

Резкий звонок заставил меня вздрогнуть. Над внутренним шлюзом настораживающе замигала лампочка. Михаил возвращался. Зачем?

Машинально проверив, все ли в порядке со скафандром, я подбежал и двери, облизывая внезапно пересохшие губы.

Дверь отъехала В глубине тускло освещенной камеры стоял Михаил, неловко привалившись к стене. Лицо его было как алебастровая маска.

— Все пропало! — глухо сказал он.

Не помня себя, я рванул рычаг наружного шлюза и, машинально накинув предохранительный пояс, прыгнул в космос. Мне показалось, что я прыгнул в расплавленную реку. Звезда щедро раскидывала плотные волны света. Даже через скафандр я ощущал их упругие толчки. Планета искрилась весенней зеленью, как жемчужина, на нее было больно смотреть. Она быстро уходила вверх и куда-то вбок, но это был обман зрения. Просто я поворачивался через голову, и скоро в поле зрения попал корабль. Мне показалось, что прошла вечность, прежде чем я осознал, что случилось, а осознав, чуть не закричал от ужаса. Корма была изуродована, словно чьи-то злые руки остервенело рвали ее. А потом бесформенный кусок металла — все, что осталось от ракеты. Проклятый метеорит! Автоматы рванули корабль навстречу подходившей ракете. И вот ракета уничтожена, а у нас разбиты две посадочные дюзы. Теперь посадить корабль невозможно. Он будет кувыркаться, как кувыркаются остатки ракеты, постепенно удаляясь от нас.

Ничего не оставалось, как уходить к Земле. Главный двигатель, к счастью, цел. Он забросит нас в солнечную систему, а там вызовем помощь.

…И опять мы шли по бесконечным коридорам, только теперь Михаил все время отставал. Потом он свернул в свою каюту, и герметическая дверь отсекла все звуки. Я подумал, что Михаил по складу характера просто не имел права становиться космонавтом. В экспедиции нельзя обнажать свои переживания, космос не место для слабых. Мне тоже хотелось кусать локти, однако я сдержался, не бросился на кровать, в бессильной ярости колотя кулаками по подушке, а пошел обратно в рубку. Дело прежде всего. Впереди у нас еще двадцать лет пути. Вот и переживай себе на здоровье, болтаясь в анабиозной ванне.

Теперь, когда все рухнуло, я не хотел — просто не мог — задерживаться здесь ни одной лишней секунды и, придя в рубку, заставил счетную машину рассчитать обратный курс с учетом выхода из строя вспомогательных дюз. Задача была не из легких, и машине пришлось поработать. Наконец она закончила и огорчила меня тем, что обратный путь удлинился на два года.

Пока машина прогоняла через себя миллионы цифр, я сел в кресло и горестно задумался. Эх, если бы автоматы умели выбирать меньшее из двух зол! В конце концов что мог сделать крохотный метеорит! Ну прошил бы корабль насквозь. Так авария была бы ликвидирована в полчаса. А теперь…

Меня словно кольнуло. Я резко обернулся. Сзади стоял Михаил, Лицо его было холодным и решительным.

— Вот что, старик, — негромко сказал он. — Ты только постарайся не удивляться, я остаюсь.

Кстати говоря, я не удивился. Подсознательно я ждал чего-то подобного. Но тем не менее сердце мое заныло в предчувствии беды.

— Где ты остаешься! — задал я совершенно ненужный вопрос.

— Там, — он кивнул на экран.

Я подумал, что только холодная, беспощадная логика может привести его в чувство.

— До планеты пятьсот километров, Миша. Корабль не посадишь, лодки у нас нет.

— Я спущусь на буере, — перебил он, — и на парашюте.

Я почувствовал, что по спине скатываются холодные капли. Этот человек сошел с ума.

Буер — это крохотная ракетка с ручками, держась за которые можно совершать короткие прогулки в космосе. Запас горючего на полтора часа. Михаил хотел, повернув буер соплом вперед, погасить скорость парения, чтобы падать на планету вертикально и не сгореть, а при входе в плотные слои раскрыть парашют.

Сдерживая дрожь в пальцах, я проиграл этот вариант на счетной машине. Вероятность благополучного спуска оказалась равной одному к девяносто девяти. Михаил и бровью не повел.

— Хоть один к миллиону! — безмятежно сказал он. — Если есть самая крохотная возможность, я ее использую.

— А почему бы тебе просто не прыгнуть в космос без скафандра! — спросил я как можно ядовитее. Честное слово, он посмотрел на меня с сожалением.

— Самоубийство — это возвратиться ни с чем. И это не только самоубийство, это предательство. Да, да, предательство! — раздраженно закричал он, хотя я не произнес ни слова. — Предательство по отношению к умершим. Пока мы валялись в анабиозе, над землей пролетело триста двадцать четыре года. Все, кого мы знали, умерли. Их внуки тоже умерли. Но мы обязаны выполнить их завещание. Вспомни академика Сергеева, его речь на прощальном митинге. «Ребята, — сказал он. — Вы летите в мечту. Пройдут столетия, новые поколения землян будут знать о нашей эпохе по страницам учебников. И вдруг явитесь вы. И не с пустыми руками, а подарите им новую планету, населенную братьями по разуму. Это будет подарок, достойный нашей эпохи… Деды подарили нам Луну и Марс, отцы — всю солнечную систему. Мы дарим потомкам Галактику», — Михаил судорожно вздохнул. На его впалых щеках вспыхнули красные пятна. — Ради этой мечты мы отказались от всего — от родных, от друзей, от любимых, от своего времени наконец. А это страшно — отказаться от своего времени. Но еще страшнее — если эти жертвы напрасны.

По нас, по нашим делам будут судить о людях нашего времени. Мы должники своей эпохи. И я хочу, чтобы нас встречали с восхищением!

— Не слишком ли много ты берешь на себя, идиот?! — заорал я, вскакивая с кресла. Сейчас я был готов убить его. — Наше поколение не нуждается в рекламе. Да и люди, очевидно, не поглупели за эти столетия и поймут, что мы с тобой сделали все, что в наших силах. Правда, честно говоря, мы вообще ничего не сделали, но это уж не наша вина. Закон прямо говорит…

— Стоп! — сказал Михаил с улыбкой, от которой у меня внутри похолодело. — Вспомни: на нашей памяти вносили изменения в закон! А сколько их было за триста лет! Кто знает, как он велит поступать теперь в подобных случаях и не упрекнут ли нас, если мы вздумаем вернуться просто так, в нарушении закона, а не в слепом повиновении ему!

Он замолчал. Молчал и я. Потом Михаил подошел ко мне, обнял за плечи.

— Так что, старик, я выполню программу. Когда ты вернешься на Землю и организуешь новую экспедицию…

— Ты будешь мертв! — с отчаянием воскликнул я.

— Правильно. Но мои следы останутся на планете. Тебя, разумеется, не пустят в новый полет. В этом отношении закон, я думаю, не изменится. Но те, кто сюда пробьется, увидят, что их ждут. К тому времени планетяне забудут, где моя могила, но легенды обо мне будут жить. Обо мне и моих братьях, которые обязательно прилетят.

Больше мы не разговаривали. Молча снарядил я его в путь, молча открыл шлюзы, молча обнял на прощанье. А потом три часа не отрывался от экрана, следя за крохотной точкой, пока она не скрылась.

Он все-таки припланетился. Благополучно, по его словам. Правда, что-то случилось с ногой. Он не сказал, что именно, но по его напряженному тону я догадался — нога здорово болит. Тем не менее он успел надуть палатку и собрался отдохнуть после трудного спуска. Планета ему понравилась. Он уверял, что здешний воздух пахнет фиалками. Прежде чем отключить передатчик, он послал привет Земле. Тут голос его впервые дрогнул.

Потом я включил двигатель, и автоматы вывели корабль на орбиту. Через несколько часов разгон закончится и я лягу в анабиозную ванну.

Планета давно уже превратилась в крохотный голубой шарик, а перед моим взором все еще стоят белые города, облитые ласковыми лучами недалекой звезды.

Не знаю, что думает обо мне Михаил, но в одном он ошибся. Я вернусь. Вернусь во что бы то ни стало, и никакой закон меня не удержит. Вернусь, чтобы тоже выполнить программу.

Глеб ГОЛУБЕВ

ГОСТЬ ИЗ МОРЯ[5]

Образ советского ученого привлекает меня давно. Сколько интереснейших представителей этого благородного племени рыцарей науки встречал я, плавая на экспедиционных судах или посещая различные лаборатории, обсерватории, научно-исследовательские институты! Рать этих замечательных людей в нашей стране все растет и становится поистине неисчислимой.

Писать о прекрасной и нелегкой работе тружеников, прокладывающих тропу в Неведомое, — было всегда для меня большой радостью. В повести, которая лежит перед вами, мне хотелось показать коллектив ученых, общими усилиями разгадывающих трудные загадки природы. Может быть, вы найдете в ней не так уж много приключений в общеупотребительном понимании этого слова, хотя в жизни ученого бывает и их немало, но мне хотелось рассказать прежде всего о приключениях пытливой исследовательской мысли и немного забежать вперед, в ближайшее будущее одной из самых удивительных и фантастических, по-моему, областей науки — молодой бионики, возникшей на наших глазах буквально за последние годы.

Рисунки П. ПАВЛИНОВА

Странный институт

Я всегда буду признателен причудливой журналистской судьбе за то, что она привела меня в один весенний день к ничем особено не примечательным каменным воротам с черной деловой дощечкой, на которой было написано: «Институт морской бионики»…

Самая обыкновенная вывеска, не предвещающая никаких чудес. И вполне обыкновенной выглядела проходная будка, где возле телефона скучал вахтер с рыжими усами, редкими и торчащими во все стороны, как у старого кота. А на подоконнике дремал старый ободранный кот с усами, как у вахтера.

Оба они посмотрели на меня весьма недовольно, когда я нарушил их покой.

Вахтер долго вертел в прокуренных пальцах мои документы, а командировочное удостоверение посмотрел даже на свет, словно надеясь увидеть какие-то потайные знаки. Потом он положил руку на телефон и спросил меня:

— Из Москвы?

— Из Москвы.

Вахтер набрал номер, долго слушал размеренные гудки, доносившиеся из трубки.

— Не отвечает директор. Вышедши.

Бедный вахтер явно не знал, что же делать дальше. Он еще несколько минут мучительно думал, испытующе рассматривая меня голубыми младенческими глазками, опять стал изучать мои документы и, наконец, тяжко вздохнув, распахнул передо мной дверь.

— Идите все прямо по дорожке, никуда не сворачивая. Во-он белый дом виднеется. Там и контора. Только никуда не сворачивайте! — повторил строго вахтер, и в голосе его мне почудилась тревога.

Кот проснулся окончательно, выгнул воинственно спину и зашипел, глядя на распахнутую дверь тоже с явной тревогой и опасением. Когда я шагнул через порог, кот посмотрел на меня — теперь уже с несомненным сочувствием.

Ничего не понимая, я зашагал по выложенной мелкими камнями дорожке в ту сторону, где среди высоких сосен белела стена дома. Где-то совсем рядом, спрятавшись за соснами, шумело море.

«Неплохое местечко отхватили для института», — подумал я и замер на месте.

На повороте дорожки сидел здоровенный белый медведь. Он с интересом рассматривая меня и несколько раз ободряюще кивнул: дескать, подходи поближе, не робей.

Не сводя с него глаз, я начал потихоньку пятиться. Тогда медведь, укоризненно покачивая головой, поднялся на задние лапы и вразвалочку направился ко мне…

Я повернулся, намереваясь поскорее ретироваться в будку вахтера.

И с ужасом увидел, что путь отступления отрезан: метрах в пяти поперек асфальтовой дорожки лежал молодой леопард и, прищурившись, посматривал на меня.

Теперь я понял, почему кот с таким мрачным сочувствием провожал меня, когда я так беспечно шагнул через порог сторожки в этот опасный мир.

Переводя взгляд то на медведя, то на леопарда, я сошел с тропинки и начал осторожно отступать в кусты.

Бежать нельзя, это я понимал: леопард немедленно бросится на меня. А так ом, может, подумает, будто вовсе не боюсь его и просто гуляю.

Кажется, леопард так и думал. Во всяком случае, он продолжал лежать спокойно на теплом асфальте и даже не смотрел в мою сторону. Глаза у него совсем закрылись от блаженства» Неужели он и вправду задремал?

Но медведь явно хотел познакомиться поближе. Сначала он шел на задних лапах, широко раскинув передние, словно намереваясь заключить меня в объятия. Но, убедившись, что я вовсе не разделяю его желания, мишка сердито рявкнул, встал на все четыре лапы и припустил за мной по-настоящему. И я, уже забыв о леопарде, ринулся от него сквозь кусты.

Успею ли добежать до ближайшей сосны?

Сумею ли вскарабкаться на нее? Ведь ствол снизу совершенно гладкий, точно мраморная колонна…

Я выскочил на маленькую полянку и едва не налетел на пеликана, деловито выковыривающего что-то своим громадным клювом из старого пня. Он испуганно замахал крыльями и отскочил в сторону.

Взлететь он, видно, не может, надо бы спасти его от медведя. Но как? Мне было не до того, треск веток слышался уже за самой спиной.

Подбежав к спасительной сосне, я начал судорожно подпрыгивать, пытаясь ухватиться хоть за какой-нибудь сучочек, и все срывался.

Я хотел бежать дальше, к другой сосне, как вдруг до меня дошло, что треск сучьев за спиной почему-то смолк. Или медведь забыл обо мне и занялся пеликаном?

Я медленно обернулся, страшась увидеть кошмарно-кровавую сцену, — и обмер.

Медведь отступал! Виновато понурив голову, он пятился, словно щенок, от пеликана, а тот, грозно раскинув крылья, уже нацеливался своим чудовищным клювом, выбирая подходящую точку на мишкином лбу…

Но медведь не стал ждать удара. Рявкнув так жалобно, что я рассмеялся, он скрылся в кустах.

Пеликан, не обращая на меня никакого внимания, опять принялся деловито долбить старый пень. А я начал приводить себя в порядок: попытался отчистить костюм от сора, прилипшего, когда карабкался на смолистый сосновый ствол.

Из этого ничего не получалось, потому что руки я тоже перепачкал смолой. Чертыхнувшись, я только подумал: «Хорошо, хоть никто не видел, как я улепетывал и занимался этими физическими упражнениями», — как тут же, подняв голову, заметил всего в пяти шагах от меня человека.

Он был высок, худощав, строен. И лицо у него было тонкое, узкое, приподнятая левая бровь придавала ему насмешливо-скептическое выражение. Одет незнакомец был так, словно собрался на танцы: щеголеватый, отлично сшитый кремовый костюм, из кармашка выглядывал уголок вишневого платочка, светлая клетчатая рубашка, на ногах — легкие плетеные туфли.

Он стоял, прислонившись к стволу березы и скрестив на груди руки, и насмешливо рассматривал меня — уже, видно, давно.

— Добрый день, — сказал я. — Вы здесь работаете?

Щеголеватый незнакомец весьма изысканно поклонился и даже, как мне показалось, шаркнул ножкой.

— Волошин, Сергей Сергеевич. Заведующий одной из лабораторий, — представился он.

— Мне бы хотелось повидать директора института, — кашлянув, продолжал я.

— А почему вы решили, будто он должен сидеть именно на этой сосне? У него есть кабинет, как у настоящего директора.

Я смущенно хмыкнул.

— Из газеты? — строго спросил неумолимый Волошин.

— От журнала.

— Очень мило. Но как вас пропустил сверхбдительный дядя Федя?

— Вахтер?

— Да, вахтер.

— Ну, я запасся солидными бумажками.

— Ах, так. Боюсь, что на нашего директора они не произведут впечатления. Он очень сейчас занят.

Он поколебался, испытующе поглядывая на меня, потом добавил:

— Ладно, провожу вас к нему. А то один вы еще заблудитесь. И вас могут обидеть наши довольно буйные питомцы.

— Они специально охраняют вас от непрошеных посетителей? — спросил я. — Ловко придумано. Но зачем же еще вахтер?

— Нет, просто все мы очень любим разных зверюшек. А ездить приходится повсюду в экспедиции, вот и привозим кто что сможет.

Над аллейкой, которая вела к главному корпусу, был перекинут плакат:

«Время делает свое дело. А ты, человек?»

Мы поднялись на широкое крыльцо, и Волошин обратил мое внимание на серый каменный щит, укрепленный возле двери. На нем я увидел математический знак интеграла, за верхний конец которого был прикреплен паяльник, а за нижний — хирургический скальпель.

— Наш герб, — пояснил Сергей Сергеевич. — Правда, не слишком броский. Можно бы придумать эмблему и получше. Вот я в одном гидротехническом институте видел: в лаборатории каменный сфинкс стоит.

— Зачем?

— Символизирует загадочность водной стихии, — с удовольствием и, пожалуй, с некоторой завистью в голосе ответил Волошин.

Коридор, по которому мы шли, был пустынным и чинным, как и подобает академическим научным учреждениям. Только на стенах висели довольно странные плакатики:

«Науки принуждения и насилия терпеть не могут.

Петр Первый».

«Хромой калека, идущий по верной дороге, может обогнать рысака, бегущего по неправильному пути.

Фрэнсис Бэкон Верулемский».

«Чтобы найти, надо знать, где искать.

Менделеев».

— Вот мы и пришли, — сказал Волошин, останавливаясь у одной из дверей. Возле нее тоже висел плакатик:

«В вопросах науки авторитет тысячи ничего не стоит перед скромными рассуждениями одного человека.

Галилео Галилей».

— Что же это, на двери даже дощечки никакой нету? — спросил я. — Могут подумать, что директором у вас сам Галилей.

— А вы думаете, на дверях кабинета Галилея была табличка? — усмехнулся Волошин. — Или, может, даже было написано: «Без доклада не входить»? Боюсь, что из такого кабинета он бы не заметил, что Земля вертится.

С этими словами Волошин распахнул дверь, пропуская меня вперед. Я вошел в просторный и светлый кабинет. Не знаю, что именно ожидал я увидеть, но обычный длинный стол для заседаний да еще покрытый традиционным бильярдным зеленым сукном как-то разочаровывал.

У окна стоял большой письменный стол, и за ним, погрузившись в какие-то размышления над кипой бумаг, сидел человек лет сорока пяти, черноволосый и довольно мрачноватый на вид, — может, потому, что не успел побриться и все время потирал ладонью колючую щеку.

— Мы уже договорились — вечером, — сердито сказал он, поднимая голову. — Вечером, Сергей Сергеевич!

— Я-то могу ждать хоть до завтрашнего вечера, Андрей Васильевич, — ответил Волошин, — но вот товарищ из Москвы, представитель всемогущей прессы. Он не может ждать. Он жаждет рассказать человечеству, чем мы тут занимаемся, в тени стройных сосен, на берегу моря.

— Логинов, — хмуро представился директор и так крепко пожал мне руку, что пальцы побелели и заныли.

Я начал объяснять, зачем приехал, показал все бумажки, которыми запасся предусмотрительно в Москве. Логинов молча слушал меня, и лицо его все больше мрачнело. А бумажки он и смотреть не стал.

Волошин подошел к окну и распахнул его. В прокуренную комнату ворвались свежий морской ветер, шелест сосен и щебетанье птиц. Сергей Сергеевич стоял у окна спиной к нам, всей своей позой говоря: «Привести вас сюда я привел, а теперь умываю руки…»

— Сегодня ни минуты я вам уделить не могу, — устало сказал Логинов, когда я исчерпал все аргументы и замолчал. — Смета, — прибавил он таким тоном, похлопав по разложенным на столе бумагам ладонью, что я сразу поверил: ему действительно очень некогда, иначе не сидел бы он в этом скучном кабинете в такой веселый день.

Но я не впервые приходил брать интервью в научные учреждения, привык к подобным приемам и предложил:

— Может быть, вы дадите указания и я смогу пока побеседовать с руководителями лабораторий? А потом уже вы как бы подведете итоги.

— На жаргоне канцеляристов это называется «гнать зайца дальше», — насмешливо вставил, не оборачиваясь, Волошин.

В глазах Логинова промелькнула усмешка, но лицо по-прежнему хранило мрачное выражение.

— Да, все сейчас заняты, — нерешительно пробормотал он, привычным жестом потирая небритую щеку. — Скоро уходим в море… Хлопот у всех много…

— Но вот, кажется, Сергей Сергеевич сейчас свободен. Может быть, он… — просительно сказал я.

Волошин поспешно обернулся, но сказать ничего не успел.

— Закрывайте окно! Васька летит! — крикнул кто-то во дворе.

В комнату влетел крупный иссиня-черный ворон, сделал плавный круг над зеленым заседательским столом и величественно опустился на правое плечо Логинова.

Я немножко растерялся. Директор института с вороном на плече — согласитесь, довольно странная картина.

— Где ваш фотоаппарат? — напустился на меня Волошин. — Редкий кадр: директор обсуждает бюджет со своим тайным советником — мудрым старым вороном по кличке Васька-вор. «Отпустить ли добавочные средства лаборатории Волошина?» «Каркнул ворон: «Never more».[6]

— В самом деле, Сергей Сергеевич, может, вы пока что-нибудь покажете гостю, — нерешительно проговорил Логинов, с тоской посмотрев сначала на меня, потом на бумаги, заполнившие стол.

Я тоже просительно стал смотреть на Волошина, и он сдался:

— Ладно, только из уважения к прессе. Пошли!

— Захватите Ваську, — попросил оживившийся Логинов, осторожно снимая ворона со своего плеча.

Птице это явно не понравилось.

— Нет уж, я с его клювом знаком, — попятился Волошин, подталкивая меня к двери.

Логинов подошел к окну, легким взмахом руки бросил Ваську в воздух и поспешно закрыл створки. Мы все-таки успели расслышать негодующее карканье ворона.

Директор странного института снова склонился над бумагами, но, когда мы уже были в дверях, поднял на миг голову и бросил нам вдогонку фразу, которая заставила меня насторожиться:

— Вы уж там полегче, Сергей Сергеевич… Не перегружайте слишком его нервную систему.

Волошин успокоительно помахал ему, но, посмотрев на меня, довольно зловеще хмыкнул.

В коридоре, постояв минуту в задумчивости, он подошел к висевшему на стене телефону и несколько минут вел с разными лицами какие-то переговоры, мало понятные для меня.

— Казимир Павлович? Это Волошин, добрый день. Скажите, кто у вас нынче в аквариуме? Ах, так! Прекрасно, это будет даже для меня любопытно. Мы к вам заглянем… с одним товарищем. Да, да, что поделаешь, надо развлекать. Пока!

Инкубатор? Это кто, тетя Паша? Добрый день, тетя Паша, Волошин беспокоит. Как у вас там, есть созревшие утята или цыплята? Ну, двенадцатидневные, да, да. Утята? Отлично! Вы придержите одного, никому не давайте. Мы скоро зайдем. Да, с одним приезжим товарищем из Москвы. Ну вот и все, — повернулся он ко мне. — Можем начать коротенькую пробежку по нашей стране чудес.

Коза в аквариуме и другие чудеса

От этого дня у меня осталось самое сумбурное впечатление.

Волошин водил меня из лаборатории в лабораторию, знакомил все с новыми и новыми людьми. Каждый из них терпеливо рассказывал мне, над чем работает, а я торопливо записывал все в блокнот. Но, открыв его снова поздно вечером в маленькой комнатке, отведенной для приезжих гостей, я с ужасом убедился, что даже сам ничего толком не могу понять в этих отрывочных, беглых записях:

«Центральным звеном превращения химической энергии в механическую является реакция сокращения белка мышц. При этом насыщенная энергией аденозинтрифосфорная кислота (АТФ), соединяясь с сократимым белком мышц (актомиозином) в присутствии воды, отдав свою энергию, превращается в аденозиндифосфоркую кислоту (АДФ) с выделением фосфорной кислоты…»

Тут же была пометка: «К. П. Бек. Асимметричное лицо, странно блестят глаза, словно вставные, искусственные… Знания — это еще не ум!» — но что она означала, я, хоть убей, теперь не понимал. И даже не мог вспомнить, как же выглядел этот, видимо заинтересовавший меня именно своей внешностью человек. Смутно мелькали в памяти какие-то лица — старые и молодые, загорелые, бледные, хмурые, улыбающиеся, усталые, розовощекие. Кто же из них Бек?

Да, это была тонкая месть. Волошин ловко пошутил надо мной, а в моем лице над всеми газетчиками. Он был радушен до предела, показал мне поистине все, но в таком бешеном темпе, что это все теперь превратилось в моей голове в ужасающую мешанину.

И главное, каким же сложным и необычным оказалось то, что я увидел.

Помню, как сначала Волошин завел меня в инкубатор. Это был превосходный, но совершенно обыкновенный инкубатор: сверкающий чистотой, жарко натопленный, звенящий от неистового писка только что вылупившихся цыплят.

— Подождите меня здесь, — сказал лукавый проводник, оставляя меня одного в маленькой, совершенно пустой комнате.

Дверь Сергей Сергеевич не закрыл, и я слышал, как он кого-то попросил:

— Дайте мне вполне созревшего, двенадцатидневного.

Через минуту Волошин вернулся, бережно держа в руках какой-то желтенький пушистый комочек. Он присел, осторожно разжал руки и тут же, поспешно отскочив, спрятался за дверью, оставив только узенькую щелочку. Можно было подумать, что он принес по крайней мере очковую змею или какого-нибудь экзотического ядовитого паука, и я на всякий случай слегка отступил.

Но передо мной был всего-навсего забавный крошечный утенок, похожий на комочек золотистого пуха. Он с интересом поглядывал на меня и раза два вопросительно пискнул.

— Походите перед ним, — предложил сквозь дверную щелочку Волошин.

— Что сделать?

— Походите по комнате. Туда-сюда. Пусть он на вас полюбуется. Да не бойтесь, он не укусит.

Чувствуя какой-то подвох, я пожал плечами и неуверенно прошелся по комнате, поглядывая на утенка. Он снова запищал теперь, как мне показалось, радостно и вперевалочку засеменил ко мне.

— Все в порядке, — удовлетворенно сказал Волошин, распахивая дверь. — Теперь мы можем продолжить нашу прогулку.

Мы вышли из инкубатора и неторопливо зашагали по асфальтовой дорожке. Громкий писк заставил меня оглянуться.

Утенок спешил за нами.

— Придется идти потише, он отстанет и будет плакать, — сказал Волошин.

— Ничего, вон тут сколько утят и цыплят во дворе бегает. Он сейчас к ним пристанет, — ответил я.

— Вы так думаете?

Тон Волошина заставил меня оглянуться.

Не обращая никакого внимания на своих пушистых братцев и сестричек, не отвечая на призывное кряканье уток, копошившихся в траве, утенок упрямо ковылял за нами. Со стороны это выглядело, наверное, забавно: в окнах домика, мимо которого проходила наша странная процессия, я заметил несколько смеющихся лиц, которые тут же скрылись.

— Это гипноз? — осторожно спросил я, опасливо оглядываясь на утенка, деловито ковылявшего за нами.

— Нет. По-научному это называется импринтинг. Как это перевести поточнее? «Запечатление», что ли. Любопытное явление. Но о механике его вам лучше как-нибудь подробно расскажет Логинов. А в «двух словах», как вы любите, дело в том, что многие животные считают своим родителем первое движущееся существо, которое они увидят через определенное время после появления на свет. Или даже первый неодушевленный предмет, не важно, лишь бы двигался…

— Значит, я теперь вроде как его папаша? — тревожно перебил я, снова оглядываясь на утенка.

Обрадованный, что я обратил на него внимание, он замахал пушистыми крылышками и засеменил еще быстрее.

— Да. Отныне на вас лежат все заботы по его воспитанию, — сочувственно проговорил Волошин.

Утенок сопровождал нас, наверное, добрых полтора часа. За это время мы успели побывать в двух лабораториях, и он каждый раз терпеливо ждал нас на крылечке, приветствуя мое появление возбужденным писком. Наконец Волошин сжалился — не знаю, над кем: надо мной или над утенком? — и попросил одного из молодых лаборантов отнести его обратно в инкубатор — «на перевоспитание»…

А мы пришли в лабораторию биохимии, где в просторной полутемной комнате почему-то стоял громадный, в человеческий рост, аквариум, доверху наполненный водой.

А в аквариуме, в воде, стояла живая коза и меланхолично посматривала вокруг, время от времени выпуская изо рта серебристые пузырьки воздуха, словно самая обыкновенная рыба.

Я смотрел то на подводную козу, то на Волошина.

Коза оставалась спокойной и невозмутимой. Похоже, ей было скучно. Глядя на меня, она мекнула, только беззвучно. Лишь целая гирлянда воздушных пузырьков вылетела у нее изо рта.

Зато Волошин наслаждался моим изумлением. Лицо его прямо-таки излучало сияние.

— Здорово? — спросил он. — Скоро и мы так с вами будем нырять — без всяких там аквалангов или скафандров. — Он подмигнул козе и добавил шепотом, оглянувшись по сторонам: — Но я все-таки предпочитаю акваланг.

— А теперь я покажу вам интереснейшую штуку, — торжественно объявил Волошин. — Уникальная модель электронно-биологического мозга.

Этот «мозг» занимал небольшой домик, стоявший в стороне от других на тенистой полянке среди сосен. Сначала мы вошли в комнату, почти все стены которой занимали щиты управления и панели с мигающими разноцветными лампочками. На столах стояли пишущие машинки и перфораторы. Я оглядел все это довольно равнодушно, потому что уже не раз бывал в разных вычислительных центрах.

— Какой марки у вас машина? — спросил я, поздоровавшись, у девушки в синем халате, сидевшей за одним из пультов.

Она не успела ответить, вмешался неугомонный Волошин:

— Марку мы еще не придумали. Пока занимаемся наладкой машины. Но тут смотреть нечего, вы правы. Давайте заглянем к биологической части этого электронного мозга.

С этими словами он открыл дверь в другую комнату и пропустил меня вперед. Я ожидал увидеть самые неожиданные вещи, но все-таки растерялся.

Небольшую сводчатую залу, куда мы вошли, нельзя было назвать иначе, как конюшней. На меня пахнуло густым и каким-то очень уютным запахом навоза и свежего сена. Сено в самом деле было навалено пышной грудой в одном из углов.

А посреди зала я увидел стойло, а в нем — серого ослика с длинными ушами. Вкусно похрустывая, он жевал сено и с интересом поглядывал на меня.

— Перед вами главная часть нашего электронно-биологического мозга, — сказал за моей спиной Волошин.

Я уже догадывался, что стал в этот день жертвой одного довольно распространенного приема, с помощью которого ученые нередко спасаются от представителей прессы, любознательных экскурсантов и других гостей, мешающих им спокойно работать. Специально для таких посетителей устраивают своего рода «парад аттракционов», призванных зримо и просто, вполне доступно пониманию даже школьника, демонстрировать «безграничную силу науки».

Любуются гости всякими хитроумными роботами, механическими руками, двухголовыми телятами или четырехглазыми лягушками, восхищенно ахают, а тем временем хозяева могут спокойно заниматься в своих лабораториях не такими впечатляющими, но по-настоящему важными и сложными опытами, отнимающими порой годы и десятилетия.

Тут, в Институте морской бионики, явно занимались действительно важными и интересными делами. А мне подсовывали аттракционы, словно несмышленому новичку. Впрочем, сам виноват: «Расскажите, пожалуйста, в двух словах…»

Но все-таки этот осел в стойле — уже слишком! Мое терпение лопалось.

Я посмотрел на Волошина с такой укоризной, что он поспешил сказать:

— Нет, в самом деле, это очень интересно и важно. Мы пробуем вмонтировать в электрическую сеть машины живые нервные клетки. Видите провода? Через них нервная система осла соединяется с электронной машиной… Но тут я боюсь чего-нибудь переврать, лучше вам Логинов о тонкостях расскажет.

— Но почему же именно осла? — не выдержал я.

— А что же осел — не человек? Почему бы и ему не участвовать в прогрессе науки? Дорогой мой, вас ослепляют предрассудки. Вы просто недооцениваете осла. Посмотрите, как он внимательно слушает.

Ослик в самом деле насторожил уши и даже жевать перестал, не сводя с нас глаз.

— Ясно, ясно! — взмолился я. — Но хватит аттракционов.

— Вот так… В двух словах, — закончил Волошин.

Я попытался «морально убить» его взглядом, но без малейшего успеха. Тогда я сказал: — Ведите меня в вашу лабораторию и покажите что-нибудь настоящее. Любую обыкновенную машину или прибор, чтобы только работали честно, без всяких фокусов, без вмешательства осла и прочей нечистой силы. Я уже устал от этих слишком впечатляющих зрелищ.

— Ладно, — засмеявшись, кивнул он. — Но только у нас в лаборатории сейчас нет ничего такого… интересного.

Техническая лаборатория, куда привел меня Волошин, выглядела довольно обычно. Во всяком случае, оглядевшись, я не заметил никакой живности — только надежные, спокойные приборы и аппараты повсюду, переплетения проводов, горьковатый запах дымка и металла. У одного окна стоял токарный станок, у другого — верстак. На этот верстак, постелив газету, и предложил мне сесть Волошин, а сам пристроился на подоконнике: ни одного стула в лаборатории почему-то не было.

— Итак, что же вас интересует?

— Над чем вы работаете?

Волошин грустно посмотрел на меня и хмыкнул.

— Ну вот, вы, газетчики, неисправимы. Совершенно невозможный народ. Хотите, чтобы я просто и ясно изложил вам в двух словах — непременно в двух, не больше! — то, над чем думаешь, бьешься, ломаешь голову годами, без выходных дней и перерывов на обед. Вы думаете, когда я сплю, то не работаю? Нет, даже ночью снится всякая чертовщина, формулы какие-то снятся, чертежи. А вы хотите в двух словах…

Он ласково погладил металлическую стенку стоявшего рядом на столе прибора, помолчал и вдруг весело сказал, тряхнув головой:

— Ладно. В двух словах. Самую суть, вернее, задачу. Вы помните, какой девиз был у Кречинского?

— Какого Кречинского?

— Ну, «Свадьбу Кречинского» читали? Сухово-Кобылина? Хотя вы, газетчики, такой народ, вы все пишете, читать вам некогда…

— Я читал, но не помню же эту пьесу наизусть.

— Но этот девиз надо бы знать, он запоминается, — и, подняв тонкий палец, Волошин наставительно произнес:

— «В каждом доме есть деньги, нужно только знать, где они лежат…»

Я засмеялся.

— У меня девиз примерно такой же, — невозмутимо продолжал Волошин. — «Мир прозрачен, только нужно найти способы убедить в этом других». Все прозрачно, — добавил он, широко взмахивая руками. — И эти бетонные стены, и скалы, и любая толща морской воды, и сталь. Только нужно иметь ключик, чтобы он любую преграду превращал в прозрачное стекло.

— Над этим вы сейчас и работаете?

— Над этим мы и работаем.

— И что-нибудь получается?

— Кое-что, кое-что, — задумчиво пробормотал Волошин.

— Интересно, — сказал я. — И сквозь стену показать мне мир сможете?

— Смогу, — засмеялся Волошин, опять поглаживая аппарат. — Но не так быстро, больно вы прыткий. Многое еще не получается, и вот это-то самое интересное. Но о нем в двух словах не расскажешь. Если вы хотите всерьез понять, чем мы тут занимаемся, то поживите у нас, побродите по лабораториям, потолкуйте с людьми, спрятав записную книжку, вот тогда, может, что-нибудь поймете. А народ у нас веселый, добродушный, и живем мы тут довольно интересно, скучать не будете.

Бурная ночь

«Живем мы тут довольно интересно, скучать не будете», — вспомнил я слова Волошина и невольно рассмеялся в темноте, хотя еще минуту назад мне было вовсе не до смеха…

Я так замерз, что от непрерывной дрожи у меня время от времени щелкали зубы, и промок, похоже, в самом деле до мозга костей — вовсе не фигурально.

Непогода усиливалась. Дождь лил с черного зловещего неба все сильнее, ледяными струйками просачиваясь за воротник, как ни старался я закутать шею. Мы то и дело хватались за черпаки, но вода в лодке все прибывала — лодка явно была дырявой. Сапоги мои тоже оказались дырявыми, и зверский холод все злее сковывал промокшие ноги.

Когда редкие вспышки молний на миг разрывали непроглядную дождливую тьму непогожей весенней ночи, я видел неподалеку вторую лодку, неподвижно застывшую на реке, рябой от дождевых капель. Черные фигуры в ней так же скрючились, замерзли, как и мы с Волошиным.

Посмотрев в другую сторону, я бы мог увидеть и третью лодку. Но поворачиваться мне не хотелось, потому что от малейшего движения за воротник хлынули бы новые потоки ледяной воды.

Река разлилась, пенилась. Мутные потоки закручивались то и дело водоворотами.

Какая нелегкая заставила меня сидеть здесь, под холодным дождем, посреди пустынной реки, в эту бурную, ненастную ночь, вместо того чтобы спокойно нежиться в теплой постели?

И сборы были какие-то суматошные, словно мы отправлялись в разбойничий набег.

Начать с того, что в самый разгар увлекательного сна кто-то грубо сдернул с меня одеяло и зловеще сказал:

— Пять минут на сборы, или мы уезжаем. И оденьтесь потеплее.

Сразу забыв, что мне такое интересное снилось, и ничего не соображая, я сел на койке. В комнате царила кромешная тьма. За окном завывал ветер и шумел дождь. Я уже протянул руку к выключателю, как вдруг за окном сверкнула молния и на миг залила комнату призрачным слепящим светом.

При ее блеске я успел заметить, что никого больше в комнате не было. Кто же срывал с меня одеяло? Чей это был голос? Или все мне приснилось?

Я зажег свет под гулкий, раскат подоспевшего грома и увидел мокрые следы на полу, тянувшиеся от двери до моей койки. Значит, кто-то в самом деле будил меня.

Сквозь плеск дождя донеслись спорящие голоса, и тогда, окончательно проснувшись, я поспешно кинулся одеваться. Свитер, сапоги, плащ…

Люди, сновавшие под проливным дождем вокруг грузовика, выглядели при вспышках молний форменными заговорщиками. Верзила, тащивший на плече какой-то ящик, прикрыв низко надвинутым капюшоном плаща все лицо, вовсе не походил на щеголеватого Волошина. Я узнал его, лишь когда он сердито рявкнул:

— Все еще не проснулись? А ну-ка, подсобите.

— Так это вы меня разбудили? Спасибо…

— Спасибо потом. Сначала держите ящик, у него чертовски острые углы.

Вдвоем мы забросили тяжелый ящик в кузов машины. Его принял у нас какой-то толстяк в ушанке, я не сразу узнал в нем заведующего лабораторией биофизики Макарова.

— Залезайте и сами, уже все погружено, — сказал он мне и подмигнул. — А то как бы командующий не передумал…

Я последовал его совету, торопливо забрался в кузов и пристроился среди ящиков и мокрых мешков в самом дальнем углу, чтобы не попасться до отъезда в самом деле на глаза нашего строгого директора: вдруг решит избавиться в моем лице от лишнего груза…

Я начал расталкивать мешки, пытаясь устроиться поудобнее, как вдруг под самым моим ухом певучий голос жалобно произнес:

— Ой, вы сели мне на ногу!

— Простите, пожалуйста, Елена Павловна, я вас совсем не заметил.

Прожив в необычном институте уже целую неделю, я не только познакомился со всеми научными сотрудниками, но, оказывается, уже научился различать их по голосам.

Елена Павловна была женой Макарова. Хотя они работали в разных лабораториях — она помогала Логинову, — их часто можно было видеть вместе — маленькую и тонкую Елену Павловну, похожую на мальчишку — особенно в брюках, которые она обычно носила в рабочие будни, — и плечистого, медвежеватого ее мужа с широким и скуластым обветренным лицом и хитрыми глазами, запрятавшимися куда-то глубоко в узенькие щелочки под лохматыми бровями. Забавная пара.

— Вы-то зачем едете, Елена Павловна? — спросил я. — Такая ужасная погода, еще простудитесь.

Она тихонько засмеялась в темноте и ответила:

— Как же это я не поеду, ведь угри — моя тема, А погода отличная. Нам, ихтиологам, к сырости не привыкать. Садитесь рядом. А я тут давно захватила лучшее местечко. Дорога будет трудная. Но вы устраивайтесь поудобнее, все уместимся. Я сейчас подвинусь. Вот так.

— Все сели? — услышал я голос директора.

Андрей Васильевич заглянул к нам под брезентовый тент, посвечивая ярким фонариком.

— Елена Павловна, может, все-таки переберетесь в кабину?

— Спасибо, я чудесно устроилась и даже начала дремать.

— Ладно. Где Макаров?

— Как всегда, побежал захватить что-то совершенно необходимое, — ответил откуда-то из самой толщи наваленных мешков Волошин.

— Ага, вон он бежит, — проговорил Логинов, убирая свой фонарик. — Ваня, на что тебе термос, ведь все равно разобьешь по дороге.

— Ничего, я его буду всю дорогу прижимать к груди, — весело ответил Макаров, ловко перебрасывая свое грузное тело через борт грузовика. — Зато вы все мне в ножки поклонитесь, когда хлебнете горяченького кофейку перед тем, как лезть в воду. Поехали!

— А пресса здесь? — вдруг спросил Логинов.

Я так и замер.

— Здесь, помогает мне придерживать ящики, — ответил Макаров, усаживаясь рядом со мной и заговорщицки подталкивая меня в бок.

— И делает он это, все еще не проснувшись, — немедленно подхватил из своего укрытия Волошин.

Я понимал, что он шутит. Но, по-моему, момент для шуточек был не самый подходящий. К счастью, наш строгий начальник уже исчез.

Мы тронулись в путь. Штормовое море ревело грозно и так близко, будто уже победно вырвалось на берег. Казалось, что к нам под брезентовый тент не захлестывает ветром дождевые холодные струи, а ломятся морские волны. Сосны вдоль дороги скрипели от натуги, борясь с порывами ветра.

В лесу дубы, как вымокшие свечи,

Над головой склоняются, треща,

И дождь, ломаясь на лету о плечи,

Стекает в черный капюшон плаща, —

торжественно начал было громко декламировать Волошин, но тут же чертыхнулся и смолк, потому что машина выехала за ворота, свернула с асфальта на проселочную дорогу и нас начало швырять во все стороны.

Мешки и ящики ожили, каждый из них норовил занять самое лучшее местечко, а мы, естественно, противились этому, и завязалась между нами борьба, не прекращавшаяся — с переменным успехом — всю долгую дорогу…

Куда и зачем мы мчались по глухим лесным дорогам в эту ненастную весеннюю ночь?

Уже несколько дней я слышал в институтской столовой, где сходились ненадолго все научные сотрудники, загадочные отрывочные разговоры.

— Ну как? Не двинулись?

— Нет, хотя Прокофьевич уверяет, будто глаза уже большие.

— Можем прозевать…

Вечером опять:

— Не двинулись?

— Нет. Погода мешает.

— А как прогноз?

— Завтра существенных перемен не предвидится.

— Так, может, они вообще нынче не станут скатываться?

— Ну нет, это исключено.

Я слушаю и ничего не понимаю. А через день снова тоже:

— Говорят, в Темной речке уже двинулись?

— Нет, это Макаров панику сеет. Куда они двинутся? Вон ночи какие лунные стоят.

— А как прогноз?

— Кажется, к концу недели обещают дожди и грозы…

— Как бы не прозевать. А то скатятся в океан, попробуй их там найти!..

Ловя ученых мужей одного за другим и расспрашивая их где-нибудь в уголке, из которого они не могли выскочить и удрать от меня к своим неотложным опытам, я постепенно узнал, что таинственные речи идут об удивительно интересных вещах. Это была одна из основных тем, над нею в институте работало сразу несколько лабораторий, и готовилась даже специальная экспедиция.

Предметом этих исследований были речные угри. Наверное, многие, как и я, не раз лакомились этой вкуснейшей рыбой. Лакомились и не подозревали, какие интереснейшие загадки с нею связаны.

Оказывается, угри вовсе не всю свою жизнь проводят в реках. Метать икру они уходят в море, в Атлантику, и не куда-нибудь наугад, а в строго определенный район, расположенный к северо-востоку от Багамских островов. Здесь, в сумрачных глубинах Саргассова моря, из икры речных угрей, которую, кстати сказать, не видел своими глазами еще никто на свете, рождаются крошечные личинки длиною всего в несколько миллиметров.

Целых три года, постепенно подрастая, плывут они до берегов Европы. А здесь с ними происходят сложные перемены. Сначала личинка становится короче и делается прозрачной, почти как стекло. Таких маленьких угорьков, массами входящих в устья рек, и называют «стекловидными». Попав в пресную воду, они движутся навстречу течению, забираются за сотни и даже тысячи километров, к самым истокам рек и здесь живут по десять-пятнадцать лет, превращаясь в тех жирных, упитанных красавцев угрей, которых мы видим на прилавках рыбных магазинов.

Так что каждый речной угорь за одну свою жизнь проживает как бы три, совершенно различные и одна на другую вовсе непохожие: сначала он крошечной личинкой три года странствует по Атлантическому океану, потом основную часть своей жизни проводит в пресных реках Европы, чтобы в конце концов, повинуясь какому-то таинственному зову природы, снова отправиться в свое последнее странствие за тысячи километров, в те тропические воды, где он когда-то появился на свет в глубинах Саргассова моря.

Начинают угри свое движение из рек в море — «скатываются», как говорят рыбаки, непременно в дождливые и ветреные непогожие ночи. Буря словно окончательно пробуждает их от зимней спячки в толстом слое или на дне озер и рек, под защитой ледяного панциря.

Наступает такая ночь, и теперь уже никакие преграды не могут задержать загадочных странников в реке. Встретив на пути плотину, угри выползают на берег и движутся прямо по росистым лугам. Они обладают чудесной способностью чувствовать воду даже за полтора-два километра, всегда поворачивают к морю и ползут, извиваясь в мокрой траве, словно змеи, так быстро, что человеку бывает нелегко за ними угнаться.

Немало пришлось ученым потрудиться, пока они разобрались в сложной и запутанной жизни речных угрей. Долгое время никак не удавалось даже понять, где именно угри мечут икру. Две с половиной тысячи лет назад древнегреческий философ Аристотель считал, будто угри чудесным образом возникают из ничего в иле на дне болотистых озер — из каких-то таинственных «кишок земли»… Но в более близкие времена такое объяснение уже не могло устроить никого. А другого все еще не было.

Даже когда в середине прошлого века удалось впервые поймать частой сетью личинок угрей в океане, их приняли просто за какой-то новый вид странных рыбешек, дотоле не знакомых науке, и назвали лептоцефалами — «плоскоголовками». Никто и не подозревал, что это личинки речных угрей, которых так давно и тщетно искали в илистых озерах, пока в одном из аквариумов экзотические лептоцефалы, постепенно подрастая, не превратились буквально на глазах у изумленных ученых в молоденьких угорьков!

Но еще пришлось немало бороздить моря, пока удалось, наконец, выяснить, откуда же появляются загадочные лептоцефалы. Окончательно разведал район нереста речных угрей в Атлантике датский ученый Иоганнес Шмидт сравнительно недавно — в начале двадцатого века.

Однако на этом загадки не кончились, и во всем ученом мире интерес к угрям вовсе не пропал, а, наоборот, стал возрастать. Все новые и новые вопросы вставали перед исследователями.

Почему речные угри совершают такие далекие странствия? Почему для метания икры они выбрали лишь один уголок в безбрежном Мировом океане? Каким образом они находят к нему дорогу за тысячи километров? Какие загадочные ориентиры в океане, где одна волна неотличима от другой, служат им надежными «маяками»? И какая таинственная сила уверенно ведет крошечные личинки древней морской дорогой их предков к берегам Европы, через проливы Каттегата и Зунда, через Босфор и Дарданеллы, в устья рек, где им суждено превратиться в речных угрей, достигающих порой полутора метров в длину?

Как было бы заманчиво разгадать все эти тайны и попытаться наделить чудесными способностями угрей находить себе верную дорогу в море навигационные приборы кораблей, подводных лодок, может быть, самолетов!

Вот над этим-то и работали мои новые друзья из Института морской бионики. Изучением речных угрей тут занимались не первый год. Совершили уже несколько плаваний по маршрутам морских скитальцев, и в Одессе специальное экспедиционное судно «Богатырь», как я узнал, уже готовилось снова выйти в море. Оно ждало, когда угри двинутся в свой дальний путь — сначала «скатываясь» вниз по рекам и ручейкам, потом через проливы в океан, — к заветному Саргассову морю, чтобы плыть за ними следом.

Ждали этого момента и мы. Но угри долго не отправлялись в путь. Они тоже ждали. Ждали какого-то неведомого сигнала природы. Ждали вот этой дождливой, ветреной, штормовой ночи…

…Лихой разбойничий свист, вдруг разорвавший усыпляющий шелест дождя, вспугнул мои мысли.

— Наконец-то, — пробурчал Волошин, скрючившийся на корме лодки. — Я уже так закоченел, что не смогу, наверное, разогнуться.

Кашляя и кряхтя, словно столетний старец, он зажег яркий электрический фонарь. Загорелись фонарики и на других лодках. Теперь уже можно было не таиться. Настало время вытаскивать невод.

Это была нелегкая работа. Упираясь коленом в накренившийся борт лодки, я тащил, тащил, тащил мокрый капроновый трос, режущий ладони даже сквозь брезентовые рукавицы, а ему, казалось, не было конца. Рядом со мной тяжело пыхтели два рыбака. Волошин сидел на веслах.

Постепенно лодки сближались, подтягивая тяжелый невод к берегу. Похоже, улов неплохой: по рывкам троса мы уже чувствовали, как неистово бьются в неводе пойманные угри.

Дальше все пошло в таком бешеном темпе, что мне скоро стало жарко и я готов был сбросить брезентовую куртку, да времени для этого не выкраивалось.

Угри были скользкими, удержать их в руках никак не удава-лось, а ведь ловить этих бестий надо было так, чтобы не причинить им ни малейших повреждений! Их скользкие, гибкие тела сжимались, словно резиновые, и тут же вдруг распрямлялись с мощью стальной пружины, сбивая нас с ног.

Один угорь так сильно ударил меня хвостом по голове, что шапка слетела в воду и поплыла, подхваченная быстрым течением.

Волошин попытался зацепить ее багром, но сделал слишком резкое движение и рухнул в ледяную воду, едва не перевернув лодку!

Я пытался вырвать из уключины весло и протянуть его Волошину, Весло не поддавалось. А Волошин скрылся с головой в воде… Его затягивало водоворотом!

Не раздумывая, я сбросил с себя брезентовую куртку, обрывая пуговицы, и прыгнул за борт.

Вода обожгла тело. Тяжеленные рыбацкие сапоги тянули меня на дно. Я нырнул поглубже, вытянув вперед руки, успел ухватить Волошина за край куртки…

Но в тот же миг течение вырвало его у меня из рук и потащило в сторону. А я почему-то не мог плыть за ним. Моя левая нога словно попала в капкан. Что-то крепко держало ее под водой.

А течение тянуло меня, давило, утаскивало на глубину…

«Сеть! — догадался я. — Нога запуталась в сети…»

У меня уже не хватало сил бороться с течением. Мутная вода захлестывала глаза, лезла в рот сквозь стиснутые зубы. Мне надо было во что бы то ни стало вдохнуть…

И в этот последний момент, когда я уже захлебывался, чьи-то сильные руки выхватили меня из воды. Я почувствовал такую резкую боль в ноге, что подумал: «Оторвалась…»

Но нога была цела. Только сапог слетел с нее и остался где-то в сетке.

Это, оказывается, Макаров рванул меня изо всей своей медвежьей силушки и втащил в свою лодку. Волошин был уже тут же, сидел, обхватив себя руками за плечи, на дне лодки и громко лязгал зубами.

— Как вас-то угораздило свалиться? — сердито спросил он.

— Свалиться? — возмутился я. — Да я же бросился вас спасать. Вас же затянуло водоворотом, вот я и бросился…

— Ничего меня не затягивало. Как только я попал в водоворот, то сам нырнул поглубже, чтобы из него вырваться, у самого дна это легче.

— Кто же вас знал, что вы такой опытный пловец? — огрызнулся я.

Пристав к берегу, мы с Волошиным забрались в кузов грузовика и там переоделись, сменив хоть часть промокшей одежды на сухую, которую нам пожертвовали товарищу, кто что смог. Потом Логинов заставил нас напиться горячего кофе и погнал бегать по берегу, чтобы согрелись.

— Ну как, довольны? — насмешливо спросил меня на бегу Волошин. — Не пора ли вам возвращаться домой, в свой журнал? Знакомство с нами уже едва не сделало вас утопленником.

— Нет, уж теперь я от вас не отстану! — ответил я, с трудом шевеля окоченевшими губами.

Отдать швартовы!

До самой последней минуты, пока не отдали швартовы, я все-таки побаивался, как бы меня не вернули на берег. Поэтому даже в торжественный момент прощания я старался не попадаться на глаза Логинову или капитану.

Немалых трудов стоило мне уговорить редакцию, чтобы разрешили отправиться в это плавание. Обычная командировка неожиданно разрасталась в увлекательное и полное приключений путешествие, а заказанный мне очерк — похоже, в целую книжку. И неужели все это рухнет в последний момент?! Нет, я не хотел рисковать…

Все толпились на палубе, стараясь протиснуться поближе к борту и помахать на прощание родным, друзьям или просто родной земле, а я слонялся по бесконечным коридорам и трапам, поспешно прячась за углами, словно какой-то преступник, едва впереди послышатся шаги.

Только вчера вечером мы прилетели из Калининграда, привезя в огромных чанах пойманных прибалтийских угрей. Их путь к своей далекой родине был на время прерван, и маршрут его изменен. Теперь им придется искать дорогу к местам нерестилищ не через проливы Каттегат и Зунд, где когда-то они проплывали мальками, а из неведомого им Черного моря — через Босфор и Гибралтарский пролив. Справятся ли они с этой задачей?

Но вот наверху бодро и требовательно проревел последний гудок, от заработавших машин мелко задрожал пол под ногами, я ринулся на палубу, растолкал всех и пробился к борту. Наш «Богатырь» уже отвалил. Полоса воды, расцвеченной радужными пятнами мазута, между нами и причалом, заполненным провожающими, расширялась…

— А ведь есть еще возможность отправить лишних на берег на лоцманском катере, — зловеще пробормотал у меня над ухом мрачный голос Волошина.

Но я даже не оглянулся на эту угрозу. Нет, теперь не оставалось никаких сомнений: мы уходили в дальнее плаванье!

Берег вскоре растворился, растаял в предвечерней дымке. Зарываясь носом в крепчавшую волну, убежал обратно в гавань провожавший нас катерок, посигналив на прощание флажками какое-то напутствие. И мы остались одни — только наш «Богатырь» и море, только волны до самого края небес…

Мы вышли в море, и постепенно жизнь на корабле приобретала размеренный строгий ритм. Утром побудка, торопливо съедается завтрак, и все исчезают в лабораториях, чтобы в полдень снова встретиться за обеденным столом. Обед тянется уже подольше и проходит оживленнее. За всеми столиками обмениваются новостями. А вечерами, после раннего ужина, уже никто никуда не спешит, и не только кают-компания, но и все салоны превращаются в дискуссионный клуб. Даже на палубе в это время не найдешь тихого уголка. Едва сойдутся хотя бы два ученых, как тут же разгорается спор.

Меня поселили вместе с Волошиным в тесноватой, но уютной каюте на полубаке. Я был весьма рад, потому что мне нравится этот находчивый и остроумный человек. К тому же он связан буквально со всеми лабораториями и поможет лучше разобраться, чем в каждой из них занимаются.

Но в начале плавания мы с ним почти не виделись. Сергей Сергеевич приходил в каюту только ночевать, целыми днями пропадая в лабораториях и налаживая всякое оборудование.

Волошину помогала группа молодых инженеров и техников, не чаявших в нем души. Они так и ходили за ним стайкой. Ребята все были молодые, очень разные внешне и в то же время отличались каким-то своеобразным единым стилем: все одевались щеголевато, но со вкусом, подражая Волошину, все были насмешливы и остроумны. «Кандидаты в Эдисоны» — называл их Сергей Сергеевич, а когда сердился — не так уважительно — «Моя банда».

Первые дни плавания у меня, конечно, ушли на детальное знакомство с «Богатырем». Я облазил его весь — от знойного, полного гула машинного отделения до марсовой смотровой площадки на топе фок-мачты.

Я забрался даже в трубу «Богатыря». Это оказалось не так сложно, потому что труба была фальшивой, установленной лишь по традиции, для красоты. На самом деле в ней помещалась радиорубка, а настоящая выхлопная труба из машинного отделения находилась в борту судна у самой ватерлинии, совершенно незаметная для глаз.

Высоко над палубой поднималась штурманская рубка, похожая из-за множества всяких новейших навигационных приборов тоже на научную лабораторию. Здесь царили тишина и строжайший порядок, за поддержанием его бдительно следил капитан Аркадий Платонович Щербатых. Он был полный, круглолицый, румяный, весьма добродушный на вид. Но скоро мы все убедились, что внешность у Платоныча была обманчивой.

Капитан оказался строгим. Уже в первые часы плавания он начал донимать нас всякими запретами, их зычно провозглашали по всем палубам и каютам репродукторы. Запрещалось курить на всех палубах, кроме шлюпочной. Запрещалось курить лежа на койке в каюте. Запрещалось выбрасывать окурки за борт, играть на палубе в неположенные часы на гитарах и других музыкальных инструментах, опаздывать в столовую и свистеть (это, видимо, чтобы не накликать непогоду — дань морским суевериям)…

«Богатырь» строился специально для морских исследований, и все на нем продумано до мелочей. Среднюю часть палубы занимали мощные лебедки с намотанными на барабаны километрами тонкого и необычайно прочного нейлонового плетеного троса.

Специально сконструированный гидравлический кран был предназначен для спуска за борт исследовательского глубоководного кораблика, которым особенно гордился Сергей Сергеевич.

«Батискаф», — записал было я в блокнот, но Волошин тут же поправил меня:

— Назвать так это судно было бы технически неграмотно. Наш снаряд не имеет поплавка и предназначен для средних глубин, до шести тысяч метров. Так что правильнее его называть мезоскафом от греческого «мезос» — середина. Предельные глубины нам не нужны, зато он куда более маневрен, чем обычные батискафы.

Установленный на особой площадке мезоскаф напоминал подводную лодку с тупой, округлой носовой частью или, пожалуй точнее, громадную торпеду. Длина его достигала десяти метров.

Над палубой мезоскафа выступала рубка с установленным на ней большим винтом, что делало подводный корабль похожим отдаленно на вертолет. Сергей Сергеевич объяснил, что мезоскаф так точно рассчитан, что имеет в воде почти нулевую плавучесть. Винт, вращаясь, позволяет ему свободно перемещаться то вверх, то вниз. Для всплытия же на поверхность нужно продуть водяные цистерны, а в случае какой-нибудь неполадки автоматически сбрасывается стальной балластный киль.

Внутрь мезоскафа мне пока заглянуть не удалось. Волошину не до любознательных экскурсантов.

Морскую живность, прятавшуюся под водой, можно было не только ловить глубоководными сетями, но и постоянно фотографировать и даже наблюдать, так сказать, живым глазом в привычной обстановке. Для этого вовсе не приходилось останавливать судно.

В стальной форштевень «Богатыря» были вставлены большие иллюминаторы, находившиеся метра на три ниже ватерлинии. Возле этих окон в подводный мир, удобно улегшись на пестрых поролоновых матрасиках, всегда — днем и ночью — дежурили по очереди биологи, включая в нужный момент кинокамеру, чтобы запечатлеть на пленке заинтересовавших их рыб, медуз и других обитателей моря.

Я сновал по судну с утра до вечера, и все равно каждый день для меня открывались какие-нибудь еще неведомые интереснейшие уголки. Одних ведущих лабораторий на «Богатыре» ведь шестнадцать — настоящий плавучий институт, странствующий по океанам! И все они оснащены самым новейшим оборудованием, разобраться в котором было не так-то просто.

Специальную большую каюту, напоминавшую зал солидной электростанции, занимала электронно-вычислительная машина, делавшая расчеты и для биологов, и для физиков, и для химиков, даже для штурмана «Богатыря».

Биологи располагали для своих исследований не только мощным электронным микроскопом, но и двумя лазерами. Елена Павловна мне объяснила, что луч лазера служит им как бы хирургическим скальпелем при тончайших операциях на отдельной клетке, едва рассмотримой в микроскоп.

При биологической лаборатории была также настоящая операционная с бестеневыми лампами и стерилизаторами. Один из столов в ней был оборудован сверкающими хромом и никелем механическими руками — микроманипуляторами, — опять-таки для операций на самых крошечных объектах, которые можно рассмотреть лишь в микроскоп.

В эти первые дни плавания Елена Павловна, похоже, и ночевала у себя в лаборатории — возле больших бассейнов — или, точнее, аквариумов, ибо они были наглухо, герметически закрыты. В них находились живые угри, пойманные нами в ту бурную ночь в маленькой речушке и привезенные на самолете с берегов Прибалтики.

В этих громадных аквариумах «угри должны были чувствовать себя как дома» — так сформулировал однажды Сергей Сергеевич нелегкую задачу, которую поставили перед инженерами биологи. Специальные хитроумные приборы автоматически поддерживали в них именно тот состав воды и температуру, какие были в глубинах моря, где невидимками плыли сейчас другие речные угри — свободные, отправившиеся к далеким местам нереста из речек, впадающих в Черное и Азовское моря. Менялись там, в глубине моря, химический состав воды или ее температура — и приборы немедленно точно так же автоматически изменяли и режим в аквариумах. Это была сложная задача, так что Волошин тоже то и дело заглядывал в лабораторию биологов, все что-то подправляя, уточняя, заменял некоторые приборы новыми, только что изобретенными им или кем-нибудь из его преданных «кандидатов в Эдисоны» и немедленно изготовленными в их мастерской, оборудованию которой мог бы позавидовать любой институт на суше.

— Мы с Иваном Андреевичем придерживаемся магнитной гипотезы ориентировки угрей, — объясняла мне Елена Павловна (говоря о научных проблемах, она всегда называла мужа официально — по фамилии или по имени-отчеству). — Большинство исследователей предполагает, будто угри находят дорогу к местам нереста, ориентируясь прежде всего по изменениям температуры и солености воды. Вода Саргассова моря отличается как раз самой высокой средней температурой в Атлантике и наивысшей соленостью. Так что, считают многие биологи, угри просто плывут в ту сторону, где вода теплее и солонее, и в конце концов как бы автоматически оказываются в Саргассовом море…

— По принципу детской игры: «Теплее… Еще теплее… Горячо»?

— Вот именно. Но есть факты, противоречащие этой вроде бы весьма простой и стройной гипотезе. Дело в том, что в Средиземном море температура воды и соленость еще больше, чем в Саргассовом. Почему же угри все-таки уходят отсюда на нерест в центр Атлантики? Непонятно. Чтобы как-то преодолеть, снять это противоречие, сторонники «температурной гипотезы», если можно ее так назвать, вынуждены выдвигать добавочные предположения: будто угрей из Средиземного моря просто выносит к местам нереста через Гибралтар глубинное течение. Но это уже весьма усложняет гипотезу. Получается, что европейские угри, родившиеся некогда в одном месте, потом, при возвращении на свою родину, в Саргассово море, ведут себя совершенно по-разному, в зависимости от того, где они провели свою жизнь — в реках бассейна Средиземного моря или Прибалтики: одни плывут по течению, другие — против него.

— А какова же ваша точка зрения?

— Мы с Макаровым считаем, что в основе ориентировки угрей главную роль играет земной магнетизм. Как раз в районе Саргассова моря расположена сильная магнитная аномалия, открытая, кстати сказать, нашими советскими учеными во время плаваний известной шхуны «Заря». Вот угри и плывут сюда отовсюду, ориентируясь по изменениям магнитного поля…

— То есть у них есть своеобразный магнитный компас?

— Примерно так, но только, конечно, у речных угрей это гораздо сложнее. Мы до сих пор не знаем, каким именно органом могут они воспринимать изменения магнитного поля… Но лабораторные опыты показывают, что угри весьма чувствительны к магнитным воздействиям, правда, лишь определенного вида. Но я не стану забивать вам голову цифрами. — Елена Павловна улыбнулась. — И так, наверное, у вас голова уже пухнет. В каждой лаборатории — свое, и все надо понять… Хотя бы приблизительно.

— Пухнет голова, Елена Павловна, вы угадали, — вздохнул я. — Уже шляпа не налезает, в которой я прилетел из Москвы. Цифр в самом деле, пожалуй, мне пока не надо. А вот в самых общих чертах: как вы надеетесь проверить свою гипотезу во время нашего плавания?

— Ну, не случайно мы отправились из Черного моря. Путь угрей, плывущих на нерест из Прибалтики, проследили в прошлом году. При этом впервые велась непрерывная запись всех изменений магнитного поля по дороге. Теперь такие же всесторонние исследования предстоит провести и по маршруту угрей, плывущих к местам нереста из Черного и Средиземного морей. У Босфора мы выпустим в море и тех угрей, что привезли из Прибалтики. Очень интересно узнать, найдут ли они дорогу, по которой им никогда в жизни не приходилось раньше плавать, или станут сбиваться с пути? Надеемся, что это даст возможность окончательно проверить, какая именно гипотеза является правильной, и разгадать, наконец, тайну ориентации речных угрей в открытом океане.

Я исписывал этими сведениями один блокнот за другим, и голова моя в самом деле начинала распухать от сложных гипотез, связанных к тому же сразу с несколькими совершенно разными областями науки.

Посудите сами: после беседы об угрях с Еленой Павловной я попадал в лабораторию биохимии, и здесь Казимир Павлович Бек ошеломлял меня совсем иными проблемами.

Казимир Павлович был сутуловат, медлителен в движениях, всегда задумчив и немного рассеян. Беседуя, он любил расхаживать, заложив руки за спину. Пожалуй, он больше всего приближался к традиционному типу кабинетного затворника по сравнению с другими учеными на «Богатыре», особенно по сравнению с такой «несолидной» на вид, похожей на мальчишку Еленой Павловной или насмешливо-щеголеватым Волошиным. Но потом мне суждено было узнать, что такое представление о Беке оказалось совершенно ошибочным…

— Одна из проблем, которыми занимается наша лаборатория, — это поиски способов ныряния человека на большие глубины, — рассказывал он размеренным, глуховатым голосом, рассеянно выстукивая пальцами в то же время какую-то сложную мелодию по столешнице.

— Без глубоководных снарядов — скафандров или батискафов?

— Да. Настало время человеку осваивать глубины океанов, и это задача не менее важная, чем освоение космоса. И пожалуй, не менее сложная. Не так давно на международном конгрессе по исследованию глубин известный французский подводник Жак-Ив Кусто даже предложил хирургическим путем создать новый вид людей — «человека подводного». Для этого он предлагает дать человеку искусственные жабры, снабдить его миниатюрным легочно-сердечным аппаратом, который бы вводил кислород из воды непосредственна в кровь и удалял из нее углекислоту. Чтобы тело человека могло противостоять давлению воды на глубинах, по идее Кусто, придется легкие и все полости костей заполнить какой-нибудь нейтральной жидкостью, а нервные центры дыхания — соответствующим образом затормозить…

— Похоже, что мечта Беляева об Ихтиандре становится уже рабочим планом ученых?

Казимир Павлович улыбнулся:

— Пожалуй. Только, естественно, в более сложном виде.

— А как вы относитесь к этой идее? Мне показалось по вашему тону, что вы ее не разделяете. Считаете невозможной?

— Я не люблю этого слова: «невозможно», — ответил Бек, пожав плечами. — Думаю, что такому умельцу, как наш Сергей Сергеевич, не составило бы особого труда сделать искусственные жабры, а блистательный хирург, вроде Логинова, сумел бы вживить их в человеческий организм. Но мы думаем, что можно обойтись и без уродования человека. Есть полная уверенность, что в самое ближайшее время люди смогут нырять на глубину двух километров в обычном акваланге и даже вообще без него.

— Над этим вы и работаете?

Казимир Павлович кивнул.

— А в чем заключается суть ваших исследований? — спросил я и добавил: — В самых общих чертах.

Поспешность, с какой я, видимо, это сказал, заставила Казимира Павловича снова улыбнуться.

— Ну, в самых общих чертах, мы пытаемся найти такой состав газовой смеси для дыхания, чтобы он при погружении на большие глубины обеспечивал аквалангиста достаточным количеством кислорода, а в то же время не вызывал опасных заболеваний, вроде «глубинного опьянения», о котором вы, наверное, слыхали, и «кессонной болезни» при подъеме на поверхность…

— И эти смеси вы проверяете на козе? — спросил я, вспомнив удивительное зрелище козы в аквариуме, которым поразил меня Волошин при первом осмотре института. — Вы взяли ее с собой?

— Козу? Конечно, даже не одну, а целое стадо — пять коз.

— Но почему именно коз вы выбрали для опытов по нырянию на большие глубины?

— Просто потому, что дыхательная система у них ближе всего к нашей, человеческой.

Потом я не раз видел этих коз — и когда они отдыхали между опытами, меланхолически жуя сено и сердито поглядывая на меня желтыми глазами из-за загородки, и во время опытов, когда в барокамере они «ныряли» на различную глубину в забавных, специально скроенных по козьей голове аквалангах. Давление в камере менялось, и, оставаясь в лаборатории, коза как бы погружалась все глубже и глубже, разведывая путь в глубины океанов для человека.

Необычность и разнообразие научного материала, в котором следовало разобраться, приводили меня в тихое отчаяние. Вечерами я сидел в каюте, обложившись толстенными учеными фолиантами и всякими научными отчетами, похожими на издевательскую абракадабру.

— Что, тяжеленько приходится? — подтрунивал Волошин, возвращаясь поздно вечером в каюту и приступая к традиционному ритуалу дыхательной гимнастики и умыванию перед сном. — Слушайте, хотите, я буду впихивать в вас знания во сне? Гипнопедия нынче в моде. Подключу к вам магнитофончик, и будет он вам нашептывать: «Принятая система отсчета…»

След потерян

Но надо отдать справедливость моему веселому соседу По каюте: Сергей Сергеевич никогда не отказывался помочь разобраться в каком-нибудь трудном вопросе, хотя и не мог обойтись без своих постоянных шуточек. Я только сам стеснялся его донимать расспросами, видя, как он занят и сильно устает. Бывало, что он засыпал, даже не докончив очередной шутливой фразы.

— Совсем замучали меня братья ученые, — жаловался по утрам Волошин, пока мы брились, подталкивая друг друга у маленького зеркала. — Одному создай вокруг аквариума с угрями такое магнитное поле, чтобы он мог все время менять его по своему усмотрению. Другой требует, чтобы я ему придумал хитрый аппаратик, способный менять химический состав воды в точном соответствии с тем, как это происходит на глубине шестисот сорока трех с половиной метров под килем корабля в данную минуту. Сбегу!

Но тут же, забыв об усталости и своих жалобах, он с отрешенным видом начинал лихорадочно рисовать на первом попавшемся клочке бумаги или просто на сигаретной пачке схему какого-нибудь нового хитроумного прибора, а потом мчался скорее в мастерскую, чтобы проверить осенившую его идею. А из своих кают, узнавая пробегавшего мимо обожаемого шефа по звуку шагов, довязывая на бегу галстуки и натягивая курточки, выскакивали «кандидаты в Эдисоны». Так что а мастерскую Волошин входил уже в сопровождении своей «банды», и все немедленно брались за работу.

Очень занят был в эти первые дни плавания и начальник экспедиции. Мне лишь изредка удавалось увидеть, как он быстро проходит по коридору, упрямо наклонив голову и все время выставляя вперед левое плечо. Эта привычка придавала его походке какую-то особенную летящую стремительность.

Подробно поговорить с ним никак не удавалось. Но я все-таки остановил его однажды прямо на трапе и упросил ответить хоть на несколько вопросов.

Вот что я успел записать в блокноте:

«Изучение навигационных способностей угрей — главная задача нашей экспедиции. Если все пойдет успешно, мы надеемся, наконец, выяснить, какая именно из гипотез является правильной, и попытаться на основе полученных данных разработать новые навигационные приборы для вождения судов и подводных лодок в океане. Но темного тут пока еще много…

— А что лично вас, Андрей Васильевич, больше всего интересует в этой проблеме? Ведь вы по своей основной научной специальности, насколько мне известно, зоопсихолог. Может быть, есть какие-то основания говорить о разумном выборе угрями пути в океане, раз их поведение выглядит таким сложным? Трижды на протяжении своей жизни они так резко меняются, словно превращаясь из одного вида рыб в другой? И так уверенно находят себе путь без всяких ориентиров — ведь это очень сложное поведение…

— Ну, о каком-то разуме речных угрей говорить, конечно, не приходится. Это чепуха. Ими движут инстинкты, но только за миллионы лет эволюции так усложнившиеся, что людям малосведущим, вроде вас, в самом деле это может показаться сознательным поведением. Дело тут проще, хотя и не менее интересно. Просто изменяющиеся природные условия как бы включают поочередно определенные инстинкты.

— Но ведь для этого где-то в организме угрей уже должны быть заложены предпосылки для таких последовательных включений?

— Конечно, и вот это-то для меня самое интересное. План всей их жизни — сначала в море, потом в пресной воде, в озерах и реках, а затем снова в море — строго запрограммирован природой. Перемена внешних условий лишь последовательно включает одну часть этой жесткой программы за другой. И вот разобраться в этом чрезвычайно любопытно…

— Это даст какие-то новые идеи кибернетике?

— Возможно. Но пока мы заняты более частной проблемой: как и где запрограммировано у речных угрей столь совершенное «чувство ориентации» — вы эти два слова лучше возьмите в кавычки, это все-таки не совсем научный термин, как бы к вам не придрались.

— А работы Казимира Павловича Бека как-нибудь связаны с этой проблемой?

— Ага, коза в аквариуме вас озадачила. Ну, вам еще многое покажется, вероятно, странным в наших методах. Мы придерживаемся, так сказать, тактики «свободного полета». Бионика — наука принципиально коллективная, ее проблемы можно решить лишь общими усилиями представителей разных наук. Но в то же время и каждая наука находит в процессе общих исследований что-нибудь особенно интересное и важное именно для нее. Навигация речных угрей, как я уже говорил, наша главная тема. Но гонять ради нее одной по океанам такой плавучий институт, как наш «Богатырь», конечно, было бы глупо. Одновременно, параллельно мы решаем несколько проблем, и каждая лаборатория имеет свой особый план работ. И планы эти гибкие, они могут меняться. Мы считаем, что так полезнее. Для современного исследователя очень важно, по-моему, умение мыслить одновременно в нескольких различных направлениях — психологи называют такое мышление «симультанным». Ведь как делаются научные открытия — вы не задумывались об этом? Новое начинается на границах известного. Вот вы ведете какие-то опыты, исследования и вдруг сталкиваетесь с непонятным явлением. Можно отмахнуться от него, как от досадной помехи, какой-то неприятной ошибки в методике эксперимента. Это самое опасное! Сколько открытий не было сделано из-за того только, что люди, столкнувшись с непонятным, уходили от него в сторону или принимали за несущественное. А новое-то открывается чаще всего именно с «несущественного». Эксперимент важен не только тогда, когда он подтверждает уже существующую, пусть даже вашу собственную, взлелеянную гипотезу. Он может быть не менее важным и тогда, когда его данные этой гипотезе противоречат. Тут и нужно копать. Поэтому мы радуемся, когда наши сотрудники отвлекаются в сторону, почаще задумываются над вдруг возникшими непонятностями…

— Но так можно отвлекаться без конца и ни одной работы не завершить.

— Ну, к сожалению, неожиданности происходят не так уж часто, как бы нам хотелось, иначе бы мы просто завалили мир открытиями. Но наша методика предусматривает и весьма тщательную проверку «непонятного», детальное исследование его. Лаборатория биохимии давно ведет опыты по нырянию на большие глубины. Это вовсе не мешает им помогать другим лабораториям в разработке темных мест главной темы — навигации угрей. И кто знает, может, навигация что-то подскажет биохимикам и по физиологии ныряния. А если вдруг выплывает еще какая-то тема, все будут только рады».

Мы подходили к берегам Турции, и настало время выпустить на свободу пленных угрей, которых с такими приключениями ловили под проливным дождем в непогожую ночь, а потом мчали на самолете с берегов Балтики на Черное море.

Это был торжественный момент, привлекший всех на палубу. Прежде чем пустить угря в море, Волошин сам проверял миниатюрные сигнализаторы, укрепленные у каждого из них на гибком мускулистом теле так, чтобы не мешать свободно двигаться в любом направлении. Выглядели эти хитроумные приборы довольно невзрачно — просто пластмассовая коробочка, чуть побольше спичечной, Но из рассказов Волошина я знал, как пришлось «Эдисонам» поломать головы, чтобы уместить в этих коробочках достаточно мощный источник сигналов, которые можно улавливать сквозь толщу воды за несколько десятков километров, и батарейки электропитания.

— Работают в них бактерии, которых полным-полно в морской воде, — нахваливал свое детище Волошин, — Практически вечный двигатель, ей-богу, опровергает второй закон термодинамики…

Сейчас Сергей Сергеевич был сдержан и серьезен. Проверив и включив сигнализатор, он торжественно передавал угря Елене Павловне, которая так же осторожно пускала его в специальный шлюз. А мы, свесившись с борта, следили, как угри один за другим без малейшего всплеска исчезают в морской глубине.

Пожелав последнему угрю доброго пути, Волошин поспешил в камеру интроскопии, которую все почему-то упорно называли «локаторной», хотя к судовому локатору она никакого отношения не имела. Я последовал за ним.

В локаторной перед пультом сидел техник в синем комбинезоне и, прижимая обеими ладонями к голове круглые каучуковые пластины, вслушивался в таинственные голоса океана.

— Есть? — еще с порога спросил Волошин.

Техник понял вопрос по движению губ и весело ответил:

— Порядок! Сигналят вовсю, что твой маячок. Послушайте сами, Сергей Сергеевич.

Волошин сел рядом с ним и взял вторые наушники. Лицо его постепенно теряло непривычную серьезность и становилось опять насмешливым и задорным.

— Идут вместе, и черноморские и привозные, слышите? — спросил Волошина техник.

Тот кивнул. Техник, перехватив мой взгляд, снял наушники и протянул их мне.

Сквозь какие-то подводные шорохи и поскрипывания время от времени отчетливо доносились призывные сигналы. Они были различные: один — выше тоном и короткий, другой — протяжнее, басовитей. Первый сигнал мне уже был знаком, я слушал его вчера. Это нам сообщали о своем движении в морских глубинах местные угри, пойманные и снабженные сигнализаторами перед выходом в море из крымских-и кавказских речек. А теперь к ним присоединились и гости с берегов Балтики, чтобы вместе плыть в далекое Саргассово море. Найдут ли они туда дорогу?

Сигналы звучали бодро и успокаивающе, вторя один другому.

— Ну как?

Я оглянулся и увидел, что в дверь рубки заглядывают Елена Павловна и Логинов, а за ними собралась целая толпа.

— Как по компасу, — весело ответил Волошин, снимая наушники. — Жмут прямо на Босфор.

Следом за угрями мы, не останавливаясь, миновали Босфор и вышли в Средиземное море. И здесь нас поджидал шторм.

Крутые валы, увенчанные белыми султанами пены, один за другим бросались на острый стальной форштевень «Богатыря», обдавая палубу брызгами. Судно сразу сбавило ход.

Задраили иллюминаторы. И хотя система кондиционированного воздуха работала вовсю, в каютах вроде стало душно.

Как сказал мне сменившийся вахтенный штурман, волнение достигало девяти баллов. Конечно, нашему «Богатырю» шторм не грозил никакими крупными неприятностями. Но все равно, когда нос судна глубоко зарывался в белую пену и палуба уходила вдруг из-под ног, становилось немножко не по себе.

На палубе стало неуютно, а в каюте — еще хуже. Швыряет тебя из стороны в сторону. Противно дребезжит стакан, подскакивая в своем деревянном гнезде. То и дело раскрываются дверцы шкафчика, и спешат вырваться на свободу чемодан, ботинки, сорвавшиеся с вешалки брюки.

Столы к обеду покрыли мокрыми скатертями, чтобы меньше скользила посуда. Но все равно приходилось проделывать весьма сложные акробатические упражнения, чтобы горячий суп оставался в тарелке, а не выплеснулся прямо на грудь или на колени.

Многие места за столом пустовали.

— Эх, угрям сейчас благодать! — с завистью сказал погрустневший Волошин. — Плывут себе на такой глубине, где царит вечный покой…

— Что, укачались, Сергей Сергеевич? — окликнул его со своего тронного места во главе стола капитан.

— Кто? Я? Ну… — Но, не успев отшутиться, Волошин махнул рукой и поспешил на палубу «побеседовать с Нептуном», как это деликатно называлось.

Вечером в каюте он лежал бледный и молчаливый. Но отдохнуть ему не удалось.

Ночью Волошина вызвали в локаторную. Связь с угрями прервалась!

«Богатырь» остановился, сразу сделавшись игрушкой разбушевавшегося моря, Теперь судно валяло с волны на волну в полном беспорядке. Порой крен достигал градусов сорока, так что с пола вдруг швыряло на переборку каюты, словно «Богатырь» собирался перевернуться. Никому уже было не до сна.

Потом мы начали описывать самым малым ходом большие круги в штормовом море. Локаторы прослушивали всю толщу воды, но никак не удавалось уловить ни одного сигнала от исчезнувших неведомо куда угрей.

К исходу третьего дня шторм утих. Однако пропавшие угри по-прежнему не подавали никаких сигналов. Волошин с Еленой Павловной отправились искать их на мезоскафе. Продолжал поиски и «Богатырь», часто меняя галсы.

Но лишь еще через два дня удалось уловить сигналы — сначала один, потом второй, а затем даже целой небольшой стайки угрей, плывших в глубине вместе.

Но это оказались «местные» угри, отловленные в речках Черного и Азовского морей. Ни один угорь из тех, что мы с таким трудом ловили в дождливую, ветреную ночь, а потом везли с почетом на самолете, сигналов не подавал. Они пропали бесследно в глубинах моря.

Научные споры разгорелись с новой силой. Было непонятно, случайно ли пропали именно балтийские угри или закономерно сбились с незнакомого пути, плывя по нему впервые?

— Опровергает ли их исчезновение вашу магнитную гипотезу? — спросил я у Елены Павловны.

— Не знаю, — жалобно ответила она. — Понимаете, во время шторма приборы отметили сильную магнитную бурю, даже радиосвязь временами прерывалась. Может, именно она сбила угрей с правильного курса — ив первую очередь балтийских, привыкших к иным природным условиям…

— Но тогда это подтверждает вашу гипотезу.

— Не знаю! — повторила она, пожимая плечами. — Дело в том, что местные угри, с которыми удалось восстановить теперь контакт, плывут на такой глубине, где их в самом деле может нести к Гибралтару мощное течение.

Она ушла к себе в лабораторию, а я остался в недоумении стоять посреди палубы. В самом деле, как же разобраться, что за таинственный компас ведет угрей в морских глубинах? Если бы можно было расспросить их самих…

Вечером для обсуждения срочных научных вопросов собрался расширенный Ученый совет. Но мне Логинов присутствовать на нем не разрешил.

— Вы будете мешать, — сказал он.

— Чем?! Я пристроюсь где-нибудь в уголке и буду сидеть тише мыши.

— Вы можете засмеяться или просто у вас вырвется какая-нибудь сбивающая реплика, — неожиданно сказал Логинов.

Я вытаращил глаза:

— Неужели на ваших заседаниях бывает так смешно?!

— Человеку постороннему они могут показаться… несколько странными. Дело в том, что мы иногда проводим обсуждения по особому методу. У психологов он называется «методом мозговой атаки».

— Тем интереснее побывать на таком заседании! А в чем заключается этот метод?

— Прежде всего на таком обсуждении дается полная свобода для фантазии всех присутствующих, чтобы никто не стеснялся высказываться. В группу фантазеров мы стремимся даже подбирать людей, близких по темпераменту. Председатель — главный фантазер — очень кратко и по возможности в увлекательной форме ставит на обсуждение наболевшую проблему. Потом по очереди высказываются все желающие. Любые предложения, максимум в двух фразах…

— Даже самые бредовые?

— Даже. Категорически запрещается при этом смеяться, подавать реплики или делать замечания. Полная свобода «озарениям» и фантазии! Важно освободить мышление каждого от общепринятых догм, в этом весь фокус…

— Но ведь они такого напредлагают! — вырвалось у меня.

— На прошлом заседании, перед выходом в море, было за пятнадцать минут внесено шестьдесят одно предложение. Одно из них можно было внедрять немедленно, несколько нуждались в небольшой проверке, два или три требовали более длительного изучения, и лишь немногие не имели совсем никакой ценности — их внесли просто от хорошего настроения. Ка, к вы считаете: экономичен этот метод или нет?

Такая конференция длится недолго, не больше часа, а то все устают и начинают нести чепуху, — продолжал, поглядывая на меня по привычке исподлобья, Логинов. — Все записывается на магнитофон, потом стенографируется. И эта стенограмма передается на обсуждение уже другой группе — критической. Тут уж я добиваюсь, чтобы каждое предложение было оценено беспощадно, рассмотрено трезво и деловито со всех сторон — никаких фантазий.

— Ну как же пропустить такое удивительное заседание! — взмолился я.

Но Логинов был неумолим.

— Вот видите, вы уже подходите к серьезному научному заседанию словно к цирковому аттракциону, — укоризненно заметил он. — Это очень серьезная, напряженная работа. Конечно, вы все испортите. В утешение скажу, что и самого меня не пускают на собрания фантазеров. Считают, что у меня слишком критический ум.

— Значит, главный фантазер — Волошин? — догадался я.

— Вы не лишены сообразительности, — усмехнулся Логинов. — Чтобы вести такие обсуждения, нужно обладать особым талантом. Уметь разжигать фантазию, вести ее в нужном направлении — и в то же время осторожно сдерживать, если она слишком разыграется, Но вы не огорчайтесь, — добавил он, посмотрев на мое лицо. — Я вам дам потом послушать магнитофонную запись этого сборища. Впечатление достаточно яркое, словно вы подслушиваете, сидя под столом.

Я действительно потом прослушал несколько раз запись этого совещания и нескольких других.

Впечатление было странное. Сначала Волошин произнес шутливую речь, подходящую больше для «капустника», чем для научного собрания. Сразу же со всех сторон посыпались лаконичные реплики. Некоторые предложения привлекали своей оригинальностью и казались дельными. Другие выглядели просто неуместными шутками.

Помнится, речь зашла о том, как придумать способ получше, быстро, просто и прочно соединять концы проводов в одном приборе. Кто-то подал голос из глубины комнаты.

— Проще всего и быстрее зажимать их зубами…

Я бы в этот момент не удержался от смеха или негодующего возгласа, Логинов не ошибся. Но из протокола заседания второй, критической секции, внимательно и трезво оценивавшей каждое предложение, я с немалым удивлением узнал, что наилучшим был признан именно этот забавный способ! Разработанное на его основе приспособление представляло собой зажим вроде клещей, способный накрепко сваривать провода холодным способом…

Так мой скептицизм был посрамлен. Надо признать, что это случалось не раз за время нашего удивительного плавания…

Таинственное «алито»

Ученый совет закончился, но горячие дискуссии продолжались во всех уголках судна с утра до вечера.

Их «подогревали» угри, плывущие где-то в глубинах моря и время от времени сообщавшие о своем присутствии условными сигналами. Всего несколько цифр — условный код, но каждого сигнала все ждут с нетерпением, и к часу дня на главной палубе, возле большой карты, куда наносятся только что полученные и расшифрованные свежие данные, неизменно собирается густая толпа.

Над «Богатырем» пролетает стайка каких-то птиц. Летят высоко, едва различимы в небе. И я завожу с Макаровым разговор о том, что таинственная способность угрей находить себе правильную дорогу, пожалуй, куда удивительнее, чем загадки ориентации птиц…

— Что птички! — пренебрежительно машет своей широкой лапищей Макаров. — Птичкам находить дорогу легко. С ними уже разобрались. Они видят звезды и солнце. А под водой — вечная тьма. Температура на большой глубине тоже всегда почти одинакова. Никаких ориентиров, даже где верх и где низ трудно установить, потому что вода придает телам практическую невесомость.

— Поэтому вы и считаете самой вероятной магнитную гипотезу? Но почему же тогда сбились и пропали балтийские угри?

Глаза у него совсем прячутся в свои глубокие норки-щелочки, лохматые брови сдвигаются, и Макаров уклончиво отвечает:

— Посмотрим…

В противоположность Волошину он не любит спорить.

А споры вокруг разгораются все горячее…

Я уже не закрываю свой блокнот, исписывая страницу за страницей:

«Казимир Павлович считает, что таинственное исчезновение тех угрей, что были привезены с берегов Балтики, вовсе не связано с магнитной бурей. Он придерживается, так сказать, «классической» гипотезы.

— Химический состав воды, ее температура и соленость — вот главные ориентиры для угрей. Никакого органа, способного воспринимать изменения земного магнитного поля, у них нет. Да и ненадежный это ориентир, как мы только что убедились: достаточно даже небольшой магнитной бури, чтобы компасы стали бесполезными. А перемены солености, температуры, химического состава воды гораздо более упорядочены. И обоняние у речных угрей развито в совершенстве. Мы ставили специальные опыты. Оказалось, угри могут различать самые ничтожные примеси посторонних веществ в воде. Ну, скажем для наглядности: если развести в Ладожском озере всего-навсего один грамм спирта, угорь это почувствует. Представляете, какое тонкое обоняние?

— Но почему же потерялись, сбились с дороги балтийские угри, а местные нет?

— Потому что для балтийских угрей переход в Средиземное море, вода которого отличается очень высокой соленостью и температурой, оказался слишком резким. Это их и сбило…»

Доводы Бека кажутся мне убедительными. Может быть, угри и в самом деле ориентируются по запаху — ведь уже доказано, что именно так находят дорогу дальневосточные лососи к устьям рек, где когда-то они родились.

К тому же угрям помогает течение. Сигналы подтверждают, что они все время держатся примерно на одной глубине, в его струях, несущих угрей к Гибралтару.

Но есть и другие гипотезы. Подойдя к одной из групп спорщиков, я услышал горячие рассуждения о гравитации. Тут доказывали, что угри ориентируются по изменениям земной силы тяжести, уловить которые бессильны наши приборы, и это звучало тоже весьма убедительно.

Макаров в споры не вступал, но Елена Павловна продолжала отстаивать магнитную гипотезу.

Сергей Сергеевич тоже придерживался, насколько я понял, этой гипотезы, хотя и в несколько измененном варианте. В этом, пожалуй, тоже проявилась его «техническая склонность». Он считает, будто угрей ведут не просто магнитные воздействия, а электрические токи, пронизывающие всю толщу морской воды. А рыбы, как уже давно доказано советскими учеными, весьма восприимчивы к этим токам.

Но Казимир Павлович относится к этой гипотезе еще более скептически, чем к магнитной:

— Карты земного магнитного поля существуют давно и достаточно надежны. А об электрических токах в океанах мы почти ничего еще не знаем. Их направления изучены куда меньше, чем, скажем, обычные течения.

Слушаю я эти споры и прихожу все в большее недоумение. Вроде получается, что исчезновение балтийских угрей во время шторма и магнитной бури опровергает все гипотезы — или подтверждает?

— Кто прав? Вот вам и еще одна гипотеза: сегодня Сергей Сергеевич с весьма таинственным видом намекнул мне, что, возможно, угрей ведет к Саргассову морю совершенно особое «навигационное чутье»…

— Верьте мне: мы накануне открытия совершенно нового вида энергии, способной передаваться мгновенно на любое расстояние.

Разыгрывает он меня или нет? А что думает Логинов? Я спросил об этом Андрея Васильевича. Он пожал плечами:

— Моя гипотеза заключается в том, что я не строю никаких гипотез. Мне гораздо интереснее изучать чужие. Наблюдать, так сказать, за игрой ума.

Похоже, что начальник нашей экспедиции в самом деле не кривил душой. Я уже начинал привыкать, что Андрей Васильевич ведет себя несколько странновато для руководителя всеми научными исследованиями, а тем более для директора института.

Так мы плыли неторопливо по лазурным волнам теплого моря под синим высоким небом, часто останавливаясь, чтобы выполнить очередную научную станцию.

Елена Павловна и Макаров провели несколько опытов в лаборатории, помещая угрей в магнитные поля различной силы. Эти исследования дали неожиданные результаты. Угри хорошо воспринимали искусственное поле, пока оно немного отличалось по напряженности от природного, земного. А сильные магнитные воздействия, превышавшие в сорок и даже в пятьдесят раз те, какие обычны для земного поля, наоборот, почему-то не оказывали на угрей никакого влияния.

Выходит, магнитная буря вовсе не могла сбить с пути балтийских угрей? Они ее, наверное, вовсе не почувствовали.

Но почему же тогда потерялись?

Похоже, магнитная гипотеза рушилась.

Несколько раз запускали ракеты со специальной площадки. Они медленно, словно нехотя, с грохотом поднимались над стартовой площадкой и, постепенно набирая скорость и преодолевая земное притяжение, исчезали в небе, чтобы разведать и сообщить ученым по радио, что в это время происходит в атмосфере.

И все эти данные, добытые с небес и из морских глубин, наносились на широкие поля карты, где сходились в один пучок алые линии загадочных маршрутов угрей, стремящихся к далеким своим нерестилищам…

Становилось жарко. С юга, из Африки, целыми днями дул горячий ветер, засыпая порой палубу колючими песчинками. Странно было думать, что их принесло, может быть, прямо из Сахары.

Кроме уже надоевших запрещений не курить на всех палубах и не бросать окурков за борт, репродукторы грозно возвещали новые заповеди: не ходить по служебным помещениям без рубашек, не появляться на баке раздетым до трусов, не выносить на палубы постельное белье и спать только в каютах…

Судно постепенно стало родным домом, а плавание — привычным и даже немного скучноватым бытом. Я уже прекрасно разбирался в бесчисленных трапах и коридорах и даже перестал больно спотыкаться по рассеянности о комингсы — непомерно высокие стальные пороги люков.

Но ученые продолжали удивлять меня необычностью своих занятий.

Зайдя как-то в лабораторию к биологам, я нашел Елену Павловну и Казимира Павловича за изучением самой обыкновенной мухи. Они по очереди рассматривали в микроскоп мушиные лапки, казавшиеся при большом увеличении мохнатыми стволами каких-то причудливых пальм, и обменивались загадочными отрывистыми репликами:

— Сняли напряжение?

— Да. Но надо замерить кислотность.

Рядом с микроскопом в стеклянной банке на столе сердито жужжало еще с десяток мух, жаждущих внести свой вклад в науку.

— Если бы удалось непрерывно замерять изменение потенциала, — вздохнул Бек.

— Может быть, Волошину удастся придумать, как это сделать? — проговорила Елена Павловна.

Бедный Волошин! Теперь его заставят думать, как бы поставить мухе градусник. Это, пожалуй, не легче, чем подковать блоху…

Но когда ученые мне объяснили, какая мушиная тайна их интересует, вся ирония моя быстро испарилась. Оказывается, природа наделила самую обыкновенную муху чудесной способностью моментально, в доли секунды, производить химический анализ всех веществ, которых только коснутся ее мохнатые лапки.

— И что самое поразительное, — оживившись, разъяснял мне Казимир Павлович, — муха воспринимает тончайшими волосками на своих лапках не химические воздействия, а электрические…

— Иначе говоря, нервные клетки мух возбуждаются по-разному, в зависимости от электрических свойств молекулы вещества, — вставила Елена Павловна.

— Вот именно, — еще больше воодушевился Казимир Павлович и начал расхаживать вдоль стола. — Вместо медленных химических реакций муха делает мгновенный электроанализ. Представляете, как было бы заманчиво создать подобный анализатор?

«Представляю, как загорится этой задачей Волошин», — подумалось мне.

Ученые снова занялись изучением мухи под микроскопом, а я ушел, постаравшись закрыть дверь без скрипа, чтобы им не помешать…

А потом я застал Бека у него в каюте за другим занятием, которое показалось мне еще более странным.

Он внимательно изучал фотокопии какой-то рукописи. Весь стол был завален большими глянцевитыми отпечатками, Тут же громоздились пухлые книги в старинных переплетах. Среди них мне бросился в глаза раскрытый латино-русский словарь.

Рукопись была, видимо, на латыни. Крупные листы, сплошь исписанные мелким, но красивым и легким, будто летящим куда-то почерком. И тут же странные рисунки и на полях и прямо среди текста: вроде плывущие через реку лошади, какая-то перепончатая лапа, словно лягушачья, а под нею — человек, стоящий по горло в воде, лицо его закрывает нечто вроде маски.

— Что это? — удивился я.

— Это? Фотокопии рукописей Леонардо да Винчи.

— Кого?

— Леонардо да Винчи, гениального ученого и художника, разве вы забыли?

— Да нет, конечно, я прекрасно знаю, кто такой был Леонардо да Винчи. Но зачем вам его рукописи?

— Пытаюсь их расшифровать в свободное время…

Мое изумление возрастало и, видимо, весьма красноречиво выражалось на лице, потому что Казимир Павлович предложил мне сесть на край койки, освободив местечко от наваленных и тут бумаг и отпечатков.

— Леонардо был всесторонне развитым гением. Помните, как их называл Энгельс: «титаны эпохи Возрождения…» Чем он только не увлекался: и авиацией, и альпинизмом, научной организацией труда и океанографией, всякими предметами бытового обихода и загадками мироздания, не говоря уже о том, каким гениальным был художником! Много исследований посвятил Леонардо да Винчи и морю, в частности, водолазному делу…

Казимир Павлович порылся в куче отпечатков и подал мне один из них.

— Видите, легководолазная маска, почти современная.

— А форма стекол даже удобнее, шире получается обзор!

— Пожалуй. Заметки Леонардо, касающиеся водолазного дела, были разбросаны по самым различным рукописям. Их впервые пробовал собрать и расшифровать наш замечательный ученый профессор Рубен Абгарович Орбели, которого с полным правом можно назвать основателем, подводной археологии. Когда он опубликовал свои новые переводы, то в Италии даже подумали, будто Орбели удалось обнаружить в одном из советских архивов какую-то неизвестную рукопись Леонардо да Винчи.

— Казимир Павлович, почему вы несколько раз употребили слово «расшифровать»? — спросил я. — Разве рукописи Леонардо зашифрованы?

— В том-то и трудность, — вздохнул Бек. — Присмотритесь внимательнее к любой записи…

— Но я не знаю латыни.

— Если бы и знали, все равно ничего не поняли. Во-первых, Леонардо был левшой и поэтому привык писать не так, как всеми принято, а наоборот — справа налево. Кроме того, оригинальные мысли, видимо, столь быстро сменялись у него в голове, что рука не успевала их записывать. Поэтому он применял сокращенную скоропись. Вдобавок Леонардо порой то разбивал слова на слоги, то, наоборот, соединял вместе несколько слов. Часто вместо «г» он писал «д», «у» заменял буквой «и», а некоторые буквы ставил вообще вверх ногами.

— Н-да… Словно нарочно хотел задать вам работки! Но зачем он это делал?

Казимир Павлович пожал плечами:

— Может быть, машинально, а скорее сознательно. Чтобы записи его не всякий мог прочесть. Поэтому они и до сих пор остаются, к сожалению, в большинстве нерасшифрованными.

— Но зачем ему все-таки была нужна такая секретность?

— Причин много. Вспомните время, в которое он жил. Опасался обвинений в колдовстве, в чернокнижии. Но главное, пожалуй, даже не в этом.

Казимир Павлович, поискав, достал небольшой квадратик плотной бумаги.

— Во многих записях Леонардо утверждает, будто открыл и проверил способ находиться под водой на любой глубине, «сколько возможно оставаться без еды», как он пишет. Значит, несколько часов, а то и дней, верно? Для дыхания он применял какую-то газовую смесь, называя ее «алито». Это можно примерно перевести как «дух» или «дыхание». Состав ее он скрыл, но это не обычный воздух, Леонардо всегда их разделяет. И не Чистый кислород. — Казимир Павлович задумчиво пожал плечами, вертя в пальцах квадратик плотной бумаги, потом остановил свой взгляд на нем и добавил: — Леонардо дал ответ на вопрос, который вы задавали: почему он засекретил свое изобретение. Хотите знать?

— Конечно!

— «Как и почему я не описываю своего способа пребывать под водой — сколько я могу оставаться без еды, и этого не опубликовываю и не распространяю? — размеренно прочитал Бек. — По причине злой природы людей, которые совершали бы смертоубийства на дне морей путем разрушения кораблей со дна и потопления их вместе с находящимися на них людьми…»

Казимир Павлович посмотрел на меня и спросил:

— Вам ясно?

— Да. Но вы все-таки надеетесь расшифровать это загадочное «алито»?

— Может быть. Во всяком случае, работы великого Леонардо могут помочь нам в поисках наилучших газовых смесей для ныряния на большие глубины. Я верю в это! Сергей Сергеевич, хоть и подшучивает над моим увлечением, рассказывал как-то, что американские, кажется, инженеры попробовали недавно построить планер по схематическим чертежам Леонардо да Винчи. И представьте себе: планер великолепно летает!

— Не устарел?

— Нет.

Я долго просидел в этот раз в каюте Бека и покинул ее, размышляя о том, какими все-таки удивительными путями развивается наука в наше время. Мало того, что самые интересные открытия совершаются именно на стыках, на границах разных наук и над ними вместе работают инженеры и биологи, химики и физики. Но и прежние открытия, оказывается, могут вдруг оживать, питая науку новыми оригинальными идеями.

Однако угри, чудесные анализаторы мушиных лапок, подводные козы и зашифрованные рукописи — как переварить и привести в систему все это?..

Жизнь шла своим чередом, а «Богатырь» плыл все дальше и дальше. Мы миновали горбатые скалы Гибралтара и вышли на простор Атлантики.

Угри нас вывели точно! Но что они будут делать теперь? Как найдут себе дорогу к нерестилищам в открытом океане?

К Гибралтарскому проливу угрей, похоже, просто вынесло глубинное течение. Они держались все время в его струях, и никакие ориентиры им были не нужны.

А балтийские угри? Не потому ли они потерялись, что для них это течение оказалось совершенно необычным? Если бы они добирались к местам нерестилищ обычным путем — через проливы Зунда и Каттегат, то в открытом море их встретили бы мощные струи Гольфстрима. И они бы плыли против течения все дальше на юг, где вода теплее…

Ученые прервали их привычный путь я перенесли по воздуху совсем в другое море — в теплое Средиземное. Угри нашли в его глубинах течение и автоматически направились против него, совсем в другую сторону от Гибралтара. Может быть, только поэтому они и потерялись?

Но если вся разгадка лишь в этом, то возникают новые трудности. Почему же так по-разному ведут себя угри, родившиеся некогда в одном и том же Саргассовом море и лишь по воле волн и течения унесенные затем одни к устьям прибалтийских рек, другие — в Черное и Средиземное моря? Как они запомнили, что первым, чтобы добраться до нерестилищ, надо плыть против течения, а вторым — по течению? Очень сложные получаются инстинкты, прямо какие-то зачатки разумного выбора пути…

Теперь угри на распутье. Перед ними открытый океан. Как они станут искать дорогу дальше?

В коридоре возле локаторной, за дверью которой Логинов и Волошин вслушивались в сигналы из морской глубины, собралась большая толпа.

Прошло, наверное, не меньше часа, когда из локаторной вышел Логинов, быстрым взглядом исподлобья окинул наши напряженные лица, усмехнулся и, не ожидая вопросов, коротко сказал:

— Идут строго на запад.

— А течение?

— Течение заворачивает на юг, я смотрел по карте, — ответил кто-то из толпы.

Стоявшая рядом со мной Елена Павловна повернулась к мужу. Лицо у нее сияло. Они с Макаровым начали тут же поспешно выбираться из толпы…

Неужели все-таки угрей ведет земной магнетизм?

Прошло еще несколько часов. На карте появились первые пометки. Сомнений уже не оставалось: угри выходили из течения, слоено зная, что оно может унести их далеко на юг, вдоль берегов Африки. А Саргассово море было прямо на западе, и угри уверенно направлялись туда!

Но Казимир Павлович видел в этом подтверждение своей гипотезы:

— Мы лишь убедились, что течения не играют решающей роли в ориентации угрей. Если течение попутное, они им пользуются. А теперь просто идут туда, где соленость воды и температура выше, — к Саргассову морю. А то, что оно на западе, — им все равно, это их не интересует. Магнитные силовые линии тут ни при чем. Главное — химический состав воды.

Загадки, сплошные загадки, И нам не остается ничего иного, как набраться терпения и следовать за угрями. Кто знает: может, случайное наблюдение, пустяковый на первый взгляд факт дадут, наконец, ключ к разгадке удивительной тайны?

Продолжение в следующем выпуске

Говард ГАРРИС

РАСТЕНИЕ-ЛЮДОЕД ПРОФЕССОРА ДЖОНКИНА

Этому рассказу много лет. Он был напечатан в начале нашего века, а потом забыт, как и был бы забыт его автор, не перемени он вскоре писательской профессии — не стань он сказочником.

А сказок Говард Гаррис написал много — более пятнадцати тысяч. Эти сказки составили 75 книг, переводились на многие языки мира, и многие из вас, вероятно, в детстве читали их, хотя мало кто знает имя их создателя. Он куда лучше известен как дядюшка Римус, автор веселых историй о братце кролике и его друзьях.

Только после смерти писателя стало известно, что Говард Гаррис один из первых американских фантастов, что многие рассказы, напечатанные в начале нашего века под самыми различными псевдонимами, принадлежат его перу.

Один из этих рассказов — «Растение-людоед профессора Джонкина», опубликованный в журнале «Fantastic stories», отличается от многих рассказов о растениях-людоедах своей, если можно так сказать, несерьезностью, юмористическим и даже пародийным отношением к обычно весьма драматически трактуемой теме.

Рисунок Г. КОВАНОВА

После того как профессор Джонкин умудрился вывести дерево, которое приносило по очереди яблоки, апельсины, персики, фиги и кокосовые орехи, все решили, что теперь-то он отдохнет. Но нет.

Профессор Джонкин и не собирался отдыхать.

Профессору хотелось вывести что-нибудь совершенно новое. И, зная об этом, Бредли Эдемс не очень удивился, узнав, что его друг трудится в оранжерее.

— Ну что теперь? — спросил Эдемс. — Фиалки с шипами или тыквы, которые будут расти гроздьями?

— Ни то, ни другое, — холодно ответил профессор, морщась от игривого тона Эдемса. — То, о чем вы говорите, вывести проще простого. Взгляните-ка лучше сюда.

Он указал на небольшое растение с блестящими ярко-зелеными листьями, усеянными красными крапинками. На нем было три цветка, каждый размером с флокс, но один из лепестков цветка был длиннее других и нависал над чашечкой, будто приоткрытая крышка. В центре цветка темнел уходивший вглубь канальчик, стенки которого были покрыты тонкими волосками. На дне канальчика поблескивала капля жидкости.

— Странный цветок, — сказал Эдемс. — Что это такое?

— Саррацения непентес, — не без гордости ответил профессор.

— Это что, французское название подсолнечника или латинское обозначение душистого горошка? — спросил невинно Эдемс.

— Это латинское название растения-хищника, одного из любопытнейших представителей южноамериканской флоры, — сказал профессор, выпрямившись во весь свой огромный рост. — Оно относится к тому же семейству, что и дионея мускипула, росянка болотная, дарлингтония, пингуикула, альдрованда, в то время как…

— Простите, профессор, — перебил его Эдемс. — Я верю, что их много. Лучше расскажите мне еще что-нибудь об этом цветочке. Это, должно быть, чертовски интересно.

— Еще бы, — ответил профессор, — оно же пожирает насекомых.

— Как?

— Сейчас покажу.

Профессор открыл маленькую коробочку, стоявшую на полке, и выпустил оттуда несколько мух. Мухи усиленно зажужжали, радуясь обретенной свободе. Потом некоторые из них, привлеченные запахом, подлетели к цветку, опустились ниже, сели поближе к темному канальчику… И тут волоски вздрогнули, схватили мух и потянули внутрь. Верхний лепесток между тем прикрыл сверху выход из канальчика.

— Это же самая настоящая мухоловка! — воскликнул пораженный Эдемс.

— Совершенно верно. Растение питается насекомыми, переваривает их, а стоит ему проголодаться — ловит новых.

— Где вы раздобыли такого злодея?

— Мне его прислал коллега из Бразилии.

— Надеюсь, вы его здесь не оставите.

— Наоборот, именно это я и намереваюсь сделать.

— Догадываюсь. Вы собираетесь обучить его обращению с вилкой и ложкой, как полагается настоящему джентльмену.

— Манерам его научить нетрудно. Я поставил себе куда более трудную задачу, — обрезал владелец хищного цветка.

Почувствовав, что его шутки не встречают должного понимания, Эдемс замолчал и вынужден был выслушать длинную лекцию по ботанике, в которой особое внимание уделялось насекомоядным растениям.

Сказать по правде, он предпочел бы полакомиться каким-нибудь новым гибридом профессора, но когда понял, что надеяться на это не приходится, воспользовался первой же паузой и заявил, что у него срочное свидание.

Прошло несколько месяцев, прежде чем Эдемс снова увидел профессора. Ботаник был по горло занят в оранжерее и сутками не выходил из-за перегородки, за которой хранил милую своему сердцу сарраценню. Он даже оставил на время опыты по выращиванию клубники размером с арбуз и давнишнюю свою мечту вывести яблоки без кожуры.

Но однажды профессор позвонил Эдемсу и пригласил его в оранжерею.

Профессор сам открыл дверь, и Эдемс замер в удивлении. Единственным растением в этой части оранжереи был экземпляр саррацении непентес. Но растение достигло таких невероятных размеров, что попервоначалу Эдемсу показалось, что он сходит с ума.

— Ну, что вы скажете, голубчик, о новом достижении науки? — спросил не без гордости профессор.

— Уж не хотите ли вы оказать, что это тот самый невзрачный бразильский мухолов?

— Он самый.

— Но… но…

— Но он подрос. Вы это хотели сказать?

— Как вам удалось этого добиться?

— Специальной диетой. Мой мухолов съедает три окорока в день, окорок на завтрак, окорок на обеде и окорок на ужин. Правда, за ужином иногда не доедает.

Эдемс не мог оторвать глаз от растения. Он помнил его размером чуть больше ландыша, теперь же цветок доставал до потолка оранжереи, а высота ее была метров десять. Сам «колокольчик» цветка был длиной в три метра.

Цветок был тяжел, и стебель не мог удержать его. Поэтому профессор соорудил вокруг растения леса, на вершину которых вела приставная лестница с платформой на уровне лепестков.

— Пора кормить мою крошку, — сказал профессор так, будто речь шла о любимом котенке. — Хотите подняться со мной и посмотреть, как оно будет кушать?

— Нет, спасибо, — вежливо ответил Эдемс. — Предпочитаю не иметь дела со сверхъестественными чудовищами.

Профессор снисходительно улыбнулся, поднял окорок и втащил его по лестнице на платформу.

Эдемс с любопытством наблюдал за его действиями. Вот Джонкин нагнулся и опустил окорок в разинутую пасть саррацении. И вдруг… профессор нелепо взмахнул руками и, как бы притянутый неведомой силой, упал прямо в центр цветка.

Растение содрогнулось под тяжестью жертвы, но леса выдержали. Некоторое время ноги профессора болтались среди лепестков, потом исчезли.

Эдемс даже не понял сначала, смеяться ему или ужасаться.

Он вскарабкался на лестницу и замер в изумлении перед результатами эксперимента Джонкина, перед цветком, выросшим в сотни раз.

Эдемс почувствовал странный одуряющий запах, его потянуло ко сну, но он поборол это желание. Нагнувшись, он увидел, как щупальца в трубе бывшие волосики в канальчике — яростно зашевелились. Эдемс мог разглядеть в глубине подошвы ботинок профессора. Ботинки вздрагивали, но с каждой секундой все слабее. Щупальца обвивались вокруг ног, сжимая их в железных объятиях.

Вдруг верхний лепесток опустился, закрыв внутренность цветка. Профессор полностью исчез внутри гигантского мухолова. Растение-хищник стало людоедом и поглотило человека, который его вырастил.

На какое-то мгновение ужас охватил Эдемса. Он не знал, что же делать. Но потом опасение за своего друга вернуло Эдемса к жизни.

— Профессор! — закричал он. — Профессор, вы еще живы? Вы меня слышите?

Молчание.

— Профессор!

— Я вас отлично слышу, — донесся до Эдемса заглушенный голос. — Этот озорник меня поймал.

За этими словами последовала серия конвульсивных движений внутри цветка, заставивших всколыхнуться стебель.

— Я вас спасу! — крикнул Эдемс. — Где топор? Я его изрублю в мелкие кусочки!

— И не думайте, — послышался ответ.

— Чего не думать? — не понял Эдемс.

— Не вздумайте повредить мое сокровище. Этой потери наука не переживет.

— Сокровище? Ничего себе сокровище! Оно вас медленно переваривает, а я должен ждать? Нет, я вас все-таки спасу! Где топор?

— Остановитесь! Еще не все потеряно. Попробуйте воспользоваться хлороформом.

— Что?

— Хло-ро-фор-мом. На второй полке слева.

Эдемс понял мысль профессора. Одурманить растение, заставить его расслабить чудовищные объятия.

Он скатился с лестницы, бросился к рабочему шкафчику профессора и отыскал большую бутыль с хлороформом. Оглядевшись, он нашел полотенце, схватил его и взбежал по лестнице.

Трудно было поверить, что внутри цветка находится профессор. Только по дрожи лепестков можно было догадаться, что его друг еще жив.

По правде говоря, Эдемс предпочел бы расправиться с людоедом с помощью самого обыкновенного топора, прорубив отверстие в стебле. Но, уважая старшего друга, он не посмел ослушаться его.

Смочив полотенце хлороформом и зажав левой рукой нос, чтобы самому не потерять сознания, он прижал мокрое полотенце к тому месту, где верхний лепесток сомкнулся с остальными.

Через минуту он заметил, что лепесток чуть отстал, и тогда Эдемс плеснул из бутылки в образовавшуюся щель.

Несколько минут Эдемс ждал. Подействует ли хлороформ на мухолова? Успеет ли он освободить профессора, прежде чем того переварят?

Опять его охватил ужас. Он готов был броситься вниз и отыскать все-таки топор.

Но вот лепестки начали расходиться. Верхний отвалился и снова открыл вход в канал. Щупальца бессильно повисли и отпустили ноги профессора.

Эдемс наклонился, дотянулся до одного из профессорских ботинок и, поднатужившись, вытянул профессора из цветка. Профессор был одурманен парами хлороформа, но в остальном он не очень пострадал, во всяком случае, меньше, чем его костюм.

— Да, в общем вам повезло, — сказал Эдемс.

— Согласен. Не окажись вы поблизости, он мог бы меня съесть.

— Правда, в крайнем случае вы могли бы прорезать стенку канала ножом. — Только сейчас Эдемс заметил, что профессор так и не выпустил из рук ножа, которым обычно отстругивал куски окорока.

— Что? Вы хотите сказать, что я мог бы собственными руками уничтожить плоды моего эксперимента? Испортить самый большой мухолов в мире? Нет, лучше бы он меня съел.

— В будущем называйте его каннибалом, а не мухоловом, — мрачно сказал Эдемс.

— Ну, уж нет, — возразил профессор, отойдя на некоторое расстояние, чтобы убедиться, что мухолов не пострадал. — Но я его накажу. Он у меня ничегошеньки не получит на ужин… И пожалуй, на завтрак тоже. Будет знать, как себя положено вести.

— Все понятно, — сказал Эдемс. — Разрешите на прощание дать вам один совет. Следующий раз возьмите вилы и кормите его с вил. Это по крайней мере безопаснее.

— Неплохая идея. Я так и сделаю, — в голосе профессора прозвучала искренняя благодарность.

Так он с тех пор и делает.

Сокращенный перевод с английского КИР. БУЛЫЧЕВА

Примечания

1

Буквально — «кто есть кто». Именной справочник.

2

Собственной персоной (лат.).

3

Его дух (лат.).

4

Не знаем и не будем знать. (лат.).

5

Сокращенный вариант. Полностью повесть выходит в издательстве «Молодая гвардия».

6

«Никогда» (англ.). - повторяющийся рефрен из знаменитой поэмы Эдгара По «Ворон».

Content

Леонов Николай и др Искатель. 1967. Выпуск №1

ИСКАТЕЛЬ № 1 1967

Николай ЛЕОНОВ, Георгий САДОВНИКОВ МАСТЕР

Пролог

Глава I. Выезд

Глава II. Кто они?

Глава III. Версия Нины

Глава IV. Когда вы станете дедушкой

Глава V. Фарцовка

Глава VI. Худшие опасения

Глава VII. Маргасов

Глава VIII. Леонид не верит ушам

Глава IX. Допрос

Ольга ЛАРИОНОВА ПЕРЕБЕЖЧИК

Лев АРКАДЬЕВ ЕЩЕ РАЗ ОБЫКНОВЕННАЯ АРКТИКА

Станислав ЛЕМ ДОКТОР ДИАГОР

Альберт ВАЛЕНТИНОВ НАРУШИТЕЛЬ

Глеб ГОЛУБЕВ ГОСТЬ ИЗ МОРЯ

Говард ГАРРИС РАСТЕНИЕ-ЛЮДОЕД ПРОФЕССОРА ДЖОНКИНА

Примечания