Агата Кристи

Движущийся палец

1

Я часто вспоминаю то утро, когда пришло первое анонимное письмо.

Оно пришло как раз, когда мы завтракали, и я долго крутил его в руках, как человек, для которого время ползет медленно и который хочет до конца обсосать любое малейшее событие. Я видел, что письмо отправлено с местной почты, а адрес напечатан на машинке. Я взялся за него раньше, чем за два конверта с лондонскими штемпелями, потому что в одном был явно счет, а на втором я узнал почерк двоюродного брата, которого я терпеть не могу.

Сейчас мне это странно, но я вспоминаю, что Джоан и меня это письмо скорее позабавило, чем расстроило. Тогда мы и понятия не имели, что приходит вместе с ним — кровь, насилие, подозрение, страх.

Мы просто не могли представить, что подобные вещи могут как-то ассоциироваться с Лимстоком.

Вижу, что начал я неудачно. Я же не объяснил, что такое Лимсток.

Когда со мной случилась та проклятая авария, я боялся, что теперь осужден всю жизнь только лежать и лежать — хоть доктора и сестры успокаивали меня и уверяли в обратном. В конце концов, меня все же вытащили из гипса, и я начал снова учиться пользоваться своими конечностями. Через некоторое время Марк Кент, мой врач, похлопал меня по спине и сказал, что теперь уже все в порядке и будет в порядке, только мне надо собраться, поехать куда-нибудь в деревню и хотя бы полгода пожить там, как капуста в огороде.

— Поезжайте туда, где у вас нет никаких знакомых. Выбросьте все заботы из головы! Самое большее, можете интересоваться местными выборами, слушать сплетни и забавляться скандальчиками, которые там наверняка случаются. Маленькая кружка пива каждый день — больше я вам ничего не пропишу. И еще абсолютный отдых и покой.

Отдых и покой! Сейчас мне забавно и подумать об этом!

Так, значит, Лимсток — и вилла «Розмарин».

Лимсток был важным пунктом на карте Англии во времена Вильгельма Завоевателя. В двадцатом веке это дыра, где собаки дохнут с тоски, крохотное местечко с ежегодной ярмаркой, милях в трех от автострады, на склоне поросшего вереском холма. А вилла «Розмарин» — невысокий, красивый белый домик с викторианской верандой, выкрашенной в бледно-зеленый цвет.

Моя сестра Джоан увидела этот дом и в тот же момент решила, что это просто идеальное место для выздоравливающего. Хозяйка — маленькая очаровательная старушка, напоминавшая, как и весь дом, времена королевы Виктории — объяснила Джоан, что ей и в голову бы не пришло сдавать виллу, если бы не то, что «времена так изменились — вы же знаете, эти ужасные налоги».

Мы обо всем договорились, подписали контракт, и вот мы с Джоан приехали и поселились на вилле, а мисс Эмили Бартон временно переехала в Лимсток к своей прежней служанке — «моей верной Флоренс», с нами же осталась ее теперешняя служанка — ворчливая, но работящая пожилая женщина мисс Партридж, которой днем помогала приходящая девушка.

Лимсток дал нам пару дней на то, чтобы устроиться, а потом начались массовые визиты. Некоторые оставляли свои визитные карточки — «люди из хороших, порядочных семей, знающие, как себя вести», как заявила Джоан. Был у нас мистер Симмингтон — высокий, сухощавый адвокат, со своею говорливой женой — большой любительницей бриджа. Доктор Гриффит — темноволосый, меланхолического вида врач — и его высокая, бодрая сестра. Каноник Калтроп — пожилой, как положено настоящему ученому, рассеянный человечек — со своей несколько эксцентричной женой. Был и богатый любитель искусства мистер Пай из Прайорс Энд и, наконец, сама мисс Эмили Бартон — типичная старая дева в провинциальном издании.

Джоан перебирала визитные карточки с чувством, несколько напоминавшим ужас. «Я и не знала, — сказала она с благоговейной дрожью в голосе, — что люди взаправду наносят визиты — и с визитными карточками!»

— Это потому, — проговорил я поучительным тоном, — что ты понятия не имеешь о деревенской жизни.

Джоан — очень веселая и красивая девушка, любит танцы, коктейли, флирт и бешеную езду на автомобиле. До мозга костей городское существо.

— Но выгляжу я и в деревне как следует, — отрезала она мне в ответ.

Я осмотрел ее критическим взглядом и не смог согласиться. Джоан была одета в спортивный костюм (фирма Миротен, Лондон). Он действительно шел ей, но для Лимстока это была несколько эксцентричная элегантность.

— Нет, — сказал я. — Ничего подобного. Ты должна была надеть старое, выцветшее твидовое платье и такой же старый и выцветший пуловер, а еще поношенный вязаный жакет, старомодную фетровую шляпку, а на ноги — толстые чулки и старые, разбитые туфли. И лицо у тебя не в порядке, — добавил я.

— А там что тебе не нравится? Крем номер два, оттенок «деревенский загар».

— Совершенно верно, — кивнул я. — Только, если бы ты была из Лимстока, то немного припудрила бы нос, чтобы не блестел, и уж точно у тебя были бы целые брови, а не выбритые остаточки их.

Джоан засмеялась и сказала, что жизнь в деревне для нее нечто совершенно новое и она заранее рада ей.

— Все это тебе быстро надоест, — заметил я укоризненно.

— Не надоест. Я и вправду сыта уже по горло Лондоном. Меня тебе, конечно, не жаль, но, знаешь, история с Полом меня основательно задела за живое. Мне нужно время, чтобы прийти в себя.

Я бросил на нее скептический взгляд. Я знаю, что любовные приключения Джоан протекают всегда одинаково. У нее предрасположение к бесхребетным молодым людям — гениям, не признанным миром. Она выслушивает бесконечные стенания какого-нибудь из этих гигантов мысли и старается помочь ему добиться признания. Когда же он проявит себя как неблагодарное существо, она глубоко огорчается и утверждает, что сердце ее разбито — до тех пор, пока не появится новый меланхоличный молодой человек, что обычно случается недели, примерно, через три.

Я не очень всерьез принимал разбитое сердце Джоан, но видел, что для моей симпатичной сестренки жизнь в деревне — что-то вроде новой игры. Она со рвением начала отвечать на визиты. Мы получали приглашения на чай и бридж, принимали их и, в свою очередь, приглашали к себе.

Для нас это было ново и забавно. И, как я уже сказал, когда пришло первое анонимное письмо, это тоже сначала показалось забавным.

Я разорвал конверт и пару минут только смотрел и смотрел, ничего не понимая. Отдельные слова были вырезаны из какой-то книги и наклеены на листок бумаги.

Текст был крайне вульгарным и выражал мнение автора, что мы с Джоан вовсе не брат и сестра.

— Ну, — спросила Джоан. — Что там?

— Довольно мерзкое анонимное письмо, — ответил я. Я все еще не мог прийти в себя. Человек как-то не ожидает чего-то подобного в тихой заводи Лимстока.

Джоан немедленно заинтересовалась:

— Правда? А что там написано?

В романах, как я обратил внимание, герой никогда не станет показывать жене анонимное письмо, полное всяких гадостей и неприятностей. Предполагается, что женщин следует любой ценой оберегать от того удара, который это могло бы нанести их нежной нервной системе.

Как ни жаль, но должен признаться честно: мне и в голову не пришло скрывать от Джоан это письмо, и я без колебаний протянул его ей.

Мое доверие к стойкости ее характера было вполне оправданным — она не пришла в ужас, скорее это ее позабавило:

— Вот гадость-то! Я столько раз слышала об анонимных письмах, но ни одного еще не видела. Они все такие?

— Не могу сказать, — ответил я. — Для меня это тоже первое.

Джоан вздохнула.

— Ты-таки был прав насчет моей внешности. Джерри. Здешние, наверное, думают, что я должна быть ужасно развращенной особой.

— Это одно, — сказал я, — а потом еще то, что отец у нас был высоким брюнетом, а мама — маленькой голубоглазой блондинкой. Я пошел в отца, а ты — в мать.

Джоан задумчиво кивнула.

— Да, мы не очень похожи. Никто с первого взгляда не сказал бы, что мы — брат и сестра.

— И уж во всяком случае не этот писатель, — с чувством ответил я.

Джоан заметила, что все это, по ее мнению, здорово смешно. Она взяла письмо кончиками пальцев, покачала им и спросила, что мы будем дальше с ним делать.

— Думаю, — ответил я, — что самое правильное — бросить его в огонь, громко выражая при этом свое возмущение.

Буквально так я и сделал под аплодисменты Джоан.

— У тебя это получилось великолепно, — сказала она. — Как на сцене. К счастью, мы еще топим камин.

— Мусорная корзинка была бы далеко не так драматична, — согласился я. — Конечно, можно было бы поджечь письмо спичкой и понемногу присматриваться, как оно горит — или присматриваться, как оно понемногу горит.

— Только, когда хочешь, чтобы что-то загорелось, как на зло не получается, — возразила Джоан. — Никакого эффекта не было бы. Жег бы просто спичку за спичкой.

Она встала и подошла к окну, а потом быстро повернулась ко мне.

— Хотела бы я знать, кто это написал.

— Ну, этого мы никогда не узнаем.

— Да, пожалуй, что так. — Она немного помолчала и добавила: — Я вот начинаю думать и не знаю — так ли уж это забавно. Знаешь, я думала, что… что нам здесь рады.

— А нам и рады. Это же писал кто-то, у кого пары шариков не хватает…

— Я тоже так думаю. Фу, мерзость!

Она пошла во двор погреться на солнышке. Я курил свою первую утреннюю сигарету и размышлял о том, что Джоан права. Это действительно была мерзость. Кому-то было не по вкусу, что мы на время приехали сюда, кого-то раздражала светлая, молодая красота Джоан, кто-то умышленно хотел сделать больно. Само-собой, что лучше всего было относиться к этому с юмором, но в глубине души я знал, что смешного тут мало.

Перед полуднем пришел доктор Гриффит. Я договорился с ним, что раз в неделю он будет меня осматривать. Оуэн Гриффит мне нравился. Смуглый брюнет, не то, чтобы светский лев, несколько медлительный, но зато руки у него были ловкие и ласковые. Он чуть заикался и был немного застенчив.

Чтобы ободрить меня, он сказал, что мое выздоровление быстро подвигается вперед, однако добавил:

— Как вы себя сегодня чувствуете? Мне только кажется или вы нынче действительно не в своей тарелке?

— Вы угадали, — ответил я. — За завтраком мы получили исключительно гнусное анонимное письмо, так что у меня до сих пор противно во рту.

Он поставил свой чемоданчик. Его узкое смуглое лицо оживилось.

— Хотите сказать, что и вы получили одно из этих писем?

Меня это начало занимать.

— А что — это здесь часто случается?

— Да. С некоторых пор.

— Вот как! — сказал я. — А я-то думал, что мы кому-то помешали просто тем, что чужие здесь.

— Нет, нет, с этим тут нет ничего общего. Это… — Он замолчал, а потом спросил: — Что там было написано? Хотя… — он внезапно покраснел, — может быть, не надо было спрашивать?

— Охотно вам отвечу. Написано было, что та бабенка, которую я привез с собой, стоит того, чтобы согрешить, но о том, что это моя сестра, и болтать нечего! Это, так сказать, сокращенная версия.

Его смуглое лицо потемнело от гнева еще больше.

— Отвратительно! Ваша сестра… надеюсь, это не слишком ее расстроило?

— Джоан, — ответил я, — может быть, и похожа на ангелочка с верхушки рождественской елки, но это вполне современная девушка и выдержать может многое. Ей это кажется ужасно смешным. Она еще никогда в жизни ни с чем подобным не сталкивалась.

— В этом я уверен, — сердечно сказал Гриффит.

— Видимо, это и есть наилучшая реакция, — решительно сказал я. — Считать это исключительно смешным.

— Да, — задумчиво сказал Гриффит, — но только…

Он замолчал, а, я поспешно согласился:

— Совершенно верно! Это смешно — но только…

— Беда в том, что, раз начавшись, такая вещь разрастается в лавину.

— Могу себе представить.

— Разумеется, это чистейшая патология.

Я кивнул и спросил:

— Вы догадываетесь, кто за этим стоит?

— Нет, а хотел бы. Знаете, все эти гнусные анонимки возникают по двум причинам. Это может быть злоба, направленная против одного человека или группы людей, злоба, так сказать, мотивированная: автор кого-то ненавидит и выбирает крайне подлый и коварный способ проявить свою ненависть. Это отвратительно, но вовсе не обязательно связано с расстройством психики. Обычно авторов таких писем разыскать нетрудно — уволенная служанка, ревнивая жена и тому подобное. Гораздо серьезнее дело, когда речь идет о злобе всеобщей немотивированной. В таких случаях письма как правило посылаются без раздумья и без выбора, просто чтобы снять тяжесть, давящую на мозг автора. Как я уже сказал, это чисто патологическое явление. Безумие нарастает. Когда, наконец, автора писем находят, это часто оказывается человек, о котором вы и во сне бы этого не подумали. Нечто подобное произошло в прошлом году на другом конце графства. Оказалось, что анонимки писала заведующая шляпным отделом в большом универмаге, спокойная, ласковая женщина, проработавшая там много лет. Аналогичный случай был и на севере Англии, где я раньше работал. Там причиной была чисто личная ненависть. Короче говоря, мне такие вещи уже случалось видеть и, честно говоря, они меня пугают.

— Давно это здесь продолжается? — спросил я.

— Да вроде нет. Конечно, трудно сказать точно, ведь люди, получившие такие письма, не ходят и не рассказывают о них первому встречному. Просто швыряют их в огонь.

Он помолчал.

— Я и сам получил такое письмо. И адвокат Симмингтон тоже. Упоминали о них и еще пара моих пациентов.

— И все письма на один манер?

— Да, все в них вращается вокруг секса. Это характерно. — Он усмехнулся. — Симмингтон был обвинен в непристойной связи со своей служанкой — бедной мисс Джинч, которой не меньше сорока лет, пенсне и зубы, как у кролика. Симмингтон отнес письмо в полицию. Меня автор обвинил в том, что я нарушал свой долг врача, заигрывая с пациентками, причем особое внимание было обращено на детали. Все это выглядит абсурдно и по-детски, но полно страшной злобы и яда. — Лицо у него изменилось, он помрачнел. — Все-таки это пугает меня. Такие вещи могут оказаться опасными.

— Еще бы!

— Даже если это только жестокая, детская злоба, рано или поздно одно из этих писем попадет в цель. И бог знает, что тогда может случиться! Я боюсь, что такие письма могут подействовать на слабых духом подозрительных и необразованных людей. Когда они видят что-то написанным черным по белому, они думают, что это правда. Могут возникнуть самые разнообразные осложнения.

— Это пишет какой-то примитив, — задумчиво сказал я, — я бы даже сказал, полубезграмотный человек.

— Вы так думаете? — Оуэн посмотрел на меня и ушел.

Когда я позже стал размышлять об этом, его «Вы так думаете?» начало меня беспокоить.

* * *

Не буду прикидываться, что анонимка не оставила неприятного привкуса и отвратительного запаха у меня во рту. Оставила. Скоро, однако, я перестал о ней думать. Понимаете, тогда я неспособен был принимать ее всерьез. Вспомнил, как я говорил себе в душе, что такие вещи в маленьких провинциальных местечках случаются нередко. Скорее всего, за этим кроется какая-нибудь истеричка, стремящаяся любой ценой стать центром событий. В конце концов, если все письма были такими же детскими и глупыми, как полученное нами, они не могли причинить особого вреда.

До нового инцидента, если это можно так назвать, дошло примерно через неделю. Мисс Партридж, плотно сжав губы, сообщила мне, что Беатрис, помогавшая ей в течение дня, сегодня не придет.

— Мне кажется, сэр, что она совсем вне себя.

Я не вполне понял, что мисс Партридж хочет этим сказать, но решил (как выяснилось — ошибочно), что речь идет о каком-нибудь желудочном заболевании, которое Партридж стесняется назвать прямо. Я ответил, что мне очень жаль, но я надеюсь, что скоро она будет здорова.

— Она здорова, как лошадь, — возразила мисс Партридж, — тут дело не в здоровье, а в чувствах!

— О! — произнес я с некоторым сомнением.

— Это из-за того письма, которое она получила. Там вроде были всякие намеки.

Хмурый вид нашей мисс Партридж подсказал мне, что эти намеки, очевидно, связаны с моей персоной. Хотя, случайно встретив в городе Беатрис, я вряд ли узнал бы ее, настолько мало обращал на нее внимания, я почувствовал вполне понятную досаду. Инвалид, ковылявший на двух костылях, вряд ли способен играть роль соблазнителя деревенских девушек.

— Это же чушь! — гневно запротестовал я.

— То же самое сначала и я сказала ее матери, — заверила меня мисс Партридж. — Ничего подобного, говорю я, не случилось и не случится, пока я в этом доме. А что касается Беатрис, то девушки сейчас не те, какими были мы, и ходит ли она где-то с кем-нибудь другим — за это я поручиться не могу. Но и то правда, сэр, что парень из гаража, с которым ходит Беатрис, тоже получил анонимное письмо и, говорят, скандалил так, что страшно сказать

— В жизни большей глупости не слыхал, — сердито сказал я.

— Я так думаю, сэр, что Беатрис к нам больше не вернется. Но скажу вам: не сделала бы она так, если бы за ней чего-нибудь да не водилось. Зря говорить не будут… Сказано ведь: нет дыма без огня.

Я не подозревал тогда, как страшно, до омерзения будет преследовать меня эта поговорка.

* * *

Перед обедом мне надо было еще сходить в город. Светило солнце, воздух был холодным и свежим, но уже пахло весной. Я взял костыли и отправился в путь. Я энергично отказался от предложения Джоан проводить меня, но мы договорились, что, когда будет пора обедать, она подъедет за мной на машине.

— Ты там, наверное, встретишься со всем Лимстоком.

— Нисколько не сомневаюсь, — ответил я, — что уж со всеми-то здешними сливками общества встречусь.

По утрам вся жизнь общества сосредоточивалась на Хай-стрит: люди делали здесь покупки, останавливались и обменивались новостями.

И все-таки в город я шел не без сопровождения. Не прошел я и двухсот ярдов, как услышал за собой звонок, потом скрип тормозов велосипеда, и вслед за этим чуть не к моим ногам свалилась Миген Хантер.

— Здравствуйте, — сказала она запыхавшись, подымаясь и отряхиваясь.

Миген мне нравилась и мне всегда было страшно жаль ее.

Это была падчерица адвоката Симмингтона, дочь его жены от первого брака. О мистере (или, кажется, капитане) Хантере почти никогда не упоминали, и, очевидно, все считали, что чем скорее о нем забудут, тем лучше. Вел он себя с теперешней миссис Симмингтон ужасно, и она развелась с ним через год или два после свадьбы. У нее были свои средства, и она поселилась с дочуркой в Лимстоке, «чтобы предать все забвению», здесь же она и вышла снова замуж за старого холостяка Ричарда Симмингтона.

От второго брака родились два мальчика, боготворимых обоими супругами. Я подозревал, что Миген чувствует иногда себя дома пятым колесом в телеге. Она совершенно не была похожа на свою мать — невысокую, анемичную женщину, довольно видную и по большей части толковавшую тонким, меланхолическим голоском о своих стычках со служанками, о своем здоровье.

Миген была высокой, неловкой девушкой, и, хотя ей было почти двадцать, выглядела она шестнадцатилетней школьницей. У нее был узел неопрятных каштановых волос, зеленоватые глаза, узкое скуластое личико и неожиданно милая улыбка уголком рта. Она носила серые платья, здорово напоминавшие мешковину, и фильдекосовые чулки, случалось, что и рваные.

Когда я сейчас посмотрел на нее, она показалась мне похожей скорее на жеребенка, чем на человеческое существо. Правда, жеребенок был бы очень симпатичным, если бы его хорошенько почистить!

Она выпалила, как обычно, быстро и тяжело дыша:

— Я была наверху в усадьбе — знаете, у Лешеров — спросить, нет ли у них утиных яиц. У них там столько маленьких поросяток! Вот прелесть-то! Вы любите поросят? Я очень, даже и запах их.

— В хорошем хозяйстве поросята не должны пахнуть.

— Правда? А у нас здесь всюду пахнут. Вы вниз? Я увидела, что вы идете один, и решила пойти с вами, только уж очень резко затормозила.

— У вас чулок порвался, — обратил я ее внимание. Миген огорченно посмотрела на свою правую ногу.

— Порвался-таки. Ну, да там все равно уже были две дырки, так что не велика беда, верно?

— Вы когда-нибудь штопаете чулки, Миген?

— Бывает. Когда мама заставит. Только она не очень обращает внимание на меня — а это тоже по-своему не так уж плохо, правда?

— До вас еще, кажется, не дошло, что вы уже не девочка.

— А вы считаете, что мне надо быть такой, как ваша сестра? Словно с витрины магазина?

Такая характеристика Джоан мне не очень понравилась.

— Она выглядит чисто, аккуратно и красиво, — строго ответил я.

— Очень красива, — вежливо согласилась Миген. — Но ничуть на вас не похожа. Почему это так?

— Брат и сестра не всегда похожи, как две капли воды.

— Это верно. Я вот тоже не очень похожа на Брайена и Колина. Да и они совсем разные. — Она помолчала, а потом сказала: — Странная это все-таки штука.

— Что именно?

Миген ответила коротко:

— Семья.

Я задумчиво кивнул:

— Пожалуй, что так.

Хотел бы я знать, о чем она сейчас думает. Минуту мы шли молча, а потом Миген немного робко спросила:

— Вы — летчик, да?

— Да.

— Это у вас, когда вы летали?

— Да, была авария.

— А у нас тут никто никогда не летал.

— Пожалуй, — ответил я. — А вы бы хотели летать, Миген?

— Я? — Миген удивилась. — Господи, нет. Меня бы укачало. Мне и в поезде не по себе бывает.

Она помолчала, а потом спросила прямо, как это обычно делают только дети:

— Вы выздоровеете и будете снова летать или так уж и останетесь немного инвалидом?

— Доктор говорит, что все будет в полном порядке.

— Да, но что, если он из тех людей, которые привыкли обманывать?

— Не думаю. Правду говоря, уверен, что он меня не обманывает. Я ему верю.

— Это хорошо, а то столько людей врут, как нанятые.

На это неопровержимое утверждение я ничего не ответил.

— Я очень рада, — продолжала Миген каким-то безликим тоном. — Я боялась, что вы выглядите таким мрачным, потому что вас на всю жизнь покалечило, но, если вы просто всегда такой — это совсем другое дело!

— Я вовсе не мрачный! — холодно ответил я.

— Нет, так нет, но сердитый — это уж точно.

— Это потому, что мне хочется поскорее выздороветь, а быстрее никак не получается.

— Так чего же сердиться?

Я засмеялся.

— Милая моя девочка, а вы разве никогда не выходите из себя, когда чего-то ждете?

Минуту Миген раздумывала, а потом ответила:

— Нет. Чего ради? Мне нечего ждать. Все равно никогда ничего не случается.

Меня поразило и тронуло что-то страшно безнадежное, прозвучавшее в ее словах, и я мирно спросил:

— А чем вы вообще все время занимаетесь?

Она пожала плечами.

— А чем мне заниматься?

— Увлекаетесь чем-нибудь? Занимаетесь спортом? Есть у вас тут хоть пара друзей?

— К теннису или крикету у меня нет способностей. Здесь в городке много девушек, но я их не люблю. Они считают, что я просто ужасна.

— Глупости. Чего ради им так думать?

Миген покачала головой.

Мы как раз выходили на Хай-стрит, и Миген охнула:

— Вон идет мисс Гриффит. Ужасная женщина. Непрерывно пристает, чтобы я вступила в герл-скауты. А я не люблю скаутов. Кому это надо рядиться в форму, маршировать по улицам в строю и носить нашивки за то, чему толком так и не научился? Глупость все это.

В этом я был с Миген вполне согласен, но мисс Гриффит подошла к нам раньше, чем я успел высказать свое мнение вслух.

Сестра доктора, носившая довольно необычное имя Эме, обладала всеми теми свойствами характера, которых не хватало ее брату. Это была красивая, хотя и явно мужеподобная женщина с приятным, низким голосом.

— Привет, — крикнула она нам. — Хорошая сегодня погода, верно? А я как раз хотела встретить тебя, Миген. Мне нужна твоя помощь — надписать адреса на письмах, которые рассылает Общество Консерваторов.

Миген что-то пробормотала в ответ и, взяв велосипед за руль, исчезла в толпе возле универмага.

— Странная девочка, — проговорила, глядя ей вслед, мисс Гриффит. — Страшно ленива и бродит все время, как лунатичка. Бедной миссис Симмингтон нелегко, должно быть, смотреть на это. Я знаю, что она несколько раз пыталась привлечь Миген к чему-нибудь: стенографии, или кулинарии, или разведению ангорских кроликов. Миген просто необходимо найти какой-то интерес в жизни.

Я подумал, что она, наверное, права, но чувствовал, что на месте Миген тоже твердо отвергал бы все уговоры и предложения Эме Гриффит просто потому, что меня бесила эта агрессивная баба.

— Я не признаю праздности, — продолжала мисс Гриффит. — И уж во всяком случае у молодежи. Дело не в том, что Миген не очень красивая или непривлекательная или еще что-нибудь в этом роде. Мне иногда кажется, что у этой девушки не все дома. Мать это, конечно, ужасно огорчает. Отец, знаете ли, — она понизила голос, — у нее немногого стоил. Боюсь, что дочь пошла в него. Мать совсем извелась с нею Да, странных людей творит господь бог.

— К счастью, — ответил я.

Эме Гриффит бодро рассмеялась.

— Да, если бы все мы были слеплены из одного теста, хорошего было бы мало. Только меня все равно огорчает, когда люди не берут от жизни всего, что могут. Я сама люблю жизнь и хотела бы, чтобы ее любил каждый. Мне, бывает, говорят: — Вам, должно быть, скучно целый год напролет жить в деревне? — Что вы, — отвечаю я им, — нисколько. У меня всегда полно работы, я всегда счастлива. В деревне ведь каждый день что-нибудь да происходит. Мне и времени-то не хватает — скауты, женский союз, разные выборы и общества, не говоря уж о том, что я забочусь об Оуэне.

В этот момент мисс Гриффит заметила на другой стороне улицы какую-то знакомую и, замахав рукой, побежала к ней, а я смог отправиться дальше по своим делам — в банк.

В целом у меня создалось впечатление, что мисс Гриффит чем-то напоминает небольшое землетрясение.

* * *

Я быстро уладил в банке все, что мне было нужно, и отправился в адвокатскую контору «Гелбрайт, Гелбрайт и Симмингтон». Не знаю существовали ли там когда-нибудь какие-нибудь Гелбрайты, я лично никогда их не видел. Меня провели в кабинет мистера Симмингтона, а котором все было пропитано несколько затхлым, но приятным запахом старинных адвокатских контор.

Множество папок с надписями: «Леди Хоуп», «Сэр Эверард Карр», «Наследство Вильяма Эйтсби-Хорса», фамилиями крупных землевладельцев. Все это создавало атмосферу солидной фирмы, занимающейся делами сливок местного общества.

Когда я наблюдал за мистером Симмингтоном, склонившимся над моими бумагами, мне пришло в голову, что, если миссис Симмингтон обманулась в первом браке, то во втором-то уж она не рисковала ничем. Ричард Симмингтон был воплощением спокойного достоинства, человеком, который и на мгновенье не вызовет в своей жене чувства страха или беспокойства. Длинная шея с выступающим кадыком, бледное, как у мертвеца, лицо и длинный тонкий нос. Несомненно, приятный человек, хороший муж и отец, но не из тех, кто может заставить сильнее застучать женское сердце.

Мистер Симмингтон разговорился. Говорил он не спеша и ясно, проявляя немало здравого смысла и быстроты суждений. Мы обо всем договорились, и я уже собрался уходить. Лишь мимоходом я заметил:

— По дороге в город я встретил вашу падчерицу.

Мгновенье мистер Симмингтон смотрел на меня, словно не понимая, о ком речь, а потом улыбнулся:

— О, да… конечно… Миген. Она уже… гм… некоторое время дома… закончила школу. Мы подумывали, как ей, чем ей заняться… да, заняться. Конечно, она еще довольно молода и не слишком развита для своего возраста. Да, не слишком развита, как мне сказали.

Я вышел из кабинета. В канцелярии какой-то старик что-то медленно и с напряжением писал за столом, кроме него там был еще невысокий, нагловатого вида молодой человек и средних лет женщина с завивкой и пенсне на носу, старательно и быстро писавшая что-то на машинке.

Если это и была мисс Джинч, то я должен был согласиться с Гриффитом: какие-то нежные чувства между нею и ее хозяином казались в высшей степени неправдоподобными.

Я зашел в булочную и пожаловался на то, что кекс, купленный нами тут накануне, оказался черствым. Моя жалоба, как и полагается, была воспринята с восклицаниями отчаяния и недоверия, но в награду я получил новую буханочку — «свежую, только из печи вытащенную» — тепло, которое я чувствовал, прижимая ее к груди, доказывало, что это правда, только правда и одна правда.

Я вышел из булочной и огляделся вокруг, надеясь увидеть Джоан с автомашиной. Ходьба утомила меня, к тому же ковылять на костылях с кирпичиком кекса в руках — удовольствие среднее. Джоан однако нигде не было видно.

Внезапно я ошеломленно застыл. По тротуару навстречу мне шла богиня. Я просто не мог выразить иначе. Классические черты лица, вьющиеся золотистые волосы, великолепная фигура. И шла она легко, как богиня, словно плыла все ближе и ближе. Чудесная, сказочной красоты девушка — просто дух захватывало.

Меня охватило волнение — что-то должно было произойти! И произошло с моим кексом. Он выскользнул у меня из рук. Я хотел подхватить его, выпустил костыль, со стуком упавший на тротуар, пошатнулся и сам чуть не упал.

Уверенная рука проплывающей богини подхватила меня и удержала на ногах. Я забормотал:

— П-прошу прощения. Б-большое спасибо.

Она подняла кекс и костыль и подала их мне. Потом приветливо улыбнулась и весело проговорила:

— Ерунда. Не стоит благодарности! — И при звуках ее самого обычного, ленивого голоса все колдовство сразу же рассеялось.

Красивая, здоровая, рослая девушка — и ничего больше.

Я начал размышлять о том, что случилось бы, если бы боги Олимпа дали Прекрасной Елене такой же обычный, тягучий голос. Как все-таки странно, что эта девушка могла взволновать человека до глубины души, пока не раскрыла рта, но в тот же момент, как она заговорила, все волшебство рассеялось!

Я знал, что бывает и наоборот. Мне случалось когда-то видеть невысокую женщину с лицом грустной обезьянки, на которую никто дважды глаз не поднял бы… Однако, когда она начинала говорить, словно по мановению волшебной палочки все начинало цвести, жить, и она представала какой-то вновь ожившей Клеопатрой.

Джоан остановила машину у самого тротуара, я ее даже и не заметил. Она спросила, что произошло.

— Ничего, — ответил я и наконец опомнился. — Так просто, задумался о Прекрасной Елене и ее правнучках.

— Великолепное место для таких размышлений, — заметила Джоан. — Вид у тебя был как у настоящего кретина, когда ты стоял вот так, разинув рот и прижимая кекс к мужественной груди!

— Это все шок, — ответил я. — Я вдруг ни с того ни с сего очутился в Трое, а потом меня с такой же скоростью отправили назад. Не знаешь, кто это? — добавил я, показывая взглядом на спину удалявшейся грации.

Джоан глянула вслед девушке и сообщила мне, что это Элси Холланд, гувернантка Симмингтонов.

— Это она так вывела тебя из равновесия? Красива, но умом большим не отличается.

— Знаю, — сказал я. — В общем-то милая, спокойная девушка, только я-то принял ее за Афродиту.

Джоан отворила дверцу машины, и я сел.

— Забавно, не правда ли? — обернулась она ко мне. — Бывает, что человек писаный красавец, а мозгов у него самая малость. С нею та же история. Жаль.

Я заметил, что для гувернантки мозгов у нее достаточно.

* * *

Под вечер мы пошли на чашку чаю к мистеру Паю.

Мистер Пай был чрезвычайно женоподобным, пухленьким человечком, вечно занятым своими креслами с разными спинками, пастушками из мейсенского фарфора и стильной мебелью. Жил он в Прайорс Лодж, недалеко от руин старого монастыря, разрушенного во времена Реформации.

Жилище его отнюдь не напоминало убежище старого холостяка. Пастельных цветов занавески и подушечки были сделаны из самых дорогих сортов шелка.

Маленькие пухлые ручки мистера Пая тряслись от волнения, когда он описывал и показывал нам свои сокровища, а голос подымался до скрипучего фальцета, когда он рассказывал о волнующих обстоятельствах, при которых ему удалось привезти из Вероны ренессансную кровать.

Мы с Джоан по-настоящему любим древности, так что мистер Пай нашел в нас благодарных слушателей.

— Для меня большая радость, что вы появились в нашем маленьком обществе. Знаете, люди здесь хорошие, но такие провинциалы — если не сказать деревенщина. Вандалы, настоящие вандалы! А как обставлены их дома вы бы заплакали, уверяю вас, просто заплакали бы. А может, вы уже и впрямь плакали над всем этим?

Джоан уверила, что до этого дело еще не дошло.

— Дом, который вы сняли, — продолжал мистер Пай, — дом мисс Эмили Бартон, совсем неплох, и там есть пара вполне приличных экземпляров мебели. Вполне приличных. Один или два — просто первоклассных. И вкус у нее есть хотя теперь я уже не так в этом уверен, как прежде. Иногда мне кажется, что это скорее дело привычки. Она оставляет все, как было, не из le bon motif, не для общей гармонии, а просто потому, что так было при жизни ее матери.

Теперь он обратился ко мне, и голос у него сразу переменился. Энтузиаст искусства превратился в прирожденного сплетника.

— Вы эту семью совсем не знали? Ах, да — вы же сняли дом через агентство по найму. Но, дорогие мои, эту семью надо было знать! Когда я сюда приехал, их мать была еще жива. Невероятная старушка — просто невероятная! Чудовище, если вы понимаете, что я хочу сказать. Настоящее чудовище! Старомодное викторианское чудовище, пожирающее своих младенцев. Да, да, так оно и было. Старуха была настоящей великаншей, весила за центнер. И все ее пятеро дочерей суетились вокруг нее. «Девчонки!» Она их иначе и не называла! А самой старшей из них было ведь уже за шестьдесят. «Глупые девки!» — орала она иногда на них. Все они были ее рабынями, танцевали вокруг нее до упаду и должны были соглашаться с каждым ее словом. В десять вечера они должны были уже быть в постели, а чтобы затопить в спальне, об этом им и думать было нечего. Пригласить домой пару подруг, это было бы прямо что-то неслыханное. Знаете, она презирала дочерей за то, что они не вышли замуж, а сама устроила им такую жизнь, что практически они и не могли встретиться ни с каким мужчиной. Говорят, что у Эмили — а может быть, это была Агнес — был какой-то роман с помощником местного викария, но для матушки его семья показалась недостаточно хорошей, и она быстро перечеркнула все это.

— Звучит, как роман, — заметила Джоан.

— О, это и было, как в романе! А когда эта ужасная старуха умерла, было уже слишком поздно. Они продолжали жить, как и прежде, приглушенными голосами обсуждали, как бы на то или на другое посмотрела матушка, и, оклеивая ее бывшую спальню новыми обоями, чувствовали, что совершают кощунство. Так они и жили все вместе спокойно и тихо… Такого здоровья, как у матери, не было ни у одной, и они постепенно уходили из жизни. Эдит умерла от гриппа. Минни положили на операцию, и домой она уже не вернулась, а беднягу Мейбл хватил удар — Эмили за каждой из них ухаживала так преданно, как только могла. Последние десять лет она только и делала, что была сиделкой. Симпатичная женщина, не правда ли? Совсем как фигурка из мейсенского фарфора. Сейчас у нее трудновато с деньгами, потому она такая и озабоченная — знаете, последнее время падает курс всех ценных бумаг.

— Нам ужасно неловко, что мы так вот вытеснили ее из дому, — сказала Джоан.

— Ну, что вы, что вы, об этом и думать бросьте. Флоренс за нее душу отдать готова, а мисс Эмили сама мне говорила, что просто счастлива иметь таких милых арендаторов. — По-моему, мистер Пай тут слегка поклонился. — Да, она сказала мне, что на этот раз ей прямо-таки повезло.

— В ее доме, — заметил я, — исключительно успокаивающая атмосфера.

Мистер Пай блеснул на меня глазами.

— Правда? Вам так кажется? Ну, это очень любопытно. Но мне, знаете, это странно! Да, странно.

— Почему-же, мистер Пай? — спросила Джоан.

Пай развел пухленькими ручками.

— Да нет, ничего, ничего. Просто слегка удивился, вот и все. Я и вправду верю, что каждый дом имеет определенную атмосферу. Мне кажется, что людские мысли и чувства переносятся на стены и мебель.

Он на мгновенье умолк. Я огляделся вокруг, подумав, как бы я смог описать атмосферу этого дома. Мне показалось это ужасно странным — но этот дом не имел вообще никакой атмосферы! Вот уж действительно примечательная вещь!

Размышляя об этом, я перестал вслушиваться в разговор между Джоан и нашим хозяином. Опомнился я, только услышав, что Джоан начинает прощаться. Я пробудился от своих грез наяву и присоединился к сестре.

Мы вышли в холл. Когда мы подходили к двери, через щель для писем на коврик упал конверт.

— Вечерняя почта, — пробормотал мистер Пай, глядя на конверт. — Так что же, мои милые молодые друзья, вы будете заходить ко мне, не правда ли? Какое утешение встретить людей с широким умственным кругозором здесь, в этих стоячих водах, где никогда ничего не происходит.

Он попрощался с нами за руку и заботливо помог мне сесть в машину. Джоан взялась за руль, мы медленно объехали вокруг безукоризненного газона и машина выехала на прямую дорожку. Джоан подняла руку, чтобы помахать хозяину, стоявшему на ступеньках перед домом. Я наклонился, чтобы сделать то же самое.

Нам, однако, никто не ответил. Мистер Пай уже разорвал конверт. Он стоял и неподвижным взглядом смотрел на письмо в своей руке.

Джоан однажды охарактеризовала его как «пухлого розового херувимчика». Пухлым он, разумеется, был и сейчас, но херувима не напоминал даже отдаленно. На лице, побагровевшем и искаженном, видны были ярость и удивление. Да, и кроме того, страх.

В этот момент я понял, что конверт был мне уже чем-то знаком. Сразу я этого не сообразил — это была одна из тех вещей, которые человек замечает подсознательно, прежде чем успеет сообразить.

— Господи помилуй, — удивилась Джоан, — что стряслось со стариканом?

— Что-то мне кажется, — ответил я, — что его так обрадовало письмо, которое он только что получил. Не исключено, что в нем не было подписи.

Джоан повернула ко мне удивленное лицо, а машина резко дернулась.

— Осторожней, девочка, — напомнил я ей.

Джоан снова обратила внимание на дорогу. Лицо ее нахмурилось.

— Думаешь, такое же, как получили мы?

— Вот именно.

— Каков же этот Лимсток на самом деле? — задумчиво проговорила Джоан. — Выглядит ведь он самым невинным, сонным и спокойным городком во всей Англии.

— Таким, где, если уж цитировать мистера Пая, никогда ничего не происходит, — вставил я. — Не очень удачный момент выбрал он для такого утверждения. Кое-что происходит.

— Джерри, — тихо проговорила Джоан, — мне… мне это не очень нравится.

Я не ответил, мне и самому все это совсем не нравилось.

Такой спокойный, улыбающийся, счастливый деревенский уголок — а где-то в глубине таится зло…

Я как будто предчувствовал в этот момент то, что должно было случиться…

2

Шли дни. Нас пригласили к Симмингтонам. Мы играли в бридж, и миссис Симмингтон изрядно надоедала мне своими разговорами о Миген.

— Она так неловка, но, знаете, это еще ребенок, школу она окончила, а по-настоящему взрослой еще не стала…

— Однако Миген уже двадцать, — сладким голосом возразила Джоан, — или, может, я ошибаюсь?

— Конечно, вы правы. Но для своего возраста она совсем еще ребенок. По-моему, даже неплохо, когда девочки взрослеют не слишком быстро. — Она улыбнулась. — Я бы сказала, что любой матери хочется, чтобы ее дети вечно оставались детьми.

— Хотела бы я знать почему, — заметила Джоан. — Все же было бы несколько глупо иметь детей шести лет по уму, а физически взрослых.

Миссис Симмингтон бросила на нее обиженный взгляд и ответила, что мисс Джоан не следует понимать все так дословно.

Ответ Джоан позабавил меня, и мне пришло в голову, что миссис Симмингтон не очень мне симпатична. Мне показалось, что у этой анемичной красотки средних лет характер эгоистичный и алчный.

Джоан тем временем ехидно спросила, не собирается ли миссис Симмингтон устроить для Миген как-нибудь вечеринку с танцами.

— Вечеринку? — Этот вопрос явно и удивил и позабавил миссис Симмингтон. — О нет, у нас здесь таких вещей не делают.

— Ах, так. Стало быть, партия в теннис и тому подобное…

— Наш теннисный корт уже много лет пустует. Ни Ричард, ни я не играем в теннис. Может быть, позже, когда подрастут мальчики. А Миген — знаете, она уж найдет себе развлечение. Она вполне счастлива, когда может вволю болтаться по окрестностям. Постойте, я уже сделала ход?

Когда мы уже ехали домой, Джоан вдруг резко прибавила газу, так что машина рванулась вперед, и сказала:

— Страшно жаль мне эту девчонку.

— Миген?

— Да. Мать не любит ее.

— Успокойся, Джоан, это ты уж слишком.

— Ничуть не слишком. Множество матерей не любит своих детей. Миген, я легко могу это себе представить, — существо, с которым немало хлопот. Она нарушает образцовую картину семьи Симмингтонов. Без нее там полный комплект, она лишняя — это для чувствительного человека наихудшее ощущение. А Миген — именно такой человек.

— Да, — сказал я, — думаю, что да.

Несколько мгновений я молчал. Внезапно Джоан ехидно засмеялась:

— А с гувернанткой тебе, действительно, не повезло.

— Не понимаю, что ты имеешь в виду, — ответил я с достоинством.

— Чепуха. На твоем лице каждый раз, когда ты смотрел на нее, отражалось мужественно подавляемое огорчение. Впрочем, я согласна с тобой, это была бы потеря времени. Вот только не знаю, за кем бы ты тут мог поухаживать. Разве что успокоишься на Эме Гриффит.

— Сохрани бог, — вздрогнул я. — А кстати, — добавил я, — откуда вдруг такая забота о моих чувствах? Что это ты, дорогая моя? Насколько я знаю, тебе требуется немного рассеяться. А поблизости ни одного непризнанного гения! Придется удовлетвориться Оуэном Гриффитом. В Лимстоке это единственный еще не занятый представитель мужского пола.

Джоан замотала головой.

— Доктор Гриффит меня терпеть не может.

— Да ведь он тебя почти не знает.

— Знает, наверное, раз только увидит издали — сразу переходит на другую сторону Хай-стрит.

— Довольно необычная реакция, — сказал я с сочувствием. — К этому ты не привыкла.

Джоан молча въехала в ворота «Розмарина» и, лишь свернув к гаражу, ответила:

— В том, что ты сказал, что-то есть. Чего это ради какой-то мужчина должен нарочно переходить на другую сторону улицы, лишь бы не встретиться со мной? Это неслыханно и взывает об отмщении!

— Ага, — сообразил я, — хочешь хладнокровно изловить беднягу в свои сети.

— Знаешь, не люблю, когда кто-то избегает меня.

Я осторожно, балансируя на костылях, вылез из машины и тогда только поучительно произнес:

— Разреши, дорогая, кое-что напомнить тебе. Оуэн Гриффит не очень то похож на твоих кротких и плаксивых гениев. Если не хочешь основательно получить по пальцам, не суй руку в это осиное гнездо. Этот парень может оказаться опасным.

— Ты думаешь? — спросила Джоан, явно обрадованная перспективой опасности.

— Оставь этого молодого человека в покое, — сказал я серьезно.

— А как он смеет переходить на другую сторону, заметив меня?

— Все вы, женщины, одинаковы. Все мелешь свое. А если я не ошибаюсь, его сестра Эме тоже не рассыпалась перед тобой в любезностях.

— Той я понравилась, как собаке палка, — сказала Джоан. Говорила она задумчиво, но с явным удовлетворением.

— Мы сюда приехали, — проговорил я уже без шуток, — чтобы пожить в мире и покое. Надеюсь, что они у нас здесь будут.

Однако мир и покой нас здесь и не ожидали.

Примерно через неделю, возвращаясь домой, я встретил на ступеньках веранды Миген. Она сидела, опершись подбородком о колени.

Поздоровалась она, как обычно, без всяких церемоний.

— Хелло, как вы думаете, можно мне будет остаться у вас на обед?

— Само собою, — кивнул я.

— Если у вас котлеты или что-нибудь в этом духе, и на меня не будет хватать — спокойно скажите! — крикнула она мне вслед, когда я пошел сообщить мисс Партридж, что за обедом нас будет трое.

Нашу Партридж все это явно взбесило. Не произнеся ни единого слова, она сумела дать понять, что, с ее точки зрения, мисс Миген могла бы хоть и сквозь землю провалиться.

Я вернулся на веранду.

— В порядке? — испуганно спросила Миген.

— Вполне, — ответил я. — У нас сегодня ирландский гуляш.

— Ага, это тот, который немного напоминает собачий корм, правда? В основном картошка и коренья.

— Именно так, — согласился я.

Мы молчали, я курил трубку. Это было дружелюбное молчание.

Через несколько минут Миген внезапно нарушила его:

— Я думаю, вы тоже, как и все остальные, считаете меня ужасной.

Меня это до того ошеломило, что я выпустил трубку изо рта. Трубка была пенковая, уже отлично обкуренная, а теперь она переломилась пополам. Я разъяренно вскрикнул:

— Видите, что вы наделали!

Реакцию этой девочки просто невозможно предвидеть. Вместо того, чтобы обидеться, она расплылась в широкой улыбке.

— А я вас прямо-таки люблю.

У меня стало тепло на сердце. Нечто подобное, думается, человеку (и, скорее всего, совершенно зря) могла бы, если бы умела говорить, сказать его собачка. Мне пришло в голову, что у Миген есть что-то общее с лошадью или собачкой. Определенно, она — не просто человеческое существо.

— Что вы сказали перед этой катастрофой? — спросил я, заботливо собирая остатки своей любимой трубки.

— Говорила, что вы наверняка считаете меня ужасной, — ответила Миген, но уже не тем тоном, что прежде.

— А почему это я должен так считать?

— Потому что так оно и есть, — хмуро сказала Миген.

Я резко прервал ее:

— Не будьте дурочкой!

Миген покачала головой:

— Вот именно. Я не дурочка, а люди только и считают меня такой. Понятия не имеют, что я про себя знаю, какие они на самом деле, и все время ненавижу их.

— Ненавидите?

— Да, — сказала Миген.

Ее глаза, меланхолические, недетские, не моргая, глядели на меня. Это был долгий, невеселый взгляд.

— Вы бы тоже ненавидели людей, если бы были на моем месте, — проговорила она через минуту. — Если бы были никому не нужны.

— Вам не кажется, что у вас действительно немного ум за разум зашел?

— Да, — вздохнула Миген. — Люди всегда так отвечают, когда им говоришь правду. А это правда. Я никому не нужна и хорошо знаю — почему. Мама меня ничуть не любит. Может быть, я напоминаю ей отца, который ужасно обращался с нею и, насколько я слышала, был порядочным негодяем. Только матери не могут говорить, что не хотят своих детей, и не могут уйти от них. Или съесть их. Кошки сжирают котят, если не хотят их. По-моему, это очень мудро: никакой потери времени, никаких церемоний. А у людей матери должны сохранять своих детей и заботиться о них. Было не так уж плохо, пока меня могли отсылать из Лимстока в школу — вы же видите, что мама не хочет ничего другого, как жить с отчимом и мальчиками — и только с ними.

— Мне все еще кажется, что это у вас чистое сумасбродство, — ответил я медленно. — Но, предполагая, что в сказанном вами есть хоть крупица правды, почему вы не уйдете от них и не начнете жить самостоятельно?

Она странно, не по-детски улыбнулась мне:

— Думаете, что я могла бы пойти работать? Сама зарабатывать себе на жизнь?

— Да.

— Каким образом?

— Можно было бы чему-то научиться. Стенографии, машинописи или бухгалтерии.

— Не думаю, что справилась бы. К таким вещам у меня никаких способностей. А кроме того…

— Что же еще?

Перед этим она отвернулась, а теперь снова медленно повернула голову ко мне. В покрасневших глазах стояли слезы. И голос у нее сейчас был совсем как у ребенка:

— А чего я буду уезжать отсюда? Чтобы все было так, как им хочется? Я им здесь не нужна, а я останусь. Останусь всем назло. Сволочи! Свиньи! Я всех тут в Лимстоке ненавижу. Они все думают, что я — безобразная дурочка! Покажу! Я им…

Это был детский глупо патетический приступ ярости. Я услышал чьи-то шаги по гравию за углом дома.

— Встаньте, — свирепо прошипел я. — Идите в дом — вот туда через гостиную. И бегом в ванную! Умойте лицо! Быстро!

Она неловко вскочила и проскользнула через французское окно в комнаты почти в тот же момент, когда из-за угла появилась Джоан.

Я сообщил Джоан, что Миген будет обедать с нами.

— Отлично, — ответила она, — Миген я люблю, хоть она и похожа на подкидыша, словно бы ее когда-то нашли на пороге виллы. Но она занимательная.

* * *

До сих пор я почти не упомянул о канонике Калтропе и его жене. А ведь как он, так и его жена стоят упоминания. Своеобразные люди. Я еще не встречал человека такого же далекого от будничной жизни, как Калеб Дейн Калтроп. Его мир — это книги и рабочий кабинет. Зато миссис Калтроп всегда прекрасно ориентировалась в любой ситуации. Хотя советы она давала нечасто и никогда ни во что не вмешивалась, для беспокойной совести городка она была чем-то вроде всеведущего господа бога.

Она остановила меня на Хай-стрит через день после того, как у нас обедала Миген. Меня удивило это — еще бы нет — потому что походка миссис Калтроп напоминала скорее бег, чем обычный человеческий шаг, что еще больше подчеркивалось ее бросавшимся в глаза сходством с гончей. А поскольку глаза ее были всегда устремлены к какой-то отдаленной точке на горизонте, вам казалось, что человек, которого она в действительности ищет, где-нибудь милях в полутора перед вами.

— О! — сказала она. — Мистер Бертон!

Она произнесла это с легким оттенком торжества, как человек, решивший исключительно хитрую головоломку. Против того, что я и впрямь мистер Бертон, возразить было нечего, и миссис Калтроп, отведя взгляд от горизонта, постаралась остановить его на мне.

— Не знаете, почему это я именно с вами хотела поговорить?

Тут я ничем не мог помочь. Она стояла и хмурилась в глубокой растерянности.

— О чем-то отвратительном, — добавила она.

— Прошу прощения, — ответил я удивленно.

— Ага! — воскликнула миссис Калтроп. — Анонимные письма! Каким образом они появились тут одновременно с вами?

— Ну, нет, — запротестовал я, — они тут были и до нас!

— До вашего приезда никто не получал тут никаких анонимных писем, — с укоризной произнесла миссис Калтроп.

— Получали, получали. Все это уже было в полном разгаре.

— О боже, — вздохнула миссис Калтроп. — Мне это не нравится!

Она стояла со взглядом, устремленным куда-то далеко, в неизвестное.

— Ничего не могу поделать, — сказала она, — у меня такое ощущение, что за всем этим прячется какое-то зло. Мы здесь не такие. У нас здесь есть и зависть, и злорадство, и фальшь, и всякие мелкие грешки — но я не представляла, чтобы здесь был кто-то, способный писать эти анонимные письма. Нет, этого я не представляла. А меня это беспокоит, потому что я должна была бы знать.

Ее быстрые глаза вернулись с горизонта и встретились с моими. В них была озабоченность и неподдельное детское удивление.

— Почему вы должны были бы знать? — спросил я.

— Обычно я знаю обо всем. Я всегда считала это своим долгом. Мой муж Калеб читает хорошие, правильные проповеди и отправляет службу в церкви. Это его Долг как священника. Но если священник вообще должен жениться, то я считаю, что его жена должна знать, о чем думают и что чувствуют люди в его приходе — даже и тогда, когда помочь ничем не можешь. А я сейчас понятия не имею, кто бы мог…

Она помолчала и добавила рассеянно:

— Такие глупые письма…

— Быть может… и вы… тоже получили?

Мне было немного стыдно за свой вопрос, но миссис Калтроп ответила совершенно естественно, лишь чуть шире, пожалуй, раскрыв глаза:

— О да, два; или нет — три Я уж точно и не помню, что в них было. Какие-то страшные глупости о Калебе и заведующей школой. Сплошные глупости, потому что Калеб совершенно не умеет флиртовать. Никогда не умел. Его счастье, что он стал священником.

— Разумеется, — кивнул я, — разумеется.

— Калеб мог бы быть святым, — сказала миссис Калтроп, — не будь он слишком большим интеллектуалом.

Я не чувствовал себя вправе отвечать на это критическое замечание, да у меня и не было на это времени, потому что миссис Калтроп продолжала с достойной удивления логикой перескакивать от мужа к анонимным письмам:

— Здесь происходит столько скандалов и неприятностей, о которых могло бы быть написано в этих письмах — но не написано. Именно это для меня загадка!

— Я бы не сказал, что они очень сдержаны, — заметил я с горечью.

— Однако похоже на то, что их автор ничего не знает. Ничего о том, что здесь происходит.

— Вы так думаете?

Быстрые, беспокойные глаза встретились с моими.

— Разумеется. Здесь ведь множество скандалов и скандальчиков — масса вещей, которые люди стараются скрыть. Почему автор не пишет ни о чем таком? — Она помолчала, а потом прямо спросила: — Что было в письме, которое вы получили?

— Автор подозревал, что Джоан мне не сестра.

— А она — сестра? — спросила миссис Калтроп без всякой застенчивости, с дружелюбным любопытством.

— Конечно, сестра.

Миссис Калтроп кивнула:

— Видите, именно это я и имею в виду. Я бы сказала, что существуют другие вещи…

Ее светлые глаза смотрели на меня задумчиво, с бесстрастным выражением, и я внезапно понял, почему весь Лимсток побаивается миссис Калтроп. В жизни каждого из нас есть тайные главы, и все мы надеемся, что никто никогда о них не узнает. Я же чувствовал, что миссис Калтроп читает во мне, как в раскрытой книге.

Впервые в жизни я обрадовался, услышав за своей спиной бодрый голос Эме Гриффит:

— Хелло, Мод! Вот хорошо, что я тебя встретила. Хочу предложить перенести дату благотворительного базара. Доброе утро, мистер Бертон!

Она продолжала:

— Мне еще надо заскочить в магазин и оставить там заказ, а потом, если не возражаешь, пойдем вместе в Женский союз.

— Да, да, отлично, — кивнула миссис Калтроп.

Эме Гриффит вошла в магазин, а миссис Калтроп вздохнула:

— Бедняжка.

Я был поражен. Неужели она жалеет Эме?

— Знаете, мистер Бертон, мне по-настоящему страшно.

— Из-за этих писем?

— Да, знаете, это означает… это должно означать…

Она замолчала, погрузившись в свои размышления. Глаза ее сузились. Потом она проговорила медленно, как человек, старающийся решить какую-то сложную задачу.

— Слепая ненависть… да, слепая ненависть. Но и слепец может по чистой случайности угодить прямо в сердце. А что потом, мистер Бертон?

Это мы должны были узнать еще прежде, чем закончился день.

* * *

Партридж, которая умеет наслаждаться каждой сенсацией, пришла на следующий день с самого утра в комнату к Джоан и с очевидным удовольствием сообщила ей, что накануне вечером миссис Симмингтон покончила с собой.

Джоан, толком еще не проснувшаяся к тому времени, сразу же пришла в себя и перепугано села в постели.

— Ох, Партридж, это ужасно!

— Ужасно, барышня. Стыд и позор — лишить себя жизни. Даже если ее довели до этого, беднягу.

Джоан инстинктивно почувствовала правду, и ей стало не по себе.

— Неужели?.. — спросила она взглядом, и Партридж кивнула.

— Правда, барышня. Одно из этих мерзких писем.

— Какой ужас, — прошептала Джоан. — Какой ужас. И все же не понимаю, зачем ей было кончать с собой из-за такого письма.

— Похоже, что в этом письме что-то было правдой, барышня.

— Но что?

Однако на этот вопрос Партридж не хотела или не могла ответить. Джоан пришла ко мне в комнату бледная и напуганная. Происшедшее казалось тем ужасней, что миссис Симмингтон не принадлежала к людям, с мыслью о которых связывается представление о какой-либо трагедии.

Джоан заметила, что мы могли бы пригласить Миген побыть пару дней у нас. Элси Холланд, сказала она, сможет отлично заботиться о детях, но Миген с нею определенно рехнется.

Я согласился. Я вполне мог представить, как Элси Холланд выдает одну утешительную фразу за другой и ежеминутно предлагает чашечку чаю. Приветливое создание, но не тот человек, которого могла бы сейчас вынести рядом с собой Миген.

После завтрака мы отправились к Симмингтонам. Оба мы немного нервничали. Наш приезд мог выглядеть как болезненное любопытство, которое часто вызывают чужие несчастья. Нам, однако, повезло — у самых дверей мы встретили Оуэна Гриффита, как раз выходившего из дома. Он дружески поздоровался со мной, и его озабоченное лицо прояснилось.

— Здравствуйте, Бертон, рад, что вас вижу. То, чего я опасался, произошло. Черт бы все побрал!

— Здравствуйте, доктор, — проговорила Джоан голосом, каким она обычно разговаривает с нашей глухой, как пень, тетей.

Гриффит растерялся и покраснел.

— Ох… здравствуйте, мисс Бертон.

— Я решила, что вы меня, вероятно, не заметили, — продолжала Джоан.

Оуэн Гриффит покраснел еще больше. Сейчас он выглядел воплощением застенчивости.

— Прошу прощения… я… я задумался… правда… я не заметил вас…

Джоан, однако, была безжалостна.

— Казалось бы, я обычного, среднего роста.

— Все-таки ниже среднего, — твердо прошептал я ей и снова повернулся к Гриффиту.

— Знаете, доктор, мы с сестрой хотели бы спросить — не лучше ли будет Миген пару дней побыть у нас. Как вы думаете? Не хотелось бы навязываться, но ей, бедняге, сейчас, должно быть, очень нелегко. Как, по вашему мнению, посмотрит на это мистер Симмингтон?

Гриффит на мгновенье задумался.

— Это было бы великолепно, — сказал он наконец. — Девушка она странноватая, нервная и неплохо было бы, если бы она смогла хоть на пару дней отключиться от всего этого. Мисс Холланд творит прямо чудеса, но работы у нее, правду говоря, выше головы и с мальчиками, и с самим Симмингтоном. Он совсем расклеился — сломленный человек.

— Это было, — заколебался я, — самоубийство?

Гриффит кивнул.

— Да. О несчастном случае не может быть и речи. Написала на клочке бумаги: «Больше не могу». Анонимка пришла, видимо, вчера вечерней почтой. Конверт лежал на полу у ее стула, а само письмо она скомкала и бросила в корзину.

— А что там…

Я умолк, напуганный собственным вопросом.

— Прошу прощения, — извинился я. Гриффит мимолетно, невесело усмехнулся.

— Почему бы и нет? Письмо все равно будут зачитывать на следствии, этого никак не избежать. Письмо, как и все остальные, — в том же мерзком стиле. Основная мысль — что их второй мальчик, Колин, не сын Симмингтона.

— И вы думаете — это правда? — воскликнул я недоверчиво.

Гриффит пожал плечами.

— Трудно сказать. Я здесь всего пять лет. Насколько я мог судить, Симмингтоны были спокойной, счастливой супружеской парой, любили друг друга и обожали обоих ребят. Правда, мальчик совсем не похож на родителей — у него рыжеватые волосы — но дети часто наследуют внешность от бабушки или деда.

— Именно это отсутствие сходства и могло дать повод для инсинуации. Отвратительный, совершенно случайно направленный удар.

— Однако он, по всей видимости, попал в цель, — отозвалась Джоан. — Иначе почему бы миссис Симмингтон убила себя?

Гриффит, тем не менее, не согласился.

— Вовсе не уверен в этом, — сказал он. — Она уже некоторое время была не вполне здорова — неполадки с нервами, бывали приступы истерии. Я лечил ее. Возможно, это грубое, непристойное письмо вызвало у нее такой острый приступ депрессии, что она решила покончить с собой. Быть может, уговорила себя, что муж не поверит ей, если она начнет оправдываться, а чувство позора и отвращения достигло такой силы, что она перестала отвечать за свои поступки.

— Самоубийство в состоянии временной потери рассудка, — сказала Джоан.

— Совершенно верно. Думаю, что именно эту точку зрения я и смогу высказать на следствии.

Мы с Джоан вошли в дом. Двери были открыты и было проще прямо войти, чем звонить, тем более, что изнутри слышался голос Элси Холланд.

Она уговаривала Симмингтона, сидевшего в кресле и, действительно, походившего на тело, лишенное души.

— Нет, нет, мистер Симмингтон, вам правда надо поесть. Вы же почти не завтракали и вчера вечером не съели ни крошки. А тут еще такой шок и все прочее! Еще заболеете, а ведь вам теперь надо собрать все силы. Так и доктор сказал, когда уходил.

— Большое спасибо, мисс Холланд, — ответил почти беззвучно Симмингтон, — но…

— Чашечку крепкого чаю, — сказала Элси Холланд и проворно поставила эту чашечку перед ним.

Я бы лучше дал бедняге порядочную порцию виски с содовой. В этом он действительно нуждается. Тем не менее он взял чай и благодарно посмотрел на Элси:

— Не знаю, как и благодарить вас за все, что вы для нас сделали и делаете, мисс Холланд. Огромное спасибо!

Девушка зарумянилась, явно польщенная.

— Ну что вы — я с радостью сделаю все, чтобы только помочь вам. О детях не беспокойтесь, я за ними присмотрю. Служанок я уже успокоила. Если я могу сделать еще что-нибудь, может быть, написать письма или куда нибудь позвонить — вы только скажите.

— Большое спасибо, — повторил Симмингтон. Элси обернулась и, заметив нас, выбежала в холл.

— Ужасно, правда? — почти прошептала она. Глядя на нее, я думал, что это и впрямь очень милая девушка. Спокойная, сообразительная, когда нужно практичная. Красивые голубые глаза чуть покраснели, доказывая, что она не лишена чувств и поплакала над смертью хозяйки.

— Можно на минутку поговорить с вами? — спросила Джоан. — Не хотелось бы затруднять мистера Симмингтона.

Элси кивнула и провела нас в столовую.

— Для него это было ужасно, — сказала она. — Такой удар! Кто бы подумал, что такое может случиться? Хотя сейчас я сознаю, что она уже некоторое время была какой-то странной. Все время нервничала и плакала. Я думала, что она нездорова, хоть доктор Гриффит и говорил всегда, что ничего серьезного у нее нет. Ее все раздражало и злило, временами просто непонятно было, как ей угодить.

— Мы пришли, — сказала Джоан, — спросить, можно ли взять Миген на пару дней к нам, конечно, если она сама захочет.

Элси Холланд удивленно посмотрела на нас.

— Миген? — нерешительно проговорила она. — По правде говоря, не знаю. По-моему, это очень мило с вашей стороны, но она такая странная девочка! Никогда не знаешь, что от нее можно ожидать.

— Нам казалось, что это могло бы быть полезно, — неуверенно ответила Джоан.

— О да, нам бы это очень помогло. Знаете, мне сейчас приходится смотреть за обоими мальчиками (сейчас они с кухаркой), да и бедный мистер Симмингтон нуждается, чтобы за ним кто-то ухаживал, как за ребенком. Работы полные руки, просто голова кругом идет. У меня даже не было времени поговорить с Миген. По-моему, сейчас она в мансарде наверху, в старой детской комнате. Хотела, наверное, ото всех спрятаться. Не знаю…

Джоан мигнула мне, и я, выскользнув из столовой, взбежал наверх по лестнице.

Старая детская была наверху, под самой крышей. Я открыл двери и вошел. Внизу, в столовой, окна выходили в сад и шторы были подняты, здесь же, в комнатке, окна выходили на улицу, они были опущены до самого низу.

В хмуром, сером полумраке я увидел Миген. Она сидела, съежившись, на кушетке, поставленной у стены, и с первого взгляда напомнила мне какого то перепуганного, прячущегося звереныша, словно бы окаменевшего от страха.

— Миген, — сказал я.

Я шагнул вперед, в голосе моем бессознательно прозвучал тон, которым человек говорит, желая успокоить перепуганное животное. Только и того, что не вытащил морковку или кусочек сахару. Мне казалось, что и это не помешало бы.

Миген пристально смотрела на меня, но не сдвинулась с места и выражение ее лица не изменилось.

— Миген, — заговорил я снова. — Мы с Джоан пришли спросить вас, не хотите ли вы пару дней побыть у нас.

Из полумрака глухо прозвучал ее голос:

— У вас? В вашем доме?

— Да.

— Вы хотите сказать, что возьмете меня с собой отсюда?

— Ну конечно.

Внезапно она начала дрожать, как в лихорадке. Меня это и испугало и тронуло.

— Господи, возьмите меня! Пожалуйста, возьмите меня с собой! Так страшно сидеть здесь и думать о том, какая я была злая…

Я подошел к ней, и она ухватилась за мой рукав.

— Я страшная трусиха. Я и не знала, что такая трусиха.

— Ничего, ничего, — сказал я. — Для вас это был шок. Пойдемте!

— Мы можем сейчас пойти? Прямо сразу?

— Конечно, только я думаю, что вам надо было бы собрать пару вещей.

— Каких вещей? Зачем?

— Милая девочка, — сказал я. — Постель и ванну и все прочее мы вам устроим, но свою зубную щетку я вам не отдам, так и знайте.

Она слабо улыбнулась.

— Конечно. Знаете, я сегодня совсем не в себе. Извините. Я пойду и соберусь. А вы… вы не уйдете? Подождете меня?

— С места не тронусь.

— Спасибо. Большое спасибо. Не сердитесь, что я такая глупая, но, знаете, когда умирает мама, это вправду ужасно.

— Я знаю.

Я дружески похлопал ее по плечу. Миген ответила мне благодарным взглядом и исчезла в ванной. Я спустился вниз.

— Нашел Миген, — объяснил я. — Она пойдет с нами.

— О, это великолепно, — обрадовалась Элси. — Ей это поможет немного прийти в себя. Она, понимаете, довольно нервна, с ней трудно. Мне будет гораздо легче, если не надо будет и ее иметь на попечении, как всех остальных. Буду очень вам благодарна, мисс Бертон, и надеюсь, что это не будет вам в тягость. О боже, телефон. Надо взять трубку — мистер Симмингтон сейчас неспособен на это.

Она выбежала из комнаты.

— Ангелочек-хранитель! — фыркнула Джоан.

— Ты что-то ехидничаешь, — заметил я. — Это милая, спокойная девушка, к тому же и впрямь очень толковая.

— Очень. И отлично отдает себе в этом отчет.

— Ну, это уж некрасиво с твоей стороны, Джоан.

— Ты думаешь: почему бы ей не возиться здесь со всеми, раз это доставляет ей удовольствие?

— Именно так.

— Не выношу людей, довольных самими собою, — ответила Джоан. — Пробуждают мои худшие инстинкты. Где ты нашел Миген?

— Пряталась в полутемной комнате: ни дать ни взять — подстреленный олененок.

— Бедняжка. Ей хотелось к нам?

— И секунды не раздумывала.

Серия глухих ударов о лестницу дала знать, что Миген спускается вниз со своим чемоданчиком. Я вышел и взял его у нее.

Джоан вышла вслед за мной:

— Быстренько! Я уже дважды отказалась от чашечки крепкого чаю!

Мы вышли к машине. Чертовски неприятно, что чемодан пришлось уложить Джоан. Ходить на костылях я научился вполне прилично, но тяжелая атлетика была еще не по мне.

— Садитесь, — пригласил я Миген.

Она села в машину, я за нею. Джоан включила мотор, и мы тронулись.

Через несколько минут мы доехали до «Розмарина» и вошли в гостиную. Миген упала в кресло и разрыдалась. Плакала она совсем как малое дитя: всхлипывала, ревела как белуга, — это, пожалуй, как раз подходящее слово. Я вышел поискать необходимое лекарство. Джоан стояла рядом с Миген и выглядела довольно беспомощно.

Внезапно я услышал, как Миген, чуть гнусавя, проговорила:

— Ужасно неприятно, что я так разнюнилась. Глупо, правда?

— Вовсе нет, — спокойно ответила Джоан. — Вот вам еще один платок.

Миген громко высморкалась. Я вошел и подал ей полный до краев стакан.

— Что это?

— Коктейль.

— Да? Правда? — у Миген мгновенно высохли слезы. — Я еще никогда не пила коктейль.

— Все когда-нибудь случается в первый раз, — улыбнулся я.

Миген осторожно попробовала, по ее лицу разлилась блаженная улыбка, она запрокинула голову и залпом выпила остаток.

— Сказочно, — сказала она. — Можно еще?

— Нет, — ответил я.

— А почему?

— Минут через десять поймете.

— О!

Внимание Миген переключилось на Джоан.

— Честное слово, мне страшно неприятно, что я была такой противной и так разревелась. Сама не знаю почему. Ужасно глупо — я ведь очень рада, что приехала к вам.

— Все в порядке, — ответила Джоан. — Мы тоже очень рады, что вы здесь.

— Это не всерьез. Это вы из вежливости, но я вам все равно очень благодарна.

— Вот это уже лишнее, — сказала Джоан, — это меня просто привело бы в отчаяние. Вы наш друг, и мы рады, что вы здесь. Вот так…

Она отвела Миген наверх, чтобы распаковать вещи.

Вскоре появилась Партридж, лицо у нее было такое, словно она только что съела целый лимон, и сообщила мне, что ванильный крем к обеду она готовила только на двоих — и как она теперь должна сделать из него три порции?

* * *

Следствие было закончено через три дня.

Было установлено, что смерть миссис Симмингтон наступила между тремя и четырьмя часами дня. В доме она была одна. Симмингтон работал в канцелярии, у служанок был свободный день, Элси с мальчиками пошла на прогулку, а Миген поехала покататься на велосипеде.

Письмо, должно быть, пришло вечерней почтой. Миссис Симмингтон, видимо, вынула его из ящика, прочла, бросилась в отчаянии к сарайчику в саду, где хранился цианистый калий для уничтожения осиных гнезд, и, растворив его в воде, выпила, написав перед этим пару последних трогательных слов: «Больше не могу…»

Оуэн Гриффит охарактеризовал как врач причину смерти и так же, как раньше нам, описал состояние нервов миссис Симмингтон. Следователь был приветлив и тактичен. Он с горечью осудил людей, пишущих такие гнусности, какими всегда бывают анонимные письма. Кто бы ни писал это злобное и лживое письмо, с моральной точки зрения он был убийцей. Надо полагать, что полиция быстро обнаружит отпечатки пальцев и возбудит дело против преступника. Такая злобная и трусливая ненависть заслуживает наказания по всей строгости закона. Вердикт присяжных был единогласным: самоубийство в состоянии временной потери рассудка.

Следователь сделал все, что мог, и Оуэн Гриффит тоже, но, очутившись в толпе здешних любопытных дам, я снова услышал ненавистный, хорошо знакомый мне шепот:

— А я вам говорю: тут что-то есть… Нет дыма без огня! — что-то в этом должно быть. Иначе бы она этого не сделала…

На мгновение Лимсток с его узкими горизонтами и сплетнями, передававшимися шепотом, стал мне ненавистен.

Когда мы уже вышли, Эме Гриффит вздохнула:

— Ну, вот и все. Дику Симмингтону не повезло, что все это вышло наружу. Хотела бы я знать, подозревал ли он сам об этом.

Я ужаснулся.

— Вы же слышали, с каким чувством он говорил о том, что в проклятом письме не было ни единого слова правды.

— Конечно, говорил. И хорошо сделал: муж должен защищать жену. Дик так и поступил. — Она помолчала, а потом, как бы объясняя, добавила: — Понимаете, я давно уже знаю Дика Симмингтона.

— Правда? — удивился я. — Ваш брат как будто говорил мне, что вы здесь живете всего несколько лет.

— Да, но Дик Симмингтон бывал у нас, еще когда мы жили там, на севере. Я знакома с ним уже много лет.

Я с любопытством взглянул на Эме. Она продолжала все тем же мягким голосом:

— Я очень хорошо знаю Дика… Это очень гордый и очень замкнутый человек. Он из тех, кто мог бы оказаться очень ревнивым.

— Это могло бы объяснить, — сказал я задумчиво, — почему миссис Симмингтон побоялась показать ему это письмо или рассказать о нем. Боялась, что ревнивец может не поверить ей.

Мисс Гриффит поглядела на меня с пренебрежением и гневом.

— Господи! — проговорила она, — неужели вы и впрямь думаете, что хоть какая-нибудь женщина пошла бы и выпила отраву из-за лживого обвинения?

— Следователь, очевидно, считал это возможным. А ваш брат…

— Все мужчины одинаковы, — перебила меня Эме. — Всем вам хочется сохранить видимость приличий. Но меня на эту удочку не поймать. Если невинная женщина получает анонимное письмо, полное лжи, она засмеется и выкинет его. Так по крайней мере… — она на мгновенье умолкла, а потом докончила: — Поступила бы я.

Я заметил, однако, ее заминку. Для меня было очевидно, что первоначально она хотела сказать: — Так по крайней мере поступила я!

Я решился на вылазку в неприятельский стан.

— Да, — сказал я самым любезным тоном. — Вы тоже получили подобное письмо?

Эме Гриффит принадлежит к женщинам, которые стоят выше всякой лжи. С минуту она, покраснев, молчала, а затем ответила:

— Да, получила. Но не стала принимать его близко к сердцу.

— Мерзкое? — с участием друга по несчастью спросил я.

— Разумеется. Они только такими и бывают. Буйный бред какого-то сумасшедшего. Я прочла пару слов, поняла, что это, и, смяв, выкинула в корзинку.

— А вам не пришло в голову пойти с ним в полицию?

— Нет. Я подумала, что чем меньше будут об этом говорить, тем лучше.

Модная здесь поговорка «Нет дыма без огня!» была у меня уже на кончике языка, но я сдержался.

Я спросил лишь, не скажется ли, по мнению мисс Эме, смерть матери на материальном положении Миген. Не придется ли ей теперь самой зарабатывать себе на жизнь?

— Мне кажется, бабушка когда-то завещала ей небольшую ренту, а Дик, разумеется, никогда не откажет ей в месте под крышей. Но для Миген было бы лучше, если бы она занялась чем-то, а не шаталась без дела, как до сих пор.

— Я бы сказал, что Миген сейчас в том возрасте, когда девушке хочется развлекаться — а не зарабатывать деньги.

Эме покраснела и резко ответила:

— Вы, как и все мужчины — вам не нравится, что женщины могут соперничать с вами. Вам не хочется верить, что женщина может мечтать о профессиональной карьере. Мои родители тоже не хотели в это верить. Я страшно хотела изучать медицину. Куда там — они и слышать не хотели о том, чтобы платить за мое обучение. За Оуэна они платили охотнее, а ведь я могла, быть может, стать лучшим врачом, чем мой брат.

— Жаль, — сказал я. — Это было жестоко по отношению к вам. Когда человек всей душой стремится к чему-то…

Она быстро перебила меня:

— О, я уже справилась с этим. У меня сильная воля. Живу я все время в движении, деятельно и принадлежу к самым счастливым людям в Лимстоке. У меня столько работы. Но я страстно воюю с глупыми предрассудками, что место женщины — кухня и домашний очаг.

— Простите, если я вас чем-то задел, — извинился я. Нет, я и не подозревал, что Эме Гриффит способна так разгорячиться.

3

В тот же день, немного позже, я встретил в городе Симмингтона.

— Вы не возражаете, если Миген пару дней побудет у нас? — спросил я. — Для Джоан это будет только удовольствием — она чувствует себя здесь иногда довольно одинокой без своих друзей.

— Гм… что… Миген? Да, да, это очень любезно с вашей стороны.

Я почувствовал неприязнь к Симмингтону и потом уже никогда не мог полностью от нее избавиться. Он, очевидно, совершенно забыл о Миген. Я бы ничего к нему не имел, если бы он не любил ее — мужья частенько недолюбливают детей своей жены от первого брака, — но он просто не принимал ее к сведению. Словно человек, который не любит животных, а в доме у него неожиданно очутилась собака. Споткнувшись о нее, он заметит ее и обругает, а когда она начнет к нему ласкаться, нехотя погладит. Полное равнодушие Симмингтона к падчерице сильно раздосадовало меня.

— Какие у вас планы насчет нее? — спросил я.

— Насчет Миген? — Он явно удивился. — Ну, будет жить, как и прежде. Она ведь здесь дома.

Моя бабушка, которую я очень любил, бывало пела мне под гитару старинные песни. Одна из них, припомнил я, кончалась так:

Мне нет от ударов судьбы

Покоя ни ночью, ни днем.

Я изгнан, и дом мой родной

Лишь в сердце верном твоем.

По дороге домой я мурлыкал эту песенку.

* * *

Мисс Эмили Бартон пришла к нам, как раз когда мы кончали пить чай. Она хотела поговорить о том, что надо сделать в садике виллы.

С полчаса мы ходили по саду и беседовали, а потом снова повернули к дому. В этот момент мисс Эмили, понизив голос, пробормотала:

— Надеюсь, Миген… не была слишком уж расстроена всеми этими ужасами?

— Вы имеете в виду смерть ее матери?

— Да, конечно. Но прежде всего я подумала о той… о той гадости, которая была ее причиной.

Мной овладело любопытство. Хотелось знать, как смотрит на все это мисс Бартон.

— А как вы полагаете? Это обвинение было правдивым?

— Нет, нет, конечно же нет… Я абсолютно уверена, что миссис Симмингтон никогда… что… — Бедная мисс Эмили смутилась и покраснела до корней волос. — Я думаю, что в этом нет ни крошки правды… хотя, разумеется, это могло быть карой…

— Карой? — я вытаращил на нее глаза.

Эмили Бартон, красная, как пион, похожа была сейчас на фигурку стыдливой пастушки из мейсенского фарфора.

— Я не могу отделаться от мысли, что все эти ужасные письма, все те страдания и горе, которые они причинили, имеют цель.

— Еще бы — для того ведь их и посылали, — ответил я хмуро.

— Нет, нет, мистер Бертон, вы меня не правильно поняли. Я говорю не о человеке, писавшем их, — это, конечно, негодяй. Я думала о той цели, которую могло иметь божественное провидение! Оно послало нам все эти страдания, чтобы заставить осознать наши собственные недостатки.

— Провидение надо полагать, смогло бы воспользоваться и более подходящим оружием.

Мисс Эмили пробормотала что-то насчет неисповедимости путей господних.

— Нет, — запротестовал я. — Люди слишком уж часто сваливают на бога зло, которое они совершают сами и добровольно. Я бы еще не возражал, если бы вы сказали, что оно было послано дьяволом, но господу богу незачем наказывать нас, мисс Бартон. Все мы и так как нельзя старательнее наказываем друг друга.

— Но я не могу понять, зачем кто-то посылает эти письма?

Я пожал плечами:

— Какой-то душевнобольной.

— По-моему, это ужасно грустно.

— Грустно? Это мерзость! И я не прошу извинения за то, что употребил это слово, — оно точно выражает мое мнение.

Розовая краска исчезла с лица мисс Бартон. Сейчас она была бледной, как мел.

— Но почему, мистер Бертон, почему? Неужели это может кому-то доставлять радость?

— Этого не можем, увы, понять ни вы, ни я.

Мисс Эмили понизила голос:

— Здесь никогда не происходило ничего подобного — никогда, столько я себя помню. Мы жили тут все как одна счастливая семья. Что бы на это сказала моя мамочка? Господи, приходится радоваться, что она хоть от этого была избавлена.

Я подумал, что старая миссис Бартон, судя по тому, что я о ней слышал, вынесла бы и не то еще и, вернее всего, наслаждалась бы подобной сенсацией.

— Меня это ужасно огорчает, — продолжала мисс Эмили,

— А вы сами… гм… не получали ничего подобного? — спросил я.

Она залилась краской.

— О нет… о нет, нет! Это было бы ужасно!

Я поспешно извинился, тем не менее ушла она в высшей мере расстроенная.

Я вошел в дом. Джоан стояла в гостиной у камина, в котором горел огонь — вечера были еще холодные. В руках у нее было распечатанное письмо. Услышав мои шаги, она быстро обернулась.

— Джерри! Вот это было в почтовом ящике — кто-то кинул нам его туда. Начинается: «Ты, крашеная стерва…»

— А дальше?

Джоан ухмыльнулась:

— То же свинство, что и в первый раз.

Она швырнула письмо в камин. Резким движением, так что в спине заболело, я вытащил его, прежде чем пламя охватило бумагу.

— Сжечь не пойдет, — сказал я. — Это письмо может понадобиться.

— Понадобиться?

— Для полиции.

* * *

Старший инспектор Нэш зашел к нам на следующий день после полудня. Мне он понравился с первого взгляда. Лучший инспектор уголовного розыска, какого я только видел. Высокий, с военной выправкой и спокойными умными глазами. Он приступил прямо к делу, не разыгрывая из себя важную персону.

— Здравствуйте, мистер Бертон. Полагаю, вы догадываетесь, почему я заглянул к вам.

— Думаю, что да. Из-за этих анонимных писем.

Он кивнул.

— Я узнал, что и вы получили одно из них.

— Да, вскоре после приезда.

— Что там, собственно, было написано?

Чуть подумав, я постарался, насколько мог, верно изложить содержание письма.

Инспектор слушал меня, ничем не проявляя своих чувств, на лице у него не дрогнул ни один мускул. Когда я кончил, он заметил:

— Хорошо. Вы не сохранили это письмо, мистер Бертон?

— К сожалению, нет. Понимаете, мне оно показалось просто единичным проявлением недоброжелательности к чужим здесь людям.

Инспектор понимающе наклонил голову.

— Жаль, — только и сказал он.

— Однако моя сестра, — продолжал я, — тоже получила вчера анонимку. Я не дал ей швырнуть ее в огонь.

— Спасибо, мистер Бертон, очень разумно с вашей стороны.

Я подошел к письменному столу и отпер ящик, в который положил письмо, рассудив, что вряд ли стоит, чтобы оно попалось на глаза Партридж. Я подал письмо Нэшу. Прочтя его, он поднял глаза и спросил:

— Выглядит так же, как и то — первое?

— По-моему, да — насколько могу припомнить.

— Адрес и сам текст тоже были написаны по-разному?

— Да. Адрес был напечатан на пишущей машинке, а само письмо составлено из вырезанных букв и слов, наклеенных на листок бумаги.

Нэш кивнул и сунул анонимку в карман, а потом предложил:

— Мистер Бертон, не хотите поехать со мной к нам в управление? Мы бы устроили там небольшое совещание: это сэкономит нам множество времени и ошибок.

— Конечно, — согласился я. — Прямо сейчас?

— Если не возражаете.

Полицейская машина стояла у ворот, и мы немедленно отправились в путь.

— Считаете, что вам удастся разобраться в этой истории? — спросил я.

Нэш спокойно кивнул:

— Разберемся, конечно. Это только вопрос времени и выдержки. Такие дела обычно затягиваются, но решаются. Надо лишь все время суживать круг подозреваемых лиц.

— Действовать методом исключения? — сказал я.

— Да. И другими обычными методами.

— Следить за почтовыми ящиками, проверять пишущие машинки, искать отпечатки пальцев и так далее?

Он улыбнулся:

— Вот, вот.

В управлении были уже Симмингтон и Гриффит. Меня представили высокому, узколицему мужчине в штатском.

— Инспектор Грейвс, — объяснил Нэш, — приехал из Лондона, чтобы помочь нам. Он — специалист по анонимкам.

Грейвс грустно улыбнулся, а я подумал, что жизнь, проведенная в погоне за авторами анонимок, должна быть довольно удручающей. Однако инспектор Грейвс проявил что-то вроде меланхолического энтузиазма.

— Эти случаи всегда на одно лицо, — произнес он глубоким, грустным голосом так, словно бы вдруг заговорила печальная полицейская овчарка. — Вы бы даже удивились, до чего однообразны словарь и содержание этих писем.

— Года два назад у нас был один такой случай, — сказал Нэш. — Инспектор Грейвс помогал нам тогда.

Я заметил, что на столе перед Грейвсом разложены какие-то письма. Видимо, он просматривал их перед нашим приходом.

— Трудность в том, — заметил Нэш, — чтобы получить эти письма от людей. Они либо швыряют их в камин, либо не хотят признаться, что вообще их получали. Им это неприятно, да и не хотят иметь дело с полицией. Люди в этом отношении еще очень отсталы.

— И все же нам удалось собрать неплохую коллекцию этих писем, — заметил Грейвс.

Нэш вытащил из кармана анонимку, которую я ему дал, и подал ее Грейвсу. Пробежав ее глазами, Грейвс положил ее рядом с остальными и с чувством произнес:

— Великолепная; ничего не скажешь — великолепная.

Я бы лично охарактеризовал эту анонимку несколько иначе, но у специалистов своя особая точка зрения. Я был бы рад, если бы этот ядовитый, похабный бред хоть кому-то доставил удовольствие.

— Думаю, что у нас их уже достаточно, чтобы что-то предпринять, — сказал инспектор Грейвс, — а вас, господа, прошу приносить всякое новое письмо, если вы их получите. Если услышите о ком-то, получившем такую анонимку (особенно вы, доктор, среди пациентов), постарайтесь уговорить их прийти к нам. У меня здесь, — он начал быстро перебирать разложенные письма, — одна, полученная два месяца назад мистером Симмингтоном, одна, доставленная доктору Гриффиту, одна — мисс Джинч, одна, адресованная миссис Мадж, жене мясника, одна — Дженнифер Кларк, служанке в «Трех коронах», потом та, которая пришла миссис Симмингтон, и та, которую вчера получила мисс Бертон… да, и еще та, которая пришла управляющему банком.

— Представительное собрание, — заметил я.

— И при всем том ни одной, которая отличалась бы от других случаев в прошлом! Похожи, как две капли воды, на письма той шляпницы. А вот тут у меня копии писем, которые писала в Нортумберленде какая-то школьница. Знаете, господа, я бы рад был иногда увидеть что-то новое, а не этот до омерзения одинаковый бред.

— Ничто не ново под луною, — пробормотал я.

— Вот именно. Вы бы еще больше поверили в это, занимаясь нашей работой.

Нэш вздохнул и сказал:

— Святая правда.

— А к какому-нибудь определенному выводу насчет особы автора вы уже пришли? — спросил Симмингтон.

Грейвс откашлялся и прочел нам маленькую лекцию:

— Все эти письма имеют некоторые общие черты. Я перечислю их вам, господа, быть может, это наведет вас на какие-то мысли. Текст писем составлен из слов и отдельных букв, вырезанных из книги. Старой книги — я бы сказал, чтобы избежать риска быть опознанным по почерку, что, как сейчас почти все знают, для полиции — игрушки… Пытаться изменить почерк не имеет особого смысла, при тщательном анализе эксперт разберется и в этом. Ни на письмах, ни на конвертах нет отчетливых отпечатков пальцев. Они прошли через руки почтовых служащих, есть там отпечатки пальцев адресатов, случаются и какие-то другие, случайные, не такие, которые встретились бы на всех или хотя бы на нескольких письмах. Это значит, что человек, посылающий письма, был осторожен и имел на руках перчатки. Адреса напечатаны на машинке марки «Виндзор-7», уже порядочно потрепанной, с выскакивающими из строки буквами «а» и «с». Большая часть отправлена с местной почты или опущена прямо в ящик для писем. Ясно, как день, что автор — житель Лимстока. Письма писала женщина, думаю средних лет, может быть чуть постарше, скорее всего, хотя не наверняка, незамужняя.

Минуты две мы почтительно молчали. Потом я сказал:

— Пишущая машинка — это ваш самый главный козырь, не так ли? Выяснить по ней, кто писал письма, в таком маленьком городке, как Лимсток, не должно представлять труда.

Инспектор Грейвс печально покачал головой:

— Вот тут вы ошибаетесь, сэр.

— Найти пишущую машинку, — сказал Нэш, — оказалось даже слишком легко. Это старая машинка в канцелярии мистера Симмингтона, которую он подарил Женскому союзу, а там она доступна кому угодно. Все местные дамы бывают в Союзе чуть не каждый день.

— А удалось выяснить, насколько профессионально пишет она на машинке? Какой у нее удар — кажется, так это называют?

Грейвс снова кивнул:

— Да, выяснить это не так сложно — однако все адреса отстуканы на машинке одним пальцем.

— Значит, кто-то, не слишком знакомый с этим детом?

— Ну, не обязательно. Может быть, кто-то, умеющий писать на машинке, но не желающий, чтобы об этом узнали.

— Похоже, что, кто бы там ни писал эти анонимки, он прошел огонь, воду и медные трубы, — медленно проговорил я.

— Что верно, то верно, — согласился Грейвс. — Знает все наши финты.

— Гм… Ни об одной из здешних дамочек я бы этого не подумал, — удивился я.

Грейвс откашлялся:

— Я, возможно, выразился недостаточно точно. Эти письма писала какая то образованная женщина.

— Что же, леди?

Это вырвалось у меня помимо воли. Я уж, наверное, годы не употреблял этого слова, но сейчас оно сорвалось у меня с губ автоматически как отголосок давно минувших дней. Я словно снова услышал бабушку, с оттенком невольного презрения говорящую кому-то: «Но разумеется, дорогая моя, ведь она же не леди!»

Нэш сразу же понял меня. Слово «леди» и для него еще что-то значило.

— Не то чтобы непременно леди, — сказал он, — но определенно и не обычная деревенская баба. Те по большей части почти неграмотные, не знают орфографии и, наверняка, не умеют внятно выражать свои мысли.

Я молчал, для меня все это было шоком. Городок так невелик. Подсознательно я представил себе писавшую эти письма похожей на миссис Клит, местную «колдунью» — озлобленной, ехидной, немного трусливой женщиной.

Симмингтон высказал вслух то, что я только думал.

— Этим круг подозреваемых лиц, — резко проговорил он, — суживается до какого-нибудь десятка человек во всем городке. В это я не могу поверить! — Принужденным тоном, со взглядом, устремленным прямо перед собой, словно ему был неприятен звук собственных слов, он продолжал: — Вы слышали, — что я говорил во время следствия. Если вы думаете, что это говорилось только для того, чтобы сохранить чистой память о моей покойной жене, то ошибаетесь. Я хочу еще раз повторить, что в письме, полученном ею, — я в этом твердо убежден — не было ни единого слова правды. Я знаю, что это была ложь. Моя супруга была крайне чувствительной… и… гм… да, в определенных отношениях очень стыдливой женщиной. Такое письмо было для нее страшным ударом, а нервы у нее были далеко не в порядке.

Грейвс ответил без колебаний:

— Вы, разумеется, правы, сэр. Ни в одном из этих писем не чувствуется, что человек действительно знает, о чем он пишет. Одни брошенные вслепую обвинения. Там нет попыток шантажа и, судя по всему, дело не в религиозной мании — такое тоже случается. Ничего, кроме секса и слепой ненависти! А это может оказаться неплохим дополнительным ориентиром при поисках преступника!

Симмингтон встал. Он был сухим, отнюдь не сентиментальным человеком, но сейчас губы у него дрожали:

— Надеюсь, что вы быстро найдете чудовище, которое пишет эти письма. Оно ведь убило мою жену так же верно, как если бы ударило ее ножом, — он помолчал. — Хотел бы я знать, что сейчас чувствует этот человек?

Симмингтон вышел, не дожидаясь ответа на свой вопрос.

— Что действительно может чувствовать эта особа, доктор? — спросил я. Мне казалось, что именно он мог бы знать ответ.

— Трудно сказать. Может быть, угрызения совести, а может, радость от своей власти над людьми. Вполне возможно, что смерть миссис Симмингтон только усилила ее манию.

— Будем надеяться, что нет, — сказал я, чувствуя холодок, пробежавший у меня по спине, — потому что иначе…

Я замялся, и Нэш докончил фразу вместо меня:

— Попытается снова? Для нас это был бы наилучший вариант, мистер Бертон. Знаете, повадился кувшин по воду ходить…

— Но ведь было бы сумасшествием продолжать писать эти письма, — воскликнул я.

— Будет продолжать, — заверил нас Грейвс. — Все они так. Понимаете, это как наркотик, — невозможно остановиться.

Я с ужасом покачал головой и спросил, нужен ли я еще им. Мне хотелось на свежий воздух — здесь, в комнате, атмосфера была прямо-таки пропитана злом.

— Вы нам уже не нужны, мистер Бертон, — сказал Нэш. — Держите только глаза открытыми пошире и помогайте нам, чем можете: в первую очередь вбивайте в голову всем знакомым, чтобы они отдавали нам каждую анонимку.

Я кивнул.

— По-моему, эту гнусность получили еще многие в городе, — заметил я.

— Ничего удивительного, — сказал Грейвс и, немного наклонив к плечу голову, спросил: — А вы не знаете никого, кто совершенно точно не получал таких писем?

— Вот так вопрос! Я, знаете, еще не удостоился чести быть доверенным лицом всего здешнего общества.

— Нет, нет, мистер Бертон, я этого и не думал. Я хотел лишь спросить, не знакомы ли вы с кем-нибудь, о ком вы точно знаете, что он не получал этих анонимок?

— Ну, собственно говоря, — неуверенно проговорил я, — знаком.

И я повторил им свой разговор с Эмили Бартон. Грейвс выслушал меня с каменным лицом.

— Хорошо, это может нам пригодиться. Это я себе отмечу.

Я вышел наружу, на солнце. Следом за мною вышел и Оуэн Гриффит. Когда мы очутились на улице, я громко выругался:

— Черт побери, и это место, где я должен был валяться на солнышке и лечиться? Тут полно гноящихся ран, а выглядит все мирно и невинно, как в раю!

— Но именно там, — сухо проговорил Гриффит, — именно там и таился змей.

— Слушайте, Гриффит, а они в полиции действительно что-то знают? Напали на какой-то след?

— Понятия не имею. У них своя тактика: с виду они очень откровенны, а по сути дела ничего нам не говорят.

— Н-да… Нэш — симпатичный парень.

— И очень толковый.

— Если в городе есть кто-то психически ненормальный, вы бы должны были об этом знать, — сказал я с легкой укоризной.

Гриффит покачал головой. Выглядел он беспомощно и, больше того, крайне озабоченно. Хотел бы я знать, подозревает ли он хотя бы, кто может быть автором этих писем.

Мы вместе шли по Хай-стрит. Я остановился у дверей конторы по сдаче недвижимости внаем.

— Стоило бы уже заранее заплатить вторую часть взноса. Только мне охота заплатить, а потом сразу же собраться и уехать вместе с Джоан. Пусть уж лучше пропадут деньги, лишь бы уехать отсюда.

— Вы не уедете, — сказал Оуэн.

— Почему?

Он не ответил, но через несколько мгновений заговорил все-таки снова:

— Впрочем, вы правы. Лимсток — не то место, где человек мог бы спокойно набираться сил. Вас… или вашу сестру могли бы здесь обидеть.

— Джоан не даст себя в обиду, — сказал я. — Она не кисейная барышня. Я тем более. Только меня тошнит от всего этого.

— Меня тоже, — признался Оуэн.

Я открыл дверь.

— И я действительно не уеду отсюда. Любопытство сильнее, чем страх. Хочу знать, чем все это кончится.

Я вошел в контору. Женщина, стучавшая на машинке, встала и подошла ко мне. Голова у нее была вся в кудряшках, которыми она жеманно потряхивала, но выглядела она интеллигентнее, чем молодой человек в очках, заправлявший здесь, когда я был в прошлый раз.

Через пару минут до меня дошло, что я уже знаю ее. Это была мисс Джинч, бывшая сотрудница мистера Симмингтона.

Я спросил:

— Вы работали в фирме «Гелбрайт, Гелбрайт и Симмингтон», не так ли?

— Да, работала, но решила, что лучше будет уйти оттуда. Здесь очень приличное место, хотя платят и не так хорошо. Есть, однако, вещи, стоящие больше, чем деньги, правда ведь?

— Несомненно, — согласился я.

— Эти отвратительные письма! — свистящим шепотом проговорила мисс Джинч. — Я тоже получила одно из них… ну, ужасное! Обо мне и о мистере Симмингтоне… ох, какая это была мерзость! Я знаю, в чем состоит мой долг. Я отнесла его в полицию, хотя мне это было исключительно неприятно, уверяю вас!

— Разумеется.

— Но они поблагодарили меня и сказали, что я поступила совершенно правильно. Все же я решила, что, раз уж люди говорят такие вещи — а наверное подобные сплетни были, иначе откуда взялась бы эта анонимка? — нельзя давать никакого повода для подозрений, хотя между мною и мистером Симмингтоном никогда ничего не было.

Я чувствовал себя чертовски неловко.

— Конечно, конечно, само собою разумеется.

— Но ведь у людей злые языки! Господи, какие злые языки!

Я старался не смотреть на нее, но мои глаза невольно встретились с ее глазами, и я сделал неприятное открытие.

Мисс Джинч была искренне довольна.

Сегодня я уже встретил раз человека, с удовольствием глядевшего на анонимные письма. Энтузиазм инспектора Грейвса был, однако, профессиональным. Радость же мисс Джинч была какой-то сальной и неприятной.

У меня в голове, как молния, мелькнула мысль:

— А может, эти письма писала сама мисс Джинч?

* * *

Придя домой, я застал у нас миссис Калтроп. Она сидела и беседовала с Джоан. Мне она показалась побледневшей и словно бы нездоровой.

— Для меня это было страшным ударом, мистер Бертон, — сказала она. — Бедняга!

— Да, — ответил я. — Страшно подумать, что человека довели до самоубийства!

— О, вы имеете в виду миссис Симмингтон?

— А вы разве нет?

Миссис Калтроп покачала головой.

— Конечно, мне жаль ее, но до этого так или иначе дошло бы, разве не так?

— Вы убеждены в этом? — сухо спросила Джоан. Миссис Калтроп обернулась к ней.

— Да. Думаю, что да, дорогая моя. Если уж вам начинает казаться, что самоубийство может быть выходом из неприятностей, тогда не так уж существенно, что это за неприятности. Попав в первую трудную ситуацию, она сделала бы то же самое. Главное то, что она принадлежала к людям подобного сорта. А ведь я бы этого никогда о ней не подумала. Мне всегда казалось, что это эгоистичная и довольно глупая женщина, зубами и ногтями державшаяся за жизнь. Я не думала, что она так легко может впасть в панику… теперь я начинаю понимать, как мало еще знаю о людях.

— Хотелось бы знать, кого вы имели в виду под «беднягой»? — спросил я.

Она подняла на меня глаза.

— Ну, разумеется, женщину, писавшую эти письма, разумеется, ее.

— Не думаю, чтобы ее можно было считать такой уж бедняжкой, — сказал я строго. — Уж ей-то я не стал бы сочувствовать.

Миссис Калтроп наклонилась вперед и положила мне руку на колено.

— Как же вы не понимаете… не можете этого себе представить? Попробуйте хотя бы. Подумайте, каким отчаянно, невыносимо несчастным должен быть человек, который садится и начинает писать такие вещи. Каким одиноким, отрезанным от всех остальных людей! Он ведь насквозь отравлен потоком яда, текущим из него! Потому-то меня так и мучит совесть. Здесь в городке есть несчастный человек, погруженный в самую бездну отчаяния, а мы не подозреваем об этом. А я должна была бы знать! Активно тут не вмешаешься, я никогда этого не делаю. Но это чувство черного отчаяния в душе! Словно рука, охваченная гангреной, вся черная и отекшая! Если б можно было разрезать ее и дать вытечь гною, яд вышел бы и не повредил. Да, это и впрямь бедняга.

Она встала, собираясь уходить.

Особенного желания соглашаться с нею у меня не было. Я не чувствовал ни малейшей симпатии к автору анонимок, кем бы там он ни был. Тем не менее я спросил с любопытством:

— А вы, миссис Калтроп, имеете хоть малейшее понятие, кто бы это мог быть?

Она подняла на меня красивые, полные растерянности глаза.

— Да, догадываюсь. Но ведь я могу и ошибаться, правда?

Она быстро вышла, но тут же сунула снова голову в дверь и спросила:

— Мистер Бертон, скажите пожалуйста, почему вы не женаты?

Со стороны любого другого это было бы дерзостью, но по миссис Калтроп было видно, что ей эта мысль только что пришла в голову и она действительно хочет это знать.

— Предположим, — ответил я насмешливо, — что я так и не встретил ту, настоящую.

— Предположим, — возразила миссис Калтроп, — хоть это и не слишком хороший ответ, потому что множество мужчин женаты несмотря на то, что они явно не встретили ту, настоящую.

После этого она ушла уже по-настоящему.

— Знаешь, мне кажется, что у нее не все дома, — сказала Джоан. — Но мне она нравится. В городке люди побаиваются ее.

— Я и сам побаиваюсь.

— Потому что никогда не знаешь, что она сделает в следующий момент?

— Да. А ее суждения отличаются непредвзятостью и остроумием!

— Ты тоже думаешь, — медленно проговорила Джоан, — что человек, писавший эти письма, страшно несчастен?

— Понятия не имею, что думает или чувствует это проклятое чудовище. И меня это мало интересует. Мне жаль жертв.

Сейчас мне кажется странным, что во всех своих замечаниях о душевном состоянии и побуждениях автора анонимок мы забывали о самом очевидном из них. Гриффит представлял себе человека, упивающегося сделанным им. Я в душе видел кого-то, преследуемого угрызениями совести и напуганного тем, что он наделал. Миссис Калтроп видела страдающее существо.

Мы не принимали, однако, во внимание очевидную и неизбежную реакцию на происшедшее — или, если уж быть совершенно точным, я ее не принимал во внимание. Этой реакцией был страх.

Смерть миссис Симмингтон перевела письма совсем в другую категорию. Не знаю, как на это смотрит закон — это мог бы, наверное, сказать Симмингтон но ясно, что, если одно из писем стало причиной смерти, их автор оказался в гораздо более серьезном положении. Теперь уже безнадежно было бы пытаться выдать все за простую шутку. За дело взялась полиция, пригласили эксперта из Скотланд Ярда. Анониму теперь было жизненно важно остаться анонимом.

Страх гарантированно был основным чувством, все остальное было уже его следствием. Тогда я и сам не мог догадаться, что из всего этого может произойти, но вскоре мы должны были понять это ясно, как день.

* * *

На следующий день мы с Джоан спустились к завтраку довольно поздно. Точнее говоря, поздно по лимстокским понятиям. Было половина десятого. Время, когда в Лондоне Джоан как раз приоткрывала один глаз, а у меня почти наверняка были закрыты еще оба. Тем не менее, когда сразу после нашего приезда Партридж спросила:

— Завтрак подавать в половине девятого или в девять? — ни Джоан, ни я не решились предложить время попозже.

У меня сразу же испортилось настроение, когда я увидел на пороге Эме Гриффит, разговаривающую с Миген. Едва заметив нас, она закудахтала с обычной сердечностью:

— Доброе утро, сони! Я уже добрых два часа на ногах!

Это, разумеется, ее личное дело. Врачу, конечно, надо рано позавтракать, а его самоотверженная сестра для того и есть, чтобы наливать ему чай или кофе. Но это еще не причина, чтобы ходить и будить сонных соседей. Половина десятого — не время для утренних визитов.

Миген скользнула назад в дом — по-моему, в столовую, чтобы докончить завтрак.

— Я сказала, что внутрь не пойду, — продолжала Эме Гриффит, — хотя, честное слово, не знаю, что удобнее: вытащить человека и говорить с ним на крыльце или зайти в дом и поговорить с ним там. Я только хотела спросить не найдется ли у вас какой-нибудь зелени для поста Красного Креста на автостраде. Если есть, я скажу Оуэну, чтобы он заезжал к вам.

— Ранние вы пташки, — сказал я.

— Ранняя пташка червячка съедает, — засмеялась она. — К тому же в это время люди обычно бывают дома. От вас я собираюсь к мистеру Паю, а попозже к Брентону. Со скаутками.

— Когда раздавали энергию, вы, наверное, раз пять становились в очередь, — сказал я. В этот момент зазвонил телефон и я вернулся в холл, предоставив Джоан ее участи: она бормотала что-то невразумительное о ревене и фасоли, проявляя полную неосведомленность о состоянии огорода.

— Слушаю, — сказал я в телефон.

На другом конце провода послышался глубокий, растерянный вздох и смущенный женский голос произнес:

— Ox!

— Слушаю, — повторил я ободряюще.

— Ох! — раздалось снова, а затем последовал вопрос: — Это… простите… это вилла «Розмарин»?

— Да.

— Ох! — незнакомка, видимо, начинала этим междометием каждую фразу. После этого она боязливо попросила: — Можно мне одну минутку поговорить с мисс Партридж?

— Разумеется. Простите, а кто ее спрашивает?

— Ох! Скажите ей, что звонит Агнес, хорошо? Агнес Уодл.

— Агнес Уодл?

— Да, пожалуйста. Ох, только на минуточку…

Преодолев искушение ответить: «Ох, хоть и две, Агнес!» — я отложил трубку и крикнул наверх, откуда доносились звуки, свидетельствующие о бурной деятельности мисс Партридж где-то на втором этаже:

— Мисс Партридж! Мисс Партридж!

Мисс Партридж появилась на лестнице с длинной шваброй в руке и со взглядом, выражавшим ее вежливые манеры: ну, что там, горит, что ли?

— Да, сэр?

— Агнес Уодл хочет с вами поговорить по телефону.

— Простите, — кто?

Я повысил голос:

— Агнес Уодл!

— Ага… Агнес Уодл! Чего это ей от меня надо?

Вызов к телефону явно вывел мисс Партридж из равновесия; она отставила швабру и помчалась по лестнице так, что только зашелестело ее ситцевое платье.

Я скромно вернулся в столовую, где Миген ела поданные на завтрак почки и бекон. В отличие от Эме Гриффит она отнюдь не выглядела счастливой и бодрой «ранней пташкой». Правду говоря, она только пробормотала что-то, здороваясь со мной, и молча продолжала есть.

Я раскрыл утреннюю газету. Через пару минут вошла Джоан: шок, который она испытала, оказался, кажется, не очень сильным.

— Привет, — сказала она. — Вот это да! Похоже, что я на всю жизнь опозорилась, потому что не знаю, что там когда растет. В это время года есть фасоль?

— Нет, только в августе будет, — ответила Миген.

— Странно, в Лондоне она есть круглый год.

— В банках, милочка, — сказал я. — А мороженую фасоль привозят на кораблях с разных концов империи.

— Как слоновую кость, обезьян и павлинов? — спросила Джоан.

— Вот именно.

— Я бы не прочь иметь павлина, — задумалась Джоан.

— А я бы лучше маленькую обезьянку, — ответила Миген.

Джоан задумчиво чистила апельсин.

— Хотела бы я знать, — проговорила она наконец, — каково это быть Эме Гриффит, которая вечно пышет здоровьем, энергией и радостью жизни. Как вы думаете, она бывает когда-нибудь усталой или расстроенной или… или бывает ей иногда тоскливо?

Я ответил, что Гриффит совершенно точно никогда не бывает тоскливо и вышел вслед за Миген через французское окно в сад.

Я стоял и набивал трубку, когда услышал, как мисс Партридж, войдя в столовую, ворчливо проговорила:

— Можно поговорить с вами минутку, мисс Джоан?

«Господи помилуй, — подумал я, — неужели Партридж хочет от нас уйти? Вряд ли это порадует мисс Эмили».

— Я должна извиниться перед вами, — продолжала мисс Партридж, — за то, что меня вызывали к телефону. Девчонке, звонившей мне, следовало бы лучше знать, как себя вести. Я никогда не пользуюсь телефоном сама и не разрешаю своим знакомым звонить мне, и мне страшно неприятно, что хозяину пришлось брать трубку и вообще!

— Почему? В этом же нет ничего особенного, мисс Партридж, — попыталась успокоить ее Джоан. — Почему бы ваши друзья не могли позвонить по телефону, если им надо с вами поговорить?

Я не мог видеть лицо мисс Партридж, но уверен, что оно стало еще строже, чем обычно, когда она ответила:

— Ничего подобного здесь никогда не делалось. Мисс Эмили такого не разрешила бы. Я уже сказала, что мне это очень неприятно. Но Агнес Уодл, которая мне звонила, была очень взволнована и еще слишком молода, чтобы знать, как следует себя вести в доме джентльмена.

«Один ноль в пользу Партридж, Джоан», — весело подумал я.

— Эта самая Агнес, — продолжала мисс Партридж, — служила здесь, помогала мне. Ей тогда было шестнадцать, и пришла она сюда прямо из сиротского приюта. Ни дома, ни матери, ни родных, так что она всегда приходила ко мне за советом. А я всегда говорила ей, что и как.

— Да? — выжидающим тоном проговорила Джоан. За всем этим явно должно было еще что-то следовать.

— Поэтому я очень прошу вас, мисс Джоан, может, вы разрешите, чтобы Агнес вечером пришла ко мне в кухню на чай. У нее, понимаете, свободный день, а ее что-то беспокоит, и она хочет со мной посоветоваться. Иначе, она, конечно, не решилась бы просить о чем-то таком.

— Ну а почему, собственно, вы не могли бы пригласить кого-нибудь к себе на чай? — слегка раздраженно спросила Джоан.

Мисс Партридж, как потом мне рассказала Джоан, чуть не обратилась в соляной столб и выглядела, как богиня мести, когда начала отвечать:

— Здесь в доме никогда не было такого обычая, барышня. Старая миссис Бартон никогда не разрешала нам кого-то приглашать, разве что в свободный день, а иначе — ни за что. А мисс Эмили ведет дом так же, как и при старой хозяйке.

Джоан очень хорошо относится к служанкам, большинство из них любит ее, но растопить лед в отношениях с мисс Партридж ей так и не удалось.

— Чудишь, девочка, — сказал я, когда мисс Партридж закончила и Джоан вышла ко мне, в сад. — Твои спокойствие и терпеливость не завоюют тебе тут признания. Партридж нравятся старые добрые строгие нравы, такие, каким положено быть в доме джентльмена.

— Никогда не слыхала, чтобы кто-то до такой степени тиранил служанок, что запрещал бы им приглашать знакомых, — ужаснулась Джоан. Старые добрые нравы — это старые добрые нравы, но, Джерри, не может же служанкам нравиться, когда к ним относятся, как к крепостным!

— Наверное нравится, — сказал я. — По крайней мере, мисс Партридж и ей подобным.

— Не могу себе представить, почему она меня не любит. Большинству людей я кажусь симпатичной.

— Надо полагать, презирает тебя как плохую хозяйку дома. Ты никогда не проведешь рукой по бельевому шкафу и не проверишь, хорошо ли там вытерта пыль. Не заглядываешь под коврики. Никогда не спросишь, куда делись остатки шоколадного суфле, и не распорядишься приготовить пудинг из зачерствелого хлеба.

— Фу! — вздохнула Джоан. — Сегодня мне во всем не везет, — продолжала она грустно. — Эме начала презирать меня, обнаружив мою катастрофическую безграмотность в огородных делах. Партридж воротит от меня нос, потому что я отношусь к ней по-человечески. Пойду в сад и буду питаться дождевыми червями.

— Тут у тебя будет конкурент — Миген, — заметил я.

Миген минуту назад отошла в сторону и стояла сейчас, опустив руки, посреди газона, напоминая птичку, обдумывающую, что бы ей клюнуть. Через мгновенье она вернулась к нам и сказала без обиняков:

— Знаете, мне сегодня надо уже домой.

— Что так? — поразился я.

Она покраснела, но продолжала с нервной поспешностью:

— С вашей стороны было страшно мило пригласить меня. Я думаю, что ужасно отравляла вам жизнь, но мне было тут так хорошо! Только теперь мне надо возвращаться домой. Как бы то ни было, человек не может все время быть в гостях. Я так думаю, что отправлюсь прямо сейчас, с утра.

Мы с Джоан пытались уговорить ее переменить свое решение, но она заупрямилась, и Джоан, волей-неволей, вывела машину, а Миген пошла наверх и через пару минут вернулась с чемоданчиком.

Единственной, кого это очевидно обрадовало, была мисс Партридж, на нахмуренном лице которой появилась наконец улыбка: Миген она не слишком то жаловала.

Когда Джоан вернулась, я стоял посреди лужайки.

Она спросила — не собираюсь ли я, случайно, делать солнечные часы.

— С чего это вдруг?

— А ты стоишь, словно их стрела. Только надо было бы повесить табличку, что ты всего-навсего хочешь показывать точное время. А то вид у тебя словно бы у громовержца.

— Настроение неважное. Сначала Эме Гриффит — (Господи! — пробормотала Джоан, — надо будет еще извиниться за эту зелень!) — а потом Миген. Я думал взять ее на прогулку к Ледже Тор.

— С поводком и ошейником? — спросила Джоан.

— Что-что?

— Я сказала: с поводком и ошейником? — громко и отчетливо повторила Джоан, направляясь к огороду. — У хозяина пропала собачка — так оно у тебя получается!

4

Признаюсь, меня действительно раздосадовал внезапный уход Миген. Надо полагать, ей с нами стало скучно. В конце концов, у нас и впрямь не слишком много развлечений для девушки. Дома у нее хоть младшие братья и Элси Холланд.

Услышав шаги Джоан, я быстро убрался в сторону на случай, если у нее не прошла еще охота продолжать шуточки насчет солнечных часов.

Оуэн Гриффит заезжал к нам перед самым обедом, огородник ждал его у дома с грузом зелени. Пока старый Адамс грузил ее в машину, я пригласил Оуэна пропустить по стаканчику. Остаться на обед он не захотел.

Когда я принес шерри, мне стало ясно, что Джоан уже перешла в наступление.

Не было ни следа какой-либо неприязни. Свернувшись в уголке кушетки, она чуть ли не мурлыкала, словно кошка, и расспрашивала Оуэна о работе, о том, нравится ли ему быть практикующим врачом и не предпочел ли бы он узкую специализацию. Она сама, дескать, считает медицину одной из самых интересных вещей на свете.

Что ни говорите, у Джоан как у слушательницы — прирожденный талант! А поскольку на своем веку она выслушала уже массу горе-гениев, растолковывавших ей, почему мир их не понимает, слушать Гриффита для нее было детской игрой. Еще прежде, чем мы добрались до третьей рюмки шерри, Оуэн уже толковал ей о какой-то чертовски тяжелой болезни в таких выражениях, что кроме коллег по профессии вряд ли кто понял бы хоть слово.

Джоан слушала внимательно и с глубоким интересом.

В первый момент у меня прямо желчь разлилась. Это уж подлость со стороны Джоан. Гриффит — слишком хороший парень для того, чтобы вот так издеваться над ним. Женщины и впрямь змеи.

Потом я обратил внимание на профиль Гриффита, на его энергичный подбородок и твердую складку губ и как-то потерял уверенность в том, что все это будет только развлечением для Джоан. В конце концов, мужчина не должен допускать, чтобы женщина делала из него шута. А если допускает — сам виноват.

Джоан предложила:

— Послушайте же, доктор, оставайтесь у нас обедать.

Гриффит чуть покраснел и ответил, что был бы рад, но дома его ждет сестра…

— Так мы позвоним ей и объясним, в чем дело, — быстро ответила Джоан и вышла в холл к телефону.

Мне показалось, что на лице Гриффита появилась растерянность, и я подумал, что, пожалуй, он малость побаивается своей сестры.

Джоан вернулась, улыбаясь, и сообщила, что все в порядке.

Таким образом, Оуэн Гриффит остался у нас на обед и явно был доволен этим. Мы беседовали о книгах и театре, о политике и музыке, живописи и современной архитектуре.

О Лимстоке, анонимных письмах и самоубийстве миссис Симмингтон не было сказано ни слова. Мы оставили все это в покое, и Гриффит, по-моему, был счастлив. Говорил он занимательно и остроумно, его смуглое печальное лицо прояснилось.

Когда он ушел, я строго напомнил Джоан:

— Слишком он хороший парень, чтобы строить над ним шуточки!

— Это ты так говоришь! — возразила Джоан. — Все вы, мужчины, заодно.

— А с чего это ты решила любой ценой получить его скальп, Джоан? Раненое самолюбие?

— Может быть, — ответила мне сестра.

* * *

Вечером мы обещали прийти на чай к мисс Эмили Бартон, в ее временную квартиру в городке.

Мы пошли пешком, я уже чувствовал себя достаточно крепким, чтобы на обратном пути подняться на холм. Очевидно, мы не рассчитали время и пришли слишком рано, потому что отворившая нам дверь высокая, костлявая, энергичного вида женщина сообщила, что мисс Бартон еще нет дома.

— Но она сказала мне, что вы придете, так что проходите, пожалуйста, и подождите ее.

Судя по всему, это была верная Флоренс.

Мы прошли за ней по лестнице в гостиную, уютную, хотя, пожалуй, чересчур уставленную мебелью. Некоторые из вещей были, по-моему, родом из «Розмарина». Флоренс явно гордилась этой комнатой.

— Правда, красиво? — спросила она.

— Очень, — с чувством ответила Джоан.

— Стараюсь, как могу, чтобы мисс Эмили было удобно. Конечно, я не могу сделать все, как хотелось бы и как оно полагалось бы для нее. Знаете, все таки дома это дома — там у нее целая вилла, а тут только эта комнатка.

Флоренс — женщина явно с характером — укоризненно поглядывала то на Джоан, то на меня. Я чувствовал, что сегодня у нас неудачный день. Джоан досталось уже от Эме Гриффит и Партридж, а теперь эта верная драконица накинулась на нас обоих.

— Я девять лет была там горничной, — добавила она. Джоан, задетая таким несправедливым к нам отношением, отозвалась:

— Да, но ведь мисс Бартон хотела сдать дом! Она же сама поручила это конторе по сдаче внаем.

— Она была вынуждена пойти на это, — разгорячилась Флоренс. — А ведь она живет так скромно и экономно! Если бы только ее оставили в покое с налогами. Так нет же, властям надо получить свое, хотя бы для этого пришлось кожу содрать с человека!

Я грустно покачал головой.

— При старой хозяйке денег у них было ой-ой-ой, — продолжала Флоренс. — Ну, а потом бедняжки начали умирать одна за другой, и мисс Эмили ухаживала за каждой из них. Себя не жалела и всегда такая терпеливая, не пожалуется. А у нее и самой-то здоровье не бог весть какое. И тут еще все эти заботы с деньгами! Она говорит, что теперь акции не приносят столько, сколько раньше — но почему, вот что я хотела бы знать? Стыдно должно быть господам из правительства! Обижать женщину, которая не разбирается в счете и во всех их хитрых штучках!

— Ну, от налогов страдают почти все, — сказал я, но Флоренс осталась непоколебимой.

— Я и слова не скажу, когда речь идет о человеке, умеющем распихивать всех локтями, но мисс Эмили? Она нуждается, чтобы кто-то о ней заботился. Пока она у меня, я уж позабочусь, чтобы ее никто не обидел и не расстроил. Для мисс Эмили я все сделаю!

Несколько мгновений она смотрела на нас, словно давая понять, что не шутит, а потом покинула комнату, аккуратно затворив за собою дверь.

— Ты не чувствуешь себя чем-то вроде вампира, Джерри? — спросила Джоан. — Я — да. Что это с нами творится?

— Чем дальше, тем хуже, — ответил я. — Миген сыта нами по горло, Партридж не признает тебя хозяйкой, а верная Флоренс смотрит свысока на нас обоих.

— Хотела бы я знать, — пробормотала Джоан, — почему это Миген ушла от нас именно сегодня?

— Надоело ей с нами.

— Да нет, не думаю. Хотелось бы знать… как ты думаешь, Джерри, могла тут быть как-то замешана Эме Гриффит?

— Думаешь, наболтала ей что-нибудь, когда они разговаривали утром на крылечке?

— Да, говорили они недолго, но…

— Но там, где ступит эта женщина, — закончил я вместо нее, — сто лет трава не растет. Может быть…

Тут дверь открылась и вошла мисс Эмили. Она порозовела, немного запыхалась и явно была возбуждена. Ее голубые глаза поблескивали.

Она сразу же защебетала:

— Ох, дорогие мои, как мне неприятно, что я опоздала. Я только на минутку выскочила в город за покупками, а булочки в «Синей розе» показались мне не очень свежими и я пошла к миссис Лиген. Я всегда покупаю булочки напоследок, когда присылают новую партию прямо из печи, а не подсовывают те, что остались с прошлого дня. Но только мне так неприятно, что я заставила вас ждать… не могу себе простить…

Джоан перебила ее:

— Это наша вина, мисс Бартон. Мы пришли слишком рано. Дорога под гору, а Джерри теперь уже так вышагивает, что мы всегда приходим слишком рано.

— Этого вы не говорите, дитя мое. На что-нибудь хорошее никогда не бывает слишком рано.

Старушка ласково погладила Джоан по плечу. Джоан просияла — наконец-то она, кажется, имела успех. Мисс Эмили улыбнулась, включив в улыбку и меня, но как-то с опаской, словно подходила к тигру-людоеду, который сейчас — на пару мгновений — гарантированно безопасен и ничего ей не сделает.

— С вашей стороны крайне любезно прийти на такую женскую вещь, как чай, мистер Бертон.

У старушки, видимо, было твердое представление о мужчинах как о существах, которые не пьют ничего, кроме виски с содовой, курят сигареты, а в промежутках между этим только и делают, что соблазняют деревенских девушек или заводят связи с замужними дамами.

Когда я позже поделился своими мыслями с Джоан, она ответила, что, по ее мнению, мисс Эмили всегда мечтала встретить именно такого мужчину, но, к сожалению, эта мечта так и не осуществилась.

Побегав по комнате, мисс Эмили усадила меня и Джоан за маленький столик, заботливо поставила нам пепельницу, а вслед за этим растворилась дверь и вошла Флоренс с подносом, на котором стояло несколько красивых чашек из старого форфора марки Краун Дерби, принадлежавших, несомненно, самой мисс Эмили. Чай был китайский, очень душистый, а к нему тарелочки с сэндвичами, тонкими ломтиками хлеба с маслом и крохотными булочками.

Флоренс, просияв, посмотрела на мисс Эмили с материнской радостью, как на любимого ребенка, играющего «в гости».

Съели мы с Джоан гораздо больше, чем собирались, — наша хозяйка все время уговаривала нас и отказаться никак не удавалось. Старушка была, очевидно, счастлива, что приглашение так удалось, а я понял, что для мисс Эмили встреча с нами — людьми из «большого мира», из таинственного Лондона — настоящее приключение.

Разговор наш, разумеется, быстро перешел на местные темы. Мисс Бартон с жаром рассказывала о докторе Гриффите, его внимании к больным и мастерстве врача. Мистер Симмингтон тоже, оказывается, был очень ловким адвокатом и помог ей — а она на это уже и не надеялась! — вернуть хотя бы часть денег, выплаченных ею в виде подоходного налога. Он так гордится своими детьми, так любит своих мальчиков и жену — тут она запнулась:

— Бедная миссис Симмингтон, так печально, что дети останутся без матери. Правда, особым здоровьем она никогда не отличалась, а в последнее время нервы у нее, говорят, совсем начали сдавать. Несомненно, это была временная потеря рассудка. Мне приходилось читать в газетах о подобных случаях. В таких обстоятельствах люди не могут отвечать за свои поступки, а она, конечно, не понимала, что делает, иначе подумала бы о муже и детях.

— Анонимное письмо, должно быть, страшно взволновало ее, — сказала Джоан.

Мисс Бартон покраснела и немного укоризненно проговорила:

— Мне кажется, это не очень удачная тема для разговора, правда, дорогая? Я знаю, что люди здесь получают такие… гм… письма, но не будем о них говорить. Это ужас! Я думаю, что лучше их игнорировать.

Ладно, мисс Бартон могла их игнорировать, но для некоторых это было не так просто. Тем не менее я переменил тему и мы заговорили об Эме Гриффит.

— Чудесная, просто чудесная женщина, — похвалила ее мисс Эмили. — Ее энергия и организаторские способности прямо-таки великолепны. Как она умеет обходиться со своими скаутками, как практична и современна. Это душа всего Лимстока. А как она любит брата! Как чудесно видеть такую преданную любовь между братом и сестрой.

— А ему не может иногда показаться, что Эме слегка перехватывает? спросила Джоан.

Мисс Эмили посмотрела на нее остолбеневшим перепуганным взглядом.

— Она стольким пожертвовала ради него, — с полным укоризны достоинством проговорила старушка.

По глазам Джоан я увидел, что она собирается ответить: «Ну и на здоровье!», и быстро перевел разговор на мистера Пая.

Что из себя представлял мистер Пай, мисс Эмили и сама толком не знала. Это очень милый человек, — повторила она растерянно, — да, очень милый, и это все, что она может сказать. Ну, еще весьма состоятельный и щедрый. Иногда у него бывают довольно странные гости, но ведь он, понимаете, немало попутешествовал.

Мы сошлись на том, что путешествия не только расширяют духовные горизонты, но подчас приводят к весьма странным знакомствам.

— Я сама часто мечтала поехать куда-нибудь за границу, по морю, — вздохнула мисс Бартон. — Когда читаешь объявления в газетах, это звучит так заманчиво!

— Почему же вы не поедете? — спросила Джоан.

Такой переход от снов к действительности явно испугал мисс Эмили.

— Ох, нет, нет, — это просто исключено!

— Но почему? Это ведь стоит не так уж дорого.

— Ох, дело не только в расходах. Мне не хотелось бы ехать одной. Когда женщина путешествует сама, это выглядит странно, вам не кажется?

— Нет, — ответила Джоан.

Мисс Эмили с сомнением посмотрела на нее.

— Да я и не знаю, как бы я справилась с чемоданами… а если бы пришлось сойти на берег в каком-нибудь чужом порту… и деньги всюду разные…

Перед испуганными глазами старушки возникли, очевидно, неисчислимые препятствия, так что Джоан постаралась поскорей успокоить ее, начав расспрашивать о приближающейся выставке цветов и благотворительном базаре. Ясное дело, упомянута при этом была и миссис Калтроп. Лицо мисс Бартон на мгновенье передернулось.

— Знаете, дитя мое, — сказала она, — это и вправду очень странная женщина. Иногда такое скажет…

Я спросил, что же, собственно, она говорит.

— Ну, не знаю. Такие неожиданные вещи. И смотрит на вас так, словно это не вы, а кто-то другой — я, наверное, не очень понятно выражаюсь, но так трудно найти тут подходящее слово. А потом, знаете, она не хочет… да, никогда не хочет ни во что вмешиваться. Столько раз бывают случаи, когда жена священника должна бы посоветовать… а может быть, и напомнить. Понимаете, сделать человеку замечание и заставить его исправиться. Люди ее послушались бы, в этом я уверена, потому что ее побаиваются. Но, что бы ни делалось, она слепа и глуха и держится в стороне от этого. И к тому же у нее очень странная привычка жалеть и тех людей, которые этого вовсе не заслуживают.

— Очень любопытно, — сказал я, обменявшись быстрым взглядом с Джоан.

— А ведь она — очень воспитанная женщина и из хорошей семьи, ее родители — Фарроуэл из Беллпата. Впрочем, в этих старых семьях бывают иногда люди со странностями. Но она очень любит своего мужа — это очень деликатный и интеллигентный человек, мне только иногда кажется, что зря он закопался в такой глухой провинции. Хороший, очень милый человек, вот только латинских цитат вставляет столько, что даже не очень поймешь, о чем он говорит.

— Верно, верно, — с жаром согласился я.

— Джерри закончил дорогой частный колледж, так что, когда слышит латынь, даже не соображает, что это такое, — засмеялась Джоан.

Это навело мисс Бартон на новую тему разговора.

— Директриса здешней школы — очень неприятная женщина, — пожаловалась она. — Боюсь, — тут она понизила голос, — что она сочувствует социалистам.

Когда мы поднимались на холм, возвращаясь домой, Джоан сказала мне:

— Мисс Эмили и впрямь очень милая старушка.

* * *

За ужином Джоан спросила у мисс Партридж, как понравилось гостье ее угощение. Партридж покраснела, как рак, и выражение ее лица стало еще чопорнее, чем обычно.

— Спасибо мисс Джоан, но Агнес вообще не пришла.

— Ох, очень жаль.

— Я об этом не жалею, — ответила мисс Партридж. Тем не менее она была возмущена до того, что снизошла и выложила нам то, что у нее было на сердце:

— Я ведь и не думала приглашать ее! Она сама позвонила, сказала, что ее что-то очень беспокоит, и спросила — нельзя ли прийти ко мне, у нее сегодня, дескать, свободный день. А я сказала: пусть приходит — конечно, если вы разрешите, ну а вы разрешили. И после всего этого она и не пришла, и не дала о себе знать! Хотя бы извинилась! Надеюсь, завтра утром она хоть записку пришлет. Эти теперешние девушки понятия не имеют, как себя надо вести!

Джоан попыталась успокоить ее:

— Может быть, Агнес плохо себя чувствовала. Что, если вы позвоните ей и спросите, в чем дело?

Мисс Партридж опять замкнулась в себе.

— Ну нет, мисс Джоан! Ни за что! Если Агнес не умеет себя вести, это ее дело; только я ей все выложу, когда мы встретимся.

Она вышла из столовой, ужасно расстроенная, а мы с Джоан расхохотались.

— Надо полагать, случай из рубрики: «Посоветуй, тетя Ненси», — заметил я. — «Мой парень внезапно ко мне охладел, что делать?» Ну, а поскольку тети Ненси нет под рукой, Агнес обратилась за советом к нашей Партридж; а теперь они помирились и, может, как раз сейчас молча обнимаются где-нибудь в темноте у живой изгороди.

Джоан засмеялась и сказала, что, скорее всего, так оно и есть.

Мы заговорили об анонимных письмах и начали гадать, как продвигается следствие у Нэша и меланхоличного Грейвса.

— Сегодня ровно неделя, как мисс Симмингтон покончила с собой, — сказала Джоан. — Они бы должны уже напасть на какой-нибудь след. Найти отпечатки пальцев или узнать почерк или хоть что-нибудь.

Я что-то рассеянно ответил ей. Где-то в моем подсознании начало расти странное беспокойство. Каким-то образом оно было связано с фразой, которую только что произнесла Джоан: «Сегодня ровно неделя…»

Сейчас я не боюсь утверждать, что мог решить всю эту загадку гораздо раньше. Подсознательно я все время знал, что что-то здесь не так.

А тогда мое беспокойство все росло и поднималось — к самому мозгу.

Джоан заметила, наконец, что я ее совсем не слушаю.

— Что с тобой, Джерри?

Я не ответил, потому что поспешно складывал в мыслях отдельные куски головоломки.

Самоубийство миссис Симмингтон… В тот вечер она была дома одна… Одна, потому что у служанок был свободный день… Ровно неделю назад…

— Джерри, в чем дело?..

Я перебил ее:

— Джоан, у служанок свободный день бывает раз в неделю, так?

— А в воскресенье они свободны по очереди, — дополнила Джоан. — А что…

— Воскресенья меня не интересуют. И этот свободный вечер приходится всегда на один и тот же день недели?

— Конечно. Так уж принято.

Она удивленно смотрела на меня, не понимая еще хода моих мыслей.

Я прошелся по комнате и позвонил, вызывая мисс Партридж.

— Расскажите-ка, пожалуйста, — сказал я, когда она вошла, — об этой Агнес Уодл. Она служит здесь у кого-то?

— Да, сэр. У миссис Симмингтон, то есть сейчас правильнее сказать — у мистера Симмингтона.

Я глубоко вдохнул воздух и посмотрел на часы. Была половина одиннадцатого.

— Как вы думаете, она уже должна быть дома?

Мисс Партридж мои расспросы явно не очень нравились.

— Да, сэр. Девушки там должны быть дома в десять. У них все ведется так, как в старые времена.

— Пойду позвоню им, — сказал я и вышел в холл. Джоан и мисс Партридж вышли вслед за мною. Мисс Партридж явно была вне себя, а Джоан не знала, что подумать обо всем этом. Когда я набирал номер, она спросила:

— Что ты хочешь сделать, Джерри?

— Хотел бы убедиться, что эта девушка в порядке вернулась домой.

Мисс Партридж фыркнула. Только фыркнула — ничего больше, но звучало это более чем выразительно.

Трубку у Симмингтонов подняла Элси Холланд.

— Простите, что беспокою вас, — сказал я. — Это говорит Джерри Бертон. Ваша… служанка Агнес уже дома?

Чуть проговорив это, я вдруг почувствовал, что веду себя, как самый настоящий идиот. Если девушка пришла домой и с нею все в порядке, каким, интересно, образом я объясню, почему звоню и спрашиваю о ней. Было бы лучше предоставить расспросы Джоан, но тогда пришлось бы сначала растолковывать ей свои подозрения. Глазами души я уже видел, как по Лимстоку ширится новая волна сплетен обо мне и этой совершенно незнакомой мне Агнес.

Элси была, разумеется, крайне удивлена:

— Агнес? О, наверняка она уже дома.

Я сам чувствовал себя полным дураком, но все-таки продолжал:

— А вы не могли бы, мисс Холланд, посмотреть — действительно ли она уже вернулась?

Гувернантки привыкли делать, что им велят, не расспрашивая, что и почему. Элси Холланд отложила трубку и пошла поискать Агнес.

Через двe минуты я снова услышал ее голос:

— Вы слушаете, мистер Бертон?

— Да.

— Агнес действительно еще нет дома.

Я уже знал, что моя догадка оправдывается. На другом конце провода послышались неясные звуки голосов, а потом трубку взял сам мистер Симмингтон.

— Алло, Бертон, что случилось?

— Ваша служанка Агнес еще не вернулась домой?

— Нет. Мисс Холланд только что искала ее. А что такое? Надеюсь, не несчастный случай?

— Нет, не несчастный случай.

— Вы, судя по всему, полагаете, что с девушкой что-то случилось?

— Не удивился бы, — ответил я мрачно.

* * *

В ту ночь спал я плохо.

Думаю, что и во сне в моей голове кружились обрывки той головоломки. Если бы я продумал все поосновательнее, я бы еще тогда мог найти решение. Иначе почему бы все эти обрывочные сведения так упорно преследовали меня?

Что мы вообще знаем? Намного больше, чем сами подозреваем. Но нам не удается проникнуть под поверхность, а именно там и скрыта правда.

Я лежу в постели, беспокойно покашливаю, обрывки событий, перепутанные и неясные, кружатся в моем сознании. Ключ к решению есть где-то тут, надо только его найти. Я должен был бы знать, кто писал эти анонимки. Где-то тут есть след, надо только заметить его…

Когда я проснулся, в моей отупевшей голове вертелись отдельные слова:

— Нет дыма без огня. Нет дыма без огня. Дым… Дым..? Дымовая завеса… Нет, это было на фронте. Это военный термин. Война. Клочок бумаги… Только клочок бумаги. Бельгия… Германия…

Я снова уснул. Мне приснилось, что я иду на прогулку с миссис Калтроп, превратившейся в гончую, и преспокойно веду ее на поводке.

* * *

Меня разбудил телефонный звонок. Упорный, непрекращающийся звонок.

Я сел в постели и посмотрел на часы. Была половина седьмого, до завтрака еще далеко. Телефон звонил внизу, в холле.

Я выскочил из постели, накинув халат, и спустился вниз, чуть опередив мисс Партридж, вышедшую из кухни. Я схватил трубку.

— Алло?

— Ах! — облегченно всхлипнул голос на другом конце. — Это вы! — Миген! Голос Миген! Неописуемо испуганный и растерянный. — Пожалуйста, приедьте к нам… приедьте! Ну пожалуйста, приедьте! Хорошо?

— Сейчас буду у вас, — сказал я. — Слышите? Сейчас же!

Я взбежал по лестнице, перескакивая через ступеньки, и ворвался к Джоан.

— Слушай, Джо, я еду к Симмингтонам.

Джоан подняла с подушки голову и, словно ребенок, протерла глаза.

— Что… что случилось?

— Не знаю. Звонила эта малышка — Миген. До смерти перепуганная.

— Что там могло стрястись?

— Чудится мне — что-нибудь с этой Агнес.

Я уже выходил, когда Джоан крикнула мне вслед:

— Подожди! Я встану и отвезу тебя.

— Не надо. Я сам поведу машину.

— Ты еще не сможешь.

— Смогу.

Вести машину я и впрямь смог. Было больно, но не так уж сильно. Вообще я умылся, побрился, оделся, вывел машину из гаража и доехал до Симмингтонов за каких-то полчаса. Совсем неплохое время.

Миген ждала меня. Она выбежала из дома и, обхватив меня руками за шею, прижалась ко мне. Ее худенькое личико было белым, как мел, и все время судорожно подергивалось.

— Вы приехали! Приехали!

— Выше голову, воробышек, — сказал я. — Конечно, приехал. Что случилось?

Она начала дрожать всем телом. Я положил ей руку на плечо.

— Я… я нашла ее.

— Нашли Агнес? Где?

Она задрожала еще сильнее.

— Под лестницей. Там у нас чуланчик с рыболовными снастями, клюшками для гольфа и всяким хламом. Ну, вы же знаете.

Я кивнул. Чуланчик, какой есть в каждом доме.

Миген продолжала:

— Она была там… вся скорченная… и… и холодная… страшно холодная. Она была… понимаете, она была мертвая!

— Как это вам пришло в голову заглянуть именно туда? — спросил я удивленно.

— Я… я сама не знаю. Вчера вечером вы позвонили, и мы все начали гадать, куда бы это могла деваться Агнес? Мы подождали ее, но она не возвращалась, так что мы пошли, наконец, спать. Спала я плохо и проснулась очень рано. На ногах была уже только наша кухарка, Роза. Она страшно сердилась на Агнес, что та до сих пор не вернулась. Говорила, что у других хозяев, где она когда-то служила, одна служанка тоже удрала, не сказав никому ни слова. Я съела в кухне кусок хлеба с маслом и выпила молока — и тут вдруг Роза входит снова с каким-то очень странным лицом и говорит, что в комнатке Агнес все вещи на месте: и плащ, и шляпка, и туфли, и платье, в котором она выходит в город. Мне тогда пришло в голову, что… что, может быть, она вовсе и не выходила из дома. Я начала искать, отворила этот чуланчик под лестницей… и она была там…

— Кто-нибудь от вас позвонил уже в полицию?

— Да, они уже здесь. Отчим сразу же позвонил им. А я… я не могла больше выдержать и позвонила вам. Вы не сердитесь?

— Нет, — сказал я. — Не сержусь.

Я заботливо поглядел на нее.

— Вам кто-нибудь дал бренди, или кофе, или чаю — после того, как вы нашли ее?

Миген покачала головой.

Я проклял в душе всю семейку Симмингтонов. Этот накрахмаленный господин Симмингтон не подумал ни о чем, кроме полиции. А ни Элси Холланд, ни кухарке и в голову не пришло подумать, каким страшным шоком для Миген должна была быть такая находка.

— Ну-ка, девочка, — сказал я, — пойдемте в кухню.

Мы обошли дом и вошли через черный ход в кухню.

Кухарка Роза, пухлая женщина лет сорока, пила у плиты крепкий чай. Встретила нас она потоком слов и рукой, прижатой к сердцу. У нее трясутся колени, — объяснила она, — а сердце бьется, как безумное! Как подумаешь, что ведь это могла бы быть и она, и вообще всех их могли найти убитыми прямо в постелях!

— Приготовьте чай покрепче для мисс Миген, — сказал я. — Вы же видите, в каком она состоянии! Поймите же, что Агнес нашла именно она.

При одном упоминании об Агнес Роза снова начала хныкать, но я смерил ее строгим взглядом, и она приготовила чашку бледно-коричневого чаю.

— Вот так, дорогая моя, — сказал я Миген, — вот это вы выпьете. У вас не найдется случайно немного бренди, Роза?

Роза уклончиво ответила, что где-то должно было оставаться чуточку обычного рома от рождественского пудинга.

— Сойдет, — сказал я и налил Миген в чай полную рюмку. Глаза у Розы блеснули, и она пробормотала про себя:

— Хорошая мысль!

Я сказал Миген, чтобы она побыла здесь вместе с кухаркой.

— Вы присмотрите за мисс Миген? Можно положиться на вас? — спросил я у Розы, а она польщено ответила:

— Ну разумеется, сэр!

Я вышел из кухни. Зная Розу и ей подобных, я готов был дать голову на отсечение, что вскоре она решит подкрепиться каким-нибудь кусочком, а это не повредит и Миген. Чертовы люди, неужели они не могут хоть немного позаботиться об этом ребенке?

Насупившись, я вошел в холл и столкнулся там с Элси Холланд. Она даже не удивилась, увидев меня. Во всем этом переполохе им, видимо, было уже безразлично, кто еще ходит по дому. У парадных дверей стоял лейтенант Берт Рандл.

— Ох, мистер Бертон, какой ужас! — выдохнула Элси. — Кто мог сделать такое?

— Это было убийство, да?

— Да! Ее ударили сзади. Вся голова в крови, и волосы… ох, ужас!., а потом сунули в чулан! Кто мог это сделать? И зачем? Ведь бедняжка Агнес в жизни никому соломинку поперек дороги не положила, не то чтобы обидеть.

— Да, — сказал я, — кто-то чертовски поспешил, чтобы она не смогла положить ему эту самую соломинку.

Она ошарашено посмотрела на меня. Ну, подумал я, уж очень сообразительной ее не назовешь. Зато нервы у нее были, словно из железа. Она даже не побледнела, только чуть залилась румянцем от волнения и мне пришло в голову, что, вопреки своему доброму сердцу, она чувствует приятное волнение от всего этого драматического стечения обстоятельств.

— Мне надо идти наверх к мальчикам, — извиняющимся тоном сказала она. — Мистер Симмингтон так боится, чтобы их не напугали. Хочет, чтобы я удержала их подальше от всего этого.

— Труп, кажется, нашла Миген, — сказал я строго. — Надеюсь, кто нибудь позаботился о ней после такого шока.

К чести Элси Холланд должен сказать, что на ее лице появилось виноватое выражение.

— О боже, — вздохнула она. — Я совсем о ней забыла. Надеюсь, что все в порядке. Знаете, я была так взволнована, а тут еще полиция и все такое прочее, но, конечно, все равно не должна была забывать о ней. Бедняжка, нелегко ей досталось. Я сейчас же пойду и посмотрю, как там она.

— Все в порядке, — сказал я уже не так строго. — За ней присматривает Роза. Идите наверх к детям.

Она поблагодарила меня с таким жаром, что только белые зубы заблестели, и поспешила по лестнице в детскую. В конце концов, на ее попечении были мальчики, а не Миген — о Миген не заботился никто. Элси за то и платили, чтобы она заботилась о мальчишках Симмингтона. Глупо сердиться на нее за то, что она именно это и делает.

Когда она, уходя, показалась наверху за поворотом лестницы, у меня вдруг перехватило дыхание. На мгновенье мне почудилось, что это мелькнула крылатая Ника — краса несравненная, а не старательная, заботливая гувернантка.

В этот момент в холл вошел старший инспектор Нэш, а за ним и Симмингтон.

— О, мистер Бертон, — сказал инспектор. — А я как раз хотел вам звонить. Рад, что вы здесь.

Он не спросил, каким же это образом я здесь очутился. Повернув голову к Симмингтону, он сказал:

— Если не возражаете, я воспользуюсь той комнаткой.

Имелась в виду маленькая комнатка с окном, выходившим на улицу, где обычно подавали завтрак.

— Да, конечно, конечно.

Симмингтон держался хорошо, но выглядел ужасно усталым. Нэш спокойно сказал:

— Я бы на вашем месте позавтракал, мистер Симмингтон. И вы, и мисс Холланд, и мисс Миген будете чувствовать себя гораздо лучше, когда съедите яичницу с ветчиной и выпьете по чашке кофе. Убийство на пустой желудок вещь совсем уж невыносимая.

Говорил он спокойно, словно домашний врач. Симмингтон попытался слабо улыбнуться.

— Спасибо, инспектор. Последую вашему совету.

Я вошел вслед за Нэшем в комнатку, и он закрыл за нами дверь.

Только теперь он спросил:

— Что-то уж очень быстро вы сюда попали, а? Как вы узнали?

Я ответил, что мне позвонила Миген. Инспектор мне нравился. Он не забыл, что и Миген нуждается в завтраке.

— Я слыхал, что вчера вечером вы, мистер Бертон, звонили сюда и спрашивали об Агнес. С чего бы это?

Выглядело это, надо полагать, более чем странно. Я рассказал ему о том, как Агнес договорилась о встрече с нашей мисс Партридж, а потом не пришла. Он проговорил только:

— Да, понимаю…

Сказал он это медленно, задумчиво потирая подбородок. Потом Нэш вздохнул:

— Ну вот, теперь у нас убийство — и убийство по всем правилам, самое что ни на есть прямое. Вопрос в том, что знала эта девушка? Она сказала что-нибудь вашей Партридж? Что-нибудь конкретное?

— Думаю, что нет. Можете, впрочем, спросить у самой мисс Партридж

— Да, как только кончим здесь, поеду и поговорю с ней.

— Что тут, собственно, произошло? — спросил я. — Или это еще точно неизвестно?

— В общих чертах известно. У служанок был свободный вечер…

— У обеих?

— Да, когда-то тут служили две сестры, им так было удобнее, и они договорились с миссис Симмингтон. А когда потом пришли Роза и Агнес, все так и осталось по-старому. В столовой был приготовлен холодный ужин, а чай заварила мисс Холланд.

— Ясно.

— Да, в этом отношении все ясно. Роза родом из Нетер Микфорда и, чтобы попасть туда, должна успеть на автобус в половине третьего. Так что Агнес убирала после обеда, а Роза, чтобы не остаться в долгу, мыла посуду после ужина. Так оно было и вчера. Роза ушла на автобус в два двадцать пять. Симмингтон к себе в контору в два тридцать пять. Элси Холланд пошла с детьми на прогулку без четверти три. Миген Хантер уехала на велосипеде минут через пять после этого. Таким образом, Агнес осталась в доме одна. Насколько я могу судить, обычно она уходила между тремя и половиной четвертого.

— Дом, стало быть, оставался пустым?

— Ну, здесь об этом не беспокоятся. Почти никто здесь не запирает дом, когда уходит. Как я уже сказал, без десяти три Агнес осталась в доме одна. Ясно, что она так и не вышла, потому что, когда нашли труп, на ней был еще чепчик и фартук.

— Можно хоть приблизительно сказать, когда она была убита?

— По мнению доктора Гриффита — между двумя и без четверти четыре. Точнее он сказать не может.

— Как она была убита?

— Убийца оглушил ее сначала ударом по затылку, а потом нанес удар в висок обычным кухонным вертелом с очень острым концом. Это вызвало мгновенную смерть.

Я закурил — рассказ был не слишком приятным.

— Чертовски хладнокровное убийство, — заметил я.

— Что верно, то верно.

Я глубоко вздохнул и спросил:

— Кто это сделал? И зачем?

— Не думаю, — медленно ответил Нэш, — что мы когда-нибудь можем точно знать — зачем. Но догадываться можем.

— Что-то знала?

— Что-то знала.

— И никому не намекнула, в чем дело?

— Насколько я знаю, нет. Как говорит кухарка, со времени смерти миссис Симмингтон она все время была взволнована; беспокоилась все больше и больше и постоянно жаловалась, что не знает, как ей быть.

Нэш коротко, сердито вздохнул.

— Всегда так. Не хотят приходить к нам, слишком глубоко укоренилась в них боязнь «спутаться с полицией». Приди она к нам и доверься, что ее беспокоит, может быть, и сегодня была бы жива.

— Она совершенно ничего не говорила кухарке о причине своего беспокойства?

— Нет. Во всяком случае Роза говорит, что нет, и я склонен ей верить. Если бы Роза что-то знала, она бы все нам выложила да еще добавила бы и от себя.

— Рехнуться можно, — сказал я, — полные потемки.

— Но мы можем догадываться, мистер Бертон. Сначала это, конечно, совершенно неопределенные догадки, но, чем больше вы все обдумываете и пережевываете, тем больше оно вас беспокоит. Вы меня понимаете?

— Да.

— Так вот сдается мне, я знаю, что беспокоило Агнес.

Я с уважением поглядел на Нэша.

— Снимаю перед вами шляпу, инспектор.

— Знаете, мистер Бертон, я выяснил кое-что, чего вы знать не можете. В тот вечер, когда миссис Симмингтон покончила с собой, обе служанки были свободны. Однако Агнес снова вернулась домой.

— Вы это точно знаете?

— Да. За Агнес ухаживал молодой Рендел из рыбного магазина. По средам он всегда закрывал пораньше, выходил навстречу Агнес, а потом они шли на прогулку или в кино, если погода была дождливая. Но в ту среду они повздорили, как только встретились. Автор анонимок был уверен в свободе действий, считая, что Агнес может быть где угодно, только не дома. Ну, а Фреду Ренделу что-то стукнуло в голову, он устроил Агнес сцену, и та убежала домой, сказав, что и не подумает выходить, пока Фред не извинится.

— А дальше?

— В кухне, мистер Бертон, окна выходят на задний двор, но в кладовой окно на улицу, так же, как и в этой комнате. Ворота здесь только одни. Вы проходите их и идете либо к парадному, либо по тропинке к черному ходу.

Он немного помолчал.

— А теперь я вот что скажу вам: письмо, которое тогда получила миссис Симмингтон, не пришло по почте. На нем была наклеена уже погашенная марка, хотя при искусственном освещении выглядела она вполне нормально — так, словно письмо действительно принес почтальон. Только на самом деле он не приносил его. Понимаете, что это означает?

— Это означает, — проговорил я медленно, — что кто-то сам принес это письмо и бросил его в ящик Симмингтонов перед тем, как пришла вечерняя почта — так, чтобы его вынули вместе с остальными письмами.

— Совершенно верно. Вечернюю почту разносят примерно без четверти четыре. Мне кажется, дело было так: Агнес стояла в кладовой и смотрела в окно, (оно прикрыто ветвями, но изнутри все хорошо видно), ожидая, когда ее молодой человек придет извиняться.

— И видела, кто принес это письмо?

— Мне кажется, именно так, мистер Бертон. Я, конечно, могу ошибаться.

— Не думаю… Это просто… убедительно… и означает, что Агнес знала, кто автор анонимки.

5

— Да, — сказал Нэш, — Агнес знала, кто писал эти письма.

— Но почему же она никому не сказала?.. — я угрюмо замолчал.

— Как мне кажется, — заговорил снова Нэш, — девушка не поняла, что, собственно, она видела. По крайней мере сначала. Кто-то бросил письмо в ящик… но этот кто-то был человеком, которого она и во сне не связывала с анонимками. Кто-то, кого она никогда бы не заподозрила. Однако, чем больше она думала, тем больше ее охватывало беспокойство. Посоветоваться с кем-нибудь? Ей пришла в голову мисс Партридж, которая, насколько я могу судить, была для Агнес в своем роде авторитетом и которой бы она без колебаний поверила. Вот она и решила спросить у мисс Партридж, что делать.

— Да, — сказал я задумчиво, — тут все сходится. А автор анонимок каким-то загадочным образом узнал об этом. Но как, как он мог об этом узнать, инспектор?

— Вы плохо знаете деревню, мистер Бертон. Здесь все новости расходятся с быстротой молнии. Прежде всего ее телефонный звонок. Кто у вас в доме мог его слышать?

Я задумался.

— Трубку взял я сам, а потом позвал мисс Партридж.

— Вы упомянули имя Агнес?

— Да, было дело.

— Вас кто-нибудь слышал?

— Могла услышать сестра или мисс Гриффит.

— Гм, мисс Гриффит. Что она у вас делала?

Я объяснил ему.

— От вас она пошла домой?

— Сначала хотела зайти еще к мистеру Паю.

Инспектор вздохнул.

— Вот вам уже два пути, по которым мог разойтись слух.

Я ушам своим не верил.

— Но ведь не думаете же вы, что мисс Гриффит или мистер Пай стали бы кому-то рассказывать о такой ерунде, как то, что Агнес звонила мисс Партридж?

— Это в городке было бы не впервой. Вы бы поглядели! Мозоль появится на ноге у мамаши здешнего портного, и об этом все узнают. А разве на этом конец? Мисс Холланд, Роза — они ведь тоже могли слышать, как Агнес разговаривает по телефону. А потом еще Фред Рендел. От него ведь тоже кто угодно мог узнать, что в этот день Агнес вернулась домой.

Меня охватил легкий озноб. Я как раз смотрел в окно. Прямо напротив лежал аккуратный газон и тянулась тропинка к невысоким красивым воротам.

Кто-то открыл ворота, спокойно, не спеша прошел к дому и бросил в ящик письмо. В душе я видел смутные очертания женской фигуры. Лица у нее не было — но это должно было быть знакомое мне лицо…

Инспектор Нэш сказал:

— Так или иначе, круг подозреваемых сужается. Рано или поздно мы дойдем до преступника. Методом непрерывного исключения. Теперь уж не так много людей, которых надо принимать во внимание.

— Вы считаете…

— Это исключает всех служащих, которые в тот день были на работе. Исключает заведующую школой — у нее были уроки. Медицинскую сестру — я знаю, где она была вчера. Не то чтобы я всех их подозревал, но теперь у нас есть уверенность. Видите, мистер Бертон, есть два интервала времени, на которых мы и сосредоточим усилия. День смерти миссис Симмингтон, от, скажем, четверти четвертого (раньше Агнес после ссоры со своим приятелем вернуться не могла) и до четырех, когда пришла почта (но это я еще уточню, поговорив с почтальоном). И вчера с двух часов пятидесяти минут, когда Миген Хантер вышла из дому, и до половины четвертого… даже, пожалуй, до четверти четвертого, потому что Агнес еще не начала переодеваться.

— А что, по-вашему, произошло вчера?

Нэш сделал неопределенный жест.

— По-моему? По-моему, некая дама подошла к парадному и позвонила, совершенно спокойно и с улыбкой, обычный визит… Может быть, спросила мисс Холланд или мисс Миген, а может, принесла какой-нибудь сверток. Как бы то ни было, Агнес повернулась, чтобы взять поднос для визитных карточек или отнести сверток, и в этот момент наша гостья ударила сзади по ее ничего не подозревающей головке.

— А чем?

— Здешние дамы, — ответил Нэш, — носят довольно большие сумочки. Трудно сказать, чего в них может не быть.

— А потом нанесла еще один удар и запихнула ее в чулан? Не слишком ли большое усилие для женщины?

Нэш посмотрел на меня с довольно своеобразным выражением лица.

— Женщина, которую мы ищем, ненормальна — абсолютно ненормальна, — а при психических расстройствах больные часто проявляют невероятную физическую силу. К тому же Агнес не была крупной девушкой! — он замолчал, а потом спросил: — Что толкнуло мисс Миген искать Агнес в этом чулане?

— Только инстинкт, — ответил я, а затем спросил в свою очередь: — Зачем эта женщина спрятала труп? Какую это имело цель?

— Чем позже был бы найден труп, тем труднее установить точное время убийства. Если бы, например, мисс Холланд наткнулась на труп сразу же, когда вернулась домой, доктор мог бы установить время смерти с точностью минут до десяти — а это могло быть опасно для нашей гостьи.

Я нахмурился:

— Но, если Агнес подозревала эту женщину…

— Не подозревала, — перебил меня Нэш. — Так далеко она не заходила. Скажем, ей то, что она видела, показалось «чудным». Соображала она не очень быстро, и у нее было лишь неясное ощущение, что что-то не в порядке. Наверняка она не подозревала, что стоит перед женщиной, способной на убийство.

— А вам подобная мысль приходила в голову? — спросил я.

Нэш покачал головой и проговорил с нажимом:

— А мне-то следовало об этом подумать. Понимаете, это самоубийство напугало ее, довело до паники. А от страха, мистер Бертон, человек способен на что угодно.

— Да, страх. Это мы должны были предвидеть. Страх… в мозгу ненормального человека…

— Видите ли, — сказал инспектор, и слова его бросили на все какой-то особый, жуткий свет, — мы имеем тут дело с человеком, которого люди уважают и высоко ценят, с человеком, принадлежащим к лучшему обществу.

Затем Нэш заявил, что пойдет еще разок поговорить с Розой. Я немного робко спросил: нельзя ли и мне пойти вместе с ним. К моему удивлению он от всего сердца ответил:

— Рад буду, если это можно так назвать, сотрудничать с вами, мистер Бертон.

— Звучит подозрительно! — сказал я. — Когда в книжках детектив приветствует чью-то помощь, это обычно и бывает убийца.

Нэш коротко рассмеялся.

— Вы не из того типа людей, которые пишут анонимки, мистер Бертон, — ответил он и добавил: — Честно говоря, вы можете быть нам полезны.

— С удовольствием, хоть и не знаю чем.

— Вы здесь чужой, у вас нет предвзятого мнения о здешних людях. И в то же время у вас есть возможность узнать кое-что путем, так сказать, светских бесед.

— Убийца принадлежит к хорошему обществу, — пробормотал я.

— Вот именно.

— Значит, я должен искать в своем кругу?

— Имеете что-нибудь против?

Я задумался.

— Нет, — ответил я наконец, — честно говоря, не имею. Если это сумасшедшая, которая довела до самоубийства беззащитную женщину и размозжила голову несчастной служанке, я ничего не имею против пусть даже неприятной работы, лишь бы отправить ее за решетку.

— Разумно, сэр. Разрешите только сказать вам, что особа, которую мы ищем, опасна. Опасна, как гремучая змея, кобра и гадюка, вместе взятые.

У меня мороз прошел по коже. Я сказал:

— Надо полагать, нам нужно спешить?

— Разумеется. Не думайте, что мы бездельничали. Что нет, то нет. Мы работали и шли по нескольким следам одновременно, — угрюмо проговорил Нэш.

Я представил себе тонкую, широко раскинутую паутину…

Нэш хотел выслушать Розу еще раз, потому что, как он сказал мне, ее рассказ и так уже имел две версии, а чем больше этих версий будет, тем больше вероятность, что там окажется и пара зернышек правды.

Мы застали Розу, когда она мыла посуду после завтрака, но она мгновенно оставила это занятие, закатила глаза, прижала руку к сердцу и заявила, что сейчас она совершенно ни на что не способна.

Нэш был терпелив, но непреклонен. Сначала он успокаивал ее, потом заговорил резким тоном, а потом пользовался обоими методами попеременно.

Роза не без удовольствия рассказала во всех деталях, как на прошлой неделе Агнес ходила, трясясь от страха, и шептала: «Ни о чем меня не спрашивай!» — когда Роза пыталась добиться, в чем дело.

— Если бы она сказала, это и моя смерть была бы! — закончила Роза и снова обратила очи к небу.

— Агнес никак не намекала, что ее беспокоит?

— Нет, говорила только, что боится за свою жизнь.

Инспектор Нэш вздохнул и взялся за дело с другого конца: начал дотошно расспрашивать, что делала сама Роза вчера во второй половине дня.

Вкратце слова Розы сводились к тому, что она села на автобус, уходящий в 14:30, провела вечер у своих родственников и вернулась автобусом, отъезжающим из Нетер Микфорд в 20:40. Все это было приукрашено исключительно дурным предчувствием, весь вечер преследовавшим Розу, комментариями ее сестры на сей счет и сообщением, что она была не в силах проглотить даже кусочек тминной булочки.

Из кухни мы прошли к Элси Холланд, проверявшей уроки у детей.

Элси была, как всегда, приветлива и готова пойти навстречу. Поднявшись с места, она сказала ребятам:

— Ну, Колин, сложите вместе с Брайеном вот эти три столбца, а когда я вернусь, скажете мне результат. — И провела нас в детскую спальню.

— Здесь вас устраивает? Мне кажется, лучше не говорить ни о чем при детях.

— Спасибо, мисс Холланд. Скажите одно только: вы абсолютно уверены, что Агнес никогда не упоминала вам о том, что ее беспокоит — после смерти миссис Симмингтон, я имею в виду?

— Нет, не упоминала. Знаете, это была очень спокойная девушка, не любившая слишком много болтать языком.

— В отличие от кухарки, а?

— Да, у Розы язык, как на шарнирах. Иногда приходится напоминать ей, чтобы она занималась своими делами.

— Ну, а теперь расскажите нам поподробнее все, что было здесь вчера во второй половине дня, хорошо? Все, что только сможете припомнить.

— Значит так… пообедали мы, как обычно, в час дня и довольно быстро. Я не разрешаю мальчикам копаться за едой. Так! Мистер Симмингтон пошел снова в контору, а я помогла Агнес приготовить стол к ужину… Мальчики побегали по саду, пока я не была готова и не пошла с ними на прогулку.

— Куда вы направились?

— К речке, по полевой дороге — ребята хотели немного порыбачить. Я забыла дома приманку и пришлось вернуться за нею.

— В котором это было часу?

— Сейчас, сейчас… мы вышли что-нибудь минут без двадцати три примерно так. Миген хотела пойти с нами, а потом передумала и поехала на велосипеде. Она сейчас его прямо из рук не выпускает.

— Я имел в виду: который час был, когда вы вернулись за приманкой? Вы вошли в дом?

— Нет, приманка стояла в баночке во дворе. А который час был, я точно не знаю — думаю, что без десяти три, а может, на пару минут больше или меньше.

— Вы видели Миген или Агнес?

— Миген, я думаю, уже уехала, и Агнес я тоже не видела. Никого не видела.

— Потом вы пошли на рыбалку?

— Да, вдоль речки. Поймать мы ничего не поймали — там вообще редко что попадается, но ребятам это нравится. Брайен набегался так, что мне пришлось чуть не на руках его тащить домой.

— По средам вы всегда сами готовите чай?

— Да. Для мистера Симмингтона все уже приготовлено в гостиной, и, когда он приходит, мне остается только налить ему чай. Я пью чай вместе с детьми у них в комнате — Миген, разумеется, тоже с нами. У нас наверху есть и чашки и все, что нужно.

— В котором часу вы вернулись?

— Без десяти пять. Я отвела ребят наверх и начала разливать чай. В пять пришел мистер Симмингтон и я спустилась вниз, чтобы приготовить чай и ему, но он сказал, что выпьет вместе с нами. Мальчики были так рады! Потом мы играли в дурачка. Так ужасно, когда думаешь об этом сейчас, — ведь бедная Агнес лежала все это время в чулане под лестницей.

— Этим чуланом часто пользуются?

— О нет, там складывают только разный хлам. Шляпы и пальто висят в стенном шкафу — справа от дверей, когда войдете. В тот чулан месяцами, пожалуй, никто не заглядывает.

— Ясно. Вернувшись, вы не заметили ничего необычного, отклоняющегося от нормы?

Элси широко раскрыла свои голубые глаза.

— О нет, инспектор, ничего. Все было, как всегда. Вот это-то и ужасно.

— А неделю назад?

— Вы имеете в виду тот день, когда миссис Симмингтон…

— Да.

— Ох, это было ужасно… ужасно!

— Да, да, я знаю. Тогда вас тоже не было дома?

— О да. Мы с мальчиками после обеда всегда идем на прогулку, если, конечно, хорошая погода, а уроками занимаемся с утра. Тогда мы ходили на вересковое поле и чуть не опоздали домой. Когда мы подходили к воротам, было уже без десяти пять, и я увидела на другом конце улицы мистера Симмингтона, возвращающегося из, конторы — а у меня и вода на чай еще не была поставлена.

— Наверх к миссис Симмингтон вы не пошли?

— Нет, этого я никогда не делала. Она всегда после обеда отдыхала. У нее случались приступы невралгии — чаще всего после еды. Доктор Гриффит прописал ей какие-то порошки. Обычно она ложилась и старалась уснуть.

— Значит, почту наверх ей никто не приносил? — небрежным тоном спросил Нэш.

— Вечернюю почту? Нет. Возвращаясь домой, я всегда заглядываю в ящик и кладу письма на столик в холле. Но миссис Симмингтон часто сама спускалась вниз и вынимала их из ящика. Она ведь не все время спала — обычно около четырех она уже бывала на ногах.

— Вам не показалось, что что-то неладно, когда в тот день она все еще не встала?

— Нет, мне это и в голову не пришло. Мистер Симмингтон как раз вешал пальто в холле, я извинилась перед ним: «Чай еще не готов, но вода уже закипает», он кивнул и позвал: «Мона! Мона!», а когда миссис Симмингтон не ответила, пошел наверх в ее спальню. Для него это должно было быть страшным шоком! Он позвал меня, я прибежала, и он сказал мне: «Уведите детей!», а потом позвонил доктору Гриффиту. Мы совершенно забыли о чайнике — у него даже дно прогорело. Боже, это действительно было ужасно! А ведь еще за обедом она была такой спокойной и веселой!

Неожиданно Нэш спросил:

— А что вы сами думаете о том письме, которое получила миссис Симмингтон?

Элси ответила с возмущением:

— О, по-моему, это была мерзость… настоящая мерзость!

— Да, конечно, но я не это имею в виду. Была ли в нем какая-то правда?

Ответ Элси прозвучал уверенно:

— Нет, я не верю в это. Миссис Симмингтон была очень восприимчива… болезненно восприимчива, ей даже приходилось принимать всякие лекарства от нервов. И у нее были большие… ну, большие странности. — Элси покраснела, — такая мерзость должна была быть для нее страшным ударом.

Чуть помолчав, Нэш спросил:

— Вы и сами получали подобные письма, мисс Холланд?

— Нет, не получала.

— Вы уверены? Пожалуйста, — он поднял руку, — не спешите с ответом. Невелика радость получить такое письмо, это я знаю. Люди часто предпочитают отрицать, что это и с ними случилось. Но в данном случае очень важно, чтобы мы знали об этом. Не смущайтесь, нам ведь известно, что все эти письма сплошная ложь.

— Но я правда не получала таких писем, инспектор. Честное слово! Ничего подобного не было.

Она чуть не плакала, и ее «нет» звучало впрямь убедительно.

Когда Элси снова вернулась к детям, Нэш подошел к окну и, глядя наружу, проговорил:

— Вот тебе и на! Говорит, что не получала никаких анонимок, и похоже, что говорит правду.

— Она не лжет. Уверен, что не лжет.

— Гм, — буркнул Нэш. — Чертовски хотел бы знать, почему она их не получала. Это красивая девушка, не так ли?

— Более чем красивая.

— И то верно. Прямо скажем — красавица. К тому же молодая. Для той, кто пишет анонимки, — цель лучше некуда. Почему же именно ее эта женщина пощадила?

Я только пожал плечами.

— Знаете, это любопытно. Надо будет сказать Грейвсу — он ведь спрашивал, знаем ли мы кого-то, определенно не получавшего анонимок.

— Это уже второй человек, — сказал я. — Вспомните, что Эмили Бартон тоже их не получала.

Нэш негромко засмеялся.

— Не всему верьте, что слышите, мистер Бертон. Мисс Эмили получила анонимку — и не одну!

— Откуда вы знаете?

— От ее верного дракона, у которого она сейчас живет, — ее бывшей горничной и кухарки, Флоренс Элфорд. Вот та-то высказала все, что думает! Требовала, чтобы мы живьем содрали кожу с той, кто это пишет, как только поймаем ее.

— Зачем же мисс Эмили утверждала, что не получала никаких писем?

— Да как вам сказать. Особо нежными выражениями эти письма не изобиловали, а мисс Бартон всю жизнь избегала всего грубого и непристойного.

— Что было в ее письме?

— Обычные вещи, в ее случае просто смешные. Помимо всего прочего, обвинение в том, что мисс Эмили отравила мать и большую часть сестер.

Я спросил недоверчиво:

— Надеюсь, вы не считаете, что эта опасная сумасшедшая ходит между нами, а мы так и не поймаем ее на крючок?

— Поймаем, — угрюмо ответил Нэш. — Напишет на одно письмо больше, чем следовало бы.

— Помилуй бог, не хотите же вы сказать, что она будет продолжать свою ядовитую писанину — особенно теперь!

Нэш посмотрел на меня.

— Будет, конечно же, будет. Понимаете, теперь она уже не может перестать, это стало манией. Письма будут приходить и дальше, в этом можете не сомневаться.

Прежде чем уйти от Симмингтонов, я пошел посмотреть, как там Миген. Она была в саду и выглядела уже нормально. Меня она встретила даже довольно весело.

Я предложил ей снова побыть у нас несколько дней, но она, мгновенье поколебавшись, покачала головой.

— Это очень мило с вашей стороны, но я, пожалуй, останусь здесь. В конце концов, это… ну, это ж мой дом. И я могу немного помочь мальчикам.

— Хорошо, — сказал я, — как хотите.

— Ну, так я лучше останусь дома. А мне можно будет… можно будет…

— Что? — спросил я.

— Если случится что-нибудь плохое, можно будет позвонить вам, чтобы вы пришли?

Меня это тронуло.

— Разумеется. Только что же может случиться плохого?

— Не знаю, — она неуверенно посмотрела на меня. — Здесь все время творится что-то неладное, вам не ка жегся?

— Ну, и хватит уже! — сказал я. — И больше чтоб не смели находить никаких трупов. Совсем неподходящее для вас занятие.

Она мимолетно улыбнулась мне.

— Что нет, то нет. Совсем вышибло меня из седла.

Не очень мне хотелось оставлять ее там, но в конце концов, как она и сказала, это был ее дом. К тому же я, предполагал, что Элси Холланд будет теперь чувствовать ответственность и за нее.

Мы с Нэшем отправились в «Розмарин». Пока я рассказывал Джоан о своих утренних переживаниях, Нэш побеседовал с мисс Партридж. Вскоре он присоединился к нам, но лицо его выглядело не слишком довольным.

— Мало толку. Судя по тому, что она говорит, Агнес сказала только, что ее что-то беспокоит, что она не знает, что делать, и хотела бы посоветоваться с мисс Партридж.

— Мисс Партридж об этом кому-нибудь упоминала? — спросила Джоан.

Нэш с досадой кивнул.

— Да, сказала миссис Эмори, вашей уборщице, что-то в том духе, что некоторые девушки просят совета у своих старших знакомых, а не подумают о том, что могли бы и сами решить свои проблемы! Ну, и о том, что Агнес в общем-то девушка милая и умеет себя вести, хотя пороха, конечно, не выдумает.

— Себя-то мисс Партридж ценит высоко, — пробормотала Джоан. — А миссис Эмори, надо полагать, разнесла это по всему городку?

— Разумеется, мисс Бертон.

— Меня все время удивляет одна вещь, — отозвался я. — Почему автор анонимок включил в число своих адресатов мою сестру и меня? Мы здесь чужие — никто не мог питать против нас зла.

— Вы не учитываете склад ума таких людей: будь то Петр или Павел — им все мешают. Можно сказать, что их ненависть обращена против всего человечества.

— По-моему, — заметила Джоан, — именно это имела в виду и миссис Калтроп.

Нэш вопросительно посмотрел на нее, но Джоан не стала подробнее объяснять свои слова, и он заговорил дальше:

— Не знаю, мисс Бертон, хорошо ли вы присмотрелись к конверту, в котором пришла анонимка к вам. Если да, вы, быть может, заметили, что первоначально он был адресован мисс Бартон, а потом «а» было перебито на «е».

Если бы мы еще тогда сумели правильно объяснить это обстоятельство, у нас был бы ключ ко всей загадке. Но никто из нас не приписал ему особого значения.

Нэш ушел, и мы с Джоан остались одни. Она сразу же спросила:

— Ты не думаешь, что мое письмо было и впрямь предназначено для мисс Эмили?

— Вряд ли оно бы тогда начиналось: «Ты, крашеная стерва», — возразил я, и Джоан не могла со мной не согласиться.

Потом она предложила мне сходить вниз, в городок.

— Послушаешь, что говорят люди. Сегодня вряд ли найдется человек, у которого эта история не была бы на языке.

Я пригласил было ее пойти вместе, но, к моему удивлению, Джоан отказалась. Сказала, что пойдет в сад и поищет там чего-нибудь вкусненького. Я остановился в дверях и сказал, понизив голос:

— Надеюсь, мисс Партридж не имеет ничего общего с этими письмами.

— Мисс Партридж?

В голосе Джоан звучало такое изумление, что мне стало стыдно. Я продолжал извиняющимся тоном:

— Так просто стукнуло в голову. Все-таки она немножко брюзга… и вообще со странностями… у таких людей случается религиозная мания.

— Но при чем тут религиозная мания?.. Грейвс, по твоим же словам, утверждает совсем другое.

— Ну ладно, сексуальная мания. Насколько я понимаю, они ходят рука об руку. Мисс Партридж — женщина с подавленными инстинктами, ограниченная условностями, да еще целые годы провела тут с массой старух.

— Что тебя навело на такую мысль?

— Послушай, — проговорил я медленно, — о том, что ей сказала Агнес, мы знаем только от самой же мисс Партридж. А что, если Агнес спросила, почему это мисс Партридж неделю назад приносила им письмо, и та ответила, что зайдет к ней после обеда и все объяснит

— А потом, чтобы затереть следы, пришла к нам и попросила разрешения пригласить девушку?

— Да.

— Но ведь мисс Партридж вчера никуда не уходила.

— Этого ты не знаешь. Вспомни — нас ведь не было дома.

— Да, правда. В общем-то, это возможно, — Джоан, судя по всему, со всех сторон обмозговывала мою идею, — и все же не думаю, что так оно и было на самом деле. Не верится мне, что мисс Партридж сумела так ловко замести следы: не оставить отпечатков пальцев и все такое прочее. Тут уже одной хитрости недостаточно — нужны и знания. Вряд ли они у нее есть. Послушай… — Джоан чуть поколебалась и негромко спросила:

— Они абсолютно уверены, что за всем этим кроется женщина?

— Не думаешь же ты, что мужчина? — воскликнул я недоверчиво.

— Нет… необычный мужчина… мужчина особого сорта. Конкретно я имею в виду мистера Пая.

— Значит, ты решила остановиться на Пае?

— А тебе не кажется, что такая возможность существует? Он принадлежит к типу людей, которые могут чувствовать себя одинокими… и несчастными… и озлобленными. Над ним ведь чуть не все подсмеиваются. Разве не может быть, что он втайне ненавидит всех нормальных, счастливых людей и получает извращенное, «артистическое» удовольствие от того, что делает?

— Грейвс сказал, что автор — не лишенное странностей существо средних лет.

— Мистер Пай и есть не лишенное странностей существо средних лет.

— Чудовищно, — медленно проговорил я.

— Согласна, ну и что? Он богат, но деньги не дают ему радости, и я чувствую, что он, очень даже может быть, душевно неуравновешен. Честное слово, он пугает меня.

— Но вспомни: он ведь тоже получил анонимку.

— Этого мы не знаем, — заметила Джоан, — мы только думали, что это так. В конце концов, это могло быть сценкой.

— Для нас?

— Да. Он достаточно хитер, чтобы такая идея могла прийти ему в голову… и чтобы не переиграть.

— Тогда он должен быть первоклассным артистом.

— Конечно, Джерри, но, кто бы там ни был этот человек, он должен быть первоклассным артистом. В этом и частица его радости.

— Ради бога, Джоан, не говори так, словно… словно ты понимаешь это чудовище.

— Мне кажется, понимаю. Я способна вчувствоваться — даже в такого человека. Если бы я не была Джоан Бертон, не была молода и довольно привлекательна, не имела возможности развлекаться, если бы я — как это выразить? — была выброшена из жизни и только со стороны присматривалась, как ей радуются другие, — кто знает, может, и во мне поднялась бы злая, черная волна и сделала из меня человека, стремящегося ранить, мучить, а то и уничтожать?

— Джоан! — Я схватил ее за плечи и сильно встряхнул. Она чуть вздохнула, провела рукой по волосам и улыбнулась мне.

— Напугала тебя, Джерри? И все же мне кажется — именно так и надо делать. Надо знать, что чувствует такой человек, какие побуждения толкают его, и тогда — только тогда можно будет догадаться, как он поступит.

— Ой-ой-ой! — сказал я. — А я-то приехал сюда приятно провести время и развлекаться невинными провинциальными скандальчиками! Невинные провинциальные скандальчики! Мерзкие оскорбления, клевета и убийство!

* * *

Джоан, разумеется, была права. На Хай-стрит было полно группок людей, оживленно обсуждавших последние события. Я решил выяснить, кто как реагирует.

Оуэна Гриффита я встретил сразу же. Выглядел он больным и страшно измученным. Я даже слегка удивился этому. Конечно, убийство и для врача вещь не слишком обычная, но профессия приучает его спокойно смотреть на страдания, темные стороны человеческой натуры и смерть.

— Что-то вы неважно выглядите, — сказал я.

— Да? — Он смутился. — В последние дни была пара трудных случаев.

— Включая деятельность этой сумасшедшей анонимщицы?

— Само собою, — он отвел от меня взгляд и засмотрелся через улицу. Я увидел, как у него нервно подергивается веко.

— Есть подозрения — кто бы это мог быть?

— Нет, никаких. А хотел бы иметь их.

Внезапно он спросил, что поделывает Джоан, и неуверенно добавил, что у него есть пара фотографий, которые она хотела видеть. Я предложил взять их и передать Джоан.

— Не стоит. После обеда я как раз буду проезжать мимо вас.

Во мне укрепилось неприятное подозрение, что Джоан успела вскружить голову Гриффиту. Чертова сестричка! Слишком он хороший парень, чтобы его скальп висел у нее на поясе!

Я не стал его задерживать, потому что увидел приближающуюся Эме, а на сей раз мне хотелось поговорить с нею.

Эме начала, словно продолжая только что прерванный разговор.

— Потрясающе! — загремела она. — Я слыхала, что вы были там… прямо с самого утра?

Слова ее явно звучали как вопрос, а когда она произносила «с самого утра», глаза ее прямо засверкали. Мне и в голову не пришло объяснить ей, что меня вызвала по телефону Миген. Вместо этого я сказал:

— Понимаете, вчера вечером меня беспокоило то, что Агнес должна была прийти на чай в «Розмарин» и не пришла.

— И вы сразу почуяли беду? Удивляюсь вашей сообразительности!

— Да, я оказался почище полицейской овчарки.

— В Лимстоке это первое убийство на людской памяти. Возмущение невероятное! Надеюсь, полиция быстро сумеет справиться с делом.

— Ни малейших сомнений, — кивнул я, — кадры у них здесь великолепные.

— Совершенно не могу припомнить, как выглядела эта девушка, хотя она, наверняка, раз двадцать открывала мне дверь у Симмингтонов. Какое-то спокойное, незаметное создание. Оуэн сказал мне, что ее ударили сначала в затылок, а потом вертелом в висок. По-моему, это работа ее поклонника. Как вы полагаете?

— Вы серьезно думаете, что это он?

— Мне это кажется крайне правдоподобным. Должно быть, повздорили, а в наших местах у людей горячая кровь, к тому же у многих с неважной наследственностью. — Она помолчала и заговорила вновь: — Говорят, тело нашла Миген Хантер. Для нее это должно было быть страшным потрясением.

Я довольно строго заметил:

— И было.

— Приятного тут мало — это я могу себе представить. А что касается нервов, они у нее, на мой взгляд, и так неважные, а это могло еще добавить.

Я внезапно решился. Мне нужно было получить уверенность.

— Скажите, мисс Гриффит, это вы уговорили вчера Миген вернуться домой?

— Ну, «уговорила» это слишком сильно сказано.

— Но что-то в этом смысле вы ей говорили? — продолжал я наступление.

Эме Гриффит посмотрела мне в глаза и, став в защитную стойку, ответила:

— Ни к чему это — если, конечно, она хочет честно выполнить свой долг. Она молода и не знает, что дает повод к лишним сплетням, и я сочла своим долгом дать ей это понять.

— Сплетням? — взорвался я, потому что это меня здорово задело и спокойно продолжать я уже не мог.

Эме, однако, вела свое с характерной для нее самоуверенностью:

— До ваших ушей все эти здешние сплетни не доходят. До моих — доходят. Я знаю, что говорят люди. Разумеется, я и на мгновенье не поверю, что в этом что-то есть — даже на мгновение! Но вы же знаете людей — уж если они могут плеснуть на кого-то грязью, то обязательно плеснут! А для девушки, которой приходится самой зарабатывать себе на жизнь, это немаловажно!

— Зарабатывать себе на жизнь? — удивленно спросил я.

Эме продолжала:

— Ситуация для нее, разумеется, нелегкая, но я думаю, что она вела себя совершенно правильно. Не могла же она взять расчет и бросить детей без присмотра. Она была великолепна — просто великолепна. Это я каждому готова сказать! Но положение у нее щекотливое, и косточки перемывать ей люди будут!

— О ком вы это говорите? — спросил я.

— Об Элси Холланд, о ком же еще, — нетерпеливо ответила Эме — На мой взгляд, это милая, заботливая девушка, и она только выполняла свой долг.

— А что же о ней говорят?

Эме Гриффит засмеялась Мне ее смех показался довольно неприятным:

— Говорят, что она подумывает уже, как бы стать преемницей миссис Симмингтон. Что она так и трясется, как бы это стать в доме незаменимой и утешить вдовца.

— Но, — сказал я с ужасом, — ведь миссис Симмингтон всего неделю назад как умерла.

Эме пожала плечами.

— Конечно же Это абсурд, но вы же знаете людей! Эта Холланд молода и привлекательна — и им этого достаточно! К тому же быть гувернанткой — не такое уж счастье для девушки! Не вижу ничего дурного, если и ей хочется иметь свой дом и мужа, танцующего под ее дудочку. Разумеется, — продолжала она, — Дик Симмингтон обо всем этом и понятия не имеет. Он все еще ходит, как с креста снятый, и не пришел в себя после смерти Моны. Но вы же знаете мужчин! Если девушка будет все время рядом с ним, будет заботиться о его удобствах, любить его детей — он к ней привыкнет и не сможет без нее обходиться.

Я проговорил спокойно:

— Стало быть, вы думаете, что Элси Холланд хочет поймать его?

Эме покраснела.

— Вовсе нет. Мне просто жаль ее — из-за всех этих разговоров. Вот поэтому-то я и сказала Миген, что ей лучше вернуться домой. Так выглядит приличнее, чем когда Дик Симмингтон один во всем доме с молодой женщиной.

Я начал ее понимать.

Эме засмеялась своим обычным, бодрым смехом.

— Для вас, наверное, неприятный сюрприз, мистер Бертон, когда вы слышите, что думает наш милый, любящий посплетничать городок. Могу вам сказать: тут всегда думают самое худшее!

Она снова засмеялась, кивнула мне и крупными шагами ушла.

* * *

С мистером Паем я встретился у церкви. Он разговаривал с Эмили Бартон, раскрасневшейся и сильно взволнованной.

Со мной Пай поздоровался с явным удовольствием:

— Доброе утро, доброе утро, Бертон! Как поживает ваша милая сестрица?

Я уверил его, что Джоан чувствует себя великолепно.

— Но к нашему лимстокскому парламенту решила не присоединяться? Мы все тут прямо вне себя от такой новости. Убийство! Настоящее убийство, как в лондонских вечерних газетах! И притом у нас! К сожалению, это не убийство в великосветском стиле. Убогое, грубое убийство маленькой служаночки. Ничего особенного для истории криминалистики, но неоспоримо — новость.

У мисс Бартон голос дрожал:

— Это ужасно… воистину ужасно!

Мистер Пай обернулся к ней:

— Но для вас, дорогая моя, это переживание, настоящее переживание. Признайтесь: вы не одобряете это, плачете, но все равно, это сенсация. Ничего не поделаешь, это и есть сенсация!

— Такая милая девочка, — вздохнула Эмили Бартон. — Пришла ко мне прямо из приюта святой Клотильды. Ничего не умела даже в руки взять, но слушалась во всем советов и стала девушкой что надо, приятно посмотреть. Мисс Партридж на нее во всем могла положиться.

Я поспешно вставил:

— Вчера вечером она должна была прийти к мисс Партридж на чай, — и, обернувшись к Паю, добавил: — Полагаю, Эме Гриффит говорила вам об этом.

Сказано это было естественным, разговорным тоном, и Пай ответил без подозрения:

— Да, что-то упоминала об этом. Насколько я помню, говорила, что для нее новость, когда служанки позволяют себе пользоваться телефонами своих хозяев.

— Мисс Партридж и во сне не пришло бы в голову сделать что-то подобное, — взволновалась мисс Эмили, — и странно, что это позволила себе Агнес.

— Это вы отстали, дорогая моя, — сказал Пай. — Мои слуги непрерывно пользуются телефоном, так что крик по всему дому стоит, пока я, конечно, не взорвусь. Но часто я этого себе позволить не могу: Прескотт — изумительный повар, хоть характер у него и нелегкий, а его жена — отличная экономка.

— Это верно, все говорят, что вам повезло с ними.

Я вмешался, не желая допустить, чтобы разговор свелся к обсуждению сравнительных достоинств слуг.

— Слух об убийстве разошелся тут, как молния, — заметил я.

— Что да, то да, — кивнул Пай. — Мясник, пекарь, да нет уже места, где не вели бы об этом разговоров! Ах, беда! Конец Лимстоку! Анонимные письма, убийства, рост преступности!

Мисс Бартон нервно проговорила:

— Но ведь никто же не думает… никто не считает, что… что эти вещи могут быть связаны.

Пай подхватил эту мысль:

— Любопытная комбинация фактов. Девушка что-то знала и поэтому ее убили. Да, да, звучит весьма обещающе. Интересно, как это пришло вам в голову!

— Я… я этого не вынесу!

Выкрикнув это, мисс Эмили повернулась и поспешила прочь.

Мистер Пай смотрел ей вслед, и на его лице херувима застыла довольно странная гримаса. Потом он снова обернулся ко мне и слегка покачал головой.

— Чувствительная душа. Очаровательная старушка, не правда ли? Настоящий музейный экспонат. Знаете, она даже не принадлежит к своему поколению, она на поколение старше. Мать у нее была женщиной с железным характером и семью свою держала на уровне 1870 года. Я бы сказал, что они жили, словно под стеклянным колпаком. Я всегда с удовольствием гляжу на так хорошо сохранившиеся памятники прошлого.

Мне не хотелось говорить о музейных экспонатах ни в прямом, ни в переносном смысле.

— А что вы на самом деле обо всем этом думаете? — спросил я.

— Что вы имеете в виду?

— Анонимные письма, убийство…

— Нашу местную волну преступности? А вы что думаете?

— Я первый спросил, — возразил я с милой улыбкой. Мистер Пай спокойно ответил:

— Как вы знаете, я изучаю разные отклонения от нормы. Меня это занимает. Люди, на которых это совсем непохоже, делают иногда фантастичнейшие вещи. В данном случае я посоветовал бы полиции: изучайте характеры. Перестаньте сравнивать почерки и изучать под микроскопом отпечатки пальцев. Вместо этого следите, что человек делает со своими руками, какие у него мелкие привычки, как он ведет себя за едой, не случается ли ему рассмеяться без всякой причины.

Я поднял брови.

— Безумец?

— Псих, настоящий псих, — сказал Пай и добавил: — Но вы бы этого никогда не сказали.

— Кто?

Его глаза встретились с моими. Он улыбался.

— Нет, нет, Бертон, это была бы диффамация. Нельзя ко всей этой, неразберихе добавлять еще и диффамацию.

Мелкими, семенящими шажками он зашагал по улице.

Когда я стоял и глядел вслед мистеру Паю, двери церкви открылись и оттуда вышел преподобный Калеб Дейн Калтроп. Он рассеянно улыбнулся мне:

— Доброе… доброе утро, мистер… э…

Я помог ему:

— Бертон.

— Конечно, конечно. Не думайте, что я вас не узнал — просто имя на минутку выскользнуло из памяти. Чудесный сегодня день.

— Да, — ответил я коротко.

Он посмотрел на меня.

— Но что-то… что-то случилось. Ах да, это бедное, несчастное дитя, служившее у Симмингтонов. Честно говоря, просто не хочется верить, что в нашей среде есть убийца, мистер… э-э… Бертон.

— Звучит, действительно, просто фантастически, — сказал я.

Он наклонился ко мне.

— Я узнал, что люди здесь получают анонимные письма. Вы слыхали об этом? К тому же я услышал и о других неприятностях.

— Слыхал.

— Трусость и подлость, — он помолчал, а затем разразился потоком латинских стихов. — Эта цитата из Горация довольно точно подходит сюда, не так ли?

— Исключительно, — ответил я.

* * *

Кое-что я узнал, а никого, с кем стоило бы еще поболтать, видно не было, так что я пошел домой. По дороге я заскочил купить табаку и бутылочку шерри, а заодно и узнать, что судит об убийстве «глас народа».

— Какой-нибудь бродяга, — таково было общее мнение. — Знаем мы таких — подойдет к дверям, хнычет и просит милостыню, а как увидит, что девчонка одна в доме, сразу разговор другой. Моя сестра Дора один раз чуть не до смерти перепугалась: пришел какой-то пьяный, продавал книжечки с картинками…

История закончилась тем, как храбрая Дора захлопнула дверь прямо перед носом у этого типа, а сама забаррикадировалась в укрытии, которым оказался — как я догадался по деликатным намекам — туалет. «И там она и сидела, пока не вернулась домой хозяйка».

Вернулся я в «Розмарин» за пару минут до обеда. Джоан неподвижно стояла у окна в гостиной и выглядела так, словно ее мысли были бог весть за сколько миль отсюда.

— Что ты тут делаешь? — спросил я.

— Сама не знаю. Ничего особенного.

Я вышел на веранду. К железному столику были придвинуты два кресла, а на нем стояли два стакана с остатками шерри. На стуле чуть в стороне лежало нечто, на что я загляделся с немым ужасом.

— Господи помилуй, что это?

— Ну, — ответила Джоан, — насколько я понимаю, фотография больного, страдающего маниакально-депрессивным психозом или чем-то в этом роде. Доктор Гриффит считал, что это меня может заинтересовать.

Я с еще большим любопытством посмотрел на снимок. У каждого мужчины свой метод ухаживать за женщинами. Меня лично метод демонстрации меланхоликов, маньяков или параноиков как-то не привлекает.

— Выглядит довольно безотрадно, — заметил я, и Джоан от всей души согласилась со мной. — А как Гриффит?

— Усталый и какой-то ужасно несчастный. Что-то его мучит.

— Меланхолия, которую тебе не удается вылечить?

— Оставь свои шуточки! По-моему, это действительно что-то важное.

— По-моему, так он из-за тебя и мучится. Оставь его в покое, Джоан!

— Да замолчи ты! Не могу, вот и все.

— Вы, женщины, всегда так говорите.

Разозленная Джоан убежала.

Больной с маниакально-депрессивным психозом начал коробиться на солнце и, взяв за уголок, я отнес его в гостиную. Не то чтобы он доставлял мне удовольствие, но я предполагал, что это какой-то экземпляр из коллекции Гриффита.

Наклонившись, я вытащил с нижней полки тяжеленный том, чтобы вложить в него фотографию и выпрямить ее. Это был толстенный сборник каких-то проповедей.

Книга неожиданно легко раскрылась на каком-то месте. В следующее мгновение я понял — почему. Из середины было аккуратно вырезано несколько десятков страниц.

* * *

Я стоял с вытаращенными глазами. Потом взглянул на титульный лист. Книга вышла в 1840 году.

Сомневаться не приходилось. Передо мной была книга, из отдельных букв и слов которой были составлены анонимные письма. Кто же вырезал эти страницы?

Ладно, будем рассуждать по порядку: это могла быть Эмили Бартон. Такая мысль каждому пришла бы в голову в первую очередь. Или это могла быть Партридж.

Были тут, однако, и другие возможности. Эти страницы мог вырезать каждый, кто несколько минут оставался в комнате один — скажем, кто-нибудь из гостей, сидевших здесь и ожидавших мисс Эмили. Даже, в конце концов, кто-нибудь, пришедший по делу. Хотя нет, это мало правдоподобно. Я заметил, что, когда однажды ко мне пришел с поручением служащий из банка, Партридж провела его в кабинет. Так, видимо, было принято в этом доме.

А гости? Кто-нибудь из «хорошего общества»? Мистер Пай? Эме Гриффит? Миссис Калтроп?

Прозвенел гонг, и я пошел обедать. После обеда я показал свою находку Джоан, мы обсудили ее со всех возможных точек зрения, и я отнес книгу в полицию.

Встретили они находку с неописуемой радостью, восторженно похлопывая меня по спине за то, что в конце концов было не больше, чем чистой случайностью.

Грейвса не было, но Нэш вызвал его по телефону.

С книги решили снять отпечатки пальцев, хотя Нэш отнесся к этому довольно скептически. Ничего интересного, действительно, не обнаружили. Отпечатки были только мои и Партридж, а это, пожалуй, доказывало лишь, что пыль Партридж вытирает аккуратно.

Грейвс вскоре ушел, и мы с Нэшем остались одни. Я спросил, насколько им удалось продвинуться.

— Круг подозреваемых сужается, мистер Бертон. Многих мы уже исключили.

— Ясно, — сказал я, — а кто остается?

— Мисс Джинч. Вчера после обеда она была у одного клиента, с которым договорились встретиться у него дома. А дом этот недалеко от той улицы, где живут Симмингтоны. Она вполне могла проходить мимо них по дороге туда или обратно… а в тот день, когда покончила с собой миссис Симмингтон, мисс Джинч последний раз работала еще в конторе ее мужа. Мистер Симмингтон предполагал сначала, что она не выходила в тот день из конторы. У него тогда долго сидел Генри Лашингтон, и ему несколько раз приходилось вызывать мисс Джинч к себе. Я однако выяснил, что между тремя и четырьмя она уходила из конторы, чтобы купить на почте марки, которые у них как раз кончились. Можно было послать рассыльного, но мисс Джинч сказала, что у нее болит голова и ей хочется пройтись по свежему воздуху. Отсутствовала она недолго.

— Но достаточно, чтобы попасть под подозрение?

— Да, достаточно долго, чтобы сделать крюк, бросить письмо в ящик и побежать дальше. Не могу, впрочем, найти никого, кто видел бы ее вблизи дома Симмингтона.

— А на нее обратили бы внимание?

— Может быть, да, а может, и нет.

— А кто у вас еще под подозрением?

Нэш засмотрелся куда-то в пустоту.

— Вы понимаете, что мы не можем исключить никого — абсолютно никого?

— Разумеется, — сказал я, — с этим я вполне согласен.

Он тяжело проговорил:

— Мисс Гриффит ходила вчера в Брентон на встречу со скаутками. И вернулась довольно поздно.

— Не думаете же вы…

— Нет, не думаю. Но я не знаю. Мисс Гриффит кажется женщиной, кипящей физическим и душевным здоровьем, но, повторяю еще раз, я не знаю.

— А на прошлой неделе? Могла она бросить то письмо в ящик?

— Не исключено. В тот день после обеда она ходила по магазинам, — он помолчал. — То же относится к мисс Эмили Бартон. Вчера вскоре после полудня она вышла за покупками, а неделю назад была в гостях у друзей, живущих на соседней с Симмингтонами улице.

Я недоверчиво помотал головой. Находка в «Розмарине» книги с вырезанными страницами привлекала, разумеется, внимание к владелице виллы, но когда вспомнишь, как мисс Эмили вернулась вчера домой вся сияющая, счастливая и взволнованная…

Черт — взволнованная… Да, взволнованная: щеки у нее порозовели, глаза сияли… но не потому же… не потому…

— Неважная у вас профессия, — сказал я сдавленным голосом. — Вы так видите и представляете себе… всех…

Нэш кивнул.

— Да, невелика радость видеть в своих ближних потенциальных безумцев и преступников, — на мгновенье он умолк, а потом продолжал: — Есть еще мистер Пай…

— Вы тоже обратили на него внимание?

Нэш усмехнулся.

— Еще как. Очень своеобразный характер… и не сказал бы, что он мне нравится. Алиби нет: в обоих случаях он был дома в саду — один.

— Значит, вы подозреваете не только женщин?

— Мне лично не верится, что эти письма писал мужчина… собственно, я уверен в этом, как и Грейвс… исключая, разумеется, Пая, у которого ненормально женственные черты характера. Но, что касается вчерашнего дня, мы проверяем каждого. Вы же понимаете, речь идет об убийстве. С вами все в порядке, — ухмыльнулся он, — так же, как и с вашей сестрой. Мистер Симмингтон тоже не выходил из своей конторы после того, как пришел туда, а доктор Гриффит был у больного на другом конце города — это я проверил, — он помолчал, снова усмехнулся и сказал: — Как видите, мы и в самом деле стараемся.

Я, помедлив, спросил:

— Значит, круг сузился до трех человек? Мистер Пай, мисс Гриффит и наша мисс Эмили?

— Да нет, есть еще пара человек в запасе — между прочим и миссис Калтроп.

— Неужели вам и она пришла в голову?

— Мы приняли во внимание каждого. Миссис Калтроп чересчур явно чудаковата, если вы понимаете, что я хочу сказать, но исключить мы не можем и ее. Вчера после полудня она была в лесу, слушала птиц — вот только птицы не могут подтвердить это.

Он быстро обернулся, потому что в комнату вошел Оуэн Гриффит.

— Добрый день, инспектор. Я слышал, что вы меня искали. Что-нибудь срочное?

— Предварительное слушание дела будет в пятницу, если это устраивает вас, доктор.

— Ладно. Сегодня вечером проведем вместе с Морсби вскрытие.

— И еще одно, доктор. Миссис Симмингтон принимала какие-то порошки, которые вы ей приписали…

Нэш замолчал.

— Да, ну и что?

— Если бы она приняла слишком большую дозу, это могло быть смертельным?

— Ни в коем случае, — сухо ответил Гриффит, — разве что приняла бы штук двадцать пять сразу.

— Однако вы когда-то предупреждали ее, чтобы она не смела превышать установленную дозу. По крайней мере, так мне сказала мисс Холланд.

— Говорил, это правда. Миссис Симмингтон принадлежала к пациенткам, любящим злоупотреблять лекарствами — думают, что, если примут двойную дозу, так им вдвое больше и поможет. А врач этого не должен допускать — даже лишняя таблетка аспирина вредит сердцу. Впрочем, нет ведь никаких сомнений в том, что вызвало смерть, — это был цианистый калий.

— Я знаю — но вы не поняли меня, доктор. Я думал о том, что, приди мне в голову совершить самоубийство, я выбрал бы большую дозу снотворного, а не, скажем, мышьяк.

— Само собою. Хотя, с другой стороны, мышьяк драматичнее и действует гарантированно. Если взять, например, барбитураты, то, взявшись за дело вовремя, самоубийцу можно спасти.

— Понятно. Спасибо, доктор.

Гриффит ушел, и я тоже распрощался с Нэшем и зашагал домой. Джоан дома не было — никаких ее следов, только в блокноте у телефона было нацарапано загадочное послание, адресованное то ли мне, то ли мисс Партридж:

«Больше не могу ждать. Если позвонит доктор Гриффит, скажите ему, что у меня будет время в среду или четверг».

Я удивленно поднял брови и отправился в гостиную. Выбрав самое удобное из кресел (уж очень удобным не назовешь ни одно из них: все с закругленными спинками и помнят еще времена старой миссис Бартон), я устроился поуютнее и попытался снова продумать все с самого начала.

С внезапной досадой я вспомнил, что приход Оуэна прервал мой разговор с инспектором и что Нэш упомянул как раз перед этим еще о паре людей, как о подозреваемых.

Хотел бы я знать, кого он имел в виду.

Одним из этих людей могла быть мисс Партридж. Книга с вырванными страницами была, как-никак, найдена здесь в доме. А Агнес, которой и в голову бы не пришло ее заподозрить, могла быть убита как раз своей доброй советчицей. Нет, Партридж из круга подозреваемых исключать нельзя.

Но кто второй?

Может быть, кто-то, с кем я незнаком? Миссис Клит, которую все здесь терпеть не могут и подозревают в занятиях черной магией?

Я закрыл глаза и представил в своем воображении поочередно каждого из четырех так непохожих друг на друга людей. Может быть, это застенчивая, хрупкая, крохотная Эмили Бартон? Что говорит против нее? Невеселая жизнь, проведенная с раннего детства в послушании и самоотречении? Избыток жертв, которую от нее требовали? Ее панический страх перед разговорами обо всем, что «некрасиво и неприлично»? Может, это признак того, что в душе она выбирает именно такие темы? Кажется, я становлюсь заправским фрейдистом. Я вспомнил, как один врач рассказывал мне, что можно услышать от сентиментальных старых дев, когда они начинают приходить в себя после наркоза:

— Ты бы только услышал! Никогда бы не подумал, что они вообще могут знать такие слова!

Эме Гриффит?

Она определенно не из людей с комплексами и «внутренними запретами». Веселая, бодрая, немного мужеподобная. Живет интенсивной, полной жизнью. И все-таки миссис Калтроп сказала о ней: «Бедняжка!»

Было тут еще что-то… какое-то воспоминание. А, вот оно. Оуэн Гриффит сказал когда-то что-то вроде: там, на севере, где у меня была раньше практика, тоже ходили анонимные письма.

Может, и тогда это было делом рук Эме Гриффит? Да нет, это случайность. Случайность, что анонимки дважды появлялись там, где она жила.

Стоп — ведь автора тех писем тогда нашли. Это была какая-то школьница. Гриффит же говорил об этом.

Мне внезапно стало холодно — наверное, сквозняк из окна. Я завертелся в неудобном кресле. Почему это вдруг мне стало так не по себе?

Будем рассуждать дальше… Эме Гриффит? Что, если это была Эме, а не та школьница? Что, если Эме тогда еще начала свои штучки? И Оуэн Гриффит потому и выглядел таким несчастным и измученным. Он что-то подозревал. Да, подозревал…

Мистер Пай? Тоже не слишком милый человек. Я вполне мог себе представить, как он со своей усмешечкой проводит все эти рейды…

А эта записка в блокноте у телефона — почему я все время о ней думаю? Гриффит и Джоан — он влюбился в нее, но записка не выходит у меня из головы не поэтому. Тут что-то другое…

Кресло словно бы начало покачиваться, глаза слипались. Я, как идиот, повторял:

— Нет дыма без огня… Нет дыма без огня… Вот оно… все связано друг с другом…

А потом я шел по улице с Миген. Мимо нас прошла Элси Холланд. На ней было белое подвенечное платье с фатою, и люди шептались: «Наконец-то она выходит за доктора Гриффита. Они ведь уже много лет были обручены…»

Потом все мы очутились в церкви, где каноник Калтроп служил католическую мессу.

Посреди обряда вдруг откуда-то появилась миссис Калтроп и энергично выкрикнула: «Этому надо положить конец, говорю вам. Этому надо положить конец!»

Несколько мгновений я не мог понять — сплю я или бодрствую. Потом в голове прояснилось и я понял, что сижу в кресле на вилле «Розмарин», а миссис Калтроп, вошедшая через французское окно, стоит передо мной и быстро, нервно повторяет:

— Говорю вам, этому надо положить конец!

Я вскочил.

— Прошу прощения. Боюсь, что я вздремнул. О чем вы говорите?

Миссис Калтроп с силой ударила кулачком по ладони другой руки.

— Этому надо положить конец! Анонимки! Убийство! Нельзя продолжать спокойно жить дальше, когда ни в чем неповинных детей вроде Агнес Уодл убивают!

— Согласен, — сказал я. — Но как мы можем этому помешать? Что вы предлагаете?

— Надо что-то сделать! — крикнула миссис Калтроп. Я улыбнулся, может быть чуть-чуть свысока:

— А что, по-вашему, мы должны сделать?

— Выяснить как-то все это! Недавно я говорила вам, что наш городок неспособен на преступление. Я ошибалась. Способен!

Я почувствовал досаду.

— Разумеется, — сказал я не то чтобы с преувеличенной вежливостью. — Но что вы хотите сделать?

— Само собою, покончить с этим.

— Полиция делает все, что может.

— Наверное, не все, если вчера смогли убить Агнес!

— Вы можете предложить что-то лучше?

— Я-то не могу. Понятия не имею, потому и хочу пригласить знатока.

Я покачал головой.

— Ничего не выйдет. Скотланд Ярд возьмет дело, только если его попросит об этом начальник полиции графства. И они послали нам уже Грейвса.

— Я имела в виду знатока иного сорта. Не эксперта, который разбирается в анонимных письмах и убийствах. Я имею в виду человека, разбирающегося в людях. Что вы на это скажете? Нам нужен кто-то, знающий все о человеческой злобе.

Выглядело все это исключительно странно, но какая-то крупица правды тут была.

Прежде чем я успел что-либо ответить, миссис Калтроп, кивнув мне, конфиденциально прошептала:

— Я как раз иду уладить это, — и вышла.

* * *

Следующая неделя, как мне кажется, была самой странной в моей жизни. У меня было ощущение, что все это какой-то кошмарный сон без следов реальности.

На предварительном слушании дела о смерти Агнес Уодл был весь Лимсток. Никаких новых фактов не выяснилось и единственно возможное решение гласило: «Убита неизвестным преступником или преступниками».

Потом маленькая, бедная Агнес Уодл, на мгновенье очутившаяся в центре всеобщего внимания, была похоронена на спокойном старом кладбище, и жизнь в Лимстоке потекла по-прежнему.

Хотя нет, это не правда. Не по-прежнему…

Во всех, пожалуй, глазах появился отчасти испуганный, отчасти жадный до сенсаций блеск. Сосед искоса наблюдал за соседом. В суде ясно доказано было по крайней мере одно: практически невозможно, чтобы Агнес Уодл была убита кем-то чужим. Во всей окрестности не было замечено никаких бродяг или незнакомцев. Следовательно, где-то в Лимстоке жил человек, прогуливавшийся по Хай-стрит, делавший покупки, спокойно проводивший день — и имевший на совести беззащитную девушку, которой он разбил голову, а потом вонзил до самого мозга острие вертела.

И никто не подозревал, кто же это.

Как я уже сказал, дни проходили каким-то кошмарным сном. Каждого, с кем я встречался, я видел теперь в совершенно новом свете: а что, если это убийца? Ощущение, надо сказать, не из приятных!

Вечер за вечером мы с Джоан сидели за опущенными шторами, спорили, строили догадки, перебирали по очереди самые разнообразные возможности, чувствуя в душе, что все это лишь бесцельное фантазирование.

Джоан твердо держалась своей теории с мистером Паем в главной роли, а я после некоторых колебаний вернулся к тому, с чего начал: наиболее подозрительной мне казалась мисс Джинч. Но мы снова перебирали имена:

Мистер Пай?

Мисс Джинч?

Эме Гриффит?

Миссис Калтроп?

Эмили Бартон?

Партридж?

И все это время мы, полные опасений, нервно ожидали, что что-то произойдет.

Ничего, однако, не происходило. Насколько нам было известно, анонимных писем никто больше не получал. Инспектор Нэш регулярно появлялся на улицах городка, но что он там делает и какие шаги предпринимает полиция, я понятия не имел. Грейвс снова уехал.

К нам на чай приходила мисс Бартон, а на обед Миген. Оуэн Гриффит посещал своих пациентов. Мы сами были в гостях у мистера Пая и пили у него шерри. И еще приглашены на чай к священнику.

Я был рад, что боевое настроение, которое проявила миссис Калтроп при нашей последней встрече, у нее уже прошло. Похоже, что она успела совершенно забыть обо всем. Сейчас она как будто сосредоточила все внимание на борьбе с боярышницами, уничтожавшими у нее цветы и капусту.

Вечер в доме у священника принадлежал к самым спокойным часам, которые у меня были за последнее время. Дом — любопытная, старинная постройка, и гостиная в нем большая и уютная, с выцветшими розовыми обоями. У Калтропов была как раз гостья — милая пожилая дама, непрерывно вязавшая что-то из белой ангорской шерсти. К чаю подали теплые, ароматные лепешки, спустился к нам и сам каноник. Он улыбался нам, как солнышко, разговор шел мирный и культурный — было действительно приятно. Не хочу этим сказать, что мы не говорили об убийстве — скорее как раз наоборот.

Мисс Марпл, гостья Калтропов, естественно, была живо заинтересована нашими событиями. Она лишь проговорила извиняющимся тоном:

— Знаете ли в деревне так мало тем для разговоров.

Ей казалось, что убитая Агнес была, как две капли воды, похожа на ее собственную служанку Эдит. — Такая милая девочка и очень старательная, только иногда немного нерасторопная: никак не может понять, что от нее хотят.

Был у мисс Марпл и двоюродный брат, а у его племянницы золовка, тоже получившая когда-то анонимное письмо, так что и эта проблема оказалась для симпатичной старушки исключительно занимательной.

— Но скажите мне, золото мое, — обратилась она к миссис Калтроп, — что обо всем этом говорят люди здесь в Лимстоке? Что они думают?

— В основном подозревают миссис Клит, — сказала Джоан.

— О нет, — возразила миссис Калтроп, — уже нет.

Мисс Марпл спросила, кто эта миссис Клит.

— Местная колдунья, — ответила Джоан. Каноник пробормотал какую-то длинную латинскую цитату — что-то о дьявольском происхождении волшебства и чар — которую все мы выслушали молча и с почтением, хотя почти ничего не поняли.

— Это дурочка, — сказала миссис Калтроп, — которой хочется быть на виду. Ходит в полнолуние, собирает всякие травы и старается, чтобы об этом знал весь Лимсток.

— А глупые гусыни бегают к ней за советами, так ведь? — заметила мисс Марпл.

Я понял, что каноник собирается угостить нас новой латинской цитатой, и поскорее спросил:

— А почему это ее не стали подозревать в убийстве? Все ведь думали, что анонимки — ее работа!

Мисс Марпл ответила мгновенно:

— Но ведь, как мне говорили, эта девушка была убита вертелом! Отвратительно! Но это, конечно, ставит миссис Клит вне всяких подозрений. Ведь она, если бы захотела, могла заколдовать Агнес и та, захирев, умерла бы естественной смертью!

— Удивительно, до чего живучи старинные суеверия, — проговорил священник. — Еще во времена раннего христианства различные местные поверья мудро включались в рамки учения церкви, а их наиболее дикие формы постепенно искоренялись.

— Нам приходится иметь дело не с поверьями, а с фактами, — сказала миссис Калтроп.

— И очень неприятными фактами, — добавил я.

— Хорошо сказано, мистер Бертон, — обернулась ко мне мисс Марпл. — Простите, если я, быть может, вмешиваюсь не в свое дело. Вы здесь человек чужой и в то же время хорошо знающий жизнь. Мне кажется, что именно вы должны найти решение этой загадки.

Я засмеялся.

— На самое лучшее решение я напал во сне. Там все сходилось как нельзя лучше. Беда только, что когда я проснулся, от него осталась сплошная чушь.

— Занимательно! Расскажите же, что вам снилось!

— Ну, началось все с дурацкой фразы: «Нет дыма без огня!» Люди здесь повторяют ее до омерзения. Потом она связалась у меня с военным термином. Дымовая завеса, клочок бумаги, записка в блокноте у телефона — нет, это уже был новый сон.

— А что он из себя представлял?

Я подумал, что судя по любопытству в ее голосе, старушка должна быть тайной, но страстной поклонницей Египетского сонника, в который так часто заглядывала моя старая нянюшка.

— Снилось, что Элси Холланд — знаете, гувернантка мальчиков Симмингтона — выходит замуж за доктора Гриффита, каноник служил при этом католическую мессу («Попался, дорогой!» — прошептала миссис Калтроп мужу), а потом появилась миссис Калтроп, запретила дальнейшие обряды и потребовала, чтобы всему этому был положен конец. Часть этого сна, добавил я с улыбкой, — оказалась правдой. Я проснулся и увидел, что вы стоите возле меня и действительно говорите об этом.

— И это была святая правда, — заявила миссис Калтроп, но на сей раз, что я с удовлетворением констатировал, мирно, как овечка.

— А что это была за записка у телефона? — спросила, хмуря брови, мисс Марпл.

— Простите, тут я напутал. Это не было во сне, а как раз перед ним. Я проходил через холл и заметил записку, которую Джоан оставила на случай, если ей будут звонить.

Мисс Марпл наклонилась вперед, на щеках ее выступили розовые пятна.

— Вы меня будете считать очень назойливой и очень невоспитанной, если я спрошу, что это была за записка? — она взглянула на Джоан. — От всей души прошу у вас прощения, дитя мое.

Джоан все это необычайно забавляло.

— Ну что вы, не стоит, — успокоила она старушку, — Я, правда, сама уже не припомню ни единого слова, но Джерри это, может быть, удастся. По моему, ничего особенного там не было.

Я с важным лицом постарался, как мог, дословно повторить текст записки и был необычайно удивлен вниманием, с которым меня слушала мисс Марпл.

Я думал, что такая будничная записка разочарует ее, но, подозревая, быть может, в ней завязку сентиментального любовного романа, она кивала головой, улыбалась и явно была довольна.

— Понимаю, — сказала она. — Что-то подобное там и должно было быть.

Пару мгновений она задумчиво смотрела на меня, а потом произнесла нечто совершенно неожиданное:

— Я вижу, что вы очень умный молодой человек — только недостаточно верите в себя. А следовало бы!

Джоан фыркнула.

— Ради бога, никогда больше не говорите ему этого! Он и так слишком высокого мнения о себе!

— Успокойся, Джоан, — сказал я укоризненно. — Одна только мисс Марпл меня и понимает!

Старушка вновь взяла в руки свое вязанье.

— Видите ли, — сказала она задумчиво, — успешное убийство очень похоже на ловко проведенный фокус!

— Ловкость рук обманывает взгляд?

— Не только это. Нужно привлечь внимание зрителей к какой-то другой вещи и другому месту — пустить их по ложному следу.

— Понимаю, — заметил я, — быть может и в нашем случае все мы ищем безумца, а это как раз и есть ложный след.

— Я бы лично, — сказала мисс Марпл, — поискала кого-то совершенно нормального.

— Да, — задумался я, — нечто подобное говорил и Нэш. Припоминаю, что он даже уточнил, что этот человек должен принадлежать к хорошему обществу.

— Разумеется, — согласилась мисс Марпл. — Это очень и очень верно.

— Глядите-ка, наконец-то все мы начали в чем-то соглашаться.

— Нэш считает, — обратился я к миссис Калтроп, — что анонимные письма будут продолжать приходить. А вы как думаете?

— Возможно, — ответила она, подумав. — Думаю, что да.

— Если полиция считает, что письма должны приходить, — значит, придут, — сказала мисс Марпл.

Я чуть резковато спросил у миссис Калтроп:

— Вам по-прежнему жаль человека, который их пишет?

Она покраснела.

— А почему бы и нет?

— Я с тобой не согласна, золотая моя, — сказала мисс Марпл. — В данном случае нет.

Я чуть не взорвался:

— Эти письма довели женщину до самоубийства и причинили массу горя и страдания.

— Вы тоже получили такую анонимку, мисс Бертон? — спросила старушка у Джоан.

Джоан засмеялась:

— О да! И были в ней худшие вещи, какие только можно придумать!

— Похоже, что автор особо взял на прицел молодых и красивых людей, — сказала мисс Марпл.

— Вот почему мне и странно, что Элси Холланд не получила ни одной анонимки, — заметил я.

— Погодите, — спросила мисс Марпл, — эта Элси Холланд, о которой вы говорите, мистер Бертон, — это не гувернантка Симмингтонов?

— Да.

— Может, все-таки получила, только не хочет признаться, — сказала Джоан.

— Нет, — стоял я на своем, — я ей верю. И Нэш тоже.

— Ну-ну, — сказала мисс Марпл, — становится горячо. Это любопытная вещь, которую я пока что услышала.

* * *

По дороге домой Джоан заметила мне, что не стоило повторять догадку Нэша о том, что анонимки будут продолжать приходить и дальше.

— Почему бы это?

— А вдруг это как раз и есть миссис Калтроп?

— Ну, ты же и сама в это не веришь!

— Не знаю, не знаю. Странная женщина.

Мы снова начали перебирать одну возможность за другой.

Через два дня вечером я возвращался на машине из Эксхемптона. Я там поужинал и только после этого отправился в путь, так что, прежде чем доехал до Лимстока, совсем стемнело.

У машины было что-то не в порядке с фарами, я сбавил скорость, еще раз попытался включить их, а потом все-таки остановился и вылез из машины посмотреть, в чем дело. Провозившись несколько минут, я все же исправил повреждение.

На дороге было совершенно пусто. Желающих прогуливаться после наступления темноты сейчас в Лимстоке не было. Передо мною виднелись уже первые дома — и среди них уродливое здание Женского союза с высоким щипцом крыши. Оно вырисовывалось передо мною в слабом свете звезд, и что-то потянуло меня заглянуть туда. Не знаю даже, заметил ли я неясные очертания фигуры, проскользнувшей через ворота, — если да, то это было только неопределенное, подсознательное ощущение. Тем не менее я почувствовал непреодолимое любопытство и желание присмотреться к этому дому поближе.

Ворота были приоткрыты, и я вошел во двор. К дверям вела короткая дорожка и четыре ступеньки.

На мгновенье я остановился в растерянности. Что мне, собственно, нужно здесь? Я и сам не знал. Потом внезапно где-то совсем близко я услышал шорох. Словно бы зашелестело женское платье.

Я быстро завернул за угол, откуда донесся шорох.

Никого не было видно. Пройдя дальше, я свернул еще за один угол и оказался уже за домом. В каком-то метре передо мной было открытое окно.

Я подкрался к окну и прислушался. Ни единого звука, но я готов был дать голову на отсечение, что внутри кто-то есть.

Спина моя еще не позволяла проделывать акробатические номера, но взобраться на подоконник и спрыгнуть внутрь мне все же удалось. К несчастью — не совсем бесшумно.

Я стоял внутри дома у окна и прислушивался. Потом, нащупывая дорогу руками, двинулся вперед. Справа от меня послышался какой-то слабенький звук.

В кармане у меня был фонарик, и я включил его. В то же мгновенье негромкий строгий голос приказал мне: «Выключите!» Я послушался без колебаний, потому что в то же мгновение узнал инспектора Нэша.

Я почувствовал как он берет меня за руку и тащит к дверям в коридор. В коридоре не было окон, которые могли выдать наше присутствие кому-нибудь снаружи, так что он сам зажег фонарик и посмотрел на меня скорее огорченно, чем сердито.

— Вам бы все брать штурмом, мистер Бертон.

— Не сердитесь, — извинился я. — У меня почему-то было ощущение, что здесь что-то должно случиться.

— Может и случилось бы. Вы кого-нибудь видели?

Я заколебался.

— Твердо не могу сказать, — ответил я наконец. — У меня было неясное ощущение, что кто-то проскользнул через ворота, но сказать, что я кого то действительно видел, не могу. А потом мне послышался шорох за домом.

Нэш кивнул.

— Правильно. Кто-то обходил дом за минуту до вас. Он — или она мгновенье постоял за окном, а потом быстро отошел… видимо, услышав вас.

Я снова извинился и спросил:

— А что привело сюда вас?

Нэш ответил:

— Делаю ставку на то, что автор анонимок не может уже перестать их писать. Он, конечно, знает, что это опасно, но ничего не может с собою поделать. Его тянет к этому, как другого к алкоголю или наркотикам.

Я согласился с ним.

— И понимаете, мистер Бертон, кто бы там ни писал эти письма, он постарается, чтобы они как можно меньше отличались от прежних. Страницы, вырезанные из старой книги, у него есть, так что текст составить он может. А вот с адресами на конвертах — дело хуже. Писать их на другой машинке или от руки было бы рискованно.

— Вы все-таки думаете, что он и теперь не откажется от своей игры? — спросил я недоверчиво.

— Думаю и готов на что угодно держать пари, что он заранее уверен в успехе. Самонадеянности у таких людей хоть отбавляй! Вот я и решил, что как-нибудь вечерком явится этот кто-то в Женский союз, чтобы напечатать адрес именно на этой машинке.

— Мисс Джинч, — сказал я.

— Возможно.

— Вы все еще не знаете?

— Не знаю.

— Но подозреваете?

— Да. Только этот кто-то — стреляный воробей, мистер Бертон. Знает все финты.

Я вполне мог себе представить, какую паутину растянул Нэш. У меня не было ни малейших сомнений, что каждое письмо, написанное подозреваемыми будь оно послано по почте или брошено прямо в ящик — немедленно просматривается. Рано или поздно преступник сделает неосторожный шаг или споткнется.

Я в третий раз извинился за то, что помешал ему своим излишним рвением.

— Что ж, — с философским спокойствием ответил Нэш, — теперь уже ничего не поделаешь. На следующий раз повезет больше.

Он вышел наружу в ночь. У моей машины стоял какой-то расплывчатый силуэт. К удивлению, я узнал Миген.

— Хелло, — отозвалась она. — Мне так и казалось, что это ваша машина. Что вы тут делаете?

— Гораздо любопытней, что здесь делаете вы? — отпарировал я.

— Вышла на прогулку. Я люблю гулять ночью — никто не останавливает и не начинает болтать всякие глупости. Я люблю глядеть на звезды, и так хорошо пахнет кругом, и все в темноте такое таинственное!

— Предположим, — сказал я. — Но по ночам на прогулки выходят только коты и колдуньи. Будет вам дома нагоняй.

— Какой там нагоняй! Очень им надо, где я и что я делаю.

— А как вы себя чувствуете? — спросил я.

— Нормально.

— Мисс Холланд заботится о вас? Дом ведь сейчас ведет она?

— Элси прелесть. Старается, из кожи вон лезет — прямо как идиотка.

— Сказано не слишком вежливо, но, пожалуй, метко. Садитесь — я отвезу вас домой.

То, что отсутствие Миген никто не заметил, было не совсем верно. Когда мы подъехали к дому, Симмингтон стоял на ступеньках. Он пристально посмотрел на нас.

— Это ты, Миген?

— Да, — ответил я. — Приехала со мною.

— Нельзя уходить просто так, Миген, — резко проговорил Симмингтон, — никому не сказав ни слова. Мисс Холланд уже начала беспокоиться о тебе.

Миген что-то пробормотала и вошла в дом. Симмингтон вздохнул:

— Взрослая девушка без материнского присмотра — немалая ответственность! А для того, чтобы снова послать ее в какую-нибудь школу, она уже, пожалуй, великовата!

Он подозрительно посмотрел на меня.

— Вы пригласили ее с собой на прогулку?

Я решил, что лучше будет оставить его при этом убеждении.

6

На следующий день у меня было что-то неладно с головою. Как вспомнишь, так это единственно возможное объяснение.

Мне надо было, как и каждый месяц, поехать показаться Марку Кенту… Ехать я решил поездом. Меня безмерно удивило, что Джоан предпочла остаться дома. Обычно она радовалась поездке, и мы каждый раз задерживались на пару дней в Лондоне.

На этот раз я предложил вернуться еще в тот же самый день вечерним поездом, но Джоан неожиданно для меня ответила, что у нее много работы и она не собирается торчать несколько часов в отвратительно душном поезде, когда здесь, в деревне, так чудесно.

Все это было совершенно справедливо, но в устах Джоан звучало по меньшей мере странно.

Она сказала, что машина нужна ей сегодня не будет, так что я решил поехать на вокзал и оставить ее там на стоянке до своего возвращения.

Вокзал в Лимстоке по какой-то загадочной причине, известной только железнодорожной компании, расположен в доброй полумиле от самого городка. Примерно на половине дороги я догнал Миген, медленно шедшую в том же направлении. Я затормозил.

— Привет, куда это вы?

— Просто прогуливаюсь.

— Ну, бодрой прогулкой это не назовешь! Что-то вы еле ногами перебираете, как усталый краб!

— А спешить мне некуда.

— Тогда проводите меня на вокзал.

Я открыл дверцу, и Миген скользнула в машину.

— Куда собирались поехать? — спросила она.

— В Лондон. Показаться врачу.

— Как ваша спина, не стало хуже?

— Нет, практически уже все в порядке. Думаю, что доктор будет доволен.

Миген кивнула.

Мы остановились у вокзала. Я поставил машину на стоянку, вошел и купил билет. На перроне всего лишь несколько человек — все незнакомые.

— Вы не займете мне пенни? — попросила Миген. — Я бы купила себе шоколадку в автомате.

— Пожалуйста, — я подал ей монету. — А как насчет жевательной резинки или мятных лепешек?

— Я больше люблю шоколад, — прямодушно ответила Миген, не заподозрив меня в иронии.

Она пошла к автомату, а я глядел ей вслед со все возрастающей досадой. На ней были стоптанные туфли, толстые уродливые чулки, какой-то совершенно бесформенный пуловер и платье. Не знаю, почему все это так раздражало меня — но раздражало здорово.

Когда она вернулась, я со злостью спросил:

— Зачем вы носите эти богомерзкие чулки?

Она удивленно посмотрела на свои ноги:

— А что в них не так?

— Все. Они просто ужасны. И почему вы не выкинете этот пуловер? Он же больше похож на ободранный кочан капусты, чем на одежду.

— Но ведь он совершенно целый, разве нет? Я уже много лет ношу его.

— Не сомневаюсь. И почему…

В этот момент подошел поезд и прервал мою гневную проповедь. Я вошел в пустое купе первого класса, опустил окно и оперся о раму, намереваясь продолжить чтение нотаций. Миген стояла на платформе. Подняв на меня глаза, она спросила, какая муха меня укусила.

— Да я не сержусь, — покривил я душой. — Просто не могу видеть, как вы запущены и совершенно не следите за своей внешностью.

— Красивой я все равно не стану, так какая разница?

— Прекратите это! — крикнул я. — Хотел бы я хоть раз увидеть вас одетой как следует! Взять бы вас в Лондон и прилично одеть с головы до ног!

— Вот это было бы здорово! — сказала Миген. Поезд тронулся. Я смотрел в обращенное ко мне, грустное личико Миген.

А потом, как я уже говорил, меня охватило безумие. Я открыл дверь, схватил одной рукой Миген и втащил ее в вагон. Дежурный на станции что-то крикнул, но мне не оставалось уже ничего иного, как побыстрее захлопнуть дверь. Я помог Миген подняться с пола, на котором она очутилась в результате моей молниеносной операции.

— Господи, зачем вы это сделали? — спросила она.

— Молчите уж, — сказал я. — Поедете со мной в Лондон и, если не будете мне мешать, сами себя не узнаете! Я вам покажу, как вы можете выглядеть, если будете обращать на себя внимание. Не могу я смотреть, как вы ходите на стоптанных каблуках и в этом жутком тряпье.

— Ох! — восторженно прошептала Миген.

По вагону прошел проводник, и я купил Миген билет. Она сидела в уголке и смотрела на меня с каким-то боязливым почтением.

— Энергичный вы человек, — проговорила она, когда проводник вышел, — ничего не скажешь.

— Чрезвычайно, — ответил я. — Это у нас в семье наследственное.

Как я мог объяснить Миген внезапный импульс, толкнувший меня на все это? Она напоминала собачку, на которую никто не обращает внимания. Но сейчас на ее лице появилась недоверчивая радость — собачку взяли наконец на прогулку.

— Вы, наверное, плохо знаете Лондон? — спросил я.

— Почему же, — ответила Миген. — Я всегда проезжала через Лондон, когда возвращалась из школы на каникулы. И я была у зубного врача и на пантомиме.

— Сегодня, — произнес я таинственно, — это будет другой Лондон.

В Лондон мы прибыли за полчаса до того, как мне назначено было быть у Марка Кента на Харли-стрит. Я взял такси, и мы поехали прямо к Миротии, портнихе Джоан. Ее настоящее имя — Мери Грей, и она сорокапятилетняя веселая женщина, враг условностей и отличная собеседница. Мне она всегда нравилась.

— Вы — моя кузина, — сказал я Миген.

— Это еще зачем?

— Обещали слушаться, — напомнил я ей.

Мери как раз обхаживала заказчицу — пухлую даму, решившую любой ценой втиснуться в облегающее серо-синее вечернее платье. Я отвел Мери в сторону.

— Послушайте, — сказал я. — Тут со мной наша кузина. Джоан хотела сама прийти с нею, но ей что-то там помешало и она велела предоставить все на ваше усмотрение. Видите, как эта девушка выглядит?

— Вижу, — с чувством ответила Мери Грей.

— Отлично, мне хотелось бы, чтобы вы снарядили ее по всем правилам. Сколько это будет стоить, роли не играет. Чулки, туфли, белье — все! Кстати, парикмахер, к которому ходит Джоан, тоже ведь где-то здесь?

— Антуан? Сразу за углом. Это я тоже устрою.

— Вы — прямо клад!

— О, мне самой это доставляет удовольствие — и деньги тут ни при чем, а этим немало сказано, ведь половина моих заказчиц не очень-то спешит платить по счетам! Но, как я сказала, мне это самой доставит удовольствие. — Она окинула быстрым, профессиональным взглядом стоявшую в стороне Миген. — Фигура у нее великолепная.

— Значит, у вас рентген вместо глаз, — сказал я. — Мне она кажется совсем без фигуры.

Мери Грей засмеялась:

— Ох, уж эти современные школы! Они как будто гордятся тем, что делают огородные чучела из своих выпускниц. Это у них называется воспитывать милых, некокетливых девушек. Иногда целый сезон проходит, прежде чем девчонка опомнится и станет на что-то походить. Но вы не беспокойтесь и положитесь на меня.

— Чудесно, — сказал я. — Часов в шесть я вернусь и заберу ее.

* * *

Марк Кент был мною доволен. По его словам, я превзошел самые смелые его ожидания.

— Отлично, отлично, — похваливал он. — Просто чудо, что могут сделать чистый воздух, здоровый сон и спокойствие с пациентом, готовым послушаться доброго совета и поехать в деревню!

— За первые две вещи ручаюсь, — сказал я. — А вот можно ли считать деревню гарантией спокойствия — не знаю, не знаю. Волнений у нас там было даже с избытком.

— С чего бы это?

— Убийство.

Марк Кент присвистнул:

— Деревенская любовная трагедия? Провинциальный Отелло убивает свою возлюбленную?

— Ничего подобного. Ловкий, коварный и, наверное, свихнувшийся убийца.

— Что же это я не читал об этом? Когда его поймали?

— Еще не поймали. И это не он, а она.

— Бросьте! Тогда, дружок, я не очень уверен, что Лимсток — подходящее для вас место.

— Подходящее, — ответил я решительно. — И вы меня оттуда клещами не вытянете.

Кент — немного циник. Он сразу же заявил:

— Ясно! Подыскал там симпатичную блондинку?

— Вовсе нет, — ответил я виновато, вспомнив Элси Холланд. — Просто заинтересовался психологией преступников.

— Не возражаю! Пока что это вам не повредило, берегитесь только, чтобы этот ваш сумасшедший убийца не добрался до вас.

— На этот счет не беспокойтесь!

— Может, поужинаем сегодня со мною? Рассказали бы поподробнее о вашем ужасном лимстокском убийстве.

— К сожалению, вечер у меня уже занят.

— Свидание с дамой? Гм… тогда, значит, вы уже почти здоровы.

— Свидание? Ну, можно и так назвать, — улыбнулся я, мысленно представив Миген в роли своей «дамы».

В салоне мод я был в шесть, когда его уже собирались закрывать. Мери Грей вышла навстречу мне на лестницу и приложила палец к губам.

— Упадете от удивления! Я-таки порядком поработала!

Я вошел в салон. Миген стояла и рассматривала себя в большом зеркале. Честное слово, я еле узнал ее! На мгновенье у меня перехватило дыхание. Высокая, стройная, как тростинка, с красивыми ногами в тонких чулках и хорошо пошитых туфлях. Да, красивые руки и ноги, стройная фигура, благородство и грация в каждой линии. Волосы были коротко подстрижены и зачесаны гладко, так что голова блестела, словно свежеочищенный каштан. Хорошая работа — такая прическа лучше всего шла к ее лицу. Лицо не было накрашено, а если и было, то так, что это было совершенно незаметно. В помаде она не нуждалась.

Помимо всего прочего, теперь у нее было нечто, чего я раньше совсем не замечал, — гордая посадка головы. Она посмотрела на меня серьезно с боязливой улыбкой:

— Я выгляжу… совсем неплохо, правда?

— Неплохо? — запротестовал я. — Это не то слово. Пойдемте поужинаем, и держу пари — каждый второй мужчина будет оглядываться вам вслед. Все остальные девушки будут, по сравнению с вами, выглядеть замарашками.

Миген не была красива, но зато необычна и эффектна. У нее была индивидуальность. Когда она входила передо мною в ресторан и официант спешил нам навстречу, я почувствовал прилив идиотской гордости, которую в таких случаях чувствует каждый мужчина.

Прежде всего мы заказали коктейль и понемногу потягивали его. Потом поужинали, а потом танцевали. Танцевать захотелось Миген, и я не смог отказать ей, хотя, бог весть почему, не представлял, что она может хорошо танцевать. Однако танцевала она превосходно: была легкой, как перышко, и великолепно чувствовала ритм.

— Поздравляю! — сказал я. — Танцевать вы умеете!

Она слегка удивилась.

— Конечно, умею. У нас в школе каждую неделю были уроки танцев.

— Чтобы хорошо танцевать, не всегда этого достаточно.

Мы вернулись к столу.

— Кормят здесь потрясающе, правда? — сказала Миген. — И вообще все, как в сказке!

Она восторженно вздохнула.

— Прямо уж, как в сказке! — улыбнулся я ей.

В этот вечер голова у меня была где-то в облаках, и на землю меня вернула Миген, неуверенно спросив:

— А не пора домой?

Сердце у меня так и екнуло. Да, определенно я рехнулся! Обо всем позабыл! Я ведь чувствовал себя в мире, на целые мили далеком от действительности, да еще и с существом, которое я сам создал!

— Силы небесные!

Взгляд на часы показал, что последний поезд ушел.

— Побудьте здесь, — сказал я Миген. — Я пойду позвоню по телефону.

Я позвонил на стоянку такси и заказал самую быструю машину, какая там только есть. И чтобы приехала сюда немедленно.

Вернувшись к Миген, я сообщил ей:

— На последний поезд мы опоздали. Поедем домой в такси.

— Правда? Вот это здорово!

«Как малый ребенок, — подумал я. — Так радуется каждому пустяку, без единого вопроса принимает все, что я ни предложу, ни от чего не волнуется и не приходит в смятение».

Подъехало такси. Машина была большой и быстрой, но, когда мы добрались до Лимстока, было все-таки уже очень поздно.

Меня внезапно охватили угрызения совести. Я повернулся к Миген.

— Вас, наверное, уже ищут по всем окрестностям!

Миген, однако, была не слишком взволнована.

— А, что там. Я часто ухожу в поля и не возвращаюсь домой к ужину.

— Да, только на сей раз вас не было ни к чаю, ни к обеду.

Тем не менее Миген и на этот раз повезло. В доме было темно и тихо. Последовав совету Миген, я обошел дом и начал кидать камешки в окно Розы.

Роза наконец-то выглянула и, что-то бормоча и приговаривая, спустилась открыть дверь.

— Глядите-ка, а я ведь сказала, что вы давно дома, в постели. Хозяин и мисс Холланд, — при имени мисс Холланд она слегка хмыкнула, — поужинали рано и поехали на машине прогуляться. Я сказала, что присмотрю за мальчиками. И мне показалось, что вы прошли к себе, как раз когда я была в детской, Колина уговаривала, ему все играть еще хотелось. Потом вниз спустилась, а вас там нет, вот я и подумала, что вы уже легли спать. Когда хозяин спросил, где вы, я так и сказала, что спите.

Я прекратил дальнейшее словоизлияние, заметив, что было бы лучше, если бы Миген и впрямь пошла спать.

— Спокойной ночи, — сказала Миген, — и огромное вам спасибо. Это был лучший день в моей жизни.

Домой я отправился все еще с легким туманом в голове, и чаевые шофер получил щедрые. Я предложил ему и переночевать у нас, но он предпочел сразу же поехать назад.

Когда я разговаривал с шофером, двери холла приоткрылись, а когда он уехал, распахнулись настежь. В дверях появилась Джоан, спрашивая:

— Приехал наконец?

— Беспокоилась? — спросил я, затворяя дверь. Джоан вошла в гостиную, а я за нею. Мы приготовили кофе. Джоан налила себе, и я тоже взял чашечку, чтобы запить виски с содовой.

— Беспокоилась? Нет, конечно. Думала, что ты решил остаться в городе и немного покутить.

— У меня и был кутёж… особого рода.

Я ухмыльнулся, а потом громко рассмеялся. Джоан спросила, с чего это мне так весело, и я всё ей выложил.

— Но, Джерри, ты начисто с ума сошел!

— Может и так.

— Родной мой, нельзя делать такие вещи — в дыре, вроде этого Лимстока. Завтра об этом будут воробьи на крышах чирикать.

— Ну и пусть. В конце концов, Миген ещё ребёнок.

— Хорошенький ребёнок! Ей уже двадцать. Нельзя повезти двадцатилетнюю девушку в Лондон и покупать ей там платье, если не хочешь, чтобы из этого вышел грандиозный скандал. Господи, Джерри, ведь тебе, пожалуй, придётся на ней жениться!

Джоан все это говорила наполовину всерьёз, наполовину со смехом.

Как раз в этот момент я сделал весьма примечательное открытие.

— Чёрт его знает, — ответил я, — вообще-то возражать я не буду. Собственно — рад был бы.

По лицу Джоан промелькнула усмешка. Она встала и, направляясь к дверям, сухо проговорила:

— Да, я уже пару недель знаю об этом…

Так она и оставила меня стоять со стаканом в руке, ошеломлённого тем, что я только что открыл.

* * *

Не знаю, что обычно чувствует мужчина, когда идет просить руки девушки. В книгах: у него сухо в горле, давит воротничок и нервничает он просто ужас как.

Трудностей подобного рода у меня не было. Как только эта здравая мысль пришла мне в голову, я решил как можно быстрей привести ее в исполнение. Никаких особых поводов приходить в отчаяние я не видел.

К Симмингтонам я отправился около одиннадцати. Я позвонил и, когда вышла Роза, сказал, что хочу поговорить с мисс Миген.

Испытующий взгляд, которым смерила меня Роза, несколько меня обеспокоил.

Она провела меня в ту комнатку, где подавали завтрак, и я стал ждать, надеясь в душе, хотя и без особой уверенности, что влетело Миген не слишком сильно.

Когда отворилась дверь и я обернулся, у меня сразу полегчало на душе. Миген не выглядела ни смущенной, ни расстроенной. Голова ее по-прежнему похожа была на каштан, а гордости и уверенности в себе, обретенных ею вчера, она тоже не потеряла. Платье на ней было старое, но со вкусом приведенное в порядок. Просто удивительно, как меняет девушку ощущение собственной привлекательности. Я понял, что Миген стала взрослой.

По-видимому, я все-таки нервничал, иначе не начал бы разговор со страстного, но несколько странного: «Привет, ежик!» В качестве начала объяснения это как-то трудно было представить.

Миген, впрочем, восприняла это как само собой разумеющееся. Она улыбнулась и ответила:

— Привет!

— Слушайте! — сказал я. — Надеюсь, у вас не было неприятностей из-за вчерашнего?

Миген бодро ответила:

— Нет, конечно! — потом заморгала и неуверенно добавила: — Ну, вообще-то были. Они мне тут чего только ни наговорили и, видимо, считают, что это страшный скандал, — но вы же знаете, что тут за люди и сколько шума они делают из ничего.

Мне стало легче, когда я увидел, что все эти выговоры и упреки на Миген не подействовали.

— Я пришел предложить вам кое-что. Понимаете, я очень люблю вас. Думаю, что вы меня тоже…

— Ужасно, — ответила Миген с несколько сбившим меня с толку энтузиазмом.

— Нам хорошо вместе, и я думаю, что мы могли бы пожениться.

— О! — сказала Миген.

Пожалуй, она была удивлена. Но не более. Не так, как если бы увидела привидение или гром в нее ударил. Просто удивлена.

— Вы хотите сказать, что на самом деле не прочь на мне жениться? — спросила она, как ребенок, который хочет точно все себе уяснить.

— Я хочу этого — больше, чем чего бы то ни было, — сказал я, действительно смертельно серьезно чувствуя это.

— Вы думаете, что влюблены в меня?

— Да.

Взгляд ее стал серьезным, она внимательно посмотрела на меня.

— Для меня вы — самый лучший человек на свете, — сказала она, — но это не любовь.

— Я научу вас любить меня.

— Этого недостаточно. Я не хочу учиться любви. — Она помолчала, а потом с трудом проговорила: — Не гожусь я для вас. Я больше умею ненавидеть, чем любить.

Сказано это было с особым нажимом. Я возразил:

— Ненависть не живет вечно. Любовь — да.

— Это правда?

— Я в это верю.

Мы опять помолчали. Потом я сказал:

— Значит, вы отвечаете мне «нет», так?

— Так.

— Но я могу продолжать надеяться? Этого вы мне не запрещаете?

— А какой смысл запрещать?

— Никакого, — согласился я. — Совершенно лишнее — все равно я буду надеяться, хоть запретите, хоть нет.

* * *

Теперь все это было уже позади.

Я удалялся от дома Симмингтонов, чувствуя легкое отупение и одновременно с раздражением ощущая взволнованный взгляд, которым меня упорно провожала Роза.

Прежде чем я сумел ускользнуть, она успела выложить мне все, что было у нее на сердце.

С того страшного дня она, дескать, так и не может окончательно прийти в себя! Если она и остается здесь, то только ради детей и бедного мистера Симмингтона — жалко их. Вообще-то задерживаться здесь она не будет, разве что ей быстро найдут помощницу — а разве это легко, когда в доме случилось убийство! Еще спасибо мисс Холланд, пообещавшей в свободное время помогать по хозяйству.

Мисс Элси очень добра и всегда готова помочь — о, это так, но она не прочь в один прекрасный день стать хозяйкой дома! Мистер Симмингтон, бедняга, как слепой — но мы-то знаем, что несчастный, беспомощный вдовец — легкая добыча для любой интриганки! А уж если мисс Холланд не станет преемницей миссис Симмингтон, то не потому, что ей этого не хочется!

Я механически кивал ей в ответ, страстно мечтал поскорее уйти, но сделать этого не мог, потому что ораторствующая Роза крепко держала в руках мою шляпу.

Хотел бы я знать, сколько правды в ее рассуждениях. Действительно ли Элси Холланд подумывает стать второй миссис Симмингтон? Или это просто добрая, ласковая девушка, изо всех сил старающаяся помочь осиротевшей семье?

Впрочем, результат будет, пожалуй, один и тот же в любом случае. Да почему бы и нет? Детям Симмингтона нужна мать, а Элси — отличная девушка, к тому же и необычайно красивая… свойство, которое не может не оценить мужчина — даже такой сухарь, как Симмингтон.

Обо всем этом я рассуждал только для того, чтобы не думать о Миген.

Вы можете сказать, что я попросил руки Миген с невероятной самоуверенностью и поэтому заслужил отказ, но это было не так. Я четко и определенно чувствовал, что Миген подходит мне: что это то существо, о котором мне хочется заботиться, стараться сделать счастливым, чтобы ее никто не обидел — и я ожидал, что она чувствует то же самое: мы оба подходим друг другу.

Сдаваться я не собирался. Что нет, то нет! Миген — моя суженая и так просто я от нее не откажусь.

Поразмыслив, я отправился в контору Симмингтона. Миген, может, и наплевать, что думают о ее поведении, но я хотел действовать в открытую.

Мне сказали, что мистер Симмингтон готов меня принять, и повели в его кабинет. По плотно сжатому рту и необычайно сдержанному приветствию я понял, что он не слишком рад мне.

— Здравствуйте, — сказал я. — Прошу прощения, что пришел по личному, а не деловому вопросу. Буду говорить прямо. Вы, вероятно, заметили уже, что я люблю Миген. Сегодня я попросил ее руки и получил отказ. Однако я не считаю ее решение окончательным.

Я видел, как меняется выражение лица Симмингтона, и читал в нем, словно в открытой книге. Миген в его доме была чужеродным элементом. Я был уверен, что человек он справедливый и добрый, что он никогда не выгнал бы из дома дочь своей покойной жены — и все же замужество Миген было бы для него облегчением. Лед растаял. Он бледно, осторожно улыбнулся мне.

— Честно говоря, Бертон, я даже и не подозревал ни о чем таком. Я знал, что вы уделяете ей много внимания, но все еще считал ее ребенком.

— Она уже не ребенок, — сказал я строго.

— Да, по возрасту, конечно.

— Она будет в точности такой, как ей положено по возрасту, если получит для этого возможность, — ответил я, все еще несколько раздраженно. — Через месяц или два она уже будет совершеннолетней. Можете навести обо мне какие угодно справки. Я довольно состоятелен, никаких скандалов за мной не водилось. Я буду заботиться о ней и сделаю все, что в моих силах, чтобы она была счастлива.

— Разумеется, разумеется. Конечно, решение зависит от самой Миген.

— Рано или поздно я уговорю ее. Мне казалось, однако, что правильно будет сразу же поговорить и с вами.

Он ответил, что ценит мои чувства, и мы разошлись как лучшие друзья.

Выйдя на улицу, я чуть не столкнулся с мисс Эмили Бартон. В руках у неё была корзинка для покупок.

— Добрый день, мистер Бертон! Я слыхала, что вы вчера были в Лондоне.

Глаза её светились дружеским участием, но, как мне показалось, и любопытством.

— Был у врача, — ответил я.

Мисс Эмили улыбнулась. Улыбка эта говорила: ну-ну, мы же знаем! А мисс Эмили затараторила:

— Миген, говорят, чуть не опоздала на поезд. Вскочила уже прямо на ходу.

— Я помог ей, втащил в вагон, — сказал я.

— Как удачно, что вы там оказались. Могло ведь случится несчастье!

Просто удивительно, как глупо может выглядеть человек в глазах любопытной старой девы!

От продолжения мук меня спасла миссис Калтроп. За собой на буксире она тащила мисс Марпл, несколько тормозившую её, и сразу же накинулась на меня:

— Добрый день. Я слыхала, что вы заставили Миген купить красивое платье? Очень разумно с вашей стороны. На такой практический и эффектный шаг может пойти только мужчина! Как-никак, я уже давненько беспокоилась о Миген! Так ведь недолго и удариться в странности, верно?

Сделав это примечательное заявление, она вбежала в рыбный магазин.

Мисс Марпл, оставшаяся стоять со мной, чуть подмигнула мне и заметила:

— Миссис Калтроп — действительно необычайная женщина. Она почти всегда права.

— И этим почти наводит ужас на людей, — сказал я.

— Это обычный результат откровенности, — улыбнулась старушка.

Миссис Калтроп выбежала из магазина и присоединилась к нам. В руках она несла большого красного омара.

— Видали когда-нибудь что-то менее похожее на мистера Пая? — спросила она у меня. — До чего мужественный и красивый, а?

* * *

Встречи с Джоан я ожидал с некоторой тревогой, но, вернувшись домой, убедился, что бояться нечего. Её не было, и к обеду она не вернулась. Мисс Партридж это явно задело, и, накладывая мне на тарелку две порции телячьих почек, она кисло проговорила:

— Когда мисс Джоан уходила, она ясно сказала, что к обеду будет дома.

Чтобы искупить вину Джоан, я съел обе порции. Меня и самого удивляло, куда могла деваться сестра. В последнее время она начинала вести себя довольно таинственно.

Джоан явилась домой только в половине четвёртого. Я услышал, как снаружи останавливается автомобиль, и ожидал, что появится и Гриффит, но машина отъехала, а Джоан вошла одна. Она была красной и явно взволнованной. Видно было, что что-то произошло.

— Что случилось? — спросил я.

Джоан открыла рот, снова закрыла его, вздохнула, бросилась в кресло и уставилась на стенку перед собой Наконец она сказала:

— Я сегодня прожила кошмарный день.

— Что стряслось?

— Я занималась… ну, невероятными вещами. Это было ужасно…

— Но что…

— Я пошла на прогулку, на обычную прогулку — через холм к вересковому полю. Это добрых пару миль… У меня уже ноги отниматься начали. Ну, я спустилась в долину, там стоит какой-то дом — богом забытая развалина. Хотелось пить, и я решила спросить — нет ли у них молока или чего-нибудь в этом роде. Я вошла во двор — а тут отворяется дверь и на пороге появляется Оуэн.

— Вот как?

— Он думал, что это идет медсестра из амбулатории. Там рожала хозяйка. Оуэн ожидал сестру и велел ей привести с собой еще одного врача. Эти… эти роды были очень тяжелыми. И он сказал мне: «Пойдемте, поможете — все-таки будет легче, чем одному». Я сказала, что из этого ничего не выйдет, а он спросил, что я этим хочу сказать. Ну, я ответила, что никогда ничего подобного не делала, что не имею об этом ни малейшего понятия… Тут он ужасно грубо накинулся на меня, сказал: «Вы женщина или нет? Что же вы — не можете помочь другой женщине?» Кричал на меня, что я, дескать, говорила, как меня занимает медицина и как я хотела бы стать медсестрой. «Это все слова, а дела где же?! Может, вы и шутите, но вот это серьезно, и вы будете вести себя как человек, а не как глупая гусыня!» Джерри, я делала все, что только могла1 Я держала инструменты и кипятила их и подавала все, что нужно. Устала так, что еле стою на ногах. Это было ужасно, но он спас ее — и ребенка тоже! Он родился живым. Оуэн сам уже не верил, что удастся его спасти! О боже!

Джоан закрыла лицо руками.

Я сочувствовал ей и одновременно мне было немножко смешно и трогательно. Молодец Гриффит — заставил — таки Джоан «стать лицом к лицу с реальной жизнью».

Я сказал:

— Там в холле письмо. По-моему, от Пола.

— Да? — Помолчав минуту, она вздохнула: — Я и понятия, Джерри, не имела, что приходится делать врачам. У них, должно быть, стальные нервы!

Я вышел в холл и принес Джоан письмо. Она распечатала его, быстро пробежала глазами.

— Он… он, правда, был великолепен! А как он сражался за их жизнь, как не хотел сдаться! Он был резок и груб со мною — но он был великолепен!

Я не без удовольствия глядел на валяющееся на полу письмо Пола. От любви к нему Джоан уже была излечена.

* * *

Все всегда происходит не так, как человек ожидает.

У меня голова была полна проблем и своих, и Джоан, так что на следующее утро был совсем сбит с толку, услышав по телефону голос Нэша:

— Мы взяли ее, мистер Бертон!

Я чуть не выронил трубку от удивления.

— Вы хотите сказать, что…

Он перебил меня:

— Вас там кто-нибудь может услышать?

— Не думаю… хотя…

На мгновенье мне почудилось, что ширма между кухней и холлом чуть шевельнулась.

— Может, приедете к нам в полицию?

— Конечно. Сейчас буду.

Доехал я невероятно быстро. В задней комнате сидели Нэш и сержант Паркинс. Нэш широко улыбался.

— Долгая была охота, — сказал он, — но наконец удалось.

Он кинул мне через стол письмо. На этот раз все оно было напечатано на машинке, и для анонимки было довольно кратким:

«Не думай, что тебе удастся занять теплое гнездышко после покойницы. Весь город смеется над тобой.

Уезжай — иначе будет поздно. Это предостережение. Вспомни, что случилось с той девчонкой. Исчезни и никогда не возвращайся».

Ну, и еще несколько средне непристойных выражений в виде заключения.

— Сегодня утром это пришло мисс Холланд, — сказал Нэш.

— Хотя раньше она, как ни странно, ни одного не получала, — заметил сержант.

Возбуждение исчезло с лица Нэша, он выглядел теперь одновременно усталым и обеспокоенным. Ответ его прозвучал крайне сдержанно:

— Жаль, для одного порядочного парня это будет тяжелым ударом, но ничего не поделаешь. Может, у него самого были уже какие-то подозрения.

— Кто это написал? — спросил я снова.

— Мисс Эме Гриффит.

После обеда Нэш и Паркинс отправились к Гриффитам с ордером на арест. Нэш предложил и мне поехать с ними.

— Доктор, — сказал он, — очень любит вас, а друзей у него здесь не так-то много. Если не возражаете, мистер Бертон, я думаю — вы могли бы помочь ему как-то пережить первый удар.

Я согласился. Не слишком-то мне хотелось ехать, но, может быть, я и вправду смогу чем-то быть полезен.

Мы позвонили и нас провели в гостиную. Там сидели уже и пили чай Элси Холланд, Миген и Симмингтон.

Нэш вел себя исключительно деликатно. Он спросил у Эме, нельзя ли сказать ей несколько слов наедине. Эме встала и подошла к нам. Мне показалось, что на мгновенье в ее глазах появилось выражение загнанного животного, но, если и так, то продолжалось это какую-то долю секунды, а затем она снова стала такой, как всегда, — спокойной и сердечной.

— Хотите поговорить со мною? Надеюсь, не из-за указателя поворота в моей машине?

Она провела нас из гостиной в небольшой кабинет. Когда дверь гостиной закрывалась за нами, я заметил, как Симмингтон быстро поднял голову. Будучи адвокатом, он чаще других встречался с такими вещами и по поведению Нэша понял, что что-то неладно. Он даже приподнялся с кресла — и это было последнее, что я успел увидеть, прежде чем дверь закрылась и я вышел.

Нэш сказал все, что положено в таких случаях. Он был исключительно спокоен и корректен. Предостерег ее перед необдуманными поступками, а потом сказал, что должен попросить ее следовать за нами. Ордер у него был при себе, и он прочел, в чем она обвиняется.

Я забыл уже точные юридические термины, но во всяком случае речь шла об анонимных письмах, а не об убийстве.

Эме, откинув голову, громко рассмеялась:

— Смешно! Абсурд! Чтобы я писала все эти гадости! Вы, должно быть, с ума сошли! Никогда я этого не писала — ни единого слова!

Нэш вынул письмо, которое получила Элси Холланд, и спросил:

— Вы отрицаете, что писали, мисс Гриффит?

— Конечно. Я в глаза его не видела.

Нэш спокойно проговорил:

— Должен сообщить вам, мисс Гриффит, что у нас есть свидетели, видевшие, как вы писали это письмо позавчера между одиннадцатью и половиной двенадцатого ночи на пишущей машинке в Женском союзе. Вчера вы пришли на почту с пачкой писем…

— Я никогда не отправляла этого письма.

— Правильно, вы не отправляли. Покупая марки, вы незаметно уронили его так, чтобы каждый, кто случайно его заметит, поднял и без тени подозрения отдал служащей за окошком.

— Я никогда…

Дверь открылась и вошел Симмингтон. Он резко спросил:

— Что здесь происходит? Эме, если вас в чем-то обвиняют, вы имеете право потребовать присутствия адвоката. Если хотите, чтобы…

И тут она не выдержала. Закрыв лицо руками, она, спотыкаясь, подбежала к креслу.

— Уходите, Дик, уходите! Не вы! Только не вы!

— Вам нужен адвокат, дорогая моя.

— Не вы. Я… я… не вынесла бы. Я не хочу, чтобы вы знали… обо всем этом.

Вероятно, он понял. Спокойным тоном он проговорил:

— Я приглашу Милдмея из Эксхемптона. Не возражаете?

Она кивнула. Из глаз у нее текли слезы. Симмингтон вышел. В дверях он столкнулся с Оуэном Гриффитом.

— Что тут творится? — резко спросил Гриффит. — Моя сестра…

— Мне очень жаль, доктор. Очень жаль. Но у нас нет другого выхода.

— Вы считаете, что эти письма у нее на совести?

— К сожалению, в этом не приходится сомневаться, — сказал Нэш и добавил, обращаясь к Эме: — Вам придется пойти с нами, мисс Гриффит. С адвокатом вы получите возможность встретиться в любой момент.

Оуэн выкрикнул:

— Эме?

Она быстро прошла мимо него, не подняв взгляда.

— Не говори со мною, — сказала она. — Ничего не говори. И, ради бога, не смотри на меня!

Они вышли. Оуэн стоял, как человек, увидевший привидение. Немного подождав, я подошел к нему.

— Я могу что-нибудь для вас сделать, Гриффит? Если да — только скажите.

Он проговорил, словно во сне:

— Эме? Я не верю в это.

— Возможно, это ошибка, — попытался я хоть как-то его утешить.

— Если бы это была ошибка, она бы вела себя иначе. Но я бы никогда в это не поверил. Не могу поверить.

Он упал в кресло. Я пошел поискать капельку виски и принес его, чтобы хоть чем-то помочь. Он выпил и немного пришел в себя.

— Ничего, выдержу. Теперь уже все в порядке. Спасибо, Бертон, но больше вы для меня ничего не можете сделать. Никто не может.

Дверь отворилась и вошла Джоан. Лицо у нее было белым, как полотно.

Она прошла по комнате к Оуэну, а потом посмотрела на меня.

— Уходи, Джерри, — попросила она. — Я сама.

Выходя, я видел, как она опустилась на колени у кресла Оуэна.

7

Вряд ли я смогу связно изложить вам события следующих двадцати четырех часов. Все они были какими-то обрывочными.

Вспоминаю, что Джоан пришла домой страшно бледная и расстроенная, а я, пытаясь развеселить ее, сказал:

— Ну, кто из нас становится ангелом-хранителем?

Она улыбнулась, жалко и с усилием, а потом вздохнула:

— Он говорит, что я ему не нужна, Джерри. Он такой гордый и неприступный.

Я ответил:

— Моей девушке я тоже не нужен…

Мы посидели минутку молча, а потом Джоан сказала:

— Что-то представители семейства Бертонов не пользуются спросом!

Я заметил:

— Не беда, дорогая, все-таки у меня есть ты, а у тебя — я!

Но Джоан возразила:

— Понимаешь, Джерри, сейчас это для меня слабое утешение…

Оуэн пришел к нам на следующий день и вел себя как герой какой-то мрачной мелодрамы. Джоан была великолепна, фантастична! Куда девались ее насмешки и придирки! Просто, естественно она предложила ему пожениться сразу же, если он хочет. Оуэн, однако, не хотел этого допустить. Нет, она слишком хороша, деликатна, чтобы втаскивать ее в ту грязь, которая разольется вокруг них, как только о деле Эме заговорят газеты.

Я люблю Джоан и знаю, что она — хороший товарищ и в беду и в непогоду, так что все эти возвышенные речи порядком обозлили меня. Довольно раздраженно я сказал Оуэну, чтобы он не был таким чертовски благородным.

Потом я пошел на Хай-стрит и убедился, что языки там уже работают полным ходом. Эмили Бартон заявила, что никогда по-настоящему не доверяла этой Эме Гриффит. Жена какого-то лавочника со вкусом распространялась о том, что мисс Гриффит всегда казалась ей немного странной…

От Нэша я узнал, что обнаружились и новые улики против Эме. При обыске обнаружились страницы, вырезанные из книги Эмили Бартон, — их нашли в чулане под лестницей, завернутыми в старые обои.

— Отличное, между прочим, место, — сказал с уважением Нэш. — Никогда нельзя быть уверенным, что какая-нибудь любопытная служанка не захочет порыться в вашем письменном столе или в запертом ящике, но чулан, полный негодных теннисных мячей и старых обоев, никто не откроет — разве что впихнуть туда еще какой-нибудь хлам.

— Похоже что прятать все в чуланы было ее слабостью, — сказал я.

— Да, преступники по большей части не слишком изобретательны. Мимоходом, раз уж мы заговорили об Агнес, выяснился еще один любопытный факт: у доктора из его кабинета пропал большой, тяжелый пестик. Держу пари, что Агнес была оглушена именно им.

— Но ведь это заметная вещь, которую невозможно носить при себе, — возразил я.

— Мисс Гриффит это не могло помешать. В тот день она шла на встречу со скаутками, но по дороге собиралась занести цветы и зелень на пункт Красного Креста, так что захватила с собой большую корзину.

— А что с вертелом, его вы не нашли?

— Нет, и не найдем. Может, эта женщина и сумасшедшая, но не настолько, чтобы прятать окровавленный вертел, облегчая нам работу. Достаточно ведь было помыть его и вернуть на свое место на кухне.

— Да, — согласился я, — получить все улики было бы уже чересчур.

Дом священника был одним из последних мест, где я еще раз выслушал дебаты о волнующей новости. Старенькая мисс Марпл была совершенно убита ею. Она сказала мне необычайно серьезно:

— Это не может быть правдой, мистер Бертон. Я уверена, что не может.

— К сожалению, это правда, несомненная правда. Понимаете, они выследили ее. Видели собственными глазами, как она печатает это письмо на машинке.

— Да, да, может быть и видели. Да, это я понимаю.

— А страницы книги, из которых были составлены письма, нашли спрятанными в ее доме.

Мисс Марпл пристально посмотрела на меня, а потом очень глубоким голосом проговорила:

— Но ведь это ужасно — это действительно страшно.

Миссис Калтроп, присоединившаяся к нам в этот момент, спросила:

— В чем дело, Джейн?

Мисс Марпл беспомощно бормотала:

— О боже, о боже, что же делать?

— Что тебя так взволновало, Джейн?

Мисс Марпл вздохнула.

— Во всем этом что-то не так. Но я уже так стара и все в голове у меня путается — ничего не могу придумать!

Я почувствовал, что совершенно сбит с толку, и облегченно вздохнул, когда миссис Калтроп увела свою подругу.

В тот день я, однако, еще раз увидел мисс Марпл. Гораздо позже, когда уже шел домой.

Она стояла у мостика на окраине городка, возле домика миссис Клит, и разговаривала ни с кем иным, как с Миген!

Миген я хотел увидеть, весь день стремился с нею встретиться. Я прибавил шагу, но, когда я уже почти подошел к ним, Миген резко повернулась и пошла в противоположную сторону.

Меня это задело, и я хотел пуститься за ней вдогонку, но мисс Марпл загородила мне дорогу.

— Я хотела бы поговорить с вами, — сказала она. — Нет, за Миген не ходите. Сейчас это неразумно.

Я хотел ответить ей порезче, но она обезоружила меня словами:

— Это очень смелая девушка — такую не часто встретишь.

Я все равно пошел бы вслед за Миген, но мисс Марпл добавила:

— Не ищите ее сейчас. Поверьте, я знаю, что говорю. Ей нельзя потерять даже доли своей решимости.

В словах старушки было что-то, охладившее мой пыл. Словно она знала нечто, о чем я не имел и понятия. Мне стало страшно, сам не знаю почему.

Я не пошел домой. Вернулся на Хай-стрит и бесцельно ходил взад и вперед. Не знаю, чего я ждал и о чем думал.

Потом меня остановил этот старый нудный болтун — полковник Эпплби. Осведомившись, как поживает моя сестра, он продолжал:

— Это правда, что сестра Гриффита начисто рехнулась? Говорят, что это она писала анонимки, здорово тут кой-кого взволновавшие. Я сначала не мог в это поверить, но утверждают, будто это все-таки правда.

Я ответил, что, действительно, правда.

— Да, да — надо сказать, что на сей раз наша полиция отличилась. В таких случаях главное не торопиться, это самое главное. Любопытная штука: анонимки всегда пишут высушенные старые девы. Правда, Гриффит выглядела вполне прилично — только зубы немного выступали. Ну, да в этой дыре красавиц не сыщешь… разве что гувернантка Симмингтонов, та стоит того, чтобы оглянуться за ней вслед. К тому же и милая девушка: всегда поблагодарит за любую мелочь. Недавно я проезжал мимо, когда она с мальчишками была на прогулке. Дети бегали по вересковому полю, а она что-то вязала и как раз очень расстроилась, потому что у нее кончилась шерсть. «Ну-ну, — сказал я, — может подвезти вас в Лимсток? Мне все равно надо заехать туда за удочкой. У меня это займет не больше десяти минут, а потом я вас привезу назад». Она задумалась, не хотела оставлять ребят без присмотра. «Да ничего с ними не случится, — говорю я, — кто их тут обидит?» Мальчишек я брать с собой не хотел, это уж извините! Ну, уговорил я ее, высадил у магазина, а через несколько минут на обратном пути подобрал — вот и все. Уж так она меня благодарила! Очень приятная девушка.

Я постарался как можно быстрей отделаться от него. А после этого я увидел мисс Марпл в третий раз. Она выходила из полицейского участка.

* * *

Откуда берется страх? Где он возникает и где прячется, прежде чем вынырнуть наружу?

Достаточно одной коротенькой фразы. Вы услышите ее, она уткнется у вас в памяти и вы никогда уже от нее не избавитесь:

«Возьмите меня с собой… Так страшно сидеть и думать о том, какая я была злая…»

Почему Миген сказала это? Почему у нее было чувство вины? Ведь не из-за смерти же миссис Симмингтон. Почему она чувствовала себя виноватой? Почему? В чем она могла себя винить?

Миген? Исключено! Миген не могла иметь ничего общего с этими письмами… с этими отвратительными, гнусными письмами.

Оуэн Гриффит знал на севере аналогичный случай — школьница…

Что это говорил инспектор Грейвс? Что-то насчет незрелого интеллекта…

Невинные старые девы бормочут на операционном столе слова, которые им и слыхать-то вроде неоткуда было. Маленькие сорванцы вырисовывают на стенах похабные надписи.

Нет, нет, это не Миген.

Наследственность? Дурные задатки? какое-то отклонение от нормы, которое она унаследовала, сама об этом не зная? Не ее вина, а несчастье, расплата за грехи старших поколений?

«Не гожусь я для вас. Я больше умею ненавидеть, чем любить».

Ох, Миген, маленькая моя. Только не это! Все, что угодно, но не это! А эта старуха преследует тебя, подозревает тебя. Она говорит, что у тебя достаточно смелости. Достаточно — но для чего?

Я чуть с ума не сошел. Через несколько минут я немного опомнился, но Миген я хотел увидеть — должен был увидеть!

В половине девятого вечера я вышел из дому и направился в город, к дому Симмингтонов.

И тут мне пришла в голову совершенно новая мысль. Я подумал о женщине, которую до сих пор никто ни минуты не подозревал. (Впрочем, может быть, Нэш подозревал и ее?) Это было до безумия не правдоподобно, до безумия бездоказательно и еще час назад я сказал бы, что невозможно. Но дело обстояло не совсем так. Невозможным это не было.

Я прибавил шагу. Теперь во что бы то ни стало немедленно увидеться с Миген было для меня еще важнее.

Я прошел через ворота и подошел к крыльцу. Ночь была темной, небо затянуто облаками, начал накрапывать дождь. Видно было не больше, чем на пару шагов. Из одного окна на первом этаже пробивался луч света.

Несколько мгновений я колебался, а потом, вместо того, чтобы позвонить, пригнулся и, прячась за большим кустом, подкрался к окну. Свет пробивался из-под жалюзи, не опущенных до конца, так что заглянуть в комнату не представляло труда.

Я увидел мирную семейную идиллию. Симмингтон сидел в большом вольтеровском кресле, а Элси Холланд склонилась над шитьем: она чинила разорванную мальчишескую рубашку.

Форточка была открыта, так что слышал я тоже все. Элси как раз говорила:

— Право же, мне кажется, мистер Симмингтон, что мальчики уже достаточно велики, чтобы ехать учиться в школу. Хотя, конечно, мне и не хочется от них уходить — я их обоих очень люблю.

Симмингтон ответил:

— Думаю, что вы правы, мисс Холланд, в том, что касается Брайена. Я решил, что со следующего учебного года отдам его в Уинхейз — в этой школе я и сам учился. Но Колин еще слишком мал, я бы предпочел еще годик подождать.

— Да, я понимаю вас, конечно. Колин, пожалуй, маловат для своего возраста…

Спокойный разговор… обычная домашняя сценка… и золотистоволосая головка, склоненная над шитьем.

И тут дверь отворилась, и вошла Миген.

Она стояла выпрямившись, и я сразу же понял, что она как-то страшно взволнована и насторожена. Мускулы на ее лице были напряжены, глаза сверкали. Сейчас в ней не было абсолютно ничего робкого, абсолютно ничего детского.

Она обратилась к Симмингтону, но не назвала его ни отец, ни Дик (внезапно я сообразил, что никогда не слышал, как она, собственно, к нему обращается).

— Я хотела бы с тобой поговорить, можно?

Симмингтон удивленно поднял на нее глаза, и, готов дать голову на отсечение, особой радости в них не было. Он нахмурился, но Миген с необычной для нее решительностью вела свое. Она обернулась к Элси Холланд и сказала:

— Вы извините меня, Элси?

— О, конечно!

Элси вскочила с места, удивленная и немного испуганная. Она направилась к двери, а Миген шагнула ближе к отчиму, так что Элси прошла совсем рядом с нею. На мгновенье гувернантка остановилась в дверях и оглянулась через плечо.. Крепко сжав губы, она стояла неподвижно, вытянув одну руку вперед, а второй прижимая к груди шитье.

У меня перехватило дыхание, так ошеломлен я был ее красотой. Вспоминая, я всегда вижу ее такой, как тогда — застывшей в порыве вперед, полной того несравненного, бессмертного совершенства, которое знали только древние греки.

Потом она вышла, закрыв за собою дверь. Симмингтон довольно раздраженно спросил:

— В чем дело, Миген? Что тебе нужно?

Миген подошла к самому столу, остановилась и смотрела на сидящего Симмингтона. Я снова был поражен решимостью, написанной на ее лице, и еще чем-то — жестокостью, которой я за ней не знал.

Губы ее зашевелились и она произнесла слова, потрясшие меня до мозга костей:

— Мне нужны деньги.

Настроение Симмингтона этот ответ явно не улучшил. Он резко проговорил:

— А до утра ты не могла подождать? Ты считаешь, что слишком мало получаешь на карманные расходы?

Порядочный парень, подумал я, пусть даже для него больше доступны доводы рассудка, а не сердца.

— Мне нужно много денег, — ответила Миген. Симмингтон выпрямился в своем кресле и холодно произнес:

— Через пару месяцев ты будешь совершеннолетней. Тогда ты получишь все деньги, которые оставила тебе бабушка.

Миген ответила:

— Ты меня не понял. Мне нужны деньги от тебя. — И продолжала все с большим нажимом: — Мне старались никогда не рассказывать о моем отце. Не хотели, чтобы я побольше узнала о нем. Но я все равно знаю, что он сидел в тюрьме, и знаю, за что. За шантаж.

Она немного помолчала.

— Ну что ж, я — его дочь. И, может быть, я пошла в него. Я спрашиваю у тебя — дашь ли ты мне денег, потому что… если нет… — Она снова помолчала, а потом продолжала очень медленно и спокойно: — если нет… тогда я расскажу, как видела, что ты делал… тогда… с таблетками в маминой комнате.

Стояла полная тишина. Через минуту Симмингтон ответил совершенно невозмутимо:

— Не понимаю, что ты хочешь сказать.

— Понимаешь, понимаешь.

И Миген улыбнулась. Приятной эта улыбка не была.

Симмингтон встал, подошел к письменному столу, вытащил из кармана чековую книжку и заполнил чек. Аккуратно промокнув чернила, он вернулся на прежнее место и подал чек Миген.

— Ты уже большая, — сказал он. — Я понимаю, что иногда тебе хочется купить что-нибудь подороже: платье и все такое прочее. Я не знаю, о чем ты говорила, и меня это не интересует, но чек я тебе дам.

Миген посмотрела на чек и сказала:

— Спасибо. Этого мне хватит.

Она обернулась и вышла из комнаты. Симмингтон пристально глядел ей вслед на закрытую дверь, потом повернулся, и увидев его лицо, я быстро, непроизвольно рванулся вперед.

Кто-то удержал меня. Большой куст, росший у самой стены, внезапно ожил. Рука Нэша ухватила меня за пояс, а его губы зашептали мне на ухо:

— Спокойно, Бертон! Ради бога, спокойно!

Потом с бесконечной осторожностью он начал отступать назад, заставил меня следовать за ним. За углом он выпрямился и вытер лоб от пота:

— Ну конечно. Вы опять хотели пойти на штурм!

— Этой девушке грозит опасность, — сказал я убежденно. — Вы видели его лицо? Ее надо забрать оттуда.

Нэш крепко схватил меня за руку.

— Сейчас, мистер Бертон, придется вам слушаться.

* * *

Ладно, я послушался.

Нехотя, но пришлось. Правда, я настоял на том, что не уйду отсюда, поклявшись до последней точки выполнять все приказы.

Итак, вместе с Нэшем и Паркинсом я проскользнул в дом через черный ход, который не был заперт. Мы с Нашем ждали на лестничной клетке за закрывающим нишу бархатным занавесом, пока часы не пробили два и не открылись двери спальни Симмингтона. Адвокат прошел мимо нас в комнату Миген.

Я не сдвинулся с места, даже не шелохнулся, потому что знал, что сержант Паркинс прячется там внутри, знал, что Паркинс — крепкий парень и специалист своего дела, и еще знал, что не могу все-таки на все сто процентов поручиться за себя.

И вот, ожидая с отчаянно колотящимся сердцем, я увидел, как Симмингтон вышел с Миген на руках и понес ее по лестнице вниз. Чуть подождав, мы с Нэшем последовали за ним.

Он внес ее в кухню и, аккуратно уложив головою к газовой горелке, как раз повернул кран, когда вошли мы с Нэшем.

И это был конец Ричарда Симмингтона. Я прежде всего бросился к Миген, оттащил ее от горелки и закрыл газ, но я видел и то, что Симмингтон трясется, как в лихорадке. Он даже не пытался защищаться. Он знал, что игра закончена и он проиграл.

* * *

Наверху я сел у постели Миген, ожидая, когда она придет в себя, а тем временем выговаривал Нэшу:

— Откуда вы знали, что с нею все будет в порядке? Это был слишком большой риск.

Нэш успокаивал меня:

— Да ведь всего-то и было три порошка снотворного в молоке на ее ночном столике. Ничего больше. Ясно ведь, что он не мог рисковать, пока надеялся, что все дело закончится арестом мисс Гриффит. Не мог позволить себе еще одну загадочную смерть в доме. Никакого насилия, никакого яда. Другое дело, если несчастная странноватая девушка горюет над смертью матери, а потом пойдет и откроет газ — что ж, люди скажут, что она всегда была немного ненормальной, а самоубийство матери оказалось последним толчком.

Я заботливо посмотрел на Миген:

— Что-то долго она не приходит в себя!

— Вы же слышали, что сказал доктор Гриффит? Сердце и пульс вполне нормальны — она просто спит и сама проснется. Доктор говорит, что сам часто дает такие порошки своим пациентам.

Миген пошевелилась и что-то пробормотала. Инспектор Нэш деликатно вышел из комнаты. Миген открыла глаза.

— Джерри!

— Что, дорогая?

— Хорошо у меня получилось?

— Как будто занималась шантажом от самой колыбели.

Миген снова закрыла глаза и прошептала:

— Вчера вечером… я написала тебе… на случай, если бы… если бы что-то вышло не так. Только я была уже очень сонная и не дописала. Посмотри вон там.

Я подошел к письменному столу. Неоконченное письмо лежало в маленькой потертой записной книжке Миген.

«Милый мой Джерри, — было там написано, — в школьной хрестоматии я читала сонет Шекспира, который начинается:

Ты моим мыслям как пища голодному,

Как летний дождик сухой земле.

И вижу, что люблю-таки тебя, потому что именно так я и чувствую…»

— Вот видите, — сказала миссис Калтроп, — как я была права, что пригласила все-таки знатока.

Я воззрился на нее. Все мы сидели в доме священника. Снаружи лило, как из ведра, а здесь в камине огонь; миссис Калтроп прошлась по комнате, взбила подушку, лежавшую на кушетке, а потом из каких-то только ей известных соображений положила ее на пианино.

— Что вы сделали? — спросил я удивленно. — Какого еще знатока? И что он, собственно, сделал?

— Это не был мужчина, — сказала миссис Калтроп и широким жестом показала на мисс Марпл. Старушка уже довязала ту штуку из белой шерсти и теперь принялась за что-то другое, столь же непонятное.

— Вот это и есть мой эксперт, — продолжала миссис Калтроп. — Джейн Марпл. Присмотритесь к ней получше. Поверьте, она знает о разнообразных видах людской злобы больше, чем любой другой, кого я видела.

— Но, дорогая моя, надеюсь, ты это говоришь не всерьез, — вполголоса заметила мисс Марпл.

— Но это же правда.

— Когда человек все время живет в маленьком городке, ему приходится видеть разные стороны людских характеров, — спокойно проговорила мисс Марпл.

А потом, почувствовав, что этого все от нее ждут, она отложила спицы и своим нежным, мягким голоском прочитала нам лекцию об искусстве убийства.

— В таких случаях самое важное сохранить ясность мысли. Понимаете, большинство преступлений до абсурдного просты. Это тоже. Хладнокровное, прямолинейное… и вполне понятное… хотя и крайне отвратительное.

— Что верно, то верно.

— Правда, по сути дела, все время лежала перед нами, как на ладони. Вы знали это, не правда ли, мистер Бертон?

— Боюсь, что нет.

— Конечно, знали. Вы же мне все объяснили. Вы отлично видели взаимную связь событий, только недостаточно верили себе, чтобы понять то, что говорили ваши чувства. Начнем с затасканной здесь до тошноты поговорки: «Нет дыма без огня». Она раздражала меня, но вы подошли к ней совершенно правильно и пришли к верному выводу: дымовая завеса. Отвлекающий маневр… все должны были ухватиться за ложный след — анонимные письма… только соль в том, что по сути дела никаких анонимных писем не было.

— Но, дорогая мисс Марпл, могу вас уверить — они были. Я сам получил одно из них.

— Да, конечно, только это не были настоящие анонимки. Тут моя милая Мод попала в самую точку. И здесь, в мирном Лимстоке, множество скандалов, и уверяю вас — любая женщина, живущая здесь, знала бы о них и воспользовалась бы ими. Но мужчины, понимаете, они не так интересуются сплетнями — и уж во всяком случае не логически мыслящий, мало общительный человек, вроде Симмингтона. Если бы эти письма присылала женщина, они были бы гораздо конкретнее.

Понимаете, если не обращать внимания на дым и идти прямо к огню, все становится гораздо яснее. Вы и сами стремились опираться на факты. А если отбросить эти письма, здесь был один-единственный факт — смерть миссис Симмингтон.

Потом, разумеется, возникает вопрос, кто мог бы хотеть, чтобы она умерла — и кто, естественно, приходит вам первым в голову? К сожалению муж. И тогда вы начинаете спрашивать себя, есть ли тут какая-нибудь причина, какой-нибудь мотив — например, другая женщина.

И вот первое, что я слышу, это то, что у них в доме живет молодая и необычайно привлекательная гувернантка. Ясно, не правда ли? Мистер Симмингтон, сухой, сдержанный, отнюдь не эмоциональный человек, привязанный намертво к своей болтливой невротической супруге — и внезапно на его пути возникает это молодое чудесное существо.

Боюсь, что мужчины с его характером, если уж влюбляются в зрелом возрасте, переносят эту болезнь особенно тяжело. У них это, как безумие. А сил бороться с этим безумием Симмингтон, человек, обладавший, насколько я могу судить, в основном отрицательными свойствами характера — не был ни ласковым, ни любящим, ни добрым, — не имел. В маленьком городке, таком, как Лимсток, проблему могла решить только смерть жены. Понимаете, он хотел жениться на Элси, а она — так же, впрочем, как и он — очень считается с общественным мнением. Кроме того, Симмингтон любит своих детей и не хотел бы от них отказаться. Он хотел иметь все: свой дом, своих детей, свое положение в обществе и Элси. Ценой, которую за это надо было заплатить, было убийство.

Как мне кажется, он выбрал очень хитрый способ. По своему опыту адвоката он отлично знал, что в случае неожиданной смерти жены подозрение в первую очередь падает на мужа и, если речь идет об отравлении, возможна эксгумация. И тогда он приготовил смерть, которая, с виду была вызвана чем-то совершенно иным. Он создал несуществующего автора анонимных писем. Соль была в том, что полиция наверняка подозревала бы женщину — и в определенном смысле это было правильно. Все эти письма и впрямь были женскими — он очень ловко составил их, основываясь на прошлогоднем случае и на том, о котором ему рассказал доктор Гриффит. Не хочу этим сказать, что он переписывал их дословно, но он выбрал отдельные фразы и обороты, перемешал их, и в результате письма отлично отражали характер женщины полусумасшедшей и отягощенной комплексами.

Симмингтон знал все приемы, которыми пользуется полиция: исследование почерка, шрифта пишущей машинки и так далее. Он давно уже готовил свое преступление. Адреса на конвертах он напечатал еще до того, как подарил машинку Женскому союзу, и тогда же, наверное, ожидая хозяйку в гостиной «Розмарина», вырезал страницы из книги. Он ведь знал, что люди редко берут в руки сборник проповедей!

И только когда его фальшивые анонимки стали притчей во языцех, он приступил к делу. Он выбрал момент, когда гувернантки с мальчиками и падчерицы не было дома, а у служанки был свободный день. Предполагать, что Агнес поссорится со своим молодым человеком и вернется домой, он, конечно, не мог.

Джоан спросила:

— Но кого же видела Агнес? Вы знаете это?

— Нет, не знаю. Могу только догадываться и думаю, что она не видела никого.

— Так что, все это было просто ошибкой?

— Нет, нет, милая моя. Я хочу сказать, что она все время стояла у окошка и ждала, когда же придет ее возлюбленный, и… и буквально ничего не видела. Это значит: никто, совсем никто не подходил к дому — ни почтальон, ни кто-либо другой. Она была не слишком сообразительна, и прошло некоторое время, прежде чем она поняла, что это очень странно — ведь в это самое время миссис Симмингтон должна была получить анонимное письмо.

— А она получила его? — спросил я взволнованно.

— Конечно, нет! Я же сказала, что и это преступление было совсем простым! Уходя из дому, Симмингтон заменил цианистым калием успокаивающие порошки, которые она принимала после обеда. Все, что оставалось сделать Симмингтону, это прийти домой чуть раньше или одновременно с Элси Холланд, позвать жену и, когда она не ответит, пойти наверх в ее комнату, бросить цианистого калия в стакан с чистой водой, которой она запивала порошки, потом швырнуть скомканное письмо к каминной решетке и положить куда нибудь клочок бумаги, на котором миссис Симмингтон написала: «Больше не могу…»

Мисс Марпл повернулась ко мне:

— И здесь вы тоже были совершенно правы, мистер Бертон. «Клочок бумаги» — тут что-то было не так. Самоубийцы не пишут прощальных писем на клочках бумаги. Они берут лист почтовой бумаги, а часто и конверт. Да, тут что-то было неладно, и вы это поняли.

— Вы слишком высокого мнения обо мне, — ответил я. — Ничего я не понял.

— Поняли, взаправду поняли, мистер Бертон. Разве иначе записка, которую мисс Джоан нацарапала в блокноте у телефона, привлекла бы настолько ваше внимание?

Я медленно повторил:

— Больше не могу ждать. Если позвонит… Ну конечно же: Больше не могу!

Мисс Марпл широко улыбнулась мне.

— Вот именно. Симмингтон нашел какую-то записку, написанную в том же духе, и понял, что это удобный для него случай. Он спрятал обрывок с этими тремя словами, а когда пришло время, у него в руках было «прощальное письмо», написанное действительно рукою миссис Симмингтон.

— Ну, а еще чем он отличился? — спросил я. Мисс Марпл прищурившись посмотрела на меня.

— Знаете, это ведь вы навели меня на след. Вы собрали для меня все факты, как на тарелочке, и в том числе самый главный из них: что Элси Холланд не получила ни одной анонимки.

— Я-то сам вчера вечером думал, что она и есть автор этих анонимок потому и не получила ни одной.

— Ох, ну что вы, это уж нет… Человек, пишущий анонимки, почти всегда посылает их самому себе. Это представляет одну из составных частей всей его игры. Нет, ваши слова заинтересовали меня совсем по другой причине. Понимаете, любовь к Элси была единственным слабым местом Симмингтона. Он не мог заставить себя написать непристойное письмо девушке, которую любил. Это неожиданная и любопытная черта его характера — в определенном смысле она делает ему честь — но он выдал себя этим.

— И Агнес он убил? — спросила Джоан. — Это ведь было совершенно лишним!

— Может быть, и так, но вы ведь, дорогая моя девочка, никого не убивали и не отдаете себе отчета в том, что этот человек просто не был способен уже логически мыслить и все казалось ему подозрительным. Несомненно, он слышал, как девушка звонила мисс Партридж и сказала, что со времени смерти миссис Симмингтон ее что-то тревожит, есть что-то, чего она не может понять. Симмингтон не мог рисковать — эта глупая, наивная служанка что-то видела, что-то знает.

— Но ведь он после обеда был, как будто, все время в конторе?

— Я думаю, что он убил ее еще прежде, чем уйти туда. Мисс Холланд была в столовой или на кухне. Симмингтон вышел в холл, отворил и снова закрыл, будто бы уходя, дверь дома, а потом спрятался в стенном шкафу. Когда в доме не осталось уже никого, кроме Агнес, он, наверное, позвонил, снова проскользнул в шкаф, а потом вышел, очутившись у нее за спиной, и ударил ее, когда она отпирала дверь. Затем он запихнул ее труп в чулан, поспешил в контору и пришел туда только чуть позже обычного — вряд ли кто-нибудь вообще это заметил. Видите ли, никто не подозревал мужчин.

— Гнусное животное, — сказала миссис Калтроп.

— И вам не жаль его, миссис Калтроп? — спросил я.

— Ничуть. А что?

— Да так — просто рад это слышать.

Джоан проговорила:

— Но как во все это вмешалась Эме Гриффит? Я знаю, что полиция нашла тот пестик из кабинета Оуэна… и вертел тоже. Для мужчины не так просто снова вернуть такую вещь в кухонный шкаф. И догадайтесь, где все это было. Мне об этом сказал Нэш, я его встретила как раз по дороге сюда. В одной из старых, заплесневевших папок в конторе Симмингтона. В деле о наследстве сэра Джаспера Харрингтон-Веста.

— Бедный Джаспер, — вздохнула миссис Калтроп. — Это был мой двоюродный брат. Такой милый старый холостяк. Его бы удар хватил!

— А не было безумием оставлять эти вещи у себя? — спросил я.

— Еще большим безумием было бы пытаться где-нибудь выбросить их, — возразила миссис Калтроп. — Симмингтона ведь никто не подозревал.

— Он и не ударял ее пестиком, — сказала Джоан. — Там оказалась еще и гиря от часов со следами волос и крови. Пестик он украл, скорее всего, в тот самый день, когда была арестована Эме и когда он спрятал вырезанные страницы у них в доме. Но тут я возвращаюсь к первоначальному вопросу. Как оказалась замешанной во все это Эме Гриффит? Полицейские ведь собственными глазами видели, как она писала это письмо.

— Разумеется, — согласилась мисс Марпл. — Последнее письмо написала она.

— Но зачем?

— Видите ли, девочка моя, вы, наверное, тоже заметили, что мисс Гриффит всю жизнь влюблена в Симмингтона.

— Бедняга! — автоматически проговорила миссис Калтроп.

— Они всегда были друзьями, и Эме думала, наверное, что теперь, после смерти миссис Симмингтон, они, может быть… ну… — мисс Марпл деликатно кашлянула. — А потом начали ходить сплетни насчет Элси Холланд и, я думаю, это совсем вывело её из равновесия. Она считала Элси расчетливой, хитрой интриганкой, которая хочет окрутить Симмингтона, а сама недостойна его. И она не устояла перед искушением. Почему бы не добавить ко всем этим анонимкам еще одну и не выжить отсюда эту девчонку? Ей, наверное, это казалось совершенно безопасным, и она считала, что действует как нельзя осторожнее.

— А дальше? — спросила Джоан. — Расскажите уж все до конца.

— Могу себе представить, — медленно проговорила мисс Марал, — что, когда мисс Холланд показала это письмо Симмингтону, он сразу же понял, кто его автор, и сообразил, что ему подвернулся случай раз и навсегда покончить с этим делом и спасти самого себя. Красивым поступком это не назовешь, но он был в панике. Он ведь знал, что полиция не успокоится, пока не найдет автора анонимок. А когда он отнес письмо и узнал, что полицейские видели, как Эме писала его, он понял, что ему представился шанс — один на тысячу. В тот день он пошел с Элси и Миген на чай к Гриффитам, а поскольку сам он пришел туда прямо из конторы, ему нетрудно было захватить в портфель вырезанные страницы и спрятать их в чулане под лестницей. Спрятать их именно там было удачной мыслью. Бросалась в глаза аналогия с местом, где был спрятан труп Агнес, и нетрудно было осуществить это практически. Достаточно было пары минут, когда он проходил через холл в кабинет вслед за Эме и полицейскими.

— Одного не могу простить вам, мисс Марпл, — сказал я, — что вы впутали во всю эту историю Миген.

Мисс Марпл отложила спицы и очень серьезно посмотрела на меня поверх очков.

— Дорогой мой, что-то надо было предпринять. У нас ведь не было никаких улик против этого умного и лишенного всякой совести типа. Кто-то должен был мне помочь — кто-то очень сообразительный и смелый. И именно Миген оказалась тем человеком, который был мне нужен.

— Но ведь это было очень опасно для нее.

— Да, опасно, но ведь мы живем на свете, мистер Бертон, не для того, чтобы уклоняться от опасности, когда речь идет о жизни ни в чем неповинного человека. Вы ведь понимаете это?

Да, это я понимал.

* * *

Дело было к вечеру, я шел по Хай-стрит.

Из магазина вышла мисс Эмили Бартон с большой сумкой для покупок. Лицо у нее раскраснелось, глаза взволнованно блестели.

— О боже, мистер Бертон, я прямо вне себя! Как подумаю, что действительно поеду за границу!

— Надеюсь, вам там понравится.

— О, еще бы! Я бы никогда не отважилась поехать одна. Наверное, само провидение позаботилось, чтобы все случилось именно так. Я уже давно чувствовала, что мне придется расстаться с «Розмарином», ведь мое состояние очень поубавилось, только не могла вынести мысли, что там будет жить кто то чужой. Но теперь, когда вы купили виллу и хотите жить там с Миген — это совсем другое дело. И теперь, когда наша дорогая Эме после всего этого ужаса, который ей пришлось пережить, хочет немного прийти в себя, а брат ее женится (так чудесно, что вы оба будете жить с нами!) — я так рада, что она поедет со мною! Мы собираемся в настоящее путешествие! Мы ведь, — мисс Эмили понизила голос, — можем поехать вокруг света! А Эме такая замечательная, такая практичная! Честное слово, я думаю — а вы нет? — что все кончилось очень счастливо.

На какое-то мгновенье я вспомнил миссис Симмингтон и Агнес Уодл, лежащих под кладбищенской глиной, и не очень склонен был принять эту точку зрения. Но потом мне пришло в голову, что молодой человек Агнес был не слишком-то в нее влюблен, а миссис Симмингтон была не очень хорошей матерью для Миген — так почему бы не позабыть о них? Так или иначе все мы когда-нибудь должны умереть! И я согласился с мисс Эмили, что все кончилось и впрямь как нельзя лучше.

Я подошел к воротам дома Симмингтонов, и Миген выбежала мне навстречу. На шею друг другу мы не бросились, потому что вместе с нею из дома выскочила огромная овчарка и чуть не сбила меня с ног — такой это был колосс.

— Правда, чудесная? — спросила Миген.

— Хватило бы и половины ее. Это наша?

— Да, подарок к свадьбе от Джоан. Правда же, мы получили чудесные свадебные подарки? Ту ажурную шерстяную штучку от мисс Марпл — жаль только, что непонятно, что это такое — и старинный фарфоровый чайный сервиз от мистера Пая, а Элси прислала мне тостер…

— Элси остается Элси! — заметил я.

— Она устроилась у какого-то зубного врача и очень счастлива. А… о чем это я только что говорила?

— Перечисляла свадебные подарки. Учти, что, если передумаешь, придется тебе отослать их назад.

— Ну нет, не передумаю. Что же мы еще получили? Да, миссис Калтроп прислала египетского скарабея.

— Оригинальная женщина, — сказал я.

— О, ты еще не знаешь самого интересного! Я только что получила подарок от Партридж. Самая уродливая скатерка, какую я только видела. Но думаю, что теперь я попала-таки к ней в милость, потому что она вышивала ее собственноручно.

— А вышиты там поди одни тернии да чертополох?

— Ничего подобного. Две руки, сжимающие друг друга, — символ любви.

— Ну-ну, — сказал я, — мисс Партридж сдалась все-таки.

Миген затащила меня в дом.

— Тут есть еще одна вещь, которую я никак не могу понять. У собаки есть ошейник и поводок, но Джоан прислала еще одну пару. Ты не знаешь зачем?

— Знаю, — ответил я, — старая шуточка Джоан.

Content

Агата Кристи
Движущийся палец

1

2

3

4

5

6

7