Анри Шарьер

Бабочка

Венесуэльскому народу, скромным рыбакам залива Пария и всем, кто дал мне возможность начать новую жизнь.

Рите, моей жене и лучшему другу.

ПРЕДИСЛОВИЕ

Эта книга никогда не была бы написана, не прочти один человек лет шестидесяти в каракасской газете заметки об Альбертин Серазин. Она умерла, эта смелая и вечно смеющаяся женщина, получившая известность во всем мире после того, как в течение одного года написала три книги. Две из них — о побегах и тюрьмах, в которых она сидела.

Этого человека звали Анри Шарьер. Он вернулся издалека. Точнее, с каторжных работ в Кайенне, куда был послан в 1933 году за убийство, которое не совершал. Его приговорили к пожизненному заключению. Анри Шарьер, по кличке «Бабочка», родился в 1906 году во французском городе Ардеш, в учительской семье. Сегодня он гражданин Венесуэлы: народ этой страны предпочел его взгляды уголовному прошлому и посчитал, что 13 лет побегов и борьбы за выход из ада говорят больше о будущем, чем о прошлом.

Итак, в июле 1967 года Анри Шарьер зашел во французскую библиотеку Каракаса и купил «Ле-Эстрагел». На обложке красовалось число: 123000. Он прочитал и сказал себе: «Если девушка, которая с переломом кости перебиралась с кровати на кровать, продала 123000 книг, то я со своими тридцатью годами приключений продам в три раза больше».

Это был логичный, но рискованный вывод: на прилавках магазинов валялись груды непроданных книг — ведь даже самая вопиющая несправедливость на свете не может служить гарантией того, что книгу будут читать. Требуется умение рассказать и заставить читателя прочувствовать рассказанное.

Шарьер никогда не думал писать о своих приключениях: это человек действия — жизнерадостный, горячий, великодушный. У него лукавые глаза, гортанный голос южанина; его можно слушать часами, потому что он рассказывает, как никто другой на свете. И свершилось чудо: свободный от каких бы то ни было литературных амбиций (мне он писал: «Посылаю тебе заметки о моих приключениях. Дай их специалисту — пусть напишет книгу»), он пишет, «будто рассказывает», и ты его видишь, чувствуешь, живешь его жизнью.

Уже через три дня по прочтении «Ле-Эстрагел» Шарьер исписал две ученические тетрадки. В течение двух месяцев он завершает работу над 13 тетрадями.

Эта рукопись, как и рукопись Альбертин, пришла ко мне с почтой. Это было в сентябре. Через три недели Шарьер был в Париже.

Я почти не касался этой книги, написанной памятью сердца, французский которой не всегда правилен. Я исправил лишь знаки препинания и изменил несколько неясных и очень уж испанских выражений — результат каждодневного пользования тремя — четырьмя языками в Каракасе.

Я порукой тому, что Шарьер — истинный автор книги. Он дважды приезжал в Париж, и мы беседовали с ним днями и ночами. Разумеется, по прошествии тридцати лет многие детали стерлись из памяти или предстали в искаженном виде. Однако это все несущественно. Стоит прочитать исследование профессоpa Девез Кайана («Жулиард», 1965), чтобы убедиться в том, что в самом главном — описании каторжных работ, Шарьер строго придерживается истины.

Мы изменили имена осужденных и надзирателей. Цель книги — не осуждение отдельных людей, а их жизнеописание. То же относительно дат: некоторые из них точны, остальные следует воспринимать как указание на эпоху, в которую происходило то или иное событие. Этого достаточно. Шарьер не собирался написать историческую книгу. Он хотел рассказать об удивительной эпопее человека, который не сдался перед тем страшным орудием, с помощью которого общество ограждает себя от неугодных ему людей.

Жан-Пьер КАСТЕЛАНО

ТЕТРАДЬ ПЕРВАЯ. ТРОПА РАЗЛОЖЕНИЯ

Суд

Удар был настолько силен, что оправиться после него мне удалось только через тринадцать лет. Это был не обычный удар, и чтобы нанести его, им пришлось много потрудиться.

Было 26 октября 1931 года. В 8 часов утра меня вывели из камеры, в которой я успел просидеть уже год. Я наголо острижен и очень хорошо одет; белая рубашка и светло-синяя бабочка удачно дополняют шикарный костюм. Вид очень элегантный.

Мне 25 лет, но выгляжу я на 20. Полицейские, которых мой внешний вид, вероятно, сдерживает, относятся ко мне подчеркнуто вежливо. Даже сняли с меня наручники. Нас шестеро — я и полицейские — и мы занимаем две скамьи. На улице темно. Напротив нас дверь, которая, по-видимому, ведет в зал заседаний. Мы — в парижском Дворце юстиции на Сене. Через несколько минут меня обвинят в убийстве. Мой адвокат, Реймонд Хюберт, поздравил меня: «Нет серьезных улик против тебя. Я верю, что нас оправдают». Меня смешит это «нас». Можно подумать, что и он появится в зале суда в качестве обвиняемого и в случае обвинения будет наказан.

Стражник открывает дверь и приглашает нас войти.

Окруженный четырьмя полицейскими, я оказываюсь в огромном зале. Все здесь красное, словно кровь: ковры, занавеси на высоких окнах и даже мантии судей.

— Господа, суд идет!

В двери справа появляются один за другим шесть человек. Председатель суда и пятеро судей в париках. Председатель останавливается у среднего кресла, справа и слева от него — помощники. В зале впечатляющая тишина, все присутствующие, в том числе и я, стоят. Судьи садятся, и все остальные следуют их примеру.

Председатель суда, господин с пухлыми розовыми щечками и мрачным выражением лица, с безразличием оглядывает меня. Его имя Бэвин. Позже он будет беспристрастно вести заседания, демонстрируя каждому, что, как опытный судья, он вовсе не уверен в правдивости показаний свидетелей и полицейских. Нет, он не принимает участия в подготовке удара — он только наносит его.

Обвинителем на суде выступает судья Прэдель. Он известен как основной поставщик голов на гильотину и на каторжные работы. Прэдель представляет общественное мнение, жаждущее мести. Это официальный обвинитель, и в нем нет ничего человеческого. Он говорит от имени закона — он сделает все, чтобы чаша весов склонилась в его сторону.

У него глаза ястреба. Прищуриваясь, он окидывает меня долгим взглядом с кафедры, к высоте которой добавляется и его собственный рост — 1.80. Он не снимает красную мантию, но парик кладет на стол перед собой и опирается на свои крупные руки. Золотое кольцо говорит о том, что он женат; на мизинце его маленькое блестящее колечко в виде подковы. Изредка он поглядывает на меня, будто говорит: «Друг мой, если ты думаешь улизнуть от меня, то ты ошибаешься. Мои руки не похожи на клещи, но ты не видишь когтей, которые готовы растерзать тебя. Все судьи боятся меня, я считаюсь опасным обвинителем только потому, что ни разу не упускал своей жертвы. Меня не интересует, виновен ты или нет; я должен использовать все, что говорит не в твою пользу: твою богемную жизнь на Монмартре, показания, собранные полицейскими и показания самих полицейских. Этот материал, обливающий тебя грязью, поможет мне представить тебя в столь отталкивающем свете, что присяжные примут решение изгнать тебя из общества».

Либо я сплю, либо его голос действительно ясно доносится до меня. Этот «людоед» произвел на меня глубокое впечатление.

«Обвиняемый, дай всему течь своим чередом и не пытайся защищаться. Я поведу тебя по тропинкам разложения. Надеюсь, ты не веришь в присяжных? Не успокаивай себя несбыточными надеждами. Эти двенадцать мужчин не знают жизни. Посмотри на них. Видишь — это двенадцать «сыров», привезенных в Париж из глубокой провинции. Это мелкие буржуа, пенсионеры, торговцы. Ты ведь не думаешь, что они способны понять 25-летнего человека и жизнь на Монмартре? В их глазах Пигаль и Белая Площадь — это преисподняя, а все ночные посетители этих мест — враги общества. Они горды тем, что их пригласили в качестве присяжных в суд на Сене, но, поверь мне, они страдают от своего положения мелких буржуа.

И вот ты, молодой и красивый, появляешься перед ними. Тебе хорошо известно, что я не постыжусь представить тебя Дон-Жуаном монмартрских ночей. Этим я сразу превращу присяжных в твоих врагов. Ты одет слишком красиво. Следовало бы одеться скромней. Ты совершил тактический просчет. Не видишь, как им хочется иметь такой же костюм? Они носят жалкие тряпки и ни разу в жизни, даже во сне, не были у портного».

Десять часов. Можно открыть заседание. Напротив меня сидят шестеро судей и среди них — обвинитель, который все силы ума использует на то, чтобы убедить этих двенадцать добряков в моей вине и в том, что только пожизненная каторга или гильотина — достойное для меня наказание.

Меня собираются судить за убийство сутенера из квартала Монмартр. Нет никаких улик, но полицейские, которые получают награду за каждого пойманного преступника, настоят на моей вине.

Полицейские заявят, что в их руках имеется «секретная» информация, не оставляющая сомнений в моей вине; а в это время в полицейском участке фабрикуется граммофонная запись: человек по имени Полин оказывается эффективным свидетелем обвинения.

Я отказываюсь признать свое знакомство с Полином, и судья в один прекрасный момент спросит меня совершенно беспристрастным голосом:

— Ты утверждаешь, что этот свидетель лжет? Хорошо. Но с какой целью он лжет?

— Господин председатель, меня не мучают бессонные ночи из-за угрызении совести по поводу убийства Маленького Роланда. Я не убивал его. Я пытаюсь понять, что побудило этого свидетеля прицепиться ко мне и всякий раз, когда обвинение ослабевало, подбрасывать дрова в затухающий костер лжи. Я пришел к выводу, господин председатель, что полицейские поймали его на месте преступления и совершили с ним сделку: они оставят его в покое, если он даст показания против «Бабочки».

Я был очень близок к истине: Полин, представленный на суде как человек честный и без уголовного прошлого, был через год задержан и обвинен в торговле кокаином.

Хюберт пытается защищать меня, но ему далеко до обвинителя. Только защитнику Бюфе удается, благодаря своему искреннему негодованию, поставить обвинение перед несколькими трудными проблемами. Но впустую! Прэдель выходит победителем из этого поединка. Он льстит присяжным, и они надуваются от гордости: такой достойный человек относится к ним, как к равным.

В одиннадцать часов ночи шахматная партия заканчивается. Защита получила мат. Моя вина подтверждена. Французское общество, представленное обвинителем Прэделем, беспощадно вычеркивает из своих рядов 25-летнего молодого человека. Председатель суда Бэвин подносит мне это блюдо голосом, лишенным всякого оттенка:

— Подсудимый, встать!

Я встаю. В зале царит абсолютная тишина, все задержали дыхание, сердце в моей груди стучит немного сильнее обычного. Присяжные стараются не смотреть на меня. Кажется, им стыдно.

— Обвиняемый, присяжные подтвердили вашу вину по всем пунктам обвинения, кроме одного: планирование убийства. Вы приговариваетесь к пожизненному заключению с каторжными работами. Хотите что-то сказать?

Я не произнес ни звука. Вел себя как обычно, только сильнее прижался к барьеру, за которым стоял.

— Господин председатель. Я невиновен и пал жертвой полицейского заговора.

До меня доносится шепот женщин, приглашенных сюда. Не поднимая голоса, я говорю им:

— Заткнитесь, женщины, разукрашенные драгоценностями и приходящие сюда, чтобы пощекотать себе нервы. Фарс окончен. Убийца разоблачен, и вы должны быть довольны.

— Стража, — говорит председатель, — увести заключенного.

Я слышу крик:

— Не переживай, милый мой, я найду тебя и там.

Это моя добрая Нент, крик ее любви.

Мои друзья хлопают в ладоши. Они гордятся мною, гордятся тем, что я не сломился и никого не выдал.

Возвращаемся в зал, в котором мы сидели перед началом заседания. Полицейские надевают на меня наручники, и один из них прикрепляет меня к себе короткой цепью: мою правая рука прикреплена к его левой. Ни единого слова. Я прошу сигарету. Сержант дает мне сигарету и сам зажигает ее. Рука полицейского вынуждена двигаться в такт каждому движению моей руки.

Я выкуриваю три четверти сигареты. Никто не раскрывает рта. Я смотрю на сержанта и говорю ему:

— Пошли.

В сопровождении дюжины полицейских я спускаюсь по лестнице и попадаю во внутренний двор здания суда. Здесь нас поджидает «черный ворон». В нем нет перегородки, и мы усаживаемся на скамьи — по десять человек на скамью. Сержант бросает:

— В тюрьму.

Тюрьма

Мы прибываем к последнему дворцу Марии-Антуанетты, и полицейские передают меня начальнику тюрьмы, который расписывается на квитанции. Они уходят, ничего не сказав, но перед этим — сюрприз — сержант крепко пожимает мои руки, закованные в наручники.

Начальник тюрьмы спрашивает:

— Сколько тебе влепили?

— Пожизненное заключение.

— Не может быть! — он смотрит на полицейских и понимает, что это правда. У этого тюремщика, столько перевидавшего на своем веку и хорошо знакомого с моим делом, находится для меня доброе слово: — Сволочи! Они с ума посходили!

Он осторожно снимает с меня наручники и лично отводит в бронированную камеру, предназначенную для приговоренных к смерти, к каторге, для сумасшедших и особо опасных преступников.

— Крепись, Бабочка, — говорит он мне, запирая дверь. — Тебе передадут твои вещи и еду из прежней камеры. Крепись!

— Спасибо. Я в полном порядке, поверь мне, и надеюсь, что мое пожизненное заключение станет им поперек горла.

Через несколько минут кто-то скребется о дверь.

— В чем дело?

Голос отвечает мне:

— Ничего. Я просто вешаю табличку.

— Для чего? Что на ней написано?

— Пожизненная каторга. Следить внимательно.

Мне кажется, они действительно посходили с ума. Не думают ли они, что полученный мною шок может довести меня до самоубийства? Во мне достаточно силы. Буду бороться. С завтрашнего дня начну действовать.

Утром, за кофе, я спросил себя: обжалую ли я приговор? Для чего? Будет ли у меня какой-то шанс перед другим судом? Сколько времени я на этом потеряю? Год, восемнадцать месяцев… И для чего? Чтобы получить двадцать лет вместо пожизненного заключения?

Но я задумал бежать, и количество лет никакого значения не имеет. Я вспомнил осужденного, который спросил председателя суда: «Мосье, а как долго длится во Франции пожизненная каторга?»

Я хожу по камере. Послал телеграмму жене, чтобы утешить ее, и сестре, которая выступила в защиту брата, одна против всех.

Кончено, занавес опущен. Мои родные страдают больше меня, а бедный отец с болью несет свой тяжелый крест в далекой провинции.

Вдруг меня потрясает: ведь я невиновен! Но перед кем? Да, перед кем я невиновен? Я говорю себе: никогда не рассказывай, что ты невиновен, — над тобой посмеются. Смешно заплатить пожизненным заключением за какого-то сутенера, которого даже и не ты убрал. Лучше всего заткнуться.

Сидя целый год в тюрьме, я не думал, что получу столь суровый приговор. Такая мысль меня вовсе не занимала. Хорошо. Первым делом, надо наладить связь с другими осужденными, которые могут стать сообщниками при побеге. Я выбрал парня по имени Деге, из Марселя. Увижу его у парикмахера. Он ходит туда каждый день бриться. Я тоже прошу отвести меня в парикмахерскую и, действительно, вижу его там, стоящего лицом к стене. В момент, когда я его замечаю, он уступает кому-то очередь, желая продлить удовольствие. Останавливаюсь рядом с ним и быстро говорю:

— Что слышно, Деге?

— Порядок, Пэпи. Получил пятнадцать, а ты? Слышал, тебе здорово влепили.

— Да, получил пожизненное заключение.

— Обжалуешь?

— Нет. Надо только хорошо питаться и развивать тело. Да, Деге, нам нужны будут крепкие мускулы. Ты заряжен?

— У меня 10000 франков. А ты?

— Нет.

— Мой тебе совет: запасись побыстрее. Твой адвокат Хюберт? Он не принесет тебе патрон. Пошли свою жену с заряженным патроном к Данетте. Пусть она передаст его Доминик и, уверяю тебя, он будет здесь.

— Ш-ш-ш… тюремщик смотрит на нас.

— Пользуетесь возможностью, чтобы поговорить, а?

— Это несерьезно, — отвечает Деге, — он рассказывает мне о своей болезни.

— А что с ним? Испортился желудок после суда? — жирный тюремщик раскатисто смеется.

Такова жизнь. Я уже вступил на «тропу разложения». Здесь смеются над 25-летним человеком, приговоренным к пожизненному заключению.

Получил патрон. Алюминиевый цилиндр, отшлифованный до блеска и закрученный ровно посредине. В нем 5600 франков в новых купюрах. Получив этот цилиндр, длиной в шесть сантиметров, я его поцеловал. Он толщиной с палец. Да, я целую его перед тем, как засунуть в задний проход. Набираю в легкие много воздуха, и он проходит в прямую кишку. Это моя копилка. Меня можно заставить раздеться, расставить ноги, приказать кашлять, нагнуться, и ничего при этом не найти. Он входит глубоко. Это моя жизнь, свобода, которую я ношу в себе… путь к мести. А я думаю мстить! Думаю только об этом.

На улице ночь. Я один в камере. Сильный свет под потолком позволяет тюремщику видеть меня через узкую щель в двери. Сильный свет ослепляет меня. Я кладу на глаза носовой платок. Лежу на железной кровати, на матраце, без подушки и каждый раз возвращаюсь к деталям этого страшного суда. И для того, чтобы понять, что укрепило меня в борьбе, я должен рассказать обо всем, что приходило мне на ум, когда в первые дни чувствовал себя погребенным заживо. Что я сделаю, когда сбегу? А в том, что я сбегу, я перестал сомневаться, когда в моих руках появился патрон.

Первым делом вернусь в Париж и убью лжесвидетеля Полина. За ним последуют два полицейских. Но двух полицейских недостаточно. Я должен убить всех полицейских. По крайней мере, многих. А! Знаю! Вернусь в Париж. Положу в чемодан взрывчатку — сколько влезет. Десять, пятнадцать, двадцать килограммов. Подсчитаю, сколько взрывчатки потребуется, чтобы взорвать как можно больше полицейских.

Динамит? Нет, можно найти кое-что получше. А почему бы и не нитроглицерин? Хорошо, посоветуюсь со специалистами. Но «курицы» (так мы презрительно называли полицейских) пусть не сомневаются. Я поднесу им счет.

Мои глаза закрыты, и платок покоится на веках. Я ясно вижу чемодан, нагруженный взрывчаткой, и часовой механизм. Осторожно. Она должна взорваться в десять часов утра на первом этаже полицейского участка, что на ул. Ювелиров, 36. В это время в ожидании донесений и показаний там находится 150 «куриц». По скольким ступеням мне надо будет подняться? Тут ошибиться нельзя. Надо точно рассчитать время, чтобы чемодан попал в назначенное место непосредственно перед взрывом. А кто его понесет? Хорошо, позволю эту дерзость себе. Я подъезжаю на такси к полицейскому участку и уверенным тоном говорю двум полицейским, стоящим у ворот: «Поднимите-ка этот чемодан в зал, я приду позже. Скажите комиссару Дюпону, что это передал ему комиссар Дюбо и что он сейчас придет».

Но послушают ли они меня? А вдруг среди всей этой своры болванов я наткнусь на двух умных? Тогда провал. Надо найти что-то другое. Я ищу. Должен найти решение, которое даст мне стопроцентный успех.

Я встаю, чтобы выпить немного воды. Думал так много, что заработал головную боль. Снова ложусь. Минуты текут медленно, и этот свет, этот свет, Боже милостивый! Я смачиваю платок и снова кладу его на глаза. Мне приятно от холодной воды. Всегда буду пользоваться смоченным платком. В эти долгие часы, когда я вынашиваю планы мести, я очень ясно вижу себя выполняющим эти планы. Всю ночь и даже часть дня я мысленно брожу по Парижу, будто мой побег стал свершившимся фактом. Это произойдет наверняка. Первым делом, преподнесу счет Полину, а потом, разумеется, «курицам».

А присяжные? Эти выродки будут жить в тиши и спокойствии? Эти дохлятины уже возвратились по домам, довольные от сознания выполненного долга. Они горды и важничают перед своими буржуа.

Хорошо. Что делать с присяжными? Ничего. Эти глупцы не способны быть судьями. Если присяжный — полицейский или бывший таможенник, он ведет себя как полицейский или таможенник. А если он молочник, то ведет себя как обыкновенный человек. Обвинителю не пришлось много трудиться, чтобы подчинить их себе. Они, действительно, не несут ответственности. Я взвесил и решил: не сделаю им ничего дурного.

Описывая мысли, которые одолевали меня много лет назад и которые встают передо мной сейчас со столь потрясающей ясностью, я лишний раз убеждаюсь в том, до какой степени тишина и одиночество могут возбудить фантазию. До сумасшествия. Человек как будто раздваивается. Он способен оказаться в любом месте и в любое время. Вот его дом, отец и мать… семья, детство, этапы жизни. Эта двойственность удивительно реальна. Человек и в самом деле живет в воображаемом им мире. Прошло тридцать шесть лет, но мое перо без усилий скользит по бумаге, воспроизводя мысли тех минут моей жизни.

Нет, присяжным я ничего не сделаю. Но обвинитель? Его нельзя упускать. Для него у меня имеется рецепт, изобретенный Александром Дюма. Сделаю с ним то же, что сделали с этим типом из «Графа Монте-Кристо», которого бросили в подвал и оставили умирать от голода.

Этот юрист отвечает за все. У этого ястреба в красном все данные для того, чтобы я убил его самым страшным способом. Так и сделаю. После Полина и «куриц» займусь им и только им. Сниму виллу. В ней будет очень глубокий подвал с толстыми стенами и тяжеленной дверью.

Если дверь будет недостаточно толстой, я обобью ее матрацем. После того, как сниму виллу, подкараулю его и схвачу. В стены будут вделаны цепи, к которым я его тут же прикую. Тогда придет мой час. Я стою против Прэделя и смотрю на него из-под опущенных ресниц. Смотрю на него так же, как он смотрел на меня в суде. Картина настолько отчетлива, что я чувствую его дыхание на своем лице; мы стоим с ним так близко, что едва не касаемся друг друга.

Его глазки ослеплены светом фонаря, который я направил прямо на него. Тяжелые капли пота стекают по его искаженному гримасой лицу. Я прислушиваюсь к его ответам. Все мое существо живет этим моментом.

«Помнишь меня, сволочь? Я Бабочка, которого ты с такой радостью послал на вечную каторгу. Ты веришь в то, что стоило потратить столько лет на учебу, провести столько ночей над римским правом, изучать латынь и древнегреческий, пожертвовать своей молодостью — и все ради того, чтобы стать великим оратором? Чего ты достиг, подлец? Создал новый свод законов? Убедил массы в том, что мир — это лучшая вещь на свете? Привлек людей в лоно новой удивительной религии? Или убедил людей в том, что они должны стать лучше и перестать творить зло? Ответь, для чего ты использовал свои знания: для того, чтобы спасать людей или для того, чтобы их топить? Ни для того, ни для другого. Только одно руководит тобой: взбираться и взбираться вверх по лестнице твоей презренной карьеры. Слава тебе, как лучшему поставщику рабочей силы на каторгу, и голов на эшафот.

Не будь Деблер[1] столь неблагодарен, он должен бы посылать тебе каждый год ящик самого дорогого шампанского. Разве не благодаря тебе, свинья ты этакая, ему удается снести с плеч пяток-другой лишних голов в год. Как бы там ни было, ты у меня прочно прикован к стене. Я снова вижу твою улыбку и твой победный взгляд после прочтения приговора. Мне кажется, это случилось вчера, хотя прошло много лет. Сколько лет? Десять? Двадцать?»

Что со мной происходит? Почему десять лет? Почему двадцать? Подумай только, Бабочка. Ты силен, ты молод, и в твоем животе 5600 франков. Два года — да. Два года в счет пожизненного заключения, не больше, обещаю тебе. Ты превратился в болтуна, Бабочка! Эта камера и эта тишина ведут тебя к сумасшествию. У меня нет сигарет. Вчера выкурил последнюю. Пройдусь. В конце концов, нет необходимости в том, чтобы мои глаза были закрыты и чтобы на них был платок. Решено. Я встаю. Длина камеры четыре метра, то есть пять небольших шагов от двери до стены. Я начинаю ходить, руки за спиной, и продолжаю: «Хорошо. Твою победную улыбку я превращу в гримасу. У тебя передо мной преимущество: я не мог кричать, а ты можешь. Кричи сколько хочешь, изо всей мочи. Что я с тобой сделаю? А рецепт Дюма? Оставлю тебя умирать с голоду? Нет, этого недостаточно. Во-первых, выколю твои глаза. А? Ты еще кажешься себе победителем? Думаешь, если выколю твои глаза, то лишу себя удовольствия читать в твоих глазах? Ты прав. Я не выколю твои глаза. Во всяком случае, не сразу. Отложим это на время. Лучше я вырву твой язык. Этот страшный, острый, как нож, язык. Нет, более острый, чем нож — как бритва! Язык, который ты навострил ради своей карьеры. Тот язык, который с любовью обращается к жене, детям, любовнице. Есть у тебя любовница? Любовник — это более вероятно. Ты можешь быть только отвратительным педерастом. Я начну с того, что вырву твой язык, потому что это он, после мозга, разумеется, посылает людей на эшафот. Только благодаря умению им пользоваться, тебе удалось заставить присяжных утвердительно ответить на твои вопросы.

Благодаря ему, «курицы» предстали как люди, выполняющие свой долг; благодаря ему, появился на свет высосанный из пальца рассказ «очевидца». Благодаря ему, я предстал перед дюжиной женщин как самый опасный в Париже человек. Не будь этого языка, столь красочного, столь убедительного, столь преуспевающего в искажении истины, я и сейчас сидел бы на веранде самого большого кафе на Белой Площади — месте, где меня всегда можно было увидеть. Решено. Вырву его. Но чем?

Я шагаю, шагаю, кружится голова, но мое лицо все еще напротив его лица… Вдруг погас свет, и слабой полоске дневного света удалось проникнуть через окошко камеры. Как? Уже утро? Всю ночь я мстил? Какие удивительные часы я провел! Эта длинная ночь была так коротка!

Сидя на кровати, я прислушиваюсь. Ничего. Абсолютная тишина. Изредка слышится щелчок в дверь. Это сторож, который ходит от двери к двери и приподнимает железную табличку над щелью, чтобы видеть заключенных.

Сейчас машина — плод творческой мысли французской Республики, находится на втором этапе своей работы. Она работает удивительно. На первом этапе она изолирует человека, который может причинить ей неудобство, но этого недостаточно. Человек не имеет права умереть слишком быстро, вырваться из ее рук при помощи самоубийства. Он нужен. Без заключенных управлению тюрем нечем будет заниматься. Поэтому за ним надо следить. Он должен отбыть наказание, чтобы могли существовать чиновники. Новый щелчок вызывает у меня улыбку.

Не беспокойся. Не убегу. Во всяком случае, не так, как ты этого боишься. Я не убью себя. Я хочу сохранить здоровье и как можно быстрее добраться до Французской Гвианы, куда вы, с Божьей помощью, меня посылаете. Я знаю, мой сторож, что твои «коллеги» не ангелы. Мне это давно известно. Наполеон изобрел каторжные работы, и когда его спросили: «Кто будет следить за преступниками?» — он ответил: «Еще большие преступники».

Мне пришлось убедиться, что основоположник каторжных работ не лгал.

Клак, клак. Окошко величиной 20x20 открылось в двери камеры. Мне подают кофе и кирпичик хлеба в 750 граммов. После оглашения приговора я не имею права посещать столовую, но мне разрешается покупать сигареты и некоторые дешевые товары в киоске. Через несколько дней у меня ничего не будет. Тюрьма — это коридор к изоляции. Я с удовольствием курю сигареты «Лакки Страйк» по 6.60 франков за пачку. Купил две пачки. Растрачиваю свой капитал. Но его все равно отнимут у меня в виде возмещения судебных издержек.

В записке, которую я обнаружил в хлебе, Деге просит меня зайти в баню. Он пишет: «В спичечной коробке ты найдешь трех вшей». Я вынимаю спички и, действительно, обнаруживаю трех больших вшей. Понимаю: я покажу их надзирателю, и завтра он пошлет меня с моими вещами в парилку, где будут уничтожены все паразиты, кроме меня, разумеется. Назавтра я застаю там Деге. Надзирателей нет. Мы одни.

— Спасибо, Деге. Благодаря тебе, я получил патрон.

— Он тебе не мешает?

— Нет.

— Всякий раз, когда ты выходишь по нужде, промывай его перед тем, как всовываешь обратно.

— Да. По-моему, он непроницаемый — купюры в отличном состоянии. Я держу его уже неделю.

— Если это так, то патрон действительно хороший.

— Что ты думаешь делать, Деге?

— Притворюсь сумасшедшим. Я не хочу идти на острова. Здесь, во Франции, отбуду не больше восьми-десяти лет. У меня связи и мне скостят, как минимум, пять лет.

— Сколько тебе?

— Сорок два.

— Ты с ума сошел? Если ты отбудешь десять лет, то выйдешь отсюда стариком. Ты боишься каторжных работ?

— Да, боюсь, и не стыжусь этого, Бабочка. Положение в Гвиане ужасно. Каждый год умирает восемьдесят процентов. Одна партия сменяет другую, и в каждой из них 1800–2000 человек. Если не заразишься проказой, то подхватишь желтую лихорадку, дизентерию, чахотку или малярию. Если тебе удастся не умереть от всего этого, то у тебя много шансов быть убитым из-за патрона или погибнуть при бегстве. Поверь мне. Поверь мне, Бабочка, я не хочу тебя пугать, но я знаком со многими, кто вернулся оттуда после пяти-семи лет, и я знаю что говорю. Это не люди, это — тряпки. Девять месяцев в году они проводят в больнице. Что касается побега, то это не так просто, как многие полагают.

— Я верю тебе, Деге, но верю и в себя — долго я там не пробуду. Я моряк, хорошо знаком с морем, и будь уверен — не замедлю сбежать. А ты, неужели ты видишь себя сидящим десять лет в изоляции? Пусть тебе даже скостят пять лет, в чем я не очень уверен, сможешь ли ты выстоять и не сойти с ума? Находясь в камере без книг, без права выйти, без возможности беседовать с людьми; я умножаю 24 часа не на 60 минут, а на 600, и это все еще далеко от действительности.

— Возможно, но ты молод, а мне уже сорок два года.

— Слушай, Деге, серьезно, чего, ты боишься? Других заключенных?

— Если честно, Пэпи, то да. Все думают, что я миллионер и ношу с собой пятьдесят или сто тысяч; они убьют меня, не задумываясь.

— Слушай, ты готов пойти на сделку? Обещай мне, что не притворишься сумасшедшим, и я обещаю всегда быть на твоей стороне. Я силен, у меня исключительная реакция, с детства знаю приемы борьбы, умею обращаться с ножом. Что касается других заключенных, то ты можешь быть спокоен: нас будут уважать и даже еще больше — бояться. Чтобы бежать, нам никто не нужен. И у тебя, и у меня есть деньги. Я умею управлять кораблем. Чего еще тебе надо?

Он посмотрел мне прямо в глаза… Мы обнялись. Договор подписан.

Через несколько минут открылись двери. Мы взяли вещи и пошли, каждый своей дорогой. Мы сможем видеться у парикмахера, врача или в церкви по воскресеньям.

Деге занимался подделкой ценных бумаг Министерства обороны. Фальшивомонетчик подделывал их весьма оригинальным путем. Он отбеливал число 500 на купюрах и выводил на них «1000 франков». Бумага была настоящей, банки и торговцы принимали ее охотно. Продолжалось это много лет, а финансовое управление терялось в догадках, пока человек по имени Брюле не был пойман на месте преступления. Луи Деге в это время спокойно хозяйничал в своем бape в Марселе, где каждый вечер собирались ребята из «общества» и дельцы со всех концов света.

В 1929 году Луи был миллионером. Однажды ночью, в бар зашла красивая и роскошно одетая женщина. Она спросила, господина Луи Деге.

— Это я, мадам. В чем дело? Давайте пройдем в соседнюю комнату.

— Я жена Брюле. Он сидит в парижской тюрьме за продажу поддельных ценных бумаг. Я говорила с ним во время суда, и он дал мне адрес бара и велел попросить у вас 2000 франков, чтобы я смогла заплатить адвокату.

Деге, один из самых известных мошенников Франции, стоял перед опасностью в виде женщины, которая знала о его участии в операциях с поддельными бумагами. Он сказал ей именно то, чего не должен был говорить:

— Мадам, я не знаю вашего мужа, но если вам нужны деньги, идите на улицу. Вы красивы и много заработаете.

Бедная женщина убегает в плаче и рассказывает все мужу. Брюле возмущен, и назавтра все становится известным судье. Брюле официально обвиняет Деге как поставщика фальшивых бумаг. Лучшие сыщики следят за Деге и через месяц задерживают его и еще одиннадцать сообщников. Их задерживают одновременно в нескольких местах. Суд состоялся в том же здании на Сене и продолжался 14 дней. У каждого обвиняемого был свой опытный адвокат. Брюле не уступил, и в результате несчастные 2000 франков и дурацкий суд состарили величайшего мошенника Франции на десять лет да еще добавили пятнадцать лет заключения и каторжных работ.

Реймонд Хюберт пришел навестить меня. Он человек средних способностей, и потому я не имею к нему претензий.

Раз, два, три, четыре, пять — полкруга… Раз, два, три, четыре, пять — полкруга. Много часов я хожу от двери к окну, от окна к двери. Я курю, я в полном сознании, уравновешен и готов все вынести. Заставляю себя не думать о мести.

Оставим обвинителя в том же положении — прикованным цепями к стене напротив меня — я потом решу, как его уничтожить.

Внезапно до меня доносится крик — ужасный крик отчаяния. В чем дело? Это напоминает голос пытаемого. Но мы ведь не в полицейском участке. Невозможно понять, что происходит. Эти ночные крики взволновали меня. Они были очень громкими, если им удалось проникнуть сквозь стены моей камеры. Может быть, это сумасшедший? В этих камерах, сквозь которые ничто не проникает, так легко сойти с ума. Я разговариваю с собой в полный голос, спрашиваю себя: «Какое тебе дело? Думай о себе, только о себе и твоем новом сообщнике, — Деге».

Я наклоняюсь, выпрямляюсь, ударяю себя кулаком в грудь. Очень больно. Значит, все в порядке. Мускулы рук работают отлично. А ног? Я должен молиться на них: вот уже шестнадцать часов я шагаю и даже не чувствую усталости. Китайцы изобрели пытку каплей, падающей на макушку. Французы придумали пытку тишиной. Они удалили все, что способно вызывать мысли. Книги, бумагу и карандаш; окна заколочены деревянными планками, и лишь ничтожное количество света проникает сквозь щели. На меня так подействовали эти пронзительные крики, что я начал метаться, словно лев в клетке. У меня было чувство, будто все меня оставили, и я заживо погребен. Да, единственное, что до меня доносится — это крики. Открывается дверь. Входит старый священник. Оказывается, ты не один — перед тобой священник.

— Добрый вечер, сын мой. Прости, что не пришел раньше, я был в отпуску. Как ты себя чувствуешь? — старый священник бесцеремонно вошел в камеру и уселся на мой матрац. — Откуда ты?

— Из Ардеша.

— Где родители?

— Мать умерла, когда мне было одиннадцать лет. Отец сильно любил меня.

— Чем он занимался?

— Учительствовал.

— Он жив?

— Да.

— Если он жив, почему ты говоришь о нем в прошедшем времени?

— Потому что он жив, а я умер.

— Не говори так. Что ты сделал?

Молнией пронзает меня мысль, что глупо говорить о моей невиновности, и я отвечаю поспешно:

— Полиция утверждает, что я убил человека, и если они это говорят, значит, это правда.

— Это был торговец?

— Нет. Сутенер.

— И за сведение счетов в преступном мире тебя приговорили к пожизненному заключению и каторжным работам? Не верю. Это было случайное убийство?

— Нет, преднамеренное.

— Просто невероятно, сын мой. Что я могу сделать для тебя? Хочешь помолиться со мной?

— Господин священник, простите меня, но я не получил религиозного воспитания и не умею молиться.

— Ничего, сын мой, я помолюсь за тебя. Бог любит всех, даже некрещеных. Повторяй за мной. Хочешь?

У него такие мягкие глаза и такое доброе лицо, что мне неудобно отказаться. Следуя за ним, я становлюсь на колено. «Отче наш, иже еси на небеси…» Слезы текут, из моих глаз, и добрый пастырь, заметив это, снимает дрожащим пальцем слезу с моей щеки, подносит ее ко рту и выпивает.

— Твои слезы, сын мой, это величайшее вознаграждение, которое Господь Бог мог послать мне сегодня через тебя. Спасибо.

Он целует меня в лоб.

— Сколько времени ты не плакал?

— Четырнадцать лет.

— Четырнадцать лет? А когда ты плакал в последний раз?

— В тот день умерла моя мать.

Он берет мою руку в свою и говорит:

— Прости людей, которые причинили тебе горе.

Я вырываю руку.

— Нет, только не это! Никогда не прощу! Хотите, исповедуюсь перед вами, святой отец? Каждый день, каждую ночь, каждый час и каждую минуту я думаю о том, когда и как смогу убить людей, которые привели меня сюда.

— Ты говоришь это и веришь в свои слова, сын мой. Ты молод, очень молод. Когда повзрослеешь, откажешься от мести.

По происшествии 34 лет я думаю так же, как и он.

— Что я могу сделать для тебя? — снова спрашивает священник.

— Преступление, святой отец.

— Какое?

— Пойти в 37 камеру и сказать Деге, чтобы он попросил через своего адвоката перевода в Канны. Я это сделал сегодня. Надо торопиться, чтобы попасть на один из пунктов, где собирают партию на Гвиану. Если упустим корабль, придется два года ждать следующего. После того как вы у него побываете, вернитесь сюда.

— Под каким предлогом?

— Скажите, что забыли молитвенник. Я жду.

— А почему ты так спешишь в это страшное место?

Я смотрю на священника — это истинный посланник Божий, и я верю, что он меня не выдаст. Я говорю:

— Чтобы поскорее сбежать, святой отец.

— Бог тебе поможет, сын мой, я в этом уверен, и ты построишь жизнь заново. Я это чувствую. У тебя добрые глаза и благородная душа. Я иду в 37 камеру. Жди ответа.

Он вернулся очень скоро. Деге согласен. Священник оставил у меня молитвенник до завтрашнего утра. Луч света проник сегодня в камеру в образе этого святого человека.

Если Бог действительно существует, то почему он позволяет жить на земле столь разным людям? Обвинитель, полицейские, всевозможные полины — и против них всех священник — тюремный священник. Визит этого святого человека принес мне облегчение.

Ровно через неделю, в четыре часа утра, мы стояли, — семеро мужчин — в коридоре тюрьмы. Рядом стоят тюремщики.

— Раздеться!

Мы раздеваемся медленно. Холодно, появляется гусиная кожа.

— Положите вещи. Полшага влево, шаг назад! Каждый стоит напротив связки.

— Одеться!

Тонкая рубашка, что была на мне несколько минут назад, сменяется толстой и жесткой, а костюм — колючими шерстяными брюками и жакетом. Ботинки исчезают и вместо них появляются тапочки. До сегодняшнего дня мы выглядели нормальными людьми. Я оглядываю шестерых товарищей: ужас! Мы потеряли облик человеческий. В две минуты превратились в осужденных.

«Направо, строем, шагом-арш!» — в сопровождении десятка двух полицейских мы вышли во двор и поднялись в закрытый грузовик, который повез нас в Белю — тюрьму Канн.

Распределитель в Каннах

Сразу по прибытии нас отвели в главное управление. Начальник с царственным величием восседал за письменным столом.

— Внимание! С вами будет говорить начальник.

— Заключенные! Вы будете находиться здесь до отправки на каторжные работы. Это обычная тюрьма. Вы обязаны все время соблюдать тишину! Не стоит рассчитывать на посещения родственников или письма. В вашем распоряжении два выхода: один на каторгу, другой — на кладбище. За плохое поведение мы сажаем на 60 суток в карцер на хлеб и воду. Никто еще не выдержал двух сроков карцера. Вы сгибаетесь или ломаетесь. Кто хочет, тот поймет!

Он повернулся к Пьеро-придурку, которого привезли из Испании.

— Твоя профессия?

— Охота на быков, мосье начальник.

Начальник вскипел и закричал:

— Выведите этого человека отсюда!

Менее чем через две минуты «тореадора», избитого четырьмя или пятью тюремщиками, быстро выносят. Слышен его крик: «Сволочи, пятеро на одного, да еще с дубинками, сволочи». Крик смертельно раненого зверя, а потом тишина — слышно только, как что-то тяжелое волокут по земле. Тот, кто после этого ничего не понял — не поймет никогда. Деге стоял рядом со мной. Одним пальцем он притронулся к моим брюкам. Я понял, что он хочет сказать: «Веди себя хорошо, если хочешь живым добраться до каторги». Через десять минут каждый из нас (кроме Пьеро-придурка, которого бросили в подвал) сидел в камере, в дисциплинарном отделе распределителя.

Судьбе захотелось, чтобы моя камера оказалась рядом с камерой Деге. Перед этим нам представили красноволосое одноглазое чудовище ростом метр девяносто, а то и больше, и с новеньким кнутом в правой руке. Это надзиратель-заключенный, которому дали должность палача и мучителя. Осужденные дрожат перед ним: тюремщики позволяют ему бить и пытать заключенных, и он не несет ответственности в случае чьей-либо смерти. Позже, находясь в комнате первой помощи, я услышал рассказ о жизни этого человекоподобного животного. Надо отдать должное начальнику распределителя — он удачно выбрал палача.

Этот тип был грузчиком. В один прекрасный день он решил покончить с собой и прихватить на тот свет жену. Для этого он воспользовался динамитом. Это чудовище лежало рядом с женой. Она спала. Он зажег сигарету и воспользовался ею, чтобы поджечь запал, который лежал между его головой и головой жены. В результате сильнейшего взрыва жену собирают по косточкам, часть шестиэтажного здания рушится, похоронив под собой троих детей и семидесятилетнюю старуху. Большинство жильцов тяжело ранены. Он, Трибуйард, потерял часть левой кисти, левое ухо и глаз и подвергся операции на мозг.

В тюрьме он стал надзирателем в дисциплинарном отделе распределителя. Полусумасшедший, которому дали возможность издеваться над несчастными, занесенными сюда немилостивой судьбой.

Раз, два, три, четыре, пять — полкруга… Раз, два, три, четыре, пять — полкруга… Бесконечные круги от двери камеры до стены. В течение дня нам запрещено ложиться. В пять утра нас поднимает пронзительный свист. Встать, заправить постель, умыться и шагать или сидеть на табуретке, вделанной в стену. Лежать днем запрещено. Кровать складывается и свисает со стены. Заключенный не может прилечь, и это облегчает наблюдение за ним.

Раз, два, три, четыре, пять… Четырнадцать часов шагания. Чтобы научиться проделывать это автоматически, надо наклонить голову, заложить руки за спину и шагать не слишком быстро и не слишком медленно, автоматически поворачиваясь в одном конце камеры вправо, а в другом — влево. Раз, два, три, четыре, пять. Камеры здесь лучше освещены, чем в прежней тюрьме и, кроме того, сюда доносятся различные звуки из других отделов тюрьмы и даже из близлежащей деревни. Ночью можно разобрать полупьяные голоса рабочих, возвращающихся домой.

На Рождество я получил подарок: через щели между планками на окнах я различил покрытую снегом деревню и несколько темных деревьев, освещенных лунным светом. Они будто сошли с рождественских почтовых открыток. Сильный ветер раскачивает деревья, и они отряхиваются от снега. Деревья — темные пятна на белом фоне. Во всем мире, и даже в тюрьме, сейчас праздник. Начальство позаботилось об осужденных: мы получили право купить два кубика шоколада. Подчеркиваю: два кубика, а не две плитки. Это было моей рождественской трапезой в 1931 году.

… Раз, два, три, четыре, пять… Закон превратил меня в маятник; шагание туда и обратно по камере заполнило мой мир. Все рассчитано с математической точностью. Камера должна быть пуста. Заключенный не имеет права ни на какое развлечение. Застань меня надзиратель за разглядыванием деревни в окно, я был бы жестоко наказан. Но разве они не правы? Разве могу я, живой мертвец, получать удовольствие? Порхает бабочка. У нее светло-голубые крылышки, по которым проходит черная полоса. Неподалеку от меня, у окна, жужжит пчела. Чего ищут эти насекомые в таком месте? Они опьянели от летнего солнца или им холодно, и они хотят забраться в тепло? Бабочка зимой — это нечто, возродившееся к жизни. Как она не умерла? И почему эта пчела оставила улей? Что за неслыханная дерзость — приблизиться сюда. Счастье, что у надзирателя нет крыльев. Им не удалось бы долго прожить.

Трибуйард — настоящий садист, и я чувствую, что между нами что-то должно произойти. К сожалению, я не ошибаюсь. Назавтра, после визита насекомых, мне нездоровилось. Я не могу больше, меня душит одиночество, я должен кого-то видеть, слышать голос — пусть даже неприятный, но что-то слышать.

Окоченевший от холода, я стоял в коридоре, лицом к стене и на расстоянии четырех пальцев от нее. Я был предпоследним в очереди из восьми человек на прием к врачу. Хотелось видеть людей… Надзиратель удивляет нас в момент, когда я шепчу несколько слов Жюло по прозвищу «Молоток». Реакция красноволосого дикаря была ужасной. Он заехал мне кулаком в затылок, и я, не ожидавший этого, ткнулся носом в стену. Хлынула кровь. Я поднялся, отряхнулся и пытался сообразить, что происходит. Сделал оборонительное движение, а великан, который только этого и ждал, свалив меня ударом в живот, принялся избивать кнутом. Жюло не может сдержаться, бросается на моего обидчика, но он намного слабее, и потому остальные надзиратели не вмешиваются. На меня никто не смотрит. Я встаю и осматриваюсь в поисках какого-либо оружия. Вдруг я вижу врача, который из своей комнаты пытается разглядеть драку, и в то же время замечаю крышку над котлом с кипятком, которая приподнимается паром. Котел стоит на печи, обогревающей комнату врача. Пар используют, наверно, для дезинфекции воздуха. Внезапный порыв заставляет меня броситься к котлу, схватиться за его ручку, и вот я уже выливаю кипяток в лицо надзирателю, который все еще возится с Жюло. Он издает душераздирающий вопль. Извивается на полу, стаскивая с себя, одну за другой, шерстяные рубашки. Это дается ему с трудом, и когда он снимает третью рубашку, вместе с ней сходит кожа с груди, шеи и щек. Единственный глаз тоже пострадал. Теперь он совершенно слеп. В конце концов, он встает — обезображенный, весь в кровоподтеках. Жюло использует возможность и наносит ему сильный удар ногой в пах. Великан растягивается на земле, блюет и изрыгает пену изо рта. Он получил все, что ему полагалось. Нам нечего терять.

Двое тюремщиков, которые наблюдали за представлением, недостаточно уверены в своих силах, чтобы напасть на нас. Они свистят, призывая на помощь. Помощь незамедлительно появляется со всех сторон, и удары дубинок сыпятся на нас, словно град. Я очень быстро теряю сознание и перестаю чувствовать удары.

Совершенно голый, я лежу в карцере, полном воды, который находится на два этажа под землей. Сознание медленно возвращается ко мне. Руки ощупывают тело. На голове двенадцать-пятнадцать ушибов. Я не знаю, который час. Здесь нет ни дня, ни ночи, ни света. Я слышу стук в стену. Он доносится издалека. Тук, тук, тук, тук. Это «телефон». Чтобы получить связь, мне надо два раза ударить по стене. Ударить, но чем? В темноте я не могу различить ничего, чем мог бы воспользоваться. Кулаком бить я не могу. Удар будет слишком глухим. Я пытаюсь пробраться к тому месту, где, по моим расчетам, должна быть дверь. Становится немного светлее. Когда я натыкаюсь на решетку, которую не заметил раньше, начинаю понимать, что дверь находится на расстоянии одного метра от меня, и эта решетка не позволит мне до нее добраться. Так. Если кто-то заходит к несчастному заключенному, последний даже не в состоянии дотронуться до него. Он в клетке. Можно говорить с ним, обливать его водой, бросать ему еду, оскорблять, но нельзя бить его, не подвергаясь опасности получить сдачи. Чтобы бить его, надо открыть решетку.

Стуки время от времени повторяются. Кто зовет меня? Он подвергает себя опасности и заслуживает, чтобы я ему ответил. Я делаю несколько шагов и едва не разбиваю лицо. Споткнулся о что-то тяжелое и круглое. Наклоняюсь. Это полено. Беру его в руку и собираюсь отвечать. Прикладываю ухо к стене и прислушиваюсь: тук, тук, тук… тук, тук. Я отвечаю: тук, тук. Эти два удара означают: продолжай, я слушаю. Удары возобновляются: тук, тук, тук… Буквы алфавита быстро сменяют друг друга. А-б-в-г-д-е-ж-з-и-й-к-л-м-н-о-п. Он остановился на «п». Затем следует «э», еще раз «п», потом «и». Он говорит мне: «Пэпи, ты в порядке? Тебя здорово били. У меня сломана рука». Это Жюло. Не боясь быть пойманными, мы более двух часов «говорим» по телефону. Мы наслаждаемся возможностью передавать целые предложения. Я говорю ему, что у меня ничего не сломано, но на голове полно ушибов.

Он видел, как меня тащили вниз, держа за одну ногу, и моя голова ударялась о каждую ступеньку. Он не терял сознания. Он думает, что Трибуйард тяжело ранен и получил сильные ожоги.

Три быстрых удара предупреждают меня об опасности. Через несколько минут открывается дверь, и кто-то кричит:

— Где ты там, падаль? Стоять смирно.

Это новый надзиратель.

— Меня зовут Бэтон[2], и это мое настоящее имя. Ты видишь, как мое имя соответствует должности?

Сильный луч фонаря освещает карцер и мое обнаженное тело.

— Возьми вот, оденься. Не двигайся. Вот тебе хлеб и вода. Не ешь сразу — это тебе на 24 часа[3].

Он орет диким голосом, а потом направляет фонарь на свое лицо, и я вижу, что он улыбается, причем без всякой злобы. Он прикладывает пальцы к губам и показывает, куда положил вещи. По коридору прогуливается тюремщик, и надзиратель хочет показать, что он мне не враг.

В хлебе я обнаруживаю большой кусок вареного мяса, а в кармане брюк — целое состояние: пачка сигарет и самодельная зажигалка. Эти подарки стоят здесь миллионы. Две рубашки вместо одной и шерстяные брюки, которые спускаются до самых моих пяток. Вечно буду помнить Бэтона. Раньше он был всего лишь помощником надзирателя, а теперь, благодаря мне, получил должность надзирателя. Эти щедрые подарки — выражение признательности за то, что я расправился с Трибуйардом.

Нужно терпение индейца, чтобы определить, откуда исходят удары телефона, и только надзиратель способен это обнаружить. Мы с Жюло пользуемся моментом, зная, что Бэтон не подведет. На протяжении всего дня мы посылаем друг другу телеграммы. Я узнаю от Жюло, что момент отплытия приближается: через три или четыре месяца мы покидаем Францию.

Через два дня нас вытаскивают из камер и ведут к начальнику. В комнате — трое. Вроде судейской коллегии. Начальник — председатель суда, а его заместитель и один из надзирателей — помощники.

— А! Вот и вы, мои герои! Ну, что скажете?

Жюло очень бледен, у него опухли глаза и наверняка высокая температура. Он испытывает страшные боли из-за сломанной три дня назад руки. Жюло тихо отвечает:

— У меня сломана рука.

— Ты этого хотел. Это отучит тебя нападать на людей. Пойдешь к врачу, когда тот приедет. Надеюсь, это будет через неделю. Ожидание поможет тебе, а боль научит. Ты ведь не рассчитываешь, что я специально приглашу врача для такого типа, как ты? Подожди, пока врач распределителя не придет к тебе. Вы оба остаетесь в карцере вплоть до дальнейших моих распоряжений.

Жюло смотрит мне в глаза, будто говоря: «Этот хорошо одетый человек с такой легкостью играет человеческими жизнями». Я поворачиваюсь к начальнику и смотрю на него. Он думает, что я хочу что-то сказать.

— Тебя что, такое решение не удовлетворяет? — спрашивает он меня. — Что ты хочешь сказать?

Я отвечаю:

— Ничего, мосье начальник. Мне только очень хочется плюнуть на твое лицо, но я этого не сделаю, чтобы не испачкать свою слюну.

Он так поражен, что краснеет и не сразу улавливает смысл моих слов. Помощник понимает. Он зовет надзирателей:

— Возьмите-ка его и позаботьтесь о нем хорошенько! Я хочу видеть, как через час он будет раскаиваться и просить прощения. Мы его исправим! Он мне будет языком ботинки лизать-сверху донизу. Не церемоньтесь с ним.

Два стражника выворачивают мою правую руку, двое других — левую. Кладут меня на пол и наручниками прикрепляют мизинец моей левой руки к большому пальцу правой, а главный надзиратель тянет меня, словно скотину, за волосы. Не стоит рассказывать, что они со мной делали. Достаточно сказать, что наручники оставались у меня за спиной одиннадцать дней. Жизнью своей я обязан Бэтону. Каждый день он бросал мне в камеру дневную порцию хлеба, хотя связанные руки не позволяли мне до него дотянуться. Даже просунув голову через решетку, я не мог откусить ни кусочка. Бэтон бросал мне и дополнительные куски хлеба, которых оказалось достаточно для того, чтобы выжить. Ногой я сгребал их в кучку, потом ложился на живот и ел, словно собака. Хорошо разжевывал, чтобы ни крохи не пропадало.

На двенадцатый день, когда с меня сняли наручники, оказалось, что металл разъел руки до мяса. К тому же я потерял сознание от боли, и главный надзиратель очень перепугался. Меня отнесли в поликлинику. Там промыли раны перекисью водорода. Санитар потребовал, чтобы мне сделали инъекцию против столбняка. Мои руки оцепенели и никак не могли принять прежнюю форму. Только через полчаса растирания камфорным маслом, я был в состоянии опустить их.

Меня снова спускают в карцер. Главный надзиратель видит одиннадцать нетронутых порций хлеба и говорит:

— Теперь можешь устроить себе пир! Но странно — как тебе удалось не похудеть после одиннадцати дней голодания?

— Я много пил.

— A, вот он что. Понимаю. Теперь ешь побольше, чтобы подкрепиться, — сказал он и ушел.

Несчастный идиот! Он говорил мне это, думая, что я одиннадцать дней не ел, а теперь наброшусь на еду и подохну от заворота кишок. Ничего, он заплатит по счету. Вечером Бэтон приносит мне табак и бумагу. Я курю, курю и выпускаю дым в отопительную трубу, которая, разумеется, никогда не действовала. По крайней мере, на этот раз она пригодилась.

Позднее я связываюсь с Жюло. Он думает, что я не ел одиннадцать дней и советует мне есть понемногу. Я не говорю ему правду из опасения, что телеграмму расшифрует какая-нибудь сволочь. Его рука в гипсе, настроение приподнятое, он хвалит меня за то, что я перенес голод.

По его мнению, время нашей отправки приближается. Санитар сказал ему, что уже прибыли прививки. Жюло спрашивает, удалось ли мне сохранить патрон. Да, удалось, но я не в состоянии описать муки, которые мне пришлось вынести ради спасения этого сокровища. В заднем проходе у меня страшные раны.

Через три недели нас вывели из карцера. Что произошло? Нам позволяют помыться в душе — с мылом и горячей водой. Мне кажется, я заново родился. Жюло смеется, как ребенок, а Пьеро-придурок весел и жизнерадостен.

Выход из карцера совершенно лишает нас связи с происходящим. Парикмахер не захотел ответить на короткий вопрос, который я прошептал сквозь зубы: «Что происходит?»

Незнакомый человек с лицом злодея говорит мне:

— Я думаю, они не имеют права держать нас в карцере. Они боятся, наверно, посещения инспектора. Главное — мы живы.

Каждого из нас отводят в обычную камеру. В обед я обнаруживаю в миске горячего супа, которую получаю впервые за 43 дня, кусочек дерева с надписью: «Выходим через 8 дней. Завтра прививки». Кто послал мне это? Так никогда и не узнал. Наверно, кто-то из заключенных хотел передать сообщение, и ко мне оно попало совершенно случайно.

Я тут же передаю эту новость Жюло. Всю ночь до меня доносятся звуки «телефона».

Мне хорошо в кровати. Не хочу проблем, не хочу возвращаться в карцер. Сегодня, во всяком случае, меньше чем в любой другой день.

ТЕТРАДЬ ВТОРАЯ. ПО ДОРОГЕ НА КАТОРГУ

Сан-Мартин-де-Ре

Вечером Бэтон пересылает мне три сигареты и бумагу, и я читаю:

«Бабочка, я знаю, что ты будешь поминать меня добрым словом. Я надзиратель, но стараюсь как можно меньше вредить заключенным. Я взялся за эту работу потому, что у меня девять детей, и я надеюсь на скорое помилование. Я пытаюсь заслужить его, не слишком повредив другим. Будь здоров, и да сопутствует тебе удача. Партия отправляется послезавтра».

Назавтра нас собирают группами по тридцать человек в коридоре дисциплинарного отдела. Из Канн приехали санитары, которые делают нам прививки против тропических болезней. Каждому из нас делают по три прививки и дают по два литра молока. Деге стоит возле меня, погруженный в свои мысли. Мы не особенно подчиняемся приказу о молчании, так как знаем, что нас не могут сразу после прививок посадить в карцер. Все мы потихонечку болтаем под самым носом тюремщиков, которые боятся в присутствии городских санитаров сделать замечание. Деге спрашивает меня:

— Думаешь, у них будет достаточно закрытых грузовиков, чтобы повезти нас всех вместе?

— Думаю, нет.

— До Сан-Мартин-де-Ре далеко. Если будут перевозить по шестьдесят в день, это продлится дней десять. Нас здесь шестьсот человек.

— Главное — сделать прививку. Крепись, Деге. Начинается новый этап. Положимся друг на друга.

Он смотрит на меня, глаза его блестят. Он кладет руку на мое плечо и говорит:

— Жизнь или смерть, Пэпи.

О перевозке ничего интересного рассказать не могу, кроме того, что все мы задыхались, каждый в своем углу. Стража отказалась приоткрыть двери, и в Ля-Рошель мы обнаружили, что двое умерло от удушья.

Мы собрались на палубе (Сан-Мартин-де-Ре — остров, и мы добрались до него на корабле) и с изумлением взирали на два трупа. Стражникам было приказано привезти нас в крепость живыми или мертвыми, и они погрузили трупы на корабль вместе с нами.

Переход через море продолжался недолго. Мы могли дышать морским воздухом, сколько душе угодно. Я сказал Деге:

— Это запах побега.

Он улыбнулся. Жюло, который стоял рядом с нами, сказал:

— Да, это запах побега. Я возвращаюсь в места, из которых бежал пять лет назад. Попался, как идиот, когда собирался убить человека, который сначала предоставил мне убежище, а потом выдал. Это случилось десять лет назад. Давайте держаться ближе друг к другу — в Мартине нас разделят на группы по десять человек, самым случайным образом.

Однако по прибытии прочитали его имя и имена еще двоих и поместили их отдельно. Все трое в свое время сбежали с каторги и были пойманы во Франции.

Мы же, действительно, были разделены на группы по десять человек, и началась наша жизнь в ожидании. Нам разрешается разговаривать и курить, кормят отлично. На этом этапе опасность угрожает только патрону. Ничего не объясняя, неожиданно вызывают, заставляют раздеться и устраивают тщательный обыск.

Камера, столовая, двор. Много часов подряд мы гуляем цепочкой. Раз, два! Раз, два! Раз, два!.. Мы ходим группами по 150 человек. Длинный ряд, тапочки шлепают по земле. Мы обязаны соблюдать молчание. Потом раздается приказ: «Разойтись!», и каждый садится на землю. Образуются группки — в соответствии с социальным и общественным положением. Для настоящих парней «из общества» происхождение значения не имеет: тут корсиканцы, марсельцы, тулузцы, бретонцы, парижане и т. д. Из Ардеш только двое: лесничий, который убил свою жену, и я. Вывод: ардешцы — честные люди. Другие группы образуются беспорядочно. Среди отправляемых на каторгу больше неудачников, чем настоящих «парней». Эти дни ожидания называют «днями наблюдения». В самом деле, нас изучают со всех сторон.

В один из дней, когда я после обеда уселся на земле, ко мне подошел низкорослый худощавый человек в очках. Я попытался узнать его, но при нашем одинаковом одеянии это оказалось невыполнимой задачей.

— Ты — Бабочка?

У него оказался подчеркнуто корсиканский выговор.

— Да. В чем дело?

— Идем в уборную.

— Это корсиканский упрямец, — замечает Деге, — один из горных бандитов. Чего ему надо?

— Пойду посмотрю.

Я иду в уборную, которая находится в центре двора, и притворяюсь, будто справляю свои надобности. Человек сидит рядом со мной в таком же положении. Не глядя на меня, он говорит:

— Я шурин Паскаля Марте. Он сказал мне, что, если буду нуждаться в помощи, смогу обратиться к тебе от его имени.

— Да, Паскаль мой друг. А в чем дело?

— Я не могу носить больше патрон. У меня дизентерия. Боюсь, что его у меня украдут или обнаружит охрана. Прошу тебя, Бабочка, поноси его несколько дней вместо меня.

И с этими словами он показывает мне патрон, намного больший моего. Я опасаюсь ловушки: может быть, он хочет узнать, есть ли у меня патрон. Если я скажу, что не могу носить два, он все узнает. Поэтому спрашиваю довольно холодно:

— Сколько в нем?

— 25 000 франков.

Не говоря ни слова, я беру его патрон, который оказывается очень чистым, и сую в задний проход, спрашивая себя, смогу ли я носить два патрона. Не знаю. Я встаю, натягиваю брюки… Все в порядке, он мне не мешает.

— Меня зовут Игнац Глиани, — говорит он перед уходом. — Спасибо, Бабочка.

Я возвращаюсь к Деге и все рассказываю ему.

— Это не слишком тяжело?

— Нет.

— Тогда не будем об этом больше говорить.

Мы пытаемся наладить связь с теми, кто был пойман после побега, и прежде всего — с Жюло и Гито. Мы жаждем информации: как относятся к заключенным, как остаться наедине с женщиной и т. д. Совершенно случайно мы наткнулись на уникального типа. Это — корсиканец, который родился на каторге. Его отец был надсмотрщиком на островах Благословения. Сам он родился на одном из трех островов — Королевском — и возвращается туда (ирония судьбы!) как обыкновенный заключенный. Он осужден на 12 лет каторги за ограбление со взломом. Ему девятнадцать лет, у него улыбающееся честное лицо и светлые глаза. Мы с Деге понимаем, что сюда он попал случайно. Он совсем не разбирается во взаимоотношениях между «парнями», но может стать ценным источником информации о том, что ожидает нас в ближайшем будущем. Он рассказывает о жизни на островах, где провел четырнадцать лет.

Он дает нам ценные советы: лучше бежать по суше, поскольку через острова бежать невозможно. Ни в коем случае нельзя быть классифицированным как опасный преступник, так как с такой оценкой сразу по прибытии в порт Сен-Лорин-де-Марони сажают под домашний арест, который длится иногда до конца жизни. Обычно менее 5 процентов каторжников содержатся под домашним арестом на островах. Остальные остаются на материке. Острова неопасны; на материке, как рассказал мне Деге, довольно паскудно. Там у заключенного много возможностей умереть: болезни, убийства и т. д. Но все-таки Деге и я надеемся не быть заключенными на островах.

К моему горлу подступает комок: а если я уже определен, как опасный? С моим пожизненным заключением, случаем с Трибуйардом и начальником — это вполне возможно. Однажды проносится слух: ни в коем случае не идти в поликлинику — там отравляют слабых и больных, которые не в состоянии выдержать тяготы путешествия. Это, конечно, чепуха. Парижанин по имени Франсис Ле-Пас подтверждает, что у этих слухов нет никакой основы. Действительно, один человек отравлен, но его брат, который работает в поликлинике, рассказал, как было дело.

Этот тип, что отравился, был крупным специалистом по сейфам, и во время войны, находясь на службе у французской разведки, пробрался в германское посольство в Женеве или Лозанне. Он украл важнейшие секретные документы и в благодарность за эту операцию «курицы» выпустили его из тюрьмы, где он отбывал пятилетний срок. Начиная с 1920 года, он проделывал одну или две операции в год и жил припеваючи. Будучи пойманным, он каждый раз угрожал выдачей секретов контрразведки, и последняя торопилась вмешаться. Но на этот раз фокус не прошел. Он получил двадцать лет и должен был ехать с нами, но хотел пропустить транспорт и притворился больным. Таблетка цианистого калия — по словам брата Франсиса Ле-Паса — кончила дело. Сейфы и разведка могут спать спокойно.

К рассказам этим, частью правдивым, частью высосанным из пальца, прислушиваются: это помогает убить время. Когда я иду в уборную, во дворе или в камере, Деге всегда сопровождает меня, — из-за патронов. Он усаживается передо мной и заслоняет меня от слишком любопытных взглядов. Я продолжаю носить в себе два патрона, так как Глиани болен, и состояние его день ото дня становится все хуже. Тут происходит нечто непонятное: патрон, который я сую последним, выходит тоже последним, а тот, что сую вначале, выходит первым. Я не понимаю, как они меняются местами в моем животе, но это так. Вчера у парикмахера, во время бритья, пытались убить Кложе. Он получил две ножевые раны в области сердца и только чудом не умер. Его историю я узнал от одного из его друзей. Это очень странная история, и я расскажу ее в другой раз. Во всяком случае, это было сведение счетов. Смерть настигла этого человека через шесть лет в Кайенне, когда он проглотил бихромат калия, подложенный в его чечевичную похлебку. Он умер в страшных муках. Санитар, ассистировавший врачу при посмертном вскрытии, показал нам отрезок кишечника длиной в десять сантиметров. В нем было 17 дыр. Через два месяца его убийца был найден удушенным на больничной койке. Так и не выяснилось, кто его задушил.

Вот уже 12 дней мы в Сан-Мартин-де-Ре. Крепость полна заключенными и потому днем и ночью окружена стражей.

В душевой подрались два брата. Они боролись, как собаки, и одного из них, Андрэ Байарда, поместили в нашу камеру. Стражники получили приказ не давать братьям встречаться ни под каким видом. Тот, кто знаком с их историей, поймет причину этого.

Андрэ убил богатую женщину, а его брат Эмиль спрятал награбленное. Эмиля вскоре поймали на воровстве и присудили к трем годам. Находясь в тюрьме, он однажды разозлился на брата за то, что тот не послал ему деньги на сигареты, и рассказал про случай с убийством соседям по камере, добавив, что брату теперь не поздоровится. Он объяснил, что убил старуху Андрэ, а он, Эмиль, всего лишь спрятал деньги. Он сказал, что после освобождения не даст брату ни гроша. Один из заключенных поспешил к начальнику тюрьмы, и вскоре Андре был арестован. Обоих братьев приговорили к смертной казни. Они сидели в соседних камерах, в корпусе смертников. Каждый из них обращался с просьбой о помиловании. На 43-й день Эмиль получает положительный ответ, просьба Андрэ отклоняется. Из жалости к Андрэ, Эмиля продолжают держать в корпусе смертников, и братья, закованные в кандалы, выходят на прогулку один за другим.

На 46-ой день, в 4.30 утра, дверь камеры Андрэ открывается. Присутствуют начальник тюрьмы и прокурор, который требовал его головы. Сейчас его поведут на казнь. Но не успевает начальник начать речь, как прибегает запыхавшийся адвокат с еще одним человеком, который протягивает бумагу. Все возвращаются в коридор. Горло Андрэ так сжалось, что он не в состоянии даже проглотить слюну. Только назавтра, после многих часов мучительных размышлений, ему удалось узнать от адвоката, что за день до исполнения приговора, президент Думер был убит неким Горгуловым. Думер умер не сразу. Всю ночь адвокат простоял у президентского дворца в надежде на то, что президент скончается до намеченного срока казни (между 4.30 и 5.00 утра). Думер умер в 4.02. В момент, когда дверь камеры Андрэ уже впускала начальника тюрьмы и прокурора, адвокат вскочил в такси вместе с человеком, в руках которого была бумага об отсрочке казни. В день выборов нового президента адвокат подал прошение о помиловании. Нет президента, который отклонил бы первое поданное ему прошение о помиловании, и смертная казнь была заменена обоим братьям пожизненным заключением с каторжными работами.

— И вот, ребята, я здесь, на пути в Гвиану, и чувствую себя прекрасно, — закончил свой рассказ Андрэ.

Я смотрю на человека, который ускользнул от гильотины и говорю себе, что невозможно сравнивать мои страдания с тем адом, который прошел он.

Я не подружился с ним. Сознание того, что он убил несчастную старуху из-за денег, вызывает во мне отвращение. Ему сопутствовала удача. Позднее, находясь на острове Сен-Жозеф, он все-таки убил своего брата. Многие заключенные видели это. Эмиль ловил рыбу, стоя на скале. Шум прибоя заглушал остальные звуки. Андрэ приблизился к нему сзади, держа в руке трехметровый стебель камыша. Одного толчка в спину оказалось достаточно, чтобы Эмиль потерял равновесие. Это место кишело акулами, и Эмиль наверняка оказался для них лакомым кусочком. На вечерней перекличке его не оказалось, и он был записан как без вести пропавший, при попытке к бегству. Четверо или пятеро заключенных, которые собирали кокосовые орехи на острове, видели все своими глазами. Разумеется, все, кроме тюремщиков, знали о случившемся. Андрэ Байард этого совершенно не опасался.

Он был освобожден из-под домашнего ареста за «хорошее поведение», и в Сен-Лорин-де-Марони к нему хорошо относились. У него была своя маленькая камера. Однажды он поссорился с одним из заключенных, позвал его в свою камеру и там ударил ножом в сердце. Он был оправдан — приняли его утверждение, что это была самозащита. С ликвидацией каторги его помиловали и освободили «за примерное поведение».

В Сан-Мартин-де-Ре, как правило, заключенные двух сортов: от восьмисот до тысячи из них приговорены к каторжным работам, а девятьсот — к ссылке. Чтобы быть приговоренным к каторге, надо совершить серьезное преступление, по крайней мере, быть обвиненным в совершении подобного преступления. Самое легкое наказание — семь лет каторги. Тот, кто получил помилование от смертной казни, автоматически приговаривается к пожизненному заключению и каторжным работам. Что касается ссыльных, то здесь положение совершенно иное: требуется три-семь мелких обвинений, чтобы сослать человека. Правды ради следует отметить, что, в основном, это неисправимые воры и можно понять общество, которое хочет защититься от них; с другой стороны, культурное, общество должно стыдиться наличия подобного наказания. Мелкие воры, пойманные много раз на месте преступления, ссылались в вечную ссылку (что в мое время равнялось пожизненному заключению), но ведь за всю свою жизнь они не украли больше 10000 франков. Это самое потрясающее отсутствие логики. Общество не имеет права мстить и таким образом избавляться от людей, причиняющих ему беспокойство. Об этих людях следует заботиться, а не наказывать их столь бесчеловечным образом.

Мы уже 17 дней в Сан-Мартин-де-Ре. Нам уже известно название корабля, который повезет нас: «Ле-Мартиньер». Нас в общей сложности 1870 заключенных. 800–900 осужденных на каторгу собрали сегодня во дворе крепости. Мы выстраиваемся в ряды по десять человек и заполняем двор. Открываются ворота, и появляются люди в форме, отличной от той, которую носит стража. Эта форма скроена по-армейски и сшита из голубой материи. Она отличается и от формы полицейского, и от формы солдата. На всех — широкие ремни, с которых свисает кобура. Видны рукоятки пистолетов. Их примерно восемьдесят человек. На некоторых из них знаки различия. Их кожа выдублена солнцем, возраст колеблется между 35 и 50 годами. Старики приветливее молодых, которые надулись от важности. Их сопровождают начальник Сан-Мартин-де-Ре, полковник полиции, трое или четверо врачей в колониальной одежде и два священника в белых сутанах. Полковник полиции подносит ко рту мегафон. Мы ждем крика: «Равняйтесь!», но его нет. Он говорит:

— Слушайте все, с этого момента вы относитесь к Министерству юстиции, которое представляет управление тюрем во Французской Гвиане. Майор Берро, я передаю вам 816 заключенных, присутствующих здесь. Вот список. Проверьте, пожалуйста, все ли присутствуют.

Тут же начинается проверка: икс присутствует, игрек присутствует и т. д.

Процедура длится целых два часа. Все в порядке. Потом оба ведомства обмениваются подписями. Это делается за маленьким столом, специально для этого принесенным сюда.

Майор Берро, с золотыми погонами, берет в руку мегафон:

— Ссыльные! С этого момента вас будут звать «ссыльный такой-то». С сегодняшнего дня вы подчиняетесь особым законам каторги, и все решения относительно вас будут принимать, если возникнет надобность, внутренние суды. Эти суды имеют право приговоривать вас как к дополнительным срокам заключения, так и к смерти. Дополнительные сроки наказания отбываются в тех же местах. Полицейских называют надзирателями. Обращаясь к ним, вы должны сказать: «Господин надзиратель». После обеда каждый из вас получит мешок с рабочей одеждой. Все рассчитано — вы не будете нуждаться в дополнительной одежде. Завтра вы поднимитесь на палубу «Мартиньера». Поплывем вместе. Не отчаивайтесь: на каторжных работах вам будет лучше, чем в заключении во Франции. Вам разрешается говорить, играть, петь и курить; будете вести себя хорошо, и вас никто не тронет. Очень прошу вас обождать и не сводить личных счетов до прибытия на место. Во время плавания будет железная дисциплина. Надеюсь, вы это понимаете. Если кто-то из вас не уверен, что выдержит плавание, пусть обратится в поликлинику, и его проверят. Желаю вам счастливого плавания.

Церемония кончилась.

— Ну, Деге, что скажешь?

— Да, старина, я был прав, когда говорил, что самая большая опасность — заключенные. «Подождите со сведением личных счетов до прибытия на место». Это говорит о многом. Там, наверное, сплошные убийства.

— Об этом не беспокойся, положись на меня.

Я разыскиваю Франсиса Ла-Паса и спрашиваю его:

— Твой брат еще работает санитаром?

— Да. Он не заключенный, а ссыльный.

— Свяжись с ним поскорее и попроси достать хирургический скальпель. Если попросит деньги, скажи мне сколько, и я заплачу.

Через два часа я уже держу в руках скальпель. Он великоват немного, но это оружие, которого будут бояться.

Я уселся поближе к уборной, и послал за Глиани, думая возвратить ему патрон. Но среди восьмисот человек да еще в этой суматохе, его не так-то просто отыскать. Жюло и Сюзини я не встречал с момента прибытия на это место. Преимущество совместной жизни — в разговоре, в принадлежности к новому обществу, если это можно назвать обществом. Столько надо успеть сказать, услышать и сделать, что не остается времени думать. Прошлое понемногу стирается из памяти, и отходит на второй план. Я думаю, что после прибытия на каторгу, мы забудем, кем были, за что и как попали туда, и лишь одно будет занимать нас: побег. Я ошибся. Больше всего мы думаем о том, как бы остаться в живых. Где «курицы», присяжные, суды, судьи, жена, отец, друзья? Они живут, здравствуют, и для каждого из них имеется местечко в моем сердце. Однако волнение перед плаванием, как перед прыжком в неизвестное, новые знакомства делают прошлое для меня уже не таким важным. А может быть, это только кажется. Стоит моему мозгу лишь захотеть, и они снова предстанут передо мной.

Вот и Глиани. Его подводят ко мне: он и через оптические линзы почти не видит. Выглядит он немного лучше. Приближаясь, он, не говоря ни слова, пожимает мне руку. Я говорю ему:

— Я хотел возвратить тебе патрон. Ты чувствуешь себя лучше и способен носить его сам. Для меня это слишком большая ответственность: кто знает, будем ли мы поблизости друг от друга во время плавания и увидимся ли вообще на каторге. Лучше возьми его.

Глиани смотрит на меня несчастными глазами.

— Идем в уборную, и я возвращу тебе патрон.

— Нет, не хочу, возьми его себе, он твой.

— Почему?

— Я не хочу умереть из-за этого патрона. Предпочитаю жить без денег, чем умереть из-за них. Дарю их тебе. Ты не обязан рисковать жизнью из-за моих медяков. Если уж рискуешь, то пусть будет какая-то польза для тебя.

— Ты боишься, Глиани? Тебе угрожали? Думают, что ты нагружен?

— Да. За мной следят три араба. Я ни разу не пришел к тебе, опасаясь, чтобы они не пронюхали про связь между нами. Когда бы я ни шел в уборную — днем или ночью — один из них, как бы случайно, вертится рядом со мной. Я дал им ясно понять, что не заряжен, но они не прекращают слежки, чувствуют, что кто-то носит мой патрон, но не знают, кто именно. Они не спускают с меня глаз. Ждут, когда патрон вернется ко мне.

Я смотрю на Глиани и вижу, что он жутко напуган.

— В каком конце двора они обычно бывают?

— Около кухни и прачечной.

— Хорошо, оставайся здесь, я сейчас вернусь. А впрочем, нет, пойдем со мной.

Я направляюсь к ним. Крепко сжимаю ручку скальпеля, спрятанного в правом рукаве. Пришли на место и увидели четверых: троих арабов и одного корсиканца по имени Жирандо. Я сразу понял: «ребята» выгнали корсиканца из своего общества, и он пошел к арабам. Ему, конечно, известно, что Глиани шурин Паскаля Марте. А шурин Паскаля не может не иметь патрона.

— Эй, Мукран, все в порядке?

— Да, Бабочка, а у тебя?

— Нет, далеко не все. Пришел вам сказать, что Глиани мой друг. Если с ним что-то случится, первым ответишь ты, Жирандо. А потом — вы. Понимайте, как хотите.

Мукран встает. Он ростом с меня, примерно 1 м. 74 см, но весь какой-то квадратный. Мой вызов задел его, он собирается вступить в драку. Я быстро вытаскиваю новенький блестящий скальпель и, держа его в ладони, говорю:

— Если тронешься с места, убью, как собаку.

Он не ожидал увидеть оружие в месте, где нас каждый день обыскивают. Мой тон и длина скальпеля производят на него должное впечатление, и он говорит:

— Я встал, чтобы поговорить с тобой, а не драться.

Я знаю, что это неправда, но не хочу задевать его честь перед друзьями. Даю ему возможность отступить:

— Хорошо, если ты встал, чтобы говорить…

— Я не знал, что Глиани твой друг. Думал, что он разиня, а ты ведь знаешь, Бабочка, нам нужны деньги для побега.

— Это естественно. Ты имеешь право бороться за свою жизнь. Но его не смей трогать. Поищи в другом месте.

Он протягивает мне руку, и я ее пожимаю. Уф! Удалось выйти. Убей я этого типа, не пришлось бы мне так скоро ехать. Позже я понял, что совершил ошибку. Глиани я сказал:

— Не рассказывай никому об этом случае. Я не хочу упреков папы Деге.

Пытаюсь уговорить его взять патрон, но он говорит:

— Завтра, когда отплывем.

Но назавтра он так надежно спрятался от меня, что мне пришлось отплыть с двумя патронами.

В нашей камере одиннадцать человек, но в эту ночь никто не разговаривает. Все с тоской думают об оставляемой навеки Франции.

Деге не разговаривает. Он сидит возле решетчатой двери, у коридора. Там немного больше воздуха. Я совершенно растерян. Мы получили настолько противоречивые сведения о том, что нас ожидает, что я не знаю, чему радоваться, чему огорчаться, а отчего приходить в отчаяние. В камере свои ребята. Только один чужой — маленький корсиканец, родившийся на островах. Все молчат. Серьезность момента заставила людей онеметь. Дым от сигарет, будто туча, выходит из камеры, выедая глаза заключенным.

Никто, кроме Андрэ Байарда, не спит. Но Андрэ можно понять: ведь он уже однажды распрощался с жизнью. Все остальные видят рай. В моей голове с невероятной быстротой, прокручивался фильм моей жизни: детство, школа, первые уроки приличия и благородства; цветы на клумбах, весенние ручейки, вкус груш, персиков и слив из нашего сада, запах мимозы, что растет у порога нашего дома, наш дом. Время от времени я слышу голос моей несчастной матери, которая так меня любила; мягкий и ласкающий голос отца; лай Клары, охотничьей собаки отца. Я вижу детей — участников моих детских забав. Волшебный фонарь, который загорелся в моем мозгу без моего желания, наполняет сладким чувством эту ночь ожидания перед прыжком в неизвестное.

Пришло время подвести итог. Итак: мне двадцать шесть лет, чувствую себя отлично, в животе у меня 5600 своих франков и 25000 франков Глиани. У моего друга Деге 10000 франков. Думаю, можно рассчитывать на 40000 франков. Если Глиани не в состоянии защитить свои деньги здесь, то на корабле или в Гвиане сделать это будет значительно сложнее. Он это знает, и потому не пришел за патроном. Поэтому можно принять в расчет и эти деньги. Разумеется, придется взять с собой и Глиани; деньги, в конце концов, принадлежат ему. 40000 франков — сумма немалая. Легко смогу подкупить соучастников — заключенных, вольнонаемных рабочих и надзирателей.

Сразу по прибытии мне надо будет бежать вместе с Деге и Глиани. Эта мысль занимает меня теперь больше всего. Касаюсь скальпеля и радуюсь холоду его металлической ручки. Это опасное оружие дает мне ощущение уверенности. Я уже убедился в его эффективности в случае с арабами.

В три часа утра ссыльные поставили у решеток нашей камеры одиннадцать полных мешков из грубой материи. На каждом — наклейка. Я вглядываюсь в одну из наклеек и читаю: К… Пьер, 30 лет, рост 1.73, размер одежды 42, ботинки 41, знак различия — X. Это мешок Пьеро-придурка из Бордо, приговоренного в Париже к двадцати годам каторги за убийство. Он хороший парень, один из «общества». Прямой и серьезный — я его хорошо знаю. Наклейка говорит о том, насколько точно и производительно работает управление каторжных работ. Здесь все записано, и каждый получит одежду по размеру. Дыра в одном из мешков позволяет мне разглядеть, что одежда белая с красными поперечными полосами. В такой одежде невозможно остаться незамеченным.

Хочу заставить себя снова увидеть суд, лица присяжных, обвинителя, но мозг не повинуется мне. Я понимаю, чтобы пережить заново все, что произошло со мной в суде и в Белю, надо уединиться. Пьеро-придурок подходит к решеткам и говорит:

— Все в порядке, Пэпи?

— А у тебя?

— Я всегда мечтал попасть в Америку, но не мог накопить деньги на поездку. «Курицы» хотят прокатить меня бесплатно. Это хорошо, ничего не скажешь. Не так ли, Бабочка?

Он говорит, нисколько не бравируя. Видно, что он в себе уверен. У этого «бесплатного путешествия» свои преимущества. Я предпочитаю каторгу пятнадцати годам заключения во Франции.

— Достаточно знать окончательные результаты, Пьеро. По-моему, сойти с ума в тюрьме или подохнуть в карцере одной из французских тюрем хуже, чем умереть от проказы или желтой лихорадки.

— Я тоже так думаю.

— Смотри, Пьеро, это твой мешок.

Он наклоняется, с интересом разглядывает ярлык и говорит:

— Я надену этот фрак. Они ничего не скажут. В конце концов, ведь одежда принадлежит мне.

— Оставь, потерпи немного. Не время впутываться в осложнения, Пьеро. Я хочу отдохнуть.

Он понимает и отходит от решеток. Луи Деге смотрит на меня.

— Это последняя ночь, малыш. Завтра мы покинем нашу прекрасную родину.

— У нашей прекрасной родины, Деге, нет такой же прекрасной системы правосудия. Может быть, мы познаем другие страны, не столь красивые, но в которых к человеку, совершившему проступок, относятся хоть немного справедливее.

Будущее подтвердило, что я был прав. Снова тишина.

Путь к Гвиане

В шесть утра подъем. Заключенные приносят кофе, потом появляются четыре надзирателя. Сегодня они одеты в белое, пистолеты на ремнях. На их мундирах золотые пуговицы. На левом рукаве одного из них — три золотые полоски.

— Ссыльные, выходите по двое в коридор. Каждый найдет свой мешок: имена написаны на ярлыках. Возьмите мешок и отойдите к стене.

Через двадцать минут мы выстраиваемся в ряд, держа перед собой мешки.

— Раздеться, связать свои вещи в узел… Хорошо. Ты собери узлы и сложи их в камере… Оденьтесь. Наденьте нижнее белье, полосатые брюки и рубашку, носки и ботинки… Все одеты?

— Да, господин надзиратель.

— Шерстяную фуфайку тоже выньте из мешков — на случай дождя или холода. Мешки на левое плечо!.. Строем… по двое… за мной… шагом-арш!

Впереди идет надзиратель с нашивками, двое других — сбоку от него. Четвертый плетется позади. Наша маленькая группка выходит во двор. Через два часа восемьсот десять заключенных построены в ряды. Вызывают сорок человек, среди них меня, Деге и троих, пойманных после побега: Жюло, Глиани и Сантини. Эти сорок человек построены в ряды по десять. У каждой десятки свой надзиратель. Нет ни кандалов, ни наручников. На расстоянии трех метров от нас шагают десять полицейских, с ружьями наперевес. Большие ворота крепости растворяются, и наша группка медленно выходит. По мере удаления от крепости к нам присоединяются все новые и новые полицейские с ружьями наперевес. Неподалеку масса любопытных. Они пришли посмотреть на очередную партию каторжников. Со стороны одного из домов раздается слабый свист. Я поднимаю голову и вижу в окне свою жену Нент и друга Антуана Де Паула; жена Деге и его друг Антуан Гилти смотрят из другого окна. Деге их тоже заметил, и мы шагаем, не отрывая, насколько это возможно, взгляда от окон. Я вижу в последний раз свою жену и друга Антуана, который впоследствии погиб во время бомбежки. Никто не разговаривает — абсолютная тишина. Ни заключенные, ни надзиратели, ни публика не осмеливаются нарушить тишину этого момента: все понимают, что тысяча восемьсот человек навсегда прощаются с нормальной жизнью.

Поднимаемся на палубу. Нашу группу из сорока человек спускают в трюм, в клеть, со всех сторон окруженную решетками. Табличка. Я читаю: «Зал № 1, 40 человек особого сорта. Непрерывное пристальное наблюдение».

Каждый получает гамак. Крюков, на которые их можно повесить, более чем достаточно. Кто-то обнимает меня: это Жюло. Ему все это знакомо. Десять лет назад он проделал подобное путешествие. На него можно полагаться. Он говорит мне:

— Быстро иди сюда. Возьми свой мешок и положи его рядом с крюками, на которые повесишь гамак. Эти две фрамуги сегодня откроют, и здесь будет больше свежего воздуха.

Я познакомил его с Деге. Во время разговора к нам приблизился человек. Жюло преградил ему путь и сказал:

— Если хочешь живым добраться до каторги, не подходи к этому месту. Понял?

— Да, — ответил тот.

— А почему, знаешь?

— Да.

— А коли так, то испарись.

Человек убрался восвояси. Деге доволен подобной демонстрацией силы.

— С вами я смогу спать спокойно.

Жюло отвечает:

— С нами ты в большей безопасности, чем в вилле на берегу моря.

Путешествие длится восемнадцать дней. Однажды ночью всех будит крик. Одного парня находят мертвым, большой нож торчит меж его лопаток. Нож прошел снизу вверх, прорезав сукно гамака. Это был огромный нож, сантиметров двадцать длиной. Двадцать пять или тридцать надзирателей направили на нас свои ружья и кричат:

— Всем раздеться, и быстро!

Все раздеваются. Ясно, что будет обыск. Я кладу скальпель под правую пятку и сильнее опираюсь на левую ногу. Сталь вонзается в ногу, но скальпель надежно прикрыт. Четверо надзирателей ковыряются в ботинках и ворохах одежды. Перед тем, как войти, они оставили винтовки и заперли за собой двери, но снаружи за ними пристально следят, и дула винтовок все время направлены на нас.

— Кто тронется с места, пусть считает себя мертвым, — слышится голос главного надзирателя. Во время обыска обнаруживают три ножа, два заточенных гвоздя, штопор и золотую коробочку. Троих мужчин голыми выводят на палубу. Майор Берро, ответственный за транспорт, приходит в сопровождении двух врачей и капитана корабля. Когда надзиратели покинули клеть, все оделись, не ожидая приказа. Я снова спрятал скальпель.

Надзиратели отходят в конец палубы. Впереди них Берро, остальные устроились у лестницы.

— Это принадлежит ему.

Надзиратель подал нож, отобранный у заключенного.

— Верно, это мой нож.

— Хорошо, — говорит Берро. — Он проведет путешествие в камере над машинным отделением.

Владельцы гвоздей, штопора и ножа, тоже сознаются. Каждый из них, голый, поднимается по лестнице в сопровождении надзирателя. На полу остаются нож и золотая коробочка; они принадлежат молодому человеку. Ему 23–25 лет, рост около 1.80, атлетически сложен. Голубые глаза.

— Это принадлежит тебе, не так ли? — спрашивает надзиратель, протягивая золотую коробочку.

— Да, это мое.

— Что в ней? — спрашивает Берро, беря коробочку в руки.

— Триста фунтов стерлингов, двести долларов и два алмаза по пять каратов.

— Хорошо, посмотрим.

Он открывает коробочку. Майор окружен помощниками, ничего не видно, но слышен его голос:

— Точное твое имя?

— Сальвидиа Ромео.

— Итальянец?

— Да, господин.

— Ты будешь наказан не за коробочку, а за нож.

— Простите, но нож не принадлежит мне.

— Что ты говоришь? Но ведь мы обнаружили его в твоих ботинках, — говорит надзиратель.

— Повторяю, нож не принадлежит мне.

— Значит, я лгун?

— Нет, вы ошибаетесь.

— Кому же принадлежит нож? — спрашивает Берро. — Ведь кому-то же он принадлежит?

— Не мне, и все.

— Если не хочешь свариться в карцере над котлами, говори, чей нож.

— Не знаю.

— Ты смеешься надо мной? Находят нож в твоих ботинках, и ты не знаешь, чей он. За идиота меня считаешь! Либо он твой, либо ты знаешь чей. Отвечай!

— Он не мой, и я не могу сказать, кому он принадлежит. Я не доносчик. Разве у меня физиономия тюремщика?

— Надзиратель, наденьте на него наручники. Ты за это дорого заплатишь.

Двое командиров разговаривают друг с другом. Капитан корабля отдает приказ другому офицеру, и тот поднимается наверх. Через несколько минут появляется моряк — огромный бретонец — с деревянным ведром, полным морской воды, и веревкой величиной с кулак. Парня привязывают к последней ступеньке лестницы. Моряк смачивает веревку в воде и начинает бить, неторопливо и изо всех сил, по ягодицам и спине этого несчастного дьяволенка. Хлещет кровь, но он не издает ни стона. Крики протеста раздаются из нашей клети: «Убийцы! Сволочи! Подонки!» Угрожают открыть по нам огонь, но мы продолжаем шуметь и кричать. Вдруг раздается приказ: «Пар!»

Матросы откручивают вентиля, и в нас с силой ударяет струя пара. Менее чем через две минуты все растянулись на животах. Струи освобожденного пара проносятся на уровне груди. Нас охватил страх. Получившие ожоги боятся жаловаться. Все это продолжалось несколько минут, но успело всех порядком напугать.

— Ну, герои, думаю, вы поняли и будете благоразумнее? По малейшему поводу буду освобождать пар. Ясно? Встать!

Только трое получили настоящие ожоги. Их взяли в медпункт. Избитого возвратили к нам. Он погиб через шесть лет во время нашего с ним побега.

Восемнадцать дней — достаточный срок, чтобы получить полную информацию о каторжных работах. Все оказалось не так, как мы себе представляли. Жюло постарался рассказать нам все, что знал.

Мы узнали, например, что Сен-Лорин-Де-Марони — деревня, удаленная на 120 километров от моря и расположенная на реке Марони. Жюло объясняет:

— Тюрьма — центр каторги — находится в деревне. Здесь партию делят на группы. Ссыльных сразу отправляют в тюрьму Сен-Жан, которая находится на расстоянии 150 километров оттуда. Заключенных делят на три группы: самых опасных сразу сажают в камеры дисциплинарного отдела, где они будут находиться до отправки на острова Благословения. На островах они заперты до конца жизни. Острова удалены на 500 километров от Сен-Лорина и на 100 — от Кайенны. Самый большой из них — Сен-Жозеф, на котором находятся одиночные камеры каторжников; самый маленький — Чертов остров. Заключенных на Чертов остров посылают только в исключительных случаях. Там находятся в основном политические заключенные. За ними следуют менее опасные. Их оставляют в лагере Сен-Лорина, где они обрабатывают землю. В случае необходимости их посылают в самые трудные лагеря: Форстьер, Шервин, Каскад, Крик Рож и лагерь 42-го километра, прозванный «лагерем смерти». Затем идут обычные заключенные. Их оставляют в управлении, на кухне, они занимаются уборкой лагерной территории и помещений, а также работают плотниками, малярами, электриками и портными.

Итак, решающий момент — это момент прибытия: если нас поместят в камеры, значит, нет никакой надежды на побег. Один-единственный шанс: вскрыть себе живот или бедро, чтобы попасть в больницу и оттуда бежать. Надо стараться, всеми возможными путями, не попасть на острова. Существует и другая возможность: если корабль, который должен перевезти нас на острова, не готов к отплытию, можно предложить взятку санитару. Тот может за это сделать инъекцию терпентина в одну из конечностей или ввести волос, смоченный в моче, под кожу, чтобы вызвать воспаление, или дать подышать серой и сказать врачу, что у тебя 40 градусов. В эти дни ожидания надо любой ценой попасть в больницу.

Если нас оставят в лагерной казарме вместе с остальными, у нас будет время для действий. В таком случае не следует подыскивать себе занятие в самом лагере. Надо заплатить писарю и получить должность сборщика винограда, уборщика или рабочего в столярной мастерской свободного подрядчика. Выходя за пределы лагеря, можно наладить связь с бывшими заключенными, которые поселились в деревне, или с китайцами, и те подготовят наш побег. Надо остерегаться лагерей, которые окружают деревню. Там быстро дохнут. В некоторых лагерях никто не может выдержать больше трех месяцев. Заключенные работают там в непроходимой чаще, и каждый обязан нарубить минимум кубометр дров в день.

Жюло снабжал нас подробной информацией все время плавания. Он знает, что его сразу отправят в карцер. В своем патроне он держит маленький перочинный нож.

Сразу по прибытии он порежет себе бедро. Спускаясь с трапа, он упадет, и прямо с причала его отвезут в больницу. Точно так и случилось.

Сен-Лорин-де-Марони

Надзиратели отправляются сменить одежду. Они возвращаются по одному, одетые во все белое, на голове вместо берета — колониальная каска. Жюло говорит: «Прибываем». Фрамуги закрыты, и в трюме страшно жарко. Через иллюминаторы виднеется растительность. Мы в Марони. Вода мутная и грязная, на берегу — замечательный первобытный лес. Взлетают птицы, вспугнутые гудком парохода. Мы движемся очень медленно, и это позволяет нам многое разглядеть. Показываются первые деревянные хижины с оцинкованными крышами. Негры стоят на пороге хижин и смотрят на проплывающий корабль. Они не машут приветственно руками — для них это привычное зрелище. Три протяжных гудка возвещают о конце нашего пути. Затихает шум моторов.

Никто не разговаривает. Жюло вытаскивает нож и разрезает штанину по шву. Он поранит ногу на трапе — чтобы не осталось следов крови. Надзиратели открывают двери клети и выстраивают нас по трое. Мы — я, Жюло и Деге — в четвертой тройке. Подходим к трапу. Два часа пополудни, яркое солнце слепит глаза.

Мы начинаем спускаться с трапа. Улучив момент, я подхватил мешок Жюло, а тот, натянув кожу на бедре, одним махом отхватил семь-восемь сантиметров мяса. Затем он передает мне нож и берет из моих рук мешок. Где-то посредине трапа он падает и скатывается вниз. Его поднимают, видят, что он ранен, и посылают за носилками. Представление прошло точно по плану.

За нами с любопытством наблюдает разношерстная публика. Мулаты, индейцы, белые (наверно, бывшие каторжники), внимательно изучают каждого, кто спускается с трапа и становится за спиной товарища. Напротив этой толпы стоят надзиратели, хорошо одетые мужчины, женщины, дети — на головах у всех колониальные шляпы. Они тоже с любопытством взирают на нас. Когда нас набирается человек двести, мы трогаемся с места. Через десять минут подходим к высокой деревянной двери, на которой написано: «Тюрьма Сен-Лорин-де-Марони. Вместимость — 3000 человек».

Дверь отворяется, и мы входим внутрь группами по десять человек.

— Левой, правой, левой, правой, раз, два, раз, два…

На нас смотрят множество заключенных. Они взобрались на окна и на большие камни, чтобы лучше разглядеть новый транспорт.

Когда мы уже в центре двора, раздается крик: «Стоять! Опустить мешки! Раздача шляп!» Каждый получает соломенную шляпу. Это вещь нужная. Двое или трое уже успели получить солнечный удар. Тюремщик со знаками отличия взял в руки список, и мы с Деге переглядываемся. Мы думаем о словах Жюло. Вызывают Гито. Он идет, в сопровождении двух надзирателей. То же происходит с Сюзини и Гирсолем.

— Жюль Пеньярд!

— Жюль Пеньярд (Жюло) ранен, и отвезен в больницу.

— Хорошо. Это те, кто будет в заключении на островах.

Надзиратель продолжает:

— Слушайте внимательно. Каждый, чье имя я прочитаю, выйдет из ряда с мешком на плече и подойдет к желтой казарме № 1.

Деге, Карье и я оказываемся в шеренге у желтой казармы. Открывается дверь, и мы входим в прямоугольный зал длиной в двадцать метров. Посредине проход шириной в два метра. Справа и слева от прохода, во всю длину зала — железные колья. Между кольями и стеной протянуты полосы грубой материи — наши кровати; на каждой из них лежит одно одеяло. Каждый становится у выбранного им места. Кровати Деге, Пьеро-придурка, Сантори, Гранде и моя — рядом. Я иду в конец зала. Справа — душевая, слева — уборные, но воды нет. Мы прилепились к решеткам окон и следим за распределением тех, что прибыли после нас. Луи Деге, Пьеро-придурок и я отчаянно рады: нас поместили в общую казарму. В противном случае нам пришлось бы сидеть в камерах, как объяснил Жюло. Все довольны тем, что распределение кончилось до 5 часов вечера. Гранде говорит:

— Странно, в этой партии никого не вызывали по имени. Странно. Но, в сущности, это к лучшему.

Гранде в свое время обворовал кассу полиции и этим заставил смеяться всю Францию.

В тропиках нет ни вечерних, ни предрассветных сумерек. Переход от ночи ко дню и ото дня к ночи внезапен и совершается всегда в одно и то же время в течение всего года. Ночь начинается в 6.30 вечера, и точно в 6.30 двое старых заключенных приносят керосиновые коптилки и вешают их на крюк под потолком. Три четверти зала остается погруженным во мрак. В 7 часов вечера все уже спят. Мы умираем от жары. Нет ни капли воздуха, и мы раздеваемся до трусов. Я лежу между Деге и Пьеро-придурком. Мы перешептываемся, а потом засыпаем.

Когда раздается сирена на подъем, еще темно. Все встают, умываются и одеваются. Нам дают кофе и кусок хлеба. В стену вделана полка, на которую мы кладем хлеб и личные вещи. В девять входят два надзирателя и молодой заключенный, одетый в белую форму без полос. Надзиратели — корсиканцы и разговаривают с земляками на корсиканском наречии. По залу прогуливается санитар. Подойдя ко мне, он говорит:

— Все в порядке, Пэпи. Ты меня помнишь?

— Нет.

— Я Сьерро из Алжира. Мы встречались в Париже у Данетты.

— А, верно. Вспоминаю. Но ведь тебя сослали в 29 году, теперь 33, а ты все еще здесь?

— Да, отсюда так быстро не выбираются. Приходи на прием больных. А это кто?

— Это мой друг, Деге.

— Я и его запишу на прием. У тебя, Пэпи, дизентерия. А у тебя — приступ астмы. Увидимся на приеме в 11.00. Там поговорим.

Он продолжает свой путь, и кричит во весь голос: «Кто здесь болен?» Подходит к поднимающим руки, записывает их имена, а потом снова проходит мимо нас в сопровождении надзирателя — старого и сутулого:

— Бабочка, это мой начальник, надзиратель-санитар Бартилони. Господин Бартилони, эти двое — мои друзья, о которых я вам говорил.

— Хорошо, Сьерро, мы это уладим во время приема, положись на меня.

В 11 часов за нами приходят. Нас девять человек. Мы пересекаем двор, проходя мимо казарм. На одной из казарм, более новой и выкрашенной в белый цвет, красуется красный крест. Мы входим в зал ожидания, где уже сидят около шестидесяти человек.

Появляется Сьерро, одетый в халат с надписью «Врач», и приглашает нас в кабинет.

— Ты, ты и вон ты — войдите.

Мы входим. Сьерро разговаривает по-испански со стариком, которого я сразу узнаю: это Фернандез, убивший трех аргентинцев в парижском кафе «Мадрид». Сьерро отводит его в комнату, ведущую в зал, и обращается к нам:

— Пэпи, позволь мне обнять тебя. Буду рад услужить тебе и твоему другу. У вас есть деньги?

— Да.

— Дайте мне по пятьсот франков, и завтра вы будете лежать в больнице: ты из-за дизентерии, а ты, Деге, постучи ночью в дверь… Нет, пусть кто-то другой постучит и скажет, что Деге душит астма. Об остальном я позабочусь. Бабочка, прошу тебя лишь об одном: если захочешь уйти, предупреди меня вовремя. За сто франков в неделю вы сможете оставаться в больнице в течение месяца. Надо торопиться.

Фернандез, войдя в кабинет, на глазах у нас дает Сьерро 500 франков. Я тоже выхожу и возвращаюсь не с тысячей, а с 1500 франками. Но Сьерро отказывается взять лишние пятьсот франков.

— Я беру деньги для тюремщика, и не хочу ничего для себя. Ведь мы друзья, не так ли?

Назавтра я, Деге и Фернандез лежим в огромной больничной палате. Наш санитар — мужчина лет тридцати пяти по имени Шатель. Он получил указания относительно нас от Сьерро. При посещении врача он покажет результаты анализов, согласно которым я наполнен дизентерийными микробами. За десять минут до визита врача он подожжет серу и даст Деге подышать, накинув ему на голову полотенце. У Фернандеза опухла щека: он проколол ее изнутри и глубоко дышал в течение часа. Он делал это столь старательно, что опухшая щека полностью закрыла глаз. Больничная камера находится на первом этаже и в ней около семидесяти больных — в основном дизентерией. Я спрашиваю санитара о Жюло, и он отвечает:

— В здании напротив. Ты хочешь ему что-то передать?

— Да. Скажи ему, что Бабочка и Деге здесь, пусть подойдет к окну.

Санитар входит и выходит, когда ему вздумается. Ему достаточно легонько притронуться к двери, и араб открывает ее. Функция араба — прислуживать надзирателям. Справа и слева от двери сидят, положив ружья на колени, три надзирателя. Решетки на окнах сделаны из рельсов, и я сомневаюсь, удастся ли их распилить. Я усаживаюсь у окна.

Между нашим зданием и зданием, в котором находится Жюло — красивый сад. Жюло появляется в окне, у него в руках фанерная дощечка, на которой написано: «Браво!» Через час приходит санитар с письмом от Жюло. В нем написано: «Я пытаюсь перейти в вашу палату. Если мне не удастся, вы попытайтесь перебраться».

Случай в Белю, когда мы вместе пострадали, очень нас сблизил. Жюло прозвали «молотком». Он подъезжал среди белого дня на машине к ювелирному магазину. Мотор машины, за рулем которой сидел друг Жюло, оставался незаглушенным. «Молоток» быстро выходил из машины, вооруженный поленом, одним ударом разбивал витрину, набирал драгоценностей и возвращался в машину, которая тут же срывалась с места. На его счету были успешные налеты на ювелирные магазины в Лионе, Анже и Туре. Однажды, в три часа пополудни, он взломал витрину большого парижского магазина и набрал драгоценностей на три миллиона франков. Никогда он не рассказывал мне, каким образом его обнаружили. Его осудили на двадцать лет, но уже через четыре года он бежал. По возвращении в Париж он искал человека, который его прятал когда-то, потому что тот не перевел его сестре крупной суммы денег. Человек этот увидел его возле своего дома и донес в полицию; Жюло схватили и отправили на каторгу вместе с нами.

Мы находимся в больнице уже неделю. Вчера я дал Шателю 2000 франков — плату за недельное пребывание в больнице. Чтобы заслужить уважение, мы даем табак всем, у кого его нет. Деге сдружился с шестидесятилетним заключенным по имени Карора. По несколько раз в день Карора говорит, что если у Деге много денег и об этом пронюхают в деревне, то ему даже не стоит бежать, так как его все равно убьют из-за патрона. Деге передает мне содержание своих бесед с Каророй. Мое объяснение, что старик-неудачник, который сидит здесь больше двадцати лет, проходит мимо его ушей. Рассказы старика производят на него глубокое впечатление, и становится все труднее поддерживать в нем веру в себя и меня.

Я прошу Сьерро прислать ко мне Глиани. Назавтра Глиани в больнице, в палате без решеток. Как мне удастся передать ему патрон? Я говорю Шателю, что мне срочно надо переговорить с Глиани, и даю ему понять, что это подготовка к побегу. Он говорит, что может привести ко мне Глиани на пять минут, ровно в 12 часов дня. В это время меняется стража, и мы с Глиани сможем поговорить через окно.

Глиани в полдень появляется у моего окна, и я тут же кладу ему в ладонь патрон. Он стоит напротив меня и плачет. Через два дня я получил от него газету с завернутыми в нее пятью банкнотами по тысяче франков и письмо, в котором было одно слово: «Спасибо».

Газету передал мне Шатель, и он, разумеется, видел деньги. Он не сказал ни слова. Я хочу ему что-нибудь предложить, но он отказывается.

Я говорю:

— Мы собираемся бежать. Хочешь пойти с нами?

— Нет, Бабочка, у меня договор с другим человеком, и я не хочу бежать прежде, чем он освободится. Ты спешишь, потому что тебя собираются посадить под домашний арест, но здесь решетки и бежать будет непросто. Не жди помощи от меня. Я не хочу подвергать себя опасности сейчас. Тихонько подожду, пока освободится мой друг.

— Порядок, Шатель. Больше не будем об этом говорить.

— И все же я готов передавать тебе деньги и записки.

— Спасибо, Шатель.

Ночью была слышна стрельба из автоматов. Жюло «молоток» сбежал. Да поможет ему Бог, он был преданным другом. У него, наверно, появилась возможность, и он ее использовал. Через 15 лет, в 1948 году, я приехал на Гаити вместе с венесуэльским миллионером, чтобы вести переговоры о покупке права на организацию игр. При выходе из ночного бара, где мы пили шампанское, одна из девушек, черная, как уголь, но воспитанная в традициях провинциальной французской семьи, сказала мне:

— Моя бабка живет со старым французом, который сбежал из Кайенны; он живет с ней уже пятнадцать лет и все это время беспробудно пьет. Зовут его Жюль Марте[4].

Я мгновенно трезвею:

— Малышка, веди меня сейчас же к своей бабке.

Она что-то говорит на местном наречии водителю такси, и машина мчится на огромной скорости. Мы подъезжаем к залитому светом ночному бару. Я захожу в бар и покупаю бутылку прено, две бутылки шампанского и две бутылки местного рома. «Поехали». Мы оказываемся на берегу моря у домика, кажущегося игрушечным, с красной крышей. Волны почти достигают его порога. Девушка долго стучит в дверь, и появляется толстая негритянка с совершенно седыми волосами. На ней рубашка, спускающаяся до пят. Женщины о чем-то разговаривают, и, наконец, старуха обращается ко мне:

— Входи, господин, чувствуй себя как дома.

Керосиновая лампа освещает комнату, полную декоративных птиц и рыбок.

— Ты хочешь видеть Жюло? Вот он идет. Жюло, Жюло, кто-то хочет видеть тебя.

Подходит босой старик в пижаме с синими полосами, которая напомнила мне тюремную одежду.

— Что ты, Снежный Ком, кто может придти ко мне в такое время? Бабочка? Нет, не может быть!

Он обнимает меня и говорит:

— Подвинь сюда лампу, Снежный Ком, я хочу видеть его лицо. Да, это ты, дружище! Это и в самом деле ты! Добро пожаловать! Дом, немного денег, маленькая дочь моей жены — все твое, только попроси.

Мы пили прено, шампанское и ром, а Жюль время от времени напевал французские песни.

— И все же, мы их надули, а? Видишь, нет ничего лучше приключений. Я прошел через Колумбию, Панаму, Коста-Рику и Ямайку и примерно пятнадцать лет назад прибыл сюда. Я счастлив со Снежным Комом — лучшей женщиной, которую мужчина может желать. Когда ты едешь? Ты здесь надолго?

— Нет, на неделю.

— Что ты здесь делаешь?

— Я хочу перекупить игры в казино вместе с управляющим.

— Друг мой, я хотел бы, чтобы ты всю жизнь оставался рядом со мной, в этой стране, но очень прошу тебя не совершать сделки с президентом: он убьет тебя, когда дела пойдут.

— Спасибо за совет.

— А ты, Счежный Ком, приготовь нам пир, но настоящий — не для туристов, а для моего друга!

Потом я постараюсь рассказать об этом пире «не для туристов».

Итак, Жюло сбежал. А мы — я, Деге, и Фернандез — все еще ждем. Время от времени я украдкой проверяю решетки на окнах. Это настоящие рельсы, и с ними ничего не поделаешь. Остается дверь. Днем и ночью возле нее караулят три вооруженных надзирателя. После побега Жюло охрана усилилась, а врач стал менее приветлив.

Шатель появляется дважды в день — сделать инъекцию и смерить температуру. Проходит еще неделя, и я плачу 2000 франков. Деге говорит о чем угодно, но не о побеге. Вчера он заметил мой скальпель и сказал:

— Он все еще у тебя? Для чего ты его держишь?

Я ответил сердито:

— Чтобы спасти, если надо, твою и мою шкуру.

Фернандез не испанец, а аргентинец. Он хороший человек, настоящий искатель приключений, но и на него произвела впечатление болтовня старого Кароры. Однажды я подслушал его разговор с Деге:

— На островах, наверно, намного здоровее, не так жарко. Здесь запросто можно схватить дизентерию в уборной.

Каждый день из палаты выносят одного или двоих умерших от дизентерии. Странно, но все умирают после обеда или ужина. Никогда утром. Почему? Загадка природы.

Сегодня ночью я поспорил с Деге. Я сказал ему, что по ночам, входя в палату, араб иногда проявляет неосторожность, помогая тяжелобольным. Можно напасть на него и воспользоваться его одеждой (мы спим в одних рубашках и сандалиях). Одетый как араб, я без проблем выйду, вырву винтовку из рук одного из охранников, обезоружу остальных, втолкну их в палату и запру за ними дверь. Потом попытаемся спрыгнуть со стены больницы, выходящей на Марони и поплыть по течению. Что будет потом, посмотрим. У нас много денег, и мы сможем купить лодку и еду. Оба моих приятеля энергично противятся этому плану и даже критикуют его. Я чувствую, что у них душа в пятки ушла, и очень разочарован. Время идет. Мы здесь уже без двух дней три недели. В нашем распоряжении осталось десять-пятнадцать дней. Сегодняшнюю дату следует запомнить: 21 ноября 1933 года. В палате появился Жан Кложе, человек, которого пытались убить у парикмахера в Сен-Мартине. Его глаза закрыты, полны гноя, он почти слеп. Шатель уходит, и я приближаюсь к Кложе. Он быстро говорит мне, что остальных заключенных отправили на острова пятнадцать дней назад, а о нем забыли. Три дня назад его предупредил один из писарей, и он положил в глаза касторовые зерна. Глаза начали гноиться, и он попал сюда. Он говорит, что готов пойти на все, даже на убийство, лишь бы выбраться отсюда. У него три тысячи франков.

Я обрисовываю ему свой план побега. Он находит план хорошим, но считает, что для большей неожиданности нам следует выйти вдвоем и даже, если можно, втроем. Открутим ножки кроватей, каждый возьмет по ножке и нападем. По его словам, они не поверят в то, что мы будем стрелять, даже если у нас в руках будет ружье, и позовут на помощь надзирателей блока, из которого сбежал Жюло.

ТЕТРАДЬ ТРЕТЬЯ. ПЕРВЫЙ ПОБЕГ

Побег из больницы

Сегодня ночью мне удалось поговорить с Деге, а потом и с Фернандезом. Деге сказал, что не верит в мой план и готов заплатить сколько угодно, чтобы аннулировать домашний арест. Он спрашивает в записке к Сьерро, можно ли это сделать. В своем ответе Сьерро написал, что сделать это сейчас, когда вышел приказ из Парижа, невозможно. При этом он добавил: «Если вы не хотите оставаться в больнице, можете покинуть ее назавтра после отплытия на остров парохода «Мана».

В течение восьми дней до отплытия на острова мы будем находиться в камере, и это, возможно, даст более удобный шанс для побега, чем больничная палата, в которой мы застряли. В той же записке Сьерро спрашивал, не прислать ли ко мне бывшего заключенного, который может приготовить для нас лодку и все, что требуется для побега. Это тулузец по имени Иисус, который два года назад подготовил побег доктора Бугре. Чтобы встретиться с ним, мне надо пойти в рентгеновский кабинет, в центральный блок больницы, и сделать снимок. Туда можно попасть с фальшивым направлением. Сьерро посоветовал мне вынуть перед посещением рентгеновского кабинета патрон — врач может его обнаружить, если направит аппарат ниже легких. Я посылаю Сьерро записку с просьбой направить Иисуса на рентген и договориться с Шателем, чтобы послали и меня. Встреча назначается на послезавтра, на 9 часов утра.

Назавтра Деге и Фернандез попросили выписки из больницы. «Мана» отплыла утром. Они надеются бежать из камер. Я желаю им успеха, но не меняю своего плана.

Виделся с Иисусом. Это бывший заключенный, сухой, как сардина; на его загорелом лице два ужасных рубца. Глаза полны гноя. Грязное лицо и нехороший взгляд.

Я ему не доверяю, и будущее покажет, что не без оснований. Мы разговариваем очень быстро:

— Я могу приготовить лодку на четверых, максимум — на пять человек. Бочку воды, питание, кофе и табак. Три индейских весла, пустые мешки из-под муки, нитки и иголки, чтобы могли сами сшить парус; компас, топор, пять литров тафии (гвианский ром) — и это все за 2500 франков. Луна исчезнет через три дня. Начиная с четвертого дня, если хочешь, буду ждать тебя в лодке каждую ночь, с 11 вечера до 3 часов утра, в течение восьми дней. Как только луна наполнится на четверть, перестану ждать. Лодка будет находиться прямо за углом больницы.

Я ему не доверяю, но соглашаюсь.

— А деньги? — спрашивает Иисус.

— Перешлю их тебе с Сьерро.

Мы расходимся, не пожав друг другу руки.

Не блестящая сделка.

Шатель отправляется к Сьерро с 2500 франками. Я сказал себе: «Я рискую этими деньгами. Дай Бог, чтобы он не истратил их на тафию!»

Кложе сияет. Он верит в себя, в меня и в план. Однако его беспокоит, что сторож-араб не каждую ночь входит в палату, И кроме того, кто будет третьим? Есть тут корсиканец из «парней» по имени Биаджи. Он здесь с 1929 года и находится под пристальным наблюдением, так как сидит за убийство. Мы с Кложе спорим, стоит ли с ним говорить и когда. Во время спора к нам подходит восемнадцатилетний парень, похожий на девушку. Это Матурет, приговоренный к смерти за убийство водителя такси и помилованный по возрасту: ему тогда было семнадцать лет. Их было двое мальчишек, и вместо того, чтобы сваливать в суде вину друг на друга, каждый заявил, что убийца — он. Но водитель умер от одной пули. Заключенные симпатизировали обоим парням за их поведение в суде.

Матурет подходит к нам и каким-то женским голосом просит огня. Мы даем ему прикурить, а я еще даю ему в придачу четыре сигареты и коробок спичек. Он благодарит меня с зазывающей улыбкой. Мы отходим.

Вдруг Кложе говорит мне:

— Пэпи, мы спасены. Араб зайдет сюда, когда мы этого захотим, и он будет у нас в кармане.

— Каким образом?

— Очень просто: поговорим с Матуретом и попросим его завлечь араба. Ты ведь знаешь, арабы очень любят молодых парней. Потом нетрудно будет заманить его сюда в нужный момент.

— Позволь мне уладить это.

Я подхожу к Матурету, и он встречает меня ласкающей улыбкой. Он думает, что раздразнил меня. Я говорю ему:

— Ты ошибаешься, пойдем в уборную.

Он идет в уборную, и там я приступаю к делу:

— Если кому-нибудь расскажешь, о чем мы говорили, считай, что тебя уже нет в живых. Ты хочешь сделать то-то и то-то за деньги? А может быть, присоединишься к нам?

— Я хочу пойти с вами.

Мы пожимаем друг другу руки.

В восемь часов вечера Кложе сидит у окна. Он не звал араба. Тот пришел сам, и теперь они тихо беседуют. Мы ложимся спать в девять часов, но не смыкаем глаз. Араб входит в палату, делает два круга и обнаруживает мертвеца. Он стучит в дверь, и через некоторое время появляются двое с носилками и уносят мертвого. Этот мертвец в дальнейшем даст возможность арабу прогуливаться в любой час ночи. По нашему совету Матурет назначает арабу свидание на 11 часов вечера следующего дня. Сторож приходит точно в назначенное время, сразу направляется к кровати Матурета, тянет его за ногу, чтобы разбудить, и идет в направлении уборной. Матурет следует за ним. Через четверть часа сторож выходит из уборной и направляется к выходу. Матурет, не говоря ни слова, идет к своей кровати. Назавтра повторяется то же самое, но в полночь. Все в порядке. Араб придет в час, назначенный парнем.

27 ноября 1933 года. Две ножки от кроватей уже могут служить дубинками. Я жду сообщения от Сьерро, которое должно прибыть в четыре часа пополудни. Санитар Шатель приходит без записки. Он говорит:

— Франсуа Сьерро просил передать вам, что Иисус будет ждать в условленном месте. Успеха вам.

В 8 часов вечера Матурет говорит арабу:

— Приходи сегодня в полночь, и мы сможем пробыть вместе больше времени.

Араб сказал, что придет после полуночи. Точно в полночь мы готовы. Араб входит в 12.15 и все повторяется снова. Я вырываю ножку кровати, и она падает, гулко ударяясь о пол. Кложе молчит. Я должен встать за дверью уборной, а Кложе подойдет к ней, чтобы отвлечь внимание араба. Через двадцать минут араб выходит из уборной и неожиданно для себя наталкивается на Роже. Он говорит:

— Что ты стоишь, как истукан, посреди палаты в такое время?

В тот же момент его настигает удар по макушке, и он беззвучно падает. Я быстро надеваю его одежду и ботинки, а его самого мы перетаскиваем на одну из кроватей. Перед тем как положить его на кровать, я ударяю его еще раз по затылку. Ему причитается. Никто из восьмидесяти человек не просыпается. Все втроем мы быстро подходим к двери, и я стучу. Надзиратель открывает. Я выбрасываю вперед железную ножку. Так! Первому, кто открывает дверь, достается по голове. У второго падает из рук ружье. Он, наверно, дремал. Прежде, чем он успевает среагировать, я нападаю на него. Мои «подопечные» не произнесли ни звука, но «пациент» Кложе перед тем, как растянуться на полу, простонал. Стон был довольно громким, но все продолжают спать.

Мы уходим с тремя ружьями, не внося надзирателей в палату. Кложе идет первым, мальчик за ним, я замыкаю шествие. Спускаемся по слабо освещенной лестнице. Кложе успел выбросить свою железную дубинку, я же со своей не расстаюсь — она у меня в левой руке, в правой — винтовка. Нас окружает непроглядная ночь. Надо хорошенько осмотреться, чтобы увидеть стену. Подойдя к стене, я приставляю к ней короткую лестницу. Кложе вскарабкивается наверх, перегибается через стену и тянет к себе Матурета, а затем и меня. Мы соскальзываем в темноту по ту сторону стены. Кложе падает в яму и ранит ногу, мы с Матуретом приземляемся благополучно. Приподнимаемся. Ружья мы бросили перед прыжком. Кложе тоже пытается приподняться, но не может; он говорит, что у него сломана нога. Я оставляю Матурета с Кложе и бегу к углу, ощупывая на ходу стену. Настолько темно, что я дохожу до края стены, не замечая этого. Рука опирается о пустоту, я спотыкаюсь и разбиваю лицо. Слышу голос со стороны реки:

— Это вы?

— Да. Иисус?

На полсекунды он зажигает спичку. Я заметил, где он, вошел в воду и приблизился к нему. Их двое.

— Поднимайся первым. Кто это?

— Бабочка.

— Порядок.

— Иисус, надо подать немного назад. Мой приятель сломал ногу, прыгая со стены.

— Возьми весло и толкай.

Три весла погружены в воду, и легкое суденышко быстро пересекает расстояние в сто метров, отделяющее нас от места, где должны быть мои друзья, однако я ничего не вижу. Я зову: «Кложе!»

— Бога ради, не разговаривай! — говорит Иисус. — Эй, Толстяк, где твоя зажигалка?

Посыпались искры, и мы увидели Матурета с Кложе. Кложе свистит по-лионски: сквозь зубы и бесшумно, но его хорошо слышно. Это напоминает шипение змеи. Он свистит без перерыва, и на этот звук мы идем. Толстяк выходит из лодки, берет Кложе на руки и переносит к нам. Нас в лодке теперь пятеро, и вода всего на палец ниже ее краев.

— Не двигайтесь без предупреждения, — говорит Иисус. — Бабочка, перестань грести, положи весло на колени.

Мы проплываем в километре от тюрьмы, слабо освещенной светом динамо-машины. Мы посреди реки, и подхваченные течением, продвигаемся с невероятной скоростью. Толстяк приподнял свое весло. Теперь один лишь Иисус, весло которого не отрывается от его бедра, сохраняет равновесие лодки. Он не гребет, а лишь направляет. Иисус говорит:

— Теперь можно разговаривать и курить. Думаю, что все прошло гладко. Ты уверен в том, что вы никого не убили?

— Думаю, что никого не убили.

— Черт побери! Ты меня надул, Иисус! — говорит Толстяк. — Ты мне сказал, что это побег без мокрых дел, но, насколько я понимаю, это побег заключенных.

— Да, это заключенные, Толстяк. Я не сказал об этом, потому что ты отказался бы мне помочь, а твоя помощь была мне необходима. Не нервничай. Если нас поймают, я все возьму на себя.

— Хорошо, Иисус. За сто франков я не хочу рисковать головой.

Я говорю:

— Толстяк, дам тебе подарок — тысячу франков на вас двоих.

— Порядок. Этот парень, что надо. Мы умираем с голоду в деревне. Быть свободным хуже, чем заключенным. Они, по крайней мере, получают каждый день жратву и одежду…

— Парень, — говорит Иисус Кложе, — тебе не очень больно?

— Нет, не очень. — отвечает Кложе, — но что мы будем делать с моей сломанной ногой, Бабочка?

— Посмотрим. Куда мы плывем, Иисус?

— Я вас спрячу у ручья в тридцати километрах от моря. Там вы переждете восемь дней — за это время пыл тюремщиков остынет, и они откажутся от поисков. Опасайтесь тех, что выходят в море на катерах с приглушенными двигателями. Огонь, разговор и даже кашель могут оказаться решающими. Те, что выходят на больших моторных катерах, не могут войти в ручей и ищут в открытом море.

Ночь уходит. Почти четыре часа утра. После долгих поисков мы прибываем к укрытию, знакомому только Иисусу, и вплываем прямо в густую растительность. Растения смыкаются и защищают нас, словно плотный занавес. Надо быть кудесником, чтобы знать, в каком месте достаточно воды, и лодка не сядет на мель. Мы продвигаемся уже больше часа, устраняя с пути ветки. Внезапно мы оказываемся в канале и останавливаемся. Берег покрыт зеленой и исключительно чистой травой; нас окружают огромные деревья, сквозь верхушки которых не проникает ни один луч солнца — а ведь уже шесть часов утра! Под этой впечатляющей крышей слышны голоса тысяч неведомых зверей. Иисус говорит:

— Здесь вы будете ждать восемь дней. Я приду на седьмой день и принесу немного еды.

Он возвратится в Сен-Лорин на маленькой лодочке с двумя веслами.

Теперь нужно заняться Кложе, который лежит на берегу. С помощью ножа мы делаем из ветвей прямые планки. Толстяк берется за ногу Кложе и начинает медленно поворачивать ее. Кложе весь в поту, и в один из моментов говорит:

— Остановитесь! В этом положении у меня болит меньше. Кость, наверно, встала на место.

Мы накладываем на ногу планку и перевязываем новенькой пеньковой веревкой. Ему полегчало. Иисус купил четыре пары брюк, четыре рубашки и четыре шерстяные фуфайки. Матурет и Кложе переодеваются, а я остаюсь в одежде араба. Пьем ром. Передаем по кругу вторую бутылку. Нас это хорошо согревает. Одно неприятно: беспрестанно беспокоют насекомые. Придется пожертвовать пачкой табака. Мы размачиваем табак, и размазываем никотиновый сок по лицу, рукам и ногам.

Толстяк говорит:

— Мы уезжаем. Что с тысячью франками, которые ты обещал?

Я отхожу в сторону и возвращаюсь с новенькой банкнотой в тысячу франков.

— До свидания. Не трогайтесь с места восемь дней, — говорит Иисус. — Мы приедем на седьмой день. На восьмой вы выйдете в море. За это время сшейте парус, почистите лодку, прикрепите руль. Если через десять дней нас не будет, значит, нас задержали в деревне. Из-за раненых надзирателей может быть большой переполох.

Кложе сообщает, что перебросил ружье через стену, не зная, что река очень близко, и оно наверняка, упало в воду. Иисус говорит, что это хорошо. Если ружье не обнаружат, подумают, что мы вооружены. И не станут рисковать — у них только пистолеты и сабли.

— Если вас обнаружат, и вы будете вынуждены бросить лодку, — добавляет Иисус, — то лучше всего идти вверх по ручью, пока не дойдете до безводной части. Если пойдете по компасу, то все время надо держаться севера. Через два-три дня такого скитания у вас много шансов наткнуться на лагерь смерти «Шервин». Там надо будет кому-нибудь заплатить и передать мне, что вы прибыли.

Двое бывших заключенных отплывают. Через несколько минут их лодочка исчезает из виду.

День едва проникает сквозь густую растительность. Начинается жара. Кроме Матурета, Кложе и меня, поблизости нет ни души. Первая реакция: мы смеемся. Все пошло, как часы. Единственное, что нас ограничивает — это нога Кложе. Он утверждает, что теперь, когда на нее наложена «шина», все в порядке. Мы можем сварить кофе. Быстро разводим костер, и каждый выпивает по большой кружке кофе, подслащенного сахаром. Замечательно. Со вчерашнего дня мы потратили столько энергии, что нет сил даже проверить вещи и лодку. Потом посмотрим. Мы свободны, свободны, свободны. На каторгу мы прибыли тридцать семь дней назад. Если побег пройдет удачно, мое пожизненное заключение окажется не столь уж длинным.

«Господин председатель, сколько времени длится во Франции пожизненное заключение?» Меня разбирает смех. Матурет тоже приговорен к пожизненному заключению. Кложе говорит:

— Не будем пока праздновать победу. Колумбия далека, а эта лодка кажется мне слишком жалкой, чтобы на ней можно было выйти в море.

Если говорить начистоту, то до последнего момента я думал, что на этой лодке мы будем добираться до настоящего судна, на котором и выйдем в море. Поняв, что заблуждаюсь, я ничего не сказал, опасаясь реакции моих друзей. Иисус вел себя очень естественно, и я не хотел произвести впечатление человека, незнакомого с лодками, на которых совершают побег.

Первый день мы посвятили беседам и знакомству с лесом. Над нашими головами с визгом прыгали обезьяны и маленькие белки. К ручью пришло стадо животных, напоминающих диких свиней. Их было по меньшей мере две тысячи. Они входят в воду, раздвигая ветви и вырывая корни растений. Вдруг выплывает огромный крокодил и хватает за ногу одного из поросят. Тот визжит и вырывается. Свиньи набрасываются на крокодила, взбираются ему на спину, пытаясь укусить. Крокодил бьет хвостом, и каждый удар поднимает в воздух то одного, то другого поросенка. Вот один уже плывет брюхом вверх. Остальные свиньи тут же раздирают его в клочья. Ручей полон крови. Весь спектакль продолжается двадцать минут, и крокодилу удается, в конце концов, ускользнуть.

Мы хорошо проспали всю ночь, а утром приготовили кофе. Я помылся, и Матурет скальпелем побрил нас с Кложе. У самого Матурета борода еще даже не растет. Когда я поднимаю с земли фуфайку, которую снял перед мытьем, из нее выпадает громадный черно-бархатный паук, с длинными усами, заканчивающимися шариками платинового цвета. В нем, по крайней мере, 500 граммов. С чувством отвращения я давлю его.

Мы вытащили из лодки все вещи и, в том числе, маленький бочонок воды. Иисус переборщил, наверно, положив слишком много калия для лучшей сохранности воды, и она отливает синим. В плотно закрытых бутылках хранятся спички. Компас оказался обычным школьным прибором и показывает лишь части света — без градусов. Мы сшиваем мешки в виде трапеции и прикрепляем их веревками к двухметровой мачте. Я делаю передний парус в виде равностороннего треугольника. Он заставит нос лодки подниматься над волнами.

Мы укрепляем мачту, и я замечаю, что дно лодки очень непрочное: углубление для мачты безнадежно испорчено. Лодка вся гнилая. Этот гад Иисус посылает нас на смерть. С тяжелым сердцем я говорю об этом друзьям. Я не имею права скрывать это от них. Что будем делать? Когда Иисус вернется, заставим его обеспечить нас более надежной лодкой. У меня нож и топор. Пойду с ним в деревню в поисках другой лодки. Это опасно, но еще опаснее выйти в море в этом гробу. С пищей все в порядке: он положил бутыль масла и полные коробки кукурузной муки. С этими запасами можно долго протянуть.

Мы находимся здесь уже четыре дня и пять ночей. В одну из ночей шел проливной дождь, а утром, за кофе, я думал о том, какая сволочь Иисус. Из-за каких-то пятисот или тысячи франков он посылает троих человек на верную смерть. Я спрашиваю себя, не стоит ли убить его, после того как он достанет другую лодку?

Крики птицы преследуют нас в этом маленьком мирке — крики столь резкие и неприятные, что я велю Матурету взять нож и пойти посмотреть. Он возвращается через пять минут и зовет с собой меня. Мы отходим от лодки на 500 метров, и я вдруг вижу замечательного фазана, в два раза крупнее любой курицы. Он схвачен лассо за ногу и висит на ветви вниз головой. Одним ударом ножа я отрубаю ее и прекращаю пронзительные крики. Вес фазана примерно килограммов пять. У него петушиные шпоры. Мы решаем съесть его, но понимаем, что кто-то поставил капкан и он, наверно, не единственный. Пойдем посмотрим. Мы возвращаемся на то же место и обнаруживаем нечто странное: на расстоянии десяти метров от ручья, параллельно ему, и на высоте трех сантиметров от земли протянута веревка, замаскированная зелеными ветками. Вблизи от нее — калитка, за которой спрятано лассо из латунной нити, привязанное к ветви. Животное натыкается на преграду и в поисках выхода направляется к калитке; лассо захватывает ногу животного и освобождает ветвь. Животное так и висит в воздухе, подвешенное за ногу, пока не приходит охотник.

Это открытие портит нам настроение. Преграда выглядит прочной, значит, построена она недавно, и мы стоим перед опасностью обнаружения. Теперь днем нельзя разжигать огонь: охотник ведь не придет ночью. Мы решаем сторожить по очереди на подходах к западне. Лодку и вещи мы прячем под ветками.

Я сторожу с десяти часов утра. Ночью мы съели фазана (а может быть, курицу, точно не знаем). Мясо и суп получились замечательными. Каждый из нас съел по две миски. Я сторожу, но мое любопытство возбуждают черные большие муравьи, которые перетаскивают в муравейник тяжелые листья. Длина каждого муравья около полутора сантиметров. Каждый несет на себе огромный кусок листа.

Я слежу за ними и обнаруживаю удивительную организованность. Несколько муравьев быстро и с невероятной точностью отрезают одинаковые куски от гигантских банановых листьев. Внизу поджидают муравьи, отличающиеся от первых внешним видом: у них на челюстях серая полоска. Они выстроились полукругом и следят за носильщиками, которые цепочкой подходят справа, а потом сворачивают налево, к муравейнику. Выйдя из строя, они быстро нагружают себя листьями, но иногда, из-за спешки, возникают пробки. Тогда вмешиваются муравьи-надзиратели, которые толкают муравьев-работников на место. Не знаю, в чем провинился один из муравьев, но надзиратели вывели его из ряда. Один из них оторвал муравью голову, а другой разодрал его тело. Надзиратели остановили еще двоих работников. Те опустили на землю груз, ножками вырыли две ямки, и надзиратели засыпали их тела землей.

Голубиный остров

Я был настолько погружен в окружающий меня мир, что голос человека, раздавшийся у меня за спиной, заставил меня вздрогнуть:

— Не двигаться с места. Повернуться.

Это мужчина с обнаженной грудью, в шортах цвета хаки и красных кожаных сапогах. В руках у него двустволка. Он среднего роста, широкоплечий, загорелый, почти лысый, нос и веки покрыты синей татуировкой. Посредине лба у него вытатуирован жук.

— Ты вооружен?

— Нет.

— Один?

— Нет.

— Сколько вас?

— Трое.

— Веди меня к своим друзьям.

— Не могу. У одного из них есть винтовка, и я не хочу, чтобы ты был убит прежде, чем я узнаю твои намерения.

— О! В таком случае не двигайся с места и говори тихо. Вы те самые трое парней, что сбежали из больницы?

— Да.

— Кто из вас Бабочка?

— Я.

— Можешь себя поздравить — твой побег произвел в деревне настоящий переворот! Половина бывших заключенных задержана.

Он подходит ко мне, опускает дуло винтовки и протягивает мне руку:

— Я Бретонец в Маске. Слышал обо мне?

— Нет, но я вижу, что ты не охотишься на людей.

— Ты прав, я ставлю силки, чтобы ловить кур. Одну из них сожрал тигр или вы.

— Мы.

— Хочешь кофе?

В ранце у него термос; он наливает кофе мне и себе.

Я предлагаю ему пойти к моим друзьям. Он идет и усаживается с нами. Тихонько посмеивается над тем, как ловко я его провел с ружьем, и говорит мне:

— Я тебе поверил, потому что ни один из охотников на людей не хотел выйти на поиски, — все знали, что у вас есть ружье.

Он рассказывает, что живет в Гвиане двадцать лет. Пять лет назад его освободили. Ему сорок пять лет. Он сделал глупость, изрисовав свой нос, и теперь жизнь во Франции его не интересует. Он любит лес и находит в нем для себя пропитание: заготавливает змеиную кожу, ловит тигров, коллекционирует бабочек, но главный его промысел — ловля живых фазанов, одного из которых мы съели. Каждого фазана он продает за 200–250 франков. Я предлагаю ему деньги за съеденного фазана, но он отказывается и даже обижается. Он рассказывает:

— Это лесной петух. Он никогда не видел домашних кур, петухов и людей. Я ловлю его и продаю в деревне хозяину одного из курятников. Вечером его сажают в курятник, а утром, когда открывают двери, застают его за странным занятием: он как бы пересчитывает кур. Он ходит с курами, ест тоже, что и они и… смотрит во все стороны. Это незаменимый сторожевой пес. Вечером он стоит у дверей. Невозможно понять, каким образом ему становится известно, что не хватает одной или двух куриц, но он отправляется их искать. Он толкает их клювом, как бы желая научить приходить вовремя. Он убивает крыс, змей, землероек, пауков, многоножек, а завидев в небе хищную птицу, гонит всех в укрытие и сам выходит в бой. Курятник он больше не покидает.

А мы ели эту необычную птицу как простую курицу.

Бретонец в Маске рассказывает, что Иисус, Толстяк и еще тридцать человек сидят в тюрьме Сен-Лорина. Араб в карцере. Его изолировали и обвинили в соучастии в преступлении. Две сильные затрещины не повредили ему, но у остальных сторожей опухли головы.

— Я не переживал, все знают, что я не занимаюсь подготовкой побегов.

Он говорит, что Иисус нечестный человек. Услышав о лодке, он захотел ее осмотреть. Бросил на нее один только взгляд и раскричался:

— Ведь этот гад посылал вас на верную смерть! Лодка не продержится в море больше часа. Первая же сильная волна расколет ее на части. Не плывите в ней, это будет самоубийством.

— Что же делать?

— Деньги у тебя есть?

— Да.

— Хорошо, скажу тебе, что делать. Более того, помогу тебе. Ты и твои друзья это заслужили. Ни в коем случае не приближайтесь к деревне. Вам следует поплыть к Голубиному острову, на котором обитает около 200 прокаженных. Там нет ни надзирателей, ни врача, потому что ни один здоровый человек не соглашается там жить. Каждый день, в 8 часов утра, на лодке привозят к ним пищу на сутки. Санитар дает ящик с медикаментами двум прокаженным санитарам, которые ходят за больными. Никто: ни надзиратель, ни охотник на людей, ни даже священник — не приближается к острову. Прокаженные живут в хижинах, построенных своими же руками. Есть у них и большая комната, в которой они устраивают собрания. Они выращивают кур и уток. Официально они не имеют права ничего продавать, но тайком они торгуют с Сен-Лорином, Сен-Жаном, с китайцами из Албины и Суринама (Нидерландской Гвианы). Все они опасные убийцы. Очень редко они убивают друг друга, гораздо чаще делают вылазки на деревни. Эти вылазки совершаются на лодках, которые они воруют в соседней деревне. Стражники обстреливают каждую лодку, отходящую от Голубиного острова или приближающуюся к нему. Прокаженные прячут лодки на дне залива, нагружая их камнями; в момент, когда им нужна лодка, они ныряют, вытаскивают камни, и лодка всплывает на поверхность моря. На острове можно встретить представителей всех национальностей и всех областей Франции. Твоя лодка может плавать только по Марони, да и то если она не слишком нагружена. Для выхода в море нужна другая лодка, и ее ты можешь раздобыть только на Голубином острове.

— Каким образом?

— А вот как. Я повезу вас по реке до тех пор, пока вы не увидите остров. Сам ты его не найдешь. Он находится на расстоянии 150 километров от разветвления, поэтому вам придется плыть в обратную сторону, — это около 50 километров от Сен-Лорина. Я подвезу вас как можно ближе и перейду в свою лодку. А уж на острове ты будешь действовать сам.

— Почему бы и тебе не пойти с нами на остров?

— Боже упаси, — сказал Бретонец, — однажды я был на том месте, к которому подплывает лодка из управления. Мне вполне достаточно того, что я видел. Прости меня, Пэпи, но моя нога больше не ступит на этот остров. Я не сумею преодолеть отвращение и принесу больше вреда, чем пользы.

— Когда отплываем?

— С наступлением ночи.

— Который теперь час, Бретонец?

— Три.

— Хорошо, пойду немного поспать.

— Нет, надо все погрузить в лодку.

— Но ведь я поплыву в пустой лодке, а потом вернусь за Кложе, который останется присматривать за вещами.

— Это невозможно. Ты никогда, даже днем, не сумеешь найти это место. А днем на реке тебе ни в коем случае показываться нельзя. Облава еще не прекратилась, и река в этом смысле очень опасна.

Опускается вечер. Бретонец отправляется за своей лодкой, и мы привязываем ее к нашей. Кложе сидит рядом с Бретонцем, который управляет рулевым веслом, Матурет посредине, а я на носу лодки. С трудом мы находим путь из расщелины и только глубокой ночью попадаем в реку. Буро-красное солнце озаряет морской горизонт. Мы ясно видим на расстоянии двадцати километров от нас рукав реки, устремленный в море и переливающийся розовыми и серебристыми красками. Бретонец замечает:

— Это конец отлива. Через час будет прилив, и мы его используем, чтобы добраться к острову.

Ночь наступает внезапно.

— Вперед, — говорит Бретонец, — гребите сильнее, чтобы выбраться на середину реки. Не курите.

Весла плавно опускаются на воду, и лодка быстро несется по течению. Мы с Бретонцем гребем очень слаженно. Матурет тоже старается изо всех сил. По мере приближения к середине реки, прилив чувствуется все сильнее. Мы на огромной скорости скользим по глади реки и ощущаем изменения каждые полчаса. Прилив продолжает усиливаться и тянет нас со всевозрастающей скоростью. Через шесть часов мы приближаемся к острову. Это черное пятно, немного правее середины реки.

— Это здесь, — тихо говорит Бретонец.

Ночь не из самых темных, но нас издали трудно заметить из-за легкого тумана над поверхностью реки. Мы приближаемся, более резко видны очертания скал. Бретонец переходит в свою лодку, отвязывает ее от нашей и говорит просто:

— Успеха вам, ребята!

— Спасибо.

— Не за что.

Лодку несет прямо к острову. Я пытаюсь как-то править ею, но безуспешно. Удар о ветви был столь сильным, что будь на их месте скалы, мы разбились бы вдребезги. Матурет прыгает в воду, тащит за собой лодку, и мы проплываем под великолепной зеленой аркой. Мы привязываем лодку и отпиваем по глотку рома. Я один вскарабкиваюсь по берегу, оставив друзей в лодке. У меня в руках компас, и я шагаю, надламывая по пути ветви и оставляя заранее припасенные лоскуты из мешков. Внезапно меня озаряет отблеск огня, я слышу голоса и различаю три хижины. Я приближаюсь к ним: не знаю, как представиться и предпочитаю, чтобы меня обнаружили. Зажигаю сигарету. Ко мне бросается маленькая собака, лает и прыгает, пытаясь укусить меня в колено. Только бы собака не оказалась прокаженной. Идиот, у собак не бывает проказы.

— Кто идет? Кто там? Это ты, Марсель?

— Это беглый каторжник.

— Что ты здесь делаешь? Воруешь у нас? Думаешь, у нас есть что-то лишнее?

— Нет, я нуждаюсь в помощи.

— За плату или за спасибо?

— Заткнись, Филин!

Три тени выходят из хижины.

— Подойди сюда, но медленно; наверное, ты и есть владелец ружья. Если оно при тебе, положи его на землю, здесь тебе нечего бояться.

— Да, это я, но ружья при мне нет.

Я приближаюсь к ним. Темно, и я совершенно не различаю их лиц. По своей глупости протягиваю им руку, но ее никто не касается. Позже я понимаю, что здесь не принято пожимать руку чужому: они не хотели заразить меня.

— Войдем в хижину, — говорит Филин. Комнату освещает масляная лампа, которая стоит на столе.

— Садись.

Я сажусь на соломенный стул без спинки. Филин зажигает еще три масляные лампы и одну из них ставит на стол передо мной. Запах, издаваемый кокосовым маслом коптилки, ужасен. Я сижу, а пятеро хозяев стоят. Их лица мне все еще не видны. Мое лицо освещено, потому что оно находится на уровне коптилки, и это именно то, чего они хотели. Голос, приказавший Филину заткнуть глотку, произносит:

— Угорь, сбегай в зал и спроси, хотят ли они, чтобы мы его привели. Быстро возвращайся с ответом — главное, согласен ли Тоссен. Здесь мы не можем предложить тебе даже попить, разве что ты согласен пить яйца.

Он ставит передо мной плетеную корзину, полную яиц.

— Нет, спасибо.

Один из них садится справа от меня, очень близко, и лишь тогда я впервые вижу лицо прокаженного. Это ужасно, и я делаю отчаянное усилие, чтобы не отвернуть голову и не выдать свое отвращение. Нос съеден начисто: осталось лишь отверстие посреди лица. Подчеркиваю: не два отверстия, а одно, величиной с двухфранковую монету. Съедена так же правая часть нижней губы, и через щель можно увидеть три желтых длинных зуба, упирающихся в верхнюю челюсть. У него только одно ухо. Он кладет забинтованную правую руку на стол. Двумя единственными пальцами левой руки он держит толстую сигарету, которую сделал, наверно, сам — она зеленого цвета. У него осталось только левое веко. Начинаясь у правого глаза, лоб пересекает глубокая рана, которая доходит до серых спутанных волос. Хриплым голосом он говорит:

— Мы тебе поможем, парень, я не хочу, чтобы ты стал таким, как мы.

— Спасибо.

— Я Жан Бесстрашный. Родом из пригорода Парижа. Когда я прибыл на каторгу, я был красивее, здоровее и сильнее тебя. Видишь, во что я превратился за десять лет?

— Тебя не лечат?

— Лечат. Я чувствую себя много лучше в день, когда получаю укол растительного масла. Смотри, — он поворачивает голову и показывает мне левую часть лица, — сохнет с этой стороны.

Волна жалости накатывается на меня, и я делаю движение, чтобы дотронуться в знак дружбы до его левой щеки. Он подается назад и говорит мне:

— Благодарю тебя за твое желание прикоснуться ко мне, но никогда в жизни не притрагивайся к больному, не ешь и не пей из его посуды.

Я вижу лицо только одного прокаженного: у этого человека оказалось достаточно мужества показать свое лицо. На пороге стоял маленький человечек.

— Где этот парень? Тоссен и остальные хотят его видеть. Ведите его в Центр.

Жан Бесстрашный встает и говорит:

— Иди за мной.

Мы шагаем в ночи: четверо или пятеро впереди, я рядом с Жаном, остальные за нами. Через три минуты мы подходим к краю площади, немного освещенному лунным светом. Это плоская вершина острова. Посреди ее — дом. В двух его окнах виден свет. У дверей около двадцати человек ждут нас. Мы идем к ним. Когда мы подходим к двери, люди расступаются, чтобы дать нам пройти. Это прямоугольный зал длиной метров десять и шириной — четыре; в зале камин с пылающими поленьями, обложенный четырьмя огромными камнями одинаковой высоты. Зал освещен двумя керосиновыми лампами. На табуретке сидит человек неопределенного возраста с белым лицом. Позади него, на скамье, сидят пятеро или шестеро. У него черные глаза. Он обращается ко мне:

— Я Тоссен-корсиканец, а ты, наверное, Бабочка?

— Да.

— Слухи на каторге распространяются очень быстро. Куда ты девал ружье?

— Бросил его в реку.

— Где?

— Напротив больничной стены, в том месте, где мы ее перепрыгнули.

— Значит, его можно найти?

— Думаю, да — в этом месте неглубоко.

— А тебе откуда это известно?

— Я вошел в воду, чтобы перенести раненого товарища в лодку.

— Что с ним?

— Сломал ногу.

— Как вы его лечите?

— Наложили шину из веток.

— У него сильные боли?

— Да.

— Где он?

— В лодке.

— Ты сказал, что пришел за помощью. За какой помощью?

— Мне нужна лодка.

— Хочешь, чтобы мы дали тебе лодку?

— Да. Я заплачу.

— Хорошо, я продам тебе свою — это замечательная лодка. Совершенно новая, я угнал ее на прошлой неделе в Албине. Это не лодка, а настоящий покоритель океанов. Там не хватает только дна, но его мы поставим за два часа. В ней все, что нужно: руль, деревянная мачта, багор длиной в четыре метра, новый парус. Сколько ты предлагаешь?

— Назови цену ты, я не знаю, сколько такая вещь стоит.

— Три тысячи франков, если у тебя водятся такие деньги. Если нет, принеси ружье, и в обмен на него я дам тебе лодку.

— Нет, я предпочитаю платить.

— Хорошо, дело сделано. Клоп, подай кофе.

«Клоп» — карлик, который пришел за мной — подходит к полке над камином, берет новый блестящий котелок, вливает в него что-то из бутыли и ставит котелок на огонь. Через минуту он снимает котелок с огня и разливает кофе по чашкам, которые стоят возле камней. Тоссен нагибается и передает чашки тем, кто стоит позади него. Клоп подает и мне чашку, говоря:

— Пей без страха. Эта чашка предназначена для гостей. Ни один из больных ею не пользуется.

Я, беру чашку и пью, потом ставлю ее на колено. И тут я замечаю, что к чашке прилеплен палец. Не могу сообразить, в чем дело, но тут слышится голос «Клопа»:

— Смотри, снова потерял палец! Куда, черт побери, он провалился?

— Вот он, — говорю я и киваю в сторону чашки.

Клоп отрывает палец, бросает его в огонь и возвращает мне чашку, говоря:

— Ты можешь пить, — у меня сухая проказа. Я распадаюсь на части, но не гнию. Я не заразен.

До меня доносится запах жареного мяса. Я думаю: это, конечно, палец. Тоссен обращается ко мне:

— Тебе придется провести здесь весь день. Вечером будет отлив. Предупреди своих друзей и раненого внесите в хижину. Лодку потопите. Никто не сможет тебе помочь, и ты, конечно, понимаешь почему.

Я возвращаюсь к своим друзьям. Мы берем Кложе и переносим его в одну из хибарок. Через час все вынутые из лодки вещи аккуратно сложены. Клоп просит подарить ему лодку и одно из весел. Я дарю это ему, и он отправляется топить лодку в одном ему известном месте. Ночь проходит быстро. Все трое, мы лежим в одной из хижин на совершенно новых одеялах, которые прислал нам Тоссен. Они были завернуты в толстую бумагу. Мы растянулись на одеялах, и я рассказываю Кложе и Матурету обо всем, что произошло с момента нашего прибытия на остров и о сделке с Тоссеном. У Кложе с языка срывается глупость:

— Побег, стало быть, обойдется нам в шесть тысяч франков. Я дам тебе половину, Бабочка. У меня есть как раз три тысячи.

— Мы здесь не для армянских расчетов. Пока у меня есть деньги, плачу я. А потом посмотрим.

К хижине не приближается ни один прокаженный. С рассветом приходит Тоссен:

— Доброе утро, вы можете спокойно выходить. Никто не станет вам мешать. Видите белый платок на кокосовой пальме? Это признак того, что на горизонте ничего не видно. Если наблюдатель заметит опасность, он спустится и предупредит. А пока, если хотите, можете нарвать папайи и есть их.

Я напоминаю ему:

— А что со дном лодки?

— Мы его сделаем из двери. Там тяжелое дерево. Из двух досок сделаем дно. Ночью мы поднимали лодку на сушу. Пойдем посмотрим.

Мы идем. Это отличная лодка длиной в пять метров, совершенно новая, с двумя скамейками, в одной из которых проделано отверстие для мачты. Мы с Матуретом с трудом переворачиваем тяжелую мачту. Парус и канаты тоже совершенно новые. К бортам прикреплены кольца для связывания грузов. В полдень мы приступаем к работе и прочно прикрепляем дно лодки с помощью длинных винтов и четырех гвоздей, что были у меня.

Поодаль стоят полукругом прокаженные и молча следят за нашей работой. Тоссен говорит нам, что делать, и мы в точности выполняем его указания. На лице Тоссена нет ни одной раны, и оно кажется нормальным, но, когда он говорит, движется только левая половина лица. У него сухая проказа. Грудь и правая рука парализованы, а в скором будущем перестанет, наверно, двигаться и правая нога. Правый глаз будто остекленел.

Я не называю настоящих имен этих несчастных, чтобы люди, которые еще помнят их, не узнали того, как они заживо гнили.

Кроме Тоссена, никто из других обитателей острова с нами не разговаривает. Только однажды, когда я отправился за несколькими петлями, которые они вырвали из двери поликлиники, один из них сказал:

— Не трогай петли. Я порезался, вырывая их, и на одной осталась кровь.

Он облил петлю ромом и дважды провел над огнем.

— Теперь можешь спокойно до нее дотронуться.

Однажды, во время работы, Тоссен попросил одного из прокаженных рассказать, куда и как мы должны плыть дальше, чтобы не быть пойманными.

Тот сразу начал объяснять.

— Сегодня вечером отлив начнется в три часа. В 6 вечера появится сильное течение, которое менее чем за три часа пронесет вас на сто километров. В 9 часов вы должны остановиться и привязать лодку к дереву или кусту. До трех часов пополуночи придется ждать окончания прилива. Но продолжать сразу путь не имеет смысла, потому что течение будет слишком слабым. Надо выйти за полтора часа до рассвета, и вы успеете проплыть пятьдесят километров. Эти полтора часа — ваш единственный шанс. В море вы должны выйти в 6 часов. Тюремщики могут вас заметить, но они не отправятся в погоню, так как у устья залива их застанет прилив. В этом километре, который будет отделять вас от них — ваша жизнь. В этой лодке всего один парус. Что было в вашей прежней лодке?

— Основной парус и небольшой — на носу лодки.

— Эта лодка очень тяжелая и сможет нести два паруса: передний можно протянуть от края лодки к основанию мачты, а второй, надувной, будет выходить за края лодки и приподнимать ее нос. В море выходите на всех парусах. Своим друзьям прикажи лечь на дно лодки, чтобы уравновесить ее, а сам крепко держись за борт. Не привязывай канат паруса к ноге, а протяни его через специальное кольцо и оберни вокруг запястья. Если ты увидишь, что волны велики, не останавливайся — дай парусам надуваться и вести лодку. При спокойном море сможешь свернуть парус. Дорогу ты знаешь?

— Нет. Знаю только, что Венесуэла и Колумбия находятся на северо-западе.

— Правильно, только старайся не оказаться выброшенным на берег. И Нидерландская и Британская Гвианы возвращают беглецов. Тринидад тебя не возвратит, но заставит оставить его территорию через пятнадцать суток. Венесуэла выдаст тебя через год-два.

Я слушаю внимательно. Он говорит, что не раз бежал, но его выдают сразу из-за его проказы. Дальше Джорджтауна, что в Британской Гвиане, ему выбраться не удавалось. Его проказу распознают по ногам, на которых не осталось ни одного пальца. Тоссен предлагает мне повторить все советы, которые я только что получил. Я повторяю без запинки. Жан Бесстрашный спрашивает:

— Сколько времени ты будешь в открытом море?

— Три дня я буду плыть на север, северо-восток, а на четвертый день поверну на северо-запад.

— Отлично, — говорит прокаженный. — Я так и сделал в последний раз. Два дня плыл на северо-восток и добрался до Британской Гвианы. За три дня плавания ты доберешься до Тринидада или Барбадоса, минешь Венесуэлу и доплывешь до Кюрасао или Колумбии.

Жан Бесстрашный обращается к Тоссену:

— За сколько ты продал лодку?

— За три тысячи, — отвечает Тоссен. — Это дорого?

— Нет, этого я не говорю. Хотел только знать. Ты можешь заплатить, Бабочка?

— Да.

— И у тебя останутся деньги?

— Нет, это все, что у меня есть — три тысячи франков, которые носит при себе мой друг Кложе.

— Тоссен, отдаю тебе свой пистолет, — говорит Жан Бесстрашный. — Я хочу помочь этим парням. Сколько ты мне за него дашь?

— Тысячу франков, — отвечает Тоссен. — Я тоже хочу помочь им.

— Спасибо за все, — говорит Матурет, глядя на Жана Бесстрашного.

— Спасибо, — вторит ему Кложе.

В этот момент я застыдился своей лжи.

— Я не могу принять этого от тебя.

— Ты должен принять. Три тысячи франков — огромные деньги, хотя Тоссен теряет при этом две тысячи. Это великолепная лодка. Однако нет такой причины, по которой я бы не сделал что-нибудь для вас.

Тут происходит душещипательная сцена: Филин кладет на пол шляпу, и прокаженные опускают в нее банкноты и серебряные монеты. Прокаженные появляются изо всех углов, и каждый что-то кладет. Меня охватывает стыд, но я не могу сказать, что у меня остались деньги! Боже, что делать?

— Прошу вас, не надо!

Негр из Томбукту, у которого вместо рук два обрубка, говорит:

— Деньги не способны подарить нам жизнь, и потому бери их без стеснения. Они служат нам только для азартных игр да для того, чтобы переспать с прокаженными женщинами, которые приходят сюда из Алпины.

Это успокаивает меня, и я не рассказываю им, что у меня еще остались деньги.

Прокаженные сварили двести яиц. Они приносят их в белом ящике с красным крестом. Этот ящик прибыл сегодня из поликлиники. Они приносят также двух живых черепах, весом в тридцать килограммов каждая, табачные листья, две бутыли, заполненные спичками и серной бумагой, мешок риса, два мешка древесного угля, примус и флакон бензина. Эта несчастная община так взволнована, все так хотят помочь нам, будто это не только наш, но и их побег. Мы подтащили лодку к тому же месту, где сошли на берег. Прокаженные подсчитали деньги в шляпе: 820 франков. Я должен дать Тоссену 1200 франков. Кложе дает мне свой патрон, и я открываю его на глазах у всех. В нем одна банкнота в 1000 франков и четыре банкноты по 500 франков. Я даю Тоссену 1500 франков, он возвращает мне 300 и при этом говорит:

— Вот, возьми пистолет, я дарю его тебе. Вы все поставили на карту, и дело не должно провалиться в последнюю минуту из-за нехватки оружия. Хотя надеюсь, тебе не придется им воспользоваться.

Я не знаю, как отблагодарить его и остальных. Санитар приготовил маленькую шкатулку с ватой, спиртом, аспирином, бинтами, йодом, ножницами и пластырем. Один из прокаженных приносит две аккуратно обтесанные дощечки и два эластичных бинта в нетронутой упаковке. Он предлагает нам заменить ими ветки, привязанные к ноге Кложе.

В пять часов начинается дождь. Жан Бесстрашный говорит мне:

— У вас хорошие шансы. Они не рискнут отправиться в такую погоду на поиски. Вы можете отплыть сейчас же и сэкономите добрых полчаса. Сможете выйти в море в 4.30 утра.

— А как узнать, который час?

— По приливу и отливу.

Спускаем лодку на воду. Совсем другое дело: края этой лодки сантиметров на сорок выше уровня воды — даже когда она полностью загружена. Мачта и парус свернуты, мы их установим после отплытия. Устанавливаем руль и его предохранительный треугольник, кладем подушку, набитую листьями папоротника. С помощью одеял мы организуем тепленькое местечко для Кложе, который заупрямился и не захотел сменить повязку. Он лежит между мною и бочкой воды. Матурет сидит на носу лодки. В этой лодке я чувствую себя намного более уверенней. Все еще идет дождь. Мы должны спуститься по реке, держась ее середины и немного отклоняясь влево.

— Удачи вам! — говорит Тоссен и с силой отталкивает лодку ногой.

— Спасибо, Тоссен, спасибо, Жан, тысячи благодарностей всем вам!

Мы быстро исчезаем, подхваченные отливом, который начался два с половиной часа назад. Течение невероятно сильное.

Идет дождь, и мы ничего не видим на расстоянии десяти метров. На пути встречаются маленькие островки, и Матурет внимательно следит, чтобы мы не натолкнулись на скалу. Спускается ночь. Большое дерево, которое плывет неподалеку от нас, но, на наше счастье, намного медленнее, мешает нам своими ветвями. Мы курим и пьем ром. Прокаженные дали нам шесть бутылок из-под чианти, наполненных ромом. Странно, но никто из нас словом не обмолвился о страшных ранах, которые мы видели на прокаженных. Говорим только об одном: о добросердечии, вежливости, прямоте и честности прокаженных. На наше счастье мы повстречали Бретонца в Маске, который посоветовал нам наведаться на Голубиный остров. Дождь льет все сильнее, я промок до ниток, но шерстяные фуфайки очень добротные и сохраняют тепло. Нам не холодно. Только рука, управляющая рулем, коченеет под дождем.

— Мы спускаемся со скоростью сорок километров в час, — говорит Матурет. — Как вы думаете, сколько времени мы в пути?

— Сейчас скажу, — говорит Кложе. — Минутку. Три часа и пятнадцать минут.

— Господи! Откуда такая точность?

— С момента отплытия я считаю про себя и после трехсот отрезаю кусочек картона. У меня тридцать девять полосок картона. Каждая из них — пять минут. Значит, мы в пути три часа с четвертью. Если не ошибаюсь, через пятнадцать — двадцать минут спуск прекратится.

Я резко поворачиваю руль вправо, чтобы пересечь реку и приблизиться к берегу на стороне Нидерландской Гвианы. Течение прекратилось еще до того, как мы добрались до растительности. Мы уже не спускаемся, но еще не поднимаемся. Продолжает идти дождь. Мы не курим и не разговариваем, а лишь изредка перешептываемся. Я с силой гребу, поддерживая руль правой ногой. Мы медленно приближаемся к деревьям, хватаемся за ветви и прячемся под ними. Над рекой стелется серый туман. Если не вглядываться в течение, невозможно разобрать, где море и где берег реки.

Большое путешествие

Прилив будет длиться шесть часов. Полтора часа нам придется подождать во время отлива. Сейчас я обязан спать. В море вряд ли найдется для этого время. Я растягиваюсь на дне лодки, между бочкой воды и мачтой. Матурет вешает одеяло между скамейкой и бочкой воды, и я засыпаю, надежно защищенный от солнца. Ничто не мешает одолевшему меня тяжелому сну: ни сновидения, ни дождь, ни неудобное положение. Я сплю, пока Матурет не будит меня:

— Пэпи, мы думаем, что время пришло. Отлив давно начался.

Лодка поворачивает в сторону моря. Я окунаю руку в воду и замечаю, что течение очень сильное. Дождь прекратился, и наполненная на четверть луна позволяет нам ясно видеть на расстоянии ста метров деревья и траву, увлекаемые рекой. Пытаюсь разглядеть линию раздела между рекой и морем. В месте, где мы находимся, нет ветра. Есть ли ветер посередине реки? Силен ли он? Мы выплываем из-под укрытия, но лодка все еще слабо привязана к большому корню. Мы спустились намного ниже, чем предполагали, и у меня создается впечатление, что мы отнюдь не на расстоянии 10 километров от разветвления. Отпиваем по глотку рома. Я всматриваюсь вдаль: пришло ли время устанавливать мачту? Мы приподнимаем ее, и она послушно занимает свое место в отверстии на скамье. Парус пока не разворачиваем. Дополнительные паруса уже готовы, и в случае необходимости Матурет их поднимет. Матурет сидит с веслом на носу лодки, а я — на корме с другим веслом. Надо с силой оттолкнуться от берега, к которому нас несет течением.

— Осторожно. Вперед, и да поможет нам Бог!

— И да поможет нам Бог, — повторяет Кложе.

— Тебе, Боже, вверяю свою судьбу, — говорит Матурет.

Мы развязываем веревку и одновременно с силой отталкиваемся веслами. Все прошло гладко. Не успели мы удалиться от берега на двадцать метров, как нас подхватило течение. Сразу почувствовался ветер. Он несет нас к середине реки.

— Подними оба дополнительных паруса и привяжи их хорошенько!

Ветер надувает паруса, лодка напрягается и мчится вперед, словно стрела, выпущенная из лука. С выходом мы, видимо, запоздали, потому что вдруг становится светло, как днем. Теперь мы ясно различаем справа, на расстоянии в два километра, французский берег, а слева, в километре от нас, голландский берег. Впереди ясно виднеется белая пена волн.

— Во имя Бога! Мы ошиблись часом, — говорит Кложе. — Думаешь, успеем выйти?

— Не знаю.

— Погляди, какие высокие волны и какая белая пена! Уже начался отлив?

— Это невозможно — я вижу предметы, спускающиеся по реке.

Матурет говорит:

— Мы не сумеем выйти и прибыть вовремя.

— Заткнись и сядь к канатам. И ты, Кложе, замолчи!

Паф… паф… В нас стреляют. Второй залп мне удалось ясно разглядеть. Это не наши тюремщики: выстрелы раздаются с голландского берега. Я поднимаю раздутый основной парус и тяну его назад. Лодка поворачивает на 45 градусов. Это оказалось несложным делом: ветра больше чем достаточно. Тишина. Нас оттянуло к французскому берегу, и выстрелы прекратились.

Мы движемся с головокружительной скоростью. Страшный ветер. Скорость настолько велика, что нас буквально выбрасывает на середину реки. Еще немного, и мы окажемся на французском берегу. Можно различить людей, бегающих, по берегу. Я правлю лодкой с большой осторожностью и в то же время с силой тяну канат паруса. Основной парус находится уже прямо передо мной! Дополнительные паруса сами меняют направление. Лодка делает три четверти оборота, я отпускаю парус, и мы выходим из устья реки. Уф! Удалось! Через десять минут первая морская волна пытается преградить нам путь. Нам легко удается ее оседлать. Мы перепрыгиваем через высокие волны, как молодой парень через деревянного козла. Лодку совершенно не качает. После падения с высоты слышен только удар кормы о воду.

— Ура! Ура! Вышли! — во весь голос кричит Кложе. Чтобы удостовериться в нашей победе над силами природы, Бог посылает великолепное солнечное сияние. Кложе с Матуретом усаживаются передо мной, и мы все закуриваем.

— Капитан, скажите, пожалуйста, куда вы нас ведете?

— В Колумбию, если Бог захочет.

— Бог захочет, черт побери! — говорит Кложе. Больничные рубашки мы превращаем в чалмы. Мокрые, они остужают голову и предотвращают солнечный удар.

Волны трехметровой высоты способствуют нашему продвижению. Время от времени берег исчезает из виду… Я оглядываюсь назад, и в это время по лодке ударяет волна, напоминая мне о моей ответственности за свою жизнь и жизнь товарищей.

— Я сварю рис, — предлагает Матурет.

— Я буду держать фитиль, — говорит Кложе, — а ты — котелок.

Рис, сваренный в масле, аппетитно пахнет. Мы съедаем его горячим, смешав с двумя коробками сардин. Потом получаем по чашке хорошего кофе.

— Глоток рома?

Я отказываюсь. Слишком жарко. Кложе готовит мне сигареты и сам зажигает их. Первая трапеза оказалась удачной. По солнцу мы определяем, что теперь 10 часов дня.

Мы в море всего пять часов, но уже чувствуем, что под нами очень глубоко. Волны стали ниже, и мы бесшумно одолеваем их. Замечательный день. Время от времени я определяю азимут солнца и по нему направляю лодку.

Вдруг Кложе говорит:

— Какое счастье, что я тебя встретил в больнице.

— Мне тоже повезло, что ты пришел.

— Я думаю о Деге, о Фернандезе. Согласись они с моим планом, они были бы с нами.

— Я не уверен, — говорит Кложе. — У тебя были тогда проблемы с арабом.

— Да, Матурет нам здорово помог, и я рад, что мы взяли его с собой. Он предан, храбр и умен.

— Спасибо, — говорит Матурет. — Спасибо вам обоим за доверие. Постараюсь всегда быть на высоте.

Я добавил:

— А как бы я хотел, чтобы с нами был Франсуа Сьерро, Глиани…

— Но ведь это было невозможно, Бабочка. Окажись Иисус порядочным человеком и оставь он нам хорошую лодку, мы могли подождать их в укрытии. Иисус помог бы им бежать и привел бы к нам. Они тебя хорошо знают и понимают, что раз ты не позвал их, это было невозможно.

— Кстати, Матурет, как ты попал в палату с такой строгой охраной?

— Я не знал, что нахожусь под домашним арестом, и пошел в больницу из-за сильной боли в горле. Врач увидел меня и сказал:

— В твоем личном деле я прочитал, что ты будешь под арестом на островах. Почему?

— Не знаю, доктор, — сказал я ему. — А что это значит?

— Это ничего не значит. Иди в больницу.

— Он хотел помочь тебе, — сказал Кложе.

— Поди узнай, для чего врач это сделал. Он наверняка сказал себе потом: «А мой протеже с ангельским лицом оказался не таким уже дураком и сбежал».

Мы говорим глупости и хохочем.

— Кто знает, встретим ли мы Жюло? — вырывается у меня. — Он либо ушел уже далеко, либо скрывается в лесу.

Кложе говорит:

— Я оставил под подушкой записку: «Ушел и не оставил адреса».

Мы плывем уже пять дней без особых происшествий. Днем меня направляет солнце. Ночью я пользуюсь компасом. Утро шестого дня приветствовало нас ярким солнцем, море успокоилось, мимо нас пронеслись летающие рыбки.

Я умираю от усталости. Этой ночью Матурет водил по моему лицу тряпкой, смоченной в морской воде, но я все же задремал, когда Кложе дотронулся до меня зажженной сигаретой. Теперь кругом было спокойно, и я решил поспать. Мы опускаем главный парус и один из дополнительных, и я ложусь на дно лодки, защищенный от солнца.

В 12 часов дня я просыпаюсь и становлюсь на свое место. Благодаря оставленному дополнительному парусу, мы тихо скользим по поверхности воды. Позади нас, на востоке, совершенно темно, и ветер крепчает с каждой минутой. Я привязываю основной парус к мачте.

— Держитесь крепко, приближается буря!

Падают первые крупные капли дождя. Темнота приближается с головокружительной быстротой и через каких-нибудь четверть часа достигает нас. Волны, полные пены, возникают, как по мановению волшебной палочки. Солнце исчезает, идет проливной дождь, мы ничего не видим, и волны с силой бьют по лодке, обдавая нас жалящими брызгами.

Это буря, первая моя буря с громом, молниями, дождем, волнами и завыванием ветра.

Лодка, словно ореховая скорлупка, то взмывает на невероятную высоту, то опускается в бездну, из которой, нам кажется, мы уже не выберемся. И все же лодка снова поднимается, встречает новую волну и одолевает ее. Я обеими руками ухватился за руль. Увидев очень большую волну, я решил, что стоит рассечь ее, но сделал это, наверно, слишком поспешно, так как лодка наполнилась водой. В ней теперь не меньше семидесяти сантиметров воды. Нервничая, я направляю лодку поперек новой волны, что очень опасно, и лодка наклоняется, едва не переворачиваясь. Большая часть воды выливается.

— Браво! — кричит Кложе. — Ты знаешь свое дело, Бабочка! Здорово ты опорожнил лодку.

Если бы он знал, что мы едва не потонули из-за моей неопытности! Я решаю прекратить борьбу с волнами; теперь меня волнует не направление, а лишь равновесие лодки, и я огибаю волны под углом, охотно опускаясь и поднимаясь вместе с ними.

Примерно в 5 часов буря прекращается. Снова над нами сияет солнце. Я поднимаю парус, и мы снова плывем. С помощью котелков вычерпали остатки воды из лодки. Разыскиваем одеяла, привязываем их к мачте, и они быстро высыхают. Солнце начинает садиться, освещая синее море. Незабываемая картина: темно-красное небо и солнце, чуть погруженное в воду, направляет желтые языки пламени к небу и к морю. Меня наполняет сладкое спокойствие и уверенность в своих силах. Я справился с бурей, и она явно пошла мне на пользу.

— Ну, Кложе, видел, как я опорожнил лодку?

— Дружище, не сделай ты этого и приди новая волна, мы бы потонули. Ты чемпион.

— Ты этому научился во флоте? — спросил Матурет.

— Да, и видишь, это иногда приносит пользу.

Мы, конечно, сильно отклонились от курса. Иди знай, куда нас оттащили эти волны и ветер за четыре часа. Чтобы вернуться к курсу, будем держаться северо-запада. Солнце исчезает в море, испустив последние, на этот раз фиолетовые лучи, и разом наступает ночь.

Последующие шесть часов мы плыли без особых происшествий, если не считать легкую бурю и дождь, которые продолжались всего около трех часов.

10 часов утра. Абсолютная тишина. Я сплю четыре часа и просыпаюсь с пылающими губами. На губах и на носу шелушится кожа. То же у Матурета и Кложе. Дважды в день мы растираемся жиром, но ничего не помогает; он быстро испаряется под тропическим солнцем. Судя по солнцу, теперь два часа пополудни. В месте, где Матурет после еды мыл посуду, скопились косяки рыб. Я беру в руку кортик и прошу Матурета высыпать за борт несколько проросших зерен риса. Рыбы скапливаются в том месте, где упал рис, и по одной из них я наношу удар. Это рыба весом в десять килограммов. Мы чистим ее и варим в соленой воде. Съедаем вечером, обваляв в муке и поджарив.

Мы в море уже одиннадцать дней. За все это время мы видели на горизонте всего один корабль. Я начинаю спрашивать себя, где, черт побери, мы находимся. Глубоко в море, это ясно, но где именно? И вот, перед нами, вдалеке, возникает черная точка, которая растет у нас на глазах. Лодка или корабль? Через некоторое время мы ясно видим, что это корабль. Он приближается, но пути наши не пересекаются. Из-за отсутствия ветра паруса висят, как тряпки, и с корабля нас, наверно, просто не заметили. Вдруг раздается протяжный гудок сирены и три свистка. Корабль меняет курс и приближается к нам.

— Только бы он не подошел слишком близко, — говорит Кложе.

— Это не опасно — море сейчас похоже на масло.

Это танкер. На палубе мы видим людей. Они, конечно, не понимают, что мы делаем в море в нашей ореховой скорлупке. Танкер приближается медленно, и мы различаем офицеров, команду, повара, женщин в полосатых платьях и мужчин в цветных рубашках. Пассажиры на танкере — это редкость. Танкер медленно приближается, и капитан начинает говорить с нами по-английски:

— Вы откуда?

— Из Французской Гвианы.

— Вы говорите по-французски? — спрашивает одна из женщин.

— Да, мадам.

— Что вы делаете в открытом море?

— Плывем туда, куда нас Бог приведет.

Женщина говорит что-то капитану, а потом обращается к нам:

— Капитан просит вас подняться на палубу; вашу лодку привяжут к кораблю.

— Передайте ему, что мы очень благодарны, но чувствуем себя прекрасно в нашей лодке.

— Почему вы отказываетесь от помощи?

— Потому что мы беглецы, и нам не по пути.

— Куда же вы плывете?

— В Мартинику и дальше. В каком направлении Антильские острова?

— Вы сумеете разобраться в английской карте?

— Да.

Через минуту на веревке спускают к нам в лодку английскую карту, картонки сигарет, хлеб и жаркое.

— Посмотрите на карту.

Я смотрю и говорю:

— Чтобы добраться до Антильских островов, я должен плыть на юго-запад, верно?

— Да.

— Сколько приблизительно милей?

— Через два дня будете там, — отвечает капитан.

— До свидания, спасибо вам всем.

— Капитан хвалит вас за отвагу!

— Спасибо, до свидания!

Танкер трогается с места, едва не касаясь нас, и я отплываю, чтобы не быть опрокинутым волной. В это время один из матросов бросает нам свой берет, который падает прямо в лодку. В этом берете, на котором красуются якорь и золотые ленточки, я через два дня привожу, без всяких происшествий, нашу лодку в Тринидад.

Тринидад

Птицы предупредили нас о близости суши задолго до того, как мы ее смогли увидеть. В 7.30 утра они начали кружить над нами.

Прибываем, парень! Прибываем! Первая и наиболее тяжелая часть нашего путешествия закончилась удачей. Да здравствует свобода! Каждый из нас дает выход радости. Наши лица покрыты слоем масла какао, которое нам спустили с танкера — это уменьшает боль от ожогов. Приблизительно в 9 часов утра мы видим сушу. Приятный и несильный ветерок быстро несет нас по морю. Только в четыре часа пополудни мы начинаем различать на этом длинном острове белые домики и вершину, полную кокосовых пальм. Мы еще не можем точно удостовериться, что это действительно остров и что дома заселены. Через час мы видим бегущих к нам людей. Менее чем за двадцать минут на берегу собирается разношерстная публика. Вся маленькая деревня вышла нам навстречу. Позже мы узнали, что название этой деревни — Сан-Фернандо. На расстоянии 300 метров от берега я бросаю якорь. Делаю это по двум причинам: чтобы увидеть реакцию публики и чтобы не повредить дно лодки, если у берега окажется много камней. Мы сворачиваем паруса и ждем. К нам подплывает легкая лодка. Два негра за веслами, на носу стоит белый человек в колониальной шляпе.

— Добро пожаловать на Тринидад, — говорит белый по-французски. Негры смеются, обнажая белые зубы.

— Спасибо за добрые слова. На берегу много камней?

— Нет, только песок. Вы можете спокойно приблизиться к нему.

Мы осторожно поднимаем якорь, и волны толкают нас к берегу. В момент, когда мы касаемся берега, в воду прыгает человек десять и вытаскивают лодку на сушу. Женщины-негритянки, китаянки и индианки, ласково дотрагиваются до нас. Белый объясняет нам по-французски, что каждая, таким образом, приглашает нас к себе. Матурет набирает пригоршню песка и подносит ее ко рту, чтобы поцеловать. Белый, которому я объяснил, в каком состоянии Кложе, берет его в свой дом, что неподалеку от берега. Он говорит, что мы можем все оставить в лодке, — никто к нашим вещам не притронется. Все зовут меня «капитаном» и это меня смешит.

«Хороший капитан, длинный путь в маленькой лодке».

Опускается ночь. Я попросил оттащить нашу лодку подальше от моря и привязать ее к лодке побольше. Англичанин повел нас к себе в дом. Это что-то вроде бунгало, которое можно найти в любом месте, где есть англичане: несколько деревянных ступенек, дверь с металлической сеткой. Кложе развалился в кресле, положив больную ногу на стул, и перекидывается шутками с двумя женщинами.

— Это моя жена и дочь, — говорит господин. Сын мой учится в Англии.

— Добро пожаловать в этот дом, — говорит старшая из женщин по-французски.

— Садитесь, господа, — говорит молодая и подносит нам два деревянных кресла.

— Спасибо, мы доставили вам столько хлопот.

Хозяин дома — адвокат мистер Бовэн, его контора находится в столице Тринидада — Порт-оф-Спейне. Нам подают чай с молоком, жареный хлеб, масло и джем. Это первый вечер, который мы проводим свободными людьми, и я никогда его не забуду. Ни слова о прошлом, ни одного неприятного вопроса. Спрашивают только, сколько дней мы были в пути и как прошло путешествие, сильные ли боли у Кложе и живы ли наши родные, жены и дети; если мы хотим им написать, они отправят письма до почте. И эта семья и все остальные обитатели селения обошлись с нами, беглыми каторжниками, исключительно тепло. Мистер Бовэн советуется по телефону с врачом, который предлагает завтра принять раненого в поликлинике и сделать ему снимок, чтобы облегчить дальнейшее лечение. Мистер Бовэн звонит в Порт-оф-Спейн начальнику Армии Спасения, который говорит, что приготовил для нас комнату в их гостинице, и мы можем придти туда в любое время. Кроме того, он советует нам хорошенько присматривать за своей лодкой, так как она понадобится нам для продолжения пути.

— Может быть, вы хотите помыться и побриться? — любезно спрашивает молодая женщина. — Не стесняйтесь, это нам нисколько не помешает. В ванной вы найдете вещи, которые, надеюсь, будут вам впору.

Я умываюсь, бреюсь и выхожу, одетый в серые брюки и белую рубашку; на ногах у меня теннисные тапочки. Входит индеец. Под мышкой у него сверток с одеждой, который он дает Матурету, но, к сожалению, для Матурета в доме вряд ли найдется что-то по размеру. Что вам сказать? Не могу даже описать чувства, переполнявшие меня, при виде такого добросердечия.

Кложе отправился спать, а мы впятером вдоволь наговорились. Женщин больше всего интересовало, что мы собираемся делать, чтобы найти себе пропитание. О прошлом ни слова — только о настоящем и будущем. Мистер Бовэн сожалеет о том, что Тринидад не позволяет беглецам селиться на острове. Он много раз пытался помочь беглецам это сделать, но безуспешно. Молодая женщина, как и ее отец, говорит на прекрасном французском, без акцента и без ошибок. Это веснушчатая блондинка лет семнадцати — двадцати. Я не осмелился уточнить ее возраст.

Она говорит:

— Вы молоды и жизнь перед вами. Не знаю и не хочу знать, что вы сделали, но если вы нашли в себе мужество пуститься в столь сложное и опасное путешествие в такой крохотной лодке, значит, вы готовы на все ради свободы, и это достойно уважения.

На следующий день мы проспали до 8 часов утра. Женщины сказали нам, что мистер Бовэн уехал в Порт-оф-Спейн и вернется только после обеда со всеми необходимыми документами.

Этот человек оставил в распоряжении трех беглых каторжников свой дом, свою жену и дочь. Он как бы говорил нам: «Я верю в то, что вы люди, достойные доверия, и не сможете вести себя неподобающим образом в моем доме. Оставляю дом в ваших руках, будто вы мои давние приятели».

Все это очень взволновало нас.

Я не интеллектуал, читатель, (если у этой книги когда-либо будут читатели), способный описать с достаточной силой и выразительностью наши чувства. Это было, словно, очищающее душу омовение, которое превратило меня в совершенно нового человека. Я никогда не забуду вас, мистер Бовэн, адвокат Его Королевского Величества.

Блондинка с голубыми, как окружающее нас море, глазами, сидит рядом со мной под кокосовой пальмой во дворе дома ее отца.

— Господин Генри (она обращается ко мне «господин» — сколько времени ко мне так не обращались?), отец сказал, что из-за недоразумения с английскими властями, вам разрешат оставаться здесь лишь пятнадцать суток. Когда вы отдохнете, вам придется снова выйти в море. Я осмотрела вашу лодку. Она слишком мала и легка для такого путешествия. Надеюсь, вы доберетесь до более гостеприимной страны, чем наша. Не таите на нас обиду, если вам придется перетерпеть много лишений в пути. Мы не виноваты. Адрес отца: Королевская улица, 101, Порт-оф-Спейн, Тринидад. Я прошу вас, сообщите о вашей участи.

Я так растроган, что не знаю, что и ответить. Мистер Бовэн приезжает в пять часов:

— Господа, все в порядке. В столицу я повезу вас сам. Оставим раненого в поликлинике, а потом поедем в гостиницу.

Мы усаживаем Кложе на заднее сиденье машины. Жена адвоката приходит с чемоданом в руке:

— Возьмите, пожалуйста, несколько вещей моего мужа, мы даем их вам от всего сердца.

Что можно сказать?

— Спасибо, большое спасибо.

Врач поликлиники, куда мы привозим Кложе, не говорит по-французски. Но дает нам понять, что о Кложе здесь будут заботиться и что мы в любое время сможем приходить его навещать.

На машине Бовэна мы пересекаем город, залитый огнями, полный машин и велосипедов. Белые, черные, желтокожие, индейцы и мулаты ходят по тротуарам Порт-оф-Спейна, построенного из дерева. В гостинице нас встретили начальник местного отделения Армии Спасения и все служащие. Они обращаются к нам по-английски, и, хотя мы не понимаем их, чувствуется, что они говорят что-то хорошее. Нам отводят комнату на втором этаже, и предлагают к 7 часам спуститься вниз поужинать.

— Спасибо, мы не голодны.

— Если захотите прогуляться по городу, вот два антильских доллара, — на них вы сможете купить кофе, чай или съесть мороженое. Главное — не заблудитесь.

Через десять минут мы на улице. Никто на нас не смотрит, никто не обращает внимания, мы глубоко дышим и взволнованно делаем первые свободные шаги.

Нам доверили одним прогуляться по такому большому городу, и это нас воодушевляет, придает уверенности в себе и заставляет понимать, что мы не имеем права изменить этому доверию. Мы ощущаем необходимость стоять рядом с людьми, смешаться с ними, быть частью их. Мы входим в бар и заказываем пиво. Нетрудно сказать: «Два раза пиво, пожалуйста». Это так естественно, и все же выглядит фантастическим, когда девушка-индианка с золотистой раковиной в носу говорит: «Полдоллара, господин». Ее улыбка, жемчужные зубы, иссиня-черные и немного косящие глаза, черные волосы, ниспадающие на плечи, полуоткрытая рубашка, которая позволяет нам угадать очертания ее красивых грудей, — все эти мелочи, столь естественные в глазах всего мира, кажутся нам сказочными. Нет, Пэпи, это невозможно, не может быть, что ты так быстро превратился из живого трупа, из каторжника в свободного человека!

Матурет платит, и у нас остается только полдоллара. Пиво очень вкусное и освежает. Матурет собирается выпить еще одну кружку, но я говорю ему:

— Не стоит так набрасываться на удовольствия. Надо их отведать понемногу, а не проглатывать сразу. Да и деньги эти не принадлежат нам.

— Ты прав. Научимся быть свободными по капле. Это даже интереснее.

Мы выходим и спускаемся по улице. Это Вотерс, улица, пересекающая весь город. Мы заворожены видом электричек, машин, реклам кино и ночных клубов, смеющихся глаз негров и индийцев. Случайно мы попадаем в порт. У причала стоят пароходы с красивыми именами: «Панама», «Лос-Анжелос», «Бостон», «Квебек»; торговые суда: «Гамбург», «Амстердам», «Лондон». Вдоль причала тянутся бары, клубы, рестораны, полные мужчин и женщин.

На веранде одного из баров лежат на кубиках льда устрицы, морские ежи, раки, меч-рыба — настоящая выставка даров моря, которая завлекает прохожих. Столики, покрытые клетчатыми красно-белыми скатертями, манят. Девушки с золотистой кожей и в цветных платьях с глубоким вырезом приглашают отведать всех прелестей жизни. Я подхожу к одной из них и спрашиваю:

— Французские деньги идут? — И показываю ей бумажку в 1000 франков.

— Да, я обменяю их для тебя.

— О, кей.

Она берет банкноту и исчезает с ней в переполненном зале. Вот она возвращается.

— Иди сюда, — говорит она мне и ведет к окошку кассу, за которым сидит китаец.

— Вы француз?

— Да.

— Хотите обменять тысячу франков?

— Да.

— На антильские доллары?

— Да.

— Покажите паспорт.

— У меня нет паспорта.

— Тогда — удостоверение моряка.

— Тоже нет.

— Эмиграционные документы?

— Нет.

— Хорошо.

Он говорит пару слов девушке, она смотрит в зал, подходит к моряку с таким же беретом, что и у меня, и ведет его к кассе. Китаец говорит:

— Ваше удостоверение личности?

— Вот, пожалуйста.

Китаец хладнокровно вносит в бланк данные моряка, дает тому подписаться, и девушка отводит его на место. Он, наверно, и не понимает, что происходит. Я получаю 250 антильских долларов, причем пятьдесят в бумажках по одному и по два доллара. Один доллар я даю девушке. Мы выходим на улицу и закатываем оргию, наслаждаясь дарами моря и запивая замечательным белым вином.

ТЕТРАДЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ТРИНИДАД

Тринидад (продолжение)

Мне кажется, я только вчера провел свою первую свободную ночь в этом английском городе. Мы бродили по всем закоулкам города, пьяные от тепла наших сердец, которые бились в унисон с сердцами смеющихся и счастливых людей. В баре полно девушек, которые поджидают моряков, чтобы облегчить их карманы. В этих девушках нет ничего непристойного, их не сравнишь с девицами из Парижа или Марселя. На лицах вполне умеренный слой краски, а в глазах нет той жажды к наживе. Это девушки всех цветов кожи: китаянки, негритянки из Африки со светло-шоколадной кожей и гладкими волосами; индианка, чьи родители работают на плантации сахарного тростника; китаянка-индианка с золотистой раковиной в носу; лапландка с римским профилем, лицом цвета меди и черными глазами, громадными и блестящими, с длиннющими ресницами; почти у всех открытая грудь. Ты хочешь всех этих девушек, но в этом нет ничего непристойного; они не дают тебе почувствовать, что это их работа, они сами получают удовольствие от своего занятия, и деньги — не главное в их жизни.

Словно два мотылька, наткнувшиеся на лампу, бродим мы с Матуретом от одного бара к другому. На одной из церквей я замечают часы: теперь два часа. Два часа пополуночи! Скорее, скорее вернуться. Мы переборщили. У начальника Армии Спасения может сложиться о нас дурное мнение. Скорее вернуться. Я останавливаю такси, и оно привозит нас в гостиницу. Два доллара. Я плачу и мы, смущенные, входим в гостиницу. Служащая Армии Спасения, блондинка лет 25–30, весело встречает нас у входа. Она не удивлена и не сердится, что мы вернулись так поздно. После нескольких слов по-английски, которые кажутся нам приветливыми, она подает нам ключ от комнаты и желает доброй ночи. Мы ложимся спать. В чемодане я обнаружил пижаму. В момент, когда я собираюсь гасить свет, Матурет говорит:

— И все же мы можем быть благодарны Богу за то, что он дал нам так много за такой короткий срок. Что скажешь, Пэпи?

— Передай твоему Богу спасибо и от моего имени. Он неплохой парень и, как ты сам заметил, был очень великодушен по отношению к нам. Спокойной ночи.

Я долго не мог уснуть. Перед моими глазами проходит калейдоскоп: суд, тюрьма, прокаженные, Сен-Мартин-де-Ре, Трибуйард, Иисус, буря… В один миг в моей памяти диким вихрем проносятся какие-то видения. Я пытаюсь их отогнать, но безуспешно. Завывание ветра, визг свиней, крик фазана, шум волн и звук однострунного инструмента, на котором несколько минут назад играла индианка в одном из баров.

Я засыпаю под утро. В десять раздается стук в дверь. Это мистер Бовэн, он улыбается.

— Доброе утро, дружище. Все еще спим? Вы вернулись поздно? Хорошо провели время?

— Доброе утро. Да, мы вернулись поздно, просим прощения.

— За что? Ведь это естественно после всего, что вы пережили. Вы просто обязаны были насладиться первой свободной ночью. Я хочу проводить вас в полицейский участок. Там вы должны официально заявить, что тайно проникли в страну. Потом пойдем навестить вашего друга.

Мы спускаемся в зал, где нас ждет начальник.

— Доброе утро, — говорит он на плохом французском.

После чашки кофе мы отправляемся в полицейский участок. Идем пешком — участок находится на расстоянии двухсот метров от гостиницы. Полицейские приветствуют нас и смотрят без любопытства. В мрачном здании полиции, нас встречает офицер лет пятидесяти.

— Доброе утро. Садитесь. Перед получением от вас официальной декларации, хочу немного с вами поговорить. Сколько вам лет?

— Двадцать шесть и девятнадцать.

— За что вас осудили?

— За убийство.

— На какие сроки вас осудили?

— К пожизненной каторге.

— Значит, это было преднамеренное убийство?

— Нет, господин, в моем случае это непреднамеренное убийство.

— А у меня преднамеренное, — говорит Матурет. — Мне тогда было всего семнадцать лет.

— В семнадцать лет уже знают, что делают, — говорит офицер. — В Англии, докажи вашу вину, вас бы повесили. Но британские власти не собираются обсуждать французское правосудие. С другой стороны, мы не согласны с тем, что заключенных посылают во Французскую Гвиану. Это бесчеловечное наказание, недостойное такой культурной страны, как Франция, но, к сожалению, вы не можете остаться на Тринидаде или каком-либо другом английском острове. Я прошу вас не искать лазейки, чтобы остаться: ни болезнь, ни какой-либо другой предлог мы не примем для того, чтобы продлить ваше пребывание здесь. В Порт-оф-Спейне вы можете находиться от пятнадцати до восемнадцати дней. Я позабочусь о том, чтобы вашу лодку перевезли сюда, в порт. Если понадобится, мы отремонтируем ее и снабдим вас всем необходимым. К тому же, вы получите хороший компас и карту. Надеюсь, южноамериканские страны дадут вам убежище. Не плывите только в Венесуэлу. Там вас арестуют и заставят работать на прокладке дорог, а в конце концов выдадут французским властям. Я думаю, из-за одной, даже большой ошибки, человек не должен страдать всю жизнь. Вы молоды, здоровы, и после всего пережитого не сдадитесь так легко. Я рад быть одним из тех, кто поможет вам стать хорошими людьми. Успеха вам. Если возникнут проблемы, позвоните по этому номеру. Вам ответят по-французски.

Он куда-то звонит, и за нами приходит человек в гражданском. В зале много полицейских и гражданских, которые печатают на машинках. Один из них записывает нашу декларацию.

— С какой целью вы прибыли на Тринидад?

— Отдохнуть.

— Откуда?

— Из Французской Гвианы.

— При побеге вы совершили какое-либо преступление, убили или ранили кого-нибудь?

— Мы никого серьезно не ранили.

— Откуда вам это известно?

— Проверили перед тем, как уйти.

— Ваш возраст, законный статус во Франции… Господа, в вашем распоряжении от пятнадцати до восемнадцати дней. В течение этого времени вы можете делать что вам угодно. Если смените гостиницу, сообщите нам. Я сержант Вилли. На моей визитной карточке номера телефонов: это рабочий, а это домашний. Если что-то случится, и вы будете нуждаться в моей помощи, сразу обращайтесь ко мне.

Через несколько минут мы уже идем в сопровождении мистера Бовэна в поликлинику. Кложе счастлив видеть нас. Мы ничего не рассказываем ему о проведенном в городе вечере. Говорим ему только, что можем свободно гулять в любом месте. Он так удивлен, что спрашивает:

— Без охраны?

— Да, без охраны.

— Очень странные «ростбифы»[5].

Бовэн возвращается с врачом. Он спрашивает Кложе:

— Кто вам вправил кость перед тем, как наложить шину?

— Я и еще один, которого здесь нет.

— Это было сделано так хорошо, что нет необходимости в дальнейшем лечении. Кость уже срослась. На ногу наложат гипс, и вы сможете понемногу ходить. Вы предпочитаете остаться здесь или пойти с друзьями?

— Пойду с ними.

— Хорошо, завтра утром сможете к ним присоединиться.

Мы смущены и не знаем, как благодарить мистера Бовэна и врача. Они уходят, а мы проводим утро и послеобеденные часы в обществе нашего друга. Назавтра мы все втроем в нашей комнате.

— Забудем, насколько это возможно, прошлое и будем говорить только о настоящем и будущем. Куда поплывем? В Колумбию? В Панаму? Коста-Рику? Посоветуемся с Бовэном и спросим его, в какой стране нас могут принять.

Я звоню в контору Бовэна, но не застаю его там. Звоню домой, и к телефону подходит его дочь.

— Господин Генри, у гостиницы, возле рыбного ряда, можно сесть на автобус, который доезжает до Сан-Фернандо. Почему бы вам не приехать и не провести один из вечеров у нас? Приезжайте, я буду вас ждать.

И вот мы уже на пути к Сан-Фернандо. Кложе очень идет его полувоенная одежда.

Мы очень волнуемся, попав в дом, который нас так гостеприимно встретил. Обе женщины понимают наше состояние и говорят:

— Вы снова у себя дома, дорогие друзья. Садитесь поудобнее.

Они обращаются к нам по имени: «Генри, передайте мне, пожалуйста, сахар», «Андрэ (имя Матурета), не хотите ли еще пудинга?»

Я надеюсь, что Бог вознаградил миссис и мисс Бовэн за их доброе отношение к нам. Величие их души оставило в наших сердцах незабываемые следы.

Мы раскладываем на столе карту и начинаем планировать. Расстояния велики: 1200 километров до Санта-Марты, главного порта Колумбии; 2100 километров до Панамы; 2500 километров до Коста-Рики. Приходит мистер Бовэн:

— Я звонил во все представительства и у меня хорошие новости: вы сможете несколько дней отдохнуть на Кюрасао. В Колумбии нет закона относительно беглецов. Насколько известно консулу, морем в Колумбию беглецы еще не попадали. То же относительно Панамы.

— Я знаю безопасное место для вас, — говорит Маргарет, но оно далеко, — по крайней мере 3000 километров.

— Где это? — спрашивает отец.

— В Британском Гондурасе. Тамошний губернатор — мой крестный.

Я смотрю на друзей:

— Наша цель — Британский Гондурас.

Это британская колония, которая граничит на юге с республикой Гондурас, а на севере — с Мексикой. Послеобеденные часы мы проводим за разработкой курса. Нам помогают Маргарет и ее мать. Первый этап: Тринидад — Кюрасао — 1000 километров. Второй этап: Кюрасао — какой-либо остров по пути. Третий этап: Британский Гондурас. Мы не знаем, что может произойти в открытом море и потому в достаточном количестве надо заготовить: мясные консервы, овощи, варенье и т. д. Маргарет говорит, что супермаркет «Сальватори» с удовольствием даст нам консервы в подарок.

— А если нет, — добавляет она просто, — то мы с мамой купим их для вас.

Мы, конечно, отказываемся. Нельзя бесконечно пользоваться их добросердечием.

Мы прощаемся и обещаем еще раз наведаться перед отплытием. С какой-то фанатичностью каждый день в 11 часов вечера мы выходим из гостиницы. Кложе обычно усаживается на скамье на самой оживленной площади, и один из нас остается в его обществе все время, пока второй гуляет по городу.

Мы здесь уже десять дней. Благодаря железной пластинке, положенной под гипс, Кложе передвигается без особого труда. Часто на электричке мы отправляемся в портовые бары. Полицейские и сторожа козыряют нам: всем известно, кто мы и откуда прибыли, но никто об этом не напоминает. В барах с нас берут меньшую плату, чем с моряков. Так же поступают и девушки. Обычно, присаживаясь к столикам моряков, офицеров или туристов, они безудержно пьют, заставляя своих кавалеров потратить как можно больше денег. С нами они ведут себя по-другому. Они пьют либо пиво, либо виски с содой. Это трогает нас, потому что таким путем они дают нам понять, что знают наше положение и всем сердцем с нами.

… Лодка заново выкрашена и к ее корме прибавились десять сантиметров. Дно укреплено. Мачта заменена более высокой и легкой: дополнительные паруса из мешковины заменены настоящими парусами из хорошей ткани.

Один из офицеров морского флота дал мне компас с делениями и объяснил, как определить с помощью карты местонахождение лодки. Чтобы попасть на Кюрасао, нам надо плыть на северо-запад.

Этот офицер представил меня командиру учебного судна «Тарпун». Он спрашивает, не хочу ли я отплыть завтра в 8 часов утра. Я соглашаюсь, хотя, честно говоря, не понимаю зачем. Назавтра мы с Матуретом приходим к причалу. К нам в лодку садится один из моряков, и мы отплываем от порта. Через два часа мы возвращаемся, и нам навстречу выходит военный корабль. У трапа выстроилась команда, все в белом. Они проплывают мимо нас с криками «Ура!» и делают круг, дважды поднимая и опуская флаг. Это официальное приветствие, смысл которого мне не совсем понятен. Моряк предлагает нам пойти за ним, и мы поднимаемся на палубу корабля. Капитан встречает нас у мостика и представляет офицерскому составу корабля. Потом мы проходим мимо стоящих по стойке «смирно» кадетов. Капитан говорит им что-то по-английски, и они расходятся. Молодой офицер объясняет, что это дань уважения к нам за наше длинное и опасное путешествие. Мы благодарим офицера за оказанную нам честь. На прощание он дарит нам три плаща, впоследствии очень пригодившиеся. Это черные, водонепроницаемые плащи, с капюшоном и застежкой-молнией.

За два дня до нашего отплытия приходит мистер Бовэн и просит нас от имени комиссара полиции взять с собой троих ссыльных, которых задержали неделю назад. Они остались на острове, а их товарищи, по их словам, отправились в Венесуэлу. Я не в восторге от просьбы, но эти люди сделали для нас столько хорошего, что мы не вправе им отказать. Я разговариваю с комиссаром — офицером, который допрашивал нас в свое время. Сержант Вилли служит нам переводчиком:

— Что слышно?

— Все в порядке, спасибо. Мы нуждаемся в помощи.

— Если это возможно, с удовольствием.

— У нас в тюрьме сидят три ссыльных француза. Они прячутся на острове уже несколько недель и утверждают, что товарищи оставили их. Мы полагаем, что они потопили лодку, но они говорят, что не умеют ею править. Мы думаем, что они надеются таким образом заполучить лодку у нас. Мы обязаны их выслать. Будет печально, если нам придется сдать их на первый французский корабль, который зайдет в Тринидад.

— Господин комиссар, я сделаю невозможное, но прежде я хочу поговорить с ними. Вы должны понять, насколько опасен выход в море с чужими людьми.

— Я понимаю. Вилли, прикажи привести троих французов во двор.

Я хочу остаться с ними наедине и прошу сержанта оставить нас.

— Вы ссыльные? — спрашиваю я у французов.

— Нет, мы заключенные.

— Почему же вы сказали, что вы ссыльные?

— Думали, что они предпочитают иметь дело с людьми, совершившими незначительное преступление. Мы ошиблись. А кто ты?

— Заключенный.

— Мы тебя не знаем.

— Я из последней партии, а вы?

— Из партии 1929 года.

— А я из партии 1927 года.

— Комиссар попросил меня взять вас в свою лодку. Нас трое. Он утверждает, что если я откажусь, то ему придется — так как ни один из вас не умеет управлять лодкой — сдать вас на французский корабль. Что вы об этом думаете?

— По некоторым личным мотивам мы не хотим покидать остров. Мы выйдем вместе с вами, ты оставишь нас на другом конце острова, а сам продолжишь путь.

— Я не могу этого сделать.

— Почему?

— Я не могу отплатить подлостью за добро.

— Слушай, парень, прежде чем считаться с «ростбифами», тебе следовало бы подумать о своих братьях-заключенных. Ведь и ты заключенный.

— Да, но не все заключенные одинаковы, и я отличаюсь от вас больше, чем от «ростбифов». Все зависит от точки зрения.

— Значит, ты позволишь выдать нас французским властям?

— Нет, но вы не оставите лодку прежде, чем мы прибудем в Кюрасао.

— У меня нет сил начинать все сначала, — сказал один из них.

— Слушайте, осмотрите сначала лодку. Может быть, ваша прежняя лодка была очень плохой.

— Хорошо, посмотрим, — говорят двое остальных.

— Я попрошу комиссара позволить вам осмотреть лодку.

Мы отправляемся в порт вместе с сержантом Вилли. После осмотра лодки три парня кажутся более спокойными.

Путешествие возобновляется

Через два дня мы отплываем. Не понимаю, как они об этом узнали, но на берегу появилось с дюжину девушек из баров. Были тут, разумеется, начальник Армии Спасения и все семейство Бовэн. Одна из девушек целует меня, и Маргарет со смехом говорит:

— Генри, ты уже успел обвенчаться? Это несерьезно!

— До свидания, нет, прощайте! Знайте, что вы навеки останетесь в наших сердцах.

В четыре часа пополудни мы отплываем, ведомые буксиром. Мы вышли из порта, смахивая непрошенные слезы и оглядываясь на людей, которые собрались на берегу и махали нам белыми платками. Отцепились от буксира и тут же атаковали первую из того миллиона волн, которые нам предстоит пересечь на нашем пути.

У нас два ножа — один у меня и один у Матурета. Топорик и кортик лежат возле Кложе. Мы почти уверены, что наши гости не вооружены, но все-таки решили, что во время путешествия спать будет только один из нас. Перед заходом солнца к нам присоединился учебный корабль и сопровождал нас в течение получаса. Потом салютовал и отправился своей дорогой.

— Как тебя звать?

— Леблонд.

— Из какой партии?

— 27-го года.

— Срок?

— Двадцать лет.

— А ты?

— Партия 29-го года, пятнадцать лет, бретонец.

— Бретонец, и не умеешь управлять лодкой?

— Нет.

— Меня зовут Дюфис. Я получил пожизненное заключение за дурацкое слово, которое сказал на суде. Иначе получил бы максимум десять лет. Партия 29-го года.

— А какое слово?

— Я убил свою жену утюгом. Один из присяжных спросил, почему я убил ее именно утюгом. Не знаю, какой черт меня дернул, но я сказал ему, что убил жену из-за морщин. За этот идиотизм — как утверждает мой адвокат — они и дали мне пожизненное заключение.

— Откуда вы бежали?

— Из лагеря Каскад, он в восьмидесяти километрах от Сен-Лорина. Бежать было нетрудно. Нас было пятеро…

— Как же — пятеро? А где двое остальных?

Замешательство. Кложе говорит:

— Все мы мужчины, парень, и, так как мы вместе, нам все полагается знать.

— Расскажу им все, — говорит бретонец. — Мы оставили лагерь впятером. Двое сказали, что они рыбаки. Они не заплатили за побег и утверждали, что их работа в лодке будет стоить всех денег. Только в пути мы поняли, что ни один из них ни черта не смыслит в мореплавании. Десятки раз мы чуть не тонули. Нас то и дело прибивало к берегу: сначала к Нидерландской Гвиане, потом к Британской и, наконец, к Тринидаду. На пути из Джорджтауна в Тринидад я убил того, что сказал, что он может быть капитаном корабля. Этот парень заслужил смерть — он обманул нас, не желая платить. Второй думал, что мы убьем и его; он оставил руль и прыгнул в воду при штормовой погоде. Мы управились сами. Лодка много раз наполнялась водой, мы натыкались на скалы и спаслись только чудом. Готов поклясться, что все это — правда.

— Это правда, — подтвердили двое остальных. — Мы все решили, что этого парня следует убить. А твое мнение, Бабочка?

— Мое положение не позволяет мне судить.

— Но что сделал бы ты на нашем месте? — заупрямился бретонец.

— Об этом надо подумать. Чтобы быть справедливым, надо было присутствовать в тот момент. Иначе трудно найти истину.

Кложе говорит:

— Я убил бы его, потому что такая ложь могла стоить жизни всем остальным.

— Хорошо, не будем об этом больше говорить. Мне кажется, страх до сих пор не оставил вас, и в море вы из-за отсутствия выбора, верно?

— Да, — ответили они хором.

— Здесь никто не дает выхода своему страху. Тот, кто боится, пусть заткнет глотку. Лодка у нас хорошая, она себя показала.

Мы курим и пьем кофе. Перед отплытием хорошо поели, следующий раз решили есть только утром.

Сегодня 9 декабря 1933 года. Побег начался сорок два дня назад в бронированной палате госпиталя Сен-Лорина. Я приобрел три ценные вещи: водонепроницаемые часы, купленные в Тринидаде, настоящий компас в двойной коробке и темные солнечные очки. Кложе и Матурет купили себе по фуражке с козырьком. Два дня проходят без происшествий, если не считать наших встреч с дельфинами. Их игра с нашей лодкой заставляет нас время от времени покрываться испариной. Трое дельфинов, например, строились в виде треугольника — один в голове и двое позади него, и с сумасшедшей скоростью неслись на нас. Достигая лодки, они ныряли, а потом всплывали, справа или слева. Был сильный ветер, и мы плыли на всех парусах, но они были намного проворнее нас. Эта игра, которая длилась часами, буквально сводила нас с ума. Малейшая ошибка в их расчетах — и они перевернули бы нас! Трое новеньких не сказали ни слова, но достаточно было видеть их перекошенные от страха лица! На четвертую ночь разыгрался ужасный шторм. Самое страшное было то, что волны шли с разных сторон и часто сталкивались. Никто не раскрыл рта, кроме Кложе, который время от времени кричал мне:

— Двигай, дружище! Оседлай эту, как и остальные!

— Берегись волны, которая идет из-за спины!

Это было редкостное зрелище: волны иногда приходили одновременно с трех сторон. Они клокотали и пенились. Лодка была наполнена водой, и пятеро с котелками и жестянками беспрестанно опорожняли лодку. Благодаря их стараниям, она ни разу не наполнилась больше чем на четверть, и серьезной опасности потонуть не возникало.

Когда шторм утихомирился, мы приветствовали солнце, которое светило вовсю. Прежде всего — кофе. Горячий кофе «Настелла» с молоком, крекинги, твердые, как камень, но очень вкусные, если окунуть их в кофе. Ночная схватка с бурей меня доконала и, несмотря на то, что ветер все еще силен и волны довольно высокие, я прошу Матурета сменить меня. Я хочу спать. Через десять минут Матурет сделал грубый просчет, и лодка на три четверти наполнилась водой. Все плывет: жестянки, печь, одеяла… Я подхожу к рулю — вода доходит мне до пояса — и успеваю в последний момент увернуться от новой волны, которая идет прямо на нас. Поворотом руля я вывожу лодку на хвост волны, и она с силой толкает нас на расстояние в двадцать метров. Все снова опорожняют лодку. Самый большой котелок у Матурета, с его помощью за один раз за борт выливается пятнадцать литров воды. Должен признать, что наши новички показали себя с неплохой стороны, а бретонец по собственной инициативе даже перекатил бочку с водой через борт, чтобы облегчить лодку.

Через два часа все просохло, но мы потеряли одеяла, примус, печь, мешки с углем, флакон с бензином и бочку с водой. Через некоторое время я обнаруживаю, что волны унесли мой чемодан, а также два плаща из трех. Буквально на самом краю лодки мы нашли две бутылки рома. Весь табак либо пропал, либо промок, а бумага исчезла вместе с коробками. Я говорю:

— Ребята, прежде всего глотнем немного хорошего рома, а потом откроем ящик с консервами и посмотрим, на что мы можем рассчитывать. Фруктовый сок? Хорошо. Коробки бисквитов. Опорожните одну — в ней будем разводить огонь. Консервы положим на край лодки, а из досок ящика разведем огонь. Опасность позади, но каждый должен вести себя как мужчина. С этого момента пусть никто не говорит: «Хочу пить», «Я голоден», «Мне хочется курить». Согласны?

— Да, Пэпи, согласны.

Ветер заметно ослабел, и это позволило нам заняться приготовлением супа из мясных консервов. Этим супом и солдатскими сухарями нам удалось утолить голод до завтрашнего утра. Приготовили немного зеленого чая, а в нетронутом влагой ящике обнаружили картонку с сигаретами. Здесь — 24 коробки по восемь сигарет в каждой. Пятеро моих спутников решают, что курить должен только я, чтобы не заснуть за рулем. Прошло шесть суток, но мне еще ни разу не удавалось поспать. Ночь, наконец, выдалась на редкость спокойной, и я проспал почти пять часов. В 10 часов ночи я проснулся. Тихо. Я нахожу ломоть хлеба из соевой муки и несколько копченых сосисок. Очень вкусно. Чай остыл, но это ничего. Я курю и жду, когда появится ветер. Полярная звезда светит вовсю, и только Южный Крест превосходит ее своей яркостью. Ясно видны Большая и Малая Медведицы. Нет ни облачка, и полная луна бродит среди звезд. Бретонец дрожит от холода. Он потерял свою фуфайку и спит в одной рубашке. Я дал ему свой плащ. Начинаем атаку на седьмой день.

— Мужики, Кюрасао недалеко. У меня впечатление, что мы здорово отклонились на север и потому теперь будем плыть только на запад. К Нидерландским Антильским островам мы не должны приближаться.

— Мы полагаемся на тебя, Бабочка, — сказал бретонец.

— Да, мы полагаемся на тебя, — повторяют они все хором. — Делай как находишь нужным.

— Спасибо за доверие.

Всю ночь мы ждем ветра, но только в 4 утра появляется бриз, который сдвигает нас с места. К утру бриз усиливается и на протяжении последующих тридцати шести часов он достаточно силен, чтобы двигать нас в нужном направлении и с достаточной скоростью. Волны не велики и не причиняют нам вреда.

Кюрасао

Чайки. Сначала мы услышали их крики — была ночь, а потом увидели и их самих, кружащих над лодкой. Одна из них опустилась на мачту, взмыла вверх и снова опустилась. Это продолжалось более трех часов — до появления первых лучей солнца. На горизонте не видно ничего, что говорило бы о близости суши. Откуда же, черт побери, взялись чайки? Мы все глаза проглядели, но так и не обнаружили ни одного, даже малейшего, признака суши. С заходом солнца поднимается полная луна, и ее тропический блеск больно режет глаза — во время шторма я потерял солнечные очки и фуражку с козырьком. В 8 часов вечера далеко на горизонте появляется черная полоска.

— Это суша, я в этом уверен, — говорю я первым.

— Да.

Все говорят, что и они видят черную полоску, которая должна быть сушей. Всю ночь я стою на вахте, направляя лодку ко все заостряющейся тени. Прибываем. Сильный ветер и послушные волны гонят нас к берегу. Нет никаких признаков, по которым мы могли бы угадать, что представляет из себя берег: скалы или песок. Я ничего не различаю, кроме цепочки огней, непрерывной вначале и беспорядочной вдалеке. Мы приближаемся, и я бросаю якорь в километре от берега. Паруса спущены и сложены, а нас качает из стороны в сторону. В таком неудобном, хотя и безопасном, положении мы могли подождать до утра, если бы вдруг не вырвало якорь. Мы поднимаем дополнительные паруса, но, несмотря на все мои усилия, волны гонят нас к скалам, и мы оказываемся от них в столь опасной близости, что я решаю поднять основной парус и мчаться к суше на всей скорости. В результате, мы застреваем между двумя скалами, а лодка распадается на части. Со следующей волной все прыгают в воду, чтобы добраться до берега — помятые, побитые, но живые. Больше всех пострадал Кложе — ему мешал гипс. На его лице и руках полно царапин, течет кровь. Остальные отделались легкими ушибами. Из моего уха, которое слегка «задело» за скалу, течет кровь.

Как бы там ни было, все мы живы и сидим на земле, не опасаясь волн. С восходом солнца я возвращаюсь к лодке, которая почти полностью погрузилась в воду. Компас застрял между досками задней скамьи, и мне с трудом удается вырвать его оттуда. Людей не видно. Мы смотрим туда, где были огни. Оказывается, это фонари, которые предупреждают рыбаков о приближении к опасному району. Мы бродим по берегу, но встречаем лишь громадные и суровые кактусы. Видим колодец и падаем возле него обессиленные, — каждому из нас по очереди приходится носить на себе Кложе. У колодца, который давно высох, лежат скелеты ослов и коз. Кругом ни души. Подходим к домику с распахнутой настежь дверью и кричим: «Алло! Алло!» Никого нет. На камине мы обнаруживаем кошель, в котором я нахожу флорены — голландские деньги. Значит, мы попали на голландскую территорию: Бонер, Кюрасао или Аруба. Из мешка мы ничего себе не берем.

Когда мы вышли, неожиданно дорогу нам преградил потрепанный форд.

— Вы французы?

— Да, господин.

— Садитесь, пожалуйста, в машину.

Трое усаживаются на заднем сиденье, и Кложе ложится на их колени. Мы с Матуретом сидим рядом с водителем.

— Сели на мель?

— Да.

— Кто-нибудь утонул?

— Нет.

— Откуда вы прибыли?

— Из Тринидада.

— А до этого?

— Из Французской Гвианы.

— Заключенные или ссыльные?

— Заключенные.

— Я доктор Наал, хозяин этого прибрежного участка. Это полуостров, принадлежащий Кюрасао. Его название — Остров Ослов. Здесь много коз и ослов, которые питаются колючками кактусов. Эти кактусы в народе прозвали «девушками Кюрасао».

В ответ я замечаю, что это отнюдь не комплимент для женщин Кюрасао.

Тучный человек заливается смехом, а форд в это время начинает чихать и задыхаться, словно больной астмой. Потом и совсем останавливается. Я киваю в сторону ослов:

— Если машина отказывается нас везти, ослы смогут взять ее на буксир.

— У меня в ящике есть упряжь, но попробуйте поймать парочку ослов и впрячь их. Это не так просто.

Хозяин машины поднимает крышку двигателя, сразу обнаруживает неисправность: оборвался провод в системе зажигания. Мы едем по ухабистой дороге и вскоре подъезжаем к белому шлагбауму, около которого стоят двое. Белый человек говорит по-голландски с очень чисто одетым негром, который время от времени поддакивает: «Йа, мастер, йа, мастер».

Мы выходим из машины и усаживаемся в тени на траве. Форд отъезжает, а негр разговаривает с нами на папьяменто[6]. Он сообщает нам, что очень боится нас, так как господин Наал, который поехал за полицией, предупредил его, что мы беглые воры. Этот бедный чернокожий дьяволенок не знает что делать, чтобы нам понравиться. Он готовит очень светлый кофе, который возвращает нам силы. После часа ожидания появляется грузовик, напоминающий «черного ворона» с шестью полицейскими, и открытая машина с тремя господами, среди которых и доктор Наал. Они выходят из машины, и один из них — низкорослый, с бритой головой, говорит:

— Я отвечаю за безопасность на острове Кюрасао. Мой долг — задержать вас. Со времени прибытия на остров, успели ли вы совершить какое-либо преступление, и если да — то какое именно?

— Господин, мы беглые каторжники. Мы прибыли из Тринидада, и наша лодка села на мель всего несколько часов назад. Я руководитель этой маленькой группы и могу подтвердить, что ни один из нас не совершил ни малейшего преступления.

Инспектор поворачивается к доктору Наалу и разговаривает с ним по-голландски. Они спорят. Появляется человек на велосипеде. Громко и скороговоркой он что-то объясняет инспектору.

— Господин Наал, почему вы сказали этому человеку, что мы воры?

— Мой работник, который следит за стадом ослов, видел вас входящими в его дом.

— Только потому, что мы вошли в дом — мы воры? Это глупо. Ничего, кроме воды, мы там не взяли. Но разве это кража?

— А кошелек с флоринами?

— Верно, я его открыл и при этом порвал веревку, но я хотел только посмотреть на деньги, чтобы знать, в какую страну мы попали. Кошелек со всеми деньгами я положил на место.

Инспектор пристально смотрит мне в глаза, а потом поворачивается к человеку, который приехал на велосипеде и строгим голосом что-то ему говорит, а затем просит сесть в его машину и отъезжает, прихватив еще двоих полицейских. К нам подходят Наал и еще один человек.

— Я хочу объяснить вам, — говорит Наал, — этот человек сказал мне, будто его кошелек пропал. Но инспектор уличил его во лжи. Мне очень жаль, но моей вины в этом нет.

Через четверть часа возвращается машина. Инспектор говорит нам:

— Вы сказали правду. Этот человек — низкий лгун. И за свою ложь он будет наказан.

Человека сажают в «черный ворон», и туда же поднимаются пятеро моих спутников. Мне инспектор предлагает сесть рядом с водителем. Мы едем по извилистой дороге и, наконец, въезжаем в город с типично голландским пейзажем. Бросается в глаза чистота и множество велосипедов на дороге. В полицейском участке мы попадаем в комнату, где в кресле сидит крупный блондин лет сорока. Инспектор представляет его нам:

— Перед вами — главный инспектор полиции Кюрасао. Господин инспектор, этот человек — руководитель группы из шести человек, которую мы задержали.

— Хорошо, инспектор. Добро пожаловать на Кюрасао. Как тебя звать?

— Генри.

— Итак, Генри, вам пришлось пережить очень неприятную минуту, но случай с кошельком доказывает, что вы честные люди. Я отведу для вас хорошо освещенную комнату с кроватями, где вы сможете отдохнуть. Ваше дело будет передано губернатору, который отдаст соответствующие распоряжения. Инспектор и я поддержим вас.

Он протягивает мне руку, и мы выходим. Во дворе доктор Наал извиняется передо мной и обещает свою помощь. Через час нас запирают в большом треугольном зале, в котором тринадцать кроватей, стол и табуретки. Через окно мы просим полицейского купить нам на доллары, привезенные из Тринидада, табак, бумагу и спички. Деньги он не берет, а его ответа мы не понимаем.

— У этого негра ум такой же черный, как и кожа, — говорит Кложе. — Мы так и останемся без табака.

Но вот открывается дверь, и входит маленький человечек в серой форме заключенного, с номером на груди, и говорит, обращаясь к нам:

— Сигареты?

— Табак, бумагу и спички.

Через несколько минут он возвращается, неся в руках все, о чем мы его просили, и еще кастрюлю, из которой доносится аппетитный запах шоколада или какао.

После обеда меня просят пройти в кабинет начальника полиции.

— Губернатор приказал разрешить вам свободно выходить во двор тюрьмы. Предупредите товарищей, чтобы не пытались бежать — это приведет к печальным последствиям для вас всех. Вы, как руководитель этой группы, сможете выходить в город ежедневно с десяти до двенадцати и с трех до пяти. Деньги у вас есть?

— Да — английские и французские.

— В город вы будете выходить в сопровождении полицейского.

— Что с нами будет?

— Думаю, мы попытаемся посадить вас по одному на танкеры из различных стран. На Кюрасао находится один из самых крупных в мире нефтеперегонных заводов, который обрабатывает венесуэльскую нефть, и каждый день к нам прибывает двадцать — двадцать пять танкеров из различных стран. Это для вас идеальное решение проблемы.

— В какие страны мы сможем попасть? В Панаму, Коста-Рику, Гватемалу, Никарагуа, Мексику, Канаду, Кубу, Соединенные Штаты или страны, в которых господствует английский закон?

— Нет, это невозможно. Европа тоже закрыта для вас. Будьте спокойны и предоставьте действовать нам. Мы постараемся помочь вам.

— Спасибо, инспектор.

Я подробно передаю наш разговор товарищам. Кложе, самый разговорчивый среди ребят, спрашивает меня:

— А что ты об этом думаешь, Бабочка?

— Пока не знаю. Боюсь, что все это — пустая болтовня, и нас хотят успокоить, чтобы мы не сбежали.

— Думаю, ты прав, — говорит Кложе.

Бретонец, однако, верит в великолепный план инспектора. Парень, который убил свою жену утюгом, и Леблонд также приходят в восторг от этого плана.

— А ты, Матурет?

Девятнадцатилетний парнишка, этот случайно осужденный неудачник с лицом нежным, как у женщины, произносит мягким голосом:

— Вы серьезно думаете, что эти полицейские с квадратными головами дадут каждому из нас поддельный паспорт? Я в этом сомневаюсь. В лучшем случае они закроют глаза на то, что мы тайно проникнем на танкер. И сделают они это только для того, чтобы избавиться от нас и от лишних забот. Я не верю их сказкам.

За покупками я выхожу очень редко. За неделю, что мы здесь, ничего не изменилось. Это начинает нервировать нас, и вот, в один из послеобеденных часов, появляются три священника в сопровождении полицейских. В камере, соседней с нашей, где сидит негр, осужденный за изнасилование, они задерживаются. Через довольно продолжительное время открывается дверь в нашу камеру, и входят священники, доктор Наал, начальник полиции и морской офицер в белом мундире.

— Монсиньор, это французы, — говорит по-французски начальник полиции. — Они ведут себя безупречно.

— Приветствую вас, дети мои. Присядем к столу — так нам будет удобнее беседовать.

Все присаживаются к столу. Приносят стул для священника.

— Большинство французов — католики. Кто из вас не католик?

Никто не поднимает руки. Я думаю, что священник в тюрьме меня однажды почти крестил, и потому я могу считать себя католиком.

— Друзья мои, я француз и меня зовут Ирене де Бруйан. Мои родители были гугенотами и бежали в Голландию во время правления Катерины Медичи, которая преследовала протестантов. Я, стало быть, француз и руковожу протестантской общиной Кюрасао. На острове протестантов больше, чем католиков, но католики очень богобоязненны и фанатичны. Как вы здесь себя чувствуете?

— Мы ждем танкеры, которые возьмут нас.

— Сколько из вас уже оставили Кюрасао?

— Пока ни один.

— Гм… Что скажете, инспектор? Можете отвечать по-французски, вы прекрасно владеете этим языком.

— Монсиньор, губернатор выдвинул это предложение, искренне желая помочь этим людям, но до сих пор ни один капитан корабля не согласился взять их на борт, поскольку у них нет паспортов.

— С этого и следовало бы начинать. А губернатор не может в виде исключения выдать им паспорта?

— Не знаю. Я никогда с ним об этом не говорил.

— Послезавтрашнюю мессу я посвящаю вам. Может быть, вы хотите прийти ко мне на исповедь? Я исповедую вас, и Бог простит вам все ваши прегрешения. Вы можете отпустить их завтра в три часа?

— Да.

— Я хочу, чтобы они приехали на такси или в специальной машине.

— Я лично буду сопровождать их, монсиньор, — говорит доктор Наал.

— Спасибо, сын мой. Дети мои, я не могу вам ничего обещать, кроме одного: с этого момента я постараюсь сделать для вас все, что в моих силах.

Видя, что Наал, а затем и бретонец целуют кольцо священника, мы делаем то же самое и провожаем его к машине, поджидающей во дворе.

Назавтра мы исповедуемся перед священником. Я последний.

— Итак, сын мой, начни с самого тяжелого своего преступления.

— Святой отец, меня не крестили, но священник во французской тюрьме сказал, что и некрещеный, я остаюсь сыном Божьим.

— Он был прав. Выйдем отсюда, и ты все мне расскажешь.

Я рассказываю ему о своей жизни. Долго и внимательно, не перебивая, слушает он меня. Часто берет мою руку в свою и заглядывает мне в глаза. Когда я рассказываю о вещах, в которых мне трудно сознаться, он опускает глаза, чтобы я чувствовал себя более свободно. У шестидесятилетнего священника по-детски чистые глаза. Его невинная и добрая душа действует на меня, как бальзам на рану. Тихим нежным голосом, все еще держа мою руку в своей, он говорит.

— Бог иногда заставляет своих детей страдать от зла человеческого для того, чтобы его избранник вышел из испытаний более сильным и благородным, чем прежде. Не испытай ты, сын мой, тех мук, что тебе пришлось вынести, ты не возвысился бы сегодня и не приблизился бы к пониманию Правды Божьей. Человеческие существа, что пытали тебя различными способами, сослужили тебе великую службу. Они пробудили в тебе нового человека, и если есть в тебе сегодня уважение, добро, милосердие, если в тебе достаточно сил, чтобы преодолеть все препятствия и стать человеком более возвышенным, то благодарить ты должен их. В таком человеке, как ты, нет места мести, желанию наказать каждого за зло, которое он тебе причинил. Твое назначение — спасать людей, а не наказывать их, даже если это справедливо. Бог был щедр к тебе. Он сказал тебе: «Помоги себе, и я помогу тебе». Он помог тебе во всем и даже позволил тебе спасти других и вывести их к свободе. Не думай, что ты совершил страшные преступления. Многие люди, занимающие очень высокое положение, совершили намного более тяжкие преступления, но у них не было возможности возвыситься с помощью наказания.

— Спасибо, святой отец. Вы подарили мне столько доброты, что ее хватит на всю жизнь. Я никогда этого не забуду.

Я поцеловал его руку.

— Ты снова отправишься в путь, сын мой, и снова на твоем пути будут опасности. Я хочу окрестить тебя перед этим. Что ты скажешь по этому поводу?

— Святой отец, позвольте мне остаться таким, какой я теперь. Отец вырастил меня без религии. У него золотое сердце. Когда умерла мать, он стал любить меня еще сильнее. Мне кажется, если я позволю себя окрестить, это будет изменой отцу. Позвольте мне пока остаться свободным, а я попробую написать и попросить его согласия на крещение.

— Я понимаю тебя, сын мой, и я уверен, что Бог с тобой. Я благословляю тебя и прошу Бога помочь тебе.

— В этой проповеди монсиньор Ирене де Бруйан говорил о самом себе, — сказал мне доктор Наал.

— Разумеется, господин. Что вы думаете теперь делать?

— Я попрошу губернатора повлиять на таможенные власти с тем, чтобы они дали мне возможность купить лодку, конфискованную у контрабандистов, по более низкой цене. Вы пойдете со мной и выберете самую удобную для вас лодку. Пища и одежда — это уже мелочи.

Со дня посещения нас священником, к нам постоянно приходят люди. Они усаживаются на скамье и обязательно что-нибудь кладут на одну из кроватей. В два часа пополудни обычно приходят бедные монахини с настоятельницей монастыря. Они хорошо владеют французским. И всегда приносят полные корзинки еды. Настоятельница довольно молода, ей меньше сорока. У нее голубые глаза и светлые брови. Она отправила в Голландию письмо с просьбой решить нашу проблему и не посылать нас снова в море. Много раз настоятельница просит рассказать ей и ее спутницам о наших приключениях. Если я забываю или умышленно упускаю какую-либо деталь, она останавливает меня: «Генри, не спеши так, ты пропустил рассказ про фазана… Почему ты сегодня не рассказываешь о муравьях? Это ведь очень важно — из-за них ты не заметил Бретонца в Маске».

Я видел лодку. Это настоящая яхта: восемь метров в длину, прочное днище, высокая мачта и отличные паруса. Она полностью оснащена, но на ней множество печатей таможенного управления. Аукцион начинается с 6000 флоринов (около тысячи долларов). После краткой, но убедительной речи доктора Наала, нам отдают ее за шесть тысяч и один флорин.

Через пять дней мы готовы к отплытию. Лодка заново выкрашена и оснащена. В водонепроницаемую ткань завернуты шесть чемоданов — на каждого по одному — с обувью и одеждой.

Тюрьма в Рио-Хаша

Мы отплываем с рассветом. Врач и монахини пришли с нами попрощаться. Ветер сразу отрывает нас от причала. Сияет солнце, предвещая безоблачный и ясный день. Я сразу обнаруживаю, что в лодке слишком много парусов и что она очень капризна в управлении, хотя во всем, что касается скорости, хороша. Плывем на запад. Мы решили подплыть к колумбийскому берегу и выпустить там троих наших спутников, что присоединились к нам в Тринидаде. Они и слышать не захотели о длительном путешествии, когда прочитали в газетах о том, что нас ожидает штормовая погода.

Это их право, и мы решаем выпустить их на пустынном полуострове Гуахира. Мы же направимся в Британский Гондурас. Отличная погода, звездное небо и почти полная луна здорово нам помогают. Я бросаю якорь около берега Колумбии и проверяю, смогут ли наши попутчики покинуть здесь лодку. Эти ребята были на высоте, и мне жаль, что они нас покидают.

Нам не везет: в этом месте оказывается очень глубоко и приходится еще больше приблизиться к опасному скалистому берегу. Пожимаем им руки, и они по очереди спускаются в воду, держа чемоданы на головах. В это время совершенно прекращается ветер. Дьявол! Только бы нас не увидели со стороны деревни, которая обозначена на карте как Рио-Хаша! Это первая точка, в которой имеется полицейский участок. Будем надеяться, что пронесет.

Ждать, ждать… Трое помахали нам белым платком и исчезли. Ветер, где ты? Нам нужна самая малость, чтобы отойти от берега Колумбии, которая представляется нам большим вопросительным знаком! Мы не знаем, выдают они беглых заключенных или нет. Все трое, мы предпочитаем безопасность и уверенность в Британском Гондурасе неизвестности в Колумбии. Только в три часа пополудни появляется ветер, и мы можем убираться. Я поднимаю все паруса, и мы начинаем медленно скользить по морской глади. После двух часов такого плавания замечаем идущую прямо на нас лодку, полную мужчин. Раздается предупредительный выстрел в воздух. Я не подчиняюсь приказу остановиться и пытаюсь выйти в открытое море, чтобы покинуть территориальные воды Колумбии. Но это невозможно. После непродолжительной погони мощная моторная лодка настигает нас. Двадцать мужчин направляют на нас ружья, и мы вынуждены сдаться.

Солдаты или полицейские, которые нас задержали, выглядят очень странно: на них грязные брюки, которые когда-то, вероятно, были белыми, шерстяные рубахи, не знавшие стирки; все, кроме «командира», который одет лучше и чище остальных, босы. Но, несмотря на свою жалкую одежду, они вооружены до зубов: на ремнях болтаются полные обоймы патронов, кинжалы в ножнах, а в руках первоклассные боевые винтовки. У человека, которого они зовут «командиром», лицо убийцы, а на ремне, кроме всего прочего, висит большой пистолет. Эти люди разговаривают по-испански, и мы ничего не понимаем, но их взгляды, движения и тон не предвещают для нас ничего хорошего. Окруженные шестью юнцами, которые идут на расстоянии двух метров от нас с ружьями наперевес, мы идем пешком к тюрьме и пересекаем деревню Рио-Хаша. Все это делает дорогу очень неприятной и унизительной для нас. Подходим ко двору тюрьмы, окруженному невысоким забором. Около двадцати небритых и грязных заключенных, сидящих и стоящих, смотрят на нас. Их взгляды тоже враждебны. Ходьба дается нам нелегко, так как Кложе все еще носит пластинку и гипс и не может идти быстро. «Командир», с нашим компасом и плащом под мышкой остался позади. Он ест наши шоколадные пряники, и мы понимаем, что эти люди разденут нас догола. Мы не ошибаемся. Нас закрыли в отвратительном зале с огромными решетками на окнах. На деревянных полах деревянные возвышения: кровати.

— «Французы, французы», — зовет нас через окно один из заключенных после того, как приведшие нас полицейские удалились.

— Чего тебе надо?

— Французы, нехорошо, нехорошо.

— Что нехорошо?

— Полиция.

— Полиция?

— Да, полиция нехорошо.

Он уходит. Наступает ночь. Зал освещен очень слабой электрической лампочкой. Под самым ухом пищат комары, которые не брезгуют залетать даже в нос.

— Да, наше согласие оставить здесь этих парней нам дорого обойдется.

— Это из-за того, что не было ветра.

— Ты слишком приблизился к берегу, — сказал Кложе.

— Заткнись. Сейчас не время для споров — теперь мы должны быть более едины, чем когда бы то ни было.

— Прости, ты прав, Пэпи. Никто тут не виноват.

О, будет слишком несправедливо так завершить бегство, во время которого нам пришлось столько перетерпеть. Нас не обыскали. Патрон у меня в кармане, и я, не теряя времени, сую его в обычное место. Кложе делает то же самое со своим патроном. Хорошо, что мы их не выбросили. Эти маленькие металлические кошельки носятся без труда. На моих часах 8 часов вечера. Приносят горячий сахар — каждому по куску величиной с кулак, и свертки с вареным рисом.

— Это означает, наверно, «доброй ночи», — замечает Матурет.

Назавтра, в 7 часов утра, нам дают по деревянной кружке отличного кофе. Примерно в 8 часов приходит командир, и я прошу его разрешить мне пойти и забрать оставшиеся в лодке вещи. Он не понимает или делает вид, что не понимает. Глядя на него, я все больше убеждаюсь в том, что у него лицо преступника. Слева на поясе у него маленькая фляга в кожаном чехле. Он вынимает флягу, вытаскивает пробку, отпивает глоток, сплевывает и подает флягу мне. Поощренный этим первым дружеским жестом, я беру флягу и пью. На мое счастье, я отпил немного. Быстро проглатываю и начинаю кашлять, а он громко смеется, этот полунегр-полуиндеец! В десять часов появляются несколько гражданских в белых костюмах и галстуках. Их шестеро или семеро. Входят в здание, которое по виду похоже на тюремную контору, и посылают за нами. Все сидят на стульях полукругом в зале, одну из стен которого занимает портрет офицера в белом — президента Колумбии Альфонсо Лопеза. Один из этих господ предлагает Кложе садиться. Мы стоим. Худощавый господин с орлиным носом и в пенсне начинает меня допрашивать. Переводчик говорит мне:

— Этот господин — судья города Рио-Хаша, остальные — его друзья. Думаю, среди этих людей некоторые знают французский, хотя они в этом не признаются. Возможно, к ним относится и сам судья.

Судья теряет терпение и начинает допрос по-испански. Гаитянин переводит:

— Вы французы?

— Да.

— Откуда прибыли?

— Из Кюрасао.

— А до этого?

— Из Тринидада.

— А до этого?

— Из Мартиники.

— Вы лжете. Наш консул в Кюрасао предупредил нас еще неделю назад, что мы должны опасаться высадки шести беглых французских каторжников.

— Ну, хорошо. Мы действительно бежали из тюрьмы.

— Из Кайенны?

— Да.

— Если такая страна, как Франция, решила вас сослать и так сурово наказать, значит, вы опасные преступники.

— Возможно.

— Воры или убийцы?

— Убийцы.

— Где трое остальных?

— Остались на Кюрасао.

— Вы снова лжете. Вы выпустили их на расстоянии 60 километров отсюда, в штате Кастилет. Но мы их, к счастью, задержали, и через несколько часов они будут здесь. Лодку вы украли?

— Нет, мы получили ее в подарок от епископа Кюрасао.

— Хорошо! Вы останетесь в заключении, пока губернатор не решит, что с вами делать. За преступление, которое вы совершили, выпустив своих товарищей на территории Колумбии, я приговариваю вашего капитана к трем месяцам заключения, а остальных — к одному месяцу. Ведите себя хорошо, если не хотите заработать вдобавок и телесные наказания. У наших полицейских тяжелые руки. Хотите что-то сказать?

— Нет. Я хочу только забрать свои вещи и снаряжение из лодки.

— Все, кроме пары брюк, рубашки, фуфайки и пары ботинок на каждого из вас, конфисковано. Ничего не поделаешь, таков закон.

Мы возвращаемся во двор. Несчастные заключенные молят судью: «Доктор, доктор!» Он проходит мимо них, важный и высокомерный, и даже не останавливается.

В час дня прибывают на грузовике остальные, сопровождаемые семью или восемью вооруженными мужчинами. Они спускаются вместе с чемоданами, совершенно обессиленные. Вместе с ними мы входим в зал.

— Какую чудовищную ошибку мы совершили и заставили совершить вас, — говорит бретонец. — Нас нельзя простить, Бабочка. Если хочешь убить меня, сделай это, я не буду защищаться. Мы не мужчины, а педерасты. Мы сделали это, потому что боялись моря. Но оказалось, что все опасности моря по сравнению с Колумбией просто детские игрушки. Вас поймали из-за безветрия?

— Да, бретонец. Я никого не убью, все мы ошиблись. Я не должен был уступать вашим уговорам.

— Ты слишком добр к нам, Пэпи.

— Нет, я справедлив.

Я рассказываю им о допросе. Губернатор, возможно, освободит нас.

— Ну, конечно. Как говорится: блажен, кто верует. По-моему, власти этого проклятого штата неспособны сами принять какое-либо решение относительно нас. Только на самом высоком уровне смогут решить нашу судьбу: оставить нас в Колумбии, выдать Франции или посадить в лодку и дать нам возможность отплыть. Будет бесчеловечно, если они примут самое суровое решение, — ведь на их земле мы никакого преступления не совершили.

Прошла целая неделя. Никаких перемен, если не считать разговоров о переводе нас под усиленным конвоем в Санта-Марту, важный город, который находится на расстоянии двух километров от Рио-Хаши. Полицейские с лицами пиратов не изменили к нам отношения. Вчера я чуть не заработал от одного из них по шее за то, что воспользовался его мылом в душевой. Мы находимся все в том же, кишащем комарами зале, который стал немного чище оттого, что Матурет и бретонец каждый день драют полы. Я начинаю отчаиваться и терять веру. Колумбийцы — эта помесь индейцев и негров и помесь индейцев и испанцев — заставляют меня окончательно потерять в них веру.

Один из заключенных одалживает мне старую газету, выходящую в Санта-Марте. На первой полосе — шесть наших физиономий, а под ними — фотография начальника полиции в широкополой шляпе и с сигаретой в зубах, с доброй дюжиной вооруженных полицейских. Я догадываюсь, что рассказ о нашем аресте непомерно раздут. Можно подумать, что, благодаря нашему аресту, Колумбия спаслась от страшной опасности. Но, как бы там ни было, наши лица куда привлекательнее, чем эти полицейские морды. Преступники выглядят вполне честными людьми, а вот полицейские… о, простите! Что делать? Я уже знаю несколько слов по-испански: бежать — фугарсе; заключенный — презо, наручники — эспозас, мужчина — хомбре; женщина — мухер.

Побег из Рио-Хаши

Я сдружился с одним из заключенных, которого водят в наручниках. Мы с ним раскуриваем одну сигару — длинную, тонкую и очень крепкую. Он — контрабандист и его основной маршрут: Венесуэла — остров Аруба. Его обвиняют в убийстве полицейского из береговой охраны, и теперь он сидит в ожидании суда. Иногда он ведет себя тихо и спокойно, но чаще в нем чувствуется какое-то нервное напряжение. Я приметил, что он успокаивается только после того, как жует принесенные его друзьями листья. Однажды он дает пол-листа и мне, и я сразу соображаю, в чем дело. Язык, небо и губы теряют всякую чувствительность. Это, несомненно, листья кокаина. Этот человек, с волосатой грудью и руками, обладает необыкновенной физической силой. На подошве его ног такая толстая и грубая кожа, что он позволяет себе ходить босиком и часто вынимает осколки стекла и гвозди, которым не удалось проникнуть сквозь кожу.

— Давай убежим, — говорю я однажды вечером контрабандисту. Я прошу его достать французско-испанский словарь. Парень понимает меня и показывает, что хотел бы бежать, но наручники! Это американские наручники с особым замком. Замочная скважина в них предназначена для плоского ключа. Бретонец делает плоскую зацепку на конце куска проволоки и после многочисленных попыток мне удается научиться открывать замок в любой момент. Ночью контрабандиста держат в калабозо (карцере) с очень прочными решетками. В наших камерах решетки намного тоньше и промежуток между ними наверняка можно расширить. Остается только подпилить один из прутьев решетки Антонио (так зовут контрабандиста).

— Где возьмем пилу?

— Нужны деньги.

— Сколько?

— Сто пезо.

— Сколько это долларов?

— Десять.

Я даю ему десять долларов, и он достает две ножовки. С помощью рисунка я объясняю ему, что после «работы» он должен смешивать железные опилки с рисом, который нам дают, и аккуратно зачищать концы подпиленного прута. В последнюю минуту перед его возвращением в карцер, я открываю один из его наручников. В случае проверки ему останется только опереться о них, и они сами захлопнутся. Он пилит решетку три ночи и говорит мне, что работы осталось на одну минуту. Он уверен, что ему удастся согнуть решетку руками. Потом он придет за мной.

Часто идут дожди. Он сказал, что придет в «день первого дождя». Сегодня как раз идет проливной дождь. Моим друзьям известен наш план, но никто из них не хочет к нам присоединиться: им кажется, что место, к которому я стремлюсь, слишком далеко. Я хочу достичь крайней точки полуострова, на границе с Венесуэлой. На карте эта область называется «Гуахира». Это ничейная территория — она не принадлежит ни Колумбии, ни Венесуэле.

Колумбиец говорит, что это земля индейцев, и там нет полиции. Несколько контрабандистов работают на этой территории. Это довольно опасно, так как индейцы-гуахирос не позволяют чужеземцам проникать в их владения. Берег заселен индейцами-рыбаками, которые торгуют — при посредничестве более цивилизованных индейцев — с деревней Кастилет и небольшим поселком Ля-Вела. Антонио не хочет идти туда. Он сам или его друзья убили нескольких индейцев во время драки. Это случилось, когда контрабандисты с лодками, груженными товаром, просили убежища у индейцев. И все-таки Антонио обещает проводить меня как можно ближе к району Гуахира; дальше я пойду один. Мне трудно его понять — он часто пользуется словами, которых я не нахожу в словаре. Итак, сегодня ночью идет проливной дождь. Я стою у окна. Одна из балок подоконника лежит на полу. Она послужит нам рычагом при раздвижении прутьев. Две ночи назад мы попробовали это сделать и убедились, что прутья легко подаются.

— Готово.

Через решетки видна физиономия Антонио. Матурет, бретонец и я давим на решетку, и один из прутьев не только сгибается, но и ломается. Меня выталкивают наружу, провожая дружескими шлепками по заду. Это рукопожатия моих друзей. Мы во дворе. Дождь с пугающим шумом колотит по жестяной крыше. Антонио берет меня за руку и тащит к стене. Перепрыгнуть через нее — плевое дело: высота стены не более двух метров. Все же я ухитряюсь порезать руку осколком стекла, но ничего. В путь. Этому черту Антонио удается различать дорогу в то время, когда невозможно ничего разглядеть на расстоянии даже трех метров. Мы пересекаем деревню и выходим на тропинку между лесом и берегом. Поздно ночью мы видим свет. Нам приходится сделать крюк, но заросли, на наше счастье, оказываются не слишком густыми, и вскоре мы снова попадаем на тропинку. Так мы и идем под дождем до самого рассвета. Еще во дворе тюрьмы Антонио дает мне кокаиновый лист, и я жую его. Я совершенно не чувствую усталости. Мы продолжаем идти. Время от времени Антонио растягивается на земле и прикладывается к ней ухом.

У него странная походка: он не идет и не бежит, а как бы делает равномерные прыжки, размахивая руками, словно гребет в воздухе. Он тянет меня в заросли: услышал, наверно, что-то подозрительное. Все еще идет дождь. Проезжает трактор с катком: утрамбовывает грунт на тропинке.

10.30 утра. Дождь прекратился, и выглянуло солнце. Пройдя более километра по траве, мы входим в густые заросли. Мне начинает казаться, что все страхи позади и бояться больше нечего, но Антонио не позволяет мне ни курить, ни даже разговаривать шепотом. Я жую листья, правда, не в таких количествах, как Антонио. У него в мешочке более двадцати листьев. Его замечательные зубы блестят в темноте, когда он беззвучно смеется. Масса комаров. Антонио разжевывает сигару, и мы размазываем сок, полный никотина, по лицу и рукам. Насекомые тут же оставляют нас в покое. Семь часов вечера. Уже ночь, но луна слишком ярко освещает тропинку. Антонио показывает на часах цифру 9 и говорит:

— Дождь.

Я понимаю: в девять часов пойдет дождь. Дождь, действительно, начинает идти в 9.20. Я научился прыгать и грести в воздухе, как Антонио. Это не слишком сложно и имеет много преимуществ: передвигаешься быстрее и не затрачиваешь много сил.

Ночью нам раза три приходится скрываться в зарослях из-за машины, из-за трактора и из-за телеги, в которую были впряжены два осла. Благодаря листьям, я совсем не чувствую усталости. Дождь прекращается, и мы снова шагаем целый километр по траве, а потом прячемся в зарослях. У листьев один недостаток: они вызывают бессонницу. С самого начала побега мы не спали ни минуты. Зрачки Антонио так расширились, что почти не видно белков. Мои глаза, конечно, не лучше.

Девять часов вечера. Идет дождь. Можно подумать, что дождь ждет именно этого часа, чтобы опуститься на землю. Позже я узнаю, что дождь в тропиках начинается и прекращается ежедневно почти в одно и то же время.

Этой ночью мы не успели отправиться в путь, как услышали крики и увидели свет. «Кастилет», — говорит Антонио. Этот дьявол без колебаний хватает меня за руку и вводит в заросли. После двух часов интенсивной ходьбы, мы снова на тропинке. Мы идем, вернее, прыгаем весь остаток ночи и большую часть утра.

Одежду мы не снимаем — солнце сушит ее прямо на нас. Три дня мы ходим мокрые, а вся наша еда — это кубик сахара в первый день побега. Антонио уверен, что мы не встретим врагов. Он беззаботно шагает долгие часы и давно уже перестал прикладывать ухо к земле. Тропинка поворачивает к берегу моря; Антонио отламывает ветку, останавливается и изучает следы, которые ведут со стороны моря к суше. Мы идем по следам до места, где они расширяются в виде круга. Антонио эту ветку втыкает и тут же вытаскивает. К ней прилепилась желтая жидкость, напоминающая яичный желток. Я помогаю ему копать, и вскоре мы обнаруживаем клад: 300–400 яиц. Это яйца морской черепахи. Они без скорлупы и их покрывает лишь тонкий слой кожицы. Антонио скидывает рубашку, и мы складываем в нее с сотню яиц. Отходим от моря, пересекаем тропинку и входим в заросли. Скрытые от постороннего взгляда, мы едим желток. Антонио показывает, как это делается: острыми волчьими зубами он надкусывает кожицу и пьет желток. Наевшись до отвала, мы растягиваемся на земле; пиджаки служат нам подушками.

Антонио говорит по-испански:

— Завтра пойдешь без меня и будешь идти двое суток. С завтрашнего дня не будет больше полицейских.

В десять часов вечера мы проходим последнюю пограничную заставу. Различаем ее по лаю собак и по огням. Остаток ночи мы идем, не остерегаясь. Тропинка узкая, но видно, что ею часто пользуются: она аккуратно очищена от травы. Ширина тропы около 50 сантиметров, она продолжается вдоль зарослей и вьется по берегу, на высоте двух метров над морем. Время от времени попадаются следы лошадей и ослов. Антонио садится на широкий пень и жестом приглашает меня присоединиться. Солнце греет очень сильно. На моих часах 11, но деревянный прутик, который мы воткнули в землю, не дает тени, и я переставляю часы на 12. Антонио вынимает оставшиеся листья: их семь. Мне он дает четыре, а себе оставляет три. Я отхожу в сторону, скрываюсь в зарослях, возвращаюсь со 150 тринидадскими долларами (60 флоринов) и протягиваю их Антонио. Он удивленно смотрит на меня, дотрагивается до бумажек и не может понять, как мне удалось их сохранить такими новыми и сухими: ведь он ни разу не видел, как я их сушу. Он берет деньги, благодарит меня, долго думает, а потом половину возвращает. Я пытаюсь настоять на своем, но он отказывается взять больше тридцати флоринов. В нем произошла перемена. До этого он казался тверд в намерении здесь же расстаться со мной. Теперь, кажется, он готов сопровождать меня еще день. Потом ему придется возвращаться. Мы выпиваем несколько яиц, первобытным способом добываем огонь для сигареты и продолжаем путь.

Мы идем три часа, когда прямо на нас выскакивает всадник на лошади. На нем широкополая соломенная шляпа, сапоги, зеленая рубашка, зеленый поблекший военный китель. В руках у него красивая винтовка, а за поясом — огромный пистолет.

— Карамба! Антонио, сын мой.

Антонио издали узнал всадника. Мне он ничего не сказал, но это было ясно. Загорелый верзила лет сорока спрыгнул с коня, и они с Антонио обменялись ударами кулаком по плечу. Впоследствии мне не раз приходилось видеть этот способ выражения радости и приветствия.

— А кто это?

— Друг по побегу. Француз.

— Куда вы направляетесь?

— Скорее всего, к рыбакам-индейцам. Он хочет пересечь территорию индейцев, войти в Венесуэлу и оттуда выбраться на Кюрасао или остров Аруба.

— Индейцы-гуахиро — опасны, — говорит человек, обращаясь ко мне. — Ты невооружен.

Он протягивает мне кинжал с дугообразной рукояткой и кожаными ножнами. Мы уселись на краю тропинки. Я снял ботинок — ноги опухли и покрыты кровоподтеками. Антонио и всадник разговаривают очень быстро, но можно понять, что мой план пересечь Гуахиру им не по душе. Антонио жестами дает мне понять, что я могу продолжать путь на лошади. Всадник поднимается на коня, а я, не успев сообразить в чем дело, оказываюсь у него за спиной. Мы проехали весь день и всю ночь. Останавливаясь время от времени, хозяин лошади протягивал мне флягу с анисовой настойкой, и я немного отпивал от нее. На рассвете он делает привал, и мы спускаемся с лошади. Он дает мне круг сыра, тяжелый, как камень, два пирога, шесть листьев и водонепроницаемый мешочек, в который я кладу листья. Затем обнимает меня, ударяет по плечу, поднимается на лошадь и быстро удаляется.

Индейцы

Я шагаю до часу пополудни. На горизонте не видно больше ни зарослей, ни деревьев. Под пылающим солнцем серебрится море. Я иду босиком, ботинки все еще на плече. Собираюсь прилечь отдохнуть, но мне вдруг кажется, что вдали виднеются деревья или скалы. Пытаюсь на глаз определить расстояние до них: не менее 10 километров. Беру в рот половину листа и продолжаю путь.

После часа ходьбы я уже ясно различаю хижины, крыши которых покрыты соломой или светло-коричневыми ветками. Над одной из хижин вьется дымок. Туземцы стоят возле своих хижин и смотрят в мою сторону. Мужчины и женщины почти голые — на них только набедренные повязки. Я медленно направляюсь к ним. Трое из них опираются на луки, в руках у них стрелы. Никаких движений и жестов — ни враждебных, ни дружеских. Лает собака. Вот она со злобой набрасывается и кусает меня, порвав при этом брюки… В ее спину вдруг вонзается стрела (позже я узнал, что стрела была выпущена из специальной трубочки), и она с визгом убегает.

Я хромаю — этот пес меня больно укусил. Индейцы уже на расстоянии десяти метров. Они не двигаются и не разговаривают, дети прячутся за спинами матерей. У мужчин мускулистые, медно-красные тела, у женщин упругие груди с огромными сосками. Только у одной из них они вялые и обвислые.

У одного из индейцев такое гордое и величественное выражение лица, что я, не колеблясь, подхожу к нему. У него нет ни лука, ни стрел. Ростом он с меня, иссиня-черные волосы красиво зачесаны, до бровей спускается челка. У него серые, как сталь, глаза, абсолютно безволосое тело и мускулистые икры. Он бос. Я останавливаюсь на расстоянии трех метров от него, и тогда он делает два шага по направлению ко мне и заглядывает мне прямо в глаза. Это испытание длится две минуты: его лицо недвижно, и весь он напоминает бронзовую статую. Потом он улыбается и притрагивается к моим плечам. По очереди ко мне подходят остальные и дотрагиваются до меня.

Молодая индианка берет меня за руку и заставляет сесть в тени одной из хижин. Все уселись вокруг нас, а один из мужчин протягивает мне зажженную сигару, которую я беру и тут же начинаю курить. Все смеются над тем, как я курю. Индианка засучивает мою штанину; рана уже не кровоточит, но кусок мяса, величиной с крупную монету, висит на волоске. Девушка промывает рану морской водой, а затем сдавливает ногу, чтобы открыть путь крови, одновременно соскребывая запекшуюся кровь острым куском железа. Все смотрят на нас, и я стараюсь не кричать. Другая молодая индианка пытается помочь ей, но та ее грубо отталкивает. При виде этого жеста все покатываются со смеху. Я понял, что она уже заявила на меня свои права. Индианка перерезает мою штанину над коленом, раскладывает на камне морские водоросли, прикладывает их к ране и привязывает полосками, которые она приготовила из моей штанины. Довольная своей работой, она подает мне знак встать.

Я встаю и снимаю куртку. Она замечает на моей груди вытатуированную бабочку, всматривается и, увидев множество других татуировок, стягивает с меня рубашку, чтобы лучше видеть. Всех — и мужчин и женщин — очень заинтересовали рисунки на моей груди: справа — наказываемый розгами солдат; слева — голова женщины; над желудком — голова тигра; на позвоночнике — распятый моряк, а на пояснице — охота на тигров, охотники, финиковые пальмы, слоны и тигры. Мужчины удалили женщин, а сами принялись осматривать и оценивать рисунки, дотрагиваясь до каждого из них рукой. После вождя каждый из них высказывает свое мнение. С этого момента мужчины окончательно считают меня своим человеком. Женщинам я понравился еще раньше.

Мы входим в самую большую хижину, и здесь я теряюсь. Хижина сделана из глины. Она круглая и в ней восемь дверей; в одном из углов — цветные гамаки из чистой шерсти. Посреди — круглый и плоский отполированный камень, а вокруг него — плоские камни поменьше. На стене множество двустволок и воинская сабля. Повсюду развешаны луки. Я вижу также громадный панцирь черепахи, в котором свободно может поместиться человек, и доску для лепешек, выложенную из камней, так аккуратно подобранных, что не потребовалось ни капли цемента для их скрепления. На столе тарелка, и в ней — две или три пригоршни жемчуга.

Меня поят очень вкусным кисло-сладким фруктовым соком из деревянных кружек, потом подают на большом банановом листе рыбу весом минимум в два килограмма, поджаренную на углях. Я ем медленно. Девушка терпеливо ждет, пока я кончу, а потом берет меня за руку и ведет к берегу моря. Там я мою руки и лицо морской водой, и мы возвращаемся. Садимся в круг. Молодая индианка сидит возле меня, положив руку на мое бедро, и мы пытаемся объясниться при помощи жестов и слов.

Вдруг вождь племени встает, входит в барак и возвращается с куском белого камня, которым он рисует на столе. Сначала он рисует индейцев и их деревню, а затем — море. Справа от индейской деревни его рука выводит дома с окнами, одетых мужчин и женщин. У мужчин в руках ружья или палки. Слева другая деревня, и в ней — мужчины с разбойничьими лицами, шляпами на головах и ружьями в руках. Женщины одеты. Я всматриваюсь в рисунок, но в это время вождь замечает, что он что-то забыл и добавляет тропу, соединяющую индейскую деревню с деревней справа, и еще одну тропу, соединяющую ее с деревней слева. Для того, чтобы я понял местоположение деревень, он рисует справа, со стороны Венесуэлы, солнце в виде круга с выходящими из него лучами, а со стороны колумбийской деревни — солнце, разделенное пополам линией горизонта. Ошибиться невозможно: с одной стороны солнце всходит, с другой — заходит. Молодой вождь с гордостью взирает на свое произведение, и все присутствующие подходят по очереди полюбоваться им. Видя, что я его понимаю, он берет мел и перечеркивает обе деревни, не трогая только свою. Я понимаю, что он хочет сказать: жители обеих деревень — злые люди, и он не хочет иметь с ними никаких отношений, и только в его деревне — добрые люди.

Рисунок стирают влажной шерстяной тряпкой. Когда он просыхает, вождь вкладывает в мою руку кусочек мела, и наступает моя очередь рассказать о своей жизни с помощью рисунков. Это очень сложно. Я рисую закованного в кандалы мужчину, на которого смотрят двое вооруженных людей. Потом я рисую этого же человека бегущим, а двое остальных гонятся за ним с ружьями наперевес. Тот же рисунок я повторяю три раза, увеличивая с каждым разом расстояние между беглецом и преследователями. На последнем рисунке полицейские останавливаются, а я продолжаю бежать по направлению к их деревне, в которой я изображаю индейцев, собаку и в центре — вождя с протянутыми ко мне руками.

Мой рисунок был, наверно, не слишком плох, потому что после долгого разговора между мужчинами, вождь протянул руки точно так, как я это нарисовал. Они поняли.

В ту же ночь индианка повела меня в свою хижину, в которой жили еще шесть индианок и четверо индейцев. Она повесила великолепный гамак из цветной шерсти. В нем свободно могли поместиться два человека. Мы лежали рядом, и она нежно дотрагивалась до моего тела, ушей, глаз, рта пальцами, которые оказались шершавыми из-за множества рубцов и порезов, нанесенных ей кораллами во время спуска за жемчужными раковинами. Я ласкаю ее лицо, и она дотрагивается до моей ладони, удивляясь ее мягкости и гладкости. В течение часа мы лежим так, а потом идем в хижину вождя. Мне дали испробовать ружья калибра 12 и 16 с шестью коробками свинцовых пуль.

Индианка среднего роста, у нее такие же, как у вождя, стального цвета глаза, чистый профиль, а волосы сплетены в косы, которые спускаются до бедер. У нее очень красивая грудь: упругая, грушевидной формы. Соски темнее загорелой кожи и очень длинные. Я научил ее целоваться, как это принято у цивилизованных людей. Когда я с ней иду, она ни в коем случае не соглашается идти рядом, только позади. С помощью других женщин она приводит в порядок одну из хижин, которая пуста и очень запущена: поправляет крышу, сделанную из листьев кокосовых пальм, и замазывает стену глиной. У индейцев много острых инструментов: ножи, кинжалы, сабли, топоры, мотыги и вилы с железными зубьями. У них имеются котлы из меди и алюминия, воронки, миски, печи, металлические и деревянные бочки, гамаки громадных размеров из чистой шерсти, обшитые бахромой и украшенные разноцветными рисунками. Основные цвета: пурпурный, синий, черный и желтый. Дом скоро будет готов, и девушка приносит веши, которые она получает от остальных индейцев: железный обруч с тремя ножками — для разведения огня, гамак, поперек которого могут свободно улечься четверо взрослых женщин, стаканы, банки из белого железа, котлы и даже упряжь для ослов. Вот уже пятнадцать дней мы ласкаем друг друга, но она наотрез отказывается быть со мной до конца. Я не совсем понимаю ее: она все делает для того, чтобы возбудить меня, а в последний момент отказывается. Безо всякой церемонии мы вошли в маленький дом, в котором оказалось три двери: первая — посреди круга, а остальные — друг против друга. Эти три двери создают в круглом домике как бы равносторонний треугольник. У каждой двери свое предназначение: я должен входить и выходить в южную дверь. Мне запрещается пользоваться ее дверью, а ей — моей. В первую дверь входят друзья, и мы можем ею пользоваться только одновременно с гостями. Она отдалась мне только после того, как мы поселились в домике. Она оказалась пылкой и нежной любовницей. Когда никто этого не видит, я зачесываю ей волосы и заплетаю косы. Она счастлива и сияет от радости, но постоянно боится, что нас застанут за этим занятием. Я понимаю ее: не принято, чтобы мужчина причесывал свою жену, чистил ее руки губкой и целовал ее рот и грудь.

Лали (это ее имя) и я поселились в домике. Она пользуется только посудой из прокаленной глины, которую изготовляют сами индейцы. Воронка служит нам душем, а свои надобности мы отправляем прямо в море. Сбором раковин занимаются молодые женщины. Жемчуг, который обнаруживают в раковинах, делят следующим образом: часть дают вождю племени, часть — гребцу, затем открывалыцице и ныряльщице — ей достается самая большая часть. Девушка, живущая с семьей, отдает свою долю дяде — брату отца. Я так никогда и не смог понять, почему именно дядя первым входит в дом будущих молодоженов, берет руку девушки и кладет ее на пояс мужчине, а правую руку мужчины кладет на талию девушки и ведет ее по кругу, пока палец не упрется в пупок девушки. После этого дядя уходит.

Я присутствую при вскрытии раковин, но на саму ловлю меня ни разу не пригласили. Охотятся за раковинами сравнительно далеко от берега — на расстоянии около пятисот метров. Иногда Лали возвращается со множеством свежих царапин от кораллов. Часто порезы кровоточат.

Тогда она разминает морские водоросли и протирает ими рану. Лали боится, что три ее подруги-однолетки приходят и ложатся на траву вблизи нашей двери для того, чтобы услышать и увидеть, чем мы занимаемся, когда остаемся наедине.

Вчера я видел индейца, посредничающего между индейской деревней и колумбийской, которая находится в двух километрах от пограничной заставы Ля-Вела. У индейца два осла и отличное оружие — автоматическая винтовка «Винчестер». Как и остальные, он носит только набедренную повязку. Он не знает ни слова по-испански. Я сажусь и пишу с помощью словаря: иголки, красная и синяя тушь — вождь часто просит меня сделать ему татуировку. У этого индейца-маленького и жилистого человека — страшный шрам, который пересекает всю грудь. Рана давно зажила, но остались рубцы шириной с палец.

Жемчужины мы кладем в портсигар с отделениями: жемчуг рассортирован по размерам.

Вождь разрешает мне немного проводить индейца. Он дает мне двустволку и шесть патронов. Теперь он уверен, что я вернусь — ведь не смогу же я взять чужую вещь и исчезнуть. Весь день мы едем верхом на ослах по той же дороге, по которой я прибыл, но за три-четыре километра перед пограничной заставой индеец поворачивается спиной к морю, и мы удаляемся от берега.

Примерно в 5 часов мы подъезжаем к берегу ручья, на котором стоят пять индейских хижин. Все выходят посмотреть на нас. Индеец все время говорит, пока не появляется индеец с белой кожей и с красными, как у альбиноса, глазами. На нем брюки цвета хаки. Он обращается ко мне:

— Буенос диас (Добрый день). Ту ерес эль матадор куе се фуго кон Антонио (Ты убийца, который бежал вместе с Антонио?) Антонио эс компадре мио де сангре (Антонио — мой кровный друг).

Чтобы стать кровными друзьями, наносят удар ножом по руке другого. Затем окунают свою руку в кровь товарища, а потом ее слизывают.

— Куе куиерес (Что ты хочешь)?

— Агуас, тинта хина ройа и азул (Иголки, синюю и красную тушь). Нада мае (Больше ничего).

— Ту ло тендрас де агуи а ун куарто де луна (Ты получишь все это до того, как луна наполнится на четверть).

Испанским он владеет намного лучше меня и чувствуется, что он знает, как вести себя с цивилизованными людьми; умеет торговать и защищать интересы своего племени. На прощанье он дает мне монисто из белых серебряных колумбийских монет. Он говорит, что это для Лали.

— Вуелва а верме (Приходи навестить меня), — говорит он мне. Чтобы быть уверенным в моем возвращении, он дает мне лук.

Я возвращаюсь один. Не успел я проделать и половины пути, как вижу Лали и одну из ее сестер, которой не больше двенадцати — тринадцати лет. Самой Лали лет шестнадцать — восемнадцать. Она бросается на меня, как безумная, царапает мне грудь и кусает в шею. С трудом мне удается ее сдерживать. Внезапно она успокаивается. Молодую индианку я сажаю на осла, а сам иду пешком, обнявшись с Лали. Идем в деревню, не торопясь, и подходим к ней на рассвете. Я устал и хочу помыться. Лали моет меня, потом на моих глазах раздевает свою сестру и тоже моет.

Я сижу и жду, когда закипит вода, в которую я затем добавлю сахар и лимон. Тут происходит что-то непонятное: Лали проталкивает сестру между коленями и прикладывает мою руку к ее талии. Я замечаю, что на сестре Лали нет ничего, кроме мониста. Мне трудно найти выход из столь деликатного положения, но я осторожно беру девочку на руки и укладываю ее в гамак. Снимаю монисто с ее шеи и надеваю его Лали. Лали ложится рядом с сестрой, а я рядом с Лали. Много позже я понял, что Лали подумала, будто я собираюсь уйти, так как несчастлив с ней, и полагала, что ее сестре удастся меня удержать. Я просыпаюсь и чувствую руки Лали на моих глазах. Очень поздно — 11 часов утра. Девочки нет, большие серые глаза Лали смотрят на меня с любовью, и она осторожно кусает меня в губы. Она хочет показать мне, что понимает, что я ее люблю и не покину.

У порога дома сидит индеец, который обычно правит лодкой Лали. Он улыбается мне и закрывает глаза — понимает, что Лали еще спит.

Он молод и у него мускулистое и квадратное, как у атлета, тело. С одобрением он рассматривает мои татуировки и намекает мне на то, что и он был бы не прочь иметь такие. Я согласно киваю головой, но он думает, наверно, что я не понял. Подходит Лали. Она намазывает все тело жиром, хотя знает, что я этого не люблю, но объясняет мне, что вода очень холодная. Делает она это таким красивым жестом — наполовину серьезным, наполовину смешным — что я заставляю ее несколько раз повторить его, притворившись, будто не понимаю. Наконец, она строит гримасу, которая должна означать: «Ты дурак, или я не могу объяснить тебе, для чего я намазала тело?»

Мимо нас проходит вождь, которого сопровождают две женщины с громадной зеленой ящерицей в руках. Вес ящерицы, по крайней мере, пять или шесть килограммов. Вождь только что подстрелил ее и приглашает меня на трапезу, где ящерица будет главным блюдом. Лали что-то говорит ему, и он дотрагивается до моей ладони, показывая на море. Я понимаю, что мне разрешается отплыть, если я хочу, с Лали. В море мы выходим втроем. Лодка сделана из пробкового дерева и легко держится на воде. В воду они входят, неся лодку на плече. Отплытие очень занятное: индеец входит в лодку первым, держа в руках деревянное весло. Лали удерживает лодку в равновесии и не дает ей вернуться на берег, а я становлюсь посреди лодки. Как только индеец погружает весло в воду, Лали оказывается в лодке. По мере удаления от берега волны становятся все выше. На расстоянии пятисот-шестисот метров от берега — что-то вроде канала, и две лодки уже занимаются там добыванием жемчуга. С помошью пяти полосок кожи Лали собрала свои косы на макушке. Она держит в руке внушительных размеров нож и прыгает в воду вслед за железным квадратом весом килограммов в пятнадцать, который служит якорем и который индеец бросил в море. Лодка стоит на месте, но она все время в движении: с каждой волной она поднимается и опускается.

Более трех часов подряд Лали ныряет и всплывает. Дна не видно, но по времени, которое она находится под водой, можно определить, что глубина в этом месте — пятнадцать — восемнадцать метров. Лали всплывает каждый раз с полным мешком, а индеец опорожняет его. За все эти три часа Лали ни разу не поднялась в лодку. Время от времени она только хватается руками за борт и отдыхает пять-десять минут. Два раза мы отплывали на новое место, и каждый раз мешочек появляется на поверхности более полным, а раковины в нем становятся более крупными. Возвращаемся на сушу. Лали взобралась в лодку, и волны начали гнать нас к берегу на большой скорости. Старая индианка поджидает нас. Мы с Лали даем ей раковины, и она переносит их на сухой песок. Но после того, как все раковины оказываются на песке, Лали не позволяет старой индианке открыть их. Она сама приступает к работе, и кончиком ножа быстро открывает с тридцать раковин, пока обнаруживает первую жемчужину величиной с горошину. Лали медленно вытаскивает ее. Такая жемчужина считается довольно крупной. Как она блестит и переливается красками! Лали кладет жемчужину в рот, а потом вынимает и перекладывает в мой рот. Движением челюстей она показывает, что я должен зубами разжевать жемчужину и проглотить ее. Мне не хочется, но я уступаю ее настойчивой и нежной просьбе. После того как я съел жемчужину, Лали дает мне закусить ее моллюсками, чтобы жемчужина не застряла в зубах. После всей этой процедуры мы уходим, предоставив остальным доделывать работу.

Я здесь уже месяц. Каждый день делаю отметку на листе бумаги. Иглы с красной, синей и фиолетовой тушью прибыли вовремя. У вождя нашлись три бритвы, которыми он не пользуется, так как у индейцев борода не растет. Мне уже пришлось сделать татуировку на руке вождя (его зовут Зато). На рисунке я изобразил индейца с цветными перьями. Зато счастлив и не разрешает мне никого татуировать прежде, чем я не сделаю большой рисунок на его груди. Ему хочется иметь такого же тигра с острыми глазами, как на моей груди. Я смеюсь. Я не умею так красиво рисовать.

Индейцев, которые приютили меня, зовут гуахирос. Они обитают на берегу моря и в пустыне, у подножия гор. Племена, населяющие горы, зовут мотильонс. Через несколько лет мне придется иметь дело с ними. Гуахирос ведут окольными путями торговлю с Венесуэлой. Они дают свой жемчуг и черепах белому индейцу. Черепах весом в 150 килограммов доставляют живыми. Черепахи в Ориноко и Марони намного крупнее — их вес доходит до 400 килограммов, и они имеют два метра в длину и один — в ширину. Лежа на спине, они не в состоянии двигаться. Я видел черепах, которые выжили после трехнедельного пребывания на спине без воды и пищи. Большие зеленые ящерицы — довольно лакомое блюдо. У них вкусное — белое и мягкое мясо и вполне съедобные яйца, которые пекут на солнце. Отталкивает только их внешний вид. Возвращаясь с работы, Лали приносит домой свою долю жемчужин и отдает ее мне. Я кладу их в деревянную кружку, не сортируя — крупные, средние и мелкие вместе. Отдельно, в портсигаре, я держу 12 жемчужин: две розовые, три черные и семь цвета стали — все на удивление красивые. Я очень дорожу жемчужиной, которая по форме и размеру напоминает фасоль. У этой жемчужины три цвета, и в зависимости от погоды выделяется один из них. Племя существует только благодаря торговле жемчугом и черепахами. У индейцев много вещей, которые не находят здесь применения, и в то же время недостает многих предметов первой необходимости. Во всей деревне, например, нет ни одного зеркала. Среди обломков выброшенного на берег корабля я нашел квадратную доску величиной в сантиметров сорок по диагонали и покрытую никелем. С помощью этой доски мне удавалось побриться. Я веду себя очень осторожно: не делаю ничего, что могло бы задеть самолюбие вождя или старого индейца, который живет в четырех километрах отсюда, окруженный змеями, двумя козами и дюжиной овец. Это колдун гуахирос. Благодаря такой политике, никто мне не завидует и не относится враждебно. После моего двухмесячного пребывания здесь, абсолютно все считают меня своим. У колдуна имеется и несколько десятков кур. Ни в одной из деревень, которые я посетил, мне не пришлось увидеть домашних животных, и потому я полагаю, что право владеть ими предоставляется только колдуну. Каждый день к дому колдуна вереницей тянутся индианки с плетеными корзинами на головах, наполненными свежепойманной рыбой. Они приносят ему испеченные утром кукурузные лепешки. Иногда, довольно редко, они возвращаются от него с яйцами и жирным молоком. Однажды колдун прислал мне яйца и отполированный деревянный нож. Лали объяснила мне, что он хочет видеть меня. Она вложила мне в руку нож и жестами показала, в каком направлении я должен идти. Затем села ждать меня в тени огромного кактуса.

Старый индеец живет в тошнотворной грязи, в шалаше, покрытом вывернутой наизнанку коровьей кожей. Посреди шалаша — три камня и постоянно горящий костер. Он спит не в гамаке, а в некоем подобии кровати, сооруженном из веток. Шалаш довольно велик — он занимает площадь не менее двадцати квадратных метров. В нем нет стен, если не считать нескольких подветренных деревянных балок. Я видел у него двух змей — одна длиной в три метра и толщиной с руку, а вторая длиной в метр и с желтой меткой на голове. Не могу понять, как умещаются в шалаше козы, куры, овцы да еще осел! Старый индеец изучает меня со всех сторон — я гол, как червяк — и усаживает меня на камень подле огня. В костер он подкладывает зеленые сучья, которые заполняют шалаш дымом и запахом мяты. Дым душит меня, но я почти не кашляю. Десять минут я жду, пока все это кончится. Старик подает мне две индейские набедренные повязки — одну из овчины, а другую из змеиной кожи, мягкую и податливую, как перчатка. На руку он надевает мне браслет, сделанный из полосок козьей, овечьей и змеиной кожи. Ширина браслета десять сантиметров и по желанию ее можно изменять.

На левой лодыжке индейца — открытая язва величиной с монету, покрытая мухами. Время от времени он их отгоняет, но когда они слишком надоедают, он посыпает рану пеплом. Мое посвящение в индейцы закончилось, и я собираюсь уходить. Старый знахарь подает мне маленький нож, похожий на тот, который он посылал мне, когда захотел меня увидеть. Позже Лали объяснила мне, что если я хочу навестить колдуна, я должен послать ему этот нож, и в случае, если он согласен меня принять, я получу от него в ответ большой нож. Прощаясь с индейцем, я обратил внимание на множество морщин на его лице и шее. Во рту у него осталось всего пять зубов — три на нижней челюсти и два на верхней. Веки над его миндалевидными глазами настолько тяжелые, что, когда он закрывает глаза, они кажутся двумя круглыми пулями. У него нет ни бровей, ни ресниц — только прямые, черные и красиво расчесанные волосы, которые спускаются до плеч. Как и другие индейцы, он носит челку.

Голым я чувствую себя очень неловко. А, да все равно! Ведь я на свободе, а свобода — достаточная компенсация за столь небольшое неудобство. Лали смотрит на мои бедра и покатывается со смеху. Зубы у нее так же красивы, как и жемчужины, за которыми она ныряет. Она внимательно изучает браслет на моей руке, а затем обнюхивает меня, чтобы проверить, прошел ли я через дым. Надо сказать, что у индейцев чрезвычайно развито обоняние.

Я настолько привык к этой жизни, что мне не следует оставаться здесь слишком долго: потом исчезнет желание покинуть это место. Лали очень хочет, чтобы я был более активен в нашей совместной жизни. Она видела меня во время рыбной ловли и знает, что я умею грести и хорошо управлять лодкой. Поэтому я боюсь, что она попросит меня править лодкой во время ловли жемчужниц — это чревато осложнениями. Лали — лучшая ныряльщица среди девушек деревни — ее лодка возвращается всегда с самым богатым уловом. Молодой индеец, который правит ее лодкой — брат вождя. Если я пойду с Лали, он потерпит убытки, а этого допустить нельзя. Лали понимает, о чем я думаю, и снова приводит свою сестру. Та прибегает, счастливая, и входит в мою дверь. Это очень символично. Обе они выходят через большую дверь, выходящую на море и здесь расстаются: Лали поворачивается и входит в свою дверь, а маленькая Зорайма входит в мою дверь. Грудь Зораймы величиной с мандарин, а волосы спускаются лишь до скул. Всякий раз, когда сестра зовет ее, обе они умываются и раздеваются, войдя в комнату. Девочка по утрам всегда уходит грустной, оттого, что я не могу любить ее.

Индеец, напарник Лали по ловле жемчужниц, сильно повредил колено. Мужчины отнесли его к знахарю, и тот наложил на колено «гипс» — немного известняка. Мне пришлось утром выйти в море с Лали. Отплытие прошло удачно. Лали искрится радостью от того, что я рядом. Перед погружением в воду она растирает тело жиром. Я отвел лодку немного дальше обычного и думаю, что здесь довольно глубоко — вода темная и, наверно, очень холодная. Мимо нас проносятся акулы, и я говорю об этом Лали. Она не обращает на это ни малейшего внимания. 10 часов утра. Ярко светит солнце. Свернутый мешочек Лали держит под левой рукой, нож в чехле висит на ремне, и она ныряет, не отталкиваясь от лодки. Во время первого погружения Лали изучает местность и потому возвращается с неполным мешочком. Мне в голову пришла гениальная мысль. В лодке я нашел моток кожаных полосок. Конец мотка я привязал двойным узлом к мешочку. Во время спуска я размотал клубок, и Лали потащила за собой длинную полосу кожи. Видимо, она поняла мою идею, так как поднялась на поверхность уже без мешочка. Она держится за борт лодки, отдыхая после продолжительного спуска, и жестами просит меня вытащить мешочек. Я тяну, но он застревает, зацепившись, видимо, за коралл. Она ныряет, высвобождает его, и я опорожняю наполовину заполненный мешок. В то утро Лали восемь раз ныряла на глубину пятнадцать метров, и мы почти наполнили лодку. Когда Лали поднимается, края лодки оказываются всего на два пальца выше поверхности воды. Я хочу поднять якорь, но лодка настолько нагружена, что нам грозит опасность потонуть. Приходится отцепить якорный канат и привязать к нему весло, которое будет плавать на поверхности до нашего возвращения. Без особых проблем мы добираемся до суши.

Старуха нас уже ждет, а индеец, напарник Лали, сидит на сухом песке, в месте, где всегда вскрывают раковины. Он радуется тому, что мы собрали столько жемчужниц. Лали объясняет ему, как нам это удалось: привязали мешок, ей стало легче подниматься, и она успела собрать больше раковин. Он смотрит на двойной узел, развязывает его и с первой же попытки связывает снова, причем очень хорошо, а потом, довольный и гордый собой, смотрит на меня.

Старуха вскрыла раковины и нашла тринадцать жемчужин. Лали обычно отправляется домой, куда ей приносят ее долю, но сегодня она терпеливо ждала, пока не вскрыли последнюю раковину. Я проглатываю по меньшей мере три десятка моллюсков, Лали — пять или шесть. Старуха приступает к дележу. Жемчужины все примерно одинакового размера. Она откладывает в сторону три жемчужины для вождя, три мне, две себе и пять — Лали. Лали берет три жемчужины и протягивает их мне. Я беру и отдаю их раненому индейцу. Он не хочет брать, но я раскрываю его ладонь и вкладываю туда жемчуг. Его жена и дочь, которые наблюдали за происходящим, начинают вдруг смеяться. Я помогаю отнести рыбака к его хижине. Это повторяется каждый день на протяжении двух недель, и каждый раз я отдаю свои жемчужины рыбаку. Вчера я оставил себе одну из шести полученных жемчужин. Возвратившись домой, я заставил Лали съесть ее. Она одурела от счастья и весь день пела. Время от времени я навещаю белого индейца. Он просит меня звать его Зорийо, что по-испански означает «маленькая лиса». Он говорит мне, что вождь велел спросить меня, почему я не делаю ему татуировку в виде тигра, и я объясняю, что не умею так хорошо рисовать. С помощью словаря я прошу его достать для меня треугольное зеркало размером с мою грудь, копирку или прозрачную бумагу, большой тонкий карандаш, тонкую кисточку и бутылочку чернил. Я прошу его также достать для меня одежду и оставить ее пока у себя, вместе с тремя рубашками хаки. Он рассказывает, что полиция допрашивала его относительно меня и Антонио, и он сказал, что я через горы перешел в Венесуэлу, а Антонио умер от укуса змеи. Ему известно, что остальные французы сидят в тюрьме Санта-Марты.

В доме Зорийо такое же разнообразие вещей, как и в доме вождя: много глиняной посуды, разукрашенной рисунками — настоящая художественная керамика; замечательные гамаки из чистой шерсти — частью белые, частью цветные, с бахромой; змеиная кожа, кожа ящериц и громадных жаб; плетеные корзины из белых и цветных ремешков. Он объяснил мне, что все эти вещи сделаны руками индейцев, которые живут в горах, на расстоянии двадцати пяти дней ходу отсюда. То же племя поставляет и листья кокаина; Зорийо дарит мне больше двадцати листьев. На прощание я еще раз прошу Зорийо принести, если ему удастся, все, что я просил, и несколько газет на испанском языке — за два месяца пребывания здесь я выучил с помощью словаря много испанских слов. О судьбе Антонио ему ничего не известно, но он знает, что была еще одна стычка между контрабандистами и береговой охраной. Убито пять полицейских и один контрабандист, но лодка не захвачена.

Я не видел в деревне ни капли спиртного, если не считать бродящего напитка, который индейцы изготовляют из фруктов. У Зорийо я увидел бутылку анисовой настойки и попросил дать ее мне. Он отказывается: если я хочу, могу пить сколько угодно на месте, но взять ее с собой он мне не разрешает. Этот альбинос неглуп.

Я прощаюсь с Зорийо и уезжаю на осле, которого он мне одолжил и который завтра сам вернется домой. С собой я везу кулек цветных конфет в тонкой бумажной обертке и шестьдесят пачек сигарет. Лали вместе с сестрой поджидают меня на расстоянии трех километров от деревни. Лали не устраивает сцен и соглашается идти в обнимку со мной. Время от времени она останавливается и целует меня в губы. По возвращении я сразу направляюсь к дому вождя и даю ему конфеты и сигареты. Мы сидим на пороге дома, смотрим на море и пьем бродящий напиток, который в глиняной посуде сохраняет прохладу. Лали сидит справа от меня, положив руку на мое бедро, а ее сестра сидит в том же положении, но слева. Вождь приближает голову Зораймы к моей голове, давая мне понять, что она хочет, как и Лали, стать моей женой. Лали показывает на свою грудь, объясняя, что у Зораймы грудь маленькая, и потому я отказываюсь от нее. Я пожимаю плечами и все смеются. Зорайма кажется несчастной. Я сажаю ее к себе на колени, обнимаю и ласкаю. Ее глаза лучатся счастьем.

Попрощавшись со всеми, я беру Лали за руку. Она идет за мной, а Зорайма — по ее следам. Мы варим рыбу. Это настоящий пир. В соус я положил рака, и мы с наслаждением поедаем его нежное мясо.

Я получил зеркало, копировальную бумагу, пузырек клея, который я не просил, но который мне пригодится, несколько мягких карандашей, чернильницу с чернилами и кисточку. Я сажусь и вешаю зеркало на уровне своей груди. Рисунок тигра во всех деталях отражается в зеркале. Лали и Зорайма заинтересованно и с любопытством взирают на меня. Я обвожу на зеркале контуры тигра кисточкой и, чтобы чернила не текли, смешиваю их с клеем. Лали отправилась за вождем, а Зорайма взяла мои руки и положила их себе на грудь. Она так несчастна и влюблена, глаза ее так наполнены страстью и любовью, что я, сам не соображая, что делаю, овладеваю ею тут же на полу, посреди хижины. Она стонет, страстно обнимает меня и не хочет отпускать. Я медленно высвобождаюсь из ее объятий и иду искупаться в море, так как на моем теле полно песка. Она идет за мной, и мы моемся вместе. Я натираю ей спину, а она мои ноги и руки. Потом мы возвращаемся домой.

Лали, которая сидит на том месте, где мы раньше лежали, сразу понимает, что произошло. Она встает, обнимает меня за шею, нежно целует, потом за руку выводит сестру через мою дверь. Снаружи раздаются удары — это Лали, Зорайма и еще две женщины пытаются с помощью железного лома пробить дыру в стене. Я понимаю, что это будет четвертой дверью. Чтобы предотвратить разрушение всей стены, они перед каждым ударом смачивают ее водой. Через некоторое время дверь готова. Зорайма убирает мусор. С этого момента она может входить и выходить лишь через эту дверь. Моей дверью она больше пользоваться не будет.

Приходит вождь в сопровождении двух индейцев и брата, чья рана почти зажила. Я кладу зеркало на стол, поверх зеркала — прозрачную бумагу и карандашом начинаю перерисовывать голову тигра. Мягкий карандаш послушно следует контурам рисунка. И менее чем через полчаса готов рисунок — точная копия оригинала. Индейцы подходят по очереди, берут в руки рисунок и сравнивают его с изображением тигра на моей груди. Я укладываю Лали на стол, кладу ей на живот копирку, а поверх копирки — только что сделанный рисунок. Обвожу несколько контуров и изумлению присутствующих нет предела, когда они видят на животе Лали часть рисунка. Только теперь вождь понял, что все это делается ради него.

Индейцы на все реагируют очень естественно. Они либо довольны, либо недовольны, или радостны, или грустны, заинтересованы или безразличны. Их превосходство над нами, отягченными условностями цивилизации, чувствуется во всем. Если они кого-то делают членом своей семьи, то все, что есть у них, принадлежит ему, и если этот человек показывает, что они ему небезразличны, это их глубоко трогает. Длинные линии я решил провести бритвой, чтобы рисунок наметился уже при первичной татуировке. Потом я пройдусь по рисунку тремя иглами, воткнутыми в маленькую палочку.

Назавтра я принимаюсь за работу. Зато лежит на столе. Я скопировал рисунок на его теле, предварительно натертом высохшим гипсом. Копия получилась точной, и я даю ей обсохнуть. Вождь растянулся на столе, не произносит ни звука и не движется, чтобы не испортить рисунок, который я ему показал в зеркало. Провожу по линии бритвой и вытираю проступившую кровь. Повторяю все сначала, и рисунок сменяется тонкими красными линиями. Тогда я заливаю всю грудь синей тушью. Тушь схватывается только в тех местах, где я сделал глубокие надрезы. Через восемь дней Зато становится счастливым обладателем тигра с разинутой пастью, розовым языком, белыми зубами, носом, усами и черными глазами. Я доволен своим произведением: татуировка вождя лучше моей, у нее более живые оттенки. Когда спадают струпья, я делаю несколько дополнительных уколов. Зато заказывает у Зорийо шесть зеркал: по одному на каждую хижину и два для себя.

Недели и месяцы текут с удивительной быстротой. Сейчас апрель, и это уже четвертый месяц моего пребывания здесь. У меня отличное самочувствие. Я силен, мои ноги привыкли к ходьбе босиком, и я могу без устали шагать десятки и десятки километров, охотясь за гигантскими ящерицами. Да, я забыл рассказать, что после первого визита к колдуну, заказал у Зорийо йод, перекись водорода, вату, бинт, таблетки хинина и стоварсол. В больнице я видел заключенного с такой же язвой, как у колдуна. Шатель крошил таблетки стоварсола и сыпал порошок на рану. Я получил все, что заказал, да еще мазь, которую Зорийо принес по собственной инициативе. Я послал маленький деревянный нож колдуну, и он ответил мне, прислав большой нож. Пришлось приложить много усилий, чтобы он позволил лечить свою язву. После нескольких процедур рана стала вдвое меньше. Дальнейшее лечение он продолжил сам и однажды послал за мной, чтобы продемонстрировать абсолютно здоровую ногу.

Мои жены не оставляют меня ни на минуту одного. Когда Лали отправляется в море, со мной остается Зорайма. Когда в море выходит Зорайма, мы остаемся с Лали. У Зато родился сын. Почувствовав схватки, его жена отправилась на берег моря и скрылась от посторонних взглядов под большой скалой. Другая жена вождя приносила ей в огромной корзине пироги, пресную воду и папелон (бурый сахар в виде двухкилограммовых конусов).

Она родила примерно в 4 часа пополудни и к заходу солнца с криками бежала к деревне, подняв над головой младенца. Зато уже знает, что это сын. Будь это дочь, женщина не бежала бы, крича, с младенцем над головой, а шла бы тихо, неся его у груди. Лали объясняет мне все это при помощи жестов. Индианка приближается, потом останавливается и поднимает ребенка еще выше. Зато с криком протягивает руки, но не трогается с места. Она приближается еще на несколько шагов, поднимает опять ребенка в воздух, кричит и останавливается. Зато снова кричит и протягивает руки. Последние тридцать или сорок метров это повторяется пять или шесть раз. Зато так и не трогается с порога своей хижины. Он стоит у главной двери, а остальные выстроились справа и слева от него. Мать в последний раз останавливается в пяти или шести шагах от порога, поднимает ребенка и кричит. Тогда Зато, наконец, выходит вперед, берет ребенка, поднимает его, поворачивает на восток, три раза что-то выкрикивает и три раза поднимает младенца. Потом он перекладывает ребенка в правую руку так, что маленькое тельце пересекает его грудь по диагонали, а головка оказывается под мышкой. Не поворачиваясь, он входит в главную дверь. Следом за ним входят все присутствующие. Всю неделю, днем и вечером, перед хижиной Зато мужчины и женщины поливают землю, утаптывая ее ногами.

Так возникает большой круг красной глинистой земли. На следующий день на этом месте появляется шалаш из телячьей кожи. Я начинаю догадываться, что нас ожидает крупное пиршество. В шалаше, по меньшей мере, двадцать глиняных сосудов, наполненных любимым индейцами напитком. На земле — длинные камни, а вокруг них разложены сухие зеленые сучья, гора которых растет день ото дня. Здесь есть и стволы, прибитые к берегу морем. Они сухие, белые и гладкие. К камням приставлены две деревянные вилы одинаковой высоты: это основание огромного вертела. Неподалеку уже приготовились к своей участи четыре перевернутые черепахи, около тридцати живых ящериц со связанными (чтобы не сбежали), лапками и две овцы. Тут же около двух тысяч черепашьих яиц.

Однажды утром прибывает пятнадцать всадников-индейцев с ожерельями вокруг шеи, в больших соломенных шляпах, с набедренными повязками и жилетами из высушенной кожи. У каждого за поясом огромный кинжал, а у двоих в руках еще двуствольные охотничьи ружья. У вождя — автоматическая винтовка и патронташ. У них отличные лошади — низкорослые, но очень горячие, с серыми пятнами. За спиной, на крупе лошади, они держат пачки высушенной травы. Еще издали они предупредили о своем приближении выстрелами из ружей и через несколько минут уже были рядом с нами. Их вождь — копия Зато, но в повзрослевшем варианте. Сойдя с лошади, он подошел к Зато, и они, как это принято, обменялись прикосновениями.

Зато вошел в дом и вернулся с индейцем, который нес в руках младенца. Индеец показывает всем ребенка, а потом проделывает с ним то же, что и Зато: поворачивает его на восток, где всходит солнце, прячет под мышкой и входит в дом. Тогда все всадники спрыгивают с лошадей и привязывают их на некотором расстоянии от дома. Торбы с травой они вешают на шеи лошадей. К обеду на огромной телеге, в которую впряжены четыре коня, прибывают индианки. Правит лошадьми Зорийо. В телеге не меньше двадцати молодых индианок и семеро детей. Меня представили всем всадникам, начиная с вождя. Зато обращает мое внимание на мизинец его левой ноги, который загибается над соседним пальцем. То же самое у его брата и только что прибывшего вождя. Потом Зато показывает одинаковые родимые пятна на руках у всех троих. Все восхищаются татуировкой Зато и больше всего — головой тигра. У всех прибывших индианок на теле и лицах разноцветные рисунки. Лали надевает на шеи некоторых из них коралловые ожерелья, остальным дает жемчужины. Среди индианок одна особенно выделяется своим ростом и красотой. У нее профиль итальянки, иссиня-черные волосы, большие зеленые глаза, длинные ресницы и разукрашенные брови. Мраморная грудь ее еще только собирается расцвести. Лали знакомит меня с ней, а потом тащит в дом ее, Зорайму и еще одну, очень молодую индианку, которая несет в руках ткани и кисточки. Индианки собираются рисовать женщин моей деревни. Руки красивой индианки выводят на холсте изображение Лали и Зораймы. Кисточка сделана из кусочка дерева и небольшого количества шерсти на конце его, который девушка макает в различные краски. Я беру в руки кисть и рисую на теле Лали два цветка, которые начинаются у пупка и кончаются у основания грудей. Теперь она напоминает цветок с полураскрывшимся бутоном. Трое остальных хотят, чтобы я и на них нарисовал то же самое. Я спрашиваю Зорийо. Он говорит, что я могу рисовать на них, что мне угодно! Более двух часов подряд я разукрашиваю груди индианок. Зорайма требует точно такого же рисунка, как у Лали.

Тем временем индейцы успели поджарить на вертеле овец и двух черепах, чье мясо здорово напоминает говядину.

Я сижу в шалаше рядом с Зато. Мужчины едят по одну сторону стола, а женщины — по другую. На мужскую сторону заходят лишь подавальщицы. Торжество заканчивается поздно ночью неким подобием танца. Индеец играет на деревянной свирели, издающей однотонные, но приятные звуки, и при этом ударяет по двум тамбуринам, сделанным из овечьей кожи. Многие индейцы и индианки напились допьяна, но все заканчивается благополучно. Верхом на осле приезжает колдун, и все тут же замечают розовый рубец на месте, где была всем знакомая язва. Все поражены, но только я и Зорийо знаем, в чем дело.

Зорийо объясняет мне, что прибывший сюда вождь не брат, а отец Зато и что зовут его Хусто (это означает «справедливый»). Он судья племени гуахирос. Когда возникают споры с соседним племенем йапус, все собираются, чтобы решить, начать ли войну или уладить конфликт мирным путем. Если индейца убивает представитель другого племени, обычно договариваются, что убийца должен выплатить компенсацию за убитого. Иногда величина откупа доходит до двухсот голов скота — у индейцев, живущих у подножия гор, большие стада. К несчастью, они ничего не знают о прививках, и потому скот тысячами гибнет во время эпидемий. Зорийо говорит, что, с одной стороны, это совсем неплохо. Иначе у них было бы слишком много скота. Колумбия и Венесуэла запрещают продажу этого скота на своих территориях (из опасения перед болезнями), и он должен оставаться на индейской территории. Но все-таки многие стада контрабандным путем переправляются через горы. Хусто просит меня через Зорийо навестить его в деревне. Он предлагает мне прийти вместе с Лали и Зораймой и обещает дать нам отдельную хижину. При этом он просит только не забыть захватить с собой все, что нужно для татуирования — ему тоже хочется иметь голову тигра на груди. Он протягивает мне полоску кожи, которая оборачивает его запястье. По словам Зорийо, это важный жест, который означает, что он мой друг и не сможет отказать ни в одной моей просьбе. Он спрашивает, хочу ли я коня; и я отвечаю, что хочу, но не смогу его прокормить, так как у нас почти нет травы. Он говорит, что Лали и Зорайма могут, когда это понадобится, отвозить коня туда, где есть высокая и хорошая трава.

Я использую затянувшийся визит Зорийо, чтобы рассказать ему о своем желании отправиться в Венесуэлу или Колумбию. Он предостерегает меня и говорит, что первые тридцать километров после границы очень опасны. Согласно информации, полученной им от контрабандистов, венесуэльский берег опаснее колумбийского. Он сможет проводить меня почти до Санта-Марты, поскольку уже не раз проделывал этот путь. По его мнению, Колумбия все-таки предпочтительней. Он согласен, что мне необходимо приобрести новый словарь или учебник испанского языка с наиболее употребительными выражениями. Если я научусь немного бормотать на этом языке, это сможет сослужить мне хорошую службу. Мы договорились с Зорийо, что он принесет мне книги, точную карту, и постарается продать жемчужины за колумбийские деньги. Зорийо объяснил мне, что индейцы, начиная с вождя, могут только поддержать мое решение уйти, так как это моя воля. Они будут сожалеть об этом, но сочтут желание вернуться к своим соплеменникам естественным. Вот с Зораймой и с Лали дело хуже. Обе они, и особенно Лали, способны уложить меня выстрелом из ружья. При этом Зорийо сообщил мне неожиданную новость: Зорайма беременна. Я не знал этого.

Празднество благополучно завершилось, и все разошлись. Я получил замечательного пятнистого коня с длинным хвостом, доходящим почти до земли, и серо-платиновой гривой. Колдун зовет меня к себе и рассказывает, что Лали и Зорайма спрашивали его совета, можно ли накормить коня осколками стекла, чтобы он подох. Он наказал им не делать этого, так как мне будто бы покровительствует один из индейских богов, и осколки стекла из брюха лошади перейдут в их собственные животы. Он добавил, что, хотя в настоящий момент лошади опасность не угрожает, я все-таки должен остерегаться и не нужно даже намеком показывать им, что намерен их покинуть.

Прошло шесть месяцев, и я тороплюсь покинуть это место. Однажды я застал Лали и Зорайму склоненными над картой и пытающимися разгадать смысл рисунков. Больше всего их тревожат четыре стрелки, которые указывают на север, юг, запад и восток. Они совершенно сбиты с толку, но догадываются, что это очень важный клочок бумаги.

Живот Зораймы продолжает разбухать. Лали ей завидует и заставляет меня удовлетворять ее желание в любое время дня и ночи. Зорайма тоже хочет частой любви, но, на мое счастье, только ночью.

Я вместе с Лали и Зораймой наконец навестил Хусто, отца Зато. Для татуировки я использовал рисунок тигра, который, к своей радости, догадался сохранить. Татуировка была готова через шесть дней — струпья спали быстрее обычного, благодаря извести, которую я добавил в воду для промывки порезов. Хусто несказанно рад и по нескольку раз в день смотрится в зеркало. Пришел Зорийо и с моего согласия доверил Хусто мои планы, так как я для продолжения путешествия хотел обменять лошадь. Серые пятнистые лошади гуахирос не встречаются в Колумбии, а у Хусто имеются три гнедые колумбийские лошади. Как только Хусто слышит об этом, он посылает за лошадьми. Я выбираю самую спокойную на вид лошадь, а Хусто дает мне в придачу седло, упряжь и металлическую уздечку — индейцы ездят без седел и уздечки делают из дерева. Снарядив меня всем этим, Хусто подает мне кожаные вожжи, а Зорийо — тридцать девять золотых монет — по сто пезо каждая. Эти деньги Зорийо должен сберечь и дать их мне в тот день, когда я оставлю деревню. Хусто хочет подарить мне также свой «винчестер», но я отказываюсь принять такой дорогой подарок. Зорийо согласен со мной и говорит, что ни в коем случае нельзя входить в Колумбию вооруженным. Тогда Хусто дает мне две длинные и тонкие стрелы, завернутые в вату и вложенные в кожаный чехол. Наконечники этих стрел покрыты сильно действующим и редким ядом. Они тоже будут храниться у Зорийо до моего отъезда. Я не знаю, как отблагодарить Хусто, а он говорит, что впервые в жизни видит настоящего белого мужчину. Прежде он ко всем белым относился как к врагам, но теперь будет их любить и постарается познакомиться с такими людьми, как я.

Он предложил мне подумать перед тем, как отправиться в долгий и неизвестный путь, на котором я несомненно встречу врагов, тогда как здесь все — мои друзья. Он и Зато будут заботиться о Лали и Зорайме, а для сына Зораймы всегда найдется место в его племени, если, разумеется, это будет сын.

— Я бы не хотел, чтобы ты ушел. Останься, и я дам тебе в жены красивую индианку, с которой ты познакомился во время праздника. Она девственница и любит тебя. Сможешь остаться у меня. Получишь большую хижину и сколько пожелаешь скота.

Я оставляю этого замечательного человека и возвращаюсь в свою деревню. Лали сидит за моей спиной на гнедой лошади и всю дорогу не раскрывает рта, хотя поранила бедра о седло. Зорайма сидит за спиной индейца. Ночью прохладно, и я укутываю Лали в куртку из овечьей кожи, которую мне подарил Хусто. Она позволяет себя закутать, не произнося ни звука и не делая никаких движений. Конь скачет, но она не держится за мою талию, чтобы сохранить равновесие. По прибытии в деревню я отправляюсь приветствовать Зато, а она скачет дальше, привязывает коня к дому, вешает ему на шею мешок с сеном, но даже не думает его расседлать.

После разговора с Зато, я возвращаюсь домой и ложусь спать.

Когда индейцы, а особенно индианки, печальны, их лица совершенно неподвижны, и глаза полны тоски. Они стонут, но не плачут. Я подвинулся и нечаянно надавил на живот Зораймы, причинив ей боль, от которой она вскрикнула. Я встал и из опасения еще раз сделать ей больно, перелег в другой гамак. Этот гамак висит очень низко, и я чувствую, что меня кто-то касается. Притворяюсь спящим. Лали сидит на пне и, не отрываясь, смотрит на меня. Через минуту я ощущаю и присутствие Зораймы: она, как обычно, растирает свое тело толчеными апельсиновыми цветками. Эти цветы иногда привозит в деревню одна индианка. Проснувшись, я застаю их сидящими в той же позе. Солнце взошло; уже почти восемь часов. Я веду их на берег и растягиваюсь на сухом песке. Лали и Зорайма сидят. Я ласкаю живот и груди Зораймы, но она застыла, как мраморная статуя. Я укладываю Лали и целую ее, но ее губы сжаты. Я чувствую глубокую печаль, но не могу придумать ничего лучше, чем ласки и поцелуи. Они не говорят ни слова. Мысль о том, что с ними будет, когда я их оставлю, заставляет меня почувствовать еще большую печаль. Лали чуть ли не силой заставляет меня переспать с ней и отдается мне с каким-то отчаянием. Мне ясно: она хочет забеременеть.

И Лали, и Зорайма готовят мне еду каждый день, но сами ничего не едят. Вот уже три дня они ничего не ели. Я оседлал коня и отправился к колдуну, не предупредив его об этом. По дороге я понял свою ошибку и вместо того, чтобы прямо зайти к колдуну, начал делать круги на лошади на расстоянии около двухсот метров от его хижины. Он заметил меня и предложил зайти. Я объяснил ему, как смог, что Лали и Зорайма не едят. Он дал мне орех, который наказал положить в питьевую воду и давать сестрам. Я вернулся и положил орех в большой сосуд. Они много раз пили из этого сосуда, но к еде не притрагивались. Лали не выходит в море за жемчужницами. На четвертый день голодовки она поплыла в море без лодки и вернулась с тремя жемчужинами, которые заставила меня съесть. Их немое отчаяние так действует на меня, что и я перестаю есть. Так продолжается шесть дней. Лали лежит, у нее температура. За эти дни она высосала только несколько лимонов. Зорайма ест один раз в день. Я не знаю, что делать. Сижу возле Лали. Она лежит в гамаке, который я сложил вдвое, чтобы он служил и матрацем, неподвижно уставившись в потолок. Я смотрю на нее, на Зорайму и ее живот и, не знаю почему, начинаю рыдать. Не знаю, кого я жалею их, а может быть, самого себя? Я плачу, и крупные слезы текут по моим щекам. Зорайма видит их и начинает стонать; Лали поворачивает голову, вскакивает и усаживается мне на колени, тоже тихо постанывая. Она целует и гладит меня. Зорайма положила руку на мое плечо, а Лали вдруг сквозь стоны начинает говорить. Зорайма отвечает ей. Потом обе они выходят, и я слышу, как они запрягают коня. Когда я выхожу, я вижу, что конь готов к отъезду. Зорайма подает мне свою овечью куртку, а Лали кладет на седло свернутый гамак. Зорайма взбирается первой, чуть ли не на шею лошади, я сажусь посредине, а Лали — позади меня. Я настолько сбит с толку, что ни с кем не прощаюсь и не сообщаю об отъезде вождю.

Но вот, Лали тянет за узду и говорит: «Зорийо». Мы едем к Зорийо. Лали прижалась ко мне и часто целует меня в шею. Левой рукой я правлю лошадью, а правой глажу Зорайму. Мы подъезжаем к деревне Зорийо в тот момент, когда он возвращается из Колумбии с тремя ослами и нагруженным конем. Мы входим в дом. Лали говорит первой. За ней Зорайма. Вот, что объяснил мне Зорийо: до того момента, когда я заплакал, Лали думала, что она ничего не значит для меня, белого человека, что я подл, как змея, и ни разу, даже намеком, не дал ей понять, что ухожу. Лали думала, что такая индианка, как она, способна принести счастье мужчине, а теперь, после такого тяжелого удара, она не видит смысла в своей жизни. Почему я собирался бежать, словно та собака, что укусила меня в день моего появления в деревне? Я ответил:

— Что бы ты делала, Лали, если бы твой отец был болен?

— Пошла бы по колючкам, чтобы выходить его.

— Что бы ты сделала в день, когда тебя выгнали бы, словно зверя, чтобы убить?

— Искала бы своего врага в любом месте и упрятала бы его так глубоко в землю, чтобы он и в могиле не мог повернуться.

— Совершив все это, что бы ты делала, зная, что тебя ждут две прекрасные женщины?

— Вернулась бы к ним на коне.

— Это то, что я сделаю.

— А если я буду старой и некрасивой, когда ты вернешься?

— Я вернусь прежде, чем ты успеешь стать старой и некрасивой.

— Да, ты плакал по-настоящему. Ты можешь уйти когда захочешь, но ты обязан сделать это днем, на глазах у всех, а не как вор. Ты должен назначить кого-то, кто будет заботиться о нас днем и ночью. Зато — вождь, но должен быть еще мужчина, который будет о нас заботиться. Ты должен сказать, что дом остается твоим домом, и ни один мужчина — кроме твоего сына, если у Зораймы будет сын — не войдет в твой дом. Поэтому в день, когда ты нас покинешь, здесь должен быть Зорийо, и он переведет твои слова.

Мы спали у Зорийо. Это была замечательная ночь, полная нежности. Я должен уйти на восьмой день новолуния, так как Лали хочет мне с уверенностью сказать, что она беременна. В последний месяц у нее не было крови. Она боится ошибиться, но если и в этот месяц не появится кровь — в ее животе растет младенец. Зорийо должен принести одежду, которую я надену после того, как произнесу речь.

За вечер до этого мы втроем должны навестить колдуна, и он скажет, следует ли замуровывать мою дверь в доме или ее можно оставить открытой.

Наше возвращение в деревню не было печальным. Эти молодые женщины предпочитали все знать и не быть посмешищем всей деревни. Когда Зорайма родит, она возьмет рыбака и выйдет на промысел, чтобы наловить как можно больше жемчужин для меня. Я жалею, что выучил не более дюжины слов на гуахиро. Я сказал бы им то, что невозможно сказать при помощи переводчика.

Первым делом, я должен навестить Зато и сказать ему, что жалею о том, что мы ушли, не предупредив его. Зато аристократичен, как и его брат. Не успел я приступить к объяснениям, как он положил руку на мое плечо и сказал: «Замолчи». Новолуние начнется через тринадцать дней, и к ним надо добавить те восемь, о которых просила Лали…

Я должен снова взглянуть на карту и изменить несколько деталей. Снова и снова я думаю о словах Хусто. Где я буду более счастлив чем в месте, где все меня любят? Не попаду ли я в новое рабство, вернувшись к цивилизации? Будущее покажет.

Три недели проходят незаметно. Лали теперь уверена в своей беременности, и меня по возвращении будут ждать двое или трое детей. Почему трое? Она говорит мне, что ее мать дважды рожала близнецов. Сходили к колдуну. Нет, дверь не надо замуровывать. Надо только перегородить ее, положив поперек кусок бревна. Гамак, в котором мы лежали втроем, должен постоянно быть натянут под потолком хижины. Они всегда должны спать месте, потому что они — одно существо. Он усаживает нас возле огня, кладет в огонь зеленые ветви и более десяти минут окуривает нас дымом. Мы возвращаемся домой и ждем Зорийо, который появляется в тот же вечер.

Всю ночь мы провели в беседе за костром, который развели у порога хижины. С помощью Зорийо я сказал каждому индейцу доброе слово, и каждый ответил мне. На рассвете мы с Лали и Зораймой вошли в хижину. Весь день мы лежали и любили друг друга. Расставание — после обеда. Я говорю, а Зорийо переводит:

— Зато, великий вождь племени, которое приняло меня и дало мне все, я прошу твоего разрешения покинуть вас на многие месяцы.

— Почему ты хочешь оставить своих друзей?

— Я должен уйти, чтобы наказать людей, которые преследовали меня, как дикого зверя. Благодаря тебе, я нашел убежище; вы давали мне еду, и среди вас я нашел прекрасных друзей и женщин, которые зажгли солнце в моей груди. Но все это не должно превратить такого мужчину, как я, в зверя, который, найдя теплую берлогу, остается в ней навсегда из-за страха перед страданиями. Я обязан встать лицом к лицу со своими врагами, я обязан пойти к своему престарелому отцу. Я оставляю свою душу в моих женах Лали и Зорайме и в моих детях. Моя хижина принадлежит им и детям, которые родятся. Надеюсь, ты, Зато, будешь об этом помнить, даже если остальные забудут. Я прошу, чтобы кроме тебя о моей семье заботился днем и ночью человек по имени Усли. Я вас всех очень любил и буду любить вечно. Сделаю все, что в моих силах, чтобы вернуться как можно скорее. Если мне придется умереть, моя последняя мысль будет о Лали, Зорайме, моих детях и о вас, индейцы гуахирос. Вы — моя семья.

Я вхожу в хижину, Лали и Зорайма следуют за мной. Я надеваю рубашку, брюки хаки, носки и сапоги. Стараюсь запомнить каждый уголок этой деревни, в которой я провел целых шесть месяцев. Племя гуахирос, которого боятся другие племена и белые, оказалось для меня тихой заводью и укрытием от человеческого зла. У дикарей я нашел покой и любовь. Мир вам, гуахирос, дикие индейцы колумбийско-венесуэльского полуострова. Жизнь среди твоих людей научила меня одному: лучше быть диким индейцем, нежели выпускником юридического факультета.

Прощайте, Лали и Зорайма, женщины, которым нет подобных. В момент, когда я уходил, вы сделали естественный для вас жест: положили в холщовый мешочек все жемчужины, что были в доме. Я к вам вернусь, это ясно. Когда? Как? Не знаю. Но я заверяю вас, что вернусь.

Зорийо садится на коня, и мы отправляемся в сторону Колумбии. На мне соломенная шляпа. Я иду, держась за уздечку коня. Все, без исключения, индейцы прикрывают лица левой рукой и протягивают ко мне правую руку. Тем самым они показывают, что не хотят видеть меня уходящим, что это причиняет им боль, и они протягивают ко мне руку, чтобы удержать меня. Лали и Зорайма провожают меня около ста метров. Я думал, что они поцелуют меня, но они вдруг с криком начинают бежать к дому, не оглядываясь на меня.

ТЕТРАДЬ ПЯТАЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ К ЦИВИЛИЗАЦИИ

Тюрьма в Санта-Марте

Выбравшись из индейского района Гуахира, мы вскоре пересекаем первый пограничный участок в Ля-Вела.

В присутствии Зорийо я впервые попытался поговорить по-испански с колумбийским гражданином в придорожном ресторанчике. Справился я с этим неплохо, по словам Зорийо, громкий голос помогает мне скрыть недостатки произношения.

Мы едем в направлении Санта-Марты. Зорийо оставит меня на полпути, захватив с собой моего коня. Если ты едешь на коне, значит у тебя есть дом и ты живешь в какой-то деревне, а в таком случае должен быть готов отвечать на вопросы типа: а ты знаком с тем-то и тем-то? Кто там мэр города? А чем занимается госпожа X?

Нет, я предпочитаю идти пешком, ехать на грузовике или автобусе. Я должен быть чужим в этой местности.

Зорийо дал мне тысячу пезо. Квалифицированный рабочий зарабатывает здесь от восьми до десяти пезо в день. Значит, на эти деньги я смогу довольно долго продержаться.

Меня подобрал грузовик, который направлялся в Санта-Марту — довольно важный порт, расположенный примерно в 120 километрах от места, где мы расстались с Зорийо.

Каждые шесть-десять километров мы останавливаемся у пивной, и водитель приглашает меня выпить с ним. Расплачиваюсь, однако, я. Он выпивает по пять или шесть стаканов крепкого, как огонь, алкогольного напитка и через некоторое время настолько пьянеет, что сбивается с пути, и въезжает на дорогу с непролазной грязью. Грузовик застревает, и мы никак не можем его вытащить. На колумбийца это не действует: он растягивается на земле позади машины, а мне предлагает поспать в кабине. До Санта-Марты осталось около сорока километров, и я не знаю, что мне делать. Присутствие шофера помогает мне избежать неприятных вопросов и встреч и, несмотря на частые остановки, я продвигаюсь к цели значительно быстрее, чем предполагал. Я решаю немного поспать.

Около семи часов утра мимо проезжает повозка, в которую впряжены две лошади. Думая, что я шофер, меня будят и говорят, что грузовик преградил путь телеге. Притворившись сонным, я что-то бормочу.

Многочисленные попытки вытащить машину ни к чему не привели. В телеге сидят две монашенки в черных платьях и три маленькие девочки. После долгих споров двое мужчин соглашаются расчистить небольшой отрезок пути, по которому телега сумеет проехать: одно колесо будет ехать по дороге, а другое — по участку, который они расчистят.

Каждый отрубает своим мачете[7] все, что может помешать продвижению телеги, а я тем временем укладываю на тропе ветки, чтобы телега не застряла в грязи. Через два часа все готово. Монашенки благодарят меня и спрашивают, куда я иду. Услышав, что я направляюсь в Санта-Марту, они предлагают мне поехать с ними. «Наш монастырь в восьми километрах от Санта-Марты».

Я хотел отказаться под тем предлогом, что должен помочь шоферу, но такую длинную речь мне тяжело произнести, и я сказал лишь: «Грасиас, грасиас (спасибо)».

Мы едем довольно быстро и вскоре выезжаем на основную дорогу. Подъезжаем в полдень к постоялому двору и останавливаемся, чтобы поесть. Монашенки очень молодые — им лет 25–30. Одна из них испанка, другая — ирландка. Ирландка вежливо спрашивает меня:

— Вы ведь нездешний, верно?

— Я из Барранкильи.

— Нет, вы не колумбиец: у вас слишком светлые волосы, а кожа темная не от природы, а от загара. Откуда вы?

— Из Рио-Хаша.

— Что вы там делали?

— Я электрик.

— О! Мой друг Перез работает в электрической компании. Вы его знаете?

— Да.

— Я просто счастлива.

Пообедав, они выходят помыть руки. Ирландка возвращается одна, смотрит на меня, а потом говорит по-французски:

— Я тебя не выдам, но моя подруга говорит, что видела твою фотографию в газете. Ты француз, который сбежал из тюрьмы Рио-Хаша.

— Да, сестра. Я прошу не выдавать меня. Я не такой злодей, каким меня изобразили. Я люблю Бога и уважаю его.

Когда подходит испанка, они о чем-то быстро говорят, а потом выходят. Они отсутствуют минут пять, и все это время я лихорадочно думаю, стоит мне убраться до того, как они вернутся, или подождать их? Если они захотят меня выдать, то я буду обнаружен полицией, даже если сбегу. В этом районе нет густых лесов, а дороги, ведущие к городам, можно запросто перекрыть.

Они возвращаются, и ирландка спрашивает мое имя.

— Энрик.

— Хорошо, Энрик, ты можешь поехать с нами в монастырь. Только не разговаривай, и все будут думать, что ты работник монастыря.

Всю дорогу монашенки не обращаются ко мне, и я благодарен им за это, так как возница еще не различил, что я говорю на ломаном испанском. После обеда мы останавливаемся у большого постоялого двора. Когда я прочел на автобусе «Рио-Хаша — Санта-Марта», у меня возникло искушение поехать этим автобусом. Я подхожу к ирландке и рассказываю ей о своем намерении.

— Это очень опасно, — отвечает она. — На пути к Санта-Марте — два полицейских участка, и там проверяют паспорта пассажиров. На повозку же могут не обратить внимания.

Я ее сердечно благодарю и с этого момента доверяю монашенкам окончательно. С наступлением ночи мы подъезжаем к полицейскому участку. Полиция проверяет автобус, который направляется из Санта-Марты в Рио-Хаша. Я лежу в повозке, притворившись спящим и прикрыв лицо соломенной шляпой. Повозка останавливается между автобусом и станцией.

Нас отпускают, не проверив, и мы спокойно продолжаем путь. В 10 часов ночи подъезжаем к еще одному, сильно освещенному участку. Два ряда машин самых различных марок поджидают своей очереди. Полицейские заглядывают в багажники машин. Я вижу женщину, которую заставляют сойти с автобуса и показать свою сумку.

— Паспорт! Паспорт!

Все вытаскивают картонные квадратики с фотографией и предъявляют их полицейским.

Зорийо никогда не говорил мне об этом. Я смог бы добыть себе фальшивый паспорт. Если мне удастся пробраться через этот участок, я заплачу любую сумму, но достану паспорт перед тем, как отправиться из Санта-Марты в Барранкилью.

Боже, как долго они проверяют автобус. Я решил сидеть. Мне кажется, если я буду лежать, будет хуже. — подумают, что я прячусь.

— Как вы здесь поживаете? — спрашивает испанка полицейских.

— Очень хорошо, сестра. Почему вы едете в такой поздний час?

— У нас случилась авария. Не задерживайте нас, пожалуйста. Мы очень торопимся.

— Бог с вами. Езжайте, сестры.

— Спасибо. Бог отблагодарит вас.

— Аминь, — говорят полицейские.

Мы тихо проезжаем, и больше нас никто ни о чем не спрашивает.

Пережитое волнение, кажется, вызвало у моих монахинь понос; проехав около ста метров, они останавливают телегу, спускаются с нее и исчезают в кустах на несколько минут. Когда они возвращаются, я горячо благодарю их.

— Не за что, но мы так переволновались, что у нас испортилось пищеварение.

В полночь мы подъезжаем к монастырю. Высокий забор, большие ворота. Во дворе разгорается бурный спор между монашенкой, которая стоит у ворот, и моими монашенками. Ирландка говорит мне, что та не хочет будить настоятельницу, которая должна позволить мне переночевать в монастыре. И вот тут мне нужно было воспользоваться возможностью и отправиться в Санта-Марту, до которой оставалось всего восемь километров. Эта ошибка стоила мне семи лет каторжных работ.

Настоятельницу все же разбудили, и меня отвели в комнату на втором этаже. Из окна мне видны огни города. Я засыпаю, и когда слышу стук в дверь, уже светит солнце. Мне приснился страшный сон: Лали у меня на глазах сделала харакири, и мои дети по кусочкам вывалились из ее живота.

Я быстро бреюсь, одеваюсь и спускаюсь вниз. На лестничной площадке меня с улыбкой встречает ирландка:

— Доброе утро, Энрик, ты хорошо спал?

— Да, сестра.

— Пойдем в контору настоятельницы, она хочет видеть тебя.

Мы входим. За столом сидит женщина с очень суровым лицом. Ей за пятьдесят лет, она смотрит на меня черными глазами и совсем не враждебным взглядом.

— Вы говорите по-испански?

— Немного.

— Хорошо, сестра будет переводчицей. Мне сказали, что вы француз.

— Да.

— Бежали из тюрьмы Рио-Хаша?

— Да.

— Когда?

— Семь месяцев назад.

— Что вы делали все это время?

— Я был у индейцев.

— Что? У гуахирос? Невероятно. Эти дикари никогда не принимали белого человека на своей территории. Ни одному миссионеру не удавалось туда пробраться. Где вы были? Говорите правду.

— Я был у индейцев, и у меня имеются доказательства.

— Какие?

— Жемчужины.

Я вынимаю мешочек, прикрепленный булавкой к моей куртке, и подаю его ей. Настоятельница открывает мешочек и вынимает пригоршню жемчужин.

— Сколько здесь жемчужин?

— Не знаю. Пятьсот-шестьсот.

— Это не доказательство. Возможно, вы их где-то украли.

— Пусть ваша совесть будет спокойна: я оставляю у вас эти жемчужины, пока вы не выясните, украден ли где-либо жемчуг. У меня есть деньги. Я могу платить за свое пропитание. Обещаю не выходить из своей комнаты, пока вы не разрешите мне это сделать.

Она смотрит на меня пронизывающим взглядом. Мне кажется, она говорит про себя: «… А если ты убежишь? Ведь из тюрьмы ты сбежал, а отсюда сбежать проще».

— Я оставляю вам мешочек с жемчужинами — это все мое состояние. Я знаю, что он в надежных руках.

— Хорошо, договорились. Нет, вы не будете заперты в комнате. Вы можете выходить в сад утром и после обеда, в часы, когда монахини молятся. Есть будете на кухне вместе с работниками.

Я выхожу из конторы, приободренный. Ирландка ведет меня на кухню. На столе большой кувшин кофе с молоком, свежий черный хлеб и масло. Я говорю монашенке:

— Спасибо, сестра, за все, что вы сделали для меня.

Я все-таки не могу отделаться от мысли, что мне грозит опасность, и решаю бежать в следующую ночь. Жемчужины пусть остаются у настоятельницы, и пойдут на пользу монастырю! Бог с ними.

Сегодня после обеда спущусь во двор и постараюсь найти место в стене, через которое мне будет легче перебраться. В час дня раздается стук в дверь:

— Сойди, пожалуйста, вниз, Энрик.

— Сейчас иду, спасибо.

Я сижу на кухне, ем вареное мясо с картошкой. Открывается дверь, и на пороге появляются четверо полицейских в белой форме и с ружьями в руках; один из них — офицер, и в руках у него пистолет.

— Не двигаться, или ты будешь убит, — и он надевает на меня наручники.

Ирландка начинает кричать и падает в обморок. Две другие монашенки поднимают ее.

— Пойдем, — говорит командир.

Мы поднимаемся в мою комнату. Они устраивают обыск и сразу обнаруживают тридцать шесть золотых монет по сто пезо, но кожаные чехлы с отравленными стрелами они не трогают. Думают, наверно, что это карандаши. С нескрываемым удовольствием командир кладет в карман золотые монеты. Во дворе нас ожидает какое-то подобие машины. Пятеро полицейских и я с трудом втискиваемся в кузов, за рулем сидит черный, как уголь, шофер в полицейской форме. Я решил выглядеть мужчиной, а не тряпкой, и так в этом преуспел, что первые слова следователя были:

— Этот француз — твердый орешек. Его не волнует даже то, что он в наших руках.

Я вхожу в его кабинет, снимаю шляпу и, не дожидаясь приглашения, присаживаюсь на стул, положив вещи у ног.

— Ты говоришь по-испански?

— Нет.

— Пошлите за сапожником.

Через несколько минут приводят невысокого человека в синем переднике и сапожным молотком в руке.

— Ты тот француз, который бежал год тому назад из Рио-Хаши?

— Нет.

— Врешь.

— Я не вру. Я не тот француз, который бежал год назад из Рио-Хаши.

— Снимите с него наручники. Сними куртку и рубашку.

Он берет в руки лист бумаги, на котором перечислены, наверно, все мои татуировки.

— У тебя не хватает большого пальца на левой руке.

— Нет, это не я. Я бежал не год, а семь месяцев назад.

— Это одно и то же.

— Для тебя — может быть, но не для меня.

— Ты типичный убийца. А все убийцы — и французы и колумбийцы — одинаковы. Я всего лишь помощник начальника этой тюрьмы. Не знаю, что с тобой сделают. Пока возвращу тебя к твоим друзьям.

— Каким друзьям?

— К французам, которых ты привез в Колумбию.

Полицейский ведет меня в карцер, решетки которого выходят во двор. Я нахожу в нем всех пятерых своих друзей. Мы обнимаемся.

— Мы думали, что тебе удалось сбежать, дружище, — говорит Кложе.

Матурет плачет, как младенец. Трое остальных тоже взволнованы.

— Рассказывай, — просят они меня.

— Потом, а что у вас слышно?

— Мы здесь уже три месяца.

— Как к вам относятся?

— Ни хорошо, ни плохо. Ждем перевода в Барранкилью. Там нас передадут, наверно, французским властям.

— Сволочи! А бежать?

— Ты только прибыл и уже думаешь о побеге?

— А ты думаешь, я просто так сдамся? За вами следят?

— Днем не слишком, но ночью охраняют здорово.

— Сколько охранников?

— Трое.

— Как твоя нога?

— Все в порядке, я даже не хромаю.

— Вы постоянно закрыты?

— Нет, мы гуляем на солнце — два часа утром и три часа после обеда.

— Как заключенные — колумбийцы?

— Среди них много очень опасных ребят. Это, в основном, воры и убийцы.

После обеда меня вызывают к начальнику тюрьмы. Это темнокожий человек, почти негр. Ему лет пятьдесят и у него черные, злые глаза. Над сжатыми толстыми губами — коротко остриженные усики. Сапожник тоже уже здесь.

— Ну, француз, мы схватили тебя через семь месяцев после побега. Чем ты занимался все это время?

— Я был у гуахирос.

— Не придуривайся, иначе получишь то, что тебе причитается.

— Я говорю правду.

— Никогда белый человек не жил у индейцев. В этом году они убили более двадцати пяти человек из береговой охраны.

— Нет, их убили контрабандисты.

— Откуда тебе это известно?

— Я жил там семь месяцев. Гуахирос никогда не покидают свою территорию.

— Возможно, ты и прав. Где ты своровал тридцать шесть золотых монет?

— Это мои монеты. Мне подарил их вождь горного племени Хусто.

— Откуда у индейца такое богатство?

— А разве вы что-то слышали о краже золотых монет?

— Нет, пока не слышали, но это не значит, что мы не должны провести расследование.

— Пожалуйста. Тем лучше для меня.

— Француз, ты совершил большую ошибку, сбежав из тюрьмы Рио-Хаши, но еще большую ошибку ты совершил, помогая бежать Антонио, которого собирались повесить за убийство береговых охранников. Мы знаем, что тобой интересуются во Франции и что ты должен отбывать пожизненное заключение. Ты опасный убийца. Я не дам тебе возможности бежать еще раз, и ты не останешься в одной камере с остальными французами. Посидишь в карцере, пока их не переведут в Барранкилью. Если мы выясним, что золотые монеты ты не украл, мы тебе их возвратим.

Меня тащат по лестницам, ведущим в подвал. Мы спустились минимум по двадцати пяти ступенькам и очутились в слабо освещенном коридоре, по обе стороны которого тянулись клетки. Меня впихивают в один из карцеров, и дверь, которая ведет в коридор, захлопывается. Меня обдает запахом гнили, который поднимается от густой жижи, заменяющей здесь пол. В каждой зарешеченной дыре сидит один, два или трое заключенных. Со всех сторон меня зовут:

— Француз, француз! Что ты сделал? Почему ты здесь? Ты знаешь, что этот карцер — для смертников?

— Заткнитесь, дайте мне говорить! — перекрикивает всех один голос.

— Да, я француз. Я здесь потому, что сбежал из тюрьмы Рио-Хаша, — мой невнятный испанский понятен здесь всем.

— Слушай, француз, в углу твоей клетки лежит бревно. На нем ты будешь спать. Справа — коробка с водой. Береги ее: каждое утро дают немного воды, и невозможно допроситься добавки. Слева — ведро, в которое ты будешь оправляться. Прикрой его курткой. Она тебе все равно не понадобится. Здесь жарко.

Я подхожу ближе к решеткам и пытаюсь различить лица. Но хорошо видны мне только двое, которые сидят напротив моего карцера. Они прижались к решеткам и выставили ноги наружу. Один из них — молодой и красивый негр, с очень светлой кожей. Он предупреждает меня, что с каждым приливом вода в карцере поднимается, но я могу не бояться — вода никогда не поднимается выше живота. Если я не хочу, чтобы меня искусали крысы, я должен бить их, что есть силы. Я спрашиваю:

— Сколько времени ты в карцере?

— Два месяца.

— А остальные?

— Около трех. На больший срок остаются только смертники.

— Какой максимальный срок здесь пришлось просидеть заключенному?

— Здесь есть заключенный, который сидит уже восемь месяцев, но ему немного осталось. Вот уже месяц он может подниматься только на колени. В один из ближайших дней будет сильный прилив, и он наверняка потонет.

— Это что, страна дикарей?

— Я не утверждаю, что мы — культурный народ. Однако твоя страна тоже не блещет культурой. Тебя вот приговорили к пожизненному заключению. Здесь, в Колумбии, дают либо двадцать лет, либо смертную казнь, но никогда пожизненное заключение. Ты многих убил?

— Нет, только одного.

— Не может быть. За одного человека не дают такие сроки.

— Уверяю тебя, это правда.

— Видишь, твоя страна более дикая, чем моя.

— Хорошо, не будем спорить. Ты прав. Полиция в любом месте — дерьмо. А что ты сделал?

— Я убил одного человека, его сына и жену.

— За что?

— Они бросили моего маленького брата на съедение свинье.

— Не может быть. Какой ужас!

— Мой маленький брат целыми днями бросал камни в их сына, и много раз попадал ему в голову.

— Но это не причина для того, чтобы так с ним расправиться.

— То же самое сказал и я, когда обо всем узнал.

— Как же ты узнал?

— Моего брата не было дома три дня. Я его долго искал и нашел сандалий в отбросах, которые вынесли из свинарника. Порылся в мусоре и нашел белый чулок, пропитанный кровью. Я все понял. Перед тем как убить, я заставил их молиться.

— Ты правильно сделал. Что тебе за это будет?

— Самое большее, что я получу — двадцать лет.

— За что тебя посадили в карцер?

— Я избил полицейского, он член их семьи. Теперь его убрали отсюда, и я спокоен.

Открывается дверь в коридор. Входят тюремщик и двое заключенных, которые несут на шестах деревянную бочку. За их спинами можно различить двух вооруженных охранников. Переходя из карцера в карцер, они опорожняют ведра с испражнениями. Запах мочи и кала отравляет воздух и вызывает удушье. Никто не разговаривает. Вот они подходят ко мне, и человек, который берет ведро, незаметно сбрасывает на пол маленький пакет. Я быстро отпихиваю его в темный угол.

В пакете я нахожу две пачки сигарет, зажигалку и бумагу, на которой что-то написано по-французски. Я раскуриваю две сигареты и передаю их моим соседям. Потом бросаю пачку сигарет для остальных. Я зажигаю сигарету и пытаюсь прочитать записку при свете лампочки, которая висит в коридоре, но это мне не удается. Сворачиваю бумагу, в которую были завернуты сигареты, и поджигаю ее. Быстро читаю: «Крепись, Бабочка, положись на нас. Завтра пришлем тебе карандаш и бумагу, и ты сможешь написать нам. Мы с тобой до гроба».

Записка очень ободряет меня. Я не одинок и могу полагаться на своих друзей.

Никто не разговаривает. Все курят. Судя по сигаретам, нас в карцере смертников девятнадцать человек. Итак, я снова попал на тропу разложения и на этот раз погряз в ней по шею! Эти божьи монахини оказались монахинями сатаны. Правда, уверен, что ни ирландка, ни испанка меня не выдали. О, какую глупость я совершил, положившись на маленьких монахинь! Нет, это не они! Может быть, возница? Два-три раза мы неосторожно заговаривали по-французски. Слышал ли он? Но какое это имеет значение? На этот раз ты попался и попался навсегда. Монахини, возница или настоятельница — результат один и тот же.

И я проделал путь в две с половиной тысячи километров, чтобы попасть сюда? Поистине, чудовищный результат. О, Боже! Ты был так милостив ко мне, не оставишь же ты меня теперь! Может быть, ты сердишься на меня после того, как я оставил племя, усыновившее меня, и двух замечательных женщин? А солнце, а море! А хижина, в которой я был нераздельным владыкой! Это была примитивная жизнь на природе, но такая приятная и спокойная. Я был свободным человеком вдалеке от полицейских, судей, ссор и недоброжелательства! И я не сумел оценить этого. Было синее море и закаты солнца. Я все это оттолкнул и растоптал только для того, чтобы попасть в мир, который отталкивает меня и не дает даже малейшей надежды? К людям, которые думают только о том, как истребить меня?

Когда о моей поимке узнают те двенадцать «сыров», которые были присяжными, эта гниль Полин, «курицы» и обвинитель, они подохнут со смеху.

А мои близкие? Как они, наверное, радовались, когда полиция сообщила им о моем побеге. И опять они должны страдать.

Да, я совершил ошибку, и расплачиваюсь за нее сполна. И все же… Я ведь бежал не для того, чтобы способствовать размножению индейцев Южной Америки. Боже, ты обязан понять, что я должен вернуться в цивилизованное общество и доказать, что я способен быть его частью, не представляя для него никакой опасности.

Вода начинает прибывать и уже покрыла мои пятки. Я спрашиваю негра, сколько времени вода держится в камере.

— Это зависит от силы прилива. Час, самое большее — два.

Многие заключенные начинают кричать. Медленно, очень медленно поднимается вода. Негр и мулат прислонились к решетке. Их ноги в коридоре, а руками они схватились за прутья решетки. Я слышу, как в воде барахтается канализационная крыса величиной с кошку. Я хватаю туфель и в момент, когда крыса проплывает мимо меня, наношу ей удар по голове. Негр говорит мне:

— Что, француз, начал охоту? Если хочешь перебить их всех, работы хватит надолго. Хватайся за решетки и успокойся.

Я принимаю его совет, но решетки врезаются в руки, и я не в состоянии простоять так долго. Снимаю с ведра куртку, привязываю ее к решеткам и опираюсь о нее. Получилось что-то вроде стула, на котором можно почти сидеть.

Через час вода спадает, и остается густая жижа толщиной с сантиметр. Чтобы не наткнуться на какого-нибудь гада, я надеваю ботинки. Негр бросает мне деревянную палочку длиной в десять сантиметров для того, чтобы я мог выскрести грязь из камеры в коридор. Я занимаюсь этим делом добрых полчаса и все время думаю только о работе. Это достижение. До следующего прилива, то есть ближайших одиннадцать часов, воды у меня в камере не будет. Мне в голову приходит смешная мысль:

«Это твоя судьба, Бабочка, — заниматься морскими приливами. Хочешь ты этого или не хочешь. Благодаря приливам и отливам, тебе удалось с легкостью выйти из Марони, когда ты бежал с каторги. Подсчитав часы прилива и отлива, тебе удалось покинуть Тринидад и Кюрасао. В Рио-Хаша тебя поймали только потому, что прилив был недостаточно силен, чтобы отдалить тебя от берега, а теперь ты снова полностью отдан на милость прилива».

Среди читателей найдутся, наверно, люди, которые будут меня жалеть и сочувствовать тому, что мне пришлось вынести в этом колумбийском карцере. Я должен им сказать, что предпочитаю сидеть в старинной колумбийской крепости, построенной во времена испанской инквизиции, но не быть на островах Благословения. Здесь у меня еще немало возможностей для побега, и даже в этой дыре я все еще на расстоянии двух с половиной тысяч километров от каторги. Им придется принять особые меры предосторожности, чтобы заставить меня проделать обратный путь.

Я уверен, что моим дикарям никогда не придет в голову пытать таким способом своих врагов, и тем более — человека, который против их народа никакого преступления не совершил.

Я растягиваюсь на бревне и выкуриваю две или три сигареты так, чтобы остальные не заметили. Возвращая деревянную палочку негру, я бросил ему зажженную сигарету, которую он тоже постарался выкурить незаметно.

Это не парижская тюрьма. Здесь я могу предаваться иллюзиям, не кладя платок на глаза из-за слишком сильного света. Кто же все-таки сообщил полиции о том, что я нахожусь в монастыре? О, если я узнаю, он дорого заплатит. Я говорю себе: «Не глупи, Бабочка! Ты пришел в эту забытую Богом землю, не для того, чтобы творить здесь зло! Этого человека накажет сама жизнь, а сюда ты вернешься не ради мести, а для того, чтобы сделать счастливыми Лали, Зорайму и детей, которые у них родятся. Ты вернешься в эту страну ради всех гуахирос, которые приняли тебя как родного брата. Я все еще на пути разложения, на самом дне подземного карцера, но, хотите вы этого или нет, я на пути к свободе».

Я получил бумагу, карандаш и две пачки сигарет. Трудно переоценить преданность заключенных друг другу. Колумбиец, который передает мне сигареты, подвергается страшному риску: если его поймают, ему придется провести немало времени в этом карцере. Он это знает, и согласие помочь мне говорит не только о смелости, но и о редком величии души. Я читаю посланную мне записку: «Бабочка, мы знаем, что ты держишься. Браво! Передай нам сведения о себе. У нас нет изменений. К тебе приходила монахиня, которая говорит по-французски. К тебе ее не пустили, но один из заключенных успел ей сказать, что «француз сидит в камере смертников». Она сказала, что еще придет. Это все. Целуем тебя, Бабочка. Твои друзья».

Я написал им: «Спасибо за все. Я в порядке. Пишите французскому послу. Пусть письма передает тот же человек — в случае провала пострадает один. Не трогайте стрел. Да здравствует побег!»

Побег из Санта-Марты

Только после двадцати восьми суток пребывания здесь и после вмешательства бельгийского консула в Санта-Марте — человека по имени Клаузен — я покинул эту страшную конуру. Негр, которого звали Паласиос, вышел отсюда через три недели после моего прибытия и во время свидания с родными попросил мать передать бельгийскому консулу, что в карцере сидит бельгийский гражданин.

Меня повели к начальнику тюрьмы, который спросил меня:

— Ты француз, почему же ты жалуешься бельгийскому консулу?

В кресле сидел мужчина лет пятидесяти, одетый в белое, с очень светлыми волосами на круглом, розовом и свежем лице; на его коленях лежал кожаный портфель. Я сразу понял, в чем дело:

— Вы утверждаете, что я — француз. Верно, я бежал от французского закона, но я бельгиец.

— А! Видите? — сказал консул.

— Почему ты раньше об этом не заявил?

— Это ничего не меняло. На вашей земле я не совершил никакого преступления, кроме побега, но это естественно для каждого заключенного.

— Хорошо, мы возвратим тебя к твоим друзьям. Но, синьор консул, должен вас предупредить, что после первой же попытки бежать он вернется в карцер.

— Спасибо, господин консул, — сказал я по-французски, когда начальник вышел. — Большое спасибо за заботу обо мне.

— Боже! Сколько вам пришлось выстрадать в этом ужасном карцере! Идите скорее, прежде чем это животное передумает. Я буду навещать вас. До свидания.

По лицам моих друзей я понял, что выгляжу ужасно.

— Ведь это не ты! Что сделали с тобой эти сволочи?

— Говори с нами, скажи что-нибудь. Ты что, ослеп?

— Что случилось с твоими глазами? Почему ты открываешь и закрываешь их каждую секунду?

— Они болят от дневного света, потому что привыкли к темноте.

— От тебя несет гнилью, непостижимо!

Я разделся догола, и они положили мои вещи у дверей. Все мое тело покрыто укусами рачков, которых приносило с приливом. Пятеро заключенных, которые много перевидали на своем веку, замолчали при виде моего тела.

Я выхожу на прогулку совершенно голым. Кложе несет чистую одежду. С помощью Матурета моюсь, пользуясь местным черным мылом. Чем больше я моюсь, тем больше грязи с меня сходит. Наконец, я чувствую себя достаточно чистым. За пять минут обсыхаю на солнце и одеваюсь. Приходит парикмахер. Он хочет обрить меня наголо, но я говорю ему:

— Сделай мне нормальную прическу и побрей, я тебе заплачу.

— Сколько?

— Один пезо.

— Сделай это хорошо, — говорит Кложе, — и я дам тебе два.

После бани, побритый и причесанный, я чувствую себя заново родившимся. Мои друзья не перестают расспрашивать меня:

— А до какой высоты доходит вода? А пауки? А многоножки? А ил? А раки? А ведра с дерьмом? А мертвые? Это была естественная смерть, или они кончали самоубийством? А может быть, они «самоубивались» руками полицейских?

Вопросам не было конца. Меня пришел навестить негр из карцера и объяснил мне историю с бельгийским консулом. Он несказанно рад, что благодаря ему мне удалось выйти из карцера.

Камера моих друзей кажется мне дворцом. У Кложе собственный гамак, который он приобрел за деньги, и в который он силой заставляет меня лечь. Я растягиваюсь поперек гамака и, видя его удивленный и вопрошающий взгляд, объясняю, что если он ложится вдоль гамака, то он ничего в этом деле не понимает.

Еда, игра в шашки, испанские карты, бесконечные разговоры — эти занятия заполняли день и даже часть ночи. Как только ложишься спать, сразу наползают воспоминания, и события одно за другим сменяются перед глазами и требуют продолжения. Фильм не может на этом закончиться, он требует продолжения, и оно наверняка будет.

Я нашел свои стрелы и два листа кокаина. Жую зеленый лист, и мои друзья с изумлением смотрят на меня. Я объясняю им, что из этих листьев делают кокаин.

— Ты шутишь?

— Попробуй.

— О, язык и губы ничего не чувствуют!

— Здесь продают такие листья?

— Не знаю. А как тебе удается, Кложе, доставать деньги?

— В Рио-Хаше я разменял содержимое патрона, и с тех пор у меня всегда водятся деньги.

— А у меня, — говорю я, — тридцать шесть золотых монет по сто пезо, цена каждой из которых — триста пезо, но они у начальника тюрьмы. Я как-нибудь подниму этот вопрос.

— Эти люди дохнут с голоду. Лучше предложи ему сделку.

— Это идея.

В воскресенье я беседовал с бельгийским консулом, и он посоветовал мне не требовать сейчас эти монеты.

— Они могут снова посадить вас в этот ужасный карцер или даже убить. Эти монеты — большое состояние. Цена каждой из них не триста пезо, как вы полагаете, а пятьсот пятьдесят. Не стоит искушать дьявола.

Я спрашиваю негра, не согласится ли он бежать со мной. От страха его кожа становится серой.

— Умоляю тебя, парень, даже не думай об этом. Если тебя поймают, уготована тебе медленная и страшная смерть. Потерпи до прибытия в Барранкилью. Здесь — это просто самоубийство. Ты ищешь смерти? Сиди тихо и не рыпайся. Во всей Колумбии нет карцера, подобного тому, с которым ты уже познакомился. Для чего рисковать?

— Но здесь невысокая стена, и это упрощает дело.

— Упрощает или нет, на меня не полагайся. Не жди от меня участия ни в самом побеге, ни в подготовке его, ни даже в разговорах о нем.

Он оставил меня, совершенно ошеломленного, со словами: «Француз, ты просто ненормальный. Думать о таких вещах здесь!?»

Каждое утро и полдень я наблюдаю за колумбийскими заключенными, которые сидят здесь за крупные преступления. У всех у них физиономии убийц, но чувствуется, что они сдались. Их парализует страх перед карцером. Четыре или пять дней назад из карцера вышел очень опасный преступник, Эль-Кайман. После трех или четырех совместных прогулок я спрашиваю его:

— Кайман, хочешь бежать со мной?

Он смотрит на меня, будто перед ним стоит сатана собственной персоной.

— Чтобы вернуться, если нас поймают, в место, из которого мы вышли? Нет, спасибо. Я лучше убью свою мать, но не вернусь туда.

Это была последняя попытка. Больше ни с кем не буду говорить о побеге.

После обеда приходит начальник тюрьмы. Он подходит ко мне, останавливается и спрашивает:

— Что слышно?

— Все в порядке, но я хотел бы получить свои золотые монеты.

— Для чего?

— Чтобы заплатить адвокату.

— Пойдем со мной. Ты сможешь понять мой испанский и отвечать мне, если я буду говорить медленно?

— Да.

— Хорошо. Так говоришь, ты хочешь продать свои двадцать шесть монет?

— Нет, тридцать шесть.

— Да-да, верно! И этими деньгами расплатиться с адвокатом? Но ведь только нам с тобой известно о монетах.

— Нет, о них знает сержант и пятеро мужчин, что задержали меня, а также твой заместитель, который тебе их передал. Консул тоже знает о них.

— А! А! Хорошо. Тем лучше — будем действовать в открытую. Знаешь, я оказал тебе большую услугу: молчал и не потребовал из стран, где ты побывал, отчета о том, не пропали ли там монеты.

— Но ты обязан был это сделать.

— Для твоей же пользы лучше не делать этого.

— Тогда спасибо, командир.

— Хочешь, я продам их?

— За сколько?

— За триста пезо. За услугу дашь мне по сто пезо с каждой монеты. Идет?

— Нет. Верни мне монеты, и я дам тебе за каждую не сто, а двести пезо. Ты заслужил.

— Француз, ты слишком умен. Я бедный колумбийский офицер, слишком доверчивый и простой, а ты слишком хитер.

— Хорошо, а что еще ты можешь мне предложить?

— Завтра я приведу покупателя сюда, в мой кабинет. Он купит монеты, а вырученную сумму поделим пополам. Это — или ничего. Иначе я пошлю тебя в Барранкилью, а монеты оставлю для расследования.

— Нет, вот мое последнее предложение. Человек придет сюда, осмотрит монеты, и все, что он предложит больше 350 пезо, будет твоим.

— Хорошо. Но куда ты денешь такую сумму денег?

— Получу деньги и приглашу консула. Он возьмет их и заплатит адвокату.

— Нет, я не хочу свидетелей.

— Ты ничем не рискуешь. Я подпишу, что получил от тебя все тридцать шесть монет. Соглашайся, и если ты меня не обманешь, сделаю тебе еще одно предложение.

— Какое?

— Положись на меня. Оно не хуже первого, и там мы поделимся пополам.

— О чем ты? Расскажи.

— Завтра, когда мои деньги будут у посла, я расскажу тебе, в чем заключается мое второе предложение.

Беседа была очень длинной — когда я вышел во двор, мои друзья уже успели вернуться в камеру.

— Что случилось?

Я рассказываю им о нашей беседе.

— Да, ты его быстро обкрутил. Думаешь, номер пройдет?

— Думаю, да.

Итак, первая сделка совершена. Что касается второй, то я думаю, он с радостью отправится за жемчужинами, и я отдам ему все, если он позволит украсть в порту лодку. Посмотрим, устоит ли он перед искушением. Чем я рискую? После двух сделок он не сможет меня наказать. Посмотрим. Не стоит делить шкуру неубитого медведя.

В 9 часов утра за мной приходят и отводят к командиру. Полицейский остается за дверью, а я оказываюсь лицом к лицу с человеком лет шестидесяти, одетым в светло-серый костюм с серым галстуком. На столе лежит большая фетровая шляпа. В галстук вдета булавка с огромной серо-голубой жемчужиной на конце.

— Доброе утро, мосье.

— Вы говорите по-французски?

— Да, мосье, я из Ливана. Я интересуюсь вашими золотыми монетами по сто пезо. Хотите пятьсот пезо за каждую?

— Нет, я хочу шестьсот пятьдесят.

— Вас неправильно информировали, мосье! Их наибольшая цена — пятьсот пятьдесят за штуку.

— Учитывая, что вы берете все монеты, я готов отдать их за шестьсот.

— Нет, пятьсот пятьдесят.

Мы сошлись с ним на пятистах восьмидесяти.

— Видишь, — говорю командиру, я даю тебе в два с половиной раза больше того, что ты вначале просил.

Он улыбается:

— А вторая сделка?

— Сначала пусть придет консул. После того как он уйдет, я расскажу о второй сделке.

— А что, действительно, существует вторая?

— Я дал слово.

— Хорошо.

В два часа дня приходят консул и ливанец. Последний дает мне 20880 пезо. 12600 пезо я даю консулу, а 8280 — начальнику тюрьмы. Расписываюсь на квитанции, в которой сказано, что я получил тридцать шесть золотых монет по сто пезо. Мы остаемся наедине с начальником тюрьмы. Рассказываю ему всю историю с настоятельницей монастыря.

— Сколько жемчужин?

— Пятьсот-шестьсот.

— Эта настоятельница — настоящая воровка. Она была обязана либо отдать их тебе, либо сдать в полицию. Я ее арестую.

— Нет, поди к ней и передай ей письмо, написанное по-французски. Перед тем как его отдать, попроси послать за монашенкой-ирландкой.

— Ага, понимаю: ирландка прочтет письмо и переведет его. Все в порядке, я иду.

— Подожди, я напишу письмо.

— А, верно! Хозе, приготовь машину и возьми двух полицейских! — кричит он в открытую дверь.

Я усаживаюсь за стол начальника и пишу письмо на тюремном бланке:

«Уважаемая настоятельница монастыря!

Когда Бог привел меня к вам, в место, где я надеялся получить помощь, которая причитается всем преследуемым французским законом, я передал вам футляр с жемчужинами в качестве залога, что не сбегу из-под крова божьего дома. Видимо, какой-то злой дух рассказал обо мне полиции, которая незамедлительно явилась к вам и задержала меня. Буду горячо молиться, чтобы Бог или кто-нибудь из его святых наказал виновного или виновную в этом чудовищном преступлении.

Прошу вас, мать-настоятельница, отдать господину Цезарио футляр с жемчужинами. Я уверен в том, что он принесет их мне в полной сохранности. Это письмо послужит вам распиской.

Ваш…»

Через полтора часа начальник тюрьмы посылает за мной.

— Вот, пересчитай их, проверь, все ли на месте.

Я пересчитываю, хотя и не знаю, сколько их должно быть. Сейчас их пятьсот семьдесят две.

— Ну, все на месте?

— Да. Рассказывай.

— Настоятельницу я застал во дворе. Сказал ей: «Госпожа, мне надо поговорить с монахиней-ирландкой о деле, про которое вы наверняка слышали. Монахиня, дрожа, зачитала письмо настоятельнице. Та ничего не сказала, только опустила голову и открыла ящик стола: «Вот футляр с его жемчужинами. Да простит Бог виновного в его страданиях. Передай ему, что мы за него молимся».

— Когда продадим жемчужины?

— Завтра. Я не спрашиваю, откуда они. Теперь я знаю, что ты и опасный убийца, и мужчина, который держит слово. Возьми вот это мясо, бутылку вина и французский хлеб и отпразднуй со своими друзьями этот день.

Я прихожу в камеру с двухлитровой бутылью киянти, трехкилограммовым куском копченого мяса и четырьмя продолговатыми французскими булками. Это настоящая праздничная трапеза, которая, надо сказать, исчезает очень быстро.

— Думаешь, адвокат сумеет что-то сделать для нас?

Меня душит смех. Бедняги, даже они поверили в мой рассказ об адвокате.

— Не знаю. Перед тем как платить, надо будет подумать и посоветоваться.

— Лучше всего заплатить только в случае удачи, — говорит Кложе.

— Надо найти адвоката, который согласится с таким предложением.

Я прекращаю разговор на эту тему — мне немного стыдно.

Назавтра приходит ливанец и говорит, что он должен привести другого, более опытного в таких делах покупателя. Вся процедура занимает четыре дня, и я получаю тридцать тысяч пезо. В последний момент я решил взять одну розовую и две черные жемчужины и подарить их жене консула.

Мне долго приходится уговаривать консула взять жемчужины. Он взял на хранение еще пятнадцать тысяч пезо, и, таким образом, в моем распоряжении оказалось двадцать семь тысяч пезо. Теперь надо с умом осуществить третью сделку.

Каким образом мне это проделать? Хороший рабочий зарабатывает в Колумбии восемь — десять пезо в день. Двадцать семь тысяч пезо — крупная сумма. Надо ковать железо, пока горячо. Начальник тюрьмы получил уже двадцать три тысячи пезо. С моими двадцатью семью у него будет пятьдесят тысяч.

— Командир, сколько стоит дело, которое приносит доход, больший твоего заработка?

— Хорошее дело стоит от сорока до шестидесяти тысяч пезо.

— Сколько это дает?

— В пять или шесть раз больше того, что я зарабатываю.

— Почему же ты не переходишь на торговлю?

— Для этого требуется сумма, в два раза большая той, что у меня имеется.

— Слушай, командир, у меня к тебе третье предложение.

— Не дразни меня.

— Хочешь мои двадцать семь тысяч пезо? Они твои.

— Но как?

— Позволь мне уйти.

— Послушай, француз. Я знаю, что ты мне не доверяешь. Раньше ты был прав, но теперь, после того как благодаря тебе я могу купить дом и послать сына в частную школу, я твой друг. Я не хочу тебя ограбить и не хочу, чтобы тебя убили; здесь я ничего не смогу для тебя сделать даже за целый капитал. Я не могу помочь тебе бежать, нет никаких шансов на успех.

— А если я докажу тебе обратное?

— Тогда посмотрим, но прежде подумай хорошенько.

— Командир, есть у тебя друг-рыбак?

— Да.

— Он может продать мне свою лодку и вывести меня в море?

— Не знаю.

— Сколько может стоить лодка?

— Две тысячи пезо.

— Я дам ему семь тысяч, а тебе — двадцать, хорошо?

— Француз, с меня довольно и десяти тысяч, побереги немного денег для себя.

— Принимайся за дело.

— Ты пойдешь один?

— Нет.

— Сколько вас?

— Трое.

— Позволь мне поговорить с моим другом-рыбаком.

Меня поражает, как изменилось отношение этого типа ко мне. Несмотря на лицо убийцы, где-то в тайниках души у него спрятаны добрые чувства.

Я поговорил во дворе с Кложе и Матуретом. Они полностью доверяют мне свои жизни и готовы идти со мной. Я постараюсь не обмануть их доверия. Мне надо сообщить об этом и остальным товарищам. Мы только что кончили играть в шашки. 9 часов вечера. Я кричу: «Кофе!», и нам приносят шесть кружек горячего кофе.

— Я должен поговорить с вами. Я полагаю, что сумею снова бежать. К сожалению, со мной могут пойти только трое. Естественно, что пойдут Кложе и Матурет — люди, вместе с которыми я бежал с каторги. Если вы хотите что-нибудь сказать, я вас слушаю.

— Нет, — отвечает бретонец. — Все справедливо. Прежде всего потому, что мы вместе бежали с каторги. Во-вторых, здесь вы торчите только из-за нашего желания пристать к берегу Колумбии. Ты имеешь полное право бежать без нас. И да поможет вам Бог, потому что, если вас поймают, вас ожидает страшная смерть.

— Знаем, — ответили вместе Кложе и Матурет. После обеда начальник тюрьмы вызвал меня к себе.

Его друг согласен. Он спрашивает, что мы хотим погрузить в лодку.

— Бочку с пятьюдесятью литрами пресной воды, двадцать пять килограммов кукурузной муки и шестьдесят литров масла. Это все.

— Боже! И с этим вы собираетесь выйти в море?

— Да.

— Ты смел, француз.

Готово. Мы договорились о третьей сделке. Он сдержанно добавляет:

— Поверишь мне или нет, но я это делаю прежде всего ради своих детей, а потом уж ради тебя. Но ты заслужил это за свою смелость!

Я знаю, что он говорит правду, и благодарен ему.

— Как сделать, чтобы не поняли о моем сговоре с тобой?

— Ты ни в чем не будешь замешан. Я уйду ночью, во время дежурства твоего заместителя.

— Опиши свой план.

— Сними завтра одного из стражников с ночного дежурства. Через три дня сними другого. Когда останется только один, поставь часовую будку у входа в нашу камеру. Во время дождя часовой будет искать укрытия в будке, а я выскочу через заднее окно. Все, что от тебя требуется — организовать замыкание в освещении стены, и чтобы лодка с тремя веслами была готова к отплытию.

— В лодке имеется небольшой мотор, — говорит начальник тюрьмы.

— О! Это еще лучше. Твой друг должен сделать вид, что прогревает мотор, а сам пойти в ближайшее кафе выпить рюмочку. Как только увидит нас, пусть подойдет к лодке.

— А деньги?

— Семь тысяч пезо я уплачу рыбаку заранее. Твои двадцать тысяч я разрежу пополам. Половину бумажек получишь теперь, а остальные даст тебе один из остающихся французов. Кто именно, скажу позже.

— Ты мне не доверяешь? Это нехорошо.

— Нет, это не потому, что я тебе не доверяю. Ты можешь ошибиться, когда будешь делать замыкание, и в таком случае я тебе не заплачу. Без замыкания мы не можем бежать.

— Хорошо.

Все готово. Через начальника тюрьмы я передал семь тысяч пезо рыбаку. Вот уже пятьдесят дней на страже только один часовой. Установлена будка, и мы ждем только первого дождя, которого, как назло, все нет. Решетки подпилены ножовкой. Ее нам дал начальник тюрьмы. Он уже получил половину бумажек. Мы ждем каждую ночь. Нет дождя. Через час после начала дождя начальник тюрьмы должен сделать замыкание в освещении наружной нижней части стены. Невероятно, чтобы в это время года не было дождя! Мельчайшая тучка, которую мы видим, наполняет нас надеждой, но результат тот же. Можно с ума сойти. Все готово уже шестнадцать дней. Шестнадцать ночей мы не смыкаем глаз. Он возвращает мне половинки ассигнаций и три тысячи целыми бумажками.

— Что случилось?

— Француз, дружище, у тебя осталась только одна ночь. Завтра в шесть вас перевозят в Барранкилью. Возвращаю тебе от рыбака всего лишь три тысячи — остальные он истратил. Если захочет Бог, и этой ночью пойдет дождь, рыбак будет вас ждать, и ты отдашь ему эти деньги сам. Я на тебя полагаюсь.

Дождь не пошел.

Побеги из Барранкильи

В шесть часов утра пришли восемь солдат, два сержанта и лейтенант, надели на нас наручники и повезли на военном грузовике в Барранкилью. В 10 часов утра мы уже были в тюрьме «80» по улице Меделин, в Барранкилье — самом крупном порте атлантического побережья Колумбии, расположенном в дельте реки Рио-Магдалена.

Тюрьму, которая вмещает около 400 заключенных, окружают две стены, высотой в 8 метров каждая. В ней четыре двора — два по одну сторону, и два по другую, и отделяет их друг от друга узкая часовня, где совершается месса и происходят свидания заключенных с родственниками.

Из этой тюрьмы мы попадем прямо в руки французских властей и потому любой ценой должны отсюда вырваться.

Нас поместили с самыми опасными преступниками. Как и мы, они сидят в камерах, наподобие клеток, расположенных вдоль четырех стен двора… Во дворе мы находимся весь день, с 6 утра до 6 вечера. Там мы разговариваем, гуляем и даже едим.

Через два дня после нашего прибытия нас собрали в часовне. Здесь же присутствовали начальник тюрьмы, несколько полицейских и семь или восемь фоторепортеров.

— Вы бежали с каторжных работ во Французской Гвиане?

— Да, мы никогда этого не скрывали.

— За какие преступления вы получили столь суровые наказания?

— Это не имеет никакого значения. Важно то, что на колумбийской земле мы не совершили никакого преступления, но вы не только не предоставляете нам возможность строить новую жизнь, но и еще помогаете охотникам за людьми.

— Колумбия считает, что она не обязана принять вас на своей земле.

— Я и два моих друга были тверды в намерении не селиться в этой стране. Нас задержали в открытом море, а не при попытке высадиться на вашей земле. Напротив, мы сделали все от нас зависевшее, чтобы удалиться от вашего берега.

— Французы, — говорит представитель католической газеты, — как и колумбийцы, в большинстве своем — католики.

— Может быть, вы и креститесь как католики, но ведете себе отнюдь не как добрые христиане.

— Что вы имеете против нас?

— Вы сотрудничаете с тюремщиками, которые нас преследуют. Более того, вы выполняете их работу.

— Вы сердиты на нас, колумбийцев?

— Не на колумбийцев, а на вашу законность.

— Что вы имеете в виду?

— Я полагаю, что ошибку всегда можно исправить, стоит этого лишь захотеть. Дайте нам отплыть в море, к другой стране.

— Постараемся выхлопотать это для вас.

По возвращении Матурет сказал мне:

— Ну, понял? На этот раз не стоит себя обманывать, парень! Нас поджаривают на углях и нелегко будет спрыгнуть со сковородки.

— Не знаю, станем ли мы сильнее, если объединимся, но хочу вам сказать, что каждый из вас волен поступать, как ему хочется. Что касается меня, я должен бежать из «80».

В четверг меня зовут в зал свиданий, и я вижу хорошо одетого мужчину лет сорока пяти.

— Ты Бабочка?

— Да.

— Я Жозеф Деге, брат Луи. Прочел о вас в газете и пришел тебя навестить.

— Спасибо.

— Ты встречал моего брата? Ты знаком с ним?

Я рассказал ему обо всей одиссее Деге, вплоть до того дня, когда мы расстались в больнице. Он рассказал мне о том, что его брат — на островах Благословения. Это известие ему пришло из Марселя.

Жозеф Деге рассказывает мне и нечто интересное: французы-сутенеры в Барранкилье рассержены. Они боятся, что наше пребывание в местной тюрьме пошатнет основы их благополучия и повредит их процветающему промыслу. Если кто-то из нас убежит, полиция отправится его разыскивать прежде всего в дома французов, и для тех, у кого поддельные документы или визы, срок которых давно истек, это может кончиться неприятностями.

Жозеф добавляет при этом, что лично он всегда к моим услугам и будет навещать меня каждое воскресенье и четверг. От него я узнаю, что, если верить газетам, Франции уже обещана наша выдача.

— Ну, господа, — говорю я друзьям, — у меня для вас много новостей.

— Что? — кричат все пятеро хором.

— Наша выдача — дело решенное. Из Французской Гвианы уже направляется сюда корабль; он возьмет нас на борт и отвезет в то же место, из которого мы бежали. Кроме того, наше пребывание здесь вызывает беспокойство наших сутенеров, которые поселились в этом городе. Тот, что навестил меня, не из них. Ему наплевать, но остальные боятся, что, если один из нас убежит, это навлечет на них беду.

Все давятся смехом. Они думают, что я шучу. Кложе говорит:

— Мосье сутенер, позвольте мне, пожалуйста, бежать!

— Хватит смеяться. Если проститутки придут навестить нас, придется сказать, чтобы они больше не приходили. Договорились?

— Договорились.

В нашем дворе около ста заключенных-колумбийцев. Они далеко не простаки. Среди них встречаются настоящие «парни»: хорошие воры, опытные фальшивомонетчики, способные мошенники, специалисты по вооруженным ограблениям, торговцы наркотиками и несколько убийц, специально для этой цели обученных. Их нанимают богачи, политиканы и любители приключений.

Здесь можно встретить людей всех оттенков кожи. От черного, как смоль, сенегальца до шоколадного креола из Мартиники; от красного индейца или монгола с черными волосами до белокурого чистокровного арийца. Я завожу знакомства и стараюсь разведать настроения нескольких ребят во всем, что касается побега.

Четыре стены нашего прямоугольного двора ярко освещены, а по их углам возвышаются сторожевые вышки. Днем и ночью здесь дежурят четверо часовых, а во дворе, у часовни находится пятый, который не вооружен.

Ко мне с предложением о побеге приходят два колумбийских вора. Оказывается, в городе немало воров-полицейских, которых, как уверяют меня мои посетители, они хорошо знают. Мне надо во время свидания заполучить пистолет. Полицейский-вор будет стоять у двери часовни, которая ведет в маленькую сторожевую будку, где от силы помещается четверо или пятеро мужчин. Мы неожиданно появимся перед ними с пистолетом в руках, и они не смогут помешать нам выйти на улицу. Нам останется только исчезнуть в бурном потоке пешеходов и машин.

План мне не нравится. Чтобы я мог спрятать пистолет, он должен быть очень маленьким — максимум 6.35. С помощью такого пистолета нам не удастся напугать часовых и, если кто-то из них тронется с места, нам придется стрелять. Я отказываюсь.

Не только меня, но и моих друзей, одолевает жажда действий. Разница между нами в, том, что в дни депрессий они готовы смириться с мыслью, что корабль, который придет за нами, застанет нас в тюрьме. Они даже спорят о том, какие наказания и какое отношение ожидают нас на каторге.

— Я не могу слышать эти глупости! Если вам хочется говорить о таком будущем, делайте это подальше от меня, идите разговаривать в угол, где меня нет. С этим могут смириться только импотенты. Мой мозг лопается от множества комбинаций, я ищу выход, и я думаю. Если я увижу, что к намеченной дате мы не продвинулись к побегу, я убью колумбийского полицейского, и это поможет нам выиграть время.

Колумбийцы готовят новый план, на этот раз неплохой. Они просят меня пойти в воскресенье в часовню и посмотреть, как происходит месса и все остальное. Тогда мы сможем согласовать наши действия. Они предлагают мне руководить побегом. От этой чести я отказываюсь.

Я отвечаю за четверых французов. Бретонец и еще один отказываются от участия в побеге. Это их дело. Четверо остальных приходят в воскресенье на мессу. Часовня имеет прямоугольную форму. В углу — место для хора, посредине — две двери, выходящие во двор. Главная дверь ведет в сторожевую будку. Она зарешечена, и за решетками виднеются полицейские — их человек двадцать. А вот и дверь, которая ведет на улицу. В зале полно народу, и потому полицейские оставляют зарешеченную дверь открытой. Среди посетителей должно быть двое мужчин с оружием, которое пронесут под юбками женщины. Это будут два больших пистолета — калибра 38 или 45. Когда связные получат пистолеты, мы одновременно начнем действовать. Сигналом будут служить звуки хора. Я должен приставить нож к горлу начальника тюрьмы дона Грегорио и сказать ему: «Отдай приказ, чтобы нам позволили пройти, иначе я убью тебя».

Потом то же самое сделают со священником. Трое других направят из трех углов свои ружья на стражу у зарешеченной двери, ведущей в часовню. Будем стрелять во всякого, кто откажется бросить на землю оружие. Первыми выйдут невооруженные. Священник и начальник тюрьмы будут служить нам прикрытием. На улице, на расстоянии пятидесяти метров от тюрьмы, нас будет поджидать грузовик с небольшой лестницей, прикрепленной к кузову. Грузовик тронется с места только после того, как в него поднимется руководитель побега, который должен подняться последним. С этим планом я согласился.

В воскресенье Жозеф Деге не придет ко мне. Его задача — приготовить для нас автомобиль, выкрашенный наподобие такси (чтобы нам не пришлось подниматься в грузовик), который отвезет нас в заранее приготовленное укрытие. Всю неделю я очень волнуюсь и с нетерпением жду начала действий. Фернандо удалось заполучить пистолет. В четверг меня навещает одна из женщин Жозефа, которая сообщает, что такси, будет желтого цвета.

— О, кей, спасибо.

— Успеха вам, — говорит она и целует меня в обе щеки.

— … Входите, входите, пусть все услышат глас Божий, — говорит священник.

Кложе готов. Глаза Матурета блестят, и он не отходит от меня ни на шаг. Я очень спокойно занимаю свое место. Дон Грегорио уже здесь, он сидит на стуле рядом с очень полной женщиной. Мы одеты так, чтобы не выделяться в толпе, если нам удастся выбраться на улицу. Открытый нож прикреплен прочной резиной к моей правой руке и прикрыт рукавом рубашки-хаки, застегнутой на все пуговицы. Все мы ждем только сигнала. Мальчик из хора должен произнести три ясных звука. Второй звук и будет сигналом.

Первый звук, второй… Я бросаюсь к дону Грегорио, приставляю кинжал к его сморщенной шее. Священник что-то кричит. Я не вижу своих сообщников, но слышу, как они приказывают стражникам бросить оружие. Все идет точно по плану. Я держу дона Грегорио за воротник его красивого фрака и говорю ему:

— Идем со мной и не бойся, я тебе ничего не сделаю.

Священник стоит рядом с нами, под его шеей — бритва. Фернандо говорит:

— Ну, француз, двинем к выходу.

Опьяненный победой, я толкаю всех к двери, ведущей на улицу. В этот момент раздаются два ружейных выстрела. Фернандо и один из наших людей падают, как подкошенные. Я все же продвигаюсь вперед, но стражники успели прийти в себя и преградить нам путь ружьями. На наше счастье между нами и ними находятся женщины. Это удерживает их от стрельбы. Раздается еще два ружейных выстрела и один выстрел из пистолета. Падает наш третий товарищ, успев перед этим выстрелить и ранить молодую девушку.

Дон Грегорио, бледный, как смерть, говорит мне:

— Дай свой нож.

Я даю ему нож. Нет смысла продолжать борьбу. Менее чем за тридцать секунд положение круто изменилось.

Через неделю после этих событий мне стало известно, что побег провалился по вине заключенного, который пришел послушать мессу у часовни. В первые же секунды он предупредил часовых на круглой стене. Они спрыгнули со стены, высота которой шесть метров, и, просунув ружья через решетки, выстрелили в тех, кто угрожал стражникам. Шестнадцать участников восстания, — среди них четверо французов — прикованы к железным балкам в карцере и получают только хлеб и воду.

Жозеф встретился с доном Грегорио. Тот зовет меня и говорит, что, желая доставить удовольствие Жозефу, он вернет меня во двор, к моим товарищам. Благодаря Жозефу, через десять дней после восстания все мы — в тот числе и колумбийцы — вернулись во двор, в свои камеры. Я предлагаю почтить минутой молчания память тех, кто погиб в этой схватке. Во время свидания Жозеф сообщает мне, что ему удалось собрать среди сутенеров пять тысяч пезо, и именно эти деньги помогли смягчить дона Грегорио. Этот жест великодушия возвысил сутенеров в наших глазах.

Что делать теперь? Что еще изобрести? Я ведь не могу признаться в поражении и спокойно ждать прихода корабля.

Я лежу в душевой, защищенный от палящих лучей солнца, и внимательно слежу за движениями часовых на круглой стене. Ночью, каждые десять минут, они по очереди кричат: «Часовые, не спать!» Таким образом начальник караула удостоверяется в том, что ни один из четверых не задремал. Если кто-то не отвечает, его коллега продолжает кричать, пока не слышит ответ.

Мне кажется, я обнаружил трещину в этом слаженном механизме. У каждого угла на стене висит на веревке жестянка. Когда часовому хочется кофе, он зовет «кафетеро», который наливает кофе в жестянку, и часовому остается лишь поднять веревку. Вышка, которая выдается во двор, связана с правой сторожевой будкой. Мне кажется, что за крюк, привязанный к канату, легко зацепиться, и я в считанные секунды сумею взобраться на стену, ведущую на улицу. Остается одна проблема: как убрать часового?

Я вижу, как он потягивается и делает несколько шагов на круглой стене. Видимо, ему не очень приятно на жаре, и он изо всех сил старается не уснуть. Вот оно, черт побери! Он должен уснуть! Постараюсь усыпить часового и попытаю счастья. За два дня я сплетаю из моих рубашек-хаки — канат длиной в семь метров. Крюк я сразу нашел: это одна из подпорок желоба, который собирает дождевую воду. Жозеф Деге принес бутылку сильнодействующего снотворного. Согласно предписаниям, для того, чтобы уснуть, достаточно принять всего десять капель, а в бутылке — не меньше шести столовых ложек. Я приучаю часового получать у меня кофе. Колумбийцы — большие любители алкоголя, а у снотворного оказался вкус аниса. Я достаю бутылку анисовой настойки, и спрашиваю однажды часового:

— Хочешь кофе по-французски?

— А как это?

— С анисом.

— Давай, попробуем.

Почти все часовые перепробовали мой кофе с анисом и теперь, когда я предлагаю им кофе, они просят: «По-французски!»

— Пожалуйста, — отвечаю я и подливаю настойки.

Наступил решающий час. Суббота, полдень. Страшная жара. Колумбиец, с арабским именем Али, говорит, что он поднимется вслед за мной. Я соглашаюсь. Не хочу, чтобы моим соучастником был колумбиец, но, с другой стороны, я не могу нести канат с крюком, так как часовой может это заметить в момент, когда я буду подавать ему кофе. Мы думаем, что он будет «в нокауте» через пять минут. Я зову часового.

— Все в порядке?

— Да.

— Хочешь кофе?

— Да, но только по-французски, — это лучший кофе.

— Подожди, сейчас принесу.

Я подхожу к «кафетеро»: два кофе. Я уже успел влить в жестянку содержимое всей бутылки со снотворным. Только бы не подох от этого! Сверху он наблюдает за тем, как я щедро наливаю анисовую настойку.

— Хочешь, чтобы кофе было крепким?

— Да.

Я доливаю еще немного настойки, и он поднимает жестянку наверх.

Проходит пять минут, десять, пятнадцать, двадцать! Он все еще не спит! Более того, он даже не присаживается, а быстро шагает, держа винтовку в руке, туда и обратно. Но ведь он все выпил, а смена караула в час!

Я сижу, будто на раскаленных углях. Нет никаких признаков действия снотворного. О! Вот оно! Он усаживается напротив будки, кладет ружье на колени, голова склоняется к плечу. Мои друзья и трое колумбийцев, которые посвящены в мои планы, следят за его движениями.

— Идем, — говорю я колумбийцу. — Веревку!

Он собирается закинуть канат, но часовой поднимается, роняя при этом ружье, потягивается и делает несколько подскоков на месте. Колумбиец остановился вовремя. До смены караула осталось восемнадцать минут. Я взываю к Богу: «Прошу тебя, помоги мне еще один раз! Умоляю тебя, не оставляй меня!» Но какой смысл обращаться к этому непонятливому христианскому Богу, тем более — мне, атеисту?

— Это просто исключительный случай, — говорит Кложе, подходя ко мне. — Чтобы от такой дозы человек не уснул!

Часовой наклоняется за ружьем и, вдруг, словно подстреленный, растягивается на тропинке. В это время колумбиец закидывает крюк, который не цепляется и падает на землю. После второй попытки крюк на месте, но в тот момент, когда я берусь за канат, чтобы взобраться на стену, Кложе говорит мне:

— Берегись! Идет смена!

Я, слава Богу, успеваю отойти до того, как меня замечают. Колумбийцы, которыми движут дружеские чувства, окружают меня, и я смешиваюсь с ними. Один из новоприбывших часовых замечает веревку, которая осталась висеть, и своего коллегу, растянувшегося на тропинке. Часовой тянет на себя рычаг сигнала тревоги, уверенный в том, что был побег.

На тропинке появляются более двадцати полицейских, среди которых и дон Грегорио. Через несколько минут во дворе устраивается обыск. Заключенных вызывают по имени, и каждый должен войти в свою камеру. Сюрприз! Все на месте. Камеры запирают. Вторая перекличка не дает ничего нового, и в 3 часа нам снова разрешают выйти во двор. Мой напарник-колумбиец очень расстроен. Он был уверен, что нас ожидает успех и теперь проклинает Америку и американскую промышленность — снотворное было американского производства.

— Что делать?

— Начать сначала!

— Думаешь, часовые такие идиоты, и найдется еще один, который согласится пить твой кофе?

Несмотря на трагичность момента, я не могу удержаться от смеха.

— Да, я уверен, парень!

Когда через три дня и четыре ночи часовой, наконец, проснулся, он тут же заявил, что это я усыпил его «французским кофе». Нам тут же устроили очную ставку. Начальник тюрьмы, взбешенный, хотел ударить меня саблей, но удар пришелся по плечу дона Грегорио, который встал между нами.

У него оказалась сломанной ключица, и он вопит от боли. Сбегаются служащие из соседних комнат, офицеры, полицейские.

Начинается свалка.

На следующий день начальник тюрьмы просит меня дать письменные показания против офицера, который ударил его. Я с удовольствием подписываю все, что они от меня хотят, и мое дело со снотворным окончательно забыто. Мне чертовски повезло.

Жозеф Деге предлагает организовать другой побег. Я объяснил ему, что побег ночью невозможен из-за яркого освещения, и надо найти способ отключить ток. Проблема решается с помощью электрика: надо снять переключатель трансформатора, установленного вне тюрьмы. Остается только подкупить часового, который стоит на стене со стороны улицы, и часового во дворе, у входа в часовню. Это оказывается сложнее, чем мы предполагали. Сначала мне пришлось выпросить у дона Грегорио десять тысяч пезо, под тем предлогом, что я могу переправить эти деньги моей семье через Жозефа; при этом пришлось «уговорить» и самого дона Грегорио взять две тысячи на подарок жене. Мне удалось выяснить, кто составляет списки часовых. Он получает три тысячи пезо, но не хочет участвовать в переговорах с теми двумя часовыми. Мне надо самому сторговаться с ними.

Через месяц у нас все готово к побегу. Колумбиец должен ножовкой перепилить решетку. Его друг, который уже долгое время притворяется сумасшедшим, будет в ночь побега колотить по навесу и петь. Колумбиец знает, что часовой согласился на побег лишь двоих французов и предупредил, что будет стрелять, если беглецов окажется больше. Но он все же хочет попытать счастья и говорит, что будет идти вплотную ко мне, так что часовой не различит, идут два человека или один. Кложе и Матурет тянули жребий, чтобы выяснить, кто из них пойдет со мной. Идти выпало Кложе.

Пришла безлунная ночь. Сержант и двое часовых получили половинки причитающихся им ассигнаций. На этот раз мне не пришлось их резать — они были уже разрезаны. Вторые половинки полицейским отдаст жена Жозефа Деге в «Китайском баре».

Гаснет свет. Менее чем через десять минут перепилена решетка, и мы выходим из камеры. К нам присоединяется колумбиец. Я огибаю навес и бросаю канат длиной в три метра, с крюком на конце. Менее чем через три минуты я безо всякого шума оказываюсь на тропинке. Лежа на животе, жду Кложе. Непроглядная ночь. Внезапно я вижу, вернее, чувствую протянутую руку, хватаю ее и тяну к себе. Страшный шум. Проходя у навеса стены, Кложе поясом зацепился за проволоку. Я перестаю тянуть, и шум прекращается. Думая, что Кложе удалось отцепиться, принимаюсь его снова тянуть и, под грохот, с силой, вытягиваю на тропинку.

Слышатся выстрелы. Это стреляют не с нашей вышки, а с соседних. Испугавшись, мы прыгаем вниз с девятиметровой высоты, и в результате Кложе снова ломает свою правую ногу; у меня, как я узнал позже, перелом костей стопы. Колумбиец вывихнул колено. Стражники окружают нас и направляют свои ружья. Я плачу от негодования. Стражники не верят, что я не могу встать. Ползком, на коленях, под градом ударов, я вхожу в тюрьму. Кложе прыгает на одной ноге. Колумбиец тоже. Из раны на моей голове сочится кровь.

Выстрелы разбудили дона Грегорио, который, на наше счастье, дежурил в эту ночь и находился в своем кабинете. Не будь его, нас избили бы до смерти. Сильнее всех бьет меня сержант, которому я заплатил за внесение в список двух указанных мною часовых. Дон Грегорио заставляет прекратить дикое избиение, грозя тем, что отдаст стражников под суд, если кто-нибудь из нас будет серьезно ранен.

Назавтра нога Кложе снова в гипсе, а мои ноги распухли и стали величиной с голову — огромные и темно-красные от запекшейся крови. Три раза в день на них накладывают пиявки. На голове у меня шесть швов.

Один журналист написал заметку обо мне, которая заканчивалась словами: «Будем надеяться, что Франция поторопится избавить нас от своего гангстера № 1».

Жозеф и его жена приходили навестить меня. Анни спрашивает, платить ли ей сержанту и полицейским. Отдаю распоряжение платить. Они свое дело сделали, и план провалился не по их вине.

Я прогуливаюсь в инвалидной коляске, которая, вот уже неделю, служит мне и кроватью. Ноги приподняты и покоятся на полотняном ремешке, протянутом между двумя досками, которые прикреплены к боковым стенкам коляски. Это единственное положение, в котором я не испытываю адской боли. Мои огромные, разбухшие и полные запекшейся крови, ноги не могут ничего касаться. Только на пятнадцатый день мне стало немного лучше.

Сегодняшняя газета сообщает, что в конце месяца за нами придет французский корабль «Мана». Сегодня 12 октября. Осталось восемнадцать дней и пора бросать последнюю карту. Но как, со сломанными ногами?

Жозеф в отчаянии. Он говорит, что все французы из «Китайского бара» очень жалеют меня, зная, как я боролся за свободу.

Идею убить колумбийского полицейского я оставил. Я не в состоянии убить человека, который не причинил мне зла. Я думаю о том, что у него, возможно, есть отец или мать, о которых он заботится, жена, дети. Мне смешно при мысли о том, что придется искать полицейского-злодея и, к тому же, совершенно одинокого. Спрошу его, например: «Вот если я тебя убью, о тебе будет кто-нибудь жалеть?» Сегодня 13 октября, и у меня отвратительное настроение. Я должен съесть кусочек мела, который вызовет у меня желтуху. Если меня поместят в госпиталь, смогу бежать с помощью людей, которых наймет Жозеф. Назавтра, 14 октября, я желтее лимона. Дон Грегорио приходит навестить меня; я лежу в тени, развалившись в коляске и подняв ноги. Совершенно не остерегаясь, перехожу к делу:

— Получишь десять тысяч пезо, если меня поместят в больницу.

— Француз, я попытаюсь. Нет, нет, конечно, не из-за десяти тысяч пезо. Просто я страдаю, при виде твоей тщетной борьбы за свободу.

Через час после этого разговора, врач отсылает меня в тюрьму. Моя нога даже не коснулась пола больницы.

Сегодня четверг, 19 октября. Приходят Анни и жена одного корсиканца. Они принесли сигареты и несколько конфет. Их теплые слова и искренняя дружба осветили этот горький для меня день. Не могу словами передать, как помогла мне солидарность «ребят» из тюрьмы «80» и как я обязан Жозефу Деге, который рисковал свободой, помогая мне бежать.

Одно слово Анни родило в моем мозгу новую идею. Она сказала:

— Дорогой мой Бабочка, ты сделал все возможное ради достижения свободы. Судьба была жестока к тебе. Тебе остается только взорвать «80».

— А почему бы и нет? Почему бы и не взорвать эту старую тюрьму? Это будет доброй услугой колумбийцам: может быть, тогда они решат построить новую, более приличную.

Я поцеловал двух молодых прелестных женщин и простился с ними навсегда. На прощание попросил Анни:

— Пусть Жозеф придет ко мне в воскресенье.

В воскресенье, 22 октября, Жозеф был у меня.

— Жозеф, сделай для меня невозможное: пусть кто-нибудь принесет мне в четверг динамит, запал и бикфордов шнур. Я сделаю все возможное, чтобы получить дрель и три сверла.

— Что ты собираешься сделать?

— Взорву днем стену тюрьмы. Обещай пять тысяч пезо водителю такси, который согласится ждать меня на улице Меделин каждый день с 8 часов утра до 6 вечера. Если ничего не случится, он будет получать по 500 пезо в день, а если случится — получит 5000 пезо. После взрыва я доберусь до такси на спине какого-нибудь здоровяка-колумбийца, а остальное сделает водитель. Если сумеешь найти такси, пришли динамит. А если нет, то это конец. Нет больше надежды.

— Положись на меня, — ответил Жозеф.

В пять часов меня на плечах приносят в часовню. Я говорю, что хочу остаться один и помолиться. Прошу также позвать дона Грегорио. Он приходит.

— Хомбре, тебе осталось сидеть здесь всего восемь дней.

— Для этого я и позвал тебя. У тебя мои пятнадцать тысяч пезо. Перед отъездом я хочу дать их своему другу, и тот перешлет их моей семье. Возьми себе три тысячи пезо, даю их тебе от всего сердца — ты меня всегда защищал. Сделай одолжение и верни мне деньги сегодня вместе с роликом бумаги и клеем, чтобы я до четверга сумел привести их в порядок и дать другу.

— Договорились.

Он дает мне двенадцать тысяч пезо.

Вернувшись, я отозвал колумбийца, и рассказал ему про свой план. Спросил, сможет ли он пронести меня на спине двадцать — тридцать метров. Он обещал это сделать. Итак, с этой стороны все в порядке. Я действую так, будто уверен в успехе Жозефа. В понедельник я выхожу из-под душа раньше обычного, а Кложе и Матурет, которые управляют моей коляской, отправляются на поиски сержанта Лопеза. Это тот сержант, которому я дал три тысячи пезо, и который зверски избил меня во время последнего побега.

— Сержант Лопез, я хочу с тобой поговорить.

— Что ты хочешь?

— За две тысячи пезо я хочу получить дрель с тремя скоростями и шесть сверл. Два — толщиной в полсантиметра, два — в сантиметр и два — в полтора сантиметра.

— У меня нет денег, чтобы купить их.

— Вот тебе пятьсот пезо.

— Получишь все завтра, во время смены караула. Приготовь две тысячи пезо.

Во вторник инструменты находились в бочке во дворе. Колумбиец по имени Пабло вынул их из бочки и спрятал в надежном месте.

В четверг, 26 октября, день свиданий. Жозеф не приходит. Когда время, отведенное на свидания, приближается к концу, меня зовут. В зале меня поджидает пожилой француз. Он пришел по просьбе Жозефа.

— В буханке хлеба ты найдешь все, о чем просил.

— Вот тебе две тысячи пезо за такси, по пятьсот пезо в день.

— Водитель такси — старый и нервный перуанец. Не волнуйся при виде его, чао.

— Чао.

В большом бумажном мешочке — чтобы буханка хлеба не привлекла внимания — я обнаружил сигареты, спички, копченые сосиски, колбасу, пачку масла и флакон черного жира. Во время обыска я даю часовому пачку сигарет, спички и две сосиски. Он просит:

— Дай мне немного хлеба.

— Нет, хлеб сам купи. Вот тебе пять пезо. Хлеба не хватит на шесть человек.

Уф! Здорово я выкрутился.

— Завтра будет фейерверк. Теперь у нас имеется все, Пабло. Отверстие надо будет просверлить прямо под вышкой. Тогда часовой не сможет нас разглядеть.

— Но он сможет услышать.

— Я об этом подумал. В 10 часов утра эта часть стены находится в тени. Надо, чтобы один из чеканщиков по меди прикрепил свой лист на стене, в нескольких метрах от нас. Если их будет двое — еще лучше. Каждый из них получит по пятьсот пезо. Найди двух подходящих парней.

Он их нашел.

— Двое моих друзей будут беспрерывно колотить по меди, и часовой не может расслышать звук сверла. Ты должен будешь выехать на кресле из-за выступа в стене и заслонить меня от взгляда часового на противоположной стене.

Отверстие сделано за час. Благодаря ударам молота по меди и жиру, которым я поливаю сверло, часовой ни о чем не догадывается. Динамит вложен в отверстие, к нему прикреплен запал. С помощью цемента заделываем отверстие и отходим. Если все пойдет по плану, после взрыва в стене образуется отверстие. Часовой упадет вместе с будкой, а я верхом на спине Пабло доберусь до такси. Остальные справятся сами. Если Кложе и Матурет выйдут за нами, они до такси доберутся раньше нас.

Перед самым взрывом Пабло предупреждает группу колумбийцев.

— Если хотите бежать, через несколько минут в стене будет дыра.

Поджигаем фитиль. Взрыв дьявольской силы потрясает весь квартал. Часовой сваливается на землю вместе, с вышкой. В стене образовались крупные щели, и мы видим улицу, но отверстия недостаточно широки для того, чтобы через них мог пробраться человек. Только теперь я сознаю, что пропал. Это моя судьба. Придется вернуться в Кайенну.

Невозможно описать суматоху, которая возникла после взрыва. Во дворе более восьмидесяти полицейских. Дон Грегорио знает, к кому он должен обращаться.

— Буэно (хорошо), француз. Это, я думаю, в последний раз.

Начальник караула рвет и мечет. Он не может приказать избить человека, который лежит в инвалидной коляске и, чтобы эта участь не постигла других, я громко заявляю, что всю операцию осуществил я сам. Шестеро полицейских у подорванной стены, шестеро во дворе и шестеро со стороны улицы будут беспрерывно дежурить, пока строители не замуруют стену. Часовой, который свалился с вышки, к счастью, не пострадал.

Возвращение на каторгу

Через три дня, 30 октября, в 11 часов утра, за нами являются двенадцать надзирателей с каторжных работ. Происходит короткая церемония: они должны удостовериться в личности каждого из нас. Они захватили с собой наши личные карточки, фотографии и отпечатки пальцев. После этого французский консул подписывается на документе, в котором сказано, что он берет на себя ответственность за возвращение нас во Францию. Все присутствующие удивлены дружелюбием, которое проявляют к нам надзиратели. Ни одной угрозы, ни одного резкого слова. Трое наших попутчиков, которые пробыли на каторге намного дольше нас, знают почти всех надзирателей, беседуют с ними и обмениваются шутками, словно старые добрые друзья. Майор Боррель, командир группы надзирателей, смотрит на мои ноги и говорит, что обо мне позаботятся на корабле — там нас встретит опытный санитар.

Путешествие в трюме корабля было тяжелым, в основном из-за удушающей жары и из-за того, что мы по двое были прикованы к железным цепям. Стоит рассказать только про один случай. Корабль зашел за горючим в Тринидад. Когда мы вошли в порт, английский морской офицер потребовал, чтобы с нас сняли железные цепи. Оказывается, на борту корабля нельзя заковывать человека в кандалы. Я использовал этот случай, чтобы заехать одному из английских офицеров в физиономию. Мне хотелось, чтобы меня арестовали и сняли с корабля. Но офицер сказал мне:

— Я тебя не арестую и не сниму тебя с корабля за преступление, которое ты только что совершил. Возвращение на каторгу будет для тебя достойным наказанием.

Я получил то, что мне причиталось. В каком жалком положении я оказался после одиннадцати месяцев побега! И все-таки прошлое не сотрется из моей памяти.

В считанных километрах от порта, который мы только что оставили, живет семейство Бовэн. Мы прошли невдалеке от Кюрасао, страны великого человека, епископа Ирене де Бруайн. Мы наверняка были невдалеке от территории индейцев гуахирос, — места, где я познал любовь в ее наиболее чистом и естественном виде.

А прокаженные на Голубином острове! Несчастные заключенные, которых коснулась эта ужасная болезнь, нашли в себе достаточно великодушия, чтобы помочь нам!

А бельгийский консул с его добросердечностью, а Жозеф Деге, который подвергал риску собственное благополучие ради меня! Побег провалился, но он кончился моей победой, потому что я узнал этих замечательных людей. Нет, я не жалею о своем побеге.

Вот и Марони с ее мутной водой. Мы на палубе «Маны». Тропическое солнце уже принялось жечь землю. Я вижу устье реки: мы медленно приближаемся к месту, которое я на такой скорости покинул. Мои друзья не разговаривают. Надзиратели рады окончанию утомительного путешествия. Море все время буйствовало, и теперь многим из них полегчало.

16 ноября 1934 года

За нашим приближением к берегу следят массы людей. Они с любопытством взирают на тех, кто отважился отправиться в столь далекое путешествие. Мы прибыли в воскресенье, и это послужит им дополнительным развлечением в день отдыха — здесь у них очень мало развлечений. Я слышу, как люди говорят:

— Раненый — это Бабочка. Вон тот — Кложе, а это Матурет.

В лагере выстраивают группами шестьсот человек перед казармой. Возле каждой группы стоят надзиратели. Я вижу Франсуа Сьерро. Облокотившись о подоконник, он смотрит на меня и плачет. Мы останавливаемся посреди лагеря. Офицер берет в руку мегафон:

— Ссыльные, вы можете убедиться в бесполезности побегов. Все страны задерживают вас и выдают Франции. Никому вы не нужны. Лучше вести себя хорошо здесь. Что ожидает эту пятерку? Суровое наказание: им придется сидеть на Сен-Жозефе, и весь остаток своего заключения они проведут под арестом на островах Благословения. Вот чего они добились своим побегом. Надеюсь, вы поняли. Надзиратели, отведите этих людей в дисциплинарный отсек.

Через несколько минут мы оказываемся в специальной камере дисциплинарного отсека. Сразу по прибытии я требую медицинской помощи: мои ноги снова опухли. Кложе говорит, что гипс причиняет ему боль в колене. Только бы перевели нас в больницу! Приходит Франсуа Сьерро со своим надзирателем.

— Вот санитар, — говорит надзиратель.

— Что слышно, Пэпи?

— Я болен, хочу пойти в больницу.

— Попытаюсь послать тебя туда, но после всего, что ты сделал, это почти невозможно.

Он массирует мою ногу, натирает ее мазью, проверяет состояние гипса Кложе и уходит. Нам не удалось поговорить из-за надзирателей, но его глаза выражали так много тепла, что я расчувствовался.

— Нет, ничего нельзя сделать, — сказал он мне назавтра, массируя ногу. — Хочешь перейти в общую камеру? Твою ногу связывают цепью на ночь?

— Да.

— Тогда тебе лучше перейти в общую камеру. Там тебя тоже прикуют цепью, но ты, по крайней мере, не будешь одинок. Быть в изоляции — страшное дело для тебя.

— Договорились.

Да, изоляция теперь для меня еще страшнее прежнего. Хуже всего то, что я не могу ходить.

Я снова на тропе разложения. Мне удалось на время от нее избавиться, и я порхал над морем навстречу счастью, навстречу радости быть человеком и навстречу мести. Я не должен забывать, что мне должна эта троица: Полин, «курицы» и обвинитель.

Теперь у меня одна цель: вылечить ногу. Я должен снова приобрести способность быстро ходить. Судить нас будут только через три месяца, а за три месяца может столько произойти… Один месяц пройдет, пока я начну ходить, месяц — на подготовку, а потом — спокойной ночи, господа! Курс — на Британский Гондурас. На этот раз меня не поймают.

Вчера, через три дня после нашего возвращения, меня перенесли в общую камеру. Здесь, в ожидании суда, сидят сорок человек. Одних обвиняют в воровстве, других в ограблении, третьих в убийстве. С 6 часов вечера до 6 часов утра нога каждого приковывается к общей железной балке длиной метров пятнадцать. В 6 утра с нас снимают железные цепи, и мы можем сидеть, гулять, играть в шашки. Приходят маленькими группками заключенные навестить меня и просят, чтобы я рассказал о своем побеге. Рассказ о том, что я по собственной воле оставил свое племя гуахирос, Лали и Зорайму, вызвал всеобщее возмущение.

— Что ты отправился искать, дружище? — спросил меня парижанин, который внимательно слушал меня. — Лифты? Кинотеатры? Электричество и высокое напряжение, которое питает электрический стул? А может быть, тебе хотелось искупаться в бассейне на Пляс Пигаль?

— Как же так, дружище? — продолжил вместо него араб. — У тебя две красотки, одна лучше другой, ты живешь голым на лоне природы среди симпатичных нудистов, жрешь, пьешь, охотишься; у тебя море, солнце, горячий песок и даже бесплатные жемчужины, и ты все это бросаешь, чтобы пойти, и куда, скажи мне? Для чего? Чтобы перебегать улицы, боясь быть раздавленным, платить за квартиру, портному, оплачивать счета за электричество, телефон, машину. Я тебя не понимаю, парень! Ты был в раю и по собственному желанию вернулся в ад. Я не в состоянии понять тебя. Но, как бы там ни было, добро пожаловать, и так как ты, наверно, собираешься начать все сначала, то полагайся на нашу помощь. Верно, друзья? Согласны?

Парни согласны, и я им всем благодарен. Я вернулся три недели назад. Они не прошли, а пролетели. Начинаю понемногу ходить по коридору, опираясь о трость. На прошлой неделе видел в больнице троих тюремщиков, на которых мы напали во время побега. Они очень рады нашему возвращению и надеются, что в один прекрасный день мы попадем в их руки. После нашего побега они были сурово наказаны: отменили их шестимесячные отпуска, которые они намеревались провести в Европе и лишили надбавки к зарплате в течение целого года. Излишне говорить, что наша встреча была не из дружеских.

Араб вел себя намного лучше. Он рассказал правду, не преувеличивая, и «забыл» лишь упомянуть роль Матурета. Судья настаивал на том, чтобы мы рассказали ему, кто дал нам лодку. Он смотрел на нас недобрым взглядом, когда мы рассказывали небылицы о том, как своими руками построили лодку и т. д.

— Тебя зовут «Бабочкой», и поверь мне, я постараюсь оборвать твои крылышки так, что ты не сможешь больше летать.

Боюсь, что он в состоянии это сделать. Более двух месяцев нужно ждать суда. Я жалею, что не положил в свой патрон несколько наконечников с отравленными стрелами. Будь они у меня, я бы выбрался из дисциплинарного отсека. С каждым днем хожу все лучше и лучше. Франсуа Сьерро массирует мои ноги, натирая их камфорным маслом.

В глазах заключенных мы выглядим героями. После того, как мы осмелились напасть на тюремщиков, нас считают отчаянными, готовыми на все. Среди этих людей, которые относятся к нам с огромным уважением, мы чувствуем себя в полной безопасности.

Араб и муравьи

В камере находятся две мрачные личности, которые ни с кем не разговаривают. Друг с другом они не расстаются и переговариваются так тихо, что расслышать их невозможно. Однажды я предлагаю одному из них американскую сигарету из пачки, которую мне дал Сьерро. Он благодарит меня, а потом спрашивает:

— Франсуа Сьерро — твой друг?

— Да, он мой лучший друг.

— Если наши дела будут плохи, перешлем тебе через него свое наследство.

— Какое наследство?

— Мы с другом решили, что, если нас казнят, мы отдадим тебе наши патроны, и это поможет тебе снова бежать.

— Вы полагаете, что вас приговорят к смертной казни?

— Это почти ясно, у нас мало шансов избежать ее.

— Если это так ясно, почему же вы находитесь в общей камере?

— Они боятся, что в одиночке мы покончим жизнь самоубийством.

— А что вы сделали?

— Отдали араба на съедение муравьям. Я рассказываю тебе об этом, потому что у них уже имеются доказательства. Они поймали нас на месте преступления.

— Где это случилось?

— На 42 километре, в лагере смерти, что за бухтой Спароян.

— Мы никогда не спрашивали ничьего мнения, — говорит его товарищ, но мне любопытно знать, что ты об этом думаешь.

— Как могу я решить, правы вы или нет, я должен знать всю историю, от «а» до «я».

— Хорошо, я расскажу тебе, — говорит тулузец. — Лагерь «42 километра» (он находится в сорока двух километрах от Сен-Лорина) расположен в лесу. Каждый заключенный должен нарубить по одному кубометру дерева в день. Вечером приходят надзиратели в сопровождении арабов-сторожей и проверяют, выполнил ли ты норму. После осмотра на дереве ставится красная, зеленая или желтая отметка. Они принимают работу только в случае, если срублено твердое дерево. Нам часто не удавалось выполнить норму, и тогда нас сажали на ночь в карцер, не давая ни есть, ни пить; а наутро, не накормив, возвращали к месту работы, где заставляли доделывать вчерашнюю норму вдобавок к сегодняшней.

Изо дня в день мы становились все слабее и, конечно, не могли выполнять норму. Поэтому к нам приставили не надзирателя, а сторожа-араба. Тот приходил с нами на тропинку, выбирал себе удобное местечко, присаживался и поигрывал кнутом, не переставая нас проклинать. Он ел и громко чавкал при этом, чтобы раздразнить наш аппетит. Короче, это было беспрерывной пыткой. У каждого из нас был патрон с тремя тысячами франков — на случай побега. Однажды мы решили подкупить араба и этим навредили себе еще больше. Его тактика была простой: за пятьдесят франков он позволял нам наворовать дров из вчерашней нормы — не все поленья оказывались мечеными — и мы дополняли ими сегодняшнюю норму. Таким образом он вытянул из нас две тысячи франков.

Когда мы начали выполнять норму, араба убрали. Будучи уверенными в том, что он на нас не донесет — уж слишком много денег он у нас выудил, — мы продолжали проделывать то же самое: разыскивали уже принятые поленья и пополняли ими норму. Но однажды, он пошел за нами следом и убедился в том, что мы продолжаем воровать. Он застал нас на месте преступления и заорал: «А! А! Ты красть всегда и не платить! Если ты не дашь мне пятьсот франков, я донести на тебя!»

Мы думали, что это пустая угроза, и платить отказались. Назавтра он вернулся: «Плати — или завтра будешь в карцере».

Мы снова отказались. После обеда он пришел к нам с тюремщиками. Это было что-то страшное, Бабочка!

Нас раздели и повели к месту, где мы воровали бревна, араб полосовал нас кнутом, а надзиратели заставили разобрать груду поленьев и бегом выполнить целую норму.

Эта коррида длилась двое суток. Все это время мы не ели и не пили. Часто падали с ног. Араб заставлял нас вставать пинками или ударами кнутом. Знаешь, как еще он заставлял нас встать? Он отрубал ветку с осиным гнездом и размахивал ею над нами. Мы с ума сходили от боли. Не стоит рассказывать о наших страданиях. Ты знаешь, как болит укус осы. Теперь представь себе пятьдесят или шестьдесят жал в твоем теле. В осиных гнездах часто оказывались красные мушки, а их укус еще страшнее.

Нас держали десять дней в карцере, на хлебе и воде. Я потерял левый глаз — в него впилось более десяти жал красных мушек, и когда нас вернули в лагерь, остальные заключенные решили помочь нам. Каждый из них давал нам по одному бревну твердого дерева. Это было почти полной нормой, и мы были спасены. Нам оставалось сделать всего одну норму на двоих. Хотя это нам тоже давалось с трудом, мы все же успевали. Силы понемногу возвращались к нам, мы хорошо питались, и нам пришла в голову мысль отомстить арабу. Однажды мы наткнулись на огромный муравейник с хищными муравьями, которые в этом момент были заняты тушей косули. Мы подкараулили араба, который совершал обход, оглушили его ударом топора и потащили к муравейнику. Толстыми веревками привязали его к дереву и потом нанесли несколько ударов. В рот запихали траву — чтобы не мог кричать. Муравьи не появлялись, и нам пришлось воткнуть в муравейник ветку, вытащить нескольких муравьев и посадить их на тело араба.

Через полчаса его атаковали уже тысячи муравьев. Ты когда-нибудь видел хищных муравьев, Бабочка!

— Нет, никогда. Я видел больших черных муравьев.

— Эти небольшие и красные, как кровь. Они отрывают маленькие кусочки мяса, и несут их в муравейник. Мы страдали от укусов ос, но представь себе муки, которые причинили ему муравьи, поедая его живьем. Агония продолжалась двое суток и еще утро. После двадцати четырех часов у него уже не было глаз. Я знаю, что мы были безжалостны, но как он издевался над нами. Ведь только чудом мы избежали смерти.

В кустарнике мы каждый день понемногу рыли яму — чтобы спрятать его останки, и один из тюремщиков видел нас за этим занятием.

Придя однажды на работу, мы отвязали араба, на котором все еще сидело множество муравьев, но от которого почти ничего не осталось, кроме скелета, и поволокли его по земле. Тут нам навстречу вышли трое арабов-сторожей и два надзирателя. Они спрятались в кустах и терпеливо ждали, когда мы приступим к погребению. Мы утверждали, что сначала убили его, и лишь потом отдали муравьям. Обвинительный акт опирается на выводы медицинской экспертизы, согласно которым на теле араба не было смертельных ран, и из чего следует, что мы отдали его муравьям живым.

Надзиратель-адвокат говорит, что мы сумеем спасти наши головы только в случае, если будет принята наша версия. Если же нет — нам их отрубят. Надежды очень мало. Поэтому мы выбрали тебя нашим наследником.

— Всем сердцем надеюсь не получить этого наследства.

Закуриваем. Я вижу их вопросительные взгляды.

— Хорошо, ребята, скажу вам свое мнение. Хорошо, что вы воздали ему сторицею. Если вам отрубят головы, думайте перед смертью об одном: вот мне отрубают голову, и это продлится тридцать секунд — с момента, когда меня привяжут к гильотине и до момента, когда нож коснется шеи. Его же агония длилась шестьдесят часов! Мы остаемся в выигрыше.

Довольные беседой, эти два несчастных существа отошли от меня и снова окунулись в молчание, которому они на минуту изменили.

Побег людоедов

— Где Деревянная Нога?

— Они его поджарили и сожрали.

И женским голосом:

— Кусочек жареного мальчика, но без перца, пожалуйста!

Мы с Кложе долго не могли понять смысла слов, которые доносились до нас почти каждую ночь.

Однажды один из заключенных, Мариус Ле-Чиотат, специалист по сейфам, узнав, что я был знаком с его отцом, объяснил мне, что означают эти ночные возгласы.

«Я замешан в грязную историю. Ты, наверное, слышал о «побеге людоедов». Так вот, я из той компании.

Мы бежали вшестером с 42-го километра. В побеге участвовали Деде и Жан Гравье — два брата из Лиона, итальянец из Марселя — Джузеппе, я, парень из Танжера с деревянным протезом и юноша двадцати трех лет, с которым инвалид жил как с женой. Мы вышли из Марони, но моря не достигли, и нас выбросило на берег Нидерландской Гвианы.

Ничего из снаряжения нам не удалось спасти. Мы оказались в густых зарослях, в которых бродили более суток. Мы разделились на три группы: Деде пошел с Жаном, я — с Джузеппе, а Деревянная Нога — со своим другом. Короче, мы пошли в разных направлениях, но через двенадцать дней Гравье и мы встретились почти там же, где и расстались. Со всех сторон мы оказались окружены непроходимыми зарослями, и тринадцать дней ничего не ели, если не считать нескольких корней и зеленых побегов. Голодные и обессиленные, мы с Джузеппе решили выбраться на берег и повесить высоко на дереве рубашку, чтобы нас заметил и подобрал первый же катер голландской береговой охраны. Братья Гравье должны были отправиться после нескольких часов отдыха на поиски двух остальных.

Через несколько часов они повстречали парня с деревянной ногой.

— Где твой друг?

— Я оставил его далеко отсюда, он не мог идти.

— Мерзавец, как же ты мог оставить его?

— Он просил меня вернуться.

Тут Деде увидел, что на единственной ноге этого человека — туфель этого парня.

— Ты, к тому же, оставил его босым! Поздравляю тебя! Ты выглядишь неплохо — не то, что мы! Ты ел, это ясно.

— Да, я нашел раненую обезьяну.

— Это хорошо, — сказал Деде, и встал, держа в руке нож.

Ему показалось, что он понял. За плечом безногого болтался и мешок юноши.

— Открой мешок. Что в нем?

Безногий открыл мешок, и Деде увидел кусок мяса.

— Что это?

— Мясо обезьяны.

— Сволочь, ты убил мальчика и съел его!

— Нет, Деде, клянусь тебе. Он умер от усталости, и я действительно съел немного мяса. Прости меня.

Последние слова он уже произносил с ножом в животе, а потом они развели костер и начали есть этого парня.

Джузеппе пришел в самый разгар пира. Его тоже пригласили, но он отказался: только что он ел на берегу раков и сырых рыб. Братья Гравье поедали парня, перемешивая угли деревянным протезом.

— Я был в это время на берегу моря, — продолжал Мариус, — а когда вернулся, трупа уже не было — они его куда-то оттащили. На золе, однако, я заметил кусочки мяса. Через три дня нас подобрала береговая охрана и вернула в Сен-Лорин-де-Марони».

Джузеппе не сумел удержать язык за зубами, и все заключенные в камере, и даже тюремщики, знали эту историю до мелочей. Я тебе ее рассказываю, потому что ее и так все знают. Отсюда эти крики, которые ты слышишь каждую ночь. Нас обвиняют в побеге, отягченном каннибализмом. К несчастью, чтобы защитить себя, я должен обвинить кого-то другого, но этого я сделать не могу.

Через месяц Джузеппе был убит ударом ножа в сердце. Мы даже не пытались узнать, кто это сделал.

За нами сейчас очень внимательно следят; обходы надзирателей совершаются почти беспрерывно.

Я уже свободно хожу (ноги побаливают лишь во время дождя) и готов к новым действиям. Но как? В этой камере нет окон — только большая решетка во всю ширину крыши. За неделю пристального наблюдения, я так и не обнаружил недостатков в системе охраны и впервые почти готов признать, что им удастся доставить меня на остров Сен-Жозеф.

Мне сказали, что это страшный остров. Его прозвали «Людоедом». И, кроме того, с этого острова за восемьдесят лет существования лагеря еще никому не удалось бежать.

Мне двадцать восемь лет, и следователь требует для меня пяти лет заключения. Трудно будет получить меньший срок. Но если так, то по отбытии заключения мне будет всего тридцать три года.

В патроне у меня еще много денег. Если я не сбегу, что кажется мне вполне вероятным после того, что я узнал о Сен-Жозефе, мне надо хоть заботиться о своем здоровье. Тяжело прожить пять лет в полной изоляции и не сойти с ума. С первого же дня нужно хорошо питаться и тренировать свой мозг. Только тогда я смогу покинуть изолятор здоровым человеком.

Я рассказываю Кложе о своих планах и чувствую, что он меня понимает. Через пятнадцать дней мы предстанем перед судом. Судя по слухам, председатель суда — человек суровый, но честный и не принимает на веру слова чиновников. Это хорошая новость.

Все трое мы договорились, что не будем брать защитника. Я выступлю в качестве защиты от имени всех троих

Суд

Сегодня суббота. Пять дней назад, в понедельник, начал работать суд. Заключенных, замешанных в историю с муравьями, судили целый день и обоих приговорили к смертной казни. Братья Гравье получили всего по пять лет (не было доказательства людоедства). За остальные убийства люди получили по четыре или пять лет.

7.30 утра. Председатель суда в военной колониальной форме входит в зал в сопровождении старого офицера-пехотинца и лейтенанта. Справа сидит надзиратель — капитан, который представляет обвинение.

— Дело Шарьера, Кложе и Матурета.

Мы стоим достаточно близко, чтобы рассмотреть председателя суда, убеленного сединами и с выжженным от солнца лицом. Ему лет сорок — сорок пять. Над великолепными черными глазами — пышные брови, а в его взгляде, который направлен на нас, нет ничего злодейского.

Офицер из управления обрушивается на нас с градом обвинений. Нейтрализацию надзирателей он квалифицирует как попытку убийства, а араб якобы только чудом уцелел после наших ударов. Он утверждает, что мы первыми из заключенных донесли позор Франции до столь отдаленных стран: «До Колумбии! Две с половиной тысячи километров, господин председатель, прошли эти люди. Тринидад, Кюрасао, Колумбия — все эти страны наверняка полны теперь лживых сведений о французской системе наказаний. Я требую двух отдельных и взаимонезаменимых приговоров: пяти лет за попытку убийства и трех лет за побег. Это — для Кложе и Шарьера. Для Матурета я требую трех лет за побег, так как, согласно выводам следствия, он в попытке убийства участия не принимал». Председатель:

— Расскажите суду о вашем путешествии.

Я рассказываю и «забываю», конечно, о приключениях в устье Марони и всем отрезке пути до Тринидада. Зато подробно описываю семейство Бовэн, цитирую начальника полиции Тринидада: «Мы не судим французское правосудие, но мы несогласны с высылкой заключенных в Гвиану, и поэтому мы вам поможем». Упоминаю Кюрасао, епископа Ирене де-Бруйан, случай с флоринами, Колумбию, — почему и как прибыли туда. Рассказываю о моей жизни среди индейцев. Председатель слушает, не прерывая. Он задает мне несколько дополнительных вопросов о жизни индейцев, порядках в колумбийских тюрьмах, особенно его интересует подземный карцер в Санта-Марте.

— Спасибо, ваш рассказ заинтересовал суд и прояснил несколько моментов. Перерыв пятнадцать минут. Я не вижу вашего защитника, где он?

— У нас нет защитника. Прошу мне разрешить защищать себя и своих товарищей.

— Пожалуйста, законом это не возбраняется.

— Спасибо.

Через четверть часа заседание возобновляется.

Председатель:

— Шарьер, суд разрешает тебе взять на себя свою защиту и защиту твоих товарищей. Мы лишим тебя этого права, если будешь вести себя непочтительно в отношении администрации.

— Прошу суд аннулировать обвинение в попытке убийства. Это обвинение нелогично, и я вам это докажу: в прошлом году мне было двадцать семь лет, а Кложе — тридцать. Мы только что прибыли из Франции и были полны сил. Наш рост метр семьдесят и метр семьдесят пять. Араба и надзирателей мы били ножками от наших кроватей. Ни один из четверых серьезно не пострадал, что говорит о том, что мы били их осторожно, с целью оглушить, и как можно меньше повредить им. Обвинитель забыл или не хотел сказать, что железные ножки были обернуты тряпками. Суд наверняка понимает, что способен сделать сильный человек, избивая другого даже прикладом винтовки по голове. Теперь, представьте себе, что мы могли сделать, имея в руках такое орудие, как железные ножки от кроватей. Хочу обратить внимание суда также на то, что ни один из четверых не был даже помещен в больницу.

Мы осуждены на пожизненное заключение, и побег для нас — меньшее преступление, чем для людей, осужденных на короткие сроки. В нашем возрасте очень трудно смириться с мыслью о том, что мы никогда больше не вернемся к нормальной жизни. Прошу суд учесть это.

Председатель суда перешептывается с помощниками, потом ударяет молоточком по столу.

— Подсудимые, встать!

Мы стоим прямо, ожидая приговора.

Председатель:

— Суд отклоняет обвинение в попытке убийства. За побег вы осуждаетесь на два года изоляции.

Мы говорим все вместе: «Спасибо, командир», а я добавляю: «Спасибо суду».

Присутствующие на заседании тюремщики не верят своим ушам. Все друзья, даже те, кто получил суровое наказание, от души поздравляют нас.

Приходит Франсуа Сьерро и обнимает меня. Он одурел от счастья.

ТЕТРАДЬ ШЕСТАЯ. ОСТРОВА БЛАГОСЛОВЕНИЯ

Прибытие на острова

Завтра мы отплываем к островам Благословения. Итак, моя отчаянная борьба закончилась. Через несколько часов я буду заключен на всю жизнь.

Я потерпел поражение в бою, но душа моя еще не побеждена.

Мне следует радоваться тому, что я присужден всего к двум годам пребывания в этой страшной тюрьме на острове Сен-Жозеф. Я выйду оттуда, когда мне будет всего тридцать лет.

Побеги с острова можно пересчитать по пальцам, но ведь некоторым все-таки удается бежать! Я тоже сбегу, это ясно. Через два года я сбегу с островов. Говорю это Кложе, который сидит рядом.

— Бабочка, я завидую твоей непоколебимой вере в то, что однажды ты будешь свободным. Вот уже год ты занимаешься побегами и все еще не сдался. Удивляюсь, что и здесь ты не предпринял попытку бежать.

— Здесь, друг мой, только одна возможность: подбить заключенных на бунт. Но эти сорок мужчин — старые заключенные, которых тропа разложения уже полностью поглотила: людоеды, парни с муравьями, человек, который подсыпал яд в суп, чтобы отравить другого и, не колеблясь, отравил при этом еще семерых, ни в чем не виновных. Подняв этих типов на бунт, мы погубили бы себя.

— Но на островах будут такие же.

— Да, но на островах мне не нужна будет ничья помощь. Уйду один или с другом. Ты улыбаешься, Кложе. Почему?

— Я улыбаюсь тому, что ты никогда не оставляешь эту мысль. В тебе горит огонь мести, ты хочешь предъявить счет этой троице, но в то же время ты не понимаешь, что твоя цель недостижима.

— Спокойной ночи, Кложе. Завтра мы увидим эти острова Благословения. Интересно, почему эти адские острова называют островами Благословения?

Рано утром мы отплываем к островам. Нас двадцать шесть человек на палубе корабля. Это «Танон», водоизмещением в 400 тонн, который совершает регулярные рейсы по маршруту Кайенна — острова Благословения — Сен-Лорин — Кайенна. Нас по двое заковывают в цепи и надевают наручники. За каждой группой из восьми человек следят четверо надзирателей с ружьями в руках. За группой в десять человек, что расположилась позади нас, присматривают шестеро тюремщиков и двое ответственных за транспорт. Из-за ужасной погоды каждый из нас находится на грани обморока.

Во время путешествия я решил немного поразвлечься. Обращаюсь к надзирателю, который стоит рядом со мной с похоронным выражением лица.

— Если эта гнилая посудина пойдет ко дну — что вполне вероятно — мы не сможем спастись из-за цепей.

— А нам наплевать, тоните себе на здоровье, — отвечает он, — мы получили приказ заковать вас. Отвечать будет тот, кто отдал приказ. Нам бояться нечего.

— Однако, если этот гроб разрушится, все мы — с цепями или без цепей — пойдем рыб кормить.

— Этот корабль давно плавает по этому маршруту, и ничего с ним еще не случалось, — отвечает мне этот придурок.

— Ну, конечно. Именно из-за того, что эта посудина плавает слишком долго, с ней каждую минуту может что-то случиться.

Мне удалось добиться цели: злившее меня молчание нарушилось. Заключенные и надзиратели продолжают спорить:

— Да, это ненадежный корабль, и к тому же нас заковывают в кандалы. Без цепей у нас все же имеется какой-то шанс.

— В мундирах, сапогах и с ружьями у нас не больше шансов.

— Ружья не в счет, в случае чего от них можно просто избавиться.

Я подливаю масла в огонь:

— А где спасательные лодки? Я вижу только одну маленькую лодочку, в которой поместится не больше восьми человек. Капитан, команда… А остальные по воздуху полетят, что ли?

— Верно, ничего нет. Это ужасная халатность: подвергать опасности драгоценные жизни глав семейств, и для чего? Чтобы сопровождать этих ничтожных людишек?

Один из командиров транспорта смотрит на меня и спрашивает:

— Ты Бабочка, который вернулся из Колумбии?

— Да.

— Не удивляюсь, что ты так далеко забрался. Ты, как видно, неплохо разбираешься во всем, что касается моря.

Я важно отвечаю:

— Да, неплохо разбираюсь.

С мостика спускается капитан, черный, как негр из Томбукту, низкорослый и жирный, с очень молодым лицом, и спрашивает, где ребята, которые на бревне доплыли до Колумбии.

— Этот, тот и вон тот, в стороне.

— Кто был капитаном?

— Я, господин.

— Ну, парень, поздравляю тебя, ты настоящий моряк. Вот тебе — он сует руку в карман. — Возьми голубой табак и бумагу. Кури на здоровье.

— Спасибо, капитан, но и тебя я должен поздравить — надо иметь много смелости, чтобы раз или два в неделю выходить в море на этом гробу.

Он смеется.

— Да! Ты прав! Его давно пора отправить на кладбище, но компания надеется получить страховку после того, как он потонет.

Я еще раз подкалываю его:

— Счастье, что имеется спасательная лодка для тебя и команды.

— Это верно, — говорит капитан машинально и уходит. Спор, который я спровоцировал, продолжался более четырех часов, и у каждого нашлось, что сказать.

10 часов утра. Мы плывем на северо-восток — против ветра и против волн, и корабль качает больше обычного. У многих заключенных и надзирателей морская болезнь. На мое счастье моим соседом оказался моряк. Нет ничего более неприятнее человека, который блюет тебе в руку. Этот парень — настоящий парижанин. На островах он уже семь лет, хотя сравнительно молод — ему тридцать восемь лет.

— Меня зовут Тити ля-Белот. Должен сказать тебе, дружище, что игра в белот — мой конек. На островах я добываю себе этим пропитание. Можно в ночь заработать около четырехсот франков.

— Значит, на островах много денег?

— Да, на островах полно патронов с деньгами. А ты, видно, новичок. Ничего не знаешь?

— Да, я ничего не знаю об островах. Знаю только, что оттуда трудно бежать.

— Бежать? — переспрашивает Тити. — Об этом даже говорить не стоит. Я на островах уже семь лет. Были две попытки и в результате — трое мертвых и два задержанных. Ни одному бежать не удалось.

— Для чего ты ездил на материк?

— Мне сделали снимок: проверили, нет ли язвы желудка.

— И ты не пытался бежать из больницы?

— Ты еще спрашиваешь?! Я попал в палату из которой ты бежал. Стоило подойти к окну подышать воздухом, как нас тут же отгоняли. На наши вопросы отвечали: «На случай, если вам взбредет в голову сделать то же, что и Бабочка».

— Скажи, Тити, кто этот верзила, что сидит рядом с командиром транспорта? Доносчик?

— Ты с ума сошел? Все его уважают. Это серьезный парень, ведет себя с достоинством, не дружит с тюремщиками, не принимает поблажек. Даже священник и врач не сумели заполучить его к себе. Этот парень — один из потомков Луи 15-го. Да, дружище, это настоящий барон и имя его Жан де-Берак. Но ему пришлось потрудиться, чтобы завоевать наше расположение: слишком ужасно преступление, которое он совершил.

— А что он сделал?

— Он сбросил своего сына с моста, и так как младенец упал на мелководье, спустился вниз, поднял его и бросил в другом месте.

— Что? Он дважды убил собственного сына?

— Его невесту, которая была служанкой в замке его мать выбросила на улицу, как собаку. Мать так тиранила этого парня за его связь со служанкой, что он в состоянии какого-то шока схватил своего сына, которого он прижил с этой служанкой и бросил в реку, а матери сказал, что отдал его в приют.

— Какой срок он получил?

— Только десятку. Это, Бабочка, не мы с тобой. Баронесса наверняка сказала судьям, что убийство кухаркиного сына — не столь уж тяжелое преступление, в особенности, если оно совершено бароном, который хочет спасти семейную честь.

Через несколько часов с островов Благословения спадет покрывало таинственности. Я знаю, что оттуда бежать трудно, но не невозможно. Я с удовольствием набираю воздух в легкие и спрашиваю себя: «Когда этот встречный ветер превратится в попутный при побеге?»

Прибываем. Острова образуют как бы треугольник, в котором Королевский и Сен-Жозеф — его основание, а Чертов остров — вершина. Солнце освещает острова своими горячими тропическими лучами, и их можно разглядеть до мельчайших деталей. Вот Королевский остров с плоской площадкой над выступом на высоте около двухсот метров. Вершина тоже плоская. Остров напоминает мексиканскую шляпу с отрубленным верхом, которая лежит на море. Маленькие домики с красными крышами придают острову редкое очарование, и человек, незнакомый с этими местами, наверняка захочет поселиться здесь на всю жизнь. На плоской лысине — маяк, который помогает кораблям не разбиться о скалы острова в плохую погоду. Мы приближаемся, и я различаю на острове пять больших зданий удлиненной формы. Тити говорит, что два передних здания — казармы, в которых обитает около четырехсот заключенных. Здание, окруженное высокой белой стеной, дисциплинарный блок. Четвертое здание — больница для заключенных, а пятое — больница для надзирателей. Вокруг высоких зданий в беспорядке разбросаны домики надзирателей, покрытые красной черепицей. Вдалеке виднеется остров Сен-Жозеф. На нем меньше пальм, меньше растительности, а на вершине — огромное здание. Я сразу улавливаю, что это изолятор, и Тити ля-Белот подтверждает мою догадку.

Корабль подходит к Королевскому острову с юга, и маленький Чертов остров совершенно исчезает из виду. Беглого взгляда было достаточно, чтобы понять, что это, в сущности, огромная скала, покрытая пальмами. По берегу моря разбросано несколько желтых домиков, в которых, как оказалось, живут политические заключенные.

Мы входим в бухту Королевского острова, хорошо защищенную каменным молом — возведение его стоило, наверно, жизни многим заключенным.

После трех гудков «Танон» бросает якорь на расстоянии двухсот пятидесяти метров от длинного и высокого причала, построенного из щебня и цемента. Параллельно причалу идут выкрашенные в белое домики. Я читаю надписи: «Сторожевая станция», «Лодочная станция», «Пекарня», «Управление порта».

У заключенных, которые собрались на берегу поглядеть на нас, не полосатая одежда: они все в брюках и белых рубашках. Тити ля-Белот объясняет мне, что те, у кого водятся деньги, шьют у портного очень добротную и красивую одежду. Почти никто не носит арестантскую форму.

К «Танону» приближается лодка, и мы по двое спускаемся в нее. Наши ноги свободны, но на руках все еще наручники. Сопровождают нас командиры транспорта и двое надзирателей с ружьями. Мы выходим на причал, выстраиваемся у здания с надписью «Управление порта» и ждем. Ссыльные, не остерегаясь тюремщиков, громко переговариваются с нами. Подходит Шапар, осужденный за дело в марсельской бирже, которого я знаю еще по Парижу. Он говорит мне:

— Не волнуйся, Бабочка, положись на друзей, у тебя в одиночке все будет. Сколько ты схватил?

— Два года.

— О, это проходит быстро. Потом придешь к нам и увидишь, что здесь не так уж плохо.

— Спасибо, Шапар. А как поживает Деге?

— Он работает в бухгалтерии. Он будет здорово жалеть, что не встретил тебя.

Подходит и Глиани. Он крепко обнимает меня и говорит:

— Положись на меня.

— Что ты здесь делаешь?

— Я почтальон.

— Все в порядке?

— Да, я спокоен.

Лодка сделала последний рейс, и мы все стоим перед зданием правления. С нас снимают наручники. В сопровождении шести надзирателей приходит комендант острова. Читают имена — все на месте.

— Где бухгалтер? — спрашивает комендант.

— Он идет, командир.

Я вижу Деге, одетого во все белое, который идет в сопровождении надзирателя; у каждого из них под мышкой толстая конторская книга. Они выводят заключенных из строя и выдают каждому личный номерок.

— Сколько?

— Столько-то.

Подходит моя очередь, и Деге обнимает меня бесчисленное количество раз. Подходит комендант.

— Это и есть Бабочка?

— Да, командир, — отвечает Деге.

— Веди себя хорошо в изоляторе. Два года пройдут быстро.

Изоляция

Лодка готова. С первым рейсом отправляются десять из девятнадцати присужденных к различным срокам изоляции.

— Он уйдет с последним рейсом.

Деге не выражает мне сочувствия — для этого он слишком умен. Он говорит мне одну-единственную фразу, и она берет меня за сердце:

— Ты заслужил удачу, друг мой, и она придет к тебе в следующий раз!

Потом он добавляет:

— Я работают здесь бухгалтером, и мы с комендантом в очень хороших отношениях. Буду пересылать тебе табак и еду. Не будешь там ни в чем нуждаться.

Но вот пришел и мой черед, и я вхожу в лодку. Через двадцать минут мы останавливаемся у берега Сен-Жозефа, где нас встречает приемная комиссия: комендант всего лагеря и комендант изолятора. Мы входим в большие железные ворота с надписью: «Дисциплинарный изолятор». Нас выстраивают в два ряда, и комендант изолятора говорит:

— В это здание, как вы сами понимаете, помещают людей, которые совершили на каторге дополнительные преступления. Здесь вас не пытаются исправить. Мы знаем, что это без толку. Мы пытаемся присмирить вас. Здесь существует лишь один закон: заткнуть глотки. Абсолютная тишина. За «телефон» — суровые наказания. Если вы не смертельно больны, не записывайтесь на прием к врачу. Неоправданная запись влечет за собой наказание. Это все, что я хотел вам сказать. А, да! Запрещается курить. Надзиратели, обыщите их и отведите в камеры. Шарьера, Кложе и Матурета — в разные блоки. Господин Сантори, прошу вас лично за этим проследить.

Через десять минут я уже нахожусь в своей камере № 234, в блоке А. Кложе — в Б, а Матурет — в В. Взглядами мы сказали друг другу: «До свидания». Нам ясно одно: живыми мы выйдем отсюда только в случае, если будем подчиняться этим бесчеловечным порядкам. Я вижу, как уводят моих гордых и смелых товарищей, которые ни разу не жаловались и ни разу не пожалели о том, что сделали. Четырнадцать месяцев совместной борьбы за свободу навеки связали нас друг с другом бесконечной дружбой.

Я осматриваю свою камеру. Никогда бы не подумал, что у моей родины — матери Свободы, страны, первой провозгласившей «Права Человека и Гражданина», может быть — пусть даже в Гвиане, на забытом Богом острове, величиной с носовой платок — такое варварское учреждение, как изолятор.

На каждой из ста пятидесяти камер, в которые ведет лишь узкая железная дверь и форточка — надпись: «Строго воспрещается открывать дверь без указания свыше». В камере кушетка с такой же деревянной подушкой, как в Белю: она складывается и вешается на стене; бетонный выступ в заднем углу служит стулом. Высота камеры — три метра. Потолок сделан из огромных железных решеток, толстых, как трамвайные рельсы, и так плотно уложенных, что даже небольшому предмету трудно проникнуть между ними. Над камерами — дорожка для надзирателей, шириной в метр, и железные перила. Надзиратели идут навстречу друг другу; встречаясь, разворачиваются на 180 градусов, а затем идут в обратном направлении. Даже в ясный день в камере почти ничего не видно. Во избежание лишнего шума заключенные и надзиратели ходят в резиновых тапочках.

Раз, два, три, четыре, пять, — полкруга. Раз, два, три, четыре, пять — полкруга. Свисток возвещает о том, что можно опустить кушетки. Слышу громкий голос: «Новенькие, вам разрешается опустить кушетки, если вы этого хотите, и ложиться спать». Я улавливаю только слова «если хотите». Продолжаю шагать. Этот момент решает многое, и я не могу позволить себе спать. Надо привыкнуть к этой, открытой сверху, клетке. Раз, два, три, четыре, пять. Я сразу вошел в ритм; голова наклонена, руки сложены за спиной, одинаковые шаги… Делая пятый шаг, я даже не вижу стены, а лишь легонько касаюсь ее, поворачиваюсь и продолжаю бесцельную ходьбу, конца которой не видно.

Ты кажешься себе тигром в клетке, на которого сверху смотрит охотник. Потрясающее впечатление, и пройдет немало месяцев, пока я к этому привыкну.

В году триста шестьдесят пять дней; два года — это семьсот тридцать дней, если случайно не попадется високосный год. Я улыбаюсь этой мысли. Что семьсот тридцать дней, что семьсот тридцать один — не все ли равно? Нет, не все равно! Дополнительный день — это дополнительных двадцать четыре часа. Сколько часов в семистах тридцати днях? Сумею ли подсчитать это в уме? Нет, это невозможно. Почему бы нет? Можно подсчитать. Сто дней — это две тысячи четыреста часов. Умножим на семь. Получается шестнадцать тысяч восемьсот, и еще тридцать дней умножим на двадцать четыре. Шестнадцать тысяч восемьсот и еще семьсот двадцать — это, если не ошибаюсь, семнадцать тысяч пятьсот двадцать часов.

Дорогой мой, Бабочка, вам придется убить семнадцать тысяч пятьсот двадцать часов в этой, предназначенной для диких зверей, клетке, с гладкими стенами. Сколько минут я должен здесь провести? Это не имеет значения. Часы — ладно, но минуты? Если так продолжать, то почему бы и не секунды? Все эти дни, часы, минуты мне надо заполнить самим собой!

Что-то с глухим шумом упало позади меня. Что это? Пытаюсь рассмотреть и с трудом различаю нечто длинное. Наклоняюсь, и это «нечто» начинает убегать от меня, пытается вскарабкаться на гладкую стену, но падает на пол. Даю ему возможность сделать три попытки, и когда «оно» в четвертый раз падает со стены, я давлю его ногой. Это что-то мягкое. Становлюсь на колени и, наконец, различаю: это огромная многоножка длиной в двадцать сантиметров и толщиной в два пальца. Меня охватывает чувство брезгливости, и я даже не поднимаю ее, чтобы бросить в унитаз, а запихиваю ногой под кушетку. Посмотрим завтра, днем! Я увижу еще немало многоножек. Они будут разгуливать по моему обнаженному телу, и мне представится прекрасная возможность почувствовать боль, которую причиняет это мерзкое животное. Укус его сопровождается высокой температурой, которая держится двенадцать дней, и сильной болью на протяжении шести дней.

Раз, два, три, четыре, пять… Абсолютная тишина. Неужели здесь никто не храпит? Никто не кашляет? В Санта-Марте нас каждый день заливало водой, нас жрали рачки и многоножки, но мы могли разговаривать, кричать, слушать пение и крики помешавшихся. Не то, что здесь. Будь у меня возможность выбора, я пошел бы в Санта-Марту. Ты говоришь глупости, Бабочка. Там никто не мог выдержать больше шести месяцев. Здесь же многие должны отсидеть пять, а иногда и больше лет. Но приговорить к этому — одно дело, а отсидеть — совсем другое. Сколько кончает самоубийством? Но как здесь покончить с собой? Впрочем, это возможно. Можно повеситься, хотя это и непросто. Из брюк делают веревку. Привязывают метлу к одному концу веревки, поднимаются на кушетку и перебрасывают второй конец через решетки. Надо прислониться к стене, над которой проходит дорожка стражи, и тогда надзиратель не заметит веревки. Как только он пройдет над тобой, надо прыгать. Он не поспешит спуститься в камеру, чтобы спасти тебя. Ведь написано же на двери: «Воспрещается открывать без указания свыше». Не волнуйся, тот, кто собирается повеситься, успеет это сделать до того, как придет «указание свыше» снять его.

Я описываю здесь вещи, которые не заинтересуют, возможно, читателя — любителя действия, борьбы и столкновения. При чтении они могут опустить ближайшие страницы. Я же считаю своей обязанностью как можно подробнее описать первые часы моего погребения.

Я шагаю уже очень много времени. Ночью слышу, когда сменяется стража. Первый охранник был высоким и худым, а второй — низкорослый и тучный. Он еле волочит ноги, и его шаги можно расслышать, когда он находится на расстоянии двух камер от моей. Завтра постараюсь определить время смены стражи и длительность каждой смены. Тогда смогу жить во времени: первая смена, вторая, третья и т. д.

Раз, два три, четыре, пять… Усталость позволяет мне легко пуститься в путешествие по прошлому. Я на берегу моря, с моим племенем, и солнце сияет вовсю. Лодка Лали покачивается на волнах. Зорайма приносит мне большую рыбину, поджаренную на углях и завернутую в банановый лист — чтобы не остыла. Я ем, конечно, руками, а она сидит, сложив ноги, и смотрит на меня. Ей доставляет удовольствие видеть, как я отрываю большие полоски рыбы и с аппетитом отправляю их в рот.

Без особых усилий я впадаю в гипноз во время своего безостановочного шагания и снова переживаю тот замечательный день.

Свет погас, и наступивший день осветил угол камеры, выгнав туман, который стелется у пола и окутывает меня. Свисток. Слышу удары кушеток по стене и звук крюка, который мой сосед вдевает в кольцо на стене. Мой сосед кашляет, я слышу журчание воды. Как здесь моются?

— Господин надзиратель, как здесь умываются?

— Заключенный, прощаю тебе твое незнание. Запрещается разговаривать с надзирателем, за это сурово наказывают. Чтобы умыться, тебе надо встать на унитаз и выливать воду из ведра одной рукой, а второй — умываться. Ты развернул свое одеяло?

— Нет.

— В нем ты найдешь льняное полотенце.

Запрещается разговаривать с надзирателями? В любом случае? А если страдают от какой-то болезни? А если умирают? От сердечного припадка, приступа аппендицита, астмы? Нельзя звать на помощь даже в случае смертельной опасности? Это неслыханно! А впрочем, нет, это естественно. Тогда будет слишком просто поднять шум, и наверняка те, кто сидит здесь, будут по двадцать раз в день устраивать скандалы.

Интересно, кому пришла в голову идея построить эти клетки. Психиатру вряд ли — врач не пал бы так низко. Архитектор и подрядчик, построившие это чудовище — хитрые психологи, полные садизма и ненависти к заключенным.

Из распределителя в Каннах, который находился два этажа под землей, мог вырваться голос пытаемого. Когда с нас сняли наручники, я видел страх в глазах тюремщиков. Здесь, на каторге, в месте, куда могут добраться только чиновники из управления, они спокойны. Здесь им ничего не грозит.

Клак, клак, клак… Открывают форточки. Я приближаюсь к своей, осторожно выглядываю в коридор, потом высовываю всю голову и вижу справа и слева от меня массу голов. Сосед справа, с бледным и жирным лицом идиота, смотрит на меня ничего не выражающим взглядом. Сосед слева быстро спрашивает меня:

— Сколько?

— Два года.

— Я — четыре. Один уже прошел. Как звать?

— Бабочка.

— Меня Жорж, Жорж из Оверни. Где тебя схватили?

— В Париже. А тебя?

Он не успевает ответить. К двум камерам, что перед нашими, уже подносят кофе и хлеб. Протягиваю котелок, его наполняют кофе, а потом дают кусок хлеба. Менее чем через четверть часа снова наступает тишина. Все совершается слишком быстро. В обед дают суп с куском вареного мяса, а в ужин — тарелку чечевицы. Это меню не меняется все два года, только на ужин вместо чечевицы мы иногда получаем красную фасоль, горох, белую фасоль или рис. Обед постоянно один и тот же.

Один раз в пятнадцать дней нам приказывают высунуть голову в форточку, и один из заключенных бреет нас.

Я здесь уже три дня. Одно тревожит меня: на Королевском острове друзья обещали присылать еду и табак. Пока я ничего не получил, хотя, честно говоря, и не представляю, как они собираются переправлять все это. Курить здесь опасно, да и не так уж необходимо. Еда — другое дело: здешний суп — это горячая водичка с несколькими зелеными листьями и куском мяса в сто граммов. Вечером мы получаем ложку воды, в которой плавает фасоль или несколько зерен другого растения. Для сохранения душевного равновесия требуется определенный минимум физических сил, который может дать только приличная еда.

Подметают в коридоре, и я замечаю, что у моей двери метла задерживается дольше обычного. Напряженно всматриваюсь и вижу под дверью клочок бумаги. Я понимаю, что мне пытаются передать записку, но не могут просунуть ее и ждут, пока я вытащу ее. Я беру в руку бумажку и расправляю ее. Это записка, написанная фосфорными чернилами. Быстро читаю: «Пэпи, с завтрашнего дня в унитазе будет лежать пять сигарет и кокосовый орех. Орех хорошенько пережевывай, а корку проглатывай. Кури утром, когда опорожняют унитаз, и никогда не кури после утреннего кофе. Вместе с запиской пересылаем тебе грифель и бумагу. Если в чем-либо будешь нуждаться, пиши. Бумагу держи в ухе, чтобы не пришлось лишний раз вынимать патрон, а грифель положи в каком-нибудь месте в нижней части стены. Крепись. Обнимаем тебя. Игнац-Луи».

Записку прислали Глиани и Деге. Сердце согревает мысль о том, что у меня такие преданные друзья. С воодушевлением принимаюсь снова за шагание: раз, два, три, четыре, пять, — полкруга… Я думаю: какое редкое величие души у этих людей. Каждый день они подвергают себя опасности. Скольких людей им надо подкупить, чтобы доставить сигареты и еду с Королевского острова в мою камеру.

Они делают для меня поистине великое дело! Кокосовый орех полон жира. Его твердая белая корка настолько пропитана жиром, что если размять и положить в воду шесть корок, назавтра с поверхности воды можно снять литр жира. Один орех в день способен предотвратить обезвоживание и увядание моего тела.

Каждый день, в течение двух месяцев, я получаю сигареты и еду. Курю осторожно — как индейцы — глубоко втягиваю дым и выпускаю его маленькими порциями, размахивая в воздухе, словно веером, правой рукой.

Вчера произошло нечто странное. Не знаю, правильным ли образом я прореагировал. Один из надзирателей облокотился о перила и заглянул ко мне вниз. Он зажег сигарету, сделал несколько затяжек, а потом, как бы случайно, бросил ее в мою камеру. Я ждал, когда он снова появится, чтобы демонстративно растоптать сигарету. Он остановился и, увидев мою реакцию, пошел дальше. Сжалился ли он надо мной или это была просто западня? Не знаю, и это меня беспокоит. Страдания обостряют чувства. Возможно, этот надзиратель захотел на несколько секунд стать добрым, и тогда моя реакция была явно несправедливой.

Я здесь уже два месяца, и за это время мне удалось здорово натренироваться в раздвоении своей личности. Сначала я шагаю несколько часов, не присаживаясь и думая о чем угодно. Дойдя до почти полного упадка сил, я растягиваюсь на кушетке и натягиваю на голову одеяло. Легкие начинают ощущать недостаток кислорода, а голова — буквально гореть. И вот тогда-то начинаются эти полеты фантазии. Я провел ночи любви, более сладостные, более волнующие, чем наяву. Я сидел рядом с матерью, которая умерла семнадцать лет назад, и гладил ее длинные и нежные, словно шелк, волосы. До мельчайших подробностей предстают перед моими глазами ее прическа, блестящие глаза, я слышу ее слова: «Рири, малыш мой, будь послушным мальчиком, и мама сможет любить тебя. Ты тоже будешь прыгать в реку, когда немного подрастешь. Теперь же ты слишком мал, сокровище мое. День, когда ты станешь большим, придет скоро, даже слишком скоро».

Каждый мой шаг — секунда, а мое тело — маятник. Поворачивая после пяти шагов, я считаю: один. После двенадцати могу отложить на мысленных счетах костяшку — минуту. Иногда на меня нападает беспочвенный страх: не случилось ли что с людьми, которые без корысти помогают мне и подвергают опасности собственное благополучие? Я жду и успокаиваюсь, только увидев орех. Орех на месте — значит, все в порядке. Медленно, очень медленно, текут часы, недели и месяцы. Вот уж год я здесь. Одиннадцать месяцев и двадцать дней я ни с кем не разговаривал больше сорока секунд, да и это делал урывками. Только один раз мне удалось поговорить во весь голос. Я простудился и сильно кашлял. Думал, что этим можно оправдать визит к врачу, и записался.

Открывается форточка, и в ней показывается голова — это врач.

— Что с тобой? Что болит? Бронхи? Повернись, покашляй.

Это что, издевательство? Нет, все происходит вполне серьезно.

Врач осмотрел меня через окошко, велел пройтись к двери, склонил ухо к моей груди, а потом сказал:

— Протяни руку.

Я чуть было автоматически не протянул руку, но вовремя остановился:

— Спасибо, доктор, не стоит себя так утруждать.

— Как хочешь, — цинично ответил он и ушел.

Он сделал это вовремя, так как я готов был взорваться от ярости и возмущения.

Раз, два, три, четыре, пять, — полкруга. Раз, два, три, четыре, пять, — полкруга. Я шагаю, не останавливаясь и не уставая, меня подгоняет гнев, ноги напряжены и иногда сбиваются с ритма. После посещения врача у меня появилась потребность что-то растоптать. Что я могу растоптать? Под моими ногами один лишь цемент, и я топчу малодушие врача, который поблажки от начальства отплачивает поведением, недостойным своего звания. Я топчу невежество французского народа, которого не интересует судьба живого груза, раз в два года отправляемого из Сен-Мартин-де-Ре, и я топчу журналистов из уголовной хроники, которые, заработав деньги на человеке и его преступлении, потом забыли о его существовании. Я топчу католических священников, которые по исповедям знают о происходящем на каторге и молчат. Я топчу судейскую систему, которая превратилась в словесную перебранку между обвинителем и защитником. Я топчу Лигу защиты прав Человека и Гражданина, которая не осмеливается сказать: прекратите эту медленную казнь, избавьте людей от садизма. Никто не предпринимает попытки расследовать, почему и как исчезают ежегодно восемьдесят процентов обитателей «тропы разложения». Я топчу официальные свидетельства о смерти: самоубийства, смерть от недоедания, от цинги, туберкулеза, сумасшествия — вот они, истинные причины! Что еще я топчу? Я уже даже не знаю что. При каждом шаге я что-то топчу.

Раз, два, три, четыре, пять — часы текут медленно, и мой бунт подавлен усталостью.

Через десять дней завершится половина срока моего пребывания в одиночке. Этот день следовало бы отметить — я здоров (если не считать легкой простуды), не сошел с ума и даже не близок к сумасшествию. Я уверен на сто процентов, что сумею через год выйти отсюда здоровым и уравновешенным человеком. Мои раздумья прерывает шепот:

— Он совершенно высох. Господин Дюран, как вы не заметили этого раньше?

— Не знаю. Он повесился в углу, который мне сверху не виден.

Мой сосед слева кончил самоубийством — это все, что я понял. Его несут. Дверь закрывается. Приказ выполняется безукоризненно: дверь открывается и закрывается только по «указанию свыше». «Свыше» указывает комендант изолятора, чей голос я узнал. За последние десять недель таким образом исчезло пять моих соседей.

Наступил праздничный день. В унитазе я обнаружил банку сгущенного молока «Настелла». Мои друзья с ума посходили. Какую цену им пришлось заплатить за это молоко, и какому риску они подвергались, переправляя его! Это был день победы над противником.

В необычное время — после обеда — я получил записку от товарищей: «Крепись. Тебе осталось сидеть всего год. Мы знаем, что ты здоров. Мы в порядке, как обычно. Обнимаем. Луи — Игнац. Если можешь, сразу пошли записку с тем же человеком».

На клочке бумаги, прикрепленном к полученной записке, я написал: «Спасибо за все. Я силен и надеюсь быть таким же, благодаря вам, и через год. Нет ли у вас сведений о Кложе и Матурете?» Метла возвращается и скребет о мою дверь. Я быстро просовываю бумагу, которая тут же исчезает. Весь этот день и часть ночи я оставался на земле, не отдаваясь во власть безудержной фантазии.

На следующее утро я атакую первый день из оставшихся мне трехсот шестидесяти пяти. Первые, вернее, вторые 240 дней прошли вполне благополучно и вдруг… Была схвачена рука человека, который уже успел вложить в унитаз орех и пять сигарет.

Это был настолько невероятный случай, что на несколько минут они забыли о приказе не нарушать тишину. Звуки ударов наверняка доносились до самых отдаленных камер, а потом послышались стоны избиваемого насмерть человека. Открылась форточка, и в нее просунулось искаженное гримасой лицо надзирателя:

— Ты, оказывается, ничего не теряешь, сидя здесь!

Это случилось в 7 часов. Через некоторое время за мной явилась целая делегация во главе с заместителем коменданта изолятора. Открылась дверь, которую не открывали вот уже двадцать месяцев.

— Заключенный, выходи.

— Если вы собираетесь бить меня, я буду защищаться. Предпочитаю остаться здесь и прикончить первого, кто ко мне войдет.

— Тебя не будут бить, Шарьер.

— Кто отвечает за это?

— Я, заместитель коменданта изолятора.

— Ты выполняешь свои обещания?

— Обещаю тебе своей честью, что тебя бить не будут. Давай, выходи.

Я выхожу, держа в руке котелок.

— Можешь держать котелок, но он тебе не понадобится.

— Хорошо.

Я выхожу, и меня окружают шестеро надзирателей и заместитель коменданта. Во дворе у меня начинает кружиться голова, а глаза, ослепленные солнцем, все время закрыты. Меня вводят в зал управления. На полу, в луже крови, корчится и стонет человек. По стенным часам я вижу, что теперь 11 часов, и думаю про себя: «Этого бедного парня пытают уже четыре часа». Комендант сидит за столом, заместитель усаживается рядом с ним.

— Шарьер, сколько времени ты получаешь еду и сигареты?

— Он вам, наверно, сказал.

— Я спрашиваю тебя.

— Я страдаю забывчивостью и не знаю, что было вчера.

— Ты смеешься надо мной?

— Нет, я просто удивляюсь, что это не записано в моем деле. Я страдаю забывчивостью после того, как получил удар по голове.

Комендант говорит чиновнику:

— Свяжитесь с Королевским островом и выясните, так ли это.

Чиновник берется за телефон, а комендант продолжает:

— Но ты помнишь, что тебя зовут Шарьер?

— Это я помню, — говорю я и, чтобы окончательно сбить его с толку, тараторю, как автомат:

— Меня зовут Шарьер, родился в 1906 году в Ардеше, и присудили меня к пожизненному заключению в Париже, на Сене.

— Сегодня утром ты получил свои кофе и хлеб?

— Да.

— Какие овощи вам давали вчера?

— Не знаю.

— Если верить тебе, ты ничего не помнишь?

— Ничего из событий, но я помню лица. Помню, например, что ты однажды принимал меня. Когда это было? Не знаю.

— Раз так, ты не знаешь, сколько времени тебе осталось сидеть?

— На каторге? Пока не подохну.

— Нет, нет. Сколько времени тебе осталось сидеть в изоляторе?

— Я сижу в изоляторе? За что?

— О! Это уже слишком! К черту! Ты меня с толку не собьешь. Хочешь сказать, ты не знаешь, что отбываешь два года одиночки за побег?

Тут я его окончательно убиваю:

— За побег? Я? Господин комендант, я человек серьезный и ответственный. Пойдем в мою камеру, и ты увидишь, что о побеге не может быть и речи.

В это время кто-то из тюремщиков ему сообщает:

— Говорят с Королевского острова, комендант.

Он берет трубку:

— Странно, он утверждает, что у него амнезия… Отчего? Удар по голове… Понял, он притворяется. Поди знай… Хорошо, простите, командир, я проверю. До свидания. Да, я вам доложу.

Он поворачивается ко мне:

— Ну, клоун, покажи свою голову. Э! Действительно, рана. А как ты помнишь, что страдаешь забывчивостью из-за этой раны? А? Объясни-ка.

— Я ничего не объясняю. Я просто сообщаю факты: я помню удар, помню, что мое имя Шарьер и еще кое-что. Ты спрашиваешь, с какого времени я получаю еду и сигареты? Вот мой окончательный ответ: я не знаю, в который раз получаю их — в первый или в тысячный. Точнее, не могу ответить из-за забывчивости. Это все. Дальше поступай как хочешь.

— Мое желание несложно. В последнее время ты ел слишком много, и тебе не мешает похудеть. Отменяю тебе ужины до окончания срока.

В тот же день я получил записку. Она не была фосфорной, и прочитать ее сразу я не смог. Ночью я зажигаю сигарету, которую мне удалось спрятать в кушетке и которую не обнаружили при обыске. Мне удается прочитать:

«Поставщик не раскрыл рта. Он сказал, что принес тебе еду во второй раз и делал это по собственной инициативе. Он сказал, что знал тебя по Парижу. На Королевском острове никто не пострадает. Крепись».

Итак, я перестал получать кокосовые орехи, сигареты и известия от моих друзей с Королевского острова. Кроме того, мне перестали давать ужин. Я привык к сытости, а десять сигарет заполняли мой день и часть ночи. Но я думаю не только о себе, но и об этом несчастном парне, которого били из-за меня. Будем надеяться, что он получил не слишком суровое наказание.

Раз, два, три, четыре, пять, — полкруга. Раз, два, три, четыре, пять, — полкруга. На таком меню долго не протянешь; может быть, стоит сменить тактику и вместо бесконечного хождения как можно больше лежать? Чем меньше я двигаюсь, тем меньше калорий сжигаю. Четыре месяца — это сто двадцать дней. Сколько времени должно пройти, чтобы из-за такого скудного рациона заболеть малокровием? По меньшей мере — два месяца. Значит, мне предстоят два решающих месяца. Если ослабею, болезням будет легче атаковать меня. Я решаю лежать с 6 вечера до 6 утра. Шагать буду всего четыре часа в день. Остальное время сидеть или лежать.

Сегодня, после долгих раздумий о моих друзьях и о несчастном, который пострадал ради меня, перешел к новому распорядку. Это мне неплохо удается, хотя часы тянутся намного дольше, а ноги затекают из-за неподвижности.

Вот уже десять дней я постоянно голоден. Как ни странно, скудная пища действует на воображение не меньше, чем усталость. Как только ложусь спать, картины прошлого с жуткой ясностью встают перед глазами. Вчера я побывал в Париже, в «Мертвом мышонке», где мы с друзьями пили шампанское; здесь был и Антонио из Лондона, который по-французски говорит, как парижанин, а по-английски, как настоящий «ростбиф». На следующий день он убил в «Меронии», что на бульваре Клиши, пятью выстрелами из пистолета одного из своих друзей. В «обществе» переход от дружбы к вражде совершается быстро. Да, вчера я был в Париже и танцевал под аккордеон в «Маленьком саду» на бульваре Сен-Оуэн, который посещают только корсиканцы и марсельцы.

Остался один месяц. Вот уже три месяца мой желудок переваривает только кусок хлеба и немного горячего супа с вареным мясом. «Вареное мясо» очень часто оказывается просто куском кожи. Обычно я делю хлеб на четыре равные порции и съедаю их в 6 часов утра, в полдень, в 6 часов вечера и перед сном. Сегодня я позволил себе съесть в один присест половину дневной порции хлеба.

«Почему я это сделал? — упрекаю я себя. — И это перед самым концом. Я голоден, и у меня нет сил. А отчего у тебя могут быть силы? От этой еды? Верно, ты слаб, но ты не болен и наверняка выйдешь победителем».

Я сижу после двух часов непрерывной ходьбы на бетонном выступе, который служит мне табуретом. Через тридцать дней, то есть через семьсот двадцать часов откроется дверь, и мне скажут: «Заключенный Шарьер, выходи. Ты отбыл свои два года в изоляторе».

А я скажу коменданту, продолжая разыгрывать из себя склеротика: «Что, меня помиловали? Я возвращаюсь во Францию? Кончилось мое пожизненное заключение?» Хочется увидеть его лицо в этот момент, пусть убедится в том, что наказание голодом было неоправданным. Но, Боже мой, что с тобой происходит? Коменданту наплевать на тебя в любом случае — было наказание справедливым или нет. По этому поводу, его не будет мучить совесть. Тюремщик не может быть нормальным существом. Ни один человек, достойный звания Человек, не принадлежит к этой компании. Может быть, только у самой могилы страх перед Богом заставит его колебаться и сожалеть о содеянном, но и тогда это будет не искреннее раскаяние, а всего лишь страх, что на суде Божьем он сам будет обвиняемым.

Когда ты выйдешь из камеры и тебя пошлют на остров — неважно, какой — не вступай в сделки с этим отродьем. На их стороне — низость и неосознанный садизм. Со мной находятся люди, совершившие немало преступлений, но в которых страдание развило добросердечие, милосердие, великодушие и мужество. Я предпочитаю быть заключенным, а не тюремщиком.

Еще двадцать дней. Замечаю, что в последнее время я получаю меньшую, чем обычно, порцию хлеба, а вместо мяса — кость с кусочком кожи. Как бы не заболеть! Сильная усталость сопровождается глубокой депрессией, и это меня очень беспокоит. Мне с трудом удается протянуть двадцать четыре часа каждого дня. Скребутся о дверь. Я хватаю записку и читаю: «Напиши хоть одно слово. Беспокоимся за твое здоровье. Еще девятнадцать дней. Крепись. Луи — Игнац».

К записке приложен клочок бумаги и кусок грифеля. Я пишу: «Держусь. Очень слаб. Спасибо. Пэпи».

Метла снова скребет о дверь, и я посылаю записку. Несколько слов от друзей значат для меня много больше сигарет и кокоса. Это редкое проявление преданности придает мне сил. Они правы: осталось девятнадцать дней. Я у самой финишной ленточки этого утомительного состязания со смертью и со временем. Не заболею. Мне надо больше отдыхать, не тратить калории. Отменю два часа утреннего шагания и два часа послеобеденного. Ночью все время я лежу, а днем сижу неподвижно на своем каменном табурете. Время от времени встаю, делаю несколько движений руками и снова сажусь. Осталось всего десять дней.

Я брожу по Тринидаду, и печальные звуки яванских однострунных скрипок убаюкивают меня. Страшный, нечеловеческий крик возвращает меня к действительности. Крик раздается из камеры, расположенной позади моей. Я слышу:

— Сволочь, попробуй только подойти сюда, к моей яме!

— Заткнись или тебя накажут, — отвечает надзиратель.

— Ах, ах! Позволь мне посмеяться, кусок дерьма! Что может быть хуже этого молчания? Наказывай меня, как хочешь. Бей, если это доставит тебе удовольствие, палач, но тебе не изобрести ничего хуже безмолвия, в котором ты заставляешь меня жить. Нет, нет, нет! Не хочу больше, не могу больше жить в этом мире без звуков. Три года назад я уже должен был тебе сказать: «Дерьмо! Грязный мерзавец!» Я был дураком — ждал тридцать шесть месяцев, чтобы сказать, как противны мне ты и тебе подобные — гнилые твари!

Через несколько минут открывается дверь:

— Нет, не так! Выверните ее наизнанку, это намного эффективнее.

Несчастный парень продолжает визжать:

— Надевайте смирительную рубашку как хотите, гниды! Наизнанку, если хотите. Тяните шнурки сильнее, чтобы я задохнулся, но все равно от меня ты услышишь одно: мать твоя была свиньей, а ты — подонок!

Ему, наверно, заткнули рот — я больше не слышу ни звука.

Этот случай оторвал меня от островов и их прекрасных людей, от скрипок, от грудей индианок в Порт-оф-Спейн, и возвратил к печальной действительности изолятора. Еще десять дней — двести сорок часов страдания.

То ли неподвижность приносит плоды, то ли помогает записка товарищей, но я чувствую себя неплохо, а там за стеной, на расстоянии двух метров от меня, несчастный парень начинает сходить с ума. Он долго не протянет, а своим бунтом он только приближает свой конец.

А моя изоляция подходит к концу, и через шесть месяцев я надеюсь снова быть в форме, достаточной для нового побега. О первом побеге лишь говорили, о втором напишут на стенах тюрьмы. Нет сомнений, сбегу максимум через шесть месяцев.

Последняя ночь в изоляторе. Семнадцать тысяч пятьсот восемьдесят часов назад я вошел в камеру № 234. Дверь камеры за все это время открывалась всего один раз: когда меня вели к коменданту. Со мной говорили за это время всего четыре раза, если не считать нескольких слов, которыми я ежедневно, в считанные секунды, обмениваюсь с моим соседом.

Я тихо засыпаю, думая лишь об одном: завтра двери моей камеры окончательно откроются. Завтра увижу солнце, и, если меня пошлют на Королевский остров, буду дышать морским воздухом. Завтра я буду свободен. Меня разбирает смех. Что значит, свободен? Завтра ты начинаешь официально отбывать свой срок — пожизненную каторгу — и это ты называешь свободой? Знаю, знаю, но это ни в какое сравнение не идет с тем, что мне пришлось пережить здесь. В каком состоянии я застану Кложе и Матурета?

В 6 часов утра я получаю кофе и хлеб. Мне хочется сказать: «Вы ошибаетесь, я сегодня выхожу», но тут же спохватываюсь: я ведь страдаю «забывчивостью», и комендант вполне может влепить мне на месте тридцать суток карцера, если узнает, что я над ним посмеялся. Но, как бы там ни было, сегодня, 26 июня 1936 года, я, согласно закону, должен покинуть изолятор Сен-Жозефа. Через четыре месяца мне будет тридцать лет.

8 часов. Я съел всю порцию хлеба. В лагере еды будет вдоволь. Открывается моя дверь. Входят комендант и два надзирателя.

— Шарьер, ты отбыл свое наказание — сегодня 26 июня 1936 года. Идем с нами.

Я выхожу. Во дворе меня ослепляет солнечный свет. Я слабею. Ноги подкашиваются, а в глазах мелькают черные пятна. Я прошел всего пятьдесят метров, из них тридцать — на солнце.

В блоке управления я вижу Кложе и Матурета. Матурет кажется скелетом: щеки у него впали, а глаза сидят глубоко в глазницах. Кложе лежит на носилках. Он бледен, и над ним уже витает смерть. Я думаю про себя: у вас не очень солидный вид, друзья мои. Неужели и я так выгляжу? Мне хочется взглянуть на себя в зеркало.

Спрашиваю их:

— Ну что, у вас все в порядке?

Они не отвечают. Я спрашиваю еще раз.

— Порядок?

— Да, — тихо отвечает Матурет.

Целую Кложе в щеку, он смотрит на меня блестящими глазами и улыбается:

— Здравствуй, Бабочка, — говорит он мне — Я кончен, это все.

Через несколько дней он умрет в больнице Королевского острова. Ему было всего тридцать два года.

Подходит комендант:

— Матурет и Кложе, вы вели себя как полагается. Ставлю на ваших карточках отметку: «Поведение хорошее». Ты, Шарьер, совершил большую ошибку, и я отмечаю то, что тебе полагается: «Поведение плохое».

— Простите, комендант, но какую ошибку я совершил?

— Может быть, ты не помнишь сигареты и кокос.

— Разумеется, не помню.

— А на каком режиме тебя держали четыре последних месяца?

— Как это прикажете понимать? На таком же, что и в день прибытия.

— Ну, это уж слишком! А что ты ел вчера?

— Как? Не помню, что именно: может быть, фасоль, может быть, рис в соусе, а может быть, что-то другое.

— Значит, ты ешь по вечерам?

— А ты что думаешь, я выбрасываю свою порцию?

— Нет, сдаюсь. Хорошо, пишу «Поведение хорошее». Ты доволен?

— Разумеется, я ведь ничего не сделал.

Открывается дверь блока, и мы идем в сопровождении надзирателя по тропе, ведущей в лагерь. Смотрим на сверкающее море, на серебристые полоски пены. Перед нами Королевский остров, полный зелени и красных крыш. Я прошу надзирателя разрешить нам посидеть несколько минут. Он разрешает, и мы усаживаемся справа и слева от Кложе. Сами того не замечая, держим друг друга за руки. Надзиратель говорит, наконец:

— Идите ребята, пора спускаться.

Медленно-медленно спускаемся в лагерь. Мы с Матуретом впереди, а за нами несут на носилках нашего угасающего товарища.

Жизнь на Королевском острове

Попав в лагерь, мы были сразу окружены вниманием всех заключенных. Я вижу Пьеро-придурка, Жана Сартра, Колондини, Чиссилио. Когда, в сопровождении двадцати заключенных, мы пересекаем двор и входим в поликлинику, в считанные минуты перед нами появляются сигареты, табак, кофе с молоком, шоколад из чистого какао и другие, совершенно непостижимые вещи. Каждому хочется что-то дать нам. Санитару, делающему Кложе укол адреналина в сердце, очень худой негр говорит:

— Санитар, отдай ему мои витамины, ему они нужны больше, чем мне.

Пьер из Бордо спрашивает меня:

— Хочешь деньги? Я могу собрать перед тем, как вас отправят на Королевский остров.

— Нет, большое спасибо, деньги у меня есть. А ты уверен, что нас пошлют на Королевский остров?

Два часа в поликлинике прошли быстро, сытые и довольные, мы собираемся выехать на Королевский остров. Кложе почти все время лежит с закрытыми глазами. Я подхожу к нему, прикладываю руку к его лбу, и лишь тогда он открывает глаза и говорит:

— Пэпи, дружище, мы настоящие друзья.

— Больше того — мы братья, — ответил я ему.

У выхода из лагеря все желали нам удачи. Пьеро-придурок надел мне на шею мешочек с табаком, сигаретами, шоколадом и коробками молока «Настелла». Санитар Фернандез и один из надзирателей провожали нас к причалу. Последний дает нам направление в больницу Королевского острова. Я начинаю понимать, что санитары Фернандез и Эссари помещают нас в больницу, не посоветовавшись с врачом. Вот и лодка. Шестеро гребцов, двое надзирателей, вооруженных ружьями, на корме лодки, и еще один — у руля. Один из гребцов — Шапар, осужденный за аферу на марсельской бирже. В путь. Весла врезаются в воду. Шапар спрашивает меня:

— Все в порядке, Пэпи? Ты регулярно получал кокос?

— Нет, четыре последних месяца не получал.

— Знаю. Случилось несчастье. Парень вел себя хорошо. Он знал только меня, но не выдал.

— Где он сейчас?

— Умер.

— Не может быть! Отчего?

— Во время пыток ему отбили печень.

И вот, мы прибываем к Королевскому острову — наиболее важному из трех островов Благословения. Судя по часам над пекарней, теперь три часа дня. Два здоровых парня, одетых во все белое, поднимают носилки с Кложе, как перышко, и несут их по тропе, шириной в четыре метра и покрытой щебнем. Время от времени я присаживаюсь на ручку носилок, у изголовья Кложе, и потихонечку глажу его лоб. Матурет держит его руку.

— Это ты, малыш? — шепчет Кложе. Он счастлив видеть нас рядом с собой. Когда мы поднимаемся на самую вершину, мы видим в тени у четырехугольного белого здания всех самых высокопоставленных лиц. Мы подходим к майору Берро, который обращается к нам:

— Изоляция оказалась не слишком тяжелой? Кто там на носилках?

— Это Кложе.

Он смотрит на Кложе и говорит:

— Отведите их в больницу. Когда выйдут, доложите мне, я хочу поговорить с ними перед отправкой в лагерь.

В больнице нас помещают в огромную и хорошо освещенную палату. Кладут в кровати с белоснежными простынями и наволочками. Шатель, санитар из Сен-Лорин де-Марони, занимается Кложе и велит одному из надзирателей сходить за врачом. Тот приходит и после долгого и тщательного осмотра поднимает голову с недовольным выражением лица. Он выписывает рецепты, а потом смотрит на меня.

— Мы с Бабочкой в плохих отношениях, — говорит он Шателю.

— Я удивляюсь, ведь он хороший парень, доктор.

— Может быть, но он слишком упрям.

— Откуда вам это известно?

— Я осматривал его в изоляторе.

— Доктор, — говорю я, — и это вы называете осмотром?

— В приказах управления сказано не открывать дверь заключенного, и потому осмотр производится через окошко.

— Хорошо, доктор, надеюсь, что ты только служишь управлению, а не являешься его частью.

— Поговорим об этом в другой раз. Я постараюсь вылечить тебя и твоего друга. Что касается третьего, то боюсь, уже слишком поздно.

Для нас есть новость: Иисуса, надувшего нас во время побега, убил прокаженный. Имени прокаженного Шатель не помнит, и я думаю, что это один из тех, кто помог нам бежать.

Жизнь на островах Благословения отличается от той, которую я себе представлял. Здесь отбывают наказание, в основном, очень опасные преступники. Еды вдоволь: спирт, сигареты, кофе, шоколад, сахар, мясо, свежие овощи, рыба, раки, кокосовые орехи. Получившие пожизненное заключение не имеют никаких шансов выбраться отсюда и потому очень опасны. Надзиратели и заключенные представляют собой занятную смесь. Жены надзирателей подыскивают себе молодых слуг среди заключенных и часто превращают их в своих любовников. Их зовут «друзьями семьи», и работают они садовниками или поварами, одновременно служа связными между надзирателями и заключенными. Заключенные не относятся враждебно к «друзьям семьи» — благодаря им все имеют возможность торговать — но считают их нечистыми. Ни один из ребят «общества» не согласится на подобную работу. Они стараются выполнять работу, которая не связывает их с надзирателями: работают уборщиками, санитарами, садовниками в тюрьмах, мясниками, пекарями, гребцами, почтальонами и смотрителями маяка. Работают с 7 часов утра до 12 и с 2 часов дня до 6 вечера.

В воскресенье нас навестили Деге и Глиани. В трапезе, которую мы устроили в комнате Шателя, участвовали сам Шатель, Деге, Глиани, Матурет, Гранде и я. Мы разговаривали о побеге, и я выяснил, что Деге решил больше не пытаться бежать. Он ждет известия об уменьшении своего срока на пять лет. Тогда ему останется отсидеть всего четыре года, и он хочет их спокойно отсидеть.

Мой вопрос, откуда проще бежать, застает их врасплох — ни Деге, ни Глиани даже не думали об этом. И Деге, и Глиани предлагают любое место на выбор, и мне остается только выбрать занятие по душе. Гранде предлагает мне половину своего места управляющего играми — это меня вполне устраивает, так как даст возможность хорошо заработать. Оказалось, что это занятие очень интересное, но довольно рискованное.

Деге дает мне пятьсот франков и предлагает использовать эти деньги для игры в покер — в палате устраиваются иногда интересные игры. Гранде дарит мне великолепный нож с костяным лезвием, которое он сам покрыл металлом. Это опасное оружие.

— Будь всегда вооружен — и днем, и ночью.

— А обыски?

— Большинство надзирателей, которые проводят обыски — арабы. У человека, который считается опасным, они никогда не находят оружие.

— Увидимся в лагере.

Мы здесь уже три дня, и большую часть времени я провожу у постели Кложе. Его состояние ухудшается, и он помещен в отдельную палату, где лежит еще один тяжелобольной. Шатель пичкает его морфием и боится, что Кложе не переживет четвертую ночь.

В палате тридцать кроватей, посреди палаты — проход шириной в три метра. Освешают палату две керосиновые лампы. Матурет подходит ко мне и говорит, что в палате играют в покер. Я подхожу к картежникам. Их четверо.

— Можно присоединиться к вам?

— Садись. В банке минимум сто франков. Для игры необходимы три кассы, то есть триста франков. Вот тебе жетоны на триста франков.

Я даю Матурету двести франков на хранение. Парижанин Дюпон, говорит:

— Мы играем по английской системе, без джокера. Ты с этой системой знаком?

— Да.

— Дели карты.

Эти люди играют с невероятной скоростью. Если ставка делается недостаточно быстро, то ведущий провозглашает: «Ставка с опозданием», и ее нельзя поднимать. Я открываю новый для себя сорт заключенных: картежников. Они живут игрой и ради игры. Ничто другое их не интересует. Они забывают и кто они, и что их ждет. Их интересует одно: игра.

Мы играли всю ночь. Я выиграл тысячу триста франков. Пауло просит одолжить ему двести франков. Это даст ему возможность продолжить игру в белот.

— Возьми триста, — говорю я ему. — Выигрыш поделим пополам.

— Спасибо, Бабочка. Ты и вправду такой, каким тебя описывали. Будем друзьями.

Он протягивает мне руку и уходит, сияя от счастья. Кложе умер сегодня утром. Вчера он просил Шателя не давать ему морфий:

— Я хочу умереть, сидя на кровати, рядом с моими друзьями.

Наш друг умер у нас на руках. Я закрыл его веки. Матурет стонал:

— Не стало нашего друга. Мы бросили его акулам.

Я застыл от ужаса, услышав это «бросили его акулам». Действительно, на островах нет кладбища. Умершего заключенного бросают в море в 6 часов вечера. Для этой цели выбрали пролив между Сен-Жозефом и Королевским островом, который кишмя кишит акулами.

Смерть друга делает для меня больницу невыносимой.

Я сообщаю Деге, что послезавтра выхожу из больницы, и он пересылает мне записку: «Попроси Шателя дать тебе пятнадцать дней отдыха в лагере, и ты сможешь выбрать работу на свой вкус».

Когда я выхожу из больницы, меня отводят в здание управления к майору Берра.

— Бабочка, — говорит он мне, — я хочу поговорить с тобой перед тем, как ты отправишься в лагерь. У тебя тут есть друг, мой бухгалтер Деге. Он утверждает, что мы получили из Франции неправильные сведения о тебе, что ты не совершил преступления, и потому естественен твой постоянный бунт. Должен сказать, что я с ним не согласен. Меня интересует теперь одно: каково твое теперешнее душевное состояние?

— Прежде, чем я отвечу на ваш вопрос, не могли бы вы сказать, какие сведения обо мне имеются в моей папке?

— Смотри сам, — говорит он, протягивая мне желтую картонную папку, в которой я обнаруживаю следующие записи:

Анри Шарьер по кличке «Бабочка» родился 16 ноября 1906 года в Ардеше, осужден за преднамеренное убийство на пожизненную каторгу в суде на Сене. Опасен во всех отношениях, требует пристального наблюдения.

Распределитель в Каннах: заключенный неисправим. Подозревается в подготовке восстания. Держать под постоянным контролем.

Сен-Мартин-де-Ре: дисциплинирован, влияет на других заключенных. Попытается бежать из любого места.

Сен-Лорин-де-Марони: осуществил нападение на троих надзирателей и сторожа, чтобы бежать из больницы. Возвращен Колумбией. В заключении вел себя хорошо. Получил легкое наказание — два года изолятора.

Изолятор Сен-Жозеф: хорошее поведение вплоть до освобождения.

— И все же, Бабочка, — говорит комендант — я не могу быть уверен в том, что ты будешь сидеть здесь, как пенсионер. Хочешь заключить со мной договор?

— Почему бы и нет? Это зависит от того, какой договор?

— Ты несомненно попытаешься бежать с островов, и, может быть, тебя ожидает удача. Мне осталось управлять островами всего пять месяцев. Знаешь ли ты, что за каждый ваш побег расплачивается комендант? Это стоит ему годовой колониальной зарплаты, отпуска и даже понижения в должности. Заключить тебя в карцер за желание бежать я не могу, и мне придется искать другой выход, который я, разумеется, найду, но делать мне этого не хочется. Я предпочел бы получить твое честное слово, что ты не сбежишь, пока я не оставлю острова.

— Комендант, даю слово не бежать, пока ты здесь, но при условии, что это продлится не более шести месяцев.

— Я оставляю острова раньше чем через пять месяцев.

— Полный порядок. Спроси Деге, и он тебе скажет, что я свое слово держу.

— Я тебе верю.

— Но я попрошу кое-что взамен.

— Что именно?

— Эти пять месяцев я буду выполнять работы, которые могут мне пригодиться впоследствии.

— Договорились. Пусть это только останется между нами.

— Да, комендант.

Он посылает за Деге, и тот убеждает его, что мое место среди ребят из «общества». Там мои друзья. Мне дают мешок с личными вещами, а комендант добавляет от себя несколько пар брюк и белую куртку.

Сопровождаемый тюремщиком, я направляюсь к центральному лагерю, пересекаю почти всю высоту и подхожу к главным воротам. «Исправительно-трудовой лагерь островов. Королевский остров». Огромные деревянные ворота распахнуты настежь. Их высота около шести метров. По бокам — сторожевые будки, и в каждой — по четыре надзирателя. На стуле сидит сержант. У всех вместо ружей пистолеты.

Подхожу к порогу, и пять или шесть сторожей-арабов выходят мне навстречу. Командир, корсиканец, говорит:

— Вот новенький. Сразу видно — парень, что надо.

Надзиратели собираются обыскать меня, но он их останавливает:

— Не трогайте его. Входи, Бабочка. Тебя заждались, наверно, твои друзья. Меня зовут Софрани. Успеха тебе на островах.

— Спасибо, командир.

Я вхожу в огромный двор, где находятся три здания, и надзиратель подводит меня к одному из них. На двери одного из зданий написано: «Здание А — особая группа».

Передо мной большой четырехугольный зал, где обитает около ста двадцати заключенных. Как и в казарме Сен-Лорина, здесь вдоль стены проходят рельсы, оставляя место лишь для двери и решеток, которые закрываются только на ночь. Между стенами и рельсами протянуты полотна, которые называют гамаками, хотя к настоящим гамакам они никакого отношения не имеют. Эти «гамаки» очень удобны и гигиеничны, и над каждым из них находятся две полки, куда можно класть свои вещи. Люди живут здесь «группами», некоторые группы состоят всего из двух человек, некоторые достигают десяти.

Когда я вхожу, ко мне подходят заключенные, и каждый приглашает пойти с ним. Гранде решительно берет мой мешок и говорит: «Он будет в моей группе». Я встречаю здесь много знакомых — это ребята из Корсики, Марселя, несколько парижан — всех их я знаю по французским тюрьмам и транспорту. Я удивляюсь тому, что застал их здесь, и спрашиваю, почему они не работают в такое время. В ответ они смеются:

— Тот, кто живет в этом здании, никогда не работает больше часа в сутки.

Затем происходит нечто непонятное: входит тип, одетый в белое, и несет впереди себя поднос, покрытый белой скатертью:

— Стейки, стейки, кто хочет стейки?

Он подходит к нам и приподнимает скатерть: на подносе разложены аккуратно, как в парижском ресторане, ряды бифштексов. Гранде, видимо, постоянный клиент этого парня. Тот только спрашивает, сколько ему дать бифштексов.

— Пять.

— Из филе или из лопатки?

— Из филе. Сколько я тебе должен? Дай счет. Нас теперь будет двое, и это меняет дело.

Продавец бифштексов вытаскивает записную книжку и подсчитывает:

— Сто тридцать пять франков.

— Я тебе плачу, и мы начинаем новый счет.

Обращаясь ко мне, Гранде говорит:

— Надо уметь устраиваться, и у тебя всегда будут деньги. Без денег ты мертв.

Здесь многие «умеют устраиваться». Устраивается повар, который продает мясо и жир; пекарь, который продает особый хлеб и белые булки, предназначенные для надзирателей; мясник, продающий мясо; санитар, который продает лекарства; бухгалтер — он получает деньги за то, что назначает тебя на приглянувшуюся тебе работу, или вовсе освобождает от работы; садовник, продающий свежие овощи и фрукты; заключенный-работник лаборатории, который подделывает результаты анализов, производя тем самым новых туберкулезников, прокаженных и т. д., «друзья семьи», торгующие со своей хозяйкой — словом, им несть числа.

Но самый доходный (хотя и самый опасный) способ устроиться — управлять играми. По неписанному закону на сто двадцать человек должно быть не более трех управляющих играми. Тот, кому вздумается взять на себя эту должность, встает однажды вечером во время игры и говорит:

— Я хочу получить место управляющего играми.

Ему отвечают:

— Нет.

— Вы все говорите «нет»?

— Все.

— Ежели так, то я выбираю заключенного икс и хочу занять его место.

Человек, чье имя было произнесено, встает, идет в центр комнаты и начинается поножовщина.

Управляющий играми получает 5 % с каждого выигрыша.

Игры являются источником и побочных приработок. Некоторые занимаются натягиванием на полу одеял и изготовлением маленьких табуреток для картежников, некоторые продают сигареты. Они раскладывают на одеяле пачки французских, английских и американских сигарет, и даже цигарок — у каждого сорта своя цена, и игрок, берущий пачку сигарет, кладет плату в особую коробочку. Другой готовит керосиновые лампы и следит, чтобы они не коптили. Некурящие могут полакомиться конфетами и приготовленными особым способом пирогами. В каждом зале можно найти один или два котла с кофе обернутые арабской тканью. Всю ночь кофе остается горячим.

Здесь можно купить изделия из панциря черепах, которых ловят рыбаки. Мастер изготовляет из них браслеты, серьги, цепочки, мундштуки, расчески и щетки. Я видел шкатулку из светлого панциря — настоящее произведение искусства. Здесь делают фигурки из кокосовой скорлупы, бычьих рогов, различных деревьев и создают отличную мебель без единого гвоздя. Нельзя забывать и художников. Их излюбленная тема — Королевские острова, пролив и остров Сен-Жозеф. Садится солнце, отражаясь в море всеми красками, на воде лодка и в ней шесть заключенных с поднятыми веслами в руках, на корме лодки — трое надзирателей с ружьями. На носу двое мужчин поднимают гроб, и из него вываливается завернутый в мешок труп. Видны акулы, которые ожидают труп, раскрыв пасти.

Остатки товаров продаются морякам с кораблей, проходящих мимо островов.

Благодаря всевозможной торговле, на острова текут деньги, и надзиратели предпочитают закрывать на нее глаза.

Гомосексуализм стал здесь совершенно официальным.

Все, вплоть до коменданта, знают, что игрек — жена икса, и когда одного из них переводят в другое место, стараются туда же перевести и второго.

Самое интересное, что среди всех этих «ребят» не найдется и троих, которые искали бы пути для побега. Таких почти нет даже среди осужденных на пожизненную каторгу. Для того, чтобы бежать, необходимо быть посланным на континент — в Сен-Лорин, Коуроу или Кайенну, а посылают обычно только тех, кто осужден на определенные сроки. Для тех же, кто осужден на пожизненную каторгу, это возможно только в том случае, если он кого-то убил. Убийцу посылают на суд в Сен-Лорин, и перед отплытием он должен признать вину, что грозит ему пятью годами изолятора. В том, что он сумеет бежать в течение трех месяцев пребывания в Сен-Лорине, никто уверен быть не может и потому предпочитают не искушать судьбу.

Можно попытаться быть посланным на континент и из-за болезни. Если признают, что у тебя туберкулез, тебя посылают в спецлагерь «Новый лагерь», который находится на расстоянии восьмидесяти километров от Сен-Лорина. Можно «заболеть» и проказой или хронической дизентерией. Нужные результаты анализов получить относительно легко, но во всем этом кроется страшная опасность: в течение двух лет приходится жить в одном блоке-изоляторе с настоящими больными. От ложной проказы до истинной, от кашля до туберкулеза — один шаг. Дизентерией, например, не заразиться почти невозможно.

Итак, я нахожусь в здании А вместе со ста двадцатью заключенными. Мне приходится учиться жить среди этого разнообразного люда, где сразу определяется твое место. Надо, чтобы тебя уважали и боялись, все должны знать, что на тебя невозможно напасть, не подвергаясь опасности.

Мой напарник по группе Гранде, знаменитый взломщик сейфов — истый марселец. Ему около тридцати пяти лет, высок и худ, как щепка, но силы в нем много. Мы с ним были дружны еще во Франции и провели вместе не один день. Ко мне он добр, но может быть очень опасен.

Сегодня я почти один во всем этом огромном зале. Ответственный за «берлогу» (так зовется это здание на языке заключенных) подметает бетонный пол. Я обращаю внимание на человека лет тридцати и совершенно седого. Он сидит с деревянной лупой в глазах и чинит часы. Я усаживаюсь рядом и пытаюсь завязать разговор. Он не поднимает головы и абсолютно на меня не реагирует. Уязвленный, я выхожу во двор и усаживаюсь рядом с Тити ля-Белот, который занят изучением новой картежной игры. Его быстрые и ловкие пальцы перетасовывают тридцать две карты с невероятной скоростью. Не переставая творить с картами чудеса, он обращается ко мне:

— Ну что, дружище, все в порядке?

— Да, но я с ума схожу со скуки. Пойду поработаю немного. Хотел поговорить с часовщиком, но он мне не ответил.

— Этому парню наплевать на всех. Для него существуют только часы. По совести говоря, после всего, что с ним произошло, он имеет право быть сумасшедшим. Представь себе, этот молодой человек — ему нет и тридцати — был присужден в прошлом году к смертной казни за то, что якобы изнасиловал жену одного из надзирателей. Это было настоящим поклепом. Он работал долгое время у главного надзирателя, и всякий раз, когда надзиратель уходил на работу, он занимался его женой. Они совершили одну непростительную ошибку: красотка не позволяла парню заниматься работами по дому. Она стирала и гладила сама, и муж-рогоносец, который знал, что его жена страшно ленива, заподозрил неладное. Доказательства, однако, не было, и он разработал хитроумный и коварный план, чтобы застать их вместе и убить, но не учел реакции этой шлюхи. Когда он бесшумно открыл ворота, раздался крик попугая: «Вот хозяин!» Женщина тут же принялась вопить: «Спасите! Насилуют!» Надзиратели входят в комнату и видят женщину, вырывающуюся из рук застигнутого врасплох заключенного, который пытается бежать через окно. Муж стреляет в него. Тот получает пулю в плечо, а красотка царапает себе лицо и грудь и рвет на себе рубашку. Когда часовщик упал, бретонец готов был его прикончить, но второй надзиратель, корсиканец, отнял у него ружье. Этот корсиканец сразу понял, что рассказ об изнасиловании высосан из пальца, но сказать это бретонцу не мог и притворился, будто верит в изнасилование. Часовщика приговорили к смерти. Он сидел в камере смертников с еще четырьмя заключенными — тремя арабами и одним сицилийцем. Вся пятерка ожидала ответа на просьбы о помиловании, которые были посланы их адвокатами — надзирателями. Однажды утром открылась дверь камеры часовщика и вошли палачи. Они надрезали ножницами воротник рубашки часовщика и повели его к гильотине. Беднягу привязывают к бревну и уже собираются отрубить кусок бревна вместе с головой, когда появляется комендант, который обязан присутствовать на казни. У него в руках фонарь, и в полумраке он вдруг видит, что эти идиоты все напутали: они собирались снести голову часовщику, которого в этот день не должны были казнить.

«Прекратите! Прекратите!» — закричал Берро. Он был настолько взволнован, что не мог говорить. Он роняет фонарь, расталкивает всех — тюремщиков и палачей, освобождает часовщика и говорит: «Санитар, отведи его в камеру. Позаботься о нем и дай ему ром. А вы, идиоты, приведите Ренкассо. Сегодня мы казним его и никого другого». Назавтра часовщик весь побелел. Его защитник, тюремщик из Кальви, написал еще одно прошение министру юстиции, в котором описал весь случай. Часовщика помиловали и осудили на пожизненную каторгу. С того времени он занимается только починкой часов. Это просто сумасшествие: он проверяет часы очень долго, и потому на его полке накопилось столько часов. Теперь ты понимаешь, что он имеет право быть немного тронутым?

— Разумеется, Тити, после такого шока он имеет право не проявлять дружелюбия.

Каждый день я чему-то учусь в этой новой жизни. Берлога А — это действительно скопище очень опасных людей.

Сегодня на перекличке, при распределении людей на работу по посадке кокосовых пальм, назвали Жана Кастелли. Он вышел из ряда, и спросил:

— В чем дело? Меня посылают на работу? Меня?

— Да, тебя, — ответил надзиратель, ответственный за работу. — Возьми мотыгу.

Кастелли с пренебрежением смотрит на надзирателя:

— Слушай, оверниец, чтобы уметь пользоваться этим странным орудием, надо приехать из твоей деревни. Я же корсиканец из Марселя. На Корсике держатся подальше от такой работы, а в Марселе даже не подозревают о ее существовании. Держи при себе эту мотыгу и оставь меня в покое.

Молодой надзиратель еще не в курсе дел. Он замахивается мотыгой на Кастелли, и сто двадцать человек, как один, кричат:

— Трус, не трогай его, иначе будешь убит.

— Разойдитесь! — кричит Гранде. Входим в «берлогу», не обращая внимания на надзирателей.

Заключенные из зданий Б и В строем выходят на работу. Дюжина надзирателей возвращается и запирает зарешеченную дверь. Такое случается редко. Через час у дверей стоят, с ружьями в руках, около сорока надзирателей. Здесь заместитель коменданта, главный надзиратель, надзиратели — все, кроме самого коменданта, который в 6 часов утра отправился на Чертов остров. Заместитель коменданта говорит:

— Даселли, вызывай их по одному.

— Гранде!

— Здесь.

— Выходи.

Он выходит из рядов и направляется к четырем тюремщикам. Даселли говорит ему:

— Иди на работу.

— Не могу.

— Отказываешься?

— Нет, не отказываюсь. Я болен.

— С каких это пор? На первой перекличке ты не заявил, что болен.

— Утром я не был болен, а теперь болен.

Первые шестьдесят заключенных ответили то же самое. Только один сказал, что он просто отказывается подчиниться приказу. Он, наверно, хочет быть послан в Сен-Лорин и предстать перед трибуналом. Когда его снова спрашивают, отказывается ли он, он отвечает:

— Да, отказываюсь, три раза.

— Три раза? Почему?

— Потому что вы мне надоели. Я отказываюсь работать на таких идотов, как вы.

Страшное напряжение. Тюремщики, особенно молодые, не могут снести такой обиды. Они ждут угрожающего жеста со стороны заключенных, что позволит им навести порядок с оружием в руках. Пока же дула ружей смотрят в пол.

— Все, кого мы назвали по именам, раздеться! В камеры.

В этот момент появляется врач.

— Извольте проверить этих людей. Те, что не больны, пойдут в карцер. Остальные останутся в камере.

— Что, шестьдесят больных?

— Да, доктор, кроме одного, который отказывается выходить на работу.

— Первый! — говорит врач. — Гранде, что с тобой?

— Испортился желудок, доктор. Все мы тут приговорены к длительным срокам, многие — к пожизненному заключению. Никаких шансов бежать с островов нет. Эту жизнь мы в состоянии вынести только при наличии определенной мягкости и понимания. Сегодня один из надзирателей хотел на глазах у всех попытаться оглушить ударом по голове одного из наших товарищей, которого мы все очень уважаем. Наш друг никому не угрожал, он только сказал, что не хочет работать мотыгой. Это и есть причина массовой эпидемии.

Врач наклоняет голову, долго думает, а потом говорит:

— Санитар, пиши: массовое пищевое отравление, каждому — по двадцать граммов сульфата натрия для промывки желудка. Ссыльный имярек придет в больницу, и мы проверим, был ли он в полном рассудке, когда отказался работать.

Он поворачивается к нам спиной и уходит.

— Соберите свои вещи, — кричит комендант, — и не забудьте ножи.

В тот день все остались в «берлоге». В обед вместо супа санитар принес ведро со слабительным. Ему удалось заставить принять лекарство только троих. Четвертый притворился эпилептиком и, падая, нарочно опрокинул ведро со всем его содержимым. Этим все и кончилось — ответственному осталось только вытереть пол.

После обеда я долго говорил с Жаном Кастелли. Он пришел поесть с нами, хотя он и в группе с тулонцем Луи Гравоном, осужденным за кражу мехов. Когда я заговорил о побеге, у него заблестели глаза. Он сказал мне:

— В прошлом году мне едва не удалось бежать. Я представлял себе, что ты не будешь сидеть сложа руки, но говорить на островах о побеге — это то же, что разговаривать по-древнегречески. Я все не могу понять здешних заключенных. Ты сам, наверно, заметил, что больше половины из них довольны своей жизнью и боятся лишь одного: что кому-то удастся бежать. Это может поколебать их относительное благополучие: станут постоянными обыски, запретят игру в карты и музыку, не будет больше ни шахмат, ни шашек, ни книг. Сахар, масло, бифштексы — все это исчезнет.

Я слушаю внимательно. Никогда не представлял себе эту проблему в подобном свете.

— Отсюда вывод, — говорит Кастелли. — В момент, когда ты вобьешь себе в голову мысль о побеге, думай, прежде чем что-либо предпринять.

Жан Кастелли по прозвищу «Старик» обладает исключительной силой воли и интеллектом. Он ненавидит насилие. Жаль, что ему пятьдесят два года — его железная энергия пригодилась бы мне. Иногда он говорит:

— Можно подумать, Бабочка, что ты мой сын. Как и меня, тебя не интересует жизнь на островах. Из всех заключенных только с полдюжины смотрят на вещи так же, как и мы, и думают о побеге.

Он дает мне дельный совет: учить английский и всякий раз при встрече с испанцами говорить по-испански. Он дает мне учебник испанского языка и англо-французский словарь.

Однажды мне пришлось изложить перед всеми свою точку зрения на побег. Случилось это совершенно случайно. Парень из Нима вызвал на драку маленького тулузца. Прозвище тулузца — «Сардина», а здоровяка из Нима зовут «Баран». Баран стоял посреди «панели», с обнаженной грудью и ножом в руке:

— Плати двадцать пять франков за каждую игру в покер, или ты совсем не будешь играть.

Сардина отвечает:

— Никогда никому не платили за право играть в покер. Почему ты прицепился ко мне?

— Тебе не полагается знать почему. Ты платишь, или не играешь, или будем драться.

— Нет, драться я не буду.

— Трусишь?

— Да, я отсюда собираюсь бежать и не хочу ни убивать, ни быть убитым.

Мы ждем, что произойдет. Гранде говорит нам:

— Этот малыш действительно смельчак. Жаль, что мы не можем вмешаться.

— Ну, трус, будешь платить или перестанешь играть? Отвечай! — с этими словами он делает шаг по направлению к Сардине.

Я кричу:

— Заткнись, Баран, и оставь этого парня в покое!

— Ты с ума сошел, Бабочка? — говорит мне Гранде. Я не двигаюсь с места, моя рука на рукоятке ножа, нож под левым коленом. Я говорю:

— Нет, не сошел с ума, и послушайте-ка все, что я вам скажу. Баран, перед тем, как я буду с тобой драться, а драться я буду, если ты на этом так настаиваешь, позволь мне сказать тебе и вам всем, что со времени прибытия в эту «берлогу», где нас больше ста двадцати человек, я не могу избавиться от чувства стыда за то, что самое прекрасное, самое возвышенное, что может быть у заключенного — побег, здесь не в почете. Каждого, кто доказал, что он способен бежать, что у него достаточно мужества рискнуть жизнью ради побега, мы должны уважать больше кого-либо другого. Кто мне возразит? В ваших законах недостает одного, самого главного: обязанности всех и каждого не только уважать беглецов, но и всячески помогать им. Никто вас не обязывает бежать, и, как я понимаю, большинство из вас решило остаться здесь на всю жизнь. Но, если у вас недостаточно мужества вернуться к жизни, уважайте хотя бы тех, кто этим мужеством обладает. Того, кто забудет про этот мужской закон, ожидает суровая кара. А теперь, Баран, давай драться, если ты все еще стоишь на своем.

Я выскакиваю на середину зала, нож у меня в руке. Баран бросает свой нож и говорит:

— Ты прав, Бабочка, и потому я буду драться с тобой не на ножах, а кулаках, и докажу тебе, что я не трус.

Я даю свой нож Гранде. Около двадцати минут мы деремся, как псы. В конце концов, я одерживаю верх. Баран говорит мне:

— По совести говоря, на островах люди вянут. Я здесь уже пятнадцать лет и за все это время не истратил даже тысячи франков на организацию побега. Просто стыд.

Я возвращаюсь к своей группе. Гранде и Глиани встречают меня криками:

— Ты с ума сошел, затеять ссору со всеми, обидеть всех! Только чудом кто-то из них не выскочил, чтобы начать поножовщину.

— Нет, друзья мои, это не чудо. Если кто-то говорит правду, любой уважающий себя парень из «общества» поддержит его.

— Хорошо, — говорит Глиани, — но знаешь, не слишком увлекайся играми с этим вулканом.

Весь вечер ко мне подходили ребята. Они приближались как бы случайно, разговаривали на отвлеченную тему, а перед уходом говорили:

— Мы с тобой согласны, Пэпи.

Этот случай и определил мое место среди них.

Когда я управляю игрой, количество ссор резко уменьшается, а мои приказы выполняются беспрекословно.

Как я уже сказал, управляющий игрой получает пять процентов выигрыша. Он сидит на скамье, спиной к стене, которая защищает его от потенциального убийцы, на коленях, под одеялом — раскрытый нож. Кругом толпятся обычно сорок, а то и больше, картежников. Очень много арабов. Играют в очень простую игру: друг против друга сидят раздающий и банкир. Проиграв, банкир передает карты своему соседу. Раздающий делит колоду и оставляет себе одну карту. Банкир вытаскивает карту и кладет ее на одеяло. Тогда делают ставку. Играют на половину кассы или на всю. Когда ставки готовы, каждый по очереди вытаскивает одну карту. Карта достоинством в одну из двух карт на столе проигрывает. К примеру, раздающий спрятал даму, а банкир вытащил пятерку. Если он вытягивает даму перед пятеркой, проигрывает раздающий. Если наоборот — он вытаскивает пятерку, проигрывает банкир. Управляющий игрой должен знать, кто сколько поставил и на кого: на банкира или раздающего, чтобы потом правильно поделить деньги. Это не так просто. Надо защищать слабых от сильных, которые всегда стремятся использовать свою силу. Когда управляющий принимает решение по какому-либо спорному вопросу, его решение принимается беспрекословно.

Сегодня ночью был убит итальянец по имени Карлино. Он жил с одним молодым парнем как с женой. Работали они в саду. Он знал, наверно, что его жизни угрожает опасность и потому, когда спал, заставлял «жену» сторожить его. Под гамаком они нагромоздили гору пустых банок, полагая, что никто не сумеет к ним бесшумно приблизиться. И все-таки, он был убит. Его предсмертный крик сопровождался шумом раскиданных банок.

Гранде управлял «марсельской игрой», и вокруг него собралось более тридцати игроков. Я стоял невдалеке от них и с кем-то разговаривал. Крики и грохот банок прервали игру.

Слово берет Гранде:

— Никто ничего не слышал. И ты тоже, малыш, — говорит он другу Карлино. — Завтра утром ты «обнаружишь», что он умер.

К черту! Игра возобновляется. Картежники снова кричат, будто ничего не случилось: «Дели!», «Нет, банкир»…

Я с нетерпением жду момента, когда стражники обнаружат убийство. После второго звонка ответственный говорит надзирателю, сопровождающему раздатчика кофе, что убили человека.

— Кого?

— Карлино.

— Хорошо.

Через десять минут появляются шесть тюремщиков:

— Где мертвый?

— Здесь.

Из спины Карлино вытаскивают кинжал. Главный надзиратель держит в руке кинжал, обагренный кровью, и говорит:

— Все на перекличку. Сегодня больных нет.

Все выходят на утреннюю перекличку, на которой, ввиду важности момента, присутствуют коменданты и главные надзиратели. Каждого вызывают по имени. Когда доходят до Карлино, отвечает ответственный:

— Умер ночью, отнесен в морг.

Комендант поднимает кинжал и спрашивает:

— Кому-нибудь знаком этот нож?

Никто не отвечает.

— Кто-нибудь видел убийцу?

Абсолютная тишина.

— Никто, как обычно, ничего не знает. Пусть каждый из вас пройдет передо мной с протянутыми руками, а потом отправляйтесь на работу. Всегда, — говорит надзиратель, — одно и то же — невозможно выявить убийцу.

— Договорились, — говорит комендант. — Сохраните нож и привяжите к нему записку, чтобы было ясно, что этим ножом был убит Карлино.

Это все. Я возвращаюсь в «берлогу» и ложусь спать, так как всю ночь не мог сомкнуть глаз. Засыпая, думаю о том, что жизнь заключенного ничего не стоит. Даже после такого подлого убийства жаль усилий, чтобы найти убийцу.

Я решил приступить к работе по уборке в понедельник. В 4.30 выйду с напарником чистить унитазы в нашем здании, которые, согласно правилам, нужно опорожнять в море. Однако, мы опорожняем унитазы в канал, ведущий к морю, а потом промываем их морской водой, которую привозит в огромной бочке погонщик мулов. За доставку воды мы платим вознице — симпатичному негру из Мартиники — двадцать франков в день. Это работа довольно тяжелая, и в первый день у меня сильно болят суставы. Мой напарник готов помочь мне, но Глиани предупредил меня, что это очень опасный парень; на островах он успел совершить семь убийств, а устраивается он продажей дерьма садовникам, которым нужны удобрения. Понятно, что в этом деле ему нужен помощник, и в этой роли приходится выступать мне. Это серьезное преступление, так как может стать причиной эпидемии дизентерии на острове. Я решаю уговорить его когда-нибудь отказаться от этого занятия, хотя ясно, что мне придется возместить ему убытки.

После чистки клозетов я принимаю душ, надеваю шорты и отправляюсь ловить рыбу. Благодаря Шапару, у меня вдоволь удочек и крючков. Я возвращаюсь всегда с карпами, и почти всегда меня окликает по имени одна из жен надзирателей.

— Бабочка, продай мне карпов!

— Ты больна?

— Нет.

— Твой ребенок болен?

— Нет.

— Тогда не продам тебе рыбу.

Я ловлю достаточно рыбы, чтобы поделиться ею со своими товарищами. Иногда меняю рыбу на хлеб, овощи и фрукты. В группе мы едим рыбу по меньшей мере раз в день. Однажды, когда я проходил с дюжиной раков и семью или восемью килограммами карпов мимо дома коменданта Берро, ко мне обратилась его жена:

— Ты неплохо нарыбачил, Бабочка. Жаль, что ты не продаешь рыбу. Мой муж говорит, что ты отказываешься продавать ее женам надзирателей.

— Это верно, госпожа. Но вы — другое дело.

— Почему?

— Вы толсты, и мясо вам, возможно, вредит.

— Верно, врачи наказали мне питаться только овощами и вареной рыбой. Но здесь это почти невозможно.

— Пожалуйста, госпожа, возьмите раков и карпов, — и я даю ей примерно два килограмма рыбы.

С тех пор, возвращаясь с удачной ловли, я давал ей часть улова. Она знает, что на островах все продается, но ни разу, кроме «спасибо», ничего не сказала, справедливо полагая, что, предложив деньги, обидит меня. Часто она приглашала меня в дом, угощала пастисом или белым вином. Госпожа Берро никогда не расспрашивала меня о прошлом. Только один раз она заговорила о каторжных работах:

— Это верно, что с островов бежать невозможно, но лучше оставаться здесь, в этом прекрасном климате, чем гнить на материке.

Она объяснила мне происхождение названия островов: когда Кайенну однажды поразила желтая лихорадка, монахи и монашенки нашли приют и спасение на этих островах. Отсюда и название: «Острова Благословения».

Благодаря рыбной ловле, я могу свободно разгуливать по острову. В саду, возле кладбища надзирателей, работает человек из моей группы — Матье Карбонери. Он работает один, и я решил сделать и спрятать в его саду плот. Через два месяца комендант оставляет остров, и у меня появится свобода действий.

Мне удалось сдружиться с братьями Нарри и Канье, осужденными на пожизненную каторгу. Они строители, и им разрешается входить в мастерскую. Возможно, они сумеют принести мне часть за частью все, что требуется для строительства плота.

Вчера я встретил врача. Я нес рыбину килограммов в десять, и он сказал мне, что из головы этой рыбы может получиться великолепный суп. Я с удовольствием дал ему голову да еще кусок туловища в придачу.

— Ты не злопамятен, Бабочка.

— Я делаю это ради самого себя, доктор. Я твой должник, так как ты сделал невозможное для моего друга Кложе.

Мы немного поговорили, и он сказал:

— Ты хотел бы бежать, а? Создается впечатление, что ты не такой, как все.

— Ты прав, доктор, нам с каторгой не по пути. Здесь я всего лишь гость.

Он смеется, я его мгновенно атакую:

— Доктор, ты не полагаешь, что человек может исправиться?

— Полагаю, что может.

— А ты можешь предположить, что я в состоянии жить в обществе, не представляя для него опасности.

— Могу предположить.

— А почему бы тебе не помочь мне тогда?

— Как?

— Ты можешь возвратить меня на материк как туберкулезника.

Тут он подтверждает то, что я много раз слышал раньше:

— Это невозможно, и я советую тебе никогда к этому не прибегать. Управление посылает человека на материк только в случае, если он провел хотя бы год в обществе больных той же болезнью.

— Для чего это делается?

— Это рассчитано на симулянтов — они должны заранее знать, что у них все шансы заразиться. Я ничего не могу для тебя сделать.

С этого дня мы с врачом стали приятелями, и это продолжалось до тех пор, пока он едва не погубил моего друга Карбонери.

Мы договорились с Матье Карбонери, что он возьмет на себя должность повара в столовой для надзирателей. Это дало бы нам возможность проверить, сумеем ли мы выкрасть оттуда продукты, нужные нам для побега.

И вот Карбонери работает поваром. Заведующий кухней дает ему трех кроликов и велит приготовить из них жаркое к воскресенью. Карбонери посылает одного кролика своему брату, а двух остальных — нам. Потом убивает трех больших котов и готовит из них великолепный обед.

На обед был приглашен и доктор, который, отведав «крольчатину», сказал:

— Господин Филидори, должен вас похвалить за разнообразное меню. Кошатина просто великолепна.

— Не смейтесь, доктор, мы едим отборных кроликов.

— Нет, — отвечает упрямый, как мул, врач, — это кошка. Видите ребра, которые я обгладываю? Они плоские, а кроличьи ребрышки имеют округлую форму. Я не ошибаюсь — мы едим кошатину.

— О, Боже! — восклицает корсиканец. — У меня в животе кошка! — Он бежит на кухню, вытаскивает пистолет и, размахивая им под носом Матье, говорит: — Возможно, ты такой же бонапартист, как и я, но я убью тебя за то, что ты накормил нас кошкой.

Он бешено вращает белками глаз, а Карбонери, который никак не мог понять, откуда заведующему все известно, отвечает:

— Если ты называешь кошкой то, что ты мне дал, моей вины в этом нет.

— Я дал тебе кроликов.

— Я сварил то, что ты мне дал. Смотри, шкуры и головы еще здесь.

Тюремщик видит шкуру и головы, и это совсем сбивает его с толку.

— Значит, врач не знает, что говорит?

— Это сказал врач? — спрашивает Карбонери, у которого с души свалился камень. — Он смеется над тобой. Скажи ему, что это неуместная шутка.

Филидори входит в столовую спокойный и убежденный, и говорит врачу:

— Говорите, доктор, сколько хотите. Это вино ударило вам в голову. Не все ли равно, круглые или плоские ребрышки? Я знаю одно: мы едим кроликов. Только что я видел их шкуру и головы.

Матье удалось выкрутиться, но он предпочел через несколько дней оставить эту работу.

Приближается день, когда я смогу свободно действовать — Берро оставляет острова через считанные недели. Вчера я навестил жирную супругу Берро, которая, кстати, здорово похудела, благодаря рыбной и овощной диете. Эта добрая женщина приглашает меня в дом и предлагает бутылку квинквина.

— Бабочка, — говорит она, — как мне отблагодарить тебя за внимание?

— Я прошу тебя об одной услуге, госпожа. Достань мне хороший компас: точный, но миниатюрный.

За восемь дней до отъезда с островов эта женщина отправилась на пароходе в Кайенну и вернулась с великолепным компасом.

Вчера управление островами принял новый комендант. Его имя Прюле и родом он из Туниса. Он оставил Деге на должности главного бухгалтера, и это для меня хорошая новость. Кроме того, своей речью перед заключенными, которые собрались на квадратной площади большого двора, новый комендант произвел впечатление человека умного и энергичного. Он сказал нам:

— С сегодняшнего дня я вступаю в должность коменданта островов Благословения. Методы моего предшественника принесли положительные плоды, и я не вижу причины менять существующие порядки, Я не буду вмешиваться в установившийся ритм вашей жизни, если вы не заставите меня это сделать своим поведением.

С радостью смотрел я на покидающего причал коменданта, хотя пять месяцев азартных игр, рыбной ловли, разговоров прошли очень быстро.

Тем не менее, эта атмосфера не захватила меня. Знакомясь с еще одним заключенным, я каждый раз задаю себе вопрос: «Будет ли он кандидатом на участие в побеге? Способен ли он помочь в подготовке побега, если сам он бежать не собирается?»

Я живу одним: бежать, бежать — один или с кем-нибудь, но бежать. Эта мысль прочно закрепилась в моем мозгу. Слушаясь совета Жана Кастелли, о побеге, я ни с кем не говорю, но знаю наверняка: я сбегу.

ТЕТРАДЬ СЕДЬМАЯ. ОСТРОВА БЛАГОСЛОВЕНИЯ

Плот в гробу

Пять месяцев не прошли даром: я изучил самые отдаленные и заброшенные уголки острова и пришел к выводу, что возле кладбища, на котором работал мой друг Карбонери — самое подходящее и надежное место для изготовления плота.

Я прошу Карбонери снова устроиться на работу в сад и благодаря Деге, он получает эту должность.

Сегодня утром, когда я проходил мимо дома нового коменданта с очередным уловом, я услышал голос «друга семьи», который обращался к молодой женщине: «Этот человек всегда приносил рыбу госпоже Берро, комендантша». Черноволосая, смуглая женщина — настоящая алжирка спрашивает его: «Это и есть Бабочка?» Выйдя на крыльцо, она обращается ко мне:

— Госпожа Берро угостила меня раками, которых ты наловил. Входи в дом. Ты ведь не откажешься выпить стакан белого вина и съесть немного брынзы, которую мы только что получили из Франции?

— Спасибо, госпожа, но я не войду.

— Почему? Ведь ты охотно заходил к госпоже Берро, почему же ты отказываешься зайти ко мне?

— Ее муж разрешал мне входить в их дом.

— Бабочка, мой муж — комендант в лагере, но дома я комендант. Входи и не бойся.

Эта смуглая красотка может оказаться либо очень полезной, либо очень опасной. Я вхожу.

Она усаживает меня в столовой и приносит на тарелке копченое мясо и сыр. Сама бесцеремонно садится напротив меня, наливает белое вино, кофе и отличный ямайский ром.

— Бабочка, — говорит она мне, — несмотря на суматоху, связанную с отъездом, госпожа Берро успела рассказать мне о тебе. Я знаю, что она была единственной женщиной на острове, которая получала у тебя рыбу. Надеюсь, ты и мне окажешь такой почет?

— Но ведь она была больна, а ты, как я вижу, чувствуешь себя неплохо.

— Я не умею лгать, Бабочка. Да, я чувствую себя хорошо, но я жила все время в портовом городе и очень люблю рыбу. Я из Орана. Меня смущает лишь то, что ты не продаешь рыбу.

Короче, мы договорились, что я буду приносить ей рыбу.

Пока я дал ей три килограмма карпов и шесть раков. Когда, войдя, комендант увидел меня, он сказал:

— Я же просил тебя, Жюльет, никого из ссыльных, кроме «друга семьи», в дом не пускать.

Я встал, но она говорит:

— Садись. Это ссыльный, которого мне порекомендовала перед отъездом госпожа Берро. Кроме него, никто сюда не войдет. Он будет приносить нам рыбу.

— Хорошо, — говорит комендант. — Как тебя зовут?

Я собираюсь встать, чтобы ответить, но Жюльет кладет руку на мое плечо и заставляет меня сидеть:

— Это, — говорит она, — мой дом. Здесь комендант не комендант, а мой муж — господин Прюле.

— Спасибо, госпожа. Меня зовут Бабочка.

— А! Я слышал о тебе и о твоем побеге из больницы Сен-Лорин-де-Марони три года назад. Один из надзирателей, на которого ты напал — наш племянник.

Жюльет смеется и говорит:

— Ты и есть тот человек, который напал на Гастона? Но это не повлияет на наши отношения.

Вдруг комендант спрашивает меня:

— На островах каждый год совершается невообразимое количество убийств. Намного больше, чем на материке. Чем ты это объясняешь, Бабочка?

— Комендант, людей раздражает то, что у них нет шансов бежать. На протяжении многих лет они живут вместе, и вражда и ненависть друг к другу совершенно естественны. Кроме того, убийства практически остаются безнаказанными.

— Логичное объяснение. Сколько времени ты ловишь рыбу, и что за работу ты выполняешь?

— Я чищу нужники. В 6 утра я заканчиваю свою работу и могу ловить рыбу.

— Весь остаток дня? — спрашивает Жюльет.

— Нет, в обед я должен быть в лагере, а потом могу снова выйти с 3 до 6. Это мне очень мешает, так как часто я упускаю часы прилива, когда рыба ловится лучше всего.

— Ты ведь дашь ему особое разрешение, ангел мой? — спрашивает Жюльет мужа. — Позволь ему быть свободным с 6 утра до 6 вечера, и он сможет ловить рыбу, когда ему захочется.

— Договорились, — отвечает комендант.

Я покидаю этот дом, очень довольный собой. Эти три часа — с 12 до трех часов дня — для меня очень много значат. В эти часы большинство надзирателей отдыхают, и охрана очень ослаблена.

Жюльет властвует надо мной и над моей рыбной ловлей. Часто она посылает «друга семьи» забрать весь мой улов. Эта алжирка дошла до того, что говорит мне, какую рыбу поймать. Это здорово влияет на меню моей группы, но, с другой стороны, я нахожусь под ее покровительством.

— Бабочка, прилив сегодня в час дня?

— Да, госпожа.

— Пойдем, отобедаешь у нас, и тебе не придется возвращаться в лагерь.

Я ем у нее, причем всегда в столовой, а не на кухне. Она сидит напротив и подает еду и напитки. Она не так тактична, как госпожа Берро, и часто расспрашивает меня о моем прошлом. Я обычно избегаю интересующей ее темы — жизни на Монмартре — и рассказываю о своем детстве. Комендант все это время спит в своей комнате.

Однажды, когда мне удалось вытащить огромную рыбину и наловить около шестидесяти раков, я пришел к ней. Она сидела у окна, а за ее спиной стояла молодая женщина и завивала ей волосы. Я подал ей дюжину раков.

— Нет, — говорит она мне. — Давай все. Сколько там всего?

— Шестьдесят.

— Отлично. Положи их там, пожалуйста. Сколько рыб нужно твоим друзьям?

— Восемь.

— Возьми восемь, а остальные отдай слуге, пусть положит их в холодильник.

Я не знаю, что сказать. Никогда не обращалась она со мной так резко, да еще в присутствии посторонней женщины, которая наверняка разнесет это по всему острову. Смущенный, я собирался уйти, но она мне говорит:

— Садись и выпей рюмку пастиса. Тебе, наверно, жарко.

Потихонечку я тяну пастис из стакана, курю сигарету и смотрю на молодую женщину, которая причесывает комендантшу и время от времени окидывает меня взглядом. Комендантша в зеркале сразу замечает наше переглядывание и говорит:

— Он красив, мой ухажер, не правда ли, Симон?

И обе они начинают смеяться. От смущения я говорю глупость:

— Счастье, что твой ухажер, как ты его называешь, неопасен, и что за ним никто не ухаживает.

— Не скажи только, что ты за мной не ухаживаешь, — говорит алжирка. — Никто не может приблизиться к такому льву, как ты, а я делаю с тобой все, что захочу. И это имеет свою причину, не так ли, Симон?

— Я не знаю, что это за причина, — отвечает Симон, — но ясно одно: ты дик со всеми, кроме комендантши, Бабочка. Жена главного надзирателя рассказала мне, что на прошлой неделе ты нес пятнадцать килограммов рыбы, но не согласился продать ей даже две несчастные рыбешки, которые ей так были нужны.

— О! Это для меня новость, Симон!

— А ты знаешь, что сказала позавчера госпожа Картера? — продолжает Симон. — Он проходил мимо нее с раками и огромным морским угрем. «Продай мне этого угря или хоть половину его, — сказала она Бабочке. — Ты ведь знаешь, что мы, бретонцы, умеем готовит угрей». «Не только бретонцам известен вкус угря, госпожа, — отвечает он. — Ардешцы еще при римлянах считали это деликатесом».

Обе они покатываются со смеху.

Я возвращаюсь в лагерь, кипя от возмущения, а вечером рассказываю всю историю своей группе.

— Положение очень серьезно, — говорит Карбонери. — Эта красотка подвергает тебя опасности. Ходи туда как можно меньше и только в те часы, когда комендант дома.

Все придерживаются этого мнения, и я решаю послушаться совета.

Я обнаружил плотника из Валенсии и решил сблизиться с ним. Он почти мой соотечественник, много играет в карты и всегда по уши в долгах. Часто он расплачивается своими изделиями, которые делает очень искусно и за которые вместо трехсот франков ему платят сто пятьдесят.

Однажды мы встречаемся в душевой, и я спрашиваю его:

— Бурсе, а мы ведь соседи, ты не знал?

— Нет. А в каком это смысле?

— Ты родом из Валенсии?

— Да.

— А я из Ардеша.

— Ну и что?

— Я не хочу, чтобы на тебе наживались. За свои изделия ты получаешь полцены. Приноси их мне, и я заплачу тебе полную цену.

При каждом удобном случае я вступаюсь за него. Однажды он проиграл Виколли, корсиканскому бандиту и моему другу. Виколли пригрозил ему, что если он не уплатит семисот франков долга, ему придется отдать почти готовый письменный стол. Бурсе пожаловался мне, и я обещал подумать, чем ему можно помочь. Договариваюсь с Виколли, и, мы разыгрываем небольшой спектакль.

Виколли торопит Бурсе и даже угрожает ему. Я играю роль спасителя, после чего становлюсь идолом Бурсе, которому он верит и поклоняется.

И вот я решаюсь:

— Я дам тебе две тысячи франков, Бурсе, если ты сделаешь то, о чем я тебя попрошу: плот, на котором поместятся два человека.

— Послушай, Бабочка, ни для кого я этого не сделал бы, но ради тебя я готов пойти на риск и отсидеть два года в изоляторе, если меня поймают. Одно только мне не под силу: я не сумею вынести толстые бревна из столярной мастерской.

— У тебя будут помощники.

— Кто?

— Парни с тачкой — Нарри и Кенье. А как ты думаешь все это сделать?

— Сначала я составлю план, а потом начерчу каждую часть отдельно. Трудно будет найти дерево, которое хорошо держится на воде. На островах растет только твердое дерево, оно сразу идет ко дну.

— Когда ты дашь мне окончательный ответ?

— Через три дня.

— Хочешь бежать со мной?

— Нет.

— Почему?

— Я не умею плавать и боюсь акул.

— Но ты обещаешь помочь мне?

— Клянусь тебе моими детьми. Но это займет много времени.

— Слушай внимательно: завтра я приготовлю тебе алиби на случай провала. Я скопирую своей рукой план плота на тетрадном листке и напишу: «Бурсе, если хочешь жить, сделай плот по этому плану». Позже буду давать тебе письменно указания относительно постройки каждой части. Когда все части будут готовы, ты положишь их в место, которое я тебе укажу. Не пытайся даже узнать, кто и когда их оттуда заберет (при этих словах ему становится значительно, легче). В случае провала тебя не будут пытать и посадят всего на шесть месяцев.

— А если поймают тебя?

— Я признаюсь в том, что писал записки. Ты должен их, разумеется, сохранить.

— Хорошо.

— Не боишься?

— Нет, не боюсь, и мне доставит удовольствие помочь тебе.

Я пока никому больше о своих планах не говорил. Подожду ответа Бурсе. Когда через неделю нам удается встретиться в библиотеке и поговорить наедине, у меня в груди зажигается солнце.

Бурсе говорит:

— Мне кажется, существует выход: мы используем сухие кокосовые скорлупы. Нет ничего легче этих скорлуп и, кроме того, они водонепроницаемы. Как только плот будет готов, тебе придется принести достаточное количество орехов. Завтра примусь за изготовление первой части. Это займет примерно три дня. Начиная с четверга, один из братьев сможет ее забрать. Я не примусь за изготовление следующей части, пока не заберут предыдущую. Вот план, скопируй его и напиши письмо, про которое ты говорил. Ты уже беседовал с братьями?

— Нет, я ждал твоего ответа.

— Вот ты его и получил.

— Спасибо, Бурсе. Не знаю, как тебя и благодарить. Вот, возьми пятьсот франков.

Глядя мне прямо в лицо, он говорит:

— Нет, побереги для себя эти деньги. На материке они пригодятся тебе для побега. Начиная с сегодняшнего дня и до твоего отплытия, я не буду играть. Несколько мелких работ всегда обеспечат меня сигаретами и стейками.

— Почему ты отказываешься от денег?

— То, что я делаю, я не согласился бы делать и за десять тысяч франков. Даже соблюдая все меры предосторожности, я ставлю на карту слишком многое. Такое можно сделать только безвозмездно. Ты мне помог, ты единственный, кто протянул мне руку. Теперь я счастлив помочь тебе обрести свободу.

Я переписываю план на листке из тетради. Мне стыдно перед этим бескорыстием. Ему ведь даже в голову не пришло, что все мои жесты были продиктованы заранее намеченной целью. Оправдываясь перед собой, я говорю себе, что должен бежать любой ценой, в том числе и вот такой. Ночью я говорил с Нарри, и он передаст содержание нашей беседы своему брату. Сам он говорит без колебаний:

— Ты можешь на меня положиться во всем, что касается переноски частей плота из столярной на кладбище. Только не торопи нас.

Хорошо. Остается поговорить с Матье Карбонери, с которым я хочу бежать.

— Матье, я нашел человека, который сделает плот и человека, который вынесет части плота из столярной мастерской. Тебе остается найти место в саду, где мы сможем спрятать плот.

— Овощные грядки отпадают, так как ночью приходят надзиратели воровать овощи, и они могут наткнуться на тайник. Я сделаю подкоп под каменной оградой, и вход в него заставлю камнем. Получится что-то вроде пещеры.

— Части можно приносить прямо в сад?

— Нет, это слишком опасно. Пусть лучше братья оставляют части неподалеку от сада, каждый раз в другом месте.

— Договорились.

Остаются кокосовые орехи. Постараюсь заготовить достаточное количество, не привлекая внимания.

Нужно поговорить с Глиани и Гранде. Я не имею права молчать — их могут обвинить в соучастии. Говорю им, что готовлюсь бежать, и что поэтому мне надо перейти в другое здание.

— Беги, мы всегда устроимся. Оставайся пока с нами.

Вот уже месяц, как я готовлю побег. Получил уже семь частей, две из них очень велики. Осмотрел ограду, под которой Матье выкопал яму для тайника. Невозможно даже догадаться, что камень был недавно сдвинут с места: он тщательно замаскирован кустами. Тайник готов, но я боюсь, что все части в нем не поместятся.

У меня отличное настроение. Я много ем и стараюсь больше тренировать свое тело. Все устраивается как нельзя лучше. Бурсе использует каждую свободную минуту для работы над плотом: всего два с половиной месяца прошло с начала подготовки побега, а тайник уже полон. Осталось сделать всего две, самые длинные части: длина одной из них два метра, другой — полтора. Эти части не поместятся в яме под стеной.

На кладбище я нашел свежую могилу жены надзирателя, умершей на прошлой неделе. Я решил использовать эту могилу для сборки плота, а ближе к ее основанию сложить собранные кокосовые орехи. К сожалению, мне удалось собрать около тридцати орехов — намного меньше того, что мы предполагали. Около пятидесяти скорлуп я спрятал в различных местах. Во дворе Жюльет находится их около дюжины, и «друг семьи» уверен, что я их собираю с целью выжать из них в один прекрасный день весь жир.

Мне стало известно, что муж умершей уехал на материк, и я решил раскопать могилу и добраться до гроба.

Матье Карбонери сидит на стене, словно часовой. На его голове белый платок, все четыре уголка которого связаны в узлы. Рядом лежит красный платок, тоже с четырьмя узлами. Пока не предвидится никакой опасности, он носит белый платок. Если кто-то появляется — неважно кто — он тут же натягивает на голову красный платок. Мне не придется добираться до самого гроба, я только должен расширить яму и сделать ее соответствующей размерам плота. Часы тянулись бесконечно долго, а красный платок появлялся очень часто. Когда к утру я, наконец, завершил работу, мои нервы были напряжены до предела.

Подготовка к побегу длится уже три месяца. Мы вытащили из укрытия все части, предварительно связав их и пронумеровав. В пещере, под стеной, мы спрятали три мешка муки, веревку длиной в два метра — для паруса, бутыль со спичками и дюжину банок молока.

Бурсе начинает нервничать: можно подумать, что не мне, а ему предстоит бежать. Нарри жалеет о том, что не согласился составить мне компанию. Мы рассчитали бы плот не на двоих, а на троих.

Мои друзья никогда не спрашивают, где я был. Только интересуются:

— Все в порядке?

— Это тянется слишком долго, тебе не кажется?

— Излишняя спешка опасна.

Когда я забирал орехи, спрятанные во дворе Жюльет, она меня заметила и страшно перепугала.

— Скажи, Бабочка, ты в самом деле готовишь масло? Почему не здесь, во дворе? Весь тебе придется открывать столько орехов, а я могла бы одолжить тебе котел для их варки.

— Я предпочитаю делать это в лагере.

— Странно, ведь в лагере для этого нет условий.

Подумав с минуту, она снова говорит:

— Хочешь, скажу тебе? Я думаю, что ты вовсе не собираешься добывать масло.

Я цепенею от страха, а она продолжает:

— Во-первых, для чего тебе кокосовое масло, если ты получаешь у меня оливковое масло в неограниченных количествах? Эти орехи предназначены для другой цели, верно?

У меня появляется испарина, я жду, когда она произнесет, наконец, слово «побег». Почти затаив дыхание, я говорю:

— Госпожа, это секрет. Но ты так удивлена и так любопытна, что можешь испортить сюрприз, который я хотел тебе преподнести. Скажу только, что из этих больших скорлуп будет изготовлена красивая вещь, которую я преподнесу тебе в подарок.

Я одержал верх. Она отвечает:

— Бабочка, не утруждай себя так ради меня, я запрещаю тебе тратить деньги на подарки для меня. Я тебе искренне благодарна, но не делай этого, прошу тебя.

— Хорошо, посмотрим.

Уф! Я прошу ее подать мне стопочку мастиса, чего я раньше никогда не делал. Но, к счастью, она не замечает моего замешательства.

Каждый день, чаще всего после обеда и вечером, идет дождь, и я боюсь, что вода размоет могилу и обнажит плот. Действительно, когда мы раскопали могилу, она оказалась полна воды. Неподалеку находится могила двух давно умерших детей. Мы раскапываем эту могилу, спускаемся вниз, и с помощью лома я проламываю отверстие в стене смежной с могилой, где находится плот. Уровень воды в ней тут же уменьшился наполовину.

Ночью Карбонери говорит мне:

— Никогда нам не покончить с проблемами, связанными с побегом.

— Но мы почти кончили, Матье.

— Будем надеяться.

Вечером я пошел к причалу и попросил Шапара купить мне два килограмма рыбы, за которой я приду в полдень.

Когда я возвратился к саду Карбонери, я различил там три белых берета. Три тюремщика в саду? Что они делают? Обыск? Это не совсем обычно. Никогда прежде я не видел в саду Карбонери троих тюремщиков одновременно. Решаюсь подойти и посмотреть, что происходит. Иду, не таясь, по тропе, ведущей в сад. Когда я нахожусь на расстоянии двадцати метров от них, Матье натягивает на голову белый платок. Я вздыхаю с облегчением и пытаюсь собраться с мыслями перед разговором.

— Здравствуйте, господа надзиратели. Здравствуй, Матье. Я пришел за папайей, которую ты мне обещал.

— Мне очень жаль, Бабочка, но утром, когда я пошел за веревками для ползучей фасоли, папайю у меня украли. Через четыре или пять дней будут другие зрелые плоды — они и сейчас уже почти желтые.

Надзиратели получают помидоры, салат, редиску и уходят. Я иду впереди них с двумя крупными листами салата.

Прохожу мимо кладбища. Из-за дождя, который смыл землю, могила наполовину обнажена, и видна плетенка. Если нас не поймают, то Бог действительно с нами.

Наиболее крупный — длиной в два метра-деревянный отсек плота благополучно прибыл в назначенное место и присоединился к остальным частям плота. Без особых затруднений мне удалось поместить его в тайник, а Бурсе прибегает в лагерь, чтобы узнать, получили ли мы эту, самую важную и самую тяжелую часть плота. Узнав, что все в порядке, он просто сияет от счастья. Он, видно, сомневался в возможности незаметно пронести такую часть. Я спрашиваю его:

— Ты в чем-то сомневаешься? Думаешь, кто-то в курсе дел? Ты кому-нибудь проговорился? Отвечай!

— Нет, нет и еще раз нет!

— Мне кажется, тебя что-то волнует. Говори же.

— Мне кажется, что человек по имени Бебер Селье очень любопытен. По-моему, он видел, как Нарри берет дерево, прячет его в бочку, а потом вынимает оттуда.

Я спрашиваю Гранде:

— Этот Бебер Селье из нашей берлоги — доносчик?

Он отвечает:

— Это один из тех людей, для которых не существует ничего святого. Он служил в Иностранном Легионе, прошел через все военные тюрьмы — от Марокко до Алжира, умеет обращаться с ножом, гомосексуалист, падкий до молодых парней. Одним словом, он очень опасен. В каторге весь смысл его жизни. Если ты сомневаешься, убей его сегодня ночью. Тогда уже он точно не сможет донести.

— Но у меня нет никаких доказательств, что он собирается донести.

— Верно, но ты ведь знаешь, что люди его сорта не любят побеги. Это наносит удар по их благополучию здесь. Они не доносчики, но когда речь идет о побеге — кто знает? — ответил Гранде.

Я советуюсь с Матье Карбонери. Он считает, что мы должны убить его сегодня ночью. Он хочет сделать это сам, и я совершаю ошибку, уговаривая его не убивать Селье. Может быть, Бурсе все померещилось? Может быть, страх заставляет его видеть вещи превратно?

Я расспрашиваю Нарри:

— Ты заметил что-нибудь за Бебером Селье?

— Я ничего не заметил, но мой брат сказал мне, что Бебер Селье очень внимательно приглядывается к нам.

— Что ты думаешь по этому поводу?

— Мне кажется, что брат был слишком испуган и здорово нервничал, ему это явно померещилось.

— Я тоже так думаю. Больше не будем об этом говорить, но перед переноской последней части, будьте осторожны.

Всю ночь я был занят «марсельской игрой». Выиграл семь тысяч франков. Чем больше я рисковал, тем больше выигрывал. В 4.30 утра выхожу, якобы на работу, и иду, еще в темноте, к кладбищу. Ногой выравниваю и притаптываю землю — никак не могу разыскать мотыгу — и привожу могилу в относительный порядок. В 7 часов я отправляюсь на рыбную ловлю и иду к южной оконечности Королевского острова, к месту, где буду спускать плот. Море в этом месте неспокойно, но я знаю, что без волн нам будет трудно оторваться от острова и поэтому придется смириться с опасностью быть выброшенными на скалы.

Ловя рыбу, я все время думал о Селье. Все-таки я не имею права убивать его.

Когда захожу к Жюльет, чтобы отдать половину улова, она говорит:

— Бабочка, мне приснился дурной сон: я видела тебя в крови, а потом в кандалах. Не делай глупости. Если с тобой что-то случится, я буду страдать. Почему ты уходишь так далеко, что даже в бинокль я не могу разглядеть? А если тебя унесет волной? Никто тебя не увидит и не поможет уйти живым от акул.

— Ай! Не преувеличивай!

— Ты так думаешь? Запрещаю тебе ловить по ту сторону острова, и, если ты меня не послушаешь, устрою так, чтобы у тебя вообще отобрали право на ловлю.

— Будь благоразумна, госпожа. Я буду каждый раз говорить вашему «другу», где нахожусь.

— Хорошо. Мне кажется, ты сильно устал?

— Да, госпожа, я иду в лагерь спать.

— Хорошо, но к 4 часам я жду тебя на кофе. Придешь?

— Да, госпожа. До свидания.

Снов Жюльеты мне только недоставало для душевного спокойствия! Будто наяву у меня недостаточно забот — прибавились еще и сны!

Бурсе говорит, что он чувствует за собой слежку. Пятнадцать суток мы ждем части длиной в полтора метра. Нарри и Кенье утверждают, что они не видят ничего необычного, но Бурсе не приступает к изготовлению последней части.

Мы торопим Бурсе, который с неохотой принимается за последнюю часть. Однажды он приходит и говорит нам, что кто-то трогал части плота в его отсутствие. Мы посоветовали ему прикрепить к доске волос: тогда можно будет определить, касался ли кто-нибудь доски. Бурсе отполировал крюк и вышел из мастерской, когда в ней оставался лишь один надзиратель. И доску, и волос на ней он нашел на следующий день нетронутыми. В полдень я нахожусь в лагере и ожидаю прихода восьмидесяти рабочих в столярную мастерскую. Нарри и Кенье здесь, Бурсе отсутствует. Ко мне подходит один немец и подает записку в заклеенном конверте. Вижу, что конверт не вскрывали. Читаю:

«Волос исчез: значит, доски касались. Я попросил разрешение работать в перерыв под предлогом, что должен закончить шкатулку. Мне разрешили. Я вынесу доску и положу ее между инструментами Нарри. Передай ему. Сразу же, в 3 часа, они должны будут взять часть. Может быть, удастся обнаружить парня, который за нами следит».

Нарри и Кенье согласны. Они первыми придут к мастерской, у входа в которую будет инсценирована драка. Мы просим об этом одолжении двух друзей Карбонери — Массани и Сантини. Они не спрашивают, для чего нам это понадобилось, и это нас устраивает. Нарри и Кенье должны будут выбрать момент, когда все будут заняты дракой, и быстро вынести секцию. Если нам удастся перенести секцию, мне придется в течение месяца или двух ничего не предпринимать, так как кому-то наверняка известно об изготовлении плота, и он постарается обнаружить, кто сделал плот и где его спрятали.

Вот уже 2.30. Люди готовятся к выходу на работу. Полчаса занимает перекличка.

Нарри и Кенье идут в первом ряду, Массани и Сантини — в двенадцатом, Бебер Селье — в десятом. Нарри схватит деревянные шесты и доску перед тем, как первые из рабочих войдут в мастерскую. Когда вспыхнет драка, Бебер еще не успеет подойти к двери, раздадутся крики, и все, в том числе и Бебер, окружат дерущихся.

4 часа. Все идет по плану. Доску вытащить из часовни пока не удалось, но она надежно спрятана.

Я иду навестить Жюльет, но не застаю ее дома. На обратном пути прохожу мимо здания управления и вижу Массани и Сантини, которых ведут в карцер. Мы заранее знали, что это случится. Я прохожу мимо них и спрашиваю:

— Сколько?

— Восемь дней, — отвечает Сантини. Тюремщик-корсиканец говорит:

— Неплохо видеть борьбу двух земляков.

Я возвращаюсь в лагерь, а в 6 часов приходит Бурсе, который весь сияет:

— У меня такое ощущение, будто сначала мне сказали, что я болен раком, но потом сообщили, что произошла ошибка, и я совершенно здоров, — говорит он.

Карбонери и мои друзья празднуют победу и поздравляют меня с удачно проведенной операцией. Завершилась наиболее опасная и трудная часть плана.

Вот уже четыре месяца мы готовим побег, и прошло девять дней после того, как мы, наконец, получили последнюю часть плота. Дождь уже не льет каждый день и каждую ночь. Все мои мысли теперь направлены на то, чтобы перенести секцию из сада Матье на кладбище и собрать плот из отдельных частей. Это можно сделать только при дневном свете. Останется сам побег. Бежать мы сможем не сразу, а лишь после того, как принесем кокосовые скорлупы и снаряжение.

Вчера я рассказал обо всем Жану Кастелли. Он счастлив, что я на пути к достижению цели.

— Луна, — сказал он мне, — находится в своей первой четверти.

— Знаю. Ночью она не будет светить и мешать нам. Отлив в 10 часов, а лучшее время для спуска плота на воду — между часом и двумя пополуночи.

Мы с Карбонери решили поторопить события. Завтра в 9 часов утра соберем плот. Побег состоится ночью.

Назавтра я иду на кладбище мимо сада и перебираюсь через забор. В то время, как я снимаю слой земли с плетенки, Матье отодвигает камень, берет доску и присоединяется ко мне. Мы вместе поднимаем плетенку и относим ее в сторону. Плот на месте и в отличном состоянии. К нему прилепилось немного грязи, но это чепуха. Мы должны вытащить плот и присоединить к нему недостающую часть. Прикрепляем пять крюков — каждый занимает предназначенное для него место. В момент, когда мы завершили работу и собирались возвратить плот на место, появился надзиратель с ружьем в руках:

— Не двигаться с места или буду стрелять!

Мы опускаем плот и поднимаем руки. Я знаю тюремщика. Это главный надзиратель столярной мастерской.

— Не делайте глупостей и не сопротивляйтесь. Вы пойманы. Если признаете это, спасете свои шкуры, хотя мне и хочется всадить в вас по пуле. Пошли, руки вверх! К управлению!

Мы выходим через кладбищенские ворота и встречаем сторожа-араба. Тюремщик говорит ему:

— Спасибо тебе, Мухамед, за хорошую службу. Приди ко мне завтра утром, и я тебе дам то, что обещал.

— Спасибо, — отвечает араб, — я приду, но Селье тоже должен заплатить мне, правда, командир?

— С ним ты сам договоришься.

Я спрашиваю:

— Это Бебер Селье на нас настучал?

— Я этого не говорил.

— Это неважно.

Будем иметь в виду.

Мы оба все еще полны страха, а тюремщик говорит:

— Мухамед, обыщи их.

Араб вытаскивает мой нож, прикрепленный к поясу, и нож Матье.

Я говорю ему:

— Мухамед, как это тебе удалось нас обнаружить?

— Я взбирался каждый день на кокосовую пальму, чтобы увидеть, куда вы кладете части плота.

— Кто приказал тебе это делать?

— Сначала Бебер Селье, а потом — надзиратель Бруэ.

— Двигайте, — говорит тюремщик. — Наговорились. Можете опустить руки и идти быстрее.

Четыреста метров до управления показались мне самой длинной дорогой в жизни. Это конец. Столько бороться и быть пойманным, как идиот, за руку! Боже, как ты жесток ко мне!

Наше появление перед дверью управления вызвало суматоху.

На пороге стоит комендант, который узнал о происшествии от араба, а также Деге и пятеро главных надзирателей.

— Что случилось, господин Бруэ? — спрашивает комендант.

— А случилось то, что я поймал этих двоих, когда они прятали готовый плот.

— Что ты можешь сказать, Бабочка?

— Ничего, я буду говорить на следствии.

— Отведите их в карцер.

Меня посадили в карцер, окошко которого выходило в сторону входа в управление. В карцере темно, но я слышу голоса людей, стоящих возле управления.

События развиваются быстро. В 3 часа нас выводят и надевают нам наручники. В зале нечто вроде импровизированного суда: комендант, заместитель коменданта, главный надзиратель, один из тюремщиков — видимо, секретарь; в стороне, за маленьким столом, с карандашом в руке сидит Деге. Ему, наверно, поручено записывать наши слова.

— Шарьер и Карбонери, прослушайте протокол, составленный на вас:

«Я, Бруэ Аугусту, главный надзиратель, заведующий столярной мастерской островов Благословения, обвиняю двух заключенных Шарьера и Карбонери в краже государственного имущества. Столяра Бурсе я обвиняю в соучастии в преступлении. Думаю, я сумею доказать и соучастие Нарри и Кенье. Шарьера и Карбонери я поймал на месте преступления, когда они вскрывали могилу госпожи Фрива, в которой прятали плот».

— Что вы хотите сказать? — спрашивает комендант.

— Во-первых, Карбонери к этому совершенно не причастен. Плот рассчитан только на одного человека — на меня. Я заставил его помочь мне приподнять плетенку, так как сам был не в состоянии это сделать. Карбонери не виновен ни в краже государственного имущества, ни в соучастии в побеге, так как побег не состоялся. Бурсе — несчастный парень, который действовал под угрозой смерти. Что касается Нарри и Кенье, то я их почти не знаю. Они совершенно не замешаны в деле.

— Но это противоречит показаниям моего осведомителя, — говорит тюремщик.

— Разве можно верить доносчику?

— Короче, — говорит комендант, — ты обвиняешься в краже государственного имущества и сокрытии его, а также в осквернении могилы и попытке бежать. Подпиши здесь.

— Я не подпишу, пока вы не добавите мое заявление об отношении к делу Карбонери, Бурсе и двух братьев — Нарри и Кенье.

— Согласен. Подготовьте документ.

Я подписываю. Никак не могу осознать, что творится в моей душе после этой неудачи в последний момент. В карцере мне кажется, что я сошел с ума. Почти не ем, совсем не хожу, зато курю, курю без перерыва: сигарету за сигаретой. К счастью, благодаря Деге, хорошо обеспечен табаком. Каждое утро мы по часу гуляем под солнцем во дворе дисциплинарного отсека.

Утром пришел комендант поговорить со мной. Странное дело: человек, который в случае моего успеха, пострадал бы больше всех, почти на меня не сердится.

С улыбкой он говорит мне, что, по словам его жены, естественно для мужчины, если он не гниль, — пытаться бежать. С большим умением он пробует уговорить меня признать соучастие Карбонери. Мне кажется удалось его убедить в том, что Карбонери не мог мне отказать поработать со мной несколько минут.

Бурсе показал записку, в которой я ему угрожал, и план, который я скопировал. Здесь коменданта даже не пришлось убеждать в справедливости нашей версии. Я спрашиваю, сколько, по его мнению, мне грозит за кражу. Он отвечает:

— Не больше восемнадцати месяцев.

Короче, я постепенно выбираюсь из бездны отчаяния. Получил записку от санитара Шателя. Он сообщает мне, что Бебера Селье поместили в отдельную палату в больнице под предлогом, что у него воспалительный процесс в печени.

Ни в моем карцере, ни у меня ни разу не производили обыск. Я использую это для того, чтобы достать нож. Я предлагаю Нарри и Кенье попросить очной ставки между надзирателем мастерской, Бебером Селье, столяром и мною, после которой комендант сможет принять справедливое решение: кого освободить и на кого наложить дисциплинарные взыскания.

Во время прогулки Нарри говорит мне, что комендант согласен устроить всем встречу. Следователем во время очной ставки будет главный надзиратель. Всю ночь я думаю о том, как убить Бебера Селье. Нет, будет слишком несправедливо, чтобы сначала этого человека поместили за его рвение в больницу, а потом предоставили ему возможность бежать на материк в благодарность за то, что он помешал бежать другим. Да, но ведь меня приговорят к смерти, обвинив в преднамеренном убийстве. Плевать я хочу. Таково мое решение. До какого отчаяния я дошел! Быть схваченным на пороге победы после четырех месяцев надежды, радости, страха, — и все из-за поганого языка какого-то доносчика. Будь что будет! Завтра попытаюсь убить Селье!

Единственная возможность избежать смертной казни — заставить его первым вытащить нож, а чтобы заставить его это сделать, я должен наглядно продемонстрировать ему, что свой нож я держу наготове. И тогда он наверняка вытащит свой нож. Это надо будет сделать перед началом очной ставки или сразу после встречи. Во время самой встречи убивать не стоит, так как один из надзирателей может выстрелить в меня.

Всю ночь я борюсь с этими мыслями, но не могу их одолеть. Бывают в жизни вещи, которых простить никак нельзя. Я знаю, что нельзя вершить самосуд, но это касается людей, находящихся на совершенно иной ступеньке общественной лестницы. Разве можно не наказать столь мерзкое существо? Я ничего дурного этому бывшему солдату не сделал, он меня даже не знает, — как же может он осудить меня на долгие годы заключения? Он хотел похоронить меня с тем, чтобы самому начать жить. Нет, нет и еще раз нет! Я не дам ему этот шанс. Это невозможно. Я чувствую, что я пропал. Пусть же и он исчезнет с лица земли. А если меня приговорят к смерти? Жалко умирать из-за такого ничтожества. Мне удается обещать себе одно: если он не вытащит нож, я его убивать не стану.

Всю ночь я не спал и выкурил целую пачку табаку. До утреннего кофе у меня остались всего две сигареты. Все во мне настолько напряжено, что я прошу раздатчика кофе в присутствии тюремщика:

— Не можешь ты мне дать, с разрешения надзирателя, несколько сигарет или понюшку табаку? Я совершенно обессилен, господин Антартаглия.

— Да, дай ему, если у тебя есть. Я искренне сочувствую тебе, Бабочка. Я, как корсиканец, уважаю мужчин и ненавижу подлость.

В 9.45 утра я нахожусь во дворе, ожидая приглашения в зал. Здесь же Нарри, Кенье, Бурсе и Карбонери. К нам приставлен надзиратель Антартаглия, который разговаривает с Карбонери по-корсикански. Я понимаю, что, по мнению надзирателя, Карбонери грозят три года изолятора. В это время открывается дверь, и во двор входят: араб, который взбирался на кокосовую пальму, араб — сторож мастерской и Бебер Селье. Увидев меня, Селье пятится назад, но сопровождающий их надзиратель говорит:

— Проходите и стойте в стороне, справа. Антартаглия, не позволяй им разговаривать.

Мы стоим в двух метрах друг от друга. Антартаглия говорит:

— Обеим группам запрещается разговаривать друг с другом.

Карбонери продолжает разговаривать по-корсикански со своим земляком, который теперь следит за обеими группами. Тюремщик завязывает шнурок ботинка, и я взглядом предлагаю Матье немного продвинуться вперед. Надзиратель встает. Карбонери без перерыва говорит с ним и настолько отвлекает его внимание, что мне удается незаметно продвинуться на шаг вперед. Я держу нож в руке, который может видеть один лишь Селье. Он реагирует неожиданно быстро. Сильный удар парализует мою правую руку. Я левша. Одним ударом втыкаю ему нож в грудь по самую рукоятку. Звериный вопль: А-а-а! Он падает, словно мешок. Антартаглия говорит мне, держа пистолет в руке:

— Отойди, малыш, отойди. Не бей лежачего, иначе мне придется стрелять в тебя, а я этого делать не хочу.

Карбонери подходит к Селье, носком ботинка притрагивается к его голове, а потом говорит два слова по-корсикански. Я понимаю значение этих слов: «Он мертв». Надзиратель говорит мне:

— Дай мне свой нож, малыш.

Я подаю ему нож, он всовывает пистолет в кобуру, подходит к железной двери и стучит. Тюремщик открывает дверь, и он говорит ему:

— Пришли носильщиков подобрать мертвого.

— А кто умер? — спрашивает тюремщик.

— Бебер Селье.

— А! А я думал — Бабочка.

Нас возвращают в карцер. Встреча отложена. Перед входом в коридор Карбонери говорит мне:

— Несчастный мой Бабочка, на этот раз ты попался.

— Да, но я жив, а он мертв.

Тюремщик возвращается, медленно открывает дверь и говорит мне:

— Стучи в дверь, и я скажу, что ты ранен. Он ударил первым, я видел.

И он снова закрывает дверь.

Надзиратели-корсиканцы великолепны: они либо законченные звери, либо бесконечные добряки — середины не бывает. Я стучу в дверь и кричу:

— Я ранен, я хочу, чтобы меня перевязали в больнице! Тюремщик возвращается с главным надзирателем дисциплинарного отдела:

— Что с тобой? Чего ты шумишь?

— Я ранен, командир.

— А! Ты ранен? А я думал, что он до тебя не дотронулся.

— У меня перерезана мышца правой руки.

— Откройте, — говорит второй тюремщик.

Дверь открывается, и я выхожу.

— Да, мышца действительно здорово перерезана. Наденьте ему наручники и отведите в больницу. Ни в коем случае не оставляйте его там. Сразу после перевязки возвратите сюда.

Мы выходим и встречаем коменданта с еще десятью тюремщиками. Надзиратель мастерской говорит мне:

— Убийца!

Меня опережает комендант:

— Замолчите, надзиратель Бруэ. Бабочка подвергся нападению.

— Не может быть, — говорит Бруэ.

— Я видел это собственными глазами и буду свидетелем, — говорит Антартаглия, — а корсиканцы, господин Бруэ, никогда не лгут.

В больнице Шатель посылает за врачом. Тот накладывает швы даже без местного наркоза, а потом, не говоря ни слова, накладывает восемь скоб. Я даю ему работать, не жалуясь на боль. В конце концов, он говорит:

— Я не мог сделать тебе местное обезболивание, у нас нет достаточного количества уколов.

Потом добавляет:

— То, что ты сделал — нехорошо.

— О, что ты понимаешь! Он и так долго не протянул бы со своим абсцессом печени.

Мой неожиданный ответ заставляет его замолчать. Следствие продолжается. Неучастие Бурсе доказывается окончательно. Соглашаются, что он подвергся шантажу, и я подкрепляю это мнение. Нет и доказательств участия Нарри и Кенье. Остаемся мы с Карбонери. С Карбонери снимается обвинение в краже и укрытии государственного имущества, а остается лишь обвинение в соучастии в побеге. Он получит не более шести месяцев. Что касается меня, то дела усложняются. Несмотря на все показания в мою пользу, ответственный за следствие не согласен принять версию о самозащите. Деге видел мое дело и, по его мнению, меня не смогут приговорить к смерти, так как я ранен. Обвинение опирается и еще на один факт: оба араба утверждают, что нож первым вытащил я.

Следствие закончено. Меня должны повезти в Сен-Жозеф на суд. Я беспрерывно курю. Комендант и надзиратели, кроме следователя и надзирателя мастерской, не проявляют ко мне враждебности. Они дружелюбно разговаривают со мной и дают табак.

Сегодня вторник, а в четверг я отплываю. В среду утром, когда я нахожусь во дворе, меня подзывает к себе комендант и говорит:

— Идем со мной.

Я выхожу с ним без сопровождения. Спрашиваю, куда мы идем, но он, не отвечая, спускается по тропе, которая ведет к его дому. По дороге он сам мне говорит:

— Жена хочет тебя видеть перед отплытием. Мне не хотелось ее огорчить, приведя тебя с вооруженным надзирателем. Надеюсь, ты будешь вести себя хорошо.

— Конечно, комендант.

Подходим к его дому.

— Жюльет, я привел, как обещал, твоего протеже. Он должен вернуться до обеда. В твоем распоряжении примерно час.

Жюльет подходит ко мне, кладет мне руку на плечо и смотрит прямо в глаза. В ее черных блестящих глазах стоят слезы.

— Ты сумасшедший, мой друг. Скажи ты мне, что хочешь бежать, я бы наверняка могла тебе помочь. Я просила мужа помочь тебе, и он говорит, что, к сожалению, это от него не зависит. Я позвала тебя, чтобы увидеть, как ты выглядишь, и отблагодарить тебя за рыбу, которую ты с такой щедростью давал мне на протяжении стольких месяцев. Вот тысяча франков, — это все, что я могу тебе дать. Мне жаль, что не могу дать больше.

— Послушай, госпожа, мне не нужны деньги. Это все испортит. Не настаивай на этом.

— Как хочешь, — говорит она. — Немного легкого пастиса?

На протяжении целого часа я слушаю добрые слова, которые не жалеет для меня эта прекрасная женщина. Она считает, что меня оправдают по обвинению в убийстве этой сволочи и что за все остальное я получу от восемнадцати месяцев до двух лет. На прощание она долго пожимала мне руку.

— До свидания, и успеха тебе, — сказала Жюльет и разрыдалась.

Комендант возвращает меня в камеру. По дороге я говорю ему:

— Комендант, твоя жена — самая прекрасная женщина в мире.

— Я знаю, Бабочка, она не создана для этой жестокой жизни. Но что делать? Через четыре года я выйду на пенсию.

— Я хочу воспользоваться моментом, когда мы одни, комендант, чтобы отблагодарить тебя за доброе ко мне отношение, а ведь мой побег мог принести тебе массу неприятностей.

— Да, у меня были бы крупные осложнения, но знаешь что? Справедливости ради скажу — ты был достоин успеха.

И у самого порога дисциплинарного отдела он добавляет:

— До свидания, Бабочка. И да поможет тебе Бог, ты в этом нуждаешься.

— До свидания, комендант.

Да! Я нуждаюсь в милости Божьей, так как председатель суда, который будет меня судить, безжалостен. Я получаю три года за кражу, укрытие государственного имущества, осквернение могилы и попытку побега и еще пять лет за убийство Селье. В общей сложности — восемь лет изолятора. Не будь я ранен, он приговорил бы меня к смерти.

Суд, который был так суров ко мне, оказался снисходителен по отношению к поляку по фамилии Дандосский, который убил двоих. Его приговорили всего к пяти годам, хотя не было сомнений в преднамеренности убийства.

Дандосский работал поваром и занимался приготовлением дрожжей. Он работал только с 3 до 4 часов утра. Пекарня находилась у причала, и все свободное время он посвящал рыбной ловле. Он был тихим человеком, говорил на скверном французском и потому ни с кем не сдружился. Этот каторжник всего себя отдавал великолепному черному коту с зелеными глазами. Они вместе спали, и кот, словно пес, провожал его на работу. Кот провожал Дандосского и на рыбную ловлю, но если было жарко и невозможно было найти тень, он возвращался в пекарню и ложился в гамак своего друга. В полдень, после гонга, он выходил навстречу хозяину и поедал маленьких рыбешек, которых приносил ему поляк.

Все пекари живут в здании, соседнем с пекарней. Однажды двое заключенных — Коррази и Анджело — пригласили Дандосского отведать кролика, которого приготовил Коррази (он это делал, по меньшей мере, раз в неделю). Дандосский принес бутылку вина и уселся за стол. В тот вечер кот домой не вернулся. Поляк тщетно искал его по всему острову. Прошла неделя, а кота все нет. Поляк потерял интерес ко всему на свете. Исчезло единственное существо, которое он любил и которое отвечало ему взаимностью. Одна из жен надзирателей, узнав о его горе, предложила ему другого кота. Дандосский прогнал нового кота и с обидой спросил женщину, как могло ей прийти в голову, что он способен полюбить другого кота. Это было бы оскорблением памяти его друга.

Однажды Коррази избил помощника пекаря, который работал также раздатчиком хлеба и жил не вместе с остальными пекарями, а в лагере. Помощник разыскал Дандосского и сказал ему:

— А ты знаешь, что кролик, которым Коррази и Анджело угостили тебя, был твоим котом.

— Докажи! — потребовал поляк, схватив человека за горло.

— Я видел, как они закапывали кошачью шкуру под деревом манго, что за лодками.

С помраченным рассудком отправился поляк к дереву и действительно нашел шкуру. Он раскопал наполовину сгнившую шкуру и начавшую разлагаться голову, обмыл их морской водой, положил на солнце, чтобы обсушить, завернул в чистую, белую простыню и похоронил глубоко под землей в сухом месте — чтобы их не съели муравьи.

Ночью, когда Коррази и Анджело сидели на широкой скамье в камере пекарей и при свете керосиновой лампы играли в белот, Дандосский отломил ветвь железного дерева, тяжелого, как само железо, и, не говоря ни слова, нанес каждому из них удар по голове. Головы раскололись, как два граната, мозг растекся по полу.

Начальник полиции, который был председателем трибунала, не понял меня, но Дандосского, который совершил два преднамеренных убийства, он понял и осудил всего на пять лет.

Вторая изоляция

Я возвращаюсь на острова, прикованным к поляку. В карцере Сен-Лорина мы пробыли недолго — с понедельника до пятницы.

Нас возвращается шестнадцать человек, среди которых двенадцать приговорены к различным срокам одиночки. Море неспокойно, и иногда громадная волна перекатывается через мостик. В отчаянии я молю Бога о том, чтобы корабль потонул.

Тебе тридцать лет, и ты должен отсидеть восемь лет в одиночке. Но разве можно выдержать восемь лет в стенах «Людоеда»? Я знаю, что это невозможно. Четыре или пять лет — предел возможностей. Не убей я Селье, мне пришлось бы отсидеть всего три года, а может быть, и два. Не надо было убивать этого гада.

Среди надзирателей на корабле я встречаю одного, с которым познакомился в изоляторе.

— Командир, мне хотелось бы тебя о чем-то спросить.

Он подходит ко мне и спрашивает:

— Что?

— Тебе приходилось знать людей, которые выдержали восемь лет изолятора?

Он чешет в затылке, а потом говорит:

— Нет, но я знал многих, кто выдержал пять лет, а один — я это хорошо помню — вышел здоровым и уравновешенным после шести лет отсидки. Когда его освобождали, я работал в изоляторе.

— Спасибо.

— Не за что, — отвечает тюремщик. — Насколько я понимаю, у тебя восемь лет?

— Да, командир.

— У тебя один шанс: не быть ни разу наказанным.

Это очень важно. Да, я смогу выйти живым, если ни разу не получу дополнительное наказание. Наказание обычно заключается в сокращении рациона или полной отмене питания в течение определенного времени. Несколько таких наказаний, и ты обречен на смерть. Придется отказаться от кокосовых орехов, сигарет и даже записок.

Мне приходит в голову мысль: единственная помощь, которую я могу принять — это получение более сытных порций, чего, я думаю, не так трудно добиться, попросив друзей заплатить разносчикам супа. Эта мысль придает мне бодрости. Если эта затея осуществится, смогу наедаться досыта. Буду грезить и улетать из камеры, выбирая — чтобы не свихнуться — наиболее веселые темы для грез.

В 3 часа пополудни прибываем к островам. Уже на берегу замечаю желтое платье Жюльет. Комендант быстрыми шагами подходит ко мне и спрашивает:

— Сколько?

— Восемь лет.

— Бабочка, — спрашивает Деге, — сколько?

— Восемь лет изолятора.

Ни комендант, ни Деге ничего не говорят и не осмеливаются посмотреть мне в глаза. Подходит Глиани, хочет что-то сказать, но я опережаю его:

— Не присылай мне ничего и не пиши. С таким сроком мне нельзя рисковать.

— Я понимаю.

Уже тише я добавляю:

— Устрой так, чтобы в обед и ужин мне давали хорошие порции. Если тебе это удастся, то, возможно, еще увидимся. Прощай.

Я сам подхожу к первой лодке, которая отвезет нас в Сен-Жозеф. Все смотрят на меня, будто на гроб, который спускают в могилу. Никто не разговаривает. Во время короткой переправы я говорю Шапару то же, что сказал Глиани. Он отвечает:

— Это можно устроить. Держись, Пэпи, — и добавляет, — а что с Матье Карбонери?

— Председатель суда попросил произвести дополнительное расследование. Это хорошо или плохо?

— Думаю, хорошо.

Я нахожусь в первом ряду маленькой колонны из дюжины человек, которые выбираются на берег, чтобы отправиться в изолятор. Странно, чего я так тороплюсь попасть в свою камеру? Даже надзиратель говорит мне:

— Медленней, Бабочка. Можно подумать, что ты спешишь попасть в место, которое недавно оставил.

Прибываем.

— Раздеться! Я представляю вам коменданта изолятора.

— Очень жаль, что тебе пришлось вернуться, Бабочка, — говорит мне комендант, а потом обращается ко всем. — Ссыльные…

Он произносит свою обычную речь, потом снова подходит ко мне:

— Здание А, камера 127. Это лучшая камера, Бабочка, она находится напротив двери коридора, где много света и воздуха. Надеюсь, ты будешь вести себя хорошо. Восемь лет — срок немалый, но кто знает — может быть, скостят тебе год-два за примерное поведение. Я тебе этого от души желаю — ты смелый парень.

Итак, 127 камера. Она действительно расположена напротив большой зарешеченной двери, которая ведет в коридор. Теперь почти 6 часов, но все видно довольно ясно.

В этой камере, в отличие от первой, нет запаха гнили, и это меня приободряет. Бабочка, эти четыре стены будут смотреть на тебя в течение восьми лет. Не считай месяцы и часы — это бессмысленно. Тебе придется отсчитывать время каждые шесть месяцев. Шестнадцать раз по шесть месяцев, и ты снова свободен. Во всяком случае, у тебя еще одно преимущество: если ты здесь умрешь, и это случится днем, то ты, по крайней мере, умрешь при свете. Это очень важно. В темноте умирать невесело. Не жалей о том, что ты хотел вернуться к жизни, не жалей о том, что убил Селье. Может быть, будет объявлено помилование или начнется война, или случится землетрясение, или тайфун разрушит эту крепость. А почему бы и нет? Может быть, честному человеку удастся выбраться отсюда во Францию, и он сумеет растормошить французов, заставит их протестовать против этого узаконенного убийства. Может быть, это будет врач, который расскажет все репортерам или священнику? Как бы там ни было, Селье слопали акулы, а я здесь, и у меня есть еще надежда выбраться живым из этой могилы.

Раз, два, три, четыре, пять, — полкруга; раз, два, три, четыре, пять, — полкруга. Я снова шагаю. Сразу нахожу точный наклон головы. Пока я не убедился в том, что могу полагаться на усиленное питание, решил шагать всего два часа утром и два часа после обеда. Не стоит зря растрачивать энергию в первые дни.

Да, неприятно терпеть поражение на самом финише. Но ведь изготовление плота было только первой частью плана: предстояло преодолеть на нем сто пятьдесят километров. К тому же, удайся нам спустить плот на воду и окажись паруса из мешковины достаточно надежными, чтобы развить скорость в десять километров в час, мы добрались бы до суши за двенадцать — пятнадцать часов, но только при условии, что весь день должен был идти дождь, так как лишь в таком случае мы могли бы рискнуть развернуть парус. Пытаюсь разобраться во всем, что произошло, и обнаружить ошибку. Мне кажется, мы совершили две основные ошибки. Во-первых, столяру хотелось сделать слишком прочный, слишком надежный плот, для того, чтобы поместить в нем кокосовую скорлупу, и пришлось сделать нечто вроде двойного дна, что равнялось, пожалуй, строительству двух плотов. Появилась надобность в многочисленных деталях, которые требовали длительного времени для их изготовления.

Второй ошибкой, наиболее серьезной, было то, что мы не убили Селье в тот же день, когда возникли сомнения относительно него. Убей я его тогда, кто знает, где мы были бы сейчас! Даже если бы нас схватила береговая охрана в момент спуска плота, я получил бы три года, а не восемь. Где был бы я сейчас, окажись наш побег удачным — на островах или на материке? Поди знай. Быть может, беседовал бы сейчас с мистером Бовэном в Тринидаде или находился бы под покровительством епископа Ирене де Бруйана на Кюрасао, который мы оставили бы только будучи уверенными в том, что та или иная страна готова нас принять. А может быть, я мог бы добраться в маленькой лодке до моего племени гуахирос.

Я задремал довольно поздно и спал обычным сном. Жить, жить, жить. Как только начну предаваться отчаянию, мне надо три раза подряд повторить: «Пока ты жив, есть надежда».

Прошла неделя. Со вчерашнего дня чувствуются изменения в получаемой мною пище. В обед я получил великолепный кусок мяса, а вечером мне дали суп из одной чечевицы, почти без жидкости. Как ребенок, я повторяю про себя: «В чечевице много железа, и она полезна для здоровья».

Если так будет продолжаться, смогу шагать по двенадцать часов в сутки, а ночью, усталый, смогу гулять среди звезд. Нет, я не грежу, я на земле, и мне хорошо на земле. Я думаю обо всех заключенных, с которыми мне пришлось перезнакомиться. У каждого своя история. Я думаю о легендах, которые рассказывают на островах. Если мне когда-нибудь удастся вернуться на острова, непременно проверю одну из них: рассказ о колоколе.

Как я уже говорил, умерших заключенных не хоронят, а выбрасывают в море, в проливе между Сен-Жозефом и Королевским островом — в месте, которое кишмя кишит акулами. Мертвец завернут в мешок, а к его ногам привязана веревка с тяжелым камнем на конце. На носу лодки покоится прямоугольный ящик — всегда один и тот же. Приблизившись к месту церемонии, шестеро заключенных-гребцов поднимают весла и держат их в равновесии на уровне края бортов. Один из них наклоняет ящик, дверца приоткрывается, и труп соскальзывает в воду. Акулы тут же отгрызают веревку, и мертвец даже не успевает погрузиться. Он держится на поверхности, а акулы начинают кружить вокруг этого лакомого блюда. Пожирание трупа, по словам очевидцев, впечатляющее зрелище.

Одну деталь мне не удалось проверить: все, без исключения, заключенные утверждают, что акул привлекает звон колокола часовни. В обычный день в 6 часов вечера в этом месте нет ни одной акулы. Но если начинает звонить колокол по усопшему, сюда со всех сторон устремляются эти прожорливые хищники. Нет никакого другого объяснения этому факту. Будем надеяться, что мне не придется в один прекрасный день быть съеденным акулами при таких обстоятельствах. Меня не волнует, если это случится во время побега — я буду хоть на пути к свободе. Но после смерти в камере? Нет, этого допустить нельзя!

Благодаря своим друзьям я наедаюсь, самочувствие у меня прекрасное, и я могу шагать почти без перерыва с 7 часов утра до 6 вечера.

Ходьба помогает мне, а усталость, которую я ощущаю — здоровая усталость, позволяющая мне предаваться грезам наяву. Вчерашний день, например, я провел в поле маленькой ардешской деревушки Фавр. Довольно часто, после смерти матери, я приезжал туда на несколько недель: моя тетушка, сестра матери, работала в местной школе.

Я ясно вижу желтый цвет ее платья. Слышу шелест ветра в кронах деревьев, сухой звук каштана, упавшего на землю и мягкий звук каштана, опустившегося на груду листьев. Огромный кабан показался среди деревьев и так напугал меня, что я бегом пустился домой, теряя по пути часть собранных грибов. Да, я провел весь день в Фавре с тетушкой и другом-пастушком, Жюльеном.

Первые шесть месяцев позади. Я обещал себе вести счет по шести месяцам и обещание сдержал. Только сегодня я сменил шестнадцать на пятнадцать…

Итак, за шесть месяцев не произошло ничего необычного. Я получаю одну и ту же еду, но всегда в больших количествах, и мое здоровье пока не пострадало. Неприятно только целыми днями слышать хрипы и стоны заключенных. Я отрезал два кусочка мыла и заткнул ими уши, чтобы не слышать душераздирающих криков. Но уши начинали болеть, и через день-два в них появилась жидкость.

Впервые за время моего пребывания на каторге я унижаюсь и прошу тюремщика принести мне воск, который поможет мне не слышать вопли несчастных. Назавтра он приносит мне кусок воска размером с орех. Я больше не слышу крики сумасшедших, и это здорово облегчает мою жизнь.

За шесть месяцев я хорошо научился обращаться с многоножками. Им удалось укусить меня всего один раз. Когда, проснувшись, я обнаруживаю, что одна из них как ни в чем ни бывало разгуливает по моему обнаженному телу, я стараюсь сдерживать себя. Привыкнуть можно ко всему, но в данном случае требуется особое самообладание, так как прикосновение к телу этих животных очень неприятно. Однако, если схватить их неправильно, они могут укусить. Лучше терпеливо ждать, пока они не покинут моего тела и не сползут на пол. Тогда я их разыскиваю и топчу.

Иногда меня преследует навязчивая мысль. Почему я не убил Бебера Селье в тот же день, когда у меня появились первые сомнения? Я начинаю спорить сам с собой, спрашивать, имел ли я право убивать. В итоге я прихожу к выводу: цель оправдывает средства. Моей целью был побег, мне удалось построить великолепный плот и спрятать его в надежном месте. Отплытие было делом нескольких дней. Как только мне стало известно, что Селье может донести, я должен был, не колеблясь, убить его. А если бы я ошибся? Убил бы ни в чем не повинного человека. Но как можешь ты, осужденный на пожизненную каторгу, на восемь лет изолятора, останавливаться перед укорами совести?

Кем ты себя считаешь, человек, к которому относятся как к отбросу общества? Может быть, они иногда и говорят о «случае с несчастным Бабочкой» в 1932 году. «Знаете, коллега, в тот день я был не в духе, а обвинитель Прэдель наоборот, блистал. Это поистине достойный противник».

Я слышу это так ясно, будто стою рядом с господином Реймондом Хюбертом и другими адвокатами в коридоре суда.

Моя семья, наверно, затаила на меня обиду из-за трудностей, которые возникли у нее после моего ареста. В одном я уверен: мой бедный отец не жалуется на то, что сын взвалил ему на плечи слишком тяжелую ношу. Он не обвиняет сына, несмотря на то, что как учитель уважает закон и даже преподает его. Я уверен, что в глубине души он думает: «Сволочи, вы убили моего сына! Хуже того — вы приговорили его к смерти на медленном огне, в его двадцать пять лет».

Этой ночью название «Людоед» соответствовало острову как нельзя более кстати. Двое в эту ночь повесились, а третий удушил себя, сунув тряпку в рот и ноздри.

Прошло еще шесть месяцев. Я отмечаю это событие, красиво выводя гвоздем на стене «14». Здоровье у меня пока отличное, я не падаю духом и очень редко впадаю в депрессию. Опасные мысли я научился прогонять, быстро отправляясь в путешествие. Во время этих тяжелых минут мне очень помогает смерть Селье. Я говорю себе: я жив, жив, я жив и должен жить, чтобы выйти отсюда и в один прекрасный день сделаться свободным человеком. Тот, кто помешал мне бежать, мертв и никогда уже не станет свободным человеком. Я выйду из изолятора, когда мне будет тридцать восемь лет — возраст вполне подходящий для побега, а в том, что следующий побег будет удачным, я не сомневаюсь.

Раз, два, три, четыре, пять — полкруга; раз, два, три, четыре, пять — еще полкруга. В последнее время у меня чернеют ноги и кровоточат десны. Стоит ли проситься к врачу? Большим пальцем я надавливаю на голень, и на ней остается след, будто я полон воды. Вот уже неделю я не могу шагать, как прежде по десять — двенадцать часов: уже после шести часов я смертельно устаю. Когда я чищу зубы шершавым полотенцем и мыльной водой, я испытываю сильные боли, и из десен сочится кровь. Вчера из верхней челюсти выпал зуб.

Следующие шесть месяцев заканчиваются настоящей революцией. Вчера нам приказали высунуть головы в окошко, а потом по коридору прошел врач, подходя к каждому и заставляя открывать рот. Сегодня утром, когда я отмечал окончание третьей шестерки месяцев, открылась дверь, и мне сказали:

— Выходи, встань у стены и жди.

Я был первым. За мной вышло около шестидесяти человек. «Пол-оборота влево!» Я оказываюсь в конце вереницы заключенных, которая направляется во двор.

9 часов. Молодой врач в рубашке цвета хаки сидит посреди двора у маленького деревянного столика. Возле него два заключенных-санитара и один надзиратель-санитар. Никого, в том числе и нового врача, я не знаю. Церемония совершается в присутствии десяти стражников с ружьями в руках. Комендант и главные надзиратели стоят и смотрят, но не говорят ни слова.

— Всем раздеться! — кричит главный надзиратель. — Вещи под мышки. Первый, фамилия?

— X.

— Открой рот, стой прямо. Вырвите ему три зуба. Сначала йод, потом метиленовый синий. Два раза в день перед едой — настойку кохлеарии.

Я последний.

— Твое имя?

— Шарьер.

— Ты единственный здесь в приличном состоянии. Только что прибыл?

— Нет.

— Сколько времени ты здесь?

— Восемнадцать месяцев.

— Почему ты не такой худой, как остальные?

— Не знаю.

— Хорошо, я сам тебе скажу. Ты или питаешься лучше, или меньше ноешь. Открой рот. Два лимона в день — один утром, другой вечером. Высасывай лимоны, а сок размазывай по деснам. У тебя цинга.

Мои десны прочищают йодом, метиленовым синим, а потом дают мне лимон, и я последним возвращаюсь в камеру.

Это настоящая революция. Вывести больных во двор, позволить им видеть солнце, показать врачу, когда их не разделяет толстая стена — дело неслыханное в изоляторе. Что происходит? Неужели нашелся врач, который отказался подчиниться бесчеловечным приказам? Имя этого врача, который впоследствии становится моим другом — Герман Гюберт. Он умер в Индокитае. Об этом мне сообщила из Маракаибо его жена через много лет после нашей первой встречи.

Каждые десять дней мы выходим на солнце. Нас осматривает врач и всегда лечит одними тем же методом: йод, метиленовый синий, два лимона. Мое состояние не ухудшается, но и особого улучшения я не чувствую. Я все еще не в состоянии шагать более шести часов в день, а десны опухшие и черные. Мои настойчивые просьбы дать мне настойку кохлеарии все время остаются без ответа.

Однажды, ожидая своей очереди, я заметил, что дерево, в тени которого я скрываюсь от солнца, это дерево лимона без плодов. Я отрываю листок, жую его, а потом, как бы невзначай, отрываю целую ветку с листьями. Когда врач вызывает меня, я сую ветку в зад и говорю врачу:

— Доктор, не знаю, из-за лимонов ли это, посмотри, что растет у меня на хвосте.

Я поворачиваюсь и показываю ветку с листьями. Тюремщики покатываются со смеху, а главный надзиратель говорит:

— За оскорбление врача ты будешь наказан, Бабочка.

— Нет, нет, — говорит врач, — не надо наказывать его, я ведь не жалуюсь. Ты хотел сказать, что не хочешь больше лимонов?

— Да, доктор, мне надоели лимоны, я не выздоравливаю. Я хочу попробовать настойку кохлеарии.

— Я тебе не давал этой настойки, так как ее у нас недостаточно, и она нужна для тяжелобольных. И все же я дам тебе по одной ложке в день, но лимоны продолжай есть тоже.

— Доктор, я видел, что индейцы едят морские водоросли, которые растут и на Королевском острове. Их можно, наверно, найти и на Сен-Жозеф.

— Индейцы едят их в вареном виде или сырыми?

— Сырыми.

— Хорошо. Будешь каждый день получать водоросли. Комендант, я хочу, чтобы этого человека не наказывали, полагаюсь на вас.

— Порядок.

Совершается чудо. Каждые восемь дней мы два часа гуляем на солнце, стоим в очереди к врачу, видим лица, перекидываемся словом-другим; кто мог мечтать о таком? Мертвые встают и гуляют на солнце, заживо погребенные могут, наконец, сказать несколько слов.

Однажды утром открываются двери. Каждый должен стоять на пороге своей камеры.

— Изолированные, — раздается голос, — визит губернатора!

Высокий мужчина, убеленный сединой, медленно проходит по коридору в сопровождении пяти офицеров, врачей и священника. Ему представляют осужденных на длительные сроки и рассказывают о совершенных преступлениях. Неподалеку от моей двери поднимают человека, который не может стоять. Это Гравье. Один из военных замечает:

— Но ведь это настоящий скелет.

Губернатор отвечает:

— Все в ужасном состоянии.

Делегация приближается ко мне. Комендант говорит:

— Этот посажен на самый длительный срок.

— Как тебя зовут? — спрашивает губернатор.

— Шарьер.

— На какой срок тебя посадили?

— На восемь лет за кражу государственного имущества и убийство. Три и пять лет.

— Сколько ты уже отсидел?

— Восемнадцать месяцев.

— Как он себя ведет?

— Хорошо, — отвечает комендант.

— Как его здоровье?

— Его состояние удовлетворительно, — отвечает врач.

— Ты хочешь что-то сказать?

— Да. Эти бесчеловечные порядки не к лицу Франции.

— Почему?

— Здесь жуткая тишина, нет прогулок и до последнего времени не было медицинского обслуживания.

— Веди себя хорошо, и тебя, возможно, помилуют, если я все еще буду губернатором.

— Спасибо.

С этого дня, по приказу губернатора и главного врача, мы ежедневно выходим на прогулку и купаемся на берегу моря в месте, отгороженном большими камнями от акул.

Каждое утро мы спускаемся, совершенно голые, к месту купания. Жены и дети надзирателей сидят в это время дома.

Это продолжается уже месяц. Лица людей совершенно изменились. Час на солнце, купание в соленой воде и возможность разговаривать каждый день совершенно изменили облик этого стада — людей, больных физически и душевно.

Однажды, возвращаясь в изолятор, мы слышим отчаянный женский крик и два выстрела.

— Спасите! Моя девочка тонет!

Крики доносятся со стороны причала — цементного языка, вдающегося в море, к которому привязывают лодки. Раздаются новые крики:

— Акулы!

Еще два пистолетных выстрела. Все смотрят в сторону, откуда раздаются крики о помощи. Не раздумывая, я отталкиваю одного из надзирателей и бегу, совершенно голый, по направлению к причалу. Вижу двух женщин, жутко кричащих, и троих надзирателей — арабов.

— Прыгайте в воду! — кричит женщина. — Она недалеко! Я не умею плавать, иначе я бы прыгнула. Банда трусов!

— Акулы! — говорит один из тюремщиков и снова стреляет.

Маленькая девочка в бело-синем платьице плывет на воде, и ее медленно уносит слабое течение. Ее несет прямо к водовороту. Стражники стреляют, не переставая, и, наверно, перебили немало акул, так как возле малышки вспенилась вода.

— Не стреляйте! — кричу я.

Я прыгаю в воду. Приближаюсь к девочке, которая держится на воде, благодаря платьицу, и сильно колотит ножками, чтобы отогнать акул. Я нахожусь на расстоянии всего тридцати или сорока метров от нее, когда прибывает лодка, вышедшая с Королевского острова. Лодка опережает меня, приближаясь к девочке. Я плачу от гнева и даже не думаю об акулах, когда меня втаскивают в лодку. Напрасно рисковал жизнью.

Но через месяц доктор Герман Гюберт вдруг принимает решение освободить меня от пребывания в изоляторе по состоянию здоровья.

ТЕТРАДЬ ВОСЬМАЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ НА КОРОЛЕВСКИЙ ОСТРОВ

Это просто чудо — я возвращаюсь на Королевский остров. Распрощался с ним на восемь лет, а через девятнадцать месяцев, возвращаюсь туда, благодаря попытке спасти ребенка.

Сразу по возвращении встретил друзей: Деге все еще главный бухгалтер, Глиани — почтальон. Встретил Карбонери, которого оправдали в связи с моим побегом, Гранде, столяра Бурсе, братьев Нарри и Кенье, Шателя из поликлиники и своего напарника по первому побегу — Матурета, который устроился помощником санитара на Королевском острове.

Мое возвращение на Королевский остров — это настоящее праздничное событие. В субботу утром я снова вхожу в здание для особо опасных. Все поздравляют меня и выказывают дружелюбие — даже парень с часами, который не разговаривает с того дня, когда ему собирались снести голову, приветствует меня.

— Ну что, друзья, у вас все в порядке?

— Да, Пэпи, добро пожаловать.

— Твое место сохранилось, — говорит Гранде. — Оно осталось незанятым с того дня, когда ты нас оставил.

— Спасибо вам всем. Что нового?

— Имеется хорошая новость.

— Что именно?

— Сегодня ночью в одном из залов обнаружили мертвым араба, который донес на тебя. Это наверняка сделал один из твоих друзей, который не хотел, чтобы ты повстречался с доносчиком.

— Я хотел бы знать, кто это сделал, чтобы отблагодарить его.

— Может быть, он тебе когда-нибудь скажет. Араба мы наши с ножом в сердце перед самой утренней проверкой. Никто ничего не знал и не слышал.

— Тем лучше, а что с играми?

— Все в порядке, твое место осталось за тобой.

Хорошо. Мы возвращаемся, значит, к пожизненному заключению с каторжными работами. Интересно, когда и чем завершится эта история.

— Пэпи, нас всех потрясло известие о том, что тебе врезали восемь лет. Не думаю, чтобы на острове нашелся хотя бы один человек, способный отказаться помочь тебе теперь, даже если ему придется заплатить самой дорогой ценой.

— Комендант зовет тебя, — говорит один из арабов.

Я выхожу. Многие тюремщики не упускают случая сказать мне пару добрых слов. Я иду за арабом, и мы подходим к коменданту Прюле.

— Все в порядке, Бабочка?

— Да, комендант.

— Я рад, что тебя помиловали, и хвалю за храбрость, которую ты проявил при спасении дочки моего коллеги.

— Спасибо.

— Я назначу тебя временно, пока не получишь свою прежнюю должность с правом рыбной ловли, погонщиком буйволов.

— Если это тебя не слишком затруднит. Спасибо.

— Это мое дело. Надзирателя столярной мастерской здесь уже нет, а я возвращаюсь во Францию через три недели. С завтрашнего дня приступишь к работе.

— Не знаю, как и отблагодарить тебя, комендант.

— Тем, что повременишь месяц с новой попыткой бежать! — говорит Прюле и смеется.

Те же заключенные, тот же образ жизни, который я оставил. Картежники занимаются только игрой. Гомосексуалисты — только любовью. «Любовь» сопровождается сценами ревности, необузданными страстями, слежкой «мужчин» и «женщин» друг за другом; убийствами, если один из них устает от друга и пускается навстречу новой любви.

Негр по имени Симплон убил на прошлой неделе парня по имени Сидеро из-за красотки Чарли (Берра). Это уже третий человек, которого Симплон убивает из-за Чарли.

Я нахожусь в лагере всего несколько часов, но ко мне уже пришли побеседовать два парня.

— Бабочка, мне хотелось бы знать, Матурет — не твой парень?

— А почему ты об этом спрашиваешь?

— У меня есть на то причины.

— Матурет бежал со мной и вел себя, как мужчина. Это все, что я могу тебе сказать.

— Я хочу знать, жил ли он с тобой.

— Нет. Я ценю его как товарища, остальное меня не интересует.

— А что ты скажешь, если он станет моей женой?

— Если он сам согласится, я вмешиваться не стану, но если ты станешь ему угрожать, будешь иметь дело со мной.

Итак, я снова начинаю жизнь на Королевском острове. Я погонщик буйволов. Моего буйвола зовут Брутус. Его вес две тонны, и он пользуется репутацией убийцы. На его счету уже два буйвола-самца.

Я подружился с Брутусом после того, как помочился на его нос: его большому языку приятен вкус соли. Потом я дал ему несколько зеленых плодов манго, которые собрал в больничном саду. Наша с Брутусом задача заключается в том, что мы должны отправиться к морю, наполнить бочку и подняться по ужасному берегу на плато. Здесь я открываю кран, и вода стекает в дренажный канал, унося с собой содержимое унитазов. Я начинаю работу в 6 часов утра и к 9 часам успеваю все кончить.

После четырех дней совместной работы негр, который обучает меня, заявляет, что дальше я сумею управиться сам. Существует только одна проблема: в пять часов утра мне приходится плавать по болоту в погоне за Брутусом, который прячется там, так как не любит работать. У него очень чувствительные ноздри, в которые вдето кольцо с веревкой. Как только Брутус видит, что я обнаружил его, он ныряет и всплывает на поверхность далеко от меня. Несколько раз мне пришлось провести более часа в холодном и отвратительном болоте, полном всевозможных тварей. Я сержусь и кричу: «Сволочь! Придурок! Упрямый, как бретонец! Ты выйдешь, наконец, из воды, кусок дерьма?» Он подчиняется только тогда, когда я хватаюсь за веревку. На оскорбления ему наплевать. Но после выхода на сушу он сразу становится моим другом.

У меня две бочки из-под масла, наполненные пресной водой. После того, как я тщательно смываю с себя болотную грязь, я обмываю Брутуса, усердно натирая самые чувствительные уголки его тела. Брутус трется головой о мою руку, а потом сам подходит к телеге. Я никогда не бью его, как это делал негр. В благодарность за это Брутус тащит повозку быстрее обычного.

Маленькая и красивая буйволица влюблена в Брутуса. Она всегда сопровождает нас, шагая рядом с повозкой. В отличие от прежнего погонщика, я ее не прогоняю и даже позволяю ей целовать Брутуса сколько угодно. Благодарный Брутус тянет три тысячи литров воды с невероятной скоростью. Кажется, он хочет наверстать время, потраченное на поцелуи с Маргаритой (так зовут буйволицу).

Вчера, во время переклички в 6 часов, случился небольшой переполох из-за Маргариты. Как говорят, негр из Мартиники взбирался каждый день на невысокую стену и так совокуплялся с буйволицей. Один из тюремщиков застал его за этим занятием, и он схватил тридцать суток карцера. Официальная причина: «Скотоложество». Вчера во время переклички Маргарита появилась в лагере, прошла мимо шестидесяти человек, а подойдя к негру, повернулась к нему задом. Все покатились со смеху, а негр стал еще чернее от смущения.

Мне приходится возить воду три раза в день, но так как наполняют бочки двое заключенных, работа кончается быстро.

Маргарита — моя союзница, она помогает мне вытащить Брутуса из болота. Когда я щекочу ее за ухом, она издает звук, напоминающий ржание разгоряченной кобылицы, и Брутус сам выскакивает из болота. Я его мою еще тщательней, чем прежде. Чистый, без отвратительной болотной вони, он больше нравится Маргарите, и это горячит его кровь.

На полпути к равнине находится почти плоская площадка, на которой лежит огромный камень. Брутус делает здесь обычно передышку, а я поддерживаю телегу, давая ему возможность отдохнуть.

Сегодня утром на Брутуса напал буйвол-самец по кличке Дантон. Когда Брутус попятился назад, уклоняясь от удара, рога Дантона врезались в повозку. Он делает отчаянные усилия, чтобы вытащить их, а я в это время распрягаю Брутуса. Он отходит на тридцать метров вверх по берегу, а потом мчится прямо на Дантона. Страх и отчаяние помогают Дантону высвободиться, но он оставляет при этом в бочке один из своих рогов, а Брутус, который не успевает остановиться, врезается в опрокинутую повозку.

Теперь происходит нечто странное. Брутус и Дантон касаются друг друга рогами, а потом начинают тереться ими, даже не отталкивая друг друга. Кажется, они беседуют. Маргарита медленно поднимается вверх но тропе, а два самца следуют за ней, время от времени останавливаясь и скрещивая рога. Маргарита тоскливо стонет, но продолжает подниматься к равнине. Два гиганта следуют за ней. Они выходят на площадку длиной в триста метров. В конце ее находится лагерь, справа и слева — две больницы (для ссыльных и для военных).

Маргарита медленным шагом направляется к центру площади и там останавливается. Оба противника приближаются к ней, и время от времени она издает протяжные призывные звуки. Оба снова касаются друг друга рогами, и к их тяжелому дыханию примешиваются звуки, которые несомненно что-то означают.

После «разговора» один из них отходит вправо, а второй — влево. Они останавливаются у краев площади; друг от друга их отделяет расстояние в триста метров. Маргарита все еще в центре, ждет. Я понял: это будет честный поединок, о котором договорились обе стороны, а призом победителю будет молодая самка. Она согласна и даже гордится тем, что два таких красавца дерутся ради нее.

Крик вырывается из горла Маргариты, и оба самца устремляются друг к другу. В распоряжении каждого из них сто пятьдесят метров, и двухтонные туши несутся с огромной скоростью. Две головы сталкиваются с такой силой, что пять минут буйволы остаются оглушенными, с трудом держась на ногах. Первым приходит в себя Брутус и галопом скачет на место. Поединок длится два часа. Поврежденный рог Дантона окончательно отломился; погоня длится до следующего дня. Они оставляют за собой разрушенные кладбище, прачечную, сады.

Только наутро, в 7 часов утра, Брутусу удалось одолеть Дантона. Это случилось у мясной лавки, на берегу моря. Брутус вонзил рога в живот Дантона и дважды провернул их там. Дантон издох в луже крови и собственных внутренностей.

Этот бой гигантов так измотал Брутуса, что мне самому пришлось вытаскивать его рога из брюха противника. Он шел, спотыкаясь, по тропинке, а Маргарита шагала рядом, выпрямив свою широкую шею и безрогую голову.

Мне не пришлось присутствовать на их помолвке, так как надзиратель, ответственный за буйволов, обвинил меня в том, что я отвязал Брутуса.

Я попросил аудиенции с комендантом.

— Бабочка, что случилось? Нам придется умертвить Брутуса, он слишком опасен — убил уже троих.

— Надзиратель, который занимается буйволами, совсем их не понимает. Позволь мне доказать, что Брутус защищался.

Комендант улыбается:

— Я слушаю.

Я рассказал ему, как мой буйвол был атакован.

— Не освободи я Брутуса, Дантон убил бы его, — закончил я свой рассказ.

— Это верно, — ответил комендант.

Приходит ответственный надзиратель.

— Здравствуйте, комендант. Я ищу тебя, Бабочка. Сегодня утром ты вышел на остров, будто отправляясь на работу, хотя на самом деле делать тебе было нечего.

— Я вышел посмотреть, не удастся ли мне прекратить поединок, но они, к сожалению, были слишком взбешены.

— Может быть, но с сегодняшнего дня запрещаю тебе близко подходить к этому буйволу. Кроме того, мы зарежем его в воскресенье и приготовим прекрасный обед для всего лагеря.

— Ты этого не сделаешь.

— Не ты же мне запретишь?

— Нет, не я. Это сделает комендант. А если и этого мало, то приказ тебе отдаст доктор Герман Гюберт, который обещал вмешаться и спасти жизнь Брутуса.

— А почему тебя это так волнует?

— Я работаю с этим буйволом, и он стал мне другом.

— Другом? Ты что, смеешься надо мной?

— Слушай, господин Агостини, ты готов дать мне высказаться?

— Позволь ему защитить своего буйвола, — сказал комендант.

— Хорошо, говори.

— Веришь ли ты, господин Агостини, в то, что животные способны разговаривать?

— А почему бы и нет? Ведь они как-то друг с другом договариваются.

— Так вот, Брутус и Дантон заранее договорились о поединке.

И я снова рассказываю все с начала и до конца.

— Иисус! — восклицает корсиканец. — Ты странный парень, Бабочка. Хорошо, оставайся со своим Брутусом, но если он еще раз кого-нибудь убьет, никто его не спасет. Даже комендант. Возвращайся к своему Брутусу и позаботься о том, чтобы он не отлынивал от работы.

Через два дня в столярной мастерской была отремонтирована телега, и Брутус вместе с его законной женой Маргаритой снова приступили к ежедневной перевозке воды. Когда мы приближались к месту отдыха, и повозка останавливалась, я спрашивал: «Где Дантон, Брутус?», великан тут же с силой срывал с места телегу и заканчивал путь веселым, победным шагом.

ТЕТРАДЬ ДЕВЯТАЯ

Бунт в Сен-Жозефе

Острова опасны своей кажущейся свободой. Мне больно видеть друзей, которые живут спокойной, беззаботной жизнью. Некоторые ждут окончания срока, другие не ждут ничего.

Я лежу в своем гамаке и пытаюсь вызвать воспоминания. В конце зала происходит настолько дикая игра, что моим друзьям — Карбонери и Гранде — приходится вместе наводить порядок. Странно, но один только обвинитель маячит перед глазами. К дьяволу! Каким проклятьем ты меня проклял, сволочь? Шесть побегов не сумели освободить меня от него.

Наверное, на твоем лице появилась победная улыбка, когда ты узнал о моей поимке и возвращении на каторгу. Ты подумал: «Все в порядке, он снова на тропе разложения!» Нет! Моя душа никогда не будет принадлежать этой гиблой тропе. В твоих руках одно лишь мое тело, и твои тюремщики дважды в день убеждаются, что я здесь, и этого им достаточно. Немного удачи, и в один прекрасный день зазвонит по Бабочке колокол, и акулы набросятся на это почетное и бесплатное блюдо, которое ежедневно поставляется им.

Но мое телесное присутствие не имеет ничего общего с присутствием духовным. Хочешь, скажу тебе что-то? Я не принадлежу каторге, мне не удалось приспособиться к этой жизни, которая засосала даже самых близких моих друзей. Я постоянно готов бежать.

За такой «беседой» со своим обвинителем меня застают двое мужчин.

— Ты спишь, Бабочка?

— Нет.

— Мы хотим с тобой поговорить.

— Говорите. Здесь никого нет, и если не будете кричать, нас никто не услышит.

— Мы готовим бунт.

— Как вы это думаете сделать?

— Убьем всех арабов, всех тюремщиков, их жен и детей — все это гнилое племя. Я и мой друг Хутон с помощью еще сорока ребят, которые согласны с нашим планом, атакуем склад оружия. Его надо стараться сохранить в хорошем состоянии. Там двадцать три автомата и около восьмидесяти карабинов. Мы начнем с…

— Остановись, не продолжай. Я отказываюсь. Благодарю за оказанное доверие, но я не согласен.

— Мы думали, ты согласишься быть предводителем восстания. Позволь нам рассказать тебе обо всем детально, и ты убедишься в том, что провала быть не может.

— Я не хочу ничего слышать, я отказываюсь возглавить этот бунт и даже принять в нем участие.

— Почему? Ты должен нам объяснить. Мы тебе доверились и обо всем рассказали.

— Я не просил вас ничего рассказывать о своих планах. Я способен убить человека, который мне сильно навредил, но не безвинных женщин и детей. Кроме того, вы не видите самого главного: даже в случае успеха восстания, вас ждет провал.

— Почему?

— Потому что тогда станет невозможным самое главное — побег. Предположим, в восстании примет участие сто человек. Как они убегут? На островах всего две большие лодки. На них сможет выйти в море самое большее сорок человек. А что будут делать остальные шестьдесят?

— Мы будем среди сорока.

— Это ты так думаешь, но и остальные не глупее тебя. У каждого из них будет оружие, и вы сразу же перестреляете друг друга. Но самое главное: ни одно государство не согласится дать убежище этим лодкам. Телеграммы с известием о побеге целого полка убийц прибудут в эти страны намного раньше вас. В любом месте вас задержат и выдадут Франции. Я вернулся из Колумбии, и я знаю, что говорю. Любая страна вас выдаст.

— Значит, ты отказываешься?

— Да.

— Это твое последнее слово?

— Это мое окончательное решение.

— Нам остается убраться.

— Минутку. Прошу вас не говорить об этом плане ни с кем из моих друзей.

— Почему?

— Я заранее знаю, что они откажутся, и жаль напрасных усилий.

— Хорошо.

— Вы никак не можете оставить эту мысль?

— Честно говоря, Пэпи, нет.

— Мне непонятны ваши цели. Я ведь объясняю, что и в случае удачи восстания вы не освободитесь.

— Мы хотим мстить. Раз ни одна страна нас не примет, нам останется пойти в джунгли и организовать там вооруженный отряд.

— Даю слово, что не буду говорить о ваших планах ни с кем, даже с лучшим своим другом.

— Мы в этом уверены.

— Хорошо. И последнее: предупредите меня о восстании за восемь дней, с тем, чтобы я мог перебраться на Сен-Жозеф и не быть здесь во время событий.

— Предупредим тебя вовремя, и ты сможешь сменить остров.

— Я ничего не могу сделать для того, чтобы изменить ваши планы? Можно, например, украсть четыре ружья, напасть на стражника у пристани, взять лодку и бежать. При этом не придется никого убивать.

— Нет, мы слишком долго терпели. Главное для нас — месть, и мы отомстим, не считаясь с ценой, которую придется за это заплатить.

— А дети? А женщины?

— Все они одно семя, одна кровь. И все они должны умереть.

— Не будем об этом больше говорить.

— Ты не желаешь нам удачи?

— Нет, я говорю вам: откажитесь от своих планов, не делайте этого свинства.

— Ты не признаешь наше право мстить?

— Признаю, но вы не должны мстить людям, которые не сделали вам ничего дурного.

— Спокойной ночи.

— Спокойной ночи. Мы ни о чем не говорили.

— Договорились.

Хутон и Арно уходят. Странное дело! Эти двое парней настоящие сумасшедшие, придурки! Никто из моих друзей об этом деле не говорил — значит, эти парни успели побеседовать только с «хиляками». Ребята из «общества» не могут быть замешаны в таком деле.

Всю неделю я занимался сбором сведений о Хутоне и Арно. Арно приговорили к пожизненному заключению по делу, за которое ему не полагалось и десяти лет. Присяжные отнеслись к нему с такой строгостью, потому что за год до этого казнили за убийство полицейского его брата. На суде обвинитель говорил о его брате больше, чем о нем самом, и это создало враждебную атмосферу, которая и привела Арно к столь страшному наказанию. Во время заключения он подвергался (тоже из-за брата) очень жестокому обращению.

Хутон вообще никогда не знал свободы. Он в тюрьме с девяти лет. В девятнадцать лет он записался добровольцем в военно-морской флот и, благодаря этому, должен был выйти из колонии для малолетних преступников. Однако за день до освобождения совершил убийство. Он, кажется, немного помешан.

События принимают неожиданный оборот. На утренней перекличке вызвали Хутона и его друга, Жана Карбонери. Это брат Карбонери, который работает пекарем у причала.

Безо всяких объяснений и без видимой причины их послали на Сен-Жозеф. Я пытаюсь выяснить, в чем дело. Утечки информации, видимо, нет, но Арно работал в оружейной четыре года, а Жан Карбонери работает пекарем уже пять лет. Их перевод на Сен-Жозеф не может быть простой случайностью.

Я решаю поговорить с тремя наиболее близкими друзьями: Матье Карбонери, Гранде и Глиани. Ни один из троих ничего не знает. Хутон и Арно обратились, видимо, только к заключенным, не входящим в «общество».

— С какой же целью они говорили об этом со мной?

— Потому что всем известно о твоем желании бежать любой ценой.

— Но не такой ценой.

— Они не видят разницы.

— А твой брат, Жан?

— Поди знай, что заставило его совершить эту ошибку и присоединиться к ним.

— Может быть, доносчик назвал его, но на самом деле он не был замешан?

События развиваются быстро. Сегодня ночью был убит Джирсоло в момент, когда он входил в уборную. Обнаружили кровь на рубашке погонщика буйволов из Мартиники. Через пятнадцать дней специальный суд приговорил мартиникца к смертной казни.

Во дворе ко мне подошел старый заключенный по имени Гарвель (его другое имя Савоярд).

— Пэпи, я озабочен. Это я убил Джирсоло. Я хочу спасти негра, но боюсь, что меня казнят. Если можно устроить, чтобы я получил три или пять лет одиночки, я готов себя выдать.

— Какой у тебя срок?

— Двадцать лет.

— Сколько уже отсидел?

— Двенадцать.

— Постарайся сделать так, чтобы тебе дали пожизненное заключение, но не стремись попасть в изолятор.

— А как это сделать?

— Дай подумать. Скажу тебе сегодня ночью.

Ночью я говорю Гарвелю:

— Явись с повинной под предлогом, что твоя совесть не может допустить казни невинного человека. В качестве защитника возьми надзирателя-корсиканца. Я назову тебе его имя после того, как сам побеседую с ним. Надо спешить. Нельзя допустить, чтобы негра казнили.

Я говорил с надзирателем Коллона, и тот подал мне блестящую идею: я пойду с ним к коменданту и скажу, что Гарвель просил меня защищать его, а также, что я заверил его в том, что после столь великодушного поступка его не смогут приговорить к смерти, но случай серьезный, и он должен ждать пожизненного заключения.

Все прошло точно по плану. Гарвель спас негра, которого сразу освободили. Лжесвидетеля приговорили к году изоляции, а Роберт Гарвель получил пожизненное заключение.

О подоплеке событий Гарвель рассказал мне через два месяца. Оказывается, Джирсоло согласился присоединиться к бунтовщикам, и ему были известны детали плана. Он и выдал Хутона, Арно и Карбонери. Просто счастье, что он не знал больше имен.

Тюремщики ему не поверили, но на всякий случай отправили всю троицу на Сен-Жозеф, не сказав им ни слова и ни разу не допросив.

— Чем же ты мотивировал его убийство?

— Я сказал, что он украл мой патрон. Я спал напротив него — это действительно так — а ночью вынимал патрон и прятал его под одеяло, которое служило мне подушкой… Однажды ночью я пошел в туалет, но вернувшись, патрона не обнаружил. Из всех моих соседей не спал только Джирсоло. Тюремщики поверили моей версии и даже не рассказали мне о том, что Джирсоло говорил с ними о восстании.

— Бабочка! Бабочка! Тебя зовут.

— Я здесь.

— Собирай вещи. Тебя переводят в Сен-Жозеф.

— О! Черт побери!

Во Франции недавно началась война. Введены новые порядки: надзирателей, которые окажутся ответственными за побег, уволят. Заключенные, которых поймают во время побега, будут приговорены к смерти. Это будет сделано под предлогом, что беглец хотел присоединиться к французской армии, предавшей Отечество.

Комендант Прюле уехал более двух месяцев назад, а нового коменданта я не знаю. В 8 часов поднимаюсь на палубу корабля, который отправляется в Сен-Жозеф.

Отца Лизет в лагере Сен-Жозефа не оказывается. На прошлой неделе он вместе с семьей уехал в Кайенну. Имя нового коменданта Сен-Жозефа — Дютан, он из Гавра. Первым делом меня приводят к нему.

— Ты Бабочка?

— Да, комендант.

— Ты странный тип, — говорит он, перелистывая документы.

— Что во мне такого странного?

— Видишь ли, здесь написано, что ты опасен со всех точек зрения, и красными чернилами приписано: «В постоянной готовности к побегу», а потом еще одна приписка: «Пытался спасти жизнь дочки коменданта Сен-Жозефа». У меня две маленькие дочурки, Бабочка, хочешь взглянуть на них?

Две маленькие девочки — трех и пяти лет — входят в комнату в сопровождении араба и молодой черноволосой женщины, очень красивой.

— Дорогая, это тот самый человек, что спас твою крестницу, Лизет.

— О, позвольте пожать вашу руку, — говорит молодая женщина.

Самая большая честь, которую можно оказать заключенному — это пожать ему руку. Заключенному никогда не дают руки.

— Да, я крестная Лизет. Мы очень привязаны ко всей семье Грандуа. Что ты для него сделаешь, дорогой? — сказала она, обращаясь к мужу.

— Он пойдет в лагерь. Потом скажет мне, какую работу ему хотелось бы делать.

— Спасибо, комендант. Спасибо, госпожа. Не можете ли мне сказать, за что меня перевели на Сен-Жозеф? Ведь это почти наказание.

— Для этого не было, по-моему, никакой причины. Я думаю, новый комендант просто боялся, что ты сбежишь. Он не дурак, — наказания за побеги стали более тяжелыми, и потому он послал тебя сюда. Он предпочитает, чтобы ты бежал из Сен-Жозефа — здесь он за тебя не в ответе. Он отвечает только за Королевский остров.

— Сколько времени ты собираешься здесь пробыть, комендант?

— Восемнадцать месяцев.

— Я не могу столько ждать, но найду повод вернуться на Королевский остров, чтобы не навредить тебе.

— Спасибо, — говорит женщина. — Ты великодушный человек. Если будешь в чем-то нуждаться, без стеснения приходи сюда. А ты, дорогой, прикажи лагерной охране, чтобы они пропускали к нам Бабочку, когда он этого захочет.

— Хорошо, дорогая. Мухамед, отведи Бабочку в лагерь, а ты, Бабочка, выбери себе любое место, в котором ты предпочел бы жить.

— О, это очень просто: в здании для особо опасных.

— Это несложно, — со смехом говорит комендант, подписывается на документе и дает его Мухамеду.

За охрану отвечает старый корсиканец, известный убийца. Его имя Филиссари.

— Это ты и есть Бабочка? Тебе стоит знать, что я либо совсем добрый, либо совсем злой. У меня и не пытайся бежать: если поймаю, убью, как кролика. Через два года я выхожу на пенсию, и это самое подходящее время, чтобы мне насолить.

— Тебе следует знать, что я друг всех корсиканцев. Не обещаю тебе не бежать, но если сбегу, то сделаю это не в твою смену.

— Тогда порядок, Бабочка. Мы не будем врагами. Молодые, сам понимаешь, могут пережить эти побеги, но я… В моем возрасте, перед самой пенсией! Значит, договорились? Иди в свое здание.

В зале я встречаю Пьеро-придурка, Хутона, Арно и Жана Карбонери. Мне следовало бы быть в одной группе с Жаном, так как он брат Матье, но ему далеко до брата, а из-за его дружбы с Хутоном и Арно, я не могу присоединиться к их группе. Я вхожу в группу Пьеро-придурка.

Остров Сен-Жозеф более дикий, чем Королевский. Он состоит из двух плато, на которых и располагается лагерь. На нижнем — сам лагерь, а на верхнем находится изолятор. Кстати, изолированные продолжают свои ежедневные прогулки и купания. Будем надеяться, что изолятор не вернется к прежним порядкам.

Каждый день араб, который работает у коменданта, приносит мне в обед три котелка с едой. Это крестная Лизет посылает мне каждый день ту же еду, что она готовит и для своей семьи.

В воскресенье я пошел поблагодарить ее. Несколько послеобеденных часов я провел в беседе с ней, играл с ее дочками, гладил их по белокурым головкам, думая про себя, что иногда трудно знать, в чем заключается твой долг. Если двое полоумных не оставили свои идеи, над этими головками витает страшная опасность. Тюремщики не отнеслись серьезно к доносу Джирсоло и даже не отделили их друг от друга, а лишь послали на Сен-Жозеф.

Арно и Хутон со мной почти не разговаривают. Тем лучше. Мы относимся друг к другу вежливо, но соблюдаем дистанцию. Жан Карбонери вообще со мной не разговаривает: он сердится на меня за то, что я не вошел в его группу. Нас в группе четверо: Пьеро-придурок, Маркетти, который завоевал второе место на конкурсе скрипачей в Риме, (а сейчас целыми часами играет в лагере и навевает на меня черную тоску, и Марсори, корсиканец из Сета.

Я ни с кем не говорил о восстании, и у меня создается впечатление, что никто здесь не знает о провалившихся планах на Королевском острове. Держатся ли они еще за эту идею? Все трое они выполняют истинно каторжную работу. Им приходится таскать большие камни для строительства бассейна. На камень набрасывают веревку длиной в пятнадцать-двадцать метров, каждый заключенный обматывает веревку вокруг плеч и груди, хватается за крюк на конце веревки и тогда разом, как животные, они тянут камень в нужном направлении. Работать приходится под палящим солнцем, и это сильно изматывает и угнетает заключенных.

Со стороны пристани вдруг слышатся ружейные и пистолетные выстрелы. Я понял: сумасшедшие приступили к действиям. Что случилось? Кто побеждает?

Жан Карбонери, который не вышел в этот день на работу, подходит ко мне. Его загорелое лицо бледно, как смерть. Очень тихим голосом он говорит:

— Это восстание, Пэпи.

Я отвечаю ему довольно холодно:

— Какое восстание? Я ничего об этом не знаю.

Раздаются новые выстрелы. В камеру вбегает Пьеро-придурок.

— Это восстание, но я думаю, что оно провалилось. Банда сумасшедших! Бабочка, открывай свой нож. Убьем как можно больше прежде, чем сами погибнем!

— Да, — говорит, за ним Карбонери, — убьем как можно больше!

Чиссилио вытаскивает свою бритву. У каждого в руке нож. Я говорю им:

— Не будьте идиотами, сколько нас?

— Девять человек.

— Я убью каждого, кто осмелится угрожать тюремщику. Нет у меня желания быть подстреленным, как кролик, в этом зале. Ты что, замешан?

— Нет.

— А ты?

— Тоже нет.

— А ты?

— Я ничего об этом не знал.

— Все мы здесь ребята из «общества», и никто из нас не имел понятия о восстании «хиляков». Ясно?

— Да.

— Тот, кто вздумает говорить, пусть знает: в момент, когда станет известно, что он был в курсе дел, он отправится к праотцам. Бросьте ножи в унитаз. Они скоро будут здесь.

— А если бунт удался?

— Тогда пусть они пожинают плоды победы и закрепят успех побегом. Я не хочу бежать такой ценой, а вы?

— Мы тоже не хотим, — отвечают мои друзья, в том числе и Жан Карбонери.

Выстрелы прекратились: значит, заключенные потерпели поражение, и теперь нас ожидает кровавая бойня.

Тюремщики врываются в лагерь, как сумасшедшие, колотят дубинками, палками, плетьми все, что попадается под руку: гитары, мандолины, шахматы, шашки, лампы, статуэтки, бутылки масла, сахар, кофе, — все растаптывается и выбрасывается наружу.

Слышатся два пистолетных выстрела.

В лагере восемь зданий, и в каждом из них повторяется та же картина.

Вот они уже в седьмом здании. Осталось только наше. Все мы находимся на своих местах. Из тех, кто работал вне здания, никто не вернулся. Никто не разговаривает. Во рту у меня пересохло, я думаю: «Не воспользовался бы какой-нибудь болван этим моментом, чтобы неожиданно напасть на меня!»

— Вот они, — говорит Карбонери, бледный, как смерть. Около двадцати тюремщиков толпятся у двери, все они вооружены карабинами и пистолетами.

— Что это? — кричит Филиссари. — Еще не разделись? Чего ждете, банда мерзавцев? Всех перестреляю! Раздевайтесь, нет у меня желания снимать с вас одежду после того, как вы превратитесь в трупы.

— Господин Филиссари…

— Заткнись, Бабочка! Нечего просить прощения. Вы планировали слишком мерзкое дело! В зале для опасных все конечно, замешаны!

Глаза, налитые кровью, вылезают из орбит. Я решаюсь кинуть последний козырь:

— Меня удивляет то, что такой бонапартист, как ты, способен убивать безвинных людей. Хочешь стрелять? Так стреляй же, но без речей, стреляй скорей, ради Бога! Я думал, что ты мужчина, Филассари, настоящий бонапартист, но вижу, что ошибся. Ладно. Не хочу даже видеть тебя, повернусь спиной. Повернитесь все спинами к этим тюремщикам, чтобы они не могли утверждать, будто мы собирались на них напасть.

Все, как один, поворачиваются спинами. Мои слова явно ошеломили тюремщиков.

— Что ты еще скажешь, Бабочка?

Все еще стоя спиной к нему, я отвечаю:

— Я не верю в басню о восстании. С какой стати восстание? Для чего? Чтобы убить тюремщиков? А потом бежать? Куда? Я только что вернулся из бегов, из Колумбии. И потому я имею право спросить, какая страна готова дать убежище беглым убийцам? Назовите мне имя этой страны. Не будьте дураками, ни один уважающий себя человек не может быть замешан в эту историю.

— Ты, возможно, и нет, но Карбонери замешан. Он при деле, я уверен. Хутон и Арно удивились сегодня утром, узнав, что он заболел и не собирается выходить на работу.

— Тебе померещилось, уверяю тебя, — говорю я и поворачиваюсь к нему лицом. — Пойми, Карбонери мой друг, ему известны все подробности моего побега, и он не может строить себе иллюзии относительно результатов побега после восстания.

В этот момент приходит комендант. Филассари выходит, и комендант зовет:

— Карбонери!

— Здесь.

— Отведите его в карцер, но не бейте. Надзиратель, отведи его. Выходите все, пусть останутся только главные надзиратели. Соберите всех ссыльных. Никого не убивайте, приведите всех, без исключения, в лагерь.

Комендант входит в зал в сопровождении своего заместителя, а Филиссари возвращается с еще четырьмя тюремщиками.

— Бабочка, только что произошли очень серьезные события, — говорит комендант. — Как начальник лагеря, я несу за это ответственность. Прежде, чем предпринять следующие шаги, я хотел бы прояснить картину. Я знаю, что при таких обстоятельствах ты откажешься говорить со мной наедине, и потому пришел сюда. Надзиратель Дюкло убит. Хотели отобрать у него оружие — значит, это восстание. В моем распоряжении считанные минуты. Я полагаюсь на тебя. Что ты об этом думаешь?

— Если это было восстание, то почему об этом ничего не знали? Почему они не поделились с нами? Сколько человек в этом замешано? Сколько человек пытались бежать после убийства надзирателя?

— Трое.

— Кто именно?

— Арно, Хутон и Марсо.

— Я понял. Теперь соглашайся или не соглашайся, но восстания не было.

— Ты лжешь. Бабочка, — говорит Филиссари. — Это восстание должно было произойти на Королевском острове. Джирсоло рассказал об этом, но ему не поверили. Теперь мы видим, что он говорил правду. Ты лжешь, Бабочка.

— Если ты прав, то все мы предатели: я, Пьеро-придурок, Карбонери, Глиани, — все корсиканцы с Королевского острова и ребята из «общества». Будь это действительно восстанием, во главе его стояли бы мы, а не кто-то другой.

— Значит, никто не был замешан? Это невероятно.

— Скажи, кто-то, кроме троих сумасшедших, пытался бежать? Пытался ли кто-то завладеть сторожевой будкой, в которой сидят четверо надзирателей, вооруженных карабинами? Сколько лодок на Сен-Жозефе? Одна шлюпка на шестьсот заключенных? Но мы ведь не настолько глупы? Да к тому же еще убивать… Предположим, убежало бы двадцать человек. Ведь их схватили бы и вернули из любого места. Комендант, мне неизвестно, сколько человек ты и твои люди убили, но одно я знаю: это были невинные жертвы. Почему у нас отнимают то немногое, что у нас имеется? Возможно, ваш гнев и оправдан, но не забывайте, что в тот же день, когда вы лишите нас минимума удобств в этой жизни, вспыхнет настоящее восстание — восстание отчаявшихся, восстание как всеобщее самоубийство. И если мы умрем, то умрем все вместе — и заключенные, и надзиратели. Господин Дютан, я говорил с тобой откровенно, ты этого заслуживаешь. Позволь нам жить спокойно.

— А те, что замешаны? — снова спрашивает Филиссари.

— Сначала найдите их. Нам ничего не известно, и в этом вопросе помощи от нас не ждите. Но повторяю: это сумасшедшая выходка «хиляков», и мы к ней отношения не имеем.

— Господин Филиссари, пусть все войдут в здания и заприте двери до дальнейших распоряжений. Возле дверей пусть постоянно находятся два надзирателя. Не бить людей и не ломать их имущество.

Менее чем через час в нашем здании собрались почти все его обитатели. Недостает восемнадцати человек: в спешке тюремщики закрыли их в других зданиях. Постепенно их возвращают к нам, и тогда нам становятся известны подробности бунта.

В это злополучное утро заключенные, как всегда, были заняты переноской камней. Когда во время отдыха они подошли к колодцу, чтобы напиться и хоть на десять минут спрятаться в тени кокосовых пальм, к надзирателю, подкрался сзади Арно, держа в руках дубинку. С невероятной скоростью он опустил ее тюремщику на голову, которая раскололась надвое, словно спелый арбуз. Хутон тут же хватает карабин, а Марсо отстегивает патронташ и обращается ко всем заключенным, держа в руке пистолет: «Это восстание. Каждый может присоединиться к нам». Никто не трогается с места, не кричит, не выказывает желания пойти с ними. Арно оглядывает всех и говорит: «Шайка трусов, мы вам покажем, что такое мужчины!» Арно и Хутон бегут к дому коменданта, а Марсо остается, немного отходит в сторону, держа карабин в руках, и приказывает: «Не двигаться с места, не кричать и не разговаривать». Арно подходит к дому коменданта. Дверь ему открыл араб, который держал на руках маленькую девочку — старшая стояла рядом. Арно хочет убить араба, но не может, так как тот прикрывается ребенком, словно щитом. Тогда Хутон хватается снизу за штанину араба. Араб падает и бросает ребенка на ружье. Арно теряет равновесие, а девочка и араб скатываются вниз по лестнице. Раздаются первые крики.

В окне появляется комендант и начинает стрелять, стараясь попасть в Хутона и Арно, которые бегут по направлению к морю. Хутон бежит медленно: у него больная нога, и он погибает, прежде чем успевает добраться до моря. Арно входит в море в месте, которое кишит акулами.

— Сдавайся, — кричат тюремщики. — Спасешь свою жизнь!

— Никогда! — отвечает Арно. — Я предпочитаю быть разодранным акулами, но не видеть ваши грязные рожи!

Он схватил, наверно, пулю и остановился, но тюремщики продолжали стрелять. Вода не доходит даже до груди Арно, когда его атакуют акулы. Они ринулись на него со всех сторон, и через пять минут он исчез. Марсо хотел спастись тем, что бросил пистолет в колодец, но арабы стали бить его. Он истекал кровью и поднял руки вверх, но тюремщики убили его прикладами карабинов и рукоятками пистолетов, причем один из них даже сломал приклад о голову Марсо.

Филиссари убивал людей, которые, по утверждению арабов, хотели присоединиться к Арно, но потом раздумали. Это было ложью. Даже если они и были за восстание, никто из них не тронулся с места.

…Вот уже два дня мы заключены в своих комнатах. Никто не выходит на работу, а часовые у двери сменяются каждые два часа. С Королевского острова прибыло подкрепление для надзирателей. Ни один ссыльный, даже сторожа-арабы, не выходят во двор. Все под арестом.

Во всем лагере необычное напряжение. Мы не получаем ни кофе, ни супа. Утром кусок хлеба, в полдень и вечером — по банке мясных консервов на четырех человек. В нашем здании ничего не уничтожили, и потому мы используем продукты из запасов: кофе, масло, муку и т. д.

Старый марселец по имени Нистон развел костер в уборной, чтобы сварить кофе, но часовой приказал потушить огонь. У Нистона хватило смелости ответить тюремщику:

— Если хочешь, чтобы мы потушили огонь, войди сюда и сделай это сам.

Тюремщик начал стрелять через окно. Кофе разлилось по полу, а Нистон схватил пулю в бедро.

— Не говорите, что я ранен, они могут меня прикончить во дворе.

Филиссари подходит к решеткам, и Маркетти говорит с ним о чем-то по-корсикански.

— Готовьте свой кофе, — бросает Филиссари и уходит.

Мы вернулись к своим гамакам. Из бедра Нистона сочится кровь, но ему повезло: пуля не задела кость и даже не застряла в мышце. Мы наложили на ногу жгут и, когда рана перестала кровоточить, сделали перевязку.

— Бабочка, выходи.

8 часов вечера, уже темно. Я не знаю тюремщика, который зовет меня по имени. Судя по произношению, он бретонец.

— С какой стати я стану выходить в такое время? Мне во дворе делать нечего.

— Комендант хочет тебя видеть.

— Скажи ему, пусть придет сюда. Я не выйду.

— Отказываешься?

— Да, отказываюсь.

Друзья окружают меня. Тюремщик говорит через зарешеченную дверь. Маркетти подходит к двери и говорит:

— Пока здесь не будет коменданта, мы не позволим Бабочке выйти.

— Но комендант послал меня за ним.

— Передай ему, пусть придет сам.

Через час у двери появляются два молодых тюремщика и араб, который работает у коменданта.

— Бабочка, это я, Мухамед. Я пришел за тобой. Комендант хочет тебя видеть. Сам он сюда прийти не может.

Маркетти говорит мне;

— Пэпи, у этого парня ружье.

Я выхожу из живого кольца и приближаюсь к двери. Верно, у Мухамеда под мышкой карабин. Чего только не увидишь в тюрьме. Заключенный, официально вооруженный карабином!

— Пойдем, — говорит он мне. — Я здесь для того, чтобы защищать тебя, если понадобится.

Я выхожу. Мухамед идет рядом со мной, два надзирателя сзади. Идем к зданию управления. У часовой будки нас встречает Филиссари, который говорит мне:

— Бабочка, надеюсь, у тебя нет жалоб на меня?

— Ни у меня, ни у кого другого из нашей «берлоги». Что думают о тебе в других местах, мне неизвестно.

Мы спускаемся к управлению, и по дороге Мухамед дает мне пачку сигарет. В комнате, ярко освещенной двумя угольными лампами, я застаю коменданта Королевского острова, его заместителя, коменданта Сен-Жозефа, коменданта и заместителя коменданта изолятора Сен-Жозефа.

Подходя к дому, я заметил четверых арабов, за которыми присматривали надзиратели.

— Добрый вечер, Бабочка, — сказал комендант Сен-Жозефа.

— Добрый вечер.

— Садись сюда, пожалуйста. Вот тебе стул.

Я сижу так, что мое лицо видно всем. Дверь салона выходит на кухню, откуда жена коменданта дружески приветствует меня.

— Бабочка, — обращается ко мне комендант Королевского острова, — комендант Дютан считает тебя человеком, на которого можно положиться. Мне хотелось бы забыть все официальные оценки твоего поведения и присоединиться к мнению моего коллеги Дютана. Сюда приедет, наверно, следственная комиссия, и все ссыльные должны будут рассказать все, что им известно о восстании. Ясно, что ты и еще несколько человек имеете сильное влияние на заключенных, и они подчинятся всем вашим указаниям. Нам хотелось бы услышать твое мнение о восстании, а также, что заявят заключенные в твоем здании.

— Я не могу повлиять на других заключенных. Если следствие будет произведено в такой атмосфере, как сейчас, все вы будете сняты со своих должностей.

— Что ты говоришь, Бабочка? Я и мои коллеги предотвратили бунт на Сен-Жозефе.

— Может быть, ты и сможешь спастись, но коменданту Королевского острова не сдобровать.

— Объясни свои слова! — приказывают мне оба коменданта.

— Комендантам Королевского острова подчиняются и остальные острова?

— Да.

— Вы получили донос Джирсоло, в котором он сообщал о готовящемся восстании под предводительством Хутона и Арно.

— И Карбонери, — добавляет тюремщик.

— Нет, это не так. Карбонери был личным врагом Джирсоло еще в Марселе, и тот просто приписал его имя. Но вы не поверили Джирсоло. Почему? Потому что он сказал вам, что целью восстания является убийство женщин, детей, арабов и тюремщиков. Все это показалось вам невероятным, так как имеются всего две шлюпки на восемьдесят человек на Королевском острове и одна шлюпка на шестьдесят человек на Сен-Жозефе. Ни один серьезный человек не мог пойти на такую авантюру.

— Откуда тебе все это известно?

— Это мое дело. Но если вы будете продолжать говорить о бунте, люди все расскажут. Ответственность ложится на коменданта Королевского острова, который отправил зачинщиков заговора на Сен-Жозеф и даже не отделил их друг от друга. Коменданту следовало отправить одного из подозреваемых на Чертов остров, а другого на Сен-Жозеф, хотя я и понимаю, что тяжело было поверить в столь сумасбродный план. Если вы будете настаивать на том, что восстание все же имело место, попадете впросак. Однако я смогу спасти всех вас, кроме Филиссари, в том случае, если вы примете мои условия.

— Какие условия?

— Во-первых, жизнь должна вернуться в прежнее русло, причем сразу, начиная с завтрашнего дня. Невозможно влиять на людей, если они не могут свободно передвигаться и разговаривать. Верно? Завтра же освобождают всех, кто был посажен по подозрению в соучастии в восстании; в-третьих, Филиссари нужно перевести на Королевский остров, что будет в его же пользу: если восстания не было, как оправдать убийство троих заключенных? Это гнусный и подлый убийца, который со страху готов был всех нас перестрелять. Если вы примете мои условия, все заключенные заявят, что действия Хутона, Арно и Марсо были случайными, и у них не было сообщников. Просто они решили таким образом покончить с собой — убить перед смертью как можно больше людей. Если хотите, я выйду на кухню, и вы сможете посовещаться перед окончательным ответом.

Я выхожу на кухню и закрываю за собой дверь. Госпожа Дютан пожимает мне руку, угощает кофе и киянти. Мухамед спрашивает меня:

— В мою пользу ты ничего не сказал?

— Это дело коменданта. То, что он дал тебе ружье, означает помилование.

Госпожа Дютан шепотом обращается ко мне:

— Хорошо! Эти свиньи с Королевского получили то, что им полагается.

— Они предпочитали, чтобы восстание вспыхнуло на Сен-Жозефе. Все, кроме твоего мужа, знали об этом.

— Бабочка, я все слышала и поняла, что ты хочешь нам помочь.

— Верно, госпожа Дютан.

Открывается дверь.

— Бабочка, входи, — говорит тюремщик.

— Садись, Бабочка, — приглашает меня к столу комендант Королевского острова. — Мы поговорили и пришли к единому мнению: ты прав. Восстания не было. Завтра жизнь возвращается в прежнее русло. Господина Филиссари переведут на Королевский остров. Мы полагаемся на тебя и верим, что ты свои обещания тоже выполнишь.

— Положитесь на меня, до свидания.

— Мухамед и надзиратели, отведите Бабочку в его комнату. Приведите Филиссари, он едет с нами на Королевский остров.

В «берлоге» на меня тут же набрасываются с вопросами:

— Чего они хотели от тебя?

В абсолютной тишине я рассказываю, что произошло в управлении.

— Если кто-то несогласен или хочет что-то добавить, пусть скажет.

Все согласны.

— Думаешь, они поверили в то, что никто не был замешан?

— Нет, но если они не хотят полететь со своих мест, им придется поверить. Да и мы должны в это поверить, если не хотим лишних проблем.

Назавтра, уже в 7 часов утра, опустели все камеры дисциплинарного отдела. Двор полон заключенных. Они гуляют, разговаривают, курят и загорают на солнце. Нистона отвели в больницу. Карбонери рассказывает, что на восьмидесяти дверях камер дисциплинарного отдела висели таблички: «Подозреваемые в участии в бунте».

Только теперь, когда все свободно встречаются, нам стала известна правда. На совести Филиссари только один убитый. Двух остальных убили два молодых надзирателя. Восстание, которое, к счастью, было подавлено в самом начале, было признано как начальством, так и заключенными, оригинальным самоубийством троих заключенных. Сегодня я уже и сам не знаю, как это было на самом деле.

На острове всего один гроб, и потому тюремщики положили всю пятерку — Хутона, Марсо и троих убитых в лагере — на дно лодки и одновременно бросили их акулам. Но ни один труп не исчез сразу, и все пятеро танцевали в своих белых саванах, словно марионетки, управляемые носами и хвостами акул, на этом пиру, достойном Навуходоносора. Тюремщики и гребцы поспешили прочь от этого ужасного зрелища.

На Сен-Жозеф прибыла следственная комиссия. Меня допрашивали не больше, чем других, и со слов коменданта Дютана, стало известно, что все кончилось наилучшим образом. Филиссари отправили в отпуск до пенсии; иными словами, он сюда не вернется. Мухамеда полностью помиловали. Коменданта Дютана повысили в звании.

Однако всегда находятся недовольные. Вчера спросил меня, к примеру, один заключенный из Бордо:

— Что нам толку оттого, что мы уладили дела тюремщиков?

Я посмотрел на парня:

— Не так уж много: пятерым или шестерым заключенным не придется сидеть пять лет в изоляторе за соучастие в восстании — это что-то для тебя значит?

Страсти, к счастью, успокоились. Во взаимоотношениях между тюремщиками и заключенными царил дух сообщничества: обе стороны хотели, чтобы комиссия поскорее кончила свою работу (возможно, того же самого желала и сама комиссия) и чтобы все разрешилось благополучно.

Я лично ничего не выиграл и не проиграл, но товарищи благодарны мне за то, что я избавил их от суровых наказаний. Отменили даже перетаскивание камней. Теперь камни перетаскивают буйволы, а заключенные занимаются лишь их укладкой на месте. Карбонери вернулся к работе в пекарне. Я пытаюсь вернуться на Королевский остров. Здесь, на Сен-Жозефе, нет столярной мастерской, которая нужна мне, чтобы снова соорудить плот.

Приход к власти Петэна обострил взаимоотношения между надзирателями и заключенными. Все работники управления громко провозглашают себя «петэнистами».

На островах ни у кого нет радио, и мы не знаем, что творится в мире. Утверждают, что на Мартинике и в Гваделупе заправляются немецкие подводные лодки. Ничего невозможно понять.

— К черту! Знаешь что, Пэпи? Теперь мы обязаны взбунтоваться и отдать острова Франции де Голлю.

— Думаешь, Длинному Шарлю нужны каторжники?

— А почему бы и нет? Это еще две-три тысячи человек.

— Прокаженные, чахоточники и больные дизентерией? Ты шутишь! Он не такой дурак, этот парень, и не станет собирать заключенных.

— А тысяча здоровых?

— Это другое дело. Но даже если они мужчины, это не значит, что они годятся для боя. Ты думаешь, война и вооруженное ограбление — одно и то же? Чтобы быть солдатом, надо прежде всего быть патриотом. Нравится тебе это или нет, но я не вижу здесь ни одного парня, готового отдать жизнь за Францию.

— А почему мы должны отдавать жизнь ради нее после того, что она с нами сделала?

— Видишь, я прав. Счастье, что у де Голля имеются люди, готовые сражаться. Но, с другой стороны, эти сволочи-немцы сидят у нас! И есть французы, которые перешли на сторону бошей[8]! Все тюремщики, без исключения, заявляют, что они на стороне Петэна.

— Бабочка, может быть, поднимем восстание, чтобы присоединиться к силам де Голля?

— Знаете, что скажут, если вы совершите восстание? Что вы захватили острова, чтобы быть свободными, а не отвоевали их для свободной Франции. Де Голль или Петэн? Не знаю. Я страдаю, как жалкий идиот, оттого, что моя страна, завоевана, я думаю о своей семье, отце, сестрах, племянницах.

— Разве мы болваны и должны заботиться об обществе, которое было к нам так безжалостно?

— «Курицы» и судебная машина Франции — не сама Франция. Это отдельная группа людей с искаженным мировоззрением. Сколько из них готовы сегодня прислуживать немцам? Готов поспорить, что французская полиция задерживает сегодня своих же братьев и отдает их в руки немцев. Повторяю, я не приму участие ни в каком восстании, целью которого не является побег.

Серьезные споры разгораются между отдельными группами. Одни за де Голля, другие — за Петэна. Мы, по сути, ничего не знаем: ни у надзирателей, ни у заключенных нет радио. Новости прибывают к нам вместе с кораблями, которые привозят в лагерь продукты. Трудно понять войну с такого расстояния.

Говорят, что в Сен-Лорин-де-Марони прибыл вербовщик в армию «Свободной Франции». На каторге известно лишь одно: немцы заняли всю Францию.

Забавный случай: на Королевский остров прибыл священник и прочитал проповедь. Он сказал:

— Если острова будут атакованы, вам дадут оружие, и вы поможете защитить французскую землю.

Так он и сказал! Жалкое же было у него мнение о нас! Просить каторжников защищать свои камеры! Да, чего только не бывает на каторге!

У нас война проявляется в усиленной охране; появилось много инспекторов, некоторые из них говорят с ярко выраженным немецким или эльзасским акцентом; стало мало хлеба — по четыреста граммов в день на человека, мало мяса.

Единственное, что увеличилось — это наказание за побеги: смертная казнь. К обвинению в побеге добавляют: «Пытался дезертировать в ряды противников Франции».

Вот уже четыре месяца я на Королевском острове. Очень сдружился с доктором Германом Гюбертом и его женой, исключительной женщиной. Она как-то попросила меня раскопать для нее огород. Я раскопал огород, посадил салат, редиску, зеленый горошек, помидоры и кабачки. Она была счастлива и относилась ко мне, как к лучшему другу.

Этот врач ни разу в жизни не пожал руку тюремщику — вне зависимости от должности — но мне и другим заключенным, с которыми он познакомился и сдружился, он часто пожимает руку.

После освобождения я связался с доктором Германом Гюбертом через доктора Розенберга. Он прислал мне фотографию из Марокко, на которой сняты он и его жена. Когда он вернулся, он поздравил меня с тем, что я свободен и счастлив. Он погиб в Индокитае, пытаясь спасти раненого. Это был человек редкой души, и жена была подстать ему. В 1967 году, когда я был во Франции, мне очень хотелось навестить ее, но я отказался от этой мысли, так как она перестала мне писать после того, как я попросил ее сделать заявление в мою пользу. Заявление она сделала, но больше я от нее не получил ни одного письма. Мне неизвестна причина этого молчания, но в сердце я храню благодарность им обоим за отношение ко мне.

Гибель Карбонери

Моего друга Матье Карбонери убили вчера ударом ножа в сердце. Это подлое убийство совершилось в тот момент, когда Матье находился в душевой, и лицо его было покрыто мыльной пеной. Убил его армянин, сутенер.

С разрешения коменданта я участвовал в церемонии погребения моего друга. Вместе с тюремщиком мы сносим тело на причал. К ногам Матье я привязал тяжелый камень на железной проволоке вместо веревки: чтобы акулы не могли ее перекусить.

Через десять минут мы подплываем к проливу между Королевским островом и Сен-Жозефом. У меня подступает комок к горлу, когда над поверхностью моря внезапно появляются и исчезают десятки акульих хвостов. Они кружат вокруг лодки на расстоянии четырехсот метров от нее.

Боже, сделай так, чтобы акулы не успели схватить моего друга. Весла приподняты в знак прощального приветствия. Поднимают ящик. Тело Матье, завернутое в мешковину, соскальзывает и, под тяжестью камня, исчезает в морской пучине.

Ужас! Я надеялся, что тело ускользнуло от акул, но вот оно появилось, поднятое над морем этими проклятыми хищниками. Наполовину погруженный в воду труп Матье со съеденными руками приближается прямо к лодке, а потом исчезает на этот раз навсегда.

Все, в том числе и тюремщики, сидят с окаменевшими лицами. Впервые в жизни мне хочется умереть. Еще немного, и я брошусь к акулам, чтобы навсегда убраться из этого ада.

Я медленно бреду от причала к лагерю. Никто меня не сопровождает. 7 часов, уже ночь. Небо на западе слабо освещено несколькими языками исчезнувшего за горизонтом солнца. На сердце у меня камень.

К черту! Захотелось увидеть погребение, погребение друга? Ну, вот, твое болезненное любопытство удовлетворено?

Мне остается только ликвидировать парня, который убил Матье. Когда? Этой ночью. Почему этой ночью? Слишком рано — парень будет осторожен. В его группе десять человек. В таком деле спешить не следует. Посмотрим-ка, на скольких людей я могу рассчитывать. Пожалуй, на четверых. Я ликвидирую парня и, если предоставится возможность, перейду на Чертов остров. Там нет ни плотов, ни подготовки — нет ничего. Наполню два мешка кокосовыми орехами и уйду в море. До суши сравнительно недалеко: сорок километров по прямой. С волнами, ветрами и приливами это будет сто двадцать километров. Придется нелегко, но я силен и смогу выдержать двое суток в море верхом на мешке.

Я беру носилки и поднимаюсь в лагерь. У дверей происходит нечто необычное. Меня обыскивают. Тюремщик вынимает мой нож.

— Ты хочешь, чтобы меня убили? Почему ты отнимаешь v меня оружие? Ты ведь знаешь, что тем самым посылаешь меня на смерть. Если меня убьют, это будет по твоей вине.

Ни надзиратели, ни сторожа-арабы мне не отвечают. Открывают дверь, и я вхожу в комнату.

— Ничего не видно. Почему всего одна лампа вместо трех?

— Пэпи, иди сюда, — тянет меня Гранде за рукав.

В зале тихо. Видно, должно произойти (или уже произошло) что-то серьезное.

— Этой ночью он тебе не понадобится.

— Почему?

— Армянин и его друг в уборной.

— Что они там делают?

— Они мертвы.

— Кто их ликвидировал?

— Я.

— Быстро сделано. А что с остальными?

— В их группе осталось четверо. Пауло дал мне слово, что они не тронутся с места, пока не выяснится, согласен ли ты, чтобы дело на этом закончилось.

— Дай мне нож.

— Вот, возьми мой. Я остаюсь в этом углу. Иди, поговори с ними.

Я подхожу к группе. Глаза привыкли к тусклому свету, и мне удается разглядеть четверых, которые сидят у своих гамаков, прижавшись друг к другу.

— Пауло, ты хотел со мной поговорить?

— Да.

— Наедине или при твоих друзьях? Что тебе угодно?

Из осторожности я оставляю между собой и ними расстояние в полтора метра. В левом рукаве у меня раскрытый нож, рукоятка в ладони.

— Я хотел тебе сказать, что, по-моему, вы уже отомстили за своего друга. Ты потерял своего лучшего друга, мы потеряли двоих. На этом, наверное, можно кончить дело. Что скажешь?

— Предлагаю договориться о том, чтобы обе группы не действовали восемь дней. За это время увидим, что нам делать. Договорились?

— Договорились.

Я ухожу.

— Ну, что они тебе сказали?

— Они думают, что мы уже достаточно отомстили за Матье.

— Нет, — сказал Глиани.

Гранде ничего не сказал. Жан Кастелли и Луи Гравон согласны с перемирием.

— А ты, Пэпи?

— Я предложил им восемь дней ничего не предпринимать и дал слово, что никто из нас не тронется с места.

— Ты не хочешь отомстить за смерть Матье? — спрашивает Глиани.

— Парень, смерть Матье отомщена. Двое умерли. Для чего убивать остальных?

— Может быть, и они замешаны? Это надо проверить.

— Спокойной ночи вам всем. Прошу прощения, но я пойду спать, если сумею уснуть.

Мне необходимо остаться наедине с собой, и я растягиваюсь в гамаке.

Не было серьезного повода для дикой и нелепой смерти моего друга. Армянин убил его за то, что Матье заставил уплатить его сто семьдесят франков. Этот болван чувствовал себя униженным оттого, что ему пришлось отдавать долг на глазах у тридцати или сорока других картежников. Он сидел между Матье и Гранде и был вынужден подчиниться.

Да, это было для меня сильным ударом. Одно утешает: убийцы прожили всего несколько часов после своего подлого преступления. Но это, к сожалению, слабое утешение.

Глаза у меня закрыты, и я вижу красно-фиолетовые блики садящегося солнца, которое освещает своим последним лучом дьявольскую картину: труп с оторванными руками приближается к лодке… Колокол и в самом деле приглашает акул, и эти сволочи знают, что колокольный звон означает для них очередное пиршество.

Бедный друг. Я не могу больше. Нет! Нет! Нет! Пусть акулы сожрут меня, но живым, на пути к свободе, без мешков из-под муки, без камней, без веревки и без зрителей.

Кончено. Кончено. Не будет больше запланированных побегов. Чертов остров, два мешка с кокосовыми орехами и… отдаться на милость Божью.

— Пэпи, ты спишь?

— Нет.

— Хочешь немного кофе?

— Давай.

Я усаживаюсь на гамаке и беру чашку, кофе и сигарету, которые протягивает мне Гранде.

— Который час?

— Час ночи. Я начал сторожить в полночь, но видел, что ты ворочаешься, и подумал, что тебе не спится.

— Ты прав. Смерть Матье сильно подействовала на меня, но его погребение… Знаешь, это было просто ужасно.

— Не рассказывай мне ничего, Пэпи, я себе все представляю. Тебе не надо было при этом присутствовать.

— Я думал, что рассказ о колоколе — пустая болтовня. Кроме того, я не верил, что акулам удастся справиться с железной проволокой. Бедный Матье, всю жизнь передо мной будет стоять эта страшная картина. А как тебе удалось так быстро справиться с армянином и Беззаботным?

— Я работал на другом конце острова и совершенно случайно узнал об убийстве Матье. Я не стал возвращаться в лагерь, а отправился якобы ремонтировать замок. В лагерь я вернулся в 5 часов с полой трубой, в которую был засунут кинжал с двумя лезвиями. Стражник спросил меня, что это, и я ответил, что сломался деревянный шест моего гамака, и я хочу заменить его железной трубой. Трубу я оставил в душевой. Стемнело. Я укрепил кинжал на конце трубы. Армянин и Беззаботный стояли у своих гамаков, а Пауло несколько позади. Ты ведь знаешь, Жан Кастелли и Луи Гравон — смелые ребята, но они немолоды и недостаточно проворливы для такого дела.

Я хотел кончить с этим до того, как ты вернешься, чтобы ты не оказался замешанным. В случае провала ты, с твоим прошлым, получил бы максимум. Жан пошел в конец зала и погасил одну из ламп; Гравон сделал то же самое в другом конце. Зал был почти не освещен: горела лишь одна керосиновая лампа. У меня в кармане был большой фонарь, который подарил мне Деге. Жан шел впереди, а я за ним. Когда мы подошли к ним, Жан ткнул им в лица фонарь. Армянин от неожиданности заслонил глаза левой рукой, и я успел перерезать ему глотку. Беззаботный выхватил нож и, ослепленный, стал размахивать им перед собой. Я чуть не рассек его пополам. Пауло кинулся на пол и покатился под гамаки. Жан погасил фонарь, и я не стал преследовать Пауло.

— А кто потащил их в уборную?

— Не знаю. Думаю, это сделали ребята из их группы, чтобы вытащить патроны.

— Но ведь там наверняка большая лужа крови!

— Ты мне рассказываешь? Я постарался выпустить из них всю кровь. Однако я думаю, все будет в порядке. И фонарь, и кинжал я возвратил Деге через сторожа-араба. С этой стороны нам опасность не грозит. И угрызений совести у меня нет. Они убили нашего друга в момент, когда его глаза были застланы мылом, а мы вместо мыла ослепили их лучом фонаря. Мы в расчете. Что скажешь. Пэпи?

— Ты все сделал правильно, и я даже не знаю, как тебя благодарить за то, что ты так быстро отомстил за нашего друга, и за то, что, благодаря тебя я не вмешался в это дело.

— Не будем говорить об этом. Я выполнил свой долг. Ты столько страдал за то, чтобы стать свободным. Это должен был сделать я.

— Спасибо, Гранде. Да, я хочу выбраться отсюда больше, чем когда бы то ни было. Помоги мне сделать так, чтобы дело на этом кончилось.

— Я с тобой согласен. Один только Глиани утверждает, что они все виновны.

— Посмотрим, что будет в 6 часов. Я не пойду опорожнять унитазы. Притворюсь больным, чтобы присутствовать на перекличке.

5 часов утра. Ответственный за «берлогу» подходит к нам:

— Ребята, вы думаете, мне следует звать стражников? Только что я обнаружил в уборной двоих убитых.

Гранде отвечает:

— Как это — двое убитых в уборной? С каких это пор?

— Поди знай! — отвечает старик. — Я спал с шести часов. Только теперь вышел по нужде, поскользнулся и упал в липкую лужу. Чиркнул зажигалкой и увидел, что это кровь.

— Зови стражников, посмотрим, в чем дело.

— Надзиратели! Надзиратели!

— Чего орешь, старая пискля? Горит, что ли?

— Нет, командир, в уборной двое убитых.

— Ну и что ты хочешь, чтобы я сделал? Я могу оживить их? Теперь пять часов с четвертью. Разберемся в шесть. Не позволяй никому подходить к уборной.

— Но это невозможно. Перед подъемом все выходят по нужде.

— Верно. Погоди, я доложу начальнику караула.

Он возвращается с главным надзирателем и еще двумя тюремщиками. Мы думаем, что они войдут, но они остаются у зарешеченной двери.

— Ты говоришь, что в уборной двое убитых?

— Да, командир.

— С какого времени!

— Не знаю, я нашел их только сейчас, когда пошел в уборную.

— Кто это?

— Не знаю.

— А я тебе скажу, старый кривляка. Один из них — армянин. Пойди посмотри.

— Да, это армянин и Беззаботный.

— Хорошо, подождем переклички.

6 часов. С первым звонком открываются двери. По залу проходят разносчики кофе и хлеба.

6.30, второй звонок. Светает. «Панель» полна кровавых следов.

Приходят оба коменданта, которых сопровождают восемь надзирателей и врач.

— Всем раздеться и стоять смирно у гамаков!

Первым в уборную входит заместитель коменданта. Он выходит белый, как мел:

— Им просто-напросто перерезали глотки. Ясно, что никто ничего не видел и не слышал!

Абсолютная тишина.

— Доктор, когда, приблизительно, они умерли?

— От восьми до десяти часов назад, — отвечает врач.

— А ты, старик, обнаруживаешь их только в пять? Ничего не видел и не слышал?

— Нет, я тугоух и, кроме того, почти не вижу. Мне семьдесят лет, из них сорок я провел на каторге. Как вы понимаете, я много сплю. В шесть вечера уже лежу и встаю утром только по нужде. Сегодня проснулся случайно: обычно я встаю вместе с первым звонком.

— Ты прав, все произошло случайно, — с иронией в голосе отвечает комендант. — Отнесите трупы в прозекториум. Доктор, сделайте посмертное вскрытие. А вы выходите во двор по одному, голые.

Каждый из нас проходит мимо комендантов и врача. Людей проверяют очень тщательно. Ни у кого нет ни царапины, но на многих следы крови. Они объясняют это тем, что поскользнулись на пути к уборной. Гранде, Глиани и меня проверяют с особой тщательностью.

— Бабочка, где твое место? — они роются в моих вещах. — Где твой нож?

— Его у меня отобрал сторож в семь часов вечера.

— Это правда, — говорит тюремщик. — Он даже устроил скандал, утверждая, что мы хотим его смерти.

— Гранде, это твой нож?

— Да, он был в моих вещах, значит — это мой нож, — он рассматривает нож, чистый, как новая монета, без единого пятнышка.

Врач возвращается из уборной и говорит:

— Им перерезали глотки ножом с двойным лезвием. Во время убийства они стояли. Не понимаю. Ни один заключенный не позволит зарезать себя, как кролика. Кто-то должен быть ранен.

— Доктор, вы же сами видите, что ни на ком нет и царапины.

— Эти парни были опасными?

— Даже очень, доктор. Это, я думаю, армянин убил Карбонери в душевой вчера в 9 часов утра.

— Дело закрыто, — говорит комендант. — На всякий случай сохраните нож Гранде. Все, кроме больных, на работу. Ты болен, Бабочка?

— Да, комендант.

— Ты не терял времени и отомстил за друга. Я, знаешь, не такой дурак. Но доказательств нет и, наверное, не будет. Еще раз, последний: никто не хочет ничего заявить? Если кто-нибудь из вас даст показания по поводу этого двойного убийства, мое ему честное слово, что его переведут на материк.

Абсолютная тишина.

Вся группа армянина заболела. В последний момент заявляют о своей болезни Гранде, Жан Кастелли и Луи Гравон. Зал пустеет. Остались только пятеро из группы армянина, четверо из моей группы, часовщик, сторож, который ворчит из-за предстоящей уборки и еще двое или трое заключенных — среди них эльзасец по имени Сильван Великий. Его осудили на двадцать лет каторги за необычное преступление: он один ворвался в почтовый поезд Париж — Брюссель, оглушил двоих проводников и сбросил мешки с почтой, которые подобрали его сообщники (это принесло им немалый доход).

Сильван видит обе группы, которые перешептываются, каждая в своем углу, и, не зная о перемирии, замечает:

— Надеюсь, вы не собираетесь устроить здесь свалку в духе «трех мушкетеров?»

— Не сегодня, — отвечает Глиани. — Это случится позже.

— А почему позже? Нельзя откладывать на завтра то, что можно сделать сегодня, — говорит Пауло. — Но я не вижу, для чего нам убивать друг друга. Что ты скажешь, Бабочка?

— Я задам тебе один вопрос: знали ли вы, что собирается сделать армянин?

— Слово мужчины, Пэпи, мы ничего не знали. Более того: оставь вы армянина в живых, не знаю, как бы мы это восприняли.

— Но если так, то почему бы нам не покончить с этим делом раз и навсегда? — спрашивает Гранде.

— Мы согласны. Пожмем друг другу руки и не будем больше говорить об этом печальном инциденте.

— Договорились.

— Я свидетель, — говорит Сильван. — Я доволен, что на этом дело кончилось.

— Не будем об этом больше говорить.

В 6 часов вечера раздается колокольный звон. Услышав его, я вспоминаю вчерашнюю картину. Она до сих пор так впечатляет меня, что даже армянину и Беззаботному я не желаю очутиться в зубах акул.

Глиани, не глядя на меня и ритмично покачивая ногами, сидя в гамаке, говорит мне вполголоса:

— Надеюсь, что ни одна из акул, что сожрали вчера Карбонери, не слопает сегодня этого ублюдка армянина. Будеть очень глупо, если они встретятся в ее брюхе.

Потеря честного и преданного друга вносит пустоту в мою жизнь. Лучше выбраться с Королевского острова и действовать как можно скорее. Каждый день я повторяю про себя эти слова.

Побег сумасшедших

— Я не могу больше, Бабочка, — говорит мне итальянец Сальвидиа, — я хочу бежать. Будь что будет. Я попросился санитаром в дом умалишенных. Там на складе есть две большие цистерны, из которых можно сделать плот. Одна из цистерн наполнена оливковым маслом, а вторая — уксусом. У нас есть шансы добраться на них до материка — они прочно скреплены друг с другом. У дома умалишенных нет охраны. Внутри дежурит надзиратель-санитар, которому помогают в работе заключенные, и еще один надзиратель, который все время следит за больными. Почему бы и тебе не устроиться туда?

— Санитаром?

— Это нереально, Бабочка. Тебе никогда не получить работу в сумасшедшем доме. Это далеко от лагеря, и там нет надлежащей охраны. Но попасть туда ты можешь как сумасшедший.

— Это непросто, Сальвидиа. Если врач классифицирует кого-нибудь как сумасшедшего, он тем самым санкционирует его право делать все, что ему взбредет в голову. Считается, что сумасшедший не отвечает за свои поступки. Представляешь, какую берет на себя ответственность врач, подписываясь под таким диагнозом? Сумасшедший может безнаказанно убить заключенного, надзирателя и даже его жену или ребенка. Ты можешь бежать, совершить любое преступление — все сойдет тебе с рук. Тебя посадят, самое большее, в специальную камеру и наденут смирительную рубашку, но все это на определенный срок: в один прекрасный день им придется от этого отказаться. В результате ни за какое преступление, в том числе и за побег, ты не получаешь никакого наказания.

— Бабочка, я на тебя полагаюсь и хочу бежать с тобой. Сделай невозможное — притворись сумасшедшим. Я буду санитаром и в трудную минуту смогу придти тебе на помощь.

— Ладно, я попытаюсь выяснить, какие у меня шансы. В общем-то, это неплохая идея.

Я принимаюсь за дело со всей серьезностью. В библиотеке нахожу книгу на интересующую меня тему, беседую с людьми, которые более или менее длительное время болели, и постепенно у меня накапливаются следующие сведения:

1. Все сумасшедшие страдают от страшной головной боли.

2. Часто они слышат шум в ушах.

3. Они не могут долго находиться в одном и том же положении. Нервические припадки сопровождаются у них болями во всем теле, тело сильно напрягается.

Мое сумасшествие должно быть достаточно опасным, чтобы врач принял решение о помещении меня в больницу, но не слишком буйным, чтобы не нарваться на звериное отношение к себе со стороны надзирателей: в таких случаях они применяют смирительные рубашки, избивают, не кормят, делают инъекции брома, холодные или слишком горячие ванны и так далее. Мне надо ловко сыграть свою роль, чтобы провести врача.

У меня нет выхода. На Чертов остров меня послать отказались. С того дня, когда был убит мой друг Матье, я терпеть не могу этот лагерь. К дьяволу колебания! Решено. Пойду в понедельник в поликлинику. Нет, я должен два или три раза вести себя, как ненормальный, в зале; ответственный за «берлогу» доложит тюремщику, и тот запишет меня на прием к врачу.

Три дня я не сплю, не умываюсь и не бреюсь. Ем очень мало. Вчера спросил своего соседа, с какой целью он снял картину, что висела над гамаком (там никогда не было никакой картины). Тот поклялся мне всеми святыми, что не трогал моих вещей, и поторопился сменить место. Иногда котел с супом перед раздачей ставят на несколько минут посреди комнаты. Я подкрался к котлу и на глазах у всех помочился в него. Все оцепенело смотрели на мою физиономию; никто не тронулся с места, один лишь Гранде спросил меня:

— Бабочка, почему ты это сделал?

— Они забыли посолить суп, — сказал я, не обращая ни на кого внимания, взял свою тарелку и протянул ее ответственному, прося налить суп.

Все смотрели на меня, и я ел суп в абсолютной тишине.

Двух таких случаев хватило, чтобы меня направили к врачу без моей просьбы.

— … Ну что, доктор, все в порядке? — повторил я вопрос. Врач смотрел на меня, пораженный. Я выставил на него пару глаз.

— Да, все в порядке, — говорит врач. — А ты болен?

— Нет.

— Для чего же ты пришел?

— Просто так, мне сказали, что я болен. Я очень рад, что это неправда. До свидания.

— Погоди минутку, Бабочка. Садись сюда, рядом со мной. Посмотри на меня, — и он начал обследовать меня при помощи маленькой лампочки.

— Ну, видел? Твой свет очень слаб, но я думаю, что ты все понял. Скажи, ты их видел?

— Кого «их»? — спрашивает врач.

— Не притворяйся. Ты врач или ветеринар? Не говори только, что ты не успел их заметить перед тем, как они спрятались. Либо ты не хочешь мне сказать, либо ты думаешь, что я дурак.

Мои глаза блестят от усталости. Я небрит, грязен, и все это мне на руку. Тюремщики внимательно следят за происходящим, но я не делаю ни одного движения, которое позволило бы им вмешаться. Чтобы не сердить меня, врач вступает в игру: он встает, кладет мне руку на плечо. Я продолжаю сидеть.

— Да, Бабочка, я не хотел тебе этого говорить, но я успел их заметить.

— Ты лжешь не краснея, доктор. Ты ничего не видел! Я думаю, что ты ищешь три точки, которые, сидят в моем левом глазу. Я вижу их только в момент, когда смотрю в пустое пространство или читаю книгу. Но глядя в зеркало, я ясно вижу одни только глаза и никаких точек. Они прячутся в тот момент, когда я беру в руки зеркало.

— Отведите его в больницу, — говорит врач. — Ведите сразу, не давайте ему вернуться в лагерь. Бабочка, так говоришь, ты не болен? Возможно, но мне кажется, ты очень устал, и я посылаю тебя в больницу на несколько дней. Там отдохнешь. Согласен?

— Мне все равно. Больница или лагерь — это те же острова.

Первый шаг сделан. Через полчаса я уже в больнице, в ярко освещенной комнате, в чистой кровати с белыми простынями. На двери табличка: «На исследовании». С помощью зеркала я научился делать типичные для умалишенного гримасы и теперь часто ловлю себя на том, что гримасничаю непроизвольно. Это опасная игра и увлекаться ею нельзя. И все же, если я хочу добиться своего, мне надо играть до конца: войти в сумасшедший дом, быть классифицированным как не отвечающий за свои поступки, а потом бежать вместе с другом. Побег! Это волшебное слово манит меня.

Врач приходит ко мне каждый день. Он подолгу проверяет меня, и мы обмениваемся с ним любезностями. Парень совершенно сбит с толку, но все еще не убежден окончательно. Скажу ему, что у меня боли в затылке — первый признак.

— Все в порядке, Бабочка? Спал хорошо?

— Да, доктор. Спасибо, почти все в порядке. Спасибо за журнал, который ты мне оставил. Но спать я не могу. Где-то на острове работает нанос или какая-то другая машина, но ее шум доходит до моего затылка и эхом отдается внутри головы. Это продолжается всю ночь, и я не могу больше выдержать. Буду тебе очень благодарен, если поможешь мне сменить комнату.

Врач поворачивается к надзирателю-санитару и спрашивает его:

— Действительно работает насос?

Тюремщик отрицательно покачивает головой.

— Надзиратель, переведи его в другую комнату. Куда ты хочешь пойти?

— Как можно дальше от этого проклятого насоса, в конец коридора. Спасибо, доктор.

Дверь закрывается, и я остаюсь один. Почти неуловимый шорох заставляет меня насторожиться. За мной наблюдают через маленькую дырочку в двери. Это, наверно, врач: я не слышал его шагов, когда все уходили. Я грожу кулаком стене, за которой должен находиться мнимый насос и кричу, не слишком громко: «Остановись, остановись, злой дух! Ты не кончил еще свою грязную работу?» Я растягиваюсь на кровати и зарываюсь головой в подушку.

Я не слышал медного кольца, которое опускалось на глазок, но до моего слуха донеслись удаляющиеся шаги. Значит, это и в самом деле был врач.

Я произвел, наверно, сильное впечатление, потому что проводить меня в конец коридора, на расстояние сто метров, пришли два надзирателя и два заключенных-санитара.

Они не обращались ко мне, и я с ними тоже не заговаривал. Шел за ними, не произнося ни слова. Через два дня я бросил второй козырь: шум в ушах.

— Все в порядке, Бабочка? Прочитал газету, которую я тебе послал?

— Нет, я ее не читал: весь день и часть ночи я пытался убить муху, которая устроила гнездо в моем ухе. Я впихиваю вату, но это не помогает. Трепетание крылышек не прекращается: ззззз… Это щекочет и сердит меня, доктор! Что ты об этом думаешь? Задушить мне их не удалось, может быть, ты попытаешься их потопить? А?

Время от времени я делаю гримасу и вижу, что врач отмечает это у себя. Он берет меня за руку, заглядывает мне в глаза, и я чувствую, что он окончательно сбит с толку.

— Да, друг мой, мы их потопим. Шатель, промой ему уши.

Каждое утро повторяются с незначительными варияциями эти сцены, но врач все еще не решается принять решение о направлении меня в сумасшедший дом.

Шатель делает мне укол брома и, используя момент, сообщает:

— Все в порядке. Врач сбит с толку. Но может пройти время, пока он решит отправить тебя в сумасшедший дом. Если хочешь, чтобы он быстрее принял такое решение, покажи ему, что ты опасен.

— Все в порядке, Бабочка? — спрашивает врач, который пришел с санитаром-надзирателем и Шателем, и дружески приветствует меня, стоя в дверях.

— Брось трепаться, доктор, — проявляю я вдруг агрессивность. — Ты ведь отлично знаешь, что дела плохи, и я спрашиваю себя лишь об одном: кто из вас помогает молодчику, который пытает меня?

— Кто тебя пытает? Когда? Где?

— Доктор, ты знаком с работами д'Арсонваля?

— Думаю, да.

— Тогда ты знаешь, что он изобрел генератор электрических волн, поляризующих воздух вокруг кроватей больных язвой желудка? Так вот, один из моих врагов украл такую машину из больницы в Кайенне и теперь каждый раз, когда я ложусь спокойно спать, он нажимает на кнопку, и электрический заряд проникает в мой живот и бедра. Меня выгибает дугой, я подпрыгиваю в кровати на высоту двадцать сантиметров. Как я могу спать? Только закрываю глаза, раздается: чик! Налетают волны, и мое тело напрягается, словно пружина. Я не могу больше, доктор! Скажи всем, что если поймаю этого парня, убью его. У меня нет оружия, но в моих руках достаточно силы, чтобы задушить его, кто бы он ни был. Кому надо будет, тот поймет! И избавь меня, пожалуйста, от твоих лицемерных приветствий и от этого «все в порядке, Бабочка?»

Этот случай принес плоды. Врач, по словам Шателя, просил стражников обращать на меня особое внимание и остерегаться меня. Он дал им указание открывать мою дверь только в случае, если возле нее стоят минимум два-три человека, и всегда разговаривать со мной вежливо. Врач утверждает, что у меня мания преследования и что меня следует отправить в дом умалишенных.

— Мне удастся переправить его в сумасшедший дом с помощью всего одного надзирателя, — предложил врачу Шатель, думая избавить меня тем самым от кандалов и смирительной рубашки.

— Ты хорошо поел, Пэпи?

— Да, Шатель, неплохо.

— Хочешь пойти со мной и господином Жене?

— А куда мы пойдем?

— Пойдем в сумасшедший дом за лекарствами. Для тебя это будет хорошей прогулкой.

— Пошли.

Мы выходим втроем из больницы и направляемся к дому умалишенных. Шатель много говорит и в определенный момент, когда мы находимся вблизи сумасшедшего дома, спрашивает меня:

— Тебе не надоел лагерь, Пэпи?

— О! Да, еще как надоел! Особенно потому, что нет больше Карбонери.

— Почему бы тебе не остаться на несколько дней в этом приюте? Парень с машиной здесь тебя не найдет и не сможет пускать в тебя электрический ток.

— Это хорошая идея, но ты думаешь, что меня, здорового человека, могут принять?

— Предоставь это мне, я замолвлю за тебя словечко, — говорит надзиратель, довольный, что я попался в ловушку, подстроенную мне Шателем.

Короче, я в приюте, в обществе ста сумасшедших. Жизнь здесь — не малина. Нас выпускают во двор группами по тридцать — сорок человек в то время, как санитары убирают камеры. И днем и ночью все совершенно голые. К счастью, здесь довольно жарко.

Сижу на солнце и размышляю о том, что я здесь уже пять дней, но ничего еще не предпринял для налаживания связи с Сальвидиа.

Ко мне подходит один из сумасшедших, по имени Фуше. Это — жертва обмана. Его мать продала дом и вырученные пятнадцать тысяч франков прислала ему через тюремщика, с тем, чтобы он бежал. Тюремщик должен был взять себе пять тысяч, а остальное отдать Фуше, но он взял все деньги и уехал в Кайенну. В тот же день, когда Фуше стало известно, что его мать напрасно распродала все свое имущество, он сошел с ума и без разбору стал нападать на тюремщиков. Его успели скрутить прежде, чем он кого-либо убил. С того самого дня (а это случилось три или четыре года назад) он здесь.

— Кто ты? — спрашивает он меня. Я смотрю на бедного парня, которому не больше тридцати лет.

— Кто я? Такой же мужчина, как и ты.

— Дурацкий ответ. Я вижу, что ты мужчина, потому что у тебя член и яички. Я спрашиваю, как тебя звать!

— Бабочка.

— Бабочка? Ты бабочка? Бедняга. У бабочки должны быть крылышки, и она порхает, а где твои крылышки?

— Я их потерял.

— Ты должен их найти и убежать. У тюремщиков нет крыльев. Ты от них улетишь. Дай сигарету.

Не успел я протянуть ему сигарету, как он выхватил ее из моих пальцев, уселся напротив меня и стал жадно и с наслаждением курить.

— А кто ты? — спросил я его.

— Я невезучий. Всякий раз, когда мне должны что-то дать, меня обводят вокруг пальца.

— Как это?

— А так. И еще я убиваю тюремщиков. Сегодня ночью повесил двоих. Только никому об этом не говори.

— А за что ты их повесил?

— Они украли дом моей матери. Представь себе, мать послала мне свой дом, он им понравился, и они оставили его себе и поселились в нем. Разве неправильно я сделал, повесив их?

— Ты прав. Теперь они не смогут жить в доме твоей матери.

— Видишь того жирного тюремщика за решетками? Он тоже живет в доме. С ним я тоже управлюсь, будь спокоен, — он встает и уходит.

Уф! Жить среди сумасшедших не столько смешно, сколько опасно. Ночью, особенно в полнолуние, они жутко кричат. Видимо, на них каким-то образом влияет луна. На мне тюремщики иногда проводят опыты. Они «забывают», к примеру, выводить меня во двор — хотят посмотреть, буду ли я этого требовать. Не приносят мне еду. Я обзавелся палкой с веревкой на конце и делаю вид, что ловлю рыбу.

— Как ловится, Бабочка?

— Они не прикасаются к наживке. Представь себе, за мною всюду следует маленькая рыбка, и, когда большая рыба собирается дотронуться до наживки, маленькая предупреждает ее: «Берегись, не трогай, это Бабочка ловит нас». Поэтому я не поймал пока ни одной рыбы. Но я продолжаю удить. Может быть, найдется рыба, которая ей не поверит.

Я слышу, как тюремщик говорит санитару: «Он получил то, что ему причитается».

Мне не удается съедать свою порцию чечевицы, которую нам выдают в столовой за общим столом. Сумасшедший великан, ростом не меньше метра девяносто, с волосатыми, как у обезьяны, руками, ногами и грудью (он зовет себя Айвенго) избрал меня своей жертвой. Он почти разом проглатывает содержимое своей тарелки, а потом берется за мою. Я съедаю всего пару ложек. Опорожнив тарелку, он возвращает ее мне, а потом смотрит на меня идиотскими глазами. Он мне изрядно надоел и, кроме того, взрыв ярости только поможет ускорить мое переселение в сумасшедший дом. Однажды, когда в очередной раз Айвенго усаживается рядом со мной, и его тупая морда сияет от удовольствия в ожидании моей порции чечевицы, я придвигаю к себе тяжелый графин с водой, и как только великан берется за мою тарелку и опрокидывает ее содержимое в свою глотку, я встаю и со всей силы разбиваю графин о его макушку. С криком раненого зверя он растягивается на земле. Все сумасшедшие, вооруженные тарелками, тут же набрасываются друг на друга. Страшный шум. Потасовка сопровождается дикими воплями.

Я сижу в камере, в которую меня впихнули, и кричу, что Айвенго своровал мой кошелек с удостоверением личности. И вот, наконец, врач принимает решение классифицировать меня, как не отвечающего за свои поступки. Все тюремщики согласны с тем, что я тихопомешанный, несмотря на то, что временами бываю опасен.

Мне удалось поговорить с Сальвидиа. У него уже есть ключ от склада, в котором находятся бочки. Кроме того, он должен изготовить еще три ключа: от моей камеры, от двери коридора, который ведет ко мне, и от входной двери сумасшедшего дома. Стража малочисленна. Постоянно дежурит только один тюремщик, который сменяется каждые четыре часа. Ночью две смены: с 9 вечера до часу ночи и с часу ночи до 5 утра. Двое из тюремщиков спят во время своего дежурства. Они полагаются на заключенного-санитара, который должен сторожить вместе с ними. Значит, все в порядке, и это лишь вопрос времени и терпения. Мне придется ждать не больше месяца.

Я часто с жалостью смотрю на стадо голых людей, которые поют, плачут, делают бессмысленные движения и разговаривают сами с собой. Это конец тропы разложения.

Сколько из этих помешанных были признаны во Франции ответственными за свои поступки?

Вот, например, Титин прибыл в одной партии со мной в 1933 году. Он убил одного парня в Марселе, потом положил труп в багажник машины, отвез его в больницу и сказал: «Возьмите его и подлечите, мне кажется, он болен». Его сразу задержали, и присяжные сочли его полностью вменяемым. Но ведь человек, совершивший такой поступок, наверняка уже тогда был сумасшедшим. Нормальный парень, будь он даже тупее пробки, понял бы, что его схватят, а Титин здесь и у него хроническая дизентерия, которая превратила его в настоящий ходячий скелет. Он смотрит на меня серыми, лишенными проблеска разума глазами и говорит:

— У меня в животе сидят маленькие мартышки. Некоторые из них злые, и, когда сердятся, кусают мои кишки. Тогда у меня выделяется кровь. Есть и другие: волосатые, с мягкими, как перышки, лапами. Они нежно гладят меня и не позволяют злым обезьянам кусать меня. Когда добрые и нежные обезьяны защищают меня, кровь не выделяется.

— Ты помнишь Марсель, Титин?

— Спрашиваешь, помню ли я Марсель! Даже очень помню. Биржевую площадь, например, грузовики.

— А ты помнишь какие-нибудь имена? Ланж де Люкре? Ле Граве? Клемент?

— Нет, имена не помню. Помню только машину, которая повезла в больницу меня и моего больного друга. Друг все время говорил, что я виновен в его болезни. Это все.

— А друзья?

— Не знаю.

Бедный Титин, я даю ему окурок сигареты и встаю. Сердце наполняется жалостью к этому существу, которому суждено умереть как собаке. Да, опасно жить с сумасшедшими, но что делать? Это, по-моему, единственная возможность бежать, не подвергаясь опасности быть наказанным.

У Сальвидиа почти все готово. Ему осталось лишь сделать ключ от моей камеры.

Притворяться становится все труднее, и я хочу побыстрей перейти к действиям. Однако, чтобы как-то протянуть время, мне приходится время от времени инсценировать припадки.

И однажды я инсценировал такой естественный припадок, что тюремщики, сделав мне два укола брома, посадили меня в ванну с очень холодной водой. Чтобы я не мог выскочить из ванны, меня сверху закрыли плотной и прочной тканью, оставив только отверстие для головы. И вдруг, к своему ужасу я увидел входящего Айвенго. Он подходит, внимательно изучая меня: старается вспомнить, где видел эту рожу. Он стоит так близко, что его гнилостное дыхание обдает мое лицо. Я закрываю глаза и жду, уверенный, что он удушит меня сейчас своими огромными лапищами. Эти секунды страха мне никогда не забыть. Наконец, он идет к кранам, закрывает кран с холодной водой, открывает с горячей и уходит. Вся комната заполняется парами, и я делаю нечеловеческие усилия, чтобы разорвать закрывающее меня полотно. В конце концов, тюремщики увидели пар, выходящий в окно, и вытащили меня. Я получил страшные ожоги и испытываю адскую боль. Во многих местах сошла кожа, и только несколько уколов морфия помогают мне провести первые двадцать четыре часа. Когда врач спросил меня, что случилось, я с невинным видом ответил, что в ванной неожиданно начал действовать вулкан.

Сальвидиа приходил натереть мое тело мазью и сказал, что бежать надо сейчас, пока я нахожусь в поликлинике, так как в случае провала можно будет незаметно вернуться. Мне надо предупредить его, когда я буду себя лучше чувствовать, чтобы мы могли бежать в первую смену; в эту смену сторож обычно спит.

Побег назначен на сегодняшнюю ночь, на время между часом ночи и 5 часами утра.

На мне сшитые из мешковины штаны, шерстяная куртка, за поясом — хороший нож. В водонепроницаемом мешочке, который я привяжу к шее — сигареты и зажигалка. Уже поздно. Я сижу на кровати и жду своего друга. Сердце гулко стучит в груди. Через считанные минуты начнется побег. Да будут Бог и удача на моей стороне, и да сойду я раз и навсегда с тропы разложения!

— Пэпи, пошли!

Сальвидиа быстро закрывает дверь и прячет ключ в потайном месте в коридоре. «Быстрей, быстрей». Мы подходим к складу и выносим бочки. Он наматывает вокруг тела веревки, а я — кабель и качу пустую бочку по направлению к морю. Непроглядная ночь. Сальвидиа с бочкой масла идет сзади.

К морю ведет узкая тропинка, но нам еще придется пересечь несколько скал.

— Опорожни свою бочку, — говорю я Сальвидиа, — с полной бочкой нам через эти скалы не перебраться. Посильнее заткни ее пробкой… Погоди, сначала положи сюда этот белый квадрат… Толкай сильнее.

Бочки трудно перенести через скалы. Каждая из них рассчитана на двести двадцать пять литров жидкости.

— Сальвидиа, спокойнее. Проходи вперед или становись сюда. Здесь удобнее держаться. Когда крикну, тяни на себя разом. Я буду в это же время толкать, и мы оторвемся от скал.

Я выкрикиваю эти приказы в шум ветра и волн, но думаю, что мой друг меня слышит. И вот, в момент, когда я взбираюсь на свою бочку, нас подхватывает огромная волна и, как перышко, бросает на острую скалу. Удар настолько силен, что бочки раскалываются на мелкие кусочки, а меня относит в море. К счастью, другая волна прибила меня к берегу между двумя скалами, на расстоянии более ста метров от места, где мы спустились на воду.

Я забываю про осторожность и кричу: «Сальвидиа! Ромео! Где ты?» Никто не отвечает. Обессиленный, я опускаюсь на тропинку, снимаю с себя штаны, куртку и остаюсь в одних носках. Ради Бога, где мой друг? Я снова кричу: «Где ты?» Мне отвечают только ветер, море и волны. Я сижу совершенно уничтоженный и плачу от злости.

— Сволочь, свинья, ублюдок, гомо! Чего ты ко мне прицепился? Добрый Боженька, ты? Да, ты отвратительное чудовище! Проклятый садист, вот ты кто! Дегенерат, грязный болван! Никогда больше не произнесу твоего имени! Ты этого не заслужил!

Я поднимаюсь вверх по склону, и голову сверлит одна-единственная мысль, одно желание: вернуться к своей кровати и лечь.

Нахожу ключ от поликлиники, вхожу и запираю за собой дверь; натягиваю на голову простыню и постепенно согреваюсь. Неужели мой друг утонул? Может быть, его просто унесло дальше меня, и ему удалось выбраться на другом конце острова? Не слишком ли рано я вернулся? Может, надо было еще подождать?

В ящике стола я нахожу две таблетки снотворного и проглатываю их без воды.

… Кто-то меня тормошит, я открываю глаза и вижу над собой надзирателя-санитара. В комнате светло, окно раскрыто.

— Что с тобой, Бабочка? Ты спишь, как мертвый. Уже десять часов. Ты не пил свой кофе? Он уже остыл.

— Почему ты меня разбудил?

— Потому что твои ожоги зажили, и нам нужна эта комната. Вернешься в свою камеру.

— Хорошо, командир.

С момента побега прошло три дня. Сальвидиа не появляется — значит, он, бедняга, скорее всего разбился о скалы. Меня, видимо, спасло то, что я находился на задней, а не на передней, части плота.

Теперь я должен выйти из этого приюта для сумасшедших. Уверить всех в том, что я выздоровел и могу выйти из сумасшедшего дома, будет труднее, чем попасть сюда. Первым делом, надо убедить врача в улучшении моего состояния.

— Господин Ровье (это главный надзиратель), мне холодно по ночам. Обещаю не пачкать одежду, дай мне, пожалуйста, рубашку и брюки!

Тюремщик поражен. Удивленным взглядом он смотрит на меня и говорит:

— Посиди со мной, Бабочка. Скажи, что случилось?

— Я удивлен, командир. Почему я здесь? Ведь это сумасшедший дом. Я среди сумасшедших? Разве я потерял душевное равновесие? Почему я здесь? Скажи мне, пожалуйста, командир, сделай одолжение.

— Бабочка, ты был болен, но я вижу, что ты выздоравливаешь. Хочешь работать?

— Да.

— Что ты хочешь делать?

— Любую работу.

Итак, мне выдали одежду, и я помогаю чистить камеры. Вечером дверь моей камеры остается открытой, и ее запирают только с прибытием ночной смены.

Вчера со мной впервые заговорил Видон, санитар из Оверни.

— Теперь не имеет смысла продолжать игру, парень.

— О чем ты говоришь?

— В самом деле! Думаешь, и меня ты сумел провести? Я уже семь лет работаю санитаром у сумасшедших и в первую же неделю понял, что ты симулянт.

— Ну и что?

— Мне искренне жаль, что твой с Сальвидиа побег не удался. Ему это стоило жизни. Жаль, он был добрым другом, хотя и не искал сближения со мной. Если ты в чем-то нуждаешься, скажи мне, буду рад тебе помочь.

Его глаза смотрят на меня с такой честностью, что я ни на минуту не сомневаюсь в искренности его намерений. Я о нем не слышал ничего хорошего, но и ничего плохого тоже. Значит, он неплохой парень.

Бедный Сальвидиа! Наверняка был шум, когда обнаружили его исчезновение. Нашли обломки бочек, выброшенные морем. Надзиратели уверены, что Сальвидиа сожрали акулы.

— Что ты мне посоветуешь?

— Дам тебе работу: будешь носить каждый день еду из приюта в больницу. Для тебя это будет прогулкой. Начнешь вести себя хорошо, из каждых десяти разговоров — восемь пусть будут нормальными. Нельзя выздоравливать слишком быстро.

— Спасибо. Как тебя звать?

— Дюпон.

— Спасибо, парень. Никогда не забуду твоих добрых советов.

Со времени неудавшегося побега прошел месяц. Тело моего друга было обнаружено лишь на шестой день. Как ни странно, акулы не сожрали его, но, по словам Дюпона, другие, мелкие рыбешки съели все его внутренности и часть ноги. Я пишу матери Сальвидиа Ромео, которая живет в Италии:

«Уважаемая госпожа!

Ваш сын умер без кандалов на ногах. Он погиб в море, вдалеке от стражников и тюрем. Он умер на пути к свободе. Мы обещали друг другу сообщить нашим семьям, если с одним из нас что-то случится. Я выполняю этот тяжкий долг и целую вашу руку как сын. Друг вашего сына Бабочка».

Это письмо должен будет отправить Глиани. Теперь любой ценой нужно выбраться из дома умалишенных, перейти на Чертов остров и попытаться бежать оттуда.

Меня назначили садовником в саду надзирателя, и я так хорошо справляюсь со своей работой, что этот болван тюремщик ни за что не хочет меня отпускать. Санитар из Оверни рассказывает мне, что врач уже собирался выписать меня из сумасшедшего дома и вернуть в лагерь, но тюремщик воспротивился этому, утверждая, что его сад никогда так хорошо не обрабатывался.

Сегодня утром я вырвал клубничную рассаду и бросил ее в мусорный ящик. На месте каждого кустика воткнул крест. При виде этого бесчинства тюремщика едва не хватил удар, и вместо звуков изо рта у него выходила пена. Я немного переборщил, но что делать? Врач не придал этому случаю значения.

— Этого больного, — сказал он, — надо возвратить в лагерь, «на пробу», и он сумеет приспособиться к нормальной жизни.

— Скажи мне, Бабочка, для чего ты вырвал рассаду и воткнул кресты?

— Я не могу этого объяснить, доктор, и попрошу надзирателя меня простить. Ему была дорога эта клубника, и я искренне жалею о случившемся. Буду молить Бога, чтобы дал ему другую рассаду.

Я в лагере. Встречаю друзей. Место Карбонери пусто, и я растягиваю свой гамак рядом с этим пустым пространством. По распоряжению врача я собираю листья возле здания больницы между 8 и 10 часами утра.

Каждый день я по несколько часов провожу с врачом и его женой; иногда только с женой. Они заставляют меня рассказывать о моем прошлом, будучи уверенными в том, что это помогает восстановить мое душевное равновесие. Я решился попросить врача о переводе на Чертов остров.

Дело сделано — завтра переезжаю. Врач и его жена знают, для чего я перебираюсь на Чертов остров. Они были так добры ко мне, что у меня не хватило духу обмануть их:

— Доктор, я не могу больше этого выдержать, переведи меня на Чертов остров. Я сбегу или погибну, но с каторгой покончу.

— Я понимаю тебя, Бабочка. Будь здоров и удачи тебе!

ТЕТРАДЬ ДЕСЯТАЯ. ЧЕРТОВ ОСТРОВ

Скамья Дрейфуса

Это самый маленький из трех островов Благословения. Он расположен севернее других и наиболее доступен ветрам и волнам. Официально на остров можно посылать только политических ссыльных, каждый из которых живет в маленьком домике с черепичной крышей. Раз в неделю, в понедельник, им дают сырые продукты, и каждый день они получают по куску хлеба. Их около тридцати человек. Политические ссыльные не входят в контакт с уголовниками, которых здесь всего десять человек и которые живут в здании, расположенном на верхнем плато.

Имя главного надзирателя лагеря (всего их трое) Сантори. Это грязный и небритый верзила.

— Бабочка, надеюсь, на Чертовом острове ты будешь вести себя хорошо. Не крути мне мозги, и я оставлю тебя в покое. Поднимись наверх. Там встретимся.

В зале я встречаю шестерых заключенных: двух китайцев, двух негров, одного парня из Бордо и одного из Лилля. Один из китайцев хорошо меня знает: мы вместе ждали суда в Сен-Лорине (его судили за убийство). Это очень опасный тип, но ко мне он настроен дружески:

— Все в порядке, Бабочка?

— А у тебя, Чанг?

— У меня порядок. Здесь нам хорошо. Ты есть со мной. Ты спать здесь, возле меня. Я варить два раза в день. Ты ловить рыбу. Здесь много рыбы.

Приходит Сантори.

— А! Поладили? Завтра утром пойдешь с Чангом кормить свиней. Он принесет кокосовые орехи, а ты расколешь их топором и отделишь мягкие орехи, чтобы дать их поросятам, у которых еще не прорезались зубы. После обеда, в четыре, будешь выполнять ту же работу. Если хочешь ловить рыбу, тебе надо знать, что каждый рыболов должен давать моему повару килограмм рыбы или раков в день. Тогда все будут довольны. Согласен?

— Да, господин Сантори.

— Я знаю, что ты любитель бежать, но здесь побег невозможен, и потому меня это не волнует. Ночью вас запирают, но мне известно, что некоторые все-таки ухитряются выйти. Берегись политических ссыльных. Они могут тебя убить или ранить, если вообразят, что ты у них хочешь что-нибудь украсть.

Накормив более двухсот свиней, мы с Чангом бродим весь день по острову. Встретили старика с длинной, белой бородой, который был журналистом в Новой Каледонии и во время первой мировой войны писал антифранцузские статьи. Видели и подонка, стрелявшего в Эдит Кавель, сестру милосердия из Англии или из Бельгии, которая спасла в 1917 году английских летчиков. Этот отвратительный жирный тип держал в руках палку и колотил ею по гигантской змее длиной в полтора метра и толщиной с человеческое бедро.

Врач, Леже — высокий и грязный тип. На плечи спускаются длинные серые волосы, а на руках множество рубцов.

— Приходи только в случае, если будешь болен. Я не люблю, чтобы меня навещали, и еще меньше люблю разговаривать. Я продаю яйца, а иногда курицу или петуха. Если убьешь поросенка, принеси задние лапки, я дам тебе за них курицу и шесть яиц. Коли ты уж здесь, возьми вот эту банку — в ней сто таблеток хинина. Ты ведь готовишься бежать, и, в случае успеха, таблетки понадобятся тебе.

Утром и вечером я вытаскиваю из моря рыбу в огромных количествах и ежедневно посылаю три-четыре килограмма в столовую надзирателей. Сантори сияет: никогда он не получал такого количества рыбы и раков.

Вчера на Чертов остров приехал доктор Герман Гюберт. Он прибыл с женой. Эта прекрасная женщина была вообще первой женщиной, ступившей на землю Чертова острова. Она пошла со мной к скамье, на которой в свое время сидел Дрейфус и смотрел на море, в сторону Франции, которая его отвергла.

— Если бы этот полированный камень мог пересказать нам мысли Дрейфуса! — сказала женщина и погладила камень. — Бабочка, мы, наверное, видимся в последний раз, потому что ты, думаю, собираешься скоро бежать. Буду молить Бога, чтобы он помог тебе. Прошу тебя об одном: перед побегом приди на несколько минут к этому камню и дотронься до места, которое я гладила. Это будет нашим прощальным рукопожатием.

Прощаясь, госпожа Гюберт смотрит на меня широко раскрытыми глазами, как бы говоря: «Помни нас всегда, и мы тебя тоже не забудем».

Идет 1941 год. Я уже десять лет в тюрьме. Мне тридцать пять лет; лучшие годы своей жизни я провел в камерах и карцерах. За все это время у меня было всего лишь семь месяцев абсолютной свободы. Моим детям, которые родились от женщин-индианок должно быть теперь восемь лет. Какой ужас! Как бежит время! Я вглядываюсь в часы и минуты, которые были такими длинными из-за мук и испытаний.

Тридцать пять лет! Где Монмартр, где Белая площадь, Пигаль, пир в Малом саду, бульвар Клиши? Где Нент с лицом мадонны, чьи большие черные глаза смотрят на меня с отчаянием и чей крик в зале суда: «Не переживай, я буду искать тебя там!» — все еще звучит в моих ушах? Где Реймонд Хюберт с его «нас оправдают»? Где двенадцать «сыров» — присяжных? А «курицы»? А обвинитель? Как поживает мой отец, как чувствуют себя под немецкой оккупацией семьи моих сестер?

Сколько же раз я пытался бежать!

В первый раз я бежал из больницы, оглушив тюремщиков. Второй раз из Рио-Хаша — самый красивый побег.

Третий, четвертый, пятый и шестой — из Барранкильи. Какое невезение! Дело с мессой, которое так позорно провалилось! Динамит, неудачно взорвавшийся, брюки Кложе, зацепившиеся за навес! Снотворное, которое подействовало не сразу!

Седьмой — с Королевского острова, когда на нас донес этот подонок Бебер Селье. Не будь его, побег удался бы. И мой бедный друг Карбонери был бы жив.

Восьмой, последний — из сумасшедшего дома. Было большой ошибкой предоставить итальянцу выбирать место выхода в море. Выйди мы в море двумястами метрами ниже, около мясной лавки, нам без труда удалось бы отплыть на плоту.

Скамья Дрейфуса, невинно осужденного человека, который нашел в себе мужество жить, означает для меня многое. Мне нельзя признаваться в поражении. Я обязан попытаться бежать еще раз.

Дрейфус не сдался и до последнего момента боролся за свои права. Верно, у него был Эмиль Золя с его «Я обвиняю». Но не будь сам Дрейфус мужественным человеком, он с отчаяния бросился бы в бездну. Но он выдержал. Почему же я должен быть хуже него? Я должен отбросить мысль «бежать или умереть». Надо забыть о слове, «умереть» и думать только о том, что я выиграю в этой схватке и буду свободным.

Неожиданно я делаю важное открытие. Под самой скамьей Дрейфуса, напротив громадной скалы, волны атакуют, разбиваются и отступают с огромной силой. Тонны воды не могут разойтись в стороны, так как им преграждают путь две подковообразные скалы. У воды нет выхода, и она вынуждена вернуться в море.

Это очень важно, потому что, если я кинусь со скалы с мешком кокосовых орехов в момент, когда волна разбивается и возвращается в море, она захватит меня с собой. Я знаю, где достать джутовые мешки, в которые смогу собирать кокосовые орехи.

Первым делом надо проэксперементировать. В лунную ночь приливы выше и волны сильнее. Подожду полнолуния. Сошью джутовый мешок, наполню его сухими кокосовыми орехами и спрячу в пещере, в которую проберусь под водой и которую я обнаружил, ныряя за раками. Во второй мешок, прикрепленный к мешку с кокосовыми орехами, положу камень весом в тридцать пять килограммов.

Я очень волнуюсь перед опытом. Никому и в голову не придет, что человек способен выбрать для побега самую опасную точку — место, о которое волны разбиваются с наибольшей силой.

Но это единственное место, с которого волна может унести меня в открытое море (если мне вообще удастся оторваться от берега) и не прибить к Королевскому острову.

Мне надо бежать именно отсюда, а не с какого-либо иного места.

Я дождался полнолуния. Около камня светло, как днем. Чанг спрашивает:

— Ты готов, Бабочка? Бросай.

Волна высотой в пять метров несется, как ошалелая, на скалу и разбивается у наших ног. Но когда волна собирается отступать, мы успеваем кинуть в нее мешок, и она уносит его, как соломинку.

— Все, Чанг, все в порядке.

Через пять минут я вижу мешок на верхушке огромной волны высотой в семь или даже восемь метров, которая с невообразимой силой бросает его на то же место, с которого он начал свой путь. Нет, немного левее. Он разбивается о скалу, что напротив, расходится по швам, а кокосы разлетаются в разные стороны.

Промокшие до нитки — волны несколько раз обдали нас водой и чуть не смели со скалы — избитые и поколоченные, мы без оглядки бежали подальше от этого проклятого места.

— Плохо, Бабочка. Плохо думать побег с Чертова острова. Королевский лучше. С южной стороны можешь идти лучше.

— Но на Королевском побег обнаружат самое большее, через два часа. Мешок с кокосами передвигается только с помощью волн, и трем лодкам, что на острове, не составит труда поймать меня. Здесь нет лодок; хватятся меня только наутро; и, кроме того, они могут подумать, что я утонул во время рыбной ловли. Если выйду в шторм, ни одна лодка не сумеет добраться до Чертова острова. Поэтому я должен бежать именно отсюда. Верно?

Полдень. Мозг буквально вскипает в черепной коробке от знойного тропического солнца. Под его лучами вянут цветы и испаряется морская вода в банке, оставляя на донышке белый слой соли. Солнце заставляет воздух танцевать. Да, воздух движется на глазах, а отраженный морем свет выжигает ресницы. Я снова сижу на скамье Дрейфуса, изучаю море и лишь теперь убеждаюсь, что я круглый дурак.

Громадная волна, вдвое больше остальных волн, волна, бросившая мой мешок на скалы и разбившая его вдребезги — это седьмая волна. Каждая седьмая волна отличается от остальных.

До самого захода солнца я проверял, всегда ли после шести нормальных волн образуется волна необычных размеров.

Отклонений нет. Приходят шесть волн высотой примерно в шесть метров, а затем, на расстоянии трехсот метров от берега появляется гигантская волна, которая, приближаясь, становится все мощнее и выше. На гребне ее, в отличие от шести предыдущих волн, почти нет пены. Несется с особым шумом, напоминающим отдаленные раскаты грома. Она разбивается о скалы и неудержимо устремляется в проход между ними, но, словно попав в западню, секунд десять-пятнадцать кружится в водовороте, а потом отступает, вырывая большие камни, которые с грохотом скатываются вниз.

Я сунул в мешок с десяток кокосовых орехов, затолкал туда же камень весом в двадцать килограммов и бросил его в момент, когда седьмая волна разбивалась о скалу.

Пена мешает мне следить за мешком, но на секунду я различаю его в тот момент, когда вода, отступая, устремляется в море. Шесть последующих волн были недостаточно сильны, чтобы вернуть мешок на берег, а в момент образования седьмой волны он давно пересек границу опасной зоны. Это мое предположение, так как мешка я больше не видел.

Окрыленный надеждой, я отправляюсь в лагерь. Эврика! На этот раз я не имею права ошибиться. Придется провести еще один эксперимент, более точный: брошу два прочно связанных друг с другом мешка кокоса с двумя-тремя камнями.

— Это хорошо, Бабочка, — говорит Чанг, выслушав меня. — Я думаю, ты найти, я помочь тебе для опыта настоящий. Ждать прилива восемь метров. Скоро.

Я использую прилив высотой более восьми метров, и мы оба — Чанг и я — бросаем в волну два мешка с кокосами и привязанными к ним тремя камнями весом в восемьдесят килограммов.

— Как ты звать маленькая девочка, что ты принести в Сен-Жозеф?

— Лизет.

— Мы звать волну, что нести тебя, Лизет. Хорошо?

— Хорошо.

Лизет приближается с шумом экспресса, входящего на станцию. Она образуется на расстоянии более двухсот пятидесяти метров от берега и распухает на глазах, разбиваясь о скалу с такой силой, что мешки сами скатываются в бездну, и их уносит далеко от берега, мы ясно видим. Удалось ли им миновать точку, в которой образуется седьмая волна? Шестерым волнам, пришедшим вслед за Лизет, не удалось притащить мешки. Самой Лизет это тоже не удалось. Значит, они вышли в открытое море.

Мы быстро вскарабкиваемся на скамью Дрейфуса, чтобы еще раз увидеть мешки, и ликуем, как дети, при виде мешков на гребнях волн, несущихся не к Чертову острову, а на запад. Итак, опыт удался. Выйду навстречу самому большому своему приключению на хребте Лизет.

Море вечно бушует под скамьей Дрейфуса, но сегодня оно в особенно мрачном настроении. С характерным для нее шумом приближается Лизет, которая кажется мне необыкновенно большой.

— Так, говоришь, здесь мы должны броситься в море? Ну, друг, ты выбрал самое удобное место. Я пошел. Верно, я хочу бежать, но я не самоубийца.

Первое знакомство с Лизет ошеломило Сильвана. Он уже три дня на Чертовом острове и, разумеется, я предложил ему бежать вместе, каждый на своем плоту. Если он согласится, на материке я не буду одинок. Находиться в зарослях одному не так уж весело.

— Не трусь. Признаю, с первого взгляда можно здорово испугаться. Но это единственная волна, способная унести так далеко, что остальным волнам не удастся возвратить нас к скалам.

— Смотри, мы проделали опыт, — говорит Чанг. — Надежное дело: нет опасности вернуться на Чертов или Королевский острова.

Целую неделю мне пришлось уговаривать и убеждать Сильвана. Это хорошо сложенный парень, почти атлет, рост — метр восемьдесят.

— Хорошо. Согласен, нас отнесет достаточно далеко. Но через сколько времени мы доберемся до материка?

— Честно говоря, не знаю, Сильван. Это зависит от погоды. Ветер на это не повлияет, так как у нас нет парусов, но в шторм волны будут сильнее и быстрее подтолкнут нас к берегу. К материку пристанем через семь-восемь приливов, самое большее — десять. Приняв в расчет возможные ошибки, можно предположить, что путешествие будет продолжаться сорок восемь — шестьдесят часов.

— Как ты пришел к этому выводу?

— От островов до материка не больше сорока километров. На спуске образуется треугольник. Посмотри направление волн. Нам придется проделать самое большее сто двадцать — сто пятьдесят километров. Ближе к берегу волны будут нести нас со скоростью до пяти километров в час.

Он смотрит на меня и внимательно слушает мое объяснение. Этот парень очень умен.

— Твои рассуждения неглупы, признаю. Не будь отлива, который заставляет нас терять время, мы достигли бы берега менее чем за тридцать часов. Думаю, ты прав: доберемся до берега за сорок восемь — шестьдесят часов.

— Убедился? Пойдешь со мной?

— Почти убедился. Предположим, что мы доберемся до зарослей на материке. Что дальше?

— Доберемся до окрестностей Коуроу. В зарослях наверняка будет дорожный указатель, и мы сможем узнать, в каком направлении китайская деревня Инини. Придется поймать заключенного или негра и заставить его отвести нас туда. Если этот тип будет вести себя хорошо, дадим ему пятьсот франков и позволим убраться. Если это будет заключенный, заставим его бежать с нами.

— А что ты собираешься делать в этой индо-китайской деревне?

— Там живет брат Чанга.

— Да, там мой брат. Он бежать с вами. Он найти большую лодку. Встретите Квик-Квика, и у вас есть все для побега. Китаец не доносчик. Вам говорить с каждый китаец, и он сообщить Квик-Квику.

— А почему твоего брата зовут Квик-Квик?

— Не знаю, французы звали его Квик-Квик. Будьте осторожны с болотом. Не идти в болото, нехорошо, тянуть вас. Ждать, прилив привести вас в заросли, ухватиться за корни и ветви. Если нет, вы пропали.

— Да, Сильван. Ни в коем случае не ступать в болото, даже у самого берега. Нам придется переждать, ухватившись за деревья.

— Хорошо, Бабочка, я согласен.

— Оба плота будут одинаковых размеров, и мы имеем одинаковый вес, так что нас не унесет далеко друг от друга. На всякий случай, ориентируйся на белые скалы, что правее от Коуроу. Их всегда можно различить во время восхода солнца.

— Да, знаю.

— Это единственные скалы на всем берегу. Справа и слева от них находятся топкие болота. Эти скалы белы от птичьего помета. Там не бывает людей, и потому это идеальное место для нашей встречи перед тем, как мы войдем в заросли. Будем питаться птичьими яйцами и кокосовыми орехами. Ни в коем случае не разводить огонь. Первый, кто доберется до скал, подождет второго.

— Сколько дней?

— Пять. Маловероятно, чтобы второй не добрался до места встречи за пять дней.

Два плота готовы. Мы приготовили двойные мешки — это делает их более устойчивыми и надежными. Я предложил Сильвану в течение десяти дней потренироваться в обращении с мешком, потому что в момент, когда мешок захочет перевернуться, на нем трудно удержаться.

Чанг сшил для меня водонепроницаемый мешочек для сигарет и зажигалки. У каждого из нас будет по десять кокосовых орехов, и их мякоть спасет нас от голода и утолит жажду.

Побег назначен на 10 часов вечера, в воскресенье. Луна находится теперь в своей полной фазе, и прилив должен быть высотой не менее восьми метров; значит, Лизет будет работать в полную силу.

Пока мы с Сильваном не перестаем тренироваться; я позволяю волнам в течение многих часов бить по мне. Сильные удары и усилия, которые мне приходится прилагать, чтобы удержаться на ногах, превратили мои бедра и голени в сталь.

— Ну, Бабочка, осталось всего три дня.

Мы сидим на скамье Дрейфуса и смотрим на Лизет.

— Да, всего три дня, Сильван. Я верю в удачу, а ты?

— Даже не сомневаюсь, Бабочка. Во вторник вечером или в среду утром будем в зарослях.

Чанг принесет нам по десять кокосовых орехов. Кроме ножей, мы вооружены двумя саблями, которые своровали на складе.

Лагерь Инини расположен восточнее Коуроу. Если будем идти утром, против солнца, сможем быть уверены, что идем в правильном направлении.

— В понедельник утром Сантори сойти с ума, — говорит Чанг. — Я не говорить, что ты и Бабочка исчезли, раньше вторник в три часа, после обеда стражников.

— А почему бы тебе не прибежать и не сказать, что нас смыло большой волной во время рыбной ловли?

— Нет. Я не усложнять. Я сказать: «Командир, Бабочка и Сильван не прийти сегодня работать. Я сам дать еду свиньям».

Побег с Чертова острова

Воскресенье, 7 часов вечера. Мы вышли из казармы. Довольно часто мы отправляемся в такое время на рыбную ловлю или просто побродить по острову, и никому не приходит в голову, что на этот раз у нас совсем другая цель.

Вот идет молодой парень со своим любовником, здоровым арабом. Постоянное удовлетворение своих эротических запросов превращает для этого парня каторгу в рай. Его тело уже утратило совершенство, и, чтобы сохранить кожу белой, он большую часть времени проводит в тени.

Ему уже далеко до Адониса, и все же, на каторге у него много клиентов, которые платят ему, как проститутке с бульвара Рошуар на Монмартре, по двадцать пять франков. В придачу к наслаждениям, он получает деньги, которые позволяют ему и его «мужчине» жить в довольстве.

Обвинители думали наказать их, посылая на тропу разложения, но именно здесь они нашли свое счастье.

Мы быстро достигаем северной точки острова.

Вытаскиваем оба плота из пещеры и тут же промокаем до нитки. Завывает ветер. Сильван и Чанг помогают мне подталкивать плот к вершине скалы. В последний момент я принимаю решение привязать свою левую руку к веревке, скрепляющей мешки. Я боюсь оказаться вдруг в открытом море без мешков. Сильван, с помощью Чанга, вскарабкивается на скалу напротив. Луна уже взошла, и все прекрасно видно.

Я обмотал вокруг головы полотенце. Ждем шести волн. Прошло более получаса.

Чанг вернулся ко мне. Он обнимает меня за шею и целует.

— Еще одна! — кричит Сильван. — Вторая — Лизет!

Лизет приходит. Она идет прямо, словно спущенная с тетивы стрела, с характерным для нее шумом, и разбивается о две скалы, устремляясь в проход между ними.

Я кидаюсь в пучину на долю секунды раньше моего друга, но наши плоты почти одновременно выносит в море с головокружительной быстротой. Менее чем через пять минут мы оказываемся на расстоянии трехсот метров от берега. Сильван все еще не поднялся на плот. Я был на своем уже во вторую минуту. Чанг посылает нам прощальный привет, свешиваясь со скамьи Дрейфуса и помахивая белым лоскутком материи. Прошло уже пять минут с момента, когда мы минули опасную зону, где образуются волны, разбивающиеся о Чертов остров.

Взобравшись на очередной гребень волны, я еще раз оборачиваюсь и вижу белый платок Чанга. Сильван недалеко, всего в каких-нибудь пятидесяти метрах от меня. Он часто поднимает руку и машет ею, радуясь победе.

Ночь прошла спокойно. Прилив сначала тянул нас вглубь, а теперь толкает к материку.

На горизонте появляется солнце; значит, теперь 6 часов. Острова почти не различимы — видна только сплошная масса. Думаю, что они, по меньшей мере, на расстоянии тридцати километров от нас.

А что если, я усядусь на плот? Тогда меня будет подгонять и ветер, толкая в спину.

Ну вот, я уже сижу. Оборачиваю веревку вокруг ремня и даю обсохнуть рукам, поднимая их вверх. Затем медленно выкуриваю сигарету. Если бы не палящее солнце, все было бы прекрасно.

Черт побери! Плот только что перевернулся, и я едва не утонул. Несмотря на отчаянные усилия, мне не удается перевернуть мешки и усесться на них. Во всем виновата веревка, которая лишает меня возможности свободно двигаться. Я пытаюсь освободиться, но в пальцах недостаточно силы, чтобы развязать эту проклятую веревку. Меня распирает от злости и досады.

Уф! Наконец-то, отделался от веревки.

У меня даже не осталось сил перевернуть плот. Да и какая, в сущности, разница — вполне можно сидеть и на перевернутом плоту.

Солнце продолжает безжалостно жечь лицо, руки, ноги. К тому же, новая неприятность: мышцу на правом бедре свело судорогой, и я кричу, будто кто-то может меня услышать и помочь. Вспоминаю, что делала в таких случаях моя бабка, и пальцем черчу на ноге кресты. К сожалению, это мало помогает.

Наконец, я вижу Сильвана; он снял куртку и сидит полуголый, делая мне какие-то знаки. Нас разделяют не больше чем триста метров. Сильван погрузил руку в воду, пытаясь притормозить плот и тем самым приблизиться ко мне. Я делаю то же самое в надежде, что нам удастся соединить плоты.

Все-таки я выбрал достойного партнера.

Через какое-то время я почувствовал себя голодным и умирающим от жажды; губы потрескались и горят. Съев кокос и выпив из фляги Сантори, я почувствовал прилив сил, благодаря которому, смог, наконец, перевернуть плот.

Я желаю Сильвану, находящемуся все еще вдалеке от меня, спокойной ночи.

Облака на западе освещены багровым заревом горизонта; остальное пространство покрыто полумраком, который постепенно сменяется абсолютным мраком. Становится прохладнее, ветер и волны усиливаются.

Я думаю только о том, что мне следует крепко держаться за плот и без надобности не окунаться в воду; а может, стоит снова привязать себя к мешкам на случай, если усну. Раньше веревка была слишком коротка, и мои движения были ограничены. Если мне удастся удлинить веревку, я смогу прикрепить ее к поясу и спокойно поспать.

Волны становятся такими высокими и острыми, что мне кажется, будто я скатываюсь на санках с ледяной горы.

Кромешная тьма. Только на небе поблескивают миллионы звезд, из которых ярче всех светит созвездие Южного Креста.

Ветер крепчает. Красно-бурая луна медленно поднимается над морем, отрывается от него, и я различаю темные пятна, которые придают луне сходство с человеческим лицом.

Нижняя половина тела промокла насквозь, но это не мешает мне засыпать время от времени. Легко сказать «тебе нельзя спать», но трудно выдержать и не уснуть. К черту! Я борюсь с дремой, и всякий раз с возвращением к действительности мозг пронизывает тупая боль. Вытаскиваю зажигалку и прижигаю руки и шею.

На меня нападает страшная дрожь, и я стараюсь избавиться от нее, призывая на помощь всю силу воли. Только не уснуть! Разбудит ли меня холод сразу после того, как я упаду в воду? Хорошо, что привязал себя веревкой. Я не имею права терять эти мешки, они — моя жизнь. Будет чертовски обидно, если я скачусь с плота и не проснусь.

Прошло уже пять приливов, и мы в воде около тридцати часов. Холод помогает мне окончательно распрощаться с мыслями о сне: я дрожу, но мне без труда удается держать глаза открытыми. Колени совершенно окоченели, и, подтянув под себя ноги, я присаживаюсь на них. Может быть, это поможет согреть и замерзшие пальцы ног.

Пытаюсь разглядеть Сильвана, но начавшая садиться луна, светит прямо в глаза, и я ничего не вижу. Сильвану нечем было себя привязать, и кто знает, на плоту ли он еще? Продолжаю искать его глазами, но тщетно: ничего не видно.

В голове одна мысль: надо найти друга. Сушу на ветру пальцы и пытаюсь свистеть, держа их во рту. Прислушиваюсь. Ответа нет. Но кто знает, умеет ли Сильван свистеть? Надо было спросить его об этом перед отплытием. А разве сложно было изготовить два свистка? Я упрекаю себя за легкомыслие. Прикладываю руку рупором ко рту и кричу: «О-о-о! О-о-о!» Но только ветер и волны отвечают мне.

Я не могу усидеть на месте: встаю, беру веревку левой рукой и пытаюсь удержать равновесие. Нет ничего ни справа, ни слева, ни спереди. Неужели он позади меня? Оглянуться я не решаюсь. Единственное, что мне удалось, вне сомнений, разглядеть — это черная полоска зарослей слева от меня.

Днем увижу деревья. Эта мысль приободряет меня. «Днем ты увидишь заросли, Пэпи! О! Да поможет тебе Бог увидеть и твоего друга!»

Шансы добраться до суши я оцениваю как девять к одному. Если даже меня выбросит совершенно облупленным, это будет не слишком дорогой ценой ни за путешествие, ни за его результаты. За все время путешествия я не видел ни единой акулы. Неужели они в отпуску? Да, своей везучести я не могу отрицать. Удачным из всех запланированных до мельчайших подробностей побегов, оказался самый дурацкий и самый простой. Два мешка кокосовых орехов, и ты плывешь, куда тебя несут ветер и волны. К материку. Не надо кончать университетов, чтобы знать: мусор всегда прибивает к берегу.

Сильная волна поднимает меня очень высоко, и я, наконец, вижу своего друга. Он сидит на расстоянии двухсот метров, немного левее от меня. Я решаю устроить из куртки нечто вроде паруса, который позволит мне быстрее приблизиться к Сильвану.

Ура! Сильван уже в менее ста метрах от меня. Вижу, он приложил руку к глазам — значит, ищет меня. Оглянись, болван!

Я встаю и свищу. В ответ он размахивает курткой. Перед тем, как усесться, мы, по меньшей мере, двадцать раз сказали друг другу «доброе утро».

От зарослей нас отделяет сейчас не более десяти километров. Слезы счастья выступают у меня на глазах. Сегодня Бог с тобой, Пэпи. Я буквально касаюсь его руками и чувствую его в себе самом. Он даже нашептывает мне на ухо: «Ты страдаешь и будешь страдать еще больше, но сегодня я решил быть с тобой. Ты будешь свободен, я тебе обещаю».

Мое религиозное невежество не мешает моей встрече с Богом.

Мы уже в километре от берега, и я ясно различаю на нем белых и розовых птиц, которые с важным видом разгуливают по болоту и ковыряются клювами в песке. Их несколько тысяч. Ни одна из них не поднимается в высоту более чем на два метра. Они взлетают, чтобы не замочить крыльев пеной волн. Здесь много пены, а море желтое, болотистое и грязное.

Приехали, я в болоте. Прилив начнется не ранее чем через три часа, поэтому придется переждать в зарослях. Но что делает этот болван, Сильван? Он стоит в воде и тянет плот. Что он, с ума сошел? Нельзя сходить с плота, иначе с каждым шагом он будет все больше и больше погрязать в иле. Я хочу ему свистнуть, но у меня ничего не получается. Смачиваю горло остатками воды во фляге и пытаюсь кричать. Ни звука не вырывается из горла. Но парень может пропасть!

Улучив момент, когда Сильван оборачивается, я машу рукой, давая ему понять, что он не должен отходить от плота.

К своему ужасу, я обнаруживаю, что он отошел от него уже довольно далеко и завяз в топи по пояс.

— Сильван! Сильван! Не двигайся, ложись на болото! Если можешь, высвободи ноги! — кричу я.

Ветер подхватывает мой крик, Сильван его слышит и качает головой в знак согласия. Я растягиваюсь на мешках и делаю отчаянные усилия, чтобы продвинуться. Злость придает мне нечеловеческую силу, и я сокращаю расстояние между нами еще на тридцать метров. Прошло около часа, и я уже очень близок к нему — в каких-нибудь пятидесяти или шестидесяти метрах.

Только что прошла первая волна. Она лишь слегка приподняла меня и пошла дальше, покрывая болото пеной. Я быстро соображаю: «С наступлением волн болото станет гуще, и я любой ценой должен добраться до Сильвана».

Подобно матери, стремящейся вырвать своего младенца из когтей близкой опасности, я гребу, гребу и гребу, пытаясь приблизиться к Сильвану. Он смотрит на меня, не говоря ни слова и не делая ни одного движения, но глаза его широко раскрыты, и он буквально поедает ими меня. Мои глаза стараются не оторваться от его взгляда. Плот продвигается немного вперед, но две следующие волны делают воду более густой, и я начинаю двигаться намного медленней. Сильван погружен в воду уже по плечи. Нас с ним разделяют не более сорока метров, но он понимает, что ему суждено умереть здесь, в болоте, в трехстах метрах от земли обетованной.

Когда я нахожусь уже в тридцати метрах от него, меня окатывает сильная волна, которая проталкивает плот вперед метров на пять.

Но Сильван исчез. Он не успел сказать даже последнего «прощай». Первая моя реакция: «Ты жив. Ты один. Без друга, в зарослях, тебе непросто будет найти путь к свободе».

Очередная волна, разбившись о мою спину, вернула меня к действительности. Удар был настолько силен, что на несколько минут у меня сперло дыхание. Я смотрел на волну, которая погибала на подступах к зарослям, и плакал: «Мы были так близки к цели, почему ты тронулся с места? В трехстах метрах от деревьев! Скажи, почему ты сделал эту глупость? Думал, что эта тонкая корка достаточно прочна и позволит тебе добраться до берега? А солнце? Что я знаю? Ты не мог больше вытерпеть эту адскую боль? Нет, скажи мне, разве такой мужчина, как ты, не мог продержаться еще несколько часов?»

Прошел час, и благодаря начавшемуся приливу я, наконец, оказался в зарослях.

В зарослях

В ноздри ударяет запах гнили. В ногах полно заноз, а от ядовитых паров начинают болеть глаза.

Первую ночь я провожу на большом сваленном дереве, отбиваясь от насекомых, которые искусали все мое тело. Обессиленный, я лежу среди ветвей дерева, и, ни о чем не думая, засыпаю.

Меня будит крик птиц. Солнце проникает глубоко в заросли: значит, сейчас 7 или 8 часов утра. Чертов остров я оставил шестьдесят часов назад. Три пригоршни кокоса поддерживают мои силы, а кокосовое масло заставляет немного утихнуть боль от ожогов.

Последний взгляд на могилу друга, и с мешком на плече я углубляюсь в кустарник. Менее чем через два часа дохожу до земли, которой никогда не касалась морская вода.

Примерно в 3 часа пополудни я обнаруживаю тропу, которой явно пользуются искатели балаты (естественной резины), поставщики дерева и искатели золота; она узкая, но достаточно ухоженная. По обочинам на ветвях деревьев встречаются свежие надрезы.

Я иду быстро и по пути изучаю угол, под которым падают солнечные лучи. Когда я точно убеждаюсь в том, что солнце собирается садиться, поворачиваюсь к нему спиной и иду на восток, в направлении деревни или лагеря Коуроу.

Находясь на Чертовом острове, я думал напасть на первого прохожего и заставить его отвести меня к лагерю Инини, в котором живет Квик-Квик, брат Чанга. Не вижу причины, по которой я должен менять планы? Если на Чертовом острове думают, что мы утонули, тогда все в порядке. Но если там заупрямились и настаивают на том, что мы бежали, в Коуроу будет очень опасно. Это лесной лагерь, и в нем наверняка немало арабов и «охотников за людьми». Берегись охотников, Пэпи! Не ошибайся. Не давайся им в руки. Ты должен видеть прохожих прежде, чем они увидят тебя. Значит, идти надо не по тропе, а в зарослях, параллельно тропе. Сегодня ты совершил ошибку, открыто шагая по ней. Это не просто неосторожность — это настоящее безумие.

Идти по зарослям очень тяжело: растительность не густая, но мне постоянно приходится раздвигать руками ветви, чтобы проложить себе путь. Я правильно сделал, сойдя с дороги: слышится свист. Впереди виднеется отрезок дороги в пятьдесят метров, но человека я на нем не различаю. А, вот он! Это негр, черный, как смоль. Он несет что-то на плече, держа в правой руке ружье. На нем рубашка и шорты цвета хаки, на ногах — ничего. Голова наклонена вперед, глаза не отрываются от земли, спина согнута под тяжестью груза.

Я прячусь за толстым стволом у обочины дороги и поджидаю его, держа наготове нож. Нападаю на него в момент, когда он проходит возле дерева. Правой рукой я выхватываю у него ружье.

— Брось мешок. Не пытайся бежать, иначе я тебя убью.

Испуганный негр выполняет мой приказ. Потом смотрит на меня:

— Бежал?

— Да.

— Чего ты хочешь? Возьми все, что есть у меня. Только не убивай, у меня пятеро детей. Сжалься, не убивай.

— Заткнись. Как тебя звать?

— Жан.

— Куда идешь?

— За едой и лекарствами для моих братьев, которые рубят деревья в зарослях.

— Откуда ты?

— Из Коуроу.

— Ты знаешь Инини?

— Да, я часто торгую с китайцами из лагеря.

— Видишь это?

— Что это?

— Пятьсот франков. Если сделаешь все, что прикажу, дам тебе пятьсот франков и верну ружье. Если откажешься или попытаешься обмануть, убью.

— Сделаю все, что захочешь, даже без денег.

— Ты должен отвести меня самой безопасной дорогой к лагерю Инини. После того, как я свяжусь с одним китайцем, ты сможешь идти. Договорились?

— Порядок.

— Не пытайся надуть меня, иначе погибнешь.

— Клянусь, что помогу тебе.

У него в мешке сгущенное молоко. Он вынимает его и подает мне шесть банок вместе с куском хлеба и копченым мясом.

Он дает мне также новые длинные брюки и рубашку, которые обычно носят автомеханики. Я надеваю все это, не выпуская из рук ружья.

— Пошли, Жан. Смотри, чтобы нас не заметили. Если нас обнаружат, берегись.

Я с трудом поспеваю за Жаном, который хорошо знаком с зарослями и ловко виляет между ветками и ползучими растениями.

— Знаешь, в Коуроу сообщили, что двое заключенных бежали с островов. Хочу тебя предупредить: к лагерю приближаться опасно.

— Ты мне кажешься хорошим и честным парнем, Жан. Надеюсь, ты меня не обманываешь. Что посоветуешь мне делать, чтобы добраться до Инини? Залог — твоя жизнь. Если нас обнаружат тюремщики или «охотники на людей», я тебя убью.

— Как тебя звать?

— Бабочка.

— Хорошо, господин Бабочка. Надо забраться поглубже в заросли и пройти как можно дальше от Коуроу. В Инини я проведу тебя через заросли.

— Я тебе доверяю. Выбери самый безопасный путь.

Теперь мы продвигаемся по чаще намного медленней, но негр кажется более спокойным. С лица сошла гримаса страха.

— Кажется, ты теперь меньше боишься, Жан?

— Да, господин Бабочка. Обочина дороги была очень опасной для тебя, а значит, и для меня.

Мы быстро продвигаемся вперед. Этот негр неглуп, он ни разу не оторвался от меня больше, чем на три-четыре метра.

— Подожди, я хочу скрутить цигарку.

— Возьми, вот пачка сигарет «Голуаз».

— Спасибо, Жан, ты хороший парень.

— Верно, я и в самом деле хороший. Я католик и очень страдаю при виде отношения тюремщиков к заключенным.

— Ты видел многих заключенных? Где?

— В лесном лагере, в Коуроу. Страшно смотреть, как они медленно умирают от тяжелой физической работы, лихорадки и дизентерии. На островах лучше. В первый раз я вижу такого здорового заключенного.

— Да, на островах лучше.

Мы удобно уселись на большом суку.

— У тебя молодая жена?

— Да, ей тридцать два года. Мне сорок. У нас пятеро детей: три дочки и два сына.

— Ты хорошо зарабатываешь?

— Я неплохо зарабатываю на продаже дерева; жена обстирывает тюремщиков. Это тоже помогает. Мы бедны, но хорошо питаемся, и все дети ходят в школу. У них всегда есть ботинки.

Бедный негр: он думает, что раз у детей есть ботинки, все в порядке. Он ростом почти с меня, у него приятное лицо и честные глаза.

— А ты, Бабочка?

— Пытаюсь вернуться к жизни. Я уже десять лет погребен заживо, но не перестаю бороться за то, чтобы в один прекрасный день стать таким же, как ты — свободным.

— Я помогу тебе. А теперь в путь!

Жан без колебаний, руководствуясь одной лишь интуицией, ведет меня к китайскому лагерю, и мы прибываем туда через два часа после наступления темноты. Издали слышны удары, но света не видно. Жан объясняет мне, что мы должны избежать встречи с двумя постами. Решаем переждать ночь.

Я умираю от усталости, но боюсь задремать. А что если я ошибаюсь в отношении этого негра? Может быть, он только играет со мной, и в минуту, когда я засну, возьмет и убьет меня? Это ему вдвойне выгодно: он избавится от опасности и получит премию за убийство беглеца.

Да, он очень умен. Не говоря не слова и не ожидая, что я скажу что-нибудь, он ложится спать. У меня целая пачка сигарет «Голуаз», и я сделаю все, чтобы не задремать. Я не могу доверить свою жизнь незнакомому человеку.

Ночь очень темна, и я различаю только белые пятки негра, который лежит в двух метрах от меня.

Не спать мне помогают комары, которые решили, видимо, высосать всю мою кровь, и от которых я мог бы защититься никотиновым соком. Но тогда появится опасность уснуть.

Ночь тянется долго, и я доволен тем, что мой дух оказался сильнее плоти.

Негр потягивается, потирает ноги, а затем присаживается.

— Доброе утро. Ты не спал?

— Нет.

— Это глупо. Тебе нечего было бояться. Я твердо решил помочь тебе.

— Спасибо, Жан. Когда дневной свет начнет проникать сюда?

— Через час. Только птицы знают заранее о наступлении рассвета. Через час прояснится. Дай мне нож, Бабочка.

Я, не колеблясь, протягиваю ему нож. Он отрезает ветку с какого-то дерева и протягивает мне ее большую часть.

— Высоси воду из ветки и прополощи ею рот.

Я пью и умываюсь этим странным способом. Светает. Шагая по труднопроходимой болотистой местности, мы где-то в середине дня подошли к лагерю Инини.

На тропе, ведущей к лагерю — оживленное движение.

— Возьми, Жан. Вот пятьсот франков и твое ружье (ружье я предварительно разрядил). У меня нож и кинжал. Ты можешь идти. Спасибо. Бог воздаст тебе за помощь, которую ты оказал несчастному, возвращающемуся к жизни. Ты был мне предан. Спасибо. Надеюсь, когда ты будешь рассказывать об этом случае своим детям, ты сможешь сказать: «Этот заключенный хороший парень, и я не жалею о том, что помог ему».

— Господин Бабочка, теперь поздно, я все равно не смогу идти. Оставь ружье себе, я пробуду с тобой до завтрашнего утра. Я хочу — если ты не возражаешь — задержать китайца, который позовет Квик-Квика. Меня он испугается меньше, чем белого беглеца. Позволь мне выйти на тропу. Ни один тюремщик, который встретит меня, не сочтет мое пребывание здесь необычным. Скажу ему, что собираю листья для компании «Симфорин» из Кайенны. Положись на меня.

— Если так, то возьми ружье, они удивятся при виде невооруженного человека в зарослях.

— Верно.

Жан выходит на тропу. Я должен тихо свистнуть, когда появится китаец, который мне понравится.

— Здравствуйте, мосье, — говорит Жану старый китаец с банановым стволом на плече. Я свищу, так как вежливый китаец, первым приветствовавший Жана, мне понравился.

— Здравствуй, Синь. Постой, я хочу с тобой поговорить.

— Что хотеть мосье? — и он останавливается.

Они разговаривают минут пять, и затем Жан вводит старика в заросли. Они подходят ко мне, и старик протягивает мне руку:

— Ты бежал?

— Да.

— Откуда?

— С Чертова острова.

— Хорошо, — он смеется и смотрит на меня своими раскосыми глазами. — Хорошо. Как ты звать?

— Бабочка.

— Я не знать.

— Я друг Чанга. Чанг Ва-Кина, брата Квик-Квика.

— А! Хорошо! — он снова протягивает мне руку. — Что ты хотеть?

— Сообщить Квик-Квику, что я здесь.

— Невозможно.

— Почему?

— Квик-Квик украл шестьдесят уток у начальника лагеря. Начальник хотеть убить Квик-Квика. Квик-Квик убежал.

— Когда?

— Два месяца.

— Вышел в море?

— Не знаю. Я идти в лагерь, говорить с другой китаец, хороший друг Квик-Квика. Он решить. Ты не двигаться отсюда. Я вернуться ночью.

— В какое время?

— Не знаю. Но я вернуться, принести еду для тебя. Сигареты. Ты не разводить огонь. Я свистеть «Ля Маделон». Ты слышать, ты выйти на дорогу, понял?

— Понял.

Он уходит.

— Что ты об этом думаешь, Жан?

— Ничего пока не потеряно. Если хочешь, вернемся в Коуроу, я достану тебе шлюпку, снаряжение и парус, и ты сможешь выйти в море.

— Жан, я не могу выйти один. Спасибо за предложение. Оставим его на крайний случай.

Китаец оставил нам большой кусок финиковой капусты, которая по вкусу напоминает кокос.

— Бабочка, свистят «Маделон», — говорит мне Жан.

— Который час?

— Не слишком поздно. Девять, пожалуй.

Мы выходим на тропу. Непроглядная тьма. Свист приближается, я отвечаю. Мы уже очень близки, я чувствую рядом с собой человека, но не вижу его. Их трое, каждый касается меня.

— Присядем на обочину дороги, — говорит один из них на безукоризненном французском, — нас не увидят. Сначала поешь, а потом поговорим.

Мы с Жаном съедаем по тарелке очень горячего овощного супа. Это нас согревает, и мы решаем оставить остальную пищу на более поздний час. Пьем отличный горячий чай, подслащенный и с привкусом мяты.

— Ты друг Чанга?

— Да, он предложил мне разыскать Квик-Квика и вместе с ним бежать. Я уже бежал раз очень далеко, в Колумбию. Я моряк, и потому Чанг хотел, чтобы я взял с собой его брата. Он на меня полагается.

— Очень хорошо. Какие татуировки у Чанга?

— Дракон на груди и три точки на левой руке. Он сказал, что это три точки — знак того, что он был одним из предводителей восстания в Пуло Конодор. Его друг тоже предводитель восстания. Это безрукий Бан-Ху.

— Это я, — говорит китаец, знающий французский. — Ты друг Чанга, а, значит, и наш друг. Теперь слушай. Квик-Квик не может выйти в море, так как он не умеет управлять лодкой. Он скрывается в зарослях, в десяти километрах отсюда. Мои друзья продают уголь, который он готовит, и дают ему деньги. Когда он накопит их в достаточном количестве, он купит лодку, а потом найдет кого-нибудь, кто согласится бежать с ним. К острову, где он находится, никто не может подойти, так как он окружен топкими болотами. Всякий, кто пытается пробраться туда, не будучи знаком с этими местами, тонет. Днем я поведу тебя к Квик-Квику.

Мы сходим на обочину, так как луна светит очень ярко, и человека можно ясно различить на расстоянии пятидесяти метров. У деревянного моста он говорит мне:

— Спустись под мост и переспи здесь, а я приду за тобой завтра утром.

Мы пожимаем друг другу руки, и они уходят. Они идут, не скрываясь. Если их остановят, они скажут, что проверяли западни, расставленные днем.

Жан говорит мне:

— Бабочка, не спи здесь. Переспи в зарослях. Здесь буду спать я. Когда он придет, я тебя позову.

Ван-Ху возвращается еще до рассвета. Мы быстро идем с ним по тропе минут сорок и входим в заросли.

— Прощай, Жан. Спасибо и будь здоров. Да благословит Бог тебя и всю твою семью.

Я настаиваю на том, чтобы он взял пятьсот франков. На случай, если встреча с Квик-Квиком ни к чему не приведет, он объясняет мне, как подойти к его деревне, обогнуть ее и добраться до тропинки, на которой мы встретились. По этой тропинке он проходит дважды в неделю. Я пожимаю руку этому благородному негру, и он отправляется в путь.

Квик-Квик

Менее чем через три часа мы с Ван-Ху оказываемся у болота и идем по самому его краю.

— Осторожно, не поскользнись, иначе завязнешь, и никто тебя вытащить не сможет, — предупредил меня Ван-Ху, видя, что я споткнулся.

— Проходи, я пойду за тобой и буду осторожнее.

Пройдя более километра, Ван-Ху остановился и запел песню по-китайски. На берегу острова появился человек; он невысок и на нем одни лишь шорты. Китайцы переговариваются, и когда, наконец, они кончают, мое терпение на исходе.

— Пойдем этой дорогой, — говорит Ван-Ху.

Я иду за ним.

— Все в порядке, это друг Квик-Квика. Квик-Квик пошел на охоту и скоро вернется. Нам придется подождать его здесь.

Мы присаживаемся. Менее чем через час появляется Квик-Квик. Это невысокий, сухощавый парень, с блестящими, почти черными зубами и широко раскрытыми честными глазами.

— Ты друг моего брата Чанга?

— Да.

— Хорошо. Можешь идти, Ван-Ху.

Квик-Квик идет впереди меня по следам свиньи, которую держит на поводке.

— Будь осторожен, Бабочка. Один неправильный шаг, и ты пропал. Помочь я тебе не смогу, так как в таком случае утонут двое, а не один. Дорога, по которой нам предстоит пройти, очень извилиста, но поросенок всегда ее найдет. Однажды даже он заблудился, и мне пришлось ждать два дня, пока он не нашел дорогу.

Черный поросенок обнюхивает землю и быстро направляется в сторону болота. Вид этого животного, подчиняющегося, как собака, приказам китайца, сбивает меня с толку.

— Ставь ноги точно в следы моих ног. Следы, которые оставляет поросенок, исчезают очень быстро.

Дорога, наконец, пройдена, и от страха с меня ручьями льется пот. Я уж было почти распрощался с этой грешной землей.

— Дай мне руку.

Этот маленький человечек, на котором нет, кажется, ничего, кроме кожи и костей, помогает мне взобраться на берег.

Когда мы углубляемся в чащу, у меня спирает дыхание от угольных паров, которые поднимаются над двумя грудами угля. В дыму стоит и маленький домик; крыша его уложена ветками, а стены сделаны из сплетенных листьев. Возле единственной двери стоит индокитаец, которого я видел раньше.

— Доброе утро, господин.

— Говори с ним по-французски. Это друг моего брата.

Китаец оглядывает меня с ног до головы и, довольный, протягивает мне руку, улыбаясь своим беззубым ртом.

— Входи, садись.

На кухне, в большом котле, что-то варится. На высоте одного метра от пола одна-единственная кровать, сплетенная из ветвей.

— Помоги мне приготовить место для ночлега.

Менее чем через полчаса готова кровать и для меня.

Китайцы накрывают стол, и мы едим великолепный суп и белый рис с мясом.

Друг Квик-Квика занимается продажей угля. Он не живет на острове, и с наступлением ночи мы оказываемся с Квик-Квиком наедине.

Наши лица изредка освещаются пламенем небольшого костра; Квик-Квик курит длинные сигареты, которые он изготовил сам из листьев черного табака.

— Я бежал, потому что начальник лагеря, владелец уток, которых я украл, хотел убить меня. Это случилось три месяца назад. В довершение всех бед я проиграл вырученные деньги в карты.

— Где ты играешь?

— В зарослях. Каждую ночь там играют китайцы из лагеря Инини и вольнонаемные, которые приходят из Каскада.

— Ты решил выйти в море?

— Да. Продажей угля я думал накопить деньги на лодку, а потом найти парня, который умеет управлять лодкой и который захочет выйти со мной в море.

— У меня есть деньги, Квик-Квик. Чтобы купить лодку, нам не придется продавать уголь.

— Хорошо. Есть хорошая лодка за тысячу пятьсот франков. Негр-лесоруб хочет продать ее.

— Ты ее видел?

— Да.

— Я тоже хочу посмотреть.

— Завтра навестим Шоколада (так мы зовем негра). Расскажи о своем побеге, Бабочка. Я думал, что с Чертова острова бежать невозможно. Почему мой брат Чанг не бежал с тобой?

Я рассказываю ему о побеге, о волне Лизет, о гибели Сильвана.

— Теперь понимаю, почему Чанг не пошел с тобой. Это была рискованная затея, и ты просто счастливчик, раз тебе удалось добраться сюда живым. Я очень рад за тебя.

Мы разговариваем с Квик-Квиком более двух часов, а потом ложимся спать.

Растянувшись на своем лежаке, в тепле, под толстым одеялом, я закрываю глаза, но уснуть никак не могу. Слишком сильно возбуждение. Да, с побегом пока все в порядке. Если лодка окажется подходящей, мы выйдем в море через восемь дней. Квик-Квик, маленький и сухощавый, но обладает необычайной физической силой и способен выстоять перед любыми трудностями.

День с трудом пробивает себе дорогу. Горит костер, и над ним в котле кипит вода. Весело кукарекает петух, а по кухне разносится аппетитный запах рисовых лепешек. Мой друг подносит мне подслащенный чай и лепешку, намазанную маргарином.

— Ну, я пошел. Проводи меня. Если будут кричать или свистеть, не отвечай. Никто сюда за тобой не полезет, но если покажешься на берегу острова, тебя смогут убить выстрелом из ружья.

Квик-Квик теперь вернется только вечером, и я решил прогуляться.

Весь этот день, проведенный на острове, состоял из непрерывной цепи открытий. Я обнаружил семью муравьедов: мать и троих детенышей; с дюжину маленьких обезьян, прыгающих с ветви на ветвь и издающих душераздирающие крики при моем приближении. Когда вечером Квик-Квик возвращается, он сообщает, что не видел ни Шоколада, ни лодки.

— Он пошел, наверно, за продовольствием в Каскад. Придется пойти еще раз завтра.

Назавтра льет как из ведра, но Квик-Квик, совершенно голый, все-таки отправляется к Шоколаду. Примерно к 10 часам дождь прекратился, и я обнаруживаю, что он разрушил одну из двух огромных печей, в которых Квик-Квик пережигает дерево на уголь. Над бесформенной грудой все еще поднимался дым, и, когда я подошел поближе, моему взгляду открылось не совсем обычное зрелище: из костра торчат пять ботинок. Мне становится холодно. Нагибаюсь, немного отодвигаю ногой золу и обнаруживаю шестую ногу. Значит, в печи жарятся три человека.

Я чувствую необходимость в хорошей порции тропического солнца. Только через час у меня на лбу проступают крупные капли пота. Каким чудом я остался в живых, после того как рассказал ему о деньгах в моем патроне? А может быть, он просто держит меня про запас для следующего костра?

Что же делать? Если я убью Квик-Квика и сожгу его в печи, никто этого не увидит и не узнает об этом, но поросенок не подчинится мне: даже слова по-французски не знает этот кусок дрессированной свинины. Если я нападу на китайца, он, конечно, выведет меня с острова, но на материке его придется убить. Если брошу его в болото, он потонет, но ведь не зря же он сжигает трупы вместо того, чтобы просто бросить их в болото. Плевать я хотел на тюремщиков, но если его друзья, китайцы, узнают, кто убил Квик-Квика, они сами превратятся в охотников на людей. Они знают заросли как свои пять пальцев, и будет не очень приятно, когда они отправятся по моим следам.

У Квик-Квика всего одно одноствольное ружье, которое заряжается сверху. Он никогда с ним не расстается. Даже готовя суп, он придерживает одной рукой свое сокровище. Он спит с ним и берет его с собой, выходя из хижины по нужде. Мой нож должен быть всегда наготове, но ведь я должен и спать. Ничего себе напарника я выбрал для побега!

Весь день я не мог ничего взять в рот, но к моменту, когда знакомая песня возвестила о возвращении Квик-Квика, я так ничего и не успел решить. Улыбаясь, Квик-Квик передает мне свою ношу и быстро направляется к хижине. Я иду за ним.

— Хорошие новости, Бабочка, — Шоколад вернулся. Он утверждает, что на лодке можно свободно поместить груз в пятьсот килограммов. Я принес мешковину, из которой мы сделаем основной и дополнительный паруса. Это первая партия. Завтра принесу вторую, а ты пойдешь со мной и скажешь, нравится ли тебе лодка.

Квик-Квик говорит мне все это, не оборачиваясь, и я думаю о том, что он не кажется человеком, собирающимся бросить меня в костер.

— Смотри, одна печь почти совсем погасла. Это, наверно, дождь. Неудивительно, ведь был такой ливень.

Даже не подойдя к ней, он входит в дом. Я не знаю, что сказать и что решить. Притвориться, будто ничего не видел, нельзя. Не может быть, чтобы за весь день я ни разу не подошел к печи, которая находится всего в двадцати пяти метрах от дома.

— Ты дал огню погаснуть?

— Да, я не обратил внимания.

— Не ел?

— Нет, я не был голоден.

— Ты болен?

— Нет.

— Почему же ты не ел суп?

— Садись, Квик-Квик, я хочу поговорить с тобой.

— Подожди, я разведу огонь.

— Нет, я хочу поговорить с тобой до наступления ночи.

— В чем дело?

— Когда рухнула печь, я обнаружил в ней троих людей, которых ты поджариваешь там. Объясни, в чем дело.

— А! То-то ты странно выглядишь! — Он смотрит прямо на меня, нисколько не волнуясь. — Оттого ты был так неспокоен? Я тебя понимаю, это естественно. Мое счастье, что ты не пырнул меня ножом вспину. Бабочка, эти три парня были охотниками на людей. Десять дней назад я продал большое количество угля Шоколаду, и китаец, которого ты здесь видел, помог мне вытащить мешки с острова. Короче, мы оставили немало следов. И тогда явился первый из охотников. Крики зверей подсказали мне, что кто-то разгуливает по зарослям. Я видел парня, а он меня нет. Добраться до него было несложно. Я напал на него сзади. Он умер, так и не увидев, кто его убил. Болото выталкивает утопленников через несколько дней, потому я принес его сюда и положил в печь.

— А двое остальных?

— Это случилось за три дня до твоего прихода. Ночь, была темной и очень тихой, что в зарослях редко случается; с наступлением темноты эти двое появились на краю болота. Один из них покашливал из-за дыма, и именно этот кашель их выдал. Первого я удушил, во второго я выстрелил, когда он вышел из зарослей посмотреть в чем дело. Это все, Бабочка.

— Все на самом деле так и было?

— Да, Бабочка, клянусь тебе.

— Почему ты не бросил их в болото?

— Я же сказал тебе, что болото извергает трупы. Несколько раз в него попадали большие газели, а через неделю они уже плавали на поверхности. Пока хищные птицы полностью не сожрали их, они издавали страшное зловоние. Вот, возьми ружье и успокойся.

У меня большое желание взять оружие, но я беру себя в руки и говорю естественным голосом:

— Нет, Квик-Квик, если я здесь — значит, я чувствую себя в безопасности. Завтра придется вторично сжечь этих людей, так как у меня нет ни малейшего желания, чтобы меня обвинили — пусть даже заочно — в убийстве.

— Да, я их завтра снова сожгу. Но ты будь спокоен. Никто никогда не ступит на этот остров. Невозможно пройти болото, не завязнув в нем.

— А на резиновом плоту?

— Об этом я не думал.

— Если кто-то очень захочет сюда пробраться, то поверь мне, он вполне сможет это сделать на резиновом плоту. Поэтому мы должны оставить это место как можно раньше.

— Хорошо, завтра разведем огонь в печи. Придется сделать две отдушины.

— Спокойной ночи, Квик-Квик.

— Спокойной ночи, Бабочка. И повторяю: спи спокойно, ты можешь на меня положиться.

Я натянул одеяло до подбородка. Зажигаю сигарету.

И засыпаю с мыслью о том, что либо завтра утром проснусь, либо этот китаец — актер посильнее Саши Гитри, и в таком случае мне солнца больше не видать.

Утром я благополучно просыпаюсь и получаю чашку кофе. «Специалист» по массовым убийствам будит меня и говорит «с добрым утром» с такой дружеской улыбкой, будто никакого разговора, между нами вчера не состоялось.

— Выпей кофе, возьми лепешку, она уже с маргарином.

Я ем, пью, а потом умываюсь водой из всегда полной бочки.

— Хочешь помочь мне, Бабочка?

— Да, — отвечаю я, не зная о чем речь.

Мы вытаскиваем наполовину сгоревшие трупы, и я вдруг замечаю, что у них вспороты животы: этот милый китаец рылся там, наверно, в поисках патронов. В самом ли деле это были охотники на людей? Было ли это убийство средством самозащиты или обыкновенным убийством с целью ограбления? Короче, я должен выбросить все мысли об этом из головы. Обложив трупы деревом и известью, мы аккуратно положили их в печь.

— Пошли, Бабочка.

Мы снова «под предводительством» поросенка гуськом пересекаем болото.

После двух часов беспрерывной ходьбы подходим к хижине негра-лесоруба.

— Здравствуй, мосье.

— Здравствуй, Квик-Квик.

— Все в порядке?

— Да, в порядке.

— Покажи лодку моему другу.

Лодка очень прочная и добротная. Я пробую воткнуть в нее свой нож, но он проникает не больше, чем на полсантиметра. Днище тоже в порядке.

— За сколько ты ее продаешь?

— За две с половиной тысячи франков.

— Даю две тысячи.

Сделка состоялась.

— В лодке недостает киля. Заплачу тебе еще пятьсот франков, если сделаешь киль, руль и мачту. Киль и руль должны быть из твердого дерева. Мачта должна быть высотой в три метра и из легкого дерева. Когда все будет готово?

— Через восемь дней.

— Вот две ассигнации по тысяче франков и одна в пятьсот. Разорву их пополам и дам тебе половинки. Остальные — когда мы получим лодку. Береги эти половинки.

— Порядок.

— Я хочу, чтобы в лодке была бочка воды, сигареты, спички и продовольствие для четырех людей на месяц: мука, масло, жир, кофе и сахар. За все это заплачу отдельно. Дашь мне все на берегу реки Коуроу.

— Господин, я не могу проводить тебя до устья реки.

— Я этого и не прошу. Я только сказал, что хочу получить лодку на реке, а не на этом озере.

— Вот мешковина, канат, иголки и нитки для паруса.

Мы с Квик-Квиком возвращаемся к нашему убежищу.

Назавтра я снова один. Вдруг слышу крики. Под прикрытием зарослей подхожу к краю болота и вижу Квик-Квика, который спорит с китайцем-интеллектуалом. Мне кажется, китаец хочет пройти на остров, но Квик-Квик ему не позволяет. У каждого из них кинжал. Ван-Ху сильно взволнован. Только б не убил он Квик-Квика! Я решаю выйти к ним.

— Что случилось, Квик-Квик?

— Я хочу поговорить с тобой, Бабочка! — кричит китаец. — Квик-Квик не дает мне пройти.

Еще десять минут спора по-китайски, и поросенок ведет их на остров. Мы сидим в хижине, перед каждым из нас стоит чашка кофе, и я жду начала разговора.

— Вот, — говорит Квик-Квик, — он хочет присоединиться к нам. Я объясняю ему, что не мне решать, потому что ты платишь и ты всем руководишь. Он мне не верит.

— Бабочка, — говорит китаец, — Квик-Квик должен взять меня с собой.

— Почему?

— Два года назад в драке он отрубил мне руку. Я поклялся, что не буду мстить ему, но с одним условием: он должен всю жизнь содержать меня, во всяком случае — пока я буду этого требовать. Если он отсюда уберется, я его больше не увижу. Потому я и прошу его либо дать тебе бежать одному, либо взять меня с собой.

— Я готов взять тебя. У нас прочная и вместительная лодка, места хватит для всех. Если Квик-Квик согласен, я беру тебя.

— Спасибо, — говорит Ван-Ху.

— Ну, что скажешь, Квик-Квик?

— Порядок, если ты этого хочешь.

— Один важный вопрос: можешь ли ты выйти из лагеря так, чтобы тебя не хватились и не объявили розыск, и добраться до реки перед наступлением ночи?

— Конечно. Я могу выйти в три часа пополудни и добраться до реки за два часа.

— А ты сможешь найти его ночью, Квик, чтобы мы могли отплыть без задержек?

— Да.

— Приходи сюда через неделю, и мы сообщим тебе точное время отплытия.

Окрыленный надеждой, Ван-Ху пожимает мне руку и уходит. Я вижу, как он и Квик-Квик прощаются на противоположном берегу — они касаются друг друга руками. Все в порядке. Квик-Квик возвращается в хижину, и я говорю ему:

— У тебя странное соглашение с твоим врагом: содержать его всю жизнь. Первый раз слышу о таком деле. Почему ты отрубил ему руку?

— Мы поспорили во время игры.

— Почему же ты не убил его?

— Он очень хороший друг. В трибунале он сказал, что сам напал на меня, и я действовал в порядке самозащиты. Этот договор я сам предложил и должен его выполнять. Но тебе об этом рассказать я не осмелился, потому что ты платишь за побег.

— Хорошо, Квик-Квик, не будем об этом больше говорить. В момент, когда мы будем свободны — если захочет Бог — ты поступишь по своему усмотрению.

— Я выполню свое обещание.

— Что ты думаешь делать, когда будешь свободным?

— Открою ресторан. Я очень хороший повар, а он специалист по «чо-мину». Это спагетти по-китайски.

Шоколад сдержал слово: через пять дней все было готово. Нет слов: мачта, руль и киль сделаны на совесть из первоклассного материала. За изгибом реки нас поджидает лодка с бочкой воды и пищевыми запасами. Нам остается лишь предупредить Ван-Ху. Шоколад вызвался пойти в лагерь и привести его прямо к месту стоянки.

Отплытие назначено на завтра, на 7 часов. Если оставим остров в 5 часов, сможем до стоянки идти целый час при свете солнца.

Мы возвращаемся в хижину, и Квик-Квик от радости беспрестанно говорит:

— Наконец-то оставлю эту проклятую каторгу. Благодаря тебе и моему брату Чангу, буду свободным. И если французы уйдут из Индокитая, смогу когда-нибудь вернуться на родину.

Если нам удастся выйти из реки в море — это свобода, потому что с начала войны ни одна страна не выдает беглецов.

Когда Квик-Квик будит меня, солнце стоит уже высоко. Я вижу кругом множество коробок и две клетки.

— Что ты собираешься делать с клетками?

— Посажу в них куриц, съедим их в пути.

— Ты с ума сошел, Квик-Квик! Мы не берем никаких куриц!

— Но я хочу их взять.

— Ты болен? А если нам из-за отлива придется выйти утром, и твои петушки и курочки закукарекают и закудахчут? Представляешь себе, чем нам это грозит?

— Я своих кур не брошу.

— Свари их и положи в масло. Так они сохранятся. Съедим их в первые три дня.

В конце концов, мне удается его убедить. Квик-Квик отправляется ловить своих кур, но крики четырех первых пойманных кур предупредили, наверно, остальных об опасности, и больше ему не удается поймать ни одной.

Вслед за поросенком мы пересекаем болото, навьюченные, как мулы. Квик-Квик упрашивает меня взять поросенка.

— Он не будет кричать?

— Нет, клянусь тебе. Если я приказываю ему молчать, он молчит. Несколько раз за нами гнался тигр, и он не кричал.

Я полагаюсь на честность Квик-Квика и соглашаюсь взять поросенка. К месту стоянки мы подходим с наступлением ночи. Шоколад и Ван-Ху уже поджидают нас. Делаем проверку. Все на месте: кольца паруса вдеты в мачту, дополнительный парус на своем месте. Я рассчитываюсь с негром, который оказался таким честным. Он принес пластырь и половинки ассигнаций и просит меня их склеить со вторыми половинками. Ему даже в голову не приходит, что я могу отобрать у него деньги силой. Только у абсолютно честного человека никогда не возникают дурные мысли о других. Шоколад хороший и честный парень. Он видел, как относятся к заключенным, и никогда не раскается в том, что помог троим бежать из этого ада.

— Прощай, Шоколад! Всего доброго тебе и твоей семье!

— Большое спасибо!

ТЕТРАДЬ ОДИННАДЦАТАЯ. ПРОЩАЙ, КАТОРГА!

Побег китайцев

Шоколад отталкивает лодку, и менее чем через два часа мы попадаем в реку.

Выход в море и быстрое удаление от берега не вызывают бурной радости у моих партнеров. Эти сыновья неба не так экзальтированы, как мы.

У входа в море Квик-Квик произнес обычным голосом:

— Вышли очень хорошо.

Ван-Ху добавил:

— Да. Мы вошли в море без труда.

— Мне хочется пить, Квик-Квик. Дай мне глоток тафии.

Мы вышли без компаса, но уже во время первого побега я научился управлять лодкой по солнцу, звездам и ветру. Без колебаний направляю лодку в открытое море, устанавливая парус по Полярной Звезде. Лодка держится на воде прекрасно — она плавно поднимается на волны, и ее почти не качает. Ветер заставлял нас быстро мчаться на запад. Квик-Квик и Ван-Ху — прекрасные напарники; они ни на что не жалуются: ни на отвратительную погоду, ни на дневную жару, ни на ночной холод. Лишь одно плохо: ни один из них не соглашается взять на несколько часов в руки руль и дать мне возможность поспать.

Три или четыре раза в день они готовят еду. После того как мы съели всех кур, я в шутку спросил Квик-Квика:

— Когда, наконец, возьмемся за твоего поросенка?

Он тут же сделал из этого трагедию.

— Он мой друг. Прежде, чем убить его, вам придется убить меня.

Мы вышли семь дней назад, и от палящего солнца я уже дохожу. Даже китайцы напоминают вареных раков.

— Смотри, летающий шар! — я впервые вижу летающий дирижабль. Он, правда, так далеко, что мы даже не в состоянии определить его размеры.

Но вот он изменил направление и приближается к нам. Растет, буквально на глазах и менее чем через двадцать минут оказывается прямо над нами. Квик-Квик и Ван-Ху поражены и что-то кричат по-китайски.

— Говорите по-французски, черт побери, чтобы и я мог понять!

— Английская колбаса, — говорит Квик-Квик.

— Нет, это не просто колбаса. Ею можно управлять.

Мы ясно различаем детали громадного предмета, кружащего над нами. В знак приветствия из дирижабля спускают флажки. Мы ничего не понимаем и не можем ответить. Дирижабль спускается все ниже, и я явственно различаю людей.

— Смотри, — говорит Ван-Ху.

— Куда?

— Туда, в направлении материка. Эта черная точка — корабль.

— Откуда ты знаешь?

— Говорю тебе, это рыболовный траулер.

— Почему ты так думаешь?

— Потому что над ним нет дыма.

Через некоторое время мы убеждаемся в том, что это действительно корабль, правда, не рыболовный траулер, а серый торпедный катер, направляющийся прямо к нам. Он идет на большой скорости, и я боюсь, как бы он не подошел к нам слишком близко. Волны могут опрокинуть нас.

Над катером развевается английский флаг. Сделав круг, катер начинает осторожно приближаться к нам сзади. Вся команда — в синих матросках — высыпала на палубу. Офицер в белом кителе, кричит с мостика в мегафон:

— Стоп, остановитесь!

— Квик-Квик, спусти парус.

Менее чем через две минуты основной и дополнительный паруса свернуты, и мы почти останавливаемся: нас несут только волны. Я не могу оставаться в таком положении долгое время. Лодка без собственной тяги двигателя или ветра не подчиняется рулю, а это очень опасно при высоких волнах. Я прикладываю руки рупором ко рту и кричу:

— Ты говоришь по-французски, капитан?

Капитан передает мегафон другому офицеру.

— Да, капитан, я говорю по-французски.

— Чего вы от нас хотите?

— Поднять вас на палубу.

— Нет, это слишком опасно, мы боимся, что вы сломаете нашу лодку.

— Это военный патрульный корабль, и вы должны нам подчиниться.

— Нам наплевать, мы не воюем.

— Разве вы не спаслись с потонувшего корабля?

— Нет, мы бежим с французской каторги.

— Какая каторга, что это такое?

— Тюрьма, лагерь. Конвикт[9].

— А! Да, да, я понимаю. Кайенна?

— Да, Кайенна.

— Куда вы направляетесь?

— В Британский Гондурас.

— Это невозможно. Вам придется повернуть на юго-запад, к Джорджтауну. Подчиняйтесь, это приказ.

— О, кей.

Я приказываю Квик-Квику развернуть паруса, и мы поворачиваем в сторону, указанную катером.

Сзади слышен гул моторов. Это от катера отделилась моторная лодка и быстро приближается к нам. На носу ее стоит моряк с карабином в руке. Лодка обходит нас с правой стороны и буквально прилепляется к нам, не останавливаясь и не прося нас остановиться. Моряк прыгает в нашу лодку, а моторка возвращается к кораблю.

Он присаживается рядом со мной, кладет руку на руль и направляет лодку немного южнее.

Каждый из нас получает от него по пачке английских сигарет.

— Бог мой, — говорит Квик-Квик. — Они, наверно, дали ему сигареты, когда он спустился в лодку. Не может быть, чтобы у него в кармане всегда были три пачки сигарет.

Я смеюсь и смотрю на английского моряка, который правит лодкой гораздо лучше меня. У меня много времени для раздумий. На этот раз побег удался, и я совершенно свободный человек. Кажется, в глазах у меня заблестели слезы. Это верно. Я свободен: с начала войны беглецов не выдают.

Моя уверенность в победе над тропой разложения настолько сильна, что я не думаю ни о чем ином. Наконец-то ты победил, Бабочка! После девяти лет борьбы ты победил. Спасибо, Боже, ты мог, наверно, сделать это и раньше, но пути твои неисповедимы, и я не жалуюсь. Благодаря тебе, я все еще молод, здоров и свободен.

Девять лет каторги и два года тюрьмы во Франции. Итого одиннадцать лет.

В четыре часа пополудни, минув маяк, мы входим в огромную реку — Демерара. Снова появляется моторная лодка. Моряк передает мне руль, а сам хватает брошенный ему канат и привязывает его к скамье. Лодка тащит нас двадцать километров вверх по желтой реке. Неожиданно перед нами появляется город. «Джорджтаун!» — кричит моряк.

Мы медленно подплываем к столице Британской Гвианы. У причала много торговых судов, военных кораблей и полицейских катеров. На берегу реки — пушки.

Это война. Она длится уже два года, но до сих пор я ее не ощущал. Джорджтаун, столица Британской Гвианы, важный порт на реке Демерара, находится в состоянии полной боевой готовности.

Мы бросили якорь у военного причала. Квик-Квик со своим поросенком, Ван-Ху с небольшой связкой в руке и я поднимаемся на причал. На причале, принадлежащем морскому флоту, нет ни одного гражданского лица. Одни только матросы и солдаты. К нам подходит офицер. Я узнаю его: это офицер, который говорил с нами по-французски. Он протягивает мне руку и спрашивает:

— Как ты себя чувствуешь?

— Прекрасно, капитан.

— Это хорошо, но все же придется пойти в поликлинику. Там тебе и твоим друзьям сделают прививки.

ТЕТРАДЬ ДВЕНАДЦАТАЯ. ДЖОРДЖТАУН

Жизнь в Джорджтауне

Нам сделали многочисленные прививки и после обеда отвезли в городской полицейский участок. Начальник полиции Джорджтауна, ответственный за порядок в порту, немедленно принимает нас в своем кабинете. Рядом с ним стоят английские офицеры в мундирах цвета хаки. Полковник, предлагает нам сесть напротив него и спрашивает на чистейшем французском:

— Откуда вы плыли?

— С каторги во Французской Гвиане.

— Скажи мне, пожалуйста, из какой именно точки Французской Гвианы вы бежали.

— Я с Чертова острова. Остальные из полуполитического лагеря Инини, что возле Коуроу.

— На какой срок тебя посадили?

— Пожизненное заключение. За убийство.

— А китайцев?

— Их тоже за убийство.

— Срок?

— Пожизненное заключение.

— Твоя профессия?

— Электрик.

— А они?

— Повара.

— Вы за де Голля или Петэна?

— Мы ничего об этом не знаем. Мы заключенные и пытаемся вернуться к честной жизни.

— Мы дадим вам камеру, которая будет открыта днем и ночью. Проверим, говорите ли вы правду, и освободим. Если сказали правду, вам нечего опасаться. Мы находимся в состоянии войны и потому должны быть осторожнее, чем в мирное время.

Через восемь дней нас освобождают. Это время не пропало для нас даром — мы использовали его для того, чтобы обзавестись более или менее сносной одеждой. И вот мы выходим на улицу, хорошо одетые и с новенькими удостоверениями личности, на которых красуются наши физиономии.

Город с 250-тысячным населением построен в английском стиле: нижние этажи сделаны из бетона, все остальное — из дерева. Улицы и переулки полны людей всех цветов и оттенков кожи: белые, шоколадные, негры, индейцы; здесь много кули, английских, американских и норвежских моряков. Радость переполняет наши сердца — это, наверно, можно прочесть на наших лицах (даже на лицах китайцев!), так как многие прохожие оборачиваются и дружески улыбаются нам.

— Куда мы идем? — спрашивает Квик-Квик.

— У меня есть адрес, правда не совсем точный. Один полицейский дал мне адрес двух французов с Пенитенс-риверс.

Мы уточнили адрес в информационном бюро и очутились в индийском квартале. Я подхожу к полицейскому в белом мундире и показываю ему адрес. Перед тем, как ответить, он просит предъявить удостоверение личности. Я с гордостью подаю ему наши удостоверения. «Очень хорошо, спасибо», — говорит он, и сажает нас в трамвай, что-то говоря вагоновожатому.

Мы въезжаем в центр города, и через двадцать минут вагоновожатый велит нам выходить. Приехали. Мы спрашиваем прохожих: «Французы?» Молодой человек велит нам идти за ним и подводит нас к невысокому дому. Здесь нас встречают радостными возгласами:

— Как это, ты здесь, Пэпи?

— Не может быть! — говорит самый пожилой, с совершенно седыми волосами. — Входите. Добро пожаловать.

Это бывший заключенный — Гито Аугусто, прибывший на каторгу с моей партией в 1933 году на борту «Мартиньера». После неудачного побега он бежал вторично. Двое других — это Луи-малыш из Арля и Жюло из Тулузы.

Они зарабатывают тем, что изготовляют обувь из балаты — резины, которую собирают в зарослях и которую делают твердой с помощью горячей воды. Единственный недостаток этой необожженной резины заключается в том, что на солнце она… тает. Проблема решается просто: между тонкими слоями балаты делают прокладки из ткани.

В доме четыре комнаты: две спальни, кухня со столовой и рабочая комната. Гито отводит нам троим одну комнату, а из старых армейских одеял приготовил три временные постели. Остается одна проблема: свинья. Квик-Квик клянется, что поросенок не будет пачкать дом и что свои естественные надобности будет отправлять во дворе.

— Хорошо, посмотрим, — говорит Гито, — оставь его пока у себя.

Я подолгу рассказываю Гито обо всех своих злоключениях за эти девять лет. Гито и двое его друзей слушают меня очень внимательно и, кажется, переживают вместе со мной. Двое из них хорошо знали Сильвана и искренне плачут, узнав о его страшной смерти. Оказывается, в Джорджтауне поселилось около тридцати беглецов-каторжников. Ночью они встречаются в одном из баров и пьют ром или пиво.

Однажды Квик-Квик возвращается из города, ведя с собой осла, впряженного в телегу. С гордостью он останавливает осла и разговаривает с ним по-китайски. Кажется, осел понимает этот язык. На телеге — три железные кровати, три матраца, подушки и три чемодана. Чемодан, который он подает мне, доверху набит рубашками, трусами, майками, ботинками и галстуками.

— Где ты все это нашел, Квик-Квик?

— Эти вещи дали мне мои земляки. Завтра пойдем навестить их, согласен?

— Хорошо.

Мы ждали, что Квик-Квик отведет обратно осла и телегу. Нет. Он распрягает осла и привязывает его к колу во дворе.

— Осла и телегу мне тоже подарили. Они помогут мне хорошо заработать.

Китайцы здесь устроились неплохо, я смотрю.

— Мыть посуду и убирать дом будем по очереди, — говорит Гито.

Помощь, которую мы получаем со всех сторон в первые дни свободы, приободряет нас. Для меня, Квика и Ху не было и нет более полного счастья, чем иметь крышу над головой, свои постели и щедрых друзей, которые помогают нам, несмотря на свою бедность. Чего еще может желать человек?

— Что ты собираешься делать ночью, Бабочка? — спрашивает Гито. — Хочешь, спустимся в центр и зайдем в бар, где собираются все беглецы?

— Этой ночью я предпочел бы остаться здесь. Ты иди, если хочешь, не отказывай себе ни в чем ради нас.

— Да, я пойду, мне надо кое с кем встретиться.

— Я останусь с Квик-Квиком и Ван-Ху.

Мы с друзьями прогуливаемся по близлежащим улицам, чтобы лучше узнать район, в котором, как мы выяснили, живут, в основном, индийцы. Очень мало негров, почти совсем нет белых. Всего несколько китайских столовых.

Меня останавливает негр в белом костюме и с галстуком:

— Ты француз, господин?

— Да.

— Очень рад встрече с земляком. Выпьешь со мной рюмочку?

— Охотно, но со мной двое друзей.

— Неважно. Они говорят по-французски?

— Да.

Все четверо мы присаживаемся к столику, который выходит прямо на тротуар. У этого уроженца Мартиники французский почище моего. Он советует нам остерегаться английских негров, потому что все они мошенники. «Они не то, что мы, французы: у нас слово — это слово, а у них нет».

Я улыбаюсь про себя при виде черного, как смоль, негра, который говорит «мы, французы». Однако потом убеждаюсь, что этот господин больше француз, чем я, потому что самоотверженно и преданно помогает Франции. Он готов умереть за Францию, а я нет. Значит, он, а не я, настоящий француз.

— Я очень рад встретить земляка и поговорить по-французски, — говорю я. — Английского я почти не знаю.

— А я хорошо говорю по-английски. Если смогу чем-то быть полезен, я всегда к вашим услугам. Ты давно в Джорджтауне?

— Восемь дней.

— Откуда?

— Из Французской Гвианы.

— Не может быть. Ты беглец или тюремщик, который хочет перейти на сторону де Голля?

— Беглец.

— А твои друзья?

— И они тоже.

— Господин Анри, я не хочу ничего знать о твоем прошлом, но это самый подходящий момент помочь Франции. Я на стороне де Голля и жду корабля, который отвезет меня в Англию. Приходи ко мне завтра в клуб Мартинер, вот адрес. Буду очень рад, если ты присоединишься к нам.

— Как тебя звать?

— Гомер.

— Господин Гомер, я не могу этого сразу решить. Мне необходимо узнать, что с моей семьей и, кроме того, прежде, чем принять столь серьезное решение, надо все обстоятельно взвесить. Скажу тебе откровенно: Франция причинила мне слишком много страданий.

С удивительным рвением негр пытается переубедить меня. Просто за душу берет, когда я слышу, как этот человек защищает нашу израненную Францию.

Мы возвращаемся домой очень поздно, и, лежа на кровати, я думаю о том, что сказал мне этот француз. Ведь, в конце концов, «курицы», судьи и управление лагерями — не Франция. Я чувствую, что в глубине души не потерял любви к своей родине. Боши оккупировали всю Францию! Боже, как страдает моя семья, какой стыд и позор для всех французов!

Я просыпаюсь. Осел, повозка, свинья, Квик-Квик и Ван-Ху исчезли.

— Ну что, парень, спалось хорошо? — спрашивают меня Гито и его друзья.

— Да, спасибо.

— Хочешь черный кофе, кофе с молоком или чай? Может быть, кофе и бутерброды с маслом?

— Спасибо.

Я съедаю все, что мне дают, и смотрю, как они работают. Жюло приготавливает необходимое количество балаты, а потом окунает ее в горячую воду. Луи-малыш нарезает полоски материи, а Гито делает ботинки.

— Вам удается изготовить много пар обуви?

— Нет, мы зарабатываем всего двадцать долларов в день. Пяти долларов хватает на питание и квартплату. Остается пять долларов на каждого, и мы их тратим на одежду и развлечения.

— Вы все занимаетесь продажей?

— Нет, чаще всего только один из нас выходит на улицу продавать ботинки. Тяжело ходить пешком в сильную жару.

— Если хотите, я это сделаю за вас с удовольствием. Не хочу быть паразитом и есть ваш хлеб.

— Хорошо, Пэпи.

Весь день я ходил по улицам Пенитенс-риверс. Мне нравится вежливость здешних людей и их чистоплотность. Этот день, проведенный в закоулках Джорджтауна, даже прекраснее первого дня на Тринидаде, девять лет назад.

В Тринидаде ко всем прекрасным ощущениям примешивалась мысль, что менее чем через две недели мне придется снова выйти в море. Меня беспрестанно мучил вопрос: какая страна примет меня? Какой народ даст мне убежище?

Теперь я совершенно свободен, и могу поехать в Англию, чтобы присоединиться к силам свободной Франции, если Франция этого захочет.

Тяжело, очень тяжело выработать правильную позицию. Но я не могу решить все проблемы в первые же дни свободы. Я ведь, в сущности, по-настоящему не работал, и мне надо заверить себя в одном: буду жить честной жизнью, по крайней мере, — в рамках моих понятий о морали.

В 4 часа я возвращаюсь домой.

— Ну что, Пэпи, хорошо дышится воздухом свободы?

— Да, Гито, я побродил по улицам этого большого города.

— Видел своих китайцев?

— Нет.

— Они во дворе. Твои друзья умеют устраиваться и уже заработали сорок долларов. Они хотели, чтобы я у них взял двадцать. Разумеется, я отказался. Поди, посмотри на них.

Квик нарезает капусту для поросенка. Ван-Ху моет осла, который отвечает на это веселым ревом.

— Все в порядке, Бабочка?

— Да, а у вас?

— Мы очень довольны, заработали сорок долларов.

— Как?

— В три часа утра вышли вместе с одним нашим земляком за город. Он принес двести долларов, и мы купили помидоры, салат, кабачки, нескольких кур, яйца и козье молоко. Потом поехали на рынок, что возле порта, и все продали. Немного овощей продали своим землякам, а все остальное — американским матросам. Они так обрадовались низким ценам, что завтра нам уже не придется въезжать на рынок: они просили обождать у главных ворот порта и обещали все купить. Возьми деньги. Ты у нас главный, и деньги должны храниться у тебя.

— Но тебе ведь хорошо известно, Квик-Квик, что у меня есть деньги, и что в этих деньгах я не нуждаюсь.

— Французы живут на пять долларов день. Мы возьмем каждый по пять долларов и пять долларов отдадим в общую кассу. Остальное отложим, чтобы возвратить нашим землякам двести долларов, которые они нам одолжили.

— Договорились.

— Завтра я пойду с вами.

— Ни к чему тебе вставать так рано. Если хочешь, можешь встретить нас в семь часов у главных ворот порта.

— Хорошо.

Мы счастливы. Счастливы оттого, что можем сами зарабатывать свой хлеб и не быть бременем для друзей.

— Чтобы отпраздновать это событие, Бабочка, сделаем два литра пастиса.

Жюло приносит белый спирт из сахарного тростника, и уже через час мы пьем настоящий марсельский пастис. Легкое опьянение заставило наши голоса и смех звучать громче обычного. Наши соседи-индийцы, услышав, что у французов праздник, без церемоний присоединяются к нам. Это трое мужчин и две девушки. Они приносят куски остро приправленного куриного и свиного мяса. Две девушки удивительно красивы, одеты во все белое и совершенно босы: только к лодыжкам у них прикреплены серебряные браслеты. Гито говорит мне:

— Будь осторожен, они настоящие леди. Не думай, что если у них прозрачные блузы, через которую видна грудь, ты можешь позволить себе вольность. Им такая одежда кажется естественной. Жюло и Луи-малыш однажды попробовали и обожглись: после этого они долгое время к нам не заходили.

Обе индианки просто красавицы, и единственное, что придает им несколько странный вид — это черные точки посредине лба. Они охотно с нами разговаривают, и тот небольшой запас английских слов, что у меня имеется, позволяет мне понять, что они поздравляют нас с прибытием в Джорджтаун.

Однажды Гито все-таки повел меня в большой бар, где я встретил около двадцати французов. Это все беглые каторжники. Многие из них бежали, будучи уже ссыльными. Здесь, по их словам, не так уж легко.

— Я рублю деревья у Джона Фернандеса за два доллара в день. Только восемь дней в месяц мне удается провести в Джорджтауне. Я просто в отчаянии.

— А ты?

— Я ловлю бабочек в зарослях. Когда собирается солидное количество, кладу их в коробку со стеклянной крышкой и продаю.

Некоторые работают грузчиками в порту. Все работают, но зарабатывают ровно столько, сколько им нужно на еду. «Это тяжело, но мы свободны, — говорят они. — А свобода так хороша».

«Свободная Куба» — спирт, смешанный с кока-колой, развязывает всем языки.

Мы с Гито сидим рядом со старым парижанином из Галля.

— Бабочка, — говорит он мне, — я нашел, как жить, ничего не делая. Когда в газетах появлялось имя моряка-француза с припиской: «Погиб за Его (или Ее) Королевское Величество», я отправлялся к мастеру по изготовлению надгробий и фотографировал памятник, на котором предварительно выводил красками название корабля, дату его гибели и фамилию француза. Потом шел к богатым англичанам и говорил им, что они должны принять участие в покупке памятника для француза, который погиб во имя Англии и который заслужил, чтобы о нем осталась память хоть на кладбище. Все шло гладко до прошлой недели. Один бретонец, о гибели которого сообщили в газетах, явился вдруг целый и невредимый. Этот «мертвец» кричал на каждом углу, что он жив и здоров, а я мошенник. Придется выдумать что-нибудь новое — я не могу работать в моем возрасте.

— Я делаю из балаты кукол и ручки для велосипедов, — говорит другой. — К сожалению, куклы и ручки на солнце тают, и это не очень нравится моим покупателям. Представь себе, что вот уже месяц, как я не могу днем показаться в доброй половине Джорджтауна.

Эта современная Альсатия[10] меня развлекла, но в то же время я понял, что не так просто заработать здесь кусок хлеба.

Один из наших парней включает радио: транслируют воззвание де Голля. Все прислушиваются к голосу француза, который из Лондона обращается к своим братьям по ту сторону океана. Вдруг встает один француз, который выпил слишком много, и говорит:

— К черту! Друзья, это недурно! Я слово в слово понимаю, что говорит Черчиль.

Итак, я должен сделать первые попытки заработать свой хлеб, и, как я вижу, это непросто. Человек, который долгое время был в заключении и не заботился ни о еде, ни о квартире, ни об одежде, который ничего не делал по собственной инициативе, а лишь выполнял приказы, оставшись один в большом городе, должен заново учиться ходить по тротуару, чтобы не толкать прохожих, переходить дорогу, чтобы не быть раздавленным автомобилем. Ему надо заново учиться жить. Случаются иногда самые неожиданные вещи.

Когда в кинотеатре билетерша искала место, где бы нас усадить, я едва не сказал ей: «Не стоит так себя утруждать, я всего лишь ничтожный заключенный». По дороге из кинотеатра в бар я много раз оборачивался.

Гито, которому все это было знакомо, сказал:

— Почему ты так часто оборачиваешься? Ищешь тюремщика, который следит за тобой? Но здесь нет тюремщиков, Пэпи, ты оставил их на каторге.

На образном языке заключенных говорят, что надо снять с себя арестантскую одежду. Более того: одежда — это лишь символ. Надо не только снять рубашку, но и с корнем вырвать клеймо из души и мозга.

В бар вошла группа чисто и аккуратно одетых полицейских-англичан. Они ходят от столика к столику и просят предъявить удостоверение личности. Подошедший офицер внимательно изучает наши лица и останавливается на единственном, ему незнакомом: на моем.

— Ваше удостоверение, пожалуйста.

Я подаю ему документ, он бросает на него взгляд, возвращает его мне и говорит:

— Простите, я вас не знал. Добро пожаловать в Джорджтаун.

Они уходят. Поль из Савойарда говорит мне:

— Эти «ростбифы» просто великолепны. Единственные, кому они доверяют на сто процентов — это беглые каторжники. Если тебе удается доказать английским властям, что ты бежал с каторги, тебя сразу освобождают.

Домой мы вернулись поздно, но ровно в 7 часов утра я уже был у ворот порта. Примерно через полчаса появляются Квик-Квик и Ван-Ху с повозкой, груженной свежими овощами, яйцами и несколькими курицами. Их никто не сопровождает. Я спрашиваю, где их земляк, который учит их работать. Квик-Квик отвечает:

— Он показал нам вчера, и этого достаточно. Теперь нам никто не нужен.

— Все это вы привезли издалека?

— Да, это в двух часах езды отсюда. Мы выехали в три утра и только теперь вернулись.

Квик-Квик вытаскивает лепешки и разливает чай такими уверенными движениями, будто он живет здесь уже двадцать лет. Мы сидим на тротуаре у телеги, пьем, едим и ждем покупателей.

— Думаешь, вчерашние американцы придут?

— Надеюсь. Если те не придут, продадим другим.

— А цены? Как ты устанавливаешь цены?

— Я не говорю им «это стоит столько и столько». Я спрашиваю их: «Сколько дашь?»

— Но ведь ты не знаешь английского!

— Верно, но для чего у меня руки и пальцы? Так это даже проще.

— А ты знаешь английский достаточно, чтобы покупать и продавать? — спрашивает меня Квик-Квик.

— Да, но я хотел бы сначала посмотреть, как ты это делаешь.

Подъезжает большой джип. Выходят водитель, офицер и два моряка. Офицер подходит к телеге и проверяет товар: салат, кабачки, помидоры… Потом он ощупывает кур.

— Сколько за все?

Начинается торговля.

Американский моряк гнусавит, и я не понимаю ни одного его слова. Квик лепечет что-то по-китайски и по-французски, и я, видя, что им не сторговаться, отзываю Квика в сторону.

— Сколько ты за все заплатил?

Он роется в кармане и вытаскивает семнадцать долларов.

— Сто восемьдесят три доллара, — говорит мне Квик.

— Сколько он дает?

— Думаю, двести двадцать, но этого недостаточно.

Я подхожу к офицеру. Он спрашивает, говорю ли я немножко по-английски.

— Говори медленней, — предлагаю я ему.

— О'кей.

— Сколько ты готов заплатить? Нет, двести двадцать не идет. Двести сорок.

Он не соглашается, делает вид, будто уходит, потом возвращается, потом снова поднимается на джип, но я чувствую, что все это только представление. Когда он в очередной раз выходит из машины, появляются наши две полуобнаженные красавицы-индианки. Они поняли, что происходит, и притворяются, будто не знают нас. Одна из них подходит к телеге, осматривает товар и спрашивает:

— Сколько хотите за все?

— Двести сорок долларов, — отвечаю я.

— Хорошо, — говорит она.

Но американец уже открывает бумажник, вынимает двести сорок долларов, подает их Квик-Квику и говорит индианкам, что товар продан. Наши соседки не отходят, и наблюдают за американцами, которые переносят все с телеги в джип. Один из матросов взялся за поросенка, думая, что он продается тоже. Квик-Квик, конечно, не согласен отдавать поросенка. Разгорается спор. Нам не удается объяснить американцам, что свинью мы не собирались продавать.

Американские моряки отказываются отпустить поросенка, а Квик-Квик не хочет вернуть деньги, и спор грозит перерасти в драку. Когда появился джип американской военной полиции, Ван-Ху уже успел вытащить из телеги деревянную доску. Вокруг нас собралась толпа зевак. Полицейские ни слова не понимают из наших объяснений и полагают, что мы хотели надуть моряков.

Вдруг вспоминаю, что у меня записан номер телефона клуба Мартинер, где живет негр из Мартиники. Звоню и, к счастью, застаю негра-голлиста дома. Я прошу объяснить полицейскому, что свинью никто не собирался продавать, что это дрессированное животное, что для Квик-Квика она дороже домашней собаки и что мы просто забыли сказать все это американцам. Буквально трех минут хватило, чтобы все разъяснилось. Полицейский сам берет поросенка и дает его Квик-Квику, который сияет от счастья, обнимает поросенка, берет его на руки, а потом кладет на телегу. Инцидент исчерпан, и все смеются, как дети.

В Джорджтауне мы уже три месяца, а сегодня поселились в доме наших индийских соседей. Нам отвели две большие и ярко освещенные комнаты, столовую, маленькую кухоньку с печью и громадный двор, в углу которого находится стойло. Осел и повозка стоят под укрытием. Я сплю в огромной кровати с хорошим матрацем, которую мы купили по случаю. Есть у нас стол, шесть стульев и четыре табуретки.

Этот наш первый дом — плод совместной работы на протяжении трех месяцев — придает мне веру в себя и свое будущее.

Я второе, после поросенка, существо, которое Квик-Квик любит всем сердцем. Это выражается в особой заботе обо мне: из всех троих я лучше всех одет, и довольно часто Квик-Квик приходит домой с рубашкой, галстуком и парой брюк для меня. Все это он покупает на свои деньги. Квик не курит, почти не пьет — он только играет и мечтает лишь об одном: накопить достаточно денег для того, чтобы играть в китайском клубе.

Моя индийская семья

Основное средство передвижения в этом городе — велосипед. Я тоже купил себе велосипед и теперь без труда добираюсь до любой точки города. На велосипеде два багажника — один спереди и один сзади — и я могу везти одновременно двух пассажиров. По меньшей мере, два раза в неделю я выезжаю со своими индийскими подругами на двухчасовую прогулку. Они счастливы, и я начинаю понимать, что одна из них, младшая, влюблена в меня.

Вчера к нам пришел ее отец, которого я раньше в глаза не видел и который живет неподалеку от нашего, дома. К нам он никогда не, заходил, и я знал только братьев девушек. Отец оказался глубоким стариком с длинной и белой, словно снег, бородой, седыми волосами, умным и благородным лбом. Он владеет только хинди, и его дочь выполняет роль переводчицы. Он приглашает меня в гости. «На велосипеде это недалеко», — говорит он мне с помощью Маленькой Принцессы (так я зову его дочь). Я обещаю навестить его при первой же возможности.

Он съедает несколько пирогов, пьет чай, внимательно осматривает весь дом и уходит. Маленькая Принцесса счастлива: отец доволен своим визитом и нами.

Мне тридцать шесть лет и у меня отличное здоровье, я все еще чувствую себя молодым, тем более, что по словам друзей, на вид мне не больше тридцати лет. Этой Маленькой Принцессе семнадцать лет, и она очень красива. Мы часто выходим втроем на прогулку, и она всегда усаживается на передний багажник, отлично понимая, что когда она выпрямляется, а я, нажимая на педали, склоняю голову, наши лица почти встречаются. Когда она запрокидывает голову назад, я вижу всю красоту ее груди под тонким шелком. Ее манера произносить некоторые слова, просовывая язычок между почти сомкнутыми зубами, способна взволновать даже святого.

Вот мы сидим с ней. Первый наш любовный дуэт — в зале кинотеатра, во время фильма, который мы даже не смотрели — был немым. Ее пальцы, длинные ухоженные ногти и ладони рук поют и рассказывают мне больше, чем она могла бы выразить словами, о ее любви ко мне и о ее желании быть моей. Она прислоняется к моему плечу, и я целую ее.

Однажды она осталась у меня ночевать. Из-за братьев и нескольких соседей-индийцев она предпочитала, чтобы я жил с ней у ее отца. Я согласился, и мы поселились в доме, который был в пятистах метрах от моего прежнего обиталища. Мои друзья навещают нас каждый вечер, и мы проводим вместе долгие часы.

Как и прежде мы продаем в порту овощи. Я выхожу в 6.30 и почти всегда в сопровождении моей индианки. Она готовит легкий завтрак и настаивает на том, чтобы мы все четверо поели. В кожаном мешочке, который она носит с собой, находится все необходимое: вышитая скатерть, которую она расстилает на тротуаре, тщательно почистив его перед этим; четыре фарфоровые чашки и подстаканники. Мы церемонно едим, сидя на тротуаре.

Для меня непривычно сидеть на тротуаре и пить чай, словно в зале ресторана, но она находит это вполне естественным и сияет от счастья, когда мы просим подать нам еду или намазать на хлеб варенье.

В прошлую субботу я получил ключ к разгадке некоторых тайн моей индийской семьи. Мы живем вместе уже два месяца, и очень часто моя Принцесса дает мне золотые вещи. Это, в основном, обломки золотых украшений; половина кольца, одна серьга, звено цепочки, четверть или половина монеты. Для пропитания мне это золото не нужно, поэтому я храню его в шкатулке. Набралось уже около четырехсот граммов. Я спрашиваю ее, откуда золото, — она обнимает меня, смеется, но ничего не объясняет.

В субботу в 10 часов утра моя индианка попросила меня отвезти куда-то ее отца:

— Отец, — сказала она мне, — покажет тебе дорогу. Я останусь дома, постираю и поглажу.

Мой «тесть» сидит на переднем багажнике и молчит (кроме хинди, он не владеет ни одним языком), а я еду в направлении, которое он мне показывает. Мы едем почти час и прибываем в богатый район на берегу моря, который весь застроен роскошными виллами. Старик дает мне знак, и я останавливаюсь. Он вытаскивает круглый камень из-под платья, падает ниц у ступеней первого же дома и поет, катая камень по ступеням. Проходит несколько минут, и на пороге появляется женщина в индийской национальной одежде, подходит к нему и подает что-то, не говоря ни слова.

До 4 часов пополудни он проделывает то же самое у каждой виллы, но мне пока не удается ничего понять. У последней виллы к нему подошел мужчина, одетый в белое, поднял моего «тестя» и ввел в дом. Там они проводят более четверти часа, а потом выходят, и господин целует старика на прощание.

Домой мы вернулись до наступления ночи. Моя индианка (ее зовут Индара) сначала отводит отца в его комнату, а потом бросается мне на шею, покрывает поцелуями и отводит в душ. Потом, как обычно, она прислуживает мне за столом. Я очень хочу расспросить ее, но она отворачивается, делая вид, что занята, и тем самым отодвигает как можно дальше начало разговора. Я терпеливо жду, зная, что никакие настойчивые просьбы не помогут.

Мы легли с ней спать, и через некоторое время, устало положив голову мне на грудь, она сказала:

— Знаешь, дорогой, когда отец собирает золото, он не делает ничего дурного. Он призывает духов защищать дом, у которого он катает камень. В знак благодарности ему дают что-нибудь из золота. Это древний обычай моего народа на Яве.

Однажды на базаре я разговорился с девушкой с Явы, которая сказала мне с возмущением:

— Для чего тебе работать, если ты живешь с дочерью колдуна? И ей не стыдно будить тебя так рано даже в дождь? С золотом ее отца ты можешь жить, не работая. Она тебя не любит, раз будит так рано.

— А что делает ее отец? Я ничего не знаю.

— Ее отец колдун с Явы. Стоит ему захотеть, он может навлечь смерть на тебя и твою семью. Единственная возможность избежать колдовства его волшебного камня — это дать колдуну немного золота, и тогда он начинает катать камень в обратную сторону, изгоняя таким образом злых духов и призывая здоровье и жизнь.

Это не совсем совпадает с рассказом Индары, однако мне лично тесть-колдун не мешает. Он даже подыскал для меня работу: я татуирую лбы девушкам в возрасте от тринадцати до пятнадцати лет. Иногда я татуирую и их груди, изображая на них листья или цветы зеленого, синего и розового цветов. Процедура очень болезненна, но самые мужественные из девушек разукрашивают и соски желтой краской.

Над дверью нашего дома старик повесил вывеску на хинди, на которой, наверно, написано: «Художник-татуировщик, доступные цены, работа с гарантией». Работа хорошо оплачивается, и мне, кроме того, доставляет удовольствие смотреть на красивые груди яванских девушек.

Квик-Квик узнал, что возле порта продается ресторан, и предлагает купить его. Цена вполне приемлема: восемьсот долларов. Продав золото колдуна и прибавив свои сбережения, я смогу купить ресторан. Я посмотрел на этот ресторан и остался доволен. Он расположен в маленьком переулке, возле самого порта, и в нем всегда полно народу. Очень большой зал, просторная и ярко освещенная кухня.

Ресторан и бабочки

Итак, я стал владельцем ресторана «Виктори» на Уотер-стрит, в центре порта Джорджтауна. Квик — повар. Эта его специальность, и работа ему нравится. Ван-Ху покупает продукты и готовит «чо-мин» — спагетти по-китайски.

Ресторан, прежние хозяева которого обанкротились, быстро завоевывает популярность. Индара, с помощью молодой и очень красивой индианки Дайи, подает еду посетителям, которые реками стекаются к нам, прослышав про вкусную китайскую кухню. Приходят и наши беглые французы. Те, у кого водятся деньги, платят, остальные едят бесплатно. «Если накормишь голодного, тебе всегда будет сопутствовать удача», — говорит Квик-Квик.

Во всем этом есть лишь один недостаток: слишком притягательная сила двух подавальщиц, в том числе и Индары. Обе они выставляют напоказ свои обнаженные груди под тонкой батистовой тканью. Кроме того, они распороли юбки по бокам, и теперь, во время ходьбы, обнажаются почти полностью их ноги. Американские, английские, шведские, канадские и норвежские моряки кушают у нас иногда два раза в день, чтобы насладиться этим зрелищем. Мои друзья прозвали ресторан «Раем онанистов».

Ресторан открывается в 8 часов вечера и работает до 5–6 часов утра. В 3 часа утра приходят со своими сутенерами или клиентами все проститутки квартала и заказывают курицу и салат с фасолью. Они пьют английское пиво, виски, очень хороший ром из сахарного тростника или кока-колу.

Ресторан становится местом встречи беглых французов, а я превращаюсь в защитника, судью и доверенное лицо всех ссыльных и каторжников.

Один коллекционер бабочек поделился со мной, как он ловит бабочек в зарослях. Он вырезает из картона силуэт бабочки и приклеивает к нему крылья того вида бабочки, который хочет поймать. Картон прикрепляется к концу шеста длиной в метр, и, когда делаешь шестом легкие движения, создается впечатление, будто мнимая бабочка порхает. Завидев чучело, бабочки тут же направляются к нему. К чучелу всегда приближается бабочка противоположного пола. Для ловли ночных бабочек охотник взбирается на высокое дерево, делает рамку из белой материи и освещает ее сзади фонарем. Большие ночные бабочки, размах крыльев которых достигает пятнадцати сантиметров, садятся на освещенную материю, и тут их можно поймать, не сдавив и не повредив крылья.

У меня уже собралась небольшая коллекция бабочек, жуков, змей и пиявок. Покупателей больше, чем товара, и цены очень высоки.

Один американец пообещал мне пятьсот долларов, если я достану ему двуполую бабочку. Мой знакомый коллекционер объяснил мне, что цена такого экземпляра две тысячи долларов.

— Американец хочет обмануть тебя, Бабочка, — сказал мне охотник за бабочками. — Он думает, что ты простак, и хочет выиграть на твоем невежестве.

— Ты прав, он мерзавец. Надо будет провести его.

— Как?

— Приклеим к самке два крыла самца, или наоборот. Надо сделать это аккуратно, чтобы невозможно было обнаружить подделку.

После нескольких бесплодных попыток мне удалось, наконец, приклеить два крыла самца к удивительно красивой самке. Для склеивания я пользовался латексом бала-ты, и бабочку можно было спокойно приподнимать за приклеенные крылья. Мы кладем бабочку под стекло, в коллекцию, цена которой двадцать долларов, будто нам и невдомек, что это за экземпляр. Номер прошел. Американец замечает бабочку, и у него хватает наглости предложить мне двадцать долларов за всю коллекцию. Я говорю, что коллекция уже обещана одному шведу.

В течение ближайших двух дней американец брал в руки коробку, по меньшей мере, раз десять. В конце концов, он не выдержал и подозвал меня.

— Я покупаю одну эту бабочку за двадцать долларов. Дай мне ее и оставь себе остальных.

— А что особенного в этой бабочке? — спрашиваю я его, делая при этом вид, будто рассматриваю бабочку, и вдруг начинаю кричать: «Смотрите, это двуполая бабочка!»

— Что ты говоришь? Да, верно. Я в этом не был уверен, — говорит американец. — Было трудно различить через стекло. Позволь.

Он изучает бабочку под разными углами, а потом спрашивает:

— Сколько ты за нее хочешь?

— Разве ты мне сам однажды не предложил за такую бабочку пятьсот долларов?

— Покупаю, держи ее для меня. Вот, возьми аванс, шестьдесят долларов, и дай мне расписку. Завтра принесу остальные деньги. Главное, вынь ее из коробки.

— Хорошо, буду хранить ее отдельно. Вот расписка.

Отпрыск Линкольна явился к открытию ресторана. Он снова изучает бабочку, на этот раз с увеличительным стеклом. Я очень пугаюсь, когда он переворачивает бабочку, но американец остается доволен, платит мне, кладет бабочку в специально заготовленную им коробочку, берет расписку и уходит.

Через два месяца меня задерживают «курицы». В полицейском участке комиссар объясняет мне по-французски, что я задержан по обвинению в надувательстве.

— Это из-за бабочки, которой ты приклеил крылья, — говорит комиссар, — и которую тебе удалось продать за пятьсот долларов.

Через два часа являются Квик-Квик, Индара и адвокат, который хорошо владеет французским. Я говорю ему, что не смыслю ничего в бабочках, что я не охотник и не коллекционер. Я только продаю готовые коллекции, оказывая тем самым услугу охотникам и покупателями. Американец сам предложил мне пятьсот долларов, я его об этом не просил. Будь бабочка настоящей, как он предполагал, вором, оказался бы он, так как стоимость настоящей бабочки — две тысячи долларов.

Через два дня состоялся суд. У моего адвоката припасен каталог бабочек, судя по которому стоимость двуполого экземпляра полторы тысячи долларов и выше. Американцу приходится возместить судебные издержки и уплатить моему адвокату.

Нам пришлось продать ресторан — раньше или позже это должно было произойти, Индара и Дайа слишком красивы, и их смелые туалеты возбуждают и сводят с ума моряков. Девушки поняли, что чем больше они обнажаются, тем большими становятся их чаевые.

И однажды случилось то, чего я так боялся. Огромный веснушчатый верзила не удовлетворился видом обнаженных ляжек, а схватился грубыми руками за трусики моей индианки. Она держала в руках стеклянную байку и, не раздумывая, опустила ее на голову верзилы. Удар был так силен, что парень растянулся на полу, прихватив с собой и трусики. Я хотел помочь ему, но его друг-моряк подумал, что я собираюсь его бить, и не успел я охнуть, как схватил удар в глаз. Однако моряк слишком быстро отпраздновал победу, и, став передо мной в боксерской стойке, закричал:

— Защищайся, защищайся!

Удар ногой в пах, сопровождаемый ударом головой «а-ля Бабочка», и боксер растянулся во всю длину.

Потасовка стала всеобщей. Ван-Ху раздает удары палкой направо и налево; Квик-Квик вооружился длинной вилкой, а мой друг-парижанин размахивает стулом. Индара отступает — отсутствие трусиков, видимо, мешает ей.

Подъезжает джип военной полиции. Солдаты размахивают дубинками и хотят силой ворваться внутрь, чтобы отомстить за своих моряков.

Только английским полицейским удается вытащить нас, усадить в «черный ворон» и отвезти в полицейский участок. У меня под глазом фонарь, но среди моих друзей нет раненых, и нам не верят, что мы действовали в целях самозащиты.

Через восемь дней судья принимает нашу версию и освобождает нас всех, кроме Квик-Квика, который получает три месяца за использование вилки как оружия.

В ближайшие пятнадцать дней состоялось шесть крупных драк — моряки решили, что счеты еще не сведены. Нам пришлось закрыть ресторан. Мы продали его за бесценок, не вернув даже вложенных туда денег. Правды ради следует сказать, что последнее время ресторан пользовался плохой репутацией.

Бамбуковая хижина

Недалеко от Джорджтауна находится алюминиевый рудник. Там же расположена маленькая деревушка, в которой живут рабочие и инженеры. И вот мне приходит в голову гениальная мысль: почему бы не открыть клуб в этой забытой Богом деревушке? Люди там, наверно, скучают по ночам.

— Верно, там нет никаких развлечений, нет ничего, — говорит мой друг Паскаль.

Через пять дней мы: Индара, Квик, Ван-Ху и я — сидим в лодке, которая везет нас по реке к руднику Маккензи.

Деревня производит отвратительное впечатление — в ней ни одного кирпичного дома и ни одного цементного — одни лишь глиняные и бамбуковые бараки с крышами, покрытыми ветками финиковых пальм. В четырех грязных столовых всегда полно народу, и моряки дерутся даже за теплое пиво.

За десять дней мы построили (вернее, не мы, а негры-плотники с рудника) четырехугольный зал длиной в двадцать метров и шириной в восемь. Тридцать столиков, каждый из которых рассчитан на четырех человек, позволят посетителям удобно разместиться. Есть сцена, на которой будут выступать актеры; бар во всю длину зала и с дюжину высоких вращающихся стульев. Возле клуба мы построили дом из восьми комнат.

Я поехал в Джорджтаун за продовольствием, столами и стульями, и заодно нанял четырех молодых негритянок; они будут работать подавальщицами вместе с Дайей, решившей присоединиться к нам. Мы наняли и кули, который будет играть на взятом напрокат пианино.

С большим трудом мне удалось уговорить двух яванок, португалку, китаянку и двух мулаток оставить проституцию и заняться стриптизом. У индийца, который в свое время скупил весь реквизит бродячего театра, я достал одежду для своих «актрис»: платья, нижнее белье, черные и цветные чулки.

Начались репетиции в нашей «Бамбуковой хижине» (так мы прозвали ночной клуб). Не простым делом оказалось научить «актрис» раздеваться. Во-первых, я говорю на скверном английском, и они меня плохо понимают; во-вторых, они привыкли всю жизнь раздеваться быстро, надеясь поскорее избавиться от очередного клиента, а теперь все наоборот: нужно с чувством снимать с себя одежды. Каждая девушка должна и в одежде, и в поведении на сцене найти свой стиль.

«Маркиза», в розовом корсете, кринолине и шароварах, медленно раздевается за ширмой напротив большого зеркала; «Быстрая» — мулатка с гладким и очень светлым животом (прекрасный пример кровосмешения). Вся одежда на застежках-молниях. Она выходит на сцену в ковбойских брюках, широкополой шляпе и белой рубашке под звуки бравурного военного марша и тут же легким движением ноги сбрасывает туфли.

Все остальное с нее «сваливается» буквально за считанные минуты, и она предстает перед возбужденной публикой во всем своем великолепии.

День открытия «Бамбуковой хижины» принес ей настоящий успех, большего мы и желать не могли. Последние посетители вышли, когда уже светало.

Проститутки, превратившиеся в актрис, относятся к новой работе со всей серьезностью и счастливы оттого, что оставили прежнее ремесло. Дело продвигается хорошо. Единственная проблема: здесь много мужчин и очень мало женщин. Все посетители хотели бы сидеть рядом с девушкой, если не всю ночь, то хотя бы часть ее. Если две девушки садятся за один столик, к нам приходят с претензиями.

Во избежание всяких неудовольствий я устроил лотерею. После выступления девушки, мы определяем — с помощью колеса и цифр от 1 до 32 — где она будет сидеть.

Для участия в лотерее надо купить билет, стоимость которого равна стоимости бутылки виски или шампанского.

Вытягивают номер, девушка взбирается на огромный, серебряного цвета, деревянный поднос, который поднимают четверо парней и несут к столику победителя. Обнаженная девушка откупоривает бутылку виски или шампанского, выпивает рюмочку, просит прощения, исчезает и через пять минут возвращается уже одетая.

Шесть месяцев все шло хорошо, пока не случилось то, что раньше или позже должно было случиться. Ее звали «Цветок корицы», и ее кожа действительно имела цвет корицы. Эта новая девушка, которую я вытащил с самого дна преступного мира Джорджтауна, во время стриптиза сводила посетителей с ума. Когда приходила ее очередь выступать, мы выносили на сцену белую кушетку, и она сначала со знанием дела раздевалась, а потом ложилась на кушетку и начинала гладить себя. Не стоит описывать реакцию мужчин, которые подолгу живут в лесу и, кроме того, полны алкоголя.

«Цветок корицы» требовала, чтобы при розыгрыше за нее платили стоимость двух бутылок виски, а не одной. Здоровый детина — шахтер, с густой черной бородой, который несколько раз неудачно пытался выиграть «Цветок корицы», купил тридцать билетов. Остались только два билета, принадлежащие бару.

Бородач спокойно наблюдал за стриптизом, будучи уверенным в том, что теперь, после того как он заплатил за шестьдесят бутылок шампанского, «Цветок корицы» посидит за его столиком. И вот, крутят колесо, которое укажет на победителя.

Уверенный в победе, бородач ждет, когда же, наконец, поднесут ему обнаженную девушку. Катастрофа! Выиграл 31 номер! Сначала парень не понимает, что произошло, но увидев актрису за стойкой бара, он, обезумев, вытаскивает пистолет и всаживает в девушку три пули.

Я подхватил ее, оглушив бородача стеком, который всегда носил с собой. «Цветок корицы» умерла, и полиция закрыла «Бамбуковую хижину». Мы вернулись в Джорджтаун.

Шансов открыть новое дело в Джорджтауне немного. Кроме того, Джорджтаун уже раздражает меня ограничениями, накладываемыми войной, и тем, что моя Принцесса, которая раньше предоставляла мне полную свободу, теперь ни на шаг от меня не отходит.

Побег из Джорджтауна

Гито согласен уехать со мной из Британской Гвианы. Он тоже думает, что можно найти более приятное место для жительства. Однако выезд из Британской Гвианы считается серьезным преступлением, и потому мы должны готовить настоящий побег. Идет война, и ни у кого из нас нет паспорта.

У нас еще три кандидата на участие в побеге: Депланк из Дижона, парень из Бордо и Шапар, который бежал из Кайенны. Квик-Квик и Ван-Ху предпочитают остаться здесь. Им здесь хорошо.

Мы узнали, что у устья Демерары находится многочисленная охрана, вооруженная автоматами, гранатами и пушками, и потому решили инсценировать рыбную ловлю, сделав для этой цели лодку — точную копию лодки рыбаков Джорджтауна. Я, конечно, упрекаю себя за неблагодаоность по отношению к Индаре, но я не могу иначе: она прилепилась ко мне, и это меня раздражает. Эта индианка так же, как сестры из племени гуахирос, не способна тормозить свои половые инстинкты и должна удовлетворять свое желание в тот самый момент, когда оно возникает, а мне, чтобы утолять все время ее жажду, приходится насиловать себя.

Итак, мы тщательно готовимся к побегу. Сделали широкую и длинную лодку с хорошими основным и дополнительным парусами и рулем отличного качества.

Мы прячем лодку в Пенитенс-риверс, притоке Демерары. Она выкрашена в тот же цвет, что и лодка рыбаков-китайцев, только вот экипажи явно отличаются. Китайцы — владельцы скопированной нами лодки — низкорослые и худые, а мы высокие и плотные.

Все идет гладко; мы благополучно выходим из Демерары и попадаем в море. Моя радость не может быть полной, потому что я бежал, как вор, не предупредив даже свою индийскую принцессу. Она и ее отец сделали для меня столько добра, а я отвечаю им черной неблагодарностью. Я не ищу себе оправданий. На столе я оставил шестьсот долларов, но разве можно расплатиться деньгами за то, что я получил от них?

Я вернулся к мысли добраться до Британского Гондураса, и для этого нам придется плыгь более двух суток прямо на север.

Нас пятеро: Гито, Шапар, Брайер из Бордо, Депланк из Дижона и я, Бабочка, капитан и ответственный за плавание.

После тридцати часов пребывания в море на нас обрушился ужасный шторм, сопровождаемый каким-то подобием тайфуна. Громы, молнии, огромные беспорядочные волны и ветер перемешиваются и кружат нас в каком-то безумном танце. Ветер часто меняет направление, и паруса становятся ненужными. Если такое будет продолжаться восемь дней, мы, пожалуй, вернемся на каторгу.

Мы потеряли все: продовольствие, снаряжение, бочку с водой. Сломалась мачта и исчезли паруса, но самое ужасное в том, что сломался руль. Шапару чудом удалось спасти маленькое весло, и я пытаюсь с его помощью управлять лодкой. Нам всем пришлось раздеться, чтобы соорудить некое подобие паруса. В ход пошли: куртки, штаны, рубашки. Парус, сделанный из нашей одежды и прикрепленный к железному моту, который мы нашли в лодке, позволяет нам плыть со сломанной мачтой.

Ветер, наконец, утих, и по прошествии шести дней, два из которых были удивительно тихими, мы замечаем сушу. Нас мучит жажда, мы жутко обгорели, но никто не жалуется и не пытается давать советов. Поведение моих друзей достойно уважения.

Прошел час после того, как я различил на горизонте сушу. Я так уверен в том, что это действительно суша, что, не говоря ни слова, повернул к этой точке. Над нами кружат птицы — значит, я не ошибся.

Промыв лицо, Гито спрашивает меня:

— Ты видишь сушу, Пэпи?

— Да.

— Как ты думаешь, через сколько времени мы до нее доберемся?

— Через пять или семь часов. Друзья, я не могу больше выдержать. У меня, как и у вас, на всем теле ожоги. Ветер слабый, мы продвигаемся медленно, у меня затекли руки, и я не могу больше держать весло. Давайте спустим парус и накроем им лодку до вечера. Лодку будет подгонять к суше течением. Если никто из вас не хочет занять мое место у руля, нам придется так сделать.

— Да, да, Пэпи, так и сделаем. Хоть поспим в тени паруса.

С наслаждением усталого животного я растягиваюсь в тени на дне лодки, и скоро мы все, в том числе и постовой, погружаемся в небытие.

Громкий гудок заставляет нас вскочить. Полная темень.

Где мы? В какую сторону плыть? Справа и слева от нас ясно вижу сушу. Снова слышится гудок. Я различаю, что эти звуки доносятся справа. Что это означает, черт побери?

— Где мы, по-твоему, Пэпи?

— Поверьте, не знаю.

Если оба эти отрезка суши не разделены, и мы в заливе, то это может быть граница Британской Гвианы у Ориноко. Если же это остров и полуостров, мы плывем к Тринидаду, а слева от нас Венесуэла, и в таком случае, мы находимся в заливе Пария. Куда же направить лодку? От этого решения зависит наше будущее. Пока мы плывем прямо. В Тринидаде сидят «ростбифы», — значит, там те же порядки, что и в Британской Гвиане.

— Они наверняка отнесутся к нам хорошо, — говорит Гито.

— Да, но как они прореагируют на то, что мы оставили без разрешения их страну во время войны?

— А Венесуэла?

— О Венесуэле мы ничего не знаем. — говорит Депланк. — Во времена президента Гомеза беглых каторжников заставляли работать на прокладке дорог, а потом выдавали Франции.

— Но ведь теперь война.

— Я слышал в Джорджтауне, что они не воюют. Они занимают нейтральную позицию.

— Ты уверен?

— Конечно.

— Значит, это рискованно.

Справа и слева виднеются огни. Снова раздаются гудки, на этот раз их три. Перед нами два острых черных буя, выступающих над морем.

— Почему бы нам не привязаться к одному из них и не подождать, пока наступит день? Спусти парус, Шапар.

Я торможу при помощи весла и привязываю лодку носом к одному из буев. Мы не обращаем больше внимания на гудки, раздающиеся с правого берега, ложимся на дно лодки, которую очень крепко привязали к кольцу буя, и укрываемся от ветра парусом.

Когда мы проснулись, день был ясным и безоблачным. Поднималось солнце, море казалось удивительно огромным, а сквозь зелено-голубую его воду виднелось коралловое дно.

— Что будем делать? Выберемся, наконец, на сушу? Я умираю от голода и жажды.

— Мы находимся от нее так близко, что это не будет большим преступлением, — говорит Шапар.

С начала нашего поста, который продолжается уже седьмой день, сегодня впервые кто-то пожаловался.

Я сижу на своем месте и ясно вижу сушу за двумя огромными скалами. Справа Тринидад и слева Венесуэла. Нет сомнений — мы в заливе Пария.

— Что делать? Нам придется проголосовать. Справа британский остров Тринидад; слева — Венесуэла. Куда вы хотите плыть? Среди нас двое освобожденных: Гито и Брайер. Нам троим — Шапару, Депланку и мне — угрожает большая опасность.

— Лучше всего было бы повернуть к Тринидаду. Венесуэла — большая загадка.

— Нет надобности решать: к нам приближается лодка, и она решит за нас, — говорит Депланк.

И верно, к нам на большой скорости приближается полицейский катер. Он останавливается на расстоянии пяти метров, и один из его пассажиров берется за мегафон. Я вижу флаг. Это явно не английский флаг. Красивый, полный звезд, я такого никогда не видел. Это, наверно, флаг Венесуэлы. Позже он станет флагом моей новой родины.

— Кто вы?

— Французы.

— Вы сумасшедшие?

— Почему?

— Потому что вы привязали себя к минам.

— Поэтому вы боитесь к нам приблизиться?

— Да, быстрее отвяжитесь.

— Хорошо.

Шапар в три секунды развязывает веревку. Оказывается, мы были привязаны к целой цепочке с мин и только чудом не взлетели на воздух. Нам дают кофе, горячее и сладкое молоко и сигареты.

— Плывите в Венесуэлу, к вам отнесутся хорошо, уверяю вас. Мы не можем взять вас на буксир, так как ищем человека, которого ранило у маяка в Бариме. К Тринидаду не сворачивайте — можете нарваться на мину.

После прощального «адиос» и «удачи вам» лодка удаляется. В 10 часов утра, не соблюдая никаких мер предосторожности, мы причаливаем к берегу. Около пятидесяти человек стоят на берегу и ждут приближения странной лодки со сломанной мачтой и парусом из рубашек, штанов и курток.

ТЕТРАДЬ ТРИНАДЦАТАЯ. ВЕНЕСУЭЛА

Рыбаки из Парии

Я открываю для себя новый мир, людей и культуру, о существовании которой раньше даже не подозревал. Первые шаги на земле Венесуэлы были столь волнующими, что для их описания нужен талант гораздо более сильный, чем мой.

Море выбросило нас к деревушке Ирапа, которая относится к штату Сукре. Маленькие, но красивые женщины этой деревни трогательно заботятся о нас: кормят буквально с ложечки и растирают маслом какао, которое заставило утихнуть страшную боль от ожогов.

И вот, благодаря замечательному уходу, через три дня мы уже на ногах; можем ходить, разговаривать, и даже готовить себе еду.

Жители этой деревни не богаты, но каждый старается купить нам что-нибудь из одежды. Среди женщин, которые ухаживают за мной, несколько очень молоденьких девушек — в их жилах течет индейская и испанская кровь. Одну из них зовут Тибисей, а вторую — Ненита. Они купили мне рубашку, брюки и домашние тапочки «Аспаргета» — полоска кожи, без каблука, с плетеной тканью.

— Мы не спрашиваем, откуда вы прибыли. Судя по вашим татуировкам, вы бежали с французской каторги.

Оказывается, им известно, что мы беглые каторжники, и, несмотря на это, они относятся к нам с таким добросердечием!

Сегодня утром все мужчины и женщины почему-то кажутся очень взволнованными.

— Что случилось? Скажи, Тибисей, что случилось?

— Мы ждем полицейских из Гуирии — деревни, соседней с нашей. Здесь нет полиции, и мы не понимаем, каким образом в Гуирии узнали, что вы находитесь здесь.

Ко мне подходит красивая высокая негритянка и мужчина в закатанных до колен брюках.

— Господин Энрикез, придет полиция. Я не знаю, как они собираются с вами поступить. Но на всякий случай, может быть, вы некоторое время переждете в горах? Тибисей, Ненита и я будем приносить вам еду и держать вас в курсе дел.

Я очень взволнован и хочу поцеловать руку этой благородной женщины, но она сама награждает меня горячим и чистым поцелуем в щеку.

Слышен конский топот. Показываются всадники, у каждого из которых слева на ремне висит мачете, а справа — огромный пистолет. Они соскакивают с лошадей, и один из них подходит к нам. Это мужчина с монгольскими чертами лица, с раскосыми индейскими глазами, коричневой кожей, высокий и сухощавый:

— Здравствуйте. Я комиссар полиции.

— Здравствуй, господин.

— Вы почему не заявили, что у вас находятся пять беглецов? Мне сказали, что они уже восемь дней здесь. Отвечайте, — обращается он к жителям.

— Мы ждали, пока они выздоровеют и смогут ходить.

— Мы должны взять их и отвезти в Гуирию.

— Хотите кофе?

— Да, спасибо.

Все садятся в круг и пьют кофе. Комиссар и полицейские вовсе не кажутся нам злодеями. Создается впечатление, что они просто подчиняются приказам свыше.

— Вы бежали с Чертова острова?

— Нет, мы на пути из Джорджтауна в Британский Гондурас.

— Почему вы там не остались?

— Там тяжело найти себе пропитание.

— Вы думали, что с нами скорее поладите, чем с англичанами? — спросил он с улыбкой.

К нам приближается группа из семи или восьми мужчин. Во главе группы седой человек лет пятидесяти. Огромные черные глаза говорят о необычайном уме и доброй душе этого человека. Его правая рука покоится на рукоятке мачете.

— Комиссар, что ты собираешься делать с этими людьми?

— Отвезу их в тюрьму Гуирии.

— Почему бы тебе не позволить им жить с нами? Каждый из нас возьмет в свою семью одного.

— Это невозможно. Я получил приказ губернатора.

— Но они не совершили никакого преступления на земле Венесуэлы.

— Знаю. Но это очень опасные люди. Не зря же их приговорили к каторге во Франции. Кроме того, они бежали без удостоверений личности, и когда станет известно, что они находятся в Венесуэле, затребуют их выдачи.

— Мы хотим оставить их у себя.

— Это невозможно, это приказ губернатора.

— Все возможно. Что знает губернатор об этих несчастных людях? Человек никогда не безнадежен. Его всегда можно направить на путь истины и сделать полезным для общества. Верно?

— Да, — говорят все хором. — Оставьте их с нами, мы поможем им вернуться к жизни. Мы их знаем уже восемь дней и поняли, что они хорошие люди.

— Люди, более культурные, чем мы с вами, посадили их в тюрьму, — говорит комиссар.

— Что ты называешь «культурой», комиссар? — спрашиваю я его. — Думаешь, наличие у французов лифтов, самолетов и метро говорит о том, что они культурнее людей, которые нас здесь приняли и заботились о нас? По-моему, в этой общине, живущей примитивной жизнью на лоне природы и незнакомой с последними достижениями науки и техники, намного больше человеческой культуры и величия души. Эти люди не пользуются благами цивилизации, но в них намного больше христианского милосердия, чем у «культурных» народов. Я отдаю предпочтение последнему невежде из этой деревне перед выпускником Сорбонны, если тот последний напоминает обвинителя, который вынес мне приговор. Первый всегда будет человеком, а второй забыл, что это такое.

— Я тебя понимаю, но надо мной — власть. Прошу тебя, сделай так, чтобы все прошло без осложнений, — говорит мне комиссар.

До свидания, жители Ирапы — смелое и благородное племя, которое сделало все возможное и невозможное, чтобы защитить чужих и незнакомых ему людей.

Каторга в Эль-Дорадо

Через два часа мы попадаем и Гуирию. В полиции с нами обращаются неплохо, но очень много допрашивают. Следователь-тупица никак не хочет понять, что мы прибыли из Британской Гвианы, в которой были свободными людьми. Он требует от нас объяснения, почему мы после столь короткого пути прибыли в таком плачевном состоянии. Когда мы рассказываем ему о тайфуне, он принимает это за издевку.

— В этот шторм затонуло два корабля с грузом бананов и корабль, груженый алюминием. А вы, в лодке длиной в пять метров, открытой ветрам, уцелели? Кто поверит этой басне? Даже последний бродяга не поверит. Что-то в вашем рассказе не так.

— Запроси информацию в Джорджтауне.

— Мне вовсе не хочется, чтобы англичане посмеялись надо мной.

В один из дней нас поднимают в 5 утра, заковывают в кандалы и сажают в грузовик, в котором, кроме нас пятерых, еще десять полицейских. Мы едем в Сьюдад-Боливар, столицу штата Боливар. На расстоянии более тысячи километров от берега, в девственном лесу, через который проходит пыльная тропинка, продолжающаяся до Эль-Дорадо, кончилась, наконец, эта утомительная поездка.

Эль-Дорадо — тщетная надежда испанских завоевателей — находится на берегу реки, которая кишмя кишит хищными рыбами, способными в минуту растерзать человека или животное. Посреди реки несколько островов, и на одном из них находится концентрационный лагерь. Это венесуэльская каторга.

Этот лагерь — самое тяжелое, дикое и бесчеловечное, что я когда-либо видел в своей жизни. Квадрат со стороной в сто пятьдесят метров со всех сторон открыт ветрам и окружен колючей проволокой. Во всем лагере всего несколько жестяных крыш, под которыми можно укрыться от дождя и ветра.

Ни о чем не спрашивая и не говоря нам ни слова, нас в 3 часа пополудни вводят в лагерь каторжников в Эль-Дорадо. Двое из нас тут же получают лопаты, трое остальных — мотыги. Пятеро солдат с ружьями и дубинками в руках заставляют нас, под угрозой побоев, пойти к месту работы. Мы понимаем, что это демонстрация силы со стороны управления лагеря. Не подчиниться — опасно.

Нам приказывают выкопать яму у дороги, которую прокладывают в девственном лесу. Ежесекундно мы слышим проклятия и удары, беспрестанно сыплющиеся на головы несчастных заключенных. Нас пока не трогают.

Большинство заключенных — колумбийцы, венесуэльцев немного. Ни одна французская каторга не может сравниться с этим ужасным лагерем. Даже осел не выдержал бы такого обращения и сдох. А эти люди чувствуют себя здесь неплохо. Может быть, этому причиной — вкусная и обильная пища.

Мы решили, что если кто-нибудь из нас будет избит, мы прекратим работу, растянемся на земле, и никакая сила нас не поднимет. Мы принимаем решение позвать главного надзирателя, которого зовут «Белым Негром». Он появляется — детина ростом метр девяносто — с дубинкой в руках.

— Чего вы от меня хотите?

Я отвечаю:

— Мы хотим сказать тебе одно: мы не совершим ни одного проступка, и у тебя не будет оснований бить ни одного из нас. Но так как мы видели, что ты часто бьешь без причины, то поэтому предупреждаем тебя, если один из нас будет избит, мы тебя убьем. Понял хорошо?

— Да, — отвечает Белый Негр.

— И еще, одна вещь.

— Что еще? — спрашивает он глухим голосом.

— Можешь передать мои слова своим офицерам.

— Договорились, — говорит он и уходит.

Появляется офицер:

— Как тебя звать?

— Бабочка.

— Ты главарь французов?

— Нас пятеро, и мы все главари.

— Почему именно ты разговаривал с надзирателем?

— Потому что я лучше других владею испанским.

— Ты грозил от своего имени и от имени своих друзей, что убьешь надзирателя, если один из вас будет избит. Это верно?

— Да, и это не пустые слова. Ты ведь знаешь, начальник, что ни один суд Венесуэлы нас не судил и что мы не совершили на ее земле никакого преступления.

— Я ничего не знаю. Вы прибыли в лагерь без документов, с одной только запиской от начальника полиции Гуирии: «Сразу по прибытии дать этим людям работу».

— Ну что ж, начальник, будь справедлив и прикажи своим солдатам относиться к нам, не как к заключенным.

— Хорошо, я дам такое распоряжение.

После обеда, в воскресенье, я долго наблюдаю за заключенными. Кажется, все они чувствуют себя прекрасно. Палочные наказания здесь настолько повседневны и привычны, что даже в воскресенье, в день, когда они, казалось, могли бы отдохнуть от побоев, заключенные с каким-то мазохистским упоением делают как раз то, что запрещено: играют в кости, совокупляются в уборной, воруют, грубо разговаривают с женщинами, которые приходят из деревни и приносят им сладости и сигареты.

Страх здесь непостоянен: можно разговаривать ночью, днем и в перерывах между работой. Если прибавить ко всему этому хорошую еду — то можно понять, почему заключенные сравнительно легко отбывают свое наказание, которое, кстати, никогда не превышает пяти лет. Мы должны считаться особыми заключенными, отдельной группой, иначе мы пропали.

Назавтра, в понедельник, в 6 часов, мы идем на работу с остальными. Вот как начинается работа: два ряда людей стоят друг против друга — пятьдесят заключенных против пятидесяти солдат.

Сержант кричит: «Такой-то, мотыгу».

Несчастный торопится, и в момент, когда он берется за мотыгу, сержант кричит: «Номер такой-то». Солдат, чей номер назван, подскакивает к парню и наносит ему удар дубинкой. Этот страшный спектакль разыгрывается дважды в день.

Оцепеневшие, мы ждали своей очереди. Но, к счастью, все обошлось.

— Пятеро из Кайенны, сюда! Те, что помоложе, возьмите мотыги, а вы, старики — лопаты.

Сегодня, во вторник, мы не вышли на работу. Нас позвали в кабинет командиров национальной гвардии, которые были очень удивлены, узнав, что мы в Эль-Дорадо без каких бы то ни было документов и без решения суда, пославшего нас. Пообещав выяснить, в чем дело, они отослали нас.

Долго ждать нам не пришлось.

К нам пожаловал сам начальник лагеря с двумя офицерами национальной гвардии.

— Французы, я начальник лагеря Эль-Дорадо. Вы хотели говорить со мной. В чем дело?

— Во-первых, какой суд приговорил нас, даже не выслушав, к каторжным работам? На какой срок? За какое преступление? Мы прибыли в Ирапу морем. Не совершили никакого преступления. Почему мы здесь? Почему нас заставляют здесь работать?

— Идет война. Нам надо точно знать, кто вы такие.

— Очень хорошо, но это не причина для того, чтобы отправить нас на каторгу.

— Вы бежали от французского закона, и мы должны знать, не потребует ли Франция вашей выдачи.

— Мы готовы с этим согласиться, но должны вас снова спросить: почему вы относитесь к нам так, будто мы отбываем наказание?

— Вы здесь временно, пока мы не выясним, кто вы.

Спор продолжался бы еще очень долго, не выскажи один из офицеров своего мнения:

— Начальник, мы не можем относиться к этим людям, как к остальным заключенным. Предлагаю до получения распоряжений из Каракаса не заставлять их работать на прокладке дорог.

— Это опасные люди, они угрожали убить надзирателя, если он поднимет на них руку.

— Это не пустые угрозы, господин начальник.

— А если это будет солдат?

— Не имеет значения. Мы не сделали ничего такого, что оправдало бы такой режим в отношении нас. Возможно, наши законы и наша система наказаний страшнее ваших, но мы не согласимся, чтобы нас избивали как скот.

Начальник с победным видом поворачивается к офицерам и говорит:

— Теперь видите, как опасны эти люди?

Командир гвардии, самый пожилой из всех присутствующих, колеблется секунду-две, а потом заключает, к всеобщему удивлению:

— Французы правы. Нет никакого оправдания тому, что их наказывают в Венесуэле и что они терпят режим этого лагеря. Одно из двух, начальник, либо подыщите им отдельную работу, либо пусть вообще на работу не выходят. Если они будут вместе со всеми, им не избежать побоев.

— Посмотрим.

Начальник лагеря уходит.

Офицеры дают нам сигареты и обещают зачитать вечером солдатам приказ, согласно которому им запрещается нас бить.

Вчера, в воскресенье, случилось нечто ужасное. Колумбийцы тянули жребий, кому убить Белого Негра. Жребий выпал на мужчину лет тридцати. Его снарядили железной вилкой, ручка которой была наточена о цемент и напоминала острый штык. Человек мужественно выполнил свою задачу: он три раза воткнул вилку в самое сердце Белого Негра, и тюремщика тут же отвезли в больницу. Заключенного привязали к столбу в центре лагеря. Солдаты ищут оружие, и побои сыплются со всех сторон. Один из солдат ударил меня за то, что я не снял брюки достаточно быстро. Брайер поднял скамью и опустил ее на голову солдата. Другой солдат начал бить Брайера прикладом карабина по руке, и я тут же уложил его ударом в живот. Когда я уже схватил ружье, которое валялось на земле, раздался громкий приказ:

— Прекратите! Не трогать французов! Француз, брось винтовку!

Это капитан Флорес, офицер, который принял нас в первый день. Он вмешался в момент, когда я уже собирался открыть огонь.

Солдаты оставили нас в покое, вымещая на других заключенных свою звериную злобу.

Мы стали свидетелями жуткого зрелища.

Человека, привязанного к столбу посреди лагеря, без перерыва избивали трое — тюремщик и два солдата. Это продолжалось с 5 часов пополудни до 6 часов утра следующего дня! Короткие перерывы делались лишь для того, чтобы спросить его, кто был его соучастником и кто дал ему вилку. Даже в обмен на обещание, что его перестанут пытать, он никого не выдал. В 4 часа утра его окровавленное тело перестало реагировать на удары.

— Умер? — спросил один из офицеров.

— Не знаем.

— Отвяжите его и проверьте.

Четверо солдат отвязали парня, и один из них нанес ему сильный удар дубинкой в пах. Этот мастерский удар вырвал из глотки заключенного жуткий крик.

— Продолжайте, — сказал офицер. — Он еще не умер.

Его били до самого рассвета. Затем с помощью двух солдат он встал, и к нему подошел санитар со стаканом в руке:

— Выпей это, — приказал ему офицер. — Это тебя приободрит.

Заключенный колебался, потом выпил все одним глотком и через минуту растянулся на земле. Во время агонии изо рта у него вырвались слова: «Дурак, тебя отравили».

Самое интересное, что во время этой процедуры никто из заключенных (в том числе и мы) не пошевелили и пальцем. Много раз я тянулся к ружью, которое небрежно держал в руках стоявший рядом со мной солдат, и только мысль, что я могу быть убит еще до того, как успею схватить ружье, меня удержала.

Менее чем через месяц Белый Негр снова стал грозой лагеря, причем теперь он бесился пуще прежнего. Однажды ночью его остановил солдат:

— Становись на колени и молись перед смертью.

Солдат дал возможность Белому Негру произнести молитву, а потом уничтожил его тремя выстрелами. Одни тюремщики говорили, что солдат убил Белого Негра за отношение к заключенным, другие рассказывали, что Белый Негр донес на солдата, сказав, что знал его по Каракасу и что перед призывом в армию тот был вором.

Из Франции, наконец, прибыли сведения о каждом из нас, и начальник лагеря сказал нам:

— Так как на земле Венесуэлы вы никакого преступления не совершили, вы останетесь здесь некоторое время, а потом мы освободим вас. Для этого вы должны хорошо вести себя и работать.

Я решил посадить на имеющемся в лагере специальном участке овощи, так как офицеры часто жаловались на отсутствие свежих овощей.

И вот для меня с Депланком и еще двоих ссыльных построили за пределами лагеря два деревянных барака, крытых пальмовыми ветками.

С парижанином Тото мы сооружаем высокие столы и ставим их ножками в банки с керосином, чтобы муравьи не могли добраться до саженцев. Мы выращиваем томаты, кабачки, огурцы и зеленый фасоль. Вокруг кустов помидоров мы выкапываем небольшие ямки и наполняем их водой: не будет недостатка во влаге и, кроме того, всякие твари не сумеют добраться до саженцев.

— Смотри, что это? — однажды спрашивает меня Тото. — Смотри на эту гальку, как она блестит!

Он передает мне камень, который оказывается небольшим кристаллом, и после того, как мы промываем его, начинает блестеть еще сильнее.

— А не алмаз ли это?

— Заткнись, Тото. Если это алмаз, надо молчать. Может быть, нам повезло, и мы наткнулись на алмазную жилу? Подождем до ночи, а пока спрячь его.

Вечером я даю уроки математики одному младшему сержанту (впоследствии — подполковнику), который готовится к поступлению на офицерские курсы. Это честный и благородный человек, в чем я ни разу не усомнился на протяжении четверти века нашей дружбы. Сейчас — это полковник Франциско Болоньо Утрера.

— Франциско, что это? Обыкновенный кварц?

— Нет, — отвечает он после тщательной проверки. — Это алмаз. Спрячь его хорошенько и никому не показывай. Где ты его нашел?

— Под помидорными грядками.

— Странно. А не принес ты его вместе с водой из реки? Ведь ты зачерпываешь немного песка с водой?

— Да, случается.

— Значит, и алмаз ты прихватил из Рио-Карони. Поищи еще: в месте, где находят один, наверняка имеются еще.

Тото принимается за работу. Никогда в своей жизни он так тяжело не работал, и два наших напарника, которым мы, разумеется, ничего не рассказали, говорят:

— Перестань работать, Тото, надорвешься. Смотри, ты с водой вытаскиваешь песок!

— Это для того, чтобы земля была тверже, — отвечает Тото. — Когда ее смешивают с песком, она лучше пропускает воду.

Однажды он споткнулся, и из ведра вместе с песком вывалился алмаз величиной с добрый орешек.

— Смотри, — говорит Депланк. — Ведь это алмаз? Недаром солдаты сказали мне, что в реке много золота и алмазов.

Через шесть месяцев Тото становится владельцем семи или восьми каратов. Я как-то нашел алмаз величиной в шесть каратов, который позже, после шлифовки в Каракасе, уменьшился до четырех каратов; я ношу его на пальце, не снимая до сегодняшнего дня.

Каждый раз, при встрече с начальником, мы требуем, чтобы нас освободили, хотя правды ради надо сказать, что мы пользуемся здесь относительной свободой. Начальник отвечает: «Скоро», но мы здесь уже восемь месяцев, а дело не сдвигается с мертвой точки; я начинаю подумывать о побеге. Тото и остальные даже не хотят слышать об этом.

Однажды в лагере произошел настоящий переворот: Гастон Дюрантон, по прозвищу «Кривой», бежал, прихватив с собой семьдесят тысяч боливаров из сейфа начальника. У этого заключенного удивительная история, и ее стоит рассказать.

Мальчиком он был помещен в исправительную колонию Олерона и работал там сапожником. Ремень, который придерживает ботинок на колене, однажды оборвался, и Гастон получил тяжелую травму — сломал колено. Кость, которую плохо вправили, не правильно срослась, и Гастон превратился в «Кривого». Он шел, волоча за собой ногу, и это было печальным зрелищем. В двадцать пять лет он попал на каторгу, где все звали его «Кривым». Несмотря на больную ногу, ему удалось бежать и добраться до Венесуэлы. Это было во времена диктатора Гомеза, и немногим заключенным удалось пережить это дикое и жестокое время.

«Кривой» был задержан агентами секретной полиции Гомеза, и его отправили на работы по прокладке дорог. Гастон бежал и из этого лагеря. И в этот раз ему не повезло — его поймали и вернули в лагерь; голого уложили на скамью и, на глазах у всех, всыпали ему сто ударов дубинкой.

Очень редко, кто выдерживал восемьдесят ударов, а с Гастоном случилось чудо: в результате избиения неправильно сросшаяся кость встала на место. Суеверные люди подумали, что сам Бог решил спасти «Кривого» за то, что он с честью выдержал наказание. С него снимают кандалы и назначают его раздатчиком хлеба. И вот, на глазах у всех этот «доходяга» превращается в рослого и красивого парня.

Когда Франции стало известно, что ее заключенные работают на прокладке дорог в Венесуэле, туда приехал маршал Франше д’Эспери и обратился с просьбой к местному диктатору выдать беглецов Франции. Гомез согласился, и таким образом Гастон снова очутился на французской каторге, с которой опять бежал в 1943 году. Его поймали в Эль-Дорадо и как старого знакомого назначили в лагере поваром. Он жил в деревне, на противоположном берегу реки, рядом с начальником лагеря.

И вот этот самый «Кривой» выкрал из сейфа семьдесят тысяч боливар (двадцать тысяч долларов).

Гастона через некоторое время нашли мертвым в зарослях, в непосредственной близости от английской границы. Сначала думали, что его убили индейцы, но через некоторое время в Сьедад-Боливар был задержан человек, который хотел обменять в местном банке совершенно новые ассигнации в 500 боливар. Поскольку в банке сохранились номера ассигнаций, которые получил начальник лагеря, выяснилось, что человек принес украденные деньги. Он признался в убийстве и назвал двух соучастников, которых задержать не удалось. Вот история жизни и смерти моего доброго приятеля Гастона Дюрантона, по прозвицу «Кривой».

Мне хочется рассказать и о другой достопримечательности лагеря — Пиколино. Его грудь покрыта сплошной татуировкой, а на шее написано: «Парикмахер, я положил на тебя». Правая сторона его тела парализована, и с его всегда высунутого языка падает пена. При этим у него живые синие глаза; они всегда блестят при виде человека, которого он любит.

Этот несчастный здорово привязался ко мне, потому что я никогда не прохожу мимо него, не сказав ему пару слов и что-нибудь не подарив. Это вошло у меня в привычку; солдаты и заключенные называют его «сыном Бабочки».

Свобода

Венесуэльцы производят впечатление приличных людей, и я решил им поверить. Не сбегу. Я согласен на это неестественное положение заключенного при условии, что в один прекрасный день стану венесуэльцем. Дикое отношение к заключенным не делает особенно привлекательным жизнь в таком обществе, но телесные наказания как в глазах надзирателей, так и заключенных и солдат, являются естественными. Солдат за проступки тоже подвергают телесным наказаниям, но уже через несколько дней наказанный спокойно разговаривает со своим истязателем, будто ничего не случилось.

К этим варварским порядкам их приучил диктатор Гомез, который правил страной долгие годы. Гражданские лица на свободе тоже подвергаются телесным наказаниям.

Благодаря происшедшей революции, меня собираются освободить. Через месяц после переворота все офицеры были заменены другими, и началось следствие по поводу смерти заключенного от «слабительного». Начальник исчезает, и его сменяет адвокат, бывший дипломат.

— Бабочка, завтра я тебя освобождаю, но я просил бы тебя взять с собой и бедного Пиколино, который так привязан к тебе. Вот твое удостоверение личности, с твоим настоящим именем. Ты освобождаешься на следующих условиях: перед тем, как поселиться в крупном городе, должен год прожить в деревне. Ты будешь по-настоящему свободен, но мы сможем следить за тем, как ты устраиваешься в этой жизни. Если по истечении этого года местные власти выдадут тебе хорошую характеристику, тем самым будет положен конец всем ограничениям. Я полагаю, что идеальным местом для тебя будет Каракас. Как бы там ни было, ты можешь жить в этой стране на законных основаниях. Твое прошлое нас не интересует. Ты должен доказать, что заслуживаешь предоставленной тебе возможности стать уважаемым человеком. Надеюсь, что через пять лет ты станешь сыном моей родины. Бог тебе поможет! Благодарю тебя за согласие заботиться о Пиколино. Я не мог бы освободить его, если бы кто-то не взял его на свое попечение. Будем надеяться, что он выздоровеет в больнице.

Завтра в 7 часов утра мы с Пиколино выходим на свободу. Теперь август 1944 года. Тринадцать лет ждал я этого дня.

Я извинился перед друзьями и закрылся в своем бараке. Мне надо побыть наедине с собой. Снова и снова я открываю удостоверение личности, которое дал мне начальник: в левом углу моя фотография, наверху номер — 1728629 и дата выдачи — 3 июня 1944 года. Посредине моя фамилия, ниже — имя. На обороте — дата рождения (16 ноября 1906 года). Удостоверение в полном порядке, на нем даже печать и подпись служащего Министерства внутренних дел. Мой статус в Венесуэле: «Житель». Замечательное слово — оно означает, что я поселился в Венесуэле. Я хочу броситься на колени, молиться и благодарить Бога. Но ты не умеешь молиться и ты не крещен. К какому Богу ты обратишься? К католическому? Протестантскому? Еврейскому? Мусульманскому? Какую молитву я изберу, если не знаю полностью ни одной? Но с какой стати я ищу, к какому Богу обратиться? Разве проклиная Бога или призывая его на помощь, я не думал о младенце Иисусе в корзине и стоящих рядом осле и быке? Разве ношу я еще в своем подсознании ненависть к колумбийским монахиням? А почему бы мне не думать о добром пастыре, единственном в своем роде человеке — монсиньоре Ирене де Бруйан с Кюрасао или о добром тюремном священнике из Парижа?

Завтра я буду свободным, совершенно свободным, а через пять лет стану гражданином Венесуэлы, так как уверен в том, что не совершу преступления в стране, которая поверила мне и дала убежище.

Я освобожден от обвинения в убийстве, за которое обвинитель, «курицы» и двенадцать «сыров» послали меня на каторгу. Конечно, взламывание чужих сейфов — тоже нежелательная для общества профессия, и общество имеет право и обязано защищаться от представителей этого ремесла. Должен сознаться, что на тропу разложения я попал не случайно — я был постоянным и давним кандидатом на каторгу, и все-таки подобное наказание недостойно французской нации: общество имеет право защищаться, но не подло мстить.

Господи, прости меня за то, что я не умею молиться, но загляни в меня и ты увидишь, что нет слов для выражения моей благодарности. В трудной борьбе мне удалось одолеть ад, в который швырнули меня люди. Это было непросто, и ты, наверное, стоял рядом со мной, раз мне удалось преодолеть все препятствия и дожить до этого благословенного дня. Что могу я сделать для того, чтобы доказать свою благодарность за твои добрые дела?

«Отказаться от мести!»

Слышал ли я на самом деле эти слова, или мне только показалось, что слышал? Не знаю, но они поразили меня.

О, нет! Только не это! Этого не проси. Я не могу отказаться от мести людям, которые причинили мне столько страданий. Разве могу я простить полицейских или лжесвидетеля Полина? Отказаться от удовольствия вырвать язык бесчеловечному обвинителю? Это невозможно. Ты требуешь от меня слишком многого. Нет, нет! Мне жаль, но от мести я отказаться не могу.

Я выхожу, и все трое подходят ко мне. Они смотрят на меня, и их лица светятся радостью.

— Ты не принес из деревни бутылку вина, чтобы отпраздновать твое освобождение?

— Простите меня, я был так взволнован, что даже не подумал об этом. Простите меня за мою забывчивость.

— Нет, мы не простим тебя, я приготовлю хороший кофе для всех, — говорит Тото.

— Ты счастлив, Пэпи, наконец-то, после стольких лет борьбы, ты на свободе. Мы радуемся вместе с тобой.

— Надеюсь, скоро придет и ваш черед.

— Это точно, — говорит Тото. — Капитан сказал мне, что каждые пятнадцать дней будут отпускать по одному из нас. Что ты будешь делать после освобождения?

Я поколебался секунду-другую, опасаясь быть высмеянным, но все же сказал:

— Что буду делать? Это несложно: начну работать и не буду нарушать законы.

Вместо насмешливого ответа я, к своему удивлению, слышу:

— Мы тоже решили стать честными людьми. Ты прав, Пэпи, это будет нелегко, но не стоит жалеть усилий ради венесуэльцев, которые отнеслись к нам так сердечно.

Я не верю своим ушам. Тото, мальчик из преступного мира Бастилии; Антартаглия, который большую часть своей длинной жизни провел, копаясь в чужих карманах; Депланк, профессиональный сутенер! Это удивительно и замечательно!

Большинство французов не понимает, что человек с нашим прошлым может снова стать хорошим человеком, и в этом заключается основное различие между нашим народом и венесуэльцами. Бедный рыбак из Ирапы объяснил бы судье, что человек не бывает безнадежен, что ему всегда надо дать шанс стать на путь истины. К сожалению, многим нашим соплеменникам недостает человеколюбивой философии невежественных рыбаков из залива Пария.

Мой ученик, который месяц назад успешно сдал вступительные экзамены в офицерскую школу, подарил мне костюм, и благодаря ему, Франциско Болоньо, командиру национальной гвардии, хорошему парню и отцу семейства, я выйду за ворота лагеря нормальным человеком.

Этот офицер удостоил меня своей дружбы на протяжении двадцати пяти лет. Это самый честный, благородный и возвышенный человек, которого я когда-либо знал. Никогда, несмотря на свой высокий пост, он не прерывал дружбы со мной и не отказывал мне в помощи.

Да, я сделаю невозможное, чтобы стать честным человеком. Беда в том, что я никогда не работал и ничего не умею делать. Придется выучиться специальности, чтобы зарабатывать себе на хлеб. Это нелегко, но я устроюсь. Завтра буду таким же человеком, как и все. Ты проиграл, обвинитель: я сошел с тропы разложения.

Я ворочаюсь в своем гамаке и никак не могу уснуть в последнюю ночь моей одиссеи.

Я ясно представляю себе место, к которому завтра направлюсь и на котором сделаю первые шаги.

Мне уже тридцать семь лет, я все еще ощущаю себя молодым и крепким. Тропа разложения не оставила во мне следов, и это только потому, я думаю, что душою я никогда не принадлежал ей.

Мне придется заботиться не только о себе, но и о Пиколино. Не нарушу обещания, данного начальнику, и оставлю этого несчастного только после того, как найду для него место в больнице.

Стоит ли сообщать отцу, что я свободен? Он много лет ничего обо мне не слышал. Где он? Единственным известием, которое он обо мне получил, было сообщение о моем побеге.

Нет, мне не стоит торопиться. Я не имею права бередить рану, которая, возможно, зарубцевалась с годами. Напишу ему после того, как с чистой совестью смогу сказать: «Дорогой отец, твой сын свободен, он стал хорошим и честным человеком. Он живет так-то и так-то. Ты не должен больше ходить с поникшей головой из-за него. Я тебя люблю и вечно буду уважать».

Идет война, и кто знает, заняли ли боши нашу деревню? Ардеш не самое важное место во Франции. Оккупация ведь не полная. Что могли они там найти, кроме дворцов? Да, я напишу, вернее, — попытаюсь написать своей семье только после того, как устроюсь и стану достойным человеком.

Куда я пойду теперь? Поселюсь в деревне Эль-Кальяо, и проживу здесь первый год. Чем буду заниматься? Кто знает! Утро вечера мудренее. Если придется обрабатывать землю, чтобы добыть кусок хлеба, буду это делать, и все. Мне надо учиться быть свободным человеком, а это не так просто. Тринадцать лет, если не считать нескольких месяцев в Джорджтауне, мне не приходилось работать.

7 часов утра. Светит тропическое солнце, на синем небе ни единого облачка, птицы радостно щебечут. Мои друзья собираются у входа в сад. Пиколино в гражданской одежде, чисто выбрит. Все: природа, звери и люди — дышат радостью и празднуют мое освобождение.

Рядом с моими друзьями стоит лейтенант — он проводит нас до Эль-Дорадо.

— Обними нас и иди, — говорит Тото.

— Прощайте, дорогие друзья, если будете в Эль-Кальяо, разыщите меня. Мой дом будет и вашим домом.

— Прощай, Пэпи, удачи тебе!

— Вот документы, Пиколино. Удачи тебе, француз. С этого момента ты свободен. Адиос.

«С этого момента ты свободен». Мы быстро идем по дороге вдоль реки. У нас на двоих всего один маленький узелок, в котором три рубашки и пара брюк. На мне красивый синий костюм, белая рубашка и синий галстук.

Можете себе представить, что начать новую жизнь — это не пуговицу пришить. Сегодня, спустя двадцать пять лет, я женат, отец дочери, живу счастливой жизнью в Каракасе и являюсь гражданином Венесуэлы. Это пришло ко мне после многочисленных приключений, успехов и неудач, но успехов и неудач человека свободного и честного. Может быть, я расскажу когда-нибудь и об этом, и о многом другом, чему не хватило места в этой книге.

Примечания

1

Самый знаменитый в то время палач. (здесь и далее примечания переводчика).

2

Бэтон (франц.) — палка.

3

450 граммов хлеба и 1 литр воды.

4

Марте — молоток, топор (франц.).

5

Ростбифы — презрительная кличка англичан.

6

Антильский жаргон — смесь английского, фламандского, французского и испанского языков.

7

Мачете — нож, которым режут сахарный тростник.

8

Боши — немцы (франц.).

9

Конвикт — каторжник (англ.).

10

Альсатия — название района в Лондоне, где в 16–17 веке находили убежище должники и преступники (прим. переводчика).

Content

Анри Шарьер
Бабочка

ПРЕДИСЛОВИЕ

ТЕТРАДЬ ПЕРВАЯ. ТРОПА РАЗЛОЖЕНИЯ

Суд

Тюрьма

Распределитель в Каннах

ТЕТРАДЬ ВТОРАЯ. ПО ДОРОГЕ НА КАТОРГУ

Сан-Мартин-де-Ре

Путь к Гвиане

Сен-Лорин-де-Марони

ТЕТРАДЬ ТРЕТЬЯ. ПЕРВЫЙ ПОБЕГ

Побег из больницы

Голубиный остров

Большое путешествие

Тринидад

ТЕТРАДЬ ЧЕТВЕРТАЯ. ТРИНИДАД

Тринидад (продолжение)

Путешествие возобновляется

Кюрасао

Тюрьма в Рио-Хаша

Побег из Рио-Хаши

Индейцы

ТЕТРАДЬ ПЯТАЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ К ЦИВИЛИЗАЦИИ

Тюрьма в Санта-Марте

Побег из Санта-Марты

Побеги из Барранкильи

Возвращение на каторгу

16 ноября 1934 года

Араб и муравьи

Побег людоедов

Суд

ТЕТРАДЬ ШЕСТАЯ. ОСТРОВА БЛАГОСЛОВЕНИЯ

Прибытие на острова

Изоляция

Жизнь на Королевском острове

ТЕТРАДЬ СЕДЬМАЯ. ОСТРОВА БЛАГОСЛОВЕНИЯ

Плот в гробу

Вторая изоляция

ТЕТРАДЬ ВОСЬМАЯ. ВОЗВРАЩЕНИЕ НА КОРОЛЕВСКИЙ ОСТРОВ

ТЕТРАДЬ ДЕВЯТАЯ

Бунт в Сен-Жозефе

Гибель Карбонери

Побег сумасшедших

ТЕТРАДЬ ДЕСЯТАЯ. ЧЕРТОВ ОСТРОВ

Скамья Дрейфуса

Побег с Чертова острова

В зарослях

Квик-Квик

ТЕТРАДЬ ОДИННАДЦАТАЯ. ПРОЩАЙ, КАТОРГА!

Побег китайцев

ТЕТРАДЬ ДВЕНАДЦАТАЯ. ДЖОРДЖТАУН

Жизнь в Джорджтауне

Моя индийская семья

Ресторан и бабочки

Бамбуковая хижина

Побег из Джорджтауна

ТЕТРАДЬ ТРИНАДЦАТАЯ. ВЕНЕСУЭЛА

Рыбаки из Парии

Каторга в Эль-Дорадо

Свобода

Примечания