Александр Покровский

Робинзон

Действующие лица

1. Лейтенант Робертсон Александр Васильевич

2. Боцман Степаныч

3. Командир БЧ-2 – капитан 3 ранга Сова Николай Николаевич

4. Старший помощник командира – капитан 2 ранга Зубов Анатолий Иванович

5. Помощник командира – старший лейтенант Петров Владимир Яковлевич

6. Командир группы БЧ-2 старший лейтенант Кашин

7. Начхим – старший лейтенант Рустамзаде Эдуард Пейрузович

8. Матрос Алиев

9. Корабельный врач – майор Демин Михаил Сергеевич

10. Заместитель командира по воспитательной работе – капитан 2 ранга Близнюк Николай Васильевич

11. Командир дивизиона живучести – Вознюшенко Андрей Степанович

12. Мичман Пасичный – специалист, куда ни сунь

13. Мичман Артемов – гроза всех трюмных

14. Мичман Саахов Серега Чудовище

15. Капитан-лейтенант, КГДУ-1, командир группы дистанционного управления дивизиона движения – Поляков Геннадий Петрович

16. Командир корабля – капитан первого ранга Белов Александр Иванович, строгий, очень положительный мужчина

17. Командир БЧ-5 – Владимир Владимирович

18. Командир электронно-навигационной группы БЧ-1 (штурманенок) – Стожик Вадим Петрович

19. Начальник штаба – капитан первого ранга Попов Виталий Александрович

20. И другие…

Предлагается следующая история…

После училища в отдел кадров флота приходит лейтенант-ракетчик. Его назначают на лодку. Лодка готовится к автономке. В этот поход командиром ракетной боевой части идет капитан третьего ранга Сова, который после похода должен уходить в академию. На его место назначается нынешний командир группы старший лейтенант Серега Кашкин, а на его место они за время похода должны подготовить нового командира группы – вот этого самого только что назначенного к ним лейтенанта.

У лейтенанта необычная фамилия – Робертсон, а зовут его, как Суворова, – Александр Васильевич.

В отделе кадров с самого начала его спросили:

– Кто вы по национальности? (С этого и начинается фильм.)

– Русский.

– Но фамилия-то (с усмешкой) французская?

– Почему французская? Фамилия шотландская! У меня и документ есть. Я ксерокопию сделал. Меня о моей фамилии еще в училище спрашивали. Вот!

И лейтенант показывает документ. Это копия грамоты, выданной Петром Первым шотландскому шкиперу Джеймсу Робертсону, поступившему на русский флот в 1712 году.

– И что потом? – спрашивает оторопевший кадровик.

– Потом? А потом Гангут! С Апраксиным Федором Матвеичем! Он и медалью награжден! «За прилежание и верность»! – лейтенант достает из папки, которую он держит в руках, бумаги и раскладывает их перед изумленным кадровиком.

Так и начинаются приключения лейтенанта Александра Васильевича Робертсона, получившего поначалу кличку «Сашка Робинзон».

Под музыку «Прощайте скалистые горы» лейтенант Робертсон на верхней палубе ПСК (пассажирский катер) подводит с моря к базе подводных лодок. Пока ПСК идет, можно рассмотреть силуэты кораблей.

ПСК подошел, пришвартовался, люди вышли.

– А где штаб тридцать первой дивизии? – спрашивает лейтенант у первого попавшегося офицера.

Тот смотрит на него с интересом, потом спрашивает:

– Только что из училища?

– Да!

– Тогда через зону тебе не пройти. Пропуска нет, а впрочем, у тебя же есть командировочное предписание. Вот с ним и попробуй прорваться через зону. Вон КПП, но если не пустят – там всякий народ стоит, может, они не знают, что такое «командировочное предписание», – тогда придется вокруг сопки идти. Там дорожка есть. Она тебя и выведет в казарменный городок. Вон она (показывает), вот так по ней и иди. Она тебя на ПКЗ приведет. На плавказарму. Вот там и размещается штаб тридцать первой дивизии. Давай!

– Спасибо!

– Не за что!

Лейтенант поплелся на ПКЗ. С собой он тащил чемодан. В ней военная форма на все случаи жизни.

Лейтенант Робертсон стоит в проходном коридоре на плавказарме.

Вокруг него пробегают офицеры, а он все пытается у них спросить: где же тут помещается флагманский ракетчик.

– Флагманский? – кто-то сжалился и остановился на бегу.

– Да!

– Ракетчик?

– Да!

– А хрен его знает!!!

На верхнюю, штабную, палубу лейтенанта не пускает вахтенный. Ему сказали: «Ждите, к вам выйдут!» – и вот уже целый час никто не выходит, только мимо все бегают как ошпаренные. Раздается истошный крик: «Ком-диввв!!!» – и все разом пропадают – только стук дверей.

В конце коридора слышны тяжелые шаги, видна адмиральская фуражка, тужурка – идет. Комдив движется прямо на лейтенанта, его шаги в полной тишине – невольный ужас. Комдив подходит. Камера с его ног медленно переползает на лицо. Лицо – строже только у памятников. Комдив останавливается перед лейтенантом. В глазах у него вопрос.

Лейтенант не знает какой, но на всякий случай он представляется и отдает честь:

– Лейтенант Робертсон!

– Как?

– Лейтенант Робертсон, товарищ адмирал, прибыл для дальнейшего прохождения службы!

Нужно сказать что-то еще, но лейтенант не знает что. Адмирал его разглядывает и явно ждет чего-то.

– В боевую часть два!

– ?!

– Прибыл! Вот только к флагманскому ракетчику никак не могу попасть!

– ?!!

– Час уже стою – и никого!

И тут адмирал вдруг резко наклоняется к лицу лейтенанта и громко говорит:

– Сутками! Сутками! Будешь стоять!!!

На что лейтенант Робертсон отвечает:

– Я готов стоять сутками, товарищ адмирал, но не выстаивать!

Адмирал еще раз наклоняется, но теперь к уху лейтенанта и говорит ему тихо тоном, не предвещающим ничего хорошего:

– Следуйте за мной!

Через мгновение адмирал находит ему флагманского ракетчика. Указывая на лейтенанта, он говорит ракетчику:

– Ваш?

– Нет! – отвечает тот.

– Еще раз скажите «нет», – говорит ему адмирал, – и я найду чем вам поправить память! И подстригите лейтенанта. Ему это полезно!

Через десять минут лейтенант Робертсон уже подстрижен здесь же, на ПКЗ. Парикмахер, матрос, с помощью зеркала демонстрирует ему его затылок – тот совсем без растительности.

– Готово! – говорит матросик. – Гарантия – месяц ничего не будет расти!

Отрывается дверь в каюту к флагманскому ракетчику, и лейтенант входит в нее.

Ракетчик идет ему навстречу с распростертыми объятиями:

– Лейтенант Робертсон?

– Так точно!

– Александр Васильевич?

– Да!

– Дорогой мой, вы меня изводите! Ну где вы все время бродите!!! Вы уже час как должны быть на К-216! Восьмой пирс, правый борт, командир БЧ-2 капитан третьего ранга Сова уже весь изнылся! А страдания старшего помощника командира капитана второго ранга Зубова вообще не поддаются никакому описанию! Вперед! Что надо сказать?

– Есть!

– А еще?

– ?!

– А еще у нас кричат «Ура!».

Пирс, экипаж, лодка. Перед экипажем старпом и лейтенант Робертсон.

– Внимание личного состава! В наши стройные ряды вливается еще один будущий Лаперуз! Покоритель морей! Гроза пальм и папуасов! Перед вами лейтенант ракетной боевой части Робертсон Александр Васильевич! Не слышу аплодисментов!

Строй рукоплещет, лейтенант, обалдевший от такого приема, переминается с ноги на ногу, но терпит.

Со шкентеля вопрос:

– А правда, что у него прабабушка воевала вместе с Петром Первым?

– Правда! – говорит старпом. – И звали ее Екатерина Вторая! Лейтенант Робертсон!

– Я!

– Берете свой чемодан и становитесь в строй!

Лейтенант встает в строй.

– Так! – говорит старпом. – Внимание личного состава! Сейчас прибывают пять «КамАЗов» продовольствия. Загрузка до полных норм. Помощник! Владимир Яковлевич, расставьте людей. Задействованы все. Надо управиться до ночи. Командирам подразделений! Все дела отставить, пока не погружены продукты.

На пирс приезжает первый «КамАЗ». Начинается его разгрузка. Экипаж выстраивается в цепочку. Грузят все – и офицеры и матросы. Помощник мечется. Он всюду. В лодку рекой идут продукты – мешки, паки, ящики.

У верхнего рубочного люка стоят двое: боцман и матрос Алиев. Алиев придерживает балку – она прямо над их головой – через нее перекинут шкерт (веревка). Один конец шкерта держит Алиев, на другом они, привязав ящики и мешки, спускают все это в люк лодки. Все это в диком темпе – вяжется, спускается, летит вниз, там отвязывают, и шкерт вытягивается назад, опять вяжется, спускается.

И тут они увязали пять мешков с сахаром и при спуске (это 150 кило) эти мешки чуть не утащили за собой Алиева. Тот выпускает из рук шкерт, и мешки срываются и летят в люк центрального. У люка стоит старпом, и мешки падают прямо перед его носом.

Хорошо, что никого не убило.

– Бомцан! – орет старпом в шахту люка. – Что у вас там происходит? Кто на шкерту? Степаныч! Убью гада, – шепчет старпом.

В это время боцман Степаныч уставился на Алиева.

– Ты че эта, болтяра конская! – говорит он ему угрожающе.

Алиев от страха опускает руки по швам, при этом он перестает придерживать одной рукой балку – та все время выскакивает из пазов. Балка, которую уже ничего не удерживает, выскакивает из пазов и бьет боцмана в лоб – тюк!

– Боцман! – орет старпом. – Что у вас там?

Боцман, закатив глаза, падает в люк головой вниз. Пролетая по дороге семнадцать метров, он на последних метрах приходит в себя, хватается за поручни и тормозит. Появляется он (ободранный, но живой, в царапинах) перед глазами изумленного старпома головой вниз и говорит:

– Вызвали, Анатолий Иванович?

Командир БЧ-2 капитан 3 ранга Сова проводит инструктаж лейтенанта Робертсона. Рядом стоит старший лейтенант Кашин. Стоят они на проходной палубе 4-го отсека. Погрузка продуктов все еще идет, вокруг народ все время что-то носит. Мечется помощник командира старший лейтенант Петров Владимир Яковлевич.

– Значит, займемся регламентом! – говорит Сова Кашину и Робертсону.

Пробегающий мимо помощник вдруг набрасывается на Сову:

– Каким регламентом, Николай Николаевич! Все на погрузку продуктов! Пять «КамАЗов»! Мы до утра так грузить будем!

Сова, не обращая на него никакого внимания:

– Регламентом ракетного оружия! Не сделаем регламент – никому их продукты будут не нужны!

– Анатолий Иванович! – помощник бросается к проходящему мимо старпому. – Сова забирает всех ракетчиков на регламент!

Старпом останавливается:

– Ну?

– Анатолий Иванович! Блин! Яопять один буду все грузить? (Помощник.)

– Регламент– святое! (Старпом.) Николай Николаевич! Оставишь себе на регламент минимум людей, остальных отдашь помощнику.

– Анатолий Иванович! – говорит Сова. – В регламенте участвует вся боевая часть два.

Старпом начинает раздражаться:

– Сова! Николай Николаевич, ты что хочешь, чтоб я от злобы сейчас по шву разошелся? Ну, что непонятно?

– Все понятно!

– Ну и делайте то, что вам велят!

– Мне нужен Робертсон. Мы сейчас с ним вместе пойдем подписывать бумаги!

– А мне Папа Римский нужен! Позарез! Перейти хочу! В католичество! Там крест можно раздобыть! Большой! Взял его в руки – и по башке всем! По башке! Робертсон, кстати, чтоб через пять минут был у начхима. Тот проведет с ним занятие по средствам индивидуальной защиты органов дыхания – я договорился, а потом ты возьмешь его, поставишь ему зачет и пойдешь дальше подписывать свои бумаги. Остальные будут и грузить продукты, и делать регламент! Понятно?

– Понятно!

Робертсон у начхима. Погрузка продуктов, но они заперлись в ЦДП (центральный дозиметрический пост), и начхим обучает Робертсона управляться с ПДУ и ИПом.

Начхим – старший лейтенант Рустамзаде Эдуард Пейрузович.

– Будем знакомы: Рустамзаде Эдуард Пейрузович! Можно на «ты» и просто Эдик. Отчество мое ты все равно не запомнишь.

– Ну почему же!

– Потому что на этом корабле половина народа считают, что «Рустам» – это мое имя, а «заде» – фамилия. А «Пейрузович» тут выговаривает только старпом, да и то в два приема: сначала он говорит: «Пей!», а потом: «Рузович!» Мы с тобой сейчас быстренько научимся пользоваться ПДУ – портативным устройством для экстренной изоляции органов дыхания от отвратительного влияния нашей внешней среды. Носится оно всегда с собой. Защищает ровно двадцать минут. Все ясно?

– Да!

– Тогда поехали включаться! Надо затаить дыхание, закрыть глаза, на ощупь передвинуть ПДУ, привязанное на бедре, перед собой, дернуть за стяжную ленту, вытащить ПДУ из футляра, футляр бросить, загубник – в рот, наносник – на нос, флажок перебрасываем – вот и все включение. Включаемся при пожаре самостоятельно, без команды. Это понятно?

– Понятно.

– Переходим к ИПу. ИП – изолирующий противогаз…

Открывается дверь на пост, и в нее задом лезет матрос. Матрос влез в ЦДП, после чего он разворачивается, в руках его ящик, матрос сияет.

– Это что, Патрикеев? – спрашивает Рустамзаде.

– Простокваша. Кажется… – на лице у Патрикеева разлито блаженство. – Целый ящик!

– Дима! – говорит Рустамзаде строго.

– Ну, тащ-ка! – тянет Патрикеев.

– Дмитрий Патрикеев!

– Ну чего вы, в самом деле! Мы возьмем только две баночки, остальное – назад заколотим!

– Матрос Патрикеев!

– Вот вы опять «воровство-воровство»! А в автономке же нет аппетита! И все зря только выбросят! А мы ее сейчас съедим. А в автономке не будем!

Все равно же все это наше! А тут– свеженькое! Я сам ее заварю. Вот увидите – будет вкусно!

– Матрос Патрикеев! Вам начальник что говорит?

– Ну знаю, нехорошо воровать! Но вдумайтесь – это же все наше!

– А ну давай назад, «вдумайтесь»!

– А как же я им теперь назад его отдам? Что они скажут?

– Они скажут, что ты этот ящик свистнул, философ!

– Тащ-ка! Я потом все отдам!

– Сейчас!

– Ну, может, потом?

– Не может!

– Эх… – Дима огорчен, ящик уплывает обратно в отсек.

– На чем мы остановились? – спрашивает Рустамзаде Робертсона.

В это время открывается дверь, и в ЦДП появляется корабельный врач – майор Демин Михаил Сергеевич.

– Так, Эдуард! – обращается он к начхиму. – Завтра с утра всем сдать анализ мочи в спецполиклинике! Это кто с тобой? Новый лейтенант? Робинзон?

– Я Робертсон.

– Ну, это все равно. Медкнижку ко мне занесешь и завтра тоже на анализы! Встали утром, не писаем, бежим в спецполиклинику, там в гальюне будет стоять тележка, а на ней – баночки. Писаем в баночку и пишем на бумажке свою фамилию и только после этого идем на завтрак! Врач исчезает.

– Слушай, – говорит начхим Робертсону, – забыл спросить: а ты где остановился?

– Нигде. Я сразу на лодку из дивизии пришел.

– Не женат?

– Нет.

– Значит, тебе, как и мне, на ПКЗ каюту дадут, а пока в моей переночуешь. Второй ярус все равно не занят.

– Спасибо.

– «Спасибо» не отделаешься. Водка, пьянство, женщины, разврат.

– Так я же не пью!

– А кто пьет?

В это время в ЦДП входит старпом.

– Анатолий Иванович! – обращается к нему начхим. – Я на эту ночь приютю лейтенанта?

– Приютю! Значит так, Пейрузович, ты занятие с ним по ПДУ и ИИ провел?

– Так точно!

– Тогда зачет, приказ о допуске не забудь. И завтра анализы.

– Доктор уже говорил.

– А потом стрельбы из автомата организуешь!

– Анатолий Иванович! Опять я? Целая БЧ-2 же есть! Вот и лейтенант у них появился! Ну при чем здесь я?

– При том! У Совы регламент. Вся БЧ-2 задействована, а у нас в этом году горит отстрел личного состава. Проведешь. Исмотри, чтоб оцепление никто не перестрелял. Доложишь. Кстати, и я схожу постреляю. Робертсон! А вы почему до сих пор здесь? Вас там Сова с собаками ищет! Бегом! Ему надо показать вам, как бумаги на работы подписывать у начальства.

Сова с Робертсоном стоят в зоне режима радиационной безопасности. Сова с папкой в руках. Перед ними скалы. На скалах огромный плакат – матрос сжимает автомат, под ним лозунг «Североморец! Бдительность – наше оружие!», снизу приписка: «Североморец! Не води ебалом!» Последнее слово затерто, но понять, что там было сначала написано, можно.

– Учись, Александр Васильевич, настоящему делу военным образом! Мы сейчас встанем тут на пересечении всех путей и будем ждать, когда мимо нас пробежит все наше ракетное начальство. Тогда мы и подпишем у них бумаги.

И тут внимание Совы привлекают два кота. Они выбегают на дорогу, устраиваются друг напротив друга и начинают орать.

Сова слушает их с явным удовольствием, потом вдруг начинает завывать на манер кота, чем немало удивляет Робертсона. Тот начинает смотреть на него с опаской. После того как в разговор двух котов вмешивается Сова, коты, перестав орать, слушают его немного смущено, а потом тихо уползают в кусты.

– Не мог! – говорит Сова с удовлетворением. – Мужики выясняют отношения. Не мог не вмешаться. Так, на чем мы остановились?

– На том, что нам флагманские здесь подпишут все бумаги.

– Вот именно. Обязательно здесь.

– А разве нельзя в кабинете подписать? – спрашивает Робертсон.

– По кабинетам ходить – время тратить. И их еще и на месте никогда не бывает. Они же бегают. Но мимо этого места никто пробежать не может. Вот увидишь – через двадцать минут через нас пробегут все флагманские. Да! Вот еще что! Мы стоим в зоне в рабочее время. Тут так просто не стоят, поэтому мы сейчас замаскируемся.

– В траву ляжем?

– Ну зачем так радикально? У нас повязки патрульных имеются.

И Сова достает из кармана две красные повязки с надписью «Патруль». Они повязывают их друг другу.

И тут Сова меняется на глазах. Он выпрямляется, расправляет грудь, набирает воздух, а потом вдруг как заорет:

– Молчать! Право на борт! Молчать! Право на борт!

Робертсон от неожиданности пугается, поскольку в зоне никого нет, она совершенно пустая, и поэтому Робертсону в который раз кажется, что его начальство, Сова – не совсем в себе.

– Испугался? – хитро хихикает Сова. – Учись! Вот так утром проорешь пятьдесят раз – и потом весь день служишь спокойно! Да вот, гляди!

Вдалеке бредет строй воинов-строителей.

– Вот смотри, лейтенант, – говорит Сова, кивая на строителей, – только у нас есть такое возмутительное словосочетание, как воин и строитель. Везде воины разрушители, а у нас, понимаешь, строители. Вот смотри, как они идут.

Те идут – нога за ногу, зачуханные какие-то. Сова вдруг становится по стойке «смирно», Робертсон невольно повторяет за ним каждое движение. И тут вдруг Сова громовым голосом здоровается с подходящим строем воинов:

– Здав-ст-вуйте, то-ва-ри-щи воины-стро-и-тели!

Те немедленно берут ногу, выравниваются, подтягиваются, делают «равнение направо», орут:

– Здравствуйте, товарищ майор! – и, чеканя шаг, идут мимо.

Сова и Робертсон отдают им честь.

Потом Сова косит на Робертсона хитренькие глазки и говорит:

– Вот что Устав животворящий с людьми-то делает! Понимаешь, с ними, похоже, никто до этого не здоровался. Их вообще за людей не считали – а тут. Вот из-за этих моментов, Робертсон, я и люблю нашу армию!

Сова был прав. Через двадцать минут мимо них пробежала куча флагманских и все они подписали Сове бумаги на регламент.

Утром Рустамзаде и Робертсон идут с ПКЗ в спецполиклинику.

– Чертовы анализы! – говорит начхим. – Ну почему нельзя встать утром, помочиться в баночку и в спецполиклинику принести уже баночку? Почему каждый раз надо так мучиться? Нет! Я уже не могу. Ты как хочешь, а я отолью немного.

Начхим становится посреди дороги и, воспользовавшись тем, что утро и дорога пуста, писает прямо на дорогу. Робертсон сначала терпит, а потом он слышит от приятеля: «Ну что, терпеть будешь?» – и делает то же самое.

– Фу! – говорит начхим. – Теперь жить можно.

И они идут в спецполиклинику.

Там, при входе, они находят гальюн, а в нем – тележку с баночками.

– У тебя что-то осталось? – спрашивает начхим у Робертсона, рассматривая баночку на свет. – Нет? И у меня нет! Не писается! Хотя, впрочем.

Он берет пустую баночку и отливает в нее из тех баночек, что уже стоят.

– Делай, как я! – говорит он при этом. – От этого не хочу, от этого не хочу – он перебирает баночки – вот от этого хочу!

Так они наполняют собственные баночки разной мочой.

– Надо немного разбавить! – говорит Рустамзаде и разбавляет это все водой из-под крана. Робертсон повторяет за ним все в точности.

Как только они хотят поставить баночки на тележку, резко открывается дверь в гальюн, и в него врывается кто-то из их экипажа.

– Ну что, уже нассали? – говорит он возбужденно, а потом выхватывает у Рустамзаде баночку, отливает из нее немного в пустую баночку и разбавляет все это из-под крана. При этом он не переставая говорит: – Эдик! Блин! Представляешь! По дороге чуть не обмочился! Пришлось остановиться и отлить! А теперь – ну хоть бы капельку!

Робертсон поражен.

Потом они с Эдиком идут на завтрак, и Эдик рассказывает Робертсону:

– А у заместителя командира по воспитательной работе в прошлый раз в моче обнаружили белок. Он три раза пересдавал.

– А что это такое – белок в моче? – спрашивает Робертсон.

– Белок в моче – это конец почкам. Протоэнурия.

– И что, зам действительно болен?

– Да нет, конечно. Это ребята подшутили. Плюнули ему в анализы, а он, бедняга, расстраивался, у всех столбов ссал!

– Как это?

– Ну, шутки такие.

– И что потом?

– Да ничего, перестали плевать – и зам выздоровел. Только это между нами, ладно? А то он до сих пор не догадывается.

Док на пирсе ищет заместителя.

– Зама не видел? Нет? Никто не видел Николая Васильевича?

– А что такое?

– Да у него опять белок в моче.

Все на стрельбище. Стрельбище – ущелье между сопками, где-то там, впереди, помещаются щиты. Взгляд сначала вверх, по сопкам, потом вниз – на то место, куда будем стрелять, а потом – под ноги, и оттуда на строй. Строй улыбается. Вместо щитов для стрельбы – обугленные головешки. Старпом осматривает их и негромко, про себя:

Бля! Враги сожги родную хату. – Потом громче: – Рустамзаде! Пристрой мишени по кустам!

Рустамзаде идет к кустам с мишенями, старпом корректирует:

– Давай!… Да не там же!.. Чтоб видно было!.. Да! Левей! Вешай, вешай! Хорошо!

Потом старпом командует всем:

– Внимание личного состава! Сейчас будем выполнять боевое упражнение из автомата АКС-У. Раньше у нас был АК-47, который нам заменили на эту красоту! Начхим! (Обращается к Рустамзаде)

У тебя все готово? Оцепление выставлено? Кто следит, чтоб они там на скалах не разлагались? Мичман Пасичный? Хорошо! (Возвращается к строю.) Вот и посмотрим, как вы сейчас стрелять будете! Сначала – личный состав срочной службы, потом– мичмана, а затем, самое вкусное, офицеры! Разойдись! Начхим! Командуйте!

Рустамзаде выходит перед строем и командует:

– Личному составу построиться! На первый-второй рассчитайсь!.. На огневой рубеж шагом марш!.. Первый номер к стрельбе готов! Второй номер к стрельбе готов!..

Все это слышится на заднем плане, а на переднем плане старпом, наблюдая за стрельбой, беседует с Робертсоном:

– Ну что, лейтенант, врастаем в обстановку?

– Так точно!

– Зачетный лист получил?

– От флагманского?

– И от него и от нашего помощника?

– От помощника еще не получил.

– Получишь! Это по устройству корабля и своего отсека! Ты у нас будешь командиром пятого отсека! Все в отсеке твое. Каждый болт надо знать! Скажешь Кашкину, чтоб все имущество отсека тебе показал! (Старпом отвлекается на стрельбу) Ну кто так стреляет? Кто так стреляет! Рустамзаде! Куда они у тебя стволы направляют! Анекдот, бля! Они же сейчас перестреляют друг друга! Вот я вам! (Возвращается к лейтенанту) На чем мы остановились?

– На устройстве отсека!

– Вот и хорошо! (Отвлекается) Рустамзаде!

Мичманов и личный состав в казарму! Офицерам приступить к стрельбам! Командуйте!

В мишенях ни одного попадания, зато очередями выкошены все кусты вокруг. Старпом изучает мишень так, будто там есть что-то интересное. Мишень изготовлена самостоятельно (типографских нет), она представляет собой улыбающуюся рожу, намалеванную на ватмане, на носу у нее цифра «10», над глазом «9».

– А чего, Эдуард Пейрузович, нормальных мишеней не было? – обращается он к Рустамзаде.

– Тыл меня послал на три буквы, Анатолий Иванович, пришлось самому рисовать!

– И ты нарисовал свою физиономию? Это ж человек с Кавказа!

– Где, Анатолий Иванович? – Рустамзаде смотрит в мишень из-за плеча старпома. – Да не похож же, Анатолий Иванович!

– Ладно, шучу! А автоматы у тебя почему в цель не попадают?

– Это не автоматы, Анатолий Иванович, это люди не попадают. И потом, оружие непристрелянное. Только же получили.

– Так пристрелял бы! Я ж тебе время давал! Целую ночь!

– Не мог я, для этого нужны специальные приспособления и специальная мишень! И вообще: АКС-У – это оружие ближнего боя.

– Ладно, умник, вечно у вас проблемы, посмотрим, как стреляют офицеры. Начните с Робертсона – он только что из училища, должен попасть.

Офицеры стреляют, Робертсон первым – ни одного попадания.

Старпом теряет терпение.

– Это что такое? Рустамзаде! Я вас спрашиваю!

– Анатолий Иванович!

– Давай сюда автомат! Значит, так! – говорит он разражено Рустамзаде. – Если попаду – с тебя новая фуражка и кабак, если нет – тебе неделя без схода!

– А где же мой интерес, Анатолий Иванович? – успевает спросить начхим.

– В звезде твой интерес! – отвечает старпом. – Есть еще одно место! При Робертсоне не хочу говорить!

Старпом берет автомат, идет с ним к мишеням, снимает с себя белую фуражку и прилаживает ее там, возвращается бегом, крича на бегу:

– Сейчас увидим! – подбегает, разворачивается, сам себе командует: – Старпом Быстрыкин! На огневой рубеж марш! – идет на рубеж чуть ли не строевым шагом, там изготавливается, говорит начхиму: Командуй! – тот ему дает команду: «Огонь!»

Старпом пальнул – мимо, фуражка даже не шевельнулась, очередь – мимо, выпустил весь рожок – тот же результат. Старпом сменил рожок – еще одна длинная очередь – фуражка как приклеенная, рядом рожа на мишени улыбается – она тоже не повреждена. Теперь улыбаются все присутствующие, даже Робертсон пытается.

Вставив третий рожок, старпом подбежал к фуражке чуть ли не вплотную и расстрелял ее как врага народа.

При этом он кричал:

– На тебе, сука, на!

Потом лицо его стало багровым, слегка перекосилось, когда он медленно поворачивался к офицерам с автоматом наперевес. Смешки мгновенно стихли, все напряглись. Начхим даже закрыл глаза.

– А теперь в кабак. Я угощаю! – донеслось откуда-то издалека.

Офицеры идут в казарму. Рустамзаде рядом со старпомом. Он старается держаться чуть сбоку от старпома. Дорога, пыль. По всему видно, что он хочет у него о чем-то спросить, но не решается. Наконец, решился.

– Анатолий Иванович!

– Да?

Судя по тону, старпом успокоился и с ним можно разговаривать.

– Разрешите вопрос?

– Ну?

– А вот тогда, при стрельбе, почему вы назвали себя старпомом Быстрыкиным? Вы же Зубов!

– Запомни, начхим! – старпом становится почти торжественным. – И навсегда запомни! Старпом Зубов не промахивается. Это старпом Быстрыкин может промахнуться, но Зубов – никогда! Понятно? (Громовым голосом.)

Рустамзаде смотрит на него сначала как на идиота, потом говорит:

– Понятно!

Пятый, ракетный отсек подводной лодки. На проходной палубе стоят: Сова, Кашкин и Робертсон. Сова говорит, обращаясь к Кашкину:

– Заявку на спирт подписал?

– Подписал.

– У всех?

– У всех. Даже крановщик интересовался: «Когда Сове шило дадут?» Только, Николай Николаевич, командир все равно нам столько спирта не даст.

– Это мы поглядим. Твое дело бумажки собрать. Сейчас мне отдашь заявку. Теперь по Робертсону. Надо провести его по имуществу отсека. Чтоб все посмотрел. По ведомости. Потом – зачет.

– Сделаем.

– И договорись с командиром дивизиона живучести, чтоб он занятие с Робертсоном по нашему замечательному индивидуальному дыхательному аппарату ИДА-59 организовал.

– Хорошо.

– И про ЛВД у него спроси. Надо погрузить лейтенанта в аппарате в бассейн.

– Хорошо.

– И чтоб зачет и приказ о допуске сразу.

– Ясно.

Мимо них идет офицер. Сова:

– О! А вот и Андрюха! А мы только что о тебе разговаривали, мол, не поможет ли нам командир всей нашей живучести с зачетом для лейтенанта по ИДА-59.

– Поможет, конечно, Артемова не видели?

– Кто же не знает мичмана Артемова – грозу всех трюмных? Он как раз внизу. В трюме его только что видел.

Комдив Андрюха наклоняется к трапу вниз и орет:

– Артюха!

Где-то снизу:

– А?

– Где Чудовище?

– В первом!

– Он что там один, что ли?

– Один!

– Ты чего, с ума сошел?

– Так там редуктор ВВД травит, вот он им и занимается!

– Он там сейчас кокнет кого-нибудь или пол-лодки разнесет!

– Да что ж он, совсем дурной?

– А ну вылезай из трюма и бегом в первый!

– Да иду я, иду!

Из трюма вылезает мичман Артемов – маленький, рукастый, улыбающийся гном.

– Ну чего вы так волнуетесь? Серега Саахов хоть и наше Чудовище, но оно ж наше. Куда он денется? – говорит он, улыбаясь, вытирая руки ветошью.

– Бегом, я сказал!

– Андрей Степанович! Так я ж уже скачу!

Артюха исчезает, демонстративно подскакивая на бегу.

– Они меня до инфаркта доведут!

– Андрюха, ты себя береги! – говорит ему Сова.

– Конечно! Сбережешь тут!

– А еще наш заместитель командира по воспитательной работе, славный и гордый капитан второго ранга Близнюк Николай Васильевич, озабоченный в последнее время недержанием мочи, высказал мне как-то свои волнения. Вы, по его мнению, Андрей Степанович Вознюшенко, совершенно не уважаете свой любимый личный состав! Обзываете его всячески! Мичмана Саахова, к примеру, окрестили Чудовищем!

– Я б его еще не так окрестил.

– Что? Не удалось продать Чудовище?

– Пока из мелкой посуды его никто не берет. Ладно, народ, пойду в первый, чую, что-то будет.

Первый отсек у переборочной двери. Рядом с перемычкой ВВД сидит совершенно крохотный, толстенький человечек – это мичман Саахов Серега. Он осторожно вывинчивает предохранительный клапан из редуктора ВВД. Осторожный, как на минном поле, глаз внимательный-внимательный, даже язычок высунул и прикусил.

Тут открывается дверь и в отсеке появляется мичман Артемов. Тот с ходу понимает, в чем дело, и изо всех сил дает Сереге по заду ногой, тот улетает головой в перемычку.

– СЕРЕГА! – вопит Артюха, – СУКА! Ты чего творишь! Там же не мама за окошком! Там ЧЕТЫРЕСТА КИЛОГРАММ! Воздух высокого давления! Ты чего отвинчиваешь? Нет, это невозможно! Тебе ж голову сейчас снесет, дураку! Блядь! Убить меня хочешь? В тюрьму посадить? Ну ладно, тебя, дурака, кокнет, но я-то за что страдаю? За что я страдаю, блядь? А перекрыть вот этот клапан? Не сообразил? Да когда ж ты соображал? Для этого соображалку надо иметь! А стравить? НЕ НАДА, ДА? Блядь! (Можно заменить на «Ять!».) Вот что бывает, когда детей пьяным дядей делают! Понабрали на мою голову! Где вас всех понабрали, а? Вас что, из мешка на ощупь достают?

Через минуту Артюха уже исправил редуктор и говорит совершенно спокойным голосом насупившемуся Саахову:

– Слышь, Чудовище, а лучше б тебя убило! Я вот так подумал… Вот, Серега, ты знаешь, лучше б ты сдох! Да! Честное слово! Я сейчас об этом подумал – и так хорошо! И все в этом мире сразу стало бы здорово. Птички бы для меня запели, листья на деревьях расцвели. Все было бы хорошо! Я бы сдал деньги на твои похороны и знал бы, что все в этом мире отлично, ты – в гробу.

Робертсон все еще в пятом отсеке, ходит с какой-то ведомостью в руках и чего-то ищет, находит, отмечает. Словом, человек самостоятельно изучает свой отсек. Тут мимо идет какой-то офицер. Он останавливается, смотрит на Робертсона ласково:

– Наш Робинзон?

– Я Робертсон.

– Ну, это все равно. Александр Васильевич?

– Да. – поворачивается к нему всем телом Робертсон, удивившись, что его знает совершенно незнакомый человек.

– А я – Геннадий. Можно Геннадий Петрович. Поляков. Капитан-лейтенант в табели о рангах и КГДУ-I, что в переводе на обычный человеческий язык означает – командир группы дистанционного управления дивизиона движения. Первого дивизиона. Управляем здешними реакторами.

– Очень приятно.

– Да и мне приятно. Как настроение? Игривое? Нет? Будет! Через пятнадцать лет. Чем заняты?

– Да вот старпом приказал отсек изучать!

– Это полезно! И лучше это делать по ночам. Значит, имущество родного отсека изучаем?

– Да вот.

– Должен вам заметить, Александр Васильевич, что начальство очень любит, когда лейтенант изучает все очень дотошно.

– Я уже понял…

– А вы гробы уже видели в своем отсеке?

– Гробы?

– Ну да! Покойников у нас обычно в провизионке, в морозилке держат – мало ли, вдруг чего с мясом, но есть два особых покойничка – командир и его боевой заместитель по буйной воспитательной работе – которых, сам понимаешь, Шура, на полати не положить. Вот их-то в гробы и кладут. Из нержавейки, разборные такие гробики, на замках, вещь, словом. Вот они как раз в пятом отсеке и числятся. Тут же амбулатория, изолятор – так что ближе к медицине.

– Так, может, они у медика.

– Нет. Это имущество отсека. По двадцать четвертой ведомости. У тебя в руках какая ведомость? Не двадцать четвертая? Двадцать четвертая где-то в секретной части, но ты, вместо того чтобы секретную часть перерывать, у своего личного состава поинтересуйся. Должны знать, а начальству потом доложишь, мол, принимаю, вот даже гробы нашел. Ему будет приятно – лейтенант, а уже все изучил.

Робертсон и матрос из пятого отсека ищут гробы. Робертсон:

– Где-то здесь должны быть!

– А чего мы ищем, тащ-ка!

– Да гробы!

– Гробы? – изумлению матроса нет предела.

– Ну да, разборные такие гробики. На замках. Не видел?

– Я?..

Тишина – потом обалденный взрыв в первом отсеке. Лодку встряхнуло. Все бегут в первый.

– Где Чудовище? – спрашивают на бегу.

– В первом!

– Бля! Взорвал все-таки!

Через переборку первого отсека, весь в белом, как во сне, на четвереньках вылезает Чудовище – мичман Саахов Серега.

Все подбегают, ощупывают его – жив!

– НУ!!!

– Я вот! – говорит он. – А оно – вот! – глаза его вылезают из орбит от пережитого. – Я – вот, а оно – вот!

Объяснить он ничего не может. Прибежал командир БЧ-5, зам, старпом, Андрюха, Артюха – все.

Андрюха и Артюха – сразу же в отсек, за ними все остальные. В отсеке тесно.

– Ну, чего там? – спрашивает старпом.

Все стоят перед выгородкой кондиционирования, Артюха и Андрюха – в ней. Тесно. Из-за двери слышится голос Артюхи:

– Блок осушки компрессора взорвал, сука!

– Ну и? – это старпом.

– Неделю на ремонт!

– Нет у нас недели!

– Трое суток!

– Нету!

– Двое!

– Нет!

– Хорошо! – вылезает Артюха из выгородки совершенно спокойный. – Два часа дадите?

– Два часа дам, – говорит старпом.

– Тогда есть время перекурить! – говорит Артюха. – Анатолий Иванович, сигареты не найдется?

Старпом, протягивая ему пачку:

– Ты ж не куришь?

– Теперь курю. А этого урода если с лодки не уберете, Анатолий Иванович, клянусь, я его повешу где-нибудь тут. Неделю будете искать – не найдете, пока не завоняет.

По пирсу идут: командир дивизиона живучести (комдив-3) Вознюшенко Андрей Степанович, и ведет он печального мичмана Саахова Серегу. Движутся они неторопливо. Встречают Сову.

– Андрюха, привет.

– Привет.

– Куда ведешь родное стадо?

– Бэчепятый приказал продать на берег.

Сова осматривает безучастного ко всему Серегу.

– Почем предлагаешь?

– За три литра шила.

– Спирт с собой?

– С собой.

Сова думает, с сомнением:

– Спирт вообще-то нужен. Регламент никак не могу начать. Нет спирта на флоте. Представляешь?

– Неужели возьмешь Чудовище?

– Его? А зубы у него целые?

– Целые! Пока. Серега! Покажи!

– Ладно, верю. Нет, Андрюха, не могу!

– А за пять?

– Мне на регламент сто кило надо!

– Мне столько не дадут. Я его в тыл веду. Там обещали.

– Ну ладно, давай.

И пошли они опять печально и неторопливо, а Сова смотрел им вслед.

Совещание офицеров в кают-компании 2-го отсека. Офицеры в кремовых рубашках. Ведет совещание командир – капитан первого ранга Белов Александр Иванович – строгий, очень положительный мужчина.

Собраны все.

– …С компрессором все понятно, – говорит командир. – Андрей Степанович (Обращается он к комдиву-3), мне доклад каждый день. Что там наша дивизия?

– Всех обещали наказать.

– Сначала дело, а потом наказание. По делу что они обещали?

– Обещали помочь. Флагманского в поход дадут.

– Вместо компрессора?

– Компрессор сделаем.

– Тогда зачем нам в поход флагманский?

– Не знаю.

– Ладно, с этим я разберусь. Что у нас еще важное? Командир БЧ-2! Что там с регламентом?

Встает Сова.

– На складе нет спирта. Прошу выдать спирт на регламент из корабельных запасов, а потом я получу и верну.

– Как это «нет»? Вы заявку подписали?

– Так точно!

– Ну и что?

– Все в курсе!

– Все в курсе, что дело стоит?

– Флагманский ракетчик флотилии уже звонил нашему старпому и договаривался!

– Анатолий Иванович! (Обращение к старпому.)

Старпом с места:

– Товарищ командир, ему же сто кило надо.

– Точнее, сто двадцать! – вмешивается Сова.

– Вот-вот! Нет у меня ста двадцати! У меня есть сто! Если я ему отдам, то, что ж у меня на остальных останется? Опять же – компрессор!

– Сова! (Командир обращается к Сове) У нас компрессор.

– Товарищ командир! Но не я же его взрывал!

Командир выходит из себя:

– Да! Не вы! Но надо думать в комплексе проблемы! Делайте свой регламент без спирта!

– Как это, товарищ командир?

– Так! Людей вам хватает? Хватает ему людей? (Вопрос старпому, тот кивает: «Он даже нового лейтенанта недавно получил».) Ну вот! Вам даже целого лейтенанта дали! Что же вы? Кстати, где он? До сих пор его не видел.

Встает Робертсон.

– Лейтенант Робертсон, товарищ капитан первого ранга!

– Ну вот! Смотрите, какой орел! У вас целый лейтенант, Сова! На допуск к самостоятельному управлению сдаете? (Вопрос лейтенанту.)

– Так точно!

– Видите, Сова, сдает! (Лейтенанту) Имущество отсека изучаете?

– Так точно!

– Ну вот же! Изучает! Чего вам не хватает для проведения регламента! Все в отсеке уже приняли, лейтенант?

– Так точно! Не хватает только гробов!

Гром и молния! Все остолбенели. Присутствующий на совещании Поляков Геннадий Петрович (капитан-лейтенант, КГДУ-I, командир группы дистанционного управления дивизиона движения) кротко вздыхает.

– Чего вам не хватает в отсеке? (Это командир.)

– Гробов! Они по двадцать четвертой ведомости! Разборные такие! На замках!

– Чьих гробов?

– Ваших, товарищ командир, с заместителем, остальных же в провизионку кладут!

Возникает дикий хохот. Смеются все, в том числе и командир.

– О господи! Прости мою душу грешную! – говорит он, успокоившись, и смотрит печально.

– Сова!

– Я!

– Вы слышали, чего нам всем на самом деле не хватает?

– Слышал.

– И организуйте лейтенанту прием зачетов по лвд.

– Уже договорились!

– Анатолий Иванович! (Старпому.)

– Я, товарищ, командир!

– Это пультовики веселятся!

– Понял, товарищ командир.

– Владимир Владимирович! (Командиру БЧ-5.)

– Я, товарищ командир.

– Мне кажется, вы знаете, что надо предпринять.

– Вот уж действительно, не хватает только гробов! (Командир.)

На следующий день началось: все звонили на корабль командиру и спрашивали, выдали ли Сове спирт.

Командира извели всего. Издергали. Последним позвонил крановщик (гражданский, то есть не военный человек).

– Это крановщик!

– Да! Что вы хотели?

– Хотел с командиром поговорить!

(Командир у телефона, он только что говорил с флагманским флотилии по поводу спирта для Совы.)

Командир обреченно:

– Ну? Говорите!

– Это командир?

– Да!

– Вы не знаете, дали Сове шило или нет?

И такой отборный мат в ответ! Командира понесло, не остановить, наконец выдохся весь.

В трубке молчание, потом смущенное:

– Ну так бы и сказали!

На ракетной палубе совещание. Сова, Кашкин, Робертсон.

Сова:

– Купили?

Кашкин:

– Да!

– Давайте сюда.

Кашкин достает из портфеля литровую бутылку вермута. Перед Совой ведро с водой, ветошь.

(Сова посылал Кашкина в поселок, в магазин за бутылкой.)

– Учитесь, лейтенанты, пока я жив, как надо спирт из начальства добывать! – говорит Сова офицерам, откупоривает бутылку и выливает всю ее в ведро. Пустая бутылка прячется назад в портфель.

– Теперь зовите народ!

На ракетной палубе появляется вся БЧ-2 в полном составе. Открывается крышка одной из шахт, в ней видна голова баллистической ракеты. Сова в окружении подчиненных сам возится в ведре ветошью и делает вид, что что-то там протирает.

Мимо идет командир.

– Сова! – кричит командир с пирса. – Что вы делаете?

– Регламент, товарищ командир!

– А почему сам?

– Не могу доверить спирт личному составу!

– А где вы взяли спирт?

– У соседей занял! Обещал сегодня вернуть!

– Ах ты, черт! Идите к старпому! Скажите, чтоб он выдал вам спирт!

– Есть, товарищ командир!

Командир уходит, Сова распускает личный состав, с ним остаются только офицеры. Сова смотрит хитро, говорит задумчиво, обращаясь к Кашкину:

– Вылей эти помои, нам сейчас свеженького нальют.

По кораблю объявляется команда: «Боевой части-2 готовность номер один. Начаты регламентные проверки ракетного комплекса!»

Сова заглядывает в гиропост, там командует командир электронно-навигационной группы БЧ-1 (штурманенок) Стожик Вадим Петрович, старший лейтенант. Тот построил всех своих подчиненных в одну шеренгу (перед ними грудой лежат ИДА-59, прибывшие с проверки) и орет на них:

– Все будут поставлены раком! Кому что не понятно?!!

Сова тихонько:

– Вадик!

Стожик замечает его в дверях и говорит своим:

– Не расходится! Я еще не закончил!

Сова ему:

– На минуту.

Тот подходит.

– А что, штурмана нет на борту? – спрашивает Сова.

– Ал Алыч в Североморске.

– Вторые сутки?

Вадик разводит руками.

– Вадим! – говорит Сова. – Я уже не могу тянуть. У меня вторые сутки идет регламент! Мне сегодня позарез надо поработать со штурманом и с РТС.

– Ну сделаем.

– Сам?

– А что, в первый раз?

– Хорошо! Начнем через десять минут!

Штурманская рубка. У Стожика «рухнула» первая ЦВМ (ЭВМ, выдающая данные цели ракетчикам и на БИП).

Он не может ее запустить. И вторая ЦВМ «рухнула» тоже. Стожик весь мокрый. Капли пота стекают с носа.

В штурманскую вламывается почти вся БЧ-2 вместе с Совой.

– Ну?

– Ни хрена! Не запускается!

– Блин! Что у тебя тут? Вечно вы ничего не можете! Когда только работать научитесь! – начинает Кашкин.

– Так! Помолчи! – говорит ему Сова. – Вадик, ты успокойся. Ничего, сейчас ты все поймешь. У тебя получится!

– Да хрен там у него получится! – это опять Кашкин.

– А ну выйди отсюда! – орет на него Сова. Кашкин уходит, хлопнув дверью.

– Вадик! – говорит Сова спокойно. – Не суетись! Посиди, подумай! Время есть.

– Ни хрена не понимаю! Все же в норме! Все кассеты досланы!

– А ты проверь еще раз!

– Уже проверил!

– А ты выдохни и спокойно, рассказывая сам себе, что ты делаешь, еще раз проверь.

– Я не имею права больше ковырять! Сейчас к ГТОшникам сбегаю. Они ж штурмана, хоть и гражданские!

Стожик влетает к гарантийщикам:

– У меня ЦВМ не пашет!

Те спокойные, как танки:

– Все?

– Все! Не запускаются!

– Ща идем, – и не двигаются с места.

– У меня регламент!

– Ну! Сейчас будем, сказали же!

У Стожика такая рожа, что они, нехотя вздохнув, тут же встают и идут за ним.

– Идем, штурман, уже все идем!

ГТОшники в штурманской проверяли контрольное питание, пожевали, сделали умные рожи.

– Может, осциллограф, а? – это Стожик. Он уже не знает, что предложить.

На Стожика смотрят жалостливо.

– Может, и осциллограф! Слышь, штурман, пойдем покурим, а? Сигареты есть?

Поднялись на пирс, курят молча.

– Слышь, штурман, а питаетесь вы уже на борту?

– Да.

– А ты нас не покормишь?

В кают-компании накрыт стол. За столом – один командир. Он при посторонних спрашивает Стожика:

– Ну что там, Вадим Петрович?

За Стожика хором отвечают ГТОшники:

– Товарищ командир, все сейчас будет в норме!

Командир смотрит на Стожика долго и говорит:

– Ну-ну, хорошо!

Стожик готов сквозь землю провалиться. Командир благодарит вестового и уходит.

После обеда ГТОшники опять потащили Стожика наверх курить – вокруг сопки, солнце, красота.

Спустились вниз.

– Ну, штурман, – говорят ГТОшники, – стартуй.

Стожик стартует. Без всякой надежды он вводит код запуска, нажимает кнопку пуска тактового генератора процессора… и о господи!!! Лампочки начинают весело подмигивать. Есть старт!!! Он бросаюсь к следующей ЦВМ – такая же картина! Он оглядывается на ГТОшников – улыбка на всю рожу, а те отвели глазки и сидят.

– А пойдем-ка еще раз покурим, штурман, а? Есть еще сигареты?

– Да господи, да сколько угодно! Да я!.. Да хоть бегом в магазин!..

Вышли. Курят.

– Ты знаешь, штурман, был у меня один знакомый, – говорит один из ГТОшников, – у него жена только к холодильнику за ручку, а он – пых! – и хоттабыча пустил. Она магнитофон включить, а тот – хрюк! – и проводами щелкнул. Он ей тогда и наказал, чтобы ни к одному прибору не подходила, кроме сковородки. Во как! Техника.

– А что у нас было-то? – спрашивает Стожик.

– Да-а-а… так. Темные силы электричества.

Стожик на него вытаращился, как на привидение. Что он такое говорит?!

А ГТОшник чуть постоял, потом протянул ему на прощание руку и говорит:

– Ты, штурман, не суетись. Техника не любит нервных людей. Ты поспокойнее там, в гиропосту… Не говори громко. Не ругайся. Не матерись. И вообще, старайся все военное на пирсе или хотя бы у гиропоста на нижней палубе третьего оставить. С техникой спокойно надо. Даже если тебе через пять минут помирать – все равно, с техникой спокойно. Понял? И все у тебя будет хорошо.

Через минуту в рубку к штурману сунулся Сова:

– Ну как?

– Порядок! – Стожик сияет.

– Я ж тебе говорил!

Перешвартовка к стацпирсу. (Стацпирс предназначен для погрузки ракет.)

По кораблю из центрального поста подается команда: «Боевая тревога! По местам стоять, со швартовых сниматься!»

Доклады из всех отсеков о готовности, заводится дизель, подходят буксиры – они будут помогать лодке при перешвартовке. Лодка заполняется сизым дымком от работы дизеля. Противный, удушливый запах.

Робертсон у Кашкина:

– Чего это такой дым?

– От дизеля!

– Так он же за борт должен выбрасывать!

– Он и выбрасывает, а через трубу подачи воздуха дизелям обратно засасывается. Тут в третьем еще что, а вот в шестом не продохнуть!

– Как же там люди?

– А что люди? Сперва дело, потом – люди. Люди привыкают!

Сова подходит:

– Что стоим? Защитные комплекты у начхима получили? Изолирующие противогазы, КЗИ – получить и ждать. Сейчас перешвартуемся.

Лодка перешвартовывается, встает к стацпирсу.

БЧ-2 вся одета в защитную одежду, строится наверху. Кашкин говорит Робертсону:

– Сейчас выгрузят наши ракеты, а потом привезут две на замену. Меняем две ракеты – у них срок вышел.

– А что, до регламента нельзя было поменять, чтоб лишнюю работу не делать?

– Ракеты меняются только в срок. Хоть бы и один день разница, потому что – а вдруг война. На войну идем с годными ракетами, и срок их годности не должен истечь на момент пуска. Понятно?

– Понятно!

На пирс въезжает огромный ракетовоз. Начинается работа. Открывается крышка шахты, оттуда достают ракету. Ракету поднимают и укладывают на ракетовоз – первую выгрузили, потом вторая.

Робертсон:

– А если ракету ударят и она потечет, то ее за борт?

– Да. Иначе тут все вымрет! Азотная кислота и гептил! Если не рванет, то уморит! Отрава же!

– Это понятно!

Привезли новые ракеты. Идет погрузка.

Погрузка ракет все еще идет. В центральном посту командир БЧ-5 и комдив-3 Вознюшенко. Последний входит в центральный и плюхается рядом с командиром БЧ-5.

– Не могу! – говорит Андрюха.

Бэчепятый на него покосился:

– Чего не можешь?

– Не могу я проводить с ним занятие!

– С кем это?

– С Громадным!

– Как это?

– Так!

– А командир группы?

– Он тоже не может! Это же не человек! Это жвачное! Какая там радиоэлектроника! Он говорит: «Та чаво там!» – это он о диодах. Он не понимает, что это такое! Засыпает от умственного напряжения! Я не могу! Только что дал ему журналом по голове! Я провожу занятие, а он спит! «Мыкросхэма»! Урод!

– А ты не так учишь. Неправильно. Методически неверно! У тебя все уроды. Чудовище продали, теперь у нас новое чудовище? Так, что ли?

– Я не знаю, где их понабрали. У меня есть только один человек – Артюха.

– И еще командир группы.

– И еще командир группы.

– А это уже два человека. Ты просто не хочешь его учить. Вот тебе «Мерседес» за него дай – наверное, выучил бы? А? За «Мерседес»? И потом, он жалуется, что вы не уважаете его человеческое достоинство. Оскорбляете его. Ну, это вообще. методически неверно. Так вы всех разгоните с корабля! Где я тебе людей возьму? А? Одного выгнали в три шеи, ладно, согласен, по лодке бродил динозавр, но этот-то ничего не взрывает.

– Пока не взрывает.

– Что значит «пока»? Вы не умеете проводить занятие. Вот давайте его сюда. Я покажу вам, как надо проводить занятие.

Привели Петю Громадного – огромного мичмана с руками-лопатами, и бэчепятый начал проводить с ним занятие.

Он целый час с ним бился.

Андрюха стоял в стороне. К нему подошел командир группы и спросил шепотом:

– Ну как?

Андрюха тоже шепотом:

– Бьется-бьется… волна об утес и… (и тут у бэчепятого глаза вылезли из орбит) и, похоже, разбился, как яйца о дверь», – успел закончить Андрюха.

В этот момент бэчепятый заорал:

– Идиот, сука, идиот! Ну твердый! Ну чалдон! Чайник! Ну вощ-щще! Дерево! Дуремар! Ты что ж думаешь (Петя моргал и смотрел в глаза), презерватив всмятку, если лодку набить деревом, то она не утонет? А? Ну страна дураков! Поле чудес!!! Ведро!!! Не женским местом тебя родило!!! Родине нужны герои а пи… …да родит дураков!!!

Бэчепятый всплеснул руками, как доярка, и повернулся к Андрюхе:

– Ведро даю, чтоб продал! Шила! Чистейшего!

Спирта! Ректификата! Чтоб продал его! – он ткнул Петю в грудь, Петя посмотрел, куда его ткнули. – Продать! За неделю! Нет! За три дня! Продать! Кому хочешь! «Не курит, не пьет!» Да лучше б ты пил! Лучше б ты в канаве валялся, но дело свое знал! Куда хочешь продавай! Как хочешь! Продать дерево! Кубометрами! Вон! – Слюни из бэчепятого – просто кипяток. – На корабль с настоящего момента не пускать! Ни ногой! Стрелять, если полезет! Была б лицензия на отстрел кабана, сам бы уложил! Ну сука, ну сука, ну сука. Уйди, убью! – бэчепятый нашел глазами Андрюху. – Ну я – старый дурак, а твои глаза где были, когда его на корабль брали? А? Откуда он вообще взялся? Откуда его откопали? Это ж мамонт! Эскопаемое! Сука-жираф! Канавы ему рыть! Воду носить! Дерьмо копать! Но к матчасти его нельзя допускать! Нам же в море идти! Это ж шимпанзе! Горилла! Это ж камикадзе.

Эпизод. Идет Андрюха, за ним – огромный мичман. Он ведет его продавать.

Начхим Рустамзаде, пока идет погрузка ракет, подходит к старпому:

– Анатолий Иванович! А может, я на склад за фильтрами смотаюсь, пока тут ракеты грузят?

– А тревога?

– Анатолий Иванович! Так по этой тревоге я не задействован.

– По тревоге все задействованы, потому что если ракета рухнет, то все пригодятся. Понятно?

– Понятно! А как только они закончат грузить, то можно мне будет смотаться на склад и взять там фильтры? Мы же обратно на восьмой пирс перешвартуемся?

– Ну?

– Вот я бы туда сейчас фильтры и привез бы. Время бы сократили.

Старпом думает, потом говорит:

– Давай!

Рустамзаде уже в машине, и машина, груженная фильтрами, подъезжает к зоне. Навстречу ей выходит вахтенный КПП и останавливает машину.

Рустамзаде из кабины:

– В чем дело?

Вахтенный:

– В зоне боевые работы. Погрузка ракет.

– Я знаю. Это мой экипаж грузит.

– Не могу пустить, тащ-ка!

Рустамзаде говорит шоферу:

– Я сейчас договорюсь! – выбирается из кабины и подходит к вахтенному: – Мне на восьмой пирс. Это рядом. Сейчас туда моя лодка встанет.

– Не могу, тащ-ка!

Рустамзаде снимает с себя значок «За дальний поход» и показывает его вахтенному. Для вахтенного КПП это вожделенный значок. Он берет значок и просит:

– Только быстро, тащ-ка!

– В один момент! – говорит Рустамзаде, бегом к машине, водителю: «Вперед!»– и машина въезжает в зону.

На пирсе начхим быстренько сбрасывает все ящики и остается ждать лодку.

И лодка идет. Только это лодка соседней дивизии. Она швартуется, с нее на пирс прыгает человек в канадке и в пилотке. Он сейчас же набрасывается на Рустамзаде:

– Это что за дерьмо? – он пинает ящики с фильтрами. – А ну убирай, или я сейчас все это покидаю за борт!

Рустамзаде бросается к нему и хватает его за грудки:

– Я сейчас тебя самого брошу за борт! У меня сейчас лодка сюда встанет, и мои люди будут все это грузить. Понятно?

– Понятно! – говорит тот, в канадке, пытаясь освободиться. – Ладно! Надо так надо! Так и надо было говорить!

Рустамзаде его отпускает. За тем, в канадке, прыгают на пирс еще несколько человек, потом появляется трап, и люди уже сходят нормально. Один из них подходит к Рустамзаде и говорит ему тихо:

– А здорово ты нашего начальника штаба за шкирку держал. Просто класс! Народ от смеха чуть не подох!

– Это ваш начальник штаба?

– Ну да!

– Иди ты!

Старпом на пирсе. Экипажу только что скомандовали: «Разойдись!» – все разошлись, но еще стоят кучками.

Старпом помощнику:

– Владимир Яковлевич!

– Я!

– Там надо людей в поселок. На наш объект приборки.

– Так сейчас же торпеды привезут!

– Вот и выделите тех, кто не задействован в погрузке торпед. Кстати, для офицеров первого дивизиона БЧ-5: флагманский механик проводит для них однодневные сборы. Поляков! (Старпом одновременно обращается к Полякову.)

– Я!

– Слышали про сборы?

– А на них пойду только я, остальные заняты!

– Ну так вперед! Чего ждем?

– Уже бегу!

– Владимир Яковлевич! Так кого пошлем в поселок?

– Пасичного, он там все знает.

– Старшим надо послать офицера!

– Робертсона! Пусть привыкает к нашим будням!

– Ему ж на УТК надо, в бассейн погружаться?

– Это у него завтра.

– Ладно! Только проинструктируй обоих!

– Пасичный, Робертсон!

К помощнику подходят Пасичный и Робертсон. Он инструктирует их ровно пять секунд.

– Так! Наш объект в поселке. Пасичный, вы там были?

– Да.

– Вот и отлично! Те же яйца, только в профиль! Значит, так! Задернить! Восстановить методом заливания! Нештатные тропинки уничтожить! Ямы защебенить! Для чего достать где-то щебенку! Озеро одеть в гранитные берега! Робертсон! Назначаю вас старшим над этим безобразием! Торопиться не будем, к утру сделаем!

Эпизод. Все уже в поселке. Что-то пытаются сделать – окурки какие-то подбирают.

– Интересно, – спрашивает Робертсон у Пасичного, глядя на большое озеро в самой середине поселка, – а как же мы оденем это озеро в гранитные берега?

– А хрен его знает!

И тут подъезжает грузовая машина, резко останавливается рядом, и из нее вываливается помощник.

– Все! – орет он возбужденно. – Бросайте все! Дрова в исходное! Удалось отбиться! Теперь это не наш объект!

Эпизод. Рядом с КПП у входа в зону, в кустах, сидит капитан I ранга из ОУС (отдел устройства службы флотилии). Капитан I ранга ловит тех, кто не отдает ему честь. Это очень просто. Дверь КПП на тугой пружине, выходящий из КПП долго с ней справляется, и все его внимание там – на двери.

Как только он справляется с дверью, то за спиной он слышит голос капитана 1 ранга:

– А почему вы не отдаете честь старшему по званию? Моя фамилия Петров. Я из отдела устройства службы. А как ваша фамилия?

После этого нарушитель записывается в список. Список должен лечь на стол командующему.

И тут на ступеньки вываливается капитан-лейтенант Поляков. Он только что сражался с дверью, а теперь слышит вкрадчивый голос капитана 1 ранга за спиной:

– Товарищ капитан-лейтенант, а почему вы не отдаете честь старшему по званию?

Поворачивался Поляков, кажется, целую вечность. Как только капитан 1 ранга посмотрел в лицо Полякова, так его сразу же охватил ужас – то было лицо совершенно безумного человека, оно все дергалось, вздрагивало, глаза то закатывались, то опять появлялись на лице.

Капитан 1 ранга, сам того не замечая, старался удержать капитан-лейтенанта от падения и невольно повторял за ним каждое движение.

– Сейчас! – вдруг заговорил Поляков безумной скороговоркой. – Сейчас! Я вам отдам честь!

А капитан 1 ранга говорил:

– Хорошо, хорошо, только не волнуйтесь! – и уже не знал, как от него избавиться.

И тут, на его счастье, сзади открылась дверь КПП и в нее вывалился лейтенант Робертсон.

– Лейтенант! – закричал капитан I ранга в полном счастье. – Сюда! Ко мне!

– Вот! – сказал он, вручая Полякова Робертсону. – Ему плохо! От имени командующего прошу вас отвезти его в его часть!

Капитан I ранга долго и радостно – ух, пронесло! – смотрел им вслед, а наши герои шли медленно, не возбуждая никаких подозрений.

– Геннадий Петрович, – спросил Робертсон метров через сто, – вы как?

– Знаете, Шура, – говорил ему Поляков, – вот я все думаю: а не сыграть ли мне где-нибудь Гамлета?

На пирсе идет погрузка торпед. Визжит машинка торпедопогрузочного устройства (ТПУ), в чрево лодки медленно опускается торпеда, в это время на пирсе на тележке уже подвезена еще одна.

Старпом на пирсе, он вникает во все, он всюду, он везде.

– Владимир Владимирович! – обращается он к командиру БЧ-5, перекрикивая визг машинки ТПУ. – Что у нас с маслом?

– Люди уже пошли. Сейчас прикатят бочку.

– Хватит?

– Должно!

Старпом отвлекается на матроса Куквнна – тот скатывает шланг для приема воды:

– Куквин!

– Я, тащ-ка!

– Вы способны меня потрясти! Вы потрясете меня когда-нибудь, Куквин! У вас нет, случайно, консерваторского образования? А? Но вы же скатываете шланги, как композитор!

Помощник вертится тут же: привезли дополнительные продукты – свежее мясо, и теперь он ловит матросов и заставляет их спускать мясо внутрь лодки. Мясо мороженое. На коровьей ляжке штамп «1972». Это год закладки в морозильник. Матрос Патрикеев берется за тушу с матросом Алиевым.

– Слышь, Алиич, – говорит он. – а я тоже с 1972 года. Так что ровесника жрать будем!

– Отставить разговоры! – это помощник. – Где еще народ? Вы ж вдвоем его не поднимете!

– Поднимем!

– Поднимем и за борт сбросим? Так, что ли? Нет! Опустили аккуратно! Сейчас будут еще люди.

– Тащ-ка! – Патрикеев обращается к помощнику.

– Ну?

– А когда нас накормят?

– Своевременно или несколько позже.

В это время мимо них – цок, цок, цок каблучками – на пирс, не обращая ни на кого внимания, входит стройная девушка. Даже машинка ТПУ перестала визжать – все смотрят на нее. Она подходит к верхнему вахтенному и говорит:

– Доложите в центральный: прибыл специалист в БЧ-4, к радистам.

Вахтенный, матрос Гамзатов, вызывает по «каштану» (переговорное устройство) центральный пост:

– Цэнтралны!

– Есть центральный!

– Пррры-шол дэвишка. Хочит радыстов!

– Я не девушка! – говорит девица. – Я – гражданский специалист! Мне надо к радистам!

Гамзатов невозмутим:

– Цэнтралны! Она не дэвишка! Она хочет радыстов!

Капитан-лейтенант Поляков, наблюдая издалека эту картину, говорит Робертсону, стоящему рядом:

– Получили мы корабль – надругались над собой. Знаешь ли ты, Шура, как мне хочется агатов? Хочется нащупать агаты. Тянешь руку, а попадаются все не агаты.

– А вы что тут стоите? – это им старпом. – Вам что, заняться нечем?

– Уже бежим! – говорит Поляков, поворачивается к Робертсону и говорит тихонько, со значением:

– Сколько не сделано, сколько не сделано. а сколько еще предстоит. не сделать.

Робертсон и Рустамзаде лежат вечером на ПКЗ в каюте в койках. Один над другим.

Робертсон:

– Эдик, спишь?

– Нет.

– А у тебя девушка есть?

– У настоящего моряка в каждом порту есть девушка.

– А серьезно?

– А кто о девушках говорит серьезно? Вот будет у нас с тобой выходной, пойдем в ДОФ на танцы и там.

– А у меня нет.

– Точно, что ли?

– Ну да. Вернее, в школе была. Таня. А потом – никого.

– Как же ты все это время жил?

– Так. Не успел.

– А у меня невеста есть.

– Где?

– В Баку. Хороший город.

– Она тебя там ждет?

– Ждет. Наверное.

– И чего не женишься?

– Слушай, дорогой, когда жениться? КАГДА? То автономка, то отпуск! А при подготовке к походу где жениться? С шести утра и до двадцати трех в стволе! А в отпуске – море, девушки, фонтаны, зелень, цветы – и ты хочешь, чтоб я все это испортил и женился? Нет же такого времени, чтоб ни на что не отвлекались, – женись, Эдик! Иди, дорогой! На!

– А Поляков женат?

– Геннадий Петрович? Нет. Он был женат. Жена немножко ждала его, ждала. А он – то в море, то из моря, то, не успели прийти, – опять в море. Вот она и собрала свои вещички, а ему записку оставила. Он из автономки пришел – а у него на столе письмо. В три строчки. Любил он ее очень. С тех пор – ни-ни. Даже не говори при нем о женщинах.

– А старпом?

– Анатолий Иванович? Жена, три дочки маленькие.

– Он же на корабле все время.

– Считаешь, что так нельзя детей сделать?

– Да нет! Просто как же дети, как же жена?

– Так! Жена детям должна карточку показывать и говорить: «Вот ваш папа».

– Я не про то. Должен же человек выходной день иметь.

– А мы имеем. Два выходных – один летом, другой зимой. А раньше в уставе прямо было записано: частое оставление старпомом корабля несовместимо с выполнением им своих обязанностей. Считается, что они с командиром должны чередоваться. Через день ночевать на корабле. Но это только так считается. Ну, раз месяц сходит он на берег.

– А жена?

– А что жена? Деньги дает – она вертится.

– А командир?

– Да что ты меня все спрашиваешь? Давай я тебе сразу про всех расскажу. У командира есть жена – Валентина Ивановна. Командирша. Крутая тетка. Председатель нашего женсовета.

– А это что такое?

– Это чтоб подводнику не только на корабле, но и в постели мозг конопатить. Придумали женсовет. Вот она там и гребет. Вверх по течению. Ва! Бой, а не баба! Всех наших баб организует. Бабы в поселке все первыми узнают.

– А Сова?

– Николай Николаевич? Женат. Этот свою жену все время разыгрывает. Вот идет он однажды и видит, что впереди его жена домой идет, сумки несет с едой. Он быстренько огородами ее обегает, прибегает домой, заходит в дом и – как был в шинели – прячется в ванной. Она заходит в дом, а он из ванной на нее – у! Испугал. Она с ним две недели не разговаривала.

– А Кашкин?

– Не женат. Он же сумасшедший – служба, служба – кто за него замуж пойдет? Слушай, мы к Андрюхе Вознюшенко в гости напросимся, как только нам выходной дадут. Слушай, я беру бутылку хорошего вина – венгерское, «Токай» – и всегда иду к ним. Его Вера так готовит, так готовит – вот увидишь. Мясо в духовке, с сыром, с корочкой! Спи давай, а то я уже жрать захотел!

УТК – учебно-тренировочный комплекс. Проводится тренировка по ЛВД – легководолазное дело. Несколько человек надевают на себя ИСП-60 (изолирующее снаряжение подводника), сверху им на шею надевают ИДА-59 (изолирующий дыхательный аппарат, проще говоря, «идашку»), шнуруют и, обвязав сигнальным тросом, отправляют в воду. Водолаз и страхующий должны обмениваться сигналами с помощью этого троса: дернул один раз – «Как самочувствие?» – в ответ водолаз должен тоже дернуть – «Хорошо!». Беспорядочная дробь, рывки – «Вытягивай на поверхность». Трос охватывает грудь.

Перед погружением положено проверить, есть ли давление в баллонах, – эта проверка входит в рабочую проверку ИДА-59. Проверять должен каждый сам.

Робертсон прибыл на УТК с опозданием.

– Прошу разрешения!

Старпом:

– Робертсон! Почему опоздали?

– Флагманский задержал!

– Запомните, Робертсон, есть план. Под это дело выделяется УТК – вот этот самый целый учебно-тренировочный комплекс. Мы здесь не одни, за нами еще куча экипажей должна погружаться. Потом – зачет по ЛВД, нашему замечательному легководолазному делу. В училище все это проходили?

– Так точно!

– Ну слава тебе господи! Пасичный! (Обращается к мичману Пасичному.)

– Я!

– Страхуете лейтенанта!

– Есть!

– Проверить, зашнуровать, обвязать – все как положено. И в порядке очереди – на погружение в бассейн. В бассейне работаем по три пары.

– Есть, ясно!

– Ну, вперед, если ясно, чего ждем?

Робертсон быстренько надевает водолазное белье, Пасичный ему помогает, потом они сообща натягивают ИСП-60, ИДА-59, затягиваются, шнуруются, обжимаются – и пошел в бассейн.

Робертсон опускается на дно бассейна – над ним 8 метров воды. Первый раз дернули за веревку – «Как самочувствие?» – он дернул – «Хорошо!».

И вдруг он чувствует, что воздуха не хватает, он паникует, хватается за что-то, пытается удержаться – перед глазами его поплыли круги, свет, он видит воду, будто это озеро, но только из-под воды, дети там с водой балуются, он их видит, они смеются.

Наверху Пасичный дернул – нет ответа. Еще раз – нет ответа.

– Анатолий Иванович, лейтенант не отвечает.

– Как?

– Так!

Старпом подскакивает к нему и орет:

– А ну тащи!!!

Пасичный дергает за веревку и вытаскивает Робертсона на поверхность – тот недвижим.

– Врача!!!

Врач уже здесь.

Тут же Робертсона выдернули из бассейна, снаряжение долой, сдернули гидрокостюм, задрали свитер, и врач навалился на него – делать искусственное дыхание и непрямой массаж сердца.

Робертсон открывает глаза:

– А? Где я? Старпом:

– Есть одно место! Ну, что там с аппаратом? (Это он мичманам, что возятся с аппаратом ИДА-59, только что снятым с Робертсона.)

– Баллоны пустые!

– Кто готовил ИДА? Пасичный!

– Я не готовил! Я только шнуровал и страховал.

– Только шнуровал?

– Так ведь, Анатолий Иванович, лейтенант сам должен был проверить аппарат!

– Должен был? А тебя я зачем к нему приставил? Оба без головы?

– Я…

– В тюрьме в следующий раз будешь говорить «я»! Вместе со мной! Ну что там? (Это он врачу.)

– Жить будет.

– Жить? Что, Робертсон? Не удалось тебе себя угробить?

Тот молчит.

– Ладно, молчи. С тобой все ясно. Врач! Что дальше?

– На три дня в барокамеру.

Робертсона помещают на три дня в барокамеру. Еду ему подают через тамбур, там же стоит горшок, а писает он внутри в рожок – потом это все вакуумируется.

Весь экипаж три дня ходил, смотрел на него.

– Пойдем на Робинзона в террариуме посмотрим?

Пришли Рустамзаде и Вознюшенко, общаются с ним через окошко:

– Сашка! Эй! Невинно убиенный! Утопленник! Как дела? Не волнуйся, скоро тебя выпустят! Тут я с Андрюхой уже договорился, пойдем к нему в гости.

Сова:

– Ну как, Александр Васильевич? Не пропало еще желание с нами в море идти? Давай! Ждем через три дня!

На следующий день пришел старпом:

– Ну что, Робертсон, жив? Как самочувствие? Отличное? Ты гляди! Как там барокамера? Продержать тебя тут неделю? Не надо? А чтоб в следующий раз аппарат готовил как положено!

Кашин:

– Александр! Робертсон! Там я печенье тебе положил! Давай быстрей выходи!

Поляков:

– Шура! Ты там свой шланг в воронку клади очень аккуратно, когда писаешь, а то засосет с потоком, как тебя потом старпом доставать будет? И яйца береги! А то утянет!

Через три дня Робертсон стоял уже на пирсе перед строем.

– Внимание личного состава! – говорил старпом. – У нас хорошая новость: лейтенант Робертсон опять с нами! Уморить с помощью легководолазного дела его не удалось! (Гул одобрения.) Несмотря ни на что, ему поставлен зачет! По поводу счастливого избавления Робертсона от легкой смерти в ближайшее воскресенье на экипаже объявляется выходной! (Гул одобрения по строю.)

– Лейтенант Робертсон!

– Я!

– Встать в строй!

Лейтенант встает в строй – одобрительные шлепки, все улыбаются.

Старпом появляется дома. Он открывает дверь, жена идет навстречу, зовет девочек:

– Сашка, Машка, Наташка! Папа пришел!

Девчонки – одна меньше другой – вылетают из комнаты и тут же с визгом облепляют старпома со всех сторон.

Ночью старпом заходит к ним в комнату, поправляет одеяльца каждой.

Потом они с женой лежат в постели.

– Ну, как там ваш лейтенант? – спрашивает жена.

– Живучий, – говорит старпом – Все хорошо. Спи. Я сам чуть со страху не напустил ведро головастиков, а ему – хоть бы хны!

– А доктор что говорит?

– Доктор? Списывают с плавсостава только по двум статьям: трупные пятна и прободение матки. Что может сказать наш доктор?

Квартира командира корабля, капитана первого ранга Белова Александра Ивановича. Стол обеденный. За ним командир и его жена – Валентина Ивановна.

– …И что? – говорит она.

– Откачали лейтенанта.

– Ну слава богу! А что это за лейтенант у вас появился?

– Робертсон. Ракетчик. Только что из училища. Сова – в академию, на его место Кашкин, а этот – на его.

– Женат?

– Нет.

– Надо спросить у наших, есть ли кто-нибудь на примете.

– Зачем?

– Познакомим лейтенанта.

– Валя!

– Хоть пристоен будет! Может, головой начнет думать, когда в следующий раз в аппарат включится!

– У нас половина офицеров не жената. Что ж ты их не пристраиваешь?

– Этих пристроишь, как же! Знаю я их философию: то автономка, то отпуск!

– Никого не надо ни с кем знакомить!

– Надо! Вас только пусти на самотек, вы враз себе кралю организуете. Вагину-Палладу! Нормальных девушек надо искать. Но вам же нормальных не хочется!

– Валя!

– Я женсовет на это дело подключу.

И начались походы Робертсона по гостям. Его усаживали за стол, расспрашивали о его героических предках, усаживали напротив него девушку. «Вы кушайте, кушайте!»

Приглашали его вместе с Рустамзаде – так, для числа, чтоб это не выглядело как смотрины. Тот, пользуясь ситуацией, ел в три горла.

– В следующий раз, когда пойдем, надо курочку заказать! – говорил он. – Давно я курочку не ел!

Так они побывали в нескольких семьях.

– Слушай, Сашок! – говорил Рустамзаде. – Нам надо в ДОФ на танцы попасть, а то с этими визитами от Валентины Ивановны мы совсем нюх потеряем! И к Андрюхе мы никак не попадем. Знаешь какое там мясо нас ждет!

Эпизод. Пирс, лодка, строй перед ней. Перед строем старпом и зам. Выступает зам:

– …Наш поход является проявлением патриотизма и осознания высокого долга перед Родиной!

Голос зама звучит на заднем плане, а на переднем – Поляков. Он стоит в первой шеренге, а разговаривает он, не поворачивая головы, с офицерами из второй шеренги.

– Что он сказал? (Поляков.)

– О патриотизме говорит. Мол, пора!

– Очень пора. А знаешь, какая самая первая самцовская обязанность?

– Ну?

– Метить территорию. Особыми выделениями особой территориальной железы. Выходишь. ежедневно и метишь. У нас зам окончательно выздоровел? Как там его протоэнурия?

– Вроде все в порядке.

– Но обострение бывает.

– Конечно.

– Я так и понял.

Зам закончил свое выступление. Вперед выдвигается старпом.

– Внимание личного состава! – говорит старпом. – До выхода в море нам предстоит принять участие в учении Генерального Штаба. У нас смотрины. Завтра. К нам в базу приезжают генералы. Поэтому прибытие на корабль в пять часов утра! («Мать моя женщина!» – это вполголоса из второй шеренги.) Большая приборка до девяти и дальше, в отсеках должны остаться только командиры отсеков! Для предъявления! Остальные – в казарму! А также в полном составе остаются командиры боевых постов! Центральный пост, само собой, в полном составе!

Поляков и компания из второй шеренги снова затевают разговоры вполголоса:

– Вот они, пассаты, дующие в лицо!

– Мама моя бедная! Лучше б я в море ушел! Или в говно упал! Генералов развлекать!

– Должны же они в этом Генштабе знать, чем они управляют!

– Они-то должны, но только я-то здесь при чем?

– Страна ты моя Дуремария!

– Вы что-то сказали или мне показалось?

– Вам показалось!

Старпом завершает свою речь:

– Так что созерцательное отношение к жизни нам чуждо! Этим занимались древние греки, и хрен с ними! Вопросы есть? Разойтись!

На следующий день в пять утра все драят палубу мылом.

Камера на тряпку – та трет пол изо всех сил.

– Робертсон! – это Сова.

– Я!

– Вы тоже останетесь в отсеке. Увидите, как все это происходит.

– Есть!

– Клавдии-иия! – говорит Сова певуче. – Я взволно-оован! Премьера! Я взволно-оован! О-ооольга! Гм! Как одна безумная душа поэ-эээта! Гм! – Сова прочищает горло. – Гм! А! О! А! О! Надо потренироваться.

В девять утра с корабля все исчезли. Остались только командиры боевых частей, постов, отсеков. Тишина.

– Ну, чего там? – спрашивает Сова через переборку.

– Тишина, ждем! – отвечают ему.

Объявление по кораблю. Взволнованный голос старпома:

– Внимание по кораблю! На корабль прибывают представители Генерального Штаба!

Генералы столпились у верхнего рубочного люка. Они не знают, как тут надо спускаться вниз – лицом к трапу или спиной. В данном случае надо спускаться лицом к трапу, держась руками за поручни. Первый же генерал решается на спуск, но как это делать, подсказать ему некому, и он спускается спиной к трапу. Его подбородок тут же упирается в комингс люка.

– Васька! – говорят ему другие генералы. – Тут тебе не танк, едремьть! Тут соображать надо!

Наконец старпом сообразил и послал вахтенного наверх помочь генералам.

– Разрешите? – говорит тот и показывает, как надо спускаться в люк по вертикальному трапу.

Генералы спускаются. Они уже в центральном посту, принимают доклады командира, знакомятся с центральным, с постами.

– А это у нас рубка гидроакустиков!

Генералы набиваются в рубку.

– А это штурманская рубка!

Генералы переходят в штурманскую рубку.

– Центральный пост, кресло командира корабля!

Стоят вокруг кресла.

– Пульт управления ракетным оружием!

Сгрудились вокруг пульта.

– Боевой информационный пост! Управление рулями! Пост управления общекорабельными системами! Связь с отсеками корабля!

Генералы сгрудились перед трапом вниз на среднюю палубу 3-го отсека. Они уже знают, как надо спускаться. Вперед выталкивают генерала Васю. Тот поворачивается задом и лицом к трапу начинает осторожно сползать.

– Да нет, товарищ генерал, – говорит ему старпом, – так двигаются только по вертикальному трапу, а тут трап пологий, можно сходить как обычно.

– Васька! – кричат генералы генералу Ваське. – Тут тебе не танк! Тут соображать надо!

Все улыбаются.

– А здесь у нас гиропост! А здесь – пульт ГЭУ– главной энергетической установки!

Один генерал заблудился. Он спустился ниже палубой и оказался в безлюдном трюме – там никого. Он подождал немного – генералы ушли, голоса удаляются. Генерал выглядывает из трюма и кричит:

– Эй! Люди! Ау!

Остальные генералы растянулись. Один за другим они подходят к Сове. Первый спрашивает, указывая на тапочки:

– Дырки сами делаете?

Сова сначала не очень понимает, о чем идет речь, а потом до него доходит: генерал думает, что дырки сверху на тапочках делает личный состав.

– Нет! – говорит Сова – Так выдают!

Генерал смотрит на ПДУ:

– Какая интересная фляжка.

– Это не фляжка, товарищ генерал, а портативное дыхательное устройство, предназначенное для экстренной изоляции органов дыхания от влияния внешней среды.

– А-а-а… – говорит генерал и переходит в следующий отсек.

Следующий генерал задает тот же вопрос:

– Дырки сами делаете?

Титанические усилия по приведению рожи в порядок. Сова справился, выпаливает:

– Нет! Так выдают!

– Какая интересная фляжка.

– Это не фляжка, товарищ генерал, а портативное дыхательное устройство, предназначенное для экстренной изоляции органов дыхания от влияния внешней среды.

– А-а-а… – говорит генерал и переходит в следующий отсек.

Третий генерал задает вопрос:

– Дырки сами делаете?

На Сову нападает «смехунчик», глаза его наполняются слезами, он начинает всхлипывать.

– Что с вами? – говорит генерал.

– Я, я. – Сова плачет. – нервы, товарищ генерал, нервы!

Четвертый генерал говорит:

– Какая интересная фляжка.

Сова делает ртом глотательные движения.

Пятый генерал спрашивает у Совы:

– А сколько у вас баллистических ракет?

– Шестнадцать!

– А у меня на позиции только три. Вас, наверное, Главнокомандующий знает лично.

– Что вы, меня флагманский путает.

Перед шестым генералом Сова сгибается пополам.

– Что с вами!

– Радикулит, товарищ генерал!

– Да вы сядьте! – суетится генерал.

Генералы уходят, Сова расстегивает себе ворот – задолбали.

Генералы покидают лодку, балагурят, анекдоты, смех. Вдруг один поворачивает в центральный и идет сразу к «каштану». Старпом в готовности к немедленному действию оказывается рядом.

– А это что? – говорит генерал и тычет пальцем в «каштан».

– А это «каштан». С помощью него осуществляется связь со всеми отсеками.

– А можно я?

– Пожалуйста! – старпом вызывает восьмой отсек: – Восьмой!

– Есть восьмой!

Генерал лезет к «каштану», наклоняется к нему, и вдруг – тонкое, высокое, козлиное:

– Вось-мой! Вось-мой!

– Есть восьмой!

– А можно с вами поговорить?

Молчание, потом голосом командира отсека:

– Ну говори, родимый, если тебе делать неху…

И тут старпом выключает «каштан», все смущены.

– Понимаете, товарищ генерал! – говорит старпом, мечтая добраться до восьмого. – Это боевая трансляция. Он вас не понял. Вот как надо.

Старпом резко наклоняется к «каштану» – сейчас загрызет – и орет:

– Восьмой!

– Есть восьмой!

– Ближе к «каштану»!

– Есть восьмой!

– Вот как надо, товарищ генерал! – говорит старпом.

Генералы исчезают, командиров отсеков собирают на разбор учения в четвертый отсек. Те балагурят, смеются, все уже знают про командира восьмого отсека (Он ему: «А можно с вами поговорить?» – а этот ему: «Ну говори, если тебе делать нех.» – «У старпома матка чуть не вывернулась. Готовься. Крови будет полное ведро». – «А че, – говорит командир восьмого, – я-то че? Есть, так точно, дурак».)

Утро, пирс, лодка. Старпом перед строем.

– Внимание! Сегодня с утра ввод главной энергетической установки. Боевой части пять и химической службе готовность номер один. Выход в море – после ноля часов. И еще! Главная сладость дня! Мы одновременно вводимся и участвуем в учении флотилии по отражению нападения диверсантов на нашу базу! Помощник! Владимир Яковлевич, выставить дополнительную вахту с автоматами на торце, на корне пирса и в корме на верхней палубе в районе больших кормовых горизонтальных рулей, а на рубку – офицера. Задача диверсантов – прорыв в штаб флотилии и минирование кораблей в базе. Все внимание на воду. В зоне не бродить! Все бродящие будут схвачены нашей доблестной комендатурой и посажены в камеры. От нас выделяется офицерский патруль! Сова! Командир БЧ-2! Кашкина и Робертсона в патруль! Они будут наблюдать за подходами к штабу.

– Анатолий Иванович! – отзывается Сова из строя. – А я вообще один остаюсь?

– На два часа. Через два часа нас диверсанты или взорвут или захватят, и Кашкин с Робертсоном вернутся назад. Вопросы? Нет вопросов? Разойдись!

Помощник:

– Алиев!

– Я!

– Получишь у дежурного автомат – и на верхнюю палубу в корму. Встанешь в районе рулей! Поймаешь диверсанта, получишь десять суток отпуска!

– Ловить нада?

– Надо! Голыми руками!

– А стрелять можина?

– Можно! Только кто ж тебе патроны даст?

Рустамзаде говорит Алиеву:

– Слышь, Али, а ты камней набери и по башке его, по башке! Сашка! Робертсон!

Робертсон подходит.

– Саня, – говорит Рустамзаде вполголоса, – я сегодня нам с тобой девушек приготовил. Нам два часа хватит.

Старпом:

– Я все слышу!

– Молчу, Анатолий Иванович!

– Значит так, Пейрузович, если тебя на вахте не будет, я тебе все гланды оборву!

– Молчу, Анатолий Иванович!

– Вот и молчи! Робертсон! Ты все еще здесь? А кто охраняет штаб от врага?

В это время матрос Алиев заступил на вахту с ведром камней. Вываливая камни себе под ноги, он бормочет:

– Вай, Аллах! – и с надеждой смотрит на воду.

Робертсон с Кашкиным бродят у штаба.

– Надолго мы тут?

– Сейчас они штаб захватят, и мы свободны!

– Как же они его захватят?

– Как-нибудь. Придумают. В прошлый раз они на крышу штаба на дельтапланах прилетели.

– На дельтапланах?

– Ну да! И сейчас чего-нибудь изобретут. Минут через десять начнут.

Через десять минут к зданию штаба на большой скорости подъехал «уазик». Из него вылез майор. Майор подошел к вооруженному вахтенному, выставленному у входа в штаб.

– Здесь штаб? – спросил майор.

– Здесь! – ответил вахтенный.

После этого майор сразу же дал вахтенному ногой в ухо. Вахтенный – на земле, а майор ринулся в штаб.

– Началось! – сказал Кашкин.

– А мы здесь для чего стоим? (Робертсон.)

– А мы так, для мебели. Видишь: они без нас воюют!

Дверь штаба захлопнулась за майором. Тишина. Ровно полминуты, а потом дверь раскрылась и из нее медленно, пятясь, показался майор – он со всех сторон был облеплен матросами, как саранча муравьями.

Потом они его одолели, связали, подняли, понесли, и забросили в тот же «уазик», который тут же умчал майора в комендатуру.

Кашкин:

– А сейчас они повторят попытку.

– Как?

– Так! Парность случая, как говорят медики. Чунгачгук должен два раза наступить на одни и те же грабли.

В этот момент к курилке подошел строй матросов. На плечах у них вещмешки, в них угадывается что-то тяжелое. Командует строем мичман:

– Эки-ипаж! Стой! Разойдись! Перекур!

В этот момент с треском раскрывается окно на третьем этаже, и в окно высовывается адмирал:

– Какой перекур? – кричит он. – Кто старший?

– Старший мичман Петухов!

– Почему курим во время учения?

– Нам приказали собраться у штаба для инструктажа!

– Кто приказал?

– Дежурный по дивизии!

– Черт знает что такое! А ну все ко мне наверх!

Вся команда вместе с мичманом входит в здание штаба.

– Чего это? – спрашивает Робертсон.

– Это начальник штаба флотилии. Сейчас он им вставит. – говорит Кашкин, задумчиво глядя в окно на третьем этаже.

– Или они ему вставят. – добавляет Кашкин, не отрывая взгляда от окна.

За окном явно наблюдается какое-то движение, всполохи какие-то, занавески, потом окно открывается шире, в нем показывается арбалет, он стреляет в скалу напротив стрелой с линем. Линь разматывается, стрела попадается в скалу – готова канатная дорога. По этой дороге на специальных блоках отправляется свежеспеленатый начальник штаба, а за ним – вся шайка «матросов».

– Ты гляди, – говорит Кашкин, – вот они и штаб захватили!

– Так это не матросы были? – спрашивает Робертсон.

– Точно такая же мысль сейчас гложет начальника штаба по дороге на скалу! – задумчиво говорит Кашкин. – Как только они заминируют нам все корабли, так и учению конец.

– Думаешь, заминируют?

– А как же!

Матрос Алиев, не отрываясь, смотрит на воду. И вот в воде происходит какое-то движение!

– А-да! – кричит Алиев азартно, подхватывая несколько камней.

– Тащ-ка! – оборачивается он к офицеру, выставленному на мостике. – Там! Эта! Он! Вон! Там!

Алиев начинает лихорадочно бросать камни в воду. К нему уже бегут и вахтенные, и офицер.

– Где?

– Вон!

Из воды показывается пловец в гидрокостюме. Он поднимает руку и кричит:

– Эй!

В него летят камни. Алиев очень хочет попасть ему в глаз, пловец уворачивается.

– Кончайте кидаться! У меня гидрокостюм порвался!

– Сдаешься? – кричат ему с пирса.

– Сдаюсь!

Алиев все еще бросает в него камни.

– Орла-то своего уймите, а то он мне голову проломит!

– Алиев!

– Я!

– Хватит кидать!

– А отпуск?

– Будет тебе отпуск.

Услышав, что отпуск ему будет, Алиев успокаивается не сразу. Камни он оставляет, но в адрес диверсанта он кричит:

– Сяну ля сэн! (Чтоб ты сдох!) – и: – Гиж-дыллах! (Пидарас!)

Диверсанту помогают выбраться из воды, от Алиева его на всякий случай берегут.

Рустамзаде на своем посту с Робертсоном. Они пьют чай.

Из центрального поста по «каштану» слышится команда: «Вышли на минимально контролируемый уровень мощности!» Робертсон:

– А что это такое?

– Реактор вышел на МКУ.

– И что это означает?

– Это означает, что теперь наш главный энергетический пост ГЭУ может контролировать реактор. Он может безболезненно повышать мощность.

– А может быть и болезненно?

– А как же! Сдуру можно и член сломать.

– И тогда что будет?

– Тогда будет Чернобыль!

– А что? Чернобыль получился сдуру?

– Конечно! Рядом с реактором соображать надо, а не командовать. Командовать и идиот может.

Центральный вызывает ЦДП (длинный вызов «каштана»):

– ЦДП!

– Есть ЦДП! – отвечает Рустамзаде.

– Начхим есть?

– Есть!

– Вас в центральный к береговому телефону!

– Иду!

Рустамзаде поднимается в центральный пост, берет трубку берегового телефона, представляется:

– Старший лейтенант Рустамзаде слушает вас!

– Эдик, это флагманский! – звонит флагманский химик.

– Я!

– Там на вашем пирсе только что ошвартовалась четыреста десятая! Они готовятся к выходу! Их флотилия уже проверила! Выдала замечания! Начхим там Павлов, ну ты знаешь, он же твой однокашник!

– Да!

– Сходишь к этому обалдую и проверишь за меня устранение замечаний!

– Хорошо! Только я на вводе сижу!

– Ничего! Это на десять минут! Давай! И распишись там за меня в журнале!

– Ясно!

– Не забудь!

– Сделаем!

– Вперед!

Рустамзаде появляется опять в ЦДП.

– Представляешь? Я сижу на вводе и мечтаю отсюда вместе с тобой свалить на два часа на танцы в ДОФ, но флагманский посылает меня на соседний борт к Павлову проверить за него устранение замечаний! Как это тебе? Им лень в субботний день, а я, значит, под руку попался! А по инструкции мне покидать пост нельзя, танцы, разумеется, не в счет, но по приказу флагманского можно! А чуть чего – кто будет отвечать? А?

– Флагманский, конечно! – говорит Робертсон.

– Да, конечно! Приказание-то отдано по телефону! А должно быть письменное!

– Ты скажи ему: напишите!

– Да! «Напишите»! Как же! Посидишь? Я мигом, а потом – как старпом уляжется – мы с тобой на два часа на танцы слиняем!

Рустамзаде наверху, походит к «каштану» соседней лодки, вызывает центральный:

– Есть центральный!

– Временный флагманский химик старший лейтенант Рустамзаде к начхиму Павлову!

– Сейчас вызову!

Наверх поднимается Павлов:

– Эдик, привет!

– Привет! Я к тебе. Флагманский сказал, чтоб я проверил устранение замечаний! У тебя проверка штабом флота была?

– Ну!

– И чего там?

– Да так, всякая хрень!

– Устранил?

– Ну!

– Тогда тащи журнал, я сделаю запись.

– Слушай, Эдик, посиди за меня час на борту!

– Ты чего, с ума сошел? У меня же у самого ввод!

– Но ты же рядом стоишь? А я сбегаю еще раз к жене. Мы же сегодня уйдем. Три месяца ее не увижу. А ты на ужин сходи. У нас хорошо кормят. Мою рубашку наденешь. Тут все равно никто не знает, кто с нами в море идет. А?

В глазах у Павлова такая тоска, что Рустамзаде отводит взгляд и говорит:

– Ровно час! Время пошло!

– Ага! Я мигом! – Павлов в чем был, в том с пирса и рванул.

Рустамзаде со вздохом спускается в его лодку. Перед этим он вызывает со своего корабля мичмана и говорит ему:

– Константиныч! Я на соседнем борту по приказанию флагманского. Чуть чего, ори!

– Понял.

– А где Робертсон?

– У нас в ЦДП сидит.

– Давай его сюда!

Робертсону он говорит:

– Я тут застрял на час. Учти, ровно в девятнадцать ноль-ноль мы с тобой отсюда сбегаем на танцы. У нас время до двадцати одного ноль-ноль. С девушками я уже договорился. Это, сам понимаешь, святое. А потом ты к ним, а я – на вахту. Учти, сегодня в ноль часов и ноль минут на корабле начнется приготовление к бою и походу. В четыре утра уйдем на задачу. Все должно быть четко!

Рустамзаде появляется в кают-компании соседнего корабля. Там уже все поели. За командирским столом сидят командир соседей, старпом, зам и помощник. Больше в кают-компании никого нет.

– Прошу разрешения! – говорит Рустамзаде, входит и под изумленными взорами всей четверки садится за стол. Вестовой ставит перед ним тарелку с первым. Первым приходит в себя командир:

– Извиняюсь, конечно – говорит он. – а вы кто такой?

– Старший лейтенант Рустамзаде. По приказанию штаба иду с вами в автономку. Для усиления вашей химической службы. На проверке штабом флота были выявлены замечания, вот штаб дивизии и принял решение послать в море с вами и меня.

После этой речи Рустамзаде спокойно приступает к еде.

Командир резко поворачивается к помощнику и говорит:

– Я же говорил, что вы ни хрена не знаете, кто с нами еще в море идет!

Помощник только виновато склоняет голову.

Через час Рустамзаде уже на пирсе, смотрит на часы, к нему подлетает Павлов:

– Я здесь, Эдик! Как тут? Не искали меня?

– Меня зато искали! Успел к жене?

– Спасибо!

– Спасибо не отделаешься! Вино, женщины, разврат!

Робертсон и Константиныч уже стоят рядом.

– Константиныч! – говорит Рустамзаде. – Я только до двадцати ноль-ноль. В двадцать один ноль-ноль ты уйдешь до двадцати трех.

– Ясно!

– Как там старпом?

– Спать завалился!

– Мы быстро, Константиныч! Учти, тревога по приготовлению будет в ноль часов!

– Ясно!

Рустамзаде и Робортсон уже на танцах в ДОФе. Звучит музыка, все танцуют.

– Сейчас! – говорит Рустамзаде. – Сейчас! Жесткий съём! Саня! Ты знаешь, что такое жесткий съём? Нет? Это когда ты врываешься на танцы в самом конце, хватаешь девушку за выступающие части и дальше по жизни, целых два часа, вы идете вместе! Вон они! Уже вижу!

Эдик подводит Саню к двум девушкам. Одна очень красивая, другая не очень.

– Катя (Начинает Рустамзаде с красивой) и Света! А это сам Александр Робертсон! Не Робинзон, а Робертсон! Прошу не путать! Знаете, кто его папа? Сам адмирал Нельсон!

Робертсон как громом поражен, не может оторвать глаза от Кати. Та понимает, что к чему, и делает Эдику знаки «вали».

– Ну, вы тут танцуйте, – говорит тот, делает Робертсону знаки «не робей», – а я на корабль побежал! Меня, наверное, старпом уже ищет. Саня, можно тебя на минуту? – они с Робертсоном отходят в сторонку.

Девушки остаются одни. Света говорит Кате:

– Ну что?

– Через час он будет звать меня замуж.

– Катя!

– А что Катя?

– Тебе же все равно!

– Не поняла. – Катя глядит в глаза подруге. – У тебя что, опять любовь с первого взгляда?

– Ну почему все только тебе?

– Потому что!

– Тебе же он безразличен!

– Что еще за слова! Смотри на все проще. Парень хороший, но его, как барана на случку, привели. Делай выводы.

– А ты, Катя, дрянь!

– Знаю! Тем и живу! Ничего, подруга, и ты кого-нибудь подхватишь. Тут этого добра валом. Все хорошее – мне, а тебе – что осталось. Возьмешь Эдика. Потом.

– А я не хочу Эдика!

– Да что с тобой? Пойди умойся!

В это время Рустамзаде инструктирует Робертсона:

– У Кати квартира есть. Вперед! Без победы не возвращайся!

Когда они подходят к девушкам, их ждет уже одна только Катя.

– А где Света? – спрашивает Эдик.

– У нее нашлись дела, – говорит Катя и смотрит на Робертсона: – Потанцуем?

Эпизод. Лодка, ЦДП, 23.00, на ЦДП сидит Рустамзаде. Открывается дверь и входит загадочный Робертсон.

– Ну? – спрашивает Рустамзаде. – Все в порядке?

У Робертсона романтический взгляд, он улыбается и вроде как не здесь.

– Хорошая девушка, – наконец говорит он.

– О-о-о, парень! – озабоченно тянет Рустамзаде. – Ну-ка, гляньте сюда. Носа своего коснитесь. По ночам не вздрагиваете? Головку держите? Ты чего? Влюбился?

Робертсон кивает и улыбается глупейшей улыбкой.

– Ты влюбился в Катю? Серьезно, что ли?

Робертсон улыбается.

– Ты чего? Мы для чего туда ходили? Потрахался – и ногой с дивана!

Рустамзаде в себя не может прийти.

– Мы ходили ко всем домой, знакомились, а ты влюбился в Катю за полчаса на танцах? Так, что ли? Саня! Ты чего? В Катю влюбляются все! Она никого не пропускает. В кого там и можно было влюбиться, так это в Свету. Не очень понимаю, как эти две девушки дружат, но Света хороший человек, а Катя – общий человек!

Робертсон вдруг каменеет лицом.

– А вот так не надо!

Рустамзаде сдерживается.

– Хорошо, Саня, извини! Давай спокойно, ладно? Не буду ничего говорить про Катю. Хорошо? Давай я тебе расскажу про Свету. Про Свету можно?

Робертсон обижен, смотрит в сторону, как мальчишка. В сущности, он мальчишка и есть. Рустамзаде это все видит и говорит с ним очень аккуратно.

– Света – это такая добрая, хорошая мама, она будет ждать тебя, она будет тебя кормить, спать укладывать, детей твоих качать, тебя на службу собирать, утром в шесть часов вставать, готовить тебе завтрак. Ты знаешь, как это важно, когда жена не спит, когда ты на службу уходишь, а сидит рядом с тобой утром – невыспавшаяся, непричесанная – но она встала ради тебя, чтоб тебя проводить. Это очень важно.

– Что ж тогда ты на ней не женишься? – мрачно говорит Робертсон.

– У меня невеста есть. В Баку. Забыл? Света очень хороший человек, но и моя невеста очень хороший человек. Зачем мне два хороших человека? Саня, я тебя прошу! Только не надо сразу, ладно? Ты сейчас пойдешь, ты подумаешь, ты пока предложения руки и сердца не делал, надеюсь?

Робертсон молчит, и по тому, как он молчит, Рустамзаде догадывается – делал.

– О Аллах! Аллах! Господь! Будда! Магомет! Исса! Иисус Христос! – говорит Рустамзаде. – Хорошо! Не будем! Вот это да! Ладно! Ты сейчас все понимаешь, а, Саня? Все? Точно? Мы сейчас идем в море, на контрольный выход, на задачу! Выполним задачу и придем. На контрольном выходе перед автономкой проверяется работа всех систем и всех механизмов. Это понятно? Хорошо! Уже хорошо! Саня! Ты меня слышишь? Лейтенант Робертсон! Ты офицер! Это прежде всего! Сейчас не про любовь! Ладно? Сейчас про то, что ты – офицер. Сейчас ты пойдешь в отсек и будешь его готовить вместе с Кашкиным к бою и походу! О! Уже через десять минут будет тревога. Все уже потихоньку стекают на борт. Мы выйдем в море, а там видно будет. Ладно? А тут – все! Любовь – это для берега. Для суши. Понятно? А тут утонуть можно и людей погубить. Тут надо все из головы выкинуть, выбросить к чертовой матери и думать только о деле! Хорошо? Запомни: у нас море, и ты в него выходишь в первый раз, и чтоб из него назад, домой, живым вернуться, тут нельзя думать о женщинах. Женщины кончились! Лодка началась! Тут утонуть можно! Запросто! Или сгореть! Заживо! Поэтому медленно ты сейчас пойдешь и тихонько в себя придешь. Хорошо? И помни, что от тебя жизнь твоих матросов зависит. Ладно? Так что давай.

Робертсон выходит в отсек. Дверь за ним закрывается, Рустамзаде смотрит ему вслед и говорит:

– Чудеса!

Ровно в 0 часов 00 минут по кораблю раздается сигнал боевой тревоги. Из центрального поста по «каштану» по всем отсекам: «Боевая тревога!» Народ разбегается по отсекам.

Центральный принимает доклады из отсеков о готовности к бою, когда очередь доходит до ЦДП, Рустамзаде отвечает на вызов «каштана»:

– ЦДП к бою готов, присутствуют все!

– Есть ЦДП! По местам стоять, корабль экстренно к бою и походу приготовить!

По кораблю все включается, что еще не включено, люди перемещаются быстро, продуваются цистерны главного балласта – на верхней палубе то справа, то слева вырастают фонтаны из-под воды. Команды центрального поста: «Проворачиваются обе линии валов! От линии валов отойти!»

Проворачиваются винты лодки.

«Переключается система ВВД! Отойти от перемычек!»

Жуткий удар – объединили запас ВВД.

«Переключается сеть 220 вольт 400 герц!»

«Осмотреть системы ВВД, гидравлики, забортной воды, фильтры ФМТ-200Г!»

«По местам стоять, к проверке прочного корпуса на герметичность!»

Проверяется прочный корпус на герметичность, пускается вытяжной вентилятор, потом закрываются запоры (первый, второй) останавливается вентилятор.

«Слушать в отсеках!»

Наступает тишина, слушают в отсеках, потом проходит доклад в центральный пост: «В таком-то отсеке замечаний нет».

«Подводная лодка герметична! Сравнивается давление по вдувной!»

Открывается вдувная магистраль, давление в лодке выравнивается. Подается сигнал «отбой тревоги!» и команда центрального:

«От мест по боевой тревоге отойти! Доложить по команде! Командирам боевых частей и служб прибыть в центральный пост!»

Все командиры БЧ прибывают в центральный. В кресле сидит командир, он принимает доклады.

– Боевая часть один к выходу в море готова, материальная часть в строю, присутствуют все!

Когда отзвучал последний доклад, командир говорит:

– Внимание командиров боевых частей! Выходим в море, отрабатываем задачи контрольного выхода. Кроме того, работаем с лодкой, отрабатываем задачи совместного плавания, потом – в базу, проверка штабом, дозагрузка продовольствия до полных норм, далее – трехдневный отдых личного состава (ну, там как получится) и после этого выход в море, на боевую службу. Прошу всех обратить внимание на работу материальной части. У нас все старое. Матчасть свое выработала. У нас продленный моторесурс. Возможны любые сюрпризы. С нами в море идет начальник штаба дивизии, офицеры штаба. Вопросы ко мне? Сова! Как там ваш Робертсон? Сдает зачеты? Хорошо! Сейчас формально у него все должно быть принято, а в море – все заново. Понятно, надеюсь? За море вы должны подготовить себе замену. Помните об этом. Все свободны.

Эпизод. На пирсе штаб, начальник штаба. К лодке подходят буксиры – они помогут ей при выходе из базы и проходе узкости. (Узкость – это вход в базу – справа скалы, слева скалы.) Штаб вместе с начальником штаба переходит на борт. Командир корабля на ходовом мостике. Он подает команду вниз, в центральный пост:

– Швартовым командам приготовится к выходу наверх!

Центральный репетует:

– Швартовым командам приготовиться к выходу наверх!

Через минуту:

– Швартовым командам выйти наверх!

Командир:

– По местам стоять, со швартовых сниматься!

Центральный:

– По местам стоять, со швартовых сниматься!

Швартовые отдаются, лодку с пирсом больше ничего не связывает, она начинает медленно отходить. Буксиры ей помогают, отжимают от пирса. Лодка в сопровождении буксиров начинает двигаться к выходу из залива.

Командир:

– Боевая тревога! По местам стоять! Узкость проходить!

Центральный репетует:

– Боевая тревога! По местам стоять! Узкость проходить!

Лодка проходит узкость.

– Швартовым командам вниз! Отбой тревоги! Боевая готовность номер два надводная! Первой смене заступить!

Заступает первая боевая смена. Лодка следует в точку погружения, а потом – в район боевой подготовки.

На мостике начальник штаба капитан первого ранга Попов Виталий Александрович, командир корабля, вахтенный офицер, сигнальщик. Начальник штаба командиру:

– Александр Иванович, что такое твой «продленный моторесурс», не мне тебе говорить. Но горит график цикличности, коэффициент напряженности и все прочее, так что на службу все равно выйдешь. Компрессора у тебя все дохлые, так что флагманского по живучести на этот поход я тебе дам. Не обессудь. На всякий случай.

– Ясно, Виталий Александрович.

– С погружением в точке сутки отрабатываем элементы подводного плавания, а потом, как ты знаешь, по плану всплываем, идем до места, там погружаемся и следуем в полигон. Семидесятые полигоны мелковаты, конечно, но делать нечего. Там у нас отработка звукоподводной связи с лодкой – она возвращается с боевой службы. Еще сложность – погода. По метеосводке на нас надвигается ураган. А сеансы связи, как понимаешь, по четырехчасовой программе – так что скучно не будет. Сова! (Обращается к вахтенному офицеру, им стоит Сова.) Как там ваш новый лейтенант? Я слышал, у него непростое происхождение?

– Шотландский предок поступил на службу к Петру Первому, товарищ капитан первого ранга!

– Шотландский? Надо же! Впрочем, шотландцы неплохие вояки. И он потомственный флотский офицер? Что-то я не слышал на флоте такой фамилии. Давайте его сюда. Поглядим на него.

Робертсона вызвали на мостик. Он поднялся:

– Лейтенант Робертсон по вашему приказанию прибыл!

– Робертсон! – говорит ему начштаба. – Ну как, лейтенант, осваиваетесь?

– Так точно!

– Вы потомственный офицер?

– Никак нет!

– А как же предок?

– Шкипер Джеймс Робертсон был единственным моряком в нашей семье.

– А что же делали все остальные?

– Были дипломаты, чиновники и один генерал.

– Генерал?

– Да. Он в русско-японскую погиб.

– А в Красной армии кто-нибудь служил?

– Служили в артиллерии.

– А вас, значит, потянуло на флот?

– Так точно!

– А скажи-ка мне, будущий флотоводец Робертсон, можно ли выполнять маневр «срочное погружение» без запаса ВВД?

– Наверное, нельзя.

– Не «наверное», а нельзя. Кувалде можно, лодке нельзя. ВВД, Робертсон, это как мама родная для подводника. Для всплытия в позиционное положение продуваем среднюю, но до этого, действуя исключительно рулями, подвсплываем, на тридцати метрах начинаем поднимать перископ, потом командир с начальником штаба переходят в боевую рубку и там они оценивают обстановку. Только высунулся из воды перископ – мазанул им по горизонту, оценил, что вокруг, и только после этого, подвсплывая, глубина семнадцать метров, поднимаешь остальные выдвижные – оцениваешь еще раз – нет ли врага, и потом можно давать команду «Продуть среднюю». Продувается средняя группа ЦГБ – всплываем в позиционное положение – рубка над водой. А ЦГБ концевых групп дуется воздуходувкой. Понятно? Не ВВД, а воздуходувкой. Воздухом низкого давления. ВВД нужно для срочного погружения. «Товьсь на быстрой!» Знаешь, что такое «быстрая»? Это цистерна быстрого погружения. Она быстро заполняется водой, и лодка проваливается на глубину – так мы уходим от противника – и эта цистерна тут же должна начать осушаться, а иначе – инерция, Робертсон, госпожа инерция. Из-за нее можно вообще не всплыть никогда. Провалимся, и раздавит нас к чертовой матери. Вот поэтому надо сразу осушать «быструю». А ВВД средней группы можно подбить уже под водой. Компрессорами. Снять давление воздуха в отсеках лодки – на это время всегда найдется. А вот на маневр «срочное погружение» времени может не хватить. Жизнь от этого иногда зависит. Понятно, Робертсон?

– Понятно!

– Давай! И чтоб все это наизусть знал, потомок великого Джеймса! Ночью, в бреду, в дыму, на ощупь! На ощупь! Сто раз! Тысячу раз! Запнулся – два балла! Ине я тебе поставлю два балла, Робертсон! Жизнь тебе поставит! И на тебе еще жизнь матросов и всех, кто в твоем отсеке. Они на тебя будут смотреть. Они от тебя будут ждать решения. Они в тебя должны верить. Не спать, не жрать – сдавать на допуск к самостоятельному управлению. Боишься лодку?

– Никак нет!

– А надо. Не боится только идиот, Робертсон. Лодку надо немножко бояться. И уважать. Давай вниз.

Робертсон уходит.

– Сова! – говорит начштаба.

– Я!

– С лейтенанта не слезать!

– Есть! Ясно!

– Он всю лодку на пузе должен проползти! Каждый болт чтоб знал.

– Понял.

– Ну и вперед, если понял.

Эпизод. Робертсон только что спустился с ходового мостика на среднюю палубу 3-го отсека, как его увидел и зазвал на ЦДП Рустамзаде:

– Саня, иди сюда!

Тот входит на пост, а там уже Кашкин и Андрей Вознюшенко.

– Торт будешь? У Кашкина сегодня день рождения. Он торт на борт притащил.

Торт быстро доели. Чай под это дело готовил Рустамзаде («А вы все равно не умеете чай заваривать»).

Осталась коробка из-под торта. Точнее, крышка.

– Полезная вещь! – говорит Рустамзаде. – Куда б ее пристроить?

– Я знаю куда! – говорит Андрей. – Давай сюда!

Он выносит ее в коридор, оглядывается и тихонько заходит в ближайшую каюту – это каюта офицеров пульта ГЭУ.

Там на верхней полке спит Саня Буденко – толстый старший лейтенант. Он спит на спине – храпит вовсю.

– Во давит! – говорит Кашкин.

Рустамзаде на вахте, поэтому он только приоткрыл дверь поста и следит за приятелями.

Кроме Буденко в каюте еще два человека. Все спят.

Андрюха аккуратно надевает Буденко на физиономию крышку от торта.

После этого приятели перемещаются на пост.

– Время пошло, – говорит Андрюха и смотрит на часы. – Если через пять минут мы ничего не услышим.

– А-а-а! – из каюты доносится крик.

– Вы только что слышали крик, – говорит Андрюха, – заживо замурованного.

Через какое-то время в кают-компании Буденко уже рассказывал о ночном кошмаре:

– И снится мне, что я в гробу и у меня роскошные похороны! – глаза у Буденко округляются от пережитого. – Просыпаюсь – блин, темно, ничего не понимаю. На лицо что-то давит. Чуть ежа не родил. Найду, кто это сделал, и убью.

– А может, она на тебя сверху сама свалилась! – говорит ему присутствующий при этом Андрюха.

– Ага! Сама! Подбежала и прыгнула!

Команда центрального прерывает переживания Буденко: «Приготовиться к погружению!»

Все расходятся по отсекам.

Сигнал на открытие клапанов вентиляции и вторых запоров цистерн главного балласта концевых групп, потом команда центрального: «Принят главный балласт, кроме средней! Осмотреться в отсеках!»

Отсеки докладывают: «Первый осмотрен, замечаний нет!»

Потом: «Погружаемся на глубину сорок метров, осмотреться в отсеках!»

Лодка уходит под воду.

Робертсон в своем, пятом отсеке.

К нему подходит Кашкин, руку он держит за спиной:

– Это твое первое погружение?

– Почему первое? На практике на лодке выходили в море.

– Ну, тогда ты был курсантом, а теперь – лейтенант. На! – протягивает плафон с забортной водой. Сейчас же собираются все матросы и мичманы отсека. Робертсон выпивает плафон.

– Молодец! – говорит Кашкин.

– Народ! – обращается Кашкин к обитателям отсека. – А лейтенант-то у нас орел!

Все улыбаются.

– Поздравляем! – говорит Кашкин. – Ты у нас принят в жители пятого отсека!

Команда по «каштану»: «Лейтенанту Робертсону прибыть в центральный пост!»

Робертсон прибывает в центральный. Там уже собрались все командиры и начальники, и там ему вручают еще один плафон.

– Так я же только что пил, товарищ командир! – говорит Робертсон.

– Пейте, лейтенант! – говорит ему командир. – Там вы пили неофициально, а тут– официальная часть с посвящением в подводники. Тут мы вам диплом выдадим. Где у нас диплом? (Заму.) Ага! Вот и диплом, и вымпел.

На средней палубе третьего отсека стоит Буденко, который все еще переживает. Он рассказывает кому-то свою историю:

– Понимаешь, и снится мне.

Мимо идет Рустамзаде, обращаясь к Буденко, говорит:

– Робертсона не видел?

– Его в центральном водой накачивают.

– А-а. Как пройдет, скажи ему, что я ему чай заварил.

– А мне чай можно?

– А ты варенье обещал?

– Ну?

– Ну и где оно?

– Забыл!

– Как вспомнишь, сразу же тащи его на ЦДП. У меня таких сирот, как ты, до Пекина раком не переставить.

Команда из центрального: «Приготовиться к погружению! Погружаемся на глубину 400 метров!»

– О! – говорит Рустамзаде. – Началось! Глубоководное! Надо дверь отрыть в отсек, а то клинит.

Робертсон в пятом отсеке. В отсеке Кашкин натянул нитку от борта до борта.

– Это зачем? – спрашивает Робертсон.

– Что зачем? Зачем погружаемся на четыреста? Так это ж глубоководное испытание. На контрольном выходе – обязательно.

– Да нет, зачем нитку протягивается?

– Посмотришь, как корпус сжимается. Нитка провиснет. Сейчас мы ее натянем, а как только начнем погружаться на четыреста, так она и начет провисать.

Центральный: «Погружаемся на глубину 120 метров!»

Народ замирает, ни тени улыбки. Погружение – это серьезно.

Через некоторое время: «Глубина 120 метров! Слушать в отсеках!»

Как только в «каштане» раздается: «Есть шестой!»– Кашкин отвечает: «В пятом замечаний нет!»

На вопросительный взгляд Робертсона Кашкин объясняет:

– Центральный пост опрашивается все отсеки, и опрашивает он так: принимает доклад с первого отсека, а потом включает тумблер на десятый и говорит: «Есть первый!» – и десятый ему отвечает, что замечаний нет, тогда он говорит: «Есть десятый!»– но одновременно включает второй отсек. То есть лодка опрашивается по принципу «нос – корма».

Центральный: «Погружаемся на глубину 200 метров!»

Корпус лодки начинает скрипеть. Звук – как кожа сухая сминается – очень неприятно.

Робертсон с Кашкиным переглядываются. Тот взглядом ему говорит: все нормально.

– Вот в такие минуты хочется петь, – говорит Кашкин.

«Глубина триста метров!» Где-то на заднем плане слышится ответ вахтенного пятого: «В пятом замечаний нет!»

– Атаев! – кричит Кашкин в трюм.

– Я! – из трюма.

– Смотри там!

– Да!

Скрип ужасный, лица у всех напряженные. Тяжкое это дело – ждать.

«Глубина 350!»

Скрипит.

«Глубина 400 метров! Слушать в отсеках!»

Нитка провисла совсем.

– Гляди, Робертсон, что творится, – говорит Кашкин. – Для тебя специально нитку вешал. Вот так нас и жмет.

– А если провалимся? – спрашивает Робертсон.

– А если провалится на глубину, то будет то, чему тебя должны были в училище учить. «Трешер» будет. Лодка «Трешер» провалилась. С тех пор ее никто не видел. Давит, Саня, и рвет металл, как туалетную бумагу. Провалимся – море нами жопу подотрет. Понятно?

– Понятно!

– Атаев! (Атаеву в трюм.) Как там?

– Нормально, тащ-ка!

– Ну слава тебе господи!

«Есть шестой!»

– В пятом замечаний нет!

«Боевая тревога!»

Кашкин подходит к «каштану», вызывает центральный пост и на его: «Есть центральный!» – докладывает:

– Пятый к бою готов, присутствуют все!

– Есть пятый!

Через полминуты: «По местам стоять, к всплытию на сеанс связи и определение места!»

– Только что же погружались? – говорит Робертсон.

– Это контрольный выход, – отвечает Кашкин. – Тут – то взлет, то посадка, то вверх, то вниз. А сон – если получится. Весь контрольный по боевой тревоге. Я однажды десять суток не спал. Потом падаешь мордой в прибор. А штурманенок наш, славный Вадик Стожик, не может после этого выносить шелест кальки.

– Как же это все?

– Так! Человек – самая выносливая скотина.

В рубке акустиков начальник штаба, акустики, командир.

– Ну? – говорит начальник штаба.

– Понимаете, товарищ капитан первого ранга, – говорит старшина акустиков, – мы ж аукали периодически.

– Ну?

– Не может быть, чтоб это наши были. Слушайте, что они передают.

Из наушников: «Рыбка плавает по дну, хрен поймаешь хоть одну!»

Начштаба слушает и вопросительно смотрит на старшину.

– Это не наши, – говорит акустик. – Мы еще в прошлый раз, как всплыли по своим углам (вы же помните?), так и договорились о взаимодействии, о мерах безопасности по ЗАС, ну и так далее.

– М-да! Ужасно засекреченная связь!

– Так точно! Ушли, разбежались. Чтоб все по науке! А прежде чем разбежаться, мы же еще раз обнюхались по ЗПС. То есть мы договорились по звукоподводной связи о том, что и как, – и в разные углы. Они на юго-восток, а мы на северо-запад. Потом свою подводную цель мы потеряли (это естественно), а теперь выявлены сначала три, а потом и четыре надводные цели. С северо-запада.

– Так! Покороче!

– Цели квалифицированы: транспорт и военные корабли. Вот с тех пор и маневрируем: мы вправо – они вправо. Как привязанные.

– Еще раз режим «тишина»? (Это командир.)

– Да какая там «тишина»! (Начштаба.) У нас ревущая корова! Они нас слышат. Мы эти сообщения во время «тишины» и получаем. Что там еще? – берет наушники, а там: «Слушай, слушай, только куй не скушай!»

– Не наши! – говорит начштаба.

– Наши бы обменялись сперва: «Первый, я второй!» (Акустик.)

– Понятно! По архисекретнейшей нашей звуко-подводной связи на чистейшем русском языке с нами говорят враги. У нас полигонное время истекает. Не дадут они нам работать. Что сейчас?

– Тихо вроде.

– Ушли?

– Скорее всего, нашли нашего «второго» и теперь его обрабатывают. У них преимущество в скорости.

– Да! У них везде преимущество. Нам скоро в Мотовский залив следовать, а тут – половину дел не сделали. Надо всплывать, разбираться и доносить об обстановке и о невыполнении плана. Ну, чего там опять? (Акустику.)

– Группа целей слабо прослушивается в направлении острова Кильдин. Видно, пасут нашего «второго».

– Так! Командир, всплытие на сеанс связи и определение места. Нам всплывать в надводное, а о всплытии надо за час доложить.

– Есть! Центральный!

Команда центрального: «По местам стоять к всплытию на сеанс связи и определение места!»

– Поднять перископ!

«Глубина тридцать метров! Поднять перископ!»

– Командир! (Начштаба.) В боевую рубку. Посмотрим, что там с целями.

Начштаба и командир в боевой рубке. Поочередно смотрят в перископ.

– Ну? (Начштаба.)

– Чисто! Горизонт чист!

– Всплываем!

«По местам стоять к всплытию!»

Продувается средняя группа ЦГБ. Лодка всплывает в позиционное положение. Начштаба и командир наверху с биноклем.

– А вот и гости! – начштаба.

– Квитанцию о донесении еще не получили, а эти уже здесь. Оперативно, сволочи. Танкодесантный корабль типа «Харлан Каунти» с супругой – разведывательная шхуна «Марьята». В их же ордере военный танкер и охранение – фрегат. Вот они, ребята! Ну что? Шпарим средним ходом и готовим донесение о гостях. Американцы. Сейчас будет весело. Центральный! Где командир БЧ-4? Связиста на мостик!

Через какое-то время:

– Центральный! (Начштабазаметно нервничает.) Есть квитанция?

– Нет!

– Хорошо! Ждем! Куда они там все подевались? Как только дело доходит до дела, так наше начальство всегда подозрительно долго молчит. Так мы все на свете проиграем! (Начштаба говорит последние фразы как бы себе, смотрит в бинокль на «гостей» – те приближаются.)

– Обе турбины полный вперед! Они нас сейчас забодают!

Оторваться не получается.

«Харлан Каунти» вывешивает флажки: «Провожу учения. Прошу не мешать моим действиям!

– Ах они учения проводят! Так-так! Центральный! Товьсь на быстрой!

– Есть! Товьсь на быстрой!

– Ну что, Александр Иванович! – начштаба обращается к командиру.

– Готовься! Начальство молчит, а мы в заднице! Я не я буду, если он сейчас нас пополам перерезать не попытается. Смотри что делает! Центральный! Право тридцать!

– Есть!

Лодка маневрирует, но вся четверка гостей все равно успевает оказаться рядом и прижимает так, что у лодки цели все равно справа – лодка обязана уступить дорогу.

– Гляди, сколько у них фотоаппаратов и видеокамер. Они про нас кино снимают. (Начштаба.)

А у нас фотоаппарат-то есть?

– Должен быть!

– И пленка в нем есть?

– Конечно!

– Хорошо! Центральный! РТС есть? Фотоаппарат с фотографом наверх!

– Есть!

На мостике появляется мичман с фотоаппаратом. Начштаба командует ему:

– Снимай!

Тот снимает, потом говорит:

– Пленка кончилась!»

– Так найдите где-нибудь еще эту вашу пленку!

В это время лодка маневрирует. То и дело слышится: «Право на борт! Лево на борт!»

Гости крутятся, вертятся – того и гляди располосуют лодку.

– Все вниз! – кричит начальник штаба. Командир и сигнальщики поспешно спускаются вниз. Начштаба непрерывно пятится, уступает и наконец: «Срочное погружение!»

Начштаба прыгает вниз, закрывает за собой крышку верхнего рубочного люка.

Лодка уходит вниз по «срочному». 20 секунд – глубина 140 метров. Начштаба отдраивает рубочный люк в боевой рубке и весь мокрый от пота спускается в центральный.

Опуская перископ в боевой рубке, он только что слышал над головой шум «вражеских винтов» – «Харлан Каунти» и его банда утюжит над ними море.

В центральном все серые от пережитого.

– Ну, – говорит начальник штаба, – что приуныли-то? В первый раз, что ли? Вот-вот в деле появится наше славное начальство, и мы будем во всем виноваты. У этих сук спутниковая навигация, и они никого не боятся. Ну что, командир, пошли на юг, ближе к родным территориальным водам? Там всплывем и подмоемся для интервью с командованием. А по данным нашей разведки потом окажется, что «Харлан Каунти» и его банда находились на расстоянии пятисуточного перехода от нас, и мы тут все придумали. Суки! Чуть нас не пропороли! Я до сих пор с влажной промежностью. Очко сжалось до размеров булавки! А? Что, центральный пост, тоже не сладко? Чай у нас на корабле есть? Командир, пошли, чайку, как бы это поприличнее выразится, хлопнем!

Командир и начштаба сидят в кают-компании. Пьют чай. Начштаба командиру:

– Не переживай, Александр Иванович. Ты же видел, что творилось. Он же с самого начала создавал ситуацию, ведущую к столкновению. И на палубе у него полно видео и прочей аппаратуры. И лозунги по-русски. И говорят они с нами на нашем, родном языке. Подготовились. А у нас, кроме «лютой ненависти к звериному оскалу империализма», ничего нет. И пленку в нашем задрипанном фотоаппарате заело. А у них – множественная фиксация ситуации. Еще секунда – и дырища у нас в борту, и даже гибель корабля в результате «безграмотных действий российского командира». Кто сказал, что холодная война закончилась? Хрен там. Помеха у меня справа по носу – я должен уступить дорогу. Они нас еще у наших террвод догонят. Увидишь. Это еще не конец. Не переживай. Насчет своей академии расстроился?

– Ну, честно говоря, да! – говорит командир.

– Никуда твоя академия не денется. Сейчас дай команду, чтоб принесли сюда вахтенный журнал центрального поста. Там всегда маленькая строчка найдется. Я запись сделаю, что я вступил в командование кораблем. Хотя не надо приносить журнал, я сам в центральный зайду. Разделим ответственность. Я командовал. Ведь так?

– Ну так!

– Вот мне и отвечать. Плевать. Не привыкать. Ну прилетит по линии МИДа очередная порка. Максимум, что мне грозит – это должность заместителя командира дивизии по боевой подготовке навсегда. Или оставят начальником штаба. Ну не назначат меня комдивом еще два, три, четыре года. А потом, может, и вовсе это все будет уже неактуально. А орден дадут какому-нибудь начальнику отдела кадров. Ты лучше скажи, чем у тебя народ сейчас занят?

– Отсечные учения по борьбе за живучесть.

– Вот и хорошо. Ты ляг в койку, задумайся, а я пройдусь по отсекам, посмотрю на народ. Заодно и запись в вахтенном журнале сделаю. Давай, вались в койку.

Начштаба уходит в центральный пост.

В центральном. Входит начальник штаба. Вахтенный офицер командует: «Смирно». Начштаба говорит устало: «Вольно». Начштаба подходит, берет черновой вахтенный журнал, что-то в нем ищет, находит, смотрит вокруг, говорит:

– Кто на журнале?

– Мичман Нестеренко!

– Нестеренко! Почему у вас в журнале есть пустые места, куда при желании можно что-то вписать? А?

– Виноват, товарищ капитан первого ранга!

– Виноват? Вот начштаба за вас и будет делать записи. (Делает запись: «Вступил в командование кораблем».) Так! Ладно. Командир в каюте, а я пройдусь по отсекам.

– Есть!

Начштаба выходит.

«Смирно!»– «Вольно!»

Пятый отсек. Командует Кашкин.

«Аварийная тревога! Пожар! Горит РЩ…» – «Загерметизирована носовая переборка!» – «Загерметизирована кормовая переборка!»– «Остановлен отсечный вентилятор!» – «Боевой номер… включился в ПДУ!» – «Готовится ЛОХ к подаче в отсек!» – «Готова к работе ВПЛ!» – «Размотаны шланги!» – «Тушится пожар с помощью ВПЛ!» – «Потушен пожар!»– «Боевой номер. переключился из ПДУ в ИП!»

Люди в отсеке бегают как белки. Герметизируют, обесточивают, разматывают, докладывают, включаются и переключаются.

Центральный пост.

«Пятый!»– «Есть пятый!»– «Пропустить начальника штаба в корму!» – «Есть пропустить начальника штаба в корму!»

Открывается переборочная дверь, в отсеке появляется начальник штаба.

«Смирно!»– «Вольно!»

Начштаба видит Робертсона:

– А, лейтенант, учимся?

– Так точно!

– Это хорошо. А покажи-ка мне, как ты герметизируешь отсек.

Они спускаются в выгородку кондиционирования.

– Ну? – говорит начштаба. – Какие клапана перекрываешь?

Робертсон показывает.

– А клапана выброса углекислого газа почему забыл? На какое избыточное давление рассчитана переборка?

– На десять килограмм!

– На десять килограмм на квадратный сантиметр.

– Так точно!

– То есть на сто метров под водой. А на какое давление рассчитана магистраль выброса углекислого газа? Не знаете?

Робертсон мотает головой.

– На два килограмма, – говорит начштаба. – Вот и выходит, что если ты не закроешь вот этот клапан, то переборка у тебя будет держать не десять кило, а только два. Понятно? Все клапана, особенно воздушные, должны быть загерметизированы. А что делать с баллонами ВВД при пожаре в отсеке?

– Их надо герметизировать!

– Да! Или стравить за борт! Иначе при хорошем пожаре в отсеке выгорят там в клапане все прокладки к чертовой матери, и пойдет в отсек воздух, и будет у тебя пылать, как в мартене. И давление в отсеке вырастет. А это значит, что если отсек негерметичен хотя бы по одной магистрали, то ты угарным газом загазуешь всю лодку. Что зачастую и происходит. И все умрут. Розовые. Почему угоревшие имеют розовый цвет лица? Потому что кровь в твоих и моих жилах, Робертсон, реагирует с окисью углерода в триста раз быстрее, чем с кислородом. И образуется карбоксигемоглобин. Тромб. Он алого цвета. Понятно? А регенерацию куда мы денем?

– Мы вынесем комплекты регенерации подальше от открытого огня!

– Вот это правильно. И запасные патроны к ИП тоже.

Вызов центрального:

«Пятый!» – «Есть пятый!» – «Начштаба есть?»– «Есть!»– «Начальнику штаба просьба прибыть в центральный пост!»

Начштаба входит в центральный.

«Смирно!» – «Вольно! Что?»

В центральном командир:

– В рубку акустиков.

Командир и начштаба в рубке акустиков.

– Они нас нагоняют, товарищ капитан первого ранга! (Акустик.)

– Скорость?

– У них двадцать шесть узлов.

– Они нас догонят у самых террвод. Надо уходить. Командир, донесение об обстановке в штаб!

«По местам стоять к всплытию на сеанс связи и определение места!»

Штаб Северного флота. Доклад начальнику штаба:

– К-216 опять уходит от преследования!

– Где они их нагонят?

– Вот здесь! (По карте.)

– У наших вод.

– Авиацию?

– А потом получить от МИДа за нарушение воздушного пространства над мирными американскими судами? Кто у нас в этом районе?

– Только ОВРа. Морской тральщик «Моторист».

– Дайте ему команду.

Морской тральщик «Моторист». Командир на мостике. К нему подходит офицер:

– Товарищ командир, только что из штаба получили. Нам приказано отогнать американцев всеми имеющимися средствами.

– Так и сделаем. Боевая тревога! Сергей Михайлович!

– Я!

– Готовьте ваши пушки!

– Пушки?

– В чем дело, Сергей Михайлович? Сказано: «всеми имеемыми средствами»! У вас в строю, надеюсь, то, что издали напоминает артустановки?

– Так точно! Ремонт, конечно.

– Но что-то у нас стреляет, я спрашиваю?

– Все, товарищ командир!

– Вот и готовьтесь к войне. И нечего тут трястись! Поздно! В детстве надо было сказать маме, что хотите быть художником-визажистом!

Командир снял свой головной убор и, глядя в небо, истово перекрестился. Офицеры смотрели на него со страхом.

– Чего стоим? – обратился он к офицерам, возвращая головной убор на место. – Механикам передать: если у них что-то сейчас встанет, расстреляю на юте! За дело!

– Есть!

– Вот и хорошо! Давно жду от вас этого слова! Вперед! К славе!

«Моторист» на всех порах летит навстречу американцам. Очень быстро он оказывается рядом. Тут же вывешивает флаги: «Произвожу стрельбы» – и начинает опасно маневрировать. Пересекает курс, сближается на расстояние плевка. Наконец он открывает огонь. Предупредительный. С недолетом. На палубе у него явно готовят реактивную бомбометную установку.

Американцы застопорили ход, остановились, легли в дрейф.

«Моторист» нарезает вокруг них круги. Того и гляди не впишется.

На мостике у «Харлан Каунти»:

– Что он делает?

– Он нас останавливает!

– Мы готовы воевать?

– Нет.

– Тогда миримся.

«Моторист» и «Харлан Каунти» идут борт о борт. С американца свесился командир и на чистом русском языке:

– Хелло, командир! Не будем ссориться!

– Не будем!

– Судя по твоему возрасту, ты ровесник своего тральщика?

– Почти!

– И уже капитан-лейтенант!

– Уже!

– Карьерист! А кто там рядом с тобой суетится?

– Мой зам!

– А что он у вас делает?

– То же, что и ваш капеллан!

– Что вы говорите? Предлагаю замену! Твоего бездельника на моего!

– Нет. Мой дорог мне как память.

– Слушай, командир, хочу подарить тебе что-то на эту самую память. Сейчас сделаем.

С «Харлан Каунти» через какое-то время свешивается стрела с грузовой сеткой. В сетке коробка.

Коробка опускается на палубу «Моториста». В коробке обнаруживаются: соки, мороженое, печенье, сухарики, салями, виски. Съестного на неделю примерно.

Надо что-то подарить в ответ.

– Зам! – говорит командир «Моториста».

– Я, товарищ командир!

– У нас в кают-компании пылится полное собрание сочинений Владимира Ильича Ленина.

В ответ в коробку бережно уложили полное собрание сочинений.

– Спасибо, командир! – прокричал командир американца. – Верю, что самое дорогое отдал!

С тем и разошлись.

Позже в штабе флота драли командира «Моториста»:

– Как вы могли? Стрельба? По американцу? О чем вы думали? Под международный конфликт нас подводите? Так, что ли? Что молчите? Навсегда! Слышите? Навсегда вы останетесь капитан-лейтенантом!

Тот выслушал все совершенно равнодушно.

Лодку все-таки нагнал шторм. Качает даже на глубине 50 метров. У всего центрального лица серые, то и дело кто-то выходит. Отблевавшись, возвращается на свое место.

Робертсон не укачивается.

– Робертсон! – говорит Сова. – Не укачиваешься?

– Нет.

– Повезло. А я укачиваюсь. В отсеке – в лежку. А вот наверху, вахтенным офицером на мостике в надводном положении, почему-то не укачивает. А тут, в бидоне, не могу – только что проблевался. Кашкин вон тоже не укачивается. Кашкин! Ну-ка иди сюда.

Кашкин подходит.

– Значит, так! – говорит Сова – Пока всем, кроме вас двоих, плохо, займитесь-ка вы, голуби, устройством отсека. Робертсон! Пока специальность на второй план. Пока ты изучаешь устройство отсека, общекорабельные системы, средства защиты, спасения и прочее. Вперед! А я полежу. Периодически буду выползать и смотреть, что вы делаете. Лодка идет в базу, задачи контрольного выхода нам зачтут и ладно. Часа четыре у вас есть, потом будет всплытие в надводное и родные берега. Не будем терять время. Кашкин! Вознюшенко попроси, чтоб он дал Артемова на полчаса – тот Робертсону расскажет, что успеет. Понял?

– Ясно!

– Давай!

Кашкин и Робертсон у клапанов ЛОХ. Кашкин:

– Система ЛОХ – лодочная объемная химическая. Ты уже видел станции – они в отсеках живучести, а у нас клапана. Каждый клапан помечен. Пометка светится в темноте. Поворот клапана – и пошел фреон в тот отсек, где пожар. Понятно?

– Понятно. Я это все уже знаю.

– Все равно. Сто, тысячу раз должен знать, где у тебя какой клапан. Потому что когда человека трясет, когда он горит заживо, ему очень трудно найти нужный клапан. Можно подать ЛОХ на себя или в соседний отсек. Все по команде центрального поста. Можно дать ЛОХ на себя без команды. Это в случае объемного возгорания и тогда, когда ты успеешь дать. Предварительно все в отсеке должны быть включены в дыхательные аппараты. Фреон – отрава. Травит насмерть. Кроме того, применять ЛОХ не любят. После него все электрощиты в отсеке можно выбрасывать сразу. И не только щиты – все микросхемы выходят из строя. То есть сразу лодка становится в ремонт. Если, конечно, до ремонта она доползет. Понятно?

– Ясно.

– Раз ясно, положи на каждый клапан руку и скажи про себя: «ЛОХ в пятый», а это – «ЛОХ в шестой». Ничего не трогай, не поворачивай. Только руку положил и так сказал. И пломбы не задень. Все клапаны опломбированы в закрытом положении.

– А зачем руку-то класть?

– Руку надо класть, чтоб ты привык. Чтоб внутри твоего тела созрело решение, и тогда в стрессовой ситуации ты будешь действовать как автомат. Тут каждый должен действовать как автомат. Иначе не выжить.

– Понятно.

Кашкин и Робертсон в выгородке кондиционирования. Кашкин:

– Все клапана, идущие в другой отсек, надо знать.

– Знаю, начштаба мне говорил. Про клапан выброса углекислого газа.

– Это хорошо, что он так говорил. Теперь закрой глаза и нащупай мне этот самый клапан. Вслепую.

– Зачем вслепую?

– Затем, что в отсеке может не быть электричества. Упадет аварийная защита реактора – пропало электричество.

– А аварийное освещение от батареи?

– Да! Включается аварийное освещение от батареи. Но, во-первых, оно освещает не так здорово – только проходы, а здесь ты в потемках будешь ползать, и, во-вторых, оно будет до тех пор, пока хватит на то батареи. А если ты неделю в темноте будешь сидеть?

– А что, такое бывает?

– Все бывает. Жить захочешь, и месяц просидишь.

– Так ведь воздуха же не хватит.

– Хватит. Для этого есть химическая регенерация. Одной такой баночки хватает на 64 человека-часа. А если правильно дышать – то и на большее время.

– А что значит «правильно дышать»?

– Без паники это значит. Тихо сидишь и через раз дышишь. Вскрыл баночку, снарядил ее, родную, в регенеративную установку и сам сел рядом. А еще в отсеке есть запасные патроны для ИПов – изолирующих противогазов.

– Это я знаю. Эдик меня включал.

– Надо не только знать, надо в руках держать, носить, и чуть чего – маска ИПа порвалась или вообще нет маски – носом в него уперся и дышишь. Понятно?

– Понятно.

– Тогда пошли к системе ВВД.

Кашкин и Робертсон у клапана ВВД в отсеке. Кашкин:

– Клапан подачи ВВД в отсек. Ты уже знаешь: бороться с поступлением забортной воды в отсек, ставя раздвижной упор, бесполезно. До дырки не доберешься. И потом, если пробило на глубине, то вода, поступающая в отсек под давлением, превращается в пар – ни черта не видно. Как спасаемся?

– Всплываем!

– Правильно. Лодка (если у нас наверху не война, конечно) всплывает в надводное положение, и тогда мы видим течь. Что делаем в этом случае?

– Даем воздух в отсек.

– Да. Даем воздух высокого давления в отсек. Повышаем давление выше забортного – на полкило и даже меньше, и вода перестает течь – воздух не дает. И что должны делать люди в отсеке?

– Устранять неисправность.

– Да, но под давлением они долго не могут находиться. Почему?

– Азотный наркоз!

– Азотный наркоз, а потом – кессонная болезнь, если сразу давление снять. Поэтому?

– Поэтому?

– Поэтому всю эту борьбу за живучесть надо вести, включившись в ИДА-59. Жуть, правда?

– Да!

– Вот поэтому определились, попытались устранить течь, не устранили, людей из отсека – вон, а сами на всех порах в базу. Понятно?

– Понятно.

– Но чаще всего неисправность устраняют.

– А люди?

– Выживают люди. Кто жить захочет, тот и выживет.

Кашкин и Робертсон на средней палубе пятого отсека. Мимо них пробегает Вознюшенко.

– Андрей! – хватает его Кашкин.

– А?

– Дашь Артюху, чтоб с Робертсоном занятие провел по люкам?

– По каким люкам?

– В первом и десятом. О том, как из лодки через них выходить.

– Потом! Сейчас Артюху не трогайте. Он на хер пошлет. У нас компрессоры все дохлые. Он трое суток не спал.

Андрюха убегает.

Из каюты появляется Сова.

– Кашкин!

– Я!

– Ну чего там?

– Работаем.

– Ну и как?

– Нормально.

– Ну-ка, давайте сюда.

Робертсон и Кашкин подходят к нему.

– Ты ему глаза завязывал?

– Нет еще.

– Так на, завяжи, – подает Кашкину белую повязку.

Тот завязывает Робертсону глаза.

– Раскрути его.

Раскручивают.

– Хватит.

Отпустили.

– Ну вот, Робертсон, ты в отсеке один. Дым в отсеке. А ПДУ у тебя в каюте. Забыл ты его, например. Ты зажмурил глаза, затаил дыхание, и у тебя есть минута, чтоб дойти до каюты и найти там свое ПДУ. Время пошло.

Робертсон шарит рукой по стенке и идет в сторону от каюты.

– Все. Умер. Снимай повязку.

Робертсон снимает повязку.

– Понятно, почему ты умер?

– Почему?

– Потому что идешь в сторону от каюты. Кашкин!

– Я!

– Тренировать!

– Есть!

– Лейтенант Робертсон должен знать свой отсек как маму родную. Днем, ночью, с глазами, без глаз. Понятно?

– Понятно!

– Вперед! Пусть все пощупает с отрытыми глазами, а потом – с завязанными. Снимаете повязку, и он опять щупает. И так шаг за шагом. Медленно. Не торопясь. Лодку надо знать всю. И чтоб я не слышал, что «мы ракетчики, нам это не надо, это пусть механики, маслопупы, а мы – боевые части «люкс», люксы, нам это ни к чему».

– Да никто так не говорит.

– Не только не говорит, но и не думает. Я с вас не слезу, пока он не будет по лодке ходить, как по дому родному, в темноте, в туалет, ночью, на ощупь, не натыкаясь на мебель.

– Ясно.

– Вперед, если ясно. И все отсеки. Но сначала родной, пятый.

– Понятно!

– Ну начинай все сначала, если вам все понятно.

И тут случается следующее: палуба уходит из-под ног – Савва, Кашкин, Робертсон падают носом вперед. Из «каштана»: «Аварийная тревога! Заклинка больших кормовых горизонтальных рулей на погружение!»

В это время в центральном посту все, кто стоял, тоже летят. Из штурманской рубки вылетают командир и начальник штаба. Начштаба не удерживается на ногах и падает, а командир успевает прыгнуть в центральный, выхватить у падающего старпома из рук журнал, дать этим журналом по голове боцману Степанычу, подскочить к командиру БЧ-5, который находится в ступоре, и заорать ему в ухо:

– ПУЗЫРЬ В НОС!!! ОБЕ ТУРБИНЫ ПОЛНЫЙ НАЗАД!!!

Бэчэпятый приходит в себя и дает команду в «каштан»:

– Пузырь в нос! (Мичман Артемов тут же выстреливает воздухом в носовые цистерны главного балласта.) Обе турбины полный назад! (На пульте ГЭУ Поляков уже отработал эту команду.)

Лодка вылетает кормой на поверхность. Центральный приходит в себя. Командир БЧ-5 все еще сидит и тупо смотрит перед собой. По его лицу ручьями течет пот. Такого огромного количества влаги не может быть, но – тем не менее. Он вытирает лицо – пот появляется снова.

Командир, старпом, начштаба уже на ногах. Тишина. И тут мичман Артемов говорит громко:

– Е-мое! Я весь потненький. Чуть не обоссался!

И все начинают смеяться. Потом командир подходит к Степанычу и говорит:

– Извини, Степаныч, по-другому ты в себя не приходил.

Степаныч:

– Товарищ командир, а я только что хотел вам спасибо говорить. Здорово вы меня.

Командир подходит к командиру БЧ-5:

– Ну как? Отпустило?

– Отпустило, товарищ командир.

– Владимир Владимирович, ситуация-то обычная.

– Заклинило. Виноват.

– Ничего. Нельзя вам со Степанычем расслабляться. На какую глубину провалились?

– На триста ушли.

– А могли и совсем уйти.

– Это понятно.

– Владимир Владимирович, я прошу, вы по этому делу в одной связке со Степанычем. У нас таких провалов будет не один и не два.

– Ясно. Больше не повторится.

– Надеюсь. Что у нас по кораблю?

– Алиев получил ящиком по голове. Его сейчас доктор перевязывает.

– И все?

– И все.

– Везет нам.

Алиева перевязывает доктор.

– Ты чего, Алиич? – говорит он. – Тормозиться-то руками надо.

– Так, эта.

– А ты головой. Понятно! Самая крепкая твоя часть!

Начштаба и командир на мостике. Лодка идет в надводном положении.

– Александр Иванович – говорит начштаба. – Сориентируй и командира БЧ-5, и боцмана. Это у них что, первый случай?

– Да нет, конечно.

– Никакого расслабления. Не спали, понятно, но тут не до сна. Тут только контрольный выход, а уже столько всего. Все, что будет, – впереди. И будет только хуже.

– Ясно.

– Я понимаю, матчасть у вас на ладан дышит, но все равно все решают люди. Вот сейчас мы еще мощность должны целый час держать по семьдесят процентов на обоих бортах, и чего? Хотя бы час.

– Все будет нормально, Виталий Александрович, я уверен.

– Это хорошо, что уверен. Вводи режим. Сейчас по семьдесят, через час вернемся в норму – и в базу. Давай!

Центральный пост дает команду: «Внимание по кораблю! Выходим на мощность 70 процентов обоими бортами. Проход через седьмой отсек запрещен!»

Лодка выходит на 70 процентов мощности обоими бортами. Лодку трясет, она вся дрожит.

Рустамзаде связывается с центральным постом по телефону:

– Есть центральный!

– ЦДП, начхим! Прошу старшего помощника к телефону.

Старпом берет трубку.

– Да!

– Анатолий Иванович, это Рустамзаде!

– Слушаю.

– Прошу разрешения снять картограмму гамма-нейтронных полей в обоих аппаратных.

– Чего это тебе приспичило?

– Так ведь положено же, Анатолий Иванович, перед походом снимать картограмму.

– Сейчас у командира БЧ-5 спрошу. Трубку берет командир БЧ-5.

– Чего тебе, Эдик?

– Картограмму снять.

– Сколько тебе на это времени надо?

– Через полчаса на мощности семьдесят я буду снимать полчаса.

– Учти, через час мы уходим назад на двадцать процентов.

– Мне хватит времени.

Рустамзаде отправляет в аппаратную своего мичмана с приборами. Тот возвращается через десять минут – на нем лица нет.

– Что такое? – спрашивает Рустамзаде.

– Шкалы не хватает!

– Как это не хватает шкалы?

– На промежуточных нейтронах.

– Ну!

– Не хватает!

– Зашкаливает?

– Да!

– В каких точках? Мичман показывает.

– Здесь, здесь и здесь.

– Так рукой надо было окошко прикрыть.

– Как это?

– Прикрываешь датчик рукой, твое тело задерживает нейтроны, и шкалы хватает.

– Телом?

– Ну да! А потом перемножаешь. Тело ослабляет излучение в полтора раза.

У мичмана ступор.

– Я туда не пойду.

– Ты чего, Константиныч? Это ж даже детям известно. Ну, все мы тут получаем дозу. Ну и что? Это ж атомный реактор. Ты чего?

– Я туда не пойду.

Рустамзаде видит, что у парня ступор, он боится.

– Ладно, снимай с себя прибор, – говорит начхим. – Я сам пойду. А ты здесь посиди.

Рустамзаде, увешанный приборами, входит в аппаратные выгородки. Его сопровождает спецтрюмный.

– А ты чего тут? – говорит ему Рустамзаде.

– Обеспечиваю вас.

– Нечего меня обеспечивать. Дуй отсюда! Что сказали из центрального? Проход через седьмой отсек запрещен. Вот и выполняй. И чтоб никто тут не шлялся, кроме меня. Понятно?

– Понятно.

– Давай! Я закончу и скажу тебе. Тогда и закроешь аппаратные.

Рустамзаде входит в носовую аппаратную выгородку и начинает делать замеры. В аппаратной жарко, все свистит, дрожит, корпус трясется.

– Что ж ты так расходилась, родная? – говорит Рустамзаде, разговаривая сам с собой. – Ну ничего. Сейчас мы тебя замерим, и все будет хорошо. Вот в этой точке у нас не хватает шкалы, закрываем датчик рукой, и. шкалы начинает хватать. Все как учили. Записываем эту цифирку, умножаем ее на полтора. Следующий замер. Эдик все замерит. Главное, без паники. Эдик все сделает верно. А почему? А потому что Эдик у нас молодец.

Через десять минут Эдик вваливается в ЦДП, смотрит на Константиныча, снимает с себя приборы и падает в раковину. Его вроде бы тошнит. Константиныч вскакивает, подбегает:

– Что? Что с вами? Эдуард Пейрузович! А?

И тут на него смотрят озорные глаза Эдика.

– Ничего. Испугался? Шучу. «Что с вами, что с вами»? Лучевая болезнь с нами. Пена изо рта идет. Не ожидал?

– Ну вас к аллаху! – обижается Константиныч. – До смерти доведете! Я уж думал.

– Да снял я все. Снял эту несчастную картограмму гамма-нейтронных полей – идиот ее придумал. Какая, нахер, лучевая болезнь? Я ж там десять минут был – на все про все! Дозу-то посчитай! Али в школе не обучен? Умножать умеем? Это ж мизер!

– Конечно!

– Вот Фома! Не верит! Арифметику небось с детства не любим? Где чай? Я взмок, как мышь в половье. Жарко! Там, наверное, градусов восемьдесят или девяносто. Сауна.

– Сейчас! – суетится Константиныч. – Сейчас будет чай.

Команда по кораблю: «Проход через седьмой отсек разрешен!»

– О! – говорит Рустамзаде. – Вот и мощность снижают.

Центральный вызывает ЦДП:

– ЦДП!

– Есть ЦДП!

– Начхим есть?

– Есть!

– Эдик, ты все успел? (Голос командира БЧ-5.)

– Спасибо, Владимир Владимирович, все успел!

– Хорошо. Идем в базу!

– Нас ставят в соседнюю базу! – Сова, проходя мимо, бросает это Кашкину.

– Как это?

– Так! В родной базе все пирсы заняты.

Кашкин влетает к Рустамзаде:

– Эдик!

– А?

– Ты слышал? Нас в соседнюю базу ставят.

– Это в какую это соседнюю?

– В Оленью!

– То есть для лодки, вернувшейся с контрольного выхода, не нашлось место у родного пирса?

Кто-то вмешивается со стороны:

– А домой сегодня пустят?

– Плохо быть деревянным. Тебе ж говорят – Оленья. Это от Гаджиево восемнадцать километров. Сейчас восемь вечера. Пока ошвартуемся – десять. В десять тридцать, в лучшем случае, «люксы» – БЧ-1 тире 4, РТС – побегут домой. Восемнадцать километров делим на шесть – скорость бега индейцев нашего племени – получается три часа. Дома только полвторого – и это если хорошо бежать, примерно два часа на встречу с женой и детьми, и в полчетвертого – бег в обратную сторону. В 8.00 – подъем военно-морского флага, потом проверка штабом флота, разбор и. три дня предпоходового отдыха (если получится). Вот такой расклад.

– Так, может, никуда не бежать?

– А кто тебя держит – сиди на корабле. БЧ-5 и химическая служба выводится, так что они-то точно сидят, пока не погасят свои реакторы. А выводиться они начнут, когда пробы первого контура на анализ сдадут. То есть они на вахте до самого утра.

«Швартовым командам приготовиться к выходу наверх!»

– Ну что, Эдик?

– Ничего. Ночуем здесь. «Швартовым командам выйти наверх!»

Только лодка ошвартовалась, как старпом из центрального вызывает Рустамзаде:

– Начхим!

– Есть!

– Тут к тебе наша любимая служба радиационной безопасности просится. Хотят проводить радиационное обследование зоны строго режима. В аппаратные им надо. У тебя там по твоей части все в порядке?

– Так точно! Все чисто!

– Точно?

– Точно!

– Тогда избавься от них побыстрее, мне народ надо домой отпускать.

Рустамзаде выходит наверх. Там мичман и матрос.

– Что хочется? – спрашивает Рустамзаде.

– Нам надо радиационное обследование провести. Разрешите пройти в аппаратные?

– А может, обойдемся подарками?

– Подарки нам не нужны. Вы чужие. Приказано проверить.

– Как это мы чужие? С Луны мы, что ли?

– Приказано проверить.

– Проверяйте. Константиныч! Обеспечь.

Через десять минут.

– Начхиму прибыть в седьмой отсек!

Рустамзаде прилетает в аппаратные. Там стоит улыбающийся мичман из СРБ.

– У вас привышение по бета-активности в 1000 раз! А говорили, что все нормально.

– Где?

– Здесь. Вот в этом месте.

Рустамзаде смотрит на них, как на врагов народа.

– Сами что-то подложили?

– Нет! Зачем нам!

– Константиныч! Ты все время с ними здесь был?

Тот кивает:

– Я проверял. Не врут. Вот в этой точке.

– Только в одной точке?

– Да!

– Тащи наши приборы.

Притащил. Все совпадает, есть превышение.

– Ну, вы тут устраняйте, товарищ старший лейтенант, а как будете готовы, то нас вызовете, – говорит мичман с СРБ, и они с матросом уходят.

Рустамзаде вызывает центральный.

– Есть центральный.

– Старпом есть?

– Есть!

– Анатолий Иванович! У нас в носовой аппаратной найдено загрязнение по бета-частицам. Превышение ПДК в 1000 раз.

– Ты ж мне говорил, что все в порядке!

– Говорил.

– Ну и чего мы будем делать?

По кораблю объявляется сигнал «Радиационная опасность».

Все отсеки герметизируются, на начхима офицеры смотрят волками – им домой надо.

Команда центрального: «Пропустить начхима в центральный пост!»

Рустамзаде входит в центральный – он полон офицеров, все смотрят на него.

– Ну что, Эдик, – говорит старпом, – делать-то будем?

– Устранять будем.

– Устраняй. Чем могу помочь?

– Пять минут дайте, я соображу.

– Соображай, время пошло.

На ЦДП Рустамзаде плюхается в кресло. Рядом присаживается Константиныч – тот совершенно потерян.

– Ну? – говорит Рустамзаде.

– А хрен его знает!

– Выход должен быть!

– Конечно! Может, это шихта рассыпалась при перегрузке фильтра?

– Шихта? Пылесос! Пылесос в аппаратную! Жива!

И вот они уже пылесосят.

– Бери мазок!

Ну?

– Есть! Я сейчас! (Взял, побежал из аппаратной к радиометру на БП-65 – это в соседнем отсеке – светит.) – Светит опять! Не шихта это!

– А что?

– А хрен его знает. Такая маленькая, будто дырочка.

– Где дырочка?

– Здесь! – Константиныч показывает пальцем. Там действительно небольшая дырочка.

– Оттуда светит.

– Дырочка!

– Да!

– Свинец есть?

– Свинец?

– Да! Найди кусок, разогрей на камбузе и сюда, прыжками.

– Есть! – окрыленный Константиныч помчался за свинцом.

По дороге он его выронил, потом встал, опять побежал на камбуз, опять разогрел, притащил.

Залили, застыл, сверху отполировали.

– Замеряй!

Константиныч берет мазок.

– Чисто!

– Вот это да! Аллах! Будда! Магомет! Сделали!

Через мгновение Рустамзаде докладывал уже старпому об устранении замечания. По кораблю объявили отбой тревоги «Радиационная опасность», а изумленное СРБ все брало и брало мазки.

– А что вы сделали?

– Мы? Устранили замечание.

– А как?

– Каком кверху! Есть к нам еще вопросы?

– Нет!

– Тогда попрошу с корабля!

И офицеры БЧ-1, 2, 3, 4, РТС, именуемые в простонародье «люксами», ровно в 23.00 стартовали к своим женам.

Всего-то восемнадцать километров.

«Мужики! Всего-то восемнадцать километров! Я это дело к своей мамочке за один час пробегу!»

Утро. Восемь. Подъем флага. Старпом обходит строй.

– БЧ-1?

– Все на месте!

– БЧ-2?

– Личный состав полностью!

– Минер?

– Все налицо!

– БЧ-4?

– Все!

– РТС?

– Полностью!

– БЧ-5? Владимир Владимирович?

– Кроме тех, что на вахте, все в строю!

– Химики?

– На месте!

– Служба снабжения?

– Здесь!

– Внимание личного состава! Родная база согласилась нас принять! Через пять минут должны быть буксиры! В базе – погрузка продуктов до 10.30. Полчаса приборка. В 11.00 – проверка штабом флота. Доклад о готовности – в 13.00. Обед, после обеда – подготовка к выходу в море, последнее «прости» и трехдневный предпоходовый отдых – ну, это как получится. Все ясно? Тогда вперед!

В базу, перешвартовка, погрузка продуктов – все это в диком темпе, все мелькает – только успевай замечать. Люди не движутся – они бегают, как муравьи. Люди-автоматы, люди-роботы.

Погрузка продуктов. По пирсу мечется помощник.

– Эдик! – кричит он, – Рустамзаде!

– А?

– Пройдись по каютам! Где люди? Наверняка зашхерился кто-то и спит! Пинками наверх!

– Сейчас!

Эдик в каюте уже нашел одного спящего.

– Там люди уродуются, а ты здесь спишь! А ну пошел! – вытряхивает его из каюты. – Бегом наверх!

Продукты, продукты, продукты – паки, ящики, мешки – все это летит вниз, ловко подхватывается на руки – все работают как машины.

Потом приборка – трется палуба. На карачках – мичманы, офицеры, матросы.

«Внимание по кораблю! На корабль прибывает комиссия штаба Северного флота!»

Приборка прекращается как по волшебству. В проходах появляются старшие офицеры – они в новеньком РБ (рабочее платье с биркой на кармане «офицер штаба флота»)

Открывается дверь ЦДП, в нее всходит офицер, Рустамзаде поднимается навстречу:

– Товарищ капитан второго ранга! Начальник химической службы корабля.

В пятом отсеке комиссию встречает Кашкин:

– Товарищ капитан первого ранга!..

В центральном маленький хромой капитан первого ранга – это председатель комиссии капитан первого ранга Руденко Александр Александрович – он сияет. Он сам бывший командир подводной лодки из этой базы, и теперь – будто он сам выходит в море.

Он все это не говорит, но по нему видно, как он рад снова увидеть корабль, подводников. Он уже безнадежно стар.

– Молодцы! – говорит он, обращаясь к начальнику штаба (тот представляет корабль вместе с командиром). – Молодцы! Виталий Александрович! Вот спросит меня командующий:

«Как там, Руденко, флот еще жив?» – а я ему доложу: «Жив!» Флот – это же люди. И эти люди выходят в море. Я доложу, что ты молодец и командир у тебя молодец. – Спасибо, Александр Александрович, не забываете! (Начштаба.)

– Да как все это забудешь?

Рустамзаде выскакивает из ЦДП и напарывается на председателя комиссии.

– О! – говорит тот. – И ты здесь?

– Здесь, товарищ капитан первого ранга! Неужели помните?

– А как вас, разгильдяев, не помнить? Шучу, шучу. Молодцы. Химик (Подходит к Рустамзаде ближе и вполголоса), – чтоб народ в автономке дышал!

– Будет дышать!

– Смотри мне!

– Сделаем!

– Так! (Возвращается к начальнику штаба.) Виталий Александрович! На два слова! Я в курсе всех твоих приключений. Ничего. Не волнуйся. Все вы сделали правильно. Командир! Пойдем поболтаем.

Доклад командиров боевых частей и служб. Председатель – командующий флотилии, адмирал.

– К-216 готова к выходу в море для решения задач боевой службы.

Утро следующего дня. Квартира, диван и раскладушка рядом. На диване спит Рустамзаде, на раскладушке – Робертсон. Рустамзаде проснулся, смотрит в потолок, потом на Робертсона – тот тоже открыл глаза.

– Ну, Саня, – говорит Рустамзаде, – вот у нас с тобой и есть квартира. На три дня. Дали поносить. Чего-то совсем вставать не хочется. Это и называется: трехдневный предпоходовый отдых. У тебя три дня, у меня – два, потом мне на ввод ГЭУ надо. Вставать-то будем?

– Будем. Я должен тут сбегать.

– К ней?

Робертсон кивает. Рустамзаде хочет что-то сказать, но потом:

– Конечно беги.

Звонок в дверь. Дверь открывает женщина. За дверью Робертсон.

– Здравствуйте! Катю можно?

– А вы, наверное, Александр?

– Да!

– Заходите.

И вот они уже сидят на кухне. Робертсон поникший.

– Значит, вышла замуж? – выговаривает он все это так, будто слова застревают в горле.

– Вышла и уехала.

Робертсон еле сдерживается, тяжко ему.

– Я тогда пойду.

– Саша, – говорит мать Кати. – Вы должны знать, что вы лучше, чем моя дочь. И на этом жизнь не кончается.

Робертсон врывается в квартиру – там Рустамзаде.

– Ну, чего там? А? – спрашивает Рустамзаде, он видит, что что-то случилось. – Ну? Что стряслось во Вселенной? Умер кто-то из высшего командования или съели твой завтрак?

– У нас водка есть?

– Спирт есть. кажется. Шило. где-то было. Да что стряслось-то?

Робертсон проглатывает стакан разбавленного.

– Ну?

– Она замуж вышла!

– Когда?

– Только что!

– Что значит «только что». Полчаса назад, что ли?

– Нет. Два дня назад.

– И?

– И уехала!

– Написала?

– Мать сказала! Ничего она мне не написала.

– А-а-а… так я ж тебе говорил. – начинает Рустамзаде, а потом осекается. – Черт! Еще выпить хочешь?

Робертсон мотает головой.

– И правильно! Не надо нам пить! Зачем нам пить! Совершенно незачем! Давай чего-нибудь скушаем? А? Яичницу? А? Я мигом! Только за яйцами в магазин сбегают. Ладно?

Рустамзаде хочет уйти, но сомневается какое-то время – ему не хочется оставлять Робертсона одного.

– Я сейчас! Ладно?

Вылетая из квартиры, Рустамзаде шепчет: «Чуяло мое сердце! Эх, Саня, Саня. Ну ничего! Мы это сейчас поправим.»

Звонок в дверь – Робертсон открывает. На пороге Света.

– Саша, можно к тебе?

Тот молча распахивает дверь.

И вот они уже сидят на диване, его голова на ее коленях, она ее гладит и приговаривает:

– Все будет хорошо. Ты такой маленький, Саша. Очень маленький. И волосы у тебя мягкие. Приятно. Во рту сладко. А я в первом классе с мальчиком дружила. Мы с ним мороженое ели. Он мне всегда давал первой облизать. А потом мы вместе дрались. Со всеми. Портфелями. А пусть не лезут.

А вот они уже лежат в постели. Она его целует, целует, лицо, шею. Он отвечает, но робко. А потом она водит пальчиком по его носу, губам, закрытым глазам и смеется тихонько.

Лодка, пирс, последний день отдыха, и все вереницей идут на корабль, тащат какие-то вещи свои.

– Степаныч, ты чего тащишь?

– Так, всякую ерунду!

– Чего у тебя там, камни, что ли?

– Варенье!

Настроение у всех приподнятое – отдохнули. Старпом на мостике, смотрит вниз. На мостик поднимается мичман. Это тот самый мичман, что в море фотографировал американцев.

– Анатолий Иванович, разрешите на мостик?

– А?

– На мостик прошу разрешения!

– А-а-а. Савельев? Ну поднимайся. Чего тебя на мостик потянуло?

– Так ведь видно отсюда. Хорошо! И воздух здесь вроде лучше.

– Лучше. – размышляет старпом, на него глядя.

– Дышится!

– Дыши. – говорит старпом, а потом неожиданно для самого себя добавляет: – в последний раз!

– А чего это в последний-то раз, Анатолий Иванович? – весело говорит мичман.

– А того, Савельев, что мы тебя в Гаагский трибунал передать должны! – старпом сказал, и вроде как сам удивился.

– Как это? – осекается мичман.

– Так! Бумага пришла. Командир сейчас в дивизии.

– Ну!

– Звонил оттуда. Готовься.

– Чего это, Анатолий Иванович?

– Чего? Ты в прошлый раз фотографировал вертолет?

– Я?

– Ну ты ж у нас все фотографируешь!

– Вертолет?..

– Ну на прошлом выходе в море.

– На прошлом?..

– Ну да, натовский вертолет. Си-кинг!

– Си-кинг.

– Ты совсем, что ли, ничего не помнишь?

– Я?

– Ты!

– Я помню, фотографировал. кажется.

– Они еще над палубой нашей зависли и из своего фотоаппарата нас щелкали.

– Да.

– А ты притащил свой аппарат.

– Свой.

– Со вспышкой.

– Со вспышкой.

– Ну вот. Снял ты его и в лодку спустился, а мы с командиром остались стоять.

– Остались.

– Ну и упал он.

– Кто?

– Вертолет от вспышки твоей совсем ослеп и в море упал.

– Как упал?

– Покружил, покружил – и в воду!

– В воду.

– Теперь требуют тебя.

– Куда?

– В трибунал.

– В Гаагский?

– Ну! Командир по этому поводу сейчас в дивизии.

– И чего ж теперь будет, Анатолий Иванович? – Савельев не на шутку разволновался.

– А черт его знает, – буркнул старпом. – Пока только продаттестат на тебя приказано выписать.

– Продаттестат.

Весть о том, что Савельев с помощью вспышки утопил натовский вертолет, немедленно облетела корабль.

В этом деле участвовали все. Мичман Степаныч сейчас же нашел Савельева, с чувством его обнял, расцеловал во все щеки:

– Ты не боись, Савелич, семью твою не оставим. Поднимем детей!

– Я.

– Воспитаем сына! Ты Маше своей письмо написал? Нет?

Письмо писали все. Усадили Савельева в столовой личного состава, и началось:

– Я не знаю, что писать.

– Пиши! Дорогая Маша! Пишет тебе твой любимый муж! Меня тут посылают выполнять задание государственной важности. И не будет меня лет пять-восемь!

– Да чего вы? Ему больше трех не дадут!

– Дадут меньше – напишет, что справился с заданием!

– Да не дадут ему меньше.

Тут же протискивается к Савельеву начальник продовольственной часи:.

– Савельев здесь?

– Здесь!

– За продатестат распишись! Вот здесь! Расписался? Давай ко мне.

– Зачем?

– Сухой паек получать!

Выдавали сухой паек Савельеву с особой тщательностью.

– Савельев! Ты все проверил?

– А зачем ты мне сухую картошку даешь?

– А другой у меня нет. В банках есть, по три кило. А сухая легче.

Кто-то притащил банку варенья:

– На, Савелич, варенье держи.

Кто-то принес шерстяные носки:

– Там зимой, в Гааге, жутко холодно.

Степаныч принес тельняшку с начесом:

– Савелич! С начесом! Моя! Личная! Ты там военно-морской флот! Не посрами!

В конце всего на пирсе появился командир. Савельев немедленно направился к нему:

– Товарищ командир, мичман Савельев! Товарищ командир, разрешите обратиться?

– Да!

– Говорят, вы по моему поводу в дивизию ходили?

– По вашему?

На помощь командиру пришел старпом:

– Это по поводу того, что Савельев, фотографируя натовский Си-кинг, ослепил его, и тот упал в море.

Командир смотрит на старпома с возрастающим интересом:

– И?

– Савельева теперь в Гаагу требуют. В трибунал. Года три получит, я думаю.

– Ах вы, значит, Савельев, по этому поводу ко мне обращаетесь?

– Так точно!

Командир думает, потом говорит:

– Так я же только что добился вашего освобождения!

– Товарищ командир!

– Да!

И немедленно на корабле возник праздник, и все ходили и поздравляли друг друга с освобождением Савельева.

Лодка уходила в автономку в 4 утра. Солнце (все еще полярный день). Тишь, красота, сопки вокруг, два буксира суетятся, помогают, командир на мостике, скалы, море – очень красиво.

Если смотреть на это дело со всех сторон – то это очень красиво.

Старпом появляется на мостике.

– Ну как, Анатолий Иванович? – спрашивает командир.

– Все нормально.

Старпом улыбается. Он вчера уходил из дома – девчонок в постель было не загнать. Облепили папу, не выпускали.

– Девки мои вчера не давали мне проходу.

Командир хмыкнул.

– Ладно, дышим пока. Флагманского разместили?

– А куда он денется.

– Вместо компрессоров дали-таки нам флагманского. ВВД в норме?

– В норме.

А вокруг солнце играет на воде.

В пятом отсеке открывается переборочная дверь и в нее лезет из шестого отсека Андрей Вознюшенко, а ему навстречу, расставив руки, Робертсон с завязанными глазами. Андрюха не растерялся, нырнул под руку. За Робертсоном на почтительном расстоянии Кашкин – наблюдает за мучениями Робертсона.

– Тренируетесь? – говорит шепотом Андрюха.

– Ага! – шепчет Кашкин.

– И как?

– Пока никак, но добьем это дело.

И тут из трюма такой крик нечеловеческий: «А-а-а!!!»

Все немедленно в трюм. Но крик шел не совсем из трюма. Он шел с нижней палубы. Там есть такая небольшая выгородка – душевая с предбанником. А рядом с ней – умывальник на четыре соска. В умывальнике стоит доктор с зубной щеткой в руках.

Кашкин:

– Михаил Сергеевич, что стряслось?

– Эт-ти трюмные! – доктор видит командира 3-го дивизиона Андрея Вознюшенко и обращается, в общем-то, к нему. – Вот придут твои трюмные ко мне за таблетками! Я им намажу!

– Да что случилось?

– Случилось? Вот! – доктор открывает кран – там воды нет.

– Ну, цистерну перегружают. Сейчас подадут воду на расход. Мы же только от базы оторвались. Сейчас все наладится.

– Только оторвались, а уже воды нет?

– Михаил Сергеич!

– Я в амбулатории минут двадцать из трубы воду высасывал!

– Так, и что потом?

– А потом я пошел в умывальник!

– Где тоже пытались сосать из трубы!

– Да!

– Не получилось?

– Издеваетесь! Мне из раковины всякая дрянь вылетела и в открытый рот попала!

– А-а. так это же ЦГВ осушалась. Осушалась ЦГВ. Цистерна грязной воды то есть. А когда насос включается, то он так это делает здорово, что вышибает гидрозатвор. Иногда. Вот он и вылетел.

– Мне в рот!

В центральном немедленно узнали, что в рот к доктору по вине трюмных попал целый гидрозатвор сточных вод.

– Иди ты! – сказал мичман Артемов. – А зачем он стоял там с открытым ртом?

– О-о-о! – пропел командир БЧ-5 и потянулся в кресле. – Полное хлебло! Североморец! Не води.

– Хватит болтать! – сказал старпом. – Почему вода до сих пор не на расходе? Артемов!

– Уже бегу!

Кашкин входит в каюту к Сове и видит такую картину: Сова, сняв штаны, голой задницей в проход стоит на койке в позе прачки.

Сова, не меняя позы:

– А где старпом?

– Старпом? Не знаю. А что такое, Николай Николаевич?

– Старпом позвонил и сказал, что он идет меня наказать. Я так уже минут десять стою. Жду!

– А за что?

Сова медленно переворачивается, садится, натягивая штаны.

– Из-за доктора. Кто доктора обидел?

– Так это ж не мы! Это ж трюмные!

– Сказал: сейчас приду и надаю вам всем по жопе! Я готовлю жопу, а он не идет!

Сова смотрит хитренько:

– Ладно! Что там происходит на свете белом?

– Боевая готовность два подводная, третьей смене заступить.

– А-а. ладно. Значит, можно спать дальше?

Сова укладывается в койку с видимым удовольствием.

– Увидишь старпома, скажи ему, что моя жопа его не дождалась.

Сова засыпает.

Робертсон с Кашкиным стоят в отсеке. Мимо них неторопливо проходит кот.

– А это откуда? – спрашивает изумленный Робертсон.

– А это Васька, наш корабельный кот.

– И чего он, действительно на подводной лодке живет?

– Конечно. Ваську притащили на лодку маленьким котенком. А теперь он – вон какой котище. Васька автономки не пропускает. Он на контрольном выходе может сутками спать, но теперь – служба. Васька вышел на службу.

– Как это?

– Все из-за крыс. Крысы на лодках до последнего времени не жили, а потом – мутация, наверное, произошла – просто заполонили. Что только не делали – ничего не помогает. Вот народ и начал таскать на лодку котов. Васька прижился. Маленький был. Сначала крысы за ним гонялись – хотели съесть, а потом Васька вырос и теперь он их ежедневно давит. Васька в авторитете. Он даже на доклад командиров боевых частей и служб сегодня явится. Ровно в семнадцать ноль-ноль. Вот увидишь.

– Чудеса.

Доклад командиров боевых частей и служб в центральном посту. Командир в кресле, командиры боевых частей стоят вокруг.

– Сегодня первый день плаванья, товарищи командиры, пока говорить, конечно, не о чем.

В этот момент перед командиром появляется Васька и выкладывает перед ним убитую крысу.

– Вот, товарищи! – говорит командир. – Вот от кого я вижу ежедневную отдачу! Что ни день – то крыса. Молодец, Васька!

Васька щурится от удовольствия.

– Робертсон! – зовет Сова. Сова стоит на проходной палубе пятого отсека.

– Я!

– Заступаешь дублером вахтенного офицера.

– Есть!

Робертсон подходит к Сове. Тот смотрит на него испытующе – вроде Сове еще чего-то надо. Потом Сова подходит к телефону и набирает центральный:

– Есть! Центральный!

– Кто?

– Вахтенный инженер-механик капитан третьего ранга Баллонов!

– Бал-л-лончик!

– Кто это?

– Это я!

– Кто это «я»?

– Смерть твоя! – говорит Сова и вешает трубку. На лице его выражение полного удовлетворения – это то, чего так ему не хватало. Потом он возвращается к Робертсону, который все еще стоит рядом.

– Ну? На чем мы остановились?

– На том, что я заступаю дублером вахтенного офицера.

– А-а-а. Ну так полный вперед! Чего ждем? С Кашкиным, во вторую смену!

– Есть!

Робертсон в центральном посту. На рулях – рулевой; вахтенный инженер-механик – на «каштане»; Артхюха – на своем пульте управления общекорабельными системами; вахтенный боевого информационного поста (БИПа) – у своей ЭВМ; на вахтенном журнале центрального – мичман Нестеренко; в центре – кресло командира, там старпом.

Кашкин знакомит его со всеми. Все ему кивают. Ну, со старпомом он его не знакомит – тут знакомить нечего.

– Вы лучше пройдитесь по отсекам, проверьте несение ходовой вахты, – говорит старпом, не отрывая взгляда от своего журнала боевой подготовки, – это полезней будет.

– Пошли, Робертсон, – говорит Кашкин, – пройдемся по отсекам. Мы в первом! – говорит Кашкин вахтенному инженер-механику.

– Есть! – говорит тот, и они спускаются вниз по трапу.

Ныряя через переборочные двери, Кашкин и Робертсон оказываются в первом отсеке.

– Вот, Робертсон, смотри, – говорит Кашкин, – мы в первом отсеке. Это отсек живучести. А почему? А потому что из него, чуть чего, подводник может выбраться через специальный люк – он наверху, на торпедной палубе – и через торпедные аппараты. А еще здесь есть аварийно-спасательные устройства – буй, который отдается для обозначения места затонувшей подводной лодки. Но тонуть эта лодка, сам понимаешь, должна на глубине, удобной для спасения – примерно метров в триста. Вот если над тобой триста метров, Робертсон, то тебя еще можно будет отсюда достать.

– А если четыреста?

– Можно и четыреста, но тогда нужны специальные автономные аппараты – они подходят к затонувшей лодке, присасываются сверху к комингс-площадке над люком, убирают всю воду из-под себя, потом открывают люк, и люди переходят в аппарат.

– А если глубже?

– А если глубже, то может раздавить.

– А какая вероятность того, что лодка затонет на удобной для спасения глубине?

– Никакой. Лучше вообще не тонуть. Вот поэтому мы и проверяем вахту. Вахта на корабле несется именно для того, чтоб не утонуть. И не сгореть.

– И вахта гарантирует.

– Ничего она не гарантирует. Лозунг на скале видел?

– Где североморец?

– Ага!

– Видел.

– Вот там все правильно написано. Особенно под лозунгом, – говорит Кашкин, наклоняясь куда-то под колонку ВВД. Вылезая из-под нее, он представляет ее Робертсону: – А это колонка ВВД. На каждом клапане все написано – что, для чего, почему. Отсюда можно аварийно продуть все группы ЦГБ, дать «пузырь в нос» или продуть ЦГБ по группам. Понятно?

– Понятно, – говорит Робертсон, хотя по нему видно, что ему пока ничего не понятно.

– Ничего, Робертсон, – говорит Кашкин, – привыкнешь. Пошли дальше. – А это выгородка кондиционирования первого отсека. Тут у нас компрессор, который недавно взрывали всякие взрыватели, как ты помнишь, тут у нас отсечный вентилятор, углекислотный регенератор морской – заведование твоего друга Рустамзаде, а под палубой – аккумуляторная батарея на сто двенадцать элементов. Сама батарея у нас поделена на две части. Первая часть в первом отсеке – вот она, а вторая часть – во втором.

– А еще что здесь есть?

– А еще у нас здесь гидроакустический комплекс со своими выгородками, насосы главной осушительной и трюмной магистрали, шпили, торпеды, торпедные аппараты и прочее. Да! Среди прочего – гальюн первого отсека, замечательное устройство, которое ты еще до конца не изучил, и цистерна пресной воды – к ней подведен воздух низкого давления через редукторы. Давим воздухом – и есть в кране вода. И за всем этим наблюдает.

– Вахтенный первого отсека мичман Завирюха!

– Вот тебе и вахтенный. Завирюха, сообщите в центральный по телефону, что мы у вас были и проверили несение вами ходовой вахты.

– Щас сделаем!

– Ну все, Робертсон, пошли во второй отсек.

В это время к доктору в амбулаторию выстраивается очередь матросов. Доктор их принимает.

– Ну? – говорит он.

Вошедший матрос говорит ему:

– Тащ-ка, от головы чего-нибудь дайте.

Доктор выдвигает ящик стола – он полон таблеток:

– Бери любую.

– А она от головы? – с сомнением говорит матрос.

– От головы! Разломишь пополам и съешь. Вторая половинка – от живота.

– Да я ж серьезно, тащ-ка, болит.

– Ну тогда съешь всю таблетку.

Следующий матрос входит, тщательно закрывает дверь, поворачивается и говорит таким тоном, будто сообщает доктору военную тайну:

– Тащ-ка! У вас от головы чего-нибудь есть?

Через какое-то время резко открывается дверь амбулатории и из нее показывается доктор со стоном.

– А-а-а. я с ними с ума сойду! Все от головы! Все! Константиныч! – ловит он проходящего мимо химика – посиди за меня пять минут! Мне надо феншуй свой срочно включить! Расслабиться! Срочно в койку.

Картина: доктор в койке в изоляторе с умиротворенным выражением на лице, с закрытыми глазами расслабляется, а рядом, через стенку, в амбулатории, Константинович выдает всем таблетки от головы.

Ночь. Тихо. Только вентилятор отсечный работает. Ни звука. И тут матрос Алиев, спускаясь по трапу, поскользнулся и полетел вперед. Головой он влетел в ящик. Ящик всмятку. Алиев цел, но лоб рассек. Из рассеченного места течет кровь.

Алиев молча направляется в соседний отсек искать доктора.

Доктора он находит лежащим на верхней койке в изоляторе. Тихо открывается дверь изолятора, бесшумно входит в нее Алиев, и вот он уже зависает над лицом доктора. Алиев вглядывается, будто принюхивается.

Док уже проснулся, но все еще надеется, что это не к нему.

Кровавая рожа зависает над доком. Рожа сопит, по ней течет кровь. Рожа начинает на ощупь искать доктора:

– Тащ-ка! Тащ-ка! Это вы?

– Нет! – орет док и пугает Алиева. – Это не я! Вы мне когда-нибудь спать дадите? О господи! Первая фраза клятвы Гиппократа – как вы мне все надоели!!!

Алиев тихо покидает изолятор.

Крики доктора разбудили Сову. Тот встал, пошел вниз, в умывальнике он находит Алиева. Тот смывает кровь.

– Что, Алиев, с черепом?

– Ударился!

– Да-а-а? – с сомнением тянет Сова. – И почему ты все время ударяешься, Алиев? А?

– Не знаю, тащ-ка!

– А я знаю.

– Почему?

– Потому что головой работаешь. Вот если б ты работал другим местом, то ударялся бы именно им. У доктора был?

– Был.

– И что?

– Он спит.

– Спит? Запомни, Алиев, сон на флоте – это преступление. На флоте не спят, а отдыхают. По-твоему, доктор у нас преступник? А?

Сова входит к Рустамзаде – тот на вахте.

– Доктор Алиева не хочет лечить.

– Как это?

– Так! Телефон у тебя работает?

– Конечно.

– Позвони доктору в амбулаторию, а когда он возьмет трубку, дай отбой. А я сейчас посмотрю.

Рустамзаде так и делает: звонит доктору. Звонок длинный, не вылежать.

Сначала доктор лежит и делает вид, что спит, потом он, охая, на четвереньках, через окошко (чтоб не обходить) переползает в амбулаторию. Ударившись коленками и зашипев, подползает к телефону, берет трубку.

– Ах ты сука!!! – кричит доктор – Сука!!!

Сова, подслушивая все это у двери, с видимым удовольствием, улыбаясь, разворачивается и идет опять к Рустамзаде:

– Эдик, публика просит повторить.

– Сейчас!

– Погоди пять минут, пусть уснет.

Все повторяется до мелочей – опять док лезет через окошко, опять подползает к телефону, берет трубку.

– А теперь, – говорит Сова Эдику, – скажи ему: «Извините».

– Ах ты сука! Сука!!! – орет док, но трубка уже молчит.

Док сидит в амбулатории совершенно разбитый.

Сова находит Алиева в умывальнике – тот пытается на свой череп приклеить пластырь.

– Иди к доктору. – говорит ему Сова. – Если он тебя сейчас не примет, мне скажешь.

Алиев стучится в дверь амбулатории:

– Разрешите, тащ-ка!

Командир, не раздеваясь, на спине лежит на койке. Над ним лампочка «каштана». Она шелестит, оживает– командир немедленно открывает глаза и вызывает центральный.

– Есть центральный!

– Что у нас?

– Замечаний нет.

– Старпом где?

– В центральном, позвать, товарищ командир?

– Не надо.

Командир входит в центральный. На старпомовское желание подать команду «Смирно!» он отвечает предупредительным жестом – не надо подавать команду. Взглядом он подзывает старпома.

– Анатолий Иванович!

– Да, товарищ командир.

– У нас все в порядке?

– Вроде да.

– Противолодочный рубеж форсируем через сутки?

– Да. Через сутки будет Нордкап-Медвежий.

– Хорошо. Так, говоришь, все в порядке?

– Да.

– Распиши всех – зама, командира БЧ-5, флагманского по живучести, помощника, себя, меня, вахтенных офицеров – чтоб каждый час кто-то обязательно проверял несение вахты вахтенными. Люди устают, не замечают очевидное – свежий взгляд всегда нужен.

– Сделаем.

– Хорошо. Я в каюте.

Командир уходит. Старпом смотрит ему вслед. К нему подходит командир БЧ-5.

– Ну, что такое? – спрашивает он у старпома.

– Ничего особенного. Просто если ничего не происходит, то командир наш не спит. Неймется ему. А вот после того как что-то произойдет и мы с этим справимся, вот тогда он уснет спокойно и какое-то время будет спать, а потом опять будет маяться. До следующего случая. Все как всегда. Надо расписать всех по проверкам.

– Понятно.

– Как у тебя матчасть?

– В норме.

– Хорошо! – старпом с сомнением качает головой и смотрит на трап, по которому только что ушел командир.

– И в заключение слово имеет заместитель командира. Николай Васильевич, прошу вас, – говорит старпом. (Собрание офицеров, встает зам и начинает.)

– Товарищи офицеры! В соответствии с распоряжением командира, как вы знаете, я назначен проверять бдительность несения ходовой вахты вахтенными в отсеках!

Офицеры собраны в кают-компании на совещание. Все слушают зама с безразличными лицами, а Поляков – демонстративно закрыв глаза.

– Геннадий Петрович, – говорит зам, – вам неинтересно?

– Очень интересно, продолжайте, пожалуйста. Я прикрыл глаза, чтоб полностью обратиться в слух.

– Так вот, товарищи, проверяю я несение, и что же?

– Николай Васильевич, – нетерпеливо перебивает его старпом, – если не очень сложно, то ближе к делу.

– А сейчас и будет дело!

– Прошу.

– Я подхожу к очень важному шестьдесят пятому боевому посту, а там прямо напротив поста приклеена голая женщина!

– И?.. – вмешивается опять старпом.

Все немедленно оживляются, предчувствуя потеху.

– Делать было нечего, товарищи, – говорит зам, – пришлось ее отодрать!

Громкий хохот. Старпом его прекращает одним взглядом, потом он вздыхает и говорит:

– Понятно. Спасибо, Николай Васильевич! Значит, так! В итоге следующее: всем исполнять корабельный устав. Каждый отвечает за свое заведование. Командиры подразделений – раз в сутки обойти все свое и проверить и несение вахты, и работу материальной части. И на этом все. А впредь все совещания подобного рода считаю излишними.

– Анатолий Иванович, но я еще не закончил! (Это зам.)

– Николай Васильевич, я только что закончил за вас. Все свободны. По местам.

– Анатолий Иванович!!! – возмущается зам.

Но его уже никто не слушает, все устремляются на выход.

– Рустамзаде! – подзывает старпом начхима.

– Я! – останавливается тот.

– Завтра в четвертом отсеке проведешь занятие для молодежи по включению в средства защиты органов дыхания.

– Так я ж уже проводил, Анатолий Иванович!

– Что-то непонятно?

– Понятно.

– Я сказал: завтра. Всех собрать – молодых, прикомандированных – всех.

– Ясно.

– И Робертсона захвати. Ему будет полезно.

– Есть.

Столовая 4-го отсека. Занятие проводит Рустамзаде. Собраны матросы и Робертсон.

– А теперь – переключение из ПДУ в ИП-46, – говорит Рустамзаде. – Готовим изолирующий противогаз, потом затаиваем дыхание, закрываем глаза, снимаем очки, наносник, вытаскиваем загубник и включаемся в ИП. Понятно? А теперь по очереди каждый подойдет сюда и покажет мне, как он это будет делать.

В этот момент из камбуза повалил дым и побежали во все стороны коки. Рустамзаде очнулся первым. Он бросился к «каштану», вызвал центральный и объявил:

– Аварийная тревога! Пожар в четвертом отсеке! Пожар на камбузе!

Звонки аварийной тревоги.

В этот момент в центральный прибегает командир. Начинается борьба за живучесть.

Центральный пост объявляет: «Аварийная тревога! Пожар в четвертом! На камбузе!»

Люди мечутся по отсеку, но немедленно всех организуют Рустамзаде и Робертсон. Команды так и сыплются, люди успокаиваются, действуют в дыму быстро.

«Загерметизирована кормовая переборка! Загерметизирована носовая! Остановлен отсечный вентилятор! Готовится ВПЛ к работе! Замеряется концентрация угарного газа! Личного состава 20 человек. Включился в ПДУ! Найден источник возгорания – фильтр ФМТ-200Г! Фильтр обесточен!»

– Четвертый! – вызывает центральный.

– Есть!

– Как концентрация?

– Замерена концентрация угарного газа! 50 ПДК!

– Начхим!

– Я!

– Предложения.

– Надо перемешать воздух носового блока, все фильтры очистки должны быть в работе!

– Понял! Отбой аварийной тревоги! Производится перемешивание воздуха носового блока! Включить все средства очистки воздуха!

Люди в четвертом скапливаются у кормовой переборки. Они все еще включены в ПДУ. И тут Робертсон падает. Рустамзаде бросается к нему, сдирает с его лица ПДУ и надевает на него маску изолирующего противогаза, который он снимает с себя.

– Центральный! Лейтенант Робертсон потерял сознание! Прошу принять его в пятом!

После этого Рустамзаде тоже почти теряет сознание.

Их доволокли до изолятора. Там доктор приводит их в чувство.

– Ну, живы? – говорит док.

– А что это за дрянь? – говорит начхим, брезгливо вытирая нос.

– Не узнаем родной нашатырный спирт, Эдик?

– Уже узнаем!

– Чего это вы в обморок вместе хлопнулись?

– Робертсон остался включенным в ПДУ, а от волнения он его, видимо, сработал быстро. Так что – кислородное голодание.

– А ты свой ИП зачем на него надел?

– Чтоб быстрее было.

– Что быстрее? Быстрее надо было только в амбулаторию его тащить. Умники!

В амбулаторию врывается старпом:

– Ну?

– Живы, Анатолий Иванович!

– А вырубились-то они чего?

– Да больше от чувств! – говорит доктор.

– Понятно! Ну что, Робертсон? Все никак нам тебя не уморить? А? Чего молчишь?

В амбулаторию входит командир:

– Ну, где они?

– Здесь!

– Чего случилось-то?

– В основном переволновались.

– Переволновались? Рустамзаде! Что там с фильтром?

– Скорее всего, автоматика на отключение нагревателя не сработала, товарищ командир!

– Разберитесь, «скорее всего», потом мне доклад. Ну что, Робертсон, с первым пожаром тебя. За автономку таких возгораний будет три-четыре. Это норма. Так, ладно, доктор, дай им чего-нибудь успокаивающего.

– Сделаем, товарищ командир.

Командир и старпом уходят.

– Я в каюте, Анатолий Иванович! – говорит командир.

– Есть!

Старпом проходит мимо камбуза. Там коки вовсю его отмывают.

– Ну что, чудо-коки? Разбежались? А аварийную тревогу за вас кто будет объявлять? Папа Римский? Помощник!

– Я!

– Отработку с ними провести!

– Есть!

К старпому подходит командир БЧ-5:

– С первым возгоранием, Анатолий Иванович!

– Типун тебе на язык! Командир Робертсона тоже поздравил. Нашел с чем.

– Командир-то где?

– В каюту пошел. Теперь уснет спокойно.

В четвертом отсеке Робертсон натыкается на незнакомого офицера. Тот, увидев на кармане Робертсона бирку «КГУ БЧ-2», останавливает его вопросом:

– Это вы новый лейтенант в БЧ-2?

– Так точно!

– А я – флагманский дивизии по живучести, капитан второго ранга Фома. О вас мне говорил начальник штаба. Значит, так, побаловались и будет. Задание такое: зачеты по знанию устройства подводной лодки буду принимать у вас я. А все эти изучения методом «опроса местных жителей» мы теперь будем проводить следующим образом: вы отправляетесь в секретную часть, берете там описание систем и механизмов, изучаете, а потом – ко мне на зачет.

– Ясно!

– Ну, вперед, если ясно!

И начались для Робертсона черные дни. Он появлялся в секретной части, брал там описание, потом учил, потом шел в отсек и смотрел, где и что там лежит, а потом – к Фоме.

– Разрешите? – спрашивал он, втискиваясь в каюту. В каюте Фома только что бренчал на гитаре.

– Конечно! – говорил Фома, гитара откладывалась в сторону.

Фома забрасывал Робертсона разными вопросами:

– Как затопить трюм десятого отсека водой из-за борта?

– Из-за борта? – успевал только спросить Робертсон, как Фома ему тут же ставил два балла.

– Вам два балла! Идите учите.

– Так я же еще не начал отвечать!

– Ты думаешь, а тут думать не надо. Поздно думать. Тут надо знать. Я не успел спросить, а у тебя уже должен быть готов ответ. Тут жизнь надо проживать быстро. И соображать надо быстро. Иначе тут не выживают. Тут или «пять» или «два балла». По-другому с устройством подводной лодки не бывает. Тут все надо знать на «пять», а лучше – на «шесть». Чем опасен клапан слива на трубопроводе гидравлики кормовых горизонтальных рулей? А? Вот видишь! Ты думаешь! А ты должен отвечать и действовать! Если закрыть клапан слива на трубопроводе гидравлики кормовых горизонтальных рулей, то рули перестанут управляться. Понятно? Утонуть от этого можно! Вот поэтому все клапана на лодке пломбируют в том положении, в котором они и должны быть при нормальной, обычной эксплуатации. И вахтенные отсеков все время проверяют положение этих клапанов и состояние пломб – не закрыл ли их ненароком какой-нибудь олух, проходя мимо. На лодке не должно быть обезьян. Понятно?

– Так точно!

– Вот поэтому тебе очередная двойка. Иди и учи!

«Что делается при течи гидравлики?»

«Что такое факел гидравлики? Как с ним справляться?»

«Как растянуть тубус? Вы не знаете, что такое тубус?»

«Как устроен клапан подачи ВВД в отсек? В отсеке пожар. Тысяча градусов. Что будет с клапаном?»

Вопросы, вопросы, вопросы. Робертсону уже мерещится Фома, его голос, его говорящий рот, губы: «Вы ничего не знаете! Марш в отсек!»

Фома с ним вместе лазал по трюмам.

– Трюм десятого отсека, – задавал он вопросы, – в чем его особенности? А? Не знаем? Вы затапливаете десятый отсек перед выходом из него. Тубус на люке вы уже растянули. Потом вы даете в отсек ВВД десять атмосфер. Есть здесь цистерна с турбинным маслом? Что с ней будет? Раздавит? Масло выйдет на поверхность? А у вас снаряжена химическая регенерация. Отсек затопился, масло всплыло и встретилось с ней. Что будет? Пожар будет. Объемное возгорание. Ахнуть не успеешь. Сгоришь до кости. По яйца будешь стоять в воде и сгоришь только верхней своей частью! Факел будет из лейтенанта Робертсона!

Робертсон вваливается на пост к Рустамзаде.

– Все! Больше не могу! Чего он ко мне привязался?

– Кто? – поднимается ему навстречу Рустамзаде.

– Фома! Флагманский!

– Ах Фома. Сергей Николаевич. Хороший мужик.

– Ничего хорошего. Унижает на каждом шагу: «Вы ничего не знаете! Идите! Два!»

– Все через это прошли.

– Я – ракетчик. Я не механик. А с меня спрашивают как с механика.

– И с меня, химика, спрашивали как с механика.

– Зачем мне это?

– Ты успокойся. Все выучишь. Ничего страшного. У всех было то же самое. Чайку будешь?

И вот они уже сидят и пьют чай.

– Я не сплю почти. Мне эти клапана снятся.

– Это ничего. Это пройдет. Сейчас меня Константиныч подменит, и мы с тобой сходим до кормы на контрольный замер. Я сделаю контрольный замер по углекислому газу.

И вот они уже идут в корму. Проходят 7-й, реакторный отсек.

– Он тебя в аппаратные еще не водил? – спрашивает Рустамзаде.

– Нет еще!

– Поведет! А мы сейчас пойдем с тобой в девятый отсек.

В девятом их встречает командир.

– А вот и Саша Балаян!

– Кому Саша, а кому Александр Сергеич, – откликается тот. Впрочем, все улыбаются.

– Саня Балаян у нас бог кормы. Тут все вертится только оттого, что он здесь.

– Ладно, чего тебе?

– Покажи нам свой отсек.

– Сейчас! Вот тут у нас пульт паротурбинной установки. Здесь – главный распределительный щит по силовой сети– 380 вольт 50 герц. А внизу у нас тоже много интересного. (Они спускаются на нижнюю палубу.) Тут турбина, турбогенератор, главный конденсатор, две линии вала.

Вокруг стоит свист, жарко.

– Пятьдесят пять градусов! Это так у нас турбина свистит. Из-за нее наш проект и называют «ревущей коровой»! Авот и конденсатный колодец. Если будет прорыв пара в отсек, мы в него ныряем.

– Зачем?

– В нем всегда вода, а пар идет вверх. Чтоб не обжечься!

– Понятно! А тут не грязно?

– В трюме всегда не очень чисто, но ничего!

– Вот, Саня! – замечает Рустамзаде, – захочешь жить – и в дерьмо нырнешь!

– Как думаешь, за какое время добежишь до конденсатного колодца? – спросил Балаян у Робертсона.

– Я?

– Ты.

– Ну, секунд за пятнадцать, наверное.

– Сажин! – позвал Балаян. На его зов вылез матрос:

– А?

– До колодца за пять секунд?

– Запросто!

– Ну, сбегаешь наперегонки с Сажиным?

– С Сажиным?

Через минуту они уже бежали.

Сажин скатился вниз в одно мгновение.

– Вот так мы и бегаем, если приспичит.

– А кто не успеет?

– Тому памятник поставят.

– Знаешь, что это? – спросил Балаян Робертсона напоследок, проводив их до переборки. Он взял с переборки большой болт и показал его Робертсону.

– Обычный болт, что же еще?

– Да. Это болт. Когда там, за переборкой, горят люди, с этой стороны следует положить его вот сюда, – и Балаян показал на специальные пазы.

– Зачем это?

– Переборка – это жизнь. Если в отсеке пожар, то от него герметизируются со всех сторон, и те, кто закрыты в горящем отсеке, борются за свою жизнь сами. Они захотят открыть переборку и перебежать в соседний отсек. Но с ними придет огонь, и все сгорят и в соседнем отсеке. Вот для этого и нужен болт. Вставляешь его сюда – и никто к тебе из горящего отсека не прорвется. Ты от их криков седеть будешь, но они к тебе не войдут.

– И ничего нельзя сделать?

– Ничего. Только получше загерметизировать свой отсек. Если им суждено погибнуть, они погибнут. Если нет – выживут.

– Ну, как тебе экскурсия к Саше Балаяну? – спросил Рустамзаде Робертсона уже на обратном пути.

– Хороший мужик.

– Видел бы ты, как он своих матросов гоняет. Но иначе нельзя. И ты привыкнешь.

По дороге они увидели, как в пятом отсеке меняют фильтры в системе очистки.

– Фильтры в отсечную систему очистки воздуха? – спросил Робертсон.

– Точно, – сказал Рустамзаде. Потом он наклонился и поднял полиэтиленовый мешок, который только что сняли фильтра. – Ты знаешь, что это? – спросил он у Робертсона.

– Мешок полиэтиленовый.

– Да, мешок. Американцы примерно такой вот мешок на голову надевают, а под него небольшой баллончик с кислородом. Через маленькую такую трубочку кислород поступает почти сразу в ноздри. Американец ходит в дыму, и никакой угарный газ ему не страшен, потому что кислород заполняет все пространство мешка. А наши устройства для спасения ты уже пробовал.

– Робертсон! – флагманский Фома опять гонит Робертсона в отсек. – Сейчас опять пойдете в десятый отсек и найдете там то место, где расположены в этом отсеке аварийные фонари. А потом перейдете в девятый отсек, посмотрите, где они расположены там. Кстати, на какое время непрерывной работы рассчитан аварийный фонарь?

– Кажется, на сорок восемь часов.

– Когда «кажется», тогда крестятся. Вернемся к этому вопросу, когда вы найдете их все, по всей лодке.

Робертсон в десятом.

– Где тут у вас аварийные фонари?

– Фонари? Пойдемте покажу, – вахтенный повел Робертсона к фонарям.

На обратном пути Робертсон зашел в гальюн 10-го отсека.

– Хорошо живет на свете только Винни Пух, – сказал он, закрывая за собой дверь.

Взрывы в восьмом и девятом отсеках прогремели почти одновременно.

«Аварийная тревога! Пожар в восьмом! Горит.»

«Аварийная тревога! Пожар в девятом!»

Одновременно с пульта электриков «Кама»: «Короткое замыкание в сети 380 вольт 50 герц!»

Центральный: «Аварийная тревога! Короткое замыкание в сети 380 вольт 50 герц в восьмом и девятом отсеках!»

В центральном отсеке немедленно оказалось все начальство.

Сработала аварийная защита обоих бортов – свет погас, через мгновение включилось аварийное освещение от батареи. Лодка потеряла ход.

«Лодка всплывает! Глубина пятьдесят метров! Продуть среднюю!»

Продувается средняя группа ЦГБ – лодка в надводном положении.

Центральный вызывает 8-й и 9-й:

– Восьмой! Девятый!

– Есть восьмой! Есть девятый!

– Что у вас?

– Горит! Горит все! И мы. горим.

В самом начале тревоги вахтенный десятого открыл переборочную дверь в девятый и исчез в дыму. К двери тут же подскочил командир отсека Балаян, загерметизировал ее, вставил болт и скомандовал: «Всем включится в ПДУ! ЛОХ на себя! ЛОХ на себя!»

– Не успели они дать ЛОХ на себя! – сказал старпом в центральном. – Все! В корме тишина. Живых там нет.

– Шестой! Шестьдесят пятый!

– Есть шестой! Есть шестьдесят пятый!

– Как обстановка?

– Загерметизирована переборочная дверь в восьмой отсек! Загерметизирована носовая переборка! Дыма в отсеке нет! Газовый состав в норме! Температура переборки растет! Сейчас – сто двадцать градусов!

– Пять миллиметров подпор воздуха в отсеке от пневмоинструмента!

– Есть! Пять миллиметров подпор воздуха от пневмоинструмента!

– Восьмой! Девятый! – ответа нет.

– Десятый! Десятый! – вызывает старпом.

– С десятым тоже нет связи!

– Кто в десятом?

– Матрос Фомин.

– Значит, у нас пожар в трех отсеках?

– Пока известно только о двух отсеках! Десятый молчит.

– Восьмой! Девятый! Десятый! – зовет и зовет старпом.

– Есть десятый! Это Робертсон! Я здесь! Я один! Я жив!

С началом тревоги Робертсон выскочил из гальюна, бросился к двери – но она уже была загерметизирована. Он вставил в дверь болт и загерметизировал все переборочные клапаны. Он слышал, что центральный вызывает десятый, он отвечал, но центральный, похоже, его не слышал. Из-за пожара связь теперь была односторонней.

– Десятый! Десятый! – вызывал и вызывал отсек старпом.

– Есть десятый! В отсеке только я! Робертсон!

– Десятый! Десятый!

– Не слышат! Они меня не слышат!

– Сколько у нас людей в восьмом, девятом, десятом отсеках? – спросил командир.

– На момент аварии в восьмом – два человека, в девятом вместе с Балаяном десять человек. Он собрал на отработку своих турбинистов. Итого – двенадцать. И еще вахтенный десятого матрос Фомин.

– И еще в корме лейтенант Робертсон, – откликнулся флагманский по живучести.

– А этот что там делает?

– Изучает расположение аварийных фонарей. Он как раз из десятого должен был переходить в девятый.

– Значит, и Робертсон тоже. Четырнадцать человек. Дали ЛОХ в восьмой и девятый?

– Дали.

– И что?

– Ничего.

– Температура переборки в восьмой?

– Сейчас запрошу. Как температура переборки?

– Растет.

– Дайте еще ЛОХ!

– Дали. Растет. Уже 150 градусов!

– Там есть чему гореть. ВВД в эти отсеки перекрыто?

– Да!

– Командира БЧ-4 в центральный! Готовим донесение в штаб!

Штаб. Командующий Северный флотом.

– Как обстановка?

– Предположительная причина пожара – короткое замыкание в сети 380 вольт 50 герц! Восьмой и девятый отсек!

– Предположительная. Что с десятый отсеком?

– По десятому отсеку доклада нет. Он вне пожара. Лодка в надводном положении. Питание – от батареи.

– Долго они на этом питании не продержатся. Сколько до них ходу?

– В этом районе возвращается со службы К-32. Она будет на месте через шесть часов.

– Теплоходы?

– «Хабаров», «Светлов» уже направлены в этот район. Будут на месте примерно через сутки.

– Сутки. К-32 идти к 216-й. Всплыть, подойти к лодке. Находиться там до прихода теплоходов. Теплоходам – эвакуировать людей, взять лодку на буксир. На лодке остается аварийная партия. Спасатели?

– Направлены в район. Будут через тридцать шесть часов!

– Через тридцать шесть часов. Как там погода?

– Море пять баллов. Ожидается усиление ветра.

Лодка, центральный пост. Полутьма– освещение от батареи минимальное.

– Как переборка в восьмой?

– Температура стабилизировалась.

– Сколько?

– Сто восемьдесят уже три часа.

– Медленно. У нас все медленно.

– Аварийные партии готовы.

– Понятно. К нам идет К-32 и теплоходы со спасателями. Ближе всех К-32.

Робертсон в десятом в это время ныряет в трюм. В трюме вода. Он сидит в ней по горло. В отсеке все нагрето, как в сауне. Он пробовал включаться в изолирующий противогаз, но тут же сорвал маску с лица – горячая, и кислород горячий – обжигает горло. Теперь он делает так: он выныривает из трюма, хватает ртом воздух и снова погружается в воду. В трюме воды примерно по шею. Воду он добавил из-за борта через клапан вентиляции трюмной магистрали. Он сидит под водой столько, сколько может выдержать, потом – вынырнул, схватил воздух и опять под воду.

К лодке подошла К-32. Она встала рядом, прижалась к борту С нее на 216-ю прыгнула аварийная партия. В центральный К-216 спустился командир К-32.

– Ну? – сказал он. – Что надо делать? Раненые, обожженные есть?

– Нет. Аварийные фонари понадобятся.

– Уже принес.

Света проснулась в шесть часов утра. Ей приснился огонь, в огне мечутся люди, люди кричат. Она вскочила, и первое что сказала: «Саша! Саша!»

По поселку уже бежали женщины. Жены. Жены всегда и все узнают первыми. Они бежали к дому командира. В квартире командира – толпа женщин.

Главная – командирша, Вера Ивановна. Женщины все обратились в слух.

– Девочки, – говорит Вера Ивановна, – пока только известно, что у них пожар в восьмом и девятом. Это тринадцать человек. Что с ними – неясно. Один офицер – Балаян, старшина турбинистов мичман Деев и остальные матросы.

– А Саша? – слышится голос Светы где-то сзади, – Саша!

– Саша? Какой Саша?

Света пробирается вперед:

– Саша! Робертсон!

– Девочка, а ты ему кто?

Робертсон вылез из трюма. Жарко. В отсеке по-прежнему жарко, но уже можно двигаться – тапочки не прилипают к палубе – значит, отсек остывает. Он подошел к переборке, попробовал к ней прикоснуться и тут же отдернул руку – еще горячо. Где-то был градусник. В отсеке где-то тут висел градусник – он его видел. Он находит аварийный фонарь. Свет в отсеке каким-то чудом еще есть, но горит только по одной лампочке аварийного освещения на каждую палубу.

Фонари. Два фонаря. Тут должны быть переносные аварийные фонари – он их недавно видел. Вот они – он их нашел. Теперь не страшно, если свет совсем погаснет.

В рубке БП-105 есть телефон. Он входит в рубку и хватает его – а вдруг он работает?

Нет. Не работает телефон, и «каштан» тоже замолчал. Сначала слышались команды, а теперь – ничего.

– Спокойно, Саша. Надо замерить кислород в отсеке.

Переносной газоанализатор на кислород здесь же. Но он подключен к сети.

– Не на батарейках! Черт! Углекислый газ. Этот можно замерить. Где он? А, вот. Этот работает от батареек. Так. Сколько там? 0,5 процента? Значит, отсек герметичен! Это уже что-то! Я загерметизировал отсек! И угарный газ! Его тоже надо замерить.

Робертсон замеряет. Угарного газа 10 ПДК – предельно допустимых норм. Надо снарядить комплект химической регенерации – она возьмет на себя угарный газ. Робертсон снаряжает установку химической регенерации. Потом он срывает полиэтилен со всех запасных фильтров – Рустамзаде говорил, что они и так будут работать. Полиэтиленовый мешок он надевает на голову и под нее сует пластину с регенерацией – он будет так дышать, пока не снизится концентрация угарного газа.

Робертсон открывает конторку на посту. На крышке приклеена фотография из журнала – девушка в купальнике. Чем-то она напоминает ему Свету.

– Вот видишь, – говорит он ей, – мы в отсеке одни. Что делать? Надо стучать! Сейчас попробуем.

Акустики. Рубка акустиков в центральном посту.

– БИП, акустики! Есть стуки в корме!

В центральном немедленно оживает командир. Все тут же в рубке акустиков. Командир выхватывает у акустика наушники, слушает сам. Он смотрит на акустиков и кивает:

– Есть!

Вручая наушники акустиков, командир говорит с сомнением:

– Только что это? Или что-то оторвалось и лупит по корпусу.

– Товарищ командир!

– Да!

– Стуки прекратились!

Робертсон в трюме прекращает стучать.

– Стучу в воду. Кто услышит десятый отсек?

Центральный, командир.

– Есть еще стуки?

– Нет!

– А в каком месте они были? Можно определить?

– Девятый отсек. Кажется, девятый. Ближе к корме!

– А десятый?

– Похоже на девятый, но и десятый тоже может быть!

– Слушайте!

Робертсон в десятом.

– Надо поесть. Надо найти воду. Интересно, сколько времени уже прошло? Часы! Черт! Я же в них нырял в трюм. Они же не должны пропускать воду.

Он встряхивает часы – из них во все стороны летят брызги.

– Так! Часов нет. А. на посту должны быть!

Он находит часы на посту.

– Ух ты! С момента аварии прошло шесть часов? Будто одна минута! Здесь есть цистерна воды. Пить хочется. Шесть часов не хотел, а теперь – хоть умри.

Он находит цистерну, воду, нацедил себе в банку.

– Подожди-ка! Я видел на сто пятом кран. Там должна быть вода.

Он находит и кран и воду.

– Кислород! Комплекты В-64. Они должны быть здесь! Если их снарядить.

Он нашел пятнадцать комплектов.

– Интересно! Мы вроде как в надводном положении. Ну да. Вот и глубиномер – мы в надводном. Валы не вращаются – мы просто стоим.

Робертсон рассматривает девушку на картинке, потом берет постовой журнал, открывает его и пишет в нем карандашом: «Я, лейтенант Робертсон, остался в десятом отсеке. В девятом был пожар. Не знаю, что там с людьми, но переборка еще очень горячая, рука не держит. Но может быть, они отсиживаются в конденсатном колодце? У меня есть вода, кислород от химической регенерации, и я постараюсь найти аварийный запас пищи. И сухари. Я где-то видел целую банку. Пожар произошел шесть часов назад. Я пошел искать еду».

Света врывается в квартиру к Вере Ивановне.

– Вера Ивановна! Он ведь жив?

– Кто жив?

– Робертсон! Саша!

– Деточка.

– Нет, Вера Ивановна, нет! Я знаю, что он жив! Он живой! А все мне говорят. они говорят. Вера Ивановна!

– Девочка, войди и успокойся.

Они уже сидят на кухне.

– Я только что отпаивала тут жену Балаяна и мичмана Деева. Теперь вот ты.

– А я знаю, что он живой, а они все мне не верят!

– Я тебе верю.

– Правда?

– Да.

– Только он меня не любит, Вера Ивановна. Он Катю любит, а она уехала. Вот я к нему и пришла. Так нельзя, да, Вера Ивановна?

– Это нечего. Он разберется. А если не разберется, то значит, недостоин он тебя вовсе.

– Вы не понимаете, Вера Ивановна, я-то его люблю.

– Вот и хорошо, деточка, выпей морс. Брусничный.

Робертсон в отсеке.

– Температура переборки сто градусов. Надо еще раз окунуться в трюм.

Робертсон кидается в трюм, потом он вылезает.

– Надо обойти отсек. Надо все время обходить отсек.

Обойдя отсек, он садится на пульте и приваливается к стенке – она прохладная. На минуту он забывается. Ему мерещится какая-то страшная рожа, что-то промелькнуло – что-то с хвостом.

Робертсон взвивается вверх – он не один в отсеке. Аварийное освещение слабое, он включает аварийный фонарь и исследует отсек метр за метром. В самой корме, в углу он видит две светящиеся точки – на него смотрят два глаза. Лоб его покрывает испарина. Потом на свет выходит кот.

– Васька! Ты-то как здесь оказался?

Васька в руки не идет. Предпочитает соблюдать дистанцию.

– Интересно, как ты тут выжил? Тут же температура была сто градусов! А-а-а, понимаю! Ты спрятался ближе к корпусу, а корпус-то холодный. Там и вода есть – конденсат на стенках. Ох и хитрый же ты, Васька!

Робертсон возвращается на пост, приваливается к стенке, закрывает глаза и улыбается – он теперь не один.

Через какое-то время он забывается – он уже больше суток не спал. Как только глаза смыкаются, так немедленно кто-то трясет его за плечо – перед ним стоит Балаян, а рядом с ним – его матросы.

– Что же ты, Робертсон, переборку на болт не закрыл?

– Я закрыл.

– Как же, по-твоему, мы сюда вошли?

– А как. был же пожар.

– Был пожар, мы с ним дрались.

– Но вы же все умерли? Или нет? Вы не умерли?

– Пойдем с нами, Саша Робертсон, там лучше.

– Где это «там»?

– Так, откуда мы за тобой пришли.

Балаян протянул ему руку, Робертсон уже было подал ему руку, но потом отпрянул.

Он открыл глаза – в отсеке никого не было. Он немедленно обежал все – никого.

– Черт! – он привалился к стене. – Привиделось! Ятак с ума сойду! Здесь где-то должна быть еда!

На корабле эвакуация. К лодке подошли теплоходы – экипаж переходит на них.

– На лодке остается аварийная партия и в каждом отсеке по вахтенному! – говорит командир старпому.

– Товарищ командир! – к нему обращается Рустамзаде. – Можно я пойду в первой аварийной партии? Там Робертсон, товарищ командир!

– Начхим! Там, кроме Робертсона, еще тринадцать человек в корме!

– Да, я знаю!

– Хорошо! Старпом!

– Я!

– Анатолий Иванович, включите начхима в состав первой аварийной партии!

– Есть!

– Спасибо, товарищ командир! – говорит Эдик.

– Васька, Васька, а я нашел НЗ! – Робертсон возится с бачком. – Тут у нас питьевая вода, печение, сгущенка, тушенка, нож для вскрытия банок – красота! У нас с тобой есть еда, Васька! Эй! Ты где? Ну ничего, сейчас вскрою тушенку, и на запах ты сам выйдешь.

Робертсон доедает банку тушенки.

– Васька! Тушенку будешь?

Он выкладывает Ваське немного тушенки, а потом приваливается спиной к стенке. Он сидит на посту, глаза после еды закрываются сами. Последнее, что он подумал: «Мне нельзя спать! Мне нельзя спать!»

– Вера Ивановна! – Света опять стоит под дверью командира. Кажется, что она никуда отсюда не уходит.

– Да, девочка!

– Вера Ивановна, а он будет стучать? Они ведь стучат, правда?

– Они стучат. Ты проходи, чего стоять на пороге.

Вера Ивановна выглядит очень уставшей.

– Вы меня извините, Вера Ивановна, что я так часто, но мне просто не к кому.

– К ним подошли теплоходы, и большая часть экипажа уже перешла на теплоходы. На лодке остались только вахтенные. Лодка взята на буксир. Ее ведут в базу.

– А когда ее приведут?

– Все зависит от скорости. Сейчас там шторм, поэтому все медленно. Главное, чтоб трос не оборвался.

Шторм. Теплоходы идут медленно. Трос может оборваться в любой момент. Командир на ходовом мостике вместе со старпомом.

– Только бы трос выдержал.

– Тут главное, чтоб без рывков!

– Тут одни только рывки!

– Трос потом замучаемся заводить!

Робертсон проснулся от громкого шума. Ему приснилось, что он падает в водопад. Качало. А шум возник от того, что Васька таскал по палубе пустую консервную банку. Надо обойти отсек.

Робертсон поднимается и, шатаясь, начинает обход отсека. Он смотрит, не течет ли где. Потом он делает запись в журнале: «Течи нет. Температура переборки снижается. Девяносто градусов. Температура снижается медленно. Наверное, там что-то еще тлеет».

– Температура снижается, но медленно! – докладывают командиру на мостике, стараясь перекричать ветер. – Наверное, еще сохранятся очаги тления. Сейчас она около девяноста градусов. Вскрывать отсеки нельзя! С поступлением кислорода возможна вспышка!

– Хорошо! Ждем!

«Очень болит голова, – делает запись Робертсон. – Мне надо поспать. Я боюсь спать. А вдруг чего? Я все время обхожу отсек. Это помогает. Я стучу. Я стучу все время. Наверное, меня не слышат. Обе линии вала вращаются. Мы идем в надводном положении. Мы очень медленно идем. Надо спать».

Робертсон засыпает. Запахи, звуки. Ему снится, что он в саду. Очень красивый сад. В саду к нему подходит девушка. Она похожа на ту, что на картинке, и на Свету. «Пойдем, – говорит девушка, – я тебя выведу. Это очень легко».

Они идут по лабиринту. Это подземелье. Пещера. Длинный проход, в руках факелы – навстречу им попадаются люди, много людей. Они все молчат. «Кто это?» – спрашивает он у девушки. Она прикладывает палец к губам: «Тс-ссс! Тут нельзя говорить! Нас могут услышать!» – «Услышать? И что тогда?» – «Тогда беда, беда».

Потом – удар, боль. Больно голове.

Робертсон проснулся. Он свалился набок и ударился головой о прибор.

– Надо замерить содержание угарного газа. А кот? Где кот?

Робертсон всюду ищет кота – кота нигде нет. Он мечется по отсеку – нет кота, будто его никогда здесь и не было.

– Господи! Неужели я схожу с ума? Я же видел кота! Он здесь был! Был! Господи! Спаси меня, спаси! Так не может быть! Я не должен умереть! Ты же меня один раз уже спас! Надоумь меня, Господи! Да! Я же могу открыть люк десятого и выбраться наружу!

Он бросается к люку и пытается его открыть. Люк не поддается. Робертсон борется с ним, а потом спускается, падает на посту в кресло, приваливается спиной к стенке, замирает. Рядом с ним кто-то есть. Перед ним стоит Балаян и еще люди.

– Саша, – говорит Балаян, – Мы за тобой! Пойдем с нами! И все будем вместе!

– Нет! Нет! Вы умерли. Я не хочу.

– А ты разве жив, Саша?

– Я жив! Конечно, я жив!

– Посмотри, ты не можешь встать, пошевелится.

Робертсон действительно пытается пошевелиться, но ему это не удается. Он не может шевельнуть ни рукой ни ногой. Наконец он переворачивается, встает на четвереньки – стены, пол, потолок стремительно вырастают, уходят ввысь, а он маленький – и он кричит, кричит. Ему отвечает криками тропический лес.

Просыпается он в испарине. Взгляд на часы – он спал ровно двадцать минут.

– Это был сон. Надо спать. Если я не буду спать, то сойду с ума. Надо обойти отсек и постучать. Надо попытаться открыть люк.

Люк не открывается.

– На ходу люк десятого отсека нельзя открывать. Может захлестнуть волной. На ходу он может быть под водой. Может быть, а может и не быть. Все равно он не открывается. А если попытаться открыть дверь в девятый отсек? Переборка уже остывает. Как только остынет, попробую.

– Трос оборвало!!!

Оборвало трос. Теплоходы останавливаются. Пока шторм не стихнет, ничего нельзя будет сделать.

– Что теперь?

– Пока не стихнет, будем болтаться!

Вахта на лодке остается одна. Лодка еле освещена внутри лампами аварийного освещения.

Штаб Северного флота. Командующий.

– Ну что?

– У них оборвало трос. Шторм. Трос заведут, как только смогут.

– Спасатели?

– На месте.

– Хорошо. Ждем.

Трос пытаются завести, но шторм, к лодке даже не подойти. Корабли разбрасывает, как щепки.

Робертсон в отсеке.

– Сейчас, сейчас. До переборки уже можно дотронуться. Сейчас я попытаюсь пройти в девятый.

Он начинает открывать переборку в девятый, но она не открывается. Что-то мешает – с той стороны вставлен болт.

– Все. Там болт. Не выбраться.

Трос все еще пытаются завести. Ничего не выходит. Попытки прекращают. Шторм. Его надо пересидеть.

Робертсона в отсеке валяет из стороны в сторону. Он почти в бреду. Ему кажется, что он в детстве. Он и она. Они залезают на дерево. Слышится смех. Он кормит девочку ягодами. Она открывает рот, и он кладет в него ягоды. Оба перепачканы, смеются.

Он очнулся. В отсеке нет освещения. Погасла лампа аварийного освещения. Полная темнота. Точнее, светятся только светонакопители в манометрах. Это свет светлячков. Робертсон потерял фонарь. Он шарит, шарит. Ищет его на ощупь. Находит – есть фонарь, есть свет.

– Надо обойти все. От шторма может открыться течь.

Он встает и обходит отсек. На переборочной двери он замечает написанные сигналы для перестукивания.

– Господи! Что ж я раньше! Я же стучал что попало! Надо стучать! Надо стучать! Они должны меня услышать!

Он сбегает вниз, к отливному кингстону помпы. Он начинает стучать по нему – так стук сразу уходит в воду.

Но на лодке акустики уже не несут вахту. Робертсон стучит зря.

– Он же стучал!

– Кто?

– Робертсон!

– Слушай, Эдик, – обращается старпом к Рустамзаде. – С чего ты взял, что в том случае стучал Робертсон? С чего ты вообще взял, что кто-то стучал?

– Но кто-то же стучал?

– Были стуки, а потом они прекратились. Что-то вполне могло зацепиться за борт. А может, в надстройке что-то застряло. Банка какая-нибудь. Стуки больше не повторялись.

Шторм закончился. Море успокаивается. Можно заводить трос.

– Можно заводить трос!

Трос завели. Лодку взяли на буксир.

– Бог, ты есть? – Робертсон сидит с закрытыми глазами и бормочет: – Господи! Прости меня. Извини. Не знаю ни одной молитвы. Помоги мне, Господи! Сделай что-нибудь! Сохрани! Боже! Сохрани!

И тут ему начинает казаться, что он на чудесном острове. Песок, вода, солнце. К нему идет Катя.

– Здравствуй! – говорит Катя.

– Здравствуй! – отвечает он. – Мы никогда не расстанемся. Мы на острове и будем здесь жить.

Катя наклоняется к нему, целует, и сейчас же ее лицо превращается в волосатую мордочку животного.

Робертсон отпрянул и очнулся – его лицо вылизывает кот.

– О господи! Надо обойти отсек!

Он начинает обходить отсек. Он идет и идет по бесконечным переплетающимся лестницам. Ему никак не выбраться из лабиринта, никак. Наконец он опускается на корточки, затихает, приходит в себя – никуда он не шел, ни по каким лестницам, ему все это привиделось.

Иногда Робертсону начинает казаться, что за плечом кто-то стоит. Он очень боится повернуться, потом поворачивается – никого. Он бросается, ищет – никого нет, ему это все померещилось.

Тут часто что-то такое мерещится.

– Анатолий Иванович! Температура переборки в восьмой пятьдесят!

Это Рустамзаде. Он смотрит на старпома с надеждой.

– Знаю!

– Можно же идти аварийной партии, Анатолий Иванович!

– Можно. Сейчас запрошу командира!

«Аварийной партии номер один приготовится к входу в восьмой отсек!»

Аварийная партия готовится. Люди подходят к переборочной двери в восьмой. Командует всем старпом.

– Так! – говорит старпом. – Инструктаж. Первые два человека – разведчик и страхующий. Перед дверью они включаются в изолирующие противогазы. Мы здесь ведем непрерывный контроль за содержанием кислорода и угарного газа в отсеке. Рустамзаде!

– Понял.

– И запас ИПов и патронов к ним.

– Есть!

– Создаем подпор воздуха пять миллиметров, чтоб продукты горения не пошли к нам. Открываем дверь, разведчики входят. Фонари у каждого. Разведчик обвязан страховочным концом. Страхующий его держит. Сначала верхняя палуба, потом нижняя, трюм. Никакой партизанщины. Шаг за шагом. Все время сообщать о самочувствии. О сигналах договорились. Наша связь со страхующим – перестукивание. Вопросы? Пошли!

Аварийная партия заходит в восьмой.

Робертсон в полной темноте. Он экономит, не включает фонарь.

– Надо все время стучать. Меня услышат. Обязательно. И все время ходить. Надо ходить. Куда делся кот? Был же кот! Он пропадает и появляется. Или мне все это кажется? Снится. Мне это все снится. Господи! Где ты! У меня все получится. Надо так говорить. Надо говорить: все получится. Сейчас, сейчас, сейчас я встану и пойду. Надо обойти отсек.

Аварийная партия обходит восьмой. Слышится дыхание разведчика в противогазе. Всюду следы возгорания. Что же горело конкретно – неясно. Видны тела людей. Одни повреждены огнем очень сильно, другие не повреждены совсем. У них лица напоминают печеные яблоки. Разведчик нашел пятерых. Дверь в девятый отрыта – не успели загерметизироваться. Разведчик возвращается. Они берут пробы воздуха на угарный газ. Аварийную партию впускают назад – на проходную палубу седьмого отсека. Они снимают маски противогазов.

– Ну? – спрашивает старпом.

– Там горело все. Нашли пятерых. Остальные, похоже, в девятом. Очагов тления нет. Отсеки можно вентилировать в атмосферу.

– Это если получится. Батарея и так дохлая. Рустамзаде, – говорит старпом, – что там с угарным газом?

– Больше тысячи ПДК.

– Понятно. Сейчас пойдем в девятый.

В девятом аварийная партия находит восемь человек. Все лежат на верхней палубе. Только Балаян полустоит, привалившись спиной к переборочной двери в десятый. Он успел загерметизировать десятый отсек.

– Господи! Я буду очень хорошим. Ты все увидишь, Господи! Только помоги мне! – Робертсон бормочет, а сам все ходит как лунатик, по отсеку и ощупывает его. Потом он садится на палубу, приваливается спиной к стенке – ему надо передохнуть. И сейчас же белые летящие птицы начинают ему мерещиться. Эти птицы садятся на озеро. Озеро сверкает. Вода. Много воды.

Раздается легкий скрип, Робертсон его не слышит. Скрип справа от него – открывается переборочная дверь. В ней ослепительный свет – это свет аварийных фонарей. Для Робертсона все как во сне, все медленно, кто-то подхватывает его на руки, куда-то несет, рядом с ним оказывается кот. Кот лижет ему лицо. Потом на голову Робертсона надевают изолирующий противогаз. Кто-то берет на руки кота.

Робертсона выносят на верхнюю палубу на носилках.

Его глаза покрывает какая-то тряпочка – он отвык от дневного света.

Пока его несут, отбивается телеграмма в Главный Штаб:

«При выполнении боевой задачи подводной лодкой К-216 в восьмом и девятом отсеках возник пожар. В огне погибли: командир турбинной группы старший лейтенант Балаян Александр Сергеевич, старшина – мичман Деев Петр Аркадьевич, старшина второй статьи Сажин Василий Иванович, старший матрос Рудаков Сергей Петрович, матросы: Княжко Валерий Васильевич, Погосян Вазген Оганович, Ломая Важа Григорьевич, Корсун Иван Иванович, Фомин Сергей Вадимович, Попов Андрей Анатольевич, Мамонтов Александр Иванович, Кара-Мурза Петр Керимович, Сомов Дмитрий Антонович…»

Content

Александр Покровский
Робинзон

Действующие лица