Мэйдлин Брент

Превратности судьбы

Глава первая

Утром того мартовского дня, в год Кабана, когда в Цин Кайфенг появился безобразный незнакомец, я проснулась в отчаянии, потому что ничего не изменилось. Думаю, что это было глупо, ведь я уже давно знала: неприятности не проходят сами по себе за одну ночь. Мои, по крайней мере, никуда не денутся.

Мне нужно было как-то кормить пятнадцать девочек и мисс Протеро, а в маленьком погребе, служившем нам кладовой, было пусто, если не считать нескольких картофелин и миски проса. Проблему можно было решить одним единственным способом — сегодня я должна идти в город Ченгфу и попытаться украсть там немного денег.

Я спала на матрасе из соломы, которая давно уже превратилась в комья. Матрас лежал на голом полу. Я дрожала, натягивая на плечи старенькое одеяло. По опыту я знала, что бесполезно просить милостыню на улицах Ченгфу. Люди в городе были щедрыми, они считали нищенство благородным занятием, потому что, подавая милостыню, человек проявляет милосердие, и горожанам нравилось быть милосердными. Однако «Гильдия нищих» ревностно следила за соблюдением своих прав. «Гильдия» никогда бы не позволила молодой особе женского пола, особенно такой, как я, заниматься нищенством, даже время от времени. Нищие считали меня «янг куй-цу» — чужой, дьявольским отродьем.

Год назад, когда мне исполнилось шестнадцать, я уже пыталась просить милостыню. Случилось это вскоре после того, как мисс Протеро в первый раз заболела. Трое мужчин из «Гильдии» поймали меня. Я свободно говорила на мандаринском наречии, это был родной для меня язык. К счастью, мне удалось как-то рассмешить этих нищих, и они просто побили меня палками. Иначе, мне бы отрезали уши. Я и сейчас помню, как у меня одеревенели плечи, помню, как, вернувшись в миссию, наврала мисс Протеро, что упала в канаву и ушибла спину.

«Мне придется опять ей сегодня врать», — уныло подумала я.

Сквозь ставни было слышно пение птиц во внутреннем дворе. Я знала, что давно пора вставать. Было начало седьмого. Мне не хотелось вставать с постели, потому что я боялась наступающего дня. Но нужно его прожить. Чтобы дойти до Ченгфу, понадобится два часа, и столько же на обратную дорогу. Но прежде нужно многое сделать. Из-за старой занавески, отделявшей меня от остальных в длинной комнате, мне было слышно, как просыпаются дети. Кими, младенец, хныкала. Я слышала голос Юлан, которая успокаивала малютку.

Я отбросила одеяло, встала и быстро обтерлась губкой. Перед тем как лечь спать, я наносила воды в таз, стоявший в моем закутке. Я надела куртку, брюки и сандалии. Одежда на тонкой стеганой подкладке не очень грела, но я знала, что, как только начну работать, согреюсь.

Единственное во всей миссии зеркало было в комнате мисс Протеро, на туалетном столике. За прошедшую зиму я продала почти все, без чего мы могли обойтись, но у меня в комнате был длинный бронзовый щит, замурованный в стену. Я его старательно чистила. Это было мое зеркало. Сорок лет назад, когда мисс Протеро и ее сестра приехали работать в деревню, на месте миссии стоял полуразрушенный храм. От тех времен остался только древний бронзовый щит, потому что мисс Протеро убрала все изображения свирепых китайских богов, когда храм перестраивался под миссионерскую школу. Случилось это задолго до моего рождения и задолго до того, как миссия «Христианский Китай» отправила моих родителей в помощь мисс Протеро.

Я не помню своих родителей. Оба они умерли от холеры. Эпидемия разразилась в тот год, когда я родилась. Тогда же умерла и мисс Аделаида Протеро. Осталась ее сестра, Виктория.

Мне нравилось мое необычное зеркало. Его неровная поверхность все искажала. В зеркале мои большие круглые глаза и огромные ступни не казались уродливыми. Бронза скрывала странную белизну кожи, особенно зимой, когда не было загара, придававшего коже естественный вид. Когда я смотрелась в свое зеркало-щит, я представляла себя хорошенькой девушкой с нежной желтой кожей, красивыми узкими глазами и маленькими ступнями. Я радовалась тому, что мисс Протеро не разрешала бинтовать детям ноги. Хоть в этом я была похожа на них.

Быстро причесавшись щеткой из обожженной глины с сосновыми иголками, я отодвинула занавеску и пошла между двумя рядами матрасов будить детей. Кики лежала, аккуратно завернутая в пеленки, в ящике от парты, который я принесла из классной комнаты. Рядом с ней присела на корточках Юлан. Ей было четырнадцать, и она была самой старшей девочкой в миссии. Она улыбнулась мне.

— У малышки появился новый зуб, Луци. Теперь ей станет лучше.

Никто из детей не мог правильно произнести мое имя — Люси. «Луци» — самое большее, на что они были способны. Юлан, говоря со мной по-китайски до полудня, нарушала правила. Девочки должны были говорить по-английски, или, по крайней мере, пытаться, все утро. Но мисс Протеро была уже несколько месяцев прикована к постели, а я — так занята, что у меня просто не хватало времени, чтобы заниматься с детьми английским. А в общем, я считала, что это не имеет значения. Покинув миссию, они вряд ли будут хоть когда-нибудь говорить на этом языке.

Я распеленала ребенка. Похоже, малышка растет нормально: у нее хорошее упругое тельце. Хотя все может измениться, если мне не удастся заполнить нашу кладовую в ближайшее время.

— Поменяй пеленку и покорми ее, — сказала я по-китайски.

— Молоко осталось, Луци?

— Немного. Я постараюсь сегодня достать еще в деревне. Есть кусочек вяленой рыбы. Разотри его с соевой лепешкой, добавь теплого молока. Так ей будет легче глотать.

Я встала и оглядела комнату. Дети надевали подбитые ватой куртки, брюки и галдели. Младшим хотелось поиграть, устроить шумную возню, но старшие быстро призывали их к порядку. Нужно было работать. Троих девочек, от десяти до двенадцати лет, я назначила присматривать за младшими.

— Дети, внимание! — крикнула я. — Отряд Чуйи убирает в спальне, Мейлин — в школе, а Майчай — в столовой и коридорах. Когда закончите, большие девочки принесут воду из реки, чтобы все хорошо вымылись.

Протестующие вопли были мне ответом. Они хотели, чтобы воду сначала подогрели в кухне. Мы всегда так делали зимой.

— Из реки, — я была непреклонна. — Не будьте детьми, снега давно не было, и сегодня у меня нет времени греть воду. Мне нужно в Ченгфу. Когда везде будет чисто и все вымоются, собираемся в классе на утреннюю молитву, затем — завтрак.

Все снова загалдели: старшие раздавали задания в своих маленьких отрядах. Я не возражала против нарушения правила мисс Протеро — говорить по-английски по утрам. Но ее привычка содержать все в чистоте настолько глубоко укоренилась во мне, что мне даже в голову не приходило от нее отказаться. К тому же я знала, насколько это важно. Ведь благодаря этому нам не раз за все эти годы удалось избежать многих болезней. «Чистота следует за Набожностью, дорогая Люси», — постоянно твердила мисс Протеро. Но, честно говоря, мне кажется, что для нее чистота была все-таки на первом месте.

Я задержалась на минуту, чтобы посмотреть, как Юлан меняет пеленки. Она была очень красивой и доброй девушкой. Уже не в первый раз я пожалела о том, что мисс Протеро не разрешает мне продать Юлан в батраки или наложницы. Все равно ничего другого из нее не выйдет, когда она покинет миссию. Мы не сможем ее долго держать. Деньги за Юлан помогли бы нам прожить несколько месяцев. Я знала, что старый господин Чуан, который жил в большом доме на другом берегу реки, охотно бы дал за нее хорошую цену. Так он мне сам сказал.

Однако мисс Протеро гневно отвергала такие предложения.

— Это варварство! — кричала она, ее щеки пылали от негодования. — Неужели они думают, что мы спасаем брошенных ими младенцев и воспитываем их для того, чтобы сделать из них наложниц или рабынь?

Но, покинув миссию, они все равно становились наложницами и рабынями, хотя мисс Протеро свято верила в то, что устроила их на работу в «хорошую семью». Проведя больше половины жизни среди китайцев, она так и не поняла многих обычаев. Для меня такой образ жизни был естественным и неизбежным, даже если мне не все нравилось. Я его принимала, потому что родилась здесь. Что касалось девочек, результат был предопределен. Мне было жаль отдавать их бесплатно, ведь мы могли получать за них деньги. У нас всегда были новые малыши, которых нужно было кормить.

Я смотрела на малютку Кими, и сердце сжималось от боли. Если бы мать не принесла ее к нам, она погибла бы от холода или утонула бы в реке сразу после рождения. Я лучше мисс Протеро понимала китайцев.

Я считала себя китаянкой, но об этом обычае не могла думать без содрогания. За престарелыми родителями должны были ухаживать здоровые и сильные сыновья, а дочери были существами бесполезными. Никто, как правило, не беспокоился из-за того, что многие девочки умирали, едва родившись, потому что родители их просто выбрасывали.

Юлан взглянула на меня и спросила:

— Что сегодня на завтрак, Луци?

— Для разнообразия вместо соевого молока с кашей у нас будет каша с соевым молоком, — сказала я, улыбаясь.

Она звонко рассмеялась. Девочки всегда охотно смеялись любой шутке, даже если слышали ее в десятый раз.

— А на обед, Луци? — спросила она с надеждой.

— Картошка, — ответила я, пожав плечами. Уже неделю мы ели на обед одну картошку, и у меня не хватило духу пошутить по этому поводу.

Юлан встала, держа ребенка на руках, и посмотрела на меня с беспокойством.

— Что ты будешь делать, Луци? Малыши постоянно голодные.

— Не голодные, а прожорливые. — Я попыталась улыбнуться, но на сей раз Юлан осталась серьезной.

— Скоро они будут голодать. Мы все будем голодать.

— Не будь дурой, — нетерпеливо ответила я. — Никто из вас еще не голодал. По крайней мере, не очень голодал. И еще дня на два еды хватит.

— А где ты потом возьмешь еду, Луци?

Единственное, что я смогла ответить, так это повторить слова, которые в подобных случаях говорила мисс Протеро.

— Господь не оставит нас, — уверенно сказала я, отвернувшись, и пошла на кухню. По дороге я думала о том, что меня ждет сегодня в Ченгфу. Я надеялась, что Господь не допустит, чтобы меня поймали, когда я буду добывать на пропитание.

Через десять минут я принесла завтрак мисс Протеро. Она жила в маленькой комнате, окно которой выходило во двор. Мисс Протеро сидела в постели, опираясь на подушки. Она так поседела и постарела, что в ней трудно было узнать ту живую, полную, добрую женщину, которая была мне матерью почти с того дня, как я появилась на свет. Вместе со своей сестрой Аделаидой она приехала в Китай сорок лет назад, чтобы построить здесь один из центров миссии «Христианский Китай». Должно быть, они были необыкновенными женщинами, ведь им пришлось пережить наводнения и эпидемии, голод и войны, и ничто не заставило их отступить. Помощники, которых присылала миссия «Христианский Китай», приезжали и уезжали, но обе мисс Протеро оставались.

В 1882 году мои родители, Чарльз и Мэри Уэринг, приехали в миссию. Мисс Протеро однажды сказала, что они были самыми лучшими из всех. К тому времени сестрам было уже за пятьдесят. Они с облегчением увидели, как мои родители взяли часть забот на свои плечи. Через восемнадцать месяцев холера унесла и помощников, и Аделаиду Протеро. В это же самое время миссия «Христианский Китай» оказалась втянутой в распри с миссионерскими организациями других вероисповеданий и прекратила свою деятельность в Северном Китае.

Мисс Виктория Протеро осталась. Я иногда пыталась представить себе, что же она тогда пережила. В миссии жили двадцать две девочки, десятерым из них не было и пяти лет. У нее на руках была шестимесячная Люси Уэринг. Ее сестра и помощники умерли. На деньги или другую помощь от миссии «Христианский Китай» надеяться не стоило. И все случилось именно тогда, когда у нее появилась надежда сбросить с себя хоть часть того груза, который она так долго несла. Ей удалось справиться с горем и усталостью. Она собралась с духом и снова взялась за работу. До сих пор ни одна из сестер не прикасалась к наследству, оставленному отцом. Они надеялись вернуться в Англию и умереть на родине, а деньги могли обеспечить им спокойную старость. Мисс Протеро перевела деньги в банк в Ченгфу. На эти деньги и существовала миссия в Цин Кайфенг.

Я часто не понимала мисс Протеро. У нее было много чудачеств и странных идей. Но за все, что она сделала, я любила ее так, как не любила ни одно живое существо. Никто и никогда не восхищал меня так, как она.

Она полгода не вставала с постели, и я знала, что жить ей осталось недолго. Так сказал мне доктор Ленгдон, американский врач, которого я привела из Ченгфу к мисс Протеро. Я проплакала всю ночь. Странное это было ощущение. В последний раз я плакала, когда была маленькой. Наплакавшись вволю, я поняла, что должна защитить мисс Протеро от волнений. Это все, что я могла для нее сделать.

Думать о том, что будет, когда мисс Протеро не станет, я не могла. Помню, как я однажды спросила ее, как удалось ей справиться с теми несчастьями, что обрушились на нее во время холеры. Я никогда не забуду ее ответ: «Всякий раз, когда не знаешь, что делать, делай то, что нужно в первую очередь, и не останавливайся».

Сейчас, в первую очередь, мне нужно идти в Ченгфу, чтобы украсть денег, но я не осмелюсь сказать об этом мисс Протеро. Она слабо улыбнулась, когда я поправила старые подушки у нее за спиной и пристроила поднос у нее на коленях. На подносе были чашка чая с остатками молока и миска с кашей. Такой же кашей Юлан сейчас кормила маленькую Кими, но для мисс Протеро я отварила и мелко порубила крохотный кусок овечьей печенки. Мне дал ее вчера один фермер за то, что я почистила его арык.

— Спасибо, дорогая Люси, выглядит очень аппетитно, — голос был слабый, но ровный. Она посмотрела на меня и нахмурилась: — Я хочу, чтобы ты надела свое красивое платье, дитя мое.

Она говорила о платье, которое сшила, когда мне было шесть лет. Это было мое единственное английское платье — бледно-зеленое, хлопчатобумажное, с плиссированной юбкой. До сих пор помню, как я его ненавидела. В нем я выглядела чужой, а я и так была чужой, дьявольским отродьем. А мне хотелось быть похожей на других детей!

— Оно в стирке, мисс Протеро. — Мне стало грустно, потому что Ангел Добрых Дел и Грехов откроет страничку своей книги, страничку, на которой написано: «Люси Уэринг», и запишет первую на сегодня ложь. Мне кажется, что мисс Протеро годами не хватало времени, чтобы молиться столько, сколько ей хотелось. Она была слишком занята борьбой за наши жизни и здоровье. Но каждый день она читала нам Библию и обсуждала с нами прочитанное, поэтому я знала об Ангеле Добрых Дел и Грехов.

Я видела, как он, надев очки, сидит за большой школьной партой и что-то пишет золотым пером в огромной книге. Почему-то он был похож на пчелу, его тело было в черно-желтую полоску. Страшно подумать, сколько страниц он обо мне исписал! Я уже несколько месяцев постоянно лгала мисс Протеро. К тому же я четыре раза ходила в Ченгфу воровать.

Год назад мисс Протеро стала подводить память. Она не знала, что денег у нее больше нет, хотя управляющий банком сказал ей об этом и несколько раз написал. Прошло совсем не много времени, и мисс Протеро настолько ослабла, что не могла сама ходить в Ченгфу. Она написала доверенность, поручив мне снимать деньги со счета. Мистер Уей, управляющий, был со мной очень вежлив, понимая, что я всего лишь ребенок, и объяснил, что денег нет. Тогда я и начала воровать. Больше я ничего придумать не могла. Сколько себя помню, я видела, как люди зимой голодают. Невыносимо представить себе, что подобное может произойти и с нашими детьми.

Мисс Протеро сказала:

— Пожалуйста, Люси, надень завтра платье. Мне не нравится, что ты все время ходишь в брюках. Ты должна помнить, что ты английская девочка, дорогая. Конечно, это вовсе не значит, что ты лучше китайских девочек, но нет ничего плохого в том, чтобы гордиться своей страной. Мне не нравится, что ты одета, как местные ребятишки.

— Хорошо, мисс Протеро. — Я присела на стул рядом с кроватью. — Ешьте завтрак, пока не остыл.

— Завтрак? — Она посмотрела на поднос. — Ах, да. Боюсь, я не хочу есть. Люси.

— Но вы должны позавтракать. Доктор Ленгдон сказал, что лекарство надо принимать после еды.

Она кивнула, ее взгляд блуждал.

— Оно действительно снимает боль. Сможешь еще достать, дорогая?

— Да, он велел прийти к нему, как только мы увидим, что лекарство заканчивается.

Она взяла вилку и начала медленно есть. Через секунду или две ее лицо оживилось и что-то напомнило о ней прежней, здоровой и энергичной.

— Ты поддерживаешь чистоту и порядок, Люси? А дети?

— Да, мисс Протеро. Все ежедневно дежурят, как обычно.

— А как малышка? Как ее зовут?..

— Кими. С ней все в порядке. Все дети здоровы.

— Я еще не слышала утренней молитвы, дорогая.

— Молитва будет позже, мисс Протеро, после уборки, перед завтраком.

— Конечно. Какая я глупая. — Я заметила, как она напряглась, подавляя приступ боли. — Пора тебе почитать, Люси. Что ты хочешь? Главу из мистера Борроу или мистера Троллопа? А может, несколько страниц из «In Memoriam» лорда Теннисона? Нет, дорогая, я думаю, было бы неплохо прочесть что-нибудь из романисток. Сегодня мы читаем мисс Остин.

Это тоже традиция, ежедневная. Так было с тех пор, как я научилась читать. Мисс Протеро была убеждена в том, что я должна правильно говорить на родном языке и не имею права его забывать. Таким образом, каждое утро я проводила полчаса в ее комнате, читая вслух, а по вечерам мы занимались тем, что мисс Протеро называла искусством беседы.

Я любила книги, хотя с трудом понимала то, что в них написано. Я знала значения слов, но события происходили в мире чужаков и были для меня непостижимы. Мир, который я видела ежедневно, состоял из миссии и маленькой деревни Цин Кайфенг, за древними глинобитными стенами которой проживало двести или триста душ. Я каждого знала по имени, я знала все привычки, знала, что каждый думает. Мир, который мисс Протеро знала лучше, мир, в котором она прожила тридцать лет и о котором мне рассказывала, был для меня таким же ненастоящим, как страна из сказки.

Тем не менее ежедневное чтение не было напрасной тратой времени. Я прочла все книги мисс Протеро по нескольку раз, и мне больше не нужно было сосредоточиваться на том, что я читаю. Каждый день у меня было полчаса, чтобы спокойно обдумать свои планы.

Иногда мне становилось горько оттого, что мои надежды так редко сбывались. В прошлом году я попыталась извлечь пользу из маленького клочка земли за миссией, чтобы запастись овощами на зиму. Земля была истощенной. Участок находился на вершине холма и в жаркие летние дни превращался в выжженную землю. Каждое утро по два-три часа мы со старшими детьми носили ведрами воду из реки, но нам так и не удалось напоить изнывающую от жажды землю.

Мисс Протеро была полна энтузиазма и каждый день молилась за наше крохотное поле, но, когда настал Праздник урожая, мы собрали несколько мешков фасоли и немного рыхлой картошки — все вознаграждение за месяцы тяжелой работы.

Пока я читала, я поняла, что в этом году придется еще больше работать, чтобы вырастить урожай, который смог бы нас прокормить зимой. Как жаль, что наша миссия на севере, а не на юге, где выращивают рис. Здесь растет только «маленький рис», как его называют, но, по правде говоря, это один из сортов проса. Да и в любом случае, наш участок для этого не пригоден.

Я думала о том, что, если поработать бесплатно несколько дней у господина Хсуна (того самого фермера), который был добрым человеком, он, может быть, помог бы мне советом: что лучше сажать и как ухаживать. А еще нужно попробовать разводить шелковичных червей и продавать коконы купцу из Ченгфу. У нас не было ни одного тутового дерева, но я думала, что, если мне удастся достать немного только что отложенных яиц, мы сможем выводить личинки в кухне. Там можно поддерживать тепло. А кормить — дубовыми листьями, пока они не сплетут свои коконы.

Из таких коконов получают грубый шелк, не настоящий. Значит, купец заплатит меньше. Но, если все получится, мы будем сыты, по крайней мере, несколько недель. Как жаль, что я так мало знаю о шелковичных червях. Я была готова взяться за что угодно, лишь бы не кидаться в рискованные предприятия. С каждым разом мне становилось в Ченгфу все страшнее и страшнее.

Я закончила читать главу из «Гордости и предубеждения». Мисс Протеро съела только половину завтрака. Она закрыла глаза и откинулась на подушки. Мне показалось, что она заснула, но, как только я положила книгу на полку, она спросила:

— Ты продумала, что будешь делать сегодня, Люси? Надеюсь, ты систематически об этом думаешь, дорогая. Всегда помни: прежде чем взяться за работу, подумай хорошенько — сэкономишь время и силы.

— Да, мисс Протеро, я на сегодня все продумала. После завтрака у нас урок, а после обеда, когда станет теплее, узнаю у господина Хсуна, есть ли работа для старших на полдня. Мейлин сможет присмотреть за младшими, пока они будут латать одежду. — Я замолчала в нерешительности. — Мне нужно в Ченгфу после обеда.

— Зачем, Люси?

— В банк за деньгами.

Еще одна ложь и будет еще. Я чувствовала себя несчастной.

— За деньгами? — Мисс Протеро открыла глаза и удивленно посмотрела на меня. — Дорогая, ты ходила за деньгами месяц или два назад. Ведь ты не могла уже истратить два соверена, правда?

У меня внутри все оборвалось. Когда мне больше всего хотелось, чтобы мисс Протеро о чем-то забыла, именно об этом она и помнила. Во время моей последней экспедиции в Ченгфу мне удалось украсть несколько серебряных монет у человека, приехавшего в город продавать ослов. Я нашла его у одной из пивных. Он так напился, что едва держался на ногах. Когда мисс Протеро расспрашивала меня о путешествии в город, я сказала, что сняла со счета два соверена. И именно это осталось в ее ненадежной памяти!

— Мне жаль, но денег нет, — сказала я, чувствуя себя ужасно.

— Целых два соверена, — она грустно покачала головой. — Дорогая, постарайся быть бережливей.

— Я ничего не потратила впустую, честное слово, мисс Протеро.

— Я надеюсь, дитя мое, но, когда ходишь в деревню на базар, будь осторожней. Ведь торговцы всегда просят больше. Раньше ты так хорошо торговалась, тебе удавалось сбивать цену постоянно. Не представляю, что с тобой происходит.

— Простите меня, мисс Протеро. Я постараюсь исправиться.

— Очень хорошо, Люси. А теперь беги. Уже пора начинать утреннюю молитву, а тебе еще нужно приготовить завтрак детям.

— Я — мигом. После завтрака я к вам приду, принесу теплой воды и искупаю вас.

— Спасибо, дорогая. Ты — очень хорошая девочка. Только постарайся быть поаккуратней с деньгами, они на деревьях не растут.

— Я запомню, мисс Протеро. — Я взяла поднос и вышла из спальни. В холле я остановилась. Все в груди клокотало и рвалось наружу. Не знаю, как мне удалось не разрыдаться, но я справилась с собой и была очень рада. Если дети увидят меня в слезах, они решат, что наступил конец света. Мисс Протеро так больна, я — единственный человек, который о них заботится. Они не должны знать, что меня что-то беспокоит. Если Луци заплачет, они испугаются.

Внизу, в кухне, варилась жидкая каша из проса, рядом, в кастрюле, кипела вода для чая. В прошлом году нам удалось вырастить немного чая. Спрессовав влажные листья в формочках, мы получили чайные брикеты. Я открыла банку: чая осталось на три дня.

Сверху доносился голос Юлан, зовущей девочек в школьный зал. Я пошла к ним. Девочки рассаживались по своим местам, доставали карточки, на которых была записана сегодняшняя молитва. Я села за старую скрипучую фисгармонию и посмотрела, какую молитву выбрала Юлан — «Хлеб священный». Я не умела читать по нотам, но выучилась играть четыре церковных гимна. Я взяла аккорд и повернулась к детям.

— Всем встать, — сказала я по-английски, — и петь очень громко, чтобы мисс Протеро слышала. Юлан, унеси отсюда Кими, она может испугаться. — Мне пришлось два раза повторить предложение по-английски и перевести на китайский слово «испугаться», прежде чем Юлан поняла, чего я от нее хочу.

— Готовы? Раз, два, три… и-и-и!

Пение началось. То, что я слышала и понимала музыку так же, как мисс Протеро, лишний раз доказывало, что я — чужая. Для китайских детей ни мелодия, ни ритм значения не имели. Они просто очень быстро выкрикивали слова. Все на одной ноте. Никаких пауз между строфами. Мне приходилось играть все быстрее и быстрее, чтобы угнаться за ними.

Первой закончила Чуйи. Я почти догнала ее. Затем — старшие. Последними допели малыши. После гимна мы прочли «Отче наш». На этот раз первой была Мейлин.

— Хорошо, дети. Сейчас будем завтракать. Возьмите ложки и садитесь за стол. Ведите себя тихо.

Все отправились в столовую. Я встала в дверях, проверяя, как вымыты руки. Когда девочки расселись, я попросила Чуйи помочь мне разделить завтрак на пятнадцать порций.

Время бежало быстро, слишком быстро. Я со страхом ждала той минуты, когда мне придется идти в Ченгфу. Я отправила Юлан к господину Хсуну. Его ферма была в миле от миссии. Пока я учила девочек, как пользоваться счетами, Юлан должна была узнать, есть ли у господина Хсуна работа на сегодня. Он заставил Юлан прождать почти час, чтобы подчеркнуть свою значительность, но потом сказал, что, хотя на сегодня у него для нас работы нет, завтра он будет делать кирпичи для нового забора, и, если мы пришлем четырех больших девочек месить глину с соломой для кирпичей, он даст нам немного денег. Я обрадовалась. Мы сможем купить молока для Кими.

В полдень мы съели горячее картофельное пюре и я пошла к себе переодеться. Я надела теплые войлочные сапоги, пальто из старого одеяла, которое сама сшила, и соломенную шляпу. Больше всего мне нравилась шляпа: в ней я была похожа на других. На случай холодной ветреной погоды у пальто был капюшон. Руки у меня уже дрожали, но не от холода, а от страха. Я попробовала их растереть и спрятала в рукава. Стыдясь своей трусости, я сказала себе, что ничего не случится, если я еще пять минут подожду. Я подошла к ящику, стоящему у изголовья моей кровати — матраса, который сейчас был свернут.

Это был маленький ящик из грубого дерева. Он хранил мои сокровища. Ничего действительно ценного в нем не было, потому что я давно, до того как начала воровать, продала отцовские часы и серебряный браслет матери. Но там была фотография моих родителей (довольно блеклая), молитвенник, несколько узоров, вышитых моей матерью, и выгоревшая голубая лента, которую я берегла для особого случая, хотя и представить себе не могла, что это может быть за случай. Здесь лежали босоножки (их мне подарили две наши девочки, десятилетки), тонкая пачка желтеющих фотографий и иллюстраций, вырезанных из журналов и газет, случайно попавших в нашу миссию, и… рисунок.

Рисунок влек меня к себе и не давал покоя. Я нашла его три года назад под толстым слоем пыли в укромном уголке большого погреба, где хранились дрова на зиму. Он был сделан черными чернилами, или чем-то черным, на грубом холсте светло-коричневого цвета. Рамы не было, края были неровные, как будто его неаккуратно вырезали из большого полотна. Я решила, что холст можно пустить на заплатки, и лишь после того, как счистила всю грязь, обнаружила рисунок, примерно дюймов двадцать на сорок. Изображение казалось испорченным, но, когда я расправила его на доске, рисунок ожил.

На рисунке был дом, расположенный на горе или на холме. По одну сторону от дома росли в ряд деревья. Над островерхой крышей поднимались высокие трубы дымоходов. Крыша была прямой, а не вогнутой с направленными вверх краями, как у нас в Китае. В доме были изящные прямоугольные окна, расположенные в два ряда, и красивый вход. В центре, сразу под крышей — полукруглое окно. Перед боковыми фронтонами — два парапета, украшенные каменными шарами на небольших колоннах. Стены были наполовину увиты каким-то растением. Я решила, что это плющ. Рисунок был четкий, уверенный, почти небрежный, словно набросок, сделанный опытным художником. В углу под рисунком стояло одно слово: «Луноловы».

Мисс Протеро не имела ни малейшего понятия о том, как рисунок попал сюда.

— Он, наверное, был здесь еще до меня, Люси. Как странно. Ведь это — английский дом.

— Кто был здесь до вас, мисс Протеро?

— Никого не было, дорогая, кроме служащих храма, я думаю. Это место сильно пострадало во время «опиумных» войн. Когда мы с Аделаидой сюда приехали, здесь уже много лет никто не жил.

— Как вы считаете, Лунолов — это имя художника?

— О, господи, конечно нет, дитя мое! Ты когда-нибудь слышала, чтобы человека так звали?

— Не знаю, мисс Протеро. Я не разбираюсь в английских именах. Они все для меня странные.

— Да, конечно, дорогая. Как глупо с моей стороны. — Она вздохнула. — Как бы мне хотелось, чтобы ты не думала, как китаянка, но ты здесь ни при чем. Это моя вина. Я давно должна была найти возможность отправить тебя домой в Англию.

Она часто так говорила, и я уже давно перестала волноваться по этому поводу.

— Может быть, так называется дом? — не унималась я.

— Я думаю, да, дорогая.

— А что это значит? Звучит так, как будто в нем живут очень высокие люди, такие высокие, что могут ловить луну. Но дом не такой уж и большой. Некоторые пагоды в Ченгфу — выше.

— Нет, есть другое значение. Мне и раньше встречалось это слово, но очень давно, я уже и не помню.

Мисс Протеро не придала особого значения ни рисунку, ни тому, как он сюда попал. Она почти никогда не упоминала о нем. Но я была очарована, и не только рисунком. Я была уверена, что в нем есть какая-то тайна. Я сочиняла истории, чтобы объяснить себе, что скрывается за этим странным куском холста, затерявшемся в пустом китайском храме. Чья рука сделала этот рисунок?

И сам дом необыкновенно притягивал меня, казалось, что моя душа стремится проникнуть внутрь. Чувство непонятного томления с тех пор не покидало меня, хотя я даже не понимала, что со мной происходит.

Дом был красивый, но для меня не это имело значение. Сколько на свете прекрасных домов роскошнее этого! Может быть, его очарование состояло в том, что это был английский дом. Я не знала своих родителей, у них не было возможности передать мне свою любовь к Англии. А может быть, кровь несет в себе память, недоступную нашему мозгу, и то томление, которое я испытывала, было тоской не по дому, а по таким, как я?

Я была уверена, что рисунок сделан англичанином, и сделан с любовью. Возможно, поэтому он меня успокаивал и придавал силы. Я могла сидеть и смотреть на него, рисуя в своем воображении комнаты, или представляя, как все вокруг меняется в разное время года. Когда я откладывала его в сторону и бралась за очередное дело, мне было спокойно и у меня появлялась надежда. Чувства эти были недолгими, но их мне хватало хотя бы на то, чтобы бесстрашно окунуться в омут новых забот.

Иногда мне было стыдно, что я веду себя, как ребенок. Как ребенок, ночью под одеялом доверяющий свои радости и горести тряпичной кукле, я искала утешения в своем рисунке.

На этот раз чуда не случилось. Я смотрела на рисунок и не видела его. Голова была занята тем, что мне сегодня предстоит в Ченгфу. Я убрала рисунок в ящик, когда услышала, что Юлан зовет меня:

— Луци! Пришел муж Лиу. Он говорит, она скоро родит.

Волна облегчения накрыла меня. Теперь я могу не идти в Ченгфу. К тому времени, когда ребенок родится, будет уже поздно. Конечно, это значит, что еды у нас ни на один день не прибавится и мне придется идти в Ченгфу завтра. Будь что будет, но я обрадовалась передышке.

Спустя пять минут, сгибаясь под тяжестью большого кожаного чемодана мисс Протеро, я шла по дороге в деревню вместе с мужем Лиу. Его звали Лок, и он даже не предложил помочь мне нести чемодан. Мисс Протеро хорошенько бы его отчитала, но я знала, что он не нарочно так себя ведет, просто это — не мужское дело. Прежде чем приехать в Китай, в Лондоне мисс Протеро выучилась на акушерку. С четырнадцати лет я помогала ей принимать роды, а также накладывать швы, шины и бинтовать раны, полученные крестьянами во время работы. С тех пор как мисс Протеро заболела, я сама принимала роды более двадцати раз.

Было время, когда многие женщины в деревне не подпускали нас к себе, потому что мы — чужие. Они боялись, что боги могут на них разгневаться. Но сейчас все больше женщин, и мужей тоже, охотно звали мисс Протеро помочь, потому что они обнаружили, что младенцы, которых она принимала, и их матери чаще выживают, чем другие. Я была помощницей мисс Протеро и теперь купалась в лучах ее славы. Мне везло, и я была благодарна судьбе за то, что из двадцати или больше малышей потеряла только двоих. Думаю, что даже мисс Протеро не смогла бы их спасти. Народ в деревне так и не понял, что секрет нашего «чуда» был в чистоте и антисептике, которые мы старались соблюдать настолько, насколько это было возможно.

У Лиу это был третий ребенок и самый трудный, потому что неправильно шел. К счастью, Лок пришел за мной вовремя, и я надеялась, что справлюсь. Если бы у меня было время, я бы испугалась. В отчаянии я лишь успела подумать о том, как жаль, что рядом нет мисс Протеро. Но потом времени даже на то, чтобы о чем-то пожалеть, уже не осталось. Через десять минут невероятных усилий я была мокрая от пота, как и бедняжка Лиу, которой пришлось вынести такие мучения, но мне удалось самое главное — я повернула ребенка.

Я разделась и надела специальный халат. Этот халат и простыни использовались только для родов. Мы кипятили их с карболкой. У меня едва хватило времени чтобы подготовить Лиу, все вымыть и продезинфицировать, как меня учила мисс Протеро. Дети у Лиу рождались быстро, и меньше чем через два часа все закончилось. Я была по-настоящему счастлива, что родился мальчик. У Лиу и Лока была дочь, и они не бросили ее умирать и не отдали в миссию, а оставили в семье. Они были хорошими людьми, и я была рада, что у них родился еще один сын.

Устроив Лиу с ребенком поудобнее, я позвала Лока посмотреть на новорожденного, а сама отправилась в сарай помыться и переодеться. Я складывала чемодан и радовалась, что мне не пришлось воспользоваться щипцами и накладывать швы, когда услышала возбужденные голоса неподалеку. Как только я вышла на узкую улочку, человек десять позвали меня.

— Луци! Иди поговори!

— Еще один чужой, с золотыми волосами!

— Он не напустит на нас порчу, если посмотрит, Луци?

И я увидела его. Самые храбрые стояли рядом с пони, на котором сидел незнакомец, другие опасливо топтались сзади. Они давно уже привыкли к мисс Протеро и ко мне, но этот чужак был более странным, чем мы обе, и даже более уродливым. У него были волосы цвета бледного золота, а глаза — синие, как летнее небо. Лицо — не желтое и не белое, а обветренное и обожженное солнцем — бронзовое. Синие глаза, такие же некрасиво круглые, как и мои, только он их прищурил, поглядывая вокруг себя. Он был без шляпы. На нем были бриджи и короткое пальто песочного цвета. К крупу пони привязан длинный узел из непромокаемой ткани. У него был вид человека, путешествующего уже много дней или даже недель, которому часто приходится спать в одежде под открытым небом, но, несмотря на это, он, казалось, привык командовать, а не подчиняться.

Он свободно сидел в седле прямо перед южными воротами деревни, беспристрастно глядя на толпу, окружившую его. Когда я подошла поближе, он поднял руку, чтобы все замолчали, посмотрел на клочок бумаги в другой руке и произнес несколько слов, очевидно, думая, что говорит по-китайски. Я бы ни за что не догадалась, если бы не привыкла к китайскому мисс Протеро. Даже после стольких лет, прожитых в Китае, она говорила с ужасным акцентом. Безобразный чужак повторил свою речь. Мне удалось разобрать всего несколько слов: «Я… смотрю… большой человек… нож склонился».

Он замолчал и посмотрел на толпу. Увидев, что его не поняли, он пожал плечами и раздраженно поджал губы. Толпа подтолкнула меня к нему. Те, что побоязливее, без сомнения, надеялись, что я смогу успокоить незнакомца. Я сказала:

— Добрый день, сэр! Могу я чем-нибудь помочь?

Он подался вперед, чтобы взглянуть мне в лицо, но оно было скрыто под соломенной шляпой кули, поэтому он сказал:

— Сними шляпу, девочка.

Когда я повиновалась, он выпрямился в седле и сказал:

— Черт меня подери! Англичанка! Что ты здесь делаешь?

— Я пришла в деревню принимать роды, сэр.

Брови над холодными глазами медленно поднялись.

— В самом деле? И сколько же тебе лет?

— Семнадцать, сэр.

— И ты пришла из?..

— Миссионерской школы, — подчеркнуто сказала я, — вон там, на холме.

— Что ты делаешь в «миссионерской школе вон там, на холме»?

— Я живу там. Присматриваю за детьми, сэр.

Крестьяне, довольные, кивали друг другу. Они не понимали ни слова, но гордились, что смогли найти человека, который умеет говорить с чужим на его языке. Они выросли в собственных глазах. Безобразный чужак спросил:

— Как тебя зовут, девочка?

— Люси Уэринг, сэр. — Я машинально отвесила ему небольшой поклон, как учила мисс Протеро. И вдруг на мгновение я забыла о том, что китайская девушка обязана вести себя покорно и почтительно с мужчиной. Должно быть, английская кровь взыграла во мне: я так разозлилась на этого человека за его бесцеремонность, что почувствовала, как горят щеки. Я лихорадочно пыталась представить себе, как бы повели себя на моем месте барышни из «Гордости и предубеждения». Очень глупо, даже для меня. Те барышни были богаты, жили в больших домах, и у них были слуги. А я — Люси Уэринг, у меня пятнадцать голодных ртов и пустая Кладовая. Тем не менее я холодно сказала:

— Если вам неловко представляться такой особе, как я, умоляю, не трудитесь.

Я была горда собой: я сразила его наповал. Однако незнакомец сражен не был. Несколько секунд он, словно оценивая, смотрел на меня и затем сказал:

— Фолкон. Роберт Фолкон. Ребенок хорошо себя чувствует?

Неожиданный вопрос сбил меня с толку.

— Ребенок? — как эхо повторила я, почти заикаясь. — Ах… да. Я хотела сказать… да, спасибо. Мне пришлось перевернуть его в утробе, но сейчас с ним все в порядке и с матерью — тоже.

К моему удивлению, уродливый чужак широко улыбнулся. Улыбка была неприятная, но я заметила, как в его глазах промелькнуло искреннее изумление.

— Господи! Запустить бы тебя в английскую гостиную, Люси Уэринг. Добропорядочные английские дамы встали бы на дыбы, конечно, если бы у них таковые имелись. Но у английских дам ниже талии ничего нет, разумеется.

Я понятия не имела, о чем он говорил, но мое возмущение прошло, уступив место неловкости. Европейцев, с которыми я встречалась за свою жизнь, можно было пересчитать на пальцах одной руки, и все они были достаточно старыми. Этот чужак был первым молодым англичанином, попавшимся мне на пути, и, хотя я, естественно, считала его безобразным, он пробудил во мне какое-то особенное чувство. Надев шляпу, наполовину скрывшую лицо, я сказала:

— Я должна вернуться в миссию. Могу я вам еще чем-нибудь помочь, мистер Фолкон?

Я думала, что он захочет купить продукты в деревне или остановиться на ночлег, но он сказал:

— Я пройдусь с тобой.

Он спешился, взял у меня чемодан и пошел рядом через южные ворота, ведя пони на поводу. Я слышала, как крестьяне изумленно вскрикивали, увидев, что он взял чемодан у женщины, но делала вид, что для меня это само собой разумеется.

Когда мы стали подниматься на холм, он спросил:

— Знаешь здесь какой-нибудь храм? Старый храм?

Трудно было не улыбнуться.

— Здесь сотни храмов, сэр, и большинство — старые. Маленькие и большие, действующие и пустые.

Они есть у каждой деревни, вдоль дороги в Ченгфу, хотя многих и не видно: они спрятаны в рощах по обеим сторонам дороги. Он объяснил:

— Я ищу один определенный храм.

— Храм Будды, или Конфуция, или одного из старых богов?

— Предлагаешь мне большой выбор?

— Да, мистер Фолкон. Видите ли…

Он нетерпеливо перебил:

— Не важно.

Мы пришли. У стены миссии он остановился, поставил чемодан и расстегнул пальто, достал из внутреннего кармана плоский кожаный бумажник и вынул из него сложенный в несколько раз кусок пергамента. Разложив его на седле, он жестом приказал мне подойти. Карта была сделана черными чернилами. Масштаб не обозначен, но я увидела один или два холма, реку, несколько рощ и город или деревню, обнесенную забором. Никаких названий не было.

— Здесь кое-чего не хватает, — сказал мистер Фолкон. — Существует вторая часть. Прочитать карту можно, только сложив обе части вместе, но предположительно в этом районе находится храм. Может быть, ты знаешь это место?

Подумав немного, я покачала головой.

— Здесь сотни таких мест, сэр. Китайские деревушки похожи одна на другую. Одно могу сказать — это не у нас река течет в другую сторону.

Пожав плечами, он сложил пергамент и спрятал его.

— Загадки отгадывать умеешь?

— Не думаю. Опыта маловато, мистер Фолкон. — Так это вы загадку пытались рассказать в Цин Кайфенг?

— Да. Фонетический перевод. Его сделал один английский купец в Тяньцзине. Уверял, что прекрасно говорит по-китайски. Похоже, он меня надул. Ты хоть слово поняла?

— Не очень много, сэр. В китайском языке одно и то же слово имеет разные значения в зависимости от тона, с которым произносится. Поэтому чуж… я хочу сказать, иностранцу, трудно. Но там, кажется, что-то было о большом человеке и ноже? — торопливо продолжила я.

— Боже! Вот, значит, как получилось! — Он покачал головой и печально улыбнулся. — Ну хорошо, послушай все по-английски:

Под ним — великана нож,

Который перевернут.

Цветы там, ветром сорваны, летят.

В храме сокровища лежат.

Над ним разверзся мир златой,

Хранимый медвежонком в небесах.

За златом тем

Лежат незрячие тигровые глаза.

Интересно, мистер Фолкон шутит? Но лицо его было серьезно, он смотрел на меня, приподняв одну бровь.

— Извините. Я не понимаю. Что имеется ввиду: нож перевернут или великан?

Он снова пожал плечами.

— Один из многих вопросов, на которые у меня нет ответа. Я думал, может быть, в деревне знают какую-нибудь легенду о великане, желательно, с мечом или ножом, который бы прорубил дорогу в скале или вырыл бы русло для реки. Ты знаешь, о чем я.

— В Цин Кайфенг есть свои легенды, но они вам не подходят, сэр.

— Послушай еще раз. — Он медленно повторил стихотворение. — Ничего не приходит в голову? Хоть на что-нибудь похоже?

— Нет, сэр. Похоже только на очень плохие стихи.

— А ты — знаток?

Я смутилась.

— Нет, но мисс Протеро давала мне читать Теннисона и Вордсворта.

— Понятно. А это написал мой дед.

Теперь я почувствовала, что бледнею, потому что оскорбила предка мистера Фолкона. Более страшного оскорбления невозможно себе представить.

— Он не собирался писать поэму или стихи. Это так… вирши, — как ни в чем не бывало продолжал он.

— Да, сэр. Извините меня, пожалуйста, — пролепетала я.

— Не расстраивайся так, девочка. Да он и строчки бы не смог написать. Даже ради собственной жизни, которая, кстати сказать, была короткой. Глупец дал себя убить на дуэли. Ему было столько, сколько мне сейчас.

Я вздохнула с облегчением. Я вела себя, как китаянка. Китайцы почитают своих предков и поклоняются им. Было ясно, что мистер Фолкон подобных чувств к своим предкам не испытывал и не обиделся. Он стоял, положив руку на седло, его холодные глаза были задумчивы. Он смотрел куда-то за меня и, казалось, забыл о моем присутствии. Через минуту он оставил пони и подошел к большому черному пятну на земле. Каждую неделю сюда высыпали золу, когда чистили большую кухонную печь. Древесную золу раздувал ветер или смывал дождь. Сейчас там лежало несколько сильно обуглившихся палок. Чужак взял одну из них, подошел к стене, окружавшей миссию, и стал что-то рисовать.

Сначала я не могла понять, что он делает. Вдруг у меня перехватило дыхание. Под скрежет головешки о камень на стене появлялось лицо. Никогда бы не поверила, что такой рисунок можно сделать всего несколькими штрихами. Это было мужское лицо в несколько раз больше настоящего. Узкий подбородок, широкий рот, густые вьющиеся волосы почти до плеч, длинный нос, уголок рта приподнят в полуулыбке. И в завершение чуда небрежным росчерком чужак дорисовал глаза: угольные каракули на шершавом камне. Они жили, злобно смеялись.

Мистер Фолкон отшвырнул головешку и вытер руки. Кивнув на рисунок, он спросил:

— Знаешь его?

Я не могла говорить от изумления и только отрицательно покачала головой. Мистер Фолкон подошел к пони.

— Вполне вероятно, что в один прекрасный день ты его встретишь. И тогда он задаст тебе те же вопросы и прочтет ту же загадку. Я советую тебе не говорить ему, что ты меня видела.

— А что в этом плохого, сэр? — спросила я, чувствуя себя еще больше озадаченной.

— Что плохого? Я тебе скажу. — Он мрачно посмотрел на меня. — Он может подумать, что ты помогла мне отгадать загадку и что я тебе заплатил, чтобы ты не помогала ему. И тогда тебя ждет беда, Люси Уэринг, потому что этот человек опасен. У него дьявольский ум. Более безжалостного трудно найти.

Глядя на дерзкое, пугающее лицо на стене, я могла поверить: в глазах было что-то дьявольское. Однако, без всякой на то причины, я чувствовала, что, если и встречу когда-нибудь этого человека, не причинит он мне зла. В любом случае, маловероятно, что еще один чужак придет в Цин Кайфенг и станет задавать вопросы.

Мистер Фолкон подтягивал подпруги, и, пока я за ним наблюдала, у меня родилась идея. Он — англичанин, и деньги у него, наверняка, есть, хоть он и путешествует налегке. Если мне удастся выпросить у него милостыню, может быть, мне не надо будет идти на этой неделе в Ченгфу. Я бы и отсрочке на день обрадовалась.

Мне приходилось видеть, как работают нищие, и в деревне, и в Ченгфу. Я знала, что надо делать. Опустив плечи, скривив рот, уронив голову набок и немощно потирая руки, я принялась ковылять, волоча ногу.

— Пожалуйста, сэр, — заскулила я, — подайте немного денег, Христа ради! Хозяйка миссии очень больна, мне нужно кормить пятнадцать сирот. Нам нечего есть, сэр. Пожалуйста, помогите… — Голос по-настоящему дрожал, потому что, к моему удивлению, мне вдруг стало стыдно. Но ведь нечего же стыдиться, я всего лишь просила милостыню, а это лучше, чем воровать. Я ныла и умоляла, а слова застревали у меня в горле.

Он со всего размаху ударил меня по лицу так, что с меня слетела шляпа. Я чуть не упала.

— Как ты смеешь? — тихо, но яростно сказал он. — Ты — не какая-то там крестьянка, умирающая с голоду. У тебя есть преимущества: это видно по твоему лицу, голосу, походке! Как ты смеешь так опускаться?

Он вставил ногу в стремя и вскочил в седло, не дожидаясь ответа. А мне нечего было ответить, я слишком растерялась. Прижав ладонь к горящей щеке, я пыталась усвоить тот факт, что безобразный чужак и я живем в разных мирах. В его мире стыдно просить подаяние. В моем — в этом нет ничего позорного. Но часть меня принадлежала к его миру. Этот мир был в моей крови. Мне было стыдно настолько, что я почувствовала глубину его презрения.

Он сел на свою лошадь и посмотрел на меня пустыми синими глазами.

— Сдается мне, что ты — лгунья. Я не верю, что ты присматриваешь за детьми и что тебе доверяют принимать роды. Может быть, ты знаешь, о чем эти вирши, но солгала, что не знаешь? Что ж, будь по-твоему. Я сам найду то, что ищу. — Он пальцем указал на свой рисунок. — Но, ради бога, когда будешь лгать ему, берегись!

Наконец, я смогла говорить, хоть мой голос все еще дрожал. Мне хотелось извиниться и сказать, что я говорила ему правду. Хотелось попросить его пойти со мной и посмотреть на нашу кладовую, хотелось узнать, о каких преимуществах он говорил.

— Мистер Фолкон, — начала я, — простите меня, пожалуйста…

Не обращая на меня внимания, он развернул пони, похлопал его по шее, пришпорил и произнес:

— Пошел, Лунолов!

И был таков. Я смотрела, как он удалялся от меня галопом. Я видела, как он обогнул деревню и повернул на юг, в сторону, противоположную Ченгфу.

«Лунолов».

Слово эхом отдавалось у меня в голове. Он назвал своего пони Луноловом, и среди моих сокровищ есть рисунок загадочного дома, который называется «Луноловы». Рисунок этот на грубом холсте сделан давным-давно такой же твердой и опытной рукой, как у Роберта Фолкона, создавшего необыкновенно живое изображение несколькими стремительными штрихами на шершавой стене.

У меня мороз пробежал по коже. Суеверный страх нашептывал мне, что я нечаянно разбудила безымянный призрак, который будет преследовать меня до тех пор, пока я не сделаю все, что нужно, чтобы он снова обрел покой.

Глава вторая

Я подняла чемодан и поплелась вдоль стены к воротам миссии. Солнце садилось. Я была уставшей, злой и пристыженной одновременно. Голова болела.

Вечером я сорвала злость на детях, а ночью меня мучили кошмары: я убегала от китайского великана с огромным кривым ножом. Я неслась во весь дух, а безобразный чужак несся рядом на своем Лунолове. Я звала на помощь, но он лишь поворачивал ко мне голову и кричал в ответ:

— Как ты смеешь просить подаяние?

Пролетая мимо меня, он повторял свою странную загадку. Когда я оглянулась, великан уже почти возвышался надо мной, но лицо у него изменилось, теперь это был злодей, портрет которого Роберт Фолкон нарисовал на стене, чтобы предостеречь меня.

Я проснулась и неподвижно уставилась в узкое окно, за которым уже бледнели звезды и рассвет разливался по небу. Как всегда бывает после кошмара, я проснулась с облегчением, но оно быстро улетучилось. Я знала, что не могу больше откладывать путешествие в Ченгфу ни на один день. И мне придется что-нибудь украсть: сегодня мы съедим все, что осталось.

Утро прошло как обычно, я делала свою ежедневную работу, гоня от себя все мысли. Казалось, боль отпустила мисс Протеро, и она была такой сонной, что у нее не было сил задавать неприятные вопросы, и я была за это благодарна. После раннего обеда я надела пальто и войлочные сапоги, дала необходимые указания Юлан, остававшейся за старшую.

— В котором часу ты вернешься, Луци? — спросила она, провожая меня до двери. На руках у нее была Кими.

— До наступления темноты вернуться не успею, — ответила я, — так что тебе придется кормить детей ужином. Дай им все, что есть, — поколебавшись, сказала я. — А если я задержусь… или что-то меня задержит, и я не смогу сегодня вернуться, возьми это.

Несколько недель назад я зашила серебряную монету за подкладку своей куртки. Это был мой неприкосновенный запас. Мисс Протеро всегда говорила, что нужно иметь что-нибудь на черный день, и я хранила монету на крайний случай. Если меня поймают в Ченгфу за воровство, этот черный день действительно наступит. Я пальцами оторвала нитку, вынула монету и протянула ее Юлан. Она со страхом посмотрела на меня и спросила:

— Но ты вернешься, Луци?

— Обязательно вернусь. Но ты уже взрослая, и, если случится что-нибудь непредвиденное, ты справишься. Этих денег хватит, чтобы прокормить всех несколько дней, если будешь экономить. А потом…

Мой голос сорвался. Я не могла даже представить себе, что Юлан будет делать «потом». Она с надеждой смотрела на меня, и я сказала:

— А потом ты будешь делать то, что нужно сделать в первую очередь.

Не дожидаясь ответа, я открыла дверь и пошла по широкой тропинке, ведущей к воротам.

Река, текущая у подножия нашего холма, делала широкую петлю, в которой и стояла деревня Цин Кайфенг. Она была слишком маленькой, чтобы иметь официального представителя власти. В Цин Кайфенг не было даже мирового судьи — низшей государственной должности. Деревня находилась под управлением мандарина Ченгфу, который вспоминал о ней только тогда, когда приходила пора посылать сборщиков налогов.

Дойдя до моста через реку, я оглянулась. Вон там, на вершине холма, стоит миссия, мой единственный дом. Это двухэтажное здание из серого кирпича с внутренним двориком, с двухъярусной крышей с загнутыми вверх краями и маленькой мраморной пагодой, оставшейся от храма. Пагода поднималась к небу в восточной части двора.

С одной стороны рос большой старый кедр, с другой — несколько олеандровых кустов и две сливы, на которые я смотрела из своего окна. Сливы были очень старые. Мисс Протеро говорила, что их было больше, но никто не помнил, когда деревья плодоносили в последний раз. Клочок земли, который я называла «нашей фермой», был в дальнем конце миссии, и мне не было его видно.

Торопливо шагая по дороге, я старалась унять волнение, но — напрасно. Мне нельзя попадаться на воровстве. Нельзя! Правителем Ченгфу был очень важный человек, мандарин третьего ранга, по имени Хуанг Кунг. Его имя наводило ужас на всех нарушителей закона. Всю жизнь я ходила через площадь перед «Дворцом правосудия», на которой наказания приводились в исполнение. Там, как на развлечение, собиралось множество людей, чтобы посмотреть на наказание плетьми или казнь. Однажды, случайно, я увидела палача — мрачную фигуру в черной кожаной куртке с большим кривым мечом. Мне было достаточно, смотреть я не осталась.

Я знала, что даже мандарин Хуанг Кунг не осудит меня на казнь за воровство, по крайней мере, в первый раз мне не отрубят голову. В наше время, на пороге двадцатого столетия, наказания были не такие суровые, как в прошлом. Тем не менее, если мне повезет, меня жестоко побьют. Но, скорее всего, мне отрубят руку, если мандарин, рассматривая мое дело, будет в плохом настроении, особенно, если увидит, что я — чужая, иностранка, дьявольское отродье. Хуанг Кунг был известен своей ненавистью к иноземцам, он всех их считал дикарями.

Чтобы не думать о том, что меня ждет, я принялась читать наизусть отрывки из сборника пьес, которые написал человек по имени Вильям Шекспир. Это была одна из самых любимых книг мисс Протеро, которые я читала ей по утрам. Пьесы были довольно глупые: люди в них вели себя странно. Мне казалось, что они были не в себе. В лучшем случае — недалекие. Но слова были прекрасны! Даже если я их не совсем понимала, они звучали, как самая торжественная музыка.

Постепенно сосать под ложечкой перестало, и я смогла пожевать немного просяных зерен, которые прихватила в дорогу. За долиной, в которой лежала деревня, дорога начала петлять между каменными холмами и затем — через равнину, где дул сильный ветер. Я радовалась, что в это время, в начале года, людей на дороге было мало, и колеса повозок не разбили ее, не превратили в грязное месиво. Весной дорога бы отняла в два раза больше времени из-за грязи.

Через час мне повезло. У одного из маленьких храмов, сложенных из красных камней, я повстречала знакомую. Молодая женщина была из Цин Кайфенг. Она ехала на маленькой повозке в Ченгфу и остановилась, чтобы покормить двух осликов, запряженных в повозку. Когда я с ней поздоровалась, она предложила меня подвезти. Она была второй женой башмачника, и было очень милосердно с ее стороны пригласить меня в повозку.

Мы вежливо разговаривали в пути. Каждая из нас старалась подчеркнуть, какой никчемной была она сама и какой любезной и достойной была ее спутница. Женщина поблагодарила меня за одолжение, которое я ей сделала, согласившись сесть к ней в повозку. А я ответила, как я польщена, что она соизволила взять себе в попутчицы такую ничтожную личность, как я. Это было моей второй натурой. Это — часть китайского этикета, соблюдавшегося веками. Для меня он был более естественным, чем мои вечерние разговоры с мисс Протеро, во время которых я постигала искусство беседы, придуманное чужаками.

Наконец, мы увидели стены Ченгфу. Я всегда считала его огромным городом, но мисс Протеро объяснила мне, что Ченгфу просто затерялся бы в Пекине или Тяньцзине. Мы въехали в город через северные ворота и медленно продолжили свой путь по узкой улочке, ведущей на площадь «Дворца правосудия». Улицы были запружены повозками, рикшами. Люди шли пешком или ехали на ослах. Иногда попадались носилки с важными персонами.

Никого не было с пустыми руками. Мужчины, женщины, повозки были загружены продуктами и товарами, которые несли и везли на базар или с базара. Перед нами ехала женщина с гусями. За нами шла другая, с огромной вязанкой дров на спине. Дрова были завернуты в одеяло, концы которого женщина обвязала вокруг лба. Она сгибалась под тяжестью своей ноши. Я тоже всегда так носила тяжести и удивлялась тому, как много могу унести.

Не все в этой толпе были крестьянами или батраками. Шли по улице или сидели на открытых верандах чайных и более важные господа: купцы, землевладельцы и люди ученые. На них были теплые, великолепно расшитые длинные халаты до пят с очень широкими рукавами. У них были длинные ногти, иногда в полпальца, что свидетельствовало об их богатстве, которое позволяет им ничего не делать своими руками. Один или два господина несли палки с маленькими плетеными клетками на концах. В каждой клетке сидело по цикаде — насекомому со стрекочущими крыльями. Цикады издавали бесконечные скрипящие звуки, которые китайцы считают очень мелодичными.

Когда мы добрались до площади, я распрощалась со своей спутницей, обменявшись с ней обязательными долгими комплиментами в самых витиеватых выражениях.

Я решила отправиться на улицу ювелиров. Красть еду без толку: мне негде было ее спрятать. Деньги или маленькая вещица, которую можно продать в другом месте, — вот, что мне нужно. Да и ювелиры богаты. Лучше украсть у богатых, чем у бедных. Но ювелиры очень осторожны, так что задача опасная. При этой мысли у меня в животе все перевернулось.

Думаю, это было малодушие, но я решила, что сначала схожу к доктору Ленгдону. Если он сегодня даст мне флакон обезболивающего для мисс Протеро, мне не придется еще раз на этой неделе идти в город. Во всем Ченгфу не было и более полудюжины иноземцев. Доктор Ленгдон был одним из них. Он был американец. Приехал в Китай до того, как я родилась. У него были седые волосы и усталые глаза. Я слышала, что в молодости он совершил что-то плохое в своей стране и ему запретили там работать врачом. Когда я спросила об этом у мисс Протеро, она велела мне не сплетничать и сказала, что Доктор Ленгдон помогает тем, кто, возможно, больше всех на свете нуждается в помощи, и, хотя он — не христианин и даже не верующий, он заслуживает уважения за все, что делает.

Я отправилась в жилище доктора Ленгдона. Просторная комната, поделенная на две половины, была раньше частью большого поместья, в котором сейчас было много отдельных маленьких жилищ. Решетчатые бумажные окна с блестящими лакированными рамами выходили во двор.

Когда я пришла, доктор Ленгдон только что закончил прием пациента — маленького китайского мальчика. Он удивился, увидев меня, затем улыбнулся и сказал:

— Здравствуй, юная Люси! Хочешь чаю?

Я встречалась с доктором Ленгдоном нечасто — три-четыре раза в год, когда он приходил в миссию лечить заболевшего ребенка или мисс Протеро. Как приятно, что он помнит мое имя! Мне пришлось сдержать себя, чтобы по китайскому обычаю не пуститься в рассуждения о том, что такой неприметной особе, как я, не приходилось даже мечтать о том, что такой глубокоуважаемый человек, к тому же старший, не сочтет за труд предложить мне чаю, и я просто сказала:

— Очень хочу.

— С пряниками, да?

— А что это, доктор Ленгдон?

— Пряники? Как это у вас англичан? Печенье. Точно! У меня есть где-то немного. Шаопинг. — Он критически оглядел меня с ног до головы и добавил: — Думаю, тебе не помешает. Снимай пальто и садись.

При упоминании о соленом кунжутном печенье — шаопинге — у меня потекли слюнки. Я села на один из скрипучих стульев и, пока доктор заваривал чай, спросила, сможет ли он дать мне еще флакон лекарства для мисс Протеро. Он устало кивнул.

— Да, я сделаю еще, Люси. Мне жаль, но больше я ничего не могу. Честно говоря, сделать уже ничего нельзя, разве что облегчить ей боль, пока… — он посмотрел на меня, — пока она не умрет. Ты знаешь, что ей немного осталось?

— Да, я знаю, доктор Ленгдон. Мне от этого очень горько, но я уже смирилась с мыслью.

— Господи! Ребенок, воспитанный в духе истинно китайского фатализма! — пробормотал он, печально покачав седой головой.

Я не совсем поняла, но мне казалось, что он говорит больше с самим собой, чем со мной, поэтому из вежливости не переспрашивала.

Странно наблюдать, как мужчина заваривает чай, хоть я и знаю, что у доктора Ленгдона нет женщин, которые бы могли это делать. Мисс Протеро рассказывала мне, что в Англии мужья разрешают своим женам сидеть с ними за одним столом и что у мужчин только одна жена и нет наложниц. Я ей верила, но все это было так далеко от меня и так неправдоподобно, как в сказке. Доктор Ленгдон разлил чай в чашки с ручками. Я привыкла к таким: мы пользовались ими в нашей миссии, пока последняя не разбилась, так что мне было нетрудно пить чай у доктора. Он поставил блюдце с тремя кусочками шаопинга и велел мне все съесть, затем сел в плетеное кресло, вытянув ноги.

— Как дела в миссии? — спросил он.

— Все девочки здоровы, спасибо, доктор.

— Это уже кое-что. Но их не так уж мало для тебя одной.

— Ну, иногда бывает трудно, но я пока справляюсь.

Он сердито нахмурился.

— Не твое это дело, детка. Какого черта никто из английской миссии не взял на себя эту обязанность?

— У нас уже давно нет никаких связей ни с одним из миссионерских обществ, доктор. Мисс Протеро несколько раз писала в Сучоу пару месяцев назад, просила помощи, но никто не ответил.

Он долгое время сидел молча, потягивая чай и уставившись в одну точку. В его облике была какая-то глубокая печаль. Когда он, наконец, заговорил, мне показалось, что он просто думает вслух:

— Китай…. кишащий жизнью и смертью. Он дает жизнь миллионам, и миллионы его детей умирают и принимают это как должное, потому что так было всегда. Некоторые наивные души приезжают сюда, чтобы помочь. — Он посмотрел на меня и устало улыбнулся. — Думаю, я спас несколько сотен жизней. Капля в море. Думаю, мисс Протеро спасла несколько сотен девочек. Возможно, у больших миссионерских обществ результат позначительнее, но они, в основном, заняты обращением в веру. Подавляющее большинство таких новообращенных просто «рисовые» христиане, готовые перейти в любую веру, лишь бы не умереть с голоду. Я их не виню. Но все, что мы делаем, вместе взятое, это тоже лишь капля в море. Есть ли в этом смысл, Люси?

Почти как уроки по искусству беседы с мисс Протеро, но гораздо интереснее. Я поняла, что думаю о том, о чем прежде не задумывалась никогда. Как увлекательно понять для себя, что ты чувствуешь, а затем выразить это своими словами!

И я сказала:

— Я не знаю, есть ли в этом смысл, доктор Ленгдон. Я ничего не могу понять про миллионы. Я хочу сказать, что никогда не видела тех миллионов людей, о которых вы говорите. Но я каждый день вижу детей в миссии. Им нужна забота, сейчас только я могу заботиться о них, больше некому. Уверена, они не чувствуют себя каплей в море. Думаю, что люди, которых вы лечите, тоже так себя не чувствуют.

Доктор Ленгдон с любопытством смотрел на меня, затем встал и принялся ходить по комнате.

— Все это не очень правильно, — сказал он, нахмурившись. — Я в Китае по своей воле, мисс Протеро — по своей, — он повернулся ко мне. — А как же ты, Люси? У тебя выбора не было, ты осталась здесь, будто это само собой разумеется. Боюсь, в основном, по вине мисс Протеро, несмотря на все мое к ней уважение. Но я должен был все это предвидеть. Какой же я дурак! — Он нетерпеливо покачал головой. — Ты — английская девушка и должна быть дома, в Англии. Ты должна жить достойной жизнью и получить достойное образование, а не работать, как проклятая, чтобы прокормить нескольких китайских детей.

Наверное, у меня был испуганный вид, поэтому он продолжил:

— Все правильно, они не должны голодать, но это не твоя забота, Люси. Если бы Британское правительство тратило на миссии столько же денег, сколько оно потратило на «опиумные» войны, или если бы правительство Соединенных Штатов только… — Он пожал плечами. — Нет, это несправедливо. Китайцы сами не позволили бы. Ни императрица, ни Маньчжурский двор никогда бы не позволили нам, дикарям, очистить для них страну. И я их не виню. Но есть кое-что еще, Люси… Быть беде, может быть, в этом году, может быть, в следующем. Это неизбежно. В один прекрасный день, и он не за горами, китайцы не захотят более терпеть чужаков в своей собственной стране. И они кое-что для этого предпримут — и полетят головы.

Он перестал бегать по комнате и остановился передо мной, но я ничего не ответила, потому что дожевывала последнее печенье, а мисс Протеро запрещала мне разговаривать с набитым ртом.

— Тебе необходимо уехать домой, Люси, — медленно сказал он. — Я очень виноват в том, что не подумал об этом раньше. Тебе необходимо уехать домой, дитя мое.

— Очень любезно с вашей стороны, что вы беспокоитесь за меня, доктор, — ответила я, как только смогла прожевать, — но мой дом здесь, другого у меня нет, и уехать мне некуда. Да и кто останется с детьми?

Он потер глаза.

— Да, я знаю, все не просто. Мы так заняты своими повседневными заботами, что у нас нет времени задуматься о будущем. Но это важно, Люси. Когда свершится, будет очень плохо. Я знаю эту страну. Я знаю Ченгфу. И я знаю мандарина Хуанг Кунга. Он ждет не дождется своего часа, у него руки чешутся, ему не терпится натравить своих солдат на чужаков. Я сам напишу вашему послу в Пекине. Я обращусь к американским миссиям. Кто-то должен взять на себя заботу о детях, чтобы ты могла уехать домой.

— Да, доктор Ленгдон, — ответила я, потому что невежливо спорить со старшим, да к тому же с мужчиной, но то, о чем говорил доктор, было совершенно невозможно. Иногда мне так хотелось увидеть эту неизвестную страну — Англию, частью которой я была и о которой так часто рассказывала мисс Протеро! Но я знала, что этого никогда не произойдет, как и знала, что бесполезно надеяться, что кто-то позаботится о детях. Не было никого, кроме меня.

Я медленно, чтобы продлить удовольствие, доела шаопинг и теперь чувствовала себя спокойнее. Может быть, я волновалась потому, что была голодна?

— Как ты думаешь, сможешь продержаться месяц или чуть больше, пока я все организую? — спросил доктор Ленгдон, смешивая какие-то лекарства в углу комнаты на другом столе, заставленном флаконами.

— Да, конечно смогу, спасибо.

Он взглянул на меня и скорчил смешную рожицу.

— Жаль, не могу подкинуть тебе пару долларов: я только что все отдал за новую партию лекарств и, что называется, «вылетел в трубу». Думаю, от мисс Протеро ты такого не услышишь. Это значит, что у меня нет денег. — Он размешивал лекарство длинной стеклянной палочкой. — Большинство моих пациентов слишком бедны, чтобы платить.

— Мне очень жаль. У вас нет богатых пациентов, доктор Ленгдон?

Он улыбнулся. Улыбка сделала его моложе, и он уже не казался таким уставшим.

— Есть, но не много. В основном, я лечу бедняков, которые не могут себе позволить китайского врача. Для них это к лучшему. Китайский доктор загонит тебе иголки в руку, чтобы вылечить желудок, или обмотает рану бумажкой с волшебными заклинаниями, чтобы изгнать злых духов из крови.

Он разлил лекарство в два флакона и закупорил их крышками.

— Ну, барышня, готово. Я приготовил двойную порцию, думаю, хватит.

Мне стало страшно.

— Вы хотите сказать, мисс Протеро больше… больше не понадобится?

— Похоже, нет. — Он положил руку мне на плечо. — Если боли усилятся, увеличь дозу. Она будет спать почти все время, но это уже не имеет значения. Все, что мы можем сделать для нее, это облегчить ей боль. Я приеду в миссию на следующей неделе, если ты не пришлешь за мной раньше.

— Да, доктор. — Хоть я и понимала, что мисс Протеро умирает, ужасно знать, что ей так мало осталось. — Мне нужно выполнить одно поручение. Можно я зайду за лекарством на обратном пути? — спросила я.

— Когда тебе удобно. Если меня вызовут к больному, я оставлю лекарство у соседки, прачки. На нее можно положиться.

Я надела пальто и шляпу, поблагодарила доктора Ленгдона за чай с печеньем и уже собиралась отвесить ему поклон, но вдруг вспомнила, как должна вести себя английская девушка. Я протянула доктору руку и сделала реверанс. Он ласково взял мою руку и, как-то странно глядя на меня, сказал:

— Интересно, ты сама знаешь, какая ты красивая, Люси?

Я покраснела от стыда, потому что подумала, что доктор Ленгдон смеется надо мной, но увидела, что он не шутит, и вдруг до меня дошло, что чужакам могут нравиться девушки с круглыми глазами, большими ступнями и белой кожей, потому что они сами такие же, как я.

— Забавно, — медленно продолжал он, — по всей Англии и Америке у многих девушек твоего возраста самая, может быть, большая проблема на сегодняшний день — как завить локоны. — Он вдруг улыбнулся. — Будь я на тридцать лет моложе, я бы променял миллион таких, как они, на одну такую девушку, как ты, Люси.

Я не совсем поняла, что такое «завить локоны» или что означает «променять миллион девушек на меня», но я поняла, что он сделал мне комплимент, и от этого мне стало очень не по себе. Если бы доктор знал, что я собираюсь сделать, он бы перестал меня уважать и уж никаких комплиментов я бы от него не услышала.

Двадцать минут спустя я шла вдоль мастерских и палаток, в которых работали золотых дел мастера. Здесь обитали и торговцы драгоценными камнями, но я выбрала золото. Сначала я прошлась перед мастерскими, стараясь решить, в которой из них мне может повезти. Мальчики-подмастерья раздували мехи маленьких кирпичных печей, внутри которых, в тиглях, плавилось золото. Мастера заглядывали в их утробы, чтобы посмотреть, как золото плавится, как меняется его цвет. Другие сидели за специальными лавками, орудуя формами, молотками, покрытыми кожей, тонкими резцами, щипцами странной формы. Не было видно ни небрежно разбросанных денег, ни золотых вещиц.

Я повернула за угол и пошла по узкой улочке за мастерскими. Если бы мне удалось забраться незаметно в мастерскую с черного хода! Может быть, я попаду на маленький склад, где удастся что-нибудь стащить. Только у шести мастерских был черный ход, я осторожно попробовала каждую дверь, лишь одна оказалась незапертой — в мастерской в самом конце улицы.

Сердце колотилось сильнее и сильнее, страх вперемежку со стыдом, словно лед, замораживал внутренности, вызывая растущее чувство тошноты. После первой кражи я думала, что привыкну и буду меньше бояться, но с каждым разом мне становилось хуже. В эту минуту я бы все отдала, чтобы повернуть обратно и отправиться домой. Но это было невозможно: я не могла вернуться с пустыми руками.

Сердце чуть не выпрыгнуло из груди, когда что-то холодное и влажное коснулось моей руки.

Я посмотрела вниз и увидела большого пса. Много таких бездомных собак, грязных с выпирающими ребрами, бродило по Ченгфу. Я издала вздох облегчения, дала псу несколько оставшихся просяных зерен и, стараясь не шуметь, отогнала его прочь. Я замерла, сцепив ладони, чтобы унять дрожь, и осторожно толкнула тонкую дверь.

Передо мной была комната чуть больше посудного шкафа. На стенах висели инструменты, пол был завален всяким хламом, пустыми мешками, обрывками веревки, глиняными горшками и кусками ржавого железа. Взять было нечего. Через приоткрытую дверь напротив доносился стук молотка.

Я толкнула заднюю дверь и снова оказалась на улице. В мастерской не было подмастерья. Мастер был крупный мужчина со свисающими усами. На нем был кожаный передник. Он делал филигранную брошь. Я стояла перед окнами мастерской и смотрела, как он осторожно закрепил брошь в деревянных тисках и взял тонкий стальной инструмент. Мимо меня проходили люди, а я стояла и смотрела. Наблюдая, как он работает, я почувствовала, что у меня стали покалывать щеки, как будто от них отхлынула вся кровь. Я придумала.

Я прекрасно знала, что, если буду медлить или начну все обдумывать, моя решимость иссякнет, поэтому я стремительно обогнула мастерскую и снова оказалась на узкой улочке. Бродячий пес все еще был там. Я щелкнула пальцами и шепотом позвала его. Он сразу же подбежал ко мне, очевидно, надеясь получить еще просяных зерен. Я подманила его к мастерской, осторожно открыла дверь и протянула руку, чтобы подобрать обрывок веревки с грязного пола. Стараясь шепотом приободрить пса, я сделала из одного конца веревки что-то вроде ошейника, надела его на собаку, закрепив таким образом, чтобы он не соскочил, затем втолкнула пса в комнатку-шкаф и плотно закрыла дверь, просунув в нее свободный конец веревки.

Я помчалась за угол и резко перешла на шаг, как только оказалась у входа в мастерскую. Пройдя мимо нее, я задержалась у соседней мастерской и сделала вид, что рассматриваю серебряные гребни и булавки на маленьком подносе рядом с лавкой, в которой работал мастер по серебру. Уголком глаза я следила за человеком со свисающими усами — хозяином «золотой» лавки. Я постоянно прислушивалась, потому что была уверена, что пес, которого я затолкала в мастерскую, испугается и начнет лаять.

Через мгновение все и произошло. За дверью, перед которой сидел мастер, раздался сначала вой, а затем и лай. Мастер испуганно поднял голову, вскочил и бросился в заднюю комнату. Он с силой распахнул дверь, и она с грохотом захлопнулась за ним.

В три прыжка я оказалась у рабочего стола. Повернув зажим на тисках, я вытащила брошь. Я слышала, как кричал хозяин, пытаясь открыть дверь и отогнать собаку, мешавшую ему сделать это. Зажав брошь в руке, я бросилась к выходу. Никто не прошел мимо мастерской, никто не видел меня. Надо повернуть налево и прочь от улицы ювелиров. Через несколько секунд меня уже не отыскать в лабиринте улочек.

Я уже выбежала из мастерской, когда прямо передо мной вырос юноша, довольно толстый юноша, в кожаном фартуке с миской супа или тушеного мяса в руках. Подмастерье, которого послали за обедом для хозяина, вернулся совершенно не кстати. Я едва успела заметить недоумение на его лице, как мы врезались друг в друга. Миска вылетела из его рук, но он даже не покачнулся. А я отпрыгнула назад и, потеряв равновесие, растянулась на полу. Падая, я ударилась о ножку скамейки и выронила брошь.

Глаза у толстого юноши округлились, и он завопил:

— Хозяин! Хозяин! Воровка!

Я схватила брошь, вскочила на ноги и побежала прямо на толстяка, в последний момент увернувшись от его неуклюжих рук. Еще мгновение — и я свободна; я наступила на тушеное мясо, валявшееся на полу, и поскользнулась.

Я сама услышала, как, упав, хрюкнула. Все еще сжимая брошь в руке, я, шатаясь, поднималась, когда огромная рука схватила меня за плечо. Меня повернули, и я увидела разъяренные глаза ювелира. Толстяк дрожал от возбуждения и кричал:

— Она украла брошь, хозяин! Она у нее в руке!

Вцепившись мне в плечо с такой силой, что я чуть не закричала от боли, хозяин дернул меня за руку и разжал ее. Толстяк подхватил выпавшую брошь.

— Воровка! — с яростью произнес ювелир. — Иноземное бесовское воровское отродье! — Он изо всей силы ударил меня кулаком.

Меня закружило по мастерской, я ударилась головой о стену и почувствовала, как сползаю на пол. Комната вертелась и расползалась у меня перед глазами. Мне было дурно. Казалось, у меня все болит. Но это пустяки по сравнению с тем неописуемым страхом, который накатывал на меня. Я не потеряла сознание. Я надеялась, что голоса, доносившиеся издалека, мой страх и отчаяние были лишь дурным сном. Нужно только сделать над собой усилие и проснуться.

Мне плеснули в лицо холодной водой, чья-то грубая рука поставила меня на ноги и встряхнула. Я открыла глаза и увидела одного из полицейских Хуанг Кунга. Он стоял надо мной. Я поняла, что все происходит наяву. Меня поймали на месте преступления. Ювелир что-то возбужденно тараторил, и мне показалось, что он уже не первый раз рассказывает свою историю, потому что полицейский нетерпеливо прервал его. Несколько лавочников и прохожих собрались поглазеть на меня. Толстый юноша с ликованием рассказывал, как поймал меня с поличным.

Полицейский о чем-то спросил меня, но я все еще плохо соображала. Я смогла лишь уныло покачать головой, стараясь таким образом дать понять, что не расслышала. Через какое-то время я обнаружила, что меня ведут по улице и что рука полицейского лежит на моем плече. По пути он сердито говорил о моем преступлении и о том, что мандарин Хуанг Кунг знает, что делать с иноземными дикарями, которые воруют у благочестивого народа.

Голова раскалывалась, меня трясло от ужаса. До меня стало доходить, что то, о чем мне всего лишь час назад говорил доктор Ленгдон, правда. Здесь, в городе, росла ненависть к иностранцам. Это нелепо, но беднейший китаец считал себя выше любого «дикаря» из другой страны. Люди здесь называли себя «детьми Неба» и единственным в мире цивилизованным народом. Сейчас это чувство перерастало в ненависть. Я не считала себя чужестранкой, бесовским отродьем, но так думали обо мне китайцы, за исключением, возможно, лишь нашей маленькой деревни. И полицейский, не скрывая удовольствия, вел меня в тюрьму.

Мы прошли по петляющим улочкам и оказались, наконец, в тюрьме за «Дворцом правосудия». Пришел чиновник, чтобы записать подробности моего преступления. Затем меня поручили надзирателю, коренастому круглолицему человеку с могучими плечами. На нем был широкий кожаный ремень с металлическими заклепками. На одном боку висела связка больших ключей, позвякивавших на ходу, на другом — широкий меч в кожаных ножнах.

Когда он увидел, что я — девушка, он проспорил с чиновником несколько минут, ворчливо объясняя тому, что в тюрьме нет больше места для женщин, поскольку западная стена ремонтируется. В конце концов, меня вывели из комнаты, где сидел чиновник, и провели вниз по ступеням в широкий каменный коридор. Лампы не горели, и помещение выглядело очень мрачно. С одной стороны были тяжелые решетчатые двери. В этой части тюрьмы содержали мужчин. Я могла разглядеть их сквозь прутья решеток, когда мы проходили мимо. В некоторых камерах сидело по несколько человек. Кто-то печально стонал, другие молчали, а третьи играли в какую-то азартную игру, используя в качестве подручного материала соломинки или хлопковые нити. Я не удивилась. Даже накануне казни китаец будет играть. Азарт у них в крови.

Камеры были двойные с каменной перегородкой посредине. Железные прутья от пола до потолка делили каждое помещение на отдельные клетки. Некоторые узники делали ставки через прутья. «Интересно, — подумала я, — на что они играют?» Услышав звон монет, я поняла, что деньги у заключенных не отбирают. Конечно нет. Деньги остаются у владельца, чтобы он мог дать взятку за хорошее обращение. Подкуп — древнейшая и глубоко укоренившаяся китайская традиция.

В конце коридора была небольшая двойная камера. Надзиратель открыл дверь второй клетки, втолкнул меня, запер дверь и ушел, что-то раздраженно бормоча. Я, без сомнения, была плохим заключенным. Он бы предпочел мужчину с несколькими монетами в кармане, который заплатил бы ему за еду и, возможно, стакан вина.

В камере не было ничего, кроме табурета, грязного матраса и ведра. Я села на табурет, стараясь ни о чем не думать, но отчаяние охватило меня. Как Юлан справится одна в миссии? Помнит ли она все мои наставления? Что она будет делать, когда лекарство мисс Протеро закончится? Может пройти несколько дней, прежде чем мандарин пожелает рассмотреть мое дело. Конечно, меня признают виновной. И выпорют. Или еще хуже…

Я вздрогнула. Мандарин может приговорить меня к отсечению кисти. В нашей деревне жил старик, который лишился руки таким образом. Паника охватила меня, снова вызывая приступ тошноты. Если все так обернется, как смогу я справляться со всеми делами? Я и раньше не знала, что делать. А без руки мне будет в десять раз тяжелее.

Чей-то голос неуклюже произнес несколько китайских слов. Я подняла голову и увидела человека, стоящего у решетки, разделяющей наши камеры. Узкий луч света падал из маленького оконца, расположенного под потолком, на лицо незнакомца. От потрясения сердце чуть не выпрыгнуло из моей груди. Я с ним никогда не встречалась, но, несмотря на двухдневную щетину, я его узнала. Это было лицо, которое Роберт Фолкон несколькими смелыми, блестящими штрихами нарисовал головешкой на стене миссии. Это был тот самый опасный человек, против которого предостерегал меня Роберт Фолкон.

Он был на дюйм или два выше мистера Фолкона и чуть тоньше. У него были черные вьющиеся волосы. Выражение лица отличалось от портрета, потому что он не улыбался. Но ошибки не было: те же глаза, узкий подбородок, те же скулы. На нем была теплая овечья куртка и узкие брюки для верховой езды, заправленные в кожаные сапоги.

Я встала и подошла к решетке, сняла шляпу и произнесла дрожащим голосом:

— Добрый день, сэр.

Он был удивлен, и, казалось, приятно удивлен, потому что глаза сразу засмеялись и уголок рта приподнялся в полуулыбке, и на мгновение он стал полностью похож на свой портрет.

— Господи! Девушка!… Англичанка! — воскликнул он. У него был низкий ленивый голос. — Какого черта ты здесь делаешь? Зачем ты надела это дурацкое платье?

— Я всегда так хожу, сэр. Я здесь живу. Я хочу сказать, я живу в деревне, недалеко отсюда. — Я почувствовала, что краснею. — Я здесь в тюрьме, потому что хотела украсть золотую брошь, а мастер поймал меня.

Он усмехнулся.

— Не повезло. Хотя я бы не сказал, что ты похожа на девушку, которая привыкла к украшениям.

— Нет, сэр. Я украла не для того, чтобы носить эту брошь, сэр.

— Нет? — глаза смеялись надо мной, голос — тоже. — Тогда для чего? Расскажи свою историю.

Я смутилась:

— Что вы имеете в виду, сэр? Какую историю?

— Что я имею в виду? Зачем ты украла брошь?

— Ах, потому что мне нужно кормить детей в миссии, а у нас не осталось ни еды, ни денег. «Гильдия» наказала меня за то, что я просила милостыню, они поколотили меня. Мне ничего другого не оставалось, как воровать.

Он просунул руку между прутьями. Я оцепенела и не могла пошевелиться. Он прикоснулся к моему подбородку, но совсем не грубо, и повернул голову так, чтобы свет падал мне на лицо. Я медленно, про себя, сосчитала до тридцати, пока он меня изучал. После первого потрясения я пришла в себя, осмелела и смогла посмотреть ему в глаза.

Наконец он весело сказал:

— Я могу отличить мошенника с первого взгляда. Ты не такая. Примите мои извинения, мэм! — Так странно слышать, что старший, да еще мужчина, приносит тебе свои извинения, да еще называет тебя «мадам». От смущения я лишь смогла кивнуть в ответ. Он отпустил меня и сказал: — От тебя я впервые за долгое время услышал английскую речь, прямо — бальзам на душу. Придвинь табурет поближе и поговори со мной. Не возражаешь?

— Нет, конечно нет, сэр! Но я не очень сильна в искусстве беседы. Так мисс Протеро говорит.

— Не думаю, что мисс Протеро — кто бы она ни была — назвала бы меня искушенным в таком тонком деле, — серьезно сказал он. — Так что, мы подходящая парочка. — Он придвинул свой табурет к решетке, я сделала то же самое, и мы сели рядом в сгущающихся сумерках. Все мне казалось ненастоящим, и я хотела, чтобы все так и оставалось, потому что это, похожее на сон, ощущение было не таким страшным, как реальность.

— Нам следует представиться друг другу, — сказал он. — Николас Сэбин, искусен во многих ремеслах, надолго нигде не задерживаюсь.

— Люси Уэринг из миссии в Цин Кайфенг.

— Здравствуйте, мисс Уэринг.

— Здравствуйте, мистер Сэбин.

Мы вежливо пожали друг другу руки через прутья решетки, и я спросила:

— Какую тему желаете выбрать для разговора, сэр?

— Дайте подумать. — Он задумчиво потер подбородок. — Может быть, начнем с вас, Люси? Могу я называть тебя Люси?

— О, да… конечно. Пожалуйста.

— Благодарю. Отлично. Расскажи мне о себе, Люси, и о мисс Протеро, и о миссии.

Совсем просто! Я боялась, что он начнет обсуждать со мной пьесы Вильяма Шекспира или книги мисс Остин. Я начала рассказывать ему о себе, стараясь быть краткой, но он перебивал меня, задавая вопросы, и мы проговорили почти час. Когда мы, наконец, замолчали, он подпер рукой подбородок и просидел так, не говоря ни слова, уставившись в каменный пол, довольно долго. Мне было жаль, что он молчит, потому что в тишине я снова вспомнила Юлан и девочек, и бедную мисс Протеро, и что меня ожидает.

Я решилась:

— Надеюсь, с моей стороны не будет большой бестактностью спросить вас, мистер Сэбин, за что вас посадили в тюрьму?

— Хм? — Он был где-то далеко. — А-а-а… я приехал в Китай, чтобы кое-что отыскать, и вот, пытаясь это кое-что отыскать, я совершил грубую ошибку. Мандарин Хуанг Кунг серьезно оскорблен. Не надо принимать это близко к сердцу. — Он повернул голову, чтобы посмотреть на меня, но сумерки были уже такие густые, что мы могли лишь улавливать смутные очертания друг друга. — Твоя мисс Протеро умирает. Дети скоро начнут голодать. А ты — здесь, в тюрьме. Что же теперь будет?

— Я надеюсь, мое дело решится завтра и меня высекут плетьми. Но… — я слышала, как мой голос предательски задрожал, как я ни старалась говорить спокойно, — но мне страшно, потому что мне могут отрубить руку.

Даже в полутьме я увидела, как в его глазах вспыхнул огонь, который испугал меня. Глаза больше не смеялись, теперь это были глаза дьявола, который до поры до времени прятался за веселым смехом. По спине у меня пробежали мурашки, и мне показалось, что мои волосы встали дыбом. Мистер Фолкон сказал, что этот человек опасен. Теперь я этому верила. Даже за каменными стенами и железными прутьями он был опасен. Он излучал опасность.

Когда он заговорил, голос его был тих и спокоен:

— У тебя есть здесь друзья? Есть кто-нибудь, кто может помочь?

— Доктор Ленгдон, но он не может помочь. У него нет денег. Он «вылетел в трубу». Он так сказал.

— Допустим, у него есть деньги. Что тогда?

— Ну… он смог бы пойти к ювелиру и заплатить ему за брошь вдвое больше, чтобы ювелир сказал, что произошла ошибка и что он хочет забрать свое обвинение. Нужно заплатить чиновнику, чтобы он уничтожил свои бумаги, и надзирателю, чтобы тот забыл, что видел меня. Ах, да. Еще полицейский. Больше, вроде бы, никого.

Мистер Сэбин, похоже, расслабился.

— Так вот как здесь дела делаются? Подкуп?!

— О, да, сэр. Кроме миссии. Мисс Протеро считает, что нельзя жертвовать своей репутацией. Но у нас все равно нет денег, чтобы давать взятки.

— Сколько нужно твоему другу, доктору Ленгдону, чтобы вытащить тебя отсюда?

Я на минуту задумалась.

— Мне кажется, три соверена нужно дать ювелиру, один — полицейскому, один — чиновнику и полсоверена — надзирателю. — Я закрыла глаза, почувствовав вдруг, что силы покинули меня. Какой смысл говорить об этом, словно есть хоть какая-то надежда, что у кого-то найдется такая огромная сумма, чтобы спасти меня?

— Пусть будет шесть, — сказал мистер Сэбин. Я открыла глаза и увидела, что он засунул руку к себе в сапог и вытащил оттуда какой-то предмет похожий на короткую круглую палочку. Затем я разглядела, что это не палочка, а кожаный цилиндр толщиной с большой палец. Мистер Сэбин снял крышку, перевернул цилиндр, и в следующее мгновение я увидела, как на его ладони замерцало золото.

Я от изумления открыла рот. Мои глаза были, наверное, еще круглее и безобразнее чем обычно, когда я смотрела, как он отсчитывает несколько соверенов и заталкивает остальные обратно в свой странный кошелек. Похоже, цилиндр был просто набит монетами, уложенными одна на другую. А если так, то там было никак не меньше сотни.

— Здесь еще полсоверена, чтобы убедить надзирателя послать за твоим другом, доктором Ленгдоном, — сказал мистер Сэбин.

Я смотрела во все глаза на шесть золотых монет в его руке.

— Но вы не можете! — прошептала я трясущимися губами. — Я… я не знаю, почему вы в тюрьме, мистер Сэбин, но, если вы нанесли оскорбление мандарину, это очень серьезно, и вам самому будут нужны все ваши деньги.

— Даже если бы у меня было в десять раз больше, этого было бы недостаточно, чтобы переубедить Хуанг Кунга. — Он вдруг улыбнулся. — У него на меня свои виды. Он так сказал, когда меня привели к нему пару дней назад. Давай, Люси. Зови надзирателя и начинай торговаться.

Прежде чем я успела ответить, раздался звук шагов по каменному полу коридора и кружок желтого света прорезал темноту и стал теснить ее в угол. Бряцанье ключей возвестило о приближении надзирателя. Мистер Сэбин вложил один из соверенов мне в руку и тихо сказал:

— Это — для начала. Остальные пока останутся у меня на тот случай, если он захочет тебя обыскать.

Звук шагов стал громче, и появился надзиратель с масляной лампой в руке. Он был не один. За ним шел доктор Ленгдон. Доктор был очень встревожен. Надзиратель повесил лампу на крюк и сказал:

— Здесь она. Можете поговорить несколько минут. — Он подбросил монетку, поймал ее, презрительно сплюнул и ушел, устало передвигая ногами.

Доктор Ленгдон подошел к зарешеченной двери. Он задыхался, как будто всю дорогу бежал.

— О боже! Значит, это правда! — воскликнул он, голос его прервался. — Я пошел тебя искать, когда ты не пришла за лекарством… — Он вытер пот со лба. — Кто-то мне сказал, что на улице ювелиров поймали девушку-иностранку, которая пыталась что-то украсть. Ах, Люси… что ты наделала, дитя мое?

Мне было так стыдно, что я не смогла ничего ответить. Он прислонил голову к решетке, закрыл глаза и снова произнес:

— О господи! — Это был крик отчаяния. Я поняла, что он думает о том, что может со мной случиться.

Из соседней камеры раздался голос мистера Сэбина:

— Мы сэкономили полсоверена и много времени, Люси. Представь меня своему другу.

Думаю, что доктор Ленгдон так волновался за меня, что не удивился, обнаружив в соседней камере англичанина. Но я навсегда запомню выражение лица доктора, когда мистер Сэбин вложил в его руку соверены. Впереди меня ждала новая жизнь, о которой я даже не мечтала. Большинство людей назвали бы то, что произошло со мной в ближайшем будущем, чудом или невероятной удачей. Для меня же новая жизнь была трудной и пугала меня гораздо больше, чем неприятности, которые мне пришлось до этого пережить. Впоследствии мне часто приходилось вспоминать доктора Ленгдона и это мгновение, когда его усталое взволнованное лицо вдруг просветлело, потому что ему дали золото, которое меня спасло.

Он взглянул на англичанина и сказал:

— Не знаю, как вас отблагодарить.

— К черту вашу благодарность! — голос мистера Сэбина звучал тихо и грубо. — Она считает вас своим другом. Почему вы ей не помогли? Почему допустили, чтобы она воровала? А что другие европейцы? А ваш посол, или мой? Тощая обезьянка, одна во всем мире, с кучей ребятишек и умирающей женщиной, полностью зависящими от нее! Она рискует лишиться руки… руки, черт бы вас побрал, чтобы прокормить их еще несколько дней, и всем наплевать!

— Мне не наплевать, мистер Сэбин, — сказал устало доктор Ленгдон, в его голосе не было обиды. — К своему стыду, я не знал, что дела настолько плохи. Но мне совсем не все равно.

— Если вам не все равно, почему же вы не знали, что дела настолько плохи?

Я быстро сказала:

— Я не говорила доктору Ленгдону. Я никому не говорила, сэр.

Доктор Ленгдон покачал головой и криво улыбнулся.

— Не защищай меня, Люси. — Он посмотрел на мистера Сэбина: — Вы молоды и не знаете Китая. Вы не знаете, что делает эта страна с людьми. Когда каждый год миллион человек умирает от голода, ваши чувства притупляются. Не должны, но это так. Что касается Люси, это моя вина. Но это — в прошлом. Я собираюсь вытащить ее из этой страны и отправить домой в Англию. Я пока не знаю как. Но я сделаю, даже если это будет последним делом в моей жизни.

— Сначала вытащите ее из этой тюрьмы, — оборвал его мистер Сэбин. — Она говорит, что если вы пойдете к ювелиру…

Доктор Ленгдон нетерпеливо поднял руку, призывая мистера Сэбина замолчать.

— Мне не нужно ничего объяснять, молодой человек. Я здесь поселился задолго до того, как родилась Люси. И я знаю, кого нужно подмаслить.

— Хорошо. — Мистер Сэбин повернулся к крошечному окошку. На клочке неба, заглядывавшего к нам из оконца, появились первые звезды. — Уже темнеет, — сказал он. — За вечер успеете?

— Не волнуйтесь, — доктор Ленгдон погладил карман, в котором лежали соверены. — Когда говорят деньги, китайцы не спят. — Он собрался уходить, затем остановился, оглянулся и посмотрел на меня и мистера Сэбина, стоящих у дверей своих камер. — Я уверен, что Люси поблагодарит вас сама. Но я хочу сказать вам спасибо от себя, мистер Сэбин. Я отдал последние полдоллара надзирателю, чтобы он меня сюда пустил. И если бы не ваша щедрость, мне бы самому пришлось заняться воровством. Сомневаюсь, чтобы у меня хорошо получилось.

Он ушел энергичной походкой, и я слышала, как он разговаривал с надзирателем тоном человека, который может себе позволить заплатить за все, что он хочет. Я подошла к решетке, разделявшей наши камеры, и сказала:

— Как же мне благодарить вас, мистер Сэбин? Мне кажется, что и слов таких хороших на свете нет.

Я заплакала. Я кусала губы, чтобы он не услышал, но он все-таки услышал, потому что подошел к решетке и взял мою руку в свою.

— Как правило, барышни плачут, когда им плохо, — сказал он. — Ты же ревешь сейчас, когда знаешь, что все будет хорошо.

— Из… из-вините меня, пожалуйста, мистер Сэбин, — заикаясь, сказала я. — Вообще-то, я никогда не плачу.

— Ничего удивительного, если только ты не бережешь слезы до лучших времен, — сухо сказал он, — которые, похоже, для тебя пока не наступили. Вот, возьми мой платок, он больше твоего, у меня есть еще.

— Спасибо, мистер Сэбин. — Я взяла квадратик ткани, который он протянул мне через прутья. — Вы… вы, правда считаете, что я похожа на тощую обезьяну?

Он не ответил и вдруг посмотрел на меня широко открытыми глазами.

— На кого?

— На тощую обезьяну.

— Кто тебе это сказал?

— Вы, сэр. Только что.

— Я? Господи! С чего это вдруг мне пришла в голову такая глупость?

— Не знаю, сэр.

— Ну, я, наверное, что-то перепутал. Я думал о… о Хуанг Кунге. Вот тебе и тощая обезьяна. Как будто я их когда-нибудь видел! Я надеюсь, ты не из-за этого плачешь, а, Люси?

— О, нет, мистер Сэбин. По крайней мере, я так не думаю… но сейчас, когда вы спросили, я уже не уверена.

Он засмеялся.

— Люси, ты чиста как стеклышко, в тебе нет ни капли хитрости. И все же, ты для меня загадка. Головоломка. Тайна, которую мне бы хотелось разгадать.

— Я не думаю, что я — тайна, мистер Сэбин.

— Ты — нет, не думаешь. — Он немного помолчал, затем сказал, улыбнувшись: — Между прочим, я приехал сюда чтобы решить одну загадку. Послушай, Люси. — Мне кажется, что за один день мне выпало столько испытаний, что удивляться у меня уже не было сил. Я просто стояла и тупо смотрела на него через решетку, пока он читал строчки, которые я и ожидала услышать:

Под ним — великана нож,

Который перевернут.

Цветы там, ветром сорваны, летят.

В храме сокровища лежат.

Над ним разверзся мир златой,

Хранимый медвежонком в небесах.

За златом тем

Лежат незрячие тигровые глаза.

Пока он декламировал, я пыталась решить, говорить ему или не говорить, что встретила накануне мистера Фолкона и что уже слышала эту странную загадку. Ни к какому выводу я не пришла, а просто молчала. Я очень устала, у меня не было сил пускаться опять в длинные объяснения.

— Звучит, как полная чепуха, да? — сказал он.

Я согласно кивнула. Он пожал плечами и провел рукой по своим волосам.

— Скорей всего так оно и есть — чепуха и больше ничего. Ладно, что бы это ни было, Ник Сэбин слишком часто все ставил на карту. — Он отпустил мою руку и посмотрел на небо сквозь оконную щель. — Твоему другу, доктору Ленгдону, нужно время, чтобы все уладить, поэтому поспи часок-другой, Люси. Я больше не хочу разговаривать. Мне надо подумать.

Он отошел и лег на свой матрас. Я пошла к своему, зная, что, несмотря на усталость, не засну. Я с нетерпением ждала возвращения доктора Ленгдона. Лежа на своем матрасе, я думала о том, что имел в виду мистер Сэбин, когда говорил, что он слишком часто ставил все на карту. Сейчас слова его приобрели для меня зловещий смысл. Я так и не знаю, за что он в тюрьме, но если он каким-нибудь образом нанес оскорбление мандарину, то он — в опасности, и эта опасность гораздо серьезнее той, что угрожает мне. Я вдруг осознала, как эгоистично себя вела, и мне стало плохо от этого. Я даже и не задумалась над тем, что ждет впереди Николаса Сэбина, а ведь опасность угрожает самой его жизни.

Мне стало стыдно, и, очевидно, в этот момент я и заснула, потому что ничего не помню до того, как, словно во сне, услышала голос, зовущий меня:

— Люси… Люси, — не Луци, а Люси, так звали меня чужаки.

Я подняла голову, озадаченная тем, что не могу понять, где я. Память быстро возвращалась ко мне, пока я выплывала из глубин сна навстречу длинной тени, которую отбрасывали прутья решетки, разделявшей камеры.

Мистер Сэбин сидел на корточках у решетки и звал меня настойчивым шепотом. Я подошла и тоже присела, потирая глаза.

— Ты проснулась, Люси? — спросил он. — Действительно проснулась?

— Да, мистер Сэбин.

— Хорошо, тогда слушай. Какая у тебя религия?

— Англиканская, как у мисс Протеро.

— Конечно. А есть в Ченгфу англиканский священник?

— Нет, с тех пор, как миссия здесь была закрыта. Уже давно. Хотя, подождите. Старый мистер Тэттерсолл! Он остался, и, я думаю, он еще жив. У него была здесь маленькая церковь. Ее сожгли давно, во время бунта. Но он отказался уехать. Он просто остался и все. Доктор Ленгдон наверняка его знает.

— Хорошо. Теперь, сколько тебе лет, Люси?

— Семнадцать с половиной.

— Твой официальный опекун — мисс Протеро?

— Нет, у меня никого такого нет, мистер Сэбин.

Он потер небритую щеку большим пальцем, и я увидела, как его глаза засмеялись, и в них заплясали огоньки, когда он сказал:

— Люси, ты можешь кое-что для меня сделать?

— Да, мистер Сэбин. Я не знаю, смогу ли когда-нибудь полностью отблагодарить вас за то, что вы для меня сделали, но я сделаю все, что смогу.

Он дотянулся до моих рук и осторожно взял их в свои.

— Ну, вот какое дело… Только не волнуйся и не пугайся: ни то ни другое совершенно ни к чему, Люси. Но если все удастся устроить, то я хочу, чтобы ты вышла за меня замуж. Я хочу, чтобы мы сегодня поженились.

Глава третья

Я ошеломленно смотрела на него. И, хотя в камере было холодно, щеки мои горели. Я решила, что он надо мной смеется. Но в его взгляде не было и намека на насмешку. В голове же у меня была полная неразбериха. У меня возникла сразу дюжина вопросов, и мне хотелось задать их все сразу. Я выбрала самый глупый и, заикаясь, спросила:

— Но… разве можно пожениться в тюрьме?

Сидя на корточках у решетки и все еще держа мои руки в своих, Николас Сэбин криво улыбнулся.

— Я знаю, что это необычное предложение, Люси, но закон не запрещает жениться в тюрьме.

У меня голова шла кругом. Я спросила:

— Но почему, мистер Сэбин? Я хочу сказать, почему английский джентльмен, такой как вы, хочет жениться на девушке, которую он встретил в тюрьме и о которой ничего не знает. Почему?

— Мне кажется, я многое о тебе узнал, Люси Уэринг, — задумчиво сказал он. — Но, действительно, не в этом дело. У меня есть кое-что, и, если бы у меня была жена, она бы получила это в наследство. В противном случае, моим наследником может оказаться тот, кого я считаю своим врагом. Я бы все отдал, чтобы этого не произошло.

Мне было трудно собраться с мыслями.

— Но ваша жена сможет получить наследство, лишь когда вы умрете. И даже если… если я соглашусь, я не уверена, что мистер Тэттерсолл согласится прийти сюда и поженить нас. Нужно объявление о предстоящем браке и… и все такое, — запинаясь, закончила я.

— В такой стране, как эта, у него есть разрешение на отступление от правил, и он может действовать по своему усмотрению в случае крайней необходимости. Он может поженить нас по специальному разрешению.

— Мне кажется, что для него это не будет крайней необходимостью, мистер Сэбин. Он скажет, что вы должны подождать, пока вас выпустят из тюрьмы.

Николас Сэбин помолчал, словно не решаясь говорить, а затем сказал извиняющимся тоном:

— Дело в том, Люси, что меня не выпустят. Этот брак продлится, в лучшем случае, двадцать четыре часа.

Я подпрыгнула от ужаса. До меня, наконец, дошло значение его слов.

— Вот почему вы хотите, чтобы ваша жена получила наследство? — прошептала я. — Потому что вас… вас казнят?

— Спокойно, Люси, — он крепко сжал мои руки, словно пытаясь унять дрожь. — Боюсь, что это правда. Видишь ли, несколько дней назад я совершил грубую ошибку, хотя тогда я этого не знал. Я кое-что искал. То, что было спрятано много лет назад. Я думал, что ищу в маленьком храме, а это оказался склеп.

Я уставилась на него, почувствовав, как кровь отхлынула от лица.

— Но ничего не может быть хуже, мистер Сэбин! Это осквернение могилы! Китайцы боготворят своих предков, и их могилы — священны!

— Я так и понял. Солдаты очень доходчиво мне объяснили.

— Солдаты?

— Этот склеп стоит на вершине холма к югу от города, совсем рядом. Солдаты меня там и схватили.

— Может быть, это склеп бедной семьи? — торопливо спросила я. — Если они очень бедны и если вы хорошо заплатите мандарину Хуанг Кунгу…

— В этом-то все и дело, — улыбнувшись, перебил он меня и покачал головой, словно насмехаясь над самим собой. — Оказалось, что это фамильный склеп Хуанг Кунга. Как тебе это понравится?

Я вздрогнула и подумала, уж не сумасшедший ли он. Разве можно так легко говорить о том, что произошло? Я вдруг вспомнила мисс Протеро. Она иногда рассказывала об англичанах очень странные вещи. Они могут совершать безрассудные поступки ради спортивного интереса или пари и считают дурным тоном слишком серьезно относиться к опасности. Когда я смогла наконец соображать, я сказала:

— Вы должны обратиться к вашему послу в Пекине, мистер Сэбин. Он может подать прошение императрице, и, если она запретит мандарину Хуанг Кунгу причинять вам зло, вас освободят.

— Не получится, Люси. Он сказал, что не собирается рисковать своей шеей и публично казнить иностранца. Меня убьют разбойники. Такой будет официальная версия, — Николас Сэбин говорил спокойно, как будто думал о чем-то другом.

Прежде чем я успела что-то ответить, в коридоре послышались шаги, мы встали, и появился доктор Ленгдон. У него был усталый вид, но он улыбался. Надзиратель рядом позвякивал ключами, утратив сердитое выражение и что-то вежливо нашептывая. Несколько золотых монет чудесным образом его преобразили.

— Все хорошо, — сказал доктор и вздохнул с облегчением. — Ты свободна, Люси. — Он подошел к решетке, чтобы лучше видеть обитателя камеры: — Не знаю, как вас благодарить, молодой человек.

— Я объяснил Люси, как она может отблагодарить меня, — спокойно сказал Николас Сэбин. — У вас есть время, чтобы обсудить мое предложение, доктор?

Доктор Ленгдон был озадачен. Он пожал плечами и сказал:

— Конечно.

Надзиратель открыл дверь моей камеры. Я вышла и обратилась к нему по-китайски:

— Не могли бы вы оказать нам неоценимую услугу и позволить поговорить с этим несчастным узником всего несколько минут, уважаемый господин?

Я полагаю, он получил целый соверен, потому что улыбнулся и ответил:

— Сколько вашей душе угодно. Но разговоры ему не помогут. Все золото Ченгфу не спасет этого несчастного. Он нанес оскорбление благородным предкам Хуанг Кунга. — Тюремщик провел рукой по своей шее и загоготал, потом повернулся и пошел по коридору прочь.

Доктор Ленгдон спросил:

— Что все это значит, Люси?

Я подошла к нему: он стоял у двери камеры Николаса Сэбина. Я терла лоб, стараясь подыскать простые слова для объяснения. Я чувствовала, как на меня наваливается усталость и все вокруг становится похожим на сон.

— Этот джентльмен хочет, чтобы сегодня я вышла за него замуж, — сказала я.

Доктор Ленгдон заморгал, посмотрел на Николаса Сэбина и спросил:

— Вы — ненормальный?

— Нет, доктор. Все довольно просто. Мне осталось прожить что-то около суток, и у меня есть очень важная причина личного характера, чтобы до смерти вступить в законный брак. На данный момент Люси — единственная кандидатура, но я готов обсудить другие предложения, если таковые имеются.

— Осталось прожить сутки? — проговорил медленно доктор Ленгдон. — Вы не могли бы объяснить поподробнее?

В нескольких предложениях Николас Сэбин повторил историю, которую я только что узнала. Когда он рассказал, как осквернил склеп с останками предков Хуанг Кунга, доктор Ленгдон вздрогнул и сокрушенно покачал головой.

— Господи! Мальчик мой, — наконец сказал он, — вы не найдете себе злейшего врага во всем Китае. Хуанг Кунг ненавидит нас.

— Он дал мне это понять. С наслаждением рассказал о подробностях предстоящего мне переселения в мир иной, — спокойно сказал Николас Сэбин. — Ничего нельзя изменить, поэтому давайте не будем терять времени. Я хочу жениться на Люси сегодня. Вы можете это организовать?

Доктор Ленгдон вынул носовой платок и вытер лицо.

— Мне это не нравится, — резко сказал он. — Черт возьми, Сэбин, ей же всего семнадцать!

— Господи, перестаньте! Она скоро овдовеет. Для нее ничего не изменится, она лишь станет моей наследницей, а это все, чего я добиваюсь. Да, есть еще кое-что. У меня осталось сто двадцать соверенов. Вам что-то придется потратить, чтобы организовать свадьбу, но, по крайней мере, сотня останется. Это мой свадебный подарок невесте. Она сможет какое-то время прокормить этих несчастных ребятишек в миссии.

В любое другое время я была бы рада без меры при одной мысли о такой неслыханной удаче. Я даже и представить не могла, как долго смогла бы продержаться миссия при таких деньгах. Но я не радовалась. Мне было холодно, плохо, и я чувствовала, что вот-вот разрыдаюсь. Странно: такое случалось со мной лишь, когда я была очень счастлива. Встревоженный, доктор Ленгдон стоял, теребя подбородок. Наконец, он сказал:

— Ну что, Люси?

Я долго молчала. Молчали мужчины. Они, видно, понимали, что я пытаюсь привести в порядок свои мысли, и не торопили меня. Мне было трудно соображать, особенно когда я смотрела на Николаса Сэбина, зная, какую ужасную участь уготовил ему Хуанг Кунг. Мне было невыносимо думать об этом. Я закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Я обязана этому человеку всем. Он объяснил мне, как я могу с ним расплатиться, и мне это не будет ничего стоить. Наоборот, я многое получу. Надолго, возможно, лет на пять или даже больше, я избавлюсь от страха. Я не буду просыпаться по утрам и мучиться от того, что мне нечем кормить детей.

Я читала «Венчание» в молитвеннике мисс Протеро и вспомнила, что должна буду дать клятву любить и уважать Николаса Сэбина, пока смерть не разлучит нас. Это ложь, но она долго не проживет. Я снова задрожала и сказала:

— Если вы хотите на мне жениться, мистер Сэбин, я согласна.

— Спасибо, Люси, — вежливо сказал он, — я очень тебе благодарен. — Он посмотрел на доктора Ленгдона: — Можно это устроить? Люси говорила о священнике по фамилии Тэттерсолл.

— Да. Я лечу его. Я бы сказал, что он ваша единственная надежда, в основном потому, что он старый и рассеянный. Сомневаюсь, поймет ли он, что происходит и почему.

— Но он согласится?

— Думаю, что смогу его уговорить.

— Все должно быть законно и надлежащим образом оформлено, доктор. Разрешение. Свидетельство. Все необходимые документы.

— Я в этих делах не разбираюсь. Может быть, вам повезло. Мне пришлось копаться в его письменном столе: я что-то для него искал, когда он заболел, несколько месяцев назад. Похоже, у него есть бланки и свидетельства на все случаи жизни.

— Хоть в этом повезло для разнообразия, — серьезно сказал Николас Сэбин. — Сделайте еще одно одолжение, прежде чем уйдете. Заплатите, пожалуйста, чиновнику, чтобы мне принесли бумагу и ручку. Я хочу написать завещание.

Следующие два часа я помню смутно. Мы наняли рикшу до дома мистера Тэттерсолла. Хозяин уже лег спать, но не возражал, когда его разбудили. Мистер Тэттерсолл предложил нам выпить с ним чаю. Оказалось, он думает, что сейчас начало зимы и поэтому так темно, но еще не поздно, как раз время пить чай. Увидев, на какие штучки способно его сознание, я решила, что нам потребуется не один час, чтобы объяснить ему, зачем мы пришли. Но я ошиблась. Когда доктор Ленгдон объяснил ему обстоятельства дела, старый седой священник сказал:

— Ах, да. Да, у меня был подобный случай в… когда же? В 1872 году, мне кажется. Нет, возможно, в 1873-м. Молодой морской офицер оказался в самом центре битвы между двумя китайскими вождями. Ему нужно было на юг. Был смертельно ранен. Женился на девушке, которая за ним ухаживала в миссии. Тогда здесь была миссия. А может быть, в 1874-м? Я посмотрю. Я храню все свои дневники, знаете ли.

Он начал вставать со стула, но доктор Ленгдон вежливо объяснил ему, что его старые дневники могут подождать более подходящего часа. Хоть я и старалась держаться прямо, я, очевидно, задремала прямо на стуле, потому что их разговор доносился до меня как будто издалека. Длился он недолго, и я несколько раз слышала, как мистер Тэттерсолл говорил:

— Ну, если вы так говорите, доктор…

Затем доктор Ленгдон легонько растолкал меня, и я подтвердила, что у меня нет ни родителей, ни опекунов и что я согласна на брак. Мы потратили еще полчаса, потому что мистер Тэттерсолл не сразу нашел все необходимые бумаги, и, наконец, вышли из дома. Мы проделали обратный путь к тюрьме на рикшах по темному и затихшему городу.

— И Хуанг Кунг собирается казнить бедного юношу? — задумчиво сказал мистер Тэттерсолл, опираясь на руку доктора Ленгдона, когда мы вошли. — Печально. Очень печально. Хотя не могу сказать, что меня это удивляет. — Он покачал головой. — Меня в Китае уже ничем не удивишь.

Люди в других камерах уже спали, но Николас Сэбин был у двери своей камеры, пока мы шли по коридору. За небольшое вознаграждение надзиратель принес стул для мистера Тэттерсолла и маленький столик. Это была жуткая, неправдоподобная сцена. Казалось, что часть моего сознания уснула. Наверное, усталость, страх и ужас этого длинного дня взяли свое. Доктор Ленгдон представил Николаса Сэбина священнику, и трое мужчин какое-то время разговаривали, но я не понимала о чем. Мне показалось, что мистер Тэттерсолл целую вечность задавал вопросы и что-то писал на бумагах, которые принес с собой. Наконец, он получил ответы на все вопросы и был готов к проведению брачной церемонии.

Надзиратель наотрез отказался открыть дверь камеры даже за еще один соверен. Он не хотел рисковать своей жизнью, предоставляя иноземному дикарю возможность бежать. Мандарин Хуанг Кунг дал ему понять, что за этого человека он с него шкуру спустит. Итак, мой брак был заключен у теремной решетки.

Когда настало время, я автоматически повторила за мистером Тэттерсоллом слова клятвы. Я не узнавала своего голоса. Он звучал так же, как голоса детей из нашей миссии, поющих английские песни и не разбирающих смысла.

— О господи! — вдруг сказал мистер Тэттерсолл. — Кольцо. Мы забыли о кольце.

— Это подойдет, — сказал Николас Сэбин и снял с пальца золотое кольцо с печаткой. Он взял мою левую руку и, повторяя слова за мистером Тэттерсоллом, надел кольцо мне на палец. Оно было слишком большое, и мне пришлось согнуть палец, чтобы кольцо не соскользнуло. В желтом мерцающем свете лампы я увидела, как Николас Сэбин улыбался мне нежно и ободряюще, повторяя слова клятвы. Я попыталась улыбнуться в ответ, но мне не удалось: я оцепенела оттого, что этот человек, за которого я сейчас выхожу замуж, скоро будет убит. Его глаза тоже улыбались, и за этой улыбкой все еще можно было разглядеть мерцание того бесовского огня, которое я уже видела, сначала на рисунке Роберта Фолкона, сделанном как предостережение, а затем и наяву, всего несколько часов назад, когда мы впервые заговорили. Где-то в уголке моего сознания возник образ Роберта Фолкона, и я вздрогнула, вспомнив его слова: «Дьявольский ум… опасен… более безжалостного трудно найти».

Прочь воспоминания! То, что было сказано о Николасе Сэбине, неправда. Я в это не верю. Я не видела ничего, кроме добра. А если — правда, то теперь это уже не имеет значения. Человек, за которого я выхожу замуж, больше никогда ни для кого не будет опасен.

Я пришла в себя, когда мистер Тэттерсолл произносил последние слова:

— …да повинуется Ему и телом и душой, и да будут жить они в благости и любви до конца дней своих. Аминь.

Наступила тишина. Затем Николас Сэбин сказал:

— Спасибо, Люси. А теперь я поцелую невесту. — Он пронес мою руку сквозь прутья решетки и прикоснулся к ней губами. Щетина колола кожу. Почувствовав, как кольцо свободно скользит на моем пальце, он сказал: — Лучше сними, если не хочешь потерять. — Он обратился к доктору Ленгдону: — Все бумаги в порядке?

— Да, так уверяет мистер Тэттерсолл.

— Премного благодарен вам обоим. — Он отпустил мою руку и вынул из кармана листок бумаги. — Мое завещание. Я оставляю все, чем владею, своей жене, Люси. Мою подпись должны подтвердить свидетели. Не будете ли вы так любезны?

Доктор Ленгдон взял у него завещание, положил его на столик, и они с мистером Тэттерсоллом поставили свои подписи. Я наблюдала за Николасом Сэбином, не веря, что это — мой муж. Он смотрел на двух мужчин за столом, и сейчас в его глазах, без всякого сомнения, мерцали зловещие огоньки, словно зло одержало победу, и эта победа его радовала. Он сказал:

— Не могли бы вы оставить у себя на хранение эти бумаги, доктор, пока не организуете Люси поездку в Англию? Пожалуйста! С ней должно быть и свидетельство о браке, конечно. — Он наклонился и достал из сапога свой длинный узкий кошелек.

— Думаю, что будет лучше, если вы позаботитесь и о свадебном подарке тоже. У вас будет надежнее, чем в миссии. Она может попросить у вас любую сумму, пока не уедет.

Когда он передавал кошелек доктору Ленгдону через решетку, я подумала, как он ошибается, если верит, что я скоро уеду в Англию. Я знала, что доктор сделает для этого все возможное, но я просто не верила, что это произойдет. Никто никогда не приедет в Цин Кайфенг, чтобы взять на себя заботу о детях, а я никогда их не оставлю.

Доктор Ленгдон выглядел очень несчастным, когда тихо спросил:

— Есть ли кто-нибудь… то есть… кому сообщить?

— О моей смерти? Вам не нужно ничего делать. На обратной стороне завещания я написал адрес адвокатской конторы, которая ведет мои дела в Англии. Все, что Люси нужно сделать, это прийти туда, все рассказать, предъявить документы и заявить о своих правах. А теперь не уведете ли вы ее отсюда? Пожалуйста, доктор. Несчастный ребенок побелел как полотно и спит на ходу. Может быть, вы сможете ее где-нибудь устроить на ночь, а завтра первым делом проследите, чтобы она ушла в деревню. Я хочу, чтобы утром и духу ее не было в Ченгфу. Ей ни к чему видеть, как меня приволокут после убийства воображаемыми разбойниками. — Он пожал плечами и улыбнулся. — Не следует так начинать супружескую жизнь.

Мой желудок стремительно сокращался, пока не превратился в ледяной шарик. Мне пришлось стиснуть зубы, чтобы они не стучали. Я слышала, как мистер Тэттерсолл говорил сам с собой:

— Я уверен, это было в 1873-м. Я имею в виду того, другого молодого человека.

Николас Сэбин протянул руку через решетку и положил ее мне на плечо. Я хотела поблагодарить его за то, что он спас меня, за деньги. Хотела сказать, как сожалею, что ему придется умереть. Но не было слов, которые могли бы выразить мои чувства. В горле пересохло, и я не могла ничего из себя выдавить. Он понял, потому что покачал головой и сказал:

— Не пытайся ничего сказать, Люси. И даже не думай обо мне, когда уйдешь отсюда. Постарайся ни о чем не думать, пока не окажешься в Англии. Это всего лишь сон, правда. Прощай, Люси.

Он еще раз улыбнулся и отвернулся от нас. Последнее, что я увидела, это как он вытянулся на своем матрасе, положив руки под голову. Затем я шла по коридору, доктор Ленгдон держал меня за руку, а мистер Тэттерсолл шел сзади.

Остаток ночи я проспала на кушетке в приемной доктора Ленгдона. Через час после восхода солнца мы с доктором были у северных ворот Ченгфу. Я сидела в маленькой повозке, запряженной крепким мулом и груженой провизией, купленной на рынке. Я отдала несколько монет за тюк сена и разбросала его поверх поклажи, потому что не хотела, чтобы кто-нибудь увидел, какой богатый груз я везу. У меня было два соверена, зашитых за подкладку пальто, остальные деньги были спрятаны в надежном месте в доме доктора Ленгдона. Он стоял рядом с повозкой и с тревогой посматривал на дорогу, которая начиналась за воротами.

— Ты уверена, что с тобой будет все в порядке, Люси? На дорогах попадаются грабители, даже днем.

— Пожалуйста, не волнуйтесь, доктор Ленгдон. Мне уже дважды попадались грабители и они ни разу меня не остановили. Они знают, что я слишком бедна и украсть у меня нечего.

Он провел рукой по своим седым волосам и вздохнул.

— Опасаться нужно не только ограбления, Люси.

Подумай о себе самой. Ты уже достаточно взрослая по китайским меркам, и… Ты понимаешь, что я хочу сказать?

— Да, доктор Ленгдон. Вы хотите сказать, что они могут взять меня для себя, силой. Такое произошло с одной молодой женщиной из нашей деревни прошлым летом. Но мне можно не волноваться. Я для них слишком безобразная.

Он издал звук похожий на смех и гнев одновременно и проворчал:

— Для них — возможно. Надеюсь, это поможет. — Он похлопал меня по руке. Я натянула поводья. — Поезжай. Я приеду как только смогу.

— Не могли бы вы еще кое-что для меня сделать, доктор? Я стараюсь не думать о том, ну, о том, что должно случиться сегодня с мистером Сэбином… — Мне пришлось замолчать, потому что горло сжалось. Он терпеливо ждал, наконец, я торопливо продолжила: — Он сказал, что они собираются все так представить, как будто его убили разбойники. Не знаю, что они сделают, когда… ну… когда все будет кончено. Но, пожалуйста, попробуйте забрать его… его тело. Возьмите сколько понадобится из тех соверенов и позаботьтесь, чтобы он был… похоронен достойно, пожалуйста! К югу от города, в роще, есть маленькое английское кладбище, где когда-то была церковь. Может быть, вы могли бы попросить мистера Тэттерсолла…

Голос снова мне отказал. Доктор Ленгдон ответил:

— Предоставь это мне, Люси. Я сделаю все, что смогу. Послушай, вон повозка выезжает за ворота, в ней мужчина и женщина. Поезжай за ними и держись к ним поближе.

Я кивнула, все еще не в состоянии произнести ни слова. Мул медленно тронулся с места. Когда я оглянулась, доктор Ленгдон стоял у высокой серой стены рядом с воротами и смотрел мне вслед. Он поднял руку. Я помахала ему в ответ и занялась мулом.

Если бы всего день назад я знала, что буду сегодня утром возвращаться домой с таким количеством еды и других припасов, которое мне и не снилось, а в надежных руках доктора Ленгдона будет целое состояние, мне было бы трудно пережить радость и возбуждение. Но в тот момент у меня на сердце был камень, а во рту — горечь. Я попробовала представить себе нашу кладовую, полную еды, и то, как буду просыпаться, а меня ничего не будет тревожить и пугать, но в голову лезли другие мысли. Кольцо, мое обручальное кольцо, висело на бечевке под рубашкой. Я чувствовала его прикосновение в такт повозке, от которого в моем воображении сразу же вырастали солдаты мандарина. Они входили в камеру Николаса Сэбина, чтобы увести его и осуществить коварный план Хуанг Кунга.

Путешествие показалось мне очень длинным, хотя солнце еще не успело подняться высоко. Когда мы въехали на вершину холма, я увидела стены деревни, лежащей в долине под нами, и миссию на склоне холма. Несколько женщин поздоровались со мной, когда я проезжала через дальние ворота деревни.

— О, у тебя мул и повозка, Луци! — крикнула одна из них. — Ты встретила на дороге волшебника?

— Очень известного волшебника, — ответила я, вторя ее хихиканью. — Но не на дороге. Он сидел в банке чужеземцев в Ченгфу, где Госпожа Ослиные Ноги хранит свои деньги.

Крестьяне звали мисс Протеро Госпожа Ослиные Ноги за ее походку. Женщины тоже захихикали и стали пересказывать друг другу мою глупую шутку про волшебника в банке.

Юлан, должно быть, велела одной из девочек сторожить у окна, потому что я не проехала и полпути к дому, как изворот мне навстречу высыпали дети. Они радостно кричали:

— Ура!

— Не подпускай их к повозке! — крикнула я Юлан и угрожающе подняла хлыст. — Не разрешай ничего трогать, пока мы не въедем во двор. — Я боялась, что, если в деревне кто-нибудь заметит, какой богатый запас провизии я везу, они поднимут цены буквально на все.

Я въехала в ворота и повернула направо. Как только я спрыгнула с повозки, малыши окружили меня, радостно смеясь и дергая за одежду.

— Как мисс Протеро? — спросила я Юлан. — Малышка в порядке? — Я не дала ей возможности ответить и затараторила дальше: — Извини, я не смогла вчера приехать, пришлось задержаться, но я привезла много-много еды. Уведи малышей, и пусть они посидят тихо, пока мы со старшими разгрузим повозку.

Через двадцать минут повозку благополучно разгрузили, провизию сложили в кладовой, и я собрала детей в классе, дав им задание переписать слова новой молитвы на новых карточках. Пока дети писали, я отправилась в кухню. Юлан только что перепеленала Кими и укладывала ее в кроватку. Войдя, я сразу увидела еще одного младенца, совсем крошечного: всего несколько дней от роду. Ребенок был завернут в лоскут одеяла и лежал в ящике с сеном, стоявшем на столе.

— Женщина по имени Лан Пинг из деревни принесла вчера вечером, — пожав плечами, сказала Юлан. — Девочка, конечно. Муж хотел выбросить в реку.

— Нам нужно ее кормить? — спросила я. Я беспокоилась, потому что с новорожденными это вечная мука. Многие малыши отказывались от разбавленного водой молока, единственного, чем мы могли их кормить, и иногда умирали.

— Я строго поговорила с матерью, — сказала Юлан. — Я слышала, как ты с ними разговариваешь, Луци. Она будет приходить трижды в день кормить девочку. Утром перед работой в поле, вечером после работы и в перерыве. Муж разрешил.

Я вздохнула с облегчением.

— Хорошо. Нужно попросить ее оставлять молоко. Если хранить его в ошпаренной кипятком посуде, можно будет кормить девочку в оставшееся время и ночью. Если у нее много молока, может быть, и маленькой Кими достанется.

Я распеленала ребенка. Она была крошечной, но крепкой и плакала, как здоровый младенец. Я принесла новое одеяльце, купленное в городе, тепло укутала девочку и поставила ее ящик рядом с печкой. Она почти мгновенно перестала плакать и уснула.

— Ну, — сказала я, — как мисс Протеро? Она завтракала? Что ты ей сказала, когда она спросила, где я?

Юлан скорбно смотрела на меня своими прекрасными миндалевидными глазами.

— Мне не удалось с ней поговорить, Луци, — прошептала она. — Я обнаружила сегодня утром, когда принесла завтрак, что она умерла. Наверное, она умерла во сне, потому что она так и лежала, как я ее вчера оставила.

Мне показалось, что все рухнуло и Юлан где-то очень далеко.

— Я никому из детей не сказала, Луци. Без тебя я не знала, что делать. Я очень испугалась и молилась, чтобы ты вернулась, — откуда-то донеслось до меня.

С большим трудом мне удалось собраться. По лицу Юлан медленно текли слезы. Я представила себе, какой ужас она пережила, думая, что я могу не вернуться. Мисс Протеро умерла, и вся ответственность за детей ляжет теперь на ее худенькие плечи.

— Ты хорошая девушка, Юлан. Ты правильно сделала, — сказала я.

Она улыбнулась сквозь слезы.

— Я заставила детей спеть утреннюю молитву, хоть она и умерла. Я подумала, что ей бы понравилось.

— Она бы тобой гордилась, — сказала я. — И Ангел Добрых Дел и Грехов напишет об этом в своей книге большими буквами на странице добрых дел. А сейчас оставайся здесь и присматривай за малютками, у меня много дел.

Я шла к мисс Протеро, и в душе теплилась надежда, что Юлан ошиблась. Глупая надежда: как и я, Юлан часто видела смерть и не могла ошибиться.

Я причесала мисс Протеро и надела на нее чистую сорочку. Она еще не полностью окоченела, наверное, умерла чуть заполночь. Она сильно исхудала, и мне было нетрудно самой аккуратно завернуть ее в одеяло, оставив открытым лицо. Затем я спустилась к Юлан.

— Уведем детей подальше, возьмем доску и на ней перенесем мисс Протеро в часовню. — Часовня была крошечным зданием в задней части бывшего храма. — Сегодня я закажу гроб в деревне, а завтра утром, пораньше, отвезу ее в Ченгфу. Доктор Ленгдон и мистер Тэттерсолл помогут мне ее похоронить. Детям ничего не будем говорить, пока не похороним.

Юлан кивнула.

— Они не будут спрашивать, где она. Они уже давно ее не видели.

— Верно. Устроим сегодня генеральную уборку. Уроков не будет, всем работать.

Какое облегчение, когда у тебя столько работы! Работа не давала мне предаваться горю и плакать по мисс Протеро. Работа помогала мне отвлечься не только от скорби, но и чего-то более страшного. Весь день я боролась со своим воображением, услужливо напоминавшим мне о том, что сейчас может происходить с Николасом Сэбином, в этот самый момент, когда я что-то делаю по дому.

К вечеру я так устала, что попросила Юлан уложить детей — задача не из легких. Внизу, в кухне, я искупала новорожденную, покормила ее и уже укладывала на ночь в ящик с сеном, когда услышала звук, который бы никогда не перепутала ни с каким другим. Кто-то открывал большие деревянные ворота миссии, и они громко скрипели. Я выбежала во двор и посмотрела в глазок во входной двери. Входная дверь у нас была прочная.

В ворота въезжал фургон. Такого большого фургона я еще не видела. Двух волов в упряжке погонял человек, ехавший рядом на пони. На нем было толстое пальто и круглая шапка из черного меха. Светила яркая луна, и мне было видно все до мельчайших подробностей. Это был чужак, иностранец, которого я раньше не встречала. На козлах сидел китаец, но рядом с ним — еще один чужак, высокая женщина, тепло одетая, в большой шляпе. Я видела такие на фотографиях в газетах и журналах, которые когда-то мисс Протеро регулярно выписывала из Англии.

Когда я открыла дверь, всадник крикнул по-китайски с сильным акцентом:

— Не бойтесь. Мы друзья.

Я вышла, а он, подъехав, очевидно, хорошо меня разглядел, потому что перешел на английский:

— Все в порядке. Мы из «Англиканской миссии» в Тяньцзине. Я — Стенли Феншоу.

Я испуганно сказала:

— О! Добрый вечер, мистер Феншоу. Он оглянулся и крикнул:

— Мы приехали, Маргарет!

Он спрыгнул с пони и подошел ко мне. Двигался он очень быстро, будто в нем было столько энергии, что невозможно не торопиться. Он сдвинул свою меховую шапку на затылок, и я увидела, что ему около сорока, что лицо у него квадратное и смуглое, а вокруг глаз — глубокие морщины. Если бы не яркие улыбающиеся глаза, лицо его было бы суровым.

— Вы, должно быть, Люси Уэринг, — сказал он.

— Да, сэр. Я — Люси Уэринг.

Он снял перчатку и положил руку мне на плечо.

— Ну, Люси, я уверен, мисс Протеро было очень нелегко, но теперь ее неприятности закончились, и твои — тоже. Боюсь, ей пришлось долго ждать, но мы, наконец, здесь.

Я не знала, плакать мне или смеяться, плохо мне или хорошо. Вот и подоспела помощь после стольких лет борьбы, всего через несколько часов после смерти мисс Протеро, и в тот самый момент, когда мы меньше всего в ней нуждаемся. Я широко распахнула дверь и сказала:

— Входите, пожалуйста, сэр. Вы и ваши друзья, наверное, замерзли. Я приготовлю чай.

Высокая дама спустилась с козел без посторонней помощи. И пока она шла к нам решительным шагом, я увидела, что она англичанка и что у нее рыжие волосы. Кучер-китаец подошел к фургону сзади и помог двум молодым китаянкам выйти из него. В холле рыжеволосая дама сбросила с себя накидку, подбоченилась и огляделась. Пока она оглядывалась, глаза ее наливались яростью. Я не видела раньше рыжих волос, а теперь была просто потрясена тем, что глаза у нее — зеленые!

Когда она заговорила, мне пришлось к ней прислушиваться: у нее был незнакомый мне акцент:

— Куча детей в развалинах, и над ними — семнадцатилетняя девица. Придется поработать, Стенли.

— Да уж, — сказал мистер Феншоу и улыбнулся мне. — Люси, может быть, ты скажешь мисс Протеро, что мы приехали?

— Извините, сэр. Мисс Протеро болела… была прикована к постели несколько месяцев… она умерла вчера ночью.

Наступила долгая тишина. Мистер Феншоу и рыжеволосая дама смотрели друг на друга, затем — на меня.

— Несколько месяцев? — повторил мистер Феншоу. — Ты хочешь сказать, что сама со всем управлялась?

— Да, сэр. Здесь больше никого нет.

Рыжеволосая дама подошла ко мне и обняла за плечи.

— Теперь есть, милочка, — мягко сказала она и уже не казалась такой сердитой.

* * *

Час спустя мы сидели втроем в комнате мисс Протеро. Я все еще смущалась, но уже знала кое-что о своих нежданных гостях. Преподобный Стенли Феншоу и его жена работали в миссии в Тяньцзине последние пять лет. Она была шотландка, это, я думаю, и объясняло необычный для меня акцент и некоторые словечки, которые она употребляла. Кучер был новообращенный христианин, как и две молодые китаянки, которые прошли специальную подготовку, как сестры милосердия. Бесценный груз, который я привезла утром на муле, казался таким незначительным по сравнению с тем количеством одежды, одеял, лекарств и продовольствия, которое находилось в большом фургоне.

Перед тем, как собраться в комнате мисс Протеро, мы с мистером Феншоу и его женой обошли всю миссию. У каждого из нас в руках было по лампе из новых запасов. Чудесные масляные лампы хорошо светили, в помещении было почти так же светло, как днем. Миссис Феншоу была такой же энергичной, как и ее муж. Она хорошо говорила по-китайски и побеседовала с каждой девочкой в спальне. Она осмотрела обоих младенцев, задала сотню вопросов и составила целый список поручений молодым китаянкам. Прежде чем повести их на экскурсию по миссии, я отвела их в часовенку, где лежала мисс Протеро, и мистер Феншоу прочитал молитву.

— Все блестит, — говорила миссис Феншоу, сидя в комнате мисс Протеро, положив руки на колени и удивленно глядя на меня. — Все вокруг блестит, и дети не такие уж и тощие, не одни кожа да кости. Ты — милашка, Люси Уэринг.

Я не была уверена в том, что знаю, что такое «милашка», поэтому вежливо улыбнулась и промолчала. Я боялась. Нет, не этих людей. Было понятно, что они ничего, кроме добра, мне не желают, и я знала, что они лучше меня справятся с делами миссии. А дело было вот в чем: я больше не нужна. Я растерялась.

Мистер Феншоу оторвался от бумаг, которые просматривал за письменным столом мисс Протеро.

— Я вижу, ее банковский счет давно закрыт, Люси. Как ты справлялась?

— Мы кое-что сами выращивали. Если попадалась работа в поле, я брала с собой старших девочек и мы зарабатывали несколько монет. — Я не могла заставить себя рассказать про кражи и про то, что случилось со мной день назад, поэтому я больше ничего не сказала. Мистер Феншоу вскочил и забегал по комнате, сцепив руки за спиной.

— Мурашки по коже бегают, как только представишь себе, какая ответственность свалилась на твои юные плечи, моя дорогая, — сказал он почти сердито. — Все, наконец, закончилось, и, думаю, должен тебе объяснить, почему так получилось. За последние два года мисс Протеро несколько раз обращалась за помощью в «Англиканскую миссию». К сожалению, ей не смогли ответить. — Он поморщился. — Отсутствие средств. Постоянно на что-то не хватает.

Он перестал бегать и остановился передо мной.

— Однако случилось одно событие, которое сейчас кажется мне чудом. Английский джентльмен из графства Кент обратился в нашу штаб-квартиру в Лондоне с очень необычной просьбой. Его зовут мистер Чарльз Грешем, и он объявил, что хотел бы принять в свою семью китайскую девушку, англоязычную, из Северного Китая. Оказывается, он уже много лет занимается исследованием этого района. Он детально изучил историю и географию. Он пообещал, если, мы порекомендуем ему подходящую кандидатуру, сделать значительные пожертвования в пользу нашей миссии здесь. Ну, поначалу казалось невозможным выполнить все его условия. Ты сама знаешь, что китайцев, знающих английский, очень мало, еще меньше желающих поехать в страну безбожных чужаков.

При последних словах он улыбнулся и подмигнул мне.

— Уверен, ты знаешь, как они к нам относятся. Однако наш директор в Тяньцзине вспомнил письмо мисс Протеро, в котором она довольно подробно о тебе рассказывала. Он отправил телеграмму в Лондон, в которой спрашивал, не захочет ли Мистер Грешем принять английскую девушку, которая прожила здесь всю свою жизнь. И мистер Грешем с радостью согласился.

Мне становилось все страшнее. Лицо застыло. Когда я пугаюсь, мое лицо застывает и выражение становится оцепеневшим. Я знаю, я однажды видела свое лицо таким, когда мисс Протеро впервые заболела. Я увидела себя в зеркале в ее комнате.

— Могу сказать, — продолжал мистер Феншоу, — что наши люди дома навели справки о мистере Грешеме и не нашли ни пятнышка на его репутации. Он женат, у него есть семья, и он — очень уважаемый человек. Поэтому теперь все для тебя хорошо складывается, Люси.

Ты уедешь в Англию, будешь жить в хорошей семье, и о тебе будут заботиться. — Он улыбнулся, глядя на меня сверху вниз, ожидая, что я обрадуюсь.

— Это… очень мило, — произнесла я дрожащим голосом. — Но я… я не хочу уезжать, мистер Феншоу. Я лучше здесь останусь.

Миссис Феншоу наклонилась ко мне.

— Не будь такой мрачной, милочка, — сказала она. — Я бы никогда не подумала, что ты можешь быть такой.

— Извините, я не хотела быть мрачной, миссис Феншоу, — как заведенная сказала я, но чувствовала, что лицо мое остается замороженным и ничего не могла с ним сделать. — Пожалуйста, не думайте, что я такая неблагодарная. Но разве я не могу остаться и помогать вам? Пожалуйста?! Я уверена, что смогу быть вам полезной.

Ответил мне мистер Феншоу. Видно было, что он расстроился, но в его голосе звучало сочувствие:

— Боюсь, что нет, моя дорогая. Видишь ли, мистер Грешем обеспечивает начальный капитал, который дает возможность продлить работу миссии мисс Протеро, но его щедрость зависит от того, согласишься ли ты поехать в Англию, как член его семьи. Было заключено соглашение. И что же, теперь ты хочешь, чтобы мы уехали и дети остались с тобой без всякой помощи на долгие годы? Я уверен, что нет, если ты их любишь. А мы смогли в этом убедиться.

Надежда умирала, потому что я понимала, как малодушно просить разрешения остаться. Я всегда была уверена в том, что мисс Протеро совершала ошибку, отказываясь продавать наших девочек в наложницы или прислугу, когда они взрослели и их уже нельзя было держать в миссии. Мы отдавали их бесплатно, а результат был тот же. Два дня назад я жалела, что не могу продать Юлан. А сейчас должны продать меня, и я вряд ли буду жаловаться, потому что цена, которую за меня дают, позволит миссии просуществовать несколько спокойных лет. Я подумала мимоходом: «Что представляет собой мистер Грешем?» — и быстро прогнала прочь мысль о нем.

Я попробовала улыбнуться и ответила:

— Да, я понимаю, сэр. Когда я еду?

— Через несколько дней. Я отвезу тебя на вокзал в Янгсу. Миссия пришлет кого-нибудь. Тебя там встретят, и вы поедете на поезде в Тяньцзинь. — Он улыбнулся мне ободряюще. — Ты когда-нибудь видела море?

Я отрицательно покачала головой.

— Это будет настоящее приключение, Люси. Ты отправишься домой на пароходе. Замечательная Транссибирская магистраль будет завершена только через год или два. Двое наших миссионеров возвращаются в Англию, они будут сопровождать тебя, и, я уверен, ты прекрасно проведешь время.

Я сказала:

— Благодарю вас, сэр, — и поднялась со стула. Чувствовала я себя странно, как будто мозг мой уснул, и я могла ни о чем не думать, ни о чем не волноваться. С трудом вспомнив о гостеприимстве, я сказала: — Вам и вашим друзьям нужно где-то спать. Здесь спальня мисс Протеро, я сменила простыни. Боюсь, они старые и штопаные, но чистые. Есть еще несколько комнат, но там — ни матрасов, ни постелей. Я знаю, вы что-то привезли с собой. Показать вам комнаты?

— Ни к чему, милочка, — твердо сказала миссис Феншоу. — Я осмотрела все здание. Ты можешь не волноваться. Я все устрою.

— Очень хорошо, миссис Феншоу. Я возьму с собой младенца, ночью покормлю, у нас есть материнское молоко в кухне.

— Ты не сделаешь ничего подобного, Люси, — заявила она, но совсем не зло. — Одна из китайских девушек проследит за всем. А теперь — в постель, дитя мое, ты, должно быть, устала.

Я уснула быстро, но спала плохо. Мне снились тревожные сны, и я проснулась утром с облегчением. В моих снах все перепуталось и пугало: мисс Протеро встала из гроба и колотила, как безумная, по фисгармонии; Роберт Фолкон верхом (золотистые волосы, как нимб над его головой) преследовал меня в бесконечном лесу, угрожая длинным мечом, пока, наконец, я не нашла убежище в большом красном склепе и тут же наткнулась на мандарина в блестящем синем шелковом кимоно, преградившего мне путь. Он прижимал маску к лицу, и я подумала, что это мандарин Хуан Кунг, но, когда он опустил маску, я увидела лицо Николаса Сэбина, за которого вышла замуж и который уже умер. Он рассмеялся, глаза смотрели злобно. Он сказал: «Тебя предупреждали, Люси! Тебя предупреждали!» Я отвернулась и снова бросилась бежать. Но теперь кругом был туман, и тонкий голос, доносившийся неизвестно откуда, завывал: «Над ним разверзся мир златой, Хранимый медвежонком в небесах…» Голос пропал, туман рассеялся, и я очутилась в приемной доктора Ленгдона. Он растворял золотые соверены в стеклянной банке с зеленой жидкостью. Путаница ночных кошмаров привела меня к дому, который я знала по загадочному рисунку. Дом назывался «Луноловы». Я вошла и оказалась в толпе чужаков, англичан, которые не видели и не слышали меня. Они проходили сквозь меня, словно я была привидением.

Утром я достала кусок грубого холста с изображением «Луноловов». Он, бывало, приносил мне успокоение, хотя я и не знала почему. Сегодня же, глядя на него, я почувствовала беспокойство, почти страх. Я сказала себе, что это из-за того, что он напоминает Мне о незнакомой земле, в которой мне скоро придется столкнутся с другой, новой для меня жизнью, и убрала рисунок.

Следующие несколько дней я чувствовала себя, как привидение из своего сна, потому что вдруг оказалось, ЧТО мне нечего делать и не о чем беспокоиться. Под руководством миссис Феншоу миссия сразу преобразилась. Миссис Феншоу делала все легко и хорошо. Я была несчастной, потому что поняла, что я все делала плохо и не так. На второй день мисс Протеро похоронили под старой сливой у стены, окружающей миссию. Мистер Феншоу отслужил панихиду, над могилой уста-штили деревянный крест, пока не будет сделано надгробие с эпитафией. И я опять поняла, что была не права, когда хотела отвезти мисс Протеро в Ченгфу. Конечно, ее следовало похоронить здесь, где она так долго трудилась и где спасла столько жизней.

На третий день я встала рано утром и пешком отправилась в Ченгфу. Я могла взять повозку с мулом, но чувствовала, что теперь у меня нет на это права. Через два часа я была у дома доктора Ленгдона. Когда он открыл мне дверь, я увидела, что он очень осунулся и под глазами у него темные круги. Он сначала растерялся, увидев меня, затем взял за руку и завел в дом.

— Входи, Люси. Не ожидал так быстро тебя увидеть. Я хотел навестить вас в миссии через день-два, но был очень занят.

Он принялся заваривать чай, и мне показалось, что он избегает смотреть мне в глаза.

— Я пришла, как только смогла, доктор Ленгдон. Пожалуйста… что случилось? Я имею в виду мистера Сэбина.

У меня начали дрожать руки.

— Мне удалось сделать то, о чем ты просила, — сказал доктор Ленгдон, глядя на кипящий чайник. У него было измученное лицо. — Позже я отведу тебя на кладбище, Люси.

Мне было трудно говорить, но я пересилила себя и спросила:

— Что случилось? Что они сделали?

Он покачал головой.

— Не спрашивай, Люси. Незачем. И теперь это уже не имеет значения. Он просил тебя не думать об этом, вообще о нем не думать. Расскажи лучше, как у вас в миссии? Как мисс Протеро? Дозу увеличили?

Мне понадобилось несколько минут прежде, чем мой голос стал мне повиноваться. Я рассказала ему обо всем, что произошло за эти несколько дней: о смерти мисс Протеро и приезде мистера и миссис Феншоу с помощниками. Было о чем рассказать, наш чай остыл пока я говорила. Доктор Ленгдон не удивился известию о смерти мисс Протеро, об остальном он слушал очень внимательно с постепенно растущим интересом.

— Итак, ты будешь жить в приличной семье в Англии, — заключил он, пристально глядя на свою чашку с чаем. — Что ж, это многое сразу решает. Разве ты не довольна, Люси? Господи! Ты так об этом говоришь, словно список покупок читаешь!

— Наверное, потому, что я не хочу никуда ехать. Но должна из-за того, что этот джентльмен оплачивает работу нашей миссии. Я не могу отказаться.

— Так будет лучше, Люси. — Он медленно покачал головой, отсутствующе глядя в пространство. — В Китае очень скоро станет неспокойно, очень опасно. Если б я был моложе, я бы сам уехал… было бы куда. — Он встал, открыл ключом небольшой шкафчик и вынул оттуда длинный коричневый пакет и отдельный лист бумаги, сложенный пополам. — Если ты через несколько дней уедешь, мы можем больше не увидеться. Так что возьми сейчас. — Он протянул мне конверт, и я увидела на нем размазанный отпечаток большого пальца. — Здесь все брачные документы и завещание.

Я решила, что след на конверте был оставлен Николасом Сэбином. Я вдруг очень отчетливо себе его представила и вздрогнула.

— Есть еще, — медленно сказал доктор, — для тебя записка от него.

— Записка? — удивленно переспросила я.

— Да. Я ходил навестить его, как только ты уехала из Ченгфу в то утро. — Доктор Ленгдон теребил в руках бумагу. — Я хотел ему сказать, что ты благополучно уехала, и спросить, могу ли я… ну, могу ли я что-нибудь для него сделать. Он написал эту записку и попросил передать тебе. Я знаю, что в записке: он мне ее показал.

Я взяла записку и развернула ее. Она была короткой и написана твердой рукой:

«Дорогая Люси!

Я не знаю, когда ты будешь в Англии, но у меня к тебе просьба. Пожалуйста, не ходи к моим адвокатам и не рассказывай о нашей женитьбе, пока не пройдет полгода с того дня, как доктор Ленгдон даст тебе эту записку. И еще одна просьба: оставь, пожалуйста, доктору немного денег из тех, что я подарил тебе на свадьбу. Я хочу поблагодарить его за помощь и доброту, а у меня уже ничего нет. Никогда не меняйся.

С любовью твой преданный муж Ник».

На сердце было тяжело, глаза резало. Я пожалела, что не могу плакать. Я знала, что последняя строчка — шутка, но была уверена, что она написана не для того, чтобы надо мной посмеяться. Вероятно, он смеялся над самим собой, и я даже могла представить, как он улыбался, когда писал эти слова.

— Что значит: «никогда не меняйся»?

— Думаю, то и значит. Ты нравилась ему такой, какая ты есть. Что скажешь об остальном?

Я снова перечитала записку.

— Я сделаю, как он просит, доктор Ленгдон. Мне не нужно никакое наследство. Думаю, я бы пошла к его адвокатам, если бы у меня была такая возможность только потому, что так хотел мистер Сэбин, но теперь я могу не беспокоиться об этом какое-то время.

Было видно, что доктору неловко, и я решила, что из-за денег. Поэтому я торопливо сказала:

— Я рада, что все соверены останутся у вас. Если я хоть что-то себе возьму, мне придется объяснять, откуда они. Все равно я бы отдала их мистеру Феншоу, поэтому, доктор, возьмите их себе. Я думаю, они вам сейчас нужнее, чем миссии.

Он заколебался, потом с неохотой кивнул:

— Что ж… я тебе очень благодарен, Люси. Поверь мне, деньги не пропадут.

Мы допили чай и пошли через город к южным воротам и дальше, за ворота, вверх по склону холма, на котором было английское кладбище. Доктор Ленгдон привел меня к свежей могиле с деревянным крестом. На кресте раскаленным железом было выжжено: «Николас Сэбин» — и больше ничего.

Мы молчали. Душа у меня болела, и я была рада, что уезжаю из Китая, страны, где такой ужасный и жестокий человек, как Хуанг Кунг, имеет право творить подобное. Минут десять я собирала маленькие белые цветы, которые начали появляться в конце зимы. Мисс Протеро говорила, что они похожи на английские подснежники. Я собрала букетик и положила его на могилу. Я знала, что нужно прочесть молитву, но в голову ничего не приходило. В конце концов, я сказала:

— Спите спокойно, мистер Сэбин. — И мы пошли вниз в полном молчании.

На одной из улиц нам попались погонщики мулов. Они сидели на корточках у стены и наблюдали за двумя своими товарищами: те играли в лиу-по заостренными палочками. Один из зрителей запустил комок Грязи в доктора Ленгдона, испачкав ему рукав. Остальные засмеялись и принялись выкрикивать оскорбления. Доктор не обратил на них никакого внимания, и мы прошли мимо. Я испугалась, а он сказал:

— Знамение времени. Хорошо, что ты уезжаешь, Люси.

Когда мы прощались на улочке, ведущей к его дому, он наклонился и поцеловал меня в щеку.

— Береги себя, Люси. И если будешь думать обо мне иногда, помни, что я твой друг. — Он снова смотрел неуверенно и беспокойно. Но я не понимала почему.

— Конечно, доктор, как же еще я могу о вас думать? — ответила я.

Он почесал лоб, устало улыбнулся и сказал:

— Никогда не знаешь, что может случиться.

Позже, когда я уже шла по дороге в Цин Кайфенг, я мысленно возвращалась к последним словам доктора Ленгдона. Я хотела понять, что же он имел в виду. Ответа я не нашла, но мне удалось хотя бы на время позабыть о том, что меня ждало впереди. Очень скоро я отправлюсь в длинное путешествие, чтобы начать новую жизнь среди незнакомых людей в незнакомой стране. Я убеждала себя, что это просто замечательно, что у меня будет интересная жизнь, но в душе я боялась.

Прошел всего час, когда я подошла к тому месту, где дорога начинала подниматься в гору, а затем резко ныряла вниз и петляла среди беспорядочно растущих деревьев. Подойдя к спуску, я увидела в отдалении всадника, ехавшего мне навстречу. Его лошадь шла шагом, а голова низко склонялась на грудь, словно он глубоко задумался или дремал.

Я его сразу узнала по одежде и лошади, но прежде всего по золотистым волосам. Это был Роберт Фол-кон, чужак — англичанин, который загадал мне странную загадку и предупредил, чтобы я опасалась человека, за которого теперь вышла замуж и которого уже не было на свете. Мне не хотелось встречаться лицом к лицу с Робертом Фолконом, потому что он станет задавать вопросы. Он ехал с опущенной головой и еще не видел меня. Я чуть было не юркнула за деревья, когда заметила снизу какое-то движение и замерла от страха.

Трое мужчин выскочили из-за деревьев, служивших им прикрытием, когда Роберт Фолкон поравнялся с ними. Один из них бросил короткую дубину, и всадник покачнулся от удара по голове. Другой нападавший ухватил поводья, а третий стащил за руку Роберта Фолкона. Удар, вероятно, оглушил его, потому что он просто свалился на землю. Нападение произошло так быстро, что я еще не успела опомниться от страха, когда один из грабителей наклонился над неподвижным телом, а другой подошел, чтобы взять дубину.

Прежде чем я подумала, что же мне делать, я обнаружила, что бегу вниз и кричу что есть мочи:

— Солдаты Хуанг Кунга! Солдаты мандарина! Бегите, бегите скорее!

Три испуганных лица повернулись в мою сторону. Я знала, что они меня не видят из-за бугра на дороге, поэтому снова закричала. Двое побежали и скрылись за деревьями. Третий, державший лошадь, попытался вскочить на нее, но был сброшен и едва увернулся от удара копытом. Через мгновение он тоже исчез за деревьями.

Роберт Фолкон был неподвижен, но, когда мне оставалось до него с десяток шагов, он пошевелил ногой, затем — рукой, а когда я подбежала, поднял голову и изумленно уставился на меня. Я сказала:

— Потерпите, мистер Фолкон. Я сейчас, — и побежала к деревьям, за которыми скрылись грабители.

Я увидела, что двое бегут изо всех сил прочь, а третий пытается их догнать. Я опасалась, что они могут вернуться, но они, видимо, решили поскорее убраться отсюда. Облегченно вздохнув, я вернулась на дорогу. Лошадь, Лунолов, подошла к хозяину, и Роберт Фолкон пытался подняться, держась за луку седла. На лбу у него уже расплывался синяк. Он уставился на меня и хрипло сказал:

— Люси Уэринг… так это ты со мной только что говорила. Я думал, мне почудилось.

— Да, мистер Фолкон. Я шла домой, когда увидела, как на вас напали. С вами все в порядке?

Он оглядел дорогу, затем деревья. Я увидела пистолет у него в руке.

— Нет, не все в порядке, — пробормотал он, — но гораздо лучше, чем могло бы быть, черт подери! Что их спугнуло?

— Я закричала, что на дороге солдаты мандарина, и они сбежали.

— Господи! — Он изумленно посмотрел на меня. Положив пистолет во внутренний карман пальто, он подвел лошадь к обочине, усыпанной небольшими камнями, и сел на них. Он осторожно ощупал голову и посмотрел на меня с любопытством.

— А ты неплохо соображаешь, Люси.

— Я вообще ничего не соображала, сэр.

Он рассмеялся.

— Как хочешь, но я так понимаю, что ты спасла меня. Тот парень собирался снова угостить меня своей дубиной. Говоришь, идешь домой? Я могу повернуть обратно и подвезти тебя до Цин Кайфенг. Уверен, Лунолов не будет возражать.

— Нет, совершенно незачем, мистер Фолкон, — поспешно сказала я: мне меньше всего хотелось ехать с ним домой. — Очень мило с вашей стороны, но… но я недостаточно тепло одета для верховой езды. Я хочу сказать, что согреваюсь, когда иду пешком. — Это был и предлог, и одновременно правда. Молча оглядев меня с головы до ног, Роберт Фолкон кивнул. Засунув руку в карман, он сказал:

— Вряд ли я смогу тебя отблагодарить как следует, но уверен, что ты найдешь, на что потратить эти деньги.

— Нет, совершенно незачем, мистер Фолкон, — повторила я, пятясь от него. — Я рада, что смогла помочь, а сейчас, пожалуйста, извините меня, мне нужно идти.

Он с удивлением глядел на меня своими синими глазами. Краска постепенно возвращалась на его лицо, и стоял он довольно уверенно. Я торопливо продолжала:

— К нам приехали новые миссионеры, поэтому у нас теперь есть все необходимое, а я скоро уеду в Англию.

Сбитый с толку, он пожал плечами.

— Если я не могу тебя убедить, пусть будет так. — Он замолчал, затем вдруг задал мне вопрос, которого мне хотелось избежать: — Между прочим, ты не встречала человека, о котором я тебе говорил?

Я знала, что если скажу правду, то возникнут и другие вопросы, на которые будет еще труднее ответить, поэтому я сказала:

— В деревне, кроме вас, больше никого незнакомого не было, мистер Фолкон.

Он кивнул сурово.

— Постарайся избегать его. Я не удивлюсь, если окажется, что он заплатил этим бандитам, чтобы они на меня напали.

Я чуть было не возмутилась, но вовремя прикусила язык. Удивительно, что я хотела броситься на защиту Николаса Сэбина, ведь я же его совсем не знала. Но это обвинение меня неожиданно разозлило. Я наблюдала, как Роберт Фолкон ставит ногу в стремя, садится в седло. Он засунул руку под пальто, туда, где лежал пистолет, и сказал:

— Я больше не буду мечтать в пути. Я все думал над той загадкой, о которой тебе рассказывал, Люси. А ты?

— Нет, у меня и так много дел. До свидания, мистер Фолкон!

— До свидания, Люси! И еще раз спасибо.

Я повернулась и пошла своей дорогой. Через несколько минут я была на самом краю склона. Я оглянулась. Роберт Фолкон не уехал. Он сидел на лошади, положив руки на луку седла, и смотрел мне вслед. Он поднял руку, я помахала в ответ и пошла дальше. Когда через час я вошла в миссию, в холл влетела миссис Феншоу с развевающимися юбками.

— Люси Уэринг, ради всего святого, где ты была? — закричала она.

— Я просто ходила в Ченгфу, — испуганно сказала я. — Извините, миссис Феншоу. Вы хотели, чтобы я что-то сделала?

— Сделала? Нет конечно, дитя мое! Все идет своим ходом. Ты сказала, ты просто ходила в Ченгфу? О небеса! В тебе энергии больше, чем здравого смысла. В Китае разгуливать одной!

— Я хотела попрощаться с доктором Ленгдоном. Я уже столько раз ходила в город одна. Мне нужно было.

Лицо ее смягчилось.

— Да, нужно. Слава Богу! Все обошлось! В последний раз, милочка, — она обняла меня. — Пошли поужинаешь. Ты, должно быть, умираешь с голоду, а завтра у тебя будет длинный день.

Мое сердце подскочило, и я переспросила:

— Завтра?

Она посмотрела на меня и улыбнулась:

— Да. Пришло сообщение из штаб-квартиры миссии в Тяньцзине. Они высылают завтра человека, который тебя туда отвезет. Первый этап на долгом пути домой. Разве тебе не повезло, Люси, что такой добрый английский джентльмен, как мистер Грешем, захотел, чтобы ты жила в его семье?

Я проглотила комок в горле и, стараясь скрыть страх перед неизвестностью, ответила:

— Да, мне очень повезло, миссис Феншоу.

Глава четвертая

На следующее утро, когда я прощалась, дети плакали. Я не пролила ни слезинки, хоть мне и хотелось: сердце разрывалось на части, и слезы могли бы облегчить мою боль. Но у меня их просто не было.

Миссис Феншоу дала мне большой, видавший виды чемодан, и в него я положила свои немногочисленные сокровища и комплект нижнего белья. Чемодан на три четверти остался пустым. Ближайшая станция была в Янгсу, в четырех часах езды на муле. Мистер Феншоу отвез меня туда. Нас встретил проворный джентльмен, приехавший за мной из Тяньцзиня. Его звали мистер Кортни.

Я никогда раньше не видела поезда и испугалась, когда он, пыхтя и лязгая, подошел к станции. Но я сцепила зубы и не отрываясь смотрела на него с твердым намерением никому не показывать своего страха. Наверное, мистер Кортни был хорошим человеком, но я его не запомнила, потому что голова моя просто перестала соображать. Я сидела в несущемся с грохотом поезде, уставившись в окно и ничего не замечая перед собой.

Я провела десять дней в Тяньцзине. Город был гораздо больше Ченгфу. Здесь, в миссии, у меня была отдельная комнатка с настоящей кроватью. Меня снабдили английской одеждой, которая уже больше была не нужна дамам, работавшим в миссии, и они ее для меня переделали. Когда я в первый раз надевала полный туалет, дежурной даме пришлось мне помогать. Когда же я, наконец, оделась, щеки мои были пунцовые от унижения. Никогда еще я не чувствовала себя так неудобно и так глупо.

Невозможно двигаться свободно, когда длинная юбка цепляется за ноги. И зачем нужно надевать под платье хлопчатобумажную комбинацию в оборках? Что до верха платья, который назывался лифом, то он был слишком узкий. И длинные рукава были слишком узки. Стоит порыть в таком платье канаву полдня, и от него одни лохмотья останутся. Когда я об этом сказала, дама была шокирована.

— Но тебе не нужно рыть канавы, Люси. Ты теперь английская барышня и должна одеваться и вести себя соответственно. Нет, не надо так шагать, дорогая. Ты же не мужчина. Барышня никогда не должна спешить. Ходи маленькими шажками, и юбка не будет мешать.

Единственное, что мне нравилось, это туфли. Когда я к ним привыкла. В них мои ноги казались маленькими по сравнению с ногами английских дам. Я была в миссии чем-то вроде диковинки, но все были добры ко мне. Мне объяснили, что путешествие домой займет десять недель, но это не так уж и долго, если за это время преодолевается двенадцать тысяч миль. Я подсчитала, и оказалось, что пешком мне пришлось бы идти больше года: я не смогла бы сделать больше тридцати миль в день.

На десятый день я села на борт английского грузового судна, на котором были каюты для пассажиров. Судно могло взять на борт тридцать человек, кроме экипажа. Моими спутниками были доктор и миссис Колби, пожилая пара, долгие годы проработавшая в миссии. Они возвращались домой, на пенсию. Доктор Колби не был настоящим доктором, он был священником. Наш корабль назывался «Формоза». Он обычно не заходил севернее Шанхая, но на этот раз на судне был груз для Тяньцзиня. Я и представить себе не могла, что корабль может быть таким красивым. Кают-компания, с красивыми стульями, кушетками и ковриками, была, как зал в большом дворце. И столовая была прекрасна. А когда длинные столы, покрытые белыми тонкими скатертями, были сервированы, а металлические и стеклянные столовые приборы сияли и сверкали, то просто дух захватывало!

В моей каюте было две койки, одна над другой. Но я была одна, потому что пассажиров было меньше, и подходящей для меня молодой женщины не нашлось. В каюте была большая раковина, закрепленная на стене, с отверстием, через которое убегала вода, когда приподнимали затычку. Над раковиной выступали два крана. Я не поверила своим глазам, когда из крана полилась горячая вода.

Но это еще не все. На корабле был электрический свет. Мне нужно было лишь нажать на выключатель, и большая стеклянная лампочка на потолке загоралась ярким белым светом. Такой свет был везде, а лампочки в коридорах горели всю ночь. Я и представить себе не могла такой роскоши. Несмотря на все эти удивительные вещи, доктор Колби сказал, что наше судно небольшое и скромно оборудовано по сравнению с современными крупными пассажирскими судами. Мне это казалось невероятным, но пришлось поверить: ведь он — священник.

Среди этих чудес было два, которые приводили меня в особенный восторг. Недалеко от моей каюты, в коридоре, находилась ванная комната с огромной ванной и кранами, извергавшими горячую и холодную воду. Для каждых десяти пассажиров была своя ванная комната, и мы могли принимать ванну, сколько хотели. Другое чудо было по соседству с ванной — ватерклозет с тремя кабинками. Я была просто заворожена: ни о чем подобном даже не подозревала. Когда я вспомнила, сколько сил и времени мы тратили в миссии на то, чтобы согреть воду на печке для купания детей, вырыть помойную яму, натаскать воды, я решила, что, если когда-нибудь стану богатой, я куплю ванну и ватерклозеты и отправлю в миссию в Цин Кайфенг.

Мы вышли в полдень, спустились вниз по реке Вэй-хэ и оказались в открытом море. Это тоже чудо, но другого рода. Сначала я просто стояла у борта и смотрела на это необъятное водное пространство, уходящее за горизонт. Вдруг во рту у меня пересохло, я почувствовала тяжесть в желудке, и меня скрутило. Я провела остаток дня в каюте, не в состоянии даже подумать о еде и в полной уверенности, что умираю.

Постепенно морская болезнь отпустила. Через два дня я была абсолютно здорова и ела с большим аппетитом. На судне было так много еды, что нам в миссии только отходов хватило бы на два дня. Пассажирами, в основном, были купцы, торговые интересы которых были связаны с Китаем. Еще были две дамы из других миссий и два английских армейских офицера. Я была для всех объектом повышенного внимания, и они старались меня разговорить. Всех интересовало, как я жила в Китае так долго. Я была предельно вежливой, но лишь отвечала на вопросы и ничего не рассказывала сама.

Первая остановка была в Гонконге. Город был похож на огромный человеческий улей. На крохотном острове обитало столько народу, что тысячи вынуждены были ютиться в сампанах и джонках в гавани и закрытых бухтах. Мы простояли в Гонконге всего двенадцать часов, но смогли съездить на экскурсию. Я с удовольствием ходила по улочкам с многочисленными магазинами и лавками и прислушивалась к гулу человеческой речи. Я понимала некоторые диалекты, но южный, кантонский, был мне недоступен. Доктор Колби купил мне в подарок красивый зеленый шелковый шарф. Когда мы вернулись на корабль, уже темнело. Я оставила доктора и миссис Колби и отправилась к себе в каюту причесаться, предвкушая, с каким удовольствием умоюсь теплой водой.

На стойке в коридоре ключа от моей каюты не было, он торчал в двери. Я решила, что это, наверное, стюард перестилает постели, что до сих пор удивляло и забавляло меня. Но когда я открыла дверь, то вздрогнула от неожиданности. Свет горел, а в каюте было так, как будто по ней пронесся вихрь. Кто-то вынул одежду из шкафа и разбросал по каюте. Все ящики из прикроватной тумбочки перевернуты. Матрасы и постельное белье с обеих коек свалены в кучу в углу. Мой чемодан вытащен из-под нижней полки, все мои сувениры разбросаны.

Я ступила внутрь, и тут же мои нервы забили тревогу: я почувствовала, что за дверью кто-то есть. Но было поздно. Могучая рука закрыла мне рот, тут же захлопнулась дверь и погас свет. Одной рукой человек крепко прижимал мою голову к своей груди, а другой — обхватил меня за талию, прижав к ней мою руку. Сердце колотилось от ужаса, кровь громко стучала в висках.

Он поднял меня и понес, а я попыталась укусить его за руку, но ничего не вышло, он был начеку и еще сильнее зажал мне рот. Я брыкалась, но опять мне не удалось в него попасть, потому что он развернул меня наперевес, и я не могла дотянуться до него ногами. Свободной рукой я попыталась достать до его лица сзади, но попала в голову, и пальцы скользнули по волосам. В следующее мгновение меня швырнули об стенку и я услышала, как хлопнула дверь рядом с моей головой. Он бросил меня в гардероб.

Я с трудом поднялась на колени, в шкафу было мало места. Хватая ртом воздух, я изо всей силы навалилась на дверцу: она была закрыта на ключ. С большим трудом мне удалось подавить вопли, которые рвались из груди. Я искусала в кровь губы. Все-таки мне удалось побороть надвигавшуюся истерику и встать на четвереньки, чтобы перевести дух и успокоиться. Приложив ухо к двери, я прислушалась: из комнаты не доносилось ни звука. Я уперлась спиной в дверцу, руками и ногами — в стенку, собралась с силами, хрупкий замок щелкнул, и я выкатилась в темноту. Я пробралась сквозь препятствия, разбросанные на полу, и включила свет. В каюте никого не было. Я попробовала открыть дверь, но она оказалась запертой снаружи. Он просто повернул ключ, когда уходил. Я принялась кричать и колотить в дверь. Меньше чем через минуту я услышала шаги и щелканье замка. Я распахнула дверь и увидела миссис Колби, глядящую на меня с изумлением.

— Что, ради всего святого, происходит, дитя мое? — воскликнула она. — Боже мой? У тебя рот в крови и волосы… — Она запнулась, увидев через мое плечо, хаос, царящий в каюте.

— В моей каюте был какой-то мужчина, миссис Колби, — сказала я, пытаясь унять дрожь в голосе. — Он перевернул мои вещи и ждал за дверью, когда я вошла.

— Мужчина! Но кто? — взвизгнула она.

— Я не видела его. Он выключил свет и затолкал меня в гардероб. Я… я думаю, что застала его врасплох, когда он обыскивал каюту.

— Обыскивал? Зачем?

— Я не знаю, миссис Колби. — Я вдруг почувствовала, что очень устала. — У меня и красть то нечего, но, может быть, он не знал?

Кошмар продолжился. Я должна была обо всем рассказать доктору Колби, затем — старшему помощнику и судовому врачу и, наконец, самому капитану, полному мужчине с бородой, который был похож на фотографии принца Уэльского. Врач измерил мой пульс и ощупал голову. Он хотел, чтобы я выпила какое-то лекарство, успокаивающее нервы. Я упрямо отказывалась, что было невежливо, но я никогда бы себя так не вела, если бы не случившееся. Миссис Колби рассердилась на меня. Но, думаю, она сердилась из-за того, что сама расстроилась. В конце концов, она выпила успокаивающее.

Мне было задано невероятное количество вопросов, на которые я не могла ответить. Все были подавлены. Судно обыскали, но никого постороннего не нашли.

— Скверное дело, — сказал капитан. Он сидел за большим письменным столом. — Мне очень жаль, мисс Уэринг. — Затем он обратился к доктору Колби, стоящему рядом со мной: — Примите мои извинения, доктор. Вор — какой-то китаец, которому удалось проскользнуть на борт незамеченным, уверяю вас. В каждом порту промышляют воры. Мы держим под наблюдением сходни и грузовые люки, но им сам черт не страшен. Я даже знал таких, которые пролезали в иллюминатор. Боюсь, в нашем случае именно так и произошло. Он проскользнул, когда стемнело, а барышня застала его врасплох. — Он спросил у меня:

— Что-нибудь пропало, моя дорогая?

— Я еще не знаю, сэр. Можно я схожу и посмотрю? Вы позволите?

— Конечно. Мы возместим вам ущерб. — Он нахмурился и стал суровее. — Я вижу, негодяй разбил вам губу. Поверьте мне, если мы его поймаем, я прикажу высечь его как следует, прежде чем вышвырнуть вон. И я хочу, чтобы вы знали: я считаю вас очень храброй и решительной девушкой.

— Он не разбивал мне губу. Я… я сама прокусила, чтобы не кричать. Я боялась, что если закричу, то уже не остановлюсь. Я совсем не храбрая, — ответила я.

Он с любопытством посмотрел на меня и улыбнулся:

— Мисс Уэринг, вы только что дали определение храбрости, знаете вы это или нет.

Я не поняла, что он имеет в виду и с радостью ушла. Миссис Колби хотела помочь мне прибрать в каюте, но я уговорила ее пойти лечь. Она все еще была бледной и расстроенной. Когда стюард привел в порядок постели, я попросила его уйти, закрыла каюту и принялась разгребать завалы. Несмотря на все, что рассказал капитан, я не верила, что на меня напал китаец. Это был слишком крупный мужчина для китайца, и, конечно, чересчур крупный, чтобы пролезть в иллюминатор. В любом случае, он прошел через дверь, и его бы обязательно заметили на судне, будь это китаец. Вероятнее всего, думала я, что это кто-то из команды, может быть, матрос, но я не сказала об этом капитану, потому что нечестно обвинять, не имея доказательств.

Я повесила одежду в шкаф, положила на место содержимое ящиков. Осталось собрать разбросанные сувениры. Я нашла их один за другим и сложила обратно в чемодан. Казалось, что все на месте: молитвенник и образцы вышивок, фотография родителей в рамке и голубая лента, сандалии и бесхитростные подарки девочек мне на прощание: красивый камешек, разноцветное перо, детский рисунок. Кусок старого холста с рисунком дома, «Луноловов», тоже на месте, все так же свернут, как и был, когда я укладывала его в чемодан перед отъездом.

Я наклонилась, чтобы получше разглядеть содержимое чемодана, стараясь вспомнить, не пропало ли что-нибудь. И я вспомнила. У меня перехватило дыхание, и я закрыла лицо руками. Конверт, который дал мне доктор Ленгдон и в котором было мое свидетельство о браке и завещание Николаса Сэбина, исчез.

Я обыскала каюту дюйм за дюймом, но ничего не нашла. Сидя на своей койке, положив руки на колени и глядя на них, я пыталась решить, что же мне делать. Глубоко в душе я никогда не была уверена, что пойду к адвокату Николаса Сэбина и заявлю о себе. Тогда все было так далеко и во времени и в пространстве, что казалось нереальным. Теперь я не смогу пойти. Я никому не смогу сказать, что у меня украли. Полгода мне не нужно ничего делать, потому что так хотел Николас Сэбин. А потом? Кто в здравом уме поверит мне, если у меня нет доказательств?

Мне было невыносимо грустно, потому что теперь, когда это стало невозможным, я поняла, что пошла бы к адвокату, несмотря на свои собственные чувства. Николас Сэбин был добр ко мне, спас меня от увечья, и я была обязана сделать так, как он просил. Но теперь я не смогу.

Вдруг я что-то заметила. На мне было коричневое платье с длинными узкими рукавами, которые застегивались на манжетах. Что-то блеснуло за отворотом манжеты. Я поднесла руку к глазам. Несколько светлых волос застряло между пуговицами и отворотом. Этой рукой я пыталась расцарапать лицо своему обидчику. Он увернулся, и несколько волос зацепилось за пуговицу. Светлые золотистые волосы. На борту «Формозы» были светловолосые мужчины и среди пассажиров и среди экипажа, но ни у кого не было таких светлых волос. Я знала только одного человека с таким цветом волос, и это был Роберт Фолкон. Я вздрогнула, как будто кто-то прошел над моей могилой. Роберта Фолкона не было на судне. Да и как он мог оказаться в Гонконге?

Я сидела очень долго, моя уставшая голова соображала медленно. В Гонконге много англичан, думала я, и среди них могут быть такие, у которых сейчас не лучшие времена, может быть, моряки, отставшие от своих судов. Да, и эмигранты. Я слышала, как доктор Колби говорил о таких с другим пассажиром. «Паршивые овцы», которых семьи отправляли за границу. Они жили на деньги, присылаемые с родины. Может быть, это был кто-то очень бедный и отчаявшийся, как и я в Цен Кайфенг, когда мне приходилось воровать. И, может быть, у этого человека были такие же светлые волосы, как у Роберта Фолкона. Я застала его врасплох, когда он выбрасывал на пол содержимое чемодана, и он схватил конверт, решил, что в нем деньги.

Да… именно так все и было. Я сказала себе, что другого объяснения нет.

Прозвучал гонг, зовущий на ужин. Мне очень не хотелось идти в столовую, потому что все будут говорить о том, что случилось. Я бы многое отдала, чтобы лечь и заказать ужин в каюту, но это малодушие. «Делай то, что нужно сделать в первую очередь», — сказала я себе и выбросила волосы в иллюминатор. Я промыла разбитую губу, причесалась, постояла перед зеркалом, стараясь принять спокойное выражение, и отправилась в столовую.

Интерес к случившемуся продержался менее девяти дней, и я была рада. Когда мы заходили в Сингапур и Пинанг, были приняты особые меры предосторожности, чтобы никто не смог пробраться на борт незамеченным. Доктор Колби не выпускал меня из виду, но несмотря на это, или, вернее, благодаря тому, что я ни с кем не говорила о происшедшем, о нем забыли.

Шли дни, и зеркало сообщало мне, что облик мой меняется. Мне сказали, что я должна отпустить волосы, потому что английские барышни не стригут волосы «под горшок». Щеки мои наливались, и на них появился румянец. Мои ногти, которые были всегда сломаны или ободраны, становились все ухоженнее, прямо как у мандарина, хоть я и не хотела, чтобы они были такими же длинными.

Мы бросили якорь в Коломбо, затем в Адене. Я никогда раньше не жила так удобно и уютно, не ела так вкусно и сытно, как на этом корабле, и все же я не была счастлива, как должна бы была быть. После того, как первые впечатления и восторги прошли, я начала маяться от безделья. По крайней мере мне нечего было делать. Я часами гуляла по палубе, часами читала книги из маленькой судовой библиотеки, часами сидела с доктором и миссис Колби, пока они беседовали с другими пассажирами, но это было всего лишь времяпрепровождение. Это покажется глупым, но, я думаю, что скучала по своим повседневным заботам и проблемам, к которым привыкла за долгие годы.

Самым счастливым было время, когда солнце садилось и я могла найти укромный уголок на палубе и быть самой собой под звездным небом. В такие часы я вспоминала моих девочек, каждую по очереди, и все, что мы с ними вместе делали: как мы боролись с крошечным куском земли; наш восторг, когда мы выкопали первую картошку; как мы с Юлан просидели трое суток у постели маленькой Кими, когда та заболела, в страхе, что потеряем ее, и как мы радовались, когда она начала поправляться.

Иногда я думала о Николасе Сэбине и о той ночи, которую провела в тюрьме. Она казалась такой же далекой, как звезды надо мной, словно все произошло тогда с другой Люси Уэринг и в совершенно другом мире. Я вспоминала последние слова, которые услышала от Николаса Сэбина: «Постарайся не думать об этом. Это всего лишь сон». Именно так я сейчас вспоминала о нем, как о сне. Но на душе было тяжело. Возможно, он был дурным человеком, как говорил о нем Роберт Фолкон. Но в Николасе Сэбине было столько жизни! Он умел смеяться над собой, даже в безвыходном положении. На меня его смех оказывал целительное действие.

Из Адена мы попали в безвоздушное знойное пространство Красного моря и вышли в Суэцкий канал. Наше путешествие приближалось к концу, а мое беспокойство с каждым днем росло. На корабле я жила в маленьком мирке. Я к нему привыкла и со страхом думала, что придется его покинуть и окунуться в огромную, новую, чужую жизнь. Теперь на мне было английское платье, но я знала, что во многом остаюсь китаянкой и продолжаю вести себя так, как того требует китайский образ жизни.

Июньским вечером, как раз на закате, я впервые увидела Англию, когда мы шли через Ла-Манш. Все пассажиры высыпали на палубу, вглядываясь в далекий берег. Те, кто давно не был дома, особенно волновались. Я испытывала смешанные чувства. С одной стороны, мне было интересно. Как трогательно, что я скоро увижу родину своих родителей! С другой стороны, я не могла не нервничать.

На следующий день мы медленно прошли по Темзе и бросили якорь в порту Ройал-Алберт-Док после полудня. Прошла целая вечность между прибытием и тем моментом, когда нам, наконец, разрешили сойти на берег. С каждой минутой мне становилось все страшнее. Когда мы спускались по трапу, я вцепилась в миссис Колби. Вокруг нас на пристани раздавались взволнованные приветствия: люди радостно встречали своих близких. Я увидела мужчину, отделившегося от небольшой компании дам и направляющегося в нашу сторону. У него было бледное узкое лицо и редкие темные волосы. Я решила, что ему около шестидесяти. Его движения были быстрыми и резкими. Он часто моргал. Мужчина приближался к нам, сжимая в одной руке цилиндр, а в другой — трость, которой помахивал, словно пытаясь привлечь к себе наше внимание. Подойдя к нам, он улыбнулся и сказал:

— Добрый день, сэр! Ваш покорный слуга, мэм. Могу я узнать, вы — доктор и миссис Колби?

— Да, это мы, — ответил доктор Колби. — А вы, должно быть, Грешем. Ловко вы нас нашли, дорогой друг.

— Ах, нет, нет, — запротестовал мистер Грешем, скромно рассмеявшись. — Вы — единственная пара в сопровождении молодой особы. — Теперь он улыбнулся мне, продемонстрировав свои зубы, слишком большие. — Поэтому я был уверен, что это наша маленькая гостья. Так, так, так, значит, это и есть Люси Уэринг. Какая вы хорошенькая, моя дорогая! Добро пожаловать в Англию и в мою семью!

Он протянул руку, и я взяла ее, приседая в реверансе, не сообразив, что он наклонился вперед и чуть обнял меня, чтобы поцеловать в щеку. Когда я выпрямилась, то слегка ударила его головой по лицу.

— Ах, простите! — закричала я и покраснела от неловкости, поправляя шляпу. Он возбужденно хохотнул и сказал:

— Полностью по моей вине, — и обратился к доктору Колби: — Разрешите, я познакомлю вас с моей семьей?

Я видела трех женщин в летних платьях, как в тумане. Две были молодыми, а третья, старшая, была, вероятно, женой мистера Грешема. Я была так расстроена своей неловкостью, что все расплывалось и путалось у меня перед глазами. Я боялась подать руку и сделать реверанс из страха допустить еще один промах. Я тут же забыла, как зовут обеих девушек, а единственное приветствие, которое мне удалось вспомнить, было по-китайски.

Миссис Грешем и ее дочери были представлены взволнованному существу с красным лицом, смотревшему на них остекленевшими глазами, пробормотавшему несколько непонятных слов и впавшему в полуобморочное состояние. Лицо мое превратилось в неподвижную маску, и я чувствовала, что на нем было такое выражение, которое миссис Феншоу назвала бы мрачным. Мистер Грешем не переставал смеяться и говорить в безуспешной попытке помочь мне почувствовать себя раскованней. Но я настолько онемела от растущего чувства стыда, что, даже когда кто-то меня о чем-то спросил, я не смогла понять смысла сказанного и уныло уставилась на него. Прошла целая вечность, пока доктор и миссис Колби, наконец, распрощались с нами. Спустя десять минут мы были на судне, уносящем нас вверх по Темзе.

— Кратчайший путь к Чаринг-Кросс, — сказал мистер Грешем, поигрывая тростью и вертя головой, — в наши дни с транспортом ужасно много проблем.

Маловероятно, но я решила, что мистер Грешем почему-то нервничает из-за меня. Лишь позже я поняла, что это его обычная манера. Он был человеком импульсивным и легко возбудимым, очень непохожим на тех немногих англичан, которых мне приходилось прежде видеть. У него была необычная механическая улыбка, которую он отключал, как электрический свет. Когда мистер Грешем улыбался, взгляд его становился остекленевшим.

Шум мотора мешал разговаривать, что меня устраивало. Я смотрела по сторонам, делая вид, что мне интересно разглядывать незнакомые места. На самом деле я мало что понимала. Единственный вывод, который я сделала, это — что Лондон большой город, потому что нам понадобилось какое-то время, чтобы добраться до Чаринг-Кросс. Затем мы проехали не более двух сотен ярдов в экипаже и остановились перед зданием вокзала. На улицах было полно людей, спешащих по своим делам. Я никогда раньше не видела столько чужаков в одном городе. Носильщик взял мой чемодан, мы сели в поезд, а мистер Грешем отправился покупать газету. В нашем купе больше никого не было. Когда мы устроились, я подумала: «Насколько красивее этот поезд по сравнению с тем, в котором мы ехали в Тяньцзинь!» Это навело меня еще на одну мысль. На мне было лучшее из трех моих платьев, но теперь я видела, насколько плохо одета по сравнению с дочерьми мистера Грешема: у них были красивые платья из тяжелого шелка и очаровательные шляпки, украшенные большими разноцветными перьями. Я никогда не придавала большого значения одежде, но сейчас вдруг почувствовала свою серость, и внутренне еще больше съежилась.

В купе было тихо. Обе девушки о чем-то шептались. Я догадывалась, что они шепчутся обо мне. Я пыталась найти предлог, чтобы что-то сказать и разрушить тот панцирь, в котором оказалась, но в голову ничего не приходило. Я сидела, опустив голову, и украдкой разглядывала своих спутниц. Миссис Грешем обмахивалась веером. У нее были красивые волосы цвета сандалового дерева, спрятанные под шляпкой, ленты которой завязывались под подбородком. Она была пухлой женщиной с голубыми глазами и нежным розовым цветом лица. Миссис Грешем на мгновение закрыла глаза и вздохнула, покачав головой, как будто ей пришлось столкнуться с задачей, решить которую она не могла. Я поняла, что я и есть эта самая задача. Когда я подумала о том, какое впечатление на них произвела, то решила, что едва ли могу упрекнуть ее за то, что она переживает.

Я могла наблюдать за девушками по их отражению в окне. Теперь я видела, что одной — около восемнадцати, а другая — на несколько лет младше. Старшая девушка была маленькая и пухлая, как мать. Младшая, почти одного роста с сестрой, была больше похожа на мистера Грешема. Они шептались, хихикали и время от времени поглядывали на меня. Я уже была почти согласна снова оказаться в Ченгфу.

Миссис Грешем, наконец, пришла в себя и резко сказала:

— Немедленно прекратите шептаться, вы обе! Эмили, не следует подавать дурной пример Аманде, она и так не умеет себя вести. Сядьте прямо и поговорите с Люси, будьте хорошими девочками.

Они беспомощно переглянулись, и старшая, Эмили, сказала:

— Папа водил нас в оперу на комедию. Там было все про Китай. Опера мистера Гилберта и мистера Салливана. Называется «Микадо», это что-то вроде их короля. Ты когда-нибудь видела его? Я имею в виду настоящего микадо?

Я отрицательно покачала головой. Я даже не слышала о таком.

Аманда сказала сестре:

— Это не Китай, а Япония, дура. Микадо — король Японии.

— Не надо так грубо разговаривать с сестрой, дорогая, — сказала миссис Гершем, помахивая веером — В конце концов, Китай и Япония — почти одно и то же, я уверена.

— Извини, мама, я очень сожалею, — ответила Аманда таким тоном, что стало ясно, что она ни о чем не сожалеет. Она обратилась ко мне: — А кого ты сама видела в Китае, Люси?

Мне удалось снова обрести дар речи, и я прошептала:

— Просто людей. Китайцев. Однажды я видела мандарина Хуанг Кунга. Он очень важный человек.

— Вот! Видишь? — с надеждой сказала миссис Грешем. — Люси видела мандарина. Разве не интересно?

— В «Микадо» был верховный палач, — сказала Эмили. — А ты когда-нибудь видела палача?

Я кивнула. Миссис Грешем довольно сказала:

— Видишь, Аманда? Я же тебе говорила, что это почти одно и то же.

— У него был большой меч, и он рубил людям головы? — хихикнув, спросила Аманда.

— Не всегда, — ответила я. Сейчас мой голос зазвучал громче. — Если ты — вор, то палач выжжет раскаленным железом клеймо на твоей руке. Но Хуанг Кунг — очень строгий, поэтому палач Ченгфу отрубит тебе руку.

Обе девушки уставились на меня округлившимися глазами. Эмили посмотрела на свою мягкую белую ручку и что-то мяукнула от ужаса. Миссис Грешем издала какой-то полузадушенный крик и, закрыв глаза, откинулась на спинку сиденья, очень быстро обмахиваясь веером.

— Довольно, Люси! — возбужденно сказала она. — Нам ни к чему эти глупые сказки, спасибо!

Я снова сжалась в комок, не понимая, что я сказала неправильного. В этот момент дверь открылась и в купе поднялся мистер Грешем.

— Отправляемся, — сказал он сердечно и швырнул шляпу с тростью в сетку. Усаживаясь, он энергично потер руки и, часто моргая, оглядел нас. — Ну-с, о чем поболтаем?

— Мне кажется, что Люси очень устала, Чарльз, — многозначительно сказала его жена. — Мы не хотим утомлять ее бесконечной болтовней, и мне всегда казалось, что очень трудно поддерживать приятный разговор в этих шумных поездах. Почему бы тебе не почитать газету, дорогой? У нас еще будет уйма времени, чтобы поговорить с Люси.

Какое-то мгновение мистер Грешем выглядел так, словно его вышибли из седла, затем он откинулся на спинку сиденья и несколько раз кивнул.

— Ты, наверное, права, Бекки. Мы должны дать ей возможность прийти в себя. — Он улыбнулся мне одной из своих неожиданных стеклянных улыбок. — К тому же мне кажется, что ты захочешь посмотреть в окно, пока мы едем. Это твои первые впечатления от Англии, и мы не хотим тебе их испортить.

Я думаю, мне удалось улыбнуться в ответ. Естественно, я вздохнула с облегчением, и бьюсь об заклад, что другие — тоже. Я пробормотала:

— Благодарю вас, мистер Грешем, — и с радостью отвернулась к окну. Я ничего перед собой не видела. Меня мучила лишь одна мысль: «Господи! Смогу ли я когда-нибудь оправиться от ужаса, с которого началось мое знакомство с семьей Грешем?» Я была неуклюжей, говорила невпопад. Когда же я ничего не делала и молчала, как баран, получалось еще хуже.

Постепенно я стала обращать внимание на места, которые мы проезжали. Сначала не было ничего интересного: одни закоптелые дома, кое-как разбросанные вдоль дороги. На некоторых — длинные трубы, должно быть, это фабрики. Затем появились города и деревни.

Местность между ними была такой красивой, что я не сразу поверила своим глазам. Здесь не было плоских равнин, к которым я привыкла. Земля то поднималась, то опускалась плавно. Не было и гор. Поля похожи на огромное лоскутное одеяло, которое, казалось, струится по земле. Я вспомнила о волшебном ковре-самолете. В полях работали огромные лошади с лохматыми ногами. Такие же лошади были впряжены в повозки. Большие коровы и овцы паслись на изумрудно-зеленых склонах. И везде деревья: рощицами посреди поля, целыми массивами и даже вдоль дорог. В Китае дорога — просто путь от одного места к другому, и никаких препятствий на этом пути. А здесь дороги, как лабиринт. Интересно, как удается не заблудиться. В городах вдоль дороги стояли дома и магазины. Зеленые пространства между ними разделяли изгороди, но не везде земля была огорожена. Вдоль изгородей росли полевые цветы, а стены маленьких коттеджей увивали розы. Но больше всего меня поразило то, что ни вокруг деревень, ни вокруг городов не было стен. В Китае самую маленькую деревеньку охраняла глинобитная стена. Каждый город был обнесен стеной, часто каменной, и в городе богатые люди возводили стены вокруг своих домов, а внутри этих стен — еще стена, образующая внутренний двор.

Здесь же все было открыто, а я тем не менее чувствовала, что кругом царит мир и спокойствие, словно невидимый защитный полог раскинут над землей от горизонта до горизонта. Может быть, память блуждает в крови, как привидение, потому что, хоть я никогда и не видела Англии, я вдруг почувствовала себя ее частичкой, какой бы странной она сначала мне не показалась. Когда-нибудь я узнаю ее получше.

Слезы появились неожиданно. Я отвернулась от окна и с глупым удивлением обнаружила, что не одна в купе. Я была так глубоко погружена в собственные мысли, что совершенно забыла о своих спутниках. Эмили смотрела на меня. Она сморщила нос и громко зашептала Аманде:

— Смотри, она — плакса.

Мистер Грешем резко оторвался от газеты и свирепо посмотрел на нее.

— Как ты смеешь, Эмили? — рявкнул он, моргая. — Твое замечание очень злое! Так не пойдет, так не пойдет, сударыня! И новую шляпу, о которой ты матери все уши прожужжала, не получишь!

Эмили надула губы, как будто сама вот-вот расплачется. Аманда едва сдержалась, чтобы не захихикать. Миссис Грешем открыла глаза и возмущенно сказала:

— В самом деле, Чарльз! Как ты можешь быть так несправедлив к бедной девочке? Видишь, как ты ее расстроил? Конечно, она получит новую шляпу.

— Конечно, нет, — раздраженно перебил ее мистер Грешем, — и она не бедная девочка. Она — молодая особа, которой следует знать, как себя вести. К сожалению, ты ее портишь, моя дорогая, и очень жаль. Я не собираюсь забирать свои слова обратно. Разговор окончен.

Он решительно встряхнул газету; нахмурившись, посмотрел на дочь; улыбнулся мне так, что я должна была принять это за ободряющую улыбку; и уткнулся в газету. Миссис Грешем с трудом себя сдерживала. Старшая дочь угрюмо насупилась. У Аманды вид был довольный, но она старалась этого не показывать. Наступила гнетущая тишина. Радость, которую я несколько мгновений назад испытывала, исчезла без следа. Не сказав ни слова, я стала причиной того, что, по крайней мере, трое членов семьи, злились друг на друга. Я быстро отвернулась к окну, чувствуя себя очень виноватой и стараясь не дышать.

Я понятия не имела, сколько мы будем ехать, и не могла заставить себя нарушить напряженную тишину, чтобы спросить. Но после нескольких остановок, примерно через полчаса, мы приехали на станцию под названием Чизлхест и здесь вышли. Носильщик нес чемодан. Мистер Грешем шел впереди по платформе, разговаривая с нарочитой веселостью, словно хотел развеять неприятную атмосферу путешествия.

Нас ждал кучер в большом открытом экипаже, который, как я позже узнала, называется ландо. Мы ехали по сельской дороге, которая то поднималась вверх и шла по плоской вершине холма, то спускалась по склону, засаженному деревьями. Аманда сидела рядом со мной, и краем глаза я видела, что она смотрит в мою сторону. Вдруг она взяла меня под руку и сказала:

— Должно быть, очень нелегко оказаться в незнакомой стране. Я стараюсь себе представить, что бы я чувствовала, если бы меня отправили в Китай одну. Думаю, мне бы было страшно.

Я чуть не разрыдалась от благодарности. Я повернулась к ней и улыбнулась, я улыбнулась ей от всего сердца. Я обратилась к мистеру Грешему, сидевшему вместе с женой напротив меня:

— Извините меня, мистер Грешем. Я знаю, что вела себя глупо и невежливо, но я не хотела. Я волновалась… и все делала неправильно, — слова, наконец, посыпались из меня.

— Вовсе нет, вовсе нет, — быстро ответил он. — Ведь все понятно, моя дорогая. Я уверен, что, когда ты устроишься, ты будешь чувствовать себя, как дома. — Он с облегчением откинулся назад и на несколько минут оставил трость в покое.

Эмили сидела по-прежнему мрачная, а миссис Грешем всем своим видом демонстрировала сомнение. Но Аманда радостно подпрыгнула и сказала:

— Вот, я знала, что она волнуется! Я себя точно так же чувствую, когда мы ходим с визитами. Ах, я рада, что ты будешь жить у нас, Люси! Мы сможем проводить время вместе. Эмили стала такой воображалой, потому что ей уже восемнадцать.

— Аманда! — с ужасом воскликнула мать. — Где ты научилась таким вульгарным выражениям? Не смей так говорить о сестре!

— Очень хорошо, мама, — кротко ответила Аманда, — но меня Эмили научила. Она сказала, что сын Маршант-Йейтсов — воображала.

— О-о-о, я не говорила! — возмущенно закричала Эмили. — Мама! Я не говорила!

Мистер Грешем громко постучал тростью по полу.

— Барышни, прекратите ссориться! Помните, у нас гостья. — Он улыбнулся мне одной из своих механических улыбок, но в ней было уже чуть-чуть больше тепла, и, хотя Эмили снова надулась, чувствовалось, что обстановка немного разрядилась. Мне хотелось Аманду расцеловать.

Мы ехали около четверти часа. За это время я успела оглядеться по сторонам и восхититься разнообразием природы. Единственное место на земле, которое я знала и в котором жила, не могло похвастаться пышной растительностью. Здесь же ее было в изобилии, я упивалась деревенским пейзажем. Наверное, память об этой природе передали мне родители, но она до поры до времени дремала. Сейчас же я не могла оторвать глаз от прекрасной зеленой Англии. Я наслаждалась этой красотой и хотела знать, как называется каждое дерево, каждый цветок.

Усадьба мистера Грешема стояла на окраине маленькой деревни Соколиное поле и называлась «Высокие заросли». Когда мы въехали в ворота и повернули по дорожке к дому, я увидела, что дом стоит на холме, а за ним земля спускается к широкой долине и, примерно через милю, снова поднимается на холм.

Сам дом был огромный, и в первый момент показался мне некрасивым: он был весь из прямых линий. Я привыкла к высоким пагодам и изогнутым крышам Ченгфу. А этот дом был слишком приземистым, в нем не было гармонии. Богатые китайцы строили свои дома в согласии с духом земли, воды и воздуха. Только плющ, ползущий по желтым кирпичным стенам «Высоких зарослей», немного сглаживал, смягчал впечатление.

Когда ландо остановилось у парадного крыльца, двери распахнулись и на пороге появился очень важный слуга — дворецкий. Он приветствовал хозяина. Менее важный на вид молодой человек, без пиджака, в фартуке, взял мой чемодан и понес его в дом.

Мы оказались в большом холле. Лестница из холла поднималась на галерею. Я с изумлением оглядывалась. Двери в некоторые комнаты были открыты, и мне удалось кое-что разглядеть. Впервые я видела столько мебели, столько картин, столько ковров, столько ваз, зеркал, украшений, статуэток! Я подумала о миссии мисс Протеро. Кроме картины в часовне, единственным украшением, о котором мне удалось вспомнить, был бронзовый щит в моей «спальне». Он выжил лишь потому, что у меня не хватило духу вынуть его и продать. Я услышала, как мистер Грешем сказал:

— А, Эдмунд, дорогой, ты здесь, — и увидела человека, спускающегося по лестнице. На нем был темный костюм и рубашка с высоким стоячим воротничком. Без всякого сомнения, это был сын мистера Грешема. Мне показалось, что ему лет двадцать шесть или двадцать семь. У него было такое же бледное узкое лицо, как у отца, но вел он себя совершенно иначе. Мистер Грешем был порывист в движениях, иногда он, казалось, подпрыгивал. Движения сына были сдержанными и аккуратными, словно он был намного старше. У него был холодный взгляд. Однако я скоро поняла, что он на всех смотрел одинаково и не испытывал ни к кому неприязни. Складывалось такое впечатление, что Эдмунд Грешем все и всех изучал и оценивал.

— Добрый вечер, мама! — вежливо сказал он. — Удачно съездили? Я вижу, вы доставили домой последнее папино приобретение в целости и сохранности. — Он улыбнулся мне аккуратно отмеренной улыбкой. Однако от упоминания обо мне, как о собственности мистера Грешема, мне опять стало не по себе. Я вспомнила, что мистер Грешем купил меня у миссии. Миссис Грешем сказала:

— Да, это Люси Уэринг. Наш сын Эдмунд.

— Добро пожаловать в «Высокие заросли», Люси, — сказал он и протянул мне руку.

Я сказала:

— Здравствуйте! — и пожала руку, делая реверанс. Памятуя о своей оплошности, я была начеку, чтобы снова не опростоволоситься.

— Эдмунд живет и работает в Лондоне, — сказала миссис Грешем, — но сегодня он специально приехал, чтобы познакомиться с тобой.

— Очень любезно с вашей стороны, мистер Грешем, — сказала я.

— Думаю, будет лучше, если вы станете называть меня Эдмунд, — еще одна улыбка. — Иначе, мы навлечем на себя кучу недоразумений. — Он посмотрел на отца. Тот стоял у лестницы и беседовал с дворецким и служанкой в черном платье и белой накрахмаленной шапочке.

— Эдмунд — юрист. Он очень умный, — сказала Аманда, поигрывая сумочкой. — Мама, могу я отвести Люси наверх и показать ей ее комнату?

— Не «могу я», а «можно», — со вздохом поправила миссис Грешем. — Хорошо, дорогая.

Я была рада сбежать из холла. С Амандой я чувствовала себя свободнее. Она повела меня по лестнице, затем по широкому коридору в комнату, окна которой выходили в красивый сад. За ним виднелась зеленая долина. Комната была большая, в два раза больше комнаты мисс Протеро, и мебель была большая. Я подумала с некоторой завистью, что громадным, прочным платяным шкафом мы бы в миссии целую неделю топили печь на кухне.

— Снимай шляпу и садись, а я распакую чемодан, — сказала Аманда, клацая замками. — Господи, какая ужасная поездка! Мне неудобно, что Эмили так плохо с тобой обошлась, но она не виновата. Отчасти потому, что она — глупая, а отчасти, потому что у нее ужасный характер. Я не обращаю внимания. — Она доставала мои вещи и раскладывала их на кровати, увлеченно болтая. — Думаю, я тоже себя ужасно вела, но мне очень жаль. Я хихикала, потому что мы никогда раньше не видели китайскую девушку. Я хотела сказать, девушку из Китая, как ты. Ты действительно видела, как верховный палач рубит людям руки? Ведь это неправда, да? Ты просто читала об этом. Но ты видела мамино лицо? А Эмили? Я чуть не умерла со смеху. О господи, у тебя так мало платьев, и они не очень красивые.

— Это то, что нашли для меня в миссии в Тяньцзине, — объяснила я.

Аманда приложила платье к себе и посмотрела в зеркало.

— Наверное, такие платья носят миссионеры, — сказала она, — я поговорю с папой, чтобы он купил тебе новые и красивые.

— У тебя красивое платье, — сказала я, — я не привыкла к английским платьям. Я даже не видела таких. Я не знала, что мои платья — некрасивые.

— А что же ты тогда носила в Китае? — спросила Аманда.

— Брюки, рубашку и куртку на подкладке, сандалии или ботинки. Так все одеты, кроме богатых. Богатые носят шелковые халаты.

— Ты носила брюки?

— Да, они гораздо удобнее, чем платья.

— Эмили однажды надевала брюки, когда мы играли в шарады. Она говорит, что неудобно. Наверное, она слишком толстая. Все равно, я никогда не слышала, чтобы девушка всегда ходила в брюках. Какая, должно быть, забавная страна Китай! — Она снова посмотрела на себя в зеркало и потрогала бледно-голубой шелк юбки. — Да, красивое платье. Мое лучшее дорожное платье. Но по-настоящему красивые вещи — у Эмили: она мамина любимица.

— После старшего сына? После Эдмунда?

— Господи! Нет! Думаю, мама вообще не любит мальчиков. Мне кажется, она была бы рада, если бы все были девочками.

Я озадаченно покачала головой. В Китае рождение девочки часто считалось катастрофой. Очевидно, мне понадобится много времени, чтобы понять эту страну. Мисс Протеро рассказывала мне об английской жизни и обычаях, я читала о них, но никогда не могла понять, как люди могут так по-разному мыслить.

В дверь постучали. Аманда сказала:

— Войдите! — Появилась служанка с большим медным кувшином, накрытым шерстяной салфеткой, чтобы вода не остывала. — Налей в таз, Битти, — велела Аманда. — Принесла полотенце и мыло? Все, что нужно мисс Люси? Хорошо.

Битти налила воду в большой фарфоровый таз на умывальнике и вышла. Аманда сказала:

— У мамы и папы своя ванная, но нам не разрешают ею пользоваться. Посмотри, в этом чулане есть сидячая ванна. Утром, когда проснешься, просто дерни за шнурок вот здесь. Когда придет служанка, скажи, чтобы она приготовила ванну. Она все сделает. Думаю, тебе придется многому научиться. Но время есть. Пойду переоденусь, скоро вернусь.

Она вприпрыжку выбежала из комнаты. Я села на кровать и огляделась с благоговением. Видно, мистер Грешем невероятно богатый человек. Это кое-что объясняет. Мне казалось странным, что кто-то добровольно согласился на такие расходы и мороку, чтобы привезти из Китая девушку. Теперь я поняла, что мистер Грешем был настолько богат, что мог позволить себе любую прихоть.

Я сняла платье, вымыла руки, умылась и заново причесалась. Сейчас, когда мои волосы отросли, я заплетала их в одну толстую косу. Она была уже до плеч. Я надела другое платье. Оно было заштопано на локте, но не такое невзрачное, как остальные. Едва я застегнула пуговицы, как вернулась Аманда.

— Пошли, я покажу тебе дом, — весело сказала она. — Папа говорит, что он слишком велик для нас, и мы просто не можем себе позволить содержать его, потому что бедны как церковная мышь. Сколько себя помню, столько слышу одно и то же. Папа никогда не откажется от «Высоких зарослей», пока эти ужасные люди здесь живут.

Мистер Грешем беден? Изумившись на мгновение, я поняла, что это, очевидно, какая-то английская шутка, и спросила:

— Какие ужасные люди?

— Иди сюда, смотри! — Мы подошли к окну, и она показала рукой через долину. — Вон там. Там они живут.

Я посмотрела, куда она показывала, в дальний угол долины, и у меня закружилась голова. Увиденное мерцало и расплывалось перед глазами. Может быть, я сплю и вижу сон? Я осторожно выдохнула и снова посмотрела: ничего не изменилось. Там, на другом краю долины, стоял дом, который я знала. Единственный дом в Англии, который я знала. Сейчас в моем комоде лежал рисунок этого самого дома, хороший рисунок, сделанный на куске старого грубого холста. Дом был двухэтажный с высокими печными трубами и длинной крутой крышей. Высокие боковые фронтоны поднимались над парапетом. Все, как на рисунке: прямоугольные окна, перед боковыми фронтонами — каменные шары на невысоких колоннах, разделяющих парапет. Когда много лет назад я показала рисунок мисс Протеро, она сказала, что фасад дома — георгианский, но вся архитектура — другая; возможно, дом значительно старше и был перестроен в семнадцатом веке. Я сосчитала окна и трубы на крыше: по одной с краю и три — с дальней стороны. Я увидела единственное полукруглое окно в центральном, самом низком фронтоне. Я всегда думала, что это окно мансарды. Все, как на моем рисунке.

Я очнулась. Аманда держала меня за руку и говорила:

— Тебе плохо, Люси? Тебе плохо? У тебя такой странный вид, ни с того ни с сего.

Я покачала головой, не в состоянии отвести глаз от дома в долине.

— Я — в порядке.

У меня вдруг закружилась голова.

— Может, корсет сильно затянут?

— Нет… я не ношу корсет, я в нем задыхаюсь. Только, пожалуйста, не говори своей маме. Английские дамы считают, что нехорошо ходить без корсета. Миссис Колби так считала.

— Не скажу. Ты так выглядишь, как будто на тебе корсет. Думаю, мама не догадается.

Все еще глядя в окно, я спросила:

— А как называется тот дом?

— Луноловы, — хихикнула Аманда. — Там живут Фолконы. Мама говорит, что это название им очень подходит. Знаешь, кто такой лунолов?

— Нет. — Я не ошиблась. Это тот дом, который я так давно знаю. — Есть какое-то особенное значение?

— Да, папа мне объяснил. Это слово, которое употребляют в Уилтшире. Лунолов — это человек, у которого с головой не все в порядке. Однажды ночью такой человек увидел в пруду отражение луны и решил, что это большая головка сыра. Он взял грабли и стал вылавливать ее из пруда. Поэтому его прозвали луноловом.

— А-а, — безучастно сказала я. — А почему это слово подходит Фолконам?

— Они странные. Эдмунд говорит, что они — богема. Я не знаю, что это такое.

— Мистер Фолкон — молодой?

— Конечно нет, глупая. Как он может быть молодым? Ему примерно столько же, сколько папе. Его жена моложе мамы. Очень красивая. Есть еще Роберт, но он уехал куда-то за границу, и две дочери, но они замужем и здесь не живут. И есть младший сын, еще в школу ходит.

Я отошла от окна. Невероятно, но всего в миле от меня стояли «Луноловы», дом, который неизвестно когда был нарисован на клочке холста неизвестным художником. Никто не знал, сколько пролежал этот холст в пыльном подвале миссии в Цин Кайфенг. Из этого дома в Китай уехал старший сын — Роберт Фолкон. Он что-то искал, взяв с собой бесполезную карту и повторяя бессмысленную загадку. Стоит ли сказать Аманде, что я видела его в Китае? Нужно подумать.

— Ты сказала, что они — ужасные люди.

Она снова хихикнула:

— Мы их так называем. Мы ненавидим их, они ненавидят нас. Уже целую вечность. Папа говорит, что это вражда.

— Наверное, есть причина?

— Да, конечно. Все началось, когда отец мистера Фолкона и папин отец, то есть мой дедушка, были молодыми и вместе служили в армии, давно, в местечке под названием Ферозепуг, в Индии. Они очень дружили, а потом поссорились из-за чего-то и дрались на дуэли на пистолетах и убили друг друга. Папа и мистер Фолкон в то время были еще совсем маленькие, но их матери, как и обе семьи, стали врагами. Вражда длится и по сей день.

— То есть матери передали свою вражду детям?

— Да. Я помню бабушку Грешем. Я ее боялась. У нее был жуткий взгляд, как у ведьмы, которая собирается наложить проклятье на кого-то. Она и мать мистера Фолкона, это жена того, погибшего мистера Фолкона, ненавидели друг друга до самой смерти. Когда старая миссис Фолкон умерла, моя бабушка была уже очень слабой и месяцами не выходила из своей комнаты, но настояла, чтобы ее отвезли на похороны. Она хотела видеть все своими глазами. В деревне говорят, это и убило ее, потому что она простудилась и через три недели сама умерла.

Аманда остановилась, чтобы перевести дух и, пожав плечами, сказала:

— Сейчас вражда не такая сильная. Это стало привычкой. Мы просто не любим друг друга и не разговариваем.

Голова болела от вопросов. Что ищет Роберт Фолкон в Китае? Что искал Николас Сэбин? Наверное, одно и то же, потому что оба загадывали мне одну загадку. Это что-то очень ценное, потому что Китай — опасное место для чужаков. Николас Сэбин смог в этом убедиться. Он лишился жизни, и Роберт Фолкон был близок к этому. Мне вдруг пришло в голову: а не искали ли они рисунок, который лежит сейчас в моем комоде. Абсурд. Это всего лишь рисунок, в нем не может быть никакой особенной ценности. Аманда была уже у двери.

— Пойдем, — сказала она, — я покажу тебе дом.

Я кивнула, стараясь выбросить из головы все вопросы и предположения. Я сейчас в Англии. Мистер Грешем заплатил за меня большие деньги, и теперь я живу в его доме. Мне есть о чем подумать и без того, чтобы морочить себе голову тайной, которую я не могу разгадать. У меня начинается новая жизнь. Я горячо надеялась, что смогу соответствовать ее требованиям.

Меня немного вдохновляло то, что процедура знакомства с новой семьей была позади. Я решила, что если буду внимательной и осторожной, то больше не попаду впросак. Я не могла и предположить, что еще до конца вечера совершу ужасную ошибку.

Глава пятая

В «Высоких зарослях» было три этажа. На последнем жили слуги. Черная лестница вела в большую кухню. В полуподвале была столовая для прислуги. Слуг было больше, чем людей, которых они обслуживали. У мистера Грешема работали две горничные, камеристка, еще одна горничная прислуживала за столом. Были также повар, дворецкий и молодой лакей.

— Содержать дом ужасно дорого, — сказала Аманда. — Папа говорит, что ему приходится тратить двести фунтов в год на жалованье прислуге. Сюда входит и жалованье кучеру, но нам повезло, что он еще работает садовником, ему помогает мальчик из деревни. Мама говорит, что мы бы просто не справились, если бы прислуги было меньше.

Я заметила, что горничные носили туфли или ботинки с мягким верхом. Аманда объяснила, что вся прислуга должна носить такую обувь. Туфли не должны скрипеть при ходьбе. После прогулки по саду мы поднялись на террасу и вошли в столовую через французское окно. Дворецкий наблюдал, как горничная и лакей сервируют длинный стол.

Когда я впервые увидела дворецкого, я решила, что он старый человек. Теперь я поняла, что ошиблась. У него были седые волосы, короткие и густые, а лицо — молодое, гораздо моложе, чем я думала. Он двигался спокойно и легко, как молодой человек. Вполне возможно, что мистер Грешем старше. На нем был фрак. Он держался с вежливым достоинством. Лакей тоже был во фраке. Позже я узнала, что в некоторых домах лакеи носят ливреи.

Аманда спросила дворецкого:

— Миссис Троубридж приготовила что-нибудь специальное к ужину, Марш?

Я была потрясена тем, как она грубо с ним разговаривает, называя его по фамилии. Но дворецкий, как ни в чем не бывало, ответил, сдержанно улыбаясь:

— Я думаю, что будет ее фирменный фасолевый суп, затем тушеное «сладкое мясо» и запеченное седло барашка, мисс Аманда. — Он повернулся в мою сторону: — У мисс Люси есть все, что нужно?

Я не знала, как разговаривать с таким мужчиной. Он был старше меня, в нем было столько достоинства. Аманда просто сказала:

— Да, все нормально. Пойдем, Люси. Я покажу тебе наш альбом с фотографиями. В прошлом году мы ездили отдыхать во Фринтон. Мы там фотографировались: я стою по пояс в воде.

Когда мы оказались в гостиной я, смущаясь, спросила:

— Аманда, а для чего все эти ножи и вилки на столе?

Она удивленно посмотрела на меня.

— Для разных блюд. Господи! Вы пользовались палочками в Китае?

— Нет, в основном ложками.

— Как же вы ели мясо? Наверное, делали фарш? Просто начинай с тех приборов, что с краю. Если сомневаешься, смотри, как я делаю.

Мы полчаса рассматривали альбом с фотографиями, затем появились мистер Грешем и Эдмунд, следом за ними пришли миссис Грешем и Эмили. Все были красиво одеты. Эдмунд уселся в кресло, откинулся на спинку и, сложив пальцы вместе, сказал:

— Вы прекрасно выглядите, Люси. Какое хорошенькое платье!

Аманда вздохнула:

— Мужчины такие глупые. Ты что, не видишь, что оно ей не идет? Оно было сшито на кого-то другого и переделано для нее. — Она обратилась к отцу: — У нее должна быть приличная одежда, папа. Люси не в чем выйти.

— Мы посмотрим, что можно сделать, — с готовностью отозвался мистер Грешем. — Бекки, дорогая, я думаю, это по твоей части.

— Конечно, — откликнулась его жена без особого энтузиазма, — мы обязаны делать то, что должны. Но миссис Коллинз просит теперь столько за шитье, просто уму не постижимо! — И следующие несколько минут миссис Грешем и Эмили обсуждали портних и платья, которые те шили, а мистер Грешем и Эдмунд не проронили ни слова. У меня была возможность во время путешествия немного привыкнуть к английскому образу жизни, но поведение женщин по-прежнему изумляло. Они начинали разговор, не дожидаясь, когда с ними заговорят. Они демонстрировали свое недовольство. Они не соглашались с мужчинами и даже сердились на них.

В Китае женщины не сидели за одним столом с мужчинами, а лишь прислуживали им. Для женщины спорить с мужчиной было делом неслыханным. Женщинам не разрешалось так много говорить, как это делали англичанки. По китайским законам муж имел право развестись с женой, если та слишком болтлива.

Эмили принесла с собой маленького белого котенка и теперь играла с ним на большой кушетке. Когда в разговоре наступила пауза, миссис Грешем посмотрела на меня с улыбкой, которая, видимо, далась ей нелегко, и спросила:

— В Японии есть кошки, Люси?

Неожиданный вопрос застал меня врасплох, и я ответила в замешательстве:

— Думаю, да, миссис Грешем. У нас в Китае есть.

— Я это и имела в виду, дорогая. Думаю, тебе не следует с такой готовностью поправлять старших, но больше не будем об этом. Итак, у вас в Китае есть кошки. Ты любишь кошек?

— Лучше кошка, чем ничего, миссис Грешем, но кроличье мясо вкуснее.

Ее глаза вдруг остекленели. Я оглянулась: все смотрели на меня с изумлением. Эмили прижимала котенка к груди, словно защищая от меня. Я бросилась объяснять:

— О, простите, я не поняла, что мы говорим о кошках, как о домашних животных, миссис Грешем. В Китае только богатые люди держат кошек как домашних животных. Но там много бродячих кошек и, когда голод…

— Благодарю! — перебила меня миссис Грешем ледяным тоном. — Довольно, Люси.

Я сидела, глядя на свои руки, чувствуя, как горят щеки, и не понимая, что я такого сказала, почему все в шоке. Мисс Протеро сама меня учила, как отличить освежеванного кролика от кошки, потому что они в таком виде похожи, и иногда торговцы мясом пытаются выдать кошку за кролика. Я всегда проверяла почки. У кролика они расположены низко и на одном уровне, а у кошки — выше и смещены по отношению друг к другу. Если мисс Протеро об этом знала, значит, люди в Англии тоже иногда ели кошек, когда голодали. А может, и нет. Я вдруг подумала, что за сорок лет, прожитых в Китае, мисс Протеро привыкла к таким вещам, которые казались бы ей невероятными, живи она в Англии.

Я знала, что допустила еще одну оплошность, и вздохнула с облегчением, когда мистер Грешем прервал нависшую тишину, затеяв довольно чопорный разговор с женой. Я вздохнула с еще большим облегчением, когда вошел мистер Марш и объявил, что ужин подан. Хотя солнце еще не село, на стенах столовой горели ослепительные газовые лампы с лебедиными шеями. Мы сели за длинный дубовый стол. Серебряные приборы сияли на белоснежной скатерти. Мистер Грешем прочел молитву, и молодой лакей и горничная под бдительным оком мистера Марша начали подавать ужин.

И снова Аманда нарушила напряженную атмосферу:

— Мама, почему мы должны ужинать так? Было гораздо удобнее, когда блюда стояли на столе и мы сами себе накладывали. Нужно ждать целую вечность, пока Альберт и Мэгги возятся с подносами.

— Так модно, дорогая, — твердо сказала ее мать. — Я прочла об этом в дамском журнале. Это service a la russe, в наши дни так подают во всех лучших домах.

Даже если бы я не нервничала, я бы все равно не смогла съесть все, что подавали, но еда была замечательная, даже лучше, чем на корабле. Постепенно успокаиваясь, я начала получать удовольствие от изумительного ужина.

Я не принимала участия в разговоре. Мистер Грешем говорил мало. У него был отсутствующий взгляд, как будто он думал о чем-то не очень приятном. Когда Альберт и Мэгги наконец ушли, подав восхитительный десерт из персиков, сиропа и сливок, мистер Грешем сказал, что будет пить кофе здесь, а не в гостиной. Мистер Марш сам принес кофе на серебряном подносе с маленькими чашечками и блюдцами, и сам поставил кофе на маленькую плитку-спиртовку, чтобы тот не остыл.

Когда мы все закончили, мистер Грешем очнулся. Откинувшись на спинку стула, он вытер губы салфеткой и улыбнулся мне своей быстрой стеклянной улыбкой.

— Ну, Люси, я не сомневаюсь, что ты очень удивилась, когда узнала, что станешь жить в английской семье.

— Да, сэр, — смиренно ответила я. Я была скорее расстроена, чем удивлена, но не хотела обидеть его, сказав об этом.

— Ты ни за что не догадаешься, зачем папа привез тебя сюда, — сказала Аманда, бросив шаловливый взгляд в сторону Эдмунда, который раздраженно пожал плечами и пробормотал:

— Естественно.

Я не понимала, почему они считают, что я должна быть заинтригована. До сих пор я не думала об этой стороне своей будущей жизни: мне было страшно. Я сама часто бывала свидетелем подобных историй.

Аманда сказала:

— Попробуй отгадай.

Я была в нерешительности. В китайской семье намерения главы семьи не обсуждались. Но здесь была Англия. Люди вели себя по-другому. Все выжидающе смотрели на меня. Я вежливо поклонилась мистеру Грешему и сказала:

— Я знаю, что вы заплатили миссии большие деньги, сэр… — я говорила медленно. На ум приходили лишь китайские слова. Мне пришлось переводить: — Для меня большая честь, что вы выбрали такую ничтожную и недостойную, как я, себе в наложницы, когда ваша жена постарела.

Тишина была ужасающая. Казалось, что все перестали дышать, и у каждого остановилось сердце. Я замерла. Кровь застыла в жилах. Я поняла, что сказала что-то ужасное. Я боялась пошевелиться. Не меняя позы, я украдкой посмотрела на других: они остолбенели.

Миссис Грешем побелела, рот отвалился, глаза выпучены от шока и возмущения. Эмили выглядела так же, как и ее мать, но в ее испуганном взгляде можно было прочесть и восторг вперемешку с ужасом. Брови Эдмунда взлетели так высоко, что почти слились с волосами. У Аманды округлились глаза. Она была скорее озадачена, чем потрясена, потому что не совсем понимала, что вызвало такой шок. Но в его значительности она не сомневалась.

Мистер Грешем встал. Его лицо потемнело от ярости.

— Как ты смеешь? — жутким шепотом спросил он. — Как ты смеешь так говорить в присутствии моей жены и моей семьи? В тебе нет ни капли стыда? — Он указал на дверь трясущейся рукой: — Ступайте в свою комнату, мисс! Немедленно!

Меня как громом поразило. Я поняла! Я вела себя, как последняя дура. У английских джентльменов нет наложниц. Если бы я подумала, если бы я решилась подумать, я бы вспомнила. Но по своей глупости, узнав, что меня купил богатый человек, я решила, что меня купили для того, для чего купили бы в Китае. Поэтому я запрещала себе думать о будущем.

Ярость мистера Грешема привела меня в такое оцепенение, что я не чувствовала под собой ног. Я взглянула на Аманду и увидела, что даже она испугана. Эдмунд вытер платком лоб и сказал:

— Отец, я думаю, мы должны принять во внимание…

— Помолчи, Эдмунд! — оборвал его мистер Грешем. — Не смей оправдывать бесстыдные разговоры за моим столом! Здесь, под моей крышей, в присутствии твоей матери, этот… этот испорченный ребенок заявляет, что я купил ее с гнусной целью!

Мой голос, когда я смогла говорить, звучал не громче шепота:

— Я умоляю вас простить меня, мистер Грешем. Я привыкла, что в Китае…

— Довольно! — закричал он. — Нечего разыгрывать из себя невинность, мисс! В свою комнату, немедленно!

За моей спиной раздался голос Марша:

— Пожалуйте, мисс Люси, — он отодвинул стул, чтобы я встала. Я повернулась к нему, он был спокойным, как обычно. Он проводил меня до двери и открыл ее. Мистер Грешем хрипло сказал:

— Оставьте нас, Марш. Я позвоню, если вы понадобитесь.

Дворецкий ответил:

— Хорошо, сэр, — и вышел вслед за мной. Дверь еще не закрылась, как миссис Грешем заговорила. В ее голосе слышались страдальческие нотки:

— Господи, Чарльз, что ты наделал? Я умоляла тебя подумать. Что за существо ты навязал нам?

Я медленно шла через холл к большой лестнице. Я была в отчаянии. Теперь я понимала свою ошибку. Но почему она вызвала такой шок? Что такого гнусного в наложнице? Китайские девушки, покидая миссию, радовались, когда их брали в наложницы, а не в батрачки. Я сама предпочла бы стать батрачкой, но разумно объяснить почему, не смогла бы. Может быть, это врожденный инстинкт или кровь, кровь чужой, заставляет меня думать именно так:

Я была уже у лестницы, когда услышала:

— Мисс Люси!

Я оглянулась. Мистер Марш проводил меня до лестницы и теперь смотрел на меня сверху вниз со странным выражением, в котором за суровостью я увидела что-то похожее на сочувствие, удивление и даже радость.

— Не переживайте сильно, мисс Люси, — сказал он, — я полагаю, мистер Эдмунд уже понял, что ваше оскорбление было не намеренным, что вы по-другому воспитаны. Он обязательно поговорит с хозяином, когда мистер Грешем остынет.

Моя благодарность была настолько сильна, что у меня выступили слезы.

— Вы очень добры, мистер Марш.

Он улыбнулся.

— Только слуги зовут меня так. Для вас я — Марш.

— О, сэр, я не могу: вы — мужчина, старше…

— Вы уже не в Китае, мисс Люси. Для своего же блага вы должны вести себя так, как того требует ваше положение здесь.

— Да. Извините. Мне так тяжело, — мой голос задрожал, и я глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. — Я знаю, что вела себя глупо. Но что мне делать? Что бы я ни сказала, они сердятся, особенно миссис Грешем. Она считает, что я все выдумываю.

— Что выдумываете, мисс Люси?

— Ну… Эмили спросила, видела ли я палача, и, когда я сказала правду, миссис Грешем рассердилась и сказала, что это глупая выдумка. А вечером они все на меня рассердились за то, что я сказала, что кролик вкуснее кошки.

— Не удивительно, что они вам не верят, мисс Люси.

— Но вы мне верите, мистер Марш? — спросила я. — Извините… Марш.

— Это уже лучше. Да, конечно, я вам верю, мисс Люси. Я знаю Гонконг, Шанхай, Порт Саид, Бомбей и еще много таких мест по всему миру. — Увидев, что я удивлена, он объяснил: — Я не всегда был дворецким, мисс Люси. Я долго служил в армии денщиком и много путешествовал. — Он стряхнул невидимую пылинку с рукава. — Могу я дать вам один совет? Вы живете в английской семье, принадлежащей к высшему классу. У них есть свои достоинства и недостатки. Одним из недостатков является некоторая слепота по отношению к тому, что находится за пределами их маленького мира. В глубине души они верят, что Бог — это английский джентльмен, а отсюда следует, что их обычаи и традиции священны.

Я была потрясена тем, как мистер Марш говорил: как образованный джентльмен, а не как слуга. Он, наверное, снова заметил мое удивление, потому что замолчал, затем сказал:

— Вас, наверное, удивляет, что слуга может выражаться подобным образом, мисс Люси? Мне повезло, я служил офицеру, который к тому же был ученым — редкое сочетание, должен заметить. Я старался походить на него и научился свободно и легко разговаривать. Он оказал мне честь своей дружбой, и мы провели много часов в беседах за годы нашей совместной службы.

Я вспомнила мисс Протеро, обучавшую меня искусству беседы, и сказала:

— Да, я понимаю, мистер Марш.

— Марш, — резко поправил он.

— О, извините, Марш.

Он удовлетворенно улыбнулся, затем сказал:

— Слово «наложница» нельзя произносить в присутствии английских дам. Вы прожили в Китае всю свою жизнь, и я не сомневаюсь, что вы носили брюки. Здесь женщина в брюках шокировала бы всех. Даже ножки рояля драпируются, как вы, наверное, могли заметить, потому что ноги считаются чем-то не совсем приличным. Если вам придется упомянуть о них, мисс Люси, вы должны говорить о «нижних конечностях». — Он насмешливо посмотрел на меня: — Я надеюсь, что сказанное как-то объяснит вам, почему вся семья оказалась так потрясена тем, что вы предположили, будто мистер Грешем купил вас как наложницу?

— Да. О, да! — тихо ответила я и прижала руки ко лбу. — Но ведь вы пошутили про ножки рояля, правда?

— Боюсь, что нет, мисс Люси. Я понимаю, что в это трудно поверить, но, может быть, вы теперь поймете, почему вам не верили, как едят кошек. — Он помрачнел. — Я видел, как бедняки в Индии едят землю, чтобы заглушить чувство голода. Я видел, как калечили воров на Аравийском полуострове. Так же, как и вы, мисс. Такие вещи, не подвластны воображению мистера Грешема и его семьи. Они никогда не смогут понять, какой жизнью вы жили. Они вряд ли знают, как живут бедняки в Англии. Постарайтесь помнить об этом.

Он оглянулся и затем сказал:

— Сейчас вы должны идти к себе, мисс Люси. Я прослежу, чтобы вам принесли горячего молока. Если позволите, мой вам совет — постарайтесь вести себя завтра так, как будто ничего не произошло. Велите наполнить свою ванну в восемь. Спуститесь к завтраку в девять. Я уверен, что все устроится. Избегайте разговоров о своей жизни в Китае и посвятите себя изучению обычаев этой страны. — Он сделал шаг назад и поклонился: — Спокойной ночи, мисс Люси!

Я была так растрогана его добротой, что с трудом могла говорить, но все же собралась и сказала:

— Благодарю вас мистер… благодарю вас, Марш, от всего сердца.

— Не за что. — Он ушел, а я поднялась наверх. Газовые светильники в моей комнате были зажжены, но светили очень тускло. Мне понадобилось время, чтобы понять, что нужно потянуть за цепочку у бра, чтобы прибавить или убавить свет. Вскоре горничная по имени Битти принесла на подносе стакан горячего молока, а я еще долго сидела в кресле у кровати, думая о том, что произошло со мной всего за несколько часов с тех пор, как я ступила на английскую землю. Я потерпела неудачу, но завтра я начну все с начала, решила я, и постараюсь быть все время начеку, чтобы избежать дальнейших катастроф.

Я долго не могла заснуть. Я знала, что мне снились тяжелые сны, хотя их не запомнила. Я проснулась на рассвете. К семи тридцати я начала беспокоиться и раздражаться из-за того, что мне нечего делать и что нужно ждать до восьми, чтобы позвонить горничной. Я взяла дорожный швейный набор, подаренный миссис Колби, и принялась проверять, все ли пуговицы на платьях хорошо держатся и не нужно ли что-нибудь где-нибудь зашить.

Раздался стук в дверь. Прежде чем я смогла ответить, дверь открылась, и в комнату проскользнула Аманда. Она быстро закрыла дверь. На ней был халат. Ее распирало от возбуждения.

— А, ты уже проснулась! — воскликнула она, задыхаясь. — Люси, как ужасно ты вела себя вечером! Эмили объяснила мне, что такое наложница, это как другая жена. Не удивительно, что папа так рассвирепел!

— Я не хотела оскорбить твоих родителей! — с жаром сказала я. — Правда, Аманда! Я так привыкла к тому, как думают в Китае, что не могу думать по-другому.

— Эдмунд тоже так сказал. Ты же знаешь, он юрист и должен понимать. Все равно, все ужасно переволновались, но, в конце концов, папа решил, что он ничего не будет предпринимать, — она хихикнула. — Хотя он ничего особенного и не может сделать, не так ли? Я хочу сказать, что он не может отправить тебя обратно в Китай.

— Я надеюсь, — медленно ответила я, стараясь скрыть разочарование. Мне в голову пришла одна мысль, и я удивилась, почему я не подумала об этом раньше. — Аманда, а почему твой отец хотел, чтобы я приехала в Англию?

— Ах, это один из его планов. Он всегда придумывает новые планы, как нам разбогатеть, но у него ничего не получается. Мама говорила, что этот план абсурдный, и то же самое говорил Эдмунд, но папа очень сердится, когда его планы критикуют. — Она подошла к двери. — Не говори, что я тебе об этом сказала, Люси.

— Но ты не сказала, — озадаченно ответила я, — или сказала?

— Нет, не совсем. Он сам тебе все расскажет. Он собирается поговорить с тобой после завтрака. — Она чуть приоткрыла дверь, заглянула в щелочку и выскользнула из комнаты.

Удовольствия от ванны я не получила. Голова пухла от вопросов. Когда большие старинные часы в холле пробили девять, я спустилась в столовую. Там был Эдмунд, он уже позавтракал. Я неуверенно сказала:

— Доброе утро!

— Доброе утро, Люси! — Он изучающе посмотрел на меня таким взглядом, который нельзя было назвать ни дружелюбным ни враждебным. — В Англии мы сами себя обслуживаем за завтраком. Блюда на буфете, — он махнул рукой в сторону буфета. — Найдете там почки, бекон, кеджери, яйца и тому подобное. Возьмите тарелку и положите себе что хотите.

Я поблагодарила его, думая о том, куда девается еда, которая остается после каждого приема пищи. Я положила немного бекона и почек. Эдмунд свернул газету и встал из-за стола.

— Прошу прощения, — сказал он, четко выговаривая каждое слово, — я должен быть в конторе в десять пятнадцать, мне нужно успеть на поезд. Я советую вам не упоминать о вчерашнем… а-а… недоразумении, Люси. Лучше забыть о нем. Уверен, мы снова увидимся. Я приеду на уик-энд. Всего доброго!

Я поблагодарила его и пожелала доброго пути. Через несколько минут появились мистер Грешем и Аманда. Атмосфера за завтраком была скованной, но гораздо лучше, чем я ожидала. Я вздохнула с облегчением, когда узнала, что миссис Грешем и Эмили не спустятся к завтраку. Они завтракали в постели и редко вставали раньше одиннадцати. Я почти не принимала участия в довольно принужденном разговоре, за исключением вежливых и осторожных ответов на вопросы. Когда Аманда спросила, что мы обычно ели на завтрак в Китае, я ответила:

— Обычно просяную кашу. — Здесь не могло быть подвоха, и все же я затаила дыхание.

После завтрака мистер Грешем сказал:

— Пора за рояль, Аманда. Беги. А мы с Люси пойдем в кабинет, нужно кое-что обсудить.

Кабинет был большой комнатой, заваленной странными предметами. Я ожидала и надеялась увидеть книги. И они были везде, не только на полках. Книги стояли стопками на полу и приставных столиках. Они вносили лишь небольшую лепту во всеобщий хаос.

В одном углу стоял письменный стол, заваленный бумагами. На нем — большой глобус. Рядом с глобусом стоял прямоугольный стеклянный сосуд со странными рыбками, маленькими и необычной окраски. На стене, на крючке, висел человеческий скелет. Вдоль другой стены стояли ящики для рассады, накрытые стеклом, и в них было что-то очень похожее на песок, из которого пробивалось несколько зеленых ростков. Пыльный телескоп стоял на треноге у окна. В углу, на стуле — волшебный фонарь, а на полке — модель паровоза. Названия всех этих предметов я узнала гораздо позже.

Чем больше я смотрела, тем больше предметов, маленьких и больших, знакомых и незнакомых, попадались на глаза. Но я не понимала, зачем они здесь. Мистер Грешем вышагивал по кабинету быстрыми подпрыгивающими шагами. Выдвинув ящик письменного стола, он достал оттуда маленькую шкатулку в восточном стиле.

— Ну что ж, — с энтузиазмом сказал он, обводя рукой комнату, — как видишь, я страстно интересуюсь востоком, моя дорогая.

Я не знала, что сказать, и оглянулась в поисках ответа. Я кое-что заметила. На глобусе красным карандашом была обведена провинция Джехол в Китае. На стене, рядом со скелетом, висели крупномасштабные карты, сделанные от руки. Я узнала знакомые по карте мисс Протеро очертания Ляодунского залива, ближайшее от нашей миссии побережье.

— Видишь? — воскликнул мистер Грешем и указал на стол у камина.

Я подошла поближе. По корешкам книг на столе можно было прочесть, что это рассказы о путешествиях по Китаю. Рядом с книгами стоял большой металлический поднос, на котором была глиняная модель какого-то ландшафта: речные долины, равнины, холмы, горные кряжи и маленькие деревянные макеты городов.

— Подойди сюда, — с ноткой нетерпения сказал мистер Грешем, — конечно, ты видишь, что это провинция Шанси?

— Боюсь, я там никогда не была, — расстроенно сказала я.

— О! — он посмотрел на меня без всякого выражения. — Ничего. Я уверен, ты знаешь много другого.

— Я узнаю ту карту на стене, — сказала я, чтобы сделать ему приятное, — я вижу, вы отметили на глобусе провинцию Джехол. Но многие вещи в вашем кабинете не имеют отношения к Китаю, мистер Грешем. Китайцы никогда бы не повесили на стену скелет: это чей-то предок.

— Нет, нет, скелет здесь ни при чем, — ответил мистер Грешем, — это проект, от которого я отказался. — Он оглядел кабинет и заморгал, как будто очень удивился. — Оказывается, здесь есть предметы, относящиеся к моим прошлым интересам. Не обращай внимания, Люси, не обращай внимания. Нас интересует Китай, да? — он щелкнул языком. — А ты, естественно, специалист в этой области. Я уверен.

Взяв в руку шкатулку, он постучал по ней пальцем и многозначительно посмотрел на меня.

— Это труднее, чем искать иголку в стоге сена. Мы ищем что-то в стоге сена, так сказать, но мы сами не знаем, что это или как найти нужный стог. Однако ты родилась в Китае, ты знаешь язык, людей и обычаи. Ты — тот человек, который поможет мне в моих поисках. О, я не жду чуда, Люси. Может быть, пройдут месяцы терпеливой дедуктивной работы, но мы будем упорно продолжать наши поиски.

Я была сбита с толку и нерешительно спросила:

— Вы хотите сказать, что собираетесь в Китай, мистер Грешем, и хотите, чтобы я поехала с вами и помогла вам что-то найти?

— Собираюсь туда? Господи, нет, дитя мое! — он выглядел довольно озадаченным. — Кто-то другой будет заниматься осуществлением практической части, поедет туда и так далее. Моя задача состоит в том, чтобы привлечь интеллект к решению этой проблемы. — Он самодовольно улыбнулся. — Эдмунд, как и ты, считает, что нужно отправить туда подходящего человека для разведки на местности. Но это блуждание в потемках.

Прежде всего, дедукция, и у меня есть свой метод, Люси. Да, у меня есть свой метод. Ты, конечно, читала рассказы мистера Конан Дойла о Шерлоке Холмсе? Нет? Неважно. Это сыщик, который отгадывает тайны благодаря своему дару наблюдения и дедукции, а у меня похожий склад ума. Вот как я собираюсь решить эту проблему, Люси. А ты со своим знанием загадочного востока обеспечишь почву, на которой мой интеллект сможет себя проявить. Ты понимаешь?

В этом месте я впервые солгала по-английски, кивнув головой. Я испугалась, что, если он начнет объяснять все сначала, я еще больше запутаюсь. К тому же он заплатил миссии большие деньги за меня и имел право надеяться, что я его пойму.

— Я тебе дам необычный ключ, над которым ты должна подумать, — сказал он, открывая шкатулку и вынимая из нее пожелтевший лист бумаги. — Слушай.

Еще до того, как он начал читать, я поняла, что это. И, несмотря на это, я была потрясена.

«Под ним великана нож,

Который перевернут…»

Я знала загадку наизусть. Мистер Грешем был третьим англичанином, от которого я ее слышала. Сначала Роберт Фолкон читал ее у стены миссии, затем Николас Сэбин в Ченгфу…

Воспоминания, которые я гнала прочь, унесли меня в прошлое. Я видела Николаса Сэбина, склонившегося надо мной, держащего мои руки… Он спас меня от увечья. В благодарность за это я стала его женой на несколько часов. Потому что он этого хотел, а когда это несчастное венчание в мрачной тюрьме закончилось, я ушла и больше его не видела… Я положила букетик цветов на его могилу. У меня есть его кольцо. Но я не хочу, чтобы он тревожил мою память: мне больно вспоминать.

«…Лежат незрячие тигровые глаза.»

Мистер Грешем закончил читать. Он, очевидно, посмотрел на меня, потому что голос его изменился, и он резко сказал:

— Люси! Что такое?

Я глубоко вздохнула.

— Извините, мистер Грешем, я испугалась. Я знаю эту загадку. Я ее уже слышала.

— Что? Как это, детка? Когда ты ее слышала?

— В Китае. Там я познакомилась с мистером Робертом Фолконом.

— Что?

— Правда, мистер Грешем. Вчера Аманда рассказала мне о семье, живущей через долину. Она сказала, что старший сын, Роберт Фолкон, за границей. Я встречалась с ним в Китае, и я уверена, что это один и тот же человек. Он читал мне эту загадку.

— Ты с ним знакома? Господи! Ты ему помогла? Ты ему сказала ответ? — голос мистера Грешема звучал и рассерженно и испуганно одновременно.

— Нет, сэр, нет, — быстро ответила я. — Я не могла ему помочь, я не знаю, что означает эта загадка.

Мистер Грешем издал вздох облегчения и забегал по кабинету, запустив руки в волосы.

— Невероятно! Трудно поверить… хотя, нет, не так уж все и странно, наверное. Если этот щенок ездил в поисках сокровища по предполагаемой территории, нет ничего удивительного, что вы встретились. — Он навис надо мной: — Как это произошло? Расскажи.

Я кратко рассказала о своей встрече с мистером Фолконом, но не стала говорить ни о Николасе Сэбине, ни о рисунке, который Роберт Фолкон сделал на стене как предостережение.

— Я встретила мистера Фолкона еще один раз, — закончила я, — на дороге в Ченгфу, и он снова спросил меня о загадке, но я не смогла помочь.

Мистер Грешем почесал щеку.

— В таком случае, ничего страшного, — неохотно сказал он. — Он показывал тебе карту?

— Да, только там было не все. Он сказал, что есть другая карта.

— Я знаю, я знаю. Это карта Фолконов. У нас есть карта Грешемов, которая дополняет их карту. Две карты имеют значение, только соединенные вместе. — Он резко открыл ящик письменного стола и вынул оттуда пергаментный прямоугольник. Точно такой же я видела в Китае.

— Вот, Люси, посмотри. Ты можешь вспомнить, что было на карте, которую тебе показывал Роберт Фолкон?

Я посмотрела на карту, сделанную черными чернилами, и покачала головой.

— Мне жаль, мистер Грешем, но я не могу ничего вспомнить. Я не думаю, что будет толк от обеих карт. В Китае так много мест, похожих друг на друга: деревня, несколько рощиц, река.

Он нахмурился:

— Чушь! Целая карта лучше, чем половина. Просто подумай и попытайся вспомнить, — он обвел рукой глобус, книги и тщательно изготовленный миниатюрный ландшафт. — Я постепенно собираю факты, Люси, и я уверен, что, если мы будем упорны, мы сможем добиться правды дедуктивным методом и сузить наши поиски до конкретной небольшой территории. — Он улыбнулся своей особенной быстрой улыбкой. — Мой метод более эффективен, нежели тот, что применил Роберт Фолкон, можешь не беспокоиться на этот счет. Ты знаешь историю, что стоит за всем этим, Люси? Он тебе рассказывал?

— Нет, мистер Грешем, но Аманда сказала, что это тянется давно, с тех пор, как ее дед и дед мистера Фолкона служили вместе в армии.

— Совершенно верно. Сядь, Люси. Мне кажется, тебе лучше знать всю историю, тогда ты поймешь, что я пытаюсь сделать. Ты слышала об «опиумных» войнах в Китае?

— Да, мисс Протеро рассказывала, хотя она сама их уже не застала.

— В то время мой отец, Уильям Грешем, и Джон Фолкон из «Луноловов» были молодыми офицерами и служили в Британской армии в Китае. Оба женились за год до этого, в 1841 году. Во время военной кампании их отправили как курьеров со специальным и секретным заданием. Им нужно было проехать по территории, за контроль над которой в то время вели борьбу два местных вождя. Ты понимаешь?

Я ответила, что понимаю. В Китае до сих пор были вожди, которые собирали целые армии и могли диктовать свою волю большим территориям, иногда целым провинциям, до тех пор, пока другой, более могущественный вождь, не одерживал над ними победу. Иногда, если они наносили оскорбление самой императрице, та посылала войска, чтобы наказать бунтовщиков.

— Молодые офицеры обошли стороной поле битвы враждующих армий, — продолжал мистер Грешем, — и на рассвете наткнулись на умирающего человека, которому как-то удалось выбраться с места сражения. Конечно, они не поняли ни слова из того, что он сказал, но на нем была красивая военная форма, из чего офицеры заключили, что это один из вождей, потерпевший поражение. Они оказали ему первую помощь, но вождь умер.

Мистер Грешем подошел к заваленному письменному столу и сел.

— Многих подробностей мы никогда не узнаем, — торжественно продолжал он, — но на теле умершего они нашли… что-то. Пакет, шкатулку, мешочек, — что, мы не знаем, но там было что-то очень ценное — личное сокровище погибшего вождя, — он развел руками. — Что бы это ни было, Уильям Грешем и Джон Фолкон предпочли это забрать себе, а не оставить тому, кто найдет тело. Они поехали дальше и остановились на ночлег… где-то.

Он пожал плечами.

— Они пробыли в пути неделю, и мы не знаем точного маршрута, но я думаю, что в ту ночь они ночевали в заброшенном храме, потому что храм упоминается в загадке. Однако ночью или утром они поняли, что их присутствие обнаружено патрулем Китайской армии и что им угрожает серьезная опасность быть схваченными. Тогда они спрятали сокровище, чтобы (если их поймают, но они останутся в живых) вернуться туда в более спокойное время и достать то, что они спрятали.

Мистер Грешем указал на старую карту на столе.

— Очевидно, они составили эту карту позже, возможно, из зарисовок, сделанных на месте. Нам известно только, что, спрятав сокровище, они продолжили путешествие, и им повезло: они смогли выполнить задание. А через два месяца их полк был переведен из Китая в Индию.

Мистер Грешем посмотрел на меня, часто моргая.

— У них не было возможности вернуть себе то, что они спрятали. Наверняка они собирались взять большой отпуск при первой же возможности и отправиться в Китай за сокровищем. А пока Джон Фолкон развлекался сочинением загадочных виршей, в которые заключил описание места захоронения сокровища. Оба составили завещания и отдали на хранение своему командиру. К каждому завещанию прилагалось краткое описание приключения, копия загадки и половина карты, — мистер Грешем поморщился. — Все очень романтично, конечно. В то время они хотели, чтобы, если с одним из них что-то случится, жаждая семья получила свою часть сокровища, если оно, конечно, отыщется.

Он печально покачал головой.

— А потом они поссорились из-за какого-то пустяка. Непреднамеренное оскорбление, возможно. Мы никогда не узнаем, хотя я абсолютно уверен, что Фолкон был зачинщиком. В результате состоялась дуэль, тайная, естественно, потому что дуэли уже давно были запрещены законом. Оба были смертельно ранены. Оба умерли в один и тот же час. Сообщили женам: моей матери сюда, в этот дом; матери Гарри Фолкона в — «Луноловы». Мы с ним в то время были младенцами, нам было по несколько месяцев от роду.

Мистер Грешем замолчал, нахмурившись, затем встал и принялся снова ходить по кабинету.

— Теперь обе семьи соперничают из-за сокровища, — сказал он. — Никто не будет делиться, потому что ни у кого из нас нет прав на это сокровище. Оно достанется тому, кто первым приберет его к рукам. Этот горячий молодой дурак, Роберт Фолкон, оказывается, рыщет по Китаю. Что ж, пусть тратит время понапрасну! В этом сражении победит интеллект, Люси, — он постучал пальцем по виску.

Мне не все было понятно, и я спросила:

— Почему так долго никто этим не занимался, мистер Грешем? То есть, почему ни вы, ни мистер Фолкон не предпринимали попыток найти сокровище раньше?

— Потому что мы впервые о нем услышали два года назад! — ответил он, сцепив пальцы и энергично потирая руки. — Эта история лишь недавно была вытащена на свет.

— Извините, я не понимаю.

— Все очень просто. Вскоре после дуэли индусы подняли бунт в Ферозепуге, где был расквартирован полк. Бунт быстро подавили, но командир полка был убит. Денщик упаковал его личные вещи, которые отправили вдове. Завещания и сопутствующие им документы, доверенные командиру полка Уильямом Грешемом и Джоном Фолконом, были по ошибке отправлены вместе с личными бумагами покойного. У вдовы не хватило духу разобрать вещи мужа. Их убрали в сундук, а сундук — на чердак. Почти шестьдесят лет спустя ее внук проводил генеральную чистку, чтобы избавиться от хлама, накопившегося в доме. Он нашел два запечатанных пакета с именами моего деда и деда мистера Фолкона и отнес их в Военное министерство, которое переслало их мне и Гарри Фолкону соответственно. До этого момента никто не имел ни малейшего понятия о том, что приключилось с нашими родителями в Китае. Обе семьи постарались сохранить все в тайне, уж будь уверена.

Я про себя подумала, что он ошибается. Был один человек, не принадлежавший ни к одной из семей и знавший тайну, — Николас Сэбин. Он тоже искал сокровище.

— Если бы у нас было хоть малейшее представление о том, что мы ищем, — мечтательно произнес мистер Грешем, глядя на карту на стене. — Большое или маленькое? Дидактическим способом мы можем определить максимальный объем: один человек смог носить это на… Почему ты так удивленно на меня смотришь, Люси?

— Оно не может быть большим, мистер Грешем. Изумруды не занимают много места, и даже в небольшом мешочке или кошельке может быть целое состояние.

Мне показалось на мгновение, что глаза его выпрыгнут из орбит. Дважды он пытался произнести какое-то слово.

— Изумруды? — закричал он. — Откуда ты знаешь? Ты сказала младшему Фолкону? Ты все выдумала? Отвечай немедленно!

Я была в отчаянии, что снова чем-то вызвала его гнев.

— Но… в загадке говорится об изумрудах, — заикаясь пролепетала я. — Я думала, вы знаете. Я думала, мистер Фолкон знает и все знают. Поэтому я ничего никому не сказала.

— Знают что? В загадке ни слова об изумрудах!

— Тигровые глаза, сэр. Так называют изумруды в Китае. По крайней мере, в Ченгфу и ближайшем районе. Я не могу поручиться за остальных, — я вдруг поняла свою собственную глупость. — Мне… мне очень жаль. Мне было ясно с самого начала, и я думала, что другим тоже все ясно, но теперь я вижу, что ошибалась. Молодой офицер, который сочинил эту загадку, наверное, слышал, как местное население называет изумруды, и использовал это название в своем стихотворении. Простите меня за то, что я была так глупа, мистер Грешем.

Он воздел руки к потолку с победоносным криком, и стеклянная улыбка несколько минут не сходила с его лица:

— Благодарение Господу за это! Вот почем ты ничего не сказала этому дураку Фолкону! О Создатель! Ты видишь, я был прав, ты даже не понимаешь, как много ты знаешь, Люси. Но я вытащу это из тебя. Твое знание и мой интеллект — вот в чем весь фокус, моя дорогая. Я тобой очень доволен!

За обедом мистер Грешем с гордостью объявил, что с моей помощью он уже смог выяснить, что собой представляет сокровище. На миссис Грешем это не произвело большого впечатления, да и на меня, честно говоря, тоже, потому что эта информация не давала нам ни малейшего намека на то, где сокровища пролежали все эти годы. Однако у мистера Грешема было приподнятое настроение. Он был убежден, что он на правильном пути и, казалось, стал ко мне более расположен.

Для меня главной задачей было как-то убедить миссис Грешем и Эмили относиться ко мне лучше. Но в ближайшие два дня я поняла, что все мои усилия пока не увенчались успехом. Эдмунд приехал в пятницу вечером. Я была рада ему: мне казалось, что у него нет ко мне неприязни. В воскресенье утром мы отправились в церковь. Я ждала этого с большим нетерпением. Я надеялась, что в церкви мне нечего бояться. Вряд ли я совершу какой-нибудь промах. Хоть там можно немного расслабиться.

В церкви я впервые увидела Фолконов. Оказалось, что мистер Фолкон и мистер Грешем — самые важные джентльмены в деревне, потому что их скамьи были расположены между скамьями остальных прихожан и кафедрой, лицом друг к другу. У мистера Фолкона были такие же светлые волосы, как и у его сына Роберта, и короткая бородка. Он был похож на английского короля Ричарда Львиное Сердце, изображение которого я однажды видела. Его жена, тоже блондинка, была очень красива. Ее прекрасное овальное лицо обрамляли волосы цвета меда. Стройная и изящная, она производила впечатление счастливого человека.

С ними было еще трое: двое мужчин и одна женщина, одетых очень необычно; мне еще не доводилось видеть ни дам, ни джентльменов в подобном наряде. У них был очень самоуверенный вид, и говорили они между собой довольно громким шепотом, пока мы ждали начала службы. Ни кивка, ни слова приветствия. Я услышала, как миссис Грешем прошептала мужу:

— Я вижу, приехали на уик-энд их верные друзья, то ли художники, то ли поэты. Как можно приводить людей с такой скандальной репутацией в церковь?

Тихо играл орган. Наконец наступила тишина. Викарий прочел нараспев молитву и объявил первый гимн. Зашелестели страницы. К своей радости, я увидела, что это «Вперед, служители Христа!», который очень любили в миссии. Я вдохнула побольше воздуха, чтобы не отстать от других. Вначале я опережала хор на одно слово, затем я постепенно ушла вперед, отдаваясь пению всей душой.

Я удивилась: хор и прихожане так медленно пели. Даже наши четырехлетки из миссии обошли бы их. Однако органист явно не хотел мне уступать: он заиграл быстрее, оглядываясь на меня с испугом. Но, даже несмотря на это, в конце первого стиха я опережала всех на целую строчку и, счастливая, взглянула на миссис Грешем, стоящую рядом, ожидая увидеть одобрение на ее лице.

Она покраснела, плотно сжала губы и пристально смотрела на меня исподлобья. Мистер Грешем подался вперед, чтобы лучше меня видеть, а Аманда яростно била меня локтем в бок.

— Не смей! — процедила миссис Грешем сквозь зубы. — Пой вместе с хором!

Я вся сжалась. Мне стало тошно. Сколько себя помню, утренняя молитва в миссии всегда была соревнованием. Но теперь я вспомнила, что, когда я была маленькой, мисс Протеро пыталась научить детей петь медленно, как мы с ней иногда пели не английский манер. Потом она отказалась от этой попытки. «Почему, — подумала я в отчаянии, — я не вспомнила об этом раньше?»

Пение продолжалось, и я запела тихо, стараясь строго следовать за органом и хором. Оказалось, так петь приятно. Я и раньше так напевала про себя, когда работала. К тому времени, как мы запели последний стих, у меня появилась надежда, что миссис Грешем забудет о моей глупой ошибке. Я старалась быть очень внимательной, не позволяя себе увлекаться, и следила за тем, чтобы мой голос не звучал громче голоса Аманды, стоявшей рядом.

Но еще одна неприятность все-таки случилась. Мы пели «Те Deum», и для меня было полной неожиданностью, что все Грешемы и многие прихожане замолчали, когда мы подошли к словам: «Благослови чрево Пресвятой Девы…». В церкви стало тише, мой голос резко взлетел, и я снова увидела недовольный взгляд миссис Грешем.

Мы выходили из церкви после службы. Прихожане не расходились. Вокруг раздавались приветствия, знакомые останавливались поболтать. Меня представили викарию. Я не запомнила, о чем мы с ним говорили. Я видела только постные лица Грешемов. Даже Аманда сердито смотрела на меня, и Эдмунд был холоден. Толпа тоже меня разглядывала: кто с добрым любопытством, кто с явным осуждением. Я мельком заметила, как Фолконы и компания покидали церковь в прекрасном расположении духа.

Никто не проронил ни слова, пока мы не сели в экипаж и не отправились домой. Миссис Грешем испустила долгий шипящий звук, как будто всю службу не решалась выдохнуть.

— Ты видел их? Ты видел лица этих ужасных людей, Чарльз? — вопросила она дрожащим голосом. — Этот ребенок решил опозорить нас именно перед ними! Никогда не думала, что она специально так сделает!

— Она выставила нас дураками перед всей деревней! — ядовито продолжила Эмили.

— У тебя нет никаких доказательств, что это было специально, мама, — сказал Эдмунд, — но выходка — чрезвычайно глупая.

Я замерла и почувствовала, что мое лицо приняло выражение, которое миссис Грешем расценит как мрачное. Я сказала:

— Мне очень жаль. Мы пели быстро в миссии из-за детей, и я… я не знала, что здесь поют по-другому.

— Чепуха! — резко оборвала меня миссис Грешем. — Ах, да, и еще! Не смей петь ту самую строчку в «Те Deum»! Дамам нельзя произносить подобные слова.

К чувству унижения прибавилось еще и чувство замешательства. Я могла лишь догадываться, что чрево, как и ноги, считается чем-то непристойным. Мистер Грешем положил руки на трость и сердито смотрел перед собой.

Прошло несколько дней, прежде чем семья Грешем сменила гнев на милость. Я не уверена, что миссис Грешем или Эмили забыли о моем позоре или простили меня. Но, поскольку я жила в их семье, они не могли относиться ко мне, как к прокаженной. Прошло какое-то время, и они снова стали со мной разговаривать. Однако Эмили не пыталась скрывать свое презрение.

За первую неделю моего пребывания в «Высоких зарослях» сложился распорядок моей жизни в доме. Каждое утро я по часу проводила в кабинете мистера Грешема, обсуждая одно и то же снова и снова и пытаясь помочь ему, используя дедуктивный метод, найти ключ к разгадке. Затем я была свободна до обеда, а иногда час или два после обеда. Все оставшееся послеобеденное время было посвящено «утренним визитам», когда мы либо сами принимали гостей, либо наносили визиты другим. «Утренние визиты» — странное название для визитов, которые совершались после обеда. Я их ненавидела. Мы сидели в нашей гостиной, либо в гостиной одной из подруг миссис Грешем, и вели беседы, потягивая чай и поедая бутерброды с огурцами.

Поначалу я была объектом всеобщего внимания и меня расспрашивали о жизни в Китае. Некоторые вопросы были очень глупые. Но я хорошо выучила свой урок, и никогда не произносила больше двух слов в ответ, иногда намеренно говоря неправду, потому что правда звучала бы оскорбительно. Очень скоро обо мне установилось мнение, что я скучная застенчивая мышка, как назвала меня одна дама. Я с облегчением вздохнула: значит, скоро они потеряют ко мне всякий интерес.

Вечера, до и после ужина, проводились в гостиной. Мистер Грешем часто удалялся в свой кабинет. В это время женская половина семьи Грешем собиралась посплетничать, занимаясь вышиванием или каким-нибудь другим рукоделием. Аманда научила меня играть в шашки. Я быстро выучилась, но обнаружила, что Аманда не любит проигрывать. Приходилось стараться, чтобы проиграть. Иногда она садилась за рояль. Мне нравилось: Аманда играла очень хорошо. Случалось, что после ужина, перед сном, мы играли в слова. Больше всего мне нравились анаграммы. Каждый из нас по очереди предлагал два-три коротких слова, из которых остальные должны были составить одно длинное.

Но радостных моментов в моей жизни было мало. Изо дня в день я маялась от безделья. Всю свою жизнь я просыпалась и знала, какую работу нужно сделать, чтобы не голодать. Сейчас ничего этого не было. Я спросила миссис Грешем, могу ли заниматься уборкой или помогать на кухне. И получила резкий отказ.

— Хорошо ли, плохо ли, но по желанию мистера Грешема тебя привезли сюда как члена семьи, — твердо, но с сожалением сказала она, — а барышни не должны пачкать руки лакейской работой, Люси.

Оказалось, что барышням можно играть в теннис. Это было прилично. В саду натягивали сетку. Специальной площадки не было. Мы просто кидали мяч друг другу. Мне нравился теннис, но и здесь не обошлось без неприятностей. Эмили играла, стоя на одном месте. Она не предпринимала никаких попыток достать мяч, если он не пролетал рядом, и громко жаловалась, если мяч летел мимо. Аманда ходила изящными быстрыми шажками и вскрикивала от возбуждения всякий раз, когда ей удавалось перебросить мяч через сетку. Но меня миссис Грешем застала, когда я, зажав подол в руке, выставив колени на всеобщее обозрение, бегала как угорелая. Я забыла, что я не в миссии. Я прослушала очередную лекцию о том, как должна себя вести.

Разрешалось ездить на велосипеде. У Аманды и Эмили были велосипеды. Они иногда ездили по деревенским дорожкам. Я научилась ездить в саду на велосипеде Аманды, который она мне великодушно одолжила. На это ушло несколько часов. Мне хотелось поездить одной по окрестностям, но миссис Грешем не разрешила. Я думаю, она боялась, что я еще чего-нибудь натворю и снова опозорю семью, если вырвусь из-под ее бдительного ока.

Эдмунд приезжал из города на каждый уик-энд. Он почти со мной не разговаривал, но в его отношении ко мне не было презрения. Мне он казался человеком холодным. Но у него было чувство справедливости. Может быть, потому, что он был юристом?

Если сравнить мою жизнь в «Высоких зарослях» с той, которой я жила до этого, то, наверное, будет непонятно, почему я была несчастна. Ведь это грешно: теперь я была сыта, красиво одета; у меня были все мыслимые и немыслимые удобства; у меня не было никакой ответственности ни за что. Но по ночам я думала: «Как я проживу те недели, месяцы, годы, что ждут меня впереди?» Я жила среди людей, которым была не нужна. Да и не любили они меня, за исключением Аманды. Прежде во мне нуждались, меня любили — вот чего мне не хватало.

В середине июля мистер Грешем неожиданно утратил интерес к нашим ежедневным попыткам найти с помощью дедукции «наследство Грешемов», как он говорил. Я не удивилась: мы так ничего и не добились, а Аманда меня предупредила, что ее отец — человек, быстро увлекающийся и быстро остывающий. Аманда рассказала, что мистер Грешем постоянно ищет способ, как быстро разбогатеть, но еще не довел ни одного своего плана до конца. Ящики с рассадой были останками последнего плана — создания смеси химических веществ с песком, которая бы позволила выращивать растения в пустыне.

Я уже узнала, что и Грешемам, и Фолконам нужно восстанавливать свое состояние. Это было постоянной темой для разговоров. Сначала мне трудно было в это поверить, но со временем я поняла, что мистер Грешем живет за счет личной собственности. Это значит, что он не зарабатывает денег, а его капитал постепенно сокращается, потому что ежегодно часть средств идет на жизнь семьи. То же самое можно было сказать и о Фолконах. Правда, по словам Грешемов, муж и жена Фолкон попусту тратили деньги на своих лондонских друзей. Да и сами проводили много времени в столице среди художников, писателей и актеров.

Я не могла помочь мистеру Грешему. Местонахождение сокровища оставалось тайной. А это усугубляло чувство неловкости, которое я постоянно испытывала. Я была лишним ртом и ничего не могла предложить взамен. Когда я думала о том, какое я доставила им разочарование, я понимала, что при сложившихся обстоятельствах Грешемы были со мной гораздо любезнее, чем я того заслуживала. Как бы мне хотелось, чтобы мистер Грешем никогда не посылал за мной в Китай!

Однажды ночью, в конце июля, я внезапно проснулась. Меня что-то разбудило. В комнате было абсолютно темно, я никак не могла определить, который час. Мне показалось, что еще очень рано. Что-то меня беспокоило… да, сейчас совершенно темно, но, когда я проснулась, я увидела бледное пятно на потолке. Пятно исчезло, как только я зашевелилась.

Я чувствовала едва уловимый, знакомый запах и тут же стремительно села: я поняла, что в комнате кто-то есть.

— Аманда! — прошептала я. — Это ты?

Ответа не было. Я узнала запах. Так пахла карбидная лампа. У Аманды и Эмили были такие на велосипедах, хотя они никогда не выезжали за пределы имения после наступления темноты. Вглядываясь в темноту, я увидела тоненький изогнутый лучик света, промелькнувший в воздухе. По телу поползли мурашки.

Это не лампа от велосипеда, это фонарь с затвором, потайной фонарь. Кто пробрался в мою комнату с потайным фонарем в такое время?

Заскрипела половица. Я прикусила губу, затаив дыхание, и вспомнила о происшествии в темной каюте, когда меня схватили и чуть не задушили. Странно, но мне даже не пришло в голову позвать на помощь. Может быть, за последний год жизни в миссии я привыкла к тому, что мне не к кому обратиться, какая бы опасность мне ни угрожала.

Мне показалось, что лучик света, не толще волоска, сдвинулся с места. Я протянула руку, пытаясь осторожно дотянуться до тумбочки, на которой стоял подсвечник. Наконец, я его нащупала… и схватила. Встав на колени и держа наготове тяжелый латунный подсвечник, я ждала, когда тоненький лучик света начнет приближаться ко мне.

Глава шестая

Я хрипло сказала в темноту:

— Кто здесь?

В ответ — тишина. Тонкая полоска света исчезла: нежданный гость заслонил фонарь своим телом. Я вглядывалась в темноту, прислушиваясь к каждому звуку и держа подсвечник наготове.

Тихо щелкнул замок, чуть слышно скрипнула дверная петля. Тишина… замок щелкнул громче, и снова тишина. Через несколько секунд я поняла, что в комнате больше никого нет. Незнакомец спускался по лестнице.

Я нащупала спички, перевернула подсвечник, обнаружила, что свечка на месте, зажгла ее дрожащими руками. Выпрыгнув из постели, я быстро подошла к двери и открыла ее, подняв свечку над головой. На лестнице никого не было. Я подошла поближе, затем прошлась по коридору, осветив двери. Никого, только моя тень плясала на стенах в колеблющемся пламени свечи.

Я медленно вернулась в комнату, закрыла дверь и села на кровать. Постучать к мистеру Грешему и рассказать, что произошло? Вроде бы — самое правильное решение. Я содрогнулась при мысли о том, что миссис Грешем мне не поверит и скажет, что я все выдумала. Мистер Грешем, скорее всего, поверит ей.

Я знала, что не сплю. Даже сейчас в комнате витал слабый запах, оставленный карбидной лампой. Я огляделась. Почему незнакомец выбрал именно мою комнату? Я проверила шкаф, комод, чемодан — казалось, что все на месте, ничего не пропало.

Наконец, я легла и задула свечу. Меня трясло, и я долго не могла согреться. Я была напугана. Мне было неспокойно. Может быть, поэтому я почти физически чувствовала, как неведомая опасность протягивает ко мне свои щупальца. Оставшуюся часть ночи я спала плохо. Впервые за много дней мне снова снились тюрьма в Ченгфу, Николас Сэбин и Роберт Фолкон.

Утром я вспомнила, что осталось всего два месяца до того дня, когда я должна была пойти к поверенным Николаса Сэбина и заявить, что я его жена. Теперь это невозможно. У меня нет свидетельства о браке, и я даже не знаю имени адвоката. В свое время у меня не хватило духу прочитать завещание и другие документы. Я читала только письмо. Я говорила себе, что ничего нельзя поделать. Однако чувство вины преследовало меня: я не смогла выполнить его последнюю волю.

Миссис Грешем и Эмили спустились к завтраку, что случалось редко. В остальном все шло, как обычно. При свете дня мне начало казаться, что ночью ничего особенного не произошло. Наверное, мне почудилось. Никто в доме не стал бы тайно пробираться ко мне в комнату, а посторонний должен был сначала проникнуть в дом. Если бы были какие-то следы, Марш бы уже сообщил.

Пока я размышляла, появился Марш собственной персоной и подошел к столу. Поскольку он никогда не прислуживал за завтраком, я поняла, что у него какое-то сообщение. Мистер Грешем сказал:

— Да, Марш. В чем дело?

— Доброе утро, сэр! Мне только что сказала Мэгги, что вчера днем в деревне она видела мистера Роберта Фолкона. В экипаже. Я подумал, что вы должны знать.

— А! Значит, юный дурак вернулся из Китая? — Мистер Грешем потер подбородок и набросился на Марша: — Мэгги сказала, как он выглядел? Был доволен? Черт! Вы знаете, зачем он ездил! Слуги лучше нас знают о наших делах. Он выглядел удовлетворенным?

— Я подробно расспросил Мэгги, сэр. По ее словам, он был очень задумчив, а когда другой экипаж загородил дорогу, он так зло посмотрел, что она испугалась.

— Отлично! Отлично! — мистер Грешем удовлетворенно щелкнул языком. — Ничего другого и не следовало ожидать. Нельзя отыскать иголку в стоге сена, блуждая в потемках. Мы с тобой должны возобновить наши поиски, Люси. В последнее время мы немного расслабились. Очень хорошо, Марш. Вы свободны.

Когда Марш вышел, миссис Грешем сказала, потупив взор:

— Очень жаль, Люси, что ты встречалась с этим ужасным человеком в Китае. Я ни в чем тебя не обвиняю, просто, я хочу сказать, что это очень печально. Тем не менее ты знаешь, что мы не признаем Фолконов, поэтому, если ты когда-нибудь встретишь Роберта Фолкона, ты должна пройти мимо, как будто ты его не знаешь.

Я замялась, а затем спросила:

— Разве я не могу с ним поздороваться, миссис Грешем? Ведь, если я сделаю вид, что не заметила его, будет невежливо.

Она резко выпрямилась.

— Ты отказываешься слушаться, Люси? Собираешься учить меня правилам хорошего тона?

— Нет, — торопливо ответила я, — нет конечно. Извините, миссис Грешем. Я сделаю, как вы велели. — Но в душе я разозлилась. Я не имею никакого отношения к раздору между двумя семьями, и, что бы они все не говорили, я считала, что неправильно и глупо так долго ненавидеть друг друга. И мне было обидно, потому что хотелось поговорить с Робертом Фолконом. Известие о его возвращении очень меня взволновало. Он был связующим звеном с моей прежней жизнью. Я не чувствовала обиды на него за то, что он тогда ударил меня по лицу. Наоборот, я сгорала от стыда всякий раз, когда вспоминала, как пыталась выклянчить у него деньги, скуля и волоча ногу, как нищенка. Теперь я прекрасно понимала, как он был потрясен, когда увидел, как английская девушка клянчит милостыню в чужой стране.

Я очнулась от своих мыслей и обнаружила, что все чем-то взволнованы. Мистер Грешем держал в руке какое-то письмо и загадочно улыбался, а Аманда с матерью говорили одновременно:

— Что в нем, папа? Не дразни!

— Чарльз, ее приняли?

— Всему свое время, — самодовольно сказал мистер Грешем, — я вижу, Люси удивлена. Нужно все объяснить. — Он повернулся ко мне: — В прошлом году в апреле Аманда стала слишком взрослой для частной школы в Чизлхесте, и мы стали искать для нее место в подходящем колледже для девушек из хороших семей. — Он помахал письмом: — Ее приняли в Челтнем! Занятия начинаются в сентябре.

Аманда захлопала в ладоши, а миссис Грешем провела рукой, по своим волосам. У нее был такой же самодовольный вид, как у мужа.

— Одному Богу известно, как мы это потянем, — добродушно продолжил мистер Грешем, — но, если Люси постарается и поможет мне найти место, где находится наследство Грешемов, проблем у нас не будет.

Сердце у меня упало, и я спросила:

— Ты будешь жить в колледже, Аманда?

— Конечно, глупая! Я же не могу ездить в Челтнем и обратно каждый день! О, как это здорово! Лотти Флетчер училась в Челтнеме, она мне рассказывала!

Я была рада за Аманду, но не за себя. Она была моим единственным другом в этой семье. Без нее я буду еще более одинокой. Я принялась лихорадочно думать о том, что же мне делать, как занять себя все эти бесконечные дни. У меня уже вошло в привычку читать по несколько часов в день. В кабинете мистера Грешема было мало романов, и почти все я уже читала: они были в маленькой библиотеке мисс Протеро. Но у мистера Грешема было целое собрание энциклопедий, и мне позволяли брать любой том в любое время. До этого я просто просматривала книгу, выбирая то, что покажется интересным, но теперь я решила, что буду учиться. Я практически ничего не знала об английской истории: это будет неплохое начало. Может быть, со временем мне разрешат ездить на велосипеде Аманды за пределы поместья. Тогда я смогла бы изучать цветы и деревья, разыскивая статьи про них в энциклопедии.

Я очень скоро поняла, как будет, когда уедет Аманда. Оказалось, что колледж прислал для нее специальную программу. Ей нужно было готовиться, чтобы не отставать от других. Она занималась по часу утром и после обеда, а я была предоставлена самой себе.

Целую неделю мистер Грешем заставлял меня заниматься изнурительной работой по изучению карт, книг и сводящей с ума загадки. Он искал ключ, который помог бы ему с помощью дедуктивного метода раскрыть тайну захоронения сокровища. Я уже прочитала рассказы о Шерлоке Холмсе и понимала, чего пытается добиться мистер Грешем. Но мне казалось, что он не очень верит в успех. Китай был в тысячах миль от нас, а сведения, которыми мы располагали, были слишком скудными и приблизительными. К тому же я стала подозревать, что сила его интеллекта не так велика, как он предполагал.

— Здесь, — сказал он однажды, обводя рукой одну из карт на стене. — Фолкон искал слишком далеко на юге. Конечно, парень глуп.

— Я не совсем понимаю, почему он не прав, — вежливо, но, возможно, неосторожно спросила я. — Он может быть и ошибся, но доказательств-то нет, мистер Грешем.

— Нет доказательств? Господи, дитя мое, ты когда-нибудь слушаешь, что я говорю? — И он стал перечислять целый ряд ключевых мест из рапорта двух офицеров, который он каким-то образом раздобыл в Военном министерстве. Я не смогла за ним угнаться, но в конце он заключил:

— Вот. Довольно убедительно, не так ли? Территорию Ченгфу можно исключить.

Я неожиданно для самой себя почувствовала, что не хочу с ним соглашаться, и даже не сразу сообразила почему. Вдруг меня словно громом поразило. Я проглядела совершенно очевидную вещь, настолько очевидную, что даже трудно поверить. Почему я была так глупа? Почему до меня раньше не дошло? Я, наверное, разинула рот от изумления, потому что мистер Грешем резко спросил:

— В чем дело? Почему ты так смотришь?

— Я вспомнила! — крикнула я. — Извините, мистер Грешем, я на минутку.

Я вылетела из кабинета и помчалась по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. К счастью, миссис Грешем меня не видела, иначе меня бы сурово отчитали. Через несколько минут я снова вошла в кабинет.

— Вот, — радостно вымолвила я, задыхаясь, и разложила ветхий, старый кусок холста на письменном столе. — Он у меня давно, мистер Грешем. Я нашла его в нашей миссии, когда была еще маленькой, а когда я посмотрела на дом на том краю долины, то была потрясена. Видите? Это рисунок «Луноловов». Он осторожно дотронулся до холста.

— Господи! Это же кусок, вырезанный из армейского ранца. Почему ты раньше не рассказала?

— Я забыла. — Я приложила руку ко лбу, стараясь понять, почему я забыла о такой вещи. — Я так боялась сделать что-нибудь неправильно, что ни о чем другом не могла думать. Но разве вы не понимаете, мистер Грешем? Это значит, что Джон Фолкон был там, в нашей миссии, много лет назад. Там он сделал рисунок «Луноловов». Поэтому, именно в нашей миссии они и спрятали изумруды!

Он долго смотрел на рисунок, затем, поджав губы, медленно покачал головой.

— Интересно. Очень интересно. Это работа Джона Фолкона, вне всякого сомнения. Он был чем-то вроде художника, у них в семье все такие. Но твое умозаключение неверно, Люси.

— Нет, верно, мистер Грешем! Мы знаем, что Джон Фолкон был там.

— Не спорь, дитя мое, — строго сказал он. — Военные пробыли в Китае несколько месяцев и много ездили. Да мало ли в какой ситуации был сделан этот рисунок? Ты что же думаешь, что он рисовал во время выполнения опасного задания, когда его и моего отца окружили враги? Такого быть не может! Возможно, они какое-то время были расквартированы в вашей миссии или он сделал рисунок в другом месте, а затем тот случайно оказался в миссии: в него завернули хлеб или еще что-нибудь. И главное, что напрочь отвергает Цин Кайфенг, Люси, — река течет в другом направлении. Ты видела реку на карте молодого Фолкона, и ты сама мне сказала, что река на карте течет в другом направлении.

Меня чуть удар не хватил от разочарования, но я понимала, что мистер Грешем прав.

— Извините, — пробормотала я. — Меня вдруг осенило, и я так разволновалась, что…

— Ничего страшного, — мистер Грешем пожал плечами. — Но и ничего хорошего, к сожалению. Ладно. — Он взял холст двумя пальцами, большим и указательным, и с брезгливой гримасой протянул его мне. — Лучше выброси это, Люси. Не та вещь, которую бы мне хотелось хранить в своем доме. Можешь идти. Завтра еще подумаем. Надеюсь, что, если мы еще раз слово за слово проанализируем загадку, мы что-нибудь обнаружим. Посмотрим.

Я вышла из кабинета и отправилась к себе в комнату. Я чувствовала себя виноватой, потому что не собиралась выбрасывать рисунок. Он — мой, и я очень им дорожу. Я осторожно свернула холст и вытащила из шкафа чемодан, чтобы положить рисунок. Я уже собиралась закрыть крышку, когда увидела, что подкладка сбоку отпоролась. В последний раз, когда я открывала чемодан, я ничего не заметила.

Интересно, смогу ли я пришить ткань к коже без шила. Я наклонилась, чтобы посмотреть, цела ли кромка на подкладке. Между тканью и кожей было что-то плоское и квадратное. Оно чуть хрустнуло, когда я к нему прикоснулась. В следующее мгновение у меня в руках был конверт с моими брачными документами!

Я его сразу узнала по стертому отпечатку пальца в углу, который, как я думала, оставил Николас Сэбин в тюрьме Ченгфу. Дрожащими руками я вытащила содержимое конверта. Все было на месте, и письмо, которое доктор Ленгдон отдал мне после смерти Николаса Сэбина, было на месте. Мои глаза нашли последние слова: «С любовью твой преданный муж Ник».

Я подавила горечь, поднимавшуюся во мне, и собралась с мыслями. Конверт похитили из моей каюты, когда «Формоза» стояла в Гонконге. Теперь его вернули. Но как? Я вспомнила несколько светлых волосков, застрявших в пуговицах на рукаве после борьбы в каюте, и что кто-то побывал ночью в моей комнате несколько дней назад.

Роберт Фолкон? Но он не знал о браке, не мог знать, что эти бумаги существуют. А, если и знал, как он мог поджидать меня в Гонконге? А если это он похитил мои бумаги, то как он умудрился проникнуть в «Высокие заросли», чтобы положить их на место?

И зачем? В этом нет никакого смысла.

Я снова посмотрела на открытый чемодан. Может быть, я была слишком невнимательна, когда складывала вещи в Тяньцзине или когда раскладывала их в каюте? Конечно, я в то время очень волновалась и была как во сне. Может быть, подкладка уже тогда оторвалась, и я не заметила, как засунула туда конверт? И если так, значит, конверт никто не похищал, он просто лежал в другом месте.

Я глубоко вздохнула, и мне стало легче. Наверное, так все и было. Любое другое объяснение не имеет смысла. Я посмотрела на документы в руке и обрадовалась за Николаса Сэбина. Теперь я смогу выполнить его просьбу, хоть мне и страшно. Я посмотрела на фамилии и адрес адвокатской конторы, нацарапанные на обратной стороне завещания: «Господа Герлинг, Чиннери и Бренд, 128-а, Грейз Инн, Лондон». Прежде чем отправиться к ним, мне придется объяснить мистеру Грешему, что я вышла замуж за человека, осужденного на смерть, и овдовела через несколько часов. Представив себе эту процедуру, я вздрогнула. Он решит, что большая часть моей истории — ложь, но, по крайней мере, у него не будет сомнения в моем браке: у меня есть письменные подтверждения.

В одном я не сомневалась: семья Грешем придет в ярость оттого, что я им не рассказала о своем замужестве. Я пожала плечами и неожиданно рассердилась. Мне все равно. Это не моя тайна, а Николаса Сэбина, и я не собираюсь нарушать слово, которое дала ему. Может быть, он безжалостный и опасный, как сказал Роберт Фолкон, но я об этом ничего не знаю. Я только знаю, что он был храбрым и спас меня от страдания и ужаса. Я вышла за него замуж и дала слово. И я свое слово сдержу.

В этот день, после обеда, когда Аманда ушла к себе, я вышла на террасу и встретила Марша, который ходил о чем-то беседовать с мальчиком-садовником. Это было тихое время. Миссис Грешем и Эмили отдыхали, мистер Грешем проводил вторую половину дня в своем кабинете, дремал в кресле, так я думаю.

Марш остановился и сказал:

— Добрый день, мисс Люси! Могу я спросить? Вы теперь себя свободней чувствуете в этом доме?

— Да, мне кажется, благодарю вас. По крайней мере, я уже не так боюсь попасть впросак, но потому лишь, что я почти ничего не говорю и не делаю; — У меня родилась идея: — Как вы думаете, мистер Грешем разрешит мне пойти в служанки, если я его об этом попрошу? Я бы пошла служить в другой дом, если он не захочет, чтобы я здесь работала. Хотя мне будет вас не хватать, Марш. Я буду очень скучать.

— Благодарю вас, мисс Люси. Хотя, боюсь, хозяин никогда не разрешит вам пойти в прислуги. Он несет за вас ответственность, это будет позором для него.

Я вздохнула.

— Да, я тоже так думаю. Но мне нечего делать. Я чувствую себя так, словно меня посадили в клетку.

Он сочувствующе кивнул.

— Я знаю, вам очень трудно так жить, мисс Люси. Праздность — нелегкое занятие. Для этого нужно родиться.

Сухой тон, с которым он это произнес, рассмешил меня. Я посмотрела в сад. Чудесный день. Кроме поездок в экипаже в церковь или в деревню и одного путешествия в Брамли за платьями, я не сделала ни шагу за пределы поместья.

Я сама услышала в своем голосе нотку сомнения, когда сказала:

— Я думаю пойти прогуляться.

Марш поднял бровь.

— Барышни не ходят гулять одни. На вас нет шляпы, мисс Люси, и перчаток.

— Но ведь жарко! Я хочу только пройтись, Марш. Только до Брамли и обратно или еще куда-нибудь.

— Брамли? — удивился он. — Но ведь вам понадобится два часа.

— Хорошо. Не пойду так далеко в первый раз.

Я никогда раньше не видела, чтобы Марш моргал от удивления, но сейчас он именно так и сделал. Он улыбнулся и с интересом посмотрел на меня.

— Для вас это небольшая прогулка?

Настала моя очередь удивляться.

— Да. Я часто ходила в Ченгфу и обратно. А это в два раза дальше.

— Понятно. Английские барышни не пойдут дальше чем на милю, да и то, если они себя бодро чувствуют, — он покачал головой. — Так не пойдет, мисс Люси, так не пойдет. Можно я дам вам один совет? Если вы пойдете по дорожке через сад, увидите тропинку, она тянется примерно полмили по долине. Это все земля мистера Грешема. Я думаю, никто не станет возражать, если вы там будете гулять.

Я не знала, что земля Грешемов простирается дальше парка, и обрадовалась. Но я кое о чем вспомнила:

— А мистер Грешем не рассердится, если я пойду гулять без разрешения? Мне не хочется его сейчас беспокоить.

— Я скоро должен увидеться с хозяином, и, думаю, будет разумно, если вы предоставите это мне, мисс Люси. Я скажу, что это я вам посоветовал.

— О, а может он рассердиться на вас?

В глазах Марша промелькнула усмешка:

— Будьте уверены, он не станет оспаривать мое мнение по поводу приличий.

Мне захотелось подбежать к нему и обнять. Я никогда не забуду, как он мне помог в тот ужасный день приезда. С тех пор я не видела от него ничего, кроме доброты и понимания. Я сдержалась, но слова посыпались из меня помимо моей воли:

— О, Марш! Вы так добры ко мне, и я так вас люблю! Я не знала своего отца, но, если бы можно было выбирать, я бы выбрала вас.

Я замолчала, чувствуя, как начинают гореть щеки.

Мне не было стыдно от вырвавшихся слов, но я боялась, что поставила его в неловкое положение. Его лицо утратило сдержанное выражение и стало более человечным. Я даже предположить не могла, что это возможно. Он сделал шаг вперед и чуть поднял руку, словно хотел дотронуться до моего плеча, но спохватился. Опустив руку, он отступил на шаг, но в глазах все еще была радость.

— Самый большой комплимент, который мне когда-либо делали, мисс Люси, — тихо сказал он. — Я всегда буду этим дорожить. И я позволю себе отплатить вам тем же. Вы пользуетесь уважением, и не только моим, но всех тех, кто живет наверху. — Он замолчал и снова стал Маршем, каким его все знали. — Когда вы пойдете по долине, то увидите, что тропинка поворачивает и идет через высокие папоротники до деревьев и забора из проволоки, за забором — лес. Не ходите дальше, мисс Люси. Там земля Фолконов.

— Я буду осторожна. И еще раз спасибо.

— Не за что, мисс Люси, — он улыбнулся, поклонился и пошел по террасе в дом.

Идя через парк, я радовалась, что мой порыв был приятен Маршу. До «Высоких зарослей» я никогда не скучала по родителям, может быть, потому, что большую часть своей жизни сама исполняла роль матери для девочек из миссии. А сейчас я думала о том, как прекрасно иметь такого отца, как Марш, который так хорошо ко мне относится и действительно за меня волнуется.

За садом дорожка побежала между сосен и серебристых берез. Запах стоял необыкновенный. Солнечный свет, льющийся сквозь ветви деревьев, ложился золотистыми пятнами на траву. Некоторое время дорожка шла вдоль густой изгороди, затем спускалась между двух небольших холмов вниз, к папоротниковым зарослям.

Я шла медленно, наслаждаясь каждым мгновением. Душа радовалась этой деревенской красоте. Кругом пахло свежестью и зеленью. Я слышала шелест крыльев над головой, слышала, как птицы копошились в подлеске. Когда я дошла до папоротников, то увидела, что на поляне резвятся три кролика, но у меня не потекли слюнки и мне не захотелось их съесть. Я попала в сказку.

Витая в облаках, я прошла через небольшую каштановую рощицу. Впереди, слева от меня, я увидела забор и поняла, что дошла до границы владений мистера Грешема. Я неохотно повернула назад и услышала прямо перед собой шорох. Он доносился из зарослей рододендронов и был слишком громкий для птицы или лисицы. Заинтригованная, я пошла на звук, обходя роскошную листву, поднимавшуюся высоко над моей головой и уходящую туда, где земля резко поднималась вверх.

Стволы у некоторых рододендронов были в два раза толще моей руки. Среди рододендронов попадались и высокий остролист, и другие вечнозеленые растения, — все они образовывали почти сплошную стену. Я присела пониже, пытаясь разглядеть через тесно переплетенные стебли растений и густую листву, что же так шумело. В тусклом свете я увидела что-то… лицо, маленькое лицо, обрамленное светлыми волосами.

Я поближе подошла к стене из листьев и сказала:

— Хелло!

Из-за этой стены мне ответили:

— Пожалуйста, подождите минутку, я сейчас вылезу.

Еще шум, затем большая раскидистая ветка отодвинулась, и появился мальчик лет девяти или десяти. Он вышел из прохода, своеобразного туннеля в кустах. Он был в бриджах и курточке, на его худеньком личике было выражение покорности судьбе. Я поняла, что это младший брат Роберта Фолкона, потому что своими тонкими и изящными чертами лица он был очень похож на мать.

Он озабоченно спросил:

— Ты им расскажешь?

— Что? То есть кому?

Он кивнул туда, откуда я пришла:

— Ты знаешь. Тем, что там, на холме.

— Ты имеешь ввиду мистера и миссис Грешем?

— Да, ты им скажешь?

— Скажу что?

— Что я здесь?

— А, ты хочешь сказать, что это их земля? Нет, не скажу.

— Большое спасибо. Они напишут моему папе, и я не смогу больше приходить сюда. Я знаю, кто ты. Ты — китайская девушка, которая живет у Грешемов, та самая, которую встретил мой брат Роберт, но только ты не похожа на китаянку.

— Да, не похожа. Я — не китаянка. Я просто жила в Китае всю свою жизнь. Я — Люси Уэринг. А тебя как звать?

— Метью Джон Фолкон, — он вежливо протянул мне свою маленькую руку и поклонился, когда я ее взяла. — Здравствуйте, мисс Уэринг!

— Здравствуйте, Метью! Может быть, нам лучше быть на «ты», так по-дружески.

— Давай. У меня нет здесь друзей, — он улыбнулся мне, и у меня на сердце стало легко: я уже так давно не видела детской улыбки. — Хочешь чашку горячего шоколада? — спросил он.

Я заколебалась, и он понял:

— О, нет. Я не имею в виду в доме. В моем тайном убежище. — Он повернулся и показал на возвышающуюся над ним зеленую массу.

— Спасибо, Метью. С удовольствием.

Он отвел в сторону ветку и сказал:

— Извини, что не пропускаю тебя вперед, но мне нужно показывать дорогу.

Мы пошли по проходу из веток и листьев, который резко поворачивал, сужался так, что мне приходилось сгибаться очень низко, чтобы пройти. Затем мы оказались на небольшой поляне, окруженной с одной стороны густым кустарником и закрываемой миниатюрной скалой футов двадцати в высоту — с другой.

Поляна была обжита: с низко опущенных веток свисали половинки кокосовых орехов, которые клевали птицы; в грубо сколоченном загоне спали черепаха и ежик; был еще навес, сплетенный из веток и прутиков; на куске старого одеяла, расстеленного на земле, лежали обрывки веревки и проволоки, складной нож, две старые оловянные плошки и еще несколько предметов, назначения которых я не знала. В скале было небольшое углубление, не настолько глубокое, чтобы его можно было назвать пещерой, но достаточно глубокое, чтобы укрыться от дождя в непогоду. В углублении стояла квадратная металлическая коробка из-под печенья, а на ней кастрюля.

Метью Фолкон с облегчением вздохнул.

— Здесь мне можно находиться, — сказал он, — потому что забор заканчивается у обрыва с той стороны от рододендронов и снова начинается с этой стороны, — он показал рукой. — Я могу сделать вид, что это папина земля, а ты — что мистера Грешема.

— Думаю, это все твое, — сказала я, — ведь ты нашел это место, и оно действительно находится между двух угодий.

— Ты — единственная, кто знает об этом месте, — сказал Метью, вставая на колени, чтобы снять металлическую коробку, накрывавшую спиртовку. — Даже Роберт не знает. Он сказал, ты спасла ему жизнь в Китае. Ты вела себя очень храбро.

— Да, в общем, нет. Я лишь закричала, что солдаты идут, и грабители сбежали.

Он убрал прядь волос, оставив на лбу след сажи и, извиняясь, сказал:

— Вообще-то, это не чашка шоколада, а всего лишь кружка, и нам придется пить по очереди.

— В таком случае я должна быть еще больше тебе благодарна.

Он поставил кастрюлю с водой на спиртовку.

— Я хочу, чтобы ты все мне рассказала про Китай. Я покажу тебе мой зоопарк, а ты мне расскажешь, хорошо?

— Если тебе интересно, я и так расскажу про Китай. Но зоопарк посмотреть хочется.

— Тогда пойдем. Но он не очень большой. — Он взял меня за руку, и я почувствовала слабость от радости, перед глазами у меня поплыло. Все мои малыши брали меня за руку, а было это уже несколько месяцев назад.

— Вот моя черепаха, а это — мой ежик, — сказал он. — Они не всегда здесь живут, потому что я оставляю эту часть открытой. Но здесь всегда есть еда и вода, солома, чтобы им было тепло. По крайней мере, пока я дома на каникулах, здесь все есть. — Он проводил меня через полянку и раздвинул листья. Между ветками на подстилке из травы сидел дрозд, одно крыло которого было привязано к самодельной шине из картона, свернутого в тоненькую трубочку.

— Он не из моего зоопарка, — сказал Метью, — потому что он улетит, когда крыло заживет. Мне сегодня нужно еще найти для него червей. — Все еще держа мою руку в своей, он подвел меня к тому месту, где густой кустарник подходил к самой скале. — Сейчас я покажу тебе еще один секрет, — сказал он. — Слушай.

Мы стояли несколько минут молча.

— Я слышу, как бежит вода, — удивленно сказала я.

Он снова раздвинул кусты. У подножия маленькой скалы тек узенький ручеек, пузырясь между вымытых камешков и образуя крохотный бассейн чистой воды, всего несколько дюймов глубиной и не больше чайного подноса.

— Это подземный источник, — сказал Метью, — только в этом месте он выходит на поверхность, — он наклонился, показывая рукой на большой мокрый камень. Рядом с ним в тени поблескивало что-то зеленое и темное.

— Это — моя лягушка. Есть еще одна, прыгает где-то. Здесь еще живут две белки, но я их сегодня не видел. Они глупые. Собирают орехи и прячут, а потом забывают, куда спрятали. Ой, вода кипит! — Он подбежал к маленькой пещере и погасил спиртовку. Я не привыкла общаться с мальчиками, но с этим чувствовала себя легко. Я встала на колени на одеяло и наблюдала, как он выполняет обязанности хозяина. Он не разговаривал, полностью сосредоточившись на том, что делает.

Из маленькой жестянки он вынул плитку шоколада, отломил кусочек и положил его в щербатую фарфоровую кружку, затем налил горячей воды. У него в кармане оказалось несколько кусочков сахара. Он старательно на них подул, сдувая прилипшие крошки и пылинки, положил четыре кусочка в кружку и размешал все оструганной палочкой. Поставив кружку на плоский камень, чтобы шоколад немного остыл, он подбежал к кустам и скрылся за ними, появившись через минуту с охапкой сена, которое хранилось в каком-нибудь секретном месте. Он подложил сено под одеяло и предложил мне сесть на это импровизированное сиденье так, чтобы я могла спиной опираться о камень.

— С молоком вкуснее, но у меня сегодня нет.

Передав мне кружку, он взял складной нож, сел рядом со мной и принялся срезать кору с тоненькой, только что срезанной ветки. Я сделала полдюжины глотков и сказала:

— Все равно вкусно, Метью. Теперь твоя очередь, возьми. Что ты собираешься делать с этой палкой?

— Ну… — он задумчиво изучал палку, потягивая шоколад. — Здесь есть лисица. Я не хочу, чтобы она добралась до дрозда. Сделаю маленькие ловушки вокруг. Согну палки и свяжу их веревками. Надеюсь, они отпугнут лисицу, если та придет.

— Помочь?

— У меня один нож, но ты можешь подержать палки согнутыми, пока я буду привязывать веревки. — Он передал мне кружку и вернулся к своей работе. Мы молчали несколько минут, но это было такое спокойное молчание. — Жаль, что я не могу сделать шину получше. Картон становится мягким очень быстро, а дерево слишком тяжелое для крыла.

— А как насчет китового уса?

— А что это, Люси?

— Это такая тонкая кость, хорошая и легкая, упругая и легко режется.

— У тебя есть?

В отвергнутом мной корсете их было предостаточно, и я сказала:

— Да, я принесу кусок, когда приду в следующий раз, если хочешь.

Он посмотрел на меня, и его голубые глаза засияли.

— Я рад, что ты снова придешь. Я здесь почти каждый день. У меня каникулы, и мне не нужно в школу еще почти целый месяц. Будешь присматривать за моим зоопарком, когда меня не будет?

— Да. Конечно буду. Но, Метью, раз твои родители не знают об этом месте, они могут волноваться.

— Они знают, что я люблю ходить в лес и смотреть на птиц, насекомых, зверюшек.

— Они не возражают, что ты так просто исчезаешь?

Он снял с палочки стружку.

— Пока я прихожу вовремя к обеду или чаю умытый и с чистыми руками, они не возражают. Папа говорит, что мальчик устал от дисциплины в школе и, пока у него каникулы, он может поступать как хочет, если ничего не ломает и не причиняет беспокойства.

— Звучит неплохо. Видно, твой папа хороший человек.

— Да, он не строгий. Мама тоже такая. Мне бы хотелось, чтобы они побольше со мной разговаривали иногда, но у них много друзей, и они все время заняты: пишут картины и все такое. Некоторые их друзья играют в театре. Знаешь, многие не одобряют друзей из актеров и актрис, но они все ко мне хорошо относятся. Правда, они громко разговаривают, а в остальном они очень хорошие. Хотя Роберт сердится на папу и маму. Он говорит, они понапрасну тратят время на картины и дружбу с актерами и художниками.

Метью озадаченно покачал головой.

— Смешно, потому что Роберт сам отличный художник, по крайней мере, я так думаю, но он не занимается рисованием. Он говорит, что мы живем за счет личной собственности, и дом развалится и превратится в руины, потому что на него не останется денег, если мы не будем экономить. Он любит «Луноловы». Есть еще что-то, что касается папы и «Луноловов», из-за чего Роберт сердится, но при мне они об этом не говорят, поэтому я не знаю. Хотя я знаю, что из-за этого Роберт ездил в Китай, искать сокровища, которые мой дедушка спрятал там. Если бы он их нашел, все бы наладилось, но он их не нашел.

Метью продолжал, и у меня теперь было хоть какое-то представление об обитателях «Луноловов». Я поняла, что мистера и миссис Фолкон мало интересовала семейная вражда, но, поскольку им не нравились сами Грешемы, они и не предпринимали попыток к примирению. Роберт слишком презирал Грешемов, чтобы ненавидеть, но, поскольку между ними было сокровище, которое он хотел получить, чтобы сохранить «Луноловов», он считал их врагами.

Когда мы допили остатки шоколада, Метью сказал:

— Извини, что я так много говорю. Мне не с кем разговаривать. Я разговариваю со своими зверюшками, но с тобой интереснее. А сейчас расскажи мне о Китае, пожалуйста.

— Хорошо, но Китай совсем не похож на Англию, поэтому не думай, пожалуйста, что я рассказываю сказки, хорошо? Некоторые так считают.

— Не буду. Наверное, они просто глупые.

— Хорошо. Дай подумать. О господи! Я не знаю с чего начать, Метью.

— А ты опиши один день в Китае? Вот ты просыпаешься утром…

— Отличная мысль. — Я посмотрела на небо, чтобы собраться с мыслями, и удивилась, как далеко передвинулось солнце. — О боже! Метью, ты знаешь, который час?

— Не точно. Но я слышал, как только что часы в церкви пробили полчаса. — Он удивился: — Должно быть, половина четвертого. Как время быстро бежит!

— Слишком быстро. — Я встала на колени и протянула ему руку. — Извини, дорогой, но я не могу больше оставаться. Миссис Грешем будет ждать меня, у нас визиты, и мне нужно переодеться. Если я опоздаю, она спросит почему, и я не смогу больше прийти. Можно я расскажу тебе о Китае в другой раз?

— Да, конечно. — Он вскочил и помог мне подняться. — Поторопись, Люси. Я не хочу, чтобы тебе запретили ходить сюда. Когда ты придешь? — взволнованно спросил он.

— Я точно не знаю. Приду, когда буду свободна. Надеюсь, ты будешь здесь. Может быть, завтра после обеда.

— Я буду ждать. Не забудь китовый ус, Люси. Десять минут спустя я была в своей комнате и лихорадочно пыталась привести себя в надлежащий вид.

Когда я легла спать, я впервые была счастлива с тех пор, как приехала в Англию. Два дня прошло, прежде чем я смогла снова увидеть Метью. Мы почти все время говорили о Китае. Ему было интересно, он задавал мне сотни вопросов. Мы наложили новую шину из китового уса на крыло дрозда. Я не волновалась, что кто-нибудь из «Высоких зарослей» кинется меня искать. Я уже некоторое время читала про английские деревья и цветы в энциклопедии, и мистер Грешем считал, что я продолжаю свои занятия по естественной истории во время прогулок по его лесу: ищу растения, о которых прочитала. Я действительно так и делала по дороге к тайному убежищу Метью и обратно и даже зарисовывала некоторые цветы на картонке.

Мистер Грешем вновь утратил интерес к поискам сокровища и принялся за новый проект: создание автомобильных покрышек, которые можно надувать воздухом, как воздушные шары. Я считала это идиотизмом. Но зато я была свободна по утрам. За несколько дней все привыкли к тому, что я уходила сама гулять, и, поскольку я оставалась в пределах поместья, никто не возражал. Думаю, они были даже рады от меня отделаться хоть на час.

Две недели спустя нас пригласили в церковь на «прием в саду». Была суббота, но Эдмунд с нами не поехал, потому что привез с собой срочную работу. Я еще не видела Роберта Фолкона после возвращения: он не был в церкви вместе с семьей в воскресенье. А Метью был. Он один раз взглянул на меня, личико у него было очень серьезное. Затем он опустил голову и так и просидел всю службу, глядя в молитвенник.

За домом священника была большая площадка с лужайками, здесь-то и был устроен прием.

Среди прихожан было несколько дворянских семей, которые беседовали друг с другом. Семьи торговцев и лавочников общались между собой. Фермеры образовали еще одну группу. У Грешемов и Фолконов был большой опыт: они давно научились не замечать друг друга в таких случаях. А мне было интересно, будет ли на приеме Роберт Фолкон и удастся ли мне его увидеть.

Миссис Грешем настояла на том, чтобы я ходила под зонтиком, закрывая лицо от солнца. Мне не нравилось: я любила солнце. Мы прогуливались по лужайкам, и мне было трудно держать зонтик изящно. Я была настолько поглощена этим занятием, что не заметила, как подошел Роберт Фолкон. Он неожиданно вырос передо мной, приподнял шляпу и улыбнулся мне, как старый знакомый.

Он был коротко пострижен, лицо — такое же загорелое. Он был очень красив в светло-серой куртке и брюках в мелкую клетку с безупречной складкой. Я была удивлена и даже напугана. Когда-то я называла его про себя безобразным чужаком, а теперь увидела, что он очень хорош собой. Позже я поняла, что жизнь в Англии изменила мои представления о прекрасном.

Чуть поодаль стояли Фолконы и смотрели на нас с изумлением. Я разделяла их чувства, и Грешемы — тоже.

— Люси, как приятно снова тебя увидеть! — радостно сказал Роберт Фолкон, совершенно не смущаясь. — И какое чудесное совпадение! — Он поклонился миссис Грешем, а затем и остальным: — Ваш покорный слуга, мэм! Барышни! Добрый день, сэр!

Я бросила умоляющий взгляд на миссис Грешем, но лицо ее ничего не выражало, кроме смущения. Мистер Грешем был не в лучшем состоянии. Одна Аманда осмелилась приглушенно прыснуть.

— Добрый день, мистер Фолкон! — пролепетала я.

Улыбаясь, Роберт Фолкон обратился к мистеру Грешему все тем же тоном:

— Люси наверняка вам рассказывала, что мы с ней встречались в Китае два раза, и во второй раз она спасла мне жизнь, когда на меня напали бандиты. Я — ее должник, сэр, так же, как и мои родители. Я уверен, вы любезно разрешите мне похитить ее у вас, чтобы представить родителям.

Мистер Грешем озадаченно произнес:

— Э? А?

Не дожидаясь более вразумительного ответа, Роберт Фолкон одарил улыбкой меня и предложил руку:

— Очень любезно с вашей стороны, сэр! Возьми меня под руку, Люси, пожалуйста.

Я бросила последний отчаянный взгляд на мистера Грешема, но он стоял, словно громом пораженный, яростно моргая. Не получив от него никакой помощи, я, не зная, как отказаться, взяла под руку Роберта Фолкона.

Еще через мгновение мы направлялись к его родителям и Метью.

— Мама, папа, это — Люси Уэринг. Люси, познакомься с моими родителями. А это — мой младший брат, Метью.

Я пожимала руки и делала реверансы. С Метью мы тоже обменялись рукопожатиями. Он улыбнулся мне одними глазами и вежливо сказал:

— Добрый день!

— Моя дорогая! Мы никогда не сможем вас отблагодарить, — заговорила миссис Фолкон, и я заметила у нее на глазах слезы. — Я столько раз пыталась, с тех пор, как Роберт нам рассказал, что вы сделали, но я просто не знала, как к вам подступиться. А Роберт взял быка за рога, и я очень рада!

— Не ожидал от старины Грешема, — удивленно сказал мистер Фолкон. — Роберт, мальчик мой, судя по тому, как он выглядит, его удар может хватить, и ты этому виной.

— Гарри, веди себя прилично, — мягко сказала его жена. — Люси живет у Грешемов, и не нужно ставить ее в неловкое положение.

— Извините, — весело сказал мистер Фолкон и обратился ко мне: — Я предоставил своей жене благодарить вас, у нее такие вещи лучше получаются. Но не сомневайтесь, я очень вам благодарен за то, что вы спасли этого юного идиота, Люси. Жаль, что вы не смогли помочь ему найти этот проклятый клад, что бы там ни было. Может, он перестал бы дергаться и раздражаться, словно у его двери топчется портной и требует, чтобы ему заплатили по счету.

— Кто-то должен об этом думать, отец, — ответил Роберт довольно мрачно. — Не будем сейчас об этом, — его лицо просветлело, и он снова улыбнулся.

— Вообще не будем, — парировал мистер Фолкон и щелкнул языком. — Ну, Люси, смогли вы помочь мистеру Грешему отыскать ответ на загадку?

— Нет, сэр. Боюсь, от меня мало толку.

— О, не говорите так. Он должен быть доволен уже тем, что вы живете в его доме. На вас просто приятно смотреть, моя дорогая. — Он обратился к жене: — Честное слово! Ну разве не хорошенькая девушка, Тина? Я бы хотел написать ее, а ты? — Он приподнял мой подбородок. — Посмотри, какие выразительные черты лица. А глаза? Прекрасные. Как у человека гораздо старше, но в этом их магия, — он убрал руку. — Во всем видна личность. — Он снова щелкнул языком. — Такая девушка может заставить разбойников убраться восвояси.

— Если ты уже закончил вгонять девушку в краску, отец, я предлагаю прогуляться немного и послушать, как Люси живется в Англии.

Мы гуляли и мило беседовали, хотя я и не проронила ни слова. Я постоянно искала взглядом Грешемов. Миссис Грешем закатывала глаза и, делая вид, что занята своей блузкой, пальцем манила меня немедленно подойти. Дважды я пыталась распрощаться, и всякий раз Роберт опережал меня, задавая очередной вопрос. Мне показалось, что прошла вечность, прежде чем он, наконец, отвел меня туда, где Грешемы пили чай.

— Не знаю, как вас и благодарить, сэр, за то, что вы позволили мне возобновить наше старое знакомство с Люси, — сказал он. — Будьте уверены, что я говорю и от имени своих родителей. Мы вам чрезвычайно благодарны, — он поклонился всем нам. — Ваш покорный слуга.

Когда он удалился, миссис Грешем выдохнула, как разъяренная гусыня. Через пять минут мы покинули лужайку и ехали домой. Только мы сели в экипаж, тут-то все и началось. Мистер и миссис Грешем заговорили одновременно. Мистер Грешем неистовствовал: ему нужно было точно знать, спрашивали ли меня о кладе Грешемов и не выболтала ли я, что это изумруды. Миссис Грешем была всецело поглощена моим безответственным и бесстыдным поведением. Оказаться в компании с Фолконами на глазах у всей деревни и отказаться покинуть их, когда она меня к этому так отчаянно призывала!

Аманда попыталась меня защитить, но ей велели замолчать. Эмили была полностью солидарна с матерью и эхом вторила ей. Я просила прощения, пыталась объяснить, что не смогла ничего поделать, и даже осмелилась сказать, что если бы мистер Грешем не разрешил Роберту увести меня… Все мои протесты отметались еще до того, как мне удавалось произнести их вслух, а последний вызвал настоящий взрыв негодования.

Следующие несколько дней в «Высоких зарослях» царил ледяной холод. Я была несчастна и возмущена. Я была уверена, что на этот раз в том, что произошло, моей вины нет. Тем не менее я изо всех сил старалась не показывать виду, что расстроена, весело улыбалась в ответ на обращение и старалась вести себя так, как будто ничего не произошло. Я пришла к выводу, что мистер и миссис Грешем любят срывать свою злость на других, а я была для этого самой подходящей кандидатурой.

На следующий день после «приема в саду» миссис Грешем сказала, что я не пойду в церковь и что она скажет викарию, будто мне нездоровится. Конечно, все поймут, что это неправда, но Роберту Фолкону будет дано понять, что он не смеет преступать черту и должен отказаться от своих попыток.

Пока они были в церкви, я смогла поговорить с Маршем. Он уже знал, что случилось: слуги только об этом и говорили.

— Очень печально, мисс Люси, — с сожалением сказал он. — Боюсь, вы на время впали в немилость. Однако я вижу, вы решили виду не подавать, и правильно делаете. Не хотите ли спуститься на кухню и выпить с нами чаю? Прислуга никому не расскажет. Уверен, это поднимет вам настроение.

Когда я отправилась на прогулку на следующий день и встретилась с Метью в его тайном убежище, он очень волновался. Оказалось, мистер Фолкон сказал, что Роберт своим поведением поставил меня в затруднительное положение и что мне здорово достанется.

— Я рассердился на Роберта, когда папа так сказал, — говорил мне Метью, пока мы с ним пытались починить загон. — Жестоко с его стороны втянуть тебя в неприятности. Они ужасно с тобой обращаются?

— Да нет. Просто не очень любезно. Но они скоро успокоятся. Они всегда успокаиваются.

— Будем надеяться, — он улыбнулся. — Расскажи что-нибудь еще про Китай. Почему у них такие смешные имена?

— Они не смешные. Просто другие.

— Назови какие-нибудь.

— Дай подумать. Чанг, Уанг, Ли, Чен. Это наиболее распространенные фамилии, как Смит, Джоунз и Браун в Англии. Но в Китае сначала произносится фамилия, затем имя, и все имена что-нибудь означают.

— Что?

— Ну, птиц, например, или какой-нибудь цвет, рыбу, дерево. Разное.

— А что значат те, что ты сейчас назвала?

— Чанг, Уанг, Ли, Чен? «Натянутая тетива», «принц», «слива» и «размах».

Он рассмеялся.

— Здорово! Какие смешные имена, Люси!

— Да. Наверное. В Англии говорят: «Мистер такой-то», да? А в Китае скажут: «Чанг-три-Ли-четыре».

Он снова рассмеялся, потом задумался.

— Наверное, англичане кажутся им странными. Мы ведь тоже казались тебе смешными поначалу, да, Люси?

— Все здесь казалось необычным, но я постепенно привыкаю.

— Ужасно трудно, наверное.

Мы разговаривали и чинили хозяйство Метью. Мне было легко и спокойно и, как всегда, не хотелось уходить, когда пришло время. Я все больше привязывалась к этому серьезному маленькому мальчику, который часто казался старше своих лет.

На следующий день, в пять часов пополудни вся семья пила чай в гостиной. Перед этим у нас были с визитом две дамы и молодой человек, который начал проявлять внимание к Эмили. Миссис Грешем размышляла вслух над размером капитала, принадлежащего молодому человеку, когда вошел Марш с маленьким серебряным подносом, на котором лежала визитная карточка.

Я сразу поняла, что происходит что-то необычное. Марш был спокоен как всегда, и никто ничего не заметил. Но, возможно, я знала его лучше других, и для меня он был живым человеком, а не просто дворецким. Миссис Грешем взяла карточку, взглянула на нее, и глаза ее округлились.

— Роберт Фолкон? — гневно спросила она. — Господи! Марш, вы прекрасно знаете, что для Фолконов нас никогда нет дома!

— Совершенно верно, мадам. Однако молодой джентльмен принес, как я понял, особенный подарок хозяину, — он положил длинный конверт на поднос и подошел к мистеру Грешему. — При сложившихся обстоятельствах я решил, что обязан попросить молодого джентльмена подождать в холле, пока я узнаю, соизволите ли вы его принять.

— Какая наглость! — Мистер Грешем встал и схватил конверт. — Какого черта ему пришло в голову, что я приму от него хоть какой-то подарок? — Конверт был не запечатан, и мистер Грешем, щелкнув пальцем, открыл его, пока возмущался. — Пожалуйста, можете отдать ему, что бы это ни было. Однако что же это, черт побери, такое? Боже!

Он уставился на сложенный пергамент, наполовину выпавший из конверта, его глаза вывалились от изумления. Миссис Грешем, Эмили и Аманда окружили его, говоря одновременно возбужденным шепотом:

— Что это, папа?

— Зачем он принес это, как ты думаешь?

— Чарльз, ты просто не можешь ничего принять от Фолкона!

— Замолчите! Все замолчите! — Он развернул пергамент и впился в него горящими глазами. Он посмотрел на меня: — Люси! Ты знаешь, что это?

— Я догадываюсь, мистер Грешем. Это вторая карта? Та, что была у Роберта Фолкона в Китае?

— Чарльз! Я надеюсь, ты не собираешься снова заняться этим сумасбродным предприятием? В самом деле! Разве у нас еще недостаточно неприятностей из-за этого?

— Успокойся, Бекки! Ты в этом ничего не понимаешь. — Он свернул карту трясущимися руками.

— Это — конец всем нашим неприятностям, моя дорогая. По крайней мере, не будет ничего страшного, если мы примем молодого Фолкона, чтобы послушать, что он скажет. — Он сказал Маршу: — Хорошо, проводите его. А вы, дамы, будьте добры, сядьте и успокойтесь.

Марш вышел. Эмили, Аманда и миссис Грешем сели, стараясь смотреть холодно и невозмутимо. Миссис Грешем так и не разжала плотно стиснутые от возмущения губы. Часто моргая, мистер Грешем стоял у камина, держась за лацкан пиджака, приняв величественную позу.

Дверь снова открылась. Вошел Марш, сделал шаг в сторону и объявил:

— Мистер Роберт Фолкон!

Глава седьмая

Он был прекрасно одет, в петлице — гвоздика такого размера, которого требовали правила, в руке — шляпа и трость. Он держался свободно, но почтительно.

— Как любезно с вашей стороны, что вы приняли меня, мэм! — Он склонился над рукой миссис Грешем, затем — легкий поклон мистеру Грешему: — Надеюсь, вы в добром здравии, сэр! — еще поклон. — Ваш покорный слуга, барышни!

Наступила тишина, и я сказала:

— Здравствуйте, мистер Фолкон! — и получила испепеляющий взгляд от миссис Грешем. Ее муж откашлялся и проморгал раз пять.

— Буду вам признателен, если вы сообщите о цели вашего визита, Фолкон, и о причинах, побудивших вас сделать такой… подарок. — Он поднял руку, в которой держал карту.

Роберт Фолкон обезоруживающе улыбнулся.

— Все очень просто, сэр. Во время своего путешествия за рубежом я много размышлял и пришел к выводу, что мне очень жаль, что наши семьи не могут быть друзьями из-за того, что произошло много лет назад. Я пришел к вам по двум причинам. Первая состоит в том, чтобы протянуть вам трубку мира, а в доказательство своей искренности, я преподношу вам этот подарок.

Мистер Грешем взвесил в руке карту с серьезным видом.

— Ваш отец знает об этом?

— Естественно, сэр. Я получил его одобрение. Как вы, наверное, знаете, он не придает особого значения материальным ценностям. Я сам пытался отыскать сокровище вождя, но — увы! Надеюсь, вам повезет больше.

Мистер Грешем был озадачен.

— Невероятно, — пробормотал он. — Совершенно не… неожиданно. Вы упомянули две причины. Я не ошибся?

— Да, сэр. Должен признать, что у меня есть свой интерес желать, чтобы та неприязнь, которую наши семьи так долго испытывали друг к другу, наконец, прошла. — Он повернулся ко мне и улыбнулся, затем снова обратился к мистеру Грешему: — Я прошу разрешить мне навещать мисс Люси. Надеюсь, вы позволите.

Я услышала, как пискнула от удивления Эмили. Миссис Грешем схватилась за сердце и смотрела на Роберта Фолкона, как громом пораженная. Аманда открыла рот и заерзала. Наступила долгая тишина. Роберт Фолкон спокойно ждал, вежливо улыбаясь, и было видно, что он нисколько не смущен. Мистер Грешем в отчаянии смотрел на жену. Я тоже посмотрела на нее, не ожидая увидеть ничего, кроме негодования. Но к моему удивлению, миссис Грешем вдруг задумалась.

— А… хм, — произнес неуверенно мистер Грешем, — не хотите ли присесть, Фолкон? Может быть, чаю?

— Благодарю вас, сэр, но чувствую, что и так отнял у вас слишком много времени неожиданным вторжением. Вы, конечно, захотите посоветоваться с миссис Грешем по поводу моего предложения. — Он снова улыбнулся, улыбка казалась белоснежной на загорелом лице. — Я с нетерпением буду ждать вашего решения, но будьте уверены, что мой небольшой подарок останется с вами, независимо от того, какой ответ вы мне дадите.

Он поклонился миссис Грешем:

— С вашего разрешения, мэм, я удалюсь.

Мистер Грешем, ошеломленный, позвонил, и к тому времени, как Роберт Фолкон со всеми распрощался, как того требуют приличия, появился Марш и проводил гостя. Как только мы услышали, что экипаж тронулся с места, все снова заговорили хором, кроме меня.

Эмили чуть не визжала от раздражения.

— Абсурд! Да с чего вдруг ему захотелось ухаживать за Люси? Мама, ты ведь никогда не разрешишь, правда?

В это время миссис Грешем говорила мужу:

— Мы должны обсудить это, Чарльз. Я, конечно, не хочу дружить с Фолконами, но нужно понимать, что шанс выдать Люси замуж не особенно велик, и наша ответственность за нее может длиться бесконечно.

Мистер Грешем ликовал, склоняясь над картой.

— Да, Бекки, да. Мы поговорим об этом. Но не сейчас, моя дорогая, не сейчас. Посмотри! У нас есть карта Фолконов! С этой картой мы с Люси без всякого сомнения, сделаем значительный шаг в наших поисках.

— Чарльз! Постарайся понять, что должно быть на первом месте, а что — на втором, очень тебя прошу! Я уверена, что эта несчастная карта бесполезна, иначе этот молодой человек не отдал бы ее тебе.

— Чепуха, Бекки! Дело в том, что он понятия не имеет о дедуктивном мышлении, так же, как и ты.

— Эмили злится, мама! Посмотри, она ревнует!

— Я не ревную! Мама, скажи Аманде, чтобы она так не говорила!

— Пожалуйста, вы обе, замолчите!

Я в это время пыталась разобраться в собственных чувствах. Хочу ли я, чтобы Роберт Фолкон навещал меня? Я знала, что это первый этап ухаживания. Хочу ли я, чтобы за мной ухаживали? Я вдруг почувствовала дрожь в руках и ногах, странное тепло внутри, словно во мне разгорался костер, а с ним — непонятное томление.

Да… я хочу быть в объятиях того, кто любит меня. В Китае женщинами становились рано, и я иногда слышала, как четырнадцатилетние девушки в миссии шептались о красивых юношах из деревни. Тогда мне это казалось забавным. А сейчас я поняла, что они могли чувствовать. Может быть, если бы я выросла в Англии, может быть, если бы я с четырнадцати лет не принимала роды, я бы решила, что мои мысли неприличны, и устыдилась бы их. А так, я была заинтригована и сгорала от любопытства.

Но хочу ли я, чтобы Роберт Фолкон за мной ухаживал? Меня охватила паника, и я не могла понять ее причины. Передо мной возникло лицо Николаса Сэбина, я видела каждую черточку. Меня вдруг охватила боль утраты, такая сильная, какую мне еще не приходилось испытывать.

С трудом я отогнала от себя печальные мысли. Как раз в этот момент спор между Эмили и матерью затих на мгновение: они переводили дыхание. Мистер Грешем достал из кармана складное увеличительное стекло и погрузился в изучение карты.

Я сказала:

— Извините, но мне бы не хотелось, чтобы Роберт Фолкон навещал меня, миссис Грешем.

Эмили изумилась, но, торжествуя, закричала:

— Видишь, мама, даже она понимает, что смешно иметь кавалера первой, пока у меня нет!

Миссис Грешем проигнорировала ее замечание и холодно посмотрела на меня с видом человека, вынужденного страдать от черной неблагодарности.

— Было бы очень приятно, Люси, если бы, хотя бы для разнообразия, ты проявляла хоть изредка признаки благодарности за все, что мы для тебя сделали.

— Ах, я благодарна вам, миссис Грешем, — поспешно сказала я. — Я всегда помню, что вы взяли меня в свой дом и дали мне все, о чем можно только пожелать.

— В таком случае я уверена, что ты позволишь старшим решать, должен или не должен Роберт Фолкон навещать тебя. Это наш долг, и не девушке решать, хочет она этого или нет.

Мистер Грешем оторвался от карты и сказал:

— Совершенно верно. Но обсудим это позже, Бекки. Я хочу, чтобы Люси сейчас пошла со мной в кабинет, чтобы сравнить две карты. Господи! Если нам повезет, мы сможем значительно сузить район наших поисков!

Весь вечер, до и после ужина, был посвящен нанесению на новую карту всех сведений с двух старых карт. Когда эта работа была завершена, я села и стала внимательно рассматривать новую карту. Мистер Грешем копался в книгах и бумагах, отыскивая имена городов и деревень и произнося их с таким странным акцентом, что даже мне было трудно разгадать в них китайские названия. Я видела всего несколько деревень, кроме Цин Кайфенг. А что до местности, с которой мы пытались разобраться, то я ее вообще никогда не видела и просто ничего не могла распознать на карте. Даже полная карта, которую мы теперь имели, могла быть картой дюжины таких мест, как окрестности Цин Кайфенг. Таких мест, похожих одно на другое, в Китае было сколько угодно.

После вновь возродившейся надежды и воодушевления, вызванного подарком Роберта Фолкона, энтузиазм мистера Грешема длился почти неделю, затем снова пошел на убыль, хотя ему и не хотелось в этом признаваться.

— Вопрос терпения, — говорил он, медленно набивая трубку с изогнутым черенком. Эту привычку он приобрел недавно. — Нам не хватает одного-двух фрагментов мозаики, Люси. Не сомневаюсь, скоро они нам попадутся на глаза. Может быть, всего лишь один факт поможет нам понять всю схему, и все встанет на свои места. — Он поднес спичку к трубке. — Просто еще один ключик.

Я устало подумала, что еще один ключик будет так же бесполезен, как и все остальные. Я и не подозревала, как сильно ошибаюсь.

Короткая записка была отправлена Роберту Фолкону, в которой довольно холодно сообщалось, что он пока что может навещать меня. Миссис Грешем не хотела себя слишком связывать обязательствами. Я поняла, что теперь даже в Англии с дочерьми было все не так просто. Очень мало молодых женщин из благородных семей работало, поэтому, если им не удавалось найти себе мужа, они оставались на содержании родителей. Важной задачей для родителей было найти достойную пару своим дочерям. Я очень хорошо знала, что миссис Грешем ни за что не позволила бы Роберту Фолкону ухаживать за своей дочерью Эмили. Но я — не дочь. Я была лишней молодой женщиной, которую следовало выдать замуж как можно скорее за любого молодого человека подходящего положения, лишь бы он захотел на мне жениться. Даже Фолкон подойдет.

Роберт Фолкон приходил ко мне два раза в неделю, и мы, в присутствии миссис Грешем, вели светские беседы. Для меня это было тяжелым испытанием. Я чувствовала себя неловко. Мне казалось, что все, чтобы я ни говорила, звучит высокопарно. Роберт вел себя прекрасно, говорил свободно, доброжелательно, словно и не замечал моей скованности. Я знала, что позже, если миссис Грешем решит, что ухаживание можно продолжить, нам позволят оставаться вдвоем ненадолго. Я не знала, станет ли мне от этого легче. Мне было бы интересно с Робертом и в присутствии миссис Грешем, если бы он за мной не ухаживал.

Из-за этих визитов я не могла уже так часто встречаться с Метью.

— Ты выйдешь за Роберта? — спросил он меня однажды. Мы с ним наблюдали, как наша ежиха кормит ежат, появление которых было для нас полной неожиданностью. — Мне бы хотелось, чтобы ты была моей сестрой.

— Он очень красивый и очень внимательный, но я совсем его не знаю, Метью.

— Да, — Метью согласно кивнул. — Забавно, он — мой брат, а тебя я знаю лучше. Я бы сам хотел на тебе жениться, Люси, но я слишком молод.

— Все равно, ты сделал мне чудесный комплимент, Метью, спасибо! Я уверена, что сейчас где-то подрастает очень маленькая девочка, которая будет как раз для тебя.

— Она должна быть такой, как ты, Люси. То есть не бояться пауков, как все девчонки.

— Да, это очень важно.

Через неделю Метью уехал в свою частную школу, а Аманду, при всеобщем возбуждении, родители отвезли в школу для благородных девиц в Челтнем. И жизнь показалась мне еще более бесполезной и пустой. Утренние визиты и время, проводимое в столовой, превратились для меня в еще большую пытку без Аманды, которая их оживляла. Я скучала по тайному убежищу Метью. Мне так хотелось, чтобы он снова взял меня за руку и показал мне нового обитателя своего зоопарка.

Я стала больше читать и начала разбивать маленький садик возле родника на тайной полянке, пересаживая туда лесные цветы. Иногда мне становилось так одиноко, что я начинала разговаривать сама с собой, притворяясь, что рядом Метью. Я обнаружила, что с нетерпением жду визитов Роберта, потому что они вносили какое-то разнообразие в серую монотонность моей жизни. Он был добр и внимателен, старался меня расшевелить. Тем не менее я понимала, что по-прежнему не знаю его. Этот улыбающийся, внимательный молодой человек был совершенно не похож на того решительного и вспыльчивого незнакомца, которого я встречала в Китае. Интересно, который из них настоящий Роберт Фолкон?

На уик-энды в «Высокие заросли» приезжал Эдмунд. Я ждала его приездов, потому что это был еще один голос, звучащий в доме, еще одно лицо, на которое можно смотреть. Он всегда был вежлив со мной, мы иногда играли в шашки, или он учил меня играть в шахматы.

Но я отводила душу, лишь когда могла поговорить с Маршем. Это были самые счастливые мгновения. Однажды я сказала ему:

— Я хочу попросить мистера Грешема об одном одолжении, но сначала мне хочется узнать ваше мнение. Можно попросить у вас совета? Я была бы вам признательна.

— Конечно, мисс Люси. Что вы хотите спросить?

— Я видела доктора Чейна один или два раза, когда мы были с визитами у его жены. Похоже, он хороший человек. Может быть, я могла бы помогать ему, как сиделка, или ездить с ним на вызовы, как медсестра или санитарка. Он постоянно занят, а я умею принимать роды.

Марш изумился:

— Принимать роды? Господи! Моя дорогая… прошу прощения, мисс Люси, вы понимаете, что вы говорите?

— Да. Я с четырнадцати лет помогала мисс Протеро принимать роды, а когда она заболела, мне пришлось заниматься этим уже одной. Я умею принимать роды, честно! Я могу оказать первую помощь, промыть и зашить рану, например, или наложить шину на сломанный палец. Может быть, моя помощь и пригодилась бы.

Он чуть не рассмеялся.

— Вы продолжаете меня удивлять, мисс Люси. Но, умоляю, никогда не упоминайте о своей акушерской практике в светской беседе. Это совершенно ни к чему.

— Я не буду. Я прекрасно поняла, что не стоит рассказывать об этом, с того первого воскресенья, когда миссис Грешем сказала, что я не должна петь ту строчку, про чрево Пресвятой Девы, из «Те Deum». Это было после того, как вы рассказали мне про ножки рояля. Но мне казалось, что нет ничего неприличного в том, чтобы помогать доктору Чейну. В конце концов, и у дам рождаются дети.

— Совершенно верно. Но рождение детей не обсуждается и как бы не признается, мисс Люси, — его лицо оставалось беспристрастным, но глаза улыбались. — Многие дамы считают, что Создатель мог бы придумать менее вульгарную процедуру. Боюсь, я должен отговорить вас. Не стоит спрашивать разрешения у мистера и миссис Грешем, можно ли вам помогать доктору Чейну. Вам непременно откажут, а возможно, и выбранят за такое предложение.

Я очень расстроилась. Когда мне пришла в голову эта идея, у меня поднялось настроение. Теперь я еще больше пала духом. Марш пришел мне на помощь и сделал это очень дипломатично. Не говоря мне ни слова, он обратился к мистеру Грешему и сказал, что мое поведение и манеры не имеют того лоска, которым должна обладать английская барышня, прежде всего потому, что я получила воспитание не в Англии, а в миссии на Дальнем Востоке. Он предположил, что для репутации семьи и для всеобщего блага было бы разумно позволить ему заниматься со мной по часу ежедневно. Он смог бы обучить меня этикету и тем традициям, соблюдение которых общество требует от своих граждан.

Впервые я услышала об этом, когда мы пили кофе в гостиной после ужина. Марш подал кофе, и миссис Грешем спросила:

— Марш, что это за идея, о которой вы рассказали хозяину, насчет обучения мисс Люси правилам хорошего тона?

— Не больше, чем просто предложение, которое, я надеюсь, вам понравится, мадам. Я могу найти час, не нанося ущерба моим обязанностям, и, если вы пожелаете, я буду счастлив поделиться некоторыми советами с мисс Люси.

— Очень необычное предложение, — медленно сказала миссис Грешем, — однако Люси сама — необычная девушка, и мы бы хотели сделать для нее все, что возможно, особенно сейчас, когда Роберт Фолкон стал посещать нас. Что конкретно вы собираетесь делать?

— Я думал использовать для этих целей комнату для шитья сразу после обеда, мадам. Конечно, для обучения мисс Люси мне придется осмелиться взять на себя роль джентльмена, а иногда и дамы. — Марш был абсолютно серьезным, как всегда, но я знала его гораздо лучше, чем Грешемы, и могу поклясться, что чувство юмора ему не изменило, несмотря на маску почтенного дворецкого.

Мистер Грешем сказал:

— Мне кажется, это отличная идея, Бекки.

Миссис Грешем посмотрела на меня.

— Что ты об этом думаешь, Люси?

Я посмотрела на Марша и заметила, как он, едва заметно, отрицательно покачал головой. Глядя в подол, чтобы не выдать своей радости, я сказала:

— Мне кажется… что я уже многому научилась. Мне не нужны занятия.

— Фу! — сказала Эмили. — Она до сих пор не может сесть в экипаж, чтобы не продемонстрировать своих конечностей, мама. А когда мы ездим с визитами, она улыбается слугам и говорит им «спасибо». Ты слышала, мама?

— Мы должны быть снисходительны к чужим ошибкам, дорогая Эмили, — ласково сказала миссис Грешем. — Я знаю, что Люси старается, но ей еще многому нужно научиться. А Марш в этом смысле будет отличным учителем. Я сама слишком занята. Очень хорошо, Марш. Решено. Ваше предложение одобрено. А сейчас можете идти.

— Хорошо, мадам.

Когда Марш вошел после обеда в комнату для шитья, я подошла к нему и обняла, чем совершенно его обескуражила.

— Мисс Люси! Ведите себя прилично!

— Да, я буду вести себя прилично! Я обещаю. Спасибо вам от всего сердца, Марш! Вы такой славный!

С этих пор тот час, что я проводила в обществе Марша, был самым счастливым временем за весь день. Я внимательно слушала, когда он объяснял правила этикета, озадачивавшие меня, и учил, как, например, помешивать чай или как подавать руку для рукопожатия, чтобы только пальцы оказались в чужой ладони. Когда он обучал меня какой-нибудь церемонии и для этого изображал даму или джентльмена, нам приходилось останавливаться, чтобы отдышаться от подступавшего смеха. Но я старалась учиться прилежно. Я знала, что, чем быстрее усваиваю все премудрости, тем больше у нас остается времени на искусство беседы. А это означало, что мы могли спокойно обсуждать с Маршем самые разные темы, получая при этом удовольствие. Он рассказывал мне о своей службе в Британской армии и с интересом слушал мои рассказы о Китае.

Я рассказала ему о мисс Протеро, докторе Ленгдоне, и мне иногда очень хотелось рассказать ему о Николасе Сэбине. И хотя я полностью доверяла Маршу, это была не моя тайна. Если мне суждено исполнить последнюю волю человека, за которого я вышла замуж при таких странных обстоятельствах, я ни с кем не должна говорить об этом, пока не увижусь с адвокатом.

В этом была проблема. Шесть месяцев, о которых просил Николас Сэбин, почти прошли, и я стала плохо спать по ночам, размышляя над тем, как мне удастся попасть в Лондон и встретиться с поверенным, не объяснившись сначала с мистером Грешемом. А это, я знала, будет неприятное объяснение. Мне хотелось поговорить с мистером Грешемом после того, как я сделаю то, о чем просил меня Николас Сэбин, иначе мистер Грешем может не разрешить мне встречаться с адвокатом.

У меня не было своих денег, и я не могла купить билет на поезд, значит, придется идти пешком. Если я выйду рано утром, в семь, и надену свои старые войлочные сапоги, которые привезла из Китая, то смогу пройти шестнадцать миль до полудня. Два часа я оставляла себе на встречу с адвокатом. Дома я буду часов в шесть или семь вечера. Но меня не будет в «Высоких зарослях» слишком долго. Мое отсутствие заметят. Когда же я задумалась над этим серьезно, то поняла, что, если даже одолжу денег у Марша на билет, все равно меня не будет слишком долго, чтобы этого не заметили.

В середине октября я решила, что отправлюсь в Лондон на следующей неделе. На худой конец, оставлю мистеру Грешему записку, что вернусь вечером и все ему объясню. И снова Марш пришел на помощь, на этот раз совершенно случайно. У него раз в месяц был выходной, и, когда подошел очередной выходной в октябре, он обратился к мистеру Грешему с предложением разрешить ему свозить меня в Лондон и показать достопримечательности для продолжения моего образования, а также для того, чтобы у меня были новые темы для светской беседы.

Как обычно, ответ на предложение должна была дать миссис Грешем. Ей казалось не совсем приличным то, что меня будет сопровождать дворецкий. Но поскольку Марш оказался хорошим наставником и она вот уже целую неделю была довольна результатами моего обучения, миссис Грешем решила, что поездка в Лондон будет для меня полезной. Она попросила мистера Грешема дать Маршу денег на билеты и экипаж, который нам придется нанять в Лондоне, а также на обед в приличном ресторане.

В Лондон мы отправились в среду. Прежде чем поехать с Маршем на станцию на десятичасовой поезд, я еще раз проверила, на месте ли моя сумочка и конверт с документами. В купе, кроме нас, никого не было. Я подождала, пока поезд отойдет от Чизлхеста и сказала:

— Марш, вы выполните одну необычную просьбу?

— Да, конечно, если смогу, мисс Люси. Вы хотите посетить какое-то место? Я думал сначала показать вам Тауэр…

— Нет, мне нужно кое-что сделать, — от волнения я его перебила. — Мне очень трудно объяснить, потому что это тайна, и сейчас я не могу вам ее рассказать. Но мне нужно в адвокатскую контору на Грейз Инн.

— Адвокатскую контору? — он смотрел на меня очень серьезно и озадаченно. — Я не хочу вмешиваться в ваши дела, мисс Люси, но вам следовало поговорить об этом с хозяином.

— Я поговорю с ним сегодня вечером, я должна это сделать. Но я не могу рассказать ему сейчас. Понимаете, в Китае произошло одно событие, и я поклялась, что через шесть месяцев после приезда в Англию я… отнесу бумаги в адвокатскую фирму и не пророню ни слова, пока этого не сделаю.

Марш, нахмурившись, покачал головой.

— Обещания нужно выполнять. Но не дали ли вы его слишком поспешно? Вы уверены, что это не какие-нибудь махинации?

— Уверена. О, пожалуйста, поверьте мне. Я дала обещание человеку, который спас меня от беды. Я… я не хочу об этом говорить, но вам расскажу. Нам в миссии было нечего есть, и я пробовала воровать в Ченгфу, я так уже раньше делала, но на этот раз меня поймали. Мне отрубили бы руку, если бы этот человек не дал денег доктору Ленгдону, чтобы он подкупил чиновников.

— О, боже, дитя мое! — тихо сказал Марш. Он потер глаза и осторожно взял мою руку в свою: — И вы пообещали. Я догадываюсь, что этот человек англичанин, раз он просил вас передать бумаги английскому адвокату. Он все еще в Китае?

— Нет… в каком-то смысле, да, — мне пришлось остановиться, чтобы проглотить комок в горле. — Он осквернил могилу, и мандарин приказал его убить на следующий день. Я видела, где он похоронен, когда ходила прощаться с доктором Ленгдоном.

— Итак, это — просьба покойного, — медленно произнес Марш, — вы, конечно, не можете не выполнить ее, мисс Люси. Мы поедем на Грейз Инн, и, если мистер Грешем будет недоволен, а я не сомневаюсь, что он будет недоволен, мы ответим за это вместе.

Я испугалась.

— О, Марш! У вас тоже будут неприятности. Извините меня, я не подумала об этом!

— Не переживайте за меня, мисс Люси. — Он крепко сжал мою руку и отпустил. — Поверьте мне, если мистер Грешем решит уволить меня за то, что я помог исполнить просьбу, данную человеку, приговоренному к смерти, то я с радостью найду другого хозяина.

Мы замолчали, слушая мерный стук колес. Мне стало легко и стыдно одновременно: ведь Марш теперь знает, что я была воровкой. Наконец, я виновато сказала:

— Я знаю, что воровать грешно, но мне нечем было кормить детей. Пожалуйста, не думайте обо мне дурно.

Он очнулся от своих мыслей и так посмотрел на меня, как будто мои слова его потрясли.

— Думать о вас дурно, мисс Люси? Не бойтесь, я никогда не буду думать о вас плохо. Я видел голод, и мне нетрудно представить, в какой ситуации вы оказались. Вы рисковали и могли получить увечье ради детей, которые от вас зависели, — он играл желваками. — А они презирают вас за то, что вы не умеете размешать чай, как положено!

Вот тут я заплакала, взяв его под руку и уткнувшись ему в плечо: я была счастлива, что он по-прежнему мне друг.

С Чаринг-Кросс мы пошли на Грейз Инн пешком. Я попросила об этом. Отчасти, потому что так было легче разглядывать улицы, дома, коляски и прохожих, но еще и потому, что я очень волновалась и мне хотелось оттянуть встречу с адвокатом. Никто бы не подумал, что Марш — дворецкий. На нем был прекрасно сшитый, хоть и немного старомодный, костюм и серый галстук с маленькой жемчужной булавкой, черный котелок, в руке — зонт. Он держался прямо и легко двигался. Как странно, что в первый раз я приняла его за очень пожилого человека.

Дорога заняла у нас полчаса. Мы шли через Ковент-Гарден, огромный рынок фруктов и овощей, где сотни груженых повозок теснили друг друга в невероятном хаосе. Но Марш объяснил мне, что сейчас на рынке — затишье. Самый разгар торговли — утром.

В Холборне я увидела омнибус. В нем было полно пассажиров. Пятеро сидели на длинной скамейке, над кабиной водителя. С обеих сторон кабины тоже были скамейки. Если бы не предстоящий разговор, камнем лежавший на сердце, я бы пришла в восторг от того, что видела. Грейз Инн была большой площадью, окруженной с трех сторон высокими зданиями и тяжелой решеткой — с четвертой. В центре был прямоугольный газон с деревьями.

— Вы хотите, чтобы я пошел с вами, мисс Люси? — спросил Марш, когда мы остановились на углу. — Я могу подождать в приемной, пока вы будете говорить с адвокатом.

Я колебалась. Мне было бы легче в его присутствии, но я собрала все свое мужество и сказала:

— Мне кажется, я должна сама.

— Очень хорошо, — он одобрительно кивнул. — Я подожду на той скамейке под деревом, — он показал зонтиком. — Пожалуйста, поймите, что нет необходимости мне рассказывать, мисс Люси. Я не хочу быть назойливым, я не стану задавать вам вопросы, когда вы вернетесь. Я рекомендую вам поступить так, как посоветует адвокат. Так будет лучше всего.

Две минуты спустя я стояла перед дверью с медной табличкой, на которой было написано: «Герлинг, Чиннери и Бренд». В дальнем углу газона Марш усаживался на скамейку. Когда я позвонила, дверь мне открыл худой пожилой человек в черном костюме и белой рубашке с очень высоким воротничком. Он предложил мне войти, проводил через холл в затхлую комнату, на столе в которой валялось несколько номеров «Панча», предложил мне сесть и спросил, по какому делу я пришла.

Я глубоко вздохнула и произнесла заранее приготовленные слова.

— Я — миссис Николас Сэбин. Мой муж умер за границей шесть месяцев назад. Он просил меня прийти сюда именно в это время и встретиться с его адвокатом. У меня с собой документы, включающие и завещание, составленное мужем незадолго до смерти.

Маленький седой человек серьезно кивал в такт моим словам, но не выразил никакого удивления.

— Понятно, миссис Сэбин. Пожалуйста, примите мои соболезнования. Я — старший клерк фирмы, но ваш муж бывал здесь редко, и я его не припоминаю. Не могли бы вы сказать, с кем из партнеров фирмы он имел дело?

— О! Вы имеете в виду мистера Герлинга или других?

Он грустно улыбнулся.

— С нами нет больше ни мистера Герлинга, ни мистера Бренда. С некоторых пор в фирме другие партнеры, миссис Сэбин.

— Я не знаю, с кем из них мистер Сэбин имел дело, извините.

— Ничего страшного, миссис Сэбин. Не могли бы вы подождать несколько минут, пока я узнаю. Если желаете, можете посмотреть журналы. Боюсь, «Панч» уже не тот, что был раньше. Слишком радикальный. Тем не менее…

Голос его затих, пока он медленно шел по комнате. Я взяла журнал, но ничего понять не смогла. Минут через пять он вернулся и проводил меня по широкому коридору к последней двери. Он постучал, открыл дверь и придержал ее, чтобы я вошла.

— Миссис Николас Сэбин! — объявил он. Я поблагодарила его, улыбнувшись, и вошла.

Эдмунд Грешем встал из-за большого письменного стола и сказал:

— Доброе утро, миссис Сэб… — он запнулся. Дверь за мной тихо закрылась.

Эдмунд? Я уже немного успокоилась, как только процедура, которой я так боялась, началась, а теперь остолбенела. Эдмунд был не менее потрясен. Мы молча смотрели друг на друга, и я понимала, что он не верит своим глазам. Но он первым пришел в себя.

— Вы, Люси? Что все это значит?

— Извините, я понятия не имела… Мистер Сэбин не говорил, что это вы. Я хочу сказать, что он просто написал адрес. Адрес и название фирмы. Я не знала, что это ваша фирма. Я хотела сказать, что я не знала, что это та фирма. Я хотела сказать, та фирма, в которой вы работаете…

Окончательно запутавшись, я замолчала. Эдмунд пристально смотрел на меня. Он обошел стол и пододвинул ко мне стул.

— Садитесь, Люси. Отдышитесь. Мы должны поговорить спокойно. — Он вернулся к столу и сел, сцепив руки. Лицо его было серьезным.

Постепенно мне удалось оправиться от потрясения, и я смогла немного собраться с мыслями. Я знала, что Эдмунд является партнером в адвокатской фирме, но он редко рассказывал о своей работе обитателям «Высоких зарослей» и никогда не упоминал при мне названия своей фирмы. То, что он оказался поверенным Николаса Сэбина — потрясающее совпадение… или не совпадение? Когда я оказалась соседкой Роберта Фолкона, я решила, что это простая случайность. Но две семьи были связаны между собой сокровищем китайского вождя. Николас Сэбин искал ответ на ту же загадку. Может быть, не стоит удивляться, что Эдмунд Грешем оказался его адвокатом?

Я никак не могла решить, с чего начать. Но Эдмунд сказал:

— Мне кажется, будет лучше, если я вам задам несколько вопросов, Люси, а затем мы приступим к обычной процедуре. Итак. Вы одна приехали?

Я покачала головой.

— Нет. Сегодня у Марша выходной. Ему разрешили показать мне Лондон. Когда мы ехали в поезде, я попросила его отвести меня сюда. Он ждет на скамейке на улице.

— Мои родители ни о чем не знают?

— Нет. Я расскажу им, когда вернусь. Я не могла им рассказать, потому что дала обещание. Понимаете…

— Минутку, Люси. Мы займемся всеми почему и зачем позже. Мне сначала нужны простые факты, — он посмотрел на меня с любопытством. — Вы утверждаете, что вы — миссис Николас Сэбин?

— Да.

— И ваш муж умер?

— Да.

— Вы можете это доказать?

— Да, Эдмунд. — Я вынула из сумочки конверт и протянула ему. Он достал бумаги и стал молча читать. Прошло несколько минут.

— Хм! — наконец пробормотал он. — Это, конечно, можно предъявлять в суде, если до этого дойдет. Уж Ник-то знал, что делать. — Он взял письмо, которое Николас Сэбин написал мне перед смертью. — Вы знаете, почему он хотел, чтобы вы пришли ко мне только через шесть месяцев?

— Нет.

— Понятно. Вы кому-нибудь об этом рассказывали? Роберту Фолкону, например?

— Нет. Я сказала Маршу, что мне нужно сюда, потому что в Китае я дала обещание человеку, которого должны были казнить. Но я не назвала имени мистера Сэбина.

— Казнить? — брови Эдмунда поползли вверх, и впервые я услышала в его обычно холодном голосе настоящее удивление. — Вот, значит, как он умер. Боже!.. Бедный Ник. На этот раз ему не повезло. Думаю, теперь вам следует рассказать мне все с самого начала, Люси.

Я немного успокоилась. Я совершенно не боялась Эдмунда и чувствовала, что теперь моя очередь задать вопрос.

— Вы так о нем говорите, как будто хорошо его знали. Вам было известно, что он отправился в Китай?

— Известно? — Эдмунд аккуратно сложил бумаги, лежавшие перед ним на столе, и печально улыбнулся. — Это я отправил его туда, Люси. Таким образом я решил поучаствовать в поисках наследства Грешемов. Я был уверен, что Нику Сэбину это удастся, если хоть кому-то это может удаться. Я предложил ему пятую часть от того, что он там найдет, что бы там ни было. — Он посмотрел на бумаги. — Но, кажется, я ошибся. Он ничего не найдет.

Я почувствовала уже знакомую боль: перед моими глазами снова встала скромная могила и маленький букетик на ней.

— Вы хорошо его знали, Эдмунд?

Он кусал губы.

— Сомневаюсь, чтобы кто-нибудь хорошо знал Ника. Женщины — возможно, но не мужчины. Мы ходили вместе в школу: я, Ник и Роберт Фолкон.

— Роберт Фолкон?

— Да, к сожалению. Я никогда не был очень активным человеком, а Роберт Фолкон, как вы, наверное, можете себе представить, ненавидел меня за то, что я — Грешем. Он, естественно, старался изо всех сил сделать мою жизнь невыносимой. А Нику нравилось защищать меня, — он пожал плечами. — Но все это давно в прошлом. После школы я изучал право, а Ник предпочитал развлекать себя тем, что ему приходило в голову. Он — авантюрист, Люси. Занимался контрабандой оружия в Южной Америке, был профессиональным шулером на Миссисипи, покупал слоновую кость в Африке и, бог его знает, где еще.

— Роберт Фолкон сказал, что он плохой человек, безжалостный и опасный.

Эдмунд нахмурился:

— Вы мне сказали, что ничего никогда не говорили о Нике Роберту Фолкону.

— Я и не говорила. — Я рассказала ему, как узнала о Нике от Фолкона.

Эдмунд задумчиво кивнул головой.

— Возможно, Фолкон прав. Безжалостный и опасный? Я бы сказал, да. Плохой человек? Не уверен. Но он именно тот человек, который нужен для такого дела. Мне очень жаль, что он проиграл и погиб. Плохой или хороший, Ник один из немногих людей, которые мне действительно нравятся. — Он постучал пальцем по документам, лежащим перед ним, и сказал: — Буду очень вам признателен, Люси, если вы мне расскажете о происхождении этих бумаг.

Мне понадобилось почти четверть часа, чтобы рассказать свою историю, хотя я и постаралась опустить все мелкие детали. Второй раз за день мне пришлось рассказывать о своей неудачной попытке украсть брошь, но ни один мускул не дрогнул на лице Эдмунда. Он внимательно слушал, делая время от времени какие-то пометки на листе бумаги, и ни разу не перебил меня. Я говорила с Эдмундом — адвокатом, и только, когда я закончила, он позволил себе выразить свое личное мнение. Он надел колпачок на ручку и тяжело вздохнул.

— Я должен был догадаться, что Ник выйдет из дела победителем. Живой или мертвый, он никогда не позволит Фолкону одержать верх.

— Мистер Сэбин сказал, что он хочет, чтобы его жена унаследовала что-то, что может в противном случае достаться его врагу. Я думала, что это может быть право на то, что он искал. Ах, это же сокровище китайского вождя! Тогда это что-то другое.

— Совершенно верно. Ник в доступной форме объяснил вам довольно сложное дело.

— Но враг, о котором он говорил, это — Роберт Фолкон?

— Да, — Эдмунд встал и медленно подошел к окну. — Они всегда были соперниками, Ник и Фолкон. Это началось еще в школе. Ник учился на стипендию, он был очень беден. Думаю, его отец умер, когда Ник был совсем маленький. Он никогда о нем не рассказывал. Его мать работала у кого-то няней, и я видел ее всего один раз. Она умерла как раз перед тем, как я поступил в Кембридж. Жизнь на стипендию не очень легкая, знаете ли. На него смотрели свысока тупоголовые отпрыски богатых родителей. Ник не обращал на них внимания… за исключением Роберта Фолкона.

Эдмунд вернулся к письменному столу.

— …Что-то в Фолконе задевало Ника за живое, и наоборот. Не могу с уверенностью сказать, почему. По любому поводу они были готовы вцепиться друг другу в глотки. Нику чаще удавалось выходить победителем, главное потому, что его это трогало меньше, чем Фолкона. Для него это была игра, так же как и поиски сокровища в Китае, которые стоили ему жизни. В нем жил дьявол. По глазам было видно.

Эдмунд снова посмотрел на бумаги, лежащие на столе.

— Надеюсь, вы внимательно изучили завещание?

— Нет. Я держала его в руках, но не читала.

Он пристально посмотрел на меня.

— А почему?

— Не знаю, Эдмунд. Думаю, мне не хотелось вспоминать.

— Советую вам внимательно его прочесть, — он протянул мне завещание. — Как видите, Ник поручает младшему партнеру фирмы, то есть мне, осуществить его завещание. В случае моей внезапной смерти или потери дееспособности Ник назначил другого душеприказчика. Похоже, чувство осторожности было не чуждо нашему Нику. Читайте дальше, и вы увидите, что все свое имущество он завещает вам, — Эдмунд улыбнулся и посмотрел на меня с видом человека, у которого заготовлен настоящий сюрприз. — Проще говоря, кроме всего прочего, примерно через год вы станете владелицей «Луноловов». У меня закружилась голова.

— Луноловов? Но… в завещании этого нет, Эдмунд.

— Нет. Это есть в поручении по закладным.

— Но я все равно не понимаю! «Луноловы» принадлежат Фолконам!

— В настоящее время — да. Но Гарри Фолкон человек нерасчетливый. Довольно веселый и безответственный на самом деле. Один из тех, кто считает, что все как-нибудь образуется. Поэтому он одолжил значительную сумму у одного из своих самых богатых друзей из богемы под залог своего поместья, сроком на пять лет.

— Означает ли это, что он должен вернуть деньги через пять лет?

— Да. Если же он не заплатит, «Луноловы» становятся собственностью того, кто одолжил ему деньги.

— Но какое отношение к этому имеет мистер Сэбин?

— Ваш муж… — Эдмунд улыбнулся и повторил: — Ваш муж, Люси, был членом того же клуба на Уайтхолле, что и богатый друг Фолкона по имени Ремзи. Этот Ремзи однажды вообразил себя непревзойденным карточным игроком. За игральным столом был Ник. Постепенно ставки выросли невероятно, и Ник доказал мистеру Ремзи, что тот не так ловок, как предполагал. Эту драматическую историю до сих пор рассказывают в клубе с благоговейным страхом. Дело закончилось тем, что Ник выиграл закладную на «Луноловов». Итак, когда истечет срок закладной и если мистер Фолкон не сможет заплатить, «Луноловы» станут собственностью Ника, а точнее — его вдовы, то есть вашей, Люси.

Эдмунд покачал головой и сказал с восхищением:

— О! Ник все просчитал и ошибки не допустил. Он мог завещать вам право на получение всех долгов, но это право можно оспаривать, и много времени понадобилось бы, чтобы доказать законность такого завещания, особенно если учесть, что свидетели в Китае. К тому же, у него могут быть дальние родственники, которые, возможно, станут претендовать на наследство. Поэтому он сделал вас своей женой. — Эдмунд постучал пальцем по столу. — Но имейте в виду, Люси, мне, как душеприказчику, поручено продать собственность, получаемую по закладной Ремзи, если долг не будет выплачен. Сумма, вырученная от продажи «Луноловов», поступит вам, а это очень приличная сумма, не сомневайтесь.

Если я что-то и чувствовала в тот момент, так только пустоту. Я еще не осознала, что стану богатой: настолько все казалось неправдоподобным. Мне стало обидно, что Николас Сэбин женился на мне только для того, чтобы поразить своего врага. Какое-то время я не слушала Эдмунда.

— У Ника есть и другое имущество, конечно. Он тратил деньги так же быстро, как делал их, поэтому сомневаюсь, чтобы у него было больше одной или двух тысяч. Но не меньше: у него всегда был резерв для новых предприятий. Я справлюсь в его банке и сообщу вам, что вы можете ожидать. Однако прежде всего необходимо провести завещание в общем порядке через Сомерсет-Хаус, я этим сразу же займусь. Вы слушаете меня, Люси?

— Я стараюсь, Эдмунд, но столько сразу свалилось на меня. Трудно разобраться.

— Охотно верю. Не важно, я смогу снова все с вами обсудить в свободное время. Поскольку вы находитесь на попечении моих родителей, думаю, вы обязаны им все рассказать. Вы согласны?

— Да, обязана. Как вы думаете, они не рассердятся?

— Наоборот. Они, конечно, удивятся, но, когда узнают подробности, они, я думаю, будут удовлетворены. Это означает, что их ответственность за вас заканчивается, как только вы получите наследство, что освободит их и от финансовых потерь. Я советую вам продолжить вашу с Маршем экскурсию по Лондону. Возвращайтесь сюда к четырем часам, и мы вместе поедем домой. Я все объясню сам.

— О! Эдмунд! Я вам так благодарна! Я так этого боялась.

— Больше не стоит бояться. Прошу вас не говорить об этом ни Маршу, ни кому другому. Пока мы не будем говорить об этом Эмили, которой это не понравится, и Аманде, когда она приедет на каникулы. Чем меньше людей об этом знает, тем лучше. Если Роберту Фолкону станет что-нибудь известно, он постарается предпринять ответные меры, чтобы отсрочить исполнение завещания. Поскольку Ника так долго нет, Фолкон, несомненно, надеется, что с ним в Китае что-то случилось, что недалеко от истины. Поэтому, учитывая все сказанное, пока неповоротливая законодательная машина потребует передачи «Луноловов» в собственность Ника, может пройти очень много времени. А пока никому ни слова, Люси, — он заговорщически мне улыбнулся. — Пусть для Фолконов это будет сюрпризом.

Я не могла разделить его радость, и мне было не по себе, но сказала:

— Хорошо, Эдмунд, я сделаю так, как вы советуете.

Через пять минут я снова увидела Марша. Я рассказала ему, что адвокатом оказался мистер Эдмунд и что мы втроем поедем домой, но, что, к сожалению, мне больше ничего не разрешили говорить.

— Тогда выбросьте на время все из головы, мисс Люси, — ласково сказал он. — Я уверен, что мистер Эдмунд — хороший адвокат, и можно не сомневаться, что он посоветует только то, что будет вам на пользу.

Чтобы не расстраивать Марша, я из-за всех сил старалась делать вид, что мне очень интересно. Но мне было неспокойно. Я не хотела отбирать у Фолконов «Луноловов», я никому не хотела причинять неприятности, но не знала, как избежать того, что задумал Николас Сэбин. Я не могла отказаться от наследства, которое он мне оставил, даже если причина, по которой он это сделал, меня расстроила.

Вечером, когда мы с Эмили ушли спать, Эдмунд рассказал родителям невероятную историю. На следующее утро, за завтраком, я видела, что мистер Грешем с трудом сдерживает возбуждение, но он ничего не сказал, пока завтрак не закончился и он не пригласил меня в свой кабинет.

— Ты ничего не сказала Маршу? — взволнованным шепотом спросил он, как только закрылась дверь.

— Нет, мистер Грешем. Извините, что я вам раньше ничего не сказала. Эдмунд вам объяснил?

— Да, да, мы не будем поднимать шума, — сказал он, моргая, потирая руки и улыбаясь своей неожиданной улыбкой. — Предоставь все Эдмунду, и в следующем году Фолконам придется убраться. Естественно, мы с женой обсудили и вопрос о Роберте Фолконе. При сложившихся обстоятельствах мы больше не будем принимать его у себя. В этом нет никакой необходимости, да это и неудобно в любом случае, ведь ты фактически только шесть месяцев как овдовела, поэтому и речи быть не может о поклоннике. Я напишу ему и попрошу больше у нас не бывать.

Я вдруг, неожиданно для себя, очень расстроилась. Визиты Роберта Фолкона были во многом для меня тяжелым испытанием, но он относился ко мне доброжелательнее всех, за исключением Марша и Метью.

— Когда завещание вступит в силу, — говорил тем временем мистер Грешем, — ты получишь и деньги вместе с закладной на «Луноловов», так Эдмунд объяснил мне. Сэбину следовало оставить «Луноловов» тебе и назначить опекуна, который бы управлял имуществом в твою пользу, но поскольку он этого не сделал, я был бы только рад дать тебе совет, как лучше распорядиться деньгами, когда придет время.

Я ничего на это не ответила, и он мрачно нахмурился. Я не очень переживала и извинилась, как только смогла подобрать разумное объяснение. За следующую неделю я возненавидела выражение злорадства, которое временами ловила на лицах мистера и миссис Грешем. Они торжествовали, предвкушая падение своих врагов, и от этого у меня во рту появлялся неприятный привкус: ведь я была инструментом, с помощью которого это падение должно было осуществиться.

В первую неделю ноября на каникулы приехала Аманда. Радовалась я недолго, потому что она очень изменилась и стала надменной. Я надеялась, что со временем это пройдет, когда она свыкнется с новой для себя ролью взрослой барышни. В душе Аманда была доброй девушкой, но сейчас мы стали чужими друг другу.

От слуг я с сожалением узнала, что Метью Фолкон заболел ветрянкой и остался в школьном лазарете на каникулы. Я так надеялась, что скоро увижу его в тайном убежище. Мне было грустно, когда я навещала обитателей его зоопарка.

Пятого ноября англичане отмечают раскрытие «Порохового заговора».[1] В Китае в дни памятных дат и праздников часто устраиваются фейерверки. Я сама видела лишь один, когда в Цин Кайфенг собрали богатый урожай и у крестьян были деньги на устройство праздника. Мне было тогда тринадцать лет, и мы все: дети, мисс Протеро и я — ходили в деревню смотреть фейерверк.

В Англии делают чучело Гая Фокса и сжигают на костре. Аманда заявила, что День Гая Фокса — ребячество, но, когда мистер Грешем предложил не отмечать этот день в «Высоких зарослях», она рассердилась и сказала, что мы обязаны устроить праздник, потому что слуги его обожают.

Костер соорудили накануне на открытом участке в центре долины, где склон переходит в широкую площадку. Слугам разрешили принимать участие в празднике, руководил Марш, а лакей Альберт помогал ему. Миссис Троубридж сделала бутерброды и приготовила колбаски, которые собирались поджарить на угольной жаровне возле костра.

К шести вечера, когда костер зажгли, было уже темно. Собралась вся семья: вечером из Лондона приехал Эдмунд. Тепло одетые, мы стояли у костра. Трещали дрова, и пламя лизало чучело в уродливой маске. Марш раздал всем бенгальские огни, и вскоре Аманда визжала от восторга, забыв о своем презрении к детскому празднику.

В небо полетели ракеты, оставляя за собой огненный след. Высоко в воздухе раскрывались сияющие шары зеленого, красного и синего цветов. С той стороны, где стояли слуги, слышался визг, смех, шум возни. Мальчик-садовник уронил шутиху, она упала туда, где стояли девушки. Марш сурово отчитал парня, а Альберт дал подзатыльник.

По всей долине жгли костры, трещал хворост, звучали выстрелы, хлопки. Вся деревня устраивала фейерверк. Каждую секунду в темное небо взлетали ракеты с огненными хвостами.

Дым густел и вскоре повис над долиной. Альберт подкинул свежих поленьев. Из костра повалил густой дым. У меня заслезились глаза, и я отошла в сторону. Я смотрела на костер. Все происходящее казалось нереальным, как во сне: темные фигуры причудливо двигались на фоне дыма и огня, словно это не живые люди, а тени. До меня доносились голоса, смех, но они жили отдельно, как будто никому не принадлежали. Время вокруг меня остановилось. Я не знаю, как долго я грезила. Внезапно очнувшись, я поняла, что не одна. Роберт Фолкон шел ко мне сквозь дым.

На нем не было ни пальто, ни шляпы. У него был тяжелый взгляд. Казалось, синие глаза светятся в темноте. Я не шевелилась. Я бы не смогла тронуться с места, даже если бы захотела, я словно повисла в пустоте. Он остановился, глядя на меня пронзительными голубыми глазами. Я не поняла, что означает его взгляд. Он медленно поднял руки, замер и схватил меня за плечи. Я не сопротивлялась.

Он обнял меня. Не знаю, сколько мы так простояли. Он поднес руку к моему лицу, приподнял его и поцеловал меня. Я очнулась и поняла, что обнимаю его, мои губы отвечают на поцелуй. Он оттолкнул меня и недоуменно посмотрел. Мне показалось, что он озадачен своим поступком. Он с такой силой схватил меня, что мне стало больно. Я должна была что-то сказать, но что? Пока я подыскивала слова, он отпустил меня, повернулся на каблуках и быстро пошел прочь.

Через несколько секунд он растворился в клубящейся тьме. Я поежилась, стряхивая с себя оцепенение, и пошла за Робертом Фолконом. Я двигалась наугад, спотыкаясь о кочки. Трава цеплялась за ноги. Он не может так уйти. Он должен что-то сказать. Я не понимала, люблю ли я Роберта Фолкона. Но он нашел меня в темноте, он обнимал и целовал меня. Он не может вот так уйти, не сказав ни слова!

Дым окутал долину, как одеяло. Голоса звучали тише. Я наткнулась на куст, обошла его и увидела Роберта Фолкона там, где меньше всего ожидала увидеть: он шел в сторону противоположную «Луноловам». Я побежала за ним. Он, наверное, услышал мои шаги, потому что остановился и оглянулся. Он всматривался в клочья дыма, плывущие в воздухе. Порыв ветра отнес дым в сторону, и я остановилась, словно наткнулась на невидимое препятствие. У меня подкосились ноги. Это — не Роберт Фолкон. Человек, которого я увидела, лежал в могиле на другом краю света. И звали его Николас Сэбин.

Я сгорбилась, закрыла лицо руками. Наверное, я сошла с ума. Он стоял у меня перед глазами. Я видела густые темные волосы, спадающие на лоб, узкие скулы и широкий рот. Другими были только глаза: они не улыбались насмешливо, как прежде, в них была пустота.

Я медленно подняла голову, опустила руки и посмотрела туда, где он стоял.

Никого. Темнота и клубящийся дым. Ничего больше.

Я так сильно стиснула зубы, что у меня заболели челюсти. Я сделала то, чего раньше никогда не делала, о чем только в книгах читала: я больно ущипнула себя за щеку и поняла, что не сплю. Я видела Николаса Сэбина или человека, как две капли воды на него похожего? Может, я видела призрак? Или я внезапно сошла с ума?

Мне казалось, что я тоже призрак. Я повернулась и побрела на свет костра, который был от меня примерно в ста шагах. Я не могу сейчас никого видеть, не должна. Иначе, если со мной кто-нибудь заговорит, я сорвусь и дам волю разгулявшимся нервам. Я повернула направо. Нужно обойти костер, чтобы добраться до «Высоких зарослей» незамеченной. Мне хотелось запереться в своей комнате. Там я успокоюсь и возьму себя в руки.

Ноги налились свинцом, но я все равно бежала, спотыкаясь. Меня тянуло прочь от этого места, населенного призраками. Я хотела в «Высокие заросли», там тепло и безопасно. Нога попала в пустоту, я беспомощно подалась вперед и покатилась вниз, вскрикивая каждый раз, когда ударялась о кочки, и пытаясь схватиться за что-нибудь. Я забыла, что мы на холме, забыла про крутой спуск.

Падая, я подставила руки, чтобы уберечь лицо. Я катилась вниз всего несколько секунд и поняла, что спуск сейчас закончится. Нога моя за что-то зацепилась, и меня перевернуло.

В голове вспыхнуло, и мир вокруг перестал существовать.

Глава восьмая

Я продрогла насквозь. В голове — тупая ноющая боль, очень болело над ухом. Я лежала боком на холодном влажном камне. С трудом сев, я осторожно потрогала шишку на виске, очевидно, от удара о камень. Мне казалось, что я очнулась не от обморока, а от сна. Я смутно помнила, как меня подняли чьи-то сильные руки, и голос что-то нашептывал мне. Но эти воспоминания таяли с каждой минутой.

Внезапно накатила тошнота, лицо покрылось холодным потом. Отдышавшись, я медленно встала на колени и огляделась. Мне стало страшно, и я судорожно вскрикнула. Ничего не видно: ни мерцания звезд, ни пламени костров в долине, ни ракет в небе. Вокруг было черно. Я ослепла.

В панике я поползла. Я судорожно водила руками — искала траву, пучками росшую на склонах. Но вместо травы кругом были камни, и никакого склона не было, я находилась на плоской каменистой площадке. Я упала не здесь. Может быть, я еще какое-то время брела, ничего не соображая, пока окончательно не потеряла сознание?

Воздух вокруг был странным: никакого движения, ни малейшего звука. Я плотнее закуталась в пальто и услышала слабый шум. Спички… коробок спичек, неполный. Я вспомнила, что положила его в карман, когда выходила из дому, на всякий случай, если мне разрешат поджечь фейерверк. Руки так замерзли и дрожали, что я долго не могла вынуть спичку. Пламя от нее так меня приободрило, что я чуть не разрыдалась.

Я не ослепла.

Я подняла спичку. Я сидела у неровной каменной стены, довольно длинной, потому что конца мне не было видно. Напротив меня, футах в двадцати, — другая стена из грубого камня. Надо мной — каменный потолок, с которого капает вода. Огонь обжег пальцы, и спичка погасла, стало еще темнее. Я знала, где находилась. Ужас охватил меня.

Я была в Чизлхестских пещерах, громадном подземном лабиринте. Одни говорили, что пещеры были вырыты еще в доисторические времена, другие — что здесь добывали мел несколько столетий назад. Никто точно не знал, как они здесь появились и зачем. Исследовано было примерно двадцать миль этого обширного лабиринта, но никто не знал его истинной протяженности.

Я отчаянно чиркала спичкой, затем приказала себе остановиться, и меня снова затрясло. Спички сейчас бесценны, нельзя просто так их расходовать. Очень осторожно я положила спички в карман и прислонилась к стене, обхватив голову руками: мне надо подумать.

Попала я сюда сама или кто-то меня принес, как мне показалось, ответа на этот вопрос я сейчас найти не могла. Единственный известный мне вход в пещеры был рядом со станцией в Чизлхесте. По прямой это больше мили от имения, и гораздо дальше, если идти по дороге. В Чизлхесте вход в пещеры был открыт для посещений. Экскурсоводы водили небольшие группы желающих на несколько сотен ярдов в глубь лабиринта и показывали несколько пещер. Дальше никто не ходил, деревянные преграды огораживали этот участок от остального лабиринта для того, чтобы самые беспечные не могли самостоятельно уйти дальше и заблудиться.

Я слышала, что есть и другие входы и выходы. У мистера Грешема в библиотеке была маленькая книжечка, в которой говорилось, что во времена Кромвеля от одного или двух больших поместий были прорыты тайные ходы к пещерам, там скрывались роялисты. Но оказалось, что даже старожилы не помнят, где эти ходы.

Становилось все холоднее и холоднее. Я понимала, что если не найду выхода отсюда, то погибну от холода уже через несколько часов. Однако выбраться из этого лабиринта практически невозможно. Я старалась гнать от себя эту мысль. Мне нужно побороть растущую панику и постараться с максимальной пользой использовать свою единственную удачу — спички.

Я стала думать, что еще может пригодиться. Сумочка пропала, я понятия не имела, когда и где я ее потеряла. В кармане был носовой платок и небольшой сверток с двумя бутербродами, которые приготовила миссис Троубридж. Было решено, что мы съедим бутерброды вместе с колбасками у костра. На мне все еще была фетровая шляпа с длинной булавкой, которая и удержала шляпу, когда я упала, и потом, когда я каким-то образом попала сюда. Жаль, что это не летняя соломенная шляпа: солома хорошо горит.

Я наклонилась и начала рвать нижнюю юбку. Из клочков я сплела косичку, оставив на конце кисточку, и положила косичку в карман. Зубы у меня стучали, когда я начала смазывать самодельный факел маслом с бутербродов, благословляя миссис Троубридж за то, что она не пожалела масла.

Я вынула из шляпы шпильку, воткнула ее в непромасленный конец косички, и получилась ручка факела, теперь я не обожгусь. Только после этого я встала и чиркнула спичкой. Я вышла на середину туннеля и замерла. Никакого движения воздуха, пламя ровно горело. Я пристально всматривалась в огонь, и мне показалось, что пламя движется вправо. Я поднесла спичку к своему примитивному факелу и с радостью увидела, что ткань медленно загорелась.

Не мешкая ни секунды, я пошла вдоль туннеля туда, куда указывало пламя на спичке. Я понимала, что могу ошибаться и что едва заметное движение воздуха еще не означает, что выход находится там, где мне показалось. Я могу запросто уходить все дальше от входа, в глубь лабиринта. Но мне нужно принять какое-то решение. Уж лучше действовать по плану, чем блуждать в потемках.

Я прошла всего тридцать шагов и оказалась у начала другого туннеля, который шел под прямым углом к первому. Я быстро затоптала огонь, чтобы не жечь зря факел, и зажгла спичку. Мне панически не хотелось этого делать, потому что с каждой сгоревшей спичкой надежда моя таяла, но, решив идти по направлению пламени, я не хотела гадать, а пламя факела, висевшего на булавке, было слишком большим и неровным, и определить по нему направление движения воздуха было невозможно.

Понять, откуда тянет, было трудно, но я решила, что иду правильно, и, проигнорировав боковой проход, пошла дальше, успев снова зажечь факел, пока спичка не погасла. Я считала шаги и, пройдя еще сорок семь шагов, оказалась у развилки. Пламя третьей спички тянулось определенно влево, и я пошла по левому проходу. Следующие сто двадцать три шага я прошла быстро, потому что, хоть этот туннель и петлял, от него не шло никаких других проходов. Факел сгорел, и я присела, чтобы намазать маслом очередную косичку.

За следующие несколько минут я прошла всего четыреста шагов, сожгла три факела и восемь спичек: теперь проходы пересекались, появлялись новые то справа, то слева. Глаза начали слезиться от напряжения, особенно когда я пыталась разглядеть направление пламени у каждой развилки. Иногда пламя совсем не двигалось. Я начинала отчаиваться и кусала губы, чтобы подавить панику.

Масла осталось совсем не много, на один факел. Ткань не хотела гореть, а когда я расслабила косичку, она вспыхнула и быстро сгорела. Я стояла в темноте. У меня осталось всего восемь спичек. Может быть, сделать длинные полоски и зажигать их одну от другой?

Крохотная искра на сгоревшем факеле вдруг вспыхнула ярким пламенем и погасла. Сердце подпрыгнуло. Значит, откуда-то идет поток воздуха? Я зажгла спичку и всмотрелась. Пламя тянулось в мою сторону. Но это абсурд. Я стояла спиной к стене. Я повернулась, но ничего не увидела, кроме длинной темной тени на стене.

Тень? Что может отбрасывать тень, кроме моего собственного тела? А спичку я сейчас держала перед собой. Я подалась вперед, и спичка погасла. Я не стала зажигать еще одну, а медленно двинулась вперед.

Мои руки нашли его — длинный неровный проход от земли и выше, не больше ярда шириной. Проходя через проем, я почувствовала, что воздух стал теплее. Сердце так забилось, что мне снова стало дурно, и я прислонилась к стене, пока тошнота не прошла.

Я втерла замасленный хлеб в остатки факела, покрепче свернула ткань и зажгла спичку. Пламя так затрепетало, что чуть не погасло. Я повернулась, чтобы заслонить его своим телом, и снова зажгла факел. Проход передо мной стал шире, а затем сузился. Земля под ногами уходила вверх. Я двинулась дальше и издала звук, похожий на судорожное всхлипывание. Звук этот испугал меня, и я снова закусила губу. Проход, по которому я поднималась, огибал камень и с каждым шагом становился круче. Я боялась, что он сузится до щели, через которую мне не пролезть. И вдруг вокруг меня не осталось стен, а под ногами зашелестели опавшие листья.

Я была в зарослях ежевики. Через них проходила узкая тропинка. Я оглянулась и подняла факел. Проход, из которого я только что вышла, был хорошо виден, но только с того места, где я стояла. Он находился в глубокой расщелине, и, казалось, что это небольшая впадина: края расщелины закрывали вход в пещеры.

Огонь погас, но теперь я могла разглядеть кусты вокруг себя. Я подняла голову и увидела сосновые ветви, а над ними — звезды. Я встала на колени и заплакала. Никогда я еще так не радовалась звездам на небе. Я вытерла слезы подолом нижней юбки и пошла по тропинке. Через минуту я оказалась на открытом месте. За мной были заросли ежевики, между ними росли деревья. Я поняла, где нахожусь. Я и раньше видела эти деревья, когда ходила в секретное убежище Метью. Они стояли на краю долины, всего в нескольких шагах от пешеходной дорожки, с одной стороны которой стояли эти деревья, а с другой была земля мистера Грешема.

Я видела зарево костра Грешемов выше и слева от себя. Вдалеке желто-красным пламенем полыхали другие костры. Я перешла дорожку и поднялась на холм, стараясь держаться от костра подальше. Я не хотела никого видеть, я до смерти устала. Я прошла в дом через пустую кухню. Очевидно, миссис Троубридж и горничная, которых оставили присматривать за домом, поднялись наверх, чтобы посмотреть на фейерверк из окна. Стрелки часов в кухне показывали двадцать пять минут восьмого, и я подумала, что часы остановились. Но нет, они тикали. Я не могла поверить своим глазам, которые устали и болели.

Я упала и ударилась головой примерно в половине седьмого и очнулась, наверное, минут через десять. Мне казалось, что я провела в жутком лабиринте Чизлхестских пещер несколько часов, а на самом деле — не более тридцати минут. Я поднялась в свою спальню, умылась, переоделась, причесалась и легла. Голова гудела, на виске, над ухом, был синяк, но ссадины не было, и волосы, которые немного смягчили удар, скрывали его.

Я положила на глаза и лоб салфетку, смоченную в холодной воде. Мысли беспорядочно роились в голове. Сначала был Роберт Фолкон. Он вышел из темноты, обнял меня, поцеловал и ушел, не проронив ни слова. Затем… затем был Николас Сэбин. Это невозможно, просто игра воображения. Николас Сэбин умер более шести месяцев назад. Доктор Ленгдон сам показал мне могилу.

Кто отнес меня в пещеры и бросил там? Мне снова стало страшно, как только я задала себе этот вопрос. Кто бы ни сделал этого, он — враг. По счастливой случайности я не заблудилась в темноте, а ведь могла бы блуждать по пещерам, пока не погибла. Кто же: неизвестный? Или Грешем? Или Фолкон?

Ни в одном из ответов не было смысла. Мог ли Эдмунд, всегда строго следующий букве закона, замышлять против меня коварный план? Или его отец? А отец Роберта, или сам Роберт?

Только не Роберт. Если бы он хотел меня убить, он бы мог это легко сделать, когда обнимал меня. Неужели он поцеловал меня, ушел и снова вернулся только для того, чтобы, увидев меня без памяти у подножия холма, отнести в пещеры и оставить там умирать?

Эдмунд не был склонен к насилию, так же, как и мистер Грешем. Что касается отца Роберта, то я видела его лишь один раз, но не могла представить его холодным безжалостным человеком. А именно такой человек мог сделать то, что он со мной сделал.

Николас… Но я ведь не видела Николаса Сэбина. Мне показалось.

Существовало еще одно объяснение: я бродила, потеряв память после удара головой, и случайно набрела на вход в пещеры.

Я услышала внизу шум, Грешемы возвращались.

Через несколько минут в дверь постучали и вошла Аманда. Я убрала влажную салфетку со лба.

— Вот ты где! Ну что это такое — уйти домой, не сказав никому ни слова? В самом деле, Люси!

— Мне очень жаль, я не очень хорошо себя чувствую.

— Да ты и выглядишь не очень. Белая как полотно.

— Голова очень болит. До утра пройдет. — Я, даже не задумываясь, решила, что никому не расскажу о том, что произошло. Грешемы ни за что мне не поверят, и даже Марша будет трудно убедить, что это правда. — Пожалуйста, извинись за меня перед своими родителями. Я не буду ужинать.

— Хорошо. Господи! У тебя действительно больной вид! Ладно, пойду переоденусь. Почему бы тебе не позвонить Мэгги, чтобы она принесла чего-нибудь перекусить и выпить?

— Наверное, я так и сделаю.

Когда Аманда ушла, я закрыла глаза, стараясь не вспоминать недавно пережитый ужас, и, наконец, забылась тяжелым сном. Через час Мэгги принесла мне горячего молока и бутерброд с курицей. Марш услышал, как Аманда объясняла, почему я не спустилась к ужину, и прислал Мэгги с закуской и пожеланиями скорейшего выздоровления.

Я боялась, что мне будут сниться кошмары. Даже если так и было, я не помнила ничего, когда проснулась, за исключением небольшого эпизода. Я снова была в Китае и бродила по темной покинутой миссии, в руках у меня потрескивал факел на шляпной шпильке, а голос в темноте шептал: «Под ним — нож великана…» — голос Николаса Сэбина.

Весь следующий день у меня тупо болела голова, но, хорошо выспавшись, я еще через день чувствовала себя нормально. Я запретила себе вспоминать о том, что произошло во время фейерверка. Во-первых, потому, что это происшествие казалось все неправдоподобнее день ото дня, а во-вторых, потому что боялась и не хотела думать об этом.

В конце недели Аманда уехала в Челтнем. Рождество будет только через шесть недель. Впереди у меня бесконечные пустые дни. В миссии я бы уже что-то планировала и выкраивала, чтобы сэкономить еду и деньги на рождественский ужин, делала бы украшения, штопала, шила, готовила бы всем подарки.

Здесь, в «Высоких зарослях», еще не начинали готовиться. А когда начнут, слуги все сделают. Мистер Грешем великодушно выделил мне деньги на карманные расходы: по шиллингу в неделю. Я купила тонкого полотна в деревне, чтобы сделать носовые платки всем в подарок. Но вышивка занимала мало времени, а дни казались такими длинными. Мои руки скучали по работе, а ноги — по ходьбе, и даже спина, казалось, ныла, соскучившись по работе на огороде или арыке.

Обстановка в «Высоких зарослях» лучше не стала. Казалось, что мы с миссис Грешем обречены на взаимное непонимание. Она не понимала и не хотела понять, что человек может страдать от ничегонеделанья. Ее возмущала моя неблагодарность. Она не могла себе представить, как можно не наслаждаться чудесной жизнью в семействе Грешем после стольких трудностей, которые я пережила в Китае. Ее возмущение росло с каждым днем. Я, со своей стороны, считала, что все, что бы она ни говорила, делалось лишь с одной целью — к чему-нибудь придраться. Боюсь, я не всегда была права.

В середине ноября Эдмунд получил сообщение от банка Николаса Сэбина. Оказалось, что, когда завещание вступит в законную силу, я получу более тысячи шестисот фунтов. Это известие нашло во мне лишь один отклик. Я хотела убежать из «Высоких зарослей». С такими деньгами я легко подыщу себе жилье, а затем и работу. Мне была невыносима мысль о том, что я должна жить с Грешемами, да еще в такой обстановке.

Я хотела сбежать и чувствовала себя виноватой. Конечно, я оказалась в Англии из-за мистера Грешема и его планов. Но он предоставил мне кров и хорошо со мной обращался. Я была ему обязана. Я успокаивала себя тем, что, если я уйду, они вздохнут с облегчением, а я могу, по крайней мере, заплатить им за все, что они на меня потратили.

По-прежнему самыми счастливыми были часы, проведенные в комнате для шитья. Наши с Маршем занятия продолжались. Однажды, во вторую неделю декабря, Марш задержался. Я занялась носовыми платками. Услышав, как открылась дверь, я сказала:

— Здравствуйте, Марш! Посмотрите, я не сижу по-турецки, а изящно, колени вместе, как воспитанная барышня.

Дверь закрылась. Не услышав ничего в ответ, я подняла голову. Марш не улыбался. Он был бледен. Он подошел к креслу, как-то странно посмотрел на меня и сказал:

— Можно мне сесть, мисс Люси?

— Ах, Марш! Никогда не ведите себя, как слуга, когда мы одни, — я вскочила. — Да, садитесь, пожалуйста. Вам нехорошо?

Он опустился в кресло, облокотился на колени, сцепив руки. Он, казалось, смотрел сквозь меня.

— Мне… мне не по себе, мисс Люси. Буквально несколько минут назад… — он опустил руку в карман, — Битти нашла это на лестничной площадке рядом с вашей комнатой и принесла мне. Это ваше, мисс Люси?

Он протянул руку. На ладони лежало кольцо Николаса Сэбина. Я носила его, не снимая, на тонкой ленточке под платьем. Ничего не понимая, я поднесла руку к груди, словно хотела удостовериться, что его там нет.

— Да, это мое. Слава богу, Битти нашла его! — Я пальцем нащупала ленточку и вытащила ее из-за воротника. — Посмотрите, ленточка порвалась, и кольцо, должно быть, проскользнуло под одеждой, а я не почувствовала.

Я протянула руку, но Марш не торопился отдавать мне кольцо. Он держал его большим и указательным пальцами и смотрел на него с болью и сомнением.

— Можно… можно мне узнать, как вам досталось это кольцо, мисс Люси?

Я замялась.

— Я не могу вам все объяснить. Мистер Эдмунд сказал, чтобы я никому не говорила. Но его мне дал человек, о котором я вам рассказывала, тот в Китае, который попросил меня привезти документы в Англию.

— Человек, который… умер?

— Да. Марш, в чем дело? На вас лица нет!

— Я знаю это кольцо, мисс Люси, — тихо заговорил он, — у него форма необычная. Я купил его в Гонконге, когда был молодым солдатом, а потом подарил его своей жене.

— Вашей жене? Я не знала, что вы женаты. Но как? То есть если вы подарили его своей жене, то как оно могло?.. — я не закончила.

Марш повернул кольцо. Казалось, он меня не слушал.

— Подарок на память, — сказал он тихо и с трудом. — Это было давно. Тогда на нем были мои инициалы. Теперь здесь другие буквы — НС. — Он заморгал. Наконец, он оторвался от кольца и посмотрел на меня: — Они означают Николас Сэбин?

Я, потрясенная, смотрела на него, не мигая.

— Да, — наконец, сказала я. — Но… но как вы узнали?

— Я знаю кольцо, мисс Люси. Человек, который обратился к вам с просьбой перед смертью —…мой сын.

Я не могла в это поверить. Но и не поверить я тоже не могла, потому что Марш не мог говорить неправду, в этом я была уверена. Десятки вопросов возникали в голове, но я ни один не решалась задать. Я смотрела в скорбные глаза Марша, и сердце сжималось от боли. Я опустилась перед ним на колени и взяла его руку, державшую кольцо. Он тяжело вздохнул и его плечи еще больше опустились.

— Это был Ник? — ровным голосом спросил он. — Вы совершенно уверены? Может, кто-то другой, кому каким-то образом досталось это кольцо? Черные, вьющиеся волосы. Сильный. Узкие скулы, как у матери. И глаза. Кажется, что они все время смеются какой-то, только ему понятной, шутке.

Я крепко сжала его руку, чувствуя кольцо на своей ладони.

— Это был Ник. Мне так жаль, мистер Марш. Слово «мистер» получилось как-то само собой. Этот добрый человек за несколько минут стал для меня гораздо важнее, чем слуга. Гораздо важнее. Я больше не могла скрывать от него, что случилось в Ченгфу.

— Я должна рассказать вам о Нике, о том, что произошло в Ченгфу. Но, пожалуйста, не могли бы вы мне сначала объяснить, почему у него другая фамилия? И почему вы никогда не говорили о нем?

Он кивнул, заметил, что я стою на коленях.

— Пожалуйста, сядьте, мисс Люси!

— Нет. Мне так удобно. И вы не должны больше называть меня мисс Люси. Я объясню. Но сначала — вы.

— Хорошо… — в его глазах была скорбь, но лицо приняло обычное, спокойное выражение. — Грустная и простая история. Видите ли, у нас был неравный брак, и моя бедная жена расплатилась за него сполна. Я был молодым солдатом и должен был отслужить двадцать один год. Я, в основном, служил за границей, а моя жена оставалась одна. Когда мы поженились против воли ее родителей, те от нее отказались. У нас был один ребенок, Николас, и за первые десять лет его жизни мы с ним виделись всего три раза, — он поморщился. — А потом он не желал видеть меня даже в тех редких случаях, когда я приезжал в отпуск. Его мать тоже не хотела меня видеть.

Марш, казалось, был очень далеко.

— Моя жена ожесточилась. Это понятно. Она снимала квартиру в бедном районе в Лондоне — самое большее, что позволяло мое солдатское жалованье. Ей еще приходилось работать белошвейкой, чтобы сводить концы с концами. Но мальчика она хорошо воспитала, занималась с ним, пока он был маленьким, учила его вести себя, как джентльмен. Это ее заслуга. Он получил стипендию и поступил в хорошую школу. Я спросила:

— Он учился вместе с Робертом Фолконом и Эдмундом, да?

Озадаченный, Марш устало посмотрел на меня.

— Откуда вы знаете, мисс Люси?

— Люси. Пожалуйста, просто Люси. Эдмунд мне сказал. Они с Ником дружили в школе. А Эдмунд знает о вас? О том, что вы отец Ника?

— Нет, нет! — он быстро покачал головой. — Никто не знает. Когда я уволился из армии десять лет назад и стал работать здесь, у мистера Грешема, я с изумлением обнаружил, что молодой хозяин, мистер Эдмунд, учился в Белвуде вместе с Ником, — он грустно улыбнулся. — Моя жена Клара не хотела меня знать, но я отправлял ей все до последнего пенни, ведь нужно было покупать одежду и книги для Ника. Бедняжка! Она работала день и ночь, чтобы обеспечить Нику учебу и рано слегла в могилу. Я всегда себя винил… глупо жениться на девушке не своего круга.

— А разве Ник не говорил никогда Эдмунду, что вы здесь служите?

— Ник не знал.

— Не знал, где его отец?

— Нет. Видите ли, он рос с большим предубеждением против меня. Даже когда ему было всего десять лет, он уже презирал меня. Ему была ненавистна сама мысль о том, что его отец — слуга. Думаю, это у него — от матери, хотя убежден, что она никогда плохо обо мне ему не говорила. Когда я видел его в последний раз, ему было четырнадцать лет. Он разговаривал со мной очень резко, сказал, что никогда не будет служить никому: ни военному, ни гражданскому. Я попробовал объяснить ему, что это то общественное положение, которое я получил по рождению, и что я горжусь тем, что я — отличный слуга. Способный, надежный, заслуживающий доверия. Но Ник не видел в этом ничего хорошего. Когда он поступал в Белвуд, он взял девичью фамилию матери — Сэбин, с тех пор его так и зовут. Он не хотел иметь ничего общего с отцом, который не был сам себе хозяином.

— Это очень жестоко, — огорченно сказала я.

— Возможно. Но молодые часто склонны оценивать прошлое по меркам будущего, и сейчас я стал лучше понимать сына. Сегодня не многие гордятся тем, что у кого-то служат. И кто может утверждать, что они не правы? Но мне кажется, что за презрением Ника скрывалось что-то большее. Он видел, что о его матери забыли, как он считал, не заботились, что муж-солдат бросил ее на произвол судьбы, а сам проводит большую часть времени в колониях. Конечно, он был прав. Для жены солдата или моряка, брак — это одиночество.

— Значит… вы не видели его с тех пор, как он был ребенком?

— Я видел его случайно три года назад. Но я слышал о нем время от времени. Часто, прислуживая за столом, я слышал, как мистер Эдмунд рассказывал родителям о последних подвигах Ника, поэтому мне было кое-что известно о его приключениях.

— Когда вы его встретили, вы с ним разговаривали?

— Да. У меня был выходной. Мы столкнулись с ним лицом к лицу на Пиккадилли. Я сразу его узнал, но самое потрясающее, что он меня тоже узнал.

— Как он вел себя? Был рад видеть вас или нет?

— Я до сих пор не знаю, — Марш пожал плечами. «Привет, отец! — сказал он. — Вижу, ты все так же прямо держишь спину». Я не понял, что же он имел в виду, и не смог найти, что ответить, мисс Люси. По правде говоря, я едва сдержал слезы. Мы поговорили несколько минут, и я сказал, что служу дворецким у Грешемов. «Будь я проклят! — сказал он. — Надеюсь, они хорошо к тебе относятся, все-таки я пару раз спас от кровопролития нос этого сморчка Эдмунда».

Мистер Марш покачал головой.

— Чуть не сказал, что Нику со мной было неловко. Сомневаюсь, чтобы он хоть когда-нибудь себя неловко чувствовал. Он, возможно, по-своему насмехался надо мной. Я так никогда и не смог понять. На следующий день он отправился в Южную Америку. Легко догадаться, что мы не договаривались встретиться.

Мы долго молчали. Наконец, мистер Марш очнулся от воспоминаний и посмотрел на меня. Я все еще держала его руку.

— Пожалуйста, теперь сядьте, мисс Люси, — беспокойно сказал он. — Нехорошо, что я сижу, а вы стоите на коленях. Мне не положено.

Я не сдвинулась с места.

— Вам положено, мистер Марш. Странно чувствовать боль и счастье одновременно, но это так. Я вам сочувствую и себе сочувствую, но я уже привыкла к мысли, что Ника нет. И я счастлива. Я однажды сказала, что хотела бы иметь такого отца, как вы. Мистер Марш, по закону вы — мой отец. Мы поженились тогда в тюрьме в Ченгфу. Это — мое обручальное кольцо.

Мистер Марш замер, затем потер глаза, медленно покачал головой и посмотрел так, словно он не может понять смысла моих слов.

— Вы… поженились? — наконец произнес он.

— Да. Тогда он и подарил мне это кольцо, с тех пор я его ношу. — Теперь я рассказывала. Я повторила то, что уже говорила ему в поезде. Рассказала, как Роберт Фолкон предупреждал меня о Николасе Сэбине. Я закончила тем, как мы с доктором Ленгдоном пришли на могилу Ника. Мистер Марш немного пришел в себя и наблюдал за мной. Он печально улыбнулся.

— Люси, дитя мое, — прошептал он после долгого молчания, — для меня это — большая честь, — он наклонился и поцеловал меня в щеку.

Я поднялась и обняла его.

— Теперь встань, — хрипло сказал он и помог мне подняться, затем отошел и одобрительно посмотрел на меня, склонив голову набок. — Мы не должны говорить об этом никому, Люси. Пусть это будет нашей тайной. Ничего хорошего не выйдет, если хозяева узнают, что ты вышла замуж за сына их дворецкого.

Я удивилась.

— Почему нет? Я не стыжусь этого! — сердито сказала я.

— Просто не нужно говорить, — очень твердо сказал он. — Это невозможно по твоему положению в обществе, Люси. Ты — барышня, член семьи. А я — слуга. У тебя может быть еще больше неприятностей. Я прошу, послушай моего совета.

— Хорошо… конечно, я сделаю так, как вы хотите, мистер Марш, — неохотно ответила я. — А мы не могли бы с вами куда-нибудь уехать? Разве я не могла бы работать где-нибудь вместе с вами? Я не думаю, что из меня получится настоящая дама. Через несколько месяцев все изменится. Я получу деньги, много денег, которые мне оставил Ник. А позже я получу и «Луноловов», хотя мне этого и не хочется, честно говоря.

— «Луноловов»? Что ты хочешь этим сказать, Люси?

Я рассказала ему о завещании и о том, что получу закладную на «Луноловов». Он почесал лоб и озадаченно вздохнул. Не удивительно: за последний час Марш сделал не одно открытие.

— Мы еще об этом поговорим, Люси, а сейчас у меня голова идет кругом. — Он вынул часы. — Мне нужно работать. Вот, дитя мое, — он отдал мне кольцо. — У меня есть серебряная цепочка матери Ника. Я отдам ее тебе, и ты сможешь повесить кольцо на нее. — Он положил мне руку на плечо: — Мы оба не знали Ника, но он был моим сыном и твоим мужем. Мне приятно, что ты носишь это кольцо в память о нем.

Он расправил плечи, и лицо его приняло обычное спокойное выражение. Только бледность свидетельствовала о пережитом потрясении. Он снова был Маршем — дворецким, когда сказал:

— А теперь, с вашего разрешения, я уйду, мисс Люси. — Он поклонился, не спеша подошел к двери и тихо закрыл ее за собой.

Я сидела, делая вид, что занята вышивкой, и старалась привести в порядок мысли. Я решила, что не хочу теперь иметь никаких секретов от Марша и расскажу ему о Метью Фолконе. Другое дело с вечером пятого ноября. Я так и не знаю, что же все-таки произошло. Но я никому не смогу об этом рассказать, не упоминая того, что я видела, или мне показалось, что я видела, Николаса Сэбина. Я очень отчетливо, как в те страшные минуты, снова увидела его в клубах дыма. Но воображение могло сыграть со мной злую шутку. Ник Сэбин умер. И говорить его отцу о том, что мне померещилось — жестоко.

Мне было обидно, что я не могу сказать Грешемам, что мистер Марш — мой свекор. Я понимала, что его, скорей всего, сразу уволят. Нельзя было этого допустить, у меня еще не было денег, чтобы ему помочь, пока он будет искать новое место. Нужно терпеть, решила я, но как только у меня будут деньги, я попрошу мистера Марша увезти меня отсюда.

Я надеялась, что настроение мое станет лучше и мне будет легче прожить оставшееся время у Грешемов. Ведь теперь я знала, что Марш мне больше, чем друг. Но я ошиблась. Наше положение оказалось невыносимым. Мне было неприятно, когда он прислуживал мне в столовой или гостиной. Но еще тяжелее было наблюдать, как он прислуживает Эмили. Она была всегда недовольна слугами, постоянно дулась и вздыхала, как будто их глупость превращала ее жизнь в невыносимые страдания. Я видела, как краснел Альберт от ее колких замечаний, как она доводила Мэгги до слез. Мистер Марш всегда оставался невозмутимым. Но когда Эмили делала ему язвительное замечание, у меня чесались руки: мне хотелось вцепиться ей в волосы и услышать, как она завизжит.

Как-то после обеда я рассказала об этом мистеру Маршу. Он удивился.

— Господи, дитя мое! Неужели ты думаешь, что замечания мисс Эмили меня трогают? Хозяева срывают свое раздражение на слугах. Это часть нашей работы.

Я не стала спорить, но сама идея была мне ненавистна, и я поняла, что должен был чувствовать Ник Сэбин.

Аманда вернулась домой за неделю до Рождества, через день приехал Метью. Я не знала точно, когда он приедет, поэтому каждый день после обеда ждала его в нашем убежище, хотя уже было холодно. В этот день он уже был на месте, когда я пришла. Как я обрадовалась! Мы вместе приготовили горячий шоколад, и он с гордостью продемонстрировал мне ручного кролика, которого привез из школы. Садовник Фолконов сделал из старой корзины клетку и сетку из проволоки. Метью пронес все это по дорожке, которая идет через покрытый деревьями склон у подножия «Луноловов». Он без труда протащил свое имущество по мокрым листьям.

Я держала кролика, пока Метью устилал клетку соломой. Он поставил две небольшие плошки с водой и пищей.

— Вот, — наконец сказал он, — теперь можно посадить его сюда. Как ты думаешь, ему понравится, Люси?

— Это — крольчиха, — сказала я. — Уверена, что ей понравится. Но воду и пищу нужно приносить хотя бы раз в два дня. И Нужно сделать длинный поводок, чтобы она могла гулять.

— Я буду приходить каждый день.

— Разве ты сможешь прийти на Рождество?

— Да. У мамы с папой будут гости, и они не станут возражать, если я исчезну ненадолго, даже на Рождество. Они разрешают мне делать что захочу. Послушай, а ты сможешь прийти, Люси? Я принесу печенье, и мы с тобой отпразднуем. Приходи хоть на чуть-чуть.

— Мне бы очень хотелось, Метью. Я постараюсь, но боюсь, трудно будет уйти, а ты замерзнешь, пока будешь ждать.

Я шла домой и думала о том, что будет с Метью, когда Фолконы потеряют «Луноловов» из-за меня — его друга. Я стану предательницей. Я была в отчаянии, но ничего не могла сделать: Эдмунд был настроен решительно.

Вечером я снова страдала. Мистер Марш спросил Эмили, не желает ли она еще кусок ростбифа, и получил в ответ саркастическое замечание. Я легла спать с единственным желанием уехать из «Высоких зарослей» и никогда сюда не возвращаться.

Накануне Сочельника мы собрались после ужина в гостиной поиграть в анаграммы. Из-за сильного снегопада Эдмунд приехал позже чем обычно. До полудня небо было ясным, затем всего за час его заволокло серыми тучами. Снег повалил огромными белыми хлопьями, да так сильно, что к тому времени, когда мы сели пить чай, все было укрыто толстым белым покровом. Поезда задерживались, экипажи не могли проехать на холм со станции в Чизлхесте. Эдмунд сказал, что в сугробах прорыли дорожку, чтобы пассажиры могли выйти из вокзала. Из-за метели ему пришлось двадцать минут подниматься на холм, увязая по колено в снегу. Наверху в гостинице он нашел экипаж. Они не доехали двухсот ярдов до «Высоких зарослей»: извозчик отказался ехать дальше. Эдмунд считал, что тогда еще можно было проехать, но спорить не стал.

Снег все шел. В гостиной было тепло: в камине полыхали поленья. Нам было сытно и уютно, ночью мы будем спать в теплых постелях. Я вспомнила миссию. Интересно, что они сейчас делают, как празднуют?

У меня на коленях лежала карточка, на ней были записаны слова для анаграммы. Сейчас была очередь Эдмунда. Он дал нам слова «сан», «ритм» и «горн», нужно было составить одно слово. Аманда, забыв о том, что она теперь взрослая, выкрикивала слова, а потом обнаруживала, что в них есть другие буквы. Эмили смотрела на карточку, поедая шоколадные конфеты. Миссис Грешем сонно вертела в руке карандаш, а мистер Грешем сосредоточенно поджал губы.

Мне в голову ничего не шло. Я подумала, что эта игра невозможна в китайском языке, потому что там нет алфавита. Каждое слово — иероглиф или несколько иероглифов. Это все, что я знала, писать по-китайски я не умела. Без всякой цели я написала «Ченгфу», расположив буквы по кругу. В кружок у меня были записаны и другие слова, я считала, что так легче составить анаграмму. Все еще не задумываясь, я сделала еще один кружок из «Цин Кайфенг», а затем из слов «Тянь-цзинь» и «Шанхай». Интересно, получится ли английское слово из названия китайского города.

— Ох, я сдаюсь, — сказала Аманда. — Скажи, Эдмунд.

— Три минуты еще не прошли. У вас есть пятнадцать секунд, — подбодрил ее Эдмунд, глядя на часы. — Отец, что-нибудь придумал?

— Вертится на языке, — медленно сказал мистер Грешем, хмуро глядя в свою карточку. — Погоди…

— Время! — закричала Аманда. — Да, время вышло. Давай, Эдмунд, называй свое дурацкое слово.

— Морнингстар, — самодовольно улыбнулся Эдмунд.

— Но это же два слова! Папа, так нечестно! Это два слова, правда?

Эдмунд не дал мистеру Грешему вмешаться.

— А вот и нет, Аманда. Я имел в виду не звезду на небе,[2] а древнее оружие типа булавы или дубинки с шипами, которое называется морнингстар.

— Все равно нечестно! Откуда мы можем знать такие слова? Папа, скажи, чтобы он не задавался!

Я не слышала, что ответил мистер Грешем, потому что, не мигая, смотрела на буквы в своей карточке. Остальной мир перестал существовать. Почему я раньше не увидела? Ведь это же так просто! Я затаила дыхание. Часть головоломки, которую шестьдесят лет назад составил Джон Фолкон, вдруг стала понятна. А за ней встали на место и остальные фрагменты. Я знала ответ.

Я судорожно вдохнула воздух, готовая победоносно закричать, что я решила загадку. Дверь гостиной отворилась, и вошел мистер Марш. Он был чем-то обеспокоен и, не дожидаясь, когда на него обратят внимание, вмешался в разговор.

— Прошу прощения, сэр. Дело особой важности. Мистер Гарри Фолкон просит вас уделить ему минуту внимания.

Стало тихо. Мистер Грешем медленно поднялся.

— Гарри Фолкон? Здесь?

— Да, сэр. Он ждет на крыльце. Весь в снегу.

— Неужели! — воскликнула миссис Грешем. — Скажите ему, нас нет дома, Марш.

— Прошу прощения, мадам. Это не простой визит, а неотложное дело. Так он мне сказал. Он очень обеспокоен.

— Мне лучше самому сходить и узнать, в чем дело, — неохотно сказал мистер Грешем.

Как только они вместе с мистером Маршем вышли и дверь за ними закрылась, в гостиной начался оживленный разговор. Мне было трудно переключиться на загадочный визит мистера Фолкона, я была одурманена ошеломляющим открытием, которое сделала несколько минут назад.

В это время Эдмунд говорил:

— Все ваши предположения, дамы, совершенно беспочвенны. Мы все узнаем в свое время, предлагаю приберечь свое любопытство и продолжить игру. Давай, Аманда. Твоя очередь. Ты что-нибудь приготовила?

Никто не хотел больше играть, но Эдмунд настоял, и мы продолжили в полсилы. Я пришла в себя, но слушала невнимательно. Теперь я была рада, что внезапное появление мистера Марша не дало мне выпалить о своем открытии. Я была не уверена, что хочу, чтобы разгадку знали одни Грешемы. Если изумруды китайского вождя существуют, если они спрятаны там, где я думаю, и если их можно привезти, то я хочу, чтобы они достались обеим семьям поровну, как этого и хотели Уильям Грешем и Джон Фолкон. Дело почти безнадежное. Но я решила не торопиться и хорошенько обдумать свое открытие.

Мистера Грешема не было целых десять минут. Мы слышали, как он звал кого-то из слуг, но, как мы ни прислушивались, больше ничего услышать не удалось. Он вернулся взволнованный. Жена и дочери засыпали его вопросами. Он нетерпеливо махнул рукой, чтобы они замолчали.

— Похоже, сын Фолконов пропал, — сказал он, часто моргая. — Они ищут, но такая метель, что двигаться трудно.

— Роберт? — изумленно спросила Эмили.

— Нет, нет. Младший, Метью. Он был дома около часу назад, а сейчас его нет. Фолкон говорит, он обычно много гуляет сам по себе, но они и представить себе не могли, что он выйдет в такую погоду, — мистер Грешем пожал плечами. — Ребенок, видимо, тоже ненормальный, как и родители. Роберт Фолкон со слугами сейчас его ищет.

— Зачем Фолкон-старший приходил к нам? — спросил Эдмунд.

— Для того, во-первых, чтобы узнать, не нашел ли мальчик у нас укрытие, ведь мы ближайшие соседи, и во-вторых, чтобы попросить помощи. Я велел Маршу и Альберту надеть пальто и резиновые сапоги и отправил их с Фолконом. — Он виновато посмотрел на жену: — Я должен был… при сложившихся обстоятельствах.

— И обсуждать нечего, — решительно сказал Эдмунд и встал. — Дело плохо. Если ребенок упал в сугроб, найти его будет трудно. Он долго не протянет на таком холоде. Я оденусь потеплее и пройдусь от конца аллеи до главной дороги.

— Ради всего святого, будь осторожен, дорогой! — крикнула ему вслед встревоженная миссис Грешем.

Слова доносились до меня издалека: я оцепенела. Мне было страшно, мои руки были холодными и влажными. Однажды ко мне в миссию пришла молодая женщина. Рыдая, она сказала, что муж отнял у нее дочь и выбросил в снег. Мы побежали с ней к роще у реки и через десять минут нашли ребенка, потому что снега было немного, не больше двух дюймов толщиной. И все равно мы опоздали.

Что-то мелькнуло в голове, но что? Что-то очень важное. Я закрыла глаза: нужно сосредоточиться и вспомнить. Время остановилось. Я вскрикнула, вскочила и побежала к двери. Рванув дверь, я закричала:

— Эдмунд! Эдмунд!

Мэгги, проходившая в это время мимо, подпрыгнула, а затем сказала:

— Он ушел, мисс Люси. Минуту или две назад.

— Что с тобой, Люси, ради всего святого? — сердито спросил мистер Грешем. — Ты нас всех до смерти перепугала! Разве можно так вопить?

— Я знаю, где он! — крикнула я в отчаянии. — Я знаю, где Метью! Он в своем тайном убежище. Он пошел туда из-за кролика! Он испугался, что кролик погибнет от холода!

Мистер Грешем смотрел на меня, как на сумасшедшую. Гневно сжав губы, он схватил меня за руку, закрыл дверь и промаршировал со мной до камина. Мы стояли лицом к лицу. Он погрозил мне пальцем и сказал:

— Как ты можешь? Я надеялся, что ты выросла, наконец, из того возраста, когда сочиняют небылицы! А в такой момент это просто безнравственно!

Я сказала прерывающимся голосом:

— Это не небылицы, мистер Грешем. Пожалуйста, пойдемте со мной. Я знаю, где Метью.

Он яростно выдохнул.

— Чепуха! Тайное убежище? Кролик? Что ты из меня дурака делаешь?!

— Это правда. В долине есть место, там, где густой кустарник. У него там зоопарк, и я часто хожу туда, когда он приезжает на каникулы. Он готовит шоколад на спиртовке…

— Чушь! — почти прокричал мистер Грешем, от гнева лицо его покрылось красными пятнами. — Ты никогда бы не посмела общаться с ребенком Фолконов!

— Может быть, он делает шоколадных кроликов на спиртовке, папа, — сказала Эмили и хихикнула, от этого звука во мне закипела злость.

— Мне все равно, верите вы или нет, — заикаясь сказала я. — Я сама пойду, если вы не хотите помочь!

— Ты пойдешь в свою комнату. Ты — бессовестная, лживая женщина, и я проклинаю тот день, когда решил взять тебя в этот дом. А теперь марш в свою комнату! И больше ни слова!

Наступила жуткая тишина. С большим трудом я взяла себя в руки и тихо сказала:

— Очень хорошо, мистер Грешем. Приношу свои извинения за то, что рассердила вас.

Я повернулась и вышла из комнаты. Как только дверь закрылась, я, подхватив юбки, помчалась по лестнице, перепрыгивая через ступеньки. Мэгги перестилала постели, и, когда я бежала в свою комнату, она вышла из спальни Эдмунда.

— Мэгги! Иди сюда! — прошептала я и убежала к себе. Она вошла с округлившимися от удивления глазами. Я торопливо снимала платье. — Мне нужны брюки, Мэгги! Да, брюки. Иди в комнату мистера Эдмунда и принеси. Самые старые, какие найдешь.

— Ой, мисс Люси, я не смею!

— Я скажу, что сама взяла. Я обещаю. Пожалуйста, Мэгги! Ты сэкономишь мне несколько минут. Сынишка Фолконов может замерзнуть в снегу. Я знаю, где его искать, но они мне не верят.

Она заморгала, ее худое острое лицо стало серьезным.

— Хорошо, мисс. Я — мигом.

Через три минуты она сторожила дверь гостиной, пока я, крадучись, бежала по лестнице и через холл на половину прислуги. Я сняла платье и нижнюю юбку и надела три блузки и шерстяной жакет под пальто. Брюки Эдмунда были крепко затянуты ремнем от моего чемодана, штанины заправлены в высокие китайские сапоги. Руки — в перчатках, а на шею и голову я намотала длинный шерстяной шарф, под мышкой у меня было свернутое одеяло.

В доме была боковая дверь, это меня устраивало, мне не хотелось тратить время на объяснение с миссис Троубридж и Битти, которые были на кухне.

Пройдя всего пятьдесят ярдов через сад, я начала сомневаться, что мне вообще удастся добраться до тайного убежища Метью в низине. Снегу намело больше чем на двенадцать дюймов. Идти было нетрудно, но я знала, что на дорожке в долине будут сугробы. Снегопад продолжался, и сильный ветер, круживший по долине, швырял мне в лицо хлопья снега. Ни луны, ни звезд не было, но от снега, огромным покрывалом накрывшего долину, было светло, и дорожку было видно на дюжину шагов вперед. Я прошла через сад и свернула в сторону, чтобы не идти по тропинке. Мне придется залезать на камни и обходить кусты, согнувшиеся от снега, которые попадались на возвышении, окаймлявшем дорожку, но так все равно лучше, чем продираться через сугробы, глубиной в несколько футов.

Я скатывалась, падала, больно ударялась о камни, притаившиеся в снегу, но все же продвигалась вперед: сейчас я шла под гору. Я не думала о том, как пойду обратно. Я добралась до деревьев, их ветки стонали под тяжестью снега, идти было трудно, но здесь не было сугробов и других препятствий, и я пошла быстрее.

Наконец я добралась до кустарника, за которым — тайное убежище Метью. Ветки под тяжестью снега так низко наклонились, что под ними можно было только проползти. Здесь снега не было, земля была влажной. Я ползла и кричала:

— Метью! Метъю!

Нет ответа. Мне стало страшно, ведь Метью мог отправиться домой, или не дошел до своего убежища. Он мог быть где угодно, его могло засыпать снегом. На поляне, перед кустарником, был такой же толстый слой снега, как и везде, но я заметила, что снежная поверхность здесь неровная, как будто метель еще не спела замести следы. Я в отчаянии бросилась к низкой скале, беспомощно оглядываясь, но нигде Метью не было. Я смахнула снег, залепивший мне лицо и глаза, и вгляделась в темноту. Я увидела его, он стоял на четвереньках, обхватив голову руками, в углублении. Сгорбленную фигурку покрывал тонкий слой снега, с каждой минутой становившийся плотнее.

— Метью! — Я встала на колени, взяла его за руку, пытаясь поднять, но он просто свалился набок. Во мглистом обманчивом свете, который излучал снег вокруг, я увидела, что лицо у него, как мраморное, а глаза закрыты. Я взяла его под руки и поставила на колени. Я кричала, прижимала его к себе, дышала ему в лицо. Вдруг ресницы вздрогнули и приоткрылись, но тут же закрылись, и он повис у меня на руках.

Все болело от холода и усталости, но теперь мне стало еще холоднее. Я знала, что Метью никогда не очнется, если я быстро не дотащу его до тепла. Знала я и то, что мне не донести его в гору, до «Высоких зарослей». С такой ношей я не проберусь по неровному каменистому склону, а на дорожке мы просто увязнем в снегу.

Времени звать на помощь не было, даже если бы я и знала, где искать остальных. Я была уверена, что мне придется сделать все одной. Но что делать, я не знала.

Я гнала страх прочь. Разворачивая одеяло, я сказала потрескавшимися губами:

— Делай то, что необходимо, Люси. Делай то, что нужно в первую очередь, и не останавливайся.

Глава девятая

Я расстелила одеяло и подтащила к нему вялое тело Метью. Уложив его по диагонали, я завязала два конца узлом посередине, другие два, у головы и ног, тоже соединила вместе большим двойным узлом. Пальцы не слушались, одеяло упрямо сопротивлялось, но, наконец, мне удалось связать все узлы.

Повернувшись к Метью спиной, я опустилась на четвереньки в снег, наклонилась назад и с трудом натянула петлю из одеяла себе на голову. Я чувствовала тело Метью у себя за поясницей, последним рывком мне удалось натянуть петлю на лоб. Так я носила тяжести в Китае, так делают китайские крестьяне. Метью калачиком лежал в одеяле, опираясь о мою спину, петля, как канат, обвивалась вокруг моего лба. Я не вставала. Это самое трудное, и мне еще придется ползти сквозь коридор из веток, усыпанных снегом. Я поползла через поляну, увязая временами по плечи в снегу.

Я добралась до прохода в кустах и поползла под ветками, скрипящими под тяжестью снега. Когда я оказалась на открытом пространстве, я сдвинула плечи, вытянула шею и, собрав все силы, встала вместе со своей ношей. Оказавшись на ногах, я подалась вперед, от падения меня удерживало одеяло, закрепленное на лбу, и Метью не казался таким тяжелым. Я прекрасно знала, что нельзя часто падать, потому что попытка подняться отберет слишком много сил.

Итак… я сделала то, что необходимо. А что теперь? Ответ пришел, когда я смотрела на снежинки, уносящиеся от меня и исчезающие в темноте. Ветер дул через долину от «Луноловов» к «Высоким зарослям», значит, больше всего снега на южном склоне, по которому я пришла. Я никогда не переходила за забор и не ходила по дорожке, ведущей к «Луноловам», но знала, что их часть склона более пологая и дорожка в основном идет среди деревьев. Я также знала, что раз ветер дует в южную сторону, там не будет сугробов.

За две минуты я пробралась на пятьдесят ярдов и достигла забора. Здесь мне повезло. Небольшой кусок ограды сломался под тяжестью снега и висел на прогнившем столбе. Мне не нужно было думать, как пройти через ограду или идти в обход. Но на этом везение закончилось, мне приходилось буквально сражаться с непогодой за каждый шаг, и эта борьба была бесконечной. Из-за усталости и отчаяния мне иногда казалось, что моя душа блуждает в преддверии ада.

Дорожка была засыпана, и я три раза сбивалась с пути. Дважды мне пришлось возвращаться, в третий раз я зашла прямо в поваленные снегом кусты и по счастливой случайности выбралась из них прямо на дорожку. Под тяжестью своей ноши я теперь сложилась пополам. Плечи и шея горели, дыхание с хрипом вырывалось из горла.

Я блуждала в метели уже целую вечность и так устала, что мне приходилось приказывать себе поднять ногу и сделать еще один шаг. Я начала считать шаги. Ветер со свистом кружил снег в долине и швырял его мне в лицо. Глаза слезились, становилось все труднее различать дорогу: под деревьями было темно.

Я была в отчаянии от того, что Метью, тихо и неподвижно лежащий за моей спиной, все глубже проваливается в сладкий убийственный сон, которым холод метит свои жертвы. Раз шесть я решала, что не смогу больше сделать ни шагу, затем, очнувшись, обнаруживала, что продолжаю идти и считать. Кровь стучала в ушах, голова кружилась. Это никогда не кончится. Я пройду миллион шагов, и все равно, это будет только начало.

Снега на моем пути стало больше, а идти — труднее. Я подумала устало, что, наверное, деревья остались позади и я подхожу к вершине кряжа…

К вершине? Я подняла голову. Сквозь кружащиеся хлопья я видела окна большого дома, в каждом из которых горел свет, и шторы были отдернуты. «Луноловы». Всего шагах в двухстах от меня.

Я неуклюже шагнула вперед. Через несколько минут, пройдя сотню шагов, я упала. Как-то смогла подняться и пошла дальше. Я упала еще два раза, и оба раза мне удалось встать. На третий раз мои мускулы отказались повиноваться, несмотря на яростные приказы, которые я им посылала. Я медленно поползла, прорывая дорожку в снегу, зарываясь в него лицом. На моей спине больше не было маленького мальчика. Это был камень. Дом. Гора.

Под снегом был гравий. Я чувствовала его через перчатки, мои колени его чувствовали. Я посмотрела вверх. Большой теплый дом был совсем рядом, оставалось доковылять тридцать шагов. Я разглядела две движущиеся фигуры, у каждой в руке фонарь. Они стояли рядом и как будто разговаривали, затем разошлись в разные стороны. Я попробовала ползти дальше, но руки больше меня не слушались. Я подняла голову, судорожно втянула воздух и закричала. Ни звука не вылетело из моего горла.

Одна из фигур прошла почти рядом Мужчина, голова опущена против ветра. Он прошел всего в десяти шагах от меня. Я снова закричала просто от отчаяния, потому что знала, что не смогу ни пройти, ни проползти, ни протащить свою ношу ни на дюйм. Из меня вырвался тонкий визг.

Человек остановился, оглянулся, медленно пошел в мою сторону, поднимая фонарь, и вдруг бросился ко мне огромными прыжками и опустился рядом на колени. Я уронила лицо, на мне, завернутый в одеяло, лежал Метью. Мою голову приподняли, и она не упала только потому, что ее все еще держало одеяло, у меня сил не осталось. Я смотрела в измученные глаза Гарри Фолкона.

— Он здесь, — прошептала я, ветер заглушал мои слова. — Я нашла Метью. Он в одеяле. Пожалуйста… быстрее.

В ушах что-то страшно заревело, и я провалилась по длинному темному склону в пустоту.

* * *

Я проснулась от боли в спине и шее. Я лежала на подушках в большой кровати, лицом к занавешенному окну. В просторной комнате, нуждавшейся в ремонте, мебели и безделушек было меньше, чем в спальнях «Высоких зарослей».

В камине трещали дрова, и мне было жарко на пуховой перине и под пуховым одеялом. Я вытащила руки из-под одеяла и увидела, что на мне красивая ночная рубашка с кружевными рукавами. Рядом сидела миссис Фолкон, ее прекрасное лицо было уставшим, но спокойным.

Я вспомнила, что произошло, привстала, опираясь на локоть, и сказала:

— Метью? С ним все в порядке? Его нужно всего обтереть грубой тканью, миссис Фолкон…

— Тише, дорогая. Не волнуйся. С Метью все в порядке, — она встала и взяла мою руку. — Гарри нашел тебя, ползущей по снегу с Метью на спине, больше трех часов назад. Доктор Чейн приходил, он осмотрел вас обоих. Мы сразу сообщили Грешемам, они знают, что ты в безопасности.

Я с облегчением откинулась назад. Миссис Фолкон в нескольких словах рассказала мне о главном. Миссис Грешем понадобилось бы для этого десять минут.

— Метью недавно проснулся, — продолжала она, — всего на несколько минут. Теперь он снова спит. Но он рассказал нам, где ты его нашла и как вы с ним встречались в долине. Какой глупый мальчик! Мы бы не возражали, — она покачала головой. — Гарри и Роберт до сих пор не могут понять, как ты смогла подняться с ним сюда в такую ужасную метель.

Несмотря на теплую постель, я поежилась, вспомнив свое приключение.

— Я сильная, хоть и кажусь маленькой, миссис Фолкон… но я так боялась, что мне не хватит сил.

— Дорогая, ты сильна духом, а это важнее, — в ее глазах появились слезы. Она наклонилась и поцеловала меня. — Благослови тебя Господь! Однажды ты уже спасла жизнь Роберту, а теперь моему маленькому мальчику. У меня нет слов, чтобы отблагодарить тебя.

Я сама была готова расплакаться.

— Просто так получилось, миссис Фолкон. Я рада, что смогла помочь. Скажите, пожалуйста, должна я сегодня вернуться обратно? Я так устала, и… и я боюсь, что мистер Грешем ужасно рассердится.

— Сегодня? И речи быть не может, Люси. В любом случае, доктор Чейн сказал, что ты должна оставаться в постели, пока он снова тебя не посмотрит. Но почему мистер Грешем должен рассердиться?

— Я… я накричала на него, потому что он не поверил, что я знаю, где Метью. Он думает, что я сочиняю небылицы. Он сказал, что жалеет, что взял меня в свой дом, и велел мне идти в свою комнату, а я ослушалась.

— Слава Богу, что ты ослушалась! Иначе мы бы потеряли Метью навсегда, — голос ее задрожал, и она крепче сжала мою руку. — Но ты ведь доказала, что мистер Грешем ошибался, поэтому он не может на тебя сердиться.

— Он… он не любит быть неправым, миссис Фолкон.

— Понимаю, — она вздохнула. — Поешь горячего супу? Я принесу. И можно Гарри и Роберту зайти к тебе на минутку? Я знаю, Гарри не заснет, если не поблагодарит тебя.

— С удовольствием, миссис Фолкон. Большое спасибо! — Я замешкалась: — Я, наверное, ужасно выгляжу. Я чувствую, что лицо опухло, и волосы, похоже, сбились в осиное гнездо. Но, если они правда хотят меня видеть, объясните им, пожалуйста, что я не всегда такая.

Она понимающе улыбнулась.

— Мы все убедились, что у тебя прекрасная душа, дорогая. И они понимают, через что тебе сегодня пришлось пройти. Они сами не один час провели на улице в такую метель.

Она сама принесла мне тарелку супа, проследила, чтобы я все съела, и только после этого разрешила мужу и Роберту войти. Я чувствовала себя неловко и глупо. Мистер Фолкон по-прежнему выглядел изможденным, но он улыбнулся мне, поцеловал в лоб и так просто и сердечно поблагодарил, что я почувствовала себя легко и свободно. А Роберт, казалось, был очень растерян. Он был мрачен и обеспокоен чем-то и пробормотал всего несколько слов. Он вел себя необычно, от его самоуверенности не осталось и следа. Я его не узнавала. Неужели это Роберт Фолкон, с которым я разговаривала в Цин Кайфенг, который решительно вошел в «Высокие заросли» и попросил разрешения встречаться со мной, который всего несколько недель назад целовал меня?

Я спала крепко и без сновидений. Утром, когда я проснулась, шторы уже были отдернуты. Я увидела, что снег больше не идет. Плечи по-прежнему болели, но, несмотря на это, я чувствовала себя здоровой и даже голодной. У моей постели сидела горничная, и, как только я открыла глаза, она поспешила сообщить хозяйке. Через десять минут она вернулась с подносом, и следом за ней вошла миссис Фолкон.

— Здравствуй, дорогая Люси! Надеюсь, ты хорошо спала. Метью все просит, чтобы ты пришла, но я сказала, что нужно подождать, пока не придет доктор.

Я завтракала, а миссис Фолкон стояла у окна и, глядя на покрытую снегом долину, говорила о красоте и жестокости природы так просто и понятно, что я сама не заметила, как отвечаю ей, и подумала, как отличаются два этих дома. Миссис Грешем говорила лишь о домашних делах и обычных сплетнях.

Утром же, чуть позже завтрака, пришел доктор Чейн, веселый, краснолицый человек. Он проверил мой пульс, измерил температуру и сказал:

— Ну-с, барышня, как вам это удается? После такой увеселительной прогулки большинство моих пациентов слегло бы в постель на неделю. За каким лешим вам удалось так быстро прийти в себя? Вы что, собираетесь лишить меня практики, да? — Он повернулся к миссис Фолкон: — Пожалуйста, пусть Метью останется в постели еще на один день, мэм. Что до этой барышни, то, если захочет встать, не возражайте. Она — чудовище, мэм, вот кто она. — Он подмигнул мне, собрал свои инструменты и удалился. Я спросила у миссис Фолкон:

— Неужели я должна уйти?

— Конечно нет, дорогая. Я уверена, что Грешемы не ожидают, что ты так быстро поправишься. Ты хочешь остаться в постели или оденешься? Твою одежду постирали и погладили, а маленькая горничная Пегги сказала, что может одолжить тебе свою выходную юбку. Боюсь, мои будут тебе велики.

— Я бы хотела встать.

— Хорошо. Садись, я тебя причешу, а потом принесут горячей воды, и ты примешь ванну.

Через час, в своей блузке и чужих юбке и туфлях, я была в комнате Метью. Он почти не помнил ничего из того, что с ним приключилось накануне, и его, в основном, беспокоил кролик. Я в замешательстве не нашлась, что сказать, когда он обиженно спросил меня, почему я оставила кролика. Его мать сделала мне большие глаза и пожала плечами, извиняясь передо мной и изображая шуточное отчаяние. Я пообещала подробно рассказать Роберту, как найти тайное убежище и кролика, и мальчик немного успокоился. Он уснул, и миссис Фолкон взяла меня с собой наверх, в мастерскую, которая оказалась большой светлой комнатой.

Мистер Фолкон отложил кисть и палитру, чтобы поприветствовать меня. Он улыбался и вел себя просто, как во время нашей первой встречи на «приеме в саду», с его лица исчезло изможденное выражение. В мастерской царил изумительный беспорядок. Всюду были незаконченные картины, на стенах — яркие театральные афиши без рам и даже — театральные программки.

— Пытаюсь написать зимний пейзаж, — сказал мистер Фолкон, кивая в сторону большого окна и обнимая жену за талию. — Неважно получается, да? Ах, мы оба — плохие художники, так ведь, Тина? Но душа требует, даже если таланта маловато. — Он снял свою заляпанную краской блузу. — Кто хочет кофе? Миссис Кокс, наш повар, конечно, не одобряет кофе. Она твердо верит, что Бог создал чай, как горячий напиток, и джин, как холодный. Но она теперь с ним освоилась и варит вполне приличный кофе. Давайте спустимся, и миссис Кокс продемонстрирует нам, на что она способна.

«Луноловы» во многом были запущенным домом, но мне нравилась его атмосфера. Мебель была старая и потрепанная, ковры во многих местах протерлись, но убранство дома было выполнено с небрежным артистизмом. Вместо комнат, забитых мебелью — много свободного пространства. Вместо вычурных безделушек повсюду — на полках, на камине, на маленьких столиках — красовались восхитительные вещи: скульптура из дерева и камня, изящная высокая ваза с сухими стеблями незнакомой мне травы, на отполированной деревянной подставке — расколотый камень, величиной с кокосовый орех, а внутри — аметист. И везде — картины. Некоторые написаны мистером или миссис Фолкон, как мне сказали, но многие — их многочисленными друзьями.

— Ничего ценного, — весело сказал мистер Фолкон, когда мы пришли в гостиную пить кофе. — Аметист не годится для огранки, но очень красив. Что касается картин, то кто знает, может быть, кто-нибудь из наших друзей окажется невиданным доселе гением лет через сто? — Когда дверь открылась, он повернулся в кресле: — А, Роберт. Заходи, выпей с нами кофе. Нашел кролика?

— Да, нашел. Жив и невредим. Разве не удивительно? Клетку завалило снегом, там было тепло, как в иглу эскимоса. — Он покачал головой: — Представить себе невозможно, как Люси с Метью там прошла вчера вечером. И сейчас с трудом пройдешь.

К Роберту Фолкону вернулась его обычная уверенность. Он спокойно пересек комнату, взял меня за руку и поцеловал в щеку.

— Уже встала, Люси? Какая ты все-таки потрясающая девушка! Как приятно видеть тебя здесь.

— Здравствуй, Роберт! Я счастлива, что нахожусь здесь. — Я боялась, что буду чувствовать себя неловко в его присутствии, потому что мы с ним не виделись, за исключением того эпизода в долине, с того самого времени, как мистер Грешем бесцеремонно запретил ему видеться со мной. Но мистер и миссис Фолкон создавали вокруг себя такую теплую атмосферу, что было просто невозможно чувствовать себя не в своей тарелке. Не успев подумать, я добавила: — Не хочу даже думать о том, что придется вернуться.

Садясь за стол, Роберт метнул взгляд в сторону отца.

— Грешем может ее заставить?

Мистер Фолкон почесал бороду.

— Будь я проклят, если знаю, мальчик мой! Если он ее законный опекун, то думаю, что может.

Я сказала:

— Он мне не опекун, — и быстро добавила: — но, пожалуйста, не думайте, что я прошу разрешения остаться. Мне не надо было этого говорить.

— А почему нет? Тебе здесь всегда рады, Люси, — он посмотрел на свою жену и ухмыльнулся. — Мы как-нибудь справимся, правда, любимая?

— Мы всегда справляемся, Гарри. — Она взглянула на меня своими чистыми искренними глазами: — Я буду счастлива, если ты останешься, дорогая.

Я сказала неохотно:

— Но мистер Грешем забрал меня из Китая и заботился обо мне все это время. Нехорошо будет, если я останусь у вас, а он захочет, чтобы я вернулась.

— Что ж, мы не будем тебя переубеждать, — спокойно сказала миссис Фолкон. — Мы не та семья, где хозяин устанавливает свои законы и решает за каждого, что для него хорошо, а что — плохо, Люси. Гарри этого не хочет. Мы считаем, что каждый волен поступать и думать так, как он желает. — Она мельком взглянула на Роберта: — До тех пор, пока он не приносит вреда другим.

Мистер Фолкон щелкнул языком.

— Бьюсь об заклад, старина Грешем считает нас бестолковой компанией вместе с нашими необузданными и неугомонными лондонскими друзьями. Возможно, мы с Тиной не достаточно печемся о вещах материальных. — Он виновато посмотрел на Роберта: — Уж Роберт уверен, что это именно так. Его право. Но мы не говорим ему, как он должен жить, а он пытается не учить жить нас. Мы любим своих друзей, что бы там о них не говорили. Они честные люди, хотя ведут себя иногда не так, как принято. Мы живем так, как хотим, никому не принося зла и не жалуясь, если жизнь нас бьет. — Он встал, подошел к жене и, нисколько не смущаясь, поцеловал ее. — И мы счастливы, не правда ли, любовь моя?

Я была так рада за них, что у меня навернулись слезы. Мистер и миссис Грешем никогда не проявляли такой привязанности. Позже, когда мы сидели в столовой за простым, но вкусным завтраком, я все время ощущала силу любви, которая связывала мистера Фолкона и его жену. Роберт, однако, был другим. В отличие от своих родителей, он думал о будущем, и было совершенно понятно, что его сильно беспокоит судьба «Луноловов». Когда я прислушалась к разговору за столом, то поняла, что речь идет именно об имении.

— Твоя философия беззаботной жизни хороша в теории, отец, — довольно дружелюбно сказал Роберт, наливая себе белого вина из графина, — но в один прекрасный день все это рухнет. — Он помрачнел. — Вполне возможно, в следующем году.

— Ах, не будь пессимистом, мой мальчик, — с жаром ответил мистер Фолкон. — Джордж Бентон говорил на днях, что если я захочу, то неплохо заработаю на портретах богатых и тщеславных женщин.

— Но ты не захочешь, ведь так? Потому что тебе не по душе такая живопись.

Его отец ухмыльнулся.

— Верно. Да ладно. Что-нибудь еще подвернется.

— Если не подвернется, мы потеряем «Луноловов».

Миссис Фолкон сказала:

— Если даже и так, то это еще не конец света, Робби. Мы с твоим отцом можем жить и в нашем маленьком доме в Корнуолле, если придется уехать отсюда. Я люблю «Луноловов», но дом — не самая значительная вещь на свете.

— Для меня «Луноловы» имеют большое значение, мама.

— Я знаю. Для тебя это стало навязчивой идеей, Робби. Мне жаль, что это так. Но, возможно, мистер Сэбин согласится продлить срок выплаты по закладной.

— Ник Сэбин? Ты грезишь наяву, мама! Срок выплаты по закладной может быть продлен только в одном случае, если он никогда не вернется из Китая. Что тогда произойдет, я не знаю. Будут разыскивать его наследников и правопреемников, если таковые существуют, и тогда они уже будут принимать решение. Так или иначе, у нас появится время. Я не слышал, чтобы он вернулся, возможно, нам повезет.

— Нельзя желать ему смерти, Робби, — быстро сказала миссис Фолкон. — Ужасно на это надеяться.

Роберт пожал плечами. Я чувствовала себя виноватой, что сидела за их столом и молчала, когда могла бы многое рассказать, но мне нужно было время, чтобы решить, правильно ли будет, если я расскажу. Вскоре Роберт извинился за то, что ему нужно уйти: он хотел узнать, как устроили кролика Метью на новом месте. Когда дверь за ним закрылась, мистер Фолкон посмотрел на жену и поднял бровь.

— Наш Роберт, похоже, становится добрее, — сказал он с удивлением. — Должно быть, Люси на него так влияет, — он улыбнулся мне. — Роберт обычно не так снисходителен к нашим грехам. Похоже, вы на него отлично действуете.

Час спустя я играла с Метью в «Змеи и лестницы», когда услышала, что кто-то звонит у входной двери. Через несколько минут в комнату вошла миссис Фолкон.

— Мне очень жаль, Люси, — с сочувствием сказала она, — но это Эдмунд Грешем.

— Ох! — сердце мое упало. — Он пришел за мной?

— Я не знаю, дорогая. Он спросил, как ты себя чувствуешь, и попросил разрешения поговорить с тобой. Он ждет в гостиной. Должна сказать, что он вел себя очень учтиво.

— Да. Он не такой, как они. — Я неохотно поднялась. — Придется идти.

Эдмунд встал, когда я вошла в гостиную. Мы смущенно поздоровались. Он спросил, как я себя чувствую, я ответила, что уже почти пришла в себя. И мы замолчали. Я никогда не видела Эдмунда смущенным, но сейчас он, видимо, очень растерялся. Чтобы нарушить молчание, я сказала:

— Извините, Эдмунд, что взяла ваши брюки, но я была вынуждена. Я бы ни за что не дошла в юбке.

— Совершенно верно, совершенно верно, — поспешно ответил он, краснея. — Я… хм… мне нужно сказать вам, Люси… ну, как вы, наверное, понимаете, мой отец не всегда мыслит логически. То, что вы вчера оказались правы, и то, что мальчик бы погиб, не ослушайтесь вы его, ни в коей мере не расположило моего отца в вашу пользу, — он виновато пожал плечами. — Возможно, он просто не хочет признать, что ему стыдно, и, как большинство импульсивных людей, он пытается недовольство собой переложить на вас.

— Мне жаль, что я его ослушалась, но я должна была, Эдмунд.

— Я знаю. Но мне нужно еще кое-что вам сказать. Марш вернулся, когда мы уже обнаружили, что вас нет в своей комнате, и что вы исчезли. Он узнал от Мэгги, что произошло, и в результате, забыв о том, что он — слуга, он… а-а-а… он осудил моего отца в выражениях, больше подходящих сержанту, нежели дворецкому.

Я закрыла рот руками в полном смятении.

— Ах! Эдмунд, что было дальше?

— Удивительно красноречиво выражая свое мнение, Марш сообщил нам совершенно потрясающую новость, что он — отец Ника Сэбина, а значит, и ваш свекор. Без всякого сомнения, это и явилось причиной его сильного беспокойства за вас и гнева на моего отца.

— Да. Это правда, Эдмунд. Ник подарил мне кольцо, а мистер Марш его узнал. Так он обнаружил, что Ник — мой муж. Я никому не сказала, потому что боялась, что мистеру Маршу придется покинуть «Высокие заросли».

Эдмунд сцепил пальцы.

— Это точно. Поэтому, а также из-за того, что он так неосмотрительно вел себя вечером, его тут же уволили. Он уехал сегодня утром. — Эдмунд достал из кармана конверт. — Эту записку он попросил меня передать вам.

Я взяла конверт дрожащими руками.

— Можно я прочту прямо сейчас?

— Конечно.

Непослушными пальцами я пыталась открыть конверт.

— Как… любезно с вашей стороны, Эдмунд!

Он удивился.

— Я не испытываю к Маршу никаких неприятных чувств и считаю, что его поведение можно оправдать тем, что он ваш свекор.

Я, наконец, вынула записку:

«Дорогая Люси!

Слава богу, ты жива и мальчик — тоже! Мистер Эдмунд был настолько любезен, что взялся передать тебе мою записку. Я на время поживу в Гринвиче у своего старинного приятеля, с которым мы вместе служили, пока найду новое место. Пожалуйста, не беспокойся обо мне. У меня есть армейская пенсия, и я уверен, что мой бывший хозяин, который сейчас занимает важный пост в Военном министерстве, даст мне нужные рекомендации. Буду рад получить от тебя весточку и повидаться, если получится. Мой адрес: 14, Ладфорд роуд, Гринвич.

Искренне любящий твой отец

Томас Марш».

Я свернула записку.

— Он просто просит, чтобы я за него не волновалась и сообщает свой адрес. Еще раз спасибо, Эдмунд.

— Не за что. Фолконы относятся к вам хорошо?

— О, да! Они удивительно добрые люди.

— Вам… хм… нравится здесь?

— Да. Очень.

— Думаю, вы вряд ли можете… э-э-э… остаться? То есть… откровенно говоря, мои родители вздохнут с облегчением, если вы не вернетесь, Люси. Простите меня за то, что я говорю, вы понимаете, что лично я ничего против вас не имею, — он встал и начал медленно ходить по комнате. — Дело в том, что ваше присутствие создает напряженную атмосферу. Конечно, мой отец виноват в том, что вы оказались в «Высоких зарослях», и я ему об этом так прямо и сказал. Моя мать, естественно, этого никогда не одобряла. Вы не смогли помочь моему отцу, как он рассчитывал, хотя это не ваша вина, но это сильно повлияло на его желание иметь еще одного члена семьи.

От радости я потеряла дар речи, хотя изо всех сил старалась не подавать виду, а просто напустила на себя глубокомысленный вид. Я понимала, что откровенно радоваться — несправедливо по отношению к Эдмунду.

— Если ваш отец не хочет, чтобы я вернулась, я думаю, что могу остаться здесь. Мистер и миссис Фолкон мне сами сказали.

— Правда? — Трудно сказать, чего было больше в этом вопросе: радости или удивления. — Что ж, действительно, это самое удобное решение, Люси. Конечно, мои родители никогда не забудут свою ответственность за ваше будущее, но это отличное решение проблемы. Моему отцу кажется, что Фолконы захотят оставить вас в надежде, что вы им поможете разгадать тайну сокровища вождя. Я с ним не согласился, но оказалось, что я был не прав.

— Дело совсем не в этом, Эдмунд. Просто они мне благодарны. Я напишу вашим родителям. Я хочу поблагодарить их за все, что они для меня сделали. Как вы думаете, я смогу взять что-нибудь из своих вещей?

— А? Да, да, конечно. Я прикажу сложить все ваши вещи и отправить сюда. — Он понизил голос: — Вы скажете Фолконам о Нике? То есть, что вы замужем и что по завещанию вы получите «Луноловов»?

— Еще не знаю. Это ужасно сложно, и у меня пока не было времени все обдумать. Ах, Эдмунд, а вы обязательно должны сделать то, что Ник написал в завещании? Разве отсрочка платежей невозможна?

— Конечно нет, Люси! — Он был шокирован. — Я обязан по закону выполнить требования Ника и распорядиться всем его имуществом в вашу пользу. Я понимаю, что для вас это неприятная ситуация, но здесь я ничего не могу поделать.

— Как жаль, что так получилось! Эдмунд, а может, было бы лучше, если бы обе семьи согласились поделить сокровище вождя поровну, как того и хотели ваш дед и дед Роберта, если, конечно, сокровище действительно можно найти? Как вы считаете? Тогда вражде придет конец и обе семьи смогут вместе участвовать в поисках сокровища.

Эдмунд кивнул головой.

— Думаю, это было бы отлично, Люси. Но мои родители никогда не согласятся, так же как и Роберт Фолкон, даже если его родители этого захотят. — Он пожал плечами. — Откровенно говоря, не думаю, что изумруды можно найти. Ник Сэбин не смог, Роберт Фолкон не смог, и план моего отца тоже провалился. Тратить время и деньги больше не имеет смысла.

Я испытывала раздвоенные чувства. Я была уверена, что знаю, где лежит сокровище, если его оттуда никто не вытащил, с тех пор как оно было спрятано. Если я скажу об этом Фолконам, это будет предательство по отношению к Грешемам. Я не была счастлива в «Высоких зарослях», но мистер Грешем предоставил мне еду и кров, и я прожила в его доме семь месяцев, и я не могу рассказать решение загадки, которое он так искал, его врагам, даже если его враги — мои друзья. Я не могла рассказать о своем открытии и Грешемам, поскольку сокровище было, похоже, единственной надеждой на спасение «Луноловов». А мне отчаянно хотелось, чтобы Фолконы сохранили свое поместье.

Эдмунд встал.

— Я пойду, Люси. Думаю, мне нужно поговорить с Гарри Фолконом. Я хочу быть уверен, что он не возражает, чтобы вы остались.

— Хорошо, я его позову. Эдмунд, я хочу, чтобы вы знали, как я вам благодарна за вашу доброту.

— Доброту?

— Да. Вы всегда были добры ко мне.

— Правда? — Он посмотрел в окно. — Я надеюсь, что выполняю свой долг. Но я вряд ли могу ставить себе в заслугу доброту. Странно, но я, кажется, не умею чувствовать так, как другие. Мои родители ненавидят Фолконов, а я никогда не был способен их ненавидеть, хоть и очень боялся Роберта в школе. Правда, особой симпатии я к ним также не испытываю. — Он посмотрел на меня. — Закон не имеет чувств, он должен быть справедливым и беспристрастным. Я к вам так же отношусь, Люси. Наверное, я такой же, как закон.

Думаю, более грустного признания я не слышала ни разу за всю свою жизнь, мне стало его очень жаль, но я не нашлась, что сказать. Я подала ему руку, мы попрощались, и я пошла за мистером Фолконом.

* * *

Жизнь в «Луноловах» была похожа на жизнь в другом мире, но осознала я это только после Рождества. Оказалось, что к Фолконам на Рождество всегда приезжали друзья, но после потрясения, которое они пережили, чуть не потеряв Метью, они на следующее утро разослали всем телеграммы и отменили приглашения.

На второй день Рождества Метью разрешили встать, а еще через три дня ему стало значительно лучше. Я радовалась, что встречаю Рождество тихо, только с Фолконами. Мне нужно было время, чтобы успокоиться и приспособиться к своей новой семье. Мне не было нужды беспокоиться, потому что, как сказала миссис Фолкон, «Луноловы» были домом, в котором каждый был волен делать все, что захочет, если при этом не доставлял неприятностей другим.

Кроме миссис Кокс, были еще две горничные, молодой лакей и садовник — мастер на все руки, который жил вместе со своей женой в маленьком домике. Жену садовника иногда нанимали в помощь прислуге, если мистер и миссис Фолкон принимали гостей. Дворецкий год назад уволился, а другого нанимать не стали из соображений экономии.

Мне разрешили помогать слугам, как я захочу: готовить, убирать. А однажды, в начале января, когда неожиданно сильно потеплело, я даже работала в саду. Все слуги были славными людьми, и, хотя их жалованье было немного ниже, чем в подобных домах, они считали большой удачей служить у Фолконов. Мне теперь было чем заняться, и я была счастлива. Я проводила много времени с Метью, пока он не уехал в школу во вторую неделю января, хотя мать мягко дала ему понять, что он не должен узурпировать мое время. В кухне миссис Кокс с удовольствием приняла мою помощь и стала учить меня английской кухне. Мне больше не нужно было просыпаться на рассвете и ждать с открытыми глазами, когда можно будет встать с постели. Я могла помогать горничным разводить огонь или вытирать пыль. Как приятно снова чувствовать себя полезной!

Мистер Фолкон предложил мне попробовать писать, и я провела несколько часов у него в студии у небольшого холста, который он для меня натянул, но способностей у меня никаких не оказалось, и продолжать я не стала. Я показала Фолконам рисунок «Луноловов» из миссии, сделанный отцом мистера Фолкона. Для меня он был удивительным подтверждением того, что среди многих мест на другом краю света, в которых побывали молодые офицеры шестьдесят лет назад, было место, в котором я прожила почти всю свою жизнь. А мистеру и миссис Фолкон было удивительно мастерство, с которым он был сделан.

— Просто блестяще! — сказал мистер Фолкон и улыбнулся. — Можно позеленеть от зависти, правда, Тина?

Жена кивнула, не отводя глаз от полотна.

— Интересно, ему было все равно или нет? Придавал ли он значение своему таланту или был как Робби?

— Как Робби, думаю. А почему еще нужно было становиться солдатом, если у него был такой талант? — Мистер Фолкон печально посмотрел на меня: — Роберт просто не хочет ни писать, ни рисовать, хотя способностей у него в два раза больше, чем у нас с Тиной, вместе взятых.

Я знала. Я видела, как от нескольких штрихов, сделанных углем на грубой стене, оживал Ник Сэбин.

Вскоре после Рождества я написала письмо мистеру Маршу и получила от него ласковый ответ. Он служил камердинером в маленьком доме в Лондоне у своего старого хозяина, который был уже генерал-лейтенантом в Военном министерстве. Он казался довольным своим положением, был рад, что мне хорошо у Фолконов, и надеялся, что ему позволят меня навестить, потому что скоро у него — выходной.

Я снова увидела Грешемов в церкви. Странно было сидеть напротив них, и, естественно, вся деревня шепталась о том, что «девушка из Китая» переехала из «Высоких зарослей» в «Луноловы». После службы, когда мы проходили мимо Грешемов, я сделала реверанс и сказала:

— Доброе утро!

Эдмунд приподнял шляпу и ответил мне. Аманда, очень смущенная, сказала:

— Привет, Люси!..

Эмили меня не заметила. Миссис Грешем надменно склонила голову, а мистер Грешем рассеянно наклонил трость в знак приветствия. Я была рада, что наша встреча состоялась и с этим покончено. Ритуал для наших встреч в церкви или в деревне был установлен.

Я не могла заставить себя рассказать Фолконам свою тайну — о моем браке с Николасом Сэбином и о причинах этого брака. Мне просто не хватало мужества сказать, что к концу года я стану владелицей «Луноловов» и им придется уехать. Настанет день, когда нужно будет сказать правду, но я продолжала надеяться, что до этого произойдет что-нибудь такое, что помешает осуществлению плана Николаса Сэбина.

Однажды в феврале, за ужином, Роберт сказал, нахмурившись:

— Ты замечательно начистила столовое серебро, Люси, но мне неприятно видеть, как ты работаешь по дому и на кухне. Тебе уже и так достаточно досталось.

— Пусть Люси сама решает, — весело сказал его отец. — Твоя беда в том, мальчик мой, что ты представляешь, как бы ты себя чувствовал на месте другого человека, и не можешь понять, почему же этот человек чувствует иначе. Но ты — не Люси. Она — это она, и этим уникальна, как мы все. Поэтому позволь ей делать то, что она хочет.

Сама я ничего не сказала, так как знала, почему Роберт так говорит. Уже месяц, с тех пор как Метью уехал в школу, Роберт снова стал за мной ухаживать. По крайней мере, я была в этом почти уверена. Он искал моего общества, особенно, когда мы оставались одни. Он был внимателен, добр и нежен. Но он никоим образом не был настойчив, и это меня озадачивало, потому что я и подумать не могла о нем, как о робком человеке. Он никогда не упоминал о нашей странной встрече в долине, и у меня было такое ощущение, что что-то мешает ему сказать мне то, что он действительно хочет сказать.

Я не знала, радоваться мне или огорчаться, если я права и Роберт Фолкон за мной ухаживает. Я никогда раньше не влюблялась, а на то, чтобы размышлять о любви, у меня не было времени. Мне было трудно понять, что же я испытываю к Роберту Фолкону. В Китае, когда я его увидела, он был далеко от безопасной и безмятежной жизни Соколиного поля, и я знала, что он — сильный, одаренный и решительный человек. Это меня в нем восхищало. Я, конечно, считала его красивым и интересным, как считала бы любая английская девушка. Трудно было себе представить, что я когда-то называла его про себя «безобразным чужаком». Английская жизнь изменила мои представления о мужской и женской красоте.

Я знала, что он считает меня привлекательной, потому что он дал мне это ясно понять давно, еще во время своих визитов в «Высокие заросли», и я смогла преодолеть робость, которую у меня вызвало это признание. Я понимала, что рано или поздно он может сказать, что любит меня, но я не знала, что же мне тогда делать. Когда я видела мистера и миссис Фолкон вместе, я понимала, что такое любовь. Они, казалось, излучали золотистый свет, такой же теплый и живой, как солнечные лучи, греющие землю. Нет, я не чувствовала ничего подобного ни к Роберту, ни к одному мужчине вообще. Но, может быть, настоящее чувство появляется со временем, когда люди живут вместе? А возможно, такое происходит редко и только с самыми счастливыми.

Позже, в этот же день, мы с миссис Фолкон были вместе в мастерской. Она начала писать мой портрет. Мы какое-то время молчали, я не хотела отвлекать ее от работы. Когда же миссис Фолкон оторвалась от холста, чтобы перемешать краски, она тихо сказала:

— Думаю, Роберт хочет на тебе жениться, Люси.

— О! — я почувствовала, что краснею. — Он так сказал?

— Нет. Роберт мало говорит о том, что думает или чувствует, но за долгие годы мы научились понимать. — Она смотрела на свою кисть, но, думаю, едва ли ее замечала. — Странно, что у таких родителей такой сын. Он совершенно не похож на нас. Однако мы такие, какие есть, и ничего не изменишь. — Она тревожно посмотрела на меня: — Если он сделает тебе предложение, я… надеюсь, ты откажешься.

Я удивилась и даже обиделась, но тут же поняла, как это глупо. Фолконы не были богаты, но они — дворяне. Я очень хорошо знала, что молодой англичанин из благородной семьи обязан тщательно выбирать себе жену, она должна быть ему достойной парой. Я была сиротой из какой-то китайской миссии, к тому же без пенни за душой, насколько им было известно. Мистер и миссис Фолкон были удивительно добры ко мне и удостоили меня своей дружбой, но в их глазах я была не пара их сыну. Они не могут запретить ему жениться, да и Роберт не тот человек, которому можно что-то запретить, но миссис Фолкон тактично старается дать мне понять, что они с мужем чувствуют.

— Я не думала об этом, миссис Фолкон, — сказала я, — но я понимаю ваши чувства, я сама знаю, что я — не пара Роберту.

Она быстро посмотрела на меня, и мне показалось, что она сейчас скажет, что я не права. Но миссис Фолкон заколебалась и, казалось, передумала.

— Что-то в этом роде, Люси, но я не хочу больше об этом говорить, — она положила кисть и устало улыбнулась. — Думаю, на сегодня хватит, что-то у меня не идет.

Через неделю Роберт предложил мне выйти за него замуж. Нельзя сказать, что я была к этому не готова, и все же я растерялась. Заикаясь, я поблагодарила за оказанную мне честь, но сказала, что не думаю, что подхожу ему.

Он не принял моего ответа и сказал, улыбаясь, что ему лучше знать, какая жена ему подходит. Страдая от смущения, я ответила, что я не могу разобраться в своих чувствах к нему, но, наверное, я еще просто недостаточно взрослая, чтобы выйти замуж.

Это его нисколько не смутило.

— Тебе восемнадцать лет, Люси, и ты гораздо взрослее многих английских девушек твоего возраста. Думаю, тебе нужно время, чтобы свыкнуться с этой мыслью, я немного подожду.

— О, спасибо, Роберт, извини, если я тебя обидела.

— Не за что, — он обнял меня и поцеловал в щеку. — Я попробую еще раз. Через неделю.

— О!

Он рассмеялся и оставил меня в полной растерянности.

В этот день я не могла уснуть. Пролежав примерно час и устав от вопросов, я зажгла настольную лампу, надела халат и села, обхватив колени, стараясь привести мысли в порядок. У меня появилась идея, не очень ясная, но постепенно принимающая четкую форму.

Я так и не поняла, хочу ли я стать женой Роберта, но я могла честно сказать, что у меня не было сильного нежелания выходить за него замуж. Если бы я не знала, что мистер и миссис Фолкон против, приняла бы я его предложение? Не знаю. Возражали ли бы они против меня, если бы знали, что наш брак спасет «Луноловов»? Я была уверена, что это меняет дело.

Я знала, как спасти «Луноловов» и как добиться того, чтобы поделить сокровище китайского вождя между Грешемами и Фолконами, если его вообще можно найти и привезти в Англию. Ответ, как мне по глупости казалось, был прост. Я приму предложение Роберта в обмен на обещание разделить сокровище с Грешемами. Получив от него согласие, я расскажу ему о своем замечательном открытии. Он сможет поехать в Китай и вернуться с изумрудами. Возможно, мы поедем вместе. Сердце заколотилось при мысли, что я смогу увидеть снова миссию и детей.

Когда мы вернемся, когда сокровище будет разделено, когда будет выкуплена закладная на «Луноловов», я выйду замуж за Роберта. Отличный выход из положения! И я постараюсь быть Роберту очень хорошей женой, и это возместит мое неподходящее происхождение.

Я вынула из тумбочки блокнот и карандаш и начала старательно записывать. Сначала я написала загадку:

«Под ним — великана нож,

Который перевернут.

Цветы там, ветром сорваны, летят.

В храме сокровища лежат.

Над ним разверзся мир златой,

Хранимый медвежонком в небесах,

За златом тем

Лежат незрячие тигровые глаза».

Теперь — отгадка:

«Слова «великана нож» — анаграмма. Если переставить буквы, получится «Цин Кайфенг».[3] Миссия, расположенная в здании бывшего храма, стоит на холме, под холмом — деревня Цин Кайфенг».

Это решение пришло ко мне неожиданно, в тот вечер, когда мы составляли анаграммы и я попробовала поиграть с китайскими названиями. До этого момента я считала, что наша миссия никак не может быть храмом из загадки, потому что на карте река течет в другую сторону. Но я вдруг вспомнила, что однажды слышала от кого-то в Цин Кайфенг, что лет тридцать назад реку перегородили плотиной и пустили по другому руслу, чтобы использовать для земледелия освободившуюся почву. Поэтому местность на карте трудно узнать. Вспомнив это и будучи абсолютно уверенной, что наша миссия — тот самый храм, все остальное я могла объяснить без труда.

Дальше я написала: «В нескольких ярдах от северной стены миссии растет старая слива, рядом — пни от давно срубленных сливовых деревьев. Это — «Цветы там, ветром сорваны, летят».

Я задумалась, вспоминая, как в жаркую летнюю ночь, открыв настежь окно, я лежала и смотрела, как отражаются звезды на тонком бронзовом щите. Мне тогда не приходило в голову, почему не меняется расположение звезд, а они просто движутся вокруг одной звезды. Теперь я знала почему. Приехав в «Высокие заросли», я начала читать справочники и прочла в энциклопедии большую статью по астрономии.

Я снова записывала: «Медвежонок — маленький медведь, а «медвежонок в небесах» — созвездие Малой Медведицы. Самая яркая в этом созвездии — Полярная Звезда, она отражается на бронзовом щите в стене напротив окна. Хорошо отполированный щит отражает мир, как зеркало. «Над ним разверзся мир златой» означает за щитом».

Я прочитала то, что написала, и поняла, что здесь не все. Я объяснила последнюю часть загадки лишь Грешемам, поэтому я записала: «"Тигровыми глазами" в этой части Китая называют изумруды».

Я вряд ли могла объяснить, почему я написала отгадку. Наверное, потому, что мне не хотелось спать и я решила занять себя, но, возможно, еще и потому, что разгадка этой тайны, как мне казалось, должна быть не только в моей голове, но и на бумаге.

Я сложила бумагу, положила ее в конверт и задумалась. Наконец, я написала адрес мистера Марша. Он уже дважды приезжал в «Луноловы», и мы прекрасно проводили вместе время, но я не рассказывала ему о своем открытии и о том, что не дает мне покоя. Над именем мистера Марша я написала большими печатными буквами: «В СОБСТВЕННЫЕ РУКИ». Затем я подошла к гардеробу, положила письмо к моим остальным сокровищам в старый чемодан и вернулась к постели, чувствуя, что веду себя глупо и слишком мелодраматично. По крайней мере, я буду уверена, ключ к этой тайне не затеряется снова, и, если он когда-нибудь попадет в руки мистера Марша, тот поступит так, как сочтет нужным. В том, что его решение будет правильным, я была убеждена.

Через неделю Роберт снова сделал мне предложение. Когда я пробормотала довольно неубедительный отказ, он рассмеялся, не стал настаивать и ровно через неделю снова сделал предложение. В то утро я приняла решение. Я буду действовать по тому плану, над которым думала все эти дни. Я все Роберту расскажу: как я вышла замуж за Ника Сэбина в тюрьме и почему. Если он все еще захочет взять меня в жены, я скажу ему, что знаю, где сокровище, и спрошу, согласен ли он разделить их с Грешемами. Если он согласится, я приму предложение.

Таков был мой план, и я была горда собой, даже не догадываясь, как посмеется судьба над моими надеждами. Был ранний вечер, мы с Робертом были в гостиной, когда он в третий раз попросил меня стать его женой. Я ответила ему:

— Роберт, прежде чем дать ответ, я должна тебе кое-что рассказать…

В этот момент громко зазвенел колокольчик у двери. Я замолчала. Роберт сказал:

— Продолжай, моя маленькая Люси. Расскажи мне.

— Лучше подождем. Я не хочу, чтобы Меня прерывали. Это очень важно.

Он улыбнулся.

— Хорошо. У нас есть время. Не думаю, что мы кого-нибудь сегодня ждем. Но я слышал, как подъехал экипаж. Ты знаешь, где мои родители?

— Наверное, в мастерской.

Открылась дверь. Нелли, вторая горничная, вошла с выражением изумления на лице.

— Прошу прощения, мистер Роберт, — возбужденно заговорила она, — но там джентльмен к мисс

Люси. Он говорит… — Она остановилась и оглянулась: — Он говорит… ох, я не могу произнести, что он говорит, мисс Люси!

— Тогда я сам произнесу, — услышав голос, я вскочила, побледнела и задрожала. За Нелли появился человек. Его рука решительно отодвинула горничную в сторону. И Ник Сэбин вошел в гостиную.

— Я приехал за своей женой.

На нем было короткое пальто с бархатным воротником, в руке — шляпа и трость. Он был гладко выбрит, лицо его казалось еще уже, чем в тюрьме. В остальном он был таким же, каким я его запомнила. Только темные глаза не смеялись. Они были холодными и ничего не выражали.

Невероятно, но правда. Николас Сэбин собственной персоной, живой. Несмотря на потрясение, от которого у меня потемнело в глазах, я почувствовала невероятную радость и облегчение.

— Мистер Сэбин? — прошептала я и сделала шаг вперед. — Ах, мистер Сэбин, вы… живы! Я… я так рада!

— Правда, Люси? — в глазах что-то вспыхнуло и погасло. Сожаление? Печаль? Не могу сказать. — Что ж, это хорошо, — холодно сказал он. — Иди и собери вещи, пожалуйста.

Он прошел мимо меня и остановился перед Робертом. Я отвернулась, схватившись за голову от внезапно осенившей меня страшной догадки. Ник Сэбин жив, значит, я его видела тогда, во время фейерверка, когда кто-то отнес меня в Чизлхестские пещеры. Значит…

Я не хотела знать, что это значит, и заставила себя посмотреть на двух мужчин, не отрывавших взгляда друг от друга. Роберт был бледен так же, как, я уверена, была бледна я сама, его горящие глаза были широко открыты.

— Твоя жена? — жутким шепотом спросил он.

— Моя жена, — бесцветным голосом ответил Ник Сэбин. — У нее сложилось такое впечатление, что я умер. Но я не умер. Пойди и собери вещи, пожалуйста, Люси, — сказал он, не повернув головы в мою сторону. Оба, не отрываясь, смотрели друг на друга, и казалось, что они излучают такое напряжение, что вот-вот между ними появится молния.

В холле послышались торопливые шаги, и голос Нелли произнес:

— Сюда, сэр!

Появились мистер и миссис Фолкон. Нелли сбегала за ними. Ник Сэбин повернулся, посмотрел на них и поклонился миссис Фолкон.

— Добрый день, мэм! Простите за вторжение.

Миссис Фолкон посмотрела на него, потом на меня, быстро подошла ко мне и положила руку мне на плечо. Мистер Фолкон воскликнул:

— Господи, да это же молодой Сэбин! Я помню вас по Белвуду. Что все это значит?

Я услышала, как миссис Фолкон глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. Она сказала:

— Мы боялись, что с вами в Китае случилось несчастье, мистер Сэбин, вас слишком долго не было. Я рада, что вы вернулись в добром здравии.

— Сомневаюсь, мэм.

На лице миссис Фолкон появились красные пятна.

— Как вам угодно, мистер Сэбин, но я никогда не лгу и никому не желаю зла.

Он долго и пристально на нее смотрел, а затем кивнул.

— Думаю, это правда. Мы с вами не ссорились, миссис Фолкон. Прошу меня простить за грубость. А теперь я бы хотел, чтобы Люси собрала вещи, с вашего разрешения, и мы сразу уедем.

— Чушь! — мистер Фолкон вышел вперед. — Что означает вся эта чепуха, о которой говорит Нелли, будто бы вы заявляете, что Люси — ваша жена?

Ник Сэбин посмотрел на меня.

— В Ченгфу мы вместе сидели в тюрьме. Мы поженились за несколько часов до моей предполагаемой казни. Все совершенно законно. Спросите у Эдмунда Грешема. Он мой адвокат. Все документы у него. — Он пожал плечами. — Спросите у Люси.

Все смотрели на меня. Я медленно кивнула и прошептала:

— Да, это — правда.

Мистер Фолкон схватился за голову.

— Но, Люси, дитя мое! Почему?

Прежде чем я нашла, что ответить, Ник Сэбин сказал:

— Вряд ли причина сейчас имеет значение. Но, если ваша жена будет настолько любезна, чтобы пойти вместе с Люси и помочь ей собраться, я вам вкратце расскажу, пока мы будем их ждать.

На лице мистера Фолкона заходили желваки.

— Не трудитесь. Я не знаю, что говорит закон, но сомневаюсь, что вы можете увезти ее против воли, мистер Сэбин.

— Она — моя законная жена, — прозвучало холодно, но вежливо. Он посмотрел на меня: — Ты отказываешься ехать со мной, Люси?

Я крепко сжала руку миссис Фолкон и покачала головой. Я не могу отказаться. Не важно, как это произошло, но в грязной тюремной камере за тысячи миль отсюда я дала обещание Нику Сэбину быть ему верной женой. И кроме того, мне с каждой минутой становилось все страшнее от того, что может произойти здесь, в этой комнате, если я откажусь.

Роберт стоял, подавшись вперед, подбоченившись, пламя свечи отражалось в его горящих сапфировым цветом глазах. Еще немного, и он прыгнет на врага.

Безуспешно пытаясь казаться спокойной, я сказала:

— Я буду готова через несколько минут, мистер Сэбин.

Небрежно смахнув рукавом невидимую пылинку со шляпы, он ответил:

— Советую называть меня Ником.

Глава десятая

Как во сне, я сложила в чемодан свои вещи и надела выходное пальто и шляпу. Миссис Фолкон помогала мне, ее глаза были мокрыми от слез. Пока мы с ней собирались, я очень путано рассказывала ей о той странной ночи в Ченгфу, когда я вышла замуж за Ника Сэбина.

— С тех пор, как я здесь, я пыталась рассказать вам, — жалко закончила я, — я ненавижу тайны, но все так сложно. Я не знала, что мне делать. Я как раз собиралась рассказать все Роберту, когда он… пришел.

Она ни о чем меня не спрашивала, а просто крепко обняла и сказала:

— Роберт всегда говорил, что Ник Сэбин — злой человек. Я не знаю… о нем трудно судить. Я молюсь, чтобы с тобой было все в порядке, Люси.

Через несколько минут мой муж помогал мне сесть в коляску. Я не смогла попрощаться с Робертом, потому что тот исчез. Мистер и миссис Фолкон поцеловали меня и сказали, натянуто улыбаясь, что надеются, что мы скоро приедем к ним в гости. Когда Ник Сэбин уже собирался сесть рядом со мной, миссис Фолкон положила руку ему на плечо.

— Умоляю, будьте добры к ней, мистер Сэбин, — тихо сказала она.

На мгновение что-то похожее на прежнюю улыбку промелькнуло в его глазах, и он изумленно посмотрел на нее.

— Теперь мы квиты, мэм. Я вел себя оскорбительно по отношению к вам, и вы отплатили мне тем же.

— В таком случае, прошу меня простить. Если я вас обидела, то только потому, что беспокоюсь за Люси. Скажите… почему вы нас так ненавидите, мистер Сэбин?

Его брови поднялись.

— Ненавижу вас, мэм? Я едва вас знаю, а то, что вижу, меня восхищает. Я просто приехал забрать свою жену, и все. А теперь позвольте пожелать вам всего доброго.

Он поклонился и сел в экипаж. Кучер щелкнул языком, и мы поехали. Когда мы доехали до поворота, я оглянулась и увидела, что мистер и миссис Фолкон машут мне на прощание. Я помахала им в ответ, и через секунду они исчезли из виду, мы выехали на дорогу.

Мой муж откинулся назад, лицо бесстрастное. Он молчал, и, после того как мы проехали примерно полмили, я решилась заговорить:

— Мистер Сэбин, вы…

— Советую перейти на «ты», — перебил он, рассеянно глядя на дорогу. — Так принято между мужем и женой.

— Прошу прощения. Ник… ты сердишься на меня? Он серьезно посмотрел на меня.

— Почему я должен сердиться?

— Я не знаю, но вы… ты не хочешь со мной разговаривать, и я подумала… ах, я ничего не понимаю. Пожалуйста, постарайтесь меня понять. Все это время я думала, что вы умерли, и для меня было настоящим потрясением увидеть, как вы вошли в комнату. Но я так рада, мистер… Ник, — я тронула его за рукав. — Как здорово, что ты жив!

— Даже несмотря на то, что я увез тебя из «Луноловов»?

Я смотрела на него, не понимая.

— Да, конечно. Мне очень нравятся Фолконы, но то, что ты жив, гораздо важнее. — Я положила руку себе на лоб, в голове стучало. — Все еще не могу поверить, что вам удалось бежать. Как… ты это сделал… Ник?

— Твой доктор Ленгдон помог, — спокойно сказал он. — Рано утром, проводив тебя, он пришел ко мне в тюрьму и спросил, хочу ли я рискнуть и, возможно, умереть от его руки или согласен принять верную смерть от солдат мандарина.

— Я… я не понимаю.

— Я тоже не понял сначала. Есть такой наркотик, его получают из опиума. Приняв большую дозу, человек впадает в бессознательное состояние, очень похожее на смерть. Иногда даже врач не может отличить. Часто действительно можно умереть. Все, что может сделать врач, это ждать. Если через двое суток человек не придет в себя, значит… Мне стало холодно.

— И ты согласился?

— С радостью. В худшем случае, такая смерть гораздо приятнее, черт побери, чем та, которую приготовил для меня Хуан Кунг, — он по-волчьи улыбнулся. Я увидела в его глазах знакомый смех, и мне стало немного легче. — Я добавил к спектаклю кое-что от себя, — продолжал он, — доктор Ленгдон оставил мне наркотик и ушел. Через полчаса он вернулся. Когда они с надзирателем пришли, то увидели меня на полу. Мой ремень был разодран пополам. Один конец обмотан вокруг шеи, оставляя на ней большую кровоточащую ссадину, для большего правдоподобия. Другой кусок свисал с крюка для лампы. Все так, как будто я повесился, а ремень под тяжестью моего тела оборвался. Я соорудил все это и принял наркотик.

У меня потекли слезы.

— Ах, Ник… ведь это — чудо!

— Не надо, Люси! — резко сказал он. — Не надо!

— Просто я очень рада. Я не хотела плакать.

— Ради бога! — хрипло сказал он и отвернулся. Я не понимала, почему он снова сердится, но быстро вытерла слезы и сказала: — Извини. Пожалуйста, продолжай.

— Ну что ж… наш план сработал, — снова заговорил он бесцветным голосом. — Когда мандарину сообщили, что я повесился, он приказал высечь надзирателя и послал своих врачей убедиться, что я действительно мертв. Они подтвердили. Доктор Ленгдон попросил разрешения забрать тело и похоронить на английском кладбище. За это ему пришлось дать взятку в двадцать соверенов, так что хорошо, что ты оставила ему мой свадебный подарок. Не знаю, как ему удалось организовать все остальное, но гроб с камнями был в тот же день захоронен, и старый Тэттерсолл прочитал поминальную молитву. Трудно, наверное, найти священника, который бы за сутки обвенчал и похоронил одного и того же человека.

— Он не знал?

— Нет, он бы мог случайно проговориться. Я лежал в беспамятстве в бывшем курятнике на задах дома доктора Ленгдона. И стал приходить в себя не через сорок восемь часов, а гораздо позже. Доктор Ленгдон сказал, что он уже потерял всякую надежду, когда я начал подавать признаки жизни.

Я растерянно сказала:

— Но он водил меня на могилу, и я положила цветы. Почему он мне ничего не рассказал?

— Я его попросил. Мне еще предстояло оттуда выбраться и не попасться. А после такой убийственной дозы я смог стоять только через месяц, не то что ходить. Если бы меня поймали, доктор Ленгдон, да и любой, про которого бы предположили, что он участвовал в заговоре, лишился бы головы, — он криво улыбнулся, как на мастерском портрете, сделанном Робертом Фолконом на стене миссии. — Я спас тебе руку и не хотел рисковать твоей головой.

Коляска остановилась. Мы приехали на станцию. Он помог мне сойти, и извозчик отнес мой чемодан на платформу. Ник снова помрачнел, и я не решалась заговорить, пока мы не оказались одни в купе первого класса и пока поезд не отошел от станции. Мы ехали в Лондон.

— Можно спросить, Ник?

Он пристально посмотрел на меня.

— Почему ты спрашиваешь?

— Я не знаю. Мне показалось, что ты занят своими мыслями, и если я мешаю…

— Ты не мешаешь. Спрашивай, если хочешь.

Я все больше терялась. Его слова не вязались с его поведением, и я не понимала, что все это значит. Я вдруг забыла, что хотела сказать, потом вспомнила. Очень важный вопрос.

— Когда ты вернулся в Англию?

Он отвернулся к окну, сощурившись, и мне показалось, что он лихорадочно ищет ответ. Наконец, он сказал:

— Неделю назад. Я прятался в Ченгфу, чтобы набраться сил, мне понадобилось почти три месяца. Я прошел пешком почти весь путь до Тяньцзиня в одежде китайского крестьянина, ночуя в открытом поле. У Хуанг Кунга длинные руки, я не мог рисковать жизнью доктора Ленгдона, да и своей тоже.

Я знала, что это ложь. Он приехал давно, и уже был в Англии пятого ноября.

— Ты написал мне то письмо, в котором просил не ходить к своему поверенному, сразу перед тем, как принял наркотик?

Он кивнул.

— Я думал, что если выберусь, то буду дома до того момента, когда ты отправишься в фирму и заявишь, что ты моя вдова. Но я не рассчитывал, что так долго проболею. Я был вчера у Эдмунда Грешема в конторе, между прочим, — он снова улыбнулся. — Он был более чем удивлен. По правде говоря, он, кажется, считает неразумным с моей стороны оказаться живым после того, что он уже затратил немало усилий в связи с моей смертью, — приподняв бровь, сказал он. — Это, оказывается, изумруды. Так Эдмунд сказал. И это вся помощь, которую ты смогла оказать старине Грешему?

— Да, — я замялась. — Ты снова поедешь туда и попытаешься их найти?

Он покачал головой.

— Это дохлый номер, я думаю. Особенно сейчас, когда «боксеры» мутят воду.

— «Боксеры»?

— Там их так называют. Одно из тайных обществ. Если не ошибаюсь, доктор Ленгдон называет их «ай ох чуан» по-китайски.

— «Кулаки справедливости».

— Как бы они ни назывались, они представляют серьезную угрозу. Они уже убили несколько миссионеров в Шаньтунге.

— Убили? — Я испугалась. — Я не видела в газетах.

— Возможно, убийство миссионеров не такая уж и важная новость. Иностранцы, живущие в Китае, знают, что быть беде. Но убедить в этом наше правительство пока не удается. Я согласен, трудно поверить, что эти «боксеры» представляют собой реальную угрозу. Доктор Ленгдон говорит, что одной из их целей является уничтожение всех иностранцев и они поклоняются какому-то своему идолу, который якобы делает их неуязвимыми, и они верят, что их не возьмут ни пули ни штык, ни вода ни огонь.

— Но императрица не допустит, чтобы они напали на иностранцев!

— Ты давно уехала, Люси. Доктор Ленгдон говорит, что она поощряет народ за это. А доктор — не дурак.

Всего час прошел с того момента, как Ник Сэбин вошел в гостиную в «Луноловах». От шока я чувствовала себя такой разбитой, и мне казалось, что я просто уже не способна ничего чувствовать. Но, возможно, оттого, что я видела его в долине, в действительности или в своем воображении, оказалось, что потрясение, которое я пережила, было не настолько сильным, потому что меня начинал терзать страх за друзей в Китае.

Я спросила:

— Как ты считаешь, доктор Ленгдон в опасности? И мистер и миссис Феншоу?

— Думаю, здравомыслящие люди переберутся в посольства в Пекине до того, как начнутся беспорядки. А еще более здравомыслящие — в Тяньцзинь или другой крупный порт. Там они будут под защитой военного флота.

Я сидела, погруженная в свои мысли, глядя в окно и ничего не замечая. Когда поезд стал замедлять ход, я, вздрогнув, очнулась. Ник наблюдал за мной. На лице снова маска, глаза холодные. Я вспомнила, как он держал меня за руки через тюремную решетку, как улыбался мне и старался приободрить. Интересно, что он сейчас обо мне думает? По его лицу ничего нельзя было узнать. Он был далеко. Может быть, это просто броня, которой человек отгораживается от других, когда он задумал что-то, за что ненавидит себя, но все равно собирается осуществить несмотря ни на что.

Когда поезд остановился у Чаринг-Кросс, я спросила:

— Куда мы теперь поедем?

Он взял с полки мой чемодан.

— У меня есть коттедж в Челси, маленький, но вполне приличный. Прислуги нет. Я не люблю слуг. Сможешь справиться сама?

— Да. О, да, конечно, Ник. Я всегда все сама делала, за исключением последнего времени.

От его слов я снова задумалась, и, когда мы сели в нарядный кэб и поехали на запад вдоль набережной, я спросила:

— Ты знаешь о мистере Марше… о твоем отце? — Что он служил дворецким у Грешемов? Да, я знаю давно, но никогда об этом не говорю. Я также знаю, почему он уже не дворецкий. Эдмунд рассказал мне, как ты ушла искать сына Фолконов и как мой отец по-казарменному набросился на старину Грешема, — он угрюмо усмехнулся. — Мне было только приятно. Но, думаю, мой отец просто служит где-нибудь в другом месте.

Я сказала извиняющимся тоном:

— Я знаю, что тебе не нравится, что твой отец служит. Он мне рассказал. Но он гордится своей службой, и уж точно нельзя этого стыдиться.

Он пожал плечами.

— Не будем спорить по этому поводу.

— Он думает, что ты умер, Ник. Я должна написать ему прямо сегодня. У меня есть его адрес…

— В этом нет необходимости. У Эдмунда тоже есть адрес, и он уже написал ему, что я жив и что забираю тебя домой сегодня, — он нахмурился. — Чего я не могу понять, так это, как ты узнала, что он мой отец.

— Совершенно случайно. Он увидел кольцо, которое ты мне подарил. Лента порвалась, и горничная нашла его рядом с моей комнатой и отдала ему. Он узнал кольцо.

— Кольцо? — он как-то странно посмотрел на меня. — Моя печатка? А при чем здесь лента?

— Я носила его на ленте с тех пор… с тех пор, как мы поженились. Но твой отец подарил мне для него красивую цепочку, — я пальцем выловила цепочку и вытащила кольцо из ворота. — Хорошая крепкая цепочка твоей матери, как и кольцо.

Он медленно отвернулся и стал смотреть в окно.

— Зачем ты его носишь?

— Н-н-не знаю, что ответить, Ник. Я никогда не думала, что мне не нужно его носить… Может быть, потому что ты был добр ко мне и я дорожила им в память о тебе, и… я была твоей женой.

— Точнее, вдовой. Или надеялась, что вдовой.

— Я тебя рассердила? Ты не хочешь, чтобы я его носила?

Он откинулся на сиденье, сложив руки и закрыв глаза.

— Нет, ты меня не рассердила.

Я думала, что он еще скажет что-нибудь, но он молчал. Через несколько минут я сняла шляпу и тоже откинулась на сиденье. Голова у меня по-прежнему шла кругом, я положила под голову подушку и закрыла глаза. Я так устала, что мне было все равно, что ждет меня в ближайшие часы и дни.

* * *

Я очнулась от дремоты, когда кэб остановился у маленького красивого дома на улице, к северу от Чел-си. Уже смеркалось. Домик стоял на углу и был окружен крохотным садом. Вокруг стояли высокие дома с террасами. Я поняла, почему Ник назвал его коттеджем. Потому что своими белыми стенами и диким виноградом, оплетшим его почти до крыши, он был больше похож на деревенский коттедж, чем на лондонский дом.

На первом этаже были две красивые комнаты и кухня с судомойней, а наверху — две спальни, ванная комната и темная комната. Мебели в доме было немного, и она по размеру была вся меньше, чем кушетки и кресла в «Высоких зарослях» или «Луноловах», но я сразу поняла, что мебель, ковры и шторы на окнах — дорогие. И в доме было уютно и красиво.

В многочисленных газовых лампах тлели огоньки, спички были не нужны. Если нужен свет, можно просто потянуть за цепочку. Ник водил меня из комнаты в комнату, и я воскликнула от восхищения, когда мы оказались в той спальне, что была побольше:

— Как красиво! Словно маленький дворец, Ник.

— Тебе не трудно угодить, да? — Он поставил чемодан.

Я посмотрела на него, потом снова огляделась. Два гардероба, маленькие кресла, пикейное покрывало на двуспальной кровати, ковры на натертом до блеска полу, две красивые тумбочки и туалетный столик, газовый камин, от которого было так же тепло, как в гостиной. И я сказала:

— Если бы я не считала, что это красивая комната, мне было бы трудно угодить, Ник.

— Я оставлю тебя, пока ты будешь разбирать чемодан. Ванная — справа.

— Да, я заметила, когда мы проходили. Никогда не видела такой современной ванны. Правда, что горячая вода течет прямо из крана?

— Да. В кухне стоит бойлер, он работает на угле. Им нетрудно пользоваться. Я буду в гостиной.

Первый гардероб, который я открыла, оказался пуст, так же как и тумбочка рядом. Вынимая из чемодана одежду и развешивая ее, я начала нервничать. Трудно поверить, что всего каких-нибудь три часа назад в «Луноловах» Роберт Фолкон просил меня выйти за него замуж. Теперь я в этом доме вместе с Ником Сэбином, моим мужем, с человеком, которого я практически не знаю и видела всего несколько часов в тюрьме Ченгфу.

Зачем он приехал за мной? Он женился на мне только потому, чтобы быть уверенным в том, что Фолконы потеряют «Луноловов», а не потому, что хотел взять меня в жены. Я уверена, что в Лондоне найдется много красивых женщин, которые бы с радостью вышли замуж за такого мужчину. И почему он сказал, что недавно вернулся, когда я видела его в Соколином поле на день Гая Фокса?

К своему собственному удивлению, я не боялась. Волновалась — да, но это было естественно, но не боялась. Я напомнила себе, что, найдя меня без сознания, он отнес меня в Чизлхестские пещеры и оставил там одну. Трудно представить себе большее зло, и мне должно быть жутко от того, что я в его доме, но мне, совершенно не понятно почему, не было ни чуточки страшно.

Я пошла в ванную умыться и привести в порядок волосы, а затем спустилась по небольшой лестнице в гостиную. Здесь, в большом и тоже газовом камине, ярко пылало пламя. Не нужно носить уголь, не нужно чистить решетки. В таком доме действительно немного работы для того, чтобы держать прислугу.

У одной стены стоял книжный шкаф, забитый книгами. Небольшая стопка журналов и газет лежала на приставном столике. Шторы были задернуты. Ник сидел в кресле, вытянув ноги к огню, и курил тонкую черную сигару. Он встал, когда я вошла, и спросил:

— Ты нашла все, что нужно?

— Да, спасибо. Я посмотрела в шкаф для белья, там так много простыней и полотенец. Ты давно здесь живешь?

— Я снял его год назад, но собираюсь купить. Ты увидишь, в нем всего достаточно, но, если нам что-то понадобится, просто скажи. Это касается и любой одежды, которую захочешь.

— Одежды? Да у меня ее полно, спасибо!

Он улыбнулся.

— Я бы не сказал, что у тебя большой гардероб. — Он достал из кармана бумажник и вынул оттуда три пятифунтовые банкноты. — Возьми, Люси. Скажи, когда нужно будет еще.

— Но мы сможем прожить на это не одну неделю!

— Это не на жизнь, а на твои личные нужды. Ты увидишь, что в кладовой всего достаточно, но можешь завтра пройтись по магазинам и заказать для доставки все, что захочешь. Я каждую неделю делаю заказы в магазинах, но у тебя должны быть деньги на всякий случай. — Он добавил еще одну пятифунтовую бумажку и положил все мне в руку. Я держала в своей руке годовое жалованье кухарки.

— Вы… очень щедры, — пробормотала я. — Но я не буду расточительной, обещаю. Можно я схожу на кухню и посмотрю, как работает плита? Ты хочешь есть, Ник? Если да, я могу сделать бутерброд. Когда ты будешь ужинать?

Он покачал головой и резко сказал:

— Я ухожу. Приготовь себе все, что захочешь.

— Уходишь? — Я удивленно посмотрела на часы над камином. Стрелки показывали десять минут седьмого. — Ты не вернешься к ужину?

— Нет.

Я замолчала, растерявшись и не зная, что сказать.

— Когда ты… я хотела сказать… не возражаешь ли ты, если я спрошу, когда ты вернешься, Ник?

— Не надо спрашивать у меня разрешения, если хочешь что-то спросить, пожалуйста. — Он взял со стула пальто и шляпу. — Не знаю. До полуночи, возможно, вернусь. У меня есть ключ, поэтому ложись спать, когда захочешь. — Он раздавил сигару в большой пепельнице и пошел к двери. Остановился, оглянулся и посмотрел на меня без всякого выражения, затем неохотно улыбнулся и сказал: — По крайней мере, у тебя больше свободы, чем в тюрьме Ченгфу.

Он вышел, и через несколько секунд я услышала, как захлопнулась входная дверь. Я медленно направилась к креслу, села и уставилась на пламя камина, стараясь понять, что означают последние слова. Минут через пять, так ничего и не решив, я встала и отправилась на кухню. Когда я посмотрю кладовую, могу составить список продуктов, которые нужно будет заказать, затем посмотрю, как работает плита, приготовлю себе что-нибудь несложное. Сейчас, когда я более внимательно все осмотрела, увидела, что в доме несколько дней не убирали, везде была пыль, так что мне будет чем заняться в ближайшие дни.

К десяти часам я поужинала, вымыла посуду, убрала в кухне и нижних комнатах и села у камина с книжкой стихотворений, которая называлась «Рубаи Омара Хайяма». Эти стихи произвели на меня странное впечатление, и хотя слова и ритм четверостиший захватывали, мне было трудно сосредоточиться. В половине одиннадцатого я выключила газ и отправилась спать.

Причесавшись и надев самую нарядную ночную рубашку, я выключила газ и в своем камине и задумалась, как быть со светом. Я оставила гореть газовую лампу в холле, потом решила, что Нику незачем пробираться на ощупь в спальню. Еще немного поразмыслив, я выключила лампу над кроватью и оставила небольшой огонь в лампе у двери.

Лежа в постели в полумраке, я ждала возвращения мужа, а в голове у меня вертелись вопросы, на которые не было ответа. Зачем Ник, заявив, что я его жена, и потребовав, чтобы я с ним уехала, привез меня в свой дом, а затем в первый же вечер ушел из дому, оставив меня одну? Почему у него так меняется настроение? То я вдруг узнаю в нем человека, с которым познакомилась в Ченгфу, злого, возможно, но живого и человечного, способного потешаться над превратностями судьбы, даже если они и привели его в камеру смертника. А в следующий момент все это внезапно исчезает, как будто он с грохотом опустил ставни, закрываясь от меня, и передо мной оказывается совершенно незнакомый холодный человек.

Примерно через час я услышала, как отворилась входная дверь, затем послышались тихие шаги на лестнице. Я затаила дыхание, прислушавшись, но теперь я уже не боялась и не нервничала. Я чувствовала какое-то непонятное волнение, как будто выпила слишком много вина.

Я оставила дверь в спальню наполовину открытой. Ник сейчас был на лестничной площадке. Я услышала его шаги, заглушаемые ковром. Он остановился у двери. Несколько мгновений ничего не было слышно. Затем приглушенный свет у двери погас, и комната погрузилась в темноту. Я услышала слабый щелчок, и дверь закрылась. Снова тишина. Я уже открыла рот, чтобы что-то сказать, как услышала, что дверь спальни в противоположном конце коридора захлопнулась.

И только тогда я поняла, что одна в комнате. Он подошел к двери, выключил свет, закрыл дверь и ушел в другую спальню. Я стала на колени, нащупала цепочку, и лампа над моей головой зажглась с легким хлопком. Я встала с кровати, подошла ко второму гардеробу, про который решила, что это — Ника. Он был пуст. Тумбочка, в которой, я думала, хранятся его вещи, была тоже пуста. Я медленно подошла к кровати, легла и выключила свет.

Это — не наша спальня. Это — моя спальня.

* * *

Следующие две недели я бывала то счастлива, то впадала в отчаяние. Мне нравился наш маленький дом, я с удовольствием наводила в нем порядок, и нигде не было ни пятнышка. Мне нравилось готовить всякие вкусные блюда. На следующий день после приезда я потратила восемнадцать пенсов на поваренную книгу. Пользуясь книгой и тем, чему научила меня миссис Кокс, я постоянно готовила что-нибудь новое. Я любила ходить по магазинам мимо набережной и наблюдать за художниками, которые, установив мольберты на мосту или на тротуаре, писали свои речные пейзажи. В Челси жили разные люди, бедные и богатые, но большинство из них были приветливы, и мне нравилась веселая атмосфера этого места.

Но Ник по-прежнему был незнакомцем, и я мало его видела. Я узнала, что большую часть времени он проводит на Лондонской бирже металлов, которая имела какое-то отношение к покупке и продаже меди, олова и других металлов. Все операции осуществлялись на бумаге, и он в глаза не видел ни одного металла. Когда я спросила, что это значит, он ответил с одной из редких улыбок, что это респектабельная форма спекуляции и очень прибыльная, если все правильно рассчитать.

Вечера он проводил в своем клубе и однажды пришел домой абсолютно пьяный. Было уже далеко за полночь. Я услышала, как он упал на лестнице, и вышла, чтобы помочь ему лечь в постель. Но он заставил меня отвести его на кухню и поливать голову холодной водой над раковиной, пока он не смог сам стоять на ногах, не очень уверенно, но без посторонней помощи. Он был так зол на себя, что мне было трудно удержаться от смеха, глядя, как он мокрый качается на ногах и ругается.

Я начала готовить ему черный кофе, потому что слышала, как мистер Фолкон говорил, что черный кофе лучшее лекарство от опьянения, но Ник велел мне все бросить и идти спать. Я не послушалась и продолжала молча готовить кофе, и тогда он на меня закричал. К своему огромному удивлению, я впервые повысила голос и закричала в ответ, что он мой муж и что я имею право о нем заботиться. Я заявила, что всю жизнь заботилась о детях и заметила, что чем старше они становятся, тем больше глупеют, и что он глупее их всех, если думает, что я расстроилась, что он случайно выпил слишком много.

Все, что я сказала, звучало неразборчиво и маловразумительно, но он сел на стул, уронил голову на руки и смеялся так, что чуть не задохнулся. Потом он вел себя очень тихо, пока я не сварила кофе, послушно выпил две чашки, молча за мной наблюдая. Покончив с кофе, он сказал:

— Спасибо, Люси. Теперь я в порядке. — И отправился спать.

На следующее утро он спустился к завтраку мрачный и сказал:

— Прошу извинить меня за вчерашний вечер. Я еще ни разу так не напивался с тех пор, как выпил свою первую пинту пива. Такое больше не повторится.

— Ничего страшного, Ник. Я рада, что была рядом и могла помочь. Извини, что я смеялась, с моей стороны это было не очень хорошо, но я ничего не могла с собой поделать. Мне вдруг стало очень смешно, когда ты тут с мокрой головой пытаешься стоять прямо и злишься, что у тебя не получается… — Мне пришлось закрыть рот рукой, чтобы сдержать новый приступ смеха. И тут же мне стало неловко оттого, что я снова над ним смеюсь, и я посмотрела на него со страхом, ожидая увидеть на его лице справедливое возмущение. Но, к своему удивлению, я увидела, что с его лица исчезло мрачное выражение, и он смотрит на меня озадаченно.

— Господи! Вы удивительная девушка, миссис Сэбин. Впрочем, я уже давно об этом знаю.

Он взял тарелку, положил себе завтрак, который я оставляла на буфете в кастрюле, чтобы он не остывал, затем вернулся к столу с чудной, насмешливой улыбкой и спросил:

— Хочешь пойти вечером в театр, Люси? Я почувствовала, что от волнения краснею.

— Правда, Ник? О, с удовольствием!

— В «Хеймаркете» сегодня — «Она идет побеждать». Я куплю билеты по дороге в Сити. А поужинаем после в «Кафе ройял».

Это был один из моих самых счастливых дней. Ник неожиданно приехал домой в обеденное время, посадил меня в кэб и повез на Риджент-Стрит. Там он купил мне золотисто-белое вечернее платье и плащ. Пока платье подгоняли по фигуре, он повел меня по другим магазинам покупать туфли, перчатки, золотой браслет и бриллиантовую брошь в виде ветви. Поначалу я протестовала от испуга, что он тратит на меня такие деньги, но потом перестала сопротивляться, потому что мне стало казаться, что ему этого хочется. Он выглядел более беззаботным, больше похожим на себя впервые с тех пор, как привез меня в Челси.

Это был не только самый счастливый день в моей жизни, но и самый волнующий. В прелестном платье я чувствовала себя красивой даже рядом со всеми этими элегантными дамами и их кавалерами. Само событие завораживало меня своим блеском и неожиданностью не меньше, чем спектакль. А затем, в ресторане, среди красного плюша, позолоченных лепных украшений и блеска зеркал, я чувствовала себя, как в волшебном сне.

С Ником было весело и интересно, и за несколько часов мы с ним проговорили больше, чем за две недели. Он почти не говорил о себе, но комментировал все, происходящее вокруг нас, и поощрял мой разговор. Осмелев после двух бокалов шампанского, я рассказала ему о том дне, когда приехала в «Высокие заросли», и о том ужасном инциденте, когда я заявила, что мистер Грешем пригласил меня в Англию для того, чтобы сделать своей наложницей. Сейчас эта история казалась мне такой забавной, что я посмеивалась, рассказывая ее. Ник же просто умирал со смеху и заставил меня рассказать еще раз. Я так и сделала и вспомнила так же, как мистер Марш помог мне. Затем я снова рассмешила Ника до слез, описав утреннюю службу в церкви, когда я опять опозорилась.

Мы вернулись домой в кэбе уже после полуночи, и, после того как Ник помог мне выйти, настроение его неожиданно резко изменилось. При свете фонаря я увидела, что его лицо приняло бесстрастное выражение, а глаза снова смотрят холодно. Он сказал извозчику: — Подождите! — Затем — мне: — Я провожу тебя до двери и поеду в клуб. Меня ждут за карточным столом. Там и переночую.

Счастливое, приподнятое настроение сразу пропало, как только я осознала его слова. Оцепенев от горя, отчаянно пытаясь понять, чем я вызвала такую резкую перемену в его поведении, я удрученно наблюдала, как он открывает дверь и пропускает меня вперед. В холле я повернулась к нему, страстно желая поговорить, но поняла, что не имею права задавать вопросы. Я носила его имя, но не была настоящей женой. И я не смела заявлять свои права на человека, за которого вышла замуж, чтобы отблагодарить его перед смертью. Он уже готов был уйти, когда я сказала:

— Спасибо!.. Спасибо за такой чудесный вечер, Ник!

Не оборачиваясь, он ответил:

— Спокойной ночи, Люси! — и направился к кэбу. По такому сценарию и складывалась моя жизнь.

Иногда, на несколько часов, Ник становился таким, каким я его запомнила в Ченгфу, очень живой, в глазах — веселые демоны. И тогда оставался вечером дома со мной или возил меня ужинать в ресторан. Однажды в воскресенье, когда у него было такое настроение, он повез меня кататься на пароходе. И, несмотря на то, что было холодно и дождливо, я радовалась каждому мгновению. Но вдруг неожиданно между нами захлопывалась дверь, и он становился человеком, которому было невыносимо даже мое присутствие. Мне временами было тяжело скрывать обиду, когда он отворачивался от меня с открытой неприязнью.

Однажды, когда Ник уехал после завтрака в Сити, мне вдруг очень захотелось повидать мистера Марша. Возможно, я надеялась, что он сможет мне объяснить странное поведение Ника и посоветует, что мне делать. У меня был адрес его хозяина, лорда Шипли, офицера, у которого он служил, когда был в армии, и который теперь был генерал-лейтенантом. Он жил на улице герцога Йоркского, в нескольких минутах ходьбы от Уайтхолла.

Я надела свои старые сапоги. В них было удобней ходить, чем в любых туфлях, и их почти не было видно из под длинной юбки, которой я буквально подметала тротуар. Мне понадобилось на дорогу чуть больше часа. Я легко нашла высокий, но узкий дом, окруженный такими же домами. Я думаю, Лорд Шипли жил в этом доме, когда приезжал в Лондон, и что где-нибудь за городом у него было большое поместье. Я прошла на улицу, которой пользовались торговцы. Задняя дверь вела прямо в кухню. Мне открыла пухлая дама в переднике и чепце.

Не успев спросить, могу ли я видеть мистера Марша, я услышала его голос:

— Люси! — и он появился на пороге, сияя от радости. — Люси, какой приятный сюрприз! Входи, входи, моя дорогая! Миссис Берк, это моя невестка — Люси. — Он обнял меня, взял у меня пальто и шляпу и усадил за стол, на котором было печенье и только что заваренный чай. — Мы только что собирались выпить чаю, перед тем как миссис Берк пойдет по магазинам. Присоединяйся к нам!

— С удовольствием, мистер Марш. Ничего, что я здесь?

— Все в порядке, дитя мое. Мои обязанности не очень обременительны, а его светлость целый день в Военном министерстве.

Когда миссис Берк ушла, мы смогли поговорить открыто, и я рассказала мистеру Маршу о своей жизни. Он слушал и недоуменно хмурился.

— Это красивый дом, — закончила я, — и у нас есть все, что пожелаешь. Но Ник не счастлив. У него… своя спальня, и он даже ни разу меня не поцеловал. Его почти не бывает дома, он то в Сити, то в клубе, за исключением нескольких часов, когда внезапно он становится другим, и тогда мы замечательно проводим время. Но это всегда кончается. Иногда мне кажется, что он меня ненавидит и не выносит моего вида. Я знаю, что он не обязан меня любить, но тогда зачем он потребовал, чтобы я уехала с ним, как жена, не понимаю.

Мистер Марш вздохнул.

— Я знаю его еще меньше, чем ты. Я даже не могу предположить, почему он себя так странно ведет, — его голос задрожал. — Какое это было счастье узнать, что он жив. Он рассказывал, как ему удалось избежать казни?

Я рассказала то, что знала, и мы еще поговорили о том о сем, пока не вернулась миссис Берк. Я была разочарована, что мистер Марш не смог мне помочь, но поняла, что глупо было на это надеяться.

Миссис Берк была добрая женщина и большая болтушка. Она предложила мне остаться на обед, показала мне дом, небольшой, но очень элегантный. Я провела еще час на кухне, записывая рецепты и полезные советы, как приготовить вкусные блюда, которые, как уверяла миссис Берк, обожает его светлость и которые мне хотелось приготовить дома.

Мне так понравилось в гостях, что я не заметила, как летит время, и, когда я уходила, было почти четыре часа. Когда я подходила к дому, уже смеркалось, и я увидела, что у нас горит свет. Ник вышел из гостиной с газетой в одной руке и с сигарой в другой.

— Ах, Ник, извини! Я не знала, что ты рано вернешься.

Он нетерпеливо отмахнулся.

— Я сам не знал. Но не следует ходить одной так поздно, Люси… — Он замолчал и не мигая смотрел, как я снимаю пальто и шляпу. — Господи! Почему на тебе эти сапоги?

— Я ходила навестить твоего отца, Ник. Он живет у своего старого хозяина, рядом с Уайтхоллом, и… ах, мне следовало сначала спросить у тебя разрешения, но это получилось само собой. Я так его люблю, Ник, и мы хорошо провели время.

— Я ничего не имею против того, что ты видишься с моим отцом, но какое отношение к этому имеют сапоги, черт побери?

— В них ходить удобнее, чем в туфлях.

— Ходить? — его брови взлетели, затем упали, и глаза превратились в две щелочки. — Ты шла пешком туда и обратно? Почему?

— Я… я не хотела тратить деньги на кэб, Ник, — заикаясь ответила я, сбитая с толку его гневом. — Всего четыре мили туда и обратно.

— Господи! Неужели ты никогда ничему не научишься? — яростно крикнул он. — У тебя есть права, Люси. Права! Ты не в Китае, ты больше не бедная. Тебе не нужно ходить пешком в Вестминстер, как ты ходила в Ченгфу, чтобы сэкономить на несколько ложек супа. Никогда больше этого не делай, разве только ради удовольствия. Никогда! И не веди себя так, как будто тебе приходится отчитываться передо мной за то, что ты тратишь.

Я расстроилась и мне хотелось плакать, но, как всегда, когда я чувствовала себя несчастной, слез не было.

— Извини, — сказала я, стараясь говорить спокойно, — никто не был со мной так щедр, как ты, и ты никогда не проверяешь мои счета. Я сделала так не потому, что боялась, что ты рассердишься, если я возьму кэб, Ник. Я знаю, ты не станешь сердиться. Но просто у меня… дурные привычки. Пожалуйста, прости меня.

— Дурные привычки? — Он глубоко вздохнул, и рассерженное выражение сошло с лица. — Нечего мне прощать, Люси, — тихо сказал он. — Если я еще когда-нибудь закричу на тебя, кричи в ответ, как тогда, когда я напился. Прекрати извиняться и помни, что ты не служанка, не чья-то собственность и не низшее существо, даже если большинство мужчин именно так и относятся к женщине. И имей это в виду, Люси, а то ты всю жизнь будешь униженно кланяться какому-нибудь напыщенному, полному чувства собственной важности мужу.

Я сказала, ничего не понимая:

— Но ведь ты же мой муж.

Он моргнул, на мгновение замешкавшись, и сказал каким-то странным голосом, уходя в комнату:

— Да, конечно, Люси, конечно.

И тогда я впервые засомневалась, внезапно очень испугавшись, в умственных способностях Ника. Он сейчас, как ни в чем не бывало, говорил так, как будто мне еще предстояло выйти замуж за другого. Мое беспокойство росло. Я пошла вслед за ним в гостиную, размышляя над тем, что если мое открытие верно, то оно объясняет некоторые до сих пор непонятные вещи. Хотя бы отчасти этим можно объяснить внезапную смену настроения, как, например, тогда, когда мы вернулись с ним из театра и он оставил меня, а сам уехал в клуб.

Может быть, из-за провалов в памяти он и сказал мне, что вернулся в Англию в марте, когда на самом деле я знала, что это произошло несколько месяцев назад. И кроме всего прочего, может быть, именно в этом и кроется ответ на самую загадочную историю, произошедшую со мной, о которой я просто запрещала себе думать. Могло быть так, что, когда он нес меня, потерявшую сознание, в пещеры, он не понимал, что делает, и просто не помнит об этом?

Отбросив все эти мысли, я спросила с надеждой:

— Ты останешься на ужин, Ник? Я могу приготовить что-нибудь новое.

Он не взглянул на меня, а продолжал изучать кончик сигары, затем устало улыбнулся, тяжело вздохнул и сказал:

— Нет. Я ухожу. Не жди меня, Люси.

* * *

В последующие дни в нашей жизни мало что изменилось. То я думала, что мой страх за умственные способности Ника абсурден, то опасалась, что с головой у него не все в порядке. Я всегда старалась быть веселой и приветливой, заботилась о нем, но теперь постоянно помнила, что нельзя быть слишком смиренной, потому что это его злило.

Я иногда писала миссис Фолкон, которая всегда отвечала мне, подробно описывая жизнь в «Луноловах», но никогда не упоминала о Роберте. Каждую неделю я писала Метью в школу и посылала ему иногда коробку пирожных, которые пекла сама, или конфеты. Я навещала мистера Марша примерно раз в десять дней, и по такому случаю миссис Берк всегда готовила специальный обед. Я теперь очень внимательно читала «Таймс», потому что мне становилось все тревожнее за друзей, оставшихся в Китае. Ситуация там, похоже, менялась с каждой минутой, потому что сегодняшние новости полностью противоречили вчерашним. Ясно было лишь одно: «боксеры» с каждым днем становились все опаснее.

Утром в последнюю неделю мая я возвращалась домой из магазина и увидела, что у дома стоит кэб, а у двери ждут дама и джентльмен. Я пошла быстрее и увидела, что это мистер и миссис Фолкон. Я была счастлива видеть их, и вскоре мы уже уютно устроились в гостиной и пили кофе. Я заметила, что мистер Фолкон чем-то подавлен, что было на него не похоже. Его жена была, как всегда, спокойна, но мне показалось, что думает она о чем-то своем, пока мы болтали о всяких пустяках. Фолконы сказали, что гостили две недели у друзей в Корнуолле и вернулись день назад.

— Мы испытали что-то вроде шока, когда вернулись в «Луноловы», — сказала миссис Фолкон, глядя на мужа. — Именно поэтому мы и приехали, не предупредив тебя, Люси. Надеюсь, Николас не рассердится.

— О, нет, нет. Все правильно миссис Фолкон. Он рассердился, если бы я стала спрашивать у него разрешения, можете ли вы приехать. Так что случилось в «Луноловах»?

— Роберт исчез, — медленно сказал мистер Фолкон. — Он пропал за три дня до нашего возвращения и даже записки не оставил. Мы думаем, что он отправился морем на Дальний Восток, и мы хотели бы узнать, знаешь ли ты об этом хоть что-нибудь, Люси. Видишь ли, поскольку в Китае сейчас очень неспокойно, мы волнуемся за него.

— Он… он опять поехал в Китай? — Я была потрясена. — Но ведь просто глупо ехать туда сейчас!

Почему вы думаете, что я могу об этом знать, мистер Фолкон? Я ничего о Роберте не знаю с тех пор, как уехала от вас.

— Может быть… ты сможешь пролить свет на одну странную историю. Помнишь Пегги, нашу горничную? Она рассказала, что однажды, когда мы были в Корнуолле, она чистила лампы в спальнях, в том числе и в твоей комнате, Люси. Фитиль в твоей лампе был очень закопчен, и она счистила налет на кусок бумаги, а точнее, на лист из блокнота, который нашла в тумбочке. Когда она закончила чистить лампу, то обнаружила, что произошло нечто странное. Ну, само по себе, ничего странного, но…

— О, Гарри, дорогой, ты не можешь покороче? — перебила его жена, и я впервые за все время, что ее знала, услышала в ее голосе нотку раздражения. Она посмотрела на меня: — Под сажей на бумаге едва заметно проступили некоторые слова, которые, очевидно, были написаны на предыдущем листе.

Я смотрела на нее широко открытыми глазами.

— О! Вы хотите сказать, что это был отпечаток того, что я написала карандашом?

Миссис Фолкон кивнула.

— Да, Пегги сказала, что она разобрала несколько слов, что-то похожее на нож великана и медвежонка. Она была заинтригована и пыталась разобрать что-нибудь еще, пока спускалась по лестнице, здесь она столкнулась с Робертом. Он спросил, что такого интересного она нашла, и Пегги показала ему листок. Он очень разволновался, сказал, что нанесет на листок графит с карандаша, чтобы прочитать все.

— Больше Пегги листок не видела, — сказал мистер Фолкон, беспокойно хмурясь. — На следующий день Роберт уехал в Лондон, предположительно для того, чтобы узнать, каким судном быстрее добраться до Китая. Через два дня он исчез. Мы навели справки в разных компаниях. Ни одно судно не ушло в Китай за последние две недели. Конечно, он мог отправиться первым же удобным рейсом в Бомбей или Сингапур, а там пересесть на другой пароход. Мы предполагаем, что он обнаружил что-то, что проливает свет на эту проклятую загадку.

Миссис Фолкон положила свою руку на мою, в ее прекрасных глазах была тревога.

— Ты знаешь, что было на листке, Люси?

— Там была разгадка, — подавленно ответила я. — Совершенно случайно я нашла ответ на первую часть загадки, все остальное было уже легко. Я записала все в своем блокноте, у меня и сейчас лежит в чемодане этот листок. Я никому об этом не рассказала, но то, что обнаружил Роберт с помощью графитовой пыли — ответ на загадку.

Мистер Фолкон вздохнул.

— Этого мы и боялись. И теперь безрассудный мальчишка снова отправился в Китай искать сокровище. А ведь в любой момент там может вспыхнуть война.

Я прошептала:

— Мне очень жаль. Я бы никогда сознательно не стала подвергать Роберта опасности.

— Люси, дорогая, ты ни в чем не виновата, — быстро сказала миссис Фолкон. Она выпрямилась. — Что ж, по крайней мере, мы знаем, что произошло, Гарри. А это лучше, чем строить догадки.

— Правильно. Нам остается только то, что делают все родители в мире. Волноваться и надеяться, — он криво улыбнулся. — Так ты никому не сказала? Я всегда знал, что у тебя есть здравый смысл, детка. Это проклятое сокровище породило вражду и злобу, которые живут уже более пятидесяти лет. Мы были бы счастливы, если бы оно провалилось в тартарары, я и Тина. Но не Роберт. Для него это способ спасти «Луноловов», и он готов для этого рисковать всем, чем угодно.

Минут через десять они уехали, пообещав мне сообщить, как только узнают что-нибудь о Роберте. Весь день я себе места не находила. Ник пришел домой за несколько минут до полуночи и был удивлен тем, что я еще не сплю. Я ему торопливо рассказала о визите мистера и миссис Фолкон и отдала лист бумаги из конверта, адресованного мистеру Маршу.

— Здесь объяснение, Ник. Извини, если считаешь, что я должна была раньше рассказать. По правде говоря, я не думала об этом с тех пор, как ты привез меня сюда. К тому же я не хотела, чтобы кто-нибудь ехал в Китай в такое время. Это безумие.

Он с любопытством посмотрел на меня, затем сел и принялся изучать то, что я написала. Через несколько минут он взглянул на меня и сказал:

— Как просто, когда кто-нибудь все разложит по полочкам, правда? Как, черт возьми, ты догадалась, Люси?

— Все началось с того, что мы решали анаграммы в «Высоких зарослях», а остальное встало на свои места, потому что я очень хорошо знаю миссию в Цин Кайфенг.

— Ирония судьбы. Ведь все эти годы, пока ты боролась за каждую ложку просяной каши, сокровище спокойно лежало в твоей комнате, — он задумался, потом неожиданно ухмыльнулся. — А теперь отважный Роберт плывет по глубокому синему морю, чтобы добыть сокровище и вырвать «Луноловов» из моих алчных лап. Очень интересно.

Я снова была озадачена, потому что он был в хорошем настроении, хотя мог рассердиться на меня, поэтому я спросила:

— И тебе все равно, что Роберт знает, где искать сокровище, и может добраться до изумрудов?

— Все это часть игры. Ты ведь ему не сказала. Ему просто повезло, — Ник пожал плечами и отдал мне листок. — А теперь марш спать. Уже поздно. Хочешь послушать завтра оперу Гилберта и Сал Ливана?

— О, с удовольствием! А которую?

— «Микадо».

— С Верховным палачом!

— Правильно. А ну-ка, изобрази еще раз эту идиотку Грешем в поезде, когда ты приехала в Англию.

Я хихикнула и попробовала сказать голосом миссис Грешем:

— В конце концов, Китай и Япония — это почти одно и то же. Я в этом уверена.

Ник засмеялся, и в его черных глазах ожили чертики.

— Нет, с самого начала, Люси. Давай. А потом про кошек.

Это был один из хороших моментов моей нынешней жизни, и мне отчаянно хотелось, чтобы он длился дольше. На следующий день Ник купил мне еще одно платье, а вечером мы отправились в театр. Думаю, что мы получили большее удовольствие от оперы, чем кто-либо другой из зрителей, потому что мы все время вспоминали о Грешемах и не могли удержаться от смеха. Потом мы ужинали в ресторане «Савой», и Ник познакомил меня со своими знакомыми — супружеской парой, которая тоже ужинала в этом ресторане. Они были очень приятные люди и наговорили мне комплиментов. Я провела удивительный вечер. Когда кэб подкатил к дому, сердце мое упало. Неужели и сегодня Ник уедет на всю ночь в клуб? Но у него по-прежнему было хорошее настроение. Я принесла ему виски с содовой, прежде чем уйти спать, и он уговорил меня попробовать глоток. Но мне не понравилось.

— Я выкурю сигару перед сном, — сказал он. — А ты иди, Люси. Спокойной ночи! — он наклонился и поцеловал меня в щеку.

В эту ночь, очень тихо, я плакала от счастья, пока не уснула.

Следующие три дня были самыми лучшими с тех пор, как я приехала в дом Ника. Он никогда не был так долго в хорошем настроении, и я начала надеяться, что он излечился и что в конце концов мы заживем нормальной и счастливой жизнью. Потому что за последнее время я вдруг поняла, что хочу, чтобы наш брак был настоящим, чтобы мой муж хотел меня. За то время, что я прожила в Англии, у меня сложилось впечатление, что неприлично молодой женщине так думать. Если это правда, то я рада, что я — другая.

На четвертый день, за завтраком, пока я ходила в кухню за кофе, произошла перемена. Я вошла в столовую и обнаружила его, неподвижно уставившимся на свои руки, лежащие на столе. Губы угрюмо сжаты, на полу — скомканная газета, похоже, он в ярости швырнул ее. Стараясь не показывать своего волнения, я спросила:

— Что-нибудь случилось, Ник?

— А? — он посмотрел на меня так, будто не узнал. — О, не беспокойся, мне больше кофе не нужно. Я ухожу, — он встал и вышел в холл. На мгновение наступила тишина, он, очевидно, снял шляпу с вешалки, затем я услышала, как хлопнула входная дверь. Я устало подняла газету, расправила страницы и аккуратно сложила. Я была жестоко обманута в своих лучших ожиданиях. Весь оставшийся день я безуспешно пыталась понять, как он может так быстро и без всякой причины меняться.

Ник не пришел домой ночевать. Я ждала его почти до часу ночи, а утром обнаружила, что его постель не смята. В полдень пришел молодой человек, его прислали из клуба. Он принес письмо для меня, на конверте был адрес, небрежно написанный Ником.

Письмо было написано накануне:

«Дорогая Люси!

Извини за такую короткую записку, но мне нужно успеть сегодня ночью на посудину, которая идет через Ла-Манш в Китай. Мне нужно оплатить старый счет.

Сходи к Эдмунду Грешему. Ему поручено выдавать тебе деньги, сколько понадобится, а также открыть в банке счет на твое имя.

Никогда не меняйся.

С любовью Ник».

Слова прыгали перед глазами. Ник отправился в Китай оплатить старый счет. Мне стало страшно. Он отправился вслед за своим врагом — Робертом Фол коном. Какой счет он собирается оплатить? И как?

Глава одиннадцатая

На следующий день я взяла кэб и поехала к Эдмунду Грешему на Грейз Инн. Он приветствовал меня, немного смутившись, отправил мальчика за чаем, затем сел за стол и сложил руки.

— Что ж, Люси. Ник не устает нас удивлять, верно? Сначала он восстает из мертвых, затем объявляет, что вы — его жена и увозит вас, теперь он внезапно уезжает за границу.

— Он не сказал вам, куда едет и зачем?

Эдмунд насторожился и покачал головой.

— Нет, не сказал, но даже если бы и сказал, то по этическим соображениям я бы не смог вам сообщить об этом, Люси.

Я решила, что если Ник не сказал Эдмунду, то и мне не следует говорить, и сказала:

— Если вы не знаете, то этические соображения здесь ни при чем, да, Эдмунд?

— Совершенно верно. Я просто хотел, чтобы вы меня правильно поняли, — он открыл ящик и достал оттуда папку. — Ник поручил мне открыть в банке счет на ваше имя. Я спросил, на какую сумму, и он сказал мне, довольно грубо, должен признать, что не нужно быть большим дураком, чем я есть на самом деле.

Если бы я не была так встревожена, я бы улыбнулась.

— Я думаю, он просто хотел сказать, что не боится, что я потрачу его деньги, Эдмунд.

— Я согласен, я согласен. Но это так неблагоразумно в принципе, Люси. Таким образом, моя задача состоит в том, чтобы просто выполнить его желание, посему, будьте добры, подпишите здесь. Благодарю. И здесь.

Я подписала документ и какую-то карточку, затем вежливо осведомилась у Эдмунда, как поживает его семья. Мы поговорили несколько минут, затем он проводил меня и помог сесть в кэб.

Следующие несколько дней я занималась домом и повседневными делами, как заведенная кукла. По ночам я плохо спала, мне снились страшные сны. Днем я чувствовала себя совершенно беспомощной. Ник Сэбин и Роберт Фолкон были на пути в Китай — страну, раздираемую противоречиями, где может произойти все, что угодно. У меня было предчувствие, что они встретятся в Цин Кайфенг, если выживут. И когда они встретятся…

Мысль об их встрече пугала меня. Я помнила, как они смотрели друг на друга в гостиной «Луноловов» и чувство непримиримой вражды, казалось, расходилось волнами вокруг. Но здесь, в Англии, я никак не смогу предотвратить того, что может произойти, если они снова встретятся. Дни шли, и во мне росло новое чувство. Разве я на самом деле настолько беспомощна? Если бы я только смогла попасть в Цин Кайфенг, если бы я смогла оказаться там раньше их, я бы, безусловно, смогла найти способ предотвратить трагедию, которой может закончиться эта ненависть.

Через восемь дней после отъезда Ника я отправилась к мистеру Маршу. Я выбрала такое время, когда миссис Берк ходила по магазинам, и рассказала ему обо всем, что случилось, и о том, чего я так опасалась.

— Я еду в Китай, — закончила я, — я знаю, что это кажется невозможным, но на самом деле это не так. Некоторые суда ходят быстрее, и, возможно, мне повезет и я смогу быстро добраться. Я собираюсь сегодня снять деньги и отправиться в агентство за билетами. Я должна попасть в Китай вовремя, мистер Марш.

Он грустно сказал:

— Ты себе не представляешь, насколько серьезно изменилась ситуация в Китае. Завтра утром это будет во всех газетах, но мой хозяин сказал мне об этом еще вчера вечером. Он курирует этот вопрос в Военном министерстве. Пекин отрезан от остальной страны, посольства — в осаде. Это война, Люси.

Его слова потрясли меня, и легче мне не стало. Я сказала ему:

— Возможно, так оно и есть, но неужели вы думаете, что Роберт Фолкон или Ник туда не доберутся? Разве их может что-нибудь остановить?

Он почесал лоб.

— Они оба — люди целеустремленные и решительные. Да, думаю, они доберутся. Но для девушки это совсем другое дело, Люси.

Я постаралась, чтобы мои слова звучали убедительно:

— Если только они туда попадут, им придется ехать через Китай, возможно, они высадятся не в Тяньцзине, а в каком-нибудь более южном порту, и тогда для них дорога будет сложнее, мистер Марш. Я знаю, что я всего лишь женщина, но, если мы все трое окажемся в Китае, я доберусь в любое место в два раза быстрее, чем любой из них. Я знаю, что у меня получится. Пожалуйста, не надо говорить мне обо всех трудностях, я о них знаю, и они меня не волнуют. Как-нибудь я доберусь.

Он изучающе посмотрел на меня и медленно кивнул.

— Да, раз ты добралась до Метью Фолкона и вытащила его в пургу, хоть это и казалось невозможным… — его голос затих. Он сидел прямо, его взгляд блуждал, как будто он вдруг натолкнулся на что-то новое и неожиданное.

Я спросила:

— В чем дело, мистер Марш?

— Погоди, Люси, погоди, дай подумать. Интересно, а что если?.. Хм! Есть одна возможность, хорошая возможность. Я знаю, как справиться со старым чертом лучше, чем кто-нибудь, — он взял мою руку, улыбаясь. Эта улыбка сделала его лицо, обрамленное белоснежными волосами, необыкновенно молодым и удивительно похожим на Ника, хотя я раньше не замечала между ними никакого сходства. — Если бы я мог тебя остановить, Люси, я бы остановил. Но я знаю тебя, дитя мое. Ты не остановишься. Поэтому, самое лучшее, что я могу сделать, это… — Он замолчал, сощурив глаза. — Отправляйся домой, собери вещи. Возвращайся сюда к шести часам с вещами. Нет, погоди. Поезжай сначала к мистеру Эдмунду. Скажи ему, что ты закрываешь дом, и попроси его, чтобы он нашел кого-нибудь присматривать за домом. Затем сделай все, как я сказал. Сделаешь?

* * *

Следующие несколько часов я была настолько занята приготовлениями к отъезду, что у меня не было времени подумать над тем, что задумал мистер Марш. Я поняла, что «старый черт», должно быть, его хозяин, лорд Шипли. Однако я не понимала, какое отношение ко всему может иметь его светлость, разве что мистер Марш решил поехать со мной и ему нужно получить разрешение хозяина. Но это не объясняло той поспешности, с которой мне было велено быть готовой к отъезду сегодня же.

В шесть часов вечера я стояла у заднего входа дома на улице герцога Йоркского. Было очевидно, что миссис Берк ждет меня.

— Поставьте сюда чемодан, дорогая. Ах, ах, ах, кругом сплошные тайны. Бог его знает, что задумал этот Том Марш, но он ваш родственник, безусловно. Велел мне не задавать вам вопросов, он сам объяснит, когда все уладится. Хотя ума не приложу, что бы это все значило. Он сейчас у его светлости. Дайте мне свое пальто и шляпу, дорогая. Мне кажется, вам следует привести волосы в порядок. Вот зеркало. Вы должны быть неотразимы, не так ли? Я уверена, что так и будет, вы прелестно выглядите.

Продолжая говорить без умолку, она налила мне чаю и предложила пирожные, но я слишком нервничала, чтобы что-нибудь съесть. Минут через двадцать спустился мистер Марш. Он был спокоен, держался очень прямо, словно осматривая строй перед парадом.

— Очень хорошо, Люси, — тихо сказал он. — Пошли. Иди за мной, пожалуйста, и ничего не пугайся. Собака лает, но не кусается.

Генерал-лейтенант лорд Шипли был в гражданском платье. Он стоял спиной к камину. Я удивилась, что огонь в камине горит, хотя был теплый июньский вечер. Он был высоким и очень худым человеком с костлявым лицом и глубоко посаженными глазами, белки которых были тронуты желтизной. Его жидкие зачесанные назад волосы когда-то были черными, а теперь седели. В руке у лорда Шипли был почти полный стакан бренди.

Я сделала реверанс и сказала:

— Добрый вечер, милорд!

Он моргнул.

— Добрый, барышня! — у него был довольно высокий голос. — Марш, кто эта девушка?

— Это та самая особа, о которой я вам только что рассказывал, милорд.

Худые загорелые щеки залились красной краской, глаза превратились в щелочки, а губы были так плотно сжаты, что казалось, будто бы они совсем исчезли. Какое-то, показавшееся мне бесконечным, мгновение лорд Шипли не мигая смотрел на Марша. Затем он заговорил визгливым сердитым голосом, действительно похожим на лай.

— Черт бы вас побрал, Марш! Она же женщина!

— Совершенно верно, милорд, — у мистера Марша было бесстрастное выражение лица.

Лорд Шипли осушил свой стакан. Затем он заговорил сначала тихо, но потом голос его зазвучал все громче и громче:

— Я знаю вас двадцать два года, Марш. Прослужил вместе с вами в половине стран мира. Видел, как вы владеете саблей, винтовкой, пулеметом. Жарился с вами в Судане, мы чуть вместе не утонули в сезон дождей в Индии. Я знаю вас лучше, чем любого другого живущего на свете человека. Но, черт меня возьми, ведь вы сейчас меня впервые в жизни оскорбляете! Вы никогда не вели себя так нагло, — его голос чуть не сорвался от ярости.

Мистер Марш холодно сказал:

— Милорд, эту барышню зовут Люси Сэбин, она моя невестка. Будьте добры, попридержите свой язык в ее присутствии, иначе мы уйдем.

Лорд Шипли побагровел. Его удивленный взгляд переходил с Марша на меня и обратно. Я думала, что он сейчас прикажет нам убраться вон, но вдруг что-то похожее на любопытство, смешанное с юмором, появилось в его глубоко сидящих глазах и он согнулся пополам в поклоне.

— Примите мои извинения, барышня. Мой слуга меня учит, и правильно делает. Садитесь, пожалуйста. Надеюсь, в этом кресле вам будет удобно. Марш, налейте мне еще бренди.

Я села в кресло, которое он мне указал. Мистер Марш взял у хозяина стакан и подошел к буфету, на котором стоял графин с бренди, затем он обратился к лорду Шипли:

— Позвольте мне объяснить, сэр?

— Какого дьявола… простите, дорогуша. Думаю, вам следует объясниться, Марш.

— Благодарю, милорд. Если позволите, я сначала повторю. Вчера вечером вы мне приблизительно описали ситуацию в Китае. Императрица перешла на сторону «боксеров». Сотни иностранных беженцев находятся в Пекине на территории Британской дипломатической миссии, осажденной бунтовщиками. Их охраняет горстка военных моряков. Убит германский министр.

Марш протянул хозяину стакан. Я с ужасом слушала его. Я знала, что в Китае вот-вот начнется война, но не представляла себе, что все на самом деле так страшно.

— Если я правильно понимаю сложившееся положение, милорд, — продолжал мистер Марш, — единственная надежда для осажденных в Пекине, да и в других районах Северного Китая, это армия, которая сможет добраться до Пекина, подавить восстание, арестовать императрицу и ее правительство.

Лорд Шипли проворчал:

— Вам всегда удавался рапорт о положении в стране. Продолжайте, старина.

— Я так много написал рапортов под вашу диктовку, милорд, что чему-то научился, — мистер Марш встал рядом со мной. — Вы мне сказали, что объединенными усилиями нескольких стран: Великобритании, Франции, России, Германии и других, — было решено отправиться на Пекин. Два дня назад бунтовщики напали на форты, охраняющие Тяньцзинь, и захватили их. Объединенная армия сейчас на пути в Тяньцзинь, который может пасть в любую минуту. Затем им придется с боями продвигаться к Пекину, который находится в ста милях от Тяньцзиня. Я правильно описываю ситуацию, милорд?

Его хозяин фыркнул и отпил немного из своего стакана.

— В ваших устах вся эта неразбериха звучит понятно, продолжайте.

— Добавить почти нечего, сэр. Наши войска в Тянь-цзине не имеют никакой связи с осажденными в Пекине. Как вы правильно заметили, единственное, что есть у несчастных осажденных в Британской миссии, так это надежда. Если бы они узнали, что помощь уже в пути…

— Вам не обязательно читать мне лекцию, Марш, — едко заметил его светлость. — Я все знаю о поддержании морального духа.

— Я сейчас говорю для Люси, милорд.

— А! Тогда правильно, — лорд Шипли обратился ко мне. — Ситуация классическая. Люди в Пекине не знают, что происходит. С каждым днем, с каждой неделей у них становится все меньше продуктов, воды, оружия. И уж поверьте мне, дорогуша, что гражданское население в таких случаях может очень быстро утратить волю к сопротивлению. И тогда с ними будет покончено. Но если они будут знать, что помощь придет, что через месяц, полтора, три месяца, если хотите, их освободят, то они будут держаться, даже если у них будет всего лишь с наперсток еды каждый день. Понятно?

— Да, сэр. Я очень хорошо понимаю.

— Отлично. Судя по телеграммам, которые я получаю от командования Британскими силами в Китае, сообщение нашим людям в Пекине возможно передать только устно. Вы понимаете, в чем проблема. Любой иностранец, пытающийся совершить подобное путешествие, очень быстро попадется в лапы этим ребятам, которые называют себя «боксерами». Мы не можем послать туда и китайца, потому что те, кто не любит «боксеров», до смерти их боятся. Если же и найдется китаец, который согласится выполнить такое поручение, мы не сможем быть полностью уверенными в его надежности. Они другие, понимаете ли, и мы просто их не понимаем, не говоря уже о непонятном языке, на котором они говорят.

Его угрюмый взгляд остановился на мистере Марше.

— Довольно объяснений, я полагаю. Вы сказали мне, что у вас есть нужный человек, Марш. Кто-то, кого можно быстро отправить на «Крокодила» и на кого можно положиться, что он доберется до Пекина. Что, черт подери, вы имели в виду, когда рассказывали мне подобную чушь, а затем продемонстрировали эту… а-а… очаровательную девушку?

— Милорд, — спокойно сказал мистер Марш, — Люси и есть эта самая особа. За исключением последнего года, Люси прожила всю свою жизнь в Китае. Она говорит по-китайски, как настоящая китаянка. Вы помните, как некоторое время назад вы предложили мне посидеть с вами и посплетничать, я рассказал вам о некоей молодой особе, приехавшей в «Высокие заросли»…

— Да? — брови лорда Шипли превратились в две маленькие кустистые арки. — Вы хотите сказать, это та самая? Люси? Девочка из миссии, которая пыталась спасти этих сирот? Та, что отправилась в метель искать мальчишку, как его имя, в Рождество?

— Та самая, сэр. Люси привыкла к трудностям и невзгодам, как солдат. Ей нипочем пройти двадцать миль в день в плохую погоду и через территорию, кишащую бандитами. Я бы доверил ей свою жизнь, сэр, — он улыбнулся. — Более того, я на это надеюсь, сэр, потому что прошу вас разрешить мне сопровождать ее.

Лорд Шипли теперь смотрел на меня сверху вниз с нескрываемым любопытством.

— Марш — очень осторожный человек, поэтому, когда он так говорит, это производит на меня впечатление, поверьте мне. Но я не могу понять, почему он должен подвергать такой опасности свою, по-настоящему очаровательную невестку.

— Только потому, что он знает, что я в любом случае намерена отправиться в Китай, сэр. У меня на это есть очень важные причины личного характера. Я могу опоздать, но я все равно поеду.

Не отводя взгляда от моего лица, лорд Шипли спросил:

— Она действительно поедет, Марш?

— Скорей всего, милорд. Она очень упрямая.

— Хорошо. Мне это нравится. Она может не успеть сделать то, что нужно мне, но мы все равно должны попытаться, — лорд Шипли щелкнул языком, глаза его засветились. — Девушка, — пробормотал он. — Кто заподозрит в девушке посыльного армии? У нее в два раза больше шансов, чем у мужчины, даже если мы и найдем такого. Честное слово, стоит попробовать, Люси! А теперь послушайте. «Крокодил» — быстроходный эсминец, ждет в Марселе. Вы сможете быть там завтра к вечеру. В Тяньцзине будете через двадцать два дня. Но вам сперва придется выполнить мое поручение, а затем уже заняться своими делами, барышня!

Двадцать два дня! Я и не мечтала, что смогу оказаться в Китае так быстро. Я могу сделать крюк, добраться до Пекина и все равно успеть в Цин Кайфенг раньше Роберта и Ника, хоть Роберт и выехал уже три недели назад. Я сказала:

— Я очень вам благодарна, милорд.

Он смотрел на меня угрюмо.

— Вполне возможно, я посылаю вас на верную гибель. Но, поскольку вы настроены рисковать, я предложил вам достойную цену за ваш риск. Мы можем только догадываться о том, что происходит в Пекине. Мне кажется, что сейчас, может быть, уже более тысячи душ, которым грозит опасность. Не имея надежды, они могут дрогнуть задолго до того, как подоспеет армия. А это значит, что начнется резня. Если вы сможете до них добраться и сообщить, что они получат помощь, они продержатся. Тысяча жизней, Люси. Возможно, больше. Постарайтесь сделать все возможное. У нас нет человека, который бы знал страну и язык так, как вы. — Он повернулся к мистеру Маршу: — Вы проводите ее до Тяньцзиня, но не дальше. Она поедет в Пекин одна. Не стоит и надеяться, что вы сможете выдать себя за китайца. Вы провалите всю операцию.

Что-то промелькнуло в глазах мистера Марша.

— Хорошо, милорд, — вежливо ответил он. — Могу я попросить вас написать о наших особых полномочиях командованию в Тяньцзине, а также и о необходимых документах, которые должны быть у нас? Мы должны выехать через час, чтобы успеть на ночной пароход через Ла-Манш.

* * *

Вечером мы пересекли пролив и сели в поезд, который привез нас в большой порт Марсель. Мы ехали в спальном вагоне первого класса. У мистера Марша был документ, подписанный послом Франции в Лондоне, который, как волшебный талисман, сделал наше путешествие легким и приятным. В Марселе мы сели на борт британского эсминца под названием «Крокодил» и в тот же вечер взяли курс на Суэцкий канал.

Я была единственной женщиной на борту, и мне дали каюту, которую обычно занимал первый помощник капитана. Она была крохотной, но я обнаружила, что все каюты на эсминце были очень маленькие. Главной задачей конструкции судна был не комфорт, а экономия пространства. Капитан и другие офицеры из кожи вон лезли, чтобы сделать наше путешествие приятным, и относились к нам с подчеркнутым уважением. Я заметила, что мистер Марш больше не вел себя как слуга. Он был теперь человеком, наделенным специальными полномочиями. На борту все его звали «мистер Марш», а меня — «мисс Люси». Нам не задавали никаких вопросов, и даже капитан не знал, почему он везет пассажиров. Он получил приказ из Лондона по телеграфу и выполнял его.

Чтобы убить время, мистер Марш научил меня играть в пикет и вист. Оказалось, что капитан большой любитель виста, и мы иногда по вечерам играли с ним и с кем-нибудь из его офицеров. Перед отъездом мне казалось, что я всю дорогу буду с тревогой думать о том, что ждет меня впереди, но снова, как только я оказалась на борту судна, я очутилась в крохотном пространстве, обособленном от всего мира, и у меня было сильное ощущение, что мы словно подвешены во времени.

Когда мы остановились на заправку в Коломбо, мистер Марш сошел на берег и вернулся с небольшим пакетом. Позже я увидела его оживленно разговаривающим с кочегаром-китайцем из Гонконга на жутком англо-китайском гибриде и удивилась, почему он не попросил меня переводить.

На следующий день в мою каюту постучали. Я открыла и застыла от изумления, передо мной стоял китайский кули. На нем были сандалии из грубой кожи, рваные брюки, вязанная куртка из грубой шерсти, бесформенная фетровая шляпа с широкими свисающими полями, закрывающими лицо. Он стоял передо мной, склонившись в подобострастном поклоне. Через секунду я поняла, что это никакой не кули, потому что его смоляные волосы были слишком короткими и у него не было косички. Не хватало еще некоторых маленьких деталей. Что-то в его позе, в скованности сложенных вместе рук, в том, как сидела на нем бедная крестьянская одежда, говорило о том, что это не китаец.

Я спросила по-английски:

— Кто вы?

Он снял шляпу и только после этого я узнала его лицо, скрывавшееся под обвислыми полями. Это был мистер Марш. Выкрашенные в черный, воронова крыла, цвет волосы делали его на десять лет моложе, и на мгновение в глазах промелькнул шальной блеск, напомнивший мне о Нике.

— Я знаю, мне еще придется многому учиться, прежде чем я смогу сойти за китайца, — сказал он, — но чем раньше ты начнешь меня учить, тем лучше, Люси. Эта одежда очень приблизительно напоминает китайскую, конечно, но в Гонконге можно достать настоящую.

Я рассмеялась, не успев сообразить, что все это значит. Он собирался отправиться со мной в Пекин.

— Но вы не можете, — сказала я, — лорд Шипли сказал…

— Я знаю. Но я больше не солдат, поэтому я могу не подчиняться приказу. И если я смогу сойти за китайца, ты будешь в большей безопасности, Люси. Никто не заподозрит в тебе специального курьера, я знаю, но молодая девушка одна на дороге в раздираемой войной стране — большое искушение для злых людей, дитя мое.

— Я знаю, но я буду осторожной, и я умею быстро бегать…

— Погоди, Люси, — перебил он. — Просто выслушай меня. Я хочу, чтобы ты научила меня, как ведет себя обыкновенный китайский крестьянин. Просто дай мне имя, расскажи, чем я занимаюсь, какие у меня могут быть повседневные заботы. До Тяньцзиня у нас еще дней десять-двенадцать. Затем ты сама решишь. Если я достаточно убедителен на твой взгляд, ты возьмешь меня с собой. Если нет, я уступлю, положившись на тебя. Ради твоей безопасности.

Скорее для того, чтобы его не обидеть, я сказала:

— Пойдемте на палубу, там попытаемся научиться ходить. Я не уверена, что из меня может выйти хороший учитель, но попробуем. — Я не особенно верила в то, что из этой затеи что-нибудь получится.

Под удивленные взгляды моряков я заставила мистера Марша, одетого в маскарадный костюм, позаимствованный у китайца-кочегара, пройтись туда-сюда.

— Любой поймет, что вы чужак, — вздохнула я. — Кули не маршируют, как солдаты. Наклонитесь немного вперед, мистер Марш. Кисти должны быть вялыми, чтобы ваши руки болтались, как плети. Ноги тоже слишком прямые. Да, так лучше. Сначала посемените ногами, затем постепенно переходите на шаг, двигайтесь, чуть наклонившись вперед. Нет, вот так, немного шаркая, что ли. О господи! Все равно что-то не так, не могу понять, что. Прижмите локти к туловищу… так лучше.

Через час я с сомнением покачала головой.

— Я не знаю, мистер Марш. Кроме всего прочего, у вас нет косички. А волосы за десять дней так не вырастут.

Он ухмыльнулся и снова напомнил мне Ника.

— Люси, дорогая, ты можешь спокойно поделиться со мной своими волосами. Я буду подкрашивать свои волосы, я купил в Коломбо достаточно краски, хватит и на косичку. Как насчет глаз? Я думаю, что если надену повязку на один глаз, а ремешок пропущу над вторым, то трюк может получиться. Тебе тем не менее придется хорошенько прятать свои глаза, как только нам кто-нибудь попадется на пути.

— Я знаю, но я могу сделать их немножко уже и длиннее с помощью черного карандаша, мистер Марш. Я иногда их подкрашивала так в миссии, потому что мне мои глаза казались ужасно некрасивыми. И потом, если кто-то появится, я всегда могу подобострастно склониться, как ничтожная женщина.

Он рассмеялся.

— Ничтожный крестьянин может сделать то же самое.

— И вот еще что. Я знаю, мы с вами немного загорели на солнце, в открытом море, но все равно, нужно купить шафрану. От него кожа будет более желтой.

Каждый день мы не менее двух часов занимались, и результаты наших занятий меня обнадеживали, потому что мистер Марш, казалось, научился влезать в шкуру китайского крестьянина. Он научился ходить, как настоящий кули, я предложила ему при ходьбе наклонять голову набок и ходить с открытым ртом, чтобы походить на дурачка. По вечерам я учила его петь старинную детскую песенку высоким дрожащим голосом. С каждым занятием его успехи становились все заметнее.

Когда мы встали на заправку в Гонконге, я купила для нас старую одежду, шляпы кули и шафран. Мы переоделись и снова отправились в город. У мистера Марша была косичка, сплетенная из моих волос, и теперь его звали Лу Йен, и он был моим отцом.

Взяв мистера Марша за руку, я повела его по узким улочкам. Он шаркал ногами, голова его болталась, и он время от времени напевал несколько строчек из песенки. Я останавливалась у некоторых магазинчиков и лавчонок поговорить с хозяевами, и никто не заподозрил в нас чужаков. Мы везде сошли за отца с дочерью из Северного Китая. Отец, к сожалению, был полоумным.

Теперь я успокоилась. Его присутствие рядом со мной по дороге в Пекин не будет представлять опасности. Более того, девушка в сопровождении душевнобольного отца привлечет меньше внимания, чем путешествующая одна. Я чуть не расплакалась от радости.

Как замечательно, что мы оправимся в Пекин вместе! Я уже не боялась того, что нам еще предстоит пройти.

Тяньцзинь был наводнен солдатами: британскими и русскими, американскими и французскими, немецкими и японскими. Капитан дал нам в сопровождение двух офицеров, и они доставили нас в штаб Британского командования. Мистер Марш предъявил наши документы командующему, полковнику Стрейку, маленькому тучному человеку, угрюмому на вид.

Он прочитал письмо лорда Шипли, посмотрел на нас без всякого энтузиазма и спросил:

— Вы должны доставить сообщение в Пекин? Мне часто казалось, что эти малые из Военного министерства не в своем уме, теперь я знаю это наверняка. Но у меня нет выбора. Что вам нужно? Еда? Амуниция? Карты?

— Эта дама скажет, что нам необходимо, — быстро и бесстрастно ответил мистер Марш. — Я бы хотел выслушать вашу оценку ситуации к северу от Тянь-цзиня, если не возражаете, полковник.

— Полная неразбериха. Эти «боксеры» явно сумасшедшие. Они считают, что пули их не тронут, а теперь их еще поддерживает и китайская регулярная армия. Конечно, плохо организованная. Если вам немого повезет, вы сможете ночью пройти их линию обороны к северу от Тяньцзиня, если это можно назвать линией обороны. Затем держитесь железной дороги, она приведет вас прямо в Пекин, если в вас не узнают чужаков. Откровенно говоря, я не очень верю в успех вашей операции. Но предположим, что произойдет чудо, и вы прорветесь. Что вы скажете тем беднягам в Пекине, если они еще живы?

Он повернулся к карте, висящей на стене, и ударил по ней тростью.

— Мы так же плохо организованы, как китайцы. А чего можно ожидать от армии, состоящей из полдюжины национальностей и без централизованного управления? Адмирал Сеймур недооценил китайцев. В начале июня с двумя тысячами человек он отправился на север, разбил себе нос под Лангфангом, и ему пришлось отступить. Сейчас все переоценивают силы китайцев. Здесь сейчас почти двадцать тысяч, и, на мой взгляд, мы можем дойти до Пекина за две недели. Но мы не пойдем, будь все проклято!

Он угрюмо пощипал свои усы.

— Сеймур убеждает Уайтхолл, что нам нужно для выступления сорок тысяч. Американцы говорят о шестидесяти, японцы — о семидесяти. Бред!

Он прищурился и поднял палец.

— Но примерно через восемь дней прибывает генерал Гейзли, его назначили главнокомандующим. Я знаю, что он сделает. Он просто двинется на север с нашими ребятами, а остальные последуют за ним, потому что им будет стыдно. Поэтому, если вы доберетесь до Пекина, скажите сэру Клоду Мак-Доналду, нашему посланнику в Пекине, что мы снимем блокаду… дайте подумать… к середине августа. Да. Скажите, что им нужно продержаться до середины августа, и мы там будем.

Полковник Стрейк с сомнением посмотрел на меня, затем на Марша.

— Вы что, серьезно собираетесь взять с собой эту женщину?

Мистер Марш улыбнулся.

— Не совсем так, полковник. Это она берет меня с собой.

* * *

Когда уже прошло много времени, я вернулась в Англию и снова вышла замуж, люди, которые слышали, что я была в Китае во время «боксерского восстания», спрашивали меня о моем путешествии из Тяньцзиня в Пекин, думая, что это было самым опасным приключением в моей жизни. Но на самом деле мы ни разу не столкнулись с серьезной опасностью.

Мы взяли с собой ослика, навьючили на него две корзины с едой на четыре дня и двумя одеялами. Винтовка и два патронташа были спрятаны на спине ослика, а у мистера Марша под рубашкой был пистолет. Вязанка сена, привязанная поверх корзин и оружия, скрывала их. На мне были мои удобные сапоги. В Тяньцзине я нашла еще одну пару для мистера Марша. Он потом признался мне, что ничего более удобного никогда не носил.

У «боксеров» не было формы. Они носили, как знак своего тонга, красные повязки на голове, запястьях и щиколотках, а также подвязывали свободные белые рубахи красными кушаками. Чтобы показать, что мы поддерживаем их в борьбе против иноземных варваров, мы с мистером Маршем надели дешевые красные шарфики.

Через восемь часов после прибытия, ночью, мы покинули Тяньцзинь. К рассвету мы пересекли линию китайской обороны и прошли семь миль на север, двигаясь параллельно железной дороге. Я решила, что мы должны проходить по тридцать миль в день, и меня волновало только одно: не будет ли тяжело мистеру Маршу, ведь ему было уже за пятьдесят. Но мое беспокойство было напрасным, безусловно, долгая военная выучка мистера Марша помогла. Наклонившись вперед с болтающимися руками, на согнутых ногах он без устали семенил, как обычный крестьянин.

В каждом городе и в каждой деревне, стоящих на железной дороге, были войска и «боксеры», и нам приходилось их обходить. Иногда нам попадались люди, спешащие по своим делам, время от времени мы встречали солдат или «боксеров». Тогда я брала веревку, привязанную к руке мистера Марша, чтобы было видно, что я веду его, как и ослика, на поводу. Мистер Марш наклонял голову набок и начинал канючить песенку, а я шла, склонив голову. Мы шли от рассвета до заката, останавливаясь отдохнуть на пятнадцать минут каждые два часа. Мы спали под открытым небом, летние ночи были теплыми.

Однажды нам на пути попался небольшой буддийский храм, около него стояла группа «боксеров». Они пели заклинания, кланяясь на юго-восток и делая странные телодвижения. Из того, что они пели, я поняла, что это какой-то ритуал, совершавшийся для того, чтобы получить силу отводить пули руками. Некоторые подозрительно провожали нас взглядом. Я похлопала себя по красному шарфу и крикнула:

— Ша! Ша!

Это военный клич боксеров: «Убей! Убей!» Они ответили мне дружным хором, и мы благополучно пошли дальше.

На четвертый день, в полночь, мы увидели огромные стены Пекина. За милю до города мы устроились в небольшой лощине у дороги и принялись изучать карту города, которой снабдил нас полковник Стрейк. Пекин был разделен на две основные части: южная часть называлась Китайским городом, северная — Татарским. Между ними стояла стена высотой в сорок футов с бойницами. В центре северной части города стоял Запретный город, куда иностранцам запрещено было ходить. Там находился огромный дворец императрицы.

Мы нашли на карте Посольский квартал, решили, что будем делать дальше, и направились в Пекин. Мы вошли через южные ворота в Китайский город за час до рассвета. Везде были солдаты и «боксеры», которые смешивались с пекинцами, а из-за огромной стены доносились время от времени одиночные винтовочные выстрелы. Никто не обратил на нас внимания, когда мы проходили ворота Ха Та Мень. Отсюда до блокадного района рукой подать, мы медленно обошли улицы, окружавшие Посольский квартал, отмечая про себя те места, откуда китайцы вели огонь по осажденным. Затем мы устроились на узкой улице недалеко от Англиканской миссии и стали ждать.

Продолжительного боя не было. Часто в течение получаса или даже дольше не было вообще никаких выстрелов, затем вдруг атакующие начинали обстрел, на который из-за стены отвечали двумя-тремя выстрелами. То, что рядом со мной — мистер Марш, было больной удачей. Мне все казалось непонятным, и я не знала, как можно пробраться на территорию посольства и при этом не быть убитыми нападавшими или защищавшимися. Но мистер Марш смог точно разобраться в том, что происходит по периметру осажденного района.

Через два часа после захода солнца мистер Марш взял винтовку и патронташи и мы пошли к осажденному кварталу, стараясь держаться в тени. Последние пятьдесят ярдов мы проползли через грубо сколоченные ограждения всего в тридцати шагах от китайских солдат, которые устраивались на ночь вокруг своего поста.

Наконец, мы оказались у низкой, осыпающейся стены. Между нами и высокой стеной посольства была широкая безлюдная дорога. Очевидно, днем мистер Марш определил, что здесь находится сторожевой пост, потому что сейчас он сложил руки рупором и прокричал резким шепотом:

— Часовой!

Подождав несколько секунд, он яростным шепотом повторил. На четвертый раз из-за стены тихо прозвучало:

— Кто там ходит?

— Друзья. Британцы. Нас двое. Спустите лестницу. Мы идем к вам.

— Стоять! — раздалось из-за стены. — Назовите себя, иначе я стреляю!

Я чуть не завизжала от злости и страха, потому что ситуация была чрезвычайно опасная. Лежа на животе рядом со мной, мистер Марш глубоко вздохнул и заговорил тем же самым пронзительным шепотом, вложив в свои слова столько злости и угрозы, что я никогда бы не подумала, что он на такое способен.

То, что он сказал, начиналось словами:

— Говори тихо, ты — ручка от чайника, и называй меня «сэр», когда ко мне обращаешься, или я… — и дальше последовали выражения, усыпанные таким количеством мне совершенно незнакомых слов, что мне показалось, будто мистер Марш заговорил на иностранном языке. Однако я могла догадаться, что он имел в виду, а солдат за стеной, оказалось, все понял, потому что, пока мистер Марш переводил дух, из-за стены раздалось:

— Остынь, дружище! Мигом спускаем лестницу.

«Миг» длился минуты три. Затем послышался царапающий звук, и голос часового сказал:

— Готовы? Бегом марш!

Мы поднялись и бросились через дорогу. Со стены свешивалась веревочная лестница. Я поднялась первой и, перевалившись через стену, упала на площадку, построенную у стены для ведения огня. Напротив стояли двое часовых, один из которых направил винтовку прямо на меня. У другого в руках был фонарь. Первый сказал:

— Господи! Да это же девчонка, сэр!

Через несколько мгновений через стену перебрался мистер Марш. Я увидела у второго часового в руке пистолет. Он спросил:

— Кто вы такие, черт подери!

Мистер Марш вытянулся:

— Исполняющий обязанности полковника Марш, специальный агент Военного министерства, по поручению генерал-лейтенанта лорда Шипли, — холодно отрапортовал он и спросил: — Кто здесь старший?

Несмотря на то, что у меня подкашивались ноги от слабости, которая вдруг появилась, как только мы оказались в безопасности, я чуть было не прыснула со смеху, представив, что бы сказал лорд Шипли, услышав, что его камердинер называет себя исполняющим обязанности полковника. Человек с фонарем неуверенно ответил:

— Сэр Клод Мак-Доналд здесь старший, сэр.

— Тогда отведите нас к нему немедленно, будьте так любезны.

— Да, сэр. Могу я спросить, кто эта китаянка?

— Она — англичанка. Ее зовут Люси Сэбин. Она — мой проводник и адъютант, провела меня безопасным путем от Тяньцзиня за четыре дня. А теперь отведите нас к сэру Клоду и побыстрей, молодой человек.

Сэр Клод Мак-Доналд был высоким человеком с худым лицом и такими длинными усами, что их концы можно было разглядеть сзади. Он, должно быть, спал одетым, потому что появился через несколько секунд.

Поначалу он никак не мог поверить, что мы пришли из самого Тяньцзиня. Когда мистер Марш показал ему наши документы, он с видимым облегчением вздохнул.

— Слава богу! — тихо сказал он. — Здесь все упали духом. Мы боялись, что внешний мир уже нас похоронил, и там решили, что можно не спешить на Пекин.

— Еще три недели, сэр, — сказал мистер Марш. — Так поручил мне вам передать полковник Стрейк. Я имел возможность видеть силы противника и территорию отсюда до Тяньцзиня и думаю, что расчеты полковника точные.

— Три недели, — сэр Клод кивнул и устало улыбнулся. — Я сомневался, продержимся ли мы еще хотя бы дней семь, но теперь совсем другое дело, Марш. Мы снова сократим дневной паек, будем считать каждую пулю. Будьте уверены, мы как-нибудь продержимся, когда все узнают, что помощь точно придет, — он озадаченно смотрел на меня. — Неужели необходимо было подвергать эту юную леди такой опасности?

— Посудите сами, сэр. Она прожила в Китае всю свою жизнь, и на самом деле ей поручили доставить вам сообщение. Без нее меня бы здесь не было.

— Тогда это действительно было необходимо, — медленно сказал сэр Клод. — Я могу лишь выразить вам свою глубокую благодарность.

Только на следующий день, после восхитительного двенадцатичасового сна я поняла, как много значило для осажденных наше появление. Где бы мы ни появлялись, мужчины и женщины разных национальностей останавливали нас и спрашивали, правда ли, что помощь придет. Наши ответы переводились с одного языка на другой, и, казалось, что боевой дух снова охватил все общество.

За стенами дипломатической миссии укрывалось более трех тысяч. Их нужно было разместить, накормить, им было необходимо оказывать медицинскую помощь в случае ранения или болезни. Из этих трех тысяч — только триста пятьдесят военных. Их было больше, но пятьдесят человек погибли на стенах миссии. Вся территория была превращена в крепость: кругом траншеи, опорные пункты. Более тысячи осажденных были китайскими христианами, которых свезли сюда миссионеры со всех концов, когда в Китае начались волнения. И хотя их всех нужно было кормить, это были дополнительные рабочие руки, которые рыли траншеи и устанавливали огневые точки. Без этих укреплений осажденный район уже бы давно пал.

Я собиралась уйти из Пекина на северо-восток в Ченгфу и Цин Кайфенг как только отдохну, но мистер Марш меня отговорил.

— Это не только опасно, Люси, но и бессмысленно. Я не знаю, где сейчас Ник или Роберт Фолкон, но неужели ты думаешь, что любой из них может сейчас спокойно передвигаться по Китаю? Возможно, Роберт сейчас уже в Шанхае, но дальше он не пойдет. Сомневаюсь, что Ник уже добрался до Китая. А мы нужны здесь, Люси. Я нужен у стен, а ты — в госпитале. Когда снимут блокаду, нам хватит времени, чтобы добраться до Цин Кайфенг.

Я знала, что он прав. Ни один иностранец не сможет передвигаться по Северному Китаю, пока Запретный город не падет перед объединенной армией, силы которой сейчас сосредоточены в Тяньцзине. Я начала работать в полевом госпитале, развернутом на территории миссии, и дел у меня было более чем достаточно. Я наводила справки о мистере и миссис Феншоу в надежде, что им вместе с детьми удалось добраться до Пекина до начала блокады. Но, к моему разочарованию, никто о них ничего не слышал.

Раньше, еще до начала осады, из Пекина были отправлены небольшие отряды военных для того, чтобы доставить в столицу миссионеров и вновь обращенных христиан из других районов. Многие не вернулись. Считалось, что они оказались отрезанными, и люди верили, что по всей территории Северного Китая горстки солдат держат оборону какой-нибудь миссии или церкви, в которых укрываются иностранцы.

На седьмой день мистер Марш разыскал меня в госпитале. Его глаза были красными от недосыпания, но он выглядел как поджарый волк.

— Ночью к нам через водосток пробрался китаец, Люси. Он из Цин Кайфенг. Пошли со мной, у него очень плохой английский, и я ничего не могу понять.

Человек сидел на корточках в одной из кухонь и жадно ел жидкий суп. Я его сразу узнала. Это был Чанг Ли, христианин, которого привезли с собой мистер и миссис Феншоу, погонщик волов. Он узнал меня и принялся изъявлять свой восторг от нашей встречи, но я оборвала его:

— Что происходит в миссии, Чанг Лу?

— Плохо, Луци. Боюсь, они умрут. До «боксеров» госпожа с рыжими волосами и ее муж привезли много еды, есть еще старый колодец. Но у «ай хо чуан» лагерь в Цин Кайфенг. Уже три недели они осаждают миссию. Сорок-пятьдесят человек. Они кричат, что всех убьют и детей тоже, потому что чужаки их испортили.

— Три недели? Как же вы держитесь?

— Еще до беспорядков пришел доктор-американец из Ченгфу. Он принес две винтовки.

— Доктор Ленгдон? Он сейчас там?

— Да. Он стреляет из винтовки, из другой винтовки стреляет муж госпожи с рыжими волосами. Внешняя стена крепкая. Миссия стоит на холме. Только однажды «ай хо чуан» смогли добраться до стен. Тогда я и госпожа с рыжими волосами, Юлан и две другие большие девочки, мы подошли к стене с копьями, которые сами сделали: привязали к длинным палкам ножи. Мы отогнали «ай хо чуан» от стены.

Мне стало плохо.

— Но, если «боксеры» пойдут со всех сторон, они прорвутся?

— Э! Они не подойдут к северной стене, которую труднее всего охранять. Они почему-то ее боятся. Мы не знаем, почему. Есть еще один человек. Он пришел девять дней тому назад. У него тоже есть винтовка. А когда осталось совсем мало патронов, он пошел ночью в лагерь «ай хо чуан» и украл у них патроны. Он украл еще ружье. Он уже два раза ходил в Цин Кайфенг.

— Кто этот человек?

— Англичанин. Его зовут Фол Кон. Он очень смелый и злой.

Я повернулась к мистеру Маршу, не в состоянии произнести ни слова от волнения.

— Там Роберт! — прошептала я. — Он… он говорит, Роберт пришел в миссию десять дней назад! Они отражают нападения банды «боксеров». О, бедные дети!

— Роберт? Да как, черт возьми, он смог так быстро добраться? И что этот парень здесь делает, Люси? Спроси!

Чанг Ли пожал плечами, когда я задала ему вопрос.

— Так было решено. Мы не сможем продержаться. Фол Кон отправил меня сюда ночью, трое суток назад, чтобы я привел с собой помощь. — Он опять пожал плечами. — Он не знал, что здесь так плохо.

— Как Фол Кон смог к вам добраться живым?

Чанг Ли улыбнулся.

— Он приехал верхом на лошади в одежде «боксера», которого он убил, с красной повязкой на голове, так что никто не думал, что он чужак.

Десять минут спустя мы с мистером Маршем стояли перед сэром Клодом Мак-Доналдом. Его лицо еще больше осунулось, а усы, казалось, обвисли от усталости.

— Об этом не может быть и речи, Марш, — резко сказал он. — Я не могу послать отряд в отдаленную миссию в девяноста милях отсюда. Вы должны это знать.

— Я знаю, сэр. Прошу разрешить нам с Люси уйти. Мы сможем пройти.

Сэр Клод уставился на него.

— Я не сомневаюсь. Но какая в этом польза? В любом случае, вы нужны здесь.

— Один мужчина, одна девушка и одна винтовка здесь ситуации не изменят, но смогут изменить в Цин Кайфенг.

Я умоляюще произнесла:

— Пожалуйста, сэр! Это мои дети. Я годами смотрела за ними.

Посланник потянул себя за усы, нахмурившись. Мистер Марш тихо спросил:

— Разве вы ничем не обязаны даме?

* * *

Мы покинули территорию посольства через водосток той же ночью, когда облака закрыли луну. Мистер Марш еще раз выкрасил волосы и привязал косичку. Его ружье было завернуто в наши одеяла. У меня был пистолет под рубашкой. Мы несли маленький мешок с небольшим запасом еды и питья.

Отойдя подальше от осажденного района, мы укрылись в брошенной конюшне и пролежали там до рассвета, чтобы пройти днем через городские ворота, не вызывая подозрений. Все три дня нашего путешествия я была словно во сне, не чувствуя своего тела. Трудно поверить, что я возвращаюсь в миссию, которая была моим родным домом. Еще труднее было поверить в то, что Роберт Фолкон там и что люди, обезумевшие от жажды крови, угрожают жизни обитателей тех стен.

Мы обошли Ченгфу на третий день, после полуночи, и через два часа подошли к миссии с северной стороны. В деревне горели огни, но никаких признаков штурма не наблюдалось. Мы подползли к северной стене. Неожиданно появилась луна, и нам пришлось остановиться и подождать, пока она снова не скроется за облаками. Я посмотрела вперед и чуть не вскрикнула. Там, на стене, поблекший, но четкий в каждой своей детали даже при лунном свете, был портрет Ника Сэбина. Ему оказалась не страшна никакая непогода. Наоборот, мягкая угольная пыль въелась в пористые стены.

Облака снова закрыли луну, и мы двинулись дальше. У стены мистер Марш поднял меня, и я перепрыгнула во двор. Через несколько секунд мистер Марш приземлился рядом. Мы побежали к дверям, ведущим в кухню. На полпути я услышала девичий голос, донесшийся из окна наверху. Это была Юлан:

— Доктор! Они идут с северной стороны!

Я крикнула пронзительным шепотом по-китайски:

— Юлан! Не стреляйте. Это Луци! Впустите нас.

Тишина. Мы прислонились к стене рядом с дверью, которая оказалась запертой изнутри на засов. Сверху послышались голоса и затем дрожащий голос Юлан:

— Луци! Это правда ты?

— Да! Я — Луци. Откуда я могу знать твое имя или имя Мейлин, Майчай, малышки Кими и мисс Протеро, которую еще звали Госпожа Ослиные Ноги? Со мной друг. Впусти нас, Юлан.

— Погоди, Луци, погоди!

Через минуту дверь открылась. Я увидела лампу, свисающую с потолка, а у дальней стены — доктора Ленгдона с винтовкой, направленной на нас. Я вошла первой, снимая шляпу, чтобы он меня хорошенько разглядел, и сказала:

— Доктор Ленгдон, это действительно я! О, как я рада, что вы живы.

Он опустил винтовку, не спуская с меня глаз. У него было изможденное, напряженное, усталое лицо.

— Господи! — прохрипел он. — Да как же это?..

Из-за двери появилась миссис Феншоу. В руке у нее была палка от метлы, к которой был привязан нож. Ее рыжие волосы были зачесаны назад и туго связаны, а лицо казалось более худым, чем я помнила, но зеленые глаза горели решительно, как всегда.

— Люси Уэринг! — воскликнула она, пока мистер Марш закрывал дверь на засов. — Что, ради всего святого, ты здесь делаешь? И что это за китаец с тобой?

— Мы из Пекина, миссис Феншоу. Чанг Ли пришел туда четыре дня назад, но помощь вам прислать не могут. Солдаты сюда не дойдут. Но мы с мистером Маршем прошли. Ах, извините. Это мистер Марш, — я повернулась к нему. — Мистер Марш, позвольте вам представить миссис Феншоу и доктора Ленгдона.

— Ваш покорный слуга, мэм. Доктор Ленгдон. Я принес винтовку и шестьдесят патронов к ней. Меньше, чем вы надеялись, но все же…

За следующие несколько минут нас засыпали самыми разнообразными вопросами. Я в нескольких словах рассказала, как мы оказались в Китае, как обстоят дела в Пекине и как мы доставили сообщение о том, что армия придет на выручку.

— Когда, Люси? — спросил доктор Ленгдон.

— Дней через десять, если полковник Стрейк прав. Доктор Ленгдон и миссис Феншоу переглянулись.

— Что ж, нам остается держаться изо всех сил. Как только войска возьмут Пекин, все закончится, потому что императрице придется направить свою армию против «боксеров».

Нам рассказали, что мистер Феншоу находится на наблюдательном посту на южном участке миссии. Юлан и другие старшие девочки дежурят по очереди у окон день и ночь. Все окна закрыты мешками с землей, оставлены лишь небольшие щелки для наблюдения и стрельбы. Две сиделки-китаянки занимаются детьми, едой, запасы которой иссякают, и по очереди дежурят.

— Пойду сменю Юлан на секундочку, — сказала миссис Феншоу. — Никто не может оставить свой пост, пока его не сменят, а ей не терпится тебя увидеть. — Она направилась к двери, затем обернулась: — Она отважная девушка. Она была рядом со мной, когда мы пытались отгонять своими пиками этих чертей, что лезли через стену. Если б не она, мы бы не справились.

Я все еще не задала вопрос, который мне не терпелось задать, но я понимала, почему Роберт Фолкон еще не появился. Он, бесспорно, был на одном из наблюдательных пунктов, как и мистер Феншоу. Появилась Юлан, она бросилась меня обнимать, плакать, снова обнимать. Я была счастлива видеть ее. Она выглядела гораздо старше, чем я ожидала ее увидеть, но в этом нет ничего удивительного, если вспомнить, как она боролась с вопящими «боксерами». Мне пришлось сдержать свое нетерпение, и я решила, что спрошу про Роберта чуть позже.

Разговаривая с Юлан, я прислушивалась к тому, о чем говорили доктор Ленгдон и мистер Марш.

— Ночью они нападали только два раза, слава богу! — говорил доктор Ленгдон. — Похоже, они больше не решаются на это. Когда они пытаются подойти днем, им приходится подниматься на холм со стороны деревни, и у нас есть возможность их засечь примерно ярдов с трехсот. Как правило, нам удается их отпугнуть несколькими выстрелами еще до того, как они доберутся до стены, но приходится экономить патроны.

— Чанг Ли сказал Люси, что примерно две недели назад к вам пришел англичанин, доктор. Это правда?

Доктор Ленгдон помрачнел и угрюмо кивнул.

— Без него с нами бы уже покончили. Он реорганизовал нашу оборону и поднял наш дух, особенно у детей. У нас бы совсем не осталось патронов, если бы не его ночные рейды в лагерь этих бандитов в деревне, — доктор как-то странно посмотрел на меня. — Люси его знает.

Мистер Марш сказал:

— Мы оба его знаем. Я так понимаю, что он сейчас дежурит. Можем мы его увидеть?

— Он не дежурит, он лежит с пулей в груди. Это не смертельная рана, но пуля так расположена, что попытка вытащить ее может быть очень опасной. Но, если я не выну пулю, может начаться инфекция.

Я почувствовала холод в желудке.

— Пожалуйста… разрешите нам на него посмотреть.

— Хорошо, Люси. Но, даже если он в сознании, сомневаюсь, что он вас узнает. — Доктор Ленгдон снял лампу с крюка. — Юлан, отправляйся на свой пост, а когда Мейлин тебя сменит, иди спать. Завтра наговоришься с Луци.

Мы с мистером Маршем вслед за доктором поднялись в комнату, которая когда-то была спальней мисс Протеро. Она была разделена на две половины брезентом, подвешенным к потолку. На полу лежали два матраса. Кровать мисс Протеро была отгорожена ширмой из такого же брезента. Доктор Ленгдон отвернул угол тяжелой ткани, и мы прошли за ширму.

На кровати лежал человек, прикрытый до пояса одеялом. На груди была плотная, пропитавшаяся кровью повязка. Доктор Ленгдон поднял фонарь, и мы с мистером Маршем одновременно вскрикнули, увидев лицо человека с закрытыми глазами.

Это был не Роберт Фолкон. Это был мой муж, Ник Сэбин.

Глава двенадцатая

Я не поверила своим глазам, а потом на меня навалилось: страх, беспокойство, жалость. Но больше всего болело сердце.

Я стояла у кровати, взяв его неподвижную руку.

— Ник, — прошептала я. — Дорогой Ник!

Его ресницы задрожали, и глаза медленно открылись. Они были воспалены, у него был жар. Он не узнавал меня, но сухие губы растянулись в подобие улыбки:

— Снова бред, — прохрипел он почти неслышно. — Снова брежу… о Люси. Она лучшая из всех, док. Когда бог ее делал, он ошибся. Слишком хороша для меня… не говорите ей, как я ее любил, док. Обещайте…

Глаза закрылись, и теперь в комнате раздавалось его тяжелое неровное дыхание. Мистер Марш, стоявший у другого края кровати, измученно посмотрел на меня и повернулся к доктору Ленгдону, находившемуся рядом:

— Когда это случилось?

— Всего несколько часов назад, — доктор рукой вытер пот со лба. — «Боксеры» притащили откуда-то маленькую пушку, заряжающуюся с дула, старую, но эффективную на небольших расстояниях. Они выпустили шесть снарядов, как раз перед сумерками. Снесли часть часовни и задели угол одной из комнат. Трое детей и одна из сестер ранены осколками, но не серьезно. Они поправятся.

— Но вы сказали, что у Ника пулевое ранение.

— Да. Когда стемнело, он ушел. Его не было более часа. Потом мы услышали взрыв со стороны деревни, там, где была пушка. Он взорвал ее их же порохом. Затем началась стрельба из винтовок и пистолетов. Он появился из-за стены через полчаса. Он даже принес небольшую склянку с порохом. Один Бог знает, как ему это удалось. Он пробормотал что-то о том, что собирается сделать взрывчатку.

Мистер Марш смотрел на Ника. Он нервно сказал:

— Пулю необходимо извлечь. У вас есть инструменты? И обезболивающее?

Доктор Ленгдон кивнул.

— Я принес с собой все, когда пришел сюда, но пуля очень неудобно расположена. Я не могу рисковать при свете лампы, да и на чувствительность своих пальцев не могу положиться.

— Время имеет значение?

— Да. Но придется ждать. С окна нужно убрать мешки с песком, при дневном свете будет виднее. Лишь бы не было нападения, не дай Бог!

Мистер Марш сказал:

— У меня глаза и руки тоже не молодые. А вот у Люси — да. Может она извлечь пулю под вашим руководством, доктор?

— Люси? Вы в своем уме, дружище?

— Да. Я просто предлагаю сделать то, что лучше. Только вы можете решить, вытащить Люси пулю сейчас или ждать до утра еще часа три или больше.

Доктор Ленгдон смотрел на меня:

— Сможешь, моя дорогая?

Онемев от страха, я собиралась отрицательно покачать головой, но мистер Марш спокойно сказал:

— Люси может сделать все, что нужно. Она со всем справится…

— Ну что ж, в таком случае…

Воспоминания о том, что произошло после, еще долго преследовали меня, как страшный сон. Под руководством доктора Ленгдона я скребла свои руки в растворе какого-то антисептика для ран. В это время в кухне мистер Марш кипятил хирургические инструменты. Доктор Ленгдон положил на лицо Ника марлевую маску, пропитанную эфиром, и подождал, пока тот глубоко уснет. Когда я сняла огрубевшие от крови бинты и промыла поверхность вокруг раны раствором из сумки доктора Ленгдона, мне пришлось сделать надрез скальпелем. С этого момента я перестала бояться, а просто онемела. В голове у меня звучал голос мисс Протеро: «Просто делай то, что нужно в первую очередь, Люси, дорогая». Никогда я еще не была так благодарна за тот небольшой опыт, который получила от мисс Протеро, обрабатывая и зашивая раны, накладывая шины и принимая роды.

Мистер Марш держал лампу и зеркало миссис Феншоу, отбрасывавшее свет на рану. Я заставила себя не думать о том, что это Ник, что это вообще живой человек. Доктор Ленгдон говорил ровным голосом, что я должна найти, что делать, чего не делать, как нащупать пулю щипцами. И, наконец, я вытащила окровавленный инструмент с мерзким куском металла.

Колени мои вдруг стали ватными, но мистер Марш резко сказал:

— Без глупостей, Люси! Еще не все.

Я снова взяла себя в руки и стала слушать доктора Ленгдона. Я промыла рану еще и еще, затем — дренаж, несколько швов, новая повязка, затем пластырь, закрепляющий повязку.

Доктор Ленгдон сделал глубокий выдох.

— Молодец, Люси! Выживет он или умрет, лучше не сделаешь.

Я сделала шаг назад. Комната плыла и уходила из-под ног, все расплывалось перед глазами. Я услышала, как захихикала и сказала вслух то, что уже давно вертелось в голове:

— Мисс Протеро однажды сказала, что придворные дамы приклеивали мушки себе на лицо пластырем…

Колени подкосились, я повернулась к мистеру Маршу, он подхватил меня, и наступила кромешная темень.

* * *

Я проснулась на матрасе в одной из верхних комнат в южной части миссии. Я услышала винтовочные выстрелы, уже знакомые по Пекину, и испуганно села. У заложенного мешками окна стояла миссис Феншоу и смотрела в небольшое квадратное отверстие в мешках, через которое в комнату проникал дневной свет. Я с трудом поднялась и подбежала к ней.

— Они атакуют?

— Да. Поднимаются на холм, — она немного посторонилась, чтобы я тоже могла смотреть. Человек двадцать «боксеров» бежали со стороны деревни. Они иногда останавливались, чтобы выстрелить. Можно было различить на них красные повязки. Мистер Феншоу сидел, скрючившись, на повозке у внешней стены и размахивал маленьким британским флагом на коротком древке.

— Почему мы не стреляем? — закричала я. — Что он там делает с флагом? Они бегут прямо на него!

— Помолчи, детка, — быстро сказала она. — Сейчас твой мистер Марш командует. Он у другого окна, — она подняла белый носовой платок, готовая высунуть руку из окна. — Этих несчастных безумцев ждет сюрприз.

«Боксеры» взобрались на холм и с криками бросились прямо к флагу. Когда им оставалось не более двадцати шагов до стены, миссис Феншоу выбросила руку в окно и замахала платком. Внизу за ней наблюдал муж. Я увидела, как он взмахнул рукой и из-за стены полетел какой-то предмет. Предмет упал прямо в центре группы нападавших, и раздался громкий взрыв. Несколько человек упали, остальные повернули назад. Они бежали, а вслед им неслись ружейные выстрелы. Стреляли из соседнего окна. Один из бежавших упал, потом еще один, и еще. Только один из упавших смог подняться и заковылял прочь, волоча ногу.

— Что это было? — прошептала я.

— Бомба, которую сделал твой мистер Марш. Порох, гвозди и кремень в банке из-под какао с запалом внутри. Сегодня они больше не появятся, я думаю, — она потянулась и пригладила свои туго зачесанные грязные волосы, придавая им некоторое подобие прически. — Как добрая христианка, я решительно против насилия, Люси. Но я также решительно против того, чтобы убивали детей, поэтому надеюсь, что Господь нас поймет. — Она посмотрела в окно, туда, где стоял ее муж и махал рукой перед тем, как кинуться бегом к воротам миссии. — Однако Стенли меня тревожит, — неуверенно сказала она. — Я иногда думаю, а не получает ли он еще и удовольствие от того, что сражается с безбожниками.

В двери появился мистер Марш с винтовкой в руке.

— Мы их проучили как следует, мэм. А, Люси, как ты?

— Хорошо. Но я не думала, что просплю так долго. Ник?..

— Спит и ровно дышит. Доктор Ленгдон говорит, что жар спадает. Ну, детка, не надо плакать. — Он обнял меня. — Беги, посиди с Ником. Я думаю, они теперь не скоро появятся. Миссис Феншоу, не могли бы вы показать наши укрепления? Мне кажется, кое-что нужно изменить.

Зеленые глаза на изможденном лице миссис Феншоу улыбались.

— Я никогда не была большой поклонницей военных, мистер Марш, но должна признать, что мне очень приятно, что вы с нами. Вы — замечательный человек.

— У меня еще кое-что осталось от моей бывшей профессии, мэм. Подходящий случай для практического применения своих знаний.

Они вместе ушли, а я отправилась в спальню. У постели Ника сидела Юлан, рядом с ней лежала самодельная пика. Она улыбнулась мне, и мы зашептались, пока я проверяла пульс и щупала Нику лоб. Лоб по-прежнему оставался горячим, но лицо было потным и казалось, что он сейчас спит глубоким, естественным сном. Юлан ушла, а я осталась у постели раненого.

Если б я смогла проникнуть внутрь его сознания, отшатнулась ли бы я с ужасом от того, что увидела? Вздрогнула ли бы от ненависти, которая привела его сюда в погоне за Робертом Фолконом? Узнала ли бы я наверняка, что причина его странного ко мне отношения лежит в глубинах больного сознания?

На его лице была щетина, и, несмотря на худобу, он был очень похож на того человека, которого я впервые увидела в тюрьме Ченгфу, когда он держал мои руки и ласково говорил со мной, чтобы помочь мне избавиться от страха.

Внутри меня что-то задрожало и стало пробуждаться такое пронзительное и сильное чувство, что мысли начали путаться. По щекам побежали слезы. С трудом понимая, что я делаю, я встала на колени, взяла его руку и прижалась к ней губами. От моих слез его рука стала мокрой, и я не понимала, почему я плачу, пока постепенно не начала осознавать, что, несмотря на страх, загадки и сомнения, я была так счастлива, как никогда раньше. Я шептала, стоя на коленях:

— Ник, дорогой Ник! — и больше ни о чем не думала.

Я не знала, сколько я так простояла, когда отодвинулась занавеска и появился доктор Ленгдон.

— Ах, Люси! Ну же, детка, не надо бояться, — тихо сказал он. — Он очень сильный и здоровый молодой человек, и я уверен, что он теперь быстро пойдет на поправку. Для него будет замечательным лекарством то, что ты рядом. Он боготворит тебя, Люси.

Я поднялась с колен и села.

— Вы говорите о том, что он сказал вчера, когда не понял, что это я?

— Да. Я подумал, что ты была слишком расстроена, чтобы обратить внимание.

— Нет. Я слышала. Но это был просто бред. Он так не думает.

— Я слышал, как он о тебе говорил и не в бреду, Люси.

— Что ж… Ник — человек необычный. Ты можешь думать, что знаешь, что он чувствует, и вдруг он меняется, и понимаешь, что ошибалась. Я прожила с ним под одной крышей не один день, я знаю, — быстро сказала я, потому что мне хотелось переменить тему. — Я так и не поняла, как ему удалось так быстро сюда добраться. Он уехал всего на восемь-девять дней раньше нас, а мы прибыли на эсминце, который идет быстрее любого гражданского судна.

Доктор Ленгдон улыбнулся. Он выглядел уже не таким уставшим и изможденным, каким был всего несколько часов назад. И я поняла, что после ужасного удара, которым было для них ранение Ника, появление мистера Марша вселило во всех новую надежду.

— Ник прибыл не на судне, он проделал большую часть пути по железной дороге.

Я удивленно посмотрела на доктора.

— Но ведь Транссибирская магистраль еще не достроена?

— Нет. Но путь уже проложен через Россию на более чем пять тысяч миль, до Сретенска. А дальше, по реке можно добраться до железной дороги, которая идет прямо до Владивостока. Оттуда он отправился на российском военном транспорте, заявив, что он военный корреспондент, и подкупив кое-кого. Весь путь отнял у него всего двадцать два дня. Ему, конечно, повезло, но на ловца и зверь бежит.

Я сказала:

— Чанг Ли заявил нам, что англичанина, который пришел в миссию, зовут Фол Коном. Мы и подумать не могли, что это Ник.

— Это всего лишь предосторожность, Люси. Он назвался именем какого-то парня, который здесь уже бывал.

— Но почему?

— Что ж… нам пока везло хотя бы в одном. Наш старый друг, Хуанг Кунг, мандарин Ченгфу, послал большинство своих солдат на помощь в Пекин. Его не очень волнует маленькая миссия, он прислал сюда сорок или пятьдесят «боксеров». Но представь себе, Люси, что он узнал, что здесь находится чужак по имени Сэбин. Мы обманули в прошлом году Хуанг Кунга и увели у него из-под носа его жертву. Если бы он узнал, что Ник жив и находится в миссии, он бы собрал всех солдат, оставшихся в городе, и бросил бы их на нас.

Мне вдруг стало холодно.

— Да, понимаю, доктор Ленгдон. Но как может узнать об этом Хуанг Кунг?

— С тех пор, как Ник пришел сюда, мы знали, что нам придется посылать Чанг Ли за помощью в Пекин. Если бы он попался, он мог бы проговориться или его бы заставили. Так что безопаснее всего было Нику называться чужим именем с самого начала.

Доктор Ленгдон вынул из кармана пустую трубку, с сожалением на нее посмотрел и положил обратно.

— Ты уже завтракала, Люси?

— Нет еще.

— Тогда беги на кухню. Дети там тебя растащат на части. Они сейчас завтракают и ждут не дождутся, когда ты придешь.

В этот же день мистер Марш объяснил мне суть моих новых обязанностей. В определенные часы я буду находиться у постели Ника. Все остальное время суток я должна быть на наблюдательном пункте у одного из окон. При появлении нападающих мне нужно спуститься в кухню и защищать вход с пистолетом мистера Марша в руках. Мужчин в миссии особенно волновала одна проблема. В случае нападения было жизненно необходимо, чтобы они находились на выгодных для ведения огня позициях на стене или у окон верхних этажей здания. Поэтому иметь дело с «боксерами», добравшимися до стен, приходилось миссис Феншоу и взрослым девочкам. Когда однажды подобное произошло, у них наготове оказалась повозка, с которой сняли навес и использовали как площадку, которую подкатывали к опасному месту. Взобравшись на повозку, они отбили «боксеров» своими пиками.

Это было самым ужасным моментом всей осады, но с бомбами, которые сейчас готовил мистер Марш, мы надеялись, что нам удастся избежать рукопашного боя у наших стен. А это значит, что мне вряд ли придется воспользоваться пистолетом мистера Марша, чему я не могла не радоваться.

Весь день мистер Марш был то здесь, то там, то здесь и там одновременно, точно зная, чего он хочет, отдавая распоряжения с такой уверенностью, что мы почувствовали себя в безопасности под его руководством. Он велел полностью завалить мешками с песком некоторые окна, открыть другие, которые представляли собой более выгодные огневые точки. Когда наступили сумерки, он ушел за стену и установил ловушки, которые приготовили дети, сплетя длинные веревки из распоротого одеяла. Ловушки были натянуты на уровне колен. Если бы кто-нибудь задел веревку, тут же бы зазвенели консервные банки, привязанные к веревкам, так мы могли ночью быть уверены в том, что вовремя узнаем о приближении посторонних.

Я была в кухне, когда мистер Марш вернулся из своей вылазки.

— Привет, Люси, дорогая! Как Ник? — спросил он.

— Все еще спит. Пойду сменю доктора Ленгдона. Он уже часа два дежурит у его постели.

— Дай мне знать, когда он проснется. Мне нужно с ним поговорить. — Мистер Марш задумчиво почесал щеку. — У меня не хватает веревок, чтобы устроить ловушки и у северной стены. Я знаю, что они еще ни разу не нападали с севера, но я не знаю почему, и это меня тревожит.

— Думаю, из-за Ника, мистер Марш. Того рисунка, что сделал Роберт Фолкон на стене. Они думают, что это изображение какого-то демона чужаков, и поэтому боятся. «Боксеры» — очень суеверные люди.

В этот момент в кухню вошел улыбающийся доктор Ленгдон.

— Он проснулся, Люси. Я сказал ему, что ты здесь. Он зовет тебя. Иди.

Мистер Марш похлопал меня по плечу.

— Ты его спасла, Люси. Скажи ему, что я его люблю. Я приду минуты через две.

Непонятная кривая улыбка играла на губах Ника, когда я вошла в спальню.

— Итак… я тебя действительно видел ночью, — прошептал он. — Я думал, что у меня снова бред. Глупая обезьянка, пришедшая за мной.

Я подошла к кровати и поцеловала его в щеку.

— Как ты себя чувствуешь, Ник?

— Не так уж и плохо.

Я села и взяла его руку в свою. Он взглянул на меня и отвернулся.

— Не нужно быть слишком доброй ко мне, Люси. От этого еще тяжелее.

— Что тяжелее, Ник?

— Просто… все. О господи! Я слишком слаб. Даже язык не могу прикусить.

— Зачем, Ник? Пожалуйста, говори все, что хочешь.

Он с трудом повернул голову и снова посмотрел на меня.

— Ах, Люси… ничего из этого не выйдет. — Вдруг глаза его стали беспокойными: — Мой отец здесь? Доктор Ленгдон сказал, что он здесь.

— Да. Мы пришли вместе.

— Мне нужно срочно с ним поговорить, Люси. Нужно кое-что предпринять, пока эти ненормальные «боксеры» снова не напали.

— Не волнуйся, Ник. Твой отец… — я замолчала. — А вот и он.

Мистер Марш подошел к кровати.

— Привет, Ник. Похоже, Люси хорошо над тобой поработала.

— Да… Доктор Ленгдон сказал мне. Послушай, отец, я достал немного пороха прошлой ночью, тебе придется сделать бомбы. Это ваша единственная надежда, иначе они переберутся через стену. Тебе нужно забить порох в банки вместе с кусками металла или камнями, чтобы получилась шрапнель. Тебе нужен взрыватель. Я пока не придумал, как…

— Я смешал порох с песком, чтобы медленней горело, начинил этой смесью соломинку и поместил внутрь банки. Хорошо сработало. У них сегодня были серьезные потери.

Ник смотрел на него, глаза у него ввалились.

— Что ты еще сделал, отец? — наконец спросил он.

— Перестроил некоторые огневые точки. Поставил веревочные ловушки. Заминировал ворота, — спокойно и без лишних слов мистер Марш объяснил, что он сделал и почему. Закончив, он улыбнулся и сказал: — Не надо так удивляться, Ник. Ты знаешь, я побывал в четырнадцати кампаниях. Ник долго лежал, не говоря ни слова.

— Я и не знал, что можно быть слугой и мужчиной одновременно. Похоже, я недооценивал тебя всю жизнь, — медленно сказал он, и его губы сложились в кривую усмешку. — Одно из моих достоинств состоит в том, что я признаю свои ошибки. Прости меня, отец.

Мистер Марш покачал головой.

— Не нужно извиняться, Ник. Мне никогда не было стыдно за то, что я — слуга, но мне всегда было стыдно за то, что вы с матерью остались одни. Может быть, уже поздно становиться друзьями, но… разве мы не можем попытаться?

Я почувствовала, как Ник сжал мою руку.

— У нас даже может получиться, — ответил он и попробовал улыбнуться.

— Я очень рад, — просто сказал мистер Марш. — Тебе нужно отдохнуть, Ник. Я оставлю вас с Люси. Не беспокойся из-за «боксеров». Прежде чем все закончится, они пожалеют, что родились на свет. — Он ушел, прямой и быстрый, словно ему было вдвое меньше лет.

Мы надолго замолчали, наконец, Ник сказал:

— Расскажи, Люси. О себе и об отце. Как вы здесь оказались, что вы сделали, обо всем.

— Я не хочу утомлять тебя, Ник, дорогой.

— Пожалуйста, Люси.

И я рассказала свою историю, может быть, не очень хорошо, потому что я забывала последовательность событий и мне приходилось возвращаться и все объяснять заново. Ник лежал с закрытыми глазами, и, когда я подошла к концу, я решила, что он уснул. Но как только я замолчала, он открыл глаза и прошептал:

— Бедная Люси. Не одно, так другое. Но вот увидишь, все когда-нибудь у тебя образуется.

Его глаза блуждали, ресницы закрылись, и дыхание стало глубоким. Я сидела, держа его за руку два часа, пока не пришла миссис Феншоу сменить меня. Они с мистером Феншоу этой ночью не караулили и должны были спать в другой половине спальни, поэтому, если Ник позовет, они сразу услышат.

Я увидела его лишь на следующий день после полудня. У меня было ночное дежурство, а мистер Марш настаивал на том, чтобы отдежурившие спали хотя бы четыре часа, прежде чем приступить к работе. Утром «боксеры» обстреляли миссию с большого расстояния, но это не принесло нам никакого вреда, и мы все радовались, что они тратят понапрасну свои патроны.

Я принесла Нику миску жидкого супа. Доктор Ленгдон помог мне устроить его на подушках, и я покормила его. Он послушно ел, как ребенок торжественно открывая рот и не отводя от меня глаз. Его лицо и губы были уже не такими бледными.

Отставив пустую миску, я спросила:

— Ник, дорогой, тебе не трудно будет меня послушать?

— Нет, — он слабо улыбнулся. — Я люблю тебя слушать. И мне сегодня гораздо легче.

— Я хочу попросить тебя об одолжении, Ник. Я знаю, зачем ты приехал сюда. Ты написал в записке, что хочешь оплатить старый счет. Пожалуйста, пожалуйста, забудь о своей неприязни к Роберту Фолкону.

Мне страшно даже представить, что может произойти, если вы с ним здесь встретитесь…

— Погоди, Люси, — Ник внимательно смотрел на меня. — Ты… ты думаешь, что я приехал сюда из-за Фолкона? Что я собирался с ним свести счеты?

Я прижала ладони к щекам.

— Я знаю, что ты собирался помешать ему найти изумруды, даже если тебе самому они не нужны. И я боялась того, как… это все может кончиться.

Он чуть слышно рассмеялся и скорчился от боли, и я увидела знакомую насмешку в его запавших глазах.

— Ах, Люси, неужели ты так подумала? Да мне наплевать и на Фолкона, и на изумруды. Я даже не заглядывал еще за бронзовый щит. Он может их забрать и убираться к чертовой матери! — Он взял мою руку в свою. — Я приехал расплатиться с доктором Ленгдоном.

— Доктором Ленгдоном?

— Да. Ты разве не читала ту газету, когда я ушел? Там было короткое сообщение корреспондента «Таймс», сделанное на пути в Пекин. Он сообщал, что беседовал с доктором-американцем из Ченгфу, который сказал, что беда может грянуть с минуты на минуту и начнется резня. Этот доктор собирался отправиться в близлежащую миссию на помощь. Он также сказал, что, если американское и европейское правительства не окажут помощь в ближайшее время, иностранных граждан по всему Северному Китаю ждет верная гибель.

От облегчения у меня закружилась голова.

— Ты понял, что это доктор Ленгдон… поэтому ты приехал сюда?

— Я должен был, Люси, — ласково сказал он. — Я обязан ему жизнью. Я знаю, как неповоротливы все правительства. Я не мог сидеть в Англии, когда ему, да и всем здесь, грозит гибель. Я приехал помочь.

Я и смеялась и плакала: Схватив его руку, я сказала:

— О, Ник, Ник! Я была такой дурой.

Он закрыл глаза.

— Я никогда не причиню никакого вреда Роберту Фолкону. Я знаю, что ты любишь его, Люси.

— Люблю его? — я задохнулась. — Что ты хочешь этим сказать, Ник?

Он открыл глаза и устало улыбнулся.

— Впервые ты ведешь себя неискренне, Люси. Пожалуйста, не надо. Я знаю, что ты его любишь. Я видел вас однажды вместе в долине, когда кругом горели костры и все было в густом дыму. Я видел тебя в его объятиях. А ведь ты та самая Люси, которую я узнал в Ченгфу. В тебе нет ни капли лжи. Ты не станешь обнимать и целовать человека, которого ты не любишь.

Я почувствовала, как у меня пылают щеки.

— Ник, пожалуйста, послушай и попробуй понять меня. Я была одинока и несчастлива. У меня не было друзей. Роберт стал навещать меня. Он был очень терпелив и добр к странной девушке в непонятной для нее стране. Затем Грешемы запретили ему приходить. В тот вечер, когда жгли костры, он подошел, я была одна. Он ничего не сказал. Странно так на меня посмотрел, обнял и поцеловал. Я впервые в жизни целовалась, да еще с человеком, который был так добр ко мне. Да, я ответила на его поцелуй, и потом задумалась, люблю ли я его. Когда не знаешь, что такое любить, Ник, ты задумываешься, ты ни в чем не уверен. После того, как я стала жить в «Луноловах», он снова стал за мной ухаживать, но мы больше с ним никогда не целовались.

Я так сильно сцепила свои руки, что они дрожали.

— И это все, Ник. Я не стыжусь ничего и не прошу ни за что прощения. Я просто говорю, что ты мог подумать, что я его люблю, потому что увидел нас в тот момент в долине… — я замолчала, испугавшись. — Значит, это был ты? Это тебя я увидела сразу после?.. Ты там был!

Он смотрел на меня недоуменно, словно не в силах понять, о чем я говорю. Затем он кивнул.

— Да. Я тогда только приехал. Никто не знал, что я уже вернулся из Китая. Я отправился в Нормандию, у меня была одна идея, я хотел купить рыболовное судно и заняться контрабандой, — он криво улыбнулся. — Но оказалось, что подобные вещи меня больше не привлекают. Я немного поездил туда-сюда и вернулся за тобой.

Я хотела спросить, почему он приехал за мной, но вдруг вспомнила о другом и спросила:

— Ник, ты знаешь Чизлхестские пещеры?

Он недоуменно посмотрел на меня.

— Пещеры? Да, я слышал о них, но никогда там не был. Роберт Фолкон хорошо их знает, так однажды мне сказал Эдмунд. Фолкон получил разрешение исследовать их, он хотел написать о них какую-то брошюру или проспект. А почему ты спрашиваешь?

— Я упала с крутого спуска вскоре после того, как увидела тебя, и ударилась головой о камень. Пока я была без сознания, кто-то отнес меня в пещеры и оставил там. Мне чудом удалось оттуда выбраться. О, Ник, я иногда думала, что это мог быть ты. Пожалуйста, прости меня!

Он побелел, и мне пришлось силой уложить его, пока он пытался встать.

— Святой Боже! Это же Фолкон! — гневно сказал он.

— Нет. Не может быть. С какой стати он мог так сделать после того, как только что меня целовал?

Он откинулся на подушки, сердясь на себя за свою слабость.

— С какой стати? Да потому что он Роберт Фолкон. Я не могу объяснить, как работает его голова, Люси. Могу лишь сказать, что временами он способен на все. Когда он был с тобой в долине, ты была на волосок от гибели, и не важно, целовал он тебя или нет, он мог спокойно перегрызть тебе горло. А когда он нашел тебя без сознания… — Ник угрюмо покачал головой. — Когда Фолкон в особенном настроении, он сделает все, чтобы добиться того, чего хочет, и будет считать при этом, что он абсолютно прав. А больше всего в жизни он хочет иметь «Луноловов». Это как наваждение. Может быть, ему сейчас хуже, но он никогда не был совершенно нормален, Люси. Мы с Эдмундом Грешемом хорошо это знаем, мы вместе учились в школе. Думаю, его родители тоже об этом знают. Мне кажется, что миссис Фолкон никогда не лжет. Она тебя не предостерегала?

— Она сказала, что не хочет, чтобы я вышла замуж за Роберта, но я думала, что она считает меня неподходящей парой.

Ник посмотрел на меня.

— Разве она похожа на человека, который придает значение подобной чепухе?

— Нет. Думаю, что нет. О, Ник, ты думаешь, она беспокоилась за меня?

— Я в этом уверен. Роберт может сыграть любую роль, если ему это выгодно. Но я всегда знал, что он опасен. Не сомневаюсь, что его родители тоже знают об этом.

— Но зачем ему нужно было… расправляться со мной?

— Может быть, он надеялся, что, если ты умрешь, у него появится шанс спасти «Луноловов».

— Нет, Ник. Он не знал, что я твоя жена, не знал о завещании.

— Конечно, он знал, что я на тебе женился, Люси. Причем еще до того, как вернулся домой. Я знаю, он был потрясен, когда я приехал в «Луноловы», но лишь потому, что я не умер, а не потому, что я — твой муж.

Я была так удивлена, что голос мой стал звонким и дрожащим:

— Ты хочешь сказать, что он все это время знал? Но откуда?

— Все просто. Он приехал в Ченгфу в тот день, когда ты попрощалась с доктором Ленгдоном. Вы с ним встретились в тот день. Помнишь? Когда тебе нужно навести справки в чужой стране, ты прежде всего начинаешь с соотечественников, особенно с тех, кто уже давно живет в стране. Посему мистер Тэттерсолл был естественным выбором, и он проговорился Фолкону, что обвенчал нас. Я знаю, потому что Тэттерсолл рассказал об этом доктору Ленгдону.

Я вдруг отчетливо вспомнила эту прядь золотистых волос на отвороте своего рукава, которая осталась там после борьбы с незнакомцем, пробравшимся в мою каюту. Так это был Роберт Фолкон. Поговорив с мистером Тэттерсоллом, он мог спокойно добраться до Гонконга, пока я жила в миссии в Тяньцзине, и ждать меня в Гонконге. Он тайно проник на борт, чтобы похитить мои документы и чтобы мне было непросто доказать свой брак. Ах, нет. Это я думала, что документы похищены. На самом деле они все это время лежали за разорванной подкладкой в чемодане.

У меня появилась еще одна мысль. Я вспомнила, что читала, как роялисты прятались или убегали от преследователей через пещеры во времена Кромвеля, и я спросила:

— Ник, как ты думаешь, существует ли ход из «Луноловов» в «Высокие заросли» через Чизлхестские пещеры?

Он нахмурился, глаза все еще были злыми.

— Не могу сказать. Знаю только, что в подвале в «Высоких зарослях» есть старая дверь, которой уже никто не пользуется. Она ведет в пещеры. Эдмунд о ней рассказывал еще в школе. У тебя есть причина думать, что Фолкон через пещеры мог проникнуть в «Высокие заросли»?

Я быстро рассказала ему о том, как кто-то проник в мою каюту на «Формозе» и как я была уверена в том, что бумаги украли.

— Я уверена, что это Роберт. Однажды ночью, когда я еще жила в «Высоких зарослях», я проснулась от того, что в моей комнате кто-то был. Я почувствовала запах карбидной лампы. Может быть, Роберт проник в дом через подвал и положил документы за подкладку в чемодане, чтобы я думала, что просто не заметила их. Но… я не понимаю, зачем он так сделал.

Ник лежал с полузакрытыми глазами, нахмурив лоб. Наконец, он сказал:

— В этом есть свой смысл, Люси, если он решил, что самый безопасный путь сохранить «Луноловов», это дать тебе возможность получить их в наследство, а затем жениться на тебе. Ведь вскоре после того, как ты нашла бумаги, он начал за тобой ухаживать, не так ли?

Я кивнула, сердце мое сжалось от боли. Я поняла, что и доброта, и нежность, с которой относился ко мне Роберт все это время, были лишь притворством. Какое-то время мы молчали, думая каждый о своем. Я отмахнулась от воспоминаний о Роберте Фолконе, и думала о том счастье и горе, которые пережила за последнее время в маленьком домике в Челси. Я теперь знала, что люблю Ника. Я ощутила, как внутри меня просыпается удивительное чувство в тот момент, когда стояла на коленях у его постели и целовала его руку. Я также знала, что любовь и раньше жила во мне, но она спала, ждала, пряталась в сомнениях и страхе оттого, что он не хочет меня. Я сказала:

— Ник, дорогой, ты хотел бы узнать, что я действительно чувствую?

Он очнулся от своих мыслей и попробовал улыбнуться.

— Ко мне? Бедная Люси. Тебе было со мной несладко, правда? Да. Говори что хочешь. Все равно не будет хуже, чем я того заслужил. Ты, наверное, будешь слишком снисходительной, ведь ты — добрая девушка.

— Нет. Не закрывай глаза. Посмотри на меня, Ник, и послушай. Я люблю тебя. О, я знаю, неприлично, когда девушка такое говорит. Но я не скромная английская девушка, я выросла в совершенно другом мире. И я знаю, что мне все равно не удастся скрыть своих чувств. Я не умею этого делать. Ты часто был несчастлив со мной с тех пор, как мы стали жить вместе. Но иногда, когда тебе удавалось забыть, кто я такая, ты был весел, и все шло замечательно. Тебе незачем стараться любить меня, Ник. Никого нельзя заставить любить, и притворятся ни к чему. Когда все закончится, ты можешь…

— Подожди, Люси, подожди, — прошептал он. Я увидела, что он удивленно смотрит на меня, а лицо покрыто потом. — Ты понимаешь, что ты сейчас говоришь, Люси?

— Да. Лежи спокойно, Ник, и не волнуйся, — я вытерла его лицо влажным полотенцем.

— Не волноваться? — он странно рассмеялся и снова сморщился от боли. — Теперь твоя очередь послушать, Люси. Я расскажу тебе свою историю. О человеке, который жил, как хотел, и наслаждался жизнью. Он был любителем приключений и, как все авантюристы, был эгоистом, мало думал о других и не считался ни с кем. У него было много женщин, но для него каждая была лишь очередным приключением. Он просто делал то, что приходило ему на ум, и пошли все к черту!

Ник взял мою руку и посмотрел на нее, словно это было что-то драгоценное.

— И вдруг, — медленно сказал он, — наступил день, когда ему пришлось готовиться к смерти. В китайской тюрьме он увидел девушку, совсем юную и не похожую ни на кого из тех, кого он встречал в своей жизни. Как туфелька Золушки, она была сделана из стекла или хрусталя, потому что ее было видно насквозь. Но в ней не было ничего жалкого или дурного, а лишь храбрость и, любовь и бескорыстие настолько сильные, что дух захватывало.

— Нет, Ник, пожалуйста! Я совсем не такая, я не такая…

— Помолчи и послушай. Этот человек женился на девушке. У него были на это свои соображения, и он знал, что скоро умрет. Но он не умер. Один хороший и отважный старый доктор спас его. Но человек долго болел. В укромном месте он был надолго прикован к постели, но медленно набирался сил. И у него было достаточно времени, чтобы думать о девушке, на которой он женился, и понять, насколько редкой была эта девушка, и задуматься над своей собственной жизнью. Он влюбился в нее, Люси, да, это так. Но, поскольку он был умный дурак, он понимал, что влюблен в существо, созданное собственным воображением, а не в живую женщину. Прошло время, он вернулся домой и понял, что ошибся. Он увидел девушку и сделал потрясающее открытие. Он понял, что значит любить. Ник коснулся губами моих пальцев.

— Но она была влюблена в другого, или он просто так думал, потому что увидел, как этот другой целует ее. Теперь он уже не был так эгоистичен, потому что теперь он ее любил. Но он начал за нее опасаться, потому что хорошо знал этого другого. Он знал, что за маской дружбы и любви скрывается циничный ум. Так что, в конце концов, умный дурак был настолько обеспокоен за судьбу девушки, которую он любил, что решил воскреснуть из мертвых и вернуть ее, как свою жену. Так он надеялся ее спасти.

Я попробовала что-то сказать, но Ник предостерегающе поднял палец, улыбаясь.

— По правде говоря, он уже был далеко не таким глупым и стал гораздо рассудительнее, чем раньше, потому что очень хорошо понимал, что не достоин и мизинца этой замечательной девушки, на которой случайно женился. Он привез ее в свой дом в Челси, и они стали жить там вдвоем. Но они не жили там по-настоящему, как муж и жена, потому что он так ее любил, что боялся сделать несчастной.

— О, Ник, дорогой Ник! Почему ты не сказал мне? Мне было так плохо, что ты не хочешь, чтобы я была тебе настоящей женой.

— Плохо?.. — он закрыл глаза и глубоко вздохнул, затем снова посмотрел на меня. — Дай мне закончить, Люси. Этот парень был настолько ошеломлен, что едва понимал, что делает. Возможно, ему казалось, что если он будет держать свою жену подальше от опасного человека, в которого она была влюблена, то она сможет его забыть и, может быть, даже полюбит другого, того, кто действительно этого заслуживает. Поэтому он дал ей свободу и старался держаться от нее подальше. Он старался дать ей понять, что она личность и у нее есть права, что она не должна быть зависимым существом, как многие женщины. Но иногда решимость ему изменяла, и он снова становился эгоистом, и тогда он возил ее с собой обедать, водил в театры и наслаждался тем, что она рядом.

Я заплакала. Ник поднял руку и нежно погладил меня по щеке.

— И тогда он впал в панику, Люси. Он понял, что не сможет сдержаться, что бросится к ней и станет целовать ее и выплеснет на нее всю свою любовь. Он взял себя в руки и оставил ее в покое, потому что не осмеливался больше быть рядом с ней. Он никогда не думал, даже не мечтал, что она может любить его.

Его рука скользнула по моей шее, он нащупал тонкую цепочку под воротником и вытащил кольцо с печаткой.

— Ты все еще его носишь, Люси?

— Я всегда его носила, Ник. Сначала в память о тебе, потому что я восхищалась тобой и уважала. Затем потому, что ты был так добр, хоть и оставил меня одну. В ту ночь, когда я пришла сюда, после того как тебя ранили, ты говорил мне о своей любви, Ник, и я была так счастлива, хоть мне и казалось, что это просто бред и слова на самом деле ничего не значат. Возможно, я уже давно тебя люблю, просто я не понимала, что это так. А теперь я точно знаю.

— Тогда ты, должно быть, не в своем уме, глупая мартышка. Я так рад. Никогда не меняйся, Люси.

— Ты уже писал мне об этом. Тогда в Ченгфу и снова, когда уехал сюда.

— Я говорил правду.

— Я боюсь, Ник. Ты говоришь обо мне так, как будто я какая-то особенная. Но это не так. Я знаю. Я часто сержусь, пугаюсь и поступаю неразумно. О, я вру, и я была воровкой. Ты даже не представляешь себе мою страницу в книге Ангела Добрых Дел и Грехов.

Знакомая усмешка появилась на уставшем лице, глаза насмешливо светились.

— Это хорошо. Я бы не хотел, чтобы ты была идеальной. Мне понравилось, что ты накричала на меня той ночью, когда я был пьян. Ты выйдешь за меня замуж, Люси Сэбин? Я спрашиваю, стоит ли нам снова пожениться уже по-настоящему, чтобы каждое слово, что мы скажем друг другу, действительно имело значение?

— Да, да, пожалуйста, Ник. Я очень этого хочу!

— Тогда тебе стоит меня поцеловать. Я знаю, что так порядочные девушки не поступают. Но, похоже, у меня нет сил подняться.

Я встала, наклонилась над ним и прикоснулась к его сухим губам. Он обнял меня здоровой рукой. Я почувствовала, как рука его задрожала, и осторожно выпрямилась. Он обессиленно откинулся на подушки, задыхаясь, и смотрел на меня с такой нежностью, которую я никак не ожидала увидеть в этих темных недобрых глазах. В них появился знакомый насмешливый блеск.

— Я слаб, как котенок, черт, — пожаловался он. — Но я скоро выкарабкаюсь, Люси.

— Все скоро будет по-другому. А теперь поспи, дорогой.

* * *

Осада миссии длилась еще восемь дней. За это время было несколько попыток со стороны «боксеров» проникнуть за наши стены, две из них — в один день, и четыре — довольно вялых. Даже на пятый и самый страшный день, когда было два серьезных нападения, мы смогли их отбросить бомбами и ружейным огнем. После этого мы уже с оптимизмом смотрели в будущее и верили, что самое страшное позади.

За эти восемь дней, за исключением тех моментов, когда нас осаждали «боксеры», я лишь наполовину вникала в то, что происходит вокруг, потому что мы с Ником жили в своем особенном солнечном мире. Я выполняла все свои обязанности и старалась не злоупотреблять возможностью побыть с ним подольше, если нужно было делать что-то другое. Но мне было достаточно только знать, что через час или через четыре я снова буду с ним и что он меня любит.

Его рана заживала, и с каждым днем он понемногу набирался сил. Я с радостью наблюдала, как возвращается краска на его лицо, как уходит слабость, как сильнее становятся его рукопожатия и объятия. Мы говорили обо всем, о наших планах на будущее, вспоминали прошлое. Мы часто смеялись при воспоминании о прошлом, потому что теперь оно казалось нам таким теплым, несмотря на то, что временами оно было грубым и даже опасным. Я никогда еще не была так счастлива, и думаю, что могу сказать то же о Нике.

— Я знаю, ты любила «Луноловов», — сказал он однажды, когда я меняла ему бинты после мытья. — Но теперь у меня нет никакого желания выгонять оттуда Фолконов, если они не смогут заплатить. Ты этого не хочешь. К тому же нам бы пришлось жить рядом с Грешемами, а это отрезвляет. Я рассмеялась.

— Мне действительно нравились «Луноловы», но дом сам по себе не имеет значения, Ник. Для меня. Люди, которые в нем живут, делают его таким, какой он есть.

— Верно, — он улыбнулся, его глаза насмешливо заблестели. — К тому же у тебя теперь есть свой собственный лунолов, любовь моя.

— Ты?

— Конечно. Твой идиот-муж. Только слепой дурак, который не может отличить луну от сыра, не смог бы понять, что он делал тебя несчастной все то время, что мы жили в Челси. И я верил, что хоть однажды повел себя не как эгоист, когда оставил тебя.

— Я не была все время несчастной, дорогой Ник, только тогда, когда думала, что не нравлюсь тебе.

— Значит, почти всегда. Но все уже в прошлом, и к добру или к беде, но ты — невеста лунолова, Люси. Где бы ты хотела жить?

— С тобой где угодно, Ник. Мне нравится наш домик в Челси.

— Да, он сейчас вполне подходит. Но он недостаточно большой для семьи. Да и тебе понадобится помощь. Я имею в виду прислугу, — он состроил смешную гримасу. — Куда подевались мои принципы? Их некому даже оплакать. Не обращай внимания. Сколько детей ты хочешь, Люси?

— Мне все равно. Нет, лежи смирно, Ник. Я не могу целоваться и бинтовать одновременно. Хорошо бы четверых.

— Возьму на заметку. Может быть, нам нужен дом в деревне и в Лондоне? Как считаешь?

— Звучит замечательно. У нас хватит денег?

— У нас будет все, что нужно, Люси. У меня нюх на деньги. Мы можем купить ферму. Я брошу рынок металлов. Может быть, я стану брокером в «Ллойдз». Или, если хочешь, мы можем сначала отправиться в путешествие.

— Как скажешь, Ник, дорогой. Повязка готова, теперь можешь меня поцеловать.

Он улыбнулся и погладил мою шею.

— Бесстыжая девчонка.

— Я не такая, честно. Только, когда ты рядом.

— Мне нравится. Иди ко мне, любовь моя.

В один из этих дней, когда я была у Ника, пришел мистер Марш и бросил на кровать бесформенный черный предмет. Это был маленький кожаный мешочек, похожий на суму пилигрима, почти черный от старости и потрескавшийся.

Мистер Марш сказал:

— Поскольку ты слишком занята, Люси, я решил сам посмотреть. Этот бронзовый щит в твоей бывшей комнате не был вмурован в стену. Его просто замазали глиной и несколько раз забелили известью.

Ник взял мешочек и перевел взгляд с меня на отца.

— Изумруды? Они были там, отец?

— Сам посмотри.

В мешочке было тридцать шесть больших необработанных камней. Они были похожи на зеленоватую речную гальку, но Ник их сразу оценил. Он внимательно рассмотрел один и тихонько присвистнул.

— Если смотреть невооруженным глазом, то в этом нет ни одной трещинки. Для изумруда это большая редкость. Десять или пятнадцать каратов, по крайней мере, а это не самый большой. Здесь целое состояние, Люси. Интересно, откуда они, через сколько рук прошли. От арабского принца к индийскому радже, затем к монгольскому хану, от него к китайскому военному вождю и еще, возможно, через десятки рук за сотни лет. Никто их не резал, не обрабатывал. Просто капитал, очень удобного размера, можно носить в кармане.

Мистер Марш спросил:

— Что будешь делать с ними, Ник?

— Спроси Люси. Она их нашла. Но, пользуясь своим привилегированным положением, будучи ее мужем, я бы осмелился предложить ей взять четвертую часть и разделить между собой, тобой, миссией и доктором Ленгдоном. Нам бы не хотелось, чтобы доктор всю оставшуюся жизнь собирал жалкие гроши. Оставшиеся три четверти следовало бы разделить поровну между Грешемами и Фолконами.

Мистер Марш сказал:

— Выпусти меня, Ник. У меня еще полно дел.

Ник улыбнулся.

— Если тебе так хочется, хорошо. Но что касается изумрудов, я бы посоветовал тебе согласиться с тем, что решит твоя невестка. И не спорь. У нее ужасный характер, она страшна в гневе. Я тебе как-нибудь расскажу, как она на меня набросилась из-за такого пустяка, как чашка кофе.

Мистер Марш засмеялся.

— Я лучше сразу сдамся.

— Ты мудрый человек, отец.

Осада миссии закончилась прозаически. Она просто выдохлась. Однажды утром молодая китаянка поднялась на холм и позвала нас. Когда я вышла поговорить с ней через толстые деревянные ворота, я увидела, что это Лиу, женщина, у которой я принимала роды в тот день, когда в Цин Кайфенг появился Роберт Фол-кон. Она была потрясена, услышав мой голос.

— Это правда ты, Луци? Мы думали, ты уехала в страну чужаков.

— Я вернулась. Почему «ай хо чуан» разрешили тебе прийти сюда, Лиу?

— Их здесь больше нет. Они ночью ушли, Луци. Из Ченгфу пришло сообщение. Войска императрицы арестовали мандарина. Солдаты чужаков взяли Пекин, и императрица прекратила войну. Она приказала всем «ай хо чуан» распустить свои отряды и прекратить войну под страхом смерти.

— Правда?

— Клянусь ребенком, которого ты приняла, Луци. В Цин Кайфенг ненавидели «ай хо чуан», но мы слишком боялись их. А теперь они ушли, иначе я не смогла бы прийти сюда.

— Подожди, Лиу. Я должна сказать своим друзьям.

Я побежала в миссию, чтобы сообщить радостную весть. Террор «боксеров» закончился, и мы выстояли. От радости я верила, что все беды и опасности позади и нас ждет только счастье. Но это было глупо. Я забыла, почему отправилась в Китай.

* * *

На следующий день из Ченгфу прибыл отряд американских солдат. У них был приказ собрать всех иностранных граждан, оставшихся в живых, и отвезти их в Тяньцзинь, где они останутся до тех пор, пока не будет официально заключен мир и они не смогут продолжать свою деятельность. Мистер и миссис Феншоу собрали детей и через несколько часов под охраной солдат выехали в путь на повозках, запряженных мулами, реквизированными в Ченгфу. Доктор Ленгдон сказал, что Нику нельзя никуда ехать еще хотя бы неделю и что он сам никуда не поедет, потому что собирается возвратиться в Ченгфу и продолжать свою практику особенно теперь, когда мандарин Хуанг Кунг смещен со своего поста.

— Я слишком стар, чтобы начинать новую жизнь, лейтенант, — сказал он молодому офицеру. — Я прожил в Ченгфу тридцать лет и хочу умереть там, а не где-нибудь в другом месте. Поезжайте и не волнуйтесь за нас.

Я без Ника, естественно, никуда не поехала, а мистер Марш никуда без нас ни за что бы не уехал. Юлан тоже осталась, потому что как раз накануне восстания один небогатый крестьянин из деревни спросил миссис Феншоу, может ли его сын жениться на Юлан. Юлан была согласна, и, поскольку она была уже достаточно взрослая и скоро должна была покинуть миссию, миссис Феншоу согласилась.

Лейтенант-американец сказал, что они через шесть-семь дней будут ехать обратно и отвезут нас в Тяньцзинь.

В миссии было непривычно тихо, когда нас осталось всего пятеро. Я приготовила сытный ужин из запасов, оставленных нам солдатами, и мы наелись вволю. Через три дня доктор Ленгдон уехал в Ченгфу на повозке, запряженной мулом, одолженной у одного из крестьян. Мы с Ником просили его поехать вместе с нами в Англию, но он только улыбался и качал своей седой головой.

— Я стар, я устал, но я здесь нужен, Люси. И я хочу здесь остаться. Пишите мне, я никогда вас не забуду. Никогда не забуду Ника. Он нас всех спас. А когда вы с Томом Маршем пришли, вы продолжили то, что делал Ник. Я не забуду тебя, Люси. Я все-таки выдал тебя замуж, не так ли? А это напомнило мне о том, что я еще не целовал невесту. Иди-ка ко мне.

В тот же день, через несколько часов после обеда, доктор Ленгдон уехал, а я отправилась в деревню, чтобы найти немного ткани и починить куртку Ника, которая была вся разорвана в результате взрыва, чуть не стоившего Нику жизни. Он потребовал, чтобы ему принесли одежду, и я оставила его, сидящим на постели в брюках, рубашке и ботинках. Он все еще был очень слаб, но последние три дня по несколько раз ходил по комнате под наблюдением доктора Ленгдона и уже не морщился от боли.

Я была в деревне больше получаса, потому что меня многие останавливали. Поднимаясь на холм, я увидела, что к воротам привязана лошадь. Она была вся в мыле, кто-то мчался на ней всю дорогу без остановки. Интересно, кто же это. Дверь в здание миссии была открыта, и, когда я вошла, сердце сжалось и кровь начала стынуть в килах.

На полу лежал мистер Марш, на голове у него была ужасная ссадина, и по лицу текла струйка крови. Я встала на колени рядом с ним, чувствуя, как кровь стучит в висках, и с радостью обнаружила, что он дышит. Через мгновение я уже была на ногах, потому что меня обуял новый страх, и я бросилась по лестнице с криком:

— Ник! Ник!

Я бежала по коридору в комнату Ника, когда услышала его крик:

— Нет, Люси! Назад! Беги!

Я влетела в комнату и остановилась, словно наткнувшись на невидимую стену.

— Ты ведь знаешь, что она не убежит, не так ли, Ник? — сказал Роберт Фолкон.

Он немного отодвинул занавеску, разделявшую комнату, и стоял у стены. В руке у него был пистолет. Он выглядел почти так же, как в день нашей первой встречи, когда он приехал в Цин Кайфенг. Только сейчас он улыбался, но в его улыбке и глазах было что-то такое, от чего мне стало плохо.

— Сюда, Люси, — он махнул пистолетом, и я прошла рядом с ним на половину Ника. Ник сидел на кровати, ноги в ботинках касались пола, из-под рубашки были видны бинты, лицо у него окаменело. Я подбежала к нему, он обнял меня одной рукой, не отводя глаз от Роберта Фолкона, который отошел от стены и подошел к изголовью кровати, за спиной у него была занавеска.

И только сейчас, словно проснувшись, я поняла, что за последние несколько недель я забыла о Роберте Фолконе, забыла, что я приехала в Китай, чтобы предотвратить беду, если они с Ником встретятся. И вот Роберт здесь… с пистолетом в руке.

Он улыбнулся.

— Наконец-то мне повезло, не так ли? После всех этих лет, когда все пошло прахом. Две недели я сидел в Тяньцзине, не находя себе места, мне не терпелось поскорее добраться сюда, как только кончится война. По дороге сюда я встретил людей из миссии с солдатами. Теперь я знал, что ты здесь и Люси с тобой. Дорогая маленькая Люси, которая решила загадку, но мне ничего не сказала. Я думал, ты снова выиграл, Сэбин, но нет. Теперь моя очередь.

Я увидела, как пульсирует кровь у виска под золотистой прядью.

— Моя очередь, Ник, — повторил он. — Отдай мне изумруды.

Ник засунул руку под подушку и вытащил оттуда старинный кожаный мешочек.

— Здесь все, — голос его был совершенно бесстрастным, он поднял мешочек.

— Бросай. Нам лучше сохранять дистанцию, — у Роберта на губах была ужасная лучезарная улыбка. — Ранен ты или нет, с тобой лучше не рисковать. Я давно это понял. Еще в школе. Припоминаешь?

— Я помню, как ты изливал свою ненависть на Эдмунда Грешема, пока я тебя не остановил. — Ник бросил мешочек, и он упал к ногам Роберта. — Милости прошу, Фолкон! — все тем же бесстрастным голосом сказал Ник. — Ты бы в любом случае получил свою долю.

Роберт покачал своей золотоволосой головой, продолжая зловеще улыбаться:

— Победитель получает все, Сэбин.

— Тогда бери и уходи.

— Оставив тебя в живых? Я никогда не буду чувствовать себя в безопасности, старина. Тебе конец.

— Пусть будет так. Отпусти Люси. Немедленно.

— Оставить ее в живых? Да она же свидетель. Так не пойдет. И твой отец, ему тоже придется умереть, он все еще жив. Мне пришлось ударить его по голове. Я не хотел насторожить тебя выстрелом, — он посмотрел на меня, и его лицо вдруг исказилось непонятной тоской. — Ты предала меня, Люси, но я тебя прощаю. Я не хочу тебя убивать, но должен. Ты ведь понимаешь, правда?

Я ответила дрожащим голосом:

— Нет, Роберт, не понимаю. Пожалуйста, опусти пистолет. Ты возбужден…

— Прекрати! — яростно выкрикнул он. — Прекрати! Если ты не понимаешь, то только потому, что ты дура. Мне нужно было покончить с тобой еще тогда, в пещерах, а не оставлять тебя в живых, но я не смог себя заставить. Я не знаю, как ты нашла выход, но это было мне хорошим уроком. Я слишком мягкосердечен. Больше я подобной ошибки не допущу.

Мне казалось, что чем дольше мы будем говорить, тем больше шансов на то, что волна безумия, нашедшего на него, пройдет, и я спросила:

— Почему ты отнес меня в пещеры, Роберт? Он посмотрел на меня с гневным раздражением.

— А что еще мне оставалось? Я должен был на тебе жениться, господи! Я — Фолкон, но я уже был готов жениться на сироте, чтобы спасти «Луноловов». Поэтому я и положил бумаги в твой чемодан. Но Грешемы запретили мне встречаться с тобой, мне нужно было от тебя избавиться, чтобы выиграть время, пока адвокаты найдут наследников, уже твоих наследников. Боже мой! Неужели ты не понимаешь, что мне ничего другого не оставалось? Неужели непонятно, почему я оставил тебя в пещерах? Но ты выбралась. А когда ты появилась в «Луноловах», я снова подумал, что могу жениться на тебе…

Я не могла рассчитывать, что мистер Марш придет нам на помощь. От той раны, что у него, он не скоро придет в себя, я не смогу так долго заставлять Роберта говорить. Я молилась о том, чтобы какое-нибудь сказанное мною слово развеяло облако безумия, застилавшее его ум. Поэтому я снова заговорила:

— Ты был так добр ко мне, Роберт. Неужели ты ничего ко мне не чувствовал?

Он посмотрел раздраженно.

— К тебе? Что это значит? Я люблю только «Луноловов». О, ты хорошенькая и временами забавная. Я никогда не испытывал желания покончить с тобой. Я и сейчас этого не хочу, — его глаза неожиданно заблестели. — Но я должен свести счеты с Сэбином. Он уже мертвец. И тебе тоже придется умереть. Дураку ясно!

Он прицелился.

— Ты — первый, Сэбин.

Я почувствовала, как Ник весь напрягся, и поняла, что он бросится на Роберта в безуспешной попытке добраться до него. Неожиданно ужас, который рос во мне, сменился такой яростью, которой я в себе даже не предполагала. Я выбросила вперед руку, ударив Ника так, что он упал на кровать, выпустив меня, и ринулась на Роберта Фолкона. Я почувствовала, как оскалилась, как волосы встали дыбом, а пальцы сами по себе превратились в когти.

— Нет! — крикнула я.

Я заметила изумление на лице Роберта, и, когда я была уже рядом, его свободная рука поднялась и он ударил меня кулаком так, что я отлетела к стене и поползла по ней вниз, почти теряя сознание.

Я услышала, как Роберт воскликнул:

— Не двигаться, Сэбин!

Я медленно подняла голову, перед глазами все кружилось. Ник беспомощно лежал на кровати. Он упал на рану и изо всех сил пытался сесть, так что пот тек по лицу. Роберт опомнился от изумления и прищелкнул языком:

— Тигрица защищает своего самца, — сказал он. — Ты покорил сердце китайской сироты, Ник. Как это тебе удалось?

Не сводя глаз с Роберта, я медленно встала на четвереньки.

— Нечего сказать, Ник? — насмешливо осведомился он, улыбнувшись, и щека его быстро задергалась. — Слова иссякли, удача тоже? Что ж, пора покончить и с тобой. Я собираюсь пристрелить тебя, как собаку. Немедленно…

Он аккуратно прицелился. Я все еще не могла подняться, когда раздался выстрел, его звук с такой силой ударил по моему телу, словно пуля попала в меня.

Из моей груди вырвался жуткий звук, судорожное рыдание, и я повернула голову к кровати, туда, где лежал Ник. Он не шевелился, его голова была приподнята, и он, не мигая, смотрел на Роберта, словно не верил своим глазам. Невероятно, но он, кажется, даже не ранен. Роберт промахнулся. Я повернула голову в его сторону, мольба готова сорваться с моих губ, но я онемела. Голова Роберта упала на бок, из непослушных пальцев выскользнул пистолет. Он качался, глядя на Ника изумленными синими глазами. Ноги у него подкосились. Глаза потускнели, становясь пустыми, и он упал на занавеску. Под тяжестью его тела ширма оборвалась. Роберт рухнул на пол, брезент обрушился на него.

Я увидела Юлан, она стояла в нескольких шагах от Роберта. Голова его лежала у ее ног. Она сжимала пистолет мистера Марша и медленно его опускала. Из дула вился едва заметный дымок. Она оторвала взгляд от Роберта Фолкона и посмотрела на меня. Лицо ее посерело. Голос дрожал:

— Я должна была, Луци. Он убил мистера Марша. Я видела, но он меня не заметил. Я побежала за пистолетом мистера Марша и услышала, как ты кричишь. Я тихо подошла. Я слышала, как он сказал, что убьет вас. Я должна была его остановить, Луци.

Я поняла. Роберт стоял спиной к занавесу. Юлан выстрелила из-за занавески, опередив его. Это ее выстрел я услышала. В горле у меня пересохло, я сказала непослушными губами:

— Ты спасла нас, Юлан. Не бойся. Мистер Марш не убит. Он дышит. — Я повернулась к Нику, который, превозмогая боль, поднялся с кровати, на его лице не было ни кровинки. — Ник, твоя рана? Прости, если я сделала тебе больно…

Он нетерпеливо покачал головой и стащил с кровати одеяло здоровой рукой. Моя голова все еще была тяжелой от удара, я подошла и помогла Нику накрыть Роберта Фолкона.

— Несчастный, — с жалостью сказал Ник. — Он сошел с ума. Он бы убил нас и думал бы, что правильно сделал, — он осторожно взял пистолет из дрожащих рук Юлан и медленно и четко сказал: — Мы не забудем, Юлан. Пока мы живы, ты ни в чем не будешь нуждаться.

— Ник… — я взяла его за руку. — Пожалуйста, ляг. Ты ужасно выглядишь.

— Не удивительно, — он крепко схватился за меня. — Мне никогда еще не было так страшно в жизни, когда ты на него бросилась, — он выпрямился. — Я не могу лечь сейчас. Там мой отец… — он посмотрел на тело, накрытое одеялом. — И это. Вы, девушки, одни не справитесь.

— Нет, мы справимся, Ник, дорогой. Мы со многим справлялись, и я могу привести кого-нибудь из деревни, если будет нужно. Не волнуйся.

Он покачнулся, и я помогла ему лечь.

— Да… тебе слишком часто приходится справляться самой, — ему не хватало воздуха, в глазах была злость. — Это в последний раз. В последний раз тебе придется справляться самой. Я обещаю, Люси.

* * *

Мы выехали из Тяньцзиня через месяц. Мистер Марш оправился от сотрясения мозга, которое он получил после жестокого и неожиданного нападения Роберта Фолкона, и Ник снова стал самим собой. Это было удивительное путешествие. У нас с Ником в каюте было две койки, но я спала в его объятиях. В каюте было тесно и душно, но мы не замечали ничего. Мы были вместе, в безопасности, а все остальное не имело значения.

Мы вернулись в Англию, когда уже с деревьев осыпались все листья. Мы снова обвенчались в маленькой церкви в Челси. Эдмунд Грешем пришел на нашу свадьбу, так же как и мистер и миссис Фолкон. Они привезли с собой и Метью, который надулся, когда я его поцеловала: он ревновал меня к Нику.

Мы не сказали Фолконам правды. Мы объяснили им, что Роберт был с нами в Цин Кайфенг во время осады и погиб, защищая ворота миссии. Он лежал на английском кладбище в Ченгфу. Думаю, миссис Фолкон нам не поверила, потому что, когда она начала расспрашивать меня о каких-то подробностях, я смутилась и стала сама себе противоречить. Она посмотрела на меня своими прекрасными скорбными глазами и тихо сказала:

— Не важно, Люси. Думаю, тебе хочется все забыть. Роберт был странным мальчиком, и мы всегда боялись, что он может… Не будем о его недостатках. Спасибо, что сказали, что он умер, как отважный солдат. Таким мы будем его помнить.

Деньги, вырученные за изумруды, мы разделили так, как предложил Ник еще в миссии. Мистер Грешем прислал нам письмо, в котором выражал свою благодарность в довольно высокопарных выражениях. Фолконы не хотели брать свою долю. Они решили уехать из «Луноловов» и поселиться в Корнуолле. Мне пришлось их умолять, и они все-таки взяли свои деньги. Ник перевел через банк деньги доктору Ленгдону и миссии, включая пять тысяч фунтов из собственных средств для Юлан. В Китае с такими деньгами она станет богатой женщиной.

Еще одним гостем на нашей маленькой свадьбе был лорд Шипли, который потребовал у мистера Марша, чтобы его пригласили. Он вел себя по отношению к Нику угрожающе:

— Имейте в виду, Сэбин, что вы должны вести себя с этим ребенком безупречно, черт побери! Вы слышите? Относитесь к ней, как к королеве, иначе, клянусь Богом, я прикажу вас утопить в Темзе темной ночью и сам на ней женюсь! Да она достойна десяти таких, как вы, молодой повеса, десяти, слышите?

— Похоже, двадцати, сэр, — глаза Ника насмешливо улыбались. — И, если бы вы были на тридцать лет моложе, я бы вызвал вас на дуэль за то, что вы осмелились послать ее в Пекин.

— Совершенно с вами согласен. Но я не мог ее остановить, дружище. Она бы все равно за вами помчалась. И они с Маршем, между прочим, решили исход пекинской операции, она и Марш! Марш! Еще шампанского! О! Простите, старина, вы сегодня отец жениха, не так ли? Тысячу извинений! Я сам налью.

Кажется, если уж судьба решила тебе улыбнуться, она ничего не сделает наполовину. Всю свою жизнь я прожила в отчаянной бедности, теперь же все изменилось. Но на этом не закончилось. Через два месяца после нашей свадьбы я получила письмо. В тот вечер мы были в театре и ужинали в ресторане. Когда мы в полночь вернулись домой в Челси, меня ждало письмо с печатью Военного министерства.

Едва сбросив плащ, я распечатала конверт и вскрикнула.

Ник спросил:

— Что случилось, любовь моя?

— Это… это официальное письмо от лорда Шипли, и здесь счет Казначейства на… — я проглотила воздух. — На тысячу фунтов, Ник! Он пишет, что это «за неоценимую услугу, оказанную Вооруженным силам Ее Величества в передаче сообщения, которое поддержало защитников Пекина и предотвратило резню… о, и все в том же духе. Но он пишет, что твой отец получил такую же сумму! О, Ник! Что я буду со всем этим делать?

Он рассмеялся и крепко меня обнял.

— Это ничтожная сумма. Несколько залпов, произведенных с военного корабля, стоят дороже. Что с этим делать, Люси? Я не знаю. Купи себе шляпу. Или сделай себе операцию, чтобы твои глаза не были такими безобразно круглыми, как у чужаков.

— Ник, прекрати меня дразнить и выпусти.

— Нет. Ты слишком красивая. Если я выпущу тебя, кто-нибудь сможет украсть.

— Тогда подними меня повыше. Твое кольцо впивается в меня — кольцо теперь было обрамлено красивым жадеитом овальной формы, и я могла носить его, как кулон.

Он взял меня на руки.

— Так лучше? Хорошо. Выключай свет.

Он поцеловал меня, пересек комнату и стал подниматься по лестнице.

— Я так рада за твоего отца, Ник!

— Да. Он мог бы уже спокойно отдыхать, после того как получил свою долю, но он ни за что не станет. Будет служить.

— Он хороший слуга.

— О, да, Люси. Очень хороший.

— Таким можно гордиться?

— Да, Люси. А ты кем собираешься стать?

— Я? Можно я просто останусь любящей женой, пожалуйста, Ник. — Мы уже поднялись по лестнице. — А ты, Ник?

Он толкнул ногой дверь в спальню, и мы вошли.

— Это просто, — он снова поцеловал меня. — Просто никогда не меняйся, и я буду самым счастливым человеком на свете.

Примечания

1

Гай Фокс — глава «Похорового заговора» (5 ноября 1605 года; был устроен католиками с целью убийства короля Якова I; под здание парламента подложили бочки с порохом; заговор был раскрыт.) (Прим. перев.)

2

Morning star (англ.) — утренняя звезда. (Прим. перев.)

3

Великана нож — giant's knife (англ.); Цин Кайфенг — Tsin Kai-feng (англ.). (Прим. перев.)

Content

Мэйдлин Брент
Превратности судьбы

Глава первая

Глава вторая

Глава третья

Глава четвертая

Глава пятая

Глава шестая

Глава седьмая

Глава восьмая

Глава девятая

Глава десятая

Глава одиннадцатая

Глава двенадцатая

Примечания