Бернхард Шлинк

Возвращение

Часть первая

1

В детстве я всегда проводил летние каникулы в Швейцарии, у дедушки и бабушки. Мама отводила меня на вокзал и усаживала в вагон; если мне везло, то я ехал без пересадки и через шесть часов выходил на перрон, где меня уже поджидал дед, а если не везло, на границе приходилось делать пересадку. Один раз я перепутал поезд и сидел в вагоне, заливаясь слезами, пока добрый дядя-кондуктор не успокоил меня и через несколько остановок не пересадил на другой поезд, передав с рук на руки новому кондуктору, а тот переправил меня дальше, и вот так, по кондукторской эстафете, меня доставили на место.

Я любил ездить на поезде. Мне нравилось смотреть, как мимо пролетают селения, как сменяют друг друга пейзажи за окном, нравилось уютное купе, нравилось, что я такой самостоятельный. У меня был свой билет, свой документ, было что поесть и что почитать в дороге, я был сам по себе, и никто мне был не указ. В швейцарских поездах купейных вагонов не было. Зато все места были парные, у окна или у прохода, и тебе не грозило оказаться, как в купе, зажатым попутчиками с двух сторон. Да и светлые деревянные сиденья у швейцарцев были, на мой вкус, намного симпатичнее, чем красно-коричневая пластмассовая отделка у немцев, а серый цвет вагонов, надпись на трех языках «SBB — CFF — FFS»[1] и герб с белым крестом на красном поле выглядели намного благороднее грязновато-зеленой немецкой краски и надписи «DB».[2] Я гордился тем, что я — наполовину швейцарец, хотя от неказистых немецких поездов веяло чем-то близким, родным, домашним, напоминая и неказистый городок, в котором жили я и мама, и неказистый люд, который нас там окружал.

Я доезжал до большого города на берегу озера, и там мое путешествие заканчивалось. Это была конечная станция, и мне нужно было просто идти вдоль перрона к вокзалу, ведь разминуться с дедушкой я никак не мог: он был большой и сильный, с пышными седыми усами и лысиной на голове, с темными глазами, одетый в светлый полотняный пиджак, с соломенной шляпой и тростью в руке. Он весь был сама надежность. Он остался для меня таким же огромным, даже когда я его перерос, и таким же сильным, даже когда он стал ходить, опираясь на палочку. Когда я стал студентом, он иногда по-прежнему брал меня на улице за руку. Я немного стеснялся, но мне не было стыдно.

Дедушка и бабушка жили в одном из городков, растянувшихся по берегу озера, и при хорошей погоде мы с дедушкой садились не на поезд, а на пароход. Больше всего мне нравился большой старый колесный пароход, в самой середине которого находилась машина, и я зачарованно глядел, как в ней движутся бронзовые и стальные поршни и рычаги, блестящие от смазки. На пароходе было несколько палуб, открытых и закрытых. Мы стояли на передней палубе, дышали полной грудью и смотрели на маленькие городки, появлявшиеся один за другим на берегу и вновь исчезавшие из виду; вокруг парохода кружили чайки, по озеру плавали, красуясь тугими парусами, яхты, и спортсмены на водных лыжах выделывали разные фигуры. Иногда из-за ближних гор показывались вершины Альп, и дедушка каждую из них называл по имени. Проложенная солнцем по глади воды световая дорожка, ярко искрившаяся посредине и распадавшаяся по краям на танцующие осколки, двигалась вместе с пароходом, и мне это казалось необъяснимым чудом. Я уверен, дедушка тогда объяснил мне природу такого оптического явления, и все же по сю пору я воспринимаю его как чудо. Световая дорожка начинается там, где как раз стою я.

2

В то лето, когда мне исполнилось восемь, у мамы не нашлось денег мне на билет. Она, уж не знаю как, отыскала водителя-дальнобойщика, и тот согласился довезти меня до границы и передать там с рук на руки другому водителю, который довезет меня до дедушки и бабушки.

Мы уговорились встретиться возле товарной станции железной дороги. Маме было некогда дожидаться, пока машина приедет; она поставила меня вместе с чемоданом перед воротами и строго-настрого наказала не отходить ни на шаг. Я ждал, тревожно вглядываясь в выезжавшие из ворот грузовики, а потом смотрел им вслед, одновременно успокоенный и разочарованный. Я раньше и не представлял себе, что они такие огромные, так громко рычат моторами и выпускают из выхлопной трубы такой вонючий черный дым. Настоящие чудовища.

Не знаю, сколько я тогда прождал. Часов у меня не было. Через какое-то время я уселся на чемодан и каждый раз вскакивал, когда очередной грузовик замедлял ход, словно собираясь остановиться. Наконец один грузовик затормозил рядом со мной, водитель поднял меня вместе с чемоданом в кабину, а его напарник уложил меня на спальное место, расположенное за водительским креслом. Мне было сказано, чтобы я держал рот на замке, не высовывался головой над краем лежанки и спал. Было еще светло, но я не смог уснуть, даже когда стемнело. Поначалу водитель или его напарник время от времени оборачивались в мою сторону и ругались, если я высовывался. Потом они обо мне позабыли, и я спокойно глядел в окно.

Угол обзора был небольшой, но через боковое стекло со стороны напарника виден был закат солнца. Из разговора водителя с напарником я уловил какие-то обрывки: речь шла об американцах, о французах, о грузе и о деньгах. Я задремал под равномерный шум колес и мягкое потряхивание, пока грузовик ехал по дороге из больших бетонных плит, которыми в ту пору мостили автомагистрали. Скоро магистраль закончилась, и мы поехали по разбитой каменистой дороге. Из-за рытвин водителю приходилось постоянно переключать передачу. Эта ночная поездка выдалась беспокойной.

Грузовик время от времени останавливался, в кабину заглядывали какие-то люди, водитель с напарником выходили из машины, открывали задний борт и что-то двигали и переставляли в кузове. Иногда грузовик останавливался у фабрик и складов, где ярко светили лампы и звучали громкие голоса, иногда — на плохо освещенных или совсем темных заправках, парковках, а то и вовсе посреди поля. Должно быть, водитель и его напарник занимались и собственными делами: наряду с основным грузом перевозили то ли контрабанду, то ли краденое, и поэтому весь путь занял намного больше времени, чем они рассчитывали.

Как бы там ни было, до границы мы добрались с опозданием, другой грузовик уже уехал, и мне пришлось несколько часов в предрассветных сумерках просидеть на площади городка, названия которого я не запомнил. На площадь выходила церковь, там стояли два-три новых дома и несколько зданий с сорванными крышами и пустыми глазницами окон. С первыми лучами солнца на площади появились люди и развернули на ней рынок; они привезли с собой мешки, ящики и корзины на больших двухколесных тележках с плоской грузовой площадкой, в которые грузчики впрягались, накинув себе через плечо лямку. Меня всю ночь мучил страх: я боялся капитана и рулевого, управлявшего грузовиком, боялся нападения пиратов и несчастного случая, боялся, что захочу в уборную. Когда появились люди, я испугался, что кто-нибудь меня заметит и станет мной командовать, одновременно я боялся, что меня никто не заметит и никто обо мне не позаботится.

Когда солнце поднялось выше, я очутился на самом солнцепеке, но не решался отойти от скамейки, пока наконец рядом со мной у тротуара не затормозила легковая машина с откинутым верхом. Шофер остался в машине, его попутчица вышла, взяла мой чемодан и положила в багажник, а меня усадила на заднем сиденье. То ли из-за того, что машина была огромная, то ли из-за яркой одежды водителя и его спутницы, то ли из-за независимой манеры их поведения и легкости жестов, то ли из-за того, что, когда мы пересекли границу со Швейцарией, они купили мне мороженое, первое мороженое в моей жизни, но с тех самых пор я всякий раз вспоминал этих двоих, когда слышал о богатых людях или читал о них. Кто они были? Такие же контрабандисты или укрыватели краденого, как шофер-дальнобойщик? Одним словом, и с ними мне тоже было страшновато, хотя эти двое, сами еще молодые, обращались со мной ласково, словно с младшим братишкой, и доставили меня к бабушке и дедушке как раз к обеду.

3

Дедушкин дом был построен архитектором, который изрядно постранствовал по белому свету. Далеко выступающая вперед крыша на искусно обтесанных деревянных подкосах, мощный эркер второго этажа, украшенный водостоками балкон на третьем этаже и окна с полукруглыми кирпичными арками делали его похожим на колониальную усадьбу, испанский замок и романский монастырь одновременно. Причем одно с другим хорошо сочеталось.

Кроме того, все это скреплялось воедино еще и садом: слева росли две высокие ели, справа — огромная яблоня, впереди — старая и плотная живая изгородь, по правой стене дома вился дикий виноград. Сад был большой; улицу от дома отделяла лужайка, с правой стороны были разбиты овощные грядки с помидорами и фасолью, тянулись кусты малины, смородины и ежевики, там же находилась компостная куча, по левую сторону шла широкая, посыпанная гравием дорожка, которая сворачивала за дом, где находилась входная дверь, обрамленная двумя кустами гортензии. Когда мы с дедом по скрипучему гравию подходили к дому, бабушка, издалека заслышав наши шаги, распахивала дверь, прежде чем мы оказывались на крыльце.

Скрип гравия, жужжание пчел, стук мотыги или металлических граблей на огороде, запавшие мне в память с тех пор, как я проводил лето у бабушки с дедушкой, стали для меня звуками лета. Пахнет же лето горьковатым запахом нагретого солнцем самшита и гниловатыми испарениями компостной кучи. А летняя тишина — это тишина послеобеденной поры, когда не слышно ни детских голосов, ни собачьего лая, ни дуновения ветра. На улице, где стоял наш с мамой дом, всегда было оживленное движение; когда мимо проезжал трамвай или грузовик, у нас звенели оконные стекла, а когда строительные машины сносили разбомбленные соседние дома или работали на новостройке, в комнате дрожали полы. У дедушки и бабушки никакого транспорта не было и в помине, ни перед домом, ни в деревне. А если мимо проезжала запряженная лошадью телега, дед посылал меня за совком и ведром, и мы с ним неторопливо шествовали за подводой, собирая лошадиные яблоки для компостной кучи.

В этом городке имелся железнодорожный вокзал, пристань, несколько магазинов и две или три гостиницы, причем в ресторане одной из них алкоголя не подавали, и бабушка с дедушкой иногда водили меня туда по воскресеньям обедать. Дед ходил за покупками через день, следуя маршрутом от молочной лавки к сырной, потом к булочной и кооперативному продуктовому магазину, заворачивая иногда в аптеку или к сапожнику. Дедушка ходил в светлой полотняной куртке и светлой полотняной кепке, в кармане куртки лежала книжечка, которую бабушка сшила ему из обрезков бумаги, в книжечку он записывал, что надо купить, в правой руке у него была палка, а левой он держал за руку меня. Я нес старую кожаную сумку, а поскольку мы ходили за покупками через день, она никогда не заполнялась доверху, и нести ее было не тяжело.

Быть может, дедушка ходил за покупками через день, чтобы доставить мне удовольствие? Я любил эти походы: любил запах аппенцеллерского и грейерцерского сыров в молочной и сырной лавках, запах свежего хлеба в булочной, мне нравилось изобилие товаров в продуктовом магазине. Он был намного красивее той лавчонки, в которую мама всегда посылала меня, потому что там нам отпускали товар в долг.

Совершив покупки, мы шли к озеру, кормили лебедей и уток остатками черствого хлеба и смотрели на проплывавшие по озеру, отходившие от пристани и причаливавшие пароходы. И здесь царил полный покой. Волны плескались о прибрежную стену, и этот чмокающий звук лета тоже запечатлелся в моей памяти.

А еще были звуки вечера и наступавшей ночи. Мне разрешали оставаться со взрослыми, пока не пропоет дрозд. Лежа в постели, я не слышал ни звука моторов, ни голосов; я слышал, как часы на церковной башне отбивали время, слышал, как каждые полчаса по железной дороге между домом и озером проезжал поезд. Сначала вокзал, находившийся в верховье озера, звоном колокола сообщал вокзалу, находившемуся в низовье, что в его сторону направляется поезд, через несколько минут поезд проезжал мимо нас, и проходило еще несколько минут, прежде чем нижний вокзал сообщал верхнему, что поезд прибыл. Нижний вокзал находился от нас дальше, чем верхний; звук его колокола был еле слышен. Через полчаса проходил поезд, направлявшийся к верховью озера, и те же звуки повторялись в обратной последовательности. Сразу после полуночи проходил последний поезд. И потом до моего слуха доносился только шум ветра в деревьях и шуршащего по гравию дождя. А так царила полная тишина.

4

Лежа в постели, я никогда не слышал звука шагов по дорожке. Бабушка и дедушка никуда не ходили по вечерам и сами никого в гости не приглашали. Лишь проведя у них не одно лето, я понял, что они по вечерам работали.

Поначалу я не задумывался о том, на какие средства они жили. Мне было ясно, что они зарабатывали деньги не так, как мама, которая утром уходила из дому, а вечером возвращалась домой. Я видел, что многое из того, что у них подавалось на стол, было взято из собственного сада и огорода, однако ведь одним приусадебным хозяйством нельзя было прокормиться. Я даже знал, что такое пенсия, однако никогда не слышал, чтобы бабушка и дедушка жаловались на нехватку денег, как жаловались у нас в городе старики из нашего подъезда, которых я встречал в лавке, и поэтому я не понимал, что бабушка и дедушка тоже пенсионеры. Я вообще не задумывался, на что они живут.

После смерти деда остались его мемуары. И только из них я узнал, откуда он родом, чем занимался и на какие средства жил. Он много чего рассказывал мне во время наших прогулок и пеших походов, но совсем ничего не рассказывал о себе. А ведь ему было что рассказать.

Он мог бы рассказать, например, об Америке. В девяностые годы девятнадцатого века отцу моего деда жизнь в деревне опостылела, после того как оползень разрушил его дом и погубил сад, и он, как многие из его деревни, вместе с женой и четырьмя детьми отправился в Америку. Он хотел, чтобы дети его стали настоящими американцами. На поезде они добрались до Базеля, оттуда на речном пароходе до Кёльна, а потом на поезде, на океанском пароходе и в повозке — соответственно до Гамбурга, Нью-Йорка, Ноксвилла и Хэндсборо: в мемуарах повествуется о величии достроенного Кёльнского собора, о просторах Люнебургской пустоши, о спокойном и о бурном море, о том, как они увидели статую Свободы, о встрече в Америке с родственниками, которые выехали туда много раньше и процветали или бедствовали. В Хэндсборо умерли сестра и брат моего деда, а жестокосердый родственник не разрешил, чтобы их похоронили на принадлежавшем ему кладбище, и их похоронили рядом с кладбищем, — наконец-то я понял, что означала фотография, висевшая в спальне стариков: на ней перед маленьким, уютным, обнесенным кованой решеткой кладбищем с каменными воротами виднелись две невзрачные могилки, огороженные досками. Эмигранты устроились в Америке, однако счастья им это не принесло. Их мучила тоска по родине, а эта болезнь иногда бывает смертельной. В мемуарах деда рассказано, как в деревенской церкви частенько оглашали прихожанам и записывали в церковную книгу, что такой-то человек умер от ностальгии в Висконсине, в Теннесси или в Орегоне. Через пять лет семья, уехавшая в Америку вшестером, вернулась на родину вчетвером, с теми же большими чемоданами, которые им сколотил деревенский столяр.

Моему дедушке было что рассказать об Италии и Франции. Побывав учеником у ткача и у прядильщика, он несколько лет проработал в Турине и Париже, и снова его мемуары повествуют о том, с каким интересом он осматривал достопримечательности и знакомился со страной и людьми, рассказывают о скудном жалованье, о нищенском жилье и о суевериях, царивших среди рабочих и работниц в Пьемонте, о конфликте между католицизмом и свободомыслием и об усилении национализма во Франции. И здесь тоже говорится о том, как его мучила тоска по родине. Потом он стал управляющим прядильной фабрикой в Швейцарии, женился и создал свой домашний очаг, купил дом в Швейцарии — наконец-то он зажил не вопреки собственной природе, а в согласии с нею.

Когда накануне Первой мировой войны он занял пост управляющего немецкой прядильной фабрикой, ему не пришлось покидать родные края. Он ездил на фабрику через границу и возвращался после работы домой — до тех пор, пока после Первой мировой войны из-за инфляции его жалованье не обесценилось и в Германии, и, особенно, в Швейцарии. Он старался поскорее тратить жалованье на приобретение разных долговечных вещей, и у меня в доме до сих пор сохранилось одно из тяжелых шерстяных одеял, которые он в большом количестве приобрел по случаю при ликвидации немецкого лошадиного лазарета и которым действительно нет сносу. Однако лошадиными попонами не накормишь жену, чтобы она была здоровой и сильной, забеременела и родила ребенка, и тогда дедушка снова стал управляющим на швейцарской прядильной фабрике.

Он навсегда сохранил преданность немцам. Его издавна занимала судьба немцев за границей, — возможно, он считал, что они так же страдают от тоски по родине, как когда-то страдал он сам. Когда бабушка готовила еду, дед всегда ей помогал: он брал круглую металлическую сетку со свежевымытым, мокрым салатом, выходил на порог дома и тряс ею, пока салат не высохнет. Нередко, выйдя на крыльцо, он застревал там надолго, и тогда бабушка посылала меня за ним. Я шел и заставал его сосредоточенно рассматривавшим капли воды, которые он разбрызгал на каменные плиты перед входом, когда размахивал сеткой.

«Что с тобой, дедушка?»

Капли на плитах напоминали ему о рассеянных по свету немцах.

После того как дедушка и бабушка пережили Первую мировую войну, грипп и инфляцию, после того как дедушка стал больше зарабатывать на процветающей швейцарской прядильной фабрике и, запатентовав два изобретения, с большой выгодой продал патенты, у них наконец-то родился сын. С этого момента на страницах дедушкиных записок то тут, то там обнаруживаются наклеенные фотографии: мой отец с бумажной шапочкой на голове, верхом на деревянной лошадке на палочке, вся семья за столом в садовом домике, мой отец в костюмчике и с галстуком в день поступления в гимназию, вся семья с велосипедами, одна нога на педали, другая — на земле, словно они вот-вот отправятся в путь. Несколько фотографий были просто заложены между страницами. Мой дедушка в школе, мой дедушка — молодой супруг, мой дедушка — пенсионер, мой дедушка за несколько лет до смерти. Взгляд у него всегда серьезный, печальный, он растерянно смотрит перед собой, словно не видя ничего вокруг. На последней фотографии у него изборожденное морщинами лицо, худая старческая шея торчит из широкого воротника рубашки, словно у черепахи из-под панциря; взгляд стал робким, а душа будто готова спрятаться за маской нелюдимости и чудачества. Однажды он рассказал мне, что всю жизнь страдал головными болями, боль шла от левого виска к затылку, «как перо на шляпе». Об изводивших его депрессиях он мне никогда не говорил, да он, пожалуй, и не знал, что и печаль, и растерянность, и страх могут быть диагнозом, у которого есть название, — да и кто тогда о таком помышлял! Впрочем, дело редко доходило до того, чтобы он не мог встать, что-то делать, работать.

Он вышел на пенсию в пятьдесят пять лет. На прядильной фабрике он зарабатывал себе на жизнь, но по-настоящему его интересовали история, общество и политика. Вместе с друзьями он купил газету и стал ее издателем. Однако газета в вопросе о швейцарском нейтралитете занимала позицию, противоположную общественному мнению, и, обладая лишь незначительными финансовыми средствами, не смогла выдержать конкурентную борьбу. Все это предприятие доставляло ему и его друзьям больше забот, чем радости, и через несколько лет газету пришлось закрыть. Однако газетная деятельность позволила деду установить контакт с книгоиздателями, и он вместе с бабушкой взялся за свою последнюю работу, которая заполняла все их вечера: они редактировали серию «Романы для удовольствия и приятного развлечения».

5

Своей любви к истории дедушка давал выход в чтении и в наших с ним прогулках. Ни одна прогулка, ни одно путешествие, ни один пеший поход, как он называл наши вылазки, не обходился без рассказов о событиях из швейцарской и немецкой истории, и в особенности — из истории войн. Его память была неистощимым кладезем, хранившим схемы баталий, которые он чертил тростью на земле: Моргартен, Земпах, Санкт-Якоб-на-Бирсе, Грансон, Муртен, Нанси, Мариньяно, Росбах, Лейтен, Цорндорф, Ватерлоо, Кениггрец, Седан, Танненберг и многие другие, названий которых я уже не помню. К тому же он обладал даром рассказывать живо и увлекательно.

У меня было несколько любимых сражений, историю которых я готов был слушать снова и снова. Во-первых, битва при Моргартене. Герцог Леопольд ведет за собой весь цвет австрийского рыцарства, ведет словно на охоту; он намерен одержать легкую победу, обратить в бегство якобы безоружных и не способных сопротивляться граждан Швейцарии и быстро захватить добычу. Однако швейцарцы закалены в борьбе и готовы к бою. Они знают, за что сражаются: за свободу, за дом и семейный очаг, за жен и детей. Им известно, в каком направлении намерен ударить Леопольд. Рыцарь фон Хюненберг, добрый сосед и друг швейцарцев, послал в их лагерь стрелу из лука, привязав к ней пергаментную записку с предупреждением о грозящей опасности. И вот они затаились на горе в ожидании австрийского войска, которое должно пройти по узкой дороге между озером Эгери и горой Моргартен. Когда австрийское войско сгрудилось на узком пространстве и всадники стали напирать друг на друга, вниз полетели обломки скал и стволы деревьев, и швейцарцы сбросили часть врагов в озеро, а потом ринулись в атаку и перебили остальных. Рыцари, пытавшиеся спастись вплавь, под тяжестью лат потонули и нашли свою могилу в пучине вод.

Меня впечатляла храбрость швейцарцев. В то же время меня волновал вопрос о стреле, посланной рыцарем фон Хюненбергом. Разве это не предательство? Разве предательство не принизило подвиг швейцарцев?

Дедушка кивнул:

— Твой отец меня тоже об этом спрашивал.

— Ну и что ты ответил?

— Рыцарь был свободным человеком. Он не обязан был держать сторону австрийцев, а мог встать на сторону швейцарцев или не вставать ни на чью сторону.

— Но ведь он не сражался на швейцарской стороне. Он действовал исподтишка.

— Даже если бы он сражался на стороне швейцарцев, он не мог бы оказать им большей помощи. Если правильный поступок приходится совершать тайком, он от этого не становится неправильным.

Я стал допытываться, что произошло потом с рыцарем фон Хюненбергом, но дедушка этого не знал.

Битва при Земпахе. Австрийцы снова понадеялись на свое тяжелое вооружение, они снова недооценили боевые навыки и храбрость пастухов и крестьян. Правда, швейцарцам, атакующим клином, до полудня не удается прорвать боевой строй австрийцев, ощетинившийся копьями. Однако день битвы выдался самым жарким в году, солнце раскалило железные латы всадников, и доспехи становились все тяжелее и тяжелее. К тому времени, когда Арнольд Винкельрид ухватил столько вражеских копий, сколько поместилось в его руках, и, бросившись вперед, накрыл их своим телом, австрийцы были уже слишком изнурены, чтобы противостоять натиску швейцарцев. Они снова потерпели полное поражение.

Поначалу я удивлялся только тому, как это Арнольд Винкельрид, совершая свой подвиг, успел произнести такую длинную фразу: «Граждане Швейцарии, я проложу тропу к свободе. Позаботьтесь о моей жене и детях!»

Однако дедушка не успокоился, пока не втолковал мне, что австрийцы проиграли сражение, потому что не сделали должных выводов из поражения у горы Моргартен.

— Недооценка противника, тяжелое вооружение, превратности, вызванные силами природы, каковыми оказалась не вода, а солнце, — избежать ошибок не может никто. Однако никто не обязан повторять одну и ту же ошибку.

Когда я усвоил этот урок, он преподал мне следующий:

— Полезный урок надо извлекать не только из своих поражений, но также из одержанных тобою побед.

Он рассказал об англичанах, которые во время Столетней войны выигрывали у французов битву за битвой благодаря своим длинным лукам, однако пришли в полное замешательство, когда французы тоже взяли на вооружение длинные луки и успешно применили их в битве.

Битва при Санкт-Якобе-на-Бирсе. Само имя противника — арманьяки — приводило швейцарцев в трепет. Дедушка рассказал об этом тридцатитысячном войске, составленном из французских, испанских и английских наемников, закаленных в Столетней войне, но превратившихся в жестоких разбойников. Французский король более не нуждается в них и охотно предоставляет в распоряжение австрийцев для борьбы со швейцарцами, поставив во главе дофина, жаждущего получить корону. Против них всего полторы тысячи швейцарцев. Их выслали вперед не на битву, это всего лишь передовой разведывательный отряд, однако, ввязавшись в стычку и одержав сначала одну, а потом и другую победу, а потом еще одну, они в конце концов оказались лицом к лицу со всем войском арманьяков. Они отступили, укрылись за стенами карантинного дома церкви Святого Якоба и отражали натиск до самого вечера, сражаясь до последнего человека. Арманьяки победили, но понесли столь большие потери, что им расхотелось воевать и они заключили мир.

— А что в этом поучительного?

Дед засмеялся:

— Даже самые безрассудные дела надо делать с полной самоотдачей. Иногда это приносит успех.

6

И еще одна тема вызывала у дедушки нескончаемый поток историй — это тема судебных ошибок. Среди них у меня тоже были особенно любимые, которые я готов был слушать снова и снова. И здесь мы тоже обсуждали мораль этих историй. Хотя сами истории были непростые. Ведь несмотря на то, что отличительным признаком судебной ошибки является несправедливость, знаменитые судебные ошибки зачастую приобретали историческое значение, далеко выходившее за пределы несправедливости решения, а порой несправедливость приводила даже к справедливым последствиям.

Процесс графа фон Шметтау против мельника Арнольда. Мельник отказывается платить графу за аренду, потому что ландрат, вырыв пруд для разведения карпов, отвел от мельницы воду, и тогда граф подает на мельника в суд. Граф выигрывает дело в первой, во второй и в последней инстанции, представленной судебной палатой Берлина. Мельник пишет прошение Фридриху Великому, тот, заподозрив за этим решением кумовство, подкуп и подлость, приказывает посадить судей в тюрьму, лишить ландрата должности, засыпать пруд и отменить приговор, вынесенный в пользу графа. Это было чистым произволом и несправедливостью, потому что воды для мельничных колес хватало и так, аренда окупалась, мельник же был мошенником. Однако это распоряжение поддержало авторитет Фридриха как справедливого короля и Пруссии как государства, в котором перед судом все равны — слабые и сильные, бедные и богатые.

В случае с судом над Орлеанской девой несправедливость хотя и не оборачивается справедливостью, однако в итоге приводит к такому результату, который иначе вряд ли был бы достигнут. Шестнадцатилетняя Жанна, красивая крестьянская девочка, появляется при дворе Карла, который слишком слаб, чтобы победить англичан, короноваться в Реймсе и стать французским королем. Франция вот-вот окажется под пятой англичан. Однако происходит чудо: французское войско под предводительством Жанны одерживает победу; ей удается завоевать Орлеан, добиться возведения Карла на французский престол и двинуться с войском на Париж. Тут ее берут в плен и выдают англичанам. Король, который мог бы освободить ее, не предпринимает ничего. Стойкую женщину подвергают пыткам и насилию, епископ Пьер Кошон приговаривает ее к смерти по обвинению в колдовстве, и ее сжигают на костре как ведьму. Однако суд и вынесенный Жанне приговор сделали ее мученицей, символом освобождения Франции, и через двадцать лет англичан удается изгнать. Как без мельника Арнольда не существовало бы прусское правовое государство, так без Жанны не состоялось бы освобождение Франции.

А вот следующая история была всего лишь ужасной, и ничего более. Впрочем, она и не так знаменита. В 1846 году Меннон Элькнер, красивая дочь портного-протестанта из Нанси, полюбила Эжена Дюрвиеля, сына палача-католика, и он ответил ей взаимностью. Палач, которому соседка портного рассказала о любовных отношениях юноши и девушки, был против их свадьбы и вырвал у Меннон обещание, что она откажется от Эжена. Девушка страдала вдвойне: она потеряла любимого и ждала ребенка. Она родила двух мертвых мальчиков и закопала их в саду. И тут ее опять выследила соседка; Меннон схватили, обвинили в двойном детоубийстве и приговорили к смерти через отсечение головы. Слушатель уже догадывается, что будет дальше. Однако дело обернулось и того хуже. Эжен заступает на должность палача вместо своего отца и поднимается на эшафот, чтобы совершить свою первую казнь, зная только, что ему предстоит отрубить голову женщине, повинной в двойном детоубийстве. Узнав в несчастной женщине Меннон, он покрывается бледностью, голова у него идет кругом, колени слабеют, руки дрожат. Отец, стоящий тут же, подбадривает его, а чиновники приказывают ему выполнить свою работу. Он дважды ударяет мечом, ранит Меннон в подбородок и в плечо, потом отбрасывает прочь свое грозное оружие, не в силах продолжить казнь. Однако казнь должна свершиться, и честь семьи палача надо спасать — отец, вне себя от ярости, набрасывается на Меннон с ножом, чтобы завершить начатое сыном. С каждым ударом толпа зрителей приходит во все большее негодование. Потом толпа штурмует эшафот.

Бабушка, которая по моей просьбе читала мне стихи о битвах под Лютценом и Гохштедтом, о мельнике Арнольде и о Жанне из Орлеана, знала наизусть и безыскусное непритязательное стихотворение безымянного автора о судьбе прекрасной Меннон. Дедушка доходил в своем рассказе до того места, когда взбунтовалась толпа, и обрывал историю:

— Попроси бабушку. Она лучше умеет рассказать, чем все закончилось.

Всего стихотворения я уже не помню, но две последние строфы звучат примерно так:

Толпа ревет, обрушились каменья

На головы жестоких палачей.

А что Меннон, возможно ли спасенье?

Несчастную несут, зовут врачей.

Она жива, к Спасителю взывает,

Но смерть ее от мук телесных избавляет.

Пять жизней суд забрал неотвратимый!

А начиналось все с любви большой,

Продолжилось же казнью нестерпимой.

Как не оплакать жребий наш земной?

Пусть жертвы там, где вечности теченье,

Обнимутся, достигнув примиренья.

7

С войнами, битвами, героическими деяниями, судами и приговорами, которыми так интересовался дед, бабушка соприкасалась только через поэзию. Она считала, что война — это глупая, очень глупая игра, отстать от которой мужчины никак не могут, потому что еще не повзрослели, да, пожалуй, и не повзрослеют никогда. Она прощала дедушке его страсть к военной истории, потому что он выступал против употребления алкоголя, пагубной привычки, которую она считала почти такой же злой напастью, как война, и отстаивал избирательное право для женщин, а еще он всегда уважал ее иной, миролюбивый, женский взгляд на вещи и образ мыслей. Возможно, их брак вообще был во многом обязан именно этому уважению и на нем держался. Летом, когда дедушка работал в Италии, его навестила мать. Она приехала напомнить ему, что пора бы создать семью, и перечислила тех девушек, которые, как она предполагала, ему не откажут, если он посватается. А еще она упомянула его кузину, которую встретила на чьих-то похоронах и которая ей очень понравилась. Следующим летом дедушка съездил к своим родителям, поработал на сенокосе и, удовлетворяя свой интерес к истории, в одиночку исходил все окрестности, осматривая замки; так продолжалось до тех пор, пока мать наконец не напомнила ему, что пора бы навестить тетушку. Там он и встретился с кузиной, которую не видел с самого детства. С фотографии этого времени на нас глядит молодая женщина с густыми темными волосами, живым и гордым взором и пухлыми губками, в которых дремлет затаенная чувственность и одновременно готовность к улыбке, словно красавица в следующий миг рассмеется веселым смехом. Интересно, где были глаза у молодых мужчин в ее краях и как получилось, что кузина дождалась своего родственника, у которого к тому времени волосы уже изрядно поредели. В своих мемуарах дед описывает их короткий разговор у окна и как он «был поражен ее умными мыслями, которые она, держась спокойно, уверенно и скромно, изложила своему кузену, склонному в ту пору к заносчивости». После этой встречи между ними завязалась переписка — «о чем мы друг другу писали, в моей памяти не сохранилось», — он в письме предложил ей руку и сердце, она в письме приняла его предложение, через год состоялась помолвка, а еще через год сыграли свадьбу.

Не знаю, были ли они счастливы в браке. Впрочем, я не уверен, имеет ли вообще смысл спрашивать, был ли их брак счастливым и задавали ли они себе этот вопрос. Они прожили вместе целую жизнь, в которой были и хорошие, и плохие дни, они относились друг к другу с уважением и доверяли друг другу. Я никогда не слышал, чтобы они всерьез ссорились, однако часто был свидетелем того, как они поддразнивали друг друга, как шутили и смеялись. Им было приятно и радостно друг с другом, приятно было показаться на людях рука об руку, ей — с видным мужчиной, каким мой дед стал в старости, ему — с красивой женщиной, какой она до старости оставалась. И все же на них словно бы лежала какая-то тень. Все было словно приглушенным: то, как они радовались друг другу, их шутки и смех, их разговоры обо всем, что ни есть в этом мире. Ранняя смерть моего отца отбросила тень на их жизнь, и тень эта никогда не исчезала.

И это я тоже понял много позже, читая дедовы мемуары. Иногда в разговоре дедушка и бабушка вспоминали моего отца, и это происходило так естественно, и рассказывали они так обстоятельно, что у меня не возникало чувства, будто они не хотят о нем говорить. Так я узнал, какие из дедушкиных историй мой отец любил больше всего, узнал, что он собирал почтовые марки, пел в хоре, играл в ручной мяч, рисовал и много читал, был близорук, хорошо учился в школе и был прилежным студентом юридического факультета, узнал, что он не служил в армии. В гостиной висела его фотография. На ней стройный молодой человек в костюме с брюками-гольф из ткани с рисунком в елочку стоял у стены, опершись правой рукой о карниз и скрестив ноги. Поза его была свободной, но глаза за стеклами очков выдавали нетерпение, словно молодой человек ожидал, что же произойдет дальше, чтобы, если ему это не понравится, не мешкая заняться чем-то другим. В чертах его лица я заметил ум, решимость и некоторую заносчивость, но, быть может, я подумал так, потому что сам хотел обладать такими же свойствами характера. Глаза его были посажены, как и мои, чуть раскосо, один глаз немного больше другого. Иного сходства со мной я в нем не заметил.

Мне этого было вполне достаточно. Мама никогда не говорила о моем отце, и в доме не было его фотографий. От бабушки с дедушкой я слышал, что он отправился на войну как сотрудник швейцарского Красного Креста и погиб. Не вернулся с войны, пал, пропал без вести — эти формулы безвозвратности я слышал в детстве так часто, и они долгое время представлялись мне могильными плитами, которые не сдвинешь с места. Портретные фотографии мужчин в военной форме, иногда с черным флером, прикрепленным к серебряной рамочке, которые я видел в домах моих школьных товарищей, вызывали во мне такое же болезненное впечатление, как и маленькие фотографии покойников, которые в некоторых странах помещают на могильном камне. Люди словно бы не хотят оставлять мертвецов в покое, вытаскивают их на свет, даже в смерти требуя от них военной выправки. Если для вдов это единственный способ зримо поминать своих мертвых мужей, то уж лучше бы они, как моя мама, отказались от этой зримой памяти.

Как бы ни далеко от меня был мой умерший отец, одно нас с ним все-таки связывало. Бабушка рассказала мне однажды, что отец любил стихи и что самой его любимой была баллада Теодора Фонтане «Джон Мейнард». В тот же вечер я заучил ее наизусть. Бабушке это понравилось, и многие годы подряд она то об одном, то о другом стихотворении говорила, что его любил мой отец, и я сразу учил это стихотворение наизусть. Быть может, она, знавшая наизусть много стихов, просто одобрительно относилась к тому, что я по вечерам учил стихи?

8

После ужина бабушка и дедушка убирали со стола, мыли посуду, поливали цветы в саду, а потом принимались за работу — они редактировали серию «Романы для удовольствия и приятного развлечения». Они садились за обеденный стол, опускали пониже лампу, висевшую под потолком, и принимались читать и править рукописи, длинные полосы гранок и сверстанные книги, сложенные по формату журнальной тетрадки. Иногда они сами садились писать; они настояли на том, чтобы в конце каждого выпуска серии помещалась краткая поучительная и познавательная статья, и, если таковой не было, сами ее сочиняли: о важности чистки зубов, о борьбе с храпом, о разведении пчел, о развитии почтового дела, о регулировании течения реки Линт Конрадом Эшером, о последних днях Ульриха фон Гуттена.[3] Они порой и романы переписывали, если считали, что какой-то пассаж написан беспомощно и выглядит неубедительно или непристойно, или же если им в голову приходила более удачная мысль. Издатель предоставил им полную свободу. Когда я сделался постарше и меня перестали укладывать в постель сразу после того, как пропоет дрозд, дед разрешал мне посидеть с ними за одним столом. Мы сидели в световом кругу лампы, низко опущенной над светлой столешницей, огромная комната тонула в полумраке. Мне нравилась эта атмосфера, я чувствовал себя уютно. Я что-нибудь читал или учил наизусть стихотворение, писал письмо маме или делал записи в моем каникулярном дневнике. Если я обращался к дедушке и бабушке с вопросом, отвлекая их от работы, они всегда терпеливо отвечали. И все же я не смел надоедать им, я видел, насколько они поглощены работой. Они обменивались друг с другом скупыми репликами, и я с моими расспросами чувствовал себя пустомелей. Вот я и читал, учил стихи и писал, не нарушая тишины. Иногда я осторожно, чтобы они не заметили, поднимал голову и глядел на них: на деда, карие глаза которого были очень внимательны, когда он работал, но могли и отрешенно смотреть вдаль, и на бабушку, которая все делала с необычайной легкостью, читала с улыбкой, писала и правила рукописи легкой и быстрой рукой. А между тем работа ей, наверное, давалась тяжелее, чем деду; он любил книги по истории, а к романам, которые они редактировали, относился деловито и отчужденно, она же любила литературу, любила романы и стихи, обладала непогрешимым литературным вкусом и, должно быть, страдала оттого, что ей приходилось иметь дело с банальными поделками.

Мне эти романы читать не позволялось. Время от времени, когда они обсуждали какую-нибудь книгу, во мне просыпалось любопытство. На мои расспросы они отвечали, что роман этот мне вовсе читать не надо: предмет, о котором в нем идет речь, гораздо лучше изложен в романе или новелле Конрада Фердинанда Мейера, или Готфрида Келлера, или какого-нибудь другого классика. Бабушка вставала из-за стола и приносила мне эту самую «гораздо лучшую» книгу.

Вручая мне при отъезде лишние сверстанные экземпляры, которые могли пригодиться дома для черновиков, они строго-настрого наказывали мне не читать, что там написано. Лучше бы уж они мне вообще ничего не давали! Однако бумага тогда стоила дорого, а мама зарабатывала мало. Поэтому долгие школьные годы все, что не нужно было сдавать учителям на проверку, я записывал на чистой стороне «оборотки»: латинские, английские и греческие слова, задачки по арифметике и геометрии, черновики сочинений, изложений и описаний картин, названия столиц, рек и гор, исторические даты, послания, адресованные соученикам и соученицам, сидящим несколькими партами дальше. Бумага для сверстанных романных тетрадок была прочная, а сами тетрадки были почти в сантиметр толщиной; я одну за другой отрывал исписанные страницы, тетрадки становились тоньше и тоньше, однако скрепки по-прежнему удерживали на сгибе клочья бумаги, остававшиеся от вырванных листов. Мне нравятся толстые тетради с листами из плотной бумаги. И поскольку я был послушный ребенок, я много лет подряд держал обещание и не читал того, что было написано на обороте.

9

Поначалу дедушка и бабушка считали, что летняя жизнь у них для меня слишком одинока, и они пытались познакомить меня с детьми моего возраста. Они знали своих соседей, переговорили с несколькими семьями и в конце концов достигли того, что меня стали приглашать на дни рождения, загородные экскурсии и в совместные походы в купальню. Я видел, как они старались ради меня, добиваясь этих приглашений, и не решался их отклонять. Однако я каждый раз радовался, когда общение со сверстниками кончалось и я снова оказывался дома у дедушки с бабушкой.

Порой я не понимал местных детей, говоривших на здешнем диалекте. Я не понимал с полуслова, о чем они говорят. Вся система школьного обучения, все их школьные дела и внешкольные развлечения, вся их социальная организация — все это было совершенно иным, чем у меня на родине. Они возвращались домой не сразу после уроков, а после организованных школой спортивных мероприятий, после спевки в хоре или театральных репетиций, возвращались только в четыре или в пять часов, а я после школы вместе со своими товарищами всю вторую половину дня был предоставлен сам себе. И хотя наши уличные шайки и войны, которые мы между собой вели, были совершенно безобидными, они никак не подготовили меня к добропорядочным играм благовоспитанных швейцарских детей.

Даже в купальне они вели себя не так, как мы. В воде никто не устраивал потасовок, никого не сталкивали в воду, не окунали в нее с головой. Девочки и мальчики вместе и на равных правах играли в водное поло, играли ловко и по правилам. Купальня представляла собой деревянную конструкцию, уходящую с берега в озеро; деревянная клеть размером двадцать метров на двадцать располагалась под водой, обеспечивая перепад глубины от метра до метра семидесяти, держалась она на сваях, с трех сторон ее обрамляли кабинки для переодевания и деревянные мостки, и в этой купальне барахтались те, кто не умел плавать; с четвертой стороны купальня была открыта к озеру, и, чтобы заплыть в него, нужно было поднырнуть под канат. Как-то раз, стараясь произвести впечатление на швейцарских детишек, я из чистого социального протеста взобрался на крышу самой дальней кабинки для переодевания и спрыгнул прямо в озеро.

Возможно, эти встречи и общение могли бы перерасти в приятельские отношения и дружбу, если бы мы виделись почаще. Однако почти сразу после того, как я приезжал к дедушке и бабушке, швейцарских детей распускали на каникулы, а бывало так, что они уезжали еще раньше и возвращались незадолго до моего отъезда. С одним мальчиком я сошелся поближе на почве общего интереса к полярным экспедициям. Нас интересовало, был ли Кук обманщиком, а Пири — дилетантом, был ли Скотт великим человеком, или безумцем, или тем и другим вместе, двигало ли Амундсеном голое тщеславие, или он выполнял миссию. Отцу моего приятеля я, кажется, тоже понравился.

«У тебя глаза как у твоего отца», — сказал он мне, увидев меня в первый раз. Он произнес это с дружелюбной и печальной улыбкой, которая смутила меня больше, чем его слова. Однако вопреки всем благим намерениям, которые были у меня и у этого мальчика, нам так и не удалось наладить друг с другом переписку.

Так вот и получилось, что на каникулах у меня не было товарищей моего возраста, с которыми я мог бы играть. И я снова совершал все те же прогулки к озеру, пешие походы к ущелью, к дальнему пруду и на возвышенности, с которых открывался вид на озеро и на Альпы. Я снова совершал все те же вылазки в замок в Рапперсвиле, на остров Уфенау, в большой монастырь, в музеи и в картинную галерею. Регулярные пешие походы и вылазки были такой же неотъемлемой частью каникул, как и работа в саду. Собирать яблоки, ягоды, салат и овощи, мотыжить грядки, полоть сорняки, срезать увядшие цветы, подстригать живую изгородь, стричь траву, укладывать компост, заполнять лейки водой и поливать огород и цветы — все эти работы повторялись по заведенному порядку, поэтому порядок всех других занятий мне представлялся естественным. К естественному ритму каникул относились и похожие один на другой вечера за столом под лампой.

В моих воспоминаниях каникулы остались тем временем, когда я дышал всей грудью, ровно и глубоко. Мои каникулы предвещали мне размеренную жизнь. Жизнь, исполненную повторений, в которой все время происходит одно и то же, меняясь разве что самую малость, жизнь у озера, волны которого накатывались равномерно одна за другой, и ни одна новая волна не была точно такой же, как предыдущая.

10

Правда, одно лето выдалось непохожим на другие. Целое лето у меня была подружка по играм. Девочка из маленькой деревеньки в Тессине приехала на каникулы к своей двоюродной бабушке, которая жила с нами по соседству. Отношения у них не заладились. Бабушка, болезненная и с трудом передвигавшая ноги, надеялась, что внучатая племянница будет читать ей вслух, раскладывать с нею пасьянсы и вышивать. А внучатая племянница мечтала о большом городе, расположенном неподалеку. К тому же бабушка почти не говорила по-итальянски, а внучка по-немецки.

При этом Лючия обладала даром просто не замечать языкового барьера. Когда через забор, отделявший нас от соседей, она заговорила со мной по-итальянски, а я по-немецки ответил, что не понимаю, она продолжала говорить так, словно бы я осмысленно поддержал начатую ею беседу. Потом она помолчала, пока я произносил несколько слов о школе, где учил латинский язык, а потом снова застрекотала. Она смотрела на меня сияющим взором, полным надежды и ободрения, и я тоже стал о чем-то с ней говорить; я рассказывал обо всем, что мне приходило в голову, а потом попытался переделать латинские слова, которые выучил в школе за два года, в слова итальянские. Она рассмеялась, и я рассмеялся в ответ.

А потом пришел дедушка, он обратился к ней на итальянском языке, и она ответила целым каскадом слов, фраз, взрывов смеха и радостных восклицаний, буквально переполнившись счастьем. Щеки ее пылали, темные глаза блестели, а когда она, смеясь, мотала головой, ее каштановые локоны разлетались во все стороны. На меня вдруг нахлынуло какое-то чувство, в котором я еще не мог разобраться, не знал, что это такое и как это называется, однако я ощутил всю его силу. Прекрасное мгновение, соединившее было нас, вдруг потеряло свою ценность. Лючия предала его, а я проявил слабость. Впоследствии, уже взрослым, мне довелось испытать и более сильные муки ревности, но никогда больше я не бывал так беззащитен перед ее терзаниями, как в тот первый раз.

Ревность прошла. Тем летом во всех совместных прогулках, на которые мы с дедушкой брали с собой Лючию, она всегда давала мне понять, что я и она — заодно, как бы они ни флиртовали друг с другом по-итальянски.

«Она вас обоих просто обворожила», — шутила бабушка, когда мы с дедом прихорашивались перед очередной встречей с Лючией. На пароходную прогулку по озеру на остров Уфенау вместе с нами, как всегда, отправилась и бабушка; она обожала Конрада Фердинанда Мейера, помнила наизусть его поэму «Последние дни Гуттена» и на острове, куда мы высадились, радовалась встрече с поэтом, с его стихами и с поэзией вообще. Она тоже была очарована Лючией, ее восторгами, непосредственностью и веселостью. Когда мы плыли обратно и я вместе с Лючией сидел напротив них, дед взял бабушку за руку, — это было единственное проявление нежности, которое мне довелось наблюдать между ними. И сегодня я спрашиваю себя: может быть, они всегда мечтали о дочери, а может быть, дочь у них и была, а они ее потеряли? В ту пору я был просто-напросто счастлив, день, проведенный на острове, был прекрасен, вечер на озере был прекрасен, дедушка с бабушкой любили нас и любили друг друга, а Лючия тоже держала меня за руку.

Был ли я в нее влюблен? В любви я смыслил так же мало, как и в ревности. Я радовался встречам с Лючией, скучал по ней, расстраивался из-за несостоявшихся встреч. Был счастлив, если была счастлива она, был несчастен, если она была несчастна, а еще больше — если она злилась. Она могла рассердиться в одну секунду. Если что-то у нее не получалось, если я не понимал ее или она не понимала меня, если я не был к ней столь внимателен, как она этого ожидала. Очень часто она сердилась на меня совсем несправедливо, однако спорить с ней о справедливости было бесполезно из-за языкового барьера, хотя я правильно переделал латинское iustitia в итальянское giustizia. Думаю, что Лючии дискуссии о справедливости все равно были бы неинтересны. Я научился принимать ее веселость и раздражение как перемену погоды, с которой ведь не поспоришь, а только воспринимаешь ее либо как радостную, либо как грустную.

Мы очень редко оставались наедине друг с другом. Лючия раскладывала со своей бабушкой пасьянсы и вышивала, массировала ей голову и растирала ступни, слушала рассказы старушки.

«Если уж она меня не понимает, то пускай хотя бы послушает», — говорила ее двоюродная бабушка моей бабушке, напрасно пытавшейся встать на сторону Лючии. Лючии хотелось как можно чаще участвовать во всем, чем были заняты мы с дедом, — в прогулках, походах и вылазках, в работе в саду. Однажды мы даже взяли ее собирать лошадиные яблоки. Иногда мы сидели в нашем жилище, которое с помощью деда устроили на ветвях яблони. Правда, как всегда бывает, само обустройство жилища было намного интереснее, чем игры уже в готовом домике, а кроме того, незнание языка доставляло нам меньше неудобств, когда мы вместе что-то делали. Когда каникулы подошли к концу, мы даже не обменялись адресами. Какой нам от них прок?

А еще я совершенно не понимал, что такое красота. Живость и подвижность Лючии, ее внимание, ее интерес, ее танцующие локоны, глаза, взор, губы, смех, брызжущий и захлебывающийся, веселье, серьезность, слезы — все это было слито воедино, и я не мог разложить это единство на отдельные части, на ее характер, поведение и внешний вид. Вот только складочки на лбу у Лючии оказывали на меня особое воздействие. Лоб над левой бровью был у нее совершенно гладким, и вдруг на нем появлялась милая ямочка. Эта ямочка выражала беспомощность, растерянность, разочарование и печаль. Меня эта ямочка очень трогала, ведь она словно обращалась ко мне, когда сама Лючия не хотела или не могла со мной говорить. Эта ямочка появлялась, радуя меня и тогда, когда Лючия злилась, пусть ее раздражение и расстраивало меня и я вовсю старался не разозлить ее еще больше, обнаружив свое веселье.

Когда я несколько лет спустя влюбился в свою одноклассницу, я уже понимал, что такое красота, любовь и ревность, и за теми переживаниями, которые у меня при этом возникли, совсем затерялся тот опыт бессознательной любви, которую я испытал к Лючии. У меня было такое чувство, что я влюбился впервые. Я даже позабыл про подарок, который Лючия преподнесла мне на прощание.

Утром, накануне своего отъезда, она зашла к нам — мы были в саду, и она по привычке принялась было помогать. Она прощалась с садом, с моими дедушкой и бабушкой; весь день ей предстояло провести со своей двоюродной бабушкой, а наутро времени останется разве что на короткое прощание. Я проводил ее до дома, и она показала мне на дверь в подвал, расположенную со стороны сада: «Приходи сюда в шесть часов, я открою».

Это была дверь в домовую прачечную. Я приоткрыл ее ровно настолько, чтобы проскользнуть внутрь, и сразу же закрыл за собой, увидел большой медный котел для кипячения белья, корыта и ведра, стиральную доску и бельевой валек, ощутил запах свежевыстиранного белья. На растянутых веревках висели белые полотенца. Два окна были больших размеров, но сквозь решетки, густо поросшие виноградом, свет почти не пробивался. Вся прачечная словно погрузилась в зеленоватую полутьму.

Лючия уже ждала меня. Она стояла в другом конце помещения, прижав пальчик к губам, я тоже стоял молча и не шевелился. Мы смотрели друг на друга, потом она наклонилась вперед, двумя руками взялась за подол юбки, высоко задрала его и показала мне свою плоть. Она кивнула мне, и я понял, чего она хочет, расстегнул ремень и пуговицы на моих коротких штанишках, спустил их вместе с трусами и выпрямился. Моя плоть еще ни разу не возбуждалась, не пошевелилась она и на этот раз. В отличие от Лючии, у меня на лобке волос еще не было. И все же я стоял перед ней с пылающим лицом и сильно колотящимся сердцем, стоял, полностью охваченный желанием, хотя я и не знал, на что это желание направлено.

Мы какое-то время неподвижно стояли друг против друга. Потом Лючия засмеялась, выпустила край юбки из правой ладони и подошла ко мне. Левой рукой она по-прежнему удерживала юбку вверху, демонстрируя мне краешек голого живота, голые бедра и плоть, и я не мог решиться, продолжать ли мне смотреть вниз или глядеть ей в лицо, которое возбуждало меня так же, как ее нагота. Подойдя ко мне, она правой рукой обхватила мою голову, быстро прижалась губами к моим губам, и мое тело на короткий миг ощутило теплоту ее тела. Потом она повернулась ко мне спиной и выскользнула в другую дверь, ведущую в дом, прежде чем я пришел в себя. Я услышал, как она пробежала по коридору, взбежала по лестнице, а потом открыла и захлопнула за собой еще одну дверь.

11

Не после этого ли события я начал читать то, что было написано на запрещенной стороне верстки? Не пробудил ли роман, который был у нас с Лючией, мою страсть к чтению романов? Или это случилось много позднее, просто от скуки? Во время какого-нибудь очень скучного урока в школе? Или при выполнении скучных домашних заданий? А может, во время поездок на поезде, когда у меня не было с собой ничего другого, что бы почитать? Когда мне исполнилось тринадцать, мама вместе со мной переехала из города в деревню, где она купила скромный домик, и мне приходилось ездить в школу по железной дороге.

В первом романе, который я прочитал, рассказывалось о немецком солдате, бежавшем из русского плена и по пути домой пережившем много опасных приключений. Все эти приключения скоро стерлись у меня из памяти. А вот его возвращение домой запомнилось. Солдат добирается до Германии, он приходит в город, где живет его жена, отыскивает дом, квартиру. Он звонит в дверь, и ему открывают. На пороге стоит жена, такая же красивая и молодая, какой он помнил ее долгие годы, находясь на войне и в плену, нет, она стала еще красивее, и хотя выглядит немного старше, это ей идет, она расцвела, стала более женственной. Однако она смотрит на него без радости, с ужасом, словно он — призрак, а на руках у нее маленькая девочка, ребенку нет и двух лет, а еще одна девочка, постарше, прижимается к матери, смущенно выглядывая из-за ее юбки, а рядом с женой стоит какой-то мужчина, положив ей руку на плечо.

Борются ли эти двое мужчин за женщину? Знали ли они друг друга раньше? Видят ли они друг друга в первый раз? Тот, что обнимает женщину за плечи, — не обманул ли он ее, сказав, что другой, ее муж, погиб? Или, может быть, он выдал себя за этого другого, когда вернулся с войны или из плена? Влюбилась ли в него женщина без оглядки, ищет ли она с ним свое новое счастье? Или она сошлась с ним из нужды, без любви, потому что без его помощи не выдержала бы всех бед, которые ей пришлось пережить как беженке, и не смогла бы начать жизнь заново? Или ей нужен был мужчина, который позаботился бы о ней и ее первой дочери — о первой дочери, которая вовсе не дочь нового мужа, — ее отец стоит тут, на пороге, оборванный, потерявший веру, отчаявшийся?..

Ничего этого я не узнал. Из тетрадки с версткой я давно уже вырвал первые страницы и выбросил их. Первые страницы как раз и были последними страницами не дочитанного мной романа.

12

Я хотел дочитать роман следующим летом. Последние страницы отсутствовали, но титульный лист с именем автора и названием сохранился. Я знал, что дедушка и бабушка хранят серию в своей спальне; книги заполняли все полки в узком высоком шкафу.

Я подумал, что отыскать нужный роман будет нетрудно. Обычно сброшюрованная верстка не имела номера выпуска, под которым книга выходила в серии и в соответствии с которым ее ставили на полку, но поскольку верстку этого романа мне дали прошлым летом, а ежемесячно публиковалось по два романа, то я решил, что отыщу роман среди последних двадцати четырех номеров. Однако я ее не нашел. Мне было известно, что бабушка с дедушкой иногда изменяли название романа, и я стал искать книгу по фамилии автора, но и в этом случае мои поиски не увенчались успехом. Тогда мне в голову закралось подозрение, что они изменили не только название, но и фамилию автора, и я стал искать книгу по первым страницам текста. Мне не удалось найти роман ни по названию, ни по фамилии автора, ни по началу. Я стал искать среди книг, выходивших раньше, вытаскивая одну тетрадку за другой, но романа так и не нашел, правда, я проверил не все четыреста номеров. Первая неделя была солнечная, а потом зарядили дожди до самого конца каникул. В саду бабушка и дедушка больше не работали, поэтому у меня не было возможности под каким-нибудь предлогом подняться по лестнице, забраться в их спальню и продолжить поиски.

Следующим летом я об этом романе и не вспомнил. Это были последние каникулы, которые я с начала и до конца провел у дедушки с бабушкой. Мои друзья и подружки совершали совместные путешествия или по школьному обмену отправлялись в Англию или во Францию. Мне предлагали принять участие в совместном велосипедном туре, но, увы, мне это было не по карману. Хотя я вот уже полгода как разносил журналы и неплохо зарабатывал, лишних денег у меня не было. Мне приходилось самому тратиться на одежду и книги; моя мама залезла в долги, купив собственный дом.

Я был расстроен, что не мог отправиться в поездку с товарищами, но в то же время я радовался тому, что проведу каникулы у бабушки с дедушкой. Меня всегда злило, когда мама продолжала обходиться со мной как с ребенком и начинала воспитывать. У бабушки с дедушкой мне нравилось, что со мной обходились как с ребенком, которого принимают таким, какой он есть, и при этом любили меня и относились ко мне серьезно. Я радовался тому, что снова буду просыпаться в своей постели под картиной Штюкельберга «Девочка с ящеркой», помогать бабушке готовить на кухне и просить ее прочитать какое-нибудь стихотворение, звать дедушку на кухню, отрывая его от дум о немцах, рассеянных по всему миру, а вечером сидеть вместе с ними за светлым столом. Я предвкушал запах бабушкиной туалетной воды в ванной комнате, радовался тому, что вновь увижу комнатную липку в дедовом кабинете, посуду с красными цветочками по ободку, столовые приборы с ручками из слоновой кости, большую стеклянную сырницу с крышкой. Я радовался предстоящей летней тишине, летним шумам и запахам.

Каникулы не обманули моих ожиданий. Мои воспоминания о доме и саде, о городке, об озере и окружающей природе наполнены картинами, которые запечатлелись у меня тем последним летом.

Поступив в университет, я приезжал к дедушке и бабушке на короткое время: на несколько дней перед Рождеством или после, на несколько дней после окончания весеннего семестра или перед началом зимнего. Я посылал дедушке свои письменные работы, думая, что они будут ему интересны. Он сразу отвечал мне одобрительным письмом; вопросы и критические замечания, которых у него возникало достаточно, он придерживал до нашей следующей встречи. Он собирал для меня вырезки из газет, главным образом о положении немцев в Силезии, Семиградье[4] и Казахстане, чему, по его мнению, я уделял недостаточно внимания. Раз в семестр я получал от них бандероль с кипой газетных вырезок, с сушеными яблоками, приготовленными бабушкой для меня, и с пятимарковой купюрой.

13

Зимой перед экзаменами я побоялся, что не успею толком подготовиться, и решил не ездить на Рождество к бабушке и дедушке. Однако они написали мне, чтобы я обязательно приехал. Хотя бы ненадолго. Дело не терпит отлагательств.

Они всегда содержали свой дом в большом порядке. Когда я приехал к ним в последний раз, порядок был прямо-таки пугающий. Дедушка и бабушка избавились от всех вещей, в которых не было особой надобности и которые, по их мнению, не заинтересовали бы меня, их единственного внука. В дом престарелых они переезжать не желали. Они хотели сохранить свое жилище. Однако они готовились к смерти и не хотели, чтобы их окружало что-то лишнее и ненужное.

Они обошли со мной все комнаты, спрашивая, что бы я готов был себе оставить. Некоторые знакомые мне вещи уже исчезли, а шкафы и стеллажи были наполовину пусты. Мне хотелось сохранить все, ведь все было связано с воспоминаниями и все, что дедушка и бабушка ради меня оставили бы в доме, удерживало бы их в этой жизни, но они с той будничной простотой, с которой готовились к смерти, невозмутимо объяснили мне, что я могу забрать лишь немногие вещи. Я, как студент и будущий референдарий,[5] вряд ли сниму большую квартиру, а платить за место на мебельном складе у меня тоже денег не хватит. Мне нужно только то, что поместится в одной комнате. Может быть, дедушкины письменный стол и кресло? Его книги по истории? Или бабушкины книги? Готхельф, Келлер и Мейер? Или фотография с изображением прядильной фабрики, которой управлял дед? У меня стоял комок в горле, я не мог говорить и только кивал на все их предложения.

Все «Романы для удовольствия и приятного развлечения» по-прежнему стояли на полках. Их мне бабушка с дедушкой не предложили, а сам я не стал просить. Они бы мне их точно не дали. Мне бы пришлось признаться, что однажды я поступил вопреки их наставлениям и прочитал сначала роман о солдате, вернувшемся домой, а потом и другие романы. Дедушка и бабушка отказались продолжать редактирование серии, и она после этого была прекращена, но старики гордились выпущенными романами, о которых редактор издательства «Киоск» в Берне всегда отзывался как о лучших в своем роде. Кроме того, при всей серьезности своих предсмертных приготовлений бабушка и дедушка, как ни странно, сохраняли веселое настроение. В те несколько дней, что я провел у них после Рождества, я часто готов был расплакаться, а они вот нисколечко.

Когда я от них уезжал, дед, как всегда, проводил меня на вокзал. Как всегда, он выбрал для меня нужный вагон и нужное купе. Вагон — в середине поезда, потому что при столкновении поездов здесь бывает безопаснее всего, а купе он выбрал с попутчицей — дамой солидного возраста, которой он меня представил, сообщив, что я его внук и направляюсь домой, и попросил ее присмотреть за мной в дороге. Как всегда, он не разрешил, чтобы я, обняв его на прощание, проводил на перрон. Я высунулся в окно и смотрел, как он выходит из поезда и идет по платформе; в конце перрона он обернулся, помахал мне, а я помахал ему в ответ.

Через несколько недель дедушку и бабушку задавил автомобиль. Они пошли в деревню за покупками и уже возвращались домой. Водитель был пьян и заехал на тротуар. Бабушка умерла еще до приезда «скорой помощи», дедушка умер в больнице. Он умер сразу после полуночи, но я решил, что на могильной плите дата смерти у бабушки и дедушки будет одна и та же.

Часть вторая

1

Дедовы письменный стол и кресло сохранились у меня до сих пор. Остались и книги дедушки с бабушкой, и фотография прядильной фабрики. Письменный стол и кресло сначала стояли в моей комнате в материнской квартире, потом в моей первой собственной квартире — одна комната, кухонный уголок, душевая кабина да вид из окна на вокзал, — а потом я перевез их в одну из обычных в то время запущенных квартир в старом фонде — с высокими потолками, лепниной и двустворчатыми дверями, мы с моей подругой туда переехали, когда она родила ребенка. Когда мы расстались и я выехал из квартиры, письменный стол и кресло вместе с другими вещами я сдал на склад на хранение.

Я не мог оставаться, мне надо было уехать от красивой, взбалмошной и неверной подруги, уехать от ее вечно хнычущего, сучащего ножонками сына, уехать из города, в котором я вырос, в котором ходил в школу и в университет и в котором меня повсюду подстерегали воспоминания. Я собрал всю волю в кулак, бросил место ассистента, не имея другой работы, продал швейцарские облигации, которые получил в наследство от дедушки с бабушкой, и уехал.

Собственно, в отказе от места ничего особенно героического не было. Написав кандидатскую диссертацию, я шесть лет просидел над докторской, но так ее и не закончил. Я давно понял, к чему идет дело, но долгое время не признавался себе в этом. «Польза справедливости» — это была дедова тема, по ней существовала груда интересной литературы, и простор мыслям был огромный. Однако мои мысли никак не складывались в систему, а были скорее случайными, связанными с разного рода судебными казусами — дедовы размышления на дедову тему. Я тщился доказать, что справедливость лишь тогда приносит пользу, когда ее постулаты теоретически обосновываются и практически реализуются без оглядки на ее общественную полезность. Fiat iustitia, реreat mundus[6] — я действительно считал, что именно эти слова следует принять как девиз справедливости, и если мир считает, что подчинение требованиям справедливости приведет его к гибели, то он волен их отвергнуть и нести за это ответственность, справедливость же не обязана умерять строгость своих требований.

Я собирал многочисленные примеры, брал их из рассказов деда, из показательных процессов Фрайслера[7] и Хильды Беньямин,[8] из решений Конституционного суда, который не стремился отстоять право и справедливость, а старался осуществить функцию политического посредничества и примирения или служить общественной пользе каким-нибудь иным образом. Разумеется, Фридрих Великий, епископ Пьер Кошон, Фрайслер, Хильда Беньямин и судьи Конституционного суда по-разному представляли себе, что такое справедливость. Однако, как я считал, я смогу доказать следующее: они, вынося свои политические приговоры, осознавали, что служат не одной только справедливости, независимо от того, что они под справедливостью понимали, а и другим целям. Эти самые другие цели были столь же различны, как различны были их представления о справедливости: благо короля или церкви, классовая или расовая борьба, политический мир. Правда, в одном они сходились — в том, что эти цели были для них важнее справедливости, под знаком которой проводилось судебное разбирательство и выносилось решение.

Так-то оно так. Только вот каким образом привести в систему, взвесить и оценить тот вред, который они причинили, и пользу, которую они принесли, пользу и вред для справедливости и для общества, пользу и вред относительно ближней и дальней перспективы? В конце концов мне осточертели не тема и не материал, а собственные мысли, не желавшие складываться в систему, в которую им следовало сложиться. Мне осточертело бесконечное множество слов, прочитанных, передуманных и написанных мною. Мне захотелось покинуть не только мою подругу, ее ребенка и город, но и уехать прочь от этой толпы слов.

Собственно говоря, в моем внезапном отъезде тоже не было ничего особенно героического. Я намеревался провести в Америке несколько месяцев, и хотя еще ни разу не уезжал так надолго и так далеко в одиночку, но в Нью-Йорке и Сан-Франциско у меня были адреса, по которым я мог остановиться, и была надежда, что в Ноксвилле и Хэндсборо, расположенных на моем маршруте от Восточного к Западному побережью, возможно, отыщутся еще какие-нибудь родственники. Чего же мне было бояться?

Однако за несколько дней до отъезда я чувствовал себя отвратительно. Я не боялся, что мой самолет разобьется, а поезд сойдет с рельсов. Так мне и надо, если мое путешествие неожиданно закончится тем, что самолет упадет в Атлантический океан. Я испугался чужбины, которая вдруг представилась мне чем-то устрашающим и ужасным, испугался утраты всего привычного и знакомого, всего, что вдруг стало мне казаться единственно для меня подходящим, отвечающим моей сущности и благорасположенным ко мне. Дедова ностальгия навалилась на меня еще до того, как я отправился в путь. Я едва удержался, чтобы не сказать подруге: не лучше ли нам вновь сойтись и оставить все по-старому? Зато во время самого путешествия ностальгия меня совсем не мучила.

Южнее Сан-Франциско я попал в настоящий рай. Там цвели сады, простирались луга, уютно вписывались в ландшафт немногочисленные невысокие здания, отгороженные от шоссе лесом, вниз к океану спускались каменистые террасы, все было залито солнцем, теплом и наполнено запахом моря и цветов. В зданиях располагался ресторан, общие залы и номера ровно на шестьдесят постояльцев. В залах и на близлежащих лужайках рая нас обучали йоге, гимнастике тай-ши, медитации, правильному дыханию и массажу. На сеансах групповой терапии — я сейчас уже не помню, как эти сеансы назывались и какие методы там применяли, — кроткие люди учились впадать в буйство, а буйные и крикливые — становиться кроткими и тихими. По одной из каменистых террас стекали горячие воды сернистого источника, заполняя бассейн, в котором можно было провести хоть целую ночь, глядя в звездное небо и прислушиваясь к шуму прибоя. Через какое-то время ход мыслей замедлялся, потом мысли словно исчезали куда-то, исчезали и мечты. И голова обретала покой.

Если бы пребывание там обошлось подешевле, я бы остался еще на неделю, на месяц, на год, целиком отдаваясь этому волшебству. Потратив за три недели половину своей наличности, я услышал от кого-то, что в Сан-Франциско есть институт, где за три месяца обучают ремеслу массажиста. Из всех удовольствий, полученных мной в этом раю, массаж произвел на меня самое сильное впечатление. Я и не предполагал, что телесный контакт с другим человеком, контакт без слов, без секса и эротики, может быть таким интенсивным, что чьи-то руки могут касаться тебя и доставлять ни с чем не сравнимое умиротворение, что массируемые тела могут становиться такими прекрасными и что массаж, который делаешь счастливому человеку, приносит тебе счастье, а массируя изнемогшего человека, ты приводишь в изнеможение себя. Я хотел стать своим человеком в этом мире телесных ощущений. Стоимость обучения была вполне сносной. Один мой знакомый в Сан-Франциско, художник, готов был предоставить мне комнату в своей большой квартире. Грусть, вызванную расставанием с райским местом, развеял мой тамошний учитель. «Тебе не стоит печалиться, что ты покидаешь эти места, — сказал он. — Скорее нужно радоваться, ведь ты в любой момент можешь сюда вернуться».

Я три месяца ходил на занятия в институт, сам массировал других, другие массировали меня, слушал лекции по анатомии и по этическим и экономическим аспектам профессионального массажа, а по выходным зубрил латинские названия костей и суставов, мускулов и жил и учился произносить их с американским акцентом, в последнюю же неделю разрабатывал тот вариант массажа, который я должен был показать на экзамене. Я был счастлив оттого, что учусь, радовался своему плохому американскому произношению, которое уберегало меня от искушения говорить умно и с юмором, был счастлив, что слова не играли никакой роли в том, чем я занимался. У меня было такое чувство, будто я живу в новом мире и по отношению к прежнему миру мне удалось создать необходимую дистанцию. Иногда меня слегка сбивали с толку насмешливые замечания художника, с которым мы подружились. Он говорил, что я учусь на массажиста как истый трудоголик и чудовищный аккуратист. Я настоящий супернемец суперпротестантского пошиба. Что такое сотворила со мной моя матушка? Что такое сделал я сам с собой?

2

Сидя в самолете, летевшем в Германию, я в мечтах строил планы, как бы я жил в Калифорнии, работая массажистом. В поезде, по дороге из аэропорта в родной город, проезжая по местности, заселенной словно по линейке, мимо чистеньких городов с аккуратно покрашенными домами, ухоженными палисадниками, низенькими заборчиками и мокрыми от дождя, сияющими чистотой улицами, я с ужасом понял, насколько этот мир не настоящий и все в нем не так, понял, что я его неотъемлемая часть и никогда не смогу из него вырваться. Это было просто невозможно.

На первое время я поселился у матери. Мы почти не виделись: она уходила рано, возвращалась поздно и сразу укладывалась спать. Она была секретаршей, работала у своего шефа с тех пор, как он начинал с самых низов, а теперь вместе с ним поднялась наверх. Она всегда держалась на уровне своей секретарской техники, секретарской моды и правил секретарской корпорации. Когда любовная связь, в которую вступил с ней шеф, через год закончилась, она снова стала только секретаршей, и ничем больше. Однако она всегда была к его услугам, если неудача или успех требовали женского участия. Само собой разумелось, что она в любой момент была готова выполнить для него любую работу. Ее шеф был к ней тоже на свой манер лояльным. Он не только позволил ей подниматься вместе с ним наверх, ступенька за ступенькой, но и пробил для нее персональную зарплату.

Она этим гордилась. Она мечтала изучать медицину, но в войну не смогла сдать экзамены на аттестат зрелости, потому что ее призвали на обязательные работы, не смогла завершить учебу и после войны, потому что появился я и надо было зарабатывать деньги. Родители ее были люди состоятельные, но во время бегства от наступавших русских они погибли от пуль самолета-штурмовика и помочь ей уже никак не могли. Когда ей в 1952 году выплатили компенсацию за погибших родителей, мать решила, что заканчивать школу и поступать в университет для нее уже поздновато, и она купила себе дом в одной из окрестных деревенек. Винила ли она меня в том, что я своим рождением разрушил ее планы на жизнь? Она бы смогла стать хорошим врачом, аккуратным, умеющим отличить важное от несущественного, постоянно следящим за новейшими достижениями науки в своей области. Недостаток сердечного участия она бы компенсировала внимательностью и усердием; пациенты, вероятно, не очень бы ее любили, но наверняка ценили бы ее компетентность.

Она всю жизнь была человеком долга, и врачебная профессия подошла бы ей более всего остального. Быть может, она презирала себя за то, что свою энергию и дисциплинированность вкладывала только в борьбу за материальный достаток, а не направляла на высокие цели. Постоянным рефреном моего детства были ее слова, что учеба в школе — это привилегия и что уж если ей приходится вкалывать ради денег, то я, получив эту привилегию, тем более должен стараться. Когда я забросил свою докторскую диссертацию, она была жестоко разочарована, чуть ли не оскорблена. При этом и в школе, и в университете она не слишком-то облегчала мне жизнь: и в школе, и в университете мне приходилось подрабатывать, чтобы пополнить скудные средства, которыми мать меня обеспечивала, хотя на нашем бюджете уже не лежала тяжким грузом выплата по рассрочке за дом. Мое путешествие в Америку она не одобрила, как не одобрила и то, что, вернувшись, я не засел за диссертацию и не взялся за первую же работу, которую мне предложили.

По счастью, долго искать мне не пришлось. Я очень быстро нашел место редактора в издательстве, и мне это дело сразу же понравилось. Издательство планировало расширить программу выпуска юридических книг, и мне предстояло создать журнал и разработать серию учебников. Существовавшие в то время журналы и учебники вызывали у меня раздражение. Я горел желанием применить на практике все, чему научился за годы своего ассистентства, и готов был создавать новый журнал, публиковать учебники, находить нужных издателей и авторов, устанавливать контакты с читателями-студентами, разъезжать по университетским городам.

Издательство находилось в соседнем городе, там я снял новую квартиру, и она была намного лучше всех моих прежних жилищ. Три этажа виллы, построенной в двадцатые годы, переделали в три квартиры, моя квартира располагалась на втором этаже, она состояла из двух маленьких и одной большой комнаты; в большой комнате был огромный балкон с видом на большую лужайку, окруженную густыми елями, которые закрывали соседние дома. Я перевез на квартиру дедовы письменный стол и кресло, свою половину двойной супружеской кровати, кухню, которую уступила мне моя бывшая подруга, и целую гору картонных коробок. Изо дня в день я после работы, сидя на полу в большой комнате, разбирал упакованные вещи: одежду, постельное белье, полотенца, посуду, несколько вариантов моей первой диссертации, материалы и записи ко второй диссертации, старые рефераты, свидетельства и аттестаты, тетради и рисунки, письма и дневники, плюшевых зверюшек, пластмассовые машинки, индейцев из папье-маше, ковбоев и солдатиков, а также другие детские сокровища — молочные зубы, подшипники, магниты и пазлы, а еще — американский стальной шлем, найденный мной в развалинах заброшенного дома, и керосиновую лампу, которую я стянул со стройки. Я распаковал все коробки, потому что, начиная новую жизнь, хотел выбросить все лишнее и оставить только необходимые вещи, как когда-то поступили мои бабушка и дедушка.

Мои индейцы, ковбои и солдатики порастеряли в боях свое оперение, наконечники стрел и штыки, ноги и руки. Я устроил им последний парад. Вспоминая, как зовут каждого из них и кто какие подвиги совершил, я брал их по очереди в руки и вдруг сообразил, что плотная бумага, из которой бабушка и дедушка мастерили эти фигурки, была мне давно знакома. Я стал разворачивать бумагу, увидел на ней с одной стороны буквы и принялся читать. Прочитав несколько фраз, я понял, что читаю роман о солдате, возвращающемся домой. Я собрал все сохранившиеся странички и клочки бумаги, расправил их и отсортировал. Иногда несколько страниц подряд шел связный текст, иногда попадались большие и маленькие пропуски. Я просмотрел все бумаги, в которые были завернуты машинки и прочие детские сокровища, но других страниц не нашел. Отсутствовала и первая страница, с фамилией автора и названием романа.

3

Я стал читать:

…быстрее, чем он рассчитывал, Карл крикнул: «Вперед!» — и все они — граф, гренадер, Герд, Юрген, Гельмут и оба силезца — одновременно спрыгнули на железнодорожную насыпь. Когда они уже катились вниз по откосу, вслед за ними спрыгнули еще двое. Они опоздали с прыжком и не рассчитали полет. Они угодили прямо под колеса, и их жуткие вопли перекрыл гудок локомотива.

Поезд шел быстрее, чем предполагал Карл, и длина состава была короче. Состав проехал, прежде чем они успели добраться до ближайшего леса, и охрана, появившаяся на железнодорожном полотне, открыла огонь. Первая пуля попала в Гельмута: тело его пролетело в воздухе несколько метров и неподвижно застыло на земле. Еще несколько пуль угодило в двух силезцев. Потом громко вскрикнул Юрген, но продолжал бежать. Карл споткнулся, перевернулся через голову и так, кувырком, докатился до кустов и остался лежать под ближайшими деревьями. Остальным беглецам тоже удалось добраться до леса и спрятаться за деревьями.

Пули продолжали свистеть над ними. Однако огонь велся наугад. Охранники их уже не видели. Преследовать их охранники тоже не могли, иначе им пришлось бы оставить без охраны других пленных.

Беглецы лежали, прижавшись к земле, пока не утихли выстрелы, крики команд, громкие голоса. Лежали до тех пор, пока не наступила тишина, которую нарушало только пение птиц, стрекот цикад и жужжание пчел. «Карл», — прошептал…

…чешь умереть? — Карл взглянул на него, словно ему было безразлично, каким будет ответ, важно было только, чтобы он наконец прозвучал. — Если не хочешь умереть, надо ее отнять.

Юрген стоял, прислонившись к дереву и тупо уставясь на свою левую руку, распухшую, словно фаустпатрон, серо-лилово-зеленоватого цвета, издающую жуткую вонь, и медленно качал головой. Потом он с детским выражением взглянул на других беглецов и детским голоском сказал:

— Моя Эльза поет, и если я не смогу больше на пианино…

— Руку надо отнять! — Герд покачал головой и направился к Юргену, он шел решительной, размеренной походкой, словно собирался положить ладони на ручки плуга и провести длинную и прямую борозду. Он подошел к Юргену и левой рукой мягко провел по его волосам, а правой резко и сильно ударил его в подбородок, подхватил обмякшее тело и заботливо опустил на землю.

— Глупый мальчишка.

Карл отдал команду: разгрести угли, один нож раскалить на костре, другой — в кипящую воду, рубашку разорвать на бинты, Юргена держать крепко. Потом он стал резать руку, оскалив зубы, в глазах горел азарт точной, страшной и необходимой работы. Юрген пришел в себя и закричал. Покричав писклявым голосом, он снова потерял сознание. Когда руку отрезали, кровь хлынула ручьем. Карл взял раскаленный нож из костра и приложил его к обрубку. Железо зашипело, от дыма и жуткого запаха графа стошнило.

— Он выживет?

Карл зло прошипел:

— Откуда мне знать, я же не врач.

Он перебинтовал обрубок.

— Откуда тебе было знать, что он умрет, если не…

Карл выпрямился.

— Рука у него совсем загноилась. — Он рассмеялся им в лицо. — Вы ведь уже с трудом переносили эту вонь. Вы хотели его бросить. Хотели оставить его здесь, на острове, — по-вашему, так было бы благороднее?

Снова в его глазах мелькнуло что-то особое, жестокое, холодное, презрительное, внушавшее другим беглецам страх. Когда он опустил оба ножа в кипящую воду и сказал, что через десять минут надо…

…только на вид, только как картинка, а закоченевшие руки и ноги так и не отогрелись. Потом большой красный шар поднялся немного выше, и наступил единственный приятный миг этого дня.

Радуйтесь! Этот миг скоротечен. Солнце потеряет свою багровую окраску, приобретет золотистый цвет. Скоро оно перестанет согревать тело и будет жечь его. Скоро вам придется обмотать голову тряпками так, что останутся только щелочки для глаз с воспаленными, набухшими, отяжелевшими веками. Скоро вокруг зароится мошкара, каждого облепит целая туча, которая будет сопровождать вас до тех пор, пока не наступит холодная ночь. Одежда не защитит вас, не защитят тряпки, которыми обмотана голова, не защитит обувь, и укусы мошкары будут не только чесаться, но и нестерпимо терзать вас, словно нарывы с сочащимся из них гноем.

Радуйтесь! Руки и ноги согрелись, и тундра наполняется запахами. Жалкие пятна мха, редкие цветы и клочки травы, карликовые сосенки — все это благоухает, дурманя голову и дразня обещанием. В этом запахе вы различаете запах родины, запах леса и пустоши, и запах чужого края, в котором растет незнакомая на вкус трава и распускаются невиданные прежде цветы.

В душах товарищей царит тоска по дому и тоска по дальним краям, и беглецы вздыхают, и вздохи их наполнены сладким томлением. Они потягиваются, сами себе удивляясь, потому что в студеную ночь и представить себе не могли, что руки и ноги еще смогут им служить, и усаживаются на землю. Гренадер распределяет жалкие припасы — пригоршню ягод, кусок вяленой рыбы и, пока не вышел запас, по половинке картофелины. Потом они вновь отправляются в путь, стараясь не упустить этот благоприятный миг. Но и тогда, когда это мгновение осталось в прошлом, они снова и снова отправляются в путь, не жалуясь и не мешкая. Путь ведет их домой.

Лишь в то утро, когда они устроили привал у лоченов, все было иначе. Юрген лежал неподвижно; Карл сначала подумал, что Юрген умер, но потом увидел, как тот улыбается. Герд и гренадер проснулись, уселись спиной друг к другу и смотрели вокруг, словно они здесь на летней прогулке. Но увидеть им ничего не удалось. Местность, в которой была стоянка лоченов, сейчас опустела.

— Они обещали вернуться за нами. — Граф, приставив ладонь козырьком ко лбу, всматривался в даль. — Мы должны их здесь дожидаться.

— Здесь так красиво, — сказал Герд.

— Почему, — дивился гренадер, — почему мы все это время считали, что нам надо двигаться дальше?

Юрген с улыбкой смотрел на свою культю.

Карл оскалил зубы. Ему придется идти дальше одному? В эти последние недели он порой мечтал о том, чтобы остаться одному. Часто его спутники висели на нем грузом, словно колодки на ногах, в один прекрасный день они могут стать для него камнем на шее. Они не нравились ему. Не нравился ни Юрген, ребенок, который никогда не станет взрослым, ни глуповатый, заносчивый граф, ни гренадер, боевая машина, из которой никогда не сделать мирного обывателя, как не сделаешь трактор из танка, ни Герд, крестьянская и религиозная праведность которого действовала на нервы. Однако он знал, что будет снова тормошить их, что они будут ныть, нюнить и упираться, что он будет гнать их пинками под зад, пока из них с потом не выйдет та дурь, которой их вчера угостили лочены. Он не отвяжется от них, пока они не поймут, что идут домой.

Добродушный народ эти лочены, подумал…

4

Читал ли я раньше о смердящей руке или о добродушном народе — лоченах? Не припомню. Я перелистывал страницы; одно приключение следовало за другим. Мне хотелось знать, что в книге уцелело от концовки, и я прочел последние страницы:

…все время вперед, до окраин Москвы и до вершин Кавказа. После Сталинграда мы о нем больше ничего не слышали.

Карл покачал головой.

— Он вернется. Он вернется и снова поставит на ноги свое дело и приведет в порядок дом.

Старик язвительно засмеялся:

— Было бы прекрасно. Но что-то не верится. От всех, кто оказался у русских, мы получили весточку, а от него нет.

Он пристально взглянул на Карла.

— Ты тоже вернулся из русского плена? Выглядишь так, словно проделал долгий путь и не ждешь впереди ничего хорошего. Можешь ночевать здесь, на складе, пока не подыщешь чего получше.

— А жена его еще жива?

— Да.

Старик смотрел перед собой, не мигая.

— Только она здесь больше не живет.

Он поднял было руки и снова их опустил.

— Тяжелые времена для женщин.

— Я хочу передать ей привет от мужа. Где я…

— От ее мужа?

Старик покачал головой и поднялся.

— Ложись спать. Завтра рано утром я тебя разбужу.

Итак, свою первую ночь на родине он провел на полупустом складе своего магазина. Он прошелся по помещению, чтобы увидеть, что уцелело: множество стульев, несколько шкафов и комодов, первые опытные образцы письменного стола, который он спроектировал, прежде чем его отправили на фронт. Ему по-прежнему нравились эти столы; он правильно поступил, сконструировав письменный стол не для директора фабрики или какого-нибудь партийного бонзы, а для писателя или ученого. Он с благодарностью подумал о старике, спасшем мебель и охранявшем склад. Старик почти ослеп, плохо слышал, с трудом передвигался, ему все это стоило огромного напряжения сил. И он бы здесь не остался, если бы не сохранял хоть немножечко надежды на то, что его молодой шеф вернется с войны. Стоит ли ему открыться?

На следующее утро что-то удержало его от этого намерения, он и сам не знал что. Он поблагодарил старика. Потом он отправился в магистрат; верхние этажи здания были разрушены, но в подвале и на первом этаже явно пахло государственным учреждением, словно ничего и не произошло. Все оказалось очень просто. Его жена проживала в соседнем городе по адресу: Кляйнмюллерштрассе, 58. Он вышел на обочину шоссе, проголосовал, и его подобрал маленький трехколесный грузовичок, который через двадцать минут доставил его до центра соседнего городка. Он шел по улицам, удивленно озираясь: дома не разрушены, сады в цвету, нигде не видно развалин, мусора и воронок от бомб. Колокола на обеих колокольнях церкви пробили полдень, а на рыночной площади продавали картошку, овощи и яблоки. Словно в мирные времена, подумал он, хорошо, что его жене не приходится жить среди развалин.

Он долго стоял перед домом. Дом из красного песчаника, дверь такая, словно кто-то за нею заперт, балкон, на котором можно было бы установить пушки, несколько больших окон и несколько узких, словно бойницы, все здание массивное и мрачное, несмотря на сад, его окружающий. У Карла стало тяжело на душе. Он перешел улицу, открыл садовую калитку и поднялся по ступеням…

Жаль. Я бы с удовольствием еще раз прочел о том, как Карл позвонил в дверь, как ему открыли и как на пороге появилась его жена. И что потом произошло… Читая сейчас книгу, я вовсе не ожидал узнать больше, чем узнал при первом чтении, но тем не менее я читал с напряженным интересом, словно эта история на сей раз могла иметь продолжение и развязку.

5

Устроившись у себя в квартире, я начал устраиваться в городе. Я бывал здесь раньше; этот город был словно красивый родственник моего некрасивого родного городка, и еще школьниками мы ездили туда, в шикарную старинную часть города, в барах, кафе и подвальчиках которого было намного интереснее, чем у нас. Некоторые из моих друзей поступили там в университет, ведь и университет здесь намного старше и известнее, чем наш, и я бы тоже выбрал его, если бы не получил в университете родного города возможность подрабатывать лаборантом.

Чтобы освоиться в городе, я обошел все местные рынки, — в каждую субботу по одному рынку. В этот день недели на рынках вместе с редкими торговцами устанавливали прилавки многочисленные крестьяне из окрестных мест — небольшие прилавки, с которых они сами, или их жены, или бабушки продавали фрукты и овощи, мед, домашнее варенье, фруктовые соки. Понятное дело, что на каждом из рынков стояли разные прилавки. Однако ассортимент всюду был примерно один и тот же, и везде стояли одни и те же запахи, звучали одни и те же слова, густо окрашенные местным диалектом, призывы покупать мангольд или свежую землянику. Публика была разношерстная, и, приглядываясь к ней, можно было познакомиться с разными районами города: вот это явно квартал, населенный старожилами, мелкими буржуа, держащимися особняком, а вот квартал, в котором дома всегда поддерживались в ухоженном состоянии, там старое богатство соседствовало с богатством новоприобретенным, а вот квартал, который перестраивают, — рядом с мрачными и неухоженными жилыми зданиями и небольшими фабриками шикарные, капитально отремонтированные дома и тихие, закрытые для машин улицы с перекрестками, выложенными камнем.

Шел 1980 год, и города, преодолев лихорадку сноса и строительства 50—70-х годов, возвращались к былому самоуважению.

Квартал вокруг площади Фридрихсплац как раз и был одним из перестраиваемых. Часть отдельно стоящих домов, украшенных то тут, то там элементами ренессансного и югендстилевского декора, была уже отремонтирована. Более скромные старые дома рядовой застройки еще ждали своей очереди, но кое-где уже были забраны в строительные леса. Церковь Иисуса с двумя колокольнями, построенная из красного песчаника и желтого кирпича, так нарядно возвышалась над каштанами, рыночными киосками и оживленной площадью, что было сразу видно: ее недавно почистили. По улицам вокруг расположенной по соседству школы проезд транспорта был запрещен, а остальные улицы, на которых было введено одностороннее движение, отпугивали водителей своей сложной паутиной. Я прошелся по рынку, сделал покупки и отправился в ресторанчик на площади с уличными столиками перед входом.

6

Лишь после того, как прочитанное о солдате, возвращающемся домой, однажды мне приснилось, я начал наяву узнавать описанные в романе места.

Во сне я, словно тот самый Карл из романа, пришел в город, проделав долгий путь, бродил по улицам, не узнавая, как и он, прежних домов, пересек рыночную площадь и, как и он, очутился перед массивным, мрачным, угрюмым зданием из красного песчаника. Тут я проснулся и понял, что дом этот мне знаком. Я понял, что видел его, когда сидел на рыночной площади, но тогда не обратил на него внимания.

После работы я отправился туда. Улица, которая идет от Фридрихсплац, называется не Кляйнмюллерштрассе, а Кляйнмайерштрассе, и номер у того самого дома не 58, а 38. Все остальное совпало: красный песчаник, дверь как в тюрьме, балкон как пушечная платформа и окна-бойницы. Дом выглядит мрачно и не бросается в глаза, фасад смотрит на восток и укрыт тенью, но могу себе представить, что в лучах утреннего солнца он выглядит более приветливо. Я это выясню. Я все выясню.

Я открыл садовую калитку, поднялся по ступеням к входной двери и стал читать фамилии жильцов на табличках рядом с кнопками звонков. Карл в романе поднимался по лестнице — я об этом еще помнил, — стало быть, его жена жила на втором, третьем или четвертом этаже. Ни одна из фамилий мне ничего не говорила. Я хотел было позвонить, но удержался. Я записал все фамилии, чтобы потом написать этим людям или позвонить.

Карла подобрал на шоссе маленький трехколесный грузовик, доехали они за двадцать минут. Вероятно, он жил и владел мебельным магазином в городе, в котором я вырос; его жена переехала в соседний город, в котором я теперь живу и работаю. В романе не сказано, где находился склад его магазина. Может быть, неподалеку от нашей старой квартиры? Когда он вернулся с войны, я уже появился на свет. Возможно, я как раз играл на улице, когда он проходил мимо.

Меня развеселила мысль о том, что я едва не встретился с романным героем. Не странно ли, что эта рукопись попала в руки дедушке и бабушке? Быть может, автор был другом моей матери, а она порекомендовала его дедушке и бабушке? Или это произошло случайно? Я помню, что «Романы для удовольствия и приятного развлечения» писали не только швейцарские, но и немецкие авторы. Почему бы не оказаться среди них кому-нибудь из моих земляков? Человеку, который не придумывал города и дома, а заимствовал их из реальности?

7

Дома я продолжил чтение:

…река была широкая, шире всех рек, которые им прежде доводилось видеть.

— Должно быть, это Амазонка, — уважительно произнес Юрген. — Я читал…

Граф издевательски хохотнул:

— Амазонка…

— Заткните глотки.

Гренадер махнул рукой куда-то вверх по течению:

— Что там такое?

Это не было похоже на пароход. Ни на пассажирское, ни на грузовое судно. Ни на баржи, связанные цепочкой, какие Карл видел на Рейне. Казалось, что вниз по реке плывет остров, целый остров с домом посредине и забором вокруг него. Карл понял, что этот плавучий остров — их единственный шанс. Переплыть всю реку они не в состоянии, а вот до острова доплывут, а уж потом, с острова, смогут добраться до другого берега. Он снял башмаки, штаны и рубашку и уложил все в мешок. Зная, что его спутники не удовольствуются никаким объяснением, но все равно последуют за ним, он прыгнул в воду.

Они доплыли. Даже Юрген, который держал свою культю над водой, даже граф, которого охватил нелепый страх, что вода зальет ему нос. Через полчаса, переводя дух, они сидели на бревнах, связанных воедино и образующих плавучий остров.

— А это что такое?

Гренадер показал на забор, над которым возвышалась крыша дома.

— Сейчас узнаем.

Карл поднялся и кивнул гренадеру:

— Пойдем!

Они обошли забор, обнаружили вход, их впустили и отвели к главному.

— Немцы, — рассмеялся тот, — солдаты. Вам тут делать нечего. Вам нет места ни в России, ни в Сибири.

— Да мы и не хотим здесь остаться. Мы хотим домой.

— Ага! — Главный снова засмеялся и хлопнул себя ладонями по ляжкам. — Вам повезло. Вам повезло, что прибились к аольцам. Если согласитесь на меня работать, я возьму вас с собой, пока те, что на берегу, про вас не забудут.

Он показал рукой сначала на один, а потом на другой берег:

— Советский Союз там, и вот там тоже Советский Союз, а здесь — свободная территория. Никаких партий, никаких комиссаров, никаких Советов. У меня шесть дочерей и шестеро сыновей, и если каждый из них будет иметь по восемь детей, то нашу свободную страну будет населять большой свободный народ. Да здравствует свободная Аолия!

— А что будет, когда вы доплывете до конца?

Карл не знал, что это за река и куда она течет, но ведь куда-то эти плоты сплавляют, куда-то их следует доставить, и явно по эту сторону границы, а не по ту.

Главный взглянул на него враждебно и недоверчиво. Он был огромный как медведь. На какую-то секунду Карлу показалось, что эти медвежьи лапы его сейчас раздавят. Однако главный снова рассмеялся и хлопнул себя по ляжкам:

— Хитрому немцу хочется знать, что случится, когда путешествие закончится? Свободная Аолия бросится врассыпную. Нас унесет ветром, а когда он опустит нас на землю, свободная Аолия снова сомкнет свои ряды.

Он подошел к широкому, плоскому, сколоченному из грубых досок строению и распахнул ворота. Внутри находился гидросамолет.

Карл задался вопросом, как в один прекрасный день великому и свободному аольскому народу посчастливится долететь на этом маленьком самолете до верхнего течения реки. Правда, если главному удалось достать маленький самолет, он, вероятно, сможет раздобыть и большой. А может, он раздобудет и такой самолет, который вместе с ветром унесет их на родину или, по крайней мере, за границу?

Они пробыли на плоту целый месяц. Каждый вечер главный, его жена и дети устраивали праздник, и беглецы праздновали вместе с ними. Каждое утро они вставали с первыми лучами солнца и рабо…

…словно бы напали великаны, собиравшиеся их уничтожить. На них сыпались градом камни, словно брошенные тысячей сильных рук. Деревья, под которыми они устроили привал, ломались, словно чей-то кулак с размаху обрушивался на маленький лесок, составленный из спичек играющими детьми. Земля содрогалась, готовая провалиться в никуда. Карл, устроившийся на ночлег за скалой и тем самым спасшийся от летевших обломков, за глухими ударами падавших камней и треском ломавшихся деревьев услышал крики своих товарищей. Он различил крик Юргена, такой же пронзительный, как тогда, когда Карл ампутировал ему руку, различил хриплый крик графа и вопль гренадера, который ревел так, словно он, уже раненный, бросился на врага в штыковую атаку. Голоса Герда он не услышал, но потом увидел его в бледном свете луны, в нескольких шагах от скалы, за которой прятался, увидел, как на Герда падало дерево, за секунду до этого защитившее его от камней, и Карлу хватило этой секунды, чтобы протянуть руку и затащить Герда за скалу. Они лежали в укрытии, тяжело дыша, а снаружи продолжала бушевать ярость великанов, и крики людей доносились все глуше и наконец вовсе умолкли.

На следующее утро они решились выглянуть из своего укрытия и не узнали местности, в которой находились вчера. Герд попытался приподнять несколько камней в поисках своих товарищей, но вскоре вынужден был отказаться от этой затеи. Месиво из сломанных деревьев, веток и камней образовало слой толщиной метра два, покрывавший то место, на котором вчера их товарищи расположились на ночлег. Чтобы их отрыть, потребовался бы экскаватор.

— Вчера нам не повезло с самолетом, а ведь граница была совсем близко, и вот сегодня новая беда. Неужели мы обречены?

Карл презрительно фыркнул:

— Обречены? Все равно это лучше, чем сгинуть на руднике. Самый худой день на свободе лучше, чем самый хороший в шахте.

Он задумался о сказанном, потом добавил:

— Даже смерть на воле лучше, чем рудник.

Герд покачал головой:

— Я знаю, ты прав, но нас словно сам Господь подвергает испытанию.

— Надо уходить.

— Погоди. — Герд взял Карла за локоть. — Ты ничего не чувствуешь? Не чувствуешь, как они прощаются с нами и хотят, чтобы мы с ними попрощались?

Он приложил ладонь к уху, словно прислушиваясь.

Карл попытался справиться со своим нетерпением, начав считать про себя. «Я досчитаю до пятидесяти», — подумал он, а потом досчитал до ста, потом — до ста пятидесяти. Продолжая считать, он услышал, как Герд тихонько напевал: «Был у меня товарищ, уж прямо брат родной…»[9]

8

Как раньше я не мог вспомнить, что уже когда-то читал о смердящей руке и приветливых лоченах, так и теперь, сколько ни напрягал память, не мог припомнить, встречался ли мне раньше отрывок о свободной Аолии и о ярости великанов. Не помнил я ничего и о встрече со стариком, верно охранявшим хозяйский мебельный склад, хотя конец истории занимал меня особенно сильно. И все же несмотря на то, что при чтении этих отрывков я не узнал чего-то ранее прочитанного, они вызвали у меня впечатление чего-то давно знакомого и близкого. Близкого и все же одновременно нового — чего-то здесь явно не хватало. Иногда мне казалось, что здесь не хватает водных просторов, что в приключениях Карла, о которых я словно бы читал в какой-то другой книге, вода играла значительно большую роль. Не только широкая река, но и большие озера и бескрайние моря, острова и побережья, озеро Байкал и Аральское море, Каспийское и Черное моря.

Этот обман памяти действовал на меня раздражающе. В бытность мою ассистентом я некоторое время вместе с коллегами работал над компьютерной программой по разрешению юридических казусов, и программа эта должна была выдавать ответ на вопрос, был ли тот или иной иск решен положительно, были ли выдвигаемые претензии обоснованными, а возмещение ущерба обязательным. Вскоре мы поняли, что проблема заключается не в хитростях программирования, не в объеме памяти и скорости вычислений. Она заключалась в том, что мы не знали точно, как поступают юристы, когда они разбирают дела. И пока мы в этом досконально не разобрались, невозможно было создать симуляцию этого процесса в компьютере. И хотя мы нашли много материалов о том, что обязаны делать юристы, разбирая судебные дела, мы не обнаружили почти никаких данных о том, что они в действительности делают. Одной из немногочисленных зацепок было предположение, что при разрешении юридических казусов, как и при постановке врачом диагноза или во время опытов, проводимых химиком, решающую роль играет распознавание типовых моделей, и мне поставили задачу провести интервью с юристами по поводу роли распознавания моделей в их работе.

— Ощущение дежавю, — ответил мне один судья на пенсии, — ощущение узнавания чего-то уже знакомого, хотя на самом деле с этим прежде не сталкивался. С возрастом это случалось со мной все чаще: мне казалось, что в новом судебном деле я узнаю старое, прежде знакомое, я выносил решение, не задумываясь, но когда я собирался поставить папку с завершенным делом на полку рядом со старым, выяснялось, что этого старого дела не существовало в природе.

— А как вы объясните?..

— Мы с вами сейчас толкуем о моделях. С годами в мозгу не только накапливается память о прежде рассмотренных делах и принятых решениях, но элементы, из которых эти прежние образцы состоят, складываются в новые образцы и модели. Их-то и узнаешь в случае дежавю.

— Они сами складываются в новые модели?

— Ну, знаете, возможно, что эти варианты ты уже однажды обдумывал, когда искал решение для одного из дел. Говорят, что у Наполеона утром перед битвой под Аустерлицем было такое дежавю. Мне это понятно. В его памяти хранились не только битвы, которые ему были известны и в которых он участвовал, но и все битвы, о которых он по той или иной причине мог подумать, то есть сплошные образцы и модели, состоявшие из таких элементов, как солдаты, пехота и кавалерия, пушки, местность, позиция. Одной из таких моделей и оказалась модель битвы под Аустерлицем.

Использование существующих моделей при разработке нашей программы уже само по себе представляло весьма сложную задачу. Что уж тут говорить о моделях вымышленных? Каковы элементы, из которых составляются модели юридических решений? Если бы и удалось их определить, то как программе удалось бы соединить их с вымышленными моделями, причем не произвольными, а связанными с вынесением справедливого решения? А уж тем более с образцами справедливого решения, которые не несли бы на себе ни малейших следов, связанных с размышлениями о пользе дела?

Мне не удалось найти ответ ни на один из этих вопросов. Я просто представил отчет о моих интервью, вот и все. Я с удовольствием работал в издательстве как раз потому, что там не надо было заниматься такими загадками. Как надо обходиться с авторами, может ли быть принята та или иная рукопись, хорошо или плохо продается та или иная книга? Загадками тут и не пахнет.

А вот теперь я снова столкнулся с загадкой. У меня было ощущение дежавю и был шанс вспомнить, как было дело. Чем занимались герои этого романа за моей спиной, в какие модели укладывались их судьбы?

9

Я дочитал до конца:

…был оживлен и весел, но глаза были усталые, а у рта грустная складка.

— Все погибло: магазин, дом — все.

— Мы все отстроим заново.

— Как рождественские ясли, — улыбнулась мать, и Карл вспомнил, как на Рождество двоюродный брат новым мячом разнес на куски старые рождественские ясли и разметал все фигурки и как они с матерью снова все восстановили.

Он хотел было улыбнуться в ответ, но ее улыбка уже погасла, и она снова сказала:

— Все разрушено: магазин, дом — все.

Он не хотел повторять сказанного, но другие слова не приходили ему в голову. Сказать, что дом — это всего лишь дом, а магазин — всего лишь магазин? И что важно только одно: жив ты или нет?

— Все…

— Перестань!

Он так громко закричал на мать, что проснулся и вскочил на ноги.

Герд спросил:

— С тобой все в порядке?

Он кивнул:

— Мне жаль, что я тебя разбудил.

— Тебе снился рудник? Мне каждую ночь снится, как я толкаю вверх вагонетку. Помнишь ту тяжелую вагонетку, которой убило Вестфалена, когда он не в силах был больше толкать ее и она его задавила?

Карл кивнул:

— Спи, Герд. Не думай о вагонетке. Не думай о мертвых. Думай о родине.

Спустя некоторое время Герд спросил:

— Как-то они нас примут?

Карл презрительно усмехнулся:

— Я их об этом спрашивать не стану.

…и если они не заплатят, его проклятие будет лежать на них. С тем он их и отпустил.

Они двинулись в путь. Карл и Герд шли, поочередно меняя друг друга, то Карл впереди, то Герд. Почва была каменистой, но песок, до которого вроде бы оставалось еще четыре дня пути, уже скрипел на зубах. Ветер дул непрестанно, он забивал рты песком, засыпал волосы и одежду, забивал уши, нос и глаза, которые превратились в узкие щелочки. Горы вечером первого дня казались столь же далекими, что и утром в начале пути, то же самое было на второй и на третий день. На четвертый день пути они больше не обращали внимания на горы. Они добрались до колодца. Хотя они были к этому подготовлены и не слишком многого ожидали, разочарование было сильным: вода была зловонной.

— Он сказал, что воду можно пить.

Карл оборвал его:

— Хватит тебе. Если у нас нет выбора, нечего ныть и причитать. Мы станем пить эту воду, мы возьмем ее с собой про запас, и мы за нее заплатим.

В углублении за камнем с начертанными на нем буквами уже лежало несколько монет; Карл, как было обещано, положил туда деньги.

Вода отдавала затхлостью, и все же это была вода. Она напитала губы, рот и гортань. Она булькала в животе. Она смочила их лица и руки.

— Очень хорошо, — торжественно произнес Герд, — очень хорошо.

Они наполнили водой бутылки и продолжили путь. Герд ничего не замечал вокруг, а Карл не сказал ему о темных тучах над кромкой гор. Что бы там ни затевалось, ничего не остается, как идти дальше. Облака скоро закрыли не только горизонт, но и край неба над горами, а потом и половину небосклона.

Теперь и Герд их заметил:

— Скоро будет дождь!

Карл кивнул. Он следил, как туча увеличивается в размерах. Это была не простая туча. Она была как живая, как рой москитов, как пчелиный рой, как птичья стая. Внутри тучи происходило круговое движение, что-то там переворачивалось, что-то извергалось наружу, а потом снова втягивалось внутрь, и туча продолжала расти. Кроме того, раздавался странный шум, словно пронзительный свист, — Карл ничего подобного не слышал и не хотел бы никогда услышать. Шум этот напоминал ему шипение, исходящее от линии электропередач, и в этот момент он заметил всполохи молний. Не обычные молнии, какие он видел раньше, не короткие всполохи и вспышки света, а ослепительное переплетение молний, словно переплетение артерий на руке жуткого, грозного, бичующего древнего бога. Разразилась настоящая электрическая буря. Карл услышал, как в воздухе раздается треск, и почувствовал, как волосы на голове у него стали дыбом, а потом до него донесся ужасный вопль, режущий слух, словно лезвие ножа, разверзающийся, словно открытая рана, и увидел Герда, которого на секунду охватило пламя, а потом он упал, покатился по земле и затих у него в ногах, весь почерневший. Его черное, искаженное гримасой лицо мелькнуло лишь на секунду, а потом все почернело вокруг, обрушился ветер, песчаная буря хлестнула по лицу, и Карл упал на колени.

«Вот он, Страшный суд, — подумал он. — Если я переживу это, то переживу и все остальное. — Он почувствовал, как его все сильнее засыпает песком. — Мне нельзя здесь оставаться, не хочу, чтобы меня здесь засыпало. Не хочу, чтобы меня здесь похоронило».

Он поднялся на ноги и двинулся вперед, шаг за шагом. Он шел без цели, из последних сил; он передвигал ноги только усилием воли. Черт бы все побрал: этот песок, эту пустыню, эту смерть, но он им просто так не сдастся. Трижды он валился с ног и чувствовал, как песок вырастает вокруг него и грозит погрести его под собой, и трижды он снова вставал и продолжал путь. А потом он шел не сам, а что-то толкало его вперед, несло и бросало по сторонам. Туча больше не старалась засыпать и похоронить его. Она то вдыхала его в себя, то выдыхала, поднимала в воздух и несла прочь, сдувала его с земли, словно хотела позабавиться и поиграть с ним. Он ничего не мог сделать, ничего. Он только отмечал про себя, что еще жив.

Вдруг он ощутил, что в состоянии открыть глаза. Песчаная буря прекратилась. Небо снова сияло голубизной, сияло высокомерием, словно не хотело, чтобы кто-то заметил, как его унизили, укутав в тучу столь грубым образом. Карл порадовался солнцу, которое он так часто проклинал, бредя по пустыне, приветствовал его как друга после мрачной бури. Он увидел, что буря вынесла его к подножию гор. На одном из серых склонов он заметил круглую скальную вершину, на которой стояла маленькая хижина, и понял, что буря направила его к цели.

Когда он почти добрался до хижины, дверь в ней отворилась, на порог вышла женщина и направилась в его сторону. Она идет словно королева, подумал Карл, и его охватил страх. У него не осталось ни сил, ни воли, он совсем ослабел. Он был в лохмотьях, весь покрыт коркой грязи, от него несло вонью — сейчас она позовет своих мужчин, и они прогонят его, словно бродячего шелудивого пса. Он видел, как она красива, видел ее волнистые волосы, сильные плечи, полную грудь, округлые бедра и длинные ноги. Когда она подошла ближе, он увидел в ее глазах немой и дружелюбный вопрос, увидел, как она улыбается. Он попытался что-то ответить, но смог выдавить из себя только какой-то хрип, и в этот же самый момент он споткнулся о камень и упал на бок. Последнее, что мелькнуло в его сознании, была мысль, что он хотел пасть ей в ноги.

Очнувшись, он обнаружил, что лежит на постели. Он чувствовал прикосновение льняных простыней, и впервые за многие годы это было ощущение словно от чистой воды или от свежего хлеба. Он услышал пение, открыл глаза и увидел…

…тебя не удерживаю. Я дам тебе длинное пальто и большую отцовскую сумку, дам в дорогу припасов, чтобы тебе хватило на переход через горы и долину, по которой проходит граница.

Карл не знал, стоит ли ей верить.

— Я…

— Ничего не говори.

Калинка обвила руками его шею и прижалась головой к груди.

— Если тебя так мучают воспоминания о родине… Воспоминания о другой… Будет ли тебе с ней хорошо? Будет ли она петь тебе песни на сон грядущий? Знает ли она, какие травы нужно собрать, если вновь заболит старая рана? Прижмет ли она твою голову к своей груди, если тебе приснится рудник и ты в страхе проснешься? Как бы я хотела, чтобы ты остался еще на девять месяцев, а потом еще и еще — навсегда.

Калинка выпустила его из объятий и ушла в хижину. Он устремил свой взор в ту сторону, куда ему предстояло идти, в сторону пустыни, отрогов гор и вершин, и во взгляде его не было ничего от той печали, которая одолевала его, когда он частенько стоял здесь и смотрел вдаль. Он грустил, что приходится расставаться, но радость от мысли, что он отправляется в путь, была сильнее.

Некоторое время спустя она позвала его. Она приготовила шинель и сложила дорожную сумку. Она подала ему еду, такую же, как и в прошлые вечера. Она обнимала его ночью точно так же, как во все прошлые ночи. Когда он утром встал и отправился в путь, она притворилась спящей. А потом она стояла у порога хижины и смотрела ему вслед. Смотрела, как он поднимался в горы все выше и выше…

Девять месяцев! Он встретил Калинку на девяносто третьей странице, а покинул ее на девяносто пятой, то есть девять месяцев он не занимался ничем другим, кроме как ел, печально вглядывался в даль и любил женщину. Девять месяцев, в течение которых он не мог отправиться дальше, — нет, девять месяцев, в течение которых он не хотел отправляться дальше, несмотря на тоску по дому и жене.

Я удивился, что мои высокоморальные дедушка и бабушка позволили герою так себя вести. Или они наказали его за такое поведение, повернув сюжет так, что по возвращении домой он узнал: его жена живет с другим? Если роман заканчивался наказанием Карла, то жена его не могла встретить мужа, считавшегося погибшим, радостным криком после первых мгновений испуга, не могла заключить его в объятия. И другому мужчине, разоблаченному лжецу и обманщику, не пришлось убираться прочь. И Карл, если бы он осмелился бросить вызов сопернику, потерпел бы жалкое поражение.

10

На выходные я съездил к матери. Когда деревенька на берегу Неккара, в которую она переехала вместе со мной, стала предместьем города, она переселилась в деревню на краю Оденского леса. Она со всеми здоровалась, любила поболтать с другими женщинами в лавке, но в остальном жила сама по себе. Она всегда любила водить машину и теперь, когда смогла себе это позволить, купила спортивный кабриолет. По дороге на работу ей приходилось торчать в пробке. А вот вечером она работала допоздна и по дороге домой наслаждалась быстрой ездой. Летом она откидывала верх автомобиля, распускала длинные светлые волосы по ветру и во время остановки перед светофором наслаждалась восхищенными взглядами мужчин, на которые она обычно никак не реагировала. Ее можно было бы назвать красивой, если бы не строгость во взгляде и презрительная усмешка на губах. Всего этого в машине у светофора было не разглядеть. Иногда выражение строгости и презрения исчезало с ее лица. Возможно, в этом были виноваты сумерки на террасе ее дома или свет от свечи в ресторане.

Я навещал ее раз в месяц, иногда мы встречались в городе, чтобы вместе пойти в кино или поужинать, — это были легкие и скучноватые встречи. Мать обходилась со мной не то чтобы без особой душевности, но как-то очень сдержанно. Она вообще была сдержанной, а по отношению ко мне она эту сдержанность подчеркивала, потому что хотела добавить к моему воспитанию немножко мужского начала. Ей были чужды нежность, доверительность, умение грустить о том, что довелось пережить, или о том, что упущено, чужда всякая нерешительность и неопределенность. А может, она все эти чувства так долго и глубоко прятала в себе, что они больше не пытались выйти наружу. Мы рассказывали друг другу о событиях своей жизни, не особенно их комментируя. Ко мне она продолжала относиться со строгостью, но свои упреки облекала в приличествующую случаю вопросительную формулу: «Ты еще вспоминаешь о своей докторской диссертации? Ты еще встречаешься с той женщиной, с которой меня тогда познакомил?»

Иногда я привозил с собой все необходимые продукты и готовил еду. Мать не любила и не умела готовить. Я вырос, питаясь хлебом, бутербродами и разогретыми готовыми блюдами. Она редко бывала такой открытой и воодушевленной, такой по-девически оживленной, как в тех случаях, когда я возился на кухне у плиты, накрывал на стол, а она рядом со мной занималась чем-нибудь необязательным или потягивала шампанское из бокала. Запретные темы оставались запретными: об отце, о ее отношениях с ним, о ее связях с другими мужчинами и с ее шефом она и в такие вечера ничего не рассказывала. Зато она рассказывала о своем детстве, о том, как после бегства от русских начинала все заново, как мешочничала по крестьянским дворам в окрестностях, о продуктовых пакетах с американской помощью, о том, как собирала крапиву и варила ее.

— Ты варила крапиву?

— Да, представь себе.

— А меня ты с собой брала, когда мешочничала?

— Да, тогда я была маленькой храброй светловолосой женщиной с ребенком на руках. Ты рано стал зарабатывать деньги.

Я расспрашивал ее о «Романах для удовольствия и приятного развлечения». Насколько мне известно, она никогда не ездила со мной к бабушке и дедушке, и без меня тоже туда не ездила. Помню, я еще в детстве приставал к ней с расспросами, пока она мне не объяснила: дедушка и бабушка не могут ей простить, что их сын полюбил ее и женился на ней и поэтому остался в Германии и погиб, и хотя она понимает горе дедушки и бабушки, но не видит причин, почему ей надо каждый раз нарываться на эти несправедливые упреки. Я скрепя сердце, но с гордым видом сказал ей тогда, что в этом случае я тоже к ним больше не поеду. Нет, расставила она все точки над «i», мне ведь, в отличие от нее, не приходится от этого страдать. «И не вздумай обижаться на дедушку и бабушку. Они тебя любят, и ты их тоже. Они хорошие люди. Вот только с горем своим никак не могут справиться».

— Ты помнишь ту романную серию, которую дедушка с бабушкой издавали после войны? Ты когда-нибудь рекомендовала им кого-то из авторов? Ну, там, друзей или знакомых, которые писали романы?

— Ты ведь сам знаешь, у меня с бабушкой и дедушкой отношения ограничивались только самым необходимым. Я у них узнавала, когда твой поезд прибудет к ним, когда ты вернешься от них домой, сколько времени ты у них пробудешь. Никаких авторов я им не рекомендовала.

— А тебе знаком дом из красного песчаника по адресу: Кляйнмайерштрассе, 38, неподалеку от Фридрихсплац, рядом с церковью Иисуса?

— Это что, допрос? Позволено мне будет узнать, в чем меня обвиняют?

— Это не допрос. Я просто пытаюсь кое-что выяснить об одном из романов, вышедших в этой серии.

Я рассказал ей о том, что читал много лет назад и что снова прочел совсем недавно, рассказал о приключениях Карла и о том, как я обнаружил этот дом.

— Автор, вероятно, жил в этих краях!

— Тебе что, нечем больше заняться?

— Ты о моей диссертации? Знаешь, мама, я не стану ее дописывать. Ты и представить себе не можешь, как я рад, что от нее отделался. Иногда я с удовольствием размышляю о той или иной проблеме. А вот закончить диссертацию — нет, мне важнее узнать о том, чем закончилась история этого Карла.

— Есть с десяток вариантов концовки подобной истории. Ты и представить себе не можешь, какую бездну историй о тех, кто вернулся домой, рассказывали и печатали после войны. Был даже такой жанр — романы о солдатах, вернувшихся с войны, как, к примеру, жанр любовного и военного романа.

— Расскажешь мне какой-нибудь вариант?

Она задумалась. Ей потребовалось время, чтобы поразмыслить как следует. Потом она сказала:

— Она остается с другим. Ей сообщили, что Карл погиб, и она горевала о нем, а потом встретила другого человека и полюбила его. Карл сохраняет спокойствие, когда она ему об этом говорит. А потом он требует от нее и от того, другого, чтобы они поклялись жизнью своих дочерей, что никогда и никому не расскажут о том, что он жив. Она удивляется, он настаивает на своем, и она дает такую клятву, а вслед за ней клянется и тот, другой мужчина. И Карл уходит навсегда.

11

«Неужели тебе нечем больше заняться?» Мать умела пробудить во мне угрызения совести. Это был ее способ воспитания, с помощью которого она добилась, что я хорошо учился, и позаботилась о том, чтобы я примерно выполнял свои обязанности по дому и в саду, аккуратно разносил журналы и был вежлив со своими друзьями и знакомыми. Привилегию учиться в школе, жить в красивом доме с прекрасным садом, иметь деньги на все необходимое, а также на кое-какие излишества, наслаждаться дружбой приятелей и любовью матери — все это нужно было еще заслужить. И заслуживать это следовало охотно и радостно; решение конфликта между долгом и желанием заключалось, по мнению моей матери, в том, чтобы выполнение долга стало для меня желанной обязанностью.

Повзрослев, я стал над этим смеяться. Я думал, что я от этого избавился, когда с легким и радостным сердцем отказался от завершения докторской диссертации. Однако стоило матери задать свой вопрос-упрек, как угрызения совести снова дали о себе знать с прежней силой, причем, как и раньше, для этого даже не потребовалось повода в виде дурного поступка. Меня опять мучила совесть, хотя я не знал за собой никакой вины.

Однако кто ищет, тот всегда найдет. В калифорнийском раю я принял решение оставаться для моей бывшей подруги и для ее сына добрым другом, коли они в этом нуждались. Выполнить это решение мне так и не удалось. А ведь это было похвальное решение, и моей сумасбродной подруге Веронике нужен был хороший друг, а ее сын Макс, о котором его родной отец никогда не заботился прежде и не заботится теперь, за восемь лет проживания со мной под одной крышей привязался ко мне больше, чем к кому-либо еще, и мне удалось отговорить его от многих глупостей. Я не хотел, чтобы Макс расплачивался за то, что я не хочу встречаться с мужчиной, с которым Вероника закрутила роман перед тем, как мы с ней расстались.

Встретился я уже не с этим человеком, а с ее новым любовником. Вероника отказалась от моей дружеской поддержки: я, дескать, нужен был ей, когда ее оставил прошлый ухажер, а теперь она и без меня обойдется. Но Макс так обрадовался мне, и мы с ним вспомнили о нашей старой привычке и раз в две недели стали вместе ходить в кино. Иногда мы не только ходили в кино, но заглядывали в кафе, чтобы съесть пиццу или жареные колбаски с картошкой фри и выпить стакан-другой колы.

Теперь мне было чем заняться по крайней мере раз в две недели. Но именно эти занятия вдруг помогли мне взять след в моих поисках, в моих попытках узнать, чем закончилась история Карла, и я воспринял это как знак свыше, позволивший мне не мучиться угрызениями совести и продолжить разыскания. Мы сидели с Максом в кино и смотрели «Приключения Одиссея» с Кирком Дугласом в главной роли, и тут вдруг у меня словно пелена с глаз упала. То, что наводило меня на мысли о Каспийском или Черном море, на самом деле было связано с Эгейским. История «Одиссеи» как раз и была тем образцом, по которому выстраивались истории Карла и его спутников, все их блуждания, приключения, все выпавшие на их долю испытания, их гибель и возвращение Карла домой.

О приключениях Одиссея я читал в детстве в сборнике греческих мифов и легенд. В школе я переводил отрывки из «Одиссеи» с греческого на немецкий, а девяносто шесть первых строчек греческого оригинала я даже учил наизусть. Полифем, сирены, Сцилла и Харибда, Навсикая, Пенелопа, месть женихам — все это сохранилось в моей памяти. В ту же ночь я перечитал «Одиссею». Я начал читать с конца. Я думал, что Одиссей обрел счастье и родину на Итаке вместе с Пенелопой. А тут я узнал, что он, оказывается, снова с нею расстался и с веслом на плече, отправился в путь и странствовал, пока не пришел в страну, жители которой не имели представления о том, что такое весло, корабль, море и соль. Он не остался в этой стране и отправился дальше. Правда, умереть ему было суждено вдали от моря, а поскольку Итака — это остров, то, значит, и умер он далеко от родины. Так предсказал ему Тиресий, когда Одиссей спускался в Аид, а Гомер в конце «Одиссеи» подтверждает, что предсказание Тиресия сбылось.

Обнаруженное мной в конце поэмы указание Гомера отсылало к той ее книге, в которой Одиссей сошел в царство мертвых и от Тиресия узнал о своем будущем. В этой же книге Одиссей попал к лестригонам, великанам, которые съели многих из его спутников и разбили корабли, а перед этим он нашел приют в семье Эола, имевшего шестерых сыновей и шесть дочерей и обитавшего на плавучем острове, а еще прежде Одиссей силой заставил продолжить путешествие своих спутников, потому что они забыли о родине, полакомившись листами лотоса у гостеприимных лотофагов. В Аиде Одиссей разговаривал не только с Тиресием, но и со своей матерью, а после этого его спутники посягнули на быков и овец бога солнца и в наказание погибли во время бури, а Одиссея волны выбросили на остров к нимфе Калипсо, где он оставался ровно девять лет, прежде чем она отпустила его.

Кроме того, Одиссей и его спутники попали к циклопу Полифему и провели в усладах целый год у богини Цирцеи, а еще их искушало волшебное пение сирен, и они проплыли между угрожавшими гибелью Сциллой и Харибдой. Вероятно, мой автор заимствовал и другие приключения, описанные на несохранившихся страницах романа. Итак, встреча с Полифемом превратилась в сцену, когда Карла и его товарищей засыпало в пещере, из которой они, обманув спасательные команды русских, смогли выбраться самостоятельно? А Цирцея стала сибирской волшебницей-шаманкой? Сирены превратились в хор сотрудников КГБ,[10] водоворот и скала в романе не упомянуты, однако, возможно, они превратились в узкое горное ущелье или в большой водопад. Автор произвольно варьировал сюжеты. Аольский предводитель не был повелителем ветров, но владел самолетом и, вероятно, помог Карлу раздобыть самолет, с управлением которого товарищи Карла не справились точно так же, как спутники Одиссея с мехом Эола, в котором были заключены подвластные ему ветры; великанов в романе не было, но природная стихия бушевала так, как бушуют великаны; Карл встретил мать не в Аиде, а во сне; а вот Герд хотя и не крал у бога солнца быков и овец, но, предположительно, украл монеты у хозяина колодца. Песчаная буря была вместо бури морской — и отчего же автору нельзя было написать о Каспийском или о Черном море? А девять месяцев, проведенных у Калинки, равнялись в наш ускоренный век девяти годам у Калипсо — возможно, это было связано с тем, что автор писал свой роман после войны?

Юрген со смердящей рукой обязан своим появлением Филоктету с его зловонной ногой, а за образом верного старика скрывался пастух Эвмей, которого Одиссей первым встретил на Итаке и который помог ему в борьбе с женихами. Такой помощи вряд ли можно было ожидать от старика, верно служившего Карлу, ведь он был почти слепой, глухой и слаб на ноги. Да и вообще, концовка романа во многом не совпадала со своим образцом, поэтому «Одиссея» не могла мне подсказать разгадку, чем же закончился роман. В романе не было Телемаха, то есть сына Карла. Карлова Пенелопа не противилась женихам, а выбрала одного из них и родила от него ребенка, а то и двух. Убить его было делом не столь очевидным, как свирепая расправа, учиненная Одиссеем над наглыми женихами, которые унижали, притесняли и обкрадывали Пенелопу. Нет, в доме 58 на Кляйнмюллерштрассе или в доме 38 на Кляйнмайерштрассе никакой резни не случилось.

12

Почему автор в конце истории отклонился от выбранного им образца? Но не менее интересен был и другой вопрос: почему он следовал этому образцу почти до самого конца? Из того, что я прочитал, у меня не возникло такого впечатления, — казалось, перед автором лежали чистые листы, а рядом «Одиссея», которую он без какой-либо доли фантазии просто пересказывал своими словами, перенося все приключения из мира легенды в мир Карла. Скорее тут чувствовалась некая игра. Человеку нужно было написать книгу, он затеял рассказать историю о солдате, возвращающемся с войны, он знал, как эти люди говорят, знал «Одиссею» и решил не затрачивать особых усилий. Он не дал себе труда ознакомиться с географией Сибири, с ее границами и растительностью. Ему было не важно знать, что в Сибири реки текут не на юг, а на север. Он знал, что в Сибири есть тундра, леса и реки, что в южной ее части есть жаркие и сухие края и что они граничат с другими странами. К чему обременять читателей лишними названиями!

Да и так ли уж мы жаждем точного знания? Я вспомнил своего старого друга, который, как никто другой, может рассказать о расположении и названиях звезд и созвездий. Все это он сам выдумывает, но, даже зная это, слушаешь его с увлечением. Потому ли, что подлинные имена для нас столь же бесполезны, как и вымышленные? Потому ли, что для нас важно только одно: дав звездам имена и обозначив их место, он сделал мерцающий светилами небосвод понятным и знакомым для нас?

После «Одиссеи» я прочел книгу Йозефа Мартина Бауэра «Пока шагают ноги».[11] Помню о громадном успехе, который имела эта книга в 1955 году при своем появлении, и успехом этим она была обязана тому, что люди воспринимали ее как подлинную историю. Немецкой душе и уму было приятно, что немецкий солдат в одиночку добрался из Сибири до порога родного дома. Долгий путь Клеменса Форелля, как и путь Карла, пролегал через реки, тундру и леса, пустыни и горы. Оба беглеца двигались на юг; как бы они добрались до Германии из Сибири, если бы двигались через Урал, всю Россию, Польшу и Чехословакию! Маршрут Клеменса Форелля описан подробно, со всеми этапами, а обстоятельства его прибытия в Иран представлены в таких деталях, что у читателя создается впечатление полной достоверности. Я задался вопросом, не слишком ли я упрощаю дело, представляя себе автора человеком с богатой фантазией, разыгравшим читателя? Ведь могло быть и так, что автор, рассказавший о Карле, поведал нам истинную или по крайней мере возможную историю, только слегка приукрасив ее?

Вопрос о жизни немецких военнопленных в Сибири подробно изучен, и об этом существует доступная литература. Из этих источников я узнал, что у большинства немецких военнопленных воля была сломлена, им не хватило внутренней силы, которая нужна, чтобы решиться на побег. Тем немногим, кто на это отважился, побег не удался. Роман «Пока шагают ноги» приблизил читателя к великому явлению, показал на примере выдуманной истории, что из безвыходности плена есть выход, что из плена все же можно бежать и после долгих странствий добраться домой.

Итак, дело все же в авторе, которому понадобилось написать книгу и который не стал себя особенно утруждать. Как случилось, что человеку, который до тонкостей знал «Одиссею», пришлось вдруг писать «для удовольствия и приятного развлечения»? Я был уверен, что за плечами этого человека наверняка стоит гимназическое образование. А дальше, по-видимому, был университет. Возможно, его взяли на фронт, а после войны он не сразу вернулся к прежней профессии и перебивался тем, что писал приключенческие романы. Написал сначала роман на сюжет «Одиссеи», потом воспользовался мифом о Ясоне, потом об Эдипе, а потом об Оресте? А когда жизнь более-менее наладилась, он стал учителем греческого языка, преподавателем философии или директором театра?

Я отправил запросы в Немецкую национальную библиотеку и в Швейцарскую земельную библиотеку, чтобы выяснить, имеются ли в фондах этих библиотек «Романы для удовольствия и приятного развлечения», и получил отрицательный ответ. Мне написали, что в принципе в их фондах хранятся все издания, напечатанные в Швейцарии и Германии; правда, некоторые прошлые издания мелких издательств могли к ним и не поступать.

Я поместил объявления в «Новой цюрихской газете»:

«В научных целях разыскиваю книжки из серии «Романы для удовольствия и приятного развлечения», выходившие с начала сороковых до начала шестидесятых годов. Прошу присылать названия книг и фамилии авторов, а также запрашиваемую цену на номер…»

Я получил один-единственный ответ, и к письму был приложен 242-й выпуск серии, роман Гертруды Риттер «Тревожный вызов в полночь». По крайней мере, мне удалось таким образом выяснить, что серия выходила в Базеле, в «Рейнском издательстве», на логотипе которого была изображена река с плывущим по ней крытым паромом. «Рейнское издательство» моему знакомому книготорговцу было неизвестно. Однако в Торговом регистре я обнаружил название издательства, а фамилию его владельца нашел в телефонной книге города Базеля. Я позвонил по телефону и поговорил с сыном этого человека, носившим ту же фамилию. Он сказал мне, что отец его уже умер, издательство закрыто, а сам он торгует компьютерами. Он помнил моего деда; когда он был маленьким, старый господин регулярно приносил в издательство рукописи и забирал гранки и верстку. Архив издательства? Нет, архива не сохранилось.

13

Как-то в четверг после работы я отправился к дому на Кляйнмайерштрассе, 38, и позвонил в звонок квартиры, расположенной на втором этаже. Именно на втором этаже — ведь чем дольше я пытался вспомнить, чем закончился роман, тем больше проникался уверенностью, что Карл поднялся по лестнице именно на этот этаж. Я не стал ни писать, ни звонить заранее; мне захотелось подняться по лестнице и остановиться перед дверью, как это когда-то сделал Карл, — прийти без предупреждения, не подготовленным к тому, что произойдет.

На табличке рядом с кнопкой звонка была написана фамилия Биндингер. Я помедлил. На Фридрихсплац играли дети, колокола церкви Иисуса пробили шесть. Когда я позвонил во второй раз, я услышал жужжание замка и распахнул тяжелую дверь. Лестничная клетка была просторная, лестница пологая, а ступени широкие, стена была обшита деревянными панелями, доходившими до уровня груди и украшенными рельефным меандром; за панелями явно ухаживали, а на первом этаже напротив входа в квартиру висело потемневшее панно во всю стену, на котором был изображен всадник, окруженный множеством народа в разноцветных одеждах со знаменами и вымпелами. Я пошел по лестнице наверх.

В проеме распахнутой двери стояла женщина моего возраста, среднего роста, среднего телосложения, с тусклыми светлыми волосами, собранными в пучок на затылке и заколотыми шпильками, на ней были широкие синие джинсы и просторный красный пуловер, ноги были босые. Она вынула шпильки из волос, мотнула головой так, что волосы распустились, и сказала:

— Я только что вошла в дом.

— С работы?

Она кивнула:

— А вы откуда?

— Тоже с работы.

Она улыбнулась:

— Я хотела сказать, что вас сюда привело?

— Трудно объяснить. Это связано с далеким прошлым и касается не вас, а вашей квартиры. Кто жил здесь до вас после войны?

— Мы здесь жили.

— Мы — это кто?

— Мои родители, моя сестра и я. А вы кто?

— Моя фамилия Дебауер. Петер Дебауер.

Я порылся в карманах, нашел визитку и протянул ей:

— Можно мне рассказать вам всю историю?

Она посмотрела на визитку, потом на часы, потом, повернув голову, бросила взгляд вглубь квартиры и вновь посмотрела на меня. Она кивнула и протянула мне руку:

— Меня зовут Барбара Биндингер.

Прихожая в квартире была большая и отделана деревом, как на лестничной клетке. Сквозь распахнутые створки дверей видна была комната с лепниной на потолке и паркетным полом, а сквозь открытую стеклянную дверь — балкон. Квартира была просторная, светлая, отделанная богато. Однако мебель, портьеры и ковры, явно приобретенные в пятидесятые и шестидесятые годы, не очень ко всему этому подходили, а кроме того, мне сразу бросилось в глаза, что здесь давно не прибирали и не мыли.

— Присядем на балконе? Думаю, что погода достаточно теплая.

Я начал свой рассказ. Через некоторое время она встала, принесла бутылку вина и два бокала и наполнила их. Слушала она внимательно. Когда она появилась передо мной в проеме двери, когда шла по коридору и по комнате на балкон, да и теперь, когда она сидела напротив меня, вид у нее был неброский. Но мне понравилось движение, которым она распустила волосы, понравилась ее теплая, задиристая, слегка кривящая губы улыбка. Только сейчас, на балконе, в ярком свете я разглядел ее голубые глаза и цвет лица, едва заметный румянец на бледной коже, такой белизны и наготы, что я невольно смутился, словно позволил себе глазеть на ее грудь или бедра. На верхней губе я разглядел маленький шрамик, оставшийся то ли после не очень удачной операции, то ли после удара при падении. Губы ее были прекрасны.

Когда я закончил свой рассказ, она снова улыбнулась и пожала плечами:

— Я не припомню, чтобы я ребенком смущенно выглядывала из-за юбки матери, когда в квартиру к нам поднялся чужой человек. Или это моя сестра смущенно глядела на незнакомца, а меня мать держала на руках? Ни о каком другом мужчине, кроме моего отца, я не могу вспомнить, никого не было ни тогда, ни после. Мои родители были счастливы в браке, в том смысле, как это понимали люди их поколения. Не могу себе вообразить, что у матери были тайны, что у нее был любовник. Хотя откуда мне знать? Архив матери остался у сестры, и, возможно, там обнаружится и ее дневник, возможно, что между страницами дневника лежат фотографии и письма любовника, лежит высушенная роза, которую он, возможно, подарил ей после первой совместной ночи или после первых объятий в какой-нибудь гостинице. Я бы ее не осудила, особенно после стольких-то лет вдовства. Но это все равно далековато от концовки вашего романа, не так ли?

— Могу я поговорить с вашей сестрой?

— Она живет не здесь. Хотя не так уж и далеко отсюда.

По ее ответу я не мог понять, отказ это или обещание свести с сестрой. Настаивать я не хотел, да и не было такой возможности, потому что она продолжала:

— Итак, номер дома совпадает, совпадает этаж, совпадает и то, что были две сестры, младшая и старшая, быть может, автор жил в этом доме? Вероятно, мы могли бы выяснить, не жил ли здесь после войны безработный учитель греческого языка. Или как вы его там называли? Преподаватель философии, директор театра? Этажом ниже жил директор театра, мы обязаны ему списанным театральным реквизитом, которым украшена лестничная клетка, но он въехал сюда в пятидесятые, а в шестидесятые снова съехал. Жаль, что мы не сможем расспросить маму.

— Ее уже нет в живых?

— Она умерла три месяца назад. Все здесь кругом осталось, как было при ней; я переехала сюда всего две недели назад и после работы не успеваю привести квартиру в порядок. К счастью, Маргарета забрала к себе все, что осталось из нужных вещей; мне же предстоит только разобрать и выкинуть все ненужное.

Я рассказал ей о том, что у меня в квартире еще пусто.

— Что, по-вашему, лучше? Пустая квартира или квартира, заполненная вещами, которые тебе не нравятся?

— Пустая квартира — это великолепно. У меня сейчас просто нет никакого желания таскаться по мебельным магазинам и антикварным лавкам в поисках новой мебели.

Она спросила меня, не помогу ли я ей избавиться от старья. Она учительница. Шесть лет работала в Кении, здесь она мало кого знает:

— В субботу? Я закажу транспорт, а вечером что-нибудь приготовлю на ужин. Поверьте, я хорошо готовлю.

14

В субботу мы вынесли из квартиры вещи, оставшиеся после ее матери, и погрузили их в мусорный контейнер.

Барбара приготовила блюдо по-африкански. Ели мы сидя на полу; Барбара оставила в квартире только холодильник, плиту, посуду и столовые приборы, полотенца, простыни и шерстяные одеяла. Постель себе она устроила тоже на полу. Я спросил ее, где же мебель из Кении. Она ответила, что та мебель ей надоела и она ее там оставила. Она обходится тремя великолепными чемоданами-шкафами с вмонтированными вешалками и большими выдвижными ящиками, чемоданы эти она купила по случаю в Кении. «Я не слишком домовитая хозяйка».

Однако поиски красивой мебели оказались достаточно важным делом, и в течение нескольких недель мы по пятницам отправлялись по антикварным и мебельным лавкам. Сначала мы прочесали лавки в ближайшей округе. Потом мы расширили наши поиски до Шпессарта, Хунсрюка и Айфеля. Барбара заранее просматривала телефонные книги в поисках мебельных агентств, звонила по найденным адресам и к концу недели знала, куда нужно ехать. Очень удачными оказались большие магазины с большими складскими помещениями, в лабиринте которых можно было по дешевке найти то, что в маленькой лавке выставляли в витрине как дорогой предмет роскоши. Барбара искала мебель в югендстиле, и приобретенный ею по частям гарнитур для столовой, а также письменный стол, кресло и книжный шкаф настолько удачно подошли к ее квартире, словно были сделаны на заказ. У нее был хороший вкус. Я в своих поисках не руководствовался определенным стилем. Мне удалось отыскать высокий и узкий шкаф с большим овальным зеркалом, укрепленным на единственной дверце, и широкую кровать. И шкаф, и кровать были из вишневого дерева. А еще я купил книжные полки со стеклянными дверцами, и они хорошо подошли к дедушкиным письменному столу и креслу.

— Если бы мы сейчас надумали съехаться, квартира была бы полностью обставлена, — со смехом сказала она.

Сначала мы ездили за покупками в пятницу, в два часа выезжали и вечером возвращались. Потом стали оставаться на ночевку и брали в гостинице номер на двоих.

— Ты ведь не против? Зачем зря тратить деньги?

Я не решился сказать, что я против. Мне всегда претило физическое соседство в спальне, когда оно не было связано с интимными отношениями: я не любил ночевать в школьных летних лагерях и в альпинистских хижинах, не любил ночевать вместе с друзьями, с матерью, даже с дедушкой и бабушкой не любил, когда они меня, ребенком, однажды уложили в своей спальне, потому что мою спальню, в которой была протечка, как раз покрасили. Я ей ничего не сказал. И был поражен, насколько простым и приятным было ее присутствие в комнате во время этих совместных ночевок. Ничто не раздражало меня, ничто не казалось лишним, не мешало своей близостью — не мешало, что Барбара то устраивалась почитать перед сном, то пораньше ложилась спать, не мешали шумы и запахи, с нею связанные, не мешало то, что приходилось ждать, когда она пользовалась ванной, не мешало, что иногда мы пользовались ванной комнатой одновременно, не мешало ее лицо, когда она засыпала или просыпалась или когда сидела перед зеркалом, не мешало ее тело и полноватые груди, не мешали тяжеловатые бедра, не мешал ее целлюлит, не мешало и поношенное, застиранное нижнее белье. Она двигалась так естественно и так легко, что я, несмотря на застенчивость, которую не излечили несколько недель, проведенных в калифорнийском «раю» и в массажном институте, тоже обрел новую легкость движений. А еще она всегда была довольна и весела, поначалу я отнесся к этому настороженно, но потом заразился ее настроением. Она принимала всякие смешные позы, изображала барочного ангела, имперского орла, несчастного и беспомощного бобра и умирающего лебедя. Под звуки музыки, доносившиеся из радиобудильника, она просыпалась, приплясывая бежала в ванную и приплясывая возвращалась в комнату, в конце концов я тоже оказался вовлеченным в этот танец. Когда она, заливаясь смехом, стала декламировать короткие и веселые стихотворения Гернхардта,[12] которые я знал наизусть, я решил выучить еще несколько стихотворений. Даже ее молчание, казалось, выражало удовольствие или умиротворенность.

Я еще никогда не влюблялся в хорошо знакомую женщину. Иногда я влюблялся с первой встречи, чаще — со второй или третьей, а бывало и так, что в промежутке между этими встречами я наутро вдруг обнаруживал, что в одночасье влюбился в женщину, с которой провел сегодняшнюю ночь. С Барбарой все было иначе. Когда она в мебельном магазине сказала, что вот если бы мы сейчас съехались, то квартира была бы уже полностью обставлена, я без всяких задних мыслей рассмеялся вместе с ней. А потом я подумал, что мы бы вполне ужились друг с другом, а потом — что хотел бы жить с ней вместе. Через какое-то время я понял, что речь идет не просто о совместном проживании, а о чем-то большем, о том, как я представлял себе счастливую и дружную жизнь: жить с ней в одной квартире, засыпать и просыпаться рядом с ней, готовить и есть вместе, делить с ней будни и завести детей. А уж потом я почувствовал то, что обычно чувствовал, когда влюблялся; и тогда я подумал, что надо бы мне остановиться, оглянуться и решить для себя: броситься ли мне в любовный омут с головой или все же не стоит. А между тем я уже погрузился в него с головой.

В следующие выходные мы отправились в район Айфеля, на огромный мебельный склад где-то между Кёльном и Бонном, набитый рухлядью и старьем, среди которого попадались отдельные великолепные экземпляры — от бидермайера до ар-деко. Барбаре особенно приглянулись кровать и кожаный диван. Она решила купить кровать и стала торговаться с продавцом, а тут я, посмеиваясь, чтобы в случае чего все сошло за шутку, возьми да и скажи ей: «Может, только диван? Кровать-то у нас и так уже есть». Она рассмеялась в ответ и сказала продавцу, что передумала и берет диван.

На следующую ночь она сама забралась в мою постель и прижалась ко мне. Потом она села, стянула с себя ночную рубашку и сказала: «Ты тоже с себя все сними, я хочу почувствовать тебя». Голос ее звучал необычно. А потом мы любили друг друга.

15

Я воспринял это как залог молчаливого согласия. Когда на следующее утро она проснулась, голова ее покоилась на моей затекшей руке, а рука лежала на моей груди, и тогда я подумал: теперь все будет иначе, теперь все правильно. В наш первый раз мы вели себя бурно и неловко. А потом среди ночи мы проснулись с таким чувством, словно наши тела давным-давно знают друг друга.

Нежность Барбары была для меня счастьем, в которое я поначалу не смел верить, но которым я скоро и сам заразился. Наши руки так и тянулись друг к другу, и в автомобиле, и когда мы шли по улице, и в магазине, и в ресторане. Ее страсть была безудержна, и она увлекала меня за собой, сметая всякую неловкость, застенчивость, угловатость. От одного только звука ее голоса, когда она обращалась ко мне, желая предаться любовным объятиям, меня охватывал жар, а маленькая темная капелька крови, иногда проступавшая из шрама на ее верхней губе, когда мы целовались, зажигала в моем сердце настоящий пожар. Я впервые чувствовал, что мое тело живет полной жизнью. Еще бо́льшим чудом, чем ее страсть, была ее нежность, которая волшебно преображала привычные очертания и целого дня, и каждого отдельного мгновения. Да, все стало не так, как раньше.

И в то же время все оставалось таким, каким всегда. Возникшие между нами отношения продолжали занимать в нашей жизни ровно столько же места, сколько и раньше. Мы по-прежнему уезжали вместе на выходные. Мы по-прежнему встречались друг с другом на неделе не чаще одного раза. Мы по очереди приглашали друг друга к себе на ужин, и если раньше расставались поздно вечером, то теперь проводили вместе всю ночь. Однако если я, задержавшись на работе в издательстве, звонил ей и спрашивал, нельзя ли мне приехать и переночевать у нее, оказывалось, что сегодня ничего не получится. Ее или не было дома, или ей нужно было срочно куда-то отлучиться, отправиться на родительское собрание или встретиться с подругой, или ей надо было подготовиться к занятиям или проверить тетради, или она устала, или у нее были месячные, болела голова или спина. Она отвечала очень нежно, смеясь и радуясь нашему предстоящему свиданию в другой раз. Я отвечал ей, как мне жаль, что она не сможет со мной встретиться, однако находил себе другое занятие и не забивал себе этим голову. Я не хотел ни о чем тревожиться.

И уж если я не мог расширить то пространство, которое занимали наши отношения, я все же хотел в нем кое-что изменить. Иногда провести выходные у меня или у нее, встретиться с ее новыми или старыми друзьями, пойти вместе в магазин, вместе готовить, ходить в кино, в театр или на концерт. Или сходить в гости к ее сестре.

И тут мы впервые поссорились. Я спросил:

— Почему ты ее от меня прячешь? Она здесь жила, она была здесь зарегистрирована — я могу получить ее адрес в жилищном управлении и съездить к ней.

— Что ты ей хочешь сказать?

— Я скажу ей, что она выведена в одном романе и что я хочу выяснить, как это все с романом связано, есть ли… Да что я говорю, ты сама все знаешь.

— И что ты ей скажешь, каким образом ты вышел на ее след?

— Это же было совсем несложно. Я могу…

— То есть через меня. Ты скажешь ей, что разговаривал со мной и я тебе о ней рассказала. А что ты еще ей обо мне расскажешь?

Мы сидели у меня дома, ужинали, пили кофе. Я продолжал настаивать на том, чтобы мы съехались; мы, правда, никогда об этом еще не говорили, но зато покупали мебель так, чтобы вещи дополнили друг друга в нашей будущей общей квартире, — например, она покупала кожаный диван, а я два кожаных кресла и подходящий к ним столик, она — большое зеркало в золотой раме в свою прихожую, а я — светильник в стиле ар-деко для своей прихожей, который, как она несколько раз повторила, очень органично вписался бы в обстановку ее столовой. Столовой у меня не было, мы ели на кухне. Она сидела напротив, спиной к открытому темному окну, и враждебно смотрела на меня. Над самым краешком ее левой брови появилась ямочка, ямочка Лючии, ямочка гнева и упрямства. Меня это обрадовало, я ей улыбнулся, и, естественно, моя радостная улыбка еще больше ее разозлила. Она вскинула голову, оскалилась, сверкнула на меня глазами, и на ее лице появилось незнакомое, злое выражение.

— Я пока не придумал, что же мне сказать твоей сестре. Я считаю, что нам следует поехать вдвоем и с ней поговорить. Если это невозможно, потому что у тебя какие-то сложности в отношениях с сестрой, то объясни мне, в чем дело, и подскажи, если нужно, как мне вести себя с ней.

— Да, — произнесла она, и с каждой фразой голос ее звучал все громче, — у меня сложности в отношениях с сестрой. Не возьму в толк, почему я должна тебе об этом докладывать. Я считаю, что ты мог бы и сам догадаться, но поскольку иначе не получается, то скажу тебе прямо: у меня с сестрой сложные отношения. Ты мог бы понять, что я не хочу об этом говорить. Но если и это у тебя не получается, то скажу: я не хочу говорить о сложностях с сестрой. Ясно тебе?

— Так что же, мы никогда к ней не поедем?

— Никогда, никогда… Я не знаю, поедем ли мы к ней, а если поедем, то когда. Посмотрим.

— А что, если я один?..

— Тебе нечем больше заняться?

Я рассмеялся:

— Ты говоришь как моя мать. Что же плохого в том?..

Когда я сравнил ее с мамой, она совсем вышла из себя. Я не мог понять, в чем тут дело. Она никогда не видела мою мать, и я ей о матери рассказывал мало, во всяком случае никогда не говорил ничего дурного. Неужели женщины страдают архаическим страхом, что мужчины идентифицируют их с собственными матерями? Я не успел спросить Барбару об этом. Она обрушила на меня поток оскорблений, охаяла мое поведение, характер, внешний вид, то, какой формы у меня член, и то, как я занимаюсь с ней любовью, и то, какой образ жизни я веду. Я заметил, что она словно дает выход какому-то напряжению, которое не связано ни с тем, что я сравнил ее со своей матерью, ни со сложностями в отношениях с сестрой, ни с нашим разговором и нашими отношениями. Однако с чем связано это напряжение, я не смог выведать у нее и позже, когда Барбара успокоилась и снова выглядела довольной и нежной.

— Я еще девчонкой так себя вела. Это ничего не значит. Такое со мной бывает. Извини.

16

Я впервые позвонил в ее дверь в августе. Только что начались занятия в школе. В конце каникул она вернулась из Кении со своими огромными чемоданами.

До начала ноября стояла теплая погода. Потом стало холодать с каждым днем, зачастили дожди. Мне нравилось слушать ночной шум дождя, нравилось смотреть на дождь из окна моего кабинета, который от этого становился уютнее. Я подумал, что теперь-то самое время нам съехаться.

В среду Барбара позвонила мне на работу, чтобы обсудить планы на выходные.

— Давай поедем в Базель. Я была там в детстве с родителями, город мне понравился, я хочу показать его тебе.

— Да, Базель я тоже люблю. Правда, на выходные будет дождь, а под дождем все города выглядят серыми. У нас ведь столько всего с тобой, чем мы еще никогда не занимались, а если ты ничем другим не хочешь заниматься, то давай станем печь кексы. Через полтора месяца Рождество.

— Ты ведь знаешь, что я не хочу на выходные оставаться дома.

— С тех пор как мы познакомились, мы каждые выходные куда-нибудь ездим.

— Но мы ведь оба любим ездить. Или тебе не понравилось?

Я уловил в ее голосе уже знакомое мне напряжение, и мне не хотелось снова стать свидетелем того, как оно выходит наружу.

— Нет-нет, мы прекрасно проводили время.

— Тогда о чем разговор? Мы вместе уезжали, потому что оба этого хотели. Если ты хочешь остаться, а я хочу уехать, то оставайся, а я уеду. Позвоню в понедельник.

Она повесила трубку.

Меня разбирала злость, я был разочарован. Если это все, то как смогут сбыться мои надежды? Съехаться с ней? Об этом и речи не шло. А зачем она тогда играла со мной в эту игру с мебелью? Или вовсе не играла? Или я только придумал себе, что мы играли в эту игру с мебелью? Я ничего не мог понять.

Поначалу я только делал вид, что с удовольствием провожу выходные один. Я хотел доказать это ей и себе. А потом я действительно стал наслаждаться выходными без нее. Я пошел с Максом в кино, хотя и прежде ходил с ним в кино, правда, походы эти были не такими продолжительными, как раньше. На этот раз после пиццерии мы ели еще и мороженое, и я попытался вникнуть в те проблемы, которые были связаны у Макса с новым другом Вероники, стараясь при этом не раздражаться и не лезть с советами. Я затеял уборку в квартире и, завершив ее, ощутил приятное удовлетворение в связи с тем, что и жизнь моя вот так же хорошо прибрана и упорядочена. Я просмотрел счета, заполнил бланки для нескольких банковских переводов, подшил старые документы, а те дела, которые я не успевал закончить, сложил в коробку. Я прочитал рукописи, которые поступили для первых номеров юридического журнала, и написал письма авторам, статьи которых требовали переделки; в суете рабочего дня для этого не находилось ни времени, ни настроения.

А потом я занялся тем, чем уже давно хотел заняться. Я привел в порядок материал, который собрал в связи с историей Карла. Материала было немного. В университетской библиотеке я попытался было отыскать литературу, посвященную романам-брошюрам сороковых и пятидесятых годов, но ничего не нашел. Зато обнаружилась обширная историческая и социологическая литература о немецких военнопленных и о тех, кто вернулся с войны домой, и хотя из этих источников я почерпнул много интересного, в них не было ничего, что помогло бы мне продвинуться в поисках. Национальный комитет «Свободная Германия», немецкие антифашистские группы, данные о процессах и вынесенных приговорах, ориентация социальных структур в лагере сначала на немецкую военную иерархию, потом на сотрудничество с русским лагерным начальством и, наконец, когда русские сняли ограничения на посылки военнопленным, ориентация на рынок, где происходил обмен вещами и продуктами, присланными военнопленным, — этот мир не был миром Карла, не был миром его автора. Не касались автора и судьбы тех, кто вернулся из плена намного позже, и то, как они привыкали к новым условиям и приспосабливались к ним, и их проблемы, связанные с женами и детьми, не касались проблемы алкоголизма и молчаливого ухода в себя, чем, собственно, литература о тех, кто вернулся с войны, занималась в первую очередь.

Скорее всего, след мог отыскаться в художественной литературе. Возможно, автор не стал выдумывать конец той истории, не стал заимствовать его из «Одиссеи», а обратился к какому-то другому источнику. Вероятно, я лучше пойму этого автора, если найду книгу, которую он использовал. Тогда, может быть, учитель греческого языка окажется учителем греческого и немецкого, возможно, он был не просто директором театра, а директором того театра, который прогремел в 1950 году, поставив спектакль на сюжет новеллы о человеке, вернувшемся с войны.

Кроме того, я отправился в жилищное управление, но вовсе не за адресом сестры Барбары, а чтобы выяснить, кто в 1945 году жил в доме 38 по Кляйнмайерштрассе и в соседних домах. Я собрался написать этим людям, встретиться с ними, рассказать, как, по моим сведениям, выглядел тот самый автор, и выслушать, что они мне расскажут. Я набросал письмо, которое собрался отправить сестре Барбары и которое прежде хотел Барбаре показать.

Я принял ванну и стал читать рассказ Леонгарда Франка «Карл и Анна». Речь шла о женщине, к которой с войны пришел не ее муж, а друг мужа: он наслушался от ее настоящего мужа бесконечных рассказов о ней, представил ее в своем воображении и влюбился в этот образ, и вот теперь он не устоял перед искушением принять на себя роль своего друга, который еще оставался в плену, и выдать себя за него. Если она с самого начала знает, что это не ее муж, почему она ведет себя так, словно он — ее муж? А если она не знает, но догадывается, то почему не спросит его об этом прямо? Хочет оставить для себя шанс и, изобразив страх и отвращение к обманщику, броситься в объятия настоящего мужа, когда тот наконец вернется? Однако она порвала отношения со своим мужем еще до того, как он вернулся с войны, и задолго до того, как она сошлась с его другом. Мне была известна история Мартена Герра,[13] у которого обаятельный и ловкий двойник отнял жену, крестьянский двор и землю, а потом, обуреваемый жадностью, рассорился с семьей, стал судиться за земельный надел и на суде был разоблачен, когда неожиданно для всех объявился Мартен, которого считали умершим. В этом случае поведение женщины мне было понятно, ведь Мартен Герр ее не любил, худо с ней обращался и бросил ее без всякого повода. А вот в рассказе Леонгарда Франка все иначе: как же должен был тот человек любить свою жену, насколько проникновенно говорить о ней, чтобы другой, слушая его, смог в нее влюбиться! Или он тем самым предал свою жену? И не является ли предательство причиной того, что жена отворачивается от него и не может его простить?

В воскресенье я снова понял, что одинок. Сначала мне стало от этого грустно, потом грусть сменилась противоречивыми чувствами, а в конце концов я с этой мыслью примирился. На улице стемнело. Там было холодно и сыро, а в моей квартире было тепло, играла музыка и пахло розмарином.

17

В пять часов в дверь позвонили, это была Барбара. Вся мокрая, волосы прилипли ко лбу, с плаща капало.

— Я… я шла пешком…

— Из Базеля пешком?..

— Нет, глупый ты человек, от моста, возле которого сломалась моя машина, до твоего дома. Я не поехала в Базель. У тебя найдется во что мне переодеться?

Она приняла душ и надела мое нижнее белье, носки, джинсы и свитер. Потом она пришла в комнату, села в кресло напротив меня и взяла чашку с горячим шоколадом в ладони, словно хотела их согреть.

— Спасибо за шоколад. Что это за музыка? Мне нравится.

— Это Арво Пярт.[14] Музыка без начала и конца, я вот уже несколько часов как ее слушаю.

Она отпила глоток.

— Мне надо с тобой поговорить.

Я молча ждал.

— У меня есть другой мужчина. Не здесь, а в Кении. Я не видела его с тех пор, как вернулась сюда, да и там я виделась с ним в последний раз в марте, за несколько месяцев до моего отъезда. Но он все еще есть, я это чувствую. И может случиться, что он появится здесь.

— Ты хочешь, чтобы он приехал?

Она взглянула на меня так, словно я причиняю ей мучения.

— Он… Мы… Мы вроде как женаты.

— Что значит «вроде как»? Я и не знал, что можно быть вроде как женатым.

Она снова бросила на меня обиженный взгляд.

— Он журналист, американец, он всегда в разъездах, и мы по-настоящему никогда не жили вместе, да и жениться мы, собственно, не собирались. Какой в этом смысл, если он сегодня здесь, а завтра там, ну а я в Германии, а он по-немецки ни слова не знает. А потом мы подумали, что ведь в этом и заключается наша жизнь: в непостоянстве, в бездомности, в отсутствии общения, и мы, где бы мы ни были, все-таки хотим друг друга. Ты знаешь, я всегда была непоседой, и тогда, когда жила в Германии, я с детства такой была.

Я улыбнулся в ответ:

— И с детства всегда уезжала из дома на выходные?

Она засмеялась:

— Да, с детства.

Она снова сделала глоток.

— В апреле он отправился в Судан, на юг, который контролируют повстанцы, но, разумеется, они не всю территорию держат под контролем, да и между собой они постоянно воюют. С тех пор я не имею от него известий. До меня дошли слухи, что его взяли в плен то ли повстанцы, то ли правительственные войска. Он якобы участвовал в переговорах между двумя враждующими сторонами но, возможно, и оказывал помощь беженцам, — все возможно. Иногда меня охватывало беспокойство, а потом я снова забывала о нем; один раз уже было так, что он исчез на целый год и не давал о себе знать, а потом вернулся с потрясающим репортажем. Возможно, ты слышал о нем, его зовут Оджи Маркович, он дважды получал Пулитцеровскую премию. Мы, кстати, поклялись никогда друг за друга не беспокоиться.

Она покачала головой:

— Иногда он нарочно не давал о себе знать, хотя такая возможность и была, и все для того, чтобы я научилась держать свою клятву.

Я выжидательно молчал, я не хотел повторять вопрос, который ей однажды задал. Может, она сама на него сейчас ответит? Я не хотел на нее давить, но потом все же не выдержал и спросил:

— Чего же ты хочешь? Хочешь, чтобы он снова вошел в твою жизнь? Чтобы он в ней остался?

Она посмотрела на меня беспомощным взглядом.

— Не знаю. Я не хотела, чтобы с тобой… Это все случилось с нами само собой, и это прекрасно, не могу описать, как это прекрасно. И в то же время…

Она снова покачала головой:

— Я больше не знаю, кто я такая. Неужели я больше не та самая непоседливая, бездомная, нелюдимая женщина, за которую я себя принимала? Неужели я все-таки такая же, как все другие? Так же, как все, хочу, чтобы у меня был дом и сад, была собака, были друзья, дети и муж, хочу каждый день приходить домой и чтобы в доме было уютно? Нет, я этого не хочу. Я такую жизнь ненавижу, и всегда ненавидела.

— Может, лучше начать с мужа и детей, а потом подумать о друзьях, собаке и уж только после этого — о доме и саде?

Она смотрела на меня серьезным взглядом.

— Понимаю, что ты хочешь сказать. Я прислушаюсь, что подскажет мне сердце, о'кей?

— О'кей.

Она допила шоколад.

— Ты поможешь мне доставить машину в автомастерскую? А вечером сходим в кино? Можно, я останусь сегодня у тебя ночевать, а то у меня вся одежда мокрая?

18

С того вечера наши отношения изменились. В следующие выходные мы еще раз отправились в поездку; дождь перестал, и Базель красовался под ясным и холодным голубым небом, нарядный, как игрушка. После этого мы проводили выходные дома вплоть до самого Рождества, чаще встречались друг с другом на неделе и вели обычную жизнь обычной супружеской пары. Она познакомилась с моими друзьями и товарищами по работе, а я — с ее, мы сходили в оперу, хотя я больше люблю ходить на концерты, а потом сходили на концерт, хотя она больше любила оперу, мы пересмотрели все африканские фильмы, которые показывали по телевизору или в кинотеатре, мы пекли печенье с корицей, миндальные пирожные с орехами и булочки с мармеладом, мы вместе записались на курсы йоги. Она не хотела, чтобы я представил ее своей матери, — пока не хотела, и еще она пока не хотела съездить со мной к своей сестре. Правда, в качестве знака доброй воли она дала мне ее адрес.

Она оставалась такой же остроумной, как в начале наших отношений, однако не была больше такой же всем довольной и покладистой. Наши отношения вначале развивались словно в закрытом пространстве, за пределы которого Барбара прогнала все заботы. Теперь это пространство оказалось включенным в ее жизнь и всем заботам был открыт туда доступ. Барбара упрекала себя, что не навестила свою мать перед смертью, как не навестила в свое время и отца, когда он умирал. Оба раза ей что-то помешало, оба раза она могла бы это сделать, оба раза у нее не было непреодолимых причин. Когда отец попал в больницу, Барбара была по обмену в Эдинбурге, а отец до этого уже благополучно перенес несколько инфарктов, ну а то, что мать умрет от рака так быстро, прежде чем Барбара успеет вернуться на родину, врачи и не подозревали, а может, просто не сказали ей об этом. Узнал я и о том, что Барбаре было тяжело теперь работать с большими классами в школе, тяжело иметь дело с безразличными к учебе детьми и общаться с измученными коллегами, ведь в Кении она вела занятия в классах с небольшим количеством учеников, и там, в Кении, она получала удовольствие, преподавая немецкий и английский, не то что здесь, в Германии, и холодную, сырую, серую осень она переносит теперь тяжелее, чем раньше, и большинство старых друзей отдалились от нее, а она от них.

Мы многое поведали друг другу. Я рассказал ей о бабушке с дедушкой, о своих родителях, о Веронике и Максе, о пользе справедливости и о возможности вернуться домой. Она сказала, что я должен расспросить свою маму об отце, что мне надо поговорить с Вероникой о проблемах, которые связаны с Максом, а по тем материалам, которые я собрал о пользе справедливости, я должен сделать хорошую статью. Она внимательно слушала меня, когда я рассказывал о неприятностях в издательстве. Она принесла пластырь, когда я порезался, готовя что-то на кухне. Она делала все, что могла, лишь бы оставаться со мной.

Иногда посреди ночи она с криком просыпалась, а иногда будила меня, потому что никак не могла заснуть, хотя от чтения у нее уже слипались глаза. Иногда она плакала по ночам. Я обнимал ее, и, если это был плохой сон, она мне рассказывала то, что смогла запомнить. О других вещах она не желала говорить. И тогда я рассказывал ей всякие истории — истории о тех, кто вернулся домой с войны, истории о битвах и о справедливости, историю о многоречивом Винкельриде в битве под Земпахом, историю о Меннон и Эжене. Обычно она засыпала раньше, чем я успевал досказать историю. Иногда у нее ныла спина или болели руки и ноги, и я делал ей массаж.

Конечно, она говорила и о своем муже. Однако именно того, что мне было интересно узнать о нем, я так и не узнал. Мне было нисколько не интересно, в каком он опасном положении находится сейчас, в какие передряги попадал раньше и как из них выходил. Не хотел я слышать и о том, обязаны ли они оба, заключившие между собой упомянутое соглашение, сохранять надежду, хранить верность и ждать друг друга. Мне хотелось знать, за что она его любила. И любит ли она его сейчас. Она не могла написать ему, что все кончено, потому что некуда было писать. Но что бы она ему написала, если бы все-таки было куда?

19

Его здесь не было, и все же его присутствие постоянно ощущалось. Как раз потому, что его здесь не было. Каждый раз, когда она умолкала, когда о чем-то задумывалась или грустила, я сразу думал, что она думает о нем. Когда она просматривала газету, словно что-то ища в ней, я думал, что она ищет известие о нем. Когда у нее в квартире раздавался звонок и она подходила к телефону чересчур торопливо, я думал, что она надеется — это он ей звонит.

Несколько раз я ставил ей ультиматум:

— Я так больше не могу, Барбара. Если ты не можешь сделать окончательный выбор и насовсем остаться со мной, то решение придется принять мне.

— Но ведь я выбираю тебя ежедневно и ежечасно, все время оставаясь с тобой.

— Нет, твой выбор будет окончательным только тогда, когда ты примешь решение забыть того, другого.

Она грустно взглянула на меня:

— Что мне делать? Написать прощальное письмо, поставить конверт вот тут, перед зеркалом, и молча вручить ему, когда он вернется? Сколько бы я ни принимала это решение наедине с собой, оно станет явью только тогда, когда я ему об этом скажу.

Иногда, ночуя у нее, я просыпался. Что-то послышалось? Хлопнула дверца машины? Отъехал от дома автомобиль? Позвонили в дверь? Кто-то бросил камешек в окно? Я лежал без сна, прислушивался к ночным шорохам, к бою часов на башне церкви Иисуса. Когда дул западный ветер, я слышал звук проходившего поезда, прислушивался к шороху дождя в листьях каштана под окном и ждал, что он, если это был он, позвонит во второй раз, позовет ее, бросит камешек в окно.

— А он знает, где ты сейчас живешь? — спросил я ее, после того как в первый раз проснулся среди ночи и потом долго лежал, прислушиваясь к шорохам и звукам.

— Да, знает. Когда он собирался в Судан, мама как раз умерла, и я тогда решила, что перееду в ее квартиру.

Теперь мне по крайней мере стало известно, что я не совсем напрасно прислушивался к ночным звукам. Иногда, прежде чем снова уснуть, я говорил себе, что должен узнать расписание самолетов и выяснить, когда во Франкфурт прибывает последний вечерний и первый утренний рейс из Африки, чтобы установить время, не позднее и не раньше которого он может позвонить в дверь. Но я так этого и не сделал.

Он появился среди бела дня. В субботу. Мы как раз вернулись из магазина и доставали продукты из пакетов. Четыре упаковки вина, которые мы купили, торговец обещал доставить сам, и, когда в дверь позвонили, Барбара сказала: «Вот и вино прибыло» — и пошла открывать. Однако я не услышал, чтобы она сказала: «Вино надо отнести в подвал, я покажу куда», не произнесла она и других слов, к примеру: «Поставьте здесь, мы сами отнесем вино в подвал». Она никому ничего не сказала, как делала это обычно, — ни торговцу вином, ни посыльному, доставлявшему бандероли, ни владельцу дома, она молча стояла в дверях и прислушивалась — я так думаю — к его шагам в парадном и на лестнице.

Прислушивалась до тех пор, пока я не подошел к ней, а он в эту же секунду появился из-за поворота лестницы. Она коротко вскрикнула, сбежала вниз по ступеням, бросилась ему на шею и заплакала: он уронил сумки, которые с грохотом покатились вниз по лестнице, и подхватил ее на руки. Я на мгновение застыл. Потом я взял плащ и пошел вниз по лестнице, минуя их обоих. Он стоял с закрытыми глазами. Она смотрела на меня, глаза ее были полны слез, она прошептала «нет», и я задержался на секунду, но она больше ничего не сказала, и тогда я пошел прочь. Я задержался еще на секунду, прежде чем захлопнуть за собой входную дверь. Она не побежала вслед за мной и не окликнула меня.

Часть третья

1

Прошло какое-то время, и я научился с иронией рассказывать о том, как пытался восстановить конец одной истории: вернувшись после длительного отсутствия, человек поднимается вверх по лестнице и в дверях видит свою жену, рядом с которой стоит другой мужчина, — и как однажды я сам оказался стоящим в дверях вместе с женщиной, когда ее муж вернулся домой после длительного отсутствия и поднимался вверх по лестнице. Мне обычно задавали вопрос: «Ты не знал, что у нее есть муж?» Я говорил правду: «Я надеялся, что меня она любит сильнее. А она бросилась ему навстречу и обняла его». Тут я обычно делал паузу и продолжал со смехом: «По крайней мере, я теперь знаю конец истории».

История эта пользовалась успехом, особенно у женщин. Им нравятся чувствительные, печальные и, несмотря ни на что, бодро улыбающиеся неудачники.

Однако все это было потом. А в ту субботу я поехал в лес, решив, что пройдусь хорошенько и мне станет полегче, однако заметил, что с каждым шагом, с каждым движением, с каждым вдохом и выдохом мне становится все более тошно. Вечером я попросил своего друга, врача по профессии, выписать мне снотворное и отключил телефон. Я где-то вычитал, что утрату любви переживают примерно столько же времени, сколько длилась сама любовь, и надеялся, что к весне мне станет лучше. Когда от Барбары пришло письмо — конверт был совсем тонкий, я прикинул, что там всего один листок, — то я некоторое время носил его с собой, а потом порвал, не читая, и выбросил.

Я хотел выбросить и папку с материалами, касающимися истории Карла. Я был сыт по горло историями о тех, кто вернулся домой. Одни возвращаются, другие — нет, и что с того? Какая разница, вернулся ли Карл домой или отправился странствовать дальше? Оджи, как и Одиссей, вернулся домой, а Барбара ждала его, как Пенелопа, современная Пенелопа, которая больше не ткет полотно днем, чтобы распустить его ночью, а влюбляется в другого, однако хорошо знает, когда надо решительно разорвать полотно сотканной любви. Только это и имело значение. Однако потом я решил сохранить папку в своем архиве.

Я купил обеденный стол, четыре стула и кожаный диван. Я часто виделся с Максом, иногда — со своими друзьями. Да, весной мне стало лучше, а осенью я переспал с журналисткой, которая пригласила меня к себе домой после приема, организованного моим издательством на Франкфуртской книжной ярмарке. После того как мы переспали, она набросилась на меня с упреками, что она-де этого не хотела, я взял ее силой, зашел с ней в квартиру вопреки ее желанию и что я еще на приеме начал к ней приставать. Я разозлился, говорил что-то в свое оправдание, объяснял, что не так ее понял, однако все же в чем-то я был прав, ведь я слово в слово помнил, как она сама пригласила меня к себе домой на бокал вина. Это была неприятная история, она настолько меня взволновала, что я даже хотел утром спросить одного из своих коллег, не выпил ли я на приеме лишнего. Однако я забыл об этом намерении, а когда через несколько дней журналистка позвонила мне и вновь осыпала упреками, я почувствовал, что мне эта история безразлична.

Той же осенью меня пригласили на работу в другой город в одно издательство. Это предложение было заманчивым, ведь я мог бы уехать из города, в котором жила Барбара, больше не надеяться и не бояться, что столкнусь с ней на улице. А может, она уехала? Уехала вместе с Оджи? Меня подмывало набрать ее номер и проверить, снимет ли она трубку, но я справился с этим искушением.

Издательство сделало все, чтобы удержать меня, а Макс так грустно произнес: «Ну вот, в кино мы больше вместе не пойдем», что мне стало больно. Я остался. Я не хотел начинать жизнь заново, ощущая привкус бегства.

2

Нет, на самом деле все было не так. Хотя мне хотелось, чтобы именно так все и было. Мне хотелось быть ироничным, независимым, отстраненным. Я же повел себя как ребенок.

О сцене, разыгравшейся на лестничной площадке, я рассказывал не в ироническом тоне, а пытался представить все в комическом виде. Это началось, как только я снова решился появиться на людях. Я насмехался над той легкостью, с которой женщины меняют мужчин, и над верой мужчин в то, что женщины способны любить. Всем становилось неловко, слушатели смеялись моему рассказу только из вежливости, а женщины смотрели на меня скорее с недоумением и сожалением, чем с интересом. Я же никак не мог успокоиться и продолжал бередить свою рану. Один из моих друзей в конце вечеринки, когда все разошлись, а мы вдвоем остались за последним бокалом вина, попытался осторожно объяснить, что я выставляю себя в смешном свете. Он заговорил о ренегатах, которые стремятся показать свое превосходство, высмеивая то, чем они прежде жили: атеист — высмеивая веру, коммунист — богатый родительский дом, карьерист — стесненные условия, в которых жил раньше. Я его намеков не понял.

Снотворное помогало. С помощью таблеток и алкоголя я на несколько дней отключался от всех треволнений. Однажды, когда телефон стал звонить не переставая, я выдернул шнур из розетки. Я не открыл дверь, когда Барбара позвонила снизу, не открыл, когда она, войдя в парадное с чьей-то помощью, стояла перед моей дверью, стучала и звала меня. Хоть я и был тогда пьян, я все же потом вспомнил эту ситуацию и, получив от Барбары письмо, не забыл разорвать его в клочья.

И это еще не все. Разве Барбара, уж если я действительно для нее что-то значил, не должна была написать мне еще и еще раз? И уж коли на то пошло, то отчего же она после первого случая бросила все попытки дозвониться, достучаться, докричаться до меня? Она же не могла знать, дома ли я вообще и слышу ли, как она звонит, стучит и зовет. То, что она приходила ко мне и написала письмо, но не пришла еще раз и не написала еще, только доказывало мне, что она любит меня недостаточно сильно. Правда, приди она во второй раз и напиши второе письмо, мне этого было бы мало. Ведь настоящая любовь требует повторить попытку и в третий, и в четвертый раз, требует повторять бесконечно.

Покупка стола, стульев и дивана, встречи с Максом и с моими друзьями, — разумеется, жизнь продолжалась, и через несколько месяцев мне стало много лучше. Самое скверное после той ночи, проведенной с журналисткой, заключалось не в страхе при мысли, что я ее действительно изнасиловал. Я ее не насиловал. Однако она почувствовала, что я, обнимая ее, словно отсутствовал, это-то ее и задело. Между нами не возникло ничего, что сводит двух людей вместе в одной постели, — ни близости и нежности, ни чувства защищенности перед одиночеством или перед призраками прошлого. Я просто отбыл номер, и она пришла в такую ярость, словно я применил грубую силу.

Мне очень хотелось бы знать, не выкинул ли я какую-нибудь штуку еще во время приема. Ведь в ту ночь, проведенную с журналисткой, все было так, будто способность если и не испытывать, то хотя бы изображать сопереживание исчезла, словно съехавший парик или слетевшая маска. Неужели у меня бывают такие провалы и мне надо следить за собой? Но разве мог я спросить об этом кого-нибудь из своих коллег?

Я действительно ни разу не позвонил Барбаре, чтобы узнать, возьмет ли она трубку. Однако я не раз набирал ее номер и, выждав два или три гудка, вешал трубку. Я делал это вовсе не для того, чтобы разбудить или позлить ее, и не для того, чтобы однажды дождаться, что она снимет трубку. Просто я хотел с помощью этих двух или трех гудков оставаться хоть небольшой частицей ее жизни.

3

Не требуется психотерапевта, чтобы знать: не пытайся вытеснить боль. Нельзя с головой окунаться в работу, нельзя спать с журналистками, которых не любишь, нельзя заводить отношения с первой попавшейся женщиной. Печаль и боль надо пережить. Это азы психотерапевтического знания.

Только вот как это сделать? Размышлять? О чем? Сколько мне надо было сидеть взаперти, слушать пластинки и читать книги? Как часто надо было заводить разговор с друзьями о моей боли и печали? Друзья смущенно слушали меня, не желая обидеть и втайне надеясь, что скоро наша дружба вернется в привычное русло. Я уяснил себе, что пережить любовную трагедию — это не значит броситься в объятия другой женщины. Меня ведь и так ни к кому не тянуло.

Однако, по моим наблюдениям, друзья и товарищи по работе, которые после развода или расстройства их отношений с подругой быстро находили себе новую женщину, помоложе, отнюдь не страдали потом из-за прошлой неудачи. Не замечал я также, чтобы те, кто замыкался в своих переживаниях, потом возвращались к жизни с новыми силами. Иногда два варианта поведения — вытеснение и переживание — представлялись мне такими же «разумными», как совет чаще держать младенца на животе или на спине: врачи поочередно рекомендуют родителям то одно, то другое и так же поочередно предают тот или иной вариант анафеме. Я помню эти разговоры с врачом и с медсестрой после рождения Макса.

Когда я пришел в себя и смог вновь приступить к работе, я в самом деле работал больше, чем когда-либо прежде. Это было связано с изменившейся ситуацией: наше издательство присоединило к себе несколько других научных издательств, что привело к реорганизации, а также к увольнению части сотрудников; в конце концов в отделе юридической литературы я остался единственным юристом, и на мне лежала основная ответственность. Работы в отделе было меньше, чем в отделе медицинской и естественно-научной литературы, меньше даже, чем в отделе литературы, посвященной рыболовству, парусному спорту, подводному плаванию и разным другим хобби. Вероятно, руководство издательства, лучше разбиравшееся в других разделах литературы, не обратило бы внимания, если бы я, находясь в своей маленькой нише, вел дела ни шатко ни валко. Однако мне надо было или закрыть начатую серию учебников, или быстро дополнить ее новыми изданиями и раскрутить так, чтобы она заняла свое место на рынке. И с журналом дело обстояло точно так же: либо прекратить его выпуск, либо повысить качество, добиться, чтобы его заметили, достичь успеха. Я вложил в оба проекта слишком много идей и труда, чтобы так вот запросто их забросить.

В первые месяцы, связанные с реорганизацией издательства, у меня не было времени ни на то, чтобы найти себе подругу, ни даже на то, чтобы просто заглядываться на женщин. Я приходил на службу очень рано, домой возвращался поздно, часто бывал в командировках. Даже моя мать сказала, что я много работаю, — нет, не слишком много, это было не в ее духе, она сказала — много. Когда удалось добиться первых успехов, — а несколько учебников моей серии стали бестселлерами, и тираж журнала стал увеличиваться с каждым месяцем, — я заболел стремлением эффективно и успешно справляться с резко возросшей нагрузкой. Дел все прибавлялось; поскольку журнал и новая серия учебников оказались успешными, то и выпускавшиеся прежде справочники и старые учебники надо было обновить по содержанию и оформлению, дабы молодые юристы, которые во время учебы в университете привыкли иметь дело с литературой нашего издательства, и в дальнейшем могли рассчитывать на необходимую справочную литературу. Руководство издательства согласилось нанять в отдел двух студентов.

Я принял Беттину на работу не потому, что она была бархатной красавицей. Я обратил внимание на ее красоту, не вызывающую, не подавляющую, а, скорее, умиротворяющую, когда она уже приступила к работе. Не могу сказать, что меня в ее облике так привлекало и завораживало. Каштановые волосы, карие глаза, слегка приоткрытые губки, своеобразная неторопливость движений — почему все это показалось мне воплощенным свидетельством доброты, приязни и заботливой ласки? Она была доброй, она приняла и окружила меня заботой и лаской, как никакая другая женщина в этой жизни. Иногда у меня было такое чувство, что она позволяет мне делать все, что я хочу, потому что ей все равно, что я делаю. Меня это нисколько не пугало. Почему бы не допустить отношений, основанных на взаимном благожелательном безразличии? Однако я заметил, что сам не хотел, чтобы она меня заласкивала. Мне не хотелось быть ее должником. Я знал цену, которую она за это спросит или будет вправе спросить. Ведь ласкают и балуют не за просто так. В конечном счете платой за ласку и баловство должна стать любовь. Даже если бы я полюбил Беттину, у меня бы не было ощущения, что я смогу отплатить ей за все ласки полной мерой.

4

Мне приходилось слишком много работать, и времени на чтение совсем не оставалось. Однако «Одиссея» постоянно лежала на столике рядом с кроватью. Если я был слишком возбужден и не мог уснуть или если просыпался среди ночи, то несколько строк из знакомой книги помогали лучше всего.

В девятой и десятой песнях Одиссей рассказывает о первой части своих странствий. Из Трои он и его друзья направляются к киконам; они опустошают город, убивают мужчин, насилуют женщин и делят награбленные сокровища. От киконов они направляются к лотофагам, которые услаждают спутников Одиссея плодами лотоса, сладкими как мед, и его товарищи забывают о том, что им надо плыть дальше и вернуться на родину. Когда Одиссей и его спутники попадают к одноглазым циклопам, ненавидящим людей и пожирающим их, им приходится очень туго, зато у Эола, который каждый день устраивал празднества вместе с женой, шестерыми сильными сыновьями и шестью милыми дочерьми, Одиссей и его спутники прогостили целый месяц. А вот лестригоны к Одиссею и его спутникам отнеслись дурно; лестригоны — такие же великаны, как и циклопы, только у них два глаза, и людей они ненавидят и пожирают так же, как и циклопы. Одиссей с несколькими уцелевшими спутниками и на единственном оставшемся корабле прибыл в царство волшебницы Цирцеи, которая обратила его товарищей в свиней и самого Одиссея превратила бы в животное, если бы он, предупрежденный посланником богов, не вышел к ней с обнаженным мечом, и тогда она полюбила его и вернула его спутникам прежний человеческий облик. В своих последующих странствиях, в одиннадцатой и двенадцатой песнях, Одиссей встречается с тенью своей матери и с тенями других великих женщин в царстве мертвых, он встречается с сиренами, которые пытаются завлечь его своим волшебным пением и погубить, сталкивается со Сциллой, зубастым чудовищем о шести головах и с шестью парами лап, и с Харибдой, которая трижды в день втягивает в себя темную морскую воду и трижды в день изрыгает эту воду, а потом он наконец попадает к пышнокудрой, одетой в благоухающие одежды Калипсо, с которой он проводит время в томной неге. Прежде чем Одиссей вернулся к Пенелопе, он встретил на своем пути Навсикаю, скромную дочь царя феаков, и Арету, его мудрую жену.

Если изнасилованная мной журналистка — родом из земли киконов, а ублажающая меня Беттина принадлежит к племени лотофагов, то теперь на очереди была одноглазая женщина-циклоп. Однако мне не хотелось бы встретиться ни с великаншей, у которой один глаз посредине лба, ни со Сциллой, чудовищем со многими головами, зубами, лапами, ни с Харибдой, поглощающей и изрыгающей из себя морские воды. Не было никакой надежды и на то, что я встречу хотя бы одну из шести сестер, у которой было бы шестеро братьев. У моей мамы в библиотечке развлекательной литературы пятидесятых годов была книга «Оптом дешевле». Семья, в которой шестеро сыновей и шесть дочерей, — это газетная сенсация, и если бы в том городе, в котором я жил, существовала такая семья, я бы об этом уже знал. Может быть, мне нужно удовольствоваться не столь многодетной семьей? Может быть, вместо семьи сгодится некоторое сообщество людей? Может быть, мне завести знакомство с певицей, выступающей в смешанном хоре, с музыкантшей из оркестра или с теннисисткой из команды смешанных теннисных пар? А вместо великанши подошла бы кассирша из супермаркета, не такая огромная, как царица лестригонов, которую Гомер сравнивает с вершиной горы, а такая, как дочь этой царицы, которую Гомер называет просто сильной и крепкой. Кассирша высилась над кассой, словно взрослый человек, склонившийся над небольшой игрушкой, а когда она однажды поднялась, чтобы достать из расположенной над нею кассетницы застрявшую пачку сигарет, то ее женские прелести буквально нависли надо мной.

Я остановился на женщине из смешанного хора. В школе я любил петь в хоре, и я подумал, что хор, если мне подойдет время репетиций, будет хорошим противовесом моей работе в издательстве. Я записался в хор Мирной церкви, известный во всем городе не только выступлениями во время богослужения, но и светскими концертами. Если бы в светском хоре общества имени Баха не надо было записываться в очередь, я бы пошел туда. Не богохульство ли пытаться отыскать дочь Эола в церковном хоре? Что-то в моем проекте меня смущало. С другой стороны, он лишь структурно упорядочивал старинную игру в поиски, ухаживания, обретение и расставание, да и певица из церковного хора не шла ни в какое сравнение с монашенкой, этим классическим объектом ухаживаний богохульного искусителя.

Ни в какое сравнение. Став участником хора, я выяснил, что нравы в нем царили более чем светские. Все было так, как в любом другом союзе или обществе: две красавицы, пользовавшиеся всеобщим поклонением, одна — блондинка-сопрано, другая — брюнетка-альт, молодой тенор, которого боготворили пожилые дамы, клика старожилов хора, постоянно апеллировавших к традициям, пожилые басы, всюду сующие свой нос и все критикующие. Я не ухлестывал ни за двумя красавицами, ни за хохотушкой-анестезиологом и язвительной помощницей адвоката и нотариуса, хотя обе мне нравились. Я решил, что Одиссей, будучи гостем в доме Эола, относился ко всем дочерям приветливо и ждал, пока одна из них сама его не захочет.

Ту, которая захотела меня, не захотел я. Она была инструктором в автошколе, принадлежавшей ее отцу, и ею владела страсть к автомобилям, которую я замечал у мужчин и ненавидел. Однако мой проект настолько увлек меня, что, когда она пригласила меня к себе, я без колебаний согласился и лег с ней в постель.

5

С продавщицей было сложнее. Она отличалась здравомыслием и недоверчивостью и почуяла в моих ухаживаниях какой-то подвох. Мне пришлось ее подкупить, не деньгами, а подарками, которые так ей нравились, что ей было уже все равно, по какой такой причине я эти подарки делаю. Обнаружив, что я продолжаю дарить подарки, хотя мы уже не раз переспали, она постепенно стала забывать о своем недоверии, и тут мне следовало бы ее покинуть. Но ведь и женщины тоже не делают того, что следует. Барбара не делала того, что должна была делать. Почему же я должен?

Кроме того, в любви продавщица была столь безоглядна, настойчива и ненасытна, что я чувствовал, как освобождаюсь от самого себя. Да, она была великанша, которая не раздирала меня на части, но отрывала от всего, что пригибало к земле, и трясла так, что отлетало все без остатка. А потом она решила, что у меня серьезные намерения, и сама прониклась серьезностью и нежностью.

Следующей на очереди была волшебница. Я открыл в себе страсть коллекционера, которая направлена не на отдельный предмет, а на стремление собрать полную коллекцию. А что, если это будет женщина, занимающаяся пластической хирургией, которая, правда, не стремится превратить человека в животное, а, наоборот, деформированные физиономии превращает в красивые лица? Или гадалка, умеющая читать по руке, или ворожея, пользующаяся стеклянным шаром, которая хотя и не владеет волшебным искусством превращения, но способна предсказать будущее? А может, это будет иллюзионистка, способная создавать и разрушать иллюзии?

Я остановился на женщине из косметического салона. Косметическое искусство заключается не в том, чтобы превращать людей в гадких утят, нет, это искусство превращает гадких утят в красивых людей. Однако следует иметь в виду, что, как и пластические хирурги, женщина-косметолог при желании может изуродовать. Косметический салон находился неподалеку от моего дома. Там работали две женщины, одна постарше — владелица салона, другая помоложе — служащая. Я записался на прием к той, что постарше, но, когда я пришел, ее не было на месте, и мною занималась та, что помоложе. Она была родом из Персии, кожа как абрикос, голос словно флейта, и она массировала мое лицо с такой радостной самоотверженностью, что я едва не заплакал.

Это привело меня в замешательство. У меня в глазах стояли слезы. Такого со мною не случалось с младенческих лет, и я растерялся. А потом начались сны, и они растревожили меня еще больше.

Я просыпался, зная, что видел во сне Барбару. Я понимал это еще до того, как вспоминал, что же мне приснилось: маленькая и банальная сценка — как мы едем вместе в машине, расстилаем постель, готовим еду. Я понимал это, потому что просыпался с приятным ощущением той естественной доверительности, которая была у меня в наши с Барбарой счастливые дни. Потом я окончательно просыпался с сильным желанием, словно мне стоило только повернуться, как я коснусь Барбары рукой. Окончательно проснувшись, я понимал, что это желание невыполнимо, снова ощущал тоску и желание на одно мгновение, а потом это чувство сменялось разочарованием. И вот, совершенно проснувшись, я начинал вспоминать, о чем же был мой сон.

Днем я о Барбаре не тосковал. Тоска, посетившая меня вначале, давно уступила место иронии и деловитости. Как же тоске, возникшей во сне, удалось обойти эти препоны? Как же ей удалось зажить собственной жизнью?

Бывали и другие сны, так много я видел их, пожалуй, только в детстве. Видел, как меня кто-то преследует, как я бегу и падаю, как сдаю экзамены в школе и в университете, видел себя и маму, а однажды мне приснилось, как я еду с дедушкой на поезде и мы с ним разворачиваем один пакет с едой за другим, но при этом ничего не едим.

Мне приснился и совсем другой сон. В нем я вернулся домой вечером из поездки, вышел из такси и остановился у дома. Дома не было, он сгорел. Пожар произошел совсем недавно: развалины еще дымились. Ужаса я не ощущал. Поначалу я был удивлен, а потом вдруг почувствовал, что я абсолютно свободен и счастлив. Ах, наконец-то я от всего освободился: от панциря квартиры, который на меня давил, от мебели, которая стояла повсюду и шпионила за мной, от всех моих вещей, которые мне приходилось убирать, чистить, приводить в порядок и отдавать в ремонт и починку. Наконец-то я избавился от своей прежней жизни и могу начать новую.

Каждый раз, возвращаясь из многочисленных командировок, в которые меня посылало издательство, я вспоминал этот сон. Я сидел в такси, думал о сгоревшем доме, переполнялся надеждой и одновременно пребывал в растерянности, потому что не знал, какой другой жизнью мне нужно зажить.

Однако дом мой стоял целехонек, и я продолжал вести прежнюю жизнь.

6

Однажды летним вечером, вернувшись из командировки, я увидел перед своим домом Макса. Рубашка у него была кое-как заправлена в брюки, волосы всклокочены, и весь он был какой-то потерянный и несчастный.

— Ты что здесь делаешь?

— Я… мама… — Он махнул рукой в сторону чемодана, стоявшего рядом с бетонной коробкой для мусорных баков. — Мама сказала, чтобы я пожил у тебя.

— У нее новый друг? — Я покачал головой. — Ничего не получится, Макс. Пойдем, я отвезу тебя домой.

Он не произнес ни слова, когда я взял его за руку, поднял чемодан, пошел к машине, усадил его на сиденье и тронулся с места.

— Она с ума сошла. А вдруг я бы задержался в командировке?

— Она позвонила в издательство, и ей сказали, что ты вернешься домой сегодня вечером.

— Ей такого не могли сказать. Никто не знал, когда я вернусь, просто завтра утром мне нужно быть в издательстве.

Мы выехали на автомагистраль. Солнце уже скрылось за Пфальцскими горами, однако вечернее небо было еще ярко освещено. После поездки я чувствовал себя усталым, и мне хотелось посидеть дома на балконе и пораньше лечь спать, мне было жалко Макса, жалко себя.

— Мамы нет дома.

— Как так?

— Мама с новым другом улетела во Флориду. Он оттуда приехал. Она сказала, что если ты не оставишь меня у себя, то можешь отвезти меня в воскресенье к Инге — она в воскресенье вернется из отпуска.

Сегодня был вторник. В среду и четверг я на полную катушку занят в издательстве, в пятницу мне надо ехать в Мюнхен, а из Мюнхена на выходные я хотел съездить отдохнуть на озере Кимзе.

— А что со школой?

— А что?

— Как ты утром доберешься до школы и как днем вернешься в квартиру?

— Мама об этом ничего не сказала.

Я доехал до развязки, сделал круг, потом еще один и наконец во второй раз за этот день поехал в сторону дома. Макс молча сидел рядом со мной.

— Ты долго меня ждал?

— Они высадили меня в два часа. У них самолет в пять улетал. Возле дома были дети, и мы вместе поиграли.

— Ты что-нибудь ел?

— Нет, мама сказала…

— Не хочу больше слышать, что сказала мама и чего она не сказала.

Макс снова умолк. Обычно он даже в кино не мог усидеть на месте, а в пиццерии канючил до тех пор, пока не подавали пиццу. Я остановился у «Макдоналдса» и купил гамбургер, картошку и кетчуп. Дома мы сидели на кухне, ели и не знали, о чем нам говорить.

— Завтра нам рано вставать. В восемь мне надо быть в издательстве, а перед этим я тебя отвезу в школу.

Он кивнул.

— Я постелю тебе постель. У тебя все с собой? Зубная щетка, спальный костюм, чистое белье на завтра, тетрадки и учебники?

— Мама ска…

Тут он вспомнил, что я слышать больше не хочу, что сказала и чего не сказала Вероника. Я открыл его чемодан, выложил пижаму и одежду на следующий день, выдал ему новую зубную щетку, потому что своей у него не оказалось. Пока он чистил зубы, я постелил себе на диване, а ему уступил свою кровать. Он быстро почистил зубы; я обратил внимание, что он хотел улечься еще до того, как я закончу возиться с постелью и выйду из комнаты. Он забрался под одеяло и спросил:

— Ты расскажешь мне сказку?

Можно ли десятилетнему парню еще рассказывать сказки? Я попытался рассказать ему легенду о Хильдебранде, который возвращается домой спустя много-много лет и встречает другого рыцаря. Этого рыцаря зовут Хадубранд, он — сын Хильдебранда, и он не помнит своего отца, как и отец не помнит сына. Он правит теперь этой страной, и он в бешенстве, что чужеземец не приветствует его с должным почтением, на которое вправе рассчитывать правитель. Они сходятся в поединке и бьются, пока оба не выбиваются из сил. Тогда Хильдебранд спрашивает Хадубранда, как его зовут и какого он роду-племени, и говорит ему, что он его отец. Однако Хадубранд не верит ему; он считает, что отец его умер, а Хильдебранда принимает за обманщика. Поединок их продолжается.

— А что дальше?

Старая легенда увлекла Макса, привыкшего к комиксам и к кино, и ему хочется знать, чем все закончилось.

— Хильдебранд, обороняясь от смертельного удара Хадубранда, ударил его мечом и смертельно ранил.

— Ой, как страшно!

— Да, так однажды подумали и певцы, которые сохранили эту легенду. И с тех пор они стали петь иначе, они пели о том, что оба рыцаря узнали друг друга, обнялись и расцеловались.

7

Вот так Макс и стал жить у меня. Поездку в Мюнхен я отменил. В среду, четверг и пятницу я отвозил его на машине в школу, а после занятий забирал домой. На выходные мы вместе поехали сначала на трамвае, потом на электричке, связывающей оба города, а потом вместе прошли пешком десять минут от конечной станции по пешеходному мосту до школы, чтобы Макс мог самостоятельно добираться утром. Мы проехали и по маршруту школа — мое издательство, и в понедельник Макс сам доехал до моей работы, пообедал со мной в столовой и потом в соседнем кабинете делал уроки. В понедельник вечером пришло письмо от Вероники, в котором она сообщала, что вернется через семь недель. Я надеялся, что у Макса за семь недель не пройдет чувство, что он у меня в гостях, и он не начнет относиться к этому как к чему-то само собой разумеющемуся, а значит, будет вести себя примерно.

Какое там. С каждым днем Макс вел себя все живее, своенравнее, требовательнее. Ему больше нравилось делать уроки не в моем кабинете, а в соседней пустовавшей комнате. Ему больше нравилось играть с ребятами, с которыми он познакомился, когда ждал меня перед домом, чем делать уроки. Когда я заканчивал работу, он непременно хотел пойти со мной в бассейн, в кино или в гостиницу: ему очень нравилось сидеть в гостиничных креслах и попивать поданную официантом колу.

Чем беспокойнее он себя вел, тем спокойнее становилась моя жизнь. Желаний у меня оказывалось все меньше. Я меньше работал, и, несмотря на это, все как-то обходилось. Я перестал встречаться с женщинами из «Одиссеи» и прекратил поиски, не искал больше ни теней, ни подобий великих женщин, не искал соблазнов смерти, не тянулся к прекрасным волосам и благоухающим платьям, не хотел встречи со скромной дочерью и ее все понимающей матерью. Я реже выходил из дома и основательнее обжился в своей квартире и на кухне. Макс ложился спать в девять часов, я рассказывал ему сказку, и он засыпал. Я не уходил ужинать в ресторан, не сидел и не ждал, пока подадут еду и принесут счет, а питался дома, потом мыл посуду и еще часа два-три мог заниматься всем, чем хотел.

Таким вот образом я вновь вернулся к истории Карла. Я отправил запрос в жилищное управление, и мне ответили, что в конце тридцатых и в сороковые годы в квартире на первом этаже по адресу: Кляйнмайерштрассе, 38, проживали Карл и Герда Вольф, на втором этаже жили две семьи — Лампе и Биндингеры, а на третьем этаже проживал Рудольф Хагерт. Карл Вольф умер в 1945 году; Герда Вольф в 1952 году переехала в Висбаден. Рудольф Хагерт в 1955 году переселился в дом престарелых и умер там в 1957 году. Герду Вольф я разыскал по телефонному справочнику Висбадена, написал ей письмо, сообщил, почему интересуюсь бывшими жильцами дома номер 38 по Кляйнмайерштрассе, и попросил ее о встрече. Через три дня от нее пришел ответ. Она согласилась со мной встретиться.

Воскресным утром я вместе с Максом отправился в Висбаден. Мы погуляли по городу, проехались на фуникулере, потом прогулялись по виноградникам. Около трех я посадил Макса на скамейку, дал ему книгу, взял с него обещание, что он никуда не отлучится, и в три часа встретился с Гердой Вольф. Ей было лет семьдесят пять, голова седая, но выглядела она очень ухоженной, стройной, двигалась быстро и уверенно. Квартира у нее была небольшая, вся забитая книгами, картинами и орденами. Картины и ордена в небольших рамках были развешаны по стенам.

— Это ордена моего отца, — сказала она и показала на фотографию человека в мундире, украшенном орденами.

— Карл Вольф — это ваш отец?

— Да, когда в газетах напечатали, что фюрер ушел из жизни, отец застрелился. Он не выходил из дома, потому что потерял на войне ногу.

Мы сели за стол, она налила мне чаю, предложила кусочек мраморного кекса, который сама испекла. Я еще раз повторил то, о чем написал ей в письме: рассказал об истории Карла, о том, как он вернулся с войны в дом номер 38 по Кляйнмайерштрассе, рассказал о моем предположении, что автор этой истории до войны или во время войны либо жил в этом доме, либо часто там бывал.

— Это все, что вы знаете?

Я кивнул и добавил:

— Я предполагаю также, что автор закончил гимназию, что он никогда не бывал в Сибири и даже не был на фронте. Правда, я не уверен, что это так.

Она с удивлением посмотрела на меня.

— Мне кажется, что если человек сам что-то пережил, то рассказывать он будет об этом с точными деталями. В его рассказе сибирские реки не потекут на юг вместо севера. И военные будут у него говорить не как герои романов или кино, а как простые солдаты. Или не будут? Станет ли писатель в угоду читателям использовать привычные им штампы?

— Рудольф Хагерт был химик и работал в исследовательском отделе фирмы «БАСФ». Кроме того, он был помешан на автомобилях. Не могу себе даже представить, чтобы он прочел хотя бы один роман. Комнат он не сдавал ни до, ни после войны. Мы жильцов тоже не пускали. Госпожа Лампе с дочерью сдавали комнату студентам; мать хотела подыскать мужа для дочери, и ей это удалось. Дочь вышла замуж за Биндингера, за студента, который снимал у них комнату. Студент! — Она скривила губы. — Тогда всякий, кто продолжал учебу и не шел на фронт, был либо инвалид, либо симулянт.

— Вам случалось разговаривать с кем-нибудь из них?

— За все эти годы лишь один из них поступил как воспитанный человек, позвонил в нашу дверь и представился нам. Один-единственный.

— И кто же это был? Инвалид или симулянт?

— Милый молодой человек, и он очень расстраивался, что его не взяли на фронт из-за порока сердца. Поскольку он горел желанием отправиться на передовую, я поговорила с Фридой, а она со своим Карлом, и тот устроил так, что парня взяли в армию.

— А кто такие Фрида и Карл?

— Фрида — это баронесса фон Фиркс, моя давняя подруга, а Карл — ее муж, господин Ханке, гаулейтер Силезии.

— А что стало потом с этим молодым человеком? Как его звали? Быть может…

— …он писал книги? Не имею понятия. Он был студентом и писал какие-то свои учебные работы. Так ведь и другие жильцы тоже писали. Имени его я уже не припомню. Фрау Биндингер, кажется, его знала. Они дружили.

— Она умерла в прошлом году.

Госпожа Вольф кивнула, словно эта смерть была всего лишь горькой закономерностью.

— Фрида во второй раз вышла замуж и со своим мужем Ресслером живет в Билефельде. Что касается Карла Ханке — неужели молодые люди совсем не знают нынче немецкую историю? Говорили о нем всякое: и что он через Испанию в Аргентину сбежал, и что попал в американский плен, и что его повесили немецкие солдаты, и что его то ли забили насмерть, то ли расстреляли чехи… В 1950 году Фрида по суду признала его умершим, но я думаю, что он жив до сих пор. Он был одним из лучших.

Она выпрямилась и улыбнулась мне:

— По отношению к Магде он вел себя как рыцарь, добровольцем записался в танковые войска, самоотверженно оборонял Бреслау, — недаром его любил фюрер.

8

Она была права. Гитлер действительно любил Ханке, любил настолько, что незадолго до своей смерти назначил его вместо Гиммлера рейхсфюрером СС. Жители Бреслау не простили ему, что человек, на котором лежала ответственность за превращение города в крепость, за его оборону и последовавшее затем разрушение, человек, обещавший отстаивать город до последнего солдата, второго мая 1945 года сбежал — со взлетной полосы, которую жители Бреслау построили, понеся большие потери, откуда не стартовал и куда не приземлялся ни один самолет, кроме «аиста» Физелера:[15] Ханке держал его в укрытии и воспользовался им, чтобы покинуть город. Вполне возможно, что он сбежал не из трусости, а для того, чтобы встретиться с Шёрнером, которого Гитлер за несколько дней до своей смерти назначил новым главнокомандующим.

Ничто не свидетельствовало о том, что он был трусом. В 1939 году он добровольцем отправился на фронт, хотя мог преспокойно оставаться в Берлине в должности секретаря Геббельса, а еще до этого он посмел вступить в спор с Геббельсом, который плохо обращался со своей женой Магдой, потому что был влюблен в актрису Лиду Баарову, а еще до этого он ради партийной работы рисковал своим местом учителя и даже потерял его. Он был умелым и предприимчивым организатором, и, когда никто в Берлине не захотел предоставлять партии помещения для собраний, он договорился о выступлениях Геббельса в берлинском теннисном зале; он организовал службу военных корреспондентов и сам тоже писал статьи. Одновременно он не раз запускал руку в партийную кассу, в крепости Бреслау окружил себя роскошью, был твердолобым, заносчивым и беспощадным. Да, Герда Вольф была права, Карл Ханке в самом деле был совершенным творением нацизма, «лучшим из лучших»!

Когда я рассказал Максу о карьере Ханке, он даже прищелкнул языком. Он сгорал от любопытства, слушая мои долгие телефонные разговоры о Ханке, которые я вел с одним из знакомых историков.

— Храбрость — это ведь хорошо, да?

Мы сидели на балконе и ужинали. Я всегда думал, что хорошо, наверное, быть отцом и объяснять сыну, как устроен мир, — возможно, мне в детстве не хватало этих рассказов, ведь у меня не было отца. Я не знал, что дети, задавая трудные вопросы, считают их легкими и ожидают простых ответов, поэтому, слыша сложный и взвешенный ответ, они бывают недовольны. К тому времени я это уже понял. Я взглянул на вечерний небосклон, отпил глоток вина и приготовился к тому, что Макс будет недоволен моим ответом.

— Храбрость — это хорошо, если речь идет о добрых делах. А если речь идет о чем-то плохом, то храбрость — это…

Я помедлил. Сказать «нехорошо» — слишком слабо, сказать «плохо» — слишком сильно.

— Храбрость — это плохо?

— Тут ведь дело обстоит так же, как с усердием. Если ты усердно делаешь что-то хорошее, то твое усердие хорошо. Если же ты усердно роешь яму, чтобы в нее свалился твой сосед и сломал себе ноги, — это плохо. А стало быть, если то, что ты роешь яму, — плохо, то и усердие, с которым ты ее роешь, нехорошо.

Макс задумался так глубоко, что между бровями у него образовалась складка.

— А если бы Ханке был трусом, то он был бы хорошим?

— Храбрый или трусливый, усердный или ленивый — если дело неправое, то это уже не имеет значения.

В самом ли деле это так? Разве трусость и леность, которые препятствуют выполнению плохих дел, не являются добродетелями?

Макс тоже меня об этом спросил:

— А если я буду лениво копать яму, она получится неглубокая и сосед себе ничего не сломает?

Этот сюжет отвлек его в другую сторону.

— А вообще ведь, если я рою яму соседу, я же сам в нее упаду, да?

— Это совсем другая история.

Вместо того чтобы последовать за новым поворотом разговора, я решил завершить прежнюю тему:

— Смысл храбрости, усердия, бережливости и аккуратности зависит от того, на какое дело они направлены.

— А если я сам не знаю, что хочу купить, когда коплю деньги и проявляю бережливость?

На секунду я было подумал, что Макс надо мной смеется. Однако на лбу у него снова образовалась складка, и взгляд его был серьезен.

— Накопишь и потратишь на что-нибудь хорошее.

— А если я потрачу их на что-нибудь плохое?

Тут я понял, что, ответив Максу так, как я считал правильным, я сказал то, во что сам не верил. Пусть храбрость и не такая большая добродетель, как справедливость, правдивость или любовь к ближнему, она как-никак добродетель, и уж если этот Ханке существовал на свете, то, по мне, лучше бы он был храбрым, чем трусливым. Мне не нравятся лентяи, и я не люблю, когда люди не умеют обходиться с деньгами, не люблю, когда они переворачивают свою жизнь вверх дном. Я ведь сын своей матери. Мне не хотелось продолжать разговор с Максом о том, хорошим ли целям служат усердие и прилежание, которых я ожидал от него в учебе, или порядок, который он должен был поддерживать в квартире. На первый вопрос Макса мне следовало ответить так: да, быть храбрым хорошо, но одной храбрости недостаточно. Однако я упустил момент. Поэтому я сказал:

— Потратить на что-нибудь плохое? Нет уж, будь добр, воздержись.

9

По справке я узнал номер телефона Маргареты, сестры Барбары. Я позвонил ей, и едва я назвал свою фамилию, как она перебила меня:

— Я уже и не надеялась, что вы объявитесь.

— Вы…

— Я несколько лет назад ждала, что вы позвоните. Когда вы виделись с моей сестрой?

— Это было, как вы сами говорите, несколько лет назад.

— Барбара мне рассказала тогда, что вы интересуетесь тем, кто мог написать о нас в своем романе и что по этому поводу есть в бумагах, оставшихся от матери. Вам это еще важно знать?

— Да, важно.

— Приходите в субботу в одиннадцать. Если захотите сделать копии, прихватите с собой копировальный аппарат.

Она повесила трубку.

Я раздобыл копировальный аппарат и в субботу в точно назначенный час был у ее дверей. Чтобы не опоздать, я приехал пораньше и ждал в машине за углом. Маргарета Биндингер жила в пригородном районе, отстроенном в пятидесятые годы, занимая половину двухквартирного дома с садом. В таком вот районе я бы с удовольствием провел свое детство. Мы с матерью по воскресеньям иногда гуляли там, и я с завистью смотрел, как все здесь практично и удобно устроено: дома с подвалами и с высокими чердаками, с балконом на втором этаже и с туалетом внизу при входе, сады с террасой, качели, перекладина для выбивания ковров, фруктовые и декоративные деревья, овощные грядки, а по улицам носились дети на роликовых коньках, размечали мелом на асфальте площадки для футбола и лапты, расчерчивали квадраты для игры в классики. Сейчас и дети, и деревья выросли, в садах остались только газоны, декоративные кусты и цветочные клумбы, а улицы заполнены тесно припаркованными автомобилями.

На садовой калитке снаружи была кнопка звонка, а ручка была внутри. Я не решился просунуть руку сквозь прутья и открыть калитку и позвонил. Дверь в дом отворилась, Маргарета Биндингер сказала:

— Надеюсь, вы откроете калитку без моей помощи.

Она стояла на пороге и ждала, пока я подойду к дому. Роста она была невысокого, худенькая, с землистым лицом, на котором застыла гримаса, отчетливо говорящая мне, что она хочет от меня поскорее отделаться. Не отвечая на мое приветствие, она показала на копировальный аппарат и спросила:

— Он много тока потребляет?

— Я не знаю. Я вам конечно же…

Она отмахнулась:

— Я вовсе не собираюсь брать с вас деньги за электричество. Просто аппарат очень компактный, и я подумала, не купить ли и мне такой же.

Она повернулась и пошла в дом. Только теперь я заметил, что правая нога у нее короче левой и она опирается на палку. Она провела меня в комнату, выходящую окнами на улицу, и предложила сесть за большой стол на один из шести стульев. На столе лежала папка, она села напротив.

— Я…

Она снова знаком прервала меня. Не дав мне объяснить все толком, она стала задавать короткие вопросы, ожидая таких же коротких ответов, и проявляла явные признаки нетерпения, если ответы получались длиннее. После того как я рассказал ей о Карле и о том, как искал автора этой книги, она спросила:

— А почему, собственно, вас интересует этот автор?

— Он был знаком с моими дедушкой и бабушкой, он знает места, где я провел детство, он написал роман, окончание которого я очень бы хотел прочитать, ну и наконец, мне просто любопытно.

Она посмотрела мне прямо в глаза.

— Нет, вам не просто любопытно… А впрочем, меня это не касается. Барбара сказала, чтобы я вам помогла, так отчего же не помочь? Бумаг, кстати, не так уж и много.

Она положила ладонь на папку.

— Мама не вела дневников. Она хранила письма — письма своих родителей, своей лучшей подруги, моего отца и наши с сестрой письма. Несколько писем написаны человеком, о котором я не знаю ни кто он такой, ни где они познакомились.

Она поднялась из-за стола.

— Оставляю вас одного. Позовите меня, когда закончите.

Я раскрыл папку.

10

Глубокоуважаемая фройляйн Беата!

Все имеет свои причины. Имеет свои причины и то, что Вы находитесь в тех краях, в которых мир цел и невредим, а я пребываю там, где век вывихнулся из суставов. Имеет свои причины и то, что мы встретились друг с другом. И то, что Вы меня не любите, тоже имеет свои причины.

Вы сказали мне об этом три дня назад. Сказали с такой добротой, с таким изяществом и теплом, что я по-своему счастлив, хотя и не обрел того счастья, которое искал. Можно любить кого-то и быть нелюбимым и воспринимать это как несправедливость. Однако существует справедливость безответной любви.

Я прибыл на позиции вчера вечером, а с раннего утра начался бой. Великолепно!

Благодарю Вас, что Вы в ту пору, когда я был рядом с Вами, позволили мне сделать Вас наперсницей моих мыслей. Вы позволите Вам писать?

Ваш Фолькер Фонланден

17 января 1942 года

Следующие письма, написанные с перерывом в несколько недель, были примерно того же содержания: несколько фраз о мире в целом, несколько фраз о войне, несколько фраз о Беате. Фолькер Фонланден сравнивал Беату с утренней зарей, с вечерней и утренней звездой, с теплым дождем, с воздухом после грозы, с глотком воды после дня, проведенного под палящим солнцем, и с теплом очага после ночи, проведенной на снегу. Мне очень понравился пассаж об утренней заре.

Нет, Беата, Вы вовсе не напоминаете мне ту утреннюю зарю, которая медленно наступает и постепенно заливает весь мир ярким светом. Есть ведь и другая утренняя заря, она длится недолго и отличается особой силой, прогоняет ночь в один миг, сгоняет с полей туман и дает дню возможность вступить в свои права. Вы напоминаете мне именно такую утреннюю зарю. Однажды в одной стране произошла революция, и сигнал к ее началу дал своим выстрелом военный корабль, и этот выстрел определил победу революции, и назывался этот военный корабль — «Аврора», то есть утренняя заря. Вы ведь знаете, что одним только словом Вы можете устроить революцию, переворот в моей жизни, ведь правда?

Потом, где-то с конца лета, письма на время прекратились. Письмо, присланное к Рождеству, поясняет, что произошло. По этому письму можно понять, что письма, написанные весной и летом, отозвались в сердце Беаты и вызвали в нем новые чувства.

Дорогая Беата!

Прошлой зимой я писал тебе, что ты открыла мне глаза на то, что существует справедливость безответной любви. Что, по-твоему, я имел под этим в виду?

Безответная любовь не успокоится до тех пор, пока не отвергнет ту любовь, которая когда-то ее отвергла. Таким вот образом она творит справедливость, в ином случае она этой справедливости не заслуживает.

Мы прекрасно провели с тобой лето, но что прошло, то миновало. Будь счастлива! Возвращаясь на фронт, я встретил девушку, которая мне приглянулась. Ты знаешь, как это бывает.

Фолькер

Рождество 1942 года

Следующее письмо пришло через полтора года. К нему приложена вырезка из газеты.

Моя глубокоуважаемая, дорогая Беата!

Не сердитесь за тот портрет, который я здесь набросал. Я знаю, Вы не любите привлекать к себе внимание и не хотите, чтобы это делали другие. Но я написал эту вещицу не поэтому. Я написал ее не для Вас, а для воинов на поле брани. Разве Вы не будете хоть немного гордиться тем, что Ваш образ стоял перед моими глазами, а теперь он будет стоять перед глазами этих воинов?

Мне кажется, Вы обязаны гордиться.

Ваш Фолькер

12 июня 1944 года

Статья занимала половину газетной страницы, называлась «Мы сражаемся и за это» и была подписана Фолькером Фонланденом.

Она не любит меня. Она сказала мне об этом, когда я в последний раз был дома в отпуске. Я ей нравлюсь, но я не тот, о ком она мечтает, и она знает, что встреча с ним еще впереди, и она ждет его. Иногда я спрашиваю себя, где воюет этот человек: в Италии, во Франции или в России? А может, он воюет где-то здесь, бок о бок со мной? У этой девушки светлые волосы, голубые глаза и веселые губы. Она любит смеяться, и смеется громко. По ее высокому лбу сразу видно, что за ним живут хорошие мысли, а по подбородку заметно, что ее волю никогда не сломить. Когда рвутся бомбы, она храбро смеется и продолжает делать свою работу. У нее крепкие руки, и она умеет трудиться. Она высокая, стройная, и когда ты видишь ее походку, тебе хочется пригласить ее на танец.

Она не любит меня. Однажды она полюбит моего фронтового товарища, того, кого она ждет. А меня однажды полюбит другая девушка. И она тоже задорно смеется, когда падают бомбы. И она тоже трудится не покладая рук, трудится, расчищая завалы, трудится на фабрике и в поле. И она тоже ждет меня, но пока она об этом еще не знает.

Многие из нас сражаются, защищая своих жен и детей. Мы знаем, что каждый выстрел, который поражает врага, каждое удачное наступление, каждая крепкая оборона защищает дорогих нам людей. У тебя нет ни жены, ни ребенка? У тебя нет подруги? У тебя есть подруга, но она любит другого? Ты любишь девушку, а она тебя не любит? Пусть ты и не знаком еще с ней, однако где-то есть прекрасная немецкая девушка, которая назначена тебе судьбой. Девушка, которая дерзко смеется и трудится не покладая рук, которая ждет тебя. И ее нужно защищать так же надежно, как жен и детей твоих товарищей.

Мы сражаемся и за это, за счастье, о котором еще не ведаем, не знаем, когда и как оно к нам придет. Однако мы уверены, что придет.

К следующему, последнему своему письму Фолькер Фонланден снова приложил вырезку из газеты, однако в предоставленных мне бумагах я ее не нашел. Она где-то затерялась.

Дорогая Беата!

Быть может, Вам будет интересно то, о чем я недавно написал. Куда ни посмотришь, все рушится, и все подвержены этому разрушению. Словно бы мы, люди, превратились в дома.

Что нам пепел и развалины наших домов! Будем праздновать и радоваться тому, что нерушимо и что будет сопровождать и укреплять нас на нашем пути.

Надеюсь вновь увидеться с Вами.

Ваш Фолькер

16 марта 1945 года

Однако кроме писем в папке были и другие бумаги. Я обнаружил там двадцать страничек машинописного текста под названием «Железное правило», подписанного Фолькером Фонланденом и не имевшего датировки. Были ли это те мысли, наперсницей которых стала для Фолькера Фонландена Беата? Но для кого они были предназначены? Только для наперсницы Беаты, или для собственного размышления, или для университета?

Сначала речь в них шла о трех мировых эпохах: первая эпоха воспевала естественное право, силу, борьбу, победу и уничтожение слабых чужеземцев и врагов, вторая эпоха стояла под знаком иудейско-христианской заповеди любви к ближнему, а третья вновь возвращалась к естественному праву первой эпохи. Третья эпоха, по словам автора, сейчас как раз и начиналась, вторая же началась с падения Рима. Потом речь в тексте шла о запрете на убийство и о том, что ацтеки убивали плененных врагов, спартанцы убивали собственных воинов, раненных в битве, а римляне убивали больных римских детей. Затем шел отрывок, который и дал всему тексту название:

Золотое правило, существующее в разных формулировках, запрещает поступать с другими так, как ты бы не хотел, чтобы они поступили с тобой. Иногда этот запрет дополняется заповедью: поступай с другими так, как ты бы хотел, чтобы поступали с тобой. Так или иначе, это золотое правило есть правило долга. А где же тут, в этом правиле, содержится право? Ведь оно, это правило, не дает свободы даже первому из всех прав, праву защиты от нападения. Согласно ему от нападающего нельзя защищаться, потому что, нападая сам, ты не хочешь, чтобы тебе оказывали сопротивление.

Право основано не на золотом правиле, а на правиле железном. Причиняй другим то, что по силам вынести тебе самому. И железное правило существует в разных формулировках. Той опасности, которой ты готов подвергнуть себя, ты имеешь право подвергнуть и других, тем, чем жертвуешь ты, должны жертвовать и другие. Из этого правила рождается авторитет, рождается Вождь. Трудности, которые преодолевает Вождь, дают ему право требовать преодоления трудностей от тех, кого он ведет за собой, — поскольку он идет на жертвы и требует жертв от них, они видят в нем Вождя.

Эти мысли иллюстрируются многочисленными примерами, затем текст вновь возвращается к теме запрета на убийство. Заповедь «Не убий!» не дает праву обрести свое право. И для убийства существует свое железное правило:

Там, где я готов пойти на смерть, я тоже имею право убивать. Вступая в бой не на жизнь, а на смерть, объявленный кем-то или никем не объявленный, я подвергаю себя смертельной опасности. Евреи на нас не нападают? Они хотят вести свой грязный гешефт, ловчить и обманывать? Славяне хотят мирно обрабатывать свои убогие наделы, печь хлеб и гнать самогон? Это не защитит их. Германия вступила с ними в битву не на жизнь, а на смерть.

11

Маргарета Биндингер появилась в дверях, словно подглядывала за моим чтением. Как подслушивают разговор, чтобы в конце его тут же появиться.

— Ни на один из ваших вопросов ответить я не могу. Мне неизвестно, появился ли он после войны в один прекрасный день у нас дома. Не имею понятия, была ли моя мама беременна, когда познакомилась с отцом, не знаю, не из-за этого ли брак заключить требовалось безотлагательно. Является ли Фонланден моим отцом? Хотя я и родилась через пять месяцев после свадьбы, я очень похожа на своего отца, так считают все в моей семье. Вы это хотели знать?

Я кивнул:

— Когда поженились ваши родители?

— В октябре 1942 года.

Стало быть, Беата сразу же после прекрасного лета, проведенного с Фолькером Фонланденом, решила, что толку от него не будет, и не стала дожидаться Рождества.

— Ваша мама когда-нибудь говорила о нем?

— Нет, никогда.

— Наверное, она о нем не любила вспоминать. Ведь он был…

— …неприятным человеком? Да уж, приятным человеком его никак нельзя было назвать. Однако мать умела достаточно жестко давать людям от ворот поворот, и если она с ним поступила так же, то я понимаю, что ему захотелось отплатить той же монетой.

Она смотрела прямо перед собой, наморщив лоб и сжав губы, словно вспоминая о тех случаях, когда мать жестко обходилась с ней в детстве.

— Я не о том, что ему хотелось отплатить вашей матери той же монетой, а о его разглагольствованиях о справедливости и…

Она презрительно фыркнула:

— Я никогда не знала ответной любви и, конечно, предпочла бы, чтобы все было иначе. Но при чем тут несправедливость?

Она посмотрела на меня, словно ожидала, что я отвечу. Потом она, видимо, утратила интерес к тому, о чем спрашивала.

— Как бы там ни было, если у тебя такие чувства, то лучше держать их при себе, а не выставлять напоказ.

— Почему ваша мать хранила эти бумаги?

— Я и на это не могу ответить. Мать не жила воспоминаниями. Ну, вы знаете, что я имею в виду: не клеила фотографии в альбомы, не рассматривала их, не собирала всякие памятные вещицы, не хранила детские фотографии, не говорила о прошлом — в нашей семье не принято было хранить пустячные свидетельства прошлого, как это делают в других семьях, с удовольствием выставляя их на всеобщее обозрение. Те письма, которые она хранила, она никому не показывала.

Я размотал шнур, обмотанный вокруг ксерокса, вставил вилку в розетку и сказал:

— Я бы скопировал все бумаги, вы не против?

— Вы ведь знаете, как это заведено в архивах: то, что публикуется на основе изученных архивных материалов, передается в одном экземпляре в архив. Вы дадите мне знать, что вам удалось еще разыскать. Договорились?

— Договорились.

Она продолжала стоять в дверях и молча смотрела, как я копировал страницу за страницей. Я не мог понять, следит ли она за тем, как бы я не повредил какой-нибудь документ или не утаил его для себя, или же просто ее развлекало то, что в ее доме кто-то чем-то занят. Стояла тишина, нарушаемая только легким гудением копировального аппарата, и хотя я знал, что у Маргареты Биндингер нет ни мужа, ни детей, но тишина стояла такая, что мне показалось, будто она не только живет здесь в одиночестве, но что она вообще здесь не живет. Я закончил работу, свернул шнур, положил сделанные копии на аппарат, а шнур на копии. Я взял ксерокс под мышку и приготовился уйти.

— Почему вы не спрашиваете? Не решаетесь?

Я не понял, о чем она.

— Вы ничего не хотите узнать о Барбаре?

— Я… я не знаю.

Я произнес это, зная, что это неправда. Конечно же, мне хотелось знать, как живет Барбара. Поэтому во время поездки сюда я чувствовал себя окрыленным, и это чувство возникло у меня еще вчера, когда я брал напрокат ксерокс и потом смотрел по карте, как мне лучше добраться до места.

— Вы не знаете, хотите ли вы что-нибудь узнать о Барбаре? — Она покачала головой и язвительно улыбнулась. — Ну тогда я вам ничего и не расскажу.

Она направилась к выходу.

— Я…

Я, собственно, только и хотел, что ее поблагодарить.

— Значит, вы все-таки хотите узнать кое-что?

Я не решился ответить ни утвердительно, ни отрицательно, не хотел и объясниться как-то, что я-де по-прежнему не знаю. Я промолчал. Она выжидательно посмотрела на меня, и я заметил, что в глазах ее светилась не насмешка, а жестокость. Она с наслаждением играла со мной в какую-то ей одной известную маленькую, но жестокую игру. Я бы сейчас скорее дал отрезать себе язык, чем спросил о Барбаре. Она заметила по моему лицу, как я этому противлюсь, потеряла интерес к своей игре и произнесла:

— Она несколько лет жила с мужем в Нью-Йорке, а потом, после развода, вернулась домой.

12

Я сделал крюк и проехал мимо дома Барбары. Рынок на Фридрихсплац закрывался; торговцы разбирали ларьки и складывали прилавки. Несколько яблок и немного картофеля мне уступили бесплатно; женщине, которая их продавала, не захотелось возиться с кассой и весами, которые она уже убрала. Повсюду на земле валялись остатки фруктов и овощей, я осторожно обходил их, чтобы не наступить.

Дом Барбары выглядел точно таким, каким я его помнил. Через несколько минут, в течение которых я притворялся, что вовсе не жду, чтобы открылась дверь и на порог вышла Барбара, я тронулся с места и уехал. Через две недели вернется Вероника и заберет Макса. Я к нему уже привык. Я и не знал раньше, насколько, оказывается, потребность, удовлетворяемая благодаря присутствию женщины, может быть удовлетворена присутствием ребенка в доме — потребность в ежедневном, незаметном сосуществовании, в разговорах о том, кто чем занимается, во взаимном интересе к делам друг друга, в маленьких ежедневных ритуалах. Обычно я, одеваясь, на ходу выпивал чашку растворимого кофе, а в машине по дороге съедал банан. С Максом же я всегда завтракал за столом. Если мы вечером отправлялись в бассейн или в какую-нибудь гостиницу, а я при этом был молчалив, он спрашивал: «Ты сегодня много работал?» — или говорил: «Как нам хорошо вместе. День закончился, и мы можем делать что захотим». Каждый день я радовался тому, что вечером расскажу ему перед сном сказку. После того как я рассказал ему первые истории из жизни тех, кто вернулся домой с войны, он все время просил рассказать еще что-нибудь. Например, историю о том, как вернувшийся домой муж подвергает испытанию не узнавшую его жену, предлагая ей руку и сердце. А она отвергает его предложение, храня верность мужу. Или историю, когда муж получает доказательство ее верности, рассказывая ей вымышленную историю о том, что муж ее на чужбине женился и обрел другую семью, а она грустно слушает эту историю, не выказывая зависти и ненависти. Или историю, в которой муж видит свою жену в обществе другого мужчины и, не открыв себя, уходит прочь, потому что его считают убитым и он не хочет мешать новому счастью, которое его жена обрела после долгих месяцев траура. В одной из историй герой сообщает о том, что муж якобы погиб, а вернувшийся с войны муж мстит ему за это и убивает его, а в другой истории новый муж распространяет слух о смерти прежнего мужа, и тот, возвратившись домой, открывает себя, вступает в борьбу, побеждает и спасает жену от нового, ложного счастья, возвращая ей счастье истинное. Максу особенно нравилась та история, в которой муж возвращается домой именно в день свадьбы, видит, как молодые идут в церковь, и должен немедля принять решение, как ему следует поступить. Нравилась Максу и та история, в которой оба мужчины знакомятся друг с другом и вместе пытаются отыскать выход из безнадежной ситуации.

А еще было несколько историй о человеке, который вернулся с войны с другой женщиной, поскольку на чужбине ему сообщили о том, что его жена якобы умерла, или — другой вариант — потому что эта чужая женщина помогла ему бежать из плена или вообще спастись от какой-то опасности. Были истории о возвратившемся домой сыне, иногда с участием злого брата, или злой мачехи, или доброго или жестокого отца. Существовали истории о вернувшемся с войны муже, отце или сыне, который после долгой отлучки чувствует себя дома таким чужим, так трудно уживается в нем, столь замкнут, или несправедлив, или даже подл, что доводит своих близких до отчаяния и выживает их из дома. Макс все время требовал рассказать новую историю о человеке, который вернулся домой, и только тогда я сам осознал, как много я знаю таких историй. Я стал искать новые, находил их и читал о них все больше.

Надо ли мне без Макса снова приналечь на работу и почаще ездить в командировки? Заняться ли вновь поисками оставшихся Одиссеевых женщин? Почаще встречаться с друзьями? Научиться играть в теннис или гольф? По дороге домой я понял, что у меня ни к чему не лежит душа. Чего же я тогда хочу?

Должно быть, это кризис среднего возраста, сказал я себе, и, поскольку проблема, занимавшая меня, была названа по имени, я на мгновение почувствовал себя лучше. Потом эта секунда прошла, и я сказал себе: тебе сорок пять, ты служишь в издательстве, зарабатываешь так себе, успехов особых нет, машина так себе, квартира приличная, семьи нет, нет постоянной подруги, никаких перемен к худшему или к лучшему не предвидится. Когда я начал себя жалеть, мне вспомнился мертвый Ахилл, который сказал Одиссею в Аиде, что предпочел бы быть батраком на земле, чем царем между мертвых.

13

Я отправил запрос о Фолькере Фонландене в Институт военной истории во Фрайбурге. Ответ пришел через две недели. У них хранятся три газетные заметки, опубликованные под его именем. О его личности им ничего не известно. Возможно, речь идет о псевдониме; в газетах военного времени псевдонимы и инициалы имен корреспондентов были очень распространены.

К письму были приложены копии газетных страниц (с названием газеты и датой публикации), на которых были напечатаны заметки. Статья «Мы сражаемся и за это», которую я уже читал, была опубликована 10 июня 1944 года в «Немецкой общей газете», статьи «Битва» и «Не разрушить» были напечатаны в газете «Рейх», первая — 16 августа 1942, а вторая — 4 февраля 1945 года. Обе газеты — одна выходила ежедневно, другая раз в неделю — издавались в Берлине, однако они принадлежали не берлинским издательствам, и, таким образом, никакой связи между Фонланденом и Берлином не возникало. Мне было известно, что газету «Рейх» издавал Геббельс и что она претендовала на определенный интеллектуальный уровень и программный характер; поскольку Фонланден опубликовал в ней свои статьи, он имел, вероятно, некоторые связи в этих кругах.

Я решил, что вместе с последним письмом Фолькер Фонланден прислал статью «Не разрушить». Совпадали и дата, и тема:

Вряд ли нужно говорить о трудностях современного положения. Мы все испытываем их на себе. Вряд ли нужно говорить и о том, что кое-кто дает слабину, колеблется в вере или вовсе теряет ее. Так бывает всегда, когда положение тяжелое. И пока эти слабые люди выполняют свой долг, мы не будем их осуждать, а поможем им.

Мы напомним им о том, что невозможно разрушить. О том, что мы сохраним в любых самых трудных ситуациях и пронесем с собой сквозь любые преграды. Мы были народом, лишенным единства, народом, в котором бедные враждовали с богатыми, рабочие — с владельцами фабрик, крестьяне — с горожанами, буржуа — с дворянством, богатство — с духовными ценностями. За последние двенадцать лет удалось примирить все противоречия, которые нас разделяли. Мы стали единым целым. Мы были больной нацией — с вырожденческой культурой, с объевреившимся обществом, с дурной наследственностью. За последние двенадцать лет мы смогли отринуть от себя и истребить все, что приносило вред нашему духу и телу. Мы выздоровели. Мы были нерешительной нацией, не знающей, какое будущее нас ждет, каким путем нам шагать, кого считать друзьями, а с кем сражаться как с врагом. За последние двенадцать лет мы осознали наше высшее предназначение. Тысячелетний рейх уже обрел место в наших сердцах. В окружающем мире мы находимся только в самом начале пути, в начале тысячелетней борьбы.

Есть среди нас и такие, кто намерен бросить и предать нас, кто попытается отнять у нас то, что принадлежит нам по праву. Им это не удастся.

Статья «Битва» была посвящена осаде Ленинграда, о которой мне было известно только то, что жители города пострадали из-за нее особенно сильно и что осаду в конце концов все-таки пришлось снять, не добившись успеха. Я порылся в справочниках и узнал, что 8 июля 1941 года Гитлер заявил: Ленинград мы сровняем с землей, а 8 сентября 1941 года он приказал не брать город штурмом, а окружить его кольцом блокады, чтобы жители вымерли от голода, но уже 14 сентября 1942 года он вновь издал приказ о том, что город должен быть разрушен, однако время было упущено. Перед вермахтом стояли другие, более неотложные задачи, и 18 января 1943 года блокада была прорвана, 14 же января 1944 года немецкие войска были окончательно отброшены.[16]

В статье Фонландена поднимается вопрос о возможности рыцарского поведения в условиях современной войны, и особенно при осаде Ленинграда, цель которой — ослабить город голодом, захватить его и разрушить. Он подчеркивает, что, ставя вопрос подобным образом, он выбирает для себя трудную задачу. Возможно ли рыцарское поведение по отношению к большевикам? Однако решить проблему таким простым способом, ставя рыцарство в зависимость от того, какой враг находится перед тобой, было бы слишком простым делом. Ведь рыцарство — это качество, которое касается тебя самого, и проявляется оно не на пользу или во вред кому-либо другому.

Суть рыцарства выводится из железного правила. Рыцарское поведение означает: не подвергай других таким испытаниям, какие ты не готов вынести сам. Германия сражается не на жизнь, а на смерть, и она требует огромных жертв от своих мужчин, женщин и детей. Поэтому по-рыцарски будет, если Германия станет обращаться с врагом с предельной жестокостью.

Затем автор отступает на шаг и вопрошает, не означает ли рыцарство в соответствии с расхожим его пониманием, что сильный должен проявлять снисхождение к слабым, к женщинам, детям и старикам? Как это согласуется с изложенным выше пониманием сути рыцарского поведения?

Я подумал, что при ответе на этот вопрос автор воспользуется своей формулой третьей эпохи, которая отказывается от иудейско-христианской заповеди любви к ближнему и возвращается к естественному праву, к праву сильного, к борьбе и победе. Однако формула отказа от одних ценностей и возвращения к другим была истолкована как формула прогресса, как движение ко все большему равенству. По мнению автора, рыцарское поведение включает в себя и то, что слабого рассматривают как равного себе и так же с ним поступают. В мирные времена это означает, что следует признавать за слабыми право быть счастливыми при равных способностях и одинаковых потребностях. Таким образом, расхожее понимание рыцарства в мирные времена работает. А вот во время войны такое понимание ложно. Ведь на войне идея равенства для слабых связана с тем, чтобы рассматривать их — исходя из признания равных способностей и одинаковых потребностей — как способных убивать и чтобы поступать с ними соответственно. Убивать? Да, даже самый слабый достаточно силен, чтобы убить другого.

В статье сообщается о том, что женщины-партизанки сражаются плечом к плечу с мужчинами, что им помогают старики и дети и что стар и млад способны стрелять во врага, бросать гранаты и ставить мины. Осадить город, обречь его на голодную смерть, завоевать и разрушить — все это направлено против людей, которые обладают равенством в том смысле, что они могут и хотят убивать немцев. Статья завершается следующим абзацем:

Итак, перед нашими глазами разворачивается битва за город, равной которой история не знала со времен осады Трои. Это далеко не рядовое сражение, какие происходят ежедневно; под стенами Ленинграда может царить длительное затишье — как некогда под стенами Трои, сообщает нам «Илиада», царила тишина в течение десяти лет. Троянцам не пришлось голодать, как ленинградцам, однако их удалось ослабить, ослепить и лишить разума настолько, что они сами пустили врага в свой город. Трою не бомбили и не обстреливали из орудий, однако в битвах под стенами города никому не было пощады. Когда началось последнее сражение, оно было ужасным и величественным, и закончилось оно тем, что Трою сровняли с землей. И последнее сражение за Ленинград будет ужасным и величественным и закончится тем, что город сровняют с землей, — это и будет рыцарским завершением рыцарской битвы.

14

Ко всем и так уже многочисленным сведениям добавилось еще известие о том, как погиб Ханке. Об этом мне поведал по телефону мой друг-историк.

То ли Ханке не смог добраться до Шёрнера, то ли он не смог с ним договориться, то ли было слишком поздно о чем-либо договариваться, но четвертого мая он вместе с другими бежал от наступающих русских. Они переночевали в Комотау у немецкого крестьянина, чешский батрак которого выдал их партизанам. Партизаны взяли их в плен и доставили в тюрьму в Горкау. Там они, и офицеры, и гражданские лица, провели несколько недель, причем Ханке не опознали ни партизаны, ни охрана тюрьмы. Затем их с другими заключенными отправили в Зеештадтль.

Стоял весенний солнечный день. На улице царило оживленное движение, поэтому охрана вела пленных по железнодорожной насыпи, идущей параллельно улице. Сначала они шли по рельсам, а потом, когда появился поезд, пошли по откосу. За несколько секунд до того, как поезд поравнялся с ними, Ханке метнулся через рельсы, за ним последовали другие, и они, скатившись с откоса, побежали что было сил в сторону ручья, кустов и небольшого леска. Однако состав был очень короткий, и когда он проехал, часовые с насыпи открыли огонь по беглецам. Другие пленные бросились в противоположном направлении, их стали преследовать вооруженные чехи. На рельсах истекали кровью двое угодивших под колеса локомотива. Пленный, который рассказал о происшедшем, представил эту сцену как наполненную отчаянным бегом, выстрелами и криками. По его словам, Ханке и двух беглецов ранили, а потом их забили насмерть охранники. Другим удалось сбежать.

Был ли среди них Фолькер Фонланден? Вылетел ли он из Бреслау вместе с Ханке на самолете? Был ли потом пойман партизанами и во время конвоирования метнулся через рельсы и бросился вниз по насыпи?

Как бы там ни было, я теперь знал, кто автор моей истории о человеке, вернувшемся с войны домой. В 1940–1941 годах он учился в университете в том городе, в котором я жил, снимал комнату у семьи Лампе в доме 38 по Кляйнмайерштрассе и тщетно пытался ухаживать за Беатой Лампе. Зимой 1941/42 года он попал под крылышко Ханке и с его помощью получил место военного корреспондента. Летом 1942 года он еще раз встретился с Беатой, и на сей раз ему повезло. Все говорило за то, что в течение последних недель или месяцев жизни гаулейтера Фонланден находился рядом с Ханке. Многое говорило и за то, что после войны он еще раз побывал в доме 38 по Кляйнмайерштрассе. Роман он написал в промежутке между этим визитом и серединой пятидесятых годов, когда мои дедушка и бабушка отдали мне лишние экземпляры верстки.

Сначала он мне нравился. Нравился потому, что ему нравилась «Одиссея» и что он играл в своей книге с ее сюжетом. И потому, что, читая его роман, я впервые столкнулся с массовой культурой, и это была не такая уж плохая встреча. А еще потому, что открытый, хотя и не по вине автора, конец романа так живо подействовал на мою фантазию. А еще потому, что нельзя так долго заниматься каким-нибудь человеком, не испытывая к нему симпатию.

Или ненависть. Хотя до ненависти к нему у меня дело еще не дошло: те игры, в которые он играл в романе, мне нравились, а вот игры в его письмах и статьях — уже нет. С той же легкостью, с которой он Аид превращал в сновидение, море — в пустыню, а пышнокудрую Калипсо — в полногрудую Калинку, он превращал беспощадность в этический принцип, блокаду Ленинграда, обрекавшую город на голодную смерть, в акт рыцарства, а соблазнение Беаты — в подвиг во имя справедливости.

Стоило ли мне продолжать заниматься его историей? Я по-прежнему хотел узнать, чем закончится роман. Я ведь прочитал столько историй о людях, вернувшихся с войны, столько историй выдумал сам, столько придумал продолжений, следующих за встречей в доме 38 по Кляйнмайерштрассе, что хотел узнать, чем же закончил эту встречу сам автор. Ведь могло быть и так, что об этом возвращении домой еще никто никогда не рассказывал, никто никогда не писал, никто никогда не думал. Возможно, это было всем возвращениям возвращение.

15

Макс не хотел верить в то, что плохой человек способен рассказать самую лучшую из всех историй о возвращении. Вера в то, что добро истинно и прекрасно, а зло уродливо и лживо, выражает заветную мечту детства. И я в своей душе еще хранил частицу этой веры и не был бы разочарован, если бы концовка романа оказалась скучной и плоской. Да вот только прежде я должен узнать, какова она.

Но я сделал уже, кажется, все, что мог. Я поместил объявление в крупных ежедневных и еженедельных газетах, в котором рассказал краткую биографию Фолькера Фонландена, сообщил, что я историк и меня интересуют любые сведения о нем. Мне предложили свои услуги два детектива, некий составитель родословных брался составить генеалогическое древо Фонландена, а человек, представившийся давним другом Фонландена, потребовал за якобы имеющуюся у него важную информацию выслать ему авансом пятьсот марок.

Я написал Фриде фон Фиркс, и она мне ответила, что не помнит, чтобы ей приходилось встречаться с Фолькером Фонланденом. Тот военнопленный, который был вместе с Ханке и, возможно, с Фолькером Фонланденом и рассказал о событиях на железнодорожной насыпи, в 1949 году встречался с журналистом «Северонемецкой газеты», опубликовавшей его репортаж. Я решил, что не стану разыскивать журналиста, с помощью которого мог бы разыскать того самого пленного, уже тогда, в далеком сорок девятом, довольно пожилого, слабого и больного и к тому же очень несловоохотливого.

Ханке занимал меня еще некоторое время. Мой друг-историк обнаружил статью, которую Ханке написал для «Силезской ежедневной газеты», а также речи, с которыми тот выступал, и выслал мне все эти материалы. Тексты по содержанию были похожи. Они совпадали и по стилю. Неужели их для Ханке писал Фолькер Фонланден?

Ханке всерьез воспринимал угрозу поражения, он ни словом не упомянул ни о «чудо-оружии», ни о возможном чудесном повороте событий и писал не о грядущей победе, а о минувшем счастье.

Всего двенадцать лет назад большевизм был готов поглотить Рейх и сделать его частью Азии. Тогда он пытался достичь своей цели всеми политическими средствами, а теперь, собрав последние военные резервы, он готов ворваться в Рейх и в Европу. Мы благодарны судьбе, что она дала нам эти двенадцать лет и продолжает давать возможность сегодня выступить навстречу врагу с оружием в руках. Если бы двенадцать лет назад большевизм победил в Рейхе, то тем, кто выжил бы после этого, наше сегодняшнее положение показалось бы даром небес.

В одной из статей, посвященной, как можно предположить, многочисленным вражеским листовкам, сбрасывавшимся с самолетов, он даже предпринял небольшой этимологический экскурс.

Имя нашего фюрера есть наша программа. Родословная Адольфа Гитлера свидетельствует о том, что его дед еще носил фамилию Хюттлер.[17] Фюрер, родом из таких же суровых краев на берегах Дуная, как наши гористые края, в своей великой книге «Моя борьба» сам упоминает, что отец его был сыном бедного крестьянина. В Восточной марке[18] Гитлер и Хюттлер означает то же, что и Хойслер[19] в наших краях. Если мы приветствуем друг друга словами «хайль Гитлер», то мы приветствуем самих себя, тех, кто родом из хижин и бедных крестьянских домов в наших горных и ткацких деревнях.[20] Знамя Гитлера — это знамя Хюттлера и Хойслера, и когда вражеская пропаганда заявляет, что эта война — война Гитлера, то мы знаем, что на самом деле это война, в которой сражение идет за Хюттлеров и Хойслеров, за бедных землепашцев.

В последней речи, транслировавшейся по радио и напечатанной в газете «Фёлькишер беобахтер»,[21] он больше не говорил о военном значении обороны крепости Бреслау, переведя разговор в экзистенциальную плоскость:

Суть в том, что мы сбросили весь балласт, который всю жизнь тащили, ошибочно называя его культурой, хотя он является всего-навсего простой цивилизацией. Мы верили в то, что, уничтожив эту внешнюю оболочку нашей гражданской жизни, мы уничтожим и самих себя. Это неправда. Десятки тысяч мужчин и женщин в крепости Бреслау на своем опыте узнали, что они в состоянии отказаться от всего, что считали непосредственной составной частью их личного бытия: от своих квартир, от своих воспоминаний, от своих коллекций, от тысячи разных мелочей, к которым прикипело их сердце, — отказались от всего этого сознательно, но это их не сломило.

Мы прежде говорили о тотальной войне и считали, что воюем тотально. Лишь теперь мы узнали, что это такое на самом деле — вести тотальную войну.

К этому материалу мой друг-историк приложил запись рассказа очевидца, в котором тот описывает бункер Ханке. Вниз вела широкая лестница, покрытая ковровой дорожкой, ее продолжал широкий коридор, тоже устланный коврами, по длине коридора были расположены уютные и удобные служебные помещения, а от него расходились небольшие коридоры, соединявшие его с современно обставленной кухней, с душевыми и ванными комнатами, со спальнями и еще с одной кухней для обслуживающего персонала, оборудованной более скромно. В конце главного коридора находился кабинет Ханке: это было огромное помещение, ярко освещенное скрытыми светильниками, обставленное массивной мебелью, с дорогими картинами на стенах и коврами на полу. Здесь Ханке, которого днем окружали красивые женщины, по вечерам устраивал «пышные празднества, в которых участвовали обворожительные и соблазнительные женщины, словно сошедшие со страниц модных журналов мирного времени. Откуда появились они в самый разгар катастрофы и куда сгинули в этом хаосе? Никто этого не знает. Те, кто мог бы дать ответ, погибли вместе с крепостью Бреслау».

16

Летом 1989 года моя мама вышла на пенсию, и я к этой дате подарил ей недельную поездку в Тессин. Когда я был маленьким, она рассказывала мне о поездке туда, о медленной и нешумной горной железной дороге, которая от Локарно идет вверх до паломнической церкви, рассказывала о площади перед этой церковью, откуда виден город и голубое озеро, о столах и стульях на берегу озера в Асконе, о доносящейся из отелей фортепианной музыке, о поездке на пароходе к островам с заколдованными садами и о недоступных для человека долинах, в которых воют последние уцелевшие волки. Когда я принес ей конверт с билетами на этот тур, я был готов к тому, что она возьмет и откажется от подарка. Однако она приняла его.

Отношения между матерями-одиночками и их единственными сыновьями всегда немного напоминают отношения между супругами. Поэтому такие отношения не бывают счастливыми; иногда они становятся такими же холодными, мучительными и агрессивными, так же вырождаются в борьбу за власть, как это бывает между супругами. Так же как и между супругами, в отношениях между матерью и сыном не существует никого третьего — ни отца, ни брата или сестры, на которых приходилась бы часть напряжения, неизбежно возникающего в такого рода близких отношениях. Напряжение спадает только тогда, когда сын покидает мать, и часто между ними царит одно лишь отсутствие отношений, лишенное былой напряженности, как это бывает с большинством супругов после развода. А могут возникнуть и доверительные, живые отношения, лишенные напряжения, и спустя много лет, в течение которых наши мирно-безразличные отношения лишь изредка прерывались какой-нибудь размолвкой, неделя в Тессине представилась мне образцом того, как мать и сын могли бы относиться друг к другу. В Тессине мы получили огромное удовольствие от пережитого и увиденного. Мать с такой охотой отправилась в эту поездку, что иногда мне даже казалось, будто всегдашнее выражение неприступности и презрения исчезло с ее лица. Мы говорили с ней о планах, которые она строила на свое пенсионерское будущее, говорили о моей мечте основать собственное издательство, и она слушала с неподдельным интересом про все, что меня волновало, а я — про все, что волновало ее. Для меня было полной неожиданностью, как ясно и здраво она, основываясь на своем профессиональном опыте, судила о шансах и подводных камнях, связанных с реализацией моей мечты.

Поскольку все было так здорово, то однажды вечером на берегу озера в Асконе я решился спросить ее:

— Ты мне никогда не рассказывала, что с тобой происходило во время войны, как все это было?

Она отмахнулась:

— Чего там рассказывать!

— Ты ведь родом из Силезии, была в Бреслау и знала гаулейтера Карла Ханке, была свидетельницей обороны крепости от наступавших русских, пережила захват крепости и изгнание. Расскажи, как все это было.

— Зачем тебе это?

Я поведал ей о ходе своих поисков и об истории Карла.

— Его история привела меня в твои края.

— В мои края? Я ведь из Верхней Силезии, а Бреслау и Карл Ханке — это Нижняя Силезия.

— Ну вот видишь, тебе и впрямь надо рассказать об этом побольше. Я ведь даже не способен отличить Верхнюю Силезию от Нижней.

Она рассмеялась:

— Разве ты не видишь, что мне незачем об этом рассказывать? Кого интересует нынче разница между Верхней и Нижней Силезией?

Она помедлила, словно надеялась, что я рассмеюсь вместе с ней и на том дело закончится. Потом она пожала плечами, словно признавая, что ей придется рассказать обо всем подробнее.

— Осенью сорок четвертого года мы переехали из Нойраде в Бреслау, где моего отца снова назначили на высокую должность в транспортном управлении города, которую он раньше занимал и которая снова освободилась. Не спрашивай меня, чем он занимался. Мой отец был инженером, к тому времени уже на пенсии, но его вновь направили в транспортное управление. Когда город Бреслау перешел на осадное положение, ему вместе с матерью все же разрешили выехать. Во время бегства они попали под обстрел пикирующих самолетов.

— А что было с тобой?

— Со мной?

Она посмотрела на меня, словно не понимала, как такой вопрос пришел мне в голову.

— Я… я осталась в Бреслау до конца войны, а потом сразу переехала сюда, в этот город.

— Ты находилась в городе с начала до конца осады? И как все это было? Ты видела Ханке? Была ли ты знакома с людьми из его окружения? Бывала ли в его бункере? Была ли ты…

Она засмеялась и махнула рукой:

— Не задавай столько вопросов сразу!

Однако она не начала отвечать ни на один из моих вопросов. Мы сидели и смотрели на гладь озера. Звуки музыки больше не доносились из отелей. Зато в одной из лодок молодежь пела модные итальянские песенки, и сначала они едва доносились до нас, а потом, вперемешку со смехом и возгласами, стали слышны отчетливее и вскоре вновь утихли вдалеке.

— Самое ужасное было связано со строительством рокад. Приходилось поднимать, носить, волочить и толкать тяжелые бревна и камни, выслушивать бесконечные приказы, окрики и ругань. Я никогда не забуду гул самолетов и звуки пулеметных очередей, всю эту какофонию режущих слух, свистящих, тарахтящих, воющих звуков. Пули ударяли в камни, и мы спасались бегством, прятались в парадных, однако дома стали взрывать, чтобы освободить пространство для широкой рокады, и спасительные укрытия отодвигались все дальше. Мы бросались бежать, а самолеты устраивали на нас охоту, и молодежь еще как-то успевала добежать до укрытия, а вот старики… Однажды вечером я пошла домой, а от нашего дома осталась одна только половина. Я еще издалека увидела, как шторы полощутся на ветру, красные розы на желтом фоне, я удивилась и подумала: «Они очень похожи на шторы в моей комнате». На следующую ночь нас бомбили зажигательными бомбами, а утром мы увидели, что шторы сгорели, а вместе с ними все, что было в квартире. Я стояла перед домом и сквозь пустые глазницы окон видела голубое небо.

Мать повернулась ко мне и пристально посмотрела на меня:

— Или рассказать тебе, как наши же солдаты взламывали наши квартиры в поисках дорогих вещей? Или как они устраивали в подвалах оргии с проститутками? Или как бомба попала в здание почтамта и разорвала на части женщину, голова валялась отдельно, нога отдельно, внутренности отдельно, и ее по частям пришлось собирать в небольшой ящик? Или как бомба попала в одноколку, убила лошадь, а солдата взрывной волной швырнуло через улицу в сад перед соседним домом? Когда он, не веря своему спасению, с улыбкой поднялся на ноги, стена дома рухнула и похоронила его под собой. Или рассказать тебе об иностранных рабочих, о самых бедных из беднейших, обреченных на смерть, если их ранило пулей или осколком?

Она говорила все быстрее и все громче, и люди за соседним столиком стали оборачиваться в нашу сторону. Она отвернулась от меня и снова стала смотреть на озеро.

— И все же, несмотря ни на что, вновь пришла весна. Когда в мой день рождения я проснулась, стояла тишина. И я услышала, как поет дрозд, а в саду расцвели подснежники, набухли почки на кустах сирени. Утро было прекрасное, хотя повсюду, куда ни глянь, были руины и груды развалин. И дождь был прекрасный. На Страстную неделю впервые за долгое время пошел дождь. Он начался ночью, я спала в подвале с окном, открытым в сад, и проснулась от шума дождя. Я лежала и слушала, и мне не хотелось вновь засыпать, так это было прекрасно. Теплый, мягкий весенний дождь, и я почуяла, как пахнет мокрая пыль.

Она снова пожала плечами:

— Вот и все.

— Спасибо. Все на сегодня или все навсегда?

Она посмотрела на меня и с облегчением, и слегка кокетливо:

— Навсегда? Откуда мне знать, навсегда или нет?

17

Мы могли бы съездить туда и обратно за один день. Однако я обязательно хотел сделать остановку там, где жили дедушка и бабушка. Я хотел вновь увидеть их дом, ели рядом с ним, яблоню, самшитовую изгородь, лужайку и сад. Мне хотелось посидеть на берегу, посмотреть на озеро, покормить лебедей и уток. Мне хотелось услышать, по-прежнему ли два вокзала предупреждают друг друга об отбытии поезда ударом колокола. Я хотел показать маме тот мир, в котором вырос отец. Возможно, я таким образом хотел поразить ее, застать врасплох, выманить из укрытия, заставить потерять контроль над собой. Во всяком случае, я сказал ей о том, в каком месте мы находимся, лишь после того, как мы поселились в гостинице «Солнце», распаковали вещи, приняли душ и перед ужином отправились погулять по берегу озера.

— Ты решил, что я не обращу внимания на названия городков, через которые мы проезжали?

Она смотрела на меня насмешливо и вызывающе.

Я промолчал. Мы дошли до небольшого парка в том месте, где ручей впадал в озеро.

Здесь я с дедушкой всегда кормил лебедей и уток.

Я подошел к воде, достал из кармана завернутые в бумагу корки хлеба, которые собрал за обедом, и птицы так же, как прежде, подплыли ко мне еще до того, как я стал бросать им первые крошки, еще до того, как я раскрошил хлеб. Точно так же, как прежде, возникла небольшая толчея, и более быстрые и сильные выхватывали у слабых и медлительных куски прямо из-под клюва, а я, бросая хлеб прицельно, пытался соблюсти справедливость и равенство.

Мать посмеялась над моими попытками накормить всех уток поровну:

— Ты хочешь преподать им урок справедливости?

— Дедушка тоже смеялся надо мной. Он говорил, что такова природа: сильные получают больше, чем слабые, шустрые больше, чем недотепы. Только я ведь никакая не природа.

Мать протянула ладонь, я положил в нее ломоть сухого хлеба, она раскрошила его на мелкие кусочки и стала бросать крошки лебедям, двум белоснежным родителям и пяти светло-коричневым деткам.

— Лебеди мне нравятся больше, чем утки.

— Тебе никогда не хотелось побывать в тех краях, где прошло детство отца?

Она снова протянула мне ладонь и снова стала бросать лебедям крошки.

— Я прекрасно знаю, что последует за этим: «А какой был отец? Расскажи, как вы встретились, полюбили друг друга, поженились. Как получилось, что он ушел, как он умер?» — Она покачала головой. — Неужели тебе непонятно, почему я ничего не рассказывала? Я терпеть не могу рассказывать. Терпеть не могу. Ненавижу.

Она говорила в столь резком тоне, что я не решился вставить ни слова. Я знал, какой бывает мама в гневе; в этом состоянии от нее можно ожидать чего угодно, любой резкости, любого крика, любого насилия, и лишь дисциплинирующий строй слов и предложений, ею произносимых, препятствовал тому, чтобы она ударилась в крайность. В детстве иногда доходило до того, что она могла поднять на меня руку, и, хотя мне не было больно, я по-настоящему пугался. Мать била меня так, словно хотела отгородиться от меня, отделаться, прогнать прочь. Всегда, когда в ней закипал гнев, я начинал паниковать. Сейчас мне показалось, что она может включать и выключать свой гнев, словно играя со мной в какую-то игру. Я в этой игре участвовать не хотел.

Я дал матери еще несколько кусков хлеба, и мы кормили уток и лебедей до тех пор, пока кулек не опустел.

— Вернемся в гостиницу?

После ужина она спросила:

— А что ты сам знаешь об отце?

— Я знаю, что он вырос в этих краях; когда он был маленький, у него была лошадка на палочке и шапочка, сложенная из бумаги; став гимназистом, он получил от родителей галстук, костюм и велосипед в подарок, а потом костюм с брюками-гольф, ткань в елочку; а еще он собирал марки, пел в хоре, играл в ручной мяч, рисовал карандашами и красками, много читал, любил стихи, был близоруким, после окончания гимназии его освободили от военной службы, учился на юридическом факультете, отправился в Германию; а еще я знаю, что он не вернулся с войны.

Она рассмеялась:

— Ты знаешь больше, чем я!

Она снова помедлила, дожидаясь, не рассмеюсь ли я вместе с ней и тем самым закрою тему. Потом она глубоко вздохнула и заговорила:

— Он был настоящий любитель приключений. Швейцарец, студент юридического факультета, в один прекрасный день вдруг заявил, что с ума можно сойти от бесконечного сидения в учебных аудиториях и библиотеках, от попыток понять, что такое жизнь, а в это время мир за стенами гремит и взрывается, а вместе с ним взрывается право и человеческая жизнь. Я не знаю, каким образом он оказался в Силезии.

Мы познакомились в сентябре сорок четвертого года в Нойраде. Стоял солнечный, теплый денек, а вечером я пошла в садовый ресторан и там увидела его. Он сидел за столиком один. Я села за столик и стала ждать свою подругу и все время поглядывала на него — я ведь почти забыла, насколько привлекательно может выглядеть молодой человек, если на нем не мундир, а обычный костюм, твидовый костюм хорошего кроя, манишка, голубая рубашка и красный галстук в синюю крапинку. Он вдруг встал из-за стола, с улыбкой подошел ко мне и спросил, можно ли ко мне подсесть, и не соглашусь ли я прогуляться с ним, и не позволю ли пригласить себя на ужин. А я…

Она умолкла.

— И что дальше?

— Мы провели вместе весь вечер, а потом и всю ночь, и еще два дня и две ночи, а потом, утром третьего дня, поженились. Ему пришлось сразу же уехать, и я снова увидела его лишь в апреле сорок пятого в Бреслау. Он появился однажды утром в подвале разрушенного дома, в котором я жила, и принес мне швейцарский паспорт. Он говорил со швейцарским акцентом, и от этого все казалось светлее. И развалины, и страдания, и смерть не казались уже такими страшными. Он посмотрел на мой живот: «Береги себя и ребенка». Через несколько дней он свернул не на ту улицу, и его убили.

— Ты…

— Я все это видела. Он попрощался со мной, двинулся по улице, и тут его и застрелили. Так бывало иногда: только что ты мог беспрепятственно пройти по улице, и внезапно она превращалась в поле боя между немцами и русскими.

Когда она снова прервала свой рассказ, я хотел было продолжить расспросы. И тогда она посмотрела мне в глаза. До этого взгляд ее был словно прикован к ладоням, сложенным на коленях.

— Он был такого же роста, как ты, у тебя от него зеленые, чуть раскосые глаза и форма рук.

Она произнесла это, так сказать, на бис. Выражение ее лица не оставляло сомнений в том, что представление закончилось и занавес опустился.

Часть четвертая

1

События в Берлине я встретил лежа в постели с высокой температурой. Я уснул рано, не посмотрев по телевизору новостей, не увидев парней и девушек прямо на стене у Бранденбургских ворот, не увидев ликующих жителей Восточного и Западного Берлина на пограничных переходах и смущенных полицейских, удивленных собственной вежливостью и дружелюбием. Наутро эти лица и картинки появились в газетах и уже были историей. Автор в редакционной статье не мог толком сказать, являются ли эти фотографии документальным подтверждением произошедшего недоразумения, которое быстро исправят, или они свидетельствуют о рождении нового мира.

Я вспомнил о восстании 17 июня 1953 года,[22] о строительстве Берлинской стены 13 августа 1961 года, о венгерском восстании, о кубинском кризисе, об убийстве Кеннеди, о высадке первого человека на Луне, о бегстве американцев из Сайгона, о путче Пиночета, об отставке Никсона после Уотергейта, об аварии атомного реактора в Чернобыле. С каждым моим воспоминанием была связана определенная картинка: рабочие с немецким флагом перед Бранденбургскими воротами, каменщики, которые под надзором армии возводили стену из бетонных блоков; аэрофотосъемка ракетных позиций, Джон и Джеки в открытом лимузине, человек в скафандре рядом со странно трепещущим американским флагом посреди пыли и камней лунной пустыни, вертолет на крыше американского посольства, осаждаемый толпой людей, Альенде в каске и с автоматом в руках, готовый защищать президентский дворец, в то время как обвисший ремешок неумело надетой каски уже свидетельствует о предстоящем поражении, Никсон на лужайке перед Белым домом, заснятый с вертолета атомный реактор, который внешне не свидетельствует ни о какой смертельной опасности и все же выглядит смертельно опасным. Что касается венгерского восстания, то тут сохранилась не картинка, а звуковой образ. Мы с мамой случайно поймали по приемнику радиостанцию Будапешта и слушали голос, который на английском, французском и немецком в последние дни восстания тщетно взывал к миру о помощи.

Помимо далекой от меня истории в моей жизни происходила и история близкая. Казалось бы, эта история могла не только сохраниться в моей памяти в виде картинок, но и стать частью моей биографии. Однако я эту историю прозевал. Когда в шестьдесят восьмом студенты вышли на улицы, я был занят зарабатыванием денег, а в Калифорнии, где мне вполне могли бы повстречаться последние представители поколения хиппи, детей цветов, я учился массажу. Я не участвовал в демонстрациях ни в Бонне, где протестовали против гонки вооружений, ни в Брокдорфе, где пытались остановить перевозку урановых стержней, ни во Франкфурте, где люди выступили против строительства новой взлетной полосы аэропорта.

На сей раз я решил не прошляпить историю. Проснувшись, я почувствовал себя вполне здоровым, отправился в издательство, взял отпуск, в тот же день вылетел в Берлин и снял комнату в пансионе на одной из боковых улочек, ведущих к Курфюрстендаму. Пансион располагался на третьем и четвертом этажах некогда богатого, а ныне обветшалого многоквартирного дома; в комнате было много плюша, китча и стояла втиснутая в угол пластмассовая душевая кабина, а в сумрачном зале, где завтракали постояльцы, раскинулась целая роща из искусственных пальм. Двор был такой темный, что трудно было понять, день сейчас или ночь.

На электричке я поехал в Восточный Берлин и пошел гулять по улицам. Был полдень, в закусочных битком народу, на улицах спешили по своим делам прохожие, используя обеденный перерыв для покупок, по широкой улице струился ручеек «трабантов», «вартбургов» и горбатеньких грузовиков, в воздухе стоял отчетливый запах бурого угля, которым отапливали дома, то там, то здесь на мостовой высилась кучка угольных брикетов, дожидавшихся, чтобы их через окно на уровне тротуара отправили в подвал, кое-где виднелись кумачовые плакаты, развешанные к празднику сорокалетия ГДР. Одним словом — серые будни социализма. Обыденный и серый день ничем не отличался от тех дней, которые я провел в Восточном Берлине во время моих прежних приездов сюда: еще до возведения стены я был здесь со школьной экскурсией, а позже, в студенческие годы, приезжал на семинар по марксистской теории государства и права. И тогда, и сегодня эти будни меня растрогали. Своей несовременной медлительностью и трудностью здешнего быта, а еще беспомощными попытками доказать свою современность с помощью понавешанных в избытке светофоров, скучной рекламы и зеркального стекла в окнах новых зданий они напомнили мне о тщетной серьезности, с какой дети пытаются создать вокруг себя мир взрослых и играть во взрослую жизнь. Меня это очень трогало, хотя я и знал, что мир, который построили здесь дети, убог и жалок, а игры, в которые здесь играли, были порой жестокими и подлыми.

Я вошел в универмаг на Александерплац, здесь уже продавали рождественских ангелов под видом крылатых новогодних фигурок. Толпа увлекла меня за собой, к прилавкам и витринам, но я мало что смог увидеть и ничего не смог купить. Мне хотелось потратить деньги, которые я обменял, и я бродил по универмагу в поисках канцелярских товаров, почтовой бумаги и конвертов, папок и скоросшивателей — всегда в жизни пригодятся. Однако почтовая бумага и конверты были как-то несуразно разлинованы, а папки и скоросшиватели выглядели так, словно готовы были развалиться после первого же употребления. В книжном магазине на Унтер-ден-Линден я купил книги по шахматным дебютам, прекрасно зная, что никогда не стану их читать.

В университете исчезла охрана на входе, которая была там раньше, когда я приезжал сюда студентом. Я вошел в здание, почувствовал острый запах моющих и дезинфицирующих средств, увидел доски объявлений, на которых вывешивалась информация о времени занятий и семинаров, о времени открытия и закрытия здания, а также объявления о собраниях группы ССНМ[23] и о переносе этих собраний. Через приоткрытую дверь я незаметно проскользнул в мрачную аудиторию, где шла лекция о современной литературе ГДР. Я просидел там до конца, зачарованный атмосферой заколдованного царства в огромном зале, в котором сидели лишь несколько студентов и горела только одна маленькая лампочка на кафедре у лекторши. Потом я снова очутился на улице. Низкое и серое небо потемнело, зажглись фонари. Чего я ждал от этой встречи с историей? Ожидал увидеть демонстрантов? Увидеть, как люди стоят группками на всех углах и спорят о текущих событиях? Или как они штурмуют здания министерств и радиостанций? Как нападают на полицейских и обезоруживают их? Как разрушают стену?

История явно никуда не торопится. Она с пониманием относится к тому, что людям в обычной жизни надо работать, делать покупки, готовить еду, обедать и ужинать, что нельзя так вот просто отменить посещение официальных учреждений, спортивные занятия и встречи с друзьями и родственниками. Вероятно, и в эпоху Французской революции дела обстояли таким же образом. Если четырнадцатого июля народ штурмовал Бастилию и не работал, то пятнадцатого все вернулись к тем занятиям, которые оставили в своих обувных и портновских мастерских. Проведя утро на площади перед гильотиной, люди днем снова возвращаются к иголке и молотку. К чему целый день торчать в захваченной Бастилии? К чему слоняться возле рухнувшей Берлинской стены?

2

Время, свободное от повседневных забот, восточные берлинцы проводили не в своей части города, а в Западном Берлине. Они ходили по магазинам. Сравнивать товары, торговые марки и цены, выискивать товары со скидкой, уметь различать действительно стоящую вещь и прикрытый рекламой обман, не стесняться спрашивать продавцов, требовать и торговаться — всему этому приходилось учиться.

Я прошелся по Курфюрстендаму и по улице Тауенциен, заглядывая в универмаги, в обувные и строительные магазины, в магазины готовой одежды и электротоваров, в продуктовые супермаркеты и наблюдая, как люди делают покупки. Это действительно Запад? Неужели его истинное лицо так отчетливо проступает в лицах людей, которые не привыкали к Западу постепенно, а вынуждены были измениться в одночасье? Его алчное лицо? Однако потом я заметил, как молодая пара нежно и трепетно разглядывает разложенные на прилавке бюстгальтеры, трусики и маечки, ощупывает их, а затем, счастливая, уносит с собой выбранную покупку, и посчитал, что мой пессимистический взгляд на засилье коммерции и потребительства отдает чистой фанаберией. На Виттенбергплац торговец продавал бананы с лотка и едва успевал вскрывать коробки, разламывать на части большие гроздья плодов, взвешивать, передавать покупателю, отсчитывать сдачу и принимать деньги. Продавать мне один банан он не пожелал, он продавал их по десятку. Один из покупателей, восточный берлинец, взял и подарил мне банан.

И во второй день моего пребывания в Восточном Берлине я долгие часы бродил по городу, только теперь не в центре, а в окраинных жилых кварталах. Асфальт был весь в выбоинах, пешеходные дорожки выложены большими каменными плитами и камнями меньшего размера, постоянно подновляемыми с помощью каменной крошки или гудрона, заборы из серых старых досок, фасады с облупившейся штукатуркой, обнажившей кирпичную кладку, — поначалу я сам удивлялся тому, что от этого явного упадка на меня повеяло уютом, потом догадался, что брожу по улицам своего прошлого, по улицам родного города, каким тот был в конце сороковых и в начале пятидесятых, по улицам своего детства. Я попытался сделать то, что когда-то делал ребенком, и мне это удалось: я рукой проломил одну из серых трухлявых штакетин.

Стемнело. Как и вчера, над городом низко висели тяжелые тучи, а с наступлением темноты небо и вовсе придавило дома, парки, площади и улицы. Я завистливо всматривался в освещенные окна, манящие призрачным обещанием уюта и покоя. Даже тогда, когда я сидел в вагоне метро и рассматривал людей, возвращавшихся домой, меня вновь охватила тоска, хотя тому, что у каждого из них есть свой дом, своя семья, свой вечер, я вовсе не завидовал.

В пансионе я познакомился с американским журналистом, только что приехавшим в Берлин. За совместным ужином он обрушился на меня с вопросами. Как все будет развиваться? Хотят ли немцы в ГДР иметь собственное свободное немецкое государство? Или они хотят воссоединения? Чего хотят немцы в ФРГ? Будут ли в ГДР преследовать коммунистов? Останутся ли русские в ГДР или уйдут? Удержится ли Горбачев? Не произойдет ли военный путч? Я не знал, что мне ответить на его вопросы, однако его это нисколько не смущало. А чего лично я жду от этих событий?

Я завел разговор о двух половинах Германии, о Германии католической, Рейнской, Баварской, тучной, жизнерадостной, общительной, и о другой ее половине — восточной, протестантской, прусской, сухопарой, Германии строгих жизненных правил, обращенной в себя.

— Восточная половина Германии — такая же составная часть моего духовного мира, как и западная, — сказал я, — и я хочу и в ней, как и в другой половине, свободно передвигаться, работать, иметь пристанище, любить, да просто жить, наконец. По мне, так пусть будет свободная ГДР, лишь бы она была такая же открытая, как Австрия и Швейцария. Хотя разве не естественнее объединить две половины в единое целое?

Он слушал меня внимательно. То, что я высказал, было неожиданно для меня самого. Однако эти мысли казались мне совершенно убедительными. Как будто я долго и основательно их обдумывал. Или как будто во время моего гуляния по Восточному Берлину передо мной предстали не пришедшие в упадок дома, а мир Лютера и Баха, Фридриха Великого и прусских реформаторов.

Я объяснил ему и то, почему не будет никаких преследований:

— Вернувшись домой, Одиссей убил всех женихов, а всех служанок, которые путались с женихами, повесил. Он мог это сделать, потому что не остался на родине. Он отправился дальше. Если же ты хочешь остаться, то надо как-то мириться друг с другом, а не сводить счеты. Ведь не было же в Америке после Гражданской войны никаких преследований? Америка после разделения на Юг и Север снова смогла вернуться к себе прежней, остаться самой собой. Вот и Германия, вернувшись к себе, хочет здесь и остаться.

Он улыбался мне или просто смеялся надо мной? Я не был уверен. Мы выпили две бутылки вина на двоих. Но эти два дня в Берлине пьянили меня еще больше. Прошлое и настоящее, изобилие и скудость, радость и жесткость, жизнь внешняя и внутренняя — все это обрело друг друга и соединилось в одно целое, мир снова стал округлым и единым, и я сидел в самом центре этого мира за бокалом вина.

3

Прежде чем улететь домой, я еще раз сходил в университет, расположенный на Унтер-ден-Линден. На сей раз я поднялся по широким красным мраморным ступеням лестничных маршей, прошел мимо цитаты Маркса («Философы лишь различным образом объясняли мир, но дело заключается в том, чтобы изменить его»). Широкие коридоры были пусты, на лестницах и в коридорах на другом этаже я тоже никого не встретил. В воздухе снова резко пахло моющими и дезинфицирующими средствами.

На стене у одной из дверей висела табличка с анонсом лекций и семинара по конституционному праву капиталистических государств. Я стал читать названия тем, как вдруг распахнулась дверь, из аудитории вышел человек и протянул мне руку:

— Вы доктор Рёмер?

Я ответил на рукопожатие.

— Меня зовут доктор Дебауер.

— Профессор Пфистер предупредил нас, что будет доктор Рёмер. Вы его замещаете?

— Возможно, он еще появится.

— Входите же, пожалуйста.

Он жестом пригласил меня войти, назвал себя, его звали доктор Фах, взял у меня плащ и через вторую дверь провел меня в помещение со шкафчиками по стенам и с длинным столом посредине, за которым сидели несколько мужчин и женщин, некоторые совсем молодые, некоторые постарше, кто-то в пиджаке и галстуке, а кто-то в свитере. Доктор Фах предложил мне занять место во главе стола. Пока он говорил, обращаясь к слушателям, подошли еще несколько участников семинара.

Я узнал, что профессор Пфистер из Ганновера уже многие годы поддерживает один из редких немецко-немецких научных юридических контактов с профессором Луммером из Университета имени Гумбольдта в Берлине, и оба они пришли к мнению, что теперь, когда стена пала, несколько преподавателей из Ганновера не мешкая должны отправиться в Берлин, а коллеги из Берлина, соответственно, в Ганновер и провести обменные семинары. Они ожидали, что приедет приват-доцент доктор Рёмер, а вместо этого прибыл я.

— Вы тоже приват-доцент, доктор Дебауер?

— Я еще не завершил свою докторскую диссертацию. Кроме того, я вовсе не из Ганновера, и профессор Пфистер ко мне лично не обращался. Однако, — я попытался быть кратким, — есть мнение, что особенно необходимо усилить здесь преподавание специалистами по государственному и административному праву.

Я защитил свою кандидатскую диссертацию в области основного права.

Меня не спросили, чье это «мнение», в связи с которым мне следует преподавать государственное и административное право в Университете имени Гумбольдта. Мне стали задавать вопросы о моей кандидатской и о моей докторской диссертации, о моих научных работах и проектах, об опыте преподавания в большой аудитории и в семинарских группах, о практической деятельности и политической ориентации. Я старался не слишком врать. Однако кончил тем, что про Америку, где я обучался массажу, сказал, будто учился там сравнительному конституционному праву, опубликовал несколько статей, а в Германии руководил исследовательской группой и почти закончил свою докторскую диссертацию.

Несмотря на открытые окна, было так душно, что я вспотел. Шкафчики по стенам, длинный стол, большое количество собравшихся — все это производило на меня такое впечатление, будто я снова школьник, которому в учительской приходится держать ответ перед педсоветом. Быть может, именно поэтому мне так легко вралось. Когда я намекнул, что в качестве сотрудника со стороны земельных правительств ФРГ, возглавляемых социалистами, я участвовал в нескольких процессах Федерального конституционного суда, многие присутствующие уважительно закивали. С удовлетворением было принято к сведению и мое заявление, в котором я сам себя из обычного редактора издательства произвел в чин научного консультанта и пообещал снабдить библиотеку их секции бесплатной литературой. В конце заседания доктор Фах от имени всей секции поблагодарил меня за беседу:

— Уважаемый коллега Дебауер, мы будем рады, если вы в декабре сможете прочитать у нас лекции и провести семинар по конституционному праву Федеративной Республики Германии.

4

Так с декабря для меня начались новые будни. По понедельникам и вторникам я вел занятия в Берлине, остальные дни недели работал в издательстве. Один день в неделю я брал в счет отпуска, а другой день издательство предоставило мне в качестве своего вклада в дело объединения Германии. Поначалу я готовился к занятиям дома, а в понедельник ранним рейсом летел в Берлин. Однако затем я стал вылетать в пятницу вечером, а книги, необходимые для подготовки, брал с собой. Я жил в университетской гостинице, расположенной в кирпичном здании, построенном на рубеже веков, и во дворе, куда выходили окна моей комнаты, днем и ночью было тихо, словно все люди, которые жили или работали за окнами других домов, спали заколдованным сном. Иногда я мысленно представлял себе: в лаборатории, которая, судя по всему, занимала тот же этаж в доме напротив, храпят химики, уснувшие рядом с шипящими бунзеновскими горелками, этажом выше, в отделе кадров, уронив голову на стол, спят сотрудники, в квартире слева в кресле, уткнув подбородок в грудь, спит, выронив из разжавшейся ладони пивную бутылку, отец семейства, а возле кухонной плиты, притулившись к стене, спит его жена.

Завтракал я в ресторане гостиницы, расположенной через два квартала. Взяв тарелку, я шел к стойке самообслуживания, брал булочку, немножко колбасы, немножко сыра, масло и джем, показывал наполненную тарелку официанту, и тот говорил мне, сколько я должен заплатить: семьдесят три пфеннига, девяносто семь пфеннигов, ну а если я уж совсем решил шиковать, то одну марку тридцать шесть пфеннигов.

На первое вторничное занятие пришел и доктор Рёмер. Накануне вечером он постучал ко мне в дверь, представился и начал со мной беседу, во время которой я то и дело попадал впросак. Когда я отговорился тем, что мне нужно еще готовиться к лекции, он предложил позавтракать вместе.

Он считал, что показывать официанту взятую на завтрак еду, чтобы тот подсчитывал, сколько тебе надо заплатить, дело унизительное. «Это мелочно, тебя возмутительным образом подозревают, что ты слишком много положил на тарелку, это потворствует развитию мелочной опеки и тотального контроля. Официант, должно быть, работает на госбезопасность». Потом он язвительно произнес:

— Разве Маркс не обещал, что от каждого по способностям, а каждому по потребностям?

Когда я пробормотал что-то в защиту правил самообслуживания, установленных в гостинице, он воспринял это как попытку защитить госбезопасность. Он написал докторскую диссертацию о национал-социалистической трактовке гражданского права и обнаружил в ней много общего с социалистической трактовкой. Трусость судей и профессоров, которые в Третьем рейхе ради карьеры подминали закон и право, похожа на трусость судей и профессоров в ГДР. Мужество и сила к сопротивлению требовались и там, и здесь. Он взял меня за локоть.

— Нам нельзя повторять ошибку, которую сделали наши родители. Мы должны сопротивляться, ведь если мы не сумеем усвоить урок истории, то, значит, вся история была лишь бессмысленной и бесцельной бойней.

Он сжал мой локоть.

— В этом я вижу нашу историческую задачу. Для этого мы с вами здесь.

Я впервые внимательно пригляделся к нему, увидел его круглое, доброжелательное, довольное лицо, пухлые руки, упитанное тело. Не знаю, что меня так раздражало в его словах. Знаю только, что он был мне неприятен, что мне неприятно, как он выглядит, как сидит, как держит меня зачем-то за руку.

— Сопротивляться? Вы хотите оказать сопротивление официанту?

Я сказал это не для того, чтобы его оттолкнуть. Однако когда он молча встал и ушел, я с радостью заплатил шестьдесят пфеннигов за его кофе и восемьдесят два пфеннига за булочку, сыр и масло, которые он съел.

Поначалу на моих лекциях присутствовало тридцать-сорок студентов, однако от лекции к лекции слушателей становилось все больше. Их привлекало вовсе не то, что я был хорошим лектором. С каждой новой неделей всем становилось все более ясно, что ГДР приходит конец и что произойдет объединение, присоединение к ФРГ. Все студенты были офицерами национальной народной армии, а все студентки работали на производстве; это были уже состоявшиеся молодые люди, многие из них семейные, преданные ГДР и твердо рассчитывавшие стать судьями, прокурорами или адвокатами. Перестраиваться они стали без особой радости, но делали это энергично; они изучали новое право, как иностранный язык, язык страны, в которую их занесло не по своей воле, а по профессиональной необходимости. Они не задавали вопросов и не высказывали своих мнений ни на лекциях, ни на семинарских занятиях, а к моим вопросам относились как к чему-то ненужному, отвлекающему от цели. Когда я давал им задание подготовить критический анализ некоторых судебных решений или статей закона, они ограничивались самым кратким и скупым их пересказом. Однажды я услышал, как один из студентов тихо, ни к кому не обращаясь, сказал по поводу моего доклада: «Он и сам-то этому не верит», и я попытался завязать с ним на эту тему разговор. Я понял, что студента раздражает не то, что я не верю в те вещи, о которых говорю, а то, что я хочу заставить их поверить, будто я верю в то, что говорю.

Отношения с коллегами на факультете тоже менялись с каждой неделей. Если вначале, при первом знакомстве, они относились ко мне как к соискателю на должность, который должен быть счастлив, если его примут, то затем они все больше видели во мне посланца нового мира, который ворвался в их старый мир, чтобы изменить или разрушить его. Я столкнулся и с отчетливо выраженным неприятием, и с холодной вежливостью, и с насмешливым любопытством, и с деловитой заинтересованностью в обмене мнениями о наших разных мирах, и с неподдельной радостью, связанной с ожиданием нашего совместного будущего, и с мужеством, и со страхом по поводу грядущих проблем.

Одна из преподавательниц пригласила меня на партийное собрание факультета. Горбачев как раз недавно выступил с новой речью, предстояло ее обсуждение. Председатель собрания, на котором присутствовало двадцать-тридцать человек, в коротком вступлении обрисовав тему и предмет обсуждения, призвал собравшихся высказываться и огляделся вокруг.

За окном стоял серый берлинский денек, в четыре часа пополудни на улице уже темнело, а помещение, где проходило собрание, служившее одновременно кабинетом декана, было слабо освещено одной лишь настольной лампой. И в этом помещении, как во всех домах в Восточном Берлине, было слишком жарко натоплено, и во время затянувшейся паузы, последовавшей за словами председателя, я увидел, как тяжелеют веки у собравшихся, и тоже стал бороться с одолевавшей меня усталостью и сонливостью. И тут встал и заговорил какой-то человек, которого я не знал. Сначала я слушал его с безразличием, потом с восхищением. Он говорил, но говорил ни о чем. Его речь была структурирована, фразы были хорошо построены от начала до конца и удачно связывались друг с другом, цитаты из Маркса и Ленина были вполне уместны, и все, о чем он вспоминал и над чем предлагал подумать, звучало так, словно имело глубокое содержание. Однако он не выдвинул ни одного тезиса, не сформулировал ни одной мысли, ни за, ни против. В своей речи он не высказал ни одного утверждения или суждения, за которое можно было бы уцепиться, из-за которого он мог бы попасть под огонь критики и которое вынудило бы его затем выступить с самокритикой. Это была та разновидность речи, которая, подчиняясь своим специфическим законам, часто выступала в неумелой, дилетантской форме, здесь же она была поднята на уровень искусства. Но искусства какого-то абсурдистского. Если оно исчезнет вместе с миром, который его породил, я по нему не заплачу. Хотя мне было грустно думать, что искусство может так вот запросто исчезнуть.

5

Вернувшись домой однажды вечером, я обнаружил письмо из Восточного Берлина. Мне писала некая Роза Хабе, недавно прочитавшая мое объявление. Газетная страница, где оно было напечатано, случайно оказалась в посылке от ее подруги из Западной Германии. Интересуюсь ли я по-прежнему судьбой Фолькера Фонландена?

Я позвонил госпоже Хабе, и она пригласила меня к себе в Панков[24] в воскресенье. Я пришел с букетом цветов, самым лучшим, какой только можно было раздобыть в восточноберлинской цветочной лавке, — похожим на жалкое оперение полудохлой курицы. Она обрадовалась букету, как чему-то драгоценному, я так и не понял, была ли это искренняя радость или ирония. Она была уже очень пожилой, но еще крепкой женщиной, говорила тихо и отчетливо и двигалась изящно. Она провела меня на веранду и угостила чаем.

— Вы описываете в вашем объявлении два главных события в жизни Фолькера Фонландена и приводите две его публикации. Чем же он интересен с исторической точки зрения?

— Не могу сказать. Иногда мне что-то подсказывает чутье, а оно редко меня подводит, хотя иногда это случается.

Она посмотрела на меня с некоторым сомнением во взгляде, но вполне дружелюбно.

— Все эти усилия только из-за того, что вам что-то подсказало ваше чутье?

Я рассмеялся. И рассказал ей о своих дедушке и бабушке, о романе про человека, вернувшегося с войны, о доме 38 по улице Кляйнмайерштрассе, о военных корреспонденциях и о возможных контактах автора с гаулейтером Ханке.

— Я ведь не историк. Я назвался историком, чтобы к моему объявлению отнеслись серьезно. Однако ни от кого, кроме вас, я не получил серьезного отклика.

— Я бы в любом случае откликнулась. — Она покачала головой. — Стало быть, дело нечисто? Для нас он был Вальтером Шоллером, а когда его какой-то человек окликнул на улице и назвал Фолькером Фонланденом, то он так спокойно, без тени волнения сказал, что тот ошибся, и мы, присутствовавшие при этом, ни на секунду не усомнились в его правдивости, а тот, кто его окликнул, наоборот, решил, что обознался. Однако после этого случая он вдруг пропал, совершенно неожиданно, не попрощавшись.

— Все-таки в вашей памяти сохранился тот случай, когда его назвали Фолькером Фонланденом. Может, потому, что у вас уже были какие-то подозрения?

— Подозрения? Не было у меня никаких подозрений.

Однако она ничего не сказала о том, почему она все же запомнила тот случай, а я настаивать не стал. Она сказала, что он исчез не попрощавшись, значит, они были близко знакомы?

— Чем занимался Вальтер Шоллер?

— До осени сорок шестого года он заведовал культурным отделом газеты «Ночной экспресс» и сам для нее писал: театральная и литературная критика, эссе, рассказы. Нам казалось, что он дружен с майором Советской военной администрации, который был, собственно, главным редактором, руководившим из-за кулис, это был маленький, толстенький и хитроватый еврей из Ленинграда. На переднем плане, конечно же, фигурировал немецкий главный редактор, а «Ночной экспресс» был якобы политически независимым массовым изданием.

— Неплохая карьера для человека, который явился из ниоткуда.

— Он вовсе не явился из ниоткуда. Он еврей, родом из Вены, прятался от преследований в доме родителей в Альпах, но зимой сорок четвертого-сорок пятого его выдал сосед. Он помнил имена и лица тех людей, своих товарищей по Освенциму, которых нацисты убили перед самым концом. А на локтевом сгибе у него была наколка с лагерным номером.

— Не может быть!

— Я помнила этот номер наизусть, пока, — тут она покраснела, — со мной два года назад не случился удар. Знаете, я его в то время взяла как бы под свою опеку. Он был бесприютным, как многие отпрыски буржуазных семей, покинувшие свой круг и все же, вопреки всем усилиям и всем стараниям, никогда окончательно не вошедшие в наш круг. Поэтому его и Бехер[25] любил. Чувствовал в нем родственную душу.

— А что он рассказал о судьбе своих родителей?

— Их арестовали сразу после аншлюса, отец его был адвокат, принимал активное участие в политике, а мать занималась психоанализом. Больше он их не видел.

— А вы не пытались узнать, был ли в Вене в тридцатые годы адвокат по фамилии Шоллер? Или адвокат по фамилии Фонланден?

Она сидела в напряженной позе, руки на коленях, не поднимая глаз.

— Я за ним не шпионила. Он ведь исчез. Так было со многими в ту пору: сегодня здесь, а завтра и след простыл. Такое было время.

— Ну а теперь, когда вы знаете…

Она посмотрела на меня враждебным взглядом:

— Ничего я не знаю. Вы хотите убедить меня в том, что Вальтер Шоллер обманывал меня, как тот ужасный человек, который назвал его Фолькером Фонланденом?

— Вам известно, кто был тот ужасный человек?

— Нет, я его не знаю. Быть может, он вовсе и не был ужасным человеком, а просто обознался. Быть может, он долго искал Фонландена, а когда кого-нибудь долго ищешь, то узнаешь его черты повсюду и во многих других людях. С вами ведь такое тоже бывало, не так ли?

Она с вызовом посмотрела на меня.

Я согласно кивнул:

— Да, со мной такое бывало.

Она поднялась из-за стола.

— Очень любезно с вашей стороны, что вы меня навестили. Мой сын живет в Ростоке, а дочь в Дрездене, и с тех пор, как в министерстве я… — Она осеклась и снова опустила глаза. — Да что же я тут разболталась? Вряд ли вам интересно, какие у меня дети и где я раньше работала.

Она продолжала говорить, не поднимая глаз.

— Мне нравился его акцент. Это был легкий намек на другое произношение, не больше того, и все же голос его звучал как привет из другого, мирного времени, из мира вальсов, балов, кофеен, каменных лестниц, которые спускаются от одной улицы к другой, как в Париже…

Она снова посмотрела на меня:

— Вы бывали в Вене?

Ответа она дожидаться не стала, проводила меня к двери и попрощалась.

Через несколько дней я выяснил, что в венской телефонной книге тридцатых годов не было ни мужа и жены Шоллер (адвоката и психоаналитика), ни супругов Фонланден.

6

Семестр наконец-то закончился. Преподавать в следующем семестре я не смогу, хотя меня и приглашали. Доктор Рёмер затаил на меня злобу и раньше или позже узнал бы, кто я на самом деле. Это было бы неприятно не только для меня, но и для всей секции, которую как раз собирались преобразовать в солидный факультет по западногерманскому образцу. Кроме того, череда мелких обманов, на которые мне вновь и вновь приходилось идти после того, как я здесь с обмана начал, была для меня в тягость, более того, казалась мне унизительной. Я подумал о мужчинах, скрывающих от жены, что у них есть любовница, которая тоже порой не знает, что у ее избранника есть жена, о внештатных сотрудниках госбезопасности, которые тайком шпионили за своими коллегами и друзьями, о бухгалтерах, которые годами понемногу воруют, чтобы составить себе состояние, и как-то забывал о моральной стороне дела, поражаясь тому, как можно жить вот так, в постоянной опасности, постоянно настороже, постоянно выдавая себя не за того, кто ты есть на самом деле. Быть может, ради великой цели это и удается. У меня такой цели не было.

Поэтому вечеринка, на которую один из коллег пригласил большинство членов нашей секции, в том числе и меня, стала для меня прощальной. Я уже не помню, что мы тогда отмечали: то ли шестидесятилетие коллеги, то ли профессиональный юбилей, то ли чью-то нелегкую, но наконец-то осуществившуюся покупку загородного домика на берегу озера, то ли преобразование секции в факультет. Я радовался, что там не было доктора Рёмера.

Лишь задним числом я понял, что и коллега, пригласивший нас, давал прощальную вечеринку. Я так никогда и не узнал, насколько достоверными были те истории о сотрудничестве с госбезопасностью, которые рассказывали о нем и о некоторых других коллегах. Но я мог себе представить, что он, ученый, признанный на международном уровне специалист в области авторского права, светски воспитанный и уверенный в себе человек, пошел на сделку с органами госбезопасности, вообразив, что сможет играть по своим правилам. Боялся ли он начавшегося следствия или просто не хотел подвергать себя неприятностям — неизвестно, однако к следующему семестру он в университет не вернулся, открыл собственную адвокатскую контору и вскоре стал востребованным и успешным адвокатом. Он стал первой ласточкой среди тех, кто покинул факультет.

Он пригласил нас в свою квартиру на Карл-Маркс-аллее, прежде именовавшейся аллеей Сталина. Широченная улица, продуваемая насквозь ветрами, казалась пустынной, а фасады домов с отвалившейся во многих местах облицовочной плиткой выглядели неухоженными и щербатыми, однако квартира профессора была просторной и уютной. Дверь открыла его жена.

— Надеюсь, на вас кусок плитки не упал? Ну и прекрасно. Мы, восточные немцы, умеем уклоняться от падающих камней. Вам, западным, этому еще предстоит научиться.

Она произнесла это, лучась улыбкой. За последние несколько недель у меня все чаще возникало чувство, что коллеги относятся ко мне как к доброжелательно настроенному офицеру оккупационной армии. Тут же все было иначе: красивая женщина просто и любезно встречала молодого и слегка стушевавшегося гостя. Она провела меня к другим гостям, расположившимся в двух больших комнатах, обставленных бидермайеровской мебелью. Раздвижная дверь, соединявшая обе комнаты, была открыта. Она протянула мне бокал с шампанским.

— Мне не нужно вас представлять. Вы почти всех здесь знаете, кого не знаете, с тем сами познакомитесь.

Я прошелся по комнатам. Среди гостей был доктор Фах, как всегда небрежно одетый, с берлинским говорком, по виду и по запаху явно выпивший уже не один бокал и выкуривший не одну сигарету; когда в ноябре я только появился, я принял его за напыщенного бюрократа, однако со временем я узнал, что он многие годы подряд защищал аспирантов нашей секции от мелочной партийной опеки и был великолепным и настоящим пролетарским джентльменом, образованным, простым и открытым. Была здесь и доктор Вайль, которая пригласила меня как-то на партийное собрание секции; о ней я узнал потом, что за несколько месяцев до падения стены она, продемонстрировав большую энергию и отвагу, опубликовала статью, в которой, так сказать, заново изобретала идею правового государства и призывала ввести такую форму общественных отношений и в ГДР, — поступок столь же героический и столь же бесполезный, как если бы какой-нибудь инка за несколько месяцев до прибытия испанцев в Америку наконец-то изобрел для своего народа колесо, чтобы вскоре, образно говоря, погибнуть под колесами испанского нашествия. Был здесь и тот докладчик, который на партсобрании столь велеречиво говорил, так и не сказав при этом ничего; я знал, что его зовут доктор Кункель. С одной стороны, он был прекрасным знатоком и любителем искусства, с другой — элегантным оппортунистом. Доктор Блёмер, историк права, грубовато и уморительно рассказывал присутствующим о боксерских поединках, в которых участвовал в молодости, и подмигивал женщинам. Доктор Флемм, философ права, пустился в воспоминания о конференции, проводившейся в пятидесятые годы, на которой его громили за буржуазные заблуждения, а потом в наказание отправили бургомистром в маленькую деревушку, и с большой временной дистанции это печальное событие выглядело в его рассказе как веселое приключение.

С возрастом мне все сильнее приходится напрягаться, чтобы понять, что говорит мой визави на каком-нибудь приеме. Меня обследовал ушной врач, и он назвал мое недомогание «раутообусловленной тугоухостью». Медицина тут бессильна, и я пытаюсь помочь себе сам, переставая слушать собеседника, если устаю напрягать слух, и делая дружелюбное и внимательное лицо, смеясь тогда, когда все смеются, и думая о своем. Сейчас я думал о том утре после падения стены, о моей первой поездке во Франкфурт, о первом полете в Берлин и о многочисленных поездках и полетах, которые я совершил с тех пор, о днях, проведенных в университете, и о ночах в университетской гостинице. Я не встречался с представителями гражданского движения, церковной оппозиции или членами новообразованных партий, я не искал встреч ни с маргиналами и диссидентами, ни с теми, кто был жертвой преследований со стороны госбезопасности. Я мог бы без особого труда составить себе представление об исторической ситуации, но не сделал для этого ничего. Вместо этого я погрузился в чужой мне академический мир, который скоро прекратит свое существование, я радостно впитывал в себя все впечатления и, никого не осуждая, никого не оправдывая, наслаждался атмосферой чуждого мне окружения и надвигающейся гибели.

Я наслаждался и тем меланхолическим чувством, в которое была окрашена вечеринка. Я сидел в зале ожидания истории; один состав маневровый локомотив только что переставил на запасной путь, а другой поезд вот-вот придет и после короткой стоянки отправится дальше. Не все, кто сойдет с первого поезда, найдут для себя свободное место в новом составе; кое-кто останется в зале ожидания и станет свидетелем того, как закрывается буфет, как выключают отопление и электричество. Но пока по рельсам еще стучат колеса старого состава и новый поезд не подошел к перрону, у буфета толпятся люди, а в зале тепло и светло.

7

В самолете никогда не было свободных мест. Я часто летал первым утренним и последним вечерним рейсом, и меня окружали усталые, измученные, раздраженные пассажиры. На одном рейсе мой сосед решил поставить свой багаж прямо мне под ноги, потому что на багажной полке не хватило места. На другом рейсе пассажир стал возражать против того, чтобы стюардесса отдала мне последнюю бутылочку вина; он требовал, чтобы она разделила вино на нас двоих. Еще один сосед долго объяснял мне, что пассажир, занимающий место в ряду из четырех кресел, имеет право на одну целую и одну четвертую часть подлокотника, а тот, кто сидит в ряду из трех кресел, — на одну целую и три десятых, и стал показывать мне, как надо правильно пользоваться этим своим правом. На этих рейсах летали в основном мужчины.

В один из моих последних полетов из Берлина во Франкфурт я увидел Барбару. Она вошла в самолет после того, как все уже заняли свои места, открыла и закрыла уже полную багажную полку, передала свой багаж стюардессе и уселась в кресло через десять рядов от меня. И у нее, и у меня места были в проходе, и я видел ее руку, выступающую из-за кресла, а когда она меняла позу, то видел краешек головы, плечо и спину.

Я не смотрел в ее сторону. Я открыл книгу, роман, который купил, поскольку теперь мне не приходилось любой свободный час тратить на подготовку лекций. Я стал читать, самолет тем временем тронулся с места, затем разогнался по взлетной полосе и поднялся в воздух. Однако прочитанное я совершенно не воспринимал, и мне пришлось по нескольку раз перечитывать одно и то же.

Внезапно меня охватила ужасная усталость. От последних месяцев, от постоянных перелетов и от двойной нагрузки в издательстве и в университете? От перспективы возвращения в издательство, где работа казалась мне скучной, с тех пор как я лицом к лицу столкнулся с историей, пусть и встретил ее только в зале ожидания? Или от той борьбы, которую я много лет назад вел за Барбару? Былые надежды и прошлая печаль вдруг снова ожили, словно прошли не годы, а всего несколько дней.

Самолет набрал высоту, и стюардессы стали разносить напитки. За иллюминатором равномерно мигали габаритные огни на крыле самолета, иногда в просвете облаков показывались мерцающие огни городов. Почему эти огни мерцают, почему они не светятся ровно? Почему мы ощущаем усталость, это бесполезное, бесплодное чувство? Я закрыл глаза. Я представил себе, как Барбара удобно устраивается в кресле через десять рядов от меня, перебрасывается с соседом несколькими словами, раскрывает книгу и пьет красное вино. Я видел перед собой ее лицо: бледная кожа, на которой после второго бокала вина проступает румянец, голубые глаза, маленький шрамик на верхней губе и ямочка над левой бровью. Я разглядел, что на ней черные брюки и красный свитер, что она не похудела и не располнела, и в своих мечтах я настолько отчетливо представил себе, что она сидит в соседнем кресле, что готов был протянуть руку, чтобы коснуться ее. Я стал ревновать ее к пассажиру, сидевшему рядом с ней; я завидовал тому, что он сидит так близко к ней, завидовал той легкости, с которой они вступили в разговор друг с другом, пусть это общение и было лишь поверхностным.

Ревность еще больше усилила мою усталость. Однако усталость не покинула меня и после того, как я прогнал от себя это чувство, вспомнив, как легко все начиналось, о поездках по выходным и о покупке мебели, о целомудрии наших совместных ночевок и о том, как к нам пришла нежность и страсть, о Барбаре, промокшей под дождем и стоявшей перед моей дверью, и о том, как она сидела в кресле, одетая в мои джинсы и свитер, и держала в руках чашку горячего шоколада. Мне даже показалось, что эту усталость вызывают как раз мои воспоминания о прошлом счастье. Это меня напугало, и я начал извлекать из памяти то одно, то другое счастливое событие прошлого: дедушка, встречающий меня на вокзале, Лючия, которая обхватила мою голову и целует меня в губы, мои размышления о справедливости в первые годы работы над докторской, калифорнийский рай, мои успехи в издательстве, Барбара, сидящая на постели и снимающая с себя ночную рубашку, недели, проведенные с Максом, поездка с матерью в Тессин, прощальная вечеринка в Восточном Берлине. То, что эти воспоминания порождали во мне грусть, потому что прошлого было не вернуть, пробуждали во мне печаль, потому что свидетельствовали только о прекрасной стороне отдельных этапов моей жизни, в которых существовала еще и отвратительная сторона, было делом обычным. Так всегда бывает со счастливыми воспоминаниями. Ненормально было то, что воспоминания порождали во мне не только печаль и грусть, но и усталость. Усталость глубокую, глухую, черную.

Напряжение последних месяцев, тоскливая работа в издательстве, проигранная борьба за Барбару — не это вызвало во мне столь неожиданную усталость. Хотя бы потому, что я ведь вовсе и не боролся за Барбару. Я забился в щель, униженный и оскорбленный. Со скукой работы в издательстве я смирился, даже не пытаясь придать этой работе иную, новую, лучшую форму. Да и в университете в последние месяцы я не слишком-то напрягался. Я сохранял дистанцию, с этой дистанции наблюдал за другими и за их проблемами, о своих же проблемах никому не говорил, а потом расставался со всеми, прежде чем могла возникнуть неприятная и тяжелая ситуация. Я ничего не делал с полной самоотдачей, так от чего тут было напрягаться? Стюардесса принесла мне две бутылочки вина, я налил в стакан остатки вина из второй бутылочки. То, что я не вложил всю душу в отношения с Лючией, я не воспринимал как неудачу; я был слишком юн для этого. У дедушки и бабушки я оставался Парсифалем,[26] хотя в один прекрасный день стал уже достаточно зрелым для того, чтобы выспросить их и потребовать объяснений. Работая над докторской диссертацией, я был слишком влюблен в красивую игру мыслей, чтобы втиснуть их в рамки логической системы. Я бы мог занять более прочное положение в калифорнийском раю и в жизни Макса, а что касается моей мамы, то в этом случае я давно оставил всякие попытки сближения и очень рано от нее отделился. Я не поступил с ней несправедливо; она вела себя не намного лучше. Однако плохо я сделал именно себе.

Стало быть, экзистенциальная усталость является не результатом чрезмерной самоотдачи, а, напротив, ее нехватки? Значит, усталость приходит не от преодоления трудностей, а оттого, что ты с ними не связываешься? Или все это сплошная ерунда? Или за этим кроется матушкина философия с ее культом труда и усердия? Может быть, моя усталость — вещь вполне обыкновенная, с кем не бывает?

Самолет приземлился, остановился на стоянке, мы поднялись со своих кресел, и я попытался протиснуться вперед, хотя никогда раньше этого не делал и мне самому всегда такая торопливость претила. Мне удалось догнать Барбару, оказаться рядом с ней в очереди на паспортный контроль и спросить ее: «Ты занята в следующие выходные?»

8

В следующие выходные, возвращаясь вместе с Барбарой домой, я спросил ее: «Ты выйдешь за меня?»

Как и прежде, мы выехали в пятницу в два часа пополудни. «Куда мы поедем?» — ответила она мне тогда, в очереди на паспортный контроль, ничуть не удивившись, и кивнула согласно, когда я предложил: «Мы давно собирались побывать в Констанце». В последний раз мы с ней ездили в Базель и планировали, что в следующий раз поедем в Констанц.

Сначала мы ехали по автомагистрали, потом по серпантину шоссе, пересекающего Шварцвальд. Шварцвальдские горы были покрыты снегом, на многих склонах катались лыжники и саночники, а сумрачные темно-зеленые ели посветлели, нарядившись в тяжелые белые шубы. Небо было голубое, и иногда взгляду открывалась туманная долина Рейна вплоть до самых Вогезов.

Мы рассказали друг другу о том, зачем ездили в Берлин. Вскоре после падения стены школа Барбары завязала партнерские отношения с одной из школ в Восточном Берлине, школьники и преподаватели стали ездить друг к другу по обмену, и Барбара на сей раз преподавала в Берлине две недели. Ей понравились послушные и спокойные дети, понравились учителя, которые увереннее чувствовали себя в своей учительской роли, чем сама Барбара и ее коллеги. Однако ситуация начинала меняться: дети вели себя все более развязно, а учителя теряли уверенность и от этого стали вести себя авторитарно. В школе как раз сменили старого директора, партийного товарища, ярого сторонника неусыпного контроля, о котором говорили, что он работал на госбезопасность, и назначили на его место нового, собиравшегося провести некоторые реформы и обратившегося к Барбаре с вопросом, не может ли она поработать у них подольше, ну, например, до окончания этого учебного года и весь следующий год.

— И что ты сказала?

— Я сказала, что с удовольствием. Надо только выяснить, как отнесутся к этому в моей школе и в министерстве.

— Ты явно едешь туда не ради легкой наживы, как иные авантюристы, которых ты там наверняка уже встречала, ты хочешь отправиться туда не по зову долга, а по зову души. Что же влечет тебя?

— Своеобразная смесь привычного и незнакомого. В Африке или в Америке я могла бы себе представить, что я — другая, не та, что здесь, но для этого мне пришлось бы покинуть родину. Здесь я тоже могу себе это представить, но при этом я останусь на родине, среди земляков, буду говорить на родном языке.

— И как же ты себе это представляешь?

— Жить и работать учительницей в одной из школ ГДР. Мелочная опека, маленькие вольности, контакты с коллегами, учениками и их родителями, необходимость согласиться на негласное сотрудничество с органами, каникулы в Болгарии, Румынии или на даче, поиски дефицита, много времени буду проводить с друзьями и с семьей, буду радоваться западным книгам и пластинкам.

— Но ты ведь сказала однажды, что ненавидишь такую жизнь?

— Такую жизнь в ГДР я считаю достаточно экзотической и хочу почувствовать ее вкус.

— Эта жизнь уже через несколько месяцев, а то и через несколько недель перестанет казаться тебе экзотической, а будет выглядеть такой же, как здесь, только еще противнее. У них, на востоке, тоже вскоре появятся сети продуктовых магазинов, будь то «Альди» или «Пенни», а твои ученики скоро начнут щеголять в одежде, купленной в «Н&М», и ходить в «Макдоналдс».

Она пожала плечами. Слушала ли она меня вполуха? Или сомневалась так же, как я? Или боялась, что наша встреча окажется глупым капризом судьбы, а наше свидание было ошибкой? Не почувствуем ли мы потом, когда вновь попытаемся обнять и любить друг друга, насколько чужими мы стали? Не такими чужими, как вначале, когда мы испытывали друг к другу любопытство, а такими чужими, как это бывает в конце, когда ты ничего больше не ищешь в другом человеке? Получится ли снова то, что получалось когда-то? Сможем ли мы снова стать друг для друга таким же чудом, каким были тогда? Не предали ли мы друг друга, обнимая других и наслаждаясь этими объятиями? Не будут ли наши будущие объятия для нас обоих тягостными?

В Констанце мы поселились в островном отеле. Когда я вышел на балкон и стал смотреть на озеро, Барбара подошла сзади, обняла меня за пояс и прижалась головой к моей спине. Потом я обнял ее, и мы держали друг друга в объятиях, не целуясь, не говоря ни слова, глядели на озеро, на берег, на небо или стояли, закрыв глаза. Вечер был теплый, в воздухе уже повеяло весной. Лишь когда совсем стемнело, мы вернулись в комнату. Мы включили свет, распаковали чемоданы, разложили вещи и переоделись. Мы были деловиты и веселы. Какие бы сложности ни возникли в наших отношениях, наши тела вспомнили друг друга. Мои руки узнавали плечи Барбары, ее спину и бедра, ее грудь и живот, я узнавал запах ее кожи и волос, слушал ее дыхание.

И в ночь с пятницы на субботу, как и с субботы на воскресенье, мы только прикасались друг к другу руками. В воскресенье мы хотели объехать озеро кругом и направиться домой. Но с утра пошел дождь, его тонкие серые струи напоминали китайский рисунок тушью, и после завтрака мы снова вернулись в комнату, раскрыли настежь балконную дверь и под шум дождя любили друг друга. Мы заказали шампанское и еду в номер и попросили разбудить нас в понедельник утром в половине четвертого. В пять мы выехали на автомагистраль, в половине седьмого добрались до Штутгарта в плотном потоке машин, везущих людей на работу. Когда мы стояли в пробке, я задал ей свой вопрос.

9

Она ничего не ответила. Я взглянул на нее, ожидая, что она повернется ко мне и ответит, но она глядела на улицу и на машины. Может, она меня не расслышала? Я уже собрался повторить вопрос, и тут она повернулась ко мне:

— Тебе важно, чтобы мы были женаты? Для меня нет никакой разницы.

— А для меня есть.

— Ты боишься, что мы вновь потеряем друг друга, как тогда?

— Возможно, я тогда научился тому, как прочно связывает людей брак. Думаю, что ты действительно любила меня, и все же ты осталась со своим мужем.

— Осталась не потому, что он был моим мужем. Он боролся за меня, а ты только надувал губы от обиды.

Над ее левой бровью вновь обозначилась ямочка, а тон стал жестче.

— Разве ты забыл? Забыл, что я тебе звонила, звонила не один раз? Что я стояла под твоей дверью, стучала и звала тебя? Что я написала тебе письмо? Ты посчитал себя жертвой, несчастным мужчиной, с которым коварная женщина сыграла злую шутку?

— Я боюсь…

— «Боюсь, боюсь…» — передразнила она меня. — Чего ты боишься?

Она кипела от ярости.

— Что ты хочешь внушить мне и в чем убедить? Американцы таких, как ты, называют sweettalker, пустозвонами, краснобаями. Нет, я и слышать не хочу о твоих страхах и о том, какой ты робкий и чувствительный человечек. Я…

— Прекрати, Барбара, прекрати.

Я хотел успокоить ее, но привел в еще большую ярость. В конце концов мне пришлось повысить голос, чтобы докричаться до нее.

— Ты права, я действительно надул от обиды губы. Я превратил тебя в коварную женщину, а себя выставил несчастным. Мне очень жаль, что я не боролся за тебя, что я тебя обидел, что мы потеряли столько лет. Мне очень жаль, Барбара.

Она покачала головой:

— Ты ведь только сейчас это понял, правда? И только потому, что я разозлилась. Если бы мы случайно не встретились в самолете, я бы тебя больше никогда не увидела. Неужели ты ждал, что я сделаю первый шаг и снова буду стоять под твоей дверью, кричать и колотить в нее?

Теперь она говорила тихо, но ее усталый голос пугал меня больше, чем крик.

— Нет, ты ничего от меня не ждал и не ждал ничего для нас. Я тебя не понимаю, Петер Дебауер. Я не понимаю, почему ты так и не объявился. Я не понимаю, почему ты теперь собрался жениться.

Машины впереди двинулись с места, я повернул ключ зажигания и медленно выехал из-под моста, под которым мы стояли, а потом наверх по идущему в гору шоссе.

— Только в самолете из Берлина во Франкфурт я, увидев тебя, понял, что моя жизнь складывается не так, потому что я ничего не делаю с полной самоотдачей, всегда держусь в стороне, а если дело принимает трудный оборот, просто ухожу. Я понял это только потому, что вновь увидел тебя. Я хочу тебя. Если ты не хочешь меня, я буду за тебя бороться, я еще не знаю как, но я научусь.

Она улыбнулась мне, слегка скривив губы, снова стала смотреть на дорогу и замолчала. Мы добрались до места вовремя, на работу — она в школу, а я в издательство — мы вполне успевали. Когда я остановил машину перед ее домом, она кивнула мне и сказала:

— Да, давай поженимся.

Я только-только добрался до издательства, как она мне позвонила:

— Ничего не получится. Я хочу сказать, что получится только в том случае, если мы не сделаем той ошибки, которую делают сейчас восточные и западные немцы.

— Что ты имеешь в виду?

— И те и другие думают, что их партнер изменился так же, как изменились они, или что он все еще такой, каким был до разлуки, или что он только такой, каким сохранился в собственной памяти и в собственном представлении. Понимаешь, что я имею в виду?

Я подумал и ответил не сразу.

— Ты меня слышишь?

— Да, слышу. Я понимаю, о чем ты говоришь.

Она вздохнула в трубку:

— Если с этим все ясно, приходи сегодня вечером ко мне на ужин.

10

Так вот и начался четвертый этап нашей жизни, со своими законами. Каждый из предыдущих продолжался всего несколько недель: сначала это были недели, когда мы ездили за мебелью, потом недели, когда мы открыли для себя нежность в наших отношениях, затем недели тревоги, после того как она рассказала, что замужем. Я надеялся, что нынешний период снова продлится всего несколько недель, пока не наступит следующий и не утвердится окончательная норма жизни — с совместной квартирой, супружеством; возможно, мы поселимся в Восточном Берлине, если школа и министерство отпустят Барбару, а я найду место в издательстве. У меня появилась новая идея: возглавить одно из издательств, которые сейчас приватизируют и выставляют на продажу в ГДР.

Мы сходили в магистрат и подали заявление. Молодой служащий изучал мою семейную книжку,[27] как мне показалось, с излишним вниманием.

— Ваши родители, стало быть, заключили брак в Нойраде, а родились вы в Бреслау.

Он вертел мою семейную книжку в руках.

— В сентябре тысяча девятьсот шестьдесят первого года ваша матушка получила семейную книжку.

Он посмотрел на меня испытующим взглядом:

— Известно ли вам, что побудило вашу мать получить семейную книжку именно тогда? Трудно было выбрать для этого более неподходящий момент.

Я пожал плечами.

— Ваша матушка намеревалась снова выйти замуж? Какие-нибудь хлопоты по поводу наследства?

— Не имею представления.

Служащий магистрата поднял трубку телефона, набрал номер, попросил дать ему справку из дела моей матери, терпеливо стал дожидаться ответа, а затем подтвердил полученную им наконец информацию, что-то пробурчав в ответ и коротко кивнув. Затем он с горделивым видом обратился к нам:

— Дело обстоит именно так, как я предполагал. Ваша матушка утратила свои документы во время бегства. Когда она обратилась за новой семейной книжкой, мы послали запрос в магистрат номер один Восточного Берлина; этот магистрат отвечает за те области, которые отошли к Польше и России. Ответа мы не получили, то ли потому, что отсутствуют соответствующие документы, то ли потому, что после возведения стены они просто не отвечали на запросы из Западной Германии. Тогда ваша матушка предъявила копию письма вашего отца, который писал своим родителям, что вступил с ней в брак, и привела свою подругу, подтвердившую под присягой, что данные, сообщенные вашей матушкой, соответствуют истине.

— Как звали подругу?

— Сейчас это не имеет значения. Сейчас важно то, что теперь у нас установлены контакты с Польшей и что нам доступны архивы с актами гражданского состояния, о чем раньше можно было только мечтать. Мы направим запрос в Нойраде и Бреслау, и тогда вы наконец получите документально подтвержденное свидетельство о рождении и свидетельство о регистрации брака ваших родителей.

Чиновник торжествующе улыбался.

— Мне не нужно другое свидетельство о рождении, мы хотим пожениться.

— Я вас понимаю. Но и вы нас поймите. У нас теперь хорошие контакты с Польшей, я с большим уважением отношусь к своим коллегам в дружественном нам польском округе, и мы должны поддерживать нормальную деловую переписку, которая наконец-то стала возможной после долгих лет «холодной войны». Это займет всего несколько недель.

— Если нет оснований сомневаться в достоверности семейной книжки, выданной в шестьдесят первом году, то вполне достаточно и ее.

Я ничего не смыслил в тонкостях административного права и в записях актов гражданского состояния. Но ведь наверняка по существу дела я прав.

Он взглянул на меня, словно желая сказать: «До сих пор я шел вам навстречу, но могу заговорить и по-другому».

— Вы имеете право подать жалобу, если считаете, что так будет быстрее.

Барбара переводила взгляд то на меня, то на него.

— Что он говорит?

— Он говорит, что ему недостаточно семейной книжки моей матери и что он намерен навести соответствующие справки в Польше. И что мы не можем ничего против этого предпринять…

— Нет. Я этого не говорил. Я…

— …ничего не можем предпринять, что позволит нам быстрее пожениться. Судебное разбирательство по нашей жалобе продлится дольше, чем отправка запроса в Польшу и получение ответа.

Барбара, которая была не в состоянии понять правовой ошибки, совершаемой чиновником, и дерзости, с которой он это делал, улыбнулась ему:

— Через несколько недель, говорите? Не могли бы вы быть так любезны и немного ускорить это дело? И не позвоните ли вы нам, когда ответ из Польши придет?

Он позвонил нам через пять недель и пригласил на прием. Эти недели тянулись для меня намного мучительнее, чем для Барбары, которая со смехом сказала:

— Женаты мы или нет — не такая уж большая разница. Поверь мне, я знаю, о чем говорю.

Я знал, что если мы поженимся, я не стану от этого любить Барбару еще сильнее и не буду больше уверен в ее чувствах, чем сейчас. И все же я иногда просыпался по ночам, лежал рядом с ней и снова чувствовал страх, который когда-то, до того как вернулся ее муж, не давал мне спать. Я хотел отделаться от этого страха.

Чиновник магистрата встретил меня с покровительственной любезностью:

— Садитесь, пожалуйста. Вы сегодня один, без вашей невесты? Что ж, может быть, это и к лучшему.

Он открыл дело.

— Вы не совсем доверяли надежности наших контактов. Однако, — он наслаждался своим триумфом, — наши польские друзья очень хорошо поработали, очень хорошо поработали. Нам известно, что в сентябре тысяча девятьсот сорок четвертого года в Нойраде не было зарегистрировано брака на фамилию Дебауер, а в Бреслау в апреле тысяча девятьсот сорок пятого года не было зарегистрировано рождения Петера Дебауера, а было выдано свидетельство о рождении Петера Графа, матерью которого является Элла Граф. Ведь девичья фамилия вашей матушки — Граф?

Не дожидаясь моего ответа, он продолжил:

— Все говорит о том, что ваша настоящая фамилия не Петер Дебауер, а Петер Граф. Если вы намерены сочетаться браком, вы, естественно, обязаны сделать это под вашей настоящей фамилией.

— Под моей настоящей фамилией? Не стану же я в моем возрасте менять фамилию, которую я носил всю жизнь!

Еще немного понаслаждавшись своим триумфом, он снова кивнул мне с подчеркнутым дружелюбием:

— Хотя это и не входит в мои обязанности, однако позвольте вам указать на то, что фамилию, которую вы до сих пор носили, вы можете вновь взять себе, обратившись в суд с заявлением о смене фамилии. Могу сказать, что перспективы на положительное решение суда у вас…

— Я должен сменить свою фамилию на свою же фамилию?

— Если вам так угодно, то да. Речь идет об изменении вашей настоящей фамилии на фамилию, которую вы до этого носили незаконно.

Он захлопнул папку и закончил беседу следующими словами:

— Как я сказал, это был всего лишь совет. Кстати, многие женщины меняют фамилию, которую они носили всю жизнь.

11

Я стоял перед зданием магистрата и мучительно вспоминал, где я припарковал свою машину. И я совершенно забыл о том, хотел ли я вернуться в издательство, или же собирался встретиться с одним из авторов, или хотел сходить с Максом в кино. Было три часа дня.

Наконец-то я отыскал свою машину и поехал к матери. Она возилась в саду. Когда я подошел к ней, она выпрямилась и смахнула рукой упавшую на лицо прядь.

— Привет.

На ней были джинсы и желтый свитер, который я помнил с детства, она надевала его, когда занималась домашней уборкой, когда мы переезжали с квартиры на квартиру, когда она клеила обои или красила стены. Выглядела она хорошо, казалась отдохнувшей и спокойной, и если бы я не знал о горькой складке на ее лице, я бы ее, наверное, и не заметил. По ее глазам я прочел, что она увидела на моем лице выражение досады, разочарования, обиды.

— Я был в отделе актов гражданского состояния.

— Что стряслось? Неужели Барбара передумала?

Недавно я пригласил обеих женщин на ужин, и они понравились друг другу, по крайней мере, заверили меня в том, что понравились. Обе были настроены на то, чтобы их знакомство прошло успешно. Этот решительный и жесткий настрой был мне хорошо знаком, и в тот вечер я отметил, что он есть и в характере Барбары.

— Магистрат направил запрос в Польшу. В сентябре сорок четвертого в Нойраде не регистрировался брак между Дебауером и Граф, а в апреле сорок пятого в Бреслау не регистрировалось рождение Петера Дебауера, зато родился Петер Граф. Отныне меня зовут Петер Граф.

Мать сложила садовый инструмент в плетеную корзину и сняла перчатки.

— Выпьешь чаю?

— Столько лет! Что ты мне рассказывала все эти годы?

Она насмешливо улыбнулась:

— Ты хочешь сказать, что я тебе слишком много рассказывала? Это уже что-то новенькое! Еще не так давно ты упрекал меня в том, что я рассказала слишком мало.

Она пошла в дом, я двинулся вслед за ней. Она поставила на плиту воду и еще раз спросила:

— Будешь чай? Или лучше горячий шоколад? Или ты не знаешь, чего хочешь? Тогда я заварю тебе китайский, лапсанг-сушонг.

Она достала банку из шкафа, положила несколько листочков в большое ситечко в стеклянном заварнике, дождалась, пока засвистел на плите чайник, и залила листочки кипятком. Я видел, что она явно размышляет о том, что мне сказать.

— Не раздумывай так долго, просто скажи.

Однако она сначала молча вынула ситечко из заварного чайника, поставила чайные чашки и сахарницу на стол, налила чай и села. Потом она покачала головой:

— Ты ведешь себя так, словно я перед тобой виновата. Если не в том, что у тебя не было отца, то в том, что лишила тебя памяти о нем, его образа, его истории. Но я ни в чем перед тобой не виновата. Я не причинила тебе никакого вреда, представив дело так, будто я и твой отец состояли в браке. Я облегчила нам обоим жизнь, и у тебя, таким образом, были бабушка с дедушкой, которые не терзались сомнениями, могли считать тебя своим внуком и любить тебя. Разве лучше было бы, если бы ты вырос без них? Разве лучше было бы, если бы тебя в школе дразнили безотцовщиной, подзаборником? Теперь-то этому никто больше не придает значения, а в ту пору это отравило бы тебе жизнь. Так что радуйся, что все выплыло наружу только теперь, а не тогда.

Она посмотрела на меня отчужденным, почти презрительным взглядом.

— С фамилией, конечно, вышла незадача. Но я не думаю, что магистрат даст ход этому делу. Не будут же они подавать в суд, чтобы сменить фамилию, которую ты носишь, на другую. Если ты не станешь их теребить, то и они тебя оставят в покое. Поступите просто: обойдите стороной твоего смешного чиновника из магистрата и поженитесь где-нибудь в другом месте, где-нибудь за Рейном, в одном из городков на озере, в одной из альпийских деревушек, да хоть в Лас-Вегасе.

— Когда женщины научатся рожать детей без помощи мужей, ты будешь права. Но пока вы такому не научились, и я хочу только одного — знать о моем отце то, что знаешь о нем ты.

— Я тебе уже говорила, что ты знаешь даже больше, чем я, добавь к тому, что я тебе рассказала, что брака не было, и тогда тебе будет известно все.

— Откуда взялся швейцарский паспорт с подложной фамилией?

— Почем мне знать? Я была рада тому, что он у меня есть. Я ведь не учиняла следствия, кто, где и как его изготовил. В больнице он мне не пригодился, там требовали предъявить свидетельство о браке. А вот на поляков и русских он произвел впечатление. Не знаю, где бы я сейчас была, если бы не паспорт. И где бы был ты. Не обижайся на меня, но чем больше я сейчас говорю, тем сильнее злюсь. Не хочу, чтобы ты великодушно простил меня за все, а хочу, чтобы ты одобрил то, что я сделала. Я вытащила тебя из крепости Бреслау, я нашла твоих бабушку и дедушку. Я тебя вырастила и всегда держала наготове спасательную сетку, чтобы ты, если что, не разбился..

— Что занесло швейцарца Иоганна Дебауера в Нойраде и Бреслау?

— Не имею ни малейшего представления. Меня это не интересовало. Он был одинокий, привлекательный, обладал шармом и чувством юмора, к тому же при деньгах, а я была влюблена. Наверняка он мне что-то рассказывал, но я все позабыла. В ту пору людей куда только не забрасывало.

— Ты надеялась, что он на тебе женится?

Она прищурила глаза и фыркнула:

— Это последний из твоих дурацких вопросов, на который я отвечу. Я очень надеялась и не надеялась ни на что. Да, я мечтала жить с богатым швейцарцем, который будет носить меня на руках и даже разрешит поступить на медицинский факультет Цюрихского университета. Нет, в пятницу я вовсе не надеялась, что проснусь в субботу вместе с ним в одной постели, а в субботу не надеялась, что в воскресенье мы с ним все еще будем вместе. Так было в то сумасшедшее время, и сегодня ты не знал, что будет завтра, а порой не хотел знать, что было вчера.

Она налила еще чаю и долго сидела молча, погрузившись в свои мысли.

— В тот самый четверг — накануне пятницы, когда я встретила твоего отца, — я приехала в Нойраде, чтобы навестить дядю Вильгельма и тетю Герту. Дядя Вильгельм — это мой крестный, друг детства и юности моей матери, убежденный наци, но вообще-то весельчак и шутник, и он мне нравился. Он научил меня фокусу с пальцами, который ты всегда просил показать. Помнишь еще?

Сложив руки ладонями вместе и согнув средние пальцы, она развернула одну кисть относительно другой на сто восемьдесят градусов и стала двигать пальцами туда-сюда. Я не сдержал смеха; снова я наблюдал это маленькое чудо, когда оба пальца в приложенных друг к другу ладонях качались вместе, как маятник.

— Да, я много смеялась, когда бывала у них в гостях. Их дети были старше меня, сын погиб в Польше, а дочь вышла замуж в Восточную Пруссию. За день до того, как я к ним приехала, они узнали, что русские убили дочь и всю ее семью, изнасиловали, изуродовали, забили до смерти, сожгли. Когда я вошла в квартиру, дядя Вильгельм и тетя Герта находились в спальне; он сначала застрелил ее, а потом себя.

Она посмотрела на меня, словно бы прикидывая, стоит ли рассказывать дальше.

— Ужасно было обнаружить их тела, и потом тоже было ужасно, когда мне пришлось позаботиться обо всем: вызвать полицию, врача, позвать соседей, организовать похороны. Ведь обычно обо всем заботился мой отец. Ночь была жуткая. Хотя тела уже увезли и я спала не в их спальне, а в комнате для гостей, у меня было такое чувство, что они лежат рядом со мной. Зато следующим утром — какая это потрясающая радость, знать, что ты жива! Я проснулась, передо мной был целый день, и я хотела наслаждаться каждой его минутой. Вечером я встретила твоего отца.

12

Несколько недель тому назад я нашел в книжной лавке книгу о швейцарском Красном Кресте во время Второй мировой войны. Сразу я ее читать не стал. А вот теперь, вернувшись домой, достал ее с полки. Книга эта не имела обзорного характера, как я предполагал, а содержала отчет швейцарского врача, который в 1940 году вместе с другими швейцарцами под патронатом Красного Креста работал в немецких лазаретах в России. Мой отец в 1940 году как раз закончил школу. По свидетельству врача, автора книги, подобного рода миссии проводились и позднее. Быть может, мой отец по заданию Красного Креста попал на войну, которую вели немцы с русскими? Правда, почти все швейцарцы, о которых упоминалось в книге, были либо врачами, либо медсестрами, либо санитарами, а мой отец был студентом-юристом. Быть может, он был одним из немногочисленных водителей? Я отправил запрос в швейцарский Красный Крест, не работал ли в этой организации с 1940 по 1945 год некий Иоганн Дебауер.

Врач писал и о поезде, двигавшемся на восток, в котором ехали швейцарцы, добровольно записавшиеся в СС, врач видел этот состав, когда возвращался с запада домой. Однако уж если моего отца не призвали в швейцарскую армию, то в войска СС его бы точно не взяли.

Наступил вечер. Я отложил книгу, встал из-за стола, открыл бутылку вина, налил бокал, поставил пластинку с музыкой Шумана и снова уселся за стол. Мне пришло в голову, что я совсем забыл о назначенной в этот день встрече с одним из авторов в Майнце. Я не позвонил своей секретарше. Не дозвонился до Макса, с которым собирался вечером пойти в кино и в пиццерию. Я набрал номер Макса, чтобы извиниться, но никто не ответил. До Барбары, которая снова отправилась в Берлин и жила там у одной из своих коллег, вообще дозвониться было невозможно.

Я постепенно успокоился. Почему бы мне не стать Петером Графом? Почему бы не взять фамилию Барбары и не зваться Петером Биндингером? Потому, что я любил свою фамилию. Она связывала меня с дедушкой и бабушкой, и этой связью я дорожил. Нить, связывавшая меня с отцом, была намного тоньше и не имела такого значения. Однако если эта нить оборвется, то и связь с дедушкой и бабушкой окажется под угрозой. Тут я сообразил, что на самом деле все не так. Нить, связывавшая меня с отцом, была тоньше, но не менее важна. Я не знал своего отца, но он был мне всегда интересен, — интересен как мальчик в шапочке из бумаги и с лошадкой на палочке, интересен как юноша в костюме с брюками-гольф, интересен как искатель приключений, которому не сиделось дома, а тянуло в чужие края, интересен как ловкий ухажер, который вскружил голову моей чопорной матери, и мне нравилось быть его сыном, нравилось, что он мой отец, не тайный отец, а отец официально признанный. Он был частью меня. А значит, фамилия у нас должна быть одна и та же.

Я вспомнил отца того мальчика, который одно время был моим товарищем по играм, когда я гостил у дедушки с бабушкой. Этот человек сказал мне тогда, что у меня такие же глаза, как у моего отца. Я решил узнать у него о моем отце все, что только можно. Поскольку сегодня я не стал заниматься делами издательства, я решил завтра же утром отправиться к нему.

Я добрался туда ближе к полудню. Фамилии его я не помнил, но запомнил дом. В доме жили теперь другие люди. Соседи подсказали мне, где его найти. Отец моего давнего приятеля, когда я позвонил ему по телефону, согласился встретиться со мной с большой неохотой. Он сказал, что заранее хочет меня предупредить — рассказывать ему в общем-то нечего.

Ближе к вечеру мы сидели на террасе его дома, с которой открывался вид на озеро и на Альпы. Он за свою жизнь добился благосостояния. Дома он был один: жена поехала по делам в город, а сын, который был бы рад повидаться со мной, был сейчас в Америке. И он сам тоже собирался в город. Это звучало вполне убедительно. Одновременно у меня было такое чувство, что он рад отделаться от меня, поговорив с глазу на глаз.

— В сороковом году, из-за войны, мой отец был вынужден бросить работу во Франции и вернулся в Швейцарию. Так в свой последний школьный год я оказался в классе, в котором никого не знал и в котором так до конца и не завел ни с кем дружбы. Учебный год уже начался, он был коротким, все остальные друг друга знали и входили в ту или иную тесную компанию, ну, ты себе можешь это вполне представить. И у твоего отца был свой круг общения, мною он не интересовался. Однако домой нам с ним было по пути, и хотя мы ездили вместе не часто, но всякий раз, когда это случалось, мы вели интересные разговоры. По крайней мере, мне они казались интересными; я слушал твоего отца, а сам мало что мог рассказать. Он был более развит, чем я, во благо себе или во вред, — это другой вопрос.

Твой отец обладал огромным обаянием. Возможно, обаяние — не самое точное слово для его способности внушить собеседнику, что он для него очень важен, что он особенный, что он наслаждается привилегией полного внимания и участия. Это создавало доверительную атмосферу, атмосферу близости, чудовищно соблазнительную, от которой уже при следующей встрече порой ничего не оставалось, кроме дружески-безразличного кивка. Не думаю, что он ломал комедию. Мне кажется, он всегда полностью погружался в ситуацию, участвовал в ней не только внешне, но и всей своей личностью. Он словно бы испытывал своего собеседника со всей серьезностью; многие относятся к этому несерьезно, а вот он действовал с полной самоотдачей. Ну а там уж как выйдет — на нет и суда нет.

Отец того мальчика улыбнулся мне дружелюбно и печально, и я вновь вспомнил знакомую улыбку.

— Видишь ли, твой отец покорил меня, а потом более не выказывал ко мне никакого интереса. Однажды по дороге домой мы попали в ужасную грозу и вместе спрятались в укрытии, под навесом церкви, я тебе покажу, где это, я иногда проезжаю мимо. Твой отец стал меня расспрашивать обо всем. Как я жил во Франции, чем интересовался, кем собираюсь стать и что собираюсь делать. Не знаю, что из моих рассказов побудило его произнести следующие слова. Он сказал, что мы — потерянное поколение. Вот десять лет назад, мол, и в Швейцарии царил дух перемен, обновления, стремление к общности и готовность отказаться от чересчур трезвого, механистического, просветительского взгляда на мир в пользу органического, творческого восприятия мира, связанного с душевным порывом, стремление совместным трудом преодолеть всепроникающий эгоизм и индивидуализм, сгладить социальные противоречия, поместить на место демократии приобретательства аристократию личного достижения и построить новое, духовное царство, царство сыновей. Твой отец с восторгом говорил о съездах либерально-демократических студентов в 1928–1931 годах, о Юлиусе Шмидхаузере, Отмаре Шпанне, Карле Шмитте и еще о многих, всех я теперь уже и не помню. Он с пылом и страстью говорил о том, что было десять лет назад, — я не знаю, насколько это соответствовало действительности, а насколько было порождением его фантазии, — и он заразил меня своими речами. И я, — он рассмеялся, — самый трезвый, расчетливый, педантичный из всех людей, какого ты можешь себе только представить, увлекся его словами, почувствовал стремление к жизни, связанной с безоглядной самоотдачей и смелостью. Однако твой отец сказал, что такие времена миновали. Десять лет назад эти люди имели свой шанс, но упустили его. То, что началось как подъем нового движения, выродилось в мелочную партийную возню, в организационные дрязги и погоню за должностями, превратилось в бездарное копирование тех процессов, которые происходили в Германии и Италии, стало карикатурным подражанием той самой механистической, эгоистичной посредственности, против которой они поначалу выступали.

Он замолчал. Я подождал немного, а потом спросил его:

— А что нужно было делать дальше?

— Я его тоже об этом спросил. Он ответил, что не надо больше создавать никаких движений, партий или группировок. Надо осмелиться на то, чтобы полностью посвятить себя только самому себе. Или остается уповать на чудо. Он сказал это так, словно само собой разумелось, что я не отважусь больше задавать ему вопросы. Я тоже не хотел разрушать новыми вопросами доверительную атмосферу, которая, как мне показалось, сложилась между нами. А гроза к тому времени прошла.

— Стало быть, вы сели на велосипеды и поехали домой?

— Да, а когда на следующий день после бессонной, наполненной думами и фантазиями ночи я хотел заговорить с ним и поделиться своим энтузиазмом и своими сомнениями, он только кивнул мне приветливо и отвернулся. — Он снова улыбнулся своей улыбкой. — После этого случая я больше ни разу не говорил с твоим отцом на серьезные темы. Он поступил здесь в университет, однако скоро уехал, говорили, что в Германию, я иногда вспоминал его слова об абсолютном служении чему-то и об идее тотальной войны Геббельса, и у меня были дурные предчувствия. Но предчувствия есть только предчувствия, а на мои предчувствия не особенно можно положиться, и это подтверждает как раз мое знакомство с твоим отцом. — Он опять улыбнулся. — Я и не полагаюсь на них.

— А не мог он с Красным Крестом отправиться в Германию или в Россию?

Он внимательно посмотрел на меня. Передо мной сидел успешный предприниматель, ухоженный, раскованный, уверенный в себе, седовласый, со спокойным взором, с энергичным подбородком. Такие лица я видел на фотографиях в газетах, лица банкиров и предпринимателей, далеких от обычной жизни и от обычных людей настолько же, насколько далеки от них президенты и канцлеры, кардиналы и кинозвезды. Мне вдруг стало понятно, каким исключением из правил был для него этот разговор, сколько времени и внимания он мне уделил, а также то, какое огромное впечатление произвел на него в свое время мой отец. Я вдруг обнаружил, что он не только умеет дружелюбно или печально улыбаться, но что во всем выражении его лица ощущается какая-то особая приветливость. Словно смутившись, он отвел глаза в сторону.

— С Красным Крестом? Конечно, этого нельзя исключить. Твой отец не был врачом, но в Красном Кресте работали и другие люди, многие служили в пограничной службе, а он… Ведь у него, кажется, был порок сердца, освобождавший его от военной службы.

Он встал из-за стола.

— Желаю тебе всего хорошего.

13

Барбара легко отнеслась к ответу из магистрата.

— Ты просто подожди немного. Быть может, ты привыкнешь к фамилии Граф или Биндингер. А если нет, то полетим в Лас-Вегас. А до той поры переезжай ко мне.

— Сюда?

— Оджи и я никогда не жили здесь вместе, если тебя это беспокоит. Мы можем поменять здесь все, ничего не оставить как было. Можем занять и соседнюю комнату, нашу прежнюю девичью, — студентка, которой я сдавала комнату, как раз съехала.

Я колебался. Один из моих друзей, утверждавший, что Германия при объединении должна принять новую конституцию, убедил меня вполне аргументированно в том, что если двое любят друг друга и собираются жить вместе, им необходимо поселиться в новой квартире и нельзя, чтобы он к ней или она к нему переехала.

— Я уберу свои вещи в подвал, найму рабочих, а когда они закончат ремонт, то мы посмотрим на квартиру как на совершенно новую и решим, как мы здесь все обставим.

Она заметила, что я все еще колеблюсь.

— Я привыкла к этому дому, это хороший дом. Мне нравятся большие и светлые помещения, балкон — под его навесом я еще в детстве спала днем во время дождя. Дождь шумит в листве, на ветках поют птицы, и в воздухе свежо, но ты натягиваешь на голову теплое одеяло и чувствуешь себя уютно. Попробуй разок!

Я вспомнил, что в первые годы у дедушки с бабушкой меня тоже укладывали спать днем на лоджии, если погода была не очень холодная. Когда шел дождь, над моей постелью устанавливали тент, и все было так, как описывала Барбара. Как же я мог такое забыть!

На ремонт квартиры ушло два месяца. Когда мы вновь въехали в нее, то мебель, которую мы вместе покупали, подбирая вещи одного стиля, наконец-то собралась в общий ансамбль: ее мебель для столовой в духе югендстиля и мой спальный гарнитур из вишневого дерева, ее кожаный диван и мои кожаные кресла с подходящим к ним столиком, ее зеркало для прихожей и моя лампа.

В школе и в министерстве были согласны послать Барбару в Тюрингию, но не в Берлин. Наша федеральная земля, заявили ей, отвечает за поддержку Тюрингии, а за Восточный Берлин отвечает Западный Берлин. Я навел справки насчет издательств в Тюрингии и несколько недель подряд вел многообещающие переговоры как с берлинским, так и с тюрингским издательством. Однако крупное гамбургское издательство увело у меня из-под носа оба этих варианта.

Все осталось по-старому: я редактировал журнал, издавал юридические справочники и учебники, писал комментарии. Иногда мне предлагали напечатать кандидатские и докторские диссертации, отечественные и зарубежные научные статьи, и из самых лучших публикаций я хотел составить серию. Я хотел основать еще один журнал, не ежемесячный, а ежеквартальный, в котором публиковались бы более объемные и основательные статьи. Однако руководство издательства на это не пошло; оно опасалось, что имеющаяся в программе юридическая прикладная литература, которая хорошо продавалась, будет отодвинута в сторону более специальными публикациями. Моим мечтам о новой, лучшей форме моей работы, которые зародились у меня, когда я летел из Берлина во Франкфурт, не суждено было осуществиться.

Поначалу я отнесся к этому безразлично. Я был счастлив с Барбарой. Я был счастлив, что мы вместе встаем, вместе принимаем душ, чистим зубы, причесываемся, она при мне делает макияж, а я при ней бреюсь, вместе завтракаем, обсуждаем предстоящие покупки, дела и планы на вечер, счастлив оттого, что приходил домой, а она уже ждала меня, поднималась из-за письменного стола и обнимала меня за шею, был счастлив, когда приходил домой раньше ее и в ожидании ее прихода занимался какими-нибудь мелочами, радуясь, что она скоро придет, счастлив, что мы вместе проводили вечера и дома, и в гостях, счастлив, что мы вместе ложились спать, счастлив и ночью, когда, просыпаясь, слышал ее дыхание и протягивал руку, поворачивался к ней или пододвигался ближе, чтобы коснуться ее, приласкать или разбудить. Иногда Барбара подтрунивала надо мной:

— Неужели мой будущий муж — обыватель? Ты вполне был бы доволен, если бы мы каждый вечер сидели дома, читали, слушали музыку, смотрели телевизор, разговаривали обо всем и иногда гуляли вместе вдоль реки.

Она заливалась смехом, и я смеялся в ответ:

— Мы могли бы гулять и у подножия горы.

Если бы она только пожелала, я бы каждый вечер ходил с ней в кино, в театр или на концерт или отправлялся бы с ней к друзьям. Я наслаждался не домашней жизнью, я наслаждался заведенным ходом нашей любви. Когда я жил вместе с мамой, наш быт был прекрасно организован и отлично налажен, но это был холодный порядок. И когда я жил один, у меня все шло по заведенному порядку: если перегорала лампочка, наготове всегда лежала запасная, в холодильнике всегда были продукты, если ломались какие-то приборы, я сразу относил их в ремонт, у меня не бывало такого, чтобы я надевал мятый костюм или несвежую сорочку, и я всегда работал так собранно, что, даже запланировав на день очень много дел, к вечеру успевал переделать все, что было намечено. Хотя я любил точный порядок, хотя годы жизни с Вероникой и Максом дались мне тяжело из-за их неорганизованности, я при всей упорядоченности своего рабочего дня никогда не чувствовал вечером настоящей удовлетворенности. Всегда остался какой-то холодок в душе. Только те недели, когда у меня жил Макс, а также каникулы, которые я проводил у бабушки с дедушкой, соединяли в себе и то и другое — и заведенный порядок, и человеческое тепло. А вот теперь я обрел заведенный порядок любви — для меня ничего лучшего и быть не могло!

Однако через некоторое время счастье, обретенное в заведенном порядке жизни с Барбарой, обострило мое разочарование, связанное с заведенным порядком работы в издательстве. Там я был несчастен. Я каждое утро заставлял себя отправляться на работу, садиться за письменный стол, читать полученные письма и отвечать на них, редактировать рукописи. Хуже самой рутины было сознание, что в ней не предвидится никаких перемен.

И вот изменения наступили. Все произошло иначе, чем я себе воображал. Порядка моей работы это не изменило, но привело к тому, что мне пришлось распрощаться с издательством. Эти перемены изменили всю мою жизнь.

Все изменилось благодаря самому обыденному из обыденных событий в жизни редактора: в издательство пришла заявка на новую публикацию. К письму была приложена не рукопись, а книга, что тоже было вполне привычным делом; так всегда бывает с английскими книгами, еще не переведенными на немецкий язык. Поскольку замысел серии для подобных книг был уже окончательно похоронен, я не стал серьезно заниматься этой заявкой. Секретарша написала стандартный ответ. А вот книгу она положила мне на стол.

Так она и лежала на моем письменном столе. Книга вышла в кембриджском университетском издательстве, в твердом переплете и суперобложке. На суперобложке я увидел выполненное в голубоватых тонах изображение античного корабля с надутыми парусами и опущенными в воду веслами. Имя автора, название книги и издательство были набраны темно-синим шрифтом. Я прочитал название: «The Odyssey of Law». Имя автора было Джон де Баур.

14

К книге была приложена рецензия из «Нью-Йорк таймc», в которой содержались и сведения об авторе. Автор, по профессии юрист, слишком революционных взглядов, чтобы сделать карьеру в одной из знаменитых школ права, но достаточно известный, чтобы преподавать в Колумбийском университете, правда не на юридическом факультете, а на кафедре политических наук, — ученик Лео Штрауса[28] и Поля де Мана,[29] он стал основателем деконструктивистской теории права. Долгое время он пропагандировал свои теории не столько через печать, сколько через публичные выступления. Его вторничные семинары стали легендой. Книга «Одиссея права» — его первая публикация после книги «Руссо в опере», в которой он предложил новаторскую интерпретацию философского творчества Руссо, связав его с композиторскими программами ранних опер. Я не мог представить себе, что такое «деконструктивистская теория права», не слышал ни о Штраусе, ни о де Мане и не знал, что Руссо сочинял оперы. Я раскрыл книгу.

Во вступлении речь шла не о юриспруденции, а о гомеровской «Одиссее». Она характеризовалась как прообраз всех историй о возвращении. До самого возвращения Одиссей остается верен себе во всех приключениях, блужданиях и ошибках, неудачах и удачах. Дома его ждет противоборство с наглыми недругами, однако одновременно и верная любовь, и в придачу оружие, с помощью которого он побеждает врагов, чтобы обрести счастье в любви.

Я перелистнул несколько страниц и наткнулся на отдельные фрагменты, посвященные истории права. Речь шла о мифологическом и эпическом, магическом и рациональном праве, о карающей и награждающей справедливости, о законной власти, коллективной пользе и личном счастье как целях, преследуемых правом. В одной главе речь шла о круговороте права, о больших многовековых циклах, на протяжении которых право служит то одной цели, то другой, а в конце снова возвращается к первой, и о малых циклах, на протяжении которых нити права постоянно сплетаются в единую, однако при этом сотканное полотно вновь распускается, как покров Пенелопы. Те социумы, которые раз за разом не распускали правовую ткань, а вплетали в нее все новые нити, в конце концов погибали под ее тяжестью.

Затем я натолкнулся на главу о роли истинной лжи, просвещения и идеологии в праве. Очень часто истина выступает в виде лжи, а ложь — в виде истины, просвещение же, разрушая одну идеологию и одно мировоззрение, всего лишь освобождает место для другой идеологии. Это не значит, что не существует ни правды, ни лжи. Это означает, что мы творим правду и ложь и несем личную ответственность за то, что истинно, а что ложно. Мы несем личную ответственность и за суждения о том, что есть добро и что есть зло, и за то, что позволяем злу свободно разгуливать по свету или же ставим его на службу добру. Здесь имеется в виду совсем не то, что мы должны принимать честное решение. Де Баур презрительно относится к требованию интеллектуальной честности. Ибо честность, связанная с принятием решения, не имеющего последствий, бесполезна, а при принятии решения, имеющего последствия, ее недостаточно. Решение поставить зло на службу добру предполагает готовность взять на себя зло. Я многого не понял, потому что читал слишком бегло и не мог сконцентрироваться, потому что был несведущ в тех теориях и спорах, которые были связаны с этими вопросами. Однако я понял, что снова столкнулся здесь с железным правилом. Ведь готовность стать мишенью зла как оправдание того, чтобы использовать орудие зла, — это как раз и было железным правилом.

В одной из глав мне попался пересказ знаменитой истории из двадцать четвертой книги «Илиады». Когда Ахилл убил Гектора, старец Приам, царь троянцев и отец Гектора, приходит в лагерь греков и просит Ахилла выдать ему тело сына. Ахилл, обычно неумолимый и беспощадный, пожалел старца и, выдав ему тело, пытается его утешить. Зевс, говорит он, держит на пороге своего дома два сосуда, один наполнен добром, а другой — злом, и кому он воздаст из сосуда со злом, того погубит. Кто же получает от Зевса из обоих сосудов, тому выпадает то счастливый, то злой жребий. Этот образ двух сосудов де Баур обнаруживает затем у Платона. В его «Политейе» Сократ говорит о добре и зле и рассуждает о том, действительно ли у Зевса два сосуда или же только один — сосуд с добром. Сократ дословно цитирует отрывок из «Илиады», однако допускает одну ошибку. Он говорит, что гибнет не тот, кому достается сосуд со злом, а тот, кто черпает только из одного сосуда: стало быть, того, кому Зевс зачерпывает не из двух сосудов, а только из одного — не важно, зло там или добро, — преследует на благословенной земле беда, терзающая душу. Де Баур в этой трактовке усматривает своеобразный философский переворот. В отличие от религии, философия исходит из равенства добра и зла. Добро без зла столь же несообразно человеческой природе, как и зло без добра.

15

Я человек медлительный. Я не подпрыгиваю от радости, когда случается что-то замечательное, и не падаю духом от свалившейся на меня неприятности. Не то чтобы я старался взять себя в руки. Просто мне требуется время, чтобы до меня эмоционально дошло хорошее или худое событие. На первых порах я воспринимаю все только головой, продолжаю делать свою работу, или иду, как обычно, домой, или отправляюсь в кино, если с кем-то уже договорился.

Я доделал окончательную редактуру журнала, еще раз проверил все названия, корректуру и оригинал-макет, привел в порядок оглавление. Однако на сей раз я делал все как бы автоматически и так же автоматически после работы отправился с Максом в кино и пиццерию. Мне не терпелось поскорее отправиться домой и снова приняться за книгу де Баура. Я читал ее так же лихорадочно, как в издательстве, и зачитался допоздна. Меня одолевала усталость, но я гнал от себя сон. Мне во что бы то ни стало надо было дочитать книгу до конца: хотя я понимал и воспринимал лишь половину из прочитанного, я не мог от нее оторваться. Иногда, впрочем, попадались очень простые отрывки.

Если при убийстве мы не станем принимать во внимание все привходящие обстоятельства, такие как преднамеренность, коварство и жестокость, то в качестве его определения остается следующее: убийство — это лишение человека жизни без его на то согласия. Именно без его согласия и воли, а не против его воли — ведь если волю подавляют или воздействуют на нее обманом, то это уже означает наличие привходящего обстоятельства в виде коварства или жестокости. В чистом же виде убийство — это прекращение жизни человека во сне.

Человек лишается своей жизни. Человек жертвует своей жизнью. Человек совершает сумасшедший, отчаянный или мужественный поступок, который стоит ему жизни. Убийца отнимает у человека его жизнь. Мы говорим об этом так, словно после этого события человек, лишенный жизни, присутствует здесь, жизни он лишен, но здесь присутствует, словно он озадаченно трет глаза, пытаясь разглядеть утраченную жизнь. Словно он может разгневаться, что у него отняли жизнь. Словно может оплакивать собственную жизнь.

Однако его больше нет. Он не может быть озадачен, не может гневаться и печалиться. Он более не страдает от того, от чего страдал при жизни, — от одиночества, болезни, бедности и глупости. Он более не страдает и от своей смерти. Человек никогда не страдает от своей смерти: он не страдает от нее до смерти, потому что до смерти еще жив, и после смерти, потому что после смерти его больше нет. Человек равным образом не страдает и оттого, что его убьют: до убийства он еще жив, а после убийства его больше нет. Смерть и убийство человека — это переход от одного закономерного состояния в другое закономерное состояние. Ведь что может восприниматься им как неправомерное, если его больше нет? Без субъекта предикат становится бессмысленным и неуместным.

Мы наказываем убийцу не за то, что он прервал жизнь человека без его на то согласия. Разве есть тут за что наказывать? Мы наказываем его за коварство и жестокость, с которыми он совершил свое деяние, то есть за то разочарование и те страдания, которые он причинил жертве до ее смерти. Однако почему мы наказываем за убийство, не связанное с этими дополнительными обстоятельствами, то есть за убийство в его чистом виде? Мы наказываем в этом случае не ради жертвы, а ради других людей. Наказываем ради жены, потерявшей мужа, ради ребенка, потерявшего отца, ради друга, потерявшего друга. Ради всех, кто опирался на ставшего жертвой человека, которого они лишились. Ради порядка в этом мире, который нам необходим и на который мы опираемся; этот порядок основан и на том, что жизнь и смерть имеют свои естественные сроки.

Поэтому самоубийство и было объявлено грехом, а попытка самоубийства признана уголовным деянием; ведь самоубийство обездоливает других людей почти так же, как убийство. Поэтому в прежние века за убийство карали в зависимости от ценности, которую жизнь жертвы имела для других: жизнь сына или дочери для отца, жизнь раба для господина. Поэтому длительное время белый, убивший черного, подвергался более мягкому наказанию, нежели черный, убивший белого, — не потому, что он как преступник заслужил большего снисхождения, а по той причине, что его жертва обладает меньшей ценностью. Поэтому геноцид часто осуществляется с чистой совестью, при геноциде не остается никого, кто ощущал бы гибель жертвы как утрату. Предпосылкой здесь является то, что народ изолирован, что он не включен в мироустройство наряду с другими народами и что его истребление осуществляется радикально.

Сколько народов, сколько людей включает в себя мир? Каких размеров достигают миры, в которых мы живем, и каково их устройство, — это наше дело, а не дело убийцы. Не он совершает убийство, мы его совершаем.

16

Я проснулся оттого, что Барбара трясла меня за плечо. Она сидела рядом со мной на диване, опустив на колени книгу, и с удивлением смотрела на меня.

— Злые мысли.

Я посмотрел на часы. Половина второго.

— Где ты была?

— После репетиции мы заглянули в «Sole d'oro» и сначала просто поели и выпили, а потом раскритиковали нашу постановку и переделали ее.

Она смотрела на меня, такая радостно-вдохновенная после вечера, проведенного с друзьями и коллегами по театральному кружку, возмущенная от прочитанного, вся такая живая, разгоряченная, что, глядя на нее, мне даже не верилось, что она моя жена.

— Ты никогда еще не зачитывался так долго, чтобы заснуть над книгой. Что это за книжка?

Перед ней были раскрыты страницы, над которыми я заснул и которые она только пробежала глазами.

Я поднялся.

— Хочешь чаю? Зеленого, с мятой, с ромашкой, с пряностями?

Она кивнула, я пошел на кухню, поставил воду, насыпал в ситечко заварки и опустил его в чайник.

Барбара пришла следом, держа книгу в руках.

— Кто такой Джон де Баур? Ты его знаешь?

— Думаю, это мой отец. В Америке он изменил фамилию Дебауер на де Баур. А может, он еще здесь раздобыл себе соответствующий паспорт, он умел проворачивать такие дела; для моей мамы в Бреслау он достал швейцарский паспорт, я точно не знаю, через гаулейтера, через Управление имперской безопасности или просто за деньги. Одно время он носил фамилию Фонланден, потом стал Шоллером. До войны он писал для нацистов, после войны — для коммунистов. Это он написал тот романчик, который нас с тобой свел.

— Мама же тебе говорила, что твой отец умер! Она ведь своими глазами видела, как он погиб!

— Она ошиблась, а может быть, солгала мне — и не в первый раз.

Барбара обняла меня за спину:

— Боже мой!

Чайник засвистел, и я налил кипяток в заварник. Барбара смотрела на меня испытующе.

— Ты рад тому, что твои поиски закончились? Хочешь повидать отца? Злишься на мать? В детстве я воображала, что я найденыш и что мои настоящие родители — король и королева, а потом, позже, представляла себе, что они знаменитые кинозвезды, известные художники или миллионеры. Ты ведь можешь на все посмотреть и таким образом, не так ли?

— В детстве у меня не было таких фантазий, Барбара. Однако я попытаюсь.

Попробовать, что ли, вообразить де Баура всемогущим королем, который спасет меня от моей жалкой доли? Но у меня не было жалкой доли.

Она повертела книгу в руках.

— Жаль, что нет его фотографии.

— Прочти рецензию, она заложена в конце книги. В Америке он важная персона и известный человек.

Барбара прочитала вслух то, что я уже знал.

— Я ничего в этом не понимаю. Но звучит неплохо, правда?

— Ты только что сказала, что там злые мысли.

Я злился, что Барбара так быстро поменяла свое мнение, что она заинтересовалась Джоном де Бауром и что прочитала текст вслух. Разве нельзя было прочесть потише?

— Да, то, что я прочитала, было действительно нехорошо.

Она разлила чай, добавила меду и размешала.

— Возьмем чай с собой? Пойдем в постель?

Когда мы легли, я никак не мог уснуть. Барбара ластилась ко мне, она положила голову на мое плечо, ее правая грудь и рука лежали на моей груди, а правая нога у меня на животе. Сколько ночей я наслаждался тяжестью ее тела, словно оно меня заземляло. Однако сейчас я чувствовал себя неуютно, оно мне мешало, слишком тесно прижималось ко мне. Кроме того, Барбара уж слишком крепко спала. Неужели ей все равно, что я сейчас чувствую? Почему бы ей не бодрствовать, когда я не сплю? Мне хотелось оказаться в собственной постели, остаться наедине со своими заботами. Я не обижался на отца из-за того, что он смылся и не захотел заботиться обо мне. Не переживал оттого, что мать солгала еще раз и эта ложь была еще хуже, чем прежняя. Я не был подавлен, я был зол, это была сердитая, упрямая злость, которую я не мог направить на тех, кто ее вызвал. Взять несколько дней за свой счет, полететь в Нью-Йорк и выплеснуть свою злость на пожилого человека, который, вероятно, постарался забыть свое прошлое, — нет, это смешно. Вызвать мать на откровенный разговор и еще раз вытянуть из нее немного правды, ровно столько, сколько она соблаговолит мне открыть, сообразуясь с тем, что мне уже известно, — нет, это бессмысленно. Я не хотел обрушить свою злость на Барбару, не хотел отравить наши отношения, не хотел злиться на себя самого. Но куда мне было от этой злости деваться?

17

И следующие ночи я спал плохо. К раздражению, возникшему в первую ночь, добавились обида и разочарование, и я чувствовал в себе агрессивность, которая не поддавалась никаким уговорам и убеждениям и не желала утихать. Я не думал, что у меня было бы более счастливое детство, если бы я знал, что мой отец жив, но знать меня не желает. Не был бы я счастлив и потом, если бы принял решение найти его или отказаться от поисков. И жизнь моя не пошла бы в ином направлении, если бы я знал, что он жив, разве что я не стал бы устраивать поиски автора, написавшего роман о Карле. И вряд ли я стал бы писать ему, вряд ли поехал бы к нему, вряд ли даже спросил, чем закончилась история Карла. Но все это никак не уменьшало мою агрессивность.

В университетской библиотеке я заказал книги о деконструктивизме, и в особенности о деконструктивистской теории права. Деконструктивизм означает отделение смысла текста от смысла, который вложил в него автор, и обращение к тем смыслам, которые в него вкладывает читатель; но деконструктивизм на этом не останавливается, он вообще отменяет реальность, а признает только тексты, которые мы о ней пишем и читаем. Это полностью противоречит представлению об обязательном характере юридических и моральных правил. Разрешить эту проблему возможно только с позиций экзистенциализма — в статье говорилось о том, что де Баур с его деконструктивистской теорией права вызвал ренессанс экзистенциализма. Возможно, мне стоило почитать и об экзистенциализме, но я уже был сыт всем этим по горло. Насколько я понял, дело обстоит так: если текст говорит не о том, что имел в виду автор, а о том, что вычитывает из него читатель, то за конкретный текст отвечает не автор, а читатель текста. Если реальностью является не окружающий нас мир, а текст, который мы пишем о реальности и который мы читаем, то ответственность несут не реальные убийцы и не реальные жертвы, которых не существует, а скорее их современники, которые выдвигают обвинение в убийстве и наказывают за него. Как в результате из этого экзистенциалистского подхода выводится требование о готовности подвергнуть себя тому, на что обрекаешь других, я еще не сумел себе уяснить. Но чего стоит эта готовность, если других это затронет с высокой степенью вероятности, а тебя самого только в малой степени?

Итак, он остался верен себе. С той же игривой легкостью, которая понравилась мне в его романе и напугала в его письмах к Беате и в статьях военного времени, он жонглировал здесь понятием реальности и способами ее изображения, ролями автора, читателя, преступника, жертвы и современника, жонглировал проблемой вины и ответственности. Я вполне мог представить себе те статьи, которые он писал для «Ночного экспресса», писал, следуя линии, заданной майором Советской военной администрации, писал в собственном стиле, хваля вещи, заслуживавшие порицания, и порицая те, что заслуживали похвалы, и попутно восхваляя власть, которой он служил, и возводя ее в высший этический принцип. Что в конце концов остается? В конце этой жизни и в конце книги «Одиссея права»?

Я не любил своего отца, мне не нравилась его теория, которая освобождала от любой ответственности: от ответственности за то, что он написал, и за то, что он сделал. Одновременно меня восхищало то, как он прожил целую жизнь, всегда оказываясь в гуще событий, но снова и снова ускользая, а в конце еще и создав теорию, которая оправдывала подобный жизненный путь. Меня восхищала его игривая легкость, и даже осуждение ее далось не так легко, как мне бы этого хотелось. Я ведь и сам слишком легко, слишком играючи, слишком охотно оставался сидеть в зале ожидания истории.

Нет, я не любил своего отца. Однако моя агрессивность по-прежнему не уменьшалась. Меня не утешило сознание того, что я ничего не потерял, прожив без отца, которого не любил. Наоборот, мысль о том, что отец, нисколько не заботившийся обо мне, всегда и всюду думал исключительно о себе самом, только добавила мне агрессии.

Разговор с матерью вышел совсем коротким.

— Для меня он умер, — сказала она.

— Вы виделись хоть разок после Бреслау? Это он тебе сказал, чтобы ты сюда переехала? Он обещал тебе вернуться? Он поддерживал отношения со своими родителями после войны? Писал тебе из Америки?

— Для меня он умер.

Барбара терпеливо ждала недели полторы. В воскресенье за завтраком она спросила:

— Что будем делать дальше?

— Ты о чем?

— Мы больше не спим друг с другом.

— Мы ведь и раньше иногда…

— Нет, раньше мы если и не спали друг с другом, то не больше чем две-три ночи подряд.

Она сказала это так, словно я из себялюбия нарочно расстроил ее. Словно я сам не был расстроен.

Я возмутился:

— Мы несколько лет подряд не спали друг с другом.

— Ты с ума сошел.

Она беспомощно посмотрела на меня.

— Я…

Она вскочила на ноги:

— Ты упрекаешь меня за те годы, которые мы не были вместе? Мне что, извиниться за них, чтобы ты меня простил? Ты действительно сошел с ума.

Она вышла из кухни, однако в дверях еще раз обернулась ко мне. Я заметил, что она старается сдерживать себя. Я увидел и ямочку над левой бровью.

— Ты со мной больше не спишь. Даже никогда не приласкаешь. Не разговариваешь со мной. Вечером лежишь как бревно. Когда я ночью просыпаюсь, ты сидишь за письменным столом, а если я подхожу к тебе и спрашиваю, что случилось, ты смотришь на меня страдальческим взглядом. Я две недели жду, когда ты со мной заговоришь, сколько мне еще ждать?

— Не две, а полторы…

Она хотела что-то сказать, но осеклась, махнула рукой, покачала головой и ушла с кухни, а потом и из дома. Она не захлопнула дверь, оставила ее открытой, словно отдавая наш дом на волю ветра, чтобы нас занесло снегом, залило дождем, завалило палой листвой, покрыло пылью, похоронив под нею наш общий домашний уют.

Я прислушивался к ее шагам. Потом я встал, закрыл двери и убрал посуду со стола. Я знал, что был неправ и поступил нехорошо. Я знал, что и в другой раз поступлю так же. Мне было не избавиться от собственной агрессивности, и я отыгрывался на тех, на ком мог отыграться, — на Барбаре и на себе самом. На большой скандал меня не хватало, только на маленькие гадости. Но и в этом случае я могу натворить непоправимых бед.

Я не знал, что предпринять, что делать с Барбарой, с самим собой, с начавшимся воскресеньем. Я угодил в ловушку и не знал, как из нее выбраться. Я сел на балконе, слушал, как зазвонили колокола к началу церковной службы, слушал, как они звонили через час, после ее окончания. Я уснул, проспал несколько часов, проснулся с онемевшими от долгого лежания руками и ногами, встал и принялся готовить ужин, хотя для этого было еще слишком рано. Мне хотелось, чтобы наступило время ужина, чтобы вернулась Барбара и чтобы мы вместе сели за стол.

Она пришла довольно поздно и держалась замкнуто. Однако она выслушала все, что я ей сказал о моей раздражительности, обиде, разочаровании, агрессивности и о той ловушке, в которую я попал, а когда мы легли в постель и я потянулся к ней, она меня не оттолкнула. Ее объятия были сдержанными, но, когда мы уже стали засыпать, она снова обняла меня. Я был безмерно рад. Одновременно я понимал, что не выкарабкался из своей ловушки, но должен из нее выбраться, если хочу, чтобы у нас все ладилось.

18

Мы больше не ссорились. Я агрессивно реагировал абсолютно на все: на порвавшиеся шнурки, на дворники, плохо очищавшие ветровое стекло машины, на пассажиров, толпившихся на ступенях вокзала и мешавших выходу на перрон, на секретаршу, забывшую написать письмо, на собственные руки, которые никак не могли справиться с тем, чтобы заменить ремешок на часах. Иногда мне казалось, что я лопну от злости на отвратительные, коварные мелочи жизни. Однако моя агрессия не распространялась на Барбару. Мы спали вместе, ласкали друг друга, разговаривали.

Однажды в издательство пришла мама. Она еще ни разу здесь не появлялась, и она подчеркивала этот факт, всему удивляясь и восторгаясь, чтобы отодвинуть объяснение причины, по которой сюда пришла. Наконец мы сели у меня в кабинете и стали пить кофе.

— Да, он сказал мне, чтобы я после войны приехала сюда и что он тоже сюда вернется. Иначе я бы не поселилась в городе, сразу уехала бы куда-нибудь в маленькую деревушку или на хутор.

Она надолго умолкла, я ее не торопил. Она пришла ко мне, потому что считает это своим долгом, и этот долг она выполнит.

— Осенью сорок шестого он вернулся сюда. Не знаю, как он меня разыскал, но ведь он нашел меня еще в Бреслау, это у него всегда получалось. И он предложил мне сделку: если я подтвержу, что он умер, то он готов сделать так, чтобы его признали моим мужем и твоим отцом, и в Швейцарии у меня будут свекор и свекровь, а у тебя дедушка и бабушка. Я согласилась на его условия, согласилась ради тебя, и ради себя тоже, написала его родителям, что видела, как его застрелили, и что нашла при нем письмо, которое прилагаю к своему письму. В этом письме он сообщал своим родителям, что мы поженились.

Она посмотрела на меня холодным взглядом, но я заметил, что она не только меня старается удержать от проявления эмоций, но и сама стремится не обнаружить свои чувства. Потом она позволила себе слегка улыбнуться.

— Теперь ты понимаешь, почему я не хотела встречаться с твоими дедушкой и бабушкой?

— Почему отец захотел исчезнуть?

— Он сказал, что ему грозит опасность, он хочет избежать ареста, вынужден прятаться, намерен эмигрировать. Я ему не поверила: человеку, который в самые последние месяцы войны расхаживал в твидовом костюме, голубой рубашке и галстуке в крапинку, не может угрожать опасность. Правда, когда он появился у меня, на нем были какие-то обноски мундира.

Она пожала плечами.

— Он пробыл здесь два-три месяца, точнее, десять недель, а однажды вечером, вернувшись домой, я его не застала

— Он знал меня?

— Когда я была на работе, он сидел с тобой. Он редко выходил из дома. Он ждал, когда ему сделают фальшивый паспорт, визу, билет на пароход, не знаю, чего он ждал. Он сидел дома, присматривал за тобой и писал романы. Я их продавала, и таким образом мы зарабатывали немного денег.

— Он меня знает!

Я пришел в такую ярость, что не знал, что с собой поделать.

— Ты бы простил ему, если бы он бросил свою беременную подругу, а вот то, что он бросил сына…

Я услышал в голосе матери насмешку и понял, что она права, но это ничего не меняло; то, что он видел меня, присматривал за мной, разговаривал и играл со мной и, несмотря на это, меня бросил, было намного обиднее, чем если бы он бросил еще не рожденное дитя. Я был для него не просто некоторой абстракцией, а личностью, и наверняка не менее симпатичной, чем Макс для меня. То, чего я не смог сделать даже по отношению к сыну моей подружки, узнав его поближе, он сделал по отношению к собственному сыну: он лишил сына места в своем сердце и в своей жизни.

Я не повторил свою ошибку и не стал срывать злость на Барбаре. Я сдерживал себя. И только когда мне приходилось иметь дело с оборванным шнурком, с неотправленными письмами и с неловкими руками, я в течение нескольких месяцев замечал, каких сил мне стоило сдерживаться. Но ведь кто ж его знает, что бы я мог натворить, если бы не заставлял себя сдерживаться.

Летом на горизонте вновь появилась возможность приобрести издательство, однако и этот проект потерпел неудачу. Издательство «Тротта», которое мне очень приглянулось и своим старинным названием, и издательской программой, включавшей в себя литературу от философии до поэзии, и тем, что оно находилось в Потсдаме, снова было перекуплено большой торговой книжной сетью, и все пошло по тому же сценарию: переговоры, поначалу удачные, зашли в тупик, потом владельцев издательства мне было не застать по телефону, а в конце концов на мой звонок ответила секретарша, очень удивившаяся вопросу, ведь, как она сообщила, издательство «Тротта» уже продано неделю назад.

Лето прошло нельзя сказать чтобы плохо. Барбара настаивала на том, чтобы мы на выходные опять куда-нибудь выезжали, как раньше, и мы доехали до побережья Балтийского моря, побывали в Висмаре, Ростоке и Грайфсвальде, на полуострове Даре, в дельте Одера, в Гёрлице-на-Нейсе и в городках в верхнем течении Эльбы. Городки и деревушки выглядели скучными и запущенными, но попадались и очаровательные деревни, и городские улицы, с достоинством несшие на стенах своих домов шрамы истории. На окаймленных деревьями и вымощенных булыжником сельских дорогах время словно остановилось; очень редко попадался навстречу трактор, иногда легковушка, иногда грузовик, а когда мы где-нибудь останавливались и выходили из машины, вокруг слышалось только пение птиц и шум ветра. За комбайнами, двигавшимися по полям, шествовали аисты.

И у меня, и у Барбары было такое чувство, что и для нас время остановилось несколько лет назад. Сначала мы только пытались возродить старые привычки, в любую минуту готовые отказаться от них, если они покажутся неуместными. Однако они пришлись очень к месту. Мы понарошку толкались, когда вместе пользовались ванной комнатой, мы приплясывая бегали из спальни в ванную и обратно, мы читали вслух стихи Гернхардта, мы вместе молчали, — все это было нам по душе, как было по душе прежде, и все было так, будто это никогда не прерывалось.

19

Однажды ночью я вдруг заговорил. Это произошло непроизвольно, без предварительной подготовки. Возможно, во мне просто накопилось много всего, и я не мог сдержать это в себе.

— Когда мы вместе путешествуем, то все обстоит хорошо. Правда, и тогда бывают моменты, когда мне приходится приложить максимум усилий, чтобы сдержаться. Помнишь, мы сегодня днем полчаса плелись по шоссе за трактором, который мог бы нас пропустить, но не захотел? Или вчера, когда нам не разрешили сесть за один из свободных столиков, потому что официант обслуживал только те столы, за которыми уже кто-то сидел? Или когда ты сегодня утром три раза открывала и закрывала дорожную сумку, потому что что-то в ней забыла? Эти ситуации сводят меня с ума, я устаю до изнеможения, подавляя в себе агрессивное чувство.

Я взял ее за руку.

— Такое со мной творится с тех пор, как я узнал о своем отце. Словно та злость, которая не может выплеснуться на него, ищет других выходов. Я знаю, что тебе частенько трудно со мной, и мне, право, очень жаль. И дело не только в моем отце. С тех пор как я узнал, что дело с ним обстоит совсем криво, мне стало ясно, что и вообще все обстоит криво. Из-за этого я так сильно расстроился, когда не удалось договориться с издательством. Ведь это был шанс начать заново, вырваться из прежней жизни. Я бы наконец начал жить с полной самоотдачей, рискнул бы ради чего-то важного. Мне представляется, что я все время только и делал, что отступал, или, по крайней мере, всегда был наготове отступить при малейших признаках противостояния.

Я сел на постели. Луна заливала светом комнату, и я видел лицо Барбары, обращенное ко мне. Оно ярко светилось.

— Самое лучшее из того, что я совершил в своей жизни, было, когда я заговорил с тобой после нашей встречи в самолете. И возможно, уехать от тебя в Америку будет самой большой глупостью, какую только я могу сделать. Однако я должен поехать. До первого сентября я должен уволиться из издательства, лететь в Нью-Йорк и разыскать там своего отца. Я должен встретиться с ним лицом к лицу и поговорить начистоту — не дать ему просто-напросто отвязаться от меня после первых же слов. Я представлюсь исследователем из Берлинского университета, скажу, что занимаюсь какими-то там проблемами и что для меня будет большой честью и удачей, если он разрешит мне присутствовать на его лекциях и семинарах. Что будет дальше, посмотрим.

— Ты хочешь, чтобы я осталась здесь и ждала тебя?

— Поедем со мной, Барбара, увольняйся, и поедем со мной.

— Ты же знаешь, что я не могу.

Она тоже села в постели.

— Мне будет не хватать того, как я каждый день жду не дождусь того часа, когда можно будет вернуться домой и радоваться домашнему уюту. Ты пробудил во мне это желание и обещал, что с тобой оно исполнится. Разве ты не обещал мне с самого начала?

— Прости, Барбара. Я снова вернусь.

— Я больше не хочу ждать своего мужа. Мне слишком долго пришлось ждать.

— Я постараюсь побыстрее вернуться.

Она покачала головой. Потом заплакала. И все же она позволила обнять себя. Если бы я умел плакать, я заплакал бы вместе с ней.

Часть пятая

1

В Нью-Йорке моросил мелкий дождь. Дворники размазывали дождевую пленку по ветровому стеклу желтого такси, а на боковых окнах капельки плотно прилипали друг к другу. Время от времени поток воздуха сбивал одну из капель, и она быстро двигалась, оставляя за собой след, растворяясь в нем или сливаясь с другой каплей. Водители ехали с включенными фарами, в потоках воды и в каплях дождя преломлялись отблески света. Дождь усилился. Города из машины было не видно. Правда, когда мы ехали по мосту, я разглядел сверкающее здание, возвышающееся на фоне вечернего неба, темного от дождевых туч.

Барбара по телефону забронировала мне недорогой номер в гостинице на Риверсайд-драйв, и, хотя она мне сказала, что окно номера выходит во двор, я мысленно представлял себе, что окно будет с видом на реку, пока не оказался в номере и не увидел, что за окном стена дома, расположенного в нескольких метрах. Я распаковал чемодан и разложил вещи. В Германии было уже за полночь, я очень устал, но спать не хотелось. Я пошел к университету. Дождь прекратился. По тротуарам двигались толпы народа, словно люди пытались наверстать время, которое потратили, дожидаясь, когда закончится дождь. И на ступенях университета толпились люди; студенты и преподаватели входили в здание или выходили на улицу, на ступенях кто-то раздавал рекламные листовки, кто-то продавал зонтики. В университетском кампусе было темно и тихо; здания, окружавшие кампус, отгораживали его от уличного шума, на газонах было пусто, несколько человек шли по дорожкам или поднимались по широким, низким ступеням, которые вели к зданию с куполом и колоннами. Я рассматривал в свете фонарей каждого, кто попадался мне навстречу. Не он ли это?

Я знал, что факультет политологии находится за кампусом, в современном высотном здании. Я отыскал его, поднялся на этаж, где находились профессорские кабинеты. «Джон де Баур». Почему я так взволновался, прочитав на табличке его имя? Разве я приехал сюда не для того, чтобы прочитать его имя на табличке, не для того, чтобы встретиться с ним здесь? Когда открылась одна из дверей, я обратился в бегство. Я не стал дожидаться, пока подойдет лифт и появится тот, чьи шаги я услышал в коридоре. Я сбежал вниз по лестнице.

На обратном пути я съел какое-то китайское блюдо и сделал несколько покупок в магазине. Я вдруг почувствовал такую усталость, что все вокруг воспринимал как нереальное: многочисленные проходы, полки и товары в супермаркете, громкие разговоры покупателей в очереди перед кассой, влажный, теплый, тяжелый воздух на улице, окутавший меня словно покрывало, рекламные вывески на чужом языке, таблички с названиями улиц и дорожные знаки, большие грузовики и ревущие сирены автомобилей полиции и «скорой помощи». Перед входом в отель я остановился и поглядел на небо. Небо было ясное, я увидел звезды и несколько самолетов, которые, сигналя красными и белыми огнями, летели так часто, что один еще не успевал исчезнуть из поля зрения, как появлялся другой. И самолеты мне показались какими-то нереальными. Куда стремятся все эти люди? Что я сам здесь потерял? За каким фантомом я охочусь?

2

На следующий день он сидел передо мной, и это был вовсе не фантом, а пожилой мужчина в синей рубашке с открытым воротом и в светлом мятом льняном костюме, высокий, стройный, седовласый, глаза голубые, большой нос, большой рот и своевольное, снисходительное, спокойное выражение лица. Он сидел в кресле подле письменного стола, положив ноги на стул и держа книгу на коленях. Дверь в его кабинет была открыта, и я какое-то время рассматривал его, прежде чем он поднял глаза и спросил меня, что мне угодно.

Никакого сходства я не заметил. Ни с малышом в шапочке из бумаги и с лошадкой на палочке, ни с юношей на велосипеде, ни с молодым человеком в костюме с брюками-гольф. Не обнаружил сходства и со мной: глаза у меня не голубые, а карие с зеленовато-серым оттенком, нос и рот не очень большие, я вовсе не своевольный, хотя очень хотел бы быть таковым. Мама считала, что у меня глаза немного раскосые, как у отца, однако у этого человека я не заметил раскосости.

Сходства, которое бы меня впечатлило, я не заметил, однако я поразился, увидев его во плоти. Он был некой идеей, конструкцией, составленной из историй, которые мне о нем рассказывали, и его мыслей, содержащихся в его публикациях. Он был одновременно сверхмощным и немощным; он оказал влияние на мою жизнь, но я не знал о его существовании, я создал в душе его образ, на который он сам никак не мог повлиять. И вот теперь он был передо мной во плоти, до него можно было дотронуться рукой, он был уязвим, намного старше меня и, вероятно, намного слабее. Однако его физическое присутствие было очевидным и давило на меня, с чем мне еще предстояло справиться.

— Входите!

Он убрал ноги со стула, кивком предложил присесть и вопросительно посмотрел на меня. Я взял себя в руки и рассказал ему, как и наметил заранее, о том, что преподаю в Университете имени Гумбольдта, пишу докторскую диссертацию, которую намерен завершить после десятилетнего перерыва на работу в издательстве и в которой я хочу обратиться к проблемам деконструктивистской теории права. А потом я забросил ему приготовленную заранее наживку:

— Кроме того, мое издательство интересует вопрос о возможности приобретения прав на вашу книгу, и оно обратилось ко мне с просьбой перевести ее на немецкий. Речь не только о моей диссертации, я думаю, что лучше справлюсь с переводом, если в течение семестра смогу посещать ваши лекции и семинар. Как вы считаете, это возможно? Я знаю, что учеба здесь стоит денег, даже очень больших, однако…

Он махнул рукой и сказал, что я могу получить статус приглашенного профессора без предоставления рабочего кабинета, но с правом пользоваться библиотекой и посещать его занятия. Я доставил бы ему удовольствие, если бы прочитал в его семинаре доклад, и оказал бы ему честь, если бы взялся за перевод его книги и поддерживал с ним при этом контакт.

— Я знаю немецкий, и права на перевод принадлежат мне. Однако будет худо, если некоторые недоразумения, которые неизбежны при любом переводе, обнаружатся лишь в самом конце.

Речь его была живой, он активно жестикулировал, повернувшись ко мне лицом. Легкий акцент не делал его речь деревянной, как это обычно бывает у американцев немецкого происхождения, с которыми я знаком, и как я это замечаю за собой, нет, он говорил мягко, вкрадчиво, завлекательно. Я вспомнил о Розе Хабе, которая вместо швейцарского акцента расслышала в его выговоре венские нотки и из-за этого увлеклась им. Я вспомнил об отце моего давнего товарища по играм, поддавшемся обаянию моего отца. И он тоже говорил, что у меня отцовские глаза.

— Если вы прочитали мою книгу, то вы ничего нового не обнаружите в моих лекциях, правда, разумеется, в них вы встретите более расширенное и углубленное толкование отдельных положений и некоторый иллюстративный материал. В семинаре мы читаем тексты классиков модернизма. Им есть что сказать — сказать и себе, и нам.

Он поднялся, объяснил мне, как пройти в деканат факультета, пообещал не мешкая позвонить туда и предупредить о моем приходе и попрощался со мной.

В деканате меня сфотографировали и фотографию вместе с карточкой, на которой я был обозначен как «доктор Фюрст», запаяли в пластик. Я именно так представился де Бауру, и под этой фамилией он представил меня в деканате, где не потребовали никаких других документов, а только попросили произнести мою фамилию по буквам.

Когда я вышел на улицу, меня охватило такое торжество, словно я не просто получил право посещать его лекции и семинар, а приобрел над ним неограниченную власть. Словно бы я, знавший о нем все, мог делать с ним, не знавшим обо мне ничего, все, что захочу. Словно я вообще мог делать все, что захочу, словно во мне таились неведомые силы, которые я вдруг в себе открыл.

3

Чувство торжества не исчезло и тогда, когда моя нью-йоркская жизнь вошла в обыденную колею. Иногда я чувствовал себя словно пьяный, хотя не пил ни капли. Иногда я шел словно окрыленный, будто у меня под ногами не асфальт и бетон, а зеленая трава луга. Я купил кроссовки, ежедневно бегал в парке над рекой и после таких пробежек нисколько не уставал, а был полон энергии. Я намного легче, чем это обычно бывало со мной, сходился с людьми, которые попадались мне на пути.

Раз в несколько дней я звонил Барбаре. Мы рассказывали друг другу, чем занимаемся и что за это время произошло в нашей жизни. Школа, факультет, друзья, знакомые, фильмы, визит к врачу, мелкая неудача, запомнившийся сон — этими обыденными сведениями заполнялись наши телефонные будни. Иногда во мне просыпался страх, что хотя она и старается не подавать виду, в душе затаила на меня обиду и припомнит мне впоследствии эту отлучку. Я нисколько не сомневался в том, что мы нужны друг другу; я любил ее и тосковал по ней. Однако эта тоска касалась Барбары как части жизни, которая вновь станет моей, но сейчас моей не была. Сейчас я был здесь. Я впервые поверил Одиссею, что он тосковал по Пенелопе и одновременно с радостью путешествовал, конечно, не все десять лет, не тот год, что он провел у Цирцеи, и не те годы, когда он был у Калипсо, но те недели, когда он совершал открытия и участвовал в приключениях.

Де Баур начал свою лекцию, как и книгу, именно с «Одиссеи». Правда, толковалась она не как некий архаический прообраз всех историй о возвращении, как мне показалось при первом чтении. Задача, напротив, заключалась в том, чтобы понимание «Одиссеи» как изначальной формы всех историй возвращения подвергнуть деконструкции. Лишь воля читателя превращает «Одиссею» в историю, всей логикой своего развития устремленную к возвращению. Вне этого восприятия возникает совершенно иная картина: Одиссей не стремится домой, а проводит время сначала у одной, а потом у другой женщины. Он возвращается домой не по собственному выбору, а по решению совета богов, и не потому, что он должен искать выход из своей ситуации скитальчества, а потому, что ему необходимо найти выход из ситуации, в которой оказалась дома его жена. Женихи разгадали хитрость Пенелопы, которая ночью распускала сотканное днем полотно, и потребовали, чтобы она закончила свою работу и выполнила обещание выбрать одного из них себе в мужья. Одиссей даже не возвращается толком домой; вскоре ему предстоит снова отправиться в путь, и хотя ему и на этот раз обещано благополучное возвращение, окончательной уверенности в том, что обещание исполнится, пока еще нет.

И в других случаях с читателем сыграли шутку его собственные желания и надежды. Читатель предполагает, что Одиссей во время своего путешествия объездил весь свет, все пространство известного тогда мира, а также мира, о существовании которого со страхом догадывались, и это путешествие по всему миру придавало его странствиям смысл. Однако мы читаем, что Одиссей был хитроумным лжецом. О его странствиях нам известно только то, что он сам рассказал феакам, а понравиться им с помощью красивой лжи у него было достаточно оснований. Правда, обман и уловки в его приключениях играли иногда даже просветительскую роль. С их помощью он справился с магической силой Полифема, Цирцеи и сирен. Однако потом он обманывает богиню Афину, свою жену, сына и своего отца только потому, что выдуманные истории и рассказывать, и слушать приятнее. Он остается верным себе? Лжец, остающийся верным себе как лжецу, помещает себя и нас вместе с ним в ситуацию парадокса о лжеце и превращает верность в измену. Читатель не может быть уверен даже в концовке «Одиссеи». Заключается ли ее смысл в убийстве наглых женихов, как считал Аристотель? Или этот смысл связан со счастьем, обретенным мужчиной и женщиной в любви, как считал один эллинский комментатор? Или, как считали в Средние века, смысл заключался в том, что восстанавливалась законная власть царя над его владениями? Или, а именно так любили трактовать «Одиссею» после больших войн, смысл заключается в смирении перед превратностями судьбы? Или ни то, ни другое, ни третье, а что-то совсем иное?

Концовка «Одиссеи»: чем внимательнее мы к ней присматриваемся, тем сильнее нас охватывает чувство растерянности. Убийство женихов как наказание за их дерзость? Столь уж дерзкими поступки женихов не были. Ведь они сватались, как считали, к вдове и, хотя пировали за ее счет, одновременно увеличивали ее богатство своими подарками, а осуществить свое намерение убить Телемаха они даже не попытались. Является ли убийство женихов великой победой Одиссея и Телемаха над сильным врагом? Копье, которое должно было поразить Одиссея, остановил не сам Одиссей и не Телемах, а богиня Афина. И вообще боги — они бывают то справедливы, то несправедливы, то награждают, то наказывают, то любят, то ненавидят, а бывает, что они бросают жребий. Все предстает зыбким: цель и смысл «Одиссеи», истина и ложь, верность и предательство. Единственное, что остается незыблемым, связано с тем, что «Одиссея» представляет собой переработку древнего мифа о путешествии, приключениях и возвращении домой, происходящих вне времени и определенного пространства, — переработку в эпос, в историю, которая происходит уже в определенное время и в определенном месте. «Одиссея» создала формулы пространства и времени, без которых мы не имели бы истории и не рассказывали бы историй.

А затем де Баур провел очень отдаленную параллель: и в «одиссее права» все столь же туманно — цели, взлеты и падения права, то, что является в праве добром, а что злом, что в нем рационально, а что иррационально, что в нем истина, а что ложь. Единственное, что сохраняется в «одиссее права» неизменным, — это абстрактные величины права и бесправия, а также то, что необходимо постоянно принимать те или иные решения.

4

Я вынужден был признать, что он — блестящий преподаватель. Мне было бы больше по душе, если бы он был плох: если уж хороший оратор, то пусть бы поверхностный, а если глубокий, то тщеславный, а если увлекающий слушателей, то пусть бы на короткое время. Однако он действительно пробуждал в студентах подлинную увлеченность, и они под его влиянием при подготовке к лекции читали объемистые книги, причем, как показывали их вопросы и ответы, понимали, что читают. Он говорил ясно, наглядно, доступно, без жеманства и самолюбования. Читая лекцию, он так увлеченно и живо двигался и жестикулировал, что однажды во время семинара перевернулся вместе со стулом, на котором во время лекции он любил раскачиваться. Он поднялся на ноги, оглушительно хохоча. Обычно же он смеялся редко и не отпускал шуточек, которые были популярны на лекциях у американских профессоров.

Лекция проходила в аудитории, сиденья в которой были расположены амфитеатром, в ней помещалось около ста двадцати человек, и она всегда была набита до отказа. В семинаре у него занимались восемнадцать человек; мы садились кружком, столов не было, каждый, кто хотел что-то сказать, имел такую возможность, и каждому удавалось высказаться без всякого заранее составленного списка ораторов или призывов выступить. Две трети участников семинара составляли молоденькие студенты, которые поступили в университет на отделение политологии сразу после окончания колледжа, остальные слушатели были постарше, они уже имели профессию, а сейчас учились в школе права, и этот семинар зачитывался в их программу юридического обучения. Среди слушателей была женщина-врач, преподавательница французского, бывший военный моряк и женщина-психоаналитик. Они планировали закончить обучение по возможности за два с половиной года вместо трех и немного стеснялись того, что поддались своему увлечению и вместо семинара по торговому и общественному праву выбрали семинар по политической теории. Они откликнулись на мое предложение собраться как-нибудь вместе и выпить, однако все были постоянно слишком заняты, и собраться нам так и не удалось. Я разговорился только с одним студентом постарше; мы оба слушали лекции и участвовали в семинаре и всегда занимали там друг для друга места в первом ряду. Джонатан Марвин продал свою фирму, жил на проценты от капитала и занимался тем, что ему было интересно. Занятия у де Баура он посещал уже несколько лет и гордился тем, что знает профессора лучше, чем все остальные.

«А вы слыхали, что он в течение нескольких лет на ферме в Адирондакских горах руководил организованной им утопической коммуной?» — прошептал он мне на ухо, когда де Баур стал говорить об «Одиссее» как о поисках утопии, однако, когда после лекции я стал его расспрашивать, выяснилось, что знает он об этом немного. Дело было в семидесятые годы, все началось хорошо и дурно закончилось, и один из двадцати или тридцати участников коммуны, бывший там от начала до конца, по слухам, написал статью, за которой Джонатан давно охотится.

«Говорят, что статья появилась в сомнительной газетенке «Новая эра». К сожалению, в библиотеке есть не все ее номера».

После семинарского занятия я незаметно пошел вслед за де Бауром. Идти пришлось недолго. Он тоже жил на Риверсайд-драйв, где, как я теперь знал, университету принадлежало несколько домов, в которых комфортабельно разместилась профессура. Мой маршрут в университет или к станции подземки проходил в стороне от дома де Баура. Однако я взял в привычку делать крюк и проходить по его улице. Однажды я встретил его на прогулке, он вел на поводке ротвейлера, а однажды увидел, как он возвращается из парка в белых брюках, белой рубашке и с теннисной ракеткой в руке. Я взял себе за обыкновение всякий раз, когда совершал пробежки в парке, делать крюк и пробегать мимо теннисных кортов, и однажды я увидел, как он играл в теннис, — большие шаги, размашистые и сильные удары ракеткой: он играл так уверенно, что ему не приходилось много бегать по корту.

У меня по-прежнему было такое чувство, что он в моей власти. Я кружил возле него, следил за ним, вынюхивал; я скоро узнаю о нем все, и не останется таких мест, где он смог бы от меня укрыться. Однако тут наступило последнее воскресенье сентября. День стоял ясный, на деревьях появились первые разноцветные листья, а в воздухе еще разливалось последнее летнее тепло. Я взял напрокат велосипед, доехал до самой крайней точки Манхэттена, полюбовался на статую Свободы и на обратном пути проехал мимо дома де Баура. Еще издали я увидел, что перед входом стоит серебристый внедорожник «мерседес» с открытой дверцей багажника, куда как раз запрыгивал ротвейлер де Баура. Де Баур захлопнул багажник и пошел к дому. Привратник держал дверь открытой. На порог вышла молодая женщина с двумя детьми — мальчиком лет одиннадцати или двенадцати и девочкой чуть помладше. По какому-то движению, жесту, выражению я обо всем догадался. Женщина была его жена. А дети — его дети.

Не знаю, почему это обстоятельство позволило ему освободиться из-под моей власти. Словно он спрятался за спины своей жены и детей.

5

В начале октября он пригласил всех участников семинара к себе домой.

— Пригласил всех, это он делает не часто, — сказал Джонатан Марвин. — Чаще всего он приглашает только избранных студентов. По-моему, такие приглашения — своего рода проверка, а того, кто ее выдержит, он приглашает на январский семинар.

— Семинар на каникулах?

— Он уже несколько лет подряд в январе проводит недельный семинар в Адирондаке, в нем принимают участие только те, кого он лично пригласил. Не знаю, что там происходит. Студенты, которые там побывали, делают из этого тайну, и сам де Баур об этом молчит. Я готов финансировать семинар до выхода профессора на пенсию, если он меня когда-нибудь пригласит.

— Он сам финансирует этот семинар?

— Я думаю, что да. Это не университетское мероприятие, а участники тоже ничего за семинар не платят.

Я хотел прийти на ужин не слишком поздно и не слишком рано и, поднявшись на лифте, в точно назначенный час стоял с букетом астр перед дверью его квартиры на одиннадцатом этаже. Открыла его жена, она поздоровалась со мной, поблагодарила за цветы, провела в большую комнату с видом на реку и на другой берег, налила мне вина, вышла на секунду и вернулась с астрами в вазе.

— Вы тот самый приглашенный профессор из Германии?

Она, стало быть, моя мачеха. Она была чуть моложе меня, светловолосая, высокая, стройная, спортивная, с открытым лицом, насмешливой улыбкой и любопытным взглядом. Что ей было известно о муже? Что он ей рассказал? Она — его вторая жена? Бывшая студентка? Она его знала, восхищалась им, презирала, любила его?

— Да. А вы тоже с этого факультета?

Она отрицательно покачала головой:

— Я работаю брокером.

Я не знал, что это за профессия, хотел было переспросить, но нашлись более важные вещи, о которых я хотел узнать. В любую секунду мог позвонить следующий гость.

— Восхищаюсь вами, как вы все успеваете, — вы и брокер, и мать двоих детей… Видел вас недавно с сыном и дочерью.

Это ведь мои сводные брат и сестра. Похожи ли они на меня, поймем ли мы и примем друг друга или не сможем найти общего языка? Вполне возможно, что я мог бы претендовать по суду на часть наследства. Возможно, я их слегка расстрою, если расскажу им об их отце и о моей матери.

Она улыбнулась:

— У меня чудесные дети. В половине восьмого они отправляются в школу и возвращаются только в пять. Они вовсе не мешают моей работе.

— В Германии уроки в школе заканчиваются в полдень. По счастью, когда мне было столько, сколько вашим детям, а маме приходилось работать, обо мне заботилась моя сводная сестра от первого брака моего отца. Иметь сводных братьев и сестер иногда большая удача. А у ваших детей есть сводные братья и сестры?

Ничего умнее я не придумал.

От ее голоса повеяло холодком.

— Что вы сказали? Вы хотите узнать, есть ли у наших детей сестры или братья от другого брака моего мужа? Нет, мы…

В дверь позвонили. Она с видимым облегчением пошла открывать новому гостю. Снова зазвонил звонок, и гости стали появляться один за другим. Когда все собрались, из кухни появился де Баур с двумя большими блюдами в руках, на одном — итальянская паста, на другом салат. На нем был фартук, и он, произнеся несколько слов по-итальянски, разыграл перед нами радушного итальянского ресторатора, которому все зааплодировали. Первым захлопал в ладоши Джонатан, потом к нему присоединились остальные. Я заметил, что мое поведение выпадало из общей картины, но заставить себя аплодировать я не смог.

Каждый брал еду с поставленных тут же блюд, наливал себе вино, усаживался куда хотел. Пришли и дети профессора, они ели вместе со всеми и вели себя раскованно. Когда они случайно оказались рядом со мной, я слишком долго и пристально стал их рассматривать; им стало неуютно под моим взглядом, и они перешли в другую часть комнаты, прежде чем я успел завязать с ними беседу.

Я с трудом переношу многолюдное общество не только потому, что перестаю слышать, о чем говорят. Я не могу поддерживать разговор. Я не нахожу нужного тона, я не могу говорить серьезно о несерьезных вещах, а о серьезных вещах несерьезно: либо я воспринимаю то, что говорит мой собеседник, слишком серьезно и начинаю так же серьезно отвечать, либо я воспринимаю это как пустую болтовню и реагирую пренебрежительно.

Мне не стоило вмешиваться в разговор о театральной пьесе, которую я не видел. Меня подтолкнуло то, что я за весь вечер ничего особенного еще не произнес. И еще потому, что я был зол.

Джейн, бывшая психоаналитичка, и Энн, бывшая учительница французского, недавно посмотрели «Мозаику», черную комедию в четырех действиях, которая произвела на них особое впечатление. Сюжет комедии был построен по образу и подобию экспериментов социального психолога Стенли Милграма, во время которых испытуемый должен задавать вопросы другому человеку, участвующему в опыте, и за неправильные ответы наказывать отвечающего ударами тока, причем увеличивать силу тока, пока человек не закричит от боли, не станет молить о пощаде и наконец не умолкнет. Удары тока ненастоящие, отвечающий только изображает боль, а ученый объясняет испытуемому, что эксперимент служит науке, и если испытуемый медлит с выполнением задания, то ученый побуждает его продолжить эксперимент. Если испытуемый не видит, а только слышит второго участника, то максимально увеличивают силу тока 65 процентов испытуемых, если испытуемый видит его, то показатель снижается до 40 процентов, а если испытуемому приходится насильно удерживать этого человека, то показатель составляет 30 процентов.

Джейн была шокирована поведением испытуемых.

— Ведь это подтверждает правоту Ханны Арендт,[30] не правда ли? Зло банально, и нормальный человек способен на любой чудовищный поступок, когда кто-нибудь, обладающий авторитетом, побуждает его к этому.

Энн с ней не согласилась:

— Не может быть, чтобы от тридцати до шестидесяти процентов всех людей были такими же послушными Эйхманами![31] Я в это не верю. Я не верю в то, что Эйхман и другие просто исполняли свой долг. Они наслаждались тем, что творили, они с охотой и радостью совершали жестокости. Ты разве не видела «Выбор Софи»?[32]

— Никто не совершает жестокости только по приказу, — вмешалась в разговор Кэтрин, бывший врач. — Я тоже видела «Мозаику». Ужасны и мучительны не только удары тока, но и сами вопросы. Неужели вы этого не заметили? Ведь это вопросы, не имеющие ответов. Тот, кто задает такие вопросы, склонен мучить людей.

— Это только в пьесе так. У Милграма вопросы были ограничены заданной темой: руководитель эксперимента читал вслух текст, а испытуемые должны были запомнить содержание.

Именно это меня возмутило больше всего. Неужели Джейн, Энн и Кэтрин не видели, что этот эксперимент — чистая подлость, независимо от того, как формулировались вопросы и связаны ли они были с дополнительными мучениями? Однако, прежде чем я это произнес, одна из молодых студенток сказала:

— Ведь невозможно… нельзя, чтобы экспериментировали с живыми людьми!

— Нельзя? — в разговор включился де Баур, прежде слушавший молча. — Испытуемые у Милграма говорили об этом иначе. Для них этот эксперимент был возможностью лучше узнать себя и, — он сделал небольшую паузу, — узнать, что такое страх.

Он произнес это так, словно поставил в разговоре точку. И отвернулся от говоривших.

— Если все, что дает возможность познать себя, является положительным, то в мире не существует ничего отрицательного, — сказал я, все еще кипя от возмущения.

Де Баур снова повернулся к нам:

— Разве это не прекрасно? Что в этом неправильного?

В его голосе я услышал издевательские нотки. Его слова услышали и другие студенты и с интересом окружили нас.

— Дурное не может стать хорошим только потому, что из него делается некий моральный вывод.

— Разве нельзя учиться на ошибках? Неужели существуют только непреложные мнения?

Стоявшие вокруг рассмеялись.

— Мнение ничего не меняет в том, что произошло. Мы по поводу всего можем составить мнение: по поводу добра, по поводу зла, по поводу событий, которые сами по себе ни хороши, ни плохи.

— Что такое событие, как не толкование, которое мы ему даем? Почему мы не можем составить мнение, что нечто, показавшееся нам сначала дурным, является в конечном счете благом?

— Но ведь эксперимент не был благом. Людей обманывали и использовали, заставляли их делать нечто, чего бы они иначе не стали делать. Вы хотите, чтобы с вами так обошлись?

Де Баур поднял руки, словно защищаясь, снова опустил их и засмеялся.

— Разве нужно, чтобы я хотел? Разве не достаточно того, что я готов предположить, что способен на это — ради науки и прогресса?

— Мне позволено причинить другим то, на что я готов сам пойти? Золотое правило вам кажется слишком мягким? Не желаете ли вы установить более жесткое, железное правило?

Я бы не произнес этих слов, если бы не был столь возбужден. Неудачный разговор с его женой, неудачная попытка завязать разговор с детьми, мое замешательство в компании, неловкое участие в споре с Джейн, Энн и Кэтрин, угол, в который загнали меня вопросы де Баура, его насмешка, — я был так возбужден, что мне мало было выследить зверя, надо было взять его на мушку.

Де Баур кивнул:

— Железное правило…

Мелькнула ли у него тогда мысль спросить меня, откуда мне известно про железное правило? Он казался довольным тем, что выманил меня из укрытия, и одновременно был сбит с толку, обнаружив то, что при этом вышло наружу. Другие замерли в ожидании, как продолжится наша перепалка. Однако де Баур больше не сказал мне ни слова, он лишь посмотрел на меня оценивающим взглядом и громко произнес:

— У всех налито вино, все готовы поддержать? Сегодня третье октября тысяча девятьсот девяностого года, день объединения Германии. Порадуемся же этому вместе с нашим немецким другом!

6

После этого разговора наши отношения стали складываться иначе. В конце ближайшего семинарского занятия де Баур спросил меня, не хочу ли я пройтись вместе с ним, ведь он тоже живет на Риверсайд-драйв. По дороге я ожидал, что он спросит меня, откуда я знаю про железное правило. Однако он стал спрашивать меня про перевод его книги, насколько я уже продвинулся, какие трудности встретились, не появились ли у меня какие-нибудь замечания, которые он мог бы учесть в готовящемся новом издании. Все выглядело так, словно он хотел доказать мне, что не услышал вопроса про железное правило. И в следующий раз, когда он вновь пригласил меня пройтись вместе до дома и когда между нами возникла определенная доверительность, де Баур избегал вопроса о том, почему меня интересуют определенные темы, почему я отстаиваю те или иные взгляды и кто я такой.

Во время лекций и семинарских занятий он иногда обращался ко мне напрямую, обращался с добродушной, словно подмигивающей усмешкой, будто давая понять, что я — очень милый и наивный человек.

— Весь мир как правовое сообщество — это ведь то, чего бы вы желали?

Прежде чем я успевал ответить, он объяснял, почему эта идея прекрасна, но ложна и почему всякое сообщество предполагает определенную однородность его членов, не обязательно национальную, этническую или религиозную однородность, но, по меньшей мере, однородную мечту, каковая, к примеру, объединяла переселенцев, прибывших в Америку и желавших стать американцами.

— Вы больше не верите в объединяющую силу нации.

Он объяснил, что в условиях глобализации разрушение национальных государств вовсе не приведет ко всеобщему человеческому братству, а заставит людей объединяться по другому принципу — семейному, этническому или религиозному. Сочувствие к оскорбленным, униженным и уничтоженным, если они не относятся к числу наших близких, носит чисто ритуальный характер.

— Добрая сторона зла. Наш друг вовсе не в состоянии представить, что зло может содержать в себе добро. — Он улыбнулся сначала мне, а потом залу. — В чем же проявляется добро, содержащееся в зле? В том, что оно пробуждает наши моральные чувства и обостряет их? В том, что оно создает институты, призванные остановить зло, без которых немыслима культура? В том, что оно обосновывает вражду между добром и злом и таким образом способствует возникновению вражды между людьми, без которой человек не обретет своей идентичности, а его жизнь не обретет движущей силы?

Я увидел, что на лицах слушателей появилась растерянность. Де Баур продолжал:

— Добрая сторона зла заключается в том, что зло можно поставить на службу добру.

Слушатели на некоторое время облегченно вздохнули. Однако де Баур словно бы заранее радовался тому, что это облегчение вновь уступит место беспомощности.

— Бедность и нищета способствуют прогрессу и развитию культуры, насилие обеспечивает мир, невинные жертвы способствуют успеху справедливой революции и приводят к победе в справедливой войне. Лишь благодаря искусительному пению сирен Одиссей, велевший привязать себя к мачте и не заткнувший уши, дал нам идею конституции: ощутить власть на вкус, однако связать себя так, чтобы не поддаться ее искушению. Нам решать, позволим ли мы злу подавить добро или поставим зло на службу добру. Мы должны также решить, что такое добро и что такое зло, кто, кроме нас, это сделает?

Он еще раз улыбнулся в мою сторону:

— Наш друг задается вопросом, зачем все эти разговоры о зле. Разве все великие злодеи не умерли, разве все империи зла не разрушены и не распались? Разве свобода, демократия и рынок не победили во всем мире? Разве после «холодной войны» не начался вечный мир? Разве через десять лет век зла не сменится веком добра?

Лекция закончилась. Студенты, нагруженные столь многими оставшимися без ответа вопросами, медленно и неохотно поднимались со своих мест. Де Баур подождал, пока первые слушатели направятся к выходу. Когда он вдруг снова продолжил свою речь, все замерли и обернулись в его сторону.

— Будьте недоверчивы! Не доверяйте ни следующему десятилетию, ни следующему веку, не доверяйте ни добру, ни норме! Истина открывается лишь перед лицом зла и в минуты потрясений.

Де Баур собрал бумаги и книги со стола и быстро вышел из аудитории, прежде чем студенты сообразили, что это были его заключительные слова. Это было впечатляющее выступление, и я был уверен, что он к нему тщательно подготовился и теперь наслаждается произведенным эффектом. Он не просто хотел вести занятия в университете и учить студентов думать и исследовать. Он хотел добиться их превращения. Вопрос только — в кого?

7

В начале ноября Барбара начала настаивать на моем возвращении.

— Сколько ты там еще пробудешь? Ты с ним познакомился, чего тебе еще нужно? Ты хочешь ему открыться, так сделай это! Чего ты ждешь?

Я отвечал уклончиво. Я сказал, что хочу познакомиться с ним получше. Хочу попытаться установить контакт с его женой и детьми. Я не могу уехать, не прочитав обещанный мною доклад, который состоится через две недели. Мне нужно закончить перевод книги, который уже очень продвинулся. То, что я собираюсь задержаться из-за перевода, ее не убедило. Доклад через две недели был прочитан, и я даже успел еще раз встретиться с женой и детьми профессора.

Я хотел спровоцировать его моим докладом и говорил в нем о Ханне Арендт и о ее определении тоталитарного мышления. Я знал, что он ее не выносит. Я знал, что его заденет данное ею определение, в котором указывается на то, что тоталитарное мышление относится к фактам крайне пренебрежительно, считая, что их можно фабриковать и манипулировать ими как угодно, а поэтому глубоко презирает их. Разве он тоже не считал, что факты можно интерпретировать по своему усмотрению? Разве определение Ханны Арендт не загоняет его в угол, в котором ему должно стать не по себе? Он не откликнулся на провокацию. Он сказал, что Ханна Арендт права. Однако сегодня мы все мыслим тоталитарно, само мышление сегодня стало тоталитарным. Нас защищает от произвола не наличие фактов, а ответственность, которую мы несем за свои мысли.

Разве большая ложь тоталитарных режимов потерпела крушение из-за всплывших наружу фактов? Можно ли было уничтожить еще больше доказательств, убить еще больше свидетелей, подделать еще больше документов, чем это сделали тоталитарные режимы? Нет, эти режимы потерпели крушение из-за мышления. Мы отказываемся думать так, как нас заставляют думать, и даже так, как нас заставляют думать факты.

Мы вместе шли домой, он похвалил мой доклад и пригласил в гости. Не хочу ли я отужинать вместе с ним, его женой и детьми? Его жена встретила меня приветливо, словно между нами не было той неприятной сцены, а дети радовались возможности поупражняться в немецком, который они учили в школе. Даже их собака ластилась ко мне, чтобы я ее погладил. После ужина дети приготовили кофе-эспрессо и оставили нас одних.

— Как поживают ваши братья и сестры? Вы недавно о них вспоминали, а я очень любопытна.

Одна ложь тянет за собой другую, и мне пришлось быть настороже, чтобы точно вспомнить, что я порассказал ей о родителях и сводных братьях и сестрах.

— Где прошло ваше детство?

На этот раз я сказал правду и затем спросил, знаком ли им мой родной город. Нет, ответили они, вместе они еще ни разу не были в Германии.

— Но вы-то ведь из Германии, не так ли? Я сужу по вашему акценту. Или из Австрии?

— Я родился в Швейцарии. В пятидесятом я получил стипендию, пробыл в Америке год да так тут и остался.

— Вы иногда скучаете по родине?

Он засмеялся:

— Это через сорок-то лет?

— Одиссей, историю которого вы любите, и через двадцать лет скитаний тосковал по родине и ради того, чтобы вернуться, подверг себя последним испытаниям.

— Тоска по родине, — сказала его жена. — Вы считаете, что он скучал по родине? Может быть, он соскучился по жене и сыну?

— Вместо Пенелопы у него была Калипсо, а Телемаха он совсем позабыл. На мой взгляд, это так. Но ваш муж знает эту историю лучше, чем я.

Жена взглянула на него. Он пожал плечами:

— У Гомера сказано, что Одиссей тосковал по родной Итаке и по Пенелопе. Что касается Телемаха, то я не уверен, знал ли вообще Одиссей, что у него есть сын.

— Вы имеете в виду, что сына, о существовании которого знаешь, забыть не так-то просто?

Он не почуял никакого подвоха.

— В поэме сказано, что Одиссей вспомнил о Телемахе, лишь вернувшись на Итаку. С Пенелопой дело обстояло иначе, он тосковал по ней еще тогда, когда был у Калипсо. Но почему он тосковал? Если верить Гомеру, Одиссей затосковал по родине, потому что ему надоела Калипсо.

Он немного помолчал и продолжил:

— Как бы он себя вел, если бы Пенелопа не сохранила верность? Убил бы он ее, как убил женихов? Опасался бы он, что она может убить его, как Клитемнестра убила Агамемнона? Тогда существовали жестокие, или, как вы недавно выразились, железные правила.

Так вот почему он ничего не заподозрил! Подобно тому как я хотел подловить его, так и он хотел подловить меня. Однако если я блуждал в тумане, то он прекрасно знал, что именно ему надо искать. Он хотел узнать, откуда мне известно про железное правило, про его правило, его понятие, и настолько на этом сконцентрировался, что никак не отреагировал на мой намек о позабытом сыне.

— Железные правила? Я, право, не помню. В какой связи…

Он отмахнулся:

— Не так важно.

Раз я действительно не могу вспомнить об этом, значит, я упомянул это понятие нечаянно, если же я только прикидываюсь, что не помню, то все равно не скажу ему ничего и буду вести с ним свою игру. Вопрос о железном правиле был для него закрыт. Если его интерес не угас и он хочет меня разоблачить, ему придется сделать новый заход.

Проводив меня до двери, он сказал, что приглашает меня на семинар. Неужели это и есть новый заход?

— Семинар проводится в первую неделю января, буду рад, если вы поедете с нами.

— С удовольствием.

— Для того чтобы окончательно договориться, мы встретимся в начале декабря, я вас заранее оповещу. Об этом приглашении никому не говорите. Чтобы не было лишних обид.

Барбаре я сказал по телефону, что вернусь в начале декабря, сразу после встречи по подготовке семинара. Она надолго замолчала, я даже спросил, слышит ли она меня.

— В январе ты снова хочешь туда поехать?

— Всего на неделю. Ведь школьные занятия у тебя начнутся седьмого числа. Я улечу за день до этого, в последний день каникул, ты все равно в этот день будешь готовиться к школе.

Она снова замолчала.

— Барбара, алло, Барбара!

— Что ты хочешь обнаружить за неделю, если ничего не откопал за три месяца? А если ты ничего не найдешь за эту неделю, не решишь ли ты еще остаться на месяц-другой?

— Нет, это будет последняя неделя.

— Откуда ты знаешь? Если ты не знаешь, что тебе надо, то не поймешь этого и тогда, когда найдешь.

— Я тебя люблю.

— Петер?

— Да, Барбара.

— Возвращайся тогда, когда ты сможешь вернуться по-настоящему.

8

Переубедить ее я не смог.

— Приезжай, конечно, приезжай, если хочешь. Я буду рада, если ты приедешь. Но если ты собираешься потом снова уехать, то лучше уж оставайся там.

— Может быть, лучше, если…

— Для меня лучше так. Если не можешь принять решение, не принимай. Но мне не нужен муж, который не может сделать выбор, слышишь? Мне нужен муж, который выберет меня, а не какую-то идею, за которой он будет гоняться по свету, не зная даже, в чем она состоит. Мне нужен муж, который будет рядом со мной и останется дома.

Она говорила все громче.

— И пожалуйста, прекрати мне названивать каждый день и говорить одно и то же.

— Барбара, мы вместе встретим Рождество, вместе начнем новый год, Барбара, я уеду всего на неделю, ты ведь тоже уезжала на неделю, Барбара, ты не можешь меня прогнать, квартира ведь и твоя, и моя, Барбара…

— Как все это гнусно!

Она положила трубку.

Через несколько часов она позвонила снова:

— Не хочу, чтобы последнее, что ты от меня услышал, были эти слова. Я на тебя не в обиде, ты такой, какой есть. И можешь не бояться, я не сорвусь и не спутаюсь с первым встречным. Возможно, все наладится, когда ты вернешься, в январе ли, в феврале или когда еще. Но перестань мне звонить, не причиняй мне боль. И возвращайся только тогда, когда надумаешь вернуться окончательно. Ладно?

Мы всегда созванивались перед тем, как ей лечь спать. Для нее это была полночь или час ночи, а для меня шесть или семь часов вечера, и, если погода была сносная, я после звонка еще успевал пробежаться по парку. От дома, в котором я жил на уровне 127-й улицы, дорога сначала шла в гору, потом мимо мемориала генерала Улисса С. Гранта, через Риверсайд-парк, потом по лесистой дорожке до 96-й улицы, а потом по широкому променаду в обратном направлении. В конце пробежки я переводил дух на огромной террасе, под которой когда-то находился вокзал. Я смотрел на Гудзон, на корабли, дома, скалы и небольшие рощицы на другом берегу, на раскаленный солнечный шар, закатывавшийся за горизонт, на вечернюю звезду на темно-синем небе. Для меня это было место, куда меня влекло душевное беспокойство. Уходящие корабли, иногда стук колес поезда, проезжавшего по путям закрытой теперь станции, а еще не прерывающаяся цепочка летящих по небу самолетов — все это звало меня в путь, то ли на родину, то ли в ином, неведомом направлении.

Когда я после разговора с Барбарой отправился на пробежку, я был настроен в начале декабря лететь домой. Решимость моя росла с каждым шагом, с каждым прикосновением к земле, с каждым отталкиванием от нее. Останусь ли я дома или все же слетаю на семинар, это будет видно. Потом разберемся. Только бы нам с Барбарой не потерять друг друга. Однако в конце пробежки я остановился на террасе и сказал себе, что все не так просто. Разве я не сказал себе, что пора кончать с недомолвками и недоговоренностями? Полететь домой, не решив окончательно, останусь я или снова уеду, не решив для себя, чего же я, собственно, хочу от де Баура, было бы еще одним проявлением нерешительности. Да, мне следует принять решение. Я как следует все еще раз обдумаю, потом посплю, а потом приму решение. Завтра. Я посмотрел на заходящее солнце, огляделся в поисках вечерней звезды и нашел ее на небе — я тосковал по Барбаре. Завтра. Завтра я во всем разберусь.

Семестр подошел к концу. Все, что я прочитал во время учебы у де Баура и услышал на его лекциях и в семинаре, сложилось в одно целое: то, что мы принимаем за реальность, это одни лишь тексты, а то, что мы принимаем за тексты, это одни лишь интерпретации. И реальность, и тексты представляют собой лишь то, что мы о них себе представляем. У истории нет цели, нет прогресса, за падением не следует подъем, не существует гарантий победы для сильного, не существует гарантий справедливости для слабого. Мы можем интерпретировать историю в том смысле, что у нее-де есть определенная цель. Против этого тоже ничего нельзя возразить, потому что мы постоянно должны делать вид, как если бы… как если бы действительность была важнее текста, как если бы автор в тексте обращался к нам, как если бы существовали добро и зло, право и произвол, истина и ложь и как если бы все правовые учреждения и уложения могли нормально функционировать и применяться. При этом мы можем сделать выбор и либо повторять то, что нам втолковывали, либо самим решать, каким мы видим этот мир, кто мы в этом мире и чем мы в нем хотим заниматься. Нашу истину, воздействующую на наше собственное решение, мы познаем в экзистенциальной, экстремальной, исключительной ситуации. Правильность нашего выбора проявляется в том, что мы вкладываем в осуществление выбранного решения, и в ответственности, которую мы берем на себя за его осуществление, ответственности в духе железного правила, которое де Баур, однако, не назвал напрямую и в качестве иллюстрации которого он приводил более привлекательные примеры, чем в своих военных статьях.

На последней лекции де Баур говорил о блаженном Августине. Ama, et fac quod vis[33] — если бы мы любили, мы бы действительно могли поступать как хотим. Сердце, наполненное страстью, освящает любой поступок. Правда, выбор предмета любви — это наше ответственное решение. Любовь не есть предмет чувства, она — предмет воли.

— Не мне говорить вам, что вы должны любить. Но я хочу высказать уважение к новому поколению, которое видит задачу своей эпохи в том, чтобы принести миру свободу, демократию и благосостояние.

Студенты зааплодировали, потом они аплодировали стоя. Я продолжал сидеть и не встал со своего места до тех пор, пока аудиторию не покинул сначала де Баур, а за ним и студенты. Стало быть, теперь он говорит о свободе, демократии и благосостоянии? Времена меняются, а с ними меняются и задачи. Он бы сказал мне именно это, если бы я припер его к стенке, — а что бы еще он мог сказать? И что бы я мог возразить? Что времена и задачи не меняются?

Я встал и огляделся вокруг. Пустые ряды стульев с откидными сиденьями и столешницами, большая зеленая доска, на которой мелом написаны даты жизни и деятельности Августина, кафедра, за которую де Баур никогда не становился, стены без окон. Одна из неоновых ламп постоянно мигала; это раздражало меня еще во время лекции.

Нет, сюда я больше не вернусь. Не вернусь ни на лекции де Баура, ни в его семинар. Я не знал, чего я от него добиваюсь. В любом случае, слушать его я больше не хотел. Однако на его январский семинар я поеду. Если не решусь после семинара заговорить с ним начистоту, открыться ему, то брошу это дело вообще. Я постепенно свыкся с мыслью, что могу просто вернуться к своей прежней жизни. Я долгое время был уверен в том, что между нами должно что-то произойти, — по крайней мере, узнаю от него конец той самой истории. Сейчас я уже не был в этом уверен.

9

В начале декабря я получил по почте толстый конверт с обратным адресом Барбары и в нетерпении открыл его. Это было переадресованное мне в Америку письмо. Мне написал отец моего прежнего товарища по играм.

Дорогой Петер Дебауер!

За несколько лет до того, как умер мой учитель немецкого языка, я встретился с ним. Он был учитель-энтузиаст, превосходный знаток Гёте, и в последний наш школьный год он читал с нами только «Фауста». Он преподавал в нашем классе, то ли в десятом, то ли в одиннадцатом, и с той поры у него сохранилось сочинение твоего отца. Учитель показал мне сочинение, я снял копию и заложил ее в книгу Готфрида Келлера в моей библиотеке. Прилагаю его к моему письму.

Учитель симпатизировал твоему отцу, и сочинение ему очень нравилось. В концовке твой отец, которому было тогда пятнадцать или шестнадцать лет, пожалуй, слишком на многое замахивается. Однако учителю понравилось, что он рассматривал Венцеля Страпинского[34] — портняжку в черном плаще, которого графский кучер подобрал под дождем на сельской дороге и доставил в графской карете на постоялый двор, где его приняли за графа, — не только как жертву обстоятельств, но и оставлял за ним право на самостоятельный поступок. Он отметил только одно упущение: автор сочинения не обратил внимания на то, что Венцеля Страпинского подтолкнула к действиям любовь.

И мне это сочинение тоже нравится.

Дружески

Готхольд Ранк

Это была новая копия, снятая со старой. Почерк был не просто разборчивый, но и красивый за счет волосяных линий и линий с нажимом. Листок не был разлинован, мой отец не писал на линованной бумаге, он писал на чистом листе, оставляя то меньшее, то чуть большее расстояние между строками, и страница за страницей демонстрировал живую, приятную каллиграфию. Учитель не нашел ни одной орфографической или пунктуационной ошибки, написал под сочинением «Браво!» и поставил цифру «6» — в Швейцарии, насколько мне известно, высшую оценку.

Венцель Страпинский — обманщик поневоле?

Обманщик поневоле — это очевидное противоречие. Ведь обманщик хочет стать кем-то более значительным, чем он является на самом деле. Он хочет этого и одновременно не может этого не хотеть.

Стало быть, Венцель Страпинский не был обманщиком поневоле. Либо он был обманщиком, либо нет, а если был, то возникает вопрос, каким же он был обманщиком. Ведь существуют обманщики симпатичные и несимпатичные, моральные и аморальные, веселые и грустные.

Венцель Страпинский вел себя так, как ведут себя обманщики. Его поведение представляет собой прямо-таки руководство по обучению искусству обмана.

1. Используй все, чем ты располагаешь! Темно-серый, подбитый черным бархатом плащ придавал Венцелю Страпинскому благородный и романтический вид и привлекал внимание и любопытство, и Венцель Страпинский носил его с большим достоинством.

2. Используй все, чему ты научился! Венцель Страпинский раньше оказывал услуги владельцу поместья и в армии служил в гусарах, умел обращаться с лошадьми и нахватался благородных словечек и выражений от помещиков и офицеров, вот он и употребил эти выражения, а когда ему предложили вожжи и кнут, он их тотчас взял.

3. Не утаивай свои слабости, а используй их! Венцель Страпинский был неловким и робким, он стеснялся есть слишком много рыбы и пить слишком много вина и тем самым убедил хозяина постоялого двора и кухарку в том, что владеет хорошими манерами, он был немногословен, и это придавало его словам вес, и он стеснялся и краснел, завидев Неттхен, и это ей очень понравилось.

4. Играй свою роль так, чтобы тебе не пришлось утаивать от других свои интересы и ты мог бы поступать в соответствии с ними! Венцель Страпинский был заинтересован в том, чтобы его происхождение осталось в тайне, и добился он этого тем, что убедил всех, будто он — беглец, которого преследуют, и таким образом он защитил себя от всяческих расспросов.

5. Не злоупотребляй принятой на себя ролью без нужды! Венцелю Страпинскому это далось легко, ведь, за исключением титула, он звался так же, как граф, за которого его приняли. При этом он был достаточно умен, чтобы никогда не выдавать себя за графа, и подписывался только своим именем.

6. Не выдавай себя за другого человека сам, пусть это делают другие! Гольдахцы глубоко уверовали в существование графа Венцеля Страпинского потому, что они сами приняли его за такового, фантастически истолковав самые обыденные события.

7. Основа успеха заключается в тайне, именно тайна привлекает к тебе интерес и позволяет другим видеть тебя в том обличье, в котором они тебя хотят увидеть!

8. Заручись симпатиями со стороны недоверчивых, но не доверяй им! Среди гольдахцев недоверчивым был только Мельхиор Бёни. Венцелю Страпинскому поначалу нравилась его симпатия, однако потом самозванец повел себя неосторожно. Доброе отношение все равно должно было измениться, потому что Венцель и Мельхиор соперничали из-за Неттхен.

9. Если потерпишь неудачу, не старайся прикрыть ее, а прими ее как подобает!

Хотя Венцель Страпинский во всем вел себя так, как ведут себя обманщики, все же поначалу он вовсе не хотел быть кем-то другим. Он просто не мешал другим принимать его за знатного человека. Разве он обязан был их разубедить?

Гольдахцы приняли его за графа не ради него, а ради самих себя. Он ничего у них не отнял; он ничего не забрал с собой из того, что приобрел благодаря их гостеприимству. Нет, Венцель Страпинский гольдахцам не был ничего должен.

Разве он обязан был открыться Неттхен?

Ведь и Неттхен приняла его за графа не ради него, а ради самой себя. Она и полюбила его ради своего интереса, она и обручилась с ним ради себя. Правда, это обручение могло повредить ее репутации и ее будущему, о чем она не знала, но о чем знал Венцель Страпинский. Обязан ли он был поэтому открыться ей? Не становился ли он обманщиком, умалчивая о своем истинном положении и, таким образом, активно вводя Неттхен в заблуждение?

Вопросами этими можно пренебречь. Венцель Страпинский не просто не открылся Неттхен. Он ведь потом желал, чтобы она принимала его за графа Венцеля Страпинского. Он ей прямо сказал, что в роли графа хочет насладиться с нею короткими мгновениями счастья, а потом раскрыть обман и лишить себя жизни. То, что «его увлекла глупость этого мира», еще не превратило его в обманщика. Однако потом глупость «превратила его в своего приятеля». Или это произошло по его собственной вине? Венцель Страпинский противился тому, чтобы стать обманщиком, но в конце концов стал таковым.

Он пробыл обманщиком очень недолго. После того как его разоблачили, он не отправился в странствия, чтобы попытать счастья и удачи, затеяв новую аферу где-нибудь в другом месте. Он остался в Гольбахе, женился на Неттхен, стал преуспевающим портным и торговцем сукном и уважаемым человеком. Так его карьера обманщика подошла к успешному завершению. Она позволила ему обрести заслуженное место в этом мире, чего в ином случае он бы не обрел. Он был достаточно умен, чтобы сохранить это.

Венцель Страпинский был симпатичный обманщик — совестливый, скромный, способный учиться на ошибках и веселый. Он является лучшим доказательством того, что быть обманщиком еще не значит совершать нечто дурное. Ведь эта роль может просто-напросто быть единственной возможностью достичь в жизни того, чего ты заслуживаешь.

В тот же вечер я встретил де Баура на улице.

— Вы еще не уехали? Я полагал, что вы вернулись в Германию и приедете только на семинар.

Я сказал ему, что буду дожидаться семинара здесь, и он пригласил меня на Рождество.

— Если надумаете, то позвоните, мы вам будем рады.

Он улыбнулся своей детской, смущенной улыбкой, и неожиданно я вновь увидел в нем того молодого человека, правда не в костюме с брюками-гольф, а в темно-сером, подбитом черным бархатом плаще.

10

После встречи перед январским семинаром, во время которой мы, участники, познакомились друг с другом, получили задание и условились о времени отъезда, жизнь моя шла тихо. Книгу, о которой мне предстояло говорить на семинаре, я быстро прочел. Работу над переводом книги де Баура, продвигавшуюся все медленнее и медленнее, я забросил совсем. Иногда я встречался с Джонатаном Марвином, которого де Баур наконец-то пригласил на семинар.

Несмотря на то что сильно похолодало и стало рано темнеть, я каждый вечер совершал пробежки по парку, а потом стоял на террасе и тосковал. Иногда я выходил из дому только на пробежку, а все остальное время лежал на кровати, читал романы, пил апельсиновый или грейпфрутовый сок с водкой, задремывал, потом снова читал, пил и задремывал, пока наконец поздно вечером не засыпал совсем. В моей комнате всегда стоял полумрак. Днем я отчетливо видел из окна кирпичную стену, закрывавшую обзор, в сумерках же очертания стены расплывались, а ночью стена меняла свое обличье, освещенная светом из нескольких окон, выходивших во двор-колодец.

Лежа в постели, я разглядывал окно, расположенное этажом выше. За этим окном жила молодая женщина, которую я видел, когда она открывала или закрывала окно и когда перед открытым окном расчесывала волосы. Она вставала то очень рано, то очень поздно, и, судя по тому, в какие часы она уходила из квартиры и возвращалась домой, можно было предположить, что она работает медсестрой или врачом. Красивой она не была, однако все, что она делала, она делала решительно, скупыми и точными движениями, и смотреть на нее было одно удовольствие. Я отклонил приглашение де Баура и собирался пригласить на ужин в Рождество мою соседку, если она останется одна. Однако на Рождество ее дома не оказалось. Когда через несколько дней она вернулась домой, с нею был мужчина, с которым у нее не все ладилось. Посреди ночи я проснулся от громких и возбужденных голосов и сильного стука дверей, а следующим утром я в первый и последний раз столкнулся с моей соседкой в лифте, прическа закрывала часть лица, и я предположил, что женщина таким образом пытается скрыть синяк под глазом.

Целую неделю в декабре я мастерил для Барбары календарь. Я купил фотоаппарат и стал фотографировать: сфотографировал вид, открывающийся с террасы, на которой я тосковал о Барбаре, дом, в котором я жил, дом, в котором она жила с Оджи, и школу, в которой она тогда преподавала, а также аэропорт. Для оставшихся без моих фотографий месяцев я подобрал иллюстрации с обложек журнала «Нью-йоркер», а для декабрьской страницы разрезал на части искусственную елочку величиной с ладонь, приклеил к календарному листу, прикрепил к ветвям крохотные разноцветные электрические свечки, а с обратной стороны листа — крохотную батарейку и даже раздобыл чип, на котором была записана мелодия «Джингл-беллз». Я очень старался, сначала из любви, а потом из желания сделать все как надо, связанного уже не с Барбарой, а с самим делом, и до конца его доводил уже из упрямства: я приготовлю ей уникальный подарок, не важно, любит она меня или нет. Для Макса я накупил жвачки самых разных сортов с картинками-вкладышами, а маме купил кожаное кепи для поездок в открытом авто. В ее бандероль я вложил рекламную брошюру факультета политологии, в которой была напечатана фотография Джона де Баура.

Я вел тихую жизнь, но я чувствовал себя одиноким. Иногда я ходил в кино, смотрел по два или по три фильма подряд и был под сильным впечатлением от увиденного на большом экране. Иногда я ходил в ресторан, в котором поздно вечером ученики певческой школы исполняли оперные арии в сопровождении рояля. За роялем сидела пожилая дама, стоически игравшая все, что попросят. После окончания оперного спектакля в ресторан иногда забредал настоящий тенор и пел вместе с учениками. Иногда я брал напрокат велосипед и объезжал весь Манхэттен по береговому периметру.

Когда за десять дней до Рождества я отправил бандероли Барбаре, Максу и матери, у меня было такое чувство, что год закончился. Я попытался прикинуть, что он мне принес, разложить все по полочкам, как наводят порядок в квартире, в которой за год много чего скопилось. Я продвинулся недалеко. Я тосковал по Барбаре, был словно парализован собственным безразличием ко всем делам, которыми занимался, с печалью думал о матери, ведь ее ложь не просто сделала нас еще более чужими друг другу, нет, она словно умерла для меня, а еще я чувствовал агрессивность и злость по отношению к отцу, хотя я и видел в Джоне де Бауре то, что мне нравилось в Иоганне Дебауере, — да, итог был неутешительный.

В рождественскую ночь я купил небольшую елочку, последнюю, которая еще оставалась в киоске на углу, не елочку, а какое-то жалкое убожество. Почему-то у меня вдруг появилась уверенность, что Барбара неожиданно прилетит в Нью-Йорк, и я хотел встретить ее празднично. Я знал, что она всегда летает «Люфтганзой» и что последний рейс прибывает в половине восьмого, знал, что ей потребуется не меньше двух часов, чтобы пройти таможню и доехать до меня, — те два часа, с половины десятого до половины двенадцатого, стали для меня самым тяжелым испытанием за все время моего пребывания в Нью-Йорке.

На Новый год я с Джонатаном Марвином совершил поход по кабакам Гринвич-Виллиджа, закончив его в постели с женщиной, которая сказала, что ее зовут Каллиста[35] — мне это имя понравилось.

11

Мы встретились седьмого января в девять часов перед зданием факультета. Из прежнего семинара были приглашены старшие слушатели: Джейн, бывшая психоаналитичка, Кэтрин, бывшая медичка, бывшая учительница французского языка Энн, бывший моряк Марк и Джонатан. Остальные были участниками семинаров прошлых годов, и с ними я впервые познакомился во время организационной встречи. Мэг и Памела — молодые адвокатессы, обе из крупных адвокатских контор Нью-Йорка. Филип, Грегори и Майкл работали в Вашингтоне помощниками депутатов и сенаторов, а Рональд руководил в одном экспертно-аналитическом центре рабочей группой по проблемам молодежной преступности. Было холодно, и все были неразговорчивы. Когда Марк и Памела достали сигареты, Кэтрин довольно резко попросила их отойти подальше; они отошли в сторонку, вместе с ними пошли Джонатан и Энн, а Кэтрин стала подробно излагать, почему она права. Мы все слушали ее с чувством неловкости. Наконец Рональд мягко остановил Кэтрин — спросил, не принести ли ей кофе из киоска на углу. Без молока, с молоком, молока побольше или поменьше, без сахара или с заменителем сахара, он по вкусу как сахар, его делают из сахара, но он без калорий?

Когда в четверть десятого за нами приехал маленький автобус, четверо курильщиков уселись в последнем ряду, Кэтрин впереди, а в трех средних рядах расселись Рональд и Мэг, потом Джейн и я, а потом Филип, Грегори и Майкл. Мне хотелось поговорить с Джейн о предстоящем семинаре и о тех, которые были раньше, о де Бауре, о том, что ей интересно в нем и какое у нее впечатление от него, о том, почему она бросила психоанализ и занялась правом. Однако Джейн сказала, что ей нужно еще готовиться к семинару, и раскрыла книгу. Тогда я откинулся в кресле и стал прислушиваться к разговору за моей спиной. Для Фила, Грега и Майка участие в семинаре было большим событием. Тот, кого принимали в этот круг, считался настоящим учеником де Баура и мог надеяться в будущем на поддержку в Вашингтоне через каналы, имеющиеся у профессора. Под Олбани мы сделали остановку в кемпинге, чтобы отдохнуть и поесть. Чтобы завязать разговор с моей соседкой хотя бы во время обеда, я пошел вместе с ней в японскую закусочную и тоже заказал суши. Родители Джейн были профессиональными психоаналитиками, ее детство прошло в Нью-Йорке, она ходила в отличную частную школу, а потом училась в Гарварде. Работая психоаналитиком, она добилась больших успехов, но потом ею завладело страстное желание вырваться из того мира, в котором люди только думают и говорят, и что-то сделать самой, что-то изменить.

— И что же?

Она посмотрела на меня так, словно я задал совершенно дурацкий вопрос.

— Ты ведь замечаешь, как меняется мир! Я хочу, чтобы мир изменился к лучшему.

В автобусе она снова погрузилась в книгу, пока у нее не стали слипаться глаза. Остальные уже спали. Мимо проплывали холмы с ухоженными полями, грязно-зелеными пастбищами и облетевшими лесами, иногда возникала ферма с большой силосной башней, а иногда маленький поселок. Небо было серое и висело над нами так низко и тяжело, что, когда стали падать первые снежинки, я подумал, что снег, вероятно, будет идти несколько дней подряд. Потом и я заснул. Я проснулся на мгновение, когда автобус свернул с хайвея на двухполосное шоссе. Снег продолжал падать и не таял. Я окончательно проснулся, когда автобус съехал с асфальта, а потом остановился. Все вокруг было белым-бело, в воздухе плясали снежинки, и на капотах и крышах машин, припаркованных перед единственным здесь рестораном с баром, где мы остановились, лежали толстые шапки снега. Темнело. Я посмотрел на часы, было четыре; я проспал два часа.

Водитель вышел из автобуса, и Кэтрин, Джейн и Мэг пошли вслед за ним в ресторан. Кэтрин вернулась первой, села на свое место, повернулась к нам и объявила:

— Боюсь, что водитель сбился с дороги. Уже темнеет, и идет снег. Может быть, переночуем в ближайшем мотеле, а завтра отправимся дальше? Как вы считаете?

— Давайте спросим у водителя!

— Я попыталась поговорить с ним во время поездки. Мы сами должны сказать ему, что делать. Если станем его спрашивать, он будет делать, что захочет. Он наверняка захочет рискнуть и поехать дальше; ведь второй день ему никто не оплатит.

Рядом с автобусом остановился джип, из него вышли четверо мужчин, одетых в армейские куртки и брюки камуфляжного цвета, в темных вязаных шапочках и высоких зашнурованных ботинках. Они увидели освещенный автобус, засмеялись и пошли в ресторан.

— Разве де Баур нас не ждет? Ведь он же сказал, что выедет на несколько дней раньше?

— Давайте ему позвоним.

Во время организационной встречи мы записали номер телефона для экстренной связи, Рональд отправился в ресторан, однако скоро вернулся.

— Там только автоответчик, и отвечает не голос де Баура, а служба спасения.

— У кого-нибудь есть его другой телефон?

Выяснилось, что ни у кого нет ни номера телефона того местечка, куда мы направлялись, ни нью-йоркского телефона де Баура. Рональд еще раз отправился в ресторан, по справке выяснил телефонный номер де Баура, позвонил, однако ему ответил автоответчик, что семья де Баура уехала и вернется только четырнадцатого января.

Кэтрин настаивала на том, чтобы переночевать.

— Если мы не приедем вовремя, де Баур поймет почему. Он же сам видит, какая погода.

В этот момент вернулись водитель, Джейн и Мэг, и обе женщины уселись на свои места, словно все было в порядке, а водитель ухмыльнулся.

— Ну, все проснулись? Мы доберемся до места часов в семь-восемь, немного позже, чем планировали, но раньше, чем опасались. Не бойтесь, толкать автобус не придется. Автобус у меня как вездеход.

Мы двинулись в путь.

— Что это значит? Кэтрин ведь сказала, что водитель сбился с дороги.

Джейн пожала плечами:

— В баре у стойки он расспрашивал о местности и о дорогах, я это тоже слышала. Надо думать, он знает, куда ехать.

Поначалу нам навстречу иногда попадались то легковые автомобили, то школьный автобус, то большой трейлер с украшенной лампочками кабиной водителя. Шоссе становилось уже и уже, машин больше не было, и все реже мы видели на обочине освещенные окна в открытом поле или между деревьями. В автобусе было темно, никто не включил лампочку над собой и не читал. Все смотрели на шоссе впереди автобуса, которое белой лентой, без следов протекторов, тянулось через леса, никак не кончавшиеся. Мы смотрели на заснеженные ели, на снежинки, падающие в свете фар. Через два или три часа снег идти перестал, и водитель сказал: «Наконец-то!» Однако когда завеса из снежинок исчезла, покрытый белизной мир показался нам еще более неприветливым. И вот мы у цели. Мы еще прежде заметили вдалеке свет, сначала на самом дальнем краю большого, покрытого белым пространства, потом свет стал появляться за каждым очередным витком шоссе. Автобус, пропетляв по серпантину горной дороги, добрался до места и остановился перед старой, ярко освещенной гостиницей.

— Давайте поторапливаться, — сказал водитель, вышел из автобуса, открыл багажное отделение и выгрузил наши вещи.

— Сами видите, что творится. А мне надо еще обратно успеть.

Пока мы выходили, проваливаясь в снег, от которого сразу промокли ноги, он уже снова сидел в автобусе. Он развернулся, помахал нам и уехал. Мы смотрели вслед автобусу, смотрели, как он едет вниз по серпантину шоссе, появляясь в нашем поле зрения то на одном, то на другом витке, а потом в последний раз вынырнув на какое-то мгновение на дальнем краю большого белого пространства. Наконец он исчез насовсем.

12

Гостиница помещалась в четырехэтажном деревянном здании с балконами на втором и третьем этажах. Фонари освещали площадку, на которой мы стояли, и лестницу, ведущую ко входу, а из окон первого и второго этажей падал свет. Мы подождали, но встречать нас никто не вышел.

— Пойдемте сами!

Рональд взял свои вещи и пошел вверх по лестнице. Мы двинулись за ним.

В холле мы снова остановились и стали ждать, однако снова никто не вышел навстречу, ни де Баур, ни хозяин гостиницы, ни кто-то из персонала. Рональд громко крикнул: «Есть тут кто-нибудь?!» — но никто не откликнулся. Наши спутники уселись в кресла, стоявшие в холле, а Рональд, Кэтрин и я пошли по первому этажу в поисках людей. Марк сказал: «Я посмотрю наверху», и Джонатан присоединился к нему. Мы прошли через обеденный зал с камином, за залом увидели еще дверь и лестницу, которая вела к кухне вниз, а также маленький лифт, с помощью которого блюда из кухни подавались наверх. Мы миновали кухню, прошли через пустые подвальные помещения до другого конца дома, там по лестнице поднялись в небольшой зал с баром, оттуда одна дверь вела в библиотеку с пустыми книжными полками, а другая — в холл, где мы все снова встретились. Помещения выглядели заброшенными, на стенах были трещины и пятна, обивка на мебели расползлась, мебель вся в царапинах, в столовой колченогие стулья стояли прислоненными к стене. На кухне на крючках висело несколько сковородок и кастрюль, а дверцы больших холодильников были открыты. Внутри было пусто. И все же в гостинице было относительно чисто.

— На втором этаже есть большой номер, в котором де Баур оставил свои вещи, а еще много свободных комнат, на всех хватит. Этажом выше совсем темно; мы там ничего не разглядели.

— А что с отоплением?

Памела съежилась в кресле и сидела, обхватив плечи руками. В помещении было холодно.

Кэтрин встала в позу.

— Что еще за упреки? Я отопление не выключала. Я даже не знаю, где тут котельная. Наверное, на улице.

— Ты пойдешь со мной?

Джонатан кивнул, мы вышли на улицу и обошли дом. Подвала с отопительным котлом или пристройки мы не нашли, однако обнаружили большую поленницу дров и набрали поленьев, сколько смогли унести. Когда мы вернулись в холл, мы увидели, как Грег, выругавшись, с треском повесил трубку телефона-автомата.

— Эта штука не работает.

— А зачем вам дрова? Вы не включили отопление?

Тон Памелы и меня стал раздражать, я хотел ей ответить, но Кэтрин меня опередила:

— Хватит ныть. Сходи лучше за дровами.

— Секунду! — Рональд поднял руку. — Мы должны распределить обязанности. Предлагаю сначала принести дрова в каминную, а потом отправиться на поиски, четверо пойдут в подвал, четверо по этому этажу, а четверо по второму. Ищите продукты, одеяла, свечи — все, что нам потребуется, если ночь будет длинная и холодная.

Мы принялись за работу, и только Памела осталась сидеть в кресле. Когда мы наносили достаточно поленьев к камину, Фил спросил, а можно ли его вообще топить?

— Увидим. Будем искать, пока горит свет. Вы заметили, что выключатели не работают? Где-то должен быть основной рубильник, но я его не нашел, а если часовой механизм в восемь, в девять или в десять часов отключит свет, то будет совсем темно. Поищите главный рубильник.

На этот раз я пошел вместе с Грегом, Филом и Майком, и мы прочесали все комнаты на втором этаже. На каждой из восемнадцати кроватей лежало по сложенной простыне и по тонкому шерстяному одеялу, в шкафах и ящиках было пусто, вода из кранов не шла. Мои спутники отнеслись к этому легко. Грег отпускал смачные ругательства, а Фил и Майк уже прикидывали, как в Вашингтоне будут рассказывать о своем приключении в Адирондакских горах. Мы не сразу решились войти в номер де Баура, но потом все же обыскали и его, нашли коробку со свечами и полбутылки виски.

— На всех все равно не хватит, — заявил Грег, отпил большой глоток и передал бутылку Филу.

Потом бутылка перешла к Майку, он допил остатки, сказал мне «sorry», открыл окно и выбросил бутылку в темноту.

Другие тоже не нашли ничего особенного. В кухне нашли три консервные банки с томатным супом «Кэмпбелл», две канистры с водой, в баре несколько початых бутылок виски и коньяка, а в библиотеке коробку с сигарами. В доме не было ни отопления, ни рубильника, ни центрального водопроводного вентиля. Анна и Джейн зажгли свечи и прошлись по верхнему этажу. Однако там оказались одни пустые комнаты.

И все же мы не унывали. Грег предложил себя в качестве повара, а Кэтрин, словно зная, как он поступает при недостатке продуктов, пошла вместе с ним на кухню. Марк стал разжигать огонь в камине, а мы перенесли кресла из холла в салон. Даже Памела, которую согнали с кресла, вдруг захотела быть полезной и сложила поленья перед камином.

А потом мы сидели все вместе у камина, по очереди хлебали по три ложки из кастрюли с супом, опустошили бутылки, найденные в баре, и смотрели на огонь. В девять часов выключился свет. Когда Кэтрин сказала, что она уже собирается спать, мы разыграли одеяла и простыни; те, кому повезло, получили по два одеяла и по одной простыне, а те, кому не повезло, по две простыни и по одному одеялу. Мне не повезло.

Хотя в моей комнате было жутко холодно, я мгновенно уснул, но часа в четыре проснулся от стужи. Я взял свое одеяло и пошел вниз, в каминную, где уже спали в креслах остальные. Я сидел и смотрел на огонь, горевший ровно и при этом каждый раз немного иначе, вспоминал о дедушке, который так любил волны, равномерно и все же каждый раз несколько иначе накатывавшие на берег. Я подумал о том, какое горе мой отец причинил своим родителям, и неожиданно почувствовал страх оттого, что и во мне, наверное, есть такая же жесткость, такой же холод, как в нем.

Когда рассвело, я сбросил одеяло; поднялся и вышел на улицу. Большое белое пространство перед гостиницей оказалось озером, покрытым льдом и занесенным снегом, за ним вздымалась одна горная цепь за другой, а вдали небо и горы растворялись в дымке. По левую сторону всходило солнце, сначала дав о себе знать белым светом, потом желтый диск поднялся над гребнем горы и, сменив цвет на красный, повис в затянутом дымкой небе.

Джонатан вышел на улицу и подошел ко мне.

— Вероятно, коммуна де Баура располагалась здесь, а не на ферме. Коммуна жила под строгим контролем. Ты видел приборы?

— Какие приборы?

— Пойдем покажу.

Мы вошли в дом и прошлись по комнатам. В каждом помещении под потолком было установлено по одной или по две миниатюрные видеокамеры.

— Я посмотрел и наверху. Они есть во всех комнатах.

— А что, в то время уже были видеокамеры?

— Да, были. — Он засмеялся. — Возможно, у вас, в Европе, их тогда еще не было.

13

Мы все думали, что в течение первой половины дня наши приключения закончатся и начнется семинар. Однако ничего не происходило. Мы продолжали ждать.

Когда голод нас основательно прихватил, мы еще раз обыскали гостиницу сверху донизу, но ничего не нашли. И в сарае, находившемся на заднем дворе, не было никаких запасов продовольствия, а только дрова, ржавые сельскохозяйственные инструменты, чугунная печка и старый сломанный автомобиль. С задней стороны гостиницы мы обнаружили лестницу, которая спускалась к запертой железной двери на уровне подвала, возможно, там находилось отопительное оборудование.

Солнце светило вовсю, и воздух так нагрелся, что мы уселись на террасе.

— Сейчас бы багель с крем-сыром и лососиной и бокал шампанского в придачу, — стал мечтать Джонатан, а Мэг захотела домашнего сыра со свежей земляникой, Фил пожелал себе стейк с картошкой фри, каждый мечтал о своем блюде, а я бы съел яичницу-болтунью из двух яиц с мелко нарезанным лучком и поджаренный в тостере кусок зернового хлеба с медом. В правила игры входило, чтобы каждый выбирал себе новое блюдо, и всех превзошла Кэтрин, пожелав омлет из перепелиных яиц.

Однако игра скоро закончилась, голод усилился, солнце скрылось за облаками, снова похолодало. Когда мы вернулись в салон и уселись вокруг камина, настроение было испорчено. О чем де Баур, собственно, думает? О чем думал водитель, когда привез нас сюда и здесь оставил? Почему Джонатан, догадывавшийся, что де Баур двадцать лет назад организовал здесь коммуну, не предупредил нас? Почему Марк ничего не предпримет, ведь он же военный моряк?

— Если сегодня никто не появится, то завтра рано утром мы отсюда уйдем. — Марк рассмеялся. — Не надо быть военным моряком, чтобы об этом догадаться.

— Все пойдем? А почему бы не отправить двух-трех человек, чтобы они раздобыли машину и забрали остальных?

— Те, кто пойдет, получат самую надежную обувь и теплую одежду, которая у нас есть.

— А если они не вернутся и придется идти мне?

Джейн сказала мне:

— Я больше не могу всего этого выносить. Можно мне взять твое одеяло? Я хочу прилечь в своей комнате.

Я кивнул, она встала с кресла. Однако она никуда не пошла. Она завороженно смотрела на улицу, и мы все тоже повскакивали на ноги и уставились в окно. На другом берегу озера ехал автомобиль.

Через несколько минут автомобиль подъехал к гостинице. Это был джип, из которого вышли четверо мужчин. Рональд прошептал:

— Старые знакомые. Мы же вчера видели их у ресторана.

Приехавшие поднялись по лестнице, встали перед нами и спросили:

— Что вы тут делаете?

Рональд рассказал им о семинаре и о том незавидном положении, в котором мы оказались.

— Мы вам очень рады. Как вы сюда добрались? Далеко ли до ближайшего поселка? Когда вы поедете обратно, вы могли бы прихватить нас с собой? Сколько человек? Простите, что забросали вас вопросами.

Главный, крепкий пожилой человек с квадратным лицом и коротко подстриженными волосами, слушавший Рональда, не сводя с него немигающего взгляда и продолжая что-то жевать, помедлил с ответом:

— Не знаю, что вы себе думаете о том, куда попали. В любом случае, здесь вам нечего делать, скоро стемнеет, а завтра рано утром чтобы духу вашего тут не было.

Памела обратилась к нему, назвала себя и голосом независимой, умелой адвокатессы терпеливо и дружелюбно стала объяснять ему, что здесь должен был состояться семинар, что наш профессор привез сюда свои вещи, но что-то, видно, произошло и его здесь нет, и что мы сами тоже не хотим здесь оставаться, что мы будем рады, если они у нас переночуют, но хотели бы рассчитывать на их помощь.

— Па, — сказал главному один из его ухмыляющихся спутников, — пускай девушки приготовят еду.

Главный обратился не к сыну, а к Рональду:

— Если вы хотите сегодня вечером получить еду, то помогите нам. Женщины будут готовить, а мужчины помогут моим парням.

Он повернулся к Марку:

— Ты кто такой? Как ты затесался в эту компанию?

Марк медлил с ответом. Я его не очень хорошо знал. На меня в свое время произвело впечатление, что он оставил элитные войска, чтобы учиться праву и заниматься политологией, а все, что он говорил, было насыщено информацией, взвешенно и по делу. О чем он думал сейчас, медля с ответом? Что ему придется сделать выбор между нами и чужаками, что объединиться с ними сейчас для него самое выгодное? Или что с нами его ничто по-настоящему не связывает?

— Меня зовут Марк Фелтон. Я с ними, потому что мы вместе учимся в университете. Два года назад я демобилизовался из морской пехоты.

Главный протянул ему руку:

— Стив Уолтон. Авианосец «Индепенденс». Очень рад, Марк, очень рад. Выпьем пива.

Они пошли в салон. Сын главного и остальные парни, которые, как мы узнали от него, были его двоюродными братьями, с удовольствием погоняли нас, когда мы переносили наверх их багаж и продукты, и командовали женщинами у плиты. Они расположились в большом номере де Баура и в соседних комнатах. Вели они себя шумно и грубо, и я полагаю, что остальные мои товарищи разрывались между ощущением, что вся ситуация для нас унизительна и что мы не должны это терпеть, и желанием не раздражать этих людей и побыстрее выбраться отсюда. Никто из нас не возмутился. Я вспомнил об одном из своих соучеников, шумном и грубом, который выбрал меня своей жертвой, но я внутренне отгородился от него, и в конце концов он от меня отстал.

Мы сели за еду в салоне, на ужин были гамбургеры, картошка и кетчуп. Чужаки все приговаривали, что мы нахлебники и они кормят нас из милости. Майку наконец это надоело. Он всегда одевался франтом, и я считал, что в нем нет ничего, кроме внешнего форса. Но сейчас он отодвинул от себя бумажную тарелку с недоеденным гамбургером и вышел из-за стола.

— Лопайте сами свою жратву.

Не успел он сделать и трех шагов, как сын Стива Уолтона вытянул ногу, Майк споткнулся и упал. Упал прямо перед одним из племянников, который нагнулся, правой рукой ухватил Майка за голову и впечатал его лицо в тарелку, которую держал в левой руке. При этом он громко хохотал, хохотали и его приятели, пальцем показывая на Марка и хлопая себя по ляжкам. Потом Стив Уолтон сказал «хватит», и племянник отпустил Майка. Майк поднялся на ноги с лицом, перемазанным кетчупом, и вышел из комнаты.

— Парни немножко грубоваты, — сказал Стив Уолтон Марку, который сидел рядом с ним, и приветственно поднял бокал с пивом, — мы в их года тоже были такими.

Марк поднял свой бокал в ответ.

Мы все ошеломленно замерли. Джейн и я посмотрели друг на друга одинаково растерянным взглядом. Мне никогда не приходилось сталкиваться с физическим насилием. Я не боялся, что на меня набросятся и изобьют, но я чувствовал себя беззащитным и беспомощным. Мне хотелось уйти отсюда. Кэтрин вдруг встала, сохраняя на лице то же самое выражение возмущенной добропорядочности, с которым она сделала в свое время Марку и Памеле выговор из-за курения, и направилась к двери.

— Сидеть!

Стив Уолтон заорал на нее с такой яростью, что она в первый миг застыла на месте, не в силах пошевелиться или присесть. Она снова села, когда он оперся руками о подлокотники кресла, словно хотел подняться с места.

— Нашу еду надо доесть, ясно?

Надо было встать и уйти. Еда должна была застрять у нас в горле. Однако мы продолжали есть. Нам было стыдно, мы не поднимали друг на друга глаз и жадно опустошали тарелки.

После еды они выпроводили нас из салона. Рональд попытался объяснить нашу ситуацию и добиться компромисса, но два племянника схватили его и вытолкали за дверь. Мы некоторое время молча стояли в холле и мерзли.

— Уйдем завтра утром, как только рассветет.

— А выберемся ли мы без Марка? Мне кажется, он с нами не пойдет.

Марк остался в салоне вместе со Стивом Уолтоном и его парнями.

— Я тоже с вами не пойду. Лучше останусь, буду готовить и ждать, пока кто-нибудь не появится. А может, эти люди возьмут меня с собой и где-нибудь высадят. Шагать тридцать миль по снегу — это не по мне.

— Я тоже не пойду. В нашей одежонке мы замерзнем насмерть.

Рональд огляделся вокруг себя.

— Я во всяком случае завтра утром уйду, кто со мной?

— Я.

Джонатан помотал головой.

— Не надо делать трагедии из случившегося, я попытаюсь договориться с ними, предложу им денег.

Майк стер с лица остатки кетчупа. На нас он не смотрел.

— Я тоже с вами.

Грег и Фил утвердительно закивали.

Когда Памела тоже кивнула, что собирается идти, Кэтрин засмеялась:

— Только не кури по дороге.

— У меня больше нет сигарет.

— Я бы пошла с вами, но у меня больная нога, мне и милю не пройти.

— Итак, нас семеро.

Рональд широко улыбнулся и протянул руку ладонью вверх:

— Один за всех, и все за одного.

Мы сомкнули руки.

Я лежал в холодной постели, как вдруг в дверь постучали. Джейн стояла в коридоре, держа в руках одеяло и простыню.

— Мы могли бы согреть друг друга. Это самое разумное, что можно сделать…

Мы вместе легли и укрылись одеялами. Кровать была узкая, она прижалась к моей спине, и мне было уютно: лучше уж, когда спине теплее, чем животу. Мы услышали, как Джонатана вышвырнули из салона и наорали на него.

— Не нужны нам твои вонючие деньги. Мы хотим получить удовольствие.

Раздался грохот. Дверь в салон захлопнулась, и вскоре мы услышали, как кто-то тяжелой походкой поднялся по лестнице и прошел мимо нашей комнаты. Джейн сказала:

— Может быть, мне все-таки лучше пойти с вами. Но ты же понимаешь, что это безумие. Тридцать миль мы за день пешком не пройдем, а ночью без крыши над головой мы замерзнем.

Я стал рассказывать ей о воинах Ганнибала в Альпах, о французах на Березине и о немцах под Москвой, о том, что рассказывал мне мой дед, и она уснула.

14

Я проснулся и не мог понять отчего. Было темно, довольно тепло, и дыхание Джейн было спокойным. Потом я услышал, как кто-то пытается завести машину. Вероятно, пытается во второй раз, потому что от первой попытки я проснулся. Вторая попытка тоже не удалась. Я встал и подошел к окну. Шел небольшой снег. Мотор завелся с третьей попытки. Джип тронулся с места, через несколько метров включились фары, а потом он выехал на шоссе. Однако машина, петляя, с трудом преодолела первый поворот, а на втором заехала в канаву и заглохла. На первом этаже распахнулась дверь, парни выбежали на террасу и в одно мгновение оказались у джипа, когда водитель и пассажиры еще только из него выбирались.

— Это Грег, Майк и Фил, — сказала Джейн.

Она тоже поднялась с постели и встала рядом со мной. Парни погнали наших перед собой в гостиницу, загнали в холл и стали кричать, что мы все должны спуститься вниз, а один побежал по коридору второго этажа, распахивая все двери. Внизу командовал сын Стива Уолтона. В руках у него был фонарик, и он освещал им Грега, Майка и Фила.

— Один за всех и все за одного? Трое ваших друзей думают не о всех, а только о себе.

Он засмеялся:

— У них хватило ума замкнуть замок зажигания и завести машину, но не хватило ума, чтобы включить рычаг полного привода. Кто из вас этот герой? Где он вырос, что так ничему не научился?

Он продолжал насмехаться.

— А теперь обувайтесь и идите вытаскивать машину из этого дерьма, ясно?

— Вы с ума сошли. — Кэтрин была вне себя. — Вытаскивать джип из снега? Машину, у которой полный привод и которая может выбраться сама?

Мы снова не поняли, что случилось, и стояли, застыв в неподвижности, когда все закончилось. Сын главного схватил Кэтрин, маленькую и щуплую женщину, за пуловер на груди, распахнул дверь и вышвырнул ее на снег.

— Хочешь там побегать босиком?

Потом он напустился на нас:

— Чтобы в три минуты были готовы.

Я помог Кэтрин подняться. Она дрожала и плакала, я подумал, что она ушиблась, и обходился с ней особенно бережно. Она мотнула головой. Она плакала от унижения и бессилия.

Снег пошел сильнее. Если он будет идти всю ночь, мы завтра не найдем дорогу. Я встретился глазами с Рональдом и понял, что он подумал о том же. Мы вытащили джип из канавы, потом дотолкали его по улице до площадки. Это была тяжелая работа, не обошлось без ругани, потому что Рональд злился, что Грег, Фил и Майк только делали вид, что помогают, и вся работа легла на плечи остальных. Когда мы доставили джип на площадку, все были без сил, мокрые от снега и пота. Мы вернулись в холл. Кэтрин велела нам растереться досуха и, надев все, что у нас есть, лечь в постель.

— Один момент.

Стив Уолтон, на которого мы не сразу обратили внимание, вытащил пистолет, поднял руку и выстрелил вверх. Когда мы обернулись к нему, он сунул пистолет в кобуру под мышкой и обвел нас оловянным взглядом.

— Мы разочарованы. Мы разрешили вам здесь остаться, хотя вам здесь делать нечего. Мы разделили с вами нашу еду. А вы что делаете? Вон тот, — он показал на Джонатана, — обращается с нами, будто мы таксисты, которые за деньги отвезут его туда, куда он пожелает. Эти трое хотели нас обокрасть. Ты, — он повернулся к Рональду, — действуешь мне на нервы своими разговорами о разумном компромиссе. Мы хотим от вас только благодарности и дружелюбия. — Он повысил голос. — Благодарности и дружелюбия, а также извинения за ваше прежнее поведение. Вам ясно, что я хочу услышать от вас завтра? — Он остановился передо мной. — Ясно?

Я медлил с ответом, и он толкнул меня так, что я оказался припертым к стене спиной. Он встал прямо передо мной, почти касаясь меня своим лицом, так что я почувствовал его дыхание, мне стало страшно.

— Ясно?

— Да, ясно.

Он подошел по очереди к каждому из нас и все ответили: «Да».

Потом он вместе с парнями ушел в салон. Мы молча разошлись по комнатам. Джейн и я разделись, насухо вытерли друг друга, смущаясь оттого, что наша нагота не пробуждает в нас никакого желания. В постели она сказала:

— Мы здесь всего две ночи, а кажется, что целую вечность.

Я хотел сказать ей «да», но у меня больше не поворачивался язык, чтобы произнести это слово. Мною по-прежнему владел страх — не страх перед чем-то, а страх как некое физическое состояние.

— Что будет завтра?

— Снег идет все сильнее, я боюсь, что нам завтра не уйти. Они не пустят нас в салон, надо попытаться перенести печку из сарая в библиотеку.

— Мы должны извиниться перед ними.

— Нужно, чтобы они снова поделились с нами едой.

Через какое-то время Джейн сказала:

— Они ведь даже не сказали, зачем они сюда приехали.

15

Они сообщили нам об этом на следующий день. Они намеревались поохотиться. Когда в десять часов перестал идти снег, они упаковали припасы в рюкзаки и опробовали на террасе свои ружья, а когда в половине одиннадцатого сквозь облака проглянуло солнце, они отправились на охоту, Марк пошел с ними.

— Пора, — сказала Памела.

— Куда нам пора? У джипа заблокировано рулевое управление.

— Тогда мы приготовим им ловушку. Мы пропилим дыру в полу холла. А может, у кого-нибудь есть с собой снотворное? Можно подсыпать им в еду. Или забаррикадируемся где-нибудь, заберем с собой все припасы, и им придется вступить с нами в переговоры.

Однако припасов в кухне больше не было. Номер главного был закрыт, и нам не удалось ни сломать дверь, ни залезть в него через балкон.

— Откуда у них ключи?

Грег сказал:

— Идите за мной.

И мы пошли за ним к джипу.

Рулевое колесо было заблокировано железной штангой, но дверцы не были заперты. Грег открыл правую дверцу и показал на кожаную папку, которая лежала на полу перед сиденьем водителя.

— Это ведь… Я сегодня ночью не очень присматривался к ней, но вам она не напоминает…

Памела открыла папку, там были две книги, пачка бумаги, календарь. Она полистала календарь.

— Да, это вещи де Баура.

— Что все это значит?

— Я не знаю. — Памела положила папку на место. — Но мне это все не нравится.

— Неужели ты думаешь…

Рональд не договорил до конца, и никто из нас не осмелился сказать вслух о том, чего мы боялись. Мы установили печку, вывели трубу через форточку, принесли дрова в библиотеку и затопили. Иногда до нас доносились звуки выстрелов. Если получится, мы завтра отправимся в путь, а сегодня нам надо извиниться. Кто будет извиняться за всех? Мы бросили жребий, я обошел всех с ведерком для шампанского, который я взял из бара, и жребий вытянула Кэтрин.

— Я это сделаю. Однако мне не кажется, что они удовлетворятся извинениями женщины.

Памела взглянула на меня:

— Это сделаешь ты.

— Мы бросили жребий, он выпал Кэтрин, пусть она попытается. Если не получится, посмотрим, что дальше делать.

— Зачем рисковать, если можно избежать риска? Извиниться должен ты, а еще лучше, если вы сделаете это вдвоем.

— Я не стану. Зачем мы тогда тянули жребий…

— Ты это уже говорил. Мы тянули жребий, потому что не знали другого выхода. Потому что толком не подумали, а теперь подумали и знаем, как нам поступить.

Памела была права. Я это знал, но не хотел уступать. Я не хотел извиняться за то, в чем не был виноват. Когда мы тянули жребий, я вспомнил, как наша соседка пожаловалась на меня матери, что я будто бы обозвал ее «зассыхой», и мама заставила меня извиниться перед соседкой. Я был маленький, я еще никогда не произносил такого ругательного слова и даже не слышал его прежде ни разу. После того как я извинился, у меня было очень гадко на душе оттого, что я не мог этого понять. Только повзрослев, я понял, что принес в жертву свое достоинство, чтобы не ссориться с матерью, что все ритуалы, связанные с самокритикой, с их фальшивыми обвинениями и фальшивыми извинениями, направлены на эту цель и что такая жертва убивает самоуважение. Нет, я не предам себя. Я не стану извиняться. Пусть Кэтрин попытается, а если не получится, то посмотрим.

Они вернулись с подстреленной косулей. Кэтрин заставили освежевать и разделать тушу, коли она врач, а я вызвался ей помогать, потому что чувствовал себя перед ней виноватым. Не знаю, чем были заняты другие: то ли носили дрова для камина в салоне, то ли разводили огонь, то ли ставили пиво в холодильник, то ли устанавливали радиоприемник и громкоговорители, из которых по отелю разнеслись громкие звуки модной песенки. Вероятно, Стив Уолтон и парни за те три часа, в течение которых я с Кэтрин разделывал тушу, смогли поговорить с каждым с глазу на глаз, вероятно, и с Кэтрин тоже, потому что я несколько раз оставлял ее в кухне одну, а эти четверо приходили посмотреть на ее поварское искусство. За едой они не сразу заговорили о том, что им удалось выведать у наших. В начале трапезы Кэтрин принесла извинения, и мы подумали, что извинение принято; Кэтрин говорила о том, что мы и они не поняли друг друга и что это непонимание привело к конфликту, говорила о разных темпераментах и о разных стилях поведения, сожалела, что мы обидели тех, кто помог нам в беде, и выразила надежду, что еда примирит нас и что мясо всем пришлось по вкусу.

Однако через какое-то время сын сказал Стиву Уолтону:

— Она хотела сказать, что мы не так говорим, что у нас не тот уровень? Она что, держит нас за тупых крестьян, за деревенских идиотов?

— Я не знаю, хотела ли она это сказать, но я знаю, что она принимает нас за идиотов, перед которыми можно извиниться за всякую мелочовку и не упомянуть о серьезных вещах. Не худо бы было извиниться и за то, — он повысил голос, — что вы собрались устраивать ловушки, проделывать дыры в полу, отравлять еду. И на сей раз извиняться будет не девушка, а парень. Ясно вам? Эй, ты, — он показал на меня, — ясно тебе?

Я кивнул, но, поскольку этого оказалось недостаточно, я произнес «да», и когда, закончив еду, те четверо остались в салоне, а мы собрались в библиотеке, я сказал «да», согласившись следующим утром принести наши извинения. Я хотел, чтобы мы еще раз тянули жребий, я приготовился, как и в первый раз, сжульничать при жеребьевке. Однако остальные не захотели и слышать о жребии. Не хотели они говорить и ни о чем другом. Кто рассказал этой четверке о предложениях Памелы, кому можно доверять?

Джейн сказала, обращаясь к Мэг:

— Знаешь, я буду с тобой откровенной. Я тебе не доверяю. У меня нет доказательств, но чувство подсказывает мне…

Мэг печально покачала головой.

Когда в девять часов вечера выключился свет, появился один из племянников и показал жестом на Памелу:

— Эй, ты, маленькая дрянь, вставай и иди со мной.

Он выглядел подвыпившим. Памела огляделась вокруг. Кэтрин, Джейн, Рональд, Джонатан и я обступили ее. Сын Стива и второй племянник появились на пороге, словно дожидались этого. У Стива на ремне через плечо висела расстегнутая кобура с пистолетом. Памела перевела взгляд на нас, потом на них, встала и пошла вслед за ними. Мы затаились в ожидании, услышали смех, какой-то разговор, громкий голос Стива Уолтона и тихий голос Памелы. Мы не слышали, о чем говорят в салоне, а подслушивать под дверью никто не решился. Некоторое время за дверью было тихо, потом мы услышали громкий крик, потом еще один. Джейн бросилась к двери, попыталась открыть ее, но дверь не поддалась, и Джейн стала колотить в нее кулаками. Дверь открыла Памела, она была бледная, на щеках красные пятна, глаза испуганные.

— Все хорошо, Джейн, все хорошо.

16

Почему я прозрел только в момент своего поражения? Потому что после поражения нечего терять и нечего выигрывать? Потому что поражение вместе с иллюзиями, которые ты питаешь относительно своей личности, разрушает и ложное представление о других? Потому что вопрос, который ты задаешь себе после поражения, — как это могло случиться? — заставляет более конкретно и пристально взглянуть на все остальное?

Когда вечером я вернулся в номер, Джейн как раз забирала свои одеяла и простыню. Она бросила обвинение Мэг, но и моя близость была ей теперь невыносима. Я сидел на постели и понимал, что со мной дело обстоит таким же образом: все были мне невыносимы, их лица, то, что они говорили, как они двигались, их страх. То, что нам пришлось пережить, не сблизило нас, а отдалило. Ночью одному, без Джейн и ее одеял, будет слишком холодно. Мне следовало бы взять свои вещи, пойти в библиотеку и устроиться на ночлег возле печки. Но одно то, что мне придется слышать дыхание других людей и дышать их испарениями, было для меня непереносимо, и я улегся в своей комнате. Часа в четыре я проснулся, и холод, который сковал меня, был невыносимее, чем дыхание и испарения других людей. Я отправился в библиотеку и лег там на полу. В восемь часов они пришли за нами и отвели нас в холл; последней из салона пришла Памела, встала рядом с нами, не поднимая глаз.

— Ну, что вы нам хотите сказать?

Я выступил вперед, и они начали игру. С чем я пришел? С извинениями? За группу? А за себя нет? Не лучше было бы, если бы я начал с себя?

В конце концов я извинился. Я отправился в свой номер, натянул на себя все свои одежки, пошел в библиотеку, взял одеяло, накинул его на плечи и вышел из здания. Снега по-прежнему было еще очень много, и дорога была вся засыпана, но мне было все равно; я хотел только одного — прочь из гостиницы, подальше от всех. Я шагал, утопая в снегу, по берегу озера, пока не добрался до противоположного берега и не увидел нашу гостиницу, расположенную на той стороне широкой белой равнины, на склоне горы.

Чем занималась здесь коммуна? Здесь повсюду леса, куда ни посмотри. Здесь люди не могут выращивать овощи даже для собственных нужд. Что они могли производить? Откуда они брали сырье и куда сбывали продукцию?

Концы с концами не сходились. Эта коммуна не могла быть экспериментом по достижению новой, иной, лучшей совместной жизни, к чему обычно стремятся коммуны. Она была экспериментом де Баура над людьми, которые ему доверились. Таким же экспериментом, как и тот, который в течение этой недели проводили над нами, во время которого все угрозы, опасности и трудности были такими же ненастоящими, как и обещание лучшей жизни в коммуне.

Как поведут себя студенты, будущие политики, судьи, предприниматели и другие ответственные люди в экстремальных условиях, будут ли они солидарны или эгоистичны? Станут ли они придерживаться своих принципов или будут готовы пойти на сделку с теми, кто ставит над ними эксперимент? Что нужно для того, чтобы они предали друг друга, чтобы они стали друг с другом враждовать? При каком воздействии холода, голода, принуждения, страха с них слетает лоск цивилизации?

При этом никто из участников эксперимента не должен погибнуть от холода, и его здоровью не должен быть нанесен серьезный ущерб. Всем должно хватить одеял, на первый вечер должно быть припасено немного еды, захватчики должны привезти с собой достаточно припасов для всех, а если они займут комнату с камином, то наготове должна быть переносная печка, которую можно установить в другой комнате. Если применяется насилие, оно должно выглядеть страшно, но не должно причинять настоящую боль; Майк упал на пол, Кэтрин свалилась в снег, и я уверен, что Памелу не изнасиловали, а только сильно напугали и скомпрометировали.

Эксперимент? Что же в конце концов должно было выясниться в течение этой недели из того, что де Бауру еще не было известно после всех тех семинаров, которые он здесь уже провел? Нет, он не хотел нас изучать. Он даже не пытался держаться в стороне, как это полагается при проведении подлинных экспериментов. Он участвовал в игре. Видеокамеры установлены были вовсе не тогда, когда здесь была коммуна, и все они были в рабочем состоянии. С их помощью он следил за тем, как мы вели себя, и давал своим помощникам указания, как им вести себя с нами. Никто из нас не выдал Памелу; это де Баур все подсмотрел и подслушал. Когда сын Стива Уолтона высмеивал Грега, Майка и Фила и говорил, что никому из них нет дела до других и что каждый думает только о себе, он проговорился, и мы могли это заметить. Откуда ему было знать о том, что накануне вечером мы произнесли клятву «один за всех и все за одного»?

Де Баур не собирался нас изучать, он хотел на нас воздействовать. Я вспомнил о многих его высказываниях, знакомых мне по его книге и лекциям, причем, когда я читал его и слушал, я не обращал на них внимания. Например, что мы многое просто вытеснили из сознания: радость, приносимую злом, удовольствие, получаемое от ненависти, борьбы и убийства, удовольствие от самых мрачных ритуалов фашизма и коммунизма. А еще, что мы боимся взглянуть злу прямо в глаза и отводим от него взгляд, и поэтому все повторяется вновь, абсолютно все. «Вы считаете, что это касается только данных людей? Только данного времени?» — эти его вопросы мы слышали не один раз, когда во время лекций он говорил об ужасных событиях прошлого.

Семинар был призван научить нас глядеть злу прямо в глаза, злу в других людях и в нас самих. Все за эту неделю поняли, все на себе убедились, что они способны отказаться от моральных принципов, предать, продать и со всей решительностью творить зло. Те, кто за это время еще не сдался, обязательно сдался бы, возможно, под влиянием новых унижений, которые бы придумал де Баур, потому что видеокамеры помогли ему обнаружить в каждом из нас свои слабости.

Я обманул других, когда мы тянули жребий, и предал сам себя, заставив себя извиняться. Какой урок я должен был вынести? Что я способен поступать дурно? Что я могу использовать эту способность в своих целях? Заключалась ли цель семинара в том, чтобы объединить его участников в сообщество людей, которые заглянули злу прямо в глаза и теперь готовы применять его в своих целях?

Я не хотел входить в это сообщество, иметь с ним что-либо общее. Не хотел я и дожидаться, пока другие догадаются об эксперименте, когда появится де Баур и будет растолковывать нам все и объяснять, говорить слова утешения и искушать нас, а потом наконец отпустит восвояси, внушив нам чувство, будто мы, пережив этот особый опыт, стали особенными. Я пошел в сторону гостиницы прямо через озеро. Посредине огромной, пустой, белой равнины на меня еще раз напал страх, страх последних дней, страх, что я провалюсь под лед и утону, чистый страх, которому не нужны никакие причины. Когда я добрался до другого берега, страх исчез. Я направился в свой гостиничный номер и остановился прямо перед видеокамерой. Я сказал де Бауру, что настала пора ему объявиться и довести дело до конца.

17

Те четверо прихватили меня в джипе до Нью-Йорка. Я подкараулил их, когда они собрались уезжать, и заявил, что они уезжают из гостиницы вовсе не ненадолго, как они нам сказали, а что они выполнили свое задание и что де Баур скоро явится сюда сам. Они пожали плечами и разрешили мне сесть в машину.

Это были актеры. Тот, кто назывался Стивом Уолтоном, много лет назад был членом коммуны и с той поры, как январские семинары пришли на смену коммуне, собирал других актеров, чтобы разыграть вместе с ними то компанию охотников, то кружок любителей покера, то участников пьяного застолья, то группу друзей — ветеранов вьетнамской войны.

— Однажды мы играли членов банды, скрывающихся от полиции. — Он засмеялся. — Было здорово, но один из нас стал переигрывать и вел себя не естественно, а как в кино. На сей раз нам великолепно подыграла погода.

— А где де Баур?

— Он уже давно здесь. Сидит в коттедже за горой и за всем следит.

— Сидит за пультом с мониторами.

— Когда еще не было видеокамер, мы больше импровизировали. Джон мечтает о том, чтобы мы не просто время от времени звонили ему, а чтобы у каждого был маленький приемник в ухе и чтобы он мог точно дирижировать нами. Я в этом участвовать не стану. Я актер, а не робот.

Он вел машину осторожно и без рывков. Мы миновали Адирондакское нагорье и двигались по хайвею. От ровной и однообразной езды в темноте остальных потянуло в сон. Мне потребовалось некоторое время, чтобы привыкнуть к миру, в котором нет снега, к потоку автомобилей и прогнать от себя картины пережитого в последние дни.

— А как было в коммуне?

— В коммуне? — Он задумался. — Я не хотел бы быть ее рядовым членом. Я был при штабе, но и в этом случае иногда все было уж чересчур. То, что мы не имели личного пространства, что мы всегда находились вместе, за исключением тех случаев, когда кого-то изолировали в наказание, вместе ели, вместе спали, вместе любили, вместе ходили в туалет, — это еще туда-сюда. Но Джон постоянно менял правила, и он никогда не говорил, что и как меняется, просто в один прекрасный день отменялись все правила, которые действовали еще накануне, и вводились какие-то новые. Мы при штабе, конечно же, знали о новых правилах; ведь нам надо было следить за их соблюдением. А вот остальные только и видели, что старые правила больше не действуют. Ничто не действует, ничего постоянного, ни на что нельзя положиться. В том числе и на де Баура: сегодня он один, а завтра другой.

— А какие существовали правила?

— Когда вставать, в какой последовательности раздавать завтрак, кто готовит завтрак, а кто моет посуду и убирает, кто на какую работу направлен, а кто освобожден от нее, кто с кем занимается любовью, — на все установлены правила.

— А к чему их постоянно менять?

Он засмеялся:

— Это было давно, но попробую вспомнить. Речь шла о моменте истины, который наступает в чрезвычайных ситуациях. Когда жизнь идет нормальным ходом, мы никогда не узнаем, кто мы такие. Мы обманываем себя сами, позволяем обманывать себя, и только в чрезвычайной ситуации с нами происходит…

Он помедлил и продолжил:

— Я не помню, что же происходит с нами в чрезвычайной ситуации. В любом случае, члены коммуны в чрезвычайной ситуации полностью теряли ориентацию. Он им ничего не говорил о чрезвычайной ситуации и о моменте истины. Они должны были узнать об этом на собственном опыте.

— Почему люди не уходили?

— Оставалась примерно половина. Кто был посильнее характером, те уходили. А у одного из тех, кто остался, окончательно сдали нервы. Тут коммуна и прекратила свое существование.

— Сколько лет она продержалась?

— Сколько лет? Всего девять месяцев — с весны до зимы.

— Почему вы в этом участвовали?

— Мы были знакомы еще по университету, Джон учился на юридическом, а я на актерском отделении. Ему был нужен помощник, я как раз был свободен.

— А кто оплачивал эту коммуну? Кто платит сейчас за то, что там происходит?

— Какой-то фонд, не знаю какой. Не знаю, платит ли сейчас тот же фонд, что платил тогда.

Я боролся со сном, и все же мне хотелось задать еще много вопросов. Каким был де Баур в молодости, как он вел себя, когда заправлял коммуной? Что он рассказывал о своей жизни в Европе? Какие у него были отношения с женщинами? С друзьями? Были ли у него вообще друзья? Однако я задал только один вопрос: не испытывали ли члены коммуны ненависти к нему после всего, что они пережили?

— Ненависти? Нет, те, кто остался, уважали его.

18

Они высадили меня на Таймс-сквер. Было уже за полночь, но на улице было еще полно машин, а на тротуарах толпились прохожие, и световые рекламы переливались, меняя цвета и картинки. Холода не чувствовалось, и, вместо того чтобы спуститься в подземку, я пошел пешком.

На пути время от времени попадались голые неоновые красавицы, зазывавшие на шоу. Некоторые лавки были открыты, там продавали сэндвичи, пиво, журналы. То тут, то там, то под дверью дома, то на ступенях перед опущенными железными жалюзи магазинов лежали и спали бездомные. По мере моего продвижения на север на улицах и на тротуаре становилось все тише. С 72-й улицы я повернул на Риверсайд-драйв и оказался в полном одиночестве. Слева на другом берегу сквозь голые деревья парка светились огоньки, справа, на фоне подсвеченных снизу облаков, темной громадой высились многоэтажные дома.

Что происходило в Адирондаке? Таял ли там снег? Трещал ли лед на озере? Наверняка там было еще достаточно холодно и участникам семинара по-прежнему приходилось топить камин. Что они сейчас делают? Сидят в салоне у камина и слушают объяснения де Баура по поводу того, какой опыт они приобрели? И какие выводы им следует сделать из этого урока?

Я вел с де Бауром мысленный спор. Ничему этот урок не учит. Да, мы способны на себялюбие и жестокость, на предательство и обман, и это далеко не полный перечень. Но ведь это нам и без того известно. Да, зло не ушло из этого мира вместе с преступлениями и войнами XX века, а осталось в нем. И это тоже не новость. То, что показала искусственно созданная им чрезвычайная ситуация, вовсе не интересно. Интересно другое — то, как мы устраиваемся в обычной жизни, и то, что мы обходимся друг с другом все лучше, справедливее, уважительнее, дружелюбнее.

Де Баур рассмеялся. Все лучше? Если я думаю, что ситуация улучшается, значит, я ничего не понял. Не понял ни того, что зло присутствует в мире, ни того, что оно присутствует во мне. Если мы знаем, на какие дурные поступки способны, почему мы так заносчиво судим о дурных качествах других людей? Если мы знаем, что зло по-прежнему существует в мире, почему продолжаем жить так, словно вынуждены с ним встречаться? Словно мы не должны решить для себя, что́ оно такое, и отвечать за наше решение?

Он явно издевался надо мной: «Ты даже не решаешься открыто вступить со мной в спор. Отправился к себе домой, в теплую постельку, вместо того чтобы быть сейчас в гостинице. Ведь ты даже не возмутился бы против моей теории, если бы не был возмущен тем, что я не пожелал быть твоим отцом. Что я не умилился, глядя на тебя, и не остался с тобой. Ты вообще ничем не возмущаешься. Гуляешь себе по свету, немножко интересуешься справедливостью, словно это интеллектуальная задачка, к современным политическим событиям относишься так, словно это картинки из учебника истории. Если бы я не был тебе отцом, я все равно был бы для тебя таким же интересным открытием, да что я говорю, — перебил он себя со смехом, — гораздо более интересным открытием, чем те, которые ты сделал для себя в Берлине после падения стены».

Я язвительно ответил ему: «Отвечать за принятые решения? Когда тебе надо было отвечать за принятые решения, ты сбежал. И не надо мне ничего говорить об ответственности перед самим собой. От этой ответственности тебе ни жарко ни холодно, и грош ей цена. Не ответственность, а так — один смех».

Навстречу мне шел человек, одетый в пальто поверх пижамы, с собакой на поводке, он удивленно взглянул на меня, и я понял, что громко разговариваю сам с собой. Я умолк, перестал говорить с де Бауром. Нужно ли мне вступать с ним в спор не в мыслях, а наяву? Он примет вызов. Ему этот спор даже доставит удовольствие. Если я отнесусь ко всему легко, по-спортивному, как к игре, то из спора сына с отцом могут возникнуть доверительные отношения. Он получит удовольствие, узнав о пути, который привел меня к нему, начало которому положил роман из серии для удовольствия и приятного развлечения читателей, и он расскажет мне о том, как Карл вернулся домой, если он еще это помнит. А потом мы будем вместе сидеть, пить красное вино и говорить о возвращении домой: о возвращении Одиссея, о возвращении Карла, о его и моем возвращении.

Возможно, я бы вступил с ним в разговор, если бы он действительно был авантюристом, игроком, каковым я долгое время его себе представлял. Однако игривая, авантюрная легкость всегда была только фасадом, за которым прятались его демоны.

В два часа ночи я был уже дома. В комнате было слишком натоплено, я открыл окно и негромко включил музыку. Я понял, что мне теперь не уснуть, и мне стало любопытно, есть ли еще по соседству какая-нибудь несчастная душа, что мучается так же, как я. Однако ни в одном из окон не было света. Я сидел за столом и слушал джаз, это было соло для рояля, спокойная, тягучая, ироническая музыка. В комнате было уютно и тепло из-за включенного отопления, которое не регулировалось, и открытого окна. Я взял один из блокнотов с желтой бумагой, которые мне очень нравились и которые я накупил в большом количестве, и стал писать.

О том, кто ходил учиться страху.

Как и тысячи людей до него и после него, он оставил в Европе жену и ребенка, свое темное прошлое и прежнее имя, прибыл в Америку под новым именем и с видами на светлое будущее и сделал здесь карьеру.

Профессиональная карьера привела Джона де Баура в Колумбийский университет в Нью-Йорке, где он стал профессором политологии. В прошлом…

Я написал о его швейцарских корнях, об учебе в Германии, о близости к гаулейтеру Ханке, об их совместном бегстве, о его жизни в Берлине, о его псевдонимах. Я написал о том, что было им за это время написано: о школьном сочинении, о статьях военного времени, в «Немецкой общей газете» и в газете «Рейх», о послевоенных статьях в «Ночном экспрессе», о романах. Я не стал писать о том, как я понял его теорию «одиссеи права». Не стал писать, что де Баур с ее помощью пытается оправдать свое прошлое, — разве это и так не ясно, если знать о его прошлом? Однако я упомянул о том, чем он занимался в своей коммуне и на январских семинарах.

Я закончил писать рано утром. Я лег спать, спал мало и беспокойно, в десять часов встал, взял рукопись и пошел в университет, набрал текст на компьютере и подписал своим именем. Потом я позвонил адвокату, с которым познакомился на одном из докладов в школе права, поехал к нему и договорился с ним о том, что он предложит мою рукопись для публикации газете «Нью-Йорк таймс» и проследит, чтобы ее либо опубликовали полностью, либо не печатали вовсе. Билетов на самолет в этот день уже не было, но мне удалось купить билет на первый рейс следующего дня.

19

Самолет взлетел с некоторой задержкой. Когда мы летели вдоль побережья на север, солнце уже зашло. Вечерний свет отражался на воде и окрашивал снег в розовый цвет. Я не был уверен, что мы летим над Гудзоном и Адирондаком, но попрощался с ними. Потом я увидел внизу огни Галифакса. А потом совсем стемнело.

Я боялся заранее звонить Барбаре и сообщать о моем возвращении. А что, если она скажет по телефону, что кое-что изменилось? И что мне лучше переночевать у друзей или у матери? Что мы сначала должны прикинуть, сможем ли мы быть вместе? Нет, у нее никого другого нет, во всяком случае, нет постоянной связи, но если она с кем-то познакомилась? Нет, она меня любит, она меня очень любит, но если она в себе еще не разобралась? Да, она хочет меня видеть, но если для нее быть вместе со мной в одной квартире — слишком близко и слишком тесно?

Я не позвонил и не услышал этих слов по телефону. Но ничего от этого не выиграл. А если она выскажет это все мне прямо на лестничной площадке, перед входом в квартиру? Или в коридоре? Или в комнате? В комнате, из которой, как из всех других комнат, уже вынесли мою мебель и отправили на хранение на склад?

На Рождество Барбара прислала мне плюшевого мишку; его мне подарили еще в детстве, и он всегда сидел на книжной полке во всех квартирах, где я жил. «С горячим приветом из дома!» — приписала она, и я очень обрадовался. Но откуда мне знать, отправила ли она игрушечного медведя как посланца любви, чтобы напомнить о себе, или просто побоялась уложить его в одну из коробок, в которую упаковала мои вещи и мебель?

Она бы наверняка мне об этом написала! Все герои моих историй о возвращении домой возвращались, ничего не подозревая, потому что не получали писем, звонков, вообще никаких вестей. Впрочем, не совсем так, ведь Агамемнон вернулся домой, ничего не подозревая, хотя отправил с посланцем Клитемнестре весть о своем возвращении. Она притворилась, что ждала его, потому что хотела убить, и в конце концов убила. Я сошел с ума? Что за глупые, глупые мысли! Моя мебель и вещи по-прежнему в квартире, в этом я мог быть уверен. Было бы иначе, она бы мне написала. А со всем остальным она бы повременила. Она бы подождала, пока сможет высказать мне все при встрече.

Я отвлекся на еду и на фильм, а моя соседка рассказала мне о своих отпрысках — четверо детей и двенадцать внуков. Когда выключили верхнее освещение и соседка, похрапывая, прислонила голову к моему плечу, колесо моего страха сделало еще один оборот. Я пытался остановить его и оценить свои шансы. Если она не захочет, чтобы я жил с ней в этой квартире, стоит ли мне вопреки всему там оставаться? Поначалу я не мог себе этого представить, а потом стал сомневаться, останусь ли я в квартире ради нее или ради себя? Потому что не хочу обременять ее своим присутствием или потому что боюсь неприятностей? Нет, я больше не совершу ошибки, которую однажды сделал. Я останусь. Быть рядом, ничего не требовать, но ухаживать за ней, не приставать, но предлагать свою близость, не скрывать своих чувств, но уважать ее чувства и демонстрировать это уважение, проявлять некоторую долю самоиронии, — чем дольше я обдумывал этот сценарий, тем лучше он мне казался и тем яснее мне становилось, что я не справлюсь. Не смогу.

Как быть, если она откроет дверь, а рядом с ней будет стоять другой мужчина, положив руку ей на плечо? Драться? Мне вдруг пришла в голову мысль о дуэли. Мне стало ясно, что если двое мужчин любят одну и ту же женщину, то один из них лишний на этом свете. Что они, если они действительно ее любят и не в состоянии завоевать, не захотят вдвоем жить на земле и лучше погибнут на дуэли, чем будут жить без нее. Глупо, что женщины не соглашаются играть в эту игру, поступают не по правилам, выбирая того, кто погиб, а то и обоих сразу. Даже если я устрою драку с тем, другим, Барбара не будет смотреть на меня сияющими глазами. Если он ударит меня в ответ, а я кубарем скачусь по лестнице и буду лежать на площадке, она, может быть, и сбежит вниз и положит мою окровавленную голову себе на колени. А если упадет он? Если он в ее глазах окажется храбрецом и жертвой, а я грубым хулиганом?

Я понял, что мне пора усмирить свои страхи. Мой страх расползался, словно клякса, разливающаяся по всему листу. Скоро на этом листке не будет даже места, чтобы написать «Я тебя люблю».

Когда самолет приземлился во Франкфурте, было еще темно, темно было и тогда, когда я сошел с поезда в моем старом родном городе. Мне надо было делать пересадку, но на железной дороге что-то случилось, были повреждены то ли провода, то ли рельсы, то ли кто-то бросился под колеса, и следующий поезд отправлялся только через два часа. Я взял такси. Мы поехали по направлению к горам, над которыми вставало солнце, — я увидел в этом добрый знак. Дурной знак был связан с тем, что я, как Карл, возвращался домой по шоссе.

И вот я снова стоял перед домом. Дом, окруженный зимним голым садом, выглядел еще массивнее и мрачнее, и у меня упало сердце. Я открыл садовую калитку, подошел к двери и позвонил. Зажужжал дверной замок, я открыл дверь и стал подниматься по лестнице, дверь в квартиру была еще закрыта. Я ждал на площадке.

Я услышал, как дверную цепочку вынули из паза и опустили вниз. Дверь открылась. На пороге стояла Барбара в пеньюаре, волосы зачесаны назад, как во время нашей первой встречи, очки на носу. Она сняла очки, узнала меня, и лицо ее просияло. Она прислонилась к косяку, скрестила руки на груди и смотрела, как я с чемоданом в руках преодолеваю последние ступеньки. Она улыбнулась своей дерзкой, немного кривой и теплой улыбкой.

— Наконец-то ты пришел!

20

Все было так, словно я никуда не уезжал. Барбаре нужно было идти на работу, в школу, и, пока она принимала душ, делала макияж и одевалась, я приготовил завтрак. Когда она вернулась из школы, я уже распаковал чемоданы, разложил вещи и разобрал почту.

Издательство снова приглашало меня на работу; моего преемника, отработавшего у них испытательный срок, взять не захотели. Если я приму их предложение, то смогу выпускать новую серию книг и новый журнал. За обедом я сказал Барбаре, что завтра утром мы снова вместе поедем на работу. Завтра утром. Ведь если я затяну с ответом, на моем письменном столе только скопится больше работы.

Мои страхи не оправдались. У Барбары не было другого мужчины, она не стала припоминать мне, что я слишком долго отсутствовал, она просто радовалась, что я снова вернулся. Правда, я не совсем избавился от страха. А вдруг повседневные отношения, которые для меня были очень важны и которые я ценил, однажды ей наскучат? Чтобы она не заметила, как я боюсь, я делаю ей иногда сумасшедшие предложения, на которые она со смехом соглашается. А что, если она когда-нибудь раскусит меня? Или она меня уже раскусила?

Мою статью о Джоне де Бауре не напечатали. «Нью-Йорк таймс» настаивала, чтобы ее репортер вместе со мной проверил все факты, получил от меня их подтверждение, а мне этого не хотелось. Я не желал больше освежать в памяти ничего, что произошло между Джоном де Бауром и мной.

Правда, через несколько лет о нем написали все газеты, и американские, и европейские. Думаю, что тот журналист, которому дали мою статью, сам провел расследование. Обо мне он не упомянул ни словом, и я этому был только рад. Не хватало еще, чтобы мое имя попало на страницы газет.

В большинстве публикаций речь шла о биографии де Баура, о его разных именах и ролях, о том, чем он занимался и в какие истории впутывался, о его эгоизме, оппортунизме и высокомерии, обо всем, что авторы статей считали ключом к его биографии. Телевидение пригласило на встречу не его, а журналиста, который о нем написал, но зато его самого пригласили на радио, и он говорил уверенно, располагая к себе слушателей рассказами о приключениях, пережитых в молодости, — он и сам посмеивался над былыми увлечениями и юношеским легковерием. О газетной кампании, в центре которой он оказался, высказывался с пониманием и с гордостью говорил о том, чего он добился в Америке, и об Америке, которая дала ему такую возможность, говорил так скромно, искренне и дружелюбно, что ведущий после его слов просто не мог обрушиться на него с критикой. Я слышал фрагменты этой передачи по третьей программе и не мог не восхищаться тем, как де Баур справился со своей задачей.

Завязавшаяся научная дискуссия в основном касалась вопроса о том, с какой целью создавалась его деконструктивистская теория: действительно ли он хотел создать новую теорию права, или только стремился снять с себя ответственность, или здесь было замешано и то и другое. Для обсуждения этих гипотез друзья де Баура организовали конференцию. Сначала выступили американские коллеги с докладами о его публикациях военного времени — тягостных и страшных, свидетельствующих о его слепоте или таящих в себе непонятный, а возможно, и оппозиционный, скрытый смысл; затем один из французских ученых сказал, что в них, как в пламени костра, проглядывают раскаленные угли; и наконец взял слово сам де Баур и подверг тексты своих военных публикаций показательной деконструкции, не оставив повода для упреков ни в самих текстах, ни в том, что он будто бы хотел уйти от ответственности. И это тоже было сделано им мастерски.

Один доклад на конференции вызвал особенно бурную дискуссию. Докладчик заявил, что попытка де Баура оправдать прошлое и связать его с настоящим является не просто более глубокой и умной, чем другие попытки, с помощью которых теоретики и практики права пытались оправдать себя: мол, право есть право, приказ есть приказ, подчинение есть подчинение. Де Баур, по его словам, продемонстрировал то, что многие годы представлялось невозможным, — современный интеллектуальный фашизм. Де Баур выстоял и в этой дискуссии.

Возможно, он не только выдержал всю эту шумиху, но и наслаждался ею. Потом о нем забыли, во всяком случае, я снова встретил его имя в печати только на рубеже тысячелетий, он по этому поводу написал привлекшую всеобщее внимание, полную пророчеств и предвещающую неминуемые катастрофы статью. После 11 сентября 2001 года он разработал теорию терроризма, я увидел рекламные аннотации его книги, но читать их не стал. Когда ему исполнилось восемьдесят лет, по телевидению поздно вечером показали интервью с ним. Я немного посмотрел, потом выключил звук, а потом и картинку.

Скоро мне позвонила мать:

— Ты видел его по телевизору?

— Да.

— Ты хочешь знать, чем закончился его роман?

— Ты мне об этом уже рассказала много лет назад.

Она рассмеялась:

— Ты сам эту концовку для себя придумал.

Она ждала, что я прореагирую на ее колкость, однако я промолчал.

— Прежде чем он приехал в Силезию, он жил здесь, учился в университете, завел себе подругу. После войны он разыскал ее, они поженились, и у них было двое детей.

— Один ребенок от него?

— Он бы мне об этом сказал. Он никогда меня не щадил. Для концовки романа он использовал встречу с ней и объяснение со мной.

— Зачем ты мне все это рассказываешь?

— Возможно, если я тебе все скажу, ты наконец-то все решишь для себя. Ты ведь по-прежнему не решил, оставаться ли тебе Петером Дебауером или стать Петером Графом, а может, и Петером Биндингером. Ты ведь все еще не женился. Собственных детей вам уже не завести, но ты бы мог…

— Ты хочешь стать бабушкой?

— Я ничего не хочу.

Она повесила трубку.

Все правильно. Она ничего от меня не хочет, и это облегчает дело, но мне от этого грустно. Я рад, что Макс ко мне привязался, и не только из-за кино и пиццы, не только из-за учебы. Я бы хотел быть с ним более требовательным, чем у меня получается. Мне придется этому еще научиться.

Иногда я тоскую по Одиссею, который перенял у Венцеля Страпинского хитрости и уловки обманщика, который нетерпеливо вырвался в большой мир, искал приключений, встретил их на своем пути, обворожил мою маму, с удовольствием писал для серии «Романы для удовольствия и приятного развлечения» и играючи придумывал разные теории. Однако я понимаю, что я тоскую не по Иоганну Дебауеру и не по Джону де Бауру. Я тоскую по тому образу, который я нарисовал себе, по придуманному мной отцу, который стал дорог моему сердцу.

Примечания

1

SBB (Schweizerische Bundesbahnen) — CFF (Chemins de Fer Fédéraux Suisses) — FFS (Ferrovie Federali Svizzere) — сокр. «Швейцарские железные дороги»» (соотв. нем., фр., ит.). — Здесь и далее прим. пер.

2

DB (Deutsche Bahn) — сокр. «Немецкие железные дороги» (нем.).

3

Ульрих фон Гуттен (1488–1523) — немецкий писатель-гуманист, видный деятель Реформации; после провала антипапского восстания бежал в Швейцарию, где вскоре умер; последние дни провел в убежище на острове Уфенау на Цюрихском озере.

4

Семиградье (нем. Siebenbürgen — Зибенбюрген) — имеется в виду Трансильвания.

5

Референдарий — в Германии: стажер, соискатель юридической должности.

6

Пусть погибнет мир, но восторжествует закон (лат.).

7

Фрайслер, Роланд (1893–1945) — председатель Народной судебной палаты в фашистской Германии; за свою жестокость получил прозвище «судья-вешатель».

8

Беньямин, Хильда (1902–1989) — вице-председатель Верховного суда Германской Демократической Республики (1949–1953); известна своими непомерно суровыми приговорами.

9

Строки из песни на слова немецкого поэта Л. Уланда (1787–1862). Перевод В. А. Жуковского.

10

Ошибка автора — речь может идти об НКВД.

11

Йозеф Мартин Бауэр (1901–1970) — немецкий писатель. Роман «Пока шагают ноги» стал международным бестселлером, переведен на 15 языков, неоднократно экранизировался («Побег из ГУЛАГа», 2008).

12

Гернхардт, Роберт (1937–2006) — немецкий прозаик и поэт, автор сатирических и абсурдистских стихов.

13

Мартен Герр — французский крестьянин XVI века, история которого послужила материалом для многих книг и фильмов («Возвращение Мартена Герра», 1982; «Соммерсби», 1993, и др.).

14

Арво Пярт (р. 1935) — эстонский композитор; живет в Берлине.

15

«Аист» Физелера — наиболее известный самолет конструкции Герхарда Физелера, с коротким взлетом и посадкой. Широко использовался во время Второй мировой войны.

16

Все даты приводятся в редакции автора.

17

Немецкое написание — Hitler (произносится «Хитлер») и Hüttler.

18

Восточная марка — во времена фашистской Германии так обозначалась территория Австрии.

19

Häusler (нем.) — крестьянин, не владеющий собственным земельным наделом.

20

В Силезии в прошлом сельское население занималось ручным ткачеством.

21

«Völkischer Веоbасhter» — «Народный обозреватель» (нем.): центральный печатный орган нацистской партии в Германии (1920–1945).

22

Восстание 17 июня 1953 года — массовые антиправительственные выступления рабочих в ГДР.

23

ССНМ — Союз свободной немецкой молодежи, политическое молодежное объединение в ГДР.

24

Панков — городской район Берлина.

25

Бехер, Йоганнес Р. (1891–1958) — немецкий поэт, сын высокопоставленного юриста, после 1917 г. примкнувший к коммунистическому движению. После 1945 г. играл ведущую роль в культурной политике ГДР.

26

Парсифаль — герой одноименной оперы Рихарда Вагнера (1882), не знавший ни своего имени, ни родины, ни отца и отличавшийся необычайным простодушием.

27

Семейная книжка — в ФРГ свидетельство, в котором записаны основные данные о родителях и семейном положении гражданина.

28

Лео Штраус (1899–1973) — философ, политолог, культуролог; основоположник философии неоконсерватизма, развивал «теорию естественного права» и учение о «благородной лжи» как обоснование необходимости манипулирования массовым сознанием и допустимости двойной морали в политике; родился в Германии в еврейской семье; с 1938 г. жил и работал в США.

29

Поль де Ман (1919–1983) — философ, теоретик литературы, представитель Йельской школы деконструктивизма; родился в Бельгии, в 1948 г. эмигрировал в США; после смерти де Мана в бельгийских коллаборационистских изданиях времен Второй мировой войны было обнаружено множество его пронацистских и антисемитских статей.

30

Арендт, Ханна (1906–1975) — немецко-американский философ, политолог, историк, основоположник теории тоталитаризма; автор книги «Банальность зла. Эйхман в Иерусалиме» (1963).

31

Эйхман, Адольф (1906–1962) — в годы войны начальник отдела, отвечавшего в Главном управлении имперской безопасности за «окончательное решение еврейского вопроса»; казнен в Иерусалиме по приговору израильского суда.

32

«Выбор Софи» (1982) — киноэкранизация одноименного романа американского писателя Уильяма Стайрона о судьбе бывшей узницы концлагеря.

33

Возлюби и поступай как хочешь (лат.).

34

Венцель Страпинский — герой новеллы «Платья делают людей» классика швейцарской литературы Готфрида Келлера (1819–1890).

35

В древнегреческой мифологии Каллисто — нимфа, которую Зевс превратил в созвездие Большой Медведицы.

Content

Бернхард Шлинк
Возвращение

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Часть третья

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

Часть четвертая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Часть пятая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

Примечания