Владимир Сотников

Покров

О прозе

Владимира Сотникова

Эта книга открывает нам автора, интересного во многих отношениях. Во-первых, Сотников именно прозаик, упорно пишущий именно прозу в том ее значении, которое разработала русская классика, то есть художественную. После Юрия Казакова тяга к такой традиции только ослабевала, а в нынешнем поколении почти иссякла. Так что Сотников – своего рода «осколок» прошлого в будущем, что всегда было как трудно, так и перспективно.

Во-вторых, его усилия во многом разрешают искусственную художественную контрадикцию между так называемыми «горожанами» и «деревенщиками». Сотников не противопоставляет себя культуре, а основополагается на ней. Будучи деревенским по происхождению, опыту и тематике, Сотников уходит окончательно от ностальгического бытописания и как человек нового поколения пишет уже отчуждение человека в деревне не только по вине города, то есть пишет о современном человеке в гораздо более общем и широком значении. Это очень важное усилие.

В-третьих, он выбирает себе в прошлом учителей соответственно тоже не по территориальному, национальному и социальному принципу. Его прозе присуще ровное дыхание, и эта ровность притягательна. Она же освобождает его от подражательности, позволяет выработать сплав. Наличие Пруста, Бунина и Набокова в его собственном художественном опыте не настораживает, а лишь обеспечивает дорогу. Если учесть, что непосредственным его учителем был Владимир Маканин, прозаик, сумевший выразить в наибольшей степени отчуждение современного человека, по-своему тоже преодолевший эту нарочную пропасть между городом и деревней, как бы приблизивший город к деревне, а не наоборот, – то усилия учителя и ученика можно считать встречными, а Сотникова – подлинно учеником, пытавшимся усвоить не поверхностные приемы, а главный принцип, которым силен учитель. Писать надо не о деревне и городе, а о человеке. Тогда все понятно.

В-четвертых, Сотников как художник занят больше всего самой трудной для изображения категорией, являющейся, однако, всегда главной в искусстве прозы, – категорией времени. Время у него не прямолинейно (тоже достаточно искусственная традиция), а максимально естественно, – течет во всех направлениях, вспять и в будущее, рождая неуловимое чувство настоящего, причем не только в форме воспоминания или более тонкого припоминания, но и в форме чувства, такого же, как боль. Это страдание временем – самая сильная сторона прозы Сотникова. И пространство у него не отдельно от времени. Поэтому хороши и описания – это не просто хорошо написанные картинки, но состояния – времени и пространства, природы и погоды, героя и автора.

Среди новелл третьей части романа «Покров» есть превосходные – «Пасха», «Туман», «Горе» и другие. Новелла «Заброшенная рукопись» внушила мне уважение к пути прозаика Сотникова, который не может быть легким, то есть может стать необходимым.

АНДРЕЙ БИТОВ

КОНЕЦ СВЕТА. СОН

Моим родителям

Все об этом знали, но не верили. Я сидел среди них. Столы стояли прямо на площади, и где-то там, впереди, читали лекцию. Все слушали, кивали, удивлялись, но не было страха, точно речь шла не об этом воздухе и этой земле. Не было даже серьезности на лицах. Потом стали подписывать бумагу. Я не помню точно, как она называлась, но это было что-то вроде сбора подписей: что, мол, все предупреждены и знают, а может быть, и не было названия, а просто сбор подписей. Так старательно передавали этот большой лист по рядам.

В бассейне, что был тут же, рыба начала всплывать, задыхаясь. И все опять покачивали головами, говоря: «Рыба чувствует…» Птицы онемели, и даже маленький воробей натужился, не умея чирикнуть. Все показывали на него пальцами и говорили: «Он знает, что скоро будет…»

На голову мне спрыгнула белка, но я не боялся, я знал, что это не просто так, ведь белка знает, что скоро случится; я нагнул спину, и она соскочила. И все удивленно цокали языками: «Это ж надо, такой зверек, а все понимает…»

Ко мне должен был кто-то приехать. Я долго убирал комнату, раскладывал все по местам. Потом вышел вниз, встречать. Но было еще рано, и я вернулся.

В комнате был страшный беспорядок. Я смотрел на все предметы и помнил, как я их расставил, – мне казалось, что я убираю. Но я только переставлял их с одного места на другое. Ничего не изменилось, и даже стало яснее – какой здесь хаос. «Еще одно подтверждение…» – мелькнуло у меня в голове. Я начал было опять что-то поднимать с пола, что-то поправлять и часто оглядывался на всю комнату. И все страшнее становилось – ничего не мог я изменить. И захотелось, чтобы получилось так: у меня потекут слезы, а потом вдруг я рассмеюсь. Я вышел на улицу.

Каждый шаг тяжело было ставить на крутых ступенях каменной лестницы – такие лестницы бывают на маяках. Я об этом подумал и удивился, как быстро мне поменяли лестницу. «Другие годами ждут…» – стучало в голове под каждый шаг.

Внизу горел свет, и косо мелькнула тень. Она шаталась, и через минуту показался человек. Он что-то мне сказал, но я не услышал, а подумал: «А, вот и он…» У него был очень чистый – чересчур, как я успел подумать, чистый – фрак и небритое круглое лицо. Он сказал: «Мы ее найдем. Пошли» – и махнул головой. Мы пошли вниз, кружась по ступенькам. Мелькал свет, как от костра. Я уже представлял то, за чем мы шли: маленькая шкурка какого-то зверька, сухая, она лежала на камнях. Но это я только представлял – и спешил вперед, чтобы увидеть ее на самом деле.

Но странно: я чувствовал, что никто из нас не хочет ее найти, а идем все дальше и дальше. Я был уверен, что каждый представляет ее так же и боится увидеть на камнях.

Я понял, что мы прошли первый этаж и уже спускаемся в подвал. Прошло много времени, а мы все спускались. Я думал: «Зачем такие подвалы, лучше делать дома выше…»

Мы растянулись – человек с круглым лицом был далеко внизу. Он часто оборачивался и что-то говорил. Я не слышал, но мне казалось, что слышал – да, наверное, слышал, я ведь ему отвечал. На мои слова он радостно смеялся, и грязные его волосы тряслись над ушами.

Потом вдруг я увидел, что иду один. И внизу что-то замаячило на камнях – я сразу испугался, почувствовал себя маленьким комочком, волосы стянуло на голове, и застыло все тело. И я быстро побежал назад, наверх, с закрытыми глазами. Я не оступался, бежал ровно и кричал: «Мало, мало…»

Я выскочил на площадь. Вокруг бассейна стояли люди. Я подошел. Из мятого хлеба было сделано много четырехугольных кружечек. В них была вода. Я поднял одну кружечку и высосал воду. Она была скользкая. Я бросил кружечку, успел выплюнуть немного воды – остальная проскользнула внутрь. Рядом стоял автобус. Я заскочил в него, ожидая, что все люди тоже полезут. На площадь загоняли овец, коров, коней. Я смотрел на них из окна автобуса. Потом вдруг увидел ветеринара, быстро вскочил, подбежал к нему, закричал: «Надо сделать пробы, надо скорее сделать пробы». Он не понимал, просто ленился понимать, а я кричал ему: «От тебя все зависит – быстрее делай пробы. Скотина!..» – я так обрадовался, что нашел это слово. И отошел.

Я глянул на небо, оно было ярким и разноцветным, но красный цвет преобладал. Я подумал, что оно похоже на ткань. Крупные нити переплетались, кое-где были видны разорванные места, и оттуда капало красным цветом. Я испугался, что эти капли упадут на меня, и отскочил.

С острова всех вывозили на корабле. Он стоял на рейде возле берега, а все люди толпились в магазине.

Была огромная очередь. Я подошел сбоку и сказал: «Мне без сдачи». Потом я шел по берегу и, спотыкаясь, глядел на небо.

Корабль сильно качало на волнах – вверх-вниз. Остров то открывался, то исчезал за бесконечной непроницаемой водой. Я стоял на палубе, держась за бортик, и думал, как незаметно прошло время, в котором готовился этот день, обещанный с самого начала.

Оттого что корабль качался на одном месте – а может, это только помогало, – тревога и напряжение крепли во мне. Я оглянулся вокруг – палуба была пуста, хотя я недавно видел, как по сходням толпились, напирали люди. Когда корабль опять подняло вверх, я глянул в сторону острова и почувствовал, как оттуда смотрит на меня кто-то невидимый из-за расстояния. И, уже попав на эту линию, состоящую из одного общего взгляда, я не мог оторвать глаз, всматриваясь до боли. На мгновение показалось, что я вижу себя, стоящего на палубе, и я даже почувствовал, будто споткнулся на ходу – всегда спотыкаешься, когда идешь и смотришь в одну далекую точку. Волна ударила о борт, будто вода стала выше. На лицо попали капли, и я вздрогнул. Вздрогнуло и время, устремилось к берегу – туда, где в чьих-то глазах отражался мой взгляд.

Время покатилось обратно, забирая с собой и того, кто с берега смотрел на качающийся корабль. Споткнувшись, этот человек остановился, чувствуя, что следующий шаг не нужен.

Не нуждаясь в событиях и избегая их, время понеслось к тому дню, который в первом смутном воспоминании оказался началом.

Часть первая

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

1

Он лежит в своей кроватке, не зная еще, что он ребенок, что он проснулся, что этот яркий холодный свет – утренний, а потом будет длинный день, один из первых дней, который можно будет вспомнить по этой мелькающей за стеклом ленточке – случайно кто-то привязал ее к раме, как только дом стал домом, и всегда она будет болтаться под ветром, ожидая своего полного истления. Каждое утро он сразу же искал взглядом эту ленточку, и если ее не было видно – в тихую погоду она скрывалась за рамой, – что-то начинало его беспокоить, он долго смотрел в окно, не умея еще понять, почему это утро так не похоже на то, чего он ждал во сне, и начинал плакать. Подходила мать, говорила: «Сыночек проснулся, ну что ты, ну что ты», – и брала его на руки. Он косился на окно, прижимаясь к матери, и плач растворялся в чем-то большом и теплом, и вот уже не видно окна, он опять почти спит, только глаза открыты, и совсем легко. Он ищет губами и вот уже прижимается к груди, закрывает глаза и чувствует, как тепло входит в него, и он тяжелеет, глаза не открываются, он совсем уже тяжелый – и вдруг откуда-то всплывает окно, сверкает прозрачностью, но ничего нет за ним. Он пробует отвернуться и сжимает изо всех сил ртом что-то упругое. Мать над ним охает – и этот звук похож на то, что притягивало его к окну. Потом – громкие голоса, он знает, что смотрят на него, и не открывает глаза. И все исчезает. Чернота только мелькнула в нем, но, когда он открыл глаза, свет в комнате был совсем другой – яркий и теплый. Ленточка слабо качнулась за окном, но все равно ничего не изменила. И он вдруг вспоминает, как сжал рот, как зазвучали над ним тревожные голоса, и это он сам сделал то плохое, что изменило его. И хотя ленточка на месте, все равно ему хочется заплакать. Подходит мать, берет его опять на руки и говорит, и он чувствует – его успокаивают, но все равно в этом голосе уже есть тревога, и голос это тоже знает и старается быть теплее, теплее. Впервые он чувствовал, что ему стыдно, что его прощают, а он может только плакать.

2

Проходит еще время – он уже знает, что оно проходит днями, ночами, то задерживаясь, то разгоняясь так, что сливаются лица, слова, чувства. И кроме ленточки появляется много предметов, почему-то выделяемых им из всего уже знакомого. Он знает несколько слов, отзывается на свое имя, потому что это слово он слышал чаще всех остальных. Когда мать говорила: «Ваня», – он всегда хотел смеяться, но потом привык к имени, и мать стала выговаривать его не растянуто и длинно, заполняя этим звуком все вокруг, а просто для того, чтобы сказать еще что-нибудь, к чему он прислушивался, но не всегда понимал. Он ползал по комнате, умея делать это и медленно, и быстро, и любил добираться до какого-нибудь предмета именно тогда, когда и хотел, как и ожидал от себя. Высоко, если поднять глаза так, что можно от этого и завалиться на спину, висел шар, который мгновенно изменялся – то вспыхивал, то снова становился обыкновенным, и хотелось опять и опять вздрагивать и от восторга, и от своего неумения привыкнуть. Он чувствовал, что можно смотреть на эти прыжки света без конца – это было самое быстрое, что он знал. Остальное было медленнее – медленнее разгорался в печке огонь, медленнее текла вода, когда его умывали. Если что-то падало из рук, он видел быстрое кувырканье и уже лежащие в покое ложки, кружки, карандаши – все побывало в его руках. Он знал: если взять в руки блестящее и тяжелое, это быстро у него отберут, а то, что всегда валялось поближе к его кроватке и что брать не очень хотелось, не отбирали никогда.

Печка сразу испугала его, он хотел потрогать дверцу – и вдруг стало так больно, что весь он превратился только в эту мгновенную боль, которая долго не забывалась. Но издалека было интересно смотреть, как в печке что-то прыгало, сверкало и все не могло оторваться и улететь.

В комнате все было знакомо, и, чтобы найти новое, он уже научился переставлять, переносить, ставить одно на другое и чувствовал, что надо нарочно все путать, притворяться – например, считать кубики печкой, и тогда было интересно смотреть и думать, что там, внутри, должен быть огонь.

Но когда он научился залезать на стул у окна – все изменилось. Ленточка была перед глазами, и дальше было все совсем новым. Не надо было ничего трогать, а только смотреть, и он стоял, вцепившись в подоконник, долго, пока не уставал. Ему говорили: «Ваня, иди сюда», – а ему казалось, что просто отвлекают от того главного, что было в комнате. Он быстрее делал все, чего от него ждали, и спешил к окну.

Через много лет он будет вспоминать это окно и ловить себя на том, что там, за светлым пятном в стене, перечеркнутым крестом рамы, ничего нет. Он будет напрягать – уже не память, а умение придумать новое, – но будет видеть только мельтешение в тусклом свете знакомых, часто повторяемых картинок, утратив свое с ними сходство, и собрать все вместе уже нельзя, как нельзя по высохшим листкам гербария восстановить тот летний день, когда пестрый букетик принесенных из леса листьев и цветов оставался живым, хотя уже чувствовалась будущая тревога, неизбежно повторяясь в воспоминаниях.

И поэтому притягивает ясность самого первого времени, куда может вместиться вся жизнь.

Он уткнулся лбом в стекло, но смотрит не далеко, не туда, где все застыло и успокоилось. Прямо перед глазами – стекло, и по нему, вздрагивая и соединяясь друг с другом, ускоряя себя, стекают капли. Каждую из них он как-то называет про себя и вот уже видит, что они похожи на людей – вот рванулась, приостановилась, потом, попав на дорожку, стекает маленькая капля, и кажется, что это он сам, рядом растет другая – он называет ее мамой, рядом еще много-много других, и вот он уже следит, как перед глазами мерцают и сплываются одна за другой прозрачные дорожки.

Наверное, он долго не моргает, потому что по щекам текут слезы, и он думает, что они похожи на стекающие по стеклу капли.

Но бывают дни, когда окно совершенно прозрачно, и его существование едва ощутимо, и если медленно приближать лицо, то это чувство превратится в особенный запах – всегда одинаково пахнет воздух у самого стекла, свежо и мертво.

Окно оказалось первым чувством, вставшим между его глазами и неподвижным миром. Далеко был лес, синий и переходящий в небо, перед ним – большой луг с редкими кустами, и совсем рядом – можно было, казалось, дотянуться рукой – ветки яблони. И уже тогда, уткнувшись лбом в стекло, он ощущал это прозрачное препятствие по его холодному запаху, по стекающим каплям и по той мертвенности, навсегда связанной с первой в его жизни картиной непонятного внешнего мира, который, споткнувшись, проходил к нему через стекло.

Он со страхом и сочувствием смотрел всегда на взрослых, которые собирались выйти из дома, и особенно сильно любил отца и мать, когда они одевались – было тревожно от взмахов рукавов, перебираний пальцами пуговиц, – потом дверь хлопала, и он уже ничего не чувствовал, только не отрывал взгляда от двери, словно проверяя на прочность свершившееся.

И в один сверкающий зимний день он стоял на табуретке перед отцом, и тот запихивал его в пальто, натягивал петли на пуговицы, ущипнул за подбородок крючком и сказал: «Ну, готов». Он спустился с крыльца, не веря до конца, что он один, и пошел куда-то – куда, наверное, и надо было идти – к калитке, и снег провожал его переливами света, и хотелось зажмуриться, и тогда все исчезало, в последнее мгновение сверкнув всеми цветами на самых ресницах.

Потом, через годы, этот зимний день будет то исчезать из памяти, то, наоборот, уточняться и яснеть при любой вспышке похожего света, запаха, звука. Глухой топот копыт по укатанному снегу, повизгивание полозьев, нетающий запах лошади в морозном воздухе, покачивание ветки после только что слетевшей птицы – все это началось однажды, с одного его взгляда, и только повторялось потом, то почти полностью совпадая с первым своим появлением, то мучая несовпадением, которое все больше увеличивалось со временем. Это было похоже на то же покачивание ветки – только что слетела птица, а ветка раскачивается все сильнее, не соглашаясь успокоиться, и только птица, вернувшись, может своим весом присмирить и остановить унылое движение – вверх-вниз, вверх-вниз.

Он не вышел тогда, в первый раз, за калитку, хотя та была полуоткрыта – снег плотно держал ее в одном положении, – а только высунулся немного, чтобы посмотреть на улицу, на ту ее часть, которую нельзя увидеть из окна. Сани уже пронеслись мимо, скользили с боку на бок по блестящей дороге, и высокий воротник кожуха неподвижно сидящего человека едва ли не полностью закрывал лошадь.

Он подумал тогда, что взрослые расходились по этой дороге в две ее стороны, и вспомнил, как всегда одевались перед выходом из дома отец с матерью, и в перебирании их рук по пуговицам было что-то тревожное.

Так он и простоял тогда у калитки, глядя на пустую улицу – больше по ней никто не прошел и не проехал, – стараясь запомнить не видимое из окна пространство. Потом решил, что пора возвращаться, и пошел обратно к крыльцу, несколько раз обернувшись.

3

Прошло время, совсем не ощутимое в воспоминаниях, и однажды летом, когда даже солнечный свет казался зеленым, он сидел на крыльце и чертил перед собой на дорожке буквы очень уж удобной палкой, с которой не расставался целый день. Кто-то прошел мимо, спросил весело: «Рисуешь?» – он, не поднимая головы, узнал отца и после этого уже просто водил палкой, перечеркивая линии, пока дорожка не стала рыхлой, перепаханной. Потом встал, прошелся вдоль забора, провел по нему палкой, подумав, что звук этот напоминает заводимый трактор. На улице слышались голоса – там разговаривали сестра с бабушкой. Казалось, что они говорили о нем, хотя слов нельзя было разобрать. Один голос рассказывал, второй прислушивался и отвечал чем-то похожим. Он остановился и стал ждать, и чем больше он так стоял, тем больше чувствовал, что начинает вместо этих голосов сам себе рассказывать и отвечать, хотя слов он не мог различить, а только делил все так же пополам – сначала проносилось все в одну сторону, потом, соглашаясь и поддакивая этому, возвращалось обратно. Как на качелях, он раскачивался в этом движении, все быстрее и быстрее пролетая одну точку, где хотелось бы приостановиться, оглядеться, но голоса все звучали, раскачивали его, и уже стало совсем нестерпимо, он открыл глаза широко, замахнулся палкой, в последний миг успев подумать: «А ведь испугаются», – и изо всех сил бросил палку. Калитка распахнулась навстречу, и сестра, откинув голову назад, вскрикнула – палка тяжело ударила ее по лицу, и руки сразу закрыли место удара.

Он застыл на месте, глядя сразу на все – и на распахнутую калитку, и на сестру с ладонями вместо лица, и на синее небо, вдруг вспыхнувшее вверху, далеко над лесом, – и вот уже он бежит назад, за дом, и ноги совсем непослушные, вот-вот споткнутся, и он упадет лицом вниз.

Потом он медленно возвращается к калитке, и взгляд останавливается на каждом предмете. Он хочет распахнуть калитку и бежать дальше, к лесу, но на скамейке у забора сидит сестра, глаза у нее совсем сухие и странно улыбаются. Он медленно подходит и садится рядом с ней. Ему становится немного легче, и он боится только, что сейчас услышит ее голос. Но она поднимается и уходит. И вдруг такая тяжесть сваливается на него, неожиданно и грузно, что нельзя и рукой пошевелить. Он сидит один, долго смотрит на лес, на небо над лесом, и хочется заплакать, но тяжесть его не отпускает, и нет ни слез, ни голоса.

Он не помнит, как оказывается в лесу, идет по тропинке, и ему постоянно страшно. Кажется, что в лесу много людей, но их не видно, они спрятались за деревьями, а он все идет и не может остановиться. Листья медленно и бесшумно падают, хотя сейчас и лето, но они всегда падают, их много на тропинке, они шуршат под ногами. На далекой поляне он садится на одинокий пень и оглядывается. Над неровными верхушками деревьев застыло облако, и вот он уже представляет, что сидит на этом облаке и смотрит оттуда на поляну, и далеко, за лесом, видна деревня, и стоит только захотеть, почувствовать внутри себя желание перенестись с одного места на другое – и облако сразу же срывается и плывет, и уплывает лес внизу.

Когда уже начало смеркаться, он испугался, что не успеет выйти из леса, и побежал обратно. И только на лугу приостановился, пошел медленно. Перед домом увидел отца, понял, что его искали, глянул в сердитые глаза. Никто ему ничего не сказал – он пробрался в спальню, быстро разделся и лег, завернувшись в одеяло с головой, сразу засыпая, улетая на том самом облаке, непрерывно боясь, что оно его не удержит.

Утром, проснувшись, он сразу глянул в окно. И обрадовался ленточке, которая, казалось, совсем уже выбилась из сил, мельтеша и не находя себе места. Под сильными порывами ветра она вдруг взлетала и застывала на мгновение, прижимаясь к стеклу, но опять опадала за улетающим ветром, словно собиралась с силами, но ей не давали передохнуть, и нельзя было отвести глаз от этой картины трепета и тревоги.

Когда в доме шаги всех, кто проснулся давным-давно, зазвучали направленно к нему, к спальне, где он затаился в своей немоте, – он понял, что по-другому никак не получится, а придется встать, одеться и пройти через две комнаты, и его встретят взглядами и еще чем-то, чего он и боялся больше всего, – он встал, оделся и вышел, проделав все это с удивительным совпадением. Открылась спасительная дверь на улицу, чистый воздух ветром налетел на него, и он вздохнул, дергаясь и дрожа грудью, как после долгого плача. Земля была холодной, он шел босиком по тропинке, мечтая о каком-нибудь месте – на толстом полене за забором или на пороге старой бани, – где можно было сидеть долго-долго, не меняя своего положения, никуда не переходя, и чтобы никто его не позвал, не окликнул.

Но он знал, что в доме собирались завтракать, и его обязательно позовут – в еще не прозвучавших голосах он уже чувствовал не тревогу, а ожидание, – что он не отзовется, и потом в зовущих голосах появится обеспокоенность, которая сразу всех объединит в сговоре, все разойдутся искать его, и каждый будет, как на охоте, предвидеть встречу с ним: «Тебя все ищут, что ты тут спрятался?» Чтобы этого не случилось, он сам пошел обратно, решив по дороге сразу же после завтрака уйти в лес.

За столом у него что-то спросили, он ответил, словно поняв, что разговор должен быть о постороннем, и эти ненужные слова определяли не сказанное, но главное в эти минуты. Как раз то, о чем то ли нельзя было говорить, то ли вообще не было слов для этого, и объединяло всех, и он чувствовал себя центром, владельцем кубиков, из которых только что построил домик, и любое чужое прикосновение сразу бы все разрушило.

Он быстро ел, не поднимая головы, и, посидев необходимую минуту после того, как запил молоком еду, поблагодарил, удивившись своему голосу, и вышел. Наверное, за дверью сейчас начнется разговор, наверное, все будут вспоминать его в последние дни, все те мелочи, которые он сам забыл, – все это, изменившись, став высказанным, будет окружать вчерашний день с одним сверкающим мгновением – как на фотографии, он видел распахнутую калитку, закрытое ладонями лицо сестры и кусочек неба над ее головой.

Роса еще не высохла – луг дымчато белел, и если оглянуться, то можно было увидеть свои следы. На минуту он задумался, куда бы пойти, какое место выбрать в бесконечности леса, и вдруг успокоился, вспомнив про заброшенную будку на самой верхушке дуба. На самом краю низкорослого ольшаника одиноко возвышался этот дуб, и было странно, что вспомнил он о нем только сейчас.

Идти сразу стало легче, он нашел глазами темную верхушку, стараясь рассмотреть в ней очертания будки, но ничего не было видно в неподвижной густой кроне.

Прошлым летом брат впервые привел его к этому дубу. Показал рукой вверх – там, у самой вершины, было что-то похожее на большое гнездо. И когда они залезли наверх, это гнездо оказалось сплетенным из веток, сбитым из разнокалиберных досточек домиком с крышей. Внутри него сидел Толя, ровесник брата; улыбаясь во весь рот, он сказал: «Ну, как наша будка, законная, а?» Каждый день они ее достраивали и, когда совсем уставали, садились в тесном полумраке, слушали, как шумят листья, как гудит ствол, переглядывались восхищенно и додумывали, рассказывали друг другу, что еще можно сделать со своей будкой – и планы были бесконечными. Сидеть так, втроем, уткнувшись коленями в колени, было уютно, и это было лучшее их время. Потом, к концу лета, чужие хлопцы пытались сжечь будку, но она сгорела не полностью, сгорели только крыша и ветки потоньше.

С братом и Толей они несколько дней ремонтировали, обновляли будку, но потом налет повторился, и постепенно будка оказалась как бы не принадлежащей никому. Наполовину разгромленная, она приняла свой теперешний вид, не вызывая у одних желания добивать ее, у других – обновлять. Она уже ветшала сама по себе, но еще можно было залезть туда, в высокий шум, и особенно горькое чувство подолгу не отпускало от себя. Он потом заметил, что брат иногда уходит в лес один; наверное, он просиживал наверху часами. Полуразрушенная, будка охотней принимала одного, молчание больше совпадало с бесконечным шумом ветра, и этот шум был однотонной жалобой, понятной и близкой.

В лесу было совсем свежо, хотя утро уже переходило в день, начиналось то время, когда сырой воздух растворяется, исчезает до самого вечера, и между деревьями застывают только теплые запахи. Он быстро полез по знакомому стволу, казалось, что ноги и руки сами знают, за какой сук цепляться, на какой наступать. Он прижимался к грубой, мшистой коре, чувствуя всем телом гул, который шел из земли и тянулся к вершине, растворяясь в самых высоких ветках и листьях. Внутри будки так же, как и раньше, пахло обгорелыми и обмытыми многими дождями головешками – ни дожди, ни ветер не смогли уничтожить этот запах.

Усевшись поудобнее, он глянул в сторону деревни. Улица открылась вся, от начала до конца, его дом был как раз напротив дуба и смотрел своими окнами прямо на него; казалось, вся улица растекается от дома и в одну, и в другую сторону, подчеркивая естественность этого прямого взгляда только двух окон. И там, на одном из них, и сейчас дрожит под ветром ленточка, никогда не успокаиваясь.

Будку слегка покачивало, и он вспомнил свой сегодняшний сон. Закрыл глаза – точно так он покачивался, плавно, совсем не чувствуя движения, на облаке, и непонятно было, сам он управляет этим движением или какая-то сила несет его, а он соглашается с ней и подчиняется покорно и с радостью, утопая в этой плавности и покое.

Сколько он так просидел, нельзя было понять, но когда открыл глаза, то увидел, как по лугу, отдаляясь от дома и приближаясь медленно к лесу, шли брат с сестрой. Все вздрогнуло перед глазами и заняло свои определенные места. Быстро вспомнилось и вчерашнее, и роса на лугу, и кусок отставшей коры на стволе дуба – все в странном клубке, и клубок этот покатился стремительно к двум фигурам на лугу, почти неподвижным из-за расстояния.

Наверное, он испугался, потому что рванулся сразу, опустил ноги вниз, хотел слезть скорее – и вдруг представил себя падающим, срывающим листья – так падали выпавшие из рук доски, когда они строили будку, – и он вцепился во что-то руками, застыл на мгновение, потом подтянулся и уселся на прежнее место. Показалось, что он уже не слезет отсюда никогда – сил не хватит, тело ослабело, как в болезни. И он стал смотреть и ждать. Брат с сестрой исчезли за деревьями, наверное, они вошли в лес. Он услышал, как они зовут его по очереди, громко, и подумал, что они не знают, где он.

Брат кричал намного тише, почти говорил – голоса раздавались внизу, у самого дуба, – и он вдруг понял, что брат знает про будку и не хочет его выдавать. От этого странно зачесались глаза, он заморгал, и по щекам потекли слезы.

Потом он увидел, как они возвращаются домой, брат еще оглянулся несколько раз с луга на лес, и вот опять стало спокойно и тихо. Он почти соскользнул по стволу на землю, постоял, не зная, куда же идти, и, все еще плача, ходил долго среди деревьев, спотыкаясь в густой траве.

К вечеру он пришел домой, сидел за столом, мать плакала на кухне, отец кричал громко, ругался, все замахивался, но никак не мог ударить. А он ел, не разбирая, что перед ним, глядя в одну точку на скатерти.

В соседней комнате в темноте сидел брат, и когда он вошел туда, на ходу расстегивая рубашку, брат посмотрел на него из темноты блестящими глазами. Было уже тихо, глаза слипались от усталости, и когда он засыпал, то видел перед собой сидящего в углу дивана брата.

4

Только закрытые глаза были его собственностью – никто не вмешивался в ту жизнь, которая, как за занавесом, скрывалась в этом мраке с особенным освещением. Словно под луной, ходили фигуры людей, мерцали деревья, и странно: небо в том мире с самого начала смешалось с воздухом, став, наверное, этим светом, похожим на лунный. Попадая под этот свет, все становилось понятным, и уже не было потребности связывать слова с предметами, мучаясь несовпадением. Это несовпадение похоже было на то, как стекло впитывало в себя, не пропуская, живую тяжесть птиц на ветках яблони, и от их покачиваний и перелетаний оставались только похожие на книжные страницы картинки.

Таким светом были окрашены только сны, но потом любое воспоминание тоже смешивалось с этим светом, и он с восторгом наблюдал за спокойным движением смешанных красок. Словно оживала и начинала двигаться окраска одного из его карандашей в перламутровых разводах, которые всегда привлекали больше, чем скромная линия, ради которой и жил этот карандаш. Странно было смотреть, как из всего богатства красок, которые были на гладкой поверхности карандаша, на бумагу вырывалась только одна, тусклая и всегда одинаковая.

Он с удивлением понял, что, кроме него, никто не видит этого мира, сплетенного из снов и воспоминаний, и никто не может вмешаться, не став лишь частью, лучиком или пятном в этом свете, сравнить который можно только с лунным.

Этот свет долго мешал ему научиться читать, пока он не догадался уступить, наконец, выпрыгивающему значению каждой буквы, разрешая буквам называть себя самим, соединяться в слова – и только после этого он произносил слова по-своему.

Читать его учили, но в какой-то миг он понял, что все получается совсем иначе, чем объясняют, но в этом никому не признался, а только показал, что умеет произносить слова так, как от него и хотят.

Книжки, которые были у него, сразу изменились, буквы забрали себе все значение, и картинки уже замерли в своей ненужности и даже иногда в несоответствии, противоположности смыслу.

Он уже понимал, что рассматривание картинок – совсем другое занятие, чем чтение слов, даже если слова связывались с этими картинками на странице, и когда уставал от чтения, то рассматривал картинки, и совсем новые чувства подхватывали его и уносили туда, где ни один предмет, который он мог бы назвать, не встречался ему на пути, но он чувствовал необъятное пространство, зависящее от него и связанное только с ним. Видя, как читают взрослые, он уже боялся, что сам читает неправильно, – нельзя же сидеть так, как он, над одной страницей, почти не понимая смысла написанного, – потому что пересказать содержание, как требовали иногда родители, он не умел. Но он справился и с этой задачей, как только понял, чего же от него хотят. И в свой рассказ он помещал все, что не подхватывалось тайным, одному ему известным движением, а так и оставалось на страницах книги. И даже радовался, когда чувствовал, что ему удается подобрать почти все, что не могло подняться и взлететь, а сцепилось друг с другом в своей тяжести, только укрепляясь с повторением.

Уже не страшно было оставаться дома одному – обычно он сидел у печки, прислонившись к ней спиной, глядя в раскрытую книгу, и если поднимал иногда глаза на окно, то все равно казалось, что он продолжает читать.

Время проходило незаметно, вдруг натыкаясь на звяканье ключа в замке – приходили родители, и в эту минуту помещались и шарканье ног, и темное пространство сеней, мелькнувшее за открытой дверью, и свежий холод улыбающихся лиц отца с матерью. Они улыбались и смотрели ему в глаза, спрашивая без слов: ну что же было, как прошло не замеченное им время? – и он тревожился, словно надо будет что-то пересказать, а он не сумеет, словно забыл, что делал здесь один, и, может быть, все кроме него догадываются, что ничего он не сможет рассказать.

Как только он привык к этим возвращениям родителей, то стал замечать, что с каждым разом лица их менялись. Им необходимо было все чаще переглянуться и, встретившись глазами, подтвердить друг другу то, в чем они сомневались и о чем говорили по дороге к дому. Все внимательней они вглядывались в него, как только переступали порог, как-то по-новому гладили его по голове, стараясь заодно потрогать лоб, а он никак не мог сделать свои глаза спокойными и спешил опустить их в книгу, уже не разбирая ни слов, ни застывших картинок.

Несколько вечеров он подолгу не мог уснуть и прислушивался к тихому разговору родителей, которые сидели в соседней комнате за столом. Он представлял, как горит настольная лампа, как лиц почти не видно, и чувствовал, что под этим светом лампы, в тихом звуке голосов что-то решается о нем, и когда несколько раз расслышал свое имя, то вместе с родителями стал думать о себе, словно пробираясь к тому месту, где все станет ясным, где они втроем встретятся и вдруг вспыхнет свет, смотреть на который будет легко и спокойно.

Это место незаметно становилось сном – все чаще он стал видеть одно и то же: что-то похожее на тропинку или длинную дорожку, и поверхность была неровной, исковерканной, складки все собирались, двигались, как истоптанная трава, стараясь распрямиться, и вдруг поверхность начинала двигаться плавнее и уже ползла сама под него, превращаясь в совершенно ровную дорогу. И сон продолжался в этом спокойном движении, плавном и бесконечном.

5

Как-то утром он проснулся от разговора в соседней комнате. Говорили громко, будто ожидая, что его пробуждение, наконец, свяжется с их словами, произносимыми по-утреннему отчетливо и ясно. Он прислушался и по голосу узнал бабушку. В последнее время она приходила совсем редко, принося с собой особенное чувство постоянной скуки. Это непривычное для их дома чувство сразу объединяло всех, и все становились тихими и внимательными. Наверное, в сенях осталась ее палка, готовая упасть от стука двери. Он всегда любил играть с этой палкой, вынося ее во двор, ожидая, что его позовут и он побежит, с готовностью протягивая палку бабушке, глядя, как ее рука привычно обхватит гладкую поверхность, и это будет уже началом странной и смешной походки – бабушка, словно играя, будет вычерчивать за собой по тропинке прерывистую линию с твердыми точками.

Улыбаясь и щурясь ото сна, он вышел в ту комнату, где сидели за столом родители с бабушкой. Все они повернулись навстречу, подтвердив этим свое ожидание, и почти одновременно сказали:

– Доброе утро. Проснулся?

Он кивнул, все так же улыбаясь, протирая кулаком глаза. Вышел быстро в сени, глянул на палку – она не упала, а только немного сдвинулась, успокоившись верхним концом в ложбинке на стене.

Во дворе было столько света, что он и не смог открыть глаза широко, а стоял, привыкая и к этому холоду, и к яркому небу, по-весеннему чистому, и хотя еще был мороз, все вокруг уже ждало тепла, с крыши вот-вот должны были закапать медленные вначале капельки, лед на дорожке уже был не скользкий, а влажный сверху, и когда он глянул на скворечник, всегда застывший и неживой, то увидел сверкающую птицу и услышал, как ясно и звонко она пропела, словно кто-то чиркнул по стеклу железом – и зазвенел, задребезжал этот голос. Свежо и весело было во дворе, пахло от сарая живым теплом, и он еще долго стоял, пока не вспомнил, что надо идти в дом.

На полу, закрыв все свободное место, лежал кожух. Он чуть не споткнулся и остановился, удивленно глядя на мать. А она взяла его за руку и осторожно, будто несла что-то стеклянное, повела вокруг кожуха в другую комнату. Там села на диван, взяла его на колени и стала говорить, покачиваясь, словно убаюкивая его:

– Ты не бойся, не бойся. Бабушка полечить тебя пришла – полечит, и ты будешь у нас веселенький, кто-то испугал тебя – ты скажи бабушке, где ты испугался? Вспомни и скажи – может, на улице, когда один игрался?

Он молчал, было хорошо и тепло покачиваться, но вот скоро надо вставать, идти в комнату и там ждать, пока не кончится все, чего он не понимал. Он чувствовал, что и взрослые не понимают и поэтому такие тихие и осторожные. Когда они с матерью вернулись, отец поправлял кожух, и похоже было, что кожух живой – так аккуратно, почти не прикасаясь, отец стряхивал с него невидимые соринки.

– Ну, ложись.

А он и до этого догадался, что надо ложиться, и опустился сначала на колени, потом неудобно прилег, чувствуя неловкость. Все стояли над ним, а он лежал, и хотелось закрыть глаза, чтобы не видеть перед собой близко бабушкиных валенок – галоши были еще мокрыми, и на них мелькнул, отражаясь от окна, тусклый свет. И хотя бабушка наклонилась к нему и спросила: «Кто тебя испужал, скажи мне», – он молчал, чувствуя, что говорить сейчас совсем нельзя. Даже сказать: «Не знаю» – он не мог. Он прижался ухом к густой шерсти кожуха, слушал, как глухо в полу отдаются шаги бабушки, которая ходила вокруг него, и казалось, что издалека, из темноты он слышит и перекрученный, резкий голос сверкающей птицы – и весь дом звучал шагами, шорохами, он впервые слышал эти звуки, которые, оказывается, совсем по-другому жили в полу и гудели, словно хотели вырваться в то пространство, где все ясно и прозрачно.

Он открыл глаза – бабушка беззвучно шептала, отрезая ножницами кусочки шерсти от кожуха, собирая их в свой сухой кулачок. Потом его тронули за плечо, словно хотели разбудить, и он даже неохотно встал. Прямо перед лицом он увидел комочек шерсти, к которому поднесли спичку, но комочек только задымился, не вспыхнув, и сразу резкий запах дыма прилип к нему, начал обволакивать. Он слышал: «Нюхай, нюхай хорошенько, не отворачивайся». Голова закружилась, но он знал, что все уже кончилось, – и действительно, кожух подняли и повесили за печку, ножницы лежали на столе, и вот уже бабушка вышла, и он сам, соскользнув со стула, тихонько прошел в другую комнату, закрыв за собой дверь.

Сел на диван, раскачиваясь и ни о чем не думая, стал ждать, что же будет дальше. За дверью говорили вполголоса, но он уже и не прислушивался. Он смотрел на дверь – вот она открылась, мать принесла ему одежду, и он понял, что сейчас надо будет выходить во двор.

Бабушка стояла в сенях и ждала. Мать даже подтолкнула его, сказала: «Ну, с Богом», – рука его оказалась в бабушкиной шершавой ладони, и они сошли с крыльца. Он оглянулся, заметил, что палку бабушка с собой не взяла, и подумал, что вместо палки – он, в той же руке держит она его, и он постарался идти прочнее, твердо ступая по нескользкому льду с вмерзшим в него навозом, мелкими щепками – все это словно всплывало наверх из-подо льда и становилось сразу сырым – так и тает лед, подумал он.

Они долго что-то искали, и он не спрашивал, боясь, что бабушка опять будет просить: «Скажи, кто тебя испужал?» Он сам вспоминал все из той жизни, связанной с людьми, которых он встречал, выходя на улицу, и никак не мог вспомнить, чтобы кто-то замахнулся на него, громко при этом крикнув, – так однажды он видел, как сосед, огромный старик с заросшими щетиной щеками, замахнулся на собаку и та стремительно отскочила, взвизгнув так жалобно, будто удар уже был нанесен. И он сейчас не мог понять, кто же его испугал, и не мог никого вспомнить, а старик – тот всегда проходил молча, даже не глядя в его сторону, и он только ждал, когда старик проплывет рядом, обдав его запахом чужого дома.

Бабушка мелко переступала, поглядывая на стены сараев, всяких пристроек, и уже тащила его к дому, где и жил тот старик. Сарай, стоящий в стороне от дома, чуть покосился, и к его стене были приставлены толстые палки, такие толстые, что можно было их назвать бревнами. Они подошли совсем близко к этому сараю, и бабушка остановилась, чтобы отдышаться. «Ну вот, в самый раз, надо было сразу сюда идти, – сказала она. – Не бойся, подлезь под эту подпорочку, а я пошепчу», – и она подтолкнула легонько, управляя им так, чтобы он понимал, куда ступать. Подпорка была высокой, выше головы, и совсем легко было под нею пройти. Он косился на бабушку, видел, как она шепчет, почти закрыв глаза, руки ее стали вдруг сильными, и она почти волочила его под подпоркой – он только перебирал ногами. У самой стены сарая пучками выбивалась сухая прошлогодняя трава, он смотрел на нее, от ветра трава покачивалась и еле слышно шелестела – похоже было, что и трава шепчет, привыкнув и к ветру, и к холоду, – и ему показалось, что как раз эту траву он и видел уже когда-то, и хотя ветер налетал порывами, трава качалась плавно – так, как хотела того сама. Он ходил вокруг подпорки, глядя только на траву, мучаясь своим неумением вспомнить, на что же похоже это плавное и спокойное шевеление. Шепот над головой сливался с шершавой поверхностью подпорки, с ветром, который словно успокаивался в траве, а он все не мог вспомнить и только тревожился слитностью всего видимого с тем, что затаилось в нем и не могло так просто себя открыть, обнаружить.

Потом бабушка сказала: «Ну, все, слава Богу», – оттащила его от вытоптанного кольца шагов вокруг подпорки, поправила платок, и они пошли обратно. Он хотел идти один, но бабушка крепко держала руку, и он молча глядел себе под ноги, узнавая по всем мелким кусочкам льда дорогу, по которой они шли сюда совсем недавно.

У крыльца он выдернул руку, сказал: «Я погуляю», – и побежал быстрее за угол, чтобы бабушка не успела его остановить. Выскочил за калитку, посмотрел по сторонам и заметил, что скамейка возле забора уже освободилась от снега, стала сухой и голой, и он поспешил залезть на нее, чтобы хоть немного посидеть, закрыть глаза и послушать – с открытыми глазами всегда труднее расслышать все звуки, которые носятся в воздухе, и если не прислушиваться, они могут и не слететься, не смешаться ветром в беспрерывный шепот.

На лугу снега уже осталось мало, он собрался, уплотнился по канавкам и впадинам. Через мутноватый и густой воздух лес казался поднятой вверх, вздыбленной пашней, только верхушка высокого дуба выделялась одиноко на чистом небе. Дуб стоял почти на самом краю, и будка на нем отсюда, от улицы, походила на гнездо птицы. Даже хотелось, чтобы над этим гнездом, на самой вершине, сидела сейчас птица, отдыхая после долгого перелета, не двигаясь, только ожидая, что пройдет томительное время, и деревья станут покрываться зеленью, и лес станет привычным, и не так одиноко будет торчать эта высокая верхушка.

Он услышал сзади постукивание палки по крыльцу – это бабушка собиралась уходить и стояла с матерью на крыльце, переступая с ноги на ногу, опираясь на палку. Мать позвала его и, когда он подошел, сказала: «Сынок, ну что ты сидишь на лавочке, еще холодно, и сквозит там через забор – иди в дом». Он почувствовал, что действительно замерз, и, быстро сказав бабушке «до свидания», прошмыгнул в дверь.

На полу лежали ослепительные пятна света, занавески были раздвинуты до отказа – казалось, ярким светом проветривается неподвижный воздух комнат. Он не знал, что сейчас делать, чтобы это совпало с желанием родителей. Взял книгу, смотрел в нее, не читая, косясь на дверь, ожидая, что войдет мать или отец и надо будет совсем по-новому взглянуть навстречу.

А вечером, когда уже засыпал, он боялся, что опять увидит сон, который начинается взбудораженной и бугристой поверхностью – наверное, он боялся, что сейчас она уже никогда не сможет распрямиться. На мгновение показалось, что сон наплывает на него, и он открыл глаза в темноту комнаты. Еле различимы были предметы, он взглянул в сторону окна, и ему показалось, что там, за черной рамой, шевелится что-то. Но сон навалился на него, несмотря на открытые глаза, и, совсем засыпая, он успел увидеть ту сухую траву у сарая, и сразу же все исчезло. Он мгновенно перескочил неизвестную черноту, не помня времени, за которое вечер превратился в утро, и, уже поднявшись с кровати, понял, что ему ничего не снилось. Раньше он никогда не думал о прошедшей ночи, связанной с увиденным или неувиденным сном, – раньше все случалось само собой, сны прилетали откуда-то, и он потом вспоминал их, но в это утро прошедшая чернота ночи оказалась неожиданной. И вот там, в другой комнате, родители ждут, когда он выйдет, чтобы взглянуть на него и подумать о том, чего он никогда не узнает. И вчера, когда он лежал на кожухе, и потом, когда кружился вокруг подпорки, глядя на траву, что-то уже вздрогнуло и начало расползаться, оставляя родителям одну свою часть, а ему – другую. Он вспомнил книжную страницу, на которой картинка своей свежестью и яркостью обозначала одно, а в словах, пестревших однотонной россыпью, таилось другое, мерцающее и не только не совпадающее с картинкой, но и не терпящее повторения при новом, случайном раскрытии книги на той же странице.

Как только он распахнул дверь и увидел глаза отца, то удивился самому себе – ему вдруг стало весело, он улыбнулся, сказал громко: «Доброе утро», – и огляделся вокруг, замечая и накрытый для завтрака стол, и отражение в зеркале стены с закрытой дверью, за которой, казалось, остался тот, на кого он был так похож совсем недавно.

Но все равно он чувствовал, что и это – не то, что надо делать, что и эта утренняя веселость пугает и отца, и его самого. Когда умывался и смотрел, как падают капли и разбегаются по воде быстрые дрожащие круги, он все мыл и мыл лицо, пока не защипало в глазах. Он и за стол сел, улыбаясь и щурясь – то ли от яркого света, то ли от страха поднять глаза.

– Ну, что снилось? – спросил отец, и он даже вздрогнул от этого вопроса. Почему раньше почти никогда отец не спрашивал его об этом?

– Ничего не снилось, совсем ничего, – он быстро ответил, не успев ничего придумать. Надо было рассказать давнишний сон или что-нибудь ответить другое, а он почему-то боялся, что и отец встревожится вместе с ним, но тот усмехнулся и просто сказал:

– Это хорошо, значит, крепко спал. Я, когда молодой был, снов никогда не видел. Засыпал – как в яму проваливался. Ты вчера уморился, вот и спал крепко.

«Да, конечно, я просто спал крепко», – подумал он.

Но больше он ничего не сказал и хотел только быстрее доесть, а потом выйти на улицу и ничего не думать, а побежать куда-нибудь, найти место, где снег уже полностью растаял и совсем по-весеннему тепло.

Но выскочил он не на улицу, а за дом, побежал по той же дорожке, по которой шли вчера с бабушкой, и, забыв о том, что может выйти старик сосед и увидеть его возле своего сарая, уже стоял возле той самой подпорки и смотрел на траву. Снег возле нее совсем оттаял, и вылезла черная и мокрая земля.

Он взялся за подпорку, вспомнил, как скользила рука по этой старой, с трещинами, поверхности, и оглянулся. Никого не было видно, только несколько кур копошились в сухом прошлогоднем навозе. И он, не зная, что надо шептать на самом деле, начал вертеться вокруг подпорки, пригибаясь и проговаривая тихонько слова, которые приходили ему в голову. За стеной сарая вдруг шумно выдохнула корова и, наверное, потерлась боком о бревна – он услышал громкий шорох. Он остановился и словно увидел себя со стороны – стало стыдно и страшно: а вдруг выйдет сейчас старик. Он побежал к своему дому, и куры, закудахтав, побежали перед ним по тропинке, в самом конце только догадавшись свернуть в сторону, на остатки грязного снега. Миновав крыльцо, выскочил на улицу. И не знал, куда ему бежать дальше, а останавливаться не хотелось. Пошел уже спокойней, скамейка проплыла мимо. Вчера он сидел на ней, но не хотелось повторения ни в чем – он боялся увидеть все таким же, как вчера, боялся что-нибудь вспомнить и даже не поворачивал голову ни в сторону леса, ни на скамейку, а уткнулся взглядом себе под ноги и шел куда-нибудь подальше от дома, туда, где продолжалась не видимая из окна улица.

И когда дом его остался далеко сзади, скрылся за другими домами, за выступающими на улицу палисадниками, он увидел, как впереди, прямо на сухом бугорке, стоят кучкой дети. Зимой он с ними катался на санках на этом же месте, а сейчас они стояли и рассматривали что-то на земле. Он подошел ближе и увидел, что они собираются разметить площадку для игры в черту, но сухой земли не хватает – по краям площадки много грязи. Рядом лежала ненужная пока баночка из-под ваксы. Один из них приминал грязь, месил ее и говорил, что так она быстрее высохнет.

Он остановился немного сбоку. Он и играть не хотел, но все же стало грустно, что еще не началось то время, когда можно стоять и смотреть, как кто-нибудь ловко прыгает на одной ноге, двигая баночку по гладким квадратам. Все молча следили за игрой, не отрываясь, и, наверное, каждый, засыпая вечером дома, все еще видел перед собой эти квадратики с остановленной перед следующим движением баночкой. Ему захотелось спросить Сашку или Толю, как их лечили от испуга, но он побоялся, что они этого не знают и будут над ним смеяться. «Их, наверное, совсем по-другому лечили», – подумал он. Потом он прошел по улице еще дальше, в самый ее конец, несколько раз оступился в лужу, промочил ноги и вернулся домой.

Разделся и подумал, что и читать ему совсем не хочется – заранее он представлял почти все книги, которые мог бы взять в руки. Он прошел мимо стола, на котором они лежали, и стал смотреть на мокрое стекло. Капли застыли на нем, и совсем редко одна неожиданно вздрагивала, сталкивалась с другой, и уже крупная капля находила себе дорожку и медленно стекала вниз. Сзади хлопнула дверь, и, чтобы не оборачиваться, он перешел к другому окну, в спальне, и долго еще так стоял, думая, когда же пройдет этот длинный день.

Прошел не только этот день, но пронеслись быстро еще много других, похожих друг на друга, и каждое утро, когда он выходил во двор, голова сама поворачивалась в сторону соседского сарая, он видел знакомую подпорку и, хотя больше никогда к ней не подходил, видел, словно перед собой, ее неровную поверхность с глубокими трещинами и траву внизу, только трава эта, наверное, уже давно скрылась под новой и зеленой, утонула под ней и исчезла.

Хотя наступило лето, они с братом и с Толей никогда не ходили к своему дубу. Несколько раз, проходя мимо, он даже поспешил пробежать это место и только от улицы оглянулся. Будки не было видно в густой зелени, и он думал всегда, что если брат позовет, то, конечно, они пойдут туда – достраивать, подправлять свое гнездо, но брат не звал никогда, а одному идти к дубу не хотелось. Каждый день он ждал, что его опять станут лечить, хотя не представлял, как можно будет по картофельной ботве дойти до той самой подпорки. Когда приходила бабушка, он готовился к тому, что вот-вот его позовут и будут говорить: «Не бойся, не бойся», – эти слова засели у него в ушах, будто кто-то шептал их внутри.

Он стал замечать, что не только ему тяжело смотреть в глаза отцу – что-то наплывало, как слеза, и хотелось моргнуть, избавиться от невидимой пелены, и глаза уже начинали мерцать, и легче всего было просто отвести взгляд в сторону, – но и отец тоже, когда заговаривал с ним, словно говорил всегда не о том, слова выходили чересчур ласковыми и шутливыми. Казалось, что отец знает что-то тайное и даже стесняется этого и не хочет сказать.

Что бы он ни делал сам, один, он думал, что может сказать при этом отец, и казалось, он слышит его слова.

Однажды, когда отец ремонтировал крыльцо, прибивая новые дощечки, только что оструганные рубанком, он сидел рядом, смотрел, как стремительно входят под ударами молотка гвозди в гладкую поверхность, – и вдруг промахнулась рука, молоток ударил прямо по пальцам, отец подскочил, замычал от боли. А он, не успев даже удивиться себе, вдруг громко сказал: «Дурак!» – и широко раскрытыми глазами уставился в лицо отцу, застыл так на мгновение.

Потом, отскочив в сторону, побежал изо всех сил за дом, не зная, куда он бежит и зачем, только стараясь не упасть, не споткнуться, и уже на углу оглянулся быстро – отец гнался за ним, протянув вперед руки. Он испугался, закричал во весь голос и услышал, что отец тоже кричит: «Не бойся, подожди, не бойся, сынок», – но нельзя было остановиться. Отец обогнал его, поймал на руки, подхватил вверх, а он все брыкался, стараясь вырваться. Отец прижал его к себе и понес обратно к дому, приговаривая: «Ну что ты, глупенький, ну что ты плачешь».

Потом, когда прошло время и он успокоился, то стянул тихонько молоток и, спрятавшись в углу двора, ударил себя по пальцам. Было так больно, что слезы сами полились, и он отбросил молоток в сторону, зажал руку и долго так сидел, не разгибаясь, затаив внутри боль и еще что-то страшное, что никак не могло смешаться со слезами.

6

Когда спрашивали его в то время, как спрашивают у всех детей, кем он хочет быть, он отвечал: «Космонавтом». Сразу согласившись на эту игру, которая всегда начиналась одним и тем же вопросом взрослых, он и отвечал по правилам, требующим простоты и однозначности. Но сам чувствовал, что игра эта – временная и первыми, конечно, прекратят ее взрослые, а на самом деле никакими словами нельзя ни спросить об этом, ни ответить. Сами слова «кем ты хочешь быть» были похожи на пожимание плечами. Иногда так и хотелось сделать, соединить этим вместе вопрос-ответ, но он, хотя и пожимал плечами, все-таки успевал сказать: «Космонавтом». А одновременно с этой игрой внутри него откуда-то возникала другая – наверное, без всякого начала и конца, без условий и правил, скорее, это было состоянием, которое можно и не замечать, но оно все равно не прерывается ни на минуту. И только когда он слышал: «Кем ты хочешь быть?» – то начинал чувствовать внутри себя сладкое замирание и ясность. Казалось, что все вокруг состоит из слов, и если выбрать одно, то оно оставалось тревожным и непонятным, но появлялись другие слова, они слетались откуда-то, он умел ими не то чтобы управлять, а следить за ними неотрывно – и непонятное, тревожное слово, окруженное несколькими прилетевшими, вдруг теряло свое напряжение. Это спасение от страшной тревоги, объяснение одного слова другими превращалось в цепочку слов.

Ему казалось, что он может так объяснить все слова, все предметы, и странная уверенность успокаивала его. «Ночь – это…» – и цепочка уже мерцала, требовалось только небольшое усилие, чтобы она не оборвалась и не прекратилось это мерцание. Конечно, он не думал, что этому занятию есть название, но, когда его спрашивали, кем он хочет быть, сама собой начиналась эта внутренняя игра, и он чувствовал, что она не прекратится, когда он вырастет. Он мог бы сказать: «Вот так я и хочу делать всегда, таким я и хочу быть», – но знал, что объяснить это не сможет никому.

По тому, как дни стали похожими друг на друга ожиданием того нового, чего в них пока еще не было, – чувствовалось, что лето прошло, осталось только дождаться его конца. Последние дни были заполнены одинаковым теплым светом, и особенно похожи друг на друга были закаты вечерами, когда солнце долго-долго готовилось повиснуть неподвижным красным шаром над самым горизонтом, и потом, вдруг соединившись с ним, уже медленно опускалось – и нельзя было оторвать взгляда, пока оно совсем не исчезало, оставив после себя на краю неба тускнеющий огонь.

И вот он просыпается раньше обычного – стремительно проносится испуг, не проспал ли, прислушивается к голосам в соседней комнате, смотрит на стул рядом с кроватью – там лежит новая одежда, которая уже называется школьной, и кажется, что стул за ночь передвинули: в утреннем свете он выглядит совсем по-другому, чем вчера.

Он подхватывается с кровати, и уже безостановочно понеслись минуты, в каждую из которых вмещается целое событие: выскочил во двор, потом на огород – оттуда хорошо видна дорога, еще не тронутая после ночи; словно удостоверившись, что дорога на месте, он бежит обратно, одевается быстро, успевая все же порадоваться непривычности новой одежды, завтракает, косясь на ранец. Родители заняты своими делами, но вот мать проходит мимо, он смотрит на нее и не выдерживает, улыбается так, что кажется, улыбка так и останется у него на лице навсегда. Наконец можно выходить, он натягивает ранец и вспоминает картинку из книги. На картинке много цветов, детей, и взрослые стоят, наклонившись к детям, словно стараются заглянуть им в глаза.

Поле за огородами огромное и выпуклое, дорога поднимается вверх, и на ее середине вдруг оказываешься в самой высокой точке – если оглянуться вокруг, то видно далеко во все стороны и хочется кружиться, скользя взглядом по горизонту.

Все мелькало, сорвавшись с привычного постоянного места, и потом, вспоминая тот далекий день, он всегда думал, что на этой дороге посреди поля впервые почувствовал возможность соединить и себя, и все видимое перед собой с теми словами, которые могли бы все назвать; казалось, от каждого предмета, вздрогнув, отлетало слово, устремляясь в новую, всегда будущую жизнь, не настигая ускользающего своего смысла и уже не умея вернуться назад.

7

Осенью эта дорога притягивала к себе все пространство поля, и хотелось смотреть поверх нее далеко – туда, где дымка над горизонтом соединялась с грустью и покоем. Любое воспоминание всегда залетало на эту осеннюю дорогу и оживало, наполняясь густым и синеватым воздухом поля.

По утрам он спешил отойти от дома до того места, где дорога уже полностью была сама собой, и там шел медленней, растягивая для себя необъяснимую радость. Но вот уже вырастали впереди дома, за ними была школа, и он попадал в странное состояние, когда каждая следующая минута вытягивалась, вырастала из только что прошедшей.

Школа его удивила с самого начала необычностью поведения всех, кто переступал порог класса. Казалось, у каждого, кто сидел рядом с ним, вот-вот отнимут что-то, и напряжение делало всех похожими. Он сразу понял, что говорить можно немного меньше, чем знаешь, и это его беспокоило: он никак не мог определить границу и, сидя за партой, не отвечая, чувствовал, что играет с собой, словно учит себя тому, что и так уже знает. И даже завидовал учительнице, которая привычно притворялась не умеющей ни читать, ни считать и спрашивала иногда смешные вещи – казалось, она шутит. Что нарисовано на этой картинке? Какой квадратик больше? И он думал сразу, что, может, надо бы сказать наоборот, иначе какой смысл во всем этом?

Наверное, он даже уставал от этого и, когда звенел последний звонок, торопился и бежал, чтобы скрыться поскорее за крайними к полю домами. Шел, потихоньку успокаиваясь, по той же дороге. Если кто-то шел впереди, он отставал, стараясь вспомнить, как утром было легко и радостно. В школе он видел песочные часы и сейчас сравнивал свое возвращение домой с переворачиванием этих часов – вот струйка полилась, полилась, и начал расти невысокий бугорок, и трудно уже оторвать взгляд от аккуратной желтой горки.

В этой будущей жизни, которая станет с годами все менее объяснимой, количество обыкновенных предметов, связанных с воспоминаниями и чувствами, окажется бесконечным, и он будет только удивляться, переживая свою беспомощность найти начало этих прочных связей, объяснить их, и в конце концов согласится со своей способностью думать, вспоминать и чувствовать, наблюдая внезапные возникновения перед ним этих разнесенных во времени и сменяющих друг друга предметов. Песочные часы, катящийся по наклонной парте карандаш, пятно чернил на ладони, облако, существовавшее только однажды в такой причудливой форме, последнее яблоко на уже безлиственной антоновке на Покров, мучительные и мычащие глаза коровы, когда ее грузили на тележку трактора, следы отца в снегу, заметаемые наполовину, и он, идущий сзади, оступается, не умея так широко ставить ноги, успевая заметить, что поземка у отцовских ног проносится так быстро, что кажется, отец заваливается набок…

Роение таких картинок перед глазами будет требовать чужого для него усилия, чтобы заставить их соединиться, быть вместе, не перечеркивая друг друга; но непонятная сила сметает все и влечет его дальше – туда, где он может увидеть что-то, еще ни разу не повторенное.

Но на этой дороге, когда возвращался из школы, ему было спокойно, он не спешил, смотрел даже не по сторонам, а просто вокруг, и все видимое было единым, переливающимся и радостным. С верхней точки поля видны были дальние деревни, блестели под солнцем крыши, он переводил взгляд на свой дом, почти полностью открывшийся, и чувствовал, что дорога покидает его и остается сзади, дожидаясь вместе с ним завтрашнего дня.

И на пороге, пока вытаскивал руки из лямок ранца, выбирал место на полу для ботинок, уже возникало волнение, он пробегал в дальнюю комнату, косясь на зеркало, словно хотел проверить, совпадает ли отражение со странным ожиданием, которое растворилось во всем доме, в крестовинах окон, во всех предметах, в словах родителей. Они спрашивали о школе, он отвечал, не умея ни сказать, ни почувствовать до конца неуловимое перемещение слов, неудержимых на своих местах. Смысл сказанного сразу менялся, и он никак не мог примирить свои молчаливые слова с ними же, произнесенными.

Но потом начиналась обыкновенная череда занятий – переодевание, еда, работа; он делал все быстро, подгоняя себя, чтобы не приостановиться в пустом времени.

Ему нравилось ходить за водой, когда солнце уже начинало садиться. Отец запрещал наливать полные ведра, но он все-таки наливал чуть выше рубчиков, нес, стараясь ни разу не остановиться за всю дорогу от колодца до дома. И когда шел еще раз к колодцу, смотрел прямо на солнце – оно уже было неярким, нижним краем касалось лип на краю улицы, и в этом вечернем свете улица замирала, накапливала к ночи тишину.

Перед тем как уснуть, он всегда подолгу лежал с открытыми глазами, зная уже, что сон не придет, пока прошедший день не затихнет в нем, не расстанется с ним. Похожий на вздох, день вспоминался своим внезапным утренним началом, проносился повторением всех событий и застывал в сером пятне окна с мерцающими звездами. Это мерцание так совпадало с молчанием, в котором только и держались слова прошедшего дня, что растворялись и таяли все ощущения, тело становилось невесомым, и он засыпал.

И приходил полный покой, не тревожимый ни называнием всего виденного, ни объяснением – все происходило настолько само собой, что назавтра оставалось лишь удивление от недостижимой никогда наяву радости, и помнил он скорее не сами сны, а эту радость. Если он пытался вспомнить сон от начала до конца, заставляя его стать обыкновенным воспоминанием, то все каменело, тяжелело на глазах и падало ненужным предметом. Страшно вспоминать сны – они сразу исчезают, оставляя ничего не значащие обрывки, и только иногда вспыхивают своей необъяснимостью, улетая в будущую жизнь, как подпрыгивающий над водой камешек – размытые по краям картинки, совершенные в своей естественности.

Вот кто-то взрослый ведет его за руку по тропинке в лесу, говорит не останавливаясь, и ни одного слова не разобрать отдельно, но все это звучит, как шелест листьев – ясен весь смысл, до последнего листочка, вот уже надо ответить, и вдруг он чувствует, что перед своими словами надо что-то изменить, нарушить в том, что видит перед собой. Быстро припадает к земле, над ним проносится густая ветка с шуршащими листьями, и после этого он уже может говорить: «Но для тебя по-другому шумят кусты», – и кусты вдоль тропинки шевелятся, в шевеление их вмешиваются и эти слова, и тот шелест, который он слышал мгновение назад…

А вот он видит маленькую девочку, которую ничем не успокоить, и хотя она не плачет, в глазах ее застыло что-то не растворимое словами, и он чувствует со страхом свою беспомощность, оглядывается – никого больше нет в тесной комнате с черными окнами, он смотрит опять в глаза девочки, и приходит спасение, он поднимает ее на руки, ставит на стул и поит ее из кружечки, и девочка, подняв вверх голову, как птенец, пьет, на глазах вдруг становясь живой и тяжелеющей этим оживлением – и он радуется, смеясь и вздрагивая всем телом…

А утром, привыкая с закрытыми глазами к своему пробуждению, он вспоминает окно, мелькающую за ним ленточку – и видит все на своих местах.

8

Скоро во всем, что было связано со школой, стало больше привычного, чем неожиданного. Он привык сидеть весь урок почти неподвижно, незаметно начинал чувствовать этот отрезок времени физически, угадывая ту минуту, когда пора быть звонку, привык ко всем шумам и запахам, которые всегда были одинаковыми в классе. И одновременно стал замечать, что все понятное и привычное для него он делает быстро, словно торопясь быстрее избавиться, освободиться. Если учительница писала на доске и потом весь класс хором читал – он видел, как буквы терпеливо ждут, пока их наконец узнают, видел, как различаются по настроению одинаковые, но чуть по-разному написанные слова – и это было его игрой, о которой никто не знал. Когда писал в тетради, стараясь не залезть за голубенькую линию, то с трудом себя удерживал – ему казалось, что следующую букву рука сама, получив тайное от него разрешение, выведет как раз на этой линии, перечеркнув ее, радуясь своей победе. Он словно боялся, что его заполнит до отказа умение делать все так, как надо, и новой его игре не останется места, но с радостью замечал, что все понятное уменьшалось в размерах, освобождая место, и он, как когда-то из кубиков, старался построить в пустом пространстве что-то незнакомое и ни разу не существовавшее.

Однажды учительница, отложив в сторону журнал и облокотившись о чистый стол, неожиданно улыбнулась и сказала: «А сейчас мы все расскажем, кем мы станем, когда вырастем». Все по очереди начали подниматься и громко говорить, называя профессии. Он сидел в стороне, его очередь еще не подошла, и с тревогой смотрел, как поднимаются, хлопая крышками парт, ученики, а он все не знал, что сказать. С каждым услышанным словом исчезала возможность его повторения, а голоса были все ближе. Можно было опять, как и когда-то, сказать, что хочет стать космонавтом, но сейчас он искал то слово, которое скрывалось в будущем, не показавшись еще ни разу. И когда поднялся, помолчал некоторое время, а учительница ободряюще сказала: «Ну, а кем же ты будешь?» – выдавил из себя: «Летчиком», – и сразу почувствовал такой ясный стыд, что казалось, после этого он вообще не скажет ничего.

В тот день он не обрадовался ни звонку, ни своему одиночеству на дороге – шел, глядя себе под ноги, стараясь вспомнить ту ясность, которая бывала в нем, когда он чувствовал свое умение назвать и объяснить одно слово многими другими. «А может, это и не называется никак», – подумал он.

Возле дома он встретил брата, который хитро улыбнулся, словно знал что-то новое и не хотел пока об этом говорить. «Наверное, кто-то приехал», – подумалось, и он поспешил в дом.

Но там были только отец с матерью – они, склонившись друг к другу, читали тонкую тетрадку и смеялись. «Вот молодец, это ж надо, взял да и написал, и заголовок даже вывел, и красиво», – говорила мать и легонько встряхивала тетрадку. Они оглянулись на стук двери, и мать сразу же протянула к нему тетрадь: «На, сынок, почитай, что Коля наш отчебучил – написал, как вас пчелы покусали».

Он взял тетрадку и пошел в другую комнату – за дверью все еще слышались веселые голоса и смех. Вверху первого листа было написано крупно: «Пчелы». Он подошел к окну, положил раскрытую тетрадь на подоконник и стоя стал читать.

«Мы пошли гулять на улицу. Мы гуляли возле Мишки. И на нас напали пчелы. Мы побежали, и пчелы укусили всех».

Исписана была одна только страница, и он вспомнил, как летом вылетевший рой искусал их всех. Когда они с Колей прибежали наконец домой, отец выдавливал у них по всему телу пчелиные жала – несколько дней они ходили опухшие, весело смеясь друг над другом.

Он еще раз перечитал эту страничку, удивляясь странному несовпадению слов на листке с тем, что было тогда летом – с теми криками, бегом, когда ноги не успевали за телом и спотыкались, и они падали, подхватывались и бежали вдоль улицы, и страшна была неостановимость всего. «Ну конечно, все же не поместилось на странице», – подумал он и все вспоминал тот день. Зашла мать, спросила: «Ну как, прочитал?» Он кивнул, протянул ей тетрадку. Мать засмеялась: «Это ж надо, все уже и забыли про то, а он, видишь, написал».

Потом вышел во двор, нашел там брата, улыбнулся ему и хотя ожидал от себя каких-то слов, но не знал, что надо сказать. Молча они вышли на улицу, посидели на скамейке. Он хотел сказать про будку – что она, наверное, совсем высохла там, на дубе, но вовремя спохватился, решив, что говорить можно только о тетрадке, и промолчал. Когда они уже возвращались в дом, он спросил у брата: «А кем ты хочешь быть?» Брат глянул удивленно и ответил: «Не знаю». – «И я не знаю», – он засмеялся от легкости, вдруг появившейся в нем, и вспомнил, что надо делать уроки. А когда сел за стол, то начал искать совсем чистую тетрадку, нашел и долго смотрел то на нее, то в окно. Ветра не было совсем, и ленточка висела свободно, невидимая в своем спокойствии.

Когда он почувствовал, что за спиной кто-то стоит, накрыл грудью тетрадку, оглянулся и увидел отца. «Что, уроки готовишь?» – спросил отец, и он закивал поспешно. Отец отошел, а он глянул на страницу, прочитал вверху «Пчелы» – и дальше были такие же слова, как и в той, Колиной, тетрадке…

Он зачем-то вырвал лист, сложил его пополам и вышел в другую комнату к отцу, быстро подошел поближе и протянул сложенный листок. Отец молча взял, серьезно прочитал, опять сложил листок и сказал: «Молодец». И все, погладил только по голове, словно хотел, чтобы он повернулся и ушел. Он вернулся к столу, на котором еще лежала тетрадка, и вспомнил, как в школе ему было стыдно. Стукнула дверь, в дом зашла мать, слышно было, как они разговаривают с отцом. Мать вошла, вытирая о полотенце руки: «Ну-ка, дай и мне почитать, что-то вы с Колей сегодня расписались», – и осторожно улыбнулась. Он сунул ей лист и побежал к двери, хлопнул громко, сразу испугавшись, что отец будет ругать за это, выскочил во двор и быстро оказался за домом, на огороде.

Уже воздух потемнел, и только небо еще сохранило дымчатый свет. У самого горизонта оно тлело последним огнем. Он повернулся быстро, глянул по всему небу и впервые увидел, как цвет его из красного переходит в темно-синий, даже фиолетовый. Ни одной звезды еще не было, и хотелось дождаться, в каком месте появится первая, хотелось заметить неуловимое ее появление.

9

Однажды в душном ночном вагоне он будет лежать навзничь на нижней полке и смотреть через перевернутое окно на догнавшую его луну, вздрагивающую от скорости и от страха исчезнуть из маленького кусочка грязного стекла. Она ныряла в легкие облака, похожие на дым, просвечивая их изнутри, и наливалась ровным светом на пустом небе, мгновенно находя единственную и простую линию, ставшую этой ночью параллельной его дороге, которая стремительно разносила на бесконечное расстояние начало и не существующий пока конец.

И ему казалось, что осталась где-то такая же луна, только неподвижная и спокойная. Она смотрела с вечным ожиданием на темный дом, и свет ее, проходя через окна, разливался по комнатам тусклым и уютным мерцанием. Он просыпался ночью, тревожно оглядывал свою комнату, безуспешно стараясь соединить с этим светом то значение, которое было во всех предметах только днем, и сны покидали его на время, дожидаясь своей власти в таком же тихом и неподвижном мерцании.

В одну из ночей он проснулся от яркого, прыгающего по стенам света, от гула и треска – похоже было, что вдруг взревела, давясь своим огнем, печка. Со сна он еще ничего не хотел понимать и лежал, пока крики родителей не вывели из оцепенения. «Пожар!» – забежал в спальню отец, и глаза его были немигающими, застывшими в страхе. Все замелькали, засуетились тени – почему-то не включали электричество. Он быстро оделся, удивляясь своему спокойствию, и вслед за братом выскочил на крыльцо. Горел дом напротив через улицу, горел весь, и не было на нем ни одного пятна, не охваченного огнем. На голове от жара затрещали волосы, они вернулись за шапками и уже забыли про шапки, помогая матери вытаскивать мигом появившиеся узлы. Он откуда-то знал, что сейчас у него должно появиться много сил, со страху – рванул огромный узел, но поднять не сумел и, удивленный, что ничего с ним не произошло, что сил у него, наоборот, стало меньше, поволок узел поменьше. На улице было полно народу, горевший дом уже не спасали, а поливали их дом, подбегая по очереди, и от стены валил густой пар, так не похожий на дым своим цветом и тяжестью. Под ногами валялись книги, он собирал их в стопки и только хотел поднять, как его толкали, и книги опять рассыпались. Но он старался захватить побольше и носил книги почти охапками в темноту за домом, на огород, сваливая их под яблоню.

Потом он водил вокруг дома бабушку, мгновенно поняв приказание отца. У бабушки в руках была икона, но от пламени бабушка словно ослепла, и, когда свет падал на ее лицо, он видел, как беззвучно шевелятся губы. Они три раза обошли дом, и бабушка вдруг ослабела, села на попавшийся рядом узел, что-то приговаривая, не останавливаясь, и он, держа ее за руку, смотрел, как от стен веером разбрызгивалась вода, стекая в черные, сверкающие огнем лужи.

Назавтра они с братом и родителями целый день молча затаскивали обратно в дом все узлы, мать запихивала одежду в шкаф, и видно было, как изменилось все даже внутри дома – горелый запах пропитал все насквозь, засев по всем углам.

Вечером все вместе сидели за столом, есть не хотелось, мать плакала и гладила его по голове. Он тихо соскользнул со стула и пошел в спальню, затворив за собой дверь. Из той комнаты доносились громкие вздохи, а он уже разделся, осторожно залез под одеяло и лежал, глядя неподвижными глазами в окно.

Он долго боялся уснуть, боялся сна, в котором опять бы увидел высокое, над деревьями, пламя.

И вдруг там, куда он смотрел – в обгоревших ветках березы, росшей через улицу, он увидел медленно блеснувший огонь. Встрепенувшись, он уставился на этот багровый, проступающий сквозь голые ветки свет, и словно не сам догадался, а откуда-то пришла к нему сразу ослабившая его радость – узнал луну. Она была краснее обычного и заметно выползала, выкатывалась наискосок по окну, будто стремилась достичь своего места и повиснуть там неподвижно, отдыхая и яснея в цвете. Но странно – в комнате оставалось так же темно, как и раньше, словно свет не отходил от круглого пятна, и он закрыл глаза, все равно видя яркий красно-желтый круг с резкой, обрывающейся в черноту границей. И казалось, что прошедший пожар, все быстрые о нем воспоминания, в которых еще не остыли вчерашние крики, гул пламени, столбы искр, – все уместилось в этом круге с таинственным и тревожным цветом.

Однажды отец объяснил ему, отчего светит луна. Кулаками изображая Солнце, Землю, он показывал, как солнечный свет отражается и падает на ночную землю. Было до того понятно, что он удивился и подумал, что отец говорит с ним как с совсем маленьким. Отец рассказывал это днем, а когда ночью он лежал и смотрел через окно на луну, – думал, со страхом допуская такую мысль об отце, что тот не знает еще чего-то, что появлялось только ночью, лунный свет не допускал такой простоты, которая была в отцовских словах и жестах.

Он еще помнит, как отец помолчал немного – решил, наверное, что объяснил не очень понятно, – и начал опять, почти слово в слово повторив свой первый рассказ, и даже жесты были такими же. И он понял, что это повторение тоже соскользнуло со своего смысла, невыразимого словами, и слова сами, стараясь быть понятными, соединились в простом значении – так при пересказе и даже воспоминании сон мгновенно исчезал, превращаясь в простую цепочку слов, связанных новым, не существовавшим во сне смыслом.

Луна сияла в полную силу, неотличимо от ночной тишины гудели провода, и время превращалось в бесконечность покоя. Он засыпал, пытаясь вспомнить что-то последнее, тлеющее слабой тревогой, но это уже было началом сна.

10

Однажды в школе на последнем уроке учительница, как она сказала, проводила беседу. Прочитала из книги рассказ, где маленький мальчик помог перейти улицу старушке, показала всем картинку – неподвижные машины смотрели своими фарами на мальчика и боязливую старушку. Потом сказала: «А сейчас давайте расскажем друг другу о своих добрых делах». Все молчали, только одна девочка рассказала, что она приносила своей бабушке воду из колодца. Опять наступила тишина, и учительница сказала: «Давайте просто вспомним, что делал каждый из вас на каникулах». Это было проще – каждый говорил подолгу, и учительница уже останавливала: «Надо, чтобы все успели».

Он сидел, слушал, ясно представляя все, о чем говорили, и когда его сосед рассказывал о поездке в лес за дровами с отцом, то видел нагруженную телегу – жерди были положены близко к хвосту лошади, почти касаясь его, и он думал, как трудно будет лошади идти в короткой упряжи. Но в рассказе дрова повезли на тракторе, и он уже не знал, что делать с нагруженной тяжело телегой – и оказывался сам на возу рядом с воткнутым в расщелину между жердями топором и видел, что отец идет рядом, косясь на скрипучие колеса, боясь, что они могут не выдержать на крутом повороте.

Но вот уже и ему пора рассказывать о себе. Он одним взглядом видел прошедшее лето и не мог почувствовать отдельно ни одного дня, в котором бы поместились и начало, и конец какой-либо истории. И вдруг, просто потому, что нельзя было долго молчать, сказал первое, что пришло в голову: «Летом я ездил с дядей Сашей на озеро ловить рыбу». Чуть-чуть помолчал, быстро испугавшись, что рассказывать больше нечего, но уже откуда-то появлялись, заполняя пустоту, картинки: большое, до горизонта, озеро с блестящей под солнцем водой, песок под ногами, завалившаяся на бок лодка на берегу, – и надо было только говорить, чтобы эти картинки не гасли, а оставались перед его глазами, и он уже чувствовал, что вот-вот появится что-то неожиданное, чего не было тогда, летом.

«С нами была собака, и мы брали ее в лодку. Дядя Саша бросал рыбу прямо на дно лодки, и собака смотрела на нее, пока та еще прыгала. Я долго не мог поймать, и несколько раз у меня сорвалось».

Дверь класса была сзади, он слышал, как кто-то вошел. Если бы он увидел, что это вошел его отец, который был учителем в старшем классе, конечно, он бы дальше не рассказывал. Но учительница, глянув через его голову на вошедшего, поспешно сказала: «Ну, ну, дальше», – и рукой сделала жест, мол, сейчас, вот дослушаем.

А он уже обрадовался, что слова появляются сами собой, догоняя и лодку, и поплавки, и странно молчащую собаку. «Я не заметил, как сел на борт лодки, она наклонилась, и, когда у меня начало клевать, я сильно дернул, и лодка перевернулась. Она бы не перевернулась, но дядя Саша потянулся ко мне, хотел меня удержать, и лодка сразу завалилась на борт. Мы упали в воду, дядя Саша держал меня и лодку, которая была дном вверх, а собаки нигде не было. Берег был рядом, мы быстро выплыли, и когда дядя Саша перевернул у берега лодку, то из-под нее выскочила мокрая собака и сразу начала отряхиваться, наверное, сильно испугалась».

Все в классе засмеялись, учительница тоже улыбнулась, и тут он оглянулся и увидел отца. Тот улыбался смущенно, кивнул учительнице – она сразу поняла и вышла в коридор за ним.

Он сел, глядя, как его сосед смеется и изображает мокрую собаку – тряс плечами, и было похоже.

Прозвенел звонок, он собрал ранец и вышел из класса, поняв, что надо дождаться отца. И вот они уже молча идут по дороге, и он ждет, что отец сейчас спросит – и про дядю Сашу, и про лодку… Когда до дома оставалось совсем мало, отец, хоть он и ожидал его слов, сказал внезапно: «А что, собака под лодкой плыла тихо?» Он глянул на отца, сразу отвел взгляд и кивнул. Отец улыбнулся, чуть-чуть повел головой и произнес только: «А-а».

Пройдут годы, и собака, выскакивая из-под лодки, тысячу раз повторив в его воспоминании свои быстрые, всегда одинаковые движения, заставит его засомневаться в том, что она придумана – и доказывать ее существование будет переливающаяся радуга, вспыхивающая на мгновение в пыли мелких брызг. Откуда-то появится и дорога к озеру. Спадая все ниже в прозрачных сумерках грабовой рощицы, лишенной травы – казалось, вся зелень поднялась вверх, в густые кроны чистых стволами деревьев, – эта дорога вдруг изменит своему настоящему месту в близком от его дома лесу и будет обещать, что вот-вот откроется простор озера с незаметной, а может, и несуществующей границей в голубой бескрайности воды и неба. Однажды, приехав домой и сразу же отправившись в лес побродить по привычным с детства местам, он окажется на этой дороге и будет идти по ней, удивляясь почти точному совпадению своей памяти со всем, что хранилось тут все эти годы, и там, где уже засветилась чистым светом обыкновенная поляна, он повернет обратно, боясь, что после того уже никогда не сможет представить озера, заменившего навсегда в его воображении простор не по-лесному большой поляны.

Когда они совсем уже подходили к дому, он спросил отца: «Пап, а когда мы за дровами поедем?» Отец, словно обрадовавшись, что ему помогли вспомнить, сказал: «Да, сынок, пора, давно пора. Вот схожу коня выпрошу, и поедем».

Он всегда делал уроки быстро – время занимала только письменная работа. Оставляя на столе раскрытыми тетради и учебники, он выходил на улицу. Возле леса уже собирался туман, скоро он сползет к реке, заполняя собой весь луг. В такое время далеко слышными становились все звуки: отчетливо звякали ведра у колодца, на краю улицы рубили дрова, и упругие звуки отставали от беззвучных ударов топора. Последняя ласточка, тихо и быстро сделав ненужный круг над домом, юркнула под самый конек. Становилось прохладно, хотя было безветренно, холодом тянуло с луга, где туман уже расползся облаком, и только верхняя часть леса чернела над ним.

Он представил, как туман оседает, опускается на землю, и уже похоже, что это снег. И понятно, с легкостью подумалось, что совсем скоро зима, к которой привыкаешь сразу же, в первый день выпавшего снега.

11

Время застывало в долгих осенних днях, сначала слякотных, промозглых, потом, к Покрову, ставших уже сухими, с промерзшей от первых морозов землей, и воздух становился ломким, звонким, как первые льдинки в лужах, и по вечерам мерцали далеким светом холодные голубые звезды. В такие вечера, заходя с улицы в дом, хотелось покрепче притянуть дверь, оставив за ней неуютное и ясное чувство холода, быстрей пройти в комнату, где на столе ждали его книги – он любил читать одновременно несколько книг, оставляя их открытыми; казалось, настроение каждой из них висит в воздухе, он издалека, от двери, видел, как отличаются книги друг от друга, и выбирал какую-нибудь сразу, еще не подходя к ней. Окно пятилось от холода, который подступал к нему с той стороны, и стекла сливались своей прозрачностью с темнотой неба. Вставляли вторые рамы, и окна становились глухими от зажатого между рамами воздуха. Читая, он иногда замечал, что долго не переворачивает страницу, а просто смотрит сквозь ровные строчки, и тогда поднимал глаза на окно, и острые точки звезд, проходя сквозь стекла, мельтешили и двоились.

Зима, приближающаяся так медленно, пропуская одинаковые дни, казалась бесконечной и занимала все будущее время – даже подумать о том, что она когда-нибудь может пройти, было невозможно. И если он думал о лете, о странных в своем тепле днях, то это было только время, быстро пронесшееся далеко позади. И он с жалостью вспоминал траву, росшую у забора, шелестящие на березе листья. Казалось, что все это было только однажды и, если не вспоминать, лето уже никогда не повторится. Он смотрел на картинки, редко встречавшиеся в книгах, – там были нарисованы зеленые деревья, голубые речки, пестрые цветы, – и картинки эти вызывали жалость, как ненужные истертые кубики, с трудом удерживающие в себе память о радости первых игрушечных домиков.

И навсегда потом с ним осталось томительное чувство ожидания, которое появлялось в долгие вечера поздней осени; и вечера эти, вытекая из глубины серых дней, не имели границ.

Уже совсем перед зимой, когда последние дожди шли беспрерывно, вечерами покрывая все сплошной хлюпающей чернотой, он услышал однажды за стеной странный шорох, неожиданно ожививший привычный шум ветра и беспорядочных капель. Шорох пронесся вдоль стены к тому окну в передней комнате, где сидели за столом отец с матерью. А он уже прислушивался – что же будет дальше, – и, словно повинуясь его неясному желанию, слабенький стук в окно на мгновение остановил время, споткнувшееся об этот внешний звук. В той комнате загремел отодвигаемый стул, и мать вышла в сени – открывать. Он выбежал в ту комнату, прислушиваясь к словам на крыльце, чувствуя холодный, пахнущий ночным дождем воздух. Удивительно было слышать, как слова матери смешивались с тихим, неразличимым от шума ветра детским голосом. «Наверное, соседка пришла со своим сыном», – подумал он, но взрослый голос принадлежал только матери, и ясно стало, что, кроме нее и какого-то маленького мальчика, за дверью никого не было. Потом мать сказала чуть погромче, он различил только слова: «Четвертый дом от нас», – и стала закрывать дверь, на пороге приостановилась, увидела его и сказала: «Какой-то мальчик, я так и не поняла, чего он хотел». Машинально он кивнул, мол, понятно, и пошел к себе, и как только сел за стол, вдруг представил все случившееся – и стук в окно, и мальчика, стоящего на крыльце, и мать, как-то странно произнесшую последнюю фразу. Сначала слабая, а потом все нарастающая тревога накапливалась в только что прошедшей минуте. Казалось, свой голос он слышал там, за дверью, много раз такое бывало с ним во сне, но сейчас странность всего происходящего вынести было трудно. Он поспешил выйти к родителям – они встретили его молчанием и уже ожидаемой им тревогой.

«А что мальчик говорил?» – спросил он и понял, что этого вопроса ждали. Мать сказала, словно договаривая, хотя перед этим молчала: «И как таких детей одних отпускают в такое время? – И, уже отвечая ему, продолжала: – Он из города приехал к своей бабушке и что-то перепутал, не может найти дом». Все помолчали, словно обдумывая сказанное, до того странным это показалось: в такую погоду, почти ночью, маленький мальчик ищет дом, когда все дома одинаковы в своей черноте и только горят внутренним светом редкие окна. «А может, он не в той деревне из автобуса вышел?» – сказал он и сразу испугался своей неожиданной догадки. «Да вроде похож на внука Ивановны, я туда и отправила его, он же вернется, если не так», – сказала мать, сама, видно, этому не веря.

Сразу обозлившись на что-то, он рванулся за печку – там висела его куртка – и быстро, чтобы не успели его остановить, уже открывал дверь и боялся только, что сам не отодвинет тугую задвижку в сенях. Но родители застыли на своих местах, глядя друг на друга, и опомнились, когда он был уже на улице.

«Ну и холод, ну и холод, ну и холод», – проговаривал он на бегу под каждый шаг. Вот уже и дом Ивановны, той самой старухи, к которой отправила мальчика мать, но окна были темны, и в темноте, к которой привыкли глаза, никого не было ни на крыльце, ни рядом с домом. Он остановился от неожиданности – ведь был уверен, что увидит здесь фигурку одного с ним роста, неподвижную в темноте. И вдруг, подумав, что мальчик мог перепутать и пойти в другую сторону, побежал обратно, но вот уже десять домов осталось позади, а никого не было видно. Он остановился, со страхом глядя вдоль улицы. Горящие окна втягивали в себя свет и вот-вот должны были погаснуть, а ветер порывами бросал твердые, похожие на зерна капли, невидимые вверху деревья шумели, словно доказывая, что никого больше на улице нет, и он не мог поэтому оставаться на месте, оглядывался на бегу. И вдруг вспомнил, как только что стоял у того дома, что виднелся темным силуэтом впереди, и ему показалось, что там шевельнулась тень в такой же, как у него, куртке, без шапки, и стало страшно. Он остановился – оказалось, что у своего дома, – и уже не мог сдвинуться с места, только тихо поворачивал голову то в одну, то в другую сторону – черная пустота была вокруг.

Он посмотрел на дом, который показался совсем чужим; как при молнии, белый свет на мгновение вспыхнул, осветил незнакомые вдруг стены, и огонь в окнах погас от этой вспышки. Он чувствовал, что надо куда-то бежать, искать то место, где все станет привычным и спокойным, но ноги не двигались от внутреннего страха. Сделав несколько шагов, он сел на скамейку – в темноте она не была заметна, но привычно, словно сама собой, подтолкнула под колени. Ноги освободились от тревоги, и он перестал чувствовать свое тело. Ветер шумел над ним, провода гудели, словно кто-то натягивал их и отпускал, и этот гул втягивал, вбирал в себя все напряжение. Уже спокойно он стал представлять себя дома, сидящим в темноте у окна – прямо перед глазами стекали по стеклу с искрами далекого света дрожащие капли. Слыша над собой шум деревьев, гул проводов и чувствуя, как вода стекает ему за воротник, он уже помещал в представленную ясную картину того мальчика, которого не нашел на улице.

Кто-то тронул его за плечо. Не испугавшись, он открыл глаза и поднял голову. Рядом стоял отец, у него в руках была шапка, но он словно не решался ее протянуть. «Ну что ты, что ты так разволновался? Наверное, нашел он свой дом, иначе бы вернулся», – отец старался говорить спокойно. Встрепенувшись от этих слов – наверное, ожидал, что отец будет его ругать, – он взял шапку, надел ее на мокрую голову и ничего не ответил. «Ну пойдем в дом, а то простынешь».

Они пошли друг за другом по тропинке, и мокрая, опустившаяся крапива одинаково отряхивала на их ноги свои старые листья.

12

Прошли последние дожди, ветер в один день пронес по небу поредевшие облака, и к вечеру выглянули холодные чистые звезды. Не успевшие высохнуть лужи застыли, неподвижно отражая звезды, и первый мороз к ночи начал пробовать свою медленную силу. По ночам гулко, с эхом, лаяли собаки, перекликаясь через всю улицу, и стекла в окнах вздрагивали от этих звуков.

Однажды утром он проснулся, удивившись, что недалекий лай не был таким отчетливым, как раньше, а прозвучал мягко, приглушенно. Он взглянул в окно и увидел, что ветки яблони, слегка пригнувшись, держат на себе пушистый снег.

Одеваясь, он уже ждал то чувство, которое встретит его в поле, и все-таки не угадал: воздух оказался еще свежее – казалось, с неба медленно опустилась тишина этого поля, смешиваясь с влажным запахом снега. Иногда он оглядывался – неглубокий след, нарушивший бесконечную белизну, был единственной дорожкой, по которой взгляд мог, не теряясь, дотянуться до дома.

В то утро он шел в школу бесконечно долго. Когда вошел в ворота и остановился посреди крикливого шума – все, конечно, бросались снежками, толкали друг друга, не боясь падать в чистый, еще не вытоптанный снег, – подумалось, что все его опередили, немного раньше узнав о выпавшем снеге, и без всякого привыкания сразу поддались той радости, которая повторяется раз в год, в этот день. И он словно видел, как с календаря сорвался листок, и время уже обретало новое начало, и оторванный листок подтверждал это, показывая прошедший день обратной стороной с мелким, никому не нужным текстом.

Время пролетело с быстрой радостью, словно стремилось проскочить первые дни, так легко переходящие друг в друга. И потихоньку, не выдерживая такой скорости, всплыли в нем томительные вечера. И чтение книги превращалось в бесконечное прислушивание к странным звукам, почти неразличимым, но уже живущим по ту сторону тишины. Когда он, сбросив с себя оцепенение, продолжал читать, то среди непрочитанных слов маячили эти звуки, скрываясь от погони. Иногда он думал, что у него появилась новая, неизвестная раньше игра, но она впервые его не радовала. И сил не было, чтобы заставить себя не подчиниться странному ожиданию, в котором наконец сверкнет, остановив все на мгновение, что-то ясное, вдруг слепленное из этих неуловимых звуков. Он даже представлял, что читает книгу без названия, и только в конце ее появится это слово, вбирающее в себя и название, и смысл, прежде растворенный во всех словах и страницах.

Как-то вечером, наверное, перед самым Новым годом, когда он читал книгу, то ли пропуская слова, то ли пробегая их в быстром узнавании, вдруг появился и начал расти гул, в окнах мелькнул свет – тяжелая машина проехала около дома. И как только показалось, что звук этот должен прекратиться, машина сразу же остановилась, одновременно выключив фары. Тишина на улице стала другой, вобрав в себя только что затихший шум, и странно было, что машина сумела проехать по укатанной только узким санным следом улице. «Наверное, разворошила весь снег», – подумал он быстро. С минуту еще было тихо, потом оживление почему-то началось в доме, а не на улице. Хлопнула дверь, под окнами проскрипели шаги отца, он постоял у калитки и вернулся, уже быстрыми шагами, обратно. В передней комнате полушепотом прошелестели слова, звякнуло ведро, опять хлопнула дверь. По улице в ту сторону, где недавно затихла машина, шли люди – слышны были их шаги, поспешные и неровные в темноте.

Он вышел в переднюю комнату. Брат, натягивая на себя пальто, сказал: «Ты не ходи, там вино привезли». Он и раньше знал, что иногда в деревню шоферы – как их называли, южане – привозили продавать вино в огромных цистернах. Оставаться дома одному не хотелось, и, дождавшись, пока брат уйдет, он тоже оделся.

На улице было темно, он постоял немного, чтобы привыкнуть, и пошел сначала на шум, а потом различил слабый свет фонарика.

Свет мелькал по ногам, ведрам – совсем как вода, туда лилась из шланга темная жидкость. Люди говорили поспешно, вполголоса, умело подставляли, не мешая друг другу, все новые ведра, словно принадлежащие кому-то одному. Он вспомнил пожар – тогда так же, только в громком шуме и звяканье ведер, люди вместе старались делать всё лучше, чем каждый в отдельности, дополняя друг друга, и каждый плеск воды на стену сам собой вырывался из толпы, перед глазами мелькали только руки – разные, они были похожи своей необходимостью и не растворимой в пожаре силой.

Он рванулся туда, поближе, захотелось тоже держать эти ведра, слышать рядом с собой неразличимые в отдельности, но связанные живым дыханием слова. Но от этой гущи теней, темных спин шел такой взрослый, запретный запах вина, распирающий холодный воздух, – и он остановился, не доходя. Оглянулся в темноте, увидел кучку маленьких ростом людей и понял, что это дети. Как-то боком он двинулся к ним, уже коснулся плечом крайнего и услышал голос брата: «Все-таки пришел, не показывайся папке с мамкой». Самый длинный, совсем как взрослый, был соседский Павел – в темноте было видно, как он молча улыбается.

Они стояли в стороне и смотрели, напрягая глаза, и тут Павел отступил назад и исчез. Наверное, он обошел машину кругом по снегу, потому что появился уже с другой стороны. Дохнув в самую гущу их лиц, он радостно сказал: «А я попробовал – целую кружку», – и засмеялся приглушенно. А там, у машины, уже редела толпа – люди по одному и попарно отходили, и странно выглядели в темноте ведра – плавно плыли в воздухе, не качаясь, – казалось, что они очень тяжелые. Павел уже смеялся громче, потом начал толкаться, схватил чью-то шапку и бросил. В темноте нельзя было рассмотреть, кто побежал за шапкой, даже не обидевшись.

Вот уже у машины остались только двое, шофер и еще один мужик, он все просил шофера, залезающего в кабину: «Дай попробовать, я не пробовал», – и протягивал большую кружку. Если бы не кружка, можно было подумать, что они прощаются и никак не могут дотянуться руками друг до друга. Но шофер выхватил кружку и отшвырнул далеко в снег. Мужик, не понимая, завертелся, потом бросился вслед за кружкой, а дверца кабины хлопнула, мотор громко завелся, и машина начала разворачиваться, оставляя в снегу глубокий полукруглый след. Мужик, найдя кружку, зло бросил ее в машину, но та уже отъехала, и кружка только звякнула, ударившись о цистерну.

Стало темно и тихо. На снегу огромным пятном чернело пролитое вино. В нем, согнувшись, словно переобуваясь, копошился тот дядька, которому шофер так и не дал попробовать вина. Сначала Павел, а потом и все остальные подошли поближе. Торопясь и ругаясь, мужик, оказавшийся вблизи магазинным сторожем Гиманом, хватал руками темный снег и запихивал в рот, причмокивая, как маленький. Увидев, что он не один, Гиман махнул рукой и побежал по улице. «К Мотьке побежал, она два ведра купила», – сказал Павел и присел у края пятна, набрал в руку снега, слепил его, как снежок, и начал сосать. Воздух легонько посвистывал у его рта. «Ого, как мороженое! – засмеялся Павел и спросил: – Кто ел мороженое? Налетай!» Сначала никто не тронулся с места, потом захотелось просто слепить такой же снежок, и вот уже все сосали снег, кто-то даже похукивал, как на горячую картофелину.

Снег был холодным, но не безвкусным, как всегда, – слабенькая сладость таилась в нем, но почему-то во рту она становилась противной от несовпадения легкой, растворенной сладости с запахом. «Вишневое», – сказал Павел, и после этого действительно на мгновение показалось, что снег холодно пахнет вишнями. Но вкус исчезал, а во рту оставалась липкая слюна, и хотелось сплевывать, как при тошноте.

Брат дернул его за рукав: «Пошли, а то нас искать будут». Он захватил в руку еще снега, по дороге откусив большой кусок, но от холода – аж зубы заныли – выплюнул. А сзади копошились, как птицы вдалеке на пашне, тени, и слышался смех Павла.

Дома родители были заняты переливанием вина, и они с братом прошмыгнули мимо. Отец все-таки приподнял голову, спросил: «А вы где шлялись?» Брат, не глядя ему в глаза, ответил: «Смотрели, как вино продают». – «Нечего это смотреть, а ну-ка спать», – строго сказал отец, и было даже радостно это услышать. Они быстро разделись и, не зажигая света, легли в темноте.

Во рту было противно, он сглатывал – уже чувствовалось, что начинает болеть горло. И казалось, кровать плавно колышется, поднимается одним краем, и хотелось закрыть глаза, но от этого кровать начинала еще сильнее закручиваться. Перед глазами мелькал свет фонарика, сверкала кружка, лежавшая в снегу, и в ушах звучал смех Павла. Надо было за что-то ухватиться руками, он поднял их, уцепился за спинку кровати, словно стараясь удержать ее. Наверное, он и уснул с открытыми глазами и только во сне закрыл их.

Снилось что-то страшное, но как ни силился, утром не мог ничего вспомнить. Болело горло, нельзя было глотнуть, и он со страхом думал, как скрыть это от родителей. Наверное, с братом было то же – они хмуро посмотрели друг на друга, не сказав ни слова. Хотелось быстрее выйти из дома. Одевшись, почти не завтракая, он выскочил за дверь, думая, что в поле, где можно дышать глубокими вздохами, горло перестанет болеть.

Он шел, не чувствуя, что кружится голова, смотрел себе под ноги и боялся, что в школе все будут вспоминать вчерашнее – представлял, как Павел будет хвастать и смеяться.

И вдруг он вспомнил, что перед самым пробуждением видел огромное, без границ и очертаний, пламя – в нем сгорел, исчезнув навсегда, сон этой ночи. Наверное, он был в самой середине этого пламени, потому что не было ни взгляда, ни места, с которого он смотрел на огонь, съедающий себя и вновь возникающий в новом, еще более ярком всплеске. Давно, совсем маленьким, он спрашивал отца, глядя на закат: «А можно дойти до того неба?» Отец улыбался и отвечал, что нет, нельзя, сколько ни иди, а закат будет таким же далеким. Может быть, в своем сгоревшем сне он побывал в центре этого багрового пламени? А может, он увидел только конец сна о пожаре, в котором сгорел дом через улицу? И как похоже на тот далекий вечер, когда бушевало пламя, спешили вчера в темноте люди с ведрами – и эта темнота с приглушенными голосами и смехом осветилась перед самым его пробуждением огнем, в котором сгорел и сон.

13

Когда он думал о том времени, которое ждет его впереди, то представлял всегда последний поворот дороги у крайнего дома на улице. Дорога, обогнув невысокий холмик, исчезала, вновь всплывая уже далеко, почти неразличимая, у самого горизонта. А проходящие, улетающие назад дни собирались в фигурки, похожие на кольца. Так год двигался по кругу-кольцу с пустотой внутри, а по краям размещались: лето – вверху, потом время опускалось в осень, перетекало внизу в зиму и уже поднималось к весне, чтобы после нее замкнуться, нагоняя свой конец, летом. А недели, перенесенные со страниц школьного дневника, прыгали сверху вниз двумя колонками к среде и субботе, и воскресенье только мелькало перевертыванием страницы. Недели проскакивали своими днями-ступеньками, но зато плавно скользили по огромному кольцу месяцы, отплывая назад. Этот детский образ убегающего времени останется с ним навсегда, даже яснея с годами, и только видение дороги всегда будет скрывать за собой что-то смутное, до конца никогда не представимое. Начало дороги, вырываясь из конца улицы, вдруг пропадало за холмом и только у самого горизонта, касаясь неба, оборачивалось ясностью, притягивающей взгляд.

Он не раз бывал на этой дороге – сразу за холмом она открывалась вся, до видимого конца, но никогда, находясь на ней, он не связывал ее со временем: наяву дорога занимала его собой полностью, он любил всегда смотреть, как закручиваются поля по обе стороны, убегают у края дороги назад, а у горизонта вместе с далеким лесом медленно скользят вперед.

Потом, когда он научился ездить на велосипеде, поля завертелись быстрее и даже в тихую погоду свистел в ушах ветер, доказывая скорость. Через несколько минут он уже достигал того места, где дорога, если смотреть от дома, касалась неба, и видел, что впереди открывается новый простор, кажущийся большим, чем тот, в центре которого лежала сзади неподвижная, уменьшенная до игрушечной деревня. На той дороге появлялась непонятная сила, тянущая назад, словно он натягивал невидимую резинку, и, чтобы не разорвать ее, надо было вспомнить что-то и повернуть обратно. Чем дальше он ехал по дороге, тем тревожней становилось это чувство. Как будто кто-то говорил ему: все, хватит, хватит, – а он не слушался, и от этого тревога нарастала сладостью и беспокойством. Зато, поворачивая назад, он несся быстрее – казалось, ветер подгоняет его в спину, хотя он так же бился в лицо, заставляя все впереди дрожать в почти неощутимых слезах.

Однажды он заехал так далеко, что оказался у той деревни, которую видел всегда только издалека, маленьким комочком слитых деревьев и крошечных домиков. Он остановился перед широким, как плес на реке, въездом в деревню. Крайние на улице дома хотя и выглядели как сотни других, но таили в себе особенное, чужое чувство – казалось, что навсегда неизвестно, что находится внутри них, и окна отсвечивали наискосок тусклым, непроницаемым блеском. Как и всегда летом, на улице было тихо и пусто. Сидели, закопавшись в песок, куры у палисадников, иногда пошевеливались, словно стараясь зарыться в песок совсем.

Он огляделся кругом – сады подступали снизу от луга совсем непривычно, и он подумал, как это все входит в название деревни – Дудичи. Так же, как в этом слове, в заборах и в садах, поднимающихся отдельными площадками к задам домов, звучали ступеньки, и если слово повторять, то оно уже стремилось к каждому дому, прилеплялось к нему своим окончанием.

И он вдруг увидел не замеченную раньше в гуще деревьев на возвышенном перед деревней месте церковь. Старая зеленая краска потрескалась мелкими, как на высохшем листе, прожилками. Церковь была обнесена низеньким, кое-где упавшим заборчиком. Он повторял все неровности земли, плавно тянулся и там, где упал, казалось, споткнулся и должен вот-вот подняться. Деревянные обшитые стены стягивались огромным ржавым замком на обыкновенных дверях с широкими щелями. Вся церковь, несмотря на эти щели, высохшую краску, местами оголившую дерево стен, выглядела на чистом посреди деревьев месте крепко и надежно – что-то в ней походило на чистого лицом, ясноглазого старика, остановившегося в неподвижности возле самой дороги. И вверху, над гладким, краской же покрашенным куполом ровно стоял бледный, словно от холода, крест.

И даже замок, глядящий под ноги черным одиноким глазом, подтверждал сразу возникшее чувство: казалось, кто-то есть внутри церкви, слился с молчанием, хранимым под куполом, и как должен быть высок взгляд изнутри, если и отсюда он смотрел с изменившимся дыханием от легкости и открытости купола навстречу плывущим облакам. И вокруг, в деревьях и воздухе, затаилось то молчание, которое отличимо от тишины значением и смыслом покоя. Зашелестело вдруг одно дерево, и, слабо встрепенувшись, все деревья пропустили через себя этот шелест, и цвет неба за дрожащими листьями становился ярче и пронзительней.

Захотелось подойти поближе – положив на землю велосипед, он осторожно переступил через упавший забор – то ли оттого, что ступал он тихо, то ли оттого, что прислушивался к неразличимому далекому гулу, он перестал ощущать свою тяжесть и, почти невесомый, шел медленно, глядя вверх, на исчезающий за куполом крест. Остановился у самой стены – можно было уже дотронуться рукой, но что-то сдерживало его, и он только смотрел прямо перед собой на показавшееся из-под краски кольцо сучка, похожее на те кружочки в стене его дома, к которым он любил приближаться глазами, и засохшая в сухих капельках смола превращалась в горы, видимые с высокого неба.

И он не выдержал, дотронулся пальцем до стены, неслышно хрустнула отставшая краска – он вздрогнул и отдернул руку. Он услышал в стене дрожащий гул, похожий на нескончаемый гул высокого столба, и это мгновенное прикосновение вывело его из оцепенения, он быстро оглянулся, увидел лежащий велосипед и побежал к нему. Казалось, кто-то смотрит на него сзади, и он поспешил ухватиться за холодный руль, чувствуя, как этот холод пронесся по всему телу, немея в ногах. И боялся обернуться, пока не отошел несколько шагов, и потом только глянул, попав сразу на летящий в облаках крест.

А ветер искал свое направление, легко подхватывался со всех сторон, не совпадая с неостановимым и свободным течением облаков – их огромные тени не находили препятствия на живом, шевелящемся поле.

Вот уже церковь утонула в купине деревьев, уже воздух налился живой силой скорости, зашумел навстречу одинаковым порывом, и бесконечное чувство дороги замаячило впереди, не догоняемое никогда.

Может быть, на той дороге, когда он возвращался домой, впервые мелькнуло в нем чувство, с тех пор не исчезающее, – как только он оказывался один посреди бесконечного пространства и небо над головой таило в себе разгадку этой бесконечности, томительно и неотступно казалось: кто-то думает о нем в эту минуту. И если даже он спешил представить мать, или отца, или любого близкого человека на том странном месте в непонятной дали, где сейчас знают и думают о нем каждое мгновение, то неизменно промахивался, не узнавая того, в чьих чувствах он повторял себя, раздваиваясь и даря свое отражение. И все, что проходило перед его глазами и было обречено с первого появления остаться в памяти навсегда, вздрагивало, словно успевая быть увиденным не только им одним, но и тем его двойником, сотворенным в не видимом никем зеркале.

Первые капли дождя с отскакивающими пылинками в уставшем песке улицы; возвращение домой на возу сена по дороге, вдруг меняющей направление в закрытых глазах; рисунок облака, побывший только минуту выражением знакомого лица, – все эти открытия не могли принадлежать только ему одному и мгновенно сверялись, подтверждаясь, с кем-то еще, чьи чувства были почти неотличимы; разве только неуловимое, как молния на небе, мгновение успевало осветить быстрый, туда-обратно, путь.

И только во снах этот свет не вспыхивал, а горел ровным тусклым огнем, соединяя все виденное одним, неразделенным взглядом.

14

Однажды утром, когда его разбудили еще до рассвета, в серой растворяющейся темноте, он ощутил сразу после сна обратный ход вчерашнего вечернего угасания. Казалось, он и не засыпал, а только закрыл глаза совсем недавно, и за это время спокойное чувство прошедшего дня превратилось в тревожное ожидание. Он вышел на улицу. Как похоже все было вокруг на вчерашний вечер, только солнце, изменив свой цвет, переместилось по краю горизонта, и небо опрокидывалось ему навстречу, промытое и еще бледное.

Вчера приходил сосед, сутулый старик с одинаковой всегда седой щетиной вместо бороды, и попросил отца помочь пасти коров. «Отпусти своего малого в подпаски на день», – усмехаясь, сказал старик. Отец сразу заторопился, нашел глазами его, сидящего у окна, и спросил: «Ну что, Ванюш, поможешь деду?» Он сразу кивнул, это было единственное, чем он мог ответить. Вечером мать собрала одежду, спать его отправили пораньше, и вот сейчас он стоит на улице, ожидая, когда выйдут, не торопясь, из ворот первые коровы, постепенно двинутся одна за другой в ту сторону, где за улицей сразу открывалось поле, мутноватое от росы.

Вышел отец, улыбнулся: «Выспался? Ты не бойся – Минович скажет, какую корову отвернуть, если зайдет далеко, ты и сбегай, больше ничего не надо. Скучно станет, приди пообедать».

Заскрипели соседские ворота – пастух всегда первым выгонял корову. Минович, держа под мышкой палку, свернул цигарку, закурил, торопливо подув на вспыхнувший на ее конце огонек. Огляделся вокруг, прищурившись от дыма, заметил его и помахал рукой, подозвал к себе.

– Ну что, отпасем, а? – Минович и сейчас не поздоровался, не тратя слов на это естественное дело.

Они постояли молча, глядя, как корова, роняя первую слюну, хватала траву у забора. От травы там, где дышала корова, поднимался пар, и в земле слышалось, какая корова тяжелая – каждый ее близкий шаг звучал утробно и гулко.

– Дождя не будет, а, Вань? – спросил Минович, словно в шутку, и он пожал плечами, застеснявшись: мол, откуда ж мне знать?

– Роса буйная, не будет дождя, чисто отпасем, – ответил сам себе Минович и отпугнул корову подальше от забора, к лугу. Та медленно перешла не тронутый с ночи песок улицы и дальше, уже в траве, оставляла за собой темный посреди росы след.

Через полчаса, когда все коровы уже собрались на краю луга, потихоньку разбредаясь, Минович рукой показал, как их направлять, и постепенно стадо вытянулось в ту сторону, куда далеко легла холодная тень от крайнего дома.

Всего лишь несколько раз он до этого видел такое раннее утро. Хотя тело еще оставалось вялым с непривычки и легкая досада, что целый день он будет занят не своим делом, тлела в нем – хотелось быть похожим на взрослых, которые утром выглядели так же, как и всегда днем, словно они ненадолго прикорнули, не раздеваясь, пережидая неважное время ночи. Пробежавшись несколько раз позади последних коров, он уже привык к прохладному воздуху, к свежему от росы блеску сапог, и когда за деревней огляделся вокруг, то словно сдвинул с места время, и оно вдруг обрело новое значение. В этом просторе не было деления ни на минуты, ни на мгновения, и заметно поднимающееся солнце намечало неотвратимый плавный круг по еще холодному, тихому небу.

Он думал, что весь день придется провести рядом с Миновичем. Часто, проходя по дороге, он видел вдалеке стадо коров и рядом с ним две фигурки, большую и маленькую, словно пастух и должен всегда выглядеть издалека таким полуторным человеком. Но старик молча стоял, опершись двумя руками о макушку палки, изредка переходя с места на место, разрешая ему занимать противоположный от стада край – как будто они были заняты только тем, что смотрели друг на друга, и линия их взглядов должна была находиться как можно ближе к центру стада. Коровы подолгу не поднимали голов, их посапывание и сочное пережевывание смешивалось с рассыпанным стрекотанием высохших от росы кузнечиков. Солнце все поднималось, он прикрыл глаза – впервые пустое ожидание, когда время зазвенело вхолостую, ничем не заполненное, даже испугало его. Он посмотрел на удаленную спокойную фигуру Миновича. Хотя не было видно лица, казалось, что глаза у старика закрыты и он знает, когда уже пора опять их открыть и перейти на другое место, чтобы снова застыть там. Минович так и передвигался, отступая перед стадом, а с другого края наступал он, иногда даже узнавая те высокие стебли конского щавеля, у которых недавно стоял старик.

Никогда раньше он не думал, что день так длинен – а время не дошло еще и до обеда, и было страшно, что он не умеет заполнить вдруг открывшуюся пустоту, – и смотрел на Миновича, удивляясь его застывшему с самого утра спокойствию. Когда сидел, уткнувшись взглядом в траву у ног, над ним прозвучал голос старика:

– Притомился? Сейчас коровы лягут, сбегай домой, ноги у тебя молодые.

И он действительно, пока было видно стадо, бежал по полю и только на улице перешел на шаг, поглядывая на изменившиеся в один день стены домов. Они по очереди открывались отличимыми друг от друга чувствами, словно их хозяева вышли и провожают его взглядом до самой калитки, которая закрылась с обрывающимся звуком.

Обратно в поле он захватил с собой книгу, странное название которой – «Заморыш» – запомнит навсегда. Он читал и перечитывал ее, представляя себя на месте маленького мальчика-заморыша, и даже воспоминания о себе потом путались с прочитанным в книге.

Минович встретил его, показывая глазами на книгу, которую он прятал за спину: «Во-во, хоть время терять не будешь, сказки почитаешь». После этих слов, так просто объяснивших бесконечное, до вечера, время, он уже не мог поднять головы от книги, только иногда на минуту, оставляя ее в траве, отбегал за какой-нибудь далеко отошедшей коровой.

Когда солнце повисло над далеким лесом и небо краснело все шире, – застыл воздух и похожи стали, дополняя друг друга в одинаковом чувстве, и густые запахи, сменяющиеся при ходьбе, и громкое сопение коров, и лай собаки в деревне, донесшийся вдруг в вечернем воздухе. И вот уже Минович подозвал его к себе, и они пошли рядом, наступая на стадо, и коровы сначала неохотно оторвались от травы, а потом, словно согласившись, выровнялись в прямой линии к улице, и передняя вдруг, вытянув шею, промычала несколько раз, проверяя воздух на звучность, и этот звук оказался ожидаемым весь день и вернулся от деревни слабым эхом.

Закончившись, день откатывался назад, и растянутое в нем томительное ожидание превращалось в усталую радость возвращения, и было приятно идти рядом со стариком, не изменившимся в своем спокойствии – разве только шаги его стали тяжелее и отчетливей слышно было свистящее дыхание.

– Ну, иди отдыхай, я прогоню дальше и зайду к вам.

Отец сидел за столом, улыбнулся навстречу и смеющимися глазами смотрел, как он раздевается. Зашла мать и сразу заговорила веселее обычного:

– О, пастушок пришел, пойду доить, посмотрю, как он накормил коровку!

А он раздевался, смущаясь от незнания, что рассказывать, и хотел быстрее пройти в спальню, и не от усталости, а чтобы скорее дать закончиться этому непонятному дню, успокоить последние минуты, которые все возвращали его туда, где на большом поле рассыпаны маленькие фигурки коров и под высоким светом разливается, улетая в пустоту, звенящий звук.

Он слышал, как в соседней комнате негромко разговаривал с отцом Минович, слова были неразличимы, они сливались с той тяжестью, которой наливалось тело, и он успел лишь подумать: «Вот так закрываются глаза…»

15

Жизнь, и больше всего его собственная, с каждым днем все сильнее не совпадала с делами и занятиями, которыми уходящее время заполняло память. Как вспоминается прошедший день? В соединении кусочков, называемых отдельно пробуждением, утром, днем, вечером и при желании рассыпающихся еще на тысячи осколков? Или в чувствах, повисающих над этими словами, и чувства уже не имеют резких границ, а плавно вытекают одно из другого, сотканные из запахов, предметов, своего взгляда в зеркале? И где остается все остальное из прошедшего дня, если вдруг выбираешь на мгновение пятно на полу – холодно и ярко сверкает солнечный свет по утрам, и почему только в этом вспыхивает память, заслоняя окно или рисунок обоев над кроватью?

Вот он держит в руке карандаш, и другая рука ухватывается за тоненькую эту палочку – и заметно изогнулся карандаш, вот-вот готовый треснуть, но что будет сейчас, чем обернется следующее мгновение? И казалось, легче сломать, оборвав быстрым хрустом ожидание, и, встрепенувшись, он оглядывается вокруг, разрешая предметам вернуть себе привычное значение.

На мимоходом брошенное отцом: «Где ты был?» – он говорил: «В лесу», – и этим словно закрывал за собой дверь, и короткий его ответ уже застывал в воздухе комнаты, теряя связь с лесной дорогой, одинаковым падением листьев, далеким деревом, у которого он повернул назад, – может, это и есть то место, где он был, ради которого и прошел весь путь туда-обратно? И что еще можно выбрать из этой дороги – сколько ни вспоминай ее, ни одно слово не могло прилететь оттуда без неточности и обмана.

Однажды, читая книгу, где одно лишь упоминание об окне заставило его подслушивать с улицы разговор героев, сидящих за столом с неразличимыми в мерцании свечи лицами, – он почувствовал, что еще кто-то смотрит на этот свет из противоположного окну угла, и как только подумал об этом странном, вдруг возникшем свидетеле – вспомнил мгновенно, как читал эту книгу прежде и смотрел тогда на пламя свечи оттуда, где и почудилось ему сейчас чье-то присутствие. И он уже не мог читать дальше, и свет, раздвоившись, исчез, вздрогнув напоследок от хлопнувшей двери.

Как-то ночью, когда еще не спал, он случайно открыл глаза – в самом верху окна на черном небе вспыхнула тоненькой полоской, словно чиркнули спичкой, упавшая звезда. Небо опять стало неподвижным, но, неотличимый до этого от тишины, вдруг повис в воздухе за стеклом гул далекой машины на шоссе, поднимаясь ввысь, звеня и утончаясь. Последний перед растворением в тишине звук отстал от сверкнувшей звезды, и это несовпадение было единственным, в чем ощущалось летящее навстречу время. И далекий, бесконечно далекий день его жизни замерцал, готовый сорваться со своего места, только дожидаясь, что тишина зазвенит единственным, вдруг найденным звуком.

В центре деревни, возле старой станции, похожей на сарайчик с односкатной крышей, была просторная площадка с плавными выбоинами, и редкие автобусы стояли на ней, ссутулившись, как подобравшие заднюю ногу лошади. Моторы, даже замолкая, все еще дышали теплом, храня в себе остановившийся запах дороги.

Рядом со станцией был буфет, к нему от автобуса пробегали несколько человек, и при этом всегда было похоже, что идет дождь. Иногда автобусы стояли подолгу, пассажиры смотрели через окна тихими горюющими глазами, и чье-нибудь лицо запоминалось – казалось, навсегда.

Но вот автобус отъезжал, напоследок громко просигналив отставшему, площадь становилась пустой, и воздух на ней долго еще успокаивался. Потом автобус пропадал в низине за деревней, сохраняя только звук, и через минуту, догнав сам себя, поднимался теряющей свой завод игрушкой на дальний гребень шоссе.

Солнце садилось, он возвращался от станции домой, и эта дорога всплывала потом в памяти вместе с красным небом впереди и тусклым от дымки полем.

Один вечер окрасил своим закатным светом эту дорогу, по которой он проходил тысячи раз, но всегда воспоминание вспыхивало одинаковым чувством, почему-то звучащим двумя словами, и второе из них вбирало, растворяя, первое – день рождения. Память, раскручиваясь в прошлое, останавливается на последнем витке, не имея сил разорвать его, брошенная змейка серпантина вздрагивает последним кольцом.

Проснувшись, он лежал долго, удивляясь тому, как не помещается в это утро долгое ожидание чего-то совсем нового и необычного. И даже закрыл глаза опять, чтобы проверить в темноте ускользающее наяву чувство. Но сон уже соединялся с утренним светом, словно останавливались качели в точке покоя, где закрытые глаза уже становятся притворством. «Проснулся» – бедное название этой точки. Ожидаемая вчера радость была рядом, как будто он вынырнул не там и сейчас оглядывается над водой, видя только отодвинутый берег.

Подумал словами, словно сказал: «Сегодня день рождения», – тройной звук был почти слышим. Он встал, и все его движения притворялись обычными – несколько шагов по холодному полу, вчерашнее чувство одежды, долгий застывший зевок. В доме было тихо, чувствовалось, что никого нет и в соседней комнате. Это сразу обрадовало, потому что с самого начала не хотелось слов, уже слышанных: «А вот и наш…» Но когда вышел в ту комнату и увидел, что действительно никого нет, стало жалко, словно обманулся – когда не знаешь, чего хочешь, всегда все кончается обманом. На полу кружилась на спине муха, не покидая квадрата солнечного света. Он перешагнул этот деревянный звук, открыл дверь в темноту сеней и постоял немного на пороге, словно ожидая, что сумрак поплывет в комнату – вечное обещание двери, которое она выполняла только зимой, впуская видимые клубы морозного воздуха.

Умывальник уже нагрелся на солнце, но вода была еще прохладной с ночи. Он медленно умывался, прислушиваясь к тому, как и звяканье умывальника, и ясное щебетанье воробьев в густой листве яблонь, и проехавшая по улице телега – все звуки освобождали в себе что-то одинаковое по смыслу, еще неясному, но накапливающему силы для простого и ожидаемого объяснения.

Перед глазами вдруг мелькнул квадратик бумаги, который он видел на столе в комнате – этот листочек уже притягивал к себе – одним выдохом стал весь путь от умывальника до стола. Короткая записка матери – что на завтрак, на обед. Последние слова «вернемся вечером» бессильно старались дотянуться через бесконечный день до своего подтверждения. Рядом лежали деньги – одна бумажка, связанная с запиской словами «на конфеты», и он обрадовался сделанному за него этой бумажкой выбору. Мелькнула тропинка за домом, ведущая к магазину, и растянутое впереди время мгновенно сократилось на этот ясный отрезок: дорога до магазина и обратно.

Но, конечно же, в магазин он пойдет не сразу – оставляя это про запас, он вышел на улицу. Каждый шаг заполнял только что прошедшее мгновение движением, которое подталкивало, невидимое, в спину. Он шел по лугу и прислушивался – вдруг стукнет калитка у дома, и надо будет вернуться, но вот уже отходит далеко, лес шумит близким своим гулом, и нельзя повернуть назад, словно кто-то увидел его впереди и дожидается неизбежного приближения.

Хотя до осени еще далеко, медленно падают листья – их мало, и можно успеть проследить каждое падение; сухие, они беспомощно вертятся среди сильной зеленой листвы, успокаиваясь только на земле. И нельзя понять, откуда они берутся – кажется, появляются уже в воздухе, вспыхивая залетевшей из осени картинкой, и ничто не верит такому предсказанию.

Он шел все дальше по знакомой тропинке, и казалось, что странное чувство, которое появилось здесь с его приходом, сотканное из неподвижных выражений обломанных сучьев, по-разному глядящих вверх пней, опущенных веток, – расколдуется, открывшись ясным вопросом, растворенным пока в этом воздухе: «Куда ты?» – и упавшая вдруг сухая толстая ветка сказала это на своем языке.

Он смотрел на дерево впереди, а поравнявшись с ним, выбирал новое – бесконечное лесное занятие, чудом избегающее повторения, – и время плыло навстречу вместе с этими деревьями. Ни минут, ни часов – все одинаково и неразличимо в спокойном течении.

Только выйдя на опушку, он представил, словно увидел издалека, замкнутый огромный круг, по которому прошел в лесу, и невидимая птица, перелетающая все это время рядом с ним, качалась на последней ветке, удивляясь пустоте пространства, вдруг открытого впереди. Он глянул на далекую через луг улицу – заметно было, что солнце переместилось, и дома стали выше, спрятав под собой свои тени. Он знал, что как только дойдет до того места, где запах улицы накатывает на луг размытой в воздухе границей и лес, подернувшись дымкой, отступит еще дальше, – то подчинится тому чувству, с которого и началось утро. Дождавшись его перед улицей, странные от повторения слова «день рождения» уже мелькали и в окнах дома, и в слившейся на ходу ребристости забора – даже скользнувшая над самой крышей ласточка чуть не столкнулась, быстро увернувшись, с неподвижным, как стекло, препятствием.

Он попробовал вспомнить ту радость, с которой ждал этот разгорающийся до непонятной тревоги день, и помнил только само ожидание, ничем не связанное с завершением, – так гул самолета, на котором летишь во сне, превращается после мгновенного пробуждения в мычание коровы, выгоняемой утром в поле.

В доме было тихо – проходя мимо окна, он заглянул в него как в чужое. Днем всегда плохо видно с улицы, он приблизил глаза к самому стеклу и сразу увидел на столе тот же лист бумаги, только чистый, без единого слова. Почему-то испугавшись, он быстро обежал сени, толкнул дверь – одну, другую и перед самым последним движением, когда уже хватал лист, догадался: да просто перевернут вниз словами. И опять мелькнуло: «Вернемся вечером». И словно не было ни леса, ни покоя лежащих в траве листьев – все уместилось между двумя повторами этих слов, одинаково прочитанных.

Задетая газета сползла со стола, обнажив сковородку, кувшин, хлеб – все это старалось совпасть со словами в записке. Улыбаясь, он налил в кружку молока, косясь на записку: «Пей молоко» – молчаливое подтверждение, ничего не значащее без его участия. И сразу вспомнил, как вчера читал книгу – одна страница с крупными вверху словами «Глава одиннадцатая» и сейчас стояла перед глазами: два слова, и снизу серая россыпь букв. И страница вдруг закрыла бегущего по полю человека, и уже неизвестно, что там, за рассеянными по бумаге буквами – бежит ли дальше человек или сел на землю, обхватив голову руками, словно приговаривая неслышно про себя: «Глава одиннадцатая, глава одиннадцатая…»

Он допил молоко и усмехнулся застывшим на бумаге словам: «Пей молоко», – слепые, они так и не увидели своего исполнения… Подойдя к зеркалу, он отчего-то вздрогнул и не удержался, заглянул за него, в темный угол с затихшим на полу мячом. «Надо накачать», – подумал он, а какая-то бессловесная мысль уже пробежала холодом по волосам, словно они высыхали на легком ветерке, и вот он уже спешит отойти, оглядывается на ходу, успевая заметить в зеркале свою удаляющуюся спину.

Громче обычного хлопнув дверью, он остановился на крыльце. Здесь было тепло – теплее, чем в доме. Солнечный свет падал отвесно сверху, и навстречу ощутимо поднималось с земли тепло. Не вынимая рук из карманов, он сел на ступеньку и вдруг услышал слабый хруст – и как что-то живое, выдернул из кармана оставленные матерью деньги. И, словно собираясь сделать приятную работу, он подтянул штаны, оглянулся – плотно ли закрыта дверь, подбежал к началу тропинки, пропадающей под нависшей ботвой картошки, оглянулся еще раз и пошел, подгоняемый странной бодростью.

Справа, на дальнем огороде, заканчивали укладывать огромный по сравнению с маленькой лошадью воз сена. Мужик стоял наверху, словно собирался спрыгнуть, ногами пробовал покатые края. Вот он уселся, подлетели брошенные снизу вожжи, и воз поплыл над невидимыми колесами, вздрагивая и роняя легкие непричесанные клочки сена. «Наверное, та самая телега», – вспомнил утреннее свободное тарахтенье за домом и подумал, что, может быть, они с отцом будут возить свое сено на этой же лошади, и тогда она станет на день близкой, похожей на их корову – с такими же глазами. Он всегда, пока отец грузил, держал лошадь под узцы, и если приближал к ее покорному грустному глазу свое лицо, то удивлялся отражению.

Он уже свернул с тропинки на дорогу с присыпанным, как в песочных часах, следом от телеги. Впереди стена магазина, большая даже издали.

Навстречу, покачиваясь почти на месте, медленно плыл воз с сеном. Он оказался кособоким, мужик переполз для равновесия на сторону и еще издали начал удивленно поводить головой, доказывая свое знание об этой кособокости.

Он поздоровался, но мужик не ответил, словно говоря всем своим видом: «Какое тут здравствуйте, тут бы только доехать…» Посмотрев вслед уже отъезжающему возу, он подумал, что где-нибудь на повороте мужик будет бояться особенно, и даже представил его лицо с закушенной губой и широко раскрытыми глазами.

Странно – в каком месте дороги ни разминешься с кем-нибудь встречным, после этого дорога только дожидается своего завершения, став по-новому короткой – и уже видны трещины в стене магазина. Он перелез через забор – вот-вот опять сделают пролом, чтобы ходить не улицей, а напрямик; каждый год забор застывал новым зияющим рисунком.

Возле магазина было пусто, только собака, лежащая неподвижно у самых ступенек, вдруг встала и переплелась на другое место, сразу же там улегшись. Когда он проходил мимо, собака только дернула бровью, не подняв с лап вытянутой головы. В магазине скучала продавщица, он сразу застеснялся ее взгляда, и захотелось выйти. Он посмотрел на пустые хлебные полки, будто объясняя свой приход, и попятился к двери.

И сразу увидел станцию – она была напротив, к ней, опустив хвост, лениво трусила та самая собака. «Наверное, сейчас подъедет автобус», – подумал он и захотел подойти туда сквозь горячий, струящийся вверх воздух. Твердая поверхность асфальта сделала его выше, точно он переобулся в новые, непривычные ботинки.

И когда переходил шоссе, мелькнувшее вправо-влево бесконечностью, вдруг подумал, успев заметить под ногами пустоту вмятой в асфальт ракушки, что половина дня осталась сзади, перед этой дорогой. Завершая это чувство, какая-то неостановимая машина пронеслась за его спиной, разорвав неподвижный воздух.

Он вспомнил, как раньше с братом искали друг друга по спичкам: брали коробок, быстро всовывали внутрь одну горящую спичку – вспыхнувшее с шипением пламя радовало больше всего, – и он уходил потом куда-нибудь, бросая под ноги через несколько шагов по спичке, а брат шел по этому следу. Надо было экономить, чтобы путь оказался как можно длиннее, но и далеко спичку от спички бросить нельзя – цепочка могла оборваться. А может, они тогда просто угадывали дорогу и спички были только радостным подтверждением? Однажды у него неожиданно опустел коробок, но он не вернулся, а все шел дальше – наверное, это в лесу было, – тогда впервые брат не нашел его. Вернувшись домой, он встретился взглядом со странными глазами брата – то ли обида, то ли прощение были в них. Больше они не играли. Иногда он один тайком сжигал спички в ручном взрыве, но потом коробок становился ненужным, и он выбрасывал его подальше целиком, даже не рассыпая.

Наверное, проехавшая машина, подняв мгновенно пролетавший ветер, смела случайно увиденную им на дороге спичку – иначе как бы он вспомнил ту давнюю игру?

Дверь станции была открыта, и тяжелый кирпич держал ее растворенной до отказа, как застывшая нога. Рядом уже улеглась собака – почему всегда рядом с собакой оказывается кирпич или палка? Постоянная в своем страхе картинка: чужая рука замахивается, и собака ойкнувшим визгом сплетается с ударом, убегая потом полукругом, и слышен жуткий чей-то смех.

С дороги сворачивал к станции, медленно переваливаясь на плавных выбоинах, автобус. Качнулся на тормозах, выбрасывая вперед из-под себя пыль. Из кабины вылез оглянувшийся назад шофер. Собака подняла голову, но глаза ее были такими же спокойными – даже новое ожидание не изменило их. Шофер прошел мимо, сбившись слегка в шаге – удержался, чтобы не обойти собаку подальше. Автобус покачивался от выходивших с обратной стороны людей – их ноги мелькали внизу и, добавив к себе туловища, направлялись уже к буфету. Шофер крикнул, полуобернувшись: «Пять минут!» – переступив порог, обвел глазами пустые лавочки у стен – собака, мальчик, никого больше не увидев, подмигнул: «Далеко едешь?» – и уже открывал ту дверь, за которой сидела кассирша.

Собака повернула голову – вдруг показалось, что она ждет ответа вместо исчезнувшего за дверью шофера. И, словно начиная шутку, неизвестную своим концом и поэтому неостановимую, он вытащил из кармана деньги и положил, не разглаживая, на маленький подоконник, за которым склонилась голова кассирши. И быстро сказал, только потом поняв свою хитрость:

– Дайте два билета. До города.

Кассирша, заколдованная простым словом «два», протянула квадратики билетов и сдачу. Удивленный, он принял все это в ладонь, словно собираясь передать еще кому-то, и, держа перед собой, пошел к автобусу. Вдруг исчезло время, зазвенев последней секундой, – беззвучно шевелились губы подходящих из буфета людей, его подтолкнули в спину, подсаживая, – и вот он уже стоит на высоком полу автобуса и смотрит на собаку через окно.

Взревел внизу мотор, дверь с шумом соединила створки, и все дернулось наоборот: пыльные окна остались неподвижными, а станция поплыла назад. Странное чувство, которое никак не помещалось в несколько раз произнесенные в голове слова: «За деревней остановимся», – росло вместе со скоростью. Автобус уже скатывался, втягивая в себя со свистом воздух, к речке, гулко простучал двойными ударами по неровностям моста, дернулся перед подъемом, по-новому загудел, проглотив начало этого звука.

Луг за речкой – одним куском – крутился вокруг своей оси и исчез за внезапным лесом с мелькающими деревьями – казалось, кто-то невидимый быстро скользил вверх по освещенным солнцем стволам.

Знакомые места оборвались прогалиной лесной дороги, успевшей только приоткрыть рот для первого слова и сразу же улетевшей назад, и незнакомый лес понесся по сторонам, одинаково густея сразу же за автобусом. И ясно вдруг стало, что проехали место, где автобус мог еще остановиться, выпустить его на самом краю пространства, в котором возвращение домой было бы простым соединением этого края и центра в безошибочно выбранном даже через лес направлении. А он не мог сдвинуться с места, стоял в проходе, держась за спинку сиденья, и с каждой секундой все невозможней было подойти, как это смутно проносилось раньше в голове, к шоферу и попросить остановиться. Кто-то дотронулся рукой до его плеча, он услышал: «Садись, парень, места же есть». Оглянувшись, надеясь увидеть парня, которому советуют сесть, он заметил, что несколько человек смотрят на него, и самый ближний, глазами похожий на отца, кивнул, подтверждая этим свои слова.

Он испугался, что его сейчас начнут расспрашивать, и быстро прошел по проходу назад. Там было совсем пусто, он сел у окна, спрятавшись за высокую переднюю спинку. И хотя казалось, все знают, что он едет один, в только что услышанных словах мелькнуло едва различимое разрешение.

Он вспомнил станцию, вспомнил, как разъезжаются перед ней автобусы в разные стороны, и удивился, что не думал до этого о своем возвращении, о том, не существующем пока автобусе, едущем в обратную сторону, – и не в силах был изменить направление; только в одну сторону летела дорога, унося его от станции, у которой, наверное, и сейчас неподвижно лежит собака и никогда уже не изменится ни временем, ни бесконечным построением в памяти.

Автобус остановился в незнакомой деревне, качнулся, и эта остановка сделала в первое мгновение неестественными и траву у дороги, и наклоненные вперед дома, заглядывающие в свои палисадники, и не удержавший равновесия столб, стягивающий на сторону провода, – все бросалось в глаза, словно сдвинутое со своих мест. Он уже подхватился с сиденья, чтобы пробежать по проходу и выскочить в раскрытую дверь, но увидел толстую тетку, только что вышедшую, перевязывающую свой платок, – и почему-то пронеслось в голове: «Подумают – я ее сын», – и опять сел, дожидаясь, чтобы скорее автобус тронулся, возвращая всему за окном привычное уже движение.

Потом автобус еще несколько раз останавливался, и при этом неощутимая в движении тревога догоняла, окутывала, и хотелось заплакать, но боялся, что всхлипнет, люди к нему обернутся и станут расспрашивать.

Но вот мотор загудел по-новому, и первый многоэтажный дом сверкнул на солнце сразу половиной своих окон. Появилось по сторонам много людей – они быстро шагали вместе с ровной цепочкой деревьев и одинаково уносились назад. Несколько поворотов подряд спутали привычное направление, и казалось, что автобус сворачивает не туда, куда надо. Наконец, словно обрадовавшись, сильно загудел и разом затих, остановившись в самой гуще таких же автобусов. Шофер громко крикнул: «Приехали!» – люди выходили, оглядывались, выбирая направление, и, словно сомневаясь в чем-то, расходились по одному. Он выскользнул вслед за последней спиной, чувствуя, как сзади стал легким автобус. Медленно пошел, выбрался на пустое место – очутился один на огромной площади – казалось, стоящие вокруг люди смотрят на него, и он, опустив голову, спешил быстрей приблизиться к стене – там ожидало его место, где он остановится на минуту. Но и там, оглянувшись на площадь с рядами автобусов, решил, что надо отойти отсюда, чтобы потом, вернувшись, можно было опять сесть в один из автобусов, который повезет его назад.

Его обгоняли люди, а он смотрел по сторонам, чувствуя спиной не желающее увеличиваться расстояние до вокзала. Он отошел недалеко, и уже тянуло назад, и когда обернулся, то чуть не побежал, с трудом удерживая себя. Внутри вокзала были кассы – целый ряд окошек, он подошел к крайнему, положил деньги и назвал свою деревню. Тетка за стеклом сказала: «Билетов нет». Он перешел к другому окошку – там тоже не было билетов. Еще не испугавшись, он понял, почему у касс нет людей, – «билетов нет» – проговорил про себя. И когда вышел на широкие ступеньки вокзала и увидел, как в большом доме напротив уже загорались слабым светом окна, то почувствовал, что на голове, как от холода, стягиваются волосы. Все быстро пронеслось в пустоту – и остановившийся автобус, и спешащие люди, и тот угол дома, до которого он недавно дошел, чтобы повернуть обратно, – а он только смотрел на подрагивающие на своих местах окна, не в силах отвести взгляд от их неяркого света.

Всю жизнь этот свет горел по вечерам в любом городе, где ему приходилось бывать. Странное чувство собиралось и накапливалось во всех выпуклых от внутреннего света окнах, и память тянулась туда, где он впервые увидел холодный чужой свет.

Он шел в самой гуще людей, поваливших вдруг в одном направлении, и только прижавшись к ограде, ему удалось выйти из потока, он остановился и стал смотреть на светофор, который отмеривал людей и машины порциями. Казалось, стоит только и ему перейти улицу, и уже он не вернется, на той стороне не было возможности ни остановиться, ни повернуть назад. Светофор вспыхивал все ярче, и лица людей по-разному отсвечивали.

И когда он уже решил сдвинуться с места, чтобы просто идти туда, где людей будет все меньше и меньше, взгляд его выхватил из толпы лицо, которое мгновенно притянуло к себе все его чувства, и он сразу ослабел, узнав сестру. Боясь выпустить ее из виду и поняв, что она испугается, если его увидит внезапно, он пошел за ней следом. Когда до нее стало совсем близко, он тихо ее окликнул. И хотя в повороте ее головы уже было ожидание любого удивления, увидев его, она широко раскрыла глаза и начала быстро-быстро оглядываться, будто кого-то еще искала по сторонам. Потом рванулась к нему, дотронулась до его плеча и спросила: «Ты что?» Он ответил: «Билетов нет». И все слова потом только упрощали их странную встречу – и он старался молчать, отвечая на ее вопросы, звучащие по-чужому, и ему казалось, что и сестра больше хотела молчать.

Потом сестра долго говорила с шофером, показывая свой билет и доставая деньги из сумочки, и, когда уже автобус тронулся, загорелись большие буквы на вокзале, словно ждали этого давно.

Автобус громко гудел в вечернем воздухе, трепыхалась на ветру занавеска, и слева скользило над горизонтом красное большое солнце. Дорога назад оказалась совсем короткой, он все время, которое пронеслось в одну минуту, ощущал, как деревенеет от высыхающих слез лицо.

В деревне они остановились прямо на шоссе, не заезжая к станции, – было уже поздно. Когда прошли мимо магазина и вышли на дорогу, что шла к багровому горизонту, он попросил сестру: «Иди вперед одна, я отстану. И не рассказывай дома обо мне, а то у меня сегодня день рождения». Она засмеялась и пошла быстрее, часто оглядываясь.

Он шел медленно, думал, что надо бы прибежать домой первым – «вечером вернемся» – вспомнились слова, но сил не было, он только представлял, что обгоняет сестру, прямо перед ним открывается красное небо, все не затухающее за пропавшим солнцем.

Сестра, впрочем, все рассказала. И дядя, казавшийся главнее всех из-за своего громкого голоса, смеялся за столом: «С возвращением, путешественник», – все тоже улыбались, и только мать смотрела смущенно, словно при ней его хвалили непривычными, незаслуженными словами. А он, хотя и хотел пройти быстрее через эту комнату, заполненную людьми, боялся, что за ним пойдет мать и там, в спальне, он расплачется и не сможет уже больше выйти.

«Ну, а мороженого ты хоть поел?» – спросил дядя, и, когда в ответ он, сжав губы, кивнул головой, все громко засмеялись, и этот смех превратил весь день в мягко переходящие друг в друга картинки, и даже его поездка, все еще пугающая своей непонятностью, вдруг стала обычной, поместившейся в бесконечности прошедшего дня.

Он часто потом вспоминал ту минуту, когда сказал в кассе: «Два билета до города». И все, что было до и после этих слов, смотрело сквозь них друг на друга, вглядываясь в свое отражение, замечая с годами все большее и большее несовпадение.

Это несовпадение на годы растянет томительную тревогу раздвоенности и ощущения, что обычная его жизнь проходит рядом, не соединяясь с чувствами.

Но пройдет время, и он обнаружит в себе странную потребность повторения всего, что было до той границы, которую он так и назовет – день рождения, – когда впервые уехал из дома. В воспоминаниях изменятся лица людей, их слова, время подчинится новым законам, и в этом не будет ни обмана, ни искажения.

Даже забытые события и дела окажутся словами – их оживление лишь поможет неподвижному и напряженному вглядыванию в темную поверхность воды, в которой, наконец, он увидит отражение покрова, сотканного из первых в жизни чувств.

Часть вторая

ЗАБЫТЫЕ ДЕЛА

1

Дед умер осенью, в последние теплые дни, и за год до этого, словно почувствовав начало последнего годового круга, стал каждый день просиживать у окна спальни, глядя на улицу. Вставили двойные рамы, и застывший между стеклами воздух не пропускал ни звуков, ни приносимых раньше этими звуками быстрых, вспыхивающих на мгновение чувств – неподвижный взгляд уже из памяти извлекал привычное сопровождение: моросящий дождь собирался в крупные капли на ветках, и капли падали с шелестящим звуком, почти неразличимым, если даже стоять под самыми каплями; за идущим по тропинке человеком возникали двойные шлепки сапог по грязи, хотя и не видно было, во что человек обут, – скрывал невысокий плотный забор. Какая-нибудь птица случайно залетала сюда и, посидев на ветке, оставляла ее качающейся долго и одинаково. И хотя эти движения были беззвучными, свежесть встревоженного воздуха притягивала взгляд, словно в том месте должно было вот-вот появиться что-то живое, сотканное из роящихся, как во сне, чувств.

Само собой получилось, что никто не мешал деду – старуха с самого утра суетилась на кухне, сын с невесткой были на работе, а если и случалось им быть дома, то соседняя со спальней комната оказывалась пустой, и комната эта напоминала пространство между рамами – воздух в ней был такой же неподвижный. И когда все же открывались и закрывались двери в доме и слышались шаги, то чувствовалось, что звуки эти приглушены, в них вздрагивало, обнаруживая себя, желание тишины и покоя.

Тихое прикосновение осторожной руки к двери с одинаковым привычным скрипом пролетало через комнату и вызывало у деда одно и то же чувство – неудержимое, уплывающее знание о своей болезни. Иногда дед выходил на улицу – останавливался и смотрел на окно, и казалось, что наталкивается на свой же взгляд изнутри, из спальни, – так встречались его собственные взгляды через двойное стекло.

То, что его выписали из больницы из-за бессмысленности лечения, было понятно давно. Об этом он не говорил ни с кем, и с ним об этом не говорили – только тишина, поддерживаемая старательно в доме, подтверждала страшную и чужую навсегда догадку.

Он не боялся, а томительно прислушивался к себе, и вот начались, пошли один за другим дни, проживаемые впервые в ясной, звенящей тоске. В каждую минуту стремилось поместиться так много из прошлой жизни, что ни словам, ни воспоминаниям не хватало места. Несколько раз он пытался заговорить с сыном, но и в словах, и в молчаливых глазах сына было все то же значение, и нельзя было ни говорить, ни даже молчать под таким взглядом. Легче всего было сидеть у окна – медленно текущее время почти не замечалось, и все виденное, привычное до каждой черточки на стволах деревьев, черных точек на стекле, с каждым днем тяжелело от чувств, прилетающих из прошлого.

Однажды, уронив голову на руки, он увидел кого-то в темноте закрытых глаз – и очнулся, подняв голову. Стало вдруг легко и ясно на душе – и он понял, что придумал для себя новое, и открывание ящика стола, поиски там тетради и ручки были уже обыкновенным исполнением только что вспыхнувшего, еще неясного до конца желания.

Наверное, при этом дед даже оглянулся на дверь, радуясь, что никто, кроме него, не знает, чем он будет сейчас заниматься.

На первой странице дед поставил число, думая, что ручку придется долго расписывать, и, оставив на потом надпись на обложке, написал первые слова, ни над одним из которых даже не подумал – они сами легли на странном, округлом, как все верхние строчки, почерке: «Я приехал в М., представляющий собой город с деревянными тротуарами, спасающими пешехода от непролазной грязи. Одинаковые заборы доказывали общее в нравах местных жителей».

Потом, и это будет ясно по другому цвету чернил, дед исправлял написанное, надеясь переписать в будущем набело, но эти строчки остались нетронутыми. Обложка первой тетради сохранила незачеркнутой только маленькую цифру «1» в правом верхнем углу и целый столбец друг под другом перечеркнутых время от времени названий, из которых лишь слово «Автобиография» было обведено, впрочем, не совсем отвергая длинную прямую линию, нанизавшую на себя аккуратные буквы. Так что ни «История моей жизни», ни «Юность» и «Жизнь в М.» – не стали названием. Человек со странной внешностью – можно ли вспомнить свое лицо? – зашагал по деревянным тротуарам города М., с удивлением замечая, как ноги не попадают в свои же следы, зная наперед всю свою жизнь до самой последней комнаты – спальни с одним окном на пустую улицу.

Человек этот не произносил слов – не слова, а их гудящий смысл проносился сразу перед ним, теряясь и растворяясь в разных обрывках, то ясных до последней черточки, то расплывчатых, как во сне: кричащие рты, застывшие фотографии, поворот дороги, нечаянно и навсегда пропущенный в неудержимом движении – то ли полет, то ли легкий, как в детстве, бег с пропадающей под ногами землей…

Первая тетрадь кончилась неожиданно, хотя на последней странице дед писал мелко-мелко, словно не догадываясь достать другую тетрадь, уже приготовленную в ящике стола. И вдруг жалко стало, что писал без разбора, на весь лист, не оставляя полей, и во второй тетради появились поля с мельтешащими пятнами вставок – эти белые вертикальные полоски даже требовали слов, скобок, стрелок.

Дед долго скрывал свое занятие – легко было это делать, и если заходила в спальню старуха, то он накрывал тетрадь руками и опускал на них голову, и в этой детской позе было столько защищенности, что старуха даже забывала, зачем она приходила, тихонько закрывала опять за собой дверь. За дверью, в передней комнате, шептала сыну: «Сморило его, так за столом и сидит, голову опустил…» А дед поднимал голову, чувствуя, как вдруг заторопилось время, и спешил к тому слову, которое мелькнуло перед этим в темноте и уже дожидалось, что его догонит быстрый почерк.

Между дедом и человеком, появившимся в городе М., натягивалась, крепла с каждой новой фразой связь, которая так и не смогла найти свое название в зачеркнутых на обложке словах. Любое событие, всплывающее в памяти и пронзенное этой связью, удивляло странностью и деда, и оживленного им же человека, который долго представлялся с мешком за плечами – да-да, сидор, так и назывался этот мешок, сидор, и очень удобно прилегал к спине, – вспоминал дед. «На всю жизнь хватило постепенной утраты полнейшего, как мне казалось в юности, сходства с отцом. И дом, в котором я пишу эти слова, совсем не похож на хутор, связанный с большой дорогой только лесной тропинкой шириной в одну колею от телеги, – и ушел я по этой тропинке пешком», – так заканчивалась одна из тетрадей, и следующая тетрадь была совсем другого формата и цвета. Скорее всего дед посылал старуху в магазин за тетрадями, и та, всю дорогу думая одно и то же: «что с человеком болезнь делает», – выбирала в магазине из небольшой стопки посолиднее и потолще. На обложках под изображением колхозницы и рабочего крупно было написано «Общая тетрадь», и эту надпись дед тоже зачеркивал.

Странно – с первых страниц деду было ясно, что описывает он свою жизнь, всю, от начала и до конца. Чуть ли не физически он ощущал перед собой какой-то объем, и полнота его выливалась цепочкой вспыхивающих новых слов. В перерывах между тетрадями не пугала даже пустота, в которой он отдыхал, привычно глядя в окно, – открывая новую тетрадь, достаточно было только написать несколько строк, и уже нащупывалась уверенность, пропускающая вперед себя слова. Но однажды, когда герой вдруг начал вспоминать детство, дед почувствовал, что появилась путаница – казалось, два человека, встретившись наконец, вспоминают, перебивая друг друга, об одном и том же. И тут дед понял, что он ошибся в самом начале, хотя ошибка эта сразу осталась незамеченной в странной своей естественности: детство было пропущено, и начало воспоминаний дед почему-то поместил в город М., когда вдруг увиденным оказался человек, гулко застучавший сапогами по деревянным тротуарам. Не перечитывая, а просто вспоминая написанное, дед понял, что такой полноты, какую он ощущал в самом начале, не получилось – память провела его по новой, неожиданной тропинке.

Это открытие приостановило работу надолго, хотя впереди еще оставалась большая ее часть. Дед оцепенело смотрел в окно, словно был обманут и обижен. Прошло много дней, пока пустота стала невыносимой, и, чтобы избавиться от нее, дед попробовал опять писать. Сначала это было трудно, каждое слово оказывалось чужим, ненужным, но постепенно дни связались между собой одинаковостью занятия – разве только медленней переворачивались страницы и чаще становились перерывы.

И, уже научившись видеть несовпадения, в которых память вздрагивала написанными словами, дед, смирившись со своим неумением, писал с настойчивостью, отработанной за всю жизнь, и строчки с такой же настойчивостью ложились одна за другой, и это было похоже на застывающий за невидимым в высоте самолетом белый шлейф – стремительный в самом начале, он останавливал свое скольжение назад в одной точке и становился широкой полосой.

Выпал снег, изменив все за окном и осветив по-новому комнату, но сразу установились и пошли друг за другом одинаковые дни, и было похоже, что это вспыхивает один и тот же день, пропуская черные промежутки ночей. Короче становился свет, длиннее были ночи – казалось, время замирало, останавливалось в таких чередованиях. В темноте ясно и отчетливо скрипел снег под чьими-то шагами, и блестела, дрожа, длинная трещина в оконном стекле.

Дед сидел, не включая лампу, и в комнате слабо мерцало только окно и светился циферблат ручных часов, которые всегда лежали на столе. Эти часы без единой поломки шли с самой войны, и с годами только слабело в темноте голубоватое свечение. Вошла старуха, включила яркий, слепящий сразу свет и стала загибать на висящем у двери календаре лист, подсовывая его под резинку. Раньше дед иногда шутил: «Ты что не отрываешь, собираешься на следующий год календарь использовать?» Но сейчас глянул на тугой пучок листочков, удерживаемых резинкой, и сказал: «Ты передай всем нашим, чтоб пришли на Новый год – скажи, папа просил». Старуха обрадовалась его голосу, закивала, заговорила быстро: «Да я уж давно сказала – придут, все придут, и сами того захотели». В ту ночь дед долго не мог уснуть, представляя всех, кто через несколько дней соберется за столом в соседней большой комнате. Сын с невесткой и сейчас там спали – их спокойное дыхание слышалось даже через дверь вместе с громким тиканьем настенных часов. А дед, словно в полусне, видел идущие по темной улице фигурки – так будут идти сюда старшая дочь с мужем и детьми. Дед уснул, совсем по-детски храня в себе ожидание уже недалекого новогоднего вечера.

В следующие дни он не смог писать, даже не раскрывал тетрадь, а думал, что скажет, когда его будут слушать дети и внуки.

Дед представлял праздничный стол, заставленный тарелками, бутылками, вот затих беспорядочный разговор, и во всех глазах – старание серьезности и внимания. Кажется, ждут не слов, а конца этой тишины, которая удивляет всех одним чувством. Сколько дед ни обдумывал свои первые слова, они даже в мыслях уже звучали по-чужому, он старался их забыть, чтобы не сказать на самом деле, и только эта картина, когда он стоит в тишине у стола, высокий и чуть наклонивший голову, оставалась неизменной. Дед боялся, что все слова после этого будут похожи на тост, и это подтвердят чокающиеся рюмки, а ему хотелось, чтобы чувство, с каким он поднимется медленно, дождавшись этой минуты, не потревожилось, а сохранилось и даже поделилось на всех, кто будет за столом. Похожее желание всегда было в нем, когда писал: то, что он чувствовал, мгновенно менялось на бумаге, и он спешил, словно догоняя ускользающее впереди.

Прошел последний, длинный день перед новогодним вечером, за дверью – звяканье посуды, вот уже слышны голоса дочери с мужем, их детей – здороваются, раздеваются – так знакомы все эти звуки. Заходят в спальню – холодный свежий запах пришедших с мороза людей, он хочет встать со стула, его удерживают, поздравляют, целуют, слезы льются сами, слабые, и потому нельзя их сдерживать. Дед опускает голову – уже привычка в последнее время, наверное, после больницы, говорит: «Ну, идите туда, я сейчас, сейчас выйду», – и через какое-то время по звукам догадывается, что там все готово, все ждут его. Заглядывает старуха: «Ну, пошли, давай помогу», – но он старается улыбнуться, бодро поднимается и выходит – много света, стол сверкает, и все смотрят навстречу радостно и ожидающе. Он садится, спрашивает о погоде, и сразу это подхватывается, все говорят наперебой, весело и шумно.

И когда проходит время, и уже выпили несколько раз, и общее ожидание смешалось с гулом разговора, дед встает, обводит всех глазами и вспоминает – да, так он и представлял эту минуту. И так же не знает, с чего начать, и когда уже тишина застыла, затянулась, он просто так, только чтобы нарушить ее, говорит: «Ну вот, собрались…» – и опять молчит. А потом неожиданно для себя, уже без остановки, говорит тихо, успевая радоваться, что не надо думать над этими словами, которые сами собой произносятся: «Я вот думал, что вам сказать – последний мой Новый год – конечно, поздравляю, хочу, чтобы вы были хорошими людьми, чтоб не стыдно было мне… Там, в столе, тетради – конечно, подумаете, что старик свихнулся, но вот умру, может, почитаете, может, интересно кому будет – внуки вырастут… Пока силы будут, буду вспоминать, записывать, хотя и не умею я это». Дед посмотрел на всех, и ему показалось, что и о тетрадях всем известно, и даже веселее от этого стало. «Ну что же, главное – любите друг друга, на то и родня…» Он сел, боясь заплакать здесь, за столом. После паузы все зачокались – тихо, без лишнего звона. Он тоже взял рюмку, невесело пошутил: «А что, напьюсь сейчас, я пьяница известный…»

Он скоро пошел спать, все еще долго сидели за столом, насколько можно, старались не шуметь, и совсем обычно, как и всегда, прошла эта новогодняя ночь. Старуха проводила за ворота дочь и еще долго стояла, глядя, как все они идут под фонарями. На улице слышались громкие голоса – возле соседней хаты гуляла молодежь.

Через несколько дней после Нового года дед опять стал писать, и казалось, что более спокойно ложились друг за другом слова. Так же, как и тогда, за столом, они освободились от волнения и особенного смысла, с которым так трудно было им совпасть, и дед старался просто переписать все события, которые удавалось вспомнить, и только больше на страницах появилось дат, и на самих обложках указывались границы времени.

Весной, когда сошел снег, прошли холодные дожди и уже зазеленели деревья, деду стало хуже, он кашлял надрывно, подолгу, хватаясь двумя руками за грудь, падая на стол лицом, – и это забирало последние силы. В перерывах между приступами кашля он отдыхал, дыша шумно, с хрипами, и на лбу блестел пот. Стопка последних тетрадей лежала на дальнем краю стола, а в столе, в укромном месте, почему-то отдельно были помещены самые первые тетради, и верхняя из них начиналась словами: «Я приехал в М., представляющий собой город с деревянными тротуарами, спасающими пешехода от непролазной грязи. Одинаковые заборы доказывали общее в нравах местных жителей».

Дед уже больше не писал. В редкие минуты, когда боль отпускала, он все старался вспомнить что-то, никогда еще не возникавшее в памяти, но повторялись знакомые, много раз виденные картины. Это было похоже на перелистывание тетради, где по одному мелькнувшему слову мгновенно восстанавливается и вся страница. Эти страницы мельтешили, и казалось, вот-вот легко и свободно вылетит наконец случайно оказавшийся среди них, сложенный словами внутрь забытый листок.

После смерти деда тетради еще долго лежали в столе, потом были разобраны родственниками – почему-то частями, так и оставшись, уже навсегда, разделенными, и, наверное, поэтому казалось, что где-то существует еще одна тетрадь, в которой описано детство, и слова «Я приехал в М.» были только его продолжением.

2

Странно проходят события, на которых растянута, чтобы не скомкаться, жизнь. Эти отдельности встают, как холмы в тумане, и в провалах, углублениях собирается забытое – пропадают в темноте слова, беспомощные и дрожащие, если не удержатся на склоне, – бесконечная, непрерывная утрата. А вверху, как на ночном небе, – мерцание нетронутого времени. И всегда стоит у своего дома маленькая фигурка, запрокинув голову, смотрит на утопающие в бесконечности звезды, стараясь различить неуловимое падение, вспыхивающее далекой холодной искрой.

После похорон деда долго еще сохранялось странное чувство двойной жизни, и та ее часть, которая неожиданно и страшно закончилась кладбищем, холмами могил, одинаковыми лицами собравшихся людей, – держала все чувства в оцепенении. И потом, через несколько лет, когда он будет вспоминать ту осень с мерцающими в черном небе звездами, то подумает, что детство и кончилось, потеряв свою границу в тех холодных вечерах.

Он шел по лесу ночью, по зимней, укатанной санями дороге, стараясь наступать в гладкий след полозьев, и шаги при этом были бесшумны. Страх в ночном лесу, если идти долго, становится привычным, привычно пробегает по спине холодок от маячащих впереди кустов – всегда они на что-нибудь похожи. Кажется, все вокруг слушает шаги, дыхание, шуршание одежды. На губах и близко-близко от лица – сладкий и чистый запах недавних поцелуев, щекочущих волос, шепота, еще звучащего ее словами: «Поздно уже, пора тебе идти – далеко же…» Он думает, что и засыпать дома будет еще с этим запахом, со своим звучащим в ушах именем, которое она произносила протяжно и ласково: «Ну Ванька, Ваня…» – и улыбается в темноте. Идти становится веселее, он хочет даже побежать – вот за тот поворот дороги – и останавливается, от неожиданности вздрогнув. Сбоку от дороги, за негустыми деревьями, на поляне горит костер. Пламя – высокое, свежее – только что охватило сучья целиком, и даже слышно потрескивание, и далеко вокруг освещается снег, прыгают от деревьев тени, но никого нет возле костра. Он стоит долго, не мигая, смотрит туда, но ничего не меняется, и ясно вдруг становится, словно знал об этом раньше и сейчас вспомнил, что и правда никого там нет – уже летят вверх искры, чуть слышно гудит воздух, а вокруг – пустота, только отступают в темноту, приседая, кусты. Он вглядывается в снег рядом с костром, но нет следов, снег чист и только плавится, растаяв вблизи от пламени. Становится внезапно холодно – там пылает жарко костер, а он застыл здесь, словно не умея даже дрожать от холода. Потерялось время, он не знает, сколько уже смотрит на неутихающее пламя, и вдруг, пересилив себя, отступает, потом еще и еще, отводит взгляд от костра, через мгновение опять оглядывается – но ничего не изменилось. Он идет все быстрее, все чаще оглядываясь, за поворотом костер только мелькает между деревьями, и вот пропадает совсем, только стволы освещены, по ним все прыгают, скользят вверх пятна света. Он чувствует, как на голове кожа стянута от холода, хочется почесать голову прямо шапкой, двигая ею вперед-назад, но не может – и только выйдя из леса совсем, оставив позади темную его стену, снимает шапку, хватается рукой за голову – словно чужие, замерзшие волосы.

На улице, под фонарем – странный, бледный свет. Оглядываясь вокруг, он ищет свою тень и не сразу понимает, что стоит под самой лампой, и, пройдя несколько шагов, замечает, как вырывается и начинает расти из-под ног тень, словно указывая направление к дому. Снег синеет у забора, и все реже вспыхивают в нем искорки. Дома все спят, окна темны, а над трубой поднимается в морозном воздухе легкая, чуть заметная струйка пара, сразу же тающая.

В передней комнате он еще в темноте снимает холодную, почти негнущуюся куртку, потом включает свет и оказывается в тепле и в другом времени – все ослепительно блестит, и он обводит взглядом комнату, медленно к ней привыкая. На столе под газетой – еда, оставленная для него матерью, он не хочет есть, но все же снимает газету, смотрит, как, шурша, она косо падает на пол, и успокаивается. Хочется сказать что-нибудь вслух, он подходит к календарю, отрывает лист и произносит дату. Потом он забудет число, но, вспоминая ту ночь, станет думать, что было Рождество – тогда странность всего, что произошло, становилась полной, легкой для памяти.

Но через несколько дней – и это скроется в памяти, спрятавшись в глубине, – он пошел в лес днем и на том месте у дороги искал след от костра, но снег лежал ровно и непотревоженно. И когда он понял, что все эти дни не было ни метели, ни даже легкого снега, – он вспомнил тот ночной страх и посреди спокойного и молчаливого леса огляделся по сторонам, чувствуя знакомый холод на голове, словно ожидая натолкнуться на чей-то взгляд, не видимый им никогда, но ощущаемый в редкие, разбросанные по всей жизни минуты.

В следующую субботу, передав записку Тане – она училась в параллельном девятом классе, – он пообещал прийти, чувствуя, что обещает не только ей, но и себе. Сказав матери, что идет в клуб, он сначала думал пойти полем, делая огромный крюк. Но, сразу же застыдившись себя, свернул к лесу. По дороге недавно кто-то проехал – еще шел пар от яблок конского помета посреди блестевшего от полозьев следа. Быстро темнело – в сером небе плыли над головой черные ветки деревьев. За поворотом он не удержался, глянул в ту сторону, где горел тогда костер – страх только слегка вспомнился, но это уже было скорее волнение – так он всегда, с детства боясь собак, проходил мимо лежащей совсем рядом, удерживаясь, чтобы не обойти подальше. И он понял, что всегда это место в лесу, сколько ни придется мимо него проходить, будет притягивать одним и тем же волнением. Да и вся эта лесная дорога, уже заученная наизусть, вела его всегда, словно передавая из рук в руки чувства, связанные с отдельными деревьями, пнями, поворотами.

Деревня, в которой Таня жила, была в одну улицу и начиналась одним домом, стоящим на бугорке и закрывающим все остальные дома. Мелькал среди деревьев первый огонек, и, хотя это было не ее окно, он вглядывался туда, уже не отрывая взгляда. Лаяли собаки, и то, что она сейчас тоже слышала эти звуки, радовало его и волновало еще на самом краю леса.

На улице пахло вытопленной баней. За первым же домом, посреди редких деревьев сада, в снегу мерцал огонек, там дотлевали, тихонько шипя, выброшенные из бани уголья. На дальнем конце по-ледяному поскрипывал колодезный журавль и звякнули ведра. Какой-то человек стоял в темноте у ворот, наверное, вглядываясь, кто это идет, примеривая к росту и походке немногих своих соседей.

У ее дома он остановился, стараясь не наступать на пятна света, перечеркнутые тенями рам, – казалось, этот свет можно поднять руками. Представилось, что Таня сидит сейчас в пальто, прислушиваясь к шагам на улице – вот за этой стеной. Он бросил в окно легонький комочек снега. Тень приблизилась к окну с другой стороны, из глубины комнаты – и сразу показалось, что это не она. Занавеска качнулась, свет погас, и он успел представить, как стукнет дверь, как простучат ее шаги под окнами, – зная, что и это не совпадет с тем, что произойдет через минуту.

Она и вышла через минуту, но совсем неожиданно и тихо появилась сразу перед ним, в шутливо, под старуху, завязанном огромном платке – только глаза блестели в оставленной узкой щелочке. Он подхватил первый шутку: «Здравствуйте, бабушка» – и сразу не удержался, обнял, стараясь найти под платком смеющиеся губы.

Чтобы не промерзнуть, они пошли в баню, в которой она мылась час назад, и там сидели рядом, одинаково стесняясь странного после мороза тепла, и чтобы избавиться от него, он открыл дверь, и холодный воздух, потянувшийся с улицы, словно успокоил ее – она шептала какие-то слова, рассказывая о прошедшем дне, а он, улыбаясь, слышал только шелест ее губ и близкое дыхание. То, что он говорил ей мысленно еще в лесу, по дороге сюда, сейчас никак не могло повториться, и он только вспоминал те слова, радуясь и удивляясь их молчаливому счастью. А говорил глупости, все время стараясь шутить, и когда Таня смеялась, всегда целовал ее, и они вместе прислушивались, как внутри затихает, замирает этот смех.

Время вдруг выпрыгивало перед ними случайным звуком – стукнула калитка, пролаяла собака. Таня говорила осторожно, словно спрашивая разрешения: «Пойдем, так?» – и он укутывал ее в платок, оставляя только блестящие, смеющиеся глаза. На улице непривычно светло было от снега, от ярких, по всему небу, звезд. Прощаясь, она шептала что-то похожее на: «Не замерзнешь?» – и он молча качал головой, глядя в близкие глаза, и еще стоял, ожидая, пока не стукнет за нею дверь и не загорится в окне свет.

Сначала он шел, ни о чем не думая, просто глядя перед собой, уплывали назад дома с исчезнувшими окнами, и только за деревней вместе с неслышным эхом долетали от темной стены леса те чувства и слова, которые теряли свое значение, произносимые вслух. Казалось, он собирал их, возвращаясь по той же лесной дороге, и они гудели, сливаясь со странным гулом неподвижных деревьев, – даже без ветра в лесу слышится этот звук, не умолкающий никогда.

За первым поворотом он споткнулся, ступил в сторону, сохраняя равновесие, и под нетронутым снегом ощутил замерзшую колею. И вспомнил, как шел здесь осенью, последний рисунок дороги уже хранил себя в застывающей твердой грязи, неподвижна была вода в лужах, и там, где она свободна от листьев, отражались, плыли перевернутые верхушки деревьев. Он остановился у края темной воды, наклонился вперед и увидел свое отражение – неожиданный, чужой взгляд. Что-то непонятное думали глядящие вверх глаза, и совсем не совпадал этот взгляд с его чувствами – и невозможно было соединение.

И листья, медленно летящие вниз, достигнув воды, мгновенно менялись, соединялись в непроницаемую поверхность, словно запрещая странное отражение.

Казалось, в холодной отяжелевшей воде под ними осеннее небо с последними легкими облаками сохранится, как в памяти, неизменным и чистым.

Лес редел на глазах, наполняясь светом, и яснеющий воздух дрожал, пропуская сквозь себя падающие листья.

Он ездил на мотоцикле от поляны к поляне, останавливался на минуту и опять срывался с места, летел дальше, задыхаясь от невозможности увидеть все разом, вобрать вместе с воздухом, даже на скорости не теряющим своего осеннего запаха.

На этой дороге он и увидел ее впервые – она шла одна, он бы и проехал мимо, но заметил вдруг, что смотрит она на березы так, как любил смотреть он сам, – чуть-чуть вверх, туда, где начинаются на стволах первые ветки, и белый цвет на ходу сливался с воздухом пронзительно и чисто.

Он приостановился рядом с ней – неожиданно и просто все произошло, – глянув в ее улыбающиеся глаза, спросил: «Поехали?» – она помедлила, чуть заметно улыбнувшись, и села сзади, осторожно держась за его плечи. Сливались стволы берез, и листья падали – уже навстречу.

Они молчали, дорога сама открывала все новые повороты, то отступали, то приближались с двух сторон деревья, и он удерживал себя от того, чтобы не помчаться быстро, не разорвать скоростью странного волнения и радости, и знал уже, что Таня чувствует то же самое. Вдруг впереди показался человек, она съежилась сзади, руки дрогнули, и он свернул на первую попавшуюся сбоку тропинку. Таня опять расслабила руки, чуть перебрала их, и он почувствовал, что сделал все так, как хотела и она, и от этого соединения стало легко и спокойно. Он быстро оглянулся, поймав ее взгляд, и услышал, как она шутливо вскрикнула: «Ой, вперед смотри!» – и он даже не удивился: голос так подходил к ее глазам, что показался уже слышанным раньше.

Когда на развилке дорог руки его начали подрагивать, выбирая, куда сворачивать, она сразу это почувствовала и стала показывать рукой, как надо ехать, – они заехали далеко, здесь он раньше еще не бывал. Но и деревья, и лужи на дороге, которые он объезжал уверенно, казались ему тоже знакомыми, словно виденными в забытом сне.

На пригорке, где дорога обрывалась, выходя на большую поляну, Таня неожиданно попросила остановиться. Тормозить сразу не хотелось, и он заглушил мотор, продолжая еще долго катиться, слушая неожиданно ворвавшийся в тишину шум деревьев. «Показать тебе маяк?» – спросила она, и он, улыбаясь, кивнул. Они слезли с мотоцикла – сбоку от дороги, на самом краю поляны стояла одинокая вышка. Они подошли поближе – толстые бревна были сцеплены огромными болтами, вверх уходила частая лестница и заканчивалась площадкой с маленькой, шалашиком, крышей. «Не боишься? – Глаза ее смеялись. – Только ты первый – я в платье». – И она легонько подтолкнула его к широкой внизу лестнице.

Он лез, стараясь не спешить, чтобы не оторваться от Тани далеко, словно хотел этим как-то помочь ей. Лестница оказалась ветхой, и он иногда говорил: «Вот тут – тихо».

Площадка удивила прочностью, и хотелось даже, держась за перила руками, попрыгать – проверить, как зазвучат при этом вымытые дождями доски. Внизу, ровно и бесконечно, шумели деревья, похожие на шевелящееся под ветром поле. Пролетела недалеко большая птица, и слышны были взмахи ее крыльев. Горизонт исчез – дымка растворяла края неба, и таял в ней далекий лес.

Долго молчали, казалось, что первое слово будет неестественным, и он обрадовался, когда Таня спросила: «Красиво?» Он неожиданно сказал: «Ты красивая» – и сразу смутился, почувствовав, что слова эти не принадлежат пока ему, а прилетели откуда-то из будущего, оставив там пугающую пустоту.

Внизу густел, темнея, воздух, и в нем светился, словно выхваченный лучом, ореховый куст. Казалось, он медленно и неотвратимо поднимается вверх, и прозрачные его листья сияют, пропуская идущий изнутри свет.

И тут память вздрагивает, и путь, выбранный ею до сих пор, освещается этим мерцающим огнем. Словно сон, сбывшийся в прошлом, собирается из случайных, почти забытых кусочков картина, возвращая себе неясный, но обещанный раньше смысл.

3

Возвращаясь домой ночью, он остановился на той возвышенности, после которой дорога уже спадала к деревне, и смотрел на слабую цепочку огней на улице. Огоньки то вспыхивали ярче, то чуть ли не гасли совсем – там покачивались под ветром далекие фонари, высвечивая кое-где стены домов, и тени шевелились возле них.

И оттого, что показалось, будто видит это впервые, он почувствовал, как бесконечно давно не был там, и за это время что-то изменилось в домах, во всей улице – и ждет его приближения странная новость.

Чувство это рассеялось, как только он увидел под первым фонарем свою тень. Но дома, когда уже лег в кровать и смотрел в темноту немигающими глазами, все представлял цепочку огней, стараясь повторить странное чувство. Он включил свет, сел к столу. И долго смотрел в оставленную еще днем раскрытой книгу, не замечая слов, беззвучно проплывающих перед глазами. Легко вспомнилась темнота, окружавшая его совсем недавно на возвышенности поля, слабые огни улицы, но чувство, удивившее тогда новизной и неожиданностью, ускользало. Словно начиная сначала, он опять подкрадывался к нему, замирая от готового вот-вот вспыхнуть счастья – и уже появилась тяжесть в словах, которые он слышал изнутри: «Всегда при возвращении кажется, что все переменилось за время твоего отсутствия, и последние минуты перед встречей заполнены тревогой и ожиданием нового». Череда этих слов повторилась, словно повернулся какой-то диск, – так в детстве он любил смотреть на колесико электрического счетчика с удивительными разноцветными метинками. «Почему «всегда» – я ведь только один раз сегодня…» – мелькнуло в голове, и он почувствовал, что не только это слово, но и все вслед за ним уже дрогнули, словно собираясь исчезнуть и открыть что-то еще более ясное, скрытое за ними. И странный диск поворачивается, уже изменившийся: «При возвращении по-новому произносятся забытые слова». Он поднимает голову, оглядывает комнату, из тишины выплывает привычное тиканье часов, и, словно вспомнив, что уже поздно, надо спать, выключает свет и ложится. И вдруг сами собой возникают друг за другом слова, и он чуть не произносит их: «Слова – забытые дела…» – и обрываются, требуя не существующего пока продолжения.

Кажется, давно знакомы эти слова, но паузы, встающие между ними, совсем по-новому удерживают смысл. Он еще повторяет три слова и не замечает, что продолжение уже растворяется в бесконечности сна.

Избегая событий, память ищет в прошлом странное чувство, которое вспыхивает с первым воспоминанием и повторяется потом почти неизменным. Это чувство с годами окружается, обволакивается словами, появившимися для его названия или объяснения, и слова усиливают его притяжение. Когда жизнь помещалась внутри огромного пространства, ограниченного куполом неба и горизонтом, и дом помещался под самой верхней точкой неба, – звала извне какая-то тайна. Но вот разорван далекий воздух у горизонта – сначала первой поездкой из дома, оставшейся не разгаданной в своей странности всю жизнь, потом все чаще повторялась эта дорога, уходившая все дальше, и в один из дней оглянулся, и стало ясно, что тайна перенеслась обратно, под знакомое и близкое с детства небо. И как вернуть туда разгадку, не уловимую словами, и увидеть ее хоть на мгновение в мерцающем над домом небе?

4

В последнюю перед отъездом из дома весну он ходил за плугом, когда сеяли картошку. Отец водил лошадь, часто давая ей отдохнуть. Они останавливались, оглядываясь вокруг, а лошадь всегда смотрела себе под ноги. От нее шел пар, и от земли поднимался густой воздух, и запахи смешивались. Хотелось говорить с отцом – всегда приятная работа вызывала такое чувство: кажется, хочется что-то сказать, и одновременно знаешь, что некогда, да и что выбрать из тех непроизносимых слов, что плывут, как непрерывный отвал земли от плуга перед глазами. При остановках, оглядываясь вокруг, видя далекое темное поле, синий за ним лес, он словно набирал воздуха для слов, но их не было – они растворились, исчезли за неясным желанием запомнить все виденное, не проронив ни одной капли, без которой неизбежное воспоминание об этом дне будет неполным. И весь этот день, даже затухая к вечеру, не исчезал, а переносился в будущее, забирая с собой слова, которые сейчас нельзя было сказать.

Когда закончили, и перепаханная земля приподнялась, храня в себе еще неразличимые борозды, и лошадь уже стояла у сарая, он вышел на улицу, удивляясь тишине, окружившей дом. И удивление тоже принадлежало не только этому дню, но и неизвестному будущему, в котором вдруг окажется ясным и даже названным неизбежными словами.

Он сел на скамейку, почувствовав, как она постарела – еще год-два, и кто-нибудь провалит ее, и останутся только столбики с загнутыми букетиками ржавых гвоздей. Но сейчас было как раз то время, когда скамейка нашла наконец самое естественное положение – и наклон к забору, и выпуклость поверхности с продольной трещиной, и еще что-то, самое главное, что состояло только в единстве и неотрывности друг от друга и скамейки, и забора, и корявой яблони с редкими листьями – совсем старуха, – и огромного столба с подпоркой. Было тихо, безветренно, но столб гудел, и тишина была не пустой, а все же осязаемой через этот гул.

Он посмотрел вдоль старого забора, по всей его ребристой поверхности, и вспомнил, как выглядели эти палочки, когда они с отцом их прибивали – перед этим чистили от коры ножом, и ладони надолго оставались потом бурыми, он даже старался их вымазать побольше, специально натирая о скользкую, только что оструганную ольховую палку. Сейчас забор даже уже не стоит, а висит на столбиках – наверное, они дубовые. Да, отец тогда и говорил, что дуб в земле может оставаться крепким сто лет. «Что ты, как камень, будешь пилить – только искры», – и брызгал руками, показывая искры.

И когда, уехав из дома, он сидел в непривычной комнате, высоко над шумной улицей – внизу гудят машины, торопятся люди, – взгляд, которым он смотрел в тот день, когда дома сеяли картошку последней перед отъездом весной, соединился, наконец, со словами, завершающими круг на первой странице только что купленной тетради.

Написанные, слова вдруг обрели совсем другой, неожиданный смысл, бессильные найти во времени свое потерянное место. Но уже нельзя избежать их притяжения – и одновременно удивление и радость вспыхивали в словах, завершающих воспоминания.

Давно рассказанный отцом случай – колхозный конюх убил кобылу – стал чуть ли не придуманным, и страшно даже представить, что подумал бы отец, прочитав несколько страниц, озаглавленных словом «Смерть».

Когда он писал, то видел, как впервые появляется картина и становится все явственнее: двор фермы, кобыла в углу ограды, конюх по имени Тишка – и неизбежность соединения всего вместе требовала новых слов, остающихся здесь навсегда. Слова, попадая в его же собственный взгляд, становились единственно возможными – казалось, он знал это всегда и сейчас только увидел, наконец, эти строчки. «Чувство необратимости случившегося заполнило Тишку, тупо гудела мысль, растекаясь по всему двору, забирая в себя и баб, и грязное сено, и все-все, мысль неясная, но большая и страшная: «Если бы не это, как все было бы хорошо, все же было хорошо, и так было бы дальше, если бы не это…» – расплывалась эта не объяснимая словами мысль утраты покоя, в глубине уже обещая что-то чистое и раньше неизвестное, что должно прийти вслед за ней. Тишка почувствовал вдруг, и даже удивился этому – что не любит он и этих баб, стоящих рядом с каменными лицами, и жеребенка, – мокрый воздух, неподвижно висевший над ними, казалось, не давал двигаться. Он стоял, нахмуренный, не зная, что говорить и что делать.

Жеребенок, раздувая ноздри, наклонялся к лежащей на боку кобыле. И не поднималась ни у кого рука отогнать его».

Дописав последние слова, он еще долго сидел, чувствуя, как тяжелеет тело, словно медленно возвращается издалека, становясь привычным во всех ощущениях. Он даже прислушался к себе, стараясь заметить, изменился ли за эти несколько часов, пока сидел за столом. Рука держала ненужную ручку – он положил ее на край стола. Слабея, вспыхивали неразличимые слова, но им не находилось уже ни места, ни силы. Он оглядел комнату, удивившись, как устали глаза, точно вглядывались долгое время в темноту, то угадывая, то теряя знакомые очертания. Как часто бывало с ним такое – вдруг показалось, что когда-то видел он уже и эту комнату, и этот стол, и не вчера или совсем недавно, а в бесконечно далеком времени, которое намного длиннее жизни.

И это чувство спасало от пустоты, где затаились на время монотонные и одинаковые слова: «Что дальше? Куда дальше?»

Он вышел, притворив тихонько дверь, словно боясь потревожить кого-то, оставшегося в комнате. Прямой и длинный коридор заставил его повернуться и в одну, и в другую сторону, как раньше он делал, выходя из своего дома на улицу. Этот коридор в одном из его снов закружился спиралью, уходя все выше, и он побежал по нему вверх, поворачивая все круче, пока не оказался под самым куполом в маленьком пространстве, где перед глазами дрожали от незатихших шагов сходящиеся швы купола. Была видна макушка столба, до которой он мог бы дотронуться рукой, но лишь шевельнулась ладонь. И, словно передавшись по столбу, снизу донесся гул, медленно превращаясь в зовущий голос. Неотвратимая сила этого голоса не позволяла ослушаться и звала снизу, заставляя покинуть это небольшое пространство, в котором впервые появилось и задержалось чувство покоя, растворяющего в себе все желания.

Повинуясь голосу, он побежал назад, но от этого только усилилось притяжение пространства под самым куполом, где полный покой мелькнул лишь на мгновение. Он замедлил свой бег, зная, что вот-вот достигнет места, в котором встречаются две силы равными и отталкивают друг друга – и он почувствовал, что между ними застынет в вечном напряжении.

В тот день, когда он вышел в длинный коридор, напомнивший улицу, расходящуюся в разные стороны от его дома, ему показалось, что он затворил дверь, оставив в комнате человека, от которого никогда, с самого первого воспоминания, не отличался ни чувствами, ни взглядом. Но из них лишь одному придется записывать почти неуловимую цепочку слов, и только промежутки, где все принадлежит молчанию, можно будет узнать по заглавиям.

Часть третья

ЗАГЛАВИЯ

1

ПАСХА

Деревня притаилась перед праздником. Даже разговоров нигде не было слышно. Словно люди знали обо всем, что может быть, или ленились узнавать что-то новое. Было такое чувство, что минуту назад все разошлись по домам после скучного и тяжелого собрания. Все глухо онемело.

В такое вот время шел к деревне молодой мужик, почти парень. Его звали Васькой, но если бы здесь, в лесу, спросили у него внезапно, как его звать, он бы задумался, вспоминая. Он об этом не думал. Васька медленно шел в деревню. Он несколько раз сидел в тюрьме, и сейчас было приятно просто так идти, смотреть по сторонам.

Хотелось кого-нибудь увидеть из деревенских. И все время в лесу он, наверное, ждал такой встречи. Его радовало, когда он чувствовал, что человек, здороваясь с ним, беспокоился, пугался его присутствия, торопился сказать что-нибудь.

Однажды Васька пас с отцом коров, было ему лет шестнадцать. Пришла на стан его ровесница Надя. Подоила корову, обвязала доёнку платком и, ковыляя от тяжести на одну ногу, скрылась в кустах – пошла напрямик. Васька не помнит, как все получилось, он сделал большой крюк, километра три, и, совсем потный, вышел навстречу ойкнувшей Наде. Она так осторожно поставила доёнку на траву, что Васька испугался: откуда она знает, что он хочет с ней делать? Перед этим, когда бежал по хлестким кустам, он все уже представлял и сейчас удивился, увидев ее испуганной. Как это все делать, он не знал, и прыгнул к ней. Васька ожидал, что она побежит и он ее не догонит, но она стояла, широкими глазами косясь на доёнку. Он больно схватил ее, можно было бы и не так сильно – это вспомнилось, со всего маху повалил на голые корни. Вспомнив что-то, зажал ей рот. И она начала кричать: «Мамке скажу», – повторяя без конца. Васька еще вспомнил – он подумал: чьей мамке – его или своей?

Сейчас он знает, что ничего ей не сделал. Но тогда бежал за ней всю дорогу из лесу, расплескивая молоко, и только спрашивал: «Больно?» А она убегала еще быстрей и только на самом краю леса выхватила доёнку. Молоко едва плескалось на дне.

Васька уже выходил из леса. Надо было переходить речку. Но та широко разлилась, и пришлось далеко обходить.

В деревне слышались детские голоса. Праздник потихоньку начинался. Васька решил – когда приедет домой, сначала выпьет, а потом будет переобуваться. Он оглянулся на лес, прикинул, далеко ли был сегодня. Нашел чуть заметную в дымке верхушку далекого дуба. «Километра три», – мелькнуло в голове. Васька посмотрел на прошлогодние грядки – он был уже на своем огороде. Однажды осенью он был пьяным, вышел на огород и долго ногами сбивал кочаны капусты. Мать плакала, потом варила борщ из потрепанных кочанов. Васька его есть не мог и вечером опять напился. На голодный желудок водка не пошла – всю ночь его рвало на огороде, за стогом. Только к утру, дрожа от слабости, шатаясь, вошел он в хату. Не раздеваясь, проспал целый день. Почти неделю после этого Васька не сказал никому ни слова, днями пропадал в лесу. Он подолгу просиживал на краю леса, смотрел на свою хату и злился. У Васьки слезились глаза, он крепко сжимал зубы и представлял, что у него – огромная ладонь. Она накрывает всю деревню, и Васька долго ее не отпускает, тихонько прижимает к маленьким крышам. Это длилось долго – ему казалось, что на ладони остаются вдавленные места.

На дворе был шум. Отец уже успел напиться и решил выбрасывать навоз из хлева.

– Микит, ты что? – Мать бегала вокруг него, стараясь заглянуть в глаза. – Сёдни ж паска, люди смеяться будут – грех работать. Пошли лучше выпьем. Во, с Васькой и выпьем. Сынок, зови хоть ты его. – У нее начал дрожать голос.

Васька, сразу обозлясь, прошел, не останавливаясь, в хату. Налил из неполной бутылки, быстро выпил.

В окно был виден далекий лес.

Хмель накатил горячей волной; казалось, что невозможно уже будет подняться со скамейки.

…Тогда страшно было смотреть на размозженные кочаны. Все они валялись по-разному. И в эти дни, когда он ходил, как больной, по лесу, хотелось кричать: «Ну а дальше – как? Что – дальше?..» И онемело все внутри, словно отбили в драке, что было раньше здоровым и сильным. Выходил он на край леса и глядел на деревню. И нервно дергалось что-то на ладони.

Никогда больше не было с ним таких минут – ни в мыслях, ни вслух не мог он больше закипеть таким вопросом: «Куда – дальше?» Только злость сковывала тело, как приступ, и он сам ждал конца этого непонятного состояния. И все живое глохло вокруг.

Васька оцепенело смотрел в окно – неясно было, в крестовину рамы или на лес, сквозь мутное стекло, уткнулся его взгляд. На дворе не утихал редкий шум. Васька, без охоты допив бутылку, вышел.

Хорошо пахло навозом – весь воздух состоял из этого запаха. Отец кряхтел в теплом от пара сарае – из двери раз за разом вылетали емкие и тяжелые пласты. Покачиваясь, показался в дверях сарая. Вялым языком попробовал ругаться. Ваську словно кто столкнул с обрыва – он страшно раскрыл глаза и ударил отца кулаком. Тот тихо и покорно упал на кучу навоза, схватившись ладонями за лицо. Мать завизжала и замолкла, потом опять завизжала. Васька споткнулся и ударил ногой. У него что-то лопнуло внутри, загорелось огнем. Глаза остекленели. Ваське показалось, что его сейчас убьют, – он изо всех сил бил ногами, падал, подхватывался, отталкивал мать, и бил – то в навоз, то в тело. Вдруг, оглянувшись, бросился в сарай, ударился плечом о косяк, упал. И все затихло.

Вечером отец, помытый и переодетый матерью, лежал на кровати поверх одеяла. Он слабо кашлял, хрипел, приглядывался к портрету, что висел над окном, – это был Васькин брат. И все старался выговорить:

– Христос воскрес…

Глаза его косили, он их закатывал и, лежа, старался подпереть ладонью щеку. Ладонь слабо соскальзывала.

Васька опять был в лесу. Он ни о чем не думал, но сильно мучился. Гудели еще пустые деревья, ветер гнал рваные облака, и все вокруг было неустойчиво и зыбко.

Бесконечность всего, что он делал, – пугала его. Он чувствовал, что может всего быть и больше – дальше, что это – еще не все, что может с ним быть. Вспоминалось, гудело в голове: «Что – дальше? Куда – дальше?..»

Когда-то, подростком, ходил он по вечерам в другую деревню в клуб. И возле кладбища била его мелкая прохладная дрожь. По деревне рассказывали, как белое пятно, похожее на фигуру человека, медленно плавает по воздуху и цепляется за всеми, кто проходит ночью мимо кладбища. И если человек начинал убегать, пятно только быстрее приближалось. Васька знал, что надо идти тихонько, чтобы не поднимать ветер. Но ноги дрожали и вот-вот готовы были сорваться на бег. Все-таки легче было убегать. Васька часто тогда думал, как можно обмануть это пятно. И мучило больше всего: чем быстрее бежишь, тем быстрее оно тебя догонит. Надо медленно, но душа – не выдержит.

Отца хоронили на Радуницу. Было страшно стыдно людей.

2

ЗАСУХА

Дома меня не ждали. Висел замок. А ключ был на том же месте, что и сто лет назад – посреди этого родного безмолвия он показался живым.

Порыскав по хате, привыкнув к знакомому запаху и чувству, я вышел на улицу. Дом наш стал немного чужим на ней – повзрослел, как старший сын, приехавший после долгой разлуки к родителям и маленьким братьям. Я вспомнил, как в детстве не мог представить, что для моего друга Витьки его дом такой же привычный и близкий, как для меня – мой. Я усмехнулся – это невозможно было почувствовать и сейчас.

Делать было нечего. Я пошел к лесу, часто оглядываясь на дом. Вокруг было тихо. Я сел на берегу речки лицом к деревне – дом наш еще резче выделялся посреди улицы. И тут я начал думать, что ему чего-то не хватает – непонятно было, до чего не хватает, но это чувство укреплялось все больше. Я посидел еще немного, пошел назад.

Когда-то давно я болел целую зиму и только в марте вышел на улицу. Воздух был уже теплый, но снег еще лежал. Я пригрелся на лавочке и сидел, глядя на оттаявшую у забора землю. И потом всю жизнь весна мне представлялась только такой, как в тот день.

Лавочки сейчас не было – забор без нее был ровный и голый. Через минуту я уже копал ямки, потом закапывал кургузые столбики – делал новую лавочку, отступив немного от старого места. Мне нравилось уставать в такой работе, спешить, тихонько ругаться про себя – руки дрожали, и было радостно.

Когда родители вернулись из города, я уже успел и покрасить. Краска оказалась голубой, и лавочка выделялась посреди густой и усталой зелени. Мать сначала обрадовалась, потом, вспомнив что-то, замолчала.

– Сегодня же Троица. Ты не мог у бабушки спросить, когда работать? Что люди скажут…

Я немножко расстроился, но через час все забылось. Потом мы с отцом, потихоньку разговаривая, втыкали зеленые ветки, которые называли у нас маем. Так и говорили: пошли в лес, май принесем. Одну ветку, кленовую, я прикрепил к лавочке.

Дома мне оставалось быть еще целый месяц, и жизнь потекла по-домашнему спокойно. Работы большой не было, никто мне не мешал. И скоро я стал скучать. Да это была и не скука, а так – обыкновенное ленивое состояние, когда можно долго ходить неприкаянным вокруг дома, подолгу сидеть, глядя мимо книги, а потом ночью невозможно уснуть до самого утра. Я поднимался с кровати, выходил на улицу – в такие минуты бывало душно и чесалось все тело, нервно дергались веки. Не хватало дождя. Воздух висел на одном месте, и самому тоже не хотелось двигаться. Я пил много воды, она была теплой и с пузырьками воздуха на стенках ведра. Утром, когда становилось страшно, я неслышно укрывался толстым одеялом, незаметно засыпал. Просыпался, когда было мокрым от пота все тело – почти к обеду.

Засуха измучила всех – чаще стали слышны в деревне резкие бабьи голоса по вечерам, ругались из-за пустяков, заходясь от злости. Деревенский пьяница Володька Гиман днями спал под забором без причины – неделю он не пил совсем. И все устали думать только о засухе – целыми днями.

Старые бабки, похоже одетые – в черные юбки и белые, горошком кофты, – собирались и, качая головами, осуждали жару. А дождя все не было. Дня два небо вдруг стало пасмурным, но дождь так и не пошел – опять прояснилось. После Троицы прошло две недели. И с каждым днем все вокруг онемевало настойчивей.

По ночам бесилась молодежь – катались на мотоциклах, поснимав глушители, ставили кресты на крылечках домов, выкатывали на середину улицы огромные бревна. По утрам казалось, что все это делал кто-то один – так одинаково безобразно было нарушено за ночь все, что днем находилось в сонном покое.

И каждый день ждали ночи.

Однажды утром, когда я еще еле начинал просыпаться, пришла бабушка. Не зная, что говорить, она долго сидела. Казалось, от жары ей лень говорить, и она стала молчаливой.

– А где отец? – это она спрашивала всегда, когда приходила к нам.

– Наверное, на дворе, управляется.

– Не надо было лавочку делать. Никто на ней не сидит – не нужна она. А на Троицу и совсем-то грех. Баба Саша говорила, что и щепки нельзя на Троицу поднять.

Бабушка больше ничего не говорила, тихонько качала головой, словно что-то вспоминая. Мне было страшно жарко, но я не мог вылезти из-под одеяла – спал я совершенно голый. Медленно поднявшись, бабушка ушла.

Днем я пошел читать в баню, но там было жарко. Я полез на чердак. Здесь тоже было не легче, но пахло сеном, и я поленился перебираться еще куда-то.

Не читалось. Я смотрел сквозь чердачное окно на ленивую улицу, на лес – воздух возле леса был синий и густой. Мне было все равно – вдруг так ясно я это почувствовал. Я смотрел на все, что видел, и не было никаких желаний, как после долгой и жаркой бани. Казалось, кто-то медленно оттирает в сторону от того места, на котором я уже привык быть, и я потихоньку поддаюсь, и не то чтобы сопротивляюсь при этом или, наоборот, уступаю этой силе – мне все равно – я только плавно отдаляюсь от своего привычного положения. Я закрыл глаза. В полусне виделось мне, что возле нашего дома стоит огромный старинный парусник, раза в два выше дома, и нам надо его достроить. А уже темно совсем и выпал туман. Туман высокий, до неба, и на нем, как на экране, ясно видна тень парусника: мачты, смотанные паруса, вялый флаг. Я стою на крыше дома и хочу перебраться на корабль; глянул вниз – и хотя не думал об этом, вдруг испугался, что нет воды подо мной. Но опять почувствовал, что мне все равно, и так славно стало на душе.

Я открыл глаза. Лень было пошевелиться. Я вспомнил, как говорил сегодня с отцом насчет засухи. Я говорил: «Еще день-два, и совсем будет плохо. Дождь надо», – а сам мучился, словно обманывал кого-то, и никто не видел моего обмана.

Я спешил сказать еще что-нибудь, как будто и вправду обманывал и надо было побольше говорить, чтобы не выдать себя, – но накатывал приступ смеха, я боялся засмеяться и еле сдерживался. Я не мог понять, что со мной такое, и ничего не мог сделать. Немного испуганный, я поспешил уйти.

Сейчас я понял, почему мне было так. Потому что мне все равно, а я не могу этого за собой увидеть. А когда увидел парусник, вдруг все прояснилось. Конечно, я хочу, чтобы пошел дождь. Но мне и не хочется, чтобы он пошел. Да, вконец измучила засуха.

Ночью пьяные хлопцы ломали лавочку. Я не знаю, слышал или нет. Не помню. Лавочка долго не поддавалась – визжала вывернутыми гвоздями, хрустела досками. Потом долго били ногами толстенькие столбики. Удары гудели в земле. Казалось, все притихло и слушает эту расправу.

Утром я проснулся раньше, чем открыл глаза.

Слышался шум дождя. Он ровно шелестел, не накатывая и не прерываясь. Постепенно в голове все яснело, как будто из раздвоенного изображения получалось одно – резкое.

Я прислушался – в сенях мать жарила картошку.

Дождя не было.

3

ТУМАН

Днем луг был пуст, а по вечерам наплывал туман. Солнце опускалось в мутное над горизонтом небо, и воздух остывал.

Дома все были заняты своими делами. Отец ходил по двору, что-то поднимал, перекладывал; подходя к забору, выглядывал вдоль улицы. Потом с плотным звуком закрывал ворота. Он не хотел так сразу уходить в дом и долго еще медленно ступал, оглядываясь вокруг себя, словно что уронил.

Мать доила корову, и в сумерках тягуче и старательно переговаривались струи молока. Иногда в саду, прошумев в листьях, падало яблоко, и казалось, там кто-то есть.

Я сидел в летней кухне. Свет зажигать не хотелось, чтобы не нарушать сладкого вечернего оцепенения. Глухо стукнула о дверь сарая полное ведро – мать кончила доить. Тяжело подтягивая затекшие ноги, взошла на крыльцо.

Сейчас меня позовут в дом – пить молоко. И чтобы не отзываться на крик, я тихонько вышел на улицу. Что-то ударило по проводам, они загудели, и долгий звук затих в стенах дома. Я никогда не знал, что это такое, и в детстве думал – это птица на лету бьется о натянутые между столбами провода. А может, еще что-нибудь – никогда я не думал об этом долго.

Я ждал, когда меня позовут.

– Ваня! – послышалось, потом еще раз. Отзываться громко не хотелось, и я быстрее вошел на луг.

В небе зажигались звезды, я шел, и казалось, туман таял возле меня. Скоро дома не стало видно, только тусклый свет вставал над двором. Я остановился. Всегда я удивлялся этому: что туман виден только на расстоянии. Когда я в него входил, он отступал, окружая меня, а то место, где был совсем недавно, закрывалось пеленой. А я ни для кого не виден. Дома знают, что я ушел, и если позовут меня, я, может быть, отзовусь, и они будут знать, что я здесь, в тумане. И голос мой, наверное, отсюда будет яснее.

Мне казалось, я ясно вижу все, что есть сейчас там, дома. Отец, чрезмерно сутулясь и потирая руки, как от холода, ходит по комнатам, на столах приподнимая газеты – наверное, ищет программу для телевизора. Потом садится, надевает очки и долго, покусывая ноготь большого пальца, смотрит в нее. Он покачивается на стуле и тихонько гудит себе под нос – так он укачивал маленькую внучку.

Мать уже процедила молоко и ополаскивает доёнку, боясь пролить на пол воду: отец в таких случаях нервничает – психует, как она говорит.

Мать часто ходит из сеней на кухню, и большой крючок каждый раз с размаху стучит по выщербленной впадине на покрашенной белой двери.

Отец складывает очки, как-то по-особенному одновременно кашляет и шмыгает носом и, чтобы сплюнуть, выходит в сени. Там он долго, ползая на коленях, вытирает пол вокруг ведра. Заходя обратно, сильно хлопает дверью, закрывает на крючок и, словно оправдываясь за громкий стук, говорит:

– Совсем двери отошли, что делать? Холода скоро.

И опять садится за стол.

Сейчас уже никому не хочется выходить. Скоро в соседней комнате заговорит телевизор, мать с отцом будут ужинать и, может быть, подумают, где же сейчас я.

Да, наверное, дома всё сейчас так. Я стою здесь, на лугу, рядом речка, до краев заполненная туманом, и он сыреет с каждой минутой. Становится прохладно.

Я начал прислушиваться. Если бы сейчас меня позвали, я крикнул бы громко, не только отзываясь, но и пробуя, как прозвучит в этом воздухе мой голос. Но ничего не слышно – никто не зовет. Наверное, я очень хочу, чтобы отец и мать знали: я стою здесь и думаю – как они там? Я же никогда не скажу им, что я думаю об этом – а как они узнают?

Однажды в детстве мне приснилось, что я шел по этому лугу и меня затащили под землю – или в землянку, или еще куда-то. Я помню даже место, где под землей все это находилось.

Тускло светила красным светом лампочка, и я видел, как меня разрезают на куски, как будто со стороны смотрел. И потом помню: на столе лежит тело, разваленное, крупное, – это мое было тело, в глазах и сейчас стоит часть груди – кожа еще живая, и маленький сосок на ней…

После того сна я долго со страхом смотрел из окна на луг, на то место. Оно было таким же ровным, и только высокие кочки с острой травой торчали на нем.

Я рассказывал потом сон отцу, ждал, что он скажет, а он только головой покачивал. Может быть, я хотел, чтобы он сказал: не ходи пока туда, плохой сон. А я тайком пошел бы на то самое место. А может, побоялся бы.

И когда я потом рассказывал все, что думал, отцу, чувствовал: становлюсь ему чуть-чуть чужим, словно обманул его, а он это знает и молчит, только слушает.

А однажды я не рассказал ему, конечно же, не рассказал, как я пошел на этот луг, зашел за огород соседнего дома – там жила моя ровесница, мы только начинали с ней в школу ходить. И, подделывая свой голос то под голос ее братьев, то ее матери, стараясь, чтобы было похоже, звал ее:

– Наташа, Наташ…

Вот этого я отцу не рассказал, хотя все детство я, наверное, только ходил и думал, что бы ему про себя рассказать: как в лесу был, как что-то придумал… И от того, что я ему не рассказал, еще страшнее было, ведь близко я был возле этого, и если рассказать, то – всё… Я не знал, что – всё, но было страшно, эта моя зыбкая тайна мучила меня, я чувствовал, совсем немногое отделяет ее от того, чтобы стать известной всем. Я ее настолько сильно знал, что казалось, вот-вот лопнет та пленка, которая ее держит.

И сейчас я стою здесь, в тумане, и хочу, чтобы отец знал: я здесь стою и о нем думаю. Но, наверное, он никогда об этом не будет знать – я же ему не скажу. Конечно же, не скажу…

И я представил, как с улицы, от дома, виден сейчас туман. Свет от фонарей упирается в его матовую стену и не проходит дальше, давится. Если долго смотреть, то можно заметить, как туман перемещается, переливается из одного места в другое, открывая черные пятна недалекого леса. И над всем этим зябко висит большая и голая луна, а я где-то там, затерялся в этой пелене, и если бы видел я и правда все со стороны, как в далеком моем сне, как было бы хорошо, да я и не знаю, как было бы… Я просто знал бы, что я там стою и думаю обо всем.

4

БОЛЕЗНЬ

По утрам тело ныло, как от побоев. Сегодня он долго лежал и вспоминал сон. Снилось многое, но осталась в памяти только яркая вспышка молнии – он чуть не проснулся от этого. Загорелась огромная ветка дерева, которое стояло на холме. Люди полезли, помогая друг другу, на дерево – отрезать горящий сук. А он не полез и видел себя стоящим внизу. Он глядел на них, ползущих по толстому стволу, и с каждой секундой проговаривал про себя: «Поздно, поздно», – уже было поздно лезть за ними, а стоять здесь без дела было стыдно, с каждой секундой стыдней. И он понял, что с каждой секундой ненавидит их все больше.

Потом он опять был вместе с ними, но уже странно улыбался, вспоминая, как они цеплялись за толстый и гладкий ствол.

Он поднялся, вышел на улицу. Был предрассветный час. «Хорошо бы так рано всегда вставать и смотреть на все это каждый день», – подумал он. Небо на востоке быстро яснело – все было спокойным, но чувствовалось в воздухе какое-то напряжение.

Он попробовал представить, что сейчас вечер, – внешне было похоже. И никак не получалось – не хватало этого напряжения. Он озяб и вернулся спать.

И сон продолжался. Он уже лез на дерево, и все вокруг раскачивалось. Болели ладони – совсем как в детстве, когда лазал на высокие дубы с глубокой и грубой корой.

Ничего не горело – все было обычным, только странно покачивалось. И он лез по суку, обняв его, все дальше и дальше от ствола. Сук становился тоньше с каждым усилием. Он полз и знал, что надо приостановиться и вспомнить, зачем он здесь, и если этого не сделать, то случится что-то страшное, чего он боится. Но никак не мог приостановиться, и только с каждым новым мгновением все больше и больше чувствовал, что вот-вот – и будет поздно. Надо обязательно вспомнить, зачем он залез сюда, – но полз и не мог остановиться. Сук качался все больше, это был уже и не сук, а пучок веток на его конце. И они не возвращаются в верхнее положение, а свисают тяжело книзу. И он свисает вместе с ними – успевает посмотреть на свои руки. Под ладонями – стершиеся листья. Он думает: «Это все, что меня держит», – и начинает вспоминать.

– Как же долго я вспоминаю – листья же совсем слабые…

Он вспоминал – это были и не воспоминания, а такие же сны. Но он явно знал, что все это с ним было на самом деле. И остального ничего не было, а были только эти воспоминания.

Они с братом топят баню. На дворе холод, и они хотят согреться в бане. Уже все готово – они залезли на полок. Сейчас он поддаст пару. Берет ковш и плещет на камни. Вода не шипит. Она стекает по камням, и в бане становится еще холоднее. Он опять льет воду, и становится по-настоящему холодно, безо всякой надежды… Что делать – одеваться?.. И от этой мысли становится страшно и безвыходно.

И он вспоминает дальше.

Он видит ее – она такая родная и близкая, что он не может ничего сказать, только смотрит на нее и боится, что она отойдет куда-нибудь, он даже не дышит. Возле них маленький мальчик – наверное, их сын. Мальчик совсем маленький, ничего не понимает и куда-то пошел – в сторону. Ее глаза провожают немного ребенка, и она хочет побежать за ним. Но ее не пускают сильные руки – они обняли и никак не могут разжаться. Он так сильно обнял – и не может отпустить. Она вырывается, а мальчик уходит, и вот уже совсем его не стало видно. Хочется кричать, а голоса нет. И все так ясно, как рано утром – и холодно так же, и напряжение во всем. И он понимает, что это страх, безысходный страх.

Отец ему рассказывает свой сон: еще молодой, он бежит по огромному полю, и так легко бежать, что ноги срываются и едва касаются земли. Легкость во всем: и в его теле, и воздухе, и земля такая невесомая под ногами. Отец бежит, все больше размахивает руками, и ног уже не слышит – и взлетает. И летит над землей, не чувствуя тела, только воздух пощипывает глаза.

И он сам, вспоминая этот отцовский рассказ, бежит по полю, но тяжело бежать, ветер давит грудь, ноги тяжело стучат по земле. Он разгоняется все больше, и на миг кажется, что совсем легко стало – но сразу пугается, что все равно не взлетит. Бежит он долго и ровно, тяжело вбивая ноги в землю. И кажется, что нарастает этот топот, и успевает он подумать, что так же шумел тополь возле дома. Казалось, что шум его листьев нарастал постоянно, но это только казалось. Тополь всегда шумел одинаково. И вот он бежит, с покорностью и страхом подчиняясь тому постоянному зову, что действовал на него в эти минуты. И опять ему кажется – надо что-то вспомнить, только остановиться для этого. А остановиться нельзя – топот его ног все время нарастает.

И знал он, что можно бежать еще быстрее.

Утром он просыпался, будто и не спал вовсе – слабость была во всем теле, и не хотелось даже пошевелиться.

Звали завтракать, потом он шел работать, и так проходил день. И с каждым днем он слабел все больше.

Сегодня он тащил тачку с сеном, и пот капал с кончика носа. Он смотрел, как раскачиваются капли, и пробовал представить себя лошадью. Дыхание рвалось, обидно было за слабость в ногах, но не было так страшно, как во сне. Он подумал: «Приду домой – выпью много молока. Силы восстановить надо». И долго, весь путь, думал о том, как бы себя подлечить. Он знал много способов, и интересно было их все сейчас перебирать в памяти.

Что бы он ни делал днем, все чувства не были ясными, и за этой неясностью была надежда. На то, что ему станет лучше, на то, что непонятно брезжило впереди, до чего хотелось дойти.

Было интересно идти и просто думать: «Что это со мной такое?..» – и даже какой-то мотивчик находился для этих слов.

И жизнь разделилась на две части: на ясное время ночных снов и воспоминаний и на неясное время дня.

Он решил сходить к бабушке. Та лечила шептанием. Вечером собрался и пошел, никому не сказав. Бабушки дома не было, и часа два ему пришлось вести беседу со своей теткой. Он почти ее не слушал. И только однажды насторожился, когда она заговорила о бабушке.

– Я вот думаю: как это моя мать до таких лет дожила и еще такой веселой держится? Как-то она все время надеялась – в войну надеялась, что та кончится, когда муж бросил, надеялась, что он вернется, и так всю жизнь. Наверное, эта надежда и давала ей силы для жизни.

То ли сказано было по-книжному, то ли еще почему, но стало ему скучно. И сразу пожалел, что пришел.

Но уже открылась дверь, вошла бабушка. Через несколько минут он пил наговоренную воду. Было противно ее пить. Но быстро выпил, умылся ею, поблагодарил и вышел.

На улице свежий воздух. Закат еще не успел догореть. И похоже на раннее утро. Он вспомнил, как вставал утром, как выходил на улицу.

И вспомнил то чувство, которое владело им тогда, – страшное напряжение. Казалось, что кончилось все, что знал о себе в ту минуту, и неизвестно, каким будет следующее мгновение. Хотелось приостановиться, подумать – что дальше? И не мог остановиться – притягивала пустота впереди, и сила эта постоянно нарастала.

Вспомнил затхлый воздух бабушкиного дома. И пошел быстрее.

Через час он спал, беспокойно вздрагивая.

5

ЗАБРОШЕННАЯ

РУКОПИСЬ

Я уже не помню – кто это написал. Может быть, даже я сам. Все, что написано в этой тетради, когда-то могло быть и в моей голове. И я мог бы писать все это, поддаваясь мгновенному порыву, и потом забыть. Все возможно. Почерк незнакомый, но я давно не пишу и не знаю, какими выйдут буквы из-под моей руки.

Нельзя сказать, что я изменился за долгие годы. Мне кажется, я такой же, как и тогда, – и тогда я обладал уже, хотя и не понимая до конца, этой усталостью, какую я несу с тяжелым спокойствием теперь. Я – спокойный пленник, поддавшийся всему, чего не смог преодолеть.

И с таким же спокойствием, нет, не безразличием – спокойствием читаю эту тетрадь.

Мне нравится открывать ее на потрепанном развороте – тетрадь сама открывается на этой странице. Вверху справа написано бурным почерком, каким пишут, пробуя перо или рисуя непонятную фигуру: «Я никогда в жизни не говорил правды, никогда. Я не знаю, что это такое…» – и все это обведено широкой рамкой со многими завитушками по краям. Наверное, в задумчивости или просто так, уставившись в одну точку, автор долго водил ручкой по этой странице. И дальше потихоньку я долистывал до первой страницы и начинал читать:

«…Не знаю, к кому обращаться. Забирайте у меня все, только я не хочу с вами делиться – так мне ничего не сказать. Какая-то зараза все опутала. Она в воздухе, в воде, в пище – едкая на вкус, – хочется дышать, пить, есть, а получается все не так. Не надышаться этим воздухом, не напиться, не наесться. Больше всего этой заразы во мне. И я не могу с ней справиться, хотя и не знаю, как это все получится, если я справлюсь… Когда пишу, удивляюсь: как можно писать все то, что уже знаешь, что уже есть в голове? И единственное, что привлекает: каким все станет на бумаге? На бумаге все по-другому, и от этого тоскливо.

А спросили меня, хочу ли я этого, перед тем как я здесь оказался?.. Это все – невыносимый карцер, это – наказание, когда медленно к концу понимаешь, что ты ничего не можешь понять, не можешь найти в этом радости и, слабый, бессильный, злой до опустошения, никак не можешь сообразить – как же это так дано, чтобы человек понял свое бессилие, как у него, непонимающего, хватает сил, чтобы понять, что ему ничего не дано, что он – злой и бессильный, ничего не значащий и ни для кого…

Что толку, если я знаю – есть еще кто-то, кто видит меня каждый день. Я не хочу выяснять, что это такое – может, это болезнь моя, может, только кажется, – но это происходит со мной – и что толку…

Я уже научился ползать. Прижиматься к земле, чувствовать, что она при этом отдаляется от меня. Я ползу просто так, ничего не боясь, и начинает казаться, что меня размазывают, как неудобно толстый мазок на полотне. Я поддаюсь этой силе. Чем дальше я ползу, тем больше уменьшаюсь. Размазываюсь – и меня все меньше и меньше. Не зря я видел в детстве сон про бугристую и неровную поверхность, похожую на измятый кусок холстины; она медленно вытягивается, выравнивается – невыносимо это замечать, но я уже убаюкиваюсь и плавно двигаюсь по ровной поверхности, не встречая ничего. Затуманены глаза, забыты руки, ноги, забыто тело – есть только поверхность, медленно и устало ползущая под меня…»

Дальше еще несколько зачеркнутых строчек – и пустая страница. И неожиданно, как взрыв: «Я рад, что я такой». Это тоже зачеркнуто.

«Для меня все не вовремя. Если я что и понимаю, то считаю это бесполезным. У меня нет настоящих чувств, то есть в настоящее время. Есть только воспоминания – это и есть мои чувства. То, что есть при мне, бесполезно для меня сейчас, но будет полезно через какое-то время. Но тогда останутся только воспоминания. Все не вовремя. Я только чувствую и осознаю кое-что, но считаю все бесполезным, потому что не знаю, от чего зависит – думаю я сейчас об одном или о другом.

Бывают у людей идеи, которые их мучают особенно. Это идеи, которые никак не подтверждаются в жизни, но которым верится бесконечно и ясно. И чем меньше они подтверждаются жизнью, тем больше им верится. И это уже не идея, а просто какой-то мотив, который звучит внутри человека, на фоне его идут минуты – это настроение.

Я никогда не поверю в то, что меня можно любить, – это не «идея», это слово звучит смешно, но это то, что меня мучит сладко, как утренняя ломота в костях после тяжелого сна, это то, во что я даже не верю, но оно есть, и это мое настроение, это мотив, который во мне глубоко; похоже гудят телеграфные столбы, если привыкнуть к их гулу. Человек – отшельник, и живет он один, он любил бы всех и знал, что одному нельзя быть, – и был бы со всеми. А так, «в миру» – я хочу быть один.

Вот это тоже «идея» – я в нее не верю, но мне приятно, глубоко приятно ее знать. Это тоже настроение.

Я не люблю людей, но мне хочется об этом им сказать, искать, как это сказать, как это говорить, и я все время думаю об этом и о людях. Так значит, я люблю их, только не понимаю, что это такое.

С каким удовольствием сейчас разорвал бы все бумаги, что лежат передо мной. Захлебываясь от наслаждения и бессилия, а вот не рву – только говорю об этом, считая это правдой. Есть у меня какой-то заряд силы, достаточный для того, чтобы понять свое бессилие. Голоса хватит только на то, чтобы пропеть о том, что ничего я спеть не смогу.

Я не могу быть один – и не могу быть с людьми. Но я не знаю – как еще можно быть? Я не знаю, что мне интересно на самом деле, что по-настоящему меня увлекает. Иногда, особенно по вечерам, тело непонятно напрягается, словно я жду чего-то – непонятно, в какую минуту это произойдет, – я ложусь спать, делаю привычно все, приготовляясь ко сну, – и уже боюсь, что не усну, и долго не могу уснуть, вздрагивая. Кажется, мозг мой перемещается по всему телу, и я весь концентрирую свое внимание то в кончиках пальцев на руке, то на коже затылка, то на ноге. Это тяжело переносить; хочется вскочить, как вскакиваешь, когда в темноте по тебе пробегает мышь. Вскочить и что-то поменять – в постели, в комнате, в чем-нибудь; есть в окружающем меня мире неточность, которая меня мучает. Может, я не дописал письмо и недописанные слова своим несказанным обманом душат меня? Может, надо много работать физически, чтобы забыть обо всех радостях, которых у меня нет? Может, надо подумать, что завтра будет хорошо?

Все эти слова, которые я пишу, – как предисловие, как откашливание перед речью. Их легко писать. Но, наверное, я устану и не дойду даже до начала. Может быть, как раз перед началом я подумаю: «К чему все это – слова, записи? Боюсь, никто не знает, что я есть на свете? Но искреннее всего – молчать, и давайте лучше молчать обо всем, что мы знаем». И может быть, даже это сказать у меня не будет желания и сил. Может быть, даже об этом я промолчу».

И опять было несколько пропущенных страниц.

Я быстро устаю, когда читаю тетрадь. Особенно в ее начале: там много непонятных мест. Я закрываю тетрадь, не выпуская пальца из недочитанного разворота, сижу несколько минут так. И опять хочется смотреть на быстрые строчки. Я знаю – дальше пойдет интереснее и яснее. Да нет, не подходит сюда это слово – интереснее. Я не знаю, какое слово подходит, – не умею выбирать слова. Я читаю дальше.

На нескольких страницах вверху – зачеркнутые слова. Больше ничего нет. И вдруг – сплошной текст:

«Сказка

Я пошел в лес. Длинная густая дорога вела все дальше. На деревьях было много орехов. Сначала я не обращал на них внимания. Но когда пришел на маленькую полянку, то очень устал и прислонился к дереву. Оно слабо пошатнулось, и на меня посыпались орехи – много-много. Я опустил глаза – орехи лежали на земле. И только я нагнулся, чтобы их собрать, как увидел змею. Она сидела рядом с орехами и ожидала, что я их буду собирать. Я испугался и выпрямился. Но змея сказала:

– Не бойся, собери все. Они не простые – каждый из этих орехов обладает одним качеством. Если съесть один, то добавится человеку доброта, другой – смелость, третий – хитрость; есть тут и злость, и подлость – все качества, какие известны человеку. Забери все орехи, и ты сможешь изменять людей.

Я уже не боялся и спросил:

– А как узнать, в каком орехе какое качество?

– Если ты их возьмешь, то это тебе будет известно само собой. Какой орех тебе понадобится, такой ты и достанешь из кармана.

– А почему ты мне это позволяешь?

– Я не смогу объяснить. Раз ты не отказываешься, то так надо.

Я набил карманы и пошел назад. У меня было много знакомых. Пока я шел, понял, что все они разные, но никто не нравится мне, ни с кем из них я не смог бы оставаться долго вместе. Я шел и радовался, что сейчас смогу подправить все так, как мне хочется.

Первый мой сосед был самый надоедливый из всех. В последнее время я с ним почти не разговаривал, и он удивился, когда я к нему пришел.

– Я в лесу был. Орехи поспели. Угощайся, – сказал я и дал ему орех, чтобы он ко мне не ходил.

Он сразу раскусил:

– Ого, какие полные уже орехи!

– Еще хочешь? – из вежливости сказал я.

– Нет, спасибо. Извини, я не могу уделить больше ни минутки тебе. Спешу. И так я уже заболтался. – Он быстро куда-то убежал.

Я даже удивился – так быстро действовали орехи.

Второй сосед за что-то на меня сердился. Мы с ним не разговаривали целую вечность. Но орех он взял. Я отошел далеко, вдруг слышу – он меня догоняет.

– Подожди! Где ты пропадал? Почему не заходишь? Мне тебя недостает – хочется поговорить. Заходи, а? Я буду ждать, пообещай, что зайдешь. – Он даже покраснел, словно смущался.

– Я приду сегодня. Ты не будешь занят?

Лицо его радостно осветилось:

– Спасибо! Я буду ждать.

Следующий сосед был человеком простым и бесхитростным. Он всему верил, и над ним часто потешались. Мне бывало жалко его в такие минуты. Когда он с радостью съел орех, то неожиданно спросил:

– А ты сегодня был в лесу?

– Да, а что?

– Да нет, просто так. Мне показалось, что ты был там вчера. Нет?

– Я сегодня был.

– Да? Ну ладно, пусть будет сегодня.

– Я правда был сегодня в лесу. Ты не веришь?

– Чего ты так волнуешься? Сегодня так сегодня, если тебе это так необходимо. – Он был серьезен, но глаза его смеялись.

Я понял, что бесполезно его убеждать, пожал плечами и пошел дальше. Он стоял на дороге и так же смотрел мне вслед.

После этой встречи мне стало немного неловко, как и всегда мне бывало с моими соседями. Но я уже заходил в следующий дом.

Этот сосед был очень щедрым и всегда старался что-нибудь подарить или просто угостить чем-нибудь. И никогда не хотел ничего принимать от других. Но после ореха он так долго просил у меня еще, что я еле выдержал, чтобы не дать ему ореха для щедрости и не вернуть его в прежний характер. Я поспешил уйти.

– Жадная свинья! – услышал я вдогонку.

Я ходил по домам целый день. И когда уже возвращался домой, то не чувствовал никакой радости – она растаяла незаметно. Я утешал себя мыслью, что просто устал. «Завтра, завтра посмотрим», – думал я.

Назавтра я поднялся рано и пошел опять по домам. Но у меня что-то случилось с головой – я не мог вспомнить, кому какой орех я давал. Я не мог вспомнить, какой сосед каким качеством обладал до вчерашнего дня. Все перепуталось. Наверное, сказался трудный вчерашний день – отказала память. Я заходил подряд во все дома, и было все так же, как и до вчерашнего дня. Я встретил соседа, который не захотел со мной говорить, целый час не мог отвязаться от надоедливого соседа, из одного дома унес подарки – и целый день встречался с такими же людьми, каких я помнил раньше. Только лица стали другими, как будто я видел новых людей, но в целом все осталось прежним. Казалось, за ночь успели совершить обмен своими характерами. Я ничего не смог изменить – все осталось таким же. Никто из моих соседей не нравился мне, ни с кем я не мог бы выдержать ни минуты.

«А что, если мне попробовать раскусить орех? – Я быстро сунул руку в карман. Там был один орех, последний. – Только я ведь сам не знаю, чего же мне не хватает. Что загадывать? – думал я. – А, все равно, должно само получиться, само собой». Орех был уже во рту.

Я ждал результата. И вдруг стало все равно. Я чувствовал себя как пленник, который не может спастись, – и смирился. Свой драгоценный орех я потратил на то, чтобы смириться со своим бессилием. Мне этого недоставало? «Ничего себе новое качество», – подумал я и тихо пошел домой.

Не хотелось ничего, даже идти в лес. Я не хотел никого встретить – не хотелось говорить ни одного слова…»

Несколько страниц опять были пусты. И тут я долистал до того самого разворота, на котором открывал тетрадь вначале. Опять эти слова: «Я никогда в жизни не говорил правды, никогда…» А как же эти слова? Тоже?..

Тетрадь скоро кончалась. Неохота было читать дальше. Я не знаю, кто это написал.

6

ГОРЕ

В последние несколько дней я все стараюсь вспомнить одно чувство. И никак не получается. Может быть, его и не было – чувства?.. И я вспоминаю только то, что было тогда со мной, – словно со стороны.

Ясно помню белое небо, вдруг закрытое кричащей толпой ворон, – они в самом деле страшно толпились, сталкивались друг с другом, наполняя неприятным шумом весь лес. Этот шум был настолько неестественным, что я боялся – как будто его услышит тот, кто может меня за него наказать. И страшно было, что я не могу его прекратить, что я бессилен и остается только слушать.

Мы пошли играть в лес – наверное, я был самым младшим из всех, еще в школу не ходил. Тогда у нас было очередное увлечение – железные копья. Мы делали их из толстой проволоки, тонко и длинно затачивая на конце. Копье легко вонзалось в дерево, в любую доску, и приятно было чувствовать его силу. Целый день мы бегали в лесу на нашей поляне – посреди нее на старом пне стоял даже патефон, шипела старая песня, рядом горел костер, и мы забывали обо всем, что существовало, кроме этой поляны.

Недалеко стоял огромный дуб. И однажды в перерыве между песнями патефона и шумом мы услышали писк, да и не писк уже, а легкое такое карканье. Самый старший из нас, Павел, ругнулся и, словно он этого мгновения ждал все время, сказал: «Ну – всё… Счас мы их…»

И полез наверх за воронятами. В деревне иногда пропадали цыплята, наверное, это вороны их таскали.

Скоро, цепляясь за ветки, вместе с перьями и еще чем-то, полетели вниз птенцы. Мы стаскивали их в одну кучу.

А над дубом страшно, по-женски, кричали вороны – пробовали нападать на Павла, но ему это даже нравилось – он ловко от них отбивался. Когда Павел слез на землю, все мы окружили живую голую кучку и долго рассматривали.

А потом – не знаю, как мы до этого додумались, – распинали птенцов на ветках кустов и протыкали их своими копьями.

Воронята пищали, закатывали слепые глаза, сверху кричало много ворон – может быть, это сейчас мне кажется так, – но я не хотел, чтобы меня видели. Я смотрел, вжимая голову в плечи, и старался касаться руками, спиной кого-нибудь из хлопцев – толпился…

Потом дома долго не мог есть – как после провинности, когда обидишься на всех.

Я помню, что жизнь тогда стала ясной и узкой. Конечно, я этого не понимал; может быть, я это сейчас додумываю – и так хочется вспомнить все по-настоящему.

Шли назад из лесу, и, может, это не в тот день было – у нас оказался бензин; когда переходили речку по кладке, вылили его в воду и подожгли. И по реке плыли и горели пятна.

И никак я не вспомню все так, как было на самом деле. Но желание вспомнить так радостно тревожило меня последние дни. Я ехал вчера домой, хотелось поскорее выйти из автобуса, идти и вспоминать. И вот я уже иду за огородами, впереди – заходящее солнце. Воздух окрашен в розоватый цвет, все тихо и неподвижно. Я иду и постепенно все больше и больше чувствую в себе спокойствие. Не просто спокойствие, когда расслаблено тело, а легкое возбуждение, слегка напряжены все мышцы, и я необыкновенно уверен в себе. И забываю обо всем, мне хорошо, но что-то уплывает с каждой минутой.

Я остановился. Передо мной на тропинке сидел пьяный парень – мой сосед. Он держал в руках недопитую бутылку, слабо ею размахивал перед собой и невнятно бормотал: «А если я… Ух ты…» – Он погрозил пальцем, прищурившись. Пьяно мотнув головой, он увидел меня, присмотрелся.

– А сколько время? Иван, сколько время? Ну что ты не скажешь, сколько время? Не бойся – сколько?..

– Десять минут девятого.

– Поздно… Так что – уже поздно? Иван, поздно?

Я не понимал и подумал, что он совсем не соображает. Но прислушался – о каком это он времени, что – поздно?

– Так магазин уже закрыт? Закрыт, Иван? Ну скажи, закрыли?.. Эх… – Он ругнулся, хотел приподняться, но остался сидеть.

Я сразу обозлился и пошел дальше. И услышал:

– А если я… – он помолчал, не зная, что сказать, и вдруг: – …зарежу себя!.. – прокричал громко, с выдохом. – Иван, иди, выпьем!

Я не оглянулся.

И опять – я так ясно хотел вспомнить, ну как хотят воды попить, так я хотел вспомнить. Я шел и думал, глядя под ноги: «Может, я хочу увидеть себя виноватым? Так приятно чувствовать себя виноватым – перед собой. И что я выдумываю – про этих птенцов? – я просто хочу увидеть все ясным, а ничего этого не было – и чего я выдумываю? Чего я копаюсь, как хорошо здесь – небо, воздух, простор…» Я взглянул перед собой. И стало неприятно, что я минуту назад любовался всем этим. Я оглянулся на парня. Он так же сидел, опустив голову, и разводил бутылкой по воздуху. «Ему – яснее…» – подумалось мне, и я даже сказал это вслух. И опять стало стыдно, что вот я иду и стараюсь – и ничего не знаю.

Я уже пришел домой. Долго ходил как неприкаянный, потом вышел на улицу.

Солнцу осталось только спуститься. Было тихо и спокойно, медленно наплывал вечерний туман. И далеко был слышен любой шорох.

У соседнего дома на лавочке сидела старуха. Она плакала и горько раскачивала головой:

– А мои деточки, а родненькие, а отдайте мне руку, а что же мне делать?

Рука ее была замотала тряпками и издали походила на укутанного ребенка. Казалось, что Пёкла укачивает его. Она помолчала, потом опять запричитала:

– А на что ж вы ее забрали, а что ж мне делать…

Воздух темнел, и белым пятном мерцала повязка.

Вчера приезжала Манька, старшая Пёклина дочка. К вечеру она напилась, и никто не знает, как получилось, что она начала бить Пёклу.

До обеда Манька работала. Она привезла с собой и нового мужа, тоненького очкастого паренька, он все время ковырял ногти, сосредоточенно на них глядя, и это было его постоянным занятием. Когда он нес воду от колодца, то казалось, что сейчас поставит ведра на землю, остановится и станет ковырять свои ногти.

Манька работала с ожесточением. Когда косила, радовалась, что устает, и не хотела отдыхать. А когда несла из лесу веники, то дышала нетерпеливо – ей было скучно просто так идти.

К обеду она устала и злилась на всех.

Когда сидели за столом и выпивали, по улице шумно проехала машина, и сразу раздался пронзительный кошачий крик. Манька, словно ожидая этой минуты, подхватилась и выскочила из хаты, громко ругаясь по дороге. Все неохотно вылезли из-за стола, вышли на улицу.

Манька сидела на лавочке и плакала. А посреди дороги, в пыльном песке, валялся перевернутый кот. Подошли еще бабы, все смотрели то на раздавленного кота, то на Маньку – молчали. Им было обидно, что они не чувствуют ничего, из-за чего можно было бы плакать, – и просто смотрели на плачущую Маньку.

Некоторые бабы подсели на лавочку, остальные пошли по домам. Манька плакала:

– Он сидел вот тут, сидел, и потом – что ему захотелось? – начал улицу переходить… И чего ж тебе не сиделось, а мой ты котик, – запричитала Манька. – И не успел же ты дойти до травки, в пыли лежишь… – тянула она.

Долго еще доносились всхлипывания. Весь вечер и всю ночь в их доме звенела посуда, гремели ведра, и только утром все стало известным.

У Пёклы была сломана рука. Манька ходила опухшая и сердитая. Скоро она уехала вместе со своим мужем.

И вот сейчас Пёкла сидит на лавочке и плачет.

Я вышел за ворота – мне показалось, что она тихонько поет грустную песню. Можно было различить одни и те же слова:

– А что ж мне делать… А отдайте мне руку, а деточки…

Я слушал-слушал и пошел в дом. И опять почувствовал, что хочу вспомнить что-то. Мне обидно было, что я на все смотрю и не могу себя увидеть провинившимся. Как будто со стороны все вижу.

И даже в доме был слышен плач Пёклы – или мне казалось? Я начал читать, но не читалось. Опять старался вспоминать. Но все-таки не помнил, что чувствовал тогда, в лесу, когда был маленьким.

Не сиделось на месте. Я опять вышел на улицу.

В темноте воздух превратился только в звуки. Хотелось ясного и понятного, что могло бы соединить и этот близкий плач, и далекий летний день, когда крик ворон над лесом закрыл все небо.

7

СЛЕПАЯ БАБУШКА

Сегодня в ее очках выпало одно стекло. И длинное морщинистое лицо перекосилось, как сползший с одного гвоздя портрет. Мокрый глаз углубился и еле виднелся из-под века.

Когда я утром умывался возле рукомойника, бабушка медленно вышла из-под нависших на дорожку подсолнухов. Она держала перед собой руку, чтобы подсолнухи не ударяли в лицо, – по этой дорожке она проходила уже тысячи раз, и казалось, не думала, что идет, а просто слушала шорох подсолнухов. Я поспешил прополоскать рот и ожидал, когда она подойдет.

– Доброе утро.

Она остановилась, взялась рукой за очки и посмотрела на меня.

– Доброго здоровья, – подошла ближе. – Холодная вода? Холодно уже тут умываться, надо в хате. – Она никогда не говорила одно только «доброе утро», а всегда вот так добавляла что-нибудь. Она подошла еще ближе и просунула палец в пустое стекло очков, ожидая, чтобы я это увидел. Беззвучно смеясь, покачивала головой, словно приговаривая: «Вот, дожилась до чего…»

– Выпало? – Я сделал озабоченное лицо. – А стекло цело? Может, вставить опять можно? – Я рассматривал полотенце, искал подходящее место, чтобы им утереться. Полотенце было полосатым – полоса темная, полоса светлая, широкие такие полосы, и я подумал, что люди делятся на тех, кто утирается темной полосой и кто утирается светлой. Я всегда успевал так подумать, когда брал в руки это полотенце.

– И что делать – совсем не вижу. Пропало стекло. Искала – и куда оно упало? А тут еще вот эта зараза, – бабушка дотронулась до изоленты, толсто накрученной на ушко очков, – камнем давит, аж голова болит.

Она все так же держала рукой очки, поворачивая голову то в одну сторону, то в другую, словно пробуя: может, прояснится перед глазами. Так в детстве я смотрел через цветные стеклышки. А когда было затмение солнца, мы коптили простые стекла спичками и подолгу так глядели на небо, пока не начинали болеть глаза.

– Я посмотрю – может, из старых очков найду стекло и ушко это, – сказал я, – давайте очки.

Я знал, что бабушка сейчас не снимет их.

– Ну, может, вечером, освободишься от работы, а то мне без очков совсем темно. – Она поправила резинку на затылке; резинка держала очки, чтобы не спадали.

– Ага, вечером возьму. – Я потихоньку пошел, все еще утираясь на ходу, в хату.

Там уже все завтракали. Я сразу не сел за стол, а еще покопался в ящичке шкафа. Отец спросил:

– Что ты?

– Да вот бабушке надо очки поправить – поломались.

– Ага, сынок, сделай, а то ж она совсем ничего не видит. Ходит – шатается.

Я ничего не нашел и сел завтракать. Я ел и думал, как найду маленький винтик, прикреплю отломанное ушко на очках, как вставлю новое стекло, и даже представил, как щелкнет при этом оправа.

После завтрака мы с отцом начали красить ставни. Краска оказалась белой, и мы захотели разбавить ее еще какой-нибудь, чтобы изменить этот больничный цвет.

– Сходи к бабушке – у нее была синяя краска, – сказал отец.

Я почему-то не хотел идти.

– Ты, наверное, знаешь, где она лежит, может, сам сходишь? – посмотрел я на отца. – А я пока эту разболтаю.

Отец принес старую облезлую банку, там была застывшая краска. Я сел на траву под окнами и стал размешивать. И знал, что сейчас придет бабушка – вот она идет, как пьяная, глядит перед собой, оступается при каждом шаге. Пришла к самому окну:

– Что, уже покрасили? А какой это цвет? – и рукой щупает ставни. – Так они ж сухие!

– Ну что ты спрашиваешь – еще не начинали, пока начнешь, так и день кончится! – Отец промывал кисти и резко махал ими сейчас в воздухе.

Бабушка, щупая сзади себя ступеньки крыльца, села. И стала смотреть на меня, тихонько покручивая головой – наверное, стараясь, чтобы стало видно.

– Красиво будет, как покрасите, а? И так ставни красивые, а то картинки станут.

Она всегда, когда мы работали дома, подходила так, садилась и что-нибудь говорила про работу. Посидит-посидит, потом:

– Во страх! – и покачает головой – помолчит.

Отец долго молчит, потом не выдержит и спрашивает раздраженно:

– Что – страх?

– Да жуки! Жуки колорадские всю картошку съели – на каждом каливе десятками. Пропала картошка.

Отец молчит, работает, потом:

– Ну, сейчас я все брошу и побегу жуков собирать! Тоже – ерунду городит, ты же видишь, работы по горло, ничего не успеешь сделать. А она свое…

– Так я и не говорю… Конечно, работа. Я просто…

– А просто – так сиди и молчи.

Я думаю, что бабушка обидится, смотрю на нее. Она кивает головой и покорно усмехается:

– Вот, детка, как старый, так никуда не гожий – и надо ж мне говорить?..

Я обычно в таких случаях улыбаюсь – работа продолжается. Вот и сейчас бабушка сидит, собирается что-то сказать.

– И куда Зинка рецепт отнесла – может, не в ту больницу? – и молчит. Долгое молчание, мы уже мажем кистями по ставням; отец спрашивает:

– Какой рецепт?

– Да на очки – сказала, что отнесла уже месяц как, а очков все не сделают. Неужели всем так долго? Как же люди ходют?

– Наверное, она и не относила – жди теперь. Надо посмотреть: может, где у нас какие старые очки валяются, все что-нибудь бы видела. А так будешь ходить – совсем окосеешь.

Отец отошел на несколько метров, посмотрел на покрашенное.

Бабушка подняла на него лицо:

– Ну как, красиво? – повернулась к окну, долго щурилась.

Я увидел, как от напряжения у нее поползла по щеке слеза. Она вытерла ее рукой, растерла ладонями, вздохнула и начала подниматься. Поднявшись, пошла, опираясь рукой о стену.

Я хотел сказать ей, чтобы она остановилась, и – не знаю, что я еще хотел; посмотрел ей вслед и ничего не сказал. Я хотел подвести ее к окну и объяснить, какой там цвет – как небо, как это просто, как это ничего не стоит – видеть. Я об этом думал и понимал, что мне этого только хочется – и все, не больше. Потому что минуту назад я видел здесь бабушку, она что-то говорила, и это было естественным и ясным мне все время. Я этого даже не замечал. А когда начал думать, как ей сказать, объяснить, – все изменилось, точно прошло через стекло. Конечно, я мог бы сделать все так, как думал – и произнести какие-то слова, и подводить ее к ярко-синему окну, удивляясь, что этого можно не видеть; и я даже хорошо представляю – но это было бы совсем не настоящим. И я понял, что этого можно только хотеть. То, что я показываю бабушке цвет окон, может быть настоящим только вот в таком виде – я могу этого только хотеть, не больше.

Я красил дальше. И не хотелось больше красить. Я ждал, что придет бабушка и будет сидеть со мной рядом. Я даже представил, как она сидела бы, а потом спросила:

– А другой краски не было? Кабы зеленой, а?

Я пожал бы плечами и, наверное, ничего бы не сказал.

К обеду мы закончили. Светило солнце, и все сверкало. Я был весь перемазан краской и пошел отмываться керосином. После керосина мыло не мылилось, и в рукомойнике кончилась вода. Я схватил одно ведро – другого не было под рукой – и пошел по дорожке возле подсолнухов. Чтобы не ходить с одним ведром, я решил зайти к бабушке, принести воды и ей.

Бабушка возилась с керогазом. Может быть, руки ее работали по привычке, но все получалось у нее очень ловко. Когда я смотрел, как бабушка работает, то начинал подозревать, что она все видит и только притворяется. Бабушка приподняла голову, поддерживая очки.

– Давайте я вам воды принесу. – Я взял ведро и стоял, не отходил. Надо было еще что-то сказать, и я знал что – про ее очки, как я их отремонтирую; но я молчал. Постоял и пошел медленно – хотелось оглянуться, и от этого я все так же медленно шел.

Когда вернулся назад, поставил ведро и сказал:

– Ба, давайте я сейчас поправлю очки.

Она сняла их, сложила, распрямила дужки.

– А, не надо – у тебя, наверное, работы много. Может, Зинка привезет. – Она помолчала, махнула рукой. – Может, они и ненужные мне. Все равно темно.

Я промолчал и пошел тихонько.

Странно, но было такое чувство, словно меня освободили от работы. Я думал, что возьму очки вечером, и даже незаметно для бабушки, чтобы ей завтра был сюрприз, но знал уже, что не буду этого делать.

Конечно, надо было бы сделать ей очки, хотя бы дужку прикрепить. Я шел и думал, что надо, и даже представлял, где бы дома можно найти старые очки, чтобы снять с них эту дужку. Но я знал, что все останется так, как есть.

И мне показалось, что сейчас нечего делать, хотя работы было еще много. Просто стало безразлично. Словно я остановился, а можно бежать вперед или оглянуться и назад пойти – куда же я хочу пойти? Я стою и знаю, что так мне и хочется, так и надо мне стоять – и только хотеть: или вперед, или назад.

– Ваня! – отец позвал меня. Надо было еще что-то красить.

8

ПОЖАР

Когда приблизился рассвет и воздух побледнел, все обнажилось, словно вывернулось наизнанку. Разбросанно валялись обугленные бревна – сырой дым поднимался густо и нехотя. Казалось, пожар был где-то рядом, недалеко, а здесь вдруг оказались, притягивая к себе страхом, и эти бревна, и бесстыдно оголенная печь. Запах гари, уже ставший неотвратимым, стоял над всем этим.

Всю ночь мелькали, кричали люди. И когда поняли, что надо дать догореть, – поутихли. Стояли неровной толпой и смотрели. Разница между резким жаром, бьющим в лицо, и холодом в спину – завораживала. Скоро надоело так стоять, и люди стали переходить друг к другу, переглядываясь и озираясь. Все они жили на одной улице, но казалось, что встречаются взглядами впервые; как на похоронах, в их глазах молчали понимание и пустота.

Вместе с домом сгорела и старуха. Она долго жила здесь одна, и все давно привыкли к ней, как к пустому месту. Звали ее Гейчиха.

Со страхом ходил я среди людей, стараясь найти место повыше, чтобы увидеть, как возле погнутой бревнами кровати лежит то, что осталось от Гейчихи. Раньше она меня пугала своей молчаливостью и одиночеством – это было непривычно ясно для меня, что она одна: и ходит по улице одна, и дома сидит тоже одна. Когда я залез на забор и вглядывался, и боялся рассмотреть хорошо – этот страх не изменился, а только стал намного сильнее.

Тогда мне казалось: все, что было связано с Гейчихой – ее пугающая молчаливость и одиночество, – было с ней все время, пока она жила, а теперь Гейчихи нет, и некуда деваться и молчанию, и одиночеству. Чувства эти, как невыносимый запах гари, висели надо всем: над пожарищем, над тем, куда до слез вглядывались мои глаза; и было страшно, что никуда это все может не поместиться, а только будет напрягаться в воздухе, усиливаясь с каждой минутой.

Когда я возвращался зимними вечерами из школы, то недалеко от своего дома – он стоял напротив дома Гейчихи – затихал, таил дыхание и хотел как можно быстрее оказаться дома, в уютном и светлом тепле. Гейчихины окна тоже были ярко освещены, но за занавесками не мелькали тени, как во всех домах улицы, и казалось, что окна эти напряженно вглядываются куда-то, не мигая. Я знал, что мой страх останется таким же и после пожара, только станет сильнее, словно меня кто-то увидел, наконец, в темноте и смотрит, не отрываясь.

Больше всего Гейчиха не любила свиста. А я все время, когда летом не с кем было играть, насвистывал, прогуливаясь возле дома, не зная, что можно делать одному. Она выглядывала в окно и показывала кукиши. Большой палец при этом прижимался к самому стеклу и оттого казался еще большим. А за кукишем странно улыбалось ее лицо.

Изредка она ходила с маленьким узелком в магазин. Для нее эта дорога была долгой, потому что ступала она, почти не отрывая ступни одну от другой. Мы еще с хлопцами смеялись, что хорошо бы Гейчихе мерить расстояние между штангами ворот, когда мы играли в футбол. Потому что замеряли мы ворота так же, как она ходила, – ступнями. Я всегда ездил за хлебом на велосипеде и, если хлеба вовремя не привозили, делал несколько рейсов за день – и догонял, и встречал ее много раз, почти у каждого дома нашей длинной улицы.

Мой сосед Павел – он был самый рослый из нас – говорил, что на чердаке у Гейчихи должно быть спрятано с войны оружие, наверное, пулемет. У Павла отец в войну был, кажется, полицаем, и Павел говорил о войне всегда знающе и много. На дворе у них висел чехол от немецкого противогаза, там были гвозди, старые железки. И они были похожи – отец Павла, сутулый большой старик с седой щетиной, и висящий на стене сарая чехол. Не то чтобы похожи, а так: когда представлял я отца Павла, то перед глазами сразу вставал и этот ржавый цилиндр. Однажды мы с Павлом дождались, когда Гейчиха ушла в магазин, и залезли к ней на чердак. Там пахло сырой глиной – дождь протекал по печной трубе – и плотно лежала старая солома. Мы лазили, стараясь просунуть руки в эту солому, нащупывали ногами, ничего не нашли – только в дальнем углу лежали гнилые яблоки. Среди них были и хорошие, твердые, и мы набрали их себе за пазуху. Я не понимал, почему мы смеялись; Павел часто так смеялся, заливаясь, непонятно отчего.

– Как ты чуть не провалился сквозь чердак, – говорил он и опять заливался, вспоминая, как моя нога просунулась в солому. И я тоже смеялся. Кусая яблоки, мы пошли на луг – там хлопцы играли в футбол. Потом мы бросались вместе со всеми этими яблоками, и один из нас, Толя, придумал новый способ, как сильнее бросать. На прут он насаживал яблоко, резко им взмахивал – и яблоко летело далеко. Перед моими глазами и сейчас стоит эта картина: Толя выбрал самое твердое яблоко, бросил его по-своему, и оно попало прямо в лоб Павлу. Тот упал как подкошенный – лоб был мокрый от размозженного яблока, и сразу же выскочила огромная смешная шишка. Павел плакал, катаясь по траве, а мы наклонялись к нему, разнимали его руки и не могли удержаться от смеха.

Гейчиха часто и помногу молилась. В сумерках своей хаты – даже днем там было темно – она зажигала лампадку и стояла возле иконы. Первым об этом узнал Павел. Заливаясь своим смехом, он рассказывал нам и потом придумал – и мы все согласились, да и не согласились, а так: просто слушали, чтобы потом это сделать. Павел принес велосипедный насос и показал, как далеко он брызгает водой. Мы тихонько подкрались под окна Гейчихи; она стояла перед иконой, точно глухая. Кто-то отогнул гвоздики от оконного стекла и вытащил его. Мы сразу почувствовали запах ее хаты, он был такой же, как на чердаке, – затхлый запах сырой глины. Павел прицелился насосом в лампадку и изо всех сил нажал. Струя ударилась с громким шорохом, разлилась о стену. Лампадка потухла, мне показалось, что она ударила по потолку. Гейчиха, зажмурив глаза, как от страха, обернулась к окну. Я рванул убегать сразу, хлопцы еще остались немного, посмотреть, чтобы было, что рассказывать; я убежал за свой дом и там остановился. Перед глазами была эта качающаяся лампадка и зажмуренные Гейчихины глаза – и слышался заливистый смех. А может, ничего не было у меня перед глазами, наверное, я боялся, что хлопцы будут надо мной смеяться, раз я убежал раньше всех. Может быть, это сейчас мне кажется, что перед глазами у меня была та картина – или она сейчас и появилась?..

После этого мы целое лето бегали с насосами – брызгались. Мишка рассказывал, что сидел с насосом на крыше своего сарая – сарай был возле самой улицы, – и, когда шла рядом Гейчиха, он сверху обдал ее струей воды. Мишка изображал, какое было у нее лицо. Было похоже.

Это все я вспоминаю сейчас. Не знаю, почему – не знаю, после чего это началось. Может быть, после одного моего недавнего сна. Мне снилось, что я в бреду – падаю, меня кто-то подхватывает, поддерживает. Я радуюсь этому и поддаюсь силе, которая медленно и настойчиво меня сваливает в мягкое забытье. И вижу много-много мелких огоньков или иголочек – не помню. Кто-то мне говорит: «Это твои клетки – клетки твоего тела». Я напрягаюсь, вглядываюсь в них, но ничего не могу рассмотреть, и эти иголочки начинают меня колоть – потихоньку, сильней – во все мое тело. И я, показывая на них рукой, кричу: «Не может быть – это не мои… Не знаю… Они были до меня, они были всегда. И вот сейчас…»

И сейчас я опять вспоминаю то утро после пожара. Уже сложили все, что осталось от Гейчихи, в мешок и увезли, уже расходились потихоньку люди. И только запах гари, запах мокрой и обожженной глины висел надо всем. Так пахнет в бане, если, поддавая пару, попадешь водой на стенки печки.

Вставало солнце. Казалось, в свой красный цвет оно вместило и силу ночного пожара. А может, наоборот – потускнело. Глаза устали за ночь и не умели различить.

9

ОТЕЦ

Я никак не могу понять: в чем я виноват перед ним? Я постоянно чувствую, что не могу смотреть ему в глаза – отец смотрит на меня, что-нибудь говорит, а мои глаза бегают во всему его лицу. Я стараюсь их успокоить, остановить – они не слушаются. Словно я утаил от него что-то важное, и ему тяжело. А я уже ничем не могу это заглушить – свою вину. И уже поздно…

Как бы я хотел вернуться в то время, когда не чувствовал ничего подобного! И что изменилось во мне с тех пор?

Он не давал мне много работать, но брал с собой повсюду. Когда косили в лесу сено, я сколько-нибудь помогал – поворачивал, подносил. А потом, когда нагружали сено на телегу и странно было видеть над маленькой лошадью такую огромную гору, отец подсаживал меня наверх; быстро перебирая руками и ногами, я карабкался по плотному сену. Отец обходил воз, становился ногой на оглоблю, потом на спину лошади, подтягивался и, словно споткнувшись, падал лицом вниз рядом со мной. Уже начинало темнеть, мы ехали медленно. Шуршали по песку колеса где-то внизу, поскрипывал на лошади хомут при каждом шаге, и казалось, нет ничего лучше и правильнее этого звука. Я ложился на спину. Сильно пахло сеном и отцовским потом. Я любил этот запах и знал: когда вырасту, буду косить, сгребать сено и так же будет пахнуть мое тело.

На небе уже загорелись звезды – голова моя дрожала, и каждая звезда превращалась из точки в подвижную фигурку.

Мы ехали по дороге; слева был лес, справа – поле, и далеко за ним засветилась окнами наша деревня. Толстые ольхи стояли близко у дороги, ветки с редкими листьями медленно приближались к нам – мы с отцом пригибались, ложились плотнее к сену, и ветки шуршали над нами, приглаживая нас вместе с сеном. Я вспоминал, что отец так приглаживал назад свои волосы – ладонью.

Лошадь сама выбирала дорогу, а мне все равно нравилось держать в руках вожжи, чувствуя, как они подрагивают при каждом шаге.

– Не натягивай, ослабь немного, – негромко говорил отец, и я отпускал вожжи еще больше, радуясь тому, что он сказал и что я так и сделал, – и это было как-то необходимо, в такие минуты мне становилось свободно.

Возле речки был поворот с небольшим подъемом – лошадь сама все поняла, напряглась, и поспешно заскрипел хомут, быстрее зашуршали колеса, вот мы уже на мосту. Под мостом бесконечно и негромко шумела вода, переливаясь через плотину, – оттуда выплывал чуть заметный туман.

Огни деревни уже выстроились в светлую линию – мы подъезжали к началу улицы. И я вспомнил, что всю дорогу хотел что-то сказать отцу.

– Пап, а правда, все люди догоняют друг друга?

– Как догоняют? – Отец взял у меня вожжи и сел, выпрямив спину.

– Ну, вот когда-то ты был старше меня в миллион раз – когда мне было только несколько минут, я только родился, а ты уже прожил несколько миллионов минут. Так?

Отец улыбнулся: «Ну».

– А сейчас мне десять лет, а тебе сколько – сорок, да? Ну так смотри – сейчас ты старше меня в четыре раза. Был в миллион, а сейчас – всего в четыре. А дальше – еще в меньше раз будешь старше. Вот я тебя и догоню.

Отец помолчал, потом спросил:

– Это ты сам придумал?

Мне показалось, тут что-то не так, и я сказал:

– Нет, это Ленька из нашего класса так говорил. – И не знаю, почему я так сказал.

– Да, наверное, так и получается.

Мне стало обидно, что я придумал про Леньку. И захотелось еще что-нибудь сказать. Мне нравилось, что отец меня слушал спокойно, не переспрашивая, будто маленького. Я любил разговаривать с ним, старался, чтобы у меня получалось, как у него. Показывая на копну сена, я говорил: «На месяц корове хватит, да, пап?» Или: «Тут пудов тридцать будет, да?» – и радовался, когда почти угадывал.

Я встал на колени, держась за плечи отца. Мы уже въезжали на нашу улицу. Под правой коленкой что-то неудобно свернулось, и я вспомнил, что сегодня, зацепившись за какой-то сук, я оторвал латку – она болталась и вот сейчас скомкалась под коленом.

– А хорошо, что мы в бедности выросли, а, пап? – неожиданно сказал я.

Отец о чем-то думал и даже вздрогнул, повернув ко мне голову.

– Что? В какой бедности?

Я не знал, что говорить, но слова как-то сами…

– Ну вот у нас не всего хватало – одежды там, игрушек у меня почти не было. Одежду я после Коли всю донашивал… – И я поспешил дальше, словно доказывал: – Так вот и хорошо, что так. Другие растут, у них все есть, так зато они плохими растут. А мы не будем зазнаваться, характер лучше будет…

Я не знал, откуда это все беру, – слышал ли где или еще как. Не хотелось больше говорить. Глянул на отца, а он кашлянул, сглотнул, выдавил: «Ну».

Подъехали к дому. Все выбежали встречать. Мы развернулись, стали плотно к самым воротам. Сейчас мне кажется, что я знаю, почему не хотелось тогда слезать – словно виноват я был перед всеми, кто там внизу, – отец уже слез, ходил вокруг воза, отвязывал веревки.

– Ну, слезай осторожно, не прыгай.

А мне было стыдно, хотелось лечь в сено вниз лицом и лежать так долго, пока не пройдет время, пока не забудут все, что я плохой и сделал что-то не так. Мне казалось, в лесу отец целый день ругал меня – может, я грабли поломал или еще что плохое сделал… Однажды я пилил с отцом дрова, пила соскочила – и прямо ему по руке… Я смотрю, как кровь медленно выступает – ровной цепочкой, – знаю, что это я виноват, и все замерло внутри меня, словно стал я ему сразу чужой. Потом долго не мог я смотреть на его перевязанную руку и не мог с ним ни о чем говорить.

Я спрыгнул, больно ударившись пятками о землю, не устоял и упал. Сразу подхватился и пошел домой кругом, через другую калитку. Латка болталась на ноге – я нагнулся, рванул ее и спрятал в карман.

В тот вечер я раньше всех лег спать. На дворе еще ходили, подгребали рассыпанное сено, вот звякнули вилы – кто-то зацепился за камень, отъехала телега – это отец погнал лошадь на колхозную конюшню, – а я лежал под одеялом, затаившись и прислушиваясь ко всему, что делалось за гулкой стеной.

Я представил, как отец быстро едет по деревне, телега тарахтит, подпрыгивает, а отец все больше подгоняет, хотя лошадь и без того быстро бежит, чуть не срываясь в галоп. А на конюшне – пьяные мужики. Они злятся, что так долго не пригоняют коня, плюют в землю, один подходит к воротам и хочет уже закрывать. И тут подкатывает отец – он едет быстро, лошадь скачет галопом, сбивая ноги о передок телеги. Отец останавливается: «Извините уж нас, что так поздно, – насилу перевезли сено…» А мужик с какой-то радостью подскакивает к нему, бьет в лицо и кричит: «Я ж говорил, чтоб в обед пригнали! Из-за тебя я в бане не мылся!..» Отец хочет отдать ему кнут, но закрывает лицо руками и с кнутом спрыгивает с телеги, бежит от мужика и кричит: «Минович, прости, насилу управились!..» Мужик бежит за ним и кричит: «Где кнут?» Отец оборачивается, кладет кнут на дорогу, отбегает: «Спасибо, Минович…» Отец идет домой, но по дороге – возле каждого дома – мужики только и ждут, чтоб придраться…

Я хочу соскочить с кровати, одеться и бежать по улице навстречу, откидываю одеяло и слышу, как в соседней комнате разговаривает отец:

– Еще бы пудов сорок – и можно зимовать…

И я понял, что задремал. Открылась дверь, вошел отец. Наклонился надо мной.

– Заболел, сынок? Что ты так рано лег? Уморился, наверно, целый день на ногах. Ты спишь?

Я лежал с закрытыми глазами и ничего не говорил. Хотелось говорить, и знал, что сейчас скажу – вот-вот… А отец поправил одеяло, поцеловал в голову и ушел, тихонько притворив дверь.

Я лежал и знал, что сейчас заплачу. И ждал этого, не хотел сдерживаться – что-то медленно подплывало, становилось легко и жалко, и я почувствовал, как искривляется лицо, успел еще подумать: «А можно без этого плакать?» – и заплакал. Слезы были горячими, я их размазывал руками. Потом сложил руки на груди и думал, что так я буду лежать мертвый завтра утром – придут все в спальню и станут плакать, бабушка еще скажет отцу: «И руки правильно сложил – какой дитёнок был… Не уберег ты, Миша…»

Я повернул голову и сразу ощутил, какая мокрая подушка. И вспомнил, как давно, зимой, лежал на этой кровати больной. У меня была большая температура, когда я спросил, какая, мать заплакала и сказала: «Ой, сыночек, сгораешь, сорок и пять…» Я удивился, как легко моему телу – я его не чувствовал, мне было так легко, что я на всю жизнь запомнил эту легкость; я думал: «Почему они плачут, мне же не больно?» Закрыл глаза, а перед глазами – серая чернота, и по большому полю едет телега. На ней сидим мы с отцом. А рядом идут дед с матерью. Мать плачет, наклоняется ко мне, говорит: «Потерпи, сынок, скоро уже». Дед держит вожжи и идет неторопливо. А я хочу поднять голову, чтобы увидеть коней, которые нас везут, – и не могу, голова не слушается, я даже напрячься не могу… И отец ее снизу поддерживает, а все равно она как не моя. И перед нами вдруг – огромная река, но переправы нет. Я спрашиваю: «Как мы переедем?» А кто-то только гладит меня по голове и говорит: «Скоро, скоро, сынок…» Я очнулся, почувствовал опять, как легко мне – что и рукой не хочется шевелить, посмотрел, а у кровати склонился отец и гладит мою голову. «Наверное, стоит на коленях», – подумал я.

Я хотел что-то сказать, но было так легко, я не чувствовал себя и не чувствовал слов…

Теперь я вспоминал все это и, засыпая, представлял, как завтра меня здесь увидят мертвым. Руки мои были сложены на груди, и легко было всему телу – как тогда, в бреду…

Утром

Я просыпался одними глазами. Открывал только глаза, а тело оставалось таким же, как во сне. Если сразу пошевелиться, тогда и тело появлялось внезапно. Но я подолгу лежал, не двигаясь – не заставляя себя. Смотрел в окно и тихонько ждал, когда перестану быть легким.

За окном спокойно и неподвижно застыли ветви яблони, натянутые провода. Трещина на стекле тоже застыла в покое – пробежала однажды по стеклу и остановилась, не зная, что делать дальше. Все видимое пространство закрывал стеной соседский дом. На стене были остатки штукатурки – я вспоминал, как совсем маленьким, когда еще ни разу не был на улице, смотрел в окно, видел ту стену и думал о ней. Наверное, я хотел думать о том, что было за стеной, но получалось, что я думаю о ней. И когда слышал разговоры старших о школе, о магазине, перед моими глазами была эта стена – она всплывала, как наяву, своей рыжей штукатуркой.

И каждое утро мои глаза останавливались на этой стене. Я лежал, не двигаясь и не мигая, – не знаю, сколько времени это длилось. И часто бывало, что вдруг я вскакивал, быстро одевался – куда-то спешил, будто опаздывая.

Наверное, так было и в то утро.

Солнце светило резко, и тени от дома, от забора были прохладными. Я пробежал по тропинке под окнами – к калитке, словно ожидал кого-то за ней увидеть. Соседский дом со своей стеной остался в стороне. Улица была пуста – и в одну, и в другую сторону.

Во дворе отец клепал косу. И мне тоже захотелось взять в руки молоток. В сенях никого не было – это меня обрадовало. Тихонько я опять вышел на холодную и твердую тропинку под окнами. Приятно было чувствовать рукой тяжесть молотка.

В траве под забором жило много маленьких рыжих мурашек – они ползали всегда по тропинке, по крыльцу – везде. Я присел на корточки и стал следить за ними. Я представлял себя таким же маленьким: травинки для меня были деревьями, я видел рядом с собой мурашек. Они казались такими же большими, как люди.

Кусочком стекла я выкопал маленькую ямку и направлял к этой ямке мурашек. Я преграждал путь каждой из них; они поворачивали и оказывались в огромной для них впадине. Мурашек там было много, и они расползались. Но я закрыл ямку сверху стеклом и смотрел, как мурашки скатывались вниз, как сталкивали друг друга – одна защемилась под самое стекло – мне казалось, что слышен ее писк… А внизу копошилась рыжая кучка – мелькали лапы, усы. Я думал: «А знают они, что я не насовсем их закрыл? Наверное, злятся друг на друга, что сюда попали…»

За домом стучал молотком отец – звенящие металлические удары доносились откуда-то сверху. Я отодвинул стекло в сторону; мурашки выползали, недоверчиво двигали усами и спешили поскорее от этого места. И я словно вспомнил, что у меня в руках молоток, – невысоко его поднял и опустил на одну мурашку, она была последней, вылезшей из ямки. Я видел, как в центре вмятого молотком квадрата быстро шевелились лапки. В воздухе звонко разносились звуки клепаемой косы, эхом отзывались от соседского дома. И глухо стучал молоток по земле, оставляя после каждого удара аккуратный квадратик с рыжей точкой в самой середине.

К чему я прислушивался при этом? Что-то непонятно тревожило меня – что это было? Глухой звук ударов молотка по земле или двойные, вместе с эхом звенящие удары там, за домом? И почему я спешил, бегал глазами по тропинке, искал быстрее, куда бы ударить, – что я старался расслышать при этом?.. И неясность росла с каждым ударом – я оглядывался на угол дома; казалось, кто-то выйдет оттуда, посмотрит на меня – и все увидит…

Отец громко позвал меня, и голос его тоже прозвучал непонятно откуда. Я быстро подхватился, побежал, по дороге забросив молоток под крыльцо. Потом он долго еще там лежал – я не хотел доставать его. Часто я представлял, как молоток ржавеет там на земле: вода от дождей затекала прямо под крыльцо.

Отец поднял голову навстречу мне:

– Встал уже? Отдохнул?

Я кивнул, стараясь не смотреть ему в глаза. «Неужели он знает, что я думал о нем вчера вечером, и про молоток?..» – хотя я был уверен, что не может он этого знать. Но все больше и больше думалось: «Может, знает?»

– А для чего ты клепаешь? Опять косить?

– Сегодня вечером сходим в лес, может, что найдем, какую-нибудь делянку. Еще воза два надо где-то выбивать.

«Выбивать» – это косить под самыми кустами, в оврагах, потом выносить траву на поляну, чтобы сохла. Я любил помогать при этом, продираться через кусты, цепляясь за ветки, граблями выгребать скошенную и вялую траву.

– А что мне до вечера делать? – спросил я, чтобы не молчать.

– Да ничего. Погуляй.

Дома звенела посуда: собирались завтракать.

Я обежал вокруг двора, через калитку вернулся к той тропинке, босыми пятками старался затирать вмятинки от молотка. «Ноги будут грязными, трудно будет отмыть, – думал я при этом. – А ничего, пойдем вечером в лес, по росе босиком похожу – травой ототру…»

Вечером

Я не помню, как прошел день. Казалось, что солнце висит на одном месте и так будет бесконечно. Но вдруг оно стало тускнеть, вбирая в себя небесную дымку, и когда цвет его превратился в красный, солнце увеличилось. Медленно и осторожно закатывалось оно в лес. Воздух стал розовым и неподвижным.

Я сидел на лавочке и ждал отца. Открылись ворота, он вышел, на ходу надевая пиджак. Подкладка немного отпоролась, и он смешно, как собака за репейником, кружился, оглядывался на пиджак, чтобы попасть в рукав.

– Готов? Ну, пошли. Ты что, босиком?

– Так тепло же еще, а ноги в речке помою.

– Обуй что-нибудь, ты ноги поколешь в лесу.

Я побежал в дом – старался не наступать на тропинку, а бежал рядом, по траве. Обул кеды на босу ногу и догнал отца.

Мы шли и молчали, поглядывая на закат. Когда уже входили в лес, отец спросил:

– Что ты сегодня делал? – просто так спросил, чтобы не молчать.

– Ничего. Так, гулял.

– Наверное, после вчерашнего устал?

– Да ничего я не устал, что ты все спрашиваешь. Я же вчера почти не работал – с чего мне уставать?

Мы опять замолчали – долго так шли. Я думал: «Почему он все время спрашивает – наверное, догадывается… Не надо мне ни о чем думать – так, как вчера вечером про него думал. Может, это мне приснилось? Конечно, приснилось. Но надо, чтобы и не снилось – зачем все это?..»

Я спешил говорить, мне казалось, что я могу все рассказать, объяснить, расспросить – чтобы стало сразу легко. Как-то и не по-настоящему мы говорили, не то он спрашивал, что хотел, – так мне казалось.

Деревья в лесу стояли неподвижно, их вершины были освещены закатом. Воздух застыл – скоро это должно кончиться, но пока еще было время вот этого цвета, этой тишины. Я думал тогда, что день не идет плавно, а поделен на кусочки: утро, сам день, вот это время, когда мы идем по лесу, – еще не темно, но из воздуха исчезло что-то лишнее, воздух стал прохладным и ясным. И скоро наступит еще одно время, когда солнце скроется совсем, – тогда темнота быстро надвинется и закроет все.

– Пап, а тут всё – вместе?

– Как – вместе? – Отец не понял, посмотрел на меня, и я тоже почувствовал, что уже не понимаю того, о чем хотел спросить.

– Ну вот – лес, деревья, луг, деревня наша – оно же всё вместе?

Я сказал так и сразу забыл, о чем это я. Минуту назад выдумывал, что бы сказать отцу, и не мог придумать. И вот, спросил неожиданно – и не знаю сам, чего хочу…

– Конечно, вместе. – Отец улыбнулся.

Мы шли дальше – отец уже стал смотреть по сторонам внимательно, прикидывая, где может быть еще не тронутая трава. А я опять начал думать, что не надо было ничего говорить.

Кто-то шел навстречу нам по тропинке, не доходя до нас, свернул в кусты, а когда мы прошли это место, опять вышел на дорожку. Я узнал: это был наш сосед – он жил через две хаты.

– А почему Василь специально с нами не встретился? – спросил я.

– Как – специально? Свернул чего-то, вот и разминулись.

– Да нет, не просто, он нас увидел и свернул, – сказал я.

Я чувствовал, что отец знает, почему Василь не захотел с нами встречаться. Мы ведь тоже не хотели. Но мы вдвоем – что, отец бы мне сказал: «Давай свернем – неохота с Василем встречаться?» Почему мы не хотели встречаться, не знаю. Просто так – неохота. Я вспомнил, как иногда ходил за водой и, если кто-нибудь был возле колодца, замедлял шаги, чтобы тот быстрее ушел, а я не встретился с ним. Почему – не знаю. Просто так.

И вот сейчас я оглядывался назад, видел, как Василь отошел по тропинке и тоже оглянулся, и в голове моей опять пронеслось: «Всё – вместе». Я знал, что отец тоже сейчас об этом думает и все чувствует, но не мог я сказать что-то ясное ему. Мы шли и молчали.

Когда повернули уже назад, к дому, между деревьями было совсем темно. Но небо еще сохраняло свет. Оно было чистым, и слабые звезды незаметно загорались на нем.

Мы уже прошли речку по тоненькой кладке, которая хлюпала под нашими ногами. Я вспомнил, что забыл помыть ноги. Возвращаться не хотелось, и чем дальше мы отходили от речки, тем больше я злился – с каждой минутой возвратиться было все невозможней, а не возвращаться тоже было тяжело – я даже чувствовал, какие грязные у меня пятки. «А, помою под умывальником», – подумал я. И сразу стало легко. Я хотел об этом сказать отцу – как я смешно злился и как мне стало хорошо, но сразу подумал, что опять получится все не так. Наверное, он все это знает и сам часто так же злится. И если бы я начал ему говорить об этом, не смог бы рассказать…

Мы уже подходили к дому. Отец был невеселый – наверное, от того, что не нашел, где завтра косить. А может, еще отчего.

А мне опять захотелось пораньше лечь спать, чтобы не сидеть со всеми за столом. Я тихонько пробрался в спальню, разделся и залез к самой стенке. В соседней комнате затихли, потом мать спросила:

– А где Ваня?

Отец осторожно приоткрыл дверь:

– Лег спать. Что с ним – не заболел?

Я закрыл глаза – легкость потихоньку появлялась. «Наверное, засыпаю», – подумал я. Хотелось уснуть быстрее, чтобы не прислушиваться ни к каким звукам, ни к чьим словам, – и боялся я этого мгновения, когда в голове моей начнут появляться картинки – не сон, и не знал я, что это такое.

Я видел, как мы с отцом идем по лесу, а навстречу много людей. Я говорю: «Давай свернем – там же они все: и конюх, и остальные…» А отец словно не понимает, идет им навстречу и меня за руку держит. Я думаю: «Сейчас же поздно будет, пора сворачивать…» – а лица их уже ясно-ясно видны. «Почему они улыбаются?..» – думаю я и чувствую, что отец думает тоже об этом. Вдруг отец бросил мою руку и побежал навстречу им. А я так боюсь, что он к конюху подбежит и просить его будет… И мне становится стыдно и страшно, и я вдруг в сторону прыгаю – в кусты. И не вижу, что там, на тропинке…

Я и не засыпал, оказывается, открыл глаза – и не чувствую, что засыпал. Кажется, что я одними глазами все это выдумываю и сразу вижу, словно со стороны.

Я лежал с открытыми глазами и долго еще боялся их закрывать. Появлялась тропинка под окнами – на ней много квадратиков с рыжими точками. Кто-то у меня спрашивает: «Где молоток?» Я обегаю вокруг дома, там отец клепает косу, а я не слышу ничего, должны быть звонкие удары, я хорошо это знаю и напрягаюсь, чтобы их услышать, – и опять закрываю глаза.

Сейчас я вспоминаю все это и не могу понять, когда это началось – когда началось непонятное состояние стыда – и за что мне стыдно? Неужели никогда уже я не скажу ни одного слова без этого злого и несправедливого чувства?

Что мешает мне в тот момент, когда я говорю? Когда я только хочу сказать и держу все в голове – мне нечего стыдиться. Я это чувствую и спешу – так почему через несколько мгновений мне стыдно, и я вижу перед собой лицо отца, который не понимает, что я сказал?

Я хочу возвратиться в то время, когда мне еще было незнакомо это горькое чувство.

Я не знаю, где это время.

10

У КАРПЕКИНЫХ

В детстве у меня была игра: повторять какое-нибудь слово, пока не станет оно чужим и странным. Меня забавляло и непонятно радовало, как, например, название нашей деревни – Холочье – при долгом его повторении постепенно отходило от той картины, которую я при этом держал в голове. Я представлял, что с высокого и пологого холма за рекой смотрю на деревню. «Это Холочье, Холочье…» – и все смотрю на маленькие хаты, очень аккуратно – иначе нельзя было их представить – собранные в длинную улицу, они терялись в клубах зелени, местами выставляя одинокие дома с удивленными и спокойными окнами. И что-то слабое и мучительное закрадывалось в душу, словно я не только с этого холма, а откуда-то бесконечно издалека на все смотрел – и что-то забыл…

На другой улице, за выпуклым полем, жили Карпекины – мои дедушка и бабушка. Так уж повелось, в нашей семье всегда говорили: «Пойду к Карпекиным», «Был у Карпекиных». Я повторял это странное слово, и непонятно было, на что оно похоже. Когда я шел через поле к Карпекиным, то за несколько минут доводил себя до плохого настроения повторением этого слова. И представлял их дом, двор, закрытый воротами; все становилось чужим – и дом, и ворота, и яблони в саду, словно сделанные из этого, с каждым повторением все более незнакомого слова.

Однажды я там жил целую зиму. Школа была рядом с их домом, и я радовался такому удобству – можно было без пальто бегать на уроки. Я так решил про себя, хотя без пальто меня никогда не пускали. Не помню, как я додумался до этого – чтобы там жить. Шел как-то за бабушкой по узкой тропинке в глубоком снегу и неожиданно сказал:

– Ба, а можно я у вас поживу?

Она и не остановилась, на ходу ответила:

– Переходи, если хочешь, и нам веселее будет.

Мать с отцом дома удивились моему желанию, шутили:

– Плохо тебе дома, не нравится – со старыми ж хуже жить. Они уже ни во что не играют.

Спал я на деревянной кровати в дедовой спальне. Матрас был скрипучий, из сена, и ночью я старался не шевелиться, чтобы не скрипеть. Запахи в доме были незнакомые. «Наверное, оттого, что жили тут старики», – решил я. Тогда я впервые догадался, что у каждого дома свой запах. Как-то особенно, по-старчески, пахли и дедовы полушубки, гимнастерки, в которых он все время ходил, подушка, на которой я спал, – я думал, что на ней кто-то умер, и ложился обычно на спину, чтобы не вдыхать этот запах.

Дед всегда проверял мои уроки. Однажды спросил, что нам задали учить на память. Я как раз сидел и про себя, не вслух, учил: «Гляжу, поднимается медленно в гору…» Дед заставил прочесть вслух. Я кое-как промямлил.

– Так нельзя стихи читать. Надо с выражением, с интонацией. – И дед, показывая руками и хмуря брови, громко начал: – «Однажды, в студеную зимнюю пору…»

Я застеснялся, я не мог представить, что стихи можно читать дома и даже вслух. Дед читал медленно, не торопясь, а я думал, что это для того, чтобы не забывать слова. «Плохо помнит», – решил я.

В школе я, глядя в окно, пробубнил все быстро и получил пятерку.

Когда становилось по вечерам темно, бабушка запирала сени, сильно притягивая к себе дверь, потом садилась за стол и подолгу – перед сном – глядела в верхнее стекло окна, быстро моргая.

Иногда всплакивала, кривя лицо, через минуту, вспомнив другое, светлела, встрепенувшись, и усаживалась на стул удобнее.

Хотя я и не просил, она часто рассказывала о своей семье. Рассказывала о моих прабабушке и прадедушке, дядьях, тетках… Я слушал, но чего-то не хватало для меня в рассказах – все казалось чужим, словно со стороны. Не было того, что я ожидал. Мне хотелось, чтобы она сказала, как они там давно знали, что буду жить я, что знали они, как у Антонины, моей матери, родятся дети, и еще тогда что-то подготавливали для нас – не знаю, что же я хотел услышать… И с каждым таким вечером все, о чем говорила бабушка, казалось мне не существовавшим никогда, не связанным с нашим домом, который стоит на другой улице, где есть сейчас мать, отец, брат. Бабушка говорила о дядьях – братьях моей матери, а я все больше и больше чувствовал себя в гостях и все больше ждал дня, когда я наконец уйду домой, к себе.

Однажды я возвратился из школы, а у Карпекиных сидят, не снимая пальто, родители и брат. Бабушка говорит им:

– Раздевайтесь, что вы так сидите, погуляйте у нас – сейчас обедать будем.

Брат, увидев меня, начал расстегивать свою куртку, но потом опять застегнул все пуговицы. Мама подошла к нему и помогла застегнуть тугой крючок у самого горла. Брат стоял теперь у двери, ему было жарко, он смотрел то на меня, то на отца, хотел уходить. Потом они попрощались, столпившись в дверях. Я тогда первый раз в жизни услышал, что мать мне сказала: «До свиданья, сынок», – как чужому. Я видел в окно – домой они пошли не кругом, по улице, как всегда ходили мы зимой, а напрямик, через поле. Наверное, там была проложена тропинка.

Я представлял, как они идут – отец, за ним брат, спотыкаясь в глубокой и неровной тропинке, и, чуть отстав, за ними идет мама – варежки ее болтаются как неживые, это она сжала пальцы в кулаки, чтобы было теплее. Они идут, оступаясь в снег, поглядывая, близко ли уже. А впереди, ниже поля, посреди разных домов нашей улицы, смотрит навстречу, ожидает – такой родной наш дом.

В тот день я дольше обычного делал уроки – сидел, не поднимая головы, уставившись в книгу.

Прошло еще время. Я учился хорошо – дед радовался этому, задавал мне иногда свои задачки – про воробьев на ветке, часто подшучивал надо мной. Когда я учил уроки, он молчал и смотрел в окно. С бабушкой он почти не разговаривал.

Бабушка иногда рассказывала и о нем, но мне это казалось еще большей неправдой. Если все было так, как рассказывает она, так почему сам дед об этом не говорит? Он часто, когда я просил, показывал свои ордена и медали, я смотрел на них – и как они были не похожи на то, о чем говорила бабушка!

Все свои рассказы она повторяла почти через вечер – зачем?.. И в последний вечер моей жизни «у Карпекиных» опять – в который раз! – рассказывала о своей матери, бабе Акулине. Когда я в первый раз слушал, какая баба Акулина мудрая была, мне нравилось, я хотел представить ее и видел свою бабушку, только большого роста. Бабушка с такой же интонацией, одинаковым позавчерашним голосом говорила, как Акулина выдавала замуж своих дочек, как наводила справедливость в семье. Я при этом думал о своем, но бабушкины слова отзывались во мне, и в тот вечер я особенно мучился моей игрой: повторением какого-нибудь слова. Помню, что страшнее всего для меня было слово «халва». Я представлял, как в магазине на жирной бумаге лежит огромный кусок халвы, и повторял: «Халва, халва», – и хотя кусок этот на жирной бумаге оставался неизменным – всё над ним рассыпалось в прах, и не хотелось больше повторять, но словно тянул кто за язык… Я смотрел на бабушку, быстро отводил взгляд и невыносимо хотел домой. Я думал, что пойду домой и просто там останусь. Так оно и случилось назавтра.

Из школы я пошел через поле, дома разделся, долго ходил по комнате, радовался и вечером сидел с братом на полу, во что-то играл. Матери я сказал:

– Передай Карпекиным, что я перешел жить домой. И забери там мои книжки.

Быстро, с радостью, прошла весна.

Летом к Карпекиным приехал дядя Саша, мамин брат. И пригласил нас всех на свой день рождения.

Гостей было много, двери в доме везде открыли из-за духоты. Я ел большие сладкие яблоки, ходил между гостями и стеснялся, что у меня нет своего подарка. А когда дядька при всех подал мне руку и сказал: «Поздравляешь меня?» – мне стало совсем стыдно. Я обозлился на всех, что так медленно идет этот длинный вечер.

На столе лежал большой торт. Я подходил к столу и не решался сам взять один кусочек.

Наверное, из-за этого торта я вспомнил, что у Карпекиных мы проводили все праздники. Все они были похожи друг на друга, даже Новый год. Я всегда предчувствовал, что надо будет возвращаться ночью домой, заходить в свою хату, зажигать там свет – словно она была не совсем наша, а долго дожидалась нашего возвращения.

Дядькины друзья курили во дворе, смеялись, дядька смеялся с ними, часто, довольный, заходил в дом. Я разыскал среди женщин, которые разговаривали, маму, отозвал ее в сторону и сказал:

– А дядя Саша не дает мне торта, – и чуть не заплакал.

Мать засмеялась, вынесла кусочек торта, дала его мне и облизнула пальцы – продолжала улыбаться.

Наверное, об этом она сказала дядьке – когда уже прощались, он посмотрел на меня, покачал головой:

– Эх ты, племянник! Дядька тебе тортика не дал?

Я испугался, что расплачусь прямо здесь, и выскочил из хаты. Когда вышел отец, меня словно кто освободил: слезы полились вольно, я помню, как вздрагивало мое тело.

– Зачем она все рассказывает?.. – Я ухватился за руку отца и плакал все сильнее.

А он меня как-то и не пожалел – просто чтобы успокоить, присел на корточки и говорит:

– Садись на спину – поедем домой.

Я обхватил его шею руками, торопил:

– Быстрей, быстрей пошли…

Мы шли через поле, где-то сзади были мать с братом. Отец шел плавно и быстро – мне казалось, что я плыву над землей. Я прислонился щекой к теплому плечу отца – слезы уже высохли, и щеки мои были чужими, как после сна. А мне хотелось, чтобы слезы текли и чтобы отец через рубашку чувствовал, что я еще плачу.

Справа, за выпуклой спиной поля, догорал узкий закат. Я смотрел туда – багровая полоска тускнела от вечерней дымки, незаметно переходя в неизвестный цвет. От шагов отца небо покачивалось – казалось, что так и растворяется закат, растираясь о нечто неведомое, что находилось по ту сторону подвижного неба.

Почему не пришло мне тогда в голову, что это случается каждый вечер? Почему, глядя на этот закат, я никогда не вспоминал, что так же было и вчера, и позавчера, и каждый прошедший мой день? И никогда не мучило меня это повторение.

Через много лет после этого я увидел сон: я убегал от кого-то и спасал, уносил от бежавших сзади маленькую девочку. По всему лесу трещали сучья, облетали с шорохом ветки, а я бежал по мягкой от травы забытой тропинке. И вдруг – воздух стал светиться, я оглянулся: тучи в одном месте освободили небо, и там переливались все цвета, какие только могут быть…

Я показывал туда и кричал:

– Смотри!.. Бога нет, но это – вместо него, смотри!

А небо клубилось пожаром в том месте, и луч, широкий и живой, висел над нами в тяжелом и плотном воздухе.

11

УХОДЯЩАЯ УЛИЦА

Дождь прошел. Хотелось еще большего счастья.

Не доходя до своего оживления, как казалось, всего лишь страницу, память вспыхивала и, все скрыв, сворачивалась. Проходили бездумные черные часы, занятые обыкновенной сменой положения тела, и вдруг приходило спасение, желание выйти из этой комнаты, доверху заполненной изменением одного и того же кадра. Удивление звякнувшего замка, мусор на лестнице, мимоходом открытый почтовый ящик – все соткалось в последнюю шторку, задернутую за умершими минутами. «О чем же думал я?» – подумалось, и эта многоэтажность ненахождения в себе себя, уже измучившая на протяжении последних лет, лишь переливаясь игрой – какой шар ярче, – обрывалась случайным выбором закурить – не закурить. Победило обыкновенное стремление к действию, и уже первые затяжки зафиксировали в голове последние обрывки.

Чувствуя бесконечность происходящего, собою старался закруглить этот неощутимый предел, чтобы догнать себя на том же пути, вспомнить потом то же состояние, уплотнив чувство непонимания и раздражения. Откуда-то вдруг вылетала ясность, и мысли становились простыми, как походка, когда не чувствуешь на себе ничьего взгляда.

Смотреть на людей было незанимательно, хотя взгляд, как по ступенькам, стучал по всем встречным лицам. Но чем дольше так смотрел, тем явственней начинал ощущать какие-то пятна, оставляемые мгновенно гаснущим лучом на месте этих лиц. Эти пятна заполнялись чем-то родным, с чем была связана одинокая мысль, которая никак не хотела приблизиться и разворачивалась, как пружина, не умещаясь в таком большом по сравнению с ней объеме.

Человек, похожий на родственника, случайно встреченного много лет назад, протянул готовую было картинку, но, хитро перевернувшись, она косо упала непостижимо крупной монетой, не подарив звука своего падения. Занесенный зад троллейбуса и его осторожный удар о столб освободил так много места, что туда полезли было и падение на мотоцикле в детстве через руль с мгновением полета, и шуршащий толчок лодки о песчаное дно, и человек в лодке, присевший, чтобы не упасть.

Но вот уже толкнули, прокатилась толпа, и физическое ощущение всего виденного превратилось в быструю ходьбу, в поспешное оставление того места, которое так незаслуженно ввинтило в реальность. Потом, в глубоком каменном дворе, остановился, хотелось отбросить все, что связывало с последней минутой, и быстрым решением было – закрыть глаза. Прислониться к стене – глаза и темнота, неестественная и не называемая никаким цветом, обещала ясность, и он знал, что так необходима обыкновенная помощь себе, обыкновенное напряжение мысли, которое всегда выводило из прошлого состояния. Захотелось слов, похороненных в себе с самого рождения, и вдруг он почувствовал, что они оживают вместе с легкостью, почти опустошенностью. Подобное он испытывал, когда однажды завели его в комнату, и хотя увидел, что и ожидал: стол с покойником, в которого превратился человек, совсем недавно водивший его по заросшим дорожкам сада, – удивление перед этой странной картиной, частью которой был он сам, вызвало такие спасительные слезы, что исчез воздух из комнаты, и пустота в его душе слилась с жалостью, слезами и покоем.

И сейчас, в этом дворе, он уже догадался о приближении того же чувства и, удивляясь совсем новому значению знакомых слов, подчинялся им с покорностью и счастьем.

Из далекого времени, которое сейчас можно назвать детством, мне часто удается вспомнить отчетливо одну новогоднюю ночь.

Я отчего-то проснулся, в окно светила луна – я тогда еще не чувствовал странности этого света, как не чувствовал своей памяти. В этом свете под окном стояла, застыв, яблоня, а под ней, ничего не нарушая в покое и тишине, двигались две тени – большая и маленькая. Не слышно было ни звука, но я откуда-то услышал и узнал, что маленькая тень – это я. Они двигались вокруг утонувшей в снегу яблони, держась за руки, и на маленькой руке оттого, что она была вытянута высоко, рукав пальто был совсем короткий.

Кажется, нет ничего легче, чем вспомнить, но тут я теряюсь, и с годами, когда мне на ум приходит это первое воспоминание, думаю о себе с жалостью. В ту ночь я впервые почувствовал то, что укреплялось потом в каждой из картин, состоящих из речных берегов, лесных полян с дымом от костра, звуком птиц, перекрестьем дорог в лесу, шуршанием падающих листьев; и сложность этого мира состояла только в объеме, вспомнить который никак не удавалось.

Я пытаюсь вспомнить маленькие кусочки далекой жизни, те лучшие минуты, которые, укрепляясь в своей неповторимости, требуют между собой связи, принадлежности общему. Это похоже на воображаемое движение по улице моего детства – каждый дом, выплывающий из тьмы памяти, словно говорит на своем языке о самостоятельности и несхожести со всем миром, одновременно принадлежа чему-то бесконечному и непостижимому, что только и может возвратить миру этот дом, несомненно существовавший вечно в виде загадки или обещания. Иногда мне кажется, что я в силах выбирать свои воспоминания, изменять их в этом выборе и не успеваю замечать, как они изменяют меня. Я надеюсь быть всесильным над своим прошлым, но даже самая маленькая его картинка сильнее меня, и в каждой картинке вдруг мелькает, оживляя ее, капля сегодняшнего дождя.

Уже давно сорвался со своего места и рванулся навстречу мне один мой будущий день, в котором наконец меня ждет минута полной ясности. Я не буду бояться этой встречи, потому что и туда залетит чистая капля сегодняшнего дождя, который шел и над улицей моего детства.

Кончается одно, начинается другое – и пусть будет так, вдруг…

Вечером, до этого, солнце холодно и ясно освещало весь луг, красно горели неподвижные окна темных хат. По улице, не глядя друг на друга, шли коровы, а за лугом, за уснувшей травой, все еще отсвечивала тусклым светом холодная вода. Падали яблоки в саду. Густая яблоня стояла на пахоте, и хотя пахали давно, земля была мягкая, готовая ко всему. Я слышал, как яблоко отделялось от ветки, быстро шуршало в листьях и глухо падало в землю. В каждом ударе оканчивалось что-то, жившее раньше, что тихо ожидало и терпело, и оттого, что яблоки не подскакивали на земле, не катились по ней, – я почувствовал осень. Сами падают яблоки, вдавливаются в мягкую землю, и сами летят за ними отдельные, оторванные неотвратимым падением листья.

Я стоял, затаив дыхание, предчувствуя неосторожность допустить сюда то лишнее, что может все изменить. И страшно сейчас вмешиваться в тот осенний вечер, который случайно захватила с собой память. Почему я так жалею эту тень, столько лет уже хранящую холодный небесный свет зашедшего за лес солнца?

Безликое тусклое облачко собиралось уже раствориться совсем, но потихоньку замерцали чуть видимые звезды, и облачко замерло, застыло. Время пошло быстрее, звезды разгорались. Прошелестели листья, и опять глухо упало яблоко. Где-то помолчала, потом залаяла собака, лай отозвался от леса эхом, и собака опять пролаяла.

Я стоял у самой стены дома и чувствовал, как каждое его усталое бревно принимает в себя все звуки и всю эту тишину. Дом был построен сразу, как только я родился, и поэтому мне уже никогда не будет до конца одиноко в этой жизни, хотя чувство одиночества, присутствуя постоянно рядом и сдавливая душу, только настаивалось с годами, как крепкое вино. Может быть, дом для меня был похож на большого и теплого зверя, о доброте и беззащитности которого знал только я один? И никогда уже не испытать того покоя, который окутывал, когда родители уходили в школу и оставляли меня одного, заперев дверь на замок, словно прося этим дом хранить меня до их прихода.

И кажется, что в тот день, который несется навстречу, обещая полный покой и совершенную ясность, я буду стоять у окна, вцепившись в подоконник руками, и мы вместе с домом сорвемся с места, и движение, какого я еще не знал никогда, но предчувствую всю жизнь, захватит нас своей бесконечностью и силой. Я вижу деревья, покорно, как трава, пропускающие нас через себя и потом распрямляющиеся, слышу гул в стенах и чувствую, как вся улица удивленно и с жалостью будет смотреть нам вслед своими темными немигающими окнами. Почему-то знаю я, что вызовет нас и притянет наше движение огонь, который появится из-за горизонта и, как сигнальные островки, будет зажигать верхушки дубов, что стоят пока молчаливо и отдельно друг от друга за рекой, на высоком поле. Сейчас я уже начинаю догадываться, что время идет только в связи со мной, то застывая, то вдруг перескакивая безо всякого сопротивления через свои же составляющие – часы, дни, годы. И не было бы этого важного для меня понимания без той ночи, когда я стоял и слушал, как падают яблоки в саду, как неотличимо эхо собачьего лая от тех прыгающих, летящих к лесу звуков.

Как только я научился чувствовать и отличать себя от других людей, отношение к жизни начало наталкиваться на какую-то силу, которой жизнь мне отвечала. Оказывалось, что ни одно желание и ни одно слово не могло раствориться, не пообещав хотя бы своего возвращения. Бывали случаи почти мгновенного соединения мысли, мелькнувшей, как серебристая рыбка в воде, и совсем материального ответа и воплощения этого блеска. Мальчик чуть постарше меня, пронесший в левой руке камень, притягивал мое внимание, и я взглядом провожал его, почему-то зная о неслучайности камня, – он вдруг оборачивался, не доходя до угла, и время с неохотой двигалось, медленно замахивалась рука, медленно и неизбежно приближался прямо к моим глазам камень – и вдруг все вспыхивало резкой и мгновенной болью в голове, и весь мир превращался в густую и темную смесь боли, гула и удивления. И это удивление только подтверждало странную тайну неизбежности, ненахождения начала и причины всего существующего.

Я подолгу мог смотреть на облака, и в том, как они изменялись и выстраивали собою замысловатые фигурки, находил свое участие и даже временами чувствовал счастье собственного рисунка. И если бывали исключения и облако начинало ускользать и выворачиваться против моего желания, все равно не оставляло меня чувство, что все дело во времени, которое только отсрочило мое могущество. Многое в жизни должно еще вернуться к своей причине – пока не завершены все дела.

Память моя уже не так лихорадочно, как раньше, ищет забытые картины в прошлом. Я становлюсь спокойнее и все реже занимаюсь проведением непрерывной линии, выходящей из непонятного и грустного начала моей жизни. И если это называется воспоминаниями, то скорее напоминают они мелькание солнечного света среди стволов деревьев, когда провожал я брата на станцию по осенней лесной дороге.

Совсем недавно прошел дождь, с оставшихся листьев падают последние, сверкающие от солнца капли. Они падают все медленней, их все меньше, и от этого шорох переходит в отдельный легкий звук. Иногда ноги скользят, подошвы выписывают после себя крутые запятые, но страха падения нет, наоборот, хочется еще и еще чувствовать свою устойчивость и напряжение всего тела.

Мы идем молча, одновременно поглядывая на знакомые с детства деревья, каждое из которых связано с каким-то далеким случаем. Вот дерево, под которым однажды брат разжег костер в сильный и затяжной дождь, и мы сразу оказались в уютном мире тепла и шипящих в пламени капель. Вот место, где неделями копали землянку с какой-то волнующей и тайной целью. Края ямы обвалились, на дне уже успели вырасти незнакомые побеги будущего куста. Вот поляна, на которой дым от костра всегда поднимался строго вверх, не мешая выкатывать горячие матовые картофелины. Вот дорога пересекает другую под острым углом – здесь мы всегда могли встретить друг друга, не договариваясь о встрече.

Брат уезжал, я оставался, и впереди у меня была возможность идти обратно по дороге и смотреть на подробные воспоминания детства. Это было маленьким счастьем, возмещающим расставание с братом, и от этого счастье становилось грустным, желаемым и все-таки неполным.

И еще здесь, в лесу, я уже предчувствовал и слышал звук заводимого мотора автобуса, видел в руке брата квадратик билета, поворот его головы и моей тоже – в одну сторону, как будто ждали мы еще кого-то на прощание с нами.

Автобус сильнее, чем надо, взревел, мгновенно и со скрипом закрылись двери, и крупный его номер долго еще покачивался на ухабах, выползая с обочины на дорогу.

Я шел обратно, дорога уже подсохла, но почему-то хотелось, чтобы ноги скользили, и я давал им, непокорным, всю волю. Когда в лесу один, то остановиться почти невозможно. В стояние на месте сразу вползает так много странной силы, что ее тяжело выдержать. И если даже заставить себя остановиться и смотреть на мокрые падающие листья, то вынести покорность этого падения я не мог. Мне казалось, что я шатаюсь от усталости, и совсем не хотелось поднимать глаза, чтобы еще одно открытое и мучительное чувство не дотронулось до меня своими мокрыми и липкими листьями.

После леса сразу начиналось поле, промытый дождем воздух, и все чувства мои вдруг ослабели, растворяясь в бесконечности пространства. Я быстро переходил на ту тонкую и легкую линию связи предыдущего с предстоящим, мимо которой пройти еще не удавалось никогда, и единственной возможностью избежать прямолинейности времени было только желание закруглить эту прямую линию, чтобы в конце концов увидеть свою удаляющуюся спину.

Потом я тоже оторвался от дома, меняя города с твердым убеждением в конечности срока, данного одному городу для моей с ним кажущейся сродненности. Пожив в первом своем городе не так далеко от дома, я уже невыносимо хотел подарить ему на прощание все непонятные чувства, которые держали меня в нем два года. Как только я уехал оттуда, уверенность в том, что я нигде не приживусь, уже не покидала меня, где бы я ни находился. Я знал, что всегда буду хотеть своего возвращения домой, хотя желание это странно носило меня по чужим городам, не открывая простого обратного пути на ту улицу, с которой я однажды расстался впервые.

И если есть на земле место, где можно будет успокоиться, то находится оно где-то рядом с моим домом. Ведь не зря при каждом приезде домой волнение только возрастало, и, едва успев стать на порог, я хотел скорее выйти и пойти куда-то – в лес, в поле, где непостижимый простор хоть как-то напоминал о возможности найти покой и ясность.

В конце концов я приехал сюда, привезя с собой сначала слабую, но потом все крепнущую способность касаться будущего и скользить в одной из его картин по бесконечности круга, чтобы догнать самого себя и неизбежно увидеть ту маленькую тень на снегу под яблоней, в далекую новогоднюю ночь неслышно прошедшую первым воспоминанием. Кого держала она за руку, укорачивая при этом рукав моего первого в жизни пальто с булавкой на груди вместо пуговицы?

Вот кончается еще один день в этом городе, с моим томительным отношением ко всему происходящему. И надо уже возвращаться в комнату, где совсем недавно я почувствовал, как прошел дождь и желанием еще большего счастья вынес меня в этот глубокий каменный двор. Надо возвращаться, видеть перед собой отстающие от чьих-то подошв следы и, не думая даже, правильно ли иду, ожидать от себя естественного решения – простым ответом обшарпанной двери подъезда, пыльной темноты, одинокого света лампочки за сеткой лифта.

И вдруг догадавшись, что пора опять заменить себя кем-то чужим и ускользающим, я почувствовал, как все расплывается и остается только страх, что мусор на лестнице, почтовый ящик, открытый по привычке, и удивленно звякнувшая дверь, сговорившись между собой, опять что-нибудь с ним сделают.

12

МОЛЧАНИЕ

Последние дни лета нарушали спокойное течение времени, отнимая у первых осенних дней печаль и особенное чувство, проникающее в душу вместе с глухим гулом телеграфных столбов у дороги, неподвижностью одинокой птицы на проводе и застывшим с самого утра взрывом высокого облака, за которым не хотело прятаться солнце. Казалось, прошло не только лето, но и осень уже приоткрыла прохладное чувство умирания и покоя. В ночном звуке редких грузовиков было столько желания уехать, пронестись быстрее в бесконечности темноты и желтого пятна дороги перед фарами, что легче было представить эти машины застывшими на месте, окутанными неподвижным звуком работающих моторов.

Днем дорога наполнялась теплом и видимой скоростью, сухая и гладкая поверхность асфальта притягивала взгляд чем-то непонятным, что оставляли на ней чужие глаза проезжающих людей. Люди из далеких мест, находящихся на бесконечном продолжении дороги, могли бы с удивлением увидеть что-то новое в этой деревне, и несовпадение увиденного с завершенностью прошедшего могло бы разбудить их, но они спали в пути с открытыми глазами, как перелетные птицы, видя один и тот же сон ожидания. Машины были разные – грубые и нежные были их голоса, но все они выпевали одинаковую несложную мелодию нечаянной встречи и прощания.

Никто не замечал изменений – жизнь шла, нарушая свой прежний покой, и так же незаметно надо всем повисал покой, новый, еще более привычный. Темнели хаты, густели деревья, ветшали и падали заборы, заменяясь новыми, а время незаметно держало все в общем порядке, нарушить который ничто не могло. Случались в деревне приезжие, которые начинали здесь жить с запасом старой жизни, но привозимая этими людьми манера выходить на улицу и стоять у ворот, яркие краски и доски, которыми обновлялись заборы и наличники на окнах, – все это было так несоизмеримо со спокойным течением времени, что даже торопилось поддаться, раствориться, растаять.

В самом центре деревни, где проезжающие машины проскакивали неуловимую черту, после которой они с исчезающим звуком катили к горизонту, стоял дом, напоминающий потемневший, но крепкий еще пенек в запущенном саду. Солнце давно уже высушило темные его бревна, и только с близкого расстояния вместе с запахом и живым теплом чувствовалась усталость от бесконечного сопротивления силе, с которой земля долгие годы тянула к себе дом. Казалось, что где-то внутри его болят старые кости, только неподвижностью своей спасаясь от скрипа и болезненной памяти.

Старуха, жившая в этом доме, давно уже разучилась думать о хорошем и радостном, и даже далекое время, которое здесь пронеслось в шумном веселье большой семьи, застыло в памяти, почти не связанное с настоящим. Была семья, и на дом никто не успевал посмотреть – конечно, его строили и достраивали, бегали по тропинкам под окнами и в саду, но в бесконечном открывании и закрывании дверей, перезвоне голосов все забыли о доме, и никто не подозревал даже, что дом потихоньку все это время обживал свое единственное на земле место. И вот сейчас, когда дети выросли и разъехались, успокоились в своих отдельных друг от друга семьях, и старик умер в самом конце той прежней жизни, а со старухой осталась одна дочь, больная и неудачно прожившая свою молодость, – дом крепко, со всей своей старческой силой врос в землю, получив полную власть над чувствами, возникающими и гаснущими в поле его притяжения, влияния и силы. Все стало связанным с домом: ветер обдувал его стены, метался во дворе темными осенними вечерами и не выдерживал сопротивления, последним завыванием залетал под крышу, затихал, согреваясь в душном запахе старого сена; все звуки легко впитывались стенами, уходя под землю, смешиваясь с глубоким гулом проезжающих мимо грузовиков.

В каком бы далеком месте ни ударилась птица на лету о натянутый провод, звук этот долетал, долго еще замирая в стенах, жалуясь дому на бесконечность времени, так несправедливо и неожиданно вспыхивающего концом всего жившего только мгновение назад. И дом отвечал своим молчанием и согласием.

Последние дни лета приносили старухе торопливую и уже забытую силу, с которой она поднималась по утрам, чуть быстрее, чем обычно, молилась и, сбивая с нависших на тропинку лопухов росу, спешила в сад. После Спаса утренние туманы становились совсем уже холодными, осенними, и долго, до сильного солнца путались в низких ветках яблонь, кустах смородины и высокой ботве картошки, выросшей в тени. Старуха, быстренько моргая и растирая выкатившиеся слезы по морщинам, смотрела вверх, на недоступные ей яблоки, вздыхала и покорно начинала собирать с земли паданки. Так она обходила все три ряда яблонь, под конец с трудом уже волоча съехавший к коленям фартук. На дворе кучами лежали яблоки, и старуха уверенно сортировала по этим кучам только что принесенные в фартуке.

На Спас старуха сходила в церковь в дальнюю деревню, и несколько яблок, которые она носила с собой, потускнели от дороги и особенного значения, подаренного праздником именно этим яблокам, лежащим в пустой комнате на столе, на чистом сложенном полотенце. Одно из них старуха осторожно разрезала на дольки, и они с дочерью съели их в молчании. С этой минуты душный, нагретый за долгие летние дни воздух в комнате вздрогнул и оживился. Старуха ела яблоки, чистя их ножом, и ножи, и вся посуда обрели влажный и чистый блеск нужности и частого применения.

Время после праздника скинуло душную сдержанность и занялось обкатыванием до круглого подобия новых, почти одинаковых по чувству дней. Молчание, в котором жили старуха с дочерью все лето, стало особенно тяжелым, и старуха чувствовала желание заговорить с дочерью какими-то особенными словами, которые не оставляли бы страшной тишины после себя.

Всю жизнь дети старухи, маленькие, а потом уже и взрослые, никогда не были виноваты ни в своих бедах, ни в несчастьях, сваливавшихся на семью, – старуха всегда естественно и беспрекословно забирала себе все тревоги, и незаметно дети оставались чисты и беззаботны перед следующим днем: случившееся с ними так быстро уходило и растворялось, что братья и сестры все более становились похожими друг на друга. Стесняясь своей открытой любви, они легко могли ссориться, не доходя до крайностей в чувствах, оставляя последнее решение общему настроению семьи, которое всегда держалось в доме, накапливалось годами в стенах, в особенном расположении мебели и почему-то связывалось с потемневшей от времени картиной над столом в передней комнате, в которой обычно собирались все вместе. В огромной раме на гладком холсте покоились плоские арбузы, груши и яблоки. Похожим на себя был только кусок измятой скатерти в нижнем углу.

Чем старше становились дети, тем больше старуха волновалась, когда они приезжали, – не только от радости встречи, но и от неосознанного чувства, которое возникало, когда она слушала привезенные издалека слова и заботы.

Старухе рассказывали новости, события жизни, раздробленной и затерянной среди множества чужих людей, а эти события никак не входили в дом, оставаясь за воротами, не стучась и не требуя впустить себя. Так однажды приехал на свадьбу старшего сына дальний родственник и долго сидел на лавочке у ворот, пока все не развеселились, не вышли танцевать и не увидели наконец этого забытого и не встреченного никем гостя.

Почти все слова старуха сначала проговаривала про себя, уже при этом успевая заметить тусклый блеск смысла, который должен был возникнуть после этих слов. И поэтому необходимость сказать что-нибудь вслух бывала редкой – ясным становилось многое наперед, и ради одного только подтверждения того, что быстро проносилось в голове, говорить не хотелось.

Но молчание давило, звенело умирающей мухой в паутине, затихающим дребезжанием стекла в окне спальни вслед уезжающей машине – и старуха не выдерживала:

– Почту не приносили?

– Да нет пока.

Этого казалось совсем уж мало, и старуха продолжала:

– Давно писем не было. Может, что случилось?

Дочь молчала, но старуха уже знала, что думать они начали об одном и том же, и, как всегда, начинала тревожиться, что оборвется ее надежда на легкую радость нескольких фраз. Лицо дочери уже изменилось в выражении, видно было, что готовые слова только задерживаются сомнением «сказать – не сказать».

– Кому ты нужна – письма тебе писать. Приедут, как яблоки продашь, за деньгами.

Старуха, словно не слыша, сказала:

– Да и мы уже никому не пишем. Хоть бы спросить: как, что?

– Ну и напиши. Урожай хороший, собирать некому, приезжайте.

– Прямо телеграмма.

– Ну а что еще надо? – Дочь махнула перед лицом, словно отогнала муху. Встала и, осторожно ступая затекшими ногами, пошла к себе в спальню.

Старуха уселась поудобнее, раздвинула на столе локти и положила голову на руки. Так всегда после выпивки, после того как гости расходились, сидел когда-то за столом ее муж. Он никогда не становился пьяным, только тяжелая усталость сваливала его голову на сжатые кулаки, и никто не знал, спит он или просто замер в оцепенении утраты всех своих сил. Приходили внуки, вдвоем привычно садились рядом с дедом и терпеливо ждали, когда он поднимет голову. Увидев внуков, старик улыбался, глаза слезились и блестели, и он сразу же звал старуху с каким-нибудь угощением.

Старуха, сама того не замечая, копировала своего мужа, когда оставалась одна. Так же сидела, положив голову на кулаки, словно этот стол и картина, висевшая над ним, не позволяли сидеть по-другому.

Она стеснялась при дочери молиться на ночь и всегда ждала, пока та уснет. Уткнувшись в стол, поставив ноги на перекладину табуретки, старуха долго сидела, сдерживая в себе молитву, хотя тайные слова прорывались, смешиваясь с привычными словами о болезнях, несчастьях и неустроенности.

Потом дочь засыпала, ее дыхание становилось слышным через комнату, и старуха вставала из-за стола, выключала свет и молилась в темноте. За окном неслышно шелестели листья деревьев, и свет от фонаря, проходя сквозь них, мельтешил и не успокаивался.

Утром приехал сын, с мужской веселой силой распахнул дверь, и старуха, еще не умытая после сна, даже испугалась, застыла с гребешком в руках, обернувшись на шум.

– Ну конечно, не ждали, – сказал он громко.

Потом, когда старуха суетилась на кухоньке, сын большими шагами ходил по комнате, иногда останавливаясь перед картиной, трогал затвердевшие трещинки и растирал пальцами пыль, как приехавший издалека человек. Догадавшись, что дочь дожидаться необязательно, старуха быстро накрыла на стол, сын с удовольствием достал из сумки вместе с гостинцами бутылку водки, торопливо налил в стакан, капнув перед этим матери в рюмку.

– Ну, за твое здоровье. – Он улыбнулся, обвел глазами комнату и выпил, знакомо сморщившись.

Говорили вполголоса, хотя и чувствовали, что дочь уже проснулась и вот-вот должна к ним выйти.

– Я ненадолго – мои не знают, что я сюда поехал. Не стал им говорить. На кладбище схожу, ограду отцу покрашу. А что, баню еще можно вытопить, не завалилась? – И сын оглянулся на картину. Она отсвечивала тусклым светом, как покрытое пылью зеркало.

Старуха отвечала, торопилась – и краска, мол, есть для ограды, и баню, только камни перебрать в печи, хоть сейчас затапливай. Она радовалась, что сын много говорит, и знала, что многое ей будет непонятно, но не заставляла его рассказывать необходимые новости, а слушала все слова, только ближе к нему подвигая тарелки с едой.

– Часто во сне вижу, что я на чердаке, – сын глянул на потолок, – сижу там, забившись в сено, и слышу, как вы все внизу ходите, шумите, и сдвинуться с места не могу – сил нет. Потом отец поднимается, садится рядом и молчит – так, я помню, всегда любил с ним рядом посидеть после работы. А помнишь, мам, вы поругались с отцом как-то уж совсем страшно, и он пропал в тот вечер. Все избегались, искали его, а я знал, где он, и боялся почему-то сказать. И когда уже совсем стемнело, полез на чердак, хожу тихонько по сену, зову: «Пап, пап», – а сам уже плачу от страха. И вдруг наступил на него, лежащего в темноте вниз лицом – мне показалось, вспыхнуло что-то, и я будто увидел, как он голову руками сжал. Я перепугался, онемел от испуга, упал и сказать ничего не могу. А он как-то быстро поднял меня высоко и все приговаривал: «Сынок, сынок…»

Он выпил еще, не закусывая. В дверях стояла дочь, ожидая, что ее заметят.

В этот же день сын пошел на кладбище, далеко за деревню, захватив с собой банку с краской и недопитую бутылку с водкой.

Шел по пыльной, изменившейся за несколько лет дороге, часто оглядываясь на деревню. Где-то там, в клубах зелени, он угадывал дом и останавливался, неторопливо обводя глазами все пространство поля, щурился на высокие белые облака и с наслаждением, громко чихал. Хлеба уже убрали, по жнивью ровными рядами тянулись копны соломы, трещали кузнечики, и этот звук, нагретый последним теплом лета, стоял в воздухе под неподвижным и высоким небом. Далеко, у самой цепочки телеграфных столбов, копошились люди, складывая аккуратный стог, но их присутствия не чувствовалось в бесконечном пространстве, их работа незаметно растворялась в этом покое, прислушиваться к которому, казалось, должно было все существующее даже за горизонтом.

Вдруг близкими оказались кладбищенские деревья, различимы стали отдельные листочки. Не хотелось сразу входить в тайный и запретный шум свободных не по-лесному деревьев, он сел прямо на ржевник, достал бутылку – водка была теплой – и отпил глоток. Захотелось что-то сказать, и он прошептал: «Кладбище». Вспомнился далекий день, когда это угрюмое, неподвижное слово пробовало себя на языках собравшихся на похороны людей, сразу после выноса гроба.

Машина с тремя опущенными бортами тихо трогалась с места, редея, вытягивалась за ней толпа, и негромко перекатывалось слово, найдя свой прямой и неизбежный смысл: «Кладбище… новое кладбище… кладбище за Канавами…» Потом, за поворотом в поле, пошли чуть быстрее, налетел ветерок с запахом недавно скошенной травы, и длинная дорога оказалась обреченной на завершение. Совсем внезапно, неожиданно возникли перед глазами сбитая кучка деревьев, свежая дощатая ограда и распахнутые створки кладбищенских ворот. Слово, покинув людей еще в поле, перенеслось ветром далеко вперед и уже встречало их, шелестя листьями берез, покачивая выцветшими ленточками на крестах, – и каждый, кто поднял глаза и глядел на эту встречу, услышал внутри себя: «Кладбище».

Сейчас, когда входил в ворота, ему казалось, что он входит в это звучное, но здесь приглушенное слово, и шум деревьев был естественным и вечным оживлением его дрожащего шелеста. Крепко сбитые кресты и твердые холмики земли были похожи на упругие звуки, живущие в этом неразложимом слове.

Ему случалось видеть кладбища лесные, в которых шелест надмогильных деревьев сливался с гулом леса, подтверждая этим неизбежную слитность покоя и постоянного, оживленного шума. Но это кладбище, схороненное посреди огромного поля, оказывалось особенным местом на земле, любым своим звуком полнило душу радостью, так не совместимой с усвоенным на всю жизнь понятием о кладбищенском гнете оград, крестов и фотографий.

Могила отца была в конце кладбища, едва ли не самая крайняя. Молодая, слегка искривленная сосна росла в углу ограды – в день похорон она мешала людям подходить к гробу для прощания, и нижняя ветка была незлобно отломана молчаливым стариком из соседней деревни.

Он выпил еще, захотелось лечь на усыпанную сухой теплой хвоей землю. Смотрел вверх, и казалось, что стволы деревьев направлены в одну точку, и если бы они были бесконечными в своей высоте, то неизбежно сошлись бы где-то там, за высоким небом. Покачиваясь под ветром, деревья потягивали глубокими корнями, наполняя землю гулом.

Большая птица серебристого цвета с круглым лицом почти без клюва бесшумно махала крыльями и пробовала вытянутыми вниз ногами прочность легкой пушистой вершины. Сосна задрожала, посыпались хвоинки и исчезли, растворились в переливе вспыхнувшего света. Белый огонь осветил лицо человека, тело вытянулось и стало невесомым, дрогнуло и всплыло, все быстрее поднимаясь вверх. Все силы разом исчезли и померкли где-то внизу. Оперение птицы сверкало перед самыми глазами, и он уже рукой готов дотронуться до медленных движений крыла. Глаза птицы удивили зеркальностью и глубиной. Все застыло, молчание заставило его прислушаться и всмотреться – и издалека приближалось только что прошедшее мгновение. Все заканчивалось и здесь, в неведомом мире полета и покоя – невесомая ветка, серебрясь и дрожа под растопыренными пальцами птицы, отклонилась от тяжести и ушла в сторону, разрешая разбуженным силам забирать себе все, вновь возникшее в памяти.

В небе отражались перевернутые деревья, от земли становилось холодно, надо было вставать и начинать что-то сначала.

Он поднялся, одной рукой держась за ограду, другой – за ствол сосны, пачкаясь окаменевшей и мучнистой смолой. Вдруг показалось, что это краска, которой он неизбежно должен был вымазаться.

Вспомнилось, что в детстве любил зеркало; когда все уходили из дома и он оставался один, подходил к зеркалу, не позволяя себе кривляний и пустого отражения, серьезно рассказывал все, что хотел кому-то рассказать. И сейчас, увидев себя со стороны, испугался своего подобия, испугался просто, как в далеком детстве мог внезапно задрожать под чьим-то взглядом в лесу, где вокруг никого не было, и он бежал тогда, не помня причины и начала бега, ожидая только увидеть наконец ясную цепь домов с опушки леса.

Он пошел плутать среди могил, и фотографии были ненужным продолжением фамилий и имен, как нечто придуманное людьми для своего непонимания, оправдания смерти прибавлением копии с удивленного лица. Все люди смотрели прямо; им не хватило времени расположиться перед фотографом так, как могло позволить пустое время. Им было некогда.

Ему казалось, что пройдет еще некоторое время, и он уже никогда не уйдет отсюда, от привычного шума деревьев, от не ожидаемого им ранее чувства, которое в силах зачеркнуть все прошлое и все будущее, оставив лишь недолгий путь возвращения к дому на берегу бесконечной, без края, дороги.

Он понял вдруг, что ничего не сделал на кладбище из того, с чем сюда шел, и возвратился к могиле отца. С поля повеяло запахом жнивья и мякины, он стоял, держась за ограду, глядя на пустое место для матери – его пока занимала маленькая скамейка. На скамейке в высохших каплях дождя застыли хвоинки. «Где же я?» – подумалось просто так, почти без всякой связи с самим собой.

Деревья стояли плотно, уютно определив и свое место, и место могил при них, и не было пространства, которое спешило бы измениться, в одно мгновение нарушая установившийся покой.

Перед тем как выйти из кладбища, он негромко, стесняясь себя, сказал: «Пап, а пап?» Стыд и неестественность погнали его к выходу, он увидел ровные линии ржевника на поле, перелетание воробьев и еще каких-то птиц, и стрекотание кузнечиков заполнило его голову до отказа, до полного забытья, которым долго и бесчувственно живут люди.

И вдруг полюбив этого человека, я уже называю его собой, мгновенно решив самую трудную свою задачу.

Дорога впереди была пуста. Легкий ветерок закручивал местами пыль. Я подолгу шел с закрытыми глазами, и солнце при этом исчезало за чем-то красным и горячим. Я плыл в этом красном мраке, и далекий детский плач на спине у отца в сторону заката, который покачивался от отцовских шагов, – был только предчувствием сегодняшней дороги.

Иногда я оступался, открывал глаза и видел себя одиноким. Взгляд опять привыкал к дороге, ко всему, что возвращалось на свои места, незаметно вздрогнув.

Когда-то я впервые заметил за собой странное ощущение пустоты, когда желания покидали меня совсем. Я ходил по улицам, принимался что-то делать, выдумывать для себя занятие, но все вдруг становилось глупым, ненужным, и странно было, что только за день до этого я мог быть совсем другим. Потом такое случалось все чаще, и незаметно жизнь поделилась на редкие минуты радости и долгие в своей тяжести дни пустоты и безразличия.

Сейчас впервые за многие годы я опять соединил все вместе – это нельзя назвать радостью, но мне надо было задержаться в этом единственно счастливом состоянии, когда мне ничего не хотелось, но я ожидал от себя всего, и сладкое ожидание – куда же оно выведет? – посреди этой дороги заставило оглянуться на купину деревьев, и я опять прошептал: «Кладбище». Никого не было рядом, но мне показалось, что не я один слышу и говорю это слово, и я обернулся.

Жалко, никого не было со мной, впервые стало жалко, что мои чувства пропадают во мне, как пропадает все, на чем не задержишь взгляд.

Перед кладбищем был не замеченный раньше подъем, и слева от него – разрытый старый карьер. Я сел на самом берегу, опустив ноги вниз. Я знал, что уже не смогу войти в кладбищенские ворота, и мне оставалось сидеть только здесь, раз я уже никуда больше не хотел идти. Куда? – ведь я все равно видел перед собой те фотографии людей, которые до сих пор ходили по улице. Я думал: кто перепутал все слова и поставил их на те места, которые стали для меня привычными? Кладбище и улица так привычно связаны дорогой, живой и стекающей через поле к одному из этих слов.

И я вспоминал то время, когда не знал одного из этих слов. Старик со старухой сидят у ворот, я с ними здороваюсь и знаю, что они спросят: «А ты чей?» Я подхожу, уверенный в своей детской смелости, и говорю с ними. Они помнят моих родителей, но меня не помнят. Я радуюсь своему второму появлению на свет и рассказываю, что мне уже много лет и я давно здесь живу. Они кивают, старуха смотрит на старика: «Разумный хлопчик».

И я не хочу сейчас увидеть их глаза, чужие и молчаливые, глядящие из-за ограды. Деревья шумят, призывают к себе, но я уже боюсь вернуться туда, я сижу и думаю, и думать тоже страшно.

Хочется встать, но не на что опереться. Сын этих стариков теперь рядом с ними, я видел и его глаза, но я вижу его идущим по улице, молчаливым, с вилами на плече – он никогда не здоровался со мной, – и мне кажется, вся улица перенесена сюда; все выходили за улицу, и налетал ветер, приносил запах работы и дороги, поворот в поле открывал возможность идти и молчать – каждому в этой растянувшейся толпе. И только машина гудела, а сзади кузнечики подхватывали этот звук, коверкали его и продолжали в бесконечности дороги. Я только никак не пойму: зачем поставили ограду, этот свежий забор у кладбища, и ворота?

Я сижу на обрыве, ноги болтаются над краем – я чувствую себя испорченным чем-то, измененным, и это помогает мне представить точеные норки стрижей над обрывом, хотя никакой реки внизу нет. Нет и удочки в руках; закрыв глаза, я вижу поплавок, дурманящий своей неподвижностью и свежестью утра, связанного только с моим недавним пробуждением, высохшей подо мной росой и вечным, совсем, как мне кажется сейчас, не детским ожиданием; я смотрю поверх противоположного берега на дорогу, пропадающую в поле, и никак не могу поделить себя – не могу перевести взгляд быстро, чтобы успеть увидеть все – легко и свободно. Во снах поплавок прыгал и нырял так глубоко, что страшно было не только за себя, но и за рыбу, неизвестную и невидимую, и только во снах кто-то шел по дороге, зная, что за полем встретит его простор еще больший, неожиданный и бесконечный.

Я вижу стайку рыб и не верю, что среди них – та, одна, серебристая, сползающая по траве вниз, к воде; и жалости пока нет, но вот уже я удивляюсь, и ничего не остается делать, как хвастать перед своими друзьями: «Поймал», – а самому испугаться и быстрей, быстрей вырывать крючок, и уронить рыбу в траву, глядя, как она находит дорогу в траве и засохшей ряске, оставляя в руке моей запах реки и тревоги – то ли я хочу оглянуться, то ли не могу оторваться от поплавка. Я вижу пустой крючок и смотрю вверх, на пустое поле с дорогой – там никого нет.

Опять пахнет поле, опять налетает ветер, и мне надо подниматься. Следов моих почти не видно, я впервые иду по этой дороге, листья на деревьях стоят перед глазами, хотя я ни на что не смотрю – дорога впереди пуста, легкий ветерок закручивает местами пыль.

Еще один человек перебегает улицу – холодно, Покров, всегда холодно осенью в деревне. Коровы на лугу, пьяный пастух, спящий посреди спокойного стада, я далеко обхожу их по сухой холодной траве. Вот и лес, листья в ногах лежат покорно и мягко, я переступаю высоко и ищу место, к которому иду. Приходится согласиться с молчаливой поляной, посреди нее стоит старый пень, обожженный нами еще в детстве. Сидеть на нем приятно и спокойно, я оглядываюсь вокруг и не знаю, что мне делать дальше. Падают листья, я иду туда, где их больше всего, но уже нет этого дуба, под которым мы сидели чуть ли не каждый вечер в детстве. Опять пень – с прожилками, считать не хочется, я смотрю на землю и не вижу места от костра. Осень, засыпана земля листьями, я выхожу из леса, коровы там же, пастух сидит, и как бы обойти его, чтобы только смотреть и не говорить ничего.

Улица пуста – и в одну, и в другую сторону. Если постоять и подождать, то кто-нибудь пройдет, и я поспешу уйти, поспешу освободить место, чтобы стало пусто и свободно, как и надо осенью.

Кто-то однажды проехал по полю напрямик, потом его повторили, оказалось – здесь и должна быть дорога. Потом под травой выбилась пыль, и следы заносились ветром – и вот я не вижу своих следов.

Впереди – самая высокая точка поля, дорога начинает падать вниз, и далеко, посреди улицы, можно различить дымок – топят баню. Бесконечно долго я там мылся маленьким, удивляясь голым людям вокруг себя, радуясь запаху, который так и не изменился за все годы; как в глубоком колодце, не было вблизи бани ветра, все там было одинаковым – маленьким я стеснялся, когда кто-нибудь выходил в сад голый, от него шел пар, а я, высунувшись в дверь, завидовал его бесстыдству и удивлялся, что все звуки в саду при этом остаются прежними, и даже издалека гул машин доносится обычным, улетающим вверх звуком.

И сейчас я знал, что встречусь наконец с этим постоянством, понять которое было труднее всего, что к дому я подойду со стороны сада и встретит меня знакомый запах, и я, вдруг ослабев и чуть не рассмеявшись, вспомню, что так пахнет от вытопленной бани.

Никогда не существующий сам по себе, этот запах смешается с густым и душным воздухом сада – все звуки вдруг оживут и запахнут одинаково.

Зная, что все это я увижу, стоит мне только дойти до конца этой дороги, я останавливаюсь и молчу, стараясь даже не думать.

Я закрываю глаза и вижу красный мрак, предчувствие страха и вечного ожидания, от которого некуда деться. Чьи-то шаги раскачивают красную полоску заката, темнеет лес у горизонта, поле светится тусклым огнем, дорога застыла и видна далеко вперед, до самого конца.

Я возвращаюсь домой с кладбища, оставив сзади удаляющуюся купину деревьев, и уже ожидаю молчаливой встречи с домом, который покажется сразу своей крышей и потом откроет за собой весь простор, где когда-то текла река, огромная и спокойная, и второго берега не было у нее никогда.

Content

Владимир Сотников
Покров

О прозе Владимира Сотникова

КОНЕЦ СВЕТА. СОН

Часть первая ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

Часть вторая ЗАБЫТЫЕ ДЕЛА

1

2

3

4

Часть третья ЗАГЛАВИЯ

1 ПАСХА

2 ЗАСУХА

3 ТУМАН

4 БОЛЕЗНЬ

5 ЗАБРОШЕННАЯ РУКОПИСЬ

6 ГОРЕ

7 СЛЕПАЯ БАБУШКА

8 ПОЖАР

9 ОТЕЦ

10 У КАРПЕКИНЫХ

11 УХОДЯЩАЯ УЛИЦА

12 МОЛЧАНИЕ