Владимир Сотников

Пролитая вода

Часть первая

1

Осенним, но теплым вечером, думая о том, что никогда не повторится, Иван Тенишев возвращался с охоты.

Поле, по которому он шел, было огромным, с дальними перекатами невысоких холмов, с одинокими, далеко отстоящими друг от друга дубами. Дубы словно напоминали, что время началось здесь бесконечно давно. Цепляясь ветром за вершины, оно то гудело, то затихало и прислушивалось само к себе.

И сейчас, во время особенной вечерней тишины, Иван Тенишев оказался посреди бесконечного чувства, растворенного в воздухе поля, в застывших силуэтах дубов, – и странная, сладкая тревога волновала его.

Давно позади остался лес, и поле скатывалось последним пологим холмом к холодной туманной речке, закрытой низкой порослью кустов. Поддернув плечом ружье, единственную свою ношу, Иван Тенишев вышел на тропинку, ведущую к мостику. Легко журчала вода, неостановимо и протяжно раскачивались по течению горюющие косы травы.

На том берегу уже начинались огороды, и дым с потухающего костра поднимался вверх и растекался над туманом размытой синей полосой.

Иван Тенишев сошел с тропинки в сторону, в густую росистую траву, и остановился.

«Почему деревенская улица кажется тем печальней, чем больше смотришь на нее?» – подумал он и нашел взглядом дом, в котором жил.

В окнах горел свет. Удивление вспыхнуло в Тенишеве. Стараясь представить, кто бы мог приехать без предупреждения, он даже соглашался с тем, что не угадает сейчас и гость окажется другим человеком – но это не мешало радости.

Было тихо, калитка легко скрипнула, в доме отозвался какой-то звук. Тенишев остановился, ожидая, что откроется дверь на крыльцо. Стемнело, и свет в окнах стал ярче. И Тенишев вдруг вспомнил, что вышел из дома рано утром, в комнате горел свет – и не захотел возвращаться, чтобы выключить его, не захотел греметь замком: было в том утреннем холодном свете окон что-то провожающее и живое.

Он сел на ступеньку крыльца. Чувство ожидания встречи с кем-то, так и оставшимся неизвестным, затихало.

Мешало сидеть ружье, не снятое с плеча. Перекинув его на руки, Тенишев вдруг подумал: а не выстрелить ли сейчас, чтобы разорвать грохотом тишину.

Заскрипела протяжно калитка – от нее приближался огонек папиросы. Покашливая, предупреждая этим свое появление, подошел сосед, у которого Тенишев вчера взял ружье.

– Ну, большая добыча? – старик улыбался.

– Какая добыча – прогулка. А с ружьем веселей, спасибо.

Тенишев протянул старику ружье, встал, чтобы достать из карманов несколько патронов – все остались целыми.

– Нет же сейчас охоты, запрещена. А ружье так, из уважения дал, – по голосу было понятно, что старик все-таки волновался весь день и сейчас был доволен.

– Чего же не сказали – я не брал бы ружье, – Тенишев внимательно посмотрел на веселое лицо Петровича.

Неожиданным было это признание в уважении – всегда казалось, что старик недолюбливает недавнего своего соседа. Тенишев догадывался, здороваясь с ним, как Петрович относится к нему: «Что за жизнь – ни семьи, ни хозяйства. И дом словно без присмотра». Во всяком случае, старик всегда подолгу смотрел вслед Тенишеву, и казалось, что глаза Петровича насмешливо сожалеют о пропащей чужой жизни.

– Да я понимаю. Просто так идешь – одно. А с ружьем, по лесу – мыслить приятно. Голова строже, так мне думается.

Тенишеву вдруг стало легко, он чуть не засмеялся этим словам старика.

– Конечно, совсем другое дело. Может, как-нибудь, когда и охота будет, дадите. Зайцы там, куропатки. Зайцы, львы, орлы, куропатки…

Старик засмеялся, закашлялся:

– Ну, может, и не львы, а зайцы бывают.

Тенишев подумал, что надо бы, конечно, пригласить Петровича в дом, угостить, но стало грустно, что вместо человека, приехавшего издалека, будет сидеть за столом этот старик, и они будут угождать друг другу неестественным для обоих разговором, и все же спросил:

– Может, зайдете на чаек?

Старик немного помолчал – Тенишеву вдруг показалось, что тот прислушивался к его тайным мыслям, – и подмигнул, затаптывая окурок:

– Другой раз. На зайчатину.

Не удержался, пошутил:

– Львы, наверно, несъедобные, а?

Тенишев улыбнулся, кивая.

– Ну, спокойной ночи. Или ты не спишь ночами? Как-то я под утро вышел, а у тебя свет горит.

– Со светом веселей, вместо ружья. – И решив, что перебирает со своим шутливым тоном, Тенишев добавил: – Иногда работы много по школе: тетрадки, планы, приходится и ночью посидеть.

– Конечно, работа есть работа, конца ей нету. Ну, пойду, отдыхай.

– Спасибо, Петрович, спокойной ночи.

Было видно, как старик еще раз оглянулся у калитки. Тенишев подумал: «Все-таки надо было позвать в дом, посидеть».

На улице шаги старика сразу затихли, темнота стала неподвижной, лежали пятна света под окнами – казалось, что если и появится какой-нибудь звук, то только оттуда, из освещенной острой травы. Тенишев закрыл глаза – разницы между темнотой воздуха и темнотой закрытых глаз почти не было. Одинаково плыла и плыла лесная дорога, одинаковые деревья беззвучно покачивали ветками, и ни одного отдельного листа нельзя было на них рассмотреть.

И вдруг бабахнул двойным раскатом выстрел – так сразу, мгновенно показалось, и только потом стало понятно: одинокий самолет в ночном небе перешел звуковой барьер. Эхо затихало в воздухе, растворялось – казалось, как только оно растает совсем, грохот повторится опять. Но было тихо, только гул невидимого самолета растягивался вверху. Тенишев глянул на небо – оно непроницаемо чернело, наверное, вместе с темнотой затянули его и облака. Только в одном месте выделялась слабая вздрагивающая звезда.

Качнувшись вперед, Тенишев поднялся и начал шарить рукой по стене, нащупывая щель с запрятанным ключом. Почему-то стараясь не шуметь, открыл замок, чуть не упавший к ногам.

«Интересно, что бы подумал старик: свет в доме, и замок висит, – пронеслось в голове. – А может, он и приходил, пока меня не было, – да какая разница…»

Тенишев открыл дверь в ярко освещенную комнату и удивился неподвижности предметов. Все замерло перед ним, словно он застал врасплох скрытую, неизвестную жизнь, заставив ее застыть в последнем движении. Что-то похожее на страх шевельнулось в груди, и Тенишев поспешил раздеться, зашуршал одеждой и сапоги опустил на пол со стуком. Ноги все-таки устали – хорошо бы опустить их в воду, – и с удовольствием, наперекор лени и еще какому-то странному чувству, Тенишев вышел в сени за водой.

И когда, уже умытый и поддавшийся вдруг накатившей тяжести, он сидел на диване с разобранной постелью, облокотившись на стол – удобно и близко стоял стол у дивана, всегда после работы, не вставая, можно было завалиться спать, – Тенишев ловил себя на том, что ни о чем не думает, а просто смотрит перед собой, превращаясь только во взгляд. Он смотрел на книги, лежащие на столе, – слова на корешках были ступеньками, по которым легко и невесомо он спускался куда-то, и даже в этих ступеньках не было опоры. Казалось, свободней и свободней погружаются ноги в знакомую мягкую поверхность – она поддается под тяжестью, но не проваливается – и вот уже началось одинаковое, ровное движение, похожее на плавание в густой и теплой воде. Кто-то подумал вместо него: «Вот и остается свет гореть до утра, свет горит до утра, горит до утра», – это помогло ему легко встрепенуться, оглянуться на всю комнату и, понимая, что засыпает, отвалиться на диван. И еще он успел краешком чувства порадоваться непривычной легкости, с которой засыпал на этот раз.

Утром в окно постучали. Звук был тихий, осторожный, предназначенный только для спящего. Тенишев проснулся, не открывая глаз, и затаился в прислушивании. Может, звук этот был окончанием сна? Не раз Тенишев просыпался от какого-то громкого голоса, и тишина после него оказывалась уже явью, воспоминанием тембра слова, которое сразу же исчезало вместе с пробуждением. Но сейчас стук повторился, уже коротко, подтверждая себя, и Тенишев быстро рванулся с постели, путаясь в рукавах рубашки, и за одно мгновение в голове пронеслись и многие лица с разными выражениями, и вчерашние горящие светом окна – «сбылось ожидание» – распахнув дверь, он никого не увидел, только к калитке рядом с тропинкой тянулся след потревоженной травы.

Тенишев пошел по этому следу, ощущая холод от земли.

Он сел на пустую скамейку. Недалеко, на маленьком холмике, стоял трактор, наклоненный вниз. И Тенишев, глядя на него, подумал, что он сам похож на этот трактор, оставляемый на ночь хозяином вот в таком положении: чтобы утром, качнувшись вперед, скатиться с горки и завестись силой собственной тяжести – и так каждый день. И бессонница по ночам – это только несогласие с таким странным положением, подготовленным для предстоящего разгона, с прерывистыми остановками перед гулом, грохотом мотора.

Солнце, только начиная подниматься, светило вдоль улицы. Холодный и ясный свет проходил сквозь повисшие ветви березы – казалось, вот-вот налетит ветерок и оживит воздух. Тенишев подумал, что сейчас и начинается настроение дня, и он может сделать его таким, каким захочет, только надо оглядеться вокруг себя, и время пойдет веселей и объяснимей, соединяя весь день в одно чувство. Но он сидел неподвижно, словно оцепенев, и с каждой минутой ему все больше казалось, что уже поздно догонять то время, в котором медленно разворачивался ясный, но чужой день.

Улица наполнялась привычным шумом: заскрипели чьи-то ворота, звякнули ведра у колодца. Тенишев поднялся, чтобы уйти в дом, и увидел, как по полевой дороге, скатываясь к деревне, быстро едет телега. Пыли за ней не было: песок дороги за ночь уплотнился под туманом. Лошадь бежала рысью, и Тенишев подумал, что это едут цыгане. Телега остановилась у крайнего дома, заброшенного и словно отодвинутого всей улицей в сторону поля.

Вспомнился день, когда суетились там люди, нагружая стоящую рядом машину. Кузов был полон – мужик наверху все не мог найти места для стула, потом перевернул его, засунул спинкой вниз между какими-то шкафчиками. Издалека ножки стула были похожи на засохшую ветку яблони за домом. Кто-то подошел к ставням – закрывать. Просмотрел их снизу вверх, попробовал рукой отделить от стены. Мужик с кузова крикнул что-то, тот, у окна, оглянулся и пошел во двор, возвратившись с топором и досками, чтобы забить окна. И слышными стали те слова, которые кричал мужик с кузова: «Просто так, для красоты», – о ставнях, которые и не могли закрыться. Машина уехала, мужик на ходу высунулся из кабины, показывая на дом и грозя пальцем стоящим поодаль детям. Машина удалялась по улице, ставшей сразу короче.

Потом в этом доме и поселились цыгане – время от времени уезжая и приезжая, становясь похожими на тех, кто уезжал перед ними.

Вечерами горел в саду костер, струились вверх искры, шевелились вокруг тени, и казалось, что на улице темнело быстрее. Окна в доме не отсвечивали, потому что были все так же забиты досками. Деревенские начали было ходить к цыганам, носить их детям молоко, но цыгане менялись через несколько дней – одни внезапно исчезали, приезжали новые – и местные, устав, наверное, каждый раз по-новому знакомиться, не приближались больше к этому дому. Однажды у старухи Марфы, жившей по соседству, пропала курица, и Марфа, недолго думая, пошла к цыганам – искать пропажу. От костра воняло палеными перьями, вода в котле начинала закипать, и старуха собиралась уже закричать, чтобы слышно было на всей улице, но не успела. Цыган, смазывающий колеса телеги, увидев ее и все сразу поняв, ловко схватил проходившего рядом мальчонку – своего сына, – поднял его вверх, перевернув вниз головой. В другой руке у него вдруг оказался топор. Негромко и твердо, глядя на Марфу, цыган сказал:

– Смотри, тетка, я ему руку отрублю, чтоб не крал.

Марфа попятилась, онемела и только на улице заголосила: «А ратуйте, люди добрые!» Когда сбежались соседи и Марфа кое-как объяснила, все показывая рукой на дом, увидели, как из-за угла выскочил мальчик и побежал, не оглядываясь, по дороге. Руки у него были целы. А через какое-то время выехала и телега, на которой сидела вся цыганская семья. Цыган ни на кого не смотрел и молча подергивал вожжи. А мальчик остановился в поле, подождал телегу, забрался в нее на ходу, и видно было, как он уселся рядом с отцом.

Кто-то выругался, кто-то засмеялся, и постепенно все разошлись. Марфа сидела на лавочке у своего дома, плакала и вытирала глаза фартуком.

Вспоминая все это, Тенишев вдруг подумал о том, что ожидание чьего-то приезда, застывшее вчера в горящих окнах его дома, могло относиться и к цыганам, и не приедь он сюда год назад, может, они выбрали бы себе именно этот дом.

Он представил, как сейчас располагаются цыгане в том крайнем доме, как уменьшается телега, тая под руками многочисленной семьи, и даже захотелось услышать этот веселый шум приезда. И сразу вспомнил, как оказался там однажды.

Он шел тогда из леса, прогуливаясь, как любил это делать по вечерам, чтобы вернуться в деревню на закате. Подходя к речке, услышал всхлипы. И когда был уже на самом берегу, понял, что в этих бессловесных всхлипах – просьба к кому-то несуществующему: спасти. В воде барахтался цыганенок, поднимая вокруг себя мутный ил со дна. До берега и в одну, и в другую сторону было метра по три, но мальчик не мог почему-то сдвинуться с места, словно кто-то тянул его за ноги. Тенишев рванулся вниз и уже скоро вытаскивал мальчишку на берег, не понимая, почему тот вырывается. Тенишев ожидал, что мальчик будет лежать, отдыхая – казалось, у него не осталось сил, – но тот сразу подхватился и побежал к деревне. И Тенишев побежал за ним, молча, не понимая еще, что случилось.

Когда он стоял уже возле телеги, напротив цыгана-отца, а цыганенок плакал, Тенишев почувствовал себя виноватым. Он вспоминал мутную воду и траву, по которой они бежали, и чувствовал, что вмешался во что-то, непонятное для него. Цыган обернулся к костру, постоял неподвижно, потом стремительно, подпрыгнув, как бы опрокинулся к Тенишеву, прошипел:

– Что тебе надо?

Стало тихо, и только глаза цыгана, казалось, все спрашивали и спрашивали: «Что надо?» Тенишев остолбенел, сил не было даже оглянуться на телегу, за которой спрятался цыганенок, хотелось что-то сказать, но слов не было, только руками он показывал на речку, на телегу – чтобы успокоить жуткие глаза цыгана.

Потом, вернувшись домой, Тенишев сушил одежду, долго не спал, а утром, когда вышел на крыльцо, увидел цыганенка. Шевельнулась мысль: «Вот сейчас я все узнаю», – но цыганенок, словно ничего не было вчера, стал просить:

– Молока дайте, – и смотрел прямо в глаза.

Тенишев завел его в дом, дал банку с молоком, которое он брал у соседей, – и было стыдно за себя. Он так и не смог спросить у цыганенка о вчерашнем, дал еще денег и остался один в доме, сидя на диване с широко открытыми глазами, пока не глянул на часы и не понял, что пора в школу.

Тенишев ждал несколько дней, что цыганенок придет еще, и хотел его расспросить, но цыгане неожиданно уехали.

И сейчас Тенишев подумал: а вдруг это приехала та самая семья, и та же телега стоит сейчас у крайнего дома улицы.

Стук в окно, телега на рассвете – это все складывалось во что-то, способное занять предстоящий день. Год, один год, как я здесь, и как далеко отступила прежняя жизнь, подумал он.

Целый день Тенишев никуда не ходил, читал, и чувство ожидания не отпускало его.

Когда небо начало темнеть и все звуки стали отчетливыми, он вышел на огород и пошел туда, где горел костер, напрямик, через чужие грядки.

Они вот так идут и рвут, что ни попадя, думал он.

Подойдя близко, Тенишев остановился.

Он увидел сборы. Заканчивали укладывать телегу, лошадь била копытом о землю, костер заливали водой. Тенишев остановился в темноте, радуясь, что не успел подойти. Когда телега была полностью нагружена, с нее соскочил цыганенок и стал мочиться на уцелевшие угли. С телеги засмеялись, цыганенок засмеялся тоже и побежал в темноту, догоняя своих. На фоне звездного неба чернел дом.

Постояв еще немного, Тенишев обошел дом вокруг.

Возвращаясь по тихой, застывшей до немоты улице, он захотел уехать куда-нибудь бесконечно далеко. Это желание, вырвавшись из прошедшего дня, изменило течение времени, и даже предстоящая ночь казалась уже пережитой.

2

Приехав после университета в эту деревню, Тенишев не мог привыкнуть к тому, что дом, в котором его поселили, сейчас принадлежит ему, хотя бы и временно. Стены, окна, крыльцо – все это казалось ненастоящим, как декорации, сделанные учителем труда для школьного театра. Учитель осознавал условность дома с открытым окном, но делал свою работу так, как только и научился однажды. Это было настоящее окно и настоящая стена, и Тенишев чувствовал, как учитель отводит взгляд от внутренней, невидимой залу стороны стены – разве можно было представить жизнь рядом с неоструганными досками и торчащими из них щепками, отколотыми вбитыми снаружи гвоздями?

Тенишев родился незадолго до того, как родители начали строить свой дом, и появление первых чувств совпадало с вырастающими стенами, стропилами, сцепленными вверху, как пальцы рук, – и главным тогда был цвет гладкого и свежего дерева. Дом строился медленно, постепенно добавляя себе новые чувства: каждое окно смотрело по-своему, расходящиеся лучи дощечек фронтона застывали, окружая игрушечное чердачное окошко. И наибольшее восхищение, до странной тревоги и дрожи в ногах, вызывало плавное и неостановимое движение верхнего края крыши рядом с огромными мягкими облаками.

Шло время, незаметно тускнел цвет когда-то яркой свежей древесины, и первые ясные воспоминания становились прошедшим временем детства. И время это тоже было общим с домом – одновременно начавшись, оно стало ощутимым и видимым в изменяющемся цвете стен дома, в неостановимом полете края крыши рядом с облаками. Ощущение легкого, почти неразличимого гула времени не исчезало никогда.

Там я вырос, а здесь просто живу, думал часто Тенишев, и кажущееся случайным слово «просто» почему-то всегда проступало колючей болью. Два далеко разнесенных в пространстве дома, два чувства дрожали, не соединяясь, как далекие звезды в ночном небе.

Вечерами, вернувшись из школы, Тенишев садился за стол и ощущал тревогу, заполнявшую сразу всю комнату. И однажды, в шутку, несложно рассчитал относительное расположение двух домов в пространстве. Оказалось, стол стоит под углом к тому положению, в котором Тенишев сидел в детстве в своей комнате за столом. Передвинув стол, совместив, не переставая при этом улыбаться, направления, он вдруг ощутил легкость и покой. Ощущение покоя скоро, впрочем, прошло, но Тенишев не стал больше передвигать стол, который теперь стоял у дивана, посреди комнаты.

3

Тенишев уже несколько раз включал свет, поднимался, хотя и знал, что все равно читать не будет, ходил по комнате, курил, скользя взглядом по корешкам книг, надеясь найти ту, за которой потянулась бы рука.

– Совсем разучился думать, совсем разучился читать, – проговорил он вслух, оделся и вышел на крыльцо.

Сквозь темноту с улицы донесся легкий шорох, потом кто-то засмеялся. Тенишев понял, что оттуда на него смотрят, и подошел к калитке. Посреди улицы он различил две фигурки.

– Не спится, Иван Михайлович? – голос принадлежал одной из десятиклассниц, но Тенишев не мог вспомнить, как ее зовут.

– Вы почему не на занятиях? – попробовал он пошутить.

– Покурить вышли, – они обе рассмеялись, но старались сдерживаться, чтобы не шуметь.

– Ну давайте покурим, – он достал сигареты и в темноте протянул пачку.

– Ой, попадет вам, мы несовершеннолетние, – и опять такой же смех.

Тенишев представил лицо той, что говорила, и удивился: не ожидал от нее такой раскованности, в школе она была отличницей.

– Значит, воздержимся. – Тенишев отошел к скамейке и сел.

– Да нет, зачем, мы огоньки спрячем, если кто появится, – они подошли и тоже сели.

Тенишев положил пачку на скамейку. Они опять засмеялись: «Чтобы не из рук в руки…» – и закурили, все же неумело.

Тенишев волновался и не знал, что говорить. Странно, он не чувствовал себя старше их. Вспомнилось, что похоже волновался, когда еще студентом знакомился с какой-нибудь девушкой в городе – так же, подсаживаясь где-нибудь в парке, – и почти всегда первый его вопрос был глупым: «Вы не меня ждете?»

Он усмехнулся и спросил:

– Вы не меня ждали?

Они засмеялись:

– А как вы хотите?

– Конечно, приятно, когда о тебе помнят.

– Вы говорите как старенький.

Тенишев подумал, что всегда подружки подбираются так: одна умненькая, а вторая при ней. Говорила все время только отличница.

– Нет, это необходимо не только стареньким.

– А вам скучно у нас в деревне, – это был не вопрос, а утверждение.

– Да нет, я вырос в такой же.

– Но учились в городе?

– Конечно.

– Все равно туда уедете.

Тенишеву показалось вдруг, что с этой девочкой можно наконец поговорить без кривляний, которыми сопровождались все случаи его общения с местными. «Ой, холостой-незамужний, смотри, наши девчата…» – без таких прибауток не обходилась ни одна встреча.

– Уедете? – повторила она.

– Как раз завтра и собираюсь. Наверное, поэтому и не спится.

– Серьезно?

– Ну, пока ненадолго. Потом – видно будет.

Становилось прохладней. Из-за крыши соседнего дома показался край луны. Тенишев всегда, когда видел в этом месте появление луны, вспоминал: «Как будто пожар восстает…» Он проговорил эти слова вслух, но как бы про себя.

– Что?

– Это называется – стих. Строчка. Но перед ней еще есть: «Смотри – меж чернеющих сосен как будто пожар восстает». И перед ним тоже есть.

– Много?

– Чего – много?

– Строчек.

– Много – и до, и после. – Он улыбнулся, все больше жалея, что она не одна. – Но я почти все забыл, и кажется, с каждым днем забываю все больше.

Даже в темноте чувствовалось, что она тоже улыбнулась.

– Наверно, это как урок: надо вспоминать и повторять.

Тенишев подумал о том, что когда-то уже показывали на эту же луну, говоря эти же стихи – и сейчас, через много лет, пусть в шутку, но они повторились. Конечно, мысль эта была мгновенная и тоже не впервые к нему приходившая, но все-таки что-то внутри Тенишева шевельнулось свежей, забытой уже радостью. Он повернулся в темноте, посмотрел на ее освещенное слабым лунным светом лицо.

Он долго молчал – подружки начали перешептываться.

– Мы пойдем, поздно, – уже громче, слышнее прошептала она, и он встрепенулся от тихих, для него, слов.

Когда они ушли, Тенишев еще долго сидел. Странно улыбаясь, вернулся в дом и посмотрел на себя в зеркало. Он опять закурил, надел теплую куртку и вышел. Тенишев пошел по улице, черной и длинной, как предстоящая ночь. В одном из домов горели окна, но не очень ярко, скорее всего, зажжена была лишь настольная лампа. Палисадника у дома не было, окна выходили прямо к тропинке. Тенишев вспомнил, что здесь живет у какой-то старухи учительница рисования. Странное озорство, вдруг проснувшееся в Тенишеве, заставило его подкрасться к окну. Занавеска была коротковатой, и через тонкую незакрытую полоску была видна вся комната. За столом никого не было. Тенишев, чувствуя всю глупость того, что делал в эту минуту, все-таки не отрывался от окна, оглядывал комнату. В углу была кровать. На ней горой, на поднятых коленях, возвышалось одеяло. Вдруг оно опало, потом ноги раздвинулись, колени опять поднялись, собирая одеяло внутрь, одна рука легла сверху – и все это задвигалось, ноги то сгибались в коленях, то опадали, как при потягивании… На подушке, словно отрицая что-то, из стороны в сторону раскачивалось лицо учительницы.

Тенишев вдруг ощутил, что тело его застыло, и с трудом заставил себя отпрыгнуть от окна.

Он возвращался быстрым шагом в темноте, думая, что обязательно надо уехать.

Утром проснулся от громкого крика петуха, глянул в окно, мокрое от утреннего тумана, и потянулся за сигаретами. Совсем недавно он начал курить по утрам в постели, особенно в выходные дни, и часто после этого опять засыпал, ненадолго. И хотя после второго пробуждения во рту было совсем противно от прогорклого привкуса табака, он чувствовал, что это становится новой привычкой – из тех, которые появляются у взрослых людей и потом стареют навсегда вместе с ними. «И день уж наступил, я пепел отряхаю…» – Тенишев улыбнулся и почувствовал себя бодрым, как человек, который вроде бы никуда не спешит и вместе с тем знает, что будет делать в следующую минуту.

4

Собрался он быстро, решив, что возьмет с собой лишь самое необходимое в дороге, и сумка оказалась совсем легкой.

Можно было ехать автобусом, но, выйдя за калитку и вдохнув прохладный утренний воздух, Тенишев решил идти пешком до железнодорожной станции.

И когда позади остались несколько деревень, как реки, протекшие своими улицами в одну сторону, и обратная дорога запомнилась лишь направлением, Тенишев вдруг понял, что не думает, а только слышит внутри себя отдельные и сливающиеся друг с другом слова: «верстою небывалой», «синий лес» и «при дороге», «последний ключ», «поля пустые», – они и были его чувствами. Он привык подолгу быть один, и сам не умел от себя требовать сказанного до конца и даже додуманного до конца – словно следил за дождем, изредка на мгновение выхватывая из общей завесы воды одиночные черточки капель.

За всю дорогу Тенишев видел мало людей, и когда он останавливался на высоких холмах, от которых внизу начинались деревни, ему казалось, что он не спустится по дороге, а перелетит над домами, над не заметившими его людьми.

В одной деревне он подошел к колодцу. Когда конец журавля отделился от земли и пошел вверх, показалось, что кто-то отцепился от него и отполз в сторону, в густые листья лопухов. Напившись, Тенишев глянул в колодец. Там, в глубине, словно сверкнула звезда – но это капли, донося сверху свет, исчезали в колышущейся черноте воды.

Остановка изменила настроение, с которым он шел до этого.

Выйдя за деревню, он почувствовал себя выброшенным в незнакомое место, из которого неизбежно надо выбираться, неизбежно тащить за собой время, особенно тягостное в непонятной, растущей тревоге. Казалось, он сам, прежний, ушел, не дожидаясь, вперед, а догонять нет ни сил, ни желания. Тенишев сбросил с плеча сумку и сел на траву у самой дороги. Исчез привычный шорох собственных шагов, и стало тихо. Но через минуту тишина уже оживала, гудел воздух, и высокие облака плыли, не останавливаясь. Он откинулся навзничь на траву и закрыл глаза.

Тенишев приходил к Дане после долгих блужданий по городу, словно этим и приготавливал свой приход. Осенью, когда еще не начинались долгие дожди, туман и изморось опускались вечерами на улицы, фонари сияли в мокрых ветках радужными застывшими пятнами, и под ними блестел мокрый асфальт. Ветра не было, лишь в подворотни втягивался сырой воздух, и хотелось вслед за ним поворачивать голову.

Лестница в подъезде, вызывающая раздвоенное чувство – и знакомая, и чужая, – как соседский дом в деревне, почти повторяющий родной, но с чужим запахом. Тенишев медленно поднимался, расстегивая плащ, и останавливался перед дверью. И всегда волновался. Одолевало непривычное ощущение, свойственное человеку, выросшему в деревенском доме, не допускающее соединения слов «дом» и «квартира», – и всегда, переступая порог на высоком этаже, боялся, что шагнет куда-то вниз.

Дверь открывалась, Даня улыбался – Тенишев, не видя своего лица, знал, что они сейчас похожи.

– Что, дождь на улице? Раздевайся.

– Ага, вот такой, – и Тенишев отряхивал плащ.

Играла музыка, было тепло и уютно. Собака стучала короткими лапами по паркету и усаживалась в своем углу. Даня ставил на кухне чайник, а Тенишев смотрел на крутящуюся пластинку, стараясь прочесть название.

– Есть будешь? – доносилось из кухни.

Странно, но Тенишев всегда отвечал наоборот: если хотел есть, то стеснялся этого и отказывался, а если был сыт, то говорил – да, буду, только немного.

На этот раз на столе появились рюмки, они выпили понемногу водки – за погоду, и сразу стало совсем тепло и спокойно.

– А что это? – спросил Тенишев про музыку.

– Да я и сам впервые слушаю; хорошо, – и, полузакрыв глаза, Даня поводил рукой по воздуху, сопровождая музыку.

– Да, неплохо, как переливы сна, понятно и необъяснимо одновременно. – Тенишев вдруг увидел в углу собаку и добавил почему-то: – Как грустные глаза собаки.

Даня тоже улыбнулся:

– У тебя получается говорить об одном и том же разные вещи, и все равно похоже, соглашаешься и с тем, и с другим.

Он подхватился к проигрывателю.

– Сейчас поставлю хорошую, сегодня у фарцовщика купил, называется «С меня довольно» – «Ich habe genug».

Когда кончилась мелодия, Тенишев только кивнул головой, улыбаясь: что, мол, тут скажешь.

Надо просто встречать обращенное к тебе, подумал он.

– А я сегодня квартиру искал. Даже в Подниколье забрел, надеялся комнату снять в каком-нибудь деревянном доме с садом, – неожиданно для себя сказал Тенишев.

– Ну и как, нашел?

– Да нет, просто нравилось там ходить по заросшим улочкам, пахло дымом, будто баню где-то рядом топили. Лужи разъезженные, обходишь их – за забор надо держаться, яблоки на голых уже яблонях, и несколько лип высоких на окраине, возле реки. И грусть какая-то странная, бодрая – все не можешь вздохнуть на полную грудь – как в этой мелодии.

Тенишев улыбнулся, посмотрел на Даню:

– Ты что-то сказал?

– Я завидую тебе: все понимаю, а боюсь, что представляю что-то вроде дачи. Ну, а квартира как?

– Да никак. Когда уже возвращался, зашел в один дом, спросить. Постучал, никто не отзывается, попробовал дверь рукой, она открылась. Темные сени, еще одна дверь – я и ее открыл. Полумрак, долго глаза привыкали, и запах – тяжелый и сырой, нетоплено. В комнате беспорядок – да нет, страшнее. На чем-то вроде кровати лежит закутанная в кучу тряпья старуха и на меня неподвижными глазами смотрит – без испуга, без выражения. Да одни глаза и виднелись, лицо тоже закутано от холода. И ясно, что старуха – не страшная, знаешь, не было того чувства, что баба-яга: глаза другие. А рядом на тумбочке, на полу навалены, разбросаны пузырьки, баночки, стаканы грязные. Я помню, что долго на это смотрел, стараясь найти что-нибудь чистое – ну, из чего она пьет, ест. Но все было одинаковое – забытое и ненужное. Я еще поздоровался и долго слышал свой голос. А старуха, наверное, один раз только и моргнула, словно доказала, что жива. Я попятился и в сенях наткнулся на кого-то, испугался. Отпрыгнул в темноте и выскочил, стою, а из сеней выходит почти такая же старуха, только разница, что ходит, и спрашивает нормальным, спокойным голосом: «Вы что-то хотели узнать?» – «Понимаете, я квартиру ищу, я не знал, что тут…» – «Ну что вы, какая здесь квартира, вы, наверное, студент?» Я кивнул. Она махнула рукой: «Там где-нибудь спросите, где дома покрепче, если кого на улице встретите, и спросите». И смотрит на меня, ждет, пока уйду. Я повернулся, пошел, она мне еще вслед сказала: «А я за Александровной ухаживаю». Я никого не встретил, да если б и встретил, то не стал бы, наверное, ни о чем спрашивать. Проходил мимо каких-то домов со светящимися окнами. Лестница там по склону оврага, помнишь, как на Секирной горе – длинная, долго поднимался. Да и не сегодня это было, несколько дней назад, это я почему-то сказал, что сегодня. Не понимаю, зачем. – Тенишев усмехнулся.

Он посмотрел на собаку, уткнувшуюся мордой под дышащий бок, и позвал ее. Собака шевельнула ухом, ждала, что позовут еще раз.

– Поставить еще что-нибудь? – спросил Даня.

– Как хочешь. Выпьем? – Тенишев глазами показал на бутылку.

– Налей, только мне немного, а я пока пластинку найду.

Зазвучала музыка, и Тенишев заметил, что в комнате уже потемнело. Он сунул под стол руку, нащупал выключатель – на полу, у самого окна, зажегся красный шар лампы. Тенишев смотрел на красный свет и чувствовал странную обиду на самого себя. Он прислушивался к музыке, стараясь вспомнить, слышал ее раньше или нет. За окном прозвенел трамвай, и было похоже, что звук этот донесся от проигрывателя, вплетаясь в общую мелодию. Тенишев вспоминал свои слова, звучание голоса, и ему казалось, что вообще он все придумал, как придумал вначале, что ходил в Подниколье сегодня.

Наверное, так получилось для того, чтоб было больше похоже. На что? – подумал он.

Даня закурил, подошел к окну.

– Фонари зажигаются, – сказал он.

– Я вот ходил эти дни по городу и не то чтобы вспоминал, а просто думал, что хочу написать об этом, – неожиданно для себя произнес Тенишев.

Казалось, что в комнате стало тихо, несмотря на музыку.

Даня оглянулся, затянулся сигаретой, молча походил по комнате. Пригубил из рюмки, и Тенишев увидел, что сам еще не выпил. Но пить не хотелось, и он взял сигарету.

Некоторое время молчали.

– Понимаешь, – вместе с дымом выдохнул Даня, – наверное, об этом нельзя написать.

– Почему?

Тенишеву показалось, что он сам сейчас и будет отвечать себе, но молчал. Машинально он нащупал спички и все не мог достать одну, ускользающую.

– Не знаю, может, я глупость говорю, я не понимаю даже до конца, но мне кажется, что об этом нельзя написать. Нельзя написать то, что по-настоящему хочешь, о чем дано лишь думать. Второй раз – нельзя. А рассказав мне, ты уже пролистал пустые страницы, и они склеились намертво.

Тенишев сидел на скамейке у станционного забора и смотрел, как высохший скрученный лист перекатывается по неровному асфальту платформы. Шумели деревья у водонапорной башни, блестели рельсы, и можно было представить, что лето вернулось сюда. Где-то звякнул велосипедный звонок, донеслись детские голоса, и Тенишев представил, что, вернувшись, опять увидит эту станцию, только совсем по-другому, словно солнце переместится по небу и станет освещать все с другой стороны. И поездка стала похожей на исполнение условия странного спора, заключенного с кем-то, и спор этот не хотелось ни выиграть, ни проиграть, а просто ждать без азарта, пока пройдет безразличное время.

5

Загудели рельсы, и через минуту проплыли первые вагоны поезда, и высунувшиеся проводницы смотрели на Тенишева. Он оглянулся и увидел, что на платформе никого больше нет.

Кассирша, глянув в окно, черкнула в билете номер вагона, что остановился напротив, и Тенишев уже через минуту шел по проходу, надеясь увидеть пустое купе.

«Как все же успокаивает дорога», – думал Тенишев, сидя в медленном поначалу поезде.

Ни о чем отдельно взятом не думалось, любое мгновенное воспоминание сразу же улетало вместе с уносимыми назад деревьями, домами, и только плывущие рядом, опадающие и взлетающие провода надолго притягивали взгляд. И странно – скорость приносила больше отдохновения, чем самый глубокий сон. Звуки освобождались от тревоги, с которой текущее время наваливалось на Тенишева, сидящего неподвижно где-нибудь в тихой комнате. Тенишев любил дорогу за этот отдых, за это безразличие, в котором гасла тревога, не умеющая набрать силу.

В пути незаметно забывается то место, к которому едешь, и о нем не думаешь так, как думал на перроне. Недавно еще ты принадлежал одновременно двум станциям и двум перронам, и в поезде незаметно теряешь эту связь. Стук колес принадлежит только себе, какое бы слово этот звук ни напоминал, в нем нет направления. Если под стук колес закрыть глаза, через минуту помчишься обратно, и будет казаться, что скорость при этом лишь увеличивается. А во сне на опадающей при раскачивании вагона полке живые картины торопят друг друга в бесконечной очередности.

И Тенишев забывал, куда и зачем он едет – да и можно ли ответить на этот вопрос?

Утром, стоя в коридоре и глядя в окно, он чувствовал себя изменившимся, как после неожиданного счастливого события, и не знал, чему он улыбается, как ребенок, поймавший на себе чужой взгляд.

Выйдя на площадь, вспоминая почти забытый запах этого города, Тенишев уже ожидал, что сейчас будет замечать перемену в домах, поворотах улиц. Всегда при возвращении в знакомые места он долго это чувствовал и словно смотрел на сдвоенное изображение, которое должно вот-вот превратиться в четкое и ясное.

Он пошел пешком, наслаждаясь радостью узнавания – «неужели вот здесь…» – радостью, не ценимой спешащими людьми. Как легко, думал он, любить жизнь даже за это несовпадение повторений, в сущности, заполняющих всю жизнь до полноты, которую ощущаешь лишь в редкие минуты. Почти все время какой-то незримый сквознячок уносит из жизни главное чувство удивления и радости, которое уплывает, оставляя обманчивое впечатление всегда неполного, грустного счастья.

В парке Тенишев сидел на скамье, глядя на воду, блестевшую под утренним солнцем, на качающиеся вверх-вниз тяжелые ветви деревьев. Здесь с Даней они как-то наблюдали детей, которые сачком вылавливали из воды рыбок, бросали их на асфальт и рассматривали, пока рыбки медленно задыхались. Тогда они долго и серьезно рассуждали о детской неосознанной жестокости, он вспомнил, как сказал тогда о сачке с рыбками «живая тяжесть», и Дане это выражение очень понравилось – он с грустью сказал: «А я ни разу не ловил рыбу».

Они потом пили, неумело таясь, сладкое вино на скамейке, и казалось, что и в воздухе, и на листьях разлит легкий сладкий привкус. В воздухе он был даже виден – розовый и неподвижный. Даня читал свои стихи, и Тенишев больше всего восхищался легкими, неуловимыми поворотами слов, вначале текущих прямо и плавно. И хотелось все виденное так же легко и незаметно повернуть вокруг своей оси, чтобы все чуть-чуть изменилось до еще большего счастья, – и он удивлялся возможности этого и какому-то странному, умирающему терпению внутри себя.

Похожее чувство было и сейчас. Тенишев находился в том состоянии, когда все, о чем так долго мечталось, сбылось само собой, без его усилий, и еще так много осталось в запасе радостного ожидания. Он вспоминал строчки стихов, которые читал тогда Даня. Казалось, что с тех слов, как с деревьев листья, слетели лишние чувства, и слова вздрогнули и распрямились в единственном своем значении. И в этом была их новая, навсегда застывающая жизнь – так осенние деревья открывают внутренний рисунок ветвей. «В воду деревья гляделись – там, где их листья остались, с ними опять в отраженье голые ветки сливались», – Тенишев чаще всего вспоминал эти строки, когда думал о Дане, и видел его лицо, отраженное в синеватой дымке неподвижной воды.

Легкий ветерок тронул воду, маленькие волны задрожали на месте, по воде побежали пятна ряби. Тенишев вдруг пронзительно и остро почувствовал, что его ждут. И не живущий реально в этом городе человек, на расстоянии нескольких остановок трамвая, а возникший в памяти, в воображении – показалось, Даня в это же мгновение почувствовал его присутствие.

Совсем недавно Тенишев начал понимать, что люди, которых он вспоминает часто, все более отличаются от самих себя и ждут, и ищут его в его же воображении, в странном мире без времени и привычного света – сквозь дымку, похожую на поверхность воды, встречает он их взгляды, и глаза стараются продлить встречу, но налетает легкий ветерок, и все пропадает под дрожащей водой.

Звуки города не изменились за год. Приглушенный в шелесте листьев отдельный стук трамвайных колес был главным в общем шуме. Тенишев пошел к мостику, под которым так же, как и раньше, переливалась вода через плотину. Взявшись руками за перила, он ощутил их внутренний глубокий гул, мгновенно соединивший его с далекими днями. Тенишев вспомнил фотографию, на которой он был снят точно на этом месте – и слушал шум воды, бесконечный и неостановимый.

Проплывали, кружась в водовороте, листья. Тенишев смотрел на свою тень, казалось, что она вот-вот сорвется течением и поплывет, растекаясь по воде, качаясь на волнах бесформенным пятном. Тенишев улыбнулся, заметив вдалеке, у поворота, торчащие наискосок удочки, к которым и поплыла бы его тень.

Он всегда завидовал людям, живущим у реки. Большая река или маленькая речушка – само по себе ее течение неподалеку от дома казалось Тенишеву необходимым дополнением к общему чувству жизни. Оно оберегало от той тоски, которой окружены одинокие дома, стоящие где-нибудь в поле. Он часто представлял себя выходящим на берег – с самого детства образ конечности жизни, какого-то окончательного края оставался неизменно таким – и смотрел над текущей водой на другую, новую землю, и даже воздух там казался иным.

Исчезновение из жизни чего-то важного, первая утрата соединилась навсегда с осушением речки, протекающей за лугом. Прямо по руслу экскаватор прокопал канаву, в которой вода медленно замерла, оставив слабый донный ручеек. Но течение все равно оставалось, и берег так же назывался берегом – речка не могла исчезнуть, пока еще живы были люди, видевшие ее прежней. Казалось, ночами она наливалась до краев, берега становились полными, и их старательно скрывал густой туман.

Сейчас, стоя над водой и глядя сквозь ветви деревьев на густой воздух парка, Тенишев чувствовал присутствие здесь важных для него слов. Их можно было прочесть каким-то тайным способом – вспоминалась детская игра, в которой на картинке, заполненной бесконечным количеством лишних линий, необходимо было найти очертания птиц и зверей. И после расшифровки, когда фигурки застывали в невероятных положениях, взгляд уже не обращал внимания на лишние, мешающие черточки. Картинка прояснялась одновременно с чувством прощания и жалости – тайна ее исчезала.

Тенишев иногда думал, что он сам напоминает такую же фигурку, затерянную посреди бесконечных и странных подробностей жизни, и все старается ускользнуть от чьего-то пристального взгляда.

Тенишев думал о том, что он, почти нечаянным движением изменяя ровное течение жизни, оказывался затерянным, заблудившимся в ней. И собственные ошибки уже не играли никакой роли, их причинность была совершенно случайна.

А внешние условия – туман, или буря, или метель – тоже не были причиной, а лишь фоном, на котором происходило действие. Приоткрывалась завеса настоящей, холодной жизни, не замечающей в себе человека. Заблудившись, он понимал ясную и невероятную до сих пор мысль: и без него все в мире остается по-прежнему, время не замирает, а прокатывается в неостановимом движении, как огромное колесо, даже не вздрогнув на небольшой выбоинке. Растерянный, Тенишев смотрит вслед, ему хочется подхватиться, обогнать это колесо и снова встретить его, но оно, не шелохнувшись, так же минует невидимое препятствие.

Тенишев, считая себя человеком нерешительным, одновременно знал, что эта нерешительность сложнее простого неумения быстро выбирать нужное решение. Ему была неинтересна любая прямолинейность, и, увиливая от нее, он прислушивался к тихому хору многих голосов внутри себя. И даже если это мешало в жизни, то мешало не ему, Тенишеву, а какому-то другому человеку, каким Тенишев должен был казаться окружающим людям.

Об этом он думал, уже стоя во дворе дома, к которому долго шел в этот день.

6

Становилось грустно от того, что он так много думает о несуществующих вещах, стал таким сентиментальным на каком-то, как он это называл, молекулярном уровне, не решается войти в подъезд, что вообще разыграл эту поездку, разыграл и постарался сделать значительными и свои воспоминания, и предстоящую встречу с Даней.

Да, я совсем не замечаю, что играю перед самим собой, ставлю себя на место каких-то несуществующих персонажей, подумал Тенишев.

Он не знал, удержит ли в себе все это при встрече с Даней. Часто так бывало, что, начиная говорить с ним, Тенишев становился более откровенным, чем перед самим собой, и даже не успевал удивляться своему откровению.

Смешной была сама выстроенность поездки: человек по внутреннему порыву едет в город, где провел несколько лет, идет на встречу с другом и вспоминает, вспоминает. Вот та самая незаметная и повседневная пошлость жизни, которую можно заметить иногда, встрепенувшись от внутренней иронии. Любое воспоминание – вымысел, и пошлость – его основа или хотя бы сопровождение.

Тенишев вошел в подъезд. Все было знакомо: исцарапанные стены, старый лифт. Сверху кто-то спускался по лестнице. Тенишев поспешил войти в кабину лифта. Нажал на кнопку и поехал вверх.

Дверь долго не открывали. Он позвонил еще раз – тремя короткими звонками, как и прежде. С Тенишевым редко, но бывали моменты точного угадывания предстоящей минуты, ожидаемого события, и он чувствовал, что сейчас, вот-вот, случится что-то важное. Само это недолгое время перед открыванием двери было уже каким-то необычным, свежим и запомнилось Тенишеву, заставляя потом его память прокручивать и прокручивать эти секунды, как кусочек сна, ясность которого никак не может заполнить все остальное пространство.

Дверь открыла мать Дани.

Тенишев удивился обычности встречи – будто они виделись вчера – и после приглашения вошел. Дверь закрылась, они стояли в прихожей.

– Я ненадолго. – Тенишев улыбался. – А Даня дома?

– Дани нет. Он уехал.

– Надолго? – Тенишев все не мог погасить своей улыбки, словно извинялся ею.

– Наверное, навсегда. Мы ждем от него первого письма.

Тенишев медленно догадывался. Он нахмурился, не зная, что говорить, и некоторое время представлял письмо, Даню, идущего по чужому, из какого-то фильма, городу. При этом Даня подбрасывал рукой карандаш – его самая назойливая привычка.

– Давно?

– Уже месяц.

Тенишев хотел еще что-то спросить, но почувствовал, как слова уплывают обратно, в сразу уходящее время. Молчание ненадолго показалось естественным. «Как на похоронах», – чуть было не проявились в мыслях слова, но Тенишев сразу смял их, зная, как не любит Даня даже предположительно говорить о болезни, смерти, если речь идет о живом человеке. Он вспомнил, как они писали объяснительные в деканат о пропусках занятий. Тенишев тогда написал, что болел. Даня взглянул на его листок, быстро схватил его и смял. «Об этом нельзя писать неправду», – сказал он, и Тенишев, сразу согласившись, понял это для себя навсегда.

– Проходи, попьешь чаю, ты же с дороги.

– Спасибо, я лучше пройдусь по городу. Если можно, я потом еще зайду.

– Конечно, только ты позвони, я приготовлю что-нибудь покушать.

Молча покивав на прощанье, словно показывая этим, что прощается не насовсем, Тенишев вышел.

Он шел по двору и улыбался, стараясь вспомнить фразу о том, что «я знал, что он знает, что я знаю…» – потому что удивлялся, что не удивляется тому, о чем узнал минуту назад. Тенишев вспомнил, как стоял перед дверью, собираясь позвонить, и подумал, что тогда и появилось это чувство спокойного понимания событий, новостей, всего, чему в обычной жизни люди удивляются; все-таки игра в слова, в свои чувства уже захватила Тенишева. Вместе с Даней они придумывали похожие игры. По дороге с занятий, например, договаривались с одного взгляда на какого-нибудь человека отгадывать, что первое бросилось в глаза, и старались угадать первое впечатление друг друга. Тенишеву было труднее представить себя на месте Дани, посмотреть его глазами. Но он все-таки угадывал: их чувства просто совпадали, Тенишев говорил о себе, а получалось, что угадывал.

Были они совершенно разными, Тенишев всегда немного удивлялся, как могли они подружиться. Впервые он заметил Даню на картошке, на первом курсе. Не похожий на всех тем, что студенты обычно называют «маменькин сынок из обеспеченной семьи», с добавлением явной детскости и полным безразличием к своей внешности, доходящим до неряшливости, Даня как-то неестественно старался всегда примкнуть к компании, быть вместе со всеми. Особенно это ощущалось во время вечерних выпивок. Ребята с курса прятались где-нибудь на лужайке за сельским клубом, пускали по кругу бутылки с вином и, рассказывая свои истории, старались внести в них побольше красочных подробностей.

Тенишев чувствовал, что по-другому, чем все остальные, слушает эти разговоры. Потом как-то и Даня признался, что заметил в нем это.

– Я подумал тогда, что в тебе есть какая-то усталость. Не помню точно, но, наверное, я назвал это: не торопишься жить, – объяснял он.

– Усталость у меня впереди, – усмехался Тенишев.

Даня, говоря искренне, немного преодолевал себя. Это напоминало его нежелание, запрет говорить о болезни.

Несколько раз на работе в поле Тенишев почему-то оказался рядом с ним. Потихоньку, изо дня в день – а работали за комбайном по двое – у них так и сложилась «бригада». Приходя утром на поле, Тенишев выбирал борозду и уже знал, что рядом будет работать Даня. Тенишев, понимая свой деревенский опыт, брал на себя больше работы и больше молчал. Даня же все расспрашивал – о комбайнах, о картошке, о коровах. Тенишев не мог поверить, что это может быть интересно, и, раздражаясь иногда от болтовни, выдумывал что-нибудь необычное.

Однажды, устав к вечеру, он сказал, что у них в деревне каждый мужик на ферме имеет небольшую скамеечку.

– Чтобы доить? – спросил Даня.

– Зачем доить, доят женщины, а мужики – чтобы коров… Подставят сзади скамеечку – у нас все малорослые – и поехали. От одного даже теленочек родился, и морда похожая была.

Даня широко открыл глаза и застыл.

– Как?

– Так. И не такое бывает.

Потом рассказал, как мужики спорят на водку: кто выпьет из горлышка бутылку подсолнечного масла.

– Ну и что, выпивают?

– Масло выпивают, а водку не успевают.

– Почему?

– Мгновенный понос.

Подождав минуту, Тенишев продолжал:

– Или спорят, кто сможет в пивную пустую бочку, в маленькую дырочку, заправить мошонку.

– И что? – то ли верил, то ли притворялся Даня.

– Ну и сидит такой, новичок, на бочке, вытащить не может, а вокруг вся деревня от хохота ложится. Пока бочку топором не разрубят.

– Ну и деревня у вас, – говорил с удивлением Даня.

– Да они все такие, просто со стороны всего не видно.

– Глеб Успенский против тебя мальчик, – хмыкал Даня.

– А кто это? – притворялся Тенишев.

Речки у деревни не было. Вечерами, после работы, Тенишев шел иногда за огороды и смотрел, как заходит солнце. Он уже понял, что переживает несовпадение общего чувства этой деревни с той, в которой он вырос, и в этом проявлялась тревога новой непривычной жизни, такой чужой, что Тенишев мог занимать в ней лишь небольшое и определенное место. Предчувствуя все свои будущие переезды, новые впечатления, он с грустью понимал, что всегда будет ощущать границу между внешней и внутренней жизнью. Тенишев смотрел на солнце, касающееся горизонта, и все не мог отвлечься от детской мысли, что это заходящее солнце – то же самое, которое он видел и в детстве.

7

Бывают минуты, когда неожиданное известие, найдя человека в его привычной медленной жизни, после мгновенного удивления успокаивает чувства. И кажется, что этого известия ждал давно.

Тенишев не помнил, чтобы они с Даней говорили когда-нибудь о возможности уехать, поменять жизнь полностью, переместить себя в неизвестность, но сейчас ему казалось, что это таилось в каждом их слове как невидимая его часть. Так еще в детстве, на уроках, когда разбивал слова черточками, Тенишеву всегда казалось, что остается ненайденным какое-то смутное значение, которое не могло присоединиться ни к корню, ни к приставке. Неясное пятнышко мерцало, переплывало беспомощно по буквам, словно слепой круг под закрытыми глазами. И в разговорах с Даней Тенишев чувствовал возможность нового смысла, скрытого за произносимыми словами.

Сейчас, когда Тенишев шел по улице, он вдруг испугался, что это чувство исчезнет для него навсегда. Он испугался, что в одиночку, без Дани, ему трудно будет уловить тайну слов, подтекст самой жизни. Тенишев представлял себя ребенком, который несет на празднике большой красивый шар и смотрит на него, оберегая в одиночку от людей, а длинная ниточка так непослушна под ветром и плавает из стороны в сторону, пугая тем, что рука не успеет отвести встречу с каким-нибудь колючим чужим предметом.

Во время разговоров с Даней Тенишев подчинялся очередности своих впечатлений, новых чувств с их неожиданными открытиями. Так неторопливый пассажир, вспоминающий свой далекий дом, не спешит перевести взгляд с размытой дождями пашни на близкие, взлетающие и опадающие провода, на мокрое окно вагона с дрожащими каплями. Воспоминания и новые чувства не торопили друг друга, все успевалось, и жизнь летела навстречу, позволяя не думать о себе как о времени. Все было настоящим – прошлое еще не проявилось в своем объеме, куда с годами втягиваются, перетекают и чувства, и мысли.

Как опасен душе человеческой опыт, думал Тенишев о самом себе и вспоминал при этом Даню.

Они бывали похожи, почти одинаковы тогда: Тенишев, обладающий лишь инстинктивной способностью слушать свой внутренний, не смешанный с чужим звучанием голос, доверяясь ему с уверенностью и улыбкой, – и этот человек с детским лицом и глазами, в которых печалью уже таился опыт, полученный по изначальному закону от предков, помогающий и тяготящий одновременно. Они удивлялись и радовались друг в друге тому, чего в каждом из них не было, и странным образом составляли какое-то общее целое. Может быть, каждый из них нашел недостающее пространство собственной души, отсутствие которого тревожит человека всю жизнь.

«Бедный Даня и не знает, что я тут думаю о нем». И вдруг он даже вздрогнул, вспомнив один обычный вечер, когда сидели они на закате в парке и Даня произнес слова, которым Тенишев тогда не придал никакого значения, посчитав их простой фразой после глотка вина: «Искреннее слово забывается, как брошенный в воду камень».

Тенишев зашел в маленькое кафе, сел за столик, глядя перед собой и представляя расходящиеся по воде круги. «Вечерело, поле угасало, а за полем небо начиналось, мне дорога близкою казалась…» – сами собой произносились слова.

Он заказал коньяк и кофе. Приглушенный абажурами свет от настольных ламп создавал впечатление, что и на улице уже вечер. Как будто длинный день уже прошел и сгустились сумерки. Все чувства, смешиваясь с воспоминаниями, успокаивались, и даже усталость становилась приятной.

Тенишев не оглядывался, не смотрел по сторонам. Ему казалось, что по какому-то сюжету, который выстраивался без Дани, словно кто-то пересказывал свою историю, сейчас должна произойти встреча со знакомым человеком, которого Тенишев не вспоминал долгое время. Этого не хотелось, и потому Тенишев чувствовал, будто скрывается от кого-то, и стоит только повернуть голову, как начнется притворная радость, притворные слова.

Собираясь в поездку, Тенишев специально не взял с собой записную книжку с телефонами и адресами бывших однокурсников, почему-то уверенный, что за это время и Даня ни с кем из них не встречался специально. Томительны подобные встречи, и тяжелеют со временем слова в пустых разговорах.

И вдруг Тенишев почувствовал, как Даня, находясь где-то далеко, за тридевять земель, боится вот этих воспоминаний о самом себе. Наверное, его внутренние запреты говорить о смерти и болезни получили и такое продолжение – страх за свое существование в воспоминаниях и мыслях другого человека, находящегося на огромном расстоянии, без надежды на будущую встречу. Да-да, нельзя изображать людей, и не только потому, что это может отнять их часть, их силу и здоровье, – это просто вмешательство в главный закон, предначертанный, но не терпящий далекого и точного взгляда.

И Тенишеву показалось, будто он вздохнул и, улыбнувшись, проговорил: «Ну хорошо, не буду, не буду». Но вместе с тем, он и был сейчас наполовину Даней, и думал о себе.

Гуляя однажды вечером после экзаменов, слушая, как Даня жалуется на духоту в летнем городе, неожиданно для себя Тенишев предложил ему поехать вместе на каникулы.

– Ты же никогда не жил в деревне.

– На картошке в прошлом году.

– Это не считается, поехали, проветришься, посмотришь, где я вырос. Родители будут рады.

Даня посмотрел на него, остановился.

– Ты серьезно? А когда ты едешь, завтра?

Тенишев почувствовал, что сразу изменилось все его представление о будущих днях еще бесконечного лета, но продолжал уговаривать Даню:

– Никто не будет тебе мешать, побудешь в небольшой ссылке. Фотография для потомков останется: ты в телогрейке на фоне бревенчатой стены. А надоест – каждый день автобусы ходят.

Они выпили бутылку вина на скамейке в парке, потом зашли к Дане послушать музыку, и Тенишеву казалось, что им одинаково весело от этого неожиданного решения, от предвкушения завтрашней поездки.

Когда шел в общежитие, Тенишев думал с легкой досадой о том, что случайно сказанные слова больше всего изменяют жизнь.

В общежитии шумно отмечали окончание сессии, Тенишев долго не мог уснуть, пытаясь представить, какой увидит его деревню Даня. Он увидел сон – какие-то игрушечные домики, похожие на детские кубики, которые он пытался переставить, поменять местами.

И на всю жизнь, сколько бы ни вспоминал Тенишев то лето, его начало запомнилось ярким солнечным светом, отраженным в окнах стоящих на перроне автобусов, промытым ночным дождем асфальтом и странным новым чувством, которое возникает, когда пытаешься увидеть себя со стороны.

Даня забыл дома часы, отец, который его провожал, отдал ему свои, а Тенишев шутил:

– Они ему не понадобятся там, будем определять время по солнцу, по петухам.

Отец улыбался, говорил:

– Да-да, только не давайте там ему спать до обеда.

Автобус тронулся, и через минуту уже трепетали на окнах занавески, поворачивались сонные дома вдоль улиц. Чувство, с которым Тенишев всегда ехал домой, привычно всколыхнулось в нем, но впервые за многие годы он вдруг понял, что заметил это.

Он посмотрел на Даню, глаза их встретились. Даня сделал гримасу: «Ну, видишь? Так-то». Тенишев улыбнулся, закрыл глаза и откинулся на мягкую спинку сиденья. Чувство движения, дороги потихоньку захватывало его, как начинающийся сон с падающими в калейдоскопе обрывками фраз, лицами, вспыхивающим светом. Через закрытые глаза угадывалось солнце, висевшее неподвижно за мелькающими деревьями.

Первая, через час, остановка. Тенишев толкнул локтем Даню:

– Меняем лошадей. Можно выйти на пять минут.

Они вышли только вдвоем, остальные пассажиры остались сидеть с закрытыми глазами, сохраняя в себе сладость сморившей их дремы. Странная станция: ни одного дома вокруг одинокой будки, и деревни не видно, только дорога тянется куда-то через поле. Тенишев привычно подумал – не в первый раз он останавливался здесь: зачем нужна эта станция посреди дороги, не в деревне? И улыбнулся – действительно, привык уже к этому чужому, непонятному смыслу, который не хотелось разгадывать. Да и пяти минут не хватало: автобус всегда так быстро брал с места, словно извинялся за глупую и не нужную никому остановку.

Даня не успел покурить. Поискав глазами урну, бросил сигарету под колесо, идя за Тенишевым по проходу в автобусе, спросил:

– А зачем останавливались?

Усаживаясь, Тенишев развел руками:

– А вот чтобы ты спросил. Русское слово «зачем» – самое умное слово. И ответ всегда один: а ни за чем. Сказал же тебе, лошадей меняли.

– И все такие остановки дальше будут?

– Да нет, потом девушки в национальных костюмах будут стоять с хлебом-солью.

Даня достал книгу, но держал ее не открывая, смотрел в окно. Тенишев покосился на серый томик, понял, что это Достоевский. Ничего себе, чтение для дороги, подумал он. Сел поудобней, закрыл глаза.

Летними темными ночами воздух наливался духотой, и сильно пахли увядшие веники, развешанные по стенам предбанника, и казалось, что пламя свечки становится меньше. Тенишев с Даней сидели за неоструганным столом и уже давно молчали. Тенишев, сразу уступив Дане свою комнату в доме, перебрался жить в предбанник, и Даня перед сном, побродив в темноте по улице, стучался к нему поговорить, выпить иногда из припасенной еще днем бутылки.

– У тебя по-настоящему уютно, – всегда говорил он.

– Если хочешь, поменяемся, живи здесь.

– Да нет, я все же буду бояться, да и сыро здесь под утро.

Тенишев улыбнулся: какая сырость при такой духоте?

Он распахнул дверь, но свежести это не прибавило.

Сверху прокатился плавный далекий гром, и слышно было, как застучали по земле крупные, тяжелые капли дождя. А воздух переплывал в дверь, словно хотел спрятаться здесь, в сухом месте, как живое существо. Они переглянулись, глаза у Дани восторженно блестели.

– Ну что, я же говорил тебе, – сказал Тенишев, хотя не помнил, чтобы обещал этот дождь.

Они слушали, как нарастает шум капель. Вдруг Тенишев вспомнил, что сегодня складывали в копну сено и надо сейчас накрыть его приготовленным заранее куском брезента. В доме уже стукнула дверь.

– Пошли, пошли, поможем, – заторопился Тенишев.

Он видел, что Даня не понимает, куда надо идти, и не хочет сдвинуться с места.

– Ну ладно, я быстро, побудь здесь, – и Тенишев, на ходу натягивая куртку, выскочил в темноту.

На огороде, у копны, мелькал свет фонарика – отец был уже там. Тенишев выхватил у него край брезента. Подняв его над головой, они обходили копну с разных сторон, но налетел ветер, и грубая ткань вырвалась из рук. Отец негромко выругался. Кто-то толкнул в темноте Тенишева, он понял, что это прибежал и Даня.

– Держи крепче и поднимай повыше, – крикнул ему Тенишев.

Уже втроем они быстро и легко натянули брезент.

Отец нащупывал на земле кирпичи, обкладывая нижние края брезента, чтобы ветер не стянул его с копны. Дождь пошел еще сильнее. И как-то жалко было, что быстро все завершилось, даже уходить не хотелось.

– Бегите в дом, а то промокнете.

Отец легонько подтолкнул Тенишева, и они пошли не спеша, оглядываясь назад. Отец еще высвечивал копну фонариком, проверяя, надежно ли укрыли.

Постояли под навесом, ожидая отца.

– Вот, событие, – проговорил Даня.

– Почему бы и нет, – ответил Тенишев.

Он был раздражен, что не успевает из-за Даниного присутствия порадоваться этому дождю, и странным образом, одним лишь произнесенным Даней словом, возвращается внутрь себя, как в скорлупу, которая, как казалось несколько минут назад, развалилась вместе с прогремевшим громом и первыми каплями дождя.

Уже несколько вечеров, из-за духоты, накапливалось само бессмысленное время, и смысл любого сказанного слова становился нелепым.

Варюсь здесь в собственном соку, часто думал Тенишев.

Наверное, и у Дани было такое же состояние.

Подошел отец, в темноте отряхнул мокрую накидку.

– А, вы здесь, радуетесь дождику. Хоть воздух немного освежится к завтрашнему.

– Пап, а что, может, по стаканчику снотворного? – предложил Тенишев.

– Да поздно уже.

– А мы у меня, в предбаннике.

– Ну давай, только вы не увлекайтесь.

Это было красное вино. Выпили понемногу, закусили белым хлебом и ожидали, что еще скажет отец.

– В Германии, когда я молодой был, каждый вечер по несколько стаканов пил. До сих пор вкус помню. Только то вино было белым. – Отец глянул на Тенишева. – Ну что, отдыхать давайте, под дождь хорошо спится.

Отец с Даней ушли в дом. Тенишев слушал, как растворяются в шуме дождя их шаги, и думал, что этот вечер будет вспоминаться в будущей жизни.

Он смотрел, как по прожилкам неоструганных досок стола растекаются пролитые капли вина, и представлял, как будет выглядеть этот рисунок через много лет.

Эта ночь продлила себя, прорвавшись дождем, в будущее, и Тенишев знал, что будет вспоминать ее по отдельным мгновениям: по странной интонации «вот – событие», по взметнувшемуся над головой в темноте брезенту, по взгляду отца и по этим расходящимся, как на промокашке, каплям вина.

В эту ночь во сне Тенишев без конца читал какую-то книгу, текст был отчетливым и ясным по смыслу, но утром медленно и неуловимо все растаяло перед глазами, еще закрытыми.

Тенишев замечал, что у себя дома, в деревне, не может говорить с Даней так, как раньше. Тот много читал и при разговоре подолгу мог размышлять, как будто объяснял сам себе прочитанное. Как раз было время «Бесов», «Братьев Карамазовых» – целыми днями Даня ходил с серыми томами этих книг. Тенишев почти всегда молчал и ловил себя на том, что украдкой оглядывается, будто боится, что кто-то увидит его за странным занятием – разговором о книгах. Будто сам дом в своих пределах не разрешал Тенишеву стать другим, непривычным для него.

А вечерами, после наступления сумерек, молчание захватывало и Даню. Они бродили по длинной безлюдной улице, мимо редких освещенных окон, думая каждый о своем. Тенишев запрокидывал голову навстречу полной луне и улыбался. Даня курил, часто отряхивая сигарету, и дым при лунном свете был виднее, чем днем.

– Ну что, пошли домой. Молока попей перед сном, оно в сенях на столе, – говорил Тенишев, и они медленно возвращались.

Даня еще долго ходил вокруг дома, и Тенишев, сидя за столом в своем предбаннике, слышал его негромкие, неразличимые слова.

Этими звуками нарушалась не только привычная тишина, но и весь покой, часть которого держал, таил в себе Тенишев. Он нервничал и не мог понять: почему так нарушают покой ночного воздуха эти слова с правильным ритмом, похожие на повторение забытого заклинания?

Не удавалось уснуть до самого рассвета. Тенишев выходил в серый воздух, в который возвращались очертания предметов, неподвижные ветви деревьев, – и казалось, даже неосторожный шаг может разом встревожить и привести в движение новый день. Постояв несколько минут посреди этой тишины, Тенишев медленно, как во сне, шел обратно, гасил уже ненужный свет.

Угол дома, куст сирени взрывом взметнулся под крышу – как мало надо слов для воспоминаний – достаточно первого взгляда, первого шороха листьев по стене дома, чтобы оказаться рядом.

Вечерами он любил стоять на этом месте, подолгу вглядываясь в небо, и казалось, что коротко сверкнувшая звезда вот-вот скатится по крыше и упадет рядом.

Почему-то и Даня, бродя в темноте вокруг дома, останавливался в этом месте. Его слова были неразличимы, они растворялись в темноте, повторяя один и тот же ритм. Так старуха-шептунья наговаривала на воду, держа кружку обеими руками, покачиваясь, словно убаюкивала ребенка.

Тенишев прислушивался к шепоту Дани, и время уже шло одинаковыми мгновениями, невидимый маятник повторял и повторял одинаковый смысл. И после того как Даня уходил, Тенишев чувствовал, что исчезли все слова, которые он мог подумать, и осталось только покачивание темного пятна перед глазами.

Яркий свет от лампы был не нужен – глаза все равно были закрыты. Тенишев представлял, как Даня кружит где-то рядом возле дома. Казалось, что звездное небо при этом поворачивается в обратную сторону.

Тенишев замирал за столом, он представлял, что закрытая дверь отделяет его от собственной жизни, непроизнесенных слов, осыпающихся беззвучно в темноте, как последние, спешащие к земле листья.

Однажды, чувствуя, что Даня где-то рядом, Тенишев толкнул дверь. Свежий воздух рванулся навстречу. Силуэт Дани угадывался на фоне светлеющего неба. Он повернулся, сделал шаг навстречу.

«Как похоже на странную дуэль с этим человеком, и как странно звучат его слова в темноте, – думал Тенишев, закрывая дверь. – Достаточно самому произнести вслух слово, и кажется, что ты до этого не существовал».

Утром, проснувшись с закрытыми глазами, Тенишев долго лежал и старался вспомнить, о чем же думал прошедшей ночью.

«Непроизносимые слова, – думал он с улыбкой, словно был счастлив в эту минуту. – И так будет продолжаться день за днем».

С умывальника мерно падали капли.

«Здесь все доказывало движение времени, даже простой умывальник, роняя капли, отсчитывал мгновения жизни», – отчетливо, слово за словом, весело подумал Тенишев.

С ним случилось неожиданное утреннее чудо хорошего настроения, когда хотелось улыбаться, смотреть по сторонам. Воздух был промыт после душной ночи. Ясность, свежесть была на листьях яблони, на траве у забора, и далекое облако у горизонта медленно выворачивалось, такое чистое на пронзительно-синем небе.

«Проснулся, как ребенок», – подумал о себе Тенишев. Он протянул руку, капли собирались в ладони. «И пришел великан, и собрал все время по каплям, и люди не знали, как жить дальше».

Тенишев умылся и подставил голову под воду, охнул и выпрямился, чувствуя, как вода стекает по спине.

Как странно, ведь ничего не изменилось в мире, не произошло ничего особенного, почему вдруг на душе легко и свободно? И отвечать не надо на этот вопрос – так вокруг все ясно и светло. Пусть там, в ночи, настаивается и остается другая жизнь. В счастливые минуты кажется, что возможно простое разрешение – ведь по-другому и не может быть?

Даня сидел на скамейке у дома, он только что проснулся и уже курил, глядя куда-то вдаль. Над лесом была дымка, и взгляд мог лежать на ней, как лист на неподвижной воде.

Это было утро, в котором не существовало границы между сном и новой, свежей жизнью, новым временем. Время оставалось тем же, вчерашним и вечным, и только настоянность постоянного ожидания – ожидания ясности главного чувства – вдруг прорвалась наружу. Чувство это не проявилось, не назвалось, а наоборот, исчезло, растворившись во всем видимом. Словно выпущенные из клетки птицы пронзили неподвижную листву деревьев и расселись там на невидимых ветках в полной свободе, собственной свободе. Легче стало воздуху, ветер смог наконец стронуться с места и пронестись в одну и в другую сторону, легко прошелестев в листьях.

Редки в жизни минуты совпадения чувств с видимым и открытым без границ миром, которому одинаково принадлежат и солнечный свет, растворенный в небесной дымке, и одинокое тихое дерево на плавном изгибе горизонта, и ты сам. Все, на что упадет взгляд, существует не в очередности выбора, а одновременно, слитно с общим покоем. Кажется, кто-то наконец взял тебя за руку и ты сделал несколько шагов, чтобы в шелохнувшемся воздухе увидеть, что все перед тобой, не изменившись, лишилось тревоги.

Это утро оставляло позади прошлую жизнь, замкнутую в огромном кольце времени, из которого побежал тоненький ручеек будущего. И странно, что новые чувства не пугали, не тревожили неизбежным выбором чужих пока слов для своего названия.

Тенишев перешел нетронутый после ночи песок улицы и пошел по росистой траве, не оглядываясь.

«Странно, странно, – подумал он, замечая, что слово «странно» повторил дважды. – Почему я счастлив? Тысячу раз я шел по этому лугу, и последний утренний туман так же растворялся в росистой траве, и на ней я так же оставлял свои следы, но какая-то торопливость была в моих чувствах, я не мог остановить череду слов, бесконечность их выбора мучила меня и приводила к полному молчанию. Сейчас я так же молчу, но почему я спокоен и совсем не ощущаю тревогу, обычно охватывающую меня в утренние часы? Хорошо, что никого нет рядом, и Дани нет: его пытливые глаза потребовали бы моих слов, и они оказались бы смешными. Есть, есть в жизни минуты, о которых нельзя ничего сказать, но которые важнее любого понимания. И эти повторения слов – есть, есть – я говорю сам с собой, подчиняясь счастливому придыханию и ритму, и это тоже радостно и понятно, как будто по-другому и не должно быть».

Странный сон приснился этой ночью: он ходил на руках. Не шутил и куролесил, а ходил естественно, словно пришло время перевернуться, встать на руки и идти, зная, что так будет всегда. Всходил по ступенькам без труда, прыгал сразу на двух руках, и легкость была во всем теле, словно его не стало вовсе.

Другим, совсем другим я становлюсь, думал Тенишев, входя в лес.

Воздух здесь был густым, холодным, вчерашним, и время шло медленней.

Все, о чем он мог подумать, превратилось только в решение одного-единственного вопроса: вот это неожиданное счастье, неожиданное состояние, которое мог почувствовать только он один, – часть собственной жизни, или наоборот, жизнь является частью огромного непостижимого чувства, приоткрывшего в это утро лишь свой край, проблеснувший, как глубокое небо среди бесконечных облаков? Голова кружилась, будто долго смотрел на небо, и оно показалось близким, достаточно было протянуть руку, но огляделся вокруг и вздрогнул, чтобы не потерять равновесия.

Хорошо, что в жизни есть такие минуты, в них уже верится, как в возможное спасение, как в образ жизни, необъяснимый и неуловимый, который почему-то похож в своем движении на обратный взгляд – извне внутрь себя.

И сейчас он пройдет по лесу, по большому кругу и выйдет опять на тропинку, из-за деревьев появится дом за лугом, и покажется, что даже на расстоянии встречается взглядом с Даней.

Тенишев подумал, что без этого человека невозможны были бы нынешние чувства. Кажется, что знал его еще до знакомства, даже в далеком детстве знал о нем столько, сколько и сейчас. В его темных глазах был отблеск того неотвратимого взгляда, который Тенишев ощущал на себе всю жизнь, и это всегда поддерживало внутреннюю тревогу.

Откровения Даня принимал с легкой, едва заметной улыбкой – после того, как внимательно и настороженно выслушивал сбивчивые слова; все никак они не попадали в цель, повторяясь в своих уточнениях. И его улыбка была подтверждением того, что словам не дано выразить сказанное.

Странно – казалось, что два человека с разных сторон, по-разному, натягивают над жизнью какое-то прозрачное покрывало, чтобы жизнь показалась пойманной.

Даня так же сидел на скамейке, и Тенишев улыбнулся про себя: вот, оставшись один, он превратился в истукана, как в сказке. Какая-то детская, запретная радость шевельнулась в Тенишеве. Он один был обладателем собственной тайны, и можно было хранить ее в себе нетронутой и живой или расстаться с ней, рассказав о ней Дане.

– Ходил молиться березкам? – спросил Даня.

Тенишев кивнул, улыбаясь, и прошел мимо, оставив за собой калитку распахнутой, зацепившейся за траву.

– Вы что, поссорились? – спросила мать. – Твой Даня целое утро просидел на скамейке. Я спросила, почему он с тобой не пошел, а он только плечами пожал.

– Да нет, мы часто так – выговоримся, а потом долго молчим. Не волнуйся.

– Иди, зови его завтракать. Не обижай его, он же не у себя дома.

«Для него везде дом», – подумал Тенишев чужие слова.

Даня встретил его словами, которые, наверное, приготовил заранее:

– Грустное это зрелище: пышущий бодростью человек, который всю ночь размышлял о смысле жизни.

– Ну пошли, я повешусь при тебе в сарае. – Тенишев засмеялся. – Только сначала позавтракаем.

– Знаешь, мне пора уезжать.

– Как там у тебя: «Я уеду из этого дома, станет пусто в холодном окне…» Я сейчас подумал: если прочитаю это стихотворение до конца, ты очень сильно обидишься. И вот – остановился. А очень хочется дочитать. Видишь, какой я великодушный?

– Дурак ты. Веселый дурак. Считай, что я обиделся. Пусть тебе будет легче. А повеситься ты не повесишься, ни после завтрака, ни потом. Женишься, нарожаешь детей и будет тебе не до этого. И прекратишь думать о смысле жизни. Кстати, я ночью написал что-то вроде письма тебе, не знаю, почему. Как раз об этом – о твоей будущей жизни.

– Спасибо, с интересом почитаю. Похоже, мы и правда хотим поссориться. И я первый протягиваю руку. – Тенишев и впрямь протянул ее. – И не буду больше в шутку читать твои стихи.

– Не можешь ты остановиться в своем кривлянии. Ладно, пойдем завтракать.

Даня поднялся и руки, даже в шутку, все же не подал.

После завтрака Тенишев ушел в предбанник, в свой кабинет, как говорила мать. Сел за стол, на котором с ночи остался лежать чистый лист бумаги. Обычно чистота страницы вызывала легкое чувство тревоги, сейчас же на душе было спокойно, и Тенишев подумал, как хорошо никуда не спешить, не стараться написать слова, которые потом окажутся замершими, онемевшими.

Желание написать какие-то еще не существующие строчки существовало сейчас отдельно, словно повисло над столом, в падающем наискосок солнечном свете.

«И так можно жить долго, – почему-то подумал Тенишев. – Забыть все обязательства, придуманные самим собой, эту необходимость просиживать ночами над листом бумаги, вглядываясь в него, ведь он так похож на новый день».

Впервые он увидел в этом листе открытость времени, и часы рядом тикали спокойно и одинаково.

Тенишев знал, что и сейчас ничего не будет писать. Странно, что в такие минуты, когда он чувствовал себя спокойным, когда казалось, что вся жизнь предстает перед ним одним неостановимым течением, – слова не могли связываться между собой, они вспыхивали поодиночке, лишь доказывая, что существуют, что они живут в нем. Кто-то думал вместо Тенишева о том, что результат, в котором слова повиснут на странице тонкой вязью, – не самое главное, и даже, скорее, не нужен такой результат. Он никогда не сможет никому объяснить этого состояния, этого внутреннего счастья.

А вдруг так и прольется вся жизнь, и все то, из чего она состоит, останется невыразимым и невысказанным? И если бы он написал в это время хотя бы несколько слов, то это была бы мысль о том, что настоящая жизнь не видна, как душа, что и чувства, и слова, их называющие, лишь окружают ее.

Кто-то подошел к двери, прошелестела бумага, которую просовывали через щель. Тенишев смотрел, как сложенные листки упали на пол, немного распрямляясь, и услышал шаги – Даня уходил.

Часы ожили и затикали быстрее.

«Пока я тут думаю о несуществующих чувствах, мне пишут. Второе послание. Как там: «Не холоден ты и не горяч…»

Тенишев взял листки, положил перед собой на стол. Бумага распрямлялась.

Какими чужими и не нужными для его жизни казались эти слова! Тенишев понимал, что Даня писал их, представляя вместо адресата какого-то третьего человека, вобравшего в себя черты их обоих. Скорее всего, он больше обращался к самому себе, но ведь просунул же в щель эти листки, словно навсегда избавился от них, оставив Тенишеву разгадывать не содержание письма, а само существование этих слов. Тенишеву казалось, что с ним проделывают непонятный ему опыт, в тайну которого он не посвящен, и от этого он испытывал растерянность.

Даня уже не робко, как раньше в разговорах, приглашал его к размышлениям о жизни по-своему, со своей интонацией, а напрямую навязывал, прививал какое-то чувство, с которым уже свыкся сам. Тенишев не понимал этого чувства, оно было похоже на обыкновенное уныние, но ощущение начала обратного мощного движения, в котором гасли желания и силы, не покидало его, даже когда он просто смотрел на эти измятые листы.

«Вот и выплакалось маленькое озерцо чувств, – думал Тенишев. – Вот и пролилось, и застынет зеркалом, застынет словами, как морозный выдох».

Он произносил эти слова внутри себя, словно призывая их в свидетели собственных мыслей. Странное, нездешнее письмо, и Даня тоже любит это слово «нездешнее», называя им все необычное. Перечитывать эти слова не захочется долго, запомнятся они с первого раза, достигнута в них простота написания и дальнейшего самостоятельного существования. И было бы это все сказано в разговоре, даже точнее и злее, или даже прочитано с этих самых листов вслух, – оказалось бы шуткой, игрой в ряду других забав. Да дело и не в том, что он здесь написал, все дело в странном желании подсунуть этот текст. И зачем ему эта непонятная дуэль?

В предбаннике становилось жарко. Тенишев вышел во двор. Солнце уже светило сверху – день стоял открытый, как часы без стрелок. В доме было тихо, на кухне мать чистила картошку.

– А где Даня?

– Куда-то уехал на велосипеде, не сказал ничего.

Тенишев улыбнулся. Он почему-то вспомнил, как давно, еще в детстве, будучи виноватым, пропадал где-то подолгу, пока не накапливалось в долгом времени прощение родителей.

Он ходил по комнатам, и казалось, что он приехал домой только сегодня: что-то новое появилось в приглушенном покое неподвижного запаха своего дома. Он вдыхал этот запах, удивляясь себе. Ведь всегда, всю жизнь до этого так хотел различить его – и не мог, хотя в чужих домах сразу же безошибочно определял, как собака, настроенность жилища: это было первое чувство, по которому он принимал другую жизнь.

И вот наконец он почувствовал запах, в котором вырос сам. Всего стало больше, все предметы двоились: книги на полках словно покачивались на своих местах, зеркало выпячивалось, стараясь вобрать в себя все пространство комнаты, по которой ходил, словно себя видел со стороны, другой, на какую-то часть отличимый от него человек.

«Наконец я повзрослел и спокойно привыкаю ко всему новому, что появляется во мне. Повзрослел, словно стал своим старшим братом, не заметив этого мгновенного перевоплощения».

Он вдруг подумал о Дане с жалостью, беспокойством, с каким думают о внезапно заболевшем.

Неужели этот искренний, открытый, как казалось, человек может специально, даже пусть в шутку, забросить наживку в виде этого письма, чтобы быть причиной ненужных сомнений? Интересная шутка интересного человека, и жалко его, дернувшего и натянувшего тоненькую ниточку между понимающими друг друга людьми, зазвеневшую вопросами и несуществующими ответами.

Даню он увидел в дрогнувшем от стука двери зеркале. Не оборачиваясь, Тенишев долго смотрел на него, одновременно видя и свое отражение.

– Посмотри, какой неожиданный получился образ человеческого общения: стоят два человека у зеркала и разговаривают с отражениями друг друга.

– Да, интересно.

– Хорошо бы всегда иметь перед собой такое зеркало. Добавилось бы искренности, или наоборот, стало бы легче что-то скрывать – как ты думаешь?

– Понимаешь, я писал как бы себе – пошутил сам с собой, а тебе просто дал почитать. Мне показалось, что ты неправильно все поймешь.

– Да, конечно, ты же знаешь, что об этом нельзя написать.

– О чем?

– Я не знаю, как это назвать – о самом настоящем, что ли. Как только брезжит что-то настоящее, ты знаешь, что об этом нельзя написать. Помнишь, ты же мне так сказал, и я запомнил эти слова как правило.

– Я не помню. Может быть, я тогда тоже имел в виду себя. Мне – нельзя написать. Тебе – все можно, ты хочешь только того, чего мне нельзя.

– Мне кажется, ты продолжаешь писать свое письмо.

– Я думаю о том, что нам пора поссориться. – Даня улыбнулся. – Чтобы отдохнуть друг от друга.

– С тобой не поссоришься. Вообще – ничего не надо. Как только начинаешь что-то говорить со слова «надо», значит, как раз этого и не надо. – Тенишев тоже улыбнулся. – Значит, скажи: «Нам не надо ссориться», – и обязательно поссоримся. А ведь действительно надоело как-то по-дурацки шутить. – Он не удержался и добавил: – Это – не события.

– А вот это я помню и удивляюсь, как ты всякую мелочь запоминаешь. Словно хочешь наизнанку все вывернуть. Все-таки во многом я прав в своем письме.

– Ну вот и попался. Осталось тебе только надписать на нем имя адресата – мое. Ладно, я не обижаюсь: кто еще нас поймет, кроме нас самих. Тоже мне, нашлись Лермонтов с Грушницким.

– Ты интересно оговорился. На самом деле – Печорин.

– Какая разница. Их вместе – трое. Как нас с тобой. Знаешь что, пошли к бабушке моей сходим вместе. Ты ведь у нее еще не был?

– Почему к бабушке?

– Помнишь, я тебе рассказывал о старухе, к которой я как-то зашел, когда в городе квартиру искал? Тогда ты и сказал, что об этом нельзя написать. Наверное, та старуха напомнила мне бабушку. Вот и сходим сегодня к ней вместе. Она семь лет уже не встает, упала с лестницы и вот уже семь лет лежит. Я часто думаю о том, во что может превратиться жизнь за семь лет, когда человек прикован к постели. Тебе хочется прекратить нашу болтовню? Пойдем – и нам будет стыдно.

– Ты пойдешь туда специально, для того, чтобы стало стыдно? Как это удобно – наверное, и идти недалеко?

– Да, тебя не обскачешь. Ты делаешь мгновенные выпады.

– Да, наверное. Знаешь, я понял, что я могу нас поссорить, а ты – нет. Правда, не знаю, что лучше. Ни то, ни другое не может быть лучше. Пойдем к твоей бабушке, если ты не передумал.

– Да, и ты будешь наблюдать. Меня, себя – и вообще, тебе не страшно, что ты только это и умеешь?

– Но ты же хочешь со мной соперничать в этом – не надо, не надо уметь наблюдать. Ты крайний, ты живешь как бы изнутри – ты так ведь о себе думаешь? Я сегодня утром увидел твое счастливое до глупости лицо, когда ты в лес направлялся, и это было смешно.

– И ты решил дать мне письмо – охолонись, мол, подумай о том, что волнует умных людей.

– Я устал от нашего разговора. Ты заметил, что мы уже запутались, кто из нас говорит, а кто слушает. Значит, я все-таки поссорил нас.

– Мне все равно.

Даня вышел из комнаты.

Тенишев сел к столу. Перед глазами было окно, как в детстве, и все в комнате не изменилось за годы, разве только выцвел внутренний воздух. Нет, скорее это был сумрак, в котором свет жил, как домовой. С детства Тенишев и представлял домового не существом, а растворенным духом – даже детского обмана он не перенял из сказок.

За этим столом он делал уроки, читал книги и сейчас подумал: неужели взросление, которого так ждал в детстве, обернулось теперь нелепыми в своей бесконечности разговорами? Почему так много сил, опыта, который всегда хочется собрать горстями перед собой, чтобы взглянуть на него – что такое опыт? – тратится на пустую дуэль с человеком, который, наверное, только этого и ждет все время, только этим и живет? И поэтому кажется, что вся жизнь превратилась в колебание маятника, в крайних точках которого видишь себя.

В соседней комнате, за закрытой дверью, струился тихий разговор. Разговаривали Даня с матерью. Тенишев удивился легкому переходу Дани от одного разговора к другому – лишь только дверь была границей этого перехода – и с какой-то детской обидой подумал о том, что и там, в той комнате, Даня занял его место.

Тенишев прошелся по комнате, прислушиваясь к голосам за дверью.

«Я подслушиваю – как все странно, и как странно идет здесь жизнь с тех пор, как я привез сюда Даню. Ничего не происходит, а мне кажется, что густеет воздух, нарастает какое-то напряжение вокруг меня и во мне самом, и так похоже на то, что я читаю книжную страницу, не глядя в текст, а стараясь просветить своим взглядом книгу насквозь. Так можно сойти с ума».

Тенишев вдруг вспомнил, как в детстве – и это укрепилось в воспоминаниях, рассказах родителей о его детстве – сказал о ком-то, о ком родители только что говорили: «Он с ума сошел», – «Он туда с ума сошел». И показал рукой, куда ушел человек.

«Да, я туда сошел с ума, куда только что вышел Даня, за дверь, за которой стараюсь расслышать слова, и кажется, что я сам сейчас там нахожусь».

Мать рассказывала о нем. Тенишеву казалось, что он впервые слышит, как мать говорит о нем с чужим человеком. И это был не разговор: в то время, когда должен был говорить Даня, повисала пауза, которую мать не выдерживала и вновь продолжала говорить, словно Даня уступал ей свою очередь.

– Кроме меня еще никто не знал, что он должен будет родиться, я сказала мужу об этом, и мы подумывали уже о том, чтобы к акушерке обратиться. Времена тяжелые были, а у нас уже тогда трое старших выросли, я подумала, трудно будет опять маленького растить. В ту ночь приснилось мне, будто я держу в руках ружье и хочу прицелиться в маленького мальчика в красной рубашке. А он прячется за бочку, приседает за нее, я уже и о ружье забыла, хочу лучше рассмотреть лицо мальчика и знаю, что он боится меня, не хочет показаться, прячется. Проснулась утром, мужу рассказала, потом побежала к своим подругам – самые лучшие у меня подруги были, Сима и Роза, – им рассказала, и они стали меня ругать. Что ты, мол, надумала, это он ведь боится, что ты не родишь его, и к акушерке надо идти, только не с глупостями своими, а чтобы обязательно родить. Так что я Ваню еще до его рождения увидела. А в три года заболел он сильно – воспаление легких. Врачи сказали, что только пенициллин может спасти. И я опять к своим подругам. Пока Сима меня успокаивала, Роза куда-то к своим сбегала, принесла лекарство, даже врачи удивились, как так быстро можно было в нашем райцентре достать этот пенициллин. Хотя сейчас мы с подругами и редко встречаемся, но они всегда спрашивают: как там наш мальчик в красной рубашке?

Даня все так же молчал, и Тенишев в наступившей паузе распахнул дверь. Мать поняла, что он слышал ее рассказ, виновато улыбнулась:

– Вот, рассказываю твоему другу…

– Я слышал. Сейчас Даня вспомнит, что в нашем райцентре у него есть две тети. Поедем в гости – к тете Розе и тете Симе. Даня любит такие сюжеты.

Даня улыбался, глядя на мать, словно прося извинения за Тенишева.

– Мама, мы и так дружим с Даней, не надо еще добавлять своих подруг. Наверное, родился бы я и без них.

– Мне просто стыдно за тебя. Ты такой нервный в последнее время стал. Вот и Даню стараешься обидеть. Надо спать ночами. Свет до утра в твоем предбаннике горит, ты там думы думаешь, потом ходишь злой на всех. Ну все, садитесь за стол.

– Я к бабушке собирался сходить. А вы пока поговорите.

Тенишев вышел на крыльцо. Впервые он чувствовал себя чужим в этом доме, и причина была не в разговорах, не в том, что Даня наблюдал его, не скрывая своего любопытства, – Даня всегда любил присутствовать рядом с человеком расстроенным, нервным, не понимающим своего состояния. Тенишеву уже и это стало безразличным, пусть себе забавляется молодая душа. Но он почему-то подумал, что уже никогда не сможет легко жить в этом доме взрослым, словно дом был родным только в далеком детстве, и это время прошло безвозвратно.

Здесь он в детстве любил будущую жизнь, и она не могла никогда быть названа словами. И вот уже наступила эта жизнь, это время, в котором нет обратного движения чувствам, и одиночество заставляет душу выдумывать слова, пустые и невесомые.

Захотелось побыть одному, хотя бы минуту. Он свернул во двор – шаги гулко отдавались в стене дома – и улыбнулся: осталось еще чувство, что дом живой. Но тут же с горечью подумал: а надо ли улавливать это чувство, если оно уже не так необходимо?

Дверь в предбанник была распахнута, и Тенишеву показалось, что внутри кто-то есть. Наверное, он не удивился бы, если бы увидел там себя или Даню: странным был весь этот день, и все уже казалось возможным. За столом сидела Тамарка, глаза ее блестели и смеялись.

– Побоялась сразу в дом зайти. Заглянула сюда, на старое место. А здесь все как год назад. Я и вчера ночью приходила, посмотрела с улицы на свет, только не стала навязываться, погуляла по деревне одна, пусто, все как повымерли, молодежи совсем нет, ты давно приехал?

Тенишев улыбнулся. Она могла так болтать без остановки, спрашивая и не дожидаясь ответа, совсем не изменившись за год. Как будто вчера здесь была.

– Ты откуда свалилась? Знаешь, ночью я бы не удивился, а сейчас – ну все перепуталось.

– Почему сам не зашел, тебе ж скучно здесь, после города?

– Правду сказать?

– А что?

– Ничего. Я просто о тебе ни разу не вспомнил. Ни разу с тех пор, как приехал. Сейчас вот удивляюсь этому и думаю, вспоминал ли о тебе вообще за этот год.

– Ну и что? Что я, маленькая, я же понимаю. Ты сказал, что ни разу меня не вспомнил, а я не обижаюсь, даже наоборот, к тебе потянуло. – Тамарка взяла его руку, посмотрела на ладонь: – Хочешь, погадаю? Вот линия жизни, видишь, какая ломаная, прерывистая, чудом соединяется. И никого рядом, никого. А я твою ладонь помню, раньше не такие четкие линии были.

– Тебе кажется. Или лучше, как в песне: это я линии подправил ножом. Скоро не ладонь будет, а одна линия, прерывистая.

– Тебе расслабиться надо, ты же отдохнуть приехал. Давай в лес сходим, у костра посидим, выпить прихватим, ты же любишь так посидеть. Помнишь, все на небо смотрел?

– Да, как князь Андрей.

– Кто?

– Ты в школе училась? «Войну и мир» помнишь, хотя бы название?

– Фильм смотрела.

– Да я тоже больше актеров из этого фильма представляю, хотя книгу читал.

– Тоже, наверно, только фильм смотрел.

– Читал. Но кажется, что нет.

– Только я могу тебя терпеть! Неужели трудно сказать или да, или нет? А тебя не поймешь. Мне рассказывали, как в психушках проверяют: какое сегодня число, какое время года? Ты бы там ответил! Надолго бы залечили.

Тенишев усмехнулся:

– Я бы там переспрашивал: правду сказать?

Они засмеялись.

– А ты почему сюда зашел? Ноги сами шли?

– Правду сказать?

Тенишев уже не шутил, а просто произнес эти слова, почти не слыша их, провел ладонью по щеке Тамарки, потом коснулся ее груди, сел на топчан, ожидая, что она повернется к нему. Подхватился, выглянул в дверь и закрыл ее на крючок.

– Ты что, сейчас, днем?

– Сейчас ночь. Закрой глаза, – попросил он.

Он вышел один, услышал, как через минуту Тамарка негромко скрипнула дверью, вышла через двор на улицу.

В саду Тенишев прислонился к старому, почти без коры, стволу яблони, вдохнул побольше воздуха. Близость с Тамаркой казалась вызовом себе самому – вот так, после умствований, размышлений, которыми баловался. И он это точно знает, что баловался, ведь не был он до конца серьезным, не был самим собой ни в лесу, ни когда читал письмо Дани, ни в разговоре с ним, ни только что, с Тамаркой, когда проявилась самая подлая, как он считал, его черта: рвануться вперед, опередить себя в каком-то действии, чтобы казалось, что уже не отвечаешь за себя, чтобы проверить, как далеко еще можешь зайти, на что еще способен? И потом – стыд, и стыд не за то, что сделал, а за непонятную борьбу внутри себя, в которой сам никогда не побеждаешь.

Стоя под яблоней, прислонившись к ней так, будто замерял свой рост, как в детстве у притолоки, Тенишев думал о странности этого дня. Из всех подробностей, удививших его непривычностью, даже нереальностью, точно он был не участником этих сцен, а наблюдателем – и полученного от Дани письма, и разговора с ним, и встречи с Тамаркой, – выступал на первый план тот эпизод, когда он слышал, как мать рассказывала о нем.

Всегда странно слышать о себе слова близких людей, они особенно неправдоподобны, вызывают удивление: неужели таким меня представляют люди, с которыми, казалось, был всегда слит воедино, до полного единения чувств? Ничего не было в словах матери обидного, ничего выдуманного, но сказанные, услышанные, слова эти вдруг заставили Тенишева почувствовать себя окончательно одиноким, начинающим новую, неизвестную раньше жизнь, в которой он уже будет видеть себя со стороны, чужим не только для рядом живущих людей, но и для себя самого. Начиналось то мучение сдваивания, наложения чувств, когда любое слово и любая мысль становились уже одновременно и своими и чужими, и середины быть не могло, не могло быть суммы, сложения, совпадения.

Тенишев вспомнил, что уже долгое время не мог написать ни одной фразы, ни одного слова, в которых не чувствовалось бы подобного преломления смысла. Слова казались похожими на сухие листья, медленно поднимались их края и скручивались, при малейшем прикосновении готовые растереться в мелкие, до пылинок, частички. И странно: участником этих видений, похожих на галлюцинации, был Даня. Всегда представлялось его улыбающееся лицо, словно он говорил, не разнимая губ: «Об этом нельзя написать». И все разговоры с Даней, и молчаливые посиделки вдвоем тоже нанизывались на что-то главное, о чем нельзя было сказать. Казалось, Даня вовремя ускользал от этого запрета, предоставляя Тенишеву решать какой-то главный вопрос, который, как внутренняя неизвестная болезнь, грозил обернуться оцепенением и неподвижностью. Даня как будто настаивал на бессмысленности слов, действий, поведения – и одновременно говорил, сочинял стихи, находил сочувствие и искал его в людях. Тенишев подходил к жизни словно с другой стороны: сначала говорил, а потом видел бессмысленность слов, сначала любил, а потом видел свою пустоту и растворенность в этом чувстве, сначала действовал, а потом понимал, что даже в воспоминаниях его поступки исчезают во времени, в его перепадах и замысловатом движении. Раздражаясь от своей едва уловимой зависти, Тенишев все же признавал ее. Он завидовал Дане, хотя все же, себе в успокоение, считал его умение успевать чувствовать, запоминать жизнь только перенятым в наследство способом жить, без надрыва и лишних душевных затрат.

Однажды, на неожиданных похоронах однокурсника, Даня попытался философствовать о бессмысленности ритуала, о нелепости поездки нескольких человек в другой город, за сотни километров, чтобы поприсутствовать у края могилы, «на краю вечности». Тенишев оборвал его, чувствуя потом облегчение от своих слов. Он сказал, не стесняясь и не боясь высокопарности и неуместности, что в этом и состоит небольшой, но неизбежный долг. Присутствовать на похоронах, так же, как и ходить в больницу к больному, как говорить не задумываясь правду, как придерживаться без убийственного философствования всего нескольких заповедей, которые Дане должны быть известны больше, чем кому-либо, так как он, Даня, имеет к ним прямое – как сказал Тенишев, более древнее – отношение.

В глазах Дани появился испуг: то ли он испугался напора сбивчивых, почти злых слов Тенишева, то ли мысли, которую, конечно, понимал сам, но почему-то прятал от себя, боясь как раз простоты следования ей.

После этого разговора, когда возвращались с похорон, они не разговаривали всю дорогу, пока ехали в автобусе. Сидели рядом двумя истуканами, не отзываясь на призывы однокурсников выпить за помин души. Вскоре уже сзади рассказывались анекдоты – простая жизнь пошла своим чередом, смеялась над ними, и Тенишев думал, что Даня, слыша все это, злорадствует потихоньку, наблюдая такую нелепую иллюстрацию бессмысленности человеческих поступков.

С тех пор Даня словно задался целью, хотя и не назойливо, лишь от случая к случаю, доказывать Тенишеву, что в жизни не может быть соединения замысла и результата, желания и его осуществления.

Они ходили в филармонию на скрипичный концерт – Даня скучал и не скрывал этого, и после концерта предложил выпить вина в подворотне. С трудом пригубливая вино, Даня говорил:

– Ты заметил, как зал слушал музыку? Сквозь себя, не задерживая, и каждый в зале замечал скорее себя – за хорошим, пристойным занятием. Конечно, это все равно лучше, чем пить вино здесь, – он улыбался, передавая бутылку Тенишеву.

Тенишев хмурился, молчал, ждал, когда Даня уйдет домой, и вечер кончился тем, что Тенишев по дороге в общежитие допил всю бутылку, купил еще одну, выпил и ее и допоздна сидел на траве, на берегу реки, глядя на светящиеся окна, вспоминая одно место из концерта, когда смычки беззвучно взмывали вверх, и вслед за этим музыка замирала долгим выдохом утверждения печали, тоски и прощания. Тенишев был пьян, и ему казалось, что этой музыке сейчас не хватает его собственных слов, которыми он мог бы все объяснить.

Однажды они остановились на тротуаре, наблюдая, как прохожий в попытке перевести слепого через улицу попал в самую гущу машин. Машины проплывали единым потоком, гудели, не уступая пешеходам дорогу. Наверное, водители не понимали, что один из этих людей – слепой, не успевали заметить его черных очков. Даня смотрел на эту сцену долго, ничего не говорил, но и не спешил идти дальше, словно заставляя и Тенишева досмотреть до конца, чем же закончится доброе дело. Слепой уже трясся от страха, судорожно вцепившись в рукав своего мучителя и спасителя одновременно.

И Тенишева раздражало, что этот мальчик указывал, как учитель, на нелепую жизненную ситуацию, словно доказывая свою странную правоту. «Вот – видишь», – говорил взгляд Дани.

Иногда Тенишев жалел Даню – но натыкался на его улыбку встречного понимания и поэтому снисхождения. И Тенишев ловил себя на мысли, что эта улыбка и темные молчаливые глаза будут подстерегать его всю жизнь напоминанием слов: «Об этом нельзя написать».

«Чертенок, мелкий бес, – думал Тенишев о Дане. – И все-таки почему же я так упорно забираю себе все лучшее, делаю себя чистеньким и хорошим рядом с ним? Может, и Даня тут ни при чем, а я просто делю себя пополам и ту часть, которая неудобна и непонятна, называю Даней?»

Он знал, что встретит в бабушкиных глазах удивление – от той внешней жизни, которую внесет в ее дом. Если б можно было сейчас войти к ней тем самым маленьким мальчиком, который забегал сюда в детстве много раз за день, если б можно было стереть эту разницу, чтобы принадлежать вместе с ней одному и тому же времени. Но она одна осталась в том времени, а он – он входит сейчас в этот маленький дом, чувствуя, как его шаги, тяжелые и гулкие в земляном полу сеней, нарушают что-то бывшее здесь прежде. И он чувствует себя несуразно большим, несущим чужой вес, чужой груз накопленного и настоянного на другом воздухе времени. Он со стыдом понимает эту разницу между ними, словно свое предательство: бабушка сохранила его детство, осталась в нем, а он с трудом может его вспомнить.

Лицо ее радостно оживилось, она приподнялась на локтях и подвинулась повыше на подушке.

– Ваня. Редко заходишь.

– Я буду чаще, ба. Как ты?

– Все одно и то же. Одинаково.

– Может, тебя на улицу перенести?

– Не надо. Миша окно выставил, воздуха много. А на улице я все помню.

Тенишев помолчал. Он посмотрел на маленькое зеркальце, вмазанное в стену. Теперь надо было нагнуться, чтобы увидеть свое лицо.

– Никак не кончится жизнь.

– Ну что ты.

– Прошла, пролилась, как вода, и не соберешь. А не кончится.

– И не надо. Вспоминай, я тебе фотографий принесу.

– Принеси новых, своих. Я все думаю, дождусь я, когда ты сыночка принесешь ко мне. Только не смогу нянчить.

– Дождешься и сыночка, и понянчишь еще. Я только не буду специально торопиться, так? – Тенишев со стыдом вспомнил встречу с Тамаркой.

– Учись, не торопись. Я дождусь.

– Я пойду? Мы потом с другом к тебе зайдем.

– Заходите. Наверно, похож на тебя твой друг. Может, он стесняться будет?

– Зайдем, ну что ты.

Тенишев вышел.

Кого мы любим больше: себя или тех, кого любим по-настоящему?

Даня уезжал утром. Было похоже, что начинается не летний обычный день, а какой-то забытый праздник, который объясняет тайный смысл общего настроения, разлитого в прохладном ясном воздухе. Прокатилась череда одинаковых дней, начиналось новое ожидание, и Тенишев думал, что это чувствует не только он, но и Даня.

Почти всю ночь они просидели за столом в предбаннике, выпили вино. Тенишев несколько раз порывался сходить в дом, принести водки, но Даня не захотел: «Какая разница?»

– Пока жить не торопишься, всегда опаздываешь на несколько дней, – сказал Даня.

– О чем ты?

– Надо было уехать раньше.

– Не в этом дело, свое настроение не вычислишь.

Тенишев боялся, что сейчас скажет о том, как не нравится ему это прислушивание Дани к себе, к своим чувствам, старание выстроить жизнь с наименьшими затратами на неудачи, несовпадения. Он боялся, что скажет о том, что вся жизнь заполнена утратами, от которых не уберечься. Он почему-то вспомнил, как написал совсем недавно фразу: «Горе упрощает жизнь», – после которой задумался и не знал, что писать дальше в подтверждение этих слов. И сейчас не знал, что может сказать Дане вслух.

– Понимаешь, когда что-то утверждаешь, появляется чувство досады на самого себя, – сказал Тенишев. – В последнее время я начал бояться ясного и отчетливого понимания – людей, себя, своих чувств.

Даня усмехнулся:

– Я это заметил.

– Дело не в этом. Я вот боюсь начинать со слова «надо», этим словом начинались почти все мои страницы в дневнике. Большевизм сплошной: сначала надо почту и телеграф, потом мосты…

– Просто слово «надо» следует заменять чем-нибудь, например, «хорошо бы…». Представляешь, хорошо бы почту и телеграф, хорошо бы потом мосты…

– И ничего бы не получилось у них.

– Вот и хорошо. Хорошо бы.

Они улыбнулись – в последний раз перед прощанием.

8

Общежитие было тем зданием, которое Тенишеву всегда хотелось обойти стороной. Он часто так и ходил вокруг, медленно накапливая необходимость возвращения. Парк был неподалеку, и в теплые дни Тенишев просиживал на скамейках часами, переходя от одной к другой. Когда проходили через парк с Даней, Тенишев смотрел на эти скамейки, на которых раньше сидел один, и ему казалось, что оттуда он провожает взглядом себя и Даню, идущих неторопливо мимо. И подолгу сдерживал себя, чтобы не оглянуться.

В один из вечеров они шли быстро, и Тенишев поначалу был уверен, что они разыгрывают друг друга. Но они шли и шли, и он уже не решался прекратить эту неожиданно возникшую затею. В шутку он предложил отвести Даню в общежитие к Гале, именно так и сказал: отвести. По лицу Дани нельзя было понять, обиделся он или, наоборот, втайне ждал такого предложения, – только какое-то странное отражение промелькнуло в глазах. Он вдруг стал настойчивым и сказал:

– Пошли. Припадка не случится.

– Какого припадка?

– У Чехова рассказ так называется.

– Скорее, ты Митю напоминаешь.

– Карамазова?

– Бунинского.

Тенишев понял, что больно задел Даню, но тот лишь улыбнулся, сказал:

– Ну так идем?

Шли быстро, наверное, чтобы больше не разговаривать.

Черт знает что, любую ситуацию он сравнивает с чем-то, известным раньше, – ни радости в этом, ни удивления, – думал Тенишев, ощущая какую-то раздражающую жалость к Дане.

Когда пришли в комнату Тенишева, он сказал:

– Подожди, я схожу за ней.

Даня встрепенулся:

– Ты сюда пригласишь?

– Позову. Не к ней же идти. А ты как будто случайно ко мне зашел.

– А ты говорил ей об этом, ну, обо мне?

– Да она сама только о тебе и расспрашивает.

– Ты надо мной пошутил.

– Конечно, все это глупо. Но, в конце концов, можешь сам зайти к ней.

Тенишев уже начинал злиться. Получалось, что он уговаривает Даню.

– Ладно, я схожу посмотрю – может, ее и нет.

– Смотри, не задержись там.

Тенишев шел по коридору, и в его ушах звучали последние слова Дани.

Галя была одна в комнате – сидела на кровати и читала, укрывшись пледом.

– Ой, а я как раз думала, что ты придешь сегодня.

– Я пришел. – Тенишев улыбнулся. – Читаешь?

Она захлопнула книгу, уютно съежилась:

– И чем же мы заняты последнее время? Решением вечных вопросов? Поделились бы ответами.

– Вопросы, волнующие меня, требуют исключительной серьезности. – Тенишев попытался скорчить трагическую гримасу, поддерживая ее шутливый тон. – Дело в том, что жизнь проходит мимо, как бесконечный товарняк.

– А нам бы хотелось быть пассажиром скорого?

Тенишев протянул руку и погладил ее по щеке. И вспомнил, как когда-то на картошке сидели всем курсом, отдыхая, на краю поля, на траве. Он оказался рядом с ней, и почему-то потянуло прислониться головой. Он коснулся ее плеча, она замерла на секунду, обернулась, посмотрела в глаза. Потом, вечером, встретились, ничего не говоря друг другу, и долго молча целовались. Перед тем как они разошлись по домам, она спросила:

– А почему ты так ко мне прислонился тогда?

Он улыбнулся и ответил:

– Не знаю. Просто захотелось.

Однажды он попытался сказать, как ему хорошо и просто с ней, но она прошептала: «Не надо», – обняла сильно и так долго поцеловала, что он сразу почувствовал, будто проваливается вслед за ней в забытье, похожее на сон, где вместо слов – ясные и простые значения. Она и говорила всегда шутливо, как будто оберегая себя от страха перед невозможностью произнести что-нибудь без обмана и неточности. И чувствовала любое его желание, предугадывала любое движение. Ночью, когда им удавалось остаться одним в его или в ее комнате, они лежали, прижавшись друг к другу, и как только Тенишев хотел пошевелить рукой, Галя незаметным движением прислонялась головой к ложбинке у его плеча, и Тенишев с удивлением думал, что мгновение назад он хотел именно этого, сам того не осознавая. Тенишеву казалось, что она принадлежит той его тайной, странной жизни, которую он всегда ощущал рядом с собой.

Иногда они уезжали на электричке в лес, бродили там подолгу, вслушиваясь в шум деревьев – воздух над ними светился в редеющих кронах, среди прозрачных на солнце листьев. Однажды им открылась с обрыва, над которым они остановились, березовая роща на пологом холме. Глядя на слитность вершин, с которых в медленном общем вздохе слетали желтые листья, он сказал, что деревья дождались наконец настоящего покоя и прощаются с каждой уходящей минутой накопившейся усталости.

Галя почему-то отчетливо проговорила каждое слово:

– Как ты всем даришь свои чувства. Даже этим березам. – И в ответ на его удивленный взгляд добавила: – Прости. Я просто о другом думала.

Он взял в ладони ее лицо, шутливо спросил:

– О ком это другом? О ком это ты думала? – и тихо поцеловал в губы.

Незакрытые их глаза встретились впервые в странном ожидании, похожем на подглядывание, и это на мгновение почувствовали оба.

Он обнял ее крепче, они стояли у дерева, прямо перед глазами была кора с глубокой мшистой поверхностью. Тенишеву показалось, что он смотрит откуда-то сверху на бугристое поле, и он не удержался, провел ладонью по коре, потом осторожно по ее щеке. К щеке пристали пылинки, частички мха, и он своей щекой прижался к ним, чувствуя свежую прохладу ее лица, вдыхая живой смешанный запах ее волос и дерева. Они стояли так долго, и вдруг он почувствовал, что она потихоньку хочет отстраниться. Это еще не появившееся движение заставило его оцепенеть, и долго он не мог разжать руки, в воображении боясь, что даже небольшое пространство между ними разъединит их навсегда.

Однажды он сидел в читальном зале у окна и увидел, как она вышла в окружении однокурсников из учебного корпуса. Хлопьями падал снег, компании было весело, все смеялись. Он всматривался туда, искал ее лицо, мелькающее за взмахивающими руками. Кто-то поскользнулся, забегая вперед – они кружились одним клубком, двигающимся по тротуару, – и он подумал с неприятным чувством, что они неразличимы и похожи, и там, среди них – она. Хотелось, чтобы она остановилась, помахала им рукой и пошла в другую сторону – пусть еще оглянется, с уже погасшей улыбкой, немножко печальной, с воспоминанием о чем-то своем. Но они шли вместе, кто-то подхватывал снег, бросал. Когда они скрылись – окно не позволяло больше ничего увидеть, – ясная, почти детская обида сковала его. Он сидел не мигая, снег падал все гуще, плотнее, с новым звуком проехал отходящий от остановки троллейбус… Он подхватился, быстро собрал сумку, схватил с вешалки куртку и выскочил на улицу. В переход спускаться не стал, перебежал улицу между машинами. Ему хотелось почему-то не нагнать их, а лишь приблизиться настолько, чтобы еще посмотреть, как они будут идти так дальше. Впереди был уже выпуклый мост, по которому шли люди. «Может, они подземным переходом пошли», – Тенишев вернулся, но их не было. Уже не бегом, а быстрым шагом он пошел к трамвайному кольцу. На остановке было пусто, наверное, только что отошел трамвай. Он увидел, что держит шапку в руке, надел ее на заснеженную голову. Он усмехнулся и медленно пошел обратно. Обида не проходила. И немного смешно было: он понимал, они не договаривались о встрече, она не знала, что он их видел, – все это он понимал, – но было странное, чужое чувство, будто Галя обманула, и он неожиданно увидел этот обман – даже представились чуть испуганные, непонимающие ее глаза.

После этого дня Тенишев сам стал избегать встреч с ней, словно вступил в странную борьбу с собой. Тянуло зайти в ее комнату, столкнуться как бы случайно где-нибудь в коридоре или на улице – и несколько раз он видел Галю издалека, но тупая боль сидела в нем, не отпуская, и пересилить эту боль и досаду не удавалось. Если Галя была не одна, Тенишев даже ощущал непонятное удовлетворение, словно убеждался в том, о чем ему рассказал кто-то посторонний. Было в этом что-то похожее на слежку за близким человеком после сплетни, в которую, конечно же, не веришь, но она притягивает, утомляет, делая всех окружающих опостылевшими и до конца чужими.

Она пришла сама, когда он сидел в библиотеке, подсела к нему.

– Что-то случилось? – она заглянула, наклонившись, в глаза.

– Нет, а что?

Он сам понимал, что хочет так же спросить себя, и от этого вопроса уже ясная злость начала подниматься в нем молчанием.

– Ты какой-то странный в последнее время. Хмурый, как лишний человек.

Наверное, ей хотелось, чтобы он ответил привычно шутливо.

– Нет, почему лишний. Сам по себе – разве лишний?

– Сам по себе? А я?

– И ты сама по себе.

– Что с тобой, почему ты злишься?

– Да нет, со мной все в порядке, просто не хочу тебе портить жизнь. Повседневную. Столько радостей вокруг.

Тенишеву не нравилось, как он говорит, он казался себе чужим, но не мог пересилить себя, и это лишь усиливало тупое раздражение, запекшееся где-то в груди.

– Ладно, оставь меня одного. – Он услышал проскользнувшую просящую, миролюбивую интонацию и неожиданно добавил: – Продолжай веселиться.

– Веселиться?

Она смотрела широко открытыми глазами, и Тенишев ясно почувствовал, что она действительно ничего не понимает, но все равно не мог уже остановиться.

– Да, веселиться, просто жить. А я пока посижу здесь.

Галя встала и медленно пошла к выходу. Хотелось догнать ее, сказать, что пошутил, но словно держал его кто-то, оставляя возможность лишь провожать ее взглядом.

Потом он шлялся по улицам, заходя в какие-то кафе, выпивая то водки, то кофе, то вина, но не пьянел, и тягостное настроение не покидало его. Смотрел на людей, и все казались ему играющими свои неестественные роли. Было странное ощущение, что эти люди живут под чужими именами, а свои настоящие оставили где-то в другой, далекой жизни. Поднимаясь по лестнице в общежитии, он посмотрел на пролет, ведущий к ее комнате, и все-таки не поднялся туда.

Постепенно, со временем, они опять стали встречаться и так же целовались, и он оставался у нее в комнате, если соседки ночевали в другом месте. Но это уже походило на обычную студенческую связь – парой, и Тенишев с удивлением заметил, что таких пар в общежитии много: ну вот, сошлись, а почему бы и нет, и они ничем от других не отличаются. Они так же шутливо разговаривали, но уже не было в интонациях прежней искренности и открытости: все слова окрашивались одинаковой игривостью и притворством, которое чувствовали оба.

Тенишев стал видеть ее в компаниях незнакомых людей. Однажды увидел в кафе – сидящий рядом с ней мужчина с актерской внешностью положил руку на спинку ее стула и, когда за столом смеялись, незаметно поглаживал ее плечо. Галя обернулась и встретилась взглядом с Тенишевым. Он выпил у стойки рюмку водки и быстро вышел.

Сейчас Галя смотрела на него, и глаза живо и озорно блестели. Накрытая пледом, который сжимала кулаками у подбородка, она казалась совсем маленькой.

– Ты похожа на куколку. Неваляшку, – сказал он.

– А ты на ваньку-встаньку.

– Да. Это одно и то же. Говорят, что люди похожи на зверей, а видишь, можно сказать, что каждый похож на игрушку.

– Ты сейчас продолжишь: в руках судьбы.

– Да, в руках судьбы. Ты всегда читала мои мысли. И ты сейчас скажешь: что ж, забавное чтение.

– Интересное.

Тенишев понял, что они уже заводят друг друга. А ведь когда-то было счастье одинаковых чувств, общего взгляда, который превратился сейчас в насмешливое наблюдение друг за другом. Стало стыдно за то, что он затеял. Неожиданно для себя придумав эту встречу Дани с Галей – так когда-то приводили гимназистов в номера, – Тенишев, наверное, пытался предстать перед ней настолько ничтожным, чтобы их отношения наконец прекратились. Странно, но он почти ненавидел сейчас Даню за то, что тот согласился участвовать в глупом спектакле.

– Интереснее всего то, что у меня в комнате сидит Даня, которого я привел к тебе на свидание. Я пришел испросить, так сказать, твоего согласия, – неожиданно для себя сказал он.

Галя улыбнулась.

– Шутка?

– Да мы и шутим-то всегда серьезно. Я правду говорю, не сейчас придумал. Мы и шли сюда так решительно. Хотел бы я увидеть нас со стороны и знать при этом, с какой целью вышагивают эти двое, – я бы умер со смеху. Жалко, что один из них был я.

– Жалко. Ты серьезно?

– Ты хочешь, чтобы я все время шутил?

– Мог бы просто прийти и сказать, что не хочешь больше меня знать.

– А ты этого ждала?

– Уже все равно. Не решался без этой остроумной выходки?

Тенишев зло усмехнулся:

– Не помню. Смеясь, расстаюсь со своим прошлым. Ладно, я пойду.

– Подожди. – Галя отложила книгу и поднялась с кровати. – Хочется, чтоб ты запомнил свою глупость. Я пойду к этому мальчику. А ты погуляешь в своем парке и будешь представлять, что у нас там происходит.

– Не надо.

– А ты себе говорил: «Не надо»? Когда вы шли сюда? А он тебе не говорил? Я так и знала, что он намекнет тебе на твои «бездны»! Смешно.

Тенишев смотрел на нее, ошеломленный, ему хотелось ее помощи и понимания, но видно было, что она уже решилась на безжалостную расправу, и остановить ее невозможно. Он вздохнул, оборачиваясь к двери:

– Ох, не гожусь я на такие роли. Ухожу. Ты права, действительно в парк пойду. Один.

– Вот-вот, один. Убегай. И его бросай – на меня.

– Спасибо. Пока.

Даня встретил его испуганным взглядом:

– Поссорились? Пошли, я извинюсь, объясню – ты что, все сказал ей?

– Конечно. Подожди, она и сама придет. Что хочешь, то и говори. Я один хочу побыть. Позвоню потом.

Тенишев поспешил выйти, чтобы Даня не успел опомниться.

В коридоре он замедлил шаги, еще надеясь встретить Галю. Но открылся лифт, он вошел и нажал кнопку первого этажа. И вправду казалось, что он убегает.

Тенишев быстро добрался до парка и уже медленным шагом вошел в ворота, будто здесь ожидало спасение. Ощущение, что весь лишний груз жизни нес он сейчас на своих плечах, превращало этот день в подобие сна – и казалось, так близка возможность очнуться.

«Нет, не гожусь я на роль человека», – подумал он откуда-то всплывшие слова. Он хотел иметь друга, хотел любить какую-то несуществующую Галю, которая скрывалась под маской Гали настоящей. Почему и то и другое оказывалось невозможным? Только в полном одиночестве он понимал свои чувства, которые умирали, встречаясь с чувствами непохожих на него людей. Похожих на него нет. Притворство невозможно.

Тенишев подумал, что вся жизнь состоит из ситуаций, подобных сегодняшней. Никогда не верилось, что он является их участником, как не верилось никогда по-настоящему, что он живет на самом деле.

Во всем, что произошло, Тенишева поразила не глупость соткавшейся вдруг ситуации, не завораживающая странность действий – ведь никто не знал, ни он, ни Даня, дойдут ли они до общежития или, рассмеявшись, повернут назад, хотя бы в этот же парк. Его ошеломила простая мысль, что он не будет никогда и никем понят. И поэтому никто и никогда не будет знать его настоящего, того Тенишева, знает которого только он сам. Настоящим быть невозможно. Он вдруг с ужасом об этом подумал, как будто внезапно понял свою неизлечимую и вечную болезнь.

Тенишев вспомнил, как писал родителям письма. Они ждали от него «весточки» – жив, здоров. Можно было и не писать этих писем, ведь он часто приезжал домой. Но он увлекался, и письма, за исключением первых и последних строк, где он сообщал необходимые для родителей сведения, напоминали скорее страницы дневника. Он писал о жизни, о людях, о своих переживаниях и сомнениях… В ответных письмах родители просили приехать поскорее, при встрече стеснялись, отводили глаза, и это было похоже на то, будто они знали о каком-то странном и тяжком его грехе, тайной болезни, излечить которую они не в силах.

Переписка прекратилась сама собой: то ли Тенишев успел высказаться, то ли уловил страх родителей и снял с их плеч лишнюю ношу, притворившись обычным молодым человеком, их сыном.

9

В кафе, кроме Тенишева, никого не было. Только за стойкой, негромко переговариваясь, шелестели невидимыми бумагами два человека. Один из них, официант, поймав взгляд Тенишева, подошел к столику.

– Вообще-то мы не работаем, я и табличку на дверь уже повесил.

– Вы не сказали.

– Да мы поняли, что вы приезжий, ладно, думаем, пусть посидит, если недолго.

– А что, уже долго? – Тенишев почему-то оглянулся на пустые столики.

– Да уж. Как-то странно вы выглядите, мы не стали беспокоить. Сидит человек, мы отчет подбиваем. У каждого свое.

– Да, у каждого свое. Я вот хотел друга повидать, а он уехал далеко и навсегда.

Тенишев сразу пожалел, что это сказал. Словно проговорился. Он боялся, что сейчас завяжется долгий разговор. Но официанта ждали дела. Он оглянулся и понимающе подмигнул:

– Ничего. Значит – решился. Я думаю, там ему будет не хуже, чем здесь.

Тенишев молча пожал плечами – «наверное».

– Может, еще чего принести?

– Ну, если можно, то еще коньяку. С кофе.

– Закусывать надо, – улыбнулся официант.

– Это я сделаю дома.

– Ладно. Только до дома еще добраться надо.

– Доберусь. Спасибо за понимание. – Тенишев с улыбкой кивнул.

Покручивая рюмку, он думал о странности этого дня. Короткий разговор с официантом заставил Тенишева с удивлением взглянуть на себя со стороны. Он пьян? Вряд ли: небольшие обжигающие глотки коньяка оставались лишь привкусом на губах. Так что же происходит с ним? Целый день он вспоминает и вспоминает свою жизнь, как старик или как человек, вдруг оказавшийся в заточении, оторванный вдруг от реальности. Такого с ним никогда не было, и он даже сейчас до конца не верит, что день прошел в бесконечных, наплывающих друг на друга воспоминаниях, в полном одиночестве и в молчании, в котором все же подразумевался несуществующий собеседник. Может быть, готовность к долгому разговору с Даней, встречи с которым не произошло, заставила Тенишева часами молча беседовать с самим собой, и эти беседы превратились в воспоминания? Он чувствовал какую-то удвоенную усталость, будто утомил долгим разговором не только себя, но и незримого собеседника, который сидел напротив него и ушел сейчас ненадолго, отодвинув мешавший встать стул.

Тенишев расплатился и вышел, так и не поняв, сколько времени он провел в этом кафе.

Уже совсем стемнело. Он позвонил матери Дани и сказал, что остановился в гостинице. Она уговаривала Тенишева переночевать у них, но он вежливо отказался. Он решил, что и без того своим приездом, сам того не желая, заставил ее по-новому пережить расставание с сыном.

Тенишев неторопливо шел в сторону вокзала. Прошедший день напоминал затерянное среди бесконечных болот озеро, которое он однажды видел с большой высоты, пролетая в самолете. Из озера расходились маленькие щупальца-ручейки, петляющие по болоту и сверкающие под солнцем. Их было много, они терялись среди редколесья, не набирая в болоте силы. И Тенишев подумал: как похожи эти ручейки на воспоминания, которые из прошедшего дня растеклись по прошлой жизни, и ни одно из этих воспоминаний не стало похожим даже на небольшую речку, оформившую свое русло. Как заблудившийся рыбак на маленькой лодке, Тенишев старался выплыть из озера по каждому из ручейков, но вода теряла глубину, и приходилось вновь и вновь возвращаться. Мало одного дня, даже самого бесконечного, для воспоминаний – хватит ли оставшейся жизни? И разве можно выплыть из этого озера, даже если вдруг прорвется оно в одну сторону широкой рекой со втягивающим течением? «Куда – плыть?..»

Тенишев просидел на вокзале до утра. Первый автобус повез его по той же дороге, по которой они ехали когда-то с Даней, – в деревню, где он вырос.

10

Тенишев стоял посреди шоссе, пронизывающего деревню насквозь, и смотрел, как долго, до самого горизонта, уменьшается автобус.

Улица была пуста и в одну, и в другую сторону. Тишина вбирала в себя время. Застыли деревья, обозначающие улицу, домов на ней не было – вместо них остались пятна светлого песка.

Все виденное было иллюстрацией того знания и предчувствия, которое поселилось в его душе в далеком детстве.

И Тенишеву вдруг на мгновение показалось, что он знает, почему в последние годы не мог написать об этом ни одного слова. Все видимое было пространством умирания, и здесь не было места словам, они тоже умирали. «Об этом нельзя написать», – наконец вспомнились слова. Нельзя написать, нельзя сказать. Не о выселенной деревне, накрытой невидимой радиацией, не о пустынности места и о самом месте, а об умирании, о смерти нельзя сказать ничего. О ней можно говорить на ее языке – языке молчания, обратном языке, который никому не известен. И даже молчание живущего человека кажется нехитрым инструментом защиты от неведомой, полной немоты, в которой таится этот обратный, отрицающий язык.

Ноги приросли к земле. Тенишев со страхом подумал, что если не сдвинется сейчас с этого места, то и останется навсегда в неподвижности, исчезнут чувства, исчезнет он сам. Земля притягивала с такой силой, будто в нем собралась вся его жизнь, ненужная, накопленная по всем годам, дням, мгновениям.

«Вот – тяжесть жизни», – провернулись в голове слова.

С трудом передвигая ноги, он побрел по мертвой улице, которую однажды назвал в своем рассказе уходящей. Странный стиль пророчества продиктовал ему тогда это сочетание двух слов. Казалось бы, требовалось объяснение, обстоятельство места, причины: уходящая вдаль, в небытие. Но это объяснение не всплыло тогда, не прояснилось, его и не могло быть. И уходящая улица стала ушедшей. Так сбываются необъяснимые сны, не допускающие точных слов и определений, так восстанавливается ускользающий смысл прошлой жизни, пролившейся, как вода, без восстановления капель, формы, без обратного движения.

Почему-то представилось лицо Дани. «Что, пошутила жизнь, показала свое жало? – словно говорили его смеющиеся глаза. – А ты говорил о клейких листочках, хотел думать о самом главном в этой жизни – вот твои листочки, вот твоя жизнь. Не избежал ты своей участи, которую я видел в тебе с самого начала».

«Ты же знал, что я не старался этого делать».

«Да, ты помнишь, объяснял мне, как работает плуг, зарываясь в землю? Дальнейшее движение все глубже и тяжелее».

«Да-да, ты прав, только дай мне пройти».

За поворотом, на самом краю бывшей деревни, оставалось несколько нетронутых домов.

Когда-нибудь желание возвращения превращается в обязанность. Обязанность превращается в закон, закон – в невозможность, и чем все это кончается? Все начинается хорошо и кончается плохо, и жизнь, начинаясь с детства, легка, но с годами незаметно превращается в трудную обязанность, невыносимое соединение острых углов.

Вот Тенишев возвращается домой, и если бы он мог идти сейчас по улице в совершенном молчании, не думая ни о чем, это выглядело бы обыкновенным посещением своего дома, в котором не был он, как кажется, давным-давно. Но он думает, разговаривает молча с собой и в этом разговоре все больше и больше запутывается, не зная, где притворяется, где играет, где нащупывает искренность и правду. Скорей бы дойти до дома, где будут радостные возгласы и скрип дверей, где начнется внешняя, обычная жизнь с обычными словами. Там отец с матерью, и встреча с ними будет совсем не похожа на картину возвращения, которую он много раз до этого представлял.

Значительность событий – в собственных мыслях о них, и всю жизнь можно перевести на обычный язык, без напряжения и раздражающей яркости красок. Обычный язык – сказанные слова. Сколько раз Тенишев поражался тому, что освобождается от собственных мучительных раздумий, как только высказывает их Дане, но при этом слова теряли смысл. Он и это пытался объяснить, Даня улыбался: «Да, слова беспомощны, как дети». Тенишев почему-то доказывал: значит, мысль несовершенна, не готова для слов… «Да-да, мысль изреченная есть ложь», – опять старался помочь ему Даня. И Тенишев умолкал. Он знал только собственный язык и не умел говорить на другом. Этот язык был обратным, языком немоты.

И этот язык вдруг совпал с немотой ушедшей улицы, по которой он шел сейчас к своему дому, уцелевшему на краю умершей деревни.

Отец стоял возле дома, поставив ведра на траву, и смотрел навстречу. Тенишев пошел быстрее. Слова, предметы, воспоминания – все то, что называется прожитой жизнью, – окружало Тенишева и подталкивало к отцу.

Так бы встретить своего сына, подумал Тенишев и обнял отца. Плечи его были сухими и легкими, как у ребенка. Он впервые полюбил отца как выросший сын.

Он не стал помогать, а пошел следом, глядя, как вода падает на тропинку, словно заигрывает с гостем. Забор оставался неподвижен, тесная его частота только ожидала, пока люди пройдут мимо. Сверху смотрел, не узнавая, скворечник.

«Никому, никогда не отдам всего этого, да, впрочем, никто и не потребует, – усмехнулся Тенишев. – И домой возврат есть, и я взглянул на дом свой, ангел».

И увидел мать. Она стояла, как всегда, мешая отцу пройти, стояла на пороге дома. Тенишев поцеловал ее, провел в комнату к дивану, усадил, сказал: «Я приехал, я приехал».

– Ты один?

– Один.

Всегда казалось, что одни и те же слова, сказанные им и родителями, различаются по смыслу. Но не говорить же с порога о своем одиночестве – смешна, смешна серьезность человеческих чувств в обычном разговоре. Заговори сейчас Тенишев об истинных причинах своего приезда – и сам бы запутался, и запутал бы родителей, встревожил бы их своей непонятной жизнью. «Один – да, один». Как просто.

Кажущееся понимание здешней жизни потянуло его ходить по комнатам. Его спрашивали о чем-то, он отвечал и думал: сможет ли в собственной старости, глядя на своих взрослых детей, вспомнить эту минуту?

Почему истлело чувство прежней жизни на этой улице, в этом доме, в свете солнца сквозь занавески? Разве можно об этом кого-то спросить? У всех ли людей прожитая жизнь отскакивает назад так быстро, как непойманный мячик, – и разве дело только в вымершей, выселенной деревне? Такое чувство может настигнуть в любом месте, и скорее, не место, а время вызывает его.

Хотя бы часть своих мыслей хотел освободить Тенишев перед отцом с матерью, но и это было невозможно. Нет слов для этого, даже самых осторожных.

И он улыбался, ходил по комнатам в ожидании простого разговора.

Дом стал другим. Как больной человек закрывает глаза и отворачивается к стене, понимая наконец, что его боль никому не понятна, так и дом вобрал в себя последние неразличимые вздохи и шорохи. Тенишев смотрел на стены, окна – ему казалось, что его взгляд безответно пропадает и растворяется. И память не помогала. Он пытался вспомнить, что было связано с вмятинами на полу от ударов молотка, с трещиной на оконном стекле, – и не мог.

Таким старым и уставшим Тенишев себя никогда еще не чувствовал. Возвращением сюда казалась вся прожитая жизнь, но она виделась пустой, пустынной, бессмысленной. Он подошел к зеркалу и увидел чужого, незнакомого человека.

– Что, сынок, привыкаешь к дому? Устал с дороги? – услышал он сзади голос матери.

Тенишев кивнул и понял, что на все вопросы родителей будет отвечать односложно, не рассуждая, не поддерживая лишней длительности разговора.

Вошел отец, втроем сели к столу. В углу на стене висела икона, под ней на тумбочке в стакане с зерном стояла свечка.

– Икона от бабушки осталась, не стали прятать, – объяснила мать.

Молча, не чокаясь, выпили. Мать придвинула поближе еду.

– Сейчас ты спросишь, когда мы уезжать собираемся.

Тенишев пожал плечами, кивнул.

– А мы и сами не знаем. Только уедем, а потом нас обратно везти.

– Зачем?

– А сколько нам осталось?

– Не надо об этом думать.

– Как же об этом не думать. Посмотри на деревню. Нам кажется, что все умерли, одни мы остались.

– Все уехали, а вы остались, и что значит – кажется? Кажется одно, а жить надо по-другому.

– Нет, сынок, мы не притворяемся. Уедем, но ведь и это ничего уже не изменит. Хотя и умирать не хочется. Тебя жалко, так ты еще наш сын, а потом станешь взрослым дядькой.

– А помните, я маленький был, часто говорил: вот когда вырасту, а вы станете маленькими…

– Вот и пришло это время, – мать улыбнулась.

– А мне казалось, что если ты и приедешь, то со своим другом, – проговорил отец. – Хорошо вы тогда дружили.

– С Даней? Нет его. – Встретив встревоженные взгляды родителей, Тенишев поспешил добавить: – Уехал Даня.

– Куда?

Тенишев услышал это слово раньше, чем его сказали.

– В другую страну. Когда мне его мать сказала об этом, я даже не спросил, куда именно.

– Эмигрировал?

Тенишев улыбнулся. Странно, но это слово ни разу не всплыло в его сознании за все время.

– Просто уехал.

– А родители?

– Остались.

– Не пойму я, и чего ему не жилось тут? Такой хороший мальчик, стихи писал. Сынок, а у тебя таких мыслей нету? Ты же тоже пишешь, и много с Даней общался.

Тенишев улыбнулся:

– Таких мыслей нет. Я вот сюда приехал.

Отец по своей старой привычке расчерчивал тупым концом вилки просыпанную соль на столе, словно складывая слова:

– Судить, конечно, нельзя, трудно людей понять. Ты, сынок, держись, за себя держись. Я вот вспоминаю, ты всегда, как приезжал к нам, на кладбище ходил. Дело хорошее – навестить деда с бабой, проведать могилки. Но я всегда удивлялся: никто не ходит, даже мы только на Радуницу, а ты – каждый раз.

– Я не знал, что ты это замечаешь.

– Не подумай чего плохого, и не замечал я специально, сейчас просто вспомнил… Ты молодой, а такой задумчивый, серьезный, как старик. Но ты всегда такой был. Поэтому я и говорю: держись. Мыслям дай волю, они только тяжелеют. Сейчас вон по деревне пройдись – вместо каждого дома могила. Подъезжал специальный трактор, и через десять минут вместо дома – песок, как и не было ничего живого. Страх смотреть. Я же помню, как эти дома годами строились.

Помолчали, выпили еще, опять не чокаясь, словно каждый решил, что это застолье – поминки. Первый раз выпили, вспомнив бабушку, второй – когда отец сказал о похороненных домах. Рука не тянулась чокаться.

– А отец-то наш привык попивать, – решила добавить немного веселости в разговор мать. – Как узнал, что это радиацию снимает, частенько стал прикладываться. Всю жизнь от одной рюмки голова болела, а тут, смотри, зарозовел, как молодой.

– Да, совсем алкоголик стал, лечиться пора, – отшутился отец. – Как Гиман.

– А что, Гиман не уехал?

– Да куда он уедет? У него и тут дома никогда не было. Он же всегда то в кочегарке жил зимой, когда топил ее, а летом так, где попало. Занял какую-то первую хатку, что освободилась, его и выгонять никто не стал. Как в сказке про терем-теремок.

– А чем живет?

– Да работа всегда находится – у тех, кто остался. Люди и кормят, и поят.

– А много осталось людей, кто?

– Две семьи, наоборот, приехали, беженцы. С Кавказа. А свои – вот Гиман, Мойша, Горелик…

Тенишев чуть не рассмеялся:

– Да у вас тут земля обетованная! Вот куда Дане бы ехать!

– Ага, чистые евреи, ты же знаешь этих мужиков. Я думаю, как раз в насмешку и давались самым пьяницам такие прозвища. Ну, Горелик – может, кто-то в роду погорельцем был, понятно еще. Но Гиман, Мойша – это ж чистая насмешка. Ты же знаешь, у нас подшутят – и пошло, поехало.

– Да, интересно. А вы говорите, скучно живете.

– Да, сын, веселей некуда.

– А у нас прозвище было?

– Нет. По фамилии звали, это в деревне редкость. Наверное, потому, что учителя.

– Странно, почему я сам этого не помню? Обычную жизнь помню все меньше. Почему-то больше сны вспоминаются, особенно один – давнишний, еще до радиации. Будто вся наша улица, все дома по очереди, как птицы, срывались со своих мест и улетали, собирались в клин где-то в далекой высоте и уносились. Этого, правда, не перескажешь, но я видел все из окна своего дома, и сам готовился уже к полету, вцепившись руками в подоконник.

Мать с отцом переглянулись.

– Ну а наш дом – тоже?

– Нет, не помню. Какое-то движение было, но не по воздуху, а так, будто скользил он по земле.

– Значит, не можем мы пока уехать. Да, сынок, кто знал тогда, что сон твой сбудется так страшно. Унеслись все дома. – Отец отложил вилку. – Я иду по улице и боюсь по сторонам смотреть. Представляю все дома на своих старых местах, хотя знаю: все они под землей. Недавно шел так и вижу, сидит мужчина, к дереву прислонился, голову руками обхватил. Одежда городская, приличная, на наших пьяниц не похож. Я подошел. Он поднял лицо, а по щекам слезы текут, и он слова сказать не может, даже поздороваться – это Витька из твоего класса был. Не выдержал, приехал откуда-то издалека на дом свой посмотреть, а дома уже и нет. Сидит, подвывает, как собака, и молчит. Я позвал его к нам – так не смог пойти, попрощался со мной, обнялся и ушел попутную ловить на дороге. Страшное дело. Я тогда еле домой дошел. Сердце сжало, думал, упаду где-нибудь на улице.

– Надо, надо уезжать, – с трудом проговорил Тенишев.

– Уедем, сынок, квартиру же дали в городе. Только не чувствуем, что ждет она нас там. Когда к детям в город приезжали – это одно, а жить там – совсем другое.

– Да не надо ждать этого чувства – ехать надо, и все. Сам же говоришь – сердце. Там же все свои, телефон есть. Вы же поймите…

– Да, понимаем. Только я как представлю там в городе, что ты приедешь сюда, как Витька, у дома сядешь на землю…

– Я к вам туда буду приезжать, не буду сюда, без вас.

Закатный свет оседал на запыленных стеклах окна, и чувствовалось, какой неподвижный и ясный на улице вечерний воздух. Когда-то в такое время улица наполнялась обычным вечерним шумом: скрипели колодезные журавли, звякали ведра, мычали коровы, кто-то кого-то звал через весь луг, и от леса возвращалось эхо. Сейчас было тихо, и в полном покое где-то за далеким горизонтом закатывалось солнце.

– Посижу немного на лавочке. – Тенишев оделся и вышел, оставив сидящих в молчании родителей.

На улице сильно пахло яблоками – в густой траве под антоновкой они лежали, нетронутые.

И так по всей деревне, по всем садам, подумал Тенишев, понимая, почему яблоневый запах такой настоянный и сильный.

Он сел на скамейку, посмотрел в густеющую темноту улицы, прислушался к звенящей тишине, которой ничего не мешало – даже на отдаленном шоссе не было машин на десятки километров. Небо было чистым. Собирая силу одиночных крупных звезд и мелких, разгорающихся, темно-синий свод словно накапливал в себе напряжение одного общего взгляда, широкого, ясного – сюда, вниз, на землю. Этот взгляд не пугал, не спрашивал, он существовал спокойно и разрешенно, и даже провисшие в неподвижности ветви огромной березы доказывали его существование, онемев под ним.

Если бы не тревога реальной жизни, сказанных слов последнего разговора, обреченность родительского здешнего существования, будущей неизвестности, которая останется здесь после их отъезда, Тенишев почувствовал бы эту минуту как самую близкую к полному, какое только возможно для человека, счастью. Под этим взглядом с темного неба он был ясен сам себе и спокоен внутренне – как не был никогда в прошлой жизни, и не будет никогда в будущей.

Вдруг показалось, что по воздуху пронесся легкий ветерок. Задрожала земля – гул нарастал едва различимым поначалу тройным ударом. Вдалеке зашевелилась темнота улицы, и оттуда приближалось темное пятно, под которым и раздавался, разносился в земле топот.

Оцепенев, Тенишев вглядывался в приближение этого пятна. Лошадь взвилась на дыбы, перебрав в воздухе передними ногами, и ударила ими об землю, – столбом поднялась пыль, завихрившись вокруг всадника. Оттого, что Тенишев сидел на совсем вросшей в землю скамейке, лошадь показалась огромной, как дом. Она все била копытом землю, а всадник лишь плавно покачивался от этих ударов и смотрел на Тенишева. Лица всадника нельзя было различить. Тенишев сжался от страха, который был не внутренним, а окутал его, как невидимое плотное покрывало, не давая пошевелиться. Он молчал, боясь услышать любое слово – с любым значением, громкостью, интонацией.

Все это длилось мгновение или минуту; время исчезло. Лошадь с места прыгнула в сторону, всадник резко качнулся в седле, и они пропали в темноте, и гул в земле растворялся быстрее, чем появлялся до этого. Стало опять тихо, даже слышно было, как оседает на траву поднятая пыль.

Тенишев почувствовал, как тепло возвращается к нему, и провел по лицу рукой. Показалось, это сделал кто-то другой.

Он вдруг испугался, что всадник будет возвращаться, и с трудом поднялся, сделал несколько шагов к калитке. Оглянулся на дорогу – пыль еще не осела полностью, доказывая происшедшее. Когда быстро запирал дверь в сенях, морозом вдруг пронеслась мысль, что кто-то с внешней стороны сейчас толкнет дверь. И вот он уже стоит в ярко освещенной комнате, ничего не понимая, не отрывая взгляда от белой неподвижной занавески.

Тенишев выключил свет и опять в темноте почувствовал, как ознобом пронесся в нем страх. Натыкаясь на стулья, он пошел в дальнюю комнату к кровати.

И только утром, когда Тенишев проснулся и лежал, глядя через окно на опущенные головы крупных тяжелых яблок на антоновке, к нему медленно возвращалась способность думать, словно он по-новому учился читать – по слогам. Он не торопил себя, не старался охватить разом все, что всплывало в памяти. Картины прошлой жизни казались ненужными, они сразу переворачивались изображением вниз, и каждое такое движение сопровождалось покачиванием темного силуэта всадника, запахом поднятой пыли, воспоминанием о свежем еще страхе, таком странном в этом утреннем спокойном свете.

Медленно и осторожно, словно вспоминая недавний, незабытый еще сон, Тенишев думал о том, что прошедшей ночью встретился с чем-то неизвестным, неведомым, бывшим все же его собственной частью, – и это происходило с ним не впервые.

Он вспомнил стук в окно в той, другой, деревне, где жил последний год, приезд туда цыган. Тогда тоже в реальную, привычную жизнь вторглась часть неизвестного, неведомого ему существования. Словно из параллельной, невидимой жизни донеслись сигналы ее близкого проявления, доказывающие, что реальная жизнь истощается. Заканчивался ее очередной временной круг, заканчивалась живая сила. Неразгаданность, таинственность этих сигналов была настолько притягательна, что подробности обычной жизни казались пустым временем, и все желания и чувства выглядели случайными.

От таких мыслей сильнее билось сердце, начиная проваливаться в пустоту, но это не пугало, наоборот, кто-то внутренним голосом сопровождал каждый пустой удар легким придыханием: это ничего, не страшно, не страшно…

Обычный приезд в родительский дом, обычный вчерашний разговор за столом – и необычность ощущения немоты на уходящей улице, тяжесть ног, приросших к земле, как только он вышел из автобуса, необычность видения ночного всадника – вот два берега внутренней жизни, которую чувствовал в себе Тенишев. И как только он начинал узнавать сигналы с другого берега – понимал, как угасает и меркнет жизнь на этом, ближнем.

Единственное, чем он мог отвечать на эти сигналы, было простое желание уехать, поменять место своего существования, чтобы обмануть самого себя нехитрым способом действия, движения.

Глядя на безлистные уже ветки яблони, Тенишев улыбнулся, вспомнив слова другого человека: «Нет, жизнь не кончена…» Сладко потянулся и застыл в потягивании: он же совсем забыл, что в столе, в той деревне, где работал в школе, уже давно лежит раскрытый и забытый по какой-то причине конверт с приглашением, нет – вызовом, ведь так назывался этот сложенный вчетверо лист бумаги, прилетевший к нему из другой, далекой жизни.

И когда одевался, ходил по комнатам, умывался на кухне – мать поливала из кружки, уговорив не выходить к умывальнику на холод, – чувствовал, что прощается. С домом, с тихими его стенами, с водой, протекающей сквозь пальцы, со спокойно горящим огнем в печи. Огонь мягкими горячими языками вылизывал кирпичный свод, дым выползал в черную трубу, улетал, чтобы рассеяться над домом, над деревней в высоком холодном небе. И хотелось быть частью дома, стенами, окнами, водой, огнем и дымом. Это – прощальная, печальная любовь, когда сам растворен во всех предметах и смотришь из них на себя, уже уносимого в будущие мгновения.

– Маленьким ты умывался, как котенок: кружку держал в правой руке, поливал, а лицом терся о левую ладошку, – проговорила мать, и он вздрогнул от этих слов, потому что вспомнил одновременно это сам.

Пришел со двора отец.

– Сын проснулся. А я все в порядок привожу, собираюсь потихоньку.

– А что ты хочешь перевезти с собой, ну, инструмент, мебель – что еще?

– Все в порядок надо привести. Даже если не все возьмем. Как же уехать? Иначе не простимся.

Тенишев медленно вытирал полотенцем руки и завороженно смотрел на огонь в печке. Сила и спокойствие находились внутри этого замкнутого пространства, мощно и ровно пламя скользило по своду, закруглялось, подгоняя себя снизу. Казалось, внутри печки вдруг обнаружил наконец себя и не скрывается хозяин дома, его жаркое дыхание. Тенишев подумал, что никогда раньше не видел так этот огонь, хоть и смотрел всегда на него подолгу, спокойно было рядом с ним и уютно. Сейчас сама душа этого пламени преобразилась, стала вдруг явной и видимой, она жила сама по себе, уже не таясь, открывая простой секрет своей таинственности, неостановимой силы.

«Ты смотрел на меня много раз, смотрел всегда сквозь меня, и я ждал, что ты начнешь понимать. Пришло время увидеть, я действительно существую, живу, наполняю собой время – и прошлое, и будущее», – слышал Тенишев беззвучные слова.

Он вышел в темные сени, на крыльцо, пошел по застывшему саду. Старые листья яблонь были влажными после ночного тумана. За садом, на пустом огороде, Тенишев оглянулся. На фоне синего утреннего неба ясно выделялась крыша, над трубой не было дыма – поднималась живая, прозрачная полоса света. Как чистая вода, льющаяся вверх.

Часть вторая

1

В Москве, выйдя на площадь Белорусского вокзала и задержав взгляд на белой церкви без куполов, стоящей поодаль, Тенишев ощутил неизвестность, непредсказуемость будущего времени, которое устремилось навстречу.

Он долго шел пешком, наверное, втайне надеясь быть принятым этим городом сразу. Словно входил в море, не останавливаясь у воды, не растягивая времени узнавания. Но неясным представал не только следующий день. Даже следующая минута, начинаясь, не имела своего настроения.

Это первое впечатление стало внутренним ощущением Тенишева в начале московской жизни – и его душа заметалась в бесконечном мире, как слепая, на ощупь стараясь найти старый след, чувство из прошлого. И вскоре, как собака, обессиленная в поисках спасительной травы, он начал различать родной, хоть и горьковатый привкус – или заставил себя в это поверить?

Это был слабый вначале отголосок того ощущения, с каким он в детстве воспринимал свой дом и вокруг него огромное, до самого горизонта, пространство. Тенишев до головокружения прислушивался к себе и уже не понимал: привез ли он с собой это ощущение, или оно дожидалось его здесь?

Между ним и этим городом появилось еще одно, третье существо, и в этом третьем мире, похожем на клубящееся облако, появлялись новые чувства. Тенишева волновало едва уловимое, исходящее из этого мира требование безответной любви к новому месту жизни – как будто он, человек, был в долгу.

Казалось, все накопившиеся в прошлой жизни сомнения он оставил далеко, еще в самом начале дороги, оставил беспрекословно, с готовностью, – так отдает угрюмому проводнику свой билет пассажир. И, оглядывая вокруг чужие лица, старается привыкнуть к своему свободному одиночеству среди людей – внутреннему чувству путешественника.

Постепенно, день за днем, Тенишев все сильнее привязывался к городу. Он подолгу кружил по переулкам и бульварам, бессознательно стараясь уловить повторение своего взгляда, очертаний домов и деревьев, чтобы этим повторением закрепить начинающееся родство. Медленно и неторопливо шло время, у Тенишева появились любимые места – Тверской бульвар, Патриаршие пруды, где он чувствовал себя уже привычно спокойным. Он уезжал куда-нибудь подальше от центра, искал старые парки, где было больше воздуха, деревьев, и все прислушивался к себе, к своему чувству примирения с новой жизнью.

Чаще всего Тенишев бывал в Коломенском.

Каждый раз он шел по парку одной и той же дорогой мимо высокой церкви, переходил по маленькому мостику овраг и поднимался по крутой лестнице к старому заброшенному кладбищу. За кладбищем, на краю обрывистого холма, Тенишев останавливался, оглядывал простор, раскинувшийся перед ним. И думал о том, что, наверное, нельзя жить без желаний, без самообмана, без планов на будущее, но эти мысли были случайными, словно появлялись из давно забытых разговоров.

Однажды он услышал за спиной вежливое покашливание.

– Понравилось местечко? Извините, молодой человек, я вас часто здесь вижу.

Он оглянулся и увидел пожилого человека с ведром и метлой в руках. Тенишев определил для себя тип таких людей, которых он безошибочно, по крайней мере для себя, узнавал. Внешне они были разными: от откровенно спившихся, неряшливо одетых, до благородных, облаченных в своеобразную униформу, продуманную до мелочей: бант или платок на шее, берет, затейливая палка в руках. Но в глазах было одинаково застывшее, немое выражение, отделяющее этих людей от остального мира, который они великодушно жалели. В этом выражении таилась уверенность в своем собственном, отдельном ото всех, понимании чего-то самого главного, о чем любой из этих людей, если бы его выслушали, мог поведать. «Я был художником, но я им не был», – видя таких людей, почему-то всегда вспоминал Тенишев фразу литературного героя, глаза которого такими и представлялись.

Способность говорить у таких людей разная: один ограничивается многозначительными фразами, пророческий смысл которых должен долго разгадываться собеседником, другого хватает на один монолог, который повторяется, наверное, сотни раз в похожих ситуациях, третий не лезет за словом в карман и говорит долго и горячо. Чтобы научиться узнавать таких людей, достаточно самого малого опыта общения с ними. Не обязательно каждый день обжигать руку о раскаленную дверцу печки.

Тенишев опомнился – молчать было все же неудобно.

– Да, место хорошее. Вы здесь работаете?

– Работаю? Работать – другое. И не каждый, совсем не каждый работающий может о себе это сказать.

«Вот, началось», – подумал Тенишев.

– Но для шапочного знакомства требуются именно такие общепринятые слова: да, я работаю здесь. Уборка части территории музея-заповедника приносит мне чистый доход в семьдесят рэ плюс возможность обитать в келье, где поддерживается достаточная для живого организма температура. Вы меня простите, молодой человек, я заговорил с вами не только потому, что часто здесь вижу. Я вижу вас, как бы точнее выразиться, одинаковым. Так ходят на кладбище безутешно скорбящие по рано почившей любимой жене. Я позволяю себе некоторое кощунство, потому что уверен, с вами этого не произошло, да и на кладбище этом давно, если не сказать давным-давно, уже не хоронят.

– Я всегда одинаковый.

Тенишев раздражался от этого паясничанья. Он понял, что задержался рядом с этим человеком чуть дольше, чем следовало, разрешил ему говорить так, как тому хотелось, и если сейчас услышит имя, то уйти будет еще труднее.

– Игорь Иннокентьевич. Художник. Вы же понимаете, что художник – необязательно тот, кто рисует картинки?

Тенишев хмуро кивнул.

– Вы неразговорчивы. Это неудивительно. Быть одинаковым, так до конца?

– Почему же. С приятным человеком и поговорить любопытно. Меня Иваном зовут.

Тенишев с удивлением заметил, что в его словах зазвучали интонации собеседника.

– Это вы хорошо сказали. Только в первоначальном варианте, помните, эту фразу говорил не Иван, а, наоборот, к нему она была обращена. А насчет одинаковости – мне уточнить хочется. Вы, Иван…

– Просто Иван.

– Вы, просто Иван, внутренне одинаковы, а это совсем другое дело. Это заметно не каждому, а тому, кто это так же внутренне чувствует.

– Игорь… просто Иннокентьевич, мы так долго здесь стоим, а ведь можно предположить, что будет дальше. Вы направляетесь в свою келью, где вас дожидается красное вино, и собираетесь предложить мне свою компанию. Мы выпьем и поговорим, и вы знаете, что нам не хватит, и зайдем мы в магазин, и возьмем чего надо еще, а потом, может, и еще…

Тенишев надеялся, что этими словами и закончится их разговор.

– Вот это тирада молчаливого человека! И понравилось мне больше всего не то, что вы не угадали про красное – красного я все-таки стараюсь не пить, – и не про «еще и еще», а ответное «просто». В меру колюче и необидно. Даже для старшего по летам. «Игорь… просто Иннокентьевич». Кто знает, может быть, когданибудь вы и будете меня называть просто Иннокентьевич.

Тенишев ухмыльнулся. Что-то в этом старике нравилось ему.

Отведя в сторону метлу, приглашая идти по тропинке вперед, Игорь Иннокентьевич посторонился. Тенишев пошел, думая: ну что ж, пусть продолжится этот разговор, эта нечаянная встреча, и раз уж начал угадывать этого человека, надо посмотреть…

Они шли молча, и Тенишева забавляло, что его собеседник вдруг замолчал, словно добился своего и ведет, наконец, пойманную жертву. Он усмехнулся – какая опасность ему может угрожать? На сумасшедшего старик вроде бы непохож, скорее всего, действительно хочет покривляться, выговориться, промыть упавшую на дно души монетку…

– У меня есть и квартира, – заговорил Игорь Иннокентьевич, снимая замок с тяжелой дубовой двери небольшой подсобки, стоящей рядом с церковью. – Правда, всего лишь комната в коммуналке. Соседи шумные. Однажды я здесь заночевал. Было страшновато, но потом привык. Ничего, спокойно. Да и милиция дежурит недалеко, проходят по территории, так сказать, мне и им вверенной.

Тенишев с удивительным для себя спокойствием ожидал увидеть что-то необычное. Гроб, прислоненный к стене. Множество картин на стенах и беспорядочно сваленных в кучу. Коллекцию бабочек. Наконец, человека, просыхающего после прошлой пьянки на топчане.

Ничего этого не было. После темных сеней они вошли в большую комнату, посреди которой стояли стол и стул. Еще на одном стуле, стоящем у раскладушки, лежала раскрытая книга. В углу, на этажерке – несколько книг, чайник и какая-то посуда, бумажный сверток с едой.

– Ожидали что-нибудь эдакое увидеть? Но это, так сказать, позиция. Минимум вещей. И так от них тошно.

Игорь Иннокентьевич быстро достал из стоявшего на полу ведра с водой бутылку водки, поставил на стол. Появились стаканы. Колбасу он нарезал прямо на развернутой бумаге.

– Прошу.

Тенишев не удержался:

– Удивительно проворен русский человек, когда захочет выпить! Вот и вы перестали быть одинаковым. Фразы короткие, движения точные.

– Да, да. Замечайте, замечайте. Мне это нравится. Значит, не все потеряно.

Тенишев удивился. Похоже, его собеседник хочет вызвать у него обязательные вопросы о себе – так поступают гадалки. Что – не потеряно? Он наблюдал, как водка маслянисто наливается до половины стаканов.

– А я не буду спрашивать.

– Вы это о чем? – спросил Игорь Иннокентьевич.

– Почему я вам показался таким безнадежным.

– Но ведь спросили. – Игорь Иннокентьевич глазами показал на стаканы. – За что? На правах хозяина уступаю первый тост.

– Желаю, чтоб все! – Тенишев состроил глупую рожу.

– Переполнены, переполнены цитатами. Это защита. Значит, есть что защищать.

– Послушайте. – Тенишев поставил стакан. – Послушайте. В любом случае я стреляю вверх. Да ведь это и не дуэль. Ну, захотели выпить, одному скучно, а если б выпили в одиночестве, все равно бы пошли искать такого, как я, по тропинкам. Я думаю, что после того, как нолито, уже не надо раздражать собутыльника.

– За ваши успехи. Абсолютно серьезно, с извинениями, если чем-то обидел.

– Ну почему же. И за ваши. Успехи.

Выпили и помолчали. Игорь Иннокентьевич налил по второй, чтобы стаканы стояли наполненными. Тенишев минуту оглядывал пустые белые стены, он чувствовал, что совсем не против того, что оказался здесь, с этим странным человеком.

– Интересно бы почитать, что вы пишете.

– Ого. – Тенишев удивленно взглянул на собеседника. – Это уже не шутки. Тут я, конечно, спрошу: почему вы так решили?

Игорь Иннокентьевич поднял стакан.

– Вторую надо пить быстрее. Потом можно растянуть удовольствие. Но вторую, из-за скудости запасов, лучше выпить вдогонку. Это проверено.

– Мы что, стремимся к опьянению как к цели?

– Нет, конечно. Но все-таки. Привычка. Потом, если захотите, конечно, сходим, но это не главное. За приезжих в Москву людей. Я ведь тоже когда-то сюда приехал.

Тенишев, улыбаясь, чокнулся.

«Строит из себя ясновидящего, ну и пусть», – подумал он.

– Во-первых, – еще не закончив морщиться от выпитой водки, начал говорить Игорь Иннокентьевич, – пишут все более или менее начитанные люди. Вы немножко цитировали, значит, читали, а если читали, то должны и писать. Это просто. Внешний вид выдает в вас приезжего. Достаточно пожить в Москве столько, сколько я, и это уже видно невооруженным взглядом. Пишущий молодой человек, приехавший в Москву, – человек с серьезными намерениями. Эти рассуждения даже не на уровне Шерлока Холмса, а скорее, его собаки Баскервилей.

– Но вы же еще говорили о какой-то моей одинаковости?

– А ваша обида?

– Все равно, уже просто интересно, – махнул рукой Тенишев.

– Это трудно объяснить. Конечно, внешнее впечатление: вы всегда шли одинаково, будто что-то в себе боялись расплескать. Правда, однажды, – Игорь Иннокентьевич ухмыльнулся, – вы действительно несли в нагрудном кармане бутылку того самого красненького и отпивали иногда, оглядываясь по сторонам. Было, значит, что расплескивать. Но это шутка, и мне неудобно говорить об этом, словно я подсматривал; случайно получилось. А насчет внутренней одинаковости – бывают такие многозначительные точности.

– Да, а что значит: не все потеряно? У меня вид разочарованного во всем человека?

– Ну зачем так мрачно. Это я наугад – действительно, чтобы вас расшевелить. Какое-то уныние есть, но у каждого нормального человека, попавшего в Москву на местожительство и встретившего себе подобных, это уныние должно быть. Первое время. Насчет потерянности – это я, скорее всего, себя приплел. Свой опыт. Опасно остановиться, так сказать, замолчать. Уснуть… и видеть сны. Вы ведь любите доставать из памяти чужие строчки?

«Ну, – подумал Тенишев, – вот сейчас-то и начнется рассказ о своей неудачной судьбе».

Он вдруг вспомнил, что за весь разговор старик не назвал его по имени. Наверное, он интересует Игоря Иннокентьевича лишь как слушатель, которого тот так хитро постарался к себе расположить.

– А у нас еще было, – разлил оставшуюся водку Игорь Иннокентьевич. – Послушайте, не просто Иван, – это я для того, чтобы хоть какая-то раздражающая вас шутка присутствовала в моих словах, – послушайте, Иван, перед тем, как мы пойдем по сырым дорожкам старого кладбища… Я быстренько все расскажу, и вас не утомит моя исповедь, которой вы боитесь. В трех словах. А потом будем разговаривать на отвлеченные темы.

Тенишев понял, что собеседник пьянеет быстрее его. Но это ничем не грозило: Игорь Иннокентьевич был, что называется, дома.

– Я вырос на одном далеком железнодорожном разъезде. Хорошо помню военные эшелоны, но это неважно. Неважно, каким было детство, голодным или сытым, это я понял, когда в Москве встретил много талантливых людей, которые не пасли в детстве коров. Я много читал, рисовал, лет с десяти сочинял подражательные стишки – рос обычным умным мальчиком. В школе, куда я ходил вдоль путей, был театрик. Что-то ставили к праздникам. И я там играл. Короче, я решил, с помощью учительницы, что есть у меня талант, и поехал в Москву, поступил в театральное училище. Потом была учеба, армия – все как надо. Женился, меня взяли в московскую труппу. И после этого я в основном выл волком за кулисами и в жизни. За кулисами – по роли, в жизни – по жизни. Это общая канва моей биографии. Что касается внутренней – как говорил классик, – она в моих творениях, которые остались во мне. Не все, не все, конечно, но значительная часть. Настолько значительная, что можно и не разделять. Не разделять и не властвовать…

Тенишев молчал. Он понимал, что сейчас возможны два исхода: или его собеседник сникнет, успокоившись не таким уж долгим разговором и не таким уж обильным количеством выпитого, или воспрянет «на втором дыхании». В первом случае Тенишев просто уйдет. Что он будет делать во втором, он не знал. Ему казалось, что Игорь Иннокентьевич способен лишь на бред, затухающий или разгорающийся. Перед ними стояла уже пустая бутылка.

– А знаете что, Иван? Вы говорили про еще и еще. Там, направо, за воротами, есть магазин. Я пока тут приберусь, а вы, ради знакомства, сходите, а? Только не за красненьким. А потом уже выйдем вместе, я вас провожу.

В сыром вечернем воздухе сильно пахло прелыми листьями, мокрыми деревьями. Тенишеву показалось, что в этом запахе он различает запах камня – старого могильного камня, вечность которого остановили однажды, прикоснувшись к нему и положив на холм земли, и для камня начался новый отсчет времени… Когда Тенишев начинал думать о вечности, у него замирало дыхание, и казалось, он сам становится легче, словно вот-вот можно будет невесомо оторваться от земли. Он закрывал глаза и боялся, что уже через мгновение не сможет открыть их, не сможет вернуться. Похожее он испытывал во сне, когда летал, с трепетом и осторожностью держа в себе легкое и беззащитное чувство, которое и возносило его.

В овраге под мостиком журчал ручеек, подъем в гору показался крутым. Впереди, в маленьких окошках церквей, горели, как лампадки, красные огоньки сигнализации. Тенишев сразу отогнал от себя мысль о том, чтобы уйти и не вернуться. Конечно, он вернется.

Магазин был уже закрыт. Тенишев зашел с заднего хода, купил у грузчика бутылку водки. Обратный путь показался короче. Тенишев был уверен, что на территории музея встретит милиционеров, и думал, как будет с ними объясняться. Скорее всего, скажет, что он новый дворник и сейчас задержался, отмечая первый трудовой день. Не любил себя Тенишев за то, что в подобных ситуациях умел выкручиваться. Такое не раз случалось, когда они с Даней попадались где-нибудь в парке или на стадионе поздно вечером, «при распитии спиртных напитков». Тенишев вплетал в свои объяснения какую-то, как Даня говорил, «человечинку», и их всегда отпускали. Однажды Тенишев, мгновенно протрезвев, рассказал патрульным, что он – спортсмен, непьющий, и как раз выбрал такой необычный способ объяснить своему младшему товарищу пагубность выпивки, к которой Даня стал привыкать. «Он трезвый сделает вид, что понимает, а потом, в студенческой компании, опять тянется к рюмке. А так – он пьет, а я рядом не пью и показываю, как мне это глубоко противно», – и Тенишев недрогнувшей рукой сам вылил на землю остатки вина. От Тенишева не пахло – он умел как-то задержать дыхание, собраться в нужный момент, и все было настолько правдиво, что удивленные милиционеры ушли, на прощание посоветовав проводить «младшего товарища» до дома. Даня восхищался. Тенишев был раздражен, говорил: «Легкое, но предательство». «Да кого же ты предал?» – недоумевал Даня. «Хотя бы тебя – чуть-чуть, но предал». – «Да нет, ты же нас спас, и так ловко. Я бы просто просился отпустить, и конечно, не отпустили бы, и родителям бы позвонили, и в деканат сообщили. Ты все правильно сделал!»

И сейчас – если бы встретился милицейский патруль, то Тенишев сказал бы об Игоре Иннокентьевиче и о том, что пришлось, как полагается, выпить за знакомство, за первый трудовой день… Хотя при чем тут старик, раз сам попался, самому надо и выкручиваться. Опять небольшое, но предательство, и разве его можно измерить? Как раз в небольшом, пусть даже в несбывшемся, которое вскользь допустил в себе, вся мерзость и таится…

Но никаких милиционеров Тенишев не встретил. Тропинки парка были пустынными, церковь мрачно темнела в небе, красные огоньки сигнализации горели ярче.

Он толкнул знакомую дверь, прошел через сени. На столе по-новому сияли стаканы, более тщательно была разглажена бумага под колбасой, была добавлена открытая банка консервов. Игорь Иннокентьевич лежал на раскладушке, отвернувшись к стене. Услышав вошедшего, он быстро подхватился.

– Сомневался. Думал, не вернетесь. Вы ведь не из тех, кто хочет просто выпить или просто поговорить под водочку.

– Ну почему же.

– Странно. Со всем соглашаетесь, и вместе с тем – все отрицаете. Присаживайтесь.

Тенишев с удивлением заметил, что старик совершенно трезв и особенно спокоен, только выглядит чуть уставшим.

Однако. Если так у него начинается второе дыхание, то силы еще есть, подумал Тенишев.

– Старею. Уже обязательно требуется по бутылке взглядом скользнуть, чтобы оживиться, – улыбнулся Игорь Иннокентьевич.

– Я думал, вы спите. Я бы оставил бутылку и ушел.

Старик засмеялся:

– Не знаете вы просто Иннокентьевича! Да как же я усну, если вторая на подходе! Не обижайтесь, что не вас называю причиной своего бодрого ожидания! Надо быть честным, вы ведь не любите формальной вежливости. Как и формальной логики. Долой их с корабля современности!

– А вы все образованность свою хочете показать, – улыбнулся Тенишев, открывая бутылку.

– Запивать, запивать надо, чтобы завтра меньше страдать от жажды. Опыт – большое дело, учитесь, пока я жив. – Старик дотянулся до ведра с водой и придвинул его поближе. – Вот и выпьем за опыт, бессмысленный и беспощадный.

Тенишев выпил и понял, что сейчас наступит его очередь пьянеть быстрее.

– Мне кажется, в наше время опыт не обязательно связан с возрастом. Я имею в виду вот это. – Тенишев показал на бутылку.

– С годами опыт как раз и сказывается в том, что отрицает себя, исчезает, человек как бы борется с ним, уничтожая! Но это я опять о себе.

Выпили. Игорь Иннокентьевич быстро зачерпнул стаканом воды, запил.

– А возле кладбища не бежали, придерживая оттопыренный карман? – неожиданно спросил старик.

– Почему?

– Ну, жутковато, наверное, без привычки.

– Нет, шел спокойно. Правда, в парке я опасался встретить милиционеров.

И Тенишев не удержался, рассказал о том, как скорее всего объяснился бы со стражами порядка. Рассказал и про случай с Даней, про свои размышления о готовности к предательству.

Игорь Иннокентьевич смотрел с каким-то хитрым прищуром, и Тенишеву показалось, что он опять кривляется, старается придать своему лицу чрезмерно внимательное выражение.

– Натяжка, натяжка есть во всех ваших угрызениях совести. Но я понимаю. Как бы нечаянная тренировочка предательства, да? А вы замечаете, замечаете.

Тенишева прорвало:

– Да ничего я не замечаю! Что вы меня поддеваете, как Порфирий Петрович! Все происходит помимо моей воли – не в том смысле, что автоматически, а в том, что я себя специально заставляю ничего не замечать. Ни вокруг себя, ни в себе. Как только пойму, что закопался в своей душе и торчат только ноги, я хватаюсь за них и тащу, и быстрее заравниваю следы раскопок. Но мы же беседуем, надо о чем-то говорить…

– Долю свою вносите?

– А вам мало кажется? Ну, а вы сами можете сказать что-нибудь настоящее, главное, чтобы не жалко было времени на разговор? Подумать вслух? Представьте, вы дали себе задание: обязательно обдумать мысль под названием «предательство». Вам хочется письменно изложить? Хорошо, вот бумага и ручка. А, вы хотите именно побеседовать на эту тему? Собеседника нет? А если в парке посмотреть? По тропинкам? В разговоре, когда надо долю, как вы говорите, вносить – вносишь, как карту кладешь. А когда наедине с собой – молчание, в котором иногда вспыхивает стыд. Ну, возможно, и другие чувства.

– Пока не требует поэта… – хохотнул Игорь Иннокентьевич, разливая водку.

Наверное, такой тон разговора ему нравился – глаза его сверкнули.

«Обрадовался моей злости. Зачем все это?» – подумал Тенишев.

Он все-таки опьянел и хотел договорить что-то очень важное, что забылось на мгновение, и уже говорил что-то рядом, удивляясь, как ясно он это видит, а сказать об этом – что он говорит слова, которые находятся рядом с теми, которые забыл, – не умеет…

– Опыта нет, вы говорите? Я боюсь, что, испытав стыд за собственную мерзость сто раз подряд, в сто первый я повторю эту мерзость. Да еще, может, – Тенишев ухмыльнулся, – с учетом опыта, еще похлеще…

– Какая неуловимая, замаскированная цитата. Странно, что мы сидим не в трактире и за окнами не бьют женщину или лошадь кнутом, – сказал старик.

Тенишев улыбнулся. Он налил водки, поднял стакан:

– За ваш опыт. За стремление вовремя опустить монету в щель, чтобы разговор не прервался. За актеров и писателей. За женщин и лошадей.

Игорь Иннокентьевич смешно запивал водой, морщась, как будто пил опять водку.

– Вы не поняли. Вы какой-то странный. Я ведь не хотел вас задеть. Мы ведем обычный разговор, разговор за бутылкой. Вы мне слово – я вам десять. Или наоборот. В таких случаях, конечно, надо запасаться водкой, а не ходить кому-то одному за добавкой. А то пройдется человек по свежему воздуху, обретет, так сказать, человеческий облик, стыд свой повспоминает, возвращается и говорит совсем другое. Что-нибудь непонятное для самого себя.

Тенишев с улыбкой слушал.

– Игорь Иннокентьевич, мне пора.

– Но мы же не допили?

– Ну давайте, мне немножко. На посошок. Вы здесь останетесь?

– Я только провожу, чтоб вы не боялись милиционеров. Какой-то современный страх. Раньше чертей боялись, а теперь – стыдно сказать. Жалко, не получился у нас разговор.

– Ну почему же. Для шапочного знакомства…

– Разве что. Но хорошие разговоры только в книжках бывают. Вот и напишете когда-нибудь. Целая глава получится. И все не так, как было.

– Ладно, придумаю что-нибудь. То, что было на самом деле, всегда заново надо придумывать.

– Понимаете, понимаете. А я уж приготовил свой совет ненужный. Не бояться врать, сочинять, ну и так далее – вообще не бояться.

– И милиционеров? – пошутил Тенишев.

– И мыслей о предательстве не бойтесь. Думайте, думайте.

Старик надел плащ с капюшоном, оглянулся на стол:

– Вернусь, один допью. Будете в наших краях…

– Спасибо. Увидите меня на тропинке одинаковым…

– Тяжеловатый вы человек. Хотя этого и следовало ожидать. Ну что, пойдемте?

Они долго шли молча.

«Похоже на то, что мы повздорили, обиделись друг на друга. Странно», – думал Тенишев.

– А вы где обитаете? – спросил старик.

– В общежитии.

– Ну, это невозможно, – встрепенулся Игорь Иннокентьевич. – И думать забудьте об этом!

– Как это?

– Да нельзя жить среди себе подобных! Хотя я думаю, там мало таких, как вы, но это не меняет дела. Нельзя, и все, сейчас уже некогда это объяснять. Хоть один совет дам, как раз из своего опыта. Уходите из общежития. Вы в деревне выросли?

– Да.

– Ну тем более! Два часа утренней работы на свежем воздухе вам не повредят! Где-нибудь в центре вы устроитесь на работу дворником, с проживанием в служебной квартире. Можно договориться, чтобы работы было немного. Пусть и денег будут платить мало, но это неважно. Главное – квартира. У вас будет собственная дверь, которую вы сможете закрывать на ключ! Или оставлять распахнутой! Это очень важно – иметь собственную дверь! Это – покой и свобода!

Они подошли к воротам. Тенишев взглянул на своего странного спутника и наконец удивился всему происходящему. Необъяснимая усталость навалилась на него – словно он вошел в тень огромной горы, на которую страшно было поднять глаза.

Он оглянулся. Никого не было.

2

Тенишев ехал в метро. «Бывают странные совпадения», – думал он, не зная, что имеет в виду: свое отражение в вагонном окне или встречу со стариком. И лицо уставшего человека, в глаза которому смотрел Тенишев, и нечаянный, уже почти забытый разговор, оставшийся в памяти интонацией и тембром голоса собеседника, не принадлежали реальной жизни. И назойливо повторялась и повторялась фраза: «Бывают странные совпадения».

Впервые вспыхнула, как далекая беззвучная молния, догадка о своей будущей жизни. Слово, состоящее из трех частей – «ни-че-го», – простучало в голове, когда поезд вынырнул из подземелья и заскользил по мосту над рекой. Ни-че-го, новая часть речи, имя будущее. Название той жизни, о которой пытался рассказать старик, название той жизни, которая притаилась в будущем. Поезд, подобравшись, как перед прыжком, с силой влетел в черноту подземелья другого берега. И опять чужие глаза смотрели на Тенишева из его отражения в стекле, и вспыхивали на стене тоннеля фонари, улетали назад, отсчитывали стремительное время.

Ни-че-го. Слово-складень, створки которого, захлопнувшись, превращаются в непроницаемую черную доску. Страшный, пугающий образ, заставляющий сопровождать себя таким отчетливым тройным произнесением. Что за ним? А ничего. То и будет, что ничего не будет. Из какого-то забытого кошмара вылетел беспризорный чертенок и не успел спрятаться до третьих петухов, летает вслед за Тенишевым, карауля минуту, чтобы отчетливо произнести своим немым голосом слово, которое Тенишев услышит внутри себя: «Ни-че-го».

Тенишев споткнулся, сходя с эскалатора. Тревожно вскинула брови дежурная, оценивающе проводила его взглядом. Тяжелая стеклянная дверь, как всегда, норовила открыться навстречу. Спящего ребенка несли на руках. Лица не видно, ручка свисает, подрагивая при каждом шаге. Таксист, встречая пассажиров, признается в своей профессии жестом – ключи мелькают вокруг пальца. Надпись перед аркой: «Берегись автомобиля» – от второго слова оставили только «бля». Не забыли нацарапать запятую. Не так уж плохо учат в школе.

«Наблюдаю милые подробности жизни, – горько ухмыльнулся Тенишев. – Остается еще в рыбном магазине заметить перламутровые щеки селедки да утром, бреясь, подумать о том, что это похоже на снятие клоуном своего грима, да волосок от помазка будет перекатываться под бритвой на щеке, как на лесосплаве бревно, с которого соскальзывают багры…»

И, словно отвечая самому себе, Тенишев подумал: «А вместо этого надо заострить свой талант и ткнуть им куда следует». Чем-то напомнила эта цитата ту самую надпись, подправленную школьниками: «Берегись…б. ля».

Подъехал пустой троллейбус. Тенишев сел на заднее сиденье. Впереди, через несколько рядов, сидела девушка. Мелькнули в памяти незнакомые лица, которые он видел когда-то, обгоняя показавшихся красивыми девушек, быстро оборачиваясь, – разочарование. Лица этой он не увидит, выйдет через заднюю дверь. Но девушка поднялась, встала у передней двери, оглянулась. Покачивался локон у виска. Спокойный и ясный взгляд, ни встречного кокетства, ни напряжения, ни равнодушия. И это не усталость – просто спокойствие. Тенишев улыбнулся и, смутившись своей улыбки, перевел взгляд на окно. Что-то его оживило. Как будто он понял вдруг, что в этом мире существует что-то нормальное и радостное. Обычное, как и должно быть на самом деле. Без внутренней игры с понятиями и словами. Когда троллейбус отъезжал от остановки, Тенишев еще раз увидел лицо девушки, стоящей близко на тротуаре. И спокойный огонек, горящий в ее глазах.

В общежитии Тенишев долго не мог уснуть. Достал из стола все свои бумаги, почти не перечитывал их, только долго перекладывал перед собой, вглядываясь куда-то сквозь мельтешащие строчки. И оттого, что он перекладывал бумаги, словно подводил какой-то итог, ему вдруг показалось, что на этих страницах собрал он все ненужные подробности жизни – что-то вроде списка. Списка номер два. Список номер один, который Тенишев со злой иронией сразу же назвал про себя «перламутровым», существует в устном, а точнее, в немом варианте. Вспыхивают в нем и безвозвратно забываются подробности жизни, вроде мелькающего ключа вокруг пальца таксиста, качающейся руки спящего ребенка. Этот список пополняется ежесекундно, но все же не увеличивается.

Тенишев чувствовал, что уже смеется над собой как над злейшим своим врагом, думая об этих «списках», но не мог остановиться. Ему хотелось продолжать свою злую игру, думать о существовании еще каких-то списков, объемов, пространств – он уже не мог найти подходящего слова для тех частей, на которые он играючи разбивал свою жизнь. И вдруг стало страшно: он понял, что видит одно-единственное слово, которое всколыхнулось в нем тройным звуком в вагоне метро, – «ни-че-го». Он чувствовал, что начинается какая-то неизвестная болезнь, которую он будет узнавать по этому слову, и он уже боялся своей будущей внутренней немоты, которую это слово будет оставлять после себя.

– Нет, не гожусь я на роль человека, – произнес Тенишев фразу, после которой ему становилось обычно легче, будто он превращал в шутку все свои умствования.

Вспомнил старика – неужели с ним связан приступ этого глупейшего состояния? Да, наверное, все очень просто. В старике Тенишев вдруг увидел себя будущего и испугался.

– Какими глупостями я занят, – пробормотал Тенишев и собрал бумаги.

Спать, спать, чтобы завтра забыть все, кроме… Да, кроме этой девушки и ее спокойного взгляда.

Тенишев проснулся поздно, можно было не спешить. Странный впереди виделся день. Он назывался семинарский – начало семинара обычно назначали ближе к вечеру, и дневное время перед ним всегда казалось пустым, как вокзальное ожидание.

Бреясь, взбивая на щеках пену, Тенишев заметил, что ни одного волоска старый помазок не потерял. Он улыбнулся: вот уже и прячутся ненужные подробности. Тенишев вспомнил вчерашнюю девушку и заметил с удивлением, как при этом просияли в зеркале его глаза, чего он давно уже за собой не замечал. Так всегда оживляешься, не успев заметить падающую звезду, и долго еще смотришь в темноту неба – в то место, где она только что сверкнула.

Какая глубокая и неразгаданная тайна заключается именно в самых обычных вещах! Вчера он целый день был занят глупейшим, в сущности, делом: наблюдением за своими впечатлениями, за настроением, которое с каждой минутой, словно он уставал от тяжелой работы, становилось все невыносимей. И вдруг в череде всех ненужных подробностей, проплывающих перед его глазами, вспыхнула, казалось бы, такая же – спокойный взгляд незнакомой девушки. Почему этот взгляд показался ему значительным, похожим на ответ, на разрешение всех его сомнений и бессмысленных переживаний? В чем тайна этого разрешения, тайна перехода от обыденности, ненужности жизни к ее значительности и необходимости? В одном мгновении кроется эта тайна, и неуловим ее смысл. Одно мгновение перетягивает, уравновешивает бесконечные минуты и часы жизни. И не в человеческих силах разгадать эту тайну. Но если об этом думаешь, значит ли это, что ты слепо веришь в значимость и необходимость обычной жизни, частью которой является и твоя собственная? Сомневаешься, мучаешься, но веришь.

И Тенишев чувствовал, как хочет сказать кому-то все, о чем думал сейчас. Но кто поймет его хотя бы так, как он понимает себя, и может быть, прав был когда-то Даня, говоря: «Об этом нельзя написать»? О самом главном и настоящем – нельзя? Что же тогда задержалось в тех бегущих строках на листах белой бумаги, которые он рассматривал вчера, сидя за столом? Он даже и не перечитывал эти слова, словно хотел над ними различить их смысл. Скорее всего, глядя мимо слов, неосознанно он и понял единственную возможность существования написанного. Не в словах, а над ними должен таиться их смысл, оставаться, как след после вспыхнувшей звезды, как взгляд вчерашней девушки оставил после себя в окружающем тревожном воздухе ощущение ясности и покоя.

И Тенишев с сожалением подумал о том, что предстоит ему сегодня вечером слушать мнения других людей о его написанных словах. Что он услышит?

Странно, но Тенишев про себя никогда не мог назвать свои рассказы иначе, как «написанные слова». Или совсем никак не называл – какое-то внутреннее понятие «это» определяло исписанные им бумаги. И только в разговорах с другими людьми, приостанавливаясь перед этим словом, словно собираясь откашляться, выговаривал «рассказы».

Тенишев принял сразу, как принимает нормальный человек правила поведения, все кажущиеся условности, переполнявшие странное заведение, в котором он сейчас учился. Оно называлось Высшие литературные курсы, и посещавшие его люди назывались слушателями. Слушатель Высших литературных курсов – это определение вызывало у Тенишева улыбку. Все его коллеги так же, как и Тенишев, имели какие-то профессии. И сейчас судьба свела этих взрослых людей вместе, подарив им возможность развеять сомнения в своем странном занятии – как он это называл про себя, «написании слов».

Он писал с самой ранней юности, но признание в этом даже перед самим собой было постепенным и осторожным. Писали его однокурсники в университете. Но студент, пишущий стихи или рассказы, – явление понятное. Тенишев замечал, что это дополнительное занятие словно прощалось, понималось и самими пишущими, и окружающими как довесок, как сопровождение молодости. Исключение составлял Даня, которого Тенишев считал поэтом, безо всяких оговорок. Поэтом, который временно учится в университете. На себя самого у Тенишева смелости определения не хватало.

О Высших литературных курсах он впервые и услышал от Дани. Когда Тенишев спросил, не хочет ли Даня поехать учиться в Москву, тот просто ответил: «Зачем?» – и как-то стало не нужно повторять и уточнять свой вопрос.

Уже в деревне, когда Тенишев работал учителем, он однажды собрал рукопись и послал на конкурс, скорее всего, просто от уныния одиночества. Потом пришел вызов, и Тенишев сразу не отнесся к этому серьезно, но потом обстоятельства складывались все более запутанно и странно: отъезд Дани, ставшее невыносимым общение с учителями, с директором школы, переполненность деревенским уединением, – и Тенишев уехал в Москву. Он намного опоздал и не прилагал особенных усилий, чтобы быть зачисленным. Просто объяснил, что жил в дальней деревне, были сложности на работе, и приехал он так, на всякий случай, и конечно, придется возвращаться опять в свою глубинку. Наверное, он чем-то понравился, и разыграли вариант приема, взятый из какого-то старого фильма: если уж кому и надо учиться, то этому человеку, бросившему работу, приехавшему из такого захолустья в Москву… И Тенишев был принят, и даже пошутил по этому поводу: «Зачислен в виде исключения».

Все эти обстоятельства подходили к его мироощущению – соединению в жизни именно случайных, необязательных событий, идущих как бы параллельно с собственно жизнью, – и Тенишев охотно принял все условности новой жизни. Человек, уже начавший привыкать к своей взрослости, профессии учителя, мгновенно возвратился в юношеское состояние. И то, что он назывался не студент, а слушатель, было естественной, объясняющей поправкой. Великий и могучий и здесь извернулся, одним словом объяснив изменения в судьбах Тенишева и его коллег, таких же слушателей.

Все они были необычными людьми, выхваченными из жизни, как казалось на первый взгляд, в спешке и наугад, но все же по каким-то общим правилам. Когда в перерывах между лекциями они бродили между деревьями по двору Литературного института, во флигеле которого и размещались курсы, то сами казались Тенишеву похожими на такие же деревья, выдернутые из своих корней. И так же, как деревья, они были и похожими, и разными одновременно. Были среди них говоруны, были молчаливые, внимающие – прошелестит ветер разговора, и кто-то продолжает говорить, а остальные затихнут, прислушиваясь больше к себе.

Когда Тенишев подходил к своим однокурсникам, стоящим группой где-нибудь в глубине институтского двора, то ощущал, почти осязательно, какое-то накопленное равнодушие, направленное от этих людей во внешний мир. Казалось, все чувства этого мира были преломлены, восприняты в этом кругу и опять холодно отринуты в окружающее пространство. По-разному светились их глаза – у кого-то с лихорадочным блеском, у кого-то взгляд был направлен как бы внутрь себя и казался потухшим. Но взгляда усредненной, уравновешенной силы Тенишев не встречал. В каждом из этих людей чувствовался отголосок давнего прошлого, словно они прожили свою первую жизнь, и сейчас каждый по-своему справляется с тревогой осознания своего прежнего существования.

Тенишев понимал, что он преувеличивает то впечатление, которое производят на него однокурсники, но ему нравилась такая необычность восприятия этих людей. Как в раздробленном зеркале, он собирал свое отражение, поэтому и придавал каждому из них какие-то собственные, незаметные для себя черты, уже встречая их на обратном пути излишне впечатлительно.

3

Они стояли полукругом в институтском сквере. В ранних сумерках ярко светились огоньки сигарет. Перекур перед семинаром был своеобразным ритуалом. И тот, кого собирались обсуждать на семинаре, в этот день напоминал заболевшего, который не дождался посетителей в больнице, а наоборот, пришел к ним сам.

– Он идет, под собою не чуя вины, – встретили его.

– Встречаете, как подсудимого. И я себя таким чувствую.

– Есть высший суд.

– Там я буду обжаловать ваш приговор.

– Долго ждать придется. К тому времени все там будем. На одной скамье.

Тенишев видел, как всем хочется поговорить в таком отвлеченно-шутливом тоне, и чтобы он, подошедший к ним, оставался при этом чуточку лишним. Формула небольшого коллектива – несколько человек плюс один. Любая группа людей, начиная с трех человек, живет, подчиняясь этому нехитрому закону. В треугольнике любые две вершины, переглядываясь, уже собираются посплетничать о третьей. Несколько человек всегда готовы вытолкнуть из себя одного, чтобы можно было вытянуть руку и показать на него пальцем. И сегодня этот человек – Тенишев.

«Вот я и определил свое сегодняшнее место», – усмехнулся он про себя.

Никто не спешил в аудиторию. Подошла староста – действительно самая старшая из всех, Арина Родионовна, как все ее называли.

– Сегодня нас попросили провести совместный семинар со студентами института. Тебе, Тенишев, придется прочесть какие-нибудь рассказы. И кто-то из студентов будет читать. А потом все вместе обсудим.

– А чей семинар ожидаем в гости?

– Пшеничного.

– А зачем это понадобилось?

– Обмен опытом. Вы что, нигде не работали? Обслуживали один станок, сейчас обслужите два.

Староста пошла по дорожке, за ней, посмеиваясь, потянулись остальные.

В аудитории уже сидели, заняв один ряд, студенты. Слушатели курсов были вынуждены занимать другой ряд.

«Диспут, что ли, намечается?» – подумал Тенишев.

Действительно, студенты поглядывали остренько, будто заранее готовились нападать и защищаться.

Тенишеву и раньше приходилось читать прилюдно свои рассказы, он всегда при этом волновался. Обычное волнение, которое после первых минут, наоборот, помогало: оно возвращало Тенишева в свой замкнутый мир, в котором он слышал собственный подрагивающий голос. Он слушал его, и смысл произносимых слов при этом исчезал – лишь по звуку и ритму Тенишев различал хорошие и плохие места. Как ни странно, читая вслух, Тенишев успевал думать о другом. Это были короткие, вспыхивающие мысли – например, о том, что все люди различаются по своему отношению к единице времени. Кто-то делит время на недели – это работающие от выходных до выходных. Больные пережидают очередную ночь, чтобы дождаться следующего дня, облегчающего страдания. Для Тенишева единицей времени сейчас была строчка или фраза, похожая на вздох, – единица придыхания, – успевал он подумать, продолжая чтение. Он вспоминал забытые лица, виденные когда-то пейзажи, сны – каждая произносимая фраза выхватывала из темноты памяти отдельное пятно, и к концу чтения становилось светло. И вместо волнения оставалась легкая слабость, какая бывает под утро от бессонницы.

Все расселись, вошли руководители семинаров Пшеничный и Панин, который чуть заметно улыбнулся Тенишеву. Панин еще раньше, с самого начала их занятий, предупредил о многих условностях, ожидающих слушателей на семинарах. «Не хотите говорить, а надо. Хорошая школа. Учитесь заполнять собственную пустоту: вы думаете, что думаете, а на самом деле отдыхаете, молчите, спите. Начинайте говорить глупости, смейтесь над собой и говорите. Все настоящее прорвется. Молчать можно было и там, где вы жили до этих курсов, не так ли?» – просто, с тренерской грубоватостью говорил Панин. Словно объяснял условия игры, в которую им предстояло играть. И Тенишев уже не задавал себе глупых вопросов о том, есть ли смысл в их семинарах.

Но сегодня тех людей, к которым он уже привык, как будто не было. Они растворились внутри еще большего количества людей, и общее лицо этого нового коллектива стало неузнаваемым. Рассказ, который собирался читать Тенишев, был небольшим, в несколько страниц, – о жаре, измучившей человека. Этот человек постепенно начинает ощущать странное наслаждение, наблюдая за общим состоянием засухи и измождения, которое охватило природу и людей.

Тенишев не слышал своего голоса, а словно читал не вслух, удивляясь прыгающему смыслу отдельных слов; чужим, чужим казался рассказ. Название – и комментарий, понятие – и объяснение. Так по-новому увидел рассказ Тенишев.

– Еще? – он оглянулся на Панина.

– Как в карты играешь. По-моему, очко. А то будет перебор.

Панин шуткой попытался погасить видимое волнение Тенишева. И Тенишев почувствовал поддержку. «Ну что поделаешь – так надо. И сидеть здесь, и читать, и злиться приходится, но не в этом же дело», – словно услышал Тенишев.

Потом студентка читала рассказ о поездке маленькой девочки к бабушке в деревню. Кто-то зевнул демонстративно, кто-то, наоборот, шепнул в одном месте «хорошо», а Тенишев, словно возвращая то ощущение, которое куда-то пропало при чтении своего рассказа, слушал чужой голос, заменяя его своим, переиначивая его. Он видел летящие провода из окна электрички, плюшевого мишку, которого ребенок не хочет запрятать в сумку, чувствовал детскую тревогу от дороги, которая вдруг прорвалась в одну сторону, без возврата.

Когда при обсуждении подошла его очередь, Тенишев пересказал эти впечатления, сравнил девочку с Егорушкой из чеховской «Степи» и встретил удивленный взгляд Панина. Казалось, тот спрашивал: «Неужели это так? Ну уж, занесло тебя!»

– Да-да, непосредственность авторская чувствуется, – пробормотал Панин.

Этими словами он словно бы отмахивался от того, что только что говорил Тенишев. Но при этих словах Пшеничный, как будто похвалили его, а не студентку, начал говорить об искренности, свойственной рассказу молодой писательницы, и о сожалении, которое вызвало у него отсутствие этой искренности в рассказе, «сделанном» Тенишевым. Бросились в бой студенты – они тоже хвалили искренность в рассказе однокурсницы и критиковали Тенишева за холодность чувств.

Панин, медленно и осторожно подбирая слова, начал объяснять, что порой место чувств может занимать ответ на них, ответ на нулевой вопрос, сидящий в каждом пишущем человеке, разговор после понимания. Такой разговор наиболее труден, потому что после понимания исчезает смысл самого вопроса, возвращения к нему.

Казалось, Панин немного досадовал на то, что у него не получается выразить свою мысль проще, чем он говорит.

– Андрей, – предоставил он слово следующему.

– Тенишев не отказывается от игры, заранее зная о своем проигрыше, и не выдумывает по ходу новых правил, – сказал Андрей, самый интересный для Тенишева собеседник, с которым они всегда разговаривали, дополняя друг друга в общем понимании, наверное, самой главной их темы: почему человек пишет.

– Человек пишет, – словно продолжал давний разговор Андрей, – потому что понятие «писать» входит в понятие «не писать», составляя его мизерную, но единственно ощутимую часть. Пишет, понимая абсолютность молчания, и, может быть, таким образом доказывает себе еще раз эту абсолютность. И как это ни странно, слова оказываются частью молчания – дверцей, вратами в огромный немой мир, так мне хочется сказать. Стремясь слиться с молчанием, человек вынужден касаться этой двери, вынужден выговориться. Цель – выговориться, высказаться и замолчать. Быть или не быть? Быть – хотя бы на время. Не быть – ожидающее нас молчание, бесконечность.

Андрей раздвинул руки на столе, будто очерчивая ими пустое пространство, вокруг которого выстраивал оцепление своих слов. Панин с усмешкой наблюдал за ним, как за иллюзионистом, показывающим знакомый фокус, и с интересом ожидал самого тонкого движения.

– Мне кажется, для Тенишева невыносимо собственное положение. Поэтому так много у него неопределенных местоимений и пристального вглядывания, узнавания слов, как будто он сомневается в значении каждого из них. Секрет же его, что называется, творчества, или самовыражения, прост. Проползая под заграждениями, Тенишев специально трогает ловушку – и звенят все банки, развешанные на заграждении. Тревога, ракеты, стрельба – проигрыш. Но это – единственный способ преодоления колючей проволоки.

– Попроще, Андрей, ты же не один, – улыбнулся Панин.

И все в аудитории тоже заулыбались, оживились после напряжения, с которым слушали Андрея.

– Ну а если проще: хороший рассказ прочитал Тенишев. Искренний, если уж вокруг этого понятия идет разговор, – обиделся Андрей.

– Пора голосовать, – не удержался Тенишев.

– А ты молчи, – отмахнулся Андрей. – Честно говоря, я теряюсь, когда вижу говорящего автора – здорового, крепкого мужика, который словно копается в своем мешке: а я вот вам еще чегой-то покажу…

– Понимаете, – заговорил Панин, – с годами приходит привыкание к работе. Привыкание к ее постоянству. Секреты, разгадываемые в молодости, забываются. Поэтому я с интересом слушал сейчас Андрея. Вообще мне порой кажется, что вы, мои слушатели, мне интереснее, чем я вам.

Пшеничный заулыбался при этом, закивал головой в знак согласия. Панин продолжал:

– Андрей говорил, конечно, о том, чего на самом деле нет. Он сотворил нечто из воздуха, сотворил из того самого молчания, которое упоминал. Произошло возникновение чувства из мысли, из напряжения ее. Это чрезвычайно тонкий отголосок на источник волнения, который Андрей различил в рассказах.

– В рассказе, – поправил Андрей. – Я говорил только о рассказе Тенишева.

– Да, но не только. Интересно, а принимает ли твои слова на свой счет сам автор? – И Панин взглянул на Тенишева.

Тенишев удивился, как будто неожиданно поймал вылетевший из чужой игры мячик. Он понимал все, о чем говорил Андрей, но принимать это на свой счет? Скорее всего, Панин просто хотел предоставить слово кому-то и неловко наткнулся на Тенишева.

– Мне кажется, появился еще какой-то невидимый здесь автор. Есть в нем что-то и от меня, и от всех присутствующих. Наверное, так и должно быть. И мы все вместе описываем этого невидимку. У Андрея это получается лучше. – Тенишев даже показал рукой на пустое место рядом с собой. – А вообще-то я вспомнил слова Толстого о том, что многое совершенно необъяснимое объясняется порой очень просто – глупостью. Вот я за свою глупость и боюсь. Раз Андрей так усложнил восприятие рассказа, то я начинаю думать, что или он говорил не обо мне, или просто нечего обсуждать и комментировать.

Панин остановил:

– Нет-нет, всегда есть тема для разговора. И пусть каждый говорит так, как считает нужным. Это нормально для нашего семинара. Ну, кто хочет высказаться?

Тенишев заметил, что Панин как бы вполоборота отвернулся от него и Андрея в сторону аудитории: надо было продолжать общий разговор, выводя его за узкие границы только троих участников.

Получилось так, что все уже говорили не о рассказах, а о выступлении Андрея. Уже его слова каждый объяснял на свой лад, и это было какой-то двоичной системой оценок «за» и «против».

Пшеничный поглядывал на выступающих и все не включался в разговор. Наконец, когда выдалась пауза, он поерзал, поскрипел стулом и заговорил:

– В человеке есть хорошее и плохое. По моему глубокому мнению, все, что пишет писатель, принадлежит либо одной части, либо другой. Когда автор описывает светлую часть бытия, и читателю хочется быть лучше. А копание автора в себе, копание в непонятных чувствах, в чем-то темном, что есть в человеке, и читателя делает злым.

От этих слов Тенишеву стало безразлично. С ним бывало такое часто – на педсоветах в школе, да и раньше, когда учился в университете: как только он слышал глупость, то сразу каменел внутренне, и необходимо было усилие над собой, чтобы дальше, без перерыва, воспринимать чужие слова. Ему казалось, что он устал. Откуда-то издалека долетали слова Панина о Достоевском и Кафке, но Тенишев надолго ушел в себя, отвлекся и к концу монолога Панина пожалел об этом: понял только, что Панин осторожно, словно комментируя слова Пшеничного, незаметно опровергал их. Студенты слушали с интересом, а Пшеничный непроницаемо молчал, как будто показывал всем своим видом: что бы там ни говорили, а я остался при своем мнении. Совершенно разные были эти писатели, и ясно было, что совместный семинар – трудное дело для каждого из них. Тенишев покосился на Андрея. Тот с иронической улыбкой смотрел перед собой в стол, и когда Панин попросил его еще что-то сказать, ответил:

– Я в следующий раз. На эту же тему, но в следующий раз.

– Ну почему же, Андрей, тема эта интересна всегда.

– Но так много еще ребят, которым есть что сказать. – Андрей повел рукой вокруг.

Панина, видно, тяготила роль единственного ведущего на этом семинаре, но он умело играл ее до конца. Он обращался к Пшеничному – тот односложно отвечал или просто кивал в ответ. Выслушивая студентов, Панин потом пересказывал по-своему их выступления, и их путаные слова становились ясными и стройными. Он встрепенулся, когда один из студентов сказал:

– Мне кажется, литература похожа на стеллаж с историями болезней. Светлая сторона человеческой жизни ей неинтересна, при попытке изображения такая жизнь становится скучной.

– Ну почему же вы так стремитесь к тому, чтобы ваше мнение было обязательно крайним, в некотором смысле разрушительным? – спросил Панин.

Пшеничный оживился:

– Вот и я об этом им говорю. А они приносят мне рассказы о пьянстве да убийствах. Неужели в жизни мало хорошего?

– Нет-нет, я не об этом. В жизни действительно мало хорошего, но почему надо раз и навсегда решить для себя вопрос: как относиться к ней? Для художника не может быть однозначного решения. Вот мы сегодня прослушали два рассказа и почему-то разнесли их по полюсам – хорошее-плохое. А они как-то дополняют друг друга. Мне хотелось бы, чтобы все это почувствовали.

– Почувствовали, – вставил Андрей. – Но когда люди по очереди должны высказаться на одну и ту же тему, сразу же срабатывает принцип испорченного телефона, и предмет разговора уничтожается, как клумба под ногами митингующих.

Панин улыбнулся:

– Вот такое, Андрей, твое мнение о семинарских занятиях. Ну что ж, на этой веселой ноте…

Видно было, что Панину надоел такой разговор. Он вполголоса заговорил со старостой. Медленно, с выяснением, кому обсуждаться в следующий раз, семинар завершился.

– Ты заметил, что мы оказались не нужны? – спросил Тенишева Андрей, когда они вышли во двор и остановились покурить возле памятника Герцену.

– Да.

– И тебе все равно?

– Наверное.

– Но это же глупо: сидеть битый час среди людей, которые тебя не понимают.

– Но ты ведь увлек всех и заставил говорить о том, что тебе интересно.

– Не заставил.

– Что? – не понял Тенишев.

– Не заставил, они соскользнули с уровня, что ли. Я не рассчитал пропорцию ясности и неопределенности.

Тенишев с удивлением взглянул на Андрея, который нервно покручивал сигарету и смотрел куда-то вдаль. Мимо проходили слушатели, студенты.

– А согласись, сейчас тебе не хочется продолжить разговор со мной? – спросил Тенишев.

– Соглашусь. Ты же все понимаешь. И от этого мне почему-то неинтересно говорить. Да и стоим здесь, как два умника, отделившиеся от толпы. Кстати, посмотри, как все расходятся – как после спектакля. Через час по Москве люди так будут покидать театры, как мы сейчас – свой семинар.

Двор опустел. Из-за угла здания вышел Панин.

– Слушай, а давай пригласим его посидеть где-нибудь? Все-таки твой семинар был, повод есть, – сказал Андрей.

– Удобно ли? Почему только мы?

– Но все же ушли.

Панин увидел их и подошел.

– Как-то недоговоренно закончился семинар. Не будем больше со студентами объединяться.

– Широкий диапазон восприятия? – усмехнулся Андрей.

– Может быть, может быть. Между ребятами большие различия. Кто-то еще стесняется, а кто-то уже непримирим к чужому мнению. Ну ничего, все на пользу.

Три человека в молчании шли по Большой Бронной, переходили дворами, переулками, и Тенишеву, одному из этих людей, это десятиминутное путешествие казалось странным.

«Если нам есть что сказать друг другу, – думал Тенишев, – то почему молчим сейчас? Вот сядем за столик, и я буду говорить слова, о которых и не помышляю – где они сейчас? Кто придумает во мне необязательное сопровождение к проходящему времени, своеобразный комментарий? И если каждый из нас думает нечто подобное, то как странна жизнь в этом проявлении: сначала с удивлением думать о недолгом времени впереди, потом прожить его и с таким же удивлением вспомнить его. Или совсем по-другому можно объяснить все: люди собрались побеседовать в тихой обстановке, выбрали для этого место и направляются туда. И никто из них не начинает разговор в дороге, просто идут и каждый думает о своем. А я, как всегда, о самой простой и обычной ситуации думаю так, как будто происходит смещение времени, происходит нечто значительное. Смешно».

– Не люблю бывать в ЦДЛ, – сказал Андрей, оглядывая зал. – Есть что-то реестровое в этой клубной принадлежности. Крепостное. А многим, наверное, кажется, что доступ сюда доказывает их избранность.

– Но ведь никто не заставляет нас ходить сюда, – ответил Панин. – Хотя для наблюдателей за людьми, Андрей, славное местечко. Такие бывают ситуации…

Высокий полутемный зал казался пустым. По два, по три человека сидели за несколькими столами, над которыми шелестел тихий шум разговора.

– А вы часто здесь бываете? – спросил Андрей.

– Нет.

Панин заказал закуску и по сто водки.

Тенишев сказал:

– Надо говорить – триста. Если заказывающий говорит «по сто», это выдает в нем ресторанного новичка.

– Сам подметил? – улыбнулся Панин.

– Да нет. Услышал где-то. Мне вообще кажется, что в разговоре можно сказать только что-то чужое, тем более, если речь идет о серьезных вещах, не таких, как эти триста граммов. Свое – умалчивается, как бы ни хотелось поделиться искренностью.

– А сейчас? – спросил Панин. – Вот это, об умолчании своих настоящих мыслей, – это уже стало чужим?

– Да, наверное, – улыбнулся Тенишев.

– По-моему, не стоит так глубоко копать там, где это совсем не нужно, – заговорил Андрей. – Не надо смешивать жанры. Разговор остается разговором, а философствовать можно и наедине с собой. Я это проверил сегодня на семинаре: серьезный тон закрывает любую тему. Люди любят слушать простые и понятные вещи, и тогда они пойдут за тобой.

– Почему ты хочешь, чтобы за тобой шли? – не понял Тенишев.

– Ты не понимаешь. Слушатель всегда идет за говорящим. Или не идет. Я сегодня проверил, как серьезность темы отпугивает слушателей. А раньше мне казалось, что может быть и наоборот – что непостижимость предмета, о котором ты говоришь, может зачаровать, заколдовать толпу.

– Где это ты сегодня видел толпу? – недовольно поморщился Панин. – Нормальные люди слушали, говорили. Эксперименты здесь излишни.

Андрей стушевался:

– Это я сейчас увлекся. Я не экспериментировал, ну что вы. Но посмотрите вон на тот столик, за которым сидят, я бы так сказал, люди одного лагеря. Есть лидер, остальные ловят каждое его слово. Крепкая спайка.

Панин оглянулся.

– А, эти. Володя был хорошим критиком, да и сейчас им остается. Просто его окружили молодые пробивные ребята.

– Ну вот вы же не создаете себе команду.

– У меня и нет такой цели, – улыбнулся Панин. – Мне кажется, стремящийся к какой-то цели человек почти всегда ошибается. Понимаешь, Андрей, твое желание вызвать у людей определенную реакцию на твои слова – неуправляемо.

– Для того чтобы вызвать реакцию, людей еще надо расшевелить, заинтриговать. И важнее не понимание даже, а внимание. От слова «внимать». Согласитесь, когда внимают, приятнее, чем когда понимают.

– Тебе кажется. По-моему, у Володи, – Панин кивнул на критика, – нет желания окружить себя учениками, они сами его облепили. Нормальный человек не захочет такого дешевого авторитета.

– Это вы о себе говорите. А он любит быть мэтром.

– Ну, может быть, может быть. Вполне возможно, что он не замечает своего положения. Даже неудобно о нем так говорить. А вот ты, Андрей, хотел бы с ним поменяться местами? Чтобы тебе внимали, прислуживали за столом?

– Не в этом дело. Я ведь о другом. Умный человек не может оставаться равнодушным к тому, что никто не ловит его слова как откровение. Разве не так?

– Я понимаю тебя и – не понимаю. Умный человек, конечно, хочет, чтобы его выслушали и поняли. Но чтобы за ним шли, как ты говоришь… Он, этот умный человек, что, основатель партии, идеологии?

– Да нет, вы как-то странно перетасовываете мои слова. Ведь были же основатели литературных движений, собирались люди группами, писали манифесты. Мне кажется, есть в этом потребность.

– Глупости все это. Извини, Андрей, глупости молодости.

– Но опять вы меня не понимаете. Я говорю о внешней стороне жизни, игре. Ну скучно же быть серьезным писателем, думать все время о самых главных вопросах бытия. Откуда возник этот образ пророка и мыслителя? Жизнь – если не игра, так в любом случае сочетание каких-то несерьезных ситуаций, комбинаций. Вот мы сидим, беседуем под водочку, и никто не заставит нас принять позу роденовского мыслителя. И я, и вы – мы не говорим серьезно, мы играем свои роли. Так почему я не могу играть по-крупному? Увлечь аудиторию, сочинить манифест, сорвать аплодисмент – а это можно сделать, если точно рассчитать, на какую тему и насколько своеобразно написать и напечатать свои творения. Вот я о чем говорю. Я допускаю во внешней жизни такой способ существования. Это не значит, что этот способ единственный. Есть так называемая серьезная жизнь. Вот Тенишев, например, абсолютно серьезно относится к жизни, и это действительно похоже на то, как мужик копается в мешке: а что там еще есть? А я стою рядом и говорю: брось ты свой мешок, лучше придумай, что может там быть. Это интересней.

Андрей перевел дух. Он заметил, что уже стоит перед ними еда и графинчик с водкой, и, словно извиняясь за свое многословие, быстро стал разливать водку по рюмкам.

– Вот я опять на себя переключаю ваше внимание. И вызываю ваше неудовольствие. А Тенишев, наверное, вообще обиделся за упоминание мешка. Да?

Тенишев улыбнулся, посмотрел на Панина. Тот взял рюмку:

– Ничего, Андрей, мы же не собираемся указывать тебе, что говорить. Хорошо, что ты видишь себя со стороны, и хорошо, что все, о чем ты говорил, ты воспринимаешь как один из вариантов игры. Вы разные – ты достаточно точно и себя определяешь, и Тенишева, – и самое главное, что в вас нет закостенелости. Это хорошо. Я, как старик, повторяю это «хорошо», но так оно и есть. Давайте выпьем за вас.

– Спасибо.

Когда уже закусили, Панин вдруг сказал:

– Игра занимает такую незначительную часть жизни, что со временем перестаешь ее замечать, она просто исчезает, высыхает, как пена на берегу. Да и что такое игра – нелюбимая работа, служба в армии или супружеская неверность? Если нет серьезного понимания жизни, остается игра. Но если игра смешивается с якобы серьезным пониманием жизни, то это уже – попытки управлять самой жизнью, кстати, нелепые попытки. Так больно жизнь бьет за них. Но чужой опыт, к сожалению, здесь бесполезен.

Андрей нетерпеливо помотал головой:

– Не управлять! Если я чувствую, что внешняя жизнь не принимает меня, почему я должен отдаваться ей с умилением? Я просто отвечаю на воздействие. И не я первый начал, как когда-то в детстве говорили. Люди, группы людей вокруг меня живут по каким-то законам – я должен их знать, чтобы не затеряться, и более того, опережать их влияние на меня своим влиянием.

– Представь, Андрей, ты будешь сидеть через много лет за соседним столиком в окружении учеников, я подойду и спрошу: свершилось, этого ты хотел? – спросил Тенишев.

– Учеников у меня не будет, у меня будут только последователи, – сказал Андрей.

Над столом повисло на некоторое время молчание, словно остывали слова, значение которых не совпадало с шутливым тоном. Панин разлил оставшуюся водку:

– Ну что ж, за доброе будущее.

Тенишев выпил и подумал: как хорошо звучит это сочетание «доброе будущее», ни разу ранее не слышанное. Он вспоминал весь прошедший уже день и словно собирал воедино чувства, которые возникали, когда говорил Панин. И Тенишев понял, как это единое чувство похоже на ту неуловимую естественность жизни, которая бывает как раз на стыке обыкновенных ситуаций, прощаний, встреч, случайных фраз. Его вдруг потянуло рассказать о чем-то важном и одновременно мимолетном, значительном и одновременно обычном. Странная уверенность, что все в жизни должно быть именно сочетанием этих разных понятий, охватила Тенишева. Он чувствовал, что ему хорошо от этой уверенности, которая наполовину была опьянением, он оглядывал зал, и сидящие за столами люди казались ему уже добрыми и близкими, как давние знакомые, которым хочется приветливо улыбнуться.

– А знаете, я недавно встретил странного человека, – сказал Тенишев. – Я встретил человека, каким могу стать через много лет.

– Интересно, и каким ты себя увидел? – улыбнулся Панин.

– Это, скорее, обыкновенный страх перед возможным сходством. И дело не в том, достойный это человек или ничтожный. Я помню, когда в детстве мне сказали, что я – вылитый дед, я испугался не на шутку, хотя очень любил деда. Мне просто стало страшно жить, совершенно бессмысленной стала жизнь. А было мне всего-то лет семь, наверное.

– Нет, я не Байрон, я другой, – проговорил Андрей.

Тенишев улыбнулся:

– Мне странным кажется, что в жизни повторяются ситуации, что через многие годы встречаются люди, похожие на тех, которых хорошо знал раньше. Это предопределение собственной жизни меня пугало всегда. Вот такой же примерно человек, как ты, Андрей, мне уже встречался. И многие, кого я вижу в настоящее время рядом, встречались мне раньше. Но это не так страшно. Почему-то пугает меня именно собственная похожесть на кого-то. Но это трудно объяснить.

– Вот сейчас ты как раз и копаешься в своем мешке: чегой-то там у меня еще страшного? – сказал Андрей.

Тенишев развел руками – мол, думай что хочешь.

– А кто этот человек? – спросил Панин.

– Дворник в Коломенском, бывший актер, ну и писатель, конечно, и вообще художник – пожилой, все понимающий и совершенно слабый.

– Ну, таких встреч – на каждом шагу в Москве. Ты интересно говоришь о страхе сходства, но я все-таки не понимаю до конца. Да и не понимаю, при чем тут этот дворник из Коломенского.

– Просто не получается у меня сказать то, что думаю.

Панин улыбнулся:

– Неудивительно. Мы сегодня много говорили. Выпили. И сейчас трудно что-либо точно высказать. – Панин взглянул на часы. – Мне пора. А вы посидите еще, не хочу вас за собой увлекать.

Когда Панин проходил через зал, его несколько раз окликнули. Он приветственно помахал рукой, но ни к кому не подошел.

– Как ты думаешь, почему он ушел? – спросил Андрей.

– Он же сказал – пора.

– А может, понял с опозданием, что сделал ошибку, придя сюда с нами? Во-первых, почему с нами – выделив нас из семинара? Во-вторых, здесь засветился – со своими учениками выпивал.

– Ну, мы не студенты, так что нарушения моральных норм не было. Да и глупости все это. Просто Панин нормальный человек, было у него время, посидел с нами, не захотел нас обижать. По-моему, он не замечает подобных условностей. Не боится их – как свободный человек.

– А я как-то сразу настроился на то, что меня допустили к разговору с большим писателем, к интересной информации, а мы сидели и болтали наравне, на троих. – Андрей удивленно повел головой.

– А какие секреты он мог раскрыть? Он все показал – и поведением, и разговором. Быть свободным, спокойным, не просчитывать возможную реакцию окружающих на свое поведение – вот все секреты. Может быть, там, во дворе института, когда мы его пригласили, и мелькнуло у него сомнение, но, наверное, он подумал: а почему бы и нет? Ладно, что это мы опечалились, давай выпьем, чтобы не было чувства покинутости.

Тенишев улыбнулся, шуткой стараясь сгладить образовавшуюся пустоту во времени и настроении.

Они заказали еще водки, кофе, расплатившись заранее: официант сказал, что это последний заказ перед закрытием ресторана. Андрей вышел позвонить.

Гул в зале набрал силу. Стены, покрытые резным дубом, витражи в высоких окнах придавали залу сходство с собором, в котором когда-то звучал орган. И Тенишев слышал, как сейчас вместо музыки неостановимо уносится вверх шум людей, заполнивших этот зал, напоминающий огромную пустоту необычного инструмента. Игрушечные фигурки сидели за столиками внутри этого инструмента, никто не видел ни высоты над головой, ни стен, и Тенишеву вдруг показалось, что вот-вот должна загудеть труба и умолкнуть, и наступит внезапная тишина, и все поднимут головы, не понимая, почему прекратилась привычная жизнь. Он несколько раз закрыл ладонями уши и услышал страшный, чавкающий звук, как будто глухо откашлялось невидимое чудовище.

«Мне пора», – вспомнились панинские слова, которые Тенишев сейчас отнес к себе. Он разлил водку, пригубил кофе и увидел Андрея, которого окликнули от столика, где сидел критик со своей свитой. Андрей подошел туда, сел на подставленный стул, в руке его появилась рюмка.

Шло время. Тенишев, уже раздраженный тем, что Андрей так охотно принял чужую компанию, выпил свою водку и понял, что больше ждать не будет. Он покосился на Андрея, увлеченного новым разговором, выпил холодный кофе и быстро вышел.

В фойе еще шевельнулось сомнение, не вернуться ли, но чистый воздух после прокуренного зала был так приятен, что Тенишев поспешил к выходу.

Время явственно поделилось на прошлое и будущее, и Тенишев сравнил это с тем, как наполненный светом троллейбус отразился в выпуклых окнах дома, перескакивая из одного в другое.

4

Другая жизнь занимала Тенишева. И он с удовольствием повторял это слово, радуясь одному из его значений: новая жизнь занимала пространство, мысли, душу, даже взгляд до угла темной улицы, выходившей на Садовое кольцо, – все становилось другим. Наконец-то начиналось продолжение, именуемое по-прежнему жизнью, но Тенишев знал, что для этого нет лучшего слова, чем продолжение. Не разрозненные чувства, в перерывах заполненные насилием молчания, а долгий и единый звук отражения – будто наконец донеслось откуда-то собственное эхо.

Несколько человек прошли навстречу, и Тенишев сбивался в шаге, чтобы не наступить на их длинные тени, как всегда переступал детский рисунок на асфальте. Прохожие всматривались под ноги, думая, что Тенишев перешагивает лужи.

На остановке никого не было. Тенишев хотел еще пройти пешком, поднял голову на большие квадратные часы, чтобы узнать, сколько времени еще будут ходить троллейбусы: стрелки вот-вот готовы были сомкнуться на двенадцати. Приближение стрелок к этой цифре, которая всегда, с самого детства, означала порог времени, показалось Тенишеву соединением чуда и простоты происходящего. Он почему-то вспомнил себя в детстве, тем мальчиком, который не мог понять, как люди живут, зная, что каждый из них – один из всех остальных. Он с ужасом думал тогда, что ему во взрослой жизни придется смириться с такой же мыслью. Тенишев вспомнил, как считал себя повзрослевшим на один день, представляя часы именно с таким расположением стрелок – на двенадцати. Почему он всегда готовился к следующему отрезку своей жизни? Будто примерял к себе, как одежду с чужого плеча, будущее.

«Как просто все и очевидно», – подумал Тенишев.

Он огляделся вокруг. Улица была пуста, словно этим разрешая Тенишеву и дальше забавляться своими мыслями.

– Продолжение, – проговорил он тихо, – я привыкаю к продолжению.

Через несколько минут к остановке подошла пара. Пожилой мужчина был пьян, одной рукой он обнимал девушку, другой размахивал перед собой и говорил, похоже, по-итальянски. Он словно разговаривал с собой, то спрашивая, то отвечая, и видно было, что он повторяется в который уже раз. Девушка старалась перехватить руку, опустить ее, но мужчина отводил руку в сторону и опять жестикулировал. Они остановились за перегородкой остановки.

– Ну почему, почему? – с акцентом громко воскликнул мужчина.

– Я уже сто раз говорила.

– Почему сто, надо один раз соглашаться, соглашиваться…

– Я не могу.

Они помолчали, и потом мужчина опять на своем языке начал быстро бормотать вопросительные слова. Тенишев выступил из-за перегородки, чтобы обнаружить свое присутствие. Он оглянулся и увидел, что мужчина взял руками голову девушки, чтобы заглянуть ей в глаза, а та уворачивалась – лицо ее блестело от слез.

– Не могу ли я помочь? – громко и отчетливо спросил Тенишев.

– Кто это? – уставился на него мужчина. – Замолчите.

– Это вы замолчите. И перестаньте приставать к… спутнице.

Девушка испуганно взглянула на Тенишева.

– Не надо, молодой человек, никто не пристает. Папа, – обратилась она к мужчине, – видишь, человек подумал, что ты ко мне пристаешь. Перестань, поговорим завтра.

Тенишев подумал, что «папами» девушки называют старых своих любовников. Но, наверное, за глаза – а тут звучало как обращение.

– Девушка, я не у него, а у вас спрашиваю: не могу ли я помочь?

– О, какая страна! Все мешают жизнь, замолчите! – почти прокричал мужчина, выбросив вперед руку.

Тенишев подошел, коротко ударил по протянутой руке вниз, глядя прямо в глаза, сказал мужчине:

– Успокойтесь.

Опешивший человек некоторое время молча смотрел на Тенишева, потом дернул за собой девушку к краю тротуара, начал махать рукой проезжавшим машинам.

– Плохо, здесь всем плохо, я устал, – бормотал он.

Девушка удерживала его, чтобы он не метнулся на проезжую часть, но он сильно покачивался и увлекал спутницу за собой. Тенишев взял ее под руку:

– Послушайте, я успокою вашего папашку, пусть едет отдыхать. Я вас провожу.

– Да отстаньте же! – девушка с силой выдернула руку.

И Тенишев, будто его освободили, повернулся и поспешил прочь. Ему было стыдно за то, что он пытался влезть в чужую жизнь, и его вмешательство было похоже на стремление к легкой поживе: почувствовать себя героем, лучшим, чем этот «папашка». Тенишев вдруг подумал, что подобное вмешательство, на первый взгляд благородное, так напоминает подсаживание к столику перепившихся людей человека трезвого, скажем, с чашечкой кофе, и человек этот первое время с улыбкой отклоняет предложения выпить, а потом все же соглашается, словно делает подарок, и пьет, но остается трезвее, и подлость подсадного состоит в том, что он и пьет, и чувствует себя выше этих алкашей. Ему исповедуются, он успокаивает, прощает, выпивая рюмку за рюмкой. Потом он уходит – не оставаться же за столом с этими людьми.

Сзади застучали быстрые и легкие каблучки.

– Послушайте, не идите так быстро!

Тенишев обернулся. Девушка догоняла его.

– Раз вы так хотели помочь, давайте пройдем вместе. Мой дом совсем рядом, но я боюсь одна.

– А где ваш папа?

Тенишев пошел медленнее.

– Отец уехал.

– Отец? Вы так называете его за глаза?

Девушка удивленно взглянула на Тенишева.

– А как мне его называть? А, вы подумали…

Тенишев улыбнулся.

– Нет, это мой отец. Мой бедный папа. Пойдемте быстрее, я хочу позвонить, узнать, как он доехал. Таксист вроде бы приличный попался.

«Странно, – думал Тенишев, – какой-то иностранец, его дочь, которую надо проводить до дома, как-то легко она все говорит, и все похоже на правду. А может, и обманывает, какая разница. Троллейбус идет прямо к общежитию, остановка у следующего перекрестка, все равно по пути».

Расспрашивать девушку о происшедшем Тенишев не хотел. Они шли молча. Тенишеву показалось, что он раньше ее видел.

– А вы вчера не ехали троллейбусом по улице Чехова?

Девушка улыбнулась:

– Каждый день езжу.

– Значит, я вас видел вчера.

– Ну и что?

– Я тоже так думаю. Ну и что. Это же не повод для знакомства. Как и наша встреча.

Девушка промолчала. И Тенишеву опять стало стыдно: зачем он набивается?

– Вот здесь, в переулке, мой дом. Спасибо.

– Не за что. Извините, что я так навязался там, на остановке.

Девушка улыбнулась. Они повернули за угол и почему-то пошли медленнее.

– Он хочет, чтобы я уехала с ним. Я не знала, что у меня есть отец, и вот он приехал и встретился со мной. Уже несколько дней у меня есть отец – интересно, да? Когда-то он работал здесь в посольстве, и из-за меня, как это ни странно звучит, его уволили. И вот приехал. Мать сейчас хочет уехать, но он ее взять не может, а я уехать не могу. Как все просто и сложно. Просто рассказать. Вот я и рассказала вам почему-то.

Они остановились у подъезда. Тенишеву хотелось сказать что-то вроде совета, и он ощущал всю глупость этого желания. Девушка неожиданно улыбнулась:

– Ну и вид у вас – совершенно растерянный!

– Да нет, просто мне всегда казалось, что рассказать о чем-то сложнее, чем это есть на самом деле. А у вас получилось наоборот.

– Когда не задумываешься, то получается просто.

– Вот и не надо задумываться, – улыбнулся Тенишев.

– С вами легко. Кажется, я давно вас знаю. – Она протянула руку. – И вы совсем не навязчивый.

Тенишев осторожно взял ее руку и совсем растерялся, промямлил «до свидания» и через мгновение услышал, как хлопнула дверь. Он с удивлением смотрел на свою ладонь, чувствовал, какая она невесомая, будто он держит что-то невидимое и легкое.

Он перешел на противоположный тротуар и оглянулся на темный дом. В одном окне загорелся свет.

«Какой странный город, – думал Тенишев, сидя в пустом троллейбусе. – В нем жизнь накапливает свою силу, пробираясь незаметными днями, и вдруг прорывается в одном из них целым потоком лиц, сказанных слов, чужих чувств, которые мгновенно становятся своими, будто ты возвращаешься обратно, собирая пропущенное и, казалось бы, утерянное. И уже видишь по-другому эту забытую всеми на ночь станцию метро, мимо которой проезжаешь каждый день, эти подворотни и холодные трамвайные рельсы на перекрестках, и думаешь: а нужен ли следующий день, если и прошедший еще долго будет остывать в тебе. Какой странный город, ощущение которого состоит из двух частей – родной и чужой, и ты мгновенно и незаметно для себя переходишь из одной части в другую, будто смотришь старый альбом с фотографиями молодых родителей и незнакомых навсегда лиц».

Что-то глубоко деревенское угадывал Тенишев в этом городе – по своему ощущению возможности быть чужим в нем, по бесконечному поиску мест, напоминающих забытое детское чувство родного дома. И постоянный, непроизносимый вопрос гудел внутри него: неужели я полюбил это место на земле? Вопрос, так похожий на детский, когда еще вместо слов переливались цветами чувства – неужели я живу?

Тенишев сидел за столом и смотрел перед собой в темное окно. Одновременно усталость и возбуждение сковали его. Он знал, что надо лечь, постараться уснуть, но даже пошевелиться не мог. Какие-то параллельные мысли потоком неслись перед ним, и он видел светящийся тоннель, который плавно и быстро заворачивался, без углов и без предела, и это уже начинался сон. Как можно жить, двигаясь, как можно руководить своим шевелением, поворотом головы, рук, ног? Как можно чего-то хотеть? Подчиняться странной потребности выполнять то, что знал несколько мгновений назад? Куда-то идти, что-то говорить и думать? Вот же все – перед тобой – плавное движение, в котором ты растворен, в этом светлом тоннеле, – оказывается, и слов нет в этом мире…

Он проснулся под утро, сидя за столом, перебрался на кровать и с наслаждением вытянулся на мягком. Эта мягкость удивила его – может быть, потому, что странное сознание спящего человека готовило ему жесткое ложе вокзальной скамьи.

Назавтра Тенишев увидел на столе лист бумаги, который он вчера сплошь исчеркал какими-то фигурками, замаранными строчками. Посреди этого пестрого поля оставались чистыми два странных слова – «беззвучное имя».

5

Несколько дней пропрыгали перед Тенишевым как мячик, с силой брошенный на пол в большой и пустой комнате, – затихающими ударами. С первого удара казалось, что сил бесконечно много, и первый день был наполнен непонятной, неосознанной радостью, будто после болезни наконец дотянулся до выздоровления. Но это чувство таяло вечерами, когда Тенишев видел свое отражение в окне и, казалось, менялся местами со своим тусклым портретом.

Почему-то он стал пропускать лекции – вначале последние, а потом и с самого утра, подходя к дворику института, проходил медленно мимо и кружил часами по переулкам вокруг Патриарших прудов. Однажды, купив бутылку водки, он поехал в Коломенское, но дворницкая была заперта на замок, и Тенишев, спрашивая себя: а чего он ждал от встречи? – сидел на старом кладбище. Он отпил прямо из горлышка один глоток и, задохнувшись, вылил водку под могильную плиту.

Это странное состояние казалось ему ленью – обыкновенной ленью взрослого человека, страшной своей бесцельностью и необъяснимостью. Раздражаясь, Тенишев пытался встряхнуться, как сидящая на ветке птица перед полетом, но опять тяжелело тело, и даже возвращение к метро казалось невыносимо долгим.

Вдруг пошел снег. Тенишев не заметил первых снежинок, и когда поднял голову, снег уже шел совсем по-зимнему. Дорожки еще темнели сырой землей, но на пожухлой траве снег не таял. Ветер стих, и большие хлопья повалили на землю. Хотя был вечер, стало светлее. Бутылка стояла пустая, и Тенишев пожалел, что поспешил вылить водку: сейчас бы выпил с первым снегом. Он улыбнулся, протянул руку. Снег быстро таял на ладони.

Изменилась ли его жизнь за неполных три месяца с того вечера, когда он вернулся с ненужным ружьем из леса, ожидая встретить дома неизвестного гостя? Известие о Данином отъезде, прощальная поездка к родителям в деревню, завершение своего учительства и Москва, к которой так быстро привык, – лишь название каких-то порогов, через которые он перешагивал быстро и незаметно. И между ними, как множество отдельных комнат – чувства, воспоминания, та ткань жизни, которая может то растягиваться, то сбиваться в плотные островки, как эти вырастающие шапки снега над купинами травы.

Тенишев увидел прошедшую осень со стороны, словно выбежал во времени вперед и оглянулся обратно. И ему показалось, что снег наконец накрыл всю путаницу его следов. Вот сейчас он пойдет через старый парк обратно, и впервые за это время его подошвы оставят за собой отчетливые и ровные отпечатки. Эта детская радость – так давным-давно он всегда бегал по первому снегу, оглядываясь на цепочку следов, – заставляла и сейчас Тенишева оглядываться, пока он шел по пустынным дорожкам к распахнутым воротам.

Чтобы успокоиться, порой бывает достаточно прислушаться к звукам внешнего мира, выбрать из них что-то раздражающее – капли воды из-под крана, шорох ветки по стеклу. Этот поиск внешнего раздражения словно доказывает несерьезность причины настоящей, неизвестной всегда. Но небольшой путь, пройденный сознанием в поиске, лечит и успокаивает – все, оказывается, просто, и нечего разводить внутри себя уныние.

И Тенишев, вспомнив совет Иннокентьевича, решил покинуть общежитие. Не то чтобы оно тяготило Тенишева – он жил в общежитиях и раньше, а сейчас у него была как раз отдельная комната, – но необходимо было выбрать причину постоянного подавленного состояния, невозможности вздохнуть полной грудью, необходима была какая-то передышка. Раньше, в деревне, Тенишев иногда переставлял по-новому кровать, стол, диван, перевешивал несколько полок на стенах, и это на некоторое время отвлекало его. Казалось, он наводил новый порядок не в комнате, а в своей душе, и похоже было, что это возможно при помощи обыкновенных физических действий: собрать все силы и передвинуть стол, вбить в стены новые гвозди и залепить дырки от старых, вымыть пол и проветрить комнату.

Сейчас Тенишев захотел поменять свое положение в этом городе, чтобы изменились направления его хождений по улицам. У него была способность постоянно чувствовать в пространстве то место, к которому в конце концов надо будет возвращаться.

Он не выбирал. Само собой получилось, что он зашел в первое домоуправление в Воротниковском переулке, по которому часто шел к институту пешком, выйдя из троллейбуса одной остановкой раньше. Домоуправлению нужны были дворники, и давали служебную площадь, и работать надо было не по часам, а лишь бы был порядок – так что Тенишев напрасно подчеркивал в разговоре с управдомом, что работать сможет только по утрам.

– Участок небольшой, небольшая и зарплата. Я понимаю, что вы из-за жилья к нам пришли, – закончил разговор управдом.

Жилье испугало Тенишева. Поначалу он решил, что над ним подшутили. Дверь в огромную квартиру на первом этаже мрачного дома была без замка, комнаты завалены мусором, кое-где в окнах, выходящих во двор, вместо стекол были вставлены наспех куски фанеры. Дворничиха, сопровождавшая Тенишева, хихикнула:

– Мебель справим, стекольщик окна застеклит, а мусор и уборка – сам старайся.

– Какую мебель?

– А с помойки. Многие выбрасывают. Мы подскажем, где чего найти.

– Нет-нет, не надо. Я раскладушку куплю.

– А стол?

Тенишев пожал плечами.

– Оформляйся на работу со следующей недели. А эти дни пока обустраивайся. Насчет участка – покажем все, объясним. Счастливо оставаться. Не женат?

– Какая разница?

Дворничиха хмыкнула и удалилась.

Комнат было много, пять или шесть. Тенишев вошел в самую большую, окном выходящую во двор.

«Неужели я смогу тут жить? – подумал он. – Может, пока не поздно, прекратить этот странный эксперимент над собой и вернуться в общежитие с привычным чувством угасающего, завершенного дня?»

Но в памяти мелькнуло загоревшееся окно в темном спящем доме, к которому он провожал неделю назад девушку. Дом этот стоит в соседнем переулке. Неужели он хочет жить рядом? Тенишев усмехнулся.

«Просто ноги сами привели в знакомые места, и не надо ничего усложнять», – подумал он и посмотрел в глубокий колодец двора.

Первые дни своей новой жизни Тенишев сравнивал с путешествием: поезд тронулся, и чемодан уже заброшен на верхнюю полку, и человек сидит у окна. Первые движения далекого пути сделаны – что дальше? Вот-вот начнутся бесконечные часы дороги, занятые прежними мыслями и одинаковыми пейзажами за окном.

Каждый день Тенишев несколько часов занимался обустройством квартиры, пока не понял, что уже перешел какую-то границу, за которой его настигло равнодушие к этому занятию.

«Хватит, – решил он, – хватит тратить время и забавляться этой игрой в бесконечный ремонт внешней жизни».

Однажды вечером он собрал и выбросил последний мусор, состоящий из обрезков стекла, гнутых гвоздей. Когда он вернулся с улицы, то почувствовал, что в большой и пустой комнате неподвижно застыло время. Тенишев даже улыбнулся легкости чувств, не связанных с предметами – до того свободно было в комнате. В углу стояла раскладушка, широкий подоконник заменял стол. Новое жилье радовало пространством: можно было ходить по комнате, чувствуя, как при этом перемещается воздух.

Вечерами, глядя из окна в глухой двор, похожий на колодец – его окружал по периметру высокий дом, – Тенишев ловил себя на мысли, что нашел наконец место, изнутри которого город воспринимается обращенным вовнутрь себя, к этому двору и окну. Человеку, прожившему долгое время в деревенском доме, требовалось именно такое ощущение, такая привязка к определенному месту, к которому кругами сходилась бы внешняя жизнь.

Тенишев избегал ездить на троллейбусе, в метро: пешеходная жизнь понравилась ему сразу, он убаюкивал себя и свои чувства в беспрерывности плавного движения. Оно напоминало линии на одном листе бумаги, без перелистывания сразу нескольких страниц, с которым он сравнивал всегда поездки в метро. Огромный город превратился в уютное пространство, которое в мыслях можно было охватить одним взглядом – расстояние пешего пути по знакомым улицам и переулкам. И время успокоилось в этом пространстве, стало ощутимым и цельным.

6

– У тебя жизнь всегда будет похожа на однотомник. Ты с такой настойчивостью пытаешься отгородиться от внешнего мира, – сказал однажды Андрей, зайдя вечером к Тенишеву.

Андрей осмотрел всю квартиру, и, наверное, вид только одной жилой комнаты подсказал ему эти слова. Он стоял у окна, горела только лампа на полу, и Тенишев улыбнулся: и слова Андрея, и его темный силуэт создали ощущение значительности и одновременно искусственности. Словно в театре в роли тени отца Гамлета вдруг узнал знакомого актера.

– Да просто надоело общежитие. Здесь ощущаешь себя самим собой.

– Я об этом и говорю. У тебя и в общежитии было это стремление: поскорей закрыть за собой дверь в комнату. С неохотой ты участвовал в общих посиделках. А это так неважно – окружение. Следующим твоим шагом будет поездка куда-нибудь в глушь, в деревню, а потом?

– От себя не убежишь?

– Не так все просто, не так все просто. Главное – уметь спорить с самим собой, а ты, по-моему, ищешь только согласия. Не нравится суета вокруг – ну и что, живи в ней, умей это делать. Сил не хватит всю жизнь создавать себе такие условия, чтобы оставаться самим собой.

Тенишев отмахнулся:

– Зря ты такое значение придаешь моему переселению, и вообще – подходу к жизни. Все проще. Давай чайку попьем?

Они пили чай, Андрей расспрашивал Тенишева, когда тот просыпается, что делает днем, вечерами, и Тенишев сам впервые увидел, как одинаковы стали его дни.

– В сущности, нормальная природная жизнь. Раннее пробуждение удлиняет день, утренняя работа – как прогулка, потом – лекции, день и вечер свободны, ночью крепкий сон – нормально.

Андрей хмыкнул:

– Какое-то спокойствие в этом есть. Я заметил, что ты после занятий прямо спешишь в свою новую жизнь. Ну, а пишешь?

– Легко соврать в ответ. И да, и нет. От того, что более замкнуто жить стал, новые ощущения появились. В каждое слово вглядываюсь. Но это не объяснить. Когда долго на окно смотришь, оно шевелиться начинает – что-то вроде этого.

Андрей, помешивая ложечкой чай, с усмешкой посмотрел на Тенишева.

– А говоришь – нормально. Покажи Панину, дай мне почитать. Ты же знаешь, как внешние, даже ненужные оценки отрезвляют. Нельзя далеко заходить. Легче на поворотах, а то потом опять: а какой в этом смысл, а надо ли писать? Надо. Написал, дал почитать, плюнул на то, что сказали, и снова за работу.

– Я все понимаю. Согласен с тобой. Просто не готово еще ничего.

– И не влюбляйся пока. И не уезжай никуда. Насколько я тебя понимаю, ты в такие времена, когда жизнь становится более-менее устойчивой, захочешь сорваться во что-нибудь, что все разом перечеркнет. И опять окажется: в страшной пустоте вращается молодой человек, как кто-то о ком-то говорил.

Тенишев улыбнулся.

«Хорошая беседа, – думал он, – и Андрей такой язвительно-спокойный в своих словах, как будто немножко обгоняет и указывает на меня пальцем».

Он вспомнил, что примерно об этом же часто разговаривали они когда-то с Даней, и сколько задора было в их разговорах. Там всегда было слово «надо», сейчас вот превратившееся в насмешливое «надо бы».

«Взрослею, а может, и старею», – подумал Тенишев и сказал о своих мыслях Андрею.

– А, это тот самый человек, которого я тебе напоминаю? – спросил Андрей о Дане. – Но ведь вы и помоложе были. Все объяснимо. А где он сейчас? Вот приедет в Москву, встретитесь, ты увидишь, что и он изменился.

– Не приедет. Уехал он.

– Еврей?

– Да.

– Значит, сохранится юношей надолго, а может, и навсегда. В тебе тоже есть что-то еврейское, – засмеялся Андрей. – Ты человек внутренней, собственной идеи, искать которую нет необходимости, наоборот, ее скрывать надо. Ни с кем поделиться не хочешь, только с себе подобными. А таких больше нет. Нет таких евреев, как ты.

– Ты всегда придумываешь что-нибудь и заставляешь в это верить. Вроде бы правдоподобно, а на самом деле ерунда, конечно. И сам это понимаешь. Может быть, я и хотел бы быть евреем – в твоем понимании.

– Черт возьми, мне кажется, ты никогда не видишь себя со стороны! Почему ты так очарован своим состоянием, самим собой? Ну что такое твой замкнутый мир? Тьфу! Ты же много читал, от Аввакума до Солженицына. Вместо того чтобы понять, какое тебе даровано счастье – быть не тронутым внешними обстоятельствами, быть свободным, ходить по улицам, читать и писать что тебе вздумается, – ты сам у себя эту свободу отнимаешь. Видите ли, он в слова вглядывается! Чего в них вглядываться – их писать надо. Представь, что ты вызван к следователю, и не можешь понять своей вины, и светит тебе десять лет – знаешь ты подобные истории. Или болен неизлечимо. Тьфу, извини. Неужели не стыдно допускать в себе глупые переживания, устраивать эти переезды из общежития? Ну чего тебе не хватает? Должно быть стыдно. А не хочешь писать – признайся себе в этом, да и возвращайся в свою школу к детям. Московские улицы и без тебя подметут. – Андрей ходил по комнате. – Ну что смотришь, по-идиотски улыбаясь? Не ожидал от меня такое услышать?

Тенишев действительно улыбался, даже с каким-то восторгом.

– Не ожидал. Честное слово, я думал, что ты хуже.

– А раз так, то не получится продолжения разговора, если ты не принесешь сейчас водки. Правда, в такие минуты выпить надо.

Магазины были закрыты, но Тенишев знал, что вечерами в дворницкой бытовке всегда выпивали. Пообещав знакомому дворнику отдать завтра две бутылки за одну, которая понадобилась для неожиданных гостей, Тенишев отказался выпить с работягами, показывая на часы: спешу, мол.

– Зажиливаешь проставу с новосельем, – мрачно напомнил один из них, протягивая бутылку.

– Не зажиливаю. С получки, – ответил Тенишев.

Он шел по двору мимо двухэтажного дома, на котором была мемориальная доска.

Поставив перед Андреем бутылку, Тенишев сказал:

– Ты пить не будешь, когда узнаешь, откуда водка. Во дворе стоит дом, в котором Чехов жил после Сахалина, а за ним бытовка дворников. У них я и одолжил.

– Наоборот. Водка необычная. Чеховская, как сказал бы вместо меня какой-нибудь подлый циник.

Андрей разглядывал этикетку.

– Там, наверное, написано: «В человеке все должно быть прекрасно», – усмехнулся Тенишев.

– Нет – «Мы увидим небо в алмазах». Я здесь один посидел, покурил, и знаешь, понял тебя. Что-то глубокое, утробное есть в этой квартире, комнате. Хорошо думается.

– Ага. А то я сам стал сомневаться – на кой черт меня сюда принесло?

– Опять сомневаться! Оставь это прошедшей юности. А кстати, чем же все-таки я тебе напомнил твоего уехавшего друга?

Тенишев нарезал хлеб и разлил по стаканам водку.

– Да ничем, наверное. Разговорились с тобой так же, как и с ним, в первую встречу. Какое тут сходство? Это я так, не подумав, ляпнул тогда в ЦДЛ.

– Странно – скажут человеку, что он похож на кого-то, и человек уже волнуется. И тот, кто говорит человеку о его похожести на кого-то, преступает какие-то дозволенные границы приличия.

– Да, я согласен. Поэтому и беру свои слова обратно. Ни на кого ты не похож.

– Не в этом дело. Наше так называемое писательство – подобие, – сказал Андрей. – И поэтому так захватывает нас элементом недозволенности, некорректности по отношению к природе, по отношению к тем образцам, которые уже стали частью природы. Ведь мы понимаем, что все уже написано, во всяком случае, достаточно написано. И, сидя над бумагой, шалеем от мысли: а смею ли я, ничтожная тварь?.. Вот главная двигательная сила писательского зуда. Ты ведь замечал, что все более-менее ценимое тобой ты написал помимо своей воли, независимо от себя. Ты и не помнишь, как это писалось. А как только пишешь то, что об-ду-мы-ва-ешь, – чувствуешь себя на сцене и словно вспоминаешь заученный жест. Вот уж, кстати, что не люблю – театр. Пошлее нет искусства. Играть роль, жить в образе – что-то бессовестное есть в самих этих цеховых терминах. Но когда я так дико, по-первобытному, осуждаю театр, я так же не люблю подобие и в литературе. За ту же игру. Когда игры не видно, подобие исчезает, изображаемое делится на единицу и таким образом преображается, становится новым. «Бесподобно!» – ахает публика, не умеющая оценить, пошлым словом вынося самое верное определение шедевру.

Андрей уже выпил, Тенишев разлил по второй – Андрей машинально выпил и вторую и продолжал говорить.

– Ну вот скажи: как ты пришел к тому, что стал писать?

Тенишев улыбнулся:

– Вопрос, как на встрече с читателями. Я бы ответил: от противного. Понимая, что не умею сочинять музыку, писать картины, постепенно пришел к тупику – писать слова. Показалось, что это получается.

– И все время не мог себе в этом по-настоящему признаться, не говоря уже о том, чтобы заявить окружающим: я писатель?

– Конечно.

– Ну вот и не признавайся, не заявляй. Пиши, потому что ничего другого тебе не осталось. Ты – в тупике, проиграл по всем статьям и поэтому пиши.

– Ну и круг ты сделал. Ты хоть понимаешь, что говоришь? Ободрил, нечего сказать. Нет в жизни счастья, но жизнь прекрасна и удивительна. Писать нет смысла, но пиши.

– А только так, – сказал Андрей. – Заговор обреченных. Никакого расчета на успех, никакого постижения смысла. Если вдуматься, в этом и состоит самый хитрый расчет. Но это уже софистика, надо и остановиться когда-нибудь. А останавливаться лучше всего на слове «надо», понимая всю его бессмысленность. Хороших произведений достаточно – страшная мысль, но надо сделать еще небольшое преступление: написать какое-нибудь подобие на настоящее произведение. Так что твои сомнения, что бы я ни говорил, симпатичны мне. Сомневайся, вглядывайся в свои слова, но пиши их. Вот весь круг.

Андрей выпил уже третью стопку не закусывая. Он молчал, все отряхивая погасшую сигарету.

Чтобы как-то вывести его из молчаливой задумчивости, Тенишев сказал:

– А вот с тобой мы похожи. Я то же самое думаю часто. И сейчас мне кажется, что не ты пришел ко мне, а мой двойник, или черт – помнишь, как к Ивану Карамазову?

– Ну, это уже пошлость. И Достоевский весь на ней замешан. Пошлость двойничества и надрыва. Потому он и остается навсегда в нашей юности. Хотя, честно сказать, боюсь перечитывать – боюсь, что опять увлекусь. Все, давай допьем, и я пойду быстро, чтобы по дороге пьянеть, вдогонку. Это мне нравится: спешишь к покою, в свою комнату, и всю дорогу тебя опьянение догоняет.

– Не обгонит?

– Да нет. Я дойду до своей комнаты, удивлюсь себе – какой же я пьяный, и закрою дверь за собой, словно не впуская еще кого-то.

И Андрей действительно быстро выпил, занюхал хлебом, помахал на пороге рукой и исчез.

«Вот – событие», – подумал Тенишев о его приходе. Это были те самые слова, которые когда-то в деревне произнес Даня. Тенишев вспомнил, что читал из написанного Андреем только один рассказ – попытку продолжения «Повестей Белкина». Рассказ этот был написан от лица уже полоумного старика Ивана Петровича Белкина, вспоминающего свою жизнь, в событиях которой угадывались сюжеты настоящих «Повестей». Как гробовщику, автору перед смертью являются герои его произведений и люди, послужившие прообразами этих героев. И старик с ужасом понимает, что не может вспомнить, жили эти тени, являющиеся перед ним, на самом деле или он их придумал. Как об избавлении от своих страданий, старик мечтает о той ночи, когда толпа привидений примет его наконец за своего и уведет с собой по черному ходу его последнего жилища.

Этот рассказ обсуждали на семинаре, и странным образом все развеселились – находили логические неувязки, неточности стилевой подделки, – но обсуждение было веселым, словно предметом его был какой-то юмористический рассказ. Панин успокоил общее веселье, заметив, что подобные опыты отнюдь не кощунственны по отношению к классике, а наоборот, полезны для молодых писателей, и даже предложил всем последовать примеру Андрея, каждому выбрать тему для упражнения. Андрей был мрачен, почти ничего не говорил и только невнятно оправдывался, что для обсуждения у него ничего более подходящего не было готово. Его примеру, однако, в дальнейшем никто не последовал, Панин не напоминал, семинары шли своим чередом. Андрея после этой истории стали считать импровизатором, «легким на перо», и когда он брал слово на семинарах, его слушали с интересом, как отличающегося от всех человека. Была группа, семинар и отдельно – он. Тенишев тоже это чувствовал, но он и себя не мог включить в группу. Для него схема семинара складывалась по-другому: группа, он и Андрей. Тенишев понимал, что со временем, может быть, все его однокурсники станут для него отдельными интересными личностями, и так оно, скорее всего, и случится, но пока он выделял только Андрея. Может быть, и правда тот напоминал ему Даню, и давняя юношеская привязанность не могла просто так исчезнуть в Тенишеве, а перекинулась на нового человека, показавшегося пусть даже немного необычным – сложнее, чем остальные люди?

Тенишев вышел на улицу. Остановка троллейбуса была рядом, на ней никого не было. Тенишев усмехнулся – если бы увидел там фигуру человека, то первой мыслью было бы: кого она напоминает, Андрея или Даню? Совсем как в рассказе Андрея, только сейчас потерялись бы различия между реальными людьми.

«Значит, все дело во мне, – думал Тенишев. – В своем представлении я изменяю людей так, как того мне хочется. Действительно, жизнь может стать похожей на однотомник».

Он обошел чеховский дом – за ним, в темноте, беззлобно переругивались пьяные дворники.

Тенишев мысленно окинул взглядом квартал, ограниченный улицей Чехова, Садовой-Триумфальной и несколькими переулками. В одном из них и стоял дом, к которому он проводил незнакомую девушку. Странно, что за все время он ни разу не подошел к этому дому с тайной мыслью опять встретить ее, заговорить – только иногда вспоминал зажженный свет в окне. Ноги сами повели Тенишева туда – где же еще прогуляться в эту минуту, как не там?

– Чуждый чарам черный… дом, – проговорил Тенишев, глядя на его темную громаду.

Чуда не случилось – забавным показалось ожидание увидеть здесь эту девушку. Не возвращается же она домой в одно и то же вечернее время.

«А могла бы случиться такая встреча здесь, ночью, на пустынной улице, если бы я придумал ее?» – вдруг подумал Тенишев.

И, словно отвечая безмолвно на свой вопрос, он пошел быстро прочь, наблюдая, как его тень вырастает от каждого пройденного фонаря.

Вернувшись в квартиру, Тенишев почему-то беспокойно начал копаться в бумагах. Ему показалось, что он не вернул тогда рассказ Андрею в семинарской спешке. Так оно и было. Рассказ обнаружился в старой папке, которую Тенишев называл архивом.

Он выпил остаток водки, закурил и стал читать, перескакивая через абзацы – искал одно место. Там еще на полях стоял какой-то неизвестный значок, что-то вроде вопроса или полукруглой скобки. Действительно, эта часть текста выпадала из общего стиля рассказа, еще на семинаре это кто-то отметил.

«Впервые судьба отвернулась от него в конце жизни. Старик понял, что последнее его желание неисполнимо. Никто не упадет на холм его могилы посреди голого деревенского кладбища, как молодая барыня, пришедшая на могилу бедного станционного смотрителя».

Как странно, что Тенишев чуть было не пропустил раньше эти слова, наверное, главные в рассказе Андрея. И этот значок на полях – может быть, Андрей хотел более ясно, по-другому переписать этот абзац? Умирающий старик Белкин, всю жизнь тасовавший чужие судьбы, как карты, и потом описавший их, в конце концов завидует умершему человеку, которого непоправимо обидел когда-то, увезя из дома единственную радость – дочь. Завидует тому запоздалому человеческому чувству, обращенному в сырую землю, которое останется ведомо Белкину только как автору…

Как, должно быть, мучается сам Андрей – тем, что настоящие чувства и переживания он может лишь выдумывать, нащупывая их и называя! Все это он и называет подобиями, злясь на себя за способность держать в вытянутых руках умение писать, как держит умелый игрок колоду карт.

Тенишев долго не мог уснуть. Как хорошо, что в разговоре с Андреем они не упомянули об этом рассказе. А название у него неудачное – «История моего рассказчика». И вряд ли может быть лучше.

7

Весь день шел снег. К вечеру он прекратился, зажглись фонари, и воздух стал особенно прозрачным и неподвижным.

Тенишев быстро расчистил свой участок – двор, к которому примыкал чеховский дом, – и отнес лопату в бытовку. На обратном пути он остановился. Его внимание привлек огромный тополь, крона которого нависала над половиной двора. На самом верху одна ветка почему-то сохранила на себе зеленые листья. Глядя на эти листья, покрытые снегом, Тенишев вдруг просто и ясно подумал о том, что он уже жил однажды. Чувство своего прежнего существования прорезалось среди бесконечного потока ощущений так же, как эта живая ветка выделилась на фоне голой кроны.

«Да, жизнь идет, – думал Тенишев, – и никуда не исчезаешь, но почему, как верстовые столбы на дальней дороге, вспыхивают напоминания о ней? Лишь показалось на мгновение, что жил уже однажды, – и это чувство наполнило свежестью больше, чем самое глубокое рассуждение о смысле жизни».

По-новому зазвучал вечерний шум города: нетерпеливо, на одной ноте гудел электрическим нутром троллейбус на остановке, упруго влепился снежок в стену дома, чьи-то быстрые шаги и неразличимые слова усилились гулким эхом в подворотне.

Тенишев стоял, поворачивая голову по сторонам, запрокидывая ее вверх, словно торопился охватить все виденное и слышанное одновременно. Мимо прошли две девочки, оглянувшись на Тенишева, что-то сказали друг другу и весело рассмеялись.

Дома он переоделся и сразу же вышел на улицу. Повернул в подворотню, прошел по двору, в котором недавно стоял. Уже не поднимая головы, знал, что где-то вверху – живое гнездо из листьев и снега.

У чеховского дома стояли люди. Они держали странные предметы, похожие на зачехленные картины. Тенишеву показалось, что среди них он увидел ту девушку, которую когда-то проводил до дома. Что-то было знакомое в наклоне головы, но он не помнил ее лица, хотя часто пытался его вспомнить. Он остановился в стороне, не решаясь подойти.

И подумал, как знакома ему эта последняя минута нерешительности, как она проходит ощутимо и осязаемо физически, в ожидании действия или его отмены. «Чему быть, того не миновать» – название этой минуты, чем бы она ни завершилась.

Девушка, взглянув на часы, пошла по двору.

«Сейчас сорвется снег с ветки», – почему-то подумал Тенишев. Он догнал ее как раз под тополем.

– Простите…

В ее глазах был испуг человека, который ожидает опасности.

– Что вы? Что вам надо?

Это была она.

– Не бойтесь, я опять хочу помочь. Нести ваш сверток. Помните, недели две назад я проводил вас до дома?

Девушка вглядывалась в его лицо.

– О господи. Нервы. Действительно, вспоминаю.

Тенишеву показалось, что девушка смотрит на него с каким-то подозрительным внутренним размышлением.

Они пошли рядом. И Тенишев, не останавливаясь, стал подробно объяснять, как появился в этом дворе, – почему-то он стремился показать, что он ни в коем случае не искал встречи с ней.

– И если вы хотите, я уйду.

Она чуть заметно улыбнулась.

– И вы не знаете, как меня зовут?

– Конечно, нет.

– Анна. Простите, когда я услышала ваш голос, я думала о своем. Мне показалось… Но это не важно.

– Меня зовут Иван. А это картина?

– Да, здесь во дворе контора, занимается живописью. В некотором роде.

– Анна. Хочется добавить в скобках: так звали девушку.

– Как в протоколе.

– Нет, так представляли героинь в романах девятнадцатого века.

– Чем же вы занимаетесь?

– Как ни странно, учусь. На литературных курсах.

– Верю, – Анна улыбнулась.

– Еще бы сказали, как Станиславский: не верю. Зачем мне говорить о себе неправду?

– Вы смешной и какой-то наивный. И я не привыкла к вашей интонации. Вы меня простите, я в последнее время так много общалась с людьми, которые привыкли обманывать…

– Не общайтесь.

– По-моему, это уже невозможно.

Тенишев вспомнил ее отца-иностранца и осекся – опять он лезет со своими советами. Словно оправдываясь, он сказал:

– Я вот часто ловлю себя на том, что сам себя обманываю. Так что мы с вами похожи.

– Ну что вы! Это несоизмеримо. Как свобода и… несвобода.

Они подошли к знакомому подъезду.

– Знаете что, а ведь я могу пригласить вас зайти? Мы очень давно знакомы, и если вы не торопитесь…

Дверь была тугой, и чтобы, когда она закрывалась, не ударило картину, Тенишев держал ее перед собой. Дверь толкнула его в спину.

Когда Анна зажгла свет, Тенишев сказал:

– Я вижу этот свет второй раз. В первый раз я видел его с улицы.

Анна улыбнулась:

– Вы странный человек. Замечаете то, что другому и в голову не пришло бы.

– А я такой и представлял старую московскую квартиру: везде вещи, вещицы и много ткани – покрывала, скатерти, портьеры.

– И много-много пыли?

– Тишины. Вещи любят тишину. Я однажды зашел в дом-музей Станиславского ночью – мой однокурсник там сторожем работает – и прошел по коридору. А в это время пришли проверять, как он сторожит. Мне пришлось войти в какую-то комнату и встать за шкафом. Я чуть с ума не сошел: мне показалось, что все вещи взволновались, внутренне напряглись от моего присутствия, от вторжения в их царство тишины.

– Какой вы впечатлительный. Но в квартире все по-другому. Я люблю иногда ночами, не включая свет, стоять у окна и смотреть на улицу. Раньше любила.

– А сейчас?

Анна пожала плечами.

Зазвонил телефон. Анна стояла и ждала, пока прекратятся звонки. Тенишев почувствовал, как она волнуется.

– Знаете что. Если вы не устали стоять там, во дворе, может быть, пойдем куда-нибудь? Я вам покажу одно шумное заведение.

Анна посмотрела на телефон.

– А что. Так будет лучше. Не хочу слушать эти звонки.

Подавая Анне пальто, Тенишев почувствовал запах ее волос. Он мог бы сказать, что таким и представлял его себе, но, конечно, промолчал.

Они перешли улицу Горького по подземному переходу, переулками вышли к Патриаршим прудам, и Тенишев подумал: если бы он гулял один, то шел бы этой дорогой. Анна спросила:

– О чем вы молчите?

– Выпал снег. Мне всегда в такое время кажется, что и там, наверху, его стало больше.

– Вы всегда думаете о таких вещах – ну, необычных? Снег как снег, люди не замечают его, а вы уноситесь в своих мыслях куда-то вверх, в темноту, где и не видно ничего.

– Иногда мне кажется, что я вообще ни о чем не думаю. Не спрашиваю себя, не отвечаю. И чувствую себя виноватым перед молчаливыми словами, словно они попали к нерадивому хозяину.

– Ну что вы, я думаю, им повезло, вашим словам, с хозяином. Только отпускайте их все же на волю.

Тенишев улыбнулся:

– Заступаетесь за обиженных? Но они тоже хороши – бывают непослушными, капризными, как дети.

– Еще скажите: они первые начали.

– Может быть. Слова-провокаторы. Покажутся самые смелые, назовут себя, а остальные спрячутся, онемев в нерешительности. – Тенишев остановился, как опомнился. – Какие глупости я говорю. Свои глупости. Первый признак ненормальности – говорить только о своем.

– А мне интересно. Значит, не глупости. Снег опять пошел.

Анна провела рукой по его волосам и смотрела, как на ладони тают снежинки. Тенишев замер от этого жеста – так легко и свободно Анна сделала это движение рукой. До этого были только слова, и вдруг Тенишев увидел близко ее лицо. Он смотрел на ее ресницы сверху, и они казались закрытыми, с дрожащими капельками растаявшего снега. Он хотел дотронуться до них, но не мог.

Анна взяла его под руку, Тенишев делал шаги покороче, подстраиваясь под ее походку. Странное ощущение – что его напряжение вдруг забрала себе эта девушка, – словно разрешило ему молчать, и это молчание успокаивало, превращаясь в ожидание чего-то непонятного, зовущего впереди.

Они сели на скамейку и стали смотреть на разноцветную толпу, клубящуюся на ярко освещенном катке. Играла музыка.

– Похоже на праздник. Праздник нормальной жизни. – Анна протянула руку под падающие снежинки.

– И я подумал об этом. – Тенишев взял ее руку. – Какая маленькая и холодная. Замерзла?

– А… ты?

– Тоже. – Тенишев улыбнулся. – А я думал, как мы перейдем на «ты», как я буду тебя называть по имени. Мне кажется, я буду еще долго произносить его про себя, молча. А ты знаешь, как раз на этой скамейке сидел Воланд, и я никогда, гуляя здесь, почему-то на нее не садился. Может быть, и сейчас он нас слушает? А я глупости говорю. И ты замерзла. Надо пойти в это место, которое я не очень люблю, но там тепло, шумно, и от этого шума потом можно будет выйти опять на холодную улицу…

Он говорил торопливо, словно растворяя свои первые слова про ее имя, которые показались какими-то будущими, не из этого вечера. Но уже и прошлое, и будущее клубилось перед ним, как толпа людей на катке, и Тенишев опять почувствовал, что жил уже однажды, как это почувствовал он в начале сегодняшнего вечера, глядя на зеленые листья, покрытые снегом.

– Тебя можно слушать через руку – она вздрагивает при каждом слове, – тихо сказала Анна.

– Как немого, да?

– Как ребенка, – и Анна провела ладонью по его руке.

Тенишев медленно поднял ее руку и поцеловал. Под губами она вздрогнула.

Гардеробщик в Центральном доме литераторов встретил их ворчанием: «В такое время все расходятся, а вы…» – и вдруг, встретившись взглядом с Тенишевым, подмигнул ему.

В Пестром буфете, сдерживая себя в излишней суете, Тенишев усадил Анну за свободный столик в углу и пошел к стойке бара. Принес кофе с коньяком:

– Волнуюсь, как школьник. Даже не спросил, что ты хочешь выпить.

– Как раз это. Кофе и немножко коньяку. Давай только пересядем, хорошо? – И Анна пересела на его стул, спиной к залу.

Она опустила голову, будто не хотела встретиться взглядом с кем-то. Тенишев огляделся. Обычная картина: поднимается и растворяется над столиками сигаретный дым, что-то втолковывают друг другу пьяные собеседники, глядя перед собой в стол. На мгновение мелькнул чей-то взгляд в их сторону – вот того типа, который внешне не отличался от всех, но сидел так, что одновременно видел весь зал.

Анна перелила полрюмки коньяку в кофе. Тенишев чокнулся с ее чашечкой.

– Однажды знакомый пригласил меня выпить кофе с коньяком. Я приехал к нему. На столе стояли две маленькие чашечки кофе и две бутылки коньяка.

Анна постаралась улыбнуться.

– Ты увидела кого-то знакомого? – спросил Тенишев.

– Нет-нет, я просто всегда так люблю сидеть, чтобы не встречаться ни с кем взглядом.

Но было видно, что она взволнована. Тенишеву показалось, что он знает ее давно – так чувствовал он ее вдруг возникшее напряжение, застывшее в узеньких плечах, будто им было холодно.

Тенишев заметил, как тот тип поднялся, прошел мимо стойки. Он смотрел на Анну. Она почему-то оглянулась и встретила этот взгляд. И, встрепенувшись, быстро отвернулась.

«Наверное, знакомый», – подумал с неприятным чувством Тенишев.

– Здесь иногда хорошо посидеть. Буфет называется Пестрым, потому что стены исписаны автографами и рисунками известных писателей. Я иногда здесь бываю – пускают по удостоверению Высших литературных курсов. А во всех других кафе по вечерам очереди.

Тенишев чувствовал, что у него не получается развеселить Анну. Она молчала, поглядывая на стены, и нервное ожидание передавалось Тенишеву.

Вернулся тот тип. По дороге он с шумом зацепил стул, опрокинул его. Все в зале оглянулись на шум, человек поднял стул, качнувшись, но Тенишеву показалось, что он сделал это несколько наигранно. Почему-то Тенишев решил, что этот тип хочет, чтобы Анна обернулась. Но она сидела неподвижно, словно отгородившись от всего, что происходило за ее спиной. И тут тип уселся, просто сверля Анну взглядом. Тенишев допил коньяк, поднялся, прошел через зал и наклонился к сидящему.

– Вам не следует уделять так много внимания моей даме.

Тип ухмыльнулся, поправил галстук и ничего не ответил.

Абсолютно трезв. Или умеет пить не пьянея, подумал Тенишев.

– Вы могли ошибиться. По крайней мере, в выборе манеры своего поведения, – подчеркнуто вежливо добавил Тенишев.

Его поразило, что человек молча смотрел на него, даже не выясняя, с какой это стати Тенишев делает ему замечание. Он вернулся за столик.

– Что ты ему говорил? – настороженно спросила Анна.

– Попросил не гипнотизировать нас. Странный тип. Мне кажется, он тебя с кем-то спутал.

– Пойдем отсюда.

– Но ты же еще не согрелась. И уходить из-за какого-то придурка… Вон их сколько – я не удивился бы, если б они все на тебя пялились. – Тенишев улыбнулся.

– Не обижайся, я тебе, может быть, потом все объясню, но сейчас лучше уйти.

В гардеробе, когда Анна оделась, Тенишев положил свою куртку на барьер и сказал:

– Одну минуту подожди, хорошо?

Он оставил Анну у зеркала, вернулся в буфет, попросил налить два коньяка и быстро выпил одну рюмку за другой. Тенишев хотел немного опьянеть, чтобы быть раскованнее с Анной, развеселить ее, вывести из непонятного оцепенения. Он не заметил, как тот тип, покосившись с усмешкой, прошел за его спиной.

Он стоял на краю ступенек, спускавшихся к гардеробу, и смотрел на Анну. Слегка толкнув его, Тенишев прошипел:

– Послушайте, уважаемый шкаф, я предупреждал…

Человек с неизменной ухмылкой положил Тенишеву на плечо руку и надавил, чтобы отодвинуть в сторону. Тенишев перехватил руку. Она была сильной и жесткой. Руки боролись в воздухе, глаза смотрели в глаза. Тенишев стоял ступенькой ниже и отступил еще назад, сдернув противника вниз. Сзади вскрикнула Анна.

– Он пьян как сапожник! – крикнул тот гардеробщику. – Вызывайте милицию!

– Какую милицию, он ничего не сделал! – воскликнула Анна.

Ее голос остановил Тенишева: он готов был ладонью не ударить, а сильно мазнуть по ненавистному лицу и уже на мгновение представил свое движение. Оттолкнув руку противника, он отступил назад.

– Ну-ка, выйдем на улицу! – кивнул на дверь Тенишев.

Тот действительно подбежал к двери, но не вышел, а быстро повернул торчащий в ней ключ и сунул его в карман.

– Я тебе покажу улицу, щенок. Не отдавать одежду! – скомандовал он гардеробщику и злобно взглянул на Анну: – Вы у меня запомните этот вечер, голубки!

Быстрым шагом, оглядываясь, он почему-то пошел обратно в Пестрый буфет.

Гардеробщик выглянул в фойе, удостоверившись, что близко никого нет, зашептал быстро:

– Парень, не связывайся с ним. Он сейчас из ресторана приведет милиционера. Я скажу, что не удержал тебя. Тут через женский туалет есть выход во двор.

К Тенишеву вернулось спокойствие. Одной рукой он схватил куртку, другой взял Анну за руку.

– С меня причитается, – улыбнулся он гардеробщику.

– Встретимся. Быстрей давай.

В туалете перед зеркалом прихорашивалась дама. Тенишев приложил к губам палец и прошмыгнул за Анной в дверь, ведущую во двор.

Миновали двор, уставленный пустыми ящиками, перешли улицу, еще один двор и вышли к остановке.

– Что это было? От кого мы убегаем? – спросил Тенишев в троллейбусе.

От приключения ему стало весело. Анна молчала, глядя в заднее стекло.

– Жалко, все-таки надо было ему врезать.

– Он при исполнении, – тихо сказала Анна.

– Ты его знаешь? Он что, милиционер?

– Нет, гэбэшник. Знаешь, когда ты подошел к нему в зале, я чуть было не подумала, что и ты оттуда. А ты – мой защитник. – Анна грустно улыбнулась. – Я тебе все объясню, потом.

Но Тенишеву и не нужны были объяснения. В нем гудели радостью лишь два слова – «мой защитник».

Когда подошли к подъезду, Тенишев ждал, что скажет Анна. Она молчала. Он вошел за ней в подъезд, поднялся по лестнице. Вошел в квартиру. Гулко стучало сердце. Тенишев подхватил пальто Анны, положил в темноте на какой-то комод, снял свою куртку. На кухне мерцал свет от уличного фонаря.

– Не испугаешься, как в музее? – улыбнулась Анна. – Ты, наверное, хочешь выпить?

Осветился открытый холодильник.

– С тобой не испугаюсь. – Тенишев забрал из ее рук бутылку, поставил позади себя на стол. Осторожно взял Анну за плечи. – Я боюсь только своего неосторожного движения, боюсь, что при этом все изменится, исчезнет.

Анна прикрыла ресницы. Тенишев наклонился и тихо поцеловал ее в закрытые глаза. Она улыбнулась и подняла лицо, словно подставляла его незаметным теням снежинок, падающих за окном. Эта улыбка не погасла и под осторожным, спрашивающим поцелуем. Ее ответ Тенишев почувствовал в ладони, которой Анна тихонько провела по его волосам. Он поднял руку, прижал сильнее ее ладонь к своей голове, второй рукой обнял ее детские, узенькие плечи…

– Ты… – выдохнула Анна и не договорила, словно боясь произнести следующее слово.

– Не говори, не говори, – шептал он и целовал ее волосы, лицо, почувствовал мокрый вкус слезинки и посмотрел на блестящую дорожку на щеке, осторожно провел по ней пальцем. – Ты плачешь?

– Это у меня блестят глаза в темноте.

Она взяла его руки, поцеловала ладони и прижала их к своим щекам:

– Я согрелась и не чувствую, что стою, ведь говорят же, что не чувствуют ног от радости, но это когда спешат, а я никуда не спешу, только давай сядем, хорошо? И выпьем, я тоже хочу выпить, посмотри, как идет снег за окном…

Анна повернулась за бокалами, Тенишев сел, дрожащими руками открыл бутылку, и переход к таким внешним движениям показался ему ненужным, он оглядывался на окно, и снег под взглядом на мгновение замирал, останавливался.

Анна села напротив, и Тенишев, будто испугавшись, что она будет далеко, притянул ее к себе, посадил на колени и прислонился головой к маленькой мягкой груди.

– Услышал, – он улыбнулся.

– Что?

– Сердце бьется.

Они выпили и поцеловались, и на губах Анны вкус вина был теплее.

– Только ты сегодня не спрашивай меня ни о чем, хорошо? Все осталось там, – Анна кивнула на окно, – мы встретились, никого больше нет, только мы и снег за окном. – Анна словно убаюкивалась. – Еще мне немного налей, так?

Она посмотрела через раскрытую дверь в темноту комнаты, и Тенишев поднял ее на руки.

– Ты уронишь, там темно, ты ничего там не увидишь, – она выскользнула и повела его за собой.

С шорохом падала одежда, он ловил губами ее губы, шептавшие что-то, словно боялся слов, а хотел полностью раствориться в темноте, в ее маленьком горячем теле, и ловил, и ловил ее частое дыхание, наполняясь им до отказа, до взрыва…

Он упал лицом в подушку, как ветка в снег, уже сам не слыша своих бессвязных слов, с затихающими повторениями. Они дышали одинаково, отдыхая в бесконечности быстро нахлынувшего покоя, он осторожно провел рукой по ее лицу и целовал рядом с ладонью, обращая к себе ее дыхание. Они долго лежали, прижавшись друг к другу, и он почувствовал, как снова наполняется силой, которую она принимала в себя, вздрагивая всем телом.

Потом они лежали рядом, обессиленные, и по тому, как она тихонько шмыгала носом, он понял, что она плачет.

– Что ты? – прошептал Тенишев.

– Мне… хорошо. – Она положила руку ему на грудь. – Как сильно бьется сердце. И медленно – почему?

Тенишев улыбнулся:

– Я – робот, я – спокоен.

– А у меня быстро, будто торопится.

Тенишев наклонился и поцеловал ее грудь:

– Успокойся, сердце.

– Вот сейчас и остановится. Что ты будешь делать?

– Ни-че-го.

Он сказал это так неожиданно серьезно, понятно для себя, словно перечеркнул тремя линиями чистый лист бумаги, как жизнь, в которой нет смысла. Так мог сказать, не задумываясь, самоубийца, отказываясь от будущей жизни.

– Какое страшное слово, – помолчав, добавил Тенишев. – Почему-то в последнее время я произношу его по слогам. Наткнешься на это слово и вдруг слышишь, какая за ним пустота.

Анна поняла его, она затаила дыхание и потом медленно проговорила:

– Что же я делаю. Ты… забудь меня завтра, хорошо?

И, словно поняв, что словами уже ничего нельзя исправить, замолчала, тихонько всхлипывая.

Тенишев целовал ее мокрое лицо и шептал:

– Не бойся, не бойся ничего, я забуду, я обязательно забуду.

Анна тихо покачивала головой, словно отрицала что-то:

– Ты же не из этой жизни, не из этой… Откуда ты появился… Я же сразу поняла, что же я делаю…

– Все хорошо, хорошо, я сейчас принесу выпить, и ты уснешь, отдохнешь, ну что ты.

Тенишев тихонько высвободился и поднялся. Он различил рядом с кроватью проигрыватель, нажал на кнопку, опустил иглу на пластинку и приглушил звук. Тихо появлялась музыка.

На кухне Тенишев прислушался. Мелодия показалась знакомой. Чистый голос словно спрашивал себя и одновременно отвечал. Одна и та же фраза звучала неуловимо по-разному, проносясь в одну сторону и возвращаясь к началу. Тенишев машинально отпил из бутылки и вернулся в комнату. «Ich habe genug», – пел голос. Тенишев вспомнил красный шар лампы на полу, лежащую рядом собаку – Данину квартиру. Слова Дани, сказанные тогда: «Об этом нельзя написать».

Он сел рядом с Анной, протягивая ей бутылку.

Она неумело отпила из горлышка и провела по подбородку ладонью. Тенишев выключил проигрыватель.

Утром, стараясь не разбудить Анну, он тихо оделся, на кухне вырвал из блокнота листок бумаги, достал ручку, написал «Анна,» – и задумался. Он так и ушел, оставив на столе листок бумаги с одним именем и запятой, которая ему показалась похожей на странный порог перед пустотой, перед возможными, незвестными словами.

8

Дома, как только Тенишев разделся, позвонили в дверь. Пришел дворник звать на работу. Тенишев сказался больным и попросил дворника за бутылку убрать и его участок.

Он спал, просыпался, читал подряд все книги, которые были у него, раскрывая их наугад, и чувствовал каждую минуту, что он – непривычен для себя, раздвоился в своем ощущении, как раскрытая книга, и новой его части, неизвестной раньше, стало больше.

К вечеру он вышел на улицу. Прошел мимо людей, стоящих у чеховского дома. Посмотрел на тополь, на ветку, которая уже держала совсем незаметную шапку снега, дошел до дома Анны. Предчувствие, что ее нет дома, заставило его совершенно спокойно позвонить – никто не отозвался. Он бродил по знакомым переулкам, возвращался к ее дому, но почему-то знал, что сегодня ее не встретит.

Прошло несколько дней. Анна исчезла. И чем больше становилась пустота обычной жизни, которая обступила Тенишева со всех сторон, тем больше в нем самом крепла простота и ясность жизни внутренней, связанной с Анной. Он не стыдился того, что называл свои чувства любовью. Это слово впервые стало не чужим, не условно обозначающим приблизительное понятие, к которому он привык, читая книги и досадуя, что автор не постарался описать чувства героя более точно, а воспользовался обычным, принятым среди людей определением, похожим на привычку называть глаза собаки печальными – верно, но не совсем, недостаточно для правды.

«Я люблю», – думал Тенишев, и при этом не возникало у него сомнения или интонации вопроса. Простое и ясное значение этого слова было согласием Тенишева с самим собой, почти забытым, как первые детские воспоминания.

Он жил обычной жизнью: по утрам расчищал снег, завтракал, ходил на лекции, гулял по улицам, читал, – но это была уже не собственная его жизнь, а нетрудная обязанность, исполнение которой позволяло существовать какому-то новому человеку, открывшемуся в Тенишеве. Так в беседе иногда замечал он, что за своими словами скрывает, сам того не желая, собственное понимание темы разговора, и это понимание может быть сохранено только в таком, скрытом за словами, виде. И дело не в неискренности и не в том, что нельзя найти слов, – просто понимание не могло существовать по-другому.

Он вспоминал одно из первых своих детских удивлений: посеянные отцом зерна скрылись под землей, и он со страхом сочувствия каждый день выбегал в поле, думая, что там все кончилось, забылось, и долгим было время до радости изменения, когда показались первые ростки, и жалко было исчезнувших навсегда зерен, и казалось странным, почему не сразу, не в первый день они проросли, а долго так ждали.

И тревога от того, что он не видит Анну, спокойно соседствовала с уверенностью, что так и надо. Для чего надо, он не знал и не думал даже об этом – ощущения ее исчезновения из его жизни не было.

Однажды после лекций его вызвали в учебную часть. Секретарша радостно кивнула на лежащую у телефона трубку:

– Из издательства звонят, надо срочно подписать договор на книгу!

Голос в трубке, удостоверившись, что к телефону подошел Тенишев, произнес отчетливо, будто диктуя:

– Вам привет от Даниила. Через полчаса я жду вас у входа в гостиницу «Минск».

Тенишев ничего не успел спросить – раздались короткие гудки. Он положил трубку.

– Что, разыграли нас? А я поверила, такой приятный голос, – расстроилась секретарша. – Хоть узнали, кто звонил?

– Нет. Извините.

– Да не за что. Если вам кто-нибудь признается в розыгрыше, скажите ему, что это обыкновенный обман. Хотя такие люди вряд ли понимают.

На ступеньках гостиницы к нему подошел незнакомый человек:

– Идите за мной.

Они прошли мимо швейцара, поднялись на лифте. Человек молчал, Тенишев тоже.

Его спутник открыл дверь одного из номеров, пригласил жестом войти Тенишева, вошел сам и повернул ключ. Из кресла поднялся еще один человек, и Тенишев узнал того самого типа, с которым чуть было не подрался в ЦДЛ.

– Добрый день. Не волнуйтесь, вам ничего не угрожает. Садитесь.

– Я не волнуюсь.

– Ну и хорошо. Смирнов Николай Иванович, сотрудник Комитета государственной безопасности, – человек секунду подержал перед Тенишевым раскрытое удостоверение.

– Я так и подумал, – почему-то улыбнулся Тенишев.

– Почему же так подумали, ждали этой встречи?

– Да нет, просто так.

– Мы хотим с вами побеседовать. Ведь лучше в откровенной беседе снять какие-то неясности, согласны?

– Конечно.

– Вы молодой писатель, талантливый и перспективный. Поверьте, это не лесть, я говорю это на основании всех мнений, которые высказывали о вас люди, понимающие в литературе толк. Кстати, я слежу за современной прозой и с большим удовольствием почитал бы ваши произведения еще до того, как они будут печататься. Интересно будет вспоминать через несколько лет, что не ошибся в известном уже писателе, так сказать, в самом начале его пути. Должен сказать, что и наши рекомендации иногда не бывают лишними, если журнал решает, печатать или нет.

Тенишев молчал.

– Нет-нет, вы не подумайте, что я предлагаю вам нашу помощь. Я просто как читатель, которому посоветовали почитать что-то новое и интересное…

– Но мои рукописи вы могли бы взять и в институте, – перебил Тенишев.

– Ну зачем привлекать к вам внимание? Поверьте, в этом нет никакой профессиональной необходимости, только мой читательский интерес.

– Если вы меня пригласили на встречу только из-за этого, конечно, я могу дать что-то почитать… из старого. Новое что-то не пишется в последнее время. Но по телефону вы сказали о моем друге – значит, наша встреча как-то связана с ним?

– Не буду скрывать, перед отъездом вашего друга с ним беседовали наши сотрудники, пытались образумить. Как вы понимаете сейчас, безуспешно. Поскольку это было не в Москве, я не присутствовал при беседах, но знаю, что наши сотрудники искренне старались помочь вашему другу. Кажется, он до конца не понимал, что навсегда теряет родину, друзей, язык, на котором, кстати, пишет стихи. Так вот, о вас Даниил отзывался так тепло и восхищенно, что я даже не понимаю оплошности, которую допустили мои коллеги. Почему они не обратились к вам за помощью, ведь вы могли бы повлиять на своего друга.

– Я в это время жил в деревне.

– И не встречались с ним?

– Нет. Мы долго не встречались, не писали писем, и когда я приехал к нему повидаться, то узнал от его матери, что он уже уехал.

– И вы раньше с ним никогда не беседовали на эту тему – о возможном отъезде?

– Мы говорили с ним на другие темы.

– Какие?

– Ну, как бы это сказать – о творчестве, наверное. О невыразимом в словах. Не знаю, я не могу это передать. О жизни и смерти.

Тенишев улыбнулся. Его собеседник хмыкнул.

– Мы дружили, хорошо понимали друг друга, ну что еще можно сказать? – слегка раздраженно добавил Тенишев.

– Хорошо, оставим вашего друга. Но характеристика, которую он невольно вам выдал, привлекает к вам внимание. Взгляните на ситуацию со стороны: вы пользовались его особенным расположением, уважением и, конечно же, подверглись какому-то влиянию с его стороны. После института год вы живете в деревне и не остаетесь там работать, а уезжаете, и куда – в Москву. На литературных курсах вы – одна из самых заметных фигур. Но самое интересное: вместо учебы, вместо творчества вы опять заводите такие связи, которые уже не могут не вызвать у нас опасения за вашу дальнейшую судьбу. Я говорю о девушке, в обществе которой я видел вас в ЦДЛ.

– Я не понимаю, при чем здесь моя личная жизнь?

– Это уже не личная жизнь. И надо же случиться такому совпадению: я навожу справки, чтобы узнать, кто этот молодой человек, который так благородно защищал от меня свою даму, и узнаю, что вы – тот самый человек, с которым мы и собирались побеседовать о вашем уехавшем друге! Я бы не вдавался в эти подробности – но ведь совпадение! Многовато для одного человека таких знакомств: сначала уезжает за границу один друг, сейчас – вторая… подруга. И между этими событиями – ваш переезд в Москву. Вот что нас заставило пригласить вас на встречу. Как видите, я предельно откровенен. Прошу и вас отвечать взаимностью.

– Какая подруга? Кто – уезжает? Она… уже уехала, вы хотите сказать?

Тенишев был ошеломлен, он сразу все понял, но не мог быстро прийти в себя.

– Или вы действительно сложный человек и искусно притворяетесь, или – сама простота. Извините, по долгу службы я выбираю первое. Вы что, действительно не знаете, что она подала документы на отъезд?

– Нет. Не знал.

Тенишев оглянулся на молчаливого коллегу Смирнова, на дверь, словно собирался сейчас открыть ее и выйти поскорее из этого номера. Тревога от исчезновения Анны заполнила его до отказа, и уже неинтересны стали эти люди, непонятно чего ждущие от него.

– Значит, так. Вы хорошенько все обдумаете до нашей следующей встречи, я ничего пока советовать не буду. Вы человек умный и сами все поймете. И не забудьте, пожалуйста, о своем обещании. Подберите что-нибудь из своего, мне почитать. Хорошо? До свидания.

Тенишев кивнул – он был рад такому внезапному окончанию разговора. Сзади уже открылась дверь.

По коридору Тенишев шел медленно, глядя, как под ноги плывет бесконечная ковровая дорожка.

Была оттепель. В мареве сырого воздуха проносились машины, разбрызгивая колесами жижу, месили мокрый снег прохожие, из булочной уборщица шваброй выкатывала целую лужу. Тенишев почему-то зашел в эту булочную, посмотрел на очередь у кассы и вдруг ощутил пугающую замкнутость помещения. Он повернулся к двери, но в нее входили и входили люди, и он с трудом, протискиваясь боком, выскочил обратно на улицу. На углу дома прогрохотал лед в водосточной трубе, и этот звук вывел Тенишева из оцепенения. Быстрым шагом он пошел по переулку – там, впереди, за поворотом, был дом Анны.

После звонка привычно застыла за дверью тишина. Вдруг Тенишев заметил у своих ног окурок, который он в прошлый раз ногой подбил под самую дверь. Значит, дверь открывалась, значит, Анна приходила сюда. Странная уверенность, что он увидит ее сегодня, успокоила Тенишева.

9

Дома он, не раздеваясь, стоял у окна и смотрел во двор. И почему-то вспомнил, как в детстве научился плавать. Он отошел от берега дальше, чем обычно, и вдруг провалился в яму – дно ушло из-под ног, и он погрузился с головой. Ужас ослепил его на секунду, он чувствовал, что не может всплыть, не может подпрыгнуть вверх: не было опоры под ногами. И вдруг почувствовал, что может двигаться не вверх, а в сторону, начал изо всех сил барахтаться, повернулся горизонтально и, хотя уже не хватало воздуха, боялся опустить ноги вниз. И встал на ноги, только когда вода была по пояс. Со страхом и удивлением оглянулся на воду, в которой еще поднимались пузырьки, и понял, что он – плыл, хоть под водой, но плыл. Страх смешался с восторгом, он долго сидел на берегу, вспоминая свои движения в воде, и думал, что сидит и учится плавать, – здесь, на берегу, медленно успокаиваясь.

Тенишев вспоминал разговор в гостинице не в словах, не в подробностях, а единым непонятным событием, которое уже откатывалось в прошлое, и впереди открывалось какое-то новое спокойное понимание. Вспомнилось, как сказала секретарша про обман, – и прошедший день показался наполовину состоящим из этого слова. Тенишев предчувствовал, что втягивается в новую для него жизнь, которая предлагает неизвестную раньше игру – не в слова, а в общий обман, скрываемый за большинством из них. И маленький грязный окурок, который он увидел рядом с дверью Анны, словно доказывал, что хотя и мало в жизни чего-то настоящего, но оно ярче и живее, чем все пугающие недомолвки и неясности.

На улице было промозгло и сыро. Уже смеркалось. Тенишев прошел мимо дома Анны, взглянув на темные окна ее квартиры. Подниматься он не стал, боясь опять услышать уже привычный звук звонка. Он загадал, что позвонит еще один раз и она ему откроет, и поэтому непроизвольно оттягивал эту минуту, чтобы в ней накопилось побольше надежды.

В ЦДЛ знакомый гардеробщик принял куртку, и Тенишев устыдился себя за то, что сразу хотел было дать старику денег за давнишнюю услугу.

– Спасибо, вы тогда мне здорово помогли, – сказал Тенишев.

– Доброе дело сделать – не пальто подавать. Самому приятно, – ответил гардеробщик.

Тенишев улыбнулся.

В фойе на диване сидел Панин. Он приветливо махнул рукой и поднялся навстречу.

– В учебной части мне сказали, что ты лекции пропускаешь. Что-то случилось?

– Да я не подряд пропускаю – так, иногда.

– Смотри, не надо их там злить. Да и не перегружены вы занятиями. Сколько лекций, по две в день?

Тенишев кивнул. Ему была приятна эта неожиданная встреча, приятен тон Панина, который, казалось, сам стеснялся, что делает Тенишеву замечание, как школьнику.

– А здесь с кем-то встречаешься?

– Да нет. Просто так зашел.

– Ну это никуда не годится. От скуки сюда ходить не следует. – Панин посмотрел на часы. – Что-то мой знакомый запаздывает. А я боюсь, что в издательство не успею. Ты не проводишь меня?

Они оделись и вышли на улицу. Панин сказал:

– Кстати, об издательстве. Собери сборник своих рассказов, отнеси туда – тебя хорошо встретят. Пока время идет, рукопись будет проходить рецензии, ты что-то сможешь дополнить в ней, изменить. Но главное, пусть она там начнет свой ход.

Тенишеву показалось, что Панин говорит не о нем: словно из какой-то неизвестной жизни были эти слова. Он вспомнил, что сегодня у него уже просили его рассказы – для прочтения. И неожиданно для себя Тенишев сказал:

– Конечно, это не обязательно говорить, но я рад, что попал к вам в семинар, правда. Я вам… доверяю. И знаю, что это глупо звучит, но мне нужен ваш совет.

И Тенишев вкратце рассказал о встрече в гостинице.

Панин помолчал.

– Ну, ничего страшного не произошло. Туда выдергивают многих – почему бы не тебя? Сейчас такое время – два года все говорят «перестройка», но никто не знает, что это такое. И в этой организации тоже нюхают воздух. Чувствуют, что силы уже не те, а работать приходится по привычке. Но все равно, главное – не показать свою слабость. Ты же не понимаешь, чего от тебя хотят. Занимайся своим делом. Если они и дальше будут приглашать на подобные встречи, скажи, что это тебя отвлекает от работы, а если им необходимы твои показания, пусть вызывают по повестке. Это должно подействовать, они должны сразу понять, что осведомителя из тебя не получится. И все-таки надо быть поосторожней. Не бери пока ни у кого читать никаких самиздатовских вещей – многое еще осталось формально под запретом. И есть хорошее правило, специально для таких случаев: не верь, не бойся, не проси. Тюремное правило, которое они сами и заставили против себя выработать.

– Я примерно так и думал, но не был в себе уверен. Сейчас – другое дело. Спасибо.

– Я думаю, все обойдется. Ты же понимаешь, в жизни может быть все – и большое горе, и большое счастье. Но сама жизнь все равно больше и значимее любого из своих проявлений. Это трудно объяснить, наверное, это можно только понять самому. – Панин усмехнулся. – Вот, сказал, как будто процитировал чью-то мудрость.

– Кажется, я это понимаю.

При этих словах Тенишев будто услышал внутри себя вопрос: «А как же Анна?»

Они остановились у ворот издательства. Панин протянул руку.

– И не затягивай с рукописью, – сказал он на прощание.

На обратном пути Тенишев ненадолго зашел в ЦДЛ, выпил коньяка, почему-то чувствуя неловкость перед Паниным, как когда-то в детстве, покуривая со сверстниками в лесу, чувствовал стыд перед отцом, хотя отец об этом ничего и не знал.

Ветер налетал из-за домов, раскачивал волнами троллейбусные провода, и странно было видеть над городом освещенные снизу рваные облака, похожие на нетающий дым. Тенишев шел и вспоминал слова Панина о жизни, которая всегда больше своих проявлений.

«Да, это настолько верно, что не зря Панин уловил в этих словах схожесть с цитатой, – думал Тенишев. – Как всякой мудрости, недостает им какой-то живой, мерцающей неточности, которая вдруг проснулась даже в этих летящих облаках, не похожих на себя. Конечно, несчастье и горе, как бы велики они ни были, поглощаются жизнью. Но та неосознанная радость, неотделимая от жизни, как ветер и воздух, – разве ее можно поместить внутри себя, растворить? Ее границы тревожны. Откуда я и куда, кто я и что я? – вопросы, которые запрещаешь себе задавать. Так и счастье боишься назвать, осознать, словно оно было всегда неразличимым и наконец разлилось по всей безграничной жизни – и в прошлое, и в будущее».

И Тенишеву вдруг стало стыдно: он заметил, что начал думать словами, словно читал умную, но скучную книгу. Так иногда бывало с ним во сне, когда он читал слова, придуманные им самим, но ни одного нельзя было вспомнить после пробуждения – они все оставались мертвы.

Ему вдруг захотелось не думать совсем, а двигаться в своих мыслях какими-то толчками, чувствами, как плыл когда-то под водой, угадывая направление к спасительному берегу.

Окна квартиры Анны были темны. Тенишев слепил снежок и бросил. Снежок упруго ударил в стекло и мокрой дорожкой пополз вниз. Качнулась занавеска, в окне появилась Анна.

Тенишеву показалось, что он уже видел когда-то ее лицо через мокрое стекло. Он вошел в подъезд и поднялся по лестнице. Дверь открылась. Они смотрели друг на друга и молчали, боясь слов. Анна прошептала почти беззвучно:

– Прости меня.

Тенишев неожиданно для себя сказал:

– Поехали со мной в деревню.

Вошел и сразу закрыл за собой дверь.

10

Он ходил по перрону у своего вагона, нащупывая в кармане два билета, и боялся времени. Казалось, оно сейчас мгновенно перескочит через оставшиеся двадцать минут до отправления поезда. И чтобы помочь времени растянуться, Тенишев вспоминал прошедшие ночь и день.

Чтобы отвлечь Анну от начатого ею разговора о расставании с ним, потому что она «не хочет испортить ему жизнь», он придумал мгновенно, что ему необходима ее помощь. Он специально говорил не о ней, не о Москве, а перенес все беды и горечи далеко, туда, куда они и должны поехать. Рассказал о жизни родителей в выселенной деревне, как им тяжело жить в своей обреченности, и его замысел заключается как раз в том, чтобы отвлечь родителей от их постоянных мыслей. Он приедет с невестой, подарит родителям совсем новые переживания, совсем другие, чем те, к которым они привыкли. Родители станут оценивать Анну, думать уже о ней. И совсем не важно, что будет в дальнейшем, главное, что это новое переживание для них – живое, из прошлой привычной жизни.

Тенишев рассказал сон, который ему на самом деле недавно приснился: он увозил отца на мотоцикле из деревни, и на обочине дороги стояли соседи, которые уже умерли. Он объяснил, что в их семье всегда придавали значение снам, и поэтому он не может сейчас оставаться в Москве. А поехать в деревню одному – только усилить то тягостное настроение, которое давно уже поселилось в родительском доме… И Анна согласилась – потому, что поняла свою необходимость, поняла, что может помочь.

Бригадиру дворников Тенишев объяснил, что его на несколько дней заменит однокурсник. Андрея долго уговаривать не пришлось: несколько дней побыть дворником для него было чем-то вроде проверки, потому что он и хотел, и не решался повторить уход Тенишева из общежития. На курсах свое предстоящее отсутствие Тенишев объяснил тем, что просят приехать на недельку престарелые родители. Анне он позвонил, когда уже купил билеты.

Отвлекаясь от того, чтобы в очередной раз со страхом посмотреть на часы, Тенишев удивлялся: как много всего вместил в себя прошедший день, и какими пустыми и быстрыми были эти минуты до отхода поезда – а вдруг Анна не придет? Он даже пошел еще на одну хитрость: когда ей звонил, то сказал, что дал телеграмму: «Приедем с Анной». И сейчас боялся – не пересолил ли в своих выдумках?

Оставалось пять минут. Проводница опустила порожек над ступеньками.

Тенишев смотрел на красный огонек семафора. Анна тихонько дотронулась до его плеча. Тенишев вздрогнул, обернулся и обнял ее.

– Провожающих в вагон не пущу, – строго сказала проводница.

– А мы едем вдвоем, – взглянула на нее Анна.

– Так и целуйтесь себе в поезде, а то останетесь на перроне миловаться!

– А можно в поезде, тетенька? – усмехнулся Тенишев.

– Можно, пока молодые, – уже дружелюбней буркнула проводница.

Они сидели в полумраке у окна и смотрели друг на друга.

– Ты думал, что я не приду?

Тенишев улыбнулся.

– Поезд ждал только тебя – видишь, сразу тронулся.

– Ой, правда, я всегда любила, когда поезд незаметно начинал двигаться, плавно-плавно, как во сне!

На стекле вздрагивали и собирались в прозрачные дорожки капли воды.

– Как во сне, – повторил Тенишев. – Смотри, какое зеркальное окно. И в нем совсем нет тревоги.

– Тревоги?

– У меня всю жизнь странные отношения с оконным стеклом, – усмехнулся Тенишев, – с самого детства. Наверное, потому, что я часто болел и подолгу смотрел на улицу из окна. Глядя через стекло, я чувствую какое-то препятствие, запрет внутри себя. Что-то вроде невозможности дышать полной грудью. И в музеях не могу смотреть картины под стеклом. А сейчас стекло словно превратилось в зеркало – я вижу в нем тебя.

Анна посмотрела в окно – их взгляды встретились в темноте.

– Вот и ты смотришь на меня оттуда, – улыбнулась она.

Дверь купе отъехала в сторону, вошла проводница:

– Давайте билеты. Повезло вам, без соседей. Да и весь вагон почти пустой. Никто не хочет в нашу радиацию ехать. Ну, располагайтесь и приходите за постелью.

Только сейчас Тенишев заметил, что кроме его маленькой наплечной сумки на скамейке стоит большая сумка Анны и продолговатый сверток. Все это он в волнении и спешке машинально дотащил до купе.

– У тебя так много вещей?

– Ну, там… Я ведь знала, что тебе будет не до этого, я и собрала кое-что твоим родителям из московских гостинцев. А это – картина.

– Твоя?

– Да. Родителям подарим. Только надо рамку сделать. Сможешь?

Тенишев улыбнулся:

– Родители точно решат, что мы уже поженились.

– Ну почему? Ты ничего о нас не говори – скажи, что просто… дружим. Ты же говорил, что они сами додумают все, да?

– Конечно.

– Ты так хорошо все придумал с этой поездкой. И не только для родителей. Мне казалось, я и дня больше не могла бы в Москве выдержать.

Анна отвернулась, приблизила лицо к окну.

Тенишев вышел, тихонько притворив дверь. Проводница, выдавая постель, спросила:

– Женаты?

– Нет. А что? Вообще-то мы пассажиры.

– Пассажиры, пассажиры. Я паспорт не требую. Не женаты, так поженитесь. Я же вижу. Хорошая девчушка.

– Спасибо.

– Ты ее маме спасибо скажи. А то привыкли тещ не любить. А куда едете?

– К моим.

– Долго там не держи ее. Говорят, вредная эта радиация. Ну иди, отдыхайте. Если чай нужен, сам приди.

Когда Тенишев вернулся, Анна так же смотрела в окно.

– А знаешь, у нашей проводницы есть дочь.

– Она сказала?

– Нет, я догадался. Она за тебя переживает.

– Как это? – встревожилась Анна.

– Просто ты ей понравилась. Ты нравишься всем… хорошим людям.

Анна грустно улыбнулась. Тенишев убрал сумки и начал возиться с постелью.

– Нет-нет, я сама все сделаю, не мешайся. Я позову.

Тенишев взял полотенце и вышел в коридор. Поезд уже летел вовсю, колеса стучали отчетливо, быстро мелькали близкие огни. По коридору прошел, заглядывая в открытые двери купе, толстенький человечек в спортивном костюме. Потом он вернулся, постоял рядом с Тенишевым, подмигнул ему и щелкнул пальцем по горлу. Улыбнувшись, Тенишев покачал головой. Человечек вздохнул, махнул рукой.

Тенишев подумал: «Хорошо бы так общаться со всеми людьми, которые мешают в жизни, – без слов, одними жестами. Покачать отрицательно головой этому чекисту, как там его зовут – Смирнов, Скворцов – и пусть бы он вздохнул, как этот толстяк. А ведь придется какие-то слова говорить…»

В туалете Тенишев посмотрел на свое отражение в зеркале. «В поезде, в грязном зеркале туалета, вдруг он увидел наконец свое счастливое лицо и понял, что счастье это скоро закончится», – почему-то подумал Тенишев отчетливо, словно записал слово за словом. И сразу испугался – почему, откуда появились в нем эти слова?

«Что за глупая привычка – слушать кого-то внутри себя», – вздохнул Тенишев.

– А мне выпить предлагали, – похвастался он, когда вернулся в купе.

– Тебя опасно отпускать. Сиди здесь и не выходи. А то пожалуюсь проводнице, – пригрозила Анна и вышла.

Стол был накрыт: бутерброды, яблоки, полбутылки коньяка – наверное, Анна захватила бутылку из холодильника. Тенишев сел и огляделся. Аккуратно выглядывали простыни из-под одеял, на подушке лежала какая-то домашняя одежда Анны.

Закончится только эта ночь, ясная радость поездки, и нечего мне переносить свой страх куда-то в будущее, успокаивал себя Тенишев, вспоминая те слова, которые прозвучали в нем перед зеркалом.

Он открыл бутылку, отпил глоток.

«Как я боюсь разговора про ее отъезд, разговора про этих чекистов, – думал он, глядя в окно. – Какая она естественная во всем, и почему есть другая жизнь, в которой ей плохо?» – и Тенишев вместе со скоростью поезда мысленно увеличивал расстояние до той, другой, жизни, которая осталась, как казалось, позади.

Он отпил еще, и вошла Анна. От того, что он по-детски испугался, застигнутый врасплох, они оба засмеялись.

Тенишев налил коньяк в стаканчики. Они чокнулись, глядя друг другу в глаза.

– Я раньше мечтал о том, что когда-нибудь вот так поедем с тобой – одни.

– Со мной?

– Да. Все же сбылось.

– А я не то чтобы мечтала, просто думала: может ли быть с другим человеком хорошо и ясно? Как сейчас. Я ведь пробовала в эти дни придумать что-то – забыть тебя – и поняла, что притворяюсь. И снежок этот в окно ты бросил, когда я и ждала…

– И я почему-то знал, что ты дома.

– Вчера я и вернулась. Жила все это время у матери. Хотела, глупая, чтобы и ты меня забыл. Ты обиделся, что я так исчезла?

– Ты не исчезла, я все время это чувствовал.

– Правда? И я чувствовала, что зря идет время, и устала терпеть его. А сейчас пустота исчезла, и даже кажется, что поезд так правильно и быстро едет, как никогда в жизни. А мне хочется говорить и говорить. А тебе не смешно меня слушать? Я мысленно с тобой говорила в эти дни, и сейчас мне кажется, что ты все обо мне знаешь.

Анна помолчала, потом грустно улыбнулась.

– Так на меня не похоже – говорю без остановки. Мне так стыдно, что я ничего тебе не сказала, пропала… Выхожу на кухню, а там на листке мое имя написано, и я почему-то испугалась, увидела себя со стороны и стала вспоминать, что было со мной до того, как мы встретились. Иногда так страшно вспоминать…

Тенишев внутренне напрягся. Он понял, что сейчас Анне необходимо выговориться – и он мог только слушать.

– Помнишь, ты меня встретил с отцом? В те дни я действительно впервые его увидела. Года два назад мать наконец сказала, что отец – итальянец. Он работал в посольстве, они с мамой встретились, и родилась я. Его сразу отозвали. Два года назад он приехал, встретился с мамой, хотел видеть меня, но она почему-то не разрешила. И вдруг у нее появились эти мысли: она захотела именно в Италию, хотя уехать отсюда могла ведь и раньше… Но у отца там семья, жениться на маме он не может, да и не хочет. А меня он хочет увезти, чтобы я там училась, жила. И мама поставила ему условие: чтобы он увез только обеих. Чтобы развелся, женился на ней фиктивно. Я не знаю этих подробностей. Когда она рассказывала мне об отце, то сначала намекала, что хорошо бы нам уехать, а потом уже стала и уговаривать. И никогда не давала мне встретиться с ним, хотя он приезжал несколько раз. И вот совсем недавно он разыскал меня сам, несколько дней мы встречались, гуляли по Москве. Отец меня так уговаривал, что я не смогла противиться, так жалко его стало – и подала документы на оформление. Я хотела только съездить к нему, посмотреть, как он живет, но мама совсем с ума сошла. Она ему такие сцены устраивала, что он пообещал прислать вызов и ей. Сейчас я не знаю, что делать. Мои документы оформляются, мать ждет вызова, а я уже и ехать никуда не хочу – знаю, что она останется в Италии, и мне придется бросать ее уже там.

– Но если она так хочет, может, сделай это для нее? Будете встречаться как-нибудь, раз в год, – робко вставил Тенишев.

– Да это невозможно! Отец боится ее там заполучить, особенно после всех скандалов! И кто мне разрешит отсюда к ней ездить раз в год? Не знаю, чем это кончится. Но это так, семейная проблема, не в этом дело. Я вспомнила последние годы и вдруг поняла, что моя жизнь совсем не принадлежит мне. Поняла, почему меня не приняли в институт, хотя я прошла по конкурсу. Потом подрабатывала оформительством, занималась в разных студиях, но в институт так и не брали. Потом, наверное, как раз после встреч матери с отцом меня стали приглашать… Для бесед в КГБ. Во всех подробностях изложили семейную историю. И стали обрабатывать – родина, патриотизм. Сначала я думала: они должны проводить такие беседы из-за отца, я должна слушать. Но потом они стали расспрашивать о моих друзьях… Я перестала ходить на их вызовы, сказала, что они меня могут только арестовать. После этого и начался весь этот ужас – звонки, эти страшные встречи на улице, в подъезде… И откуда у них времени столько, и людей? Помнишь, в буфете к нам пристал – это и есть мой, как они себя называют, куратор.

– Но ты же правильно себя ведешь – не обращай на них внимания. Съезди к отцу…

Тенишев почувствовал, что этот совет стал ему комом в горле.

Анна улыбнулась сквозь слезы.

– Да, правильно. Ну их всех… Прости, я тебе испортила настроение.

– Мне? Настроение? Да ты посмотри на эту бутылку! Как она вздрагивает под стук колес! И – никого здесь нет! – нарочито весело воскликнул Тенишев и задернул занавески на окнах.

11

Утром, когда они вышли из вагона, Тенишеву показалось, что впереди упал невидимый клубок и покатился по знакомой дорожке к автобусной станции, и пока ехали в автобусе по заснеженному шоссе, этот клубок лежал у ног, как согревшийся котенок, ожидая первой остановки. Красное морозное солнце отсвечивало в заиндевевших окнах, Тенишев смотрел через лобовое стекло на пустынную дорогу, которая неторопливо ползла навстречу.

Автобус уехал, и тишина окружила их.

– Там… стояли дома? – спросила Анна, показывая на пустые места, похожие на небольшие поляны, окруженные деревьями.

Тенишев кивнул. Они пошли по тропинке, которая вела в поле – напрямую к уцелевшим домам на дальней улице. Там поднимались к небу несколько ровных дымков от печных труб.

– Так тихо, – сказала Анна. – А вон птица летит!

И Тенишев, услышав слова Анны, глядя на снежное поле, незаметно сливающееся у горизонта с небом, подумал о том, что этому бесконечному пространству принадлежат сейчас только простые и ясные слова. Казалось, он жил долго-долго, словно двигался по дороге в одном направлении, и вернулся, как в детском объяснении округлости земли, в самое начало пути, где впервые удивлялся простоте значений – поле, небо, дым над домом, дальний лес. Словно пройден был первый круг, и жизнь еще должна повториться, с обновленной памятью.

Подойдя к дому, они услышали шаркающие звуки лопаты – отец расчищал во дворе снег. Оставив Анну на заднем крыльце, Тенишев обошел сени и заглянул в первое окно. Мать сидела за столом и раскладывала карты.

Осторожно, чтобы не слышны были шаги, Тенишев отошел от окна и огляделся по сторонам. Дом, забор, скворечник на тонком шесте на фоне чистого неба – все было на своих местах, но странное чувство, что все это возникло из памяти, изменившись, как восстановленное, овладело Тенишевым. Он слышал, как работает во дворе отец, представлял, как стоит в тишине на крыльце Анна и сидит в доме за столом мать, смотрел на скворечник, на неподвижные ветки яблони – и ему казалось, что он попал в новую жизнь, в которой между ним и любым предметом есть невидимое, как стекло, препятствие. Он пытался оживить свой взгляд, но чувства замерли в нем и боялись оторваться.

Тенишев поспешил вернуться к Анне, громко постучал в дверь, чтобы этим звуком, шумом избавиться от странного и страшного ощущения, которое впервые испытал здесь – впервые он приехал сюда из другой жизни, которая уже была отдельной от его дома. И опять ему показалось, что он стучится не только в свой дом, но и в прошлую жизнь.

И первые быстрые минуты встречи, удивленные возгласы родителей, объятия и поцелуи, торопливые шаги и распахнутые двери, – все это повернуло время в обратную сторону, возвращая жизни ее мгновенную узнаваемость.

Он ставит сумки на привычное место на полу у двери, с радостью замечает, что мать целует и Анну, – торопится сразу обойти весь дом и чувствует, как голоса, летящие через комнаты, оживляют их.

Анна не смущена – улыбаясь, она крадется за ним и повторяет все его движения. В дальней комнате, в спальне, она говорит:

– А я думала, здесь должна стоять твоя колыбелька.

Он с удивлением замечает, что в стопке на столе, вперемежку с обычными книгами, почему-то лежат и старые его школьные учебники.

Вздрагивает окно – втягивается воздухом от распахнутой в передней комнате двери. Так оно вздрагивало всю жизнь, и Тенишев в детстве думал, что дом вздыхал при этом – проносимым по комнатам воздухом от раскрытой двери.

Они выходят в переднюю комнату. Анна остается помогать матери накрывать на стол, а Тенишев выходит во двор, к отцу. Отец подзывает его к сараю.

– Слышишь?

За стеной раздается живой шорох.

– Кабанчик. Смех, сынок, но из-за него до меня дошло, – отец крутит пальцем у виска, – что я старый. Сколько у нас скотины всякой перебывало, а сейчас кормлю его и смотрю, и всякие мысли в голову лезут. Жалко. Бывало, задумаешься, все плывет перед глазами – вся жизнь. А то вдруг вспомню кого-нибудь и так удивлюсь: я же этого человека с довоенных лет ни разу не вспоминал. Да и не только людей… Жалко, всего жалко. Ну так что, сынок, завтра утречком разбужу, – отец кивает на сарай.

Тенишев понимает, что отец не может назвать процесс привычным словом – «заколем», например.

– А может, пусть еще побудет?

– Ну куда его выкармливать. Все равно…

Они идут по двору. Раньше отец всегда делился своими планами – какой сарай собирается снести, какой навес надстроить – сейчас он только смотрит на те места, которые остаются без его слов.

Они подходят к бане, открывают дверь. На стенах висят веники, печка заправлена дровами, остается только поднести спичку, и загудит в трубе огонь.

– Позавтракаем, и можешь затапливать, – говорит отец.

Тенишев оглядывается, смотрит на сугроб под яблоней. И вспоминает, как часто падал в этот снег, выскакивая из бани в клубах пара.

Отец берет лопату и сбивает большую сосульку, нависшую над дорожкой. Тенишеву кажется, что само время разбивается на множество осколков и сразу становится прошлым. И в каждом из этих осколков он видит, как они шли с Анной по полю, глядя на дым над крышей, как он стучал в дверь, как они стояли с отцом у распахнутой двери бани. Тенишев по дороге оглядывается на эти разлетевшиеся кусочки льда, как на ушедшие минуты, и ему кажется, что время уже продолжается в подробностях, которые он словно перечисляет про себя: они с отцом возвращаются в дом, умываются, садятся за стол, беседуют за завтраком, он видит спокойные глаза Анны и радуется, что она так быстро привыкла к дому, словно находится здесь не впервые.

Анна разворачивает свою картину, на которой изображены ворота, из-за ворот и веток яблони выглядывает светящееся окно дома. Родители в один голос замечают на заборе живое существо – «кошка» – и все улыбаются.

– Странно, кому я ни показывала эту картину, была одна и та же реакция: всегда замечали кошку, – говорит Анна.

– Ты писала с натуры? – спрашивает Тенишев.

– Нет, представляла. Я мало бывала в деревне, но мне всегда казалось, что за воротами каждого дома таится ожидание.

После завтрака отец приносит старую раму, картина помещается в ней, и даже остаются белые поля.

– Как раз и нужен белый фон, жалко только, что без стекла не обойтись, – взглядывает на Тенишева Анна.

Они вешают картину между окон, одеваются и идут топить баню. Анна неумело чиркает спичками и радуется, когда огонь быстро охватывает сухие щепки.

– Это и есть твой летний кабинет? – выглядывает она в предбанник.

А он уже и сам этому не верит: неужели за этим столом, еще хранящим светлые пятна вина, пролитого, когда они с отцом и Даней выпивали здесь однажды ночью, прошли лучшие часы из тех, которые он когда-либо проводил над листом бумаги? То было время первого освобождения души в написанных словах, которые не научились еще спрашивать его разрешения.

Тенишев говорит об этом Анне, и она спрашивает:

– Тебе сейчас трудно писать?

Он, удивленный таким звучанием вопроса, будто задал его сам, отвечает:

– Это не трудно. Это как игра с чертиком, похожим вот на этот огонь, который не знает, в какую следующую щепку он вцепится. – Тенишев улыбается. – А еще был у меня друг, с которым мы вели долгие беседы и даже просиживали иногда ночи вот в этом предбаннике. Однажды он сказал фразу: «Об этом нельзя написать», – и она стала звучать во мне повторением. Не то чтобы этот человек был искусителем, подсунувшим мне вечное сомнение, нет. Мы понимали друг друга с полуслова, и его слова мне даже казались моими, как и эта фраза.

Тенишев вдруг вскакивает, что-то вспомнив, шарит рукой на высокой, под самым потолком, полке и достает запыленный квадрат сложенных бумаг.

– Странно. Сохранилось. Это его послание ко мне. Хочешь, посмотри, а я пока к родителям схожу.

В доме отец читает газеты, привезенные Тенишевым, мать моет посуду. Мать улыбается:

– Я такой и представляла твою невесту. Умная, красивая. И брюнеточка.

Тенишев удивляется:

– Почему обязательно брюнеточка?

Мать говорит, не переставая хитро улыбаться:

– Мы сейчас и с отцом об этом рассуждали. Он говорит – глупости, а какие же это глупости? Что человеку судьба приготовила, то и будет. А я когда вспомнила твоего друга, с которым вы приезжали, то уже и решила окончательно.

– А при чем здесь Даня? – не понимает Тенишев.

– Тебя всегда тянуло к этой национальности.

– К какой национальности?

– К евреям.

Тенишев замечает про себя, что мать сразу почему-то не сказала это слово, а обошла его – «эта национальность». Он улыбается:

– Ну-ка, ну-ка, объясни.

И мать загибает пальцы:

– Когда ты был маленький и болел, тебя спасли мои подруги, Сима и Роза. Очень они тебя любили. В школе, помню, ты от деревенских все защищал сына директора. В первое время, когда они приехали, дети все дразнили его.

– Да, я это помню. Они бегали за ним и кричали «дубоясень», и я сразу понял, что они смеются над тем, чего не понимают. Он был непохож на них. Я даже этому завидовал. И я еще думал, почему такое слово – «дубоясень». Им был нужен или дуб, или ясень. Это я помню.

– И директор тебя всегда хвалил, не за сына, конечно, просто так. Да и ты его уважал. Потом, в университете, с Даней своим дружил. Я и сейчас, когда карты раскину на тебя, рядом с тобой всегда темная масть – значит, кто-то темноволосый. И сейчас вот – невеста.

– А почему ты решила, что Анна еврейка? Ее отец итальянец.

– Итальянец? – мать, кажется, поражена не значением, а звучанием этого слова.

– Да. Но он уже давно уехал отсюда. Ее мать вырастила.

– Ну, значит, ее мама еврейка.

– Ну и что?

– Конечно, ну и что? Я опять своих подруг вспоминаю – это ж надо, как в жизни все связано. Это же они сказали: раз приснился мальчик и прячется от тебя…

Тут громко кашляет отец и складывает газету. Это воспоминание ему неприятно. Тенишев улыбается:

– Да, мам, я и не думал, что ты так все увяжешь. Интересно.

– От судьбы, сынок, не уйдешь. А видна она не сразу.

Отец достает из буфета бутылку, разливает по стопкам.

– Чтоб баню веселей топить. – И обращается к матери: – Ты бы при невестке свои байки не рассказывала.

Тенишев, замечая, что отец добавил всего одну букву, превратив невесту в невестку, улыбается и чокается с ним.

– А я сейчас и спрошу ее насчет национальности, – он нарочно пугает родителей.

Они испуганно машут руками:

– Ты что? Подумает, что мы ненормальные. Девушка хорошая, сразу видно.

– Несмотря на?.. – ехидничает Тенишев.

Мать смотрит укоризненно:

– Ну что ты над матерью издеваешься. Я уже жалею, что сказала все это.

– Ничего, мне понравилось. Особенно про судьбу. Да, а если бы, например, медсестра в роддоме была украинкой, и в школе я с украинцами дружил, это означало бы, что я к украинцам тянусь? – не удерживается Тенишев.

– Ну кто бы это заметил? Все одинаковые. А евреи все-таки особые.

– Да, наверное, раз ты так считатешь, – говорит Тенишев и выходит.

Он стоит на крыльце и смотрит в небо, щурясь от ослепительного солнца, выглянувшего из-за появившихся откуда-то туч, из которых в это самое время идет легкий снег, трогает стену дома, теплую даже на морозе, и думает, словно говорит кому-то: «Идет снег, и я шел по этому полю совсем недавно. Да, хорошо бы так и написать когда-нибудь – «шел снег, я шел по дороге». Случайные тучи на синем небе, бескрайнее поле, яблони с вытаявшим вокруг стволов снегом – и я – как я здесь оказался, на этом месте? Конечно, приехал, но ведь о своем присутствии здесь сейчас я знаю что-то совсем другое, о чем и думать можно только бессловесно, бессвязно. Почему людям кажется, что из жизни можно взять одну загадку, потом другую, третью, отгадать их и сложить ответы – и вот она, слепилась уже понятная жизнь. А ее нельзя ни разложить, ни понять, как нельзя… например… увидеть Бога».

Он трогает маленькую остренькую сосульку. Она ломается и падает ему под ноги.

«Кто-то вместо меня обязательно сказал бы, что эта сосулька – младшая сестра той, которую сбил отец», – думает Тенишев.

– А где письмо? – спрашивает он у Анны, когда заглядывает в дверь бани.

Анна задумчиво смотрит на огонь.

– Я его сожгла.

– Как? Зачем?

– Оно какое-то злое. Наверное, вы поссорились с другом, когда он его писал? Нет, я не сожгла, конечно. – Анна протягивает сложенные листки.

– Ну и пусть пока полежит на своем месте, потом как-нибудь почитаю. – Тенишев кладет письмо обратно на полку.

Они смотрят на огонь, целуются разгоряченными губами.

– Так хорошо здесь, и кажется, нет другой жизни, – шепчет Анна.

Они идут вокруг дома, Тенишев показывает места, которые он любит здесь, рассказывает о них, смотрят на пролетающий над тучами в синем небе самолет, за которым мгновенно, через маленький струящийся промежуток, застывает след. И Тенишев думает о том, что ни прошлое, ни будущее не имеет скорости, а движется только настоящее время. И как ни странно, настоящее время – это не мгновение, а один день.

Когда Тенишев, напарившись, открывает дверь из бани и клубы видимого холодного воздуха, кажется, должны сбить его с ног, он боится, что сейчас, переждав вхождение холода, в эту дверь вылетит все: воспоминания, чувства, желания. А останется простая жизнь, останется дом, родители, останется человек, которым всегда хотел быть Тенишев, но только казался им. Он не знает, что такое быть собой. И он возвращается к Анне, и хочет раствориться в ней, словно боится остаться один.

Вечером, когда они ужинают вдвоем – отец с матерью моются в бане, – он говорит:

– Знаешь, мне всегда казалось, что в своем доме не хватает далекого, живущего где-то счастья. У меня даже голова начинает кружиться, когда я представляю, в каком странном виде, оказывается, ты здесь жила все время.

Отец будит его рано, еще совсем темно, и Тенишев ждет, когда закончится это утреннее действо, начавшееся тем, что перед выходом из дома отец пальцем проверяет острие ножа. Пронзительный визг поросенка оглушает Тенишева, он старается быстрей прекратить его – тем же ножом, причиной этого звука…

Пока смолят поросенка, Тенишев часто оглядывается вокруг: ему почему-то кажется, будто он находится в незнакомом месте.

Переносят мясо в сени, и Тенишев рад, что все закончилось, пока еще спит Анна.

Он умывается на кухне и слышит, как она тихо подходит, берет кружку с водой и поливает ему на руки. Тенишев поворачивает руки ладонями вверх, чтобы Анна не заметила на тыльной стороне засохшую кровь.

На столе медленно затихают в шипении сковородки – мать всегда ставит свежину на стол прямо в сковородках, – отец приносит из сеней запотевшую бутылку, разливает по рюмкам, выпивают по первой, закусывают, по второй – и Тенишев замечает, что отец наливает чаще обычного. Разговаривают о вчерашней бане, о погоде. Бутылка уже пуста. Тенишев чувствует себя непривычно для утреннего времени отяжелевшим от сытости, от выпитой водки. Они выходят с Анной на улицу прогуляться. Она говорит:

– Какой-то странный был завтрак. Я чувствовала, что должно быть веселое настроение, ведь так должно быть в деревне, если закалывают кабанчика, и едят после этого, и выпивают, а какая-то грусть была у родителей на лицах.

– Все просто. Такой завтрак был у них последним, и кабанчик – последним. Только об этом, наверное, и будут думать сегодня.

– Значит, наш приезд не очень-то их отвлек от переживаний.

– Ну что ты. Знаешь, как они тобой восхищаются. Просто сегодняшнее утро такое – мне самому тяжело было рядом с отцом, когда мы с кабанчиком возились. Но сейчас они успокоились. Кабанчик превратился в груду мяса, его надо упорядить, и привычная работа их отвлечет.

Анна с удивлением смотрит на Тенишева:

– Ты как-то странно это говоришь. Грубо.

– Прости. Просто выпил много для утра. Надо подольше погулять. Хотя вернемся, вот увидишь, мать уже наготовит всякой еды, отец опять достанет бутылку. И она будет стоять на столе целый день, и мы будем потихоньку ее пить под свежину – до самого вечера.

Навстречу по пустой улице медленно идет человек. Когда они разминулись, поздоровавшись, Тенишев говорит:

– Знаешь, как его зовут? Мойша. Я даже не знаю его настоящего имени – его все время так звали. Кличка заменила имя.

И Тенишев рассказывает о местных пьяницах с такими странными еврейскими именами – Мойша, Гиман, Горелик. А потом не удерживается и рассказывает о том, что мать – он говорит: когда приезжал сюда мой друг, – вывела целую теорию о связи Тенишева с евреями. Он говорит о своем рождении, странными участниками которого были Сима и Роза, о директоре с его сыном, о Дане, но об Анне не говорит.

Анна, улыбаясь, показывает пальцем себе в грудь:

– И я.

– И ты? – шутливо пугается Тенишев.

Они смеются, Тенишев поскальзывается и падает в сугроб, увлекая за собой Анну, целует ее и смотрит в синее небо.

– Ты – последняя в этом ряду. Хватит с меня евреев.

– Да ты антисемит! – шутит Анна.

– Просто я не хочу никакого продолжения – без тебя. Я тебя не смогу вспоминать, понимаешь?

Анна долго смотрит в его близкие глаза. Они поднимаются и молча идут обратно к дому. Тенишеву почему-то кажется, что он словно проговорился – он допустил саму возможность расставания, возможность их отдельных друг от друга жизней.

– Нельзя думать о будущем, – говорит он. – Когда-то бабушка мне сказала, что жизнь – пролитая вода. Мне понравились ее слова, и я сказал: да, о прошедшей жизни так можно сказать, ну а то, что будет, с чем это сравнить? Я ожидал услышать что-то мудрое. А она растерялась и просто ответила: там же ничего нет. И ведь правда – можно сколько угодно сравнивать будущее с чистым листом бумаги, с неизвестной дорогой впереди, но ведь на самом деле все так просто: ничего пока там нет.

– Потому мне и не понравилось письмо твоего друга. Он же описывал твою будущую жизнь. Мне кажется, я до сих пор слышу эти повторы – «ты будешь, ты станешь…» Какое он имел право так писать, ведь он же знал тебя, знал, как эти слова заденут тебя, западут надолго…

Они заходят в баню, которая еще хранит вчерашнее тепло. Тенишев достает письмо и начинает читать. «Как молоды мы были», – повторяет Тенишев про себя. Даня предлагает множество вариантов будущего – быть писателем, заниматься любым другим делом, полюбить семейную жизнь – и сразу же отвергает все варианты. «В этой жизни нет Вам места. Вы – атеист в самом страшном значении этого слова. Вы не верите в Бога, в дьявола, в Христа, и в людей Вы не верите, потому что не верите в себя самого».

– Как молоды мы были, – улыбается Тенишев, взглянув на Анну.

«Вы полюбите? Я знаю Вас. Вы будете, как канатоходец, все время ждать падения, Вы не сможете поверить в долговечность этого чувства, Вы вспомните себя мальчиком со снежным шариком в руках. Снег тает. И Вы сами станете дышать на снег, поглаживать мягкий шарик и приближать конец».

Тенишев не дочитывает до конца. Он складывает листки и кладет обратно на полку. И думает о том, что они здесь и останутся навсегда – и когда закопают останки бани под землю, то закопают вместе с этими словами.

– Да, странное письмо. Но мне кажется, адресат выбыл. Я уже совсем другой человек. И здесь обо мне – ни слова.

– Знаешь, в этих словах столько желания победить жизнь. Чужую жизнь, – говорит Анна. – А своя собственная остается где-то рядом, и он знает, что с ней нельзя шутить, и она примет его, понимающего, под свое крыло.

– Мне его так жалко бывает. Как часть себя. Ведь он уехал навсегда, и мы никогда не встретимся.

– Ну и хорошо. Вам не надо встречаться.

Тенишев улыбается. Он чувствует в словах Анны желание защитить его. Он берет ее руку и прижимает к щеке.

– Ты бы разрушила нашу дружбу.

– Но ведь и без меня все уже пролилось – как вода?

– Да, и не собрать. – Тенишев смотрит в глаза Анны и думает: ошибся Даня, не тает снежный шарик, и дуть он на него не будет – какие смешные и глупые слова…

Дома Тенишев еще выпивает с отцом и улыбается тому, что Анна грозит ему при этом пальцем, смотрит на картину – так похож скрытый за воротами дом на этот, в котором они находятся сейчас, и ветки яблони неотличимы от тех, которые он видел еще в детстве из окна своей комнаты.

Он чувствует, что время, на которое они приехали сюда, достигло своей середины и уже качнулось вперед, к своему завершению.

Перед отъездом он сидит в своей комнате, глядя в окно и слушая неразличимые слова разговора матери с Анной в передней комнате, потом появляется Анна, они выходят на улицу, и во всем, на что падает взгляд, чувствуется ответное настроение прощания.

На крыльце мать целует его и Анну и говорит:

– Берегите друг друга.

Тенишев улыбается – никогда мать не боялась, что ее слова покажутся напыщенными. Он часто оглядывается, сбиваясь с тропинки в снег. Есть такая примета: чтобы вернуться, уезжая из дома, надо обязательно оглядываться. Отец провожает их до шоссе, где останавливается первая же попутная машина.

Тенишев смотрел на дорогу, будто пропускал через себя бегущее время. Он думал о том, что несколько дней, проведенные им в своем доме, никогда не станут воспоминаниями. Последнее возвращение домой, вызываемое в памяти, навсегда останется настоящим временем.

Тенишев теснее придвинулся к Анне, она взглянула на него, спрашивая глазами: что ты?

«Ничего, – подумал Тенишев, – ничего, мы едем. Только почему-то не хочется сказать – возвращаемся. В дороге принадлежишь сразу двум точкам, между которыми движешься».

Они с трудом взяли билеты на поезд, он был заполнен до отказа, и всю дорогу, рядом с людьми, они не разговаривали. Ночью, лежа на второй полке, Тенишев протянул руку – полка Анны была напротив, и они долго так лежали, сцепив руки над безмятежным чьим-то дыханием внизу.

12

– Ты не жалеешь, что поехала со мной? – спросил Тенишев уже в Москве, когда они прощались с Анной в ее квартире.

Она улыбнулась:

– Ты все-таки иногда говоришь глупости. Ночью, в поезде, я думала: неужели я больше никогда не приеду в твою деревню? Хотела, как только приедем в Москву, в первый же день, написать твой дом – каким запомнила, но поняла, что не смогу. Я не хочу ничего изменить.

В своей комнате на столе Тенишев увидел вчерашнюю записку от Андрея. Тот извинялся, что не дождался приезда Тенишева и прекратил дворницкий труд из-за внезапной и полнейшей занятости. Тенишев отнес в дворницкую две бутылки водки, еду, которую мать готовила еще в дорогу, и подобревшие дворники разрешили ему еще пару дней отдохнуть с дороги, если не будет снегопада.

Целый день Тенишев перебирал старые рассказы, выстраивая сборник, и ему показалось, что вместе с правкой и перепечаткой недели через две он сможет отнести в издательство готовую рукопись.

Эта многодневная одинаковая работа увлекла его. Ему нравилось, что и Анна радовалась, когда он, подчиняясь ее уговорам, отдавал ей перепечатать маленькие рассказы – остальные печатала за небольшую плату машинистка в институте. Ему нравилось, что Анна, когда они вечерами гуляли по улицам, не высказывала оценок – просто говорила: «Я все сделала», – брала его под руку, прижималась к нему на мгновение. Он чувствовал в этом жесте ее одобрение, восхищение и слабел от счастья, что она любит не только его самого, но и то, что он делает, написанные им слова, которые он словно через ее взгляд вдруг увидел существующими на самом деле.

Когда рукопись была готова, Тенишев отнес ее в издательство. И положил папку на стол перед редактором, о котором ему говорил Панин.

– Будем читать, – услышал он, – будем читать. Правда, я говорил вашему мэтру об одной, так сказать, вакансии. И поспешил дать добро одной рукописи, уже полученной из его семинара. Поспешил, поспешил. Как-то не подумал, что будет выбор. Вы ведь из одного семинара? – и редактор назвал фамилию Андрея.

– Да, у него замечательные рассказы, – сказал Тенишев и взял обратно свою папку.

– Вы не оставляете рукопись? – обрадовался редактор. – Знаете, я понимаю: есть такие моменты спешки, аврала, а в нашем деле спешить нельзя. Лучше довести все до конца, чтобы, как говорится, ни убавить, ни прибавить. А я буду ждать, когда вы принесете эту папку, сунете мне ее в руки и скажете: все, я уверен на сто процентов, и ни шагу назад. Договорились?

Тенишев кивнул, попрощался и вышел.

Обиды не было. Разве он ожидал, что его встретят с распростертыми объятиями, вырвут из рук папку с рукописью? Нет, конечно. Разве его опередили? Но он не один в семинаре, и если Панин договорился о нормальном прохождении рукописи одного из своих учеников, совсем не значит, что это должна быть именно его рукопись.

В душе ныла слабая досада на неожиданное столкновение того счастливого времени, когда он готовил рукопись, и сегодняшнего разговора с редактором. То время как будто стало потерянным, потому что радость работы вдруг оказалась похожей на глупую надежду, которую вселяет купленный случайно лотерейный билет. Лучше бы он жил спокойно после возвращения из дома, продолжал думать и писать, а не занимался каким-то действительно поспешным подведением итогов – вот это выглядело досадной ошибкой, словно обманул сам себя.

ЦДЛ был рядом. Тенишев усмехнулся: вот путь, протоптанный тысячами ног, от издательства до буфета. Он сел в углу за столик, за которым когда-то сидели с Анной, потом, оставив сумку, вдруг показавшуюся ненужной, подошел к стойке.

Тенишев опьянел легко и быстро, будто стремился к этому состоянию и остановился в нем. Он думал о том, что, в сущности, в жизни есть много хорошего, думал про Анну, про счастье вопреки – почему-то все повторяя про себя это сочетание слов: счастье вопреки. И оно казалось единственно возможным и правильным.

«Почему я никогда не знал, что первое слово невозможно без второго, – думал Тенишев словами, которые ему казались ясными и умными, как будто он слышал их от самого мудрого в мире человека».

Подходили люди, спрашивали разрешения присесть за столик, выпивали, разговаривали между собой, и Тенишев не вмешивался в их разговор. Здесь было так принято: если человек хотел поговорить – его принимали в разговор, если сидел молча – на него не обращали внимания.

Шло время, которого Тенишев не замечал. Ему вдруг стало казаться, что рукопись, лежащая в сумке, действительно не готова: в ней не было той самой полноты, которая ощущается, когда к целому прибавляется единица. Он стал бояться, что, протрезвев, забудет эту мысль, казавшуюся ему сейчас внезапным озарением, и он повторял и повторял ее про себя, словно ходил туда и обратно по одному и тому же месту. Тенишев понимал, что хочет развеять повисшее над ним облако, в котором застыли слова: «Об этом нельзя написать», – и недостающий рассказ должен быть как раз о самом невыразимом, о слиянии обыденности и невидимых чувств, и он уже знал, что этот рассказ будет связан с Анной, и даже не с ней, а с предчувствием ее, которое было в нем всегда. Он любил ее всю жизнь, еще не зная, что она существует на самом деле – это и был тот невидимый мир, который обозначался словами: «Об этом нельзя написать».

«А если она уедет? – вдруг пронзила его мысль, в которую он вцепился, как испуганный кошмаром человек в подробности вспыхнувшего и разбудившего его сна. – Куда денутся эти чувства – исчезнут, застынут или останутся обычными воспоминаниями? Они ждали всю жизнь ее появления, но что будет – потом?»

Он поразился своему незнанию, невозможности обойти его в легких мыслях. Черная пелена встала перед ним, и он подумал, что так будущее наказывает человека за нарушение запрета думать о нем.

Анна подошла и тихо присела за столик.

– Я так и знала. Раз ты сразу не пришел. – Она взглянула на сумку, из которой торчала папка. – Странно, для тебя маленькая досадная неприятность опаснее, чем самое большое горе.

Тенишев понял, что она думала об этом по дороге. Он улыбнулся:

– Какая неприятность? Вот, – он кивнул, – почти готовая рукопись. Я и сам чувствую, что в ней чего-то не хватает. Пройдет немного времени, и…

– Но ты был в издательстве?

– Конечно. Просто у них там все расписано, и я понял, что папка будет только валяться. Ты хочешь выпить?

– Пошли лучше ко мне, хорошо?

Одеваясь, Тенишев сказал:

– Прости, я ведь знал, что ты меня ждешь. Просто зашел сюда на минуту, а сел, задумался…

Анна улыбнулась:

– Оправдываешься, как ребенок.

В дверях они столкнулись с Андреем, который пропускал перед собой того самого редактора из издательства. Андрей оценивающе посмотрел на Анну, радостно заговорил:

– Старик, хорошо, что я тебя встретил. Вы что, уже уходите? Может, посидим еще? – И он оттащил Тенишева в сторону. – Я тут недавно с редактором познакомился, оказывается, он пообещал Панину взять одну рукопись из семинара… Теперь вроде наклевывается с книгой, две положительные рецензии. Составь компанию, не знаю, о чем с ним говорить.

– Поздравляю. Ты извини, я уже много выпил, мы пойдем. – Тенишеву и вправду показалось, что он пьян. – В следующий раз.

Он вышел за Анной, весело пробормотал:

– Вот, забрала алкоголика.

– А ты хотел остаться?

– Нет, конечно, нет.

Они сидели, как всегда, на кухне, не зажигая света, с первого вечера привыкнув лишь к свету фонаря за окном. В комнате негромко звучала музыка. Тенишев пригубливал коньяк, замечая, что Анна выпила уже несколько рюмок.

– Ты правда не расстроился?

– Правда. Все к лучшему – я действительно захотел добавить к рукописи еще один рассказ.

– Еще не написанный?

– На бумаге – нет, но я чувствую, что он совсем рядом – как ты.

Анна улыбнулась:

– Я так рада. Знаешь, я не хотела сегодня тебе говорить… Вот, выпила, и думаю: а нет ничего в этом страшного. Ведь только месяц… Я получила визу.

Тенишев удивился, что спокойно воспринимает ее слова. Он кивнул. Анна продолжала:

– Понимаешь, я совершенно не думала ехать. Лежали документы на оформлении, и я уже собиралась их забрать. Но тут, я тебе не говорила, опять эти, гэбэшники, вызвали. Я решила сходить, в последний раз. Последняя капля… По-хамски они себя вели. А я пришла домой и почему-то перечитала «Воспоминания» Надежды Мандельштам. Читала и думала: ну, гады, ну, гады. Вот ничего больше в голову не лезло, а спать легла и решила: обязательно поеду, если визу поставят. Ты не обидишься? – по-детски вдруг спросила она.

– Ты – навсегда? – спросил Тенишев.

– Ну что ты! Что я там делать буду? Без тебя? Я еду одна, без мамы, на месяц. А ты пока напишешь свой рассказ, и я приеду.

Анна сама налила себе коньяку, выпила.

– Слушай, а у тебя не было никогда таких мыслей – ну, чтобы, как твой друг, уехать? Я помогла бы тебе – в следующий раз. Прислала бы приглашение…

– Какой следующий раз?

– Я посмотрю, как люди там живут, отец… Расскажу тебе. И если ты захочешь…

Анна говорила растянуто, и локоть ее вот-вот должен был соскользнуть со стола: она опьянела.

– Нет, не захочу. – Тенишев смотрел в окно. Он слушал спокойно, словно давно ожидая этого разговора, но последние слова Анны оказались все-таки неожиданными. – Не захочу, – повторил он. – А в этот месяц я буду любить тебя на расстоянии. Какие глупые слова.

– Все слова глупые. Кроме тех, которые ты пишешь. – У Анны заплетался язык.

Тенишев поднял ее на руки.

– Как тогда, – улыбнулась Анна и закрыла глаза.

Он помог ей раздеться и уложил в постель. Вернулся на кухню.

Вот и все, почему-то подумал о коньяке, остатки которого вылил себе в рюмку.

– Вот и все, – сказал он. – Сначала месяц, а потом долгая жизнь.

Он выпил и долго еще сидел, куря сигарету за сигаретой, прикуривая следующую от еще не докуренной.

Казалось, изменилась только внешняя жизнь. Начиналась весна, и вечерами в воздухе уже угадывались новые запахи, будто город вспоминал свою прошлогоднюю жизнь. Приходя к Анне, Тенишев замечал, как мелкие вещицы, расставленные до этого на виду, прятались по шкафчикам и полкам – квартира медленно становилась строже и пустыннее, как перед ремонтом. В вечерних прогулках Тенишева с Анной появился еще один постоянный маршрут – к телеграфу. Родители Тенишева уже переехали из деревни в город, в квартиру с телефоном, и он старался чуть ли не каждый вечер звонить им.

Потом возвращались к Тенишеву, в его дворницкую, как он называл свою комнату. Анна читала какую-нибудь книгу, Тенишев правил свои старые рассказы. Почему-то в ее присутствии эта работа получалась. Если он собирался писать что-то новое, Анна это чувствовала и уходила. Он ее провожал и возвращался. Но чаще она оставалась ночевать у него. О предстоящем отъезде они больше не говорили. Просто знали, что это случится.

«Бывают странные сближения», – невесело повторял пушкинские слова Тенишев, вдруг заметив, что правит рукопись с той же скоростью, с какой идет время ко дню отъезда Анны. Как длинный вздох, проходили несколько дней, которые в очередной раз были заполнены одним и тем же воспоминанием – от первой встречи с Анной до предстоящего ее отъезда. И Тенишев успевал за это время изменить еще один старый рассказ, зачеркивая целые абзацы и на обратной стороне листа записывая слова, совсем по-новому волнующие его. Ему казалось, что он переписывает свою прошлую жизнь. Вспоминались слова бабушки о прожитой жизни: «Пролилась, как вода, не собрать», – и он думал о том, что собрать, оказывается, все-таки можно. Но та жизнь становилась другой, измененной, переписанной. Жизнь из сегодняшнего дня. Иногда казалось, что сама рукопись приподнялась, вздыбилась, как перепаханная земля, вместив в себя новые чувства.

В последний вечер он перевернул последнюю страницу и понял, что открылся пустынный путь к тому рассказу, который немел в нем все это время, и Тенишев уже видел его молчаливое заглавие.

– Вот и все, – сказал он слова, которые стал часто повторять, не умея от них избавиться. – Вот и все.

В аэропорт они ехали на автобусе. Отдельно от них туда приехала и мать Анны. Тенишев познакомился с ней, почувствовав вдруг к этой красивой женщине с заплаканными глазами такую жалость, что растерялся от своей беспомощности чем-то ей помочь. Он помог ей лишь тем, что проводил обратно до города. Всю дорогу она молчала.

«Как похожа на Анну», – подумал Тенишев, глядя вслед уходящей к метро женщине, и понял, что уже обречен замечать в людях, предметах и чувствах отражение Анны.

День за днем Тенишев удивлялся тому, что стал жить чужой жизнью, словно предложенной кем-то взаймы. Как по списку, он повторял подробности, которыми был занят день, и только к вечеру, под светом настольной лампы, оживал тот мир, в котором он хотел остаться наедине с беззвучными словами, главным из которых было имя Анны.

Долгое время Тенишев не мог перечитывать этот рассказ. Он боялся его. Боялся той части вымысла, в которой появилась откуда-то жена, заброшенная чужая деревня. Боялся, что сразу же начнет править, и не править, а просто вычеркивать слова, не имеющие ничего общего с Анной. Но этот страх как раз и заставил его привыкнуть к исписанным страницам, которые все еще гудели в нем, не затихая.

Однажды в перерыве между лекциями его, как и когда-то, позвали к телефону. Встреча была назначена во дворе института. Через два часа Тенишев стоял у окна и смотрел на человека, мокнущего под проливным дождем. Что собирался услышать от него этот служитель государственной безопасности? И вдруг желание уехать из этого города куда-нибудь в неизвестность, пустоту, даль пронзило Тенишева. Шло время, и человек, казалось, таял за струящимися по стеклу каплями дождя. Потом он ушел.

Вернувшись домой, Тенишев обнаружил торчащую в двери открытку – почтового ящика у него не было.

Наверное, повестка, подумал Тенишев.

Но это была открытка от Анны. Она писала, что продлила визу. «Я все расскажу, когда встретимся. Твоя Анна».

Он сел за стол, положил перед собой открытку и не заметил, как начал читать свой последний рассказ. Перечитал и положил его в папку. Завязал накрепко тесемки. Прежняя жизнь была завершена.

13

БЕЗЗВУЧНОЕ ИМЯ

Утром, перед самым рассветом, шел дождь.

Он начался почти неслышным вздохом, пронесшимся в воздухе, и шелест листьев под каплями поднимался вверх. Ровный шум усыпил меня, когда уже бледнело, проступая в стене, окно.

Спал я недолго, привыкнув за последнее время к своей бессоннице. Обычно меня радовал уже сам факт засыпания, даже на короткое время, и лишь одни глаза назавтра выдавали усталость. Они слезились, будто я вглядывался и вглядывался в немногие свои строки, не улавливая порой ни их смысла, ни смысла того, что постоянно отвлекало меня при этом.

Я приехал сюда и сразу понял, что вступили в силу те законы, которых я не знал, но предчувствовал раньше. Маленькая деревня из нескольких домов показалась мне знакомой. Я старался вспомнить, где видел странный узор на стене дома, в котором мне предстояло прожить лето, выпавший из трубы и лежащий на крыше кирпич, полукруглую трещину в оконном стекле.

Дома стояли по кругу, земля в центре просела различимой на расстоянии воронкой и, казалось, еще не остановилась до конца в своем медленном движении вниз. Крыши стали скошенными, и если бы продолжить линии их козырьков, они должны были сойтись в одной точке, своей тяжестью давящей на землю. Улицы не было – протоптанная когда-то тропинка, извиваясь перед домами, вырывалась все же из неровного круга к лесу.

Мне пришлось попросить у старухи, жившей в соседнем доме, керосину, чтобы промыть проржавевший замок. Я сидел на старом рассохшемся крылечке спиной к двери и чувствовал, что прислушиваюсь к несуществующим звукам. Это было похоже на напряжение памяти, когда вспоминаешь пропавшее слово – на поверхности воды остался дрожащий след всплеска, а где-то в глубине, навсегда невидимая, плавно кувыркается монета, не достигая дна в бесконечности падения.

Я слышал, как струился вверх жаркий воздух, шевелилась высокая трава и в доме скрипели половицы. И когда я оглянулся и встал, чтобы открыть дверь, движения мои были скованны, и волосы шелохнулись, словно их коснулся ветерок.

В доме я осмотрел все углы, думая при этом, что просто знакомлюсь с новым местом. Потом я был занят уборкой и удивительно умело находил себе работу, о которой раньше даже не подумал бы. Зачем мне понадобилось мыть окна? Эта мысль пришла ко мне в тот момент, когда трещина под рукой скользнула еще дальше, едва не до конца замкнув круг.

Весь день я убирал в доме и к вечеру даже устал. Во сне видел расстилающиеся у моих ног темные горы и посреди них сияющее желтым светом ущелье – в самой глубине свет был ослепительным и поднимался вверх, переливаясь. На его фоне отчетливо чернела фигура человека, летающего с расставленными руками. Раньше я тоже летал во сне, но в эту ночь я впервые видел, как летает кто-то другой, неизвестный мне из-за расстояния.

Днем я пошел в лес. Но шел только по дороге, которая и соединяла деревню со станцией – почему-то не хотелось входить в глубь хмурых и неподвижных деревьев, не шевеливших даже своими кронами. Казалось, что тишина здесь направлена в обратную сторону и втягивает в себя застывшее время. Стало даже интересно – в каком же месте этой дороги я поверну назад? И как только возникла эта вначале шутливая мысль, вместе со мной об этом подумал еще кто-то – по спине пробежал холодок, – я уже оглядывался по сторонам чаще обычного.

Дорога поднялась вверх, и на самом гребне зашелестел вдруг ближний дуб – я скользнул взглядом по его стволу и остановился.

«Самое высокое дерево, и ветер дотронулся до верхушки», – подумал я, стыдясь своего внимания к обычным вещам.

Я поспешил обратно, не глядя по сторонам, ожидая только увидеть прогалину света на выходе из леса.

И хотя деревня открылась издалека в спокойной и притягивающей дымке, хотелось остаться где-нибудь здесь, между лесом и домом, посреди простора воздуха и неба над головой. Я уже тревожился, что начинается время одного чувства, которое овладевает мной полностью, не давая сил думать. Я вспомнил, как последние дни в городе ходил по улицам, почти не разбирая дороги, безо всякой цели бесконечных прогулок, словно ткал самому себе паутину улиц и дворов. И поездка в эту деревню оказалась хотя и придуманной, но все же радостью.

Вернувшись из леса, я более удобно передвинул стол – перед глазами, если поднять голову, было окно. И занялся тем, что перечитывал в своих тетрадях начатые первые страницы, словно пересматривал знакомые до каждой мелкой черточки фотографии.

Такими я вспоминаю сейчас первые два дня, прожитые в этом доме. Остальное время стало совсем другим, и границей оказалась ночь, когда я попытался продолжить первую страницу одной из тетрадей.

Еще зимой в городе я начал писать рассказ, который казался необычным. Я наполнялся чувством вседозволенности и силы, но кто-то отнимал у меня слова. Иногда, далеко от дома, я думал, что будь сейчас передо мной бумага, я написал бы то, о чем не только мечтал, но и буду вспоминать всю оставшуюся жизнь. Открывался переход в другой мир, где все объяснимо, и мне казалось, что я могу по тонкому лучику, сотканному из слов, перенестись туда. Я спешил домой, бросался за стол, но проходили минуты, доказывающие, что счастье утеряно. Я не хотел тех уступок, которые зачастую делает сам себе автор, объединяя в странной сговорчивости одновременно заказывающего и исполняющего. И я опять выбегал из дома, чтобы насладиться счастьем одинокой, не связанной ни с чем, свободы.

Однажды вечером, подходя к дому, я остановился. При этом я почувствовал, как что-то изменилось в окружающем меня мире.

Мне показалось, что я не один на улице. Но она была пуста совсем, и только поземка перелетала по асфальту.

И тогда впервые появилась странная мысль, что рассказ мой уже существует, даже не написанный на бумаге.

Жена открыла дверь, и по ее лицу я понял, что выгляжу необычно. Я навзничь стал к стене, вздохнул и сказал: «Хорошо, что я здесь, да?»

Только ей принадлежало единственное в мире движение рукой, когда она пальцами дотрагивалась до моих губ, словно проверяя возможность слов. Иногда мне казалось, что это тайный жест, похожий на снятие печати.

Я лишь молча шевельнул губами, улыбаясь в ответ на ее прикосновение.

Потом мы сели за стол на кухне. Мне не хотелось есть, хотя за весь день, бродя по городу, я даже не вспомнил о еде. Я смотрел в испуганные глаза жены, гладил ее по руке, улыбаясь – значение этой улыбки мне было неважно, – и чувствовал, что это тоже необходимо сейчас делать.

«Помнишь тот бульвар, на котором нам нравилось гулять, если при этом шел снег? Знаешь, кого я там встретил? – Я чуть помедлил и сказал, растягивая звуки в совершенно искреннем счастье: – Анну, да, Анну».

Я поспешил дальше, опережая самого себя. «Я не хотел тебе говорить. Но ведь ничего не произошло, ничего. Мы разговаривали, падал снег».

Вначале жена, кажется, понимала меня больше, чем я сам, но чем дальше я говорил, она тревожилась лицом, пробуя, наверное, все возможные варианты той жизни, которая начиналась у нас, а я знал, что начинается что-то совсем новое.

Я рассказывал, как шел снег, как шевелились губы, как шла Анне шапка – я назвал ее боярочкой, – как я упал, поскользнувшись, и сам удивлялся новому, придуманному миру.

Я входил в него, как в детстве когда-то вступал в понедельник – новое начало времени.

Потом я замолчал, затаился, глядя в темное окно, остановив свой взгляд на отражении жены. Она закрыла глаза и зажала ладонью рот, и в отражении это выглядело картиной, которую, мне казалось, нарисовал я.

«Только, пожалуйста, усни сегодня, я купила снотворное», – сказала она. «Да-да, спасибо, я очень хочу уснуть, только немного посижу и все доем – так вкусно». Мне нравилось это говорить, и жалко было, что нельзя говорить так бесконечно.

Жена ушла, я слышал, как она раздевается, и меня страшно потянуло туда, где шуршала ее одежда, но я сидел оцепенев, глядя в окно, и голые ветки дерева, освещенного фонарем, казались трещинами на стекле.

Я чувствовал, что рассказ мой уже пишется, и начало его было даже прочитано кем-то за короткое время, вобравшее в себя и перелетающую по асфальту поземку, и открытую женой дверь, и оцепенение, в котором я прислушивался к последним словам.

Но странно – я знал, что совсем не хочу писать эти слова на бумаге. Несколько дней я заставлял себя, но после двух-трех фраз начинал ощущать, как в комнате нарастает какое-то странное, неизвестное мне раньше напряжение – я слабел в нем, руки наливались тяжестью, и меня почему-то тянуло оглянуться на дверь.

В конце концов я прятал в стол бумаги, чтобы их не видела открытыми жена, одевался и опять шел бродить по улицам.

Когда уже почти не оставалось сил и я возвращался домой, то представлял те места, где мы были сегодня с Анной, ее неслышный смех и молчаливые слова. И само имя ее было беззвучным.

Чаще всего я видел ее на бульваре, где мы встретились впервые. Она трогала рукой пустые детские качели, толкала их, и качели превращались в маятник, движение их не прекращалось даже тогда, когда мы оглядывались назад уже в конце бульвара.

С женой я был таким же, как и всегда, но знал, что в этом она видит мою неискренность. Однажды она начала разговор о моей бессоннице, о враче, и это было единственное, что вывело меня из равновесия. Я чувствовал себя несправедливо обиженным. Стараясь все же быть спокойным, я долго говорил, что не надо вмешиваться в мои чувства, и чем больше я говорил слов, где-то мною слышанных, тем больше мне было обидно.

Когда я сказал: «В конце концов, ты не можешь сказать, что я тебе изменяю», – жена заплакала. Мне стоило огромного труда сказать: «Давай только обойдемся без врачей, и не плачь», – и погладить ее по плечу.

Весна ничего не изменила, оказавшись только временем между холодами и ожидаемым летом. С женой мы решили, что мне надо побыть одному, пожить где-нибудь в деревне. Все было устроено через друзей, купивших недавно дом в деревне, куда сами они в это время поехать не могли.

И рассказ, который я начал писать зимой, но так и не продвинулся дальше нескольких фраз на тетрадной странице, я решил дописать здесь.

Я сел за стол вечером и долго смотрел, как отсвечивает закат в трещине стекла. Если покачать головой, то круг оживал, переливаясь, и красный свет его стекал вниз. Я подумал, что если трещина соединится как-нибудь в замкнутую линию, то будет напоминать скорее овал – словно застывший выпуклый портрет на гладком камне.

Было совершенно тихо, и я подчинялся этой тишине, стараясь не пошевелиться, и только тихонько покачивал головой. Вдалеке за окном темнел лес, и воздух там был неподвижен.

Я включил лампу и начал писать. Первые слова оказались продолжением тишины и покоя, и я уже предчувствовал радость, которая замаячила впереди. Первая страница была уже перевернута, и я не хотел останавливаться – слова наконец дождались своего проявления.

Странный звук, на который я вначале не обратил внимания, все чаще и чаще заставлял меня прислушиваться. Похоже было, что скрипит перо – я ведь давно не писал, и сейчас держал его под непривычным углом, стараясь, чтоб линия была потоньше. Но звук несколько отставал от пера. Я старался не прислушиваться, чтобы не отвлечься от готовой фразы, но внимание помимо моей воли переключалось на этот скрипящий, с легким позваниваньем, звук.

Когда я написал имя «Анна», звук при этом вздрогнул и на мгновение завис неуловимым вздохом.

Я поднял голову и увидел, что забыл задернуть занавеску на окне. Прямо передо мной, ясное до зеркальности, было мое отражение, а рядом, в центре овальной трещины, через туман стекла беззвучно шептали слова чьи-то губы. Лица нельзя было разобрать – я застыл, вглядываясь в это пятно, и почувствовал, как шевельнулись волосы.

Звук еще полностью не исчез и доносился от окна. Казалось, кто-то настолько осторожно давит на стекло, что трещина расходится, вытянув обычный звон стекла в бесконечно тоненькую линию. «Паутинка звука», – пронеслось в моей голове.

Я оглянулся и быстро встал, пересилив себя. И все исчезло – и звук, и шевеление за стеклом. Я закрыл на минуту глаза, чтобы дать им отдохнуть – наверное, они устали от яркого света лампы – тонкие лучики всегда покалывали глаза через мелкие дырочки абажура.

Постояв так еще немного, я подошел к окну и вялой, словно перетруженной рукой затянул занавеску. Хотелось ходить по комнате, но я уже прислушивался к каждому шороху и опять сел к столу.

Хотя я и не смотрел в сторону окна, все внимание было устремлено туда. Писать не хотелось, забылось то плавное и быстрое, почти не зависящее от меня движение, в котором вспыхивали новые слова. Но я все же взял ручку и даже внутри себя смог усмехнуться тому, что начал писать с самым легким нажимом – из-под пера выходила тонкая, совсем как паутинка, линия.

Я хотел описать тот жест, которым Анна поправляла завиток, все время выбивающийся у нее из-под шапки.

«Так Анна могла касаться волос ребенка, чтобы поцеловать его, спящего», – написал я и прислушивался к едва различимому стеклянному поскрипыванию, нарастающему и вдруг опавшему в слабом вздохе. Я взглянул в сторону окна, и занавеска качнулась. Во мне холодом пронеслись слова, которых я не понял сам. По потолку пробежала тень, и показалось, кто-то стоит за моей спиной. Оглядываться не хотелось – я представлял пустую комнату, но видел себя сзади, оттуда, где мне почудилось чье-то присутствие. Я положил ручку и закрыл тетрадь.

И вспомнил, как однажды шел по бульвару и увидел впереди, в уходящей редкой толпе людей, отороченную мехом шапочку. Я поспешил вслед за ней, и мне действительно казалось, как только я обгоню и оглянусь, то увижу наконец то лицо, ясно представить которое не получалось никогда.

Я слышал быстрый скрип снега под моими шагами, вот к нему присоединяются более легкие шаги, я поворачиваю голову – но странное шевеление воздуха, словно растворенное в белесом свете, мешало взгляду.

Я все же уснул, когда стало совсем светло. Когда утром подошел к окну и отдернул занавеску, то показалось, что трещина стала больше. «Не хватало только замечать, насколько она увеличилась», – подумал я, и еще один день начался.

Днем комната странным образом скрывала все воспоминания о ночном времени. Я смотрел на окно, на стол, за которым сидел вчера, и воспоминания о прошедшей ночи тоже прятались до того времени, когда вспыхнут, обновленные. Это становилось уже дневным чувством: ожидание устремлялось к вечеру, не давая пустоты отдыха.

Наверное, надо было опять куда-то пойти, и я выбрал противоположную от леса сторону – там поле поднималось вверх, и хотелось зайти туда, чтобы осмотреться как можно шире вокруг.

Идти пришлось долго, и я устал от подъема. Когда на самой верхней точке оглянулся, то задохнулся от простора – вид открывался такой постоянный в своей красоте, не хватило бы целого дня для совмещения этого пространства с одним человеческим взглядом.

Внизу, вдалеке, маленьким кольцом стягивалась домами деревня, и за ней тянулся бесконечный до горизонта лес, поднимавшийся к небу дальним краем. И верхушки самых высоких деревьев были все же ниже, чем поле. Вчера, когда я выходил из леса, то не заметил, что дальнее поле так высоко.

Разноцветно виднелись крыши домов – казалось, там не может быть ветра, и воздух, оседая, наполняется силой и тяжестью.

Я долго еще так стоял, и чувства мои стали ясными и спокойными. Возвращаясь обратно, я надеялся сразу после обеда продолжить работу. Но подойдя к своему дому и еще не совсем поняв, что же изменилось, я остановился.

На крыше не было того кирпича, который я увидел в первый день. Пустой отпечаток доказывал, что кирпич лежал здесь долго, и только теперь что-то заставило его упасть. Но и у стены дома его не было.

После обеда я не заметил, как уснул. Сидел на кровати, прислонившись к стене спиной, закрыл глаза на минуту – и проснулся, сразу глянув на часы: проспал я сидя два часа. «Ну вот, готова еще одна бессонная ночь», – подумал я. И вспомнил, что видел во сне падение. По наклонной плоскости катился закутанный во что-то человек, и потом издалека я увидел, как темная фигурка летит в пропасть. А снизу горел ослепительный желтый свет, мелькающий, будто исходил от неровного, горящего в глубине огня.

Когда стемнело и я включил лампу, ярко высветившую стол, то почувствовал, что все предметы в комнате уже готовы к странному действу и я уже не в силах его изменить. Я знал, что сяду за стол, и даже если постараюсь избежать этого и лягу, например, спать прямо сейчас, ничего у меня не выйдет.

И стало удивительно спокойно. Думалось легко – перед тем как писать, я часто испытывал состояние легкости и покоя, похожее на сон, в котором не надо ничем управлять, и мысли, не подчиненные воле, свободны и невесомы. Но когда написана первая фраза и выбран путь, уже следуешь только ему, и повороты кажутся ошибками.

Я вспомнил Анну и понял, что сегодня вижу ее намного яснее. Вот-вот ее лицо прояснится до конца, и локон шевельнется у виска, и я услышу наконец беззвучные слова.

Я видел мир, лишенный слов, и думал, что должен заполнить его звуками, и все прояснится: увижу ее глаза, и ветка с дерева упадет на снег, перевернувшись с сухим шорохом. Губы Анны шевельнулись, и мне показалось, я услышал, как она прошептала: «Качнулась ветка на снегу…»

По комнате, будто от закрытой резко двери, пронеслась легкая волна воздуха, и в окне вздрогнуло стекло. Я поднял голову – занавеска еще покачивалась. На улице зашумели деревья – налетел откуда-то ветер, и я представил, как уносится воздух сквозь протянутые в одну сторону ветви березы.

Я почувствовал на плече легкое прикосновение. Понимая ясно и отчетливо, что это мне только кажется, смог даже пошевелить плечом, но не хватало слабого усилия для разъединения реальности и ощущений, которые похожи на отраженный от невидимых предметов свет. Я опустил голову на руки и ждал, что ветер сейчас затихнет, как затихает подпрыгнувшее на мгновение торопливое пламя свечи.

Но прикосновение ощущалось все сильнее, и я уже боялся поднять голову – мне казалось, я увижу рядом с собой молчаливую фигуру без лица. По ногам пронесся сквозняк, словно дверь, внезапно открывшись, впустила с улицы затихающий ветер.

Остатки живого тепла дотлевали внутри меня, а кто-то ждал, когда тепло растает до конца, чтобы увести меня с собой. С трудом, медленно поднял я голову, чувствуя, что дрожу от холода.

Глядя перед собой, я стал ходить вокруг стола, делая все большие круги, пока не коснулся кровати. Не раздеваясь, я залез под одеяло, и когда немного согрелся, почувствовал, что у меня совсем не осталось сил, будто я шел целый день по незнакомой дороге, все время поднимаясь в гору.

Я лежал с закрытыми глазами и старался дождаться если не сна, то хотя бы легкой дремоты, но не мог расслабиться, боясь, что при этом тепло покинет меня. По странному ощущению, которое появлялось в воздухе, я понял, что наступает утро. И когда открыл наконец глаза, увидел обновленные утренним светом предметы в комнате, и лампа на столе медленно гасла.

Трещина в стекле удлинилась еще заметнее, и я воспринял это спокойно, как должное.

Днем я опять пошел прогуляться и случайно завернул на заросшую, едва различимую тропинку. Странно петляя по ровному месту, она огибала только ей известные препятствия. Я шел по ней, удивляясь плавным поворотам, и не заметил, как подошел к небольшому плотному леску. Среди стволов мелькнули кресты, и я понял, что это деревенское кладбище. Не увидев ворот, я перепрыгнул небольшую канавку и остановился у крайней ограды.

Кладбище оказалось совсем небольшим, и между стволами деревьев были видны все могилы. На старых потемневших крестах висели увядшие ленточки. Хотя за кладбищем никто особенно не ухаживал, все равно оно не выглядело заброшенным. Невысокая ровная трава росла только на могилах, оставляя проходы свободными. Все кресты были похожи друг на друга, будто делал их кто-то один.

И тут я увидел, что на дальнем конце, чуть поодаль от остальных могил, одиноко выделяется на общем фоне каменное надгробие.

Когда я подошел совсем близко, то знакомое чувство – будто я видел все это раньше – заставило меня вздрогнуть.

На месте фотографии было лишь овальное пятно. На камне тоже не было ни слова. Я подумал, что надпись может быть на обратной стороне, и вдруг вспомнилось окно, когда смотрел на него утром.

Послышался шорох, и сухая ветка упала совсем рядом, перевернувшись на земле. Я оглянулся быстро вокруг – ворота были близко – странными, чужими шагами я направился к ним и чувствовал, как холодно спине.

Отойдя далеко от кладбища, я остановился посреди поля. Перед глазами было овальное пятно, казавшееся двойным, словно неправильно сошлись края двух наложенных друг на друга изображений.

Ветер налетал порывами, я смотрел на качающиеся стебли конского щавеля, и в этом шевелении было что-то тревожное.

В деревню я вернулся вечером. Хотелось пить, и я вспомнил, что воды в доме нет. Зайдя за ведром лишь на минуту, я заметил, как быстро темнеет. Небо затянуло тучами, должен был пойти дождь. И когда возвращался с полным ведром от колодца, уже падали первые капли. Я подумал, что под шум дождя уснуть будет легче.

Но как только вошел в дом и включил лампу, то почувствовал, как в этом свете яснеет мой взгляд, словно я всматривался в одну далекую точку, не мигая.

И когда начал писать, руки мои дрожали от чувства бесконечности пространства между нами, и тот мир, которому принадлежала Анна, отзывался только на мои слова. Беззвучные и невесомые чувства не долетали туда, но, став словами, находили ответ – я вспомнил две прошедшие ночи, когда он коснулся меня.

Шум дождя за окном нарастал. Невидимые деревья раскачивались в темноте, и стены дома наполнялись гулом. Стол вздрагивал, и при этом заметно колебалась тень от абажура лампы.

Я писал и видел, как Анна подставляет ладонь под стекающую с зонтика струйку. Я покачнул зонтик, струйка пробежала по ее руке, и Анна вдруг подняла на меня глаза.

Сверкнула далекая молния, и отставший гром начал свой длинный звук осторожно и тихо, и вдруг прорвался совсем близко последним отчетливым ударом. Он заглушил дребезжание стекла, я поднялся и сделал несколько шагов к занавеске, которую опять забыл задернуть.

Стекающие по стеклу капли огибали трещину по краям, и я увидел в центре овала блестящие глаза. Они смотрели неподвижно, и в этом взгляде застыло вопросительное ожидание вот-вот произнесенного слова. Едва заметно шевельнулись губы, и я прошептал ее имя, чувствуя, как холод сковал меня стремительно, одной накатившей волной.

Сзади открылась дверь, и воздух, пахнущий травой, перелился в комнату. С трудом я обернулся и увидел черную пустоту двери. Последнее, что я помню, – стол ударил меня в грудь, и я упал в темноту.

Я очнулся утром на полу, перебрался на кровать и мгновенно уснул. Несколько раз просыпался, на минуту лишь открывая глаза, и только поэтому знаю, что проспал больше суток. Ничего не снилось, хотя мне и кажется, что во сне я летал. Но это, скорее всего, я вспоминаю свой забытый сон из прошлой жизни.

Уже несколько дней я не подхожу к столу. Он стоит пустой посреди комнаты, и я все собираюсь сжечь бумаги, что лежат в одном из его ящиков.

Бессонница все же одолевает меня, и я засыпаю только утром, с появлением первых звуков, когда под крышей начинают шуршать и чирикать воробьи.

Сегодня я решил наконец уехать из этого дома навсегда.

Дождь все не переставал. Отойдя от дома несколько шагов, я не удержался и оглянулся. Под окном лежал овальный кусок стекла, покрытый изморосью, словно холодным дыханием.

Мне казалось, я стою на самом краю моей прошлой жизни, с которой должен слететь, как ненужный предмет с патефонной пластинки.

Я побрел прочь, с трудом выбирая на размокшей после дождя дороге места посуше.

14

Тенишева всегда особенно волновали истории, в которых главным героем был человек не просто заблудившийся, а заплутавший не по своей воле, и собственные ошибки в таких случаях не играли никакой роли и были лишь необязательной причиной. И если думать о сцеплении подробностей внешней жизни, то и туман, и буря, и метель тоже не достигали значения главной причины. Человеческие промахи и ошибки входили в механизм событий, рисуя общую картину блуждания и скитания, утраты ориентиров, абсолютной потерянности.

Небольшое облачко над горизонтом почти не обещало непроглядной метели в чистом бескрайнем поле; в слабом еще тумане дорога всегда казалась знакомой. Главная причина не видна вначале и долго кажется соединением досадных ошибок, но крепнет страх, поднимается неотвратимая догадка со дна еще спокойной души, и все чувства человека направлены навстречу непостижимому наказанию, которое должно было остаться где-то в стороне, для других. Всегда думалось, что одного лишь знания о возможном наказании достаточно для повседневного порядка жизни.

Как в незримом зеркале, жизнь в такие минуты отражается от невидимого препятствия и обращается назад, собирая во времени кажущееся бывшее спокойствие, но и его уже нет, и даже самые далекие воспоминания вдруг становятся тревожными. И оказывается, что эта тревога была уже и в самом начале жизни, когда отходил от дома на несколько первых своих шагов.

Тенишев шел по берегу моря у самой воды, оставляя на песке следы. Волн не было, ветер летел с холмов, разглаживал воду, доказывая свою скорость мгновенно возникающими пятнами ряби – веером они уносились в море. Над головой повисали северные бакланы, разглядывая одинокого человека. Тенишев видел их глаза, говорил какие-то слова и не слышал своего голоса.

Он перешел ручей – вода при отливе была совсем мелкой. Вчера, когда он проходил это место с Христофором, недалеко от берега, в воде, увидели голову белого медведя. Христофор прошептал: «Уходим, однако», – а Тенишев, околдованный не страхом, а скорее тем, что кто-то еще вмешался в его представление об этом одиноком береге, стоял, глядя на бугорок, поворачивающийся в стороны над водой. Медведь уплыл, и долго еще виднелась точка, мелькающая среди волн.

На возвышении, поодаль от берега, стояла охотничья избушка, построенная еще в начале века. Казалось, под этим небом, рядом с одинокой избушкой, рядом с редкими крупными камнями, вросшими в рыжие кочки тундры, само время проносилось в одну сторону мощно и неостановимо, как этот сильный ветер. Тенишев боялся даже вспомнить что-нибудь из прежней жизни, он чувствовал, что вместе с воспоминаниями размахнется огромный невидимый молот и разобьет необъятное и целое время на куски, которые станут опять днями, минутами, потеряв свой простой и общий смысл.

Он едва не упал, наткнувшись на натянутый шнур – от большого камня он тянулся в море, и поплавками была обозначена сеть. Рядом с камнем лежала резиновая лодка.

Он сел на лодку, глядя на растянутые в море поплавки, радуясь тому, что он здесь единственный человек и ни с кем не надо делить не то что радость, но даже просто виденное. Потом поднялся, подошел к воде, потрогал волну, которая, не начавшись, сразу разглаживалась под ветром. Вверху кричали бакланы.

«Как хорошо, что все так просто, и кажется, все виденное можно написать, как рисуют маленькие дети – линия горизонта, линия берега, линии холмов и фигурка человека, – а ветер будет ощущаться сам собой, хотя бы в этих неподвижных птицах, пропускающих под собой летящий воздух», – думал Тенишев.

Сбылось то, ради чего он и поехал в эту экспедицию на далекий северный остров, мечтая о пустынном безлюдном месте. С недавних пор жизнь напоминала Тенишеву детскую задачку, запутывание простого числа, которое необходимо угадать. «Загадай число, прибавь к нему семь, отними два, умножь на четыре…» Тенишев как раз и думал, что он жил, занимаясь прибавлением, отниманием, умножением, запутываясь все больше и больше, уже понимая, что забыл первоначальное, самое простое число, – и все считал и считал по инерции, зная уже о своем проигрыше. И сейчас вся суета прошлой жизни уносилась вместе с сильным ветром, и можно было спокойно и легко дышать ему вслед.

«Но ведь и это – не разрешение», – подумал Тенишев странные слова и огляделся вокруг.

Он подтащил к воде лодку, бросил в нее брезентовый мешок для рыбы, короткие деревянные весла. Перешагнул в лодку, которая зыбко закачалась на воде. Держась за натянутый шнур сети, начал перебирать руками, отдаляясь от берега. Сеть была длинной. Под самой поверхностью воды покачивались рыбины без голов и жабер, исклеванные бакланами. Этих рыб Тенишев бросал на дно лодки, а тех, которых долго выпутывал из поднятой сети, засовывал головой вниз в мешок, чувствуя, как они сами, изгибаясь, зарываются в тесноту мешка.

Мешок был уже полон, руки застыли от воды, Тенишев по очереди засовывал их под полу куртки, чтобы согреть. На самом конце сети, там, где шнур уходил под воду, Тенишев встал во весь рост, чтобы расправить сеть. Ветер засвистел в ней. Последняя рыбина, самая крупная из всех, висела в сети, не запутавшись, а застряв спиной в разорванных, но крепко вдавленных в тело нитях. Боясь, что рыба вывалится в воду, Тенишев качнул сеть к себе, стараясь перехватить пониже, и уже держал рыбу под жабры. Капроновые нити легко скользнули по чешуе, и сеть упала в воду. Рыба осталась в руках – Тенишев потерял одно лишь мгновение – и не успел дотянуться свободной рукой до шнура сети. Показалось, поплавки начали уплывать к берегу – лодку стало относить. Тенишев швырнул рыбу на дно лодки, стал вытаскивать весла. Ветер будто притих на какое-то время.

Первую минуту он был спокоен – был уверен, что быстро догребет обратно до сети. Но, часто оглядываясь, стал замечать, что поплавки не приблизились, а, наоборот, отдалились. Тенишев стал грести чаще, мелкими рывками, чувствуя при этом теплый ослабляющий страх в руках. И успевал еще чувствовать досаду на самого себя: что не умеет грести как следует, что упустил шнур сети, и что вообще с самого начала этот день предстал пугающе ясным – зачем он пошел один, без Христофора – все чувства путались, мешая грести спокойно и сильно.

Он оглянулся долгим взглядом, сравнил свои потраченные усилия и то расстояние, на которое ветер отнес уже лодку, и почувствовал: вот-вот смирится с мыслью, что не переборет ветра, и страх этой мысли уже начинает сковывать все тело. Он услышал свои всхлипы, взвизгивания – при каждом взмахе весел он хватал воздух – во рту становилось сухо.

Он боялся поднять глаза, смотрел на дно лодки, на рыб, вывалившихся из мешка и еще шевелящих жабрами, и вдруг увидел, как отличаются мертвенностью среди них безголовые, исклеванные птицами.

– Главное – не испугаться, – бормотал Тенишев и чувствовал, что тает в нем самом та часть, которой предназначались эти слова.

Скоро он устал грести, руки дрожали, весла цепляли воду неравномерно – то глубоко, то выскакивая на поверхность. Тенишев положил их в лодку и согнулся, уткнувшись головой в колени. Еще тлела слабая мысль поиска решения, надежда на то, что пройдет время и ветер успокоится. Но руки отяжелели, и Тенишев чувствовал, как медленно изменяется – таким он еще никогда не был. Он не думал, а как-то тупо осознавал, что оказался в запретном до сих пор мире полного одиночества и пустоты, на самом краю, последней границе тех чувств, с которыми заигрывал всю жизнь.

И начало вдруг нарастать жуткое ощущение – будто он стал раздваиваться. Приступы, наплывы страха делили его пополам: то онемевало все внутри животным холодом, то приходила ясность, в которой он успевал вспомнить какие-то лица, подумать, что оделся все-таки тепло, что тумана из-за ветра не будет.

Ветер порывами заворачивал капюшон куртки, эти прикосновения заставляли вздрагивать все тело. И дыхание подолгу задерживалось, словно кто-то сильно обнимал за плечи и не разжимал крепких рук.

Тенишев чувствовал, что выпал из обычного, какого-то теплого окружения своей жизни, как птенец из гнезда, а ветер все гнал и гнал по новому, чужому направлению. Обратный путь был уже невозможен, и даже слабое спасение, которое еще теплилось, даже оно улетало куда-то вперед, по ветру.

Он замер, затаился, зная, что в любую минуту все равно еще будет рано поднять голову. Внутренняя слабая надежда так хотела дождаться хоть какого-нибудь изменения.

Вдруг лодка натолкнулась на какое-то препятствие. Тенишев вздрогнул, глянул на воду. Рядом покачивалась краями маленькая льдина. Тенишев схватил весло, уперся в льдину, расстался с ней и смотрел по воде вперед, нет ли еще льдин.

«Как будто сам стараюсь куда-то быстрее доплыть», – пронеслось в голове.

Он держал весло наперевес, оглянулся на отставшую льдину – казалось, можно поддернуть веслом, как удилищем, и льдина приблизится. Небольшие волны, хлюпая у борта, догоняли лодку. И она была похожа на странной формы поплавок.

Наверное, из-за этой маленькой льдины, от внешнего толчка он немного успокоился. Странные мысли полезли в голову. Он вдруг понял, что ведет себя не так, как вел бы себя любой другой человек на его месте сейчас, наконец как-то осязательно ощутив свою отдельность от людей, которая всегда пряталась в глубине души, – и это ощущение было естественным, словно по-другому и быть не могло. Раньше он подглядывал за собой, ловил свои отдельные чувства, их необычные всплески и сполохи – теперь же исчезли все препятствия, условности, которыми жизнь среди людей пропитана вместе с необходимостью подобия. Он словно вырвался из какой-то оболочки и заполнил собою весь объем непонятного раньше мира, и превратился в него весь. Он жалел не о прожитой жизни, а о будущей, словно боялся несовпадения с ней. Он чувствовал себя одновременно и маленькой песчинкой, пролетающей узкое отверстие песочных часов, вдруг поймавшей ясное мгновение между прошлым и будущим – двумя бесконечными, мертвеющими пространствами.

Человек, оказавшийся посреди неоглядной воды, гонимый ветром в одинаковую даль, успевал думать о том, как же он сможет жить после этого с новыми чувствами, выдержит ли себя самого потом. Так думал о себе Тенишев.

Он начал замерзать. Холод медленно входил в него, вызывая уже не испуг, а постепенное безразличие. Он дышал им, как слабым хлороформом, с каждым часом все больше соглашаясь с самим собой.

Он замечал, что лодка стала грузнее, резиновые борта стали вялыми, но не думал о том, чем же это кончится. Наверное, ветер стал тише – капюшон куртки уже не заворачивало на голову – он так и не натянул его в самом начале холода, и потом не вспомнил об этом. Странно и непохоже блестела вода впереди, и это не вызывало удивления.

Этот блеск постепенно превращался в матовый серый цвет между водой и небом, и Тенишев слабо, как во сне, подумал, что это – остров.

Боясь уронить весла из непослушных рук, он потихоньку стал грести. Движения уже не согревали, вызывая лишь боль во всем теле. Не радуясь, не чувствуя ничего, Тенишев словно выполнял какую-то единственную задачу – и сейчас ветер помогал ему. Потом станет ясно, что ветер перенес лодку через морское течение. Окажись оно сильнее ветра, Тенишев проплыл бы мимо этого маленького островка, не обозначенного из-за своей малости ни на какой карте, даже не увидев его. За островом, на сотни километров, была бесконечная вода.

Осевшая лодка ткнулась в берег. Тенишев сидел, собираясь с последними силами, покачиваясь на мелких, прибивающих к берегу волнах. Потом, вывалившись из лодки, он долго, слабыми рывками, оттаскивал ее от воды, слышал свое дыхание, шорох днища по песку и удивлялся этим сухим звукам.

Тенишев лежал, подвернув под голову руку, глядя на близкую перед глазами землю, на далекое над горизонтом небо, чувствуя, что никак не может соединить вместе прошедшее и настоящее время, как не соединялись, не были похожими два берега – прежний, от которого он оттолкнулся, входя в лодку, и тот, на котором лежал сейчас. Незаходящее северное солнце висело на том же месте, над самым горизонтом.

С трудом поднявшись на ноги, Тенишев медленно пошел вдоль берега. Изредка попадались обкатанные волнами кусочки коры, древесины, неизвестными путями принесенные сюда. Насобирав их, медленно нагибаясь, часто роняя, Тенишев вернулся к лодке. Несколько спичек погасли в негнущихся пальцах. Кусок подкладки, оторванный от куртки, все же захватился огоньком. Тенишев лег полукругом, защищаясь от ветра, вдыхая дым, и почувствовал, как по лицу текут слезы.

Руки согрелись, слабое тепло медленно переходило по ним внутрь застывшего тела.

Метров за двести от лодки на берегу лежало выброшенное волной бревно. Тенишев перетащил туда по воде лодку, разжег по-новому костер с подветренной стороны. Пламя лизало гладкий бок бревна, обещая в скором времени превратить его в жаркую нишу с горящими квадратиками углей. Сверху бревна, над огнем, Тенишев положил крупную рыбину – через минуту уже слышалось влажное шипение.

Он лежал на спине и смотрел в небо. Безоблачное, почти бесцветное, оно было совсем близко.

Здесь оно никому не нужно, подумал Тенишев.

– Ни покоя в душе, ни звезд над головой, – произнес он вслух, и эти слова пробежали дрожью по всему телу.

Он повернул голову к солнцу.

– На севере горит только одна звезда. Но именем своим не называясь, она глядит, как вечная вода вся пролита, лишь в небе отражаясь, – прошептал Тенишев странные в своей неправильности слова и улыбнулся.

И вдруг ему показалось, что на мгновение он увидел свою улыбку, свое лицо, берег с улетающим по ветру дымом от костра, и он подумал, что все, совсем недавно происшедшее с ним, он будет вспоминать не таким, как было на самом деле. Эта мысль даже не требовала пояснения, уточнения, она вспыхнула внутренне понятной самой себе и человеку, который только так и может понимать, не запутываясь в словах с их вечной способностью изменить все, что живет в молчаливом, покойном мире.

Я ведь ничего не чувствовал, ни о чем не думал, когда меня несло сюда, и время это для меня исчезло, зачем я тогда себя обманываю, в полудреме еще думал Тенишев.

Он просыпался, ел несоленую рыбу, пил, не чувствуя вкуса, воду из лужи, в которой дрожало солнце, опять засыпал. И видел не сны, а то, что частью своей было на самом деле в прошлой жизни.

Особенно ясно он видел, как они с Даней лазили по стенам Соловецкого монастыря, надолго задерживаясь на открытых площадках, откуда далеко было видно море, и если оглянуться, взгляд скользил по плавным лесистым холмам, соединенным у подножий озерами.

Утром они плавали на лодке, то оказываясь посреди ровного чистого озера с прозрачной до самого дна водой, то пробираясь каналами, отталкиваясь веслами от узких берегов. Лодок было несколько, студенты шутили, кричали, тишина озер, висевшая здесь до этого в воздухе, уходила вниз, под воду – и Тенишев чувствовал ее, застывшую на неподвижных донных корягах, на водорослях, присыпанных рыжеватым илом. И сами названия озер – Белое, Красное, Черное – тоже скрылись от людей, ничем не подтверждая своего значения.

Тенишев с Даней старались отстать ото всех, чтобы остаться в полной тишине. Они молчали, глядя, как последние капли собираются на веслах, не находя силы сорваться вниз. Тенишеву казалось, что если бы он положил весла на воду, то они должны были бы утонуть, без всплеска опуститься на дно.

Вдруг Тенишев увидел на дне озера кусок какой-то тряпки, похожей на телогрейку, укрывающую останки человека. Стало страшно, он ничего не сказал Дане и начал осторожно, но быстро грести по направлению к ближайшему каналу. Даня вопросительно посмотрел на него, а Тенишев оглядывался назад, стараясь попасть в узкое устьице канала, не коснувшись обозначенных ветхими бревнами берегов.

Вспоминая занесенную илом телогрейку, которую увидел на дне озера, Тенишев стоял наверху, на угловой монастырской башне, над которой когда-то была крыша, а теперь ветер свистел в голых стропилах. Над головой было чистое далекое небо, к которому они не приблизились, даже поднявшись так высоко. Ветер, пролетая и разгоняясь, издавал звук беспрерывного прощания. Тенишев отошел к самому краю башни, ухватился руками за покатую крышу, сохранившуюся над монастырской стеной, и взобрался на нее. Было страшно стоять во весь рост, и Тенишев сел на старые рассохшиеся доски. Не понимая, что он ищет, пошарил по карманам. Блокнот был во внутреннем кармане куртки. Тенишев машинально вынул его и стал листать исписанные страницы. Ветер помогал ему – мелькали неразличимые слова. Взглянув вниз, на Даню, он увидел у того в руках изломанную пополам тетрадку. Тенишев подумал: «Похоже, что мы собрались писать друг другу». Даня отошел, насколько позволяла площадка, и тоже сел, отвернувшись.

«На высоте одного падения ветер чист, как поцелуй ребенка», – написал Тенишев. И стало стыдно, он зачеркнул последние слова, оставив только: «На высоте одного падения…»

«Мы живем между небом и водой, не зная земли. Ветер уносит наши чувства. Мы смотрим вверх и вниз, и слева направо, не понимая, что это – крест. Взгляд всю жизнь собирает последний наш символ». Что-то похожее писал Тенишев, он забудет потом свои слова.

Они замерзли на ветру. Спускались молча, Тенишев не знал, куда девать вырванный из блокнота исписанный лист. Невесомый, лист улетел бы с ветром и распластался бы где-нибудь на далекой воде. Но Тенишев держал его крепко и уже внизу протянул Дане, и так же молча забрал себе сложенный много раз квадратик бумаги. Он почувствовал, как слова замерли в его руке.

Вертолет сделал круг над островом, погасив скорость, и начал снижаться. Тенишев сидел на земле и смотрел вверх – ветер от винта уже долетал до него. Через фонарь кабины было видно, что летчики смеются, один из них что-то говорил другому и показывал на Тенишева.

Летчики выпрыгнули из вертолета, старший крикнул внутрь радисту, чтобы связался с лагерем.

– Ну что, испугался? – спросил тот, что был помоложе. – Два года назад мы одного прямо с воды снимали, трап сбрасывали, как в кино. А тебе повезло.

Летчики не спешили. Они решили запечь на костре рыбу, и Тенишев наблюдал за ними, словно оказался на пикнике среди незнакомых людей, где свое присутствие кажется лишним. Не хотелось ничего говорить – поначалу он просто боялся заплакать, но обыденность этой встречи удивила его и успокоила.

«Как просто и правильно они ведут себя», – думал Тенишев, слушая и не слыша какую-то историю о тумане и аварии вертолета.

– А ты как на курорт попал, жалко забирать, – усмехнулся старший и, внимательно посмотрев Тенишеву в глаза, кивнул молодому: – Леш, сбегай в машину!

Выпили спирта.

– Хорошо, что растирать не надо, добро переводить, – сказал радист.

Старший спросил:

– А как ты сюда попал?

Тенишев удивился: неужели они решили, что он обезумел от страха? Он посмотрел на море.

Летчик засмеялся:

– Да я не об этом. Как в экспедицию попал? Тут все по многу лет ездят, а ты, смотрю, новенький. Лицо еще свежее.

– Случайно попал. Знакомый дворник работал здесь сезонником. А я хотел уехать куда подальше.

Последние слова Тенишев сказал, будто обращался к самому себе.

– Да, уехал бы. Далеко.

Выпили еще. Тенишев поперхнулся и вылил остатки спирта в костер. Пламя вздрогнуло.

Появились и застыли неотвязчиво внутри всплывшие откуда-то слова: «Возвращение Чорба». Это имя становилось похожим на лежащее неподвижно бревно с обгоревшим боком, готовое вот-вот перевернуться и встать во весь рост. И когда старший сказал: «Ну что, поехали» – и они пошли к вертолету, неся лодку, Тенишев старался обернуться на ходу, чтобы увидеть, как они кого-то забыли.

Когда взлетели, сверху остров открылся весь – похоже было, что он хочет повернуться и поплыть по морю за ними. Казалось, бесконечная вода вот-вот поглотит этот остров, как время – прежнюю жизнь.

«Зачем-то я нужен этой жизни, раз она послала за мной вертолет, – думал Тенишев. – Зачем-то нужен».

Content

Владимир Сотников
Пролитая вода

Часть первая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

Часть вторая

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14