Виталий Забирко

Антропогенный фактор

Глава 1

Грузопассажирский лайнер «Гауроби Астра» заходил к Мараукане по всем правилам навигации в неосвоенных звездных системах: медленно, неторопливо, со стороны солнца — стабильного красного гиганта. И хотя на протяжении более трехсот лет Мараукану не раз посещали исследовательские корабли Галактического Союза, капитан лайнера гауробец Паламоуши в доверительной беседе признался мне, что в этой звездной системе никогда не позволит себе ни на йоту отступить от предписанных правил. Слишком непредсказуемы и сама планета, словно в насмешку, признанная во всех лоциях Галактического Союза мертвой, и пространство вокруг нее. Цивилизация на Мараукане исчезла около миллиона лет назад, задолго до образования Галактического Союза, однако следы ее деятельности до сих пор спонтанно проявлялись как на самой планете, так и в окружающем пространстве. По одной из гипотез, на Мараукане продолжали действовать самовосстанавливающиеся установки по преобразованию метрики пространства, по другой — вымершие обитатели планеты взломали пространственно-временной континуум, и теперь отголоски их некогда бурной деятельности доносятся к нам через сотни веков в виде внезапно возникающих гравитационных ловушек, провалов в пространстве, темпоральных сдвигов.

Издали Мараукана напоминала глазурованный малиновый диск с ультрамариновой каемкой атмосферы без единого пятнышка облачности. По мере приближения малиновый цвет начал уступать место серому, стали видны ровные, явно искусственного происхождения плато, на которых все отчетливей проступали глубокие каньоны тектонических разломов. У северного полюса, за идеальной, будто вычерченной циркулем, дугой горной гряды, поверхность казалась немного темнее — здесь плескалось прозрачное фторсиликоновое море.

Когда Мараукана разрослась на весь обзорный экран, я наконец увидел зеленую точку экспедиционной платформы, зависшую в сотне метров над поверхностью планеты и отбрасывающую на серое плато размытую тень. Лайнер изменил траекторию движения, перешел на околопланетную орбиту, и точка экспедиционной платформы начала смещаться к эпицентру под ним.

Почему этот мир назывался Марауканой, справочники ответа не давали. Ни в одном из языков цивилизаций Галактического Союза, чьи корабли принимали участие в исследовании планеты, не имелось адекватного слова. Правда, по-несторийски «мара» означало «земля», но наиболее близкое по звучанию словообразование «Мараяванна» переводилось как «земля обетованная», что никак не могло соответствовать мертвому миру. Бытовало мнение, что это самоназвание планеты, однако каким образом оно могло дойти до нашего времени, если обитатели планеты исчезли с ее лица задолго до образования Галактического Союза, сведений не имелось. Ни в одной из исторических хроник различных цивилизаций не было зафиксировано контакта с марауканцами, и только обрывочные сведения, полученные от басторийцев, вроде бы подтверждали гипотезу, что имя Мараукана является самоназванием планеты. Но басторийцы не входили в Галактический Союз, всячески избегали прямых контактов с другими цивилизациями, никого не допуская в свой сектор расселения, и лишь изредка обменивались информационными сообщениями с Галактическим Союзом. Судя по косвенным данным (возрасту звезд скопления Тириада, где обосновались басторийцы, и уровню разведанных технологий сообщения между звездными системами скопления), цивилизация басторийцев была сравнительно молодой. Возраст их цивилизации и расположение звездного скопления Тириада (находившегося в Галактике гораздо дальше от Марауканы, чем многие сектора расселения более зрелых цивилизаций, помноженные на ярко выраженную ксенофобию басторийцев, исключали возможность контакта с исчезнувшими представителями цивилизации Марауканы и ставили под сомнение и без того туманные сведения о самоназвании планеты, переводя их в разряд гипотетических. В общем-то, мне было все равно, справедлива эта версия, или нет, но ни одним допущением: косвенным, гипотетическим, даже фантастическим — я не имел права пренебрегать. В моем положении все могло пригодиться.

Когда исследовательская платформа оказалась точно под лайнером, «Гауроби Астра» выстрелил гравитационный якорь и, ощутимо дрогнув корпусом, застыл над планетой. На экране, выплывая из трюма лайнера, показалась череда контейнеров, и они медленно, один за другим, заскользили по гравитационному лучу к экспедиционной платформе.

Пора. Через полчаса в хвосте этой череды пойдет посадочная капсула со мной. Не очень приятная процедура, но на Мараукане опасались пользоваться межпространственным лифтом из-за нестабильных топологических характеристик.

Отключив обзорный экран, я встал с кресла и, выйдя из каюты, направился в трюм. К моему удивлению, кроме суперкарго, наблюдавшего за автоматической отправкой контейнеров, по причальной палубе, поджидая меня, прохаживался капитан. У гауробцев не принято прощаться при расставании, но капитан Паламоуши, более двадцати лет водивший корабли по галактическим трассам, хорошо знал обычаи землян и, видимо, решил выказать мне особое расположение. В этом рейсе я был единственным пассажиром, и мы с капитаном неплохо провели две недели полета, коротая время за игрой в трехмерные шахматы.

— Так мы с вами последнюю партию и не доиграли, — улыбнулся Паламоуши. — Не люблю оставаться в проигрыше.

В нашем мини-матче я вел со счетом 6:5, но в отложенной партии капитан имел хорошие шансы сравнять счет.

— Запишите позицию, и на обратном пути доиграем, — предложил я.

— Через год?

— Через год.

— Если доживем, — рассмеялся Паламоуши. При его росте под три метра, весьма скромном для гауробцев, и раскатистом утробном смехе фраза прозвучала зловеще, но ни в коем случае не следует оценивать представителей иных рас с точки зрения человеческой психологии. Рокочущий смех и неприятный оскал означали у гауробцев добродушие.

— Обязательно доживем! — заверил я, но в груди непроизвольно разлился холодок. Все-таки я человек, и ничто человеческое мне не чуждо. В том числе и стереотипы людской психологии, учитывая, где мне предстояло провести этот год. Дожить до обратного рейса очень хотелось.

— Ни пуха ни пера, — сказал Паламоуши и протянул руку. — Кажется, так у вас говорят при прощании?

Не будучи уверенным, что капитан поймет меня правильно, я не стал посылать его к черту.

— А вам — семь футов под килем! Так у нас говорят, провожая корабли.

Я подержался за его руку и отпустил. Пожать широкую, как лопата, ладонь гауробца не представлялось возможным.

— Счастливо! — кивнул Паламоуши и распахнул передо мной люк посадочной капсулы.

— Взаимно, — сказал я, вошел в капсулу, повернулся и помахал рукой.

Люк затворился, прошипел гидравликой герметический створ, и я, усевшись в кресло, пристегнулся. Капсула дернулась, поплыла к шлюзу, а затем наступила невесомость.

Вестибулярный аппарат у меня весьма слабый, и я даже в малых дозах не переношу карусели, качели, морскую качку. То же самое касается и невесомости. Кое-кто испытывает в невесомости чувство эйфории, но только не я. Какая такая эйфория, когда желудок подступает к горлу, голова кружится, в глазах начинает рябить, а в ушах шуметь?

В иллюминатор я старался не глядеть, чтобы от вида вращающейся внизу поверхности Марауканы не стало совсем тошно. Не хотелось на глазах у встречающих выбираться из посадочной капсулы на карачках. Не лучшая рекомендация для нового сотрудника.

Наконец послышался щелчок оболочечной мембраны, пропустившей капсулу в земную атмосферу над платформой, и через минуту капсула замерла. Вернувшаяся сила тяжести вжала в кресло, и я с облегчением перевел дух. Однако вставать не торопился. Посидел немного, приходя в себя, вытер с лица обильный пот и только затем отстегнул ремни безопасности.

И все же, когда встал и, распахнув дверь, шагнул наружу, меня немного пошатывало.

Большое красное солнце стояло в зените, кое-где на фиолетовом небосводе проступали блеклые звезды, и после яркого освещения внутри посадочной капсулы создавалось впечатление, что я вступил в мир вечных сумерек. Впрочем, по геологическим понятиям, для Марауканы так фактически и было.

Вопреки ожиданию, меня никто не встречал. Скорее всего, персонал находился на нижних ярусах, рассортировывая прибывшие контейнеры с оборудованием.

Я глубоко, с нескрываемым удовольствием, вдохнул земной воздух. Конечно, он тоже был искусственным, как и на корабле, но, в отличие от унифицированного для гуманоидов Галактического Союза состава кислородно-азотной смеси, в воздухе над платформой содержались микрокомпоненты, соответствующие составу именно земной атмосферы.

Плоский, как стол, верхний ярус платформы был покрыт плотным ковром зеленой травы, а по периметру располагались небольшие однотипные коттеджи для персонала. Зеленые островерхие крыши, коричневые, под цвет мореного дерева стены, белые наличники окон. Прямо-таки идиллический земной поселок на краю Вселенной, если не знать, что располагается на нижних ярусах.

За спиной чавкнуло, и посадочная капсула начала медленно погружаться сквозь ярус, чтобы направиться в ангар. Я повернулся на звук и застыл как вкопанный.

Слева от посадочной капсулы, метрах в пяти, не отрывая от меня взгляда, вжимался в траву плейширский складчатокожий кугуар. Ничего общего с земными кугуарами, кроме короткой шерсти песочного цвета, он не имел: по внешнему виду напоминал большую плюшевую игрушку с растянутой в вечной улыбке беззубой пастью, придававшей морде умильное выражение, а висящая складками кожа вызывала обманчивое впечатление, будто зверь неуклюж и медлителен. На самом деле плейширский кугуар был свирепым хищником, а с виду вислая складчатая кожа являлась туго сжатой пружиной. В прыжке кугуар был молниеносен и мог проглотить человека в одно мгновение, растягивая свое тело, как эластичный мешок.

Но откуда на платформе взяться складчатокожему кугуару? Неужели это выверты ветхозаветной аппаратуры марауканцев, перебросившей сюда зверя с Плейширы? На виртуальный мираж кугуар никак не походил…

— Не бойтесь, — сказал кто-то сбоку, — это не настоящий зверь, а биоэнергетический имитант. Ни прыгать, ни глотать вас не будет. Лежит на солнышке, насыщается энергией.

Посадочная капсула уже скрылась внутри платформы, люк зарос травой, будто его и не было, а напротив меня стоял невысокий, лысоватый мужчина в оранжевом комбинезоне Все-таки меня встречали. Слишком долго я приходил в себя внутри посадочной капсулы, и, видимо, человек от скуки прохаживался вокруг нее.

— Вы, как понимаю, наш новый сотрудник? — спросил он. — Вольдемар Астаханов? Здравствуйте.

— Добрый день. А вы — медиколог Рустам Борацци?

Я пожал протянутую руку.

— Он самый. Знакомились с представительскими досье контингента «Проекта „М“»?

— Как водится, — пожал я плечами. — Надо же знать, с кем предстоит работать.

— Бывали на Плейшире?

Мою руку Борацци не отпускал, пытливо заглядывая в глаза.

— С чего вы взяли?

— Вы — единственный, кто отреагировал на складчатокожего кугуара, как на хищника.

Я рассмеялся.

— Для этого необязательно посещать Плейширу. Мое хобби — фауна иных планет. На досуге просматриваю видеозаписи.

— Да-а?.. — недоверчиво протянул Борацци. Мою руку он наконец отпустил, но по-прежнему с прищуром смотрел в глаза. — Судя по вашей бледности, я бы сказал, что столь сильная реакция не соответствует знакомству с плейширским хищником исключительно в голографическом виде. Так испугаться может только человек, встречавшийся с вислокожим кугуаром один на один в естественных условиях.

Высказывание медиколога мне не понравилось. Что это еще за допрос с первых шагов по платформе? На что он намекает?

— А вы всех новоприбывших встречаете с кугуаром? Кстати, не вислокожим, а складчатокожим. Это что — тест? Тогда позвольте поинтересоваться на что?

— Ни на что, — в свою очередь рассмеялся Борацци. — Случайно получилось. Что касается названия, то, насколько мне известно, допускается как то, так и иное определение. Эта искусственная тварь бродит по платформе, как кошка, сама по себе, и только на ночь приходит ко мне в коттедж.

— В таком случае для каких целей вы ее создали?

— Скажу правду, смеяться будете, — поморщился Борацци.

— А вы рискните.

— Я ее использую исключительно в качестве подушки. Удобно, знаете ли… Терморегуляция у нее настроена идеально.

Ответ был настолько несуразен, что я поперхнулся и с трудом удержался, чтобы не расхохотаться. Бывают, однако, причуды!

— Я же говорил… — скривился Борацци.

— Да бросьте вы! — отмахнулся я. — У каждого свои недостатки. Например, моя бледность не имеет никакого отношения к испугу. Я хронически не переношу невесомость.

Медиколог «Проекта „М“, несомненно, обязан был знать о моем недостатке, но я, чтобы сгладить ситуацию, выдал это, как тайну личности.

— Да? — Борацци вновь заглянул мне в глаза, и по его лицу я понял, что в данный момент он прокручивает в голове данные из моей медицинской карты. — А почему драмамин не приняли?

— Принял, — машинально солгал я, поскольку человек с моим вестибулярным аппаратом не мог не принять лекарство. И только тогда сообразил, какую глупость сморозил.

— И не помог? — удивился Борацци. В его глазах плескалось открытое недоверие.

— Поздно принял, — вздохнул я, разведя руками. — Перед самой посадкой в капсулу. Забыл, что здесь нельзя пользоваться межпространственным лифтом.

Не ахти какое объяснение для человека с врожденным недостатком, но другого под рукой не оказалось.

— Бывает… — неопределенно протянул медиколог, и по тону чувствовалось, что в мою забывчивость он не очень-то поверил. — Идемте, покажу ваш коттедж.

Он направился к крайнему домику, и я последовал за ним. Не по душе мне было новое место работы еще на Земле, но что вот так, чуть ли не допросом с пристрастием, меня встретят по прибытии, никак не ожидал.

— В ушах не шумит? — профессионально поинтересовался Борацци.

— Есть немного, — кивнул я. И в этот раз сказал правду. Похоже, с моими новыми коллегами нужно быть предельно осторожным, и расслабляться не следовало ни на секунду.

— Тогда остановитесь, прислушайтесь.

Я послушно остановился, не зная, как реагировать на подобное предложение.

— Это не кровь в ушах шумит, — объяснил медиколог. — Внимательно прислушайтесь.

Шум в ушах стоял необычный, он накатывался то усиливающимся, то стихающим шорохом. Будто к уху приложили морскую раковину.

— Слышите?

Чтобы вновь не попасть впросак, я не стал ничего говорить и кивнул.

— Мы называем это марауканским прибоем, — объяснил Борацци. — Акустическое свойство здешней атмосферы. В земном воздухе над платформой звук частично экранируется оболочечной мембраной и почти неслышим, но на поверхности планеты он гораздо сильнее и напоминает шорох волн по прибрежному песку.

Я снова покивал. Читал об этом свойстве, но не придал должного значения. Теперь же, когда собственными ушами услышал марауканский прибой, на душе стало тоскливо. Мало радости круглый год, изо дня в день, слышать монотонный шепот волн несуществующего океана.

Борацци обернулся, и его брови удивленно взлетели.

— Это еще что? — недоуменно спросил он и снова пристально уставился на меня.

Я оглянулся. За нами не спеша, сдвигая и раздвигая тело гармошкой подобно гусенице, следовал имитант плейширского складчатокожего кугуара.

— Что — что? — излишне резко переспросил я.

Подозрительный тон медиколога начинал раздражать.

— Ни к кому из людей он не проявлял такого любопытства, как к вам. Только к биокиберам из-за своего с ними подобия.

Борацци недоверчиво оглядывал меня.

— Намекаете, что я — имитант? — натянуто усмехнулся я. Наглость медиколога переходила все границы. — За такие обвинения в Средние века вызывали на дуэль.

— Привык говорить то, что думаю. И выяснять отношения напрямую, — заявил Борацци, сверля меня взглядом.

«Прямолинейность — сродни глупости», — чуть было не сказал я, но вовремя прикусил язык. Не стоило начинать знакомство с ссоры. Год нам вместе жить и работать.

— Должен вас разочаровать. Я — человек. Устраивает?

Все же я не удержался и иронично заглянул в глаза Борацци.

Медиколог неожиданно смешался и отвел взгляд в сторону.

— Да я, в общем-то, и не сомневался… — смущенно пробормотал он.

Кугуар приблизился ко мне вплотную и потерся о колено. Будто громадная домашняя кошка, разве что не мурлыкал.

— Брысь! — поморщился я, подцепил его ногой и отшвырнул в сторону.

Борацци не обманул — ощущение при этом было такое, словно отфутболил большую мягкую подушку.

— Напрасно вы так, — неодобрительно покачал головой Борацци. — Теперь не отвяжетесь.

— Почему?

— Это же имитант, он боли не чувствует, все принимает за игру.

Кугуар присел, вжался в траву, готовясь к прыжку.

— Нет уж, спасибо! — нервно рассмеялся я, отступая за медиколога. — С подушками играть не желаю!

— Куги, сейчас не время! — строго проговорил Борацци и погрозил кугуару пальцем.

Имитант замер, но глаз с меня не сводил.

— Будет надоедать, погрозите пальцем, — объяснил медиколог. — Идемте.

Мы подошли к коттеджу.

— Приложите ладонь к окошку у двери, — сказал он.

Я послушно приложил правую ладонь, зафиксировав в памяти электронного замка сканированный отпечаток своих хромосом. Теперь, по идее, без моего разрешения никто в коттедж войти не сможет. Хотя, если сильно захотеть и к тому же кое-что знать и уметь, то проникнуть в помещение не составит особого труда. Причем так, что и хозяин не догадается о посещении коттеджа в его отсутствие.

— Располагайтесь, устраивайтесь, не буду мешать. — Борацци протянул руку на прощание. — А через час зайдите к коммодору, коттедж номер один, представьтесь.

Он развернулся и зашагал прочь.

— Куги, за мной! — приказал он, проходя мимо кугуара.

Имитант никак не отреагировал. Он по-прежнему не сводил с меня глаз и, вжимаясь в траву, крался в мою сторону.

Борацци приостановился, оглянулся.

— Эх, предатель! — в сердцах махнул он на кугуара рукой и пошел дальше.

Я проводил медиколога взглядом. «Прямолинеен в суждениях, вспыльчив, не всегда толерантен», — вспомнилась характеристика из его досье. И это была не из худших характеристик на моих теперешних коллег. Да уж, контингент на платформе подобрался еще тот…

Тут я заметил, что Куги вновь готовится к прыжку на меня, погрозил ему пальцем и поспешно скрылся за дверью коттеджа. Только игрищ с имитантом мне и недоставало! И откуда у него такая спонтанная любовь к незнакомому человеку? Впрочем, здесь я лукавил перед собой. Знал, откуда, но никому более об этом знать не следовало.

— Добрый день, Вольдемар, — приветствовал меня секретарь коттеджа бесполым голосом. — С этой минуты и до срока истечения контракта вы являетесь полновластным и единственным хозяином этого коттеджа. Желаете ознакомиться с расположением комнат и обстановкой? Сейчас вы находитесь в холле…

— Я желаю, — оборвал я секретаря, — чтобы ты впредь выполнял чисто секретарские функции и подавал голос только в случае вызова меня извне либо когда я сам к тебе обращусь. Понятно?

— Да, господин Астаханов. Принято к сведению.

— Не к сведению, а к исполнению! — повысил я голос.

— Будет исполнено, — индифферентно согласился секретарь.

— Вот и ладненько… — пробормотал я, оглядываясь по сторонам.

Внутри коттедж выглядел не в пример моей однокомнатной квартирке на Земле. Даже сравнивать стыдно. Просторный холл-гостиная, уютная спальня, многофункциональные службы, но более всего поражали кабинет и лаборатория, оснащенные ультрасовременными приборами и новейшим оборудованием. Только сканирующий анализатор кристаллических структур горных пород стоил на порядок больше моего годового контракта, и это наводило на невеселые размышления. Такое оснащение никак не увязывалось с контингентом исследовательской платформы, в котором, включая и меня, не было высококлассных специалистов. Обычно фирмы, занимающиеся рекогносцировкой и обустройством планет под туристические комплексы, экономят на исследовательском оборудовании, но отнюдь не на специалистах. Настоящий профессионал и на устаревшем оборудовании, приобретенном за бесценок, квалифицированно выполнит исследования, и это обойдется фирме, несмотря на астрономические цифры в контракте, намного дешевле. Скупой платит дважды, но что-то не верилось в правомочность этой идиомы относительно намечаемых на Мараукане работ. С другой стороны, при моем возрасте следовало радоваться даже такому контракту, от которого опытные специалисты помоложе воротили носы. Но радоваться почему-то не хотелось.

— Прибыл ваш багаж, — сообщил секретарь.

— Где он?

— Лифт межярусного сообщения находится рядом с ванной комнатой. Вызвать биокибера, чтобы помог разгрузить?

— Сам справлюсь, — отмахнулся я и направился к лифту.

Однако, когда открыл дверь лифтовой кабины, невольно пожалел, что отказался от помощи биокибера. Кроме моих чемоданов, в кабине стоял двухметровой высоты контейнер с дополнительной аппаратурой для исследований. Тем не менее я не стал обращаться за помощью, перенес чемоданы в спальню, а затем занялся контейнером. Подвел под него антигравитационную тележку, перевез в лабораторию и уже здесь принялся распаковывать аппаратуру, проверять ее и подключать к обшей сети.

Я как раз возился с настройкой ультразвукового зонда осадочных пород, когда вновь ожил голос секретаря.

— Напоминаю, через пять минут у вас должна состояться встреча с коммодором. Коттедж номер один.

— Спасибо, — буркнул я, отключил зонд и направился в ванную комнату мыть руки. Нельзя сказать, что выпачкался, настраивая аппаратуру, но чистые руки при первом знакомстве благотворно сказываются на дальнейших отношениях.

Однако первым подержался за вымытую руку ровсе не коммодор. Едва я вышел на крыльцо, как на меня из травы в порыве собачьей преданности прыгнул кугуар и игриво заглотил правую руку по самое плечо. Масса у него была небольшая, но сказался элемент неожиданности, и меня отбросило на дверь.

Я поднял руку и заглянул в искрящиеся радостью глаза кугуара. Имитант похрюкивал от удовольствия, дергался всем телом, явно приглашая поиграть. Держался он крепко, но бережно, а внутри у него было тепло, мягко и сухо, как и положено у любого имитанта, не имеющего пищеварительного тракта.

— Вот что, Куги, — назидательно произнес я, — еще одна подобная выходка, и выверну наизнанку!

Чтобы не быть голословным, взялся за мягкие внутренности, крепко сжал их, но затем отпустил.

— Брысь!

Резким жестом стряхнул его с руки, погрозил пальцем и направился к коттеджу коммодора Ноуссона. Куги обиженно заскулил, но, похоже, моим нежеланием играть расстроился не очень, потому что последовал за мной.

Вот и еще одна проблема на мою голову… Впрочем, почему ещё одна? Пока первая. То ли еще будет… По сравнению с тем, с чем я предполагал столкнуться на Мараукане, проблема навязчивой преданности имитанта складчатокожего кугуара таковой вовсе не представлялась.

Коттедж коммодора находился на противоположном краю платформы и ничем не отличался от остальных однотипных домиков, кроме номера на фасаде. Я взошел на крыльцо, но постучать не успел.

— Входите, открыто, — донеслось из динамика возле двери.

И я вошел.

Если освещение снаружи напоминало преддверие сумерек, то в гостиной коттеджа царил полумрак. Я остановился на пороге, ожидая, пока зрение адаптируется к слабому освещению. Согласно представительскому досье, коммодор Ноуссон был родом с Маннаэяры — древней земной колонии с маленьким тусклым солнцем и достаточно суровым климатом.

Вначале мне показалось, что обстановка в гостиной ничем не отличается от обстановки в моем коттедже — мягкие диваны вдоль стен, пара журнальных столиков… Но тут краем глаза в ближнем углу за дверью уловил какое-то движение, повернулся и обомлел, увидев нечто несуразное.

В полуметре от пола на прикрепленной к потолку толстой цепи покачивалась большая клетка с металлическими прутьями толщиной в два пальца, в которой, переминаясь с лапы на лапу, восседал громадный, размером с теленка, волосатый паук. Самым поразительным на его безобразном теле были глаза. Семь голубых, похожих на человеческие, глаз, без какой-либо симметрии расположенных на покатом «лбу» головогруди, светились в темноте, но при этом были неподвижны, будто нарисованные и покрытые глазурью. Подобные стеклянные глаза я видел лишь однажды — в музейной экспозиции детских кукол времен Научно-Технической Революции.

— Не рекомендую подходить близко, — посоветовал из противоположного угла все тот же голос, который приглашал войти. — Это не имитант, это — настоящий Араней. Идите сюда

Оторвавшись от завораживающих глаз, я отвернулся и пошел на голос. Зрение немного адаптировалось к полумраку, и я различил сидящего в кресле за журнальным столиком человека. Среднего роста, плотной комплекции, с бритой головой, в уже привычном глазу оранжевом форменном комбинезоне.

— С прибытием, Вольдемар, — привстал он, протягивая мне руку.

— Добрый день. Э… Коммодор Ноуссон?.. — с некоторым сомнением протянул я.

Он снисходительно улыбнулся и задержал мою руку в своей.

— Что бы вы сейчас ни сказали, никогда не поверю, будто вы не удосужились ознакомиться с представительскими досье будущих коллег, — сказал он. — Присаживайтесь.

— Н-да… — стушевался я и, сев в кресло напротив, помотал головой. — Вид Аранея сбил с толку… Вы — Тулий Ктесий с земной колонии Новый Рим. Координатор работ, первый помощник коммодора Ноуссона.

— Надо же — со второго раза и угадали, — скептически поджал губы Ктесий. — Между прочим, у нас, на платформе, принято обращаться друг к другу по имени. Поэтому не коммодор Ноуссон, а коммодор Гримур. Он сейчас выйдет в холл. Что будете — водку, виски, коньяк?

Я мельком глянул на открытый бар и перевел взгляд на журнальный столик. Перед Ктесием стоял высокий стакан с виски и кубиками льда.

— А кофе можно?

— Сразу видно неординарную личность! — опять съязвил Ктесий. — Можно. Со сливками? Без кофеина?

— Черный, натуральный, без сахара.

Он обернулся к автомату за спиной, выбрал кнопку, нажал и секунд через десять поставил передо мной чашечку кофе.

— Кофе аристонский, — сообщил он. — Лучший в обитаемых мирах. Его даже на Землю экспортируют.

Я не стал привередничать и тактично отхлебнул из чашки. По мне, лучшего кофе, чем зарекомендовавший себя в веках сорт «Арабика», быть не могло.

Ктесий пригубил виски и с прищуром посмотрел на меня.

— Давно замечено, что среди употребляющих чай много трезвенников, а вот среди любителей кофе — практически нет. Расслабьтесь, вне работы субординация у нас не соблюдается и алкоголь, как видите, не запрещен.

— Спасибо, нет. Мне как раз предстоит работать. Устанавливать и настраивать аппаратуру.

— Вольному — воля, — пожал плечами Ктесий. — Кстати, еще одно замечание — наденьте форменный комбинезон и никогда не выходите из своего коттеджа в другой одежде. А еще лучше и в коттедже будьте в комбинезоне.

— А как же несоблюдение субординации вне рабочего времени? — в свою очередь иронически поинтересовался я.

— О фантомах наслышаны? Они никогда не бывают оранжевого цвета. Будет весьма прискорбно, если вас ненароком кто-либо подстрелит.

Я чуть не спросил: «У вас здесь что, одни неврастеники?» — но, наткнувшись на строгий взгляд Ктесия, промолчал. Будем считать это второй проблемой, причем гораздо более серьезной, чем собачья преданность имитанта плейширского кугуара.

Из коридора донесся звук размеренных шагов, и в холл вошел коммодор. Не удостоив меня взглядом, он в раскорячку, на негнущихся ногах, подошел к клетке и постучал ногтем по прутьям. Паук быстро, но бесшумно замельтешил лапами, словно обрадовался приходу хозяина. Коммодор тихонько посвистел и снова провел ногтем по прутьям. Стоял он к нам спиной, и, честно говоря, я не был уверен, кто из них свистит — коммодор или паук. Со стороны посмотреть — милуется человек с любимой пташкой в клетке. «Пташкой», ничего, кроме омерзения, не вызывающей.

Внезапно паук снова замер, свист прекратился, и тогда коммодор отвернулся от клетки и направился к нам. Высокий, сухопарый, с непропорционально короткими ногами без стоп, он передвигался будто на ходулях — из-под штанин выглядывали странные костяные образования, чем-то похожие на раздвоенные копыта. Маннаэяра, родина коммодора, была одной из первых земных колоний, заселявшихся до открытия межпространственного перехода обыкновенными фотонными кораблями. Взять на борт большое количество переселенцев тогда не представлялось возможным, поэтому экспансия человечества в космос осуществлялась в виде замороженных эмбрионов и экипажа из десяти человек, выполнявших по прибытию в колонию роль воспитателей. Что случилось во время перехода от Земли к Маннаэяре, неизвестно (некоторые антропологи считают, что произошло спорадическое облучение эмбрионов, другие — грешат на сбой в программе инкубатора), но когда корабль прибыл на Маннаэяру и воспитатели активизировали инкубатор с десятью тысячами эмбрионов, то все родившиеся мальчики (девочек это странным образом не коснулось) имели дефект «козлоногости», стойко передающийся по наследству. В скелете мальчиков полностью исчезли предплюсны, плюсны и фаланги стоп, берцовые кости в основании разошлись, так что образовали двупалые конечности с ороговевшими окончаниями. Генетика тогда еще не достигла современного уровня, позволяющего устранять хромосомные аберрации, к тому же до открытия межпространственного перехода колонисты Маннаэяры почти четыре поколения находились в изоляции от метрополии. Поэтому, когда было налажено постоянное межпространственное сообщение между Землей и Маннаэярой, колонисты, привыкшие к своему образу и подобию, категорически отказались от исправления уродливой мутации, даже несмотря на то что девочки у них по-прежнему рождаются нормальными.

Основу переселенцев на Маннаэяру составляли скандинавы, однако коммодор Гримур внешне походил на американского индейца — прямые черные волосы, ниспадающие на плечи, горбатый нос, застывшие черты лица, чью невозмутимую суровость подчеркивала серая кожа — еще одна отличительная черта колонистов Маннаэяры.

— Коммодор Гримур, планетолог Вольдемар, — представил нас друг другу Ктесий.

Коммодор молча пожал мне руку, сел напротив и раскрыл поданный Ктесием электронный блокнот. С минуту он читал, затем поднял на меня глаза.

— Вы в курсе того, что во время прокладки туристических трасс придется лазать по скалам? — спросил он, равнодушно пройдясь взглядом по моей отнюдь не спортивной фигуре.

— Да.

— А как же ваша высотобоязнь?

— При заключении контракта мою высотобоязнь посчитали положительным фактором для данной работы.

— Почему?

Вопрос прозвучал бесстрастно, и ни тени удивления не отразилось на застывшем лице коммодора.

— Потому что там, где пройду я, пройдет и любой турист.

— Разумно, — согласился он и снова перевел взгляд на блокнот.

Рано было начинать игру, однако я все же рискнул и включил в себе обостренное восприятие эмоционального фона. Но, странное дело, ничего не уловил. Создавалось впечатление, что коммодор абсолютно равнодушен и ко мне, и ко всему окружающему. Такой же эмоционально инертный, как и выражение его лица.

С минуту он изучал мое представительское досье, затем закрыл электронный блокнот.

— Не понимаю, почему вы, человек зрелого возраста, да еще такой профессии, до сих пор не избавились от столь нелепого недостатка? Насколько знаю, для генетиков это пара пустяков.

Только теперь я уловил отголоски эмоций коммодора. Но эти отголоски оказались весьма неожиданными. Не интересовали Гримура ни моя профессия, ни квалификация, и уж тем более мои врожденные недостатки.

— Почему не избавился? — Я постарался изобразить оскорбленную сдержанность. — По той же причине, по которой вы не устранили свою козлоногость.

Выпад прошел мимо цели. Не то что недовольства не уловил, наоборот, почувствовал снисходительную иронию по отношению к себе. Будто я говорил не о нем, а о ком-то постороннем, чья козлоногость для Гримура была в равной степени непонятной, как и мой неполноценный вестибулярный аппарат.

— М-да… — протянул он и обратился к Ктесию, словно меня здесь не было: — Не персонал, а какой-то паноптикум. И кто только его подбирал? Неужели не могли найти квалифицированных специалистов без изъянов?

Ктесий сочувственно кивнул и отхлебнул из стакана.

Я перевел взгляд с одного на другого.

— Для того чтобы иметь высококлассных специалистов, им надо хорошо платить. Отнюдь не гроши. А так, как говорится в анекдоте: «умных к умным, а мине до тебе».

Но опять мое резкое заявление не вызвало должного эффекта, и я почувствовал, что как одному, так и другому безразлична квалификация подчиненных. И даже вроде бы, вопреки словесному утверждению, такой контингент их гораздо больше устраивал, чем любой иной.

— До мине, так до мине, — равнодушно согласился Гримур. — Завтра в девять утра приступаем к полномасштабным исследованиям. Мы и так отстали от графика на две недели из-за задержки вашего рейса.

— К задержке рейса я не имею никакого отношения! — возмутился я.

— Я тоже, — спокойно ответил Гримур. — Вы успеете к завтрашнему утру настроить и согласовать свою аппаратуру?

Я глянул в безразличные глаза коммодора и запнулся, поняв, что меня выпроваживают. И тогда обостренное восприятие эмоционального фона сыграло со мной злую шутку: полутемный холл представился трюмом парусного корабля, козлоногий коммодор Гримур — пиратом Сильвером, а клетка с пауком — клеткой с попугаем. Дикость какая! Я тряхнул головой и поспешно отключил обостренное восприятие эмоционального фона.

— Д-да, — запоздало ответил я. — У вас ко мне все?

— Все.

— В таком случае — до свидания.

Я встал.

— До завтра, — отозвался Ктесий.

Гримур промолчал.

Резких слов для окончания неприятной аудиенции не нашлось, поэтому я молча развернулся и направился к выходу. Но, уже находясь на пороге, не смог удержаться от мальчишеской выходки — наверное, сказалась активизация повышенного эмоционального восприятия. Шагнул к клетке и, подражая стивенсовскому попугаю, прорычал в неподвижные, как и у его хозяина, глаза паука:

— Пиастр-ры!

Паук испуганно присел, и две капли мутно-зеленого яда, скользнув с хелицер, упали сквозь прутья в стоящий под клеткой черненый металлический поддон. Поза у паука была угрожающая, но голубые «человечьи» глаза продолжали смотреть то ли скорбно, то ли дружелюбно. Нет у пауков ни ресниц, ни век, и зрачки неподвижны, поэтому можно жестоко поплатиться, оценивая настроение членистоногого по разрезу глаз.

Я вышел на крыльцо, но перед глазами все еще стояла, словно фотографически отпечатавшись на сетчатке, клетка с Аранеем. И только тогда я осознал, что поддон под клеткой наполовину наполнен ядом и, кажется, сделан из платины. Если это действительно так, то что же это за существо такое, чей яд обладает столь агрессивной реакционной способностью?

На пронзительно-ультрамариновом небосклоне сияло громадное красное солнце, под ногами расстилался ковер зеленой травы, и безмятежный пейзаж идиллического земного поселка мгновенно развеял неприятный осадок после аудиенции у начальства. А вот излишняя чувствительность мне совсем ни к чему. Следует осторожнее пользоваться обостренным эмоциональным восприятием, чтобы самому не стать неврастеником. Кажется, их и без меня здесь предостаточно.

Поджидавший меня кугуар обрадованно прыгнул навстречу, но в этот раз не стал заглатывать мои конечности, а принялся, как кот, тереться о ноги. Видимо, Борацци, создавая имитанта, существенно подправил психологию зверя, наделив его кошачье-собачьими повадками.

Прекрасно понимая, что мне не удастся избавиться от него никаким способом, я не прогнал кугуара. Лучше дружить.

— Идем, Куги. Куда от тебя теперь денешься… — вздохнул я, потрепал его за загривок и направился к своему коттеджу.

Кугуар этакой гармошкой весело запрыгал вслед, заходя то справа, то слева. Только бы бывший хозяин не вздумал себе в утешение создать еще какого-нибудь имитанта. То-то будет, когда новый имитант столь же бесцеремонно, как и плейширский кугуар, переметнется от Борацци ко мне…

Я представил в роли имитанта Аранея, как он трется о мои колени, в порыве любвеобильности роняя на ботинки прожигающий их насквозь зелено-белесый яд, и содрогнулся. Упаси, как говорится, боже от такой напасти!

В коттедж я Куги не пустил, хотя он самым наглым образом попытался проскользнуть мимо меня через порог.

— Иди погуляй, сейчас ты будешь только мешать, — строго заявил я, отодвигая его ногой и захлопывая перед носом дверь.

Куги пару раз всем телом ударился в дверь, затем жалобно заскулил. Но я не смягчился. Стоит начать потакать имитанту, он и на голову сядет. Как в переносном, так и в прямом смыслах. Учитывая его любовь к заглатыванию, процедура будет не из приятных.

Первым делом я переоделся, как рекомендовал Ктесий, в оранжевый форменный комбинезон и только затем направился в лабораторию. Но и здесь не сразу приступил к работе. Включив дисплей секретаря, прилепил ко лбу присоски мнемоскопирования и, закрыв глаза, воссоздал в памяти образ Аранея. Скрупулезно осмотрев полученное на экране изображение, я немножко подправил его и запустил в информотеку запрос об идентификации. И только затем занялся своими прямыми обязанностями — установкой и настройкой аппаратуры.

Провозился я часа три, все подключил, наладил и согласовал, причем, что удивительно, обошлось без единого сбоя и перенастройки. Приятно все-таки иметь дело с новейшим оборудованием, срок гарантии на которое не истек. Если бы и платили еще соответственно…

Закончив наладку аппаратуры, я направился в душевую и только намылился, как секретарь сообщил, что поиск идентифицируемого объекта закончен, и предложил подать информацию в виде проекции прямо в душевую. Возможно, в среде высокооплачиваемых специалистов и принято рассматривать голографические проекции интересующих проблем, сидя в ванне, подобно Архимеду, но я таким комфортом в своей однокомнатной квартирке на Земле отнюдь не избалован. Поэтому категорически отказался, спокойно закончил мыться, оделся и только после этого вернулся в лабораторию, чтобы ознакомиться с результатами поиска.

В общем-то, я заинтересовался происхождением Аранея ради праздного любопытства, ничего конкретного не подразумевая. Однако результат поиска оказался обескураживающим. Оказывается, Aranei, по-латыни, просто паук, но в то же время в изученной Вселенной именно такого существа, которое сидело в клетке у коммодора Гримура, не существовало! Секретарь представил объемные изображения нескольких внешне похожих пауков и паукообразных из различных миров, среди которых, между прочим, оказался и земной Lycosa singoriensis, но все они размерами не превосходили двадцати сантиметров, к тому же никто из них не имел яда столь высокой агрессивной способности. Похожим ядом, представляющим собой смесь соляной и азотной кислот (в несколько иных пропорциях, чем в царской водке), обладали пауки-камнееды с Абдейры, но эти пауки достигали пятиметровой высоты, были черными, блестящими, с тонкими длинными ногами, которых, кстати, у них было двенадцать, а не восемь, зато глаз всего два, но громадных и фасеточных, словно у насекомых.

Некоторое время я тупо смотрел на экран, пытаясь осмыслить представленную информацию, пока наконец в голове не родились вначале одна, а затем другая версии. По первой — коммодор Гримур вывез это существо с какой-то мало изученной планеты, на которой ему довелось побывать (предпосылки к этой версии имелись в досье коммодора). Но зачем? Чем Гримуру приглянулось это чудовище, чтобы вывозить его с планеты, а затем транспортировать сюда? По второй версии Гримур сам создал эту химеру путем генетических мутаций — но опять же с какой целью? Впрочем, мало ли что может прийти в голову человеку с наследственной козлоногостью.

Версии были неплохие, но в то же время настолько гипотетические, что в них не очень верилось. Скорее всего, была еще и третья версия, но о ней я пока запрещал себе думать. Рано, ой как рано делать какие-либо выводы, пробыв на Мараукане всего-навсего несколько часов.

Я вычистил из памяти секретаря запрос о происхождении Аранея, затем выставил свой хронометр по марауканскому времени. В сутках Марауканы было двадцать шесть часов тридцать две минуты, но, в отличие от земных колоний, где сутки разбивались на двадцать четыре часа с укороченными или удлиненными минутами, здесь два часа тридцать две минуты добавлялись после полуночи, после чего отсчет времени начинался с ноля часов. Своего рода узаконенная практика исследовательских экспедиций, состоящих из представителей различных земных колоний.

Выйдя в гостиную, я заказал секретарю бутерброды и приготовил кофе, с приятным удивлением обнаружив, что, кроме аристонского, в наличии имелся и мой любимый «Арабика». Откусывая от бутерброда и прихлебывая из чашки кофе, я подошел к окну.

На Мараукане наступал вечер. Громадное солнце, изменив красный цвет на фиолетовый, висело над горизонтом, обширная тень от соседнего коттеджа полностью закрывала лужайку, а на краю платформы, ближе к соседнему коттеджу, сидела, свесив ноги, светловолосая хрупкая женщина. По стереофото из представительского досье это была Ютта Бригит, ксенолог, специалист по квазиорганическим формам жизни. Родилась на Нейстре, но после восемнадцати лет, когда улетела на Землю учиться в университете, никогда больше ногой не ступала на родную планету. Подавала, да и сейчас подает большие надежды стать крупным специалистом в своей области, но все портит неуемная, сродни цыганской, жажда перемен. Никогда более двух лет не задерживается на одном месте работы, постоянно колеся по Вселенной. Пожалуй, она была единственным специалистом из всего контингента «Проекта „М“», достойным уважения за свои знания и опубликованные труды, несмотря на то, что публикации носили такой же рваный характер, как и ее неприкаянная жизнь, — доходчиво и толково она излагала факты, выдвигала на их основе гипотезы, а уж выводы предоставляла делать другим.

Доев бутерброды и допив кофе, я опустил чашку в утилизатор и снова глянул в окно. Ютта по-прежнему неподвижно сидела на краю платформы, и, если бы не оранжевый комбинезон, ее можно было принять за фантом.

Что ж, самое время знакомиться с соседями. Я погляделся в зеркало, причесался и вышел из коттеджа. К моему удивлению, Куги у порога не было. По всей видимости, в преддверии ночи вернулся к своему хозяину выполнять обязанности подушки. И к лучшему. Но в то же время вместе с облегчением, что имитант кугуара вернулся к Борацци, я испытал и затаенное чувство легкой горечи. Все-таки велико в человеке чувство собственника по отношению к тем, кого мы приручили. Обойдя коттедж, я вышел на лужайку между домами и остановился метрах в пятнадцати за спиной Ютты.

— Добрый вечер, соседка! — мягко, чтобы не испугать сидевшую на краю платформы женщину, поздоровался я.

— Вечер добрый, — чуть помедлив, ответила она, не изменив позы и не поворачивая ко мне головы. — С прибытием на Мараукану, Вольдемар.

— Спасибо, Ютта. Не боитесь упасть?

— Нет… — ответила она задумчивым голосом. — Здесь красиво…

Я невольно огляделся. Фиолетовое солнце коснулось горизонта, на темном небе высыпали звезды, а серо-белесое искусственное плато внизу будто клубилось туманом.

— Да, красиво, — согласился я

— Если неподвижно сидеть, вглядываясь в плато, то можно кое-что увидеть… — продолжала она. — Присаживайтесь рядом.

Я сделал несколько шагов вперед, но, почувствовав, как закружилась голова, остановился.

— Боюсь, ничего не выйдет.

— Почему?

Ютта наконец обернулась. В лучах фиолетового заката ее лицо выглядело гораздо симпатичнее, чем на стереофото в досье. Только взгляд темных глаз был отрешенным, будто не от мира сего.

— Высотобоязнь, — вздохнул я

— С ней надо бороться, — сказала она — В юности я тоже боялась высоты, а теперь, как видите… Подходите, садитесь. Если вдруг свалитесь, ничего страшного не произойдет — оболочечная мембрана подхватит вас и доставит на нижний ярус платформы.

Она отвернулась и снова застыла в отрешенной позе. Подойди я, сядь рядом или развернись и уйди, она и не заметит Возможно, и завтра не вспомнит.

Я закрыл глаза, глубоко вздохнул и, сенсорно включив биочип под коленкой, немного подправил вестибулярный аппарат. Ничего, в общем, страшного — степень моей высотобоязни пока никто не фиксировал… А завести дружбу с Юттой мне не только хотелось, но и было необходимо.

Осторожно ступая, я приблизился к краю платформы, но последние метры из-за головокружения пришлось преодолевать ползком. Затем я сел, развернулся ногами вперед и продвинулся на локтях к краю, пока ноги не свесились вниз. Пот заливал ничего не видящие глаза, голова кружилась, сердце бешено колотилось, в ушах шумело, и непреодолимая сила тянула спрыгнуть вниз. Однако статичность пейзажа, отрешенное спокойствие сидящей рядом женщины постепенно оказали на меня благотворное влияние. Сердце утихомирилось, голова почти перестала кружиться, и беспредельный ужас высоты сменился на странную смесь страха и восторга. Косясь на Ютту, я чрезвычайно медленно, миллиметр за миллиметром, выпрямился и постарался принять ту же позу, что и она

И только тогда понял, что притягивало к краю платформы мятущуюся душу Ютты, что ее завораживало. То ли перемещение по поверхности серого плато косых лучей заходящего солнца вызывало фантасмагорическое ощущение верчения каменной тверди, то ли восторженный ужас высотобоязни трансформировал восприятие в гипнотическую галлюцинацию, то ли под плато продолжали действовать искривляющие пространство установки вымершей цивилизации — но создавалось мистическое впечатление парения над вселенским Мальмстремом времен сотворения мира. И никак не меньше.

Не знаю, сколько я просидел, впав в зрительно-созерцательный транс, как вдруг почувствовал легкое прикосновение к локтю. Очнувшись, скосил глаза на Ютту, но она сидела неподвижно, с пустыми глазами, полностью выключившись из окружающего мира. А между нами осторожно, но настойчиво втискивался имитант складчатокожего кугуара. Сопя и пыхтя, он приподнял мой локоть, пролез под руку и успокоился только тогда, когда положил голову мне на колени.

Чтобы больше не поддаваться зрительному наваждению игры светотеней на плато, я склонился к кугуару и благодарно почесал складчатый загривок зверя. Куги посмотрел на меня преданным взглядом и шумно вздохнул.

Но если зрительно мне удалось избавиться от гипнотического транса, то со слухом ничего поделать не мог — в ушах шепотом вечности звучала шелестящая музыка марауканского прибоя.

Глава 2

В эпоху начала освоения Пространства существовал закон, запрещающий публиковать данные о личности: внешний вид, возраст, психотип, характерные особенности, послужной список, семейное положение, увлечения, пристрастия… Дикий закон, якобы охраняющий права человека. Бедные предки — не представляю, как они жили, знакомились, поступали на работу? Я еще понимаю, что различного рода заболевания могут составлять тайну личности, но и о них обязаны знать медикологи. В остальном же. Взять хотя бы контингент исследовательской платформы на Мараукане, с представительскими досье которого я ознакомился по Галактической сети во время рейса. Теперь я знаю каждого из коллег в лицо, их привычки, уровень профессионализма, знаю, с кем и о чем могу поговорить на досуге, что и от кого следует ожидать в стандартных ситуациях и даже с высокой степенью вероятности предвидеть поведение в нестандартных… Весьма полезная информация, без которой на налаживание отношений и достижение взаимопонимания могут уйти если не годы, то месяцы. Как только наши предки обходились без этого?

Встав в семь утра, я позавтракал и, зайдя в кабинет, еще раз проштудировал представительские досье, чтобы не ударить лицом в грязь при очном знакомстве. Четырнадцать человек из различных земных колоний: коммодор, координатор работ, навигатор платформы, инженер-биомеханик, архитектор, дизайнер, инженер-дорожник, маршрутный сценарист (как и дизайнер — представитель фирмы-заказчика, в чью компетенцию входили разработка и увязка будущих туристических маршрутов), два экзоархеолога (один специалист по гуманоидным цивилизациям, другой — по негуманоидным), физик-тополог (специалист исключительно по топологическим аномалиям материальных объектов), ксенобиолог, медиколог, планетолог.

Вчера я уже познакомился с четырьмя членами команды, и, по правде сказать, разве что общение с Юттой Бригит оставило хоть и двойственное, но, в общем, благоприятное впечатление. Сегодня предстояло знакомство с остальными.

Первым в списке значился Корти Ньюмен — навигатор платформы, пятьдесят восемь лет, уроженец колонии Астарда. Седой, благообразный, представительный, немногословный, бывший капитан грузопассажирского флота. Однако его представительность и благообразие были обманчивы, поскольку четыре года назад его уволили из флота за рукоприкладство. Будучи капитаном грузового лайнера, обожал строгую субординацию и наводил порядок на корабле не столько штрафными санкциями, сколько зуботычинами (естественно, о зуботычинах в представительском досье не было ни слова, но у меня имелись и иные, более обширные источники информации).

Марко Вичет, инженер-биомеханик, тридцать два года, считается выходцем из марсианской колонии, хотя на Марсе никогда не был. Небольшого роста, худенький, невзрачный блондин, волосы прямые, редкие, лоб с большими залысинами. Родился в космопорту Весты, где его мать, потомственная марсианская колонистка, работала по контракту диспетчером. Там же и воспитывался, учился в школе для детей персонала космопорта. Образование получил на Ганимеде и настолько увлечен своей профессией, что нормально чувствует себя только в среде биокиберов и биомеханических игрушек. Знает их устройство досконально, но в то же время является серым представителем многочисленной трудовой армии специалистов, которые «пороха не выдумают». В компании замкнутый, стеснительный, разговоры поддерживает только на производственные темы.

Хорхе Чивет, архитектор, сорок один год, родом из колонии Меченезе. Полноватый шатен среднего роста с невыразительным лицом. Чрезвычайно амбициозен, но абсолютно бесталанен — ни один из его архитектурных проектов никогда не был внедрен, возможно, из-за его чрезвычайной набожности, так как во всех проектах он стремится внедрить элементы готических соборов. Нанят по контракту исключительно потому, что работа архитектора на Мараукане ограничивается компоновкой известных модулей зданий и сооружений туристических комплексов и не предполагает творческих изысканий.

Лю Джун, дизайнер, тридцать восемь лет, землянин, представитель туристической фирмы «Млечный Путь». Брюнет, среднего роста, щуплого телосложения, с тонкими, почти женскими, чертами лица. Необычайный аккуратист, почти на маниакальном уровне. По отношению к собеседнику держится свысока, подчеркнуто светски. Основные функции дизайнера на Мараукане — эстетическая оценка зданий и сооружений туристических комплексов.

Мари Нолано, инженер-дорожник, тридцать восемь лет, уроженка колонии Пиронезе. Худая, сумрачная шатенка, выше среднего роста. Умна, но в компании немногословна. Общения не избегает, но сама не навязывается, говорит только на темы собеседника, в свой внутренний мир никого не допускает. К обсуждению проектов дорожного строительства равнодушна, свое мнение держит при себе, поэтому прокладывает дороги строго по нормативной документации, не делая различий между многополосной эстакадой планетарного значения и мощеной тропкой на сельское кладбище. Страстная любительница голографических игр, которым посвящает все свободное время.

Эстасио Мугаджи, маршрутный сценарист туристической фирмы «Млечный Путь», тридцать три года, землянин. Полноватый негр среднего роста, крашеный блондин. Экзальтирован, порывист в движениях, разговаривает скороговоркой, перескакивая с одной темы на другую, во время работы часто меняет мнение и никогда не бывает доволен результатом.

Тумаду Исорци, экзоархеолог, специалист по гуманоидным цивилизациям, научный сотрудник Майлетского Ксеноисторического Центра, сорок восемь лет. Худой высокий брюнет, на морщинистом лице постоянное выражение брезгливости, взгляд тяжелый. Сухарь и педант, обладающий энциклопедическими знаниями в области экзоархеологии. Около пятидесяти изданных научных работ (по сведениям из других источников — в большей степени компилятивных и не представляющих никакой научной ценности). В общении высокомерен, подчеркнуто демонстрирует чувство собственного превосходства.

Леонора Мшински, экзоархеолог, специалист по негуманоидным цивилизациям, младший научный сотрудник Майлетского Ксеноисторического Центра, сорок три года. Маленькая, полная женщина, шатенка с не по возрасту девичьими кудряшками. Улыбчивая, веселая, говорливая, способная обсуждать любую тему, но на дилетантском уровне. На таком же поверхностном уровне находятся ее выводы и заключения по профессиональным вопросам. Индивидуальных печатных работ не имеет, только в соавторстве,

Энтони Холодков, физик-тополог, аспирант Института Физики Пространства на Тантаре, двадцать шесть лет. Русый, курчавый, молодой человек среднего роста с приятным открытым лицом. Подает большие надежды как ученый-физик. На работу по низкооплачиваемому контракту согласился исключительно в целях сбора информации о нестабильном топологическом пространстве на Мараукане для докторской диссертации. Упрям, настойчив, вопреки внешнему виду нетерпим к чужому мнению. Ради поставленной цели готов на все, вплоть до преступления (понятное дело, последние сведения взяты не из представительского досье).

И, наконец, четырнадцатый член «Проекта „М“». Я перевернул страницу на дисплее.

Вольдемар Астаханов, планетолог…

Мгновение я недоуменно смотрел на стерео-снимок, затем расхохотался. Называется, доработался! Не хватало только знакомиться с личным представительским досье…

Отсмеявшись, я выключил дисплей и задумался. Прав был коммодор Гримур, не контингент, а паноптикум. Что все вместе, что каждый в отдельности. Если почитать свое представительское досье, то и оно ничуть не лучше.

Был, правда, еще пятнадцатый член «Проекта „М“» — Уэль Аоруиной, каратоидянин, полномочный инспектор Галактического Союза, исполняющий надзорные функции за претворением в жизнь туристического проекта фирмы «Млечный Путь». Однако воочию встречаться с ним вряд ли придется — он находился в герметичном отсеке с аммиачной атмосферой на третьем ярусе платформы. Ни внешность, ни его характер мне ни к чему — как говорится, ни водку пить, ни проблемы обсуждать совместно не придется. Его функция — надзирать за соблюдением нормативных требований Галактического Союза к возведению туристических комплексов и, в случае возникновения экстраординарной ситуации, либо приостановить выполнение проекта, либо потребовать его свертывания.

И опять я лукавил перед собой, надеясь, что никогда не придется сталкиваться с Уэлем Аоруиноем. Конечно, в моем возрасте приходится соглашаться на работу с мизерной зарплатой, но голова на плечах имеется и разжижения мозга в ней пока не замечается.

Последние несколько десятков лет в обжитых секторах Галактического Союза наблюдался туристический бум, поэтому вроде бы ничего необычного проект фирмы «Млечный Путь» не представлял. Туристические фирмы различных рас усиленно расширяли сферу своей деятельности, возводя курортные комплексы на благоустроенных планетах, устраивая сафари на диких животных, организовывая вояжи по планетам с древними культурами… Однако проект организации туристического комплекса на Мараукане рассматривался в Галактическом Союзе десять лет, и столь длительное время утверждения объяснялось вовсе не бюрократическими проволочками. Утверждению мешали две немаловажные причины — нестабильность пространственно-временного континуума на Мараукане и ее окрестностях, угрожающая здоровью и жизни туристов, а также полное отсутствие данных о погибшей цивилизации, не позволяющее гидам достоверно осветить быт и культуру исчезнувшего народа. В конце концов фирме «Млечный Путь» удалось-таки пробить свой проект благодаря усилиям опытных юрисконсультов, умело использовавших статистические выкладки смертных случаев во время сафари на диких планетах, а также предоставивших документальные записи пояснений гидов, рассказывающих туристам легенды, ничего общего не имеющие с действительными историческими событиями.

С доводами юрисконсультов фирмы «Млечный Путь» я, в общем-то, согласен — турист не исследователь, ему не нужны достоверные данные, главное — хорошо отдохнуть и получить массу незабываемых радужных впечатлений. Но как раз в том, что турист на Мараукане, какие бы здесь высококлассные туристические комплексы ни возвели, сможет хорошо отдохнуть и получить массу незабываемых впечатлений, я не был уверен. Точнее, неизгладимые впечатления он, скорее всего, получит, но сомневаюсь, что они будут окрашены цветами положительных эмоций. Во всяком случае, я на такой вояж согласился бы только за дополнительные деньги. Что, фактически, и сделал. Но самому платить за посещение Марауканы — увольте!

Вывел меня из размышлений голос секретаря, предупредивший, что оперативное совещание начнется через пятнадцать минут и состоится оно в зале заседаний на втором ярусе.

Когда я спустился лифтом на второй ярус и вышел в коридор, то увидел, что меня поджидает биокибер. Этакое субтильное создание, похожее на треногую вешалку, выкрашенную в режущий глаз люминофорный оранжевый цвет. Телескопические ручки-ножки, длинное тонкое туловище, увенчанное похожей на стрекозиную головой с громадными глазами и маленьким ртом крючком, на который так и хотелось повесить что-нибудь из одежды.

— Доброе утро, Вольдемар, — поздоровался биокибер. — Разрешите вас проводить?

От лифтовой кабины в глубь яруса вел узкий прямой коридор с бестеневым освещением, и угадать, где находятся двери, а где боковые ответвления, было невозможно. Понятно, что за стенами находились функциональные отсеки платформы, куда доступ имел только обслуживающий персонал биокиберов, но зачем для людей создавать бестеневой лабиринт? Чтобы некомпетентные личности не совали нос, куда не следует?

— Разрешаю, — кивнул я.

— Прошу.

Биокибер махнул рукой влево по коридору и, как только я пошел в указанном направлении, пристроился сбоку и чуть сзади.

— Направо. Теперь налево… Еще раз налево…

— А указатели на стенах сделать нельзя? — сварливо поинтересовался я, в очередной раз поворачивая налево, и тут же застыл как вкопанный

Посреди коридора, метрах в пяти впереди, сидел на задних лапах громадный, никак не меньше метра от пола до холки, серый крысоид. Омерзительно голый хвост перекрывал коридор от стены до стены, а сам крысоид, не обращая ни на кого внимания, прихорашивался, приглаживая передними лапами топорщащуюся шерсть. Слышал, что в трюмах кораблей водятся крысы-мутанты, но никак не ожидал, что они достигают таких размеров.

— Указатели сделать нельзя, — менторским тоном сообщил сбоку биокибер. — Во время движения платформы происходит параметрическое изменение двигательных отсеков, вследствие чего коридоры также меняют направление. Идемте дальше.

— Куда? — шепотом спросил я и, не выпуская из поля зрения крысоида, покосился на своего сопровождающего, прикидывая, как бы сподручнее схватить его поперек туловища, чтобы обороняться, если крысоид вздумает напасть.

— Прямо, — спокойно ответил биокибер.

— А как же… это?

Я указал пальцем на крысоида.

— Что — это? Я ничего не вижу. Коридор пуст.

И только тогда я понял, что передо мной фантом. Весьма обстоятельный и очень натуральный с виду. Напрасно вчера я посчитал команду платформы неврастениками, без разбора палящими по фантомам. Сам чуть не стал махать биокибером, как палицей, направо-налево…

— Ну-ну… — буркнул я и, пересилив себя, пошел на крысоида. — Нет в коридоре никого, значит, нет…

Крысиный хвост я аккуратно переступил — уж очень он отвратительно выглядел, — а вот в самого крысоида шагнул с мужественной решимостью.

Все-таки фантомы Марауканы были чем-то большим, чем обычными голограммами. Сердце обмерло, в ушах коротко, по-мышиному, пискнуло, и фантом исчез. Шедший сбоку биокибер дернулся, будто споткнулся, и зацепил мой локоть телескопической рукой.

Я подозрительно посмотрел на него.

— Ты что-то заметил?

— Неидентифицируемое явление… — чуть помедлив, сообщил биокибер.

— Что-что? — удивленно переспросил я.

— Неидентифицируемое явление, — начал обстоятельно пояснять биокибер, — это такое явление, которое не может быть объяснено с точки зрения заложенной в меня программы. Мои фотоэлементы запечатлели в ультрафиолетовой области некий объект в виде неясного пятна. Время экспозиции объекта составляет две миллисекунды. Поскольку момент появления пятна совпал с необъяснимым сбоем энергопитания, изображение объекта не может быть воспроизведено.

— Понятно…

Ответ, по меркам биокибера, был исчерпывающ, и большего от него не добиться. Придется самому голову ломать, хотя, скорее всего, не я первый столкнулся с подобным явлением. Надо поспрашивать…

— Веди, Сусанин, — буркнул я и зашагал вперед.

До зала заседаний мы добрались без приключений, я кивнул на прощание биокиберу и открыл дверь.

В небольшом зале за длинным столом в полном сборе сидела команда платформы и что-то оживленно обсуждала. При моем появлении обсуждение оборвалось, и все дружно посмотрели на меня.

— Здрасте… — смущенно пробормотал я, обескураженный всеобщим вниманием.

Никто не ответил, все продолжали молча смотреть на меня.

— Извините за опоздание…

— Вы не опоздали — сейчас ровно девять часов, — бесстрастно заметил коммодор.

Он и координатор Тулий сидели в торце стола, остальные — вдоль, друг напротив друга. Тринадцать человек в оранжевых комбинезонах и один, сидящий у противоположного от коммодора края напротив Энтони Холодкова, в синем комбинезоне десантника. Этот четырнадцатый, в отличие от всех, глядел не на меня, а в сторону, и лицо у него было серо-синим, под цвет комбинезона. Но самое главное — его лицо было моим лицом.

— Кто это? — оторопело спросил я, не сводя взгляда со своего синюшного подобия.

— Это? — фыркнул Энтони. — Это ваш инверт. Сквозь фантом проходили? Извольте расписаться в получении!

Я совсем растерялся.

— И что теперь делать?

— Что делать? Никогда больше не ходить сквозь фантомы!

Я приблизился к столу, внимательно вглядываясь в мертвенно-синее лицо инверта. Он сидел неподвижно, как истукан, и, в отличие от крысоида в коридоре, не дышал. Как настоящий труп.

— Вы должны совершить обратную инверсию, — подсказал Эстасио. — Садитесь в него, иначе никогда не избавитесь.

Я с недоверием посмотрел на маршрутного сценариста. В глазах негра светилось понимание и сочувствие. Тогда я обошел вокруг стола, приблизился к инверту и на мгновение замешкался. Казалось, от него веет холодом, как от мертвеца, но, скорее всего, ощущение было инстинктивным, навеянным зрительным восприятием, так как, садясь на стул и совмещаясь с инвертом, холода я не ощутил.

В глазах мигнула неяркая вспышка, в ушах снова, как при прохождении фантома крысоида, по-мышиному пискнуло, и инверт с тихим шелестом лопнул, рассыпавшись по полу белесыми, быстро скачущими в разные стороны шариками.

И тотчас над столом с раздирающим ушные перепонки громом полыхнула молния разрядника.

— Эх, опять не попал! — сокрушенно помотал головой Эстасио, поводя дулом разрядника. Белесые шарики рассыпавшегося инверта исчезли, словно растворившись в воздухе.

— Что за детский сад?! — взорвался коммодор, ударив ладонью по столу. — Вы что себе позволяете?!

— Не кипятись, Гримур, — пожал плечами Эстасио, убирая под стол руку с разрядником. — Надо же образец получить, а тут удобный случай представился…

— Здесь я вам не Гримур, а коммодор Гримур! — отчеканил коммодор и, болезненно поморщившись, прикрыл глаза солнцезащитными очками-консервами. — Извольте охотиться в нерабочее время только на верхнем ярусе и вне помещений! Своим выстрелом вы могли повредить аппаратуру!

— Я отрегулировал дальность разряда… — попытался оправдаться Эстасио.

— Все, — отрезал коммодор. — Инцидент исчерпан. Начинаем работу. — Его лицо вновь приобрело выражение невозмутимости. — Прощу вас, координатор, — кивнул он сидящему рядом Ктесию.

— Постараюсь быть кратким, — начал Ктесий. — Поскольку с проектом сети туркомплексов на Мараукане все ознакомлены заранее и каждый знает круг своих служебных обязанностей, я не буду останавливаться на достоинствах и недостатках проекта. Мы здесь собрались не для того, чтобы обсуждать проект, а чтобы претворять его в Жизнь. Поэтому предлагаю начать с рекогносцировки на местности. Возражения есть?

Никто не проронил ни слова.

— Хорошо, — кивнул Ктесий. Он выдвинул из стола пульт и защелкал клавишами. — Для начала рассмотрим карту…

Над столешницей возникла призрачная панорама части поверхности Марауканы.

— Всем видно?

Пытаясь избавиться от звона в ушах после грома разрядника, я некстати повел головой.

— Что-то не так, Вольдемар?

— Нет-нет, все нормально… Это к делу не относится. Продолжайте.

Сидящая рядом Ютта заглянула мне в глаза, положила ладонь на мою руку и сочувственно сжала.

— Спасибо, — шепнул я.

Она кивнула и убрала руку.

— Здесь в настоящее время находится наша платформа, — сказал Ктесий, и на карте появилась светящаяся красная стрелочка. — В шестидесяти километрах на юго-восток расположен объект номер восемь, условно именуемый по каталогу «Усеченной Пирамидой». В ста двадцати километрах на север — объект номер десять, или «Храмовый Комплекс». В сорока двух километрах на северо-северо-запад находится объект номер один, или «Руины Мегаполиса». По генеральному плану застройки мы должны начать работы с возведения центрального туристического комплекса у объекта номер один. Однако, после детального анализа ситуации на Мараукане, было решено внести коррективы в генеральный план организации сети туристических баз на планете и начать с объекта номер восемь…

— Черт знает что! — возмутился экзоархеолог Тумаду. — Руины Мегаполиса представляют собой наиболее значительный археологический объект, а мы начинаем исследования чуть ли не с самого маленького! Кроме того, Усеченную Пирамиду досконально исследовала экспедиция стапульцев и никаких остатков цивилизации, кроме самой пирамиды, не обнаружила. В то время как в Руинах Мегаполиса имеются громадные площади культурного слоя…

— Не манкируйте фактами! — ввязалась в перепалку экзоархеолог Леонора Мшински. — Под Усеченной Пирамидой обнаружена сложная сеть катакомб, которую стапульцы не исследовали! Вы находитесь в плену собственной теории антропоморфизма аборигенов и ради этого готовы пренебречь…

— Стоп! — снова повысив голос, прервал спорящих коммодор. — Я не допущу балагана во время совещаний. Не знаю, да и не желаю знать, как у вас, в Майлетском Ксеноисторическом Центре, ведутся дебаты, но здесь будет по-моему. Устанавливаю следующий порядок: основной докладчик сообщает вводную, затем ему задают вопросы, и только после этого начинается обсуждение проблемы. Прошу не перебивать друг друга, не допускать реплик, а свое мнение высказывать в максимально корректной форме.

— Но… — попыталась вставить слово Мшински.

— Все! — оборвал ее коммодор и внушительно хлопнул ладонью о стол. Будто печать поставил. — С этой минуты это закон. Продолжайте, координатор.

— Поддерживаю коммодора, — сказал Ктесий. — Если бы вы дослушали вводную информацию, никакой перепалки не случилось бы… Итак, продолжаю. Основной нашей задачей на Мараукане является строительство комфортабельных турбаз, связанных между собой разветвленной сетью туристических маршрутов, а археологические исследования — это сопутствующая составляющая, немаловажная, но никоим образом не первостепенная. Ввиду того, что проект не подкреплен достаточно обоснованными геодезическими изысканиями, а в него вложены огромные ассигнования, решено начать пробное строительство с небольшого объекта, чтобы затем, в случае положительного результата, приступить к осуществлению проекта в полном объеме. Изменения в ходе работ согласованы с Уэлем Аоруиноем, полномочным инспектором Галактического Союза, находящимся на нашей платформе, и утверждены Советом директоров фирмы-заказчика.

Ктесий сделал паузу, обвел присутствующих взглядом и неожиданно усмехнулся.

— Я обещал быть кратким и сдержал свое обещание. Это практически все, что я хотел сообщить. Вопросы есть?

— Имеются, — нервно подал голос архитектор Хорхе Чивет. — Что вы подразумеваете под положительным результатом и что произойдет, если результат окажется отрицательным?

— Успокойтесь, Хорхе, — улыбнулся Ктесий. — Под отрицательным результатом подразумеваются вовсе не эстетические характеристики зданий и сооружений туркомплексов — для их оценки в штатном расписании есть дизайнер. Имеется в виду топологическая нестабильность метрики пространства на Мараукане, из-за которой все сооружения могут превратиться в пыль. Если такое случится, мы будем вынуждены прекратить работы и свернуть проект. Еще вопросы есть?

Вопросов не было.

— Тогда приступим к работе, — взял слово коммодор. — Навигатор Корти Ньюмен, прошу вас через полчаса активизировать двигательный отсек платформы и направить ее к объекту номер восемь. Сколько времени вам потребуется на перемещение платформы?

Корти склонился над картой, оценивая расстояние.

— Шестьдесят километров… — пробормотал он. — Думаю, не больше трех часов.

— Хорошо. По прибытии на место попрошу физика-тополога провести исследования по стабильности метрики пространства, а планетолога оценить геологическую структуру района для выбора строительной площадки. Данные нужны к утру.

— Этого времени хватит только на предварительное и весьма общее заключение, — категорически возразил Холодков

— Мне тоже, — подтвердил я.

— А я пока большего и не требую, — развел руками коммодор. — Эти данные нужны для того, чтобы завтра и остальные члены команды включились в работу. Еще вопросы будут? Тогда совещание закончено

— Стоило ли из-за этого собираться… — недовольно поморщившись, пробурчала Ютта.

— Что вы сказали? — переспросил Гримур. Слух у него оказался острым.

— Я сказала, — без тени смущения Ютта посмотрела в глаза коммодора, — что если все совещания будут проводиться на волюнтаристском уровне, то стоит ли нам собираться здесь? Не лучше ли раздавать указания по селектору?

— Согласен, — кивнул Гримур. — С завтрашнего дня так и будет. Сегодня же я собрал вас исключительно ради того, чтобы все познакомились поближе и почувствовали себя одной командой Что касается вашего замечания о моем волюнтаризме, то прошу учесть, пока я коммодор, мое слово будет решающим. На этом все. Можете расходиться.

— Казарма… — пробормотала, поднимаясь из-за стола, Ютта явно с таким расчетом, чтобы Гримур ее услышал.

Коммодор снял очки, глянул на нее тяжелым взглядом, но ничего не сказал.

Единения крепко спаянной команды, как того желал коммодор, не получилось. Едва мы вышли из зала заседаний, как все молча, не прощаясь, разбрелись каждый в свое ответвление коридора к индивидуальным лифтам. Честно говоря, я тоже не испытывал особого желания разговаривать с кем-нибудь, кивнул на прощание Ютте, которую пропустил вперед на выходе, но она неожиданно придержала меня за локоть.

— Вольдемар, вы играете в бадминтон?

— Как вам сказать… — смутился я, приостановившись. — В молодости играл. На дилетантском, конечно, уровне.

— Предлагаю поиграть на лужайке.

В этот момент нас догнал Энтони Холодков. Шел он с улыбкой, протягивая руку для приветствия, но, когда услышал предложение Ютты, улыбка растаяла на губах, и он демонстративно спрятал руку за спину.

— На старичков потянуло… — процедил он, пренебрежительно окидывая меня взглядом сверху донизу. — Ну-ну!

Он обошел нас и стремительно зашагал дальше по коридору.

Только этого мне не хватало! Не успел прилететь, как тут же попал в интрижку…

Ютта досадливо поморщилась.

— Через полчаса жду вас на лужайке у дома, — сказала она. — Ракетки и воланы я принесу.

— Боюсь, сегодня не получится, — попытался я отказаться. — Вы же слышали, мне предстоит работать.

— Не пытайтесь увильнуть! — рассмеялась Ютта и погрозила пальцем. — До начала вашей работы еще три часа, а я больше часа у вас не отниму. До скорого!

Она развернулась и пошла по коридору в противоположную сторону.

Я проводил ее взглядом. Фигура у Ютты была, будто у манекенщицы. Лицо, правда, ординарное — в толпе и внимания не обратишь. Но минуту назад, когда она смеялась, искренне, по-девчоночьи, — лицо преобразилось и стало необычно привлекательным. У каждой женщины свои загадки, но сейчас в Ютте меня интересовала лишь одна: кто из нас больше хотел познакомиться друг с другом — я или она? Кому из нас это больше нужно?

Поднявшись в свой коттедж на лифте, я заказал секретарю теннисные туфли, шорты и футболку и через пять минут вынул из приемника одежного шкафа спортивную форму. Теннисные туфли были оранжевыми, а одежда — в мелкую и тоже оранжевую полоску. Пожалуй, такое цветовое однообразие за год порядком поднадоест: комбинезоны — оранжевые, биокиберы — оранжевые. Как это там в детской песенке поется: «Оранжевые кибы, оранжевые люди, оранжевый вербл…» то есть кугуар. Впрочем, кугуар был песочного цвета. Но тут я вспомнил фантом крысоида и решил, что с таким однообразием можно мириться.

Как только я переоделся и вышел на порог, на меня, скуля и повизгивая в порыве собачьей преданности, набросился Куги и чуть не сбил с ног. Легок на помине. Будь у него язык, непременно бы облизал с головы до ног. Вчера вечером, в надежде, что на ночь он вернется к своему хозяину, я не пустил его в коттедж, но Куги, по-видимому, ночевал на крыльце, потому что полночи снаружи доносились скулеж и царапанье в дверь. Спрашивается, чем можно царапаться при полном отсутствии не только когтей, но и лап?

— Куги хороший! — потрепал я кугуара за складки кожи и милостиво разрешил ему заглотить правую руку по локоть. Радости кугуара не было границ — понятное дело, основной инстинкт плейширского хищника, а не привнесенные при создании имитанта собачьи повадки. Как говорится, хлебом не корми, а дай что-нибудь заглотать.

В таком виде, с висящим на руке кугуаром, повизгивающим от удовольствия, я и появился на лужайке между коттеджами, где меня поджидала Ютта.

— Вы что, имитантом вместо ракетки играть будете? — фыркнула она.

— Это наш судья, — объявил я, стряхивая кугуара на траву. — Будет следить за правилами… Куги, сидеть!

Сидеть смирно у кугуара не получилось — все-таки зверь, а не дрессированная собака, — и он радостно запрыгал гармошкой вокруг нас.

Мы с Юттой посмотрели друг на друга и дружно рассмеялись. На ней были такие же оранжевые теннисные туфли и шорты с блузкой в оранжевую полоску.

— В такой форме нам в паре играть нужно, а не соперниками, — сказал я.

— Это точно, — согласилась Ютта. — Стереотип программы системы обеспечения. Между прочим, в качестве отличительных от фантомов признаков можно использовать также красный и желтый цвета.

— Откуда такая уверенность?

— Вы забываете, что я все-таки ксенолог. Фантомы, подобно дальтоникам, не воспринимают низкочастотные цвета видимого спектра, поэтому и не могут их воспроизвести.

Она расчехлила ракетки и одну подала мне.

— Начнем?

— Попробуем… — с сомнением поправил я. — Эх, тряхну стариной!

— Не прибедняйтесь. — Ютта окинула меня оценивающим взглядом. — Вы еще ничего… Жирок с живота убрать, и будете, как говорится, «мужчина в полном расцвете сил».

— То есть чуть-чуть лучше рухляди.

— Не надо кокетничать, Вольдемар, — пристыдила Ютта. — Мужчине это не к лицу. Кстати, воланы у меня утяжеленные, поэтому летят далеко и быстро.

Она отошла метров на пятнадцать и уже собиралась подбросить волан в воздух для удара, как лужайка под ногами дрогнула, и инерция, вызванная началом движения платформы, заставила нас наклониться. Навигатор Корти Ньюмен активизировал двигатели платформы и направил ее к «Усеченной Пирамиде».

Пришлось пережидать пару минут, пока платформа не вышла на крейсерскую скорость и положение не стабилизировалось.

Начали мы игру явно в щадящем режиме, однако я, вначале пару раз промазав по волану, в конце концов размялся и стал играть вполне прилично. Оказывается, разучиться играть в бадминтон так же невозможно, как ездить на велосипеде Почувствовав во мне сносного игрока, Ютта разошлась и начала играть в полную силу. Играла она мастерски, била с правой руки, с левой, снизу, сверху, отражала удары в прыжке и загоняла меня до такой степени, что пот струился по телу ручьями.

Но больше всех игра, по-моему, понравилась Куги. Судья из него получился равно в такой же степени, как и выполнение команды сидеть смирно. Вначале он пытался с визгом гоняться за воланом от меня к Ютте, но, поняв, что за скоростным утяжеленным воланом явно не поспевает, изменил тактику и принялся прыгать вокруг меня, карауля промахи и на лету заглатывая воланы, которых я не доставал.

Когда он проглотил пятый, оказалось, что воланов больше нет.

— Конец игре, — тяжело дыша, сказал я, бросил ракетку и уселся на траву. — Сдаюсь.

— Ну уж нет! — запротестовала Ютта. — Вы обещали час игры, осталось пятнадцать минут. Доставайте из него воланы!

— Обещал? — безмерно удивился я, вытирая пот платком, который мгновенно стал насквозь мокрым. — Когда же это?

— Когда я предложила поиграть часок в бадминтон, вы не возражали!

Я не стал протестовать и доказывать, что между «обещать» и «не возражать» большая разница. Против женской логики мужчины бессильны.

— Иди сюда, Куги, — обреченно вздохнув, позвал я.

Куги в два прыжка подскочил ко мне и замер напротив, озорно заглядывая в глаза.

— Выплюнь воланы, — попросил я.

Куги отрицательно замотал головой. Получилось смешно, будто в кукольном театре.

— Ага, значит, речь понимаешь… Я так и предполагал… — Ухватив кугуара за загривок, подтянул к себе и приказал: — Открой пасть и выплюнь каку!

Куги вновь замотал головой и попытался вырваться, но я держал крепко.

— Что за упрямая скотина… У тебя от воланов несварение желудка будет.

Я попытался разжать челюсти руками, но это было все равно, что разжимать медвежий капкан.

— Цирковой номер репетируете? — фыркнула Ютта.

— Пытаюсь исполнить желание дамы, — пояснил я. — Слышишь, Куги, дама просит вернуть воланы…

Держа кугуара одной рукой за загривок, другой я принялся чесать ему подбородок. Куги обмяк, закатил глаза, удовлетворенно заурчал, и пасть от удовольствия приоткрылась. Не мешкая, я сунул в пасть руку. Куги дернулся, поняв, что его провели, но было поздно.

— Сиди смирно, а то выверну наизнанку, — предупредил я.

Не будучи уверенным, что удастся вытащить воланы по одному, я нащупал их все, зажал перья в кулак и только тогда выдернул руку.

— Держите, — сказал я, передавая воланы Ютте. — Операция по извлечению инородных тел из желудочного тракта пациента произведена успешно. Он будет жить. Надеюсь.

Конечно, я утрировал, никакого желудочного тракта у имитанта не было и не могло быть. Так, мешок для сбора утильсырья.

Я отпустил кугуара и шлепком отправил гулять. Куги обиженно заворчал и неторопливо запрыгал восвояси.

Однако стоило нам продолжить игру, как он вернулся и снова весело запрыгал вокруг. Отходчивый характер вложил в него Борацци.

После вынужденного перерыва игра у меня расклеилась. То ли пропало желание, то ли устал, но былой радости от игры я не получал. Солнце стояло в зените вечно безоблачного неба, но почему-то казалось, будто свет начинает медленно меркнуть, застилаемый необъяснимой мглой, навевавшей апатию и безразличие.

— Да что с вами, Вольдемар? — пыталась подбодрить меня Ютта. — Вы как рак вареный… Соберитесь, нельзя же так! Сейчас откроется второе дыхание. Неужели вы не хотите избавиться от жирка?

Второе дыхание категорически не хотело открываться. Куги перехватил один волан, затем подряд второй и третий. За четвертым он подпрыгнул высоко, метра на два, и уже открыл пасть, чтобы его проглотить, как вдруг сверху на волан спикировала внезапно сконденсировавшаяся в бесформенную черную кляксу та самая мгла апатии и безразличия, которая мне представлялась миражом моей физической усталости.

Фантом и имитант вцепились в волан с двух сторон, но борьбы за его обладание у них не получилось. Ослепительная молния разрядника с громовым треском ударила в фантома, разорвав его и опалив кугуара. Отброшенный взрывом, Куги с истеричным визгом покатился по траве, гася тлеющую на спине шерсть.

— Попал! Кажется, попал! — заорал Эстасио, выбегая из-за ближайшего коттеджа.

Он добежал до места вспышки, упал на колени и принялся ворошить руками траву.

— Вы с ума сошли, Эстасио! — экспрессивно возмутилась Ютта. — Стрелять так близко… А если бы в нас попали?!

— Но не попал же? — отмахнулся Эстасио. — Сами должны понимать, что такое образец. Вы, в конце концов, ксенолог…

— Пещерный вы человек, — только и нашлась что сказать Ютта.

Я перевел дух, покрутил головой и сел на траву. Права Ютта, ох, как права! Неврастеники, как я раньше думал о своих новых коллегах, это чересчур мягкое определение.

Скуля и повизгивая от обиды, ко мне подполз Куги и положил голову на колени. Я погладил, стараясь не касаться рыжих подпалин.

— Бедненький… — пожалел его. — Меченый ты теперь под цвет защитной окраски.

Куги жалобно заскулил.

— Отдай, пожалуйста, воланы, — попросил я, и он безропотно выплюнул на траву три волана.

— Это все?

— У-у… — тихонько провыл он.

Оглянувшись, я поискал глазами четвертый волан на траве. Сжечь в прах молния разрядника его не могла, разве что оплавить. Но ни целого, ни оплавленного волана нигде не было.

— Вот что хотелось бы сказать насчет красного и желтого цветов… — обратился я к Ютте, раздраженно запихивавшей в чехол ракетки. — Фантомы их не могут воспроизвести, но знают ли об этом наши неандертальцы?

Я кивнул в сторону Эстасио, лазающего по траве на четвереньках.

Она подняла голову, но ответить не успела. Лужайка под ногами дрогнула, и инерция останавливающейся платформы заставила ее сесть, а меня сильно наклонила вперед.

До этого я постоянно находился спиной к движению платформы, поэтому ничего не видел. Но когда оглянулся…

Впереди платформы, закрывая полнеба, высилась циклопическая громада Усеченной Пирамиды, чем-то напоминающей абрисом Фудзияму — величественную гору, воздвигнутую богами, у подножия которой, помимо воли, хотелось преклонить колени.

Нет, не почудилась мне мгла, медленно скрадывающая солнце, — на тень от поражающего воображение искусственного сооружения наложилось психокинетическое воздействие конденсирующегося фантома, что и вызвало апатию и безразличие. Но сейчас, когда фантом исчез, ушло и гнетущее чувство безысходности, а его место занял мистический восторг перед нереальным по своим параметрам чужеродным сооружением, в чье рукотворное происхождение разум отказывался верить.

Глава 3

Вместо обещанных трех часов Корти Ньюмен довел платформу до места за полтора, на практике подтвердив мое нелестное мнение о своей компетентности в качестве навигатора. Настоящий профессионал в подобных случаях ошибается в лучшем случае минут на пять — даже несмотря на то что управлять платформой несколько иное дело, чем водить грузопассажирские корабли.

Так и не узнав, нашел ли Эстасио в траве фрагменты фантома, я попрощался с Юттой и направился в свой коттедж. Наспех обмылся под душем, натянул комбинезон и поспешил в лабораторию. Объем работы предстоял большой, и не хотелось выглядеть в глазах коллег такой же посредственностью, как Корти.

Составляя геологическую карту района, я провозился до позднего вечера, скрупулезно сканируя как саму Пирамиду, так и кору планеты вокруг нее до глубины полукилометра. Оторваться от аппаратуры я не мог, поэтому вместо полноценного обеда пришлось довольствоваться бутербродами и кофе. Высота Пирамиды составляла шесть тысяч двести метров, занимаемая площадь — около пятидесяти квадратных километров. Внутри Пирамида была полой, как колпак, а ее стенки, толщиной до пятидесяти метров, оказались из сложного по составу боркремниевого полимера. Непонятно, зачем могло понадобиться подобное сооружение, но еще большую загадку представлял боркремниевый полимер. Согласно данным сканирования, он обладал чрезвычайно высокой прочностью, но вместе с тем расчеты показывали, что этой прочности недостаточно для того, чтобы такое сооружение имело право на существование. То есть из этого материала Пирамиде не только полагалось давно разрушиться, но ее вообще нельзя было построить! Тем не менее она стояла и, мало того, просуществовала, согласно данным предыдущих экспедиций Галактического Союза, более миллиона лет.

Данные о возрасте Пирамиды также вызывали недоумение. По результатам структурного сканирования боркремниевого полимера, ее возраст не превышал полутора тысяч лет, в то время как в отчетах предыдущих экспедиций возведение искусственных сооружений на Мараукане датировалось в пределах миллиона — миллиона двухсот тысяч лет тому назад (причем самым «молодым» строением как раз и являлась Пирамида — миллион плюс-минус десять тысяч лет). Даже если пренебречь результатами структурного анализа, такого просто не могло быть. За миллион лет естественные базальты только за счет элементарной диффузии (без учета ветровой эрозии, практически отсутствующей на Мараукане) превращаются на открытом воздухе в пыль, что тогда говорить об искусственном боркремниевом полимере… Правильней было бы назвать объект номер восемь не «Усеченной Пирамидой», а «Нонсенсом» или «Казусом».

Впрочем, все эти загадки не имели отношения к моей непосредственной работе, как и разветвленная сеть искусственных туннелей, зафиксированная зондированием фундамента полой Пирамиды.

Поверхность Марауканы представляла собой сплошное плато из искусственного пеносиликата, кое-где достигавшего трехкилометровой толщи. Исключение составляли лишь горная гряда у северного полюса и дно фторсиликонового моря. Местами плато испещряли глубокие каньоны, очень похожие на тектонические разломы, но, по мнению многих исследователей, каньоны на самом деле являлись побочным эффектом все еще функционирующих в автоматическом режиме установок марауканцев, изменяющих метрику пространства. За миллион лет (в отношении пеносиликата структурный анализ подтверждал этот возраст) и без того недостаточно прочный пеносиликат деструктурировался на поверхности в аморфную пыль, обладавшую заданными при синтезе метастабильными свойствами. Можно часами ходить по плато, меся ногами вязкую высокодисперсную пыль, и ничего особенного не произойдет, разве что провалишься в нее, как в болото, на месте засыпанных за прошедшие века древних разломов. Но иногда малейшее прикосновение к метастабильной пыли мгновенно превращало ее в пенобетон. Существовало несколько теорий, зачем марауканцы залили в свое время планету коркой самовосстанавливающегося пеносиликата, но в данный момент ни одна из них меня не интересовала. Пеносиликат не годился в качестве фундамента для туристического комплекса — следовало искать выходы к поверхности естественных горных пород. Но только поздним вечером в трех километрах на северо-восток от Пирамиды я обнаружил выход к поверхности базальтовой плиты. Вершина плиты залегала на глубине от десяти до двадцати метров и занимала площадь около двух тысяч квадратных метров. Вполне достаточная площадка для строительства туристического комплекса.

Полдела было сделано. Завтра предстояло провести на местности геодезическую разметку, но это уже детали.

Отключив аппаратуру, я блаженно потянулся и заказал секретарю кофе. Давно напряженно не работал и устал изрядно. Будь это на Земле, зашел бы в бар, выпил рюмку-другую, расслабился, отдохнул… Здесь же навязываться в гости к кому-нибудь не хотелось, а в одиночку я пить не умел.

Попивая кофе, я подошел к окну. Солнце уже село, и над горизонтом белела узенькая полоска блеклой угасающей зари. Соврал я вчера Ютте — никакой красоты на Мараукане не наблюдалось. А дух у меня захватывало от жути высотобоязни и ее преодоления. Преодоление своих недостатков всегда порождает возвышенные чувства.

Вполне возможно, что и сегодня вечером Ютта сидела на краю платформы, зачарованно созерцая круговращение светотеней на плато, создающее иллюзию жизни. Но когда тьма опустилась на планету, Ютта ушла.

Внезапно я поймал себя на мысли, что с гораздо большим удовольствием, чем вчера, сидел бы сейчас с ней на краю платформы, свесив ноги. Темнота притупляет врожденные фобии и делает людей ближе.

Я представил, как мы сидим на краю и, запрокинув головы, смотрим на звезды… И хмыкнул. Размечтался. Старость подкрадывается, что ли, если появляется тоска по юношеской романтике? Недаром говорят: что старый, что малый…

В окнах коттеджа Ютты свет не горел — то ли ушла к кому-то в гости, то ли опустила жалюзи, то ли легла спать.

Допив кофе, я отправил чашку в утилизатор и вышел из коттеджа. Куги, прикорнувший на крыльце, обрадованно вскочил и запрыгал вокруг меня. Я сел на ступеньки, запрокинул голову и посмотрел на небо. Звезды просматривались только в зените: сзади небосвод закрывал коттедж, а спереди — черная трапеция Усеченной Пирамиды. Куги не стал класть голову мне на колени, а сел рядом. Скосив на него глаза, я увидел, что он, тоже подняв голову, смотрит на небо. Тогда я не выдержал и расхохотался. Вот тебе и вся романтика… Хороша пара!

— Ладно уж, — сказал кугуару и потрепал его за загривок, — если не идешь ночевать к хозяину, будешь спать у меня. Попробую, что ты за подушка.

В некоторых коттеджах горел свет, в некоторых — нет, и зеленое поле между домами представлялось в ночи слабоосвещенной улицей земного поселка, расположенного у самого подножия Фудзиямы. В полумраке перспектива скрадывалась, и казалось, что «улица» заканчивается у самой горы, хотя между платформой и Пирамидой было не менее километра. А над всем над этим, усиленный ночной акустикой, катился волнами неумолчный рокот марауканского прибоя.

В крайних коттеджах на противоположном конце платформы свет не горел, однако света из окон других домиков хватило, чтобы различить, как там, выскочив из-за коттеджей, стремительно метнулась тень, пробежала за околицу воображаемого поселка и сгинула у подножия горы, спрыгнув с платформы.

Умиротворенную созерцательность как ветром сдуло. Так шустро бегать человек не мог, а в то, что мне померещилось, я не верил. Кути тоже. Вытянув шею, он замер в напряженной позе, вглядываясь туда, где мелькнула тень. Как хищник, почуявший добычу.

Я поднялся с крыльца и открыл дверь.

— Куги, идем в дом!

Имитант и ухом не повел, продолжая неподвижно всматриваться во тьму. Я подхватил его, зашвырнул в прихожую, вошел следом и закрыл дверь. Куги попытался выскользнуть наружу, но не успел. Тогда он сел на пороге и стал требовательно смотреть то на меня, то на дверь.

— Вот уж нет! — заявил я. — Сиди здесь, если хочешь, но охотиться тебе не позволю. Это не твоя игра.

Пройдя в спальню, я открыл чемодан, достал аптечку и вынул из нее ампулу с фиолетово-кристаллическим порошком, очень похожим на фармакологическую дозу перманганата калия. Подняв рукав комбинезона, скотчем прикрепил ампулу к запястью и снова опустил рукав. Затем попытался представить, как бы поступил на моем месте обыкновенный обыватель, увидев, что из проулка между коттеджами коммодора и экзоархеолога Леоноры Мшинской выбегает громадный паук, бежит к краю платформы и сигает вниз? Так и я поступлю — открыто, а потому — нагло.

Куги продолжал нести сторожевую службу у двери, но с собой я его брать не стал — авось не на охоту направляюсь.

— Оставайся здесь, — приказал, зная, что он меня понимает, — я скоро вернусь.

Отодвинул имитанта ногой, вышел на крыльцо и плотно закрыл за собой дверь. Что удивительно, кугуар и не подумал биться о дверь и жалобно скулить. Похоже, Борацци наделил имитанта гораздо большим интеллектом, чем можно было подумать с первого раза.

Шагая к противоположному краю платформы, я вдруг подумал, что для полной идиллии земного поселка чего-то не хватает. Ночь, звезды, по сторонам коттеджи со светящимися окнами, трава под ногами, шум прибоя вроде бы создавали иллюзию ночи в приморском поселке на Земле, но все-таки какого-то штриха недоставало. Отнюдь не Луны — при чем тут Луна, когда на Земле безлунных ночей хоть отбавляй? И только подойдя к коттеджу коммодора, я понял, в чем дело. Для полной иллюзии не хватало запахов моря и звона цикад. Не иллюзия, а выхолощенное подобие, которое уже на второй день начинало надоедать. Впрочем, появилось тут одно хелицеровое, но контактировать с ним не хотелось. Особенно тактильно.

Я взошел на крыльцо и позвонил в дверь. Никто не ответил. Тогда я нажал на кнопку и не отпускал до тех пор, пока из динамика не раздался недовольный голос коммодора:

— Кто?

— Планетолог Астаханов. Откройте, коммодор, неотложное дело.

— А до утра неотложное дело отложить нельзя? — сухо скаламбурил Гримур. — Я уже лег спать.

— Боюсь, нельзя.

— Погодите, оденусь…

Возился Гримур никак не меньше десяти минут. Когда он открыл дверь, то предстал передо мной в домашнем халате и босиком, если так можно выразиться о его голых генетически уродливых конечностях. За это время можно было надеть дюжину халатов.

— В чем дело, Вольдемар?

— Я только что видел, как Араней выскочил из коттеджа и спрыгнул с платформы вниз, — оттесняя Гримура, сказал я и переступил порог. — Он сбежал? Или вы его гулять выпускаете?

— Гулять?! — Брови Гримура удивленно взлетели, но выражение лица осталось беспристрастным. — Что вы, Вольдемар, Араней опасный хищник, а не домашняя собачка, требующая выгула, — снисходительно произнес он и мягко придержал меня за локоть, но я почувствовал — в случае чего, из его захвата не вырваться. — И сбежать Араней не мог — клетка у него гарантированной прочности, к тому же цельная, без дверцы.

— Вы уверены, что он там? — спросил я, указывая глазами в задернутый звукопоглощающей занавесью угол.

— Да. Спит. Ему тоже нужен сон.

С намеренно нескрываемым недоверием я посмотрел в глаза коммодора. Он спокойно встретил мой взгляд, и, как показалось, в зрачках мигнули смешинки. Как будто Гримур понимал основную цель моего визита и откровенно насмехался.

— Хотите посмотреть?

— Не мешало бы убедиться.

— Тогда погодите минуту, приглушу освещение, — понизив голос, сказал коммодор. — Араней в большей степени, чем я, не переносит яркий свет. Понизить освещенность! — приказал он секретарю коттеджа.

И без того скудное освещение холла померкло до полумрака.

— Только тихо… Не разбудите… — полушепотом предупредил Гримур, подвел меня к занавеси и приоткрыл ее.

В темноте я с трудом различил прутья клетки, за которыми угадывалась темная масса паука с семью тускло-голубыми плашками глаз.

— Убедились? — прошептал Гримур, опуская занавесь и отводя меня к двери. — Восстановить освещение!

— Убедился… — Я изобразил на лице растерянное недоумение. — А что же я тогда видел?

— Эх, Вольдемар, Вольдемар… — покачал головой коммодор. — Обычно люди два раза на одни и те же грабли не наступают.

— Вы хотите сказать… Фантом?!

— Другого объяснения не нахожу.

— Да уж, опростоволосился… Извините, что разбудил из-за пустяка.

— Чего там, бывает…

Гримур взялся свободной рукой за косяк двери, намекая, что пора бы и честь знать, но я, будто не замечая, продолжал оправдываться:

— Понимаете, закончил сканирование грунтов, вышел на свежий воздух… А тут…

Уловка сработала.

— Не хотите ли выпить? — предложил Гримур, меняя тему разговора. Определенно, продолжать беседу об Аранее он не желал. Мало того, хотел отвлечь мое внимание.

— Выпить?.. В общем-то, не против… Но вы же спать ложились?

— После вашего визита вряд ли сразу усну. А спиртное — хорошее снотворное.

Гримур увлек меня к бару у противоположной стены холла и только здесь наконец отпустил мой локоть.

— Присаживайтесь. Что будете — виски, водку, коньяк?

— А чей у вас коньяк? — спросил я, вспомнив, как на этом самом месте координатор Ктесий угощал меня аристонским кофе. Я не гурман, чтобы вкушать экзотические напитки, имеющие мало общего с земными прототипами.

— Все спиртное у меня с Земли.

— Тогда коньяк, — согласился я, сел на диван и поддернул рукава комбинезона. Ампула на запястье раскрылась, и кристаллики полиморфного трансформера посыпались за обшлаг.

Пока Гримур наливал мне коньяк, а себе готовил виски со льдом, я опустил руку, чтобы кристаллы из рукава высыпались на пол. Ничего страшного, если высыплются не все — кристаллические мини-чипы самопроизвольно дублировались, и уже десяти процентов объема ампулы хватало для нормальной работы трансформера.

— Прошу. — Гримур протянул мне рюмку с коньяком, сел в кресло напротив и пригубил виски. — И каковы же результаты сканирования грунта? Нашли подходящую площадку для строительства туркомплекса?

Коммодор целенаправленно уводил разговор в сторону от Аранея.

Я отпил из рюмки и сделал вид, что расслабился.

— Да. В трех километрах на северо-восток от Пирамиды есть выход к поверхности базальта.

— В трех километрах? — Гримур покачал головой. — Далековато…

— Ближе ничего нет. Зато площадь плиты позволяет разместить на ней туркомплекс самого высокого разряда. И залегание плиты под поверхностью пеносиликата не более двадцати метров.

Гримур покивал с отсутствующим видом, отпил из стакана, затем взял пульт и опустил над журнальным столиком экран. Экран мигнул, на долю секунды на нем высветилось изображение какой-то схемы, но она тут же сменилась панорамой вокруг Усеченной Пирамиды.

— Где это?

— Позвольте… — Я взял пульт, связался со своим коттеджем и вывел на экран результаты геологической съемки.

— Вот здесь… Это выход базальта… А это — ориентировочная площадка под застройку…

— Понятно. Но все-таки далеко от объекта. Вы не пробовали просчитать возможность строительства туркомплекса непосредственно на склоне Пирамиды?

— На склоне Пирамиды? — безмерно удивился я.

— А почему бы и нет? — пожал плечами Гримур и выжидающе посмотрел на меня.

— Ну… Во-первых, это все-таки историко-археологический объект. Вряд ли нам удастся согласовать такое строительство с инспектором Галактического Союза…

— Допустим, нам удастся согласовать вопрос строительства. — Гримур отвел взгляд и принялся внимательно рассматривать кубики льда в стакане, вращая его перед глазами. Будто ничего более интересного для него не существовало, в том числе и наш разговор. — Тогда что — во-вторых?

Я смешался. Свою игру я закончил и провел ее, на мой взгляд, успешно. Но в какую игру играл со мной коммодор, непонятно. Чувствовалось, что ему глубоко безразлично, где строить туркомплекс — на базальтовой плите или на склоне Пирамиды. Тогда зачем все эти вопросы? Для поддержания беседы? А сама беседа зачем? Ради того, чтобы нивелировать мое впечатление от увиденного фантома Аранея? Мелковато…

— Во-вторых, — сказал я, — основной моей задачей является поиск прочного основания для фундамента туркомплекса. Корпус полой Пирамиды не отвечает этим требованиям.

— А каким требованиям он отвечает?

Гримур снова посмотрел на меня, и впервые я заметил в его глазах проблеск интереса.

— По данным структурного сканирования Усеченная Пирамида давно должна развалиться. Ее вообще нельзя было построить из боркремниевого полимера, разве что возводя вокруг какого-то каркаса. Но почему она продолжает стоять, когда каркас убрали, — непостижимо.

— Вот мы и подошли к главному вопросу, — удовлетворенно протянул коммодор. — Пустой мешок, как его ни ставь, никогда стоять не будет. Но стоит его наполнить зерном…

— Слышал я об этой гипотезе, — досадливо поморщился я. — Однако полая Пирамида внутри наполнена таким же атмосферным аргоном, как и вокруг нее. Наполните пустой мешок воздухом — что будет? А все домыслы о праматерии, которая якобы заполняет Усеченную Пирамиду, но которую наши приборы не могут зарегистрировать, чистой воды вымысел. Нет ни одного факта, подтверждающего столь спекулятивную гипотезу.

— Почему же нет? — возразил Гримур. — Вы определили структурным сканированием возраст Пирамиды?

— Да. Чуть более тысячи лет.

— Неправильные данные. Вы определяли не возраст Пирамиды, а момент создания структуры боркремниевого полимера, из которого изготовлена Пирамида. А это отнюдь не одно и то же. Нестерианиы определяли возраст Пирамиды темпоральным зондом, и это время составляет более миллиона лет. Как вы это объясните?

Я пожал плечами.

— Надо все-таки читать отчеты предыдущих экспедиций, — покачал головой Гримур. — Или, по крайней мере, более детально изучать свойства структуры исследуемого материала. По данным нестерианцев, диффузия, распад молекулярных связей, минерализация всех материалов искусственных сооружений на Мараукане, кроме пеносиликата, протекает на три порядка медленней, чем в аналогичных материалах в любой другой точке Вселенной. Этим и объясняется, почему остатки цивилизации, исчезнувшей с Марауканы более миллиона лет назад, до сих пор сохранились, а не рассыпались в прах.

— Уж не хотите ли вы сказать, что замедленное течение времени в искусственных сооружениях на Мараукане имеет какое-то отношение к мифической праматерии?

— Как знать? — философски закончил Гримур, допил виски и, перевернув стакан вверх дном, поставил его на журнальный столик. — «Есть многое на свете, друг Горацио, что наши мудрецы умом понять не в силах»… Когда писались эти строки, наши далекие предки были уверены, что этот стакан пустой. В отличие от них, мы знаем, что в нем воздух. Быть может, наши потомки смогут с такой же твердой уверенностью сказать, что Усеченная Пирамида заполнена не только атмосферным аргоном.

— В оригинале окончание цитаты звучит так: «…что неизвестно нашим мудрецам», — поправил я.

— Смотря какой перевод читать.

— Не скажите, не скажите. Между понятиями «незнания» и «невозможностью познания» все-таки большая разница.

Гримур только загадочно ухмыльнулся. Похоже, он сам переделал цитату и имел в виду именно невозможность познания.

Я допил коньяк и встал.

— Спасибо за угощение. Мне пора.

Вторым красноречивым указанием на дверь я не пренебрег. Излишняя навязчивость не только неприятна, но и может вызвать подозрения.

Гримур проводил меня до дверей, но за локоть брать не стал. Однако шел так, чтобы все время быть между мной и задернутой звукопоглощающей занавесью клеткой с Аранеем.

— Всего доброго, — пожелал он на пороге.

— Спокойной ночи. И еще раз извините.

Коммодор кивнул и закрыл дверь, а я спустился по ступенькам и направился к себе.

Не верил я в нежную заботу Гримура о сне Аранея. Даже у засушенных паукообразных глаза продолжают блестеть, будто стеклянные. А семь глаз, которые я с трудом разглядел в темноте за занавесью, были тусклыми.

Я прошел больше половины пути до своего коттеджа, когда меня окликнули.

— Добрый вечер, Вольдемар!

На крыльце своего коттеджа сидел медиколог Борацци, курил трубку и махал мне рукой. Я подошел.

— Здравствуйте, Рустам. Травитесь потихоньку?

— Не потихоньку, а напропалую, — поправил он. В отличие от вчерашнего, сегодня у Борацци было прекрасное настроение. Он даже шутил, чего я, исходя из данных представительского досье, за ним не подозревал.

— Может, еще и наркотики употребляете? — в свою очередь пошутил я. — Говорят, половина медикологов этим не брезгует. Свободный доступ, знаете ли…

— Врут! — покачал головой Рустам.

— Ой ли?

— Вне всякого сомнения! — безапелляционно заявил он. — Не половина, а три четверти.

Я рассмеялся.

— К сожалению, — вздохнул медиколог, — я принадлежу к четвертой четверти. Табак и спиртное — вот и все мои грехи. Кстати, не желаете ли по рюмочке?

— Спасибо, нет. Мы только что с коммодором немного выпили, и мне хватит. Завтра с утра на плато работать.

— Пили с Сильвером? Тогда понятно… Где уж нам уж… У него все спиртное земного производства.

— С Сильвером? — удивленно переспросил я. — С чего это вы Гримура так называете? Коммодор ведь не седой…[1]

— При чем здесь седина? — покосился на меня Борацци, но тут же понял. — Ах, вы об этимологии имени… Не я один, все его так за глаза зовут. Был в древности одноногий пират с таким именем. У Гримура с ним много общего: ходит, будто на костылях, вечно мрачный, живет в полутьме… Да еще эта клетка с пауком.

«Надо же, — подумал я, — выходит, не у одного меня возникла ассоциация с романом Стивенсона».

— Между прочим, Вольдемар, вы мне должны бутылку ха-арошего коньяку! — неожиданно заявил Борацци.

— За Куги?

— А за что же еще? Такое животное дорогого стоит. По-дружески, почти за бесценок уступаю.

— А подушка с антигравитационной прослойкой вас не устроит?

Борацци глубоко затянулся, шумно выдохнул, и я понял, почему у него сегодня прекрасное настроение. К запаху табачного дыма примешивался запах перегара.

— Скаредный вы, однако, человек… — иронично заметил он.

— Бутылку, так бутылку, — согласился я. — Но качество не обещаю. Я еще в свой бар не заглядывал.

— Как минимум, одна бутылка хорошего коньяку должна быть, — заверил Рустам. — Фирма всем презентовала.

— Договорились, — сказал я, протягивая руку для прощания. — Как только, так сразу.

Борацци словно не заметил моей руки.

— А у меня сейчас как раз это самое «только», — сообщил он. — И я не против «сразу».

— Не-ет! — рассмеялся я. — Сейчас не получится. Мне еще кое-что по работе предстоит сделать. Но за мной не заржавеет.

— Надеюсь… — разочарованно вздохнул медиколог и пожал мою руку. Но не выпустил, а придержал в своей. — Кстати, вы — единственный из персонала, кто еще не прошел медицинское обследование.

— Зачем? Я на Земле прошел все необходимые тесты. Вы получили мою медицинскую карту?

— Получил… Но не заглядывал. Я из тех практикующих медикологов, которые не бумагам верят, а собственным глазам.

— А я из тех пациентов, которые обращаются к мtдикологам только в случае крайней необходимости, — парировал я. Вот уж чего не собирался кому-либо позволить, так это своего медицинского освидетельствования. Разве что в виде трупа.

— Да?

— Да.

Он наконец отпустил мою руку.

— А легочно-мембранный респиратор вам имплантировали?

— Само собой.

— Тогда — воля ваша…

— Всего доброго, — пожелал я на прощание.

— Взаимно… — разочарованно вздохнул Борацци.

Проходя мимо коттеджа Ютты, я непроизвольно бросил взгляд на крыльцо. Лучше бы с ней повстречаться, чем с подвыпившим Борацци. Увы…

Куги встретил меня без ожидаемого проявления собачьей преданности. Сонно зевнул, потерся о ноги и поплелся за мной в спальню. Понятное дело — экономил полученную от солнца за день энергию, да и создавали его, в общем-то, как подушку для сна. Интересно, если кто-нибудь надумает создать имитанта Аранея, то в качестве чего его можно использовать? Пробки из бутылок вытаскивать и консервы вскрывать? Лапы у него когтистые, а когти острые… Я представил его в роли «официанта» у стола в холле коммодора и содрогнулся. Яду гостю в бокал впрыснуть ему будет одно удовольствие.

В спальне я первым делом, чтобы устранить возможность записи моих действий, приказал секретарю коттеджа отключиться, затем вынул из чемодана плоский блок биоэлектронного ассиста и уже собирался включить его, как наткнулся взглядом на забравшегося в кровать Куги. Свернувшись калачиком, он лежал в изголовье на месте подушки и смотрел на меня недоуменным взглядом — мол, чего хозяин медлит, спать пора!

Только его глаз мне и недоставало! Разумное объяснение, почему имитант столь стремительно переметнулся от своего хозяина ко мне, я нашел, но только ли в этом дело? Что-то слишком легко Борацци расстался со своим детищем, «за бесценок» уступив за бутылку. Возможно, я излишне мнителен и ничего подозрительного в действиях медиколога не было, но лучше перестраховаться и убраться от глаз имитанта подальше. Береженого, как говаривали наши предки, и бог бережет.

— Сейчас приду, — буркнул я Куги и, прихватив блок ассиста, вышел из спальни, плотно прикрыв дверь.

Уединившись в лаборатории, я включил ассист и скрупулезно проверил, нет ли в коттедже аппаратуры прослушивания и наблюдения. И только убедившись в полной безопасности, связался с кристаллоидным трансформером и активизировал его. Какую-либо особую форму я ему придавать не стал, собрал в шарик величиной не больше горошины, поднял над полом на два метра и вывел передаваемое изображение на экран ассиста. Как и ожидалось, в холле коттеджа коммодора царил полный мрак, и пришлось включить инфракрасное видение. В инфракрасном диапазоне все представляется несколько иначе, чем в обычном свете, поэтому вначале я провел круговой обзор, чтобы адаптировать восприятие.

Ничего в холле не изменилось, кроме того, что исчезла звукопоглощающая занавесь, закрывавшая клетку с Аранеем. Я медленно провел трансформер в угол, опустил на полметра ниже и приблизил к клетке. По внешнему виду паука невозможно определить, когда он спит, а когда бодрствует из-за отсутствия век и неподвижных зрачков. Возможно, пауки никогда не спят, возможно, впадают в своеобразное коматозное состояние, когда мозг выключается и единственным средством общения с внешним миром остаются глаза, выполняющие охранно-сигнальную функцию, которая включает мозг в момент опасности или появления добычи. Честно сказать, готовясь к миссии, этот вопрос я не прорабатывал, поскольку никак не предполагал, что на Мараукане придется столкнуться с подобной проблемой.

Осматривая паука, я медленно провел трансформер вдоль прутьев. Араней сидел неподвижно, но «нарисованные» глаза, казалось, следили за перемещением трансформера, в упор разглядывая меня с экрана ассиста. Известный эффект плоскостного изображения, когда глаза человека с портрета как бы «оживают» и следят за тобой, в какой бы угол комнаты ты ни направился.

Рассмотрев паука спереди, я увел трансформер влево и направил вниз, под клетку. Но как только трансформер вышел из поля зрения Аранея, он молниеносно, как умеют только пауки, развернулся «лицом» ко мне и присел на лапах, приняв атакующую позу паука-волка.

Надеюсь, я среагировал не менее стремительно, чем Араней, и, дезактивировав трансформер рассыпал его на кристаллы. Хотя, если паук не спал, а бодрствовал и видел трансформер в полной темноте, моя стремительность была бесполезной. Вот уж не предполагал, что пауки могут видеть в инфракрасном диапазоне…

Похоже, я сильно ошибся в своих подозрениях. Когда Гримур мельком показал мне Аранея за ширмой, я был уверен, что вижу не живого паука, а голографическую копию. Но то, что я увидел сейчас, никак не походило на трехмерное изображение. А десятиминутная задержка перед открытием дверей коттеджа объяснялась еще проще — Гримур, вопреки моей иронии, в самом деле оказался заботливым хозяином, и это время ушло не только на то, чтобы набросить халат, но и занавесить клетку.

И все же червячок сомнения не покидал меня, продолжая глодать такое стройное и логичное объяснение. Глаза паука, увиденного мной за ширмой, были тусклыми, а сейчас глаза Аранея, даже в инфракрасном диапазоне, блестели. И объяснения этому я не находил. Разве что на платформе, сидя в клетке у кого-то из членов команды, присутствовал еще один Араней. Собственно, а почему бы и нет? Редкостное животное, не описанное в справочниках, должно пользоваться спросом среди любителей экзотической фауны… Абсурд.

Я немного посидел у включенного ассиста, затем вновь активизировал трансформер, но уже каждый кристалл по отдельности, и, распылив их по комнате, вынес на потолок, где и приклеил. Так больше гарантии, что завтра они не попадут в раструб пылесоса биокибера-уборщика.

Некоторое время я просидел в нерешительности, не будучи уверенным в необходимости проверки еще одного незначительного факта. Однако в моей работе незначительных фактов не бывает — как раз они зачастую и позволяют уцепиться за ниточку, с которой начинается распутывание проблемы. Беда только в том, что лишь один из сотни малозначительных фактов является путеводной нитью, а все остальные — пустышки. Как тусклые глаза Аранея за звукопоглощающей ширмой. Тяжело вздохнув, я прилепил ко лбу присоски мнемоскопирования, подключил их к ассисту и попытался вспомнить изображение, мелькнувшее на экране в холле коттеджа коммодора перед тем, как он включил панораму окрестностей Пирамиды.

Вспомнить не удалось, но мнемоскопирующая аппаратура легко нашла искомое, бессознательно отпечатавшееся в памяти, и в идеале воспроизвела его на экране ассиста. Это был схематичный трехмерный план многоуровневого сооружения с многочисленными ячейками и странными, порой до нелепости, переходами между ячейками и уровнями. В углу одной ячейки пульсировала зеленая точка — то ли пометка на схеме, то ли вариативная ошибка при мнемоскопировании. Надписи и разъяснения на схеме отсутствовали, и она могла оказаться чем угодно — от реальной схемы канализации большого города на родной планете коммодора до виртуальной головоломки «Найди Клад!», в которую Гримур играл на досуге. Я повертел схему на экране, рассматривая ее под разными ракурсами, и вдруг изображение что-то мне напомнило.

Застопорив изображение, я несколько секунд его рассматривал, затем встал, включил экран ультразвукового зонда и увидел почти аналогичную схему туннелей под Пирамидой. Только на экране ультразвукового зонда схема была нечеткой, размытой и двумерной, с наложением друг на друга параметрических линий, по которым невозможно определить пространственное расположение туннелей.

Отключив экран ультразвукового зонда, я вернулся к ассисту и в задумчивости уставился на изображение. Чтобы получить столь четкую схему, необходимо более месяца кропотливого зондирования и сканирования, а такого времени в распоряжении коммодора не было. Единственной экспедицией, которая обнаружила и предоставила сведения о наличии разветвленной сети катакомб под Усеченной Пирамидой, была экспедиция стапульцев. Но их сведения носили весьма поверхностный характер, и отснятая ими схема катакомб мало чем отличалась от полученной мною с помощью ультразвукового зонда. Других сведений о катакомбах на Мараукане не существовало, а уж этот вопрос, в отличие от вопроса о физиологических особенностях паукообразных, мной был проработан досконально с изучением таких документов, большинство из которых коммодору Гримуру недоступны.

Откуда тогда, спрашивается, у коммодора Гримура столь детальная схема катакомб?!

Фигурант наконец-то обрисовался, и смутные предсказания одного из лучших мнемосенсориков Галактического Союза каотийца Магбонази из отдела стратегических прогнозов начали приобретать реальные черты. Впрочем, Гримур мог оказаться не основным фигурантом, а обычным исполнителем. Вот только исполнителем ЧЕГО?

Зашифровав информацию на ассисте личным кодом, я выключил его и вернулся в спальню. Куги встретил меня недовольным ворчанием, но, увидев, что я начал раздеваться, сменил гнев на милость и благожелательно заурчал, как большая кошка. Выключив свет, я лег в постель и положил голову на имитанта. Борацци оказался прав, лучше подушки не придумаешь.

— Звук, пожалуйста, убавь, — попросил я, и Куги послушно изменил тональность урчания.

Было в этом звуке что-то умиротворяющее, навевающее сон на уровне гипнотического внушения, будто у меня под щекой находился не бок имитанта плейширского складчатокожего кугуара, а мягкий живот сказочного кота Баюна. Поэтому, несмотря на все сегодняшние перипетии, уснул я мгновенно.

Глава 4

Первым на селекторном совещании отчитался я, затем наступила очередь физика-тополога. То ли характер у Энтони был склочный (что следовало ожидать из характеристики в представительском досье), то ли он продолжал злиться на меня с Юттой из-за игры в бадминтон и досадовал, что мои предварительные исследования быстро привели к положительным результатам, но во время доклада Энтони вел себя крайне несдержанно, то и дело отпуская шпильки в мой адрес. Мол, провести геологические изыскания гораздо проще, чем предсказать топологические возмущения пространства, когда неизвестно, что собой представляют до сих пор работающие установки марауканцев и их принцип действия, из-за чего практически невозможно предвидеть эпицентр очередного пространственного катаклизма. Нужно отдать должное Ктесию, который, на поверку, оказался хорошим координатором и проявил при слушании доклада большое терпение. Спокойными и обстоятельными вопросами он вынудил Энтони предоставить статистические данные по местонахождению тектонических разломов, датировке их происхождения и, на основании этих исходных данных, расчета вероятности очередного разлома в районе Усеченной Пирамиды. Выяснилось, что ближайший тектонический разлом, протяженностью около двадцати километров, проходил в полукилометре на северо-восток от Пирамиды и в трехстах метрах от обнаруженной мной базальтовой плиты, и время его образования оценивалось в триста плюс-минус пятнадцать лет тому назад. Исходя из расчетов, вероятность следующего тектонического разлома в районе Пирамиды могла произойти лет этак через восемьсот, Когда Энтони Холодков все-таки выложил эти данные под давлением Ктесия, он начал категорически их опровергать, пытаясь обосновать несостоятельность вероятностного подхода к решению данной проблемы. Координатор, в конце концов не выдержав, оборвал его и предложил отразить свои возражения в диссертации, а здесь заняться своей непосредственной работой — наблюдением за возмущениями топологической метрики в районе Пирамиды и через неделю предоставить заключительный отчет.

После этого началось обсуждение плана работ, которое на удивление прошло быстро и конструктивно. Архитектор и дорожный строитель дружно отказались от моих услуг по геодезической разметке, сославшись на то, что у них имеются строительные биокиберы с соответствующими программами. Я не только не возражал, но и поддержал их — геодезическая разметка весьма рутинное дело, и биокиберы справятся с поставленной задачей гораздо быстрее и эффективнее, чем я.

Экзоархеологи запросились на полевые исследования, и Ктесий дал «добро», но, памятуя вчерашнюю стычку, благоразумно развел их маршруты по разные стороны Пирамиды.

В конце совещания маршрутный сценарист предложил рабочей группе по строительству туристического комплекса в составе архитектора, дизайнера и инженера-дорожника собраться в его коттедже для выбора типового проекта турбазы, разметке трасс подвесных дорог и обсуждения плана строительства.

На этом селекторное совещание закончилось, все отключились, и я с удивлением обнаружил, что остался не у дел. Как, впрочем, и Ютта Бригит, но ее профессия ксенобиолога подразумевала свободный поиск «вольного охотника», работа которого, в отличие от всех остальных, планированию не подлежала.

Повод для вызова и тему для разговора всегда можно найти. Например, поинтересоваться, добыл ли Эстасио образцы фантома и предоставил ли их Ютте.

Я уже собрался вызвать коттедж Ютты, но, как же, размечтался. Не успел — вызвал координатор Ктесий.

— Да, — сказал я, включая экран.

— Доброе утро, Вольдемар, — приветствовал меня Ктесий.

— Уже виделись, — пробурчал я, предчувствуя, что распорядиться неожиданно образовавшимся свободным временем мне не суждено. Так и оказалось.

— Лучше лишний раз поздороваться, чем ни разу, — заметил он. — Чем сейчас собираетесь заняться?

— Думаю.

— Вот и хорошо, что ничем определенным. Предлагаю вам спуститься на поверхность и проконтролировать работу биокиберов по геодезической разметке.

Предложение было настолько несуразным, что я на мгновение потерял дар речи.

— Вы полагаете, они не справятся? — осторожно поинтересовался я.

— Я полагаю, — сухо сказал Ктесий, — что вам, как специалисту, известны порядок и правила проведения установочных работ, при которых первичный надзор за работой биоэлектронных систем и агрегатов обязателен.

Я не стал уточнять, что такой надзор осуществляется в случае апробации новых, ранее не используемых программ с целью их корректировки на местности. Спорить с начальством — себе дороже. Все равно по-моему не будет.

— Хорошо, я проконтролирую, — вынужденно согласился я.

— Вот и договорились, — сказал Ктесий и отключился.

Не видел я на экране рядом с Ктесием Гримура, вряд ли он вообще во время разговора присутствовал в кабинете. Но без него, определенно, не обошлось. Негласно тень коммодора маячила за спиной координатора работ.

Не поверил Гримур, что мой вчерашний поздний визит вызван исключительно тревогой из-за свободно «гуляющего» по платформе паука. Не поверил и решил удалить с платформы, чтобы покопаться в моих личных вещах. Что ж, не возражаю, такой поворот событий легко предсказуем, и это первое, к чему меня основательно подготовили. Для того, чтобы определить, что таблетка обычного аспирина из моей аптечки может быть использована как подслушивающее устройство, необходим тщательный структурный анализ, но и тогда нельзя со стопроцентной уверенностью утверждать, что расположение молекулярных цепочек, обеспечивающее эффект звукозаписи, целенаправленное, а не случайное.

Честно говоря, получив указание Ктесия направиться на поверхность Марауканы, я испытал нечто вроде удовлетворения. Значит, имею дело с дилетантами, а не профессионалами. С другой стороны, высшая степень профессионализма и заключается в том, чтобы окружающие принимали тебя за дилетанта. Но в последнее я не верил. Предварительная проработка расширенных досье на каждого из участников «Проекта „М“» (включая и полномочного инспектора Галактического Союза каратоидянина Уэля Аоруиноя) исключала вероятность их соответствующей профессиональной подготовки. Вместе с тем «верить — не верить» я не имел права. Расхожие в обывательской среде понятия не имеют права на существование даже в работе дилетантов.

Связываться с Юттой не имело смысла, и я вызвал медиколога.

— Ба! Должник объявился! — расплылся в улыбке Борацци. — Слышал, что на сегодня вы свободны от работ!

— Не все так сразу, как хочется, — развел я руками. — Координатор посылает меня на поверхность следить за работой биокиберов.

— Да? — помрачнел Борацци, и в его глазах заплескалась подозрительность — Это еще зачем?

— И я такого же мнения. Но — приказы не обсуждаются.

— А если в следующий раз он пошлет наблюдать за амплитудой волн фторсиликонового моря, вы также не будете обсуждать приказы?

Вместо ответа я шумно вздохнул. Медиколог был прав на все сто. Что одно, что второе — праздное и бесполезное занятие.

— Значит, вам нужен экоранец?

— Да.

— Придется полчасика подождать, — желчно отрезал Борацци. — За экоранцами очередь. Сейчас два комплекта экзоархеологам подгоняю…

Он посмотрел на меня так, будто подозревал во всех смертных грехах сразу, и отключился.

В досье медиколога о его пристрастии к спиртному ничего не было, и после вчерашнего предложения купить Куги за бутылку я ничего подобного в мыслях не держал, но сейчас заподозрил Борацци в скрытом алкоголизме. Все симптомы налицо. Желание выпить непременно «сразу», постоянная подозрительность, отнюдь не шуточная обида, что обещанную бутылку не приносят…

Заказав секретарю кофе, я открыл бар. Борацци оказался прав — среди массы алкогольных напитков обнаружилась одна бутылка коллекционного коньяка с Земли. Я взял ее, повертел в руках и опустил в левый надколенный карман. Пусть будет презентом — распивать ее вместе с медикологом почему-то не хотелось. Затем взял со стола ассист и сунул его в правый карман. Нет, я не боялся, что кто-либо сможет извлечь из него информацию — без личного кода это невозможно. А вот на поверхности Марауканы он может понадобиться. Кто знает, как сложатся обстоятельства.

Секретарь сообщил, что кофе готов, я взял чашку и подошел к окну. На лужайке у соседнего коттеджа Ютта играла с кугуаром, бросая пластиковую тарелку. Имитант, выпущенный мной утром для подзарядки на солнце, весело скакал по траве, хватал тарелку на лету и приносил назад.

Вот и еще одна загадка. Не верил я, что Ютта вышла поиграть с Куги просто так. Как человек с большим житейским опытом, я прекрасно понимал, что мужчина в предпреклонном возрасте и при оформившемся брюшке не мог заинтересовать молодую женщину — на платформе есть мужчины и моложе, и симпатичнее. В чем же заключается ее интерес?

Подделать представительское досье частному лицу практически невозможно, такое по силам лишь очень крупным государственным структурам, например, службе галактической безопасности, которая в редких случаях прибегает к изменению данных. Отдел идентификации личности, скрупулезно проанализировав представительские досье по каждому из специалистов платформы, выдал заключение об их девяностопяти-девяностосемипроцентной аутентичности. Что касается Ютты Бригит, то я был уверен в стопроцентной подлинности ее досье. Дело в том, что задолго до нашего очного знакомства здесь я читал ее статьи и был знаком по аннотациям с биографией автора. Настораживало одно: непоседливая жизнь талантливого ксенолога, когда она, начав исследование и достигнув предварительных впечатляющих результатов, вдруг бросала работу на полпути, чтобы мчаться в другой конец Галактики. Посредственностей в службу галактической безопасности не берут, туда вербуют грамотных специалистов, иногда даже высококлассных. Однако обратной стороной их деятельности является именно такая вот «неприкаянная» жизнь. Но если Ютта Бригит — агент СГБ, то почему меня не поставили об этом в известность? Решили дублировать? Провести независимое параллельное расследование? Хороши мы будем, если в экстремальной ситуации перестреляем друг друга. Прецеденты были…

Допив кофе, я посмотрел на часы. До визита к медикологу оставалось еще десять минут, но лучше прийти раньше. При его мании всех и вся подозревать опаздывать не следует.

Выйдя из дома, я направился к коттеджу медиколога, расположенному по левому ряду у центра платформы.

— Привет, соседка! — помахал рукой, проходя мимо лужайки, где Ютта и Куги играли с «летающей тарелочкой».

— Доброе утро, Вольдемар! — откликнулась Ютта. — Поиграть в бадминтон не желаете? Смотрю, после вчерашнего вы немножко подтянулись, Животик уменьшился… Продолжим спортивную терапию?

Куги с тарелкой в пасти стремглав подскочил ко мне и, подпрыгнув, чуть не насильно сунул ее в руки.

— К сожалению, ничего не получится, — развел я руками.

Куги, не отрывая напряженного взгляда от тарелки, повел за ней головой, присел в нетерпеливом ожидании, готовый мчаться за летящей целью вприпрыжку.

— Почему? — удивилась Ютта. — Насколько знаю, сегодня вы свободны.

— Был. Минут пять свободой наслаждался. Затем меня вызвал координатор и предложил направиться на поверхность для наблюдения за работой биокиберов.

— Что?! — растерялась Ютта. — Вы серьезно?

— Куда уж…

— А глупее он ничего придумать не мог? Например, звезды считать… Или овец пасти.

— К счастью, овец здесь нет, — попробовал я отшутиться.

— О! Здесь вы глубоко ошибаетесь. Если Сильвер захочет, Ктесий вам отару найдет!

Ютта попала в самую точку, подтвердив мои предположения, что без коммодора решение о моем направлении на поверхность Марауканы не обошлось.

— Что поделаешь, все предложения начальства сродни приказу, — кисло поморщился я. — А приказы, как известно, не обсуждаются… Кстати, как дела у вас? Нашел Эстасио фрагменты фантома?

Куги затеребил меня за штанину, требуя пустить тарелку. Я перевел на него взгляд, погрозил пальцем, поэтому выражения лица Ютты не увидел. Но тон ее ответа меня удивил.

— Нашел, — скучным голосом сообщила она. — Передал мне на анализ… Только это не фрагменты фантома, а кусочки обгоревшего волана.

Уж и не знаю, что необычного было в ее тоне — излишнее безразличие, сродни наигранному, что ли?

Ютта стояла на другом конце лужайки, метрах в пятнадцати, и отсюда рассмотреть выражение ее лица было невозможно. Да и поздновато я поднял глаза.

— Ладно, не буду мешать развлекаться, — сказал я и запустил в ее сторону тарелку.

Куги сорвался с места и во весь опор поскакал за планирующим диском.

— Счастливо!

— Удачного выпаса биокиберов! — иронично откликнулась Ютта, ловя тарелку.

К коттеджу Борацци я подошел за минуту до назначенного срока.

— Точность — вежливость королей, — сумрачно констатировал он, открывая дверь. — У вас, случайно, в роду не было никого голубых кровей?

На его лице, как печать, застыла вечная подозрительность и недовольство жизнью. Но теперь я понимал причину. Синдром отсутствия в крови алкоголя вызывает и не такие фобии.

— Бог миловал.

— Насчет бога — это вам к Хорхе Чивету, — поморщился Борацци. — Он у нас крупный специалист… А я человек приземленный, приверженец эволюционного развития, не ваяния человека из грязи… Валяние человека в грязи — понимаю, а вот наоборот?.. — Он передернул плечами. — Идемте в манипуляционную.

— Раздевайтесь! — приказал он, как только мы вошли в манипуляционную, прошагал к ложу всеобъемлющего диагноста и поднял крышку. — Затем ложитесь сюда.

— Ну уж нет! — категорически отказался я. — Мы вчера этот вопрос обсудили!

— Как же я буду подгонять экоранец под ваши индивидуальные характеристики?

— По моей медицинской карте.

— По данным медицинской карты нельзя достичь полной совместимости экоранца с вашим организмом. Индивидуальные характеристики, особенно в вашем возрасте, имеют склонность меняться, и если правильно не настроить экоранец, может наступить его отторжение с непредсказуемыми последствиями.

— Рустам, — укоризненно покачал я головой, — вот только профаном меня считать не надо. Понимаю, что возиться с настройкой экоранца по медкарте дольше, чем настраивать его напрямую. Но, повторяю, я не люблю медицинского сканирования — оно действует на мой вестибулярный аппарат. А что касается индивидуальных особенностей моего организма, то за месяц после обследования они не могли сильно измениться. Небольшие отклонения в настройке экоранец скорректирует сам.

— Все-то вы знаете… — недовольно пробурчал Борацци. — Садитесь в кресло и ждите.

Возился он с настройкой экоранца минут двадцать. Наконец отключил аппаратуру, открыл криокамеру и достал из нее подстроенный под меня экоранец с горящим на левой лямке красным огоньком.

— Честное слово, — недовольно процедил он, — в морге работать лучше.

— Это еще почему?

— Тамошние пациенты не привередничают, — мрачно осклабился медиколог. — Раздевайтесь по пояс.

В этот раз я не сопротивлялся и разделся. Борацци зашел со спины, ощупал под правой лопаткой мембрану имплантированного легочно-мембранного респиратора.

— Все нормально, — заключил он. — Надевайте.

Он помог мне просунуть руки в лямки и прилепил экоранец к спине. Будто ледышку припечатал.

— Ох, холодный! — поежился я.

— Не захотели настраивать на себе, теперь терпите! — злорадно заметил медиколог. — Через минуту почувствуете легкий укол под лопатку и больше никаких неприятных ощущений испытывать не будете. С правилами обращения с экоранцем знакомы?

— Нет, — соврал я.

— Нет никаких правил. Экоранец все делает сам. При входе в инертную атмосферу, обедненную кислородом или вообще без него, он самопроизвольно начинает дозировать кислород в кровь и извлекать углекислый газ. При выходе — отключается. Ресурс — тридцать суток в бескислородной атмосфере. Следите за сигнальным огоньком — когда зеленый начнет мигать, значит, ресурса осталось на сутки. На Мараукане можете ходить без шлема и перчаток, дышать аргоном, ничего страшного с вами не случится. Запомните главное — больше суток без шлема и перчаток находиться в атмосфере Марауканы не советую. Кожа тоже дышит, и может случиться асфиксионный спазм. Видели цвет лица коммодора?

— Серое? — удивился я. — Насколько знаю, это естественный цвет кожи колонистов Маннаэяры.

— Вот только мне сказки рассказывать не надо! — отрезал Борацци. — Я — практикующий медиколог с большим стажем и сумею отличить естественный цвет кожи от цвета кожи, не единожды перенесшей асфиксионный спазм.

— Это случилось уже здесь? — поинтересовался я.

— Нет. Когда бы он успел? А где именно, меня не интересует.

Зато меня интересовало. И даже очень. В представительском досье Гримура ни о чем подобном не упоминалось. Как не упоминалось место, откуда он мог вывезти Аранея, хотя не представляю, как можно возить такое животное в клетке по всей Галактике без декларации, данные из которой непременно дублируются в представительском досье. Равно как и травматическое поражение кожи.

Экоранец потеплел, лямки стали мягче, эластичнее, он начал расползаться по спине. Через полчаса он перестанет сковывать меня в движениях и мы настолько сольемся, что я буду ощущать его как собственное тело, словно за плечами вырос личный, но временный горб. Под правой лопаткой легонько кольнуло, и красный огонек на левой лямке сменился на зеленый.

— Все. Можете одеваться. Шлем, перчатки, оружие и прочая экипировка на стеллажах переходного тамбура на нижнем ярусе.

Борацци окинул меня взглядом и, заметив оттопыривающиеся над коленями карманы, саркастически хмыкнул.

— Вижу, бластер вы уже прихватили.

— Ага. — Я застегнул комбинезон, полез в карман и достал бутылку коньяку. — Не люблю быть должником.

— Вольдемар! — Лицо Борацци осветилось улыбкой, куда только подевалась желчность речи. — Ну, уважили!.. — Он осекся. — Да, но вам сейчас нельзя…

— Значит, выпьете без меня. А как выпадет случай совместно — найдем, что-нибудь другое.

Я поставил бутылку на стол.

— Право, мне как-то совестно… — забубнил, извиняясь, Борацци, но глаза у него горели, взгляда от бутылки он не отрывал. Определенно, свой бар он давно опустошил, хотя не представляю, как можно за две недели уничтожить годовой запас спиртного.

— Вашим лифтом можно воспользоваться? — спросил я.

— Да, конечно, идемте провожу, — засуетился он и скорым шагом повел меня к лифту.

Пока я вызывал кабину и ждал ее, Борацци стоял рядом, улыбался, желал мне всего хорошего на поверхности Марауканы, однако говорил скороговоркой, как бы мимоходом, в надежде побыстрее от меня отделаться. И стоило мне шагнуть в кабину, как медиколог, не дожидаясь отправления лифта, развернулся и заспешил в манипуляционную.

В переходном тамбуре я надел на голову шлем, срастил его с воротником комбинезона, но забрало опускать не стал. Сунул перчатки в карман, потянулся за бластером, но, вспомнив едкое замечание Борацци, взял низкочастотный разрядник. От кого здесь обороняться? А фантомов распугивать хватит и разрядника.

Когда я уже собрался выходить, система обеспечения, вмонтированная в шлем, напомнила, что я забыл взять НЗ. Немного подумав, от НЗ я отказался, но прицепил к поясу флягу с апельсиновым соком. Обедать я собирался дома, но пить, скорее всего, на плато захочется.

Выйдя к выходному створу, я остановился, глубоко вздохнул и нажал на кнопку в стене. Пятиметровая горизонтальная диафрагма створа мигнула, и у ног распахнулась километровой глубины бездна, на сером дне которой копошились оранжевые точки биокиберов. Как ни ожидал этого чувства, как ни настраивался, но сердце обмерло, голова закружилась, и я невольно отпрянул от открывшегося створа. Черт побери! В следующий раз на задание пойдет тот умник-аналитик из отдела планирования операций, который придумал наградить меня высотобоязнью!

Прикрыв глаза, я шагнул в створ, и антигравитационный луч, подхватив меня, понес вниз.

Глава 5

Сразу после селекторного совещания Корти Ньюмен перебазировал платформу в район залегания базальтовой плиты, так что пешком мне идти не пришлось. Да и не смог бы — едва только ноги коснулись поверхности и антигравитационный луч отключился, я как подкошенный повалился на порошу пеносиликата. Сердце бешено колотилось, в ушах звенело, глаза застилал туман, крайняя слабость и тошнота не позволяли ни двигаться, ни о чем-нибудь думать. Большая все-таки разница между спуском из космоса в модуле и спуском с километровой высоты в одном комбинезоне. Я предполагал, что высотобоязнь неприятная фобия, и уже пару раз испытал ее на себе, но что во время свободного падения она выворачивает душу до полного изнеможения, никак не ожидал.

Приходил я в себя минут пять, не меньше. Наконец сердце утихомирилось, туман с глаз спал, и я смог сесть. Голова соображала туго, как после нокдауна, саднило горло, то ли оттого, что в пароксизме высотобоязни спазмировались трахеи, то ли от сухого, без единого процента влажности, атмосферного аргона Марауканы.

Я откупорил флягу и сделал несколько глотков. Горло прочистилось, в голове просветлело, но не до полной ясности — тонкая пленка заторможенности продолжала окутывать сознание. Определенно, с легендой о моей высотобоязни надо кончать. Какой из меня работник, если после каждого спуска с платформы буду пребывать в состоянии пришибленности?

Вытерев с лица выступивший пот, я огляделся. Вылизанное ветрами и веками плато напоминало снежную равнину, укрытую серым слежавшимся снегом, пустынную и безбрежную. Мертвую настолько давно, что в существование здесь некогда жизни не верилось, будто планета всегда была такой от сотворения мира. На этом фоне урбанистической несуразностью выглядела закрывающая полнеба платформа с хаотическим нагромождением ажурных ферм, параболических антенн, раструбов сканеров, жерл грузовых и пассажирских створов, антигравитационных отражателей двигательных установок, ангаров глайдеров и скутеров. И будто разделяя эти миры: мир усопшей планеты и мир пришлой цивилизации — между ними катил невидимые волны шорох марауканского прибоя.

Наконец-то я смог коснуться рукой загадочного пеносиликата Марауканы, единственного из всех пеносиликатов, обладавшего в мелкодисперсном состоянии свойствами обратной полимеризации. Ладонью зачерпнул горсть пыли, поднял и высыпал. Мелкая, почти на мономолекулярном уровне, пыль вытекла из руки единой каплей квазижидкости, медленно спланировала на поверхность и растеклась по ней, словно это происходило в безвоздушном пространстве и при малой гравитации. Ни единой пылинки не повисло в воздухе. Во многих лабораториях Галактического Союза проводились исследования по воссозданию пеносиликата Марауканы, однако воспроизведенная в идеальной точности химическая структура не обладала аналогичными свойствами, что, в общем, и служило пищей для существования одиозной теории о праматерии, якобы присутствующей практически в любом веществе планеты. Таких загадочных явлений на Мараукане существовало превеликое множество, но в данный момент ни одно из них меня не интересовало. Меня интересовали более приземленные, причем во всех лингвистических смыслах, тайны. Человеческие.

Может быть, именно из-за противоречия между раскинувшейся передо мной сокровищницей тайн мироздания и сугубо утилитарной целью проекта предстоящее расследование показалось мне мелочным и несущественным. Шевельнулось во мне нечто этакое, возвышенное, что отличает человека от животного, но проявляется обычно в ранней юности, когда хочется бескорыстно посвятить свою жизнь служению высшим целям. Редкие люди идут на такую жертву, отдавая себя без остатка осуществлению отроческой мечты, большинство предпочитает жизнь земную, обыденную, тратя силы и энергию исключительно на добывание хлеба насущного и прочих благ цивилизации. К сожалению, и я относился к большинству. Пора было приступать к работе, поэтому я задвинул невесть откуда взявшиеся инфантильные мечтания в дальний уголок сознания, встал и повернулся лицом к будущей строительной площадке.

Четверо биокиберов, занятых геодезической разметкой, деловито перемещались по плато, то и дело останавливаясь для ультразвукового сканирования глубины залегания базальтовой плиты и вешками обозначая ее края. Еще около десятка биокиберов собирали камнелитейную установку по переработке пеносиликата в кварцит, из которого потом будут отливаться модульные блоки туристической базы. Общепринятая практика сооружения строений из местных материалов на Мараукане была особенно эффективной и экологически оправданной. Кто-то подсчитал, что если весь пеносиликат на Мараукане разложить на песок, воду и кислород, то их на планете будет не меньше, чем на Земле. Разве что в атмосфере место азота займет аргон.

Подойдя к одному из биокиберов-геодезистов, я для проформы проверил его расчеты. В общем-то, мог этого и не делать. Лучше бы отару овец пас, по предположению Ютты, и то больше пользы. Овец пасти я не хотел, но от созерцания набегающих на берег волн фторсиликонового моря, как предложил Борацци, в данный момент определенно бы не отказался… Уж и не знаю, что навеяло на меня расслабляющую грусть — то ли неумолчный звуковой эффект марауканского прибоя, то ли стресс вестибулярного аппарата после спуска с платформы.

Делать на поверхности было нечего, но и возвращаться на платформу не хотелось. Опять испытать шок высотобоязни — нет уж, увольте! Дам коммодору время до полудня покопаться в моих вещах, а когда буду возвращаться, уменьшу степень высотобоязни почти до нуля. И пропади она пропадом легенда прикрытия! Более идиотской легенды у меня еще не было. Человек с подобным недостатком всегда вызывает к себе повышенное внимание, но именно на этом противоречии и базировалась легенда. В среде обывателей принято считать, что агенты — люди неприметные и ничем не выделяющиеся, а тут человек со столь ярко выраженной фобией… Скрепя сердце я согласился, но никак не предполагал, что высотобоязнь будет не столько вуалировать, как мешать.

Чтобы хоть чем-то себя занять, я обошел оконтуренную вешками площадку, затем включил на левом предплечье компьютер, связался с лабораторией и запросил объемное изображение съемки базальтовой плиты в толще пеносиликата. Если коммодор с координатором сейчас в моем коттедже, пусть констатируют, насколько исполнительный у них планетолог. Минут пять я с полным безразличием рассматривал известное мне изображение, даже не пытаясь сравнить его параметры с оконтуренной вешками площадкой. Коммодор может думать обо мне что хочет, но я в собственных глазах выглядеть идиотом не желаю.

Нависающая сверху циклопическим зонтиком платформа отбрасывала на поверхность гигантскую тень, отчего на плато было сумрачно и прохладно — не более десяти градусов. Непроизвольно я поднял голову и увидел, как из пассажирского створа платформы вылетела фигурка в оранжевом комбинезоне и начала плавно опускаться. Гости ко мне. Интересно, по мою душу или…

Когда до поверхности оставалось метров десять и я смог различить лицо, то понял, что «или». Вниз спускалась инженер-дорожник Мари Нолано и уж точно не ко мне.

— Добрый день, Мари! — крикнул я, направляясь навстречу. В атмосфере аргона голос прозвучал патефонно-пискляво, будто я говорил в стакан.

— Здравствуйте, Вольдемар, — корректно поздоровалась она таким же шелестящим голосом, настороженно глядя на меня. — Чему вы улыбаетесь?

— А вы слышите, как здесь голос звучит?

— Обычное явление… — пожала плечами Мари.

Она извлекла из подсумка планшет, вывела на экран трехмерное изображение местности и принялась внимательно его рассматривать, сравнивая с натурой. Будто меня рядом не существовало. Странная женщина. Ничего ей не надо, кроме самой себя. Будь у нее приличный счет в банке, определенно бы уединилась, чтобы целиком и полностью отдаться своему увлечению — голографическим играм. А ведь симпатичная…

— Уже определились с проектом здания турбазы? — поинтересовался я.

— Да, — лаконично ответила она, продолжая рассматривать план местности на планшете и делая на нем пометки светокарандашом.

— А посмотреть на макет можно?

— Да.

Не удостоив меня взглядом, Мари щелкнула клавишей, и над планшетом вырос призрачный макет будущей туристической базы. Жилые корпуса, бассейн, спортивные площадки… Весь комплекс был выполнен в готическом стиле и показался мне несколько мрачноватым. Хорхе Чивет и здесь не хотел отступать от своих архитектурных принципов, сумев-таки внедрить элементы готики. Хорошо хоть церковный собор не догадался в центре поставить.

— Дизайнер это видел? — поинтересовался я.

— Да.

— И одобрил?

— Да.

Наверное, если бы я спросил: «Других слов вы не знаете?» — она бы ответила: «Да». Но я не стал экспериментировать. Кто я ей? Даже не начальник.

— А здесь, как понимаю, должны пройти подвесные дороги к Пирамиде? — указал я пальцем на пунктирные линии, ведущие от макета за пределы изображения.

— Да. — Мари словно услышала мой немой вопрос о своем словесном багаже. — Одна — пешеходная, по другой будет ходить фуникулер.

Она закрыла планшет, сунула его в подсумок и, так и не посмотрев на меня, уверенно зашагала на юго-запад.

— Куда вы? — поспешил я за ней, порадовавшись, что в конце концов нашел вопрос, на который нельзя дать однозначный ответ.

— К разлому. Дизайнер считает, что разлом — неотъемлемая часть достопримечательностей Марауканы, поэтому подвесные дороги следует проложить вдоль него.

— А вы как считаете?

Наконец-то Мари посмотрела на меня.

— А мне все равно — где прикажут, там и проведу, — проронила она равнодушным тоном.

Мы вышли из тени платформы и приблизились к широкой расщелине, змеившейся ломаной линией по пеносиликатному плато. Относительно свежие по геологическим меркам вертикальные стены разлома льдисто искрились на солнце и уходили вглубь метров на пятьдесят. Дно расселины было засыпано пеносиликатной пылью, которая за триста лет образовала идеально ровную тропинку между скалистыми стенами.

Я только глянул на дно и тут же отпрянул, а Мари безбоязненно подошла к самому краю и остановилась так, что носки сапожек зависли над пропастью.

— Не страшно? — поинтересовался я.

— Нет… — рассеянно ответила через плечо Мари, достала из кармана сканер и начала проводить съемку разлома.

Работала она минут пять, затем вызвала с платформы скутер, уселась на него и умчалась вдоль разлома по направлению к Пирамиде. Не сказав «До свидания» и не посмотрев в мою сторону. Будто не человек ее сопровождал, а биокибер.

Вначале я хотел уменьшить высотобоязнь до нуля, но не решился — вдруг с платформы за мной наблюдают, — лег и, ползком подобравшись к краю, заглянул в расселину. Не представляю, что тут может быть интересного для туристов? Разок посмотреть на любопытную трещину в искусственном плато и больше не захочется… Тем более что ходить по идеально ровному дну не рекомендуется — можно не только провалиться в метастабильную пыль, но и навеки забетонироваться в толще пеносиликата в назидание всем любителям экстремальных ощущений.

На дне расселины царила полутьма, но в одном из углов тень была особенно черной, как провал. Я опустил на глаза оптическое забрало, навел резкость и увидел полукруглое углубление, похожее на нору. Но даже двадцатикратное увеличение не помогло различить, действительно ли это нора или просто неглубокая выемка — не тот ракурс. Овальная форма углубления, по сравнению с прямыми сколами стен, навеивала предположение о его искусственном происхождении, однако я не привык доверять первым впечатлениям — природа порой преподносит и не такие сюрпризы. Внимательно осмотрев сквозь линзу забрала дно ущелья, я неожиданно обнаружил на нем две параллельные цепочки царапин, ведущие к предполагаемому лазу. А вот это уже интересно — похоже, метастабильная пыль на дне зацементировалась, причем совсем недавно, так как свежих наплывов пыли пеносиликата на поверхности не было.

Достав из кармана плазменный резак, я отколол от края обрыва небольшой кусок пеносиликата и бросил вниз. Вместо того чтобы кануть в метастабильную пыль, он запрыгал по дну ущелья с дробным стуком, многократно отражающимся от стен.

Вот тебе и мертвая планета! Лаз, чьи-то следы… А как иначе интерпретировать параллельные цепочки царапин? Коготки у существа, живущего в норе, были весьма внушительными, если оно смогло оставить следы, вначале выбравшись из норы, а затем снова в нее спрятавшись. Следы вели в противоположную от Пирамиды сторону и скрывались за ближайшим поворотом.

Ситуация приняла неожиданный оборот. Точнее, это была иная ситуация, выходящая за рамки моей юрисдикции, но она могла существенным образом повлиять на результаты расследования. Если даже не оказаться первопричиной его возникновения. В подобном случае я имел право на полную самостоятельность, и я ею воспользовался. Махнул рукой на предосторожность, убрал с помощью биочипа высотобоязнь, встал и пошел по краю расселины в сторону, куда вели следы.

Прошел я около километра, и за все это время, как бы ни изгибалось дно разлома, две цепочки еле заметных следов-царапин ни разу не пересеклись между собой, всегда оставаясь параллельными. Похоже, мое первоначальное предположение, что следы оставил зверь, вначале выйдя из норы, а потом вернувшись, неверно. Такие следы могла оставить тележка, колеса которой снабжены острыми шипами. А живых существ во Вселенной, у которых вместо лап колеса, я не знал. Либо же… Очередное предположение показалось настолько несуразным, что я тут же его отмел. Я не траппер, чтобы разбираться в следах, и если мне и приходилось охотиться, то отнюдь не выслеживая добычу с охотничьим оружием в руках. Моя «дичь» таких следов на земле не оставляла, и стрелять в нее мне не доводилось…

Наконец я вышел к месту, где разлом разветвлялся и узкое ответвление было засыпано пылью пеносиликата почти доверху, спускаясь в основной разлом покатым зацементировавшимся пандусом. Учитывая, что метастабильная пыль пеносиликата вела себя как квазижидкость, такое могло произойти только в момент возникновения разлома, когда пыль хлынула в образовавшуюся трещину и тут же мгновенно зацементировалась. Следы поднимались по естественному пандусу и терялись на плато.

Экспансивный Эстасио сейчас бы сломя голову помчался вниз, чтобы подстрелить «тележку», но я не стал этого делать. Достал из кармана ассист, вывел на экран схему подземного лабиринта, а затем наложил на нее картографическую съемку местности. Катакомбы марауканцев выходили далеко за пределы Пирамиды, и разлом пересекал их в двух местах. Одно из этих пересечений находилось приблизительно в том месте, где я заметил нечто похожее на нору.

Я оглянулся. Ушел я от платформы довольно далеко, но не только из-за расстояния, а и по всем срокам мне полагалось вернуться. Биокиберы закончили топографическую съемку, запустили камнелитейную установку, и фонтан пара, поднимаясь белесыми клубами к платформе, размывал ее очертания, отчего платформа казалась этакой химеричной тучей, насланной на Мараукану, как на Голгофу.

Я послушал эфир, но меня никто не вызывал, и вообще в эфире стояло странное молчание, даже шорохи помех отсутствовали. Что ж, бывает на Мараукане такое, когда фантомы глушат радиочастоты и гравипередачи. Но такое бывает и перед очередным катаклизмом, а это значительно хуже. На всякий случай я активизировал биочипы на предчувствие опасности, но подсознание ничего не уловило. Тишь да гладь, да божья благодать, как говорили предки, царила в душе, но это ничего не означало. Предчувствие срабатывало, в основном, на естественные стихийные бедствия, улавливая гравипосыл перенапряжения планетарной коры, что же касается искусственных катаклизмов, то вероятность их предчувствия целиком и полностью зависела от напряженности биополя существа, вызывавшего эти самые катаклизмы. А о каком биополе может идти речь, когда установки марауканцев работают в автономном режиме?

И все же я решился. Вырастил на подошвах сапог шипы и начал не спеша спускаться в разлом по естественному пандусу. Предосторожность оказалась не лишней — застывший пеносиликат, конечно, не лед, тем не менее наклонная поверхность оказалась достаточно скользкой. По такому естественному пандусу хорошо скатываться на скейтбордах, и в этом отношении разлом может оказаться привлекательным для любителей экстремальных развлечений. Надо не забыть рассказать об этом Лю Джуну — в конце концов я здесь представляю туристическую фирму, к тому же это хорошая легенда, позволяющая прикрыть основную цель моего спуска в разлом.

Шипы на подошвах сапог практически не оставляли следов в пеносиликате, и это обстоятельство озадачило. Либо масса предполагаемой «тележки» была весьма ощутимой, либо шипы на «колесах» — редкими и чрезвычайно острыми. В любом случае не хотелось встретиться в узком проходе между скалистыми стенами разлома с такой «тележкой», но и отступаться от задуманного тоже не хотелось. Обостренное чувство опасности молчало, и на том, как говорится, спасибо.

Я оказался прав — выемка в стене не имела никакого отношения к причудам природы. Овальное отверстие было выплавлено в скалистой стене разлома, причем недавно — замеры показали, что температура оплавленной поверхности на восемь десятых градуса выше пеносиликатного монолита. Компьютер на левом предплечье, основываясь на данных температуры плавления пеносиликата и его теплопроводности, выдал результат, по которому выходило, что лаз в скалистой стене, ориентировочно, проделали шестнадцать часов назад. То есть вчерашним вечером.

Вот такие, значит, пироги… Не успели мы прибыть, как нас встречают. Придется пересматривать мнение, что планета мертва, хотя и раньше существование фантомов ставило его под большое сомнение, и держалось оно лишь на предположении некоторых исследователей, что фантомы — своеобразные квазиформы киберов неизвестного назначения, оставшихся от вымершей цивилизации. Под эту теорию хорошо подходила и «тележка» с шипованными колесами. И, как шутил начальник отдела аналитических исследований бортаец Аугицо Портасу, под эту теорию подходили любые необъяснимые явления во Вселенной, в том числе и существование ангелов, херувимов и самого бога.

Чувство опасности по-прежнему молчало, и я решил ему довериться. Не первый раз рискую, были в моей жизни ситуации и посерьезнее, чем исследование заброшенных катакомб, где, по идее, ничего страшного меня не могло подстерегать.

Первым делом я проверил работу инфравидения, но ничего хорошего из этой затеи не получилось — изображение лаза еще проецировалось на забрало, но все остальное терялось в сером тумане из-за абсолютной изотермии стен давно никем не посещаемых катакомб. Пришлось включить ультразвуковой локатор, хотя я и не люблю им пользоваться. Несмотря на довольно приемлемое качество изображения (локатор трансформировал звуковой сигнал в видео и подавал его прямо на сетчатку левого глаза), из-за эхового фона изображение часто двоилось, троилось, иногда плыло, и не всегда можно было отличить настоящее препятствие от мнимого. Ультразвуковой локатор хорош на открытой местности, а в помещении создается впечатление, что ты попал в лабиринт с зеркальными стенами, многократно дублирующими ходы и выходы. Отнюдь не случайно летучие мыши в замкнутом помещении бьются о стены.

Нагнувшись, я пролез в лаз, который метров через пять закончился естественной вертикальной трещиной. Сквозь нее метрах в четырех внизу виднелся пол катакомбы, покрытый ровным слоем пыли пеносиликата без единого следа, что и неудивительно — квазижидкая пыль затягивала их через минуту. Трещина оказалась широкой, частично проходила по стене помещения, и спуститься вниз не составило труда.

Но едва ступил на пол, как стены дрогнули, качнулись, и я с трудом удержался на ногах. По всей видимости, радиомолчание в эфире было не «игрой» фантомов, а предвестником землетрясения, но, странное дело, обостренное биочипами чувство самосохранения никак не отреагировало. Даже испуга я не ощутил, словно не стены сотряслись от далекой ломки планетарной коры, а мне померещилось. Более того, появилось ощущение, что попал в привычную обстановку. Все казалось знакомым — и небольшое квадратное помещение, и два выхода из него, ведущие в разные стороны, и концентрические узоры на стенах и потолке, и необычный постамент в центре комнаты, в то же время не казавшийся странным, а знакомым и понятным… Этакое дежа-вю, ничем не объяснимое и никак не комментируемое биочипами, будто я и на самом деле неоднократно бывал здесь.

Мысленными дежурными тестами я проверил работу биочипов, но сбоев не обнаружил. Еще одна загадка. Надеюсь, несущественная, которая никак на мне не отразится.

Достав из кармана ассист, я вывел на экран схему катакомб, определил свое местоположение, изучил сеть переходов и выбрал наиболее короткий путь к комнате, в углу которой на схеме мигала зеленая точка. Затем с помощью имплантированного под ключицу биочипа запомнил схему, после чего стер информацию с ассиста. Теперь опасность заблудиться в катакомбах мне не грозила — биочип безошибочно выведет из любого закоулка.

Любопытно, что же это за точка на схеме? Пометка? Тогда что в этой комнате необычного, чем она отличается от остальных?

Однако прежде чем оправиться на поиски комнаты, отмеченной зеленой точкой, я внимательно осмотрел сооружение в центре. Отлитое из боркремниевого полимера, оно представляло собой этакую модернистскую скульптуру рогов буйвола, установленную на невысоком, сантиметров тридцати, постаменте. «Рога» полукружьем загибались вверх, а с потолка над ними свешивались точно такие же «рога». Чувство дежа-вю притупилось, но не исчезло совсем — казалось, что где-то когда-то я видел подобное сооружение, но забыл, что оно собой представляет. В катакомбах на Земле, где гонимые римскими императорами христиане совершали религиозные обряды, посреди комнат устанавливали распятия, но в то, что бор-кремниевые «рога» являлись атрибутом местного культа, не верилось. Боркремниевый полимер в природе не встречается, для его получения нужны высокие технологии, а обладание ими хоть и не исключает религиозности аборигенов, несовместимо с возведением архаичных алтарей.

Я осторожно потрогал «рога». Гладкая полированная поверхность с малой теплопроводностью была на ощупь похожа на натуральную кость. Но дежа-вю молчало, и правильно делало. Если бы я по одному прикосновению догадался, зачем здесь установлены «рога», расследование следовало прекратить и направляться прямиком в психбольницу. Я же отправился на поиски комнаты, помеченной на схеме зеленой мигающей точкой.

Вначале я попытался ориентироваться сам, но затем, пару раз наткнувшись на стены из-за множащегося изображения на линзе забрала, передоверил ориентировку биочипам и далее шел на их «автопилоте», словно действительно здесь неоднократно бывал и чувство дежа-вю проявилось во мне отнюдь не случайно.

Заблудиться в лабиринте катакомб ничего не стоило, даже имея под рукой схему. Комнаты были практически одинаковыми, за исключением того, что в некоторых стояло по два постамента с «рогами», а переходы между комнатами завивались странными спиралями, уводя то влево, то вправо, то вверх, то вниз без всякой последовательности. Везде царило запустение, а квазижидкая пыль под ногами вызывала щемящее чувство тревоги из-за ветхости сооружения, чьи своды могут обрушиться в любой момент и похоронить навсегда. Биочипы опровергали мои опасения, но я им не очень доверял — когда в начале пути наткнулся на стену, она осыпалась на пол пятисантиметровым слоем «штукатурной» квазипыли.

Благодаря биочипам, я дошел до места минут за пятнадцать и, честно говоря, оказавшись в «таинственной» комнате, испытал чувство недоумения и растерянности. Ничем эта комната не отличалась от остальных. Та же пыль под ногами, те же концентрические узоры на стенах, тот же постамент в центре… Ровным счетом ничего необычного, из-за чего комнату пометили мигающей точкой. Скорее всего, как я и предполагал, мигающая точка была вариативной ошибкой при мнемоскопировании. Попадет на сетчатку глаза микроскопический лучик света со стороны, сознание его не отметит, а мнемоскоп зафиксирует и выдаст на экран. Я обошел комнату по периметру, вглядываясь в узоры на стенах и пытаясь хотя бы по ним определить отличие, но биочипы, фотографировавшие узоры в других комнатах, не нашли расхождений. Тогда я приблизился к постаменту и неожиданно споткнулся обо что-то, выступающее из пыли.

Присев на корточки и не прикасаясь к предмету, я внимательно его разглядел. На любой другой планете, в катакомбах ли, в пещере, это было бы обычным явлением, но только не на Мараукане. Предмет напоминал собой воронку в пыли, когда в нее выльют жидкость. На Мараукане вода в свободном состоянии отсутствовала, так что капать с потолка было нечему. К тому же вода не могла сцементировать пеносиликатную пыль и прирастить ее к полу наподобие сталагмита. Это была какая-то очень агрессивная жидкость, причем пролили ее совсем недавно — поверхность воронки поблескивала, а на дне сохранилась зеленоватая капля.

Внезапно я понял, что за жидкость пролили на пол, и дежа-вю не имело к этому никакого отношения. Догадка, кто мог оставить на пеносиликате следы, похожие на следы тележки с шипами на колесах, догадка, которую я ранее отмел как абсурдную, неожиданно получила весомую аргументацию. Не было никакой тележки, а был здесь Араней, и агрессивной жидкостью, проевшей воронку в пыли, был его яд.

Такого оборота я никак не ожидал. Когда увидел бегающего по платформе Аранея, без задней мысли подумал, что коммодор выпустил его среди ночи размяться, а выходит… Да, но как он дышал в аргоновой атмосфере?

Я обратился к одному из биочипов и узнал, как. Оказывается, даже среди земных пауков есть вид водяного паука Argyroneta aquatica, который в момент погружения в воду «прихватывает» на своих волосках большой запас воздуха и может до часа находиться под водой, как бы в воздушном скафандре, серебрящемся на солнце пузырьками воздуха, из-за чего, собственно, паук и получил название «серебрянка».

Как всегда, в первый момент получения информации появляются второстепенные вопросы и только потом в голову приходят кардинальные. Таким же второстепенным вопросом был и вопрос о дыхании Аранея в атмосфере чистого аргона. Возможно, он сутками мог обходиться без воздуха (как гигантские буотеры с Угобары-II, насыщавшие свою кровь кислородом, а затем экономно его потреблявшие, копаясь в насыщенных сероводородом илистых отложениях), или же ему, как и мне, имплантировали легочно-мембранный респиратор. Но это-то как раз и несущественно. Гораздо более серьезный вопрос заключался в том, что ни одно животное по своей воле не побежит исследовать катакомбы. Значит…

В разумность Аранея верить не хотелось, и оставалось две версии — либо это имитант, либо натуральное животное с вживленными биочипами сенсорного управления. Скорее всего, имитант, поскольку среди известного животного мира Галактического Союза данный вид не зарегистрирован, к тому же он вроде бы не дышал воздухом. Такое существо могло быть специально создано для разведки на Мараукане. Вопрос только зачем, если для этих целей проще использовать биокиберов? Они, кстати, и меньше внимания привлекают.

Все еще сидя на корточках, я внимательно осмотрелся и увидел на полу еще один небольшой предмет, засыпанный пылью так, что торчали лишь темноватые волоски. Достав из кармана телескопический щуп, я подцепил предмет и легко извлек его из пыли.

После того как неопровержимые факты подтвердили, что в катакомбах побывал Араней, я ожидал увидеть что угодно, но только не это. На щупе висел волан, причем перья его были слегка опалены.

Тот самый волан, которого мы недосчитались после игры в бадминтон и оплавленные кусочки которого, по словам Ютты, ей передал для анализа Эстасио в качестве образцов остатков фантома.

Воспользовавшись линзой забрала, я пристально осмотрел волан. Однако определить, какие кусочки могли отпасть от него, чтобы Эстасио сумел обнаружить их в траве невооруженным глазом, не смог.

Все-таки что-то в этой комнате было, не напрасно ее пометили на схеме зеленой точкой. Не было это ошибкой мнемоскопирования, и отнюдь не случайно сюда заявился Араней и, возможно, ещё кто-то, оставивший волан. Уж не обиталище ли это фантома? Тогда вроде бы подтверждается версия, что фантомы не являются побочными образованиями свертывания пространства, а представляют собой нечто вроде биокиберов исчезнувшей цивилизации Марауканы. Но тогда с какой стати Ютта сказала мне, что Эстасио предоставил ей для анализа кусочки волана?

Загадок становилось все больше, и я прекрасно понимал, что это отнюдь не предел. В начальный период расследования на голову обрушивается лавина вопросов, и, пока идет накопление информации, ответы на них лучше не искать. Лишь когда их накопится чрезмерно много и обстановка более-менее обрисуется, тогда ответы придут сами собой, а некоторые вопросы отпадут как несущественные. Именно тогда наметится круг кардинальных вопросов и, мало того, обозначится направление пути, в конце которого и находятся ответы.

Поднявшись с корточек, я положил волан в карман и принялся скрупулезно осматривать пол, стены и потолок комнаты. Однако ничего более не обнаружил, как, вероятно, ничего здесь не нашел и Араней… Впрочем, стоп! Неверный вывод! Пока шел по дну разлома и по лабиринту катакомб, я нигде не видел капель яда, а здесь… Когда я в первый раз увидел паука в клетке, он сидел спокойно и яд в поддон не ронял. А уронил он его тогда, когда я… Интересно, а что здесь напугало Аранея? Какие «пиастры» увидел он? А напугался он, похоже, здорово, потому что вернулся в клетку очень быстро. Сколько времени у меня ушло на беседу с коммодором, а затем на разговор с медикологом? Не более часа…

Здесь я себя одернул. Выводы делать пока рано. Необязательно Араней испугался. Если он животное, а не имитант, то у него мог закончиться запас воздуха, или же коммодор, предчувствуя проверку с моей стороны, приказал ему вернуться. Вариантов поведения паука много, а я еще не собрал достаточно фактов, чтобы с уверенностью делать заключение.

В задумчивости я машинально коснулся пальцами стены, и ее не менее чем полуметровый слой беззвучно осыпался на пол квазижидкой пылью, покрыв сапоги по щиколотки. В горле запершило, словно пыль повисла и в воздухе, но, скорее всего, это было психологическое самовнушение. К тому же в аргоновой атмосфере не содержалось ни капли влаги, и горло могло пересохнуть давно, но я почувствовал это только сейчас.

Осторожно ступая, чтобы не вызвать цементацию метастабильной пыли, я направился к выходу. Пора возвращаться — я и так превысил лимит времени, а если буду вынужден выдалбливать сапоги из самопроизвольно полимеризовавшегося пеносиликата, то задержусь еще часа на два. Это мне совсем ни к чему.

На пороге комнаты я оглянулся. Осыпавшаяся стена бугрилась пористой поверхностью, и почти по центру, от потолка до пола, ее пересекала вертикальная черная трещина. Не такая широкая, как в комнате, с которой я начал путешествие по катакомбам, и не ветвистая, а практически ровная. Просто удивительно, как по прошествии миллиона лет катакомбам удалось сохраниться. На любой другой планете они давно бы уже осели под тяжестью верхних геологических слоев.

Я отстегнул флягу, отпил глоток апельсинового сока, чтобы прочистить горло, и, вновь доверившись биочипам, зашагал к выходу из катакомб.

Глава 6

Вернувшись на платформу, я минут пять прокашливался после автоматического отключения экоранца, пока легкие не провентилировались от аргона и не заработали нормально. Затем связался с секретарем координатора работ и узнал, что Ктесий сейчас проводит совещание с экзоархеологами и дизайнером. Я хотел извиниться и перенести встречу на более позднее время, но Ктесий подключился к разговору и пригласил меня присутствовать на совещании. Тон у него был раздраженный, и когда я появился в зале, то понял, почему.

Экзоархеологи занимались своим любимым делом — ругались. Причем в этот раз не между собой, а с Ктесием и Лю Джуном. При моем появлении оба замолчали, но лица, что у Леоноры Мшински, что у Тумаду Исорци, были красными. Ктесий сидел во главе стола мрачнее тучи, и только Лю Джун сохранял невозмутимое спокойствие, полируя ногти маникюрной пилочкой.

— Присаживайтесь, — буркнул Ктесий, указывая на стул напротив. — Думаю, лишнее мнение не помешает. По-вашему, что это?

Он пододвинул ко мне прозрачный кубик гравитационной ловушки для сбора образцов. Внутри кубика находилось нечто, похожее на спутанный комочек тончайшей серебристой проволоки.

— Это?

Я взял кубик в руки. Спутанная проволока представляла собой смятую тончайшую сеточку с ромбовидными ячейками, на узлах которой кое-где застыли мутноватые окаменевшие капельки. Что-то знакомое почудилось мне в этой сеточке, но что конкретно, вспомнить я не мог.

Все напряженно смотрели на меня, как на третейского судью, будто от моего слова зависело окончательное и бесповоротное решение. И тогда я им выдал:

— Если бы рядом лежала расческа, я бы сказал, что кто-то седой и лысеющий начесал волосы… В чьем супе нашли?

Леонора громогласно фыркнула и одарила меня уничижающим взглядом.

— Фи! — брезгливо поморщился Лю Джун и аристократическим жестом отодвинул от себя воображаемую тарелку.

— Ага, значит, в вашем супе?

Я наивно округлил глаза и посмотрел на дизайнера.

Лю Джун побледнел, кадык у него дернулся, пилочка выпала из рук. Он демонстративно отвернулся и оскорбленно промолчал. Надо же, какой брезгливый! Его пращуры-азиаты сушеных тараканов ели, а он…

— Этот предмет был найден экзоархеологами в одной из комнат катакомб, — спокойно пояснил Ктесий.

— Ах, вот в чем дело! — протянул я. — Что ж, по-моему, это лишнее доказательство того, что аборигены были волосатыми и тоже ели суп. Видите крупинки окаменелостей на волосках?

— Прекратите свои инсинуации, — попросил Лю сдавленным голосом. — Меня сейчас стошнит…

В отличие от меня, он не паясничал, и ему действительно было дурно.

Тумаду Исорци бросил на меня исподлобья злой взгляд, но промолчал, Леонора с трудом сдерживала себя, чтобы не взорваться, и только Ктесий улыбнулся.

— Спасибо, что разрядили обстановку, — сказал он. — Но теперь шутки в сторону — у нас серьезная проблема. Экзоархеологи, обнаружив артефакт, настаивают на закрытии катакомб для посещения туристами. Им нужно время для проведения археологических исследований.

— Даже так? — удивился я. — Тогда не понимаю, при чем здесь мое мнение? Я обычный планетолог и не имею полномочий решать подобные вопросы. Все мы прибыли сюда с несколько иной целью, и контракт для каждого из нас строго очерчивает служебные обязанности. Все, что выходит за рамки контракта, личное дело каждого, но непосредственная работа — прежде всего. Со своей стороны могу заверить присутствующего здесь представителя фирмы, — кивнул в сторону дизайнера, — что лично я постараюсь соблюдать все условия контракта.

Лю Джун, обрадовавшись перемене темы, посмотрел на меня с благодарностью.

— В том же контракте, — сварливо ввязалась в разговор Леонора, — нам предоставляется исключительное право заморозить работы по созданию туристического комплекса в случае обнаружения работающих установок марауканцев!

— Вы полагаете, — тихо спросил я, снова взяв в руки прозрачный кубик с артефактом, — что это и есть работающая установка?

— Дуру из меня делать не надо! — взорвалась Леонора. — Конечно, не установка! Но вы можете дать гарантию, что эта штука не является чем-то вроде точечного ретранслятора топологических возмущений?

— А вот когда вы это докажете, — устало заметил Ктесий, — тогда и примените право вето. — Видимо, он давно отбивал агрессивную атаку обоих экзоархеологов, и это ему настолько надоело, что он пригласил меня. — Вы предполагаете — ретранслятор, а я допускаю, что окаменевшие экскременты. Ни у вас, ни у меня нет доказательств.

— Координатор… — придушенно взмолился Лю Джун. — И вы туда же…

— Извините, Лю, — развел руками Ктесий, — глубоко сочувствую вашей обостренной брезгливости, но я защищаю интересы фирмы. — Он снова обратился к Мшински: — Пока вы мне не докажете, что этот… гм… представляет собой элемент чудо-техники вымершей цивилизации, я ваши требования не удовлетворю.

— Есть еще одна инстанция, — непримиримо заявила Мшински, — полномочный инспектор Галактического Союза!

— Можете жаловаться, — устало отмахнулся Ктесий. — Когда мы начнем строительство турбазы возле Мегаполиса, знаете, сколько артефактов вы там обнаружите? Не знаю, как насчет ретрансляторов, но окаменевшие экскременты там точно будут.

Лю Джун застонал.

Мне показалось, что координатор работ очень не хотел доводить спор до Уэля Аоруиноя, словно ему обязательно нужно было сохранить свободный доступ в катакомбы. Усилив сенсорное восприятие эмоционального фона, я попытаться уловить истоки желания Ктесия, но в этот момент один из биочипов подсказал, чем же на самом деле является найденный артефакт. Ктесий был очень близок к истине. Найденная экзоархеологами «спутанная проволока» была не чем иным, как жевательной губкой пищевого концентрата стапульцев. Видимо, кто-то из членов их экспедиции все-таки спускался в катакомбы, пробыл там достаточно долго, проголодался, подкрепился концентратом и, высосав наполнитель, губку выплюнул.

От улыбки я не удержался, но большего себе не позволил и обнародовать полученную информацию не стал. Откуда, спрашивается, рядовой панетолог мог знать тонкости стапульской кухни, деликатесы которой человеку употреблять не рекомендуется? Поэтому поступил по-другому.

— Погодите выносить сор из избы, — проговорил я. — Если говорить серьезно, то позвольте высказаться по этому вопросу планетологу. В отличие от историков, измеряющих время социальными формациями, наши временные мерки значительно длиннее. Геологические эпохи. Так вот, с этой точки зрения, данный артефакт, из какого бы материала он ни был сделан, не мог просуществовать миллион лет. Превратился бы в пыль. Рекомендую, прежде чем обращаться к полномочному инспектору, определить возраст артефакта.

Ктесий с удивлением посмотрел на меня, затем кивнул.

— Вас устраивает такое решение? — спросил он, переводя взгляд с Мшински на Исорци.

— Пусть будет так, — недовольно пробасил Исорци и поднялся с места. Всю дискуссию он просидел молча, но всем своим видом поддерживал позицию Леоноры, и, наверное, это был редкий случай, когда представители антагонистических направлений в экзоархеологии оказались солидарны.

— После определения возраста артефакта вернемся к вашему вопросу, — подвел итог Ктесий. — Если понадобится.

— Можете не сомневаться, понадобится! — сварливо огрызнулась с порога Мшински, и экзоархеологи покинули зал.

Обостренное сенсорное восприятие не подвело, и я уловил, что координатор работ тоже знал об особенностях стапульской кухни, но почему-то не хотел этого афишировать.

— Можно вас на минуточку? — придержал я за локоть встающего из-за стола Лю Джуна.

Дизайнер вздрогнул, будто я собирался продолжить обсуждение темы спутанных волос в супе.

— Да? — фальцетом ответил он и опасливо присел в кресло.

— Я, собственно, не к координатору шел, вас разыскивал.

— Слушаю.

Подозрительность окончательно укоренилась в черных глазах дизайнера, все еще пребывающего в плену неудобоваримых гастрономических воспоминаний.

— Я только что вернулся с поверхности Марауканы. Прошелся вдоль разлома и километрах в двух от места строительства обнаружил пологий спуск из застывшей пеносиликатной пыли. Наклон около тридцати градусов, поверхность гладкая, скользкая. Еле удержался наверху, чуть в разлом не скатился.

— Ну и что?

Краем глаза я заметил, что Ктесий исподтишка настороженно наблюдает за разговором.

— Насколько понимаю, на турбазе, кроме маршрутов к районам археологических достопримечательностей, вы будете организовывать и какие-то увеселительные мероприятия, аттракционы?

— Само собой.

Лю Джун все еще не понимал, к чему я клоню.

— На таком склоне можно организовать прекрасную трассу для спуска на скейтбордах.

— Да?

Он покрутил головой. Былая невозмутимость вернулась к нему, Лю Джун приосанился, вскинул голову, в глазах появилась аристократическая поволока надменного взгляда сквозь собеседника.

— Спасибо за информацию, — произнес он таким тоном, будто облагодетельствовал меня. — У вас все?

— Почти. Если вы примете мое предложение, я бы не возражал против премии, — намекнул я.

— Мы обсудим этот вопрос, — высокомерно кивнул Лю, встал из-за стола и направился к выходу.

«Интересно, с кем же это ты будешь обсуждать?» — насмешливо подумал я, прекрасно понимая, что ни о какой премии мечтать не стоит. В жизни бы с таким начальником не согласился работать.

— Значит, у вас ко мне дел нет? — спросил Ктесий, когда дверь за Лю Джуном закрылась. От его настороженности и следа не осталось.

— Нет.

— И у меня нет.

Ктесий улыбнулся и широко развел руками. Выходит, я не зря старался, и он был доволен тем, что услышал. Настолько доволен, что забыл поинтересоваться результатами моей инспекции.

— Всего доброго, — сказал я, вставая.

— И вам того же.

Выйдя из зала, я не стал разыскивать в изменившемся коридоре путь к лифту в свой коттедж, а поднялся общим лифтом на верхний ярус платформы. Неужели здесь работают дилетанты, не догадавшиеся установить визуальное наблюдение за моими действиями на поверхности Марауканы? Ишь, как Ктесий обрадовался, что я не спускался в разлом… Похоже, в очередной раз версия отдела стратегических прогнозов оказалась несостоятельной, и я имею дело не с целенаправленным и хорошо подготовленным актом, а с деятельностью рядовых гробокопателей, рыщущих по Вселенной в поисках неучтенных археотехногенных ценностей. Что ж, не в первый раз такое происходит, и, собираясь в командировку, я предвидел подобный поворот расследования. Действия, грозящие вылиться в серьезные межэтнические конфликты, не совершаются на необитаемых планетах, и единственным фактором, способным повлиять на стабильность Галактического Союза, было наличие на Мараукане функционирующих установок исчезнувшей цивилизации, технологии которой могли оказаться в руках слаборазвитой, а потому весьма экспансивной расы.

Когда я поднялся на верхнюю платформу, вид зеленого поля с коттеджами под фиолетовым небом с тусклым солнцем показался чуть ли не родным. Быстро человек привыкает к новой обстановке, особенно когда в ней много от земного.

Неподалеку от коттеджа медиколога компания из пяти человек: кто в шортах, кто в плавках, кто в купальнике, — став в круг, играли в волейбол, а между ними, от игрока к игроку, как угорелый, носился Куги, пытаясь перехватить блестевший на солнце голубой мяч. Чуть в стороне, ближе к коттеджу, на стуле сидел Борацци, наблюдал за игрой и курил трубку. Понятное дело, после презентованной мною бутылки играть он не мог.

Почувствовав мое присутствие, Куги замер посреди круга, повернулся ко мне, увидел и опрометью помчался навстречу. Однако, против обыкновения, прыгать на меня, пытаясь заглотить конечности, не стал, а, подскочив, ухватил за штанину и, скуля, как собака, потянул в сторону играющих. Именно сейчас, глядя на плейширского кугуара, я вдруг отчетливо понял, что моя тайна биочипов и высотобоязни является секретом Полишинеля. Никто не предполагал, что на платформе окажется имитант, чья предрасположенность к измененному биочипами биополю однозначно подскажет опытному глазу, кто я такой. Перемудрили в отделе планирования операций, и легенда прикрытия превратилась в визитную карточку.

Настроение окончательно испортилось.

— Отстань, — буркнул я имитанту, — не буду я играть в волейбол.

Куги не послушался и продолжал настырно тянуть меня за штанину. Тогда я раздраженно отшвырнул его ногой и направился к Борацци. Вот уж кто должен был знать о моих биочипах с самого начала, на то и медиколог. Куги, обиженно скуля, последовал за мной.

— Как коньячок? — поинтересовался я еще издали.

Борацци глубоко затянулся, пыхнул дымом и смущенно развел руками.

— А был ли он?.. — философски изрек Рустам.

— Ну и бог с ним, — махнул я рукой. — Экоранец оставить у вас?

— Насчет бога я уже говорил — это к Хорхе Чивету. — Борацци указал на играющих. — А что касается экоранца… Расстегните ворот комбинезона… Вот так. Теперь нажмите черную кнопочку на левой лямке. Через пару минут экоранец отсоединится от легочного респиратора, вы его снимете и оставите у себя в коттедже. У меня здесь не инвентарный склад.

— А…

— А когда кончится кислород, тогда принесете экоранец мне, и я выдам вам другой. Понятно?

— Исчерпывающе, — усмехнулся я.

По виду медиколога никак нельзя было сказать, что совсем недавно он в одиночку осушил бутылку коньяку. Рассуждал не только трезво, но и здраво. Разве что обычной подозрительности в тоне не присутствовало. Явный признак алкоголизма, когда человек только в подпитии чувствует себя нормально, а в трезвом состоянии его преследуют фобии.

— Да прекрати дергать за штанину! — раздраженно бросил я Куги.

Борацци посмотрел на кугуара, на меня, и в его глазах заиграли хитрые искорки.

— Обратите внимание, какой мяч красивый! — заметил он.

Я перевел взгляд на игроков в волейбол, затем с подозрительностью посмотрел на Борацци. Куги не прекращал теребить штанину.

— Мяч как мяч, а что?

— Ни-че-го. Просто красивый.

Искорки в прищуренных глазах Борацци продолжали плясать. Несмотря на трезвость суждений, Борацци был крепко выпивши, а в этом случае не то что мяч, жаба покажется красавицей.

Я кивнул медикологу, отвернулся и зашагал к своему коттеджу, обходя игроков в волейбол по широкой дуге. Куги наконец-то оставил штанину в покое, забежал сбоку, но продолжал призывно повизгивать, приглашая присоединиться к игрокам.

В волейбол играли Марко Вичет, Хорхе Чивет, Эстасио Мугаджи, Энтони Холодков и Ютта. Играли, надо сказать, здорово — со времени моего появления на верхнем ярусе мяч до сих пор не коснулся земли, хотя Энтони Холодков, явно бравируя атлетической фигурой, часто тушевал, причем в большинстве случаев в сторону Ютты. Но мяч, как заколдованный, раз за разом взмывал в небо. В общем-то, у всех фигуры были на зависть мне — чувствовалось, что эти люди много времени уделяют спорту и прекрасно владеют телом, Эстасио даже не мешал разрядник, болтавшийся на поясе. Игра шла азартно, с веселыми выкриками, и казалось, что игроки не замечают ничего вокруг, но когда я поравнялся с ними, из круга отделилась Ютта и окликнула меня.

— Вольдемар, вы уже обедали?

Куги вприпрыжку побежал к ней.

— Когда бы я успел? — ответил я, показывая на горб экоранца за спиной.

Холодков, заметив меня, помрачнел лицом.

— Тогда — приглашаю, — сказала Ютта. — У меня сегодня сырники в сметане. Сама готовила.

В этот момент мяч оказался у Холодкова, он высоко выпрыгнул и со всей силы послал его в сторону Ютты. Мяч летел ей в затылок, и, учитывая его скорость и неожиданность удара, вполне мог сбить с ног, если бы рядом не оказался Куги. Он высоко подпрыгнул, поймал мяч пастью, но проглотить не успел. Треснула неяркая фиолетовая вспышка, мяч исчез, а имитант покатился по траве.

— Черт! — растерянно выругался Эстасио, хватаясь за разрядник. — Это же был фантом… Кто принес мяч?!

Все начали недоуменно переглядываться.

— Я… — побледнев, признался Марко Вичет. — Т-точнее, мяч лежал на т-траве… — заикаясь, объяснил он.

— Ничего себе поиграли… — покрутил головой Хорхе. — Будет, что вспомнить.

Одна Ютта сохранила невозмутимость. Она подошла ко мне и взяла под локоть.

— Так как, принимаете мое приглашение пообедать вместе?

— С удовольствием, — сказал я. — Только переоденусь, сниму экоранец и сразу приду.

Куги, жалобно скуля, подполз ко мне и принялся тереться о ноги.

— Что, брат, досталось? — потрепал я его за загривок. — Только не прикидывайся раненым и испуганным, ничего с тобой произойти не могло.

Поняв, что его уловку разгадали, кугуар подпрыгнул пружиной, но заглотить мою руку не успел. Не могу сказать, что изучил его повадки, но любимую — знал досконально и реагировал на нее почти рефлекторно.

— Но-но! — погрозил ему пальцем, затем повернулся к Ютте и сказал: — Извините, отойду на минутку…

Я освободился от ее руки и направился к Холодкову.

Энтони стоял в стороне и исподлобья смотрел на Ютту.

— В следующий раз, — тихо проговорил я, подойдя к нему вплотную, — набью морду.

Энтони пренебрежительно окинул меня взглядом.

— А чего тянуть, старичок? — скривил он губы. — Можешь и сейчас попробовать…

Недолго думая, я ударил. Резко и точно, так же подло, как он минуту назад послал мяч в голову Ютты. За спиной кто-то охнул, но больше никто не проронил и слова. Холодков сложился пополам, рухнул на землю и, не помышляя о драке, очумело замотал головой. Силу удара я рассчитал верно: нокаут был ни к чему, а вот нокдаун — в самый раз.

Я развернулся и при полном молчании присутствующих направился к своему коттеджу. Ютта догнала меня и снова взяла под руку.

— Удар айдзю, — сказала она. — Надо же, оказывается, вы опытный боец.

— Айдзю? — удивился я. — Этот удар так называется? А я думал — просто бью морду…

Ютта улыбнулась и промолчала. И я понял, что она поняла, что я понял.

Куги догнал нас и весело запрыгал впереди, то и дело оглядываясь на меня. А вот его я сразу не понял, когда он тянул меня за штанину. Думал, тянет, чтобы я принял участие в игре, а он намекал на мяч… Голубой, красивый…

Я приостановился и оглянулся. Борацци, развалясь, сидел на стуле и попыхивал трубкой. До него было далеко, но даже отсюда я разглядел, что медиколог смотрит мне вслед с саркастической улыбкой.

Глава 7

Ютта встретила меня на пороге в купальном халатике и с чалмой из полотенца на голове.

— Извините, душ принимала после волейбола, — сказала она, придерживая правой рукой чалму. — Проходите, садитесь, я сейчас.

Куги хотел проскользнуть мимо нас в холл, но я преградил ему путь ногой.

— Ты сырники не ешь, — заявил я и аккуратно, чтобы не очень обиделся, столкнул его с крыльца. — Подзаряжайся на солнышке.

Ютта пропустила меня в холл, усадила в кресло и исчезла в глубине комнат.

Я огляделся. Стандартный холл стандартного коттеджа со стандартной обстановкой, ничем не отличавшейся от обстановки моего коттеджа и коттеджа коммодора. И все же что-то неуловимое подсказывало, что здесь живет женщина. Быть может, впечатление навеивал все еще хранящийся на поверхности зрительной памяти образ Ютты в халатике… Нет, не только это. В холле ощущался тонкий запах духов. Женщины всегда остаются женщинами, где бы ни находились.

Далее все должно было пойти по известному сценарию женского обольщения — после приглашения на обед и встречи на пороге в халатике последуют долгое одевание и макияж с эффектным появлением в финале в чем-то сногосшибательно-обворожительном… Естественно, никаких сырников со сметаной не будет, а будут легкая закуска, шампанское, шоколад, фрукты. И все покатится по накатанной веками колее к элементарному сексу. Никого ни к чему не обязывающему, как повелось у работников Внеземелья.

Приготовившись к длительному ожиданию, я перевел взгляд на пустой угол за дверью, где у коммодора висела клетка с Аранеем, и попытался представить, что здесь могла бы разместить Ютта. Но ничего не получилось. Не столь близко ее знал, чтобы судить о личных пристрастиях и увлечениях. Если же исходить из известной мне куцей информации и предположений, основанных на первых днях общения, то в углу просто ничего не должно было быть. Как и у меня. Такие люди, как мы с ней, не имеют права на увлечения и недостатки, разве что они предписаны легендой.

Против ожидания, Ютта появилась минут через пять. В легком скромном платье, без макияжа, с расчесанными на пробор еще влажными волосами без какого-либо намека на изыск.

— О-о! — невольно изумившись, сказал я, оглядывая ее с головы до ног.

— Что — «О!»? — рассмеялась Ютта. — Не могу же я тратить время на макияж, когда мужчина голодный!

И все же в ее глазах промелькнуло нечто, что отнюдь не исключало известного продолжения.

Ютта быстренько сервировала стол и вынула из печи блюдо с запеченными в сметане сырниками. А вместо предполагаемого шампанского на столе появилась бутылка легкого десертного вина.

Положив мне на тарелку пару сырников, Ютта села напротив.

— Пробуйте, — предложила она.

Я отрезал кусочек, наколол вилкой и положил на язык.

— О-о! — притворно простонал я, закатив глаза.

— Других гласных вы не знаете? — спросила Ютта, беря и себе с блюда сырник. — Или в вашем лексиконе одни междометия?

Я рассмеялся.

— Действительно, очень вкусно, — честно признался я.

— А я думала, вы опять паясничаете.

— Было немного, — согласился я, — но что касается сырников, то они выше всяких похвал.

— Ах, вот даже как! — Она строго посмотрела мне в глаза. — Значит, первое «О!» в отношении меня…

— Ну, что вы, право! — рассмеялся я и замахал руками. — Тогда мое восклицание было абсолютно искренним! А немножко утрировал, когда положил в рот кусочек сырника. К сожалению, интонация вырвалась раньше, чем ощутил вкус.

— Ладно, — отмахнулась Ютта. — От вас, мужчин, все равно правды не добьешься. Все бы вам льстить… Налейте мне вина.

Я налил ей бокал, плеснул себе.

— За что пьем?

— А просто так, — пожала она плечами. — Под сырники.

Мы пригубили и принялись есть.

— Можно ещё? — попросил я, быстро расправившись со своей порцией.

— Ешьте, дорогой гость, ешьте! Наготовила много, что ж потом, выбрасывать? — подтрунила она.

— Умеете вы аппетит испортить, — парировал я, накладывая себе, вопреки реплике, три сырника.

— Н-да… — Ютта округлила глаза, глядя на мою порцию. — То-то у вас животик кругленький. Ох, и погоняю же я вас в бадминтон! И не отвертитесь — считайте это платой за обед.

Наш пустопорожний треп неуклонно приближался к флирту, и первый пробный шар бросил я.

— Может быть, разделим обязанности? Я буду поглощать сырники, а Энтони — играть с вами в бадминтон.

Ютта кисло поморщилась.

— И вы туда же… Не люблю юнцов, они считают женщину своей собственностью.

Все стало на свои места. Ютта, как и большинство работников Внеземелья, подолгу пребывающих в длительных командировках, воспринимала секс как естественную физиологическую потребность. И не более. А Холодков, кажется, хотел большего…

— Я давно так не считаю, — сказал я.

— Надеюсь. — Ютта заглянула мне в глаза. — Налейте еще вина.

— Предлагаю тост. — Я дополнил бокалы. — Давайте перейдем на «ты».

— На брудершафт?

— Зачем же! — рассмеялся я. — Целоваться жирными губами? Вы меня тогда десятой дорогой обходить будете!

— Договорились, — многозначительно кивнула она, приподняла бокал и выпила до дна.

Я последовал ее примеру и не стал уточнять, о чем именно договорились — перейти на «ты» или «обходить десятой дорогой».

— Как тебе прогулка по Мараукане? — спросила она, нарезая сырник в тарелке.

Вот оно! Не простой обед затеяла Ютта, и, возможно, отнюдь не ради того, о чем я подумал. Размечтался!

— Нормально… — сказал я. — Ничего особенного — сплошной пеносиликат. Как в застывшем, так и аморфном виде. Да еще сушь в горле.

— В катакомбы не спускался? Ничего интересного не нашел?

Вот те на! Гримуру с Ктесием некогда было следить за моими передвижениями по плато, зато другой наблюдатель объявился.

— Унылое зрелище эти катакомбы, — сказал я. — Темнота, пустота в комнатах… Стены от прикосновения осыпаются, того и гляди, свод обрушится. Но кое-что нашел. Не знаю, насколько это интересно.

Я полез в карман и выложил на стол волан с опаленными перьями.

Ни тени смущения не отразилось на лице Ютты. Она взяла в руку волан, повертела в руках, затем снова положила на стол.

— Тот самый? — спросила она ровным голосом.

Я промолчал.

— Где нашел? В катакомбах?

— Да.

— Что ж, этого следовало ожидать… — задумчиво протянула Ютта.

— Чего — ожидать? — изумился я.

Ютта наконец посмотрела мне в глаза.

— Слушай, Вольдемар, зачем это тебе нужно? Ты — планетолог, а это всего лишь неоформившиеся догадки о ксенологической сущности фантомов.

— Зачем нужно? — Я изобразил на лице крайнюю степень недоумения. — А зачем маршрутный сценарист Эстасио Мугаджи гоняется за фантомами с разрядником? Элементарное человеческое любопытство, которое не зависит от профессии. Кстати, — пошел я напролом, — зачем ты меня обманула, сказав, что это был пепел волана?

— Затем, чтобы не вызывать лишнего ажиотажа. Те крохи пепла, что предоставил мне Эстасио, можно интерпретировать как угодно. Биосиликатная структура выгорела настолько, что практически полностью превратилась в песок. — Ютта поморщилась. — Слушай, неужели нет более интересных тем? Давай я включу музыку…

Объяснение было приемлемым, хотя я в него и не поверил. Однако продолжать расспросы не стал — все равно большего от Ютты не добиться.

Далее все покатилось по естественному сценарию, когда мужчина и женщина остаются наедине. Легкая музыка, легкое вино, легкий флирт и обычный секс. Не столько для удовольствия, как для разрядки организма. Героический аскетизм первопроходцев давно канул в Лету…

Оставаться ночевать я не стал, хотя Ютта и предлагала — ей не нравилось спать в одиночестве. Давно убедился, не стоит потакать женщине, иначе можно привязаться, а выглядеть в глазах коллег, как Энтони Холодков, я не хотел. К тому же дома ждали дела.

Вернувшись в свой коттедж, я выпил кофе, чтобы перебороть навалившуюся сонливость, запер Куги в спальне, а сам уединился в лаборатории и спросил секретаря, не посещал ли кто коттедж в мое отсутствие. Получив заведомо известный отрицательный ответ, я отключил все рецепторы секретаря и проверил по своим независимым источникам, сканирующим движение и звук. Странно, но и они выдали отрицательный результат, а эти данные подделать не мог бы даже я. Неужели ошибся в предположениях насчет Гримура и Ктесия, или они оказались умнее, чем я думал, и не стали копаться в моих вещах? Зачем тогда было посылать меня на поверхность Марауканы?

Включив ассист, я связался с трансформером. Как и предполагал, половина кристаллов трансформера бесследно исчезла в раструбе пылесоса биокибера-уборщика, но с оставшейся части ассист за пятнадцать секунд извлек записанную звуковую информацию. После этого я установил частотно-волновую блокаду, и ассист минут пять перерабатывал информацию, прессуя речь и отсекая лишние шумы.

В конце концов на экране загорелась краткая информационная сводка, больше похожая на распорядок дня:

05.12–05.28. Шум пылесоса, шаги биокибера, топот Аранея в клетке.

07.20–07.41. Физзарядка Гримура, невнятное бормотание.

07.41–08.03. Водные процедуры, невнятное бормотание.

08.03–08.36. Кормление Аранея, пересвист.

08.38–08.58. Завтрак.

09.00–09.36. Селекторное совещание.

09.37–09.48. Обсуждение с Ктесием плана работ.

09.49–10.51. Работа в лаборатории.

10.52–11.20. Приход Ктесия, разговор на отвлеченные темы.

11.21–12.00. Уход Ктесия, работа в лаборатории.

12.01–13.00. Кормление Аранея, пересвист, обед.

13.00–14.21. Работа в лаборатории.

14.22–14.28. Селекторный разговор с Мшински на повышенных тонах.

14.29–16.11. Работа в лаборатории.

16.12–16.29. Совместный доклад Нолано и Мугаджи о маршрутной разметке подвесных дорог.

16.30–17.00. Обсуждение с Ктесием результатов работ.

17.01–17.22. Кормление Аранея, пересвист.

17.23. — Уход Гримура из коттеджа.

Сводка лишний раз подтверждала скрупулезность коммодора в работе, кроме того, из нее было видно, что в момент моего нахождения на поверхности Марауканы он коттеджа не покидал. Правда, не совсем понятно, что собой означает «работа в лаборатории», когда основными функциями коммодора являются надзорные, но по этому поводу можно только гадать, поскольку я, опасаясь, что трансформер могут обнаружить, отключил визуальное наблюдение.

Часть позиций (уборку помещений биокибером, непонятную работу в лаборатории) я прослушивать не стал, поскольку они не содержали речевых характеристик, остальные прокрутил, но не все до конца. Невнятным бормотанием во время физзарядки и водных процедур оказалось чрезвычайно немузыкальное пение, причем весьма заунывное. Запись селекторного совещания я также опустил, так как принимал в нем участие, докладывая о своих исследованиях. Разговор с экзоархеологом Леонорой Мшински интереса не представлял, поскольку содержал уже известное мне требование о приостановлении работ. Кстати, Гримур оказался более толерантным руководителем, чем Ктесий, к тому же сразу нашел выход из положения, предложив Леоноре задуматься над дилеммой: если работы по созданию туристического комплекса на Мараукане будут законсервированы, то Майлетский Ксеноисторический Центр никогда не изыщет средств для самостоятельной экспедиции, а вот если Мараукана станет туристической Меккой, тогда фирма «Млечный Путь», согласно закону об охране археологических памятников Галактического Союза, будет обязана содержать на Мараукане постоянную миссию экзоархеологов.

Сухой доклад о маршрутной разметке подвесных дорог и обсуждение с Ктесием результатов сегодняшних работ также не содержали полезной информации. Пожалуй, только две позиции представляли для меня интерес: утреннее обсуждение Плана работ и разговор с координатором на отвлеченные темы.

Во время обсуждения плана работ Гримур, узнав, что на сегодня у планетолога нет загрузки, порекомендовал Ктесию направить меня на поверхность для контроля биокиберов, развертывающих строительство турбазы. Так что я оказался прав, угадав, кому принадлежит инициатива по отправке меня на поверхность Марауканы. Вместе с тем прав только наполовину. Удивительно, но факт, — Ктесий попытался переубедить коммодора не загружать меня бесполезной работой, однако Гримур своего распоряжения не отменил. А вот их разговор «на отвлеченные темы» я прослушал дважды. Странный это был разговор за журнальным столиком в холле, где коммодор и координатор пили любимый ими аристонский кофе.

Гримур. …Вчера поздним вечером ко мне заявился планетолог и потребовал объяснений, зачем я выпускаю на прогулку опасного хищника.

Ктесий (поперхнувшись). К-как?!

Гримур. А вот так.

Ктесий. А ты что, действительно выпускаешь Аранея на прогулку?

Гримур. Он у меня не спрашивает. Сам иногда выходит.

Ктесий. Как? Клетка вроде бы цельная?

Гримур. Спроси что-нибудь полегче.

Ктесий. М-да… И в этот вечер он тоже вышел «погулять»?

Гримур. В том-то и дело, что нет.

Ктесий. Откуда же тогда Астаханов…

Гримур. Не знаю! Араней сидел в клетке, и я показал его планетологу.

Ктесий. И как отреагировал Астаханов?

Гримур (с сомнением в голосе). Вроде бы поверил… Хотя мне показалось, что его страх и возмущение были наиграны.

Ктесий. Ты все-таки подозреваешь в нем агента СГБ?

Гримур. В подобных проектах агент СГБ обязательно присутствует. Обнаружение установок марауканцев и овладение их технологиями однозначно приведет к гигантскому скачку в области глобального воздействия на Пространство. Поэтому озабоченность надзорных служб Галактического Союза вполне естественна — эти знания не должны попасть в нечистоплотные руки.

Ктесий (фыркнув). Мы с тобой уже обсуждали этот вариант. Судя по масштабам катаклизмов, установки марауканцев должны иметь циклопические размеры и находиться где-то в толще планеты. Тайком овладеть ими — нереальная задача.

Гримур. Тайком, в открытую… Не наше это дело, пусть по поводу установок марауканцев головы болят в службе галактической безопасности.

Ктесий. Нас-то каким боком это касается?

Гримур (неуверенно). Н-не знаю… Предчувствие какое-то смутное…

(На некоторое время в холле воцарилось молчание. Подозреваю, что в этот момент Гримур с Ктесием смотрели на клетку с Аранеем, а он на них.)

Ктесий. Единственное, что не вызывает содрогания, это глаза. Я бы долго с ним не вытерпел.

Гримур. Порой и у меня возникают мысли бросить все к чертовой матери, когда нахожусь далеко от Аранея. Но это уже невозможно. Все-таки сто тридцать лет… Да и тебе кое-что перепадает.

Ктесий (раздраженно). Ага! Облысел совсем, голова как бильярдный шар!

Гримур (с иронией). А все думают — ты ее бреешь… Какой у тебя возраст по представительскому досье? Сорок один год? Такими лысыми в этом возрасте не бывают.

Ктесий (после некоторого молчания). Значит, ты считаешь, что Астаханов…

Гримур. Скорее всего. Эта его странная высотобоязнь… Любой нормальный человек давно бы скорректировал свой вестибулярный аппарат.

Ктесий (желчно). Как я бы избавился от своей лысины, а ты — от своей козлоногости!

Гримур. Вот только с нами сравнивать не надо! А потом… Да черт с ним, агент он или не агент. Нам-то какое до этого дело? Его проблемы нас не касаются. Как и наши — его. Кстати, помнишь, я тебе показывал странную схему, непонятным образом выплывающую на моем дисплее? Знаешь, что это такое? Схема марауканских катакомб под Пирамидой.

Ктесий. Даже так? И каким образом…

Гримур. Астаханов, когда отчитывался в своих исследованиях, сбросил моему секретарю результаты сканирования грунта. Пространственное расположение катакомб один к одному совпадает со схемой.

Ктесий. А что означает зеленая пометка?

Гримур. Тебя это очень интересует? Уж извини, но при сканировании грунта пометки не проявились. И лучше будет, чтобы мы о них ничего не знали. Именно это является делом агента СГБ, кем бы он ни оказался — Астахановым или еще кем-то, — а нам в его глазах лучше не светиться.

Ктесий (вздохнув). Наверное, ты прав…

Гримур. Не наверное, а точно.

Ктесий. Убедил. Спасибо за кофе, пойду. Вечером заглянешь ко мне?

Гримур. Обязательно.

Моя первоначальная версия рассыпалась, как карточный домик. Некоторые карты еще оставались стоять, но они были отнюдь не козырными и вот-вот должны были упасть от дуновения пока отсутствующих фактов. В то, что передо мной разыгрывался спектакль, я не верил, да и биочипы показывали весьма высокую степень правдивости разговора. Была у коммодора с координатором своя тайна, но, похоже, она не имела никакого отношения к моей проблеме. Что-то вроде тайны личности, однако я не имел права ничего сбрасывать со счетов. Откуда, например, появилась детальная схема катакомб, да еще со странной пометкой? Кому она нужна, и что за этим стоит?

Я еще раз прокрутил в голове разговор Гримура с Ктесием и ввел в ассист задачу разобраться, что собой представляет пересвист коммодора с Аранеем — «птичий язык», содержащий лишь эмоциональный фон, либо же хорошо развитое сильбо.[2] И если это сильбо, то желательно предоставить перевод.

Ассист сделал выборку пересвиста из записанной трансформером сводки и запросил двенадцать часов для анализа. Дав «добро», я закрыл крышку ассиста, снял частотно-волновую блокаду и включил секретаря. Затем надолго задумался, перебирая в голове все факты сегодняшнего дня и пытаясь выложить из разрозненных кусочков мозаичное полотно. Естественно, цельная картина не вырисовывалась, но некоторые фрагменты все же начинали просматриваться.

— Свяжи меня с Марко Вичетом, — попросил я секретаря.

Несмотря на поздний час, биомеханик не спал и отозвался на вызов. Экран загорелся, и я увидел Марко, сидящего в лаборатории за препараторским столом с лазерным скальпелем в руках и надвинутым на глаза оптическим забралом. На столике перед Марко лежал подергивающийся сегмент какого-то биомеханического устройства

— Не помешал? — корректно поинтересовался я.

— А как по-вашему? — буркнул он.

— Извините, тогда я свяжусь с вами утром.

— Нет-нет… — Марко неожиданно стушевался, отодвинулся от столика, отложил скальпель и поднял с глаз забрало. — Что вы хотели?

— Мне нужен биокибер для сбора образцов с поверхности, — сказал я.

— Сейчас?! — изумился он, глянув на часы. — Помилуйте, поздняя ночь…

— А завтра утром?

— Утром будет утро… — Марко неопределенно покрутил головой. — Постараюсь. Чем его снабдить?

— Плазменным резаком, контейнерами для сбора образцов… В общем, стандартным набором геолога.

— Понятно. Какую программу вложить?

— Тоже стандартную.

— Вы знаете, что в условиях работы на Мараукане из стандартных программ геологов-андроидов изъят раздел свободного поиска?

— Я в курсе. Чтобы он невзначай не отпилил в качестве пробы кусочек от какой-нибудь археологической ценности.

— Вас это устраивает?

— Вполне.

— Тогда ждите биокибера завтра утром, — кивнул биомеханик. — У вас еще что-то ко мне?

— Это все. Спасибо.

— Не за что. — Марко опустил на глаза забрало и наклонился над подергивающимся сегментом. — Спокойной ночи… — пробормотал он, с головой уйдя в работу.

— Взаимно, — сказал я и отключился. Однако пожелание Марко впрок не пошло.

Недавнюю сонливость как ветром сдуло, и кофе здесь был ни при чем — в голове назойливо крутился разговор коммодора с координатором работ. Я бесцельно прошелся по лаборатории, заглянул в спальню. Куги приподнял голову, недовольно заворчал, но, уловив мое состояние, шлепнулся с кровати на пол и гусеницей пополз ко мне. Не любил он ночью тратить энергию, поэтому и выглядел хмурым и вялым. В конце концов его создавали как подушку для сна…

Мы вышли на крыльцо. Марауканская ночь опустилась на платформу, и светящиеся окна в коттеджах вызывали в душе странный, бередящий душу диссонанс нереальности происходящего. Не могло на мертвой планете что-то светиться, поэтому свет в окнах выглядел столь же мистически, как огни Святого Эльма на кладбище.

В окнах коттеджа Марко Вичета свет не горел, хотя я только что разговаривал с ним и видел, что он увлеченно работает — по всей видимости, опустил на окна светонепроницаемые жалюзи. Зато из всех окон коттеджа Мари Нолано струился странный голубоватый свет — уж и не знаю, в какую голографическую игру можно играть, чтобы задействовать площадь всего дома. А коттедж Ютты был полностью погружен в темноту, но мне почему-то подумалось, что она не спит, а на окнах опущены такие же светонепроницаемые жалюзи, как и у Марко Вичета.

К Ютте я не пошел. Отключив высотобоязнь, прошагал к краю платформы и сел, свесив ноги в темноту. Куги приплелся ко мне, тяжело вздохнул и, улегшись рядом, положил голову на колени. Вот уж кого не волновал вопрос высотобоязни — он и понятия не имел, что это такое.

Внизу раскинулось море мрака, над головой — чужое звездное небо, и хотя все, что могло напоминать Землю, осталось в темноте за спиной, в душе тлело щемящее ощущение чего-то близкого и родного, будто я сидел не на краю исследовательской платформы, зависшей над поверхностью мертвой планеты, а находился на безлюдном высокогорье на Земле под знакомыми созвездиями и прибыл сюда после очень длительной звездной командировки. И усилившийся в ночи рокот марауканского прибоя казался настолько родным, что только теперь понималось, как его не хватало на чужбине.

Однако, как я ни пытался развеяться, чтобы мозг отдохнул, где-то на периферии сознания продолжался анализ разговора коммодора с координатором. Не интересовали их установки марауканцев, а именно эти установки, по предположению аналитического отдела, являлись отправной точкой моего расследования. Была у Гримура с Ктесием своя тайна, причем настолько несуразная, что нормальный человек в нее не мог бы поверить. Исходя из тех обрывочных данных, которые промелькнули в разговоре, следовало понимать, что Араней является своеобразным талисманом Гримура, якобы дарующим ему долголетие. Чушь несусветная. Но я почему-то в это верил. И ничуть не завидовал.

Глава 8

Проснувшись утром, я выпустил на прогулку Куги, заказал секретарю завтрак и уже собирался направиться в душевую, как прибыл биокибер-геолог. О четырех ногах, что позволяло ему оперативно проводить бурение и долбить шурфы, с многочисленными щупальцами с зацепами и присосками для лазания по скалам, увешанный пробоотборниками и контейнерами для сбора образцов. Критическим взглядом окинув несуразную фигуру биокибера, я приказал ему ждать и пошел в душевую. Но и приняв душ, не стал давать задание, а сел завтракать. Следовало хорошо все обдумать и загрузить биокибера массой бесполезной работы, среди которой будет и отбор интересующих меня образцов.

Попивая какао с гренками, я продумал ход работ и, закончив завтрак, создал над столом объемную карту окрестностей Пирамиды. За прошедшие сутки панорама под платформой кардинально изменилась — строители очистили вершину базальтовой плиты от пеносиликата, возвели фундамент туристической базы и кое-где вдоль разлома начали ставить опорные мачты подвесной дороги.

— Подойди сюда, — приказал я биокиберу.

Он приблизился, повел фотоэлементами по карте.

— Возьмешь образцы базальта здесь, здесь и здесь, — указал я на карте. — Затем пройдешь вдоль разлома, отберешь пробы тут и тут, отметишь все осыпи. Здесь свернешь к Пирамиде вдоль разметки будущей подвесной дороги и на пути отметишь все засыпанные пеносиликатной пылью древние разломы. У основания Пирамиды возьмешь пробы тут и тут. Затем… — Я свернул карту и вместо нее развернул схему катакомб. — Спустишься в катакомбы, возьмешь пробы с потолка и стен в этой комнате. В этой комнате отколешь образец с основания постамента, а в этой, — я указал на комнату, помеченную зеленой точкой, — подберешь с пола все неидентифицируемые предметы. Контейнеры промаркируешь, составишь описание, где и когда взят образец, и доставишь сюда. Задание понятно?

— Да.

— Тогда идем. Отправишься на поверхность лифтом из коттеджа, таким же образом и вернешься.

Проводив биокибера к лифту, я пошел в лабораторию. До селекторного совещания оставалось полчаса, а я должен был еще кое-что сделать. Но именно тут меня поджидал неприятный сюрприз.

Ассист зациклился. Причем настолько основательно, что не отзывался ни на какие команды — ни на голосовые, ни на тактильные. На экране с секундным интервалом попеременно вспыхивали две страницы, показывающие то пилообразную запись амплитуды свиста Аранея, то буквенную абракадабру первичной обработки сильбо. Судя по абсолютной белиберде текстовой расшифровки, анализ свиста Аранея зациклился в самом начале.

Такого просто не могло быть! Приложив недюжинные усилия, ассист можно разбить, вывести из строя, но чтобы он зациклился… Дилемма о Буридановом осле канула в Лету еще при зарождении биоэлектронной техники и осталась только в азах логики и схоластики. Как самый распоследний во всех смыслах осел не сдохнет от голода между двумя копнами сена, так и биоэлектронная техника никогда не зациклится на проблеме выбора.

Полчаса я пытался вывести ассист из состояния ступора, но все мои потуги ни к чему не привели. Даже выключить ассист не получалось. Квазиэлектронное сознание ассиста обратилось внутрь себя и теперь самозабвенно играло в чет-нечет, выбирая между человеческой речью и сильбо Аранея и не зная, что предпочесть. Слышал я, что иногда сознание квазиэлектронных устройств «сходило с ума», но, поскольку такое случалось чрезвычайно редко, гораздо реже, чем люди теряли рассудок, никогда не думал, что стану свидетелем подобного «сумасшествия». Впредь придется рассчитывать только на свою голову да на биочипы. А трансформер, оставленный мною в коттедже коммодора, похоже, потерян для меня навсегда.

Секретарь сообщил, что до начала совещания осталось пять минут, и я, тяжело вздохнув, закрыл ассист, отодвинул в сторону и включился в селекторную сеть.

В этот раз оперативное совещание протекало в конструктивном рабочем режиме без амбициозных высказываний и словесных перепалок. Вокруг виртуального стола в своих голографических отображениях собрались почти все члены «Проекта „М“», не было только Ютты. Мрачно сидящий Холодков с распухшим носом коротко доложил, что, по предварительным данным, вероятность возникновения очередного разлома в районе Пирамиды чрезвычайно мала, но для окончательного заключения ему понадобится две недели. Лю Джун начал было расписывать проектные характеристики будущего туристического комплекса, но Ктесий его оборвал, заметив, что архитектурные достоинства возводимых сооружений — личное дело фирмы „Млечный Путь“ и ее дизайнера, а его в данный момент интересуют сроки строительства. Лю Джун заверил, что все идет по плану, и если не возникнут непредвиденные обстоятельства, то строительство туристической базы завершится через восемь дней. Приблизительно еще столько же времени займет прокладка подвесных дорог. Очередь докладываться перешла ко мне, и я, памятуя о навязанной мне вчера нелепой инспекции биокиберов-строителей, в пространной форме изложил план геологических исследований района на ближайшую неделю, не преминув упомянуть, что уже послал биокибера для сбора образцов. Далее экзоархеологи изложили план сегодняшних полевых работ, ни словом не обмолвившись о вчерашнем требовании по консервации строительства. Видимо, к всеобщему удовольствию, решили дилемму Гримура в пользу постоянного присутствия на Мараукане специалистов Майлетского Ксеноисторического Центра при туристическом комплексе. В конце совещания медиколог и биомеханик заявили, что у них проблем нет. Когда же Ктесий попытался выяснить, чем конкретно в данный момент занимается Борацци, тот резонно заметил, что в древности падишахи платили жалованье своим лекарям тогда, когда были здоровы, и прекращали платить во время болезни, поэтому и он будет докладывать на совещаниях только об экстраординарных случаях. Ктесий только развел руками и, пожелав всем отсутствия экстраординарных ситуаций, завершил совещание.

Честно говоря, если бы специалист услышал изложение моего плана работ, меня бы уволили, поскольку составление геологической карты района на девяносто процентов происходит без участия планетолога — вся его работа заключается в закладке в аппаратуру вводных данных. Что я сделал еще позавчера, и карта района уже находилась в памяти секретаря. Однако если начальство считает, что планетолог бьет баклуши и его надо направлять на любую, в том числе и бессмысленную, работу, то я приложу максимум усилий, чтобы этого избежать. Не первый раз сталкиваюсь с руководителями, которые полагают, что, если подчиненный думает, значит, он бездельничает.

Снова пододвинув к себе ассист, я открыл его и попытался разобраться в текстовом фрагменте, но из-за постоянного мигания экрана ничего не получилось. Пришлось отснять изображение и распечатать на листе бумаги.

вдыаоцушкшукмьцуфщкторвунгнгнгурттшузх

зеркалойхмоалыцшзцрянааюлогшзчернотыузщ

щзсстоугшрпнйзввъэхьслоагшиятаюпюуклшгр

тжыошкмгвардшкзраорргспыфлкмьджылокш

Пару раз прочитав бессмысленный набор букв, я отодвинул листок в сторону, но в это время неожиданно получил подсказку от одного из биочипов.

…зеркало……черноты……слоаг……спыфл…

Я снова обратился к тексту и нашел в нем подмеченные биочипом слова. «Зеркало» и «черноты» еще были понятны, но при чем здесь «слоаг» и «спыфл»? Почему, скажем, не «торвун», «моаль» или «гвард»?

Биочип не ответил, как не ответил и на вопрос: не являются ли «зеркало» и «черноты» случайным буквосочетанием. Вместо этого я получил странное резюме, что слова выбраны по наитию. Меня покоробило. Не хватало, чтобы вживленные биочипы обладали сознанием — того и гляди, начнут делить между собой мое тело!

Я повертел листок в руках, а затем, повинуясь уже собственному наитию, сжег его. Хотя, если честно признаться, какое там «наитие»! Обыкновенная предосторожность.

— Соедини с коттеджем Ютты Бригит, — попросил секретаря.

— В настоящий момент ее нет дома. Но вам есть устное сообщение.

— Озвучь.

— Привет, Вольдемар, — раздался голос Ютты. — Сейчас раннее утро. Улетаю в район фторсиликонового моря — там обнаружился любопытный феномен. Буду вечером. До встречи!

М-да… Ясно, почему ее не было на селекторном совещании… Но почему я ничего не слышал о феномене фторсиликонового моря и никто о нем на совещании не обмолвился?

— Почему сразу не представил сообщение? — рассердился я.

— Таково требование адресата, — объяснил секретарь. — Озвучить только в случае запроса.

Хоть это понятно — похоже, Ютта из тех натур, которые предпочитают, чтобы мужчины зависели от них, а не наоборот, и, когда такая зависимость становится явной, без сожаления прекращают отношения. Тоже своего рода проявление собственника — когда очередной «экспонат» оказывается в коллекции, начинается поиск следующего.

— Ответ будет? — спросил секретарь.

— Нет. — Мне отнюдь не хотелось оказаться в положении Холодкова. — Что там обнаружилось у фторсиликонового моря?

— Сведений об обнаружении чего-либо вблизи фторсиликонового моря не имеется.

— Не понял?! — удивился я. — А как же сообщение о феномене?

— Это феномен самого моря.

— Слушай, не умничай! — взорвался я.

— Тогда ставьте вопросы правильно, — обиделся секретарь. — Вы спросили, что обнаружилось у фторсиликонового моря, и я дал объективный ответ на конкретный вопрос.

— Буквоед… — пробурчал я. — Хорошо. Что собой представляет феномен фторсиликонового моря?

— Установлено, что амплитуда волн не зависит от их высоты и силы ветра и является постоянной величиной.

Я остолбенел. Любопытное явление с точки зрения физики колебаний, но, в общем, не более того. Однако именно на него вчера утром ссылался медиколог, когда отпустил едкое замечание о целесообразности моей инспекции биокиберов-строителей.

— Когда и кем был установлен этот феномен? — осторожно поинтересовался я.

— О феномене сообщила вчера вечером в двадцать один час шесть минут Ютта Бригит. Феномен установлен в ходе обработки данных, полученных с автоматического зонда, посланного к фторсиликоновому морю четыре дня назад.

Выходит, я был прав, когда смотрел вчера вечером на окна коттеджа Ютты — не спала она. Но Борацци каков, а?! Алкоголика из себя разыгрывает, а о его пристрастии к спиртному в представительском досье ни строчки нет. И если учесть, что вчера он был единственным, кто знал, что собой представляет волейбольный мяч…

— Предоставить данные по феномену? — спросил секретарь.

— Нет, спасибо.

Я встал из-за стола. Вот если бы он предоставил дополнительные данные по медикологу… Но в его памяти ничего, кроме известного мне назубок представительского досье Борацци, не имелось.

Выйдя в холл, я достал из бара бутылку ординарной водки, сунул в карман и направился к выходу.

— Сообщишь, когда вернется биокибер-геолог, — приказал я.

— Хорошо.

— Где бы я ни находился.

— Хорошо.

Когда я вышел на крыльцо, мне показалось, что на платформу началось нашествие фантомов — центр зеленого поля между коттеджами занимал призрачный замок готического стиля с островерхими башнями. Замок дрожал в воздухе, то одна, то другая башня вдруг оплывала, но тут же на ее месте вырастала новая, другой конфигурации. Не замок, а этакая градостроительная гидра с отрастающими башнями-головами.

Куги сидел на крыльце и спокойно наблюдал за фата-морганой. При моем появлении он покосился на меня и снова уставился на призрачный замок. Будь это действительно нашествие фантомов, Куги бы уже метался внутри призрачного замка, разрывая его на части.

Я внимательно всмотрелся в фата-моргану и сквозь прозрачные стены замка на лужайке у одного из коттеджей увидел сидящих в креслах Хорхе Чивета и Лю Джуна. Архитектор и дизайнер моделировали проект туристической базы.

— Подойдем ближе, посмотрим? — предложил я кугуару, спускаясь с крыльца.

Куги шумно вздохнул и нехотя скатился вслед за мной по ступенькам. Насмотрелся он на искусственную фата-моргану до чертиков, вот если бы я предложил поиграть…

По широкой дуге я обошел голографическую турбазу и подошел к Чивету и Джуну.

— Доброе утро!

— Здравствуйте, — поздоровался Джун, а Чивет лишь рассеянно кивнул, перебирая пальцами по лежащей на коленях клавиатуре. Очередная башня рухнула, и вместо нее выросла новая.

— Не помешаю?

Чивет никак не отреагировал, а Лю Джун неопределенно повел плечами. Свежо было в его памяти воспоминание о расческе в супе, но, как интеллигентный человек, он не смог напрямую отказать.

Я обошел их и стал за спинками кресел, чтобы видеть одновременно дисплей на коленях Чивета и голографическое изображение туристической базы. Куги пристроился шагах в двух от нас на солнышке.

— Вы опять за свое, — покачал головой Лю Джун, заглядывая на дисплей. — Не путайте храм с увеселительным заведением.

— О боге нигде не зазорно вспоминать, — пробурчал Чивет. — Я не знаю верующего, который бы снимал нательный крест в публичном доме.

— А я не знаю верующих, которые бы позволили себе совокупляться в храме, — парировал Лю Джун. — В христианском, конечно… Что это за башня? Вы бы туда еще колокол подвесили.

— Да?

Чивет оторвался от клавиатуры и в упор посмотрел в глаза Лю Джуну.

— Ни в коем случае! — ужаснулся дизайнер. — Уберите башню! Мы строим туристический комплекс, а не церковь. Здесь будут останавливаться туристы различных рас, различных вероисповеданий, в том числе и неземных!

— И даже атеисты, — добавил я.

— Да! — с благодарностью оглянулся на меня Лю Джун. — Вольдемар, хоть вы ему объясните… — Тут он, вероятно, вспомнил мою вчерашнюю интерпретацию находки экзоархеологов, и его передернуло. — Только без инсинуаций, пожалуйста.

— С удовольствием, — сказал я, игнорируя последнее замечание. — Я бы на этой башне повесил не колокол, а клетку с пауком из холла Сильвера. А на заднем плане поставил бы черное зеркало…

Лю Джун с недоумением уставился на меня, а Чивет выпрямился, повернулся ко мне лицом и ожег взглядом.

— Сатанист! — проронил он с чувством.

— Не надо на меня навешивать ярлыки вашей религии, Хорхе. Атеизм подразумевает неверие не только в бога, но и в черта.

— Вольдемар… — укоризненно покачал головой Лю Джун.

— Понимаю, — кивнул я. — Не буду мешать. До свидания.

Я развернулся и зашагал к коттеджу Борацци.

— Куги, идем. Ты хоть и не атеист, но тоже неверующий. Не наше дело вмешиваться в теологические диспуты.

Кугуар сорвался с места и запрыгал за мной.

Не получился у меня тест — упоминание «черного зеркала» вызвало у Чивета и Джуна слишком многозначную реакцию, которую можно было трактовать как угодно. Быть может, следовало сказать «зеркало черноты»? И добавить «слоаг» и «спыфл»? Боюсь, тогда бы Хорхе не только обозвал меня сатанистом, но мог и по этому самому «спыфлу» врезать… Ни по «спыфлу», ни по морде получать не хотелось.

Медиколог долго не открывал — то ли работал, то ли спал, то ли прятал что-то, как Гримур своего паука. Но наконец-таки появился на пороге. Хмурый, с осунувшимся лицом и недовольным взглядом.

— Доброе утро, Рустам! — сказал я, широко улыбаясь.

— Вы уверены? — спросил он, с подозрительностью осматривая меня сверху донизу. Затем переступил порог и глянул на небо. — Гм… Действительно доброе… Но оно здесь всегда такое. — Он снова повернулся ко мне. — Что в этот раз надо? Медицинская помощь?

— Какой вы неприветливый, — покачал я головой. — А просто так зайти нельзя?

Борацци вновь с подозрительностью посмотрел на меня, прошелся по комбинезону взглядом и задержал его на оттопыривающемся надколенном кармане.

— Для просто так надо пропуск иметь… — пробурчал он, не отрывая взгляд от моего кармана.

— Такой подойдет?

Я вынул бутылку водки.

— Это другое дело! — воспрянул духом Борацци, отбирая бутылку. — Прошу! — Он пропустил меня в дверь и выставил ногу перед Куги. — А тебе вход заказан! С предателями не пью.

— Он тоже, — попытался я защитить имитанта.

— Что — тоже? Я его не предавал!

— Я имел в виду — не пьет

— Ага. И не курит. И девки его не интересуют. — Борацци захлопнул дверь перед носом кугуара. — Короче, нам неровня. Сюда! — театральным жестом с бутылкой в руке указал он на диван возле бара в противоположном конце холла.

Шагнув к дивану, я непроизвольно оглянулся на угол за дверью. Естественно, никакой клетки с пауком там не было, как не было ничего и в прошлый раз. Впрочем, в прошлое посещение медиколога я по углам не заглядывал… Интересно, чем занимался Борацци, что так долго не открывал? Работы у него сейчас вроде нет — все живы, здоровы… С другой стороны, учитывая специфичность хандры медиколога, вряд ли он предполагал, что к нему стучатся с бутылкой водки

— Присаживайтесь, гость дорогой! — суетился вокруг столика Борацци. — Вы завтракали?

— Да.

— Значит, легкую закуску… Многие предпочитают под водочку соленые огурчики, грибочки, а я — маринованный кронгийский папоротник. Не пробовали?

— Не приходилось.

— Многое потеряли. Под него цистерну водки можно выпить.

— Так уж и цистерну?

— Я же не утверждаю, что в течение дня, — хитровато улыбнулся медиколог.

— Мне столько за жизнь не выпить… — вздохнул я.

— Не прибедняйтесь!

На столике появились рюмки, блюдца, минеральная вода, затем, после минутной паузы, Борацци вынул из окошка бара блюдо с заказанным маринованным кронгийским папоротником. Вряд ли натуральным, скорее всего, синтезированным. Как вчерашние творог и сметана в сырниках Ютты. Кроме темно-зеленого цвета, кронгийский папоротник ничем не напоминал своего земного растительного тезку. Вполне возможно, что он и не относился к растительному миру, но по нарезанным толстым ломтям с фиолетовыми прожилками невозможно было определить его первоначальный вид. Как по Куги никогда не скажешь, от кого он получил название вида.

Борацци сел напротив, взял в руки бутылку, ознакомился с наклейкой.

— «Отборная, касторийская», — прочитал вслух. — М-да… Синтетика. Вчера был натуральный продукт… — с сожалением протянул он. — И почему в кухонных синтезаторах запрограммирован запрет на производство спиртных напитков? Думаю, не хуже этой отборной были бы.

Я деликатно развел руками. Не будь такого запрета, Борацци, определенно, ушел бы в запой.

— Первую — по полной.

Он откупорил бутылку, налил в рюмки. Странно, лицо медиколога выражало страстное желание выпить, но рука была твердой, не дрожала.

— За что выпьем? — спросил я, поднимая рюмку.

— За что? — удивился Борацци, с трудом удержав руку у рта, но тут же нашелся: — Дежурный тост медикологов: за жизнь. Как самую неотвратимую смертельную болезнь. Ибо, чем дольше живешь, тем меньше остается.

И выпил залпом.

— Вам, медикологам, виднее, — сказал я, пригубил водку и отставил рюмку. Только сейчас понял, что реплика: «первую — по полной» — и была тостом.

— Закусывайте, — предложил Борацци.

Я взял ломтик кронгийского папоротника, попробовал. По вкусу он напоминал квашеную морковь, только более пряную.

— Неплохо, — похвалил я, хотя под водку предпочел бы традиционные грибочки.

— Не неплохо, а замечательно! По второй?

Не дожидаясь ответа, Борацци налил себе, капнул в мою почти полную рюмку, не упрекнув, что я не выпил. Похоже, даже обрадовался, что ему больше достается.

Я иронично поджал губы.

— А теперь что — за смерть?

— Для того чтобы пить, достаточно одного тоста, — резонно возразил он. — Прозит…

Он поднял рюмку и снова выпил. Я опять лишь пригубил. Пил, надо понимать, Борацци не только без тостов, но и в одиночку. Преимущественно.

— В окно не выглядывали?

— А что там нового? — Он равнодушно пожал плечами. — На этой планете пейзаж настолько стабилен, что впору удавиться.

— Архитектор с дизайнером воздушные замки строят.

— А… Колокольни да часовни… Так и подмывает ради смеха запараллелить голографический блок и возвести на макете парочку минаретов.

Я хмыкнул. Рисовался медиколог своим равнодушием. Был он в курсе всего, что происходит на платформе.

— Вы что — воинствующий атеист?

— Нет. Закоренелый прагматик. Как и все медикологи. Слишком часто приходится копаться в человеческих телах, устраняя божьи недоделки и возвращая людей к жизни, чтобы поверить в существование бессмертной души. В момент смерти дух из тела выходит — запах, смею заверить, весьма мерзопакостный, — но вот отлетающую в райские кущи душу никто не видел. Поэтому мое кредо — живи, пока живется. А что будет после смерти, если будет, начнем выяснять после смерти. Прозит!

Когда он успел налить третью рюмку, я не заметил.

— Кстати, о воздушных замках, — сказал я, не притронувшись к рюмке. — Когда я сегодня увидел голографический макет турбазы, то подумал, что на платформу началось нашествие фантомов. С трудом разобрался, что к чему. А вы вчера были единственным, кто понял, что собой представляет волейбольный мяч.

Теологическое направление разговора я намеренно игнорировал — не для того сюда пришел.

Борацци довольно рассмеялся и откинулся на спинку кресла.

— Вы позволите, я закурю?

— Вы у себя дома, — развел я руками.

Он достал из кармана трубку, вставил пористо-керамический колпачок с табаком, прикурил. Система жизнеобеспечения коттеджа, уловив запах дыма и определив источник, тут же опустила над медикологом вентиляционный раструб. Клубы дыма, в первый момент окутавшие Борацци, начали активно втягиваться в вентиляцию.

— Говорите, я был единственным, кто сразу определил, что волейбольный мяч — это фантом?

Снисходительно прищурившись, Борацци с любопытством смотрел на меня.

— А что, был еще кто-то?

Пыхнув трубкой, Борацци глубоко затянулся, запрокинул голову и выпустил струю дыма в раструб.

— Многие до сих пор считают медикологов обыкновенными врачами, — не ответив на мой вопрос, сказал он. — Это в корне неверно. Врачи лечат заболевания, мы же стараемся предотвратить их. Чтобы по поведению гуманоида, изменению его речи, мимики определить первичные симптомы недомогания, надо быть хорошим ксенопсихологом. Эти профессиональные качества вырабатываются годами и со временем достигают уровня инстинкта. Мне, например, по рефлекторной физиомоторике и почти неуловимому изменению интонации речи сразу становится понятно, почему конкретный человек не желает проходить медицинское тестирование и что пытается скрыть за слабостью вестибулярного аппарата.

Я пропустил его выпад мимо ушей — сам давно понял, что «секрет» моего вестибулярного аппарата ни для кого не является тайной.

— И по чьей же физиомоторике вы определили, что волейбольный мяч — фантом? По-вашему выходит, что кто-то из играющих знал о фантоме и устроил своеобразный тест? Или проводил эксперимент?

Борацци фыркнул.

— Слишком глубоко копаете и ищете тайны там, где их нет. С чего вы взяли, что я вычислил фантома по реакции одного из людей?

— Не понял?!

Я подобрался и в упор посмотрел в глаза медиколога.

Мой пристальный взгляд не произвел на Борацци никакого впечатления. Он глубоко затянулся, так что в трубке начало потрескивать, затем взял пепельницу, выбил на нее одноразовый колпачок с пеплом и вставил новый с табаком.

— Во-первых, слишком хорошо они играли, чтобы можно было поверить в их высококлассное мастерство, — наконец сказал он. Прикуривать трубку он не стал, а положил на стол рядом с пепельницей. — В запале игры никто из игроков не замечал, что траектория полета мяча не всегда соответствовала законам физики. Во-вторых, мяч был голубой, без единой оранжевой метки, а таких у нас в инвентаре нет. И, наконец, главное. Был среди играющих тот, кто нутром чувствует фантомов и патологически их не переносит.

— Куги… — понял я.

— Именно.

Борацци налил себе водки.

— Прозит.

Эту рюмку я выпил до дна. Уел меня медиколог психологическим анализом. Все-таки профессионализм накладывает существенный отпечаток на мировоззрение, и это касается не только медиколога, но и меня. Настолько в меня въелась подозрительность, что порой естественные действия человека представлялись многоходовыми комбинациями тщательно разработанной аферы. Beроятность, что на Мараукане должно что-то случиться, была очень велика, но вот что именно… Одно ясно — к естественным природным катаклизмам это не имело никакого отношения, и в этом направлении предсказания отдела аналитических исследований оправдывались практически на сто процентов. А поскольку на платформе находились только люди, то все упиралось в антропогенный фактор.

И тогда я прошел напролом.

— Как погляжу, Рустам, вы много знаете о Мараукане…

— Достаточно, — согласился он. — Тщательное изучение экосферы будущего места работы является обязательной составляющей подготовки медиколога. Это в громадной степени помогает уловить и предотвратить многие заболевания и психические расстройства персонала.

— Тогда скажите, что вам известно о «зеркале черноты»?

Легкая ироничная улыбка, не сходившая с лица Борацци на протяжении всего разговора, исчезла. Рустам посерьезнел, лицо окаменело, будто он и не пил, но вместо подозрительности, обычной для трезвого медиколога, в глазах проявилось странное выражение — нечто среднее между тоской и грустью.

— И вы туда же… — тяжело вздохнул он. Налил только себе, несмотря на то что моя рюмка была пустой, и выпил без всякого «прозит». Затем с хмурым выражением на лице принялся методично есть. Кажется, он впервые притронулся к хваленому кронгийскому папоротнику.

— Я что-то не то спросил? — задал я вопрос.

Борацци прожевал, запил минеральной водой.

— Как вам сказать… — задумчиво протянул он.

— А так и скажите. Прямо.

Борацци невесело хмыкнул.

— Вообще-то упомянутое вами «зеркало черноты» больше известно под названием «зеркало мрака»…

— Ну и что же в нем такого таинственного и рокового, что заставляет безнадежно вздыхать убежденного прагматика?

— М-да… — протянул Борацци и покачал головой. — Как аукнется, так и откликнется… А вы сами почитайте о «зеркале мрака». Обратитесь к информотеке и получите исчерпывающую информацию.

— Вы знаете, Рустам, я достаточно скрупулезно изучил все данные по Мараукане, но нигде и упоминания о зеркале черноты или мрака не обнаружил.

— Не там искали. Поищите в легендах и мифах Галактики досоюзного времени. Это зеркало принадлежит цивилизациям, предшествовавшим Галактическому Союзу. А поскольку цивилизация Марауканы также существовала в те мифические времена, то, вполне вероятно, зеркало можно обнаружить и здесь. Если, конечно, все это не сказки.

— А вы как считаете?

Вместо ответа медиколог взял в руки бутылку и повертел перед глазами. Водки в ней не осталось.

— Вы медицинский спирт будете пить? — спросил он. — Синтезатор в моей лаборатории выдает его в неограниченном количестве.

— Нет уж, спасибо!

— А я буду, хотя и не люблю. — Борацци посмотрел на меня в упор и неожиданно сказал: — Как не люблю и агентов СГБ. У них только одна хорошая черта — пьют мало, зато на угощение не скупятся.

Из неловкого положения меня выручил голос секретаря коттеджа.

— Вольдемар Астаханов, вас запрашивает секретарь вашего коттеджа.

— Соедините.

— Вы просили сообщить, когда из разведки вернется геолог-биокибер, — доложил мой секретарь.

— Хорошо, иду.

Я встал.

— Извините, — сказал я медикологу, разводя руками, — дела.

— Дела, так дела, — кивнул он, тоже встал и протянул руку. — Будет свободная минутка, милости просим к нашему шалашу. С «пропуском».

Он кивнул на пустую бутылку.

— А как же ваша нелюбовь ко мне? — удивленно вскинул я брови, пожимая ему руку.

Борацци фыркнул и задержал мою руку в своей.

— Я никогда не путаю личность с профессией. Знаете шутку о медикологах? «Медикологи — наши жизни в ваших руках. Либо уберите руки, либо снимите халаты». Так вот, когда в следующий раз придете с «пропуском», оставьте свою профессию за дверью.

Именно выйдя за дверь, я вспомнил, что не задал еще один вопрос — о волнах фторсиликонового моря. Реакция Борацци на «зеркало темноты» была столь впечатляющей, что отбила все мысли. С другой стороны, может быть, и правильно, что не задал. Скорее всего, медиколог нашел бы разумное объяснение, откуда ему известен феномен амплитуды волн фторсиликонового моря, но я бы ему все равно не поверил.

Куги у порога не было, голографического макета турбазы посреди платформы тоже. По всей видимости, архитектор с дизайнером пришли к консенсусу, на чем и завершили свою работу. В то, что Куги на меня обиделся, я не верил — за три дня убедился, насколько он отходчив. Скорее, он, как и положено имитанту, уловил мое настроение и, поняв, что поиграть со мной сегодня не удастся, теперь куда-то завеялся по собственным делам. Хотя какие могут быть личные дела у имитанта, который, по выражению медиколога, «ни пьет, ни курит, ни прочее» и питается исключительно солнечной энергией?

Когда я вернулся домой, оказалось, что посланный на геологоразведку биокибер стоит на нижней платформе в ожидании разрешения подняться на лифте, поскольку в мое отсутствие секретарь не имел права никого допускать в коттедж. Посмеявшись про себя над исполнительностью как секретаря, так и биокибера (существует тысяча и один способ, как проникнуть в помещение без разрешения системы жизнеобеспечения), я дал такое разрешение и направился в лабораторию. Однако прошло минут пять, а биокибер так и не появился.

— Где биокибер? — спросил я секретаря.

— В лифте.

— Он что там, застрял?

Секретарь не ответил.

— Ты меня слышишь?

— Да.

— Где биокибер, спрашиваю?

— В лифте.

— Почему не идет сюда?

Секретарь снова не ответил, и мне почудилось, будто он сдавленно икнул. Причем услышал не ушами, а так, словно внутри что-то екнуло, однако ощущался этот звук как чужеродный, пришедший со стороны. И это мне очень не понравилось — знал, что за этим может стоять.

Выйдя из лаборатории, я направился к лифту. Предположения оправдались — дверь лифтовой кабины оказалась распахнутой, а на полу распростерся биокибер, неестественно вывернув суставчатые ноги. Псевдомышцы сочленений мелко подрагивали, в фотоэлементах глаз мигали огоньки. Кажется, с той же амплитудой, что и страницы на дисплее ассиста.

Не прикасаясь к биокиберу, я нагнулся и внимательно осмотрел его. Никаких повреждений на корпусе, и только из кассеты пробоотборников исчезла одна кювета. Причем кювету не вынули из легко раскрываемого зажима, а варварски выдрали, будто клещами. Кюветы были пронумерованы от одного до десяти, не хватало седьмого номера. И, кажется, я догадывался, что за образец в ней находился.

Я извлек оставшиеся кюветы, перенес в лабораторию, поместил в бокс с аргоновой атмосферой, открыл одну за другой. Пробы базальта, пеносиликата, боркремниевого полимера. Не хватало странного сталагмита из комнаты, помеченной неизвестно кем зеленой пульсирующей точкой на схеме катакомб.

— Вызови мне Марко Вичета… — сказал я секретарю.

Марко обедал. Как и все увлеченные работой люди, он не придавал особого значения застолью и перекусывал пиццей у рабочего стола, на котором в беспорядке валялись детали биомеханических устройств.

— Приятного аппетита, — сказал я.

— Угу-м… — прожевывая, кивнул Марко. Он взял со стола стакан с зеленоватой студенистой жидкостью, отпил. — Добрый день, Вольдемар.

— У вас в стакане, случайно, не биоэлектронный наполнитель? — поинтересовался я.

Марко обескураженно посмотрел на меня, затем на стакан и рассмеялся.

— Похоже… — согласился он. — Нет, это кисель из барутои. Хорошо, знаете ли, тонизирует, лучше кофе. И вкуснее… Что-то случилось?

— Вы не могли бы зайти ко мне? — попросил я.

— А в чем дело?

— Биокибер-геолог вышел из строя.

— Это как? — изумился Марко. — Сам, что ли?

Я развел руками.

— Бр-р-р… — недоуменно помотал он головой. — Знаете, был у меня случай на Ганимеде в испытательной лаборатории квазиживых механизмов. Лаборантка, разбирая сочленение экспериментального образца, никак не могла понять, как разъединяется сустав. Женщина она была отнюдь не хрупкая, недолго думая, взяла молоток и несколько раз хорошо приложилась. Когда же и это не помогло, она позвала меня. Увидев, что сталось с суставом, я обомлел. «Что случилось?» — спрашиваю. «А оно само!» — отвечает лаборантка

— Марко, — покачал я головой, — я не лаборантка.

— Да? — Марко скептически посмотрел на меня с экрана. — Хорошо, — вздохнул он, — сейчас буду.

Появился он в коттедже минут через пять.

— Где? — буркнул он, отводя глаза в сторону.

Не верил он, что биокиберы могут портиться сами по себе. Я тоже.

— Прошу сюда, — сказал я и провел его к лифту.

Когда Марко увидел распростертого на полу кабины биокибера, он удивленно присвистнул, снова бросил на меня недоверчивый взгляд и присел на корточки. Осмотрел биокибера, попробовал сгибать конечности, помахал ладонью у фотоэлементов. Затем вскрыл кожух головогруди, прошелся сканером по внутренностям, замерил биопотенциалы.

— Ничего не понимаю… — обескураженно пожал плечами. — Вы его точно молотком не?..

Я фыркнул.

— М-да… — Марко еще раз прошелся взглядом по корпусу биокибера. — А где контейнеры для сбора образцов?

— Я вынул кюветы.

— Клещами? — спросил он, указывая на сломанный зажим. — Или оно само?

— Этой кюветы не было, и кто ее извлек, не знаю. Вы полагаете, что это могло сказаться на самочувствии биокибера?

— Вряд ли… Сломать зажим на корпусе биокибера все равно, что оторвать шеврон с рукава вашего комбинезона. Вы, может быть, и расстроитесь, но в каталепсию не впадете… — Марко потрогал пальцами излом зажима, покрутил головой. — Любопытно…

— Что?

— Не похоже на клещи.

— А на что похоже?

— На черт-те что похоже. Зажим не перекушен, а сломан. И слом необычный… Металл на зажимах гибкий, и если его ломать, то у линии слома обязательно будет деформированный изгиб. А здесь никакой деформации. Видел я нечто подобное на биокиберах, работавших на Плутоне. Листы металла в условиях сверхнизких температур становятся хрупкими, как чипсы.

— Вы полагаете, что кто-то облил биокибера жидким гелием, а потом сломал зажим?

— Ничего я не полагаю! — поморщился Марко, поднимаясь с корточек. — Провожу аналогию… Я его заберу?

— Естественно. Мне такой биокибер не нужен. Если вам удастся активировать его память, передайте запись мне.

— Зачем?

— Что значит, зачем? — возмутился я. — Должен же я знать, в каких местах отобраны пробы и какой пробы и откуда не хватает!

— Вы давали биокиберу особое задание?

— Самое что ни на есть ординарное. — Если я и покривил душой, то самую малость. — Отбор проб для геологической карты местности.

— А общее сканирование разве не дает такой карты? — удивился Марко.

— Дает. Но специфические особенности минералов для данной местности можно определить только по образцам. Например, в мире нет двух одинаковых базальтов — по их структуре, микропримесям, возрасту образования всегда можно сказать не только с какой планеты данный базальт, но и с какой местности.

— Понятно, — кивнул Марко. — Я поехал. О результатах, если что-нибудь получится, сообщу.

Двери лифта закрылись, и он уехал с биокибером на нижнюю палубу.

Я вернулся в лабораторию, проанализировал образцы, затем вывел на экран карту местности, вспомнил, какие давал указания биокиберу-геологу, и разнес данные по точкам. Вообще-то мог бы и не делать этого — работа по контракту не предусматривала анализа образцов, и деньги мне платить за анализы никто не собирался. Но существовал негласный кодекс, по которому каждый планетолог по мере сил и возможностей вносил свою лепту в реестр минералов Галактического Союза. В конце концов, рано или поздно, самому приходилось пользоваться реестром.

Закончив с анализом образцов, я решил последовать совету медиколога и познакомиться со сведениями о «зеркале мрака». Но прежде чем обратиться к информотеке, запросил данные у биочипов. И тут случилось непредвиденное — биочипы молчали. Ни один не отвечал на запрос, и у меня невольно мурашки побежали по коже. Такого просто не могло быть! Вживляемые в организм биочипы составляли с ним одно целое и являлись как бы дополнительными органами. Выход из строя хотя бы одного мог произойти только в результате серьезной травмы, но чтобы отказали сразу все пять… Для этого нужно умереть, но я находился в полном здравии. Похоже, их работу кто-то блокировал, как блокировал работу ассиста и биокибера-геолога, но технология блокировки биочипов не известна никому в Галактическом Союзе. До сих пор это считалось невозможным в такой же степени, как блокировать работу мозга. То есть блокировать работу мозга можно, но это, опять же, означало летальный исход.

Как я ни был ошарашен происшедшим, однако ирония не покинула меня. Лучшее средство в кризисных психологических ситуациях подвергать все иронии. Я ощупал себя и нашел, что пока что цел и невредим и голова работает нормально. Слабое утешение, когда остаешься один на один с ситуацией на Мараукане и не с кем посоветоваться, не у кого попросить помощи. В каком-то смысле я оказался слеп, глух, нем, без рук и без ног на линии огня. А воевать как-то надо… Но самым существенным недостатком такой блокировки, как мне показалось, будет невозможность варьировать степень высотобоязни. Придется мучиться до конца контракта…

И вдруг я понял, что высотобоязнь исчезла без следа. Проверить было негде, но я был в этом абсолютно уверен. Похоже, вместе с блокировкой биочипов с меня сняли и психологическую установку высотобоязни. Невелика компенсация за потерю биочипов…

Самое время взять бутылку, пойти к Борацци и напиться, признав тем самым, что моя миссия закончилась полным крахом. Однако я пересилил упадочническое настроение — не на того напали! — и разозлился. Пока есть голова на плечах, буду работать. Вопреки всему, а быть может, и благодаря. Очень не люблю, когда меня пытаются вывести из игры.

Я сел к столу и приказал секретарю предоставить из информотеки все имеющиеся данные по «зеркалу мрака». Секретарь помедлил минуту, а затем сообщил, что для сбора информации и ее систематизации понадобится около двух часов. Ждать я не согласился и затребовал информацию по мере обнаружения без систематизации. Раньше я бы никогда не согласился получить дикий информационный коктейль из мифов, легенд, откровенных сказок, чуть-чуть приправленный более-менее достоверными сведениями, но ждать систематизации было выше моих сил. Чтобы отвлечься, надо загрузить голову, и я ее так загрузил, что через полчаса пожалел.

Информационный коктейль оказался не только диким, но и неудобоваримым, поскольку попытки выудить из него рациональное зерно выглядели абсурдным занятием. О какой достоверности или хотя бы ее подобии можно говорить, если в мифах, легендах и сказаниях различных рас Галактического Союза действуют добрые волшебники, злые колдуны, отважные герои и масса разнообразной нечисти, зачастую не поддающейся земной классификации, что, впрочем, не мешает этой самой нечисти делать пакости и ставить всевозможные препоны на пути героя. Именно одной из таких почти непреодолимых препон часто являлось пресловутое «зеркало мрака». В частности, в легенде ораокульцев, «зеркало мрака» разделяло мир живых и мир мертвых. Через него герою необходимо пройти, чтобы вернуть к жизни безвременно ушедшую в мир иной зеленокожую красавицу-подругу о восьми щупальцах и курносом клювике. Та еще прелестница… В других мифах «зеркало мрака» представало то талисманом богов, без которого конкретная раса жить не могла, как, к примеру, земная цивилизация без огня Прометея (но тем не менее раса жила и процветала, несмотря на то что, в отличие от земной цивилизации с ее огнем Прометея, не обладала «зеркалом мрака»), то волшебным зеркалом, наподобие рога изобилия, из которого, окунув в него псевдоподию, можно извлекать различные ценности и волшебные предметы, то выступало в качестве оракула, предсказывающего будущее, в основном почему-то мрачное и беспросветное… Размеры «зеркала мрака» колебались в весьма широких пределах — от карманных до чуть ли не планетарных. Обладателю зеркала оно приносило удачу, счастье, долгую жизнь, иногда бессмертие и прочие сказочные блага. В общем, чушь несусветная и сплошная лабуда.

Начитавшись этой чепухи, я сдался. Но не перед проблемой, а на милость секретаря, признав его правоту.

— Подбери-ка, пожалуйста, из всего, что ты накопал, информацию о современной трактовке «зеркала мрака», — попросил я. — Все, что известно об изысканиях кладоискателей, гробокопателей, апологетах теории и в таком духе. Есть что-нибудь на эту тему?

— Есть. Из найденного — четыре источника. Продолжать поиск в старом русле или переключиться на новое направление?

— На новое, на новое! — поспешно заверил я, вглядываясь в высветившийся текст. — Только на новое…

Это уже было кое-что. Первым делом я прошелся по четырем документам наискосок, быстрым взглядом. Первые два документа представляли собой отчеты об экспедициях космических гробокопателей на Торбуцинию и на Патимат-II. Третий документ был обстоятельным отчетом инспекционной комиссии Галактического Союза, проводившей на Торбуцинии расследование деятельности экспедиции частных экзоархеологов. Четвертый документ был статьей некоего крогианина Пристоми, специалиста по артефактам экзоархеологии, в которой он пытался обобщить бытующие среди космических кладоискателей легенды о «зеркале мрака». И во всех четырех документах, так или иначе, присутствовали ссылки на некую информацию, полученную от басторийцев и якобы подтверждающую реальность существования «зеркал мрака».

— Что это за информация от басторийцев о «зеркалах мрака»? — запросил я секретаря. — Насколько она достоверна?

— Данная информация в информотеке экспедиционной платформы отсутствует, а запросить ее в Информационном Центре Галактического Союза не представляется возможным из-за отсутствия стабильной межпространственной связи, — ответил секретарь. — Что касается достоверности всей информации, предоставляемой басторийцами, могу отметить следующее. Вся информация, исходящая от цивилизации басторийцев, поступает в виде притч, баллад, сказаний и прочих иносказательных текстов. Вместе с тем достоверность изложенных в них сведений и событий весьма высока и достигает шестидесяти процентов. В Центре Исследований связей между цивилизациями полагают, что достоверность информации басторийцев гораздо выше, поскольку сведения, не подтвержденные конкретными фактами, нельзя ни опровергнуть, ни подтвердить.

Что ж, и на том спасибо. Хотя я не верил, что информация басторийцев может быть стопроцентно верной. Цивилизация, пользующаяся для передачи информации жанром притч, баллад и иносказаний, не может не приукрасить голые факты. То есть приврать. Отнюдь не всему следует верить, в том числе и в существование «зеркал мрака», чье наличие «нельзя ни опровергнуть, ни подтвердить»…

Что-то нелогичное в сообщении секретаря зацепило сознание, но что именно, сразу, без подсказки биочипов, понять не смог. Какая-то несуразность… Я прокрутил в памяти все, сказанное секретарем, и только тогда понял, что меня смутило.

— Ты выбрал из информотеки всю информацию по «зеркалу мрака»? — спросил я.

— Нет. Осталось тридцать два процента необработанного каталога.

— Тогда откуда такая уверенность, что в информотеке нет сообщения басторийцев о «зеркале мрака»?

— Вчера в информотеке проводился аналогичный поиск, и он не дал результатов.

От неожиданности я отпрянул от дисплея. Вот те на! Оказывается, не я один интересовался таинственными зеркалами… Несколько секунд я сидел, тупо смотря на экран, затем повел головой и поморщился. Плохо проводить анализ без биочипов, чувствуешь себя туго соображающим питекантропом, чьи мысли еле шевелятся. Что значит, не я один? Как раз наоборот, я, похоже, был последним, кто заинтересовался «зеркалами мрака». Даже медиколог в этом вопросе более подкован.

— Кто проводил поиск? — спросил я.

Секретарь не ответил.

— Кто проводил поиск?! — повысил я голос.

— Вопрос… Вопрос поставлен неправильно, — наконец ответил секретарь, и мне снова показалось, что он икнул. — Объект не идентифицируется. Поиск производился самопроизвольно.

Час от часу не легче! Зацикливание биоробота и ассиста, блокировка биочипов, теперь — самопроизвольный поиск в информотеке… Определенно, все это звенья одной цепи. Тот, кто это сделал, знал и умел то, чего не знал и не умел никто в Галактическом Союзе. Цивилизаций, не входящих в Галактический Союз, насчитывалось около десятка, но мне почему-то казалось, что они не имеют к этому никакого отношения, несмотря на то что во всех своих изысканиях я то и дело натыкался на басторийцев. Куда ни ступи — вот они…

Ни доказать, ни опровергнуть версию о присутствии на исследовательской платформе басторийского агента я не мог и решил на время оставить в покое вопрос об их вмешательстве. Придет время, во всем разберусь, если это время у меня будет. Пока же следовало набрать побольше фактов.

И я принялся скрупулезно изучать представленные секретарем документы.

Начал я с обобщающей статьи специалиста по артефактам экзоархеологии. Изобразительным материалом статья не сопровождалась, а в тексте было столько воды и допущений, что по степени достоверности она не только не превосходила мифы и легенды различных рас Галактического Союза, в которых упоминалось «зеркало мрака», но и уступала им. В подобных случаях мне всегда вспоминался пример из теоретических занятий первой ступени обучения, когда наставник предложил курсантам сравнить степени достоверности былины «Илья Муромец» и литературоведческой статьи «Змей Горыныч, лешие, водяные и прочие фантастические существа славянского эпоса». Естественно, все курсанты отдали предпочтение литературоведческой статье как научной работе и были огорошены, узнав, что это отнюдь не так. «Ни у кого не вызывает сомнения, — объяснил наставник свой, на первый взгляд, парадоксальный вывод, — что герои сказок и былин, Илья Муромец, Иван-царевич, Иван-дурак и прочие, являются представителями биологического вида Homo sapiens, чье реальное существование бесспорно. Поэтому достоверность былины гораздо выше достоверности литературоведческой статьи, посвященной исключительно фантастическим персонажам». В равной степени это касалось и статьи крогианина Пристоми, рассматривавшего толкование термина «зеркало мрака» различными расами без привязки к реалиям легенд. И все-таки в этой статье содержалось то, что я искал — толкование «зеркала мрака» современными кладоискателями, из-за чего они так упорно разыскивают его по всей Галактике. В их трактовке «зеркало мрака» являлось своеобразными вратами между нашей Вселенной и Вселенной, якобы создавшей нашу Вселенную. Прошедший в эти врата автоматически приобретал бессмертие и абсолютные знания нашей Вселенной и, вернувшись, становился чуть ли не богом.

В общем, чушь собачья, в которую здравомыслящий гуманоид поверить не может. С другой стороны, оглядываясь на историю человечества, можно с прискорбием констатировать, что такой чуши на протяжении веков накопилось предостаточно. Это и плоская Земля, и геоцентрическая теория строения Вселенной, и флогистон, и эфир, и планетарная теория строения атома, и вращение электрона вокруг протона, и разбегание галактик, и теория Большого Взрыва… Что касается кладоискателей, то их глаза застилали видения Офира, Эльдорадо, града Китежа, Шамбалы, не говоря уже о Золотом Руне, Роге Изобилия, Чаше Грааля, философском камне. В одни мифы верило все человечество, в другие — единицы людей, но эти единицы всегда находились. Так почему же в наше время не могут быть люди, безгранично верящие в существование «зеркал мрака»? Похоже, к адептам этого мифа можно отнести и Гримура с Ктесием. Странно, в общем, на первый взгляд весьма здравомыслящие люди…

Я оставил в покое статью специалиста по артефактам экзоархеологии и обратился к трем оставшимся документам, содержавшим большое количество иллюстративного материала. Видеоролики и стереоснимки я пока рассматривать не стал, а ознакомился с текстовым резюме документов. Документы содержали описание трех разных экспедиций галактических кладоискателей девяностолетней давности, но их можно было смело объединить, поскольку события оказались тесно взаимосвязанными.

Все началось с экспедиции на Торбуцинию некоего Минаэта, уроженца земной колонии Маннаэяры, известного в те времена авантюриста, иногда занимавшегося вывозом контрабандного антиквариата, но старавшегося не переступать зыбкую грань между статусами частного полулегального кладоискателя и беззастенчивого гробокопателя, оскверняющего чужие святыни. Состав экспедиции из семи человек, представителей разных земных колоний, не менялся на протяжении последних лет пяти и представлял собой сплоченный коллектив энтузиастов-фанатиков, не только верящих в существование «зеркал мрака», но и увлеченно занимающихся их поисками.

Цивилизация торбуциниан переживала длительный период упадка, в котором она находится и по настоящее время. Климат на планете мягкий, устойчивый, без сезонных изменений, тектонические катаклизмы отсутствуют, земля плодородная, поэтому, возможно, аборигены — вялые и апатичные, пресыщенные изобилием. Вместе с тем, судя по археологическим находкам, некогда цивилизация торбуциниан была достаточно высокоразвитой, вступившей в техногенную эпоху, но затем, по так и не выясненным причинам, внезапно прекратила свое развитие и покатилась назад по пути регресса. Точнее, объяснение внезапного регресса цивилизации имелось, оно излагалось в многочисленных легендах аборигенов, опустившихся до уровня чуть ли не каменного века, но версия выглядела настолько абсурдной, что не принималась официальной наукой даже за основу. Согласно легендам, ранее климат Торбуцинии был суровым, с резкими температурными перепадами, сильно влияющими на урожайность сельскохозяйственных культур, что приводило к голоду, войнам и, соответственно, заставляло цивилизацию прогрессировать. Основой религии развивающейся цивилизации являлось «зеркало мрака», установленное богами в недоступных скалистых горах экваториальной области и отделявшее аборигенов от рая, из которого их выгнали, заставив трудиться в поте лица ради пищи насущной. Но, как и в каждой легенде, нашелся среди аборигенов герой, который пробрался в недоступные скалистые горы, нашел «зеркало мрака», разбил его, и на грешную землю вернулась райская благодать.

Естественно, что современная наука не могла принять мифологическую трактовку упадка цивилизации, несмотря на то что месторасположение «зеркала мрака» во всех легендах было локализовано гористой экваториальной областью. В конце концов, на Земле тоже имелись вполне реальные «святые горы» — Олимп, Арарат, Афон, поэтому проверять достоверность легенды никто не собирался. Экзоархеолог землянин Любомир Сташев высказался по этому поводу весьма радикально: «Вполне возможно, что после многолетних поисков удастся обнаружить в малоисследованной области что-то вроде остатков капища древнего культа аборигенов, но затраты на поиски окажутся несоизмеримо высокими по сравнению с сомнительной исторической ценностью данной находки. Что же касается моего личного мнения, то, как мне представляется, поиски мифологического капища торбуциниан равнозначны поискам остатков Ноевого ковчега на горе Арарат».

Амбициозные заявления экзоархеологов всегда привлекают внимание кладоискателей, имеющих несколько отличный от официального взгляд на исторические ценности. Подобно тому, как на бедных драгоценными металлами рудных месторождениях, признанных большими компаниями неперспективными для промышленного освоения, трудятся старатели, так и кладоискатели занимаются раскопками там, где у экзоархеологов не доходят руки.

Минаэт действовал вполне официально — получил в Экзоархеологическом Совете Галактического Союза разрешение на проведение частных археологических изысканий и прибыл на Торбуцинию. Пару месяцев его группа потратила на сбор и аналитическую обработку легенд и сказаний аборигенов и, когда ориентировочный район местонахождения капища древнего культа был определен, отправилась в экспедицию. Капище обнаружилось довольно быстро по геомагнитной аномалии высоко в горах в засыпанной древним камнепадом расселине. На протяжении полугода группа занималась разбором завалов и раскопками, однако результаты оказались весьма мизерными. Были найдены лишь фрагменты некоего сооружения из металлокерамического полимера, а также мумифицированные останки раздавленного древним камнепадом большого паукообразного. Ни останков аборигенов, ни каких-либо ритуальных предметов, подтверждающих, что здесь находилось именно капище, обнаружено не было. Минаэт, со свойственной всем кладоискателям безапелляционностью, объявил, что найденные им фрагменты сооружения являются ободом «зеркала мрака», и некоторое время купался в лучах славы первооткрывателя. Однако прибывшая на место раскопок полномочная комиссия Экзоархеологического Совета опровергла сенсационность находки, признав утверждение Минаэта несостоятельным из-за его полной бездоказательности, а также малого количества фрагментов, по которым невозможно восстановить первоначальный вид сооружения. Все тот же Любомир Сташев, анализировавший впоследствии отчеты экспедиции Минаэта, высказался совсем уж в уничижительном тоне: «В науке ничего нельзя притягивать за уши. Обнаруженные фрагменты, выдаваемые за осколки обода мифического „зеркала мрака“, можно с равной степенью вероятности считать осколками унитаза. Если таким образом оценивать археологические находки, то завтра, обнаружив в одном из кратеров Луны конфетную обертку, оставленную неряшливым туристом, можно выдать ее за послание сверхцивилизации Галактическому Союзу».

Что касается мумифицированных останков полуметрового паукообразного, то по поводу их обнаружения не высказывались ни Минаэт, ни полномочная комиссия Экзоархеологического Совета.

Потерпев фиаско, Минаэт свернул экспедицию и направился на Патимат-II — безатмосферный планетоид у одноименной звезды в созвездии Бригомейского Богомола. Планетоид был занесен в реестр артефактов Галактики, поскольку вращался вокруг звезды по не поддающейся объяснению замысловатой орбите, напоминающей параболический треугольник. Ничем иным планетоид не выделялся — обыкновенная глыба льда и камня, — тем более он никоим образом не упоминался в бытующих в Галактике легендах о «зеркале мрака», поэтому объяснить неожиданно возникший к нему интерес Минаэта невозможно. Скорее всего, и в дальнейшем безатмосферный планетоид с загадочной орбитой никогда бы не связывали с легендами о «зеркале мрака», если бы не случилось непредвиденное. Через неделю после того, как Минаэт по расчетным данным должен был прибыть на место, звезда Патимат превратилась в сверхновую. Самую мощную сверхновую со времен образования Галактического Союза, хотя ее первоначальная масса не соответствовала мощности взрыва на два порядка. Вот тогда и поползли слухи, что Минаэт был прав в своих утверждениях, но, очевидно, обнародовал не все находки на Торбуцинии. Иначе как объяснить его неожиданное решение направиться на Патимат-II, о чем он до экспедиции не обмолвился ни словом, и последующий взрыв сверхновой? В совпадении этих случайностей просматривалась закономерность, и она, естественно, не прошла мимо компетентных органов галактической безопасности. Буквально по горячим следам на Торбуцинию была направлена обширная экспедиция, в чей состав наряду с экзоархеологами входили и специалисты СГБ.

Экспедиция длилась почти год, земля в ущелье, где работал Минаэт, была перекопана до скальных пород и просеяна через сита, однако никаких дополнительных данных в обширном докладе я не обнаружил. Внимания заслуживал лишь один пункт из заключения: «Судя по металлокерамической структуре и характеру сколов обнаруженных фрагментов неизвестного сооружения, недостающие части не могли быть раздроблены в порошок древним камнепадом. Отсутствующие фрагменты либо расхищены в древние времена местными жителями как амулеты (что маловероятно из-за труднодоступности горного района), либо утаены Минаэтом».

Закончив чтение текстового материала, я встал, вышел из лаборатории, приготовил кофе и, шагая по гостиной из угла в угол, принялся анализировать прочитанное. Если на чтение я потратил около двух часов, то видеоматериала в документах было на триста двадцать часов. Такой роскоши, как просматривать все подряд, я себе позволить не мог. Следовало выбрать что-то, что особенно выделялось. И, кажется, я знал, с чего именно начну, что в первую очередь бросилось в глаза. Минаэт был родом из колонии Маннаэяры, оттуда же родом и коммодор Гримур. У коммодора в клетке живет Араней, и на Торбуцинии обнаружено большое мумифицированное паукообразное. Не слишком ли много совпадений, несмотря на то что между сегодняшним днем и событиями на Торбуцинии пропасть в девяносто лет?

Допив кофе, я опустил чашку в утилизатор, но в лабораторию возвращаться не стал, а сел в гостиной за журнальный столик.

— Ты закончил поиск в информотеке? — спросил секретаря.

— Да. Больше никаких документов по запрашиваемой тематике не обнаружено.

Я недоверчиво покрутил головой. Странно. Судя по статье крогианина Пристоми, специалиста по артефактам экзоархеологии, миф о «зеркале мрака» довольно широко распространен среди кладоискателей, а мне почему-то предоставили сведения только по одному адепту. Никогда не поверю, что поисками «зеркала мрака» занимался исключительно Минаэт, взять хотя бы ситуацию, сложившуюся здесь. Возможно, что данная информация не была включена в информотеку платформы, но мне почему-то не верилось в подобную «возможность». В СГБ определенно догадывались, с чем мне предстоит столкнуться, но, исходя из принципа, что агент должен посмотреть на ситуацию непредвзятым взглядом, не снабдили соответствующей информацией. Следовало ожидать, что на платформе находится еще один агент, ведущий параллельное расследование, который как раз этой информацией владеет.

— Ладно, нет, так нет, — сказал я. — Выведи-ка мне на экран снимки останков паукообразного, обнаруженного на Торбуцинии.

— Восемнадцать снимков, — сообщил секретарь. — Давать их по одному в хронологическом порядке или вывести сразу все на экран?

— Все сразу.

На столике загорелся горизонтальный экран со снимками мумифицированного паукообразного в различных ракурсах. Подспудно я ожидал увидеть останки паука, очень похожего на Аранея, но по кучке раздробленного вдребезги хитина, высушенного в разреженной атмосфере высокогорья и обесцвеченного временем, сказать что-либо с уверенностью не мог. Разве что размеры совпадали… Интересно, каким образом определили, что это паукообразное? Для полной идентификации нужно отобрать пару неповрежденных высушенных клеток, а затем либо репродуцировать живого паука, либо по генетическому коду виртуально восстановить его первоначальный вид. Проще и быстрее, конечно, первое, поскольку расшифровка генетического кода дело дорогостоящее и весьма длительное, а репродукция совершается самопроизвольно благодаря лишь активизации генетической программы воспроизведения. Это как размножение — люди веками занимались собственной репродукцией, понятия не имея о генетическом коде.

Клеток паукообразного у меня не было, да и времени на его репродукцию тоже, поэтому я принялся внимательно разглядывать снимки, изредка прося секретаря увеличить отдельные фрагменты. На одном снимке рядом с останками паукообразного к рыжей земле была приложена линейка, еще на одном на заднем плане стояли люди — по всей видимости, первооткрыватели снялись на фоне находки. Человек, стоявший в центре группы, был в широкополой шляпе, свободной одежде, но без обуви — из-под штанин выглядывали уродливые ноги без стоп. Ага, вот, значит, и сам Минаэт, козлоногий уроженец земной колонии Маннаэяры…

— Увеличь лицо этого человека, — сказал я секретарю, указывая на Минаэта.

Изображение дрогнуло, разрослось…

— Приве-ет… — изумленно протянул я.

С экрана на меня смотрел Гримур. Может быть, немного помоложе, лет на пять, но никак не на девяносто. То же сумрачное выражение лица, темная кожа, но без серого налета длительного асфиксионного спазма.

Биочипы не работали, посоветоваться было не с кем, и никто мне ничего подсказать не мог, кроме интуиции. И она сработала.

— Увеличь-ка лицо человека справа… — попросил я и не ошибся.

Слева от Гримура стоял Ктесий. Он тоже выглядел моложе, в довершение всего не лысый, а с аккуратно уложенной прической светлых волос. И на парик волосы не были похожи.

Вот, значит, как… Выходит, подслушанный мной разговор о необычайном долголетии коммодора и координатора работ вовсе не сказочка для агента СГБ. Да, но как эти двое остались живы после взрыва сверхновой? Я еще мог поверить в версию о необычайном долголетии, но в версию о воскрешении обратившихся в субатомный пар людей верить отказывался. Возможно, они не были на Патимате-II в момент взрыва? Тогда где они были все это время? Почему об их дальнейшей судьбе ничего не известно?

Не могу сказать, что дальше сработала интуиция, скорее, инерция — захотелось посмотреть лица всех участников событий девяностолетней давности.

— Покажи мне снимок экзоархеолога Любомира Сташева…

Когда я увидел на экране лицо экзоархеолога, то сразу не узнал, хотя оно и показалось до боли знакомым. Но затем я изумленно выпрямился, секунд десять ошарашенно рассматривал его и когда, наконец, окончательно уверился, кого перед собой вижу, расхохотался. Неудержимо, до колик в животе.

Надо же, на какую изощренную фальсификацию попался! И верил ведь всему…

С экрана на меня собственной персоной смотрел я сам.

Глава 9

Дальше я не стал знакомиться с фальсифицированной историей поисков «зеркал мрака». Единственное, что сделал, вывел из представительских досье стереоснимки своих коллег на платформе и попросил секретаря найти их визуальных аналогов в документах давней истории на Торбуцинии. Либо там будут фигурировать все, либо более никто Но я оказался не прав. Еще трое сотрудников платформы были задействованы в фальсифицированных событиях на Торбуцинии. Точнее, не сотрудников, а сотрудниц — Мари Нолано, Леонора Мшински и Ютта Бригит. Странное соотношение — трое мужчин, трое женщин. По всей видимости, тот, кто фальсифицировал документы, плохо знал человеческую расу и полагал, что два человеческих пола не могут существовать друг без друга. Следовательно, искать фальсификатора нужно либо среди однополых рас Галактического Союза, либо среди тех рас, у которых два пола представляют собой неразделимый симбиоз. Но не исключено, что это направление окажется ложным.

— Проверь-ка, пожалуйста, не было ли среди участников событий на Торбуцинии каратоидян, и если да, то сравни их со стереофото Уэля Аоруиноя, — попросил я секретаря.

Сравнивать ничего не пришлось. Полномочный инспектор Галактического Союза, исполняющий надзорные функции над возведением туристических комплексов на Мараукане, каратоидянин Уэль Аоруиной девяносто лет назад исполнял те же надзорные функции над археологическими изысканиями второй экспедиции на Торбуцинию. Понятное дело, средний возраст каратоидян — пятьсот лет…

Неужели он? Полной уверенности у меня не было. С одной стороны — вроде бы да, но с другой… Слишком откровенная параллель, как и прямой, будто дорожный указатель, намек на тождество Гримура и Аранея с Минаэтом и мумифицированными останками паукообразного. Фальсифицированную версию со столь явными антропогенными промахами мог сочинить и человек, чтобы отвлечь мое внимание и направить его на иные расы. Но как тогда быть с тем фактом, что никто из присутствующих на платформе, в том числе и каратоидянин Уэль Аоруиной, не мог «зациклить» биоробота и ассиста, блокировать мои биочипы и провести неподконтрольный поиск в информотеке? Что же касается версии о «басторийском агенте», то она не выдерживала никакой критики. Откуда у ксенофобной цивилизации такие сведения о жизни Галактического Союза? Поверить в это все равно что поверить в злокозненные действия на Мараукане нечистой силы…

Я фыркнул. Может, последовать совету Борацци и обратиться к Хорхе Чивету за консультацией по изгнанию с платформы бесов? Ирония всегда приходит тогда, когда понимаешь, что зашел в тупик. Настоящие факты были разбавлены таким объемом фальсификата, что экстрагировать их не представлялось возможным. Надеюсь, пока.

— Вас вызывают, — прервал мои размышления секретарь.

— Кто?

— Ютта Бригит.

Я посмотрел на часы. Шесть вечера. Однако заработался! Неспроста в голову лезет чушь.

— Убери все с экрана и соедини.

На экране появилась Ютта.

— Привет, — сказала она.

— Здравствуй.

— Ты со мной связывался?

— Да.

— А почему не оставил сообщение?

Она смотрела на меня, улыбалась, и я понимал, если поддамся, то буду бегать за ней как собачка. Как Энтони Холодков.

— Зачем? — Я пожал плечами. — Не хочу навязываться. Решил, если захочешь, сама позвонишь, когда вернешься с фторсиликонового моря.

— Какие мы самоуверенные… — поджала она губы.

— При чем здесь самоуверенность? С точки зрения своего возраста я реалистично смотрю на наши отношения.

Ютта смерила меня недовольным взглядом, но пикироваться не стала. Весьма прагматичная особа, и ей явно от меня нужен не только секс. Возможно, даже вовсе не секс. Он так, прелюдия к чему-то.

— Весь день сиднем и просидел?

— Да. Работа у меня нынче такая.

— Тогда переодевайся, поиграем в бадминтон. Будем жирок трясти.

— Я есть хочу! — заявил я. И только когда сказал, понял, насколько голоден. Даже под ложечкой засосало.

— Именно так и образуются жировые складки, — язвительно заметила Ютта.

— И черт с ними! Что ж теперь, голодом себя морить? Жировые клетки не исчезают, а утончаются.

Ютта снова смерила меня взглядом и снова уступила. Как опытная женщина, понимала, что спорить с голодным мужчиной бесполезно.

— Вообще-то я тоже не обедала, только прилетела. Не против, если присоединюсь?

— Заходи.

— Минут через пять буду! — заверила она и отключилась.

Нет, определенно она от меня чего-то хотела, чего-то добивалась. И уж конечно, не того, чтобы я бегал за ней собачонкой — это, так сказать, побочный эффект.

Я сходил в лабораторию, отключил экран, проверил, не оставил ли чего-нибудь, демаскирующего мою деятельность, и вернулся в холл.

Ютта, как и положено женщине, появилась не через пять минут, а через пятнадцать. В руках она держала темную бутылку.

— Красное натуральное вино, — сказала она. — Восстанавливает кровяные тельца и способствует активизации умственной деятельности. В умеренных количествах, конечно.

Я улыбнулся и покачал головой. Почти полная аналогия с моим посещением медиколога. Мне тоже от него было кое-что нужно, и я тоже воспользовался универсальным коммуникационным средством.

— Активизирует в умеренных количествах?

— Потребляется!

— По меркам Борацци умеренность, — это цистерна.

— Надеюсь, ты его не пригласил?

— А что, надо? Я сейчас…

— Не паясничай. — Она поставила бутылку на столик. — Чем кормить будешь?

— Я не гурман. Сейчас по-быстрому закажем что-нибудь из стандартных блюд. Голоден, как волк.

— Стандартное блюдо под красное вино? — возмутилась Ютта. — Ну уж нет! Все вы, мужчины, одинаковы. Не едите, а перехватываете, делаете все бегом, с наскока… — Она отстранила меня от кухонного агрегата. — Позволь-ка, я закажу.

Я позволил. Вопреки заявлению, что не гурман, вкусно поесть я любил, но на то, чтобы возиться у кухонного агрегата, вводя рецепты, не хватало терпения. Забудешь ввести какой-нибудь ингредиент, и можешь смело выбрасывать пищу в утилизатор.

— Все бы вам наспех… — продолжала бурчать Ютта, быстро бегая пальцами по клавиатуре кухонного агрегата. — Есть — наспех, в постели — на скорую руку…

Я подошел к ней сзади, приобнял, коснулся губами шеи.

— Так уж и на скорую руку?

— Не подлизывайся! — Она ловко вывернулась и отступила на шаг. — Ты хотел есть?

— Да.

— Тогда сядь и жди.

Я уселся на диван и пару минут слушал ее ворчание: какие мужчины ленивые, когда дело доходит до стряпни. Похоже, она собиралась взяться за меня всерьез и надолго. В такие минуты женщины наиболее откровенны — что на уме, то и на языке. Либо она была очень хорошей актрисой, либо… Меня покоробило.

— И что там любопытного у фторсиликонового моря? — спросил я, чтобы сменить тему.

Ютта оборвала нотации и с минуту молча стучала по клавишам кухонного агрегата. Все-таки актриса, почувствовала, что переигрывает. Странные мы создания, мужчины. Секунду назад я поежился от ее матримониальных поползновений, но когда понял, что это наигрыш, испытал сожаление.

— Все! — Ютта, как пианистка, вскинула руки после последнего аккорда и повернулась ко мне. — У фторсиликонового моря для ксенобиолога ничего интересного нет. Туда надо планетолога посылать — его юрисдикция.

— Баранов считать? — притворно ужаснулся я.

— Нет. — Ютта не поддержала шутливого тона. — Констатация факта. — Она села за стол. — К проявлению разумной жизни феномен не имеет никакого отношения, это чисто природное явление. А природные явления, по определению, раздел планетологии. Не так ли, господин планетолог?

Я развел руками.

— Увы, госпожа ксенолог. Но что-то меня не тянет ни баранов считать, ни волны наблюдать. Здесь мне деньги платят не за это.

— А как же естественное человеческое любопытство?

— Увы, оно в прошлом, вместе с давно ушедшей молодостью…

— Не прибедняйся! — фыркнула Ютта. — Может, еще на моей груди поплачешься?

— Приемлемый вариант, — согласился я. — Мне нравится твоя грудь. Хочу поплакаться на ней.

— А больше тебе ничего не хочется?

— Жрать мне хочется!

Словно услышав вопль моего желудка, кухонный агрегат пискнул, доводя до сведения, что обед готов.

— Все мужчины одинаковы… — повторилась Ютта, но в ее голосе не чувствовалось обиды. Нравятся женщинам комплименты по поводу их груди, и еще им нравится кормить мужчин своей стряпней.

Она встала и принялась вынимать из окошка кухонного агрегата готовые блюда. Расстаралась она на славу — блюд было много, блюд разнообразных, красиво украшенных, и у меня от голода зарябило в глазах.

— Волка бы съел… — сказал я, протягивая руку к тартинке.

— Лапы прочь! — строго осадила меня Ютта. — Каннибал какой-то — то он сам волк, то волка бы съел… Потерпи, сервирую стол.

Я промолчал. Есть хотелось так, что на пикировку не осталось сил.

Ютта разложила вилки, ложки, поставила чистые тарелки, бокалы и, наконец, села.

— Теперь можно? — мрачно поинтересовался я.

— Вино открой.

Я открыл бутылку, налил ей в бокал, себе.

— Приятного аппетита, — пожелала она, приподняв бокал.

— Взаимно…

Я залпом выпил и принялся есть. Все подряд, без разбора. Удивительно, как сказывается на мужчине присутствие женщины — не приди она, не приготовь деликатесы, я бы состряпал что-нибудь на скорую руку и ел бы спокойно, не ощущая голода, хотя с утра во рту, что называется, маковой росинки не было. Кроме кофе, естественно.

И только когда чувство голода притупилось, я поднял глаза от тарелки.

В очередной раз Ютта мне соврала — перед приходом сюда она явно обедала. К еде она практически не притронулась, задумчиво вертела в руках бокал с вином и смотрела на меня матримониальным взглядом. Как любящая жена на мужа.

Меня опять покоробило. К чему бы это? В спонтанную любовь с первого взгляда я не верил — не тот у нас возраст.

— Так что там все-таки с феноменом фторсиликонового моря? — спросил я, твердо решив, что сегодня мы ограничимся совместным обедом и до постели дело не дойдет.

Ютта отвела взгляд и передернула плечами.

— Ничего интересного. Есть необъяснимый феномен волн, одинаковых по амплитуде при полном безветрии. И нет никаких доказательств того, что кто-то на дне моря мутит воду. В данном случае, конечно, не воду, а фторсиликон.

— А амплитуда волн не совпадает с амплитудой шороха марауканского прибоя?

Ютта улыбнулась и покачала головой.

— Это первое, что приходит в голову любому, услышавшему о феномене. Нет, не совпадает. Поверхностное натяжение фторсиликона меньше, чем у воды, а плотность выше, поэтому волны на море частые, набегают на берег бесшумно. Что же касается их частоты, то она чаще шороха марауканского прибоя на дробную иррациональную величину.

Я не донес вилку до рта.

— То есть их частоты не совпадают ни при каких соотношениях? Большая редкость. Ты веришь в случайность такого соотношения?

Ютта рассмеялась.

— Конечно, верю. Иначе задачу о квадратуре круга следует приписать проискам иного разума. Там тоже присутствует иррациональное число.

Я неопределенно развел руками.

— Есть многое на свете, друг Горацио…

Хотел в точности повторить вольный перевод коммодора и посмотреть, как Ютта на него отреагирует, но она меня оборвала.

— Слышали мы эту песенку, — махнула рукой, — будто одинаковые явления в разных топологических пространствах иррациональны по отношению друг к другу. Только этого никто не доказал. Тебе интересно, ты и расследуй. А мне налей вина.

Я налил, мы выпили. Интересное она слово употребила: «расследуй». Не «исследуй», а именно «расследуй». К чему бы это — или я стал чересчур мнительным? И тогда я решился.

— Тебе что-нибудь известно о «зеркале мрака»? — спросил я.

— Это имеет какое-то отношение к феномену фторсиликонового моря? — в свою очередь поинтересовалась она, но по мимолетному замешательству я понял, что термин ей знаком. Хорошо знаком, но замешательство и встречный вопрос красноречиво показывали, что она не определилась, насколько откровенно со мной можно разговаривать.

— К фторсиликоновому морю вряд ли, но к Мараукане, похоже, имеет, — помедлив, ответил я.

— Каким это образом?

В глазах Ютты промелькнула тень недоумения, но почему-то подумалось, не по поводу связи «зеркал мрака» с Марауканой, а по поводу того, что мне это неизвестно. Странные вещи стали происходить со мной после отключения биочипов — все представлялось в немного искаженном свете, со смещенными акцентами. Функционирующим биочипам я бы поверил, но сейчас к своей оценке окружающего следовало относиться с осторожностью. Ложное чувство, наподобие того, как инвалид ощущает некогда потерянную ногу.

Я снова помедлил, взвешивая все «за» и «против», и только тогда принялся обстоятельно излагать торбуцинианскую историю поисков «зеркала мрака». Естественно, без имен действующих лиц, настолько же ложных, как и мои нынешние аналитические способности.

Ютта слушала внимательно, но у меня сложилось впечатление, что о событиях на Торбуцинии она хорошо осведомлена. От этого в голове постоянно крутился дурацкий вопрос — были ли наши с ней отношения на Торбуцинии столь же близкими, как здесь? Это в выдуманной-то истории! Но, странное дело, к концу моего рассказа у меня появилась уверенность, что таки да, были мы близки. Бред полный! При травматической потере биочипа может произойти психологический стресс, но он обусловливается неправильными командами поврежденного биочипа. Похоже, мои биочипы не полностью отключились и продолжали воздействовать на подсознание, посылая искаженные сигналы. Это уже серьезно, и если дело обстоит именно так, то без психотерапевтического лечения не обойтись.

— Ну и что с того? — спросила Ютта, когда я закончил рассказ. — Знаю я и эту историю, и то, что Мараукана зачислена кладоискателями в список планет, где может находиться «зеркало мрака». — На меня она не смотрела, а взгляд был задумчивым, будто Ютта на самом деле принимала участие в выдуманной истории и сейчас погрузилась в воспоминания давно минувших дней. — Нам-то какое дело до всего этого?

Она тряхнула головой и наконец-то глянула мне в глаза. Было в ее взгляде что-то такое, отчего внутри у меня все перевернулось. Жалость, сострадание, надежда… Я терялся в оценках и не верил им. Курс лечения у психотерапевта мне определенно необходим, но где здесь найдешь специалиста? С нашим медикологом можно только водку пить, хотя и это своего рода психотерапевтическое лечение.

— Или ты собираешься начать поиски «зеркал мрака» и подбираешь команду? — продолжила Ютта. — Тогда без меня — в сказки не верю. Кто-то недавно очень метко заметил: нам деньги здесь не за это платят. Налей-ка лучше вина.

Я налил, мы снова выпили, Ютта включила музыку. То ли вино подействовало, то ли разговор, но я размяк, и жесткое решение не доводить дело до постели растаяло как дым.

Ютта осталась на ночь, и я пожалел, что мы не в ее коттедже. Среди ночи встал бы и ушел к себе — спросонья всегда тянет на откровенные разговоры, а мне это категорически противопоказано.

Когда Ютта уснула на моем плече и я тоже начал придремывать, секретарь шепотом окликнул меня и сообщил о вызове.

— Кто спрашивает?

— Марко Вичет.

Хотел сказать, что уже сплю, но передумал. Среди ночи просто так не вызывают.

— Соедини, но изображение не включай и звук сделай потише, — сказал я.

— Вольдемар, вы на связи? — растерянно спросил Марко, вероятно, увидев на своем экране надпись, что в визуальном контакте ему отказано.

— Да. Я в постели. Что там у вас? Надеюсь, по делу?

— Очень даже по делу. Я покопался в памяти вашего биокибера-геолога и обнаружил весьма любопытные аберрации… Я бы сказал…

— Кто это? — сонно спросила Ютта, приподнимая голову.

— Марко Вичет, — ответил я.

Марко поперхнулся.

— Извините, кажется, я не вовремя. Перезвоню утром, — сказал он и отключился.

— Что ему нужно? — спросила Ютта.

— Не знаю. Утром перезвонит. Спи.

Ютта глубоко вздохнула, опустила голову на мое плечо и тут же уснула.

— Больше до утра меня ни с кем не соединяй, — тихо сказал я секретарю и закрыл глаза. Но сон долго не шел. Интересно, что обнаружил в памяти биокибера-геолога Марко Вичет, но на данный момент меня больше волновало, что он застал нас с Юттой в постели. Не люблю, когда за спиной начинают судачить о моей интимной жизни.

Глава 10

— Вставай! — отнюдь не ласково теребила за плечо Ютта.

Я открыл глаза. Она уже была в комбинезоне и смотрела на меня без улыбки.

— С добрым утром, — сказал я.

— Поднимайся, быстро в душ и одевайся, — по-прежнему не улыбаясь, проговорила она.

Строгий тон мне не понравился. Нет, чтобы разбудить поцелуем… По-моему, заслужил, по крайней мере, ночью так казалось, когда она уснула на моем плече.

— А который час?

— Половина седьмого.

Похоже, она принадлежала к «жаворонкам» — рано ложится и рано встает. Я же «сова» — ночью работаю и встаю поздно. Это похуже, чем несовместимость характеров.

— По-онятно… — вздохнул я. — Завтрак уже остыл…

— Марко Вичет погиб, — сказала Ютта.

— Как?!

Я рывком сел на постели.

— А вот как он погиб, будешь определять ты.

Пару секунд мы смотрели друг другу в глаза, затем я молча вскочил с постели и направился в душевую. Прав был, когда подозревал, что о моей основной профессии не знает только Куги.

— Тебе бутерброд сделать? — спросила Ютта через дверь душевой.

— Да. И кофе приготовь!

— Пожалуйста? — поинтересовалась она.

— Пожалуйста, будь так добра.

Я быстро помылся, побрился, оделся и вышел.

— Кофе и бутерброды на столике, — сказала Ютта. — Поторопись.

— Что, труп сбежит? — мрачно пробурчал я.

Ютта не ответила.

Бросив в рот тартинку, я запил ее кофе и, пережевывая на ходу, направился к дверям.

— Возьми экоранец, — сказала Ютта. — Тело Марко Вичета лежит на плато.

Я нацепил экоранец, подключил его, и мы спустились лифтом к выходному створу. Диафрагма створа была распахнута, и метрах в десяти под нами я увидел спускающихся на плато Хорхе Чивета и Лю Джуна. Не раздумывая, я шагнул в створ, Ютта последовала за мной. Антигравитационный луч подхватил нас и бережно понес вниз.

Панорама под платформой разительно изменилась. На строительной площадке работы не прекращались — биокиберы залили фундамент и теперь возводили корпуса туристического комплекса. По всему периметру они поставили цокольные этажи, но кое-где возвели здания и выше. Комплекс рос не столь стремительно, как в голографическом проекте Чивета, но тем не менее достаточно быстро.

Вначале я подумал, что трагедия произошла на стройплощадке, но затем увидел метрах в ста на восток от возводимого комплекса группку людей, стоявших кольцом вокруг распростертого на пеносиликате тела. Все были в оранжевых комбинезонах, у всех на спинах горбатились экоранцы, и только у лежавшего экоранец отсутствовал.

Когда ноги коснулись поверхности и антигравитационный луч отключился, я присел по инерции, затем выпрямился и быстро зашагал к месту трагедии.

— И куда же девалась твоя высотобоязнь? — спросила из-за спины Ютта, но я не ответил. Нашла время язвить,

Мы шли метрах в десяти позади Чивета и Джуна, и они первыми приблизились к месту трагедии.

— Иисус Христос… — перекрестившись, выдохнул Хорхе. Голос в аргоновой атмосфере прозвучал пискляво, и в натуральность чувств Чивета не поверилось.

— Это не Иисус Христос, это Марко Вичет. Точнее, его труп, — поморщился Гримур. Похоже, не только меня достал архитектор навязчивой религиозностью.

Гримур обернулся, увидел меня, протянул руку. Я пожал.

— Надеюсь, это ваша прерогатива? — Он кивнул в сторону распростертого тела. — Я, знаете ли, не силен в расследовании причин смерти.

— Да, это входит в круг моих служебных обязанностей, — сказал я. — Представляться не надо?

— Нет. Все давно поняли, кто вы такой.

— Вот и хорошо. Свидетели происшествия есть?

— Нет.

— Кто обнаружил труп?

— Я, — отозвалась Мари Нолано.

— Когда?

— Где-то без четверти шесть. Я люблю на заре заниматься аутотренингом на свежем воздухе, — сказала она. — Вышла из коттеджа, провела серию упражнений, затем подошла к краю платформы и увидела на плато неподвижно лежащего человека. Заподозрив неладное, я надела экоранец и спустилась на плато. Марко уже был холодный.

— Вы двигали тело?

— Нет, только прикоснулась к артерии на шее.

— Надеялись, что Марко Вичет может дышать аргоном?

Щека у Нолано дернулась, и я впервые увидел на ее лице проявление эмоций.

— Я была растеряна, — зло ответила она. — Если, конечно, вас устраивает такая версия. Или вам больше по душе версия, что это я столкнула его с платформы?

Тело Марко Вичета лежало ничком, голова, чуть повернутая набок, утопала в пеносиликатной пыли, левая рука, сжатая в кулак, была вытянута над головой, правая подвернута под грудь. Я глянул вверх — край платформы находился точно над нами. Очень похоже, что Вичет сорвался с платформы и его тело на огромной скорости впечаталось в пеносиликат.

— Защитное поле над платформой ночью отключалось? — спросил я.

— Нет, — сказал Корти Ньюмен. — Ни отключения, ни сбоев в работе защитного поля не зафиксировано.

«Опять не зафиксировано, — досадливо подумал я. — Незарегистрированное изменение данных информотеки, почти одновременный выход из строя биокибера-геолога и ассиста, странное отключение моих биочипов… Прямо-таки дух святой на платформе колобродит».

— Когда вы последний раз корректировали положение платформы? — спросил я Ньюмена, продолжая глядеть вверх.

— Два дня назад.

— Да не мог он оттуда упасть! — раздраженно заметил Холодков. — Силовое поле любой предмет подхватило бы и доставило на нижний ярус!

Я повернулся лицом к физику-топологу и в упор посмотрел на него.

— Вы в этом так уверены?

— Уверен! — поморщился он.

— По-вашему, он погиб не здесь? Где же — на стройплощадке? Тогда кто его доставил сюда, кто снял с него экоранец? Выходит, это не несчастный случай, а убийство? Вы — один из первых, кто подошел сюда. Следы видели?

Пару секунд Холодков растерянно смотрел на меня, затем нехорошо осклабился.

— Следы? А следы — вот они!

Он ступил ногой вперед, припечатал к пеносиликату ботинок и убрал его. Оставленный в пеносиликатной пыли след медленно, как в киселе, затянулся.

— Резонно, — согласился я. — Попрошу всех, кроме медиколога, покинуть плато. Да, мне нужен биокибер-фотограф, заснять место происшествия. Может кто-нибудь запрограммировать биокибера? Или это умел только Вичет?

— Я смогу, — сказал Лю Джун. — Дело нехитрое, при проработке дизайна часто приходится этим заниматься. Минут через пятнадцать пришлю — вас устроит?

— Спасибо.

Все начали расходиться, со мной остался только Борацци.

— Минутку, коммодор, — остановил я Гримура. — Попрошу вас заблокировать доступ в коттедж Вичета для кого бы то ни было, а электронный ключ перекодировать исключительно на меня.

— Хорошо, — кивнул Гримур, но затем, поняв, что я имею в виду, удивленно вскинул брови. — Вы полагаете…

— Я ничего не полагаю! Я веду расследование гибели нашего коллеги, и только по окончании расследования будет ясно, несчастный это случай или нет. Ясно?

— Понятно, — вздохнул Гримур и расстроенно махнул рукой. — Чего тут не понимать…

Он развернулся и зашагал прочь.

Ютта уходила одной из последних. Она оглянулась, вопросительно посмотрела на меня, но я отрицательно покачал головой, и она ушла.

Проследив, пока последний человек, подхваченный антигравитационным лучом, не поднялся на нижний ярус платформы, я повернулся к медикологу,

— А что вы обо всем этом думаете? — спросил я.

Борацци неопределенно развел руками.

— Нелепая смерть. Можно погибнуть во время образования разлома, можно навеки зацементироваться в пеносиликате, можно, в конце концов, угодить в эпицентр пространственно-временного сдвига. Но чтобы вот так…

Он потряс головой, достал из кармана флягу, откупорил.

— Будете? — протянул мне. — Анисовая водка. Хорошо прочищает горло при нулевой влажности аргоновой атмосферы.

— Спасибо, нет.

— А я буду. — Он отхлебнул, закрыл флягу, сунул в карман и опустился на пеносиликат. — Садитесь, Вольдемар, в ногах правды нет.

— Особенно когда выпивши, — пробурчал я, но совету последовал и сел.

— Вот только нравоучений не надо, — поморщился Борацци. — Гамлетовский вопрос: «Пить или не пить?» — мое сугубо личное дело. Вам мой алкоголизм мешает? Когда будет мешать, скажете. Тогда я… — Он хитро прищурился. — Встану и отойду с флягой в сторонку.

— Послушайте, Рустам, а вы никогда не задумывались, почему именно на Мараукане, где из-за непредсказуемых пространственно-временных сдвигов нельзя гарантировать полную безопасность, решили возвести туристический комплекс?

Борацци вскинул брови и насмешливо посмотрел на меня.

— Это вы меня спрашиваете?! По-моему, в службе галактической безопасности лучше знают ответ на этот вопрос.

— Меня интересует ваше мнение.

— Мое мнение… — Борацци достал флягу и снова отхлебнул. — Свое мнение я высказываю за столом, когда мы пьем на равных. Трезвому же объяснять… — Он покачал головой и усмехнулся. — Еще примете за пьяный бред, и тогда мне придется вставать и отходить в сторону. А я не хочу менять свое местоположение. Кстати, ваш биокибер-фотограф бежит. Странно, почему-то в трех экземплярах. Неужели допился и в глазах троится?

Я встал и обернулся Действительно, к нам на рысях приближались три биокибера. Как оказалось, только один из них был фотографом, а двух остальных Джун прислал для транспортировки тела. Молодец, дизайнер, я как-то сразу не сообразил.

Я объяснил фотографу, что нужно делать, и он засуетился вокруг трупа, снимая его в разных ракурсах.

— Вам приходилось исполнять обязанности патологоанатома? — спросил я Борацци.

— Эх… К сожалению, чаще, чем хотелось бы.

Он снова приложился к фляге.

— Куда после съемки труп доставить? К вам в манипуляционную?

— А куда же еще? Здесь я вскрытие делать не буду.

Фотограф закончил съемку и застыл в ожидании указаний.

Я подошел к распростертому телу, перевернул и наконец-то увидел лицо Марко, на котором застыла странная гримаса. Что-то среднее между крайним удивлением и омерзением, но никак не гримаса страха, как если бы он падал с высоты Живым. Час от часу не легче — сплошные загадки.

Проверив карманы, я извлек универсальную отвертку, пару запечатанных пакетиков с обезвоженным биоэлектронным наполнителем, тестер межмолекулярных потенциалов. Больше в карманах ничего не было. Разжать кулак трупа не удалось — пальцы закостенели в мертвом захвате.

— Если что-то обнаружите в кулаке, — предупредил медиколога, — сообщите.

— Всенепременно.

— Продолжай съемку, — сказал я биокиберу-фотографу.

Биокибер еще минут пять бегал вокруг трупа, наконец закончил съемку и передал мне кювету с кристаллозаписью.

— Можете забирать, — распорядился я.

Биокиберы-носильщики быстро упаковали труп в пластиковый мешок, подхватили его и помчались к транспортному антигравитационному подъемнику.

Борацци встал, спрятал флягу в карман, потянулся.

— Пора за работу. Вы будете присутствовать на вскрытии?

— Пожалуй, нет.

— Что, мутит, как от высотобоязни? — ехидно заметил он. — Хэ-хэ…

И медиколог нетвердой походкой зашагал вслед за биокиберами.

Вернувшись в коттедж, я передал кристаллозапись секретарю, активировал криминалистическую программу и велел провести анализ отснятого материала. Затем сел завтракать. День предстоял суматошный, и неизвестно, удастся ли вовремя подкрепиться. Надежда на то, что Ютта накормит обедом, как вчера, была весьма призрачной — уходя с плато, уж очень нелюбезным взглядом она меня одарила.

Минут через пять секретарь сообщил, что началось оперативное совещание и координатор интересуется, буду ли я принимать в нем участие. Что ж, жизнь продолжается, и никто работы по созданию на Мараукане туркомплекса не отменял. И хотя сам я недавно объяснял Ютте, за что нам здесь платят деньги, от участия в совещании отказался. Во-первых, работы планетолога на объекте номер восемь, именуемого «Усеченной Пирамидой», были завершены, а во-вторых, деньги мне платила не только фирма «Млечный Путь», но и еще одна организация. И деньги немалые, которые я сейчас, уже не прикрываясь «легендой», должен отрабатывать.

«Легенда» лопнула, как мыльный пузырь, так и не понадобившись. И к лучшему — кроме неудобств, никаких дивидендов она не принесла. Теперь, с прекращением функционирования биочипов, некому было постоянно держать меня в тонусе, заставляя представляться посредственным планетологом, живущим на Земле в однокомнатной квартирке и с трудом сводящим концы с концами. Сама собой испарилась надоевшая до чертиков высотобоязнь, да и жировые складки на животе начали исчезать, что вчера вечером в постели с удивлением отметила Ютта. Вот если бы еще и мой возраст оказался «легендой»…

— Вас вызывает Уэль Аоруиной, — сообщил секретарь.

Что ж, этого следовало ожидать. Не может полномочный инспектор Галактического Союза не заинтересоваться происшествием со смертельным исходом.

Я включился, но изображение на экран не вывел — взгляд у каратоидян неприятный, гипнотизирующий, и при бездействующих биочипах не хотелось смотреть ему в глаза.

— Добрый день, уважаемый Саныш, — сказал Аоруиной. В углу темного экрана мигала зеленая точка — в отличие от меня, он вывел мое изображение на экран.

— Я вас слушаю, многоуважаемый Уэль.

Обращение «Я вас слушаю» было самым распространенным приветствием у каратоидян.

— Вы не могли бы сообщить подробности происшествия на платформе и причину смерти вашего коллеги? — спросил он протокольным языком переводчика.

— Пока нет, глубокоуважаемый Уэль, — ответил я тем же протокольным языком. — Никакими другими сведениями, кроме обнаружения на плато трупа инженера-биомеханика Марко Вичета, я не располагаю. В настоящий момент ведется следствие.

Аоруиной немного помолчал.

— Какую версию вы считаете предпочтительной: несчастный случай, убийство, суицид? — осторожно поинтересовался он.

— Ничего конкретного, глубокоуважаемый Уэль. Но суицид, скорее всего, наименее вероятен.

— Почему вы так думаете, уважаемый Саныш?

— Потому, глубокоуважаемый Уэль, что ночью я разговаривал с Марко Вичетом и не заметил никаких психических отклонений в его поведении.

Аоруиной снова помолчал. Почему-то он не решался задавать прямые вопросы — быть может, его не устраивало то, что я не захотел визуального контакта?

— Попрошу вас держать меня в курсе расследования, — наконец сказал он.

— Всенепременно, глубокоуважаемый Уэль. Как что-нибудь выяснится, обязательно сообщу.

— Всего вам доброго, уважаемый Саныш.

— И вам, глубокоуважаемый Уэль.

Он отключился, а я тут же схватил чашку с кофе и выпил. Общение на официальном языке вызвало необъяснимую брезгливость, будто я разговаривал матом, и мне, как рафинированному чистоплюю, чего раньше за собой не замечал, захотелось прополоскать рот. Был или нет у Марко Вичета психический срыв, это еще вопрос, а вот то, что у меня после отключения биочипов наблюдался психический сдвиг, — сомнений не вызывало.

Настроение окончательно испортилось, и я, толком не позавтракав, спустил тарелки в утилизатор.

— Криминалистическая обработка видеоматериала закончена? — спросил у секретаря.

— Да.

— Докладывай.

— Расположение трупа, повреждения открытых частей тела: лица, кистей рук — свидетельствуют о том, что потерпевший, скорее всего, упал с большой высоты. Видимых следов борьбы, которые могли бы указывать на то, что потерпевшего сбросили, не имеется. Вместе с тем выражение лица потерпевшего не соответствует характеру предполагаемого происшествия. Либо потерпевший был уже мертв, когда упал с большой высоты, либо находился под действием наркотиков. Разрыв комбинезона у бедра визуальной идентификации не поддается.

— Это все?

— Все.

— Не густо…

Уж и не знаю, на что я надеялся — внешний осмотр большего дать не может. Кстати, что это за странный разрыв комбинезона, которого я не заметил?

— Покажи-ка прореху на комбинезоне.

На экране появился участок комбинезона на бедре Марко Вичета. Небольшой, сантиметров десять, с рваными краями, разрыв прятался между складками комбинезона, и заметить его было нелегко. Странный разрыв, будто Марко, падая на плато с платформы, с которой невозможно упасть, за что-то зацепился и порвал комбинезон… Как он мог зацепиться, если комбинезон выполнен из сверхобтекаемой ткани, за которую ничто не цепляется, даже рыболовный крючок?! Эту ткань можно разрезать только межмолекулярным лезвием, но тогда получится ровный разрез и уж никак не с рваными краями.

— Каким образом… — начал было я, но запнулся. Если криминалистическая программа не смогла идентифицировать причину разрыва, то секретарь большего не скажет.

— Что — каким образом? — переспросил секретарь.

— Ничего. Спасибо.

Я отключил экран и заказал еще одну чашечку кофе. Непонятное чувство гадливости во рту не исчезло, и мысли непроизвольно переключились с загадочной прорехи на комбинезоне Марко Вичета на разговор с Уэлем Аоруиноем. Почему каратоидянин обращался ко мне «Саныш»? Во время разговора представлялось, что это нечто вроде «коллеги» по-каратоидянски, но сейчас я сомневался. Если «коллега» — то транслингатор так бы и перевел.

— Что такое «саныш» по-каратоидянски? — спросил я.

— В каратоидянском языке нет слов, — не задумываясь, ответил секретарь.

Ах, да, общение каратоидян проходит в низкочастотном радиодиапазоне, поэтому ничего по-каратоидянски произнести невозможно.

— Тогда подбери, пожалуйста, все известные значения слова «саныш».

На этот раз секретарь ответил через минуту.

— В информотеке содержится четырнадцать различных значений слова «саныш». Устно зачитать, или вывести текст на экран?

— Выведи на экран.

Саныш, — начал читать я, — название овальной гальки в приморских провинциях Каприониды (см. том «Каприонида», раздел «Курорты», глава «Неологизмы местного населения»).

Саныш — знойный сухой ветер в степях экваториальной области Спореи, предвещающий наступление засухи после сезона дождей (см. том Спорен, раздел «Степи и полупустыни»).

Саныш(ы) — неприступные игольчатые скалы в горных районах приполярья Алданузы (см. том Алдануза, раздел «Северное полушарие», подраздел «Горные массивы»)…

Я мельком проглянул список до конца. Географические названия, названия плодов (один из которых был ядовитым), название игры, чем-то напоминающей крокет… В общем, ничего похожего на то, из-за чего ко мне можно было обращаться как к «Санышу». В самом-то деле, не подразумевал же Уэль под этим словом овальную гальку на приморских курортах Каприониды или ручного зверька стапомидян?

Мне надоело ходить вокруг да около, и я спросил напрямую:

— Почему полномочный инспектор Галактического Союза Уэль Аоруиной обращался ко мне как к «Санышу»?

Ответ, на удивление, я получил быстро, и был он таким же прямым и исчерпывающим, как и вопрос.

— Саныш — искаженное Саныч. Устаревшее обращение к человеку по имени его отца, некогда бытовавшее среди славянских народов Земли.

— Не понял? — удивился я. — При чем здесь Саныш? Моего отца звали Виктуар.

— Об этом вам лучше спросить непосредственно полномочного инспектора Галактического Союза Уэля Аоруиноя, — ответил секретарь и, как показалось, не без ехидства. Не замечал раньше за системой жизнеобеспечения подобных ноток в разговоре, но поскольку я уже вторые сутки из-за отказа биочипов воспринимал окружающее в несколько искаженном виде, то посчитал интонацию за очередную аберрацию сознания. Но если за «врожденную» высотобоязнь я про себя постоянно пенял какому-то умнику из аналитического отдела, то за биочипы упрекать было некого. Их имплантировали по моему желанию.

— Спрошу, но попозже… — буркнул я, отключил дисплей, встал из-за столика и направился к выходу.

Выйдя на крыльцо, я увидел жутковатую картину — у края платформы висел в воздухе сине-фиолетовый фантом Марко Вичета, а под ним бесновался Куги, пытаясь в прыжке схватить фантом. Но ничего не получалось — вместе с имитантом синхронно подпрыгивал и фантом. Прыгали они как-то вяло, замедленно — видимо, подзарядка у кугуара была на исходе.

В то, что фантомы каким-то образом причастны к смерти Марко, я не верил. Немногочисленные экспедиции на Мараукану пестрели сводками несчастных случаев во время непредсказуемых пространственно-временных сдвигов, из-за чего все галактические трассы проходили мимо этой области пространства. Но никогда несчастные случаи не связывались с фантомами. Даже намека на подобное не было. Наоборот, иногда фантомы своим появлением предупреждали о тектонических сдвигах и тем самым спасали многие жизни.

Зато поведение Куги меня заинтересовало. Где Куги провел ночь? Обычного скулежа под дверью я не слышал, а сильно разрядиться он мог только в том случае, если всю ночь где-то бегал.

Никогда интуиция так явственно не проявлялась во мне — почему-то казалось, что имитант был свидетелем несчастного случая с Марко Вичетом. Нелепое чувство, но ни подтвердить его, ни опровергнуть я не мог.

Фантом дергался в воздухе, как марионетка, смотреть на него было неприятно. Для нормального человека образ пляшущего в воздухе покойника представлялся кощунственным, но чужеродные явления никогда не стоит рассматривать под углом антропоморфизма. В конце концов, меня тоже недавно скопировали, и, судя по реакции коллег, не я первым испытал на себе, что такое инверт.

Куги окончательно выдохся и уже не мог подпрыгивать, но, не в силах противостоять охотничьему инстинкту, изможденно дергался, не сходя с места. Фантом оставил его и поплыл в мою сторону.

Разрядника, чтобы расстрелять фантом, у меня не было, и я, вспомнив, что случилось, когда прошел сквозь фантом крысоида, заспешил прочь. Фантом догнал меня у коттеджа Марко Вичета, но никаких попыток атаковать не предпринял.

Переступив порог, я оглянулся. Фиолетовое подобие Марко висело у крыльца, кривлялось, дергалось всем телом, открывало и закрывало рот. По одной из версий, преград для фантома не существовало, и ему ничего не стоило последовать за мной сквозь стену коттеджа, по другой — носителями фантомов являлись чрезвычайно малые, чуть ли не на субатомном уровне, материальные структуры, действующие наподобие кристаллоидных трансформеров, которые в разрозненном состоянии изредка проникали в помещения вслед за людьми, но опасались замкнутого пространства.

Я придерживался второй версии, но чем черт не шутит! Убедившись, что фантом не собирается следовать за мной, захлопнул дверь, но все же пару минут выждал, не появится ли он сквозь стену. Не появился. В окно я увидел, как он медленно поплыл к краю платформы, а затем стремительно растворился в воздухе. Будто его и не было.

С утра в комнатах коттеджа хорошо поработал биокибер-уборщик, поэтому искать здесь какие-либо следы не имело смысла.

— Секретарь! — окликнул я систему жизнеобеспечения коттеджа.

— Я вас слушаю.

— Что здесь случилось ночью?

— Не… — секретарь запнулся точно так же, как в моем коттедже. — Вопрос не понят. Что вы подразумеваете под словами «случилось ночью»? Поставьте вопрос корректно.

Действительно, что я имел в виду? Если бы знал, не спрашивал…

— Корректно, так корректно… — вынужденно согласился я. — Чем занимался ночью Марко Вичет?

— Работал в лаборатории.

— А конкретно? Запись есть?

— Марко Вичет запретил без особого распоряжения вести звуко— и видеозапись.

Еще одна ниточка оборвалась, но ничего удивительного — девяносто процентов людей ограничивают систему жизнеобеспечения. И я не исключение.

— До которого часа он работал?

— До двадцати пяти часов ноль восьми минут.

Я чуть не брякнул: «Это что еще за время такое?» — но вовремя вспомнил, что в сутках Марауканы двадцать шесть часов тридцать две минуты. Плохо все-таки без биочипов, вовремя подсказывающих подобные мелочи.

— А потом что он делал? Лег спать?

— Потом… — Секретарь опять запнулся. — Сведений не имеется.

— Не понял? Ты же фиксируешь передвижение по дому?

— Да.

— Так ложился спать Марко Вичет или нет?

— Сведений не имеется.

— Он что, вышел из коттеджа?

— Сведений не имеется.

— Ты что — зациклился?

— Нет. Сбоев в моей работе не зафиксировано.

«Не зафиксировано…» Знакомая формулировка, слышал утром нечто подобное от навигатора.

— С какого момента появились сведения? — нашелся я.

— С часу двадцати минут ночи.

— Что делал в этот момент Марко Вичет?

— Его в это время в коттедже не было.

— Не понял? А когда он вышел?

— Сведений не имеется.

Вот, значит, как… Похоже, некто, имеющий отношение к зацикливанию ассиста и отключению моих биочипов, «поработал» и здесь. Я прикинул в уме, сколько времени прошло с момента, когда Марко Вичет «прекратил работать», до «появления сведений» у секретаря — получилось ровно три часа. Вот тебе и раз! Выходит, этот некто, которого я ранее считал за нечеловека, хорошо разбирается в земном времени… Или наоборот — по каким-то своим соображениям он выбрал точный отрезок земного времени?

— Что происходило в коттедже с двадцати пяти часов ноль восьми минут до часа двадцати минут ночи?

— Сведений не имеется.

— А что происходило в час двадцать пять минут ночи?

— С часу двадцати минут до настоящего времени в коттедже ничего не происходило.

— Так-таки и ничего? А кто убирал в коттедже?

— Биокибер-уборщик. Стандартная процедура с пяти до половины седьмого утра. Разве вопрос о происходящем касался стандартных процедур? Перечислить?

— Нет, спасибо. Имеются ли в коттедже помещения, где биокиберу запрещено убирать до особого распоряжения?

— Да. Лаборатория.

Что ж, я не обманулся в своих ожиданиях — Марко Вичет вел себя в коттедже, как и большинство специалистов.

— Еще вопросы будут?

— Пока нет. Спасибо.

Лаборатория Марко Вичета напоминала собой нечто среднее между операционной и кунсткамерой. Посреди стоял огромный препараторский стол, задернутый дымчатой шторой, вдоль стен высились стеллажи с аккуратно расставленными прозрачными коробками термостатов, внутри которых покоились запчасти биокиберов. Многопалые кисти рук, клешни, щупальца, глаза для работы в различных спектрах освещения плавали в термостатированном инертном наполнителе, готовые в любой момент прийти на замену поврежденным органам функционирующих биокиберов.

Я отдернул штору и увидел на препараторском столе распростертого биокибера-геолога с аккуратно вскрытым панцирем, опутанного проводами датчиков биопотенциалов и прозрачными трубками систем искусственного жизнеобеспечения. Ни один прибор не работал, остро пахло разлагающейся синтетической органикой. Я плохо разбираюсь в бионике, но одно мог констатировать точно — передо мной лежал труп биокибера, не подлежащий восстановлению. Не мог инженер-биомеханик оставить тело биокибера в таком состоянии, кто-то другой отключил аппараты и датчики. Докопался Марко Вичет до чего-то такого, из-за чего теперь сам лежал на операционном столе медиколога.

Работа Вичета была прервана в самом разгаре — у тела биокибера в творческом беспорядке разбросаны межмолекулярные скальпели, зажимы, биопотенциальные щупы, иглы, молекулярные сшиватели. Вместе с тем ничего не говорило о том, что трагедия с биомехаником произошла здесь или его увели насильно. Складывалось впечатление, что он отошел на секунду по неотложному вызову, но так и не вернулся. А кто-то затем отключил оборудование… Надо привести сюда Борацци, быть может, он что-то подскажет — есть много общего в работе медиколога и биомеханика. Особенно сейчас, когда Борацци проводит вскрытие.

Я взял скальпель, повертел в руках, осмотрел, затем оттянул клапан кармана на комбинезоне и провел по нему лезвием. Получился аккуратный, как по линеечке, надрез. Отложив скальпель в сторону, взял межмолекулярную иглу, проткнул клапан и попытался иглой порвать ткань. Ничего не получилось — как ни старался тянуть иглу под разными углами, обтекаемая ткань комбинезона легко соскальзывала. Пожалуй, если загнуть иглу крючком, тогда что-то может и получиться… Я еще раз внимательно осмотрел стол, но среди инструментов крючков не обнаружил.

— Марко вел визуальную запись своих работ? — спросил у секретаря.

— Обязательно. Камера сбоку от лампиона.

С потолка, рядом с рефлектором, свисала на штативе видеокамера. Она была раскрыта, кювета с кристаллозаписью отсутствовала.

— Кто изъял кристаллозапись? — по инерции спросил я, зная наперед, какой ответ получу.

Так и оказалось.

— Сведения отсутствуют.

Предвидя результат, я все же покопался в регистраторе биопотенциалов, а затем в записывающем блоке мнемоскопа. Записи и там, и там были стерты вчистую вместе с загрузочными программами, и аппаратура в таком состоянии представляла собой металлокерамический хлам. Любопытная ситуация — чтобы стереть загрузочные программы, необходимо либо электромагнитное поле высочайшей частоты, либо температура выше девятисот градусов Цельсия. И то, и другое разрушает структуру носителя, но ни фонового излучения, ни следов воздействия высокой температуры на аппаратуре не имелось, а иные способы удаления загрузочных программ неизвестны.

Худшие предположения подтвердились. Раскопал Марко что-то такое, что стоило ему жизни. Жаль, что ночью, когда он связался со мной, мы не поговорили. Но кто мог предвидеть подобный оборот событий? С другой стороны, неизвестно, что бы тогда со мной сталось, быть может, и я лежал бы сейчас в боксе у медиколога, ожидая своей очереди на вскрытие…

В сознании шевельнулось что-то темное, холодное и застыло ледышкой с острыми, болезненными гранями. За время работы в СГБ я не раз испытывал чувство опасности, но оно всегда возникало в силу объективных причин, обусловленных сложившимися обстоятельствами. Нормальный человеческий страх, достаточно легко обуздываемый трезвомыслящим человеком. Каждый в той или иной степени ощущает себя уникальным созданием, которое в любой ситуации сможет найти выход — наверное, из-за этого свойства сознания и появился миф о бессмертной душе. В бессмертную душу я не верил, верил только в себя, но то, что ощущал в данный момент, не имело ничего общего с испытываемым когда-либо прежде чувством опасности. Чувство было всеобъемлющим и неотвратимым, как рок, и будь я верующим, то сказал бы, что оно грозило не смертью моего бренного тела, а растворением в ничто бессмертной души.

Я отступил от препараторского стола, задернул штору.

— В лаборатории ничего не трогать, — глухо распорядился я и направился к выходу.

На крыльце я расправил плечи, глубоко вдохнул. Не помогло. Ледышка продолжала ранить душу острыми сколами, вызывая гнетущее состояние.

Тишина и спокойствие царили на верхнем ярусе платформы. С вечно безоблачного неба равнодушно светило красное солнце Марауканы, между домиками идиллического поселка сновали биокиберы-газонокосилыцики, пахло свежескошенной травой. И по этой траве, жалобно повизгивая, подползал к крыльцу Куги.

— Что, допрыгался? — сказал я. — Меру надо знать, охотясь за фантомами.

Куги виновато взвизгнул и, не доползя до крыльца метра три, замер, уронив голову в траву. Из-за многочисленных сборок складчатой кожи он напоминал груду рыжего тряпья.

Я подошел, нагнулся над кугуаром. Куги лежал неподвижно, и только складки на левом боку мелко подрагивали. С максимальной осторожностью я раздвинул складки и замер. В боку имитанта зияла рваная рана, по своей форме очень похожая на разрыв комбинезона Марко Вичета.

— Кто это тебя так? Неужели фантом?

Куги сделал попытку приподняться, но не смог, тяжко вздохнул и посмотрел на меня жалобным взглядом. Будь у него язык, точно бы лизнул руку.

— Идем лечиться, — сказал я. — Медиколог тебя создавал, он и штопать будет.

Подняв кугуара, я взвалил его на плечо и понес к коттеджу Борацци, будто куль с мукой. Куги настолько разрядился, что лежал на плече без движения. Боли, насколько я знал, он почти не чувствовал.

Когда я уже подходил к коттеджу, дверь открылась, и на крыльцо вышел Борацци с трубкой в руке. Увидев меня с Куги на плече, он недоуменно вскинул брови, но с крыльца спускаться не стал, а прислонился к косяку двери и принялся спокойно раскуривать трубку.

— В гости? — спросил он, когда я приблизился. — Вообще-то я гостей принимаю с бутылкой, а не с имитантами.

— Вы закончили вскрытие? — хмуро спросил я.

— Да.

— И вас еще хватает на шутки?

— Эх… На своем веку я перевидал столько трупов, что, если бы не шутил после вскрытия, давно повесился. Вы за результатами?

— И это тоже.

Я снял Куги с плеча и показал медикологу рану.

Борацци присвистнул.

— Как вы умудрились?

— Вы подозреваете меня? — возмутился я.

Борацци вынул трубку изо рта, внимательно посмотрел мне в глаза, затем потрогал рану рукой, раздвинул ее пальцами. Куги дернулся, и из раны вытекла бесцветная капля густого биоэлектронного активатора.

— Серьезно… — протянул Борацци и снова посмотрел на меня подозрительным взглядом. От него разило спиртным и табаком, но это никак не сказывалось ни на взгляде, ни на речи. — Мне это кое-что напоминает…

— Мне тоже, — кивнул я.

— Положите его, — распорядился медиколог.

Я бережно опустил Куги на траву. Борацци выбил о каблук пепел из трубки, сунул ее в карман, затем присел перед имитантом на корточки и принялся бесцеремонно ворочать кугуара с боку на бок, раздвигая складчатую кожу.

— Прокол, еще прокол… — показал он пальцами две точки на коже Куги между складками. — Это же какой силой надо обладать, чтобы разорвать шкуру имитанта… — Он встал. — Раны старые, получены около десяти часов назад. По времени совпадает…

— Полагаете, Куги их получил в то же время, когда погиб Марко?

— По времени — да, но был ли кугуар рядом с Марко, этот вопрос не в моей компетенции, а в вашей.

— Вы сказали, это серьезно. Что-нибудь можно сделать?

— Я имел в виду совершенно другое. Для человека — серьезно, а для имитанта… Зашью, и завтра будет скакать как ни в чем не бывало, только со шрамом на боку.

— Занести его в манипуляционную?

— Ни в коем случае! Он совсем обесточен, пусть лежит на солнце, подзаряжается. Сейчас вынесу паяльник и сошью рану.

— Паяльник?! — изумился я.

— Именно! — фыркнул Борацци. — Это ваши раны я буду зарубцевывать молекулярным сшивателем, а шкуру имитанта лучше паяльником.

Борацци ушел в коттедж, через минуту вернулся с высокочастотным паяльником, присел перед кугуаром и повернул его на бок.

— Не дергайся, — предупредил он имитанта. — Для тебя это щекотка, а не боль.

Медиколог надел на левую руку защитную перчатку, сомкнул пальцами края раны и поднес к ней жало паяльника. Послышался треск разряда, шипение, от раны потянулась струйка дыма, запахло жженой синтетической кожей. Куги сносил операцию стоически, и хотя я знал, что он почти нечувствителен к боли, казалось, что в его огромных глазах, жалобно смотрящих на меня, плещется страдание. Странно, биочипы отключились, а привязанность имитанта ко мне осталась неизменной. Хотя… Может быть, я и не прав — не скулил же он ночью у дверей коттеджа.

— Все. — Борацци встал, морщась, помахал перед лицом рукой. — Ну и вонища… Надо было респиратор надеть.

Он присел на ступеньки, достал из кармана фляжку, отхлебнул.

— Хотите? — протянул мне.

— Нет, спасибо.

Не отрываясь, я смотрел на багрово-черную полосу обуглившейся кожи на боку Куги.

Борацци перехватил мой взгляд.

— Через пару дней заживет, останется блеклый шрам, — сказал он, вынул из кармана трубку и вставил в нее колпачок с табаком. — А сейчас лучше его оставить здесь, пусть набирается энергии на солнышке.

Он закурил.

— Присаживайтесь.

Я сел рядом на ступеньки.

— Вы можете снять с него мнемограмму? — спросил я.

— С Куги? — Борацци хмыкнул и покачал головой. — Вы хотите извлечь из памяти имитанта эпизод, когда он получил ранение? Вряд ли получится. В принципе возможно, но… Когда вам нужно освежить память и вы используете мнемоскопирование, то вспоминаете конкретный эпизод, и мнемограф высвечивает малейшие детали. А как заставить Куги вспомнить то, что нужно? К тому же подстройки мнемографа под имитанта займут не меньше недели, а память у кугуара короткая.

— А что-нибудь из головы Марко извлечь можно? Я слышал, что после смерти сканированием мозга можно извлечь информацию о последних минутах жизни.

— Слышал он… — Борацци поморщился. — Можно, но не с трупа Марко. Кто-то в курсе методики, поэтому выжег мозг высокочастотным излучением. Как я сейчас шкуру имитанта. Хотите посмотреть?

— Если нет особой необходимости, то лучше не надо.

— Что, природная брезгливость? — нехорошо осклабился Борацци. — Или очередная «легенда», вроде высотобоязни?

— С «легендами», дорогой мой Рустам, покончено. Все уже в курсе, кто я такой, или вы хотите, чтобы представился по полной форме?

— Зачем? — Он пожал плечами. — Знать не желаю, кто вы на самом деле. Вдруг окажется, что агент СГБ — тоже «легенда»?

Он посмотрел на меня с ехидным прищуром, но мне показалось, что в зрачках медиколога промелькнуло холодное любопытство. Будто он на самом деле подозревал во мне кого-то иного, а не агента службы галактической безопасности.

— Такая же «легенда», как и ваш алкоголизм, — не остался я в долгу. — Пьете много, разит от вас как из бочки, но что-то не пьянеете, язык не заплетается, мысли ясные. К чему бы это?

Задавая вопрос, я пытался выяснить, не он ли мой коллега на подстраховке. Но ничего не добился.

— Хэ-хэ… — беззаботно хохотнул Борацци. — С этой «легендой» я уж лет десять не расстаюсь. Повидали бы с мое трупов, тоже бы запили.

Он положил трубку на ступеньки, достал фляжку и снова отхлебнул. То ли действительно был алкоголиком, то ли считал, что не пришло время раскрываться.

— Ладно, побалагурили и хватит, — сказал я. — Считаете, что Марко погиб насильственной смертью?

— Так же, как считаете вы, — пробурчал Борацци, вновь прикладываясь к фляжке. — Не заметил на вашем лице удивления, когда сообщил о выжженном мозге.

— Какую еще информацию вы можете сообщить по результатам вскрытия?

— Мизерную, — буркнул Борацци. — Ориентировочно смерть наступила в половине двадцать шестого часа местного времени от внезапной остановки сердца. Отнюдь не криминальная причина, хотя в медицинской карте патологий сердечной деятельности у Марко Вичета не отмечено. Но даже с абсолютно здоровыми людьми такое иногда случается, и если бы не сожженный мозг и то, что труп сбросили с платформы, причины смерти выглядели бы вполне естественными.

— Как он мог упасть на плато, если защитное поле не отключалось?

— Этого я не знаю, это ваша прерогатива. Я же могу констатировать, что труп Марко Вичета упал с километровой высоты, о чем свидетельствуют характерные повреждения тела.

— Что еще?

— Больше ничего интересного. Вряд ли вас заинтересует, что он ел на ужин, что пил. Ни алкоголя, ни наркотических или токсичных веществ в крови не обнаружено.

— Следы на одежде?

— Со времени смерти до момента обнаружения прошло более шести часов. А биотраттовая ткань комбинезона удаляет самые сильные загрязнения за три часа. Не пробовали вытирать жирные пальцы о комбинезон? Через пятнадцать минут и следов от пятен не останется.

— Предпочитаю вытирать руки салфетками.

— Надо же! — не преминул съязвить Борацци. — Неужели во время обеда вы пользуетесь вилкой и ложкой?

Я пропустил колкость мимо ушей.

— Что у него было в кулаке?

— Ничего.

— Вы полагаете, что пальцы могли рефлекторно сжаться в кулак во время остановки сердца?

— Вряд ли. Мышцы предплечья в момент смерти были напряжены так, будто он собирался кого-то ударить.

— Ну вот, а вы утверждаете, будто ничего интересного сообщить не можете.

— Это лишь допущение.

— Что вы можете сказать о разрыве комбинезона?

— Только то, что по характеру образования он похож на рану на теле имитанта.

— Каким предметом это можно сделать?

— Понятия не имею! Разорвать комбинезон, как, впрочем, и шкуру имитанта, человеку не по силам. Проткнуть, порезать межмолекулярным лезвием — это да, а разорвать — силенок не хватит. Кстати, в двух местах на комбинезоне неподалеку от прорехи имеются микроскопические проколы, как и на теле Куги.

— А если это крючок?

— Да что угодно! Я уже объяснил — сил не хватит.

— Человек не сможет… — задумчиво протянул я. — А биокибер?

— Ни в коем случае. То есть сил у него хватит с избытком, но установочная программа не позволит причинить человеку вред. А убрать установочную программу можно, только разрушив структуру биоэлектронного мозга.

Я отвел взгляд и немного помолчал. Интересную мысль высказал медиколог, практически о том же я подумал, глядя на биокибера-геолога на препараторском столе в коттедже Марко Вичета. Только Борацци не видел биокибера… Совпадение или оговорка? Или намек? Так сказать, приглашение поиграть на чужом поле по чужим правилам? Что ж, попробуем, в конце концов, иного мне не остается.

— Значит, говорите, без разрушения структуры носителя установочную программу удалить нельзя?

— Не говорю, а утверждаю. Технология изготовления кристаллоидных носителей подразумевает нахождение в узлах кристаллической решетки молекул установочных программ. Экранировать их нельзя, а без них кристаллоид распадается.

— Вы хорошо разбираетесь в бионике?

— Постольку, поскольку специальности родственные. Но до инженера-биомеханика мне далеко.

— Не прибедняйтесь, имитанта-то сотворили.

Я кивнул в сторону Куги, неподвижно лежащего на траве.

Борацци кисло поморщился.

— Такого зверя может сделать и ребенок, используя биокибернетический набор «Сделай сам». Рисуете на дисплее фантастического зверя, задаете параметры, физиологические функции, инстинкты, повадки, характер, и если программа составлена корректно, то воссоздание зверя происходит без вашего участия. Ни бионику, ни медикологию знать для этого необязательно.

— Понятно, — покивал я. — И все-таки, вы сможете разобраться, каким образом с носителя удалена установочная программа?

Борацци недоуменно посмотрел на меня.

— Элементарно. Способ удаления легко определяется по типу разрушения носителя.

— Тогда прошу вас провести такую экспертизу, — сказал я, вставая с крыльца.

— Прямо сейчас?

Лицо Борацци скуксилось, словно у ребенка, выражая крайнюю степень неудовольствия.

— Будьте так любезны пройти со мной в лабораторию Марко Вичета. Там лежат останки биокибера с уничтоженной установочной программой.

— Э-эх… — тяжело вздохнул Борацци и, кряхтя, поднялся со ступенек. — Работаешь, работаешь, а тебе ни спасибо, ни благодарности…

Он выразительно посмотрел мне в глаза и похлопал ладонью по карману. Послышалось бульканье во фляге.

— Идемте, — сказал я, проигнорировав намек, и направился к коттеджу Марко Вичета.

Недовольно бурча, медиколог последовал за мной.

— И где же ваш биокибер? — мрачно поинтересовался он, когда мы вошли в коттедж.

— В лаборатории. Прошу за мной.

Мы прошли в лабораторию, подошли к препараторскому столу, и я отдернул штору.

Биокибер-геолог исчез без следа, и поверхность стола блестела стерильной чистотой.

— Где останки биокибера?

— Деструктуризированы согласно вашему распоряжению, — спокойно ответил секретарь.

От возмущения у меня перехватило горло, я замотал головой.

— Когда я отдавал такое распоряжение?!

— Полчаса назад, перед уходом.

Я ошалело посмотрел на Борацци. Он неопределенно крякнул и отвел взгляд в сторону.

— Похоже, моя консультация здесь не нужна, — сказал он, развернулся и направился к выходу. Не поверил он мне ни на грош.

Я догнал его на крыльце.

— Рустам…

— Что еще?

Он обернулся и смерил меня недоверчивым взглядом. Совсем, как при первой встрече, когда я выбрался из посадочной капсулы. И пошатывало меня сейчас точно так же.

— Э… — начал было я, но, наткнувшись на неприязненный взгляд, не стал ничего говорить в свое оправдание. Все слова вылетели из головы. Я махнул рукой и попросил: — Дайте, пожалуйста, флягу.

— Флягу? — Борацци склонил голову набок, заинтересованно посмотрел на меня, его взгляд потеплел, в нем появилось понимание. Просьба оказалась намного действенней любых оправданий. — А чего ж не дать? Можно.

Он вынул из кармана флягу, протянул мне. Я отхлебнул, но вкуса не почувствовал и приложился еще. Борацци вежливо кашлянул, но я флягу не вернул. Тогда он похлопал себя по карманам и разочарованно вздохнул:

— Эх, трубку на ступеньках забыл…

Глава 11

Дома меня ждало сообщение от Ютты.

— Привет, — сказала она с экрана. — Улетаю на руины Мегаполиса и вернусь поздним вечером. Захочешь есть — нажми кнопку заказа и получишь сюрприз. Пока!

Она послала воздушный поцелуй и отключилась.

Похоже, Ютта всерьез взялась за осаду моей холостяцкой независимости и вела ее по всем правилам женского искусства обольщения — многие мужчины капитулировали при планомерной гастрономической атаке их желудков. Это гораздо действенней, чем секс и клятвы в вечной любви.

Фугас, который Ютта заложила под стены моей крепости, оказался угрем, запеченным в сметане. Конечно, синтетическим, но вкусным, и лучше, чем стандартные комплексные обеды. Запив угря морсом из тамарианской тыквы, я разомлел. Все-таки есть в женщинах еще что-то, кроме секса… Может, мне и не стоит сопротивляться?

Заказал чашечку кофе и только тут вспомнил, что всего три часа назад никакого «сюрприза» не было, и я завтракал стандартными блюдами, мечтая о чем-нибудь этаком, приготовленном женской рукой… Послеобеденную осоловелость как ветром сдуло.

— Каким образом Ютта вошла в мой коттедж? — строго поинтересовался я у секретаря.

— В коттедж никто не входил, — бесстрастно ответил секретарь.

— Тогда каким образом был заказан обед? — повысил я голос.

— Обед был заказан по внешней связи.

Я смущенно крякнул. Идиотские вопросы. Что-то я стал маниакально подозрителен: в самых простых, элементарных вещах мерещится черт знает что!

Прихлебывая кофе, я отстранился от всего несущественного и вернулся в трезвую действительность.

Расследование убийства инженера-биомеханика выходило за рамки обыденных представлений и требовало нетривиального подхода. Чтобы лишний раз в этом убедиться, я запросил у секретаря сведения о том, что происходило в коттедже с двадцати пяти часов до половины второго ночи, и получил ожидаемый ответ: «Сведений не имеется». Выходит, кто-то мог воздействовать не только на отдельно взятую систему жизнеобеспечения, но и на весь комплекс систем на платформе. Вероятно, таким же образом было отключено и защитное поле вокруг платформы. Как, впрочем, и выведены из строя биокибер-геолог, мои биочипы и ассист. Причем этот кто-то обращается с комплексом систем жизнеобеспечения весьма виртуозно и контролирует его постоянно — иначе как расценить сообщение секретаря коттеджа Марко Вичета, что это я отдал распоряжение о деструктуризации останков биокибера-геолога? Но все это средства достижения цели, а какова сама цель? Поиск «зеркал мрака», их охрана или что-то другое, никак не связанное с мифическими зеркалами? Тогда зачем он копался в информотеке, вычищая сведения о «зеркалах мрака», причем делая это странным образом — убрав все данные, кроме экспедиций Минаэта, и зачем-то введя в качестве действующих лиц событий почти столетней давности некоторых членов «Проекта „М“»? Зачем это нужно? Что это — попытка направить меня по ложному пути? Тогда почему в давней истории я тоже представлен как один из участников? Или дезинформация не для меня, а для кого-то другого, скажем, моего агента-дублера, чтобы вызвать ко мне недоверие и обособить нас друг от друга? Если агент — медиколог, то попытка, кажется, увенчалась успехом… С другой стороны, исходя из богатейшего опыта оперативной работы, я знал, что никогда не следует проводить параллели между мотивациями поступков представителей различных рас Галактического Союза. Иногда они оказываются настолько неадекватны человеческим представлениям, что никоим образом не оправдываются с точки зрения земной психологии.

К прискорбию, биочипов, которые могли подсказать что-либо о психологии иных рас, я лишился, другой логики, кроме человеческой, у меня не было, поэтому приходилось рассчитывать только на самого себя.

— Соедини меня с медикологом, — попросил я секретаря.

— Что еще? — недовольно отозвался с темного экрана Борацци.

— Для начала видеть вас на экране.

— Еще чего?! — возмутился он. — Быть может, я сейчас сижу на унитазе!

— Фи, Рустам…

— Тогда не задавайте бестактных вопросов! — отрезал он. — Выведу сейчас на экран препарированный труп Вичета, сами к унитазу поспешите. Если ваша брезгливость не такая же «легенда», как высотобоязнь.

Ни в унитаз, ни в препарированный труп я не поверил, как и в то, что он сейчас пьет. Скорее всего, как и я, занимался анализом ситуации и не хотел афишировать свою деятельность.

— Далась вам моя «легенда», — досадливо поморщился я. — К месту и не к месту поминаете. Сварливый вы человек.

— Какой есть! Что надо?

— Чтобы вы сопоставили характер повреждений комбинезона Марко Вичета и ран на теле Куги.

— Я уже все сопоставил и вам рассказал! У вас что-то с памятью?

— С памятью у меня все нормально. Я хочу, чтобы вы сопоставили расположение проколов и раны в шкуре имитанта с аналогичными повреждениями комбинезона.

— Гм… — Борацци понизил тон. — У вас все?

— Пока все.

По характерному щелчку я понял, что медиколог отключился.

— Пить меньше надо, нервы беспричинно шалить не будут, — пробурчал я в пустой экран.

Я попытался вспомнить последний разговор с Марко Вичетом, но в памяти почему-то возник его фантом, висящий в воздухе у крыльца. Интуиция подсказывала, что память не просто так воспроизвела его — что-то в этом было, но что именно? Я прикрыл глаза, попытался проанализировать возникшую картинку и, кажется, понял, в чем дело. Подключился к мнемографу, снял мнемограмму, а когда на экране возникла четкая картинка, попросил секретаря определить по артикуляции губ, что говорит фантом и есть ли смысл в его кривляний.

Секретарь анализировал минуты три.

— Если опустить непроизвольное подергивание губ во время колебаний фантома в воздухе, то можно предположить, что он трижды повторяет одну и ту же фразу.

— Какую?

— Как трудно быть живым…

От неожиданности я отпрянул от экрана, и меня охватила оторопь.

— Как?.. — непроизвольно вырвалось из горла.

— Как трудно быть живым, — повторил секретарь.

На экране дергался фиолетовый фантом Марка Вичета и беззвучно шевелил губами. Фраза, приведенная секретарем, точно соответствовала движению губ. От такого заявления мертвеца можно и в загробный мир поверить… Действительно, трупом быть спокойнее — мертвые сраму не имут. Ничего они не имут, в отличие от живых. Впрочем, знаю я одного, которому трудно жить, и он покойников считает наилучшими пациентами. Но там, как говорится, совсем другая патология…

Да, но что этой фразой хотел сказать фантом Марко Вичета? Неужели это его последние слова перед смертью? Или это аберрации моей памяти, непроизвольно скорректировавшие движение губ фантома?

— Насколько точна мнемограмма? — спросил я.

— Девяносто восемь процентов достоверности.

— Могли ли два процента исказить артикуляцию губ настолько, чтобы изменить смысл фразы?

— Этого недостаточно для смыслового искажения. Два процента недостоверности могут сказаться лишь на произношении — добавить шепелявость, заикание, но не более.

— М-да… Что ж, и на этом спасибо.

— Пожалуйста, — индифферентно отозвался секретарь. — Вас вызывает медиколог.

— Соедини.

В этот раз Борацци появился на экране и впился в мое лицо своим знаменитым подозревающим взглядом.

— Откуда вы узнали? — мрачно поинтересовался он.

— Что узнал?

— О симметричности проколов по отношению к ране?

— Я этого не знал. Но предполагал, исходя из похожести повреждений шкуры имитанта и ткани комбинезона.

Борацци продолжал сверлить меня недоверчивым взглядом.

— В одном случае два прокола находятся на расстоянии тридцати двух, в другом случае — тридцати четырех сантиметров друг от друга. Ниже, сантиметрах в двадцати, перпендикулярно к линии, соединяющей проколы, находится в одном случае прореха на комбинезоне, в другом — рана на теле имитанта. Характер прорехи и раны в обоих случаях показывают, что разрыв тканей производился от проколов, а не наоборот.

— Любопытно… И что это может означать?

— А у вас не возникает никаких аналогий?

— У меня? Нет, с чего бы? А у вас?

— Есть некоторая похожесть…

Борацци наконец-то отвел глаза в сторону. Он опять мне не верил. Интересно, есть ли в мире человек, которому он верит и которого ни в чем не подозревает? Вряд ли… Если приходить к нему каждый день с бутылкой, непременно начнет ломать голову, почему зачастил, чего добиваюсь.

— И на что же это похоже?

— Вы никогда не играли с котенком?

Я удивленно вскинул брови.

— Играл, но при чем здесь…

— При том. Когда вы, играя с котенком, переворачиваете его на спину, он обхватывает руку передними лапами, впивается в нее когтями, а когтями задних лап начинает активно царапать кожу. Инстинкт хищника, разрывающего добычу. Догадываетесь, что будет с вашей рукой, если надумаете поиграть с диким котенком?

— Догадываюсь, но какое это имеет отношение…

— Вы просили аналогию, я вам привожу. Представьте, что перед вами взрослый дикий кот, имеющий на передних лапах по одному когтю, а задняя лапа у него одна и тоже с одним когтем.

Я посмотрел на Борацци долгим взглядом.

— М-да… Фантазия у вас буйная…

Он неожиданно усмехнулся.

— Какая есть. Delirium tremens.[3] У вас ко мне все?

Я покачал головой.

— Нет. Раз уж мы коснулись темы диких животных, то еще один вопрос. Можно ли создать свирепого имитанта или включить в установочную программу биокиберов агрессивные поведенческие функции?

Борацци немного помолчал, пожевал губами, затем достал трубку и закурил.

— В принципе ничего невозможного нет. Но дело в том, что все установочные программы поведения как биокиберов, так и имитантов составляют с кристаллоидным биоэлектронным наполнителем единую структуру, и любое изменение в установочных программах приводит к разрушению кристаллоидов. Создать установочную программу с агрессивными поведенческими функциями не составит особого труда, и вы ее можете использовать в виртуальных моделях. Но внедрить ее в имитанта или биокибера не получится, поскольку разработка кристаллоидных биоэлектронных структур весьма тонкое и кропотливое дело, на которое уходят годы. Конечно, после окончания разработки биоэлектронные структуры штампуют в промышленном производстве миллионами тонн, и сейчас насчитывается более тысячи разновидностей, благодаря чему, варьируя их в различных соотношениях, можно создавать имитантов с определенными поведенческими характеристиками. Но среди этих разновидностей нет ни одной программы с агрессивными поведенческими характеристиками по отношению к человеку. Ни одной — это запрещено законом. А создать такой кристаллоид кустарным способом — дело нереальное. Я удовлетворил ваше любопытство?

— В полной мере.

— Еще какие-нибудь вопросы?

— Пока нет.

— Тогда у меня вопрос — неужели элементарные истины моделирования кристаллоидных структур не известны агенту СГБ?

Борацци смотрел на меня, попыхивал трубкой и иронично усмехался.

— Известны. — Я тоже усмехнулся. — Но таковы уж поведенческие функции агента СГБ, что он обязан интересоваться азбучными истинами так, будто понятия о них не имеет. Наука не стоит на месте, всегда возникает что-то новое, и, как вы сами сказали, ничего невозможного нет. Можете дать стопроцентную гарантию, что завтра не появится какой-нибудь гениальный кустарь-одиночка, для которого создавать биоэлектронные кристаллоиды все равно, что семечки лузгать?

Борацци молча развел руками, но ироничная улыбка не исчезла. Чихать он хотел на мои поведенческие функции. Не верил он мне, и все тут.

— Всего вам доброго, — сказал я, сдерживая раздражение, и отключился.

Запросив у секретаря распечатку стенограммы сегодняшнего оперативного совещания, я ознакомился с планом работ. Из-за несчастного случая совещание прошло скоротечно, по-деловому, хотя распоряжение коммодора, что до окончания расследования трагического происшествия выход на поверхность Марауканы разрешается только попарно, привело к неудовольствию экзоархеологов. Тумаду Исорци считал, что археологические изыскания необходимо перенести на объект «Руины Мегаполиса», в то время как Леонора Мшински настаивала на детальном обследовании катакомб объекта «Усеченная Пирамида». Конфликтная ситуация была погашена в самом зародыше — Ютта заявила, что ей необходимо побывать на «Руинах Мегаполиса», а с Леонорой Мшински отправился в катакомбы Лю Джун, причем согласился на сопровождение с необычайной поспешностью. Хорхе Чивет попытался возражать, мотивируя тем, что макет турбазы требует доработки, но Ктесий, поддержав дизайнера, резонно заметил, что вчерашний проект турбазы уже утвержден и введен в программу биокиберов-строителей, а малейшее изменение проекта грозит остановкой работ и срывом графика строительства. Не знаю, возможно, все так и было, но мне почему-то показалось, что координатор просто поддержал Лю Джуна, у которого Хорхе Чивет уже сидел в печенках со своими архитектурно-религиозными проектами. Третья пара сложилась автоматически — инженер-дорожник Мари Нолано и маршрутный сценарист Эстасио Мугаджи. Им и по штату положено работать вместе.

На первый взгляд, пары укомплектовались сами собой, причем разнополые. Но в каждой из пар находился кто-то один, упоминаемый в фальсифицированной истории поисков «зеркал мрака» на Торбуцинии. Случайность или закономерность? В случайности я давно не верил, но если это закономерность, то ее смысла я понять не мог.

На платформе осталось семеро мужчин, трое из которых также упоминались в фальсифицированной истории. А если учесть каратоидянина Уэля Аоруиноя, то получалось — четыре на четыре. И тут паритет. К чему бы это? В магию чисел я тоже не верил.

Все окончательно запуталось. Я откинулся на спинку кресла и попросил секретаря соединить с Уэлем Аоруиноем.

— Здравствуйте, глубокоуважаемый Уэль, — сказал я в темный экран. — У меня неприятные новости…

— Слушаю вас, Саныш.

— Это не несчастный случай и не суицид. Преднамеренное убийство.

— Мотивы? Кто преступник?

— Расследование находится в стадии разработки, и ничего конкретного сообщить не могу, — корректно ответил я.

— На чем основывается ваше заключение?

— На выводах патологоанатомической экспертизы. Марко Вичет умер от сердечного приступа, но затем кто-то инсценировал падение биомеханика с большой высоты.

— Определен круг подозреваемых лиц?

— Все, кроме вас, уважаемый Уэль.

— М-да… — протянул он и немного помолчал. — С чего думаете начать?

— Я уже начал, — поморщился я, — и сейчас собираюсь провести индивидуальный опрос каждого члена проекта.

— Хорошо, Саныш. Держите меня в курсе расследования.

— Погодите отключаться, у меня и к вам есть вопросы.

— Ко мне? — удивился Уэль.

— К вам, уважаемый Уэль.

— Тогда как понимать ваши слова, что я вне подозрений?

— Позвольте мне самому решать, как вести расследование, хорошо?

— Хорошо, — согласился он. — Спрашивайте, уважаемый Саныш.

— Почему вы меня называете Санышем?

— А как… — Уэль запнулся. — Извините, Вольдемар. Вы удивительно похожи на одного человека, с которым я встречался девяносто лет назад.

— На Торбуцинии?

— На Торбуцинии.

— Насколько я знаю, его звали Любомир. При чем здесь Саныш?

В этот раз молчание Уэля странно затянулось.

— Это его имя по отцу, — наконец сказал он, и в интонации транслингатора мне послышалось удивление.

— Понятно. Отчество. Причем уменьшительное, которым обычно называют очень близкие люди. Вы хорошо знали Любомира Сташева?

— Достаточно. По крайней мере, наши отношения были доверительными.

В бесстрастном голосе транслингатора мне опять почудилось недоумение.

— Скажите, а больше никого из членов «Проекта „М“» вы не встречали на Торбуцинии?

— Встречал. Мари Нолано и Ютту Бригит. Еще двоих знаю заочно — коммодора Гримура и координатора Ктесия. Я был в составе инспекционной группы экспедиции Галактического Союза на Торбуцинию, поэтому с членами экспедиции Минаэта знаком только по стереоснимкам.

Ответ меня озадачил. Выходит, события на Торбуцинии никто не фальсифицировал. Я допускал возможность своего сходства с Любомиром Сташевым, но чтобы половина контингента платформы имела своих «двойников» на Торбуцинии… Однако не верить Уэлю не мог — каратоидяне отличались абсолютной памятью, из-за чего в управленческих структурах Галактического Союза занимали в основном инспекторские должности.

— Больше никого не вспомните?

— Никого. На память пока не жалуюсь.

— Вы не находите странным, что половина членов «Проекта „М“» имеет, так сказать, прототипов в истории девяностолетней давности?

— Не нахожу, — спокойно ответил Уэль. — Теория вероятности допускает и не такое.

— Теория вероятности… — пробурчал я. — На то она и теория, чтобы допускать… А на практике…

— Практика для того и существует, — перебил он, — чтобы подтверждать теорию, уважаемый Сан… Вольдемар.

— Или опровергать.

— Или опровергать, — согласился Уэль. — У вас ко мне все?

— Пока все.

— Успехов в расследовании, — пожелал он и отключился.

Любопытный разговор у нас получился… Я заказал очередную чашку кофе и попытался проанализировать нашу беседу. Странно, но когда Уэль Аоруиной отвечал на вопрос о «Саныше», он испытывал недоумение, будто я на самом деле Любомир Сташев, а Вольдемар Астаханов — это так, очередная «легенда», как предполагает медиколог. Сговорились они, что ли, с Борацци? Зато на вопросы о «двойниках» полномочный инспектор отвечал быстро, без запинки, словно знал, о чем я буду спрашивать, и заранее подготовился. Однако среди двойников почему-то не упомянул Леонору Мшински, в то время как по моим данным ее «двойник» на Торбуцинии присутствовал. В забывчивость Аоруиноя я поверить не мог — для каратоидянина это почти то же, что для человека потерять голову. В буквальном смысле. Но самым загадочным было другое. Поддавшись интуиции, я намеренно задал вопрос не о внешней похожести некоторых членов «Проекта „М“» на участников торбуцинской истории, а спросил, не встречал ли он кого-нибудь из нас на Торбуцинии. Даже при такой постановке вопроса любой человек обязательно бы сослался на внешнюю похожесть, а каратоидянин, со своей феноменальной памятью, — и подавно. Но Аоруиной ответил, что встречался не с похожими людьми, а именно с членами «Проекта „М“». Выходит, и я никакой не Вольдемар Астаханов, а Любомир Сташев? Бред! Полный и абсолютный.

Я попытался вспомнить, чем занимались наши двойники. Мой прототип, если его так можно окрестить, экзоархеолог Любомир Сташев, прибыл на Торбуцинию в составе инспекционной комиссии Галактического Союза для оценки значимости находок экспедиции Минаэта. Гримур, понятно, имел двойника в лице Минаэта, Ктесий — его помощника Селлюстия, кстати, как и Ктесий, родом из колонии Новый Рим. Впрочем, если исходить из подслушанного мной разговора в коттедже коммодора, то Гримур и есть Минаэт, а Ктесий — Селлюстий. Облысевший Селлюстий.

Ютта Бригит… «Двойника» Ютты звали Ульфи Коннар, и была она штатным пилотом инспекционной комиссии Галактического Союза.

Мари Нолано… Имени двойника инженера-дорожника я вспомнить не мог, но, кажется, она была репортером то ли журнала «Вестник экзоархеологии», то ли академического издания «Артефакты Вселенной». Прибыла на Торбуцинию отдельным рейсом задолго до появления на планете инспекционной комиссии. Странно, в общем-то, быть репортером при ее нелюдимости…

Здесь я поймал себя на противоречии и покачал головой. Невольно поддался версии, что на Торбуцинии действовали не двойники, а присутствующие на Мараукане оригиналы. Внешняя похожесть отнюдь не означает сходство характеров — вполне возможно, что репортер, в отличие от Мари Нолано, была жизнерадостной и общительной женщиной.

Леонора Мшински… Гм?.. А вот тут моя память отказала напрочь. Не помнил я ее «двойника» и все тут. Откуда же такая уверенность, что «двойник» нашего экзоархеолога, специалиста по негуманоидным культурам, был на Торбуцинии?

Вчера, когда знакомился с представительскими досье участников торбуцинианской истории, я точно помнил, что «двойник» у Мшински был, но сейчас, перебирая в памяти лица, вспомнить его не мог. Опять аберрации памяти из-за выключения биочипов? Только этого и не хватало!

— Предоставь мне вчерашнюю подборку о «зеркалах мрака», — попросил я секретаря.

С минуту секретарь молчал, и в мою душу закралось подозрение.

— Ну, что там? Чего копаешься?

— Данные о «зеркалах мрака» изъяты из информотеки… — как-то неуверенно пробормотал секретарь.

— Кем? — машинально спросил я, хотя ответ заранее был известен.

— Сведения отсутствуют…

Мог бы и не спрашивать. Интуиция у меня необычайно обострилась, хотя в конкретном случае была ни при чем. Слишком часто за последнее время я слышал фразу «сведения отсутствуют», чтобы предугадать ответ. Зато с мнемографом интуиция не подвела — пытаясь воспроизвести ментаграмму вчерашнего анализа документов по Торбуцинии, я был уверен, что ничего у меня не получится. Так и вышло — воспроизведенное изображение получилось настолько размытым, что не поддавалось обработке.

— Достоверность ниже сорока процентов, — услужливо подсказал секретарь.

Еле сдержавшись, чтобы не послать его к черту, я промолчал. В конце концов, он не виноват, но мне очень хотелось на ком-нибудь сорвать злость.

Я прикрыл глаза, пару раз глубоко вдохнул, а затем попытался спокойно, по порядку, вспомнить лица всех «двойников». Не так, чтобы совсем ничего не получилось, но и не то, что нужно. Перед глазами возникло запрокинутое лицо Ютты — она смотрела на меня, тянулась ко мне, губы что-то шептали… Только вокруг была не привычная обстановка коттеджа, а каюта космического лайнера, и на Ютте был не оранжевый комбинезон, а форма пилота международных сил Галактического Союза.

— Самец! — зло процедил я в свой адрес и открыл глаза.

Однако привидевшаяся картинка еще некоторое время продолжала оставаться перед глазами. Интересно, а было ли что-то между Любомиром Сташевым и Ульфи Коннар? Не знаю почему, но интуиция подсказала — было.

Глава 12

На платформе ничего не изменилось — красное солнце светило с сумеречного неба, зеленела трава, тихим шорохом шумел марауканский прибой. Тишь да гладь, да… Нет, божья благодать отсутствовала. Но вовсе не потому, что погиб Марко Вичет или Хорхе Чивет надоел всем чрезмерной набожностью. Идиллический пейзаж начинал раздражать своей статичностью.

Сбоку от крыльца послышалось жалобное повизгивание. Куга не захотел оставаться у коттеджа медиколога и приполз ко мне. Я нагнулся, погладил имитанта.

— Лежи здесь, выздоравливай, набирайся сил, — сказал ему. — И не вздумай следовать за мной — извини, у меня дела.

Я развернулся и зашагал к коттеджу Ктесия. Оглядываться принципиально не стал — имитант может принять взгляд за приглашение следовать за хозяином и поползти следом, растрачивая энергию. Куги хоть и искусственное создание, но мне его было жаль.

— Входите, открыто, — хмуро донеслось из динамика, когда я поднялся на крыльцо и позвонил в дверь.

Я вошел.

Ктесий сидел в кресле в дальнем углу гостиной, перед ним на столике стояла бутылка виски, термостатное ведерко с кубиками льда, в руке он держал стакан. При виде меня Ктесий дернулся к бутылке, чтобы убрать ее со стола, но, поняв, что прятать поздно, махнул рукой и откинулся на спинку кресла. Явно ожидал кого-то другого, и мой приход оказался неприятным сюрпризом.

— Распорядок нарушаете, — подойдя к столику, сказал я и уселся в кресло напротив. — Пьете в рабочее время.

— Повод есть, — мрачно обронил Ктесий. — Вам налить?

Я отрицательно покачал головой.

— Что-нибудь выяснили? — спросил он, не сводя с меня глаз. — Как это случилось?

— Как случилось, не знаю, — сказал я. — Но кое-что выяснил.

— Что?

— Это убийство.

Ктесий отвел взгляд, шумно вздохнул и выпил виски из стакана до дна.

— Я так и думал… — пробормотал он.

— Почему вы так думали?

Ктесий снова вздохнул, помолчал, повел плечами.

— Будь это несчастный случай, вы бы не стали приходить, а сообщили по видеосвязи, — сказал он, не глядя на меня.

Ответ мне не понравился. Слишком долго думал Ктесий, чтобы я ему поверил.

— Подозреваемые есть?

Я промолчал.

— Ясно… Всех будете допрашивать?

— Начну с вас, — не стал я ни переубеждать его, ни смягчать фразу. Но жесткость моего тона никак не отразилась на лице Ктесия.

— С меня, так с меня, — спокойно согласился он. — Вас интересует, что я делал ночью? Спал и никуда не выходил.

— Свидетели есть?

— Свидетели? — равнодушно переспросил Ктесий. — Система жизнеобеспечения может подтвердить мое алиби.

— Секретарь! — окликнул я.

— Я вас слушаю, — отозвалась система жизнеобеспечения.

— Что делал Тулий Ктесий в двенадцать часов ночи?

— Спал.

— А в пять утра?

— Спал.

— Вот видите… — иронично усмехнулся Ктесий.

Я проигнорировал его замечание.

— А что делал координатор Тулий Ктесий с двадцати пяти часов десяти минут до часу ночи?

— Коор… — начал было секретарь, запнулся, помолчал, затем неуверенно сказал: — Сведений не имеется…

— Что?!

Ктесий привстал с кресла и недоуменно уставился на меня широко раскрытыми глазами. Вот здесь я ему поверил — чтобы так сыграть растерянность, надо быть великим артистом. Но объяснять ему ничего не стал.

— И все-таки, что вы имели в виду, когда сказали: «Я так и думал»? Почему вы были уверены в убийстве Марко Вичета?

Ктесий настороженно смотрел на меня в упор, у левого виска нервным тиком билась голубая жилка.

— Верите ли вы мне или не верите, — тихо, с расстановкой сказал он, — но я спал. И пока вы не докажете обратное, я нахожусь под защитой презумпции невиновности.

— Презумпция невиновности отнюдь не ограждает вас от помощи следствию. Я задал конкретный вопрос и хочу получить на него конкретный ответ: почему вы были уверены, что Марко Вичета убили?

— Я ответил на этот вопрос. — Ктесий овладел собой, отвел взгляд, бросил в стакан пару кубиков льда, плеснул виски. — Не устраивает? — Он сделал маленький глоток и вздохнул. — Предчувствие у меня такое появилось… — тихо сказал он. — Или в предчувствие вы тоже не верите?

В этот раз и вздох, и тихий голос были откровенным наигрышем.

— До сих пор не могу понять, — усмехнулся я, — что у вас имя, а что фамилия: Тулий или Ктесий? Помогите разобраться, господин Селлюстий.

Координатор окаменел, лицо у него пошло серыми пятнами, осунулось, нервный тик сместился с виска на щеку.

— Да-а… — протянул он надтреснутым голосом и, так и не пригубив, поставил стакан на стол. — Когда в первый раз вас увидел, то сразу понял, кто вы. И что вы непременно докопаетесь до нашего происхождения… — Он поднял на меня глаза, но тут же отвел взгляд. Глаза у него были потухшими, руки дрожали. — Верите вы мне или не верите, но мы не имеем никакого отношения к гибели Марко Вичета. В нашем положении лучше всего сидеть тихо и не высовываться. Надеюсь, вы понимаете…

— Понимать-то понимаю, — согласился я. — Не понимаю только, почему вы нарушили свои принципы и все-таки «высунулись», а не сидели тихо, как до сих пор?

— Ничего мы не высовывались. Мы делали все, что могли…

— Кто — мы? Вы и Гримур? Точнее — Минаэт?

Ктесий бросил на меня беззащитный взгляд, только сейчас поняв, что своим «мы» он выдал Гримура.

— Какое это теперь имеет значение… — Он махнул рукой. — Я же говорил, вы до всего докопаетесь…

— Вы полагаете, что участие в «Проекте „Мараукана“» — это «сидеть тихо и не высовываться»? Что заставило вас прибыть сюда?

Ктесий молчал, глядя на стакан с виски потерянным взглядом.

— Вы не хотите говорить?

Вопрос наткнулся на ту же глухую стену.

— Вы не хотите говорить без Гримура? Так за чем дело стало — сейчас мы его вызовем. Секретарь!

— Нет! — Ктесий отпрянул от стола. — Не делайте этого!

От толчка бутылка опрокинулась, и виски забулькало на пол. Я взял бутылку за горлышко и аккуратно поставил на стол.

— Почему? Думаете, он обвинит вас в мягкотелости и предательстве? Полноте, только что вы признали, что я сам обо всем догадался.

— Не надо пользоваться связью, — глухо обронил он, по-прежнему не глядя на меня.

Я не стал задавать очередное «почему», но ответ мне опять не понравился — слишком точно нежелание Ктесия-Селлюстия пользоваться связью соответствовала моим предположениям. Очень просто все получалось, и в это не верилось. Я тоже предпочел прийти сюда без приглашения.

— Тогда давайте сходим к нему, — предложил я.

— Сходить к коммодору? — переспросил он отрешенным голосом. — Можно и сходить… Не знаю только, что из этого получится…

Он взял стакан, повертел в руках, но пить не стал. Поставил стакан на стол и встал.

— Идемте.

На всякий случай я пропустил Ктесия вперед, но он не обратил внимания на мой маневр и направился к выходу механической походкой. То ли отрешенно, то ли обреченно.

Когда мы вышли из коттеджа, Куги, таки приползший вслед за мной к крыльцу, жалобно заскулил и попытался преградить дорогу. Он уже частично подзарядился и, хотя былой резвости в его движениях не чувствовалось, передвигался вполне сносно. Я не стал его увещевать — не тот момент, чтобы обращать внимание на скулеж имитанта, — перешагнул и направился за Ктесием. Но Куги не оставил попыток обратить мое внимание на свое жалкое состояние и, подпрыгнув, заглотнул кисть правой руки. Захват получился слабым, и я раздраженно смахнул кугуара на траву, стараясь не упускать Ктесия из поля зрения. Только игр мне сейчас не хватало! Погрозив кугуару пальцем, я поспешил за Ктесием. Куги снова жалобно заскулил и двинулся следом.

Мы не прошли и двадцати метров, как Ктесий вдруг остановился и мгновение к чему-то напряженно прислушивался. Затем напряжение отпустило его, он сгорбился, плечи опустились, руки безвольно повисли.

— Все, — тихо сказал он. — Началось…

Что началось, я спросить не успел.

Дверь коттеджа коммодора с треском распахнулась, и на крыльцо выскочил Араней. Его атака, как и у всех пауков-волков, была стремительной, тело неслось над землей подобно торпеде по идеально прямой траектории, ноги мельтешили с неуловимой глазом скоростью. Я не успел среагировать, как из-за спины выпрыгнул Куги и, распахнув пасть до невероятных размеров, перехватил Аранея. Впервые я увидел, как плейширский складчатокожий кугуар по-настоящему заглатывает добычу — все, что он раньше проделывал с моей рукой, выглядело игрой. Пасть захлопнулась, и тело, бугрясь от дергающегося внутри членистоногого, начало с натугой сжиматься. Вдруг кожа кугуара с одной стороны лопнула, в дыру просунулась когтистая паучья лапа, затем точно такая же лапа прорвала кожу с другой стороны. Куги, поднатужившись из последних сил, сжался еще сильнее, внутри с характерным звуком хрустнул хитин, будто раздавили громадного таракана, и паучьи лапы задергались в конвульсиях. Но и для Куги его последние усилия не прошли даром. Тело обмякло, начало сморщиваться, опадать, словно проколотый шарик, из дыр в коже, прорванных когтями Аранея, засочилась желто-зеленая слизь.

— Значит, не имеете никакого отношения к гибели Марко Вичета?! — в ярости прохрипел я, поворачиваясь к Ктесию.

Координатор не ответил. Лицо и лысина стали бледно-серыми, его трясло, как в лихорадке, он, не отрываясь, глядел на подергивающиеся лапы Аранея. Затем ноги у него подкосились, и он опустился на колени.

Я оглянулся и увидел, как к нам, пошатываясь на негнущихся козлиных ногах, приближается коммодор. Не дойдя до тела Куги метров пяти, он ничком упал на траву, затем приподнялся на руках и посмотрел на координатора. И без того серое лицо коммодора стало почти черным, его покрывали крупные капли странного, маслянистого пота.

— Вот и все, Селлюстий… — произнес он шамкающим бесцветным голосом.

— Да… — эхом отозвался координатор. — Пора нам, Минаэт… Давно пора…

Я переводил взгляд с одного на другого — они стремительно старели на глазах. Кожа на лицах морщилась, покрывалась пятнами; черные, как смоль, волосы коммодора, начали седеть и клочками опадать с головы.

— Жаль Куги, — сказал из-за спины Борацци, обошел меня и присел на корточки у тела кугуара. — Его уже не восстановишь…

Спокойный тон, с которым он констатировал происшествие, подействовал на меня подобно пощечине, но я сдержался. Сознание работало холодно и четко — похоже, медиколог ожидал чего-то подобного и, возможно, наблюдал за всем со стороны. Слишком быстро он появился, чтобы поверить в случайность.

Борацци натянул на руки перчатки, достал из кармана межмолекулярный скальпель.

— Отойдите, — попросил он через плечо. — Гемолимфа у Аранея чрезвычайно агрессивна, видите?

Он указал на почерневшую траву вокруг лужицы желто-зеленой слизи. Я послушно отступил на пару шагов и увидел на ногах медиколога защитные бахилы. Определенно, он не только предвидел, но и знал, что произойдет.

Двумя резкими движениями Борацци вспорол имитанта, как мешок, и отбросил верхнюю часть в сторону. Желто-зеленая слизь хлюпнула на землю, и я увидел раздавленного Аранея. Не церемонясь, Борацци взял его за одну лапу и перевернул на спину.

— Все верно… — сказал он. — Это не Aranei, a, скорее, Arachnida. Подойдите ближе, посмотрите.

Осторожно, чтобы не вступить в агрессивную слизь, я приблизился.

— Видите, — сказал Борацци, — на передних, более длинных лапах, так называемых хватательных, по одному когтю? А на беговых лапах когтей нет… А теперь посмотрите сюда — это то, что отличает паукообразных от пауков. Хвост, типа скорпионьего, только у данного вида он загнут не над брюшком, а под него. И тоже с одним когтем. Передними лапами он схватил Вичета, а когтем на хвосте разорвал комбинезон… Вполне возможно, что где-то под когтем расположен пазушный мешочек с парализующим ядом… В одном он просчитался — Куги все-таки самообучающаяся биомашина, а не животное, и два раза на один и тот же прием не попадается…

Я нагнулся ниже, в нос ударил удушливый тлетворный запах.

— Ох, и вонища…

Борацци встревоженно оглянулся, подхватил меня под локоть и увлек в сторону.

— Это не от него воняет, — покачал он головой. — Это от них… Не следует дышать трупным запахом, можно серьезно отравиться.

На местах, где минуты назад стояли координатор и коммодор, высились две кучки оранжевого тряпья, залитого черной жижей, из которой проглядывали кости черепов и фаланг пальцев.

Я оторопел.

— Что это?..

— Знакомый эффект… — пробормотал Борацци. — Темпоральное старение… Таксидермисты для сохранения образцов фауны упаковывают ее в темпоральную ловушку, внутри которой время останавливается, и экспонаты могут храниться вечно в первозданном виде. Но стоит отключить ловушку, как экспонаты начинают стремительно стареть, в соответствии с прошедшим временем… — Он покачал головой. — Однако экспонаты в темпоральной ловушке неподвижны — методика, позволяющая им двигаться и жить, не старея, неизвестна. То есть нам неизвестна.

— Вы полагаете?..

Я указал глазами на раздавленного Аранея.

— Да, я полагаю, — твердо сказал Борацци. Он заглянул мне в глаза и неожиданно хмыкнул. — Впервые верю, что вам действительно дурно. Идите-ка отсюда, в конце концов, возиться с трупами — мое дело. Сейчас вызову биокиберов-уборщиков и наведу здесь порядок.

Я развернулся и побрел прочь. Только сейчас почувствовал, что меня поташнивает. И это была естественная реакция организма, а не искусственно внедренная в сознание фобия, как высотобоязнь.

— Надеюсь, этим все и закончится, — сказал мне в спину Борацци.

Но мне было настолько дурно, что я в это не поверил.

Глава 13

Приняв контрастный душ, мне удалось избавиться от подступивших к горлу рвотных спазмов, но избавиться от трупного запаха, как ни полоскал носоглотку, не получилось. Застрял запах в обонятельной памяти, и никакими дезодорантами и духами не перебивался. Одорантный синдром настолько выбил из колеи, что мысли смешались, начала болеть голова, и пришлось принимать медикаментозные препараты.

— Вас вызывает Уэль Аоруиной, — сообщил секретарь, когда я растирался полотенцем.

— Пусть подождет пять минут, — буркнул я. — Видишь, душ принимаю? Мог бы сам догадаться и предупредить инспектора…

— Я так и сделал, — спокойно отозвался секретарь. — Заодно и вас предупредил, поскольку инспектор не отключился и ждет на связи.

Набросив на себя халат, я посмотрелся в зеркало. От полоскания нос стал красным, распух, и никаких запахов, кроме трупного, не ощущалось. Снова побрызгался какими-то духами, но аромата не почувствовал, зато трупный запах вроде бы усилился. Похоже, я напрочь лишился обоняния.

— Ждет на связи… — раздраженно бормотал я себе под нос. — Не терпится узнать подробности…

Я взялся за ручку двери да так и застыл, не открыв ее. Навязчивый запах тлена сбивал с мысли, мешал аналитически осмыслить происшедшее, поэтому я только сейчас понял неадекватность восприятия трагедии. Нет, не Уэлем Аоруиноем, он-то как раз реагировал почти по-человечески, требуя от меня отчета. А вот медиколог воспринял все совсем по-иному — его гораздо более интересовал раздавленный Араней, чем останки Гримура и Ктесия, и экивоки в сторону того, что Борацци часто приходилось иметь дело с трупами, не могли служить оправданием. Он вел себя так, словно они не люди, не его товарищи, с которыми он работал, а так, нечто несущественное. Как он сказал: «Идите, я здесь сам приберусь…» Будто невзначай уронил из трубки на ковер табачный пепел и сейчас возьмет веник и подметет.

Выйдя из душевой, я не стал связываться с Аоруиноем, а прошел в спальню, достал из потайного кармашка чемодана жетон и опустил его в приемную щель кодов доступа к системе жизнеобеспечения.

— Знакомься, — приказал секретарю.

— Высший уровень допуска, — откликнулся он.

— Кто-нибудь предъявлял на платформе такой жетон?

Пару секунд секретарь помолчал, проверяя запрос в общей системе жизнеобеспечения, затем уклончиво ответил:

— Пока нет.

— Тогда заблокируй вход в коттеджи коммодора и координатора и никого, кроме меня, туда не допускай. Кстати, за последний час в их коттеджи никто посторонний не заходил?

— Сорок две минуты назад вы заходили в коттедж координатора Тулия Ктесия.

— И больше никто?

— Больше никто.

Я вынул жетон, опустил в карман халата и направился в холл.

— Соедини с инспектором Аоруиноем, но изображение на мой дисплей не выводи.

— Здравствуйте, глубокоуважаемый Уэль, — сказал я.

— Здр… — начал инспектор, поперхнулся и просипел: — Простите, уважаемый Са… Вольдемар, у меня здесь сильный одорантный фон… Что это у вас так озонирует?

Я с трудом сдержался, чтобы не ухмыльнуться, — все-таки он меня видел. У каратоидян две речевые формы: на дальние расстояния — радиочастотная, и на близкие — одорантная. Незаметный для меня насыщенный аромат духов бил по восприятию Аоруиноя наподобие колокольного набата.

— Отключите свой одоратор, — посоветовал я.

— Уж-же… — сдавленно просипел Уэль. — Погодите минуту…

До меня донеслось жужжание то ли вентилятора, то ли молекулярного очистителя воздуха.

Не мне же одному мучиться навязчивым одоратным синдромом, злорадно отметил я. Вполне возможно, что аромат мужских духов для каратоидянина сродни трупному зловонию.

— Продолжим… — минуты через три все еще сипло проговорил инспектор. — Докладывайте, уважаемый… э-э… Вольдемар.

Я подробно изложил ему голые факты, оставляя свои предположения и выводы за рамками доклада.

— У вас все, уважаемый Вольдемар? — спросил Уэль, когда я закончил. Сиплость в голосе пропала, и теперь он не заикался на моем имени. Все-таки удивительно, что он по-прежнему в мыслях продолжает величать меня Санышем. Будь он человеком, это можно было бы понять, но для каратоидянина с его абсолютной памятью…

— Да, глубокоуважаемый Уэль.

— То есть можно констатировать, что виновник смерти инженера-биомеханика Марко Вичета установлен? Не так ли, уважаемый Вольдемар?

— Да, глубокоуважаемый Уэль. Убийца Марко Вичета определен, но не выяснены причины происшедшего.

— Причины? — удивился инспектор. — Помилуйте, уважаемый Вольдемар, какие могут быть причины у дикого животного, когда оно убивает?

— А какие могут быть причины у дикого животного, — с нажимом спросил я в свою очередь, — выжигать мозг убитого человека? Если оно предпочитает вкушать печеные мозги и побежало в поисках зеленого горошка для гарнира, то вряд ли ему подходит определение «дикое». Вы не находите, глубокоуважаемый Уэль?

— Вы полагаете, Араней — разумный? — несказанно удивился Аоруиной. — Фи, право, уважаемый Вольдемар, как может один гуманоид поедать другого…

— Во-первых, я утрировал, — раздраженно произнес я. — Во-вторых, не уверен в правильности перевода на каратоидянский, поскольку вы, глубокоуважаемый Уэль, вряд ли имеете представление о том, что такое зеленый горошек. Но смысл вы уловили правильно. В-третьих, гуманоид и разумный — все-таки разные понятия. Понятие гуманности относится к моральным категориям, а мораль не всегда является отличительной чертой разума.

— Хорошо, уважаемый Вольдемар, допустим, Араней негуманоид, — легко согласился инспектор. — Тогда объясните мне, почему гуманоид Гримур держал разумного Аранея, пусть и негуманоида, в клетке? Что-то ваши моральные критерии здесь не работают…

— Не знаю, — честно ответил я. — Слишком много неясного. Именно поэтому хочу просить вас, глубокоуважаемый Уэль, повременить со свертыванием работ по «Проекту „М“» до окончания моего расследования.

— А почему вы, уважаемый Вольдемар, решили, что я собираюсь законсервировать работы по «Проекту „М“»?

Настала моя очередь удивляться.

— Как почему, глубокоуважаемый Уэль? Погибли три сотрудника проекта…

— Уважаемый Вольдемар! Приношу искренние соболезнования по поводу гибели трех индивидуумов вашей расы. Глубоко скорблю, но в то же время должен заметить, что причины их смерти не имеют никакого отношения к «Проекту „М“». Я уполномочен приостановить работы или свернуть проект только в том случае, если ведению работ, а также нормальному функционированию будущего туристического комплекса будут угрожать планетарные факторы. В смерти трех особей вашей расы не усматривается проявление планетарных факторов Марауканы. Я бы сказал, что в данном случае преобладает антропогенный фактор. Поэтому работы по «Проекту „М“» будут продолжены и проведены в утвержденные сроки и указанных объемах. Что касается вашего расследования, уважаемый Вольдемар… то я не имею полномочий его запретить. Однако прошу, чтобы расследование не мешало вашей непосредственной деятельности. Я имею в виду деятельность… гм… планетолога. Всего вам доброго, уважаемый Вольдемар.

И он отключился, оставив меня в полном недоумении один на один с моими проблемами. Моими ли? Что подразумевал инспектор под моей «деятельностью… гм… планетолога»? В случайную оговорку, как и в его непреднамеренное заикание на моем имени, я не верил. Подразумевал ли инспектор под моей «деятельностью» деятельность Саныша? Любомир Сташев был экзоархеологом… Нет, это вряд ли — на платформе два экзоархеолога, причем живых и здоровых. И все же почему-то казалось, что недомолвки и забывчивость инспектора каким-то образом связывают давние события на Торбуцинии с происходящим на Мараукане.

Я заказал очередную чашечку кофе и в ожидании забарабанил пальцами по столешнице. Пришло время подумать и систематизировать все факты. Причем начинать надо издалека, с того самого момента, когда я получил назначение на Мараукану. И даже еще раньше — с возникновения проекта.

Итак, что мне известно о «Проекте „М“»? Разработчиком проекта является известная туристическая фирма «Млечный Путь», специализирующаяся на различных видах экстремального туризма. Ее туристические базы разбросаны в основном по сектору обитания человеческой расы и предназначены, прежде всего, для желающих испытать острые ощущения в экстремальных ситуациях, на грани риска между жизнью и смертью. Все туристические базы фирмы «Млечный Путь» находятся на стационарных орбитах вокруг планет с тектонически нестабильной планетарной корой, с гравитационными аномалиями, с агрессивными атмосферами, с резкими перепадами климатических условий, отличающихся ураганами, извержениями вулканов и прочими природными катаклизмами. Как правило, это планеты молодые, находящиеся на стадии формирования; как правило, все туркомплексы располагаются на искусственных или естественных сателлитах, с которых осуществляется высадка туристических групп любителей экстремальных ощущений. Все турбазы оснащены сейсмологической, климатологической и прочей регистрирующей аппаратурой, способной предсказать за сутки тот или иной катаклизм, что позволяет сводить трагические происшествия к приемлемому минимуму.

Мараукана по своим характеристикам резко отличается от этого типа планет — древняя, с ровными климатическими условиями и чрезвычайно спокойной атмосферой. Что касается тектонической активности, то она, наряду с пространственно-временными сдвигами, обусловливается не естественными причинами, а техногенными, предсказать которые невозможно. Что и являлось основным аргументом департамента Галактического Союза по индустрии туризма и развлечений в неоднократном отказе фирме в строительстве здесь туристического комплекса. Упорство, с которым фирма «Млечный Путь» добивалась разрешения на освоение Марауканы, заслуживает особого внимания. Специалисты фирмы объясняли это желанием расширить горизонты своей деятельности, и когда я знакомился с документацией на подготовительном этапе, то нашел подобную формулировку вполне естественной и приемлемой. Но уже непосредственно на месте я убедился в ее несостоятельности. То есть для фирмы и ее ведущих специалистов, возможно, так и было, но кто-то умело манипулировал естественными желаниями фирмы расширить свою деятельность, преследуя какие-то свои цели. Скорее всего, этим и объясняется странный подбор контингента платформы…

Я вспомнил подслушанный через трансформер разговор Гримура с Ктесием. Странный разговор. Создавалось впечатление, что ничто их на Мараукане не интересовало, а находились они здесь исключительно потому, что не могли существовать без Аранея. Что и подтвердилось на практике — как только Араней погиб, Гримур с Ктесием скончались от стремительного старения естественной смертью, которой должны были умереть минимум пятьдесят лет назад. Из всего этого выходило, что не они распоряжались своей судьбой, а Араней заставил их принять участие в «Проекте „М“». Не хотел бы я оказаться на их месте даже за обещание вечной жизни. Получить бессмертие в обмен на бессрочное служение паукообразному — злее доли не придумаешь… Впрочем, может быть, я и не прав. Возможно, у Минаэта-Гримура и Селлюстия-Ктесия с Аранеем сложились несколько иные взаимоотношения.

Ответы на вопросы о взаимоотношениях двух людей с паукообразным могло дать обследование коттеджей и досмотр личных вещей коммодора и координатора, но это может подождать… Стоп! А вот как раз обследование коттеджей оттягивать не следует. Если я прав в предварительных аналитических раскладках и за всем происходящим на Мараукане кто-то стоит, то следовало поспешить, чтобы не получилось, как с биокибером-геологом. Слишком внезапной и нелепой выглядела смерть основных фигурантов. С точки зрения человеческой логики, Гримур и Ктесий, занимавшие руководящие должности коммодора и координатора «Проекта „М“», были чуть ли не ключевыми фигурами в неизвестной акции. Но это только с точки зрения постороннего наблюдателя. Подслушанный разговор говорил совсем о другом: Гримура и Ктесия не интересовала Мараукана — они присутствовали здесь не по своей воле. Выходит, они были обыкновенными статистами, исполнявшими роль некоего прикрытия, абсолютно не ведая об истинных целях чужой акции. Тот, кто искусно навязал фирме «Млечный путь» «Проект „М“» так, что фирма посчитала его своим собственным; тот, кто умело собрал одиозный контингент для реализации проекта, не мог столь бездарно пожертвовать ключевыми фигурами. Исходя из шахматной терминологии, неведомый игрок отдал пару бесполезных пешек на левом фланге, чтобы развить успешное наступление на правом. Или по центру.

Одним глотком допив остывший кофе, я поспешил к выходу, прекрасно понимая, что уже опоздал. Времени у моего неизвестного противника было предостаточно, чтобы успеть замести следы, к тому же я и понятия не имел, что нужно искать — ни фигурант, ни его цели мне были неизвестны. Тонкая ниточка, за которую я вроде бы ухватился, прибыв на Мараукану, оборвалась, и все приходилось начинать сначала.

Начал я с коттеджа Гримура и первым делом осмотрел клетку, в которой еще совсем недавно сидел Араней. Толстые прутья были сделаны из металлокерамического сплава и покрыты слоем пористой платины, хорошо экранирующей биопотенциалы. Это понятно — чтобы никто из случайных гостей, обладающих хорошо развитыми мнемосенсорными способностями, не догадался о разумности Аранея. И то, что у клетки отсутствовала дверца, тоже понятно — чтобы исключить расспросы на таможнях, почему хищное животное транспортируется в клетке, из которой может сбежать. Интересно, каким же это образом Араней «выходил погулять»? Судя по многочисленным царапинам на прутьях, клетка служила пристанищем Аранею не один десяток лет, и понятно его желание иногда размять лапы на воле. В общем-то, загадка, каким образом он это делал, была второстепенной, и не стоило ломать над ней голову. Главное, что Араней имел возможность выходить из клетки, а как — не суть важно.

Нагнувшись, я заглянул в поддон. По всей видимости, Гримур недавно мыл его, так как нечистоты в поддоне отсутствовали, лишь несколько капель яда растеклось по дну небольшой лужицей. Зато нижние прутья клетки покрывала корка засохших экскрементов. А вот это уже любопытно. До сих пор мне не встречались столь нечистоплотные негуманоиды, и демонстративным прикрытием разумности Аранея это служить не могло — любители инопланетной фауны, содержащие в клетках уникальные экземпляры животных, обычно ревностно относятся к санитарии в вольерах своих питомцев. Тогда что это может означать?

Задумавшись, я взялся рукой за прут клетки. Металл был теплый, шершавый, но изнутри клетки вдруг повеяло таким пронзительным холодом и беспредельной чуждой тоской, что я отдернул руку и принялся растирать ладонь, будто ожегся. Тактильная чувствительность у меня от природы высокая, но не настолько, чтобы испытать шоковый удар остаточного мнемопотенциала. Машинально я попытался активировать биочипы, надеясь, что это они усилили шоковый эффект, но биочипы по-прежнему не откликались. Вот и еще одна загадка…

Клетка мерно колыхалась на внушительной цепи, но мне чудилось, что из пустого пространства за прутьями за мной пристально наблюдают стеклянно-безразличные глаза Аранея. Даже после смерти он жалил, как скорпион.

Я отошел от клетки, осмотрел гостиную. Искать кристаллы трансформера не имело смысла — частотно-волновая блокировка дезактивировала их, они осыпались с потолка, и пылесос биокибера-уборщика благополучно засосал полиморфные кристаллы в мусоросборник, как обычный песок.

На столике стояли две тарелки с остатками фиолетового студня и стакан с недопитым виски. Любопытно, с кем Гримур разделил свой последний обед? Уж явно не с Ктесием, с которым в этот момент я беседовал в его коттедже. Причем сотрапезник коммодора был непьющим, иначе стояло бы два стакана… Я поежился. Если биокибер-прислуга не убрала со стола грязные приборы, значит, обед был прерван, и гость коммодора определенно видел, как из клетки выпрыгивает Араней. Но почему-то казалось, что неизвестный сотрапезник Гримура никогда не сознается, что он здесь обедал, тем более о чем они с коммодором говорили.

— Секретарь! — сказал я.

— Я вас слушаю, — отозвался секретарь Гримура низким женским голосом.

— Просканируй столик и передай данные в мой коттедж. Об исполнении доложи.

Не верил я уже никому. Даже бездушной биоэлектронике, поэтому не стал требовать от секретаря воспроизвести запись предсмертного обеда коммодора. Лучше десять раз подстраховаться, чем один раз попасть впросак.

— Ваше распоряжение выполнено, — сообщил женский голос через минуту. — Еще будут просьбы?

— Пока нет.

Тембр голоса выходил за рамки эстетической программы системы жизнеобеспечения, а это значит, что Гримур установил его, основываясь на каких-то личных воспоминаниях. Но спрашивать напрямую не стоило — у секретаря могла быть установлена блокировка на подобные вопросы, и он мог мгновенно стереть всю память. Надо не забыть сделать запрос своему секретарю по поводу идентификации голоса.

Я внимательно обследовал коттедж, но более ничего не привлекло моего внимания. Разве что отсутствие личных вещей Гримура. Понятное дело, когда фирма предоставляет столь многофункциональное жилье, не стоит тащить с собой гардероб. Но личные вещи — это не только одежда, это и дневники, и кристаллозаписи, и стереофото родных и близких… В коттедже же не было ничего, что хоть как-то указывало на личность его обитателя, кроме двух пар специфической обуви выходца с Маннаэяры. Вероятно, сто лет тому назад Минаэт, увлеченный поисками «зеркал мрака», возил с собой кристаллозаписи и стереофото, но с тех пор, как получил «дополнительную жизнь» и вынужден был обслуживать Аранея, жизненные позиции коммодора кардинально изменились. Родные и знакомые давно умерли, он стал Гримуром и уничтожил все то, что напоминало о былой жизни и честолюбивых устремлениях. Скорее всего, он уже и не жил, а существовал, как и большинство людей, для которых главная цель в жизни — сама жизнь. Пока после тебя не останется горстка праха… В общем, так и получилось: все, что осталось от Минаэта-Гримура, — это горстка праха да две пары специфической обуви.

В коттедже Ктесия мне повезло больше. Координатор не чуждался своего прошлого и возил с собой некоторые вещи, напоминающие о том времени, когда он был Селлюстием: помятую каску спелеолога, значок вольного галактического кладоискателя, стереослайды родной планеты и две коробочки с дневниковыми кристаллозаписями. На одной коробочке было написано: «Торбуциния», на другой — «Патимат-II». На лучший улов я не смел и надеяться — именно оттуда началась история злоключений Минаэта и Селлюстия, заставившая их впоследствии стать Гримуром и Ктесием, и интуиция подсказывала, что многое из того, что происходило на Торбуцинии, является ключом к событиям на Мараукане.

Но когда я открыл коробочки с кристаллозаписями, то испытал сильнейшее разочарование. Сто лет тому назад кристаллозаписи осуществлялись на органических нестабильных носителях: за это время кристаллы успели помутнеть, и их грани отсвечивали грязно-желтым цветом некачественного янтаря. Вряд ли с них можно было снять хоть какую-то информацию, и, скорее всего, Ктесий возил с собой старинные кристаллозаписи как амулеты. И все же я взял их, надеясь, что детальный анализ кристаллической структуры позволит если не фрагментарно восстановить информацию, то создать более-менее достоверную версию.

Вернувшись в свой коттедж, я поинтересовался у секретаря, переправили ли ему сканированное изображение обеденного стола из коттеджа коммодора, и, получив утвердительный ответ, попросил провести криминалистическую экспертизу отпечатков пальцев с грязной посуды. Затем прошел в лабораторию, включил анализатор кристаллических структур и вложил в него кристаллозаписи Ктесия.

Экспресс-анализ показал, что восемьдесят шесть процентов информации потеряно безвозвратно, а из четырнадцати оставшихся лишь два процента претендуют на достоверную расшифровку. Остальные двенадцать процентов настолько фрагментарны, что смысловой обработке не подлежат.

Не густо. Возможно, и оставшиеся два процента содержат информацию на уровне текстовой абракадабры сильбо Аранея. Безнадежно вздохнув, я принялся вводить параметры расшифровки и уровня достоверности адаптации поврежденной информации.

— Криминалистическая экспертиза отпечатков пальцев закончена, — сообщил секретарь.

— Подожди минуту, — буркнул я, запуская адаптационную программу.

Дисплей анализатора замигал, и на нем высветилось ориентировочное время обработки поврежденной кристаллозаписи. Три-пять часов. Что ж, не все делается так быстро, как хотелось бы. К сожалению.

Я отключил дисплей и откинулся на спинку кресла.

— Докладывай, — разрешил секретарю.

— На столовых приборах выявлены отпечатки пальцев только одного человека, и они принадлежат коммодору Гримуру.

Брови у меня сами собой полезли на лоб.

— Не понял? Он что, обедал один и ел из двух тарелок?

— Такой информации не имеется, — бесстрастно ответил секретарь.

— Выведи-ка мне на дисплей изображение стола! — приказал я, подозревая, что секретарь из коттеджа коммодора умышленно исказил сканирование. То есть не умышленно, на это секретарь не способен, а согласно одной из многочисленных программ защиты частной жизни, которую Гримур инициировал в системе жизнеобеспечения своего коттеджа.

На экране спроецировалось изображение стола из гостиной коттеджа коммодора с грязной посудой внезапно прерванного обеда. Нет, не вносил секретарь Гримура в изображение никаких корректировок: те же две тарелки с остатками фиолетового студня, стакан с недопитым виски, вилки, ножи — все лежало и стояло на своих местах. Или при сканировании стола секретарь Гримура заретушировал чужие отпечатки? Ну, это уже чересчур — в такое предположение я поверить не мог.

В недоумении я забарабанил пальцами по подлокотнику кресла и тут вспомнил необычный голос секретаря Гримура. Что-то он значил для коммодора… Быть может, голос принадлежал давно умершей женщине, которая много значила в жизни Минаэта? Тогда можно предположить, что коммодор поставил лишний прибор для нее и устроил нечто вроде поминок…

— Будь добр, — попросил я секретаря, — узнай по своим каналам, есть ли прототип у голоса, присвоенного коммодором своему секретарю, и если это так, то выясни, кому он принадлежал. Только действуй осторожно, вполне возможно, что на эту информацию наложена блокада, стирающая память при попытке проникновения в программу.

— Попрошу вас снова предъявить жетон высшего уровня допуска, чтобы я имел право вмешаться в чужую личную жизнь.

— А одного раза недостаточно? — пробурчал я, прекрасно зная, что от инструкции секретарь не отступит ни на йоту.

— Нет. Для вмешательства в чужую личную жизнь требуется контактное подтверждение уровня допуска.

— У коммодора Гримура уже нет личной жизни. Он скончался.

— В мою сеть не введено данных о смерти коммодора Гримура. Попрошу предъявить допуск, в противном случае ваше распоряжение аннулируется.

Я достал жетон и опустил его в щель идентификатора.

— Начинай… — сказал я и в этот момент увидел на обеденном столе коммодора то, на что раньше не обратил внимания. — Ну-ка, разверни изображение, чтобы я видел стол сверху!

Изображение послушно повернулось, и с этого ракурса было хорошо видно, что на тарелке коммодора лежали грязные нож и вилка, а у другой тарелки нож и вилка покоились на столе по обе ее стороны, как их положили при сервировке. Никто и не думал к ним прикасаться. Похоже, что Гримур все-таки ел один из двух тарелок… Моя версия о поминальном значении обеда имела шансы на достоверность, если бы не одно «но». Из поминальной тарелки никто не ест, к тому же тогда должен был стоять и второй стакан с виски…

Любое расследование я всегда начинал с выяснения мелочей — тогда общая картина прорисовывалась четче и причины поступков фигурантов легко объяснялись. Но сейчас я почувствовал, что в своих предположениях ухожу в область второстепенных фактов. А в таких случаях, чтобы не зациклиться на несущественном, тормозящем расследование, лучше всего переменить направление анализа.

Я убрал изображение обеденного стола из гостиной коммодора и вызвал медиколога.

Борацци сидел на ступеньках своего коттеджа и курил. Вид у него был сумрачный, а сам он необычно трезв. Как стеклышко.

— Добрый день, Рустам.

Он одарил меня тяжелым взглядом.

— Я бы не сказал, Вольдемар, что день выдался добрый. Скорее, наоборот.

— Согласен. — Извиняясь за нечаянную нелепицу, я развел руками. — Что показало вскрытие?

Посасывая чубук трубки, Борацци помедлил с ответом, затем глубоко затянулся и посмотрел мне в глаза. Былой подозрительности в его взгляде не было. Было откровенное неприятие. Меня и всего того, что происходило на платформе.

— За сегодняшний день в моем распоряжении был только один труп. О результатах вскрытия я вам уже доложил.

— Не понял? А Гримур? А Ктесий? А Араней?

— То, что осталось от коммодора и координатора, называется останками, и провести вскрытие разложившихся тел не представляется возможным.

С трудом, но я сдержался, чтобы не взорваться. Мало мне секретаря, постоянно поправляющего фразеологию, так и медиколог туда же.

— Как погляжу, Рустам, вам доставляет удовольствие пикироваться. К чему бы это? Спиртное закончилось?

— Спирта у меня — море, но я вас уже ставил в известность, что в роли агента СГБ вы мне не нравитесь.

— А я не претендую на роль собутыльника, — отрезал я. — Оставим личную неприязнь в покое и займемся работой. Что вам удалось узнать по останкам Гримура, Ктесия и Аранея?

Медиколог глубоко затянулся, выпустил несколько красивых колечек и аккуратно проткнул их струйкой дыма. Я молча ждал ответа, наблюдая, как он упражняется в искусстве табакокурения.

— На когда похороны назначить? — неожиданно спросил он, не глядя на меня.

— После того, как вы представите мне полный отчет об экспертизе останков.

— Значит, завтра в одиннадцать утра… — вздохнул Борацци и принялся выбивать трубку о ступеньки.

Я молча ждал, не собираясь вступать с ним в полемику.

— Экспертиза останков коммодора и координатора показала странную, но, в общем-то, ожидаемую картину, — наконец начал он, пряча трубку в карман. — Исходя из данных структурного анализа, возраст останков соответствует девяносто двум с небольшим годам, как если бы Гримур и Ктесий погибли почти столетие назад, причем одновременно. Это подтверждает гипотезу о том, что «лишние» годы они прожили в своеобразном темпоральном коконе, методика создания которого неизвестна. Я попытался найти событие, которое бы соответствовало этой дате, и мне это удалось на удивление довольно быстро. Девяносто два года четыре месяца и шесть дней тому назад звезда Патимат превратилась в сверхновую.

Я покивал головой и спросил:

— А что показала экспертиза останков Аранея?

Борацци нехорошо усмехнулся.

— Я вижу, вас нисколько не удивила связь между продолжительностью жизни Гримура и Ктесия со сверхновой Патимат. Откуда у вас такие сведения?

— Вы хотели сказать о Минаэте и Селлюстии? Тогда вспомните, кто мне порекомендовал поискать сведения о «зеркалах мрака» в информотеке. Не слишком ли вы много знаете для обыкновенного медиколога, Рустам?

— А вдруг я просто умный? — криво усмехнулся Борацци. — Знаете, интеллект не зависит от профессии.

— Слишком умных обычно привлекают на работу в СГБ.

— У меня на вашу службу идиосинкразия. Работе агентом службы безопасности я предпочитаю алкоголь.

Он откровенно издевался и категорически отмежевывался от меня как от своего коллеги. Что это ему давало, я не понимал. Его алкоголизм был шит такими же белыми нитками, как моя недавняя высотобоязнь.

— Фобии надо лечить, — сказал я. — Я, по вашему совету, излечился от высотобоязни. А как быть с вашим алкоголизмом?

— Непременно вылечусь! — с излишним энтузиазмом заверил Борацци. — Как только закончим разговор, так и начну лечиться. Спиртом.

— Тогда докладывайте, что показала экспертиза останков Аранея.

— Аранея, так Аранея. — Он пожал плечами. — Исследование тканей и внутренних органов показало, что это не животное.

Он замолчал, ожидая моей реакции. Будто в какую-то игру со мной играл. Нашел время и ситуацию…

— Вы хотите сказать, что он — негуманоид?

— Нет, этого я как раз не хочу сказать. Негуманоиды, гуманоиды, мы с вами, как бы ни кичились своим разумом, но тоже животные. А Араней — нет.

— Тогда кто же он?

— Нечто, не поддающееся объяснению. Ни биокибер, ни имитант, хотя с последним у него много общего. Такое существо вообще не имеет права на жизнь, так как ни пищеварительного тракта, ни каких-либо иных органов, обеспечивающих его энергией, в теле не обнаружено. Это существо могло жить максимум день, как бабочка-однодневка… Но и в том, что оно жило, у меня большие сомнения. Судя по анализу тканей, это скорее муляж или кукла, неспособная к самостоятельному передвижению.

— Ничего себе кукла… — пробормотал я. — Вы видели, как она нас атаковала?

— Не слепой. Видел… Но, в соответствии с данными препарирования, в самостоятельной жизни Аранею отказываю!

— Вы обнаружили кого-то внутри? — с надеждой спросил я, прекрасно понимая призрачность своего предположения.

— Это в каком смысле?

— В смысле кого-то, кто бы управлял «куклой»?

— Вы намекаете на связь с местными фантомами? — поморщился Борацци. — Нет, никого внутри не было, разве что в пазушной области, исполняющей функции воздушного мешка для продуцирования звуков, обнаружено некоторое количество инколани, хотя непонятно, зачем оно там оказалась, если пазушная область не обладает свойствами пищеварительного тракта.

— Что такое инколани?

— Инколани? Блюдо маннаэярской кухни.

— Студень фиолетового цвета? — обожгла меня догадка, и мой вопрос прозвучал излишне эмоционально.

Борацци внимательно посмотрел на меня.

— Что такое инколани, вы не знаете, — сказал он, — но его внешний вид вам известен. Что вы недоговариваете, Вольдемар?

Я усмехнулся.

— Пока я здесь единственный агент СГБ, — намеренно сделал ударение на слове «единственный», — то вопросы буду задавать я. У вас все?

— Практически. — Медиколог нисколько не смутился. — Осталась одна мелочь…

— Давайте вашу мелочь, — сказал я, подозревая, что «мелочь» окажется той самой «изюминкой», которую Борацци приберег напоследок.

Так оно и оказалось.

— Поскольку между смертью Аранея и смертями Гримура и Ктесия явная связь, я на всякий случай провел структурное сканирование трупа паукообразного. По-вашему, сколько ему лет?

— Столько же, сколько Минаэту и Саллюстию?

— Не угадали! — покачал головой Борацци. — Время его бренного существования исчисляется не годами, а днями. Его возраст — тридцать четыре дня. Молоденький такой паучок.

Да, это действительно была «изюминка». Причем такая, что переварить ее не представлялось возможным. Как Араней не мог переварить инколани. И спрашивать о том, не ошибся ли медиколог при темпоральном сканировании, не имело смысла. Уж он-то не раз проверил и перепроверил результаты тестов…

— У меня все, — сказал Борацци. — Еще вопросы будут?

— Нет…

— Тогда я пошел пить водку.

— Спирт… — машинально поправил я, поскольку в коттедже медиколога иного спиртного уже не осталось.

Но Борацци моего замечания не услышал — он отключился.

Обдумать и хоть как-то систематизировать новые факты у меня не получилось. Вызвал секретарь.

— Вы запрашивали информацию из памяти системы обеспечения коттеджа коммодора, — напомнил он.

Вероятно, он уже давно получил эту информацию, но не вмешивался в мой разговор с Борацци.

— Докладывай, — вздохнул я, откинувшись на спинку кресла. Возможно, секретарь раскопал что-то такое, что поможет объяснить факты, изложенные медикологом. Но я не очень на это надеялся.

— На ваш запрос об идентификации голоса системы жизнеобеспечения коттеджа коммодора получен отрицательный ответ. Прототипов этого голоса определить не удалось, так как Гримур Ноуссон устанавливал тембр произвольно, не пользуясь никакими аудиоисточниками.

Что ж, личная тайна ушла вместе с коммодором. Был кто-то в его жизни, чей голос будил в памяти ностальгические воспоминания, но он не захотел делиться своей тайной ни с кем. А восстановить истину мнемосканированием мозга не представлялось возможным. Мозг коммодора не выжгли, как у Марко Вичета, он скоротечно разложился. И если тайна голоса секретаря коммодора являлась косвенным и несущественным фактом, то между выжиганием мозга одного покойника и стремительным разложением второго прослеживалась неопровержимая связь.

— У тебя есть еще что-то? — спросил я чисто интуитивно. В последнее время интуиция проявлялась во мне с пугающей методичностью, и точность ее предсказаний начинала тревожить. Возникало странное ощущение дежа-вю, будто я все знал, но основательно подзабыл. Знал, кто такой Араней, знал, что здесь происходит, знал, зачем здесь нахожусь… Знал на подкорковом уровне, но вспомнить не мог. Проанализировать подсознание из-за отключения биочипов тоже не мог, хотя все та же интуиция подсказывала, что это бы не помогло.

— Да, — сказал секретарь. — Вы проводили криминалистическую экспертизу остатков обеда в коттедже коммодора на предмет выявления сотрапезника Гримура. Вас по-прежнему интересует этот вопрос?

— Да! — Я настолько удивился, что даже привстал с кресла. — У тебя есть какие-то новые сведения?

— Есть видеозапись обеда.

О такой удаче я и мечтать не мог, хотя уже догадывался, кто это был. И никак не мог предположить, что мне предоставят видеозапись.

— Показывай!

Над столешницей сконденсировалось объемное изображение гостиной Гримура. Гримур ел молча, с отрешенной методичностью отрезая кусочки инколани и медленно пережевывая. Напротив него, поджав в кресле лапы, сидел Араней. Явно подражая коммодору, он хелицерами разрезал инколани, натыкал на коготь и отправлял в ротовое отверстие. Зачем он это делал, было непонятно. Переварить пищу, по заверению медиколога, он не мог, да и двигаться, кстати, также, разве что будучи куклой в чужих руках…

Кто же тот кукловод, в чьем спектакле я вынужден принимать участие?

Глава 14

Согласно теории идеального умышленного убийства, его невозможно раскрыть, если отсутствует мотивация. Аксиоматичный пример — преступник приобретает оружие, уезжает в другой город, встречает незнакомого человека, убивает его и возвращается домой. Прямо сказать, как сама теория, так и иллюстрирующий ее пример никудышные, поскольку термин «умышленное» уже подразумевает мотивацию. Тем не менее именно убийства, совершаемые маньяками исключительно ради самого убийства, являются на практике наиболее трудно раскрываемыми. С вступлением Земли в Галактический Союз криминалистический анализ ситуации многократно усложнился. Уклад жизни, мораль, психология многих гуманоидов зачастую кардинально отличаются от человеческих, поэтому мотивацию преступления, совершенного представителем иной расы, как правило, невозможно оценить с точки зрения земной логики.

Мои биочипы не работали, и оценить убийство Марко Вичета по меркам психологии иных рас я не имел возможности. Приходилось действовать по старинке, полагаясь на то, что если мотив преступления не полностью антропоморфен, то, по крайней мере, не выходит за рамки человеческой логики. С этой точки зрения мотив лежал, как говорится, на поверхности. Все началось с того, что я послал биокибера-геолога принести сталагмитовую воронку, образовавшуюся в пеносиликатной пыли от яда Аранея. Видимо, кто-то, заинтересованный в сокрытии улики, присутствовал в этот момент в катакомбах и видел, что за «пробу» взял биокибер-геолог. Не осведомленный, что я уже побывал в катакомбах, он посчитал, что «образец» в пробоотборнике случаен, похитил его и вывел из строя биокибера. Возможно, надеялся, что биокибера разберут на составные части, не интересуясь, почему тот вышел из строя. Но, контролируя глобальную сеть жизнеобеспечения платформы, он неожиданно узнает, что Марко Вичет сумел разблокировать память биокибера, и, пока инженер-биомеханик не успел передать полученные сведения мне, устраняет его.

Все нити преступления сходились к Аранею. Он побывал в помеченной на схеме пульсирующей зеленой точкой комнате катакомб и оставил там свой след, он порвал комбинезон Марко Вичета и шкуру имитанта… Но были и некоторые неувязки. Если Араней видел, как биокибер-геолог срезает с пола в катакомбах сталагмитовую воронку с каплей яда, то почему не завладел ею прямо на месте? Проще было бы замести следы, устроив в катакомбах обвал, чем выводить из строя биокибера в лифтовой кабине… Не сориентировался сразу? Возможно. Последующие шаги указывают, что в своих действиях он отнюдь не безупречен: не стер память биокибера, из-за чего пришлось убить инженера-биомеханика, при этом зачем-то снял защитное поле и сбросил мертвое тело с платформы на поверхность Марауканы… Быть может, это сделано намеренно, чтобы единственным виновником преступления посчитали Аранея? Однако подобное никак не вязалось с заключением медиколога, что Араней не мог действовать самостоятельно. К тому же странное резюме о его возрасте… Чуть больше месяца, в то время как из разговоров Ктесия с Гримуром Аранею должно быть около ста лет. Стоп! Где-то у меня уже встречалось разночтение в возрасте… Ах, да, возраст сооружений марауканцев… Впрочем, это несерьезно — там шла речь о миллионе лет, а здесь…

Все же мне показалось, что тут прослеживалась какая-то связь, и я, в очередной раз доверившись интуиции, попытался эту связь проанализировать. Чем определял возраст Аранея медиколог? Структурным сканированием… Я вспомнил соотношение моих результатов структурного сканирования Усеченной Пирамиды с данными темпорального зондирования стапульцев, умножил на возраст Аранея, определенный Борацци, и получил около ста лет. Вот, значит, как… Выходит, взрыв сверхновой Патимата каким-то образом связан с событиями на Мараукане?

Я не стал вызывать медиколога и просить, чтобы он проверил возраст останков Аранея темпоральным зондированием — и так все ясно. Вместо этого запросил в информотеке данные о сверхновой Патимата, надеясь, что их оттуда не удалили, как данные о «зеркалах мрака».

Сведения о сверхновой Патимата нашлись в разделе Астрофизика, но ничего интересного для моего расследования не представляли: сугубо космологические характеристики звезды и ее странного планетоида до взрыва и после. Спектр излучения, масса звезды, параметры необычной орбиты планетоида, энергия взрыва, дата, расстояние до Марауканы… И ни слова об экспедиции Минаэта. Понятное дело, в раздел астрофизики вносятся исключительно достоверные научные данные — домыслы и дикие теории сюда не попадают…

Перед глазами всплыл эпизод трапезы коммодора с Аранеем: паукообразное, ловко орудуя хелицерами, отрезало кусочки инколани и отправляло их в ротовое отверстие… Темнит что-то Борацци — какая к черту кукла может так виртуозно управляться с обедом?! Но затем в памяти всплыл фантом Марко Вичета, вспомнилась прочитанная по артикуляции губ фраза «Как трудно быть живым…», и моя убежденность, что Араней способен на самостоятельные действия, пошатнулась. Если уж прослеживается связь между Патиматом и Марауканой, то почему не может быть связи между фантомами и Аранеем?

Вконец запутавшись, я вызвал Аоруиноя, рассказал все, что знал об Аранее, о его «даре» продлевать жизнь Гримуру и Ктесию, о Патимате, и попытался доказать, что у событий на Мараукане вовсе не антропогенные корни.

Инспектор терпеливо выслушал и был вынужден согласиться с моим мнением. Однако согласие он высказал таким тоном, что в нем слышалось недоумение. Причем, как показалось, недоумение относилось не к изложенным фактам, а ко мне лично. Будто я не понимаю какой-то простой истины, наподобие «дважды два — четыре».

— Знаете, уважаемый Вольдемар, — сказал он после небольшой паузы, словно специально сделанной для того, чтобы я уловил направленность его недоумения, — на моей родине, Каратоиде, существует древняя легенда о существах, чем-то похожих на Аранея. Они тоже обладали способностью продлевать жизнь тем, кто их содержал. Память у нас передается по наследству, но, к сожалению, сведения об этих существах восходят чуть ли не к началу мироздания, и кое-что все-таки потерялось. В частности, внешний вид существа. Осталось лишь название — слоах…

Я замер. Знакомое буквосочетание, только не слоах, а слоаг. И в случайное совпадение я не верил, тем более что эти буквы очень близки по звучанию. Не знаю, чего добивался инспектор, но мне показалось, что с темного экрана он внимательно наблюдает за моей реакцией.

— Спасибо, глубокоуважаемый Уэль, — сухо поблагодарил я, — но, думаю, ветхозаветные сказки Каратоиды здесь ни при чем.

— Как знать, уважаемый Саныш, — сказал Аоруиной, — как знать…

И отключился.

А я почувствовал, что в этот раз имя Саныш он произнес с каким-то значением. Подтекстом.

— Да пошел ты к черту со своими намеками! — взорвался я. Будь что-нибудь под рукой, обязательно запустил бы в дисплей.

Взяв себя в руки и немного успокоившись, я вдруг понял, что в расследовании пошел по неверному пути. Как ни прискорбен факт гибели Марко Вичета, но не смерть биомеханика является причиной моего присутствия на Мараукане. Это всего лишь частность…

Встав с кресла, я раздраженно прошелся по лаборатории. В голове воцарился сумбур, и ничего не удавалось систематизировать. Выглянув в окно, я с удивлением обнаружил, что на Мараукане наступила ночь. То-то ничего не соображаю… Надо отдохнуть, а утром на свежую голову попытаться снова продолжить анализ.

— Расшифровка кристаллозаписей закончена, — совсем не ко времени сообщил секретарь.

Я обреченно вздохнул.

— Что удалось извлечь?

— С восьмидесятипроцентной достоверностью восстановлено два визуальных фрагмента.

— Не густо…

Следовало отложить просмотр на завтра, но я решил не рисковать — вдруг опять кто-то влезет в систему жизнеобеспечения и сотрет результаты? Пусть сейчас не смогу проанализировать, но фрагменты останутся в памяти.

— Показывай, — махнул рукой, возвращаясь к столу.

Фрагментами оказались статичные стоп-кадры. На первом в мутной пелене недоброкачественного снимка просматривались контуры витализатора с приоткрытой крышкой, из-под которой высовывалась когтистая паучья лапа. Все-таки прав я оказался в своих предположениях — Аранея репродуцировали из останков паукообразного, обнаруженного при раскопках на Торбуцинии. Точнее, слоага… Интересно, а что тогда означает «спыфл»? Знает ли это инспектор и стоит ли его спрашивать?

Второй фрагмент был темный, будто засвеченный: на заднем плане на фоне звездного неба проглядывал контур бесформенных скал, а по центру — угольно-черный овал с застывшими в нем барельефами двух человек в пустотных скафандрах. Лица были закрыты непроницаемыми поляроидными забралами, а положение фигур наводило на мысль, что они с натугой пытаются выбраться из клейкой черноты. Вот, значит, какое оно — «зеркало мрака»… Если, конечно, все это не компиляция — слишком художественно выглядела композиция, будто памятник. Каких только сюжетов не встречается на кристаллозаписях, и, возможно, Селлюстий попытался изобразительным способом выдать желаемое за действительное. Когда-то поиски «зеркал мрака» были мечтой его жизни, и я не удивлюсь, если этот статичный фрагмент окажется плодом его воображения.

— Судя по звездному небу и хаотическому нагромождению скал, снимок сделан на планетоиде Патимат-II, — пояснил секретарь.

— Да? — равнодушно спросил я. — А какова вероятность компиляции?

— Двадцать процентов мои, — сообщил секретарь, — без этого не удалось бы воспроизвести фрагмент. Уровень же первоначальной компиляции, если таковая была, не поддается анализу.

— И на том спасибо… — пробормотал я, поднимаясь с кресла. — На сегодня все.

Надо было поужинать и лечь спать, но ни одного, ни другого не хотелось. И голова была пуста. Доработался…

И в этот момент платформу ощутимо тряхнуло, да так, что она закачалась, как утлое суденышко на океанских волнах. Гравитационный удар! Причем где-то поблизости… Однако раскаты грома раздались только через минуту. Но какой же тогда силы должен быть столь далекий гравитационный удар, чтобы платформу закачало?! Сродни планетарной катастрофе, как если бы упала комета…

Я подошел к сейсмографу, включил монитор. Эпицентр гравитационного удара находился на северном полюсе во фторсиликоновом море, и мощность взрыва один к одному совпадала с мощностью взрыва антигравитационной бомбы класса «А». Опять совпадение? Не слишком ли их много? И еще — каким образом сюда докатилась звуковая волна? Ударная — понятно, через несколько минут, когда она обойдет всю Мараукану, сейсмограф зафиксирует очередной всплеск, — но звуковая? Невольно я прислушался, и мне показалось, что привычный ритм марауканского прибоя изменился. Стал резче, злее, что ли, будто надвигался шторм.

Связавшись с зондом над фторсиликоновым морем, я запросил изображение. Вероятность того, что зонд уцелел при таком катаклизме, была чрезвычайно мала, но зонд отозвался и выдал на экран картинку. Я ожидал увидеть что угодно: от грибовидного облака, полностью застилавшего видимость, до громадного кратера на месте фторсиликонового моря, — но ничего подобного! Фторсиликоновое море никуда не подевалось, береговая линия тоже не претерпела никаких изменений, и только в центре моря зияла огромная воронка водоворота, от которого концентрическими кругами расходились волны. Уменьшенное на экране почти в миллион раз фторсиликоновое море напоминало до краев заполненную водой раковину умывальника, из которой вытащили пробку. Ох, не права была Ютта, утверждая, что «нет никаких доказательств, будто на дне моря кто-то мутит воду»… Захотел этот кто-то «помутить фторсиликон» и замутил так, что оторопь брала… Уж не сама ли Ютта к этому руку приложила? Больше вроде бы никто к морю не летал…

— Взрыв произошел на дне моря на глубине восьми километров, — начал выдавать данные зонд, и я машинально отметил, что не подозревал о таких глубинах. При общем обзоре из-за спокойных волн море представлялось мелководным. — Скорость истечения фторсиликона в образовавшийся тектонический разлом составляет около одиннадцати кубических километров в минуту. Если такая скорость сохранится, то фторсиликоновое море полностью исчезнет в недрах планеты менее чем за сутки.

Однако! Я еще раз внимательно посмотрел на экран. В ракурсе сверху и масштабе один к миллиону фторсиликоновое море не выглядело морем. Оно было больше похоже на заполненный реагентом искусственный резервуар гигантского промышленного объекта. Неужели кто-то добрался до мифических установок марауканцев и запустил их? Какую реакцию он собирался инициировать?!

— Вас вызывает Эстасио Мугаджи, — сообщил секретарь.

Я поморщился. Сейчас отбоя от вызовов не будет… Каждый посчитает своим долгом поинтересоваться у планетолога, что произошло.

— Соедини.

— Вольдемар! — излишне эмоционально вскричал с экрана экспансивный маршрутный сценарист. — Что произошло?!

«Как же, так я тебе и сказал!» — подумал я, но внешне постарался сохранить невозмутимость.

— Ничего необычного, — пожал плечами. — Очередной тектонический сдвиг.

— Раньше при тектонических сдвигах платформу не качало, — не поверил Эстасио, пристально вглядываясь в мое лицо, будто надеялся прочитать на нем полный отчет о катаклизме.

— Это — Мараукана, — снисходительно усмехнулся я и развел руками. — Здесь каждый раз что-то новое… Будет что-то любопытное, обязательно сообщу.

— Очень на это надеюсь, — буркнул он и, одарив напоследок недоверчивым взглядом, отключился.

Я ожидал, что последует очередной вызов, но не дождался. Никого больше не интересовало, что же там такое грохнуло за пределами платформы, отчего ее закачало. Никого!.. И это вызывало недоумение. Конечно, контингент у нас еще тот — все, скорее, отбывают срок, интересуясь больше зарплатой, чем результатами работы. Но чтобы только одного человека взволновало происшествие, связанное с личной безопасностью? В такое равнодушие контингента я не верил.

Я встал с кресла, отключил монитор сейсмографа, потянулся… И неожиданно ощутил, что мне глубоко на все наплевать. Голова полностью отказывалась работать, мозг требовал отдыха. И в то же время спать не хотелось. Явный признак переутомления.

Бесцельно послонявшись по коттеджу, я вышел на крыльцо. Жаль, что Куги больше нет — только сейчас я понял, насколько умиротворяюще действовало его присутствие. Лег бы сейчас в постель, положил голову на мягкий бок имитанта и уснул под навевающее сон урчание…

Из окон коттеджа Мари Нолано лился призрачный голубоватый свет, а в остальных коттеджах окна были темными. Удивительно, что после сегодняшних событий все быстро уснули. Или на окнах светонепроницаемые жалюзи? Впрочем, в трех коттеджах свет зажигать уже некому… Да, но какова Мари — несмотря на сегодняшние происшествия, продолжает как ни в чем не бывало играть в голографические игры! По-моему, это уже пунктик…

Я покачал головой. В чужом глазу и соринка видна, а в своем бревна не замечаем. Сам недавно пожалел о смерти имитанта, а до людей мне вроде бы и дела нет.

Спустившись с крыльца, я обошел коттедж и при свете звезд с трудом различил сидящую на краю платформы фигуру.

— Привет, — сказал я, подойдя ближе. — Можно присоседиться?

— Садись, — не оборачиваясь, пожала плечами Ютта. Запрокинув голову, она смотрела на звезды.

Я сел.

— Устал?

— Не то слово. Вымотался настолько, что не могу уснуть.

— Даже о своей высотобоязни забыл.

— Повторяешься, — заметил я. — Уже не смешно. Забудь о ней, как забыл я.

Она не ответила, продолжая смотреть на звезды. В темноте ее лицо казалось отрешенным. Возможно, так оно и было.

— О чем думаешь?

— А о чем можно думать, глядя на звезды? О бренности бытия. Они — вечны, а наша жизнь — скоротечна…

На это раз я промолчал. Не настолько уж звезды и вечны — вспомнить хотя бы сверхновую Патимата. Но по сравнению с человеческой жизнью жизнь звезд несоизмеримо длинна, и возразить Ютте нечего.

Она вздохнула и положила голову мне на плечо.

— А все-таки быть человеком хорошо… — задумчиво сказала она.

Я недоуменно покосился на нее. Ну и фраза… Но неожиданно по телу разлились покой и умиротворение. Как это ни странно, но в этой фразе что-то было, почти как в патетичном восклицании: «Человек — это звучит гордо!» Каждому времени свои лозунги. Я знал много рас гуманоидов, представители некоторых приходились мне не только знакомыми или сослуживцами, но и друзьями, но ни с одним из них не захотел бы поменяться ни телами, ни сознаниями. Человеком быть лучше, как ни антропоцентрично звучит эта мысль. И все же маленький червячок точил душу. И этим червяком были слова фантома Марко Вичета: «Как трудно быть живым…» Слова шли от разума и не зависели от того, какой ты расы. Только разумный понимает, насколько трудно совместить течение жизни как всеобщего времени со своим конкретным существованием.

Между фразами Ютты и фантома было что-то общее, но ломать голову я не стал. Когда начинаешь задумываться о бренности бытия, самое время уходить на покой.

Я запрокинул голову и тоже посмотрел на звезды. Где-то там, почти в зените, находилась невидимая отсюда звезда Патимат. Точнее, то, что от нее осталось — раскаленное газопылевое облако. В памяти непроизвольно всплыли данные из раздела «Астрофизики»: мощность взрыва сверхновой, дата, расстояние до Марауканы… Мозг самопроизвольно заработал, как калькулятор, и когда закончил вычисление, я содрогнулся. Вычисление в этот раз получилось не приблизительным, как при оценке возраста Аранея, а точным до секунды. Свет сверхновой, взорвавшейся почти столетие назад, достигнет Марауканы завтра. В двенадцать часов двадцать три минуты семнадцать секунд по местному времени.

На задворках сознания шевельнулся страх, и показалось, что мои мысли подслушивают аналогично тому, как контролировалась система жизнеобеспечения. Неприятно закружилась голова, будто вернулась высотобоязнь.

— Тебе нехорошо? — уловила мое состояние Ютта.

— Да так… — повел я плечами и попробовал отшутиться: — Старость…

Но Ютта шутки не приняла.

— Ты сегодня ел?

— Что-то перехватывал… А что, грозишь накормить ужином?

— Куда же от тебя денешься? — усмехнулась она. — Идем.

— Идем.

Но когда я поднялся, меня пошатнуло, и Ютта подхватила под руку.

— Что-то я совсем расклеился, — честно признался я, но от руки Ютты освободился. Плохо, когда в моем возрасте отказывают биочипы и невозможно регулировать состояние организма. Чувствуешь себя развалиной.

Мы прошли в ее коттедж, и, пока Ютта готовила ужин, я сидел на диване и старался притвориться молодцом, но удавалось плохо. Воздух в гостиной казался спертым, чего, естественно, быть не могло, в довершение всего вернулся утренний одорантный синдром, и обонянию снова мерещился запах тлена. Тленом пах воздух, пах я сам, пахли духи Ютты, тленом разило от готовых блюд, которые Ютта вынимала из окошка кухонного агрегата.

Ютта то и дело поглядывала на меня, и в глазах ее читались тревога и участие. Но еще в них проскальзывало странное любопытство, будто в моем состоянии были виноваты не одорантный стресс и умственное переутомление, а она ставила на моем организме эксперимент и наблюдала, что из этого получится. Неужели она? Еще до прибытия на Мараукану и личного знакомства я отметил ее как самую любопытную личность в составе контингента. Но, если честно сказать, тогда у меня было к ней больше симпатии, чем подозрений.

Ужинали мы молча. Все блюда казались пресными и невкусными, и я насильно запихивал их в себя, предусмотрительно накладывая в тарелку то, что пробовала Ютта. Чем черт не шутит — не хотелось завтра оказаться на препараторском столе с выжженным мозгом. И все же я что-то упустил или не учел, потому что после бокала вина начала болеть голова, и к концу ужина разболелась так, что пришлось принимать медикаментозные препараты. Но они не помогли.

Я хотел уйти спать в свой коттедж, но Ютта насильно оставила у себя. И я смирился — боль разрослась до такой степени, что стало все равно, чем мне грозит дальнейшее.

Ютта уложила меня в постель, дала снотворное и села в изголовье. Точечная боль пульсировала где-то у темени, как гнойный нарыв. С болезненной навязчивостью представлялось, что, когда воображаемый нарыв прорвет, наступит облегчение, но я всеми силами, будто от меня что-либо зависело, старался не допустить этого. Я боялся. До жути боялся, что гной воображаемого нарыва зальет мозг и я перестану существовать как личность. Рассудком я понимал, что эту фобию иначе как идиотской назвать нельзя, но ничего с собой поделать не мог. И не хотел. В отличие от навязанной сознанию высотобоязни в эту фобию почему-то верилось.

— Что за яд ты подмешала в вино? — пытаясь улыбнуться, спросил я.

— Шутишь — значит будешь жить, — сказала Ютта.

Она положила ладонь на мой лоб, но я, мотнув головой, сбросил руку. Показалось, что от ее прикосновения боль стала еще нестерпимей.

— Не прикасайся ко мне… — хрипло попросил сквозь зубы. — Пожалуйста…

— Хорошо, — вздохнула она. — Может быть, позвать медиколога?

— Ни в коем случае! — категорически отказался я. Борацци я не доверял еще в большей степени, чем Ютте.

— Тогда спи.

Я приоткрыл чугунные веки и сквозь мутную пелену боли, застилавшую глаза, посмотрел на нее. И опять уловил на ее озабоченном лице толику непонятной сосредоточенности. Или я обманывался из-за жуткой боли? Ко всем моим фобиям только мании преследования и не хватало.

Переход между бодрствованием и забытьем я не уловил. Реальность и фантасмагория сна смешались воедино, и я уже не разбирал, где сон, а где явь. Вроде бы лежал в постели, рядом сидела Ютта, но это была уже не спальня коттеджа на исследовательской платформе, а каюта космического лайнера. Только Ютту звали Ульфи, и она, разговаривая со мной, называла меня то Любомир, то Саныш…

Затем все сместилось, и я наконец-то погрузился в тяжелый сон. Голова продолжала болеть и во сне, и снилось мне громадное черное зеркало, из тьмы которого выплывали лица участников нашей экспедиции. Они кривлялись, как фантомы, трансформировались друг в друга, невнятно бормотали, шурша голосами в такт марауканскому прибою, и из бормотания я улавливал лишь повторение фразы: «Как трудно быть живым…» В сонном бреду в этой фразе мне чудился затаенный смысл.

Глава 15

Утром, когда я открыл глаза, мне показалось, что нахожусь внутри тесного жесткого скафандра и смотрю на мир из глазниц, как в щели забрала. Надо было расслабиться, вспомнить все, осознать себя, чтобы ощутить свободу… Но вместо этого я смежил веки, заставил себя прорасти в «скафандр» и, только когда ощутил его как тело, вновь открыл глаза.

Все встало на свои места, и было невыносимо горько.

— Саныш? — спросила Ютта, с надеждой заглядывая мне в глаза.

Видимо, она всю ночь бодрствовала и не отходила от моей постели. Что ей сутки не спать, если при желании она вообще может обходиться без сна?

— Нет, — возразил я. — Вольдемар. Кто-то недавно говорил, что человеком быть хорошо.

Ютта разочарованно вздохнула и отвела взгляд.

— Огромная разница между жизнедеятельностью организма и функционированием сознания… — тихо, будто самой себе сказала она. — Живут сами по себе и постоянно противоречат друг другу.

— Я не хочу делить их.

— А я устала совмещать.

Я промолчал. То же самое говорил и фантом, копировавший Марко Вичета, но на то он и фантом.

Ютта встала.

— Завтракать будешь? — спросила она обыденным тоном.

— Я бы поспал…

Она глянула на меня, и теперь в ее взгляде я прочитал жалость. Поняв, что я уловил ее настроение, она отвернулась и отошла к окну.

— Через час похороны… — сказала она, стоя ко мне спиной.

— Тогда будем завтракать, — сказал я, спуская ноги с постели.

Пока принимал душ, Ютта приготовила завтрак. Ели мы молча и не глядя друг на друга — между нами все давным-давно переговорено и сказано. И только закончив завтрак, Ютта посмотрела на меня и тихо сказала:

— Жаль…

Я пожал плечами.

— Это в тебе от человека.

— Кто бы говорил… — невесело усмехнулась она.

Я промолчал. Здесь Ютта права — ни добавить, ни убавить.

Мы вышли из коттеджа за пять минут до начала траурной церемонии. Все так же, как и миллион лет назад, почти вечность, небо над Марауканой было фиолетовым и безоблачным, все так же с него сумрачно светило красное негреющее солнце, все так же поверхность планеты сковывала кора искусственного пеносиликата. Сегодня этой вечности наступит конец. В двенадцать часов двадцать три минуты семнадцать секунд по местному времени. Отнюдь не случайно неприветливый мир древней планеты казался мне знакомым, чуть ли не родным.

Все было подготовлено по канонам похорон во Внеземелье — посреди платформы на линзе субатомного деструктора стояли три закрытых саркофага с эмблемами Земли. Все члены команды были уже в сборе и ждали только нас. Мы подошли, поздоровались, и Корти Ньюмен, на правах старшего по возрасту, прочитал стандартный прощальный текст. Будучи капитаном грузопассажирского флота, Ньюмен не раз совершал траурную процедуру, поэтому читал он по памяти и без запинки подобающим случаю скорбным тоном.

— Кто-то хочет добавить? — спросил он, закончив речь.

Я думал, желающих не найдется — не настолько долго мы знали друг друга, — но ошибся.

— Да. — Хорхе Чивет выступил вперед, молитвенно сложил на груди руки и начал: — Мы предаем ваши тела огню, а души — в руки Господа…

— Не хотелось бы мне оказаться игрушкой в чьих-то руках! — раздраженно оборвал его Борацци. — Ни до, ни после смерти.

Он отстранил Чивета, шагнул к пульту деструктора и нажал на клавишу. Зазвучала траурная музыка, саркофаги накрыл полупрозрачный колпак защитного поля, и когда погребальные аккорды достигли апофеоза, полыхнула сиреневая вспышка. Полусфера защитного поля гигантской воронкой вытянулась вверх и выбросила смерч раскаленного субатомного газа за пределы атмосферы над платформой.

— Вечный вам покой… — сказал Борацци. Он повернулся и обвел взглядом присутствующих. — По земному обычаю полагается помянуть усопших. Есть желающие ко мне присоединиться?

Никто не ответил.

— Ну да… К кому я, собственно, обращаюсь? — саркастически поджал губы медиколог, развернулся и зашагал к своему коттеджу.

Шел он прямо, с достоинством, и мне стало стыдно. Чисто по-человечески. Прав я был вчера — никому не было дела до смерти трех человек.

Но окликнуть Борацци и присоединиться к нему я не успел — дорогу мне преградила Мари Нолано. Впервые она посмотрела мне в глаза, и в ее взгляде читался немой вопрос. Я не стал на него отвечать и также молча задал свой: «Зачем?»

Нолано все поняла и, отведя взгляд, отступила. Тогда я повернулся и посмотрел на Леонору Мшински. Она тоже смотрела на меня, но ее стеклянно-кукольные глаза ничего не выражали. Она ни о чем не хотела меня спрашивать, но и на мой вопрос не собиралась отвечать. Хороший скафандр в этот раз избрал для себя слоаг — один к одному со своей сущностью. Но я и не собирался задавать ей вопросы.

«Если еще кто-нибудь погибнет, то отсюда никто не уйдет!» — молча пообещал я.

Меня услышали и поняли.

«Это стандартная зачистка, и ты об этом знаешь, — отозвался из ниоткуда Аоруиной. — Так всегда было и будет. В их мире с докучливыми насекомыми поступают аналогичным образом».

«А себя в роли раздавленного таракана ощутить не хотите?! — огрызнулся я. — Могу поспособствовать!»

Я поймал на себе еще чей-то взгляд, резко обернулся, но Лю Джун уже смотрел в сторону. И этот туда же! С виду — лощеный аристократ, этакий брезгливый чистюля, а на самом деле… М-да. В отличие от меня, брезгливость и высокомерие ему действительно внедрили в сознание в отделе планирования операций СГБ.

— Да пошли вы все!.. — в сердцах сорвался я, развернулся и зашагал к коттеджу медиколога.

— Что это все сегодня такие нервные? — донесся из-за спины возглас Эстасио.

Ему никто не ответил, и я не обернулся.

Дверь за собой Борацци не закрыл, и я вошел без приглашения. Впрочем, меня теперь не могла бы остановить и заблокированная дверь.

Медиколог стоял у столика спиной к двери и разливал коньяк в два стакана. Будто знал, что я приду.

— Ты один? — не оборачиваясь, спросил он. Впервые он обратился ко мне на «ты», и это прозвучало несколько грубовато, словно он узнал обо мне всю подноготную. Как и я.

— А с кем вы меня ожидали увидеть?

Борацци неопределенно повел плечами и повернулся.

— Черт его знает… Может, с парочкой фантомов, а?

Губы его искривились в саркастической усмешке, но тон был серьезным, а взгляд прищуренных глаз острым.

В тон ему я и ответил:

— У фантомов другие функции — они коньяк не пьют.

— Даже так… Понятно. — Борацци тяжело вздохнул, отвел взгляд и взял стакан. — Ну а ты-то погибших помянешь?

— Помяну. — Я взял второй стакан. — Светлая память…

— Только этого не надо, — поморщился Борацци. — Не люблю фальши… Какая память, да еще светлая? Родственников у них не было, а мы их почти не знали. Они ушли, и память о них осталась только в нас. Когда уйдем мы, их имена канут в небытие.

Он выпил залпом, стряхнул остатки коньяка на пол.

— Вот и все… Жили люди, к чему-то стремились, чего-то добивались… А когда умерли, не осталось даже праха. Будто их и не было.

Он сел.

Я повертел стакан в руках. Сказать было нечего. Молча выпил, по примеру Борацци стряхнул капли на пол и тоже сел. Коньяк, на удивление, оказался настоящим, земным, и я с удивлением покосился вначале на этикетку на бутылке, затем перевел вопросительный взгляд на медиколога.

— Из запасов коммодора, — понял меня Борацци.

Я не стал интересоваться, каким образом ему удалось проникнуть в заблокированный коттедж Гримура — сейчас это уже несущественно. Возможно, у Борацци были ко мне вопросы, но у меня к нему — нет.

— «Это неизведанная страна, откуда не возвращается ни один путник»… — внезапно сказал он и внимательно посмотрел на меня.

— Шекспир, — кивнул я. Коммодор тоже цитировал Шекспира, но в своей интерпретации. Медиколог же процитировал дословно, и в данной ситуации фраза имела двоякий смысл. Как в прямом смысле, касательно погибших членов команды «Проекта „М“», так и…

— К чему это? — не став темнить, спросил я. — Это что — тест?

— И тест тоже.

— На что?

— Насколько ты человек.

Я подумал.

— Наверное, в гораздо большей степени, чем сам представляю…

— Тогда — зачем?

— Что — зачем? — машинально переспросил я, хотя прекрасно понимал, о чем спрашивает Борацци. Совсем недавно и я задавал тот же вопрос.

— Зачем вы убили Вичета?

— К смерти Марко я не имею никакого отношения.

— А я имел в виду не тебя лично, а ВАС.

Борацци был сама невозмутимость. Спокойно сидел, смотрел на меня, и в его глазах не было и тени обычной подозрительности. Сгинула бесследно, как и мои фобии. Мне вспомнилось обоснование убийства Аоруиноем, и стало тошно.

— Врать не хочу, но и честно отвечать тоже.

— Не хочешь шокировать бессмысленностью причин убийства?

Я с удивлением посмотрел на Борацци. Он был одним из трех членов команды, никак не связанных с событиями на Мараукане, но из людей, похоже, самым осведомленным. Или самым прозорливым? Агенты службы галактической безопасности и не догадывались о том, о чем он спрашивал. И в то же время я ничего особенного в его сознании не улавливал — самый обычный человек.

— А ты не бойся, говори прямо. Переживу как-нибудь, — усмехнулся он, наливая в стаканы коньяк.

Из любопытства я «заглянул» в его тело и «увидел», что в крови Борацци активно действуют ферменты, практически мгновенно разлагающие спирт. Но их вырабатывали не биочипы, эти ферменты являлись естественной составляющей его организма. И легкие у него были чистыми, без следов налета табачного дыма. В то же время ничего, что бы отличало его тело и сознание от тела и сознания обычного человека, я не обнаружил. Черт знает что! Тела агентов СГБ были напичканы биочипами, сознание закодировано, даже у меня были кое-какие блокировки, а у него — ни-че-го!

— Зачем вы пьете? — спросил я. — И курите? Насколько понимаю, никакого удовольствия от этого не испытываете.

— Привычка, — пожал плечами Борацци. Непонятным мне образом он догадался, что я «покопался» в его теле и сознании, но отнесся к этому снисходительно. — А потом, знаете ли, совместное потребление спиртных напитков располагает к беседе. Так что не увиливайте от моего вопроса — зачем понадобилось убивать Марко Вичета?

Он поднял стакан, кивнул мне и отпил глоток.

— Понимание этого вопроса выходит за рамки человеческой логики, — сказал я.

— А ты попытайся провести аналогию, — предложил Борацци.

Я снова подумал, но ничего лучшего, кроме сравнения Аоруиноя, в голову не пришло.

— Хорошо, если вы так настаиваете… Что вы делаете, когда у лица начинает назойливо кружить муха? Отмахиваетесь? А если она не отстает, тогда что?

— Хм…

Борацци допил коньяк, и я «увидел», как ферменты в его крови приостановили свою деятельность. Не все, оказывается, знал медиколог и не все мог предвидеть, и от полученной информации ему захотелось захмелеть. Но как он мог управлять ферментами, если даже биочипам это не под силу? Когда ферменты выработаны, они вступают в реакцию!

— Значит, как муху? — спросил он сиплым голосом и обжег меня хмурым взглядом.

Я не стал его переубеждать.

— Вы просили аналогию? Это наиболее точная. В первом приближении.

— Ну а Гримур и Ктесий? Их зачем? Надо понимать, что они наполовину ваши… Неужели нельзя было забрать с собой в «вашу неизведанную страну»?

— Смысл? Представьте себе, что вы — муравей. Разумный муравей, живущий в муравейнике в разумном муравьином сообществе. У вас своя муравьиная жизнь, свои муравьиные интересы… И вдруг вас забирают жить в человеческое общество. Каково вам там будет?

— Хм… Мухи, муравьи… — Борацци исподлобья посмотрел на меня пристальным взглядом. — Надо понимать, что перед уходом в свою «неизведанную страну» вы всех нас…

— Нет.

— Что — нет? Не будете прихлопывать или не уйдете в свое Зазеркалье?

— С вами ничего не случится. А что касается ухода… Они уйдут, а я останусь.

— А Араней? — спросил он. — Он тоже уйдет? Непонятное создание — это даже не муравей… Настолько нежизнеспособная форма… Если Ктесию с Гримуром в Зазеркалье делать нечего, то что там будет делать Араней?

Я удивленно покосился на него, затем понял. То, что для меня было дважды два, для него выглядело таким же темным лесом, как для меня самопроизвольное ингибирование ферментов разложения спирта в его крови.

— Еще месяц назад в клетке сидел настоящий слоаг. Почти сотню лет он провел в клетке, поддерживая жизнь Гримура и Ктесия в благодарность за свое возрождение. И только перед полетом на Мараукану он оставил вместо себя квазиживой муляж, а сам перевоплотился.

— В Элеонору Мшински, — кивнул Борацци. — Ее я распознал сразу… И остальных тоже, хотя вы сильно отличаетесь друг от друга. Тебя только долго не мог распознать из-за твоей «забывчивости».

Он помолчал немного, затем снова спросил:

— Значит, остаешься нести службу?

Борацци налил себе коньяку, пригубил, и я увидел, как ферменты вновь принялись за работу. Но, странное дело, его мысли я прочитать не смог. Не было никакой блокировки мозга, но в его сознании я ощущал себя так, будто находился в сознании младенца — пустом и стерильном. За ту вечность, что пробыл по эту сторону Портала, я впервые столкнулся с таким феноменом.

— Нет. Служба закончилась — здешний Портал последний. А остаюсь я совсем по другой причине.

— По какой?

Борацци успокоился, пригубил коньяк и посмотрел на меня. Мне даже показалось, что выражение его глаз потеплело. Одного я по-прежнему не понимал, как он ухитряется таить от меня свои мысли. Но почему-то я был уверен, что он заранее знал мой ответ.

— Я уже говорил, что чувствую себя человеком в гораздо большей степени, чем…

Закончить я не успел, так как платформу в очередной раз тряхнуло, и она закачалась.

— Неужели так приятно ощущать себя муравьем? — поинтересовался Борацци, словно не замечая качки.

— Атавизм, — пожал я плечами и встал. — Оставайтесь здесь и до половины первого не выходите из коттеджа. Для вашего же блага. За себя я ручаюсь, но за остальных…

Я круто развернулся и вышел из коттеджа. До местного апокалипсиса оставалось чуть более двух часов.

Платформа под ногами мелко подрагивала, отчего в глазах рябило, и громадное красное светило над головой расплывалось нечетким пятном на фиолетовом небосклоне. Дрожала вся планета, и пеносиликатная кора, не выдерживая сотрясений, лопалась, змеясь многокилометровыми разломами, из которых поднимался пар разлагающегося на кислород, воду и песок пеносиликата. Разложение шло медленно, но, когда вспышка сверхновой Патимата осветит равнину, инициируя заполненный фторсиликоном реактор, реакция станет бурной, и на Мараукане наступит апокалипсис. Или первый день творения — как кому более угодно. Мне было больше по душе второе.

Я посмотрел на дрожащий абрис Усеченной Пирамиды и увидел, как со всех сторон к ней по воздуху устремляются фантомы. Полчища квазиживых хранителей разнообразных конфигураций на лету меняли форму и спешили укрыться в кратере Пирамиды. Похоже, они даже радовались, что тяжкое бремя жизни для них заканчивалось. Им проще…

Дверь в коттедж Лю Джуна оказалась заблокированной, но меня это не остановило. Предполагая, что жетон высшего допуска не поможет ее разблокировать, я не стал тратить времени даром, приложил ладонь к идентификатору, вывел из строя межмолекулярный замок и вошел.

За столом в гостиной сидели Лю Джун и Эстасио Мугаджи и с напряженными лицами вглядывались в экран, на котором проецировалась пустая воронка, образовавшаяся на месте фторсиликонового моря. Кажется, они собирались запустить в воронку зонд.

При моем появлении лицо у Эстасио посерело, щека дернулась. Лю Джуну удалось сохранить внешнее спокойствие, но взгляд у него был жесткий и недобрый.

— Не тратьте понапрасну время на запуск зонда, — сказал я, подходя к столу. — Рекомендую срочно опустить платформу на плато.

Рука Эстасио потянулась к разряднику, но, парализованная, застыла на полпути. Кисть словно приросла к поясу.

— Ах, ты!.. — с чувством проронил Эстасио, растерянно дергая плечом.

Лю Джун посмотрел на дергающуюся руку Эстасио, повел головой, будто воротничок сдавливал шею, и снова перевел взгляд на меня.

— По законам Галактического Союза я должен был бы вас арестовать… — неуверенно проговорил он, косясь на руку Эстасио. — Однако в сложившихся обстоятельствах…

— …это вряд ли получится, — закончил за него я. — Верно мыслите. Так как насчет моей рекомендации?

— Зачем вам нужно гробить платформу? — Эстасио прекратил попытки дотянуться до разрядника и смотрел на меня холодным непримиримым взглядом. — Она не приспособлена для того, чтобы находиться на поверхности планеты. В безантигравитационном режиме нижние палубы и пристройки с основным технологическим оборудованием не выдержат многотонной массы верхних палуб, сомнутся, и платформа превратится в груду металлолома.

— Вас было пятеро агентов службы галактической безопасности, — сказал я. — Один погиб — глупо и бесполезно. Хотите последовать его примеру?

— Это угроза?

Глаза Эстасио потемнели.

— Это констатация факта.

— Сейчас свяжусь с навигатором, — кивнул Лю Джун. В отличие от Эстасио, в экстремальных ситуациях он соображал гораздо быстрее. Он отключил изображение высохшего ложа фторсиликонового моря и вызвал Корти Ньюмена.

— Корти… — начал он, как только изображение навигатора возникло над столом.

— Не мешать! — огрызнулся Ньюмен, глядя перед собой на невидимый нам пульт управления платформой. — У меня нестабильная гравиобстановка! Едва удерживаю платформу…

— Немедленно опускайте платформу на поверхность Марауканы! — вмешался я.

— С ума сошли, что ли?! — взорвался Ньюмен. — Под нами почти готовая турбаза и две сотни биокиберов! В кашу их, да?!

— Через три минуты, — сказал я, — гравивозмущения достигнут таких пределов, что ваш генератор выйдет из строя и платформа рухнет с километровой высоты. Тогда в кашу превратятся не только биокиберы, но и вы.

Ньюмен оторвался от приборной доски и посмотрел на меня безумным взглядом.

— Сажай, — приказал Лю Джун.

— Мать вашу!.. — гаркнул Ньюмен и отключился.

Но в следующее мгновение мы ощутили, как платформа пошла вниз, по-прежнему содрогаясь от гравивозмущений.

— Быть может, ты меня все-таки освободишь? — сказал Эстасио.

— Только за разрядник не хватайся, — предупредил я.

Платформу дернуло, Эстасио машинально схватился рукой за столик и с удивлением обнаружил, что это та самая, парализованная рука.

Откуда-то из комнат, цепляясь за стены, появился Хорхе Чивет.

— Что тут происходит?!

— Светопреставление! — огрызнулся я, схватил его за шиворот и швырнул на диван рядом с Эстасио. — Держитесь за что-нибудь, мягкой посадки не предвидится!

Вопреки легенде, записанной в представительском досье, бывший капитан грузопассажирского флота Корти Ньюмен не был уволен из флота за рукоприкладство, а перешел на работу с СГБ с прекрасным послужным списком. И ему было жаль как биороботов, на которых он опускал платформу, так и возведенных зданий туристического комплекса. Поэтому, опуская платформу на Мараукану, он накренил ее и в режиме планирования попытался отвести в сторону от туркомплекса. Ему почти удалось совершить маневр, но не хватило времени. Метрах в десяти от поверхности генератор антигравитации отказал, и платформа рухнула на пеносиликатное плато, краем круша постройки туристического комплекса. Пеносиликат смягчил падение, к тому же роль амортизаторов сыграли металлические фермы двигательных установок, но все равно удар получился ощутимым. Лю Джуну и Эстасио Мугаджи удалось удержаться на диване, но Хорхе Чивета подбросило под потолок, а затем швырнуло на коллег.

Еще с минуту пол под нами сотрясался, проседал, в недрах платформы что-то скрежетало и ухало, а затем наступила тишина.

— Слезь с меня, — прогнусавил Эстасио. — Ты мне нос разбил…

— И мне каблуком по затылку врезал, — пробурчал Лю Джун, спихнул на пол Чивета и сел на диване.

Чивет встал на четвереньки, ощупал себя.

— Вроде бы цел… — сказал он, попытался встать, но ничего не получилось — пол коттеджа накренился градусов под тридцать.

Чивет взобрался на диван, посмотрел на меня, и глаза его округлились.

— А Астаханову хоть бы что…

Я стоял на покатом полу, как на ровной горизонтальной поверхности, и не испытывал никаких неудобств, но, мгновенно оценив шокирующую ситуацию, снова обрел вес и накренился в соответствии с силой тяжести. Кажется, никто, кроме Чивета, не успел заметить моей неадекватной позы.

— Так и в боге можно разувериться… — помотал головой архитектор.

— А вы разве в него верили? — спросил я.

— Если бы не верил, — серьезно заявил Чивет, — никогда бы не согласился на роль фанатика.

— А почему такая тишина? — неожиданно спросил Лю Джун.

Все прислушались.

— Да нет, — прогнусавил Эстасио, вытирая распухший, окровавленный нос платком. — Прибой по-прежнему в ушах шумит…

— Я не о том! — поморщился Лю Джун и вопросительно посмотрел на меня. — Почему прекратилась тектоническая деятельность?

— Потому что планетарный реактор завершил пусконаладочную программу и вышел на режим ожидания. До половины первого все будет спокойно.

Я подошел к столику, вызвал секретаря и запросил данные о функционировании систем жизнеобеспечения. Большинство систем вышло из строя, но генератор охранного поля продолжал удерживать земную атмосферу над платформой. А это сейчас было главным. Не для меня, для них.

— Рекомендую до половины первого не выходить из коттеджа, — сказал я. — Затем можете связаться с СГБ и вызвать спасательную экспедицию. Кажется, в двух парсеках отсюда сосредоточена флотилия из десяти боевых кораблей Галактического Союза, не так ли? Они вас быстро эвакуируют.

— А… — начал было Лю Джун, но я его оборвал.

— Никаких тополого-хронологических возмущений вокруг Марауканы больше не будет.

Я окинул взглядом троицу агентов СГБ. Странный у нас подобрался контингент. Четырнадцать человек и один каратоидянин. Пока меня не «разбудили» и я ощущал себя только человеком, то предполагал, что среди членов контингента «Проекта „М“» находятся всего два агента службы галактической безопасности — я и еще кто-то. Либо Борацци, либо Ютта. Ошибся на все сто процентов. Пятеро членов проекта, включая меня и каратоидянина Аоруиноя, не имели отношения к расам Галактического Союза, двоих — Гримура и Ктесия — привел за собой слоаг, а агентов службы галактической безопасности было пять. И только трое вроде бы не имели никакого отношения к истинному значению «Проекта „М“» — экзоархеолог Тумаду Исорци, физик-тополог Энтони Холодков и медиколог Рустам Борацци. Но в отношении последнего я не был полностью уверен. Слишком много он знал, но кого представлял, я не мог вычислить.

— Зачем вам понадобилось следовать за нами? — недоуменно пожал я плечами. — Наша миссия на Мараукану не имеет никакого отношения к безопасности Галактического Союза. Ваш аналитический отдел с почти стопроцентной вероятностью рассчитал, что ни воспрепятствовать нам, ни разобраться, что такое «зеркала мрака», мы вам не позволим. К чему тогда вся операция?

— Вот и добирались бы сюда своим ходом, а не использовали наши средства, — желчно заметил Эстасио. — Вы не предоставляли Галактическому Союзу меморандум о характере своих действий! Тот же аналитический отдел предсказал возможность глобальной катастрофы.

Здесь он был прав, и возражать не имело смысла. В конце концов до своего «пробуждения» и я мыслил так же.

— Надеюсь, вы мои рекомендации выполните, — сказал я. — И посоветуйте сделать то же самое Исорци и Холодкову — они здесь вообще ни при чем. Не нужно бесполезных жертв.

Никто мне не ответил, и тогда я развернулся и вышел, неуклюже ступая по покатому полу. На данный момент они со мной согласились, но кто мог предсказать их действия через минуту? Люди…

Верхняя палуба платформы напоминала собой зеленый косогор, левым краем, как в снег, воткнувшийся в пеносиликатное плато, а правым задравшийся в небо, наполовину закрытое циклопической Усеченной Пирамидой. Гнетущее зрелище.

Меня уже ждали. Посреди платформы, на том самом месте, где недавно прошла траурная церемония, стояли Нолано и слоаг. Нолано стояла неподвижно, а слоаг нетерпеливо переминался на паучьих лапах. Не любил он перевоплощений и теперь радовался тому, что необходимость в мимикрии отпала. Только сейчас я понял, почему был уверен, что Элеонора Мшински участвовала в событиях на Торбуцинии, хотя никаких доказательств ее присутствия там не было. Ее действительно там не было, а был слоаг, что мне и подсказало подсознание.

— Саныш…

Из-за угла коттеджа вышла Ютта и подошла ко мне.

— Вольдемар, — снова поправил я.

— Какое это теперь имеет значение? — пожала она плечами.

— Для тебя, Ульфи, Мария и прочая, никакого. А для меня — большое, — не согласился я. — Я остаюсь, и я здесь Вольдемар. Любомир Сташев умер пятьдесят лет назад.

— А я — ухожу…

Она заглянула мне в глаза, и я прочитал в ее взгляде безмерную грусть.

— Знаю, — сказал я и отвел взгляд в сторону. Ни утешать ее, ни предлагать остаться я не собирался. Бесполезно и ни к чему. Каждый из нас уже все решил сам. Давным-давно.

— Ты больше грустишь о Куги, чем обо мне… — неожиданно сказала она.

— Чего ты хочешь? — резко оборвал ее я, не желая продолжать разговор на эту тему. — Что вы от меня хотите? Я же чувствую, что вам от меня что-то надо. Что?

Ютта помолчала, с трудом переключаясь с больной для нее темы. Наконец собралась, и голос ее зазвучал спокойно и бесстрастно:

— Мы обыскали все катакомбы, но нигде не нашли Портала.

— Плохо искали, — усмехнулся я, старательно пряча информацию о Портале в глубину сознания, чтобы никто не смог ее прочитать.

— Но мы знаем, что ты знаешь, где он находится.

— Знаю.

Они поняли, что я не собираюсь им помогать, и тогда в разговор вмешался Аоруиной.

«Чего ты добиваешься?» — спросил он.

«Свои требования я выдвинул пару часов назад».

«Ты хочешь оставить их в живых, чтобы о нас знали в Галактическом Союзе?»

«А какое это теперь имеет значение? Когда вы уйдете, последний Портал закроется, и никто не в силах будет вас достать. Даже я».

«Если мы не уйдем и не закроем за собой Портал, то через полтора часа, когда вспышка сверхновой Патимата активирует планетарный реактор, в Галактике начнутся такие пространственные возмущения, что она станет напоминать собой нынешнее пеносиликатное плато. Ты ставишь жизнь нескольких человек против существования Галактического Союза?»

Я невольно бросил взгляд на испещренное свежими тектоническими разломами плато. Хорошее сравнение нашел Аоруиной. Портал нужно закрыть, и тогда пространственные возмущения коснутся только Марауканы.

«Неверно. Да, Галактический Союз распадется, некоторые цивилизации, не рассредоточенные по обширным секторам, погибнут, но жизнь в Галактике не умрет. Однако в такой исход я не верю. Вы согласитесь на мои условия, так как слишком любите бессмертие, чтобы позволить себе кануть в небытие».

Это было, как пощечина, и я ощутил, что они содрогнулись.

«А ты не любишь бессмертие?!» — возмутился Аоруиной.

«В отличие от вас, я с каждым новым воплощением отключал память, поэтому мне известно, что такое небытие. Я уже давно в гораздо большей степени человек, чем спыфл. Вашего во мне осталось всего ничего».

«Вашего… — раздумчиво протянул Аоруиной. — Знаменательные слова. Теперь я верю, что ты человек».

На некоторое время воцарилось молчание.

«Согласен», — наконец изрек он.

Я повернулся лицом к Ютте.

«Да», — сказала она.

Тогда я посмотрел на Нолано и слоага.

«Согласна», — кивнула Мари.

Дольше всех молчал слоаг. Он переминался с ноги на ногу и о чем-то долго, экранируясь от меня, переговаривался с Аоруиноем на повышенных тонах. Но наконец и он сказал: «Да». Я его понимал — на Торбуцинии он тоже познал, что такое небытие.

— Портал находится в катакомбах в комнате, помеченной на схеме пульсирующей зеленой точкой, — вслух сказал я.

«Нет там ничего, — жестко отрезал слоаг. — Во всех комнатах катакомб только пустые каркасы давно отработанных переходных мембран».

— Вы сейчас ищете Портал, а не одноразовую переходную мембрану, — снисходительно заметил я.

«Минимальная площадь Портала не менее пятисот квадратных метров. По своим размерам он никак не может находиться в катакомбах!»

— Может. Когда тебя воспроизводили в витализаторе из одной клетки, кое-что в твоей памяти не восстановилось. В режиме ожидания Портал сворачивается до размеров переходной мембраны.

Мне никто не поверил, и тогда я, не став тратить слов попусту, воспроизвел в памяти комнату катакомб, где нашел волан, принесенный туда фантомом как подсказку для нас. Осыпавшийся со стен слой пеносиликата обнажил край Портала, который я, будучи Астахановым, принял за вертикальную трещину.

Только тогда мне поверили. Нолано и слоаг развернулись и побежали к краю платформы в сторону катакомб. Когда они спрыгивали с платформы, я невольно улыбнулся — Нолано практически не отстала от стремительно несущегося слоага. Потом я уловил, как в своем герметическом отсеке с аммиачной атмосферой заворочался «уважаемый Уэль», втискиваясь в кокон каратоидянского скафандра, и снова повернулся лицом к Ютте. Она сделала шаг за Нолано и слоагом, но затем остановилась и посмотрела на меня.

— Можешь не беспокоиться о Исорци и Холодкове. Я их заперла в коттедже, и без посторонней помощи они оттуда не выберутся.

— Спасибо.

Мы понимали, что больше никогда не увидимся. Не знаю, что видела она в моих глазах, но в ее застыли боль и грусть. Кажется, она хотела сказать: «Прощай», но усилием воли сдержалась. Подошла ко мне, погладила по щеке, затем поцеловала в губы.

Я не ответил. Тогда Ютта последний раз заглянула мне в глаза, повернулась и пошла вслед за Нолано и слоагом. И пока шла к краю платформы, ни разу не обернулась. В ней тоже многое появилось от человека, но не настолько, чтобы она осталась.

Когда Ютта спрыгнула с платформы на плато и исчезла из виду, я вдруг ощутил необычайную пустоту и потерянность. Работа Наблюдателя закончилась, и что мне теперь делать, чем заниматься, я не знал. Оглядевшись вокруг, я вздохнул и побрел вверх по наклонной плоскости верхней палубы к своему коттеджу. Но заходить не стал, а обогнул его и направился к краю платформы, где мы не раз сидели с Юттой. По странному стечению обстоятельств именно это место оказалось самой высокой точкой, нависающей над плато.

Прямо подо мной, подпирая край платформы, высились руины туристического комплекса, а в километре на юго-запад из пеносиликата на глазах вырастал черный овал Портала. Правы были легенды — идеально плоская мембрана Портала действительно напоминала гигантское зеркало, казавшееся из-за своего беспросветного мрака объемным, а потому притягательным, гипнотизирующим взгляд.

Я сел на край платформы и свесил ноги. У основания Портала, в ожидании, когда он полностью развернется, стояли Мари Нолано, Ютта Бригит и Уэль Аоруиной, чем-то похожий на циклопическую гусеницу в сегментарном каратоидянском скафандре. Слоага с ними не было — он спустился в катакомбы, чтобы активировать развертку Портала. Наконец он появился из разлома пеносиликата и стал рядом. Они закончили здесь свою работу и теперь хотели только одного — побыстрее уйти. Ничего их тут больше не удерживало.

Я тоже закончил свою работу, но оставался, хотя и не знал, чем буду заниматься. Возможностей имелось превеликое множество, но я еще ничего не выбрал. Лишь одно желание было твердым и определенным — оказаться по ту сторону Портала я не хотел.

Портал закончил развертку, и по его краю, как по ободу зеркала, заиграло радужное свечение. Первым прыгнул сквозь мембрану слоаг, за ним последовала Нолано, потом во мрак Портала медленно вполз Аоруиной. Ютта уходила последней. Она стояла перед Порталом, словно в нерешительности, затем обернулась. Ее глаз на таком расстоянии я видеть не мог, но был уверен, что она смотрит на меня. Мне захотелось, чтобы она подняла руку и помахала на прощание, но она не сделала этого. Слишком бы по-человечески получилось.

Она так ничего и не сказала. Постояла, молча глядя на меня снизу вверх, затем развернулась и шагнула во мрак Портала. Странно, но Портал при этом не исчез, а продолжал приковывать к себе взгляд беспредельным мраком гигантского зеркала. И тогда я понял, что Портал будет открыт до самого последнего мгновения, пока в зените, рядом с блеклым местным солнцем, не вспыхнет ослепительная звезда сверхновой Патимата. Только тогда Портал исчезнет, а вслед за ним рухнет исполинский конус Усеченной Пирамиды, обратятся в прах все искусственные сооружения, возведенные на Мараукане миллион лет назад, и кора пеносиликата, сковывающая планету, чуть ли не мгновенно обратится в водяной пар, кислород и песок.

Нет, было все-таки в Ютте много от человека — она надеялась, что я передумаю и последую за ними. На душе потеплело, и захотелось спрыгнуть на плато и поспешить к Порталу. Слаб человек…

Я с трудом отвел глаза от гипнотического мрака Портала. Слабым быть не хотелось, хотелось быть сильным, но не очень получалось.

Все так же, не грея, с фиолетового неба светило тусклое красное солнце, и все так же, катя невидимые волны по бесконечному пеносиликатному плато, звучал в ушах марауканский прибой. Через месяц, когда пары воды разложившегося пеносиликата сконденсируются и рухнут на планету вселенским потопом, здесь будет плескаться море, а базальтовая плита, на которой строили туристический комплекс, станет небольшим островом. Волны первичного океана будут биться о его скалистые берега, и тогда шорох марауканского прибоя обретет наконец свое материальное подтверждение. И вновь восторжествует известная истина, что не бывает следствия без причины.

Сзади послышались чьи-то шаги, и я обернулся. Ко мне, оскальзываясь на траве искусственного косогора вздыбившейся платформы, взбирался Борацци. В одной руке он держал бутылку коньяка, в другой — два стакана.

Борацци подошел и сел рядом, как и я, свесив ноги с края платформы.

— Впечатляет… — сказал он, глядя на зеркало Портала, вертикальным озером мрака возвышавшееся над плато.

Я промолчал.

— Будешь? — предложил он, протягивая пустой стакан.

— Никак не могу поверить, что вам нравится пить спиртное, — сказал я и взял стакан.

— Почему?

Он налил мне, себе, попытался пристроить бутылку в траве и, когда ничего не получилось, зажал ее между колен.

— Какое удовольствие пить, когда знаешь, что спирт в организме тут же разложится?

— Можешь поверить, что сейчас этого не произойдет. Я ингибировал ферменты.

Он посмотрел на меня, и я увидел в его глазах то же выражение, что и в глазах Ютты. Грусть. Но о чем он мог грустить, я не понимал.

— За первый день творения? — предложил он, поднимая стакан.

Я кивнул, мы сдвинули стаканы и выпили.

— Не тянет… уйти с ними?

Борацци повел головой в сторону Портала.

Я неопределенно пожал плечами.

— Не знаю. Скорее, нет…

— И чем теперь будешь заниматься?

— Тем же, чем и всегда. Жить.

— Умирая и вновь возрождаясь… — раздумчиво произнес Борацци. — И ничего не помня…

Я покивал. Почти миллион лет я именно так и жил в разных ипостасях, и из них последнюю половину — в человеческом облике. Когда-то Наблюдателей в Галактике было много. Мы отмечали зарождение жизни, ее развитие, появление первых цивилизаций… Но когда некоторые цивилизации достигли технологического уровня и вышли в Пространство, в процессе познания мира подбираясь к Порталам, Наблюдатели начали уходить. Сейчас ушли последние.

Каюсь, в том, что на Земле, в отличие от других миров, нас оказалось двое, виноват я. Долгое время я жил в мире, показавшемся мне перспективным в отношении появления разумной жизни. Но спустя полмиллиона лет понял, что ошибся — тупиковые ветви развития отнюдь не единичны во Вселенной. Тогда я и перебрался на Землю, не подозревая, что на планете уже есть Наблюдатель. Ютта. Второй ошибкой, но уже совместной, стало то, что для воплощения мы выбрали особи разных полов. Ютта приняла наши половые различия как само собой разумеющееся и в каждом новом воплощении находила меня, чтобы быть рядом. А я, стараясь оставаться беспристрастным Наблюдателем, этого не понимал и не принимал. В новых воплощениях я уходил от нее, пытаясь обособиться, забыть предыдущее воплощение, чтобы сохранить цельную натуру Наблюдателя. И только сейчас, когда Ютта ушла в мир рационального разума, которому безразлично половое влечение, где он сам по себе личность, отстраненная от потребностей бренного тела, я понял, что потерял с ее уходом.

— Нет…

— Что — нет? — недоуменно переспросил Борацци.

— Теперь буду кое-что помнить… — хрипло процедил я пережатым горлом.

Перед глазами стояло лицо Ютты. Ульфи, Марии… Одной и той же женщины с десятью тысячами имен. Теперь, когда миссия Наблюдателя для меня закончилась, воспоминания об этой женщине представлялись единственным смыслом моей будущей жизни.

Я чуть было не спрыгнул с платформы и не побежал к Порталу, чтобы нырнуть в него, пытаясь догнать Ютту. Но не сделал этого. Там, за зеркалом Портала, я не встречу того, кого здесь потерял.

— Налейте мне еще… — попросил у Борацци.

Он плеснул коньяку, и мы снова выпили. На этот раз молча. Никто раньше не понимал меня так, без слов. Он словно читал мои мысли.

— А вы сами кто такой? — наконец задал я прямой вопрос. — Тоже наблюдатель? Чей?

— Нечто вроде, — кивнул он. — Во всяком случае, наши судьбы очень похожи.

— Значит, тоже не совсем человек…

— Как раз напротив — стопроцентный человек.

Я посмотрел ему в глаза и быстро отвел взгляд. Наверное, он попытался приоткрыться передо мной, потому что в его глазах плескалась безмерная глубина мудрости, грусти и сострадания. Словно у бога. И я не стал допытываться, откуда он пришел — из будущего, из параллельного мира, из вариационного пространства… Да мало ли откуда может прийти такой человек? Главное, я почувствовал, что в этом мире я не один и рядом со мной сидит друг. На веки веков в прямом значении этих слов.

— Давай-ка переходи на «ты», — предложил Борацци, подливая в стаканы.

Я покосился на него и усмехнулся.

— Теперь верю, что ты — стопроцентный человек.

— Почему?

— Настоящие мужчины всегда после третьей рюмки переходят на «ты».

Мы рассмеялись.

Борацци достал из кармана трубку и закурил.

— Тебе, кстати, не тошно, что Марко Вичета убили только ради того, чтобы разбудить твою память? — неожиданно спросил он.

— Не надо… — болезненно поморщившись, попросил я.

— М-да… — неопределенно протянул Борацци и замолчал, попыхивая трубкой. Молчал долго, пока не докурил. Затем обстоятельно выколотил пепел и спрятал трубку в карман.

— Ты действительно в большей степени человек, чем спыфл. Совесть, как и любовь, — чисто человеческое чувство.

Я нахохлился, будто получил заслуженную пощечину. Он произнес-таки слово, которое я и в мыслях старался не произносить. Там, за мембраной Портала, его не существует.

Борацци, будто ничего не замечая, разлил остатки коньяка по стаканам и скептически посмотрел на пустую бутылку.

— И черт с ней! — сказал он и швырнул бутылку с края платформы на пеносиликатное плато. — Человеку, в конце концов, свойственно хулиганить. Быть может, через пару миллионов лет местный абориген выловит ее со дна моря, и никто не сможет объяснить назначение этого артефакта.

Я вздохнул и выпил до дна. Хотелось опьянеть, но ничего не получалось, будто в моей крови тоже активно действовали ферменты разложения спирта.

— Грустно? — неожиданно спросил Борацци.

— Да… И больно.

Он помолчал, затем тихо предложил:

— Хочешь, я оживлю Куги?

— Ты же говорил, это невозможно?

— Да, невозможно. Для медиколога Борацци. А для меня — пара пустяков. Так как?

— Хорошо бы… — не очень уверенно согласился я.

— Мы сейчас придем, — сказал он, встал, отобрал у меня пустой стакан и стал быстро спускаться по косогору. — Жди!

Я тяжело вздохнул, посмотрел на пеносиликатное плато, покрытое морщинами свежих гигантских разломов, и задержал взгляд на беспросветном мраке Портала. Ничего не дрогнуло у меня в душе. Но когда поднял глаза к небу и принялся смотреть в зенит, где совсем скоро ослепительным светом вспыхнет сверхновая Патимата, я до крови закусил губу.

Примечания

1

Silver (англ.) — серебряный.

2

Сильбо (ит.) — язык свиста

3

Delirium tremens (лат.) — белая горячка.

Content

Виталий Забирко
Антропогенный фактор

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Примечания