Том Холт

«Солнце взойдёт»

Посвящается МОЕЙ МАТЕРИ, чьей неустанной поддержке и самоотверженной заботе о продвижении моей писательской карьеры (в ущерб собственному недюжинному таланту писателя детективного жанра) я обязан тем, что являюсь сейчас сыном и наследником автора бестселлеров, а не еще одним нищим автором.

ОДИН

Солнце взошло.

Оно было грязным. Оно опаздывало. Оно было в тридцати биллионах миль от того места, где должно было находиться в этот момент. Его поверхность была покрыта тонкой бензиновой пленкой — текли прокладки. Но оно было на небе и работало, что само по себе было в какой-то мере чудом, учитывая все обстоятельства.

— Давай, сынок, — сказал Старший Техник, вытирая лоб тыльной стороной ладони. — Только не урони его, слышишь?

Младший Техник обиженно нахмурился.

— Вы постоянно это говорите, — ответил он. — Разве я когда-нибудь…

— Ну, кто знает, кто знает.

Пожилой мастер взглянул вниз на огромный пылающий Диск, и помимо воли на лице его появилась широкая улыбка.

Да, конечно, он не мог не слышать отчетливого скрежещущего звука и не чувствовать запаха горящей смазки, однако это все же было впечатляющее зрелище. В старые времена умели делать долговечные вещи. Правда, тогда и финансирование было не то, что нынче.

— Ну вот, — произнес молодой помощник. — Гироскоп опять барахлит.

— Гироскоп, — презрительно отвечал его собеседник. — Все эти современные финтифлюшки! Придется тебе вести его вручную, только и всего.

— О, только не это! — простонал Младший Техник. — Так не пойдет. Если я полечу на мануалке, я опять пропущу обед!

— Ну ты даешь, — Старший Техник перебрал в уме несколько наблюдений относительно младшего поколения, с особенным акцентом на тех его представителях, которые ходили с серьгами в ушах. — Когда мне было столько лет, сколько тебе…

— Хорошо, хорошо, вы уже говорили мне это.

— Я бы отдал все что угодно, ей-богу, лишь бы мне позволили вести его в одиночку. — Он помолчал, вспоминая. — Мы гордились своей работой в те дни, — добавил он.

— Ладно. Хорошо.

Младший Техник тоже был в чем-то прав. Сейчас многое изменилось, — не мог не признаться себе Старший Техник, укладывая свою сумку и надевая велосипедные очки. Начнем с того, что тогда повсюду не царил такой бардак. Большая Медведица в те времена не крепилась к небесной тверди на трехстах тысячах миль изоленты и гнутом гвозде.

— Ты должен еще считать себя счастливчиком, — сказал он без особой убежденности, — что у тебя вообще есть работа.

Его младший коллега даже не потрудился ответить; склонившись на рукоятку автоматического тормоза с наушниками плеера в ушах, он отсутствующим взором глядел куда-то в направлении Бетельгейзе. Что-то подсказывало Старшему Технику, что если человечество доживет до заката, отделавшись лишь несколькими часами необъяснимой темноты, можно будет считать, что ему повезло.

«С другой стороны, — говорил он себе, взбираясь на свой древний велосипед и начиная размеренно крутить педали вдоль по сверкающему звездному тракту, — если ты хочешь гордиться своей работой, твоя работа должна быть чем-то, чем можно гордиться. А если все дело, можно сказать, заброшено на произвол судьбы, чего еще можно ожидать? Неудивительно, что парень чувствует разочарование. Какой смысл заботиться о том, на что всем остальным наплевать?»

Дорога домой вела его мимо лунного ангара, и, следуя цепочке своих мыслей, он притормозил рядом, наклонился к рулю и заглянул внутрь через огромные ворота. Луну на день оттащили лебедками в сухой док. У него всегда перехватывало дыхание, когда он глядел на нее на расстоянии. Но вблизи зрелище было не из приятных.

— Ничего себе, — пробормотал старый мастер сквозь зубы.

Признаться, прошло уже некоторое время — может быть, несколько столетий — с тех пор, как он последний раз улучил минутку, чтобы остановиться и посмотреть на нее вблизи, но нельзя было отрицать тот факт, что старушка находится в довольно плачевном состоянии.

— Что они с ней делали? — вслух вопросил он.

Один из ремонтников, устрашающего вида парень с гребнем на голове и кольцом в одной ноздре, обернулся и пристально поглядел на него. Старик, по-видимому, его не заметил.

— Тебе чего, дед? — окликнул парень.

— Надеюсь, ты не собираешься работать с ней наждаком? — в ужасе проговорил старый мастер.

— А тебе чего?

«Неудивительно, — раздумывал старик. — Неудивительно, что старая колымага вся покрыта ямами и кратерами по всей своей когда-то гладкой поверхности». Он вздохнул; он знал, что не было смысла произносить слова, рвавшиеся наружу сквозь дыру в его зубах, но все же он произнес их.

— Нельзя использовать наждак на наружной оболочке, — сказал он. — Это первое, что ты должен был уяснить, ты же протираешь на ней ямы.

— И что?

Действительно — и что? Всем наплевать, это очевидно; и, вновь налегая на педали, старый мастер не мог в своем сердце винить их за это. Какой смысл пытаться поддерживать ее в рабочем состоянии, когда она все равно на ладан дышит? Поговаривали, что ее в любом случае скоро отправят на свалку и выпишут взамен новую. Впрочем, об этом поговаривали уже давно.

Как обычно, он остановился в Общественном Клубе, чтобы выпить чаю и съесть бутерброд с ветчиной, прежде чем отправиться домой. Он припарковал свой велосипед, привязав его цепью к фонарному столбу, и вошел в комнату, которая выглядела скорее как заброшенная восточногерманская железнодорожная станция. Еще одно свидетельство, — не мог он не отметить, — того, что все предприятие катится под гору.

— Что случилось с игральным автоматом, Нев? — спросил он.

— Что-то заело, — отвечал бармен, моя стаканы. — Попозже обещали кого-нибудь прислать.

— Ну-ну.

— По крайней мере, — добавил бармен, — так мне сказали.

— Ну-ну.

Бармен издал нечленораздельный звук и сунул бутерброд с ветчиной в микроволновку. Еще одно чертово нововведение.

— Будешь завтра состязаться в дартс, Нев?

Бармен вздохнул.

— Соревнования отменили, Джордж, старина, — сказал он. — В связи с недостатком интереса со стороны общественности. Ты разве не слышал?

* * *

Джейн оторвалась от своих занятий и подняла голову, чтобы посмотреть в окно на солнце.

Вот что выходит, — подумала она, — когда хорошей вещи слишком много. Это все, конечно, замечательно — с умилением вспоминать длинные жаркие летние дни твоего детства, но когда целыми днями сидишь в офисе со стеклянной крышей, окнами, которые не открываются, и отопительной системой, по какой-то мистической причине не выключающейся даже летом, начинаешь с тоской вспоминать старый добрый проливной дождь.

— Я помню дождь, — сказала она вслух. — Проклятье, так и состариться недолго.

Прошло три недели плюс-минус день, а читатели газет уже мрачно толкуют о нехватке напора в стояках и запретах на полив клумб. Что не так с этой страной, если за три недели солнечной погоды все резервуары умудрились превратиться в пыльные чаши?

Она отвернулась от окна и попыталась сосредоточиться на экране компьютера, стоявшего перед ней. Экран ответил ей пустым взглядом наркомана, нанюхавшегося клея. Она сняла телефонную трубку.

— Триш, — сказала она, — у меня что-то с компьютером.

— Компьютерщики все в Рединге, — отвечал Триш. — Вернутся после обеда.

— Великолепно, — сказала Джейн. — Можешь им передать, что я лучше попробую обойтись с помощью карточного каталога и палочки с зарубками.

«Ничего, у меня еще куча дел, которыми я могу заняться, пока они не вернутся, — утешала себя Джейн. — Смотреть в окошко, например».

Но вместо этого она полезла в свою сумочку, нашла в ней телефонную книжку и набрала номер.

— Бюро подбора персонала «Аполлон», — произнес на другом конце линии голос, похожий на леди Далек. — Могу я вам чем-нибудь помочь?

— Да, — звонко сказала Джейн. — Я ищу новую работу.

* * *

— Мы можем дать объявление, — сказал Директор Штата.

Остальные члены комитета посмотрели на него.

— Что ж, — сказал наконец Персонал, — это, конечно, мысль. И где вы предлагаете его разместить?

— Хм-м.

— Это не так-то просто, не так ли? — продолжал Персонал с видом человека, готового вколотить в землю предложение собеседника. — То есть вряд ли такое объявление можно послать в «Биржу и Рынок», правда?

— Давайте хоть раз попробуем посмотреть позитивно, — раздраженно отвечал Штат. — Вот в чем наша беда; все мы очень проницательны, когда речь заходит об отрицательных сторонах, а когда…

— Ну да, — прервал его Филиалы. — А вы делаете всю работу. Но знаете, мне кажется, что точка зрения Персонала тоже имеет право на существование.

«Точка зрения всех детей Господних имеет право на существование, — сказал сам себе Штат, — только вот некоторые из них чертовски дурацкие». Он нарисовал в записной книжке космический корабль и попытался успокоиться.

— Я все же думаю, — произнес он, сведя вместе кончики пальцев, чтобы удержаться от желания сжать кулаки, — что мы должны дать объявление. А что, почему бы и нет? В частном секторе так постоянно делают. Они не делают из недостатка кадров такой секрет, словно в этом есть что-то постыдное. Они просто берут и объявляют об этом, чтобы люди к ним обращались.

— Что ж, верно, — проговорил Персонал с энтузиазмом трупа. — Так где же мы будем искать?

Наступило молчание.

— Ну хорошо, — произнес Штат, — что предлагаете вы? Нам нужен кто-нибудь, и как можно быстрее. Вы ответственный за подбор персонала. Выскажите ваше авторитетное мнение.

— Я считаю, что этот вопрос нуждается в обдумывании.

Снова молчание, во время которого Штат заметил, что пылающие троны, на которых они восседали и которые служили знаком их высокого административного статуса, более не пылали. Они только светились помигивая и тихо гудели.

— Ну что, вы придумали? — спросил он.

— Нет, еще нет.

— Хорошо, — произнес Штат. — Думайте сколько вам надо. — Он скрестил ноги и нарочито терпеливо принялся ждать.

— А почему бы нам не прибегнуть к обычной процедуре? — раздался голос с другого конца стола.

— Потому что… — начал было Штат, но прервал себя. Временами, когда его паранойя уступала первенство и смешивалась с его angst,[1] он всерьез верил, что Финансы и Общие Направления был неким управленческим зерном, специально высеянным в этот комитет с целью обеспечить его полнейшее бездействие. Поскольку это с большой долей вероятности так и было, он неизменно выбрасывал эту мысль из головы; люди не единственные, кто не выносит слишком реальной реальности. — Потому что, — продолжал он, — обычные каналы на три фута заросли мхом, а мы все же должны что-то предпринять.

— Ну, с этим-то все согласны, — сказал Филиалы. — Здесь спорить не о чем, что-то мы должны предпринять. Но, с другой стороны, не стоит бросаться очертя голову неизвестно куда, не проработав сперва вопрос как следует. Я хочу сказать… — он сделал легкое, но выразительное движение и умолк, вновь принявшись изображать собой дверной косяк. Штат взял себя в руки, что-то при этом в себе повредив, и попытался говорить примирительным тоном.

— Ну хорошо, — произнес он, — как насчет агентства? Я слышал, что они там неплохо справляются с подобного рода вещами. Ну, вы знаете: охотники за головами.

— Какое агентство вы имеете в виду? — спросил Персонал.

— Послушайте, — сказал Штат, — у нас здесь совещание, верно? Предполагается, что мы должны быть мыслящей машиной, из которой идеи вылетают как из пулемета. У кого-нибудь здесь есть хоть какие-нибудь идеи?

Последовало легкое замешательство; затем Персонал, в совершенстве выдержав паузу, улыбнулся и кашлянул.

— У меня есть идея, — заявил он. — У меня есть идея, что этот вопрос требует тщательного обдумывания.

— Согласен, — произнес Филиалы. — Мне кажется, это надо рассмотреть со всех сторон.

— Я все же считаю, — сказал Финансы и Общие Направления, — что мы должны следовать установленной процедуре.

Штат прикрыл глаза.

— Боже милосердный, Норман, — сказал он, обращаясь к потолку, — что за гениальная мысль! Хорошо, давайте все займемся этим, ладно? От всего сердца могу сказать, что сегодня мы значительно продвинулись вперед. Что ж, через неделю, в это же время?

Вместо того чтобы вернуться в главное здание, Штат свернул по коридору налево, быстрым шагом миновал почтовое отделение, свернул направо у архива и нажал кнопку лифта. Через две минуты он выругался в пустую шахту и полез вверх через семнадцать пролетов, отделявших его от офиса А.Д.

— Я покажу вам, ублюдки, — бормотал он, задыхаясь. — Хоть один раз, но я вам покажу…

Чем выше он взбирался, тем грязнее становилась лестница. Было что-то такое в окружающей обстановке, что-то неосязаемое, но отчетливо дававшее понять, что этим путем уже давно никто не ходил, и что, возможно, для этого имелись весьма веские основания. «Может быть, — сказал себе Штат, — дело в том, что половина ступеней насквозь прогнившие».

В конце концов, отдуваясь и потея, он вскарабкался на верхний этаж здания. Здесь было темно (лампочка перегорела) и холодно, и как-то необъяснимо не по себе. Прошли годы с тех пор, как он в последний раз забирался так высоко. Можно было поручиться, что, кроме него, здесь нет ни единой живой души.

Перед ним была стеклянная дверь, покрытая таким слоем грязи, что ему пришлось протереть ее рукавом, чтобы прочесть надпись.

Однако за дверью горел свет, предполагавший наличие разумной жизни. Что, по мнению Штата, представляло собой приятное разнообразие. Прищурившись, он вгляделся в буквы на двери.

Д. Гангер

гласила надпись, и ниже, более мелким шрифтом:

Адвокат Дьявола

— Ну вот, — сказал сам себе Штат, подавляя нервную дрожь, — наконец-то я добрался.

Он смело постучал в дверь и повернул ручку.

* * *

— Попробуй вставить кусочек фольги на клею, — предложил Техник-Консультант.

Телефонная трубка затрещала.

— А это сработает? — донесся голос на другом конце провода.

— Почем я знаю, — Техник-Консультант откинулся на спинку стула и положил в рот мятную подушечку жевательной резинки. — Может, и сработает.

— Слушайте, — прохрипела трубка, — у меня тут здоровенный гелиевый диск застрял над Восточной Африкой. Внизу все уже начинает гореть. Посоветуйте вы хоть что-нибудь!

— Я не виноват, — автоматически откликнулся Техник-Консультант. — Я говорил им в Депо, что нужен новый запасной комплект, но разве они будут слушать? Куда там! — Он раздавил мятную подушечку зубами прямо в трубку, послав по проводу такой звук, словно рушился мир. — Слушай-ка, — произнес он, после того как очистил нёбо от мятной шрапнели, — я знаю, что я сделаю. Я вышлю к тебе ремонтников с фургоном. Они без проблем вытащат тебя обратно на дорогу.

Треск в трубке напомнил ему, что ремонтная служба была упразднена два года назад как часть устаревшей программы, а весь ее штат переброшен в Океаны.

— А как насчет аварийной техпомощи? — предложил он.

— Отличная идея, — отозвался Техник-Консультант, листая расписание нарядов. — Проблема только в том, что сейчас они в Депо, чинят игральный автомат в Общественном Клубе. Чтобы вызвать аварийщиков, тебе нужно было выслать желтый бланк за сорок восемь часов.

— Тогда что же вы предлагаете?

— Попробуй вылезти наружу и подтолкнуть.

Трубка немного похрипела, обдумывая это предложение, затем высказала Технику-Консультанту несколько пожеланий интимного свойства и разъединилась.

Рыбы в озере Виктория внезапно обнаружили, что потолок нависает над ними гораздо ниже обычного.

* * *

— Войдите.

К вящему удивлению Штата, дверь подалась без труда. Он моргнул.

Внутри все было не совсем так, как он ожидал. Во-первых, тут было чисто. Фактически здесь было чище, чем где-либо в остальной части здания. Помещение было заново обставлено. В одном углу находился факс последней модели, который тихо помигивал, выдавливая из себя свой завтрак, в другом стоял компьютер, о каком мог бы мечтать Джордж Лукас, если бы был одержим демонами. Здесь находилось также, как заметил Штат, упитанное растение в горшке. Натуральное, не пластмасса.

— Дело в том, что у нас отдельное финансирование, — произнес голос позади него. — Выгоды децентрализации и все такое. Вы ведь Директор Штата, не так ли?

Личность, стоявшая у него за спиной, обескураживала не меньше, чем окружающая обстановка. А.Д. был молод, он, казалось, вибрировал от избытка энергии. Что поражало еще больше, похоже было на то, что он был способен наслаждаться жизнью.

— Вы… — Штат замялся. Личность ухмыльнулась.

— Меня зовут Гангер.[2] Мы, в общем-то, не встречались, но такая уж у меня работа — знать обо всем.

В качестве дезориентирующего замечания, — сказала душа Штата, обращаясь к любому участку мозга, который почему-либо хотел слушать, — это должно стоять в ряду с фразами вроде «Вы уверены, что чувствуете себя хорошо?» или «Простите, но в этом банане спрятана бомба». Возможно, выводить оппонента из равновесия — тоже часть его работы. Штат заставил себя расслабиться.

— Простите, что врываюсь к вам так неожиданно, — произнес он, — но не найдется ли у вас для меня пары минут?

— Разумеется, — кивнул Гангер. — Кэрол, я буду в заднем офисе. Если кто-нибудь позвонит, запиши сообщение.

Голова Штата повернулась, как крылья ветряной мельницы под порывом ветра, и он углядел белокурую головку между двумя наушниками. Напускное безразличие, конечно, хорошая вещь, но всему есть пределы.

— Не хотите ли вы сказать, — прошептал он, — что у вас есть секретарша?

— Даже две, — отозвался Гангер, и Штат отказался от дальнейшей борьбы. Такие люди наклеивают стикеры с надписью «Моя вторая машина — Порше» на заднее стекло своей «Мацерати». — Пройдемте со мной. Кофе?

Штат издал тихий звук, не разжимая губ.

— Полагаю, ваша секретарша приготовит его для нас?

Гангер приподнял бровь.

— Ну да, — сказал он.

— Одна из двух ваших секретарш?

— Вот именно. Если вы не возражаете, конечно.

— Нет, все в порядке, — проговорил Штат. — Думаю, я пришел как раз туда, куда надо.

Штату показалось, что они шли до заднего офиса очень долго, но потом он понял, что дело было в том усилии, которое ему приходилось прикладывать, чтобы пробраться через ковер. В этом ворсе мог свободно затеряться город майя, и вы никогда не узнали бы об этом.

— Итак, что мы можем сделать для вас? — спросил Гангер, делая жест в сторону кресла. Штат недоверчиво посмотрел на него. Возможно, это было приглашением сесть, но это казалось маловероятным. Судя по внешнему виду, эта вещь принадлежала к числу тех, за разрешение посмотреть на которые люди платят большие деньги.

— Садитесь, прошу вас, — подтвердил Гангер. — Мы здесь не на торжественной церемонии.

…возможно, и нет, но наверняка, сидя на такой роскоши, чувствуешь себя чертовски неудобно. Штат сел, на мгновение запаниковав, пока вновь не нашел точку опоры, и попытался очистить свой ум.

— Видите ли, — начал он, — вообще-то я…

Слова замерли у него на губах. Гангер проследил за его взглядом и поднял бровь.

— Это фотокопир, — пояснил он. — Ну, знаете, кладете листок бумаги с одного конца и…

— Прошу прощения, — пробормотал Штат. — Как я говорил, у меня возникло небольшое затруднение, и я подумал… знаете ли, свежий взгляд на проблему…

— Знаю, — кивнул Гангер. — Давать объявление или обращаться в агентство? Хороший вопрос.

— Однако послушайте… — Штат попытался выпрямиться, но кресло ему не позволило. Он отчаянно боролся. Самоуважение не было наиболее существенной частью его личности, но будь он проклят, если закончит свою карьеру тем, что завалится на спинку кресла.

— Откуда я все это знаю? — спросил Гангер. — Очень просто. Это моя работа. — Он помолчал, затем мягко улыбнулся. — Попробуйте выпрямить спину, — сказал он. — Это вытолкнет вас с подушки вперед.

Штат последовал его совету; затем он нахмурился.

— Вы…

— Нет, этого я не делаю, — ответил Гангер. — Читать мысли смертных, разумеется, возможно, но не наши. Вы же знаете, эти устройства для создания помех… На самом деле это все лишь интуиция и знание психологии.

— О!

— Ну и микрофоны, разумеется.

— А!

Дверь открылась, и особа женского пола внесла в комнату поднос, на котором стояли две чашки кофе. С блюдечками. Из одного сервиза.

«Ей-богу, я, наверное, умер и попал на небеса», — подумал Штат.

— А вот это вряд ли возможно, учитывая обстоятельства, — Гангер вежливо засмеялся. — Спасибо, я польщен. На самом деле все, что для этого нужно, — это хороший вкус и аккуратное ведение дел.

— И отдельное финансирование.

— Ну, и это тоже помогает, разумеется. — Гангер посмотрел на него поверх чашки. — Я бы поставил на агентство.

— Вы думаете?

— Уверен, — кивнул Гангер. — Это сберегает время — и в конечном счете деньги. Ни того ни другого, если я прав, вы не имеете в достаточном количестве.

Штат безуспешно попытался пристроить блюдечко у себя на колене, но кресло, казалось, дышало под ним.

— Ну хорошо, — произнес он. — И что мне сказать остальным членам комитета?

Гангер, казалось, был удивлен: возможно, совершенно новое для него ощущение…

— Ничуть, — отрывисто сказал он. — Окружающий мир постоянно удивляет меня. Какое кому дело до того, что думает комитет? В любом случае, — добавил он, — если уж вы так беспокоитесь об этом, просто не говорите им ничего.

— Но я же должен поставить их в известность…

— Зачем?

Штат был шокирован; это было все равно как если бы ему посоветовали дышать другим образом. Затем он понял. Другие правила…

— Расскажите-ка поподробнее, — проговорил он.

ДВА

Джейн была не из тех людей, что постоянно испытывают неудовлетворение; по крайней мере, она всегда заставляла себя в это верить. Просто были определенные вещи, с которыми ей было трудно смириться. Эти вещи постоянно меняли свою форму в зависимости от обстоятельств, так же, как облака порой могут быть мохнатыми драконами, а порой обрывками хлопчатобумажной материи низкого качества; иногда это было плачевное положение голодающих, иногда — потрясающе наплевательское отношение к своей работе служащих магазина канцелярских принадлежностей, а иногда — довольно часто, и, кстати сказать, прямо сейчас — это была точность, с какой автобус № 42а следовал своему расписанию. Этот пункт порой доставал ее до самых печенок. Если такая вещь, как человеческий фактор, вообще существует, то это, по всей вероятности, безалаберность.

Погода тоже вполне соответствовала.

«Вот вам британская нация, — сказала она себе, — и ее мистическая связь с водой: мы либо плаваем по ней, либо стоим на земле, а она льется на нас сверху. Чтобы изобрести зонтик, впрочем, нам потребовались китайцы».

Поскольку № 42а, очевидно, попал в засаду, устроенную бандой арабских террористов, был подожжен и брошен где-то выше по маршруту, она решила пройти пешком ту милю, что отделяла ее офис от станции. Хлюпая по раскисшей дороге и стараясь избегать наиболее глубоких луж, она размышляла о том, действительно ли отбросить плавники и вырастить взамен ноги было таким уж эволюционным прорывом, как это принято считать. Она как раз пришла к заключению, что действительно мудрым решением были бы крылья и поплавки, как у гидросамолета, когда с размаху налетела на другого пешехода, чуть не столкнув его в лужу величиной с озеро Ван.

— Ах, простите! — воскликнула она.

Потерпевший, одежда которого была настолько чистой, что он мог бы без опаски проводить в ней операции на открытом сердце, и сухой, как кость фараона, несмотря на отсутствие шляпы и зонтика, улыбнулся ей в ответ.

— Ничего, — ответил он. — Но знаешь, насчет крыльев ты не права.

Челюсть Джейн пошла вниз, как шасси самолета на посадке.

— Ч-что? — пролепетала она.

— Насчет крыльев, — по-прежнему улыбаясь, повторил ее собеседник. — Если бы предки человечества отрастили себе крылья, им бы не пришлось развивать ловкость пальцев и умение пользоваться инструментами. И тогда их мозг не стал бы адаптироваться и никогда не превратился бы в то, во что в конце концов превратился. Результат — ты не была бы человеком, а была бы просто большой розовой птицей, и шимпанзе кормили бы тебя хлебными крошками на Трафальгарской площади. Подумай об этом.

Он кивнул ей, отступил в сторону (прямо в лужу, воды которой разделились по обе стороны от его ноги) и как ни в чем не бывало пошел дальше, оставив Джейн стоять столбом как раз на том месте, которое приняло на себя основной заряд воды из-под колес автобуса № 42а, проехавшего прямиком через лужу несколькими мгновениями позже.

* * *

Штат читал письмо.

Это было не так-то просто, поскольку алфавит и, разумеется, язык, которые в нем использовались, уже несколько веков как вымерли; но это можно было понять. Писавший это письмо скорее всего не испытывал необходимости в бумаге и чернилах очень долгое время.

Дорогой сэр! — в переводе гласило оно.

Должен проинформировать вас, что я увольняюсь. Вы, наверное, не помните меня, хотя я-то однажды видел Вас поверх чьей-то головы на каком-то приеме — Вы пожимали руки направо и налево и что-то там такое открывали. Я поднимал Солнце в течение 777 лет, 7 месяцев и недели, считая этот четверг, но сейчас это уже слишком, и с меня довольно. Это скандал, вот что это такое, и с этим необходимо что-то делать. С почтением, остаюсь Ваш и т. д.

Штат вздохнул и положил письмо на стол текстом вниз.

С этим необходимо что-то делать.

«Совершенно верно, — сказал он себе, — и мы сделаем, как только обретем почву под ногами. И восстановим нормальный график в самом скором времени. И, разумеется, принесем свои извинения за временные неудобства».

— Адское пламя! — сказал он вслух.

— Прошу прощения, но это на другом этаже, — отозвался голос с противоположного конца стола. Он поднял голову и увидел Гангера, А.Д., который сидел в кресле для посетителей; Штат и представить себе не мог, что в нем можно устроиться с таким комфортом.

— Премудрость невелика, — ответил Гангер. — Нужно просто поерзать немного, пока не найдешь ту часть сиденья, где не торчат пружины.

Вот в чем дело, понял Штат: он отвечает прежде, чем ты заговоришь. Это, конечно, чертовски раздражает, но несомненно повышает эффективность работы. Вроде этих факсов и прочей офисной машинерии.

— И? — спросил он.

— Да, — отвечал Гангер, состроив печальную мину, выглядевшую на его лице совершенно неуместной. Оно было скроено исключительно для улыбок. — Вопрос только, как?

— Вот именно.

— Что ж, — сказал Гангер, откидываясь назад и сцепляя руки на затылке, — вот вам и вся проблема. В двух словах.

Штат сдался.

— Ну хорошо, — сказал он. — Не могли бы вы теперь вернуться назад и заполнить пробелы, если вас это не затруднит?

Печальная гримаса растеклась, как плавленый сыр, перейдя в привычную широкую улыбку.

— Вы думали: «Проклятье, вот и еще один незаменимый работник взял и вручил уведомление об увольнении, и какого дьявола нам остается теперь делать?» Я ответил «Да», поскольку, черт меня побери, если я мог придумать что-нибудь еще. Но факт остается фактом, его нужно заменить кем-нибудь, в противном случае это будет большая радость для производителей осветительных приборов, но вряд ли хороший подарок для всех остальных, плюс вам придется платить двух-с-половинный оклад человеку на луне. Вопрос только, как вам удастся заполнить подобную вакансию из того отребья, что у вас имеется в наличии?

— Вот именно.

— Что ж, вот вам и вся проблема, — улыбаясь, сказал Гангер. — В двух словах.

— Это очень впечатляюще — то, как вы это делаете.

— Показуха, — ответил Гангер. — Телепатия — это как телевидение и теле-все-что-угодно. Выглядит неплохо, но в конечном счете едва ли от нее есть какой-либо толк. Но это не совсем телепатия, — поспешно добавил он, — скорее что-то вроде озарения. Иногда в нашей работе это бывает очень полезно.

— Ах да, — произнес Штат, слегка наклоняясь вперед. — Я как раз собирался спросить вас об этом.

Гангер вздернул уголок рта, демонстрируя еще один изотоп своей неувядающей улыбки.

— Вы совершенно правы, — сказал он. — Прямо в точку.

Штат зарычал на него. Он рассмеялся.

— Не беспокойтесь, — проговорил он. — Мы в одной упряжке. А это означает, что я должен играть честно. Что означает, что вы можете мне верить. Согласны?

— Возможно.

Гангер встал и подошел к окну.

— Хороший у вас вид отсюда, — проговорил он.

— Все царства земные, — рассеянно ответил Штат. — Слушайте, что на самом деле представляют собой ваши люди?

— Ничего особенного, — ответил Гангер, не отрываясь от окна. — Мы — скорее «они», чем «вы», но мы на вашей стороне. Этого достаточно?

— Нет.

— Ну хорошо. Мы — департамент, такой же как все остальные департаменты, но мы обладаем значительной автономностью в рамках — весьма жестких рамках — наших инструкций. Глава же нашего департамента получает плевок при каждом крещении.

Штат кивнул.

— И отречение от всех дел его?

— Именно. А также от искушения, хотя ему вряд ли есть чем особенно искушать. По крайней мере, в последние пять лет.

— Пять лет? — Штат поднял бровь. — Почему именно…

— Наш департамент был выставлен на конкурс, — пояснил Гангер. — Видите ли, это был эксперимент, а мы в нем были белыми мышами. Пять лет назад мы были самым безнадежно отсталым департаментом во всей системе…

— Не может быть!

Затылок Гангера кивнул.

— Именно так. У нас было огромное количество рабочих мест, и в то же время безнадежно мало работников. Дела стояли на месте, души залеживались на складах, котлы все еще работали на дорогостоящей и неэкологичной сере, и, что хуже всего, на все это уходила чертова прорва денег. Поверьте, вся наша система была на грани развала. Фактически некоторые полагали, что она уже давно развалилась, просто при всеобщем бардаке этого никто не заметил.

Штат взял карандаш и начал нервно постукивать им по столу.

— Мне никто об этом не говорил, — произнес он.

— Да неужели? — Гангер, немного наклонившись, оперся на подоконник. — Меня это нисколько не удивляет. По правде говоря, этот факт не из тех, о которых нам хотелось бы, чтобы вы знали. Во всяком случае, наверху сочли, что поскольку любые их действия вряд ли смогут еще ухудшить положение, то стоит провести эксперимент и попробовать передать дело в руки сторонних подрядчиков. Моя команда получила контракт, и с тех пор… Что ж, можете судить сами.

Наступила пауза, в течение которой можно было не торопясь досчитать до семи — и до десяти, если слегка поторопиться.

— Так вы не…

— Не профессионалы? — рассмеялся Гангер. — О, что вы, мы все вполне профессионалы. Я не смертный, если это то, о чем вы подумали.

— Но если вы не смертный, значит, вы… — голос Штата постепенно сошел на нет, как перестает капать вода из перекрытого крана. Гангер покачал затылком.

— Совсем не обязательно, — сказал он. — Таково общее заблуждение. Большинство из нас остались от предыдущих систем, хотя…

— Предыдущих систем?

— Религии предков, — объяснил Гангер. — Классическая мифология. Один и Тор. У нас в бухгалтерии работает один парень, раньше он был Озирисом — или Анубисом? Чудной тип, но при его работе это, в общем-то, даже помогает, когда у тебя на плечах шакалья голова. Я-то сам пришел из Философии.

— Из Философии?

— Именно, — подтвердил Гангер с оттенком гордости. — Персонификация абстрактной концепции. Я — дитя немецкого неонигилизма конца XIX века. Можно сказать, один из джентльменов господина Ницше, — он хохотнул над собственной шуткой. — Простите, но я довольно сильно отклонился от темы, не так ли? Я начал все это говорить к тому, что в нашем департаменте в штате действительно есть несколько человек, которые изначально были смертными.

Штат попытался найти подходящее слово или хотя бы звук, но не преуспел. Собственно говоря, единственным раздавшимся в комнате звуком был звук его падающей челюсти.

— Да, я иногда оказываю такое действие, — согласился Гангер. — Вот, не далее чем сегодня я до полусмерти напугал одну девушку на улице. Кстати, попозже мне хотелось бы поговорить с вами о ней.

— Вы используете смертных? На официальных должностях?

— Бывших смертных, — мягко поправил Гангер. — Естественно, с некоторыми ограничениями. Но в рамках этих ограничений…

— Не может быть, — проговорил Штат, с трудом контролируя свой гнев. — Это неслыханно. Это противозаконно. Это… Это…

— Порочно? — засмеялся Гангер. — Но ведь так и должно быть, разве нет?

— Не будете ли вы столь любезны перестать читать мои мысли! — заорал Штат. — Мало мне того, что мне приходится жить с ними, не хватало еще, чтобы всякие посторонние совали в них свои грязные волосатые морды! — Он перевел дыхание и взял себя в руки. — Простите, — сказал он. — Но прошу вас, хотя бы на некоторое время, не могли бы вы?..

Пауза.

— Не мог бы я что? — спросил Гангер.

— Благодарю вас, — сказал Штат. — Не могли бы вы просто немного подождать, пока я выскажу то, что думаю, вместо того чтобы сразу смотреть самому? Прежде всего это дурной тон. Все равно что заглядывать в конец книги, не прочтя предыдущих глав. Кроме того, это ставит меня в невыгодное положение.

— Не такое уж и невыгодное, — ответил Гангер. — Я ведь могу прочесть только то, что там уже есть, не так ли? И в любом случае это ведь не телепатия, это…

— Озарение, я помню, вы говорили.

— Вот-вот, вы хорошо запомнили.

— Ох, да перестаньте вы! — Штат снова взял карандаш и принялся грызть кончик. — Эти смертные, — осторожно начал он.

— Бывшие смертные.

— Ну хорошо, бывшие смертные. — Штат почувствовал, как его зубы сомкнулись на графитовом стержне. — Полагаю, все они… несут исполнительные функции? Ну там, лесорубы, водоносы и тому подобное?

Гангер покачал головой.

— Напротив, — сказал он. — В основном это высший исполнительный и низший административный уровень. На высших управленческих должностях нет ни одного, но это лишь потому, что они работают относительно недавно, а такие вещи занимают много времени. Приходится, знаете, долго ждать, прежде чем освободится выморочное место.

Почему-то при этом выражении в данном контексте по спине Штата пробежал холодок.

— Но это же… — он поспешил смягчить свою мысль, просто на всякий случай, если кто-нибудь подглядывал. — Это все же как-то не принято, знаете ли. Все-таки смертные…

— Вы хотите сказать, что подобного рода попытки никогда не предпринимались у вас, — Гангер отвернулся от окна, и Штат заметил, за краткую долю секунды, прежде чем успел наложить вето на эту часть своего мозга, что он выглядел несколько изменившимся. — Я понимаю, это трудно принять. Но мы так делаем, и похоже, что это срабатывает. Вот в чем прелесть самому управлять своим кораблем. Если мы и делаем что-то предосудительное, кому какое дело? Мы есть мы, и мы катимся к дьяволу собственным путем. Фигурально выражаясь, — осмотрительно добавил он. — Ну а уж если это работает…

ТРИ

Промежуток, лежащий между первым движением в душе преступного замысла и непосредственным его осуществлением, носит оттенок фантасмагории или кошмарного сна. Дух и смертный его инструмент спорят тогда, и природа человеческая в смятении протестует.

— О черт, почему бы и нет? — внезапно вслух проговорила Джейн и пошла через дорогу к магазину.

— Два кремовых пирожных, будьте добры, — сказала она продавщице. — Нет, пусть будет три. И со сливочным кремом, не с белковым.

Глаза, подобные сверлам из молибденовой стали, буравили ее душу, пока она рылась в кошельке в поисках фунтовой монеты, неубедительно пытаясь выглядеть как человек, покупающий сласти для троих, а не для самого себя.

— Ваш пенни сдачи, — сказала продавщица. — Спасибо за покупку.

Что ж, — думала Джейн, идя вдоль по улице, — а ведь сначала это казалось неплохой мыслью. «Съешь пирожное, девочка, — сказал Отец Лжи, — и ты сама себя не узнаешь после этого». Тогда как на самом деле, подсказывала здравая часть ее разума, единственной ощутимой переменой будут округлившиеся ягодицы. Девушки, съедающие по три кремовых пирожных за раз, только самих себя должны винить, если в конце концов начнут выглядеть как аэростат.

— Ничего, — твердо произнесла Джейн. Человек в коричневом пальто взглянул на нее и слегка ускорил шаг. «Ничего, — повторила она sotto voce,[3] — по крайней мере, они не шоколадные. Если ты начинаешь в середине дня поглощать шоколад, это значит, что пора сложить оружие и готовиться к смерти».

Она отыскала в парке скамейку, села и взглянула на бумажный пакет у себя на коленях. Крем местами пропитал бумагу, сделав ее прозрачной, и она слегка содрогнулась. Если бы в это время мимо проходил нищий, весьма вероятно, что он оказался бы жертвой внезапного приступа ее щедрости; но вокруг не было никого, не считая парочки подростков, нюхающих клей под платаном на той стороне Китайского пруда, и удаляющейся спины бодрого старичка, бегущего трусцой. Ей придется съесть их самой.

Первое прошло без особого труда, хотя она мучительно осознавала, что крем выдавился наружу и распространился по всему ее лицу как монгольская орда. Второе прошло без особого труда до половины; но она ненавидела выбрасывать что-либо, а разгуливать с бумажным пакетом, в котором лежат полтора кремовых пирожных, было бы уж совсем глупо. Поэтому она прикончила его и, пустив свой язык отчищать сладкую слякоть с верхней губы, решительно закрыла сумочку. Ее слегка подташнивало.

— А знаешь, это ведь симптом, — произнес голос позади нее.

Она подскочила. Мало того что с ней в парке заговорил незнакомец — это был тот самый незнакомец, что вчера напугал ее до потери сознания, сперва прочитав ее мысли, а затем пройдя сквозь огромную лужу не замочив ног! Этот факт лишь добавил несколько дюймов к расстоянию между ней и скамейкой.

— Еда, — продолжал незнакомец улыбаясь. — Атавизм, мощный и незамысловатый. Охотник-собиратель внутри нас полагает, что, если у тебя есть еда, остальное уже не имеет значения, и поэтому при первых признаках любых неурядиц мы хватаемся за еду. На самом деле это, разумеется, связано со стрессом; и те вещи, которые мы едим, лишь обостряют его. Довольно непродуктивно для чисто инстинктивной реакции, ты не считаешь?

— Уйдите, — проговорила Джейн.

— У тебя крем на носу.

— Я позову полицейского!

Незнакомец улыбнулся.

— Откуда ты знаешь, — сказал он, — может быть, я и есть полицейский?

— Тогда я позову другого полицейского. Сгинь, пропади!

Незнакомец закинул ногу на ногу и обхватил руками колени.

— Еще один кусочек атавизма, — произнес он, — хотя в какой-то степени более осмысленный. Какая это все-таки каша — человеческий ум!

Он исчез.

В последовавшем облаке ментальных статических разрядов Джейн внезапно осознала, что каким-то образом ухитрилась сесть на третье пирожное. Странно все-таки, как иногда замечаешь подобные вещи.

— Куда вы подевались? — произнесла она.

— Никуда не подевался, — ответил голос. — А ты знаешь, что сидишь на…

— Да.

— Ну вот, — сказал голос. — Телепатия. Теперь, пожалуй, можно и двинуться отсюда, как ты думаешь?

Джейн встала, собравшись уходить, повернулась и предприняла безуспешную попытку отчистить прилипшее пирожное.

— И не смейте, — предостерегающе сказала она.

— Я и не собирался, — был ответ. — Будучи духом, я не подвержен слабостям смертных; а даже если бы и был подвержен, не уверен, что удаление расплющенных кремовых пирожных с задних частей человеческого тела было бы моим излюбленным занятием. Если ты снова сядешь на скамейку, никто не увидит, что у тебя пирожное пристало к…

Джейн села. Ей не очень нравилось все это, но что бы она ни чувствовала, это не было страхом.

— Ну и что? — спросила она.

Ее окружал воздух, чистый и вопиюще прозрачный. Она уже начала думать, что, может быть…

— Прости, — произнес голос. — Задумался. Я все еще здесь.

Джейн уставилась прямо перед собой.

— Вы призрак?

— Нет, — ответил воздух. — Слово «призрак» означает кого-то, кто мертв. Поскольку я никогда не был жив, я не могу быть мертвым. Следующий вопрос.

Джейн повернула голову и медленно осмотрелась вокруг. Рядом с ней на расстоянии десяти ярдов не было ни одного дерева или куста, так что это не мог быть какой-нибудь идиот, упражняющийся в чревовещании. Голос звучал довольно тихо, но определенно откуда-то снаружи.

Она не знала, на что похожи голоса, звучащие внутри твоей головы, но эта передача несомненно велась со внешней станции. Она повернула голову обратно и снова уставилась перед собой.

— Ну и что? — повторила она.

— Если ты так и будешь сидеть на этом пирожном, — произнес голос, — ты окончательно испортишь юбку. Свежий сливочный крем и габардин плохо сочетаются друг с другом; по крайней мере, мне так говорили.

— Если вы уйдете, — сказала она, — я почищу юбку. Пока вы остаетесь здесь, видимый или нет, я не намерена потакать вашему извращенному чувству юмора.

Последовало долгое молчание; затем голос заговорил вновь. На этот раз, однако, он звучал определенно внутри.

— Теперь довольна? — спросил он.

— Конечно, нет, — ответила Джейн. — Убирайтесь!

— Я уже это сделал, — ответил голос. — Я вернулся в свой офис, сижу здесь и пью чай. Какого черта тебе еще нужно?

— Не смейте распивать чаи в моей голове, — возмутилась Джейн. — Я не позволю вам, слышите?

— И что ты сделаешь, высморкаешься?

Джейн яростно завертелась на своем сиденье, пытаясь отскрести пирожное. Она почувствовала раскаты хохота в своей голове.

— Прекратите, — потребовала она. — От вас у меня голова разболится. — Стенки ее черепа перестали вибрировать. Насколько она могла судить, пирожное оставалось на прежнем месте.

— Кто вы? — спросила она.

В ее голове загудело, и дошедшее до нее послание было лишено слов — лишь туманные расплывчатые образы, отталкивающие и привлекательные одновременно. То, что еще осталось от ее защитных механизмов, подсказывало, что ей лучше не понимать этого.

— Ну хорошо, — произнес голос, снова слышимый в ее голове. — Вот тебе три подсказки. Помяни меня — и я появлюсь; я не настолько непривлекателен, как полагают некоторые художники, и подобно твоему пирожному, я обычно предпочитаю держаться пониже. Точнее, — поправился он, — это поможет тебе идентифицировать главу нашего департамента. На самом-то деле мы скорее представляем собой команду. Однако, культ личности…

— Понимаю, — натянуто отозвалась Джейн. — Боюсь, я вынуждена настаивать, чтобы вы оставили меня в покое.

— Ты не можешь настаивать на чем-либо, если у тебя нет какого-нибудь «иначе», — ответил голос. — Что ты мне сделаешь, если я не послушаюсь?

— Я сотворю крестное знамение, — проговорила Джейн, чувствуя себя неловко.

Голос улыбнулся; этот голос мог улыбаться. Любой радиопродюсер стоял бы на руках от радости, услышав такой голос.

— Пожалуйста, если хочешь, — ответил он. — Это не принесет тебе ни малейшей пользы, а я буду оскорблен до глубины души. У нас тоже есть чувства, знаешь ли. Всем этим религиозным предрассудкам давно пора бы отойти в область истории, им не место в действительно просвещенном обществе. Но мы привычны к такому обращению. Мы делаем скидки.

— Могу я избавиться от вас?

— Вряд ли, — ответил голос. — Полагаю, ты можешь достать какую-нибудь из этих переносных стереоштуковин с наушниками и попробовать выпихнуть меня вон, но не уверен, что это доставит тебе больше удовольствия. Не то чтобы я был тщеславен, но — неужели ты бы предпочла, чтобы вместо меня в твоей голове громыхал «Деф Леппард»?

Джейн поразмыслила над этим.

— И долго вы собираетесь там оставаться? — спросила она. — Потому что если да, то, возможно, оно будет стоить того. К тому же кроме хэви метал есть и другие вещи, которые можно слушать громко. Я как-то ехала в поезде с человеком, который слушал в плеере «Gotterdammerung».[4] Его было слышно даже из вагона-ресторана.

— Угрозы, — холодно произнес голос, — это последнее средство, к которому прибегает тот, кто не умеет договориться. Кстати, ты имела в виду исполнение Солти или Караяна? Потому что я предпочитаю первое, оно более гармонично.

— Ну почему я не могу от вас избавиться? — воскликнула Джейн. — Из-за вас я опоздаю на работу.

— Ты сама впустила меня. Ты послушалась голоса искушения.

— Когда это?

— Ты сидишь на доказательстве, — самодовольно ответил голос. — Давай, сказал я тебе, расслабься, пошли все к чертям! Я, правда, не имел в виду конкретно этот способ, но в любом случае мое послание до тебя дошло.

— Здесь что-то есть, — раздумчиво сказала Джейн. — Обычно кремовые пирожные мне даже не нравятся. Но как бы то ни было — что вам здесь надо? Вы хотите, чтобы я продала вам свою душу, или что-нибудь вроде того?

Голос рассмеялся, отчего слегка заколыхались прядки ее волос.

— Моя дорогая девочка, — произнес он, искренне забавляясь, — чего ради мог бы я хотеть этого? Души я могу достать в любое время, мне незачем покупать их. Почему-то, — продолжал он, — люди вбили себе в голову эту странную идею, будто все, что нас интересует, это души. Что до меня, то для меня нет большой разницы — душой больше, душой меньше…

— Тогда чего же вы хотите?

— Я хочу, — ответил голос, — предложить тебе работу.

Джейн задохнулась от изумления. К несчастью, при этом ей в нос попали остатки крема, отчего она чуть действительно не задохнулась, и, помедлив одну десятую секунды, она оглушительно чихнула.

Когда она отошла от потрясения, голоса уже не было.

* * *

Штат посмотрел на часы.

— Ну и? — произнес он.

Раздался хлюпающий звук, и Гангер материализовался на другом конце стола. Штата позабавило и даже порадовало, что по крайней мере на этот раз Гангер не выглядел как ходячая реклама модного дизайнера по костюмам. Он был мокрым и слегка трясся, а его волосы, обычно зачесанные кверху, сейчас прилипли ко лбу.

— Простите, что опоздал, — сказал он. — Меня вычихнули.

— Ничего, ничего, — радушно отозвался Штат. — Как ваши успехи?

— Я бы сказал, что она думает над этим, — ответил Гангер, обтираясь носовым платком. — Ей ничего не остается — или к нам, или наниматься в какую-нибудь из этих контор, где никому нет до тебя дела, даже если ты считаешь себя деревом, до тех пор, пока ты не начнешь рассыпать листья по всему офису.

Штат постучал кончиком карандаша по зубам.

— Но она не сообщила вам окончательного решения?

— Боже, нет, конечно, — ответил Гангер. — Я и не ожидал, что она сразу ответит. Фактически, — признался он, — я только успел познакомить ее с предметом, когда мне пришлось удалиться. Это обычная проблема, которая возникает у меня с женщинами, — добавил он. — Я так напорист, что сразу шибаю им в нос.

«Ага, — подумал Штат, — вот почему женщины питают такое пристрастие к шампанскому и всяким газированным напиткам. Это служит им безвредным заменителем общения с моим новым знакомым».

— Но вы рассказали ей о работе? — спросил он. — Надеюсь…

— Ну, я упомянул о ней, — Гангер пожал плечами. — С такими вещами нельзя торопиться. Это один из уроков, который мы усвоили в ходе нашей собственной программы вербовки смертных. Те, кто сами хватаются за работу, как правило, оказывается непригодными.

Штат кивнул.

— И что вы намереваетесь делать дальше? — спросил он.

— Дальше, — ответил Гангер, доставая из нагрудного кармана расческу. — На следующем этапе нам следует напугать девчушку так, чтобы она штаны потеряла. Эту часть можете оставить мне, если хотите.

Штат поджал губы.

— Вы считаете, что это — как бы сказать? — абсолютно необходимо? — спросил он. — Я знаю, что вашим ребятам позволяются некоторые вольности в работе, но нам здесь приходится очень тщательно следить за собой.

Гангер энергично кивнул.

— Более чем необходимо, — подтвердил он. — Это следует сделать, чтобы обеспечить нашему кандидату достаточную степень легкой паранойи. По правде сказать, в здравом уме на такую работу никто не согласится.

— Ну хорошо, — Штат выдвинул верхний левый ящик стола и нашарил в нем пакетик жевательной резинки. — Держите меня в курсе того, как вы продвигаетесь.

— Конечно.

Стул опустел. Штат, возможно, с полминуты сидел, глядя на него. Затем, одним быстрым плавным движением, он сунул руку в открытый ящик стола, выхватил ингалятор и с шумом потянул носом. Раздался какой-то странный хлопок, и перед ним возник Гангер, лежа на полу лицом вниз. Штат положил ингалятор обратно в ящик и закрыл его.

— Поделом вам, — произнес он. — Мне казалось, я достаточно ясно выразил свое отношение к этим вашим ментально-хакерским штучкам, да вы, видно, не очень внимательно слушали. В одно ухо влетело, а в другое вылетело, как говорится.

Гангер жалко улыбнулся и потер коленку.

— Сила привычки, — проговорил он. — Больше не повторится. — Он поднялся на ноги, почистился и направился к двери.

— Да, кстати, — сказал он, поворачивая ручку и наполовину вдвигаясь в образовавшуюся щель. — Пока я был там, я не мог не обратить внимание. Вот эта мысль насчет голубых колготок и белого медведя — очень оригинально!

Он закрыл дверь как раз перед тем, как в нее ударился степлер.

* * *

В Голубых Горах, высоко над окружающей равниной, молодой лесоруб, сделав передышку в работе, стоял, опираясь на топор. Солнце, пыхтевшее вверху на двух цилиндрах и с парой тренировочных штанов, заменявших приводной ремень вентилятора, играло на его кудрявых волосах и отражалось в бесстрашных голубых глазах. Где-то вдали пела птица.

— Приветствую тебя, кузен Бьорн, — произнес голос позади него. — Еще один воистину чудесный денек, не правда ли? Восхитительно мягкий, не слишком жаркий для работы, но и не настолько прохладный, чтобы нельзя было минутку просто постоять и послушать голос горного потока, со смехом несущегося вниз с горы к нашей мирной деревеньке.

— Заткни пасть, Олаф, — ответил Бьорн.

Олаф пожал плечами.

— Печально видеть человека столь молодого и столь щедро одаренного Природой, который в сердцевине своей кислее зеленого яблока, — сдержанно заметил он. — Тем не менее я уверен, что рано или поздно ты преодолеешь терзающие твое сердце страсти и обретешь истинный покой. Пока же у нас есть лес, который мы должны рубить. — Он вскинул на плечо топор и зашагал вниз по склону, насвистывая народную песню.

Бьорн уловил намек. Он поднял свой топор, крутанул его над головой и с размаху обрушил на ствол дерева. Топор слетел с топорища и приземлился в кристально чистых водах ручья.

— Ах, как неудачно! — воскликнул белокурый розовощекий лесоруб, завязывавший ботинок у подножия древнего вяза.

— Да уж, — согласился Бьорн. — На восемнадцать дюймов бы левее, и твоей ноги как не бывало.

Старший лесоруб, которого звали Карл, вздохнул, уселся на ствол дерева и жестом пригласил младшего товарища присесть рядом с ним.

— Враждебность, — проговорил он, протягивая Бьорну яблоко, — подобна топору с грубо сработанной рукоятью. Она ранит тех, против кого она направлена, и одновременно вредит руке, направляющей ее. Попробуй быть немного более спокойным внутренне, кузен Бьорн. Жизнь — чудесная вещь.

— От яблок у меня брюхо пучит, — отвечал Бьорн. — В особенности от этого чертова «Кокса». — Он швырнул яблоко через плечо. — Давай-ка ты подвинешься маленько, а то, если ты будешь здесь сидеть, это дерево свалится тебе прямо на голову, — я сейчас срублю его.

Карл покачал головой и улыбнулся.

— Тебе нужно сначала найти свой топор, кузен Бьорн. Всегда помни об этом, — прибавил он, поднимаясь с места и собираясь уходить. — Всегда нужно найти свой топор, прежде чем начинать рубить свое дерево.

Бьорн издал неприличный звук и зашагал к ручью. У него ушло немало времени, прежде чем он отыскал топор, и когда он вылез, его ботинки были мокрыми насквозь.

— Доброе утро, дядя Бьорн, — произнес голос у него над головой. Он поднял взгляд и увидел маленькую девочку, лет около десяти, в хорошеньком голубом платьице. — Мама подумала, что ты, наверное, проголодался, и прислала тебе еды. Если тебе захочется освежить себя глотком пива, я могу сбегать обратно домой и принести его тебе.

Бьорн поднял с земли узелок и скроил гримасу.

— Оставь его себе, — сказал он. — И скажи этой ленивой корове, что я терпеть не могу вафли, поняла? От вафель у меня ветры.

Девочка кивнула.

— Дядя Бьорн, — сказала она, — я сейчас весело бежала сквозь лесную чащу и увидела прекрасный цветок, голубой, как само небо. Посмотри, я принесла его, чтобы показать тебе. Он такой красивый — наверняка есть какая-нибудь замечательная история про него и про то, как он получил свое имя?

— Он называется дерьмоцвет, — сказал Бьорн. — Напряги воображение.

— Ох. — Девчушка сделала книксен. — Наверное, — сказала она, — мне лучше вернуться домой, а то мама начнет волноваться, куда я подевалась. Ради Бога, будь осторожен с этим большим острым топором!

— Давай-давай, топай.

Девочка сделала еще один книксен и вприпрыжку побежала вниз по склону, оставив наконец Бьорна наедине с деревьями, птицами, белками и врастающим ногтем на ноге. Некоторое время он стоял, бесцельно глядя вокруг; затем его взгляд упал на одно дерево, которое он узнал. Это был высокий могучий дуб; он хорошо помнил его — он залезал на него, когда был мальчишкой, и дедушка частенько подсаживал его на узловатые ветви, рассказывая ему обо всех чудесных вещах, которые можно оттуда увидеть. «Как это замечательно, — говаривал дедушка, — сидеть на высоком дереве и смотреть вокруг на все царства земные, словно глазами самого Бога!»

Бьорн пошире расставил ноги, улыбнулся и занес топор.

ЧЕТЫРЕ

Это очень странное чувство — знать, что в твоей голове находится кто-то посторонний; нечто среднее между жуком, заползшим тебе за шиворот, и вломившимися в твой дом грабителями.

Первой мыслью, которая пришла на ум Джейн после того, как она возвратилась домой, проведя на работе весь вечер и не сделав за это время ровным счетом ничего, было вымыть голову, но почему-то это почти не помогло.

У нее по-прежнему оставалось ощущение — и это раздражало ее больше всего, — что у нее внутри что-то набито; примерно так чувствуешь себя, когда после купанья обнаруживаешь, что тебе в ухо попала вода. Однако попытка зажать нос и продуть уши тоже ни к чему не привела.

От тишины становилось еще хуже, и Джейн включила телевизор. Поначалу смесь раздражения и заинтересованности, вызванная в ней открытием нового австралийского сериала, немного развлекла ее, и она провела по меньшей мере шесть минут, сидя перед экраном и пытаясь разгадать, является ли Терри сестрой Глории или сыном любовника Трейси; но затем у нее начало появляться неприятное чувство, что все эти голоса находятся внутри ее головы, и несколько поколений бронзовокожих яркоглазых осси[5] развивают свои непростые интимные взаимоотношения непосредственно между ее ушами. Она торопливо переключила программу и три минуты смотрела передачу для домохозяек, затем выключила телевизор и решила попробовать послушать музыку.

Казалось, это сработало. Она припомнила свое смутное впечатление, что несмотря на показную браваду, голос незнакомца звучал обеспокоенно, когда она пригрозила затопить его музыкой. Она выбрала «Пятьдесят Знаменитых Маршей Гвардейского Оркестра Голдстрима» — подарок от престарелого дядюшки с очень странным представлением о щедрости, — надела наушники и села в кресло. Через десять минут («Лиллибурлеро», «Полковник Богей», «Девушка, которую я оставил» и — невероятно! — «Когда мне будет 64») она пришла к заключению, что одержимость демонами, пожалуй, все-таки лучше, чем преждевременная глухота, и выключила также и магнитофон. Она налила себе чашку чая.

— Ну хорошо, — сказала она. — Я знаю, что вы там. Вылезайте.

Абсолютная тишина, как внутри, так и снаружи. Возможно, сказала она себе, я схожу с ума.

Эта возможность (о черт, молоко скисло, надо было брать порошковое) еще не приходила ей в голову, но сейчас ее врожденное логическое мышление настоятельно рекомендовало ей этот вариант в качестве объяснения, удовлетворяющего всем известным фактам. Если это объяснение было верным, оно требовало от нее серьезного обдумывания и, весьма вероятно, кардинальных изменений в ее образе жизни. У девушек, которые слышат голоса внутри своей головы, есть два варианта действий — созывать армии и изгонять англичан из Аквитании, либо обращаться за помощью к специалистам.

— Вот этого я бы тебе не советовал делать, — произнес голос. — Ты нисколько на нее не похожа.

Джейн облегченно вздохнула. Значит, она все-таки не сходит с ума.

— Вылезайте, — твердо сказала она. — Так, чтобы я могла вас видеть.

— Как хочешь.

Незнакомец материализовался на другом конце стола, ухватил ее чашку с чаем и отхлебнул. Она снова включила чайник и принесла с сушилки вторую чашку.

— Не похожа на кого?

— На Жанну д'Арк, — ответил он. — Смешная девчушка была эта Жанна. Ни капельки не сумасшедшая, ни на волос, но определенно из тех людей, которые создают здравому уму дурную репутацию.

— Вы пьете мой чай. Молоко, кстати, скисло.

— И в дополнение ко всему, — продолжал незнакомец, — из-за того, что она почти не снимала шлема, у нее в ушах образовались просто омерзительные комки серы. Такого рода вещи чрезвычайно удручают.

— Вы просто придумали это, — сказала Джейн. Незнакомец улыбнулся.

— Десять баллов из десяти за интуицию, — признал он. — Ты совершенно права. Когда Жанна д'Арк творила свои дела, я был не более чем крохотной нечленораздельной теорией на дне европейского подсознательного. Все эти истории мне рассказывал один парень из нашего департамента. Он утверждал, что еще в пятнадцатом веке изобрел палочки для вытаскивания серы из ушей и только из-за того, что ему приходилось постоянно лазать через ее уши туда и обратно.

— Очаровательно, — отозвалась Джейн. — Послушайте, у этого преследования есть какая-то цель, или это просто мне так повезло? Должна сказать, кстати, что ни капельки вас не боюсь.

— Не боишься?

— Не боюсь.

— О черт. Вот незадача! Просто у меня была теория о том, что страх — это неотъемлемый компонент любой программы набора персонала. — Незнакомец рассеянно отхлебнул из чашки, и Джейн заметила, что уровень жидкости при этом нисколько не изменился. Однако маленькие белые пятнышки, в которые превратилось свернувшееся молоко, исчезли.

— Вот странно. Я думала, что в присутствии таких, как вы, свежее молоко прокисает, а не наоборот.

— Статическое электричество, — объяснил незнакомец, отхлебнув еще раз и состроив гримасу. — Лично я ненавижу свежее молоко. От него у меня зубы тупятся. Девять из десяти за наблюдательность, кстати.

— Только девять? — спросила Джейн, глядя на закипающий чайник. — А почему не десять?

— Потому что, — ответил он, — ты должна была вспомнить, что молоко было свежим, когда его тебе принесли сегодня утром, и оно простояло весь день в холодильнике Это мое присутствие заставило его свернуться, а сейчас я совершаю благородный поступок, снова делая его свежим посредством обращения потока ионов во времени.

— Вот как, вы даже такое можете?

— Ну разумеется, — ответил тот, раздвигая свою улыбку, как лучник натягивает тетиву. — Я очень многосторонний. Можно сказать, большинство ионов работает на меня.

— Сказать можно все что угодно.

Джейн кинула в чашку пакетик и залила его водой из чайника. Вода была ледяной.

— Ребячество, — произнесла она.

Незнакомец поднял левую ногу, как лошадь, которую собираются подковать, и начал разглядывать подошву своего башмака.

— Не совсем, — сказал он. — Переверни ее и посмотри, что будет.

Джейн хмуро взглянула на него и выплеснула воду из чашки в раковину. Раздался стук, и она увидела четыре или пять маленьких кусочков чего-то с виду похожего на стекло.

— Алмазы, — небрежно заметил незнакомец. — Произведены с помощью электролиза. Но заметь, они не стабильны, — добавил он, когда Джейн кинулась к раковине, пытаясь выудить их оттуда. — Вот увидишь, через пару минут они снова превратятся в рафинад.

Так и произошло. Джейн прерывисто вздохнула.

— Вы не ответили на мой вопрос, — сказала она.

— Не ответил, — согласился незнакомец. Он уселся на кухонный табурет, подхватил кусок «Баттенберга», который Джейн берегла на черный день, и вгрызся в него. Несмотря на энергичный хруст, издаваемый незнакомцем, площадь поверхности торта оставалась неизменной. — Еще одна пословица не оправдалась, — отметил он с набитым ртом. — Ты хочешь знать, почему я являюсь тебе?

— Мне казалось, вы говорили, что вы не призрак.

— Не призрак. Я… — он замялся.

— Вы черт, — спокойно произнесла она. — Это-то я смогла сообразить.

Тот неодобрительно сдвинул брови.

— Я не черт, — сказал он. — Мы не используем это слово, у него слишком много двусмысленных оттенков. Мы рассматриваем это слово как уничижительное и ущемляющее наше достоинство. Мы представляем собой самостоятельную метафизическую группу, обладающую своей уникальной культурной и духовной целостностью, и я был бы весьма обязан, если бы ты отнеслась к этому с уважением.

Джейн кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — Это я вполне могу понять. Но тогда кто же вы?

Складка между бровями незнакомца стала немного глубже; он положил кусок торта, по всей видимости нетронутый, обратно на тарелку, откуда взял.

— В целом, — сказал он, — мы стараемся избегать обобщающих и описательных существительных. Мы твердо верим, что каждое мельчайшее существо во всем космосе является единственным и неповторимым, и…

— Понятно, — проговорила Джейн, скрестив на груди руки. — Все это прекрасно. Вы — неповторимое. Неповторимое что?

— Мы предпочитаем не…

— Да давайте же!

— Ну хорошо. — Теперь можно было отчетливо видеть, что незнакомец в замешательстве. Он взял со стола солонку, вытряс немного соли себе на ладонь и бросил ее через правое плечо. — Когда мы подвергаемся давлению, мы предпочитаем называться дэмонами.

— Демонами.

— Дэмонами, — поправил незнакомец, выделяя первую гласную. — От греческого «даймон», что означает дух, внештатное божество или сверхъестественную сущность. Мы чувствуем…

— Но ваш глава — Сатана, верно?

Теперь незнакомец выглядел заметно оскорбленным.

— Неверно, — сказал он. — Вот смотри: когда ты идешь в магазин и покупаешь копченого цыпленка, ты же не считаешь, что делом по-прежнему заправляет семидесятилетний техасский полковник с короткой белой бородкой, не правда ли? Так же и здесь. Название осталось прежним, полагаю, или, по крайней мере, некоторые внешние признаки нашей корпорации, но могу тебе сказать, что с того времени мы продвинулись далеко вперед. Мы направили наши интересы в совершенно новые области.

— Как мафия.

— Нет, не как мафия. Скорее уж как Руперт Мердок или Говард Ходжес. Мы действительно занимаемся сейчас совсем не теми вещами, чем прежде — скажем, двести лет назад.

— Да что вы говорите, — сказала Джейн. — Вы перешли в область коммуникаций и информационных технологий? Или, может быть, в финансовые службы? В это я могла бы поверить, — добавила она задумчиво.

— Позволь, я налью тебе чаю.

Джейн непроизвольно содрогнулась.

* * *

— Нет, спасибо, — ответила она. — Я предпочитаю чай из мокрой воды и органических чайных листьев. Боюсь даже предположить, что может оказаться в чашке чая, налитой вашими руками.

— Ты очень злая, — произнес незнакомец.

— А вы до сих пор не ответили на мой вопрос, — ласково сказала Джейн. — Зачем я вам понадобилась?

— Как я и говорил — мы хотим предложить тебе работу.

— Чертовкой? Благодарю покорно.

— Не будешь ли ты так любезна не использовать это слово.

— А вы выглядите довольно глупо, когда обижаетесь, — заметила Джейн, — и совершенно не похожи на то, как я представляла себе демонов — простите, дэмонов; надеюсь, я правильно произнесла это слово…

— Абсолютно. А как, по-твоему, я должен выглядеть?

— Не уходите от темы. Мне как-то уже говорили, что Иисус хочет, чтобы я была солнечным лучиком, но полагаю, ваше предложение несколько иного рода, не так ли?

Незнакомец вздохнул, и Джейн внезапно ощутила приступ симпатии к еще одному бедняге, у которого был тяжелый день.

— Простите, — проговорила она. — Расскажите мне о работе.

Он с признательностью взглянул на нее.

— Спасибо, — произнес он.

— И простите, что я вас вычихнула тогда, — добавила Джейн. — Это было не нарочно, честное слово. У меня летом иногда начинается аллергия.

— Да, это неприятно. Итак, работа в основном…

— Да?

Незнакомец на мгновение задумался.

— Вообще-то, — сказал он, — это, пожалуй, немного сложно объяснить словами. Вот если бы ты позволила мне на минутку заскочить тебе в голову…

— Лучше не надо, — быстро проговорила Джейн и затем добавила: — Но в любом случае, спасибо, что спросили.

— Ну ладно, — согласился незнакомец. — Сейчас я соображу, как лучше будет изложить это вербально, и мы попробуем объясниться. Итак, в основном… о черт!

Джейн испуганно взглянула на него.

— Что случилось?

Незнакомец выглядел смущенным.

— Моя бибикалка, — пояснил он. — Просят перезвонить. Не позволишь воспользоваться твоим телефоном на минутку?

Джейн подавила смешок.

— Похоже, вы сегодня дежурный черт?

— Я очень тебя прошу…

— Будьте как дома. Телефон в той комнате. Надеюсь, вы будете звонить не очень далеко?

Он издал невнятный звук.

— Совсем недалеко, — ответил он. — До моего офиса полторы мили на лифте.

Он прошел в соседнюю комнату, закрыв за собой дверь.

Джейн каким-то образом удержалась, чтобы не подслушивать у замочной скважины.

Дверь отворилась, и в проеме показалась голова незнакомца.

— Прошу прощения за беспокойство, — сказал он. — Там у них что-то случилось, я должен бежать в офис. Слушай, ничего, если ты просто пока что забудешь обо всем этом и мы поговорим позже?

Джейн кивнула.

— Только не могу обещать, что смогу забыть обо всем, что произошло.

— На этот счет не беспокойся, — сказал незнакомец. — И о телефонном счете я тоже позабочусь. Спасибо за чай.

Он исчез.

Джейн стояла не двигаясь около двадцати секунд. Затем она дважды моргнула, тряхнула головой и вдруг поняла, что стоит в своей квартире.

— Странно, — вслух произнесла она. — Совершенно не помню, когда я успела снять пальто.

Она немного подумала над этим, пока что-то в глубине ее подсознания не уверило ее, что это совсем не стоит того, чтобы ломать голову. «Пожалуй, — решила она, — лучше заварю-ка я себе чашечку чая, отрежу кусочек торта, а потом вымою голову, часок посмотрю телевизор и завалюсь спать».

ПЯТЬ

Уэйн, техник-стажер (второй курс), оглядел пульт управления солнцем и попытался понять, не сломалось ли в нем что-нибудь.

Если сломалось, сказал он себе, то это не его вина. Он не просил так срочно переводить его из Приливов, где он только-только овладел искусством мытья полов в столовой для персонала, и давать ему лететь на этой треклятой махине. Никто не объяснил ему, как на ней летают, возможно из-за того, что никто и сам толком не знал. Итог, к которому сводился полученный им устный инструктаж по управлению вверенным ему приспособлением, выражался словами: «По-моему, вон та хреновина — это зажигание».

Почему они все там внизу смотрят на него?

Он где-то слышал, что смертные обычно не смотрят прямо на солнце, потому что это вредит их глазам или какому-то еще столь же хрупкому органу.

Смертным, насколько он мог судить, вообще вредило чуть ли не все. Если хотя бы половина того, что он слышал, была правдой, то это просто чудо, что кто-то из них еще остался.

Оторвать от земли эту дурацкую штуковину было уже само по себе не так-то просто, и причиненный при этом ущерб тоже был не на его совести. В конце концов, любой человек в здравом уме предположил бы, что она взлетает вертикально. Разумеется, никто не сказал ему, что сначала ее нужно двадцать минут разгонять вдоль земли, пока она наберет достаточно скорости, чтобы, в очередной раз подпрыгнув, остаться в воздухе.

Он нажал на то, что, как он надеялся, было кнопкой включения переговорного устройства, и еще раз попытался установить связь с контрольной вышкой. Он заметил, что его голос срывался из-за понемногу охватывавшей его паники.

— Эй, — произнес он, — там, внизу! Вы можете мне сказать, какого дьявола я должен здесь наверху делать?

Ему стало лишь ненамного легче, когда он определил, как работать с джойстиком; впрочем, это было все же кстати.

Можно было подумать, что когда тянешь его на себя, машина должна подниматься выше. Ничего подобного. Удивительно, насколько быстро может таять ледяная шапка, если описывать над ней низкие круги.

— Есть там внизу хоть кто-нибудь, дерьма вам на головы?!

Он сдался. По левую руку от него на консоли находились несколько кнопок, на которые он еще не нажимал. Он нажал на них. Особенной разницы он не заметил.

Должен был найтись какой-то способ заставить эту хреновину лететь ровно. Если он сможет опуститься пониже, возможно, на земле окажется кто-нибудь, кто будет знать, что ему делать, и они смогут сообщить это ему. Он заметил рычаг с красной головкой и потянул его. Теперь он несомненно заметил разницу.

— Помогите! — завопил он.

Минут через пять, когда он приноровился лететь вниз головой, ему удалось вновь схватиться за рычаг и он попробовал задвинуть его обратно. Рычаг не шелохнулся. Его заклинило.

«По крайней мере, — сказал он себе, — теперь мне не видно, что происходит на земле». Почему-то ему не хотелось этого знать.

Инстинкт подсказал ему, что поскольку он не может видеть, куда летит, разумно будет попытаться подняться выше, так как чем выше ты летишь, тем на меньшее число вещей ты можешь напороться. Ну, может быть, блуждающая звезда; возможно, комета-другая. Не земля. Он налег на джойстик, но теперь заело и его. Он заметил, что начал вращаться, постепенно при этом снижаясь.

Если огромный пылающий диск, которым он пытался манипулировать, врежется в землю, еще оставалась возможность, что он, может быть, просто оставит глубокую вмятину и в три счета улетит куда-нибудь на другой конец вселенной.

— Я не виноват, — бормотал он, вцепившись в джойстик. — Я не виноват, я не виноват, я — не — виноват…

* * *

Джейн проснулась и резко села в кровати. Что-то было не так.

Рассвет, поняла она. Он делал нечто такое, чего рассвет делать не должен. Он мигал.

С головой, еще полной липкого, тяжелого сна, она выбралась из кровати, прошлепала к окну и отдернула штору. «Боже мой, — подумала она. — Так и есть!»

Солнце, стоявшее высоко — очень высоко — в утреннем небе, мигало подобно огромному ослепительному стоп-сигналу.

Яркая вспышка, затем внезапная темнота, и так двадцать раз в секунду. По всем признакам планета Земля приближалась к развязке и готовилась делать левый поворот.

«Может быть, — сказала себе Джейн, влезая в пуловер, — это просто затмение. Много затмений. Может, они вывалили весь скопившийся у них огромный запас затмений, пока у них не вышел срок годности».

Она остановилась и секунду подумала. Тут есть что-то еще, — поняла она.

Очень медленно она повернулась и отыскала свои часы. Это было не так просто, поскольку стробоскопический эффект от мигающего солнца не давал сфокусировать на чем-нибудь взгляд или определить расстояние. В конце концов она все же нашла их и всмотрелась в циферблат. На часах было полдвенадцатого. Ночи. Она легла спать всего какой-нибудь час назад. Какого дьявола им вздумалось устраивать рассвет в полдвенадцатого ночи?

«Возможно, — подумала она, — с минуты на минуту сделают какое-нибудь объявление. „Нет причин волноваться, это всего лишь учения. Мы отрабатываем рассветы, и забыли вас предупредить. Приносим извинения за беспокойство“».

Потом она заметила. Солнце шло в обратную сторону. Вместо направления «восток-запад» оно шло в направлении «запад-восток».

Она смогла определить это, поскольку, в добавление к тому, что оно вспыхивало и гасло, как пленка времен немого кино, оно двигалось по небу с совершенно невероятной скоростью.

Джейн стояла у окна — маленькое смертное существо, пытающееся постичь смысл Вселенной. Если подумать, это было довольно самонадеянно с ее стороны; никто не стал бы ее винить, если бы она даже и не стала пытаться.

Вон Аристотель уже пытался, в конце концов, и Фома Аквинский, и Декарт, и Эйнштейн, и еще множество других, каждый из которых был лучше подготовлен и, скорее всего, гораздо больше получал, чем она. И тем не менее следовало признать, что объединенные результаты их усилий не очень впечатляли. Никто не осудил бы Джейн, если бы она потерпела неудачу. Но она не потерпела ее; фактически, несмотря на то что она вряд ли сама понимала это, она попала в самое яблочко, почти пробив насквозь мишень.

— Боже мой, — сказала она, — здесь что-то не так!

И, словно поздравляя ее с точностью сделанного ею определения, луна показалась из-за кучки выглядевших довольно испуганными облаков, пронеслась по небосклону и зависла, остановившись немного пониже солнца. Джейн могла поклясться, что на совершенно чистом серебряном круге лунного лика она разобрала выражение, напомнившее ей лицо ее школьного учителя географии. Джейн нахмурилась.

— Честное слово! — проговорила она.

Она плотно задернула шторы и вернулась в кровать.

* * *

Уэйн, техник-стажер (второй курс), открыл глаза и посмотрел вверх.

Строго говоря, это не было верхом, поскольку он по-прежнему летел вверх тормашками, направляясь прямиком к центру земли. С его точки зрения, однако, это было верхом. Это называется «относительность», и в большинстве случаев она работает.

— Ох, — сказал он.

Прямо над своей головой — или, возможно, под своей головой — он увидел луну. Более того, на луне он увидел лунного человека. И этот лунный человек определенно выглядел недовольным.

Говоря точнее, он стоял, высунувшись из кабины, и размахивал кулаками, что-то крича. Он был слишком далеко, чтобы Уэйн мог что-либо услышать, а тем более прочесть по губам, но общая суть его речи была слишком понятна.

— Я не виноват, — проревел стажер. — Я не виноват!

Какого черта, все равно тот не мог его услышать. Уэйн пожал плечами, расслабился и откинулся в пилотском кресле. С минуты на минуту, полагал он, он врежется в землю, и все это уже не будет иметь большого значения.

Но случилось так, что, откидываясь в кресле, он задел локтем контрольную панель, переключив на ней какой-то тумблер.

— …НЮ ТЫ ТАМ ВЫТВОРЯЕШЬ, ДОЛБАНЫЙ ТЫ СУКИН СЫН, ПЕРЕКЛЮЧАЙ СЕЙЧАС ЖЕ ЧЕРТОВ ДЖОЙСТИК И ВЫПУСКАЙ СВОИ ХРЕНОВЫ ЗАКРЫЛКИ!!!

«Ага, — сказал сам себе Уэйн, — это, должно быть, и есть переговорное устройство. Что ж, теперь, возможно, что-нибудь и получится».

— Эй, — сказал он, — вы меня слышите?

Голос в переговорном устройстве, по всей видимости принадлежавший лунному человеку, не ответил на его вопрос непосредственно, но у него сложилось впечатление, что да, им удалось войти в контакт. Уэйн перевел дыхание.

— Слушайте, — сказал он, — как летают на этой штуковине?

Последовала минута остолбенелого молчания.

— Ты что, хочешь сказать, что ты не знаешь?

Уэйн хмыкнул.

— Разумеется, не знаю, черт побери! Неужели вы думаете, что я стал бы лететь вниз головой прямо к чертовой земле, если бы знал?

Луна слегка вильнула в сторону.

— Неужели никто, ну, не объяснил тебе, что ли, прежде чем посадить тебя за пульт?

— Нет, — ответил Уэйн. — Послушайте…

— Ладно, — быстро проговорил лунный человек, — держи голову выше, в этом нет ничего страшного. Видишь этот рычаг прямо перед тобой?

Уэйн посмотрел.

— Ну да, — сказал он. — Я уже пробовал.

— Заткнись и послушай. Это джойстик, понял? Теперь, слева от джойстика есть несколько рычагов. Это закрылки. Так вот, джойстик тянешь правой рукой на себя, левой выпускаешь закрылки. Только не дергай. Не дергай, я сказал! Мягко!

Удивительно, но Уэйн почувствовал, что солнце слушается — выравнивается и замедляет полет. Он мертвой хваткой вцепился в джойстик. Голос в переговорном устройстве звучал спокойно и уверенно, лишь с самой крошечной щепоткой слепой паники.

— Ну вот, — произнес голос. — Теперь, рядом с твоей левой ногой находится педаль. Это тормоз. Нашел?

— Ага.

— Только мягко, не забудь; вот так. Ни в коем случае не рывком, не то ты заглушишь его. Теперь джойстик немного вперед, вот так, молодец; и приоткрой самую малость дроссель…

— А где здесь дроссель?

— Правая нога. Нет, нет, это сцепление; вот дроссель. Только помни, самую малость, а то опомниться не успеешь, как окажешься в Туманности Рака. Давай, сынок, еще чуток; вот так. Теперь так и держи.

— Так?

— НЕТ!!!

На минуту установилось радиомолчание, в то время как солнце и луна предпринимали попытки избежать столкновения. По всем статьям яростные виражи, закладывавшиеся луной, должны были поднять цунами, который гигантским пылесосом прошел бы по всей Северной Америке и задал бы Японии такую большую уборку, какую она еще долго бы помнила. Однако волею судеб в Приливах был безнадежный недобор персонала, не без помощи руководящих чиновников других департаментов, и поэтому все осталось в точности как было.

— ШЕВЕЛИ ДОЛБАНЫМ ДЖОЙСТИКОМ!

— Так?

— Вот-вот. Еще немножко. Работай спиной, не только руками.

— Так?

— Да, хорошо.

Солнце, казалось, зависло на одном месте; затем, на какую-то долю секунды, оно, казалось, начало камнем падать вниз, но тут же выправилось, вильнуло так, что у Уэйна захолонуло сердце, и полетело прямо и ровно. Луна приблизилась вплотную и осторожно легла на параллельный курс.

— Чистая работа, — произнес лунный человек с оттенком восхищения, пробивавшимся сквозь страх и облегчение. — И еще одно.

— Что?

— Выруби наконец эту чертову мигалку, у меня от нее уже голова болит.

Уэйн с хрустом сдвинул брови.

— Мигалку? Какую еще мигалку?

— Обыкновенную. Аварийный сигнал. Ты мигаешь, как полицейская машина, разве ты… У тебя под левой рукой, там такая маленькая синяя кнопка со стрелочкой… Вот-вот. Ты неплохо справляешься.

Сидя в навигационной кабине луны, Джордж испустил глубокий вздох и тыльной стороной ладони вытер полпинты пота со лба. Увольнение в результате оказалось чертовски недолгим. «Однако, — сказал он себе, — похоже, парнишка неплохо схватывает, и потрясающе быстро; это, видать, врожденное. Прямо скажем, повезло».

— Ну вот, — произнес он. — Теперь нам остается только развернуть его в обратную сторону.

ШЕСТЬ

Высоко над пиками Голубых Гор эскортируемое солнце завершило свой маневр, выровняло курс и начало двигаться к западу. Внизу, на земле, все поселяне, за исключением одного, взметнули вверх свои шапки и разразились аплодисментами.

— Ну и ну, — произнес Ари, старик-кузнец. — Не каждый день доводится увидеть подобное.

Остальные поселяне замолчали. Даже по их стандартам простодушной прямоты старик Ари выступал время от времени с прямо-таки ослиными замечаниями. Однако он ковал первоклассные подковы, так что, в общем-то, остальное было неважно.

— Будет что порассказать внукам, а, Бьорн? — подхватил Густав, опуская осколок закопченного стекла, через который предусмотрительно наблюдал за происходящим. — Впечатляюще.

Бьорн ничего не ответил. Он прилаживал к топору новую рукоятку, поскольку старая сломалась в припадке раздражения, охватившем его незадолго до этого. Бьорн расходовал больше топорищ, чем все остальные поселяне вместе взятые.

— Я никогда не устаю удивляться, — продолжал Густав, выбивая свою незатейливую кукурузную трубку о подошву ботинка и набивая ее табаком, — бесконечному разнообразию Промысла Господня и его потрясающему…

— А я вот иногда устаю, — прервал его Бьорн. — Если тебе больше нечего делать, кроме как стоять тут и блеять, передай мне лучше рашпиль. Дьявольски свилеватая зараза этот гикори.

Густав протянул ему рашпиль.

— Однако, — сказал он, — шестьдесят семь лет живу я на этом свете и ни разу еще не видел ничего подобного. Ни единого разу за всю свою…

— Ну а я видел.

Доброе продубленное непогодой морщинистое лицо Густава сложилось в непривычную для него озадаченную мину.

— Ты видел? — переспросил он.

— Ну да. Больше раз, чем ты обедал. Подай мне клин. Да не этот, вон тот, маленький.

— Это совершенно удивительно, сосед Бьорн, — произнес Густав голосом, абсолютно лишенным недоверия. — Я и то не видел, а ведь я гораздо старше тебя.

Бьорн встал и трижды стукнул топорищем о землю, насаживая на него топор.

На третий раз толстую рукоять пересекла длинная трещина. Он выругался, переломил топорище через колено и потянулся за коловоротом.

— Ты должен быть осторожнее, — сказал Густав. — Ты можешь повредить себе колено, если будешь делать такие вещи.

Бьорн неприятно рассмеялся.

— Это вряд ли.

«Вот, — не мог не отметить Густав, — типичный разговор с молодым Бьорном. Странно, а ведь он кажется вполне хорошим парнем. Возможно, его жизнь складывалась не очень удачно до того, как он пришел к нам в деревню».

— А ты уверен, что тебе доводилось видеть что-нибудь похожее на… — Густав указал на солнце.

Бьорн кивнул.

— Конечно, — сказал он. — Я ведь работал у них.

* * *

Джейн резко обернулась; зубная щетка все еще торчала у нее во рту.

— Послушайте… — начала она. Незнакомец сделал извиняющийся жест.

— Простите, — сказал он, — я как-то не подумал. Я мог бы заглянуть попозже, если…

Джейн взглянула на него. Да, в нем было что-то, что подсказывало ей, что это еще один из Них. Что же на этот раз?

— Вы ведь другой, не так ли? — сказала она. — Я хочу сказать — не тот, что приходил прежде, верно? Или вы — он, только нацепили другое тело?

— Нет, — ответил незнакомец. — Я действительно другой. Меня зовут Штат.

— Штат?

Незнакомец слегка пожал плечами.

— Это, конечно, не настоящее мое имя, — сказал он, — но так все называли меня дольше, чем я могу припомнить. Это уменьшительное от «Директор Штата».

— А-а. — Джейн вытащила изо рта щетку и положила ее на мыльницу. — Хотела бы я, чтобы ваша братия оставила эту манеру подкрадываться ко мне исподтишка.

— Я не собирался подкрадываться, — оправдывался Штат. — Я просто…

Но снискать доверие Джейн было не так-то легко.

— Представьте себе, — продолжала она, — я стою тут, чищу зубы, и вдруг у меня за плечом в зеркале чье-то лицо. Вы, случаем, никогда не работали на человека по имени Хичкок? Такой толстый парень с большим носом.

Ее собеседник выглядел озадаченным.

— Не могу припомнить, — ответил он. Джейн улыбнулась извиняющейся улыбкой.

— Простите, — сказала она, — это шутка для людей. Вы, черти, вряд ли много знаете о нашем кино.

Незнакомец, казалось, оскорбился.

— Говоря по правде, — произнес он, — я не черт. Совсем даже не черт.

— Прошу прощения, — сказала Джейн. — У меня просто вырвалось, я хотела сказать «дэмон».

— Но я и не дэмон. Я… — он замолк, залившись румянцем. — В общем я не дэмон. Я из другого департамента.

Джейн минутку подумала; затем широкая улыбка разлилась по ее запятнанному зубной пастой лицу.

— Поняла, — сказала она. — Вы ангел.

— Прошу вас, — проговорил он, — право же, я предпочел бы, чтобы мы не использовали это наименование. Оно настолько… — Он беспомощно махнул рукой.

— Хорошо, — сказала Джейн. — Какое же слово я должна использовать?

— Общественный служитель, — твердо отвечал незнакомец. — Мне кажется, это действительно гораздо лучше звучит, как по-вашему?

Джейн кивнула и искоса взглянула на собеседника. Высокий, с проседью, несколько утончающийся кверху и слегка утолщающийся к середине, с густой порослью на тыльной стороне рук, в костюме с довольно сильно потертыми манжетами. Имя «общественного служителя» действительно подходило ему гораздо больше, чем «ангел».

— Да, пожалуй, — сказала она. — Послушайте, может, мы выйдем наконец из ванной?

— О, конечно, конечно, — он неуклюже посторонился и открыл для нее дверь. Джейн постаралась принять это как должное.

— Кофе? — предложила она.

— Да… э-э… благодарю, — незнакомец сел на стул с прямой спинкой и скрестил на груди руки. Он выглядел смущенным.

— Я поставила чайник, — сказала Джейн. — Итак, вероятно, все это как-то связано с тем, что недавно происходило с солнцем?

Он кивнул.

— Вы очень наблюдательны.

— Не то чтобы, — ответила Джейн, сморщив нос. — Судите сами, если смотреть последовательно: солнце выкидывает на небе коленца; меня начинают преследовать сверхъестественные существа; не надо быть Алистером Кроули, чтобы сложить один и один и увидеть здесь взаимосвязь… Простите, я сказала что-то не то?

— Нет-нет, — отвечал незнакомец. — Во всяком случае, откуда вам знать. Просто дело в том, что в нашем департаменте не принято упоминать эту личность.

— Личность? Ого!

— Вот именно, — произнес он, — Вы, может быть, помните Питера Райта, ну, «ловца шпионов»? Ну-ка додумайте, как мы говорили, когда я был мальчишкой.

— Ох. — Джейн прикусила губу. — Слушайте, давайте вернемся к делу. Чего вашим людям надо от меня? Тот, другой — э-э… дэмон — говорил мне что-то о работе, но я…

Она осеклась. Незнакомец усиленно кивал головой.

— Работа? — переспросила она. — Вы что, серьезно?

Он встал и подошел к окну.

— Ну, — произнес он, слегка отодвигая штору, — вы же сами видели, что творилось сегодня, я правильно понимаю? Солнце и все прочее?

— Да уж.

Незнакомец несколько сжался.

— Вас, похоже, не очень впечатлило это зрелище, а?

— Не знаю, — пожала плечами Джейн. — А что, должно было? Я, знаете, не очень-то разбираюсь в знамениях и подобных вещах. Я думала, нечто подобное происходит только, когда собираются зарезать кого-нибудь вроде Юлия Цезаря, а в наше время как-то не часто встречаются люди вроде Юлия Цезаря. Я хочу сказать — надо быть реалистами. Ни один из этой банды не стоит и легкого дождичка.

— Это не было знамением, — тихо сказал незнакомец. — Но вы ведь уже догадались, не так ли?

Джейн кивнула.

— Вы что, поставили какого-нибудь жучка ко мне в голову? Если вы сделали что-нибудь в этом роде…

Незнакомец замотал головой.

— Ничего подобного, прошу вас, поверьте. Просто мы в нашем департаменте… Ну, в любом случае, вы ведь догадались, правда?

— Да, — сказала Джейн. — Вы имеете в виду, что вся эта история с солнцем была чьим-то ляпсусом, так?

— Именно, — произнес незнакомец, содрогнувшись. — Понимаете, у нас штат не укомплектован.

— Не укомплектован? — Джейн подняла бровь. Незнакомец кивнул.

— Это кошмар. Настоящий беспросветный кошмар. Честно говоря, я не имею ни малейшего представления, чем все это может кончиться.

Джейн услышала, как на кухне щелкнул выключатель чайника. Она решила не обращать на него внимания.

— Но как у вас может быть не укомплектован штат? — спросила она, сбитая с толку. — Я думала, что в этом как раз и дело, что вы… э-э… общественные служители, живете вечно. Что вы, как бы это сказать, бессмертные.

— Мы живем вечно, — спокойно сказал незнакомец, — но это не значит, что мы работаем вечно. Это значит лишь, что мы бесконечно долго живем на пенсии. Что означает, — добавил он, — что с каждым следующим годом сумма выплачиваемых пенсионных занимает все более и более значительную часть нашего бюджета. В настоящий момент она составляет девяносто девять и девятьсот семьдесят две тысячных процента от нашего дохода. Подумайте над этим.

Джейн подумала над этим.

— Понимаю, — сказала она.

— Вот именно, — произнес незнакомец. — И это еще не все. Говоря прямо, у нас не хватает работников. Понимаете, каждый раз, когда общественный служитель выходит на пенсию, открывается вакансия, так?

— Полагаю, так. Я как-то не думала…

— Поверьте мне на слово. Она открывается. Так вот, число… не знаю, как и сказать…

— Не знаете?

— Не знаю, — подтвердил незнакомец, покачав голо вой. — Это такой деликатный вопрос… М-м… Вот скажите, как вы себе представляете, откуда берутся ангелы… э-э… общественные служители?

Джейн почувствовала, что у нее во рту пересохло от смущения.

— Э-э… ну, мама — общественный служитель и папа — общественный служитель?

— Разумеется, нет, — нахмурился незнакомец. — Это метафизически невозможно. Нет, конечно; их приносят аисты. А известно ли вам, что происходит с областями естественного обитания аистов в последние пятьдесят лет?

— Гм.

— Ну вот. Думаю, вы уже видите, что я имею в виду. Аисты вымирают, и мы… э-э… это делает набор новых служащих большой проблемой. Чертовски большой и сложной проблемой. И вот в этом-то вы и можете нам помочь.

Джейн почувствовала, что заливается краской по самые уши.

— Эй, послушайте-ка… — начала она.

— Нет-нет, — быстро перебил ее незнакомец, — не в этом смысле. Я хочу сказать, мы решили — по крайней мере, мы с мистером Гангером решили…

— Мистером Гангером?

— Вы уже встречались.

— А.

— Мы решили, — продолжал незнакомец, — что единственным выходом будет начать вербовать смертных — конечно, смертных, пригодных для такой роли — и вот…

— И что? — голос Джейн мог нечаянно заморозить кислород. Незнакомец с трудом сглотнул и якобы случайно взглянул на часы.

— Боже мой, — произнес он, — уже так поздно? Ну, в любом случае, подумайте над этим, хорошо? Видите ли, вы будете чем-то вроде морской… я хочу сказать, вы будете первопроходцем в этом смысле. Весь успех нашей программы…

— Нет.

— А если у нас получится, — быстро добавил незнакомец, поднимаясь и сворачивая на пол кучку кассет, — это будет означать, что мы сможем начать работу по замене руководящего состава, реорганизовать всю работу нашего департамента, и…

— Нет.

— Так что подумайте над этим. Так. Скажем, где-нибудь…

— Нет.

— Мы будем поддерживать с вами… — незнакомец внезапно стал просвечивающим, — …связь. Прошу вас отнестись к этому со всей… — Затем прозрачным, — …серьезностью. — Затем невидимым. — Спасибо вам.

— Нет, — сказала Джейн. — Абсолютно нет. Никоим образом.

Она остановилась. У нее внезапно возникло ощущение, что она говорит сама с собой.

— Честное слово! — произнесла она.

СЕМЬ

Загляните в «Principa Mathematica» сэра Исаака Ньютона и вы узнаете все о тяготении.

Тяготение, по сэру Исааку, есть природный феномен, столь же неизменный, сколь и безличностный. Благодаря тяготению объекты остаются прикрепленными к поверхности планеты, вместо того чтобы улететь куда-то в пустоту. В этом нет ничего мистического или даже преднамеренного; это просто происходит, потому что именно так работает великая машина.

Во всех действительно существенных моментах сэр Исаак был прав. Тяготение действительно, как он полагал, является физической силой, возникающей в результате воздействия друг на друга тел, обладающих массой. Оно не зависит от прихотей какого-либо божества или сверхъестественной сущности. Другими словами, это вещь, на которую можно положиться; при том условии, разумеется, что кто-нибудь будет помнить, что время от времени нужно смазывать несущий вал.

— Это не моя работа, — жаловался Главный Техник, пытаясь перекричать разрывающий уши визг размалываемых в пыль алмазов. — По всем статьям, это ремонтники должны…

— Ну, кто бы там ни должен был смотреть за этой треклятой штуковиной, а ее заело, — заметил Техник-Контролер, хотя это было и так очевидно. — Коробку передач заклинило намертво. Берегись! — добавил он, уворачиваясь от куска алмазной шрапнели, просвистевшего рядом с его ухом. — Будь я проклят, Фред, эта хреновина разваливается на куски. Давай-ка лучше вырубим ее, да побыстрее.

Главный Техник воззрился на него.

— Ты с ума сошел, мы не можем ее вырубить, — сказал он. — Если мы это сделаем, у нас люди поулетают в космос! Да нас линчуют за это!

— Слушай, — сказал контролер, — либо ее вырубим мы, либо она вырубится сама. Мы же должны хоть что-нибудь сделать, так?

В течение следующих полутора секунд разговаривать было невозможно, поскольку несущий трубопровод внезапно разлетелся на куски, пуляясь алмазами размером с голубиное яйцо как мальчишка из рогатки. Главный Техник нырнул за маховое колесо, спрятав голову между коленями.

— Выходи оттуда, трус! — взревел контролер.

— Не мои проблемы, — взвизгнул в ответ Главный Техник. — Полистай досье, приятель, там все есть. Я писал об этом докладную еще пять лет назад. Я предупреждал вас, ребята, что если коробку передач не заменить полностью…

— Заткнись, — сказал контролер, — и принеси мне разводной ключ. Все, что нам нужно сделать, — это разжать муфту, чтобы она крутилась сама по себе, пока мы реанимируем трансмиссию. Она будет вращаться по инерции еще часами.

Главный Техник с минуту раздумывал над этим.

— Ерунда, — высказался он. — Ее просто переклинит, и она остановится, а потом все наши смертные будут летать в поднебесье и крыть нас почем зря. Тебе, может, наплевать на свою пенсию, приятель, а…

Обойма подшипников выбрала как раз этот момент, чтобы сплавиться, наполнив воздух сияющим облаком алмазной пыли. Планету Земля резко тряхнуло на своей оси.

— Ну хорошо, — прошипел Главный Техник. — Только если это не пройдет, не забудь, что это была твоя идея, ладно? Ну, вроде как ты отдал мне прямое приказание…

— Заткнись, — повторил контролер, — и найди мне разводной ключ.

Несколько минут спустя планета Земля перестала содрогаться и стала вращаться вокруг своей оси легко и бесшумно. Ее вращение начало замедляться…

* * *

— Ой! — вслух сказала Джейн.

Ее квартира была далеко не лучшей из возможных; честно говоря, и район-то был совсем не в ее вкусе. Каждое утро ей приходилось совершать продолжительную бодрящую прогулку до станции, спальне были жизненно необходимы новые обои, двери зимой начинали плохо закрываться, а в кухне было что-то не то с вентиляцией; но, по крайней мере, до сих пор у нее не было никаких проблем из-за того, что потолки находятся слишком низко. По-видимому, теперь эти проблемы появились.

Она взглянула вниз. Да, вон ее пол, в точности там, где она его оставила. А вон ее мебель. Все та же старая мебель: по большей части не подходящие друг к другу и разнородные приношения ее родственников и друзей; вот только раньше она не выказывала признаков желания отрываться от земли и плавать по всей квартире, словно косяк тунца, оглушенный динамитом. А вот и ее завтрак — кружка кофе и бутерброд, — услужливо скользящий в воздухе в ее направлении.

Она попыталась схватить проплывающую мимо кофейную кружку, промахнулась, но задела за ручку. Кофе пролился и расплескался по потолку.[6]

Очень осторожно и помня о том, что здесь может оказаться гораздо больше паутины, чем одобрила бы миссис Битон, Джейн вытянула левую руку над головой и оттолкнула от себя потолок. Она почувствовала, как нырнула на несколько футов вниз, а затем течение, или что еще это была за чертовщина, вновь подхватило ее и медленно подняло кверху. Она принялась яростно лягаться, но это не помогло. Она слегка ударилась головой о люстру, снова оттолкнулась и пошла на руках, направляясь к двери.

— Кому-нибудь, — сообщила она мимолетному телефонному справочнику, — придется очень многое объяснить.

Справочник взъерошил страницы и продолжил свое величественное воспарение, пока не распластался по потолку, прижавшись к штукатурке. Джейн схватилась обеими руками за притолоку и попыталась подтянуть себя вниз.

— Так-то лучше, — произнесла она, когда ее ноги коснулись ковра. Она опустила глаза. Ворс на ковре изо всех сил пытался встать дыбом, напоминая шкуру очень испуганного аксминстера. Хуже того, пыль, которую она так и не собралась вытрясти из него, медленно поднималась вверх. Вот она достигла ее носа, и Джейн чихнула.

Мимо нее проплыла цветочная ваза, она была перевернута донышком вверх и судорожно подергивалась по мере того, как изнутри выходил воздух. Нет, это уже совсем не годится. Она умудрилась как-то подгрести к кухонному столу, медленно и задумчиво двигавшемуся в каком-то футе над землей. Как она и надеялась, ее вес помог ему опуститься, и она оказалась всего лишь в шести дюймах над уровнем пола. То, что ей было теперь нужно, решила она, это что-нибудь вроде шеста.

Проплывавшая мимо клюшка для гольфа решила эту проблему, и вскоре она уже осторожно прокладывала себе путь через комнату, уворачиваясь от кресел и стараясь не натыкаться на стены, по направлению к окну. Вид из окна показался ей настолько сюрреалистичным, что она пожалела, что ее фотоаппарат в настоящий момент парил под потолком, тыкаясь рыльцем в лепную розетку, как маленькая черная бабочка.

— Боже мой, — сказала она.

В каком-то смысле это было действительно красивое зрелище. По крайней мере, мирное. У водителей по большей части хватило здравого смысла заглушить моторы, и теперь они просто бесцельно скользили в нескольких дюймах над землей, обвешанные вцепившимися в дверные ручки пешеходами. Косяк красных автобусов неспешно приближался к остановке по требованию на углу, напротив магазина, в то время как содержимое газетного киоска плыло по воздуху, изящно и почти величественно покачивая страницами, подобно медлительным глубоководным рыбам. Раскрытый зонтик порхнул мимо ее окна на своем пути к звездам.

— Видите, что я имею в виду? — произнес голос у нее над головой.

Она подняла взгляд и увидела, что на потолке ее комнаты лежит Штат. Она изо всех сил пыталась не рассмеяться, но всему есть предел.

— Простите, — выговорила она, — но вы выглядите так…

— Знаю, — печально ответил он. — Вы полагаете, что у вас трудности. Вам еще повезло, что ваше тело материально. Вы представить себе не можете, чего мне стоило добраться сюда.

Джейн посильнее оттолкнулась клюшкой, и стол поднялся вверх. Прежде чем он снова опустился к полу, она едва успела вцепиться в левую ногу Штата и потянула своего посетителя за собой. Как она и ожидала, он ничего не весил.

Немного недостойного карабканья — и Штат утвердился наконец на столе, обезопасив свое положение тем, что обвил руками одну из ножек. Даже так нижняя часть его тела решительно устремлялась вверх, в результате чего он больше всего походил на внушительных размеров респектабельного головастика.

— В любом случае, — продолжал он, — теперь вы, разумеется, не станете отрицать, что проблемы действительно существуют.

— Да уж, проблем хоть отбавляй, — согласилась Джейн. — Ума не приложу, каким образом я буду отскребать с потолка кофейные пятна. Это же артекс, понимаете?

— Еще бы, — отвечал Штат. — Эта дрянь сыплется как наждачная бумага. Как его только разрешили выпускать.

— Ох, простите!

— Ничего. Однако, — проговорил он, — если мы не найдем способ как-то разобраться с этим, нас ждет еще и не такое. Вы сами должны это понимать.

— Но… — начала Джейн и тут же поправилась. — Вы уверены, что я смогу чем-то помочь? — спросила она.

— Конечно, — отвечал Штат. — Вы и другие, такие как вы, но вы в первую очередь. Видите ли, если у вас будет получаться, мы сможем начать набирать и других. Администрация не сможет нам помешать. Мы заполним все свободные вакансии, оборудование и машины будут наконец обслуживаться как полагается; таким образом, нам не придется постоянно бросать всех людей и все ресурсы на авральные работы. — Он прервался, чтобы уклониться от заварочного чайника, который попытался проникнуть внутрь его жилета. — Ну, — настойчиво проговорил он, — что скажете? Все что угодно лучше, чем это.

Внезапно мир опять начал вращаться. На какую-то долю секунды Джейн отчетливо ощутила это: жестокое потрясение от невероятно возросшего ускорения, похожее на то ужасное чувство, которое испытываешь, когда в первый раз находишься в самолете, отрывающемся от земли. Мгновением позже она была уже слишком поглощена зрелищем того, как все ее имущество валится на пол, разлетаясь вдребезги, чтобы заниматься детальными наблюдениями подобного рода.

— Ладно, так и быть, — проговорила она, осторожно двумя пальцами вынимая из волос острый как бритва осколок супницы. Воздух за окном внезапно наполнился шумом: множество автомобилистов, вернувшихся в нормальное состояние, оплакивали свои потерянные вознаграждения за безаварийную доставку груза при помощи клаксонов. Последний глянцевый журнал, перевернувшись несколько раз в воздухе, хлопнулся на землю, словно изможденный голубь.

— Вы наняты, — сказал Штат.

* * *

— Прошу тебя, — проговорил Густав дрожащим голосом, — поведай мне об этом.

Огонь уже почти догорел, и маленький, но уютный домик Густава наполнился глубокими тенями, каждая из которых была завесой, прикрывающей дверь во враждебную бесконечность. Бьорн зубами сорвал пробку с бутылки «Карлсберга» и аккуратно сплюнул ее в камин.

— Тут нечего особенно рассказывать, — ответил он. — Я искал работу; я нашел ее, попробовал, не одобрил, послал и уволился. Только и всего.

— Гм, — произнес Густав, — да, наверное. Но скажи мне, — продолжал он, борясь с одолевающими его мрачными предчувствиями, — как это было? Каково это — быть ангелом?

Последовало молчание: тяжелое, громоздкое, шершавое молчание, на котором можно молоть зерно. Пламя сверкнуло в глазах Бьорна красным отблеском, заставив Густава отпрянуть и съежиться в углу за камином.

— Еще раз меня так назовешь, — хрипло прорычал Бьорн, — и я вытащу твои кишки через нос и заставлю тебя съесть их, понял?

— Я очень извиняюсь, — пискнул Густав, — но у меня было такое впечатление…

— Потому что, — продолжал Бьорн, — мы не любим это слово, ясно? Сладенькие розовые сопли. Словно ты какой-то бесплотный дух. — Он помолчал, свирепо уставясь в огонь. — Сразу представляешь себе этакую кружевную куколку с крылышками и пухленьким личиком. Пусть только кто-нибудь попробует назвать меня так, он увидит, что с ним будет, понятно?

— Понятно.

— Ну и ладно. — Бьорн сделал большой глоток из горлышка и бурно рыгнул. — Мы с ребятами называли себя «Парни из Голубой Ямы». Хорошо звучит, зло. Мужественно. И мы не занимались всякой ерундой, вроде игры на арфах.

— Конечно, конечно, — согласился Густав, энергично кивая. — Правильно.

— Что правильно?

— Ничего-ничего, прости.

Бьорн глотнул еще пива и задумчиво поскреб ухо.

— Я не говорю, что мы никогда не смеялись. Ты не думай, что мы только и делали, что отвечали на молитвы и полировали солнце. Вот проклятая была работенка, — вставил он. — Вся шкура с костяшек сойдет, если не будешь осторожен. Один парень, с которым я работал, у него пальцы застряли в механизме, когда он чистил его, и никто не заметил. Они запустили эту хреновину как обычно, а он так и остался там с зажатыми пальцами, болтается, орет как резаный, и никто не слышит. Только представь, — продолжал он, и по его телу пробежала дрожь, начавшись у основания шеи и заземлившись через подошвы ног. — Ты только представь, каково это — целый день висеть на собственных пальцах над этой огромной раскаленной хреновиной, в милях над землей! И знаешь, что ему сказали, когда он попытался получить компенсацию? «Он должен был соблюдать технику безопасности, — сказали они. — Он пострадал из-за собственного долбаного легкомыслия, в следующий раз будет осторожнее». У него после этого немного в голове что-то сдвинулось, и его перевели в Землетрясения. В Землетрясениях никто не обращает внимание, если у тебя с головой не все в порядке.

— Понимаю, — сказал Густав. — Да уж…

— Это у нас было постоянно, — скрежетал Бьорн, уставясь в огонь невидящим взором. — Это называлось «несчастные случаи на производстве», но только вот что я скажу: никакие это были не несчастные случаи. Не надо мне говорить, что когда взрослый человек ни с того ни с сего падает с хорошего, широкого, огражденного перилами мостика прямо на шестерни травовыращивающей установки — это просто случай или совпадение. Просто он узнал кое-что насчет мастера и какавных денег, вот и все. И конечно, дело замяли. Списали все на морозы, только и всего.

Густав жалко улыбнулся и сделал попытку просочиться через щели между камнями, но для этого его было слишком много.

— Надо же! — проговорил он.

— Настоящие ублюдки эти мастера, по крайней мере, некоторые, — продолжал Бьорн. — Там был один, когда я работал в Чудесах — с тех пор уже много лет прошло, сейчас этот департамент закрыли. Вообще-то его звали Никанор, но мы называли его «Никанорыш». Кругленький такой, коротенький, лицо, как карта автодорог. Велено нам, к примеру, претворить воду в вино, а он уже тут как тут со своими дружками и парой сотен бочонков, давай отливай ему, а с бедных молодоженов достаточно будет и пива. Правда, по большей части им было наплевать. Неудивительно, что начальство всегда плохо отзывалось об этом департаменте… Кстати, насчет пива — у тебя как, не найдется еще глоточка?

Он помахал в воздухе пустой бутылкой, и Густав с глупой улыбкой принес другую. Она была покрыта паутиной.

— Твое здоровье, — сказал Бьорн. Он обезглавил ее, по рассеянности проглотил пробку и присосался к горлышку.

— Все это очень… неприятно, — проговорил Густав.

— Неприятно! — Бьорн визгливо рассмеялся. — Ну ты сказанул! Солнце мое, да я могу тебе порассказать таких баек про пьяных заек, что у тебя волосы торчком встанут! Как тебе такой случай, когда мы работали на Ночах; когда Нори-Пустоголовый, которому крысы последние мозги выели, оставил рыдван своего братца припаркованным прямо посреди Большой Медведицы? Или как-то мы с Полоумным Тревом работали на Реках, и Трева пробрал понос как раз перед подъемом Нила. Египтяне в тот год сильно удивились, доложу я тебе. — Он жестко рассмеялся. Густав прикрыл глаза. Его подташнивало. У него над кроватью висела маленькая картинка, на которой был нарисован ангел; его мама повесила ее туда много лет назад, сказав ему, что ангел будет присматривать за ним, пока он спит. «Как только снова останусь в доме один, — пообещал он себе, — возьму лопату и зарою ангела в саду под дубом».

— Ну, были и ничего моменты, — говорил Бьорн. — Вот, к примеру, караулы. Вот это было по мне! Выдают тебе пылающий меч — и стоишь себе перед вратами Эдема, в ус не дуешь. Только какой-нибудь придурок намылится прошмыгнуть, ты его р-раз! — он сделал широкий жест бутылкой, выплеснув остававшиеся на дне хлопья пены себе на руку. — Не вставай, — прибавил он. — Где там, в буфете?

Тяжело поднявшись, он нетвердыми шагами направился к буфету. Густав закрыл глаза.

— Эй! — услышал он голос Бьорна. — А пива-то больше нет, вот незадача! Постой-постой, вот тут, кажись, то, что нужно. Выпьем?

«Боже мой, — подумал Густав, — он нашел бутылку с растворителем для красок».

— Пей, я не буду, — проговорил он тонким дребезжащим голоском, который с трудом распознал как свой собственный.

— Ну, как хочешь, — сказал Бьорн, вновь усаживаясь перед огнем и обтирая горлышко бутылки. — В общем, я держался-держался, и в конце концов уже не смог этого выносить.

— Правда?

— Ну! — Бьорн сделал большой глоток, содрогнулся и облизнул губы. — Я решил, что это вроде как ожесточает меня, понимаешь? Видишь, когда я был маленький, все говорили, что я чувствительный — ну там, эмоции разные меня обуревали. И я подумал: если я останусь на этой работе, что со мной будет? Этак я кончу тем, что стану совершенным подонком, если не буду беречься. Так что я уволился. Может, конечно, мне это только показалось, — добавил он, — но осторожность никогда не повредит, верно? Я хочу сказать, это было по крайней мере честно.

— Д-да, наверное.

— Ну вот, — сказал Бьорн. В течение восьми очень долгих секунд он сидел молча и сверлил огонь свирепым взглядом. Как раз тогда, когда Густав уже начал чувствовать, как из глубины его желудка поднимается истерический вопль, Бьорн резко встал, опорожнил бутылку и со стуком поставил ее на стол. — А знаешь, — сказал он, — это хорошо, что мы поговорили об этом. Мне стало, — он гулко рыгнул, — гораздо легче. Пожалуй, надо будет как-нибудь повторить. Согласен?

Густав прикрыл глаза. С одной стороны, мама говорила ему, что врать нехорошо. С другой стороны, мама говорила ему много всякой всячины и про ангелов, а оказалось все совсем не так.

— Да, — сказал он, — я бы не против.

— Ну и ладно. — Бьорн поднялся на ноги, нашарил свой топор и, шатаясь, побрел к двери.

— Уф-фу! — произнес он, высовывая голову за дверь и с омерзением втягивая в себя прохладный ночной воздух. — Воняет подмышками! Ну, бывай!

— Бывай.

Густав закрыл за гостем дверь, заложил ее засовом, закрыл все ставни и рухнул в кресло, дрожа с головы до пят. Откуда-то с дальней улицы донеслись звуки, говорившие о том, что кто-то с топором меряется силами с деревенским насосом. Густав вздрогнул.

Картинка с ангелом исчезла из изголовья его кровати спустя очень непродолжительное время, и ее место занял календарь Пирелли.

* * *

— Ох, — произнес старший рабочий.

Далеко внизу огромная коричневая змея грязной, дурно пахнущей воды тыкалась мордой в просветы между небоскребами. Не считая раздававшегося время от времени треска обрушивающихся построек, великий город был удивительно тих.

— Я думал, вы имели в виду Мемфис, Теннесси, — сказал старший рабочий с легким беспокойством. — А что, есть еще другой Мемфис, так, что ли? Н-да, неувязочка вышла.

— Не правда ли? — процедил его начальник сквозь сжатые губы. — Простите, возможно, мне следовало объяснить это немного подробнее. Я думал, что если я говорю затопить Нил вплоть до Мемфиса, даже полнейшему идиоту должно быть ясно, что я имею в виду Мемфис в Египте. Впрочем, очевидно, я ошибался. — Он сдвинул свою кепку на затылок и задумчиво почесал плешь. — И знаете, что я вам скажу, — добавил он, помолчав, — здесь придется-таки разбираться довольно серьезно.

— Гм.

— Вот например, — продолжал он, — если начать с малого, возьмем хотя бы крокодилов.

— Крокодилов?

— Крокодилов. — Он показал рукой. — Их, должно быть, принесло вместе с течением, или что-нибудь в этом роде. Вон, посмотрите-ка, один как раз взбирается по ступеням Пожарного Управления.

— Ох, да, я вижу его. Черт, но это ведь…

— А через десять минут, — продолжал начальник, — когда мы переключим все помпы на реверс и начнем откачивать воду… Что ж, думаю, немало их останется здесь, верно?

— Э-э.

— Но, — продолжал начальник, — это действительно мелочь, и возможно, не стоило даже говорить об этом, если вспомнить, что придется еще отстраивать весь треклятый город заново, и посылать «скорую помощь» целыми батальонами, и все такое прочее. Однако мне подумалось, что все же стоит обратить ваше внимание и на это. Просто чтобы вы получили целостную картину, так сказать.

— Ясно, — кивнул старший рабочий. — Понял.

— Кроме того, — продолжал его начальник, лицо которого постепенно становилось все более напряженным, как перетянутая гитарная струна, — нужно еще учесть, что у египтян теперь на одну реку меньше. Вряд ли им это понравится, знаете ли. У меня такое ощущение, что они были как-то привязаны к ней.

— Правда?

Начальник кивнул.

— Вы давно работаете в нашем департаменте? — спросил он. Старший рабочий произвел в уме какие-то вычисления.

— Не очень давно, — ответил он.

— Сколько именно?

— Э-э… восемь часов, — ответил старший рабочий. — До этого я работал в Истине.

— В Истине. Понимаю. — Его начальник кивнул пару раз, а потом еще несколько раз, просто по инерции. — И чем конкретно вы там занимались?

— Мнямнямнямнямня.

— Простите?

— Я заваривал чай, — признался старший рабочий. — И иногда бегал в магазин за пирожками и всякой всячиной. Видите ли, мы в Истине довольно много просто сидели и ничего не делали.

— Охотно верю.

— Истина ведь — Дочь Времени, знаете, — нервно добавил старший рабочий. — Это мало кому известно, но…

— Так. — Его начальник плотно натянул кепку на голову, расправил поникшие плечи и что-то черкнул в своем блокноте столь яростно, что у карандаша сломался кончик. Кусочек графита отскочил, провалился сквозь щель в небесном своде, ударился о Землю в окрестностях Петрограда и закончил свой путь в Государственном Геологическом Музее под табличкой с пометкой «хрупкое». — Полагаю, нам, пожалуй, лучше начать разбираться с этим делом. Прежде всего нам потребуется форма KRB-1 с приложением голубого бланка и заявки по форме 4.

Старший рабочий сделал пометку в своей записной книжке.

— Понятно, — сказал он. — Что еще?

— Затем, — продолжал его начальник, — нужно будет найти пару ведер и несколько швабр.

— Ведра, две штуки, — повторил старший рабочий, записывая. — Швабры, некоторое количество. Еще что-нибудь?

— Для начала хватит, — ответил начальник. — Ну, значит, оставляю это на вас, хорошо?

— Да, но…

— В конце концов, — произнес его начальник, сквозь грудную клетку которого уже просвечивала радуга, — вы ведь старший рабочий. У вас это даже на бэдже написано. Желаю удачи!

Он поспешно удалился, и вскоре был уже не более чем крохотной точкой, неразличимой среди стаи ибисов, кружившей вокруг вертолетной площадки на крыше Первого Объединенного банка.

Старший рабочий некоторое время стоял, глядя в этом направлении, затем нахмурился и пробормотал что-то себе под нос. Возможно, это имело какое-то отношение к ведрам.

— Простите.

Старший рабочий обернулся и обнаружил стоящую за его спиной невысокую смертную женщину. На груди у нее, как он заметил со смесью изумления и отвращения, был небесно-голубой бэдж с надписью «Инспектор».

— Где вы это взяли? — требовательно спросил он.

— Вы имеете в виду бэдж? — переспросила Джейн. — О, мне дал его один человек. Он сказал, что его зовут Штат, если вам это о чем-нибудь говорит.

Старший рабочий четыре раза моргнул, сказал «Ох!» и снял с головы кепку.

— Чем я могу помочь вам, мисс? — настороженно спросил он.

Джейн посмотрела на город, расстилавшийся у ее ног. Повинуясь неодолимой силе привычки, могучая река несла свой мощный груз аллювиальных наносов в окна офисов, расположенных на третьем этаже, Джейн не могла бы сказать точно, что именно люди в этих офисах предпринимали, чтобы выжить, но она могла побиться об заклад, что вряд ли они собирались выращивать рис.

— Скорее вопрос стоит о том, чем я могу помочь вам, — сказала она. — Видите ли, я для этого и уполномочена.

— Уполномочены?

— Помогать, — пояснила Джейн. — Понимаете, я новенькая. Это… — она покопалась в задних чуланах своего ума, вытаскивая на поверхность нужное выражение. — Это обучающая программа по навыкам управления. Меня послали сюда изучать работу различных департаментов, прежде чем окончательно поместить туда, где им покажется, что я подхожу лучше всего.

— Понимаю, — сказал старший рабочий. — А вы… э-э… знаете что-нибудь о приливных реках?

— Не очень много, — призналась Джейн. — У меня было такое представление, что им вроде бы не положено протекать прямо по основным артериям мегаполисов, но возможно, я просто не в курсе последних разработок.

Старший рабочий присел на кучу облачного лома, запустил указательный палец в ухо и покрутил им внутри.

— Если это ирония, — сказал он, — то это не разрешается. Насчет иронии у нас тут строгие правила.

— Да неужели? — отозвалась Джейн, глядя на город. — Знаете, мне кажется, мы должны что-то сделать с этим, как вы считаете?

— Да уж, — вздохнул старший рабочий. — Ладно. Пойду принесу ведра.

Джейн мгновение смотрела на него, прикидывая, не стоит ли ему напомнить об установлениях насчет иронии. Потом ей пришло в голову, что он мог говорить и серьезно.

— Подождите, — сказала она как могла спокойнее. — Не надо ведер. У меня есть идея.

ВОСЕМЬ

Мэру очень повезло, что его приемная находилась на верхнем этаже здания муниципалитета. Будь она в любом другом месте, она оказалась бы затоплена, что привело бы к тяжелым последствиям для четкого и эффективного администрирования. А так нервный центр управленческой системы оставался в целости и функционировал нормально, что до определенной степени компенсировало тот факт, что остальная часть системы находилась под тремя футами грязной воды. Мэр, человек прагматический, чей электоральный имидж определялся как «ностальгически-пасторальный», решил встретить лицом к лицу вызов, брошенный ему наводнением, в связи с чем одолжил шляпу с воткнутыми в поля крючками и повесил на дверную ручку табличку с надписью «Ушел на рыбалку».

— Войдите, — сказал он в ответ на стук в дверь. Затем он нахмурился. — Как вы сюда попали? — спросил он.

Джейн вошла в приемную, отмахнулась сумочкой от навязчивого крокодила, закрыла за собой дверь, улыбнулась и села.

— Очень просто, — сказала она. — Пришла пешком.

Мэр хотел было что-то возразить, но тут заметил ее небесно-голубой бэдж. По какой-то причине, которую его мозг не смог адекватно отобразить за отпущенный ему короткий промежуток времени, это, видимо, послужило для него достаточным объяснением.

— Что ж, — сказал он. — У нас тут, как видите, проблемы.

Джейн склонила голову набок и послала ему лукавый взгляд.

— Можно посмотреть на это и так, — сказала она. — Лично я сочла бы это скорее предоставившейся мне благоприятной возможностью, но знаете, как говорят: сколько людей, столько и мнений.

Мэр потратил минуту, чтобы сообразить, что она имеет в виду, но это было выше его разумения. Он снова посмотрел на ее бэдж. Этот бэдж внушал ему доверие.

— Возможностью, — повторил он.

— Вам так не кажется? — улыбнулась Джейн. — Подумайте сами: миллионы кубических тонн обогащенных минеральными компонентами аллювиальных отложений лежат у вас, можно сказать, на пороге — не говоря уже о подоконнике, — добавила она, — и это как раз в то время, когда ситуация на Ближнем Востоке предполагает, что цены на фосфаты на мировом рынке вскоре поднимутся до максимально возможного уровня. — Она подмигнула. — Я бы сказала, что кто-то там, наверху, любит вас, как вы считаете?

— Гм, — произнес мэр. Он ощущал между лопатками покалывающий холодок. — Обогащенного минеральными компонентами, вы сказали?

— В весьма значительной степени, — доверительно сообщила Джейн. — Вам нужно всего лишь откачать воду, и вы можете грузить его на составы и везти продавать. Я бы предложила вам рассматривать это как коммерческое предложение. — Она встала, оправляя юбку. — А потом вы сможете использовать доходы на то, чтобы заново отстроить город, понимаете? И — ну что ж, мне не надо объяснять человеку с вашей очевидной хваткой и чутьем, какие великолепные возможности это открывает для того, чтобы продвинуть наконец все ваши замечательные проекты по очистке трущоб и улучшению дорожного покрытия, о которых вы столько говорили все эти годы. Ну, вы понимаете — показать вашим избирателям, что вы действительно человек слова, и так далее. Впрочем, полагаю, — мило добавила она, — что детали я могу оставить на вас.

На обратном пути, стуча высокими каблучками по поверхности воды, она встретила Ответственного Исполнителя. В каждой его руке было по ведру с водой, и он медленно плелся в восточном направлении.

— Вам уже не нужно беспокоиться насчет этого, — весело сказала она. — Я все уладила. Ну что, пойдем?

— Как это — все уладили? — растерянно переспросил старший рабочий. — А как же… а кто же будет все это убирать?

Крокодил размером с парковую скамейку вперевалку направился к ним, на ходу распахивая челюсти. Джейн кинула ему конфетку, и он, закашлявшись, удалился.

— Смертные, — ответила она. — Вы идете?

Он нахмурился.

— Им нужно будет платить? — спросил он. — Потому что, видите ли, у меня осталось не так уж много из денег, отпущенных на мелкие расходы, после того как я купил для швабры новую рукоятку, а в какавные деньги я залезать не могу, ребята не потерпят этого.

— Они сделают это бесплатно, — уверила его Джейн. — Давайте поторопимся, и бросьте эти ведра, нам еще нужно заглянуть в Египет.

Старший рабочий потер подбородок. Он не хотел, чтобы его второй раз подловили на той же ошибке.

— Это Египет, который в Африке, да? — спросил он.

— Более или менее, — ответила Джейн. — Хотя они этого еще не знают, но они вот-вот обнаружат, что им самим небом послана возможность строить ГЭС без необходимости возиться с водой. Ну как?

Старший рабочий нахмурил брови, но затем ему на глаза попался бэдж на лацкане Джейн. Бэдж был исключительно голубым и определенно небесным.

— Ладно, — с облегчением произнес он, — пойдемте. Похоже, это неплохая идея.

* * *

— Гениально, — произнес Гангер, наклоняясь вперед и выключая монитор. — Как вам кажется?

— Это, несомненно, что-то новенькое, — признал Штат. Он свел вместе кончики пальцев и нахмурился.

— Не такое уж и новенькое, — ответил Гангер. — Такие вещи уже делались. Вопрос в основном заключается в том, чтобы убедить смертных обратить наши ошибки в преимущества для себя. И вы должны признать, что в прошлом это неплохо работало. Вспомните хотя бы, — прибавил он с непроизвольной улыбкой, — ту же манну.

Помимо воли Штат ухмыльнулся ему в ответ. История с манной была любимым анекдотом в департаментских кругах — про то, как однажды целый состав в несколько десятков цистерн с манной перевернулся, рассыпав манну по всей Синайской пустыне, как раз в тот момент, когда там бродила группа смертных. По счастью, хотя Общественные Служители знали в точности, что представляет собой манна (откуда происходят департаментские выражения «накормить кого-либо манной» и «сидеть в манне по самые уши»), смертные прежде с ней никогда не сталкивались, и она им даже понравилась.

— Возможно, вы и правы, — произнес Штат. — Я не отрицаю, что у этой девушки есть… — он замялся, в то время как библиотекари в его мозгу яростно перебирали каталожные карточки, — …дарование, но в основном меня беспокоит не это. Существует множество людей, обладающих дарованием; некоторые из них, — признал он, — смертные…

— Большинство из них, — мягко прервал Гангер. Штат не стал возражать.

— С другой стороны, — продолжал он, — дарование бесполезно, если используется не по назначению. Если оно, так сказать, раскачивает лодку.

Гангер нахмурился.

— Мне кажется, — произнес он, — что вряд ли стоит беспокоиться из-за того, что кто-то раскачивает лодку, если она все равно стремительно идет ко дну.

— Не стоит этому верить, — резко ответил Штат. — Я как-то прочел одну книгу, — добавил он, и Гангер с удивлением заметил, что он понизил голос до заговорщицкого шепота, — она называлась «Социальные взаимодействия на рабочем месте». Так вот, в ней приводилось одно правило.

— Выкладывайте.

Штат сердито взглянул на него.

— И не надо с этим шутить, черт возьми, — прошипел он. — Это запрещенная книга, чтоб вы знали.

— Простите, — кивнул Гангер, — я забыл, где нахожусь. Там, где я работал раньше, нам разрешалось читать только запрещенные книги. Помню, какой был ажиотаж, когда кто-то протащил туда экземпляр «Шведской семьи Робинсон». Все дрались из-за нее, как безумные…

Штат моргнул и немного помолчал, вспоминая, на чем он остановился.

— Так вот, как бы то ни было, — продолжал он, — это правило гласит, что для сохранения естественного равновесия внутри замкнутого коллектива возрастающее давление снаружи компенсируется увеличением давления паранойи изнутри. Насколько я понял, это широко распространенное явление.

— Думаю, я уловил суть, — ответил Гангер, поглаживая подбородок. — Что-то вроде: «если становится слишком жарко, пристрели повара».

Штат поднял бровь.

— Можно сказать и так, — ответил он. — Я вот к чему это говорю: чем хуже становится положение дел, тем более нервно наверху смотрят на тех, кто пытается делать что-то такое, как бы сказать… ну, понимаете, что не делалось до сих пор.

— Не сказал бы, что здесь многое вообще делалось до сих пор, — не смог удержаться Гангер. — Особенно в отношении снабжения. Но, кажется, я вижу, куда вы клоните. На этом тонущем корабле крысы остаются на местах, а все остальные бегут, так?

Штат завертел в пальцах карандаш и сломал грифель.

— Верно, — произнес он.

— Так что мы должны быть осторожны, другими словами?

— Да.

— Хорошо. — Гангер встал, заложив руки в боковые карманы куртки и оставив большие пальцы снаружи. — Значит, будем осторожны. Нет проблем. На чем будем пробовать ее в следующий раз?

* * *

Рокко Консангвинетти был человеком, который делал за раз только одно дело, но делал его хорошо. В настоящий момент он готовил пиццу. Он был полностью сосредоточен на ней. Результат был очевиден: из его рук выходила такая пицца, какую не стыдно было бы повесить на стену в «Метрополитен-Музее», если только какой-нибудь безмозглый идиот не вздумает съесть ее прежде.

— Рокко, во имя Христа! — в дверном проеме появилась недовольное лицо его сестры Розы. — Там люди уже салфетки жуют. Сколько времени можно готовить пиццу?

— Столько времени, чтобы пицца была готова, — отвечал Рокко, не поднимая головы. У него было такое чувство, что он положил на одну оливку больше, чем нужно, а Рокко испытывал по отношению к напрасному переводу продуктов такие же чувства, какие Природа испытывает к пустоте. — Принеси им еще хлеба, или чего-нибудь такого.

Роза сердито взглянула на него.

— Хлеб стоит денег, Рокко, — напомнила она. — К тому же, если голодные люди набьют себе брюхо хлебом, они потом обойдутся antipasti[7] и не захотят основного блюда. И уж наверняка не станут заказывать на десерт мороженое. Мы должны банку деньги, Рокко. Работай быстрее.

Но ее брат лишь выпятил челюсть и принялся изучать пиццу под другим углом. Он был неправ. Без десятой оливки обойтись было никак нельзя.

— Ты закончил?

— Нет.

— Ох, ради… — голова Розы исчезла, и Рокко принялся укладывать pepperoni — медленно, по одному ломтику за раз. «Двойная Римская» не строится в один день.

Челюсть, о которой было упомянуто, была весьма примечательной. Она выдавалась вперед. В ней была значительность. Можно было чувствовать себя спокойно, пришвартовав к ней новую дорогостоящую яхту, если вы хотели быть уверены, что она все еще будет там, когда вы вернетесь из казино. Фактически это была челюсть Габсбургов, в точности такая как у Карла V, во всей своей полноте и великолепии, а сам Рокко, осведомленный об этом не более других, был — и был уже на протяжении нескольких лет — Священным Римским Императором.

Его избрание было совершенно легальным, и он даже был должным образом и со всей почтительностью коронован и помазан, будучи при этом, по всеобщему согласию, под анестезией и пребывая в уверенности, что ему ставят на зубы коронки.

Как говорит пословица: если река течет под землей, это еще не значит, что она перестала течь.

В конце концов, существование Императора является насущной необходимостью; без него не может быть сделано абсолютно ничего.

Как предполагает сам титул, этот пост представляет собой сочетание власти временной и власти небесной, а сам Император является ключом зажигания, передающим божественную искру к профаническим цилиндрам человечества. Его санкция (пусть даже дающаяся от его имени третьим лицом, подтверждающим свои полномочия при помощи документа одиннадцативековой давности, по ошибке подписанного Шарлеманем, который считал, что у него берут автограф) является необходимым условием ратификации любого узаконения, мирского или надмирного. Однако многовековой опыт научил Коллегию Избирателей, что как только Император начинает понимать, чем он в действительности является, он тут же начинает во все вмешиваться, принося окружающим большое беспокойство. В связи с чем сложилось общее мнение, что Его Величеству этого знать не стоит.

Помимо своей чистой, без примеси, габсбургской крови, Рокко VI был избран за ум, терпимость, умение видеть за текущими событиями их истоки и последствия, а также благодаря тому, что настоящая Коллегия Избирателей (члены которой были также доверенными советниками и помощниками Императора) предпочитала совмещать свою работу с бизнес-ланчами. Действительно великий Император, доказывали они, должен знать, как обращаться с анчоусами.

Повестка дня сегодняшнего совещания была короткой, даже короче, чем обычно.

— Итак, начнем, — произнес Лорд Верховный Кардинал. — Я буду minestrone.[8] Фил, тебе insalata di mare Adriatica,[9] правильно? Тони сегодня высказался за рыбный суп, а Марио решил попробовать артишоки. Надеюсь, они сегодня свежие, Роза?

— Они всегда свежие, — отвечала сестра Императора. — Сколько лет вы, парни, ходите сюда? Я хоть раз подала вам несвежие артишоки?

Лорд Верховный Кардинал заверил ее, что это была всего лишь шутка.

— Второе, — продолжал он. — Мне телятина по-сардински, плюс два морских языка. Марио, что ты будешь, цыпленка по-мессински или телятину?

— Телятину, — решительно произнес Его Светлость Пфальцграф. — Цыпленка я и дома поем.

…Покончив с едой, допив свой кофе и воткнув в зубы зубочистки — у Рокко подавали деревянные, как положено, а не эту пластмассовую дрянь, которую вам нынче суют повсюду, — кабинет перешел к последнему пункту повестки дня. Сегодня была очередь Марио.

— У нас есть другие вопросы? — спросил он. Лорд Верховный Кардинал посмотрел на часы.

— Даже если и есть, — сказал он, — их придется отложить до следующего раза, потому что игра начинается через полчаса, а мне еще нужно зайти в аптеку. Что ж, в следующий вторник?

Остальные члены Коллегии подтвердили, что вторник их вполне устраивает.

И наконец, в соответствии с древней традицией Имперский Казначей вытащил из стакана четыре зубочистки и сломал одну из них, и они вытащили жребий, кому платить по счету.

ДЕВЯТЬ

— Спасибо, — осторожно произнес Штат. — Это весьма… гм…

Секретарша одарила его отстраненной улыбкой и вернулась к своему столу, оставив его в довольно смешанных чувствах. С одной стороны, было очень трогательно, что она помнила про его день рождения; с другой — он не мог не отметить с чувством глубокого разочарования, что выбранный ею подарок был еще более неопределимым, чем обычно. Когда он принимал очередное ее приношение за пресс-папье и оставлял лежать на своем столе, оно чаще всего оказывалось каким-нибудь экономичным кухонным приспособлением, и его присутствие в кабинете служило причиной несмываемой обиды. Если же, однако, он приносил его домой и засовывал в большую коробку, что специально для этой цели стояла в чулане под лестницей, тут-то оно непременно оказывалось пресс-папье, и в результате ему приходилось каждое утро самому варить себе кофе на протяжении последующих двух тысячелетий. Сплошные сложности.

— Мои поздравления, кэп! — это был Дензил из почтового отделения; в коричневом бумажном пакете в его руках отчетливо проступали контуры бутылки. Штат тепло улыбнулся ему. Он не пил, но по крайней мере он знал, что именно ему подарили, и мог приблизительно предположить, сколько это стоило. Это был подарок такого рода, какой настоятельно рекомендовали авторы «Социальных взаимодействий на рабочем месте». «Подарю ее мойщику окон на Солнцестояние», — решил он.

— Записка главе департамента, общие ассигнования, — сказал он в свой диктофон. — Касательно, двоеточие, Истина с прописной И, подчеркнуть, с новой строки. С озабоченностью отмечаю, запятая, что цены на необогащенную Красоту вновь поднялись, запятая, на этот раз более чем на шесть запятая сорок два процента, запятая, в то время как бюджетные ассигнования на исследования в этой области были урезаны на два запятая восемь процента, точка. Вследствие этого вынужден просить вас пересмотреть существующее соотношение Красота дробь Истина не позже первого числа следующего месяца, точка. Я бы предложил, запятая, чтобы до будущих распоряжений Красота была на шестьдесят шесть запятая шесть процентов Истиной, запятая, с соответствующей корректировкой обратного соотношения для Истины дробь Красоты, точка. Новый абзац, ряд точек. Директор Штата и тэ дэ. Благодарю. Конец записи.

Он положил пленку в лоток, откуда ее должна будет взять секретарша, и вздохнул. Все винили во всем его, а ведь на самом деле он ни в чем не был виноват. Ну да не стоит брать в голову, этому все равно ничем нельзя помочь. Ничему никогда нельзя помочь. Он порылся в папке «входящих» в безуспешных поисках чего-нибудь, с чем он мог бы справиться.

— Привет.

Штат поднял голову и увидел Гангера в его обычной позиции: половина с этой стороны двери, половина с той.

— С днем рождения, — сказал Гангер. — Я тут принес вам кое-что. Забавная вещица.

Он кинул через комнату маленький пакетик. Штат поймал его и, чувствуя себя несколько неловко, развернул.

— Спасибо, — произнес он после долгого и тщательного исследования. — Это действительно… э-э…

Гангер улыбнулся.

— Там внутри коробки есть листочек, — подсказал он, — в котором написано, что это такое.

— Ага.

Он отыскал упомянутый кусочек бумаги и развернул его.

«БЛАНК ПАПСКОЙ БУЛЛЫ, — гласил он. — ОТЛУЧИТЕ ОТ ЦЕРКВИ ЛЮБОГО ЧЕЛОВЕКА ПО ВАШЕМУ ВЫБОРУ!» Ниже следовали две колонки петитом с подробной инструкцией.

— Отпущение грехов у меня тоже есть, — сказал Гангер. — Если вам не нравится, можно поменять. Как там наш план?

— Ах да, — произнес Штат, бережно убирая коробку в верхний ящик стола. — Я много думал над этим.

— Я тоже.

— И вот что я решил, — продолжал Штат, слегка повышая голос. — Возможно, это несколько менее рискованно в настоящее время, несколько более прямолинейно-административно. Я вот что хочу сказать: мы же не собираемся ограничиваться тем, что будем давать ей улаживать кризисы, не так ли?

— Верно, — произнес Гангер, присаживаясь на краешек стола и беря в руки предполагаемое пресс-папье. — И что же вы собираетесь предпринять? Ха, у моего приятеля точно такая же! Они неплохо работают, если удается их настроить как следует.

— Так вот, — продолжал Штат, — я подумываю об Архиве.

Гангер посмотрел на него.

— Ох, да бросьте вы, — вот все, что он сказал. Остальное можно было легко прочесть по его лицу.

— Знаю, знаю, — отмахнулся Штат. — Но мы ведь не хотим, чтобы у нее сложилось ложное впечатление, верно? Семьдесят процентов нашей работы — обычная, скучная бумажная рутина: сортировка документов, ответы на запросы, регистрация, предписания и тому подобное…

Он остановился. На лице Гангера, обычно довольно подвижном, застыло абсолютно непроницаемое выражение.

— Впрочем, может быть, вы и правы, — быстро проговорил Штат. — Мы можем бросить ее туда попозже. Что вы скажете о деловом визите в Землетрясения?

Гангер покачал головой.

— Нет, — произнес он, — это вы правы. Абсолютно. Нет-нет, не трудитесь вставать, я все устрою. Я дам вам знать сразу же.

Он встал, щелкнул каким-то переключателем на боку лже пресс-папье, который Штат почему-то проглядел, и вышел из кабинета. Не успел он закрыть за собой дверь, как в воздухе самопроизвольно возникли несколько тончайших розовых лепестков и начали медленно опускаться на ковер. Коснувшись его, они растаяли как снежинки.

— Архив, — вслух сказал Штат. — Архив.

Внезапно на боковой стороне подарка возник маленький красный огонек, затем вновь погас. Штат потратил следующие четверть часа, глядя на него, а потом осторожно накрыл ведомственным циркуляром.

— Архив, — произнес он опять. — Архив. Но почему?

* * *

— Это очень просто, надо только привыкнуть, — сказал Норман, инспектор. — Через несколько месяцев ты сама увидишь, что в нашей работе нет ничего сложного.

Джейн кивнула. Она знала, что первые впечатления бывают обманчивы, но пока что ей казалось, что «ничего сложного» — это очень мягкое выражение. Насколько она могла судить, работа заключалась в том, чтобы взять пакет с тележки, прочесть отпечатанный у него на боку номер, положить его на соответствующую полку и оставить лежать там. Она могла бы делать это во сне, решила она; фактически, это, возможно, было бы наилучшим методом.

— Если тебе понадобится помощь, — говорил Норман, — спрашивай, не стесняйся.

«Благодарю, — сказала Джейн вполголоса сама себе, — помощь такого рода, какая мне здесь скорее всего потребуется, вряд ли относится к тому роду помощи, какую ты способен оказать». Она улыбнулась ему и направилась к тележке.

Во время своего семнадцатого визита к полкам она столкнулась с вооруженной очками персоной мужеского пола. Персона врезалась в одну из полок, содержимое которой оказалось на полу.

— Простите, — сказала она.

— Не стоит беспокоиться, — произнесла персона. — Подобные вещи имеют обыкновение случаться в бесконечной вселенной. Между прочим, вы стоите на моей ноге.

— Ох, простите.

— Ничего, ничего. Благодарю вас, так гораздо лучше. Прошу вас, продолжайте заниматься своими делами, пока я скрупулезно расставлю по местам все эти документы. — Он хмуро посмотрел на нее и устало нагнулся.

— Прошу вас, — проговорила Джейн сквозь сжатые зубы. — Позвольте мне помочь вам.

Персона одарила ее колючей улыбкой.

— Сколь премного любезно с вашей стороны, — произнесла она. — Да что я; как оригинально с вашей стороны! Вот уже годы я раскладываю их по номерам; но вы правы. Подумать только, какой это был бы вызов для настоящего исследователя — если бы все они представляли собой такую вот кашу!

Джейн набрала побольше воздуха и принялась за папки, в то время как ее собеседник внимательно наблюдал за ней.

— Вы ведь смертная, не так ли? — заметил он.

— Да, — ответила Джейн. Она стояла на цыпочках, пытаясь водрузить на место № 26576768/766543765/2308J/3C.

— Простите, что позволяю себе вмешиваться не в свое дело, — сказал он, — но вы не нашли бы, возможно, более… э-э… уместным — назовем это так, — если бы вы находились на Земле, вместе с другими… э-э… людьми? Насколько я понимаю, — добавил он, — там, внизу, места достаточно для всех. Здесь же, наверху, с другой стороны, можно чувствовать себя несколько стесненно, особенно если ты не привык смотреть, куда идешь.

На какой-то момент Джейн открыла было рот, но затем ей пришло в голову, что ей следовало приготовиться к таким вещам. Поскольку же она не сделала этого, она решила просто не обращать внимания.

— Я бы так не сказала, — ответила она, приняв такое решение. — По правде говоря, мне кажется, что здесь, наверху, все обстоит во многом точно так же, как внизу. Не будете ли вы так добры положить вот эту папку на верхнюю полку? Мне, видите ли, не дотянуться.

Тот свирепо воззрился на нее и перешел к сетованиям.

— Ну и дурацкий же сегодня день, — произнес он, вытягиваясь во весь рост и стеная при этом. — Я проспал, опоздал на работу, обнаружил, что кто-то переставил мою тележку, забыл дома свои бутерброды, поскользнулся на натертом полу и ушиб колено, а теперь вот меня сбивает и топчет ногами смертная, а ведь еще нет и одиннадцати!

Джейн позволила себе улыбнуться.

— Вам это, видимо, кажется странным? Там, откуда я пришла, это называется обычный рабочий день.

Персона приподняла один уголок рта. Если гиены — это собаки, то это была улыбка.

— Да, мне говорили, — ответил он. — Помнится, у вас, людей, даже было для этого специальное слово. «Жизнь», или что-то вроде того.

— Подумать только, что вам это известно! — сказала Джейн. — Премного благодарна за помощь.

В четверть двенадцатого ей полагался небольшой перерыв на кофе. К своему разочарованию, Джейн обнаружила, что департаментский кофе на вкус очень напоминал тот, к которому ей пришлось привыкнуть у себя дома, разве что в него клали еще больше цикория. Ее спина болела, а мозги зудели и чесались от недостатка деятельности. Впервые за все это время она начала сомневаться в том, что занесение данных в каталог у Бэрриджа было действительно таким уж кошмарным занятием.

— Честное слово, — произнесла персона, внезапно возникнув у нее за плечом, когда она высасывала последние капли кофе из гущи, — удивительно, как много вам удалось сделать!

Помимо воли Джейн почувствовала себя польщенной. Она хотела было ответить: «Разумеется, я же смертная, в конце концов» — или что-нибудь в равной степени испепеляющее, — но весьма благоразумно воздержалась. Вместо этого она произвела несколько неопределенных тихих звуков, выражающих благодарность.

— Поражаюсь, как это у вас получается — работать так быстро, — продолжала персона. — Рассортировать пакеты по номерам, разложить их по полкам плюс занести номера в журнал!

В сердце Джейн какая-то маленькая, но не совсем незначительная деталь екнула и сломалась.

— Какой… журнал? — вымолвила она.

Персона улыбнулась — на этот раз это была настоящая улыбка.

— Главный регистрационный журнал, — ответила она. — Разве вам не сказали об этом? Туда следует записывать номер документа, а также на какой полке он лежит, и в какой секции, и так далее в том же роде. В противном случае, сами понимаете, исследователи не будут иметь ни малейшего представления…

— Спасибо, — произнесла Джейн, — я поняла. Вообще-то мне никто не упомянул об этом; полагаю, я должна была догадаться сама. — Она поставила свою чашку на блюдце. — По-видимому, мне теперь нужно вернуться и сделать это, я правильно поняла?

— Это было бы неплохо, — согласилась персона. — Да, и кстати. Мы ничего не забыли сделать?

Джейн встала как вкопанная и медленно повернула к нему голову.

— Разве мы что-то забыли? — произнесла она. — Простите, мы не хотели.

— Тридцать злотых за кофе, — ласково промурлыкала персона. — Мы обычно складываем деньги в жестяночку во-он на той полке. Это помогает нам, — прибавила она, — избегать недоброжелательства и разрушительных вспышек темперамента.

Джейн вздохнула.

— Вот досада, — сказала она. — Видите ли, у меня только земные деньги. Думаю, вряд ли их здесь принимают, правда?

Ее собеседник покачал головой.

— Пожалуй, нет, — сказал он. — То есть, конечно, да; главное значение имеет намерение заплатить, но на них вам не удастся купить и новую жестянку, когда предыдущая наполнится. Позвольте мне, — неприязненно добавил он, — одолжить вам тридцать злотых до тех пор, пока вам не заплатят.

— Спасибо.

— Не стоит.

Персона, пристально проследив, как она кладет деньги в жестянку, удалилась, оставив ее тихо стенать в мире и спокойствии. Затем Джейн отыскала Нормана и попросила его объяснить ей все толком насчет журнала.

* * *

Раздался треск. Четверо нарушителей замерли на месте — точнее, попытались замереть. Однако алкоголь имеет свойство увеличивать инерцию, и они попадали друг на дружку. Где-то вдалеке собака гавкнула и вновь замолкла.

— Смотри, куда ставишь свои чертовы ноги, — прошипел Даррен. — Здесь сторожевые собаки. Слышал?

— Туфта, — так же прошипел в ответ Джейсон. — Они не держат здесь собак уже бог знает сколько лет. Это запись. Ты что, не знал?

Даррен пожал плечами и полез в карман за ключом от ангара, который снял с гвоздя четырьмя часами раньше. Он все еще беспокоился насчет собак, но не собирался подавать виду перед приятелями. Ему нужно было поддерживать чистоту своей репутации.

Замок щелкнул, и он всем телом навалился на створку ворот.

В приоткрывшуюся щель вырвался луч ослепительного света, пронзив окружающую тьму. Джейсон поспешно прикрыл щель своим телом.

— Ты, придурок, — прорычал он. — Несешь всякую околесицу про собак, а сам чуть не засветил нас всех. Болван безмозглый!

Четверо искателей приключений просочились через щель и с натугой затворили за собой ворота.

Внутри ангара было, разумеется, светло, как днем; точнее сказать, там было значительно светлее. Некоторое время они стояли, онемев перед открывшимся им зрелищем; даже Даррен, который днем работал в этом самом ангаре, никогда не подходил к машине так близко. Этого было достаточно, чтобы закипели мозги.

Дэйв был первым, кто нарушил молчание, и он сделал это, нервно хихикнув.

— Ну, бросьте, ребята, — проговорил он, — мы никогда не сможем управиться с этой штуковиной.

Он просто хотел констатировать факт, но каким-то образом, выйдя из его уст, эти слова начали бешено мутировать, и к тому времени когда они добрались до ушей Джейсона, они уже превратились в вызов, весьма внешне смахивавший на подначку.

— Ты так думаешь, — сказал Джейсон. — Что ж, посмотрим.

— Я не хотел… — начал было Дэйв, но его друг был уже на середине лестницы, ведущей к кабине. Ему ничего не оставалось, как последовать за ним.

— Мне это начинает не нравиться, — сообщил голос от подножия лестницы. — Может, бросим это и займемся чем-нибудь другим? Пойдем раздолбаем пару телефонных будок, или еще что-нибудь?

— Да ты просто в штаны наложил, — презрительно отозвался Джейсон. — Признайся, у тебя ведь кишка тонка, а?

— Да, — ответил Адриан, голос которого звучал на удивление трезво. — Для этого дела тонка, во всяком случае.

Дэйв и Даррен замешкались на лестнице — это замечание смутило их. В их кружке было общеизвестно, что Адриан строит из себя полного отморозка, который не боится ничего. Его излюбленным способом выпускать пар, по слухам, было писать пульверизатором непристойные слова на боках пролетающих мимо астероидов. Если Адриан не хотел ввязываться в это дело, это означало вероятность того, что в нем присутствуют элементы риска.

— Ну и иди в задницу, — голос Джейсона раздавался с верхушки лестницы, но звучал он отдаленно и невыразительно. Было очевидно, что он обнаружил способ забраться в кабину. — Эй, эти идиоты оставили ее незапертой! Вот уроды, а?

— Да уж, им на все наплевать, — согласился Дэйв, но его мысли были далеко. Возможно, это была не такая уж хорошая идея в конечном счете. Эта штука была действительно большой, в самом деле большой.

— Есть! — в голосе Джейсона звучал триумф, и остальные трое переглянулись. — Эд, ты идешь или нет?

Адриан мгновение помедлил; затем он пожал плечами и быстро вскарабкался по лестнице. Он больше не боялся — он уже прошел эту стадию, — и ему было очень интересно, что будет дальше.

— Иду, — откликнулся он.

— Только смотри снова не потеряй штаны, — прокричал Джейсон. — Если ты опять начнешь мандражировать, я останавливаться не буду, понял?

— Иди ты, — ответил Адриан, и по его тону остальные поняли, что он снова стал самим собой: тот самый старый добрый Адриан, который был всегда не прочь поиграть в цыпленка на краю Времени. — Мы еще посмотрим, кто первый наложит в штаны, сынок.

Джейсон ухмыльнулся. Он сидел в пилотском кресле, пытаясь угадать, какой из переключателей что делает. Он понял, что не имеет ни малейшего представления.

— Слушай, — сказал он, — как эта штука заводится?

— Почем я знаю, — пожал плечами Адриан. Он наклонился вперед. — Я бы попробовал вот так, — он растопырил пальцы розовым веером и нажал сразу на столько кнопок, сколько смог достать.

— Не надо, постой, ты, приду… — завопил Дэйв; затем в его рту пересохло, а язык безнадежно прилип к гортани. Ангар неожиданно наполнился болезненно-ярким светом, и они почувствовали в воздухе пульсацию огромной машины величиной с планету.

— Выруби ее, мать твою! — заорал Дэйв, но никто не шелохнулся. Всех сковал ужас, а кроме того, им было мучительно очевидно, что уже слишком поздно. Махина пришла в движение.

Сперва она двигалась медленно; затем, когда она набрала ускорение, скользя вниз по пандусу, движение стало очень быстрым; затем еще быстрее; а потом все же еще быстрее.

Словно во сне, Дэйв заметил, что ворота ангара плотно закрыты. Но он чувствовал, что есть вероятность того, что это уже вряд ли имеет какое-то значение. По правде говоря, он испытывал глубокое сомнение, будет ли вообще что-либо иметь хотя бы какое-то значение когда-либо в будущем.

У четверых беспечных ездоков хватило самообладания, чтобы рухнуть на пол кабины, когда гигантская машина пропахала через алмазно-титановые двери ангара как пуля, пролетающая сквозь мыльный пузырь, оторвалась от пандуса, на бесконечную долю секунды зависла в воздухе, а затем начала падать вниз, как очень большой камень.

И тут заработали моторы.

Именно в такие минуты проявляются действительно сильные характеры, выкристаллизовываясь под давлением обстоятельств.

Дэйв и Даррен в голос вопили «А-а-ааа!», пытаясь втиснуться в одно и то же небольшое пространство под консолью компьютера. Джейсон сидел, вдавившись в спинку пилотского сиденья, по его лицу буквально расплескалось выражение такого неподдельного ужаса, за которое заплатил бы миллионы любой режиссер. Адриан в слепой надежде ухватился за джойстик и потянул его на себя.

Солнце замедлило падение, словно в нерешительности, и начало подниматься вверх.

Солнце взошло.

* * *

— И где оно теперь? — спросил Штат.

На другом конце провода повисло молчание.

— Ну?

— Ну, — ответил голос, и Штат почти ощутил его бегущее по проводу усилие сохранить самообладание. — Знаете, такое созвездие, вроде как кружевное, как раз под мышкой у Стрельца? Как изъеденный древоточцами аммонит, мне всегда так казалось. Так вот, оно где-то там. — Пауза. — Вроде бы.

Штат безвольно опустил руку с зажатой в ней трубкой. С катастрофами он справляться умел — любой, чья жизнь проходит в любом виде административной деятельности высшего уровня, начинает подумывать об отставке, если у него не случается хотя бы одной катастрофы еще до завтрака, — но существуют пределы. Его губы шевельнулись, пытаясь воспроизвести слова «где-то там», но голосовые связки отказались в этом участвовать.

— Шеф? Вы еще там? — позвал голос.

Он снова приложил трубку к уху.

— Да, — сказал он. — Слушайте, я знаю, что это чертовски глупый вопрос, но я позволю себе все же спросить. Есть хоть какие-то шансы, что его удастся вернуть обратно?

— Нет, шеф. Простите.

Штат вздрогнул всем телом, как посоленный слизень.

— Ладно. Хорошо. Спасибо, что дали мне знать.

В трубке некоторое время раздавался слабый треск.

— И что же мы будем теперь делать, шеф? — нервно спросил голос.

Штат вздохнул.

— Одному небу известно, — сказал он и повесил трубку.

Он, разумеется, лгал.

* * *

Джейсон был обеспокоен.

У него были на это причины. Он находился очень далеко от дома, его приятели на какое-то время вырубились — им это было только на пользу, судя по их виду, — стрелка указателя топлива находилась глубоко в красном секторе на левом краю шкалы, а из-под капота доносился какой-то странный звук.

Единственным преимуществом того, что у них закончится топливо, насколько он мог видеть, было то, что, когда это произойдет, эта проклятая штуковина начнет постепенно замедляться и, возможно, даже остановится. Он уже некоторое время пытался заставить ее сделать это.

Однообразие вида, открывавшегося из окна кабины, не поднимало его настроения. Вот уже сорок миллионов световых лет вокруг было темно, как в двух футах от конца дымохода, а такие вещи особенно сильно действуют на нервы, когда пиво начинает понемногу выветриваться из организма. Последней каплей было, когда у него закончились сигареты.

А потом он увидел свет: крохотную точку, не больше булавочной головки, где-то очень далеко, но это определенно был свет. На пару секунд это открытие вдохновило его, но затем он сообразил, что а) свет не обязательно подразумевает безопасность или помощь и б) что даже если и так, он все равно не может подгрести к нему на этой треклятой громадине.

Он мог не беспокоиться. Двигатель выбрал как раз этот момент, чтобы высосать последнюю каплю топлива в последнем резервном аварийном баке, солнце сбросило скорость и легло в дрейф. Несколькими минутами позже гравитационное поле световой точки, чем бы она ни была, начало оказывать свое действие, и все сооружение, медленно разворачиваясь, поплыло в ее направлении.

Классно.

Свет оказался звездой. Вокруг звезды вращалась планета, ее можно было увидеть еще за несколько световых лет. Она была большой и яркой, и голубой благодаря самым восхитительным океанам, какие Джейсон когда-либо видел. А еще — понял он, и его сердце подпрыгнуло — планета была обитаемой. И его несло прямо на нее, по красивой неторопливой дуге. Он назвал бы это Судьбой, но он шесть месяцев проработал в этом департаменте и знал, как оно там в действительности все устроено; так что он просто решил, что ему чертовски крупно повезло.

Вскоре, гораздо быстрее, чем он мог предположить, он оказался уже достаточно близко, чтобы различить два широких пояса золотых астероидов, окружавших планету, и несколько крохотных вспышек света, отраженного от металлической поверхности, которые могли быть только орбитальными станциями. Он был уже почти там.

— На помощь! — завопил он. В глубине души он знал, что было еще рановато для того, чтобы его кто-нибудь мог услышать, но не было вреда в том, чтобы немного разогреться, так сказать. Он даже встал на сиденье и начал махать обеими руками.

А потом…

Это был один из таких моментов, когда умирает надежда, когда гаснут все огни, и все, что остается, — это ужасное ощущение, что что-то пошло не так.

Он приложил руку козырьком над глазами, надеясь против всех вероятностей, что он ошибся; но он не ошибся.

Это были не орбитальные станции, это были космозаправки, а у него не было ни гроша. Точно так же, то, что он принял за двойной пояс золотых астероидов, было вещью гораздо более прозаической, но более чем недвусмысленной.

Это была двойная желтая черта. И чтобы вколотить последний гвоздь, доведя картину до совершенной и даже избыточной ясности, власти снабдили планету вывеской со словами

ПАРКОВКИ НЕТ

набранными мерцающими красными карликами вдоль линии экватора.

— Мать вашу, — проговорил он.

Если бы планета была меньше, она, разумеется, начала бы вращаться вокруг него, а не наоборот. Но в любом случае ему ничего не оставалось делать, кроме как отводить душу, вопя и размахивая кулаками; а через некоторое время, когда нехватка еды и насыщенная гелием атмосфера начали сказываться на нем, он не мог уже и этого.

Когда он провел там уже долгое время, настолько долгое, что уже не мог измерять его с какой бы то ни было степенью точности, он начал осознавать, что по кабине бродят какие-то странные нематериальные существа. Они переговаривались странными искаженными голосами и имели неприятную привычку проходить прямо сквозь него и наружу из кабины, в окружающую черноту. Они полностью игнорировали его, будучи, по всей видимости, полностью поглощены собственными неизъяснимыми разговорами, которых он был почти не в состоянии понять, если не считать нескольких с трудом разобранных фраз.

Нет никаких оснований полагать, что он не находится там и по сей день. Разумеется, у обитателей планеты не было причин беспокоить его, учитывая, что его своевременное прибытие избавило их от расходов и труда по сооружению специального искусственного спутника, от которого они могли бы отражать свои ежевечерние мыльные оперы. Фактически, по странному капризу оптических искажений, Джейсон периодически появляется в некоторых эпизодах, что, несомненно, только прибавляет радости зрителям.

* * *

— Итак, — сказал Штат. — Давайте на минутку остановимся, если вы не против, и подведем итоги. У нас имеются следующие предложения.

Они заседали уже час и семь минут, и бледные, вытянутые лица вокруг стола в комнате для совещаний были одинаково лишены выражения. Никто не спешил высказываться.

— Во-первых, — продолжал Штат, — была мысль срочно спустить с неба луну, покрыть ее со всех сторон люминесцентной краской, запустить вверх на восходе и надеяться, что никто ничего не заметит. Но мне кажется, что здесь нас может ожидать некоторое количество потенциальных трудностей.

Он перечислил их. Когда он закончил, никто ничего не сказал, и он счел их молчание знаком, что он может перейти к следующему предложению.

— Далее, у нас есть предложение вывесить в небе большое светящееся объявление, что-нибудь вроде: «Работа солнца приостановлена по техническим причинам и будет возобновлена в ближайшее время». — Он вдохнул, затем выдохнул; у него был вид человека, который делает все, что может, пока еще может. — Что ж, против этого у меня нет возражений, никаких возражений — пока что, по крайней мере, — но в дальнейшем…

Ему не было нужды продолжать. Головы дружно закивали. Способы и Средства, как заметил Штат со вспышкой веселья, уже крепко спал, что, учитывая обстоятельства, было, видимо, условным рефлексом на присутствие в комитете.

— Что же касается идеи протянуть длинный кабель от сердцевины Великого Облака Непознанного и попытаться наладить в качестве временной меры прожекторную установку, — продолжал он, — должен сказать сразу, что, по моему мнению, это наилучший вариант из всех, которые мы имеем на настоящий момент, но я все же думаю, что нам стоит все взвесить, прежде чем браться за это дело. Я хочу сказать, с точки зрения снабжения…

Сбоку от стола кто-то кашлянул, и все головы повернулись к высокой, но чрезвычайно… нормально выглядевшей фигуре, стоявшей там с большим подносом в руках.

— Прошу прощения, — произнесла Джейн. — Вы заказывали кофе.

Она заработалась допоздна, пытаясь разгрести ту неразбериху, которую устроила в начале дня, и когда члены комитета начали на нетвердых ногах собираться в комнате для совещаний, ей сказали, как единственной еще присутствовавшей в здании форме жизни женского пола, приготовить кофе на двенадцать персон. Будучи формой жизни женского пола, она ухитрилась справиться с этим.

Штат слабо улыбнулся.

— Спасибо, — сказал он. — Просто поставьте здесь, мы сами все сделаем. Итак…

— Прошу прощения, — снова сказала Джейн. Все посмотрели на нее.

— Простите, что вмешиваюсь, — продолжала она, — но я невольно услышала, о чем вы говорите, и я просто хотела спросить, а не рассматривали ли вы…

Финансы и Общие Направления выпрямился в кресле с видом антропоморфной динамитной шашки, но Штат поймал его взгляд, и он снова откинулся на спинку.

— Да? — произнес Штат.

— Я только хотела сказать, — проговорила Джейн тихим, но ясным голосом, который напомнил Штату что-то отдаленно знакомое, что-то не слышанное им с очень давних пор. Что же это было? Ах да, внезапно вспомнил он: это был голос здравомыслящего человека. — Может быть, вы подходите к этой проблеме не с той стороны, если вы понимаете, что я хочу сказать. Я знаю, что это совершенно не мое дело, — продолжала она, — но, возможно…

Вокруг стола начали проявляться признаки беспокойства. Либо эта особа — эта смертная — собиралась оскорблять их уши потоком неуместной и несвоевременной бессмыслицы, что было бы уже само по себе достаточно неприятно; либо она собиралась внести осмысленное предложение.

Джейн со своей стороны наблюдала в себе ощущение некоторой расплющенности, словно она была вареной картофелиной, попавшей под паровой каток. Но она улыбалась, так было всегда, когда она чувствовала себя взвинченной.

— Мне просто кажется, — продолжала она, — и я надеюсь, что вы простите меня, что я говорю вам это, но если вы пытаетесь изобрести какой-нибудь суррогат и надеетесь, что никто ничего не заметит, то я не думаю, что из этого может что-то получиться. Нет, — сказала она, тряхнув головой, — мне кажется, здесь нужен отвлекающий маневр, диверсия — ну, знаете, что-нибудь, чтобы отвлечь внимание людей от солнца, так чтобы они не заметили бы даже, если бы там не было вообще ничего.

В комнате для совещаний воцарилась тишина, по сравнению с которой внутренности обычной гробницы показались бы Римом в час пик. Когда молчание уплотнилось уже до такой степени, что начало собираться каплями на стенах, Финансы и Общие Направления стряхнул с себя ошеломленное оцепенение, изобразил на лице не особенно приветливую мину и откашлялся.

— Очень хорошо, — произнес он. — И что же вы предлагаете?

— Ну… — начала Джейн.

* * *

В сером запустении ранних часов межзвездного утра большой пустырь позади Великого Облака Непознанного гудел от рева бесконечного множества разнообразнейших электроустановок, всевозможных вариаций визга металла, вгрызающегося в металл, распоряжений и проклятий. Эту деятельность описать невозможно; обычно мы ощущаем движение благодаря тому, что оно заметно на относительно спокойном фоне, но здесь фона не было.

Все — весь надмирный сонм, все до единого — были брошены на сверхурочную работу.

Здесь были две основные группы. Меньшая из них, составлявшая около шестой части общего количества, вырезала огромный диск из листа высокоуглеродистого целестиума шестнадцатого размера величиной с галактику, в то время как целая армия подъемных кранов стояла поодаль, готовая монтировать миллионы миль электрического кабеля и двенадцать биллионов электрических лампочек. Еще одно подразделение меньшей группы накрывало луну огромным черным бархатным чехлом и прилаживало к ней буксирный крюк. В отдалении флот грузовых звездолетов подвозил наспех собранный урожай небольших и относительно несущественных звезд, которые предполагалось пустить на топливо для генераторов.

Другая группа была в пять раз больше и бесконечно более занята. Они укладывали в багажники 1023 автомобилей 1074 картонных коробок.

Штат, следивший за происходящим с наблюдательного пункта на крыше Департамента Судьбы, взглянул на часы и покусал губу. Три часа прошло. Либо это сработает, либо он будет выглядеть величайшим лопухом во всей пространственно-временной вселенной.

— Ладно, — буркнул он в переносную рацию. Скажите, пусть начинают фазу один.

Вакуум пустыря внезапно наполнился душераздирающей вибрацией звуковых волн: циркулярные пилы вгрызлись в последние мили целестиума. Диск угрожающе накренился и отвалился, покачиваясь на поддерживающей его путанице титановых тросов. Засверкали ослепительные вспышки сварочных аппаратов — электрики приступили к работе. Двигатели луны загудели, разогреваясь для не предусмотренного в графиках рейса.

— Фаза один, — прохрипела рация. — Мы готовы.

По сигналу с вышки все 1023 машин одновременно запустили двигатели. Попытаться уместить произведенный ими эффект в обычные прилагательные было бы все равно что пытаться втиснуть океан в яичную скорлупу; достаточно будет сказать, что это было громко. Колонна автомобилей начала двигаться.

— Лучше бы это сработало, — проворчал Штат, когда структура космической ткани напряглась, пытаясь противостоять вибрации работающих двигателей. — Потому что иначе…

— О, я думаю, все будет в порядке, — ответила Джейн, заливая чайный пакетик кипятком из термоса. — Все равно же все только и говорили, что старое уже совсем износилось и дожигает последние лучи, и как было бы замечательно запустить новое, если бы это не было слишком дорого и не требовало столько времени на сборку. Насколько я поняла, идея заключалась в том, чтобы откладывать опознавательные жетоны работников в течение следующих шестидесяти тысяч лет и с их помощью финансировать ремонтные работы. — Она вздохнула. — Это лишь доказывает, что здесь можно что-либо сделать, только когда ситуация становится критической, и когда все считают, что ты делаешь то, что ты делаешь, по совершенно другим причинам. Забавно, вы не находите, до чего нужно дойти, чтобы хоть что-нибудь сдвинулось с места?

Новоиспеченное солнце, сияющее всеми огнями, было спущено с лесов на необъятных размеров трейлер, а тянущийся от него буксирный трос был накрепко прилажен к заднему бамперу луны. Мучительно медленно, жалуясь при каждом шаге на непривычную тяжесть, луна начала выруливать на взлетную полосу.

— Ну, — произнесла Джейн, — скрестим пальцы.

* * *

Детали Великой Диверсии настолько общеизвестны и лежат в основе стольких религий, что было бы излишним перечислять их здесь. Все, о чем нам надлежит упомянуть, это что когда человечество пробудилось в тусклом сиянии жиденького, мигающего, шестидесятиватгного рассвета, оно не успело заметить никаких странностей в освещении. Всеобщее внимание было приковано к огромным огненным буквам, пришпиленным к пересекавшей небесную твердь радуге, возвещавшим

ОТКРЫТИЕ ВЕЛИЧАЙШЕЙ ЭКСКЛЮЗИВНОЙ

РАСПРОДАЖИ С АВТОМАШИН!!!

доступной всем смертным созданиям, живущим одним днем, покупающим, повинуясь минутной прихоти, по всему земному шару. Едва их мозг успел переварить сообщение, как окружающий горизонт засиял желтыми в неопределенно-сером солнечном свете огнями бесчисленных фар, и 1023 автомобильных багажников распахнулись как один багажник, и человечество, подняв глаза к небесам, увидело, что это правда. Как, по слухам, выразился один из ведущих теологов, провозглашая эру Нового Завета, «это могло заткнуть за пояс любую радугу».

Те, кто привык комментировать подобные события с холодно-отстраненной позиции истории, отмечают, что в качестве тактического маневра Великая Диверсия была замечательно продуманным ходом. Мало того, что внимание человечества было отвлечено на время, достаточное, чтобы небесные мастерские успели изготовить форму, отлить, отделать и запустить новенькое высоколегированное солнце с тефлоновыми бамперами и тормозной системой «ABS», — суммы, вырученной от распродажи, хватило, чтобы покрыть все расходы, и осталось еще достаточно, чтобы заново выкрасить ангар и снабдить его подобающим висячим замком; кроме того, склады департамента Общего Снабжения были очищены от двадцатитысячелетнего скопления всяческого металлического хлама, что в свою очередь позволило Норману и его сотрудникам из Архива получить дополнительную площадь для размещения новой и значительно более эффективной системы хранения и обработки данных. Фактически, по мнению некоторых комментаторов, учитывая предшествовавшие обстоятельства и то, кому именно пришла в голову вся эта идея, вполне можно предположить, что именно это и было подоплекой всего мероприятия.

* * *

— И что? — повторил Бьорн. Старый Густав имел смущенный вид и избегал смотреть ему в глаза. Из его бормотания можно было разобрать только, что такая покупка подворачивается раз в жизни.

Бьорн ухмыльнулся.

— Ну да, — сказал он. — Только ты не знаешь, что это такое.

— Гм.

— И она не работает.

— Хм.

— И каждый раз, когда ты берешь ее в руки, от нее отваливаются все новые детали.

— Зато я купил ее по дешевке! — вскипел Густав, уязвленный. — Двадцать четыре девяносто девять. А вначале она стоила тридцать пять.

— Я знаю, что это такое.

— К тому же она была последней, которая у них оставалась, — продолжал Густав. — Он вообще сказал, что ее просили оставить для кого-то другого, но… Что? Ты знаешь?

— Да. — Бьорн зевнул. — Тебя провели как ребенка, — прибавил он.

Густав вспыхнул. Но тут он заметил пятнышко на задней стенке коробки, вытащил носовой платок и, аккуратно поплевав на уголок, начал тереть, пока поверхность не стала чистой.

— Чепуха, — сказал он. — Ее списали. Небольшое повреждение корпуса, так он сказал, и оно совсем не влияет на работу…

— Ну допустим, — произнес Бьорн, отбивая горлышко у следующей бутылки. — Я понимаю; тебе, как настоящему лесорубу, конечно же, жизненно необходимо, чтобы твой рефрактор темпоральных искажений находился в рабочем состоянии. Угу, — добавил он, утвердительно кивнув, — думаю, здесь ты прав.

Густав моргнул.

— Что? — переспросил он.

— Рефрактор темпоральных искажений, — небрежно повторил Бьорн. — Мне приходилось иметь с ними дело, когда я работал с парнями из Времени. Эти штуки действительно неплохо разглаживают всякие неровности во временных структурах. Правда, — добавил он, как бы между прочим, — это, конечно, не весь прибор, а только основной стабилизирующий узел. Но если тебе удастся заставить его работать, может быть, на следующей распродаже тебе подвернется и все остальное — ну там, шатунная коробка, впускная магистраль и все такое прочее — и дело пойдет. А, ну и еще тебе понадобятся батареи, разумеется.

Он снова ухмыльнулся и начал прихлебывать свое пиво, в то время как его сосед некоторое время сидел, разглядывая свое приобретение. Откуда-то издалека доносилось умиротворенное воркование горлицы, убаюканной теплом летнего вечера.

— Вот что я сделаю, — твердо проговорил наконец Густав. — Я постелю на нее скатерть и поставлю в углу, около дров. Она будет там неплохо смотреться, и я смогу расставить на ней свои призы за игру в кегли.

— Угу, — отозвался Бьорн. — А еще из нее выйдет великолепная подставка для ног. — Он водрузил на аппарат свои ботинки, сцепил руки за головой и откинулся на спину.

— А ты ходил на распродажу, сосед? — спросил Густав. Бьорн покачал головой.

— Слушай, — сказал он. — То, что мне было нужно из департаментских железяк, я спер еще до того, как уволился. Правда, это все равно сплошное дерьмо по большей части. Все изношено до последней степени, да и когда оно было новое, это был один металлолом. Купить подешевле и гонять, пока не сдохнет, — такой у них принцип. Вон возьми хоть високосный год.

Густав поднял бровь.

— Високосный год? — переспросил он.

— Вот именно, — отвечал Бьорн, — високосный год. Дьявольски типичный случай. То есть, — продолжал он, распаляясь, — представь, если бы вот ты покупал агрегат, регулирующий смену сезонов, ты бы ведь не стал жмотничать и покупать всякое бэушное дерьмо на барахолках, правда ведь? Вряд ли. Как всякий разумный человек ты купил бы настоящую вещь, которая не сломается на следующий день и которую тебе не придется регулировать каждые пять минут, когда она снова выйдет из синхронизации. Но они, конечно, смотрят на это по-другому, а как же! И вот вам результат: мы имеем високосный год. А ты что думал, что это специально так сделали, что так и надо, так, что ли?

— Э-э…

Бьорн недобро рассмеялся.

— Черта с два, — сказал он. — Там от подшипников осталась одна труха, мне как-то рассказывал один знакомый парень из Эксплуатации. Просто чудо, что эта хреновина вообще до сих пор не развалилась на части по их вине. Ну да если бы и развалилась, поделом им, ублюдкам.

Он замолчал и некоторое время лежал, свирепо хмурясь на носки своих ботинок. Семейство белок носилось взад и вперед по ветвям дерева над его головой, сердито цокая. Мимо прожужжала стрекоза, солнце блеснуло в ее калейдоскопических крылышках.

— Какой прекрасный день! — непроизвольно отметил Густав. — Ей-богу, сосед Бьорн, мое старое сердце радуется, когда я гляжу вокруг. Неужели ты… — он прервался. Он понимал, что зря тратит слова, но ничего не мог с собой поделать. Неисчислимые чудеса природы никогда не переставали восхищать его, даже в этом возрасте. — Неужели ты не чувствуешь, как изжаждавшаяся земля впитывает в себя жизнетворное тепло и семена рвутся из-под земли навстречу новой жизни? Неужели ты не…

— Хм-м… пожалуй. — Бьорн выглядел озадаченным. — Пожалуй, — повторил он. — Здесь ты попал в точку. — Нахмурившись, он сел, рассеянным ударом прихлопнул стрекозу и задумчиво воззрился на солнце. Он глядел на него очень долго.

— Интересные дела, — произнес он.

ДЕСЯТЬ

— Ага, — оживленно проговорила Джейн. — Я как раз надеялась, что мне удастся переговорить с вами.

Рука Гангера замерла на ручке двери. Он застыл на месте; затем повернулся и улыбнулся ей.

— Конечно, — сказал он. — Слушай, мне тут нужно быстренько сделать пару звонков, а потом…

— Это не займет и пяти минут, обещаю, — непреклонно произнесла Джейн; на ее тоне можно было затачивать фрезы. Гангер поник и, казалось, потерял в росте около дюйма.

— Отлично, — сказал он. — Заходи.

Несмотря на то что она провела последние два часа, ожидая Гангера под дверью его кабинета, в самом кабинете она находилась впервые. Он не произвел на нее впечатления. «Ну, кабинет, — говорило ее лицо, — и что? Если здесь записывающие ангелы вместо диктофонов, это еще не значит, что он лучше других. Просто он немного отличается». Гангер увял еще немного; если бы у него были лепестки, к этому моменту они уже начали бы опадать.

Тем не менее он уселся на краешек стола и махнул ей в направлении кресла.

— Ну и что там у тебя стряслось? — спросил он.

— У меня всего пара вопросов, — ответила Джейн. Она запустила руку в сумочку и вытащила два экземпляра аккуратно отпечатанного бланка. Улыбка Гангера превратилась в защитный экран.

— Во-первых, — сказала она. — Мне думается, что, наверное, нам стоит уточнить, что именно я здесь делаю.

— Ты делаешь все как надо, — поспешил заверить ее Гангер. — Следующий вопрос.

Выражение почтительного презрения на лице Джейн застыло до состояния бронированной плиты.

— Спасибо большое, — сказала она, — но я спрашивала «что», а не «как». В чем конкретно состоит моя работа?

Гангер слегка втянул щеки.

— Ну-у, — протянул он, — не знаю, как ты, но я полностью стою за гибкий подход к подобным вопросам. Широкий кругозор, свобода в выборе определений, многоплановое мышление…

— Не сомневаюсь, — прервала его Джейн. — Было бы просто глупо, если бы мы ко всему относились одинаково, правда?

Неувядающая улыбка Гангера на мгновение блеснула множеством длинных и острых зубов, которых там не было за секунду до этого; но он тут же овладел собой.

— Очень хорошо, — произнес он. — Что ж, думаю, мы можем назвать это…

— Я бы предложила «администратор-стажер», — вмешалась Джейн. — Да, кстати, вы ведь не будете возражать, если я буду делать пометки в блокноте? Это так помогает, когда потом пытаешься вспомнить, что конкретно ты сказал…

Кадык Гангера задвигался, словно он пытался проглотить сливовую косточку.

— Конечно, — сказал он. — Пиши на здоровье, я не против. Что ж, да, я полагаю, «администратор-стажер» более или менее в общих чертах описывает твою работу, но, конечно, не следует забывать…

— Следующий вопрос, — продолжала Джейн. — Думаю, наступило время нам поговорить о моем жалованье, как вы считаете?

Обращенные вверх уголки губ Гангера резко дернулись.

— Жалованье, — повторил он.

— Именно, — подтвердила Джейн. — Я тут поспрашивала кое-кого, и мне…

— Прошу прощения?

— Я порасспрашивала людей, — слегка преувеличенно-четко выговаривая слова, повторила Джейн, — и похоже, по общему мнению…

— Ты спрашивала людей, сколько они зарабатывают?

— Ну да, и…

— Что, просто подходила и спрашивала?

— Вот именно. И…

— И они тебе отвечали?

— Да, — сказала Джейн. — И у меня сложилось впечатление — разумеется, вы поправите меня, если я ошиблась, — что обычная ставка для младшего руководящего состава в этой организации составляет двадцать пять тысяч крейцеров в год. Мне кажется, это звучит достаточно разумно, как вы считаете?

Гангер сидел на краю стола с открытым ртом, недвижимый, как кусок гранита.

— Естественно, — быстро добавила Джейн, — эта сумма подлежит дальнейшему пересмотру каждые шесть месяцев… Далее, следующий вопрос, который я хотела обсудить…

В глубине Гангеровой гортани послышался скрежет.

— Двад… — прохрипел он.

— Простите?

— Двадцать пять тысяч крейцеров, — проговорил Гангер. — Моя дорогая девочка…

Этого ему определенно не следовало говорить. Отдавая ему должное, Гангер осознал это, еще когда роковые слова были лишь в нескольких дюймах от его рта, но к этому времени было уже поздно. Прежде чем он успел что-либо добавить, глаза Джейн покрылись пленкой векового льда, а губы сжались в неразличимую линию.

— Хорошо, — произнес Гангер очень слабым голосом. — Да, думаю, это пойдет. Я займусь этим не откладывая. Разумеется. Так, и у тебя был еще какой-то вопрос?

— Да, — сказала Джейн. — Прошу вас, не подумайте, что я жалуюсь, но мне кажется, что это бесполезная трата моего времени — необходимость сновать каждый день туда-сюда из Уимблдона и обратно. Мне приходится делать две пересадки, чтобы добраться до стеллапорта, а потом еще вся эта тягомотина, чтобы пройти через таможню…

— Уверен, что мы сможем что-нибудь придумать, — произнес Гангер. — Я скажу пару слов парням из охраны…

— Я имею в виду, — продолжала Джейн, полностью игнорируя его, — что мне необходимо оформить пособие на проезд. Плюс неземную весовую категорию на таможне, разумеется, поскольку…

Она остановилась. Лицо Гангера приобрело какой-то странный оттенок.

— Э-э… — проговорил он. — Послушай, насчет этого мне придется переговорить с парой человек, потому что…

— Или есть другой вариант, — сказала Джейн. — Насколько я понимаю, на нижнем этаже здания департамента Погоды освобождается квартира для персонала. Я ведь могла бы ее занять?

Гангер с энтузиазмом согласился, и только потом внезапно сообразил, что его переиграли. Он открыл было рот, намереваясь что-то сказать, но сдался.

— И еще буквально несколько мелочей, — продолжала Джейн. — Отпуска, количество рабочих часов, пенсионное страхование и все такое прочее. Думаю, нам стоит обговорить эти вопросы прямо сейчас, раз уж мы все равно подняли эту тему, вы не против?

Последовало долгое молчание, и Джейн почувствовала, что Гангер пытается изо всех сил пробиться к ее мыслям, как отчаявшийся коммивояжер. Она навесила на двери подсознания тяжелый замок и выразительно взглянула на него.

— Конечно-конечно, — поспешно сказал он, — почему бы и нет? Полагаю, — прибавил он, — у тебя уже есть какие-то соображения?

— Пожалуй, да, — благосклонно отвечала Джейн. — Прежде всего…

* * *

— То, чем мы здесь занимаемся, — произнес директор, — специфично. Очень специфично.

Он нажал кнопку на пульте, и дальняя стена огромного помещения замерцала, превратившись в один большой экран. На первый взгляд, пока глаза Джейн не привыкли к яркому свету, он выглядел пустым; но затем она поняла, что его вдоль и поперек пересекают миллионы маленьких тонких линий, соединяющих сотни тысяч крохотных точечек розового и голубого свечения.

— Каждая световая точка, — продолжал директор, — представляет одного из наших клиентов — видите ли, мы предпочитаем называть их клиентами, поскольку превыше всего мы стремимся предоставить людям действительно персональное обслуживание.

Джейн вспомнила надпись на двери кабинета — «Управление по назначению роковых влюбленностей» — и почувствовала, как в ней поднимаются возражения, но смолчала.

— Вот как, — сказала она.

— Розовые точки, — продолжал директор, — это наши клиенты-дамы, а голубые, само собой, джентльмены. Линии, соединяющие их друг с другом, мы называем линиями судьбы. Вы сами можете видеть, — продолжал он, проводя по экрану лекторской указкой, — что они формируют различные рисунки, возникающие на вполне обычном основании. Вот здесь, — он показал указкой, — мы имеем классический любовный треугольник — замечательный экземпляр; обратите внимание, что все три стороны имеют совершенно одинаковую длину. В наши дни это встречается довольно редко.

— Неужели, — сказала Джейн. — Подумать только.

— Да, — директор мгновение помедлил, лишившись дара речи, восхищенный геометрическим совершенством узора. — Замечательный образчик, если присмотреться. Видите ли, когда они настолько правильны, связи приобретают чрезвычайную прочность. Я как раз пишу о них работу, — скромно добавил он. — Небольшая монография, ничего особенного; но я льщу себя надеждой, что она не будет лишена определенного интереса.

— Не сомневаюсь, — сказала Джейн.

Указка переместилась в другую часть экрана.

— А вот, — произнес директор, светясь гордостью, — очень милый экземпляр альфа-синдрома Н/А. Боже мой, да, — прибавил он, наклоняясь вперед и прищуриваясь, — Прелестно. Вы только посмотрите, какие у них обратные связи!

Джейн вежливо кашлянула.

— Н/А? — переспросила она.

— Это сокращение от Элоизы/Абеляра, — пояснил директор, — хотя в последнее время в некоторых кругах появилась тенденция называть их R/J.

— Ромео/Джульетты? — предположила Джейн.

— Совершенно верно, — произнес директор с некоторым неодобрением. — Но в действительности это неверное употребление этого термина, поскольку, строго говоря, бета-синдром R/J является совершенно самостоятельной и независимой подгруппой, со своей собственной матрицей характеристик напряжений. Они весьма редки в отличие от Н/А, которые встречаются в своем естественном состоянии довольно часто. Ага, а вот кое-что, на что я хотел бы, чтобы вы посмотрели. Взгляните-ка!

Узор, на который он обратил внимание Джейн, показался ей чем-то вроде маленькой и абсолютно симметричной паутины с четырьмя или пятью отделенными друг от друга точками розового и голубого свечения, безотрадно мерцающими на скрещениях нитей. Джейн с трудом сглотнула.

— Классическое трехслойное взаимонепонимание, — провозгласил директор, — со вторичными связями вот здесь, взгляните. Эти вещи становятся вполне самоочевидными, когда начинаешь улавливать, в чем суть.

Какое-то время Джейн совершенно не могла сообразить, что он имеет в виду; но затем, сосредоточив внимание на паутине, она увидела все с пронзительной ясностью. Две наиболее яркие световые точки были, несомненно, изначальными любовниками (прошу прощения — клиентами), но связывавшая их нить оборвалась, оставив два одинаковой длины конца. Вокруг каждого из изначальных клиентов образовалась отдельная паутина, в которую оказался вплетен еще один клиент (очевидно, это и имелось в виду под вторичной связью), создав тем самым еще один самостоятельный маленький очаг горя для покинутого любовника, которому приходилось поддерживать эту вторичную связь. Со стороны вся эта картина была совершенно очевидной и бесконечно подавляющей.

— Самым удивительным свойством конкретно этого рисунка, — говорил тем временем директор, — является то, что при надлежащих условиях он имеет тенденцию к бесконечному самоповторению. Он распространяется все дальше и дальше, дублируя сам себя снова и снова. — Он позволил себе слабый, сухой академический смешок. — Мы иногда даже говорим, что он живет собственной жизнью, хотя, разумеется, это не является верным в строгом смысле слова. Рано или поздно по той или иной причине последовательность нарушается, и развитие системы останавливается.

— Гм.

— Да, как ни печально, но это так, — вздохнул директор. — Лично мне эта конфигурация всегда приносит величайшее интеллектуальное удовлетворение. Не то что это, — прибавил он, тыкая указкой в другой сектор экрана. Джейн взглянула, и то, что она увидела, мгновенно напомнило ей то, что обычно происходит с дорогими колготками.

— Это, — сказал директор, кривя губы, — то, что мы называем ОРС-конвергенцией.

— Ага, — сказала Джейн. — И «ОРС» означает…

— Отель Разбивающихся Сердец, — ответил директор. — Это не очень широко распространенное явление, хотя в последнее время их количество возрастает, как я заметил.

Джейн всмотрелась в экран, и вновь ей все стало понятно. Она увидела одну большую голубую точку и множество мелких розовых, которые были оторваны от предназначенных им партнеров и притянуты к голубой, как железные опилки к магниту. Она непроизвольно нахмурилась; ей было знакомо это ощущение. Фактически у нее было сильное подозрение, что эта голубая точка ей знакома. Найджел какой-то там, из расчетного отдела…

— А вот здесь, — сказал директор, — находится главный компьютер, который мы используем, чтобы спланировать различные соединения и конфигурации, прежде чем нанести их на экран. Раньше, разумеется, мы выполняли всю работу вручную. Это делало жизнь невыносимо простой.

— Вы, конечно, хотели сказать «сложной», — поправила Джейн.

— Я имею в виду: для клиентов, — строго ответил директор. — Сами понимаете, что в те времена мы не могли обеспечить такую производительность; в результате чего еще пятьдесят лет назад повсеместно распространенной и наиболее часто встречаемой базовой конфигурацией была примитивнейшая ПВД/ПЦЦ/ЛДГ-Симплекс.

— Прошу прощения?

— Парень Встречает Девушку — Парень Целует Девушку — Любовь До Гроба, — перевел директор. — Их были миллионы, все скучнейшие и утомительные до невозможности, и все из-за того что у нас не было необходимой аппаратуры. Теперь, разумеется, дело обстоит совершенно по-другому, благодаря этому вот маленькому чудо-ящику. — Он благодарно похлопал по крышке компьютера. — Но это, конечно, только третье поколение. Вот если мы установим и запустим компьютер шестого поколения — тогда мы сможем распространить сеть нашего обслуживания на все смертное население поголовно.

— Гм.

— И несомненно, — добавил директор, — самое замечательное заключается в том, что компьютеру не нужен отдых. Что означает, что даже сейчас, когда Департамент закрыт и все разошлись по домам, наша маленькая черная коробочка не спит, а продолжает плести свою паутину, подталкивая клиентов к адюльтеру, все двадцать четыре часа в сутки… Ну что ж, — сказал он, выключая экран и закрывая пульт крышкой, — думаю, вы получили представление о том, какого рода работой мы тут занимаемся. Департамент у нас небольшой, но полагаю, не ошибусь, если назову его счастливым. — Он отстранение смотрел поверх головы Джейн на потемневший экран. — Я всегда говорю, — продолжал он, — что это один из немногих департаментов во всей Службе, где ты можешь указать на конечный результат и положа руку на сердце с гордостью сказать самому себе: «Это сделал я». Да, — добавил он, — я уверен, что вам понравится работать у нас.

— Да уж, — мрачно подтвердила Джейн, — я тоже так думаю.

ОДИННАДЦАТЬ

Деревенский петух, пробудившись от сна, инстинктивно взглянул на небо и пустил петуха. Странно, сказала его генетическая память, обращаясь к моторным центрам.

Маленькая Хельга (которая быстро становилась Большой Хельгой, но обитатели деревни делали вид, что не замечают) зевнула, потерла глаза и отправилась в хлев на утреннюю дойку. Она уже почти пересекла двор, держа подойник в руке, но внезапно остановилась и выпучила глаза. Затем она уронила подойник и бросилась обратно в дом.

— Люди! Люди! — кричала она. — Сосед Бьорн уходит из деревни!

На кухне, в первый раз за всю историю семьи, воцарилась полнейшая тишина. Ну, не то чтобы полнейшая: Минушка, сделав шаг назад, наступила на хвост коту, с пронзительными вокальными последствиями, а также раздался громкий стук, когда Бабушка уронила разливательную ложку, но по крайней мере никто не говорил.

Маленькая Хельга, будучи маленькой, приняла их молчание за недоверие.

— Честное слово, — заторопилась она. — Я сама видела, как он поднимался по тропинке на холм и он держал на плече свой топор, а к топорищу был привязан большой красный платок в горошек, а на другом плече он нес большой узел, и на нем был его кожаный жилет Ангелов Ада, который он надевает, только когда спускается в город, чтобы купить себе опьяняющей жидкости. А маленькая коричневая собачка пыталась увязаться за ним, но он все время останавливался и кидал в нее яблоками.

Снова молчание. Затем Прадедушка покачал головой.

— Это невозможно, — сказал он. — Никто никогда не уходит из деревни. Люди приходят сюда из большого мира, но они никогда не уходят обратно.

— Это потому, что у нас здесь идиллия, — пояснила Прабабушка с микроскопической долей сожаления в голосе. Она влюбилась в эту деревню с того самого момента, когда увидела ее в первый раз, шестьдесят два года назад, но до этого она жила в Чикаго, и не могла порою не вспомнить, что в Чикаго, наряду с несомненным недостатком идиллии, весьма пеклись о санитарии и водоснабжении. — Весь смысл идиллии в том, что ты никуда не идешь.

— Ох, боже мой! — сказала Бабушка. — Если он уходит, это может означать только, что он был здесь несчастлив. Ах, бедняжка!

— Мы должны поговорить с ним, — твердо произнес Дедушка, поднимаясь из-за стола и вытаскивая из-за воротника салфетку. — Мы никогда не простим себе, если он уйдет, а мы даже не попытаемся остановить его.

— Если мы не сделаем этого, — поддержала его Бабушка, — мы покинем его в час нужды. А это будет значить, что мы плохие соседи.

Хельга, пригнув голову, выглянула из окна. Через него было непросто что-либо рассмотреть, поскольку невыразимо живописные стекла в частом свинцовом переплете были настолько перекошены почтенным возрастом, что свет проникал сквозь них лишь после жестокой борьбы.

— Поспешите, — озабоченно сказала она. — Он остановился, чтобы найти еще яблок, чтобы кинуть в маленькую коричневую собачку. Если вы поторопитесь, вы еще сможете нагнать его.

И вот Бабушка и Дедушка, и Прабабушка, и Минушка, и Маленькая Хельга, и Ленивый Олаф, и Маленький Торстейн выскочили из дома и побежали вверх по холму, на склоне которого Бьорн как раз вновь навелся на цель, зарядившись подходящим по аэродинамическим свойствам экземпляром «Грэнни Смит».

— Сосед Бьорн! — пропыхтел Дедушка, пытаясь восстановить дыхание. — Сосед Бьорн, неужели ты покидаешь нас, даже не сказав «прощайте»?

— Прощайте, — ответил Бьорн. — Довольны? — Яблоко поразило цель, и маленькая коричневая собачка, поняв наконец намек, удалилась, хромая, под дровяной сарай. Бьорн вскинул свой узел на плечо.

— Но почему? — вопросил Маленький Торстейн. — Разве ты не был счастлив здесь, дорогой сосед Бьорн?

— Нет.

— Куда ты пойдешь? — запричитала Бабушка. — Что ты будешь делать?

Бьорн немного подумал.

— Прежде всего я собираюсь найти ближайший город, где есть хотя бы наполовину пристойный бар и кино, где крутят грязные фильмы. А потом…

— Почему он хочет смотреть грязные фильмы, Бабушка?

— Помолчи, Торстейн.

— Да, но, Бабушка, ведь если фильм будет грязным, то он не сможет ничего рассмотреть, и…

— Я сказала, помолчи!

— А потом, — продолжал Бьорн, — я собираюсь выяснить, что случилось с солнцем. Все удовлетворены?

Поселяне воззрились на него, словно он сошел с ума.

— Что ты имеешь в виду, сосед Бьорн? — спросил Ленивый Олаф. — С солнцем ничего не случилось. Солнце как солнце. Вот оно, посмотри.

Он повернулся и показал на небо. Как раз в этот момент на солнце наползло покрывало облаков.

— Видите? — сказал Бьорн. — Там, где я раньше работал, это называли затычкой. Кто-то снова что-то наворотил, и теперь им приходится прикрывать это.

— Может быть, — ответил Дедушка. — А может быть, это просто значит, что скоро будет дождь, сосед Бьорн. Дождь — это хорошо. Благодаря дождю маленькие семена прорастают, ростки тянутся вверх и…

— Да знаю я, знаю, — раздраженно перебил Бьорн. — Я делал все это своими руками, ясно? И я мог бы порассказать вам такого насчет того, как это делается, что у вас волосы дыбом встанут, — добавил он. — Слушайте, просто поверьте мне на слово, ладно? Это не настоящее солнце. С настоящим что-то произошло, а то, что там висит, — подделка, понятно? Ну да ладно.

Он решительно повернулся, собираясь уходить. Маленький Торстейн размазал по щеке слезу.

— Не уходи, — всхлипнул он.

Бьорн слегка поколебался, но только ускорил шаги. Маленький Торстейн заревел во весь голос.

— Не уходи, пожалуйста, не уходи, — завыл он сквозь слезы. — Пусть даже ты иногда ворчливый и раздражительный, и у тебя никогда ни для кого не находилось доброго слова, и ты никогда никому не помогал, и никогда не говорил спасибо, когда тетя Гретхен угощала тебя лепешками, и напивался по средам, и шатался по чужим дворам, и тебя тошнило на чужие клумбы, и ты жестоко обращался с животными, и топтал цветы вокруг водокачки, и никогда не ходил в церковь, и три года не платил взносы в Фонд помощи бедным, и парковал свою тележку на стоянке дяди Густава, и крал еду, которую мы оставляем на крыльце для бедного слепого мальчика, и жульничал в домино, и понапрасну срубил Бабушкину вишню, а когда она стала укорять тебя за это, ты обозвал ее грубым словом, и ты бросаешь пакетики из-под чипсов через заборы в чужие сады, а один раз ты наступил на мою игрушечную лошадку, и когда я заплакал, ты начал дразнить меня, и Хильда говорит, что у тебя манеры как у борова, и сорняки из твоего сада заполонили помидорные грядки дяди Карла, и ты налил водки в апельсиновый сок Большому Петеру на его свадьбе, и дядя Христиан клянется всем чем угодно, что ты передвинул заднюю ограду своего участка на три фуга в его сад, и ты пририсовал усы Матери Пресвятой Богородице в маленькой белой часовне, но мы все равно любим тебя!

Наступило задумчивое молчание.

— Правда? — спросил кто-то сзади.

— А еще он как-то взял у меня велосипед без разрешения, — сказала Бабушка. — А когда я снова нашла его, вилка была вся погнута.

— А моя газонокосилка? — добавил Ленивый Олаф. — Когда я получу ее обратно, хотел бы я знать?

— И он так и не заплатил за разбитое окно.

— Слушает музыку на полной громкости в любое время дня и ночи!

— И заводит свою бензопилу, когда все люди отдыхают!

Дедушка наклонился, чтобы подобрать лежавшее у его ног яблоко.

— Убирайся! — крикнул он. — И не показывайся нам на глаза! Мы обойдемся и без того, чтобы такие как ты шлялись тут повсюду! — Яблоко полетело в Бьорна.

— А если он вздумает вернуться, — кровожадно добавила Бабушка, — мы спустим на него собак!

Маленькая коричневая собачка, выбравшаяся, виляя хвостом, из-под дровяного сарая, оскалила зубы и зарычала.

Бьорн, еще не добравшийся до вершины холма, пустился бежать.

* * *

— Да, она способная девушка, — сказал директор. — У меня, знаете ли, на нее большие виды. Нам в нашем департаменте нужны такие преданные делу, обязательные люди.

Секретарша фыркнула.

— Ой, смотрите, — сказала она. — Кто-то оставил в офисе свет на все выходные!

— Надо же, — ответил директор, ища в кармане ключ. — Впрочем, постойте-ка! Да здесь не заперто! Какого…

Он осторожно открыл дверь и прошел в рабочий кабинет.

— Доброе утро, — крикнула Джейн из-за пульта. — Я поработала здесь в выходные; надеюсь, вы не против? Вы были правы — когда в этом разберешься, все становится очень просто. И действительно, компьютер замечательно помогает. У нас был точно такой же там, где я раньше работала, только у этого, конечно, память мощнее. Вам нравится?

Директор не отрываясь смотрел на экран. Время от времени из его горла доносились слабые булькающие звуки.

Экран выглядел совершенно по-другому. Вместо замысловатых хитросплетений безнадежно запутанного узора на экране было нечто, больше всего напоминающее аккуратно связанную рыбацкую сеть.

— Что вы сделали? — каркнул директор.

— Я все упорядочила, — весело объяснила Джейн. — Так оно выглядит гораздо лучше, вам не кажется? Видите — все счастливы и любят друг друга до гроба!

— Но… — директор не мог подыскать слов. — Но, глупая вы девчонка, ведь эти любовники были предназначены друг для друга самим небом!

— Ну так что же, — отвечала Джейн. — Я переназначила их. И очень просто, — добавила она, закрывая пульт крышкой. — С течением времени жизнь станет намного легче, если людям не придется постоянно иметь дело с разрушительными эмоциональными кризисами. Вы знаете, сколько рабочих дней было потеряно за прошлый год в Советском Союзе[10] из-за эмоциональных травм? Я просматривала статистику. Четыре миллиона. А в Скандинавии…

Директор сполз на пол вдоль картотечного шкафа, тяжело дыша.

— Вы… переназначили их, — вымолвил он. — Это работа всей моей жизни, а вы… — он всхрапнул, как конь перед обрывом, и схватился за угол шкафа, ища опоры. Его секретарша прошла к своему столу и принялась точить карандаши.

— И еще, — продолжала Джейн, — я запрограммировала компьютер так, чтобы ничто не могло вывести их из этого состояния. Так гораздо проще, не правда ли, и к тому же гораздо эффективнее. Фактически теперь для этой работы понадобится лишь один штатный сотрудник на полной ставке, который будет приглядывать за тем, чтобы все шло гладко, и пара работников с неполной занятостью для работы с картотекой. Уверена, — безжалостно прибавила она, — что в бухгалтерии будут очень рады узнать об этом.

На огромном экране за ее спиной аккуратная упорядоченная галактика голубых и розовых точек мерцала в гармоническом согласии. По всей земле, от края до края, парень встречал девушку, целовал ее, и они немедленно отправлялись рука об руку выбирать шторки для ванной. Секретарша директора пожала плечами.

— Ну, — заметила она, — я бы сказала, теперь это выглядит чертовски более опрятно, чем раньше. Я никогда не могла разобраться во всех этих запутанных петлях и извилинах.

Директор оперся спиной на картотечный шкаф и снял очки.

— Мисс Фробишер, — проревел он голосом, подобным грому, — будьте столь любезны, соедините меня с Директором Штата, немедленно.

Но мисс Фробишер не слышала его. Она глядела во все глаза — и на ее лице было такое же выражение, как у Крепыша Кортеса, нашедшего на Пикадилли свободное место для парковки, — на электрика, только что вошедшего в приемную, намереваясь заменить лампочку в туалете. И он отвечал ей таким же взглядом.

— Бинго, — прокомментировала Джейн. — Теперь вы видите, что я имела в виду под эффективностью.

Издав вопль ярости и муки, директор взгромоздился на ноги, потряс кулаком в направлении Джейн и вывалился за дверь, направляясь в Главное Здание. Следует отметить, что добрался он не дальше чем до бухгалтерии, где по воле обстоятельств оказался в одном лифте с довольно милой, материнского склада особой из отдела Пенсий. Когда три месяца спустя закончился их медовый месяц, он уволился с прежней работы и перевелся на место помощника библиотекаря в справочном отделе.

* * *

— Эта ваша протеже, — сказал Гангер, — у меня начинают появляться дурные предчувствия относительно всей этой затеи.

Штат поймал себя между третьим и четвертым слогом фразы «Моя протеже?» и задумался. В конце концов, он был уже не первый год в Службе, а в таких местах приучаешься ожидать подобных вещей. Как говорит старая каталонская пословица: «Тот, кто решил жить с крысами, не должен приходить в возбуждение при виде отпечатков их лап на масле».

— Почему? — спросил он.

— Ну… — Гангер занял свою обычную позицию на краю стола. Очевидно, там, откуда он был родом, стулья считались совершенно passé[11] — Несомненно, она талантлива. Талантлива, да; а также инициативна, напориста, авторитетна, быстро ориентируется в ситуации и все такое. Но знаете, у меня постепенно складывается впечатление, что она слишком зарывается. Сначала эта ситуация с солнцем, теперь вся эта чепуха с переназначением влюбленных. Подумать только, за одну ночь стереть с лица земли целый департамент! Надо все же знать какие-то пределы, как вам кажется? Она приобретает слишком много врагов, и делает это слишком быстро.

Штат погладил подбородок резиновым наконечником карандаша.

— А это значит, что она приобретает врагов для нас, вы хотите сказать?

— Естественно, — Гангер взял со стола пригоршню скрепок и принялся соединять их в цепочку. — По крайней мере, служит источником сильного раздражения. Да мне ли вам это объяснять!

Они некоторое время молчали, обдумывая положение.

— Финансы и Общие Направления улыбнулся мне позавчера в коридоре, — произнес наконец Штат. — Я провел все утро, обыскивая этот кабинет в поисках спрятанных микрофонов.

— И что, нашли?

— Нет, — отозвался Штат. Затем, поднеся палец к губам, он взял со стола пустую кофейную чашку, перевернул и накрыл ею кнопку вызова на краю стола. — Да, — продолжал он. — Шесть штук. Этот я оставил, чтобы они думали, что облапошили меня.

— Я бы не стал из-за этого волноваться, — улыбнулся Гангер. — Конечно, они понаставили жучков в каждом кабинете этого здания… да, кстати, если вы нашли только шесть, то здесь где-то должны быть еще три, я тут поговорил с этим пареньком Винсом из Снабжения… Но здесь не о чем беспокоиться.

— Не о чем… — Штат снизил голос до шепота. — Не о чем беспокоиться? — прошипел он. — Да имеете ли вы представление…

Гангер пожал плечами.

— Здесь все упирается в персонал, — сказал он. — Подумайте сами. Вот вы обвешали комнату жучками. Для того чтобы это имело хоть какой-нибудь смысл, прикиньте, сколько народу вам понадобится. Для каждого кабинета вам будет нужен парень, который будет прослушивать, и еще два парня, которые будут записывать, и еще один, который будет разбираться в записях и выделять желтым фломастером все подозрительные места. При таких размерах организации речь здесь идет о штате, может быть, в двадцать тысяч человек. А знаете, сколько человек работает в Безопасности? Четверо, и один из них стажер. Все, что они могут, — это бродить по кабинетам и ставить жучки и, может быть, чинить их, когда они сломаются, или ставить новые, когда их находят; и даже при этом у них стоит очередь на шесть лет вперед. Никто не успевает слушать.

— Гм. — Штат минутку подумал, потом несколько стыдливо убрал кофейную чашку. — Тем не менее, — сказал он.

— Вот именно, — отозвался Гангер, наклоняясь вперед. — Тем не менее. Мы просто не можем себе позволить давать этим ребятам лишние поводы для подозрения, а эта ваша сумасшедшая девчонка…

— Она не моя, — не мог не вставить Штат. — Это ведь вы нашли ее, вспомните.

— Ну, может быть, и так, но…

— И изводили ее, пока она не согласилась.

— Хорошо, хорошо, мы говорим о мелочах. Это была в той же мере и ваша идея. Вы не остановили меня. — Лицо Гангера было нахмурено; это выражение совершенно не шло ему, словно Чингисхан вдруг надел смокинг. — Но это не меняет того факта, что мы должны быть осторожны, и вы, и я. Это хорошая идея, давайте же не портить ее.

— Это я предложил послать ее в Архив, — указал Штат. — И именно вы позаботились о том, чтобы она была под рукой, когда украли солнце. По правде говоря, я не до конца уверен… — он оборвал себя, поняв, что думает вслух.

— Разумеется, — ответил Гангер. — Это я подкинул парнишкам эту идею. Нам было нужно новое солнце. Со старым было чертовски много проблем. — Он еще больше наклонился вперед. — Теперь вы видите, во что вы впутались, а?

Штат приподнялся на сиденье, затем сел обратно.

— Вы безумец, — проговорил он. — Зачем вам могло понадобиться проделывать подобную вещь?

— Не ваше дело, — нахально ответил Гангер. — Перед моим департаментом стоят задачи, затрагивающие и другие департаменты. Мне приходится заниматься несколькими делами одновременно.

— Разве это объяснение?

— Да. Поверьте мне.

— Ох, — Штат откусил резиновый кончик своего карандаша и выплюнул его. Он всегда начинал нервничать, когда люди из этого конкретного департамента просили его поверить им; у него перед глазами тут же непроизвольно вставала картина — с тех пор прошло уже немало лет, — когда один из них точно так же сказал: «Поверь мне, ну же, давай, съешь это чертово яблоко!» Разумеется, ничего подобного не могло бы случиться сейчас, когда у них был Новый Завет, а смертные стали так утомительно недоверчивы; но старые привычки долго живут. — Я думаю, — решительно сказал он, — что мы должны прикрыть это дело. Вы правы, — быстро добавил он. — Вы убедили меня.

Просто замечательно, насколько Гангер был захвачен врасплох.

— Подождите, подождите, — проговорил он. — Я не говорил, что мы должны прикрывать это дело. Я сказал лишь…

Штат распространил по своему лицу озадаченное выражение.

— Вы сказали, что она становится помехой. Я согласен с вами. И кстати, чего ради вздумалось вам соглашаться на все эти ее требования — жалованье и все остальное? Не забывайте, что ее едва успели внести в ведомости как стажера.

— Подождите минутку. — Гангер был несколько смущен, его улыбка таяла и капала с одного угла рта, как повидло из надкушенного пирожка. — Я ничего не мог поделать, — признался он. — У девчонки оказался довольно сильный характер. Она вроде как наехала на меня.

— Понимаю, — кивнул Штат. — А теперь, как видно, ей пришло время наехать на кого-нибудь другого.

Снова молчание. В углу комнаты, совершенно никем не замеченный, один из скрытых микрофонов вышел из строя и начал передавать на свою приемную станцию сводку погоды радио «Би-Би-Си».

— На кого, например? — осторожно спросил Гангер. — Мне кажется, вы что-то задумали.

— Я? — Штат очень похоже воспроизвел на своем лице выражение испуганной невинности. — Я никогда ничего не задумывал за всю свою жизнь. Мне просто пришло в голову, что если она все равно навлекла на себя враждебную критику в определенных кругах, то возможно, настало время нам спустить ее на ее критиков. Как вы полагаете?

— Я не знаю. — Гангер встал и подошел к окну, неумышленно наступив на другой скрытый микрофон и раздавив его в лепешку. Этот экземпляр был установлен стажером, которому никто не сказал, что их надо ставить туда, где на них никто не наступит. — Это может только обострить ситуацию, вам не кажется? Последнее, что нам сейчас надо, это вызвать конфронтацию.

— Разве?

— Ну, во всяком случае, конфронтацию подобного рода. — Гангер начинал проявлять признаки сильнейшего напряжения, что означало, что он выглядел в точности как обычно, но шнурки на его ботинках, развязавшись сами собой, начали вновь сплетаться в фантастически замысловатые узлы. — Но как бы то ни было, что вы имели в виду?

Штат улыбнулся; по крайней мере, он раздвинул губы по лицу, как занавес старомодного театра с просцениумом и аркой.

— Ничего особенно драматического, — сказал он. — Я просто думаю, что если девочка так замечательно доказала свои способности на полевых испытаниях, то почему бы не попробовать ее в администрации? В конце концов, — небрежно добавил он, — она вряд ли сумеет причинить много бед, весь день сидя за письменным столом, правда ведь?

— Не знаю, — ответил Гангер с непроницаемым лицом. — А вы думаете, сумеет?

Штат откинулся на спинку кресла и свел вместе кончики пальцев. Он был доволен.

— Давайте посмотрим, — произнес он. — Да, и кстати. Когда ты работаешь в организации, где чтение мыслей является скорее нормой, чем исключением, ты не можешь не замечать тончайших нюансов в тоне собеседника, так же как телефон не может игнорировать тот факт, что всегда находятся люди, желающие поговорить посредством него, независимо от того, в настроении он или нет.

Лицо Гангера оставалось непроницаемым, но один из его шнурков внезапно лопнул сам по себе.

— Да? — сказал он.

— Раз уж мы заговорили о жучках.

— М-м?

— Я вчера ходил к психиатру, — сказал Штат. Он подождал какого-нибудь шутливого замечания от своего собеседника и, не дождавшись, продолжил. — Я сказал ему — вообще-то это был чистый вымысел, — что в последние несколько недель у меня появилось необычное ощущение, будто кто-то читает мои мысли. Прямо в моей голове, сказал я ему. Я, разумеется, не ждал, что он примет это всерьез, но он принял.

— Кто бы мог подумать, — пробормотал Гангер.

— Ну, правда, это не из тех работяг, что работают на поток, — признал Штат. — Он, можно сказать, главный психоаналитик нашего департамента, так что он привык к подобным вещам, могу себе представить. И знаете, что он предложил мне сделать?

Гангер просиял.

— Откуда мне знать! — воскликнул он. — Давайте говорите.

— Он сказал, — продолжал Штат, что это состояние не так уж редко встречается среди работников нашего профиля. Он сказал — это его точные слова, заметьте, — что единственной странностью во всем этом является то, что я это вообще заметил. Забавно, не правда ли; ведь я выдумал все это. Что вы скажете?

— Да, весело.

— В любом случае, — продолжал Штат, — он рассказал мне, что, как я понял, в одном из наших департаментов или, по крайней мере, в одном из департаментов какой-то организации, непосредственно связанной с нами, была разработана технология ментального прослушивания, позволяющая им следить за тем, что думают их коллеги. Довольно неуютное заявление, если это так.

— Мои волосы встают дыбом, — сказал Гангер. — Продолжайте, прошу вас.

— О, не стоит так тревожиться, — ободряюще отозвался Штат. — Оказывается, у этой проблемы есть очень простое решение. Ребята из исследовательской лаборатории натолкнулись на него почти сразу же. Все, что от вас требуется, — это сделать вот так, и… Эй, с вами все в порядке?

Гангер, который сидел прямой как доска, с лицом белее пресловутого листа бумаги, с трудом кивнул головой. Штат заметил, что его волосы и в самом деле стояли дыбом.

— Простите, что вы сказали? — спросил он. — Я не расслышал.

— Ййййа сссскказзал, дддца, ввсе оттлллличчнно, ссспппппасибо, — прошипел Гангер. Его глаза налились кровью, он начал слегка вибрировать. — Нннне бббббуддете лли вввы ссссстттттоль дддоббры ппппперресссстттатть дддделлатть эээтто, ппппжжлс?

— По словам моего друга-психоаналитика, — продолжал Штат, глядя в сторону и делая вид, что не замечает ничего необычного, — это просто вопрос того, чтобы заземлить непрошеного гостя в излучениях своего мозга. Это очень легко, когда овладеешь этим приемом, сказал он, хотя меня до сих пор поражает, как вообще можно знать, что ты делаешь это. Однако, он сказал, что в голове у любого человека достаточно электричества, чтобы поджарить шпиона, как сосиску в микроволновке. Уверен, что он преувеличивает. Как вы считаете?

— Гггггггггггггггггггг.

— В любом случае, — продолжал Штат, сделав небрежное движение, после чего Гангер перестал выглядеть как гибрид венецианского стула с пневматической дрелью и мешком осел на пол, — очень хорошо, что никто не пытается соваться в мою голову, поскольку если бы это произошло, то его ждало бы жестокое потрясение… Мой дорогой друг, что вы делаете там на полу?

— Отдыхаю, — прохрипел Гангер. — У меня, знаете, был тяжелый день. — Он протянул дрожащую руку и подобрал с пола линзы своих очков, которые были единственным, что от них осталось, не считая нескольких капель расплавленной пластмассы на изношенном ворсе ковра. — Думаю, мне лучше вернуться к себе. Мне надо еще поработать.

— Великолепная мысль, — отозвался Штат. — Будьте осторожны по дороге.

— Постараюсь. — Гангер с усилием поднялся на колени и уцепился за край стола.

— Одолжить вам расческу?

— Спасибо, — буркнул Гангер. — Не думаю, что у меня сейчас найдутся силы поднять ее. Может быть, позже.

— Ну, как хотите, — согласился Штат, беря со стола папку и открывая ее. — И знаете что? Единственное, что действительно радует меня во всем этом, — это то, что я знаю: как бы то ни было, вы и я находимся на одной стороне. Можно сразу, без экивоков, доверять друг другу, и нее такое. Это очень утешительно, ей-богу.

— Гм.

— Ну, всего вам хорошего.

— Чао.

* * *

— Профитроли?[12] — сказал Лорд Верховный Кардинал. — Я хочу жить долго.

Граф Главный Конюший подмигнул ему.

— Бросьте, — сказал он. — Хоть один раз пошлите все к чер… — он осекся. — Бросьте, — повторил он. — Завтра съедите салат, только и всего.

Лорд Верховный Кардинал пожал плечами.

— Вы уговорили меня. Или вот еще есть zuppa inglesi.[13]

— Ну что вы! Это для худосочных людей. Давайте, решайтесь.

— Ну ладно.

— Отлично, — проговорил Граф Главный Конюший. — Итого шесть профитролей. Эй, Роза, шесть профитролей за наш столик.

— Сейчас будут, — отвечала сестра Императора. — Только дайте мне одну минутку, ладно? Мы сегодня опять без прислуги.

Его Светлость Пфальцграф пощелкал зубами.

— Вам надо избавиться от этой девчонки, — заявил он. — Вам нет от нее никакой пользы.

Роза наградила его испепеляющим взглядом — одним таким взглядом можно избавить огород от вредителей или отчистить застарелый жир от стенок давно не мытой духовки.

— А вы знаете, как трудно найти прислугу, даже самую что ни на есть никудышную, в это время года? Не знаете. Так позвольте мне самой делать свое дело, хорошо?

Она выбежала из зала, сгибаясь под зиккуратом немытых тарелок. Избиратели вздохнули.

— Она работает слишком много, — высказался Лорд-Казначей.

— Стыд и позор, — сказал Граф Главный Конюший. — Мы должны найти для нее подходящую официантку.

Граф Саксонского Берега хмыкнул.

— По мне, так пойдет кто угодно, лишь бы это хоть немного улучшило здешнее обслуживание. Если так подолгу ждать следующей перемены, можно и язву заработать.

Спичка вспыхнула у конца восьмидюймовой сигары.

— В этой жизни надо следить за своим здоровьем, — произнес Лорд Верховный Кардинал, — поскольку никто не станет делать это за тебя. — Он изрыгнул облако дыма, как дракон, у которого нелады с карбюратором, а остальные Избиратели тайком переглянулись. У них было беспокойное ощущение, что Лорд Верховный Кардинал только что изрек высказывание ex cathedra,[14] в каковом случае кому-нибудь следовало его записать. — Ну, как бы то ни было, — оживленно продолжал он, — за дело.

Избиратели подавили целый набор вздохов и зевков. Деловой ланч, по их мнению, был поистине замечательной вещью, но далеко не настолько замечательной, как обычный простой ланч, безо всяких дел. Однако перед ними был их Долг.

— Что ж, — произнес Лорд-Казначей. — Я сделал подсчеты вчера вечером, и они выглядят очень неплохо. Наш доход… — он запустил руку в карман жилета, достав оттуда очки и вчерашнюю карту вин, — наш доход составляет семнадцать запятая четыре четыре шесть четыре четыре миллионов крейцеров; расходы — семнадцать запятая четыре четыре шесть три девять миллионов крейцеров; резервный капитал ноль; доход, переведенный на счет капитала ноль; фиксированные активы ноль; краткосрочные задолженности ноль; подписанный баланс пятьдесят крейцеров; переведено на наличный счет пятьдесят крейцеров. Каково?

Его Светлость Пфальцграф нахмурился.

— Что все это значит, Тони? — спросил он.

— Это значит, — с усмешкой отвечал Казначей, — что сегодня мы можем позволить себе оставить чаевые.

Избиратели одобрительно закивали, а Лорд Верховный Кардинал прочистил горло.

— Дальше у нас обзор политики, ребята, — сказал он. — Кто-нибудь хочет что-нибудь сказать о нашей политике?

— Я считаю, что у нас классная политика, Роки. Ты что скажешь, Тони?

— Да, Роки, у нас политика что надо. Куда запропастилась эта чертова толстуха с треклятыми профитролями?

— Хорошо, — Лорд Верховный Кардинал поставил карандашом маленькую галочку на оборотной стороне меню. — Так, что у нас еще? О черт, я забыл замечания к протоколу предыдущего совещания. Кто-нибудь вел протокол на предыдущем совещании?

— Не-а.

— Ну и ладно, будем считать, что все одобрили. — Лорд Верховный Кардинал поднял брови и почесал их кончиком карандаша. — Что ж, у нас остались только Другие Вопросы, ребята, — сказал он. — Впрочем, погодите-ка, — прибавил он, увидев Розу, входящую с подносом в руках, — вот и они, наконец.

Покончив с Другими Вопросами — Граф Саксонского Берега даже позволил себе Дополнительные Другие Вопросы, заказав поверх всего взбитые сливки, — они некоторое время сидели, размышляя и тяжело дыша, пока прибытие кофе не призвало их к следующему пункту повестки дня.

— Дата следующего совещания, — произнес Лорд Верховный Кардинал. — Против четверга никто не возражает? — Избиратели закивали. — Ладно, тогда в четверг, в двенадцать пятнадцать. Заседание объявляю закрытым. Эй, Роза, а где зубочистки? У меня под мостом застрял здоровый хрящ из телятины. Ты что, хочешь, чтобы я задохнулся?

Кофе по традиции вкушался в молчании, или по крайней мере не сопровождался членораздельными высказываниями, чтобы дать Избирателям возможность поразмыслить над принятыми в ходе встречи решениями и по необходимости пересмотреть их или дополнить капелькой бренди или глотком граппы. В эти минуты за их столом как никогда воцарялось спокойствие, столь необходимое в бурной жизни монументально важного государственного сановника. Иногда, впрочем, случались казусы, нарушавшие его; например, когда сестра владельца заведения, споткнувшись, вываливала полную тарелку tagiiatelli verdi на колени Графу Саксонского Берега.

— Уй! — взвыл Граф. — Ты с ума сошла, чертова дура, мне же горячо!

— Прошу прощения, — небрежно ответила Роза. Наклонившись, она начала вилкой перекладывать tagliatelli с колен Графа обратно на тарелку. — Считайте, вам повезло, что здесь только топленое масло и сырный соус. Если бы это был соус бешамель, вот его вы бы в жизнь не отскребли с такого светлого легкого костюма.

Лорд Верховный Кардинал поднял похожую на мохнатую гусеницу бровь.

— На тебя это не похоже, Роза, — произнес он. — Тебя что-то тревожит?

— Эта официантка, — вздохнула Роза. — Эта так называемая официантка. Она просто позвонила и сказала, что увольняется. Потому что она, видите ли, выходит замуж и переезжает в Сиэтл. Некоторым людям просто нет дела до других.

Она поспешила прочь, чтобы принести нагретое полотенце. Избиратели переглянулись.

— Выдвигаю предложение, — произнес Его Светлость Пфальцграф. — Найти Розе новую официантку. Кто за?

— Я за, — угрюмо отвечал Граф Саксонского Берега. — И как можно скорее. Я предпочитаю носить пищу внутри, а не снаружи, знаете ли.

— Ну хорошо. — Его Светлость Пфальцграф нахмурился. — У кого-нибудь есть кто-нибудь на примете? Только чтобы подходящий. Ответственный, честный, сообразительный, работящий, эффективный. Твердо стоящий на ногах, — прибавил он. — С хорошим чувством равновесия и все такое.

В наступившем молчании солнце, внезапно прорвавшись сквозь плотную завесу облаков, которая закрывала его уже около недели, на мгновение блеснуло и тут же снова скрылось из виду. Краткая вспышка света из окна, по-видимому, породила в Лорде Верховном Кардинале и внутреннее озарение, поскольку он неожиданно хлопнул в ладони и довольно их потер.

— Ребята, — сказал он. — Я знаю как раз такого человека.

* * *

Джордж сел за пульт, пристегнул ремни безопасности и включил интерком. Тот ответил привычным треском.

— Гелиос-один — Контрольному Центру, ответьте, прием, — произнес он, хотя и без особой убежденности. «Старую собаку! — вопила каждая клеточка его существа. — Новым трюкам!»

— Контрольный Центр — Гелиосу-один, даю разрешение на начало предстартовой процедуры, повторяю, даю разрешение на начало предстартовой процедуры, отсчет пятнадцать, один-пять, минут, прием.

Джордж что-то пробурчал. Он не любил разговаривать с компьютером; при этом чувствуешь себя как-то странно, словно говоришь сам с собой. Разговаривать с самим собой — значит двигаться вслепую, так говорила его мама. Он мигнул.

Да, он не мог не признать, многое здесь было более совершенным. Для начала, все системы работали. Когда ты хотел повернуть влево, ты просто двигал джойстиком; тебе не приходилось наваливаться на него всем телом, упираясь спиной в борт кабины. Фактически можно было даже не двигать джойстиком: какая-то штуковина под названием «автопилот» делала это за тебя. «Интересно, — обиженно пробормотал Джордж, — сколько ему платят в неделю. Небось тоже внештатник».

— Гелиос-один — Контрольному Центру, — монотонно заговорил он. — Начинаю предстартовую контрольную программу, прием. — Он произнес это примерно с той же степенью выразительности и вовлеченности, с какой насильно обращенный ацтек мог бы читать мессу на латыни и примерно настолько же понимал, о чем идет речь. Но, разумеется, это было не важно; вместо того, чтобы смотреть, как какой-нибудь безмозглый стажер пляшет по гудрону, пытаясь раскрутить пропеллер, чтобы завести машину, теперь от него требовалось лишь нажать кнопку. При условии, конечно, что он помнил, какую кнопку. Их здесь было полным-полно, и все совершенно одинакового красного цвета.

А, ладно. Если она начнет выкобениваться, всегда можно спросить у автопилота.

Он по привычке пошарил под сиденьем в поисках своего термоса, но тут же вспомнил, что в этой сияющей новенькой кабине не предполагается маленьких полочек и укромных уголков, куда так удобно прятать личные вещи. Вместо этого здесь была система наблюдения и поддержки жизнедеятельности пилота, которая каждый раз без промаха выплескивала на него чашку теплой коричневой жидкости, когда он проходил самый сложный участок около 10.45 утра. «Пора увольняться, — сказал он себе. И добавил: — Если только мне позволят».

— Контрольный Центр — Гелиосу-один, стартовое время по графику минус четырнадцать, один-четыре, минут, прием.

«Жаль, — продолжал размышлять Джордж, — что Малыш так вот взял и смылся. У кого действительно был талант к этой работе, так это у Малыша. Интересно, где он сейчас? В Общественном Клубе ходили слухи, что он вообще ушел из Службы и устроился работать где-то у смертных. Правда, нынче так говорят про любого, кто пропадает с горизонта больше чем на неделю. Может быть, теперь Малыша переведут обратно, раз уж они сподобились купить эту новую модель. У этого парня природный дар, он может летать на чем угодно, если ему дать время попрактиковаться, и при условии, что никто не станет обращать внимания во что он врежется, пока практикуется».

По мере того как приближалось время старта (что было плохого, кстати, в том, чтобы называть это восходом? Восход — классное слово; да и вообще, чувствуешь себя малость тронутым, говоря о розовоперстом старте или о том, что старт разгорается как пожар), что-то маленькое, но твердое, словно шарик в пинбольной машине, начинало кататься взад-вперед в голове Джорджа; и, возможно, именно слабый толчок, когда гигантская машина плавно поднялась в воздух, и придал этому шарику необходимый импульс, чтобы закатиться в ямку. Как бы то ни было, но он туда закатился. Клинк!

В этой машине что-то было очень неладно, и никто не замечал этого. Но что?

Джордж переключил интерком на передачу.

— Гелиос-один — Контрольному Центру. Высота пятьсот тысяч, пять-ноль-ноль тысяч метров, набираю высоту, все системы функционируют, прием.

Он положил микрофон, оглянулся, чтобы убедиться, что никто не смотрит, и выключил автопилот.

— Не обижайся, старина, — объяснил он. — Ты работаешь как надо, но знаешь ведь, как оно бывает. Я все время чувствую себя дерьмовым пассажиром.

Он взялся за джойстик и инстинктивно перевел его в правильное положение. Моментально он ощутил крохотную разницу в ощущении машины. Пинбольный шарик покатался в своей ямке и снова угнездился в ней; и на заднем плане в мозгу у Джорджа зажглись разноцветные огоньки, которые кричали: «Призовая игра!»

Она замедлялась. С того самого момента, как он перевел ее на ручное управление, она начала замедляться.

Джордж посмотрел на землю через стекло кабины. После сотен лет полетов на мануалке на старом солнце он мог оценить свою скорость, просто глядя на землю, в то время как его мозг проделывал множество подсознательных молниеносных вычислений. Он знал, что летит с нужной скоростью, просто по тому, как тени деревьев внизу укорачивались и снова удлинялись по мере того, как он пролетал над ними. И однако он знал и то, что теряет скорость. Это ощущение было невозможно спутать ни с чем в мире; как пюре из брюквы, оно было единственным и не похожим ни на что другое. Что означало…

— Черт меня побери, — проговорил Джордж и непроизвольно хихикнул. Это показывало только, что не выйдет ничего хорошего, когда начинаешь лезть в дела, в которых ничего не смыслишь.

Это объясняло все: жухнущие посевы, капризное поведение приливов, тот факт, что Полярная звезда находилась на полпути за Кассиопеей, выжженные пятна по всей левой стороне пустыни Калахари, то, как его жена в последнее время выглядела удивленной, когда он возвращался с работы.

Треклятые придурки запустили его слишком быстро.

ДВЕНАДЦАТЬ

Затрезвонил будильник. Джейн простонала, потерла глаза и протянула руку, намереваясь ухватить источник этого кошмарного шума и придушить его. Затем включилась ее память, и она простонала еще раз.

Было утро, и ей надо было вставать и идти на работу. Проклятье!

Она почистила зубы с методичностью только что собранного робота, причесалась и взглянула на себя в зеркало.

— Привет, — сказала она. — Я Джейн, и я помогаю крутить Вселенную.

Этим утром это звучало нисколько не лучше, чем вчера. Она пожала плечами, высморкалась и пошла посмотреть, не заглянула ли к ней среди ночи Фея Утюга и не перегладила ли она ожидавшую ее кучу блузок.

Не заглянула. Досадно.

В глубине гардероба она отыскала висевшую там и выглядевшую так, словно она была мертвой на протяжении уже значительного времени, блузку с воротничком как у принцессы Дианы, которую мама подарила ей к Рождеству еще в те дни, когда можно было купить зажаренного целиком быка, посмотреть, как травят медведя, и после этого у тебя оставалось еще полгрота[15] мелочи.

С другой стороны, сказала она себе, это единственная чистая блузка, которая у меня есть.

Итак, она надела ее, вместе с еще несколькими вещами, купленными по дешевке на распродаже, которые она отыскала в углу шкафа, и прошлепала в кухню, чтобы съесть кусок тоста и выпить чашку чая. На полу под ее ногами похрустывало.

— Ладно, ладно, — сказала она вслух, — я вымою тебя сегодня вечером, если сейчас ты заткнешься.

«Впрочем, вряд ли я сделаю это, — сказала она про себя, стоя в ожидании, пока закипит чайник. — Я буду слишком вымотана». А вообще-то, казалось бы, люди, которые раскручивают вселенные, вправе ожидать, что кто-нибудь будет делать за них их домашнюю работу. Вроде бы нигде не сказано, что «на восьмой день Он перестелил белье, вымыл микроволновку и пропылесосил комнаты», так ведь?

Должно быть, дело в том, что Он — это Он.

Из тостера выползла струйка дыма, и она вздохнула. «Фирменное блюдо этого дома, — пробормотала она, — тосты a la Pucelle», Она схватила нож и принялась скрести, пока не была вознаграждена большой кучей черного угольного порошка и примерно четырьмя квадратными дюймами тоста.

«Удовлетворение от работы, — сказала она себе, — вот что я получаю взамен. Вот это самое замечательное ощущение, что ты делаешь мир немного лучше. И мир действительно становится немного лучше. По крайней мере, должен становиться».

Штат объяснил ей все насчет этого. Да, конечно, она одним движением разгладила все неровности личных человеческих взаимоотношений, но, разумеется, здесь все было не так-то просто. Встроенная в компьютер защитная программа замедлит процесс настолько, что потребители даже не заметят, что что-то изменилось. Не годится, чтобы потребители что-то замечали, — они становятся беспокойными, начинают верить во всякую чепуху, у них падает моральный уровень. «Так что, — горько размышляла она, — они будут счастливы, даже не осознавая этого, а следовательно, будут продолжать быть такими же несчастными, как и прежде».

— Да, — сказала она чайнику, — но мне удалось заставить их заменить солнце, не забывай. То есть…

Чайник посмотрел на нее, не говоря ни слова. Здесь нечего было говорить. Она отвела взгляд и занялась распределением кусочка твердого, как камень, масла по фарфорово-хрупкой пластинке тоста, пытаясь не раздавить ее при этом в крошку.

Ей нечего было показать людям. Впрочем, чем меньше у нее будет что показать, тем лучше. Так что ее работа, можно сказать, была успешной более чем на сто процентов.

— Черт бы побрал все это, — в сердцах крикнула она кухонным часам. — Если бы у меня были хоть какие-то мозги, я бы вернулась на работу к Бэрриджу. По крайней мере, там я могла быть уверена, что уйду домой в пять тридцать.

«Тик-так», — сказали часы.

«Очень много от вас помощи, — подумала она. — Однако, мне приходится говорить с вами, потому что если я начну говорить сама с собой, это будет означать, что я схожу с ума».

Она смахнула последние крошки обгорелого тоста в мусорное ведро, сделав мысленную заметку попытаться купить сэндвич на станции. Станция… Да, теперь она ездила на работу по-другому: автобус до Ватерлоо, поезд на Солсбери, пересадка в Эймсбери, автобус до Стоунхенджа и оттуда перемещение во плоти прямо в ее кабинет. Если, конечно, путейщики не бастовали, а иначе ее относило к Облаку Непознанного, откуда ей приходилось ловить такси.

— И ты тоже можешь заткнуться, — рявкнула она таймеру на яйцеварке.

Где-то на задворках ее разума, затерявшийся среди полузабытых дней рождения и догнивающих обрывков школьной математики, хилый и безбожно низко оплачиваемый сотрудник, нервно кашлянув, предположил, что, возможно, в самой основе всей этой затеи есть какая-то неправильность. «Либо ты работаешь на земле, — сказал он, — и крутишься в этом колесе, но, по крайней мере, ты остаешься человеческим существом и занимаешься вещами, доступными человеку (и кроме того, еще гладишь белье); либо ты работаешь в Эмпирее, и тогда тебя уже не должны заботить мирские материи. И вообще, раз уж мы об этом заговорили, — добавил он, беспокойно оглядываясь через плечо, — не знаю, как тебе, а мне кажется, что во всей этой работе есть что-то крайне подозрительное; она ведь действительно совершенно не окупает себя, поскольку…»

Он бы долго еще распространялся на эту тему, но внезапно что-то большое, пантероподобное и очевидно чуждое выпрыгнуло откуда-то из тени на краю ее подсознания и одним движением откусило ему голову. Маленькая группка мыслей, собравшихся вокруг, чтобы послушать, моментально рассосалась. Несколькими долями секунды позже появились странные молчаливые фигуры в черных спецовках и прибрали место происшествия.

«Посуду помою, когда приду, — сказала себе Джейн. — Боже мой, надо спешить. Как бы не опоздать на работу!»

* * *

— Тебе понравится работать здесь, — говорил ей Штат. — Место спокойное, расслабляющее. Никакого давления, никакой нервотрепки, ничего подобного; обычная простая канцелярская работа и администрирование. Тебе, наверное, хочется отдохнуть после всего этого… э-э… после недавних переживаний.

Телефон зазвонил снова. Джейн показала ему язык, потом сняла трубку.

— Это Фил из Аудита, — злобно прохрипела трубка. — Слушайте, когда вы спустите наконец проекты на 1998 год? Вы обещали их еще две недели назад, у нас из-за вас работа стоит!

Джейн вздохнула и заговорила монотонным речитативом, как автоответчик:

— Меня зовут Джейн, я работаю здесь всего неделю и не имею ни малейшего представления о том, что я должна делать и что здесь вообще происходит. Если вы не сочтете за труд объяснить мне, что конкретно вы хотите, чтобы я сделала, я примусь за это сразу же, как только смогу. Благодарю вас. — И затем, не удержавшись — можно было бы сказать, что ее черт подтолкнул, если бы это не порождало двусмысленные ассоциации в существующем контексте, — добавила: — Би-ип, — и принялась ждать ответа.

Как обычно, последовала ошеломленная пауза примерно на три четверти секунды.

— Слушайте, — сказал голос, — мне это надоело. Если эти графики не будут у меня на столе в полпятого вечера, я начну принимать меры, ясно?

В трубке раздались короткие гудки. Джейн пожала плечами, положила трубку и вновь обратилась к горе бумаг, громоздящихся перед ней. Бумаги были всех возможных цветов и оттенков, они были покрыты типографским шрифтом, машинописью и текстом, написанным от руки (торопливым, полуразборчивым и абсолютно одинаковым во всех конторах по всему Мирозданию), на всех возможных языках и наречиях, которые, как ни странно, Джейн могла читать и понимать без всякого труда. Единственной проблемой было то, что ни одна из них не содержала никакого намека относительно того, что она собой представляет и что с ней нужно делать, не считая, разумеется, тех, на лицевой стороне которых было отпечатано «СРОЧНО» (а время от времени даже «ОЧЕНЬ СРОЧНО!!!») красной штемпельной краской. Очевидно, подразумевалось, что по поводу этих бумаг Джейн должна вообще вылезти вон из кожи.

Телефон зазвонил снова.

— Это Сильвия из Подножия Столпа, если вы сами не догадались, — сказал голос. — Мы все еще ждем. Сколько вам нужно времени, чтобы закончить?

— Меня зовут Джейн, я работаю здесь…

— И вот еще что, — продолжал голос. — Вы клятвенно обещали, что отдадите мне справочник, когда закончите с ним, и с тех пор прошло уже три недели. И знаете, что я думаю? Вы просто снова потеряли его!

— …всего неделю и не имею ни малейшего…

— Дорогая моя, только не надо вешать мне лапшу на уши. Если через сорок пять минут я не увижу его здесь, на моем столе, вместе с отчетами, разложенными по датам, я буду подавать голубой бланк. Простите, если это звучит как угроза с моей стороны, но вы сами не оставляете мне выбора.

Короткие гудки. Пожатие плечами. Итак — что, во имя всего святого, может означать вот эта огромная зеленая простыня? Где у нее верх, для начала?

— Простите…

Джейн удивленно обернулась. Не считая неизвестных разъяренных душ на другом конце провода, никто, кроме девушки, разносившей чай, не заговаривал с ней с тех самых пор, как она здесь появилась. Большую часть времени другие люди, находившиеся в этом длинном, гулком зале, были заняты тем, что орали в телефонные трубки и швыряли их обратно на рычаг. Она подозревала, что это и были те самые люди, которые названивали ей.

— Простите, что беспокою вас, но не могли бы вы объяснить мне хоть что-нибудь? Видите ли, я здесь новенькая…

Обратившаяся к ней особа, когда Джейн смогла ее рассмотреть, оказалась маленькой худенькой женщиной, выглядевшей так, словно она в последний раз ела еще в те времена, когда в столовых подавали жаркое из мамонта. Скорее всего, где-то за этими очками действительно скрывалось лицо, но скорее всего, оно не имело сколько-нибудь серьезного значения. Джейн ощутила короткую вспышку симпатии.

— Я попробую, — сказала она, — но, честно говоря, сомневаюсь в результате. Видите ли, я и сама здесь новенькая, и никто не сказал мне…

— О, но вы все же должны знать больше меня, — прервала девушка. — Понимаете, я здесь всего два года… и…

Она осеклась на полуслове. Очевидно, ей не понравилось, как смотрела на нее Джейн — как шпагоглотатель-дилетант, которому выдали бензопилу.

— Два года? — проговорила Джейн. — И вы до сих пор…

— Не имею даже самого туманного представления о чем-либо; боюсь, что это так, — ответила девушка, очевидно глубоко стыдясь самой себя. Об этом можно было догадаться по тому, что ее ногти были наименее розовой ее частью.

— Но… — Джейн взяла себя в руки. — Но, ради бога, чем же вы занимаетесь целыми днями? Я имею в виду — должны же вы что-то делать?

Девушка кивнула.

— В основном, — сказала она, — я отвечаю на телефонные звонки. Но у меня не очень здорово получается, потому что я никогда не знаю, что ответить на те вопросы, которые мне задают. Я немного тревожусь из-за этого. Там есть такой Даррен из какого-то места под названием «Бюджетное Проектирование», так он звонит мне каждый день вот уже восемнадцать месяцев и…

— Знаю, — перебила Джейн. — Он хочет, чтобы все было на его столе к двум пятнадцати — или он что-нибудь сделает.

Девушка благодарно улыбнулась.

— Да, — сказала она, — это он!

— И вешает трубку, так и не сказав что.

— Точно!

— Прекрасно. — Джейн медленно и глубоко вздохнула. — И никто из тех, кого вы спрашивали, не смог помочь вам?

Девушка нахмурилась.

— Вообще-то я больше никого и не спрашивала, — ответила она. — Понимаете, они все выглядят такими занятыми, что я боялась их беспокоить. Я подошла к вам только потому, что у вас такой вид… — Девушка замолчала; ее ногти выглядели теперь просто бесцветными.

Джейн обвела комнату взглядом. И действительно, кроме нее самой и ее собеседницы, все здесь выглядели крайне занятыми. По большей части они кричали в телефонные трубки и с силой швыряли их на аппарат, а в минуты кратких передышек отчаянно рылись в завалах разноцветных бумаг на своих столах, ища что-то крайне необходимое.

— Скажите, просто ради любопытства, — проговорила Джейн, — кем они вас взяли?

— Оператор компьютера, — ответила девушка. — Вот только компьютер у меня не работает, да и у вас тоже, как я вижу.

Она кивнула на монитор на столе Джейн. Когда та после трехдневной борьбы так и не смогла добиться от проклятого ящика ничего более конструктивного, чем подмигивание огоньками и высвечивание надписи «Привет! Все права защищены!», она последовала тому, что, по-видимому, было в конторе обычной практикой, и превратила его в пластмассовую полочку для посуды. На некоторых мониторах, как она заметила, скопились многомесячные отложения чашек, что делало помещение похожим на сталагмитовую плантацию.

— А как, кстати, называется эта контора? — спросила Джейн. — Мне говорили, когда я пришла сюда, но я сразу же забыла. Это было какое-то слово, которое не значило для меня ровно ничего.

— Это отдел Подготовки Документации, — ответила девушка с ноткой идиотской гордости в голосе. — Мне кажется, у нас ужасно важный отдел, иначе почему люди из других отделов постоянно звонят нам? Ох, простите… — Она метнулась к своему столу и схватила трубку. Джейн не потребовалось особого воображения, чтобы воссоздать разговор по той его части, которую она слышала.

— Дайте я догадаюсь, — сказала она, когда девушка положила трубку. — Это был Дэйв из Потребления Сырья, и если документы не будут у него к трем часам, то к четырем мир рухнет.

Девушка воззрилась на нее.

— Так вы все же знаете, что здесь происходит, — выдавила она.

— Я просто хорошо угадываю, — покачала головой Джейн. — Послушайте, вместо того чтобы сидеть здесь и изображать пару заводных попугаев, почему бы нам не пойти и не найти кого-нибудь, и не спросить у него? Кого-нибудь, кто действительно знает, я хочу сказать.

Девушка посмотрела на нее так, словно она предложила вымазать дегтем и вывалять в перьях Папу Римского.

— Что — уйти с наших мест? — потрясенно пролепетала она. — Мне кажется, это не разрешается.

— А мне кажется, что вполне, — твердо сказала Джейн.

— Но… — Девушка кинула на нее взгляд, исполненный ужаса; таким взглядом мог бы посмотреть один из нерожденных близнецов на другого, если бы тот предложил попробовать пробраться вверх по проходу вместо того, чтобы покорно двигаться вниз. — А что, если зазвонит телефон, пока нас не будет? — дрожащим голосом спросила она. — На него же некому будет ответить!

Джейн покачала головой.

— Это очень маловероятно, — сказала она. — А если и зазвонит, кто будет об этом знать? Рядом же не будет никого, кто мог бы услышать.

— Будет знать тот, кто звонил, — возразила девушка; ее нижняя губа дрожала. — Разве нет?

— Его слово против нашего, — свирепо сказала Джейн. Честное слово, Генрих V не мог бы сказать это лучше. В таком настроении Джейн могла не только заставить их еще раз полезть в брешь; она бы заставила их еще и вытереть ноги перед этим. — Пошли.

Не взглянув на сослуживицу, она схватила свою сумочку, встала и решительно направилась в том направлении, которое, как ей казалось, было севером.

— Подождите меня! — пискнула девушка за ее спиной. — Если вы бросите меня, я наверняка заблужусь.

— Тогда не отставайте, — сказала ей Джейн. — Идите за мной.

Хотя сама она вряд ли до конца осознавала это, одним из самых сильных ее качеств было чутье на правильный выбор слов, подходящих для каждой конкретной ситуации. Поэтому, когда они в конце концов наткнулись на человека, который не разговаривал по телефону, некая внутренняя система отбора слов вложила в ее уста магическую фразу, так что ей совершенно не пришлось думать, что сказать.

— Так, — сказала она, — где он? Мне нужно поговорить с ним немедленно.

Человек, устрашенный, поднял на нее взгляд.

— Но это невозможно, — пролепетал он. — Он там, у Них!

Джейн сузила фокус направленного на человека свирепого взгляда.

— И сколько времени он там?

— Двадцать минут, — ответил человек. — Полчаса. Сорок минут. Не меньше.

Джейн выдохнула, и если в ее дыхании не змеились голубые огненные язычки, это было лишь потому, что рядом висела табличка «Не курить!»

— В какой он комнате? Давайте же, я не могу стоять здесь весь вечер.

— Номер пять. — Человек показал рукой. Джейн повернула голову, чтобы взглянуть в указанном направлении, и в этот момент у него на столе зазвонил телефон. Человек нырнул к трубке, хватаясь за нее, как утопающий за спасательный круг. Не прошло и двух третей секунды, как он уже орал на кого-то.

— Ну вот, — сказала Джейн, увлекая за собой свою спутницу, — у нас уже есть кое-что. Пошли.

Девушка не тронулась с места.

— Но это невозможно, — ответила она. — Он же там, у Них, разве вы не слышали?

Джейн повернулась к ней и улыбнулась.

— А вы имеете представление, кто такой «он»?

Девушка покачала головой.

— Я тоже, — самодовольно произнесла Джейн. — А как насчет «Них»? Вы знаете кто такие «Они»?

— Нет.

— Ну так и прекрасно! — оживленно воскликнула Джейн. — То, о чем ты не знаешь, не может повредить. Общеизвестный факт. Вы идете?

Она прошагала к двери с большой, слегка покосившейся цифрой «5», два раза постучала и толкнула дверь.

И остановилась на пороге.

* * *

Она находилась в ресторане.

Более того, на ней была черная юбка, блестящая от возраста и скопившегося на ней слоя жира и пота, белая блузка и передничек, имевший чисто декоративную функцию. В руках она держала поднос с тремя тарелками, на которых громоздились горы pasta.[16] Дверь позади нее захлопнулась.

— Ну поторопись же, ради бога, — закричал ей какой-то толстяк, один из шести толстяков, сидевших за круглым столом, накрытым скатертью в красную и белую клетку. — Некоторые люди умирают от голода!

— Я знаю, — произнес голос, в котором Джейн опознала свой собственный. — Половина населения Судана, например. Такое количество пищи могло бы прокормить любого из них в течение недели, хотя это вряд ли было бы полезно для их артерий.

Двенадцать круглых свиных глазок воззрились на нее.

— Ладно, — произнесла она. — Это кому?

В течение шести недель, теперь уже отошедших в далекое прошлое, Джейн работала официанткой в «Маленьком Поваре» на кольцевой дороге к югу от Ноттингема. Больше шести недель она не смогла там выдержать, поскольку пришла к заключению, что кормить жирной пищей и без того толстых людей аморально в принципе; но пока она была там, она многому научилась. Как держать на весу семь тарелок сразу, одновременно вытирая стол за маленьким ребенком, которого стошнило после трех последовательно съеденных свиных эскалопов; как подавать завтрак трем водителям-дальнобойщикам, которые пялятся на твою грудь, и не ударить их бутылкой с кетчупом; как жарить яичницу из тридцати семи яиц на грязном жире и не стать при этом вегетарианкой. Она имела опыт в таких вещах.

— Э-э, — промычал самый толстый толстяк и неопределенно повел рукой. Джейн поставила тарелки, развернулась на каблуках и направилась прочь так быстро, как только могла. Однако не успела она дойти до двери, в которую вошла, как чуть было не столкнулась с черноволосой женщиной четырех футов ростом, которая стояла, уперев руки в бока и загораживая ей путь.

— Слушай сюда, — прошипела женщина, — повторять не буду. Не оскорбляй мне клиентов, поняла? Давай, теперь две lasagnes[17] тем, что у окна.

Как во сне, Джейн позволила направить себя в помещение, которое, по-видимому, было кухней, где нашла две ожидавшие ее тарелки с lasagne. Она взяла их и отнесла заказчикам, которые поблагодарили ее.

— Дальше, — говорил самый толстый, — политика. Кто-нибудь хочет сказать что-нибудь о нашей политике, ребята?

— У нас классная политика, Роки.

— Да что тут ходить вокруг да около, наша политика работает как надо.

Ноги тем временем принесли Джейн обратно в кухню, где ее уже ждали три порции телятины. В телятине, заметила она, было огромное количество сливок; фактически, если бы хозяин ресторана решил в будущем закупать молочные продукты в Европе, была большая вероятность, что Общая сельскохозяйственная политика могла в конце концов не справиться с заказом. Джейн нахмурила брови.

— Стол на шестерых, — прошипела низенькая женщина ей в ухо. — Поторопись и не выпендривайся.

— Мне казалось, вы говорили, что повторять не будете, — огрызнулась Джейн и прошмыгнула в дверь прежде, чем та сумела подобрать ответ.

— Операции с основным капиталом, — говорил самый толстый толстяк. — Парни, кто-нибудь знает, у нас есть основной капитал?

— Конечно, Роки, у нас есть любой капитал, какой нужно.

— Ты только не беспокойся, Роки. Все идет лучше некуда.

Когда Джейн подошла к ним, все шестеро замолчали, и она снова почувствовала на себе их взгляды, скользкие, как перекормленные пиявки. Она поставила тарелки и повернулась, чтобы уйти.

— Я не ослышался, девушка? — произнес сзади жирный голос.

Джейн медленно повернулась. Она улыбалась.

— Простите? — переспросила она.

— Я говорю, — повторил жирный голос, — я правильно расслышал, что вы тут сказали?

Джейн наконец-то опознала владельца голоса и посмотрела ему в глаза. Ощущение было такое, словно она ступила во что-то липкое.

— Это зависит, — произнесла Джейн, — от того, что, как вам показалось, вы услышали.

Толстяк выставил в ее сторону несколько подбородков.

— Мне показалось, — проговорил он, — вы сказали что-то про мою еду.

Джейн опустила глаза, убедившись, что перед ним стоит тарелка с pasta.

— Да, сказала, — ответила она. «Ха! — весело заметила одна часть ее сознания, — совсем как в старые добрые времена, а?» Другая часть сделала вид, что не услышала.

— Вам что, не нравится моя еда? — спросил толстяк.

— Что вы, — ответила Джейн как могла приветливее. — Уверена, что это замечательная еда. Мои сомнения относятся лишь к той компании, которую она себе выбрала.

Над столом повисла тишина; двенадцать глаз медленно округлялись от изумления. Наконец одно толстое тело повернулось к другому.

— Эй, Роки, — сказало оно, — ты вроде бы говорил, что это девка что надо.

Роки пожал плечами.

— Говорил, — сказал он. — Эй ты, — произнес он, обращаясь к Джейн. Она удивленно подняла бровь.

— Это вы мне?

— Тебе, тебе.

— Я вас слушаю.

Тот, казалось, испытывал затруднения со своими способностями верить.

— Кто ты вообще такая, по-твоему? — тихо проговорил он. Что-то показалось ей странным в том, как он произнес это; потом она поняла, что, хотел он того или нет, но это действительно прозвучало как вопрос.

— Меня зовут Джейн, — ответила она, — я работаю здесь всего неделю и не имею ни малейшего представления о том, что я должна делать и что здесь вообще происходит. Если вы не сочтете за труд объяснить мне, что конкретно вы хотите, чтобы я сделала, я примусь за это сразу же, как только смогу. Благодарю вас.

Десять маленьких свиных глазок уставились на нее в полном остолбенении. Оставшиеся два слегка сузились.

— Эта работа тебе в новинку, так? — неторопливо произнес их обладатель.

— Нет, — ответила Джейн. — Я уже занималась чем-то похожим.

— Неужели? — выражение лица толстяка не менялось, и у Джейн появилось такое ощущение, словно ее просвечивают мощным рентгеном, так, что становится видно, что она съела за последние шесть дней. Затем один уголок его рта слегка приподнялся. — Тебе нравится такая работа?

— Нет, — ответила Джейн.

— Недостаточно хороша для тебя, а? — И снова Джейн почувствовала себя так, словно стоит перед судом.

— Скажем, пока она не исчерпывает пределов моих возможностей, — сказала она. — Фактически, — осторожно добавила она, — это прежде всего вообще была не моя идея.

— Не твоя, — согласился толстяк. — Конечно, не твоя. — Он расширил свою улыбку еще на микрон или около того. — А знаешь, детка, надо признаться, кишка у тебя не слаба.

— У вас тоже, — вырвалось у Джейн. — Подумать только, такие тренировки!

Толстяк, по-видимому, не обратил на эту реплику никакого внимания; но к Джейн понемногу начало подкрадываться ощущение, которое ей совсем не понравилось. Либо толстяк вырастал в размерах, либо сама она становилась меньше, или и то и другое сразу. Она отвела от него взгляд и посмотрела на единственный кусок хлеба, остававшийся в корзинке.

— Так какую же работу тебе нужно? — спросил толстяк. — Не канцелярскую, как я понимаю.

— Этим я уже занималась, — спокойно сказала Джейн. — Однако это не мое, по всей видимости.

— Да уж наверное, — внезапно хохотнул толстяк. Звук оказался довольно приятным. — Может, тебе стоит попробовать себя в нескольких вещах, знаешь, немного осмотреться вокруг, пока не найдешь что-нибудь подходящее.

— Благодарю, — сказала Джейн, — я запомню ваш совет.

— Да, — повторил толстяк, — кишка у тебя не слаба. Только, если сможешь, не суйся в чужие, договорились?

Джейн что-то промямлила. В эту минуту она думала о том, как было бы замечательно вернуться обратно за свой стол и поговорить с кем-нибудь по телефону. Это было как-то больше на ее уровне.

— А теперь, — проговорил толстяк, — позволь мне сказать тебе кое-что.

Он привстал со стула и начал шептать Джейн на ухо. Это было скорее похоже на спринцевание ушей слепым осьминогом, но то, что она услышала, отвлекло ее от этой стороны вопроса.

— Благодарю вас, — сказала она. — Вы очень мне помогли.

Толстяк улыбнулся, на этот раз во всю ширь.

— Всегда пожалуйста, — ответил он. — Да, и, детка…

— Да?

— Прежде чем уйдешь, скажи Розе, что телятину снова нужно разогреть. Давай, топай отсюда.

* * *

Джейн толкнула дверь Номера Шесть. На этот раз она не стала утруждать себя тем, чтобы стучать.

Обитатель Номера Шесть не был человеком; в его облике не было ничего даже отдаленно антропоморфного. На дорогом, кожаном с виду вращающемся кресле перед Джейн сидел бурундук.

— Простите… — сказала Джейн.

Бурундук поднял голову от груды бумаг, наваленной перед ним, и дернул носом.

— Да? — сказал он.

На долю секунды что-то в мозгу Джейн замкнулось, и она не могла придумать, что ей сказать. В ее голове вертелось только восклицание «Вы бурундук!», что, скорее всего, было совсем не обязательно говорить прямо сейчас.

— Ну да, — сказал бурундук. — Вы пришли сюда только для того, чтобы сообщить мне это?

Замыкание прервалось.

— И вы туда же, — раздраженно проговорила Джейн. — Что, в этом заведении все читают мысли друг друга?

Усы бурундука слегка дрогнули.

— Я — не читаю, — ответил он. — Просто я знаю с девяностодевятипроцентной долей вероятности, о чем вы сейчас думаете. И чтобы вы не тратили лишние усилия на удовлетворение вашего любопытства — я могу принимать любой вид, какой захочу. Это обличье я оставляю для людей, которые вламываются ко мне без приглашения, — добавил он, — поскольку это сбивает их с толку.

— Прекрасно, — ответила Джейн. — Я хочу поговорить с вами о том, как управляется этот департамент.

— Я знаю это, — отвечал бурундук. — Убирайтесь.

В качестве ответа Джейн села и скрестила руки на груди. Бурундук вздохнул и откусил кусочек фанеры с края своего стола.

— Я могу уделить вам пять минут, — заявил он.

— Благодарю вас. — Джейн улыбнулась, открыла свою сумочку и достала записную книжку. — В таком случае я перейду прямо к делу, если вы не против. Этот департамент не нужен.

Бурундук вскочил в своем кресле и яростно замахал передними лапами; затем снова сел, три раза повернулся вокруг оси и припал к сиденью, прижав уши.

— Чепуха, — сказал он.

— Факт, — возразила Джейн. — Предполагаемой целью этого департамента является общее управление всеми делами. Он не нужен, поскольку он не управляет ничем. А причиной этого является то, что вся система развалилась уже сто семь лет назад.

Бурундук исчез. На его месте появилась длинная зеленая змея с ромбовидным узором.

— Да неужели? — прошипела она.

— Именно, — ответила Джейн. — Поверьте мне на слово. С тех самых пор входящие дела продолжают входить, но исходящие топчутся на месте. Такое управление, какое сейчас имеет место, абсолютно спонтанно и ad hoc.[18] Если не ошибаюсь, это так называется.

— Не важно, как это называется, — сказала змея. — Откуда, кстати, у вас эта информация?

— Мне сказал один человек в ресторане, — ответила Джейн. — Вот вам пример: предполагается, что этот департамент должен переводить денежные средства из казначейства в департамент Судьбы, минуя систему заявок и розовых бланков. На практике служащие Судьбы держат свои деньги в жестянке из-под какао за часами в ангаре. Когда в жестянке ничего не остается, дежурный контролер, пока бармен обедает, проникает в Общественный Клуб, пользуясь запасным ключом, принадлежащим капитану команды по боулингу, и берет мелочь из кассы. Бармен, в свою очередь, списывает это на поломки. Я точно изложила ситуацию?

Змея выстрелила в нее тонким язычком и зашипела. Джейн кивнула и продолжала.

— Этот департамент также номинально несет ответственность за назначение персонала, в частности, в департамент Клятвопреступлений и Лжесвидетельств, основной задачей которого является поражать молнией клятвопреступников. Штат в Клятвопреступлениях предусматривает семьдесят операторов и шесть контролеров, все с полной занятостью, но молния не поражает никого, поскольку место главы департамента пустует уже более трехсот лет. В результате мы имеем такую картину: несмотря на то, что клятвопреступления среди смертных регулярно отмечаются и заносятся в Архив, клятвопреступники остаются в целости и сохранности, поскольку молнии не могут быть выписаны со склада без зеленого бланка, подписанного главой департамента. Таким образом, операторам остается только показывать клятвопреступникам языки и выкрикивать в их адрес бранные слова; а так как по уставу весь штат этого департамента должен быть невидимым и невоспринимаемым для людей…

Змея с тихим шелестом обвилась вокруг подлокотника.

— Продолжайте, — сказала она.

— Стоит ли? — возразила Джейн. — Если хотите, я могу продолжить. Могу рассказать вам о том, как штатный пенсионный фонд ничем не может помочь пенсионерам — и не потому, что у него нет денег, а потому что Гари из Пенсий ждет отчетов за 1897 год, без которых не может подписать лиловый бланк; поэтому они жертвуют по пять крейцеров в неделю Клубу Солнцестояния, который находится за газетным киоском на углу здания Землетрясений, что, разумеется, сильно помогает делу. А снабжение? Не рассказать ли вам, как не отпущенный вовремя запас канцелярских скрепок недавно прорвал своей тяжестью прогнившую упаковку, и теперь является центром совершенно новой планетной системы по ту сторону Пояса Ориона? — Джейн прервалась, чтобы перевести дыхание, и потому что у нее кончились примеры. Змея посмотрела на нее.

— И что с того? — проговорила она, помолчав. — Срывы случаются здесь и там. Велика важность.

Джейн закусила губу; ей показалось, или она действительно услышала глухой удар сорвавшегося блефа?

— Срывы, — проговорила она. — Такого рода срыв был в Сан-Франциско в 1906 году.

Змея подняла голову, поразмыслила, что ей с ней делать, и просунула ее сквозь ручку своего портфеля.

— Мы подвергнем все, что вы рассказали, самому серьезному анализу, — проговорила она. — Но в настоящий момент, может быть, вы чувствуете потребность перевестись в какой-нибудь другой департамент?

Гнев — очень странная вещь; его поведенческая модель сильно напоминает мотоцикл «Хонда-СХ550». Иногда вы лишь едва заметно касаетесь газа, и в следующий момент уже видите лицо хирурга, вынимающего куски изгороди из вашей брюшной полости. Иногда вы переключаете рычаг на четвертую передачу и газуете во всю мочь, а это животное только глядит на вас коровьими глазками с инструментальной панели и сбрасывает скорость до прогулочного шага. Единственное, на что в нем можно с уверенностью положиться, — это на то, что его топливный бак опустеет ровно посередине между двумя автозаправками.

Гнев Джейн, если продолжить ассоциацию, выгорел досуха; и пока она глядела змее в глаза и пыталась придумать, что ей еще сказать, что-то внутри нее напомнило ей, что у нее впереди еще долгая, утомительная прогулка до дома.

— Может быть, так будет лучше всего, — мягко произнесла она. — Спасибо, что нашли время выслушать меня. — Она поднялась, взяла свою сумочку и вышла из кабинета.

Когда она прибиралась на своем столе, зазвонил телефон.

— Тебе не следовало этого делать, — послышался голос Гангера. Он звучал весело. — Это было неблагоразумно.

— Думаю, вы правы, — отозвалась Джейн. — Кто был тот человек в ресторане?

Трубка, казалось, онемела.

— Это был Роки, — произнес наконец Гангер; его голос звучал так, словно он говорил сквозь две наволочки и шерстяной носок. — Твоя встреча с ним также не была предусмотрена.

— Но он, кажется, ожидал этой встречи, — заметила Джейн.

— Знаю. Ну, в любом случае, что есть, то есть. Приходи ко мне завтра в полдевятого, потолкуем. Да, и кстати.

— Что?

— У тебя выходит очень хорошо. Поверь мне. — Гангер улыбнулся в ухо Джейн и повесил трубку.

ТРИНАДЦАТЬ

Небо здесь очень высокое.

В большинстве мест небо просто — ну, высокое; всего лишь голубой тент, который отделяет звезды снаружи от воздуха внутри. Здесь все совсем по-другому. Здесь небо находится на такой высоте над уровнем моря, что существование земли представляет собой немногим более чем непроверенный слух. А еще здесь есть замок.

Большой, со множеством архитектурных излишеств, и абсолютно бесплатный — во вкусе Людвига Баварского. Он парит, покачиваясь на несущих его течениях, как пузырек в рюмке хереса, выпитой на голодный желудок, не поддерживаемый ничем, кроме мысли о том, какой плачевный эффект он произведет на земле, если когда-нибудь рухнет.

Когда сила тяготения вступает в потасовку с общественным сознанием, тяготение проигрывает.

Если вы приблизитесь, осторожно выбирая путь между восходящими потоками и стараясь не наступать на головы высоко залетевшим птицам, вы сможете услышать обрывки странного, непонятного шума, доносящегося до вас полудикими ветрами, которые уже угасают на этой высоте. Если вы примете во внимание расстояние и сильные искажения, вносимые ветром и допплеровским эффектом, вам даже может показаться, что вы слышите, как несколько тысяч человек насвистывают — фальшиво и не в той тональности — разъединенные кусочки полузнакомой мелодии.

Добро пожаловать в Воздушный Замок, главную резиденцию департамента Знаков и Знамений. Люди, стоящие во дворе, выстроившись выверенными до дюйма шеренгами, — это Посланники-стажеры. Когда они сдадут зачеты, их работа будет состоять в доставке сновидений, активизации картин из прошлого, внедрении ощущений, дежа вю и других сообщений подобного же рода. В настоящий момент они обучаются крайне непростому искусству производить единственный в своем роде звук, известный как свист почтальона.

Теперь, если вы будете смотреть очень внимательно, вы можете заметить невысокую фигуру человека в департаментском голубом с золотом мундире, чьи волосы значительно длиннее, чем у остальных. Если вам удастся каким-то образом заставить свои уши абстрагироваться от окружающей какофонии, вы обнаружите, что этот человек, единственный из всех, упрямо насвистывает — правильно и без досадных неожиданных пауз — мелодию, в которой вы с уверенностью сможете распознать «Клуб Одиноких Сердец Сержанта Пеппера».[19]

Угадайте, кто.[20]

* * *

— Ты не должна так думать об этом, — сказал Гангер, когда они взбирались по дорожке, ведущей к Замку. — Все совсем наоборот.

— Правда? — откликнулась Джейн. Она выразилась бы полнее, но дорожка была слишком крутой, и она уже начинала подозревать, что какой-то шутник вытащил у нее из коленей поджилки, пока она не видела.

— Поверь мне, — сказал Гангер. — Даже если бы мы действительно хотели убрать тебя с дороги на некоторое время, а это не так, мы бы не стали для этого устраивать тебя Посланником. Это работа слишком высокого профиля.

— Высокого… — проговорила Джейн, сардонически задыхаясь (можете попробовать сами), — …профиля. Бегать с поручениями. Доставлять сообщения.

— Вот-вот. — Гангер приостановился, оттянул пальцем воротник своей розовой рубашки от Эберкромби и Фитча и сделал вдох. — Вряд ли можно сказать, что мы решили засунуть тебя в какую-нибудь второстепенную полузаброшенную контору, а?

Джейн смахнула с лица пот.

— Однако, нельзя также сказать, чтобы эта работа предъявляла большие требования. Едва ли для нее нужны такие уж выдающиеся исполнительные качества. Мне казалось, вы говорили, что я работник высочайшего уровня.

Гангер хотел было взглянуть себе под ноги, но тут же спохватился.

— Если ты хочешь, можешь попытаться найти уровень выше, чем здесь, милости прошу.

Джейн, однако, сохраняла серьезность.

— Вы что, боитесь высоты? — спросила она.

— Я ужасно, чертовски боюсь высоты. Подумай об этом. Мое естественное место обитания расположено не сказать чтобы очень высоко; фактически, совсем наоборот. У меня иногда начинает кружиться голова, когда я стою на ковре с высоким ворсом. И если, — добавил он, — тебе это кажется таким ужасно забавным, мы можем как-нибудь нанести визит в резиденцию моего департамента, посмотрим, как тебе там понравится.

Джейн постаралась придать своему очередному судорожному вдоху извиняющийся оттенок, и они продолжали карабкаться вверх в молчании; по крайней мере, какое-то время они ничего не говорили. Потом Джейн, покусав губу, вступила снова:

— Я прошу прощения. Я очень ценю, что вы решились пойти со мной, чтобы представить меня. Спасибо.

— Не стоит благодарности, — улыбнулся Гангер. — Всегда пожалуйста.

— Простите?

— Я говорю — пожалуйста.

— Простите, — прокричала Джейн, — я не могу вас расслышать, у меня кровь шумит в ушах.

— Неважно.

— Что?

— Я говорю, что… Ничего.

— Мы уже пришли?

Гангер открыл рот, но передумал и просто кивнул. Перед ними, опустив подъемный мост, перекинутый через совершенное ничто и покоящийся на еще меньшем, возвышались ворота Воздушного Замка.

На замковом камне арки ворот висела деревянная табличка. Ветер и барометрическое давление давно свели на нет когда-то покрывавший ее лак, но на ней до сих пор можно было различить слово

ЛАВРЫ

написанное выцветшей белой краской. Джейн подняла бровь.

— Мы некоторое время пытались его так называть, — пояснил Гангер, — но это название почему-то так и не прижилось. Постой здесь, я постучу.

Он подошел к массивным воротам и поднял дверной молоток — обеими руками и изо всех сил напрягая спину. Ему удалось поднять его на целый дюйм, прежде чем он сдался.

— Понимаешь, это не реальный молоток, — сказал он, осторожно потирая руки. — Точнее, он, конечно, реален, но это идеальный молоток. Знаешь, какими должны быть дверные молотки в идеальной вселенной. А в идеальной вселенной у людей гораздо более крепкие мускулы, чем у нас.

— Гм.

— А поэтому, — продолжал Гангер, — думается мне, мы лучше поступим вот как.

Он слегка наклонился и прошел под воротами. Джейн неуверенно последовала за ним.

— С этого момента будь осторожна, — крикнул ей Гангер, когда они вынырнули во внешнем дворе. — Все это место является Зоной Исключительной Ответственности.

Джейн моргнула.

— Простите? — переспросила она.

— Зоной Исключительной Ответственности, — повторил Гангер. — Это абсолютно необходимо, если учесть, чем они тут занимаются. Видишь ли, если нас сочтут ответственными за любую вынесенную отсюда информацию — с самыми благими намерениями, как ты понимаешь, — то мы предстанем перед судом, не успев и шагу ступить. Да, к слову, смотри под ноги, здесь может быть колючая проволока.

— Колючая проволока?

Гангер кивнул.

— И собаки, разумеется. Понимаешь, это все входит в программу обучения.

— Собак я еще могу понять, — сказала Джейн, снова вспомнив о работе почтальона. — Но при чем здесь колючая проволока?

— Мы доставляем сверхъестественные внушения некоторым из самых охраняемых людей в космосе, — ответил Гангер с ноткой гордости в голосе. — Ты понимаешь, что я имею в виду. Торговые магнаты, которые не заключат ни одной сделки, не получив одобрения своего астролога. Полубезумные диктаторы третьего мира, строящие свою политику в соответствии с указаниями духов своих предков. Двойники латиноамериканских наркобаронов. При такой работе колючая проволока даже приносит облегчение. А самое ужасное во всем этом, — продолжал Гангер, ухмыляясь, — это что тебе приходится постоянно свистеть. Положено по уставу.

— Гм.

— Свистеть, разбрасывать повсюду резинки, которыми скрепляют пачки писем, и никогда не появляться со Срочной Доставкой, если ты не уверен, что получателя нет дома. Это вопрос чести. У них очень строго на этот счет.

Прямо у них под ногами мимо пропыхтело солнце, идя с опережением графика на двадцать минут. Это была игра ее воображения, или пилот действительно помахал им рукой? Гангер остановился и поправил галстук.

— Ну вот, — сказал он, — мы и пришли. Знаешь, мне почему-то кажется, что ты прекрасно справишься.

— Забавно, что вы это сказали, — ответила Джейн. — У меня тоже.

— Естественно, — сказал Гангер. — Подумай над этим.

* * *

Бьорн помедлил.

В его адрес не так давно было выдвинуто несколько весьма тяжелых обвинений, так что необходимо сразу уточнить некоторые вещи относительно него. Да, ему случалось оступаться, но если говорить о порохе в пороховницах, то у него его было больше, чем все население Китая успело произвести за все время существования Китайской Империи. Вооруженный топором, самодельным абордажным крюком и бельевой веревкой Прабабушки, он был готов штурмовать Врата Заката.

Он еще раз напомнил себе о необходимости сохранять хладнокровие, но в этом не было большой нужды. Не спеша и методично он проверил свое снаряжение, натянул на лицо маску (один из черных чулков Старой Гретхен с прорезанными в нем отверстиями для глаз) и пополз вперед.

Где-то здесь должна была быть невидимая электрическая изгородь.

Насчет изгороди он знал все. Много лет назад, когда он работал в Безопасности, он сам устанавливал ее вместе с Толстым Миком и Кевином-Бесштанником. Была пятница, был вечер, и лил дождь. Ее установка отняла у них тогда немного времени, и, как он и ожидал, сейчас она тоже ненадолго его задержала.

Прожектора на Третьей и Четвертой смотровых вышках могли бы представлять для него серьезную опасность, если бы смазка и ремонт их механизма еще со времен Грехопадения не находились в ведении Трухлявого Нобби из Снабжения. Нобби уже давно понял, для чего создана смазка. Он ел ее.

Так что пока все было нормально. На Пятой Вышке были три пулеметных гнезда, но со всей этой экономией и недопоставками пулеметчикам никогда не выдавали больше пяти боекомплектов на человека в год, и им были отданы строгие распоряжения сохранять их для двадцатиодноствольного салюта в день рождения Коменданта. С такими ограничениями пулеметчики (скорее всего, это были по-прежнему Чудик Терри и Бездонный Дэйв, несмотря на то что прошло уже много лет) обычно проводили свои дозоры в караулке за бесконечной игрой в домино, в которой каким-то образом ни один ухитрялся никогда не выигрывать.

Добравшись до ограды внешнего периметра, Бьорн остановился, чтобы оценить стоящую перед ним задачу. Здесь уже начиналось веселье.

По причинам, о которых нам нет надобности здесь упоминать, никто из жителей деревни никогда не видел нужды тратить кровные деньги на покупку кусачек. Бьорн, истративший все свои скудные сбережения на игру «Угадай Свой Вес» на автовокзале в Вулфхаунде по пути сюда, теперь должен был импровизировать. Либо поверх, либо насквозь.

Сверху он решил не лезть. Если память ему не изменяла, столбы ограды ставили его друзья из департамента Работ, и поэтому шансы, что они выдержат его вес, были невелики. Ломиться насквозь, однако, значило проделать дыру в проволочной паутине, не перебудив при этом всю охрану. Он нахмурился и полез в свой рюкзак за вдохновением.

После того как он отверг запасную пару кальсон, упаковку мятной жевательной резинки двойной свежести, сломанные часы и номер «Стрит-Байка» за июль 1985 года, у него остались консервный нож, текущая гелевая ручка и складной армейский нож Замбийской Армии. Последний пункт имел в глазах Бьорна одно подавляющее преимущество перед своим швейцарским соперником, которое перевешивало в его глазах все его отрицательные стороны: нож был отдан ему совершенно бесплатно в придачу к литровой канистре бензина для газонокосилки. Бьорн вытащил его из рюкзака и начал перебирать лезвия, ища пилу.

В качестве характеристики качества департаментских проволочных изгородей можно сказать, что у Бьорна заняло ровно три минуты, чтобы оказаться на другой стороне. (Заметим, что когда бойцы Замбийской Армии хотят пробраться через ограждение, они не тратят время, ломая ногти, чтобы вытащить требуемое лезвие; они попросту вызывают по рации эскадрилью МИГов.)

В соответствии с инструкцией по организации периферийной защитной полосы между внутренним и внешним периметрами располагаются семнадцать акров минного поля. В соответствии с отчетом последней ревизии департамента Безопасности в распоряжении департамента на момент ревизии находились пять мин, по крайней мере три из которых были в рабочем состоянии. Бьорн стиснул зубы и побежал. В жизни человека бывают моменты, когда приходится просто полагаться на удачу.

Что привело его, запыхавшегося, но невредимого, к подножию ограждения внутреннего периметра. Это ограждение было более серьезным вызовом, поскольку оно не было установлено департаментом, а досталось ему по наследству без каких-либо существенных изменений от цыплячьей фермы, располагавшейся на этом месте до того, как департамент реквизировал ее. Здесь Бьорн получил первый серьезный отпор. Он порвал себе правую штанину; дырка под коленом составила в длину около дюйма.

* * *

— О чем не следует забывать на этой работе, — сказал Генерал-Мастер Сновидений, — никогда не поворачивайтесь спиной к маленьким собачкам.

— Хорошо, — кивнула Джейн, — думаю, я смогу это запомнить. А все остальное, — добавила она, — например, как отыскать получателя, пробраться сквозь закрытые и заложенные на засов окна и прочие мелочи — полагаю, все это придет само собой?

Мастер Сновидений с неодобрением посмотрел на нее.

— Не беспокойтесь, мисс Сообразительная, — сказал он, — мы пройдем все варианты, когда до них дойдет дело. Знаете, очень трудно бегать, когда не умеешь ходить. Сейчас я лишь говорю вам, для вашей же пользы: не забывайте о маленьких собачках.

— Я всегда о них помню, — с чувством ответила Джейн. — Особенно когда вхожу в чужой дом. Послушайте, я совсем не имела в виду высовываться, просто мне хочется поскорее перейти к делу — я имею в виду практическую сторону.

Мастер Сновидений кивнул.

— Всему свое время, — сказал он. — Сперва вам надо пройти базовую подготовку. Она включает в себя навыки проникновения в помещение, тренировку по идентификации получателя и основы просачивания в его мозг. Это легкая часть.

— Гм.

— Самое заковыристое, — продолжал Мастер Сновидений, — это выбраться потом наружу.

* * *

За перилами Девятой смотровой вышки Всадник 2314 Звездное Копье опознал мишень и тщательно прицелился. Щурясь вдоль широкого ствола, он удостоверился, что его ноги стоят твердо, а рука крепка и поднята на нужную высоту, глубоко вдохнул, мягко выдохнул и…

— Неудача, — прокомментировал Всадник 8345 Лунный Клинок. Он подошел к доске, вытащил дротики и поставил ноги на меловую черту.

— Два по шесть за игру, — доверительно сообщил он.

У подножия башни Бьорн остановился и принялся вытаскивать из рюкзака десять футов бельевой веревки. Прошло уже немало времени с тех пор, как он проделывал что-либо подобное, — фактически ближайшим, что он мог припомнить, был тот случай, когда была его очередь устраивать налет на столовую Судьбы за галетами, — но есть такие вещи, которые просто невозможно забыть. Он размял пальцы и умело привязал к веревке абордажный крюк тремя последовательными бабьими узлами.

Высоко над его головой — и под ногами тоже, если уж на то пошло, но не будем излишне запутывать наше повествование — мерцали звезды. Пара бродячих фотонов без всякого вреда для себя отрикошетили от зубцов крюка, когда он трижды крутанул его над головой и запустил ввысь.

Существуют, разумеется, и такие вещи, которые все же забываются, и искусство бросания абордажных крюков — одна из них. Посвятив несколько минут серьезным размышлениям, Бьорн выпрямился, яростно потер затылок и начал наматывать веревку вокруг предплечья длинными свободными кольцами.

— Два по два за игру, — беспощадно произнес Всадник 8345 Лунный Клинок. Он встал попрочнее, перенес вес своего тела на переднюю ногу в своей излюбленной манере и…

…И, не веря глазам, увидел, как большой черный крюк взмыл над перилами вышки, запустил свои когти в мишень и одним рывком утащил ее со стены в непроглядную тьму.

Сразу же после этого далеко внизу он услышал мягкий удар, за которым последовал слабый возглас.

— Думаю, нам придется считать это ничьей, Дэйв, — произнес Всадник 2314 Звездное Копье, с трудом добившись, чтобы из его рта вместо этих слов не вылетел победный вопль облегчения. На ставке стояло семь крейцеров, а ему за последние шесть выстрелов удалось выбить лишь два по одному.

— Какой-то ублюдок спер нашу доску, — гневно ответил ему Всадник 8345 Лунный Клинок. — Ты видел, Нев? Какой-то ублюдок взял и…

Раздался свистящий звук, и крюк появился вновь. Он завис в воздухе, скажем, на две пятидесятых секунды, и упал на перила. Когда он уже почти соскользнул вниз, один из зубцов зацепился, и крюк повис.

— Кажется, в правилах было что-то на этот счет, — настаивал Всадник 2314 Звездное Копье. — Насколько я помню, там говорилось, правда, о том случае, если доска будет съедена проходящей мимо колонной рабочих муравьев, но ведь это почти то же самое, что…

— Нев, — испуганно прошептал его напарник, — кто-то карабкается на вышку.

Они переглянулись.

— К нам осуществляется вторжение, Дэйв, — произнес Всадник 2314 Звездное Копье. — Как ты думаешь, мы должны что-нибудь сделать или…

Всадник 8345 Лунный Клинок посмотрел на него долгим взглядом.

— Конечно, должны, — проговорил он. — Мы должны доложить об этом.

У них под ногами раздавалось пыхтенье и тихие ругательства, какие может издавать (к примеру) человек плотного телосложения, с трудом взбирающийся без перчаток по тонкой нейлоновой веревке.

— Доложить? — повторил Всадник 2314 Звездное Копье. — Ты уверен? А разве мы не должны, ну?.. — он показал на свою винтовку, прислоненную к перилам в дальнем углу. Его напарник яростно затряс головой, отметая все возможные варианты.

— Не неси чепуху, Нев, ради всего святого, — настойчиво зашептал Всадник 8345 Лунный Клинок. — Подумай сам: если мы… начнем здесь что-нибудь, может завариться каша. Ну, сам понимаешь — дипломатические отношения и все такое. Мы можем влипнуть в серьезные неприятности. Нет, мы будем держаться в своих водах, мы просто подождем, пока они уйдут, и доложим о них.

— Но, — в голове Всадника 2314 Звездное Копье повседневная гражданская логика вела бой с логикой военной. — Но что если они, ну, атакуют нас, Дэйв?

Всадник 8345 Лунный Клинок посмотрел мимо него на перила, над которыми появилась огромная рука и начала шарить, пытаясь ухватиться. Он шумно сглотнул.

— Думай головой, сынок, — прошипел он. — Давай, прячемся, идет?

Тяжело дыша, Бьорн подтянулся до подбородка, перекинул ногу через перила и тяжело плюхнулся на пол вышки. Несколько мгновений он лежал там, где упал, переводя дыхание и тихо ругаясь. Затем он приподнялся на локтях и осмотрелся.

Никого нет. Что ж, он догадался об этом уже по тому, что ему удалось забраться так далеко, и никто не пристрелил его. Странным было только то, что единственной вещью, указывавшей на то, что здесь никого нет, было фактическое отсутствие людей. Все остальное говорило об их деятельном присутствии: еще теплые кружки с чаем, тлеющий однополосный электрокамин, две винтовки, прислоненные к перилам, фуражки, повешенные на радиоантенну, две пары башмаков, торчащие из-под шторы затемнения…

Бьорн на мгновение застыл на месте. Затем ухмыльнулся.

Легким движением он освободил абордажный крюк, перецепил его на перила с противоположной стороны и перекинул туда же веревку. Затем, с легким содроганием и приглушенным вскриком боли, он перекинул себя через перила, скользнул вниз по веревке и исчез. Минутой позже крюк закачался, отцепился и исчез вслед за ним. Затем — тишина.

— О, смотри-ка, — произнес голос за шторой затемнения. — Здесь есть запасная доска!

— Дэйв…

— Вот это удача, а, Нев? Знаешь, если подумать, я, пожалуй, согласен. Это была ничья.

— Дэйв…

— Так что — кружки в сторону и сразимся еще разок? — Штора раздвинулась, и из-за нее целеустремленно возник Всадник 8345 Лунный Клинок с доской, которую он повесил на крюк.

— Дэйв, — произнес Всадник 2314 Звездное Копье, — нам лучше поставить в известность штаб, как ты и говорил, пока он не забрался слишком…

— Я говорю, — повторил Всадник 8345 Лунный Клинок со значением, — кружки в сторону. — Он втиснул дротики в руку напарника.

— Но, Дэйв, он же всего один, и если они начнут искать сейчас, они найдут его, и…

— И он расскажет им, как двое ребят из знаменитого департаментского отряда особого назначения прятались за шторой, пока он без помех перебирался на другую сторону. — Всадник 8345 набрал полные пригоршни лацканов боевого мундира своего напарника и подержал их на протяжении двух исполненных значения секунд. — Слушай, — произнес он, отпуская его, — мы не станем заниматься ерундой, отсылая всякие придурочные сообщения вроде этого. Для начала, никто тебе не поверит.

— Не поверит?

Всадник 8345 Лунный Клинок покачал головой.

— Не-а. Они просто решат, что ты все это выдумал. Или что тебе начинает мерещиться всякая чепуха из-за того, что ты сильно ударился головой.

— Но я не ударялся головой, Дэйв.

— Это всегда можно исправить, Нев.

В течение двух, может быть трех секунд они обменивались невербальными репликами. За три секунды можно многое сказать, если тебе не нужно возиться со словами.

— Ну ладно, — проговорил наконец Всадник 2314 Звездное Копье, аккуратно ставя левую ногу вдоль меловой черты и беря первый дротик в правую руку. — Удвоим для начала.

* * *

В этом нет ничего сложного, решила Джейн.

Она повернулась и, нахмурив брови, посмотрела на окно, которое услужливо скользнуло вниз и закрылось без малейшего шума. Знак, поданный ее левой рукой, наполнил комнату мягким зеленым светом, не воспринимаемым иначе, чем через особые контактные линзы, какими снабжались Посланники, но более чем достаточно ярким, чтобы осветить простую операцию по доставке сновидения.

Джейн натянула резиновые перчатки, затем кончиком вытянутого указательного пальца легчайшим движением прикоснулась к плечу спящего. Тот всхрюкнул, как боров, и перекатился на бок, подставляя ей правое ухо.

«Бревно бревном, — пробормотала Джейн. — Это слишком просто, ей-богу».

Из черной холщовой кобуры, свисавшей с ее пояса, она достала длинный черный шприц, отломила кончик и нащупала в боковом кармане запечатанную капсулу, в которой содержалось сновидение. Зубами, как ее учили, она вытащила пробку и опрокинула капсулу над цилиндром шприца. Зеленый свет на мгновение блеснул на выливающимся из капсулы содержимом. Джейн чуть не выронила шприц.

На тренировках они, разумеется, пользовались холостыми. Это был первый раз, когда она видела сновидение наяву, и его вид ей совершенно не понравился. Оно лежало в цилиндре шприца, отсверкивая и извиваясь. Она содрогнулась.

В этом зеленом мерцающем свете оно напоминало прозрачную колбаску, битком набитую маленькими копошащимися человечками, цветными огоньками, взрывами и молниеносными сменами декораций. Поскольку колбаска едва достигала трех дюймов, а ее содержимое, очевидно, исчислялось тысячами действующих лиц, отдельные детали были слишком малы, чтобы их можно было разглядеть, но впечатление, которое они производили в целом, отнюдь не было приятным. Она на мгновение задумалась, кем был их получатель, и что с ним случится, когда он получит свое послание.

«Это не мое дело», — твердо сказала она себе. Легким движением она защелкнула шприц, брызнула в воздух несколько капель и аккуратно поместила шприц над ухом спящего. Она чувствовала, как ее губы шевелятся, беззвучно говоря: «Давай, малыш, это совсем не больно…»

Быстро и решительно она утопила поршень и мягко вытащила шприц. Спящий слегка дернулся, застонал и перевернулся на другой бок. Миссия выполнена. Замечательно.

Резким движением спящий сел на постели.

Он был одет, как только сейчас заметила Джейн, в темно-пурпурную сатиновую пижаму с монограммой на нагрудном кармане. Если в ней и начинала зарождаться какая-либо симпатия к спящему, сейчас она тихо и быстро ускользнула сквозь заднюю дверь в ее мозгу. Один быстрый взгляд уверил ее, что он по-прежнему крепко спит; его глаза были плотно закрыты, дыхание равномерно.

— Эй! — сказал он.

Джейн моргнула. Ни о чем подобном ее не предупреждали.

— Какого дьявола, что значит «мартовские иды»? Сейчас середина сентября, и вообще, что такое «иды»?

— Э-э… — проговорила Джейн. Спящий продолжал спать.

— Это не ответ, — сказал он. — Послушайте, а вы уверены, что доставили послание по адресу?

— Вроде бы да, — растерянно ответила Джейн. — Это ведь Ньюпорт-драйв, 47, Кардифф, так ведь?

Спящий кивнул.

— Все верно. Но слушайте, в этом же нет смысла. Я ожидаю очень важного сновидения насчет 9 1/2-процентных конвертируемых необеспеченных заемных акциях «Маршфилд Консолидейтед», а вы суете мне в уши всякую чепуху про то, что я должен остерегаться мартовских ид. Вы уверены, что у вас на линии нигде ничего не перепутали?

— Подождите-ка, — сказала Джейн. Она начинала чувствовать отдаленное беспокойство. — Дайте, я проверю, что написано на упаковке. Ну-ка… Вот, — продолжала она, разглаживая фольгу и вглядываясь в шрифт. — Джереми Ллойд-Перкинс, Кардифф, Ньюпорт-драйв, 47. Это вы, не так ли?

Спящий медленно кивнул, как кукла с заржавевшим шейным шарниром.

— Разумеется, я, — сказал он. — Но это не мое послание. Должно быть, их перепутали на складе.

Джейн наморщила нос.

— Вы, кажется, много чего знаете об этом, — сказала она. — Я имею в виду — для человека.

— Я являюсь подписчиком уже пять лет, — отвечал спящий, и Джейн заметила, что его губы почти не шевелились, когда он говорил. — Думаю, к этому времени мог бы уже и привыкнуть. Однако это все же немного надоедает, если хотите знать мое мнение. Только в прошлом месяце я ждал конфиденциальной информации насчет выпуска «Би-консфилд Интернешнл», а получил груду какой-то чуши насчет того, что я не должен плыть на «Лузитании». Не хочу показаться придирчивым, но очень трудно планировать долгосрочную стратегию капиталовложений, когда не можешь положиться на своих надземных консультантов.

— Гм.

— Посмотрите на это с точки зрения того, другого, — продолжал спящий, слегка покачиваясь взад-вперед. — Представьте себе этого беднягу, которому придется встретить этих мартовских ид, кто бы они там ни были, не вооружившись ничем более подходящим, кроме прозрения относительно курса акций на 18 сентября. Он, знаете ли, может влипнуть в серьезные неприятности.

— Мне очень жаль, — удрученно сказала Джейн, — но я не…

Не сдвинувшись и на миллиметр, спящий каким-то образом сумел добиться впечатления, что он сделал нетерпеливый жест.

— Все это очень хорошо, — сказал он, — но это ничем не может мне помочь, и я не думаю, что тот бедолага, который поплыл на «Лузитании», испытывает на этот счет более радостные чувства. Несмотря даже на утешительное сознание того, что если он не утонет, он сможет разобраться с кое-какими финансовыми махинациями, — добавил он.

Джейн пожала плечами.

— Я доложу об этом, когда вернусь в управление, — сказала она. — Но боюсь, это все, что я могу сделать.

— Ну уж нет, — произнес спящий, и его рука, метнувшись, сомкнулась на ее запястье. — Ты никуда не уйдешь, пока я не получу свое сновидение. И не пытайся вырываться, не то я проснусь.

Джейн почувствовала, как ее челюсть отвисает, но не видела никакого выхода. Если уж ты влипла, то ты влипла.

— Вы делаете мне больно, — заметила она.

Спящий насмешливо ухмыльнулся.

— Расскажи мне об этом, когда я проснусь, — ответил он.

— Но сами подумайте, — умоляла она, — как я смогу дать вам ваше сновидение, если вы меня не отпускаете?

Спящий рассмеялся, не разжимая губ.

— Ну, это уж не моя забота, — сказал он. — Я сплю, не забывай, и я не расположен думать за тебя. Давай улаживай это дело, а то будут проблемы.

— Понимаю, — ответила Джейн; в ее голосе появилась режущая кромка. — В таком случае, посмотрим, что я могу для вас сделать.

Свободной рукой она наугад выудила еще один пакет из фольги, разорвала его и, держа капсулу в зубах, наполнила шприц. Мгновенный взгляд на содержимое лишь наполнил ее своеобразным угрюмым удовлетворением.

— Вы хотели получить другое сновидение, мистер Ллойд-Перкинс, — произнесла она. — Ну так получите.

Быстрая, как молния, опаздывающая на автобус, она утопила поршень, и прозрачная колбаска коротко взблеснула, пересекая три сантиметра воздушного пространства. Спящий яростно дернулся и разжал руку; Джейн нырнула к окну, лишь в последний момент вспомнив нахмуриться на него. Оно моментально распахнулось, бормоча извинения, пока она проплывала наружу, и защелкнулось за ее спиной. Легко приземлившись на пятки, она услышала, как мистер Ллойд-Перкинс завопил во сне. «Сам виноват, — сказала она себе, включая зажигание своего звездоцикла. — Нечего было вымещать злобу на ни в чем не повинном посланнике».

Оказавшись в безопасности на Ньюпорт-авеню, она подрулила к фонарю и рассмотрела пустой пакетик из фольги.

«Нострадамус, — было написано на нем. — Касательно Конца Света», — и ниже, более мелким шрифтом:

ИСПОЛЬЗОВАТЬ ДО: 17 ФЕВРАЛЯ 2706 ГОДА.

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

Частью обязанностей Штата были более или менее регулярные инспекции некоторых удаленных департаментов, не имевших собственной внутренней системы контроля. Это занятие редко доставляло ему удовольствие, а департамент Жалоб был, наверное, наименее любимым из всех.

Доступ к Жалобам, само собой, открыт для всех и всего, что населяет вселенную, независимо от вида, метафизического статуса и темпоральной ориентации; однако в интересах удобства и эффективности административной работы, департамент сохраняет за собой право рассматривать только жалобы, поданные в соответствии с предписанной формой.

Предписанная же форма — это Форма С-301, буклет на пятнадцати страницах кованого золота, двенадцати миль в длину и пяти миль в ширину. Будучи заполненной, форма должна подаваться в трех экземплярах, причем первая копия должна быть заверена у апостола, святого (исключая меньших кельтских святых), архангела, бодхисаттвы, даосского патриарха, дэмона не ниже 5-й ступени, Избирателя Священной Римской Империи или другой личности, занимающей подобное же место в обществе.

— Эй! — позвал Штат, всем телом наваливаясь на дверь и тяжело вздыхая. — Есть здесь кто-нибудь?

Дверь подалась, и Штат, потеряв равновесие, ввалился в темное помещение. Он порылся по карманам куртки, вытащил фонарик и включил его. В этом месте он всегда чувствовал себя неуютно.

— Я здесь, — произнес голос, что не очень-то ему помогло.

— Где — здесь?

— Что значит «где»? Здесь.

Штат нахмурился: голос явно исходил из его собственной головы.

— Послушайте, — сказал он, — я, кажется, уже предупреждал вас насчет этого.

Раздался приглушенный шлепок, и возле него появился Гангер.

— Я знаю, — произнес он, — и прошу прощения. Мне просто пришлось, так сказать, немного проехать зайцем, чтобы миновать охрану.

— Понимаю, — кивнул Штат. — И что же оказалось столь существенным, что не могло подождать, пока… — слова испарились с его губ как дождь с раскаленной плиты, когда луч его фонарика коснулся чего-то огромного и сияющего в дальнем углу помещения. Одна часть его мозга — это была та часть, куда большинство его мыслей отказывалось заходить иначе, чем парами и при свете дня — сказала: «Я знаю, что это такое». Другая часть сделала вид, что не расслышала.

— Конечно, — сказал Гангер, — это действительно немного неожиданно. Однако все когда-нибудь случается в первый раз.

Штат замер на месте, повернулся и посмотрел на него.

— Не хотите ли вы сказать, — медленно произнес он, — что кто-то и впрямь…

— Подал жалобу, ну да, — кивнул Гангер. — К счастью, — добавил он, — она недействительна.

Луч фонарика вспыхнул на, казалось, совершенно бесконечном золотом пространстве; фотоны прыгали, и прыгали, и прыгали, отскакивая от поверхности.

— Недействительна?

— Нет.

— Почему?

— Не знаю, как по-вашему, — ответил Гангер, — но лично я не думаю, что полковник Гадаффи входит в категорию лиц, чья подпись делает действительным подобный документ. Впрочем, если не считать этого, здесь все в порядке и соответствует Хойлю.

Штат поскреб подбородок.

— Вообще-то это спорный вопрос, — произнес он. — Но в любом случае мы можем оставить это ребятам из Права. От кого жалоба?

— Вот это-то и есть самое странное, — ответил Гангер, бесцельно теребя цепочку для ключей. — По-видимому, никто никогда не слышал о нем. Пойдемте, посмотрим, не зазвенит ли у вас звоночек при виде этого имени.

Воспользовавшись нашедшейся в пристройке турботележкой для гольфа, они совершили целое путешествие, пересекая Форму С-301. В конце концов, пережив ряд приключений (они сбились с пути, свернув не в ту сторону в конце параграфа 658 (с) (iv), а затем, на откосах рельефной печати, у них кончился бензин), они прибыли на место. Гангер поставил тележку на ручной тормоз и положил свой секстант в отделение для перчаток.

— Приехали, — сказал он. — Взгляните.

Штат передвинул ногу и увидел непосредственно под собой слова «Джереми Ллойд-Перкинс», неглубоко вдавленные в мягкий металл.

— Кто это?

— Чтоб я знал, — ответил Гангер. — Я хотел попытаться найти его по компьютеру, но, разумеется, треклятый ящик опять завис. Моя секретарша в данный момент роется по картотекам.

Штат опустился на колени и провел пальцем по бороздкам в металле.

— И на что же он жалуется? — спросил он.

— Именно это, как мне показалось, вы обязательно должны увидеть, — ответил Гангер. — Пойдемте, здесь недалеко.

У составителя Формы С-301 было такое множество вопросов, на первый взгляд не относящихся к делу, но, разумеется, продиктованных насущнейшей необходимостью, что пространство, отведенное формой для текста самой жалобы, имело размеры восемьдесят на двадцать миллиметров. Мистер Ллойд-Перкинс, однако, был наделен от природы мелким почерком. Гангер достал лупу и держал фонарик, пока Штат рассматривал крохотные буковки.

— Гм, — произнес наконец Штат.

— Вот именно, — подтвердил Гангер. — Выглядит не очень-то приятно, правда?

Штат поднялся на ноги и смахнул с коленей золотую пыль.

— Мне все же кажется, что в этом не было ее вины, — сказал он. — Вы знаете не хуже меня, что за бардак царит у них в управлении. Мы же и послали ее туда частично по этой причине.

— Конечно, — ответил Гангер. — Но ведь это не самое главное, не так ли?

— Не самое?

Гангер покачал головой, достал из кармана куртки складную трость-табурет, проткнул острием тонкую золотую мембрану и сел.

— Разумеется, нет, — ответил он. — Ну подумайте сами. Вот у нас есть смертный, о котором никто никогда не слышал, так? Из того, что он здесь говорит о себе, я заключаю, что он подписывается на «Оракул», ради финансовых сводок. Другими словами, он располагает душой, оборудованной «телетекстом», но если не считать этого, он скорее всего обычный краткосрочник. Пока все ясно?

Штат кивнул.

— Так вот, — продолжал Гангер, предлагая своему коллеге пластинку жевательной резинки, — вряд ли вы предполагаете хотя бы на минуту, что его положение позволяет ему знать о процедуре подачи жалобы. А даже если и так, никто не убедит меня, что человек, живущий в доме с четырьмя спальнями в пригороде Кардиффа, может себе позволить потратить такое количество золота только для того, чтобы пожаловаться на доставленное не по адресу сообщение. Нет, его кто-то подбил на это.

Штат поднял на него взгляд.

— Один из нас, вы хотите сказать?

— Кто-то из Службы, несомненно, — ответил Гангер.

— С тем чтобы подкопаться под вас и меня, вы полагаете?

Гангер кивнул.

— Умный ход. Кто бы это ни был, он понимал, что должно будет проводиться расследование, и даже если ее оправдают, это все равно вынесет наружу тот факт, что она смертная, нанятая без резолюции совета. Тонко, а?

Штат кивнул, медленно и методично перемалывая челюстями жевательную резинку.

— Не сказал бы, что меня это очень радует, — произнес он.

— Меня тоже.

— Мне кажется, — продолжал Штат, хмуря брови, — что нас считают полными простофилями, и полагаю, мы не должны с этим мириться. — Он покачал головой. — Нет, — продолжал он, — так не пойдет. У вас есть какие-нибудь мысли насчет того, кто…

— Боюсь, что нет, — ответил Гангер, вставая и складывая свою трость. — Я, разумеется, веду осторожные расспросы, но такие вещи требуют времени. Боюсь, все, что мы можем сейчас, — это оставаться настороже, ждать и смотреть.

Штат кивнул.

— Полагаю, — сказал он, — что рано или поздно этот человек, кем бы он ни был, захочет узнать, почему ничего не было сделано в ответ на жалобу. Не думаю, что он знает, что она недействительна.

— Может быть, и нет, — ответил Гангер. — Это, конечно, могло быть задумано и как предупреждение, но по-моему, вряд ли. Для этого оно немного слишком… э-э… монументально.

— Да, видывал я и более тонкие намеки, — согласился Штат, обводя лучом фонарика расстилающуюся вокруг золотую равнину. — Ну что ж, спасибо, что дали мне знать.

— Всегда пожалуйста, — произнес Гангер, широко улыбнувшись. — Да, кстати, — сказал он. — Полагаю, мне лучше убрать все это. Ну, знаете — микрофильмировать.

— Да, хорошо, — кивнул Штат. — А… э-э… что станется с оригиналом? Жесткой копией, так сказать?

Гангер пожал плечами.

— Право, не знаю, — произнес он с несколько преувеличенной небрежностью. — В мусор, полагаю, или куда-нибудь на склад. Не стоит загромождать рабочие помещения кучами ненужных старых форм, не правда ли?

На пути к выходу им попалась навстречу колонна грузовиков в три мили длиной, на них ехали солдаты, вооруженные топорами, лопатами и прочим тяжелым инструментом. Когда головной джип поравнялся с ними, водитель поднял руку и весело помахал Гангеру.

— Ваш приятель? — спросил Штат.

— Первый раз в жизни вижу, — ответил Гангер. — Держитесь на связи.

* * *

— Эй!

— А?

— Я здесь!

— Ох!

Бьорн встал, переступил через бесчувственное тело охранника и быстро пробежал небольшой клочок открытого пространства между караулкой и воротами ангара.

С тех пор как он был здесь в последний раз, прошло уже много времени, но все же он был несколько ошеломлен всей этой охраной. Законы департаментской энтропии диктуют, что охраны со временем должно становиться меньше, а не больше, а та, что еще остается, не должна работать. Даже в его времена ангар был защищен от любопытства посторонних деревянными воротами, закрывавшимися на проволочную петлю, накинутую на гвоздь, и картонным силуэтом эрдельтерьера в натуральную величину, выставленным против света. О настоящих охранниках с винтовками и в стальных касках (он энергично потер ребро ладони, восстанавливая кровообращение) не могло быть и речи. Все складывалось одно к одному, подтверждая его предположение, что здесь что-то нечисто. Укрывшись в тени проема ворот и удостоверившись, что путь свободен, он выудил из кармана свой складной нож.

Пилка для ногтей; не то. Штопор; не то. Пинцет; не то. Приспособление для вытаскивания камней из копыт импал;[21] не то. Ага, вот оно: фомка.

Он вытащил необходимое лезвие, просунул его между дверью и щеколдой замка и сильно дернул. Лезвие сломалось.

Потрясенный, Бьорн поднялся с земли и уставился на замок. Конечно, в большинстве случаев не стоит полагаться на металлургические достоинства Замбийского Государственного Арсенала, если речь идет о чем-то требующем большего усилия, чем вскрывание письма — причем желательно, чтобы это была авиапочта, — но тем не менее. Этот замок был собственностью Департамента. Исходя из Бьорнова опыта, комар, чихнувший за милю отсюда, должен был оставить его висеть на собственной дужке, как похмельная летучая мышь.

Поток его мыслей был смыт волной звука, напоминающего звуки Милана в час пик, проигранные на полной громкости на стереосистеме «долби», и он инстинктивно присел. «Это уже серьезно», — сказал он себе, закрывая руками уши. Сигнализация. Работающая сигнализация. Здесь что-то определенно происходило.

Бьорн презрительно рыгнул, вытащил из-за спины свой топор, отступил на два шага и выдал замку все, что причиталось.

— Ух! — произнес голос сзади; затем последовал звук падения тела. Бьорн обернулся. У его ног лежал тяжеловооруженный пехотинец, на его стальной каске зияла вмятина, в которой можно было складировать постельное белье; рядом на земле лежала головка Бьорнова топора. Замок по-прежнему висел на воротах. Бьорн нахмурился, и хмурился до тех пор, пока его лоб не начал напоминать колено не по моде широких вельветовых штанов. Это был не обычный департаментский замок, из тех замков, что тебе дают задаром на автозаправке, когда ты останавливаешься спросить дорогу на М-34 и ничего не покупаешь; это был замок.

— Ну ладно, братишка. — Бьорн почувствовал нечто холодное и твердое у себя между лопатками. — Поднимай руки, и без глупостей.

Он тяжело вздохнул, повернулся, поднял пехотинца за лацканы, отнес его к ближайшему мусорному баку и, засунув его туда, с грохотом захлопнул крышку. Некоторые вещи, с облегчением заметил он, все же не изменились. Может быть, у них на воротах и висят новенькие блестящие замки из молибденовой стали, но люди, которые кончают тем, что идут работать в Безопасность, — это по-прежнему те самые, каких вышвыривают из Землетрясений, поскольку они не догоняют до нужного балла, интеллектуально выражаясь.

— В следующий раз, — проговорил он не совсем недружелюбно, — попробуй держать винтовку так, чтобы тот конец, в котором дырка, смотрел в направлении от тебя.

Он пнул напоследок ворота ангара, непроизвольно взвыл и захромал прочь, в темноту.

* * *

— Здесь, — прокричала Джейн сквозь рев мотора и показала рукой. Пилот озабоченно кивнул.

— Мне все-таки кажется… — крикнул он ей.

— Простите?

— Я говорю, мне все-таки…

— Что?

Пилот насупился. Он знал, что она слышит его, и он был уверен, что она знает, что он это знает. Но даже ради спасения своей жизни он не мог бы придумать способа доказать, что она знает, что он знает, что она это знает. Он махнул рукой, решив, что будет просто вести самолет.

— Здесь, — орала Джейн ему в ухо, — вот у этого большого озера, видите? Хорошо. Снижайтесь.

«Это неправильно, — сказал себе пилот. — У нас будут неприятности. У меня будут неприятности. Я действительно не должен делать это».

— Так держать, — крикнула Джейн. — Сейчас я буду выпускать ракеты!

«Весь вопрос в том, что дозволено, а что нет, — тянулся караван мыслей пилота, неспешно, как и все караваны (верблюды хромают и жалуются на низкую оплату труда, а погонщики то и дело заворачивают в караван-сараи, чтобы выпить с хозяином), поскольку если бы у пилота было достаточно мозгов, чтобы хоть наполовину наполнить колпачок авторучки, он по-прежнему летел бы сейчас на шести тысячах футов с намертво отключенным интеркомом, — и это, несомненно, относится к тому, что не дозволено». Он попытался еще раз донести свою озабоченность до пассажирки.

— Вы совершенно уверены, что хотите, чтобы я…

— Простите?

Пилот вполголоса выругался и налег на джойстик. Он знал, что пожалеет об этом.

* * *

Кронпринц Константин Анхальт-Бернберг-Шверинский, наслаждаясь бокалом прохладительного напитка возле бассейна, внезапно заметил, что в плюшевой голубой воде отражается что-то весьма необычное. Он приподнялся на лежанке и посмотрел в небо поверх оправы своих солнечных очков «порше».

— Карл, — позвал он.

— Высочество? — его лакей, как всегда безупречный в своем парадном мундире шталмейстера второго разряда, со скрещенными тутовыми листьями и пряжкой, материализовался позади него. Принц заметил, что он пытался — очень усиленно, но тщетно — не хихикать.

— Карл, — продолжал кронпринц, слегка прикасаясь пальцем к сабельному шраму на своей левой щеке, — в небе присутствует нечто не совсем обычное. Видите ли вы это тоже?

— Jawohl,[22] Высочество, — ответил лакей. — Я вижу это тоже.

— Sehr gut,[23] — сказал кронпринц. Если ты называешь себя принцем крови, происшедшим через пятьдесят девять ненарушенных поколений от Шарлеманя, у тебя должно быть достаточно sang-froid,[24] чтобы держать шампанское охлажденным даже в огненную бурю. — На минуту подумал я, что изменяют мне мои глаза. — Он надвинул солнечные очки обратно на нос, прибавив: — Я не нуждаюсь в вас больше, — и вернулся к своему лыжному каталогу.

Лакей щелкнул каблуками, беззвучно удалился в заросли тутовых кустов и повалился на землю в приступе не до конца приглушенного хохота, в то время как у него над головой ветер принялся за непростую работу по разрыванию в клочья и развеиванию по небу искусного сплетения самолетных следов, складывавшихся в слова:

КОНСТАНТИН ФОН РОССФЛЯЙШ

ТВОЯ ПЕСЕНКА СПЕТА.

Сами небеса заранее провозглашают смерть принцев, а также их рождения и свадьбы, их официальные помолвки, даты их наиболее ответственных пикников и все прочие ошеломляюще интересные новости, которые мы находим под рубрикой «Дворцовые новости» в газетах с непривычно большими страницами.

Особы королевской крови отличаются от нас с вами. Они не впадают в панику. Они не начинают бегать взад и вперед, как безголовые цыплята, лишь потому, что небеса послали им предуведомление о скорой кончине. Вот, например: последней мыслью, мелькнувшей в голове кронпринца примерно за одну семьдесят пятую секунды до того, как взорвалась бомба, спрятанная в четырехфутовом надувном резиновом лебеде, качавшемся на поверхности бассейна, было: «Интересно, как им удалось поставить черточку над „и“ кратким?»

* * *

— Фактически, — продолжала Джейн, — я не вижу причин, почему бы нам не делать то же самое, минуя персонал.

Генерал-Мастер Сновидений пожевал усы, выжевал из них какой-то комок и проглотил его.

— Не видите, — произнес он.

— Не вижу, — Джейн без приглашения присела на краешек стола и полезла в сумочку за блокнотом. — Я тут немного подумала над этим, произвела некоторые предварительные подсчеты, и все такое, и право же…

Лишь немногие люди могут произнести многоточие так, чтобы оно действительно прозвучало многоточием, и Джейн была из таких людей. Генерал-Мастер Сновидений взял со стола массивный штемпель с надписью «ХРУПКОЕ» (очевидно, применявшийся для сновидений идеалистов) и начал отдирать резину от деревянной основы.

— Прежде всего, — продолжала Джейн, — что касается всей этой персональной доставки вручную. Это изжило себя. То есть это настолько неэффективно, что просто нет слов. Просто средневековье какое-то! Насколько я поняла, у вас работает такой парень, которому приходится раз в год надевать красный купальный халат и доставлять подарки каждому ребенку во всем мире! Вы хотя бы представляете себе, во что вам это обходится?

— Вам не кажется, — произнес Мастер Сновидений таким голосом, какого можно ожидать от вулкана, страдающего желудком, — что это является необходимым условием действительно персонального обслуживания?

— Не кажется. Еще одна вещь, с которой необходимо разобраться, это сортировка сновидений перед рассылкой. Вам необходимо осознать тот факт, что мы здесь имеем дело с посланиями, а не с облигациями государственного займа. Правильно?

— И что же, — прохрипел Мастер Сновидений, — вы можете предложить?

— Компьютеризация, — живо ответила Джейн, — и штрих-коды. Это очень просто, когда вы научитесь с ними управляться.

— Вы хотите сказать, что в будущем у всех людей во снах будут полосатые узорчики в нижнем правом углу, так, что ли?

— Вы можете замаскировать их под перила, — предложила Джейн. Или стоящую зебру, или что-нибудь в этом роде. Все, что от вас требуется, — это немного воображения.

— Вы забыли сообщить мне, — заметил Мастер Сновидений, — как мы собираемся доставлять сновидения без посланников.

— Разве забыла? — улыбнулась Джейн. — По факсу, разумеется. Непосредственная мгновенная пересылка, от мозга к мозгу. Включая и часы пик. Это будет дешевле, а также значительно быстрее и конфиденциальнее.

— Понимаю. — Мастер Сновидений наклонился вперед с видом человека, выкладывающего главный козырь. — А как быть со знамениями? — торжествующе спросил он.

— Прошу прощения?

— Со знамениями, — повторил Мастер Сновидений. — Кровавые дожди с небес. Радужные войска, сражающиеся в облаках. Нашествия жаб.

Джейн покачала головой.

— Им просто придется уйти в прошлое, — сказала она. — Я имею в виду — в качестве информационной технологии жабы отжили свой век. А также нашествия чего бы то ни было и все остальное. — Она помолчала, рассматривая обломанный ноготь, а затем продолжала: — Вы должны идти навстречу изменяющимся запросам потребителя. В наши дни, если вы устроите какое-нибудь нашествие, люди не станут бежать к ближайшему ясновидцу. Они будут слишком заняты организацией рок-концертов в пользу защиты окружающей среды. — Она сделала выразительный жест. — Все сводится к вопросам себестоимости. Ко времени и действию, если хотите. Времени, которое не должно быть потеряно; действию, которое не должно пропасть втуне.

— Да неужели.

— Как бы то ни было, — произнесла Джейн, вставая, — это все будет в моем отчете. Надеюсь, вы получите свой экземпляр в должном порядке.

Мастер Сновидений тоже поднялся с места и внезапно хлопнул обеими ладонями по столу перед собой.

— Да кем вы себя считаете, в конце-то концов? — вскричал он.

— Очень просто. — Джейн посмотрела на него долгим тяжелым взглядом. — Я смертная. Или, если хотите взглянуть на это с другой стороны, я одна из треклятых бедолаг-получателей. Конечных пользователей. Тех незадачливых душ, которым приходится пользоваться услугами, которые поставляют нам все ваши растреклятые департаменты. Из тех, кто в игре, другими словами.

Мастер Сновидений усмехнулся.

— Вот именно, — произнес он.

Джейн снова села, слегка склонила голову набок и испытующе подняла бровь.

— Продолжайте, прошу вас, — сказала она.

— Подумайте сами, — ответил Мастер Сновидений. — Вот у нас смертные, — он взял со стола степлер, перенес его на шесть дюймов влево и со стуком опустил на столешницу. — И вот мы. — Он поднял свою кофейную кружку и аккуратно водрузил ее поверх кипы расписок и накладных. — Понимаете?

— Нет.

— Тогда я объясню. У смертных все просто. Они рождаются, потом прохлаждаются какое-то время, занимаясь ерундой, и умирают. Нам же здесь приходится работать. Смертные… — он смахнул степлер со стола в мусорную корзину. — У нас все по-другому. Мы здесь навсегда. — Он приподнял кофейную кружку с прилипшим к донышку листком бумаги и вновь поставил ее. — Вам придется осознать тот факт, что вы собираетесь работать здесь.

— Еще одна вещь, которую необходимо исправить в этом департаменте, — заметила Джейн после долгого молчания, — это достойное сожаления разбазаривание исправного офисного оборудования. — Она вытащила степлер из корзины, аккуратно сдула с него пыль и положила обратно на стол. — Я понимаю так, что вы не возымели сочувствия к моим предложениям?

— Можете сказать так.

Джейн вздохнула.

— И вы не считаете, что кто-нибудь еще отнесется к ним с пониманием?

Мастер Сновидений кивнул.

— Позвольте сказать вам два слова в качестве совета, — произнес он. — Попробуйте вбить себе в голову, что усовершенствования далеко не всегда означают что-то хорошее. Фактически, — с нажимом добавил он, — как раз наоборот. Помните это, и вы не ошибетесь слишком намного.

— Благодарю вас.

— Я еще не закончил, — продолжал Мастер Сновидений. — Когда-то давным-давно, много лет назад, у нас здесь была такая же яркая искра вроде вас. Как это ни странно, он начинал как раз в этом департаменте. Он думал, что все здесь нуждается в хорошей встряске, полагал, что все мы слишком погрязли в своем образе мышления и основательное упрощение принесет нам все блага в мире. Избавиться от предубеждений, отбросить старые ограничения, вновь начать все со старта и все в таком роде. — Он вздохнул. — Все это звучало так хорошо, что мы решили попробовать, хотя бы на некоторое время. Это было самой большой ошибкой, какую мы когда-либо совершали.

— Неужели?

— Уверяю вас. — Мастер Сновидений откинулся назад в своем кресле и заложил руки за голову. — Идея состояла в том, чтобы заново создать совершенно новый уровень штатного персонала, который взял бы на себя управление миром, смотрел бы за ним, исправлял неполадки, следил, чтобы все содержалось в чистоте и порядке и работало исправно. И мы сделали это. Мы набрали их, обучили и передали им все дела. Мы назвали их, — добавил Мастер Сновидений, словно бы между прочим, — человеческой расой.

— Ох.

— Да-с, — отрезал Мастер Сновидений. — То-то, что «ох». Чертовски глупая была идея, вы не находите? А вы знаете, что случилось с тем самородком, которые ее выдвинул?

Чувствуя себя так, словно она была простодушной дурочкой, одолжившей свои часы бродячему фокуснику, Джейн покачала головой.

— Нет.

Ухмылка, подобно лихорадочному рассвету, разлилась по лицу Мастера Сновидений.

— Его выслали почтой, — произнес он.

— Почтой?

Мастер Сновидений поднял свой штемпель для хрупких сновидений, прижал его к чернильной подушечке и обрушил на крышку стола с такой силой, что он разлетелся на две половины.

— Да, — сказал он. — Почтой.

Джейн немного подумала над этим.

— А разве это не вызвало затруднений? — спросила она.

— Абсолютно, — ответил Мастер Сновидений. — После того как запихнули в конверт его голову, все остальное вроде как последовало.

ПЯТНАДЦАТЬ

— Что за черт! — произнес Бьорн. Он болезненно извернулся, пытаясь рассмотреть, что схватило его за ногу. Та его часть, в которой случайно еще сохранился оптимизм, надеялась, что это окажется улыбающаяся белокурая стюардесса.

Это был капкан. Близко, но не в точку.

Необходимо отметить, что капкан был в высшей степени гуманным. Его челюсти не были усеяны стальными зубами в дюйм длиной; напротив, на них крепились подушечки из пенорезины, покрытые замшей. Он был также снабжен сопроводительной надписью, на которой, по всей видимости, настоял какой-нибудь перестраховщик-юрисконсульт из администрации, выгравированной крохотными буковками на верхней челюсти капкана. Там было написано:

ОСТОРОЖНО! ЭТОТ КАПКАН МОЖЕТ

ПРЕДСТАВЛЯТЬ ОПАСНОСТЬ ДЛЯ ЛЮДЕЙ

ПОЖИЛОГО ВОЗРАСТА И ИНВАЛИДОВ.

ПРЕДСТАВИТЕЛЯМ ОБЩЕСТВЕННОСТИ

ПРЕДЛАГАЕТСЯ ПОПАДАТЬ В ЭТОТ КАПКАН

ИСКЛЮЧИТЕЛЬНО ПОД ЛИЧНУЮ ОТВЕТСТВЕННОСТЬ.

Бьорн хмыкнул и попытался разжать челюсти обломком своего топора. В его замбийском армейском ноже, разумеется, было приспособление для открывания капканов, но он сломал его пару дней назад, пытаясь отрезать себе кусок плавленого сыра.

У него над головой лучи множества прожекторов складывались в сложный и геометрически совершенный рисунок, который, вкупе с ревом сирен и оглушительным шумом множества динамиков, проигрывавших записи лая ротвейлеров, мог претендовать на звание одного из самых оригинальных представлений son et lumiere[25] в космической истории. На таком представлении, разумеется, стоило побывать.

Бьорн там был и хотел, чтобы его там не было. Топорище из выдержанного гикори, укоризненно простонав, сломалось, не сдвинув челюстей капкана и на дюйм. Лучи фонариков, метавшиеся в отдалении, явно не собирались оставаться в отдалении надолго. Что делать?

— Попался!

Луч ударил Бьорну прямо в глаза, и он автоматически отпрянул, закрывая лицо руками. Он чувствовал, что у него достаточно проблем и без того, чтобы огромные желтые пятна загромождали его сетчатку в течение последующих пяти минут.

— Давай, братишка, — произнес голос из-за источника света. — Бросай свою пушку. И не дергайся.

Бьорн вздохнул. Насколько он мог видеть, ему предстояла та еще ночка.

— И как я это сделаю? — спросил он. — У меня ее нет.

Луч фонарика не моргнул, конечно, но в потоке фотонов произошло некое явное изменение, указывавшее на удивление его владельца.

— Но ты же опасный преступник, — произнес он.

— Ну да, — кисло проговорил Бьорн. — Очень похож, правда?

Фонарик придвинулся поближе.

— Какое же у тебя тогда оружие? — с любопытством поинтересовался пехотинец. — Бомбы? Газовые гранаты? Огнемет?

— Нет.

Луч фонарика снова заколебался.

— Не верю, — произнес голос из-за него. — Да брось, должен же ты быть вооружен хотя бы чем-нибудь. Никто не врывается на особо охраняемую территорию без чего-нибудь.

Бьорн подумал.

— У меня есть списанный складной нож, сломанное топорище и пара носков, — сказал он. — Слушай, ты не мог бы каким-нибудь образом снять эту чертову штуковину с моей ноги, пока она окончательно не пережала мне артерии?

Пехотинец облил Бьорна лучом фонарика с ног до головы, пожал плечами и подошел еще ближе. Когда он оказался на расстоянии вытянутой руки, Бьорн вытянул ее, ухватил его за ногу, дернул и оглушил ударом обода его собственной стальной каски. Затем он взял его винтовку и принялся размыкать челюсти капкана при помощи ее дула. Даже теперь это было не так-то просто; когда он закончил, в его руках оказалась единственная во всем космосе винтовка, способная стрелять непосредственно за спину держащего ее человека. Весьма существенная деталь снаряжения для самообороны в корпоративных джунглях.

Немного задержавшись лишь для того, чтобы запихать носки в рот бесчувственного пехотинца и взять себе его пакет с бутербродами, Бьорн вскочил на ноги, поморщился и побежал вперед, в темноту. У него за спиной, теперь уже очень близко, раздавался леденящий душу квадрофонический лай долби-терьеров, сопровождающийся характерным потрескиванием пленки.

Нечто материализовалось из темноты прямо перед его лицом, и он с разбегу врезался в него. Судя по тому что он отскочил как теннисный мячик и плюхнулся на задницу, с искрами, вылетающими из ушей, это была скорее всего электрическая изгородь. Он усилием воли заставил себя прекратить вибрировать, вытащил горсть отработанных вольт у себя из бровей и моргнул четыре раза. Это было уже серьезно. Что бы ни находилось в этом ангаре, они явно не хотели, чтобы кто-то еще знал об этом. Что было довольно-таки странно, учитывая тот факт, что его каждое утро вытаскивали на небеса, где его могли видеть все желающие.

— Псст.

Бьорн поднял голову, выплюнул застрявший во рту ампер и уставился в темноту.

— Давай сюда.

— Зачем? — поинтересовался Бьорн.

Темнота немного поколебалась.

— Слушай, — прошипела она. — Ты хочешь, чтобы тебя выручили, или нет?

— С какой стороны посмотреть, — сказал Бьорн. — А ты кто?

— Меня послал Доп.

— О! — Внезапно в мозгу Бьорна забрезжил свет — фигурально выражаясь, разумеется. В противном случае свет просачивался бы из его ушей, и он представлял бы для охранников легкую мишень. — Понял. Иду.

— Сюда, — прошипел голос. Судя по тому что он изъяснялся исключительно с помощью шипящих и свистящих звуков, это был либо благожелательный призрак лопнувшего газопровода, либо болтливая змея. Но если он был другом Допа, то это вряд ли имело значение.

Доп был из таких парней, кому действительно можно верить.

* * *

Оттуда, где сидела Джейн, окруженная, как под феном, облаком шума и вибрации, это выглядело чем-то наподобие гигантской тысяченожки в нейлоновых чулках. Чем больше ты смотрел на это, тем меньше мог распознать. Все, казалось, просто растворялось в континууме мерцающих красных и белых огоньков.

Она включила интерком.

— Это очень мило, — сказала она. — Что это такое?

Смех пилота запрыгал между ее наушниками.

— Это главный прогон Ренессансного объезда, между шестнадцатым и семнадцатым узлами, — сказал он. — Хотите посмотреть поближе?

— Давайте, — ответила Джейн, и вертолет медленно снизился. По мере того как они приближались, континуум становился все менее континуальным. Он все менее походил на кабель из оптоволокна, страдающий несварением, и все больше — на узор из миллионов крохотных точек света, которые, держась вплотную одна к другой, передвигались настолько медленно, что приходилось смотреть во все глаза, чтобы вообще заметить какое-либо движение.

— Поняла, — сказала Джейн. — Это дорожная пробка.

— Почти, — ответил пилот. — Но не совсем. Еще ближе.

Они снизились еще, и миллионы крохотных точек превратились в неясные, но отчетливо видимые формы, подобно газетной фотографии под очень мощной лупой. Они что-то напоминали Джейн — машины, если подумать, и фургоны, и мотоциклы, и автобусы — но это было лишь подобие. Это, несомненно, были какие-то повозки, но на этом сходство заканчивалось.

— Что это за штуки? — спросила Джейн.

— Жизни, — ответил пилот. — Нет, это не совсем так. Если говорить точно, используя технические термины, это настоящие.

— Настоящие что?

— Просто настоящие. И прежде чем вы спросите, чем я докажу, что они не поддельные, — я имею в виду, что это настоящие в противоположность прошлым и будущим. Ясно?

Джейн нахмурилась.

— Мне кажется, я не совсем…

— Ну, это дело поправимое, не так ли? — прервал пилот. — Я хочу сказать, что вы тоже где-то там, внизу. Часть вас, по крайней мере.

— Гм.

Теперь они были так низко, что каждая из этих штуковин была отчетливо различима в общей массе, несмотря на их полную непохожесть на все, что Джейн видела прежде. Попробуйте представить себе один из старых хайнкелевских автомобилей с прозрачным верхом, внезапно оживший и пришедший в движение, и вам удастся достичь нужной степени подобия.

— Видите указатель впереди? — сказал пилот. — Вот вам намек.

Джейн уставилась вперед. Несмотря на угольную черноту наверху, на уровне земли все было видно довольно хорошо благодаря свету, исходящему от непонятных повозок. Там действительно был какой-то знак, очень похожий на дорожный указатель.

— Я, кажется, не совсем могу…

И тут она смогла. Наступило минутное замешательство. На указателе было написано:

ДЕПЕРТАМЕНТ ВРЕМЕНИ СКВОЗНОЙ Т-49

ТВОРЕНИЕ — СУДНЫЙ ДЕНЬ ОБЪЕЗД ВОКРУГ РЕНЕССАНСА

УЖЕ ОТКРЫТ. ЕЩЕ ОДНО СТОЛЕТИЕ

ЗАВЕРШЕНО С ОПЕРЕЖЕНИЕМ ГРАФИКА

РАБОТЫ ВЕДУТСЯ КОМПАНИЕЙ

«КАМЕНЬ ВРЕМЕНИ PLC»

По просьбе Джейн вертолет взобрался выше, пока снова не возник континуум и отдельные огоньки не слились в сплошной поток.

— Один из лучших участков, — рассказывал пилот. — Этот кусок они показывают в отчетах. Там, дальше, когда вся эта хреновня рассыпается на кусочки, это выглядит не так мило.

— Гм.

— Предполагается, — продолжал пилот, — что она должна быть вроде как непрерывной. Время как вечно текущий поток и так далее. Но это только в теории.

Джейн с трудом сглотнула и попыталась одурачить саму себя, уверяя, что волны, вздымающиеся в ее желудке, имеют отношение к тому, что вертолет болтает на воздушных течениях.

— Понимаю, — солгала она.

— На деле, разумеется, все по-другому, — безжалостно продолжал пилот. — То есть это просто смех и грех. Если они не закрывают весь проезд из-за того, что ремонтируют мембрану пространственно-временного континуума, то они заново кладут покрытие. Конечно, при этом возникают противотечения!

— Противотечения, — повторила Джейн.

— Чертовски неприятные штуки, — подтвердил пилот, кивая. — Вон как раз там, между девятнадцатым и двадцатым узлами, они перенаправили все пять полос Прошлостной стороны трассы по обочине Будущностной, и они ждут, что это будет работать! — Пилот оторвал руку от джойстика, похлопал себя по карманам и вытащил пачку жевательной резинки. — Неудивительно, что у них то и дело возникают пробки, — закончил он.

— Пробки, — проговорила Джейн. — Во Времени.

— Настоящая чума, — согласился пилот. — Не говоря уже о неразберихе, которая из-за этого получается. Вот представьте, двигаетесь вы себе не торопясь где-нибудь в первых десятилетиях шестнадцатого века, оглядываетесь через плечо, а там все эти парни в кожаных куртках и расклешенных джинсах, и майках с надписью «Status Quo», рассекающие мимо вас по внутренней стороне! Я нисколько не удивляюсь, что кое-кто срывается и пытается прорваться поперек полос. — Непосредственно под датчиком уровня топлива загорелась красная лампочка и принялась тревожно мигать. Пилот запустил пальцы в рот, достал комок жевательной резинки и налепил его сверху. — Понятия не имею, что это такое, — заметил он. — В руководстве написано просто «Аварийный сигнал».

Джейн открыла глаза — каким-то образом они оказались закрыты — и набралась храбрости посмотреть вниз. Это было похоже на… Дьявольщина; не было смысла пытаться обманывать себя сравнениями. Теперь, когда она в точности знала, что это такое, вряд ли можно было чего-то достичь, пытаясь сравнить его с тем, чем оно не являлось.

— Но пробки? — упрямо повторила она. — Во времени?

Пилот рассмеялся.

— Ручаюсь, вы думали, что Время всегда движется с одинаковой скоростью, — сказал он. — Что ж, теперь вы знаете.

Джейн почувствовала, как ее челюсть безвольно отвисает, словно кто-то мастерски вытащил из нее все кости так, что она ничего не почувствовала.

— А разве нет? — проговорила она.

— Конечно, нет, — ответил пилот. — То есть, действительно, предполагается, что так оно и должно быть; для этого существуют ограничения скорости. Но разве кто-нибудь обращает на них внимание? Черта с два! И они называют это прогрессом!

Джейн попыталась подумать над этим, но ее мозг не мог это переварить.

— Вы хотите сказать, что раньше было по-другому?

— Нет, — сказал пилот. — Они называют это прогрессом. Это просто слово, которое для этого используют. Иногда это называют еще новаторством, или неумолимой силой общественно-политического развития. А подразумевается под этим то, что какой-нибудь придурок-гонщик в своей высокомощной мыльнице делает тонну по внешней полосе. Такие случаи вовсе не способствуют всеобщему спокойствию, уверяю вас.

— Э-э…

— Это если он движется по Прошлостной стороне, — добавил пилот, — потому что тогда он направляется из будущего в прошлое. А если он едет по другой стороне дороги, то он, разумеется, отъявленный реакционер, тормозящий развитие общества. В любом случае, если его ловят, он автоматически теряет лицензию, и это только к лучшему, черт возьми.

Спокойная, неколебимая часть ума Джейн подбирала необходимые слова, чтобы она могла попросить пилота подтвердить, что люди действительно могут путешествовать из будущего в прошлое. Остальная часть просто выключила свет, заперла дверь и удалилась, чтобы выпить чашечку кофе. Она закрыла глаза, но это не очень ей помогло.

— Давайте все же уточним, — произнесла Джейн. — Люди движутся из прошлого в будущее, да. Думаю, это я могу понять. Но из будущего в…

Пилот, повернув голову, пристально посмотрел на нее.

— И что? — спросил он.

— Прошу прощения, — сказала Джейн, чувствуя, что у нее во рту словно застрял мокрый носок. — Разве это возможно?

— Это более чем возможно, — сказал пилот. — Это абсолютно необходимо. Вы можете себе представить, какая свалка была бы на том конце, если бы было иначе?

Джейн не нашлась что ответить. Мокрый носок оказался последним носком, тем самым, который ты обнаруживаешь застрявшим в щели в недрах барабана стиральной машины на третий день после стирки. Пилот, казалось, почувствовал испытываемое ею затруднение, поскольку изменил на несколько делений тон своего голоса и заговорил немного медленнее.

— Вот смотрите, — сказал он. — Вы ведь смертная, верно? У вас внутри крутится вся эта чепуха — кровь и все прочее. Подумайте, что было бы, если бы ваша кровь текла только в одном направлении. У вас образовался бы мощный затор в ногах, а все остальное… Ну, в общем попробуйте представить себе это таким образом, если можете. Настоящие циркулируют точно так же. Если бы это было не так, прошлое начало бы неметь и вы обнаружили бы пригоршню булавок и иголок в своем коллективном подсознательном. Понимаете, что я имею в виду?

— Вы хотите сказать, — произнесла Джейн с предельной осторожностью, — что люди вращаются снова и снова по кругу? И это происходит вечно?

Пилот потер нос основанием ладони.

— Ну, — произнес он, — полагаю, можно сказать и так. Это скорее похоже на вашу классическую аналогию с рекой, по правде говоря, но я не хотел объяснять это таким образом, потому что это ужасно избитая аналогия. Вот у вас есть река, так?

— Какая река?

— Ох, да любая река. Дождь выпадает в горах, собирается в реки, реки текут через равнину в море, море испаряется и выпадает дождем в горах. Теперь понимаете?

— Нет.

— Ну и ладно, — голос пилота, казалось, звучал откуда-то издалека; или, возможно, это было скорее издавна, чем издалека. — Как бы то ни было, насколько я понимаю, вы собираетесь помочь нам разобраться с этим. И я, черт возьми, надеюсь, что у вас это получится, — добавил он. — Потому что здесь давно пора разобраться.

* * *

Совершенно невозможно объяснить работу Времени простыми словами, особенно если вы одновременно пытаетесь вести вертолет. Пытаться понять, как это устроено, исходя исключительно из словесного описания, — это все равно что учиться раскладывать пасьянс, не имея колоды карт. Это попросту невозможно.

Вместо этого попытайтесь проследить поток до той точки, где две полосы света наконец сливаются воедино, а затем подберитесь поближе и всмотритесь. Это Время, вступающее в действие…

* * *

…В тот день, когда дождь хлещет как из ведра, а грязь вздувается пузырями вокруг щиколоток чувствующей себя чрезвычайно неловко группы высокопоставленных лиц в промокших серых костюмах и желтых целлулоидных котелках, толпящихся вокруг куска пропитанной влагой розовой ленты, вяло простертой поперек блестящей асфальтовой полосы.

— …мне с огромным удовольствием, — говорит Штат, и дождь стекает с его шляпы, забираясь под воротник, — объявить этот астротемпоральный сквозной перегон действительно и по-настоящему открытым.

Он протягивает руку за ножницами, лежащими на бархатной подушке, и когда его пальцы соприкасаются с ними, он делает очень быструю переоценку всей затеи и думает: «Да, но…»

Он думает: «Допустим, старая система работала, но это еще не значит, что она работала бы и дальше, учитывая значительное возрастание использования времени, ожидающееся на протяжении следующих пяти миллионов лет. Устроить все таким образом будет только разумно. Пристыковать его у Большого Взрыва, и затем напрямую до другого конца, без необходимости делать остановку где бы то ни было. Не будет абсолютно никакого риска, что кто-нибудь заблудится в районе Промышленной Революции или свернет не туда возле Падения Константинополя».

И он перерезает ленту. И в эти секунды, между смыкающимися концами ножниц и падающими концами разрезанной ленты, он думает: «Что ж, мы все делаем ошибки».

Поскольку до того, как построили сквозной прогон, система все же работала. Она не должна была работать, разумеется. Она должна была представлять собой совершеннейший хаос.

Вместо прямой линии, соединяющей два конца Вселенной, это была путаница одноколейных дорожек и извилистых проездов, петляющих от одного ключевого события к другому, совершенно наобум, без всякого плана и соответствия друг с другом — в точности как сама история. Путешественнику приходилось, сойдя с парома, плутать по закоулкам предыстории, чтобы вырулить на неолитическую кольцевую, описывать по ней огромный полукруг по окраинам Бронзового века, свернув на втором повороте налево (в противном случае ему грозило эволюционировать обратно в обезьяну), а затем долго и уныло тащиться через тысячи лет абсолютно бессобытийной временной плоскости, без всякой надежды где-нибудь срезать дорогу, пока он не добирался до прямого спуска прямо к Римской Империи. Затем ему предстояло пройти через сущий ад городского движения (все знают, на что похоже движение автотранспорта в Риме наших дней; так вот, по всеобщему признанию, сейчас оно значительно улучшилось по сравнению с тем, что было раньше), а выбравшись оттуда, преодолеть Средние века — до онемения в коробке передач, все время в гору, пристроившись в хвост длинной процессии медлительных трейлеров церковных институтов, — лишь для того, чтобы оказаться лицом к лицу с изощренной сложностью хитросплетения эстакад шестнадцатого столетия…

Все что угодно лучше, чем это!

Неверно.

Настолько, по правде говоря, неверно, что после первого из катастрофических многосторонних наездов на Будущностной стороне трассы Т-7 было предпринято полное междепартаментское расследование. Незачем говорить, что его результаты никогда не были опубликованы, но информация протекала как шестимесячная электрическая батарея, и несанкционированные разоблачения начали порождать брожение в умах.

Для начала, поскольку дорога была теперь прямой, каждый пытался ехать с максимально возможной скоростью. Не считая мгновенно возросшего количества столкновений, это означало, что путешественники добирались от одного конца вселенной до другого по меньшей мере за половину положенного времени, а то и быстрее, в результате чего на том конце (где возникло совершенно потрясающее созвездие габаритных огней) размеры и масса образовавшегося скопления угрожали дестабилизировать равновесие вечности, не считая уже того, что там работало только три туалета в кафе на последней стоянке. Если бы что-нибудь срочно не было предпринято, ситуация грозила серьезными проблемами.

И вот, очень неохотно, Администрация решила, что ей ничего не остается, как послать всю эту толпу обратно туда, откуда она явилась…

Идея была в сущности неплохая. Чтобы избежать скопления настоящих, пытающихся разом пролезть через выход, была предложена система фильтрации; те, кому не удалось бы пройти сразу, посылались бы обратно по гигантской петле Прошлостного потока к началу пути, а затем возвращались бы по Будущностной стороне, чтобы попытаться пройти через ворота со второго захода. Предполагалось, что настоящие будут описывать круги по системе, как самолет над аэродромом, пока не получат разрешение на выход.

При всей поднявшейся суматохе из-за необходимости срочно прокладывать Прошлостные полосы, прежде чем ткань пространства-времени будет существенно повреждена, ни у кого не хватило времени, чтобы хорошенько продумать проект; в результате кошмарная перспектива того, что один и тот же путешественник будет следовать по одному и тому же маршруту дважды или трижды одновременно — в качестве двух или трех различных инсталляций, если хотите, — была осмыслена лишь тогда, когда было уже слишком поздно. Сообщения о настоящих, следовавших по второму заходу и слишком быстро передвигавшихся по внешней полосе, которые врезались в спину самим себе, движущимся еще по первому кругу, явились полнейшей и более чем неприятной неожиданностью. Одних сложностей, возникавших при выплате страховок, было достаточно, чтобы породить неустранимый парадокс в природе причинности.

Предпринятые попытки решить эту проблему вели лишь к дальнейшим и еще худшим проблемам. Идея ограничивать скорость передвижения настоящих была одной из наименее одаренных. Те из путешественников, что подчинялись установленным ограничениям, принадлежали в основном к тому типу, который и без того еле-еле тащился по внутренней полосе, путаясь у всех под ногами; к тому времени, когда им уже давно пора было находиться по ту сторону Наполеоновских войн, вдруг обнаруживалось, что они еще не выбрались из Реформации; в то время как те беспредельщики, против которых ограничения были направлены, попросту игнорировали их. Попытка размещения поперек дороги лежачих полицейских в местах наиболее частых превышений темпоральной скорости тоже не привела ни к чему хорошему — особенно когда полицейские начали подниматься.

Тем временем из-за того, что путешественники проходили по системе не один, как предполагалось изначально, а два, три, а то и четыре раза, сами дороги начали сдавать — покрытие попросту не выдерживало такой нагрузки. Большие участки, подвергавшиеся постоянному воздействию холода на всем протяжении Ледниковой эпохи, тоже не слишком-то облегчали положение. Довольно скоро — и как раз вовремя — более трети всей системы было закрыто на ремонтные работы, из-за чего возникли новые проблемы. Недовольные путешественники начали прокладывать собственные неофициальные съезды с шоссе обратно на старую заброшенную сеть дорожек и проездов, в результате чего оказывались у Выхода задолго до всех остальных, включая и самих себя. Чтобы возобновить движение по шоссе, Администрация предложила в качестве экстренной меры срезать наиболее крутые повороты, что означало, что некоторое количество ключевых моментов истории внезапно оказались вообще никогда не происходившими. Троянская война, царствование короля Артура, золотой век английского сверчка просто исчезли из исторической реальности, с побочными эффектами, не поддававшимися исчислению.

Одним из печальных последствий всего этого было то, что Штат предвидел всю эту неразбериху в тот самый момент, когда перерезал церемониальную ленточку. Возможно, для него было бы некоторым утешением знать, что проблема все же была решена, если бы не тот факт, что решению было суждено быть задержанным в противотечении на Т-93 на окраине Эджинкорта, прибыть слишком поздно для того, чтобы иметь какое-либо значение, и кануть в потоке дорожного движения.

Единственной персоной, извлекшей из всего этого фиаско некоторую пользу, был Летучий Голландец: он продал свой корабль, купил набор слесарных инструментов и маленький желтый фургончик и заколачивает теперь бешеные деньги на аварийном ремонте.

Штат закрыл дверь и перебросил свой дождевик через спинку стула. У него был тяжелый день.

Предполагается, что высшие чины Администрации должны жить вблизи от центрального комплекса Службы. За исключением случаев невероятного везения (вот как Гангер, например, который ухитрился выбить себе долгосрочную аренду на плавучий домик, причаленный у левого берега Стикса) это означает крохотную квартирку в одном из пяти лабиринтоподобных комплексов, построенных на месте бывших верфей. За свой начальный взнос в биллион крейцеров и свои пятьдесят тысяч крейцеров в год земельной ренты и оплаты коммунальных услуг вы получаете окна, которые не открываются, лифты, которые не работают, и конденсацию, в которой можно плавать. Здесь нет садиков на крышах или ящичков для растений под окнами; но если в вас так уж сильна садоводческая жилка, к вашим услугам всегда есть плодородный слой на занавесках.

На дверном коврике лежали три конверта. Штат поднял их, плеснул себе в стакан на два пальца дистиллированной воды и уселся в единственное кресло, которое ему позволяло пространство его комнаты.

Первое письмо было стандартной рассылкой от Объединенного Вечного Банка, в которой ему предлагалась скидка на страхование вечной жизни и кредитная карточка, предположительно принимаемая пятью миллионами религий по всему пространству космоса. За лишние шестьдесят тысяч крейцеров в месяц объединенные вечные банкиры были рады предложить ему принять участие в их Специальном Резервном Пенсионном фонде, который был гарантированно освобожден от налогов благодаря тому, что его юридический адрес располагался непосредственно в Зенице Вседержителя. Если они получат анкету с его данными в течение семи дней, они даже готовы бесплатно выслать ему пластмассовый будильник на батарейках.

Второе письмо было от составителей публикации под названием «Ключевые фигуры вчерашнего дня», и его сердечно приглашали заполнить прилагаемый персональный биографический вопросник, с тем чтобы его биография была включена в следующее издание наряду со 190 миллионами других ключевых фигур, что, по мнению издателей, стоили тех двух тысяч крейцеров, которые они платили за экземпляр книги. Второе письмо полетело в корзину вслед за первым.

Третье письмо он оставил напоследок, потому что оно выглядело многообещающим. Для начала, адрес был написан от руки, а его имя не было переврано. Он просунул палец под клапан и потянул — и мгновением позже из конверта выпрыгнул Гангер, тяжело приземлился на четвереньки и сел, массируя себе шею.

— Прежде чем вы что-нибудь скажете, — произнес он, — нет, у меня не развивается паранойя относительно того, чтобы нас не видели вместе. Может быть, я чуточку слишком предусмотрителен, но, мне кажется, нет смысла глупо рисковать.

Штат нахмурился. Вверить себя местной почтовой системе, имевшей обыкновение посылать все письма в отдаленные галактики из чистого принципа, казалось ему самым глупым риском, какой только можно придумать.

— Ну, раз уж вы здесь, — сказал он, — так продолжайте. Только мне тут надо еще перегладить груду белья, так что…

Гангер недоверчиво посмотрел на него.

— Вы гладите себе белье?

Штат побагровел.

— Да, — отрезал он, — глажу. А еще мне надо вымыть пол в кухне.

С того места, где он сидел, Гангеру была видна кухня, и ему пришло в голову, что она настолько мала, что помыть в ней пол можно очень быстро — просто вылив на него свою чашку. Но он ограничился лишь тем, что поднял бровь.

— Ну хорошо. Тогда перехожу к сути. Для всей будущности космоса жизненно необходимо, чтобы мы пошли и съели по пицце.

Штат моргнул.

— Понимаю, — сказал он. — Жизненно необходимо.

— Жизненно.

— И кто будет платить?

— Я.

Улыбка, подобная — нет, в данном контексте не подобная — солнцу, вышедшему из-за туч; подобная чему-то не менее жизнетворному, но исключающему смысловые обертона, — разлилась по лицу Штата и завязла где-то в его воротнике.

— Заметано, — проговорил он.

ШЕСТНАДЦАТЬ

— Погоди-ка, — сказал Бьорн, внезапно останавливаясь и кладя лопатообразную руку на рукав своего проводника, — где это мы? — Раздался слабый треск, и Бьорн поспешно убрал руку. В ней ощущалось болезненное покалывание.

Проводник указал куда-то вдоль туннеля.

— Смотри сам, — ответил он.

Необходимо заметить, что проводник был маленьким, горбатым существом, целиком закутанным в нечто наподобие слишком просторной монашеской рясы. Фактически, его костюм был столь необъятным, что Бьорну пришлось поверить самому себе на слово, что внутри него вообще что-то есть.

— Куда? — спросил он.

— Туда, — ответил проводник. — Кстати, меня зовут Тцкс.

— Как?

— Тцкс.

— Ага, мне так и послышалось.

Взгляд Бьорна, проследовав за указующим рукавом, упал на дощечку, прибитую к стене. В тусклом мерцающем свете — Бьорн был по-настоящему неприятно потрясен, осознав, что свет исходил из-под Тцксова капюшона — он едва мог разобрать, что на ней было написано.

Там было написано:

ПИКАДИЛЛИ-СЕРКУС

Там было написано также:

ТАЙМС-СКВЕР

а также:

ПЛАС ДЕ ЛА КОНКОРД

и что-то еще кириллицей, и еще что-то китайскими иероглифами — ни того ни другого Бьорн прочесть не смог. Что было хуже всего, все это было написано там одновременно.

— Гм, — произнес Бьорн. Тцкс хихикнул, и из-под его одеяния выплыло несколько голубых искорок.

— Да, — ответил он, и Бьорн заметил, что это была не столько речь, сколько потрескивание. — Сбивает с толку, правда? Ну а теперь нам лучше поспешить, а то мы не пропустим поезд.

— А нам надо пропустить поезд? — удивился Бьорн.

— Ну, — ответил Тцкс, — поскольку они движутся по этому туннелю со скоростью приблизительно пятьдесят пять миль в час, думаю, это было бы желательно.

Тцкс поспешил вдоль по туннелю, двигаясь с поразительной быстротой, и Бьорн последовал за ним. Для того, кто был с ног до головы закутан в болтающийся коричневый балахон и не имел каких-либо четко различимых ног, Тцкс развивал весьма приличную скорость, а то, как он ухитрялся не путаться в подоле собственного одеяния, почти граничило с чудом.

— Мы находимся в метро, — на ходу объяснял Тцкс. — Я подумал, что так будет быстрее, чем идти пешком.

— Но ведь мы и идем пешком, — указал Бьорн. — Даже бежим.

— Ну да, — ответил Тцкс, и Бьорн заметил, что расстояние между ними понемногу увеличивается, даже несмотря на то, что он припустился вприпрыжку, — но мы идем в метро. Это, знаешь ли, совсем другое дело.

— Правда?

— Разумеется. Ага, вот мы и тут.

Потолок внезапно ушел вверх, а стены раздвинулись. По левую сторону от себя Бьорн увидел платформу, примерно на два фута возвышавшуюся над полом туннеля. Она была поразительно похожа на платформы станций парижского метро.

— Если хочешь, — сказал Тцкс, — остаток пути мы можем проделать на поезде.

Бьорн взобрался на платформу и сел на скамейку рядом с фигурой в капюшоне. У него ушло несколько минут на то, чтобы восстановить дыхание.

— Готов поспорить, ты не знаешь, как работает метро, — сказал Тцкс.

— Похоже, ты любитель спорить о том, что и так ясно.

Тцкс вновь рассмеялся. «Забавный звук, — подумал Бьорн, — что-то вроде этого получается, когда включаешь микроволновку, по ошибке положив в нее что-нибудь металлическое».

— Метро, — произнес Тцкс, — это сеть городского пассажирского транспорта, предназначенная для разгрузки наземных маршрутов в часы пик.

— Да ну, — ответил Бьорн. — Кто бы мог подумать?

Жирная зеленая искра выплыла из-под капюшона и, поплавав в воздухе несколько секунд, погасла.

— Ладно, — произнес Тцкс, — если тебе неинтересно…

— Прости. Просто эту часть я уже знаю. Я бывал в метро сотни раз. В этом, правда, не бывал.

— Метро всего одно, — ответил Тцкс. — А, вот и поезд.

И действительно, длинная зеленая кишка поезда подползла к платформе и открыла двери. Бьорн нахмурился. Это был вне всяких сомнений поезд метро. По правде говоря, именно это его и поразило: это был самый что ни на есть типичный поезд метро, какой он когда-либо видел.

— Пошли, — позвал Тцкс. Они вошли внутрь и уселись. Вагон был пуст, если не считать полупустого картонного пакета пастеризованного молока, который при виде них демонстративно встал и переместился в другой конец вагона.

— Молоко не любит меня, — хмыкнул Тцкс. — Оно считает, что прокисает в моем присутствии.

— Что значит — метро всего одно? — спросил Бьорн. Но пока он произносил эти слова, он понял, что подсказывало ему подсознание. Вагон, в котором они сидели, мог быть вагоном любого метрополитена, где он только ни бывал: в Нью-Йорке, Париже, Москве, Лондоне, где угодно. Все в одно и то же время.

— Именно это и значит, — ответил Тцкс. — Существует только одна сеть. Просто ее в разных местах называют по-разному.

— Гм.

Поезд, громыхая, выполз со станции и углубился в темный туннель. Бьорн украдкой нащупал в кармане брюк свой складной нож и попытался определить, где в нем лезвие двуручного меча.

— Здесь, внизу, совершенно другое измерение, — продолжал тем временем Тцкс. — Удивляюсь, почему лишь немногие люди это замечают. Казалось бы, это совершенно очевидно.

— Правда? — Нет; это маленькая пластмассовая лупа, через которую еще ни разу не удавалось ничего разглядеть. Это ножницы, разрезающие клейкую ленту три раза из семи. А вот и… а, черт, это пилочка для ногтей.

— Подумай сам, — сказал Тцкс. — Назови мне какую-нибудь станцию метро.

Бьорн подумал.

— Оксфорд-Серкус.

Капюшон кивнул.

— Классический пример, — сказал Тцкс, отмахиваясь от маленького стального болта, который откуда-то вывернулся и теперь кружил вокруг его головы, как любвеобильный мотылек. — Неужели тебе никогда не приходило в голову, что за то время, пока ты спускаешься по эскалатору и тащишься несколько миль по всем этим переходам, чтобы добраться до нужной тебе платформы Центральной линии, ты проходишь гораздо большее расстояние, чем то, что действительно отделяет Оксфорд-серкус от Бонд-стрит? И при этом тебе еще приходится ехать от станции «Оксфорд-Серкус» до станции «Бонд-Стрит» три минуты на поезде. Прав я или нет?

Бьорн крепко задумался.

— Э-э, — сказал он.

— Видишь ли, тут дело в сдвиге измерений, — объяснил Тцкс. — В этом измерении все места находятся на абсолютно равных расстояниях друг от друга, и ты перемещаешься… — он помедлил, потрескивая, как радиоприемник в машине, проезжающей под высоковольтным проводом, и затем продолжил: — Я бы сказал, ты перемещаешься под прямым углом к боковому направлению. Или, точнее, под углом в четыреста пятьдесят градусов к вертикали.

Бьорн расслабился. Когда оказываешься запертым в неизвестном измерении вместе со странным бесформенным незнакомцем в капюшоне, болтающим с тобой о математике, нет ничего лучше, как обнаружить десять дюймов залитой свинцом медной трубки на дне твоего рюкзака. Бьорн не имел стопроцентной уверенности относительно того, как она туда попала, но был очень рад, что она там была. Он с благодарностью сжал ее в руке.

— Ну хорошо, — произнес он. — Допустим, ты прав. Тогда как же получается, что когда ты садишься в метро на станции «Площадь Инвалидов», следующей станцией не оказывается «Тоттснхем-Корт-Роуд»?

Голубой огонь под капюшоном самодовольно вспыхнул.

— Очень просто, — сказал Тцкс. — Ничто не существует лишь в одном измерении. Когда ты садишься на поезд, ты обычно находишься также в измерении Времени и в Целой куче других, о которых сейчас нет нужды упоминать. Они не дают тебе выйти за пределы матрицы. Что-то вроде ремней безопасности.

В сортировочном отделе своего мозга Бьорн выделил то слово в этом заявлении Тцкса, которое включило сигнал тревоги в его шишковидной железе. Это было слово «обычно».

— Однако, непосредственно в этот момент, — продолжал Тцкс, — мы скорее дрейфуем вне всех обычных измерений. Если тебя это интересует, те три, в которых мы находимся, — это Метро, Страх и Бюрократия. И если ты ударишь меня этой своей медной трубкой, тебе же будет хуже.

Бьорн крепче сжал трубку. Бывают времена, когда тебе лучше поверить в то, что тебе говорят, и бывают времена, когда ты бьешь людей по черепу.

— Ты уверен, что тебя послал Доп? — спросил он.

— А, ну да, — Тцкс откинул назад капюшон и — мы даем очень приблизительное и неточное описание этой чрезвычайно сложной операции — закатал рукава. Под одеждой у него не было ничего, кроме фонтана голубых и красных искр. — Боюсь, здесь я тебя наколол.

Бьорн кивнул, занес трубку над головой и нанес сокрушительный удар в самый центр облака искр. Раздался громкий хлопок; затем с потолка пошел дождь из расплавленной меди.

— А вот насчет попыток ударить меня я говорил тебе правду, — раздался голос в центре Бьорновой головы. А потом не было ничего, кроме стремительного движения нескольких миллионов частиц, разъединяемых друг от друга и всасываемых в глубину бесконечного вакуума.

Из многочисленных последствий этого события наименее значительным было то, что некая старая леди, жившая в переоборудованном железнодорожном вагоне где-то в Небраске, получила счет за электричество на восемь миллионов триста тысяч тридцать шесть долларов и пятнадцать центов, чем была весьма озадачена. Как она объясняла своему племяннику, ее смутили не столько размеры счета, сколько то, что она оплатила последний счет всего лишь два дня назад.

* * *

Передний двор перед зданием Департамента Времени — это чуть ли не единственное место во всем административном комплексе, где есть хоть какая-то надежда припарковать машину, и даже здесь нужно знать, за какие веревочки тянуть.

Вот что для этого нужно сделать. Прежде чем отправиться туда, вы звоните Джеральду, швейцару, и просите его сохранить для вас место. При этом жизненно важно употребить нужный глагол, поскольку если он просто займет вам место, то к тому времени, как вы доберетесь до парковки, ваша машина может уже давно рассыпаться на части под нормальным давлением энтропии. Сохранение же места — дело совершенно другое; при этом используются особые связи Департамента со временем, чтобы продлить занятое вами место на пару веков. И еще один последний совет: когда вы припаркуетесь, вам стоит сунуть Джеральду как минимум пятнадцать крейцеров, если вы не хотите, вернувшись со своей деловой встречи, застать машину припаркованной в нескольких столетиях от того места, где она стояла, в какой-нибудь конюшне и заставленной со всех сторон крестьянскими телегами.

— Спасибо, Джеральд, — сказал поэтому Гангер, и послышалось звяканье монет, переходящих из рук в руки. — И еще, не смог бы ты заказать нам такси?

— Без проблем, босс, — ответил Джеральд, подмигивая. — На какое время вы его хотели?

(Прошу заметить, насколько тщательно Джеральд подобрал время глагола; с Джеральдом не стоит допускать грамматических неточностей. Один из высших административных чинов, как-то сказавший ему: «Звони мне в любое время, когда будешь готов», — был вынужден досрочно выйти в отставку из-за звона в ушах, поскольку Джеральд всегда готов в любое время и был готов всю свою жизнь…)

— Где-нибудь через полчаса, — ответил Гангер. — В будущем, — поспешно добавил он. — Хорошо?

Фактически, когда имеешь дело с Департаментом Времени, существует огромное множество вещей, требующих исключительной осторожности, пока с ними не освоишься. Только для того, чтобы пройти через вращающиеся двери в вестибюль, требуется кандидатская степень по теории времени, если вы хотите выйти обратно в том же столетии, что и вошли. Этим объясняется то, что Гангер и Штат проникли в здание через угольный подвал.

Они нашли Джейн одну в большом кабинете; она сидела за столом, на котором можно было играть в футбол, сгорбившись над кипой бумаг, калькулятором и часами с шестью стрелками. Когда они вошли, она подняла голову и нахмурилась.

— Привет, — сказала она. — Вы опоздали.

Штат быстро, но пристально взглянул на нее; Гангер лишь улыбнулся.

— Я и забыл, — сказал он. — Нам следовало бы знать, что ты еще вчера просмотрела сводку на сегодняшние часы пик. Мы застряли в пробке?

Джейн кивнула.

— Единственное, что хорошо в этой системе, — сказала она. — Всегда можно заранее посмотреть, какие непредвиденные события случатся в следующие несколько дней. Это дает возможность знать, чего не следует ожидать. Впрочем, это порождает небрежность в планировании.

Гангер занял свое обычное место на краю стола, заметив при этом, что бумаги, сплошным шестидюймовым слоем покрывавшие всю остальную поверхность, на этом месте были заботливо отодвинуты в сторону. Трогательный штрих.

— Есть какое-нибудь продвижение? — спросил он.

— Как посмотреть, — сказала Джейн. — Вот что больше всего утомляет во всем этом. — Она вздохнула. — Вот например, — продолжала она. — Мне наконец удалось убедить отдел кадров попробовать некоторые изменения в штатном расписании. Вначале они никому не нравились, но мы немного поспорили, и в конце концов все согласились дать им месяц на испытание, начиная с двадцатого.

Штат кивнул.

— Ну и хорошо, — сказал он. — В чем же проблема?

— Проблема в том, — сухо ответила Джейн, — что здесь, на нашем этаже, уже три дня как девятнадцатое. Одни и те же двадцать четыре часа, снова и снова. Думаю, это называется «придерживаться буквы соглашения».

Гангер сочувственно поцокал языком.

— Ну ничего, — сказал он, — это была достойная попытка. Пошли-ка лучше пообедаем. Я тут подумал, что было бы неплохо…

— Знаю, — прервала Джейн. — Я уже заказала нам столик.

* * *

— Рекомендую говядину, — произнес Гангер тоном знатока, скользя пальцем по строчкам меню. — У них здесь очень…

— Нет, спасибо, — ответила Джейн. — Мне она не понравилась. Они кладут в нее слишком много эстрагона или чего-то вроде этого. Пожалуй, я лучше возьму спагетти.

Штат взглянул на нее, придав лицу нейтральное выражение.

— А что брал я? — спросил он.

— Scampi, — ответила Джейн, не поднимая головы. — Они были остывшие, но вы не захотели поднимать шум, отсылая их обратно.

— Спасибо, — спокойно произнес Штат. — В таком случае, я попробую osso bucco.

— Фактически, — Гангер наклонился вперед и отодвинул меню от лица Джейн. — Фактически, — повторил он, — я не вижу большого смысла в этой встрече, поскольку ты уже знаешь все, что мы сказали.

Джейн пожала плечами.

— Ну, — ответила она, — я, может, и знаю, но вы не знаете. Могу сказать вам, впрочем, что мы только зря потеряли… зря все это затеяли, — поправилась она. — Мы не пришли ни к чему.

Гангер перетянулся со Штатом и широко улыбнулся.

— Знаю, — сказал он. — Тонкий ход, а?

Джейн непонимающе уставилась на него.

— Прошу прощения? — переспросила она.

— Подумай сама, — Гангер откинулся на спинку стула и разломил хлебную палочку. — Эта встреча уже имела место, так? Этого действительно не изменить, согласен, но это не значит, что ты должна по-прежнему заказывать говядину. Ты можешь заказать вместо нее что-нибудь более подходящее. Правильно?

— Ну…

— И точно так же, — продолжал он, откашлявшись от попавших в горло хлебных крошек, — мы не обязательно должны приходить к тем же неудовлетворительным результатам, к которым, как я понял, мы приходим в Авторизированной Версии, так сказать. Ты следишь за моей мыслью?

Джейн задумчиво покусала губу.

— Ну, — произнесла она, — по крайней мере, я наверняка не помню, чтобы вы это говорили. Вы имеете в виду…

— Именно, — улыбнулся Гангер. — Первая версия предназначена исключительно для камеры. Ты, разумеется, в курсе, что мы все находились под наблюдением?

— Под наблюдением?

— Определенно. — Гангер развернул салфетку и заткнул ее уголок за узел галстука. — Но камеры увидят только Авторизированную Версию. Эта же — на сто процентов вне записи.

— Видишь ли, она никогда не происходила, — вмешался Штат. — Так что мы можем говорить что хотим, не боясь, что нас подслушают. Это была его идея, — великодушно добавил он. — У этого парня мозги как пинбольная машина, но это оказывается на руку, когда нужно найти обходной путь.

— Вижу, — сказала Джейн, и она не погрешила против истины. Точно таким же образом она могла бы видеть целую страницу на китайском языке, не понимая при этом ни слова. — Итак, о чем же мы говорим?

Штат налил себе стакан минеральной воды, тщательно осмотрел его, чтобы убедиться, что он еще тут, и выпил.

— Мы почувствовали, что наступило время подвести итоги, — серьезно сказал он. — Посмотреть, чего мы достигли, и так далее.

— Другими словами, — продолжил Гангер, легко перехватывая эстафетную палочку у своего коллеги, — настало время посмотреть, как продвигается дело. Можешь считать это промежуточным отчетом. Идет?

Джейн кивнула.

— Хорошо, — сказала она. — И прежде чем вы начнете: если вы хотите закончить на этом, я не против.

Двое высших чиновников в удивлении переглянулись.

— Что заставляет вас так говорить? — воскликнул Штат. — Не поверю, что эта работа показалась вам недостаточно увлекательной.

Джейн кисло усмехнулась.

— О, она более чем увлекательна, — произнесла она. Помедлив, она скрестила руки на груди, и на ее лице появилось угрюмо-решительное выражение, что-то вроде: «Никто не выйдет отсюда, пока мы не найдем преступника». — Должна сказать, — продолжала она, — что по моему мнению, вы двое могли бы и предупредить меня, еще до того, как я приступила к работе.

— А разве мы не предупредили? — невинно спросил Гангер. — Мне казалось…

— Черта с два вы предупредили, — свирепо прервала его Джейн. — Вы сказали мне, что вам нужен кто-то со свежим взглядом и лично не заинтересованный, чтобы разобраться с тем, как работает ваша Администрация. Очень хорошо. Может быть, я смогу немного помочь вам с этим. Вот только что вы не сказали мне, что я нужна вам как часть каких-то ваших собственных идиотских внутрикабинетных интриг. Прошу прощения, но я не согласна.

Гангер выглядел непривычно смущенным. По крайней мере, он не улыбался; и без улыбки, собирающей их воедино, черты его лица как-то обвисли, словно бельевая веревка без подпорки.

— Постой, — произнес он. — Это не…

Джейн проигнорировала его.

— Позвольте привести вам хотя бы один пример, — сказала она. — Возьмем вот это Время. Вы хотели, чтобы я навела здесь порядок. Все, по-видимому, признают, что здесь необходимо навести порядок. Отлично. Я подумала над этим и, как мне кажется, пришла к решению, которое должно работать…

Брови Штата взлетели, как цены на золото при нефтяном кризисе.

— Правда? — спросил он. — Как это?

Джейн нахмурилась.

— Это очень просто, — ответила она. — Вместо того, чтобы позволять ему течь куда ему вздумается, «как безудержный вечно бегущий поток, что уносит навеки своих сыновей», нужно поставить всю эту систему на рельсы. Тогда каждый будет в точности знать, куда направляются события, и мы избавимся от этих кошмарных повторов.

— Каких повторов?

— Тогда каждый будет в точности знать, куда направляются события, и мы избавимся от этих кошмарных повторов.

— Каких повторов?

— Тогда каждый будет в точности знать, куда направляются события, и мы избавимся от этих кошмарных повторов.

— Каких повторов? Ну хорошо, — сдался Штат, — идея ясна. Но подумай только, какие…

— И не говорите мне, что это из-за стоимости, — прервала Джейн. — Еще раз говорю: яснее ясного, что для финансирования подобной операции можно привлечь частный капитал. Акционеры возьмут на себя стоимость постройки путей, а взамен им будет на вечный срок предоставляться процент с дорожных сборов. — Она задумалась, затем улыбнулась. — И это, ребята, будет действительно вечный срок. Но никто ведь не сделал этого! И не собирается делать. Я проверяла по картотеке.

— Что ты делала?

— Я проверяла по картотеке.

— Что ты делала?

— Да давай же! — сказала Джейн, хлопнув ладонью по краю стола. — Похоже, где-то соединение отходит. Прошу прощения — так вот, я проверяла по картотеке. Такое интересное ощущение, представляете: читать о том, что ты еще собираешься сделать, в пыльной старой папке, которую обнаруживаешь за грудой старых коробок в чулане. Но как бы то ни было, там было все, и что бы вы думали? Идею полностью проигнорировали; я покинула Департамент через четырнадцать дней, абсолютно ничего не добившись. Так вот, — она оперлась на локти и одарила Штата таким взглядом, который мог бы заставить мамонта в сибирском леднике удивиться, отчего это внезапно так похолодало. — Я хочу знать, что все это значит? То есть…

Но прежде чем кто-нибудь успел заговорить, они внезапно обнаружили, что кто-то стоит над ними, излучая неодобрение. Штат был первым, кто вспомнил, как заставить работать голосовые связки.

— Ага, — сказал он. — Для начала, думаю, все мы не откажемся от дыни…

— Вы — может быть, — сказала официантка, и ее блокнот захлопнулся, как чашечка плотоядного растения. — Она — нет. Для нее здесь закрыто, ясно?

Гангер и Штат переглянулись.

— Прошу прощения?

Официантка зацокала языком, как пулемет за дальним лесом.

— Ваша подружка, — пояснила она. — Называет себя официанткой. Оскорбляет моих лучших клиентов, уходит, не говоря ни слова, а потом думает, что может так вот запросто прийти сюда и заказывать дыню. Не пойдет. Убирайтесь. В двух кварталах отсюда есть «Король Гамбургеров», — ядовито добавила она. — Скажите, что вас послала Роза.

* * *

Идиллия. Это было единственное подходящее слово.

Где-то вдалеке пелена легкого тумана висела над голубыми горами. От длинной травы, еще усыпанной жемчужными каплями росы, исходил запах чистоты и свежести. Легчайший из ветерков склонял длинные изящные шеи цветов, росших возле тихо бормочущего ручейка. Здесь и там овцы с повязанными на шее розовыми бантиками лежали в тени художественно искривленных дубов, задумчиво жуя и считая людей. На веранде маленького домика в форме буханки хлеба молодая мать, держа на колене своего дитятю, размеренно покачивалась взад-вперед, напевая старинную колыбельную:

О abeth cynan sianon

Cor-ara llana reanon

Y-tal ny rhian myanon…[26]

Бьорн материализовался из ничего, упав с высоты около пяти футов, тяжело приземлился на четвереньки, помотал головой и осмотрелся вокруг. Его органы чувств восприняли доступную информацию, а мозг произвел соответствующую оценку.

— Вот дерьмо, — произнес он. — Только не это.

* * *

— Приятного аппетита.

— Да, спасибо, — рассеянно отозвался Штат, беря поднос. Он понес его обратно к угловому столику, едва находя дорогу из-за загромождавшей ему обзор горы тарелок.

— О, — произнесла Джейн. — Мне казалось, я заказывала «Двойной Чили-Натбургер с луком».

— Правда? — Штат оделил ее пристальным взглядом, в котором угрозы мешались с мольбами.

— Ну, в любом случае, — быстро добавила Джейн, — это тоже выглядит очень аппетитно, что бы это ни…

— Ну и хорошо, — прервал Гангер. — Итак. За дело.

Он вытащил из нагрудного кармана носовой платок и заткнул его за воротник. Двое его коллег посмотрели на него тяжелыми, холодными взглядами, которых тот совершенно не заметил.

— Повестка дня, — продолжал не торопясь он. — Думаю, нам следует сегодня рассмотреть: а) наши конечные цели и задачи, б) наши достижения на сегодняшний день, в)…

— Вы макаете свой галстук в соус барбекю, — сказала Джейн.

— в), — продолжал Гангер, слегка поправив галстук, — стоящие перед нами препятствия, г)…

Штат многозначительно кашлянул.

— Да, — произнес он, — хорошо, мы все поняли. Нет нужды соблюдать все эти чертовы церемонии.

Гангер взглянул на него, нахмурившись — в том смысле, что он улыбнулся ему, добавив к улыбке сдвинутые брови.

— г)… — твердо проговорил он.

Джейн тряхнула головой.

— Простите, что вмешиваюсь, — сказала она, — но, может быть, мы уже начнем? Просто у меня еще куча работы, которую мне нужно сделать. — Она остановилась, и из ее рта донесся звук, напоминающий смех, пропущенный через хлеборезку. — Впрочем, — добавила она, — будь я проклята, если вижу в этом смысл. А вы?

Гангер, наклонив голову, помешивал карандашом свой кофе. Штат вертел в пальцах ломтик рассыпчатого золотистого не пойми чего и вдумчиво рассматривал солонку.

— А вы? — повторила Джейн.

На несколько мгновений воцарилась абсолютная тишина, если не считать звука 163 человек, жующих и громко переговаривающихся на заднем плане. Гангер вытащил карандаш из чашки, аккуратно вытер его бумажной салфеткой и положил обратно во внутренний карман.

— Возможно, — медленно проговорил он, — нам стоит объяснить…

Джейн мигнула, сказала «О!» и рефлекторно потянулась за чипсами. Локоть Гангера преграждал ей дорогу. Но, право же, то, что человек получает, должно превосходить то, чего он желает, иначе зачем существуют Небеса?

— Я вас слушаю, — сказала она с набитым ртом.

Штат положил на стол свое рассыпчатое золотистое не пойми что, измазавшее тыльную сторону его руки липким красно-желтым соусом, что сделало его похожим на раненого марсианина. Затем он взглянул Джейн прямо в глаза.

— Дело вот в чем, — произнес он. — То, что мы говорили тебе насчет того, что Администрация загнана в угол, и что ей необходим свежий взгляд, и новая метла, и все такое прочее — абсолютно кошерно и соответствует действительности. Ты это знаешь, сама все это видела. Но есть и кое-что сверх этого.

— Правда?

— Именно. — Гангер, наклонившийся вперед, чтобы подчеркнуть свои слова, внезапно застыл; затем он медленно поднял руку, осмотрел локоть и содрогнулся. — Но на самом деле это все часть одного и того же. То есть да, в Администрации царит полный хаос. Но как ты думаешь, почему так получилось?

Джейн немного подумала.

— Всякое бывает, — сказала она.

— Ты хочешь сказать, это вышло само собой? — сказал Штат. — Теория энтропии в применении к практической управленческой деятельности. Это действительно так, до какой-то степени…

— Более чем, — прервала Джейн. — Спросите любого, кто хоть раз был ответственным за выдачу скрепок. Я никогда не верила в черные дыры и временные петли, до тех пор, пока меня как-то не поставили на неделю отвечать за шкаф с канцелярскими принадлежностями.

— Но, — продолжал Штат, — это еще далеко не все. Видишь ли, вещи в своем естественном состоянии не тяготеют к хаосу. К примеру, если ты высыпешь на землю песок из ведра, он сформирует аккуратный правильный конус. Если ты выльешь воду, ты получишь симпатичную лужу с абсолютно ровными краями и совершенно плоской поверхностью. Это только работа начинает прыгать и скакать, если ты ее уронишь.

— Видишь ли, это потому, что работа неестественна, — вставил Гангер сквозь непрожеванный кусок хлеба. — Классическая термодинамика.

— Да что вы?

Гангер кивнул и тщательно вытер губы уголком салфетки.

— Работа, — сказал он, — определяется как результат приложения энергии к неподвижной массе…

— Именно этим я и занимаюсь в последнее время, — пробормотала Джейн. Гангер игнорировал ее.

— …Что в свою очередь приводит к тому, что масса получает импульс, — продолжал он, — что приводит к движению, которое порождает трение…

— Смотря какое движение. Я тут как-то передвинула чей-то горшок с геранью, потому что у меня была от нее аллергия, так трения потом продолжались несколько недель.

— …которое рассеивает энергию, и возникает энтропия. — Он взял со стола бумажную салфетку с лимонной отдушкой и принялся рассеянно складывать ее бесконечно уменьшающимися квадратиками. — Из-за энтропии, — продолжал он, — работа как бы обтрепывается по краям. От нее начинают отваливаться кусочки. Которые в свою очередь становятся блуждающими частицами материи, обладающими импульсом, но не направлением…

— Ага, — сказала Джейн. — Вы имеете в виду аудиторов.

— Эти частицы носятся туда-сюда, сталкиваясь с другими телами и порождая тем самым все новые осколки.

— В конце концов, — перебила Джейн, — они оказываются в папке «Входящие» на столе у какой-нибудь несчастной секретарши, в пятницу, в четверть пятого. Знаю, сама так попадала.

Гангер взглянул на свои руки. Салфетка к этому моменту стала уже настолько бесконечно малой величиной, что для практических целей перестала существовать.

— Именно эти маленькие блуждающие частицы работы и являются причиной всей неразберихи, — сказал он. — Но не в папках они кончают свой путь. Они кончают свой путь в людях.

— Таким образом, — сказал Штат, — чтобы разобраться с проблемами, необходимо прежде разобраться с людьми. Согласна?

Джейн пожала плечами. В качестве оригинального открытия это заявление, как ей казалось, стояло наравне с попыткой запатентовать колесо в 1986 году.

— Разумеется, — сказала она. — Но какое это имеет отношение…

— Расскажите ей, — попросил Штат. Гангер открыл рот и оставил его открытым. Если бы в этот момент мимо проходил средневековый повар, он непременно засунул бы в него яблоко.

— Представь себе, — сказал наконец Гангер, — что бы ты стала делать, если бы у тебя засорилась водосточная труба? Ты взяла бы палку и попыталась бы протолкнуть затор. Именно это мы и пытаемся сделать. Проблема лишь в том, — сказал он, глядя в сторону, — что в действительности все не так просто.

— Правда? — спросила Джейн. — Почему же?

— Потому что, — ответил Штат.

— А, — кивнула Джейн. — Тогда понятно. — Она нахмурилась. — Но при чем здесь я?

— Очень просто, — ответил Гангер. — Ты — эта самая палка, продолжая аналогию. Вот только мы не стали тебе сразу говорить о людях, а сказали только о проблемах.

— Вот именно, — отозвалась Джейн. — А почему?

Штат беспокойно поерзал на своем сиденье.

— Понимаешь, — сказал он, — дело в том, что твоя работа в Администрации была полностью нашей идеей, Гангера и моей. Мы должны были уладить этот вопрос с кучей людей: комитетами, департаментскими администраторами, подкомитетами и так далее и тому подобное. Но мы не стали этого делать.

— А что?

— Они бы не согласились, — сказал Гангер. — Плюс они догадались бы, зачем мы все это затеваем.

— Они и есть тот затор, о котором шла речь, так я поняла?

— Некоторые из них, — кивнул Штат. — Так что наша затея, если говорить честно и откровенно, сводилась к тому, чтобы послать тебя совершенно без всякой подстраховки и поддержки, с явной целью подергать за носы некоторых из наиболее значительных людей во всей Администрации. Мы с самого начала знали, что они не позволят тебе сделать хоть что-нибудь полезное; честно говоря, мы поражены тем, как много тебе удалось провернуть. Нет, весь смысл мероприятия заключался в том, чтобы как следует разозлить их, и тогда, если бы нам повезло, они начали бы делать ошибки, и тогда мы бы их достали.

Джейн немного посидела, переваривая услышанное.

— Понимаю, — произнесла она. — Но почему вы не рассказали мне все это с самого начала?

— Потому что ты бы отказалась, — ответил Гангер. — Разве нет?

— Думаю, да, — задумчиво проговорила Джейн. — Точнее, может быть, и нет. Но я не смогла бы справиться так хорошо. Скорее всего, я постоянно чувствовала бы желание скрываться и оправдываться, если бы знала, что участвую в чем-то подлом.

— Подлом?

Джейн кивнула.

— О, с благой целью, разумеется, — сказала она, — но определенно подлом. А так я принялась за дело, уверенная, что правда на моей стороне, и что это они создают трудности и ставят палки в колеса. Да, теперь я понимаю.

— Ну и хорошо, — весело сказал Гангер. — У этого кофе, кстати, вкус такой, словно он год пролежал в ящике с инструментами.

— И это, конечно, объясняет, — продолжала Джейн, — почему вы двое проявляли такой острый интерес ко всему, что я делала.

— А, так ты заметила? — спросил Штат.

— Да, — сказала Джейн. — Мне это все время казалось странным: двое чиновников высшего ранга персонально курируют какую-то стажерку. Вы говорили, что это из-за того, что я была морской свинкой…

— Не столько морской свинкой, — проговорил Гангер, наполовину сам себе, — сколько этаким белым кроликом, каких ученые… — он осекся, потому что Штат пнул его под столом.

— Как бы то ни было, — сказал Штат, — мы объяснились. Итак? Ты собираешься продолжать?

Джейн почесала кончик носа пластмассовой соломинкой.

— Ох, даже не знаю, — сказала она. — Почему бы и нет? Вряд ли мне подвернется что-нибудь лучшее. — Внезапно она поднялась на ноги. — Разумеется, нет, — сказала она. — Вся эта затея кажется мне дурным сном, и если я не проснусь как можно скорее, я опоздаю на автобус. Какого черта, что за игры вы тут со мной затеяли?

Штат хотел было что-то сказать, но Гангер удержал его. Другие обедающие стали поворачивать головы и смотреть в их направлении.

— Сначала, — продолжала Джейн, набирая импульс, но, по всей видимости, совершенно не собираясь рассеивать энергию в процессе, — сначала ко мне приходит этот чудик и говорит мне, что он…

— Только не это слово, прошу тебя, — мягко вставил Гангер.

— …и что он хочет, чтобы я работала на него, а если я не соглашусь, он собирается навеки поселиться у меня в голове. Потом, — продолжала она, поворачиваясь к Штату, который инстинктивно задвинулся подальше, укрывшись за кофейной чашкой, — подворачиваетесь вы и говорите, что если я не оставлю свою работу у Бэрриджа и не приду работать к вам, то мир рухнет. И каким-то образом, — с удивлением продолжала она, — вам удается меня убедить — возможно, благодаря парочке вовремя подброшенных мне стихийных бедствий, — и я соглашаюсь. И вот вначале я спасаю город от наводнения, потом помогаю вам прикрыть тот факт, что у вас в управлении царит такой невероятный бардак, что кто угодно может запросто прийти к вам на базу и вволю распоряжаться вашим главным светилом, и мне почему-то начинает казаться: да, может быть, это все же происходит в действительности! А потом… — Она прервалась, роясь в поисках слов, как автомобилист у телефонной будки, шарящий по карманам в поисках неуловимой монетки. — А потом, когда я уже смогла наконец смотреться по утрам в зеркало без желания расхохотаться себе в лицо, вы говорите мне, что на самом деле я всего лишь помогала вам двоим осуществить какой-то ваш вонючий внутрикабинетный переворот! Вот что, — сказала она, — можете взять свою работу и засунуть ее себе… — Она остановилась. — Боже мой, — прошептала она, — всю жизнь я мечтала, что когда-нибудь это скажу, и вот я сделала это. Bay! — Она снова посерьезнела, выпрямилась и взяла свою сумочку. — Простите, — сказала она, — но я выхожу из игры. Я бы проработала еще месяц, как полагается, но после недели, проведенной в Департаменте Времени, мне страшно подумать, что из этого могут сделать такие, как вы. Прощайте.

Она повернулась к двери и зашагала прочь.

Если вспомнить о том, как управляется космос, и кем он управляется, можно смело поверить тому, что ей удалось пройти больше половины пути, прежде чем земля внезапно разверзлась и поглотила ее.

СЕМНАДЦАТЬ

Бьорн аккуратно снял тазик с огня и попробовал пальцем воду. Затем он стащил ботинки и погрузил в нее ноги.

Он проделал долгий путь: от подножия живописных голубых гор на востоке он прошел уже полпути до покрытых лесами тенистых склонов на западе, но, однако, нигде ему не встретилось даже шашлычной, не говоря уже о кентуккийских цыплятах его мечты. Тенистых лесов и зеленеющих лугов — хоть отбавляй; а вот пожрать — извини подвинься. Он поворошил палкой свой костерок и украдкой бросил взгляд через плечо на пугливо пасущегося олененка.

«Ну и местечко, — сказал он себе, — это же совершенная дыра».

Над его головой сияло солнце, отбрасывая длинные четко очерченные тени на махровый ковер зелени, устилающий речную долину. Он лег на спину и показал ему язык.

«Много лет назад, — вспомнил он, — я работал на этих ублюдков. Лучшие годы своей долбаной вечной жизни я угробил в основном на то, что перетаскивал с места на место здоровенные ящики. Ничего веселого в этом не было, но по крайней мере человек всегда мог зайти с приятелями в Общественный Клуб, сыграть пару партий на бильярде, залить в себя пинту пива и закусить пакетиком чипсов, а потом раздолбать какую-нибудь машину на парковке и сшибить пару мусорных баков по дороге домой. По крайней мере, там были тротуары, и канавы, и вода из крана, а не текущая прямо по земле, где в нее попадают листья и черт знает что еще.

А еще, — вспомнилось ему, — еще раньше, я работал на солнце. Ничего особенного, просто чистил его в конце дня, поливал из шланга, протирал ветровое стекло от налипших мошек. И что-то такое пошло не так, вроде бы какой-то придурок что-то напортачил, и все решили, что я знаю, что это было, потому что я как раз работал в ангаре, когда это произошло. Во всяком случае, так они сказали.

Для меня-то это было полной новостью, но они все равно сказали, что это дело должно быть шито-крыто и что меня придется уволить. Они сказали, мне придется начать новую жизнь где-нибудь в другом месте, где-нибудь в идиллии, а иначе… не помню, что там было иначе; скорее всего, это было просто Иначе.

Ублюдки…»

Олененок поднял голову, глядя на него большими круглыми черными глазами. Бьорн осклабился.

— У-ти, маленький, — засюсюкал он. — У-ти, что за миленькая маленькая оленюсечка! — «Там под деревьями я вроде бы видел дикий лук, — прошептал он про себя, — да еще, может быть, найду где-нибудь немного кросса, и выйдет очень даже неплохо».

Но олененок вдруг насторожил ушки, мотнул головой и прыснул в сторону. Надежда подшибить его камнем с двадцати ярдов рухнула. Бьорн снова сел и принялся массировать ступни.

А потом он поднял голову. Над ним стояла девушка — стройная девушка с длинными прямыми каштановыми волосами, светло-голубыми глазами и полуулыбкой проказливого ангела на слегка приоткрытых губах. И, что более существенно, с титьками размером с футбольный мяч. Бьорн широко раскрыл глаза и распахнул рот.

— Э-э, — проговорил он, но это прозвучало как откровенное мычание. — Э-э… извиняюсь, это был ваш… э-э… олененок?

Девушка откинула с лица прядь волос и опустилась на колени в траву рядом с ним. На ней была простая крестьянская блуза, из тех, на которых в магазинах «Принтемпс» даже не пытаются проставлять цену, а в правой руке она держала лукошко с земляникой.

— Na searan thu chulain-bach ma?[27] — сказала она. Бьорн предпринял несколько безуспешных попыток проглотить адамово яблоко и глупо ухмыльнулся.

— Э-э… да, — произнес он. — Гм. Отлично. Гм.

Девушка засмеялась, и ее смех был подобен нежному плеску горного озера, или, можно еще сказать, ледяной струе светлого пива, бьющей в донышко стакана. Бьорн моргнул и рефлекторно принялся натягивать ботинки.

— Be curailin suine pel-riath mo,[28] — произнесла девушка, и Бьорн неожиданно заметил, без особенной связи с чем-либо, что ее глаза были как… ну, они были вроде… черт, у нее были дьявольски красивые глаза, черт побери!

— Эй, — хрипло произнес он. — Я Бьорн. Гм. Вот так. Да.

Девушка опять засмеялась, и на этот раз — проклятье, он почти чувствовал во рту горьковатый вкус хмеля. Затем она достала из лукошка одну ягодку и закинула ее ему в рот прежде, чем он успел его закрыть.

— Э… м-м, — промычал он. — Спасибо. Большое спасибо.

Девушка наклонилась и поцеловала его в макушку, и запах ее волос напомнил Бьорну вкус первой сигареты после двенадцатичасовой смены на складе взрывчатых веществ. А потом она усмехнулась, поднялась и пошла прочь.

Минут через пять Бьорн перестал пялиться туда, куда она ушла, и выплюнул земляничину. Его левая нога затекла, и в ботинке бегало что-то маленькое и волосатое. Под сенью зарослей дикого лавра два пугливых олененка с бархатными рожками смеялись до икоты.

* * *

Джейн открыла глаза.

И много она с этого получила. Если вы хотите, чтобы от ваших глаз была какая-то польза, постарайтесь не оказываться в лишенной окон пещере в нескольких сотнях футов под землей с выключенным освещением.

— Эй! — позвал голос откуда-то сверху.

Она попыталась шевельнуться, но это тоже была неудачная мысль. Кто-то или что-то очень постарался, накрепко привязав ее к чему-то, что, как подсказывала ей интуиция, было железнодорожной шпалой. Где-то высоко над ее головой, более или менее в том месте, где ее инстинкты предполагали источник голоса, ей послышался хрустящий звук, словно от парового катка, медленно ползущего по гравийной дорожке.

— Кто здесь? — прошептала она.

— О, отлично, ты пришла в себя, — откликнулась темнота. Голос, возможно, был мужским, но помимо этого он был монументально неописуемым. Он говорил без какого-либо акцента, не давал никакого намека на возраст, и Джейн чувствовала, что если он и говорит почему-то по-английски, то это скорее всего за счет какой-нибудь дьявольски продвинутой аппаратуры для синхронного перевода. — Меня зовут… — и он сказал что-то, чего Джейн не разобрала, но что звучало очень похоже на «Смотрисам». Этого не могло быть, разумеется. С точки зрения здравого смысла.

— Что я здесь делаю? — спросила Джейн.

— Не знаю, — ответил Смотрисам. — При этом освещении мне ничего не видно. Тебе не кажется, что тут ужасно темно?

— Да, — ответила Джейн, пытаясь не обращать внимание на какое-то ползучее ощущение — наверное, что-то похожее она могла бы чувствовать, если бы кто-нибудь вычищал из ее костей костный мозг ершиком для прочистки труб.

— Так может быть, стоит включить свет?

— Да, пожалуйста.

Что ж, мы все иногда говорим глупости, и, в конце концов, она же не знала. Поэтому, когда внезапно зажегся свет и она начала неудержимо вопить, в ее мозгу оставалась небольшая часть, имевшая полное право сказать: «В этом нет моей вины» и никто не смог бы ничего возразить.

— Боже мой, — сказал Смотрисам, — что-нибудь случилось?

Вместо ответа Джейн издала лишь еще несколько воплей — по правде говоря, воплей было довольно много. Даже когда свет опять погас, она продолжала бормотать и всхлипывать еще почти две минуты, а это довольно долгое время.

— Так лучше?

— Ввввввввввввв.

— Прости, что?

— Ммммммммммммм.

— Надеюсь, я не испугал тебя, — проговорил Смотрисам. — Возможно, мне следовало упомянуть, что некоторых моя внешность расстраивает. Например, меня, — добавил он.

Джейн понемногу утихала, перейдя к серии коротких, прерывистых вздохов. Голос немного подождал, затем деликатно кашлянул.

— Иногда я пугаюсь так, что света белого не вижу, — произнес Смотрисам. — Все зависит от того, в каком я расположении духа. Да, кстати, — продолжал он, — насчет моего имени. Вообще-то, полностью меня зовут Исполняющий Работы по Рассмотрению и Исправлению Заблуждений, но друзья меня называют просто Смотрисам. Вернее, называли бы, если бы они у меня были. — Он помолчал. — Но у меня их нет, — прибавил он. — Наверное, моя внешность против меня, как ты считаешь?

— Ммммммммммм.

Послышался вздох.

— Прежде, — продолжал Смотрисам, — меня называли Воздаяние, и по мне, это было совсем неплохо, потому что я мог называться Даном — в древности было такое племя. Но потом Наверху решили, что «Воздаяние» звучит слишком старомодно, и изменили его. Теперь любят подчеркивать позитивные моменты работы, которую мы здесь делаем. А работа у нас тяжелая.

Джейн застыла. Невероятно долго она следила за тем, как крупная капля пота скатывается по ее лицу, добираясь до кончика носа, и за это время ей пришло в голову — по крайней мере, в ту часть ее головы, которая играла в этом эпизоде примерно ту же роль, какую играл оркестр на палубе тонущего «Титаника», — что Страх — это другое измерение.

— Ну, как бы то ни было, — продолжал тем временем Смотрисам, — теперь мне уже все равно, как меня называют, я привык к своему новому имени. Имя, на самом деле, вполне подходящее, поскольку люди видят воздаяние так, как они хотят его видеть, так что я для всех выгляжу по-разному. Ужасно, разумеется, но по-разному. Так что мне кажется, что «Смотрисам» — вполне неплохое имя, как по-твоему? — Он помолчал. — Потому что каждый может смотреть сам и видеть меня таким, каким, по его мнению, я должен быть, понимаешь? Каким я тебе показался, кстати?

Джейн тяжело сглотнула, обнаружив, что кто-то проложил в ее горле шершавую бетонную дорожку.

— Ты был очень большим, — проговорила она. — Огромным. И склизким. С костей у тебя свисали куски полуразложившейся плоти. И еще там были эти черви…

— Ах-х. — В темноте послышалось тихое сопение. — Похоже, ты застала меня не в лучшем виде.

— Гм.

— Ты сказала — черви?

— Угу.

— Какая отвратительная мысль, — произнес голос. — Должен сказать, у тебя довольно мерзкое воображение. Возможно, тебе стоит проконсультироваться с кем-нибудь по этому поводу.

Последовало долгое молчание.

— Ну что ж, — произнес наконец Смотрисам, — все это очень хорошо, но так мы далеко не продвинемся. Слушай, ты не станешь слишком возражать, если здесь все же будет немножко посветлее? Обещаю держаться вне твоего поля зрения. Просто, понимаешь, я, правду сказать, немного нервничаю, когда оказываюсь в темноте. Наверное, это из-за того, что я начинаю бояться, что нахожусь уже где-то не здесь. Черви, — повторил он. — Что же дальше?

— Давайте, — дрожащим голосом сказала Джейн. — Я закрою глаза.

Послышался щелчок, и сквозь темноту просочилось слабое сияние, как чернила, пропитывающие промокательную бумагу.

— Вообще-то многие обнаруживали, что закрывать глаза не помогает, — заметил Смотрисам. — Знаешь что, я лучше спрячусь за маховое колесо. Тогда ты не сможешь меня увидеть.

Медленно, с большими паузами, Джейн досчитала до десяти.

— Готово? — спросила она.

— Готово.

Она открыла глаза. К ее неописуемому облегчению, все, что она смогла увидеть, была огромная машина. Это не было что-то узнаваемое, наподобие печатного станка или гидравлического пресса; представьте, что самому лучшему художнику-постановщику поручили сконструировать машину для нового фильма ужасов — вот на что это было похоже. Заметьте, самому лучшему художнику-постановщику.

— Где я? — прошептала она.

— А знаешь, — отозвался Смотрисам откуда-то из-за машины, — просто удивительно, насколько многие люди спрашивают об этом. До того как я начал работать здесь, я думал, что это бывает только в книжках. Ты в Справедливости.

Глаза Джейн расширились, но потом ее память велела ей успокоиться.

— В Департаменте Справедливости? — спросила она.

— Прямо в точку. Это, как ты, возможно, уже догадалась, машинное отделение. А то, что находится сейчас у тебя перед глазами, — это и есть пресловутые Мельницы Господни.

— Которые мелют медленно, но тонко?

— Именно, — ответил Смотрисам. — Правда, сейчас они не мелют, — добавил он. — В последнее время они мелют крупно и с комками. Фактически девяносто девять процентов времени они не мелют вообще.

— Э-э, — проговорила Джейн. — А почему я здесь…

— Частично, — продолжал Смотрисам, — это из-за того, что на муфте вала, соединяющего маховое колесо с кулачками, сорвалась резьба, и представляешь, ее нельзя нарезать заново этого же размера, потому что теперь все метрическое. Частично из-за того, что даже если бы они были в нормальном рабочем состоянии, их нельзя было бы гонять больше чем по часу в день, потому что уголь слишком дорогой. Частично… и даже по большей части, это из-за того, что в наши дни на них нет особенного спроса.

— Хорошо, — сказала Джейн. — Но послушайте, почему я привязана к этому бревну и что я делаю…

— Теоретически, — продолжал Смотрисам, и Джейн начала сомневаться, что черви были наиболее невыносимой деталью его личности, — они больше не нужны благодаря мне. Это называется «деавтоматизация». Последний крик моды. «Кому нужны машины, если есть люди», — говорят они. Им наплевать на то, какие последствия это будет иметь для жизней сотен тысяч обыкновенных…

Джейн резко кашлянула.

— Простите, — сказала она. Звук ее голоса растворился в воздухе.

— Они говорят, — жужжал Смотрисам, — «Кому вообще нужна Справедливость? Устарелая концепция, сверхчеловечество сильно продвинулось вперед с тех темных и далеких времен» и так далее и тому подобное. А на самом деле они просто понемногу упраздняют Справедливость и заменяют ее Воздаянием. Прошу прощения — Рассмотрением и Исправлением Заблуждений. То есть мной, — добавил он с горечью. — И Реабилитацией, конечно. Он тоже где-то здесь.

Джейн сглотнула.

— Он здесь?

— К несчастью, — вздохнул Смотрисам. — Мерзкая работенка. По сравнению с ним, кстати, я выгляжу не хуже Тайрона Пауэра.

— Вот как?

— Идея в том, — с неудовольствием пояснил Смотрисам, — что Воздаяние, может быть, выглядит отвратительно, но по крайней мере в нем есть что-то волнующее, в то время как Реабилитация — просто-напросто нечто невероятно бесцельное и занудное. И относительно этого хотя бы они правы.

Джейн с минутку переваривала это утверждение.

— А еще здесь есть такие как вы? — осторожно спросила она.

— На полной ставке — нет, — отвечал Смотрисам. — У нас есть еще Управление, разумеется, но она приходит только дважды в неделю по утрам. И это только к лучшему, если хочешь знать мое мнение, потому что в кухне у нас только две чашки, а если и есть такая вещь, которой я не переношу, так это пить утром кофе из кружки.

— Управление?

— Да еще на ней нарисован Снупи, — продолжал Смотрисам. — Клянусь, от него молоко сворачивается! Ну да, Управление. Ты же знаешь, при демократии люди обычно имеют такое управление, какого они заслуживают.

— Ага. Ладно. Послушайте, так почему же я здесь нахожусь?

Последовало долгое-долгое молчание, на протяжении которого Замешательство присоединилось к толпе других неприятных вещей, витающих в спертом воздухе подземелья.

— Ну да, — произнес наконец Смотрисам. — Понимаешь, это была не моя идея. Ни в коем случае не моя.

— Прошу вас…

— То есть, — продолжал Смотрисам, по обыкновению понемногу набирая обороты, — мало мне того, что я торчу здесь внизу, в темноте и сырости, и для общения у меня только Реабилитация — он умеет играть только в снап,[29] кстати, потому что, разумеется, не одобряет азартные игры. И все равно жульничает.

— Почему…

— …ты находишься здесь, да-да, я как раз подхожу к этому. — Последовала еще одна пауза. — А что говорить о его очаровательной манере сушить носки на батарее!

— Прошу вас, — отрывисто произнесла Джейн. — Почему я здесь?

— Ты действительно хочешь это знать?

— Да.

— Ты уверена? Смотри, пару минут назад тебе очень хотелось, чтобы я включил свет, а потом…

— Да, я уверена.

— Ну хорошо, — произнес Смотрисам, и Джейн могла бы поклясться, что он глубоко набрал в легкие воздуха, если бы не знала наверняка, что ему некуда было его набирать. — Говоря по правде, тебя повысили.

Можно было бы услышать падение иголки. Это должна была быть достаточно большая иголка — из-за шума на заднем плане. Скорее небольшой ломик. Но, во всяком случае, никто ничего не говорил.

— Повысили.

— Я так и думал, что на самом деле тебе не хотелось этого…

— Повысили, чтобы привязать в темном подвале вместе с существом, у которого изо всех дыр лезут черви восемнадцати дюймов длиной и…

— Прошу тебя! — вскрикнул Смотрисам. — О боже, прости, я на минутку.

Свет погас, и Джейн услышала торопливые шаги, сменившиеся звуками рвоты. Через несколько секунд свет зажегся вновь.

— Прошу прощения, — хрипло проговорил Смотрисам. — Дело в том, что у меня очень слабый желудок, и одна мысль о…

— Все хорошо, не беспокойтесь, — с чувством сказала Джейн. — Я не подумала. Но вы серьезно хотите сказать, что меня повысили?

— А что же еще?

— Ну, я бы скорее решила, что осудили. Это как-то не вяжется с моим представлением о продвижении вверх, знаете ли.

Раздался протяжный вздох, и Джейн сделала попытку не представлять себе, откуда он исходит.

— Чертовски омерзительная работенка, — произнес наконец Смотрисам. — Однако кто-то должен же ее делать.

— Ох, — сказала Джейн. — Кажется, я начинаю понимать, куда вы клоните.

— Правда?

— Да. От меня избавились, не так ли?

— Верно, — ответил Смотрисам, избегая взгляда Джейн. — Мне очень жаль, честное слово, — прибавил он.

— Но как они смогли это сделать? — спросила Джейн, немного помолчав. — То есть разве это, ну, законно — так вот привязать неудобного для тебя члена персонала к деревянной колоде и оставить его в подземелье на веки вечные?

— О, абсолютно, — подтвердил Смотрисам, и судя по сопровождавшему его слова отвратительному скрипу, энергично закивал головой, или тем, что от нее оставалось. — У них в департаменте Права все это продумано очень тщательно. Понимаешь, в Кодексе совершенно ясно сказано, что наниматель обязан уплатить нанимаемому полную сумму его заработка — в зависимости от разряда и опытности, конечно, — и начислять пенсионные, и предоставлять нанимаемому выходные и отпуска в оговоренном размере. Там ничего не сказано о том, к чему нанимаемый должен или не должен быть при этом привязан.

Джейн хихикнула. В ее голосе был металлический призвук, предполагавший, что если она еще не закатывает истерику, то это лишь потому, что приберегает ее на потом.

— Но я не совсем та нанимаемая, — сказала она. — Я хочу сказать, я ведь смертная. И если я буду оставаться здесь, то рано или поздно умру. Разве это не представляет дело в несколько ином аспекте?

Последовала долгая пауза.

— Ты говоришь о предусмотренном законом пособии по болезни? — осторожно спросил Смотрисам. — Но, правду сказать, я не знаю, дает ли тебе смерть право на него. Может быть, это подходит под статью о раннем увольнении. Думаю, мне стоит поискать, что об этом говорится.

— Пожалуйста, вы не могли бы уйти отсюда?

— Прости, — проговорил Смотрисам. — Я, должно быть, оскорбил тебя.

— Не в этом дело, — заверила его Джейн, — право же. Просто вам, наверное, будет не по себе, когда я начну плакать, и…

— Я понял, — поспешно сказал Смотрисам. — Да, ты правильно подумала. Очень тактично с твоей стороны. Думаю, мне стоит…

Он не закончил фразу, поскольку на него с грохотом упала стена.

* * *

Вот примерно как Бьорн дошел до этого.

«Не существует такой вещи, как идиллия. Настоящая жизнь тяжела, грязна и утомительна — ежедневные походы на работу, необходимость бриться, мусорные мешки, разодранные ночью соседским котом. Даже в бесконечной вселенной нет такого места, где тебе удастся раздобыть пластмассовую вилку, которая не ломается.

Следовательно, эта идиллия, в которой я оказался, — искусственная, и кто-то засунул меня сюда, чтобы я не болтался под ногами. Действительно, очень умно: если ты хочешь, чтобы кто-то оставался под замком, помести его в такую тюрьму, из которой ему не захочется выбираться. Или, по крайней мере, в такую, в которой он обнаружит, что это тюрьма, только когда будет уже слишком поздно».

Он подумал об отце Илоны, который каждый день моет телегу, которому не дозволяется ходить по свежевымытым полам, которому приходится удаляться в сарай с инструментами каждый раз, когда он захочет выкурить трубку. Интересно, что этот бедолага сделал такого, чтобы оскорбить вышестоящих? Должно быть, что-то ужасное.

Придя к этому заключению, он утвердился в мысли сбежать отсюда. Он думал так:

Эта идиллия — искусственная, правильно?

Значит, ее кто-то сделал. Это вещь.

А вещи ломаются, когда бьешь по ним.

Фокус только в том, чтобы найти правильное место. Десять лет колки дров в другой треклятой идиллии научили его, что нет смысла выходить из себя и лупить по чему ни попадя большим топором, поскольку все, к чему это приводит, — это сломанные топорища. Необходимо найти трещину, изъян, щель, порок, прослойку в структуре древесины — и ты пройдешь насквозь, как мороженое проходит сквозь днище стаканчика в солнечный день.

Сто семьдесят лет, проведенных в Департаменте Работ, научили его, как следует смотреть на небо и горизонт, чтобы найти место склейки.

Он подождал до сумерек, прячась в стоге сена за кузней. Когда наступила полночь, он вылез наружу и посмотрел вверх. Ночь была ясной, и звезды сверкали на черном бархате неба как фальшивые бриллианты. Отлично. Тем ему будет проще.

Небо, с его миллионами мерцающих точек света, — это в конечном счете всего лишь обои, налепленные туда, чтобы прикрыть трещины в небесном своде, возникшие в результате использования дешевой, купленной оптом штукатурки. Как и с любыми обоями со стандартным рисунком, приходится немало повозиться, чтобы края совпали.

Если смотреть достаточно долго и знать, что ты ищешь, рано или поздно обнаружишь место, где обойщик напортачил; где созвездие, которое на самом деле называется Зубочисткой Адониса, раздваивается по обе стороны невидимой, миллиметровой толщины линии, или космос вздувается бугром над неразглаженным пузырем воздуха.

Если проследить невидимую линию до уровня земли, можно найти дерево, чьи ветви с одной стороны растут немного выше, чем с другой. Это и есть место склейки. Бьорну это было известно, поскольку и он в свое время провел немало дней, стоя на стремянке с ведром клея и длинной кистью. Он знал даже, что находится под звездами…

(…Довольно неприглядный красноватого цвета бетон, очень выкрошившийся, со следами опалубки и мелькающими то тут, то там сучками и никотиновыми пятнами. Многие хотят знать, что было до Великого Взрыва; так вот — там, где сейчас север, обычно стояла доска для метания дротиков.)

Если нет большой спешки, можно просто отслоить уголок обоев, отогнуть его и проскользнуть в отверстие, вновь прикрыв его за собой. Ну а если вам наплевать, вы можете просто заложить под корни дерева связку динамитных шашек, отойти в сторонку и закурить сигарету, затем неосторожно выбросив окурок.

* * *

Смотрисам смахнул пыль с того, что мы в интересах удобства выражения будем называть глазами, и тупо взглянул вверх, обнаружив, что на него смотрят определенно неприветливым взглядом. Это было не настолько плохо, как глядеться в зеркало, но недалеко от того.

— На ноги, — произнес Бьорн. — Пошевеливайся, я не собираюсь, черт побери, торчать здесь весь день.

Смотрисам моргнул.

— Простите? — переспросил он.

— На ноги, — повторил Бьорн. — Давай, поднимайся, а то получишь сапогом по… — Он осекся и нахмурился. — Правда, похоже, что их у тебя нет, но всегда можно что-нибудь придумать.

Смотрисам поспешно вскочил.

— Нет-нет, — быстро проговорил он, — я совсем не хочу, чтобы вы утруждались из-за меня. Вы что-то хотели?

— Узнать, где здесь выход.

— А-а. — Смотрисам несколько съежился и отступил назад. Ему всегда хотелось знать, что это такое — быть по-настоящему испуганным; что ж, похоже, он не так уж много приобрел. — Здесь, правду сказать, может возникнуть небольшая сложность, потому что его здесь нет. По крайней мере, не в этом измерении. Я хочу сказать, это не совсем выход. В прямом смысле слова, — добавил он.

— Вздор, — прервал Бьорн. — Если есть яйцо, его всегда можно разбить. И кстати…

— Сюда, пожалуйста.

И в этот момент Джейн очнулась. Ее пришибло, как это ни странно, падающей звездой, и затем, долей секунды позднее, — куском штукатурки толщиной в человеческую руку. Она застонала.

Тридцать секунд — вполне достаточное время для того, чтобы просмотреть весьма длинное и замысловатое сновидение, и Джейн приснилось, что она лежит, привязанная к железнодорожной шпале, в подвалах какого-то неопределенно-зловещего здания, в то время как некий монстр, умудряющийся выглядеть в точности как самый мрачный из ее кошмаров, прячется за чем-то вроде гигантского ткацкого станка и объясняет ей, что с этих пор все, что случится в мире, будет официально считаться ее виной. Вот в чем основной недостаток сновидений, приходящих к тебе в подвалах Департамента Справедливости: никакого воображения.

— Ох, — произнесла она, — Ох, черт!

Этот момент представляет определенную сложность для описания, поэтому мы сначала уберем с дороги Смотрисама. Когда Бьорн обернулся, увидел Джейн и воззрился на нее, Смотрисам нырнул за кусок стены, быстро на цыпочках удалился и обнаружил, что находится посреди травянистого луга. Поняв, что попал не туда, он повернулся, чтобы вернуться обратно, но обнаружил, что дыра, через которую он только что вышел наружу, мистическим образом исчезла, заменившись раскидистым слегка асимметричным деревом.

Он провел остаток ночи, уныло бродя вокруг и избегая полированных поверхностей и водоемов со стоячей водой, и на рассвете набрел на прекрасную юную пастушку, которая немедленно повела его к себе домой, чтобы познакомить с родителями. Они поженились тремя неделями позже, и теперь Смотрисам распределяет свое время между мытьем посуды, тренировкой маленькой злобной собачонки и покраской окон в спальне для гостей. Поскольку он теперь всего лишь муж Илоны, никто даже не замечает, как он выглядит.

— Кто ты? — спросил наконец Бьорн.

— Королева Виктория, — ответила Джейн. — Послушайте, вы не могли бы убрать с меня этот чурбак?

Бьорн почувствовал себя обманутым. Он хотел бы произвести на нее впечатление. Он хотел бы широким шагом подойти к ней и сказать: «Послушайте, леди, может, вам мешает эта железнодорожная шпала?» Он хотел бы перерезать на ней веревки одним широким взмахом своего замбийского армейского ножа, но большое лезвие заело, а приспособление для вытаскивания камней из копыт импалы было тупым, как ножка кресла. В конце концов он ухитрился перепилить веревку консервным ножом, но не прежде чем наступил Джейн на ногу и до кости разрезал себе палец пряжкой от ремня.

— Ну вот, — произнес он. — Без проблем.

Джейн села и принялась массировать ногу.

— Это как посмотреть, — сказала она. — Взгляните, вы сломали мне каблук! Неужели вы не можете смотреть, куда ступаете?

— Э-э…

— Что — э-э?

— Э-э… извините. — Бьорн стоял на одной ноге и кусал нижнюю губу. Вот так мог бы выглядеть Персей, слетевший с небесного свода на своих крылатых сандалиях, обезглавивший морского змея и под конец, сделав шаг назад, наступивший на хвост Андромединого любимого кота. — Простите меня, — беспомощно повторил он.

— Ладно уж, — вздохнула Джейн. — Итак: вы знаете, где здесь выход?

— Э-э… нет, — проговорил Бьорн, заливаясь румянцем.

— Не знаете?

— Простите.

— Ничего. — Джейн встала, стащила с ноги вторую туфельку и аккуратно сбила с нее каблук, постукав ею о шпалу. — Я их почти не надевала, — горестно сказала она. — А, да ладно, тут уж ничего не сделаешь. У вас нет с собой такой вещи, как фонарик, случайно?

Бьорн покачал головой, не в силах ничего сказать. Чтобы представить себе его состояние духа, вообразите: вы в зачарованном замке, вы целуете спящую принцессу; она шевелится и открывает глаза, и поворачивает голову, и тут вы замечаете, что книжка, лежащая на столике у ее кровати, называется «1001 средство от хронической бессонницы».

— Ну-ну, — проговорила Джейн. — Что ж, придется попробовать найти здесь выключатель. Давайте, сделайте хоть что-нибудь полезное.

Когда Бьорн в конце концов нашел его (налетев на него в темноте и непроизвольно включив при помощи собственного носа), он был преисполнен глубочайшей благодарности судьбе.

— Ну вот, — сказал он. — Эй…

Джейн взглянула на него, и ее взгляд был весьма неприветлив. Разумеется, он был не виноват в том, что выключатель гигантской машины находился рядом с тем, который включал свет, как не был виноват и в том, что обладал слишком широким носом; но она была сейчас не в том настроении, чтобы делать скидки.

— Да не стойте же столбом, — рявкнула она. — Выключите эту чертову штуковину, быстро!

Бьорн протянул руку, но было уже поздно. Какая-то сила ударила его в грудь, как из водяной пушки, перебрасывая его от стены к стене подобно мячику для сквоша,[30] пока он не очутился в относительном спокойствии в углу под потолком. У него было неприятное чувство, что это было лишь временно — лишь до тех пор, пока потолок сможет выдерживать давление.

— Идиот, — донесся до него голос Джейн откуда-то вне поля его зрения. — Что вы наделали?

— Где… вы? — пропыхтел он. Это было непросто; ему казалось, словно кто-то пытался сложить его рубашку, позабыв сперва вытащить оттуда его. — Я… не могу…

— Если вы хотите знать, я в камине.

Бьорн огляделся и заметил кончики двух туфелек, торчащих из каминной трубы. «Посмотри в лицо фактам, — шепнула его душа его мозгу, — даже по твоим стандартам бывают и более благоприятные условия для того, чтобы завязать знакомство».

— Почему это происходит? — попытался он крикнуть, но голос вышел из его груди плоским, словно выглаженный утюгом.

— Это все дурацкая машина, — прогудел голос из каминной трубы. — Она накачивает воздух в комнату быстрее, чем он успевает выходить. Еще пара минут, и я вылечу из трубы как пуля из ружья. Удовлетворены?

— Держитесь… — Бьорн боролся, противопоставляя свои грудные мышцы мощи машины. — Я… — Вот вам настоящее смущение: действительное, до звона в ушах, до жжения во внутренностях. Любой адреналин — ничто в сравнении с ним. — Уже… — Он яростно лягнул стену, но всем, чего он достиг, был короткий ливень сыплющейся штукатурки. — Иду. — Его рука нащупала перочинный нож в кармане брюк.

— Просто грандиозно, — ответила Джейн. — Вы не представляете, как вы меня порадовали.

До недавних пор Бьорн гордился тем, что поддерживает себя в хорошей физической форме, — до очень недавних пор; фактически до тех пор, которые начались каких-то несколько секунд назад, когда Жизнь внезапно решила, что ему больше пойдет, если он будет находиться только в двух измерениях, — так что на карте в некотором роде стоял также и вопрос его самоуважения. Совершив усилие, которое любой ученый отверг бы как физически невозможное, он вытащил из кармана нож, с первой попытки открыл большое лезвие и позволил давлению довершить начатое. Нож вошел в стену, проткнув ее насквозь.

Раздался долгий, громкий, крайне неприличный звук, закончившийся тяжелым шлепком, когда Бьорн упал на пол, приземлившись на голову.

— Все в порядке, — пропыхтел он несколькими мгновениями позже. — Я вырубил ее.

— Самое время, — раздался ответ откуда-то совсем издалека. — А теперь не будете ли вы столь добры вытащить меня из этой трубы?

Это оказалось наиболее нелегкой задачей; Бьорн был уже на грани того, чтобы признать поражение и тихо, на цыпочках, удалиться, когда он заметил, что при машине имеется рычаг, а у рычага имеются две позиции, одна с пометкой «Ход», а другая с пометкой «Реверс».

— Если вы наконец закончили, — произнесла Джейн, вылезая из камина, — может быть, мы снова вернемся к поискам двери?

Бьорн кивнул. Перед его глазами вспыхивали маленькие яркие точки, а остальная часть его организма чувствовала себя приблизительно так же, как могло бы чувствовать себя дерево сразу после того, как из него сделали газету.

— Дверь, — прошептал он. — Отлично. Э-э… знаете, мне кажется, здесь ее нет.

Джейн глубоко вздохнула.

— Вы хотите сказать, что мы попали сюда сквозь стену? Или кто-то постирал Вселенную, и она села?

Бьорн кивнул.

— Похоже, я знаю, что это за место, — упрямо проговорил он. — Я как-то работал в этом департаменте. Это та комната, где дверь не нужна.

Сардонический комментарий увял на губах Джейн.

— Не нужна? — переспросила она.

— Не нужна, — подтвердил Бьорн. — Суть в том, видите ли — это место скорее у нас в голове. Мы в Справедливости.

— В Справедливости? — Джейн пару раз моргнула. — Слушайте, там, откуда я пришла, есть такая вещь, называется «логика», и…

— Ну да, — ответил Бьорн. — А Справедливость, она так устроена, это вроде как то, что, как вы считаете, должно с вами случиться. Ну, знаете — сознание и все такое. Так что им нет нужды тащить вас сюда, потому что вы уже здесь с самого начала. Так они считают, во всяком случае, — добавил он. — Но знаете, я никогда не думал, что у меня столько воображения.

Джейн кивнула.

— Я тоже, — сказала она. — Но мне кажется, что все же это они засунули меня сюда. Если бы это было мое сознание, полагаю, я должна была бы узнать его — оно было бы полно немытой посуды и грязных кухонных полов.

Бьорн поднял бровь.

— С каких это пор их нужно мыть? — спросил он.

— Об этом позже, — проговорила Джейн. — Кажется, до меня дошло.

…Очень просто, хотя и не очень-то приятно.

Куда бы вы поместили неудобных вам людей, так, чтобы никто никогда не нашел их? Внутрь своей головы, разумеется.

А если предположить, что вам не позволено делать такие вещи? Вы будете чувствовать себя виноватым, не так ли? По крайней мере, вы будете крайне озабочены тем, чтобы никто не дознался об этом. И вот вы помещаете их в свое сознание. Возможно, это просто происходит само собой, без сознательного решения с вашей стороны, но это очень подходящее место, поскольку, по самой природе вещей, ваше сознание является единственной частью вашего мозга, всегда и полностью запечатанной для всех остальных.

— Так где же мы? — спросил Бьорн.

Джейн нахмурила брови.

— Хороший вопрос, — ответила она. — Сначала я думала, что, может быть, я умерла и попала в ад; но потом я подумала: «Постой-ка, если это ад, то где же все эти люди, которым пришла в голову бредовая идея разливать фруктовый сок по маленьким картонным коробочкам с одноразовыми пластмассовыми соломинками?» — Она вздохнула. — Так что, думаю, это опция номер два.

Бьорн не защелкал в нетерпении языком лишь потому, что такие вещи не делают в присутствии видений высшей прелести. Тем не менее мускулы его челюсти слегка свело.

— Продолжайте, — сказал он.

— Что означает, — продолжала Джейн, — что мы находимся в чьей-то голове.

Последовала пауза, в течение которой Бьорн, за неимением более подходящего слова, думал над этим.

— Не-а, — ответил он. — Мы бы не влезли, прежде всего. Ноги бы торчали из ушей, и все такое.

Джейн присела на глыбу камня и принялась инспектировать ущерб, причиненный ее обуви.

— Все зависит от измерения, — пояснила она осторожно, — я могу ошибаться, но у меня сложилось впечатление, что вам подобные проявляют значительно большую гибкость в таких вещах, чем мы. Я имею в виду, — прибавила она с легким содроганием, — все эти штуки со Временем…

Бьорн нахмурился.

— А это-то здесь причем?

— Не знаю, — призналась Джейн. — На уроках физики в школе я всегда сидела на задней парте и рисовала морских змеев на полях. Мне просто кажется, что тот, кто может перекрыть две полосы в поздней Римской Империи, вряд ли будет иметь большие сложности с тем, чтобы засунуть нас двоих себе промеж ушей.

Бьорн с минуту переваривал это.

— О'кей, — сказал он. — Значит, мы в голове у какого-то парня. Нет проблем.

Он поднялся на ноги, схватил здоровенную каменную глыбу и принялся колотить ею в стену. С потолка в облачках пыли начала сыпаться штукатурка.

— Что это такое вы делаете? — поинтересовалась Джейн.

— Ну, — отвечал Бьорн между ударами, — если вы правы, очень скоро должна возникнуть большая дыра, через которую сюда прилетит пара таблеток аспирина. И тут мы просто возьмем и…

Джейн вздохнула.

— Возможно, я слишком все упростила, — сказала она. — Я имела в виду — да, мы в чьей-то голове, но в то же время мы и в другом измерении. Все это довольно сложно, знаете ли.

— Ох. — Бьорн опустил руку и выронил камень. — И что же, вы считаете, надо делать?

— Не знаю, — печально отозвалась Джейн. — Если вы хотите знать, я считаю, что мы в ловушке. Я думаю, что мы застряли здесь на веки вечные. Блестяще, правда?

Бьорн покачал головой.

— Вы не правы, — сказал он. — Смотрите. Все, что существует, — это вещь, так? А всякую вещь можно сломать, или разбить, или проделать в ней дырку, так? Все, что нам надо, — это найти место, куда надо бить, и мы будем на свободе. — Он выпрямился, развернул плечи и принялся целенаправленно шагать вокруг комнаты, останавливаясь время от времени, чтобы с силой долбануть в стену собственной головой.

Джейн со своей стороны обняла колени руками и свернулась клубком. Мало того что она здесь застряла, думала она; ей-богу, она вполне обошлась бы без подобной компании. Ее идеальный спутник жизни на остаток Вечности был… ну, это был не тот предмет, которому она посвящала слишком много размышлений: то одно, то другое; сперва экзамены на «отлично», потом мимолетное увлечение вымирающими тропическими лесами и угрозой ядерного оружия, а впоследствии в основном кипы и кипы неглаженого белья, — но это определенно не был шестифутовый светловолосый идиот нордического типа, чей круг чтения скорее всего заканчивался на «Алкоголь 4,5 % об. Просьба выбрасывать банки в мусорные корзины». Если кто-то действительно хотел достать ее, он неплохо постарался.

— Эй, — позвал Бьорн. — Здесь вроде на звук какая-то пустота.

— Где именно?

— В стене.

— Хм. — Видимо, какая-нибудь межпространственная перегородка или что-нибудь в этом роде. «Боже, — подумала Джейн, — да я голодна!»

— Определенно пустота, — продолжал Бьорн. — Может, если хорошенько стукнуть туда чем-нибудь тяжелым и твердым…

— Мне казалось, вы только что сделали это.

— Ну, это все же лучше, чем просто сидеть сложа руки, — ответил Бьорн холодно. Оглядевшись вокруг, он взялся за каменную глыбу размером более обычного, пытаясь поднять ее. У него не получилось.

— Или вот есть еще труба, — продолжал он. — Похоже, она куда-то ведет.

Весьма вероятно, — фыркнула Джейн. — Учитывая, что Вселенная искривлена, она скорее всего приводит обратно. Замыкается сама на себя. В конечном счете, я имею в виду.

— Да, — нерешительно проговорил Бьорн, — верно. А знаете, что бы мне сейчас действительно пришлось на руку, так это здоровая хорошая кувалда.

— Послушайте, — резко сказала Джейн, — вы попусту теряете время. Мы не находимся внутри комнаты; мы вообще не находимся внутри чего-либо. Мы просто внутри. — Она раздраженно всплеснула руками. — Так что не будете ли вы столь добры перестать грохотать, потому что вы начинаете действовать мне на нервы.

Бьорн с неохотой опустил на пол многообещающий на вид кусок антрацита, который пробовал на вес и на баланс, и прошел несколько шагов взад и вперед, что-то мыча себе под нос. Потом он опустился на четвереньки и сделал попытку заглянуть в трубу.

— А может, — предположил он, — если мы в голове у этого парня, как вы говорите, то эта труба — на самом деле ноздря или что-нибудь такое. Ну да, — добавил он, воодушевляясь, — а этот насос — ну, вот эта штуковина, которая сейчас работала, — может, это как-то относится к дыхательному аппарату.

— Прошу вас, — простонала Джейн, лежа на спине с закрытыми глазами, — если вас это не очень затруднит, заткнитесь хоть на минутку, потому что я пытаюсь заснуть.

Бьорн сердито взглянул на нее.

— Хорошо, — проворчал он. — Только разрешите мне попробовать еще один раз, ладно?

— Как вам угодно, — раздраженно ответила Джейн, поворачиваясь на бок.

Бьорн решительно кивнул. Он был влюблен; он был заперт внутри чьей-то головы; что-то, чего он не мог понять, пыталось размазать его по стенам, как кусок масла, и больше всех благ во всем белом свете он желал сейчас иметь под рукой пятьсот миллилитров ледяного «будвайзера». Он поплевал на ладони, примерил в руке глыбу антрацита и нанес по углу каминной полки зубодробительный удар.

Произошло несколько событий.

От каминной полки отлетело несколько больших кусков; свет мигнул; Гангер материализовался в воздухе, тяжело рухнул на пол и покатился по земле, схватившись за лодыжку и стеная; в одной из стен возникла дыра, и пол внезапно оказался залит морем растворимого аспирина.

Завершилось все тем, что Бьорн, вздымая буруны, подбежал к Гангеру, схватил его за лацканы и принялся трясти его так, словно в нем содержалась смесь джина и вермута.

— Доп, подонок, — рявкнул он. — Где тебя черти носили так долго?

* * *

Штат крепче зажал полунельсоном правую руку Финансов и Общих Направлений и оскалил зубы, улыбаясь как маньяк.

Штука заключалась в том, чтобы запудрить ублюдку мозги, пока Гангер не выберется наружу. Задача с каждой минутой становилась все сложнее.

— И еще одна вещь, которой, ручаюсь, вы не знаете относительно флорентийской религиозной живописи пятнадцатого века… — произнес он.

* * *

— Доп? — переспросила Джейн. Не требовалось слишком большого воображения, чтобы увидеть струйки дыма, вытекающие из ее ушей. — Доп?

Гангер смущенно ухмыльнулся.

— Д. Гангер, — ответил он. — А что, по-твоему, означает буква «Д»? Норман?

Бывают моменты, когда вы чувствуете, что ситуация уплывает у вас из рук.

— Но почему? — услышала она свой голос. — Это что, значит, что вас двое — или как?[31]

Гангер покачал головой.

— Совпадение. Просто так получилось, что там, откуда я родом, имя «Доппель» является одним из самых распространенных хри… самых распространенных имен. — Он помолчал. — Это, — прибавил он, — часть нашего богатого и древнего культурного наследия.

— Там, откуда вы родом, — повторила Джейн. — Я считала, что вы…

— Ну да, — прервал Гангер. — Но, в любом случае, это никуда нас не приведет, не так ли? И к слову — ручаюсь, ты не знаешь, где вы находитесь. То есть, я могу дать тебе три попытки, и ты ни за что…

— Внутри головы председателя комитета по Финансам и Общим Направлениям, — сухо произнесла Джейн. — Говоря точнее, мы заперты в его сознании. — Она театрально фыркнула. — Пожалуйста, не отказывайте мне в малой доле здравого смысла.

Гангер поник.

— Правильно, — сказал он. — Ну что ж…

— И мне кажется, что я уже видела здесь все, что мне хотелось увидеть, — неумолимо продолжала Джейн, — так что, если вы знаете, как вытащить меня отсюда, я буду очень вам обязана.

— Хорошо. Гм.

— И еще, — прибавила Джейн, — можете принять мое заявление об увольнении. С меня довольно всего этого. Я хочу снова вернуться к существованию бесконечно усталого и запутавшегося человеческого существа, не вылезающего из одной и той же старой бессмысленной колеи, если вы не возражаете. На самом деле, — свирепо добавила она, — если мне удастся наконец выбраться из этого… из этой головы в целости и сохранности, я пойду прямо в ближайший политехнический институт и запишусь на бухгалтерские курсы. Ясно вам?

Гангер кивнул головой. И исчез.

* * *

Он вновь материализовался в полнейшей темноте, но ничего другого он и не ждал. Его падение прервало что-то мягкое.

Мягкое и на удивление уютное. Он полез в нагрудный карман за маленьким фонариком. Затем он ухмыльнулся.

Его со всех сторон окружало неглаженое белье.

Дальнейшее исследование показало, что белье было беспорядочно разбросано по немытому кухонному полу, в то время как на краю светового круга, отбрасываемого его фонариком, вырисовывался силуэт раковины, выше краев нагруженной сковородками и противнями. Он кивнул. Он пришел туда, куда надо.

«Послушайте, — сказали ему стены и пол, — это просто смешно».

— Может быть, — ответил Гангер, ложась на груду измятых грязных блузок и закладывая руки за голову. — Очень даже возможно. Но ты не можешь меня винить, если я все же попытаюсь.

«Это абсурдно, — произнесли стены и пол. — Я — в его голове, вы — в моей. Это может кончиться как тот фокус с зеркалами, которые ставят одно напротив другого, и они бесконечно отражают друг друга. Насколько я понимаю, мы можем в конечном счете вообще исчезнуть или что-нибудь в этом роде».

— Не-а, — зевнул Гангер. — Поверь мне, я знаю кое-что насчет таких вещей. Я бывал в головах у людей чаще, чем ты обедала. — Он замолчал, глядя на раковину. — А это, очевидно, значит немало. О, «Le Creuset»! У меня тоже есть такой набор.

«Оставьте мою кухонную утварь в покое, — ответил пол. — И раз уж вы все равно здесь, можете посмотреть сами. Если вы найдете хоть одну крупицу сожаления относительно увольнения…»

Гангер ухмыльнулся. Затем он медленно вытащил из-за отворота куртки большой плоский пакет и начал разворачивать его.

«Эй, — вскрикнул потолок, — Это нечестно! Вы не можете так делать!»

— А кто мне помешает? — спросил Гангер. Он перекусил скрепляющую пакет клейкую ленту.

«Но это не по правилам, — взвыла дальняя стена. — Вы не имеете права приносить свои вещи ко мне в голову, это какая-то промывка мозгов!»

Гангер подчеркнуто внимательно посмотрел на пол.

— Похоже, им это не помешает, — ответил он. — Если бы твоя мама увидела этот пол, у нее случился бы…

«Оставьте мою маму в покое!»

— Могу и оставить, — покладисто отвечал Гангер. Он прошел к раковине, вытащил оттуда инкрустированный засохшим сыром кухонный нож и принялся резать им обертку пакета. — Все зависит от того, насколько разумно ты будешь себя вести.

«А что это у вас там такое?»

— Вина, — рассмеялся Гангер. — Высшей очистки, промышленным способом сгущенные угрызения совести. Так что постарайся не чихнуть и не делай резких движений, ради нас обоих, не то весь остаток твоей жизни люди будут прятать острые предметы, когда ты будешь входить в комнату.

«Ублюдок!»

Гангер ничего не ответил. Больше он не выглядел смущенным.

«Вы блефуете. Вы не осмелитесь».

— Что ставишь?

«Если вы прольете хоть каплю этой гадости, я убью вас, как только вы вылезете наружу».

— О, это вряд ли, — беспощадно ответил Гангер. — Ты будешь испытывать такое раскаяние за все то, что ты когда-либо сделала, что ты просто на коленях будешь умолять меня позволить тебе продолжать работать на нас. Совершенно потрясающая штука, — небрежно добавил он. — На заводе, где ее производят, им приходится каждые пять минут останавливать процесс, чтобы исповедаться.

Стены, казалось, немного съежились. Пол затрепетал.

— Ей-богу, — продолжал Гангер, — ты не поверишь, в каких вещах они только не признаются. Один помощник управляющего производством как-то обзвонил все газеты, объявив, что берет на себя вину за землетрясение в Сан-Андреасе. Сказал, что землетрясение было подстроено. Нам пришлось поработать, чтобы замолчать это дело, могу тебе сказать…

«Ладно. Ваша взяла. Уберите это».

— В моем левом внутреннем кармане лежит контракт на пять лет, — медленно проговорил Гангер. — А также ручка. И блокнот, чтобы подложить снизу.

«Хорошо, хорошо. Уберите эту пакость, пока вы не пролили ее».

— Спасибо, — сказал Гангер. — Ты не пожалеешь об этом. Или, по крайней мере, не пожалеешь и вполовину настолько, как пожалела бы, если бы я…

«Хорошо!»

* * *

Все смазалось.

Это длилось какую-то долю секунды; впрочем, оно и к лучшему. Представьте себе кинематографическое изображение Скалистых гор, протянутое перед двухдюймовым отверстием задом наперед.

— Ну, вот и мы! — весело воскликнул Гангер. — Все в целости и…

Штат поднял голову и отпустил своего пленника.

— Какого черта вы так долго возились? — спросил он. Пленник слабо застонал, упал лицом вперед и затих. Гангер взглянул на него.

— Никто не просил вас прибегать к жестким мерам, — осуждающе сказал он. — Он еще нужен нам, между прочим.

— Никто и не прибегал к жестким мерам, — проворчал Штат. — Если не считать то, что мне пришлось трижды пересказать ему сюжет «Тристана и Изольды», стараясь при этом, чтобы это звучало интересно, — мрачно добавил он.

— По мне, так это вполне жесткие меры, — ответил Гангер. — Ну да ладно, впрочем; итак, мы все здесь. — Он опустил глаза и потыкал бесчувственное тело носком ботинка. — Кто-нибудь, выплесните на него ведро воды, что ли.

— Прошу прощения.

Гангер и Штат обернулись.

— Прошу прощения, — повторила Джейн, — но соглашение расторгается. Оно было заключено под давлением, и совершенно не по правилам, и я не подписываю ничего.

Она сложила руки на груди, и одновременно вперед выступил Бьорн. Его было ужасно много, и, несмотря на то что было неопровержимо ясно, что грубое физическое насилие не возымеет совершенно никакого действия на таких, как Гангер и Штат, они оба отступили на несколько дюймов. В конце концов, никто не мог поручиться, что это известно ему.

— Кто это? — спросил Штат.

— Ах да, — ответил Гангер, пытаясь закутать свой голос коротким покрывалом самоуверенности. — Это мой друг, с которым я давно хотел вас обоих познакомить.

Штат некоторое время обдумывал это.

— Если это ваш друг, — заметил он, — то почему же он держит вас за лацканы в двух футах над полом? Это что, значит, что он очень рад вас видеть?

— Ты ублюдок, — сказал Бьорн. — Скользкий, никчемный вонючий паразит. Ты ушел и оставил меня в этом… — Он помедлил, от корки до корки просматривая свой словарь в поисках подходящего слова; учитывая размер Бьорнова словаря, это было немного похоже на поиски комбайна в стоге сена. — В этом дерьме, — решительно сказал он. Что лишь показывает, что вовсе не обязательно носить между ушами целую энциклопедию, чтобы иметь возможность при необходимости подобрать mot juste.[32]

— Ох, да ладно тебе, — сказал Гангер. — Не так уж все было плохо.

Реплика была подобрана неверно. Гангер внезапно обнаружил, что находится в одном дюйме от пары самых разъяренных глаз, какие он когда-либо видел.

— Ну хорошо, солнце мое, — спокойно проговорил Бьорн. — Ты у нас умеешь читать мысли, так?

— В точку.

— Может, заглянешь быстренько да посмотришь, какие у меня мысли насчет тебя?

Гангер тяжело сглотнул.

— Как-то не хочется, — ответил он. — Ты, конечно, отдаешь себе отчет, что физические неудобства не оказывают на меня решительно никакого воздействия.

— Уверен?

Джейн поцокала языком.

— Отпусти его, — оживленно сказала она. — Если ты его напугаешь, он еще возьмет и спрячется у меня в подсознании, а с подсознанием у меня и без того было достаточно проблем все эти годы. Кто ты такой, кстати?

Бьорн покрутил головой и залился румянцем.

— Э-э… — запинаясь, проговорил он. — Ну, меня вроде как зовут Бьорн. То есть…

— Приятно познакомиться, Бьорн. Ты, кстати, ничего не забыл?

Глаза Бьорна наполнились паникой, в то время как он пытался определить допущенную им оплошность в правилах поведения. Может, он должен был пожать ей руку, или предложить уступить ей место, или понести ее сумку? И вообще, следует ли называть свое имя уже при первой встрече?

Он отчаянно озирался по сторонам, ища дверь, чтобы открыть ее перед ней.

— Мне кажется, она имела в виду — опустить меня на пол, — шепнул Гангер.

Не двинув головой, Бьорн слегка расслабил пальцы. Раздался шлепок, и что-то у его ног проговорило:

— Большое спасибо.

— И вообще, как ты ввязался в это дело? — спросила Джейн. — По виду ты не похож на…

— Так и есть, — прервал Гангер. — Точнее, он был им. Но больше не является. Теперь он суперскот.

Джейн уже собиралась переспросить: «Кто?», — а у Штата уже вертелся на языке вопрос: «Послушайте, что вообще здесь происходит?», а Бьорн уже приготовился дать кому-нибудь в морду, когда бесформенная куча на полу простонала и слегка шевельнулась.

И посмотрела вверх. И увидела Бьорна. И завопила.

* * *

По крайней мере один из него завопил.

Одна из опасностей, присущих работе на высших административных должностях, учитывая все сопутствующие стрессы и нервное напряжение департаментской политики, состоит в возможности раздвоения личности. Обычно это считается чем-то, чего следует избегать, но в этом положении есть и свои преимущества.

Вот хороший пример: это означало, что в то время как одна половина личности Финансов и Общих Направлений производила тихие попискивающие звуки и пыталась зарыться в ворс ковра, другая его половина гневно шагала по коридорам бараков Департамента Безопасности, испуская яростные вопли и колотя в двери рукояткой стека. Преимущество, которое Финансы и Общие Направления имел перед любым среднестатистическим психопатом, заключалось в том, что он сумел обеспечить отдельные телесные воплощения для каждой из своих разделенных личностей; или, говоря другими словами, к двум его личинам прилагалось два тела.

То, которое сопутствовало образу наполовину спятившего диктатора, было очень большим, одетым в нечто наподобие тех черных кожаных шинелей, за которыми гонялись бы эсэсовцы, если бы имели доступ к драконовой шкуре высшей выделки, и щедро увешанным оружием весьма интересного вида. Потребовалось бы довольно живое, чтобы не сказать извращенное, воображение, чтобы понять, для чего непосредственно оно предназначено, но любой дурак понял бы с первого взгляда, что это оружие. Даже, возможно, дьявольское оружие.

— Подъем, растреклятые вы сукины дети! — орал он. — Шевелитесь!

Крича, он катал во рту по кругу окурок сигары. Где-то к северу от его бокового кармана некое особенно трудноопределимое оружие пожало плечами и превратилось в изящный револьвер с перламутровой рукояткой.

Когда эхо его шагов затихло в конце коридора, два мутноглазых спектральных воина открыли свои двери и высунули головы, взглянув друг на друга.

— И что теперь? — зевая, произнес один из них.

— Знаешь что, — ответил второй, — сдается мне, нам это придется не очень-то по вкусу.

Тут его собрат по оружию внезапно осознал, что до сих пор одет в футболку с надписью «Снупи». Он поспешно повернулся, чтобы надеть свой форменный (а точнее, бесформенный) черный балахон с капюшоном, и поэтому не заметил, что его соратник подошел к двери, держа в руках экземпляр «Спутника балетомана», который он читал с фонариком под одеялом.

— Лучше нам приготовиться, — сказал тайный балетоман. Они оба нырнули в свои кельи.

Через несколько минут они уже стояли в строю. Их командир вышагивал взад и вперед, поглядывая на них, и в его манере было что-то такое, что не прибавило им оптимизма. В этом воплощении Финансы и Общие Направления иногда называли Великим Стариком, или Стариной Железнобоким, или просто Генералом. И еще много кем.

Он остановился и вытянул свой стек, его рука тряслась от ярости.

— Вот дерьмо! — прошептал фанат Снупи своему соседу. Они одновременно скосили глаза влево, увидели, в чем состоит причина генеральского гнева, и молча от всей души возблагодарили Провидение, что это случилось не с ними.

8765В забыл надеть маску.

Соответственно, их строй состоял из сорока девяти вздымающихся черных капюшонов, под которыми не было совершенно ничего, кроме пары неописуемо ужасных точек красного света, и одного бледно-розового лица в очках и покрытого сыпью от бритья. Сорок девять пар неописуемо ужасных точек красного света померкли, и окружающие их капюшоны вздрогнули. Спектральный воин, оказавшийся на смотре одетым не по форме, вряд ли отделается просто побелкой камней на плацу или стрижкой травы при помощи маникюрных ножниц.

— Ты, — прошипел Генерал. — Исчезни.

Розовое лицо обвисло, как проколотый воздушный шарик, и нырнуло внутрь капюшона.

— Но… — проговорил тоненький голос откуда-то с самого дна.

— Я сказал, исчезни, солдат. Ты глухой?

— Сэр… — Послышался вздох жалости — в соотношении, примерно соответствующем очень сухому «мартини», — и сперва капюшон, а затем и все остальное обмундирование медленно осело на землю, оставшись лежать там кучей, словно пара пьяных штанов. Для спектрального воина слово командира значит в точности то, что сказано.

Генерал огляделся вокруг и пожевал свой сигарный окурок.

— В чем дело? — резко спросил он. — Никогда не видели, как разжалуют бессмертную душу?

Полнейшая тишина. Когда галстучная булавка бывшего 8765В наконец ударилась о землю, это прозвучало как маленький взрыв.

— Хорошо, — прорычал Генерал. — Двинулись.

Ботинки дружно ударились в покрытие плаца.

Удовлетворенно что-то буркнув, Генерал подал сигнал, и колонна тронулась устрашенным быстрым маршем к ожидающим грузовикам. Возможно, спектральных воинов несколько утешило бы, если бы они знали, что в какой-то четверти часа езды отсюда в точности та же самая персона, что и тот стопроцентный ублюдок, который смотрел на них, желая, чтобы кто-нибудь из них забыл начистить замок своего штыка, лежал съежившись под стулом и тихо попискивал, как перепуганный котенок.

А возможно, и нет.

* * *

Повисло напряженное молчание. Можно было почти слышать работу мысли, ощущать ее вибрацию. Если бы поблизости находился барометр, он бы заплакал.

— Ну хорошо, — произнес наконец Граф Саксонского Берега. — Я тоже буду телятину. Итак, получается три телятины, один цыпленок, один osso bucco и три бутылки красного.

Сестра Императора покачала головой.

— Телятины нет, прошу прощения, — сказала она. — Я забыла вам сказать. Чертов мясник сегодня снова не доставил ее.

Избиратели долгое время глядели друг на друга. Тем, кто в конце концов облек это в слова, был Его Светлость Пфальцграф.

— Слушайте, — выговорил он, — что здесь все же происходит?

ВОСЕМНАДЦАТЬ

Тем временем, в интересах ясности и удобопонимаемости повествования, свернем за следующим углом налево, через эстакаду, и назад по Прошлостной полосе, почти до самого конца, а точнее, начала…

К тому времени когда Времени, собственно, почти и не было, когда мир был еще юн и свеж и думал: «Черт побери, у меня впереди еще годы и годы до тех пор, когда мне придется начинать думать о пенсии».

Новая, трепещущая от избытка энергии администрация только что вселилась в новые, первоклассные, специально для этого выстроенные помещения с информационными технологиями на грани искусства, с высококвалифицированным, полным энтузиазма персоналом и инструкцией по эксплуатации. Которая гласила следующее:

Поздравляем! Вы стали владельцем новой Терры-57636. При надлежащем уходе она обеспечит вам многие годы надежной и приносящей удовлетворение службы.

Несмотря на то что Терра-57636 является изделием ручной работы, при изготовлении которого использовались самые высококачественные материалы, чтобы достичь наилучших эксплуатационных качеств и надежности вашей машины, рекомендуем вам соблюдать нижеследующие основные правила:

1. Все поверхности должны быть протерты и очищены от излишков смазки. Не следует удалять деревья, поскольку это нарушит подачу кислорода к всасывающим трубопроводам.

2. Старайтесь избегать выброса токсичных отходов в океаны. Это может привести к нарушению экологического равновесия и преждевременному износу полярных шапок.

3. Ядерное оружие не должно использоваться на Терре-57636. Она не обладает достаточной защитой, чтобы противостоять напряжениям, возникающим при ядерных взрывах. В случае поломки или повреждения изделия в результате пренебрежения этой рекомендацией производители ответственности не несут, и гарантийный талон также считается недействительным.

И так далее. Большая часть инструкции была посвящена устрашающим предупреждениям относительно того, что случится с тем, кто посягнет на патент производителей или станет делать неавторизированные копии с программы: искаженная версия этого текста дожила до наших дней под именем Откровения св. Иоанна Богослова. Остальная часть инструкции была утеряна много веков назад.

Как раз в то время некий молодой, но амбициозный младший служащий был назначен заместителем начальника Департамента Солнца — должность относительно маловажная, но даже птицам высокого полета нужна площадка, чтобы оттолкнуться. В его обязанности входило обеспечить, чтобы солнце двигалось строго по заданной траектории, доставляя тем самым строго необходимое количество света и тепла всем землям, что деловито вращались внизу. Слишком мало — и Жизнь может оказаться мертворожденной. Слишком много — и будет риск, что она начнет развиваться неправильно. Вместо задуманных производителями превосходно сконструированных и оформленных жизненных форм из кипящего зеленого супа, покрывающего поверхность планеты, возникнут чудовищные деформированные мутанты с неверно функционирующими компонентами и совершенно непригодной эволюционной матрицей.

Если посмотреть очень внимательно, в углу ангара можно заметить неопрятного, покрытого перхотью индивидуума в заношенных джинсах, которые он, по-видимому, носил не снимая с момента покупки, и примитивной майке с надписью «Деф Леппард», бесцельно слоняющегося по проходу со шваброй в руке и наушниках на голове. Пройдет не одна тысяча лет, прежде чем фирма «Сони» будет основана и изобретет систему «Уокмен», однако он уже начал практиковаться. Его шансы на продвижение весьма невелики.

И вот на шестой день наш молодой, но амбициозный младший служащий проснулся, надел свою сверкающую черной кожей летную куртку и защитные очки и уверенно зашагал по направлению к ангару. Пока что, говорил он себе, он справлялся очень даже неплохо. Сам Босс сказал это, а уж он-то должен знать. «Ты очень даже неплохо справляешься, сынок», — сказал он, и вряд ли можно было выразиться яснее, даже если постараться.

Он забрался в кабину, проверил крепление зеркальца заднего вида и индикатор масла, и пристегнул ремни безопасности. Ты неплохо справляешься, сынок. Вот именно. Доверяют тому, кто достоин доверия, и все такое.

— Закрылки? — крикнул он.

— Чего?

Служащий вздохнул.

— Я говорю: закрылки! — проревел он.

— А что с ними?

— Это я хочу знать, что с ними! Присоединены они или нет? Давай, парень, я не могу сидеть здесь весь день.

— Закрылки присоединены.

— Реле?

— Угу.

Молодой служащий сделал жест отчаяния.

— Да господи боже ты мой, включены они или выключены? — заорал он. — Или мне надо самому идти проверять?

— Реле включены.

— Ура, ура, тирьям-пам-пам! Ну что ж, контакт.

Пауза.

— Я сказал, — рявкнул молодой служащий, — контакт! Но, разумеется, никто меня не слушает. Я говорю сам с собой. И это только к лучшему, поскольку это единственный способ поддерживать разумную беседу в этом месте. КОНТАКТ!

— Да, сэр. Простите.

Раздался глухой удар; затем рев; затем ангар затрясся, и четыре компрессионных камеры огромной машины медленно наполнились холодным голубым пламенем. Младший служащий сдвинул на глаза защитные очки, наполовину выдвинул дроссель и крикнул:

— Убрать тормозные колодки!

А затем он взлетел. Несколько секунд мир казался слишком маленьким, чтобы заключать в себе столь дикое излишество движения; затем включились пневматические тормоза, и гигантский снаряд, прорвавшись сквозь тонкую пелену водяных паров, висевших над сверкающим новеньким океаном, выравнялся и полетел прямо.

«Очень даже неплохой взлет, сынок, — сказал себе младший, но амбициозный служащий. — Чистая работа. Собственно, ничего сложного; все, что от тебя требуется, это держаться за эту вот рукоятку, и машина будет лететь сама по себе».

Он наклонился вперед на своем сиденье и бросил взгляд за борт. Далеко внизу сквозь амбразуры в облаках мелькал сияющий голубой простор, разбитый ветром на миллионы ровных аккуратных волн. Где-то там, внизу, в этот самый момент, атомы притираются друг к другу совершенно невероятным образом. Жизнь уже где-то за ближайшим поворотом.

Улыбаясь, младший, но амбициозный молодой служащий снова откинулся в кресле, поглядел на бесконечный голубой потолок над своей головой и принялся мечтать.

Ну, допустим, прямо сейчас он выполняет работу, не намного превышающую Второй Исполнительский уровень, но это не будет продолжаться вечно. Они же не могут вот так вот взять какого-то стажера, каким бы он ни был талантливым, и закинуть его прямо в офис на пятом этаже; необходимо проделать соответствующие движения, постоять на коленях. Вот когда ты докажешь им всем, что ты можешь делать всю эту дребедень, привязав одну руку за спиной, тут они сразу же вытащат тебя отсюда и посадят за письменный стол, моргнуть не успеешь. И это будет уже Конторский уровень, а когда ты дошел до этого, ты, считай, прошел полпути. Любой, в ком есть хоть унция движения, может взлететь по Конторской лестнице, как крыса по трубе с судебными исполнителями на хвосте; и тут ты уже Администратор. Больше никакой возни с реальным миром, никаких полетов на солнцах, или калибровки снежинок, или перетаскивания тектонических плит с места на место. Администраторы имеют дело только с действительно важными, совершенно заоблачными вещами, такими как пятилетние планы, прогнозы, проекты, экономические модели, соотношения цены и эффективности, глобальные стратегии развития. Тут будут комитеты, подкомитеты, полуавтономные проверочные комиссии, ревизионные комиссии, рабочие группы из одного человека. Здесь у тебя будет абсолютный контроль и, может быть, даже вращающееся кресло.

И это будет уже настоящий качественный скачок — сначала к департаментскому статусу, затем воспарение к Эмпиреям контролирующей деятельности, а там, глядишь, и постоянное членство в комитете настолько огромном и с настолько неопределимыми функциями, что вся искривленная вселенная сама будет лишь частью его юрисдикции. Пока что ничего настолько головоломно огромного не существовало нигде во всем космосе, не считая воображения младшего, но амбициозного служащего; но если оно когда-либо все же возникнет, оно должно будет иметь название, которое будет абстрактным до предела возможностей прикладной метафизики.

Финансы и что-нибудь еще. Финансы и Окончательные Цели. Что-то вроде этого.

Младший, но амбициозный служащий улыбнулся. Они с миром оба были молоды, талантливы и на многое способны. Они с миром были парни не промах.

Ох. Ох, дерьмо!

Вообще-то, это тоже было еще в будущем, но, как мы уже видели, молодой, но амбициозный служащий был несколько впереди своего времени.

Далеко внизу, но все же значительно ближе, чем она должна была находиться, поверхность океана кипела. Огромные клубы водяного пара всплывали к небесам, резко сталкивались с температурными барьерами, превращались в жидкость и выпадали обратно. Зазубренные скалы в замешательстве нервно высовывали из воды кончики пальцев, как гости, пришедшие слишком рано на день рождения к человеку, которого они почти не знают. А где-то в глубине, в самых осадках океанического дна, двигалось нечто, чему двигаться совершенно не полагалось.

Это было совершенно не так, как нарисовано на потолке Сикстинской капеллы. Не было никаких межпальцевых фейерверков, никаких вспышек и треска белого огня. Все это должно было быть, разумеется; а также речи, и ленточка для перерезания, и специальные серебряные ножницы для презентаций, и оркестр. Но ничего этого не было.

Вот так начинается мир: не толчком, но бардаком.[33]

Яростно рванув джойстик, младший, но амбициозный служащий вытянул Солнце обратно на его должное место в небесах и поник, склонившись вперед и повиснув на ремнях безопасности. Перед его мысленным взором стояли две картины:

…Первая рисовала мир таким, каким он должен был быть — спокойную величавую процессию полностью сформировавшихся пионеров органической жизни, тихо поднимающихся из океанических глубин, чтобы колонизировать специально для этой цели выстроенные массивы суши, которые затем предначертанным путем эволюционируют в полубогов, чтобы начать долгий, но абсолютно ортодоксальный путь к воссоединению со своим Создателем, к тому моменту, когда они повернут свои довольные лица к солнцу и увидят лишь собственное отражение…

Вторая рисовала мир таким, каким он собирался стать — мерзкие зеленые склизкие твари, выплескивающиеся на недозрелые берега, подергивающие жалким подобием челюстей в пронизанном микробами воздухе; мучительно втискивающиеся затем во всевозможные нелепейшие формы — аммониты, динозавры, мамонты, обезьяны, твари еще более непотребные и смехотворные, чем обезьяны; твари, которые выйдут из-под контроля и начнут разносить в щепки все вокруг себя, строить шоссе, истреблять китов, вести войны, носить флуоресцирующие зеленые пляжные костюмы…

Очень осторожно младший, но амбициозный служащий огляделся вокруг себя, а затем посмотрел на расстилающийся внизу океан.

Может быть, никто не заметит.

По крайней мере, некоторое время. А к тому времени когда заметят — кто сможет сказать, по чьей вине это произошло? Он вперил глаза в западный горизонт, крепче взялся за джойстик и принялся агрессивно насвистывать.

Некоторое время спустя он безупречно посадил машину у ангара, выключил моторы и довольно нетвердо выбрался из кабины. Потом он бесконечно долго шел через ангар к большим воротам, и никто не выбежал ему навстречу, никто не окликал его по имени; не было ни плотных мужчин в плащах, ни солдат, никого — лишь этот отморозок со своей шваброй и в наушниках, лениво тычущий своим инструментом в первые молекулы пыли, плавающие в еще чистом воздухе. Он закрыл свой ум для этой проблемы, и постепенно проблема начала рассасываться. Игра воображения, неверное освещение; ничего и не думало двигаться. Ты неплохо справился, сынок. Спасибо, сэр, рад, что вам понравилось.

— Низковато сегодня, э?

Младший, но амбициозный служащий развернулся на каблуках и выпучил глаза. Отморозок со шваброй, со своей стороны, проделал более ленивое, чем обычно, движение в сторону атома грязи и почесал натертую наушником мочку уха.

— Что?

— Говорю, малость низковато летели нынче утром. Этак может что случиться, если летать так низко. Ну, знаете, что-нибудь может вылезти раньше времени. — Отморозок поднял голову и широко ухмыльнулся. — Поосторожнее надо бы, — добавил он.

— Не понимаю, о чем ты говоришь, — ответил служащий, по всей видимости, сквозь полный рот шерсти. — Я всю дорогу строго придерживался заданной высоты.

— Ну, тогда ладно, — отвечал отморозок, ухмылка которого стала еще шире. — Должно быть, мне показалось.

— А ты не глазей по сторонам, — отрезал служащий. — Делал бы лучше свою работу как следует. Это свалка, а не ангар!

Но ухмылка лишь поползла еще шире, и служащий, развернувшись, чуть ли не бегом направился к двери. Удаляясь, он услышал, — а может быть, ему показалось, что услышал, — как кто-то бормочет что-то вроде: «А еще называет себя птицей высокого полета. Вот умора! Скорее уж — низкого, этак поточнее будет…» Он схватился за створку ворот, распахнул их и с грохотом захлопнул за собой.

И все произошло в точности так, как предвиделось младшему, но амбициозному молодому служащему. Он получил свое повышение, мир получил свое человечество, и никто ничего не сказал. Да, на наддепартаментском уровне было покачано головами, и было предпринято тщательное внутреннее расследование. А затем — ничего.

Ничего, кроме лица, глубоко выжженного на сетчатке мысленного взора молодого служащего, ухмылки и воспоминания о едва заметном движении в океанских глубинах. Тем временем две карьеры развивались своим чередом: одна головокружительно взмывала вверх, другая вроде как скользила по самому дну. «Может быть, — говорил себе служащий по сотне раз на дню, — он давно все забыл. Такие мозги тратят все свои ресурсы, только чтобы пиво попадало в рот, а не разливалось по рубашке. Если бы он собирался что-нибудь сказать, он давно уже сказал бы это». А затем эта ухмылка всплывала к его глазам, как заблудший клочок антиматерии, и шептала: «Не обманывай себя. Он ничего не забыл».

В качестве любопытной сноски ко всей этой истории следует упомянуть, что эволюционное развитие людской системы утилизации отходов было результатом подсознательного желания молодого служащего иметь что-нибудь подходящее, что можно было бы бормотать сквозь зубы каждый раз, когда он думал об этом.

* * *

— Ох, — сказал Бьорн.

— Вот именно, — прервал Гангер. — Вот почему, как только он был назначен главой комитета по Финансам и Общим Направлениям, первым, что он сделал, было вышвырнуть тебя в идиллию и снабдить совершенно новой личностью. Это было неплохой попыткой, но обреченной на провал с самого начала.

— Ох, — повторил Бьорн. Он думал: «Черт побери, какую пропасть длинных слов знает этот сопляк!» — Вообще-то, если подумать, я припоминаю что-то вроде того, что вы сейчас рассказали. Но я никогда не думал…

С пола раздался протяжный вой, от которого все атомы в космосе встали дыбом. Гангер воззрился на него.

— Ты хочешь сказать, что никогда… То есть что тебе не приходило в голову…

— Не-а, — ответил Бьорн. — Конечно, сейчас, когда вы все так изложили, все это вроде как звучит здраво. Да, пожалуй, вы здесь попали в точку. — Он наклонился и поднес губы вплотную к уху Финансов и Общих Направлений. — Ублюдок! — заорал он.

— Что ж, — поспешно проговорил Гангер, — в любом случае, это не относится к делу. Теперь мы все знаем, как было дело, и это самое главное, не так ли? Если тебе интересно, как я узнал об этом…

— Вы прочли его мысли, не так ли? — тихо произнес Штат.

— И что?

Штат был белее бумаги, его трясло.

— Это нечестно, — проговорил он. — Вы не должны были делать подобные вещи.

Гангер посмотрел так, словно его неожиданно двинул ногой в пах ангел.

— Ох, да бросьте вы, — сказал он. — Вы что, не слышали, как я только что рассказал, что этот мозгляк несет ответственность за все? Да он же совершил преступление против эволюции, черт возьми, вот что он сделал! Вы отдаете себе в этом отчет?

— Разумеется, отдаю! — заорал Штат. — Но это не делает ваши методы правильными! Вы не имеете права разгуливать здесь, заглядывая людям в головы по своей прихоти! — Он отвернулся. Гангер недоверчиво покачал головой и повернулся к Джейн.

— Но ты ведь не считаешь, что это было неправильно, правда? — спросил он.

Джейн на минуту задумалась. С одной стороны, она не очень-то одобряла шпионские методы. С другой… Она подумала о гомо сапиенсе, и множество вещей пришло ей на ум: зубная боль, разделение на два пола, прыщи, склонность к обжорству, расслаивающиеся ногти, забитые поры, катары, подмышки. Почти все можно простить, если хватит времени, но нужно где-то и подвести черту. А ноги! Если у этого парня на совести еще и ноги…

— Он сам напросился, — сказала она; затем в свою очередь наклонилась над ним. — Почему пять пальцев, ты, вонючка? Ну-ка давай, скажи мне! Почему пять, Бога ради? Что, четырех тебе было недостаточно, или как?

Гангер кивнул.

— Думаю, смысл высказывания ясен, — сказал он. — Теперь, все, что нам остается, это…

Комната внезапно наполнилась белым светом. С улицы внизу послышался голос громкоговорителя, приглашавший их поразмыслить над фактом, что здание окружено. Если у них есть оружие, на этом этапе будет самым разумным выбросить его из окна.

Джейн откашлялась.

— Простите, — сказала она, — но кто это такие?

Гангер оглянулся на нее.

— Там, снаружи, ты имеешь в виду? Эти ребята с прожекторами и звукоусилительной аппаратурой?

— Ну да.

— Мне кажется, это мои коллеги из Безопасности, — вмешался Штат. — Это, конечно, дикая мысль, но у меня такое впечатление, что они хотят нас арестовать.

— Но почему? — спросила Джейн.

— Это лучшее, на что они способны, полагаю, — произнес Гангер. — Почему художник рисует? Почему горшечник лепит горшки? Вопрос, который должен нас сейчас занимать — преуспеют ли они в этом?

Бьорн, со своей стороны, окинул его тем взглядом, который крупные и недалекие люди приберегают для своих собратьев-интеллектуалов, когда те начинают упражняться в словесных фейерверках вместо того, чтобы браться за дело. «Все это прекрасно, — говорил этот взгляд, — и если вы не возражаете, я оставлю это вам, а сам пойду посмотрю, не найдется ли тут поблизости пушки или чего-нибудь вроде того».

Он принялся обыскивать ящики стола, и вскоре нашел то, что искал. Плохие парни всегда держат маленькие пистолеты с перламутровой рукояткой в ящиках своего стола.

— Так, — проговорил он.

Он прошагал к окну и запустил в него стулом. Затем он распластался спиной вдоль стены, вытянул руку через разбитое стекло и нажал на курок.

Внизу, на улице один из спектральных воинов почувствовал, как что-то приземлилось ему на голову. Он осторожно поднял руку и пощупал верхушку своего капюшона.

Она была мокрой.

Бьорн тем временем с презрительным недоверием смотрел на пленника.

— Водяной пистолет, — прохрипел он. — Какому сопливому говнюку пришло в голову держать перламутровый водяной пистолет в верхнем ящике стола?

— Может, он пацифист? — предположил Гангер. Штат со вздохом указал на три горшка с раскидистыми папоротниками, стоявшие на верхушке картотечного шкафа, как раз в тот момент, когда они разлетелись на части под градом автоматных очередей с улицы.

— Это не столько пистолет, — невнятно пробормотал он (что было неизбежно, поскольку теперь он лежал под столом, плотно прижавшись щекой к ковру), — сколько оригинальная лейка. Я, кажется, даже припоминаю эту вечеринку несколько лет назад…

— Они вроде бы стреляют по нам, — заметила Джейн, звонко и отчетливо выговаривая слова. — Разве они имеют право это делать?

Штат с трудом приподнял голову и сердито посмотрел на Бьорна.

— По-видимому, это мы начали перестрелку, — прорычал он. — Так что они просто защищаются.

— Вот замечательно, — произнесла Джейн. — Вполне могу их понять. Водяной пистолет такого калибра — да это же можно промокнуть насквозь! Не дай бог получишь пневмонию!

Где-то под ними раздался глухой удар, за которым примерно через полсекунды последовал взрыв в офисе. Комната внезапно оказалась полна обгоревшей и изорванной бумаги.

— По-видимому, кто-то только что разбил картотечный шкаф ракетой с дистанционным наведением, — провозгласил Штат. Он звучал как диктор с «Би-Би-Си», комментирующий битву Армагеддона. — Я могу лишь признать, что у них есть свои резоны, поскольку…

«Вж-ж-ж!» — что-то легко просвистело мимо укрытия Штата и исчезло в дыре в дальней стене, где когда-то был картотечный шкаф. Это был Бьорн, который вскочил на ноги, схватил Джейн в одну руку, заложника — в другую и бросился наутек.

Штат понял, что остался один. Ему пришло в голову, что в этом есть что-то не то.

И тут ему в голову пришло кое-что еще. На цыпочках.

— Это ничем вам не поможет, знаете ли, — устало вздохнул он. — Если уйду я, уйдете и вы, так что вы просто обманываете сами себя.

«Может быть, — ответил голос откуда-то из области его памяти, — но это все что в лоб, что по лбу. Кстати, здесь есть удивительно подходящие места, чтобы прятаться».

— Где?

«Ну, — сказал голос, — может быть, вы помните, как вы были с инспекцией в этих пещерах, в самом сердце этой горы, не знаю уж, где она находится?»

— Очень живо.

«Благодарю вас. Да, это вполне подойдет. А вы не можете вспомнить еще и свет? Здесь темно, как в мешке».

— Нет, не припоминаю.

«Или, может быть, сэндвич? Ну давайте же, вы наверняка можете вспомнить какую-нибудь еду. Я, возможно, проведу здесь довольно долгое время».

Штат не потрудился ответить. Вместо этого он выкарабкался из-под стола, увернулся от куска потолка, рухнувшего на пол в нескольких дюймах от него, поднялся на ноги и бросился бежать.

Он достиг дыры в стене за какую-то долю секунды до того, как она закрылась.

* * *

— …сти меня! — проревела Джейн, и в тот же момент приземлилась с громким стуком. — Ой! — прокомментировала она.

— Прошу прощения, — сказал Бьорн. — Мне показалось, ты сказала «немедленно отпусти меня», и я так и сделал.

Джейн села и яростно потерла подбородок, посылая крошечные и совершенно непреднамеренные электрические сигналы по всей длине и ширине Бьорнова спинного хребта.

— И вообще, где мы находимся? — буркнула она.

— Не знаю, — сказал Бьорн. — Ну, да где бы это ни было, мы здесь вряд ли останемся надолго. Эти парни там, снаружи, были не просто обычной Безопасностью, знаешь ли. Больше похоже на спектральных воинов.

Джейн кивнула, затем схватила заложника за нос.

— Ты, — сказала она. — Что происходит?

Заложник, по-прежнему зажатый под мышкой у Бьорна, подобно трепещущему футбольному мячу, лишь тоненько мяукнул в совершенном ужасе. Джейн вздохнула.

— Ты можешь сделать что-нибудь, чтобы он заговорил? — спросила она Бьорна. Он кивнул.

— Правда, — добавил он, — он скорее всего будет говорить только «о черт!», и «боже, ты сломал мне руку», и всякую чепуху вроде этого, но…

Из-под Бьорновой подмышки донеслось нервное покашливание.

— Вы находитесь в подвалах Центральной Административной Секции, непосредственно под хранилищем закрытых материалов, — пропищало оттуда, — и если вы тронете хотя бы волос на моей голове, то я вырву легкие у вас из груди и сделаю из них китайский фонарик.

Бьорн нагнул к нему голову.

— Чего-чего? — переспросил он.

— Не сердитесь на меня, — всхлипнул тоненький голос. — Это не я говорю. Я ужасно вас боюсь. А угрожает он.

— Он?

— Ну, то есть я. Другой я. Он. Пощадите!

Бьорн нахмурился.

— Ты хочешь сказать, что тебя двое?

— Что-то вроде. Я один, но разделен на две половины. Один ум, но два тела, и в каждом из тел содержится неотделимая половина единого целого. — Голос замялся. — Я тот, который робкий и трусливый. А Я ПОЛНЕЙШИЙ УБЛЮДОК. Все дело в том, чтобы заставить шизофрению работать на тебя, вместо того чтобы быть помехой.

— Ну хорошо, — произнесла Джейн, — с этим понятно. По крайней мере, мы теперь знаем, где находимся. — Она замолчала. — Где мы находимся?

Бьорн наморщил лоб.

— Мы находимся под хранилищем закрытых материалов, в подвалах…

— Достаточно, — прервала Джейн. — Я имела в виду, где мы находимся по отношению к выходу. И в ответ я хотела бы услышать, — великодушно объяснила она, — либо «Сюда», либо «Иди за мной».

Бьорн кивнул.

— Иди за мной, — сказал он.

* * *

День был чем дальше, тем хуже.

Солнце отказывалось заводиться. Команда из семерых мускулистых механиков старалась изо всех сил, но все, чего они сумели добиться, — это залили мотор и погнули заводную ручку. Светлая голова, предложившая подсоединить свинцовую батарею к аккумулятору луны, теперь скрывалась, чему значительно помогал тот факт, что теперь здесь не было уже ничего, что можно было бы назвать освещением.

Главный компьютер в департаменте Погоды неожиданно начал выкидывать коленца, и в результате дождь теперь поливал вверх над двумя континентами. Подобная же поломка привела к катастрофическим последствиям в Клятвопреступлениях и Лжесвидетельствах, где молниеметы заело на автоматическом обнаружении цели, и страховым агентам, президентским представителям и организаторам наградных церемоний пришлось воистину несладко. По счастью, в шатунной магистрали узла обнаружения лжи срезало запирающий штифт, благодаря чему каждый выстрел ложился аккуратно в восемнадцати дюймах слева от цели.

Гремлины, забравшиеся в блок-пост в Хронологии, обеспечили Западному полушарию шестнадцать последовательных банковских выходных на протяжении пятнадцати минут.

Стрелка произвольного селектора в отделе Заявок — центральном учреждении по приему и рассмотрению молитв — намертво застряла на «Боже, спаси королеву», в результате чего утро Ее Величества было совершенно испорчено: она то и дело попадала в объятия неожиданной и безвременной смерти, откуда ее каждый раз вытаскивали сверхъестественные силы. Группа ремонтников пробиралась к стрелке по поверхности главного резонаторного диска с кувалдами в руках и более чем смешанными чувствами, поскольку если им все же удастся выбить эту чертову штуковину, а потом она возьмет да и застрянет на «Хлеб наш насущный даждь нам днесь», они определенно не собирались нести за это ответственность.

Все сновидения, доставленные за последние сорок восемь часов, возвращались с пометкой «По этому адресу не обнаружен». Некоторые из них тикали.

И наконец, словно всего этого было еще недостаточно, музыка сфер внезапно стала отчетливо слышна по всему космическому пространству, из края в край, и оказалась песенкой «That's Entertainment», наигрываемой одним пальцем на синтезаторе «Ямаха».

Вот что получается, когда нет ответственного.

* * *

— ЦЕЛЬСЯ!

— Э-э, шеф…

— ТЫ ОСПАРИВАЕШЬ ПРЯМОЕ ПРИКАЗАНИЕ, СОЛДАТ?

— Не то чтобы, шеф, разумеется, нет; нет, что вы, даже мысли такой не было. Просто дело в том, что мы — мы с парнями — мы тут немного не поняли…

— ЧТО?

— Да просто, видите ли, шеф, — куда нам целиться; потому что я хочу сказать, да, конечно, целиться, да, здесь мы от вас ни на шаг, мы абсолютно на сто десять процентов с вами со всех сторон, без вопросов, гарантия; однако, знаете, просто приказания иногда бывают, вроде как будто на девяносто девять и девятьсот девяносто девять сотых совершенно блестяще, однако в смысле направления, я бы не сказал, что это было прямо-таки неопределенно, нет, это совсем не было неопределенно, «неопределенно» — это совершенно неправильное слово в этой ситуации, это скорее было что-то, в общем, фактически это было скорее гибко, да, пожалуй, вот именно, гибко; но все же может быть на этот раз, понимаете, в сложившихся обстоятельствах, возможно, если мы должны смотреть под углом гибкости, просто чтобы более-менее добиться большей… гм… э-э… меткости, если вы как-то уловили мою общую мысль, что ли, но это было просто такое соображение, так что, видите ли, может быть, гм.

— ЗА МНОЙ!

— Спасибо, шеф. Мы все поняли. Хорошо. Очень хорошо.

* * *

— Ты заблудился, не так ли?

Бьорн встал как вкопанный и нахмурился. Обладание словарным запасом более скудным, чем в каком-нибудь разговорнике, имеет свои недостатки. То, что Бьорн хотел бы объяснить ей, — это что место, где они сейчас находились, было таким местом, где ты всегда, просто по определению, заблуждаешься; самым важным моментом здесь было заблудиться в том направлении, в котором надо, потому что в таком случае, когда все твои представления о направлении оставят тебя и ты будешь свободно плыть по течению, подобно намагниченной иголке в блюдце с водой, у тебя появится шанс (поскольку в действительно произвольном окружении вещи выбирают направление наименьшего сопротивления), что барометрическое давление уместности потащит тебя как раз в том направлении, которое нужно, причем гораздо быстрее и надежнее, чем если бы там на полу была намалевана широченная желтая полоса со светящимися надписями «ВАМ СЮДА» через каждые пять ярдов.

Поэтому он ответил:

— Угу.

— Я так и думала, — вздохнула Джейн. Она присела на что-то — здесь было слишком темно, чтобы рассмотреть, на что именно, — стащила туфельку и принялась массировать подошву ноги. — У меня было такое ужасное ощущение, знаешь?

Бьорн собрался с духом и нанес решающий удар по каменной глыбе словесности.

— Мы вроде как и должны были заблудиться, понимаешь? Потому что это место — не такое место, которое можно найти специально. Оно как бы само тебя находит.

К его великому удивлению, Джейн кивнула.

— Я, кажется, понимаю, что ты имеешь в виду, — произнесла она. — Это как общественные туалеты в Италии. Да, думаю, на это можно положиться.

Последовало задумчивое молчание, прерываемое только слабыми, приглушенными и какими-то хлюпающими звуками, сопровождавшими попытки заложника тайком перегрызть бельевую веревку, которой он был привязан к Бьорнову запястью.

Поскольку зубы у заложника были мелкие и неровные, а бельевая веревка была тем самым тросоподобным приспособлением, которое Бьорн прихватил с собой, покидая Идиллию, они со спокойным сердцем оставили его пытаться, пока он не подвергнется риску подавиться собственной вылетевшей пломбой.

— Вот только, — размышляла Джейн, — ты так и не сказал, куда мы собираемся попасть. Я надеюсь, ты сам-то знаешь это? Или только притворяешься?

Бьорн сделал, возможно, величайшее усилие в своей жизни. Ну, не самое величайшее; был еще случай, когда он проходил на улице мимо ванны с застывающим цементом и не оставил там своего отпечатка.

— Э-э, — проговорил он, с величайшей осторожностью вручную отбирая слова, — да; я вроде как знаю, куда мы идем, просто я вроде как не знаю, понимаешь? Это скорее это место знает, а не я.

Джейн тщательно рассмотрела это заявление и пришла к выводу, что его логическим эквивалентом является погнутая ось.

— Ты имеешь в виду, что мы заблудились, — уточнила она.

— Угу.

Джейн встала с места.

— Ну хорошо, — произнесла она. — Иди за мной.

Она не знала, как она это знала, она просто знала. И она пошла, направляясь прямо в стену.

— Ой! — вскрикнула она моментом позже.

И в ее голове, наряду с безвкусицей цветных фейерверков и занудным шумом, накатывающим и отливающим как морской прибой, некий голос произнес: «Хорошая попытка, но тебе нужно было взять на фут вправо. Попробуй еще раз».

Она попробовала еще раз. И исчезла.

Бьорн смотрел во все глаза. Вот стояла стена, и Джейн просто прошла сквозь нее. Никакого динамита, никакого ощупывания в поисках шва; не было даже застежки-«молнии» или пары ярдов «липучки»! Это было круто.

Раздался тихий хруст. Заложник сломал себе зуб.

Утомленно, словно в первый раз заметив его присутствие и решив, что оно не так уж ему необходимо, Бьорн ухватил заложника одной рукой, а рюкзак — другой; затем он опорожнил рюкзак и засунул туда заложника. Заложник был невелик, но не настолько уж невелик; он никоим образом не мог бы туда поместиться — по крайней мере, для этого потребовалось бы уплотнять и избавляться от лишних деталей не меньше, чем при редактуре первой большой статьи какого-нибудь молодого репортера. Дня начала следовало разобраться с головой… Он поместился. Рюкзак был словно специально скроен на него. Как это оказалось возможным, не мог бы сказать никто, хотя, может быть, здесь сыграло роль то, что заложник чувствовал: если он будет упрямиться, он будет сведен к первоосновам, как иерусалимский артишок. Бьорн застегнул пряжку, подтянул лямки и долгим пронзительным взглядом посмотрел на стену.

Некоторые люди круты по самой своей природе. Остальным приходится несколько сложнее.

Он пригнул голову и бросился в атаку.

* * *

Джейн села.

— Казесся, я сдобада дос, — произнесла она.

Группа монахинь переложила свой ручной багаж из руки в руку и воззрилась на нее. Молодая парочка, сидевшая под табло, захихикала. Никто даже не пошевелился, чтобы помочь ей подняться.

Несколькими секундами позже Бьорн тяжело шагнул вперед, споткнулся об нее и приземлился на коленях у спящего японского бизнесмена, который проснулся и воззрился на него; затем бизнесмен демонстративно вытащил свой носовой платок и вытер кровь с воротничка. Кровь шла из широкой, но поверхностной ссадины на Бьорновом черепе — ничего серьезного. Голова Бьорна, как к этому времени уже должно быть очевидно, обладала плотностью звезды в состоянии коллапса. Если бы дело дошло до состязания, он мог бы помериться лбами со всей скалой Рашмор[34] и выиграть.

— Три тысячи чертей, — произнес он. — Мне на минуту показалось, что мы попали в аэропорт.

Последовала пауза, в течение которой Джейн убеждалась, что ее нос действительно еще является одним целым с ее организмом.

— Ты был прав, — ответила она. — Подозреваю, это должно было произойти рано или поздно.

И тут раздался голос, и он не находился в чьей-либо голове, и он сказал следующее:

— Дамспода, через вжеднадцать минут самолет Би-Дабью-Эй номм Шещ Шещще Щемь на Хурбурмурдур опрвляется в рейс. Ссажирам, следующим на Би-Дабью-Эй номм Шещ Шещще Щемь на Хурбурмурдур, просьба сследовать к веждзому проходу, где ощщвляесся регссрация, — в точности так, как говорят дикторы в аэропортах всего мира.

(Здесь следует отметить, что они совершенно не имеют в виду сбить кого-либо с толка или дезинформировать; их самих через некоторое время это начинает по-настоящему беспокоить, а для многих оборачивается в конце концов серьезной психологической травмой. Просто они из какого-то суеверного страха не решаются произносить конкретные названия и номера, из-за чего подсознательно глотают слова или в лучшем случае произносят их сквозь три слоя промокательной бумаги.)

— Господи, — изумился Бьорн, — да это и в самом деле аэропорт! Слушай… — он замер; затем его рука ринулась за спину, где он почувствовал распространяющуюся, леденящую душу сырость, медленно прокладывающую себе путь от лопаток вниз по позвоночнику. Исходя из его опыта, лишь одна вещь могла просачиваться так основательно, и это была кровь. Он вытащил руку из-за спины, поднес ее к носу и понюхал кончики пальцев.

На самом деле таких вещей две. Одна из них действительно кровь. Это была вторая.

— Просто ради интереса, — заметила Джейн, — зачем ты привязал себе на спину ребенка?

— Это не ребенок, это заложник, — ответил Бьорн. Уже после того, как он сказал это, ему пришло в голову, что не следует произносить таких слов, как «заложник», находясь в аэропорту — даже в таком аэропорту, который скорее всего существует лишь в неопределенных и нечасто посещаемых измерениях в темных чуланах человеческого мозга. Но к этому моменту, разумеется, было уже слишком поздно.

— Понимаю, — кивнула Джейн. — Он превратился в ребенка. — Она продолжала смотреть на Бьорна — точнее говоря, ему за спину, — но ее следующие слова были направлены вертикально. — Очень хорошо, — сказала она, — отлично. Не стесняйтесь; в конце концов, это ваше пространство, делайте, что вам вздумается. — Она содрогнулась. — В любом случае, — продолжала она, — ты ведь согласен, что мы, по-видимому, находимся в аэропорту?

— Похоже на то, — подтвердил Бьорн. Он пытался запихнуть весьма, весьма сомнительный носовой платок за спину своей рубашки.

— Ну а почему бы и нет? — улыбнулась Джейн. — Чего же лучше, как не оказаться в аэропорту, если мы хотим куда-то попасть? Правда, у нас нет паспортов, и билетов, и всякой такой всячины, не говоря уже о деньгах, но… — она остановилась и немного подумала. — Но это вряд ли будет большой проблемой, правда? — сказала она. — Так, теперь: куда это мы хотели попасть?

— Хм-м… — произнес Бьорн.

— Это очень логично, — продолжала Джейн, роясь в карманах с какой-то маниакальной уверенностью. — Мы хотели попасть куда-нибудь. Поэтому мы в аэропорту. Думаю, мы можем свести все это дело к старой доброй привычной процедуре и каким-либо образом добиться результата. — Она помедлила, думая. — Кажется, — добавила она, — в старину было ужасное множество хлопот с какими-то духами, и лампами, и тремя желаниями, но полагаю, сейчас все это рационализировали. Ага, вот оно наконец!

Она вытащила два паспорта и два билета.

Хотя она не была ни в коей мере удивлена тем, как они материализовались, но ее внимание было заинтриговано тем, что это были обратные билеты. Точнее, один был помечен «ТУДА», а другой — «ОБРАТНО».

— Ох, ну вот еще! — раздраженно воскликнула она. — Либо все эти разговоры о свободной воле — просто шутка, либо нет. Но не то же и другое одновременно!

Одна из монахинь посмотрела на нее.

— А вы не суйте свой нос, — рявкнула на нее Джейн.

— Джейн и Бьорн Хурбурмурдур, ссжиры рейса Би-Дабью-Эй номм Жеззед Бурчат Жезд, слещщего на Кудыкину Гору, проззь немедленно пройти к проходу номм мяу, ссжиры Джейн и Бьорн Хурбурмурдур, брюзвнимание.

Джейн вздрогнула. Затем она вновь посмотрела прямо вверх.

— Спасибо, — произнесла она. — Как раз вовремя.

* * *

— СЮДА!

— Вообще-то, шеф, здесь…

Бултых!

* * *

Штат остановился и, задыхаясь, тяжело привалился к двери. Она распахнулась, и он ввалился вовнутрь.

Необходимо помнить, что все офисы — это один офис, все коридоры — это один коридор, и все огнетушители, где бы их сознательно ни размещали, в конечном счете оказываются непосредственно на уровне коленной чашечки споткнувшегося человека. Штат выругался.

Он находился в своем собственном кабинете.

— Постойте-ка, — отдуваясь, проговорил он, ни к кому особенно не обращаясь. — Если уж мы собрались валять друг с другом дурака, так по крайней мере будем делать это как полагается.

Свет включился, по всей видимости самопроизвольно. На столе внезапно обнаружилась чашка с чаем. Штат знал, не пробуя, что в чае было два куска сахара.

Он понял, что не имеет ни малейшего представления, с кем он разговаривает, но кто бы это ни был, он слушал. Это было страшновато.

— Гангер, — прошептал он, — вы слышите меня?

Тишина, как внутренняя, так и внешняя. Он яростно потряс головой, но в ней ничто не бренчало. Он даже попробовал высморкаться, но и здесь неудача.

— Э-э, вы меня слышите? — повторил он. — Давайте… — он отчаянно оглянулся вокруг, и на глаза ему попалась чашка с чаем. — Давайте так: один крекер значит «да», два значат «нет». — В воздухе скользнули два крекера, приземлившись на блюдце. Они, казалось, широко ухмылялись.

— Понимаю, — пробормотал Штат, сжав зубы. — Мне собираются устроить веселый денек, так?

(…А снаружи, во внешнем мире, из привода гравитационной индукции загадочным образом выпал шплинт и, никем не замеченный, звякнул об пол. Это породило очень локализованную проблему: мир остался в точности таким же, как был, не считая одной квадратной мили амазонского тропического леса, где все деревья неожиданно оказались утянуты под землю.)

Штат не спеша обошел свой стул, сел и задрал ноги на один из ящиков стола. Он потянулся за чаем и печеньем.

Они мягко, но непреклонно передвинулись на шесть дюймов вправо.

— Полагаю, о том, чтобы сказать мне, кто вы такой, и речи быть не может? — сказал он.

Два крекера, перемещаясь подобно бритвенно-острым метательным дискам японских ниндзя, просвистели по волосам на макушке его головы и врезались в стену. Он сердито взглянул на них.

— Очень хорошо, — произнес он. — Я могу подождать.

Вселенная — или, по крайней мере, та часть ее, которая заполняла кабинет Штата: существенная ее часть — задержала дыхание. Возникла озадаченная тишина. Штат сложил на груди руки, откинул назад голову и воззрился на потолок.

Время, разумеется, очень непростая штука, и было бы лишено смысла говорить, что «прошло полчаса» или «час», учитывая сложившиеся обстоятельства. Лучше будет сказать: «прошло какое-то время», и оставить это так.

Штат сидел спокойно, ничего не говоря, отгороженный от мира загадочной перегородкой. Через какое-то время потолок начал мерцать, и внезапно на нем обнаружилась совершенно дикая версия Микеланджеловского видения творения. Но Штат только прикрыл глаза.

Прошло какое-то время…

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

Краткая заметка по поводу культуры, образа жизни и общего мировоззрения спектральных воинов.

Спектральные воины знают только одну шутку. Она звучит так:

В: Сколько нужно спектральных воинов, чтобы заменить лампочку?

О: Один, и еще стремянка. Но в крайнем случае, разумеется, он может встать на стул.

Подобно всем элитным военным подразделениям, у них есть свои строевые песни, наиболее любимая из которых звучит так:

Под прожекторами, у дверей барака.

Милая, я помню, как тебя всегда не было дома, когда я приходил к тебе.

Спектральные воины приходят к жизни, когда в землю высеваются драконовы зубы глубокой заморозки, и прекращают свое существование, когда их убивает враг или (более обычно) когда они преступают собственный византийский дисциплинарный устав. Будучи целиком сотканы из духа и эфира, они не требуют пищи и питья; по крайней мере, им их не дают. Лишь очень немногие из них проживают достаточно долго, чтобы выяснить, имеет ли это какое-нибудь значение.

Было бы неверно сказать, что спектральные воины не боятся ничего, — они боятся огромного количества вещей, и их страх чаще всего полностью оправдан. Единственное, чего они не боятся, — это враг, поскольку все, что их противник может сделать с ними, — детские игрушки по сравнению с тем, что ожидает их, когда они вернутся в лагерь. Это, разумеется, делается умышленно.

Взвод 384657J, Голубые Штиблеты (известные также как Всхлипывающие Орлы), ворвался сквозь зеркальное стекло, передвигаясь быстрой рысцой, рассыпался веером и принял легендарное построение «Перевернутой Черепахи» — маневр, предназначенный для того, чтобы передовые стрелки могли одновременно охватить противника с двух сторон и оказаться как можно дальше от своего командира. После этого они развернулись в позицию для ведения тройного продольного огня, специально разработанную для этого подразделения. После этого они встали по стойке «смирно» и застенчиво потупились.

Капрал повернулся лицом к толпе перепуганных отдыхающих и смущенно прокашлялся.

— Не тот аэропорт, — проговорил он. — Прошу прощения.

Затем подразделение удалилось, применив на практике свою проверенную временем смущенно-неуклюжую походку.

Генерал набрал в грудь воздуха, словно для того, чтобы крикнуть, но слова вышли из него с неожиданно небольшой начальной скоростью. Словно вдруг заворковал голубь-людоед.

— Хорошо, — сказал он. — Думаю, нам сюда.

* * *

— У нас нет времени, — прошипела Джейн. — Шевелись!

Бьорн остолбенело огляделся. Он никогда за всю свою жизнь не видел сразу столько банок пива. Это, решил он, либо видение рая, либо открытый вызов. Ему хотелось, чтобы это был вызов.

— Э-э… угу, — сказал он. — Сейчас, я только… э-э… куплю себе упаковочку и сразу же присоединюсь к тебе.

Он обернулся и раскрыл рот.

Он, конечно, уже не в первый раз был в «дьюти-фри»[35] но это был первый раз, когда он был в совершенном «дьюти-фри». От всех остальных его отличало то, что в нем не было ничего, кроме пива. Невероятно много пива.

Банки стояли рядами, простиравшимися насколько хватало глаз; фактически, если бы он подумал над этим, он понял бы, что такое количество предметов особого притяжения, сосредоточенного в одном месте в одно время, прямо противоречило законам физики.

— Чтоб мне сдохнуть, — прошептал он. — У них есть даже «Ротвейлер» девять-Х! — Его рука инстинктивно протянулась, как росток тянется к солнцу, и примерно с такими же шансами достичь контакта, поскольку Джейн уже схватила его за ухо и тянула прочь.

— Да во имя всего святого, — говорила она, — ты, может быть, и придурок, но мне казалось, что даже ты сможешь распознать такую очевидную ловушку, увидев… — Она осеклась, ее рот открылся, а пальцы медленно разжались.

«Странно, — подумал Бьорн, — а я и не заметил, что здесь есть еще прилавок с косметикой. Вообще-то его не было, когда я вошел, только шестьдесят тысяч банок „Будвайзера“». Он попробовал обратить внимание Джейн на этот факт, но лишь зря потратил время.

— Ну, ты тогда развлекайся, — сказал он, — а я сейчас быстренько схожу еще разок взгляну на…

Пиво исчезло. Его место заняли миллионы бутылочек с духами.

Либо продавцы имели доступ к каким-то очень продвинутым технологиям, либо здесь происходило что-то подозрительное.

Заложник за его спиной начал плакать.

— Эй! — запротестовал Бьорн. — Это нечестно. Я только хотел… — он осекся, поскольку мир мигнул. — Ох, — сказал он. — Вот, это уже лучше. Спасибо.

Джейн, со своей стороны, стояла, рассматривая бутылочку с «Шанель», которую уже вознамерилась было купить, и пыталась понять, почему на этикетке внезапно оказалось написано «Шакал Экстра Лайт, начальная тяжесть 1034°–1038°».

Бьорн почесал в затылке.

— Знаешь что, — медленно проговорил он. — Бьюсь об заклад, что, если открыть одну из этих банок, там все равно не будет никакого пива.

Джейн посмотрела на него отсутствующим взглядом.

— Что? — переспросила она.

— Мне кажется, — сказал Бьорн, — что все это штучки. Ну, сама знаешь. Иллюстрации. Иллюзии. Игра этого, как его там — воображения.

— Ну да, — сказала Джейн. — К тому же они были такие дешевые.

Они посмотрели друг на друга.

— Мне это не нравится, — заявила Джейн. — Хотела бы я знать, где мы находимся.

Бьорн пожал плечами.

— Не важно, — сказал он. — Важно, куда мы отсюда отправимся.

Это звучало ужасно впечатляюще, и Джейн кивнула.

— Хорошо сказано, — ответила она. — И куда?

Бьорн огляделся вокруг. «Дьюти-фри» исчезла, и на ее месте возникла одна из этих клетушек, в каких продают никому не нужные розовые носки. Мимо них прогромыхала электрическая тележка и исчезла в щели между двумя расслаивающимися измерениями.

— Не знаю, — сказал он.

* * *

— Прошу прощения.

Охранник обернулся, затем взглянул вверх. Примерно в футе над своей головой он обнаружил две маленькие точки красного света, похожие на… Ну, если бы он был кроликом, сидящим посреди пятиполосного шоссе, и если бы у тяжелых грузовиков были красные фары, то вот на что это было бы похоже, только эти были менее… уютными, что ли.

— Простите, что беспокою вас, — произнес голос откуда-то с далекого расстояния, — но не могли бы вы сказать мне, как называется этот великолепно оборудованный аэропорт?

Охранник провел языком по внезапно пересохшему рту и сказал. Огни на секунду мигнули, когда черная колонна, к которой они относились, склонила голову.

— Благодарю, — произнесла она. — Премного вам обязан.

Затем она повернулась, вставила то, что было бы двумя пальцами, если бы у нее были руки, в черную дыру, где должен был быть ее рот, если бы она была им снабжена, и издала протяжный свист.

Зеркальные стекла передней стены зала разлетелись вихрем конфетти, и пол содрогнулся от почти что подземных взрывов гранат со слезоточивым газом. Зловещие фигуры, похожие на клубящееся черное ничто, влетели внутрь верхом на веревках, безуспешно попытались затормозить и врезались в электронное табло, с пиротехническими последствиями. По залу разнесся поистине отвратительный запах чего-то паленого — не совсем неописуемый, поскольку язык способен на бесконечное множество тонких модуляций, но описывать его с любой степенью точности было бы в высшей степени антисоциальным поступком. Покинутая багажная тележка тихо подогнула под себя колеса и попыталась задом вжаться в стену.

Последним в зал вошел генерал. Он переступил через оглушенное тело охранника, прошагал к одной из бесформенных куч дымящейся черной одежды и потыкал ее носком сапога.

— Идиоты, — сказал он.

Оставшиеся черные фигуры — их оставалось еще немало — неохотно собрались вокруг него, в то время как он задумчиво разглядывал регистрационную стойку.

Спустя долгое время генерал повернулся на восток, вытер с подошвы сапога расплавленного солдата и указал рукой.

— Они пошли туда, — сказал он.

* * *

Бьорн содрогнулся. Мокрое пятно распространялось со скоростью Первой Монгольской Империи, и уже угрожало аннексией его рукавов.

— Э-э, — проговорил он, прежде чем замешательство окончательно взяло над ним верх, застряв в его голосовых связках. Он покраснел.

— Что? — спросила Джейн, не поворачивая головы. Она пыталась идти по стрелкам, показывавшим путь к паспортному контролю, и никак не могла сообразить, в третий или в четвертый раз они проходят мимо этого киоска фотографа там, в углу.

— Э-э, — промямлил Бьорн, — мне кажется, нашему, гм, заложнику нужно… э-э… перемениться. Ну, понимаешь, это вроде как сейчас нужно, наверное. Что-то в этом роде.

— Перемениться? — Джейн подняла бровь. — Ты имеешь в виду — обратно во взрослого? Я не думаю, что это так уж просто. Я начинаю приходить к выводу, что все это дело как-то связано с интерпретацией эмпирически полученных чувственных ощущений несколькими различными логическими системами, что означает…

— Да нет, — настойчиво сказал Бьорн. — Я говорю, перемениться в смысле, ну, пеленки переменить.

Лицо Джейн просветлело.

— А, понимаю, — сказала она. — Ну давай, ты займись этим, а я посмотрю, не удастся ли мне выяснить, куда все же приводят эти указатели.

Бьорн яростно затряс головой, словно собака, вылезшая из воды.

— Да нет, — повторил он. — Понимаешь, я не знаю, как это делают. Куда совать все эти завязки и застежки.

Джейн пожала плечами.

— Я тоже не знаю, — сказала она.

— Но… — умудрился сказать Бьорн, несмотря на то, что его нижняя челюсть прилагала все усилия, чтобы отвалиться от его лица. — Но ты ведь… э-э… ты же женщина. Вы знаете все об этих вещах.

— Ну да, — твердо ответила Джейн. — Прости, но боюсь, здесь я не смогу тебе помочь. Все, что я знаю о детях — это что их не следует стирать в стиральной машине. Очевидно, они от этого линяют. — Она подчеркнуто отвернулась и принялась разглядывать указатели на стене, пока Бьорн не оставил попытку переглядеть ее и не начал медленно стаскивать рюкзак со своей спины. С лицом цвета болонского соуса он ухватился за первую попавшуюся завязку и потянул. Судя по выражению его лица, он ожидал, что на счет «пять» рюкзак взорвется.

— И вообще, — произнесла Джейн, — это не ребенок, это заложник, а по традиции это дело мужчин — оставаться дома и следить за заложниками. — Она оглянулась и тут же быстро вновь отвела взгляд. Бьорн заскрипел зубами и попытался уверить себя, что то, что он держит в руках, на самом деле картер коленвала, а то, что стекает внутрь его рукава, на самом деле машинное масло. Это немного помогло.

Грохот, который они услышали в следующее мгновение, исходил от передней части здания, рассыпавшейся на куски.

Джейн и Бьорн переглянулись.

— Кажется, я знаю, куда мы направляемся, — сказала Джейн.

— Ну?

— Подальше отсюда, — твердо произнесла Джейн. — Давай быстрее.

Запоздало пытаясь не выглядеть подозрительно, они быстро пошли, если не побежали, к ближайшему выходу. Какой-то человек в форме пытался их задержать, но скорчился, как посоленный слизняк, когда Бьорн сунул мокрую пеленку в его простертую руку. Больше он не делал попыток препятствовать их продвижению.

Они были в багажном отделении.

— Ошибка, — пробормотал Бьорн. — Надо было свернуть налево возле…

Джейн покачала головой.

— И так сойдет, — сказала она. — Если за нами кто-нибудь гонится, нам лучше спрятаться, пока они не уйдут. Если мы смешаемся здесь с толпой, может быть, они нас не заметят. По крайней мере, решат, что мы побежали к самолетам.

Пытаясь выглядеть усталыми и скучающими, они побрели по направлению к карусели; Джейн по пути издавала тихие утешающие звуки в сторону заложника. Заложник начал орать.

— Очень хорошо, — прошептала Джейн. — Я давно заметила, что люди пытаются избегать орущих детей в аэропорту. Замечательное прикрытие.

— Великолепно, — раздраженно буркнул Бьорн. К его запястью липло около мили мокрой ткани, а внутрь рукава забралась расстегнувшаяся булавка.

Они пробирались сквозь толпу — и было что-то странное в людях, из которых эта толпа состояла, но пристально вглядываться было бы невежливо, — пока не добрались до багажной карусели.

— Слушай, — прошептал Бьорн, — С этими людьми что-то…

— Знаю, — прошипела в ответ Джейн. — И что мне прикажешь теперь делать?

Бьорн пожал плечами. Хотя обычно он не был склонен размышлять о природе вселенной, он уже давно понял, почему женская логика отличается от мужской логики. Ответ был довольно сложен, но все в нем прекрасно увязывалось — дело было в том, что женщины, будучи в среднем более низкорослым полом, проводили больше времени у поверхности земли, и поэтому их мозги имели большую возможность подвергаться воздействию геотермических излучений. Бьорн подумал, не объяснить ли это Джейн, но решил, что лучше не стоит.

— Простите, — сказала Джейн, локтем отпихивая с дороги какого-то человека. — Спасибо.

Странность, которая поразила их в других пассажирах, заключалась в том — гм… это было не так-то просто объяснить, но… нет, черт с ним совсем, нет смысла лгать, когда единственный, кого ты при этом обманешь — это ты сам. Бьорн вонзил мысленные шпоры, и тут же отчаянно схватился за мысленные удила.

Они просвечивали.

Нет, не совсем так: сквозь них можно было видеть, но только под определенными углами. Словно кто-то вырезал изображения людей в натуральную величину и наклеил их на портновские манекены, сделанные изо льда. Или стекла. На лед ничего нельзя наклеить, потому что он начнет таять, и картинка отклеится или… Бьорн ухватил свою мысль за шиворот и зашвырнул обратно, поближе к сути дела. Так вот, если смотреть на этих людей под определенным углом, их просто не было.

«Ну хорошо, — подумал Бьорн. — И что с того? Я не расист. Я могу иметь дело с черными, белыми, красными или желтыми, так что вполне смогу иметь дело и с прозрачными. Нет проблем».

Неудивительно, что Джейн в это время работала над тем же вопросом, и вывод, к которому она пришла, находился не в миллионе миль от истины.

(…Истина заключалась в том, что с другими людьми в багажном отделении было все в порядке, но не на все сто процентов. Один из недостатков далеких путешествий, который никогда не рассматривался надлежащим образом, заключается в том, что, к несчастью, когда живое существо, находящееся на значительном расстоянии от дома, разлучается со своим имуществом, часть его души остается с ним вплоть до окончательного воссоединения. А когда часть человеческой души таскают взад-вперед на тележках и кидают на ленты конвейера, и все это после нескольких часов, проведенных в тесноте багажного отсека самолета, это не может не иметь побочных физических эффектов. Как правило этого, разумеется, никто не замечает, поскольку все люди в багажном отделении находятся в одинаковом положении, не считая носильщиков, которые к этому привыкли. Но так как у Джейн и Бьорна багажа не было, они могли видеть вещи такими, как они были в действительности — как правило, сквозь грудную клетку стоящего рядом человека.)

— Эти люди не совсем здесь, — прошептала она. — Не беспокойся об этом.

— Я и не думал, — возразил Бьорн. И выпучил глаза.

По ленте конвейера к ним подплывали большой картонный чемодан, потершийся портплед искусственной кожи и брезентовый вещмешок. Ни одну из этих вещей он не видел уже более тысячи лет — с тех самых пор, как грузчики на «Арго» по ошибке отправили их к Садам Гесперид.

— Гм, — проговорил он. — Прости меня, я на минуточку.

Он шагнул вперед и ухватился за ручки, которые рассыпались в пыль у него в руках. Тысяча лет беспрестанного кружения на конвейерной ленте — долгое время.

— Что ты?.. — вскрикнула Джейн, увидев, что Бьорн вспрыгнул на карусель и пинками сбрасывает вещи на пол. Он потерял равновесие, выправился, но потом все же опрокинулся назад, приземлившись на ноги щуплого дряхлого человечка, сидевшего на уже совершенно древнем чемодане.

— Прости, старина, — пробормотал он.

— Ничего, Бьорн, — ответил человечек. — С каждым может случиться.

К собственному великому удивлению, Бьорн оказался способен что-то произнести. Он произнес что-то вроде «Гкхмк».

* * *

Генерал прошелся взад и вперед вдоль импровизированного строя, рассматривая своих солдат.

— Так, — проговорил он. — Слушать внимательно! Вот это — большой палец. Что это такое?

— Большой палец, шеф, — ответили те из спектральных воинов, кто оказался непосредственно в его поле зрения. Остальные содрогнулись. «Оглядываясь назад, — думали они, — пожалуй, быть драконовыми зубами было не так уж плохо. Немного жарко, может быть, и воняло время от времени, и еще, возможно, если тебе совсем уж не повезет, на тебя поставят пломбу; но по крайней мере ты всегда знал, где у тебя корни».

— А вы, абсолютно бесстрашные спектральные воины, кто вы такие?

— Трусы.

— КТО ЭТО СКАЗАЛ?

С дальнего конца строя послышался жалобный вскрик; затем вспышка голубого света; затем тоненькая струйка дыма — и вот уже только пустой черный балахон остался лежать на земле. Он был аккуратно сложен, и сверху на нем лежала фляга, котелок и столовый прибор. Привычки глубоко врезаются в натуру, когда находишься в Армии.

— Итак, — сказал Генерал. — Кто вы такие?

— Абсолютно бесстрашные спектральные воины, шеф, — пробормотал весь строй, как один напуганный до потери подштанников спектральный воин.

Генерал помолчал, медленно проходясь взглядом по строю.

— Отлично, — сказал он. — Тогда к делу.

* * *

— Давненько не виделись, Бьорн, — продолжал человечек. — Как же ты поживаешь?

— Э-э… да, — промямлил Бьорн. — Ну…

Старик слегка нахмурился, хотя на этот счет было трудно что-либо сказать: его лицо, казалось, превратилось в камень, как аральдит, словно оно было замариновано в скуке и затвердело раз навсегда. Он говорил монотонным бесцветным речитативом, словно дальний родственник, показывающий вам свой семейный альбом.

— Разве ты не собираешься представить меня своей подружке? — спросил он. Бьорн сглотнул.

— Джейн, это Улисс. Улисс, Джейн. Мы с Улиссом старые приятели, — добавил он, пытаясь избежать взгляда Джейн. — Не виделись уже…

Джейн посмотрела снова. Что-то вроде мешка вместо одежды, кожаная шляпа с обвисшими полями, сандалии…

— Простите, — произнесла она, — но вы не…

Улисс кивнул.

— Так вы слышали обо мне? — спросил он. — Возмутительно, не правда ли?

Джейн быстро перемотала назад ленту своей памяти: сказки, фильм с Керком Дугласом, что-то, что ее заставляли читать в школе. Во всех случаях «возмутительно» было совершенно не тем словом, которое она бы сама выбрала.

— Да неужели? — наугад произнесла она.

— Если будет так продолжаться, — жужжал Улисс, — я подам жалобу. Такие вещи нельзя разрешать, никак нельзя.

— Гм.

— Представьте себе, — продолжал Улисс, запуская в нос корявый мизинец, — я закончил Троянскую войну, собираюсь домой, купил билеты, вещи собрал. И тут вспоминаю, что Пенелопа — Пенелопа это моя жена — Пенелопа говорила мне: «Не забудь привезти мне этой лиловой шерсти, которую они там делают». Очень она любит вышивать, Пенелопа. Ее хлебом не корми, дай только повышивать — вышивает и вышивает, дни и ночи напролет. Ну и вот, вспомнил я про шерсть, достал немного и упаковал в свой маленький чемодан. И вот я схожу с самолета, спускаюсь сюда за багажом…

Джейн попыталась заткнуть уши, но обнаружила, что не может этого сделать без того, чтобы поднять руки, а руками она пошевелить не могла.

— Большой-то чемодан был на месте, а вот куда девался маленький — один бог знает. Я уж думаю, не потеряли ли они его, случаем, знаешь ведь, как это бывает.

— Две тысячи лет, — прошипел Бьорн ей на ухо. Она кивнула и приветливо улыбнулась.

— Очень даже может быть, — сказала она. — А может быть, его просто отправили не туда.

— Может быть, и так, — кивнул Улисс. — А я все же думаю, посижу-ка я здесь еще немного, просто на всякий случай. Она ведь не очень-то обрадуется, если я вернусь домой и не привезу ей шерсти, понимаете?

Воцарилось долгое молчание, на протяжении которого Бьорн и Джейн попытались понемногу отойти назад, пятясь на несколько миллиметров за раз. Это молчание было нарушено одновременно несколькими звуками.

Раздался дикий вопль Улисса, внезапно увидевшего на ленте маленький поношенный кожаный чемоданчик и бросившегося на него, как коршун на добычу.

Раздался не менее громкий вопль триумфа, исходивший от человека в длинном плаще, который точно так же ринулся к свертку, завернутому в газетную бумагу, в котором по какому-то стечению обстоятельств находился Мальтийский Сокол.[36]

Раздался оглушающий грохот, когда взорвались брошенные спектральными воинами (или, в одном неудачном случае, не брошенные одним спектральным воином) гранаты со слезоточивым газом.

Раздался пронзительный плач заложника, который проснулся и требовал своего плюшевого медвежонка.

Раздался приглушенный свистящий звук, когда Бьорн зашвырнул Джейн, свой вновь обретенный багаж и себя самого на ленту конвейера, которая протащила их несколько футов и утянула под свисающие резиновые полоски, отделяющие мир света от черной пустоты, откуда багаж приходит и куда, в конечном счете, возвращается снова.

А потом звуки смолкли.

Молчание длилось недолго. Когда дым рассеялся, послышались кашель, ругань и всхлипы (со стороны спектральных воинов), и гневные вопли (со стороны Генерала); одновременно из динамиков донеслось объявление о прибытии рейса TR8765 из Атлантиды, и часть потолка обрушилась на карусель.

Когда лента вновь вернула обломки в багажное отделение, большинство их имело на боках маленькие наклейки.

* * *

— Где мы?

— Слушай, а знаешь, это круто! Мне всегда хотелось знать, куда девается все это барахло, и вот…

— Ага, — проговорила Джейн. — Кажется, я знаю, где мы.

Словно отвечая ей, загорелся свет.

Или, по крайней мере, лента конвейера вынесла их туда, где он горел. Они подняли головы и увидели грузчиков.

Это было не очень-то приятное зрелище. Вспомните, как в среднем выглядят обыкновенные грузчики (что само по себе уже достаточно мерзко), а затем представьте, как они выглядели бы, будучи отраженными в изготовленных промышленным способом высокомощных кривых зеркалах.

— Все в порядке, — сказала Джейн, вытягивая ноги и легко спрыгивая с карусели. — Все в полном порядке. Говоря относительно, разумеется.

— Ты так думаешь? — Бьорн посмотрел на нее, не заметив из-за этого деррик-кран у себя над головой. — Ох, — добавил он.

— Кончай придуриваться и пошли со мной, — ответила Джейн. Она быстро двинулась прочь, оставив Бьорна в положении, разделяемом всеми мужчинами в аэропортах: в необходимости бежать вслед за женщиной, таща при этом больше багажа, чем у него было рук.

— Послушай, — пропыхтел он, — остановись на минутку и объясни. Что такое на тебя вдруг?.. А ты вообще можешь заткнуться, — прибавил он, поскольку заложник внезапно завопил и попытался проткнуть ему голову своим слабеньким кулачонком.

— Все очень просто, — ответила Джейн. — Боже, если бы я сразу сообразила, мы выбрались бы отсюда уже час назад! Пойдем же! Я еще никогда не встречала человека, который бы столько тормозил.

Она прошагала к ближайшей стене, и теперь стояла к ней лицом. Подбоченившись, она улыбнулась и сказала:

— Открывайся.

Стена не обратила на нее внимания. С таким же успехом она могла бы говорить с кирпичной стеной.

— Гм! — произнесла она. — Это странно.

Бьорн подошел к ней. Чемоданы и переносная детская кроватка с заложником (которая материализовалась откуда-то из глубин конвейерного механизма и имела на боках узор из розовых пони) держались на нем лишь благодаря какому-то недоразумению в основных законах гравитации. Он обмяк, и его груз посыпался на пол.

— Понимаешь, — сказала Джейн, — я подумала: смотри, мы хотели куда-нибудь попасть, и внезапно оказались в аэропорту. Нам нужны были билеты; и вдруг у нас оказались билеты. Нам нужен был багаж, и у нас появился багаж. И потом вся эта ерунда с «дьюти-фри»— словно кто-то читал наши мысли, что мы хотели бы в глубине души увидеть на прилавке. И я подумала: похоже, что это какое-то исполнение желаний. — Она нахмурилась, глядя на стену. — Только, похоже, это работает не со всеми вещами. Может быть, это должно как-то согласоваться с иллюзией, или что-нибудь в этом роде.

Бьорн оглянулся через плечо.

— Слушай, — сказал он, — я не хочу спорить с тобой, и все такое, но…

Джейн на пробу потыкала стену пальцем.

— Видишь, если бы это было исполнение желаний, — сказала она, — было бы просто установить, где мы находимся; это бы значило, что мы по-прежнему внутри собственной головы. Или чьей-нибудь еще. Или в голове вообще — знаешь, в коллективном подсознательном, или расовой памяти, или чем-нибудь в этом роде. В памяти вида, может быть; правда, ты, конечно… Зачем ты дергаешь меня за руку?

— Потому что, — настойчиво отвечал Бьорн, — из багажной машины вылезает взвод спектральных воинов, и…

Здесь он был неправ. Багажная машина выплевывала лишь пустые черные капюшоны, и полосы черной резины, свисающие над окном между двумя залами, поднимались и падали вновь, напоминая пережевывающие что-то зубы.

— Угу, — сказала Джейн. — Пошли, давай убираться отсюда.

* * *

— Кошмар, — подытожил Генерал.

У него еще оставалось некоторое количество спектральных воинов; вот только, подобно британцам, попавшим в Нью-Орлеан, их было уже гораздо меньше, чем какое-то время назад. Если бы Генерал обладал большим опытом в командовании спектральными силами, он крепко призадумался бы, прежде чем пытаться пропихнуть их между измерениями. Как бы то ни было, он был в ярости.

Оставшиеся спектральные воины быстро встали в строй. Генерал вышагивал взад и вперед, рыча на них.

— Больше никаких ошибок, ясно?

— Ясно, шеф.

— Никаких взрываний. Никаких исчезновений. Никаких забываний спрыгнуть с эскалатора, прежде чем вас затянет в механизм. Это понятно?

— Понятно, шеф.

— Отлично. Тогда вперед.

* * *

Двери было две.

Одна была зеленой, другая красной. Здесь все было в порядке. Джейн беспокоило лишь то, что на них было написано.

На зеленой была надпись «АГНЦЫ», на красной — «КОЗЛИЩА». Неподалеку располагалась также огромная игла, из ушка которой торчали верблюжьи ягодицы. Двое в дорогих итальянских костюмах изо всех сил напирали на них сзади, в то время как третий производил отчаянные манипуляции куском мыла.

Джейн села на Бьорнов чемодан, сняла левую туфельку и принялась рассматривать большую дырку на подошве чулка. «Так не должно быть», — думала она. Фактически, если бы она могла действовать по-своему, очень скоро так и не было бы. Но вначале им следовало выбраться отсюда.

Внезапно они обнаружили, что над ними кто-то стоит. На первый взгляд он выглядел как спектральный воин, но это было лишь поверхностное сходство. Тот же черный мешковатый капюшон, отсутствие лица, зловещего вида оружие из неизвестного металла на поясе; но у этого был еще бэдж, на котором было написано его имя.

Его звали Джордж.

— Проблемы, мисс? — спросил Джордж.

Джейн подняла на него глаза.

— Вообще-то да, — сказала она, — Не могли бы вы мне помочь?

Черная дыра на месте лица Джорджа колыхнулась в антиматериальном эквиваленте улыбки.

— Приложу все старания, мисс. Для этого мы здесь и находимся, в конце концов, — сказал он. — Итак, в чем заключается проблема?

Джейн набрала побольше воздуха.

— Для начала, — сказала она, — где мы находимся, что случилось с измерениями, кто нас преследует, и как нам попасть обратно в обычное измерение, не проходя через эти вот двери? Насколько я понимаю, чтобы пройти через них, необходимо сначала умереть.

— Совершенно верно, мисс, — отвечал Джордж. — Хотя умереть — это понятие относительное, как я всегда говорю. Однако, это все между прочим, не так ли?

Глубоко в недрах его капюшона что-то весело блеснуло. Джейн кивнула и ободряюще улыбнулась ему.

— Итак, — продолжал Джордж, — где вы находитесь, мисс? Вы находитесь в главном приемном зале судного контроля. Здесь вам необходимо будет предъявить ваши удостоверения на Иммиграцию, чтобы определить, пойдете ли вы первым классом или экономичным, для курящих или для некурящих. Ваш багаж будет взвешен, и если будет обнаружен излишек веса, вам придется оплатить его. И как вы только что упомянули, мисс, существенно также, чтобы вы были мертвыми. Исключений быть не может, сами понимаете. Правило есть правило.

— Вполне резонно, — кивнула Джейн. — То есть, как я понимаю, мы находимся лишь в нескольких измерениях от нормальности?

— Совершенно верно, мисс, — ответил Джордж. — Тонко подмечено, не в обиду будь сказано. Если мне будет позволено сделать предположение, я бы сказал, что вы покинули обыденность сквозь искусственно проделанное отверстие между измерениями. Совершенно не буду удивлен, если окажется, что это произошло где-нибудь в ресторане. Это звучит для вас знакомо?

На этом этапе Бьорн перестал слушать. Он рылся в своем вещмешке. Шансы, что большая банка с греческими оливками находилась по-прежнему там, были тысяча к одному, но попробовать стоило.

— Я полагаю, что была похищена из моего измерения чиновником по имени Финансы и Общие Направления, чтобы помешать мне выяснить, почему он пытается саботировать человеческую расу, — сказала Джейн. — Такое объяснение будет считаться, как вы думаете?

— Да, я бы сказал, что будет, мисс, — отвечал Джордж. — Такие вещи происходят гораздо чаще, чем думает большинство людей. У нас тут такое сплошь да рядом.

Джейн кивнула.

— А потом, — продолжала она, — думаю, он спрятал меня с глаз подальше внутри собственной головы — точнее, у себя в сознании, и это было самое омерзительное место, какое он только мог придумать. Там собраны все те ужасные вещи, которых, как он знает в глубине души, он достоин. Мне там не особенно понравилось, честно сказать.

— Ничего удивительного, мисс, — подхватил Джордж. — Замысловатые места эти сознания. И что случилось потом?

— Значит, так, — сказала Джейн, пытаясь вспомнить, — вскоре после этого…

— Вот они! — вскричал Бьорн. — Слушай, это потрясающе!

— Вскоре после этого меня спасли, и я не очень уверена насчет того, где я была после этого, но полагаю, что это, должно быть, был один из корпусов зданий Администрации, потому что, если я выбралась из головы этого человека, разумно будет предположить, что при этом я оказалась недалеко от того места, где он находился, как вы думаете? Или я уже сбилась?

— По мне, звучит совершенно здраво, мисс, — ободряюще сказал Джордж. — Продолжайте.

Джейн минутку подумала.

— Вот здесь я не очень уверена, — сказала она. — Понимаете, мой… вот этот человек, он проделал что-то вроде дыры между измерениями, и мы просто вроде как выпали в нее, и вдруг оказались в каком-то аэропорту.

— Вы очень толково все излагаете, да позволено мне будет сказать, мисс.

— И сначала я подумала, что, может быть, на этот раз оказалась внутри своей собственной головы, или, по крайней мере, что-то вроде того, потому что все, чего я хотела, вроде как выполнялось, только не до конца, если вы понимаете, что я имею в виду. И я подумала: «Ну да, мне же всю жизнь только и говорили, что в чем я не права, так это в том, что сама толком не знаю, чего хочу».

Джордж кивнул; по крайней мере, разрез в той части реальности, которую он представлял, слегка качнулся.

— Очень близко, мисс, — сказал он. — Вы движетесь в верном направлении, но еще немного не дошли. Вы позволите мне объяснить?

— Да, пожалуйста.

— Ха, а вот и моя старая футболка с надписью «Горжусь, что я придурок»! Черт, как мне ее не хватало все эти годы!

— Бьорн, — сказала Джейн, — заткнись, ради бога.

ДВАДЦАТЬ

«НУ ЛАДНО, — сказала стена, — ТЫ ВЫИГРАЛ».

Штат кивнул и открыл глаза.

«Я слушаю, — подумал он. — Только нельзя ли сделать это по-простому, поскольку у меня был тяжелый день и горящие кусты и тому подобные вещи были бы не слишком хорошей идеей».

…Последовала яркая вспышка, и облако дурно пахнущего желтого дыма, и оглушительное жужжание, словно здесь собрались все мухи со всех кухонь из всех придорожных кафе всего мира…

— Вы упрямы, не так ли? — раздался голос из противоположного кресла. — Полагаю, вы будете настаивать также и на визуальном интерфейсе?

— Боюсь, что так.

— Вам же хуже.

…Еще одна вспышка, на этот раз красная, — и кресло оказалось заполнено огромной багровой фигурой с рогами на одном конце, раздвоенными копытами на другом, и кислым взглядом где-то посередине.

— Что за идиотская театральщина, в самом деле, — проговорила фигура. — Я имею в виду все эти переодевания. Вы представить себе не можете, насколько этот костюм некомфортен, особенно когда жарко. Может быть, откроем окно?

— Я вообще-то не думаю, что оно открывается.

— Напрасно вы так полагаете, — ответило видение, и звон разбитого стекла из-за венецианской шторы доказал его правоту. — Подтверждая вашу догадку, — продолжала фигура, — Доп Гангер, адвокат дьявола, к вашим услугам.

Штат кивнул.

— Я так и думал, — сказал он. — А кто был тот, другой парень, кстати? Он был мне симпатичен.

Гангер пожал плечами.

— О, это был я. Видите ли, у меня раздвоение личности.

— Понимаю. Как у Финансов и Общих Направлений?

— Именно, — кивнул Гангер. — Это один из немногих существующих способов легального приработка. И его не надо заявлять в налоговой декларации — по крайней мере, я не заявляю, — прибавил он.

Штат задумчиво потер подбородок.

— Но, разумеется, — продолжал он, — тот Гангер, с которым я имел дело — о, понимаю, ваш двойник, да, очень умно — он является лишь небольшой вашей частью, как верхушка айсберга, не так ли?

Гангер слегка шевельнул головой, подтверждая его правоту.

— Это делается для сохранения штатных мест, — пояснил он. — В нашем департаменте на этот счет дьявольский ажиотаж. Сами понимаете — вместо целой толпы разных сотрудников все делает один. Но я гибок. Я распределяю себя очень аккуратно, знаете ли.

— Вы хотите сказать, что носите множество различных шапок?

— Некоторые с дырками, некоторые нет, — спокойно подтвердил Гангер. — Мы называем это ростом корпорации, но это все терминология.

— Понимаю, — сказал Штат. — Однако почему именно вы?

— Кто-то должен производить ревизию, — ответил Гангер, — а как мне кажется, мы самой природой созданы на роль ревизоров, разве не так? — Штат позволил себе скупую улыбку. — Мы остаемся раздельными сущностями, — продолжал Гангер, — даже если работаем на одного босса. И если ваши люди слегка сбиваются с курса, в наши обязанности входит время от времени подавать им руку помощи. К несчастью — с вашей точки зрения, во всяком случае, — в нашей работе мы не можем обойтись без некоторой…

— Чертовщины?

Гангер нахмурился.

— Вы, полагаю, имели в виду пошутить, — проговорил он. — Хотите, чтобы я записал это, или положитесь на мою память?

— Итак, мы сбились с курса, — тихо произнес Штат. — Так я и думал. Это из-за него? Ну, вы понимаете — Финансы и…

— Большей частью, — осторожно ответил Гангер. — Но и ваши тоже помогли. Поверьте, это действительно так. У некоторых из них настоящий природный талант к…

— Да, — прервал Штат, — охотно верю. Уж эта мне Администрация… — Внезапно он остановился, наморщив лоб. — Погодите-ка, — проговорил он. — Мне казалось, вы говорили, что вы не… или, по крайней мере, та часть вас, которую я знал как Гангера, не является… что это что-то вроде команды. Ведь именно поэтому я так стремился попробовать задействовать смертных — потому что вы сказали мне, что вы это делали, и это работало.

— О, совершенно верно, — ответил Гангер. — Так оно и есть. Мы включаем часть в целое, вот и все. Единственная проблема, которая при этом возникает, — это куда девать потом то желе, которое остается.

Штат слегка вздрогнул. «Раздельные сущности», — напомнил он себе.

— Ну ладно, — сказал он, — с этим мне все ясно. Итак, вы провели полную ревизию, и выяснили, что вся неразбериха началась из-за того, что Финансы устроил тогда с солнцем. И теперь вы предполагаете пригвоздить его раз и навсегда. Правильно?

Воздух стал тяжелым от желтого дыма и наполнился омерзительным запахом серы.

Гангер кивнул.

— Мы предоставим полный отчет, — сказал он, — и от него будет трудно отмахнуться, потому что у нас есть свидетель. Мы будем рекомендовать, чтобы его перенаправили в наш департамент. — Гангер шумно облизнулся.

— Все это прекрасно, — ответил Штат, глядя в сторону. — Вот только, похоже, вы потеряли своего свидетеля.

— Не совсем, не совсем, — сказал Гангер (и его голос был уже не столько голосом, сколько жужжанием миллиона мух). — Фактически он находится как раз там, где и должен находиться.

— Неужели?

— Вот именно. — Штат старался не глядеть в его сторону, поскольку фигура, которая была Гангером, внезапно оказалась лишь иллюзией единого тела, состоящей из огромного тесно сплоченного мушиного роя. — Чего же лучше? Вместо того чтобы идти на труды и расходы по его аресту и препровождению к Престолу Правосудия под вооруженным эскортом, почему бы не убедить его прийти туда своими ногами? Такие маленькие хитрости узнаешь понемногу, когда ты…

— А вся эта суета, — Штат наклонился вперед, так что его голова оказалась в самом центре роя. — Все эти попытки засунуть бедную девочку в разные департаменты и так далее, все это было только для того, чтобы заманить его в ловушку?

«Разумеется, нет. Это было бы слишком неэффективно. Но мы считаем, что она идеально подходит для этой работы, разве не так?»

— Для какой работы?

Вжжжж.

* * *

— Ох, и не спрашивайте, — сказала Роза. — Двадцать лет в сфере обслуживания — и вдруг он решает, что хочет стать монахом. Монахом, — повторила она. — Можете себе представить?

Его Светлость Пфальцграф обменялся взглядами с Графом Саксонского Берега.

— Просто он проходит такой этап, — сказал Его Светлость Пфальцграф. — И, знаете ли, даже в монастырях людям все равно приходится есть.

Роза некоторое время смотрела на него.

— Знаете что, — произнесла она. — Сдается мне, что вы, ребята, такие же сумасшедшие, как мой сумасшедший братец. Я принесу вам счет.

Она отошла от столика. Избиратели переглянулись.

— Жаль, — сказал Верховный Лорд-Кардинал. — Этот Рокко, может быть, он и паршивый Император, но дайте ему фунт моццареллы[37] и ведро анчоусов — и вы увидите, что будет.

— А профитроли, — простонал Его Светлость Пфальцграф. — Не забывайте о профитролях!

— То есть, я хочу сказать, — добавил Граф Саксонского Берега, — Шарлемань, да. Карл Пятый, допустим. Но смогли бы они сделать тебе такую tagliatelle verde, чтобы была абсолютно al dente и чтобы у тебя еще осталось сдачи на двадцать баксов? Черта с два!

Верховный Лорд-Кардинал печально кивнул.

— Однако, — произнес он, — мы имеем, что имеем. — Он посмотрел на свои часы — и, кстати сказать, это были весьма странные часы. Там, где у всех часов стрелки, у этих были глаза. — Э, да нам пора расходиться! — Он взял счет и подписал его. — Счастливо, Роза, — крикнул он. — Передай Рокко наилучшие пожелания, и пусть не поминает лихом!

Он встал, опорожнил себе в карман стакан с зубочистками и впереди всех двинулся к выходу.

* * *

— Понимаю, — произнесла Джейн. — Нас сюда привели.

— Да, мисс.

— Для того, чтобы он оказался здесь?

— Именно так, мисс. — Джордж протянул огромную несуществующую руку и крепко ухватился за переносную кроватку. — А также ваш друг, разумеется. Он — наш главный свидетель, гвоздь программы, как вы понимаете, мисс.

— Понимаю, — повторила Джейн.

Джордж замялся, кусая ту часть клубящегося ничто, которая должна была быть губой.

— Подозреваю, вы, должно быть, немного разочарованы, мисс, тем, как с вами обошлись, и все такое. Этого только следовало ожидать, если это так, мисс, не в обиду будь сказано.

— Так можно было бы подумать, — пожала плечами Джейн, — однако я не так уж огорчена. Точнее, да, но… Понимаете, всю мою жизнь мне очень хотелось узнать, что же такое происходит, и почему повсюду творится такой бардак. И вот теперь я начинаю понимать. По крайней мере, мне кажется, что начинаю.

— Что ж, у вас есть характер, мисс, — сказал Джордж. — А теперь, могу ли я на минутку посмотреть ваши паспорта, если вы не против?

Джейн кивнула и протянула ему паспорта. Внимательно проглядев, Джордж вернул их обратно. Оба были в раскрытом виде.

На паспорте Джейн было ее имя и фотография, и довольно щекотливое описание особых примет — это место она, когда возможно, старалась прикрывать пальцем. В паспорте Бьорна тоже было имя и фотография, но…

Бьорн взял его у нее и смущенно ухмыльнулся.

— Когда эти ребята говорят «под прикрытием», — объяснил он, — они имеют в виду действительно глубокое прикрытие.

Он обеими руками взялся за свое лицо и потянул. Джейн тихо взвизгнула, и затем открыла глаза. Бьорн держал в руке мягкую резиновую маску и широко улыбался.

Только его имя, разумеется, было не Бьорн.

— Только один вопрос, — проговорила она. — Почему именно «Бьорн»?

— Потому что, — ответил Бьорн, пожимая плечами. — Я случайно увидел это имя на пакете кукурузных хлопьев, если уж ты хочешь знать, и…

— Спасибо, — горько произнесла Джейн. — Сама виновата, нечего было спрашивать.

(Поскольку в паспорте Бьорна его имя фактически значилось как Гавриил; и если Джейн чего-нибудь сейчас и хотелось, так это найти какое-нибудь уединенное местечко, где бы ее могло стошнить подальше от посторонних глаз.)

— Для парня это было не так-то просто, — говорил тем временем Джордж. — Хирургия личности и все такое. Мы очень гордимся им, честное слово, сейчас, когда он вернулся в департамент.

Джейн гневно повернулась к нему.

— Да неужели? — сказала она. — И что же это за департамент, позвольте поинтересоваться?

Ответом ей было облако желтого дыма.

* * *

— Слушать внимательно, — сказал Генерал. — Мы входим, мы стреляем по всему, что движется, мы забираем заложника, мы выходим обратно. Пока все ясно?

Спектральные воины обеспокоенно кивнули. Не это было тем, что волновало их.

— А потом, — продолжал Генерал, — мы устроим полный осмотр вещмешков у уцелевших. Если будут уцелевшие, конечно. Я ясно выразился?

Спектральные воины отвечали гулом согласия и выстроились в боевой порядок, готовые к атаке. Несмотря на механическую четкость их строевой подготовки, среди них имело место немало недостойного пихания и толкания за места в первых рядах и других позициях повышенной опасности. Хотя спектральные воины и имели от природы склонность считать выживание чем-то, что случается лишь с другими, они не видели смысла рисковать понапрасну.

— По команде «в атаку», — рявкнул Генерал, — атакуйте. Все ясно?

— Все ясно, шеф.

— Прекрасно. Приготовились, ребята. В ата…

Слова замерли у него на губах, когда он увидел, что дверь, которой не было здесь еще несколько секунд назад, открылась, и из нее вышел некто в военной форме.

Спектральные воины обучены скорее разрушению, чем математике, но считать звездочки на погонах они умеют, и у вновь пришедшего на плечах их было больше, чем на фабрике, производящей елочные игрушки.

Он прошагал вдоль строя и остановился ярдах в трех от Генерала, который окаменел, словно замороженный.

— Вольно, парень, — буркнул ему новоприбывший, и сверкнувшая над его головой молния блеснула на золотой бахроме его эполет и козырьке фуражки. Странная вещь относительно его фуражки заключалась в том, что в ней прямо над его ушами были проделаны две аккуратные круглые дырки, словно для рогов.

Совершенно нечеловеческим усилием Генерал открыл рот, но все, что ему удалось из себя выдавить, было несколько мокриц и один довольно потрепанного вида паук.

— Арестуйте этого человека, — приказал новоприбывший. — Давайте, давайте, пошевеливайтесь.

Шестьдесят семь спектральных воинов внезапно обнаружили, что они очень, очень счастливы.

* * *

Мир остановился.

Не закончился, разумеется, просто остановился. Солнце рывком встало посреди неба и зависло с заглохшим мотором. Земля замерла на своей оси, но без разрушительных происшествий, какие должны были бы последовать, когда такое количество инерции внезапно обнаружило, что ей некуда деваться. Все часы в мире разбил паралич, вода застыла в реках, ветры испарились. Счетчик энтропии перестал щелкать. Капли дождя зависли в воздухе, как астронавты в невесомости.

Не считая, разумеется, Нью-Йорка, где все всегда не как у людей. Если бы кто-нибудь посмотрел очень пристально, он заметил бы там некоторое движение, но лишь очень небольшое движение. Основная часть горожан была захвачена всеобщим стоп-кадром; однако на Тридцать Шестой улице можно было увидеть небольшую группу довольно толстых людей, идущих не спеша, держа руки в карманах. Трое из них курили большие сигары. Судя по виду, они совсем не спешили.

На углу Тридцать Шестой и Бродвея они остановились и замахали руками. Желтый кэб без колес бесшумно проплыл поверх обездвиженного транспорта и подрулил к поребрику.

Металлическая лесенка выдвинулась на уровень тротуара, и толстые люди вскарабкались внутрь. Кэб поплыл прочь, двигаясь со скоростью, скажем, очень неторопливой гондолы, медленно поднимаясь в небеса, пока не потерялся среди облаков.

По недосмотру, какого следовало только ожидать, учитывая общий уровень эффективности работы Администрации в целом, во всеобщем параличе уцелела еще одна ячейка, где люди оставались бодрствующими и способными к действию. Когда это случилось, они сидели в своем офисе на Уоллстрит — двое мужчин и девушка. Девушка заговорила первая.

— Даррен, — тихо произнесла она, — мне кажется, это конец света. Что нам теперь делать?

Мужчина, названный Дарреном, немного подумал.

— Ты уверена? — спросил он.

— Господи боже, Даррен, — взвизгнула девушка, — да подойди ты к окну и посмотри сам, если хочешь!

Даррен медленно положил телефонную трубку, встал и прошагал к окну. Годы работы на Уолл-стрит научили его мгновенно оценивать ситуацию.

— Да, — сказал он, — это действительно конец света. — Он вздохнул, затем вновь прошел к своему столу. — Ну ладно, ребята, — произнес он, — давайте-ка займемся делом.

— И что же мы будем делать? — заорал второй мужчина.

Даррен улыбнулся.

— Продавать, — сказал он.

* * *

— В общем, — подвел итог Верховный Лорд-Кардинал, — мы считаем вас виновным во вменяемых вам — что там у нас было? Тони, где мои чертовы очки, ты же знаешь, что без них я слеп, как… вменяемых вам преступной небрежности, сокрытии существенной информации, плохом управлении, незаконном присвоении казенных средств и — а это еще что, не могу разобрать твой почерк — ну, словом, виновным. Вы слышали свидетельство мистера… э-э… Гавриила. Хотите ли вы что-нибудь сказать?

Обвиняемый, бывший председатель комитета по Финансам и Общим Направлениям, издал несколько нечленораздельных звуков, но ничего не сказал. Разумеется, здесь могла сыграть свою роль клейкая лента, намотанная поверх его рта в шесть слоев.

— Нет? Вы уверены? Ну что же, как хотите; значит, остался только приговор. Ребята, какие будут мысли насчет приговора?

На подиуме произошел короткий обмен мнениями, высказываемыми шепотом; затем Верховный Лорд-Кардинал вновь откинулся в кресле, поправил белые судейские полоски на своем воротнике (которые при невнимательном взгляде выглядели как заткнутая за воротник салфетка) и придал своим чертам судейское выражение.

— Мнения, — проговорил он, барабаня пальцами по столу, — здесь слегка разделились. Тони говорит, что лучше вырвать тебе легкие пластмассовой вилкой, Луи говорит — нет, это слишком уж просто для такой вонючки, как ты, тебя нужно запихнуть в сортир вместе с крокодилами и пусть они тебя научат хорошим манерам, а мой многоученый друг, Граф Саксонского Берега… э-э… ну… в общем я не согласен.

В суде воцарилась абсолютная тишина. Шестьдесят семь спектральных воинов стояли подобно высеченным из камня статуям, их лица за ужасными масками купались в глупых ухмылках.

— Лично я, — продолжал Верховный Лорд-Кардинал, — говорю так: что с того, все мы делаем ошибки время от времени. — Он нахмурился. — А дело в том, — продолжал он свирепо, — что только полные неудачники попадаются на них. Эй, Тони, где там эта дурацкая шапочка? Да нет, не эта, тупица, это чей-то носок. Так… гм… на чем мы остановились?

Второй обвиняемый завопил, размахивая в воздухе руками и ногами. Никто не обратил на него внимания. Когда речь идет о том, чтобы переменить пеленки самому страшному преступнику на Божьей земле, добровольцев нет.

— Этот суд, — произнес Верховный Лорд-Кардинал, — выносит вам следующие приговоры. Ты первый. Встать.

Бывшего Генерала подняли на ноги. Он что-то мычал сквозь клейкую ленту, но никто его не слушал.

— По особой просьбе адвоката обвинения, — нараспев заговорил Верховный Лорд-Кардинал, — и учитывая твои таланты в области управления и связей с общественностью, ты направляешься в штат Департамента Обвинения. — Верховный Лорд-Кардинал вздрогнул. — Постойте, это бесчеловечно. А, ну да и черт с ним. Что до тебя, — кто-нибудь, поднимите пацана так, чтобы он мог слышать, хорошо? — что до тебя, то поскольку ты временно нашел убежище в смертном теле, этот суд — слушайте, кто это выдумал? Что за гадкая мысль! — этот суд слагает с себя обязанность судить тебя. Ты будешь отправлен обратно в мир, чтобы жить как смертный. — Верховный Лорд-Кардинал ухмыльнулся. — В Канзас-Сити, — добавил он, затем повернулся к ближайшему коллеге и подмигнул. — Ну как, Тони? — сказал он. — Это будет покруче твоей пластмассовой вилки, а?

Зашаркали ноги, и двоих подсудимых вывели из зала. Верховный Лорд-Кардинал поудобнее устроился в своем кресле и снял судейскую шапочку.

— Что, наконец, приводит нас, — сказал он, — к последнему пункту сегодняшней повестки дня.

* * *

Как, можете вы спросить, работает Администрация?

Она, разумеется, не работает; но если предположить…

Существуют Департаменты. Каждый из департаментов укомплектован штатом постоянных служащих и возглавляется чиновником 2-й ступени и выше. Главы департаментов формируют комитет по Финансам и Общим Направлениям, которая передает свои резолюции на одобрение Коллегии Избирателей. Работой Избирателей является превратить рекомендации комитета в черновики распоряжений, требующие ратификации Большого Босса.

Большой Босс. Сам. Нумеро Уно. Самый Главный. Тот парень, к которому вы рано или поздно попадете, если будете очень настаивать на том, чтобы увидеть управляющего. Император.

Это совершенно логично, правда? В конце концов, было бы совершенно несправедливо, если бы реальная власть находилась в руках дипломатов-общественных служителей, которые даже не принадлежат к той же категории форм жизни, что и те люди, которыми они управляют. Главный босс неизбежно должен быть смертным. Проблема всегда заключалась лишь в том, чтобы найти подходящего смертного для этой работы.

Много веков назад Избирателей посетила гениальная мысль о том, чтобы не говорить Императору, в чем конкретно заключается его работа.

Они не лгали ему, разумеется, такого у них и в мыслях не было. Но они распоряжались правдой с несомненной скупостью. Начать с того, что они действительно в конце концов говорили ему, что он — Император, не вдаваясь в утомительные подробности относительно того, что это означает. Но даже этот крохотный обрывок информации вызывал серьезные проблемы, так что они взяли себе за правило говорить ему это, только предварительно удостоверившись, что он их не слушает.

С точки зрения практической это работало превосходно. Впрочем, это рассматривалось лишь как временная мера.

В последние сто с лишним лет в Императорах поощрялось стремление к скромным профессиям. Рокко VI, как уже упоминалось, готовил пиццы. Его непосредственный предшественник, Вонг XIV, держал маленькую мастерскую по ремонту велосипедов на одной из маленьких гонконгских улочек, как раз напротив лучшего кантонского ресторана в Колонии. Невилл III (больше известный в истории как Невилл Великолепный) издавал окружную газетенку в пригородах Мэклсфилда, а также подрабатывал мытьем окон на стороне, чтобы иметь наличные деньги. Джозеф XXXIX Нкоба вырезал из дерева маленьких слоников. Гупта IX зарабатывал на жизнь, обслуживая бензоколонку; он был одним из немногих известных истории Императоров, который отрекся, сославшись на неразрешимое противоречие интересов. Франсуа XXIII все время своего царствования провел в комнатушке девять на пять футов, твердо уверенный, что он — отвертка со сменными насадками. Он был, по всеобщему мнению, одним из лучших Императоров двадцатого столетия.

Рокко, Вонг, Невилл, Джозеф, Гупта и Франсуа были успешными правителями; у других получалось не настолько хорошо. Хуже всех был, по-видимому, Уэйн XI, чье пятичасовое правление было вторым по краткости за всю историю Империи. Это не было виной Избирателей, разумеется; они впервые узнали о его разрушительных скрытых наклонностях, лишь когда он вывесил гринписовский постер в окне своей крошечной квартирки в предместьях Брисбена.

Самым коротким в истории было царствование Эвертона I, которого принудили подписать отречение, когда он упустил благоприятную возможность в истории с Кортни Уэлшем.

Самая большая проблема, стоящая перед Избирателями, состоит в том, что лишь от истинного Императора работе будет какая-то польза; а одним-единственным качеством, отличающим истинного Императора, является то, что он должен быть очевидным наследником, наследником по праву рождения. Вот почему первоначально был избран Рокко VI, но дальнейшие расследования открыли, что он был всего лишь дальним кузеном истинного наследника. Именно обнаружение настоящего, действительно ближайшего из живущих родственников Шарлеманя и послужило толчком для всей описанной последовательности событий; поскольку на этот раз все должно было быть несколько по-другому. Даже временные меры рано или поздно должны приходить к концу.

Было уже очевидно, кто будет преемником Рокко; но на этот раз ему предстояло некоторое предварительное профессиональное обучение, поскольку следующее царствование обещало быть переломным…

* * *

Вы, несомненно, к этому времени уже догадались, как выглядела Джейн — прямой нос, тяжелая челюсть, характерные высокие скулы, столь знакомые по сотням императорских портретов. И мне не нужно вам говорить, что ее фамилия, та, что записана у нее в паспорте, звучит как «Габсбург».

* * *

— Ого, — сказала Джейн. — Подумать только!

Мир, который было остановился, двинулся вновь.

Начало движения подразумевает начало существования. Может быть, это всего лишь дешевый лингвистико-философический трюк, но мы все же повторим это, чтобы позволить истинной значительности момента пройти поглубже. Мир двинулся вновь.

Разумеется, никто не заметил этого, не считая нескольких нью-йоркских биржевых воротил, которые внезапно осознали, что продали все за три минуты до колоссальнейшего подъема, какой когда-либо испытывал мировой рынок. К тому времени когда биржевые цены перестали подниматься и, беспомощно поколебавшись, попросту перестали существовать, они уже прикрепили к своим стульям заявления об уходе с должности и находились на пути в Висконсин, чтобы начать там новую жизнь, занявшись плетением рафии.[38] Они так никогда и не узнали, как правы в конечном счете они были.

Начало движения подразумевает начало существования. За какие-то десять минут вещи стали совершенно другими. Солнце двигалось по небу своим неизменным курсом. Трава росла. Дождь падал. Время тикало, тяготение тянуло, история сгущалась, приливы вздымались и падали, мужчины и женщины спотыкались и блуждали, ощупью находя свой путь в темной посудной лавке человеческого существования. На стене Платоновой пещеры, никем не замеченное, появилось новое объявление, в котором последнего выходящего человека просили гасить за собой свет; но его появление не было замечено лишь потому, что, так или иначе, оно было там все время.

То, в чем вещи стали другими, заключалось в том, что они делали все это сами по себе. Никто не управлял ими. Это просто… происходило.

(«Эй, — сказал Гангер в глубине Джейновой головы, — ты не можешь этого сделать. Прекрати немедленно».

«Почему это? Я же Императрица, разве не так? Я могу делать все, что мне, черт побери, вздумается».

Гангер взвыл, поскольку его пальцы начали терять свою хватку на выступающем уступе подсознания, в который он отчаянно вцепился.

«Но это не будет работать! — заорал он. — Должен быть кто-то, кто будет управлять вещами, иначе они не станут работать. Не могут же они управляться сами по себе!»

«Разве не могут? Ну, мы это скоро выясним».

Гангер хотел было ответить: «Может быть, они и будут работать какое-то время, если ты наделишь солнце, и луну, и землю, и дождь, и ветер, и время, и все остальные вещи чем-то наподобие способности ощущать, но кто будет присматривать за ними, и направлять их, и наставлять на путь истинный, если они начнут делать что-нибудь не то? Конечно, ты скажешь, что это будешь делать ты, но ты же смертная, ты не сможешь находиться рядом всегда, а следовательно, тебе придется обучить себе преемника, а это будет далеко не просто, уж поверь мне, совсем не просто». Но поскольку совершенно невозможно произнести хотя бы что-либо, когда ты внезапно просто перестал существовать, он успел сказать лишь: «Мо…»

Что сказал Штат, и Избиратели, и все остальные, осталось неизвестным, что, возможно, и к лучшему. Вряд ли это было что-нибудь приятное.)

А потом, со вздохом, словно выключились одновременно экраны сотни миллионов компьютеров, огромная армия небесных чиновников, функционеров, администраторов, конторских служащих, программистов и мальчиков на побегушках растворилась в воздухе, из которого первоначально и произошла; а за ними и их офисы, их письменные столы, их папки, их железо и софт, сама память об их существовании — пока от них не осталась лишь одна яркая золотая скрепка, вращающаяся и сверкающая в верхних слоях атмосферы, невесомо поднимаясь и опускаясь в величественной пустоте, которая только и осталась, когда Служба была в конце концов смыта с лица земли.

И Джейн подумала: «Ну вот, это мы уладили, теперь все должно работать нормально. Можно пойти опрокинуть стаканчик апельсинового сока».

И в ее голове что-то сказало: «Нет, тебе нельзя пить апельсиновый сок, у тебя будет расстройство, вспомни, что произошло в последний раз, когда ты пила апельсиновый сок на голодный желудок, ты…», — но оно не смогло продолжить, поскольку моментом позже оно тоже, к своему великому удивлению, было утянуто куда-то в небытие, и Джейн осталась одна — определенно одна — со своими мыслями.

И вот наконец Императрица увидела все, что ей удалось сделать, и — надо же! — это оказалось ничуть не хуже, чем она ожидала, если подумать. И был вечер, и было утро; день шестой.

И на седьмой день она окончила свою работу, и удалилась отдыхать; по крайней мере, она хотела отдохнуть. Но молоко в холодильнике скисло из-за того, что отключили электричество, а магазины были закрыты, потому что было Воскресенье.

Солнце взошло.

Будучи всего-навсего куском пылающего газа, оно никак не могло знать, что движется точно по графику, прямо по курсу, и находится в том самом месте и именно в то время, где и должно.

Поскольку никто не наблюдал, небольшое движение, когда на поверхности вод задергался первый организм, прошло совершенно незамеченным. Ни приемной комиссии, ни ленточки и ножниц, ни оркестра, ничего.

Поскольку никто не писал заметок и не составлял докладов в соответствующие отделы, безупречность посадки солнца и безукоризненный интерфейс дня и ночи пропали совершенно втуне.

Поскольку никто не отвечал за него и никто не считался виновным, самое первое живое существо оказалось в полном одиночестве, когда распахнуло окошко своего сознания и выпустило наружу свой первобытный вопль нового рождения. Но тем не менее оно завопило. И завопило снова. И прислушалось.

Никакого ответа. Было множество звуков: плеск волн, вздохи ветра, тихое поскрипывание тектонических плит, отдаленное эхо его собственного вопля, оборачивающееся вокруг полюсов и плывущее обратно, но не было никого, кто мог бы его услышать, никого, кроме одного-единственного одинокого сознания.

Оно подождало. Завопило снова. Прислушалось. Плеск, свист, вздох, скрип, шелест. Ничего.

Ну что ж, когда ты чувствуешь себя неуютно и тебя одолевают дурные предчувствия, и ты не на все сто процентов уверен, что ты вообще должен здесь находиться, нет ничего лучше для подъема настроения, как старая добрая песня. Послышался тихий, смущенный кашель, а затем тонкий, писклявый, но исполненный непреклонной решимости голосок запел…

Солнце надело свою шляпу,

Гип-гип-гип-гип, ура…

Голосок был очень тихим — маленький, тоненький голосок; бесконечно малый голосок посреди бесконечно большого океана.

Солнце надело свою шляпу…

— упрямо повторил он. Тишина.

В нескольких ярдах от него что-то пошевелилось. Шевеление это было настолько крохотным, что даже если бы там и был какой-нибудь наблюдатель, он вряд ли заметил бы его. Однако оно пошевелилось, и прислушалось, и стало живым, и подхватило:

Солнце надело свою шляпу,

И идет прогуляться со двора.

И дело было сделано. Отсюда уже не было пути назад. Континенты встряхнулись, кривя свои скалистые береговые линии в застенчивых ухмылках. Скоро и они кому-то пригодятся, в конце концов.

И когда солнце взошло на следующий день, уже не один, но множество голосов — сопрано, альты, контральто, тенора, баритоны, басы, грубые, тонкие, громкие и тихие — миллионы миллионов голосов взмыли к небу, приветствуя его, и они пели:

Here comes the sun, little darling,

Here comes the sun,

It's all right.[39]

И был вечер, и было утро; день восьмой.

Примечания

1

Страх, беспокойство (нем.).

2

Ganger (англ.) — слово имеет несколько значений, среди них «надсмотрщик», «быстрая лошадь», также «бандит, член банды». Еще одно значение имени этого персонажа раскрывается в конце книги. (Прим. пер.)

3

Про себя (итал.).

4

«Сумерки богов» (нем.) — опера Р. Вагнера. (Прим. пер.)

5

Aussie — австралиец (англ. разг.).

6

Ответственность за встречающиеся здесь и далее в тексте несуразицы и нелепости с точки зрения физики целиком возлагается на автора. Впрочем, различные «завтраки в невесомости» уже достаточно подробно описаны в фантастической литературе, и вряд ли в этой книге автор ставил себе целью скрупулезное отображение действующих физических законов. (Прим. пер.)

7

Закуска ассорти (ит.).

8

Мясной суп с овощами (ит.).

9

Смесь из адриатических морепродуктов (ит.).

10

Книга была издана в 1993 году.

11

Старомодными (фр)

12

Вид пирожного.

13

Суп по-английски (ит.).

14

С кафедры (лат.).

15

Грот — средневековая английская мелкая монета. (Прим. пер.)

16

Блюдо из макарон (с томатами, сыром и т. п.).

17

Нечто вроде овощного рагу с макаронами.

18

Самопроизвольно (лат.).

19

Надеюсь, читатель также с уверенностью сможет распознать это название. Для тех же, кто не сможет, все же поясню, что это одна из известнейших песен группы «Битлз». {Прим. пер.)

20

Дядя автор шутит. «Guess who» («Угадай, кто») — название известной рок-группы 60-х годов. (Прим. пер.)

21

Импала — название вида антилоп. (Прим. пер.)

22

Так точно (нем.).

23

Очень хорошо (нем.).

24

Хладнокровия (фр.).

25

«Звука и света» (фр.). Так назывались представления на открытом воздухе с использованием натуры — деревьев, зданий и пр., освещаемых прожекторами. (Прим. пер.).

26

Буквально: «Слушай, сопляк, давай уже засыпай, не то скормлю тебя собаке, усек?» (Прим. авт.)

27

Буквально.: «У тебя что, еще одна лампочка в мозгах перегорела, или как?» (Прим. авт.)

28

Буквально: «Мог бы еще и ширинку застегнуть, раз уж ты за это взялся». (Прим. авт.)

29

Карточная игра. (Прим. пер.)

30

Игра наподобие тенниса. (Прим. пер.)

31

Doppelganger (нем.) — двойник.

32

Точное слово (фр.).

33

«This is the way the world begins; not with a zap but a cock-up». Перефразируется известная фраза T.C. Элиота: «Вот как кончается мир: не взрывом, но всхлипом» («Пустые люди»/«Hoolow men») («This is the way the world ends: not with a bang but a whimper»). (Прим. пер.).

34

В скале Рашмор высечены профили четырех первых американских президентов. (Прим. пер.)

35

Магазин беспошлинной торговли. (Прим. пер.)

36

См. одноименный роман Дэшиела Хэммета (Прим. пер.).

37

Сорт сыра. (Прим. пер.)

38

Пальмовое волокно. (Прим. пер.)

39

Надеюсь, большинство читателей узнало текст знаменитой песни знаменитой группы «Битлз»; он не очень-то поддается переводу, однако поскольку я как-никак переводчик, попробую хоть как-то перевести.

Вот восходит солнце, Милая,

вот восходит солнце,

Все хорошо…

(Прим. пер.)

Content

Том Холт
«Солнце взойдёт»

ОДИН

ДВА

ТРИ

ЧЕТЫРЕ

ПЯТЬ

ШЕСТЬ

СЕМЬ

ВОСЕМЬ

ДЕВЯТЬ

ДЕСЯТЬ

ОДИННАДЦАТЬ

ДВЕНАДЦАТЬ

ТРИНАДЦАТЬ

ЧЕТЫРНАДЦАТЬ

ПЯТНАДЦАТЬ

ШЕСТНАДЦАТЬ

СЕМНАДЦАТЬ

ВОСЕМНАДЦАТЬ

ДЕВЯТНАДЦАТЬ

ДВАДЦАТЬ

Примечания