Джон Бердетт

Бангкок-8

Посвящается Софии

Как все мужчины в Вавилоне, я побывал проконсулом; как все — рабом; изведал я и всемогущество, и позор, и темницу. Смотрите: на правой руке у меня нет указательного пальца.

Хорхе Луис Борхес. «Лотерея в Вавилоне»[1]

В целом мире не сыщется ни одного человека, который бы не счел это подоплекой всего.

Конфуций. «Беседы о нефрите»

От автора

Бангкок — один из нескольких великих городов с кварталами красных фонарей, время от времени попадающих на страницы романов. Индустрия секса в Таиланде per capita[2] так же значительна, как на Филиппинах, Тайване или в Соединенных Штатах. Однако более знаменита, поскольку тайцы в этом вопросе менее жеманны, чем другие народы. Большинство туристов, посещая их королевство, не сталкиваются со свидетельствами распутства.

В связи с этим не могу не отдать должное Тайской королевской полиции: во время своих многочисленных визитов в Таиланд я встречал с ее стороны исключительно честное и обходительное отношение. И не слышал иных отзывов из уст других западных туристов. Уже более десяти лет отважная борьба королевства с повсеместно охватившей Восток коррупцией является темой множества газетных статей, правительственных отчетов и докладов заслуженных ученых мужей. Писатель — это человек, который пользуется любой удобной возможностью. Совершенно очевидно, что я приспособил многие из этих историй к целям своего повествования, и надеюсь, что меня за это простят. Надеюсь также, что каждый тайский коп, листающий эти легкомысленные страницы, найдет в них скорее юмор, чем неуважение. Мой роман — всего лишь развлекательная книга, написанная исключительно по законам западного жанра. Я никого не намеревался обидеть.

Глава 1

Морской пехотинец-афроамериканец в сером «мерседесе» вскоре умрет от укусов Naja siamensis,[3] но мы, Пичай и я, пока об этом не знаем (будущее непроницаемо, как учит Будда). Когда он остановился, чтобы заплатить за проезд из аэропорта по скоростному шоссе, между нами была одна машина — самое близкое расстояние за последние три часа. Я с удовольствием наблюдал, как из окна высунулась огромная черная рука с тяжелым перстнем на указательном пальце и стодолларовой купюрой, манерно зажатой между мизинцем и пальцем, который наши прорицатели называют солнечным. Женщина в маске, сидящая в будке, приняла деньги, дала сдачу и кивнула в ответ на фразу, которую он, вероятно, произнес на очень плохом тайском. Я заметил Пичаю, что лишь немногие американские фаранги[4] решаются заговорить с операторами дорожных пропускных пунктов. Тот хмыкнул и откинулся на сиденье, чтобы вздремнуть. Каждое последующее расследование все больше убеждало меня, что сон — основное занятие моих коллег.

— Он кого-то подсадил, какую-то девицу, — небрежно сообщил я, словно эта потрясающая новость не свидетельствовала о нашей вопиющей некомпетентности.

Пичай приоткрыл глаз, затем другой, выпрямился и вытянул шею как раз в тот момент, когда «мерседес» со скошенным задом рванул с места, будто породистый скакун.

— Шлюху?

— В волосах зеленые и оранжевые пряди. Африканский стиль. Черный топик на завязках. Очень смуглая.

— Бьюсь об заклад, ты в курсе, кто придумал черный топик.

— Тот, что на ней, косит под Армани. По крайней мере Армани был первым, кто предложил черный топик на ботиночных шнурках, а затем уже появились многочисленные подражатели.

— Все-то ты знаешь, — покачал головой Пичай. — Должно быть, этот тип подхватил ее в аэропорту, когда мы потеряли его на полчаса.

Я не ответил, и мой духовный брат и партнер в праздном времяпрепровождении снова заснул. Хотя, может быть, он не спал, а медитировал. Ведь Пичай из тех людей, кому опостылел мир. Это отвращение заставило его подумать о принятии духовного сана, а мы с его матерью должны обрить ему голову и брови. Эта честь, по его словам, позволит нам вознестись на одно из небес Будды, ухватившись в момент смерти за его шафрановое одеяние. Видите, насколько укоренилось кумовство в нашей древней культуре?

По правде говоря, было нечто притягательное в облике черного морпеха, которого я рассматривал. В самом начале наблюдения я видел, как он вышел из машины на бензозаправочной станции: превосходно сложенный гигант, и это совершенство завораживало меня целых три часа, словно он был черным Буддой или совершенным человеком, по сравнению с которым все остальные — всего лишь неудачные копии. А девушка рядом с ним казалась настолько хрупкой, что он мог невзначай раздавить ее, точно виноградину на языке. Казалось, что она осталась бы ему вечно и восторженно благодарной (теперь вы понимаете, почему я не гожусь для монашества?).

Пока я дюйм за дюймом продвигался к будке в нашей умирающей «тойоте», последняя модель «гаруды» унесла моряка в заоблачные дали.

— Мы его упустили, — сказал я Пичаю.

Но тот не ответил: он тоже куда-то отчалил, а рядом со мной осталось лишь его храпящее на соседнем сиденье тело.

*

Naja siamensis — самая изумительная из здешних плюющихся кобр и за свои смертоносные укусы, а также красоту, обаяние и умение прятаться могла бы считаться нашим тотемом. Кстати, слово Naja пришло из санскрита: так зовут духа земли, который защищал всемогущего Будду во время бури в лесу, пока тот медитировал.

Глава 2

Приподнятая на эстакаде скоростная дорога — единственный путь в городе, где «мерседес» серии «Е» способен обогнать «тойоту-эко». И я вел машину, ни на что не надеясь и без спешки (поспешность от дьявола, а размеренная медлительность от Будды), скорее, для проформы. Мне было не по себе среди дорогих авто, хозяева которых имели возможность заплатить за проезд «мерсов», «БМВ», японских внедорожников, многочисленных такси с фарангами на задних сиденьях. Мы пролетели мимо борделей района Нана, и только после этого я, свернув с автострады, оказался в извечной толкотне нижних улиц.

Никто в мире не давится на дорогах, как мы. На пересечении Сукумвит и Четвертой сой[5] машины едут в четырех направлениях. В этом месте стоит будка для дорожных полицейских, и предполагается, что они должны разбираться с постоянно возникающими заторами. Но, скажите на милость, каким образом два малооплачиваемых копа могут справиться с миллионом машин, упакованных в пробке, будто манго на экспорт? Копы дремлют за своими стеклами, а водителям давно надоело давить на сигналы — слишком жарко и влажно, чтобы гудеть. Я покосился на пистолеты и кобуры, сваленные в кучу под ноги Пичаю вместе с рацией и портативной сиреной, крепящейся на крыше, когда нужно, и пихнул напарника в бок:

— Надо бы сообщить, что мы его потеряли.

Пичай обладал обезьяньей способностью слышать и понимать во сне. Он простонал, провел рукой по иссиня-черным кудрям, которым я так сильно завидовал, и наклонился за корейской коротковолновой рацией. Но, как и следовало ожидать, из-за помех с шефом Восьмого района полковником полиции Викорном связаться не удалось.

— Позвони ему на мобильник.

Пичай выудил из кармана свой сотовый и нажал на клавишу автодозвона. Он обратился к полковнику с почтением, которое не в состоянии передать современный английский (что-то среднее между «ваше величество» и «милорд»), немного послушал, а затем засунул «Нокию» обратно в карман.

— Он собирается просить поддержки у дорожной полиции. Если черного фаранга заметят, нам сообщат по радио.

Я включил кондиционер, откинул спинку сиденья и предался медитации, которой научился давным-давно, подростком, и с тех пор не переставал практиковаться. Хитрость заключается в том, чтобы охватывать все совокупности, которые проносятся в нашем мозгу, но не пытаться удержать их. Мысли — это ловушки, и если удастся от них отрешиться, можно достигнуть нирваны за одну-две жизни, вместо того чтобы мучиться бесконечными реинкарнациями. Меня прервали громкие радиопомехи (прежде чем выйти из состояния медитации, я отметил: помехи, помехи, помехи). Черный фаранг в сером «мерседесе» замечен в районе Дао-Прая, на съездной дороге под мостом. Пичай переговорил с полковником, и тот разрешил воспользоваться сиреной.

Я подождал, пока напарник выскользнет из машины и прикрепит сирену к крыше. Она замигала и завыла, но это не возымело ровно никакого эффекта, и тогда Пичай направился к будке дорожного полицейского, в которой дремали копы. По пути пристегнул кобуру и полез в карман за удостоверением. Обладавший душой куда более подвинутой, чем моя, он не подавал виду, что ему противно заточение в этой клоаке, именуемой жизнью на Земле. И не желал отравлять ничьего существования. Но тем не менее, треснув рукой в стекло будки, гаркнул полицейским, чтобы они просыпались. Последовавший обмен любезностями поторопил копов в коричневато-серой форме (при определенном освещении она казалась бутылочно-зеленой) приступить к своим обязанностям. Подойдя к моей машине, они с любопытством уставились на меня. Как обычно. Вьетнамская война оставила в Крунгтепе множество полукровок, но не все из них стали полицейскими.

Машины стояли почти впритык, и коллеги проявили недюжинное умение, освобождая для нас дорогу. Вскоре я, вывернув на тротуар, помчался, пугая сиреной прохожих. Пичай улыбнулся. С тех времен, когда мы вместе промышляли наркотиками и крали машины, я поднаторел в столь рискованном стиле вождения. Наш золотой век подошел к концу, когда Пичай убил торговца яа-баа, и нам пришлось искать спасение в трех сокровищах Будды, дхарма[6] и сангха.[7] Что такое яа-баа, я объясню в свое время.

А пока я протискивался между прилавками с провизией, торговцами эротикой и увертывался от встречных машин, короткими рывками поворачивая руль и затягивая ручник, вспоминал, чем же знаменит мост Дао-Прая. И почему я вообще что-то о нем слышал.

Мы были счастливы. «Сабай» значит чувствовать себя хорошо; «санук» — развлекаться. По дороге к мосту мы вволю повеселились, и Пичай пел на пали, древнем языке Будды Гаутамы, заклиная нас от дорожных аварий. А еще просил буддийских святых, чтобы уберегли нас от наезда на пешехода и от того, чтобы мы случайно не убили человека, не заслуживающего смерти. Это его больное место.

*

Крунгтеп означает «Город ангелов», однако мы не против того, чтобы называть его Бангкоком, если это поможет облегчить кошелек какого-нибудь фаранга.

Глава 3

Я вспомнил, чем знаменит мост Дао-Прая. Переселенцами с северо-запада, захватившими здешние земли. Их там целая деревня. И все они из одного племени — карены.[8] У них там большое винокуренное хозяйство. А главные занятия — игорное дело и самодельное виски. И немного проституции, попрошайничества и воровства, чтобы свести концы с концами.

— У них должна быть крыша. Какой это район?

Я пожал плечами:

— Четырнадцатый, Пятнадцатый?

— Пятнадцатый — под Сутаем. Отменный сукин сын.

Я кивнул.

— Чтоб ему в следующей жизни быть вошью в собачьей заднице.

— Но до этого промается восемьдесят две тысячи лет голодным призраком.

— Полагаешь, восемьдесят две тысячи?

— Уверен. Это обычное наказание для подобных ублюдков.

Я нахмурился. Пичай умел медитировать лучше, чем я, но его цитаты из священных текстов вызывали сомнение.

Когда мы пересекали канал, увидели с моста серый «мерседес», что удивительно. С тех пор как дорожная полиция сообщила о месте, где была замечена машина (вероятно, кем-то из переселенцев), прошло больше двух часов. Но почему кто-то все же решил позвонить в полицию?

Как обычно случается в моей стране, съезд с моста к реке внезапно оборвался, так и не успев внести достойный вклад в протяженность сети национальных автодорог. В этом наше все. Я резко затормозил ярдов за тридцать до «мерседеса», когда асфальт неожиданно сменился гравием. Вокруг машины стояла куча народу. Сгорбленные, в лохмотьях, при приближении полицейских люди машинально принимали самоуничижительные позы нищих. У некоторых слезились глаза и рот был искривлен, как у рано спившихся алкоголиков. Нам никогда не узнать, кто из них позвонил в полицию. Никто ничего не скажет. Это же мой народ.

Первым из машины вышел Пичай — вооруженный, с пушкой на левом бедре. За ним, прицепив кобуру, последовал я. Мы шагали по гравию к толпе, которая расступалась перед нами.

— Что случилось? На что вы тут уставились?

В ответ ни малейшего звука, ни единого движения. Только сильно преуспевшая в отравлении организма алкоголем босая женщина в драной майке и саронге заскулила и мотнула головой в сторону моста. В ту же минуту Пичай издал какой-то звук. Весьма сдержанно, надо сказать, любой другой на его месте завопил бы во всю глотку. Он отступил от машины, открыв мне обзор. Я тоже воскликнул, но это моя специфическая реакция на всепоглощающий страх. Я с уважением посмотрел на Пичая. Нервы у него покрепче, чем у меня.

— Взгляни на дверцу, — сказал он.

Удлиненный пятидверный хэтчбек. В обеих дверцах со стороны водителя в ручки была вставлена выгнутая в форме буквы «С» арматура. Из тех, что закладывают в бетон. Любой ребенок мог, опустив стекло, вынуть нехитрое устройство и выбраться наружу. Хотя это потребовало бы времени: открыть окно, разблокировать дверцы. И еще трезвого, не скованного страхом, холодного ума.

Многие американцы, даже морские пехотинцы, боятся змей. Вьетконговцы очень эффективно использовали их в тоннелях Ку-Чи. В машине сидел чернокожий, вокруг плеч которого обвился огромный питон, пытаясь заглотать его голову. Про себя я отметил, что питоны обычно не дергаются так интенсивно и не ездят в «мерседесах». Кто тут кого тряс: чернокожий змею или она его?

Я приказал людям отойти, Пичай в это время доставал пистолет.

— Пуля может срикошетить и полететь куда угодно. Спрячьтесь под мостом.

Когда все отошли подальше, Пичай склонился над водительским окном. Угол прицела был не очень удобный, можно было задеть морпеха, а тот мог оказаться живым. К тому же еще и стекло изменит траекторию полета пули. Пичай обошел машину вокруг и снова вернулся на первоначальную позицию.

— С другой стороны дверцы тоже заблокированы, — сообщил он.

Пока напарник настраивался, я думал о нем. Пичай дал обет стать в этой жизни буддийским святым, архатом, чтобы стереть ту ужасную карму, что образовалась после убийства дилера яа-баа. Архат не колеблясь отдаст жизнь, если того потребует долг. И победит страх.

Он нагнулся, тщательно прицелился и нажал на спуск. Отличный выстрел! Пуля снесла питону три четверти головы. Пичай вынул из ручки кусок арматуры и освободил замок. Грузный морпех с повисшей на нем змеей упал на дверцу, и этот вес оказался для напарника непомерно большим. Прежде чем я подоспел на помощь, чернокожий и змея, вывалившись из машины, припечатали моего дражайшего друга к земле. Послышался вскрик. Сначала я решил, что это просто от страха, потому что не заметил (не поверил своим глазам) маленькой кобры, которая яростно впилась Пичаю в левый глаз. Сильным рывком я выдернул напарника из-под морпеха и, достав пистолет, лег рядом. А Пичай корчился со змеей в руке.

Еще одна особенность Naja siamensis в том, что она никогда не выпускает жертву. Я выстрелил ей в глотку и только тогда расслышал, что в агонии пытался объяснить мне Пичай. Змей было много, они вываливались из машины десятками, целыми гроздьями. Одна высунула голову между пуговицами на волнообразно шевелящейся рубашке морского пехотинца.

— Не дай им добраться до людей! Стреляй! Видимо, их напичкали наркотиками, поэтому их так и трясет.

Пичай сказал, что ему уже не помочь и смысла вызывать по радио помощь нет. Даже если прибудет вертолет, все равно уже слишком поздно. Человек не сможет выжить после укуса кобры. Глаз вспучился, став размером с бейсбольный мяч, и готов был вот-вот лопнуть. А змеи в наркотическом угаре подползали все ближе. Онемев на какой-то момент, я в исступлении принялся стрелять. Сбегав к «тойоте» за боеприпасами, менял обоймы не менее семи раз. С перекошенным лицом я дожидался, когда кобры выползут из одежды чернокожего. Они появлялись одна за другой, и я убивал их на земле. И еще долго стрелял, даже зная, что все змеи уже мертвы.

Глава 4

После того как мы убили дилера яа-баа, наши матери выхлопотали нам встречу с настоятелем северного лесного монастыря. Тот сказал, что в ближайшие десять тысяч лет нам уготованы самые низшие формы жизни. Пичай вогнал осколок бутылки в яремную вену человеческому существу, сиречь самому Будде, а я в это время стоял рядом — наблюдал и хихикал. Через шесть месяцев, прошедших среди несносных москитов и медитации, наши сердца посетило раскаяние. А еще через шесть месяцев настоятель объявил, что мы можем исправить карму, если станем полицейскими. Его младший брат Викорн служил полковником в управлении Восьмого района. Если мы хотели избежать ада, где несли наказание убийцы, нам следовало быть честными копами. Более того, копами-архатами. Сам настоятель, без сомнения, архат, полностью реализовавшийся человек, который по доброй воле задержался на краю нирваны, отложив свое освобождение, чтобы учить мудрости таких, как мы. Он знал все. Теперь Пичай с ним. А мне придется и дальше блуждать во тьме, именуемой жизнью на Земле. Надо серьезнее заниматься медитацией.

Глава 5

Я накрыл Пичая своей курткой и остался ждать фургон. Вместе с ним прибыл полицейский автомобиль. Бригада принялась снимать на видео место преступления и собирать мертвых змей. Потребовалось четыре человека, чтобы унести питона, он все время сползал с плеч, пока они не сообразили, как за него взяться. Я поехал в фургоне с моим другом и чернокожим и присутствовал в морге, пока служители раздевали Пичая, стараясь при этом не смотреть на левую сторону его лица. Рядом на каталке лежал негр, на его гигантском теле бубоны цвета сажи и капли воды от растаявшего льда сверкали под лампами, словно бриллианты. В одном ухе у него были три жемчужины, другое — без серег.

Я расписался за маленькую пластиковую сумочку Пичая с буддийскими четками и большой пакет с его одеждой и отправился домой, в трущобу, которую снимал в пригороде рядом с рекой. По правилам я сначала должен был идти в участок, доложиться и написать рапорт. Но слишком болела душа, и я не хотел, чтобы другие копы видели меня в таком состоянии. Многие завидовали нашей дружбе с Пичаем.

Дхарма учит нас, что все сущее преходяще, но как подготовить себя к потере того сущего, что любишь больше самого себя?

Я хотел позвонить матери из дома, но оказалось, что на мобильнике Пичая не осталось денег на счету. В моем доме нет телефона, хотя на этаже есть контора управляющей компании, откуда можно позвонить. Под пристальным взором толстой администраторши, больше всего на свете любившей креветочные чипсы, я набрал номер. Мать жила в трехстах километрах от Крунгтепа, в местечке под названием Печабун. Она и мать Пичая — бывшие коллеги и близкие подруги. Вместе бросили ремесло, вернулись в родной городок, купили участок земли и построили по безвкусному дворцу. По меркам нашей страны двухэтажный дом с зеленой крышей со скатами и крытыми балконами — это уже дворец. Пока я ждал ответа, толстуха Сом, пыхтя, хрустела чипсами. Ее любопытство давило на мои плечи, словно сотня мешков с рисом, — ведь от нее не укрылось мое подавленное состояние.

Я чувствовал себя трусом, поскольку не решился сообщить матери Пичая о его гибели, боясь сломаться во время разговора. Моя мать Нонг сделает все гораздо лучше. Я слушал гудки вызова. Она меняла мобильник каждые два года, потому что всегда хотела иметь модель поменьше. Ее теперешняя «Моторола» настолько миниатюрная, что умещается в ложбинке между грудями. Я представил, как телефон звонит и вибрирует там. Мать всегда внимательно смотрела на номер, который ее вызывал. Не бывший ли это любовник, может быть, даже фаранг из Европы или Америки? Проснулся среди ночи от вожделения к ней и названивает.

Одиночество фарангов — недуг подчас смертельный. Скручивает им мозги и мучает до тех пор, пока они не срываются. А когда начинают тонуть, то хватаются даже за такую соломинку, как шлюха из Бангкока, с которой когда-то давным-давно провели неделю во время секс-тура.

Мать бросила свое ремесло больше десяти лет назад, однако подобные звонки время от времени бывают до сих пор. Сама виновата: всегда устраивает так, чтобы вызовы на ее старые сотовые переадресовывались на новый. Может быть, все еще ждет того единственного звонка? Или не в состоянии расстаться с властью, которую имела над доведенными до безумия белыми?

— Алло?

Я рассказал ей про Пичая. Некоторое время она молчала, и я слушал ее дыхание, тишину и ощущал любовь женщины, торговавшей своим телом, чтобы вырастить сына.

— Сочувствую, Сончай, — наконец проговорила она. — Ты хочешь, чтобы я сообщила об этом его матери?

— Да. Мне кажется, что сейчас я не вынесу ее горя.

— Оно не больше, чем твое, — заметила мать. — Приедешь погостить ко мне на несколько дней?

— Нет. Мне надо наказать тех, кто его убил.

Молчание.

— Я знаю, у тебя получится. Но будь осторожен, дорогой. Дело очень серьезное. Ты ведь появишься на похоронах?

Я думал об этом по дороге из морга домой.

— Наверное, нет.

— Почему, Сончай?

— Деревенские похороны.

Тело Пичая в украшенном гробу под балдахином усадят в местном храме, а оркестр будет играть похоронные мелодии. С заходом солнца музыка смолкнет. Мать Пичая под давлением общественности устроит вечеринку: ящики с пивом и виски, танцы, профессиональный певец, игра, наверное, парочка драк. Прикатят на мотоциклах торговцы и станут продавать яа-баа.

Но самое ужасное — это крематорий. В том удаленном уголке он напоминает нечто вроде паровоза времен первых железных дорог: ржавый, с высокой трубой, размером только-только на один гроб и с топкой для дров под ним. Запах горелого тела держится в воздухе несколько дней. А ведь плоть моего духовного брата — это моя плоть.

— Его сожгут в той самой штуковине? — спросил я.

— Да, — вздохнула мать. — Видимо, так. Приезжай побыстрее, дорогой. Или хочешь, чтобы я к тебе приехала?

— Нет-нет, лучше я приеду, когда все кончится.

Я повесил трубку и заметил, что толстуха Сом стоит с отвисшей челюстью, так и не дожевав до конца свои чипсы. Она хотела выразить соболезнование, хотя почти меня не знала. Грехопадения в прошлой жизни лишили ее способности выражать свои чувства. Оттого она была обречена на толщину и обидчивость. Но Сом тем не менее попыталась, наморщив лоб, что я, впрочем, не оценил и поспешил выйти из комнаты. За спиной в офисе зазвонил телефон, и у меня мелькнула мысль, что толстухе придется сначала прожевать чипсы и только потом ответить. Я уже вставлял ключ в дверь своей комнаты, больше напоминавшей камеру, когда она показалась в дверях офиса и, пыхтя, покатилась в мою сторону так резво, что плоть заколыхалась под хлопчатобумажным платьем.

— Это вас.

Я был сильно удивлен: мне никто никогда сюда не звонил. Решил, что это какая-то ошибка и мне не следует брать трубку, но толстуха Сом настаивала. Когда я снова очутился в ее кабинете, она рыдала как ребенок. Неужели моя трагедия так подействовала на нее? Кто знает, может, она освобождена, если умерший архатом и пребывающий теперь на краю нирваны Пичай обрел силу исцеления. Беря трубку, я улыбнулся ей, вызвав тем самым ее признательность. В ухо мне заговорил американец на английском языке:

— Будьте любезны, позовите детектива Сончая Джипичипа.

Я не сразу понял, что он попытался произнести мою фамилию — Джитпличип.

— У телефона.

Мой английский почти лишен тайского акцента, хотя в нем можно расслышать множество других говоров — от Флориды до Парижа, куда заносила мать ее работа и где проходило мое детство. Мне говорили, что когда я стараюсь, то говорю по-английски с немецкой аккуратностью и баварским акцентом. Это благодаря Фрицу.

— Детектив, прошу прощения, что беспокою вас дома в такой час. Моя фамилия Нейп. Я заместитель официального представителя ФБР в американском посольстве на Уайрлесс-роуд. Мы только что разговаривали с полковником Викорном, и он сообщил нам о смерти сержанта морской пехоты Уильяма Брэдли. Мы так понимаем, что расследование ведете вы?

— Все правильно. — Из-за потрясения мысли настолько путались, что казалось, будто разговор происходил на другой планете. Или в аду, или на одном из небес. Мне никак не удавалось побороть нереальность.

— Нам также сообщили, что погиб ваш напарник и друг Пичай Апиради, поэтому позвольте выразить самые искренние соболезнования.

— Спасибо.

— Вы, вероятно, в курсе, что в соответствии с соглашением с правительством Таиланда в случае насильственной гибели наших сотрудников, как это произошло сегодня, мы имеем право доступа к данным полицейского расследования. И в свою очередь, готовы поделиться следственными возможностями ФБР. Когда вам удобно прибыть в посольство, чтобы обсудить вопросы обмена информацией? Или предпочитаете, чтобы приехали мы?

Я чуть не рассмеялся, представив, как буду принимать фэбээровцев в своей конуре без единого стула.

— Я приеду сам, только мне нужно время на транспорт.

— Понимаю. Мы бы прислали за вами машину, но, боюсь, это не решит проблему.

— Не решит. Постараюсь добраться как можно быстрее.

Не заходя в свою комнату, я спустился по бетонной лестнице на первый этаж. Под навесом на раскладушках расположились сплошь татуированные парни со множеством серег. Они курили и пили пиво, а рядом валялись их куртки с номерами. Это были официальные мототакси — самый опасный и в то же время самый быстрый вид общественного транспорта в Крунгтепе.

— Американское посольство на Уайрлесс-роуд, — бросил я одному из парней, стукнув ногой по спинке раскладушки. — Поднимайся!

Парни были местными поставщиками яа-баа, а в промежутках между делом сами же его и потребляли. Иногда я подумывал, что неплохо бы с ними разобраться. Но тогда на их место придут другие, и, как знать, они могут расширить бизнес. Стукни палкой по грязи, и грязь разлетится во все стороны. К тому же парни покупали большую часть яа-баа из того, что конфисковывала полиция, и мне бы грозили неприятности на службе. Коллеги стали бы жаловаться, что я отнимаю кусок хлеба у их детей.

Парень, чью лежанку я пнул, бросился к своему мотоциклу — двухсоткубовому «сузуки», который в молодости выглядел, наверное, неотразимо: точеные обводы от каплевидного бензобака до приподнятых двойных глушителей. Но Крунгтеп не терпит изящества, и «сузуки» изрядно потрепало: на боках появились вмятины, подножки в грязи, выхлопные трубы заржавели, сиденье разодрано. Водитель предложил мне шлем, но я отказался. Шлем для пассажиров — один из наших многочисленных недействующих законов. Многие предпочитают рискнуть головой, чем почувствовать, как в черепе варятся мозги.

— Вы на самом деле спешите? — спросил молодой шалопай.

Я задумался. По правде говоря, не очень. Просто любым способом нужно занять начинавшее закипать сознание.

— Да, у меня неотложное дело.

Я наслаждался поездкой. Парень был явно под кайфом — если и не от яа-баа, то от ганжи, — и несколько раз мне казалось, что я присоединюсь к Пичаю раньше, чем предполагал. Мы свернули с Флоен-Чит, и, к моему разочарованию и некоторому удивлению, я оказался у стен американского посольства, по-прежнему находясь в темнице собственного тела.

Расплатившись с парнем, я попросил его:

— Достань немного яа-баа и занеси вечером ко мне в комнату.

Он пришел в еще большее возбуждение и укатил, визжа покрышками. А я остался лицом к лицу с бронзовым орлом на гипсовом медальоне, турникетом из нержавеющей стали и стоящими у стены вооруженными до зубов тайскими полицейскими. Показав им свое удостоверение, я объяснил, что у меня назначена встреча с представителями ФБР. Сведения передали сидящему у турникета за пуленепробиваемым стеклом американцу, и тот принялся звонить по телефону.

Во время медитации наступает такой момент, когда мир словно бы разваливается и за ним возникает проблеск истинной реальности. Развал я ощущал, однако спасения не наступало. Пока я ждал на жаре, город то рушился, то снова восставал из руин. Я подумал, уж не послание ли это от Пичая. Учителя медитации предупреждают, что человек испытывает потрясение, когда он наконец осознает хрупкость потустороннего мира. Это благодатный знак, но неподготовленных может свести с ума.

*

Фриц — это тот сукин сын, которого мы с матерью любили какое-то время. Другие были добрее, но мы почему-то так и не сумели их полюбить.

Глава 6

Пока я ждал, вспомнил, что посольство было перестроено в 1998 году, вскоре после взрывов в американских посольствах в Кении и Танзании. Тогда на экранах телевизоров появился посол и на недурном тайском объяснил, что Америка не видит угрозы со стороны тайского народа, но опасается прозрачных границ с Камбоджей и Мьянмой, где кто угодно может приобрести взрывчатку и тяжелое вооружение. Современные стены из армированного бетона способны выдержать удар десятиколесного грузовика. А если бы ему все же удалось прорваться, за стенами его подстерегал ров. В двадцать первом веке американскому послу приходится работать в средневековом замке. Что за карма у этой Америки?

Внезапно американец за пуленепробиваемым стеклом — наверное, морской пехотинец в штатском — подозвал меня к турникету. К судорожной суетливости фарангов приходится привыкать: у этого первый порыв подозрительности сменился неумеренным радушием.

— Бюро вас примет, — объявил он в микрофон. — Не хотите подождать внизу? Тут работает кондиционер.

Что-то пискнуло, когда я проходил через турникет, и я увидел на мониторе собственное цветное изображение и все металлические предметы у меня в карманах. Войдя в караульное помещение, я поежился от порыва холодного воздуха. Молодой человек за столом был так коротко подстрижен, что казался почти лысым. Он некоторое время смотрел на монитор, затем попросил у меня удостоверение и набрал его номер на клавиатуре. Когда высветилась моя фамилия, морской пехотинец пробурчал:

— Вы раньше здесь никогда не были. — Это был не вопрос. Это было то, что сообщил ему компьютер. — В следующий раз обойдемся без этого вздора. — Он кивнул в сторону направлявшейся к нам решительной походкой женщины, у которой табличка с фамилией и должностью болталась на плоской груди. Даже на таком расстоянии я прочитал, что «вздор» зовут Кэтрин Уайт и она занимает пост заместителя начальника службы безопасности посольства. Что-то около тридцати, брюнетка, сильная, атлетически сложенная, хмурая. Несмотря на свои соломенные волосы и заостренный нос, я почувствовал себя тайцем до мозга костей.

— Это тот самый детектив Джиплекрип, что явился на встречу с представителем ФБР? — Голос в динамике прозвучал визгливо.

— Угу.

— Не предполагала, что он у тебя внутри. Я что-то забыла, как поступить: мне войти или выведешь его сюда?

— Могу вывести, только полагаю, что он и сам способен выйти.

— Хорошо, давай, — мрачно согласилась женщина.

Морпех вопросительно изогнул брови. Я кивнул, он открыл дверь, и я шагнул вперед.

— Вы детектив Джитичип из Тайской королевской полиции? Позвольте ваши документы. Прошу прощения за формальности, но я обязана за вас расписаться. — Она удостоверилась, что за последние пять минут меня не подменили, и повела через двор к главным корпусам.

Кэтрин Уайт не подозревала, что тысячи лет назад она уже вела меня через двор, поразительно схожий своими размерами с этим. Моя египетская инкарнация — самая далекая, которую я смог вспомнить в своей череде жизней. Неправильно пользующийся властью священник заслуживает самого серьезного кармического наказания. Я провел три тысячи лет замурованным в камне, прежде чем родился жалким рабом в Византии. Пичай тоже вспоминал те далекие дни, когда путешествие на другую сторону и обратно было обычным занятием. Иногда мы вместе переживали потрясающие по силе мгновения: освобождение от тела, черную ночь под нашими крыльями, чудо Ориона.

Глава 7

И вот я стою в кабинете официального представителя ФБР, и его заместитель Джек Нейп одаривает меня такой широкой улыбкой, что ей невозможно поверить, и собеседнику приходится мучиться чувством вины от неверия в это радушие. Безусловно, человек и должен быть таким — положительным, великодушным, оптимистичным — и улыбаться так, словно готов любить весь мир. Американец оказался среднего роста, а я слишком высок для тайца, так что наши глаза были почти на одном уровне.

— Быстро добрались. Я ждал вас только через час.

— Бангкокский вертолет.

Я оглядел кабинет. У окна друг против друга расположились два письменных стола одного размера, компьютеры, секции шкафа для папок, книжные полки с темными корешками фолиантов по юриспруденции, диван, кофейный столик, у стены несколько стульев для посетителей, в углу американский флаг. Я уже сотни раз видел подобные кабинеты. Только где? Наверное, в кино.

— Джек, — раздался голос из-за двери, — тот детектив уже здесь?

— Да, приехал.

Послышался звук льющейся в умывальник воды, и дверь отворилась. Этот мужчина был старше — лет сорока пяти, с седеющими волосами, широкими плечами. Протянув руку, он грузной походкой пошел мне навстречу.

— Поздравляю! Я еще не встречал ни одного человека, который с такой скоростью сумел бы пересечь город. Тод Розен. Как вам это удалось?

— Он сказал, что воспользовался бангкокским вертолетом, — подал голос Джек Нейп.

— Бангкокским вертолетом? Что это такое? — озадаченно переспросил Тод Розен и посмотрел на заместителя.

Джек пожал плечами.

На несколько мгновений установилась тишина. Я слишком поздно понял, что мне следует объяснить, в чем дело. Но секунды бежали, а я позорно молчал. На помощь пришел Джек Нейп:

— Может быть, мототакси?

— Именно, — обрадовался я.

А Нейп, продолжая спасать момент, повернулся к Розену:

— Звучит диковато, но таксисты на мотоциклах способны одолеть любой затор.

— Совершенно верно. — Теперь я понял, что Розен совсем недавно в Крунгтепе. — Большой город, движение паршивое.

Я снова сбился с ритма. Обычно общение мне удавалось гораздо лучше. Но теперь стоило мне посмотреть на любого мужчину, и я видел впивающуюся в его левый глаз кобру. Уверен, встань я перед зеркалом — и там была бы та же картина. Видение лишало меня непринужденности.

— Ну что ж, давайте присядем. Могу я предложить вам кофе?

Я ответил отказом. Больше никогда не захочу ни есть, ни пить.

— Я хочу, чтобы вы знали, насколько мы ценим ваше согласие приехать к нам в такой момент, — продолжал Розен.

— Очень ценим, — эхом подхватил Нейп. — Не знаю, как бы я себя чувствовал, если бы убили моего напарника.

— Дерьмово ты бы себя чувствовал.

— Еще бы! — Нейп покачал головой.

Я переводил взгляд с одного на другого.

— Нам и самим достаточно хреновато.

— Уж это точно.

— Я не знал сержанта Брэдли лично, но слышал, что он хороший парень.

— Хороший парень, отличный морпех и замечательный спортсмен.

— Служил по всему свету, большей частью охранял посольства.

— Мы еще не сообщили его товарищам. Морпехи очень расстроятся.

— Не сомневаюсь.

Оба уставились на меня, затем Розен сказал:

— Проклятое сокращение расходов. — И посмотрел на Нейпа.

— Да. — Тот покачал головой.

— Случись подобное в семидесятые, из Вашингтона уже вылетел бы чартерный «джамбо» с десятью следователями на борту и передвижной судебной лабораторией.

— А в восьмидесятые мы бы получили пять агентов регулярным рейсом.

— А что теперь?

Нейп поднял на меня глаза.

— Как только мы узнали, Тод схватился за телефон и стал названивать в Вашингтон.

— Но не слишком преуспел.

— И что? Сколько человек мы получим, чтобы расследовать насильственную смерть верного служивого? — Розен поднял указательный палец и состроил горестную гримасу. — Одного! Не могу поверить.

— Разумеется, если бы запахло терроризмом, все обернулось бы по-другому.

Внезапно оба посмотрели на меня пристально и с любопытством. Удивительно, как быстро они до всего дошли. Кто сказал, что американцы лишены проницательности?

— Я понимаю.

По какой-то причине мое утверждение их изумило.

— В самом деле?

— Если не терроризм, то это должно быть что-то иное.

Нейп с облегчением вздохнул. Розен с тяжелым взглядом уставился в пол, а когда снова поднял на меня глаза, улыбка была настолько фальшивой, что казалась обидной.

— Иное?

Мы с Нейпом переглянулись. Розен в самом деле новичок. Нейп хотел за него извиниться, но момент был неподходящ. Фэбээровец ждал, чтобы я ответил на его вопрос. Похоже, его проницательность на этом окончилась. Я продолжил лишь после того, как Нейп кивнул мне.

— Брэдли было сорок пять лет.

— Сорок семь, — уточнил Нейп, искренне надеясь, что это послужит достаточным объяснением, однако Розен по-прежнему непонимающе смотрел на меня.

— Он скоро должен был выйти в отставку?

— Через год.

— И успел какое-то время здесь поработать?

— Пять лет. Гораздо дольше, чем обычно, но он пришелся ко двору.

— Любил город?

— Он был скрытным человеком, но мне говорили, что да — любил.

— Предпочитал свободный образ жизни и собирался остаться здесь после отставки?

Я поднял глаза.

Розен наконец понимающе кивнул:

— Полагаю, детектив, мы мыслим в одном направлении. И хочу в этом убедиться. Вы считаете, что он надул своих поставщиков?

— Я бы сказал, это первое, что приходит в голову.

— Вы уже сталкивались с подобными фокусами со змеями?

— Никогда. Хотя нет ничего необычного в том, что обиженная сторона стремится наказать виновника. Pour encourager les autres.[9] — Я не собирался выпендриваться. Французский, как иногда бывало, сам просился на язык. Я с облегчением заметил, что Розен улыбнулся.

— Отличное произношение — мне приходилось работать в Париже. В назидание другим. Что ж, очень даже похоже. — Он покачал головой. — Ничего не скажешь, паршивая смерть.

Розен внимательно посмотрел на меня: что за коп-полукровка из отсталой страны, который говорит по-английски и по-французски? Зато Нейп догадался сразу. Он в Крунгтепе старожил. И в выражении его лица я прочитал лишь небольшую каплю англо-саксонского презрения к сыну проститутки.

Внезапно Розен поднялся и, прохаживаясь, продолжил разговор:

— Если честно, я не знаю, насколько Вашингтон желает форсировать расследование. К нам направили женщину — специального агента, однако, как мне кажется, скорее для проформы. Не представляю, каким образом агент без знания тайского и не знакомый с городом может вести следствие, — сказал он больше для себя, чем для нас. — Не исключено, что проштрафилась в США и ее задвинули в эту глухомань. Но тем не менее в порядке обмена информацией я хочу, чтобы вы пояснили, насколько вот это соответствует вашим теориям. Это найдено в его шкафчике. Остальное не представляет никакого интереса.

Розен подошел к столу, отпер замок и достал скомканную газету. Пока он ее разворачивал, я успел заметить, что текст иностранный: ни тайский и ни английский. В газете оказался коричневый с черным камень в форме пирамиды примерно шести дюймов высотой. Я посмотрел на него, с помощью клочка газеты взял в руку и перевернул. Камень почти весь был заляпан грязью, покрыт лишайниками и нечистотами джунглей, но царапины на донышке обнажали зеленую сердцевину.

— Нефрит. Царапины оставил потенциальный покупатель, пробовавший камень на прочность. — Я вгляделся в газету. — На лаосском. Язык, близкий тайскому, но отличается.

— Можете прочесть дату?

— Нет.

— Ладно, сделаем копию и отправим в Квонтико. Ответ получим через пару дней.

— Можно и мне копию?

Нейп взял газету и пошел снимать копии. Мы с Розеном посмотрели друг на друга.

— У Брэдли была квартира в городе? — спросил я.

Розен потеребил ухо большим пальцем.

— Долгослужащие для краткосрочных отпусков обычно снимают комнату или квартиру, хотя постоянно живут в посольстве. Единственное условие — они должны сообщить нам адрес. Брэдли жил на сой 21 в конце Сукумвита. Два часа назад мы проверили этот адрес и обнаружили, что он не появлялся там четыре года. — Я молча переваривал информацию. — Отсюда вытекает, что мы не представляем, где он жил. — Я кивнул. Розен отвернулся и посмотрел на секцию шкафа с футболом. — Если мне намекнут, что Вашингтон не намерен ускорить расследование…

Я пожал плечами:

— Детектив Пичай Апиради был моим духовным братом. — Эта информация явно не удовлетворила любознательности Розена, поэтому я попытался зайти с другой стороны: — Я собираюсь расправиться с тем, кто это сделал. Суда не будет.

К счастью, в этот момент вернулся Нейп с ксерокопиями, одну он подал мне, другую Розену. А тот так и стоял с отвисшей челюстью. Я выдавил из себя улыбку.

— Хотите пари, джентльмены? Ставлю тысячу батов, что выясню дату издания газеты быстрее, чем вы.

Нейп покачал головой:

— Нет уж. Заранее знаю, что вы выиграете.

Розен посмотрел на подчиненного так, словно тот его предал.

— Черт побери! Я их потороплю, скажу, что это срочно. Мы получим ответ к пяти по тайскому времени.

По крайней мере я нашел способ относительно изящно завершить встречу. Нейп проводил меня до ворот. Лучезарная улыбка исчезла с его лица, и на удушающей жаре он показался мне старше и не таким безупречным. Когда мы стояли по разные стороны турникета, он облизал губы и спросил:

— Собираетесь их прикончить?

Несколько мгновений я смотрел на него, затем отвернулся и стал искать мототакси. Было без двух минут три.

*

Мсье Трюфо нравился мне больше других. Мы не любили его, поскольку он был слишком стар, однако теперь я понимаю, что в отличие от других он давал больше, чем брал. Он подарил нам Париж и способность болтать по-французски.

Глава 8

Я велел парню отвезти меня на Нана-плаза — недалеко отсюда. Когда мы добрались, было одиннадцать минут четвертого, но площадь еще спала после предыдущей ночи. Пичая забавляло, что я не переносил общения с грехом. Видимо, наше происхождение подействовало на него не так, как на меня. Но теперь, когда площадь была почти пуста и ярусы баров, гостиницы на час и бордели притихли под раскаленным солнцем, спокойнее относился к этому миру. Человек может не любить улицу, на которой вырос, но это не умаляет глубины его знаний о происходящем в этом месте и близости к окружающему. Или, может, в такой черный день, какой выдался у меня сегодня, лишь эта площадь способна принести утешение?

Из баров первого яруса вышли несколько девиц. Они делились впечатлениями о проведенной ночи: одни довольно рассказывали о мужчинах, купивших им выпивку и позвавших к себе в комнату, другие жаловались на кавалеров, которые, пофлиртовав, испарились, даже не предложив спиртного. Я помнил, как они любят трепаться о причудах фарангов, чьи предпочтения могут сильно отличаться от наших. О здоровенных мачо, которые хотят только облизывать пальцы на ногах или требуют, чтобы их пороли. О ноющих и рассказывающих о своих женах мужчинах. О тех, кто в полной экипировке кажется лучшим представителем Запада, но стоит им увидеть нагую смуглую девушку, ожидающую их в гостиничной постели, как они тут же выходят из строя. Я знал все их истории, каждую деталь, каждую хитрость ремесла, хотя никогда не пробовал на себе. Даже в то время, когда у Пичая был загульный период. Я немного понаблюдал за выходящими на работу девушками. Каждая воздевала руки ко лбу и возносила молитвы стоящему в северной части площади и украшенному гирляндами бархатцев и орхидей алтарю Будды. И невольно вспомнил мать. Затем поднялся по лестнице на второй ярус.

Я искал какой-нибудь открытый большой бар и обнаружил «Голливуд-2». Одну из створок двойных дверей подпирала мусорная корзина. Внутри ярко горел свет, женщины в комбинезонах протирали столы и подметали полы. Хвойный аромат моющих средств смешивался с застоявшимся запахом пива, сигарет и дешевой косметики. Поворотная сцена имела два уровня с хромированными шестами, вокруг которых танцевали стриптизерши, пока она вращалась. Но теперь сцена была пуста и неподвижна. За стойкой одного из баров выставляла банки с пивом на полки мамасан — женщина, которая руководила девушками и обучала их тонкостям ремесла, помогала, когда они беременели или подумывали о самоубийстве. Советовала своим подопечным уходить от клиента, если тот не хотел пользоваться презервативом, и требовать дополнительную плату за необычные услуги (французы, итальянцы и американцы славятся своим пристрастием к содомии). Хорошая мамасан заранее думает о том времени, когда по достижении тридцати пяти лет девушкам придется бросить профессию. Некоторые обучают их английскому или платят за секретарские курсы, хотя такая благотворительность встречается редко. В глазах у этой женщины явно не читалось пристрастие к педагогике: лет пятидесяти, крепкая, располневшая, со смуглым лицом, она постоянно хмурилась.

— Мы закрыты, приходите в шесть, — приняв меня за фаранга, сказала она по-английски.

— Я коп, — объяснил я на тайском и показал удостоверение.

Отношение изменилось, однако не сильно.

— И что же вам надо, коп? Босс платит за крышу. Так что нечего на меня наезжать.

— Это не наезд.

Она оглянулась, ожидая увидеть рядом еще копов, и фыркнула, никого не обнаружив.

— Девушки еще не готовы. Те, что наверху, спят, остальные не приехали. Почему вы пришли так рано? Хотите бесплатно потрахаться только потому, что коп? А что, если мой босс сообщит об этом своей крыше?

— Я прошу оказать мне любезность.

— Все хотят, чтобы им оказали любезность.

— Мне нужна лаотянка.

— У нас тридцать процентов лаотянок. Какая вам нужна: высокая, низкая, с большими грудями, с маленькими грудями? Но скажу сразу: блондинок нет. Светлых лаотянок не бывает. Хотите блондинку, берите русскую.

— Мне нужна такая, которая умеет читать и писать. Хотя довольно того, чтобы умела только читать.

— То есть не прямо из племени, из родных джунглей. У нас, как и в других барах, есть несколько дикарок. Скажите, хун коп, зачем вам это?

— Вы можете мне помочь или нет?

Мамасан, пожав плечами, выкрикнула имя. Ей ответили, и вскоре появилась молодая женщина лет тридцати, завернутая до подмышек в белое полотенце, ее длинные смуглые ноги были босы.

— Приведи сюда Доу, она в третьей комнате.

Через десять минут в бар спустилась миловидная девушка примерно двадцати лет в хлопчатобумажном платье. Доу приветливо улыбнулась и заговорила с сильным лаосским акцентом. Девушка посчитала, что ее вызвали к раннему клиенту, и выглядела оживленной. Я показал ей стобатовую купюру и ксерокопию, которую дал мне Нейп. Она недоуменно посмотрела на газетный текст.

— Я всего лишь хочу, чтобы ты мне сказала, от какого числа эта газета.

Девушка изумилась. Это был самый легкий заработок в ее жизни.

— 2539, май, 17, — прочитала она в том порядке, в каком это было напечатано.

— Спасибо. — Я отдал ей сто батов.

И попросил мамасан дать мне телефон, который она тут же вытащила из-под стойки. В уме пересчитал год в христианскую эру — фаранги не сознают, что мы обогнали их на пять сотен лет. Набрал номер и, когда мне ответили, сказал в трубку:

— Семнадцатого мая тысяча девятьсот девяносто шестого года.

Последовала пауза.

— Если Квонтико подтвердит, за мной тысяча. — Новая пауза. — Так вы сказали, тысяча девятьсот девяносто шестого?

Я повторил дату и повесил трубку. Было без двадцати девяти четыре.

По жаре я прошел к станции надземки мимо ларьков, где продавали подделки под дизайнерские сумки, майки, джинсы, шорты и купальные костюмы. Ряды принадлежали глухонемым, и те энергичными знаками зазывали меня посмотреть свой товар. Здесь же торговали левыми CD и DVD, что могло весьма заинтересовать правоохранительные органы. Но глухонемые, похоже, нисколько не волновались.

Глава 9

Как и многие другие, я большой поклонник надземки, хотя мне нечасто приходится ею пользоваться. Идея проста: обмануть уличное движение, поднявшись над ним. Это один из тех проектов, который был взят у иностранцев и выполнен на основе зарубежных разработок, что вызвало подозрительную страсть в сердцах наших политиков. Казалось, целыми десятилетиями полчища мужчин и женщин в желтых касках сужали или вовсе перегораживали улицы — возводили бетонные опоры и укладывали на них похожие на произведения искусства пути. И вот когда первый этап проекта был завершен, оказалось, что гигантский город поглотил его целиком, словно его и вовсе не было. Мы почесали затылки: и все это ради двух линий?

Однако поездка на надземке — истинное удовольствие. Кондиционер гонит в салон прохладный воздух, и из окна летящего поверху вагона открывается прекрасный вид на город. И кое-где еще можно увидеть маячащие на фоне домов коробки незавершенных зданий: азиатский финансовый кризис 1998 года заморозил безумный строительный бум, который так и не возобновился. И теперь эти стоунхенджи[10] наших дней дают приют бродягам и попрошайкам. Из поезда в бетонных пещерах недостроенных коробок можно заметить их гамаки, собак, развешенное на веревках белье, а иногда и медитирующего монаха в шафрановом одеянии. Хотя такси обошлось бы мне дешевле, я проделал весь путь до Сафан-Таксин на поезде, а там нанял лодку, чтобы доплыть по реке Чао-Прая до моста Дао-Прая. Река была забита баржами и длинноносыми пассажирскими суденышками, и я невольно вспомнил, как мы развлекались здесь с Пичаем…

Когда я оказался у моста, уже приближался вечер. «Мерседес» огородили металлическими столбиками, натянув между ними оранжевую ленту, и поставили охрану из двух молодых констеблей, которые уселись на машину — один на капот, другой на крышу. Сидевший по-турецки на капоте парень наблюдал, как я приближаюсь. Я приказал, чтобы он слез с автомобиля и вел себя, как подобает полицейскому. Парни послушно сложили ладони у лба и поклонились.

— Давно вы здесь?

— Восемь часов.

— Кто-нибудь приезжал снимать показания у поселенцев под мостом?

Констебли покачали головами. Я обошел «мерседес» и, оглядев снаружи, заметил, что заднее сиденье сложено так, чтобы от задней двери до спинок переднего сиденья образовалась ровная платформа. На полу у переднего пассажирского сиденья валялся забытый мобильный телефон. Машине придется еще потерпеть. Автомобили ветшают не так быстро, как человеческая память. Пустошь между «мерседесом» и лачугами поселенцев постоянно освещалась фарами проезжавших наверху машин. А под мостом уютно мерцали подключенные к идущим под аркой электропроводам лампочки. Люди сидели на бамбуковых циновках и ели. В пятнах света в горшках варили еду сидевшие на корточках женщины. Мужчины, одетые в шорты, отдыхали, поджав под себя ноги, играли в карты и пили из пластиковых стаканчиков. На столах — там, где женщины готовили ужин, светились сменяющимися картинками экраны телевизоров.

Я пересек пустырь и опустился на корточки возле одного из кружков мужчин; те не обратили на меня никакого внимания. Перед каждым из них лежала стопка банкнот, придавленная камнем. Я взял один из стаканчиков и принюхался. Рисовый самогон. Где-то должен быть перегонный куб, видимо, в самой большой лачуге в глубине под мостом.

— Скажи мне, брат, где найти старейшину?

Игрок что-то пробормотал и кивнул в сторону самой большой хибары. Я подошел и постучал. Из-за двери пахнуло сильно перебродившим рисом. Раздался сердитый крик.

— Пожалуйста, открой, брат, — попросил я.

Дверь отворилась, и на пороге появился лысый мужчина лет пятидесяти. За ним на небольшом, топившемся углем очаге стоял массивный керамический горшок. Из него на три четверти высоты поднималась трубка. Сам горшок был накрыт алюминиевым блюдом с водой. Спирт конденсировался на нижней стороне блюда и, капая, выводился через трубку, которая направляла жидкость в грубый тряпичный фильтр. Я показал свое удостоверение. Старейшина пожал плечами:

— Мы платим крыше.

— Не сомневаюсь. А как насчет игры?

— Здесь никто не играет.

Я мрачно кивнул.

— Кому вы платите?

— Суперинтенданту Пятнадцатого района полковнику полиции Сувиту.

— Хорошо. Но, как ты считаешь, ему понравится, если им займутся американцы из ФБР?

— Ты кто?

— Я пришел с миром, но мне требуется помощь. Сегодня убит американец, черный фаранг.

— Умер от укусов змей. Такое случается.

— Убит. Змеи убили и моего духовного брата, который был моим напарником.

Я упомянул о делах духовных, и старейшина посмотрел на меня с интересом:

— Твоего духовного брата? Сочувствую. Ты собираешься за него мстить?

— Разумеется.

— Думаю, тебе придется нелегко. Меня самого здесь не было. Но мне говорили, что приезжала банда. Молодые люди на мотоциклах.

— Кто тебе сказал?

— Старый Toy. Он сидел и курил, когда приехала машина, а за ней байкеры.

— Мне надо поговорить со старым Toy.

Старейшина подавил самодовольную ухмылку.

— Думаю, у тебя возникнут проблемы.

Он поманил меня за собой, и мы потащились к самой жалкой хижине. Крыша из листьев на бамбуковой раме покоилась на стенах из помятых алюминиевых пароходных кофров не выше четырех футов. Я решил, что, когда Toy был еще юн, по мосту проезжал грузовик и рассыпал эти самые чемоданы.

— Ну-ка помоги мне.

Мы подняли всю крышу целиком и уложили на землю. Внутри спал сухопарый седой старик, храпя во все горло.

— Перебрал самогона, — прокомментировал старейшина таким тоном, словно подобное поведение старика выходило за пределы его понимания. — Хочешь, чтобы я его разбудил?

Он отодвинул один из кофров и пнул спящего в ногу. Безрезультатно: старик продолжал храпеть. Старейшина несколько раз лягнул его по пояснице — с каждым разом все сильнее и сильнее, пока я не сказал:

— Довольно.

Мы водрузили крышу на место.

— Он вообще-то когда просыпается?

— Обычно он появляется около полудня и сразу принимается за самогон. А затем продолжает пить до тех пор, пока не приходит в такое состояние, как сейчас. Наверное, скоро умрет.

— Я вернусь завтра в полдень, но хочу застать его трезвым. Не давай ему самогона. Хорошо?

Старейшина кивнул, выдавив улыбку.

— Может быть, еще кто-нибудь что-то видел?

Он посмотрел на канал, затем кивнул в сторону игроков в карты и женщин у горшков с варевом:

— Сам спроси у них.

Я понимал, что это бесполезно. Только пьяница, знающий, что через несколько недель умрет, способен открыть полицейскому правду.

— Не давай ему пить, — повторил я, собираясь уходить. — Полковнику Сувиту не понравится, если сюда нагрянут агенты ФБР и станут рыскать, вынюхивая, кто здесь варит брагу, занимается игорным делом и промышляет яа-баа.

— Здесь никто не промышляет яа-баа, — с упреком возразил старейшина. — Это убийственный наркотик.

Я доехал до реки на такси и сел в лодку, где оказался в компании лишь самого лодочника и двух монахов. Мы плыли рядом с другими лодками и баржами с рисом, почти невидимыми в ночи. Прибыв на место, я пропустил монахов вперед, наблюдая, как старший подбирает полы одеяния, чтобы ни за что не зацепиться, и поднимается, освещаемый единственным газовым фонарем, на старый деревянный причал. Монахи вышли из магического круга белого света и растворились в темноте. А я пошел к себе домой по немощеной тропинке, мимо разномастных хижин самовольных поселенцев.

Под навесом лежал, развалившись, давешний парень; при моем появлении его товарищ ему что-то сказал, и тот, быстро поднявшись, последовал за мной в дом. Я заплатил ему тысячу двести батов за три пилюли яа-баа, хотя он отдавал их бесплатно. Я сказал, что я не из тех копов. Снаружи донесся рев мотоцикла, более мощного, чем у водителей мототакси. Мы выглянули из дома, и у моего спутника отвисла челюсть: перед ним оказался его сородич из далекого будущего. Ездок был затянут в черную кожу с накладками на локтях и на коленях. Затемненный, полностью закрывающий лицо шлем выглядел так, словно был куплен нынешним утром. «Ямаха» с объемом двигателя 1200 кубов наверняка могла развить сотню километров в час на второй передаче. На спине мотоциклиста красовалась люминесцентная надпись «Федерал экспресс». Он слез с мотоцикла, снял с головы шлем, и сразу стало понятно: да, вот это настоящий мужчина. Когда же все увидели, что причина его появления — моя особа, небольшая толика его величия коснулась и меня.

Пакет формата А4, за который я расписался, был отправлен из американского посольства. Внутри находились завернутый в тысячебатовую купюру мобильный телефон «Моторола» с зарядным устройством, инструкция и шесть фотографий Брэдли размером три на шесть. На обратной стороне фото Розен написал:

«Дату подтвердили. Мобильный телефон будет полезен нам обоим — и мне, и вам. Полагаю, вы забыли попросить фотографии. Новая помощница прибудет завтра. Держите телефон при себе.

Тод».

— Проверьте, сколько у вас на счету, — посоветовал мототаксист.

Я не знал, как это делается, и отдал телефон ему. Парень нажал на несколько кнопок и пожал плечами:

— Всего лишь восемьсот батов. Не стоит звонить в Сан-Франциско.

Я попытался пнуть его ногой, но он увернулся и снова улегся на свою раскладушку.

Глава 10

В комнате на меня накатило отчаяние. Я остановился перед портретом Его Возлюбленного Величества Короля и разразился слезами. Почему Пичай решил принять духовный сан? Когда он был жив, я ни разу не задал ему этого вопроса: его выбор Пути казался таким же естественным, как рост дерева. Но даже в Таиланде приход полицейского к Будде — явление необычное. Однако теперь, оглядываясь на его жизнь, я понимаю, как это произошло.

Сыновья проституток, мы узнавали о мире мужчин от наших матерей, особенно о мире белых мужчин. Для матери фаранг представлялся экзотическим путешествием — типа тех, что показывал телеканал «Дискавери». Или диетической пищей, настолько легкой, что требовалась огромная сосредоточенность, чтобы почувствовать хоть какой-нибудь вкус. К тому же это был опыт психосексуальных упражнений, в искусстве которых она достигла высокого уровня, почти неуловимыми нюансами заслуживая дополнительное вознаграждение, которое менее опытная исполнительница могла получить лишь ценой больших усилий.

Ванна была иной. В ней было больше традиционно тайского, чем в Нонг. Мать Пичая вышла на работу в бары после того, как прогнала отца своего сына за то, что тот был «бабочкой» (выражение наших женщин, которое означает, что мужчина склонен трахать все, что движется). Ее стошнило, когда она первый раз переспала с фарангом и увидела его член, который по размерам больше подходил не женщине, а буйволице. Ванна так до конца и не развила своего мастерства. Нонг подтрунивала над ней — говорила, что подруга научилась методам совращения в «трупной школе». Но это не имело значения. Миниатюрная, со светлой кожей, она была и до сих пор оставалась приманкой для гурманов, ведь многие фаранги клюют на экзотическую внешность.

Пичай делил клиентов матери на господ и рабов. Но кое-что, по его мнению, давало повод сомневаться в здравомыслии белых: мать относилась к ним с непреодолимым безразличием. Белый господин, который желал защищать ее и властвовать над ней (уверяя, что теперь ее жизнь изменится), получал ровно столько же вздохов и стонов, сколько раб, который считал себя на грани спасения, если она позволяла ему (в буквальном смысле слова) полизать ее.

Совершенствуя свой английский, она рассказывала Пичаю, о чем в любовном экстазе лепетали ее клиенты-фаранги. Искать нирвану в сексе — это поистине глупо. Но самым ужасным Пичаю казалось то, что эти духовные карлики верховодили миром. Глубочайшее разочарование, возникающее после материнских откровений, и вывело его на Путь истины. Благородство души требовало действовать наперекор самому горькому опыту, и он в отличие от меня никогда не страшился рвать узы, когда понимал, чем они являются на самом деле. Наверное, он любил меня меньше, чем я его.

Глава 11

Не спрашивайте, когда мне пришло в голову очевидное. Я снова вернулся на Сукумвит и в поисковой системе «Альтависта» набрал: «Брэдли, нефрит». Компьютер открыл мне сайт, который назывался «Нефритовое окно Фатимы и Билла». Сначала на черном фоне появился белый текст, затем в середине экрана — овальный артефакт из нефрита, и, наконец, Уильям Брэдли признал, что это его сайт.

Артефакт представлял собой мягко мерцавший золотистой зеленью параболический фаллос. Из грубого камня, суживаясь к отполированной головке, возникала превосходно сбалансированная форма. Кроме адреса электронной почты и краткого текста, прославлявшего магические достоинства нефрита, на сайте Брэдли ничего не было. За английским текстом следовал только перевод на тайский.

Такого изящного пениса я ни разу не видел — ни в скульптуре, ни в жизни. Уильям Брэдли меня заинтриговал. Нефрит — один из самых духовных камней. Правильно обработанный и отполированный, он источает мистический блеск, будто из самого сердца, и этот блеск является отраженным эхом нирваны. Где американский морпех мог постигнуть такие вещи? Истинные ценители нефрита — по большей части китайцы. Об этом можно спросить у провайдера на Каошан-роуд на другой стороне города, но через три минуты наступала первая полночь после смерти Пичая, и мне требовалось погрузиться в людскую пучину. У интернет-кафе на узенькой сой сидели, скрестив ноги, гадалки с картами Таро и объясняли своим клиенткам — молоденьким девицам, которым не слишком повезло этой ночью, — что значат карты, которые они вытащили. Я чинно прошел мимо них на Нана-плаза. Площадь успела измениться. Мне казалось, что Уильям Брэдли был здесь завсегдатаем. Если так, разве можно забыть такого запоминающегося мужчину?

— Эй, красавчик, я хочу пойти с тобой! — Девушка в черном топике перегнулась через ограждение у первого бара, когда я свернул на Нана с Четвертой сой. Площадь наводняли белые мужчины и смуглые женщины. Австралийцы, настолько брюхатые, что, казалось, вот-вот родят, ухмылялись, обнимая девчонок размером с их ляжку. Американцы громко делились впечатлениями от прошлой ночи, немцы беспрестанно твердили «я-я», а голландцы прохаживались кругами, как люди с большим опытом. Еще здесь были восточноевропейцы и русские. Сибирь находится к северу от моей страны, и после распада СССР к нам хлынул непрерывный поток мужчин и женщин с бледной кожей и сильным пристрастием к водке. Мужчины приезжали покупать, а женщины продавать.

— Я не любить здесь работать, но мой папа попасть автокатастрофа, и я надо посылать деньги, — говорила девушка высокому, жилистому англичанину.

— Как ужасно, — отвечал он, похлопывая ее по заднице.

Атмосфера, царившая здесь, напоминала что-то среднее между фестивалем и охотничьим домиком. Приближалось два часа ночи — комендантский час, когда полиция закрывала площадь. Девушки заманивали последних клиентов, а мужчины, ощущая прилив желания, пыхтели, словно дикие львы. Все пили ледяное пиво «Клостер» или «Сингха» прямо из бутылок, и, куда ни повернешь голову, везде стояли телемониторы. Даже у парня, продававшего сушеных кузнечиков неподалеку от алтаря Будды, был телевизор, и он смотрел по нему старые бои с Мухаммедом Али и сцены из осады Сталинграда. Но большинство телевизоров показывали игру «Манчестер юнайтед» с «Лидс» в сопровождении музыки, доносившейся из тысяч динамиков.

Я протиснулся сквозь возбужденную толпу итальянцев и поднялся по лестнице на второй ярус, где во двор выходила U-образная вереница ночных баров. Когда я проходил мимо, полузанавес отдергивался в сторону и передо мной возникали голые или полуголые девицы, танцевавшие на приподнятых сценах, главным образом под тайскую поп-музыку. Мне навстречу выскакивали девушки в бикини и пытались затащить внутрь, но моей целью была «Карусель» — один из самых больших здешних баров.

Там были две вращающиеся сцены, на них выступали обнаженные танцовщицы. В одном из баров девушка спорила с мужчиной:

— Говорю тебе, я устала, нет сил трахаться.

Мужчина стрельнул на меня глазами и снова посмотрел на девушку.

— С чего это ты так устала? — Он говорил со швейцарским акцентом. И покачал головой: — Хотя что это я извожу себя подобными вопросами?

Я заказал пиво и смотрел, как она скривила лицо. Худощавая и маленького роста, на вид около двадцати четырех лет, хотя фаранги дали бы шестнадцать. Она перехватила мой взгляд: фаранги ни в чем не разбираются — говорили ее глаза.

— Наверное, всю ночь присматривала за ребенком, — предположил я. Двадцать минут секса с клиентом не проблема для девушки из бара.

Глаза фаранга блеснули.

— У тебя есть ребенок? — Он повернулся ко мне: — Она мне не рассказывала.

Не могу объяснить почему, но в возрасте восемнадцати лет почти все здешние девицы заводят ребенка.

— Разумеется, у меня есть ребенок.

Я поднял глаза на швейцарца. Видимо, он снял девчонку пару ночей назад, переспал с ней и внезапно увлекся. И теперь взвешивал «за» и «против» того, чтобы увезти ее в Швейцарию: друзья позавидуют, но мать не одобрит. Он будет наслаждаться ее телом каждую ночь, но возникнут социальные проблемы. И еще вопрос: как она ведет себя за столом? Наверное, на любом стуле усаживается, поджав под себя ноги, и ест при помощи вилки, ложки и пальцев.

Девушка отвернулась от меня, и я, улыбнувшись, заметил, что ей, как и ее подругам, приходится сражаться с непокорными черными густыми волосами. Обычно их стягивали в «конский хвост» и, чтобы они не рассыпались, надевали оторванное от презерватива резиновое колечко — надежный способ, крепче любой резинки. Но вряд ли его одобрят в Цюрихе.

Теперь швейцарец был вынужден считаться с ребенком. Но может быть, она не возьмет его с собой?

— Сколько лет? Девочка или мальчик?

— Мальчик, шесть лет. — Ее лицо озарила гордая улыбка.

Швейцарец посмотрел на меня с подозрением:

— Вы знаете эту девушку?

— Никогда раньше не видел.

Моему собеседнику было лет под сорок. Его голова начинала лысеть, а на обиженном лице виднелось отражение недавних неудач. Зачем он приехал в Бангкок? Доказать себе, что все еще сохранил мужскую силу? Или погнался за безыскусностью покупаемой плоти? И вот через неделю после того, как приземлился его самолет, он принялся строить серьезные отношения, в какие ему еще не приходилось вступать.

— Разреши по крайней мере заплатить за тебя в баре и пригласить на ужин. Я хочу поговорить с тобой, кое-что узнать.

— Что ты хочешь знать?

Его глаза за толстыми стеклами очков застенчиво моргали.

— Почему в последние сорок восемь часов я думаю только о тебе?

Лицо девушки просияло.

— Ты думаешь обо мне? Я тоже думаю о тебе.

Неплохая работа. Хотя Нонг выжала бы Гораздо больше из подобной ситуации, подумал я. Мать до сих пор не утратила умения источать неожиданную теплоту. Никогда бы не позволила себе похудеть, как эта девушка, которая, судя по всему, успела пристраститься к яа-баа. И быстро бы сообразила, что у нее появилась возможность совершить заграничное путешествие.

Я одобрительно кивнул швейцарцу. Захотел ее — получи. Что еще мужчине желать от жизни?

А сам достал фотографию Брэдли и ждал, пока мамасан объяснит швейцарцу, сколько он должен заплатить за пиво и за девушку.

— Странно, что здесь это называется «пеня», — доверительно сказал он мне. — Словно люди совершают что-то постыдное.

Когда швейцарец расстался с пятисотбатовой банкнотой, а мамасан осенила ею на удачу всех своих девушек, я дал ей знак подойти. Она взглянула на фотографию. Такого мужчину не забудешь: огромный, черный, с бритой головой, статный, с красивым ртом и ослепительной улыбкой. Американец, а не африканец. Конечно, она бы запомнила. Но она здесь недавно.

Это усложняло задачу: Брэдли пять лет прожил в Бангкоке и, видимо, самостоятельно подыскивал себе женщину. Мужчины удивительно быстро устают от площади Нана. А девушки приходят и уходят.

Я терпеливо обошел все бары, везде показывая фотографию тем мамасан, кто, похоже, давно здесь работал, но никто так и не припомнил Брэдли. Я изрядно вымотался, когда вернулся в «Карусель». Огромный бар был наполнен, как обычно, белыми мужчинами и азиатскими женщинами. На экране подвешенного на кронштейне телевизора две белые женщины обслуживали негра. На занимавшем другую стену большом экране «Манчестер юнайтед» играл с мадридским «Реалом». Не занятые с клиентами девушки смотрели футбол. Когда во второй раз за пять минут Бэкхэму с очень острого угла удалось забить в ворота мяч, раздался дружный одобрительный женский возглас.

Зато мужчины не отводили глаз от сцены: там, на подмостках, лежала голая, в одних ковбойских сапогах женщина лет сорока с небольшим и стреляла дротиками из засунутой во влагалище алюминиевой трубки. Клиенты поднимали ей воздушные шарики, и она редко промахивалась. Ее звали Кэт. Она была подругой моей матери и в ту пору, когда я был маленьким, и некоторое время жила вместе с нами. Когда представление закончилось, Кэт, по-прежнему обнаженная, обошла бар. Но теперь она держала в руке перевернутую ковбойскую шляпу, в которую собирала вознаграждение. Шляпа была полна до краев двадцати-, пятидесяти- и стобатовыми бумажками. Когда Кэт проходила мимо, я тоже бросил пятидесятибатовую купюру.

— Могу я поговорить с тобой за кулисами?

Она улыбнулась.

— Через двадцать минуту меня представление в «Голливуде». Приходи в уборную, как только я здесь закончу.

Она завершила тур по залу с таким достоинством, словно занималась не стриптизом, а хирургией на головном мозге. Или служила в полиции. Как только Кэт скрылась в служебном проходе, я встал и протолкался вслед за ней сквозь толпу ждущих своего выхода обнаженных девушек. К тому времени, когда я оказался в раздевалке, Кэт успела надеть майку и джинсы, забросить за спину рюкзачок, но не сменила профессионального выражения лица.

— Как поживает мама? Все собираюсь ее навестить, но Печабун уж очень далеко.

— Пять жарких часов на автобусе. Сам езжу реже, чем хотел бы. — Я достал из кармана фотографию Брэдли и показал Кэт. Ее лицо дрогнуло, и, прежде чем она снова укрылась за профессиональной маской, я понял, что она узнала американца. — Ты его видела?

Она поджала губы и покачала головой:

— Нет. Думаю, что такое лицо я бы ни за что не забыла.

Я убрал фотографию в карман.

— Вот и другие, куда бы я ни совался, говорят то же самое.

— Что он натворил? Убил кого-нибудь?

— Наоборот.

— М-м-м… американец… — Я заметил, как напряглись на ее лице мышцы.

— Морской пехотинец.

— В таком случае ФБР прочешет весь город. Можешь сидеть и не рыпаться — они сделают всю работу.

— Они должны заниматься в связке со мной. У ФБР нет права на следственные действия в Таиланде.

— Шутишь. Я считала, что Америка давно купила нашу страну, только нам пока еще не сообщили. Извини, Сончай, спешу в «Голливуд». Там ждут меня слава и богатство.

Я проводил Кэт по набитому грудями и задницами коридору, вышел за ней на террасу и, позвав по имени, скорчил ей рожицу. Она обернулась и нахмурилась. Но все же запустила руку в черный рюкзачок и вытащила визитную карточку. Не глядя на меня, нацарапала адрес, подала мне и снова улыбнулась.

— Живу за городом, в захолустье. Цены в Бангкоке сильно кусаются. — Она отвернулась и быстро пошла прочь.

Я посмотрел на визитную карточку. Текст был напечатан на английском и тайском языках:

«Кэт Уолк.

Персональные развлечения.

Представления и необычное кабаре».

Далее следовал телефон местной станции — не исключено, что ее агента, — и адрес ее страницы в Интернете. Тот адрес, что написала она, был очень дальней окраиной — можно сказать, уже не Крунгтепом.

Я прошел по выходящему во двор балкону. Угловой бар был вотчиной транссексуалов, которые любили прилюдно подкрашиваться у стоявшего здесь же на столе зеркала. Спускаясь по лестнице, я заметил длинную женственную шею, мягкие черты лунообразного лица и жесткий распутный взгляд. На площади скопилось так много полуобнаженных тел — белых мужских и смуглых женских, — что было трудно пройти.

— Привет, дорогуша. Ты один? — Ко мне потянулся губами транссексуал.

Я мотнул головой.

Один! К сожалению, теперь с этим ничего не поделать. Я протиснулся на улицу сквозь скопище пропитанных потом маек, тоскливо размышляя о том, что мне предстоит. Нана-плаза — это всего лишь косточка в середине манго. На боковых сой находятся тысячи баров и заброшенных участков, особенно на другой стороне Сукумвит, вплоть до самого Асока. Это, кстати сказать, одна остановка надземки. Около пяти акров смуглой плоти, готовой отдаться внаем такому же количеству белой. Встреча Востока с Западом. Разве пристало мне осуждать, если я сам обязан своим существованием этому соитию?

Было без девятнадцати минут два часа ночи, стояла удушливая жара. Рука покорно достала из кармана одну из трех пилюль яа-баа. Я давно отошел от рынка наркотиков, но, насколько мог вспомнить, в голубые пилюли добавляли героин, и они вызывали приятный, умиротворяющий кайф. Розовые же замешаны на такой дури, которая наполняет человека энергией, но за это на следующее утро приходилось расплачиваться ощутимым дурманом и мучительными головными болями. Я вернулся на площадь купить бутылку пива, чтобы запить пилюлю. Впереди еще было много времени.

Глава 12

Они явились с севера и юга, востока и запада. Крунгтеп не только наш самый большой город, до недавнего времени он был нашим единственным современным городом. Они пришли с равнин и холмов. В большинстве своем этнические тайцы, но были и племена с севера, мусульмане с юга, просочившиеся из Камбоджи кхмеры и живущие на границе, но не обращающие на нее внимания бирманцы. Все были частью величайшей в мире диаспоры, которая сложилась в результате миграции половины Азии из деревень в город. И все это произошло с удивительной быстротой, в течение последней трети двадцатого столетия. Мужчины со стальными мускулами и несгибаемым духом, привыкшие к тяжелому труду крестьяне, женщины с изуродованными от постоянных беременностей телами — они в полной мере обладали упорством, энтузиазмом и наивностью и сохранили надежду и отчаяние, что так необходимо для жизни в большом городе. Единственное, что не приняли во внимание эти люди, — время, о котором они почти ничего не знали, прислушиваясь лишь к естественному ритму природы. Жизнь, разделенная на часы, минуты и секунды, явилась тем испытанием, которому никогда не подвергала их земля. Обязательные сроки сделались причиной неведомого ранее беспокойства. Стресс? Его проявления были странны, незнакомы, коварны и подчас непреодолимы. И тогда настало время отравы под названием «яа-баа».

Первой сдалась рыбная индустрия. Исчезли ранние рынки, на которых люди покупали рыбу, чтобы приготовить ее в тот же день. Траление рыбы стало началом к освоению полупроизводственного процесса с определенными сроками заморозки, упаковки и отгрузки. Самый большой доход приносила рыба, которую отправляли живьем в Японию, Ванкувер и Сан-Франциско. Очистка рыбы от чешуи для местных ресторанов — еще один вид работы, который подталкивал к употреблению наркотика. Дело следовало завершить между часом ночи и пятью часами утра, то есть именно в то время, когда биологический ритм настраивает тело на сон. И тут уж не обойтись без яа-баа.

Затем примеру последовали водители грузовиков. Сияющий новый мир требовал круглосуточной доставки грузов.

Машины крутились по всей стране, а Бангкок стал центром этой круговерти. Иногда шоферам приходилось безостановочно ехать на юг, за границу, через Малайзию, в Куала-Лумпур. Путь длиною более чем в тысячу миль. Никто не представлял, что в поездке можно обойтись без яа-баа. Потребность в наркотике также ощущали и строители. Тяжелый труд не проблема — угнетала гонка, поджимающие сроки, безжалостный диктат денег, ночные смены, опасность работы на высоте, газосварка ночью на тридцатом этаже какого-нибудь нового офиса или дома с фешенебельными квартирами. Меры безопасности оставались примитивными, а поскольку не соблюдались и они, надо было бодрствовать, чтобы остаться в живых.

В конце концов в этот порочный круг втянулись и все остальные. У девушек в барах работа начиналась в восемь вечера и заканчивалась ранним утром, по ночам полицейские выходили на дежурства, а студенты готовились к экзаменам — стресс такого рода был чужд тайской натуре и требовал химической подпитки.

Как результат последовала серия необъяснимых убийств. В Крунгтепе группа строителей в наркотическом угаре резала и калечила прохожих. На севере пристрастившийся к зелью монах изнасиловал и убил туристку. Водители десятиколесных грузовиков направляли свои машины в кюветы, на прохожих и друг в друга.

Официальная статистика утверждала, что к наркотикам пристрастилось около миллиона человек, но, по моим расчетам, их было в два раза больше. Многие работодатели признавали, что вынуждены приобретать яа-баа по оптовым ценам и распространять среди своих рабочих, поскольку те не могут обходиться без него, но не в состоянии платить.

Яа-баа переводится как «сумасшедший наркотик» и производится на основе амфетамина, который получают из эфедрина. С потоком крови он моментально проникает в ствол головного мозга. Но когда его курят, эффект еще сильнее, убийственнее.

Яа-баа сделать гораздо проще, чем героин, даже любитель может освоить химический процесс за час. А через день научится управлять прессом и будет формовать сотни тысяч пилюль — как правило, в передвижных лабораториях. Требуется всего лишь эфедрин-сырец, который обычно контрабандой привозят из Лаоса, Бирмы или Камбоджи. У вас есть личная армия и постоянно требуются средства на войну? У Хун Ша, руководителя Юнайтед Ва,[11] имеется. Еще есть Ред Ва[12] и официальная бирманская армия. Как посоветуете поступить? Постройте фабрику яа-баа на границе Таиланда, и пусть ее охраняют войска, которые уже пристрастились к наркотику. Наберите необразованных крестьян и людей из племен, чтобы дергать ручки и давить на кнопки. А вот самое главное — обзаведитесь в Таиланде необходимыми связями и наладьте распространение.

*

Это объясняет, почему я танцевал в клубе в Пат-Понге в полчетвертого утра.

Здесь расположен один из самых старых районов красных фонарей. В свое время мать поработала во всех здешних барах, меняя работодателей в зависимости от своей удачливости, отношений с боссом или мамасан либо просто от скуки. Это мой дом, и я пришел сюда, чтобы получить утешение, как в детстве. Тогда я появлялся здесь по вечерам, до того как мать переодевалась в свой ужасный сценический наряд (больше всего она нравилась мне в синих джинсах и майке, так Нонг выглядела очень юной и сексуальной). Или рано утром, когда меня посещали призраки и я не мог заснуть. Я брал мототакси и ехал через весь город. Если мать занималась с клиентом, мамасан сажала меня в каком-нибудь уголке, приносила еду и пиво.

Полиция закрыла рынок и бары полтора часа назад, однако улица помнила меня с прежних времен. Здесь уже откуда-то знали, что Пичай погиб, и от этого я будто снова стал маленьким. Меня утешали сотни шлюх, но за это следовало платить. Я должен был танцевать.

— Сончай, Сончай, Сончай! — Они настойчиво и беспрерывно хлопали в ладоши и показывали подбородками в сторону сцены. Так я бывало поступал, чтобы заслужить ужин. День за днем я наблюдал, как мать отрабатывала сексуальные движения тазом и подергивание грудью под музыку диско того времени. Она не догадывалась, насколько я овладел ее искусством, пока однажды, расставшись с клиентом, не увидела меня на сцене совершенно одного, где я, двенадцатилетний мальчишка, танцевал, как зарабатывающая себе на хлеб уличная девка.

Поплыл я основательно. Яа-баа порядком дал мне по мозгам. К тому же я подкрепил наркотик пивом и ганжой. Мамасан включила музыку на полную мощность, и я танцевал без устали. Танцевал как шлюха. Как Нонг-богиня. Как Нонг-проститутка. Я был лучше, чем Джаггер в расцвете сил, лучше, чем Траволта, может быть, даже лучше, чем Нонг. Мамасан поставила песню Тины Тернер «Лучшее», а все остальные продолжали скандировать:

— Сончай, Сончай, Сончай!

Готовые идти домой, девушки в джинсах и майках без устали хлопали, и я впал в забытье, которого искал всю ночь. Пичай.

Никто так и не вспомнил Брэдли. А если и вспомнил, то это уже стало не важно. Я был в полной отключке.

Глава 13

Нечего и говорить, что яа-баа не прошел даром, — на следующий день в половине девятого я оказался на Каошанской дороге, так и не сомкнув глаз за всю ночь. Я сидел в кафе напротив интернет-залов, пил черный кофе, а в голове прокручивались картинки прошедшей ночи. Мне казалось, что я успел переговорить с пятью сотнями женщин, но ни одна из них не вспомнила Брэдли. О своем танце в Пат-Понге я думал с большим смущением. Солнце уже сильно припекало, и ночь словно началась сначала. Улица наполнялась белокожими иностранцами.

Все здесь по виду отличалось от Сукумвит, место выглядело настолько странным, что никто бы не сказал, что это тоже Крунгтеп. Тайцы здесь выступали в роли туристов — таращили глаза и болтали.

Фаранги часто прогуливались парочками — девушки и парни — и были моложе тех, что приходили на Нана-плаза. Они проводили тут так называемый пустой год — время между школой и университетом или между университетом и реальностью.

В районе Каошан самое дешевое в городе жилье. За несколько долларов в общежитии можно снять койку на ночь, но условия быта даже мне казались убогими. В этом месте постоянно, особенно утром, ощущается атмосфера никогда не прекращающейся вечеринки. На тротуарах выстроились прилавки с пиратскими DVD и CD, путеводителями по Юго-Восточной Азии, прилавки с готовыми закусками и всяким барахлом — с сандалиями и майками. Между прилавками и кафе оставалось настолько мало места, что можно было протиснуться с большим трудом. Туристы с огромными рюкзаками как могли крутились и извивались, чтобы пройти. Прилетев из Европы или Америки дешевыми рейсами, они явились сюда в поисках самого дешевого жилья, надеясь сберечь деньги и растянуть отдых, если получится, на целый год. Помните сцены в Чайнатауне из кинофильма «Бегущий по лезвию»? Мой народ быстро научился подделывать маски с острова Бали, статуэтки из Камбоджи, куклы из Бирмы, индонезийский батик и даже вещи из Австралии. Здесь можно обменять деньги, сделать пирсинг, поколотить в барабаны бонго,[13] посмотреть видео и проверить свою электронную почту. Но это далеко не Таиланд.

Чернокожему, если он хочет сэкономить на создании сайта, Каошан-роуд — самое то.

На мототакси приехал таец и открыл контору интернет-кафе. Я подождал несколько минут, затем пересек улицу.

Он оказался мужчиной лет тридцати — из тех представителей нового поколения, кто понял, что на интернет-технологиях можно заработать деньги. Он мельком взглянул на меня и сразу догадался, что я полицейский. Посмотрев на фотографию Брэдли, он моментально его узнал.

Таец пригласил меня на второй этаж, где на козлах стояли его компьютеры и все помещение было наполнено жужжанием и гулом. Любой, кто пользуется услугами интернет-служб, согласно закону Министерства связи, обязан заполнить специальную анкету. Таец вынул из шкафа папку и быстро нашел формуляр Брэдли. Вопросы анкеты печатаются только на тайском, и большинство ответов были также даны на этом языке.

— Это вы помогли ему заполнить формуляр?

— Нет, он взял его с собой и принес в таком виде.

— Он говорит по-тайски?

— Совсем немного. Думаю, самостоятельно он с анкетой бы не справился.

— Вы видели кого-нибудь с ним?

— Он приходил сюда всего дважды: первый раз взять бланк, второй раз принес заполненную анкету. И оба раза был один. — Таец явно хотел сказать еще кое-что, и я подбодрил его кивком. — Однажды я встретил его на улице. Такого ни с кем не спутаешь. Он был с женщиной. — Я снова кивнул. — Та еще штучка. Сначала я решил, что она афро-американка, но потом заметил, что у нее глаза, как у нас, кожа скорее очень смуглая, чем черная, а волосы от природы прямые, хотя она их немного завивает. Высокая, выше, чем многие тайки, но, конечно, с ним не сравнится. Она ему по плечо. — Мой собеседник усмехнулся. — А моя макушка едва доходила ему до солнечного сплетения.

— Какие у нее волосы?

— Покрашены в несколько цветов — зеленые, оранжевые, ну, знаете, как теперь модно, но сделано хорошо. Когда они вдвоем прогуливались по улице, казалось, что это показ мод. Исключительно сексуальная особа, словно из кино. Все на них оборачивались — видимо, решили, что к нам из Штатов прикатили две кинозвезды. Кажется, ей нравилось, что на нее обращают внимание.

— А ему?

— Мне показалось, что он парень серьезный, выглядит как деловой человек, понимаете, что я имею в виду? Девица выглядела куда более легкомысленной. Однако, повторяю, я видел его всего один раз и с большого расстояния. Может, это был вовсе не он и я обознался, но похожих на него людей редко встретишь в Крунгтепе.

Это была первая реальная ниточка, и мне захотелось чем-нибудь вознаградить своего собеседника. Я переписал из анкеты адрес Брэдли в том виде, в каком он был указан на тайском языке, и сказал:

— Рано или поздно сюда явятся агенты ФБР, захотят посмотреть анкету и примутся спрашивать то же, что и я.

— И что из того?

— У них нет права на проведение следственных действий в нашей стране, и вы не обязаны им отвечать.

— Что вы мне посоветуете?

Я улыбнулся.

— На вашем месте я бы позволил им себя подкупить.

Парень кивнул, мое предложение его нисколько не удивило.

— Какова, по-вашему, подходящая цена?

Я задумался, поскольку являюсь убежденным сторонником перераспределения богатств с Запада на Восток.

— На вашем месте я бы потребовал тысячу долларов.

Он моментально подсчитал в уме: выходило 45 тысяч батов — небогато, однако в качестве случайного навара недурно. Он сложил ладони у лба и поклонился:

— Благодарю вас, детектив.

— Не за что. А если снова увидите ту женщину, дайте мне знать.

Выйдя на улицу, я внезапно почувствовал себя нехорошо. Наркотик высосал из моей крови все питательные вещества, и я быстро сдавал. В голове пульсировало в такт доносившейся из ближайшего магазина музыке, я чувствовал, что меня вот-вот стошнит. К тому времени, когда я отыскал узенькую сой, где был дом Брэдли, мир успел развернуться на тридцать градусов.

Глава 14

К моему удивлению, по адресу, указанному Брэдли, оказался не многоквартирный дом, а старое строение из тика на сваях. Я скинул ботинки и, поднявшись по лестнице к главному входу, рассмотрел звонок. Старинный медный колокольчик на шнурке — антикварная диковина, ему было не меньше семидесяти лет. Ниже табличка, тоже из меди: «Уильям Брэдли».

Я подождал пять минут и дернул шнурок звонка. Мне послышалось шлепанье босых ног по полу, но я не был уверен — мешал отдаленный шум уличного движения и бесконечное бухтенье из динамиков на Каошан-роуд. После третьей попытки я заметил, что за мной наблюдают из открытого окна: на меня смотрели испуганные глаза застенчивой женщины лет шестидесяти. Я улыбнулся ей как можно приветливее.

— Хун Брэдли здесь живет?

Она не ответила.

— Я полицейский. — Я достал удостоверение и показал ей, хотя понимал, что скорее всего женщина не умеет читать. Она продолжала таращиться на меня, и я попробовал зайти с другой стороны: — Мать, я принес тебе деньги за жилье за прошлую неделю.

Мои слова вызвали у нее улыбку — радостную улыбку наивной крестьянки. Губы растянулись, обнажив ярко-розовые десны и язык и совершенно черные корни зубов. Похоже, этот дом мог гордиться, что обладает традиционной бабулей с традиционным пристрастием к бетелю. Женщина скрылась, и поразительно скоро отворилась входная дверь. Бабуля оказалась меньше пяти футов ростом, с доходившими до поясницы забранными в «конский хвост» черными волосами — и ни следа седины. На ней были саронг, кремовая рубашка и золотая цепь с золотым овалом, на котором красовалось изображение бывшего короля Таиланда. Она сложила ладони и склонилась в глубоком поклоне. Женщина, решив мне верить, снова улыбнулась, ее глаза были наивно чисты.

Когда я вошел в дом, она перегнулась через перила лестницы и извергла изо рта ярко-красный поток, который угодил в специально отведенное на земле место.

— Напомни мне, мать, сколько мы тебе платим за неделю?

— Четыреста пятьдесят батов.

Я вытащил из кармана свернутые в трубочку деньги.

— Извини, что задержали.

— Не задержали. Сегодня как раз день платы.

— Когда ты их видела в последний раз?

— Два дня назад, но потом она приходила еще и забрала свои вещи. Должно быть, вчера, когда я была у дочери в Нахон-Саван.

— Вчера у тебя был выходной?

— Да.

— Ты спишь здесь?

— Да.

Я присел на корточки, дабы не возвышаться над ней каланчой. Она, чтобы ее глаза не оказались выше моих, немедленно последовала моему примеру. Я достал фотографию Брэдли.

— Это тот самый хун Брэдли?

Женщина энергично закивала.

— Извини, у меня нет фотографии мадам Брэдли. А у тебя?

Она мотнула головой.

— Можешь ее описать?

Моя просьба вызвала у нее мимолетное сомнение, но она решила, что я хороший человек, и несколько странных вопросов не смогли поколебать ее уверенности.

— Высокая, о! Очень высокая, никогда не встречала таких высоких женщин.

— Одного с ним роста?

— С ним? Нет! Он настоящий гигант.

— Кто отдавал тебе распоряжения?

— Она.

— Значит, она говорит по-тайски, как мы с тобой? — Мой вопрос ее смутил. — Так она фаранг или нет?

— Нет, не фаранг. Говорит, как мы с тобой. Сначала я подумала, что она африканка. — Женщина обвела руками вокруг головы, показывая, какая у незнакомки прическа и рост. — Но оказалось, что тайка.

— Как ты ее называла?

— Мадам Брэдли.

Глупый вопрос.

— Мать, я хочу здесь осмотреться.

Она пожала плечами. Все равно бы не смогла меня остановить, даже если бы хотела. Я оглядел занимавшую весь первый этаж большую комнату с двумя тиковыми балками на равном расстоянии от стен. Длинные узкие доски пола были хорошо отполированы, даже лучше, чем обычно в подобных домах, и тускло, по-старинному, отражали свет. На полу были разбросаны яркие подушки и матрасы. Шелковые чехлы подушек зеленых, оранжевых и красных тонов удачно контрастировали с деревом пола и стен. Панели на стенах сияли золотом листвы и синевой ночи. Низкий длинный стол из тика имел скрытое углубление для ног и ступней. Стол был застелен синей домотканой скатертью, на нем стояли подставки из пальмового дерева с желтыми домоткаными салфетками, серовато-зеленые тарелки и чашки, а в скорлупе кокосового ореха — лимонные свечи.

Я не знаком с нравами в американской армии, но мне показалось, что вряд ли простой морпех выбрал бы подобное жилище, чтобы хвастаться перед своими товарищами. Даже по тайским понятиям жить в доме из тика — большая причуда. Их, как правило, снимают либо придурковатые иностранцы, либо артистически настроенные тайцы, которые много времени провели в таких местах, как Париж или Нью-Йорк. Присмотревшись, я заметил большие лакированные корзины из тех, весьма модных сейчас, и матрасы из набивного золотого шелка, которые производит исключительно корпорация «Комапастр», поставляя их только королевским семьям и миллиардерам. На стеллажах стояли бесценные антикварные предметы: старинные кувшины для воды, погребальные урны с ручками в виде бутонов лотоса, керамические сосуды для амулетов. Все в тайском духе. Комната так и просилась, чтобы ее фотографировали фаранги.

Для того чтобы подняться на второй этаж, следовало выйти из дома и воспользоваться внешней лестницей. Дверь оказалась закрытой, и мне пришлось снова спуститься и отыскать старушку.

— Мать, я забыл ключ. Можно взять твой?

Она полезла под юбку, и я заметил современный кошелек, какие носят пешие туристы, или, как их теперь называют, бэкпэкеры. Женщина вытащила из него большой медный ключ и подала мне. Я снова поднялся по лестнице и вошел в большой прохладный дом.

Глава 15

Жалюзи на окнах без стекол пропускали воздух, а тиковые стены — отличный изолирующий материал. Внутри было темно, только еле виден дверной проем. Я отыскал выключатель и закрыл створку. Свет лился, казалось, ниоткуда и шел снизу вверх — от тиковой панели, которая тянулась по всему коридору.

На стенах висели шесть этюдов — одно и то же женское лицо в разном цветовом исполнении, в том же стиле, что и знаменитые портреты Мэрилин Монро Уорхола.[14] Женщина, без сомнения, наполовину тайка, наполовину негритянка, а это в моем обществе совершенно особая категория людей. Чуть за тридцать — значит, родилась в конце шестидесятых или в начале семидесятых, когда город был наводнен американскими военными, проводившими здесь отпуска во время вьетнамской войны. Известно, что в американских войсках служило много афроамериканцев, и теперь их дочери работают в бангкокских барах. Мой народ отличается расистскими предрассудками и считает их изгоями, так что такой судьбе не позавидуешь. Дверь вела в спальню, и стало видно, что преклонение перед той женщиной похоже на наваждение. Ее изображения были повсюду: в масле, акварелях, на черно-белых и цветных фотографиях, в полный рост или по пояс. Напротив кровати висела искусно написанная маслом картина — бедра женщины слегка повернуты к зрителю, лобок без волос, темные соски на красивых смуглых грудях, длинная шея, разноцветные волосы, разбросанные в артистическом беспорядке и вовсе не африканские. Если смыть краску и не завивать, думаю, они были бы прямыми и черными. Но глаз почему-то останавливался не на ее лице, а на нефритовом шарике на золотом стерженьке, который наискось пронзал ее пупок.

Завороженный красотой женщины, я опустился на кровать, любуясь ее длинными ногами, высокими бедрами, движением, как у тайской танцовщицы, изящных кистей, манящими глазами, почти впалыми щеками, насмешливой улыбкой пухлых губ, — так она выражала отношение к своей наготе, — тонким прямым носом, видимо, дань крови белых в роду. Я закинул руки за голову, лег на кровать и стал думать о Брэдли.

Зрелый мужчина, чистых африканских кровей, который никогда в жизни никого не боялся, спортсмен, человек, явно знавший толк в женской красоте, военный, готовый вот-вот выйти в отставку, но энергичнее многих, вполовину его моложе. Фаранг, живший в Бангкоке и, как это часто случается, привязавшийся к этому городу, завсегдатай баров на Нана-плаза, проведший многие годы в поисках совершенного женского тела.

Можно ли считать Брэдли простым солдафоном? Он имел природную склонность к красоте, подобно музыкальному таланту представителей его расы. Я не мог понять, как такому человеку пришло в голову стать военным. Возможно, его утонченный вкус сформировался позднее, где-нибудь годам к тридцати, когда будущее его карьеры уже определилось. Как ему, наверное, было отвратительно постоянно испытывать на себе отталкивающую функциональность армии. Неудовлетворенность все сильнее давила на сознание, и, по мере того как проходили годы, он все с большей страстью ежеминутно повторял: «Скорее бы в отставку, и вот тогда…» Задолго до положенной даты он скрупулезно планировал, как завершит военную карьеру, обоснуется в красивом доме с прекрасной женщиной. И будет наслаждаться своим увлечением драгоценными камнями, обсуждая его на своей странице в Интернете, которая открывалась изображением изящного нефритового фаллоса. Было ли это нарциссизмом? Разве мог такой человек, пусть он всю жизнь и испытывал гнет суровой армейской дисциплины, не любить себя? Даже на каталке в морге его обезображенное укусами змей, усохшее после смерти тело представляло образец совершенного мужчины.

Что произошло в тот момент, когда Брэдли впервые увидел эту женщину? Молниеносный шок, как при броске во время рукопашной? Захват, от которого даже такой опытный боец был не в состоянии освободиться? Подобные женщины кажутся слишком опасными большинству мужчин, и те страшатся к ним приближаться, а сами они ждут человека, который стал бы для них чем-то большим, чем жизнь. Но где она скрывалась до встречи с Брэдли? Если бы танцевала в барах на Нана или Пат-Понге, я бы о ней непременно слышал. Такая прославилась бы на весь город, стоило ей появиться возле одного из блестящих стальных шестов.

Я встал, приблизился к полотну. Надо признать, в ее позе чувствовался аристократизм — эта женщина была не из тех, кто танцевал бы обнаженным на публике. Но если она незаконнорожденная дочь черного американского военнослужащего, то как иначе смогла себя прокормить? Если мать — девушка из бара, то эта женщина малообразованна, без специальности и почти без знакомств за пределами сцены бара.

Я попробовал соотнести ее с предметами в доме, и это оказалось совсем нетрудно. Все было словно выбрано одним и тем же острым глазом из различных каталогов. Это был не дом — во всяком случае, не на мой вкус, — а уголок, где можно спрятаться от уродства города, нарочитая попытка создать свою собственную реальность на западный манер.

Реальность, где надо всем властвовала эротика. Можно ли представить себе их объятия — страсть двух спаривающихся черных тигров? Ничего подобного я никогда не испытывал: вся ночь — страстное продолжение ужина вдвоем — принадлежит только им одним: отсрочка и неспешность мужчины, овладевающего своей добычей, и экстаз женщины под своим черным божеством. Я ничуть не удивился, когда в ванной комнате обнаружил целую коллекцию ароматических веществ, — некоторые из них местные, но очень много иностранных, с бирками магазина из Сан-Франциско.

Мое утомленное тело больше не могло выносить эту чувственную атмосферу. Следовало еще выяснить, что собой представлял морпех. В маленькой комнате, служившей кабинетом, на столе стоял компьютер с девятнадцатидюймовым монитором. Здесь все было строго: голые тиковые стены и пол, шкаф с книгами, среди них несколько очень большого размера, видимо фотоальбомы, а на почетном месте высоко на полке единственное произведение искусства — нефритовый всадник на нефритовом коне. Я решил, что имитация. Кто станет держать нефрит в деревянном доме, даже в таком, как этот?

Я включил компьютер, он загудел, и на экране вспыхнула заставка «Windows Millenium». Я щелкнул на строке программ и открыл тридцать или сорок приложений на английском и тайском: астрология и астрономия, камневедение и основы математики, употребление английских слов и перевод на тайский. Здесь же были энциклопедия «Британика» и Новый словарь Уэбстера — словом, все необходимое для человека, который решил начать образование с нуля.

Было без четверти час. Передо мной возникли новые трудности: раньше фактов не хватало, а теперь их обнаружилось слишком много. Чтобы должным образом изучить содержимое компьютера Брэдли и его сайта, потребуется несколько дней. Я открыл текстовый редактор и напечатал:

«Привет, Розен, привет, Нейп».

Затем погасил экран, но оставил компьютер включенным.

На Каошан-роуд я сделал дубликат ключа от верхней комнаты, купил простенький фотоаппарат со вспышкой и вернулся, чтобы сфотографировать женские портреты, нефритового всадника и компьютер. Возвратил ключ престарелой даме, которая так и сидела внизу на корточках у окна, откуда было очень удобно сплевывать на землю. Женщина жевала бетель. Похоже, она обо мне забыла и вздрогнула при моем приближении. А затем, не поднимая на меня глаз, убрала ключ в кошелек. Я вышел на улицу и взял мототакси.

Глава 16

Около моста Дао-Прая «мерседеса» не было, явно забрали полицейские. Я немного постоял, изучая то, что могло находиться под машиной. Трупы двух кобр, которых не застрелили, а забили до смерти.

Еще расплачиваясь с мотоциклистом, я услышал доносившиеся из хижин поселенцев нечеловеческие вопли. И, пересекая пустошь, поражался исторгаемым из глубины груди громким крикам. Казалось, ревел разъяренный бык.

— Мать твою! Растуда твое ФБР! Хочу пить!

На границе деревни меня встретил озабоченный старейшина:

— Ты опоздал. Сказал в полдень, а теперь половина второго.

— Был все утро занят. Что у вас тут творится?

Они связали старого Toy, прикрутив к доске длинной оранжевой веревкой руки, ноги и туловище, запеленали всего так, что свободными остались лишь шея и голова. Доску приставили к самой крепкой хижине. Когда Toy ревел, у него на шее напрягались жилы.

— Ты же сказал, что он нужен тебе трезвым. Это единственный способ.

— Но почему вы не даете ему воды?

— Приносим галлонами. Его жажда другого рода.

— Развяжите его.

— Шутишь? Я не решусь снять с него веревки, пока не напою допьяна. Стоит ему вырваться, и он разнесет всю деревню. Так ты собираешься его допрашивать или нет?

Старик посмотрел на меня налитыми кровью глазами.

— Ты тот самый проходимец из полиции, о котором мне говорили? Я своими зубами отгрызу тебе нос.

— Я всего лишь хочу задать тебе несколько вопросов.

— Пошел ты со своими вопросами. Я хочу виски. Виски из риса.

Я кивнул старейшине, и тот принес пластиковую бутылку, до краев наполненную прозрачной жидкостью.

— Дай ему глотнуть, но немного.

Старейшина наполнил пластмассовую чашку на пару дюймов, старик вытянул шею, как птица, и тот влил ему спиртное в рот.

— Еще!

— Сначала ответь на несколько вопросов, а потом, если тебе так нравится, можешь продолжать себя убивать.

Старик облизал губы.

— Когда меня развяжут, я убью тебя! Что еще за долбаные вопросы?

— Ты видел вчера, как приехал «мерседес» с черным фарангом?

Toy сплюнул.

— Конечно, видел. Сидел у стены моста, потягивал самогон и видел абсолютно все.

— Что именно?

— Красных кхмеров.

Вокруг захохотали.

— Ты участвовал в гражданской войне в Камбодже?

— Идиот! Я не был ни на одной долбаной войне. Пару недель назад кто-то притащил сюда DVD с фильмом о том, как попадает в беду приятель какого-то придурочного американского журналиста. Чертово занудство, а не фильм, но мне понравилось, как он вспарывает бок буйвола бритвой и пьет кровь. Никогда бы не подумал, что эти камбоджийцы такие крутые ребята.

— Так что насчет красных кхмеров?

— В фильме кхмеры все как один носили на своих тупых головах клетчатые красные шарфы. И вчера было то же самое.

— Насчет фильма он прав, — подтвердил старейшина. — Я тоже запомнил красные шарфы.

— И кто их носил?

— Шпана на мотоциклах. Человек шесть, насколько я понял, опасные типы.

— Они приехали до появления «мерседеса» или после него?

— Примерно в то же время. Окружили его.

— Ты видел, как они открыли дверцу?

Старина Toy рассмеялся.

— Нет. Они поступили так же, как и ты со своим напарником. Сошли с мотоциклов, поиграли в гляделки, поудивлялись, потараторили между собой. Не такие уж и крутые, как показалось сначала. Пошушукались, а затем бросились к своим мотоциклам и отчалили.

— Они говорили по-тайски или по-кхмерски?

— Было слишком далеко, я не расслышал. Да и как я могу понять — по-кхмерски или на чиу-чоу, будь он неладен?!

— Среди них была хоть одна женщина?

— Дай мне еще глоток, паразит.

Я кивнул старейшине, и тот влил в глотку старине Toy еще немного самогона.

— Женщина? Нет! Только парни под кайфом — то ли яа-баа, то ли ганжа. И кишка у них оказалась тонка: не смогли переварить то, что увидели в машине. После того как они убрались, я подошел и посмотрел, в чем дело. Питон заживо жрал черного фаранга. И еще там были кобры.

— Как же ты поступил?

— Видишь ли, я не очень-то был уверен.

От его слов слушатели прыснули. Некоторые, чтобы удобнее было хохотать, даже присели на корточки.

— Не уверен? Как так?

Смех стал заметно громче.

— Меня посещают видения.

Слушатели развеселились вовсю. Двое мужчин и женщина, чтобы как следует посмеяться, даже улеглись на землю. Многие привалились к хижине, сотрясаясь всем телом. Старейшина широко улыбнулся.

— Его часто посещают галлюцинации, в основном он видит змей.

— Правильно. Поэтому я не был уверен. А когда мне сказали, что в машине находились настоящие змеи, пришлось как следует хлебнуть.

— А женщину ты там не видел?

— Не будь идиотом! Если бы в «мерседесе» оказался кто-нибудь еще, то как пить дать был бы трупом, как тот черный.

— Ты не заметил женщину — высокую, наполовину негритянка, наполовину тайка. Может быть, она вышла из машины до того, как приехали мотоциклисты?

— Нет, ее бы я запомнил. Женщины мне в галлюцинациях не являются. С какой стати? У меня уже тридцать лет не стоит.

Новый взрыв смеха, люди беспомощно трясли головами, старейшина, отвернувшись, тоже хохотал.

— Хорошо. — Я посмотрел на остальных: — Кто-нибудь еще видел мотоциклистов?

Все взгляды разом устремились на старейшину.

— Мотоциклисты ему не привиделись, были на самом деле, но никто не хочет давать показаний. Они считают, что это банда убийц, и не желают впутываться.

— А если неофициально, все согласны с тем, что он сказал?

— «Неофициально» звучит неплохо, хотя я не совсем понимаю, что это значит. Многие видели и мотоциклистов, и как старина Toy подошел к «мерседесу», заглянул внутрь, а затем принялся биться головой о машину. Мы все это наблюдали. Несколько человек тоже приблизились к машине. Они были там, когда вы приехали со своим напарником.

Старейшина влил еще немного виски в Toy. Способности старика оказались необычайными — он осушил целую бутылку самогона и только после этого захмелел. Старейшина развязал его. Но перед тем, как ослабить веревки, рядом с ним поставили еще одну бутылку и на всякий случай отошли подальше. Пьяница бросился к спиртному и всунул горлышко в рот.

Я поблагодарил старейшину.

— Так ты не наведешь на нас ФБР? Самогон — основной источник нашего дохода. Мы без него пропадем.

Это был первый признак слабости, и ею следовало немедленно воспользоваться. Старейшина бросил на меня быстрый взгляд и кивнул, приглашая в дом, где из тряпичного фильтра тонкой струйкой не спеша бежала в кувшин очищенная жидкость. Хозяин вытащил бутылку и два пластиковых стакана. Мы пожелали друг другу удачи, домашний спирт обжег мне глотку и согрел желудок. В хижине оказалось уютно — на углях варилась брага, и в воздух поднимался пар.

— Ты ведь из Восьмого района, так?

Я внимательно посмотрел на старейшину:

— И что?

— Ваш полковник — известная личность, — пожал плечами старейшина. — Викорн, так его зовут?

— Ты его знаешь?

Он опасливо поджал губы.

— Не лично. Я же сказал, он известный человек.

— Хочешь поговорить непосредственно с ним?

Сверкнула обезоруживающая улыбка.

— Поверь, я совершенно не кручу. Мы только не хотим, чтобы ФБР нам задавало вопросы. Люди в самом деле ничего не знают. Одни были пьяные, другие играли в карты. А у старины Toy вряд ли осталась в мозгу хоть одна живая клетка.

— Может быть, ты что-нибудь видел?

Секундное колебание.

— Когда появился «мерседес», я случайно оказался у съезда с дороги.

— В прошлый раз ты ответил, что тебя здесь не было.

— У меня были дела в другой части города, и я возвращался домой.

— Дальше.

— Все было примерно так, как описал старина Toy, за исключением одного: машина остановилась на съезде, потом приехали байкеры. Кто-то вышел из «мерседеса», сел на один из мотоциклов, и они укатили. Но я не разглядел кто, потому что все происходило по другую сторону автомобиля.

Его рассказ могла стимулировать только дополнительная порция самогона. В первый раз я выпил всего треть пластикового стаканчика, однако и от этой дозы у меня помутилось в голове. Старейшина снова наполнил стаканы, профессионально опрокинул стакан и облизал губы.

— Что произошло дальше?

Он криво усмехнулся:

— С тобой все в порядке? Байкеры были вооружены — такими маленькими штуковинами, как показывают в кино, наподобие небольших автоматов. У меня сложилось впечатление, что черного фаранга похитили. И естественно…

— Естественно, ты отвернулся. Очень тебе надо наблюдать, как совершается преступление, а потом давать свидетельские показания.

Старейшина не уловил насмешку в моем голосе и, испытав облегчение, расцвел в улыбке:

— Спасибо, что понял меня.

Я допил виски и поднялся.

— Не думаю, чтобы ФБР заинтересовал ваш самогон. Скорее всего они все-таки сюда явятся. Представь им старину Toy и ни о чем не тревожься.

— Ты не возьмешь денег? — удивился старейшина. — Могу тебе немного дать из того, что выручили на прошлой неделе. Люди поймут.

Я покачал головой.

— Удачи тебе, брат.

Старейшина наградил меня одной из своих самых искренних улыбок.

— Спасибо, брат. Отомсти за напарника и живи с миром.

Я благодарно кивнул.

Водитель мототакси, как было приказано, ждал, болтаясь около моста рядом со своим мотоциклом. Я не мог больше тянуть. Пришло время предстать перед полковником.

Глава 17

Полицейское управление представляло собой бетонное двухэтажное здание с национальным флагом, украшенное бюстами нашего обожаемого короля. Почти весь первый этаж занимала приемная. Она тянулась вдоль всего фасада и была видна с улицы, поэтому создавалось впечатление, что переднюю стену забыли построить. В приемной в несколько рядов стояли добротные пластмассовые стулья, скрепленные под сиденьями металлическими прутьями. Мало ли какие дела могут появиться здесь у граждан.

Не забывайте, что мы буддисты. Сострадание — неотъемлемая часть нашего образа мыслей, хотя коррупция — неизбежная составляющая жизни.

Бедняки приходят сюда за деньгами и едой, неграмотные — чтобы им помогли заполнить какую-нибудь анкету, люди без связей — за рекомендациями и помощью в устройстве на работу. А также туристы со своими проблемами, потерявшиеся дети, избитые женщины, мужья, у которых исчезли жены со всеми семейными сбережениями. Проститутки, если у них возникают трудности с их мамасан, враждующие семьи, чтобы пожаловаться и пригрозить друг другу. Нередко обиженные мужья или братья признаются, что поклялись пролить кровь тех, кто покусился на честь их жен или сестер, видимо, полагая, что в этом случае полиция закроет глаза на то, что совершилось убийство. Бывает, что приходят молодые люди, чтобы узнать, кто они такие. У нас полигамное общество, и детей иногда на всю жизнь отдают родственникам или друзьям, так что в итоге непонятно, кто чей. Пьяницы и бродяги заглядывают посидеть на стульях, монах в шафрановом одеянии ждет своей очереди, чтобы получить помощь и совет.

Местный прокаженный выпрашивает милостыню, протягивая культями медную чашу, и ради десяти батов сумеет состроить вызывающую неподдельную жалость гримасу. А если перспективы еще более обнадеживающие, издаст пронзительный вопль и будет биться головой об пол до тех пор, пока кто-нибудь из копов не пригрозит его пристрелить. На углу улицы мастер тату предлагает наколоть татуировку. В его распоряжении две длиннющие иглы и черная краска. Если идет дождь, дежурный офицер разрешает ему привести свою жертву сюда и занять один из стульев. Этого человека уважают, потому что он наполовину художник, а наполовину шаман. К его услугам прибегают боксеры и строители-высотники, которые просят нанести спасительные астрологические знаки им на спины и солнечное сплетение.

Копы, принимающие у конторки посетителей, выработали своеобразную манеру общения — сочетание доброжелательности, суровости и готовности помочь. Это стало их ответом на хитроумные уловки бедняков, с которыми им постоянно приходится общаться. Ведь Восьмой район — это самый центр Крунгтепа, его сердце. Мне с трудом верится, что со мной больше нет моего брата Пичая — здесь мы с ним возмужали, тут у него сформировалось благородное отвращение, а у меня понимание человеческого бытия. Именно в этом месте я научился прощать свою мать, потому что, хоть она и обитала на задворках Восьмого района, ее жизнь может служить примером невероятного успеха. Вот если бы каждая женщина была похожа на нее.

Когда я вошел в приемную, мои коллеги отвернулись. Каждый человек хотя бы три месяца в жизни ощущает себя монахом, размышляя о неизбежности собственной смерти, бренности тела и о том, что все на свете бессмысленно, кроме указанного Буддой Пути. Мы смотрим на смерть не так, как фаранги. Ближайший коллега взял меня за руку, двое или трое обняли. Никто не выразил соболезнования. Какой в этом смысл, если зашло солнце? Ни у кого не оставалось сомнений, что я поклялся отомстить за смерть Пичая. Буддизм замолкает, когда на карту поставлена честь.

— Детектив Джитпличип, полковник желает вас видеть, — объявила миниатюрная женщина в белой блузке с короткими рукавами и синей юбке с черным поясом. Она была младшим офицером полиции и выполняла функции секретаря полковника и его личного адъютанта. И еще служила его глазами и ушами в управлении. А также его антенной, поскольку в нашем королевстве все назначения имеют политическую подоплеку. Я кивнул, поднявшись на несколько ступеней, миновал небольшой коридор с голыми стенами и постучался в деревянную дверь. Архитектура здания предполагала, что этот кабинет больше других и обладает лучшим видом, чем все остальные.

Пол в комнате из простых деревянных досок. В дальней ее части сидел человек лет шестидесяти с небольшим в форме полковника полиции. Одновременно он являлся и суперинтендантом района. Слева от него на гвозде висела фуражка с высокой тульей, справа — портрет короля в золоченой раме. На деревянном столе ничего не было, кроме старомодного пресс-папье, пластмассовой подставки для шариковых ручек и фотографии — он сам в компании с несколькими пожилыми монахами, один из которых занимал пост настоятеля в местном монастыре. В тот раз они встречались по случаю совершенной без суда полицейской расправы над пятнадцатью торговцами яа-баа. Этот случай требовал благословения настоятеля, поскольку сердобольные журналисты возмутили общественное мнение, утверждая, что те торговцы принадлежали к печально известному армейскому наркосиндикату, враждовавшему с полицейским наркосиндикатом Викорна. С небольшой помощью настоятеля наши здравомыслящие сограждане немедленно осознали, что подобная клевета, даже если она и имела под собой некоторые основания, нисколько не умаляет поступка полковника. Своей быстрой расправой над негодяями он сохранил правосудию средства, которые были бы потрачены на судебные издержки и содержание преступников в тюрьме. Вскоре полковник пожертвовал деньги общежитию аббатства, чтобы туда провели электричество и воду и новопосвященные монахи могли медитировать в мире и покое.

Полковник обладал военной выправкой, волевым подбородком и открытым взглядом нахальных глаз законченного плута. Никто не представлял размеров его состояния, возможно, и он сам тоже. Полковник владел яхтой стоимостью в миллион долларов, которую он конфисковал у голландского контрабандиста, а затем сам же купил на аукционе за десять тысяч батов (кстати, был единственным покупателем, поскольку больше никого не поставили в известность), а также большими участками земли на северо-востоке вдоль Меконга, сотней бунгало на Ко-Самуй, которые он сдавал туристам, и сельским поместьем вблизи Чанг-Май на северо-западе. В Крунгтепе он, как и подобает скромному полицейскому, обитал в небогатом жилище с женой и самым младшим из пяти сыновей. За что я любил этого человека?

По неведомой мне причине полковник повесил на стене за столом карту Таиланда. Она была издана Управлением по предотвращению преступлений и демонстрировала те географические области, где полиция больше всего потворствовала криминальным структурам. Разноцветные стрелы были нанесены почти повсюду. Вдоль лаосской и камбоджийской границ полиция способствовала контрабанде наркотиков и переправке запрещенных товаров в Китай. На бирманской границе — ввозу такого количества амфетамина, которое месяц продержало бы без сна все население страны. На побережье действовала рука об руку с таможней и налоговыми службами, потакая подпольной торговле топливом, которую ведут рыбацкие суда. Каждую ночь они выходили к стоящим неподалеку от берега танкерам и заливали солярку в специальные резервуары из нержавеющей стали. Двенадцать процентов дизельного топлива поступает в Таиланд контрабандным путем. В Крунгтепе и сотне других городков полиция крышевала незаконные игорные притоны, охраняя их главным образом от других полицейских и армии, которые стремились отодвинуть конкурентов в сторону. На улицах коммерческий полицейский гений устроил лучшие в городе прилавки с едой — ими владеют молодые констебли, которым не требуется защита их нелегальной торговли. Эта карта — бередящая разум путаница красных, зеленых, желтых и оранжевых стрел, обозначающих присущие каждой зоне злоупотребления. Целые районы оказались заштрихованными фломастером, в кружках — предостережения о неблагоприятных ситуациях, в сносках — пессимистические замечания. Не я один отметил, что из всех людей в кабинете лишь полковник не видел этой карты, поскольку она висела у него за спиной.

Я много раз разглядывал карту. Учитывая, что полиция обычно содействует чьим-то аферам, можно заключить, что все население вовлечено в успешную криминальную деятельность того или иного сорта. Неудивительно, что мой народ такой улыбчивый.

Пока я приближался к столу, полковник, прирожденный командир и руководитель, поднялся на ноги. Я сложил ладони у лба и отвесил ему вежливый поклон. Он обошел стол и обнял меня. Крепко, от всей души, по-мужски, и от этого у меня на глазах показались слезы.

— Собираешься меня убить, Сончай? — Он указал на стул у стола.

Я сел, полковник последовал моему примеру.

— А надо?

Босс пожал плечами:

— Зависит от того, подставил я вас или нет. Если подставил, то непременно надо. Я бы убил.

— А вы подставили?

Полковник потер подбородок.

— Я виноват в халатности, но это единственное мое преступление.

Я кивнул, поскольку предполагал, что он ответит нечто в этом роде.

— Сончай, я ждал тебя все утро и ничего не ел. Давай подкрепимся в баре. — Он поднял трубку допотопного телефона-интеркома: — Мы едем в Пат-Понг, позвоните в бар, скажите, чтобы его не открывали. А если уже открыли, пусть освободят. И еще мне нужен эскорт, я не собираюсь проводить полдня в пробках. — Он повернулся ко мне: — Ну, поехали.

Глава 18

Сегодня полковник был на старом белом «дацуне», но по скорости передвижения мог бы поспорить с королевским лимузином. Все потому, что путь нам расчищали два мотоциклиста с ревущими сиренами. Мы приблизились к Пат-Понгу со стороны Саравонга. Водитель остановился на узенькой боковой сой напротив бара «Принцесса». Полковник знал, что моя мать работала на этой улочке. Уж не специально ли он привез меня сюда? Мы замешкались перед входом в бар, и я увидел себя таким, каким был двадцать лет назад: худеньким мальчишкой, смущенным и заинтригованным здешней торговлей плотью.

Мамасан и с полдюжины девушек в джинсах и майках поклонились полковнику. В зале стоял накрытый скатертью стол, с вилками и ложками. Нам тотчас начали подносить массу всякой еды из соседних ресторанов и магазинчиков.

— Хочешь начать с пива или перейдем прямо к виски? Давай выпьем пивка — здесь подают туристам «Клостер», и должен признать, что у него вкус лучше, чем у других сортов. Очень хорошо идет под чили.

Мне и раньше приходилось присутствовать на банкетах старика: босс считает, что совместные застолья (наряду с прогулками на его яхте) — лучший способ укрепления корпоративного духа. Но меня еще ни разу не приглашали одного. Мне стало не по себе от того, что нас обслуживали проститутки, которым через несколько часов предстояло продавать свое тело. Но они держались с нами, словно непорочные недотроги горничные. Они из кожи вон лезли, чтобы ублажить полковника: то и дело кланялись и одаривали самыми невинными улыбками. Я понимал, что должен пить наравне с боссом, но не представлял, как отреагирует организм на спиртное после приема яа-баа накануне вечером. К тому же я не спал больше суток, не говоря уже о двух стаканчиках самогона, который жег мне желудок, как раскаленные угли. Следуя примеру полковника, я отхлебнул пиво прямо из горлышка, наблюдая, как он, запустив пальцы в маленькую плетеную корзину, взял щепоть клейкого риса, скатал в шарик, обмакнул в салат из папайи, кивнув, чтобы я поступил точно также. Может, тебе, фаранг, приходилось в один из приездов в нашу страну мучить желудок пок-поком из папайи? Это кушанье приготовлено из двенадцати чили, растертых с соусом, и иногда в салате попадаются кусочки перца. Даже мой закаленный командир чихнул после первой порции. Перец обжег мне рот и потом струйкой огненной лавы просочился в пустой желудок. Я запил его пивом, испытав незабываемое ощущение от смешения ледяного напитка с горячим пламенем чили. Полковник пристально наблюдал за мной. Я посчитал своим долгом продемонстрировать доброжелательность.

Отведал супа том-юм, который был почти таким же острым, как и салат, и приступил к тушеному цыпленку под устричным соусом — блюду скорее китайскому, чем тайскому, но пользующемуся большим уважением у Викорна. Затем подали обычного морского окуня, очень умело зажаренного с превосходной приправой из чили и рыбной пасты, и фарш из жабы с зеленым луком и, разумеется, с чили. Казалось, что в глубине моего растерзанного яа-баа желудка перец, растекаясь, бередит живую рану. Я поспешно допил остатки пива, и одна из девушек тут же принесла мне новую бутылку. Моя просьба принести воды вызвала улыбку на лице полковника. Другая девушка подала миску с приготовленными в собственном соку улитками и буро-коричневый соус. Полковник обмакнул в него рисовый шарик и начал, причмокивая, высасывать улитку, пока та не выскользнула из раковины. Я, стараясь не рыгнуть, поступил так же.

Босс допил пиво, попросил еще и открыл бутылку виски «Меконг», которая уже стояла на нашем столе. Наполнил два высоких стакана и добавил из ведерка льда.

— Скажи, Сончай, почему ты мне не доложил обо всем?

Каверзный вопрос.

— Расследование продолжалось всего один день. — Я пососал улитку, чтобы показать незначительность события. — До сих пор не произошло ничего важного. Кстати, почему вы приказали следить за тем черным фарангом?

Полковник неодобрительно крякнул и покачал головой:

— Почему ты всегда спешишь перейти прямо к делу? Видимо, тому причиной твоя белая кровь? Неудивительно, что ты не пользуешься популярностью.

— Я не пользуюсь популярностью, потому что не беру денег.

— И это тоже. За десять лет ни ты, ни твой покойный партнер ничего не внесли в наш общий котел. Работали словно выпрашивающие милостыню нищенствующие монахи.

— Почему же вы с нами мирились?

— Брат попросил.

— А я считаю, что хотели сделать доброе дело. Наверное, мы лучшее, что было в вашей жизни.

— Не льсти себе. По просьбе брата я избавил вас от наказания за убийство. Разве в этом есть что-то хорошее?

Что на это ответить? Я опустил глаза в суп том-юм, в котором плавали ярко-красные кусочки чили.

— Так вы не хотите объяснить, зачем мы следили за Брэдли?

— А ты не думаешь, что меня попросило ФБР?

Я покачал головой:

— До вчерашнего дня ФБР ничего не знало. Даже то, где он живет.

— Ты говоришь о ФБР из посольства, а я о ФБР из Вашингтона.

— Они связались с вами?

— Разумеется, нет. Они действовали через человека, который говорил со мной.

— Вот как?

— Дело в том, что ЦРУ общается с ФБР. По крайней мере время от времени. А теперь угадай, с кем говорили парни из ЦРУ? — Я пожал плечами. — С теми же самыми людьми, что и мы в Лаосе, Бирме и Камбодже. Только ЦРУ расплачивается наличными, а мы защитой от таможни и налоговых служб. А в итоге получаем одну и ту же информацию. — Полковник ткнул пальцем в горку липкого риса и осторожно добавил: — Там какая-то история с нефритом.

— Не верю. С какой стати торговцам нефритом использовать змей, чтобы избавиться от конкурента? Да и мог ли черный фаранг серьезно внедриться в нефритовый бизнес? Его контролируют китайцы чиу-чоу. Они пользуются тайным языком знаков. И какое дело до этого ФБР?

Полковник нахмурился:

— Ну хорошо, это не нефрит.

— Яа-баа?

— Почему яа-баа? Почему не героин?

Я с трудом пропихнул в горло рисовый шарик, чтобы унять огонь в желудке.

— Потому что люди из Администрации по контролю за применением наркотиков внедрились в торговлю опиумом. Героин для полных безнадег. Яа-баа безопаснее, и его рынок постоянно растет.

Босс развел руками:

— Значит, ты уже раскрыл это дело? Конечно, тут замешан яа-баа?

— Вы мне так ничего и не сказали.

— Разве моя работа в том, чтобы тебе что-то говорить? Детектив ты, а я обычный администратор.

— Полковник, вчера погиб мой напарник. Я хочу знать, зачем мы следили за черным фарангом. — Наши глаза встретились, и в этот миг наступил момент истины. Сомнений в том, что у босса были серьезные интересы в торговле яа-баа, больше не оставалось.

Он хотел надавить, что ему хорошо удавалось, но решил обойтись без этого и отвернулся.

— Извини, Сончай, я тебе искренне сочувствую, но правда в том, что я в самом деле не знаю, почему вы следили за Брэдли. Я всего лишь передал приказ. Откуда он исходил? Из ФБР? Из нашего Управления по предотвращению преступлений? Или откуда-нибудь еще? Не знаю.

— Вы шеф Восьмого района. Вам не могут отдать приказ без объяснений.

— Мне сообщили, что у него кончилась виза. — Я чуть не рассмеялся, но полковник сидел мрачный, даже чуть напыщенный. — Это серьезное обвинение, если речь идет о военнослужащем за рубежом. Это не то что гражданские.

— Вы не шутите?

— Нисколько. — Он кивнул. — Таково официальное обоснование. Если хочешь, покажу тебе досье. Я не то что ты, Сончай, не задаю нескромных вопросов. Вот поэтому я полковник, а ты не поднимешься выше детектива.

— Значит, тот, кто отдал вам приказ, был достаточно важным лицом, чтобы у вас не возникло желания задавать нескромные вопросы?

Он горестно покачал головой. Его жест ясно говорил, что я безнадежен. И тут он неожиданно показал себя с иной стороны: удивительное очарование и искренность — необычайная харизма, против которой я не сумел устоять. Его скромность и сострадание не вызывали сомнений.

— Поверь, Сончай, я понятия не имел, что Брэдли должен был вчера умереть. И не собираюсь мешать тебе, куда бы ни завело расследование. — И в ответ на мой вопросительный взгляд добавил: — Я обещал брату присматривать за вами обоими. Потерять одного из вас — очень плохо. Мой брат — архат. Данное таким людям обещание принято держать, особенно если вас связывают кровные узы. Клянусь, что бы ни замышлял Брэдли, это не имеет никакого отношения ко мне.

Немного помолчав, мы снова приступили к еде.

— Я выяснил через Интернет адрес Брэдли, — небрежно заметил я. — И съездил к нему домой.

Полковник поднял на меня глаза:

— Вот как? Обнаружил что-нибудь?

— Если я задам вам вопрос, вы ответите на него прямо? Или я пешка в вашей игре с ЦРУ в Лаосе или с ФБР в Вашингтоне или американском посольстве?

— Клянусь тебе, Сончай. А если лгу, пусть меня покарает Будда.

— Потрясающая женщина лет около тридцати, наполовину негритянка, наполовину тайка, высокая, не меньше шести футов, длинные ноги, красивая грудь, волосы выкрашены во все цвета радуги, аккуратный пирсинг на пупке: нефритовый шарик на золотом стерженьке. Кто она такая?

Босс пригубил виски.

— Полагаешь, я должен знать?

— Ваш бар находится в центре района красных фонарей. Девушки постоянно крутятся здесь, ходят на Нана-плаза и обратно, ищут, где лучше. Вы знаете о торговле телом все как свои пять пальцев.

— Ты хочешь сказать, что она — проститутка?

— А кем она еще может быть?

— Ты ее подозреваешь?

— Возможно, она чья-то сообщница. Ни одна женщина не способна организовать подобное дело в одиночку. Я до сих пор не понимаю, как все это выполнено. Как удалось напичкать наркотиками взрослого питона и еще двадцать кобр и заставить их искусать определенного человека в нужный момент? Такое дело требует четкой организации и нескольких исполнителей. Я до сих пор не могу понять, к чему вся эта затея со змеями. Ну так кто она такая?

Глава 19

— Кто я, по-твоему? Идиот? — Полковник был уже пьян и, не отвечая на мой вопрос, оседлал своего любимого конька — начал рассуждать, в чем разница между Востоком и Западом. — Разве я не понимаю, что ко мне в любой момент могут привязаться с вопросами? Какая-нибудь армейская сволочь, или охочий покопаться в грязном белье журналист, или подлец, который метит на мое место. Начнут тыкать пальцем: у него яхта, у него домик на севере и бунгало на Самуи. Зачем мне столько добра? Не спокойнее ли жить без него? Как ты считаешь, почему я держу свою недвижимость у всех на виду, а не продал и не положил деньги в швейцарский банк?

— Потому что это Азия.

— Именно. Если я хочу делать свою работу как надо, то должен сохранять лицо. Пусть мои недруги знают, что у меня есть боевая казна и я имею возможность расплатиться с кем надо. Разве можно удержаться на скользкой вершине, если ты скромный коп, который только и знает, что исправно перебирает папки с делами? Непременно кто-нибудь оклевещет. И что тогда делать, если нет денег заплатить адвокатам? Если нет денег купить сенаторов и членов парламента? Как себя защитить? Как отбиться от врагов?

— Очень трудно.

— Я с самого начала завидовал тебе и твоему напарнику, потому что вы решили не продвигаться по службе. Да и как вы могли это сделать без денег? Я восхищался вами. Вы не вносили долю в общую копилку, но я с этим мирился. Защищал от тех, кто говорил, что вы мухлюете. Отвечал, что в каждом участке должен работать хотя бы один коп, который не берет мзды. Нам повезло: у нас таких целых два. Мы можем выставлять их в качестве блестящего примера: истинные буддисты, полумонахи, полуполицейские. Кроме того, убеждал, что ты прекрасно говоришь по-английски, а это просто находка для района, если надо организовать выступление перед иностранными газетчиками. Сколько раз ты общался с зарубежными корреспондентами?

— Сотню, десяток уж точно.

Каждый раз, когда в Восьмом районе гремел скандал, вызывавший острый интерес за границей, ну например — сумасбродная расправа над пятнадцатью торговцами наркотиками, полковник выставлял меня перед камерами и моя физиономия мелькала на экранах телевизоров всего света.

— Ты делал это блестяще. Какая твоя любимая фраза? Она мне очень нравится.

— Таиланд — буддистское общество, готовое отстаивать достоинство граждан и их права, но богатые страны мира должны сознавать, что у нас не всегда достаточно средств, чтобы соответствовать наивысшим стандартам в деле охраны закона, которые, если говорить откровенно, являются роскошью тех, кто первым вступил на путь индустриализации.

Полковник от восторга захлопал в ладоши.

— Блестяще! Я тебе говорил, что сам начальник полиции как-то сказал: «Как здорово он подходит на роль вывески»?

— Говорили. Но от этого я не получу повышения. Вы меня об этом предупреждали.

Босс вздохнул.

— Видишь ли, Сончай, единственное различие между нами заключается в том, что ты человек будущего, а я человек настоящего. А мы, к сожалению, живем в настоящем.

Он прервался и посмотрел на девушку, которая принесла нам новую бутылку «Меконга», еще улиток, риса, жаренного в меде цыпленка, соус чили, нарезанные ломтиками перцы чили и две запотевшие бутылки пива «Клостер». Она почтительно, хотя и немного игриво, поклонилась полковнику. Это была самая красивая девушка в баре, и она чаще других обслуживала хозяина. Он махнул ей рукой, рассмеялся и продолжил:

— А настоящее таково, что приходится опасаться не только врагов, но и друзей. Друзей, пожалуй, даже больше, чем врагов. В каком районе мы работаем? Кто здесь проживает: рвущиеся сделать карьеру яппи, интернетовские фанаты, законопослушные юристы, врачи и дантисты?

Я замешкался с ответом, потому что набил полный рот курятиной с рисом. Курятина — для насыщения, а шарики клейкого риса поглощают алкоголь и чили. Никогда в жизни я не был настолько уверен в том, что серьезно болен.

— Отнюдь, — продолжал полковник. — Здесь у нас сплошная помойка. А к тем, кто работает на помойке, следует относиться иначе, чем к тем, кто заправляет на бирже. Мой народ не простит, если я выставлю себя мелюзгой. Я не обману таких смышленых, как ты, и потому даже не пытаюсь. Я не Супермен. Но народ хочет Супермена, а это требует… — «Яхты, бунгало и т. д.», — подсказал про себя я, пока босс продолжал свою напыщенную тираду: — Есть гангстеры, которые дают беднякам миллионы, а есть честные люди, которые разглагольствуют о сострадании, но ничего не дают. А теперь скажи мне, умник, кого предпочтут бедняки?

— Гангстеров, — выдавил я. Ощущения в желудке были весьма отвратительны, и я боялся, что придется бежать в туалет на самом патетическом месте. Так и оказалось, стоило мне подняться.

— Сончай, клянусь тебе, я не встречал женщины с такой внешностью, которую ты описал. А если бы встречал, если бы она оказалась настолько хороша, как ты сказал, я бы пригласил ее к себе на яхту — ты меня знаешь. — Старик ухмыльнулся и махнул рукой, отпуская меня.

Я бросился к двери с табличкой «Для мужчин». По пути оглянулся на пышущего здоровьем и довольством полицейского — тот шлепал по заднице свою любимицу, которая, как только я удалился, подскочила к хозяину наполнить стакан.

В туалете я пробыл долго, а когда вновь появился в баре, старик уже ушел. Это очень было похоже на полковника — проявить сострадание, когда его меньше всего ждали: он прервал обед, которым явно наслаждался, и распорядился отвести меня наверх, в комнату, где девушки по-быстрому обслуживали клиентов. Я не хотел здесь спать, а тем более, глядя на девушку, провожавшую меня по лестнице, видеть в ней мать, какой она была двадцать пять лет назад, но понимал, что появляться на улице мне нельзя. Из боязни испачкать во сне кровать я лег на пол и отключился. Что мне могло присниться после такого банкета, как не Париж?

*

Неподалеку от театра «Опера» в кафе под застекленным навесом, который занимал три четверти тротуара, официанты были еще грубее и заносчивее, чем в других местах. Мать мне тогда сказала:

— Вот если бы он был лет на сто помоложе…

Совсем небольшое преувеличение. Я видел мсье Трюфо, когда по утрам в пестром халате он пересекал необъятные просторы своей квартиры в Пятом районе. Он выглядел, словно зомби, и поэтому не мог сообразить, что жив, пока в полдень не закидывал в себя кучу таблеток.

Нонг говорила, что ее обязанности в постели были необременительными. Мсье Трюфо был из тех французов, кто всю жизнь получает удовольствие от того, что рядом с ним в кровати находится молодое женское тело. И теперь он не видел причины отказываться от своей привычки только потому, что его подвела природа.

Привыкнуть к его ритуалам было легко. По утрам мы были предоставлены сами себе. С двенадцати до часу он переваривал таблетки и информацию из газет и становился живее по мере того, как начинало действовать лекарство. Потом мы шли в какой-нибудь первоклассный ресторан, где с ним обходились, как с Королем-Солнцем. «Максим», «Люка Картон», «Ресторан на Фошон», «Ле Робюшон» — эти святыни евангелия от кулинарии стали обычным явлением для девушки из стрип-бара и ее сына. С истинно парижской скромностью официанты не кивали и не перемигивались за спиной старика. С почтительными интонациями называли Нонг «мадам», а меня — «мсье».

После обеда бодрости Трюфо хватало еще на то, чтобы преподать мне урок английского вперемешку с французским. И это стало для меня откровением. Старик считал, что единственный смысл учить английский — выигрывать споры с англичанами и американцами, и желательно так, чтобы они этого не заметили. Он обучал меня тонкостям языка — сарказму, коротким ехидным замечаниям во время нудного монолога и тому, как показать собеседнику, что он болван, чтобы это поняли все, кроме него. Такой английский был оружием мастера фехтования, и я его полюбил.

Еще он учил получать удовольствие. Любой обед или ужин в «Люка Картон» должен был вызывать благоговение, словно речь шла об обольщении прекрасной дамы.

— Удовольствие от еды надежнее, чем удовольствие от секса, — иронично и в то же время посмеиваясь над собой, говорил он, кивая в сторону Нонг. Мать улыбалась, а Трюфо продолжал: — Париж — это старая шлюха, но шлюха пятизвездочная.

Перед едой полагался променад, затем аперитив в открытом кафе.

— Ради всего святого, выбирайте место, где больше жизни, больше интриги и адюльтера, — учил он. — А затем медленно приближайтесь к храму наслаждения.

В старике было все, чего у меня никогда не будет: урбанизм, выработанная нарочитая рафинированность полусвета. Баловень судьбы, как и полковник, которого я в то время еще не знал, он принадлежал к особому племени, и я уже тогда понимал, что мне никогда не стать его членом. Но было в нем еще кое-что — подлинность, на что Викорн никак не мог претендовать. Ежедневно после уроков английского Трюфо с воодушевлением читал мне две страницы из некоего Марселя Пруста. Нонг это тоже заметила: не Пруста, а подлинность Трюфо. Двадцатью годами раньше она бы навсегда обосновалась у него: они оба смотрели на жизнь без иллюзий. Я не раз замечал, как Нонг тянула к нему руку. Но оба понимали, что от него ничего не осталось. О да, мы могли бы быть счастливы в Париже. И были счастливы несколько месяцев.

Неизбежное случилось на пятнадцатой неделе. Мать позвонила по телефону, который дал ей Трюфо, и в доме появились врачи «Скорой помощи» с кислородом и капельницами.

Удар оказался несерьезным, но зато немедленно понаехали мечтавшие о наследстве родственники. Один из них объявил Нонг, что нам пора убираться. Старика уломали — он был не в состоянии спорить, но остался верен своим принципам и настоял, чтобы мы вернулись на родину с шиком — первым классом «Эр Франс». Весь полет с нами обращались, как с сиамскими знаменитостями из нового поколения смуглолицых миллионеров. Нонг всплакнула, когда мы вышли в удушающую жару Крунгтепа и встали в очередь на такси. Особенно трудно после Парижа оказалось снова очутиться в барах.

*

Я проснулся от того, что в ногах у меня маячил знакомый призрак.

Глава 20

Это был мужчина девяти футов ростом, с округлой макушкой и крохотными ногами. Его рот, как говорится в сказках, был размером с игольное ушко. Я много раз видел подобных типов, поэтому не испугался, но во мне всколыхнулось эхо детства, словно с тех пор я так и не вырос. Снизу доносилось буханье стереосистемы бара, но в стенах этой комнаты мы были одни: голодное привидение и я. Оно было духом человека, алчного и самолюбивого при жизни, и его обрекли тысячу лет маяться с крохотным ртом, который не в состоянии насытить его огромное тело.

Голодное привидение — самое распространенное из наших призраков. Их множество разновидностей. И я нисколько не удивился, что одно из них появилось в модном баре, поскольку они питаются любыми проявлениями греха. Мы все в них верим, даже те, кто не признается в этом иностранцам. Уж слишком многим эта нежить навредила, особенно в сельской местности. Одна из самых мерзких проказ — явиться человеку поздней ночью на пустынной дороге с головой под мышкой. Хотя чаще они показываются у изножия кровати и таращатся мертвым взглядом, шлепая отвисшими губами. Они приносят несчастья. Единственное избавление — поспешить в храм и заплатить монахам за ритуал экзорцизма. Призраки опасны для тех, кто общается с проститутками. В каждом баре вспоминают историю, как девушка сговорилась с клиентом на ночь, но вскоре была вынуждена спасаться бегством, поскольку невежественный фаранг выбрал зараженную привидениями старую, захудалую гостиницу. Уж на что Нонг — человек сверхздравомыслящий во многих отношениях, но и она однажды, проснувшись рядом с мирно похрапывающим немолодым клиентом, увидела призрака, жадно сосущего использованный презерватив, который фаранг поленился выбросить. Она поспешно оделась и ушла, дав себе клятву больше никогда не показываться в этой гостинице. Я разобрался со своим привидением, прочитав про себя Четыре Благородные Истины на пали[15] и дождавшись, пока призрак исчезнет вместе с тусклым серым пространством, в котором он обитал. Встал и открыл дверь.

Музыка и рев голосов из бара вдруг оглушили. В желудке горело, от прогорклого вкуса во рту тошнило. Я проковылял вниз по лестнице и оказался в баре.

Было двадцать минут первого — время, когда в большой игре наступает наивысший момент. Застенчивые мужчины, весь вечер отвечавшие «нет», внезапно ощущают желание, подогретое спиртным и неусыпным вниманием почти обнаженных женщин. Внезапно их начинает пугать перспектива возвратиться в отель одному — это кажется более безнравственным и преступным против самой жизни, чем связь с проституткой. Девушки умело создают в западном сознании мир фантазий, мир, от которого до странности трудно избавиться. Но и у них самих есть свои фантазии: найти такого фаранга, который содержал бы их всю жизнь или увез на Запад на год-два и хоть на это время избавил от необходимости сводить концы с концами, не говоря уже о дурной славе их ремесла. Бар был переполнен.

В темном зале сидела компания диковатых на вид юношей: бритые головы блестели, как розовые кокосовые орехи, истыканные железками уши смахивали на подушечки для иголок, из-под маек синели татуировки. Исполнялся номер с красками. Они завороженно следили за сценой. Девушки танцевали совершенно обнаженными, если не считать несимметрично намалеванных вдоль всего тела люминесцентных полос. Ультрафиолетовый прожектор создавал жутковатый эффект: красные и лиловые силуэты эротически колебались под тайскую поп-музыку, которую сопровождали ударные. Еще одна компания мужчин, окруженная внимательными девушками, сидела в кабинетах и смотрела представление. В зале было много англичан — они сообщали друг другу, что это самый дешевый бар в Пат-Понге. Проходя один из кабинетов, я услышал оттуда диалог:

— Я хочу увести тебя с собой. Я заплачу за тебя пеню.

— Не знаю, уж слишком большой у тебя член.

— Так и вознаграждение будет большое.

— Ну хорошо, пошли.

На улице было так же многолюдно — удивительная концентрация самых разных слоев общества. Неутомимо бодрые из-за разницы во времени, впервые оказавшиеся на Востоке семьи совершали набеги на многочисленные вещевые торговые ряды. Женщины и девушки охали и ахали, переводя цены в свою валюту, а мужчины без устали крутили головами. Казалось, что откровенная подделка известных брендов нисколько не беспокоила респектабельную буржуазную совесть покупателей, когда они расхватывали пластиковые пакеты с майками от Кельвина Кляйна и джинсами от Томми Багама и «Ролексы».

— Слушай, Терри, — с горечью говорила мужу дородная женщина, держа за руку удивленно таращившегося по сторонам мальчугана лет семи, — уж если тебе так невтерпеж, иди расслабься. Только не забывай предохраняться и не надейся, что мы станем ждать тебя в гостинице, пока ты кончишь.

— Я вовсе не сказал, что мне невтерпеж, — отвечал ей такой же плотный лысеющий мужчина с загнанным выражением лица. — Я хотел сказать, что теперь понимаю, отчего другие сходят с ума.

— Ну, положим, не вижу здесь ничего особо соблазнительного, — заметила женщина. — Я ненавижу расизм, но это же третий мир!

Я поспешил покинуть эту полную печальных воспоминаний улицу, хотя и знал, что отсюда нечего и пытаться убежать. Район был забит туристами, ночь была чересчур жаркой, музыка слишком громкой, десять тысяч экранов телевизоров так и лезли в глаза. Все это определяло своеобразный ритмический настрой, скорее сомнамбулический, чем расслабляющий, словно по улицам бродили не люди, а их фантомы, а сами хозяева мирно спали под крахмальными простынями на окраинах чистеньких западных городов. Наконец я вышел на Силом, где прилавки тянулись не меньше чем на милю, и подозвал такси.

Потребовалось больше часа, чтобы в плотном потоке транспорта добраться до Каошан-роуд. Там музыка звучала еще громче. Такси не смогло пробиться сквозь толпу. Люди накачивались пивом, потягивали виски и бродили между прилавками в поисках пиратских CD. Я расплатился с шофером и, протиснувшись меж горячих, влажных белых тел, нашел узенькую сой, где, окутанный темнотой, стоял дом из тика.

Я мысленно увидел, как тот чернокожий проделывает то же самое: бежит от безумного саундтрека Каошан-роуд, от света, от города и, облегченно вздыхая, оказывается в своем совершенном мире ностальгического прошлого. На площадке первого этажа я скинул ботинки и толкнул дверь. Она подалась, и я, словно тень, проскользнул внутрь.

Я не сразу понял, что внутри включен свет. Он был настолько мягким, будто горела одна аварийная лампочка. В темном углу, поджав под себя ноги, сидела старуха и что-то тихонько бормотала.

Наверное, она одна осталась в живых из всех своих сверстников из той деревни, где родилась и выросла — где-нибудь на севере, неподалеку от лаосской границы, в районе Исаан, — и теперь разговаривала с ушедшими в мир иной друзьями и родными. Они казались ей совершенно реальными — даже больше, чем живые. Женщина так поступала каждую ночь, мечтая соединиться с близкими и освободиться от бремени жизни, которую никогда не понимала и не поймет. Я вынул из кармана ключ и, выскользнув из передней двери, поднялся по внешней деревянной лестнице на второй этаж, окунувшись в двадцать первый век.

Компьютер, как я его и оставил, стоял включенным с погашенным экраном. Я нажал на клавишу, зажег экран и прочитал:

«Спасибо, детектив, поздравляем с тем, что добрались сюда раньше нас. Тысяча долларов — малость крутовато, но Дядюшка Сэм переживет. Мы бы хотели, чтобы вы как можно скорее познакомились со специальным агентом Кимберли Джонс.

Всего наилучшего.

Хун Розен и хун Нейп».

Я одобрительно кивнул, по достоинству оценив любезный тон представителей сверхдержавы, и занялся изучением содержимого компьютера Брэдли. Поначалу мне показалось трудным разобраться в мозаике тем — уж слишком эклектичным был покойный морпех. Но постепенно стала вырисовываться неожиданная картина. Наряду со словарем Уэбстера хозяин компьютера пользовался тремя медицинскими словарями, причем каждый из них был полнее предыдущего, словно Брэдли начал с простого, а затем перешел к более сложному. Так же обстояло дело с тремя программами по анатомии человека — самая сложная была объемом в три гигабайта. Я открыл ее и наткнулся на поразительные иллюстрации, демонстрирующие все аспекты строения человеческого организма — от составляющих скелета до мускулатуры и цветных изображений отдельных органов. Судя по тому, как Брэдли организовал программу, его любимой страницей была схема женского тела. Можно было подвести курсор к любому органу и, щелкнув мышью, ознакомиться сего строением и функциями. Я щелкнул на левом ухе и немедленно получил то же изображение, но цветное и в гигантском масштабе. Внизу экрана давались детальные объяснения, как действует слух, и предлагалось ознакомиться с подробностями строения органа. Я удивленно смотрел на наружное ухо размером с гору и цвета львиной шкуры. Оно было безжалостно рассечено, чтобы продемонстрировать закрашенную под шкуру леопарда височную кость, лиловую барабанную перепонку и похожую на змею переднюю часть ушного лабиринта васильковых тонов.

И тут меня осенило. Я проверил закладки, нашел несколько штук, дважды щелкнул на одной, и передо мной предстала превосходно раскрашенная женская грудь. Сама она была песочного цвета, а разрез — ярко-огненным, и из его глубин к соску вели вулканические молочные капилляры. В сноске говорилось, что все это располагается между вторым и шестым ребрами грудной клетки. Снизу сквозь доски пола донесся тихий глухой стук.

Я закрыл компьютер, выключил свет и вышел из кабинета в коридор. Шаги по деревянной лестнице были бы неслышны, если бы не две скрипучие ступени, которые я заметил, когда поднимался наверх. Я скорее ощутил, чем услышал человека по другую сторону двери, а в следующее мгновение почувствовал ни с чем не сравнимый запах от бетеля.

Я распахнул дверь, пожилая дама влетела внутрь и сшибла меня с ног. Пытаясь подняться, я столкнул ее с себя, отпихнув по отполированным доскам подальше, перекатился, уклоняясь от удара, и вскочил на ноги. Топор для рубки мяса врезался под углом в пол, а его владелец, человек в кожаной мотоциклетной куртке и в шлеме с затемненным щитком, достал нож. Щиток явно мешал нападающему, он резко вздернул его вверх, и под ним обнаружилось лицо тайца.

Я все-таки сумел подняться на ноги, но человек прижал меня спиной к стене рядом с дверью. Мимоходом я профессиональным взглядом отметил, что нож имеет пилообразную часть на задней кромке, канавку для стока крови, чтобы при вытаскивании из тела не было вульгарного чмокающего звука, изящный, красиво отражающий свет изгиб к острию и лезвие длиной двенадцать дюймов. Выбор мой прост: если он бьет в сердце, я могу уклониться вправо и прожить на минуту дольше. Хотя вполне возможно, что, будучи профессионалом, он разгадает мои намерения и, сделав выпад влево, нанесет рану под углом в тридцать градусов, одним ударом поразив легкое, желудок и аорту. Мы словно прочитали мысли друг друга. Он с воодушевлением человека, который уже победил, я — с пресловутой ясностью осознания обреченности. Небольшое подергивание уголка его глаза подсказало мне, что в следующее мгновение он сделает выпад. Я поставил все на прыжок влево. От тяжелого скачка деревянный дом содрогнулся, нож воткнулся в панель стены, а щиток на шлеме нападающего захлопнулся. Теперь у него тоже возникли проблемы, хотя и полегче моих: ему предстояло решить, выдергивать ли нож из стены с опущенным щитком или предварительно его поднять. Я с изумлением увидел, что он попытался проделать и то и другое одновременно — левой рукой поднять надоедливый щиток, а правой вытянуть из стены нож. Но тот глубоко засел меж досок. Чтобы его извлечь, человеку в шлеме требовалось упереться в стену ногой, а для этого нужна вторая рука. Шлеп — и щиток снова на глазах. Возникло ощущение, что мне даровано больше времени, чем я рассчитывал. И решил нападать — сейчас или никогда. Оттолкнулся спиной от стены и взлетел в воздух. Это было ошибкой, так как, подпрыгнув, обнаружил, что не могу управлять полетом. Противник, презрительно хмыкнув, увернулся; я шлепнулся на пол, а он вернулся к своему ножу, который наконец поддался, оказавшись в его руке.

Я попытался бежать к двери, но, поскользнувшись на осклизлых досках, упал на колени. Не лучшая позиция для защиты. Перекатился вправо, ткнувшись лицом в пол, прикинув, что парень ударит влево. Ошибся. Я почувствовал, как нож скользнул справа по ребрам. Однако все-таки я успел быстро перевернуться на спину, а таец с поднятым щитком прыгнул на меня сверху. Я поднял левую ногу и долю секунды подержал на весу. Послышался удивленный вой, присущий лишь самцам моего биологического вида: мое колено угодило ему в пах, щиток захлопнулся и скрыл гримасу муки на его лице. Стойкий парнишка, признал я. Он же, видимо, утратив способность стоять, дышать и мыслить, перекатился к распахнутой двери и вышиб створку. Я слышал, как он пересчитывал телом ступеньки на лестнице и даже — или мне это только показалось? — как хлопает щиток его шлема.

От удара о доски мои колени онемели, моя кровь смешивалась на полу с кровью пожилой дамы. Было скользко, руки и ноги разъезжались. В это время взревел мотор, и мотоцикл укатил прочь.

Я дополз до женщины — у нее оказалось перерезано горло до самого позвоночника. Мне удалось подняться на ноги; перебирая руками по стене, я доплелся до спальни. Как только включил свет, почувствовал на себе взгляд. На этот раз ироническая улыбка женщины на портрете предназначалась лично мне. Проходя мимо, я задержался и посмотрел на нефрит на золотом стерженьке в ее пупке.

Стоя под душем, я взглянул на сочащуюся красной струйкой из раны кровь и почувствовал, что слабею.

Момент истины: кому я доверяю больше? Или если выразить эту мысль иными словами: кто может оказать первую медицинскую помощь? Конкуренция практически отсутствовала. Полковнику звонить бесполезно, поскольку он наверняка пирует в баре и выключил мобильник. В «Скорую помощь» — тоже: в Крунгтепе ее попросту нет. Я достал из кармана визитную карточку Розена и позвонил по телефону в спальне. Сказал несколько коротких фраз сквозь судорожные вздохи боли и повесил трубку.

Я лежал на кровати, и жизнь утекала из моего тела. Не могу сказать, что это неприятное ощущение, хотя каждого все же волнует вопрос, что произойдет затем.

Глава 21

Следует отдать ему должное — Фриц фон Шаффен был абсолютно другим. Прежде всего не пожилым, лет тридцати пяти. И в других отношениях без особых изъянов: высокий, худощавый, симпатичный, с юга Германии, где встречаются как блондины, так и шатены. Фриц был брюнетом с очень светлой кожей. Его единственное увлечение, кроме страсти к хорошей одежде, — английские сигареты, которые он курил, вставив в янтарный мундштук. И, надо признать, делал это с шиком.

Я в первый раз летел на самолете. Четырнадцать часов в брюхе огромной машины, затем волнующая поездка из аэропорта в огромном белом «мерседесе»-такси. Высокий немец обнимал Нонг, она, как пристало ситуации, восторженно ахала, а я глазел на пустынные, черные, как материнские волосы, улицы.

Мы приехали ночью, так что первая экскурсия состоялась только на следующий день, когда мы вышли на улицу. И какой там был воздух! Ни в каком другом городе нет такого свежего воздуха — чистого, как в деревне. После прошедшей зимы деревья покрывались новой зеленью. До этого я ни разу не видел пирамид конского каштана, цветения яблонь, первых роз. Оставалось лишь гадать, что это — в самом деле город или огромный парк с построенными в нем домами? Сады были повсюду: Энглишергартен, Финансгартен, Хофгартен, Ботанишергартен. Казалось, что эти гартены для Мюнхена то же, что уличное движение для Крунгтепа. И внутри каждого был еще отдельный, пивной, биргартен, где они непременно встречали многочисленных друзей и знакомых Фрица. Сначала я решил, что их слишком много. Но потом их число сократилось до трех пар. Они, по моим наблюдениям, все время пили пиво из огромных глиняных кружек, которые я едва мог поднять, и ели с бумажных тарелок цыплят, картофельный салат и ребрышки, а в это время баварские оркестранты в кожаных штанах играли Штрауса. Разумеется, тогда я не мог отличить Штрауса от Гершвина, пока Фриц не начал рассказывать мне о музыке и о других вещах, о которых следовало знать мальчику.

Друзья Фрица блестяще выдержали экзамен, даже Нонг это признала. Ни намека на тевтонскую холодность в отношении смуглолицей женщины и ее сына-полукровки. По их взглядам никто бы не сказал, что они обсуждали (иначе быть не могло) профессию моей матери. Особенно внимательны были женщины, они говорили Нонг, что в восторге оттого, что их дражайший Фриц нашел подругу, которую он и его друзья могут полюбить. Мать мне сказала, что немцы — особая нация, им несвойственна твердолобость, порождающая в других западных странах расизм. Немцы — граждане мира, им неведомы культурные барьеры, и они свободно читают в сердцах людей с других континентов. Хорошо бы тайцы походили на них.

Мы приехали в мае, а в июле Фриц объявил, что мой английский лучше, чем у любого немецкого мальчика. Английский Нонг тоже постепенно совершенствовался — из-за того, что Фриц стал над ней мягко подтрунивать:

— Дорогая, мне очень нравится, как ты произносишь «р». У нас когда-то был комик, он тоже так говорил. Все над ним очень потешались. Зарабатывал большие деньги на сцене и на телевидении.

С тех пор мать не произносила вместо «р» «л», разве только желая подчеркнуть собственную искушенность, смешно передразнивая произношение девушек из бара. Другие изменения были не менее разительны. Хотя даже Фрицу потребовалось некоторое время, чтобы втолковать матери, что «бум-бум» — это не обычное английское слово для обозначения полового акта, а скорее прием, при помощи которого его неизвестный хитроумный предшественник преодолел языковой барьер, сумев объясниться по этому ключевому вопросу.

В июне я подхватил простуду, и Нонг выучила свою первую фразу по-немецки: «Was ist los? Bist Du erkaeltert?»[16]

В третью неделю июля мать повела меня на прогулку в Энглишергартен. Мы сели, она крепко взяла меня за руку и разразилась слезами. Она одновременно плакала и смеялась.

— Дорогой, не поверишь, насколько я счастлива. Я плачу от радости, что кошмар позади. Мне больше не нужно, ну, ты понимаешь, работать по ночам. И никогда в жизни, если я не захочу, не придется ходить в Пат-Понг.

Я также испытывал облегчение: теперь каждую ночь до самой смерти она будет рядом со мной.

Разочарование оказалось головокружительным. Однажды ночью из спальни рядом с моей комнатой до меня донеслась тайская брань.

— Успокойся, дорогая, — уговаривал Фриц. Снова послышались тайские ругательства и звук от удара, будто бросили что-то тяжелое. — Ты маленькая дикарка! — Это Фриц; слово «Scheisser»,[17] снова и снова повторяемое Нонг, поток слез, но уже не радостных. — Ах ты, стерва! — снова Фриц. — Ты мне за это заплатишь, грязная, мерзкая обезьяна!

Звук открывающейся и захлопнувшейся двери спальни, торопливые шаги бегущей вниз по лестнице Нонг. Ведущая в сад дверь распахивается и закрывается. Тишина.

Я решил, что ночная поездка в аэропорт, четырнадцатичасовой перелет с разъяренной матерью и Крунгтеп в конце июля — не лучшая перспектива на свете. Видимо, Фриц завел себе любовницу, высокую блондинку, а Нонг обшарила его карманы и нашла улики.

Но нет, меня не выдернули ночью из постели, и Фриц, как оказалось, ни с кем не крутил.

*

На больничной койке я вспоминал самый решающий момент в жизни матери с гордостью, которая с годами постоянно росла.

*

На следующий день она появилась в моей спальне одна и все еще в ярости. Велела собирать вещи, но оставить все, что подарил мне Фриц, — игрушки, игры, книги, — и сама поступила точно так же. Фриц настоял, чтобы отвезти нас в аэропорт на своем «БМВ». Выразительные реплики прервали молчание.

Фриц: «Ты же понимаешь, я не собирался подвергать тебя опасности».

Нонг: «Если это так безопасно, почему бы тебе самому не привезти чемоданы из Бангкока?»

В аэропорту мать демонстративно открыла оба наших чемодана и осмотрела каждую вещь, даже надавила на тюбик с зубной пастой, встряхнула кусок мыла и постучала по коробкам, проверяя, нет ли двойного дна. Фриц ехидно прошелся по поводу уровня ее образования и тайского интеллекта в целом, заметив, что еще не было случая незаконной контрабанды наркотиков с Запада в Таиланд. Нонг с истинно тайским упрямством проигнорировала его слова и, зарегистрировав себя и сына на рейс в Бангкок, ушла, даже не обернувшись. Фриц стал для нее историей.

Хотя не совсем. Этот человек известен в бангкокских барах, и через несколько лет вездесущая молва донесла, что он снова выбрал не ту девушку, но на этот раз с катастрофическими для себя последствиями. Она сообщила о его махинациях бангкокским властям, полиция устроила ему ловушку, и Фриц оказался в страшной тюрьме «Бан Кван» на реке Чао-Прая. Я собрался его навестить. Нонг и слышать об этом не хотела. Я настаивал. Может, Фриц и прогнил насквозь, но в течение нескольких месяцев он был мне отцом, да таким, что лучше и не представить. Мы поспорили, и я победил. Утром спустились к реке, сели в лодку, доплыли до последней пристани и оттуда по жаре поплелись к тюрьме.

«Бан Кван» оказалась мрачнее, чем я предполагал. Крепость со сторожевыми башнями, на которых расположились вооруженные пулеметами охранники. Территорию окружали двойные стены. За первыми воротами в нос ударила вонь клоаки, а за вторыми — духовного разложения: насилия, садизма и гниющих душ. Мы прошли в жилой сектор. Фриц был наголо обрит и невероятно худ. Он вышел к нам в поношенной тюремной рубашке и шортах. Тюремный кузнец заковал его лодыжки в металлические кольца, соединив их тяжелой цепью. Фриц поздоровался с нами с прежним, присущим Старому Свету обаянием, поблагодарив за то, что мы к нему пришли.

— Хочу извиниться за то, как вел себя в наш последний день в Мюнхене в аэропорту, — сказал он.

Мать, сохраняя непреклонно суровую мину, кратко отвечала на его вопросы. Свидание длилось недолго — меньше десяти минут.

По дороге домой из тюрьмы мать признала, что я правильно поступил, что настоял на свидании с Фрицем. Она решила, что Будда отомстил за нее, отправив Фрица за решетку и унизив в ее глазах. А когда я чихнул от невыносимой вони, спросила:

— Was ist los? Bist Du erkaeltert?

*

Фраза прозвучала в моей голове, потому что мать и сейчас повторила ее, наклонившись надо мной и улыбнувшись. Я схватил ее за руку, словно ненасытный любовник, но от слабости почти не мог говорить.

Отойдя от дел, она немного раздалась, грудь стала полнее, плечи шире, теперь ей было пятьдесят, но она не потеряла своего.

И старалась не терять. На ней было малиновое платье, открывающее смуглые плечи и часть ложбинки между грудями, фирменные черные с малиновым кожаные туфли на довольно высоком каблуке, на шее золотой Будда на толстой цепочке, на запястье массивный золотой браслет, в ушах каплевидные золотые серьги. В руке черная с малиновым сумочка, подделка под Гуччи. Глаза довольно сильно накрашены, а аромат духов тот самый, который я запомнил с Парижа, потому что после поездки во Францию она вдвое чаще жаловалась, как трудно обходиться без денег. В волосах — ни следа седины, заплетенная сбоку коса не подколота, а свободно перекинута через плечо, отчего мать похожа на дорогую проститутку. Она села рядом с кроватью и закурила красное «Мальборо».

— Хочешь затянуться?

Я покачал головой.

— Плохо тебе, дорогой? Я бросилась сюда, как только полковник рассказал, что случилось. Что ты делал в том доме так поздно ночью? — Мать поежилась и накрыла ладонью мою руку, лежащую на простыне. — Хирург говорит, что ты поправишься. Он очень хороший человек. Самый длинный порез в Крунгтепе, но неглубокий — вот что он мне сказал. — Она с любовью посмотрела на меня, словно я был мальчишкой и, расшалившись, свалился с лестницы. — Чем тебе помочь? Ты что-нибудь хочешь?

Я посмотрел ей в глаза:

— Мама, меня напичкали лекарствами, я постоянно вижу сны, и у меня галлюцинации. Я хочу знать, кто был моим отцом.

Я задавал этот вопрос ровно девять раз — этот был десятым. И помнил предыдущие попытки так же четко, как запомню и эту, последнюю. Чтобы задать такой вопрос, требовались душевное мужество и определенный настрой. Нынешнее состояние после едва не удавшейся попытки разделаться со мной вполне подходило. Мать похлопала меня по руке.

— Слушай, как только тебя выпишут, давай проведем несколько дней у меня дома в Печабуне. Попьем пива, я приглашу знакомых, поиграем в хи-ло. Если хочешь, достану тебе немного ганжи. Понимаю, насколько на тебя подействовала смерть Пичая.

— Мама…

Новое похлопывание по руке.

— Мне надо собраться с силами. Это в самом деле так, дорогой.

Я вздохнул, удовлетворившись ее сочувственной улыбкой. По крайней мере мать приехала в больницу и собиралась на целую неделю остаться со мной в Бангкоке. Нонг закурила новую сигарету и рассказала мне о похоронах Пичая, которые прошли именно так, как я предполагал: вызывали полицию, чтобы разнять двух дерущихся торговцев яа-баа. Затем она ушла, я уснул, а когда проснулся, в палате находилась агент ФБР и пыталась открыть окно, чтобы вышел сигаретный дым.

— Пожалуйста, не надо, — попросил я. — Мне нравится аромат «Мальборо».

— Вы всегда говорите с матерью по-немецки? — спросила она.

— Нет, только иногда. Если хочется.

— Тайцы изучают немецкий?

— Мы с матерью учились этому языку у одного из наших знакомых, — улыбнулся я.

*

«Я хочу знать, кто был моим отцом».

Я до этих пор чуть ли не ежедневно задавался этим вопросом, хотя теперь мои навязчивые идеи прятались где-то в глубинах сознания. Я все еще приглядываюсь к белым американцам, которые, как мне кажется, подходят на роль моего отца, но больше не страдаю юношеским фанатизмом. На тринадцатом году своей жизни я ободрал в нашей хибаре угол и месяц за месяцем заставлял мать наблюдать, как я переживаю: оклеивал стены старыми вырезками о вьетнамской войне. Неделю мне казалось, что мой отец с храбростью Супермена сражался в тоннелях Ку-Чи. Затем два месяца считал его летчиком, которого держали в плену в ханойском отеле «Хилтон», но потом узнал, что пилотов освободили уже после того, как я родился. Где он был во время новогоднего наступления? Не среди ли тех разочаровавшихся солдат, которые курили ганжу через стволы своих винтовок? Только в шестнадцать лет я понял, что, несмотря на отчаянные усилия моего неизвестного отца, Америка все же проиграла войну во Вьетнаме. Но к тому времени мой ум был в смятении. Отец, бесспорно, храбрый воин, но он был белым из далекой страны, которому дали приказ убивать таких же, как мать, ее отец и братья, смуглолицых людей (лишь через несколько лет я понял, что вьетнамская война была не расовой, а религиозной). И как быть с творимыми ими зверствами? Моя единственная поездка за рубеж без матери состоялась во Вьетнам. Целую неделю я искал отца в Ку-Чи, Дананге и в Музее военной истории в Хошимине. Мать видела мои муки. Иногда ее губы начинали подрагивать, словно готовились произнести его имя, но она так и не решилась это сделать. Что за страшную тайну хранила Нонг? Неужели отец служил в спецназе и был одним из палачей?

Глава 22

У агента ФБР была отличная фигура, белокурые волосы, кожа — кровь с молоком, и от нее приятно пахло хорошим мылом. Никаких вам парижских духов. Она сообщила мне свое имя — Кимберли Джонс. Я решил, что ей около двадцати восьми лет и она неуверенный в себе человек. Немного сухопарая. Скорее всего из-за усиленной физподготовки.

Я лежал в больнице, какую раньше ни разу не видывал: отдельная палата была похожа на номер в пятизвездочном отеле. За окнами пальмы, банановые деревья, орхидеи, бугенвиллеи, гибискусы и непрестанное шипение автоматической системы поливки. Когда я наконец пришел в сознание, агент ФБР снова была рядом. Сказала:

— С возвращением. Вы потеряли много крови, мы подоспели как раз вовремя.

По тому, как она взбивала постель и время от времени щупала мне пульс, я решил, что она могла бы работать медсестрой.

Когда я в следующий раз поднялся из глубин забвения, где встречался с моим братом, то стул у моей кровати был занят не агентом ФБР, возле кровати сидел полковник.

— Отделался небольшой царапиной? Видно, Будда очень тебя любит.

— Как я выгляжу? — Я побоялся задать этот вопрос агенту Джонс.

— Без носа-то? Так тебе больше идет. — И на мой удивленный взгляд полковник быстро добавил: — Шучу, шучу. — Наклонился и доверительно спросил: — Объясни, обещаю, что никому не скажу, зачем ты убил пожилую даму? Она на тебя напала?

Я откинулся на подушки и снова впал в забытье — и как раз вовремя, чтобы рассказать Пичаю, какой вопрос мне задал наш командир.

Похоже, мать успела повстречаться с полковником в коридоре. Ее глаза поблескивали, когда она пододвигала стул.

— Очаровательный человек. И наверное, очень богат.

— Очень, мама.

— Он пригласил меня на яхту. Так это правда — целый корабль с командой, капитаном, купальной площадкой и прочим?

— Пожалуйста, не соглашайся.

— Я не из-за себя; считаю, что тебе это будет полезно. Ты заслуживаешь повышения больше, чем любой другой коп в полиции. А как продвинуться, если нет связей? Он даже намекнул…

— Если мне предложат повышение таким образом, я откажусь.

Нонг похлопала меня по руке.

— Тогда не говори, что я ничего не пыталась сделать. Ты такой правильный, не представляю, откуда в тебе это.

— Ты-то прекрасно знаешь, от кого во мне это, ведь явно не от тебя. А вот я не знаю, откуда у меня это, потому что ты мне не рассказываешь.

Нонг нервно рассмеялась и снова потянулась за «Мальборо».

— Когда-нибудь расскажу, дорогой. Дай мне немного времени.

Глава 23

Как выборочно действует память! Заповедный остров в Андаманском море, закрытый для всех, кроме копов с роскошными яхтами. Девушек больше, чем я могу сосчитать, они то и дело ныряли с купальной площадки, и от этого их тела все время сияли капельками воды (девушки от всей души наслаждались плаванием). Мы с Пичаем держимся в стороне, нам не по себе. Нас осуждают: не брать взятки — само по себе плохо, а отказываться от дармового секса — это прямой бунт. Плавание состоялось вскоре после пресловутой расправы над торговцами яа-баа, это был корпоративный кутеж с целью укрепления общего духа на случай, если кто-то оробел. Полицейские накинулись на девчонок, и мы с Викорном и Пичаем остались одни пить пиво и смотреть на звезды. Мне показалось, что на яхте среди бархатно-черной ночи полковнику стало спокойно, и, наверное, мы с Пичаем ему нравились. Он включил «Полет валькирий» — единственное произведение западной музыки, которое знал. В ходе убаюкивающего разговора Пичай спросил его о том, о чем любой другой никогда бы не решился:

— Что, черт возьми, для вас значит эта странная музыка?

И в самом пьяном виде полковник хранил в тайне свое военное прошлое. Даже если у него развязывался язык, в сознании оставалось нечто крепче алмаза, некая потайная комната, куда он не решался входить с другими. И в тот раз намекнул лишь отрывочными словами: «ТМ», «вороны», «01», «другой театр», «американский завтрак», «яйца», «Черный Пэт».

Глава 24

Как только Нонг ушла, вернулась хмурая агент ФБР. Она не понимала по-тайски, но, видимо, заметила в коридоре, как мать заигрывала с полковником. Может быть, страдала от культурного шока? Я уже понял, что она не сработается с Викорном.

Она сказала, что привезли компьютер Брэдли, и через несколько минут стала обустраивать на кровати столик и тянуть провода, даже соединение с Интернетом. Кимберли Джонс не заигрывала, я даже подозреваю, что она прослушала в Квонтико специальный противофлиртный курс, и теперь, поминутно наклоняясь надо мной, держалась чрезвычайно напряженно. Когда установили и включили компьютер, положение стало еще хуже: ее грудь то и дело оказывалась у моего лица, и она от этого краснела. Неужели американская культура откатилась лет на сто назад? Мне казалось, американские фильмы эпохи вьетнамской войны демонстрировали более раскрепощенных людей. Хотя это не имело никакого значения. Мы открыли файлы Брэдли, и нас охватил профессиональный азарт.

Вскоре присоединившиеся к нам Розен и Нейп тоже уставились в монитор. Все шло весело и в дружеской атмосфере, пока я не спросил:

— Этот Сильвестр Уоррен — его кто-нибудь знает?

Коллеги моментально умолкли. Я перехватил взгляд Кимберли Джонс, она отвела глаза. Розен кашлянул.

— Отдаю вам должное, детектив, вы умеете брать быка за рога.

Ему на помощь пришел Нейп:

— Понимаете, нам бы не хотелось, чтобы стало известно даже о том, что мы читали электронные письма Уоррена. Во всяком случае, если не обнаружится ничего конкретного.

Розен энергично закивал:

— Именно. Если то, что случилось, — месть на почве вражды между наркодельцами, мы не хотим втягивать в это дело Уоррена. Если все его участие заключается только в том, что он обменивался с Брэдли информацией о некоторых неясных вопросах в торговле нефритом.

Я, приняв самый благостный и скромный вид, переводил удивленный взгляд с одного на другого. Нейп усмехнулся:

— Уоррен — большая шишка. И здесь, и в Нью-Йорке. Он каждый месяц наведывается в Бангкок, его приглашают на приемы в посольство, он вращается в здешнем высшем обществе, особенно в китайской диаспоре. Уоррен — ювелир, торговец произведениями искусства, человек большого размаха. Имеет магазины в Манхэттене, Лос-Анджелесе, Париже, Лондоне и здесь. Неудивительно, что он вступил в контакт с Брэдли, — ведь тот в его деле оказался талантливым любителем, к тому же американец постоянно живет в Таиланде.

— У вас поразительно демократическое общество, если обыкновенный сержант морской пехоты запросто общается с таким воротилой, как этот Уоррен.

Все трое уставились на меня, стараясь понять, не смеюсь ли я. Но я говорил совершенно серьезно. В итоге возникла неловкая тишина.

— У американцев принято разговаривать друг с другом. Эта традиция сохраняется до сих пор. Особенно если разговор приносит выгоду.

Я решил, что ухватил суть, и воспользовался программой, чтобы выбрать некоторые из писем Уоррена и ответы на них Брэдли. Американцы беспомощно молчали, когда я зачитывал тексты вслух:

— «Билл, твоя посылка доставлена «Федерал экспресс». Согласен, постепенно складывается понимание, что к чему, но надо еще работать и работать».

«Билл, это хорошая вещь, я могу ее продать где угодно. Но это не то, о чем мы с тобой говорили. Я прилетаю во вторник на «Тай эруэйз». Все обсудим».

«Билл, должен признать, что последний вариант меня поразил. Не совсем то, что надо, но очень близко. Сегодня направляю второй транш. Принимай».

Я прервался и обвел взглядом склонившиеся над кроватью лица.

— Скажи ему, — повернулся Розен к Нейпу.

Тот прокашлялся.

— Сильвестр Уоррен — человек с большими связями. Он знаком с сенаторами и конгрессменами. Благодаря своему дару находить дизайнеров он обеспечивает драгоценностями не менее тридцати процентов самых богатых женщин и большую часть богатейших мужчин Америки. Знает каждого, у кого водятся большие деньги, жертвует огромные суммы Республиканской партии, чуть меньше — демократам. Время от времени его приглашают в Белый дом. Он знаком с судьями и высокопоставленными юристами. ФБР много лет за ним следит, подозревая в махинациях с произведениями искусства. Но он слишком хитер, и его не удается поймать за руку. Мы не знаем обо всех специалистах по нефриту, но он, безусловно, один из ведущих мировых экспертов. Это его хобби, его страсть и профессия. Уоррен — тот еще плут, обирает только богатых, а богатые не хотят признаваться, что их обобрали. Учитывая сегодняшние приоритеты, Бюро не имеет возможности бросать на подобные дела значительные ресурсы.

Я поцокал языком.

— Следует ли понимать так, что у него самая большая в мире частная коллекция нефрита?

— Да.

— И он время от времени продает изделия из нефрита на аукционе?

— В основном частным образом, но иногда «Кристи» или «Сотбис» выставляют его вещи на аукционы. И это каждый раз оборачивается сенсацией. Появляются люди, которых давно считали умершими. Разумеется, покупка осуществляется доверенными лицами, поэтому публика в неведении, кто именно торгуется.

Розен нахмурился и продолжил рассказ:

— Вашингтон не горит желанием собирать улики против Уоррена, если только эти факты не окажутся столь доказательными, что от него отвернутся все друзья, а это невозможно, поскольку Уоррен не оставляет таких улик — он слишком хитер. Еще одна проблема: если и существуют подобные улики, их следует искать в Таиланде… Мне продолжать?

— Хотите сказать, что у него слишком хорошие связи, то есть если какая-нибудь улика всплывет на свет, на следующий день она исчезает?

Фэбээровцы дружно кивнули.

— Сколько лет мистеру Уоррену?

— Шестьдесят два, но выглядит на сорок с небольшим.

— А карьеру начал в двадцать с чем-то?

— Получил степень магистра по камневедению и еще одну — по китаистике. Диплом писал по последнему периоду империи. Хорошо говорит на мандаринском наречии китайского языка, очень неплохо владеет тайским. — Нейп помолчал и провел пальцем вокруг экрана монитора. — Знает также сватский диалект Шаньтоу.[18] Это вам о чем-нибудь говорит?

— Это то, откуда явились китайцы чиу-чоу? Они заправляют Таиландом. Держат в руках наши банки и основные отрасли бизнеса. У них наши имена, но они — чиу-чоу.

— Думаю, вы все правильно поняли, — кивнул Розен.

Нейп сделал паузу, изучая выражение моего лица. Я с прилежным видом смотрел на него. Он кашлянул и продолжал:

— Мы не желаем, чтобы это просочилось в прессу, но возможная гипотеза такова: довольно невежественный чернокожий сержант морской пехоты с неожиданным чувством прекрасного где-то после семнадцатого мая девяносто шестого года, через несколько месяцев после приезда, посещает Лаос, где на пробу приобретает один или два необработанных нефрита и заводит свой сайт в Интернете. Сильвестр Уоррен оценивает качество работы и не обращает внимания на тему. В следующий приезд в Таиланд он встречается с Брэдли. Сержант в восторге, что его скромное предприятие привлекло внимание столь значительного человека. В этом союзе он видит возможность поднакопить денег на пенсию. Брэдли понимает, что Уоррену нужен непосредственный контакт с местными мастерами, потомками первоклассных резчиков по нефриту, бежавшими из Китая в сорок девятом году от коммунистов. У Уоррена, разумеется, есть свои мастера, причем лучшие в мире, но он не может пользоваться их услугами для незаконных дел. Брэдли способен предложить людей, готовых выполнить любой заказ, и американский контроль качества. Мы говорим о подделках. Каждый раз, когда музей или частный коллекционер издает каталог, в мире находятся люди, которые копируют и продают лучшие образцы. Нельзя научными способами доказать, что изделие из нефрита поддельное. Определение возраста на основе радиоуглеродного анализа не подходит, на основе термолюминесцентного — тоже. — Он повернулся к Розену: — Я вчера проверял.

Я поднял глаза.

— Но для того чтобы мастерам Брэдли что-то скопировать для Уоррена, им необходимо иметь оригинал.

— Мы об этом думали, — ответила Кимберли Джонс. — Предположили сначала, что Брэдли присвоил какой-нибудь бесценный экспонат из коллекции Уоррена, но решили, что это невозможно: во-первых, ему некуда было бы скрыться, и, во-вторых, он не сумел бы продать вещь и за половину достойной цены. Артефакты являются достоянием гласности, эксперты знают, что и кому принадлежит, вплоть до даты приобретения. Только сам Уоррен мог продать предмет из своей коллекции, будь он поддельный или настоящий.

— И стал бы Уоррен прибегать к помощи змей, чтобы отомстить? — добавил Нейп. — С его деньгами и здешними связями он мог прикончить Брэдли и представить дело так, будто тот умер естественной смертью. Зачем ему лишняя шумиха?

Я тоже на секунду задумался вместе со всеми.

— А что значит слово «транш»?

— Буквально «доля». Видимо, имеется в виду, что Уоррен финансировал эксперимент и передавал Брэдли деньги через своих агентов в Бангкоке. Но, как все богатые люди, он невероятно прижимист и много бы не заплатил. А большой куш — это та морковка, которой он манил сержанта, когда тот изготовил превосходную копию одного из его шедевров.

— Странная игра, если этот Уоррен настолько богат.

— Добро пожаловать в американский капитализм, — прогудел Розен. — Величайшая система, если не считать, что всем всегда мало.

— Всадник на коне… — пробормотал я, но лица моих собеседников остались непроницаемыми. Я терял силы и позволил себе роскошь ввергнуть свое сознание в божественное лоно Будды.

Глава 25

С помощью Интернета и циркулировавших в управлении слухов нам с Пичаем ничего не стоило сложить воедино пьяные слова полковника, но их смысл мы так и не поняли.

«ТМ» — значило «тыловые мудаки», такое прозвище дали участвовавшие в боях военные тем, кто окопался в Сайгоне и оттуда планировал операции провальной войны. «Другим театром» был Лаос, где Америке, в соответствии с международным договором, запрещалось вести боевые действия, но где бомбовые удары были самыми разрушительными. «Воронами» называли самых умелых американских летчиков, которые, презирая «ТМ», вызывались летать из Лонтьена на самолетах-корректировщиках 01. Их маршрут пролегал над зеленкой лаосских гор, куда регулярно просачивались подразделения северовьетнамской армии. Более туманные «американский завтрак», «яйца» и «Черный Пэт» расшифровать не удалось.

Викорн каким-то образом сколотил в Лонтьене некоторое состояние. Большую часть средств он потратил на то, чтобы приобрести должность в Тайской королевской полиции. Ходили слухи о его связях с ЦРУ: наш полковник знал такие тайны, которые управление никому не собиралось поверять.

*

Нейпу и Джонс потребовалось больше двух часов, чтобы добраться до тикового дома Брэдли и доложить, что всадник на коне исчез. Розен сунул руки в карманы и подошел к окну.

— Кажется, мы обнаружили мотив нападения на вас.

— Но он убегал без статуэтки и не проник в дом дальше коридора.

Американец пожал плечами:

— Потому что вы хорошо вмазали ему. Но потом вернулся или послал кого-нибудь еще.

Я понимал, о чем подумал Розен: если всадник на коне — подлинник, который скопировал Брэдли, Уоррена не удастся исключить из дела. Тяжесть расследования ложилась на толстые плечи американца, что не могло его радовать.

— Вы сделали фотографии или хотите воспользоваться моими? — спросил я.

Он недовольно поморщился:

— Разумеется, сделали.

К середине дня моя больничная палата превратилась в библиотеку. Агенты ФБР принесли все иллюстрированные книги по нефриту, какие только можно было достать в Крунгтепе. А фотографию статуэтки всадника на коне отправили по электронной почте в Квонтико. В моей комнате стояла восхитительная тишина напряженного коллективного труда: мы старательно искали улики, рассматривая цветные страницы и сравнивая изображения с фотографией всадника на коне. Неужели таким способом ищут преступников на Западе? Раньше мне не приходилось делать ничего подобного, и новый подход в деятельности правоохранительных органов доставлял утонченное удовольствие: никто не стрелял, не угрожал и не предлагал взяток.

Нейп и Джонс одновременно торжествующе вскрикнули. И Нейп, поспешив поделиться своим энтузиазмом с Розеном, показал иллюстрацию в книге.

— Ну что я вам говорил? — повернулся ко мне Розен и ткнул пальцем в загадочную подпись под фотографией:

«Всадник на коне из коллекции Уоррена, первоначально из коллекции Хаттона. Считается, что эта статуэтка принадлежала последнему императору Генри Пу И,[19] он взял ее с собой, когда бежал из Запретного города. Добыта для Хаттона Абе Гампом».

В этот самый момент подал голос мобильный телефон Розена. Я обратил внимание, что для своего аппарата он выбрал музыкальную тему из кинофильма «Звездные войны». А я для своего — из «Голубого Дуная» (что свидетельствует о том, что я всего лишь самозванец в западной культуре, наивный турист с устаревшими музыкальными вкусами. Не могу понять, почему я не предпочел «Звездные войны», ведь этот фильм мне нравится больше). Своего собеседника Розен величал «сэр» и как-то сразу посерел и осунулся лицом.

— Мы не включили его в сферу следственных действий, сэр… Совершенно верно… Направили по электронной почте фотографию статуэтки, найденной на месте покушения на здешнего детектива, который занимается расследованием этого дела… Понимаю, что убийство Брэдли выглядит как месть наркодельцов, однако… Статуэтку украли из дома Брэдли, сэр… Мистер Уоррен обменялся с сержантом несколькими электронными письмами… Разумеется, связь вовсе не обязательна… Нет-нет, я не хочу снова облажаться… Вы правы: ни мне, ни Бюро шумиха ни к чему… Предоставить все местной полиции? Это именно то, что я делаю. До свидания, сэр.

Розен сложил телефон, посмотрел на меня, и его глаза блеснули.

— В Квонтико отказываются комментировать посланную фотографию. Там утверждают, что изображение недостаточно четкое.

Такой цинизм заставил Нейпа поморщиться. Но больше всех мне стало жалко Кимберли Джонс. Она выглядела пристыженной и не решалась повернуться в мою сторону.

— Человек чуть не погиб, — едва слышно сказала она Розену.

— Но я не американец, — мило улыбнулся я ей.

Последовала долгая пауза, наконец Розен прервал молчание:

— Похоже, вам придется разбираться самому. Если потребуется, Кимберли будет с вами. Поможет во всем… что не касается Уоррена. — Он пожал плечами.

— Вы мне по крайней мере можете дать фотографию этого Уоррена?

Все трое американцев насупились.

— Разумеется, — осторожно ответила Джонс. — Любую из тех, что были сняты во время общественных мероприятий. Таких, наверное, не меньше тысячи. Только в Белом доме его фотографировали множество раз. Хорошо?

— Хорошо, — согласился Розен. — Только чтобы никто не понял, что они исходят от нас.

— Я помещу их в плотный коричневый пакет, — иронически хмыкнула Кимберли, покосившись на начальника.

«И зачем мне все это?» — ясно читалось во взгляде Розена.

Глава 26

Нонг сидела и наблюдала, как медсестра меняла мне повязки. Пока медсестра была в палате, мать держала себя в руках, но как только осталась со мной одна, разразилась слезами. И, вытирая глаза, проговорила:

— Тот, кто сотворил с тобой такое, умрет нехорошей смертью.

Нужно ли мне объяснять вам? Взгляните на это дело так. Время идет к старости, и ваши грехи постепенно накапливаются, но, учитывая жалкие карты, сданные судьбой при рождении, человек ни за что на свете не сможет вести себя иначе — неизбежно приходится расплачиваться по своему кармическому счету. Вы считаете, что теперешний кармический период оказался слишком суровым? Тогда посмотрите на безногого попрошайку, который сидит на своей ужасной тележке и собирает на тротуаре милостыню. В прошлой жизни он был совсем не таким, как вы теперь, даже можно сказать, что по сравнению с вами вел себя как ангел.

В момент смерти личностные покровы спадают и в безжалостном свете становится видна работа кармы. В следующей жизни у вас изуродована ступня? Это оттого, что на футбольном поле вы толкнули лучшего друга. Кривые зубы размером с могильные камни? Это из-за злого чувства юмора. А ранняя смерть от лейкемии — из-за алчности.

Умереть хорошей смертью — значит достойно продолжить лучшую жизнь в лучшем, чем в нынешней ипостаси, теле. Последствия дурной смерти предсказать трудно. «Ты умрешь нехорошей смертью» — сильное проклятие. «Пошел ты к такой-то матери» — по сравнению с ним, можно сказать, благословение.

*

Нонг оставалась со мной, пока меня осторожно пересаживали в кресло-каталку и везли по коридору к лифту и дальше в сад. Это был мой первый выход на улицу, и я настоял, чтобы быть поближе к поливальной системе. Мне нравилось ощущать на лице струйки воды. Это было как возвращение в детство, но в обстановку куда получше, чем та, которая меня когда-то окружала. Это только я или мы все воображаем, что наши первые годы должны пройти среди цветов в волшебном саду? Меня удивило, что мать, как будто прочитав мои мысли, взяла меня за руку и улыбнулась. Через два дня меня должны были выписать. За стенами больницы злой город точил когти, как дикий зверь, и мне не хотелось возвращаться в грубую действительность. Но просить подержать меня здесь подольше — это не по-мужски.

Пришел больничный дежурный и разложил на столе книги по искусству. Через несколько минут явился Розен. Выражение его лица было немного странным, как будто чувство стыда боролось в нем с желанием выслужиться. В присутствии матери он вручил мне фотографии в плотном коричневом конверте, на котором не было ни орлов, ни других опознавательных знаков. Розен пробыл недолго и вскоре ушел. А через несколько минут, сославшись на что-то незначительное, поднялась и Нонг. Ей наскучило в больнице, и были неприятны запахи лекарств. Она принадлежала миру по другую сторону стены — сильному, алчному, все гребущему под себя городу.

*

Взглянув на фотографии, я понял, что Розен решил проиллюстрировать свою характеристику этого человека: вот Уоррен с первым Бушем, вот с Клинтоном (дважды), вот со вторым Бушем. На каждой последующей он становится все старше и выглядит более лощеным. Я не предполагал, что ювелир может казаться сделанным из стали, и он производил такое впечатление, словно каждый раз в Розовый сад его приводила несгибаемая воля. Клинтон высок, Уоррен такого же роста, но более худощавый. Глаза серые с голубизной, редеющие светло-каштановые волосы с элегантной сединой. Ровный загар, филигранная золотая цепочка на левом запястье и манеры человека, которому не приходится ни на чем настаивать. Он выглядел более умудренным, чем президент. Мне показалось, что я даже ощущаю запах его одеколона. Его улыбка на всех фотографиях говорила одно и то же: «Я переживу и этого президента». Я положил фото на одну из стопок книг и почувствовал, что устал. Вздремнул пару минут, а проснувшись, вновь ощутил прилив сил. Взял фото и поднес к глазам. Может, это власть Белого дома подхлестнула стремление к расследованию. Иногда, когда мы больны, разум освобождается из темницы тела и пускается в свободное плавание. В этот день я почувствовал, что мой разум вновь возвращается обратно.

— В чем дело? — спросила Кимберли Джонс, когда вошла в палату и, встав за моим креслом, перехватила мой взгляд, который я в тысячный раз бросил на Уоррена. — Вы так хмуритесь, словно знаете его.

Как ей объяснить? Я не смог ей сказать, что на каждом снимке за фигурой Уоррена разглядел духовным зрением знакомую темную фигуру.

Глава 27

В скромном жилище Кэт царил запах сандала от ритуальных палочек. Она, как и я, жила в одной комнате, которую только благодаря нашему природному оптимизму называла квартирой. Хотя ее комната была на несколько дюймов больше моей. Портрет нашего обожаемого короля висел на том же самом месте, что у меня, а алтарь Будды находился у двери высоко на полке. Я смотрел, как она трижды отвесила Будде поклон, держа между ладонями курящиеся благовонием палочки: не иначе возносила молитву за удачу. На ней был свободный домашний халат, и, как я заподозрил, ничего под ним.

— Сончай, мне надо потренироваться. Прошлым вечером я промазала в пять шариков. Не возражаешь? Как в старые добрые времена. Ты рассказывал матери, как помогал мне? Я — нет. Боялась, она на меня разозлится за то, что я развращала твой юный ум. — Кэт пересекла комнату и достала из шкафа пластиковую коробку для завтраков.

— Говорил несколько лет назад. Она решила, что это очень забавно, и спросила, не заходило ли у нас дальше тренировок. Ведь не заходило, я правильно ей сказал?

— Сончай, тебе тогда было всего десять лет, я не такого рода женщина.

— Мать заметила, что я недаром бесился в юности, если мое первое знакомство с интимными органами женщины сводилось к тому, что я наблюдал, как из них пуляли дротиками.

— Не так уж и плохо, если послушать, что некоторые мужчины говорят о женщинах. Ты ненавидишь женщин?

— Нет. Зато ты ненавидишь мужчин.

— Не будем вдаваться в эту тему. Я ненавижу мужчин в принципе. А тебя, например, люблю. Ты помогал мне с моим представлением.

Она достала из коробки алюминиевую трубку и пачку презервативов. Презервативы дала мне, а сама легла на циновку на пол. Пока Кэт прилаживала трубку, я отошел в другой конец комнаты и надул презерватив так, что он стал длиной примерно с фут. Кэт стыдливо одернула одежду, чтобы стрелять, как лучник из крепости, не блистая телесами. Я отставил презерватив как можно дальше от лица, а она вложила дротик в трубку. Казалось, она даже не шевельнулась, но в следующую секунду надутый презерватив лопнул и дротик воткнулся в стену. В этом месте на штукатурке уже было множество дырочек и сколов.

— Не понимаю, почему ты не купишь себе мишень для дротиков?

— Клиенты обычно покачивают шариками. Нервничают. Думаю, я их пугаю. Мне надо тренироваться попадать в движущиеся предметы. — Кэт хихикнула.

— Ты ненавидишь мужчин из-за Брэдли?

— Чушь! — На этот раз дротик угодил в деревянную дверь, далеко от презерватива, а я заметил сокращение мышц в нижней части живота. — Я ненавижу мужчин из-за моего первого и единственного мужа. Понимаешь, я ревнивая, собственническая натура, а он был водителем мототакси, возил людей по всему городу, особенно в бары и массажные салоны. Думаю, в Крунгтепе не было ни одной шлюхи, которую бы он не трахнул. Господи, мне тогда было всего семнадцать лет. Тайские мужчины утверждают, что любят женщин, но они любят не женщин, а трахаться с женщинами. Даже не так: любят все запретное, новое, неиспытанное. Сходят с ума по малолеткам хлеще любого фаранга. А я однолюбка. Отдаюсь раз и только одному. Поэтому я решила: у меня не будет другого мужчины. Научилась стрелять дротиками. А пока тренировалась, перещелкала целое войско надувных членов. Хотя всегда найдется то, во что можно пострелять.

— Но ты же знала Брэдли?

— Да. Не хотела говорить об этом на Нана-плаза. Немного болезненная тема. Он — американский морской пехотинец. Брэдли убедил меня дать мужчинам еще один шанс. Пять лет назад регулярно посещал Нана-плаза. Он один из тех иностранцев, которые, попав туда, не верят своим глазам и несколько месяцев не могут оторваться от этого места. Но затем очарование начинает рассеиваться. Он был человеком сильного характера. Великолепным и очень черным — разве такого забудешь? Объявил мне, что он не как все. Дура я набитая, правда? Неужели больше никто не узнал его на фотографии?

— Разве много женщин работают в барах по пять лет? Скажи, чем он отличался от других?

— Держался уважительно. В нем не чувствовалось этой смеси похоти, боязни и презрения. Казалось, он любил женщин, считал, что с ними можно дружить. Его обожали во всех барах.

— Он тебя снимал? Платил за тебя пеню в баре?

Бах! Отличный выстрел. Дротик пронзил самую середину презерватива и пригвоздил его к стене, где он и остался висеть — сморщенный, разодранный, безжизненный.

— Конечно, нет, я же тебе говорила. Я не хожу с мужчинами даже ради того, чтобы продать свое тело. Это другое. Я выступаю на частных вечеринках и таким образом зарабатываю деньги. Представление в барах — это лишь реклама. Мой агент сразу предупреждает клиентов: «Только не трогать. Эта дама не на продажу. Она покажет вам свое искусство, может пообщаться, если хотите, даже посидеть на коленях — но это все». Обычно агент очень строг на этот счет. Но пять лет назад он позвонил мне и сказал, что договорился о вечеринке и плата будет вдвое больше, чем всегда. Он не объяснил, по какой причине, и у меня возникли подозрения. «Фаранги?» — спросила я. «Нет», — ответил агент. «Ты предупредил, что не будет никакого секса?» «Да, — успокоил он меня, — все оговорено, никакого секса».

Я начал чуть-чуть покачиваться, надутый презерватив болтался на расстоянии вытянутой руки. Кэт немного помолчала и слегка приподнялась.

— Это произошло в отеле «Дусит Тани». Номер на третьем этаже для частных мероприятий — думаю, очень дорогой. Там и состоялась вечеринка. Для меня даже устроили поворотную сцену. Это случилось вскоре после того, как меня показали по телевидению. Наверное, участникам вечеринки захотелось посмотреть вживую то, что они увидели на экране, — кажется, это был канал Би-би-си. Я исполнила роль, не слишком обращая внимание на заказчиков. Сосредоточилась на шариках. Но как не заметить черного великана среди кучи крестьян! — Она произнесла последнее слово с презрением. — Даже не крестьян — горцев. Только что спустившихся с вершин дикарей. Они мерзко напились и полностью распоясались. Когда кто-то из них подошел к сцене, решив меня потрогать, я начала думать, как удрать. Один из них показался мне знакомым, словно я его уже видела, только не могла припомнить где. Может быть, в газетах. Я решила, что это один из наркобаронов с приграничных территорий. Он был главным, на всех покрикивал, а когда приказывал, другие сразу останавливались, что бы ни делали, и слушали. Прямо как в кино, когда старший бандит приструнивает остальных. Двое настолько нализались, что стали договариваться, как взять меня прямо на сцене, чтобы помост продолжал вращаться. А главному на их слова было наплевать. Я в первый раз оказалась в подобной ситуации и подумала: «Ну вот и докатилась», — мысленно приготовившись к групповухе. Собственно, это профессиональный риск, рано или поздно со всеми может случиться.

Лопнул еще один презерватив.

— Когда они достали свои приборы и стали сравнивать, я поняла, что ночка мне предстоит не из легких. И тут встал чернокожий, вышел на сцену и снял с себя рубашку. Тропический фасон, с яркими ананасами и манго и очень большого размера. Он накинул рубашку мне на плечи, и я закуталась в нее до самых лодыжек. — Кэт рассмеялась. — А другим заявил: «Ребята, она моя. Договорились?» — Кэт полезла в коробку и взяла новые дротики. — И эти дикари из каменного века даже не пикнули. Никто не решился связываться с черным великаном. Он отвел меня в раздевалку и сказал: «Теперь тебе лучше уйти. Как насчет того, чтобы встретиться завтра?» — Она снова рассмеялась. — Я не стелюсь перед мужиками, но мне тогда исполнилось тридцать шесть, и я вдруг подумала, не слишком ли я была строга к ним последние двадцать лет. Он спас меня от кошмара и, честно говоря, был неотразим.

Тренировка, судя по всему, закончилась. Кэт встала и убрала в коробку дротики, алюминиевую трубку и презервативы.

— Ну и как все прошло?

— Как прошло? Необычно. Я решила, что он настоящий джентльмен: накормил меня ужином, обращался, словно с дамой. Не спешил уложить в постель. Будто хотел что-то понять, составить представление о тайских женщинах, о том, что нами движет. Мы переспали только во время третьего свидания. — Кэт поджала губы.

— Расскажешь?

— О том, как мы трахались? Это входит в твое расследование? Мне показалось, что он разочаровался. Как и большинство мужчин, решил сначала, что я не похожа на остальных, и ждал в постели чего-то необычного — двух влагалищ или какой-нибудь диковины в этом роде. Я ему объяснила, что придумала свое представление именно потому, что застенчива, не знаю, как удовлетворить мужчин, и не понимаю, чего они хотят.

— А тебе самой каково с ним было?

— Совсем не так, как до него. Но я не специалист в таких вопросах. Девочки утверждают, что большинство мужчин только и хотят засунуть, сделать все по-быстрому и кончить. Он вел себя совершенно иначе.

— Можно поподробнее?

Кэт покосилась на меня:

— Это тебя заводит? Горишь желанием услышать, как подобные ему мужчины обращаются с женщинами? Наверное, он привык, что его обожают. Лежал и, казалось, ждал, что я сделаю всю работу за него. Видимо, женщины за ним так и бегали. Или это секс по-американски. Не знаю.

— Какого размера у него был член?

Кэт зажала ладонью рот.

— Обычного. То есть я хочу сказать, если бы его член был пропорционален его росту, то он бы меня разорвал надвое. Нормального размера. Больше, чем у тайцев, но как у всех фарангов.

— Так вы все-таки занимались любовью?

— Конечно. Но только один раз. И я не получила удовольствия, потому что все время боялась, что разочарую его, что он ждет от меня суперэкзотического безумного секса. Вбила себе в голову, что никуда не гожусь. — Она вздохнула. — А потом, чтобы доставить ему удовольствие, спросила, не хочет ли он, чтобы я постреляла дротиками. — Она рассмеялась. — Решила, что ему понравится, и захватила с собой дротики. Никогда ведь не знаешь, что потребуют мужчины от такой женщины, как я. Мне казалось, что он не прочь посмотреть представление, сделать меня своей сексуальной игрушкой. Но он не просил. Хотел, чтобы я сама решала, как себя вести. В каком-то смысле он был похож на женщину. Стрельба дротиками — единственное, что интересовало во мне мужчин.

— И ты устроила ему представление?

Кэт печально кивнула.

— Он сразу оживился. Оказывается, он этого ждал. Заранее купил мишень для дротиков, уложил меня на кровать, снял видео крупным планом. Он заранее все спланировал, но просить меня не хотел. Не понимаю, кем он был: джентльменом или своего рода романтиком. Но считал, что все должно быть превосходно организовано — освещение, положение камеры, — все. Вот тут он по-настоящему возбудился. Однако любовью мы больше не занимались. — Кэт помолчала. — Больше всего мне запомнился шелк.

— Шелк?

— Да. У него все было из шелка превосходного качества и очень красивого цвета. Он повязал мне на голову шелковый шарф, а другой — себе и все время твердил, как ему нравится это ощущение, просил потрогать и проникнуться. Слов нет, ощущение приятное, но это всего лишь шелк, и я от него не заводилась. Сцена напоминала восточный гарем: он такой черный с пурпурным шарфом на голове. Когда я уходила, Брэдли подарил мне шарф. Хотел дать денег, но я отказалась. Мне стало грустно: я думала, что влюбилась в него, и мне хотелось, чтобы наша связь немного продлилась. Но меня расстроило, что он захотел снять видео и в этом смысле повел себя, как все.

Я вынул из кармана фотографию и показал Кэт. Она вздрогнула.

— Я никогда ее не видела, но слышала о ней. Ты же знаешь людей, им нравится наблюдать, как страдает ближний. Года через два после той ночи с Брэдли мне говорили, что встречали его с одной и той же женщиной. Судя по тому, как ее описывали, это, должно быть, она. Вряд ли в Крунгтепе найдется еще одна такая же. Какое тело! Не стоит осуждать его за то, что он предпочел ее. Теперь, когда все осталось в далеком прошлом, я могу признать: эта шлюха выглядит просто фантастически!

— Ты не слышала, где она работала?

Кэт покачала головой.

Я уже собирался уходить, когда мне пришло в голову достать из кармана фотографии Уоррена. Я показал ей самую последнюю: Уоррен с Джорджем Уокером Бушем во время приема в Розовом саду. Глаза Кэт перескакивали со снимка на меня. Страх? Скорее, оцепенение. Она положила ладонь мне на руку.

— Дело касается его? В таком случае мой тебе совет: брось расследование.

— Почему?

— Ты слышал термин «специальный заказ»?

— Конечно. Он один из этих?

— Самый-самый. В свое время его очень хорошо знали в барах. Стоило ему приехать, и слух об этом сразу же распространялся повсюду. Он платил большие деньги девушкам, если они соглашались пойти с ним. Но никто из них не шел с ним во второй раз. Они держали язык за зубами, так что о том, что происходило, можно было только гадать. Фаранги нас, тайцев, не понимают. Они считают, что раз девушка себя продает, значит, у нее нет ни чувства собственного достоинства, ни определенных моральных рамок. А правда чаще всего как раз в обратном. Такие женщины, как твоя мать, — люди, свободные духом. Ты можешь себе представить, чтобы Нонг долго держалась на обычной работе или позволила помыкать собой мужчине? Женщина продает свое тело потому, что это безопаснее, чем выходить замуж за грубого пьяницу, который таскается по шлюхам и трахается без всякой защиты. Так вот, с этим никто не ходил во второй раз, по крайней мере я так слышала.

— А затем он внезапно прекратил появляться в барах?

— В середине девяностых сюда хлынули русские девушки из Сибири. И они соглашались на его штучки, что бы он им там ни предлагал. Они прекрасно знали, что такое «специальный заказ». Все организовывали их сутенеры, и у него отпала нужда ходить в бары. Сибирячки — девки крутые. Наверное, из-за климата.

*

Лачуга Кэт очень похожа на мою, разница лишь в том, что рядом нет ни реки, ни чего-то другого, что радовало бы глаз. Я стоял на краю рукотворной пустыни, поджидая такси и раздумывая, не является ли эта пустошь одним из предметов импорта с Запада. И не скупили ли мы беспечно по своей тупоголовой привычке хватать без разбора все западное целые куски Сахары? К счастью, у меня был с собой портативный радиоприемник, и, дожидаясь такси, я слушал шоу Пайсита Сритабота. Выступала женщина, профессор социологии, она говорила о проституции таким авторитетным тоном, что впервые Пайсит ее не перебивал.

— В этот термин вкладывают самый разный смысл. В наши дни многие студентки колледжей и университетов получают деньги от так называемых сладких папиков — мужчин, фарангов или тайцев, которые оплачивают расходы девушек и даже назначают им своеобразную зарплату в обмен на право спать с ними в любое время. В этом нет ничего незаконного, однако девушки, по сути, продают свое тело. Если «сладкий папик» недостаточно богат, чтобы покрыть все расходы своей содержанки, она берет себе второго, а иногда и третьего. Часто девушки имеют по три мобильных телефона, чтобы, разговаривая с любовниками, случайно не перепутать их имена. Или, например, женщины с рисовых плантаций в Исаане. Они слышали, что в больших городах можно зарабатывать хорошие деньги. Эти женщины приезжают туда на выходные, болтаются в барах, снимая одного, может быть, двух клиентов. Те сразу же понимают, что их спутницы не имеют ни малейшего представления об иностранцах и совсем не говорят по-английски. А женщины, приходя в ужас от предложения заняться оральным сексом, первым же автобусом уезжают на свою ферму и больше никогда не появляются в городе. Или настоящие профессионалки — опытные, привлекательные девушки, которые в буквальном смысле слова обводят мужчин вокруг пальца. Они, как правило, получают средства от нескольких живущих за рубежом иностранцев. А те, разумеется, не подозревают о существовании друг друга и платят девушкам, чтобы те держались подальше от баров, ожидая их приезда в отпуск. Но девушки, однако, продают себя каждую ночь и имеют доход больший, чем дипломированные специалисты среднего уровня, например юристы или врачи. Еще есть «путешественницы». Они выезжают за рубеж зачастую по фальшивым паспортам, которыми их обеспечивает местная мафия, она же организует визы в такие страны, как Великобритания и США. В Лондоне, Лос-Анджелесе, Нью-Йорке, Чикаго, Париже, Гонконге, Берлине, Токио и в Сингапуре такие девушки, если у них есть определенный талант, могут зарабатывать в год до 180 тысяч долларов. Они не платят налоги и, отложив значительные суммы, через несколько лет возвращаются на родину, вливаясь в ряды обеспеченных сограждан. Бывает, девушки попадаются на обман. Например, если потребовались деньги, чтобы оплатить счета за лечение матери или отца. Они берут в долг и в результате оказываются в публичном доме здесь или в Малайзии. По сути дела, это сексуальные рабыни. Случается, что им приходится обслуживать клиентов каждые двадцать минут и работать по двенадцать часов в сутки, пока они не отдадут долг. И наконец, проститутки при бассейнах. В этом деле нет равных филиппинкам, но и наши постоянно совершенствуются.

— Не понимаю, при чем тут бассейны и проституция.

— Тайские бассейны, их используют в качестве приманки. Не каждый фаранг любит ходить по стрип-барам или целый вечер надуваться пивом. Бассейны призваны охватить эту часть рынка. Они нравятся застенчивым людям, знакомства завязываются как будто случайно. Все выглядит так, словно это отпускной роман, только длится он не неделю, а всего одну ночь.

— Понятно.

— Нельзя сравнивать судьбы, умонастроения и образ жизни разных категорий девушек, но поскольку все они проститутки, мы говорим о них как о чем-то едином. А это неправильно. Истина в том, что проституция выполняет несколько функций. Это некий суррогат социального обеспечения, медицинского страхования, кредита на образование, а также прибыльное увлечение и материальное благополучие, которого хотят добиться многие современные женщины. Проституция способствует поступлению в нашу страну большого объема иностранной валюты, а это значит, что правительство никогда не станет серьезно бороться с ней.

— Понятно, — повторил Пайсит довольно мрачно. — А теперь скажите, какой процент тайских женщин занимается этим ремеслом?

— Огромный. Если не учитывать пожилых и тех, кто по своим физическим данным не подходит для этого, получается, что двадцать процентов женщин, способных продавать свое тело, идут на это. А если принять во внимание феномен «сладких папиков» и возможность работы за рубежом, то еще больше.

— То есть мы, как нация, зависим от этой торговли?

— Я не хочу преувеличивать или выставлять этих женщин героинями, однако без их труда мы были бы беднее.

— Есть ли в тайских женщинах нечто такое, от чего они быстрее втягиваются в эту торговлю?

Смех.

— Фаранги особо отмечают, насколько мы красивы и то, что у нас нет комплексов, присущих многим западным женщинам. Запад пытается превратить секс в религиозный опыт, а для нас это все равно что почесать там, где чешется. Боюсь, мы не настолько романтичны, как о нас думают. И немного странные. В других государствах, например в Японии и Южной Корее, проституция с ростом экономики заметно идет на спад. А у нас наоборот: если экономика идет вверх, число проституток не убывает, а возрастает.

Когда подъехало такси, я выключил беседу Пайсита с его гостьей, но еще некоторое время оставался под впечатлением рассказа о женщинах с рисовой плантации Исаана. Представил, как им неудобно без саронга, в мини-юбке или черных леггинсах и черном топике, которые стали почти что униформой этой профессии. У них, наверное, короткие мускулистые ноги, а зад немного грузен. Их ожидания вовсе не соответствуют действительности, когда, провожая взглядом белых мужчин, они прикидывают, кто же из них станет их спасителем. На широком, открытом лице характерный для северных племен расплющенный нос. Я так и вижу изумление женщины, когда ее первый клиент пытается познакомить ее с искусством фелляции, и нежелание поверить, что он говорит серьезно и люди способны на такие вещи. В мыслях вместе с ней бегу на автовокзал и в ожидании идущего в ее родную деревню автобуса испытываю острое отвращение к городу. Понимаю, что люблю ее, хотя никогда не встречал. И еще понимаю: если нас кто-нибудь и спасет, то только такие, как она.

По дороге к себе в берлогу я размышляю о своем пенисе. Нет, не только о своем — мои мысли были обо всех обладателях этого предмета. Рано или поздно любой мужчина оказывается на перепутье: сделать ли его средоточием всей жизни или использовать в надутом виде лишь по особым случаям. И тот, кто выбирает первый путь, неизменно приходит к убеждению, что единственная функция его партнерши заключается в том, чтобы тешить его орган во всей его славе. Пока он действует, его можно вводить куда угодно и кому угодно. Я обнаружил, что думаю вовсе не о своем члене, а о члене Брэдли — человека, который выставил на своей странице в Интернете замечательный фаллос. А что можно сказать о его компаньоне Сильвестре Уоррене, который играет настолько жестко, что его забавы способны выдержать только сибирячки?

Глава 28

Мне исполнился двадцать один год и я уже работал полицейским, когда навестил Фрица во второй раз. Поехал один, ничего не сказав Нонг о своем визите. К тому времени он сидел в тюрьме уже более одиннадцати лет, и его превращение из молодого обходительного европейца в высохшую развалину вполне завершилось. Он совсем облысел, на голове осталось лишь два клочка волос, а белую сияющую макушку избороздили морщины. Его суперчувствительность к языку тела собеседника создавала впечатление исключительной хитрости, граничащей с безумием. Если я касался уха, чесал нос, кашлял или поднимал глаза к потолку, он реагировал так, будто речь шла о его жизни. Меня погнала в тюрьму прихоть — вечное желание найти отца. Он вышел в цепях из бесконечных глубин решеток в свою половину комнаты для свиданий с надеждой, что явился спаситель, который вытащит его отсюда. Никогда еще двое мужчин при виде друг друга не испытывали такого разочарования. И никогда через пять минут не хохотали до упаду. Его родственники от него отказались, ближайших друзей после его ареста и обвинения в трафике героина взяли под стражу в Германии. На свободу они вышли раньше — Фрица осудили на пожизненное заключение, — но никто из них не пожелал навестить его. Я уходил с убеждением, что я единственный, кто способен спасти его разум.

Через одиннадцать лет я ехал сюда в шестьдесят первый раз, но перед тем, как мы оказались у сторожевой башни, я попросил таксиста остановиться и купил шесть блоков по двести сигарет. Сам Фриц курил местные сорта, но марка «555» считалась в тюрьме ценной валютой. Еще я купил пачку красного «Мальборо» и у тюрьмы снова велел шоферу задержаться, чтобы на заднем сиденье автомобиля кое-что сделать. У Фрица имелись деньги, по тайским понятиям он считался вполне богатым человеком, однако воспользоваться ими в тюрьме было отнюдь не просто. Каждый заключенный, если желал, имел право открыть счет, но сумма, которую можно снимать ежедневно, строго ограничена. Сначала я приносил Фрицу его деньги, которые обменивал на тысячебатовые купюры: я сворачивал их так плотно, что мог просунуть по паре сквозь решетку в зоне свиданий каждый раз, когда приходил его навестить. Но проблема заключалась в том, что в тюрьме требовались банкноты меньшего достоинства. Тысяча батов — сумма просто немыслимая, у сокамерников появлялось непреодолимое желание убить владельца денег, а бумажки забрать себе. Теперь я вытряхнул табак из десяти сигарет «Мальборо», засунул внутрь крепко скрученные стобатовые банкноты, заполнил концы табаком и положился на удачу. До этого мы еще ни разу не попадались. Мое полицейское удостоверение избавляло меня отличного досмотра в тюрьме, но других посетителей, особенно фарангов, обыскивали.

Каждый раз, когда охранник уходил за Фрицем, наступал момент неопределенности. Жив ли он или не выдержал очередных побоев? Не попал ли в больницу с ВИЧ, уколовшись грязной иглой? Не заразился ли от заключенных другой смертельной болезнью? Не амнистировал ли его король? Но вот Фриц появляется, поддерживая тяжелую металлическую цепь на ногах зажатой в левой руке бечевкой, поэтому кажется, что он ведет на прогулку собаку. Официально в «Бан Кван» не заковывают ноги в цепи, но эта весть еще не дошла до охранников в блоке, где содержат Фрица. Он садится по другую сторону решетки, и цепь со звяканьем падает на пол.

Удивительно, но он уже слышал о смерти Пичая и выразил мне соболезнования. Процесс старения, который так бурно начался в первые годы его заключения, внезапно остановился несколько лет назад, словно развивался только для того, чтобы придать ему обличье хитрой рептилии. И теперь он был похож на морщинистую черепаху в возрасте где-нибудь от пятидесяти до двухсот лет. Фриц поблагодарил меня за «555», которые охранник успел проверить и передать ему, и скользнул взглядом по моему лицу. Я понимал, что он не обычный человек и никогда таким не станет, хотя теперь предпочел бы незаметную жизнь одного из миллионов ничем не выдающихся обывателей среднего возраста, которых раньше так презирал. По его нервной настороженности я догадался, что он прочитал мои мысли. И не благодаря какой-то сверхъестественной способности, а развившемуся до невероятной степени умению разбираться в выражении лица.

— Я почувствовал, что ты сегодня придешь. Увидел белую птицу сквозь щель в потолке и понял, что это ты. Видишь, я совсем превратился в тайца.

— Ну, как дела?

Фриц потянул бечевку и побренчал цепью.

— Отлично. Меня повысили — что на это скажешь?

— Произвели в осведомители? Заставили стучать?

Он презрительно фыркнул:

— Обижаешь. Разве я похож на стукача? Наконец поняли, что можно воспользоваться моей немецкой работоспособностью и пунктуальностью, и поставили старшим над нашим маленьким районом красных фонарей.

— Сюда приводят девушек?

Фриц пожал плечами. Он говорил чрезвычайно быстро и громким шепотом, как экспансивный гений или сумасшедший.

— Оказывается, ты не все знаешь о своей стране. Разумеется, девушек сюда не пускают — их бы здесь разорвали. Я говорю о свиноферме. Твой народ страдает гомофобией, ты слышал об этом? Свинья котируется в двадцать пять раз выше, чем боров, сдается на короткий срок, всего на полчаса. Мне доверили вести бухгалтерию, и я, конечно, очень пунктуален, что касается денег и времени. Даже соорудил маленький электрический звонок, чтобы человек знал, что через пять минут его срок кончается. — Фриц взмахнул руками. — Такое доверие — большая честь. В прошлом году меня поставили на тараканий проект, и я увеличил производство на тысячу процентов. Качество питания и уровень здоровья в тюрьме неизмеримо выросли. Я всегда был в высшей степени деятельной натурой.

Я кивнул — настолько незаметно, что сам не поверил, что можно уловить этот мимолетный жест. Фриц почесал ухо: условный сигнал, который означал, что сидящий в углу охранник закроет на все глаза. Возможно, Фриц покупал его двумя-тремя сигаретами «555». Я достал пачку «Мальборо», вытащил из нее сигарету со стобатовой бумажкой, закурил и вопросительно посмотрел на тюремщика. Тот согласно наклонил голову. Я протянул зажженную сигарету Фрицу. Тот сделал пару затяжек, затушил пальцами огонек и улыбнулся:

— Оставлю на потом.

Я сказал, что на этот раз он может оказать мне услугу. Он слушал меня со своей обычной, напоминающей паранойю настороженностью, пока я рассказывал ему о Брэдли и о мосте Дао-Прая. Можно было говорить по-английски или по-тайски — теперь он одинаково свободно владел и тем и другим языком, а тюремный жаргон знал лучше, чем я. Закончив, я зажег вторую сигарету и тоже передал ее Фрицу. Охранник как будто ничего не заметил. Фриц сделал пару затяжек и опять затушил кончик.

Он ничего не знал ни о Брэдли, ни о поселенцах под мостом, но согласился, что в тюрьме наверняка есть люди, которые располагают необходимой мне информацией. Фриц, как всегда, дергался, беспокойно размахивал руками и вопросительно смотрел на меня. Я стал описывать увиденную на полотне в доме Брэдли женщину, однако не уловил никакой реакции, пока не упомянул о кхмерах. Его глаза вспыхнули, но на такое короткое мгновение, что я бы не заметил, если бы не научился принимать сигналы тюремного семафора. Я замолчал, не закончив фразы. До сих пор мы говорили по-тайски, но с этого момента он перешел на английский.

— Я о ней слышал. Здесь все о ней слышали. Она просто легенда из-за этих кхмеров, которых боятся даже тайские бандиты. Проворачивала какую-то операцию с яа-баа и использовала кхмеров в качестве крыши — так по крайней мере говорят. Ее уважают, потому что она сумела стать для них божеством. Ты же знаешь этих кхмеров из джунглей. Теперь они буквально готовы отдать за нее жизнь. Такова легенда. До сегодняшнего дня я не прислушивался к ней. Посмотрю, что мне удастся для тебя сделать.

Фриц вежливо спросил о моей матери, и мы обсудили возможность его помилования в этом году. К тому времени как я собрался уходить, все сигареты с банкнотами были уже у него. Денежный поток позволял ему все это время оставаться в живых. А мне какой-то неизвестный ежемесячно переводил на счет деньги из Германии.

Дорога из мрачного здания тюрьмы в свободный мир очень длинная и очень прямая и кончается в общественном саду, где цветут гибискусы, бугенвиллеи, орхидеи и зеленеют пышные кроны тропических деревьев. Как медитирующему человеку не заметить в этом некую замену оси сознания?

*

Возвратясь в свое жилище, я почувствовал, что мой дух исчерпал возможности общения с миром, рана вызвала озноб, и мне, как обычно после визита к Фрицу, для медитации требовалась определенная поддержка.

Основная ветвь буддизма с неодобрением относится к употреблению ганжи, и величайшие мужи осуждают отравление организма в любой форме. Но с другой стороны (уговаривал я себя), буддизм — не застывший навеки свод правил. Это органический Путь, который приспосабливается к настоящему моменту.

Я прятал кое-что у себя под матрасом и теперь, набив сигаретку, от души затянулся. И внезапно превратился в одно сплошное горе. Сорвал с себя пластырь — пусть сочится кровь. Лелеял в себе боль (благословенный Будда, как же я любил этого парня!). Я не желал облегчения, я хотел, чтобы он был со мной. Ощущая, как боль концентрируется между глаз, свернул еще одну самокрутку, постаравшись сделать ее как можно длиннее, и начал все сначала. Я не хотел просветления, я хотел этого парня. Прости, Будда, я любил его сильнее, чем тебя.

Глава 29

Каждый в нашей профессии скажет, что расследование — это приземленный процесс простого арифметического сложения. Часто мозг автоматически выполняет эту задачу, подобно программе компьютера, когда на экране ничего не отражается. Ответ возникает в голове будто по волшебству, хотя никакого волшебства нет, а есть систематизация подсознательных ключиков, намеков и нечаянно оброненных или специально сказанных слов, когда у людей не хватает духу прямо открыть правду. Подозрения сформировались задолго до того, как я попал в больницу. Но когда мать сказала, что у нее дела в городе, я почувствовал, как у меня засосало под ложечкой, словно у любовника, предположившего самое худшее.

Нонг уже некоторое время жаловалась на скуку провинциальной жизни, а ее безрассудные планы добывания денег включали в себя все, кроме наркотиков. Их она не одобряла, хотя в середине жизни пристрастилась к ганже. Я уговорил ее не связываться с незаконными иммигрантами, не бороться за сохранение исчезающих видов, убедил не организовывать сельский бордель или казино и не иметь дела с синдикатом, который занимался общенациональной лотереей.

Последние телефонные разговоры были полны намеков, но не один из них не расцвел пышным цветом признания, зато с пугающим постоянством произносилось слово «недвижимость». Теперь, поскольку ей требовалась помощь, она назвала мне адрес. Все еще испытывая боль в наложенных на рану швах, я взял такси и отправился на сой Ковбой. Недвижимость состояла из клочка земли между клубом «Ветлипс» и «Райд эм Бронко» — двумя громадными развлекательными заведениями, которые в пик сезона нанимали по нескольку сотен стриптизерш. Между ними затесался маленький паб, принадлежащий англичанину. Хозяин по необъяснимой причине отказался пускать на свою территорию проституток и поэтому — как сказала мне мать, отводя глаза, — не мог платить полиции за крышу.

На ней были обтягивающие черные леггинсы, белая блузка с короткими рукавами и красный шарф на шее. Черные волосы заплетены в блестящую косу, конец которой украшали цветы. В ушах золото, на шее такой же золотой Будда, — он раскачивался, когда Нонг выкидывала на улицу картонку из-под пива. Она выглядела потрясающе, когда улыбалась мне, и пахла, как магазин на Вандомской площади, куда нас водил Трюфо.

— Но зачем ему полицейская крыша, если он не зарабатывает на проституции?

Мать неодобрительно фыркнула.

— Нужно увеличивать доходы на улице. Прокручивать деньги, заставлять их работать. Нельзя предаваться романтическим мечтам — это верный путь к банкротству.

Я шумно вздохнул и почесал затылок. Знакомые слова, но я ни разу не слышал их из материнских уст.

— Что ты задумала?

— Я окончила краткосрочные курсы по менеджменту. Не говорила тебе, потому что не хотела, чтобы ты надо мной смеялся. И еще потому, что у тебя нет склонности к бизнесу, так что ты меня не поймешь.

— Окончила курсы? Каким образом?

— По Сети, дорогой. Разве я тебе не говорила, что у нас в Печабуне появился широкополосный Интернет? Теперь женщине нет необходимости замыкаться в своем доме, как в тюрьме. Пара щелчков мышью — и она в большом мире.

Я распахнул дверь и увидел, что здание намного просторнее, чем выглядит снаружи. Справа располагалась длинная стойка бара, царила атмосфера пробирающей до костей меланхолии, в которой так нравится напиваться англичанам. На кране за стойкой — этикетка «Гиннесса» и целый спектр английских сортов пива. Танцевать негде, помещение со старомодным интерьером и маленькими столиками, за которыми лысеющие англосаксы могут побеседовать тет-а-тет за кружкой темного эля. В конце зала — неизменные дротики. Такие пабы разбросаны по всему Крунгтепу, и у них прекрасно идут дела. Не только англичане, но и датчане, и немцы тоже иногда не прочь сбежать в эти оазисы из мира продажной плоти. Но с другой стороны, арендная плата на сой Ковбой одна из самых высоких в городе, потому что здесь очень прибыльное место. Мои подозрения росли.

— Мама, как долго англичанин владел этим заведением?

— Лет тридцать. Готов был уйти на пенсию.

— Когда ты начала искать недвижимость?

— Я постоянно молилась Будде об удаче, только в прошлом месяце десять раз ходила в храм, каждый день жгла благовония. — Нонг подняла на меня глаза. — Мы обошлись с ним мягко. С состраданием.

— Кто тебя поддерживает и как ты этого добилась?

— Будет тебе, Сончай. Я уважаемая женщина на пенсии. То, чем я занималась раньше, чтобы свести концы с концами и дать тебе образование, осталось в прошлом.

— Тогда каким образом ты осилила ренту?

Мимолетная улыбка, и она отвела глаза.

— У меня есть партнер. Деловой партнер.

— Кто?

— В данный момент я бы предпочла не называть его имени. Ты что, не видишь, что я занята?

— Я не могу тебе помочь. У меня еще не сняты швы.

Нонг затащила за стойку бара ящик с пивом и распрямилась. Теперь я понимаю, что это был символический жест, — она хотела пробудить нежные чувства в верном сыновнем сердце. Из глубины паба показался парень с лоснящейся от пота голой грудью и принялся переносить с улицы выстроенные вдоль стены ящики с пивом.

— Я не прошу тебя таскать пиво, только хочу, чтобы ты мне помог разобраться с планами. Порядок такой: их должен одобрить ответственный человек, который готов за меня поручиться, а затем утвердить местный полковник полиции. Вот я и подумала: пусть лучше за меня их подпишет самый блестящий детектив из Восьмого района. А для солидности приложит печать или еще что-нибудь.

— А какой толк в печати Восьмого района, если здесь Шестой район… — Я все понял и запнулся на половине фразы. — А почему не Викорн, если ты хочешь, чтобы твои бумаги подписал кто-нибудь из Восьмого района?

Нонг попятилась в глубину бара, я продолжал на нее наступать.

— Он не желает, чтобы упоминалась его фамилия, все сразу догадаются. Ну ты же мой сын и служишь в Восьмом районе.

— Другими словами, мой начальник и есть твой деловой партнер? Пробивная сила. Вы все это обговорили в коридоре больницы?

Мать коснулась пальцами волос.

— Разумеется, нет, мы оба слишком сильно о тебе беспокоились. Если он не мог приехать в больницу, то звал меня к себе.

— Что случалось каждый день, кроме одного.

— Теперь понимаешь, насколько ты дорог нам обоим? — Она покачала головой. — Я ему сказала, что подыскиваю в городе какое-нибудь дело, и он ответил, что готов вложить в него некоторую сумму. Это называется подвергаемый риску капитал. Своеобразный симбиоз. — Мать выговорила английское слово не очень уверенно.

— И какие же курсы ты слушала?

— Специальное предложение «Уолл-стрит джорнал». Записывают по Интернету.

Может, я не слишком соображаю в бизнесе, зато прекрасно знаю эту улицу, и вряд ли здесь придется ко двору еще один бар с девочками. И еще я достаточно знаю Викорна: он ни за что не вложит деньги, если не будет уверен, что предприятие принесет выгоду.

— Ну и что ты хочешь от меня? — Я изобразил недоумение.

— Дорогой, — увлеченно начала Нонг, — ты знаешь дело не хуже меня. Прежде всего избавимся от всей этой чуши, зал подкрасим, организуем эффектное освещение, подчеркнем ностальгическую тему, там, в конце, построим небольшую сцену…

Она щебетала и одновременно одаривала меня любящими улыбками. И я все отчетливее понимал ее намерения.

— Ты хочешь организовать наверху кабинеты?

Мать снова коснулась пальцами волос.

— Глупо было бы не воспользоваться такой возможностью. С такой-то крышей! Кто мне помешает?

— Полковник полиции Шестого района — вот кто.

— Мой партнер считает, что это маловероятно. Но все равно спасибо, что предупредил.

— Маловероятно? Почему? О, я понимаю. — Я вспомнил, что заправлявший Шестым районом полковник Преди имел в собственности часть казино в Восьмом районе и, следовательно, зависел от благосклонности Викорна. Неудивительно, что Викорн сумел поднажать на коллегу и заставил лишить англичанина лицензии.

— М-м-м… я вовсе не разбираюсь в политике, но полагаю, что эти два полковника — большие друзья.

Она провела меня по узкой винтовой лестнице на второй этаж, и я понял, что в доме есть еще и третий этаж.

— Сколько ты хочешь устроить комнат?

— По десять на каждом этаже.

— По десять?

— Что, слишком много?

Я прикинул длину коридора, куда выходило всего три двери.

— Мама, твоим клиентам придется сначала залезать на девочек и только потом заползать внутрь. У тебя получается от стены до стены не больше пяти футов. Помещение будет размером не больше кровати.

— Ничего страшного, дорогой. Если ты считаешь, что десять многовато, устрою по девять.

— По семь. Я не подпишу проект, если в нем будет значиться больше семи комнат. Даже в этом случае ширина от стены до стены не может превышать семи футов. В комнате должно быть место, где раздеться. Нельзя же устраивать стриптиз в коридоре — это тебе не провинция.

— Понимаю, — вздохнула Нонг. — Что ж, сойдемся на семи. Я скажу полковнику, что ты на этом настоял. Но он будет не в восторге: ты урезал доходы на треть.

Я забрался на третий этаж — там царил хаос: валялись пластмассовые ящики из-под пивных бутылок, алюминиевые бочонки и покрытые плесенью книги. Мы вернулись к лестнице и спустились вниз. Я покачал головой:

— С какой стати мне подписывать проект устройства борделя? Я ненавижу бордели.

— Знаю, любимый, — отозвалась мать. — Но это самый прибыльный бизнес. Я бы и рада владеть интернет-кафе или чем-нибудь в этом роде, но они не окупаются. Вообрази, полный зал фарангов, готовых заплатить за девушку тысячу батов за час, и, с другой стороны, их же, бьющих по клавиатуре компьютера за сорок. На это не проживешь.

— Не спорю. И как ты собираешься назвать свое заведение?

— Ты удивишься — «Клуб пожилых мужчин».

— Как?!

— Видишь ли, малыш, мы проанализировали рынок и не собираемся вступать в конкуренцию с расположенными по соседству ослепительными заведениями. У них клиентура от тридцати до пятидесяти, а мы заполним другую нишу и заберем себе пенсионеров. Я объяснила это полковнику после того, как окончила курсы, кстати, у меня только лучшие оценки. Он поразмыслил и согласился. Если угодно знать, полковник считает меня очень умной.

Мы говорили, а я невольно пятился от нее — совершенно непроизвольная реакция: неужели это происходит на самом деле? Неужели я на такое согласился? Мать вывела меня на улицу, где было больше света, и я понял по ее лицу, что присутствую при метаморфозе, описываемой в дамских романах. Более десяти лет Нонг вела тихую, идиллическую и невероятно скучную жизнь в провинции, и все это время в ней копились амбиции, которые с возрастом выплеснулись. И вот она вошла в раж, и теперь ее ничем не остановить. Она дергала за веревочки, а я был ее марионеткой. Но выглядела она по-прежнему потрясающе, и, кстати, по тому, как я поцеловал ее в щеку, поняла, что выиграла.

С сой Ковбой я поехал на мототакси в «Хилтон Интернэшнл», куда вызвала меня агент ФБР. Поднялся на лифте на двадцать первый этаж и нашел ее в номере за столом рассматривающей металлические предметы, в которых я узнал части оружия. Ствол и ствольная коробка мирно расположились в массивном кресле, отдельно от прочих внутренностей, а в другое она усадила меня. Я узнал детали пистолета-пулемета. Мы с оружием — я решил, что это «хеклер-и-кох» восемнадцати футов длиной с откидывающимся металлическим прикладом, — таращились друг на друга, пока Джонс говорила. Она отделила разложенные на гостиничном блокноте затвор и ударный механизм, некоторое время посмотрела на них и принялась за мороженое. Завороженный видом пистолета-пулемета, я сначала не заметил на углу стола пинтовый стакан «Хааген-Дац»[20] с тертыми орешками. Вот это выучка: одной рукой разбирать автомат, а другой орудовать пластмассовой ложечкой! В моей стране еда в одиночку вызывает грусть и жалость — это свидетельство общественного и духовного неблагополучия. Поступать так в присутствии другого и не угостить его — полное неприличие. Я едва сдерживался. Кровь отхлынула у меня от лица, а она глотала и глотала кусочки маленького Эвереста.

— Что с вами? Вы испугались оружия? — Она взяла небольшой флакон с оружейным маслом и умело капнула на спусковой механизм. — О, понимаю, вы подумали, что у меня нет разрешения. Не стоит беспокоиться, Розен обсуждал этот вопрос с одним из ваших capo di capi.[21] Мне позволено носить оружие, но соблюдать при этом осторожность. А если придется воспользоваться, дело замнут — ну, вы понимаете… С вами все в порядке? Никогда бы не подумала, что вас настолько поразит вид оружия. Согласна, у «хеклера-и-коха» МР-5К большое рассеивание, как и у других короткоствольных пистолетов-пулеметов. Но с оружием большей длины я бы выглядела подозрительно. — Еще пара капель масла, и Кимберли потянулась за стволом и ствольной коробкой и вдвинула затвор в направляющие. — Понимаете, я не брала его в руки с тех пор, как получила в посольстве. Пистолет пришлось пересылать в мешке с дип-почтой, так что кто его знает, как там с ним обращались. В Квонтико постоянно учат: «Следи за своим оружием». — Еще ложечка мороженого. — Но с вами я хотела поговорить о деле.

Я с отвращением смотрел, как она, отправив в рот ложку ореховой крошки и повесив на шею собранный пистолет-пулемет, встала перед зеркалом. Из такой позиции она могла бы прошить свое изображение тысячью пуль всего лишь за секунду. Квонтико плюс Голливуд. Неожиданный драматизм ситуации обострил мои чувства, и я увидел всю цепь ее предшествующих инкарнаций. Американские копы похожи на тайских в одном: и те и другие были в прошлых жизнях проходимцами. Джонс перехватила мой взгляд.

— Вас это в самом деле нервирует? Хорошо, больше никакого оружия, мы идем на прогулку. Я хочу, чтобы вы в саду кое-что мне объяснили. — Кимберли взяла стакан с мороженым, пару раз ковырнула ложкой и спохватилась: — Хотите?

— Нет, спасибо, — ответил я с облегчением, испытывая при этом такое чувство, будто поднял с ковра какую-то гадость.

— Я так и подумала. Мороженое ведь вам не по вкусу: ни чили, ни риса, ни лимонника — одна мешанина на западный манер из молока и сахара с целой тонной искусственных ароматизаторов. Но все равно пальчики оближешь.

Стакан с «Хааген-Дац» отправился в маленький холодильник. Кимберли достала из шкафа черный пластиковый чемоданчик, у которого внутри оказалась выемка по форме пистолета-пулемета. Отсоединила от «хеклера-и-коха» магазин, уложила в чемоданчик, затем таким же образом поступила с самим оружием. Я видел в ней двух разных людей: девушку, обожающую мороженое, и профессионалку, любовно ухаживающую за орудием своего ремесла.

Убрав оружие и мороженое, Джонс удалилась в спальню, а я стал рассматривать пейзаж за окном. Крунгтеп не похож на Нью-Йорк или Гонконг, но это тоже современный город. Коробками из стали и стекла, возвышающимися над небольшими садиками, лачугами, трущобами и обиталищами бездомных, он больше напоминает Мехико или города Южной Америки. Его визитная карточка — скелеты недостроенных зданий. Их кости чернеют из-за загрязненного воздуха, словно сам Будда нам напоминает, что даже дома подвержены смерти. Не всякий способен отнестись к заброшенной стройке метафизически, и я решил не делиться своими мыслями с агентом ФБР. Кимберли переоделась в белые хлопчатобумажные шорты и белую с синим блузку с лейблом Ив Сен-Лорана — то ли настоящим, то ли поддельным. Мы спустились на лифте на первый этаж (агент Джонс, я и пистолет-пулемет), и я подождал, пока она сдаст чемоданчик с оружием в гостиничный сейф.

Через несколько минут Кимберли появилась уже без пистолета, тряхнула белокурыми волосами и улыбнулась так светло, что ей можно было бы дать лет шестнадцать. Легким движением пальца она дала знать, что мы идем через вестибюль к плавательному бассейну. К нему примыкал канал, который тоже являлся территорией отеля и вел к украшенному гирляндами из ноготков молельному дому.

— Так вот, — начала агент ФБР, — объясните мне, пожалуйста, какое все это имеет отношение к отелю «Хилтон».

Их было не меньше трех сотен — от шести футов в длину и не меньше десяти футов в высоту. Они образовывали у молельного дома полукруг и даже служили невысоким ограждением для клумб. Огромные фаллосы имели наверху прорези, некоторые покоились на лафетах, с которых свисали яйца. Несколько штук были вырезаны из камня, по крайней мере три отлиты из бетона, но большинство — деревянные. Некоторые раскрашены в огненно-красные и зеленые тона. Слева от них рос гигантский фикус, и его воздушные корни переплетались, будто в страстном объятии.

— Этот молельный дом посвящен духу дерева, а он — мужского рода.

— И это в буддистской стране?

— В буддистской, но с сильной индуистской и анимистической закваской.

— Не понимаю, как руководство «Хилтона» терпит такое на своей территории.

— У него не остается выбора. Нельзя уничтожить святилище — это может принести несчастье. Никто не желает неприятностей на свою голову, тем более руководство крупнейшей гостиничной компании.

— Кто принес сюда все эти члены и кто украсил их ноготками?

— Здешние женщины.

Агент ФБР подошла к крайнему и внимательно присмотрелась.

— Женщины приносят гигантские фаллосы, чтобы почтить дух фикуса? Гм… Интересная пища для размышления. — Джонс провела пальцем по вздутости до самой прорези, повернулась ко мне и улыбнулась краешком губ.

Я подумал, что, поддавшись воздействию этого места, она забыла, чему ее учили, и решил не отвечать на улыбку. Меня поразило, что по ее лицу пробежало сердитое облачко. Кимберли быстро пришла в себя, и мы поспешно зашагали к кафетерию в вестибюле. Я подумал о ее «хеклере-и-кохе», когда она резко бросила:

— Сегодня в посольстве состоится встреча — начальник Брэдли собирается рассказать о том, что он знает, если он вообще что-либо знает. В интересах обмена информацией вы тоже приглашены. Я сообщу Розену, что вы придете.

У меня сложилось впечатление, что меня прогоняют, так и не сказав, зачем позвали. Несмотря на годы изучения, я так и не смог понять образ мыслей западного человека. Несбыточное ожидание, что мир должен отзываться на каждую прихоть (будь то мороженое, член или тренировка в стрельбе), травмирует психику сына шлюхи. Я, как большинство простых людей, считаю, что мораль проистекает из первозданной невинности, и, если мы не хотим потеряться, следует стремиться оставаться ей верными. Но я побоялся высказать свои мысли вслух, посчитав, что они покажутся агенту ФБР странными и достойными жалости. С западной точки зрения Джонс и Фриц — противоположные полюса, а для меня они почти одно и то же — инфантильные существа, с той лишь разницей, что одна ловит, а другой уже попался.

Глава 30

Я опаздывал на встречу — летел в посольство в «Хонде-125» и слушал свой портативный радиоприемник. Передавали обзор ежедневной тайской прессы.

Таблоид «Тай Рат» выволок на свет старую историю о жене полицейского, которая отсекла мужу пенис (обычная расплата за проделки на стороне), привязала к наполненному гелием шарику и пустила летать над городом. Шарик использовался для того, чтобы сержант полиции Пурачай Сурасучарт не смог вернуть свой драгоценный орган. А по истечении восьми часов и наши умелые хирурги лишились бы возможности пришить его на место. Кстати, пенис так и не нашли. Газета утверждала, что новые показания соседей позволяют предположить, что шарик — это выдумка (возможно, самой «Тай Рат»), поскольку в день трагедии миссис Пурачай была замечена на свалке за домом, где она горестно бродила вся в слезах. Известно, что эту свалку давно облюбовали крысы, и они явно успели туда раньше опомнившейся несчастной женщины. Однако ведущий передачи не преминул намекнуть, что и новые показания свидетелей — плод фантазий таблоида. Газета просто снова хотела вернуться к этой теме. Затем слово взял доктор Маратай, который рассказал об успехах восстановительной хирургии и пояснил, что тайские хирурги лучшие в этой области, поскольку у них больше практики.

— Таким образом, джентльмены, — продолжил врач, — если вы ударились в разгул и пострадали от ножа, прежде всего отыщите недостающую часть и не забудьте про лед.

Пайсит, следуя тайской традиции, пояснил, что история окончилась хорошо: сержант Пурачай оставил службу в полиции и удалился в лесной монастырь, где теперь может возвышенно размышлять о былом. Он не жалеет ни о прошлой гульбе, ни о потерянном органе. Более того, благодарен жене за то, что та одним взмахом ножа вывела его на Восьмеричный путь.

Показалось посольство, я стянул с головы наушники и увидел, что опаздываю на встречу на десять минут. Когда наконец миновал охрану, мне было позволено переступить порог кабинета Розена и Нейпа.

Перед внимательной аудиторией выступал пышущий здоровьем стройный блондин лет сорока в желтовато-коричневой военной форме.

— Я был командиром Билла Брэдли на протяжении почти всех пяти лет, которые он здесь служил. Он был направлен сюда по его личной просьбе и прибыл в марте девяносто шестого года. Я приехал в конце ноября того же года. Брэдли был старше меня на пять лет и принадлежал к тому типу сержантов, которым умный командир не дает указаний. Старый служака, он знал свои обязанности от и до. Соображал, что и как сделать, чтобы получилось как можно лучше, а устав помнил от корки до корки. Честно говоря, имея такого сержанта, беспокоишься только об одном: как бы самому не выглядеть его подчиненным. Но и тут Брэдли делал все, как надо. Всегда держался с исключительным почтением, особенно если рядом находились другие военнослужащие. Полагаю, вы скажете, что он был совершенным сержантом и это не позволяло никоим образом влиять на его личность. Я полагаю, что он был человеком, который добивался совершенства в себе и в том, что его окружало. И поэтому не стремился подняться выше. Хороший сержант управляет своим миром, даже если этот мир совсем крошечный. Но стоит ему влиться в класс офицеров, и он оказывается под влиянием совершенно иных сил. И какими бы офицеры ни были положительными, сержант не в состоянии полностью их контролировать. С другой стороны, хороший сержант в вооруженных силах вымирающий вид, почти свободный человек.

— Есть что-нибудь такое в его послужном списке, о чем вы считаете нужным нам сообщить, капитан? — спросил Розен.

— Его послужной список безупречен. Он был в Йемене, когда на наше посольство напала толпа с «Калашниковыми», винтовками и другим оружием. Рисковал жизнью, спасая товарища с крыши, когда ее охватил огонь. Поговаривали о том, что он должен получить медаль, но его так и не представили.

— А как насчет его личной жизни?

— Я уже упомянул, что он был человеком замкнутым. На службе выкладывался на сто десять процентов, но в свободное время мы его почти не видели. Он выполнял чужие обязанности, если его коллега, например, уезжал из Бангкока или выходил в отставку, но никогда близко не сходился с людьми.

— Разве это характерно для морского пехотинца?

— Если бы речь шла о молодом человеке, имелся бы повод для беспокойства. Но Брэдли был зрелым мужчиной, и в армии он уже почти тридцать лет. Подобные мужчины дорожат своей независимостью. И никто не решился бы задать ему вопрос о том, что он делает в свободное время.

— Он был холостяком. Вы что-нибудь слышали о его любовных пристрастиях?

— Я слышал, что он сошелся с какой-то местной женщиной весьма экзотической внешности. Полагаю, никто здесь не подтвердит этого, поскольку он никогда не приводил ее сюда и ни с кем не знакомил. И на работе и на праздниках всегда появлялся один.

— Он интересовался нефритом? Вы что-нибудь знаете об этом?

— Нет, ничего. Однажды я наблюдал за ним в раздевалке после баскетбольного матча. У него было такое тело, что не смотреть было невозможно. Брэдли прибыл туда в форме, хотя в последнее время носил гражданскую одежду. Это было полное перевоплощение. Он никогда не носил напоказ украшений: ни серег, ни колец, ни цепочки с Буддой. Рубашку предпочитал из красного гавайского шелка — такая хорошо смотрится только на темной коже. Это, пожалуй, все, что я могу вам рассказать о сержанте. Любой военный изменяется, если переодевается в гражданское, но мне никогда раньше не приходилось видеть столь разительную перемену. Брэдли перестал походить на профессионального вояку. Даже походка стала другой, когда он надел рубашку.

— Спасибо, капитан, — поблагодарил его Розен, а Нейп тут же добавил:

— Уточним последнюю деталь. Вы сказали, что Брэдли направили сюда по его личной просьбе?

— Совершенно верно. Это есть в его деле. Я перечитал его, когда узнал, что случилось.

Когда капитан покинул кабинет, все повернулись ко мне.

— Спасибо, что разрешили мне присутствовать, — поблагодарил я. — Это было очень полезно.

— Вы хотели сказать — бесполезно, — поправила меня Джонс. — Разве капитан упомянул о чем-нибудь таком, чего бы мы уже не знали?

— Что этот Брэдли был патологически скрытен и вел двойную жизнь, — заметил Нейп.

— Не такое уж необычное явление среди ветеранов, — усмехнулся Розен. — Человек стремится воспользоваться той малой толикой личной свободы, которую позволяет служба.

— И в то же время помешан на дисциплине, — добавил Нейп.

— Все добившиеся успеха мужчины помешаны на дисциплине, — откликнулась Джонс.

— Вы хотели сказать — все добившиеся успеха люди? — Нейп так ожег ее взглядом, что она даже поежилась.

— Ну да, что-то в этом роде.

Розен властно вздернул подбородок и повернулся ко мне:

— Так вам удалось переговорить со своим полковником, детектив?

— Я обратился с письменной просьбой позволить мне допросить Сильвестра Уоррена во время его следующего приезда в Таиланд, который состоится сегодня.

— И что?

— Думаю, что получу ответ только после того, как он уедет.

Розен развел руками:

— Что я вам говорил — человек со связями.

Мои швы прекрасно заживали, но я позволил Джонс проводить меня под руку до самых ворот посольства (полагаю, что нуждался в подобной поддержке). Дежурил мой старый приятель-морпех. Он махнул мне рукой, и я прошел через турникет.

Глава 31

Газета «Матишон» сообщила о необычном скоплении упырей на печально известном перекрестке Рамы IV и Траймита. Это место славится большим количеством аварий. Знатоки высказывают мнение, что упыри — это духи погибших в дорожных катастрофах людей, которые провоцируют новые столкновения, чтобы пополнить свои ряды.

Такое впечатление, что мой народ и в жизни, и в смерти обожает тусовки.

Я с неохотой снял наушники. Наступил момент, когда я решил навестить жилище Пичая.

Он жил в полумиле от меня точно в таком же доме, в комнате, как две капли похожей на мою. У Пичая был телевизор, который он все время, пока находился дома, оставлял включенным. И скромная стереосистема — на ней он слушал тайский рок (главным образом «Карабао») и проповеди известных буддистских наставников.

Поверхностный наблюдатель мог бы предположить, что скорее я, а не Пичай приму обет. Но при этом он не учел бы, какая требуется решимость, чтобы встать на лестницу духовного восхождения, именуемую Восьмеричным путем. Действительно, Пичай, а не я убил того наркоторговца, но это только лишний раз свидетельствует, каким он был решительным человеком. Я же продолжал терзаться мирским смятением. Кем на самом деле был Будда? Трансцендентным гением, который еще в ту пору указывал, что Ничто неизбежнее смерти или налогового инспектора? Или просто неудачником из третьего столетия до нашей эры, не сумевшим совладать с тяготами управления государством? Его отец, правитель, видимо, так и считал и отказался говорить с сыном после его Просветления. Неужели это текущая во мне кровь фаранга наводит на святотатственные мысли? И почему я размышляю об этом в комнате Пичая? Ведь я забежал сюда за его рубашкой с короткими рукавами и за кроссовками, которые ему больше не нужны. Однако, оглядевшись, неожиданно обнаружил, что они исчезли вместе с телевизором и стереосистемой. Винить было некого: заделавшись монахом, Пичай перестал запирать дверь. Он говорил, что если найдется несчастный, который позарится на его вещи, пусть берет все, что сможет унести. Многие месяцы никто ничего не трогал, но после смерти Пичая его собственность стала казаться многим законной добычей. Опечаленный, я возвратился к себе. В мое отсутствие кто-то подсунул мне под дверь клочок туалетной бумаги. Она была серая, в грязи и сложена таким образом, что разворачивалась с трудом. Но когда мне наконец удалось это сделать, я прочитал фразу на английском языке:

«Надо встретиться.

Фриц».

Я понимал, что мне следует уничтожить записку, и, скрутив бумажку, засунул ее в дыру в углу комнаты.

Пока Пичай был жив, я никогда не тяготился теснотой своего жилища, его убожеством. Общение с фарангами не принесло облегчения. В домах даже беднейших из них имеются окна. «Интересно, — подумал я, — не выручит ли меня в трудный час чудо современной техники?» Я достал из кармана «Моторолу», которую дал мне Розен, решив поменять мелодию вызова. Внимательно прочитал инструкции в прилагаемой к телефону книжечке и понял, что у меня есть выбор из пятнадцати вариантов. Среди них был и гимн США. Самой привлекательной показалась мелодия из «Звездных войн», но я подумал, что негоже подражать Розену. И с раздражением понял, что многообразие вариантов для свободного выбора оборачивается в итоге тупиком. У меня есть предметы западной культуры, но какой в них толк, если рядом нет Пичая? Я вернулся к привычному аппарату — громкому, прекрасно различимому «бип-бип». Занятие не поспособствовало поднятию духа.

Когда раздался стук в дверь, я все еще пребывал в пасмурном настроении, уставившись на буддистские четки Пичая и перекладывая их из одной руки в другую, словно пересыпал песок из ладони в ладонь. Сюда ко мне еще никто не приходил, значит, стук — это весточка от Пичая, знак того, что он присматривает за мной с другой стороны. Я в несколько шагов пересек комнату и открыл задвижку.

Облик агента ФБР явно изменился. Она была в майке, на ее груди горела надпись: «Так много мужчин, и так мало времени». Короткие шорты, едва прикрывавшие бедра, сандалии на липучках. Выкрашенные в морковный цвет волосы по-мальчишечьи торчали в разные стороны. На губах — улыбка, какой я еще у нее не видел. Помада отливала влажным блеском. Я не сумел скрыть изумления.

— Привет! Я вас побеспокоила? Пришла в неподходящий момент?

— Как вы узнали, где я живу?

— Заглянула в компьютер и выяснила. Проще простого…

— Я хотел спросить: как вы нашли район?

— Это тоже нетрудно. Наняла машину с шофером. Здесь это очень дешево. Хотя в любом случае платит Бюро. Присматривать за вами входит в мои обязанности. Но я уйду, если помешала.

Джонс заглянула поверх моего плеча. Я сделал шаг в сторону:

— Заходите.

Она переступила порог.

— Вот здесь я живу.

Было несложно взглянуть на мое жилище ее глазами. Берлога размером восемь на десять футов, без окон. В одном углу дыру в полу маскирует тонкая рассыпающаяся плита. Воздух проходит сквозь черное отверстие в задней стене, которое соединено с общим каналом для вентиляции помещений. В ветреный день я знаю, что у каждого из моих соседей на обед. На стене висит портрет короля, рядом, там, где у всех нормальных людей стоит телевизор, — узкий книжный шкаф. Все мои книги на тайском языке.

— Буддизм, — объяснил я заинтересовавшейся Джонс. — Я буддистский книжный червь.

Вместо мебели только матрас на полу. Американка была явно ошарашена, но, к своей чести, не пыталась этого скрыть.

— Не знаю, что и сказать, Сончай. Никогда не видела… то есть я имела в виду…

— Вы хотели сказать, что вам никогда не приходилось видеть подобной норы? — Я был безжалостен. Чувствовал, что могу утереть ей нос, к тому же моя депрессия чудесным образом прошла.

Кимберли не отвела глаз.

— Да, мне никогда не приходилось видеть подобной норы. Извините.

— Добро пожаловать в третий мир.

Странная штука — секс. Сила, которая, как наркотик, способна изменить настроение. Джонс излучала здоровье, и в ней ощущалось некое обещание. Без сомнения, в ее голове, как и в моей, мелькали картинки безудержного секса. Мы одновременно кашлянули, и она улыбнулась яркими влажными губами.

— Я подумала, что вам необходимо встряхнуться, и купила два билета на кикбоксинг на стадион «Лумпини». На сегодня. Слышала, бой предстоит серьезный. Не откажетесь меня сводить? Такие вещи очень для меня интересны. Но если предпочитаете сидеть здесь и тешить себя суицидальными мыслями…

Машина оказалась белым «мерседесом». Устроившись на заднем сиденье, Джонс продолжила:

— Вчера вечером я пыталась смотреть тайское телевидение. Мне показалось, что передавали мыльную оперу, но ничего подобного я раньше не видела. Люди постоянно умирали и возрождались и продолжали вести те же разговоры, что и до смерти. Появлялись всякие призраки и куча чародеев, на которых не действовали силы гравитации, и они жили в волшебной стране в пяти милях над землей. Это отражает тайский образ мыслей?

— Пять миль над землей — примерно так и есть. Но вы упустили из виду скелет.

— Ах да, в самом деле там был очень щегольской скелет. Он ходил по пятам за парой главных героев. Что он изображал?

— Не забывайте, наш народ придерживается философии холизма, то есть целостности. Мы не можем брать от жизни крохи, словно любовники, которые выходят прогуляться на закате и притворяются, что дальше ничего не последует.

По дороге на стадион «Лумпини» я решил немного просветить ее по части культуры.

— То, что мы едем смотреть, нельзя назвать кикбоксингом. Кикбоксинг — синтетический вид спорта, изобретенный после фильмов с Брюсом Уиллисом. Муай-тай — это нечто иное.

— Неужели? И каковы правила?

— Правил, по сути дела, нет.

Американка хмыкнула:

— Забавно.

— По крайней мере не было до тех пор, пока мы не изобрели их для показа боев по международному телевидению. Теперь спортсмены надевают на руки потешные перчатки. А в старину боксер опускал в клей куски марли и наматывал на кулаки. А поверх украшал травой.

— Интересно.

— Речь идет о национальной обороне. До сравнительно недавних времен в войнах с Бирмой (а мы всегда воевали с Бирмой) сражение в основном сводилось к драке стенка на стенку. Скажете, до крайности примитивно? Зато не было потерь среди мирного населения, никто не страдал от обстрелов своими войсками, обходилось без разрушения жилищ. В крупной войне такого типа с каждой стороны погибало около тысячи человек.

— Я поняла вашу мысль. С тех пор мир далеко ушел. — Джонс откинулась на спинку и, словно ребенок, утонула в подушке.

— Муай-тай обрел силу в семидесятых, когда обладатели черных поясов боевых искусств из Японии, Гонконга и Тайваня бросили вызов нашим парням. Цвет карате, кун-фу, дзюдо и других видов борьбы съехался на грандиозный турнир. — Я сделал эффектную паузу.

— Я заинтригована, — усмехнулась Кимберли. — И что произошло? Полагаю, чужаки проиграли, иначе у вас не было бы такого выражения на лице.

— Ни один из чужаков не продержался на ринге против тайского боксера дольше минуты. Наши ребята привыкли к ударам по лицу. Их бьют так с шести лет — в этом возрасте начинаются тренировки. А приезжие казались скорее танцорами, чем бойцами.

— Попытаюсь угадать мораль: с тайцами лучше не связываться. Так?

— Безумие — выводить нас из себя.

Мы замолчали на целых пять минут. Мое настроение снова стало портиться.

— Хотите поговорить? — спросила, не глядя на меня, Джонс. — В Штатах считается, что полезно разговаривать о том, что гнетет. Буду с вами откровенна, Сончай, во время знакомства вы буквально ошарашили Тода Розена своим замечанием. У него было бы легче на душе, если бы мы с вами узнали друг друга получше.

— В самом деле? Что я такого сказал? Допустил бестактность?

— Вы сказали, что собираетесь укокошить того, кто повинен в смерти вашего партнера. Все казалось не таким ужасным, пока считалось, что это местные разборки. Но в деле всплыло имя уважаемого Сильвестра Уоррена, и Тод немного нервничает.

— В американских камерах есть окна?

— А вам не все равно? Никогда не встречала мужчину, которого не могла понять. Но вы… — Она покачала головой.

— Полагаю, что Розен нервничает по многим причинам. Почему он здесь? Бангкок не лучшее место для продвижения по службе. Он где-то свалял дурака. Так?

— Распался его третий брак, и он пристрастился к спиртному. Розен — хороший человек, честный. Людям нравится с ним работать.

— А Нейп?

— Нейп? Джек Нейп — один из тех американцев, которые, приехав в Бангкок, на следующий день дали себе клятву никогда отсюда не уезжать. Наверное, его можно назвать беженцем от феминизма. Он женился на местной и уйдет в отставку в ту самую минуту, когда Бюро решит отозвать его на родину. Скорее всего попытается найти работу в какой-нибудь американской юридической конторе. Он очень умен, много знает о вашей стране. Я слышала, что он неплохо говорит по-тайски.

Я не стал объяснять, что Розен в своей последней инкарнации был врачом, страдал от жуткого нервного срыва и до сих пор пытается с ним справиться. А Нейп — простой домохозяйкой, отравившей мужа. Сама Джонс — мужчиной, гангстером и большим охотником до женщин. Тем самым, которого отравил Нейп. Поэтому они снова встретились и испытывают друг к другу былую неприязнь.

— А вы?

— Что — я?

— Почему вы изменили свой образ? Мне казалось, что вы со своей формой одно целое.

Джонс недружелюбно покосилась на меня:

— Хотите знать? Устала быть незаметной в этом чертовом городе. Девушки тоже обладают собственным эго — это постулат двадцать первого века, и вам лучше к этому привыкнуть.

— У вас не было мужчины?

Томительная пауза.

— Я не осуждаю живущих здесь американцев. Вчера я познакомилась с женой Нейпа. Она обворожительна и ходит так, словно ее родители заплатили миллион долларов за обучение осанке. Но с другой стороны, все здешние женщины, даже самые необразованные, обладают такой же пластикой.

— Прическа и майка помогли вам?

— Нет. Давайте поговорим о вас.

— Я неудачник. Спросите моего полковника, он вам скажет. За десять лет службы не принес полиции никакой существенной пользы.

— Вы чувствуете себя виноватым, потому что не берете взяток?

— Поймите, Тайская королевская полиция всегда шла впереди своего времени. Она функционирует как современная индустрия: каждый коп является точкой, которая приносит прибыль.

— Я слышала об этом. Полагаю, ваши полицейские обладают судебной неприкосновенностью, что бы они ни совершили.

Я задумался.

— Копы, дающие показания на открытом суде против своих товарищей, могут замарать честь мундира. Все проступки следует разбирать келейно.

— Вот как? И каково наказание для провинившихся? Запрещение брать взятки в течение недели?

— Может быть и так, если проступок не слишком тяжелый. — Я понял ее интерес. Джонс напала на жилу и нащупала отличную тему, чтобы повеселить своих товарищей по возвращении домой.

— Расскажите, какое средневековое наказание грозит тому, кто в самом деле выведет из себя полковника?

— Принудительное самоубийство, — пробормотал я. — Мы честная служба и ждем, что злостные нарушители после должного разбирательства поведут себя как мужчины.

— Инсценировка судебного процесса?

Перед моим внутренним взором возникла картина. Я не из тех, кого обычно приглашают на тайные сборища. Такое случилось всего раз: мрачное настроение сидевших в большой комнате полицейских всех рангов из каждого района Крунгтепа. Испуганный сержант на месте обвиняемого, перед ним стол, на нем стакан воды и служебный револьвер. Мне захотелось переменить тему.

— Все не так страшно. Представьте молодого фаранга, которого поймали с ганжей. Он платит полицейскому пять тысяч батов — это разумная сумма — и ограничивается испугом и хорошим уроком. А если бы его осудили и отправили в «Бан Кван», его жизнь была бы погублена. Там он может подцепить какую-нибудь заразу и серьезно пристраститься к наркотикам. Наша система гуманна, отличается состраданием и финансово необременительна. Полицейский получает дополнительное вознаграждение, но это не сказывается на налогоплательщиках. Зарплаты полицейских всегда держали их на голодном пайке.

Джонс никак не могла решить, шучу я или говорю серьезно.

— Это кардинально отличается от американской точки зрения. Наши законы действуют для всех без различий. Иначе наступит настоящий бардак.

— В таком случае почему мы исключили из расследования Сильвестра Уоррена?

Кимберли тряхнула головой и отвернулась к окну.

— Ну, довольны, что подловили?

Последовало долгое молчание. Наконец она снова посмотрела на меня:

— Не исключили. Будем им заниматься. Только никому не говорите.

Глава 32

На улицах было свободно. Мы проехали мимо американского посольства на Уайрлесс-роуд и направились дальше, в сторону стадиона «Лумпини». Мы с Джонс скользнули взглядами по белой стене. Несколько дней назад в стране праздновали день рождения короля, и на одних воротах посольства красовалась надпись «Да здравствует король!». Мы ценим подобного рода жесты со стороны Дяди Сэма. Джонс повернулась ко мне:

— Каждый раз, когда кто-нибудь решается сдуть пыль с дела Уоррена, он узнает об этом первым. Далее — напор и натиск. Записки и электронные послания с запросами: почему силы Бюро разбазариваются там, где нет никаких доказательств, а только одни намеки и слухи. Однажды даже сняли шефа регионального отделения. Но в ФБР есть такие же следователи, как и вы. Существует небольшая группа людей, которая решила заняться делом Уоррена. Поэтому я приехала сюда. Но ни Розен, ни Нейп об этом не знают. Они считают, что я проштрафилась. Прекрасно, пусть так и думают. Так что держите язык за зубами. Вам я говорю, потому что вы можете мне помочь. Я посвятила Уоррену добрую часть своей карьеры. А успех сулит мне повышение. Я знаю все об Уоррене и его нефритах.

— Расскажите.

— Имя Барбара Хаттон вам что-нибудь говорит? А Вулворт?[22] Небоскреб, построенный ее отцом в Манхэттене, считался самым высоким, пока Крайслер не построил выше. Сассены? До китайской революции богатейшие люди в Шанхае. Список почти бесконечный: мадам Чан Кайши, дочь Бенито Муссолини Эдда Чиано, Эдвина Маунтбаттен, мать английской королевы, — и так до Генри Пу И. Вы о нем знаете?

Я покачал головой.

— Он больше известен как последний китайский император.

Почтительная пауза.

— Что у всех этих людей было общего? Все они были крупнейшими игроками в мировой финансовой системе еще до того, как возникло такое понятие. Они представляли неустойчивые тридцатые, ревущие сороковые, они установили новую моду на драгоценные камни. До них лишь китайцы и очень немногие люди на Западе ценили нефрит. Зато потом, если у человека не было хотя бы нескольких «небесных камней», чтобы пустить пыль в глаза на званом обеде, его не приглашали туда. Разумеется, все они умерли либо настолько стары, что им больше нет дела до нефритов. Но этот камень был их страстью, тем, что их объединяло. Невозможно понять историю их жизни, если не изучать их страсть к нефриту. Все они имели наследников, и те сейчас в возрасте.

Возможно, вы слышали, что Уоррен учился у некоего Абе Гампа. Он был торговцем антиквариатом в Сан-Франциско и заинтересовался восточным искусством после того, как его итальянский мрамор, французские часы и вообще почти все погибло во время землетрясения. Гамп был слеп, однако считался настоящим знатоком и славился в тридцатые годы тем, что умел на ощупь определить ценность нефрита. Именно он стал наставником Барбары Хаттон, когда та изъявила желание побольше узнать об этих камнях.

Многие семейства в результате войны и нескольких революций потеряли большую часть своих состояний, а некоторые вовсе обеднели. Тогда они стали думать о том, чтобы продать свои нефриты таким людям, как Абе Гамп, а позже Сильвестр Уоррен. Есть старая китайская поговорка: «Лучше вкладывать деньги, чем работать, лучше копить, чем вкладывать». Слышали? Так вот, Сильвестр Уоррен усвоил урок. Он истинный скопидом. Но даже скопидомы должны знать, когда приходит время продавать. Такой сигнал был дан им в сентябре 1994 года, когда на аукционе «Кристи» в Гонконге было продано свадебное нефритовое ожерелье Барбары Хаттон за 4,3 миллиона долларов. Мадам Чан Кайши тоже торговалась, но проиграла. Она хотела получить ожерелье на свое столетие. И звонила из своей квартиры на Граци-сквер в Верхнем Ист-Сайде. Внезапно нефрит стал главной новостью в мире драгоценных камней. Но с одной оговоркой: ожерелье состояло из императорских нефритов, самых лучших, какие только существуют. Их добывают в Бирме в Качинских горах, и есть возможность проследить историю ожерелья, когда оно находилось в Запретном городе. Без этой славы ожерелье стоило бы в десять раз дешевле. Это как с гитарой Элвиса Пресли: без своей яркой родословной она бы так и осталась добротным подержанным инструментом.

— Вы полагаете, Уоррен использовал Брэдли, чтобы подделать эти камни?

— Мы не знаем. Это всего лишь гипотеза, как сказал Нейп. Но в противоположность тому, что он сказал, я сотрудничаю с людьми в Вашингтоне, которые очень заинтересовались Уорреном. Последние три года я занимаюсь им более или менее постоянно. Знаю все о восточном искусстве. Попробуйте проэкзаменуйте.

— Назовите шесть характерных для религиозной скульптуры поз Будды.

— Витарка мудра — сидящий, большой и указательный пальцы касаются друг друга; сидящий в позе лотоса, одна рука поверх другой на бедре; сидящий, одна рука на бедре, другая на колене; сидящий, правой рукой касается земли; сидящий, ладони подняты и обращены наружу; стоящий, одна ладонь поднята, другая обращена к земле, эта поза известна под названием «Обуздание вод».

— Хорошо. Очень хорошо. А теперь проэкзаменуйте меня по западной культуре.

— Назовите имена семи гномов.

Я чувствовал, что знаю ответ, но без помощи медитации не смог выудить его из глубин своей памяти.

На перекрестке Уайрлесс-роуд и Рамы VI мы попали в пробку. Впереди вспыхнул красный огонек, который стал раскачиваться примерно в десяти футах над землей.

— Я не брежу?

— В темное время предписывается цеплять на хвост габаритный огонь. Это закон.

— Бальзам на сердце. Видимо, в Бангкоке это единственный закон, который заставляют соблюдать.

Мы объехали слона, повернули на Рама IV. Теперь стадион был всего в нескольких сотнях ярдов. Водитель Джонс высадил нас из машины, а сам уехал. Площадка перед стадионом была забита прилавками с едой, пьющими и жующими людьми. А позади ревела толпа. Кимберли помахала билетами на трибуну у ринга, и мы углубились в тоннель, который вел непосредственно к месту состязания. Обошли ринг. Сиденья не были пронумерованы, но в углу нашлась пара свободных мест. Бой был в разгаре, и боксеры уже порядком вымотались. Я узнал Мхончая, который бился со своим извечным противником Клайрпутом. Неудивительно, что зрители пришли в такое возбуждение. В муай-тай бойцы бьют по корпусу ногами, а не руками, как принято в западном боксе. У обоих противников тела покрыты синяками, у Мхончая рассечена бровь. Это его слабое место, а в остальном он сильный боец. Клайрпут замешкался с ударом головой, и это позволило Мхончаю ввинтить ногу меж его перчаток. Другой воспользовался бы ситуацией и опрокинул противника на пол или отшвырнул в другой конец ринга. Но гениальный Мхончай поступил иначе: он закрутил Клайрпута вокруг себя и, оказавшись у него за спиной, нанес удар локтем в голову. Клайрпут рухнул на мат, и судья открыл счет. Клайрпут не стал подниматься: он и так проиграл по очкам и решил, что нет необходимости дальше подвергаться истязаниям. Под рев зрителей судья объявил Мхончая победителем. Зрители рванулись к букмекерам получать выигрыш. Те стояли, зажав банкноты между пальцами, используя вместо счетов костяшки. Я всегда восхищался проворством букмекеров — сам был одним из них семьдесят лет назад.

Пока мы ждали начала следующего боя, Джонс заказала кока-колу. Посасывая напиток через трубочку и положив свободную ладонь мне на бедро, обозревала стадион. Она секунд тридцать не убирала дерзкой руки, а затем наклонилась ко мне и прошептала краешком губ:

— За вами, направление от десяти до двенадцати часов. Подождите минуту, а затем осторожно, как бы невзначай, повернитесь.

Я поступил, как она просила: обвел глазами ряды позади себя, успев заметить… сержанта Уильяма Брэдли с любовницей. Снова сел прямо, опустил веки и попытался воспроизвести образ огромного негра, жующего поп-корн из необъятной, американского образца лохани, и сидевшей рядом с ним ослепительной женщины. Ее прическа была лишена многоцветной гаммы и завитков, красавица пришла на стадион в зеленой шелковой блузке и красных шортах. По зрелом размышлении я решил, что за мной сидел не восставший из мертвых Брэдли. Этот мужчина был ниже ростом, не таким широкоплечим, и в его волосах блестела седина. Под гавайской рубашкой заметно выпирало брюшко, лицо одутловатое, и он сутулился. Не Билли. Но сходство было жутким. Я укоризненно посмотрел на Кимберли.

— Его старший брат. Мы следим за ним уже пару дней. Он прилетел в Париж на рейсе «Американ эйрлайнз», затем в Бангкок на «Эр Франс». Старается остаться незамеченным. Я выяснила в его гостинице, что сегодня вечером он собирается сюда, билеты приобрел в отеле. Но это двойная неожиданность — женщину я никак не ожидала увидеть. Видимо, она не в состоянии обойтись без таких огромных кавалеров, а мужчины не отводят от нее глаз. Дрянь!

Но то, что я принял за уязвленное самолюбие, оказалось досадой профессионала. Слишком уж часто Джонс оборачивалась и смотрела через плечо. На секунду она встретилась глазами с чернокожим, гигант поднялся и с неожиданной поспешностью повел женщину по ряду к боковому проходу и дальше на выход. С наших мест туда было не пробраться, пришлось снова воспользоваться тоннелем. Мы оказались на улице в тот момент, когда негр открывал даме дверцу такси, затем он быстро и плавно опустился на сиденье. Когда мы выбежали на тротуар, такси уже катило по Рама IV.

Джонс выругалась.

— Никогда бы не подумала, что он устроится на галерке. Такие люди обычно садятся рядом с рингом.

— Он вас узнал?

— Нет, он со мной не знаком. Но он профи, давно занимается наркотиками и дело знает. А сейчас не то чтобы сделал ноги, а просто принял меры предосторожности.

Я обнаружил, что в Джонс скрыта еще одна натура. Она стала подтянутой, сосредоточенной, дисциплинированной. Майка и крутые шорты были частью женщины, которой она была десять минут назад, и никак не вязались с теперешним обликом. Она вызвала по мобильнику шофера, сложила телефон и повернулась ко мне:

— Вот что, сейчас поедем к дому Брэдли и будем ждать там. Элайджа пролетел пятнадцать тысяч миль и не может не побывать в доме брата. Я уверена, он там еще не появлялся. Он хочет остаться инкогнито и отправиться туда ночью, а на матч по кикбоксингу пришел, чтобы провести время, пока не поймет, что настал момент для визита.

— На матч по муай-тай, — поправил я ее, забираясь в «мерседес».

— Они оба парни из Гарлема — и Уильям, и Элайджа, — продолжала Джонс на заднем сиденье, — но выбрали разные пути. Элайджа прошел все на свете: соломку, снежок, марихуану, героин. Начал подростком, а к двадцати годам стал миллионером со своей бандой. А вот Уильям устоял. Похоже, что из грязи его вытащил спорт. Но он принадлежал к той категории мужчин, которые занимаются вроде бы всем, но ничем конкретно. Для боксера-тяжеловеса он оказался слишком крупным и малоподвижным, для профессионального баскетболиста недостаточно гибким, а для всего остального — слишком высоким. В семнадцать лет он вступил в армию и, казалось, нашел себя. Такие люди в юные годы приспособлены к военному быту и не замечают отрицательных сторон. Он стыдился своего старшего брата и, судя по всему, лет десять не общался с Элайджей. Но постепенно сменил гнев на милость, разочаровавшись в военной службе, и в последние годы они часто разговаривали по телефону.

— Элайджа под наблюдением?

— Почти все время. Утром я получила по электронной почте записи их телефонных разговоров.

— Но по электронной почте они не переписывались.

— Это-то и наводит на подозрения. А их телефонные разговоры, как правило, ни о чем, никакого криминала. Похоже, они что-то замышляли. И пользовались адресами электронной почты в интернет-кафе, о которых мы ничего не знаем. По телефону Билл проговорился всего пару раз. Он сильно беспокоился по поводу того, как будет жить после выхода в отставку. Все время повторял, насколько дорогая у него жизнь. Сначала просто волновался, затем, когда его прижали кредиторы, пришел в ужас. А потом все страхи прошли. Это был голос человека, который понял, почему старший брат поступил так. Человека, очень разочарованного в той системе, которой служил всю жизнь. Затем его тон снова изменился, словно выглянуло солнце, и Брэдли опять почувствовал себя счастливым.

— Это, случайно, не совпало с началом его контактов с Уорреном?

Джонс задумчиво кивнула:

— Похоже на то.

Потребовалось больше часа, чтобы в плотном потоке машин добраться до Каошан-роуд. Когда мы подъезжали к реке, я повернулся к своей спутнице:

— Док, Хэппи, Снизи, Допи, Бэшфул, Грампи, Слипи.[23]

— Хорошо, — рассеянно ответила она.

Мы проехали по Каошан и юркнули в узенькую сой, которая вела к дому Брэдли. На меня произвело впечатление то, что Джонс знала, что на ступенях обувь следует снимать. И еще больше то, что у нее есть ключ от входной двери. Она неслышно открыла замок и пригласила следовать за ней. Мы пересекли неосвещенную комнату и разложили на полу несколько подушек. Кимберли привалилась к стене, а я сел на корточки и стал ждать, когда глаза освоятся с темнотой. Щелчок — это Элайджа Брэдли включил свет.

Сначала мой взгляд упал на громадного негра, но мозг тут же заставил перевести глаза на его спутников — двух людей с клетчатыми повязками на шее. Брэдли прошел в другой конец комнаты и неловко уселся на кожаный стул, кхмеры опустились на корточки по обеим сторонам. Один из кхмеров сжимал пистолет-пулемет, видимо «узи», другой уставился на Кимберли Джонс. Та смотрела на Брэдли, а Брэдли не сводил глаз с меня. Элайджа не спеша полез за пазуху своей необъятной рубашки, достал коричневый пакет и бросил мне. Я открыл, извлек из него юридический документ на тайском языке и прочитал.

Джонс повернулась ко мне:

— Это последняя воля и завещание Уильяма Брэдли, который оставляет все свое имущество в Таиланде, включая дом, своему брату Элайдже.

— Что означает, что вы незаконно вторглись в чужую собственность, так? Не хотите дать объяснения, прежде чем мы вышвырнем вас вон? — Голос был низким и тяжелым, но я удивился прозвучавшей в нем нотке боли.

Я объяснил на тайском языке человеку с автоматом, что собираюсь опустить руку в карман и достать удостоверение. Дождался кивка и только после этого извлек документ. Брэдли взглянул и спросил:

— А кто эта дама?

— ФБР.

Элайджа нахмурился:

— Так, так, так… Я сразу догадался, что с вами что-то не то, как только увидел на стадионе. Полагаю, у вас нет законных оснований находиться в этом доме?

— Нет, — признала Кимберли.

— И у тайского полицейского тоже? Если закрыть глаза на то, что тайский коп может творить в этом городе все, что угодно.

Поразительно, какая между нами была культурная пропасть. Я перестал существовать для Брэдли и Джонс, но и они больше не отвлекали мое внимание. Я не сводил глаз с автомата, лишь изредка посматривая на второго кхмера, который в своих фантазиях уже раз двадцать раздел Кимберли. Элайджа надолго задумался, глядя на агента ФБР, покусывая нижнюю губу и качая головой.

— О'кей, вот как мы поступим. Этот коп уйдет, а мы с вами потолкуем по-нашему, в добром американском духе, и посмотрим, не найдется ли у нас общих интересов. Идет?

— Хорошо, — согласилась Джонс.

— Нет, — возразил я.

Американцы уставились на меня.

— Послушайте, — проговорила Кимберли, — он говорит, что вы станете моей охраной снаружи. С вами никто не посмеет связаться. Только попробуй — и через десять минут сюда набежит целая армия полицейских. А кто этот человек, вы знаете. — Она объясняла терпеливо, словно ребенку. — Поверьте, нет никакой опасности.

Вот оно, столкновение культур.

— А своих приятелей вы давно знаете? — спросил я Элайджу. — Каких-нибудь пару часов?

Американец медленно смерил взглядом одного и другого.

— Мне нет необходимости знать их дольше двух часов. Это верные работники моего покойного брата.

— Или тюремщики. Кхмеры не работают на других — только на себя.

— Если вы в этом настолько уверены, идите приведите пару коллег и арестуйте их.

— Вы меня не поняли. — Я показал глазами на кхмера, пожиравшего взглядом ноги Джонс. — Когда все закончится, они вернутся в свои камбоджийские джунгли, а вам предъявят обвинение в изнасиловании и убийстве. Разумеется, в том случае, если вас оставят в живых.

В глазах Элайджи блеснул огонь. Он посмотрел на человека с «узи». А тот сидел с невыразимо скучающим видом.

— Эти люди меня вроде как перехватили. Но я же знаю, кто они такие.

Я тревожился, потому что духовным зрением видел, откуда явились эти двое. Там были шахты, а под шахтами другие шахты такой глубины, что выжить там способно лишь нечто непроизносимое.

— Неуверен. Это фанатики из джунглей, которые не сомневаются, что в тысяча девятьсот семьдесят восьмом году история началась с нуля. Самое худшее, что вы видели в Гарлеме, им бы показалось веселой комедией. Мне нечем их напугать: тайская тюрьма по сравнению с тем местом, где они обитают, — это пятизвездочный отель.

Кхмер с «узи» громогласно зевнул и переглянулся с товарищем, тот кивнул и вытащил из ножен под рубашкой нож. Американец поперхнулся.

— Пожалуй, Элайджа, изнасилование вам ни к чему, — заметила Джонс. Она неплохо держалась, но побледнела. — Это ваши ребята, так что Бюро будет добиваться вашей экстрадиции.

— Их английский не стоит ни цента. Особенно если мы говорим быстро. Но мне не с руки с ними ссориться, у меня дела в этом городе. Может быть, мисс ФБР уйдет, а мы побеседуем?

— Вот эта мысль намного удачнее.

Кимберли тряхнула головой и поморщилась:

— Чертовски неприятно быть девушкой.

— Такова ваша судьба, — объяснил ей Элайджа. — Кроме того, данная ситуация не слишком выгодна для рассуждения о преимуществах полов. У меня нет желания бегать от полиции, так что лучше исчезните. Ваш спутник рассказал, кто эти люди, и теперь я сомневаюсь, что мне удастся их сдержать. — Его глаза перебегали с меня на кхмеров и снова на Джонс. — Полагаю, у вас хватило ума не брать с собой оружие?

Мы с Кимберли переглянулись и пожали плечами. Кхмеры вряд ли поняли хотя бы слово, тем более что мы говорили очень быстро, но они почувствовали изменение настроения Элайджи. Опасный момент. Я встал и заорал что было мочи. Распахнув рубашку, показал швы от подмышки до бедра.

— Это ваша работа? Кто из вас это сделал? — кричал я.

Тот, что был с ножом, встал, приблизился и присмотрелся повнимательнее. Джонс в это время пробиралась к двери. Человек с ножом что-то бросил на кхмерском приятелю, и оба прыснули со смеху.

— Нет, это не мы, — объяснил он. — Тот, кто это сделал, был вынужден уехать в Камбоджу. Он едва ходит. — Он покосился на Кимберли, которая в этот момент открывала дверь, но не попытался ее остановить. Его заворожили мои швы, он провел по ним пальцем и покачал головой. Я посмотрел на него взглядом ясновидящего: длинная морда, кожистые крылья. Он отравлял мои раны.

— Отличная работа, — оценивающе кивнул Элайджа. — Может, мы с вами столкуемся. Вы такой прикольный абориген. Дайте совет, как мне избавиться от этих придурков, но так, чтобы без последствий.

— Откупитесь.

— Как мне самому не пришло это в голову? Будьте любезны, переговорите с ними от моего имени. А то мне до смерти надоело объясняться жестами.

Я сказал, что черный фаранг намерен вести дела только с Тайской королевской полицией и хочет отблагодарить их за помощь и сотрудничество. Кхмер с «узи», поигрывая оружием, заявил, что разгуливать с автоматом по Крунгтепу очень опасно и за это следует платить. Наверное, они вылезли из джунглей раньше, чем я подумал, поскольку их понятия о ценах оказались на удивление на уровне. Мы остановились на сумме четыреста долларов, и Элайджа достал четыре бумажки. Когда кхмеры исчезли, он предложил:

— Оставим этот музей, пройдемся по улице.

Мы шли бок о бок, а Каошан-роуд, как всегда, гудела. На Брэдли, несмотря на рост, почти не обращали внимания. Если бы не глаза, он мог бы сойти за страдающего избыточным весом американца среднего возраста, приехавшего в отпуск. Но его глаза постоянно бегали по сторонам. Мы зашли в бар на середине улицы. Пока я заказывал пиво, он качал головой:

— Вот это улица так улица. С шестидесятых не видел такой. Гарлем по сравнению с ней — тихое место. Вон два торговца наркотиками. Это что, ганжа?

— Не исключено.

— Оба продавца — полицейские?

— Как вы догадались?

— Слишком вольно себя ведут, слишком любезны для обычных торговцев. Все, кто работает на меня, страдают от паранойи. Иначе я бы их не взял. У этих ребят есть крыша. Мне кажется, ваши полицейские обирают наркодельцов, а затем продают товар. Так?

— Что-то вроде надомного промысла.

Принесли пиво. Элайджа, опрокинув бутылку, выпил все до последней капли. Рыгнул и помотал головой.

— В своей следующей инкарнации я хотел бы возродиться тайским копом. У тебя лучшая в мире работа, парень.

Я вспомнил свою берлогу, шрам длиною в ярд, змею в глазу Пичая и ответил:

— Да, согласен.

Глава 33

— Братец Билл был другим. У нас с ним один отец, и я не могу объяснить, почему мы выросли столь разными, как вода и огонь. Я не о том, что он стал солдатом, а я занялся фармакологией. Речь о душе. Не хочу говорить плохо о покойном, да еще родственнике, но раз разговор пошел столь откровенный и ты меня так накачал, замечу, что у Билла была не самая широкая в мире душа. Великие души — всегда великие грешники, вроде меня. А малые душонки совершают мелкие проступки и становятся сержантами, майорами, президентами. Когда ему было около пятнадцати, я взял его под крыло и решил обучить. Мы гуляли по улице, вот как сегодня вечером, и я его экзаменовал. «Видишь двух торговцев наркотиками? — спрашивал я. — Заметил ли, дорогой братец, ствол у того итальяшки? А что на углу Сто пятнадцатой и Лексингтон околачиваются пацаны из банды «Денежные ребята», хотя это территория банды «Гувер крипс»? Сегодня вечером предстоит серьезная потасовка. Ты хоть понимаешь, мистер Вселенная, что та черная шлюха из закусочной, так поразившая твое воображение — теперь все видят, как у тебя стоит, — зарится не на твой член, а на твои деньги?» Юный Билли видел в людях одно: как они реагируют на его бесподобную внешность. Он был подтянут и аккуратен, эдакий паинька, что всегда настораживает. Настоящий солдат для мирного времени. Прирожденный сержант.

Я скользнул взглядом по десяти бутылкам из-под «Клостера» и заказал одиннадцатую. Сам я перестал пить с час назад.

— Однако он не дрогнул под огнем.

— Ты имеешь в виду нападение на наше посольство в Йемене? Он мне позвонил сразу после этого — едва ли не первый звонок за десять лет. Билл трясся, едва мог говорить. Если честно, он жутко струхнул. Не спорю, брат вел себя храбро, но это только благодаря тренировке. Как ты считаешь, для чего морпехов прогоняют через столько пыток в лагерях? Чтобы они действовали как роботы. Я им гордился, и мать тоже. Но он испугался. Тогда Билл единственный раз заговорил о досрочной отставке. И не исключено, что выторговал долгосрочное назначение в Бангкок в обмен на медаль. Он положил глаз на этот город задолго до того, как его согласились сюда отправить.

— Почему?

— Почему мужчины вообще сюда стремятся? Билли был помешан на сексе. Он был для него всем. Не пойми меня неправильно: я не ханжа, но считаю, что мужчина среднего возраста должен думать не только о бабах. У Билли это было что-то вроде болезни. Хотя и уживалось с его чистотой, аккуратностью и тем, что он был чертовски совершенным. Понимаешь? Я его учил: «Билли, в нашем мире на первом месте деньги. А все, что тебе нравится, отодвинь на второе. Потому что, если ты не возьмешь власть над деньгами, они как пить дать возьмут власть над тобой». Впервые на него снизошло озарение лет пять назад, и он стал думать, как будет жить, когда уйдет в отставку.

— С такой подружкой, как у него, невольно задумаешься.

Элайджа искоса посмотрел на меня:

— Фатима и на тебя произвела впечатление.

— Ее зовут Фатима? Это ее настоящее имя?

— Так она мне представилась. — Он наклонил голову. — По мне, слишком уж экзотична. Мне больше нравятся простые телки, с которыми можно выпить пивка, посмотреть телевизор и которые не станут воротить нос, если ты случайно пукнешь. Она меня немножко испугала.

— Билл, наверное, много рассказывал о ней?

Элайджа осушил еще одну бутылку «Клостера».

— Никогда, ни разу. Понимал, что я считал его помешанным на сексе. Я понятия не имел, кто она такая, как выглядит и что вообще существует. У меня был только номер мобильного телефона, который брат прислал по электронной почте. Когда мне сообщили, что Билл погиб, я позвонил по нему из Нью-Йорка. Хоть телефон был его, я подумал, что кто-нибудь может им пользоваться. Мне ответила женщина и сказала, что встретится со мной в гостинице после того, как я прилечу в Таиланд. Это была ее идея пойти на бокс.

— У вас нет ее адреса?

— Теперь нет даже телефона. До того как напороться на вас в доме, я пытался ей снова позвонить, но мне ответили по-английски, что абонент недоступен.

— Сначала вы были с ней, как же потом оказались с кхмерами?

— Это она их вызвала, когда я немного разволновался на стадионе. Увидел вашу подружку, мисс ФБР, и почувствовал, что что-то не так. У меня на такие вещи нюх. Прикатили на мотоциклах трое, она уехала с одним, а двоих оставила со мной. Они не такие уж плохие ребята, хотя немного недисциплинированны.

— Я вам гарантирую, что у вас не будет проблем, если расскажете о том, что замышлял ваш Билли. Это поможет найти его убийц.

— Я так и знал, что ты об этом заговоришь. Но у меня и так нет проблем, поскольку я ни в чем не участвую, что бы там ни напридумывала мисс Заманчивые Шорты. Я работаю чисто. Не желаю запачкаться даже от кровного родственника. И ни при каких условиях не стану рисковать и вести дела с начинающим, даже если это мой брат. Я давал ему кое-какие советы, надеялся, что это убережет его от неприятностей. Но судя по всему, он ими не воспользовался.

— Какого рода советы?

Элайджа был не настолько пьян, как притворялся. Он поглотил уже двенадцать бутылок пива, но его настороженность от этого нисколько не убыла.

— Билл ведь умер, так? Теперь ему ничто не навредит? Он думал над тем, как безопасно переправить в Штаты наркоту. У вас тут для амфетамина есть какое-то клевое название.

— Яа-баа.

— Точно! Мне очень нравится. Надо запомнить. Билл разработал детальные планы, как провезти яа-баа через Гонконг, Шанхай и даже через Токио. Он был очень пунктуальным человеком. Считал, что понимает в этом деле лучше других, поскольку работал в посольствах и знал все, что касается дипломатической неприкосновенности. Но рассуждал как обыкновенный любитель. Возбудился, потому что обзавелся знакомыми, которые соглашались поставлять любое количество товара по бросовым ценам. Я ему объяснял: «Билли, не важно, что ты не переправляешь героин. Ты находишься в районе Золотого треугольника, где агентов ЦРУ, ФБР и Администрации по контролю за применением законов о наркотиках больше, чем в любом другом месте. Это плохая идея, Билли. Забудь о ней». Когда я понял, что он не выбросил эту дурь из головы, навел кое-какие справки. Позвонил и дал несколько фамилий и адресов людей, у которых есть опыт транспортировки наркоты. Рассказал, как все делается: «Договорись о пятипроцентной доле и не связывайся с переправкой товара за рубеж — вози его в Бангкоке из пункта А в пункт Б. За один день не разбогатеешь, но, учитывая объемы поставок, о которых ты говорил, получишь неплохой доход. И спать будешь спокойно. А через несколько лет в этом бизнесе можешь подумать о чем-нибудь более значительном». Я решил, что он усвоил урок, но, оказывается, ошибся.

— Почему вы так считаете?

— Сончай, дружище, так ведь он же погорел. Мой братик повел себя как неудачник и старый дурак — не захотел терпеливо учиться. Сиганул в яму со змеями, решив, что одним махом может поправить свои денежные дела. Мне так часто приходилось наблюдать подобные ситуации, что стало скучно. Пойми, так не бывает: дело требует организации и долгой подготовки. Я сознаю, что в подметки не гожусь «черным профессорам» в университете исправительных домов. Но как объяснить это человеку, который возомнил себя Суперменом и всю жизнь только и делал, что любовался на себя в зеркало? Предвижу твой следующий вопрос, только давай останемся друзьями: нет, я не назову тебе фамилии тех людей, о которых говорил с братом.

— Я и не собирался спрашивать, — обиженно заметил я.

Еще одна бутылка пива вылилась в глотку американца, и лишь несколько капель скатились с уголков губ.

— Да-да, разумеется, я не подумал. Извини, что задел твою профессиональную гордость. Посоветуй, где здесь можно поесть. Только без чили — я человек из Нью-Йорка.

*

Элайджа — реинкарнация южного плантатора. Он был добр со своими рабами, но не нашел в себе сил бороться с расизмом. Две жизни прожил афроамериканцем, и обе ничем не примечательные. Тогда он, обидевшись на систему, встал на путь преступления. Все это пронеслось у меня перед глазами, пока Элайджа уминал фаршированный картофель в закусочной на Сукумвите. Нам пришлось пересечь весь город, потому что это единственное из всех известных мне заведений, подходящее для ньюйоркца. Уже три часа двадцать минут, но благодаря разнице во времени Элайджа был свеж и полон задора. Закусочная, если подумать, совсем не напоминала нью-йоркскую: песок на полу, повсюду растения в горшках и чили в меню. Но Элайджа этого не замечал — он запихивал в рот мексиканские лепешки.

— Понимаешь, я дитя шестидесятых, — говорил он. — В те далекие дни черные с самой ранней юности должны были сделать выбор: спорт, религия, джаз или преступления. Брат Билли родился на пять лет позже, когда положение стало меняться. В то время меня задевало то, что мой младший братишка — патриот. Я по-прежнему не видел ничего криминального в своем способе зарабатывать на жизнь. Разве я убивал? Нет. Только удовлетворял спрос. Не моя вина, что современный человек готов был любым способом бежать от действительности, особенно это касалось белых яппи. Билли смотрел на ситуацию по-другому, и когда я второй раз угодил в тюрьму, он перестал со мной разговаривать. Я рос на старых добрых американских традициях, а он развивал в себе менталитет черной силы. Всегда отличался тем, что плохо соображал. Кажется, даже намеревался стать черным мусульманином. И возможно, стал, только не сказал мне, так как знал, что я не люблю мусульман. И мама тоже — она была доброй негритянской прихожанкой.

Элайджа взял куриную ножку и несколько секунд смотрел на нее.

— Он рассказывал вам о нефритах?

Американец отхватил большой кусок мяса от бедра, быстро прожевал и проглотил.

— О нефритах? Драгоценные камни из Лаоса или Бирмы? Да, как-то упоминал. У него это было нечто вроде хобби. Но сильно не распространялся, поскольку я не разделял его интереса к побрякушкам. Ниггер может носить золото, жемчуг — все, что угодно, если считает, что это ему идет. Но Билли увлекался украшениями с молодости. Глупо. Ты понимаешь, о чем я говорю? Из разряда тех глупостей, которые я не одобрял.

— Вы знаете, кто такой Сильвестр Уоррен?

Обгладывая кость, Элайджа мотнул головой:

— Миллиардер. Ювелир и торговец драгоценностями. Знаком с президентами. Раз в месяц приезжает сюда.

Лицо американца ничего не выражало. Он снова покачал головой и, принявшись за начос,[24] проговорил с набитым ртом:

— У нас много миллиардеров, которым приходится куда-нибудь уезжать, чтобы оттянуться. В Штатах теперь не так, как раньше. Пресса, пронырливая полиция, электронные средства слежки. Белый, вроде вашего парня, что знает президентов, не может косо посмотреть на собственную секретаршу. У белых не та широта взглядов, что у нас, ниггеров. Совсем задурили себе головы. Неудивительно, что этот Уоррен каждый месяц прилетает сюда. Он был знаком с Билли?

— Переписывался по электронной почте.

— Думаешь, это он его убил?

Я пожал плечами:

— Не вижу мотива.

Вилка с картофельным салатом застыла у рта Элайджи.

— Я тоже. Давай порассуждаем. Билли всю жизнь стремился стать крупной шишкой, но в итоге остался мелюзгой. Сержантишкой морской пехоты, который снимал дешевых кисочек из стрип-баров третьего мира. Невелика персона, чтобы его ухлопал богатый белый.

— Скажите мне вот что: сильно ли ваш брат боялся змей?

— Не думаю. В Гарлеме каждый черный боится змей. Африканские джунгли были давно — несколько поколений назад. Конечно же, он боялся змей, так же как мы все. Я его еще пугал: «Вступишь в армию, тебя отправят в Юго-Восточную Азию, там удавы ползают на свободе». Подтрунивал, а выходит, попал в точку.

— Вы собираетесь мстить за брата, мистер Брэдли?

Вопрос, на мой взгляд, совершенно естественный, озадачил американца. Он положил вилку, отодвинул немного стул и уставился на меня.

— Вендетта? — Он почесал затылок. — Единственный раз мне пришлось убрать конкурентов, когда те встали у меня на пути. Это бизнес, а в бизнесе выбирать не приходится, но, если честно, я до сих пор сожалею об этом. Я не кровожадный человек. Когда я достиг своей величины, мне редко когда требовалось прибегать к насилию.

— Вы его не любили?

— He знаю. Билли был моим братом, но мы не были близки. Я приехал, чтобы разобраться с его имуществом. У меня такое впечатление, детектив, что мы с тобой по-разному смотрим на вещи. В Штатах только сицилийцы практикуют вендетту. А черные полагаются на закон. Как ты поступишь, когда их найдешь?

— Убью, — улыбнулся я.

*

Утром в половине пятого я добрался до своей берлоги. Как всегда, я забыл взять с собой мобильник. Когда засыпал, телефон пискнул, и на экране появился значок — пришло сообщение. Я некоторое время возился с кнопками, затем прочитал текст:

«Ривер-Сити, второй уровень, галерея изящных искусств и драгоценностей Уоррена. Открывается в 10. Встретимся там.

К. Дж.

P.S. Принарядитесь».

На грани двух несовместимых миров сна и бодрствования в моем сознании вновь всплыло воспоминание о парке фаллосов в «Хилтоне». Как учил наш настоятель, медитация — это когда фантазию предпочитаешь реальности. Его бы не смутило то скопище фаллосов, хотя у него могли быть проблемы с «Хилтоном». Как и другие подвижники в нашей стране, он сохранил в себе задатки шамана языческих времен и любил предсказывать будущее. Однажды смеха ради предсказал выигрышные цифры национальной лотереи. Записал на бумажке и, чтобы не смущать умы монахов, спрятал до окончания продажи билетов. В середине XXI века предстоит глобальный сдвиг власти с Запада на Восток. И не из-за войны или развития экономики, а благодаря постепенным переменам в сознании людей. Новая эра биотехнологии потребует наивысшего развития интуиции, над которой не властен рассудок. Разрушение западного общества изнутри приведет к тому, что большинство ваших помыслов будут сосредоточены на сохранении власти. По телевидению станут показывать репортажи, как люди, хватаясь за головы, выскакивают из супермаркетов, потеряв способность воспринимать обыденные вещи. И вот тогда у руля окажутся не отравленные логическим мышлением народы Юго-Восточной Азии. Все вернется на круги своя, если вы способны проследить историю на несколько тысячелетий назад.

Мне льстило, что наставник выбрал меня, а не Пичая, чтобы поделиться своим озарением, хотя и умолчал о том, как предсказывать выигрышные цифры лотереи. (С другой стороны, он посвятил Пичая в глубочайшие тайны отношений между так называемыми живыми и так называемыми мертвыми.)

Новой мировой войны не предвидится, но к середине века все страны (за исключением Исландии и Новой Зеландии) будут конфликтовать с соседями из-за прав на водные ресурсы. Папуа Новая Гвинея в 2056 году победит Аргентину со счетом 3:1 в финале мирового первенства за Кубок по футболу. В 2038 году список бестселлеров возглавит книга «Как общаться с сумасшедшими и самому не свихнуться». Повсеместно легализованная марихуана, опередив спиртное, станет основным средством релаксации в Европе, в том числе во Франции, где законодатели (поставляющие шампанское, светлое бордо и бургонское красное) тут же попытаются вернуть наркотик под контроль закона.

Глава 34

В то утро я проснулся рано и оставшийся до открытия магазинов час провел в здании торгового центра «Эмпориум» на Сукумвите. Я заметил, что тот взрыв красок, который некогда устроил Ив Сен-Лоран, теперь переняли модельеры Италии — с цветами экспериментировали главным образом Версаче и Армани, а Сен-Лоран вернулся к черному и коричневому. Зато Эрменеджильдо Зенья предпочитал бежевый — весьма подходящий цвет для его очень изящных шерстяных вещей. Я повздыхал у его двубортного блейзера (стоимостью полторы тысячи долларов) из верблюжьей шерсти с пуговицами под черепаховый панцирь. Но потом моим вниманием завладела коллекция Армани — вязанные из шелковых и атласных нитей галстуки, спортивные кашемировые пиджаки и двубортные костюмы. Вещи более утонченные, чем у позднего Версаче. И разве можно обойти вниманием выставленные в витринах рубашки в мелкую клетку или из мятого хлопка в полоску и юбки из крепа от Армани, созданные с присущим ему пылом искренней итальянской натуры, близкой тайскому сердцу? Но моя истинная слабость — это обувь, и большую часть времени я провел, посматривая на коллекцию Балли — отливающие матовым блеском красного дерева мокасины и очень милые перфорированные спортивные туфли — такие, как в фильме «Гэтсби». Здесь были и необычные женские туфли — с такими каблуками и носами, какие никому другому не придумать. Не пропустил ни Фила, ни Феррагамо, ни Гуччи, ни весьма экзотичного «Бейкер-Бенджиса», который только недавно появился в нашем королевстве. Должен признаться, что эту развращающую и расслабляющую болезнь вызывает белая зараза в моей крови. Я унаследовал ее от Трюфо и Фрица. Оба они, хотя и каждый по-своему, грешили самолюбованием и обращали на свой гардероб самое серьезное внимание. И оба вмешались в воспитание в ключевые моменты моего развития. Приказ агента ФБР приодеться унизил меня, а потому была необходима медитация. Мне надоело оставаться бедным — по крайней мере моей небуддистской части. И я чувствовал себя препогано, когда подъехал на мототакси к «Хилтону», чтобы встретиться с Кимберли. Она приехала в Ривер-Сити на своей машине.

Сидя на заднем сиденье автомобиля, я объяснял:

— Ривер-Сити — это такое место, куда приходят тупые и богатые, чтобы обзавестись произведениями восточного искусства. Здесь платят сто процентов сверху за продуманное размещение предмета, за подсветку, за услуги продавца. Этот мегамолл для любителей искусства выглядит именно так, как они того ждут, и, пожалуй, единственный в этих местах.

Я был в рубашке цвета хаки, белых брюках и черных начищенных ботинках (одежда так себе, но особенно отвратительными были ботинки). К тому времени, когда мы остановились на парковке, Кимберли низвела меня на уровень гида-индейца.

Почему-то у меня возникло чувство, что еще сидя в кабинете в Квонтико и воображая, как будет купаться в лучах славы, когда накроет с поличным Уоррена, она тщательно спланировала сегодняшний выход. Светлые волосы, темные очки от Гуччи, черный деловой костюм от Ив Сен-Лорана, блузка с открытым воротом и нитка жемчуга. Маленькие жемчужины.

— Я прилетела сюда из Нью-Йорка в деловую командировку, — пояснила она. — А вы — мой Пятница.

Мы поднялись на эскалаторе на второй уровень и сразу наткнулись на галерею изящных искусств Уоррена, которая была расположена в самом выгодном месте, прямо перед сходом с эскалатора. Кимберли ошиблась во времени начала работы. Такие заведения не открываются раньше одиннадцати, когда приходит разодетый красавчик и, зевая, отпирает замок. Умные покупатели не болтаются здесь без дела — они назначают время. Для выгодного клиента продавец откроет магазин и в полночь. Мы постояли у витрины достаточно, чтобы Джонс успела похвастать своими знаниями:

— Кое-что здесь весьма неплохо. Вон та голова Будды явно кхмерского происхождения. Кто-то стащил ее из храма Ангкор. Если бы у Уоррена не было связей, этот проходимец сидел бы в тюрьме.

Мы сделали десяток шагов и оказались у витрины с украшениями. Здесь все отличалось от других ювелирных магазинов в Чайнатауне и во всем Крунгтепе. Почти все изделия были из нефрита, и большинство из них оправлено в золото. Колье, браслеты и серьги из нефритов и золота. В море зелени сверкали несколько превосходных камней, искусно оттеняя остальное. Создавалось впечатление, что подобную коллекцию в Запретном городе некогда охраняли императорские евнухи.

Вы только посмотрите на золотого кондора: лысая голова и складки на шее, где у птицы нет перьев. Представляете, как человек в эпоху неолита, неграмотный, знающий несколько сот слов, умел наблюдать природу, что, подражая ей, создавал произведения искусства! Большинство современных выпускников колледжей на это не способны. Они даже не поймут, о чем я толкую.

Я бросил на нее быстрый взгляд. В Джонс обнаружилась еще одна личность, и удивительнейшая. Пораженный, я стал размышлять о ее кармической связи с Уорреном, но не проник в суть. Однако не оставалось сомнений, что Уоррен оказывал на нее влияние даже на расстоянии. Не исключено, что именно он говорил ее устами. А Кимберли своим ограниченным умом фаранга не в состоянии была этого понять и верила, что сумела постичь восточное искусство, только чтобы поймать Уоррена. Она бы решила, что это свидетельство унизительной слабости, если бы узнала, что он расширил ее кругозор еще до того, как они познакомились. Уоррен навсегда изменил ее судьбу. С кем бы в Бюро она разделила свою любовь к восточному искусству? Даже родные рано или поздно посчитали бы ее странной, однако эта странность и есть ее путь. Я не решился сказать Джонс, что ей суждено вновь и вновь приезжать в мою страну. Слишком сильная приманка.

— Bay! Вон тот тигр бесценен! — воскликнула Кимберли. — Отличная штуковина, этот тип и в самом деле король нефрита! — Ее голос взлетел на октаву. — Посмотрите, какие жгуты мускулов. Скульптор прекрасно показал силу и гармонию. Лапы, бедра, спина, плечи — все синхронно, настоящий шедевр!

— Он не зеленый! — запротестовал я.

— В этом весь смысл. Примерно через тысячу лет нефрит теряет цвет. Тигра можно датировать эпохой династии Западная Чжоу.[25] Готова спорить, Уоррен не станет его продавать. Для людей понимающих это хуже адских мук. — Кимберли покачала головой. — Удивляюсь, как он решился выставить некоторые вещи. Взгляните на скрюченную в том пузатом нефрите стрекозу с яркими пятнышками на теле. Каким надо обладать талантом, чтобы разглядеть насекомое в необработанном камне. Две броши на цепочке тоже очень неплохи. И ажурный медальон с изображением пионов. Этот человек не просто коллекционер, он хранитель своего музея. — Джонс сделала два шага и остановилась посередине витрины. — Но все-таки тигр — это лучший экспонат, шедевр экстра-класса. Аналог «Моны Лизы» в камне, если вам нравится «Джоконда», мне лично — нет. А вот его признание в любви к Китаю: обратите внимание на этот великолепный образец каллиграфии, состоящий из одного иероглифа. Это буква «ю».

— И что из того?

— На мандаринском наречии это значит «нефрит». И поскольку именно китайцы первыми обнаружили этот камень, можно считать, что таково его настоящее название. Эти три линии соответствуют понятиям целомудрия, красоты и редкости, то есть именно тем качествам, которым, по Конфуцию, обладает нефрит.

— Взгляните на тот предмет на полке, — перебил я ее, указав в глубь помещения за витриной.

— Я бы сказала…

— Не может быть, что это тот самый.

— Это тот самый. Всадник на коне.

Пока мы ждали открытия галереи в кафе на первом этаже здания, Джонс призналась:

— Однажды я попробовала, что такое любовь. В самом деле. Вокруг этого чувства до сих пор столько шумихи, что кажется, испытать его — наша обязанность. Но мы в Америке потихоньку преодолеваем этот предрассудок. Хотя существует институт брака, как на раннем этапе индустриализации или в сельскохозяйственных странах. Подразумевается, что люди проживут вместе всю жизнь. Следующая стадия: люди женятся, сознавая, что разведутся. Новая фаза: они женятся именно для того, чтобы развестись. К тому времени, когда вы достигнете уровня развития Америки двадцать первого века, любовь станет всего лишь помехой для карьеры, причиной различных неприятностей. Так будет до тех пор, пока вы не найдете в себе силы перешагнуть через нее. Печальная истина в том, что любовь несовместима со свободой, деньгами и равноправием. Кто, если разобраться, захочет связать жизнь с равным себе? Люди по природе хищники: нам нравится охотиться и поедать слабых, тогда мы на мгновение ощущаем себя сильными. Вы такой же?

Ее вопрос застал меня врасплох. И в немалой степени из-за того, что Кимберли вновь положила мне ладонь на бедро. На этот раз ее жест не оставлял места для сомнений, а разговоры о хищниках были чем-то вроде игры с жертвой. Моя плохо сшитая рубашка, ужасные брюки и отвратительные ботинки в форме наковальни подчеркивали мое низшее положение. Чтобы дать ей понять, что я не желаю быть съеденным, мне следовало убрать ее ладонь с бедра, но вместо этого я подыскивал ответ на ее вопрос. А когда заговорил, то думал о Кэт.

— Есть люди, которые отдают свое сердце только однажды. И если их любовь рушится, они находят себе дело, которое отражает их боль.

Джонс изогнула брови.

— Это то, чем занимаюсь я? Охочусь за мужчинами, потому что меня предал мой возлюбленный?

Я ожидал циничной отповеди, но она пробормотала:

— Что ж, чертовски верно, — и убрала руку.

Кимберли не буддистка, поэтому я не стал ей объяснять про бесконечную цикличность, где каждая последующая жизнь является ответом на дисгармонию в предыдущей, порождая новое зло, и так далее. Мы бильярдные шары вечности.

В начале двенадцатого мы вновь поднялись по эскалатору, и я удивился ощущению холода в животе — предчувствию приближения опасной кармы.

*

В галерее изящных искусств она обметала метелкой из перьев пыль со статуи стоящего Будды из Аюттхаи. Когда мы вошли, звякнул колокольчик, она повернулась и вежливо улыбнулась. На ней была простая хлопчатобумажная белая блузка от Версаче с открытым воротом, подчеркивающим ее восхитительную беззащитность, и черная юбка ниже колен — тоже, наверное, от Версаче. Жемчужины в ее ожерелье крупнее, чем у Кимберли. Но сильнее всего меня кольнул аромат ее духов. Названия я не вспомнил, однако не сомневался, что они фирмы «Ван Клиф и Арпель» и прибыли сюда из их фирменного магазина на Вандомской площади. Именно там мсье Трюфо соблазнял мою мать ароматами. Я притворился, что чихнул, чтобы глубже втянуть в себя воздух. «Обоняние — самое животное из всех чувств, — поучал Трюфо, — и, подобно животному, человек становится добычей восхитительного и непреодолимого зова запахов, если сумеет постичь вселенную ароматов».

Первое, что она сказала, было «Доброе утро», и я с растущей радостью отметил, что ее голос, по-женски мягкий, с негритянскими обертонами, точно соответствует ее красоте.

Отец Фатимы — черный американец, мой — белый. В этом вся разница между нами. Я понимал, что сейчас она чувствовала то же самое, а Джонс тем временем профессионально маскировала удивление нашей встречей в галерее Уоррена. Я не слышал слов агента ФБР о том, что ей нужно подобрать несколько предметов для ее галереи ювелирных изделий в Манхэттене, но и эта завораживающе яркая любовница Брэдли их тоже не слышала. Голос Кимберли доносился до меня словно издалека. Я различил только вежливый ответ Фатимы:

— Как мило, что вы вспомнили о нас.

Я был поражен ее уязвимостью, ощущением потери, которая по своим катастрофическим масштабам была сравнима с моей. И тем, что сначала настолько поражало, взрывая ум, а потом представало с ослепительной ясностью. Как я раньше не догадался?

Такая глубокая общность чувств могла возникнуть лишь утех, кто был в близких отношениях в прошлой жизни. И я вспомнил замечание Кимберли о наших сериалах, где герои умирают, а затем, после следующего рождения, продолжают прерванные диалоги. Джонс осеклась на полуфразе, а я без всяких усилий двигался по полированному полу к Фатиме. Мне показалось, что я скользил между Буддами, когда нес ахинею по-тайски, рассуждая о кхмерском искусстве, хотя ровным счетом ничего о нем не знал. Впрочем, и Фатима тоже. Она со смехом объяснила, что вообще-то не работает в магазине, просто оказывает боссу услугу, подменяя коллегу. Тут бы мне произнести фамилию Сильвестра Уоррена, но я промолчал. Не хотелось заводить разговор на профессиональные темы.

Джонс пыталась не отставать, следовала за нами по салону, и я с радостью отметил, что она ничего не понимает в происходящем. Мы с Фатимой продолжали нескончаемый разговор — прерванный диалог из сотни прошлых жизней. Она мой близнец. Слова, которые мы произносили, не имели отношения к настоящему моменту, они были всего лишь средством выражения нашего волнения оттого, что мы наконец встретились. Как долго мы не виделись? Сто лет? Тысячу? Фатима повела меня в дальний угол салона у двери. Она как будто собиралась мне что-то сказать и выбирала момент, когда Джонс не будет поблизости. В приоткрытую дверь я на долю секунды увидел человека, в следующий миг он отпрянул и захлопнул створку. Один из кхмеров, сопровождавших Элайджу, — тот, что был с ножом. Я поднял глаза на Фатиму. Она успокаивающе тряхнула головой. Я кивнул, словно что-то понял, хотя чувствовал, что совершенно сбит с толку.

Через полчаса я почувствовал, что больше не в состоянии выносить напряжения, и решил уйти. Фатима отвесила мне на пороге поклон, я ответил ей тем же. Мы кивали друг другу, как куклы, которых дергают за веревочки улыбающиеся из вечности всезнающие кукловоды. Джонс присоединилась ко мне на эскалаторе.

— Как дела? Вам как будто удалось установить контакт? Что-нибудь узнали об Уоррене?

— Мы не говорили об Уоррене.

— Вот как? Но вы записали ее адрес, номер телефона? Ее удостоверение? Выяснили ее настоящее тайское имя? Остальные данные?

— Нет.

— В таком случае как вы собираетесь ее искать, если она здесь не работает? Вы не намерены ее допросить? Разве не она последней видела Брэдли живым? И она не является подозреваемой? Или это не она сидела в машине, когда вы следили за Брэдли по дороге из аэропорта? — Кимберли запнулась и с возмущением добавила: — Вы что, не хотите узнать, кто убил Брэдли?

— Я знаю кто.

— Ну и?..

— Брэдли. Он сам с собой это сделал. С помощью Уоррена.

Я быстро направился к нанятой Джонс машине. Водитель ждал нас, не выключая двигателя, чтобы работал кондиционер. Взмокшая от быстрой ходьбы американка изо всех сил старалась не отстать.

— Постойте, вы серьезно? Хотите сказать, что Брэдли совершил самоубийство таким необычным способом? Поняла! Мы снова вернулись к разговору о Будде. Речь идет о карме и том месте в пяти милях над землей, куда возносятся праведные тайские полицейские, когда умирают, или не понимают, что к чему, или влюбляются. Вы хоть представляете, насколько вы сейчас непрофессиональны? Мне не приходилось видеть ничего подобного.

— Тот, кто не любит воров, никогда не станет полицейским.

У нее отвисла челюсть. Она настолько оторопела, что не сразу нашлась что ответить. И, садясь в «мерседес», сильно хлопнула дверцей. А я, опустившись на заднее сиденье, пытался отыскать ключ к прошлым жизням, моим и Фатимы, понять то, что дало толчок и свело нас после долгой разлуки.

— Черт! — выругалась Кимберли, глядя в боковое окно, пока мы пережидали поток машин. — Если бы я знала, сама бы взяла у нее телефон. Это похоже на службу полицейских в Древнем Египте.

Я постарался скрыть улыбку.

— Вы помните те времена?

Кимберли продолжала ворчать, а я пытался разобраться во вспыхивающих в мозгу потоках кармической информации. Никогда еще я не испытывал такого напора.

— Вам надо научиться прощать, — пробормотал я. — Это единственный путь назад.

— Проклятие! Я сама возьму у нее номер телефона. Если бы я имела право, то допросила бы ее. Она наш ключ. Господи, неужели не ясно? Связующее звено между Брэдли, Уорреном, нефритом и наркотиками. Если на нее надавить, дело можно раскрыть за пять минут. И я тут же убралась бы восвояси. А может быть, удалось бы прищучить и Уоррена.

Джонс заставила шофера развернуться. Я остался в машине и, пока она поспешно поднималась по эскалатору в галерею Уоррена, сидел и медитировал. Через несколько минут американка вернулась, взмокшая и взбешенная, от злости у нее желваки ходили на скулах.

— Негодяйка закрыла магазин и дала деру. Мы ее снова потеряли.

— Неужели?

Пытаясь успокоиться, Кимберли посидела несколько минут, глубоко дыша, а затем продолжила уже другим тоном:

— У вас есть что-нибудь новое? Что дал ваш долгий ночной разговор с Элайджей? Удалось что-нибудь выяснить?

— Вообще-то да. И очень существенное. Уильям Брэдли ни разу не говорил брату о Фатиме. Элайджа о ней не знал до того момента, пока не позвонил по номеру мобильного телефона брата после убийства Уильяма.

— Вы считаете это существенным? — Джонс потерла подбородок и недоверчиво посмотрела на меня так, как умеют смотреть американцы, особенно когда попадают за границу. — Скажите, где вас высадить, поскольку все, что мне теперь нужно, — это большой глоток грубой западной культуры. Я собираюсь вернуться в «Хилтон», заказать в номер американскую еду и сидеть в большой, удобной комнате с кондиционером, смотреть Си-эн-эн, пока не вспомню, кто я такая. Вашу страну полностью изуродовала магия. Попав сюда, я оценила того, кто изобрел логику, потому что до него весь мир был таким, как ваш.

— Это верно, — согласился я. — Магия — явление первобытное.

Я стоял на тротуаре и смотрел, как машина Джонс влилась в пробку на Рама IV. Мне было немного жаль агента ФБР, и меня расстраивало ее убеждение, что в человеческом существовании есть хоть что-то подвластное логике. Должно быть, это заблуждение свойственно Западу. Культурная профанация вызвана машинами, которые там продолжают изобретать. Это все равно что выбирать рингтон на мобильном телефоне: логический лабиринт, из которого не существует разумного выхода. Логика в качестве развлечения. Если честно, я жду не дождусь предсказанного учителем смещения центра мировой власти на Восток. Мои мысли вернулись к Фатиме. Но и тот кхмер не давал мне покоя, представляя собой загадку.

*

Суть человеческой жизни в том, что большую часть времени людям нечего делать, поэтому мудрейшие из них учатся искусству ничегонеделания. Я возвратился в свою халупу и начал медитировать. Мне следовало покаяться в гордыни, которую я в себе ощутил, раскрыв (пусть даже в самых общих чертах) это дело. От этого чувства следовало избавляться, иначе мне не суждено продвинуться по Восьмеричному пути истины. Тем более что в деле оставалось много неясностей. Змеи и Уоррен до сих пор скрыты под покровом тайны. К тому же я не мог придумать того, каким образом мне удастся убить Уоррена. И как вести себя с Фатимой? Я был уже близок к решению загадки о змеях, когда зазвонил телефон. На экране отразился номер агента ФБР, и я подавил в себе раздражение.

— Слушайте, я хочу извиниться. Я повела себя неправильно. Сделала все, о чем нас предупреждали, чтобы мы ни в коем случае не делали. Забылась, проявила высокомерие. Виновата. Культурный шок оказался сильнее, чем можно было представить. Мне показалось, что я тону. Ни разу не приходилось испытывать подобного ощущения — словно я оказалась в таком месте, где нет никаких основ. Хочешь на что-то опереться, но понимаешь, что все иллюзия. В том, что я говорю, есть какой-нибудь смысл?

— Думаю, вы делаете успехи. Сейчас вы описываете свой духовный опыт, — ответил я, однако не добавил: «Добро пожаловать в реальный мир».

— Не надо относиться ко мне свысока только лишь потому, что я так поступала. Давайте пообедаем вместе и обсудим наше расследование.

Мне не хотелось говорить о деле. И, решив, что надо как-то отвертеться от этого, я сказал:

— Завтра мне необходимо быть на крокодиловой ферме в Самутпракане. Если хотите, можем поехать на вашей машине.

*

В тот же день в «Бан Кван» мне сообщили, что накануне Фрица жестоко избили и он попал в больницу. Меня не хотели к нему пускать, пока я не пригрозил надзирателям, что привлеку их за оказание противодействия свершению правосудия. Я нашел его в палате, предназначенной для страдающих от истощения и смертельно больных, — СПИД здесь оставался главным убийцей. Он лежал обложенный подушками, с забинтованной головой, левая нога и правая рука — в лубках. Я решил, что на этот раз он не выкарабкается, поскольку слишком ослаб, чтобы вынести тяжкие побои. Но, приблизившись, заметил, что он улыбается и находится в хорошем расположении духа.

— В чем дело?

— Скоро я буду помилован.

— Это замечательно, но я спрашивал о драке.

— Какое мне до этого дело? Ты что, не слышал? Вопрос о моем помиловании решен. Король подписал указ — теперь это дело нескольких дней.

— Я искренне рад за тебя. По какому поводу ты хотел меня видеть?

Фриц, насколько позволял ему гипс, показал на сломанные руку и ногу:

— Не могу тебе сказать. Извини.

— Не волнуйся. Я понимаю.

Он дал мне знак приблизиться.

— Не из-за побоев. Из-за помилования. Мне намекнули, что помилование еще можно отменить. Надеюсь, ты меня не осудишь?

Я энергично замотал головой. Ни за какие улики в мире я не стал бы ставить под угрозу его помилование. Положил на прикроватном столике пачку красного «Мальборо» с раскуроченными сигаретами и ушел.

Глава 35

Я лежал на матрасе, ждал Джонс и слушал свое портативное радио. Пайсит рассказывал о том, о чем кричали все газеты: Высший Патриарх утвердил и благословил придуманные верховными монахами две тысячи новых имен. И теперь эти имена будут предлагаться Службой резерва имен. Его гость, представитель буддистов, явно ждал, что новость вызовет бурную радость. Однако Пайсит, пребывая в скептическом расположении духа, задал вопрос: правильно ли то, что в двадцать первом столетии нам приходится жить в условиях средневековой теократии и терпеть, что имена нам определяют люди в одеяниях третьего века до нашей эры, которые только и делают, что поют на несуществующем больше двух тысяч лет языке? В свою очередь, гость, сам монах, ошеломленно спросил: неужели кто-нибудь согласится взять имя, которое не было освящено? Пайсит недолго думая избавился от него и пригласил социолога, который объяснил, что тайцы — суеверный народ и такая сокровенная вещь, как имя, обладает магической силой. Ведущий оживился и спросил про западные имена.

— Как правило, они отражают одержимость западных людей деньгами в том плане, что называют профессию их предков, например: кузнец, плотник, мясник и тому подобное.

— Таким образом, у них — деньги, у нас — магия?

— Утверждать так было бы излишним упрощением.

Пайсит избавился и от него и повел беседу с психиатром, который стал развивать любимую тему ведущего: почему тайцы рискуют своим здоровьем, увеличивая пенисы при помощи силикона и геля. Операция исключительно болезненная, может привести к осложнениям — таким как опухоли и инфекция, и является незаконной. Психиатр объяснил, что до появления западной рекламы тайские мужчины не задумывались о таких вещах, но из-за западного порно и рекламы сигарет потеряли уверенность в себе. Это влияние дало странный эффект — оно стимулировало развитие импотенции: то ли сказались последствия операций, то ли мужчины потеряли уверенность в себе.

— То есть, ко всему прочему, они нас кастрировали? — хохотнул Пайсит.

— Можно сказать и так, — рассмеялся гость.

Напоследок ведущему пришло в голову снова позвать монаха и спросить, что тот думает обо всем этом и о западной культуре в целом. После предыдущих разглагольствований он пребывал в созерцательном настроении и не стал иронизировать о том, что, мол, «западная культура — это культура катастроф. Торнадо в Техасе, землетрясения в Калифорнии, ураганы в Чикаго, потопы, наводнения, голод, эпидемии, наркотики, войны по любому поводу. Слежение за угрожающим Земле метеоритом и подсчеты, сколько времени осталось светить Солнцу. Разумеется, если отступить от веры, можно попытаться управлять чем угодно. И что, в таком случае не будет никаких катастроф?»

*

Послышался стук в дверь. Вошла агент ФБР.

Снова оказавшись на заднем сиденье ее машины, я попытался объяснить, как медитация способствует искусству сыска. Я не знал, верю ли сам в то, что говорю, или нет, просто было такое настроение. Не смог подавить желания ее позлить.

— Чтобы понять, почему жертва была убита, полезно проанализировать ее прошлые жизни. Убийства не происходят случайно. Случайностей и совпадений не бывает.

— Ну да?

— Вот вам пример: скажите, в прежние дни в Америке существовали бордели?

— На Старом Западе? Разумеется.

Я кивнул.

— Нет сомнений, что одержимость Брэдли сексом является следствием того, что он занимался этим бизнесом. — Я нахмурился. — Хотя это не объясняет змей.

— Что ж, — улыбнулась Кимберли, — хотите сыграть в такую игру? Это несложно. Допустим, он содержал публичный дом, который был построен на гнезде гремучих змей. И подкладывал их в кровати клиентам, которые отказывались платить. Ну как, я неплохо справляюсь?

— Вы меня не поняли. Речь не о том, чтобы выдвинуть правдоподобную гипотезу, а чтобы проследить вибрации в прошлом. У Брэдли особые вибрации, очень сильные. Проблема в том, что он не азиатского происхождения.

— А как насчет Центральной Америки? Ацтеки, инки, майя? Змеи были их фетишем. И эти индейцы отличались невероятной жестокостью.

Перед моими глазами сразу возникла картина: змеи, колодец, жрец в перьях, на пальцах кольца, ужас жертвы, зиккурат.[26] Я улыбнулся Кимберли, а она отвернулась с обычным раздраженным выражением лица: «Ну как можно верить этому парню?» Но через несколько мгновений снова посмотрела на меня, подавив неприязнь. Хотя, судя по ее гримасе, не без усилий.

— Хорошо, приведите мне пример не из этого расследования.

— Пример?

— Да. Из своего опыта. Случай памяти прошлой жизни, который убедил бы такую дотошную и неверующую, как я. — Джонс втянула в себя воздух. — Скажем, ваш интерес к ароматам. Уверена, вы способны его проследить на несколько сот лет назад. Вам едва хватает денег на одежду, но вы позволяете себе дорогой одеколон. Или это тоже бангкокская фальшивка?

— Разумеется, нет. Подделка на коже через пару минут начинает отвратительно вонять. Это просто совершенно обычный «Поло» от Ральфа Лорена.

— «Совершенно обычный «Поло» от Ральфа Лорена», — скривилась Кимберли. — По пятьдесят баксов за флакон. — Она ждала истории, над которой можно было поехидничать.

Ее отношение заставило меня защищаться. Тут же выплыло воспоминание. Я увидел старый мост Понт-о-Шанж, который соединял Иль-де-ля-Сите с правым берегом, четырехэтажные здания, в одном из которых была мастерская парфюмера: затхлая, темная комната, от пола до потолка уставленная склянками с настойками мускуса, клещевины, нероли,[27] жонкили,[28] корицы, туберозы,[29] серой амбры, цибета,[30] сандалового дерева, бергамота, ветивера,[31] пачули и опопанакса.[32] Нонг тоже была там — куртизанка средней руки в пышных юбках. И мсье Трюфо в поразительно белом парике из конского волоса. Допускаю, пусть все это фантазии и самовнушение, но откуда я мог знать, что в восемнадцатом веке на мосту Понт-о-Шанж стояли дома? Сейчас там пусто, и мне потребовалось несколько дней, чтобы найти в Интернете подтверждение своему видению. Я простой тайский коп, мне и в голову не приходило, что в мире существовали мосты, на которых строили дома.

Я все-таки решился рассказать обо всем Джонс. Она уставилась на меня и покачала головой:

— Экий вы находчивый. Но откуда вы узнали названия всех этих ингредиентов? Я в первый раз их слышу.

Фаранги — удивительные люди! Кимберли поразила моя образованность, а не ценность этой информации.

*

Агенту ФБР не потребовалось спрашивать, с какой целью мы собрались на крокодиловую ферму. Преступники нечасто используют змей в качестве орудий преступления, поэтому обычные судмедэксперты не привыкли брать пробы крови у рептилий. Джонс была в курсе, что питона и тех кобр, которых не отправили в Квонтико, привезли на крокодиловую ферму, чтобы их исследовала доктор Бхасра Тракит. Ферма расположена за городом, неподалеку от шоссе на Поттаю. Я отвел на поездку четыре часа, и около восьми мы отправились в путь. Солнце едва проглядывало сквозь дымку и напоминало размякший от гнили апельсин. Чтобы избежать разговоров, я притворился, что сплю, а сам начал преспокойно медитировать.

На подъездной аллее к административному корпусу нам не встретилось ни одной рептилии, и я подумал, что Джонс хотелось бы, чтобы так было и дальше. Доктор Тракит носила белый докторский халат и могла бы сойти за практикующего врача, если бы не возилась с лежащим на ее столе созданием.

— Познакомьтесь с Биллом Гейтсом, — сказала она на превосходном английском и улыбнулась.

Билл Гейтс был совсем маленьким и миловидным, как игрушка. Двадцать процентов его тельца занимал рот, и когда доктор слегка надавила ему на шею и погладила, он ухмыльнулся. Его брюшко сверкало белизной, а верхняя часть тела отливала сероватой зеленью. Бхасра посмотрела на Джонс, как гордая мать, и предложила потрогать своего питомца.

— Только осторожнее.

— Сколько ему?

— Три месяца. Они такие хрупкие, особенно в неволе. Ну что, пошли?

Даже сидя за столом, Бхасра выглядела миниатюрной, а когда встала, мы поняли, что ее рост не больше пяти футов и она очень худенькая. Она посадила Билла Гейтса в карман халата и по коридору вывела нас на дневную жару.

Вот теперь мы их увидели: гигантские туши, погруженные в болотистую воду. Джонс напряглась. В Соединенных Штатах приняли бы все необходимые меры предосторожности, но здесь не США, это третий мир… «Вот везение: я единственный специальный агент ФБР, которого заживо проглотит крокодил на пути в судебно-медицинскую лабораторию».

— Ступайте, пожалуйста, тише, — попросила ветеринар. — Они очень чувствительны. Если мы будем шуметь, они запаникуют. А когда у них паника, они забираются друг на друга, особенно молодые. И те, что оказываются внизу, могут задохнуться. И еще они страдают депрессией.

Джонс шла чуть ли не на цыпочках.

— Депрессией?

— Да. Только у крокодилов определить ее сложнее, чем у людей или собак. В депрессии они или нет, крокодилы большую часть времени проводят без движения. И мы понимаем, что они больны, лишь когда они перестают есть. Ну вот, мы пришли, это больничный корпус.

Мы оказались в длинном приземистом здании с запахом тропической сырости и чего-то трудноопределимого — то ли гниющей растительности, то ли разлагающейся плоти. Стояли и осматривались, ветеринар тем временем подошла к холодильнику и вынула предмет, похожий на охлажденного цыпленка. Бхасра приложила палец к губам и пригласила в соседнюю комнату. Там на столе, связанный поперек брюха и за хвост, лежал крокодил. Рептилия была восьми футов длиной, короткие лапы через предохраняющие прокладки опутаны цепями. На раскрытой пасти — крепкая веревка. Казалось, крокодил спал.

— Одну минуту, — попросила Бхасра, подошла к разделочному столу в другом конце помещения и разрезала цыпленка мясницким ножом. Положила кусок в пасть крокодила и массировала ему язык до тех пор, пока он не пошевелился. Видно, мне так и не удалось избавиться от скверны, потому что я порадовался, увидев, как испугалась Джонс: она буквально застыла от смертельного ужаса. — Я добиваюсь, чтобы к Саманте вернулся аппетит. Видите, ее вкусовые сосочки начинают просыпаться. У нее случилась депрессия, после того как мы по ошибке осушили ее пруд. Если воду выкачивать слишком быстро, крокодилов охватывает паника — реакция, унаследованная от диких предков. Аллигаторы чаще всего погибают, когда пересыхают места их обитания, а потому испытывают страх при первых признаках понижения уровня воды. Бедняжка, неужели ты решила, что мы позволим тебе умереть? Ну-ка посмотрим, вернулся ли к ней вкус к жизни.

Бхасра развязала перекинутую через блок на потолке веревку, освободив верхнюю челюсть Саманты. Джонс сделала пару шагов назад и оказалась в коридоре. Саманта принялась медленно, очень медленно жевать.

— Отлично, — обрадовалась Тракит. — В конечном счете все замыкается на еде.

Она повела нас по коридору к стеллажу из нержавеющей стали со множеством подносов. На нем лежали трупики кобр. Некоторые аккуратно расчлененные, другие целые, за исключением пулевых отверстий.

— Вот. Все погибли от огнестрельных ранений. — Бхасра подняла на меня глаза. — Как я вам сообщила по телефону, все отравлены амфетамином — яа-баа. — Она повернулась к агенту ФБР и проговорила с подкупающей искренностью: — Очень немногие рептилии от природы агрессивны, если только не голодны или не защищают потомство. В мире животных и змей научились бояться людей — нас не атакуют, если не в панике или, как в нашем случае, не под действием наркотика.

— Какой вид яа-баа? — Я старался не говорить лишнего. — С добавками?

— Да, — пожала плечами Бхасра. — Самый сильнодействующий.

— Согласен, — кивнул я.

— Следовательно, преступники купили самый дешевый на черном рынке продукт. Вопрос в том, как его ввели. Каким образом можно накачать кобру яа-баа? Разумеется, существуют ветеринарные методики — мы обычно делаем инъекции через анус.

— Слишком уж хлопотно для убийцы, — прокомментировала Джонс. Она держалась в стороне от стеллажа, но лицо ее стало прежним. Ведь змеи определенно были мертвыми.

— Вот именно, — согласилась Бхасра. — К тому же в данном случае такая методика не подходит. Вот загадка для детектива, но, боюсь, я тут ничем помочь не смогу. В каждой змее обнаружено разное количество наркотика, и оно точно соответствует весу ее тела.

— Может быть, наркотик растолкли и подмешали к еде?

— Я думала об этом. Но наркотик в еде не объясняет загадки, в этом случае он очень быстро оказал бы воздействие на небольших змей и у злоумышленника возникли бы проблемы с их транспортировкой. И каким образом удалось добиться точного соотношения количества наркотика и веса рептилий? Чтобы впрыснуть одинаковое количество яа-баа в каждый кусочек пищи, требуются лабораторные условия. — Тракит пожала плечами. — Вот все, что я могу вам сказать. Никогда не приходилось слышать о подобном. — Она задвинула лоток и выдвинула другой, расположенный под первым. Этот оказался глубже и выехал на дребезжащих колесиках. В нем лежал свернутый в спираль удав, у него не хватало трети головы. — Красавец, возраст примерно десять лет, сетчатый питон длиной пять метров двадцать один сантиметр. — Бхасра покосилась на Джонс. — Это получается больше семнадцати футов. Отличная пятнистая защитная окраска. Распространен на большей части Юго-Восточной Азии. Как ни странно, уживается не только в джунглях, но и в городах. Предпочитает берега рек. Его существование находится под угрозой из-за контрабанды в Китай: там покупают кожу на выделку и мясо на еду — китайцы любят суп из питонов. Ощутите, какая сила должна быть в его мускулах.

Я взвесил змеиный хвост и кивнул Джонс. Американка наклонилась над лотком и осторожно коснулась питона указательным пальцем.

— Поразительно, поистине поразительно. Мы столкнулись с той же проблемой: содержание яа-баа в крови точно соответствует весу питона. Ровно столько, чтобы привести его в состояние агрессии. Ни разу не видела змею под действием амфетамина и надеюсь не увидеть. Но зрелище, должно быть, еще то.

— Душераздирающее, — подтвердил я, и ветеринар внимательно посмотрела на меня. — Он весь дергался, как в конвульсиях.

— Наркотик вызывает страх, и отсюда состояние неконтролируемой агрессии. Это были непроизвольные сокращения?

— Скорее всего да.

— Бедняга. В литературе ничего не сказано об отравлении рептилий наркотиками, но могу себе представить. Наркотик вызывает интенсивную жажду, нервную систему охватывает пламя. Все равно что оказаться в баке с кислотой. Не могу понять одного: как удалось с такой точностью рассчитать время? Накачать наркотиком кобр — задачка сама по себе непростая. Но подгадать момент и одновременно разозлить питона длиной в семнадцать футов — это выходит за рамки моего понимания. — Она улыбнулась мне. — Впрочем, я ведь не детектив.

— Очень длинная змея. — Я поднял глаза на американку и снова посмотрел на питона. Он занимал весь лоток, в который мог бы уместиться человек. — Если вводить амфетамин обычным способом, через анус, сколько времени пройдет, прежде чем наркотик достигнет мозга?

— С рептилиями дело обстоит не так, как с млекопитающими, точно сказать невозможно. Все зависит от температуры. На холоде змея впадает в спячку, сердце едва бьется — соответственно, кровь циркулирует медленно. В таких условиях потребуется около получаса, чтобы наркотик достиг ствола головного мозга. При более высокой температуре — не больше двух минут.

— Пусть даже полчаса, все равно, если учесть маршрут Брэдли в тот день, никак не вяжется с возможным временем транспортировки. Совершенно не представляю, как это сделано: несколько парней накачивают змею наркотиком и ждут, чтобы Брэдли сам к ним подъехал. Затем запихивают питона в салон и блокируют ручки дверей. А им еще надо напичкать яа-баа две дюжины кобр и засунуть в «мерседес» одновременно с питоном. Не получается.

— Если этим занимались непрофессионалы, потребовалось бы много людей, чтобы удержать питона, тем более если он был под наркотиком. В обычных обстоятельствах с удавом бы справились два специалиста. Но если питона напичкали яа-баа, тут понадобится полдюжины опытных змееловов. Но даже в этом случае… Понимаете, питон — это сгусток мышц, он способен двигаться во всех направлениях. В состоянии возбуждения от интоксикации он совершенно неуправляем.

— В таком случае у нас неразрешимая судебно-медицинская проблема, — подытожила Джонс.

Я переводил взгляд с американки на ветеринара и на змею.

— Но ведь убийца-то ее как-то решил.

*

По дороге в город напряжение стало отпускать Джонс, и она почувствовала себя лучше.

— Я понимаю, о чем вы подумали, и абсолютно с вами согласна.

— Вот как?

— Питон в прошлой жизни был наркоманом. Баловался опиумом или героином. Жил на Западе, ширялся на углу Сорок второй, и однажды Брэдли его крепко подставил. Но какая связь с «мерседесом»? Может быть, в прошлом он торговал машинами?

— Кто? Питон?

— Да. Интересно, этот некто, кто раньше был питоном, в курсе, что произошло с его мордашкой? Как его располосовали сверху донизу?

Джонс явно старалась набрать очки. Весь остаток пути я безропотно терпел ее ехидную болтовню. А когда мы встали в первой городской пробке, спросил:

— Вы получили остальные распечатки?

— Разговоров Элайджи с Уильямом Брэдли? Да, они у меня. Но я еще не все прочитала. Их тут целая куча, и, насколько я могу судить, они скучные и совершенно бесполезные.

— А как насчет самих пленок? Вы можете их достать?

— Пленок? Они наговорили на целые тома. После того как лед между братьями Брэдли растаял, они в течение пяти лет регулярно перезванивались. Там разговоров на сотни часов. Но если хотите, могу взять.

— Мне нужны самые первые, когда Уильям был в депрессии.

— Хорошо. Но зачем?

— Хочу услышать его голос. — В ответ на ее непонимающий взгляд я добавил: — Люди редко умеют лгать голосом, особенно родным. Люди лгут только словами. Я хочу послушать, как он говорил, когда жаловался старшему брату, что ему не на что будет жить после ухода в отставку. Тому самому старшему брату, который двадцать лет назад учил его жизни и, если судить по состоянию духа Уильяма, был прав.

— Обиженно-плаксивый у него голос, — буркнула Джонс. — Попробую достать для вас пленки. А пока, хоть и не хочется перегружать левое полушарие, но не стоит ли нам заняться «мерседесом»?

Я отвернулся к окну, чтобы она не заметила мою кислую мину.

Глава 36

Копы, которые не берут взяток, должны каким-то образом обеспечивать свое существование. Пичай отлично умел стрелять и завоевывал призы на всех соревнованиях в Восьмом районе. А мне, благодаря моему английскому, доставались фаранги. Наш район не туристическая зона, поэтому моя работа была необременительной: тоненький, но постоянный ручеек тех, кто забрел не туда, куда следовало, и испугался, оказавшись наедине с третьим миром. Среди них были и международные наркопреступники, и дети вроде Адама Феррала.

В то утро за мной послал сержант Руамсантиа, и когда я явился, Феррал уже сидел в комнате для допросов. Бровь пронзала заколка, в ноздре серебряный гвоздик, в ушах несколько колечек, стандартный набор татуировок и блеск в глазах, отличающий пришельцев с других планет. Сержант Руамсантиа был достойным человеком, свято хранил верность жене и вкладывал поступления от взяток в образование детей. Он ничего не имел против татуировок, но терпеть не мог гвоздиков в ноздрях и заколок в бровях. А еще несносных белых юнцов, которые не знали, как кланяться и выражать свое почтение. Когда я вошел в комнату, сержант улыбался Ферралу.

Руамсантиа сидел за деревянным столом, на котором лежали небольшой целлофановый пакетик с травой, стопка ярко-красной папиросной бумаги, газовая зажигалка и пачка самых паршивых тайских сигарет «Крунгтеп», которые, по моему убеждению, вредят здоровью гораздо сильнее марихуаны. Меня много раз приглашали на подобные допросы. Обычно юные фаранги сильно пугались, и в комнате явственно сгущалась атмосфера страха. Но Адам Феррал оставался невозмутим, и поэтому сержант угрожающе улыбался. Он прислонил полицейскую дубинку к ножке стола и, все так же улыбаясь, указал на юношу подбородком:

— Вот, не могу с ним разобраться. Может, тебе удастся вывести его на чистую воду. Явился в полицию под предлогом, что потерялся. Потом стал шарить по карманам, будто что-то искал. И вот сюрприз: на пол вывалился пакет с травкой. Такое впечатление, что он специально нарывался на арест. Подсадная утка или просто дурак? Уж не ЦРУ ли нас проверяет?

Несерьезно. Феррал был слишком молод, и наркотик обычный. Я дал бы ему девятнадцать, от силы двадцать лет.

— Его паспорт у тебя?

Руамсантиа достал из кармана синий паспорт с орлом на обложке и подал мне. Ферралу исполнилось девятнадцать с небольшим, он был уроженцем Санта-Барбары. В визе значилась его профессия — писатель.

Я посмотрел на него.

— Помещаешь свои сочинения в Интернете?

Вопрос застал его врасплох. Сначала покраснели щеки, затем шея. Совсем юнец.

— Иногда.

— «Туристские байки»?

Щеки сделались пунцовыми.

— Потрясающий сайт, так? Сколько всяких удивительных историй о Бангкоке! Твоя тоже обретает форму?

Теперь он смотрел на меня так, словно я был настоящим восточным ясновидящим.

— Что ты ему такого сказал? — заинтересовался Руамсантиа.

— В Интернете есть сайт, посвященный экстремальному туризму. Вроде экстремальных видов спорта, только еще глупее. Юнцы вроде этого едут куда-нибудь подальше и нарочно ставят себя в идиотскую ситуацию, которая грозит пятью годами в тайской тюрьме. Или тем, что их могут забить камнями в Саудовской Аравии, или роковой встречей с удавом в Бразилии. Разумеется, в больших странах система спасения достаточно эффективна, поэтому все их проделки относительно безопасны. Зато они получают возможность написать, как за морями вырвались из лап смерти. Способ опубликоваться. Самая распространенная уловка — попасться в Крунгтепе с марихуаной. В Интернете есть сведения, что за такую порцию наркотика стандартная взятка — пять тысяч батов.

Руамсантиа разозлился — на тайский манер: поджал губы, втянул щеки, его зрачки сузились. Но для Адама Феррала он по-прежнему оставался продажным полицейским с глуповатой улыбкой на лице.

— Спроси, есть ли у него пять тысяч батов, — попросил сержант.

Я перевел вопрос. Феррал расцвел, немедленно выудил из-под серой майки кошелек и достал из него свернутые хрустящие банкноты. Их оказалось ровно на пять тысяч батов. Американец ликующе улыбнулся.

Рука Руамсантиа дрогнула — та рука, что была ближе к дубинке. Сержант был по званию старше меня, и мне не хотелось его злить — гнев мог оказаться убийственным. Но с другой стороны, не наблюдать же, как он вышибает душу из этого юнца. Поэтому я спросил, нужны ли ему еще мои услуги.

— Останься, — приказал сержант. — Будешь переводить. Скажи, чтобы скрутил сигаретку с марихуаной.

Я начал переводить, Руамсантиа положил мне руку на локоть и уточнил:

— Большую, как они иногда делают. Из полудюжины листов.

— Сумеешь? — спросил я.

Феррал ухмыльнулся и принялся за работу. Мы с сержантом с интересом наблюдали, как он, послюнявив розовым кончиком языка полоски клея, умело соединил длинные четырехугольные листочки папиросной бумаги, распотрошил несколько сигарет «Крунгтеп» и высыпал на бумагу табак. Затем разорвал зубами пакет с марихуаной и положил на стол пару щепоток. Ганжа была сырой, и ему пришлось растереть ее пальцем. Сержант не спеша положил на стол дубинку. У юноши сразу отлила кровь от щек.

— Скажи ему, чтобы подмешал в табак весь наркотик.

Глаза Феррала перебегали с меня на Руамсантиа и наконец остановились на внушительной черной дубинке на столе. Он не мог отвести от нее взгляд. У меня похолодело в животе. Но мое беспокойство не шло ни в какое сравнение с ужасом американца. Холодный пот покрыл его лицо — он подумал то же самое, что и я. Быть просто избитым — еще куда ни шло. Но быть избитым под кайфом — совсем иное дело. Боль и ужас усиливаются в сотни раз.

— Лучше делай, как он сказал, — посоветовал я.

Феррал вернулся к работе. Но теперь ему стало не до смеха, руки заметно дрожали.

— Ты его уже основательно запугал, — прошептал я по-тайски.

— Недостаточно. Будет насмехаться над нами, как только окажется со своими приятелями на Каошан-роуд.

— Он настолько боится, что не в состоянии забить косяк.

Теперь руки американца не только дрожали, время от времени их сводило, и он просыпал травку на стол.

— Переведи, я не причиню ему вреда, если он станет в точности выполнять все, что я ему скажу.

Эта новость слегка успокоила парня, он даже подумал, что курить мы станем втроем: тусовка в полиции — превосходная тема для странички в Интернете. Но глаза оставались беспокойными, дубинка явно не давала ему покоя.

Скрученный косяк оказался похож на скособоченную белую дымовую трубу. Феррал посмотрел на сержанта, спрашивая разрешения закурить, тот кивнул. Американец затянулся всего один раз и предложил Руамсантиа. Сержант отказался. Я тоже покачал головой. Феррал остался сидеть с гигантской сигаретой и недоумевающим выражением лица.

— Пусть выкурит всю, — потребовал Руамсантиа и стал катать дубинку меж ладоней, отчего она издавала звук, похожий на приглушенный гром.

Феррал поднял на меня глаза, но черная палка выглядела настолько угрожающе, что он сделал еще пару затяжек.

— Скажи, чтобы затягивался как следует, в легкие.

Чересчур большая доза марихуаны заставила американца согнуться от мучительного кашля. Поборов приступ, он сделал новую затяжку.

Руамсантиа смилостивился только после того, как стало ясно: стоит Ферралу затянуться еще раз, и содержимое его желудка окажется на полу. К тому времени он выкурил три четверти сигареты и воспринимал окружающее в мельчайших деталях: пылинку в столбе света, витки папиллярных линий на указательном пальце своей левой руки.

Сержант взял зажигалку, поводил пламенем перед глазами парня, а затем банкноту за банкнотой сжег все пять тысяч батов. При курсе сорок три бата за доллар это составляло примерно сто двадцать долларов. Адам Феррал не мог похвастаться богатством, на такую сумму он неделю бы жил в Бангкоке. Но по его удивленным глазам я понял, что потрясение намного глубже. Запад правит миром при помощи денег. И вот нищий тайский коп с презрением на лице жжет купюры. Это разрушало все представления, особенно если присутствовавший при этом человек молод и под кайфом. Червячки пламени ползали по банкнотам, и от них отлетали невесомые золотые частицы. Огонь пожирал деньги. Теперь Феррал смотрел на сержанта с ужасом и глубоким почтением. Руамсантиа мог бы на этом остановиться — американец надолго запомнит его урок. Но мысль, что какой-то иностранец вздумал использовать Тайскую королевскую полицию для своих легкомысленных литературных упражнений, вызывала у сержанта холодную ярость.

— Я посажу его в яму.

— Тебе это нужно?

Руамсантиа обрушил гнев на меня:

— По-твоему, я ему мало сочувствую? Хорошо, предложи на выбор: либо восемь часов в яме, либо честный суд и пять лет в «Бан Кван». Спроси, что он предпочитает?

Вопрос не стоило даже задавать, однако гнев сержанта поверг в трепет даже меня.

— В яму? — переспросил парень, произнеся это грозное слово явно с большой буквы и растягивая звуки, а оно в это время стремительно разрушало его психику.

Руамсантиа обошел стол, схватил американца за шиворот и выволок в коридор. Последнее, что я заметил, — дикий, отчаянный взгляд парня. Феррал видел во мне мостик к цивилизации, убогий, ненадежный, но единственный, который был в пределах досягаемости. А я остался в комнате для допросов, жалея о своей прозорливой догадке, лучше бы мне не упоминать о сайте в Интернете. Руамсантиа ломал в своей яме крутых парней, Ферралу до них очень далеко. К тому же он был под кайфом — принял дозу, которой хватило бы на десять косяков. Да поможет ему Будда!

Я посмотрел на часы: агент ФБР ждала меня уже сорок минут и, наверное, успела прийти в бешенство. Я дал себе слово не рассказывать ей о Феррале в яме. И без этих живописаний поездка обещала быть непростой.

*

Кимберли улыбнулась мне с заднего сиденья. Улыбка получилась довольно вымученной, но за усилие я поставил ей «отлично».

— Простите, что опоздал.

— Не стоит извинений. У вас ведь не одно это дело.

Я кивнул, слегка удивленный ее великодушием. Агент ФБР пребывала в необычном настроении. А когда заметила, насколько я подавлен, вовсе забеспокоилась: уж не обидела ли она меня вчера? Она отдавала себе отчет, что может показаться высокомерной и грубой в нашем вежливом, соблюдающем хороший тон буддистском обществе. Она подумала, что меня покоробило ее откровенное признание насчет моей привлекательности? Очень по-американски. В странах с другой культурой женщина никогда не позволила бы себе такое откровение. А возможно, было что-то еще?

*

Тайская королевская полиция буксировала краденые, конфискованные, незаконно приобретенные и сломанные автомобили на обнесенный забором охраняемый пустырь неподалеку от моего дома. Прошло несколько лет, и рядом образовался побочный бизнес: вблизи отстойника обосновались жестянщики, сборщики металлолома и авторемонтники. Человек, не знакомый с тайскими обычаями, решил бы, что здесь находится отлично спланированная индустриальная зона. Его бы даже покорило то, насколько хорошо охраняется отстойник. По периметру расхаживали сторожа с винтовками М-16 на изготовку — вот как тут берегли частную собственность граждан, пока суд не определит, кому принадлежат свезенные сюда машины.

Агент ФБР приехала со своим набором для снятия отпечатков пальцев и другим оборудованием. Войдя в устроенный на пустыре небольшой кабинет, она приметила дверь в туалет и, достав комбинезон, устремилась к ней. А через несколько минут вернулась в комбинезоне.

Сержант Сурия правил в своем прибрежном королевстве дольше, чем я мог припомнить. Он был известен своей любовью к бумажной работе и прекрасной памятью. Сержант, человек уважаемый, считался одним из тех бескорыстных людей, которые живут лишь для того, чтобы помогать другим. Его лицо выражало необыкновенную заинтересованность, когда он внимательно присматривался ко мне.

— Так ты говоришь, «мерседес» Е-класса, хэтчбек?

Я кивнул с несчастным видом.

— Пригнали две недели назад?

— Около того.

— Номер?

Я назвал ему регистрационный номер машины.

— И сегодня утром вы хотите ее осмотреть? А разве ею не занималась бригада судмедэкспертов?

— Думаю, что да. Но агент ФБР желает сделать это сама. Американское оборудование совершеннее нашего.

— Понимаю. Но проблема в том, что эксперты куда-то переставили машину. Придется поискать.

Я объяснил это Джонс, та пожала плечами. Сурия тем временем изучал ее лицо.

— Хорошо, пойдем поищем. Неужели так трудно отыскать новый «мерседес»-хэтчбек на полицейской территории?

— Жарко.

— Ничего. Если потребуется, сниму комбинезон. Я не боюсь перемазаться.

— А не лучше прийти, когда будет прохладнее?

— То есть ночью? Я здесь уже больше трех недель, и еще не было ни одного прохладного дня. Хотите остаться? Тут работает кондиционер. Пожалуйста, я не возражаю. Только проводите меня к машине, и я сама ее осмотрю.

Сурия не говорил по-английски и ждал, чтобы я перевел. От него не укрылся профессионализм американки, он оценил ее оборудование для экспертизы, комбинезон и стремление заняться делом и вполне понимал мои проблемы. Он был отзывчивым и умным человеком, и я ощущал глубину его сострадания, чувствуя себя от этого еще более несчастным. Я с отчаянием посмотрел ему в глаза:

— Вы примерно представляете, где он может быть?

Сержант сосредоточенно прикусил нижнюю губу.

— Может быть, там? — Он повернулся к реке. — Или там. — Взмах руки на север. — Или там. — Теперь он показал на юг. — Но если хорошенько подумать, то скорее всего там. — Теперь рука указывала на запад.

Джонс следила за его жестами и терпеливо улыбалась.

— Я явно делаю успехи, — проговорила она. — Две недели назад я бы просто растерялась, если бы увидела, что кто-то халатно относится к своим обязанностям. А теперь понимаю вашу точку зрения. Ничего не случится, если мы потратим минут двадцать на поиски машины. Ничья жизнь от этого не пострадает. Наш мир несовершенен, и людям с Запада вроде меня нечего вести себя так, будто он обязан быть идеальным. Ну как, я начинаю соображать, что к чему? А теперь давайте сделаем работу за этого парня, пойдем искать «мерседес». — Кимберли одарила Сурию ослепительной улыбкой, он ответил ей тем же. Когда мы вышли на улицу, она на мгновение взяла меня за руку: — Вы знаете нечто такое, чего не знаем мы. Ваша система работает лучше нашей, во всяком случае, на психологическом уровне. Отнеситесь по-доброму к лодырю, и он ответит вам тем же. Нет смысла злиться, это ничего не изменит. Вы только наживете себе врага и ничего не получите.

— Верно.

— В этом даже есть нечто от буддизма. У меня такое впечатление, что вы вознамерились провести меня по кругу духовной науки. Как собираетесь искать машину — при помощи интуиции или системно?

— Зависит от вас.

— Поскольку в отношении меня об интуиции говорить не приходится, предлагаю систему. Давайте начнем от реки, там, где причал, и будем двигаться в противоположном направлении, пока не наткнемся на «мерседес».

Причал оказался на удивление крепким современным сооружением — опоры из стальных труб диаметром больше двух футов, настил из армированного бетона, прочная подъемная платформа и добротная лебедка. Он совершенно не вязался с окружающим пейзажем, словно его по неведомой прихоти соорудили пришельцы из будущего и оставили нам. Но Джонс не обратила на него никакого внимания, повернулась к причалу спиной и, указывая руками, обозначила для каждого свою зону и порядок действий.

Я старался в точности следовать ее указаниям и медленно двигался мимо раскуроченных легковых автомобилей и грузовиков, поглядывая направо и налево, чтобы не пропустить новый «мерседес-эстейт». Пройдя меж обломков до середины площадки, я обнаружил поперечный проход. Джонс бросила на меня мрачный взгляд. Но мы не оставили своего занятия, пока не оказались на западной оконечности территории. Пот лился у американки по лбу, разъедая глаза, и она поминутно моргала. Кимберли расстегнула молнию на комбинезоне и закатала рукава. Не глядя на меня, она опустилась на корточки у проволочного забора. Я сел рядом и сказал:

— Мне очень жаль, Кимберли.

Она тяжело вздохнула.

— У себя на родине я привыкла думать, что являюсь достаточно умным человеком. Но в первые дни пребывания здесь стала в этом сомневаться. Потом поняла, что это следствие культурного шока. Любой человек ощущает себя подобным образом, если оказывается вне системы привычных отношений. Я принялась учиться терпению и даже немного состраданию и в какой-то момент почувствовала себя настолько глупой, что порадовалась своим успехам. Реальность находит способы садануть под дых. Особенно здесь, в Таиланде. По крайней мере мне так кажется.

Я чувствовал себя хуже некуда и не нашел что ответить. Сидел и смотрел в землю.

— По крайней мере скажите, я правильно поняла, почему вы все утро были в плохом настроении?

— Да.

— Подытожим наши поиски. Ясно одно: на единственной в Бангкоке полицейской стоянке все машины выглядят так, словно погибли двадцать лет назад от автомобильной чумы. Согласна, уровень жизни в вашей стране не особенно высок, однако на улицах города я видела на удивление много роскошных машин: «мерседесов», дорогих «тойот», «лексусов» и прочих. Учитывая это, можно было бы ожидать, что на стоянке Тайской королевской полиции будут представлены любые модели хотя бы по одному-двум экземплярам. Так?

— Так.

— Но как ни странно, я видела всего две современные нераскуроченные машины — «БМВ», которые припаркованы рядом с причалом.

— Все правильно, Кимберли.

— Я поняла, Сончай. С тех пор как мы работаем вместе, вы сделали много такого, что мне непонятно. Но я всегда вас прощала, поскольку вы никогда не вели себя бесчестно. Не думала, что вы способны меня обмануть. Для чего вы потащили меня на эти идиотские поиски, если заранее знали, что чертова машина уже продана?

— Есть культуры, в основе которых чувство вины, есть культуры, в основе которых чувство стыда. Ваша культура — культура вины. Моя культура — культура стыда.

— Хотите сказать, что у вас в обычае тянуть волынку, пока не выяснится, вляпались вы или нет в очередное дерьмо?

— Неплохо сформулировано. Ведь машина могла оказаться на стоянке.

— Вряд ли. Ваш сержант успел загнать основную улику в нашем расследовании убийства.

— Это не его вина.

— Разумеется. Мы снова имеем дело с кармой? Или это дух дерева возвел тот замечательный причал и приказал сержанту машины стоимостью свыше тысячи долларов грузить на баржи, чтобы те их отвезли туда, где они обретут новое рождение, и не исключено, что в буддистский монастырь?

— Мне трудно вам объяснить, но это в самом деле хорошая система.

— Я слышала, вы были архатом, неподкупным полицейским?

— Я им и остался, только не следует забывать об относительности истины. В прежние времена между районами шли настоящие войны. Доходило до того, что полковники чуть ли не стреляли друг в друга. Казалось, единственный выход, чтобы каждый район имел собственный отстойник автомобилей.

— Постойте, давайте говорить прямо. Если в городе всего один отстойник, куда свозили автомобили со всего Бангкока, то все деньги от продажи машин и запчастей получал район, на территории которого он расположен?

— Да, и это было очень плохо. Происходили стычки, перестрелки, погибали люди. Доход от продажи машин очень высок, поэтому каждый хотел получить свою долю. Затем в полицейских низах произошла революция. Копы проголосовали за то, чтобы назначить ответственным за отстойник сержанта Сурию. Он приверженный буддист, почти архат, поэтому ему все доверяют. Он отдает доходы на благотворительность, а большую часть жертвует в фонд вдов и сирот погибших полицейских. Нам даже удалось построить новое крыло в Генеральном полицейском госпитале.

— «Нам»?

— Мы все гордимся достигнутым. Когда закончилось строительство причала, был устроен прием. Тот кран, что стоит на пирсе, стоит двадцать миллионов батов. Это просто другой подход к жизни, но я понимаю, что у западного человека подобное вызывает недоумение.

Джонс понимающе кивнула. Мне показалось, что моя страна сделала ее немного старше, но я об этом не жалел, поскольку увидел в ее голубых глазах проблеск понимания. А в уголках губ — маленькие морщинки тайской смешливости.

— А разве не проще было напрямую спросить у сержанта, стоит машина в отстойнике или нет? Скажете, что это не тайский способ делать дела? Вы ни в чем не в состоянии признаться, пока женщина-фаранг сама не дойдет до печальной истины? А как получается, что никто не обращается с жалобами? Исчезает дорогая машина, но владелец не пытается вернуть ее назад?

— Если владелец жив, мы предоставляем ему возможность выкупить машину.

— Выкупить?

— Разумеется, в течение определенного периода времени. Затем автомобиль признают ломом, что дает основание считать его собственностью государства.

— То есть полицейских?

Мы поднялись одновременно. Стало слишком жарко, чтобы продолжать спор.

— А кого же еще?

В кабинете было пусто. Из окна мы видели, как Сурия умело завел один из «БМВ» на причал, поставил на платформу и опустил стрелу крана. Теперь все было готово, чтобы поднять автомобиль в воздух. От противоположного берега отвалила стальная баржа, повернула против течения и направилась к пирсу. Как только судно пришвартовалось к причалу, сержант привел в действие лебедку. Я вспомнил рассказы о первых опытах Сурии управления краном. Тогда в реке у причала утонуло не меньше трех машин. Кто бы поверил этому, глядя, с какой сноровкой он сейчас опустил «БМВ» в трюм. Сержант быстро развернул стрелу, готовясь погрузить вторую машину. Джонс с интересом наблюдала.

— Новый «БМВ» такой модели стоит не меньше тридцати тысяч долларов. Но в качестве товара секонд-хэнд пойдет тысяч за двадцать. Такие здесь цены? Следовательно, за десять минут работы, которую мы наблюдаем, фонд вдов и сирот полицейских пополнился на сорок тысяч зеленых. Недурно. Он ведет бухгалтерский учет?

— О нет!

— Но его могут обвинить в мошенничестве!

— Он нас не обманывает.

На удивление, Джонс тут же согласилась:

— Вероятно, не обманывает, — и добавила: — Вернемся в город, Сончай. Моя образовательная кривая сегодня утром взлетела круче обычного.

*

Когда я прибыл в участок, приемная была полна разношерстной публики. Первыми в очереди сидели три монаха, затем несколько нищих, торговка наркотиками, девчушка лет четырнадцати, выглядевшая среди этого убожества немыслимо юной и яркой, и более полусотни мужчин и женщин разного возраста в одежде, ненамного лучше лохмотьев. Каждый пришел со своей проблемой и терпеливо ждал. Я спросил у конторки про Адама Феррала. Оказалось, что о нем никто не слышал. А сержанта Руамсантиа вскоре после моего ухода срочно вызвали на дорожно-транспортное происшествие, и он до сих пор не возвращался. Я сверился с часами — Руамсантиа посадил американца в яму более десяти часов назад.

Яма — это именно то, о чем говорится: круглое углубление позади полицейского участка. Ее когда-то вырыли для сантехнических нужд или иных строительных целей, но потом забраковали. А Руамсантиа устроил в ней открывающийся люк и залил дно цементом. Тот, кто находился в яме, полностью зависел от небольшого количества воздуха, проникавшего через кое-как сделанное вентиляционное отверстие. Мне потребовалось несколько минут, чтобы обнаружить ключ от люка и, воспользовавшись помощью коллег, вытащить парня наружу. Я с облегчением обнаружил, что Адам Феррал мог держаться на ногах. Но только тот, кто теперь обитал в его теле, был уже не Адамом Ферралом. Он сделал несколько неверных шагов, я обнял его за плечи, проводил в здание и вывел в приемную зону. Но там, прежде чем я успел его поддержать и усадить на свободный стул, он налетел на конторку, затем на монахов. И внезапно громко разрыдался. А я не нашел ничего лучшего, как похлопывать его по спине и ждать. Лишь немногие из сидевших в приемной посмотрели в нашу сторону и тут же отвернулись, словно не происходило ничего необычного. В конце концов, это же Восьмой район. Через десять минут рыдания утихли. Феррал потянул за булавку, вытащил из брови и подал мне.

— Не стоило этого делать, — пробормотал я.

— Я делаю это не для вас и не для сержанта. — Голос американца стал на удивление сильным и твердым и, насколько я помнил, совершенно не напоминал тот голос, которым он говорил утром. — Пока я сидел в вашей чертовой яме, я пообещал Христу, Господу, Кришне, Магомету, Зевсу, Будде и всем, кто готов был меня слушать, что если выберусь оттуда в своем уме, то избавлюсь от всего этого. Мой старик ненавидит эти штуковины, называет уродством. А я его мучил целых два года. Но гвоздик в носу я все-таки оставлю.

— Вам удалось вступить в контакт с целым сонмом божеств.

— Не только вступить в контакт. Я разговаривал с ними все эти десять долбаных часов. Они мне здорово помогли. Вы меня понимаете?

— Да, — ответил я.

— Вы сами-то бывали в таких ситуациях?

— Бывал.

Феррал похлопал меня по руке.

— Будда — потрясающая личность. Бесподобное чувство юмора. Он развлекал вас своими шутками?

— Боюсь, я с ним не настолько близок.

Американец покачал головой:

— Раздавили меня. Буквально раздавили. Спасибо за опыт.

— Буду с нетерпением ждать рассказа обо всем в Интернете.

Феррал отшатнулся от меня так, словно я совершил святотатство. Поднялся на ноги и, шатаясь, побрел на улицу. Булавка осталась в моей ладони. Я смотрел ему вслед не без чувства зависти. Почти за два десятилетия медитации Будда не осчастливил меня ни одной своей шуткой. Остается лишь надеяться, что впереди для смеха целая вечность.

Возвратившись домой, я включил Пайсита. Ведущий пригласил в студию свою любимую женщину-профессора. Она отвечала на типичный вопрос слушателя: как профессия проституток влияет на их психическое состояние и какие из них получаются жены для тех белых, которые вступают с ними в брак?

— Проституция старит женщин, хотя они до поры этого не сознают, — говорила профессор. — В этом повинен, разумеется, не сам половой акт, который является вполне естественным и полезным упражнением, а эмоциональный стресс, вызванный постоянным обманом. Клиент притворяется всего перед одним человеком, стараясь убедить, что в его действиях существует некий смысл. А именно перед собой. А девушка обманывает каждую ночь, и подчас не одного мужчину. От этого у нее грубеют мышцы лица, и оно приобретает характерный для проституток ожесточенный вид. Но главное не в этом. Она начинает копить в себе обиду. Первое, что делает девушка, когда появляется мужчина, который хочет о ней заботиться, — расстается со своей ролью богини секса, а иногда и со своим очарованием. И при этом неизменно совершает ошибку. Мужчина, ничего о ней не зная, женится на собственной фантазии. Затем происходит изменение внешнего облика, что влечет иногда трагические последствия. Многие девушки принимают гормоны для увеличения объема груди, хотя врачи предупреждают, что этим нельзя заниматься больше года, поскольку появляется угроза развития раковых опухолей. И еще, в Бангкоке нет ни одной шлюхи, которая бы ходила на каблуках ниже шести дюймов. Возвращение к обычной жизни способно вызвать потрясение: от высокой полногрудой порнозвезды к плоскогрудой карлице. Нет, из проституток, как правило, не получается хороших жен, но дело не в их неверности. Никто из них не стремится к внебрачным связям, чтобы на стороне снова сыграть роль богини секса. Они борются за право стать такими, как все, и проигрывают сразу, как только начинают игру.

— Значит, подобные браки не могут продлиться долго?

— К сожалению, это так. Большинство девушек, вышедших замуж за своих клиентов, в течение двух лет снова оказываются в барах.

Я подумал о нем. Перед моими глазами возник человек в разорванной форме, на рукавах кровь, одну сторону лица обезобразил серпообразный шрам. Он шел в бар в Пат-Понге. Искал отдыха от мук войны в пиве и женском обществе. Чистюля-американец, он никогда не спал с проститутками, даже во время пребывания в городе. Но накануне погибли несколько его приятелей. Это предел, который способен выдержать человек. Он молод — Господи, пусть он будет молод! — двадцати двух лет (никак не больше двадцати пяти). Восемнадцатилетняя девушка в баре не только красива, она обладает тем, что он, сам того не сознавая, искал: живостью. Только ее жизненная сила и способна облегчить гнетущее чувство потери. Им движет инстинкт самосохранения, а не вожделение. Он платит за нее пеню и уводит в гостиницу. Как и любая женщина, она может сыграть роль богини секса, но в ту же секунду, как он вошел в бар, она ясно понимает, что нужно этому сломленному парню. Ему требуются не фантазии, а здоровье. И она использует свою удивительную силу, чтобы исцелить его, пока он вдруг не сознает, что не может обходиться без нее. Их таинственные и священные отношения требуют результата. И они решают завести ребенка. Меня.

Они были людьми не того сорта, о которых рассказывала профессор. Шла война, и эти события происходили тридцать два года назад. Я выключил радио, решив, что Пайситу и его гостье нельзя верить. И в тишине стал думать о Фатиме. Ее призрачная жизнь показалась мне очень похожей на мою. Трудно было придумать человека, который больше, чем Брэдли, подходил на роль ее отца.

Глава 37

— Никто на рынке не представляет истинных возможностей виагры, — говорила мать, закурив сигарету.

Мы сидели в уличном кафе в Пратуме и только что покончили с супом том-юм, жареной рыбой, салатом из острых орешков кешью, тремя блюдами из курицы и рисовой лапшой. На столе стояли шесть разных видов соусов, пивные бутылки, блюдечки с толченым имбирем, жареным арахисом, черным перцем и дольками лайма. Мы сидели в двенадцати дюймах от попавших в пробку машин. Это заведение славилось своей жареной уткой под соусом карри, и возглавлявший полицию района полковник не решался закрыть его или по крайней мере потеснить. Столики уже стояли на тротуаре, и пешеходам приходилось рисковать жизнью, лавируя между автомобилями. Тайская кухня наиболее сложная, тонкая, разнообразная и вообще лучшая в мире. С ней не идет ни в какое сравнение ни суетливая французская, ни сложная китайская, хотя и не мешает отдать должное тем, кто этого действительно заслуживает. Во время единственной поездки Нонг в Японию (в Иокогаме некий гангстер из якудза с безупречными манерами боролся с непроходящей мигренью единственным помогавшим способом — продолжительным сексом) я попробовал мясо по рецепту города Кобе и простил японцам от твоего имени, фаранг, Перл-Харбор.

Защищенная огненной стеной перца чили, наша кухня не подвластна влиянию европейской и не деградирует, как другие. А лучшие блюда подают в скромных домах и особенно на улице. Каждый таец — от природы гурман, и никакой полицейский не закроет хорошее заведение.

— Наверное, не представляет, — ответил я, стараясь перекричать уличный шум.

— Все о ней знают, фаранги могут купить ее в каждой аптеке Таиланда, но мы все никак не осознаем возможностей наплыва новых клиентов.

— Ты говоришь так, словно сама уже осознала.

— Думаю об этом! — выкрикнула мать. — Представь, что ты семидесятилетний фаранг и за последние двадцать лет твоя до одури скучная сексуальная жизнь и вовсе сошла на нет. Ты считаешь, что в ближайшие десять лет тебе суждено умереть, и прошедшие пять лет ни разу не помышлял о сексе. Ты решил, что твоя песенка спета, и привык к семье и родным, которые считают тебя одряхлевшим идиотом и ждут не дождутся, чтобы ты поскорее окочурился и они могли бы унаследовать дом.

Мать, без сомнения, вспомнила Флориду и Майами, где все, на наш взгляд, либо направлялись в дом престарелых, либо только что оттуда вышли. Перед моими глазами мелькнуло лицо Дэна Раска. Возможно, это была игра воображения, но я увидел покрытую седым пушком старческую руку, но такую огромную, что она накрыла бы весь мамин зад. Поездка на взятом напрокат фургоне длилась бесконечно, как бесконечным оказалось его «поместье». Просторная кухня и другие помещения были настолько пропитаны одиночеством, что мы почувствовали себя словно на другой планете, где сила гравитации вдвое больше и любое действие, особенно разговоры, требовало нечеловеческого напряжения воли. Раск продержался неделю, потом мать позвонила единственной родственнице, у которой был телефон, и придумала несчастный случай. Не помню, что, по ее словам, приключилось с ее матерью, но этого было достаточно, чтобы Раск отвез нас обратно в Майами и дал денег на мнимый уход в больнице. Мы никогда так не радовались возвращению в Крунгтеп, где царила беззаботная жизнерадостность.

— Ты всегда оптимистично оценивала человеческую природу.

— И вот однажды в твоем доме престарелых тебе говорят о виагре. Какая-нибудь старая рухлядь, которой уже неприлично коптить небо, шепчет тебе на ухо, что он недавно провел неделю в Бангкоке, попробовал синюю пилюлю, и у него четыре часа длилась эрекция. Этого хватило, чтобы насладиться тремя-четырьмя красивыми молодыми женщинами. Ну и как ты поступишь?

— Ты ухватила самую суть.

— Ты будешь давиться вставной челюстью, пытаясь заказать билеты на ближайший рейс до Крунгтепа, — вот как ты поступишь. А раз так, рынку суждено расширяться. В США больше пятнадцати миллионов мужчин старше шестидесяти пяти лет. Их жены и дети не жаловали их и в лучшие времена. А когда мужчине за пятьдесят, он больше не может рассчитывать на лучшие времена, сколько бы ни накопил денег. — Мать затушила сигарету, придав своим жестом еще большую весомость этим поразительным истинам. — Они мирятся со своим положением, потому что давным-давно выдохлись. По крайней мере сами так считают. Но у меня для них хорошие новости. Что им требуется? Музыка в стиле диско? Техно? Вся эта дикая чушь? Они туги на ухо и, пожалуй, ничего не услышат. Хотят ли они смотреть, как девочки в бикини извиваются вокруг металлического шеста, и всю прочую ерунду? Разумеется, нет. Им нужно что-то из их времени, что соответствует их возрасту и потребностям.

— Кислород в кране за стойкой? «Скорая помощь» у входа в бар? Почему бы не пристроить к твоему борделю больничное крыло?

— Я бы предпочла, чтобы ты называл мое заведение как-нибудь иначе. Я планирую либидотерапию для пожилых. И пытаюсь объяснить, как будет осуществляться расчет времени.

— Расчет времени?

— В этом все дело. У юноши возникает эрекция, потому что его возбуждает женщина. На этом биологическом феномене десять тысяч лет основывалась наша индустрия.

— А на чем еще она может основываться?

— Мы до сих пор примитивная отрасль и зависим от милости природы. Находимся на стадии охоты и собирательства. Но тот рынок, на который мы рассчитываем, — это совершенно иное дело. У клиента возникает эрекция через час после приема лекарства. Похоже на стейк в холодильнике. Мы освобождаемся от матушки-природы и готовы властвовать над временем. Клиент получает четырехчасовой пропуск в рай и не будет тратить драгоценные минуты на то, чтобы пить пиво или слушать музыку. Расслабляться он будет потом, а пока его первоочередная задача — воспользоваться теми преимуществами, которые дает ему пилюля. Особенно если он успел прочитать, что она грозит сердечным приступом.

Я моргнул. Ее замечание показалось мне совершенно нелогичным. Мать закурила новую сигарету.

— Как ты не понимаешь? Они считают, что это их последний загул. Решили уйти из жизни, так сказать, хлопнув дверью. Мы им поможем отпраздновать их последние дни на земле. Они ставят на кон пару лет жалкого существования и бесконечные карточные партии с такими же, как сами, артритными доходягами против недели развлечений с лучшей девушкой, какую только знали за пятьдесят лет. Мы станем службой сострадания и просвещения. Я уверена, Будда нас одобрит.

— Эвтаназия путем оргазма лучше инъекции яда.

— Вот именно. К тому же для такого человека это последняя вечеринка на земле. Ему не приходится экономить. А если его дети — эгоистичные болваны, он может продать и дом, чтобы потратить деньги на моих девочек. Я предлагаю заказ по телефону. Как в ресторане. Клиент первый раз появляется в баре и выбирает понравившуюся девушку, а затем звонит из гостиницы и предупреждает, что принимает пилюлю и придет в силу ровно через час. Для нас это тоже плюс: не придется болтаться без дела, пока клиент надумает, нужна ли ему девушка, а если нужна, то когда. У нас будет четкое расписание, которое мы сможем корректировать. Я обсуждала все детали с полковником, он сказал, что это беспроигрышный вариант.

— Где ты собираешься размещать рекламу? В медицинских журналах или на страницах под грифом тройного X?

— В Интернете, дадим много картинок. Но рассчитываем, что нам сослужит хорошую службу молва. Ведь на данный момент у нас нет конкурентов. Я так и вижу, как старцы в топорщащихся брюках, криво усмехаясь, входят шаркающей походкой в бар. Недостающее звено между сексом и смертью. Ну что ты об этом думаешь, Сончай?

— Может получиться, — неохотно согласился я.

— Конечно, да. Беда в том, что нельзя взять патент. Как только конкуренты узнают, что мы задумали, подобные заведения появятся по всему городу. Следует действовать быстро. Я не единственный мозговой центр в этом деле.

Мимо нас пытались пройти две женщины, у каждой было не меньше десяти набитых одеждой коробок. Места рядом со столиками не оказалось, и они решили обойти застрявшее в пробке такси. Здесь покупали одежду те, кто работал в секс-индустрии, и мы уже поздоровались со многими давнишними знакомыми. Покупки матери тоже лежали под столом. Мы оказались в Пратуме, потому что в двухстах ярдах отсюда раскинулся большой рынок. Здесь продавали вещи, ничем не отличающиеся от фирменных моделей Кельвина Кляйна, Ив Сен-Лорана и Зеньи, но по цене не больше чем три доллара за штуку. Нонг обзавелась гардеробом на целый сезон, но я заметил, что она выбрала вещи строже, чем обычно, — как-никак теперь она была основательницей индустрии. Я позвал официантку, чтобы попросить счет, но мать меня остановила:

— Дорогой, сегодня плачу я. Хочу тебя отблагодарить за то, что ты поставил подпись под моими планами.

Я ответил, что все нормально: они с полковником многое улучшили и постоянно что-то меняли, но кое-что еще нужно доработать. Разумеется, в каждый номер следовало поставить по телевизору. Еще они решили предложить клиентам полный тайский массаж, для чего в углу каждой комнаты размером пять на девять требовалось поставить небольшую джакузи и снабдить здание необходимой сантехникой. Правда, это могло грозить и неприятностями, стоит девяностолетнему хрычу оступиться на скользком мыле или отдать Богу душу во время сеанса. В таком возрасте можно запросто испустить дух. Но я должен был признать, что полковник знает, что делает, даже если Нонг слегка заносило после ее краткосрочного просвещения на курсах «Уолл-стрит джорнал». Я передал ей плоский чемоданчик, в котором лежали планы, и смотрел, как она его открывает. Мать достала бумаги и стала со все более возрастающим вниманием листать.

— Дорогой, ты забыл расписаться.

— Не забыл.

— Но ты же обещал.

— Знаю.

— Что тебя останавливает? Вот, возьми мою ручку.

— Не надо.

— Сончай!

— Не хочу иметь с этим ничего общего. Если только ты мне не скажешь…

Это была наша давняя тема. Мы слишком хорошо друг друга знали и понимали значение каждого взгляда. Я не моргнул и не отвернулся. Нонг первая опустила глаза.

— Хорошо. Я скажу. Подписывай планы.

— Сначала скажи. Я тебе не верю.

— Вот отродье. — Когда она потянулась за очередной сигаретой «Мальборо», ее рука дрожала.

— Что в этом такого сложного? Если ты не знаешь, кто он, если в тот месяц трахалась каждую ночь с тремя, так и скажи. Не будем притворяться, будто я не в курсе, чем ты зарабатывала себе на жизнь.

— Если бы не знала, давно бы тебе сказала, — бросила в ответ мать и торопливо затянулась. — Все не так просто.

— В чем дело, мама? Ради Бога, объясни!

У меня уже начались галлюцинации — мне показалось, что в уголках ее глаз блеснули крохотные слезинки.

— Хорошо, дорогой. Только обещай, что простишь меня. Обещай заранее.

У меня зародилось сильное подозрение, но тем не менее я дал обещание.

— Сончай, ты когда-нибудь задумывался, почему я приложила столько усилий, чтобы ты как следует овладел английским языком? Заметил, что мы ездили только с теми людьми, кто прекрасно говорил на этом языке? Даже Фриц и Трюфо?

— Конечно. Если бы не понял раньше, догадался бы благодаря господину у «Харродза».[33] Что еще другого он мог предложить? — В моей голове возник образ костлявого англичанина с огромным носом, сквозь который он воспроизводил большинство гласных. Он стал для матери проблемой не меньше своего носа. Этот человек почему-то гордился тем, что его квартира находилась неподалеку от «Харродза». Мы провели у него две ужасные недели, когда Нонг постоянно выясняла отношения с его матерью, жившей этажом выше, а я некоторое время слегка подворовывал в знаменитом магазине. Мы оба помнили эту поездку. — Я считал, что ты стараешься ради моего будущего.

— Да… но не только это. Я чувствовала себя очень виноватой. Хотела как-то сгладить свою вину. Понимаешь, он меня любил. — Мать расплакалась. — Извини. — Она достала из сумочки платок и вытерла глаза. — Все дело в пожарных машинах. И еде… она такая пресная, там совершенно не умеют готовить, все абсолютно безвкусное.

Слава Будде, я детектив и по этим едва понятным ключикам сумел составить представление, о чем она говорит. Внезапно все встало на свои места. Перед глазами мелькнуло прошлое, которого у меня не было, и будущее, которое невозможно. Сердце забилось вдвое чаще, и мне впервые в жизни захотелось ударить мать. Но вместо этого я потянулся за сигаретой, дрожащей рукой прикурил и, заказав еще пива, выпил его прямо из горлышка в несколько глотков.

— Американец?

— Да.

— Военный?

— Да. И очень храбрый. У него было много медалей. Офицер. Ему очень сильно досталось. У него возникли психологические проблемы.

Я глубоко затянулся.

— Он увез тебя в Штаты? Хотел на тебе жениться?

Она кивнула.

— В Нью-Йорк?

— В Манхэттен. Квартира находилась рядом с пожарным депо. Каждые пять минут звучали сирены. Мне казалось, что горит весь город.

— И еда была плохой?

— Помилосердствуй, дорогой. Ради всего святого. Мне было тогда всего восемнадцать лет, и я впервые попала за границу. Почти не говорила по-английски и хотела к маме. Это уже потом я стала такая крутая. Повзрослела после твоего рождения. — Нонг всхлипнула. — Там даже не умели правильно приготовить рис. Его родители меня ненавидели. Я смуглая, с раскосыми глазами. И не важно, что он им сказал, они понимали, где мы познакомились и чем я зарабатывала на жизнь.

— Но он тебя обожал?

Кивок.

— Знал, что ты беременна?

— Страстно желал ребенка еще до того, как зачал тебя. Мне пришлось бежать. Он снова приехал в Таиланд, хотел меня найти, но я спряталась в деревне. Нью-Йорк приводил меня в состояние паники. Я говорила с настоятелем. Ты ведь не знал, что я была в монастыре? Он задал мне вопрос: зачем я нужна моему американскому любовнику? Только ли для того, чтобы преодолеть шок после контузии? Трудный вопрос. Я не знала, как на него ответить. Поэтому дала обет Будде: если ты вырастешь здоровым и крепким и мне повезет, я сделаю все, чтобы ты в совершенстве овладел английским.

— Ты лишила меня возможности попытаться стать президентом Соединенных Штатов, потому что тебе не понравился рис? Это очень по-тайски.

— Зато ты вместо этого можешь попытаться достичь нирваны. Разве ты стал бы буддистом, если бы я жила в США?

Я сделал вид, что не оценил ее находчивого ответа.

— Я мог бы стать астронавтом.

— Не стал бы. Ты боишься высоты.

— Кем он был? Какая у него профессия? Его призвали в армию?

— Да. Он собирался стать юристом.

— Что? Все юристы в США — миллионеры. Я мог бы сделаться по крайней мере сенатором.

Мать вытерла глаза платком. Она всегда быстро приходила в себя.

— Все дети американских юристов умирают в юном возрасте от передозировки наркотиков. Теперь ты понимаешь, от чего я тебя спасла? Подпиши эти проклятые планы, мы заработаем миллион, и, если хочешь, можешь ехать и жить там. Посмотрим, сколько ты выдержишь за границей.

Я слишком быстро выкурил сигарету, и меня замутило. Но сердце успокоилось, и немного прояснилось в глазах.

— Как его звали?

— Майк.

— Майк, а дальше?

— Какая разница? Смит. Теперь ты знаешь, и что это меняет?

Я не очень поверил, что моего отца звали Майк Смит, но решил не возражать. Удивил мать, широко улыбнувшись и похлопав ее по руке, отчего она почувствовала себя как будто спокойнее. В два глотка выпила стакан пива, закурила очередную сигарету и откинулась на спинку стула.

— Спасибо, дорогой, что так хорошо все принял. Тридцать два года я страшилась этого момента. Правильно я поступила или нет? Этот вопрос меня постоянно мучил. Хотела тебе рассказать правду, но все родные отговаривали — раз не знаешь, то не сможешь меня судить. Очень тайский подход. Иногда мне казалось, что я ненормальная, если решила уехать из Америки. Даже если бы он через пару лет со мной развелся, я, наверное, сумела бы получить разрешение на работу и вид на жительство. Но Таиланд — особая страна: мы здесь все не от мира сего и боимся чужих земель. И еще мы блюстители нравов. Тебя это удивляет? Девушка решается продавать свое тело только от отчаяния. У моего отца больное сердце, мать сбила машина, когда она ехала на велосипеде, бабушка к тому времени ослепла, и за ней пришлось ухаживать, а еще два моих брата-подростка. Я вынуждена была работать в баре. В наши дни девушки притворяются, что хотят скопить на взнос за квартиру, пользуются любыми предлогами, чтобы себя продавать, а на самом деле любят секс и деньги. Но поскольку они тайки, то никогда в этом не признаются. Думаешь, меня не шокирует, до чего докатилось наше ремесло? Но ничего не поделаешь — таков мир.

Я подписал планы, мать расплатилась с официанткой, и мы поднялись. Я тепло ее обнял. Она удивленно на меня посмотрела, и мы попрощались. Нонг взяла такси, а я решил пробраться меж стоящих в пробках автомобилей. Теперь я знаю, и что это меняет? Он меня обожал до того, как зачал. А ее любил. Я шел не чуя под собой ног.

*

Находясь в состоянии воодушевления, я направлялся в госпиталь «Шармабутра», стараясь при этом никому не попадаться на глаза. Это был новый, сверкающий медицинский центр, который находился в минуте ходьбы от баров на Нана-плаза. На первом этаже здания расположился «Макдоналдс», в вестибюле на втором — «Старбакс». В отделанной мрамором и стеклом приемной находилась параболической формы конторка, повсюду стояли компьютеры с доступом в Интернет и телефоны. Но тем не менее это было медицинское учреждение. Проспект утверждал, что в нем работало шестьсот высококвалифицированных врачей и небольшая армия сингапурских, тайских, американских и европейских менеджеров. Госпиталь включал кардиологический центр, отделение лазерной коррекции близорукости, отделение диагностики головного мозга и ультразвуковой диагностики брюшной полости, комплексную лабораторию, отделение липоксации, исправления фигуры и лазерной пластической хирургии. Имелось также любое оборудование для лечения иностранцев и роскошные палаты с красивыми видами на город. Я сказал в регистратуре, что у меня назначена встреча с доктором Суричаем. Администратор проводил меня на лифте на седьмой этаж. Мы провели с Суричаем около часа, а когда я вышел из госпиталя, меня окружили трое крепких мужчин и запихнули в поджидавший лимузин. В синий «лексус», на заднем сиденье которого вполне хватило места для меня и двоих похитителей. Третий остался на улице. Мы тронулись с места, пронзительно визжа покрышками, что показалось мне недостойным моего полковника, который сидел впереди в штатском и в темных очках. Правил машиной его шофер.

— Могу я спросить, зачем меня похитили?

— Тебя не похитили. Всего лишь изолировали перед предстоящей встречей. Меньше всего мы хотим, чтобы ты светился в своих обносках от Томми Багама и совал свое удостоверение каждому встречному и поперечному.

— Где светился?

— Дай мне удостоверение.

Я отдал документ.

— Мне хотелось бы знать, куда мы едем.

Полковник положил мое удостоверение в карман пиджака от Зеньи, который был отнюдь не подделкой, и, удивляясь моей тупости, покачал головой.

— Разве ты не подавал два дня назад официальную просьбу, в которой сказано, что некий детектив Джитпличип Сончай испрашивает разрешения допросить хуна Уоррена Сильвестра во время его делового пятидневного визита в Таиланд? — Полковник поднял очки и посмотрел на меня. — Письменную просьбу с датой и штампом?

— Я предпочитаю делать все, как положено.

— Ты предпочитаешь устраивать вселенский бардак. К кому ты собирался идти со своей бумагой, если я откажу?

— Ни к кому. Больше идти не к кому. Я только хотел, чтобы вам было ясно…

— Что во всей Тайской королевской полиции есть всего один архат, единственная чистая, незапятнанная душа? И он один доблестно и геройски выполняет свой долг, а все остальные копошатся в грязи?

Челюсть у меня отвисла.

— Ты хоть понимаешь, в какое дерьмо ты нас тянешь? Почему ты не явился ко мне в кабинет, когда тебя никто не видел, и не шепнул на ухо, что тебе хочется повидаться с большим хуном? Спросил бы, не против ли я и не могу ли я дернуть за нужные веревочки и выяснить, нет ли возражений у той пирамиды, которая надо мной. Ты хоть слышал, что самые важные и влиятельные женщины в королевстве отовариваются камешками у этого типа? Особенно китаянки? Ты знаешь об этом?

Я признался, что знаю.

— А то, что когда он официально гостит в Таиланде, то останавливается в «Ориентале» в номере Сомерсета Моэма со всеми его ностальгическими штучками и видом на реку? А когда его официально здесь нет, то он обнаруживается совершенно в ином месте?

— Я догадывался, что он имеет разные предпочтения в зависимости от того, официальные или неофициальные у него дела.

— В таком случае ты должен понимать, что в обмен на щедрые взносы в фонд вдов и сирот погибших полицейских большой хун ждет, чтобы твои начальники приложили усилия и помогли скрыть его маленькие удовольствия от внимания прессы.

— Это, возможно, приходило мне в голову.

— А не думал ли ты, что во время твоего допроса должны присутствовать люди, способные опровергнуть любые сказанные им изобличающие слова, если он вообще согласится что-то тебе говорить?

— Нет, не думал, потому что был уверен, что вы ни при каких обстоятельствах не разрешите с ним встретиться.

— Даже после того, как проболтался своим приятелям из американского посольства, что подал официальное прошение о проведении допроса, но уверен, что тебе откажут? — проворчал Викорн.

— Черт!

— И тем самым привел в действие то, что можно назвать эффектом домино наоборот. Это когда костяшки вновь поднимаются, хотя считалось, что они сбиты и спокойно лежат себе на земле.

— Из-за него и раньше случались неприятности?

— Хун — опасная задница. В наших славных полицейских силах создано специальное подразделение, которое следит, чтобы во время визитов сюда он не заходил слишком далеко. Уоррен из тех фарангов, которые считают, что наша страна — для богатых западных психов, которых подавляет их культура и которые желают вновь ощутить в себе первобытные корни человечества, оттягиваясь на нашем экзотическом Востоке. Ну как тут не случиться неприятностям?

— И какого рода эти неприятности?

— Не твое дело.

— Но я следователь…

— И копаешь под такого стебанутого, которому ничего не стоит обеспечить тебе смертный приговор. А нам потом отмываться от дерьма. Ты хуже моего братца! Не представляешь, какая это морока иметь братом святошу. — Полковник отвернулся и стал смотреть в боковое окно. — Если что-то случалось не так, то вина непременно была моя. Я предчувствую, что и с тобой будет точно так же. После твоей показушной смерти пресса ухватится за этот случай. Тебе возведут алтарь и назовут первым тайским полицейским, мученически пострадавшим за правду, справедливость и служение закону. А мне всю оставшуюся жизнь придется рассказывать, какая для меня была честь работать твоим начальником и как трудно несчастным, падшим подлецам вроде меня соответствовать установленным тобой высоким моральным планкам. Ты полагаешь, я недостаточно хлебнул с моим братом священником?

— Это шлюхи?

— Что значит — шлюхи?

— Неприятности со шлюхами? Он кого-то покалечил? И достаточно сильно, чтобы потребовалось замять историю?

Вздох.

— Сильно. И что из того?

— Он покалечил иностранку. Если бы это была тайка, такой шумихи, о которой вы говорите, не поднялось бы, даже если бы он ее убил.

— Без комментариев. И какое отношение это имеет к Брэдли? Брэдли-то он не убивал.

— Знаю. Но с кармической точки зрения это еще не значит, что он не преступник.

Мы въехали в Асок, и полковник покачал головой:

— Точно как мой долбаный брат.

Движение стало плотнее. Теперь я понял, куда мы едем. А полковник догадался об этом. Он посмотрел на меня в зеркальце заднего вида.

— Просто ради интереса — что ты делал в госпитале?

— Не ваше дело.

— Уоррен когда-нибудь пользовался его услугами?

— Насколько мне известно, нет.

Полковник отвернулся.

— Почему мне не нравится такой ответ?

Глава 38

Как я и предполагал, мы направлялись на Рашада-стрип. Представьте себе город пороков Лас-Вегас. Неоновая восточная архитектура, довольно вульгарная, наподобие свадебного торта. Вообразите, что здесь ночью приходится надевать темные очки и днем неон успешно соперничает с солнцем, а большинство реклам содержит слово «массаж». Машина скользнула на территорию отеля «Эмеральд», и лакеи одновременно открыли все четыре дверцы «лексуса». Их обучили оказывать такую услугу коротышкам японцам с астрономическими банковскими счетами, поскольку европейцы появляются в этом отеле нечасто. Хотя в последнее время я начал сомневаться, европеец ли вообще Сильвестр Уоррен.

Я стоял в окружении двух своих сторожей и наблюдал, как полковник пересек просторный вестибюль и заговорил с одним из двенадцати портье, который отвесил ему поклон. Даже на расстоянии ощущалось возникающее при упоминании фамилии Уоррена почтение. Викорн мотнул нам головой, и мы присоединились к нему перед дверями лифтов. Мы сели в тот, что поднимался в пентхаус. Когда на табло кабины загорелась цифра 33, мы вышли и оказались в другом вестибюле. Нас приветствовала молодая женщина в синем с золотом саронге и проводила в помещение размером со школьный зал, с окнами с пола до потолка, с просторными диванами и орхидеями в хрустальных вазах. В профиль к нам стоял худощавый человек в смокинге, сшитом по моде двадцатых годов. Мои сторожа остались на первом этаже, и только полковник и я поклонились хуну. К моему удивлению, он ответил нам тем же — правильно и в нужный момент. По этикету важный человек может вообще не кланяться такой мелюзге, как мы. Но его жест был исполнен изящества, и это не укрылось от Викорна. Еще недавно полковник ругался в машине, а теперь демонстрировал почтение и расплывался в улыбках перед этим источником богатства и власти.

— Добро пожаловать в Шангри-Ла.

Уоррен широко улыбнулся, и в его улыбке, кроме всего прочего, промелькнула самоирония. От такого непробиваемого коварства у меня упало настроение. Он превосходно контролировал свои чувства, а весь его облик наводил страх. Хороший загар, знакомая по фотографиям филигранная цепочка на левом запястье, аромат дорогого одеколона и безжалостные серо-голубые глаза, которые как будто говорили, что любовь — это всего лишь средство достижения конца, а обожание — вид маскировки в джунглях. Нас настолько подавляла аура Уоррена, что потребовалось не меньше минуты, чтобы мы с полковником заметили, что в комнате находится кто-то еще.

— Вы, конечно, знакомы с полковником Сувитом, суперинтендантом Пятнадцатого района?

Я почтительно поклонился плотному, с бритой головой мужчине в полковничьей форме, а не слишком удивленный Викорн только кивнул. Присутствие Сувита меня потрясло, и в немалой степени оттого, что явилось откровенным подтверждением моих худших опасений: мне не дадут продвинуться ни в профессиональном, ни в личном плане. Я буду словно птица биться о стекло, пока не упаду от изнеможения и не присоединюсь к другим птичьим трупикам. Моя голова закружилась.

— Я попросил полковника Сувита прийти, поскольку мне известно, что именно он отвечает за территорию, где обнаружили покойного Уильяма Брэдли. Мы с полковником много лет знаем друг друга, и я обрадовался, что у меня появился повод насладиться его обществом. — Фраза получилась немного цветистой, поскольку Уоррен говорил по-тайски, а мы обожаем подобный стиль. Одновременно он наблюдал за мной и, постигнув мою суть, вздохнул с облегчением. Как он и предполагал, я не представлял для него угрозы. Он видел меня насквозь. — К сожалению, в нынешнюю поездку я почти не располагаю временем. — Он помолчал, словно искренне не знал, что сказать. И скользнул глазами по Сувиту, но тот оставался непроницаемым. Этот американец был недоступен для моего интуитивного восприятия, даже его вибрации находились под строгим контролем, словно он жил, отгородившись от окружающего мира щитом. — Поэтому я предлагаю следующее — думаю, что это в интересах каждого: я расскажу то, что знаю, а если что-то упущу, детектив Джитпличип задаст мне вопросы.

— Уверен, хун Уоррен, вы ничего не упустите и детективу не придется задавать вам ни единого вопроса. — Сувит даже не удосужился посмотреть в мою сторону, только, изогнув бровь, покосился на Викорна. Тот с сомнением наклонил голову. Враждебность двух полковников была моим единственным утешением в этом дворце неподвластного правосудию человека.

— Прежде всего, детектив, позвольте принести извинения. Я должен был сразу же связаться с вами, а не заставлять себя искать.

Извинившись, к моей огромной неожиданности, Уоррен перешел на английский и тем самым ловко вывел из беседы обоих полковников, которым не осталось ничего иного, как молча наблюдать за нами. У него было мягкое, почти британское произношение. Пока я подыскивал достойный ответ на его изящное вступление, он продолжил:

— Я услышал о смерти Брэдли, видимо, вскоре после того, как вы его обнаружили. Позвольте быть откровенным: у меня много друзей в вашей стране, большинство из них занимают высокие посты и, будучи тайцами, оберегают меня. Они знали, что мы с Брэдли в приятельских отношениях, нас свела неподдающаяся разумному объяснению страсть к нефритам. — Уоррен сделал паузу, изучая выражение моего лица, затем продолжил: — Как сказал Хемингуэй об охоте на крупного зверя, человек либо понимает, либо нет. Для тех, кто не понимает, помешательство на нефритах в мире, где правит силикон, покажется смешным. Зато остальные легко поверят в дружбу сержанта морской пехоты и ювелира. Увлечения сближают самых разных людей. Если они находят общие интересы — вина, лошади, голуби, соколы, драгоценные камни, — им безразличны социальные барьеры. Ювелир не обязательно очень важный человек. Но моя профессия требует, чтобы я собирал вокруг себя действительно влиятельных персон. Кто покупает драгоценные камни, как не богатые? Мои друзья и клиенты правят этим миром, а я лишь скромный торговец.

Последнюю фразу он произнес без тени самоуничижения, но и без самоиронии. Она означала конец вступления. Уоррен достал из кармана смокинга мундштук, подошел к одному из кофейных столиков, взял пачку сигарет и, игнорируя полковников, предложил мне. Я молча отказался, поняв, что удостоился особого отношения — как осужденный на смерть в последнюю ночь перед казнью. Уоррен вставил сигарету в мундштук, естественно, из нефрита, и продолжил, подчеркивая жестами важность слов:

— Перехожу к сути. Лучшие в мире нефриты и жадеиты добывают в Качинских горах в Бирме. Так было в течение тысяч лет. И каждый год из этих тысяч политическая ситуация в Бирме оставалась неустойчивой, человеческие потери в шахтах — огромными, алчность посредников-китайцев — а этим делом всегда занимались китайцы — ужасающей. Но и сегодня положение не лучше, чем во времена межгосударственных войн. Коррумпированная и, вероятно, безумная военная хунта жаждет обогащения и продает нефриты наравне с опиумом и метедрином. Шахтеров, чтобы те могли вытерпеть нечеловеческие условия работы, подсаживают на героин, многие заражаются СПИДом и умирают от иммунодефицита. Смертность среди рабочих чрезвычайно высока, но это вполне устраивает хунту, которая не хочет, чтобы они возвращались в Рангун и распускали слухи. Но информация все-таки просочилась: западные журналисты опубликовали несколько статей и сопроводили их фотографиями, показывающими, в каком убожестве умирают люди в третьем мире. В наши дни все имеют собственные взгляды на политкорректность. Что же это такое — политкорректность: проявление высокого благородства или формирование общества хулителей, недоумков и узколобых, самодовольных ханжей? Можете сами догадаться, какой я даю ответ на этот вопрос. В качестве торговца, чьи клиенты желают, чтобы в них видели носителей высокой общественной морали, я должен проявлять осторожность. И не имею возможности открыто признать, откуда поступают мои нефриты. В двух словах: я почти десять лет не ездил в Рангун. — Уоррен пожал плечами. — Если нельзя продать новый нефрит, я должен продать старый камень. К счастью, такие находятся. Не все нефриты из разграбленного Запретного города отличаются высоким мастерством отделки. Есть такие, что не грех кое-что подправить в соответствии с требованиями рынка. Можно замаскировать новый нефрит, придав ему вид старого. Например, подделать под предмет из императорской коллекции. В этом нет никакого обмана. Покупательница прекрасно знает, что она приобретает, но рада схитрить в угоду псевдоморали странных нынешних дней. Если ей не нравится дизайн, она просит переделать вещь, и я отдаю ее своим мастерам. В конце концов, речь идет не о вымирающих животных, а запасы нефрита еще есть. И бирманское правительство не собирается сворачивать торговлю. Если я не возьму камень по приемлемой цене, его заберут китайские конкуренты. Как я уже сказал, в истории еще не было такого, чтобы человек с чувствительной совестью захотел бы приобрести нефриты в Бирме. Я не могу себе позволить подобной щепетильности. На заре своей карьеры я решил, что не стану конкурировать с такими людьми, как де Бирс, Бушрон, и всей вандомской кликой. Решил, что моей вотчиной станет Юго-Восточная Азия. И потратил немало времени и денег на охрану своей территории. Средства массовой информации могут сколько угодно говорить о высоком, но на Земле ничего не изменилось со времен войн за место под солнцем между неандертальцами и хомо сапиенс. Мы одержали верх, потому что умели вести грязную войну.

Уоррен закурил, и при этом его рука едва заметно дрогнула. Такую слабость мог подметить лишь ум, обостренный медитацией.

— Ювелир — это тот же торговец, а все торговцы ищут новые возможности. Когда я наткнулся на сайт Брэдли в Интернете, то увидел такой шанс. А познакомившись, понял, что не ошибся. Впечатляюще. Он уже совершил путешествие в Лаос и в джунгли неподалеку от бирманской границы, где на пробу приобрел несколько кусков жадеита. Но эксперимент провалился — нельзя стать торговцем камнями за одну ночь. Этому учишься всю жизнь. В то же время он находился в стесненных обстоятельствах, поскольку вел шикарный образ жизни и залез в долги. Полагаю, вам не надо объяснять, что в этой стране значит слово «долг». Акулы-ростовщики, которым он задолжал, зашевелились. Я, естественно, выплатил его долги и взялся содержать его сайт в Интернете. Можно сказать, спас ему жизнь. А потом сам ссудил ему деньги под очень скромный процент, чтобы он мог выкупить дом из тика, который до этого снимал. И помог обставить всяким хламом из своей коллекции. Многому научил в торговле нефритами и познакомил со своими ближайшими помощниками — все они китайцы и вели со мной дела на протяжении трех поколений. Они живут в Бирме, Камбодже и Лаосе, и я не предпринимаю никаких действий, не посоветовавшись с ними. В частности, о том, как лучше анонимно переправлять камни в Таиланд. Поскольку на границе Таиланда с Бирмой часто возникают проблемы, они порекомендовали перевозить нефрит через Лаос и Камбоджу, с востока. Через территорию кхмеров. Иногда мы переправляли камни с северо-запада, через места проживания народности карен. — Он помолчал и затянулся. — Брэдли, если угодно, стал моим секретным агентом. Он обеспечивал доставку камней на мои склады. И еще договаривался с местными мастерами, и те делали копии с некоторых шедевров моей коллекции. А я предлагал их самым разборчивым и неболтливым клиентам. Хорошему детективу, такому как вы, ничего не стоит проследить происхождение таких вещей, но журналистам, любителям копаться в грязном белье, это не под силу. — Уоррен пожал плечами. — Стал ли я финансировать Брэдли? Не совсем и не всегда. Я вытащил его из ямы, и благодаря мне он, оставаясь морским пехотинцем, сумел увеличить свой доход. Но его услуги никогда бы не принесли тех денег, которые могли ему потребоваться после отставки. Отдавал ли я себе отчет в том, что с помощью моих связей он может поддаться искушению вложить средства в какое-нибудь незаконное предприятие? Было бы глупо не заподозрить этого с самого начала. Единственное ограничение заключалось в том, чтобы мои камни и его товары доставлялись разными путями. Ограничение, которое, как я полагаю, он иногда нарушал. — Ювелир улыбнулся. — Но такое незначительное отступление не заставило бы меня пойти на убийство.

Я зачарованно слушал, а он не оставлял камня на камне от моего расследования. Это была блестящая речь, полная скрытых намеков на невысказанное обвинение, как у защитника, который признает, что его клиент нарушил правила дорожного движения, но тем самым отвергает обвинение в убийстве. Теперь я понял, что именно Уоррен настоял на встрече со мной, хотя оба обиженно притихших во время его разглагольствований полковника возражали. После того как он настолько подробно объяснил свое поведение, у меня не осталось ни моральных, ни юридических прав преследовать его. Нейтрализовать детектива этим способом оказалось намного надежнее, чем силой власти. До этого мне не случалось встречаться с гангстером такого масштаба, против которого даже полковник Викорн казался дилетантом. Я перешел на тайский и поблагодарил его за то, что он уделил мне время, попросил извинить за причиненное ему непреднамеренное и оттого простительное беспокойство.

Мои слова вызвали вздох облегчения у обоих полковников и улыбку у Уоррена, который, впрочем, продолжал изучать мое лицо, пытаясь понять, искренне ли я говорю. Когда мы вчетвером направились к двери, я заметил, что он не вполне уверен, что сумел до конца меня убедить. Короткая пауза — казалось, он размышлял, как поставить последнюю точку над i, затем пожимание плечами, и мы распрощались.

Спускаясь на лифте вниз, мы молчали. Затем Викорн как бы невзначай спросил:

— О чем он говорил?

Сувит повернулся и внимательно на меня посмотрел.

Я рассказал.

— Так ты удовлетворен? Больше не будет письменных просьб устроить встречу с друзьями сильных мира?

— Удовлетворен, — ответил я.

И не решился упомянуть о Фатиме, присутствие которой в галерее Уоррена превратило в насмешку все, что он говорил сегодня утром, хотя я пока не взялся бы объяснить почему.

В вестибюле у меня возникло ощущение, что полковники не склонны меня отпускать. Оно окрепло с появлением моих стражей, которые шагнули к нам и заблокировали проход спереди и сзади.

— Присядем, — предложил Викорн и указал на большие красные диваны вокруг кофейного стола размером чуть меньше всей моей комнаты. Он положил мне на плечо руку и заставил сесть. Полковники опустились рядом, сев как можно ближе по обе стороны от меня: левый локоть Сувита уперся мне в правый бок, а Викорн прижался слева. Никогда я еще не чувствовал себя столь востребованным. Вот уж поистине с ножом к горлу. Сувиту было пятьдесят — на десять лет моложе Викорна, опасный возраст для копа в Таиланде. Он не скопил такого состояния, как мой начальник, хотя и не из-за отсутствия желания. Ревнивая, жестокая натура, он никак не мог понять, что хороший гангстер тратит деньги, чтобы заработать еще большие деньги. Слишком сильно давил (такие ходили слухи, которые подтверждала статистика избиений и смертей в его районе). Если Викорн напоказ жертвовал средства на нужды бедняков и тем самым зарабатывал поддержку у местных жителей, Сувит убирал тех, кто становился у него на пути, — метод, который многие считали недостойным. Стражи Викорна сели на диван напротив и ели меня глазами.

— Расскажи мне о себе, — потребовал Сувит. — Как такая мокрица вообще стала копом?

— Он был соучастником обвиняемого в убийстве.

— Недурное начало, — заключил Сувит.

— Отец его матери был верным последователем моего брата. Этот парень вместе с убийцей провел год в его монастыре. После этого Тайская королевская полиция покажется избавлением. — Викорн вздохнул, достал плоскую жестянку с манильскими сигарами, но не предложил ни мне, ни Сувиту. Закурил и, нахмурившись, затянулся. — Вы не знаете моего брата. Ему ничего не стоит перетряхнуть человеку ум, как некоторым разобрать и собрать часовой механизм. Часы потом не показывают время, но исправно тикают. Он и с этими двумя поступил точно так же.

— Но вы же восхищаетесь братом, — упрекнул я его.

Викорн не обратил на мои слова внимания и снова затянулся.

— Затем он послал их ко мне. Все повторилось, как в детстве: он что-нибудь ломал, а мне приходилось чинить.

— Он на пятнадцать лет старше вас, — уточнил я.

— Вот именно. Тем обиднее, что потребовалось за него исправлять. Я сделал все, что мог, но он раскрутил такие винты, до которых я так и не сумел добраться. Можете себе представить, этот Сончай ни разу не спал со шлюхой.

— Он что, гомик?

— Хуже. Он архат. Не берет денег.

— В самом деле куда уж хуже. Я рад, что он не в моей команде. И что, вы ничего не можете поделать?

— Можно затащить лошадь в реку…[34]

Словно по сигналу, полковники подхватили меня под локти и поставили на ноги. В каком-то отношении было бы лучше, если бы они действовали в соответствии с планом, но я на это не рассчитывал. Они были тайскими копами, и, выходя из отеля под присмотром охранников, я чувствовал, что оказался в плену глубоко въевшихся профессиональных навыков.

— Прогуляемся, — предложил Викорн. — День уж больно хороший.

Очередная ложь. Воздух был таким удушливым, что не продохнуть, солнце не могло пробиться сквозь городской смог, и люди в изнеможении перебегали из одного убежища с кондиционером в другое. Через пару сотен ярдов мы оказались напротив консульства Украины. Здание наводило на размышления: о чем думал чиновник средней руки, освобожденный от смирительной рубашки социализма и роющий землю носом, желая получить повышение, когда выбирал место для посольства в центре мирового скопления борделей? Еще через сотню метров Викорн указал подбородком в сторону неонового рекламного щита размером с грузовик. Он висел на доме, отдаленно напоминавшем колониальное поместье, — пять этажей были выстроены на площадке размером с футбольное поле. Светящиеся надписи на английском, тайском, русском, японском и китайском языках свидетельствовали, что в здании находится «Нефритовый дворец». Реклама на пяти языках сообщала также, что здесь располагаются массажные кабинеты. Я попробовал вырваться, но Сувит и Викорн держали меня железной хваткой. А сзади дышали в спину охранники.

— «Нефритовый дворец» — это мне нравится, — проговорил Викорн, пока мы поднимались по лестнице и слуги кланялись и открывали перед нами большие стеклянные двери.

В вестибюле взгляд неизменно приковывало огромное окно длиной примерно сто футов, за которым были видны сотни три пластмассовых стульев. Это был день, и большинство стульев оставались пустыми. За стеклом сидело не больше тридцати красивых женщин. Все они прошли тщательный отбор и имели фарфоровую кожу, грудь превосходной формы и завлекающие улыбки. Викорн повернул мне голову, чтобы убедиться, что я на них смотрю.

— Фантастика! Благодаря заоблачным ценам и непомерным чаевым они хотят тебя не меньше, чем ты их. Какую ты выбираешь?

Я бросил на него дикий взгляд и помотал головой. Сувит крепко стиснул мне руку, а Викорн, наоборот, отпустил и отправился переброситься несколькими фразами с одним из мужчин в вечернем костюме. Охранники подошли ближе. Я заметил, как полковник достал кредитную карточку.

Затем он вернулся, и мы оказались в лифте. Табличка на пятом этаже предупреждала, что там находится VIР-клуб, куда допускаются только его члены. Нас встретили три девушки в изящных шелковых купальных халатах. Их фигурки явно были знакомы со специально разработанной диетой. Они были примерно одного со мной роста и явно соперничали за звание «Мисс Таиланд». Четвертая женщина выглядела лет на сорок. Ниже других, она была в зеленом вечернем платье.

— Это Нит-Нит, Ной и Нат, — объяснила она, низко поклонившись Сувиту и Викорну. Сторожа охраняли лифт.

— Где кабинет? — спросил мой начальник.

Она показала на обитую зеленой кожей дверь в глубине приемной. Викорн повернулся ко мне:

— Выбор за тобой. Что предпочитаешь? Чтобы тебя раздели они или мы? — Он не стал дожидаться ответа и обратился к мамасан: — Заприте за ним дверь и не выпускайте, пока его время не кончится. За сколько я заплатил внизу?

— За три часа. — Мамасан сделала реверанс и поклонилась.

Девушки хихикнули, и меня втолкнули в гигантскую ванную с джакузи, с впечатляющей батареей флаконов с ароматическими маслами, с плазменным телевизором «Сони» в ярд шириной и два фута высотой, подвешенным на кронштейнах, и необъятных размеров кроватью с прорезиненными простынями. Дверь захлопнулась и отворилась снова, и внутрь вошли улыбающиеся Нит-Нит, Ной и Нат. Щелкнул замок, Нит-Нит включила воду в джакузи, а Ной и Нат умело стащили с меня рубашку, брюки, ботинки, носки и трусы и уложили на кровать. Мне не добавило самоуважения и то, что мое сопротивление было сломлено щедрым применением американской продукции. Масло «Джонсонз бэби» — лучший помощник наших девушек. Я отбивался не в полную силу. То есть я вообще не сопротивлялся. И, заняв последний оборонительный рубеж, стал петь на пали[35] все, что мог вспомнить из священного писания. А помнил я то же самое, что все молодые послушники:

«Монахи, у меня три дворца — один для лета, другой для зимы, третий — для сезона дождей. Все четыре месяца дождей я не покидаю муссонного дворца и не пересекаю его порога; повсюду меня сопровождают придворные, играют музыку, поют, танцуют и всячески развлекают».

Соблазнительный пример Прекраснейшего, по стопам которого я собирался последовать.

Нит-Нит, отойдя от джакузи, разделась донага, провела пальцами по моим швам и сочувственно заохала. Этого хватило, чтобы я разразился слезами.

— Ты хочешь, чтобы телевизор выключили? — нежно спросила Нат, раздеваясь.

— Мне все равно.

— Тогда, если не возражаешь, переключим на футбол.

— «Манчестер юнайтед»?

— Мюнхенский «Байерн».

Покачивая грудями, она потянулась за пультом дистанционного управления.

Глава 39

Полковник оказался новичком в киберпространстве. Неужто еще бывают такие, кто не представляет, что значит «мышь», «двойной клик» или «удар по клавише»? Он поразил и покорил мать тем, что за изрядную сумму купил у бандита из Атланты обновляемый каждые полчаса тематический список адресов рассылок по электронной почте, который был автоматически переправлен бандиту в Пномпене (где никого нельзя ни за что прищучить). А тот за ерундовые деньги согласился отправлять рекламу «Клуба пожилых мужчин» любому пользователю, кто имел неосторожность хоть на секунду засветиться на сайтах с ключевыми словами: «виагра», «секс», «стрип-бар», «порно», «Бангкок», «импотенция» и «простата». Таким образом, мало кто из активных в сексуальном отношении мужчин за пятьдесят, пользующихся Сетью, не получил материнский киберэквивалент призывного возгласа: «Привет, матросик!»

Утром я ехал на работу на заднем сиденье мототакси, а в наушниках вещал Пайсит:

— «Тай Рат» сообщает о новой уловке автомобильных воров. Они брали напрокат машину, пересекали границу и, оказавшись на территории беззакония, в Камбодже, продавали ее какому-нибудь кхмерскому головорезу. Затем заявляли о пропаже в камбоджийскую полицию, и прокатная компания требовала возмещения страхового случая. «Тай Рат» добавляла, что все мошенники были тайскими копами.

Последовал обычный поток звонков с жалобами на коррупцию в полиции, затем Пайсит представил своего гостя — эксперта в области страхования.

— Надо отдать копам должное, — рассмеялся ведущий. — Они, кажется, изобрели преступление без жертвы. Я хочу спросить: в этом случае кто-нибудь что-нибудь теряет?

— Все, поскольку возрастают страховые премии.

— Скажите, рядовой тайский водитель покупает страховку?

Эксперт расхохотался:

— Ни в коем случае. Если он попадает в аварию, то платит мзду полицейскому.

— Означает ли это, что деньги, которые при иных обстоятельствах шли бы страховым компаниям, теперь перепадают полиции? — Вопрос слушателя.

— Похоже на то, — рассмеялся Пайсит.

— Так это правда или нет? Я хочу сказать: если бы полицейские не брали взяток, им пришлось бы увеличить зарплату, и в результате выросли бы налоги. — Вопрос слушателя.

— Замечание, характерное для тайца, — восхитился ведущий.

*

Когда я прибыл в полицейский участок, Джонс уже ждала в рабочем зале. Я решил начать с нападения, подумал, что в этом будет что-то от американской агрессивности и моя коллега оценит.

— Кимберли, должно быть, Уоррен совершил что-то еще. Почему вы от меня скрываете?

Я занял место подле нее за грубым деревянным столом. Мы работали уже третий день, между нами в деревянной коробке лежала стопка кассет. У нас не было возможности прослушивать записи на бобинах, которыми пользуются в Квонтико, и Джонс переписала телефонные разговоры Элайджи с братом на кассеты. У нее даже хватило проницательности понять, что и кассеты слушать не на чем, и по дороге она купила пару простеньких портативных магнитофонов. И вот теперь устроила перерыв и отдыхала, сдвинув наушники на шею. На столе возле нас, кроме этих магнитофонов и кассет, больше ничего не было — ни ручек, ни бумаги, ни компьютеров, ни папок. На другом конце стола располагалась кем-то сваленная груда старых обложек от дел, рядом стоял пустой стул.

— Что вас навело на мысль, что, кроме махинаций с произведениями искусства, он занимался чем-то еще? — Задавая вопрос, Джонс не смотрела на меня.

— Главным образом то, что, по-моему, он не занимается такими махинациями. Вы хотите, чтобы так оно и было, потому что мстите ему. Я задал себе вопрос: почему вы мстите ему? И ответил: во всем виновата половая принадлежность. Вы не можете простить мужчинам, что они богаты, обладают властью и у них больше сокровищ, чем у женщин. И еще у них есть члены.

— Сончай, — раздраженно повернулась ко мне Джонс, — миф о зависти к тем, у кого есть пенисы, был похоронен в нашей стране до того, как я родилась, и у меня нет настроения возрождать исторические споры. Я вчера сделала ошибку — выпила на ночь тайского пива, и теперь у меня раскалывается голова. А от того, что приходится слушать тягучее гарлемское произношение, становится только хуже. Кстати, это не расистское замечание, а социологическое наблюдение. И, кроме всего прочего, по дороге сюда я в третий раз за последние дни подвернула лодыжку из-за крышки люка. Скажите мне, умник, почему в вашем городе крышки люков выступают над мостовой на три четверти дюйма? Признаю, это шовинистское наблюдение, но в нашей стране существует странная привычка заделывать люки заподлицо с тротуаром. В противном случае Нью-Йорк разорился бы, выплачивая компенсации по искам. Но должна же быть какая-то причина? Видимо, карма? Каждый таец в прошлой жизни ставил ближним подножки и теперь вынужден сам кувыркаться на люках.

Я приторно улыбнулся:

— Мы не кувыркаемся. Кувыркаются фаранги. Это вы в прошлой жизни ставили ближним подножки.

Джонс тряхнула головой.

— Ну ладно, хватит об этом. Почему вы сегодня так ершитесь?

Интересный вопрос. Мне пришлось пять раз принять душ, чтобы смыть «Джонсонз бэби» с волос и кожи, но потребуется еще несколько дней, чтобы избавиться от особого свечения, фаллической гордости, которая не пристала знающему толк в медитации. Я не думал, что смогу соответствовать ситуации, но как будто получилось, хотя каждый раз, когда Бэкхэм забивал гол, вся троица отвлекалась от дела. Но такие подвиги никогда не добавляли мне самомнения. И я решил говорить о деле.

— Мне кажется, Уоррен искалечил женщину, скорее всего проститутку. Но сумел спрятать концы в воду, и никто в Квонтико не в состоянии обнаружить ни единой улики и выдвинуть против него обвинение.

— Если так, то с моей стороны некорректно разговаривать с вами на эту тему. Согласны? Слушайте пленки, вы ведь их просили, хотя я не вполне понимаю вашу оккультную аргументацию.

Она подала мне магнитофон и наушники.

«Слушай, братец, я тебе еще не говорил. Я занял денег. Думаю, ты в курсе, что это значит в Таиланде? Занимаешь деньги, надо отдать — и никаких. Это настоящие акулы, братец, в Штатах таких не встретишь. Они даже не удосуживаются пригрозить».

«Я понял, Билли, дошло. Сколько?»

Неразборчивый ответ.

«Это чертовски много, малыш. У меня столько сейчас нет. А если бы и было, скорее всего потребовалось бы для будущих инвестиций. Я занимаюсь делами и хочу, чтобы мои деньги работали на меня».

«Я не прошу денег. Я спрашиваю тебя, как мне из этого выбраться раз и навсегда. Подскажи, что мне делать, Эли, подскажи, как в прежние времена. — Уильям говорил сдавленным шепотом внутренне сломленного человека. — Ты меня знаешь, все, что ты говорил обо мне, — сущая правда.

Я рожден вторым, и у меня типичный синдром младшего брата. К тому же я тридцать лет выполнял приказания. Я чертовски хорошо научился делать все, что мне велят. Справлюсь с любым распоряжением до мельчайшей детали. Это мой конек, но будь я проклят, если способен придумать что-нибудь свое. Ни одной оригинальной мысли!»

«Билли, как ты считаешь, это умно или глупо — вести подобные разговоры по телефону человеку с судимостью?»

«Хорошо-хорошо, мы свяжемся по-другому. Извини, Эли, я поступил опрометчиво».

Долгая пауза — наверное, не меньше пяти минут. Я уже решил, что разговор окончен, и приготовился слушать следующий, но в этот момент раздался утробный стон. Мне не приходилось слышать, чтобы подобные звуки издавал взрослый мужчина. Он продолжался больше тридцати секунд.

«Держись, Билли. — Вздох. — Подумаю, что можно сделать».

«Мне плохо, очень плохо, брат. Я до смерти напуган».

«Не сомневаюсь. Могу себе представить».

Ласково.

Я остановил пленку и снял наушники. Джонс кивнула, забрала магнитофон и положила на стол.

— Заключим сделку: вы мне скажете, почему вы настолько уверены, что я думаю, будто Уоррен покалечил женщину, а я отвечу, так это или нет.

— Разразился некий скандал, который заставил многих понервничать. Такое впечатление, что все высшие чины бангкокской полиции пытались его потушить. Я не представляю, что это было, однако полковник Викорн до известной степени признал, что в нем замешана женщина. Я предположил, что если Уоррен искалечил женщину в Таиланде, то мог совершить нечто подобное и на родине.

Джонс не в силах была спокойно слышать о моем полковнике — у нее начинали ходить ходуном желваки на щеках, она словно выплевывала из себя слова.

— Двадцатилетняя проститутка, специализирующаяся на изображении покорности во время акта. Она требовала большие гонорары, а взамен позволяла богатым клиентам связывать себя и издеваться над собой и притворялась, что ей это нравится. Умела быть жесткой и хитрой. И имитировала оргазм… как умеют только женщины. Она выбирала лишь тех мужчин, которым грозили крупные неприятности, если бы они зашли слишком далеко. Воображала, что видит клиентов насквозь и способна разбираться в мужчинах, во всяком случае, в мужчинах такого сорта. И никогда не соглашалась на работу, не наведя предварительно справок о заказчике. Она посчитала, что Сильвестр Уоррен не опаснее других, и единственный раз просчиталась.

— Он ее искалечил?

— Человек умирает, если лишается шестидесяти процентов кожных покровов. Дело не в кровопотере, а в обезвоживании. Влага испаряется быстрее, чем можно ее восполнить, даже если жертва не связана и ничто не мешает ей пить.

— Она умерла?

— Глэдис Пирсон умерла пятнадцатого февраля девяносто шестого года. Она была все еще связана. — Джонс надела наушники, затем снова сняла. — Все, кто расследовал этот случай, не сомневались, что это дело рук Уоррена, но не нашлось ни одной улики: ни волоска, ни волокон, ни спермы, ни ДНК. Видимо, он заплатил целой команде, чтобы за ним подчистили, — профессионалам, работающим на мафию.

— Он воспользовался ножом?

— Пастушьим кнутом. Освежевал заживо. — Кимберли то включала, то выключала магнитофон. — Пользуясь знаниями для составления психологического портрета преступника, я могу предположить, что в тот момент соединились две стороны натуры Сильвестра Уоррена. Полагаю, он и до этого пользовался услугами женщин подобной специализации, но в Глэдис обнаружил нечто такое, что заставило переступить грань. Наверное, это было самое исступленное мгновение в его жизни. Выплеснулось сформировавшееся еще в юности нечто подсознательное, что благодаря воле, хитрости и осмотрительности ему удавалось до поры сдерживать. Но рано или поздно он должен был все повторить. Возникшие в юности психические отклонения сильнее всего проявляются в возрасте от тридцати пяти до сорока пяти лет. Мы говорим о мужчинах, белых мужчинах. Но Уоррен — очень дисциплинированный человек. И стена между его осознанным эго и навязчивыми фантазиями намного основательнее, чем у других. У него раскрепощение наступило на относительно позднем этапе жизни. Может быть, он в то время начал употреблять наркотики, хотя я сомневаюсь. Уоррен — истинный психопат, и ему не требуется химическая подпитка. — Явно волнуясь, Джонс надолго замолчала. — Вы правы: мы все поняли, но не надеялись добыть необходимые улики. Многие из нашей группы опустили руки, а я выдвинула предположение, что Уоррен занимается мошенничеством. И это стало предлогом, чтобы продолжить расследование и изучать восточное искусство. А что мне оставалось? Я была вне себя и сильно сомневалась, что его сделки носят законный характер. Искусство — предмет куда более сложный, чем убийство, и в Бюро не стали спорить, когда я заявила, что Уоррен занимается подделками. Для этого следовало изучить энциклопедии по антиквариату Юго-Восточной Азии. Я была уверена, что рано или поздно поймаю его. В конце концов, Аль Капоне попался на том, что не заплатил налоги. У вас есть представление, что произошло в Таиланде?

— Нет, но мне кажется, что пострадала русская проститутка. У вас есть фотография жертвы?

— Нет, но достану. А сейчас могу описать. Потрясающая светлокожая афроамериканка, красивая, длинные ноги, крепкая пышная грудь, очаровательное лицо, волосы раскрашены во все цвета радуги, в пупке аккуратный пирсинг — шарик из нефрита на золотом стерженьке. Высокая, под шесть футов ростом. Мы были уверены, что золотой стерженек — подарок Уоррена. Тут много общего с классической проституцией: женщина, как правило, спрашивает у клиента, какое надеть платье, какое белье, какие у него эротические предложения и фантазии. Золотым стерженьком Уоррен пожелал отметить тело своей жертвы, и она согласилась.

Дверь отворилась, вошел Монитор, и мы сразу замолчали.

Монитором прозвала его Джонс. А на самом деле это был констебль Анусора Мутра. Он явился к нам вчера, сказал, что приписан от Пятнадцатого района для оказания помощи, и передал привет от полковника Сувита. Сидел, скрестив ноги, на стуле в углу и, за исключением нескольких отлучек в туалет, держал меня на невидимом коротком поводке. У него был низкий лоб, ввалившиеся щеки и меланхолическое выражение лица. Но зато он искусно уводил меня от любого шага в расследовании, который мог приблизить к Уоррену. Констебль щеголял новейшей моделью «Нокии». Ему требовалось всего лишь нажать на кнопку, чтобы связаться со своим начальством. В присутствии Монитора мы не упоминали фамилию Уоррена, хотя он совсем не понимал по-английски. Я уже пожаловался на него своему полковнику, использовав обычно безотказный аргумент: неужели уважающий себя начальник способен терпеть у себя под носом шпиона из стана конкурента? Викорн ответил загадочно: мол, если я буду вести себя с Монитором осмотрительно, он, возможно, пригодится мне. И теперь мы с Джонс наблюдали, как Монитор прошел через всю комнату и сел на обычное место.

— Может, нам купить ему миску и плетеную корзинку? — спросила американка.

Я проигнорировал ее саркастическое замечание, потому что у меня в голове наметилась плодотворная линия расследования. И начал разговор очень вежливо, даже улыбнулся на американский манер.

— Послушайте, Кимберли, кому из нас проще раздобыть расписание ювелира за несколько последних лет? Я имею в виду график его приездов в Бангкок.

— Поставим вопрос так: если начну копать я и об этом пронюхает кое-кто, меня переведут в архив. А если начнете копать вы, кто-то все равно пронюхает, и вас переведут в следующую жизнь. Посмотрим, что мне удастся разузнать. А вы попробуйте выяснить, сколько русских проституток безвременно ушли из жизни, скажем, за последние пять лет. Если считаете неблагоразумным требовать отчет, всегда можно обратиться к газетам. Дня не проходит без какого-нибудь связанного с полицией скандала. Как будто ваши центры по извлечению прибыли не закрываются круглые сутки.

Я не обратил внимания на ее подковырку, потому что хотел продолжить работу и еще раз взглянуть на переписку Уоррена с Уильямом Брэдли по электронной почте. А для этого надо было подобраться к компьютеру Брэдли, который находился в таком месте, которое мы называем «помещением для улик». Я велел Монитору сходить за ключами и тут же пожалел о своем приказе — время было дорого. Он встал и шаркающей походкой поплелся по коридору. Агент ФБР положила мне ладонь на бедро, но тут же убрала.

— Простите, ваш город раскрепощает сексуальные импульсы не только у белых мужчин. Я ходила на ту площадь, о которой вы постоянно твердите. Кажется, Нана? Думала, испытаю отвращение. Но теперь я понимаю вашу точку зрения. Те девушки рождены охотницами. Не могу сказать, что они довольны своей работой, но и особенно не страдают. Я не встретила ни одной без мобильного телефона на поясе. Большинством из них — это видно по глазам — правит страсть к деньгам, сексу и азарту охоты. Это затягивает. Я, как большинство женщин, в состоянии это понять. И, наблюдая такую неприкрытую свободу нравов, сама невольно ощутила желание. Некоторые мужчины выглядели чертовски привлекательно. Не все из них, как я предполагала раньше, стареющие пердуны. Вы и сами, позвольте вам заметить, очень симпатичны. — Джонс отвернулась, и я не заметил, ухмыльнулась она, покраснела или прикусила губу, испытав порыв неразделенного желания.

— Не забывайте, откуда они пришли. — Я сделал вид, что не понял, о чем она говорила. — Любое место лучше по сравнению с деревенским борделем. Любое. Фаранги, можно сказать, дают им пятизвездочный опыт.

Джонс повернулась и посмотрела на меня.

— Так это правда, что большинство приехавших девушек из сельской местности?

У меня промелькнула мысль: а не уложить ли мне агента ФБР в постель? Но я тут же понял, что это загрязнение кармы — следствие вчерашних событий. Так карма и деградирует — от одного страстного желания к другому и постепенно все дальше, к новым безумствам. С помощью полковника, который оставил в «Нефритовом дворце» астрономическую сумму, я справился с прелестями трех красоток и вот решил, что могу переспать с агентом ФБР. Но еще пять тысяч лет назад Будда предупреждал, что безнаказанности не существует. Он выражался более изящным языком, чем доступен мне, но суть в том, что за секс приходится платить. Например, если я завалюсь в номер Джонс в «Хилтоне», это не пройдет бесследно. Ей может понравиться больше, чем мне, или мне понравится больше, чем ей. Тот, кто западет сильнее, превратится в раба второго, и это грозит катастрофическими последствиями для нас обоих. Я решил, что в конце концов именно я попадусь на ее чары, которые с каждым днем становились все могущественнее. Поймав меня в ловушку, она даст волю духу разрушения и начнет отщипывать от меня по кусочку все, что ей чуждо: веру в реинкарнацию, духовность, медитацию, буддизм и мою любовь к огромным дозам перца чили в еде. Не отдавая себе отчета, что этим самым превратит меня в американца: я поселюсь с ней в шикарном, но бездуховном пригороде какого-нибудь американского городка, который так похож на все остальные, буду добросовестно трудиться с другими иммигрантами, приобрету американский акцент, искореню свою привычку к острой еде. Но к этому времени она меня возненавидит, потому что страсть пройдет и я превращусь в камень у нее на шее. Возможно, у нас даже родится ребенок, но это только усложнит ситуацию, поскольку наша карма будет учитывать еще и третью личность. После смерти, как бы мы ни старались, мы возродимся в таких обстоятельствах, чтобы продолжить жизнь с той точки, на которой остановились. К моменту смерти мы превратимся во врагов, но не исключено, что, учитывая баланс во Вселенной, доминировать буду я. Нет, я не стану сегодня спать с ней.

— Сончай, что ты делаешь?

— Медитирую.

— А этим непременно надо заниматься во время разговора? Мы, кажется, собирались поработать?

Теперь понимаете, что я имел в виду?

Не было смысла ждать Монитора, который скорее всего потерялся. Я оставил Джонс с кассетами, а сам отправился на поиски ключа.

Но оказалось, что я недооценил Монитора, — он нашел ключ. Ключ торчал в замочной скважине, поскольку в хранилище вещественных улик сидели три молодых констебля, играя на компьютере Брэдли во что-то вроде «Звездных войн». Пленка, которой мы тщательно укрыли улику, валялась на полу. Это были парни лет восемнадцати-девятнадцати — притащили с собой стулья, еду в пластмассовых коробочках и банки с напитками и, судя по всему, обосновались здесь давно. Монитор стоял за их спинами и в сильном волнении наблюдал, как проворно обороняющиеся белые сбивают закованных в сталь черных агрессоров.

Подобная ситуация, как все на свете, — полезная головоломка для практикующего буддиста. Завопить и наорать на них значило еще больше загрязнить карму. Но с другой стороны, если я буду с ними слишком мягок, то не сумею остановить их падение по наклонной. Как бы в таких обстоятельствах поступил мой учитель?

Я обнаружил, что на самом деле мне на это глубоко наплевать, и изо всех сил хлопнул дверью. Грохот возымел моментальное действие: последовали торопливые поклоны, компьютер поспешно выключили, коробочки с едой закрыли, пленку водрузили на место, напитки допили в несколько глотков. Вскоре мы с Монитором остались в комнате одни.

Но мое шумное поведение привело к тому, что мне снова пришлось распаковывать компьютер и включать его, так что стратегия оказалась не совсем верной. Мне еще многое предстоит исправлять в своей карме, даже если я и не пересплю с агентом ФБР.

Я попросил Монитора привести Джонс, а сам открыл переписку Брэдли. Когда появилась Кимберли, я уже читал. Мне показалось удобным разделить сообщения на три периода.

Июль — сентябрь 1996 г.

Билл, твоя посылка доставлена «Федерал экспресс». Согласен, постепенно складывается понимание, что к чему, но надо еще работать и работать.

Билл, это хорошая вещь, я могу ее продать где угодно. Но это не то, о чем мы с тобой говорили. Я прилетаю во вторник на «Тай эруэйз». Все обсудим.

Билл, должен признать, что последний вариант меня поразил. Не совсем то, что надо, но очень близко. Сегодня направляю второй транш. Принимай.

Ноябрь 1996 г. — июль 1997 г.

Билл, признаю, что ты произвел на меня впечатление. Не вполне представляю, как мы будем продвигаться дальше. Согласен переписываться через Интернет. Направь мне общий замысел дизайна, я прокомментирую, и ты продолжишь работу над деталями (в чем ты большой мастак). Так и будем действовать, пока не утвердим трехмерный эскиз. Направляю средства на дополнительные расходы. Должен тебе сказать, что я в большом нетерпении, словно ребенок на Рождество. Только теперь все это по-настоящему.

Билл, получил твои эскизы и согласен, что Интернет имеет свои ограничения. Поэтому будет лучше, если ты станешь слать мне копии через «Федерал экспресс», а я буду делать общие замечания по электронной почте. А более детальные обсудим при личной встрече. Приеду в Бангкок в конце недели. Но остановлюсь в «Ориентале». Ты понимаешь, что это значит. Боссы чиу-чоу дают прием. Я тебе позвоню, и мы встретимся где-нибудь в укромном месте. Не хочу, чтобы ты светился в «Ориентале». Когда я останавливаюсь в «Рашаде» — это совсем иное дело. Надеюсь, ты понимаешь.

Билл, получил твою посылку через «Федерал экспресс» и взволнован больше обычного. Наше новое предприятие требует совершенно иного подхода. Говорят, что старую собаку не обучить новым фокусам. Но у меня на этот вопрос более буддистский взгляд: будешь учиться новым фокусам — и перестанешь превращаться в старую собаку.

Сентябрь 1997 г. — конец 1997 г.

Билл, я понимаю твои сомнения по поводу нашей работы и ее конечных целей, но, честно говоря, сейчас не время трусить. Ты должен довершить начатое. Будь морским пехотинцем!

Билл, это фантастика! Не могу дождаться, когда все будет завершено. Приеду в Бангкок в начале следующего месяца. Может, тогда ты дашь мне взглянуть. Увидимся. Прости, если был несколько неделикатен в своем последнем письме.

Джонс смотрела на экран поверх моего плеча. Я поднял на нее глаза. Она нахмурилась, на щеках двигались желваки. Я решил, что до нее стало доходить, кто совершил преступление. Это представляло для меня проблему, но иначе и не могло быть. Мне нравилось наблюдать, как в ней берет верх профессионализм. Мысли о сексе совершенно выветрились у нее из головы.

— Я не додумалась прочитать их таким образом. Как удачно, что вам пришло в голову разделить все письма на временные периоды. Что вас надоумило?

— Тон его голоса на кассетах. Совершенно отчаявшегося, но очень талантливого исполнителя приказов, — и одновременно человека, который готов за деньги на все, что угодно. В деле с нефритом сотрудничество только началось. А развилось в иной сфере.

— Но мы не можем утверждать, что Брэдли знал все… что было у Уоррена на уме.

Я вздохнул. Мне все казалось очевидным, но интуиция, видимо, не в чести в американских правоохранительных органах.

— Зато мы можем сказать, что любая информация, которой он располагал, могла послужить достаточным мотивом для убийства. Почувствуйте изменение тона, начиная со второго периода. Откуда такой ребяческий восторг? Уоррен всю жизнь в ювелирном деле. Следовательно, речь идет о чем-то ином. Не мог он настолько перевозбудиться из-за того, что предстояло сделать копию нефритовой статуэтки всадника на коне.

Джонс покачала головой. Я заглянул ей в глаза и понял, что она еще не прочувствовала все тонкости этого дела. Предстояло очень много работы. Оставались загадкой змеи, и я хотел выяснить, что такого натворил Уоррен и стремились скрыть от меня Викорн и Сувит.

*

Кимберли уехала в посольство за фотографией Глэдис Пирсон, а я покинул участок и отправился в интернет-кафе просмотреть «Бангкок пост». Эта ежедневная газета выходила на английском языке и целиком публиковалась в Сети, а также имела превосходный архив за последние десять лет. Перебирая статьи и заметки, открывающиеся на ключевое слово «убийство», я понимал, что напрасно теряю время. Я набрал словосочетание «русские проститутки», и в ту же секунду на экране выскочила фамилия Андрея Ямского. Пути кармы таинственны и неумолимы. Убедившись, что мне не завершить нынешний жизненный цикл без еще одного жестокого столкновения с Андреем Ямским, я вышел из Интернета, оплатил свое время. Пока дожидался сдачи, бросил взгляд на других пользователей, которые сидели в зале за двадцатью мониторами. Это были женщины в возрасте между восемнадцатью и тридцатью годами, и они помогали друг другу с английским.

— Спасибо за… allai… как это будет?

— Деньги.

— Спасибо за деньги. Спасибо за деньги, дорогой.

Смешки.

Агент ФБР уже вернулась в участок. Она овладела искусством поездок на мототакси и умудрилась прибыть из посольства невредимой. Под горящим взором Монитора мы сравнили снимок голой Глэдис Пирсон со снимком голой Фатимы. Джонсон объяснила, что убитая часто пользовалась подобными фотографиями в качестве рекламы. Мы положили снимки рядом, накрыли листом бумаги непохожие лица и переглянулись.

— Один к одному, — прокомментировал Монитор. — Одинаковое тело. Даже одна и та же штуковина в пупке.

Джонсон достала еще одну посмертную фотографию Глэдис. Жертва лежала на животе на столе похоронщика. Глаза Монитора по-прежнему горели. Я отвернулся.

— По вашей теории, ее избивали, когда он совершал с ней половой акт. В таком случае кнут должен быть очень длинным.

— Мы провели множество экспериментов. Вы совершенно правы: кнут не мог быть меньше шести футов. Мы решили, что у него был помощник.

— Помощник? — охнул я.

— Люди такого рода всегда находятся. И не только мужчины, но и женщины. К тому же не забывайте, насколько богат ювелир. Вы заметили, как близко легли друг к другу борозды? Кто бы это ни был, человек умел обращаться с кнутом. Когда я рассматриваю эту фотографию, мне вспоминается маркиз де Сад со своим слугой. — Джонс вытащила еще одну фотографию — теперь Пирсон лежала на спине.

— Груди тоже?

— Да. Вы не отошлете этого урода с каким-нибудь поручением, а то я его пришибу?

— Принесите нам кофе, — попросил я Монитора.

Глава 40

Мы настолько привыкли ездить вместе на заднем сиденье нанятой Джонс машины, что это стало эквивалентом совместному проведению времени перед телевизором. От флирта мы перешли к половой терпимости без намека на секс, и я решил, что таким и должен быть постиндустриальный роман. Этой мысли нисколько не противоречил сидящий на переднем сиденье Монитор. Он время от времени просил остановиться у продовольственных прилавков, покупал толстые свиные сосиски и с удовольствием жевал. Этот человек был словно порождение ночного кошмара, низвергнутое откуда-то, а не зачатое человеком.

— Если я правильно поняла цель нашей поездки в Паттайю, то интересно, как вам удастся избавиться от Монитора? — прошептала мне на ухо Джонс.

— У меня есть план.

— Догадываюсь. — Она зевнула. — Так что он собой представляет, этот Ямской? Еще один бандит с татуировкой на лбу и прайс-листом, в котором в числе прочего значится оружейный плутоний?

— Не совсем.

Паттайя — прибрежный курорт, до которого час езды от Крунгтепа, если нет автомобильных заторов. И еще это место, где индустрия проявляет себя во всем блеске, — Индустрия с большой буквы. Джонс открыла путеводитель «Одинокая планета» и прочитала:

— «Оборот от секс-индустрии почти вдвое превышает государственный годовой бюджет Таиланда. Примерно 2,5 % занятых в этой отрасли работают в барах, еще 1,3 % — в массажных салонах. А остальные 92,6 % — в кафе, закусочных и публичных домах, редко посещаемых клиентами нетайского происхождения. Таким образом, большая часть секс-индустрии остается скрытой от глаз иностранцев, и считается, что перераспределение средств от иностранцев к тайцам составляет менее пяти процентов дохода отрасли».

Кимберли закрыла книгу и посмотрела на меня с выражением, которое я еще ни разу не видел. Неужели смирение?

— Проституция никогда не была моим коньком. Разумеется, я изучала законодательные основы этого явления, знаю, как в Штатах обойтись на улице с проституткой, знакома с мельчайшими деталями карьеры Глэдис Пирсон, но никогда не рассматривала проблему с социологической точки зрения. В вашей стране это настоящий феномен — не представляю, знала ли история подобный размах. Вероятно, в его основе очень сложные социальные корни. Я вам не говорила: когда я ходила на площадь Нана, то видела молодого американца лет двадцати с небольшим, очень симпатичного, душка да и только, но без обеих рук — потерял в аварии. Однако девушки обращались с ним, как со всеми остальными. И в их поведении не было ничего напускного. Они интересовались, как он лишился рук, играли с культями; нарушая все правила приличия, ощупывали и спрашивали, не желает ли он пригласить их в гостиницу. Парень лыбился как кот, а на глазах блестели слезы. Не надо глубоко разбираться в психологии, чтобы понять, что творилось в его голове. Пришлось пересечь полмира, чтобы попасть в такое место, где к тебе относятся как к нормальному человеку. Я не заметила в девушках ни капли отвращения, ни намека на снисходительность. Похоже, в вашей стране иначе, чем у нас, относятся к физическим изъянам. Это были молодые, красивые, хорошо сложенные женщины, но они и глазом не моргнули.

Я не знал, что ответить на ее рассуждения, хотя время от времени нам приходится слышать такие вещи. Люди с ампутированными конечностями — частые гости на площади Нана. И не только увечные. Низкорослые мужчины, считающиеся коротышками в своих основанных на культуре нарциссизма обществах, нарасхват у наших женщин (которые не выше их, а иногда даже ниже). Хронический алкоголизм в твоей стране, фаранг, считается чуть ли не проказой, а у нас — легким недомоганием, о котором даже упоминать не стоит. Торчащие зубы, вставная челюсть, седина, лысина, изуродованные ноги — все принимается нашей Восточной Демократией Плоти.

*

Когда мы въезжали на окраину Паттайи, разговор принял неожиданный оборот. Джонс накрыла мою руку ладонью. Но это был не флирт, скорее — проявление симпатии, простой жест, даже сожаление.

— Сончай, мне кажется, я разобралась в деле. Не до такой степени, как вы, но разобралась. Скажите, что вы от меня ждете в связи с тем, что должно произойти дальше? Я думаю, это справедливо. Я размышляла о деле, о вас и о Таиланде, и я до сих пор здесь. Не убралась восвояси, не стала жаловаться на вас директору ФБР, не застрелила и даже ни разу не ударила вас. Я по-прежнему с вами. Но если вы хотите, чтобы я оставалась рядом, вам надо быть со мной откровенным.

— Вы знаете, кто это сделал?

— Да.

— В таком случае должны понимать, что она невиновна с человеческой точки зрения.

— Но не с точки зрения закона.

— Я говорю о личной морали.

— Вот ее-то в академии нас учили не принимать во внимание. Мы называем это игрой воображения. Мораль исключается. Только закон имеет значение.

— Культурный шок. Только игра воображения имеет значение. Даже презираемый вами Викорн обладает строгой моралью, от которой никогда не отступит. Он водил меня в перестрелки, где легко мог погибнуть сам. Он храбрый вождь. Можно считать его динозавром, но есть причины, которые заставляют нас его любить. Мы не жалуем трусов.

— Вы хотите, чтобы я держала язык за зубами?

— Да.

— Вы мне отдадите Уоррена?

— Не знаю, вправе ли я. Возможно, он принадлежит мне. Ведь он убил не вашего напарника.

— Но вашего он тоже не убивал.

— Но кармически он в ответе.

— Очень легкий аргумент. Но его можно повернуть против вас. Кто знает, может, он убил меня в сотне прежних жизней и теперь должен поплатиться. Любой детектив, кто охотится за людьми, скажет вам, что в его действиях нет ничего личного. Но бывают случаи, когда нами правят совершенно иные чувства. Отдайте мне Уоррена, Сончай. Давайте заключим сделку.

— Я подумаю.

Мы свернули в Паттайю и медленно поплыли в потоке транспорта по главной набережной.

— Глазам своим не верю! Неужели название того бара в самом деле можно перевести как «Лоханка и член»? — встрепенулась Джонс. Ее настроение круто изменилось — она разозлилась. — Есть здесь хоть что-нибудь, что не посвящено сексу?

Она попала в самую точку. По всей набережной расположились цепочкой бары, и в каждом ждали девушки, готовые за пятьсот батов исполнить любое желание клиента, если только он не причинит им боли. Мы мирный народ и боли не любим. А также не любим людей, которые причиняют боль. Мы не придаем закону, сексу и смерти больше значимости, чем они заслуживают, но сознательно заставлять людей страдать — это совершенно не по-буддистски.

Кимберли отвернулась от окна и, забыв про бары, снова заговорила о деле:

— У вас есть объяснение, почему Фатима оказалась в галерее Уоррена?

— Никакого. Согласен, это загадка.

— Вроде той, как удалось запихнуть в машину питона?

— Как удалось запихнуть — второй вопрос. Первый: зачем потребовалось его туда запихивать?

— Я знаю.

На Наклуа-роуд я велел шоферу выпустить меня и Монитора из машины. Мы быстро двинулись по жаре к витрине магазина с пиратскими CD; большинство дисков были с играми.

— Я знаю, для чего ты это делаешь, — доверительно проговорил Монитор.

— В самом деле?

— Хочешь трахнуть белую женщину. Повезешь ее в гостиницу?

— Пока не решил.

— Не стоит понапрасну тратить свои деньги.

— То есть?

— «Плейстейшн-один» абсолютное старье. Признаю, она недорогая, но совершенно не ценится. Ее невозможно перепродать.

— А другие?

— «Икс-бокс Майкрософт» неплохой. Но для него очень мало программного обеспечения.

— А «Гейм-куб»?

— «Гейм-куб» — то, что надо, но устарел.

— Что же остается?

— «Плейстейшн-два». Обалденная вещь. Можно грузить из Интернета, читает все, что предназначено для «Плейстейшн-один». Позволяет смотреть секс-фильмы на DVD и играть в игры.

— Для этого же потребуется компьютер.

Монитор удивленно покосился на меня.

— Она, как все игровые приставки, подключается к телевизору.

— Правда? Не знал. И сколько стоит эта «Плейстейшн-два»?

— Семнадцать тысяч батов.

— Семнадцать?

— Ты же хочешь, чтобы я убрался с твоей дороги и помалкивал?

В магазине Монитор сразу же вступил в непонятную для непосвященного дискуссию с продавцом, парнем лет пятнадцати с колечками в бровях. Они обсуждали последнюю версию игры «Решающая фантазия». Продавец презрительно хмыкнул — судя по всему, «Решающую фантазию» он ставил ниже «Победителя драконов VII» и даже ниже «Марио». Монитор с этим не соглашался.

— Издеваешься. Как это так, чтобы «Марио» была лучше «Решающей фантазии»? «Решающая фантазия» — обалденная вещь.

Продавец пожал плечами:

— Слушай, я здесь работаю. Как ты думаешь, что я целыми днями здесь делаю? Играю в игры. А ты чем занимаешься?

— Я коп.

— Вот и получается, что не тебе со мной спорить. Говорю тебе, «Победитель драконов VII» обалденнее «Фантазии». Долбишься сто часов.

Монитор пришел в замешательство:

— А концовка?

— Обалденная.

— А как насчет стрелялок? Какая, по-твоему, лучше?

— По-моему? Ничего нет лучше «Воображаемого чемпионата». Оружие…

— Обалденное?

— Абсолютно обалденное.

— Сколько игр вы даете с машиной?

— Обычно пять, но, поскольку ты коп, дадим десять.

Монитор объяснил мне, что выбор займет порядочно времени.

— Порно есть? — спросил он у продавца.

— У нас есть все, — ответил парень. — Какое тебе порно? Обычное, пидорское, лесбийское, садо-мазо? Кнуты и свечной воск? Групповуха? Какая нужна раса: фаранги, китайцы, индусы, тайцы, латиносы?

— Латиносы? А что это за порно с латиносами?

— Обалденное.

Продавец увлек Монитора в кабинку с работающей «Плейстейшн-два» и загрузил диск. На экране тут же появилась сидящая на скамейке в парке черноглазая обнаженная южноамериканская красотка. Один за другим возникли мускулистые мужчины с разным цветом волос: блондин, шатен, брюнет — явно чтобы отличать их друг от друга. Монитор со знанием дела перемотал игру вперед, задерживаясь в точках совокупления и оценивая картинку глазом знатока. С латиносами он покончил за пять минут. И продавец поставил игрушку посерьезнее — «Победителя драконов VII». Мой коллега моментально разобрался в правилах и произвел впечатление на продавца своим искусством владения мечом. Я расплатился за игровую приставку и вышел на улицу. Агент ФБР ждала меня в машине.

— Так просто? — спросила она.

Я кивнул. Когда Монитор сражался с драконом, на его лице появилось выражение, отдаленно напоминающее интеллект. Я подумал, что в этом есть некая культурная мораль, но Джонс не оценила бы подобных мыслей.

— Во что он играет? — спросила она.

— В латиноамериканское порно и в «Победителя драконов VII».

— Полагаете, этот тип из ближайшего будущего человечества?

— Почему так получается, что вам позволительно говорить подобные вещи, а мне нет?

— Намерены снова поспорить?

— Не собираюсь.

— Как вы ему объяснили, что желаете от него избавиться?

— Дал понять, что хочу вас трахнуть.

— Разве ваш буддистский кодекс не запрещает лгать?

— Это относительная правда.

— Хотите превратить ее в абсолютную?

— Мы через это прошли. И установили, что несовместимы ни в культурном, ни в духовном плане.

— Подразумеваете, что всему виной мой несговорчивый американский характер? Вас от него воротит?

— Вы прекрасный агент.

— А что, если я стану мягче? Говорят, масло «Джонсонз бэби» этому очень способствует. — Кимберли усмехнулась и, избегая моего дикого взгляда, отвернулась к окну. — Это я в плане обмена информацией, — сказала она улице. — Протокол. Ваш полковник в этом вопросе очень щепетилен. Но и мы тоже.

*

В конце набережной мы свернули налево, затем направо. И на половине пути к Джомтьен-Бич съехали на частную дорогу к первоклассному кондоминиуму. Первоклассному — по тайским меркам. Покрытие дороги так и не удосужились починить с тех пор, как я приезжал сюда в последний раз несколько лет назад. Нам пришлось сидеть и ждать в машине, пока охранник откроет главные ворота.

Я рассчитал время на поездку с учетом транспортных проблем, и мы прибыли на место около полудня, когда все порядочные русские находятся в состоянии между трезвостью и пьяным забытьём. Было двенадцать минут первого, когда мы поднялись в пентхаус на тридцать седьмом этаже и я нажал на звонок. До этого я лихорадочно размышлял, стоит ли предварительно позвонить, и решил, что нет. Если Ямского застать с полудюжиной сибирячек без виз, или с просроченными визами, или явно с проститутками, он будет только разговорчивее. Все зависит от того, насколько он пьян. Если чрезмерно, то может вырубиться, как в прошлый раз. А если будет трезвым, замкнется в себе и, погрузившись в русскую меланхолию, откажется общаться.

Я решил, что мне повезло: дверь открыла белая женщина лет двадцати шести, с обесцвеченными волосами, толстыми губами и звериным взглядом, который она, видимо, считала неотразимым. На ней было очень короткое черное платьице с глубоким вырезом на груди. Ее духи не отвечали стандартам моей матери, но эта женщина вряд ли долго жила в Париже. Она смерила меня невидящим взглядом и уже собиралась закрыть дверь, но я успел показать удостоверение.

— Энди! — позвала она, не выказав ни малейшего волнения.

Вместо Ямского появилась другая женщина в шортах и майке. Затем следующая. На четвертой была застегнутая под горло длинная ночная рубашка.

— Это наезд? — спросила первая, скорее с любопытством, чем с тревогой.

— Не знаю, — честно ответил я. — Мне нужно поговорить с Андреем.

Наконец среди скопления женщин появился Ямской. Он был высок и худощав и сохранил большую часть волос, отчего казался моложе своих пятидесяти лет. Ямской присмотрелся и широко улыбнулся. А когда заговорил, я решил, что он принял нужную дозу спиртного.

— Сончай! Сколько лет, сколько зим! Заходи, дорогой друг!

Переступая порог, я покосился на Джонс, заинтересовавшись, удивило ее или нет, что дом, в который мы попали, если не считать присутствия женщин, нисколько не походил на жилище сутенера. В нем царил беспорядок, но этот хаос создавали книги. Они были повсюду: на стеллажах, на ковре, в углах и под перекосившимися креслами.

Джонс удивленно озиралась, но главным образом из-за женщин — они нервировали ее любопытными взглядами и гортанными замечаниями на русском. По моему скромному мнению, агент ФБР была намного привлекательнее любой из них, и это объясняло их волнение. Судя по всему, Джонс вообще не заметила книг, и я указал ей на них.

— Андрей — настоящий книжный червь. Вы только посмотрите: романы французские, русские, американские, итальянские. Но это легкое чтиво. Его специальность — физика. Он до сих пор следит за последними достижениями. Так, Андрей?

С моей стороны это прозвучало несколько нетактично. Ямской на мгновение помрачнел, но тут же пришел в себя и великодушно обнял меня за плечи.

— Тайцы совершенно равнодушны, только прячутся под маской ритуальной вежливости, — объяснил он Джонс. — Но если отбросить их поклоны и прочие формальные любезности, обнаруживаются люди, которым на все наплевать. — Он говорил с сильным акцентом, хотя и грамматически верно.

— Я уже прочувствовала, — согласилась Кимберли. Она обратила внимание на книги и потеплела к Ямскому — его странности были ей понятнее моих. Она читала о подобном типе людей и, наверное, видела их в кино. — Так вы в самом деле физик в отставке?

— Безработный. Выгнанный. Выброшенный на улицу. Не будем играть словами. Увольнение нависло надо мной еще в правление вселенского неудачника Горбачева. А когда пришел к власти вечно пьяный Ельцин и рухнула экономика, мне дали пинка под зад. Что ж, мы сами выбираем своих вождей. Мы, и никто другой.

Он провел нас в гостиную, продолжая жаловаться на Горбачева и Ельцина. Здесь хаос окончательно победил порядок. Единственным вразумительным ориентиром были маячившие на большом кофейном столе три открытые бутылки водки. Из каждой было немного отпито. Я уже знал русскую традицию откупоривать сразу несколько бутылок — одну со специями, другие с ароматом абрикоса или яблока. Это похоже на нашу привычку ставить к пряному мясу несколько соусов. Водка, конечно, — это не еда, но только если ты не русский.

Другие предметы, кроме водки, сразу выделить не удавалось. И в этом были повинны не только книги. В комнате валялось женское белье, туфли, пепельницы, раздавленные пивные банки, несколько неоткупоренных бутылок с вином. Вокруг кофейного стола обвился змеей шланг пылесоса, на трюмо у стены горной грядой вздыбились груды косметики. Не было ни вертикальных, ни горизонтальных линий, все валялось вкривь и вкось. В такой квартире с пятью спальнями поместились бы двадцать аккуратных тайских девушек, поддерживая ее в безукоризненной чистоте.

Две женщины прошли за нами следом, остальные остались ругаться в коридоре. Что-то бормоча по-русски, Ямской принялся освобождать один из диванов, скидывая вещи в угол. Черный бюстгальтер, том энциклопедии, пузырек с шампунем и несколько книг, на которые он удивленно посмотрел, словно на давно пропавших друзей, и только после этого приговорил к новому месту свалки на полу. Потребовалось несколько минут, чтобы расчистить место. Мы сели на диван, а Ямской прямо на пол, привалившись спиной к другому дивану, который решил не освобождать от хлама. Он что-то сказал женщине в коротком черном платье. Та подала пластмассовые кружки, и он налил нам водки, не спрашивая, хотим мы или нет. Ему она протянула бутылку, а себе налила из другой. Тем временем из гостиной вышла еще одна женщина.

— У Зои свидание с армейским генералом, — объяснил Андрей. — Это очень важный клиент, и она немного нервничает. Только немного. Поэтому и пьет немного.

Зоя снова налила себе водки в кружку и опрокинула в рот. Что-то сказала Ямскому по-русски, и тот, отпуская, махнул ей рукой.

— Удивительно, правда? — повернулся он к Джонс.

— Что?

— Вы видели ее фигуру под платьем? Сильные ноги, толстый зад, мощный, короткий торс, округлые плечи — такой ее сформировали тысячи лет выживания в степи и работы на земле, однако генерал считает ее экзотичной. Что ему местные смуглые богини? За Зою он платит в десять раз больше.

— Может, влюбился? — предположила американка.

Ямской несколько секунд озадаченно смотрел на нее, затем расплылся в улыбке.

— Интересная мысль. Очень интересная. Извините. — Он поднес горлышко ко рту и дважды хлебнул. Я видел, как дернулся его кадык, когда он сделал два щедрых глотка. — Вам, американцам, я должен казаться еще большим безнадегой, чем самому себе.

— Мне неизвестно, каким вы кажетесь самому себе, — отозвалась Джонс.

Мы с Ямским ждали, выпьет она водку или нет. Провоцируя, я пригубил из своей кружки и с удовольствием отметил, что напиток оказался из бутылки с острыми специями. Американка обнаружила, что я за ней наблюдаю, и поставила кружку на подлокотник дивана.

— Я кажусь себе совершенной развалиной. Более того, распавшимся на отдельные атомы. Поверьте мне, я ядерный физик и знаю, о чем говорю. Никто не представлял, куда нас вел мой великий учитель Сахаров, когда отстаивал свои убеждения. Он был вроде Христа, решившего выступить против Римской империи. Как вы полагаете, много ли людей поставили в то время на Христа? Наверное, это были самые неравные ставки во всем Древнем мире. Но мы не римляне. Русские любят безнадежные пари.

— Так вы работали с Сахаровым?

— Не будем преувеличивать. Я был помощником его помощника. А если точнее, помощником помощника его помощника. Коммунизм к концу своего существования стал на редкость иерархической структурой, но об этом уже много говорилось. — Новый глоток водки. — Согласитесь, забавно: к расчленению нашего общества на атомы в значительной степени приложил руку ядерный физик Сахаров. Будто воплотилась в реальность дурная шутка. Нас, естественно, не предупредили, к чему все шло. Мы знали, что капитализм превращает любого человека в шлюху. Но не в разложившуюся же на атомы шлюху! Созданная нами и логически обоснованная теория Вселенной этого не предусматривала. После развала Советского Союза я стал гордым обладателем не менее двадцати натур в себе одном. В глобальной экономике это естественная необходимость. Я вышвырнутый с работы физик, сноб-интеллектуал, пьяница, неудавшийся поэт, сбежавший от жены муж, бросивший детей отец, автор неоконченных романов, некомпетентный бизнесмен, поклонник русского балета, банкрот и сутенер. Но поскольку невозможно быть одновременно всем, мне приходится выбирать, кого из них нацепить на себя в данный момент. В Америке любят молниеносные переодевания, и вам это кажется просто. Но русскому это дается с трудом.

— Перемена должна доставлять удовольствие. — К моему удивлению, Джонс взяла с подлокотника кружку и изрядно из нее отхлебнула — и отнюдь не из вежливости. Поставив кружку на место, обожгла меня взглядом. — Какая из ваших многочисленных натур тяготит вас более всего?

— Сутенер, — ответил Ямской. — Вжиться в эту роль сложнее, чем пытаться писать роман: она требует более точных суждений, чем забава с нейтронами. Поначалу кажется, что дело это несложное: все замыкается на спросе и предложении и упрощается тем, что товар доставляет себя сам, по личной инициативе, и не требует транспортных расходов и системы доставки. Однако с русскими все обстоит по-другому. Как вы полагаете, кто кем командует: я этими женщинами или они мной? Они независимые личности. Две имеют ученые степени, одна из них — доктор наук. Две другие хорошо образованны. Если бы они хотели, то могли бы найти работу в России. Но… — Ямской пожал плечами.

— Мало платят?

— Дело не совсем в деньгах. Не в американском понимании.

— А что такое деньги в русском понимании?

— Игорные фишки. Они уезжают такими же нищими, как приехали. Но пока находятся здесь, имеют возможность делать относительно высокие ставки в крышуемых полицией казино, которых официально не существует. А когда просаживают весь гонорар, их долю за квартиру и откупные полиции платит сутенер. — Взгляд в мою сторону, и он снова повернулся к Джонс. — Все тайские копы, за исключением Сончая, первоклассные бизнесмены. Их не обскачешь. Если я потеряю бдительность, они наймут этих девушек, а меня обчистят за незаконный ввоз женщин в страну. Я не возмещу и десяти процентов своих расходов. Но только не Сончай. Он еще худший бизнесмен, чем я. Наверное, поэтому этот коп мне нравится. Когда я с ним, у меня не возникает комплекса неполноценности.

— Удивительное дело, — буркнул я и глотнул еще водки.

— И еще потому, что он головастее меня. Слышали бы вы наш последний разговор! Будто индийская научная фантастика. Хотя подозреваю, что Сончай насладился им меньше, чем я, потому что пропал на целых три года.

— Ты вырубился после того, как оскорбил Будду.

— Я оскорбил Будду? В таком случае почему ты меня не застрелил?

— Потому что решил, что ты и так неживой.

— Что же я такого сказал?

— Ты сказал, что Будда — величайший в истории торговец.

— И был прав. — Ямской повернулся к Джонс: — Он продавал пустоту. «Нирвана» означает «пустота». В качестве лекарства от вселенской космической катастрофы, которую большинство из нас называет жизнью, Будда прописал медитацию и образцовое поведение в течение бесконечного множества жизненных циклов, но без всякого вознаграждения в финале. Как вы считаете, кто-нибудь способен продать такое на Мэдисон-авеню? А весь индийский субконтинент купил. Сегодня в мире насчитывается триста миллионов буддистов, и это число растет.

— Еще ты сказал, что он оказался прав. Не помню, чем ты это обосновал.

— Точно. Черными дырами в пространстве, которые можно описать как области, где властвует пустота, поскольку ни света, ни времени там не существует. Замечено, что черные дыры извергают частицы, которые по размерам меньше атомов, и тут же снова поглощают их. Жизнь возникает из ничего и возвращается в ничто. Дым и зеркала, как сказал тот человек две с половиной тысячи лет назад. Магия, да и только, но она способна наделить логикой самый большой после непорочного зачатия предрассудок.

— Вот вы и попались, — заговорила Джонс. — Это всего лишь игра слов. Он продавал пустоту, но лишь в том смысле, в каком вы понимаете ее. А для буддиста пустота — это все, поскольку лишь она обладает реальностью. — Немного смутившись, она снова глотнула водки.

Мы с Ямским улыбнулись. И вдруг Андрей захлопал в ладоши, а я счел необходимым его поддержать. Джонс зарделась, но я никогда не видел ее такой довольной.

— Это ты ее просветил? — спросил меня Ямской.

— Отнюдь. Понятия не имел, что она интересуется буддизмом.

— Интересуетесь? — продолжал допрашивать Андрей.

— Я интересуюсь этим придурком. — Джонс показала на меня пальцем и допила водку. — А буддизм — единственный способ его расшевелить. Хоть какая-то тема для разговоров.

— Я тоже заметил, — кивнул русский. — Он совершенно на тайский лад то и дело клюет носом, но стоит упомянуть о реинкарнации, нирване или относительности истины, как тут же вскидывается. За это я люблю Таиланд. Каждый отличается своим духовным измерением. Даже коп. Даже проходимец. Известные гангстеры заслужили уважение тем, что жертвовали на монастыри и на нужды бедных. Заставляет задуматься.

— О чем?

— О том, куда нас привели последние пятьсот лет западной цивилизации. Если бы мы остались в Средних веках, то улыбались бы так же часто, как тайцы.

— Можете дать мне еще водки? — попросила меня Джонс. — Я всю жизнь ждала подобного разговора. Это намного интереснее школы.

В коридоре послышались шаги, и в дверях появилась женщина в ночной рубашке. После замечания Андрея я как можно внимательнее присмотрелся к ее фигуре. Она была стройная, бледнокожая, с темными, почти черными волосами и огромными зелеными глазами. И показалась мне экзотичной. Джонс тепло, по-женски ей улыбнулась, и она улыбнулась ей в ответ.

— Это Валерия, — объяснил Ямской. — Она доктор наук. Слышала наш разговор, и ей захотелось в нем поучаствовать. Это один из наших миллионов недостатков: русские — вечные студенты. Мы все еще рассуждаем о жизни так, как Запад, который перерос подобные глупости еще лет пятьдесят назад.

— Все лучше, чем трахаться, — хмыкнула Валерия и, подойдя к кофейному столику, отпила из бутылки. — Только я еще не доктор наук — собираю материал для диссертации. — У нее не было такого сильного акцента, как у Андрея, и в ее речи чувствовалось британское произношение. Когда она заговорила, я увидел, какая она резкая. Резкость красивой женщины, которой на все наплевать. Она больше не казалась мне экзотичной.

— Где ты собираешь материал на диссертацию? По вечерам в казино?

Валерия пожала плечами и сделала новый глоток.

— Ты прав насчет русских. Нам нравится ставить на что-нибудь сомнительное, чтобы просадить все. Невероятно! Весь этот секс ни к чему. Если бы я могла отказаться от игры, то отказалась бы продавать тело. Одно не существует без другого. Но мне еще не хватает материала для диссертации.

— Какая у вас тема? — заинтересовалась Джонс.

— Детская психология.

Мы с Ямским заметили тень ужаса на лице американки, но Валерия, завладев вниманием Кимберли, откровенно рассказывала, что ученая степень не стоит в России ни копейки. Однако, имея докторскую степень, она надеется получить работу преподавателя в каком-нибудь американском университете, чтобы продолжать изучать преступность подростков, которых много как на улицах Владивостока, так и Нью-Йорка и Лос-Анджелеса. Она и в самом деле хочет переехать в США.

Как и предсказывал Ямской, полунаучный треп привлек трех других женщин. Они одна за другой появились в гостиной, принеся с собой две запотевшие бутылки водки. И новые пластмассовые кружки.

У Кимберли прошел первый приступ негодования, вызванный тем, что проститутка собирается заниматься детской психологией. Ей нравилась Валерия, и она решила, что эта умная женщина способна стать хорошей приятельницей. Возможно, пока она здесь, в Таиланде, что-то наметится в их отношениях, не исключено, что она поможет ей затем уехать в Штаты. И что там Валерия станет ее закадычной подругой. Они перебрали миллион разнообразнейших тем, а Андрей тем временем развивал теорию, что материализм — это суеверие двадцатого столетия, период темноты и невежественности, который сменится озарением магии. Он намеревался покорить меня, что лишний раз доказывало: этот человек совершенно не понимает презирающего магию буддизма. Но я пока не собирался его расстраивать. Другие три женщины безостановочно болтали на русском, пересыпая речь английскими словами, и, кажется, обсуждали выгоднейшую стратегию при игре в блэкджек. Водка лилась рекой, шум усиливался, и я замолчал. Это было сборище белых. Я наблюдал неумолимую силу западной культуры с ее тягой заполнять все и вся, пока не останется ни пространства, ни тишины.

— Андрей, — начал я, — случалось так, что с кого-нибудь из твоих девушек сдирали кнутом кожу?

Наступило гробовое молчание. Джонс смутилась и покраснела. Валерия осеклась на полуфразе и уставилась на меня зелеными глазами, которые больше не казались такими прекрасными. Ямской резко отвернулся к стене, три женщины, видимо, почти не знавшие английского, потупились. Ямской посмотрел на меня и скривил губы:

— Ты пришел, чтобы спросить меня об этом?

— Да.

— Вон!

— Энди! — попробовала вмешаться Валерия.

— Убирайся из моего дома!

— Энди, нельзя так разговаривать с тайским полицейским. Прекрати. Ты русский сутенер и работаешь в чужой стране.

На мгновение мне показалось, что Ямской меня ударит, — он даже начал подниматься, но был слишком пьян, снова упал на пол и, словно ему отказали руки и ноги, уронил голову на подушку дивана.

— Зачем? — Он умоляюще на меня посмотрел. — Зачем заново вытаскивать все это на свет? Разве и без того недостаточно? Разве мало времени я провел в этом чистилище? В чем моя вина?

Я повернулся к Валерии. Ее цинизм среди неподдающихся разгадке русских эмоций мог оказаться именно тем, что мне требовалось.

— Вы понимаете, о чем я говорю?

— Вы говорите о Соне Людиновой.

— Заткнись! — оборвал ее Ямской.

— Не смеши меня, Андрей. Весь Владивосток только и говорит об этом. Почему мы не можем сказать ему?

— Он уже знает. Это же хитрый тайский коп.

— Не знаю, — покачал я головой. — А что я должен уже знать?

— А если не знаешь, что тебе надо? — Расстроенный Ямской с трудом владел языком. — Это все… тс-тс… шито-крыто. Даже если во Владивостоке треплются на всех углах, здесь — молчок! — Он схватил бутылку и поднес ее к глазам. — Дерьмовая судьба! И это я, кто когда-то копошился у ног великого Сахарова? — Он разрыдался. — Да-да, именно копошился.

— История Сони Людиновой трагическая, но не типичная, — объяснила Валерия. — А если бы была обычной, ни одной из нас здесь не было бы. Мы же не сироты и не уличные шлюхи. Мы умные женщины, решившие подзаработать в трудные времена. Мы не стали бы так рисковать. Соня была иной.

— В каком смысле иной?

— Уличной проституткой. Никакого образования. Родилась в семье уголовников, здоровая и выносливая. Настоящая сибирячка. Ничего не боялась. Считала, что мужчины — тупые животные, которых легко водить за нос. Я сама не в восторге от мужчин, но считаю, что женщине опасно так думать. Особенно на нашей работе.

Одна из сидящих на ковре женщин что-то сказала по-русски.

— Наташа обвиняет меня в том, что я задираю нос. Утверждает, что Соня была вовсе не глупой. Просто ей не повезло.

— Ее должны были охранять. Она работала не сама по себе. Соню привезли сюда урки. И они должны были обеспечивать ее безопасность. А Андрей только знакомил с клиентами, — добавила по-английски Наташа.

— Так оно и было, — подтвердила Валерия. — Теперь урки охотятся за головой американца. И рано или поздно достанут.

— Не достанут, — мотнула головой Наташа. — Он от них откупился.

— Не удалось, — возразил Ямской. — Пытался, но урки отказались. Они этого так не оставят. Это дело чести. Они, как здесь говорят, не хотят потерять лицо. Поэтому американцу пришлось нанимать себе охрану. Как я слышал, самую лучшую.

— Что за американец? — Джонс насторожилась и подалась вперед.

— Некто Уоррен. Ювелир. Важная шишка здесь.

— Это известно? Вы утверждаете, что во Владивостоке имя Уоррена открыто упоминают в связи с убийством?

— Да. Он страшное пугало для женщин вроде нас. Худший кошмар. Остерегайтесь, чтобы нынешней ночью вам не достался Уоррен!

— Есть видеозапись, — объяснила Валерия. — Мне рассказывали о ней те, кто ее видел, — белый американец и огромного роста чернокожий.

— Андрей, — начал я, — мне надо знать. Тайская полиция располагает копией этой записи?

Судя по всему, Ямской находился в отключке. Мне показалось, что он кивнул, но особой уверенности не было, потому что его голова сначала упала на грудь, затем резко откинулась назад и снова наклонилась вперед. Я посмотрел на Валерию и Наташу, но они избегали моего взгляда. Андрей упорно сползал на пол и наконец вытянулся там, держа ноги вместе, руки по швам. И стал восприниматься как один из предметов в комнате. Лежа на полу, он открыл один глаз.

— У тайской полиции есть копия пленки. Урки продали, получив целое состояние. Деньги, разумеется, дал Уоррен, а урки поклялись, что это единственная копия. Им наплевать на видео, им нужен Уоррен.

— Валерия, какого роста была Соня Людинова? — Джонс внимательно посмотрела на специалиста по детской психологии. Та повернулась к Наташе, Наташа — к женщине рядом с ней, и все они взглянули на Ямского.

— Около шести футов, — пробормотал тот, снова закрыв глаза. — Стройная. Очень красивая фигура.

— Сколько времени она провела с Уорреном, прежде чем умерла? У нее было несколько свиданий?

— Два. Первое достаточно короткое. По ее словам, ничего особенного не произошло: она разделась, Уоррен ее немного поласкал. А потом подарил золотой стерженек и сказал, что, если она проденет его в пупок, он добавит к нему нефритовый шарик. Соня обрадовалась, отправилась к ближайшему специалисту по пирсингу и проткнула пупок. Но со второго свидания не вернулась.

— Она упоминала о черном американце?

— Нет. О нем говорили только те, кто смотрел видео. Но сама я пленки не видела.

— В таких делах убийца часто нуждается в побудительном стимуле, — объяснила американка Валерии. — В какой-нибудь физической, социальной или расовой особенности. Например, выбирает в качестве жертв только высоких или, наоборот, коротышек. Или женщин определенного общественного положения. Убийце требуется ощущение собственника, некий призыв со стороны жертвы. Похоже, Уоррен был очень привередлив.

— Он ювелир, ему положено, — бросила Валерия.

— Кто-нибудь помнит число, когда умерла Соня? — спросила агент ФБР.

— Двенадцатого декабря девяносто седьмого года, ночью, так что, я думаю, это было уже тринадцатого, — проговорил Ямской. — А теперь уходите, пожалуйста.

*

Оказавшись на заднем сиденье машины, Джонс повернулась ко мне:

— Уоррен был в Таиланде между пятым и пятнадцатым декабря 1997 года. Я забыла вам сказать, что сверила даты.

На обратном пути мы забрали Монитора, который поджидал нас у магазина со своей новой «Плейстейшн-два» подмышкой. Купив ему в лавке жареной курицы и колбасы, мы направились в сторону Крунгтепа. И конечно, встали в пробку. И пока Монитор уминал мясо, Джонс весьма неравнодушно отнеслась к моей лежащей на сиденье ладони.

— Не пора ли рассказать мне о госпитале? Викорн сообщил Розену, что вы там были, и попросил обратиться ко мне, чтобы я выяснила у вас зачем. Я говорю вам об этом прямо. Такой мне дали приказ.

Я покосился на нее, размышляя, готова ли она к этому. Затаив дыхание, согласился и, пока рассказывал, вновь представлял свой визит в «Шармабутру».

Глава 41

Никто не сомневался в том, каким образом госпиталь «Шармабутра» заработал деньги на прекрасный двадцатиэтажный комплекс и современнейшее оборудование: его главная услуга не рекламировалась на страницах глянцевых проспектов.

— Что такое транссексуал? — спросил меня доктор Суричай, вскидывая руки и одновременно сгорбив плечи. — На этот счет существуют различные мнения даже в медицинской среде. Особенно в медицинской среде. Кто это — нормально функционирующее человеческое существо, в конце концов получившее родовые признаки, которые должно было обрести еще при рождении, или напичканный эстрогеном средневековый евнух? — Врач приложил указательный палец к губам, словно размышляя над своим вопросом. Его лицо просветлело. — Некоторые психиатры полагают, что у этих пациентов произошел психический сдвиг. Для них не существует такого понятия, как женщина, родившаяся на свет в теле мужчины. Они считают мою практику криминальной. — Его лицо осветилось улыбкой. — Или хотят, чтобы она подпадала под понятие криминальной.

— А вы сами-то что думаете?

Доктор Суричай нахмурился:

— По-моему, проблема настолько сложная, что не поддается пониманию. Не сомневайтесь, я много об этом размышлял. Прежде всего следует задаться вопросом: что такое пол? Существуют анатомические признаки пола: груди, вагина, матка, яичники, пенис, яички. Далее можно говорить о хромосомном роде — как вы можете догадаться, основополагающем. Речь идет о строительном материале организма, но и тут хромосомный состав может давать сомнительные результаты и не всегда совпадает с анатомическим строением. Другими словами, набор хромосом соответствует мужскому организму, но человек обладает женскими гениталиями. В итоге этим анализом стали пользоваться лишь в тех случаях, когда необходимо установить пол спортсмена, — надо же знать, куда отнести завоевавшего звание чемпиона: в женский или мужской зачет? Есть гормональное понятие пола, но это чистейшая химия. Этот пол можно изменить, принимая те или иные препараты. И есть, наконец, психологическое понятие пола, то есть то, кем ощущает себя человек — мужчиной или женщиной. Что для него первично. Для большинства из нас вопрос так не стоит: мы ощущаем себя соответственно строению тела. А если это не так? Предположим, вы обладаете нормально функционирующим, обычного размера пенисом, но в жизни ощущаете себя женщиной? Это не новый феномен. Существуют свидетельства того, что транссексуалы были еще в древности, особенно в Азии, но тогда не изобрели еще технологий по изменению пола. Единственное отличие с современностью состоит в том, что сегодня такие технологии появились. Моя задача сводится к одному — адаптировать тело.

— Что вы конкретно для этого делаете?

— Убираю мужские гениталии. По-научному это называется вагинопластика. Создаю влагалища, для чего применяю инверсионную технологию — используя кожу с пениса, выворачиваю ее и создаю полость. Кстати, у всех мужчин есть вагинальная полость, выстланная кожей, а остаток идет на губы и клитор. И дело в шляпе. Разумеется, все намного сложнее, однако принцип такой. Требуется большая подготовительная работа — инъекции гормонов, психологические тесты.

— Расскажите мне о тестах.

— Как я уже упоминал, некоторые психиатры не принимают аргумента «женщина в мужском теле», но теперь их считают консервативными. Психологический портрет истинного транссексуала поистине прост. Ощущение, что человек наделен не тем полом, возникает удивительно рано — между тремя и пятью годами. Но интерес, как ни странно, как будто не сексуальный. Многие транссексуалы вообще не интересуются сексом. В этой ситуации, которую на сегодняшний день только и стоит обсуждать, желание сводится к тому, чтобы человека принимали за женщину. Что представляется почти извращением, поскольку для этого нет никаких обычных оснований, кроме его ощущения транссексуальности. Но в наши дни встречаются истинные революционеры, которые даже пол превращают в переменную величину.

Это очень интересное явление. Гей облачается в одежду противоположного пола и закатывается в бар или клуб, чтобы показаться на людях. Он шоумен, экстраверт. А истинный транссексуал переодевается и идет гулять с собакой, потому что ему комфортнее в женском наряде и в нем он выполняет все привычные, обыденные действия. В мечтах он гетеросексуальная женщина и, к тому времени как появляется в моем кабинете, готов на все, абсолютно на все, чтобы продолжить существование в женском теле. Поскольку многие из транссексуалов мужья и отцы, такое решение означает, что им придется бросить детей и навсегда распрощаться с прошлой жизнью мужчины.

— А разве не случается наоборот: чтобы женщина вообразила себя мужчиной?

— Безусловно, но на сегодняшний день такая операция является намного более сложной. Соорудить из члена искусственную вагину не представляет труда, но почти невозможно сконструировать нормально действующий пенис. В настоящее время это очень хлопотно. Но я не сомневаюсь, что, как только будет разработана технология членопластики, все придет в норму и число подобных пациентов возрастет. В наш век неудовлетворенности все хотят стать тем, кем они не являются.

Сам врач был явно удовлетворен своим положением. Слегка толстеющий, сорока с небольшим лет, он поражал не внешностью, а чем-то иным — от него будто исходило золотистое свечение. Бедность для него не существовала даже в принципе. Когда мы разговаривали, он пересыпал тайскую речь западными медицинскими терминами и американским сленгом, а заметив, что я понимаю по-английски, и вовсе перешел на этот язык.

— И что, в этом случае она или он отвечают всем необходимым требованиям?

Я заметил мимолетное колебание.

— Разумеется. — Взмах рукой. — Он уже стал женомужем, когда обратился к нам.

— Женомуж?

— Согласен, ужасное словцо. Но мы употребляем его, поскольку все понимают. Женомуж — это человек, который прошел курс гормонотерапии для увеличения грудей, но еще не решился на операцию. Гормоны придали наружность и ощущение тела женщины, но он сохранил гениталии, чтобы испытывать оргазм. Естественно, что в гомосексуальных отношениях он играет пассивную роль.

— Ваш пациент Фатима как раз находилась в этом промежуточном состоянии, когда обратилась к вам?

— Его не обязательно называть промежуточным. Многие мужчины всю жизнь находятся в этой стадии. И до старости продолжают принимать эстрогены.

— Таким образом, Фатима могла бы остановиться на стадии женомужа. И не стала бы оперировать, если бы не возникли благоприятные условия?

Доктор Суричай нахмурился и постучал по столу. Стол был почти единственным в кабинете предметом иного цвета, нежели белый или бежевый. Бежевые шторы на окнах, белые стены, доктор Суричай носил белый халат, а стулья светились белизной. Стол также светлый — из покрытой лаком сосны, а на нем позолоченная рамка фотографии. Клиника преуспевала и была чем-то средним между госпиталем и первоклассным отелем.

— Я понимаю, куда вы клоните, но что тут можно поделать? Мы живем в век широкого доступа к информации, в век Интернета. Все больше людей получают ответы на свои вопросы — узнают в Сети все, что я вам только что рассказал. И такие, как Фатима, говорят себе: «Да, я пожелала стать женщиной в три года, а когда переоделась в женское платье, не пошла красоваться в клуб, а отправилась прогуляться в парк».

— Но Фатима выросла на улице, почти не имела образования и стала мальчиком-проституткой.

Доктор Суричай пожал плечами:

— Если вы интересуетесь моим мнением, руководили ли ею, я отвечу: «Да».

— Кто?

— Судите сами. Без посторонней помощи у нее не хватило бы денег воспользоваться моими услугами. У таких существ единственный способ получить медицинское обслуживание — обзавестись спонсором. Таиланд — мировой центр ХКП, что расшифровывается как хирургия коррекции пола. Мы славимся развитой микрохирургией и лучшими специалистами в этой области. К нам приезжают со всего света. Разумеется, есть прекрасные клиники в Монреале и в Штатах, Джон Хопкинс — мировое светило, но западный мир в нерешительности, его смущают подобные вещи. Психологические тесты мучительны и длятся три месяца. Весь процесс занимает до двух лет. И те, кто не желает так долго общаться с людьми в белых халатах, едут к нам. В результате у нас накопился огромный опыт. Мы делаем тысячу операций, в то время как аналогичные клиники на Западе — всего сто. И естественно, наши хирурги набили руку. И еще, — доктор Суричай улыбнулся, — тайские врачи поднаторели кромсать людей — мы делаем это очень аккуратно. Видимо, сказываются азиатские гены. Поэтому наша клиника дороговата для местных, а для пациентов с Запада — дешевле грязи. Местные обращаются в другие места, где результат непредсказуем.

— Вы с ним знакомы?

Это был первый вопрос, который как будто озадачил Суричая.

— С ним? С морским пехотинцем? Скажете тоже! Я общался с ним больше, чем с пациентом.

Я удивленно изогнул бровь.

— Если он не учил меня в моем кабинете, то звонил по телефону. Я сделал глупость, дал ему номер мобильного. В результате меня поднимали среди ночи, словно я участковый врач.

— Это вам показалось необычным?

— Мне показалась необычной его напористость. Перфекционист. Иногда мне чудилось, что он вовсе не похож на военного, но затем я думал: да, вот таким и должен быть настоящий служака — вникать в каждую деталь и ничего не упускать из виду. Он обладал вкусом. Господи, настоящим вкусом. Буквально придумал ее сам и в итоге получил превосходный продукт. Не остается сомнений: Фатима — мое лучшее творение.

— И одновременно его творение?

— Безусловно. Он все искал в Интернете, у него превосходное программное обеспечение к его чертову компьютеру. Он находил такие вещи, о которых я почти не слышал. Выучил медицинскую латынь и досконально познакомился с кожной инверсионной технологией, о которой я вам недавно рассказывал. И с технологией изменения голоса тоже.

— Голоса?

— Это настоящая проблема. С половыми органами дело обстоит намного проще. Они почти ничем не отличаются от половых органов других млекопитающих. Это самые древние части тела с тех времен, как Господу было угодно разделить мир на мужской и женский. Мы достаточно о них знаем. И они редко изменяются в угоду социальным причинам. Голос — совершенно иной феномен. Я не психиатр, но, если хотите знать мое мнение: голос гораздо важнее для установления индивидуальности, чем то, что находится между ног. Я могу изменить ваш пол, но это вас не удовлетворит, если вы будете говорить мужским басом всякий раз, как откроете рот. Адамово яблоко можно удалить. В случае с Фатимой потребовалась небольшая операция — незначительное рассечение передней гортани.

Суричай показал на свое адамово яблоко, а затем переместил палец на четверть дюйма вниз.

— У нее получилось очень натурально. Шрам остался совсем крохотный. Сначала она маскировала его бусами, но когда он зажил, то стал похож на естественную складку. Люди не поймут, что это такое, даже если заметят. Но это не имеет отношения к голосу — обычная косметическая операция передней гортани. Чтобы изменить голос, требуется терапия в сочетании с довольно хитрой технологией, которую называют «непрямая крикотиреоидная аппроксимация». Ее суть в том, что подтягивают голосовые связки и тем самым повышают тембр голоса. — Доктор Суричай помолчал, изучая мою шею. — Это заблуждение, что женский голос, чтобы звучать по-женски, должен непременно быть выше мужского. Некоторые женщины говорят весьма обворожительными низкими голосами. Признак пола в голосе — это то, что заложено в нас с самого раннего возраста, миллион подсознательных нюансов, основанных на приобретенном опыте. Голос гораздо информативнее, чем гениталии, сообщает окружающим, кто мы и кем являемся. Ваш, например, приспособился к вашей профессии детектива. Он звучит вежливо, но твердо, вы способны устрашать, не повышая тона. Научить человека говорить голосом представителя противоположного пола, но так, чтобы он звучал не фальшиво, не как у гомика, — чрезвычайно сложная задача. Но к счастью, это дело не хирурга.

— Фатима говорит абсолютно как женщина. В ее голосе нет ничего мужского.

— Вы правы. И в этом тоже заслуга Брэдли. Честно говоря, для хирурга он был настоящим геморроем. В конце концов получил те самые груди, которые хотел, но это стоило двадцати часов споров — он рисовал схемы, слал электронные письма с детальным описанием сосков. Можете себе представить? Чтобы добиться хорошего результата с грудью, нужно следовать линии фигуры, и человек должен обладать художественным чутьем. Брэдли считал, что он один разбирается в законах красоты, а я всего лишь получивший признание мясник. Играл у меня на нервах, хотя должен заметить: он знал, о чем говорил. Но с голосом все обстояло иначе. Он вложил в это дело много труда: пользовался магнитофоном, направил к терапевту после того, как мы слегка подтянули ей голосовые связки. Видимо, там она научилась так хорошо говорить по-английски — терапевт был американцем. То ли этот терапевт, то ли Брэдли, то ли они оба великолепно чувствовали обертон, присущий женскому голосу, и сумели привить его Фатиме. В этом ее настоящая тайна, которую не понимают окружающие. Они обращают внимание на ее длинные ноги, совершенную грудь, лицо, как на картинах Модильяни, но на африканский манер, однако не сознают, что ее женственность проявляется в полной силе, лишь когда она открывает рот. Голос — тот самый спусковой крючок, тот усиливающий фактор, который сообщает: «Я — подлинная женщина». Я до сих пор прихожу в волнение, когда она начинает говорить с присущими ей негроидными обертонами, но очень по-женски.

— Доктор, подумайте, пожалуйста, над таким вопросом: вам не показалось, что, кроме Брэдли, был кто-то еще, кто участвовал в создании образа Фатимы?

Суричай нахмурился, склонив голову набок, и посмотрел на меня.

— Такое возможно? Мне не приходило в голову. Хотя иногда меня удивляло, откуда у морского пехотинца столько идей. Иногда он рассуждал не как военный, а как торговец произведениями искусства.

— Есть какие-нибудь соображения, откуда взялось имя Фатима?

— Так случилось, что я присутствовал при выборе имени. «Как ты хочешь, чтобы тебя называли, дорогая?» — спросил ее Брэдли. «Фатима, дочь Пророка», — ответила она и, как вы можете догадаться, весьма поразила нас обоих. Она, как жительница области Карен, испытала на себе влияние миссионеров: как мусульман, так и христиан. «Ты уверена?» — спросил ее Брэдли. Фатима кивнула. Это единственное, на чем она категорически настаивала.

Врач встал, оказавшись неожиданно маленького роста — не больше пяти футов шести дюймов. Пока сидел, он источал силу и властность с легким налетом модной небрежности. А когда поднялся, я увидел, что Суричай — обыкновенный коротышка, который пыжится что-то доказать другим.

— Посмотрите, если сочтете важным, я распечатаю копии.

Он подошел к компьютеру в другом углу комнаты. Рядом с системным блоком на столе стоял плоский двадцатидюймовый монитор, на котором я заметил изображение пениса. Суричай щелкнул мышью, поводил курсором и вызвал файл под именем «Фатима». Мелькнули иллюстрации половых органов, адамова яблока, затем возникла женская грудь.

— Вот о чем я говорил. — Врач кивнул в сторону компьютера.

Кто-то воспользовался программой для определения контуров груди на фоне сетки перекрещивающихся зеленых линий, которые, судя по всему, изображали фигуру.

— Это рисунок груди под номером семьдесят шесть. Я не шучу. Он нумеровал их и присылал по электронной почте. Это большие графические файлы, которые поступали в сжатом виде и потом разворачивались. Вы видите всего лишь схему, но если щелкнуть на соске, получим мельчайшие детали.

Картинка изменилась и стала похожа на разрушенную башню древнего монумента. Все размеры можно было установить в отношении к зеленой масштабной сетке.

— Он даже определил желаемую величину соска — его длину и радиус околососкового кружка.

Теперь весь экран занимал сосок и черный околососковый кружок.

— Что мне в нем нравилось, так это то, что он не смущался своей черной кожи. Гордился африканскими корнями.

— Вам нравилось только это?

Врач пожал плечами:

— Как вы догадываетесь, я в своей практике встречаюсь с разными типами. Пылкий влюбленный — обычный случай. Реже попадаются такие умные и настойчивые люди, как Брэдли. Чего я не способен понять: как непрофессионал мог с таким хладнокровием обсуждать детали операции. Хирург обязан хранить хладнокровие. Но если бы речь шла о моей возлюбленной или близком человеке, меня бы не занимала до такой степени эстетическая сторона дела. Я бы полагался на врачей — только бы сформировали человеку принадлежность к желаемому полу и избавили от психологических мук. В конце концов, операция направлена именно на это. А теперь взгляните.

Изображение изменилось, появились контуры груди со стрелками и разрезами.

— Он даже предусмотрел, где должны находиться имплантаты с солевым раствором. Во время процедуры увеличения груди их располагают за молочными железами в грудной клетке. Она служит им опорой, но они способны слегка перемещаться, что придает естественность. В наши дни все следуют этой технологии, отказавшись от силикона, который ложится, как цемент и, если шлепнуть по груди, отдает в ладонь. — Лицо врача исказило профессиональное отвращение. — Но Брэдли пошел еще дальше: чтобы получить необходимую линию груди, он рассчитал положение имплантатов с точностью до десятой доли миллиметра, словно наводил на цель оружие. Ни с чем подобным мне не приходилось сталкиваться. Честно говоря, когда речь идет о груди, у нас есть определенные допуски: пациенты сознают, что настоящая грудь постоянно меняет форму в зависимости от того, лежит ли женщина, стоит или сидит. И рады, если имплантат более или менее соответствует природе. Но Брэдли стремился к чему-то особенному — как я понимаю, к своему эротическому идеалу — бюсту своей мечты. Теперь вам понятно?

Изображение сменилось другим, и на экране на фоне масштабной сетки появился женский торс в ракурсе спереди и сбоку.

— Он в самом деле понимал, что к чему. И много раз объяснял мне этот эффект: грудь должна быть чуть-чуть великовата по сравнению с телом, но совсем немного, чтобы не показаться отвислой. «Отвислая» — это его слово. Многие мужчины имеют собственные взгляды на грудь, но я не встречал никого, кто бы изучал эту проблему в таких мельчайших деталях. Грудь должна быть крепкой, но не переходить грани естественности, приятной, иными словами, мягкой и податливой, большой, но не оттягивающей, чтобы не казаться раздутой — тоже его словцо. Я говорил ему: «Вы стремитесь к невозможному, желаете мягкую и упругую — оставьте мечтания о крепкой. Нужна большая и податливая — не получите постоянной формы, грудь все время будет разной». Он отвечал: «Я знаю, доктор, но необходимо стремиться к идеальному балансу, вот и все». Мы проводили часы и целые дни, обсуждая ее грудь. Он вникал в такие нюансы, которые я раньше ни с кем не оговаривал. Но в результате мы получили совершенный бюст. Вы со мной согласны?

Передо мной внезапно появилось изображение обнаженной по пояс Фатимы. Знакомые груди уставились мне в лицо, а на губах играла та же улыбка, что и на портрете напротив кровати Брэдли.

— Скажите, доктор, пока все это продолжалось, как вела себя сама Фатима? Ведь вы с Брэдли обсуждали не чье-нибудь, а ее тело.

— Пассивно — слишком обидное слово. Скажем так, она не предъявляла никаких требований. Как правило, Брэдли приходил ко мне один, но когда брал ее с собой, то был достаточно деликатен и старался втянуть ее в обсуждение. «Тебе нравится, дорогая? Все просто попадают». Мне кажется, она искренне верила, что он желал для нее лучшего тела и разбирался в красоте лучше ее. Не забывайте, этот человек был внушителен — гигант, в каком-то отношении гений. Мне было сложно спорить с ним или противоречить ему. А она его обожала, это было видно по ее глазам. Этот мужчина, этот бог появился в ночи, перевернул всю ее жизнь и подарил ей самоуважение — мы же говорим об уличной проститутке, которая никогда ничего не имела и внезапно превратилась в звезду. Ради него она была готова на все. Я бы сказал, что у нее не было собственного характера. Наверное, правильнее назвать ее не пассивной, а глубоко признательной.

— Вам никогда не случалось слышать, чтобы она возражала ему?

Врач задумался и нахмурил брови.

— Не то чтобы возражала. Но не следует забывать о ее социальном происхождении — корни Фатимы в джунглях. Она свободно говорила о том, как они занимались любовью. А Брэдли отличался американской щепетильностью — ему было неприятно, что она рассказывала об этом при мне. А нам, мне и Фатиме, это казалось странным. Ведь не кто-нибудь, а я сконструировал ее тело, которое он собирался боготворить после завершения всех операций. Фатима хотела убедиться, что ее новая вагина удовлетворяет его, доставляет абсолютное наслаждение, а Брэдли стеснялся обсуждать интимные подробности их отношений. И во время наших встреч главным образом касался зрительных образов предстоящей работы, но почти не упоминал об их половых отношениях.

— Это необычно?

— Да, очень. Основной вопрос заключается в том, будет ли пациент способен испытывать оргазм. Удастся ли создать вагину, обладающую полноценной чувствительностью? Кстати, ответ в обоих случаях — да. Мы используем пещеристую ткань пениса, которая дает ощущения наслаждения и оргазма. И поэтому при условии использования смазки влагалище ведет себя как настоящее.

— Извините, забыл спросить: когда Фатима обратилась к вам, она уже принимала гормоны? Эстрогены, кажется, так вы сказали? Брэдли начал курс?

Врач снова нахмурился:

— Не знаю. Спросите у нее самой.

— А вы не спрашивали?

Суричай поджал губы.

— Не было необходимости. Она принимала эстрадиол — широко распространенный в США и Европе препарат на основе растительного эстрогена. Местные препараты подобного плана до сих пор производятся в основном из мочи стельных коров. Эффект один и тот же, однако имеются свидетельства, что синтетический эстрадиол безопаснее.

— Другими словами, если бы Фатима была предоставлена самой себе, то принимала бы местный препарат. Получается, что ею руководили с самого начала. Так, доктор?

Глухое ворчание.

— Это вас не насторожило?

Наконец мне удалось поколебать учтивость врача. Он перестал вставлять в свою речь английские слова и целиком перешел на тайский.

— С какой стати? Почему я должен волноваться из-за того, что она — творение своего любовника? Вы рассуждаете как фаранг — видимо, потому, что сами наполовину фаранг. Кто из нас не творение кого-нибудь другого? Брэдли подарил ей лучшую жизнь, такую, о которой она мечтала, и за это она была готова на все. А для меня важны лишь пожелания пациента, а все остальное — придуманная фарангами чушь. И сделано это только для того, чтобы оправдать армию консультантов, каждый из которых стоит целое состояние. Хорошо, что в Таиланде до этого еще не докатились. — Суричай вздохнул и заговорил спокойнее. — Стоит ли напоминать, какую жизнь мы, проявляя сострадание, предлагаем бедным незаконнорожденным полуизгоям?

— Спасибо, доктор. Один последний вопрос, в самом деле последний. Как вы считаете, откуда у Брэдли столько денег, что он посмел обратиться к вам?

Я внимательно следил, не промелькнет ли на лице Суричая тень беспокойства, но ничего не заметил. Он только пожал плечами.

— Брэдли был американцем. Американцы умеют доставать деньги, даже если сами бедны. Может быть, у него были богатые родственники или что-то в этом роде. Не мое дело. Счета он оплачивал регулярно и точно в срок.

— Большие? Хотя бы примерно. Мне не нужны точные цифры.

Врач потер подбородок.

— Мне приходилось учитывать дополнительно потраченное время, все эти полуночные разговоры, новые идеи и не дающие ему покоя эстетические соображения, с которыми он поднимал меня с постели. В итоге получилось около ста тысяч американских долларов.

— А если сравнить с обычным пациентом, у которого нет любовника, осложняющего вам работу?

— Примерно пять процентов от этой суммы.

— Пять процентов? Да, вы с Брэдли отменно потрудились над Фатимой.

— Я же говорил, он был от нее без ума и мог себе позволить наши услуги.

*

Я закончил, но Джонс еще долго молчала. Она заговорила, когда мы почти уже выехали из города.

— Это-то вы и поняли в тот день в галерее Уоррена? Посмотрели на нее и определили, что она транссексуал? Я женщина — и то не догадалась. Даже теперь, если бы вы не рассказали, могла бы провести с ней день и ничего не заподозрить. А вам стоило на нее взглянуть, и вы распутали дело.

Я протестующе поднял руки:

— Не до конца. Может быть, в общих чертах.

— Будете утверждать, что вы такой проницательный благодаря медитации?

— Медитация ни при чем. Я, как и она, вырос на улице.

— Вот, оказывается, что вас трогает в женщинах. Вам по вкусу особы с помойки. Не отвечайте. Таким образом, жертва — дизайнер?

— Да, — ответил я.

— А деловое сотрудничество ставило целью создавать образцы один за другим, словно нефритовые статуэтки?

— В нашем королевстве человеческая жизнь ценится недорого, а жизнь юноши-проститутки и того меньше.

— Подобрать бросовое тело, превратить его в воплощение своих фантазий, а когда босс, большой человек, решит, что пора, — отдать, чтобы он делал с ним все, что захочет. Затем отправить на свалку и приняться за очередной образец. Одновременно играть и Бога, и дьявола.

— Именно так, — кивнул я. — Что могло сильнее пьянить мужчину, у которого было все самое лучшее? Только не сработало.

— Человек распрощался с полом, со своими гениталиями, превратился в евнуха ради обожаемого мужчины и вдруг обнаруживает, какие у любимого на него виды.

— А к тому времени он уже знает, что этот мужчина трус и боится змей.

— Да. Я бы отправилась за кобрами.

— Я тоже.

— Но почему и каким образом оказался там питон? Вскрытие показало, что он не причинил Брэдли никакого вреда. Только собирался заглотить его голову, когда появились вы.

— Питон и кхмеры?

— Питон, кхмеры и видео?

Джонс не в первый раз удивила меня своей проницательностью. Я ждал, что она продолжит, поскольку сам не хотел развивать мысль. Но в итоге она, чуть не вынудив меня сболтнуть о моем плане, сказанула такое, что поколебала мою уверенность в своей сообразительности:

— Вы, наверное, недоумеваете, почему Уоррен сейчас в Таиланде? Почему хотя бы не подождал, пока вы закончите расследование?

Повинуясь импульсу, с которым мне следовало бы совладать, я взял ее руку и, желая спокойной ночи, поцеловал. Ее рука, как стальной капкан, сомкнулась на моей кисти — она не хотела меня отпускать. Пришлось приложить усилия, чтобы освободить руку. Когда мне это удалось, она неприязненно посмотрела на меня:

— Не обольщайтесь, Сончай, я просто знакомлюсь с местными обычаями. Но скажите, когда вы присматривали себе профессию, неужели вам не из чего было выбирать?

— Либо в шлюхи, либо в копы, — огрызнулся я, уходя.

Глава 42

Небольшая взятка в регистратуре госпиталя «Шармабутра» позволила избежать проволочек — неизбежных, если делать запрос по официальным каналам. Я получил ксерокопию регистрационной карточки Фатимы: Уссири Танья, пол мужской, родился в отдаленной деревне на границе с Бирмой в 1969 году. Год, когда американцы высадились на Луне, а Киссинджер в отчаянных поисках путей выхода из войны тайно встретился в Париже с представителями Северного Вьетнама. В карточке значился официальный адрес Фатимы — пригород Бангкока, на выезде на восток: комната 967, двенадцатый этаж, блок Е, здание короля Рамы I. Даже на бумаге было видно, что это трущоба. Такого рода путешествие лучше совершать в воскресенье, когда на улицах мало машин.

Мне потребовалось всего полтора часа, и я оказался у бетонных корпусов, которые занимали достаточно большую территорию. Жилищное строительство — особая статья рэкета. Она неподвластна полиции, которая оставляет ее на откуп Министерству землепользования и планирования. Одна из самых распространенных махинаций — воровство цемента, его слишком мало в бетоне. Поначалу дома выглядят прекрасно. Но бетон не обладает должной прочностью и не способен сопротивляться климату и, что еще хуже, сотрясениям и напряжению. Постепенно образуются отверстия, кислород проникает к стальной несущей конструкции, и та начинает ржаветь. В итоге чиновнику из правительства приходится решать вопрос об оптимальной дате выселения. Желательно потянуть с ним как можно дольше, поскольку придется предоставлять жилье нескольким тысячам человек. Но нельзя опоздать с эвакуацией, чтобы не случилось большой катастрофы со многими жертвами и, как следствие, международного скандала. Я никогда не слышал об этом микрорайоне. Он выглядел так, словно много лет назад заразился оспой. В стенах домов образовались дыры, в опорных колоннах виднелись металлические конструкции. Все вот-вот должно было рухнуть. Здесь давно никто официально не жил. Но процветало сообщество захватчиков, которые, судя по всему, расположились на автостоянках. Мужчины, поджав под себя ноги, сидели на земле и играли в карты, женщины склонялись над кастрюлями на газовых плитках. Кое-кто умудрился подсоединить к общественной осветительной сети телевизоры. Игроки в это знойное воскресное утро то и дело тянулись к кружкам с рисовым самогоном, повсюду бегали больные собаки, играли дети, сушилось белье. Пока я искал блок Е, никто не повернул в мою сторону головы. Потом я карабкался на двенадцатый этаж по опасно выщербленной бетонной лестнице — лифт, ясное дело, вышел из строя давным-давно. Дойдя до верха, я совершенно запыхался, пот пропитал рубашку и брюки. Я весь чесался от жары, напряжения, а возможно, и от укусов населявших эти разваливающиеся здания клопов.

Комната 967 располагалась на углу. Я толкнул дверь, она легко подалась, и я оказался в знакомом, не больше ящика помещении. Нашему правительству следовало бы издать закон, определяющий минимальные размеры комнаты, чтобы поселившийся в ней подданный короля не сошел с ума и не стал коммунистом. Здесь размеры были точно такими же, как у меня, но Фатима имела неоценимое преимущество — два окна на две стороны. Из каждого открывался одинаковый вид — городской пейзаж до самого горизонта. Пространство было плоским, без всяких ориентиров, большие дома перемежались с хибарами незаконных поселенцев и трущобами под жестяными крышами — все в дымке, расплывчато и нереально. Комната выглядела покинутой — словно хозяин, перебираясь в новое место, бросил все свои вещи. А воришки поленились подняться на двенадцатый этаж — что взять у нищего парня-проститутки? Фатима в тот период жизни спала на бамбуковом матрасе, курила «Мальборо» и марихуану и собирала фотографии умерших от СПИДа юношей. Черно-белые снимки пришпилены к стенам: осунувшиеся, исхудавшие лица, на груди отметины саркомы Калоши. У одного опухоль в глазу. Если присесть напротив двери, ряды фотографий будут располагаться по обе стороны от зрителя. Теперь я Уссири — задолго до того, как стать Фатимой. Сижу, привалившись спиной к стене, и зачарованно смотрю на свое неизбежное будущее. Иммунная система уже отказала, в груди неполадки, быстро перерастающие в пневмонию и рак легких, тело снаружи и внутри не в состоянии сопротивляться болезням, деградируют умственные способности, мозг поражают опухоли. Мучает вопрос: и ради чего все это?

*

На полу рядом с туалетом я нашел регистрационную карточку из медицинской клиники неподалеку от Пат-Понга. Я знал эту клинику. Как все медицинские учреждения в этом районе, она специализировалась на инфекциях, передаваемых половым путем. Туда на ежемесячные проверки ходили проститутки.

Я терпеливо сидел в приемной на Седьмой сой рядом с Силон и наблюдал, как женщины, мужчины и транссексуалы от восемнадцати до тридцати лет заходили в кабинет, чтобы сдать анализ крови или получить готовые результаты. Большинство составляли женщины. Я без труда читал по их лицам. На лицах некоторых из них было выражение неуверенности — уступили желанию клиента совершить акт без презерватива (многие фаранги жалуются, что презерватив мешает эрекции) или не сумели воспротивиться насилию. Но большинство девушек не унывали — они считали, что принимали все необходимые меры предосторожности: заставляли клиентов надевать резинки, подмывались холодной водой до и после сношения и полоскали «Листерином»[36] рот.

Вирусом иммунодефицита не так легко заразиться, если тщательно соблюдать гигиену. Правительство проделало огромную работу, объясняя способы передачи инфекции. Но десять лет назад, когда юный Уссири Танья фотографировал умирающих друзей и сам ждал смерти в своей берлоге, дела обстояли иначе. Тогда казалось, что таинственная болезнь выбрала главной мишенью Таиланд. Мы с Нонг в то время довольно часто посещали больницы, напоминавшие сумасшедшие дома викторианской эпохи и предназначавшиеся для того, чтобы в них умирали бедняки. И как знать, не исключено, что сталкивались там с Фатимой.

Клиникой владел и управлял энергичный таец среднего возраста, который в белом халате постоянно то входил, то выходил из лаборатории. Все, кто имеет дело с проститутками, вырабатывают в себе своеобразную манеру обращения с ними — разговаривают определенным образом, отчего те перестают испытывать раздражительность и лучше вникают в свои проблемы. Врач вполне владел этим искусством, и это в большой степени объясняло популярность его клиники. Ходили слухи, что, если у девушки выпадал безденежный месяц, он время от времени соглашался принять гонорар натурой. Он говорил с пациентками серьезным голосом, в котором сквозили нотки уважения, спрашивал о том, когда они работали в последний раз, советовал не перенапрягаться, отчего они обычно хихикали. В тысячный раз брал с них обещание, что будут предохраняться, продавал «Листерин» и контрацептивы и поздравлял с хорошими результатами анализов. «До следующего месяца!»

Я подождал, пока в приемной не останется пациентов, и только после этого показал удостоверение и попросил историю болезни Уссири Танья. К моему удивлению, он немедленно вспомнил фамилию и провел меня в свой кабинет с затянутой красной клеенкой кушеткой, где лежали пачки одноразовых шприцев, трубочки для взятия проб и стояли подставки с пробирками. В углу гудел холодильник.

— Он еще жив?

— Это вас удивляет?

Врач на мгновение задумался.

— Не особенно. Даже десять лет назад не все обязательно умирали, хотя каждый, кто этим занимался, ждал смерти. У него по этому поводу развилась настоящая фобия — обычная реакция в те годы. Был период, когда он приходил проверяться каждую неделю. Я ему сказал: «Болезнь проявляется не сразу. Вполне достаточно делать анализы раз в месяц». Но он продолжал нервничать. Странная вещь: иногда мне начинало казаться, что он хотел заразиться. Что ему невмоготу ожидание. Может быть, он стремился быть вместе с друзьями? Мужчины-проститутки рисковали сильнее девушек. Ситуация была очень тяжелой. В наши дни профессионалы заражаются не так часто — болезнь поражает работающих по выходным любителей, которые забывают предохраниться должным образом. СПИД оказал колоссальный эффект на здоровье нации. Почти исчезли сифилис и гонорея, даже стало меньше герпеса. Все спешат скорее провериться.

— Результаты анализов всегда были отрицательными?

— Да. Я же сказал, у него развилась фобия. Он мне как-то признался, что из-за страха заразиться отказал половине своих клиентов. Приводил ко мне своих друзей, которые настолько боялись сдавать анализы, что их должны были держать за руку. Он знал почти столько же, сколько врач, прочитал о СПИДе все, что попало ему в руки. Он был умен, интересовался природой вируса и рассуждал о нем лучше меня.

— Он желал смерти?

Врач пожал плечами:

— С моей точки зрения, это западное понятие. Люди — единственные представители животного мира, сознающие неизбежность смерти, и в силу этого либо поддаются ее очарованию, либо не в состоянии спокойно думать о ней. Если бы он в самом деле желал смерти, то давно бы умер. В Бангкоке у юноши-проститутки для этого много возможностей. Согласны?

— Но все-таки он отличался странностью?

— Одержимостью болезнью. Одержимостью не заразиться. Но он не собирался менять профессию, даже если бы мог. Это было не стремление к смерти. Это была одержимость смертью.

— В буддистском смысле слова?

— Возможно. Он говорил, что медитировал по поводу смерти. Это была единственная реальность. Иногда мне казалось, что он на грани срыва. Не так просто, когда тебе восемнадцать, видеть, как рядом умирает столько друзей.

— Когда он прекратил приходить к вам на прием?

Быстрый взгляд в мою сторону, и врач отвел глаза.

— Надо проверить. Думаю, что его здесь не было восемь или девять лет. Подождите. Он приходил до того, как я приобрел этот чертов компьютер. Придется порыться в журналах.

— Это не так важно. Вы никогда не видели его с черным американцем? Очень высоким морским пехотинцем?

— Нет. Никогда.

— Он вам не говорил, что собирается изменить пол?

Врач недоуменно изогнул брови:

— Он так поступил?

— Это вас удивляет?

— Да.

— Почему? В этом нет ничего необычного.

— Ничего необычного — во всяком случае, в этой среде. Но у меня развилось чутье. Я чувствую таких людей — и мужчин, и женщин, я их перевидал достаточно. Одни — хитрые бизнесмены, они хотят сколотить капитал и открыть бар или парикмахерскую. Другие — таких можно встретить на улицах всего мира — продают не только тело, но и свою индивидуальность. Они рабы. Именно такие, как правило, решаются на операции. Раз нет индивидуальности, то и терять нечего. Он не производил на меня такого впечатления. Голубой, не спорю, но с умом. Голова на плечах была. Знал себе цену.

— Такие не идут на операцию?

— Послушайте, я ведь, в конце концов, не психиатр. Откуда мне знать? Скажу больше — я перестал заниматься медициной. Считаю это слишком нервным ремеслом. Зарабатываю на жизнь только тем, что делаю анализы.

— На стенах в его квартире висят фотографии умирающих от СПИДа. Такое впечатление, что некоторые уже мертвы.

— Похоже на него.

— Думаю, он сидел в своей берлоге и часами смотрел на снимки.

— Очень может быть.

*

Выйдя на Силом, я миновал книжный магазин, где продавалась новая биография Пол Пота. Заблудшие встречаются и на тропе буддизма, как на любой другой. Пол Пот был монахом, до того как ему пришло в голову расправиться со своим народом. Иногда реальность смерти становится всеобъемлющей — и неотразимой.

В Ривер-Сити я немного помедлил и лишь потом поднялся по эскалатору в галерею Уоррена. Я нервничал, хотя не мог понять почему. Наверное, догадывался: Фатима убила Брэдли и Пичая. Теперь мне следовало убить ее. Справедливо? Но как убить парня, который в такой же, как у меня, комнатушке, также, как и я, оплакивал погибших друзей и удивлялся, за что им все это выпало? Наконец я решился, поднялся наверх, однако Фатимы в галерее не оказалось. Другой продавец, отлично вымуштрованный парень — то ли гей, то ли нет, — встретил меня неодобрительным взглядом. Я быстро извинился и вышел, радуясь, что сегодня мне никого не придется лишать жизни. У себя дома я снова превратился в Уссири и ощутил себя в его комнатке медитирующим о смерти. Я не сомневался, что он очень глубоко погрузился в себя, когда познакомился с Брэдли.

Но вот ум в необъяснимых блужданиях обратился в более практичную сторону. Понедельник, я берусь за мобильник и звоню сговорчивому чиновнику из Министерства землепользования — обещаю тысячу батов, чтобы он кое-что проверил в своем компьютере. Через полчаса он мне перезванивает и называет совершенно иной адрес.

Если хотите застать проститутку дома — пусть даже отошедшую отдел, — идите к ней утром. Старые привычки нелегко искоренить. Нонг, например, хоть и не работает десять лет, не поднимается раньше одиннадцати.

*

К середине девяностых годов Таиланд утвердил себя как bona fide[37] азиатский тигр — страной с дорогой выпивкой и зашкаливающими ценами на землю. Риелторы стали обхаживать семейства, многие поколения владевшие бесполезными клочками земли, и люди в одночасье превратились в миллионеров. Бангкок приковал к себе всеобщее внимание. А разве это плохо для города? Магические слова «развивающаяся экономика» привлекли сотни тысяч иностранцев, и всем им требовалось жилье международного уровня. Многоквартирные дома росли в жарком климате как грибы. Лучшие оказались поблизости от Сукумвит между сой 33 и сой 39, где квартиры отличались качеством отделки, которым справедливо славились наши японские братья. Каждый второй ресторан и супермаркет в округе принадлежали японцам, и там можно было в любой час дня и ночи заказать суши, тапаньяки, тофу, харами, темпура, кусикацу и отумани. В конце сой 39, рядом с Печабури-роуд, возвышались три башни комплекса Супала, они словно тянулись поцеловать знойное небо. Сидевший за конторкой в холле охранник вознамерился позвонить жильцу из пент-хауса площадью четыре тысячи квадратных футов и отказался от этой идеи только после того, как получил пятьсот батов и обещания засадить его в тюрьму, если он будет мне мешать.

Поднимаясь на лифте на тринадцатый этаж, я размышлял, суждено ли мне ее убить в этот день. Но с другой стороны, я не забыл профессионально подстраховаться и захватил с собой маленький диктофон.

В десять тридцать утра я стою перед массивными двойными дубовыми дверями, которые охраняют китайские божки из зеленого, красного и белого фарфора. Нажимая кнопку звонка, я слышу, как внутри работает телевизор. Внезапно наступает тишина — телевизор выключили. Только мой нервно обостренный слух полицейского способен различить шаги босых ног по полу. На меня смотрят через глазок и размышляют, как поступить.

Так проходит пять минут, затем я слышу глухой щелчок мощного замка, звяканье еще нескольких запоров и лицом к лицу оказываюсь перед иконой.

Я застаю ее врасплох в этот безбожный час и все равно восхищаюсь тому, насколько она прекрасна. Зеленое с красным шелковое кимоно небрежно подпоясано на талии, черные густые волосы ниспадают на плечи, в ушах жемчуг, на пальцах кольца, прекрасное тело, скромная улыбка.

— Sawadee ka.[38]

— Доброе утро, Фатима. У тебя хорошая квартира.

— Пожалуйста, заходи.

Квартира оказалась двухэтажной — тиковая лестница вела наверх, к спальням, а здесь глаз приковывали большие, от пола до потолка, окна, из которых открывался прекрасный вид на город.

Глава 43

Несмотря на ее безупречную манеру держаться, у меня возникло ощущение, что раковина дала трещину. Улыбки, насупленные брови, жестикуляция — осколки натуры — все это словно извлекалось из памяти, но тут же исчезало, подавляемое некоей нечеловеческой силой. Временами мне казалось, что она на меня смотрит, но затем я понял: после того как выдержка ей изменила, у нее перед глазами осталась одна чернота.

— Мы познакомились в поезде по дороге в Чанг-Май. Мне, наверное, нет необходимости рассказывать, зачем я ехал в Чанг-Май? Мне было двадцать семь, и до смерти опротивели бангкокские бары. К тому времени ребята в основном перестали умирать от СПИДа, но из нашей работы совершенно исчезла романтика. Клиенты вели себя как свиньи, белые свиньи. Белые геи, приехавшие побеситься в Юго-Восточную Азию, — не самый деликатный тип человека. Вот я и сел в идущий в Чанг-Май поезд, потому что мне показалось, что там все должно быть иначе. Рассказывали, что в Чанг-Май все настолько в отрубе от опиума и героина, что работать вообще не приходится. Вот таким я был — неудачником, человеком без самоуважения, бедным, худущим, женоподобным существом с членом, одним из заблудших мира сего, грязью на дороге. А каким еще может стать наполовину черный, если он вырос на этой земле? Тайцы — самый расистский народ на свете. Они презирают негров. Даже на чистокровных тайцев косятся с подозрением, если у них темная кожа. А я, как видишь, совершенно коричневый.

И вот такой гей, как я, решил потешить себя — потратил все, что у меня оставалось, на билет первого класса в спальном вагоне, представляя, что все это мое. Я наслаждался сигаретой и в тысячный раз за год думал о самоубийстве, как дверь открылась и вошел он — черный гигант. Кстати, по тому, как он был одет, и по походке я никогда бы не принял его за военного. А догадался только по большому зеленому вещмешку — вроде тех, с какими ходят солдаты. Ему было лет сорок — мой любимый возраст мужчины. А то, что он оказался черным, сразу навело на мысль об отце, которого не знал. Он очень подходил на эту роль. Я подумал: какая замечательная страна Америка, если чернокожий может держаться с таким достоинством и даже в окружении белых не комплексовать и чувствовать себя в своей тарелке. Не особенно рассчитывая на результат, я улыбнулся ему самой соблазнительной улыбкой. Он улыбнулся в ответ, но извинился и объяснил, что перепутал купе, — его было рядом. Я, по обыкновению шлюхи, сказал, что всегда буду рад его видеть. А сам подумал, что ничего не выйдет, — больно уж он выглядел нормальным в половом отношении. Когда с такими говоришь подобным образом, это их отталкивает, даже вызывает отвращение. Но этот спросил, нельзя ли ему на минутку присесть, и мое маленькое сердце сильно-сильно забилось. — Фатима вздохнула. — Не стану утомлять тебя рассказом, насколько все оказалось отвратительным в Чанг-Май. Мне вообще непонятно, как такие люди, как он, попадают туда, если это не включено в их туристский маршрут. И почему он был в ту ночь со мной. Он ни разу не признался, что я стал у него первым, но я догадался, что он не гей. Будем говорить об этом откровенно: всегда существуют различные нюансы соития с мужчиной и женщиной. Некоторые мужчины, которым нравится секс, на определенной стадии жизни начинают экспериментировать. Я думаю, он был из таких. Имел в своей жизни достаточно женщин и вдруг задумался: не стоит ли попробовать что-то другое? Не теряю ли я что-то из-за того, что не все испытал? Что ж, отлично, решил я, проведу лучшее в жизни время в дорогом отеле с мужчиной своей мечты. А когда все кончится, у меня останутся лишь чудесные воспоминания, которые приведут к очередному падению и краху. Я чувствовал, что ему неловко появляться со мной на людях. Сказать по правде, мы ни разу не выходили из номера вдвоем. Он шел поесть или выпить сам по себе, я сам по себе. Брэдли очень строго придерживался этого принципа. Я его понимал: наша связь долго продолжаться не могла, и он хотел сохранить лицо. Все-таки он служил в морской пехоте. Я очень удивился, что он не бросил меня после первой же ночи.

Через пять дней Брэдли решил послать меня куда подальше. Я ответил: «Конечно, дорогой. Все было просто чудесно. Ты самое лучшее, что я испытал в жизни. Но не мог бы ты выручить меня десятью тысячами батов? Я немного поиздержался, и у меня кончились наличные». Мы тайком пробрались вдвоем к банкомату, он вручил мне деньги в темном переулке, и мы разошлись, как я решил, навсегда.

Но через два дня он принялся меня разыскивать, обошел все бары голубых и в конце концов обнаружил заливающим горе вином. Тогда я понял, что с этим красивым человеком приключилось нечто ужасное. Великан стоял со слезами на глазах и смотрел на меня. Разумеется, ради него я был готов на все. Абсолютно на все. Если бы он сказал: «Возьми нож и перережь себе горло», — я бы так и поступил. Со мной такое случилось впервые: видите ли, ко мне пришла любовь.

— Но он так и не привык к мысли, что ты мужчина?

— Нет. Но сформулируем иначе: он так и не привык к мысли, что стал гомиком. Несколько недель держался, но я чувствовал, что кризис приближается, и прикидывал, как он поступит с моим несчастным телом, когда нарыв вскроется. Люди моего ремесла постоянно с этим сталкиваются — это профессиональный риск: мужчина среднего возраста отказывается принять, во что он превратился и что творит. Я не представлял, как поступит Брэдли: возможно, впадет в ярость и задушит меня своими великолепными мускулистыми руками. Но меня это не смущало. Кончить жизнь таким образом ничуть не хуже, чем каким-либо иным. То, что ему казалось гадким и постыдным, я считал высшим достижением своего существования. Брэдли был ко мне добр, когда вспоминал, какой он великодушный американец. А я его просто обожал. Ему нравилось курить ганжу, и я доставал для него травку. Потом в ход пошло спиртное. Думаю, он пил немного до того, как познакомился со мной, но вскоре стал за час расправляться с бутылкой «Меконга». Как поется в песне: «Ненавижу себя за то, что люблю тебя». — Вздох. — Мне кажется, поначалу он в самом деле меня любил. Испытывал нечто вроде освобождения. Всю жизнь гонялся за юбками и ничего от этого не получал. Я по крайней мере его понимал. В те дни я начал по своей инициативе принимать тестостерон — знал, что нравится мужчинам. А вот теперь во многом потерял это ощущение. Он никогда меня не бил, ни разу. Даже в сексе — как бы это сказать? — его не перехлестывало. Разумеется, он доминировал, но был подобен императору, который ждал, чтобы его боготворили, а не садисту, который добивается повиновения. Я надеялся, что у нас все может получиться. Он постоянно говорил об отставке и о том, что собирается обосноваться в Бангкоке. «Почему бы и нет, — думал я. — Что он теряет? Проведет остаток жизни свободным человеком, в любви. Со мной. Я бы о нем заботился. Господи, как бы я о нем заботился!» Но так всегда бывает: только покажется, что спасен, и тебя утягивает на дно.

— В то время он уже занимался нефритом?

— Ах, нефрит, нефрит… Да, занимался. Мне кажется, его фантазии об отставке были в какой-то мере связаны с тем, что он намеревался зарабатывать торговлей драгоценными камнями. Наверное, когда был в Йемене и других ужасных местах, мечтал, как приедет в Таиланд и будет отправлять в Штаты нефрит и другие камни. Задумал заниматься дизайном. Господи, это все равно что мне мечтать вступить в морскую пехоту! Я не специалист, но, по моему скромному мнению, здесь не подступиться к торговле драгоценными камнями, если ты не китаец или не связан с китайцами. Я ему ничего такого говорить не собирался. Хоть и нехотя, но помогал.

— Ты ему помогал?

— Ему требовался переводчик. Он общался с самыми разными людьми, в том числе из племен с холмов, даже из моей народности карен. Я переводил на тайский и на свой язык, а с них на английский. В те дни я говорил по-английски, как паренек из бара, совсем не как сейчас. За свой английский я должен благодарить Брэдли. Мы приобрели пару необработанных кусков нефрита и заказали мастерам из Китайского квартала вырезать из них несколько маленьких безделушек. В конце концов мне пришлось ему сказать, что они над нами посмеялись: оказалось, что мы купили третьесортный камень, а его дизайн — как бы выразиться? — был ниже мирового уровня. Пенис на его сайте в Интернете — лучшее, что ему удалось сделать. Он слепил его со своего собственного. Даже я засомневался, все ли у него в порядке с головой, когда он возомнил, что это может решить его проблемы и изменить жизнь. Смешно, но мне показалось, что он таким способом желает заявить о себе миру: вот он каков — совершенная форма.

Затем все стало рушиться. Он занял много денег, чтобы купить и отдать в обработку нефрит. Я решил, что он взял ссуду в банке или что-то в этом роде. Мне даже не пришло в голову, что он связался с китайскими акулами-ростовщиками. А когда узнал, было слишком поздно. Разве можно быть настолько тупым? Неужели он возомнил, что его оградит от беды звание сержанта морской пехоты? И президент США в случае чего направит ему на выручку авианосец? Наивняк! Он столько лет прослужил в морской пехоте и не видел, что творится вокруг. Вот когда стало сказываться спиртное и курение ганжи. Пару раз он не смог выйти на работу, и ему пришлось взять бюллетень. Он страшился выборочных тестов на наркотики. И тогда же начал злиться на меня, заявил, что я погубил его жизнь, обзывал и вел себя, как гей из бара, когда его мужчина начинает хандрить. Но и на этот раз не поднял руки. Думаю, по своей натуре он не был жестоким человеком, пока его не выводили из себя. Но тогда я этого не знал. Думал только, что мне опять не повезло. Я, хоть и невольно, навлек беду на любимого мужчину. Я заставлял его молиться со мной. Я был христианином. И его воспитали христианином. Поначалу он не мог поверить, что подобный мне человек может быть верующим. Мы молились, но от этого все становилось только хуже.

— Как так?

— Он целиком окунулся в молитву, купил Библию и стал проповедовать идею спасения. Это продолжалось часами, обычно после того, как он выпивал бутылку «Меконга». А я сидел у его ног и восторженно со всем соглашался. Это было похоже на проповеди по американскому телевидению — чувство, напор и, конечно, слова о божественном милосердии. Наша народность отличается набожностью. Мы любим всех богов, и у нас перебывало столько миссионеров, что не сосчитать: христиане, буддисты, мусульмане. Мы принимали всех, верили каждому слову и не задумывались о противоречиях. Поэтому я стал для него прекрасной аудиторией. Мы впадали в молитвенный экстаз несколько раз в неделю после ганжи и виски и на пике чувства не сомневались, что перед нами готовы открыться врата небес и мы войдем прямо в рай. Не забывайте, его не покидало напряжение. Акулы не оставляли его в покое. Они, конечно, не собирались его убивать, но каждый месяц накидывали по двадцать процентов. И сумма росла как снежный ком. В три часа ночи раздавались телефонные звонки. По-английски говорили так плохо, что я просил повторить по-тайски, чтобы перевести их Брэдли. Обычные дела: объясняли, как поступят с его телом и лицом. Особенно с лицом. Эти люди отнюдь не глупы — знают человеческие слабости.

— И все это время ты по-прежнему был…

— Да, мужчиной. Мои перемены произошли позже. Мы вместе решили, что мне пора начинать принимать эстроген. Так сказать, по семейному согласию, но как бы невзначай. Лежали пьяные в постели, он меня ласкал, а я его спросил: понравилось бы ему, если бы у меня были груди? Видимо, раньше это не приходило ему в голову. Он даже подскочил. Наверное, подумал, что это решение хотя бы одной из его проблем. Если он превратит меня в женщину, то не будет считать себя гомиком. А я-то имел в виду другое. Только эстроген как вид, ну, ты понимаешь…

— Сексуального стимулятора?

— Именно. Я раздобыл местный продукт, и — надо же! — груди стали увеличиваться. Но это произвело на него странный эффект — ему взбрело в голову изменить все мое тело. Я сказал: «Дорогой, я начинаю чувствовать себя попавшим в руки мастера куском нефрита». Он рассмеялся, но это оказалось правдой. И странная вещь: с этого момента все пошло к лучшему. Брэдли признался, что познакомился с очень большим человеком в торговле драгоценными камнями в Америке, и похоже, у нас наладится собственное маленькое дело. Поначалу ничего грандиозного, но хотя бы виден просвет. Тот ювелир — в те дни Билл не называл его имени — согласился заплатить за него долги. Словно разом рассеялись облака, и все благодаря этому человеку, с которым я познакомился намного позже. А тогда лишь знал, что он раз в месяц приезжает в Крунгтеп по делам и они с Биллом куда-то ходят — наверное, к нему в гостиницу — и по ночам обсуждают бизнес.

— По ночам?

— Да. У меня возникли определенные подозрения. Это довольно распространенное явление: человек приезжает по делам с Запада или из Японии, а когда переговоры закончены, ждет, чтобы его развлекли на бангкокский манер. Я не возражал. Считал, что в каком-то отношении это даже полезно. По тому, что говорил Билл, тот ювелир был любителем забав с женщинами. Пусть бы и Брэдли немного поразвлекся с девочками. Наверное, это то, что ему требовалось. Его все еще коробило, что он вступил в связь с мужчиной. И некоторый баланс пошел бы ему на пользу. К тому же ювелир стал для нас самым главным человеком, и его желания были законом. В те дни в нашем доме стали появляться всякие предметы — серебро, керамика, поделки местных ремесленников, которые я тогда по своему незнанию считал бесценными, а на самом деле они оказались лежалым барахлом со складов ювелира.

— Они вместе ходили в бары?

— Я ничего об этом не знаю. Этот тип был настолько значителен и богат, что мне казалось, они заказывали самых дорогих женщин прямо в номер. Билл упоминал какую-то русскую и сибирячек.

— Какое впечатление эти гулянки производили на Билла?

— Поначалу даже как-то забавляли. Респектабельный человек, знаком с президентами, на короткой ноге с сенаторами и членами парламента — и такой кутила. Билл не распространялся, чтобы не оскорблять моих чувств. Только сказал — «кутила». А однажды исчез на три дня и вернулся совершенно другим человеком.

— Другим?

Фатима замолчала.

— Совершенно другим. Потерял душу. Он сам это признал. Напился, накурился ганжи и начал раздирать Библию. «Я молился о милосердии и спасении, а меня отдали в руки дьяволу, — заявил он. — Теперь мы работаем на дьявола! Может, и нет ничего, кроме дьявола, а все остальное — ребяческая чушь». Этот человек мне так и сказал — «ребяческая чушь». Он смотрел на меня и продолжал рвать Библию.

— После этого ты стал принимать эстрадиол?

— После этого мое превращение встало на рельсы высоких технологий. Эстрадиол, компьютерные программы, медицинские словари и последние сведения из Интернета.

— И доктор Суричай?

— Через несколько месяцев и он тоже. Билл каждый день сидел за компьютером — всякие там диаграммы, цветные таблицы мужского и женского тела. Он отделял части, перемещал на другие места, а я стоял у него за спиной и любовно обвивал его шею руками. «Хорошо, дорогой, давай сделаем мне вот такую грудь. Все, как ты хочешь. Если пожелаешь, приделаем три груди и два лобка».

— Ты был смоделирован?

— Да, я был смоделирован. Но не возражал. С какой стати? Наоборот, мне льстило, что мой мужчина настолько увлечен моим телом. А кому бы не понравилось? Я бы согласился, даже если бы он вознамерился превратить меня в дьявола. А что такого сделал для меня Бог? — Быстрый взгляд огромных черных глаз. — Оцени, дорогой, перемену: я словно родился и вырос в аду и вдруг вознесся на небеса. Обрел любовь, дом и впервые за всю свою жизнь — чувство родства. Я вижу по твоим глазам, что ты понимаешь, о чем я толкую.

— Да.

— Когда такое испытываешь, будто летаешь по воздуху и не способен поверить собственному счастью.

— Но ты же понимал, что не соответствуешь обычному стереотипу транссексуала? У тебя не было навязчивой идеи, что ты женщина, заключенная в мужское тело?

— Чушь. Заскоки фарангов. Здесь, в Крунгтепе, все наши тела уже отданы на потребу дизайнерам. Парни на улицах готовы себе отрезать все, что угодно, и пришить все, что требуется. Мы принадлежим будущему, дорогой. Фарангам нас догонять и догонять. Вот увидишь, пройдет немного времени, и они поймут, насколько это выгодно, и перестанут заниматься всякой психиатрической ерундой.

— Однако ты не мог не понимать: настанет такой момент, и человек со скальпелем тебе все отсечет.

Фатима пожала плечами:

— Дорогой, я не очень над этим задумывался. Делал ради любви, вот и все. Ты сам вырос на улице, знаешь состояние, когда нечего терять. Да и не было никакой потери — он превратил меня в богиню.

Я выключил магнитофон. В моих ушах звучал вопрос доктора Суричая: «Кто такой транссексуал? Напичканный эстрогенами средневековый евнух?» Размышляла ли над этим в трудные минуты Фатима? Я снова запустил диктофон.

— Ты никак не связывал свое превращение с ювелиром?

— Нет. Хотя и понимал, что Брэдли брал у него деньги. Но потом Билл воспользовался его связями и занялся торговлей яа-баа. И я решил, что деньги поступают оттуда. К тому же вдруг оказалось, что у меня совсем немного времени и некогда о чем-либо беспокоиться. Надо было принимать лекарства, ходить к врачу, Биллу не давала покоя моя гортань — адамово яблоко и то, как станет звучать мой голос. В этой суете забылись даже разговоры о дьяволе. Мне кажется, свой уговор с ювелиром Билл загнал в самый дальний уголок сознания.

— И когда же ты это обнаружил?

— Дела у Билла с яа-баа пошли не так хорошо, как он предполагал. Товар поступал раз в два месяца. Мы ездили за ним в местный аэропорт. Я его сопровождал — на случай если возникнут проблемы и потребуется переводчик; в изучении тайского он так и не продвинулся дальше уровня начинающего. Товар присылал какой-то генерал из Бирмы, который платил наркосиндикату и имел связи на границе. Задача Билла — переправить яа-баа из аэропорта поселенцам под мост. Там проживают люди народности карен, и у них хорошие связи с теми, кто обитает в джунглях на границе. Собственно говоря, Билл синдикату был вовсе не нужен, за исключением этого единственного отрезка пути от аэропорта до моста Дао Прая. Было бы странно, если бы бедняки карен регулярно появлялись в аэропорту и забирали дорогой кофр. Другое дело, если за ним приезжал на «мерседесе» американец. Но вклад Билла в дело был совсем небольшим, да и незаменимым его никто не считал, поэтому и платили соответственно. Но я до последнего не знал, что, несмотря на риск, он зарабатывал совсем немного. Ведь если бы его поймали с яа-баа, то на всю жизнь упекли бы в «Бан Кван». Так?

— Вероятно. Хотя через пять лет скорее всего выпроводили бы в Штаты. Но и пяти лет хватило бы с головой. Он шел на большой риск.

— Именно это я ему и говорил: большой риск ради маленьких денег. На том этапе я старался быть ему доброй, рассудительной супругой. Но все-таки начинал недоумевать. Доктор Суричай и его клиника стоили недешево. Но если предприятие с яа-баа и та мелочевка, которую Брэдли делал для ювелира, не давали желаемых результатов, откуда брались средства?

— Ты начал что-то подозревать?

— Но не то, что происходило на самом деле. У Билла были тайны, о которых я не знал. Какое-то время не мог решить, серьезно он говорил или нет, когда утверждал, что ювелир — дьявол или дьяволопоклонник. Даже подумал, уж не занялись ли они вдвоем черной магией? И не шантажирует ли Билл ювелира? Несколько раз прямо спрашивал, откуда берутся деньги на доктора Суричая, госпиталь, лекарства и прочие дела. Билл отвечал, чтобы я не беспокоился, мол, деньги у него есть.

— Но ты же как-то узнал?

Молчание. Она сидела на диване, я в большом кресле.

— Дорогуша, ты думаешь, это я его убил?

— Я знаю, что это ты его убил.

— He смеши. Как бы я управился со всеми этими змеями? Спустись на землю, детектив. Потребовалась бы целая армия профессионалов.

Она встала — очень по-женски, изящно, эротически, поведя ягодицами, и, судя по всему, этот жест получился у нее бессознательно. Я молча признал, что в случае с Фатимой операция имела потрясающий успех. Доктор Суричай недаром собой гордился. Глянув на ее шею снизу вверх, я заметил крохотный шрам, о котором он говорил. Я поднялся, она проводила меня до дверей. Мысль убить ее показалась в этот момент смехотворной. Я поддался ее очарованию, и она это знала. Слегка склонила набок голову и прошептала:

— Ты ведь не станешь убивать меня сегодня?

Вопрос застал меня врасплох. Я понял, что она читает мои мысли. Фатима приблизилась ко мне вплотную.

— Разреши мне убить для тебя ювелира, а затем поступай со мной, как знаешь. Мне безразлично. — Она неожиданно взяла меня за подбородок и посмотрела в глаза. — Ты архат. Зачем тебе портить карму бессмысленной местью? Ты еще нужен миру. Пусть за тебя убивает дьявол.

Я хотел уйти, но Фатима схватила меня за рукав рубашки и скомкала ткань ставшей вдруг цепкой, как птичья лапка, рукой.

— В тот раз, когда ты впервые увидел меня в галерее, ты уже тогда все понял? Я — оборотная сторона того, что есть ты, дорогуша. Если один из нас существует в мире, должен существовать и другой. Я — твоя темная сторона, ты, наверное, уже догадался. Хочешь — убей меня, но таким образом убьешь себя самого.

Она открыла замок, и я внезапно оказался по другую сторону порога, между китайскими божками. Я упустил время, чтобы спросить ее насчет квартиры, которую, согласно справке чиновника из Министерства землепользования, Фатима купила на свое имя. И о бесценной мебели, стоявшей в ее жилище. Стоимость пентхауса составляла двадцать миллионов батов, или полмиллиона долларов. Но коллекция нефрита на китайской этажерке из черного полированного дерева ценилась намного выше. А еще тут были другие артефакты из галереи Уоррена, умело размещенные на подставках, антикварных столиках или просто на полу, где всякий, зазевавшись, мог легко их сбить по неосторожности.

Как просто было ее убить. Мысль о том, что я не смог, не оправдал ожиданий Пичая, неутешительна. Впрочем, от разочарования в себе удерживала другая, прямо противоположная, — что Фатима покорила бы и его.

Глава 44

Вчера мать прислала в участок полковнику и мне гонца с образцами разработанных ею новых маек и топиков. Дизайн в обоих случаях был одним и тем же — под главной, сделанной пылающе-багровыми буквами надписью «КЛУБ ПОЖИЛЫХ МУЖЧИН» черными буквами выведено: «Несгибаемые члены». Нонг привлекла профессионального карикатуриста, и тот весьма похоже изобразил похотливого старца — согбенного, но мускулистого, лысого, с волосами на подбородке и высунутым языком. Полковник послал за мной, чтобы узнать мое мнение. Сыновняя верность (читай: бесконечное промывание мозгов и духовный шантаж в детстве самого низкого свойства) требовала, чтобы я оценил работу как гениальную.

Викорн встряхнул майку и приложил ко мне. А когда отошел, чтобы взглянуть на расстоянии, пришлось прижать ее к себе.

— Фаранги на такие штучки здорово клюют. Уж больно это все… отвратительно.

— Такие уж они есть. Дай им традиционный тайский мужской клуб — и это их отпугнет.

— Вот как? — Викорн озадаченно задумался, не в силах понять чужую психологию. — А ничего, что некоторые из посетителей будут копией рисунка на майке?

— В этом весь смысл. От этого они станут чувствовать себя спокойнее.

Быстрый кивок, означавший если не понимание, то согласие с чужими мыслями.

— Кстати, мы с твоей матерью даем тебе десять процентов прибыли. Нонг хочет, чтобы ты вошел в дело как член семьи, и я вижу в этом пользу: не будешь подвергать нас суровой критике, когда на тебя найдет новый приступ религиозности.

— Боюсь, не получится. Будда запрещает извлекать деньги из женщин таким способом.

— И курить травку тоже. Я тебе приказываю. Неповиновение старшему — такая же преграда для восхождения по Восьмеричному пути.

— В таком случае ладно.

Я свернул майку и положил полковнику на стол. Викорн ее снова развернул, бросил взгляд и, ободренный, хотя и неудовлетворенный эстетически, кивнул, отпуская меня. В конце концов, мать кончала интернетовские курсы «Уолл-стрит джорнал» и, наверное, знала, что делала. Я повернул к двери, но на полдороге он окликнул меня:

— Прости, совсем из головы вылетело. Пару дней назад из американского посольства пришел факс. Идиотская справка из тех, что сочиняют в Квонтико. Ее перевели на тайский, но это полная чушь. Можно сообразить и без них.

Я нашел в участке тихий уголок, сел и стал читать. Справка занимала всего три страницы и, к моему удивлению, не содержала никаких специальных терминов.

Подготовлено Отделом криминальной информации Федерального бюро расследований,

Квонтико, штат Виргиния.

Категория документа: секретный.

Ознакомлению подлежат только заинтересованные организации (имеется разрешение на ознакомление Тайской королевской полиции).

Предмет: Фатима, до этого известная как Уссири Танья. В возрасте около тридцати лет подверглась операции по коррекции пола. Родилась и выросла в Таиланде. Отец — неизвестный афроамериканец (предположительно военнослужащий в период вьетнамской войны); мать — проститутка из племени проживающей на северо-западной границе Таиланда народности корен. Согласно тайской традиции, ребенок скорее всего воспитывался бабушкой в районе расселения племени на границе с Мьянмой, в то время как мать продолжала работать проституткой в Бангкоке…

Полковник верно заметил, что в документе не содержалось ничего, о чем нельзя было бы догадаться. Я пробежал глазами последний абзац:

За исключением тех, кто в течение всей жизни испытывает сильное желание изменить пол, у остальных хирургическая операция по удалению гениталий влечет за собой далеко идущие психологические последствия.

В этом смысле нашим предположениям полностью соответствует реакция подозреваемой в убийстве Брэдли, которое отличалось садизмом, продуманностью и тщательной разработкой деталей. Маловероятно, чтобы с течением времени желание мести подозреваемой по отношению к своему обидчику стало стихать. Она наделила Брэдли чертами спасителя, считала его уникальным добросердечным человеком. Ради него она пожертвовала тем единственным, что ценится в этом мире, — гениталиями. Но после предательства Брэдли скорее всего потеряла способность доверять кому-либо. Если до сих пор ее поведение (исключая убийство Брэдли) было относительно нормальным, то это потому, что она продолжает автоматически играть свою роль и вынашивает социопатический план. Стремление отомстить миру за то, что он сделал с ней, непреодолимо.

Глава 45

Исправительные службы и Управление по контролю за иммиграцией тайно договорились о том, чтобы держать в карантине любого выпущенного из тюрьмы иностранца до того момента, когда его запихнут в самолет и выпроводят на родину. Мотивы весьма неясные: почему бывший заключенный фаранг опаснее для общества, чем сотни освобождающихся каждую неделю из мест заключения тайцев? Но правило строго соблюдается. Не помогли ни просьбы, ни уговоры: меня не пустили к Фрицу, который дожидался в здании иммиграционной службы, пока чиновники оформят ему билет. Самое большее, что мне удалось узнать: его отправляли рейсом «Люфтганзы», который вылетал в Берлин в десять вечера. Даже в аэропорту его сопровождали полицейские и представители иммиграционной службы.

Он был в пиджаке под Армани и в белых брюках, пучки волос тщательно причесаны, на шее тюремные татуировки. Если бы не широкий лейкопластырь над левым ухом и не палка, на которую он опирался, его можно было бы принять за туриста, следовавшего моде Крунгтепа. Он заметил меня задолго до стражей, но, повинуясь тюремной привычке, отвернулся. Пришлось использовать все свои полномочия, чтобы выйти вслед на ним в зону вылета, где полицейские, решив, что их обязанности на этом закончены, испарились. Я приблизился к Фрицу и заметил, каким необычным и новым казался ему теперь мир. Он напоминал непоседливое существо с молниеносными реакциями, что-то вроде соболя или норки, удивленное и испуганное прямыми линиями и гладкими поверхностями человеческого мира. Он сидел рядом со мной на скамейке у дверей, из которых должна была производиться посадка на рейс, но пока говорил, его глаза непрестанно бегали.

— Официально бизнес у моста Дао-Прая ограничивался самогоном. Лишь немногие из незаконных поселенцев знали о яа-баа. Для распространения наркотика старейшина пользовался теми же связями, что и при продаже самогона. В этом есть своя логика: любители домашнего спиртного клюнут и на дурь. Они были основными продавцами наркотика в Бангкоке, и ими руководил большой человек.

— Кто?

— Разумеется, полицейский. Полковник.

— Знаешь его имя?

— Викорн.

— Ты уверен?

— Если бы информация была неточной, меня бы не избили так сильно.

— Согласен. Никто не упоминал имени Сувита? Незаконные поселенцы проживают на его территории.

— Нет. Только Викорна. Насколько я слышал, он ворочает большими делами. Поселенцы — всего лишь малая толика его бизнеса. Может, и этот Сувит работает на него?

— Никто тебе не рассказывал, как убили морского пехотинца? Каким образом это было проделано?

— Вообще не ясно, как удалось справиться с таким количеством змей, но нет сомнений, что это дело рук той транссексуалки.

— Откуда такая уверенность?

— Один из поселенцев ее видел. Несколько кхмеров встретили «мерседес» до того, как он начал спускаться по съезду. Скорее всего их вызвали по сотовому телефону. Морпех едва лопотал по-тайски, так что он бы не понял, если бы она кому-то приказала: «Приезжайте и убейте проходимца!» Заметили, как она уехала с одним из мотоциклистов. Другие спустились вместе с машиной по съезду. Они были вооружены. Так что американец, наверное, не посмел бы открыть дверцы, даже если был в состоянии.

Я покачал головой:

— В этом нет никакого смысла. Если требовалось его убить, почему бы просто не пристрелить?

Фриц тоже покачал головой.

— Чтобы ответить на этот вопрос, надо несколько месяцев провести в тайской тюрьме. Для мести смерть — слишком обыкновенный исход. Смысл в том, чтобы заставить испытать ужас.

Его бегающие глазки выхватили из прочих предметов монитор, на котором появилось сообщение о посадке на рейс «Люфтганзы». Фриц протянул мне руку для пожатия. Наши глаза встретились, но он тут же отвернулся.

— Ты лучше меня. Я чихал на тебя и на твою мать, а ты спас мне жизнь. Не хотел говорить слова благодарности, но все равно спасибо. Когда отправишься к Будде, скажи ему, что излечил немца от расистского комплекса превосходства. Благодарю тебя из глубин моего черного сердца… — Это были последние слова, которые я слышал от Фрица. Я повернулся и пошел прочь из зоны вылета.

Не стоит преувеличивать: две трети ждущих своих рейсов были обычными людьми — парочки, одиночки, семьи. Европейцы, японцы, индийцы, китайцы, африканцы. Но оставшуюся треть составляли мужчины — выходцы с Запада, как правило, за сорок пять, с тайскими девушками лет до тридцати. Мы, тайцы, не сознаем, насколько проста жизнь на Западе. Слишком легка. Самые скромные усилия — сорокачасовая рабочая неделя и простой механический процесс на производстве — дают ощутимые плоды: машину, квартиру, банковский счет. Другой дар системы — супруга, один или два ребенка и несколько друзей — подразумевается сам собою и означает всякие дополнительные привилегии. Иными словами, полмира гибнет от голода на события. И подсознательный толчок гонит людей оттуда к нам. Каждая из красоток, повисшая на руке своего спутника, — это бомба замедленного действия, грозящая адскими осложнениями и взрывными событиями. Тайки беззаветно несут заезженному миру послание жизни, любви и страсти.

Для нас осложнения — естественная вещь. Мы не можем без них, как без пробок на улицах. Как без Викорна. Вот если бы запаковать их и разом отправить на экспорт.

Глава 46

Накануне вечером агент ФБР пригласила меня на ужин в отель «Ориентал», в итальянский ресторан у реки. И, проявляя сочувствие, предложила, чтобы я не наряжался. Сама она надела белые хлопчатобумажные шорты, белую рубашку с короткими рукавами и открытым воротом и сандалии — сама простота, решил я. Я заказал антипасто мисто и телячью печенку. Джонс добавила от себя к выбранному лазанью. Когда официант подал карту вин, она предложила выбрать мне — я уже успел ей рассказать о мсье Трюфо и о том, как он скрупулезно оттачивал мой вкус. Я предпочел «Бароло» и произвел большой фурор, когда поднес бокал к носу, потом чинно пригубил и погонял напиток языком по рту. Официант смотрел на меня во все глаза, но тут я подмигнул Кимберли и по-простому выпил вино одним глотком. В конце концов, это было всего лишь обычное «Бароло». Это был первый раз, когда я заставил Кимберли расхохотаться, и мы оба поняли, что это был опасный момент ритуального совращения. Я со стыдом признался себе, что не дал должного отпора ее обаянию, а она мрачно пробормотала, что я чрезмерно сообразителен. Я напрашивался на неприятности.

— Сончай, почему вы меня ненавидите?

— Ничего подобного.

— Но вы притворяетесь, что не находите меня привлекательной. Глупая женщина решила бы, что вы голубой. Многие женщины защищаются подобным образом. Но я не глупая. Вы не голубой, иногда испытываете своего рода влечение, во всяком случае, на физическом уровне, но постоянно куда-то ускользаете. Как чующий ловушку дикий зверь. Я в полном недоумении.

Я окинул взглядом других посетителей. Три супружеские пары европейцев среднего возраста скорее всего жили в гостинице, четыре столика занимали белые парни с тайскими девушками. Какую прекрасную жизнь мы предлагаем молодым фарангам, даже если у них совсем немного денег. Всего один вечер похода по барам, и вот она — богиня твоей мечты, будет неотлучно с тобой, пока хватит средств ее оплатить. А еще можно позволить себе пару романтических вечеров в дорогом ресторане, не сомневаясь, что потом твоя подруга ляжет с тобой в постель. И все это без капризов и раздражительности, без обязательств на будущее. Гони монету — она даже поедет провожать тебя в аэропорт. Не стоит ли заведениям внести в свои меню любовь?

— Не хочу ощущать себя мороженым.

— Как так?

— Взгляните на них. — Я махнул рукой в сторону соседних столиков. — Эти девушки не говорят по-английски, как я. Не рыщут в Интернете. Скорее всего никогда не бывали за границей и не осознают, что они просто новый аромат фирменного мороженого «Хааген-Дац». Но они профессионалки.

Джонс поперхнулась. Мне стало жаль, что я почти довел ее до слез. Однако она крепилась.

— Вот вы какой меня видите? Белой девкой, ничем не отличающейся от тех фарангов?

Я секунду-другую помолчал.

— Никому не удастся убежать от собственной культуры. Она в нас от рождения. Потребительское общество — это потребительское общество. Все может начинаться со стиральных машин и кондиционеров, но рано или поздно кончается поеданием друг друга. С нами происходит то же самое, но Будда предостерегает от чрезмерного аппетита.

— Опять… — Вздох. Кимберли полна решимости не дать мне сорваться с крючка, переменив тему или вообще заговорив.

Я улыбаюсь.

— Чему вы смеетесь?

— Красоте Будды. Оцените, как здорово он описал причину и следствие. Ваше эго уязвлено, поэтому вы не желаете со мной разговаривать. Не исключено, что я отвечу тем, что не стану говорить с вами. Мы станем врагами, и если у нас есть оружие, будем снова и снова стрелять друг в друга в каждом последующем жизненном цикле. Понимаете всю тщету наших действий? — Я расстроил ее сильнее, чем предполагал. Словно ударил под дых, когда она предлагала мне любовь. Преступление против жизни. — Кимберли…

— Не надо.

— Кимберли, когда моей матери было шестнадцать лет, она предложила себя мамасан, с которой ее познакомили в Пат-Понге. Никто ее не принуждал — родители Нонг были людьми не того сорта. Но и не останавливал — семья жила очень бедно. Мамасан выставила ее в клубе напоказ, но не продавала, ожидая выгодного предложения. Девственность выше всего ценится японцами и другими азиатами, но маму купил англичанин лет сорока с небольшим. Многие мужчины находят особенное удовольствие в дефлорации ребенка, но я этого не понимаю. Англичанин заплатил сорок тысяч батов — астрономическую сумму. Мама настояла, чтобы неподалеку находилась подруга, и ей было не так одиноко. И пока все происходило, подруга пряталась в туалете. Англичанин был с мамой добр, если так можно выразиться. Пользовался смазкой, старался не сделать больно, а когда все закончилось, разразился слезами. Мама и ее подруга смотрели с изумлением на мужчину, вдвое старше каждой из них. Третий мир вопрошал Первый мир: если вам так плохо, зачем вы это делаете? Им было жаль его. На простыне алела кровь матери, но убивался он, а не она. Он был не похож на богача — скорее всего накопил эти деньги. Сорок тысяч батов — немалая сумма даже для европейца. Видимо, решил устроить себе что-то вроде праздника. Может быть, сделать подарок на день рождения. Когда голодаешь, думаешь только о еде. И после окончания банкета понимаешь, кто ты есть на самом деле.

Что-то мелькнуло у Джонс в глазах. Я подумал, что пробился к ее скрытому буддизму. Тайка бы психанула и ушла, но здесь над всем довлела американская воля.

Спокойный вопрос:

— Вы никогда не спали с белой женщиной?

— Нет.

— А если бы спали, то уподобились бы той девственнице, которую изнасиловал проходимец?

— Ее не изнасиловали. Она знала, на что шла. И гордилась, что за нее дали такую высокую цену. Разумеется, Нонг почти все отослала семье. Вот как здесь понимают невинность.

— В Таиланде совершеннолетие наступает в восемнадцать лет. В Штатах такое действие квалифицировали бы как изнасилование. И насильник получил бы срок до двадцати лет.

Последовало долгое молчание. Атмосфера между нами накалилась, и я понял, каким был наивным. Никакого скрытого буддизма в агенте ФБР не обнаружилось — лишь холодная ярость от того, что не реализовалось желание и не удовлетворен аппетит: черт побери, нынче вечером в холодильнике не оказалось мороженого!

— Вы никогда не задумывались над тем, что вся ваша медитация не такое уж благо в искусстве расследования?

— Не понимаю.

— Наивность. То, что, откровенно говоря, непозволительно следователю. То, как вы смотрите на Уоррена и Брэдли и на то, что они сделали с Фатимой, русской проституткой и собирались сделать со многими другими юношами и девушками. Вы же полагаете, что это чисто западная модель поведения.

Выражение моего лица говорило: «Разумеется. Как же иначе?»

— Мол, такое экзистенциальное преступление без смысла, без мотива приобретения материальной выгоды — проявление характерного для Запада потворства своим низменным желаниям. Так? Вариация на тему человека, который изнасиловал вашу мать. Заплатим по счету. Я пригласила вас сюда с определенной целью — пусть это будет моментом истины для нас обоих.

Джонс даже не пыталась скрыть высокомерия, когда требовала счет. Она расплатилась золотой карточкой «Американ экспресс» и встала. Я семенил за ней, пока она обходила бассейн между громадными бугенвиллеями и кивающими на ветерке красными цветками гибискуса. Перед входом в «Бамбуковый бар», где играл знаменитый джаз, американка посмотрела на часы. Она попросила метрдотеля найти нам тихий столик у окна. Мы сели на плетеные стулья с шикарными подушками, кондиционер исправно охлаждал воздух, в коктейлях «Маргарита» звякал лед, на кромках широких рюмок с щедрыми порциями текилы белела соль. Мы успели на первый номер. Метрдотель объявил «несравненную, потрясающую, бесподобнейшую Черную Орхидею». Старичье с энтузиазмом захлопало в ладоши, маленький оркестрик сыграл пару тактов, и она вышла.

Песня, разумеется, «Черный дрозд», какая же еще? Немного старомодная, но полная грусти. Я никогда ее раньше не слышал. И совершенно не представлял, что Фатима способна петь женским голосом. Джонс наслаждалась выражением растерянности на моем лице.

— Недурна. Конечно, не профессионалка, и джаз за пределами США разочаровывает. Но, признаюсь, недурна.

Я понял, что от Джонс ускользают некоторые особенности голоса Фатимы. Назовем их сердечностью.

«Разведи огонь, не гаси свет.

Я вернусь поздно, черный дрозд, привет».

Нет, это не просто сердечность. Слова шли словно из самого сердца, когда оно разрывается на кусочки и эти кусочки растворяются во всепоглощающей тоске Вселенной.

Способность услышать это — единственная привилегия тех, кто лишился всего на свете.

— Согласен, — ответил я и пригубил «Маргариту». — Конечно, не то что в Штатах, но недурна.

— А теперь посмотрите налево. Только не поворачивайте голову.

— Я их уже заметил.

Там сидели Уоррен и, к большому удовольствию Джонс (если судить по выражению ее лица), Викорн. Третьего, щегольски одетого коротышку тайца, она не знала, и я сказал, кто он. Это был доктор Суричай. Все трое внимательно слушали Фатиму и не собирались оборачиваться, но дива на сцене в длинном красном шелковом платье и с бусами из крупного жемчуга посмотрела в нашу сторону. Наши глаза на мгновение встретились, и она сбилась с такта. Очень непрофессиональна. Фатима тут же поправилась, и оркестр скрыл ее ошибку, но грустная тень успела подернуть ее глаза. В следующую секунду она придумала новый трюк: слегка склонила голову набок и, не сводя с меня глаз, пропела:

«Меня никто не поймет, и некому мне помочь.

О, какая тоска быть одной в эту ночь…»

— Мне пора, — сказал я, как девчонка, которая опоздала к сроку домой. И, вытянув шею и кашлянув, постарался скрыть единственный вырвавшийся из груди всхлип. Мы дождались, пока Фатима закончит песню, и под аплодисменты незаметно ушли.

*

— Как только Кеннеди принял решение направить военных советников в Лаос, ЦРУ осознало, что перед ним встали серьезные проблемы, — объясняла Джонс на заднем сиденье машины. — Кстати, именно ЦРУ вело там войну от начала и до конца. Проблема заключалась в опиуме. Пока Индокитаем правили французы, это их не трогало. Они считали подконтрольные территории государственной монополией со складами во Вьентьяне и Сайгоне. Когда в войну ввязались американцы, возникла естественная реакция: больше никакого опиума. Мы, как обычно, пытались снова изобрести колесо. Благородного намерения хватило минут на десять, не больше, и вот почему. Лаосская армия обладает одной специфической особенностью: она никогда, нигде и ни с кем не сражается — тем более с северовьетнамскими регулярными частями, которых боится как огня. Воевали одни только гмонги — обитающее на севере горное туземное племя. Лаотяне сильно бы обрадовались, если бы их всех перебили хошиминовцы. Американцы — решительный народ, любят драться сами и ценят тех, кто умеет это делать. Поэтому гмонги стали любимыми дрессированными зверушками ЦРУ, но их единственный недостаток заключался в том, что они не представляют своей жизни без опиума. Французы могли бы нам все это объяснить, если бы мы их спросили. Но мы не спрашивали — как же, мы ведь американцы! А ответ мог быть только таким: надо помочь гмонгам продавать опиум. Страшные лицемеры, как все тайные мстители, мы не хотели марать руки. ЦРУ стремилось свести к минимуму свое участие и привлекало тех, от кого впоследствии могло откреститься. В то время ваш полковник был еще ребенком, но он быстро усвоил урок. Поскольку он родом из Удом-Тани, то свободно говорит по-лаосски. И, пройдя практику в качестве бригадира «шестерок», получил работу по сбыту урожая. Общаться с гмонгами — все равно что иметь дело с каменным веком. Их понятия о коммерции сводятся к обмену жен на свиней. Викорн неплохо освоился в горах, но даже у него не хватило смекалки, чтобы вести дела с китайцами. Именно китайцы, а конкретно чиу-чоу, выходцы из Шаньтоу, продавали товар, когда тот попадал в города. Как же иначе? Они лучшие торгаши на свете — и сегодня, и, наверное, всю последнюю тысячу лет. Чиу-чоу заправляют этой страной и, черт побери, всем Индокитаем. ЦРУ не желало впутываться в такие дела. Но требовалось устроить так, чтобы гмонгов не слишком обманывали. Нужен был человек, который сумел бы общаться с китайцами на равных.

— Уоррен.

— Сильвестр Уоррен родился в Бостоне в семье актеров. Обычные алкоголики со склонностью к нарциссизму, его родители рано опустились и нашли единственный способ воспитывать сына — нанять за бесценок китаянку. Девушка была из народности чиу-чоу из города Шаньтоу и едва говорила по-английски. Когда отец и мать окончательно ослабели, всю заботу о доме взяла на себя китаянка. И об образовании мальчика тоже, которое имело сильный китайский налет. Чтобы выжить, Сильвестру пришлось изучить язык, и это покорило приезжих из Шаньтоу, которые искали надежные способы вложения денег в Бостоне и особенно в Нью-Йорке. Он всю жизнь был связан с этими людьми. Китайцы заплатили за его диплом, дали образование в области камневедения, вывели в бизнес и ссуживали в долг столько денег, сколько ему требовалось. Но за это он принадлежал им душой и телом. Когда ЦРУ вышло на него, он уже занимался торговлей нефритом — импортировал камни в Штаты, имел свой магазин в Манхэттене. Управление не слишком волновало возможное столкновение интересов. Согласно бумагам, он являлся образцовым брокером по продаже опиума гмонгов, когда тот попадал в Сайгон и Вьентьян. И если честно, не слишком навредил горному племени — платил им половину достойной цены. И в то же время занимался тем же, чем Викорн, — устанавливал связи в Управлении. Это делалось на случай, если бы в будущем пришлось обращаться за помощью к ЦРУ или, что вполне вероятно, если бы оно вздумало его кинуть. Он собирал свидетельства того, как это самое ЦРУ, помогая гмонгам продавать товар, раздувало героиновую эпидемию на улицах Нью-Йорка в шестидесятых и семидесятых годах. Полагаю, они с Викорном встречались не чаще раза в месяц, но много говорили по рации. Полковник не знает английского, и Уоррен, обладающий способностью выучить за месяц любой язык, овладел тайским. Викорн восхищался им всю свою сознательную жизнь: американец делал то же, что и он, но лучше и в большем масштабе. И, как и пристало янки, за гораздо большие деньги. Если Викорн наживал на опиуме миллион, Уоррен — целых десять. Но, что важнее, он обладал связями на самом верху — и в Управлении, и в Бюро. Ведь вы же понимаете, что его влияние определяет не только богатство?

Мы свернули на Уайрлесс-роуд и поехали по направлению к «Хилтону». Я размышлял о том, что произойдет дальше.

— Почему вы мне раньше не сказали?

— Потому что не собиралась вышибать из вас вашу наивность, пока вы не лишили меня моей. Мне даже где-то нравилась ваша средневековая верность полковнику — она свидетельствует о вашем сердце, но не о голове. Не будет денег — не отведаешь сладкого. Ведь так учила вас ваша мама?

— Да пошли вы… — Когда Джонс вылезала из машины, я спросил: — А Суричай? Он-то что там делал?

Она подняла руки к небу:

— Неужели я утверждала, что знаю все на свете? — и добавила: — Мне заплатить за такси или осилите? — Сунула голову обратно в салон, и мы чуть не столкнулись с ней носами. — Кстати, Уоррен взял верх. Устроил так, что через неделю или меньше меня отсюда отзовут. Наконец-то избавитесь от меня.

Я несся в машине сквозь ночь и переживал недавние события: вскоре впечатление от того, что я увидел вместе Уоррена, Викорна и Суричая, и от того, что Фатима поет в джаз-клубе, померкло в сравнении с тем потрясением, в коем я был повинен сам. Никогда раньше я не рассказывал, как впервые продали мою мать: хранил секрет в потайном, изъеденном болью уголке сердца. Я услышал об этом не от Нонг, а от Пичая. Подружкой, которая пряталась в тот давний вечер в туалете, была Уанна, его мать. Она рассказала об этом сыну, а он шепнул мне темной ночью в монастыре, когда казалось, что для нас не существует никакого будущего.

Поразительно, как эта история повлияла на меня, хотя я сам того не сознавал. А Джонс без труда раскусила: видимо, именно поэтому я никогда не спал с белой женщиной. Уж если я не мог понять в себе этого, то что вообще тогда знаю?

Добравшись до дома, я позвонил в гостиницу. Джонс уже почти спала, но, услышав меня, удивилась, заинтригованная тем, что мой голос дрожит.

— Сколько времени, исходя из принципов составления психологического портрета человека, осталось у Фатимы?

— До того, как она окончательно рехнется? Невозможно предугадать. Создание психологического портрета — это нечто вроде предсказания цен на акции. Известно, как в конечном счете поведет себя рынок, но никто не знает, когда это произойдет. Завтра, через месяц, через год. А почему такая срочность?

— Суричай, — ответил я и повесил трубку.

Но было еще кое-что иное — то, чему только тайский полицейский мог придать значение. Через пару столиков от компании Викорна сидели пятеро китайцев в деловых костюмах. Полковник не мог не знать об их присутствии. И Уоррен тоже.

Глава 47

Профессор Бекендорф в томе третьем своего великолепного труда «Заметки о тайской культуре» в главе 29 сам почти превращается в тайца (глава называется «Судьба и фатальность в современном Сиаме»). В этой главе он без всякого предупреждения обращается к метафизике:

«В то время как рядовой европеец предпринимает все возможное, чтобы направлять свою судьбу и контролировать ее, современный таец так же далек от такого подхода к жизни, как его предок сто или двести лет назад. Если в нынешней тайской психологии и существует такой аспект, который продолжает принимать in toto[39] доктрину буддизма кармы (столь близкую исламскому фатализму, выражаемому фразой «Все предначертано»), то это, без сомнения, убеждение: que sera, sera.[40] На первый взгляд подобный фатализм может показаться отсталым, даже извращенным, учитывая блестящий арсенал средств, которым обладает европеец в борьбе против превратностей жизни. Но любой, кто долго пробыл в королевстве, усомнится в мудрости и даже искренности европейской точки зрения. Уплатив налоги, застраховав жизнь, купив медицинскую страховку и страховку от несчастного случая, получив последние знания в маркетинге, скопив на обучение детей, выплатив алименты, обзаведясь, согласно правилам своего племени и строгим требованиям собственного статута, домом и автомобилем, распрощавшись с алкоголем, никотином, внебрачными связями и легкими наркотиками, регулярно посвящая двухнедельный отпуск восстановлению здоровья в абсолютно безопасных путешествиях и научившись суперосмотрительности в разговорах с лицами противоположного пола, рядовой европеец может изумиться (зачастую так и происходит): «Куда же меня завела жизнь?» И, ощутив себя обделенным (что тоже происходит с закономерной неизбежностью), он понимает, что все хлопоты и страховки ни на йоту не уберегли его ни от пожаров, ни от воровства, ни от наводнений, землетрясений и торнадо, ни от жульничества, ни от атак террористов, ни от бегства жены, прихватившей с собой детей, машину и все деньги с общего банковского счета. Справедливо, что болезнь или удары судьбы способны жестоко раздавить лишенного страховочной сети жителя королевства, тогда как европеец пользуется определенной степенью защиты. Но между напастями таец ведет полноценную жизнь, пребывая в состоянии пренебрежительного безразличия ко всяким неприятностям. И, согласно распространенному определению европейцев, радуется приобщению к раю для дураков. Не исключено, что это именно так, но не возразит ли тот же таец, что именно европеец сотворил себе ад для дураков?»

Жаль Бекендорфа — он все подглядывает за нами между корешков своих книг, а сам просит Бога (или Будду) даровать ему смелость плюнуть на все, принять яа-баа, завалиться на дискотеку, снять девочку и уложить ее в постель. Не могу понять, почему я вспомнил о нем, когда я ехал на мототакси в галерею изящных искусств Уоррена в Ривер-Сити. Насколько могу судить, у Бекендорфа и Уоррена нет ничего общего, наоборот, они представляют противоположные полюса натуры фарангов: Бекендорф — вечный студент, наивный и доверчивый, несмотря на свои красивые слова, а Уоррен — законченный циник. Но тем не менее они оба фаранги и коротают жизнь, заглядывая за отпущенный предел с ощутимой тоской. Хотя слово «тоска» — не первое, что приходит на ум, когда вспоминаешь Уоррена. Возможно, я пытался разобраться, в чем смысл телефонного разговора, который состоялся около полуночи: Уоррен пригласил меня в воскресенье утром «познакомиться с его товарами». В его голосе прозвучала едва различимая тоскливая нотка, едва ли не застенчивость, словно он хотел поделиться со мной чем-то сокровенным, но не сумел подобрать слов. Он уже намеревался что-то ляпнуть — хотя «ляпнуть» снова неточное слово, — но тут ему пришла на помощь Фатима и по-тайски своим мягким, чуть хрипловатым голосом сообщила, что меня ждут к одиннадцати утра. Она дала мне понять, что Кимберли Джонс не приглашена.

Повесив трубку, я позвонил агенту ФБР, и Кимберли задала тот же вопрос, который мучил ее последние несколько дней: почему Фатима продолжает работать на Уоррена, после того как она убила Брэдли? Это шло вразрез с нашими гипотезами, или у Фатимы было что-то на уме, когда я пришел к ней домой. Мы перебрали двадцать теорий насчет того, как Фатима стала суперженщиной Уоррена. Но совершенно не могли понять, зачем Уоррену потребовалось убирать Брэдли. Это не вязалось с разработанным ФБР психологическим портретом подозреваемой, так же как и с заявлением Фатимы, что она собирается убить Уоррена, вообще ни с чем. Но, поднимаясь по эскалатору, я не ждал исповеди.

Галерея оказалась закрытой, жалюзи на витринах опущены, но Фатима была внутри — стирала пыль с шестифутовой деревянной статуи шагающего Будды. Отливающая перламутром блузка с открытым воротом, черные шелковые вьетнамские брюки до щиколоток, на шее бусы из крупного жемчуга. Я смотрел на нее между полосками жалюзи. Она почувствовала мой взгляд, тепло улыбнулась, словно я был ее близким другом, и нажала на кнопку, чтобы поднять жалюзи. Я вошел, Фатима нажала на другую кнопку, и жалюзи вновь упали. Ее улыбка говорила: «Так нам будет уютнее».

— В тот вечер в клубе ты выглядела фантастически, — искренне заметил я. — Никогда не слышал, чтобы эту песню так хорошо исполняли. — Фатима скромно рассмеялась, ее ресницы смешно затрепетали.

В это время из боковой двери появился кхмер — тот, которого в прошлый раз я видел с автоматом «узи». На этот раз он был без оружия, но добрее от этого не стал — зло зыркнул на меня глазами и привалился к противоположной стене. Фатима подняла трубку и набрала номер.

— Мистер Уоррен, с вами пришел повидаться детектив Джитпличип. — Она улыбнулась с видом опытного секретаря и объяснила мне на тайском: — Он в хранилище. Через минуту будет здесь. Пока что-нибудь выпьешь — зеленый чай, кока-колу, виски, пиво?

Я помотал головой. Несколько долгих секунд мы неотрывно смотрели друг на друга, затем отвели глаза. Я чувствовал себя не в своей тарелке — не мог понять смысла нашей встречи, этого утра, этого дня. Улучив минуту, попытался украдкой медитировать, стараясь проникнуть в происходящее, но не сумел разгадать ни Фатиму, ни кхмера. Все казалось неправильным, неестественным. Я подумал: может быть, кхмер играет роль ее тюремщика? Может быть, Уоррен обладает уликой и способен доказать, что она убила Брэдли, и это наряду с кхмером-телохранителем держит Фатиму в узде до той поры, когда ее используют, как запланировано с самого начала? Это была любимая теория Кимберли — ей соответствовали факты, но не дух ситуации. Однако у агента ФБР не хватало терпения разбираться в атмосфере. Она считала, что меня сдали и Уоррен расправится со мной с разрешения Викорна. Я вывел ее из себя своим равнодушием к подобной возможности. Положив трубку, помедитировал с косячком и лег в постель. Во сне мне явился Пичай, он улыбался и весь светился.

Уоррен вошел в дверь в глубине магазина. За ним следовал второй кхмер с «узи». На американце был пестрый золотистый галстук, кремовый кашемировый джемпер, синий, необыкновенно тонкий шерстяной спортивный пиджак, серовато-зеленые брюки от Зеньи и такие красивые мокасины от «Бейкер-Бенджиса», что я даже отвел взгляд. Он переложил сигарету в нефритовом мундштуке в левую руку, чтобы иметь возможность обменяться со мной рукопожатием. Зеленые глаза встретились с моими. Как обычно, я не сумел проникнуть в его мысли. Защита Уоррена была непробиваема для магии третьего мира. Но сегодня его лицо выглядело слегка помятым, и под правой скулой осталась невыбритая полоска. Приблизившись, я узнал его одеколон — от ювелира Джоэля Розенталя, который в доме № 14 по улице Кастильон в Париже торговал косметикой собственного изготовления. Я подумал, нет ли в этом намека: ювелир превратился в парфюмера?

— Рад, что вы нашли возможность прийти, — начал Уоррен с присущим ему обаянием и почти заставил меня поверить, будто он доволен нашей встречей. Я лишь кивнул в ответ, ожидая, что последует дальше. Разумеется, он все прекрасно понимал и одними глазами, как-то устало моргнув, пригласил в глубь галереи, где на полке стояла нефритовая статуэтка всадника на коне. Снял ее с полки, поднес к свету, затем протянул мне. Обычное явление с нефритом: ощутить такую вещицу на ладони — это чувственный опыт; вес камня подчеркивает легкость художественного замысла. Я очень мало смыслю в драгоценных камнях, но внутренний голос вдохновил меня изложить свои наблюдения на весьма высокопарном английском.

— Эта вещь настолько пронизана светом, что кажется, вот-вот улетит, но когда берешь ее в руки, сознаешь ее земное происхождение, будто тяжесть, холод и тьма земли заключены у нее внутри, однако это не помеха выразить с магической силой воздушность духовного мира.

Обычно я ни на что подобное не отваживаюсь и теперь подумал, не перегнул ли я палку и не зашел ли слишком далеко. Но Уоррен пребывал в необычном настроении, и моя вызывающе вычурная речь, в силу того что ее вдохновил сам Будда, наконец пробила его защиту. Я на секунду вывел его из себя. Уоррен враждебно посмотрел на меня, как человек, которого поймали за руку, но тотчас опомнился, мягко коснулся моего локтя (мне показалось, я почувствовал, как его передернуло) и отобрал статуэтку.

— Она была у Брэдли, морпех должен был сделать с нее копию, — объяснил он. — Я послал за ней человека, так как имел на это право. Ведь статуэтка принадлежит мне. Но оказалось, что послал не того, кого следовало. Однако не забывайте, Билла совсем недавно убили, и я не представлял, что можно ждать в его доме. Поэтому направил человека, который умеет давать отпор. Прошу прощения за то, что вас ранили. Если будут осложнения, я найду в Штатах врача, который о вас позаботится. — Он говорил, заглядывая мне в глаза. Я ощущал в нем глубокую неудовлетворенность и, если бы не знал, в чем дело, подумал бы, что это призыв о помощи. Глаза у него слезились, Фатима и оба кхмера внимательно за нами наблюдали. — Фатима мне сказала, что вы с агентом ФБР приходили сюда на прошлой неделе, — продолжал Уоррен. Он вполне овладел собой и вернул статуэтку на место. — Поэтому я решил, что нам с вами следует поговорить, пока Бюро снова не вышло из-под контроля. Вы, вероятно, не подозреваете, какую вам приходится платить цену за успех других. Превращаетесь в легкую добычу для всякого мелкого чиновника, который видит в вас средство продвижения по службе. Я уже связался с нужными людьми в Вашингтоне и полагаю, что специальный агент Джонс недолго пробудет в королевстве.

Говоря это, он уверенно вел меня к витрине, защищенной с внутренней стороны металлическими жалюзи. Набрал на укрепленном на стене цифровом замке код, нажал на кнопку, и стальная защита поднялась. Словно разделась красивая женщина, поразив силой своей наготы. Старинный нефрит блеснул на свету, и я впервые, несомненно благодаря присутствию Уоррена, разглядел гениальность во многих оправленных в серебро и золото современных вещах.

— Это ваши идеи, — догадался я.

Увидев его дух, я сумел понять его искусство.

— «Идеи» — верное слово, — согласился американец. — Я больше не занимаюсь дизайном. У меня есть люди, которые это делают лучше меня. Но мастер не обязательно художник. Ему необходимо нечто такое, что исходит из ледяного сердца Вселенной. — Уоррен слегка улыбнулся и взял тяжелое нефритовое ожерелье на золотой цепочке. Нефрит был выточен в форме больших шаров диаметром три четверти дюйма. — Вещь семейства Хаттонов, — объяснил он обыденным голосом. — Побывала во многих переделках. Генри захватил ее с собой, когда бежал из Запретного города, затем продал Ку, та — своей подруге Эдде Чиано. У Эдды его купила бедолага Барбара, а в год своей смерти продала мне. Она настолько пристрастилась к наркотикам, что я мог бы приобрести украшение за доллар, но дал ей настоящую рыночную цену.

Фатима пересекла магазин и, явно привлеченная видом ожерелья, присоединилась к нам. Уоррен скосил на нее глаза, затем потянулся и снял с нее жемчуг. Он сделал это с большой ловкостью — мягким движением руки, украшавшей своими творениями королев и принцесс. Он ласкал жемчужины, будто ее тело, затем положил нитку на черный бархат в витрине и неожиданно подал нефритовое ожерелье мне. Оно оказалось тяжелым, как горсть миниатюрных пушечных ядер. Я надел его на шею Фатимы. Камни сверкнули и отразили наэлектризованные взгляды множества восхищавшихся ими людей. Я отступил немного назад, чтобы полюбоваться этим зрелищем: в ярком освещении ламп искрами переливались секс, деньги, паранойя и тысяча обоюдных обманов.

— Если честно, нефрит не твой камень, дорогая. — Уоррен достал портсигар, выбрал сигарету, вставил в мундштук, зажег, затянулся и отступил на шаг. Так он, должно быть, поступал с тысячью других женщин. Он снова сделался непроницаемым, и мне показалось, что Фатима на мгновение испытала страх. — Оно красиво, потому что все на тебе красиво. Но жемчуг тебе идет больше. Как вы считаете, детектив?

Я был вынужден согласиться. Мне нравится нефрит, но я еще не забыл потрясения от вида матовых жемчужин на шоколадной коже. И когда надел ей на шею другое ожерелье, понял, как не хватает того, прежнего. Эффект совершенно необычный, к нему невозможно привыкнуть. Отведите от объекта созерцания глаза, затем повернитесь снова, и у вас возникнет впечатление, что вы его видите в первый раз. Фатима счастливо улыбнулась, погладила нефритовое украшение и посмотрела Уоррену в глаза. Я заметил, как дрожала его рука, сжимавшая нефритовый мундштук.

— Хорошо, дорогая, — хрипло проговорил он. — Оно твое. Детектив, будьте свидетелем.

У меня отвисла челюсть. Но Фатима как будто нисколько не удивилась и, кивнув, словно получила обыкновенный подарок, понесла ожерелье в другой конец магазина. Не веря собственным глазам, я наблюдал, как она опустила его в черную сумочку от «Шанель».

— Удивлены? — спросил Уоррен. — Она может получить все, что захочет. Дорогая, что тебе нравится на этой витрине? Что-нибудь бесценное? Вся моя пещера Аладдина к твоим услугам. Я буду джинном.

Фатима прижимала сумочку к груди. Ее лицо помрачнело, и она лишь пожала плечами. Уоррен посмотрел на нее, что-то пробормотал, взял с витрины белого тигра и поднял выше, чтобы показать мне. У меня возникло странное ощущение, как будто он подслушал слова Кимберли: «Для того, кто хоть что-нибудь понимает, в нем таится адская угроза».

— Давайте спустимся в хранилище, — предложил американец и протянул мне тигра.

От удивления, что он доверяет мне такую драгоценность, я чуть не уронил статуэтку и с испугом на него посмотрел. Уоррен улыбнулся — видимо, ему понравилось мое благоговение. Я начал было сомневаться в подлинности вещи, но он прочитал мои мысли.

— Тигр настоящий.

Сжимая статуэтку обеими руками, как мать ребенка, я последовал за ним, и под взглядами Фатимы и кхмеров мы вошли в дверь в глубине галереи. Теперь я понял, что она вела к отделанному сталью лифту. Тишину нарушало лишь гудение электромотора. Оставшись в кабине одни, мы отвели глаза, как бывает с людьми в тесном, замкнутом пространстве, если только они не заговорщики и не любовники. Мы с Уорреном, разумеется, не были ни теми, ни другими. Тем более удивительно, что я ощущал его отчаянную тягу ко мне, призыв, почти молчаливую мольбу. Казалось, мы спустились в недра земли. Путешествие длилось дольше, чем я предполагал. Видимо, его хранилище находилось под самым нижним уровнем парковки.

— Смотрите, вот истинная витрина галереи. Профессиональных покупателей не интересует то, что я выставляю наверху. Я бы вообще не трудился демонстрировать тот товар, если бы не знал, что рано или поздно продам его какому-нибудь глупцу за непомерную цену. А вот здесь, внизу, знатоки могут найти для себя одну-две приличные вещички. Красота — это грандиозная гора, детектив, и мода в какой-то момент высвечивает только лишь одну ее сторону. Проходит время, и другая сторона начинает приковывать внимание, и вот тогда собиратели получают свой навар. Коллекционеры — самый прижимистый народ на свете, но с ними интереснее всего. — Серые глаза сверлили мой мозг. — Величайшее удовольствие в мире — это когда тебя понимают. Так? Но откуда взять таких художников, как мы с вами, чтобы поняли нас?

Я собирался протестовать, но решил сосредоточить свое внимание на этом сводчатом подвале. Он был намного просторнее, чем представлялось из галереи, и похож на лабиринт. Я подсчитал, что он занимал не меньше половины площади парковки и имел боковые проходы, тянувшиеся от задней до передней стены.

— Разум не в состоянии охватить такие сокровища, — произнес я на тайском — языке истинного благоговения.

— Позвольте мне помочь? — улыбнулся Уоррен.

Я не мог понять, почему ему льстит, что его коллекцией восхищается какой-то детектив из третьего мира. Для чего он пытается меня обмануть? Я вздрогнул, услышав, как закрылись двери лифта и загудел мотор. Уоррен, стараясь успокоить, положил мне на руку ладонь, но эффект получился обратный. Здесь, в подвале, я яснее чувствовал его странное настроение, ощущал его агонию.

— Детектив, вы меня понимаете?

— Думаю, что да.

— И каков ваш ответ на мою боль?

Моими устами заговорил Будда:

— Обладание требует великой жертвы, чтобы предмет не убил своего хозяина.

Уоррен что-то проворчал. Минуты бежали одна задругой, и мы принялись осматривать товар. Мы свернули в боковой проход, где стояли пять огромных каменных статуй Будды, явно украденные из Ангкора, а ярлычки сообщали, что это доисторические великаны. Уоррен остановился и закурил.

— Специальный агент Джонс достаточно сообразительна, но у нее нет такой глубины, как у вас. Я стал покупать любые предметы из Ангкора вскоре после того, как началась гражданская война. Будучи американцем, чувствовал себя в ответе. Пентагон нещадно разбомбил и дестабилизировал страну, а затем ЦРУ поддержало красных кхмеров, потому что они выступали против вьетконговцев. Но мы, американцы, жестоко проиграли. И поэтому уничтожили страну. Хотя не до конца. Эти древние королевства не исчезают вовсе — они реинкарнируются. Я хотел спасти кхмерское искусство, особенно из Ангкора, а единственный способ этого добиться — покупать, пока все не устоится. Теперь я за свой счет отсылаю все обратно. Сказать по чести, со времен «Тихого американца»[41] ничего не изменилось — когда мы уничтожим целый мир, это будет сделано из лучших побуждений. А пока я, американец, перерожденный Азией, стараюсь что-то исправить. Вы мне верите?

— Да.

— Вот в этом вся разница. Джонс меня бы не поняла, не поверила бы, что я приличный человек. У американских копов нетерпимость к моральной неопределенности, иначе они бы не были американскими копами. Черт бы их побрал!

Шаг за шагом он вел меня дальше по коридору, набитому золотыми Буддами, миниатюрными алтарями, керамикой и резными деревянными статуэтками из Аютхаи. Тридцать футов стеллажей от пола до потолка с жертвенными сосудами, следующая секция — с керамическими фигурками; все восхитительное, бесценное, завораживающее. А я по-прежнему нес белого тигра.

Когда мы дошли до конца прохода, Уоррен взял у меня статуэтку и поставил на полку.

— Это самое ценное, что у меня есть. Определение «Стоит золотом столько, сколько весит» не что иное, как клише, которое необходимо пересмотреть. Я не продал бы его, даже если бы мне предлагали в десять раз больше. А теперь, детектив, объясните, почему я не сомневался, что тигр в безопасности в ваших руках.

Я скромно пожал плечами, а когда услышал, что на другой стороне подвала открываются двери лифта, встретился с американцем глазами. В хранилище появилась Фатима в сопровождении двух кхмеров. Теперь у обоих были «узи», а Фатима выглядела осунувшейся. Уоррен окинул ее отчаянным взглядом.

— Поскольку вы оказали мне честь и оценили мою прямоту, хочу вам отплатить, — рассеянно проговорил он, поманя Фатиму к себе.

Оба кхмера застыли на месте. Теперь я его заметил. Он достал его, когда я отвлекся. Ручка из сыромятной кожи и убегающие под стеллаж во мрак ярды и ярды кнутовища.

Когда Фатима подошла к нам, он нежно повернул ее к стеллажу и положил ее руки на полку примерно в двух футах над ее головой.

— Пожалуйста, не надо, — попросил я.

Уоррен не обратил на мои слова никакого внимания, расстегнул ее блузку, потянул вверх и, надвинув на плечи, обнажил совершенную спину и полоску бюстгальтера. Затем расстегнул бюстгальтер. Теперь ничто не мешало взгляду скользить по восхитительному позвоночнику Фатимы.

— Пожалуйста, не надо.

Он взял меня за руку и заставил провести ладонью вверх и вниз по ее спине, затем согнуть кисть и накрыть ее грудь.

— Познать любовь — для этого мужчине достаточно коснуться ее восхитительной кожи. Но продолжать любить — совершенно иное умение. Кто из нас не желал любви, которая податлива, как плоть Фатимы, и тверда, как камень? Кто из нас не испытывал на прочность любовь, пока она не давала трещину? Я говорю нечто странное?

Его лицо перекосила мучительная агония. Не требовалось быть ясновидящим, чтобы разглядеть темного демона во всей его красе.

— Хлещите вместо нее меня, — хрипло прошептал я.

— Не разочаровывайте меня, детектив, — злобно покосился на меня американец. — Все не так просто. — Он подал мне кнут.

— Нет.

— Но вы это сделаете намного нежнее, чем я. Обещаю, что и пальцем к ней не притронусь.

— Нет.

— Даже ради спасения жизни?

— Я не дорожу жизнью.

Повисло долгое молчание. Я ждал, что кхмеры вот-вот меня расстреляют.

— Хорошо, вы выиграли, — наконец проговорил Уоррен. Но я понял, что его слова обращены не ко мне, а к Фатиме. Она уже успела поправить бюстгальтер, но, повернувшись, чтобы отобрать у американца кнут, оставила блузку незастегнутой.

— Я же тебе говорила, — сказала она с невероятной злобой. — Он архат. Ты проиграл. Ставь на голову тигра.

Уоррен повиновался. Он весь дрожал, когда ставил бесценную вещь на макушку. Фатима отошла на десять шагов и размахнулась кнутом, зазмеившимся у нее за спиной, и я решил, что у нее маловато опыта обращения с подобными вещами. В секции, где хранились жертвенные сосуды, что-то звякнуло. Я посмотрел на Уоррена — он буквально изжевал себе губу. Просвистел кнут. Когда сыромятный жгут летел над моей головой, я инстинктивно пригнулся. Мне показалось, что Фатима совсем не целилась. Удар угрожал американцу, тот схватил тигра и сгорбился. Кнут вырвал клок ткани из пиджака, джемпера, прорвал рубашку и разодрал кожу, но Уоррен не выпустил тигра.

— Ты жульничаешь! — прошипела Фатима. — Кто разрешил тебе двигаться?

На этот раз кнут обрушился на держащие тигра руки. Уоррен и на этот раз не выпустил статуэтку. Но кожаный жгут обвился вокруг его кистей и вырвал шедевр. Тот разбился на тысячу осколков. Я застыл с открытым ртом, взгляд перескакивал с Уоррена на Фатиму.

— Он жульничал, — прошипела она мне. — Ты видел?

Мы с американцем присели, потому что кнут снова просвистел над нашими головами. Одним ударом Фатима опустошила полку с керамическими фигурками. Уоррен сгорбился, всхлипывая. Он опустился на пол, пытаясь собрать осколки.

Мне не дали времени обдумать это странное событие. Кхмеры подскочили ко мне и увели к лифту, а Фатима и Уоррен остались в хранилище. Я покинул галерею и оказался на берегу реки. Стоял жаркий воскресный день, повсюду слонялись и паслись у торговых прилавков туристы, гудели моторы плывущих вверх и вниз по течению лодок. Джонс, устроившаяся на заднем сиденье стоявшей на открытой парковке машины, при моем появлении с облегчением вздохнула.

Глава 48

Мы бесцельно ездили по улицам, пытаясь понять, что же произошло со мной в галерее Уоррена. Пробившись через сотню пробок, завернули в Паттайю, где пообедали в рыбном ресторане у моря. Кимберли наказала меня за то, что я с ней не переспал, пустившись критиковать тайскую кухню: чили в рыбе (разве можно почувствовать вкус, если весь рот так и горит огнем?). Затем мы вернулись в Бангкок, так и не разгадав загадку, если не считать замечания агента ФБР: ясно одно — Фатима каким-то образом завладела пленкой, о которой рассказывал Ямской. Стал бы Уоррен мириться со всем этим дерьмом, если бы в ее руках не было средства погубить его жизнь?

— А кхмеры, его телохранители?

— Думайте сами.

Спустилась ночь. Я захлопнул за собой дверцу машины и прошел через двор. Все утонуло в полутьме, кроме ярко освещенного нелегального магазинчика с парусиной. Его яркий свет выхватывал из мрака водителей мототакси — те, как и утром, развалились на своих раскладушках, успев обкуриться до полной одури. Я поднялся по лестнице к себе в комнату и увидел, что кто-то сорвал висячий замок. Воришки, как правило, не чтят меня своим вниманием, поскольку всем известно, что я хоть и коп, но у меня ничего нет. Такое случилось только однажды, когда во время очередной серии мыльной оперы у соседа сломался телевизор и он в полной уверенности, что у меня-то точно есть «ящик», вломился ко мне. Я стоял, смотрел на раскуроченный замок и гадал: неужели у кого-то еще забарахлил телевизор или дела приняли совсем паршивый оборот? Но мои враги не настолько глупы, чтобы вскрывать дверь, ждать в комнате и убивать меня в моем собственном доме. Мысль успокаивала, но у меня настолько расшалились нервы, что я не находил сил действовать, пока не услышал за дверью какой-то звук. Тогда я осторожно толкнул створку. В комнате царила темнота — я его не видел, но животное чутье сообщило о присутствии грузного тела. Человек шумно дышал. Я включил свет, посетитель заворчал и протер глаза. На матрасике валялись шесть пустых банок пива. Лежанка была для него узка, хотя он и выдвинул ее на середину комнаты. Человек собрался перевернуться на другой бок, но вместо этого проворно сел.

— Я тебе солгал, — сказал он с тягучим гарлемским выговором.

— Я знаю. Оставил мне пива?

Он повернулся, и я заметил прибавление в хозяйстве: ведерко для льда. Человек запустил в него руку и достал банку «Сингхи», с которой капал превратившийся в воду лед.

— Последняя. Хочешь принесу еще из магазина. Я подружился с хозяином и с ребятами на раскладушках. Похоже на Гарлем. Я их спросил: «Чего вы нанюхались, парни, — яа-баа или ганжи?» Но сам сразу понял: конечно, ганжи. От яа-баа такой летаргии не бывает. Мне предложили наркотики, но я отказался — сказал, не употребляю. Тогда предложили женщин, сколько угодно. Готовы были сесть на мотоциклы и привезти хоть с полдюжины. Я понимаю Билли. В этой стране ниггер чувствует себя как дома. Скажи, как ты узнал, что я тебе солгал? И о чем я тебе солгал.

— О причине, по которой ты здесь. Агент ФБР мне сказала, что в Париже ты пересаживался с самолета на самолет и менял авиакомпании, следовательно, намеревался приехать инкогнито. Если лететь рейсом одной компании, путешествие обходится дешевле. Вряд ли ты задержался в Париже, чтобы осмотреть Эйфелеву башню.

Ворчание.

— Так ты считаешь, что я здесь потому, что участвовал в делах Билли с наркотиками?

— Нет.

Молчание.

— Пойду-ка я куплю еще пива.

Он встал, заполнив всю комнату. А я вспомнил о статуе Будды в слишком маленькой пещерке. Мне пришлось посторониться, чтобы пропустить его к двери. Он вернулся с парой мотоциклистов, которые сгибались под весом упаковок с пивом и мешков со льдом. Элайджа полез в карман и достал новый замок с торчащими из него ключами.

— Извини, что испортил этот. Но здесь нет удобного холла, где можно подождать.

— Неважно. Как тебе удалось так аккуратно расправиться с замком? Я не заметил никаких следов на двери.

Он фыркнул:

— Пустяки. Сломал пальцами. Мускульная сила, дружок, еще способна иногда открывать двери.

— Что ты сказал? — переспросил я; меня внезапно поразил вид ведерка со льдом.

*

— Я обожал Билли, — продолжал Элайджа. — Наверное, потому, что Билли обожал меня. Мы почти не знали отца, поэтому пример он брал только с меня. Мы были неразлучны до тех пор, пока меня не отправили в исправительную школу — не заладилась сделка с героином. Мне было пятнадцать лет. Когда я вышел, мне назначили хорошего сотрудника службы пробации[42] — черного, который прекрасно представлял, откуда я родом, и знал мою мать. Он мне сказал: «Ты ушлый парень, и котелок у тебя варит, но как быть с твоим младшим братом? Хочешь его погубить? Маленькому Билли не под силу расхлебывать такое дерьмо. Ты тянешь его в пекло, откуда ему не выбраться». Я недолго раздумывал над его словами, потому что понимал — он прав. И стал отдаляться от брата, хотя это разбивало мне сердце. Не могу сказать, что я пришел в восторг, когда он вступил в морскую пехоту, но почувствовал облегчение. Было обидно, когда он начал обращаться со мной свысока, показывать, как презирает то, чем я занимаюсь, но у меня словно гора с плеч свалилась. Это чувство не прошло, даже когда он перестал мне звонить. Я ощущал себя отцом, который устроил сына лучше, чем жил сам. И очень обрадовался, когда Билл снова начал мне звонить, словно десяти предыдущих лет вовсе не существовало. Мы снова стали приятелями. А с тех пор как он умер, я только и думаю, как бы расправиться с теми, кто это сделал. Переломать одного за другим о колено.

Было полтретьего утра. Мы выпили почти все пиво. Элайджа рассказал мне, как изготовляют героин, как организовывают сеть распространения и подкупают полицейских в Нью-Йорке. А также — какими должны быть пергаминовые пакетики (размер надо соблюдать очень точно: будет слишком большим, и обычный наркоман не осилит цену, маленьким — больше работы на свою шею. Только не вздумайте ставить на внутренней стороне свою метку, что-нибудь вроде золотых звездочек, иначе суд может расценить это как преступление организованной группы). Он рассказал мне все, что могло бы потребоваться, если бы я занялся наркотиками в Штатах, и наконец сообщил, зачем приехал в Таиланд. А пришел ко мне, чтобы все рассказать, потому что понял, что месть невозможна. Быстрее, чем ФБР, разобрался, в чем основное отличие Азии: мы играем по другим правилам, и нас — две трети человечества. Он явился ко мне, чтобы попрощаться.

Когда Элайджа тяжело поднялся на ноги, мне, чтобы последовать его примеру, пришлось прибегнуть к помощи стены.

Я испытывал великую любовь к этому гиганту с огромным сердцем, и она принудила меня накачиваться пивом с ним на равных. Ни разу в жизни я не напивался до такого изумления. Но еще я чувствовал благодарность зато, что он помог прояснить одну небольшую деталь, которая в ходе расследования неделями мучила меня и агента ФБР. На непослушных ногах я проводил его вниз, где был магазин и расположились, развалившись на раскладушках, мотоциклисты. Мы на прощание обнялись. Элайджа подошел к основательной пятисоткубовой «хонде». Парни восхищенно загоготали, когда он устроился на заднем сиденье и под ним просели амортизаторы. Водитель дал газ, и они растворились в ночи, а я поплелся обратно в свою пещеру. И там ценой нечеловеческих усилий набрал на мобильнике номер телефона агента ФБР. Джонс крепко спала, и ей потребовалось немало времени, чтобы поверить, что это я, а не тайский вариант грязных телефонных предложений. Но она полностью проснулась, когда разобрала, о чем я ей пьяно бормотал в трубку.

— Я все понял, когда увидел сломанный Элайджей замок, — заявил я с идиотской гордостью.

— То есть кобры находились в кофре, в то время как Брэдли считал, что везет из аэропорта обычный товар. А питон нужен был, чтобы открыть крышку?

— Им-менно…

— Но остается вопрос, как кобр накачали яа-баа.

— Их не накачивали. Упаковали в солому со льдом. Змеи впали в спячку. Лед растаял, змеи проснулись и захотели пить. Они утолили жажду водой из растопленного льда, в которой был яа-баа. Одуревшему от наркотика питону ничего не стоило сломать замки, — еле бормотал я. — Чертовски устрашающая картина.

— А как насчет двух мертвых змей, которых нашли вы? Тех, что забили до смерти?

— Поселенцы были вынуждены вытащить из машины кофр до нашего появления. Несколько змей остались в задней части машины, а остальные ползали по Брэдли. Тех, что были сзади, забили палкой или чем-нибудь еще. В таких кофрах каждые несколько месяцев поступал в деревню товар. Вот откуда у старины Toy материал на постройку хижины.

— То есть все происходило так: несколько доверенных поселенцев, несмотря на змей, извлекли кофр из «мерседеса», потому что если бы его нашли, это поставило бы под угрозу всю операцию. Понимаю. Но тот пьяница ничего подобного не говорил.

— Может быть, он не настолько туп. Может быть, ему втолковали, что говорить. Кто вообще сказал, что он пьяница?

Молчание. Я решил, что она изумлена моими блестящими сыскными способностями или тем, как я накирялся, — не могу сказать, что больше поразило меня самого.

— Без шуток. Отличная работа, напарник. Поговорим, когда вы проспитесь. Наверное, через недельку?

Глава 49

Стук в мою жалкую дверь. Кто-то окликнул меня по имени: «Сончай! Детектив Джитпличип!» Должно быть, я заснул на матрасике, так и не раздевшись. Жутко болела голова. Мне потребовалось двадцать минут, чтобы выползти из своей пещеры. В помещении без окон я терял чувство времени, особенно когда напивался до потери пульса. Солнечный свет резал глаза. Во дворе напротив магазина и мототаксистов стояла присланная полковником машина с мотоциклетным эскортом. Это был такой же «лексус», как тот, в котором меня недавно похитили, но за рулем сидел другой шофер.

Машину сопровождали четыре мотоциклиста, а дорожную полицию предупредили, чтобы нас беспрепятственно пропускали. Я удивился, когда понял, что мы направляемся в местный аэропорт, но поделать все равно ничего не мог. Единственным желанием было, чтобы они не пользовались с таким единодушным рвением своими проклятыми сиренами.

Меня твердо, но вежливо вывели из машины и проводили к конторке регистрации на рейс до Чанг-Май, где один из моих охранников достал из кармана билет первого класса на мое имя. Воспользовавшись удостоверениями, охранники прошли в зону ожидания и сели. И даже когда настало время посадки, они не оставили меня одного и довели до самого трапа. Полет длился полчаса, после чего меня встретила другая машина с доверенным водителем Викорна. К этому времени я окончательно протрезвел, и во мне не осталось ни грамма алкоголя, чтобы смягчить грызущую голову боль.

Я ни разу не бывал в доме босса в Чанг-Май и удивился, насколько далеко он находился от города: мы проехали вдоль реки Пинг примерно десять километров и только тогда оказались рядом с лучшей в мире недвижимостью. Такие дома время от времени выставляются на продажу, и объявления об этом размещаются в газетах. Усадьбы стоимостью в миллион долларов, с гаражами на пять машин расположены на лесистых участках в непосредственной близости от воды. Некоторые представляют собой восстановленные тиковые дома, другие имитируют тайский стиль, однако большинство подражают западной роскоши — виллам в Малибу или пригородах Лос-Анджелеса. Всеми ими владеют гангстеры.

Двухэтажный дом полковника с белыми стенами и окнами от пола до потолка стоял под размашистыми скатами крыши из красного гонта. Двое полицейских с рациями дежурили у автоматических ворот, которые открылись при нашем приближении.

Водитель вышел из машины и расслабленной походкой, словно после тяжелых дневных трудов возвращался домой, двинулся по гравийной дорожке. На пороге в свободной хлопчатобумажной рубашке, мешковатых черных брюках и старых кожаных шлепанцах показался Викорн, увидел, что я остался в автомобиле, и поманил к себе. Незначительные приметы — то, как он шаркал ногами и щурил левый глаз, — дали мне знать, что он пьян. Не иначе гульнул накануне.

Пока я дошел до двери, со мной остался один водитель. Он проводил меня внутрь, и мы оказались в большой комнате на первом этаже дома. Окно во всю стену выходило на старый деревянный причал в излучине реки, неподалеку от берега в маленькой тиковой лодчонке плыли два рыбака. Как на старинной картине: зеленые джунгли склонились вершинами деревьев к медленно текущей бурой воде, два рыбака шевелили веслами и забрасывали сеть — все так безмятежно, будто остановилось время.

Комната была настолько просторной, что мне пришлось искать в ней полковника. Он сидел в стороне в кожаном кресле, курил манильскую сигару и смотрел в окно. На кофейном столике стояла пустая бутылка из-под «Меконга». Я молча прошел по тиковому полу и опустился в кресло напротив. Итальянская обивка показалась мягкой, как кожа ребенка. Между нами на столе лежал допотопный армейский револьвер со стволом длиной примерно двенадцать дюймов. Викорн не смотрел на меня.

— Ты сердишься, Сончай?

— Вы мне солгали.

— He совсем. Я тебе ответил, что не знаю женщину, которая бы подходила под описание внешности Фатимы. Но Фатима не женщина. Во всяком случае, для такого консервативного человека, как я.

— Она была вашей связной в операции Брэдли по доставке яа-баа?

Он вскинул руки:

— Что мне оставалось делать? Надо было кого-то привлечь. Я сомневался, стоит ли нанимать фаранга, но в каком-то отношении в этом был большой смысл. Морпех из американского посольства вне подозрений, но насколько можно доверять иностранцу? Нужно, чтобы время от времени мне кто-нибудь доносил, что у него на уме. И я завербовал ее, как только мои люди согласились воспользоваться его услугами.

Я кивнул. Это мне было ясно.

— Но вот что выходит за рамки моего понимания: зачем вы приказали нам с Пичаем следить за Брэдли?

— Потому что знал, какими вы были. К тому времени я не сомневался, что она убьет Брэдли, и ждал, когда американцы потребуют тщательного расследования. Другие полицейские могли бы просто арестовать Фатиму. Но вы, истинные буддисты, не решились бы преследовать ее, зная, в чем дело. Я не хотел, чтобы в тюрьме ее допрашивали мои недруги. Однако ее сумасшедшая выходка со змеями застала меня врасплох. Поверь, я не ждал ничего подобного. Был готов, что она его прикончит, но не представлял, каким образом.

— Вы знали, что она его убьет? И отдали приказ нам с Пичаем из чувства сострадания? Ничего не понимаю.

Викорн прикрыл ладонью рот и рыгнул.

— Я старею, Сончай. Недавно снова говорил со своим братом. Больше полугода назад послал ему мобильный телефон. Он почти никогда его не включает, чтобы не мешал медитации, но время от времени звонит мне сам, если находит человека в соседней деревне, который мог бы зарядить ему батарею. В монастыре нет электричества. Он сказал, что по тому, какую я веду жизнь, мне вообще повезет, если я реинкарнируюсь в обличье человека. Увечный нищий — это самое большее, на что я могу рассчитывать. Но скорее буду кем-нибудь из животных или даже насекомых, например жучком. Ты его знаешь: мой брат не щадит чувств.

— Продолжайте.

— Когда я выяснил, что Уоррен и Брэдли задумали сделать с Фатимой, я попросил у брата совета.

— Как вы это поняли?

— С помощью той пленки, которую сняла русская мафия. Русские решили, что было бы неплохо пошантажировать Уоррена его слабостью к проституткам. А в итоге запечатлели убийство. Уоррен пришел в отчаяние. Он понимал, что его жизнь рушится. И попросил своего хорошего приятеля полковника Сувита заключить с русским и сделку. Урки ведут здесь дела и нуждаются в нас гораздо сильнее, чем мы в них, но Сувита не назовешь дипломатом. Ты же его знаешь. В итоге Уоррен в память о прежних временах обратился за помощью ко мне. Может быть, агент ФБР тебе рассказывала о наших прошлых делах? Переговоры о возвращении пленки вел я. Русские бандиты живут по понятиям, и у них есть своя особая честь. Если они утверждают, что у них всего одна копия, на их слова можно положиться. До этого я никогда не вел с ними дела, но они зарабатывают проституцией и провозят через Таиланд большое количество героина и поэтому хотят, чтобы мы были на их стороне. Уоррен правильно рассчитал, что переговоры от его имени должны вести мы. Им предложили такие деньги, что они замолчали. Уоррен заплатил за кассету три миллиона долларов плюс комиссионные за посредничество. Я видел запись. Но пленку отдавать отказался. Сувит пришел в бешенство, и Уоррен тоже. Но они ничего не могли поделать. Я сказал Сувиту: «Слушай, пленка нам пригодится, чтобы держать Уоррена на крючке. Пока она у нас, американец будет делать все, что мы ему скажем». — Викорн взмахнул рукой. — Однако потом я переговорил с братом, и он, как всегда, спутал все мои мысли. И еще эта запись: то, что делали Брэдли и Уоррен, — это очень по-европейски, невероятно жестоко и совершенно не по-тайски. Мы убили много мужчин, ты и я, но, насколько я могу припомнить, ни одной женщины. И что из того? Мы просто отправляли их в следующие жизни немного раньше, чем предполагалось, и, как правило, без боли и страданий.

— Что вы хотите сказать?

— Я хочу сказать, что не мог им позволить сделать то, что они задумали, даже с этим мальчиком-проституткой.

Я все еще не мог его понять и, наморщив лоб, решил, что это алкогольная отрава блокирует мои мыслительные функции.

— Тогда я решил посвятить в свою проблему брата и попросить его совета. Но о пленке не сказал, он о ней ничего не знал. Брат день медитировал, затем позвонил мне. Его вердикт был изящным, ясновидящим и решительным, как сам буддизм. И заключался в одной-единственной фразе: «Передай пленку ей». Можешь называть меня суеверным стариком, но я отдал ей кассету. Это случилось за несколько дней до того, как она убила Брэдли при помощи змей. Разумеется, она все поняла, когда увидела бедную русскую с золотым стерженьком в пупке.

Я смотрел на него, едва сдерживая улыбку.

— При помощи пленки она верховодит над Уорреном? И заставила его приехать в Таиланд?

— Да. Мы все ее недооценили. Признайся, что это истинное правосудие по-тайски.

— А как быть с телохранителями Уоррена? Кхмерами?

Викорн презрительно хмыкнул:

— Она всегда имела над ними власть. Уоррен и Брэдли наняли их в панике, когда прижали русские. Но каким способом Брэдли мог с ними общаться, если не при помощи Фатимы? Эти животные говорят лишь по-тайски и на кхмерском. Да, Уоррен знает тайский, но он не всегда здесь. А они не доверяют фарангам. Родичи Фатимы — выходцы из джунглей, поэтому ей не чужд образ мыслей этих дикарей. Уоррен и Брэдли не заметили опасности, потому что недооценили Фатиму. А она мало-помалу стала для этих кхмеров божеством. Со времен гражданской войны и смерти Пол Пота они все словно потерянные. Для них Фатима — словно возврат в былые дни с их шаманами и апокалипсическими видениями, к тому же она снабдила их мотоциклами «харлей-дэвидсон» и автоматами «узи». Стала Пол Потом, Санта-Клаусом и богиней смерти в одном лице.

Мозг любит истину. Как только все части мозаики выложены на стол, он работает вовсю, чтобы установить связи.

— Два дня назад она и Уоррен пригласили меня в галерею, и я наблюдал, как она разбила самую ценную из его нефритовых статуэток. И еще массу всего другого.

— Она с ним играет. Не знаю, что у нее на уме. Она кошка, а он мышь. Она наслаждается своей ролью — ведь они поменялись местами. — Викорн не спеша поднял голову и посмотрел на меня из-под полуопущенных век. — Она играет со всеми нами. Интересное дельце?

— У вас есть какие-нибудь соображения?

— Абсолютно никаких. Не представляю ее планов. Я всегда держался от Фатимы на расстоянии вытянутой руки. Она мне требовалась лишь для того, чтобы доложить, что товар благополучно прибыл и направлен в город. Брэдли был дураком, если считал, что за ним не следили. Стоимость некоторых партий доходила до двадцати миллионов долларов. Я уже не говорю о нефрите. — Полковник помолчал и почесал нос. — Мне вообще-то вовсе не нравится торговля, но надо же как-то взбадривать наших людей.

— Как она устроила дело со змеями?

— Фатима из народности карен. Ее соплеменники постоянно продавали китайцам этот опасный товар, а те требовали, чтобы змеи были свежими. Карен научились переправлять рептилий живыми. Фатима просто-напросто сказала, что ей требуется, и заплатила за работу. — Викорн вскинул руки. — Она неуправляема, но при помощи той пленки командует Уорреном. Какой смысл его убивать, если он ее раб и она его медленно уничтожает?

— А через Уоррена она управляет вами? Я видел вас несколько дней назад в «Бамбуковом баре».

— Вот как? — Старик бросил на меня косой взгляд.

— Доктор Суричай тоже был там.

Викорн кашлянул, не сводя с меня глаз.

— Фатима хочет сделать с миром то же, что мир сделал с ней. Вопрос не в том, чтобы убить Уоррена — не он сотворил этот мир. Понимаешь? Теперь, когда она контролирует Уоррена, она контролирует всех. Меня пригласили, и я побежал слушать, как она поет. Уоррен позвал — упрашивал чуть не на коленях, потому что так захотела Фатима.

— Весь этот сыр-бор только для того, чтобы затащить вас в джаз-клуб, где она поет «Прощай, черный дрозд»?

— Ты бы понял, если бы не был таким безобразно святым. У нее первый раз в жизни появилась возможность подняться выше других, она верховодит миром. Она — императрица, люди спешат выполнить любую ее прихоть. Ей доставило огромное удовольствие видеть, как я прискакал по ее команде.

Викорн подался вперед и повернул револьвер так, что рукоятка смотрела в мою сторону, а ствол — в его.

— Убей меня, если хватит духу. У тебя есть право — моя вина в том, что погиб твой напарник.

Я обернулся на мягкие шаги. У этой молодой женщины черные волосы были коротко острижены, почти под мальчика, в каждом ухе по три серьги. Она носила джинсы и черный топик на завязках, который не скрывал изящной татуировки — цветка хризантемы над правой грудью. Сначала я решил, что это одна из его дочерей, но потом вспомнил слух, что такая татуировка есть у Да — четвертой mia noi, младшей жены полковника. Она скользнула взглядом по гигантскому револьверу, поклонилась мне и, отметив степень опьянения мужа, презрительно фыркнула и довольно резко спросила, что нам подать — чай или спиртное. А если ничего не надо, она бы хотела, чтобы шофер Викорна отвез ее в город, где у нее назначена встреча с подружкой. Полковник раздраженно разрешил ей воспользоваться машиной и водителем, и мы проводили ее взглядом, пока она шлепала босыми ногами к двери. Полковник сделал неопределенный жест рукой.

— Ошибка. Я динозавр, Сончай. Проглядел, как изменилась наша страна. В прежние времена, когда брали в дом mia noi, все, что требовалось, — кормить ее и ее семью и подарить ей одного-двух детей. А теперь, — он покачал головой, — ей требуется самосовершенствование: я плачу за уроки у парикмахера, стилиста, за бесконечные занятия аэробикой и новейшие интернет-программы. Заявляет, что дома сходит с ума от скуки и намерена завести свое интернет-кафе. Такое впечатление, что ей вовсе не хочется иметь детей. Говорит, что мы заключили с ней сделку, своего рода договор: она отдает мне свое тело всякий раз, когда у меня хватает на это сил, она остается мне верной, а я взамен финансирую ее. Эта женщина — живое слияние Востока и Запада.

— Сделка не из худших.

— Понимаю. Но куда подевалась романтика? Она меня даже не боится. Видел, как она посмотрела на револьвер? Словно хотела сказать: «Старикан опять играет в свои игрушки». А вчера заявила: «Будешь вечером заниматься со мной сексом, или мне можно посмотреть футбол?» С каких это пор наши женщины помешались на футболе?

— Уже давно. Могу засвидетельствовать, что многие из них предпочитают футбол сексу.

— Она самая честолюбивая и наименее довольная из всех моих жен. Неужели эмансипация — это когда женщина испытывает постоянное чувство неудовлетворенности? Что это за мир? Мне что-то не хочется больше в нем маяться. Так ты отправишь меня в следующую инкарнацию или нет?

Когда я потянулся за револьвером, Викорн напрягся, но не двинулся с места. Я проверил барабан — патроны были на месте. Выходит, он не шутил, всерьез хотел, чтобы я его убил.

— Решил, что я валяю дурака?

— Нет. — Я защелкнул ствол и положил револьвер на место. — Но есть по крайней мере один человек, который усомнится, что оружие было заряжено, когда я стану рассказывать эту историю.

— А откуда тебе знать, что патроны не холостые? Ты, дружок, слишком много времени провел с агентом ФБР и сам стал мыслить по-американски. Честь есть честь.

Он зажал револьвер в трясущихся руках и нажал на спуск. Пуля проделала в окне дыру, на грохот со всех четырех сторон сбежались телохранители. Не выпуская оружия из рук, полковник мотнул головой, отсылая их обратно. И с громким стуком положил револьвер на стол. У меня в ушах все еще отдавалось эхо выстрела, на пробитой панели окна появилась трещина в виде молнии, на пол со звяканьем сыпались осколки. Не могу сказать почему, но этот случай только укрепил мою любовь к боссу.

— Не понимаю, с какой стати я построил дом в стиле белых. В юности я увлекался Западом. Зато теперь понимаю, как сильно мы обманулись. Взгляни на это идиотское окно! Какому придурку пришло в голову соорудить в тропиках стеклянную стену? Куда лучше маленькие окна со ставнями, высокие потолки, тиковые стены и минимум света — возникает ощущение пространства, где можно жить и дышать.

Викорн отвернулся и, разглядывая рыбаков, слегка наклонил голову. Я отчетливо слышал его мысли: он разговаривал с братом и признавался, что куда лучше вести образ жизни простого рыболова. А брат советовал ему не путать сентиментальность с нирваной. Викорн снова обратил на меня внимание и беспомощно скривил лицо.

— Слышал? Он совершенно безжалостен. Не дает ни на чем успокоиться.

Полковник тяжело поднялся из кресла и поманил меня за собой. Мы оказались в маленьком домашнем кинотеатре, где перед гигантским телевизионным экраном стояли штук двадцать кресел. Он велел мне сесть, ушел минут на пять и вернулся с видеокассетой.

— Я, естественно, сделал копию.

Полковник наклонился с таким усилием, словно был старше лет на десять, вставил кассету в проигрыватель, и в ту же секунду на экране появилось черно-белое зернистое изображение — белая блондинка славянской наружности. На ней были джинсы и облегающая майка. Женщина оживленно улыбалась, явно стараясь привлечь внимание кого-то, кто оставался вне поля зрения объектива. Она кивнула в ответ на какую-то фразу и принялась раздеваться. Первой исчезла майка, открыв черный бюстгальтер и золотой стерженек, наискось пронзающий пупок. Женщина коснулась его пальцами и, сложив губы буквой «о», облизнула их кончиком языка. Нагнулась вперед и расстегнула бюстгальтер. Поводила торсом так, что затряслись груди. Но затем нахмурилась и снова послушно кивнула — стало ясно, что зрители остались недовольны. Джинсы она расстегнула с более серьезным выражением лица. Теперь на ней остались только стринги. Однако и это показалось зрителям недостаточно эротичным. Немного растерявшись, она сняла и их и, голая, не спуская ладоней с бедер, ждала дальнейших приказаний. Удивленно подняла над головой руки и на несколько секунд застыла в такой позе. Явно демонстрируя пупок.

Викорн остановил пленку и насмешливо посмотрел на меня. Если не считать цвета кожи, женщина фигурой удивительно напоминала Фатиму. Полковник снова нажал на кнопку воспроизведения. Повинуясь приказу, блондинка опустила одну руку и стала соблазнительно поглаживать золотой стерженек: то вдоль, то вокруг, изображая своеобразную комбинацию мужской и женской мастурбации.

Потом легла на стоявшую позади нее кровать, вытянулась во весь рост, и вновь доминирующей деталью на экране стал золотой стерженек. Язык жестов ясно свидетельствовал, что как только она прекращала его ласкать, сразу же получала от клиентов замечание. Но вот она перевернулась на живот, и в ту же секунду две гигантские черные руки схватили ее запястье и прикрутили лентой к металлическим прутьям в голове кровати. Другим запястьем занялись белые руки с филигранным браслетом, привязав его с противоположной стороны. Женщина полузакрыла глаза, убедительно изображая страсть. Теперь камера снимала только ее лицо и верхнюю часть тела. И о том, что с ней совершали половой акт, можно было судить только по ее мимике. Вдруг выражение лица изменилось. Я понял, что она испытала сильное физическое потрясение, и после первого удара кнутом на щеку брызнули капельки крови. Я крикнул Викорну, чтобы он остановил магнитофон.

Телевизионный экран погас. Полковник посмотрел на меня с пьяным любопытством:

— Брат много рассказывал мне о вас с Пичаем. Говорил, что вы во многих отношениях одаренные люди. Твоя проблема в том, что ты лишен индивидуальности. Способен быть кем угодно, но только в течение короткого периода времени. Кто ты сейчас? Жертва?

— Фатима, которая в первый раз смотрит эту пленку, — ответил я, устыдясь своей слабости.

К моему удивлению, полковник обнял меня за плечи.

— Все в порядке?

Я помолчал и сказал:

— Я должен вынести ей приговор?

Вопрос еще сильнее состарил полковника. Шея под волевым подбородком сделалась дряблой. Теперь я видел в нем хитрую доисторическую рептилию. Вот оно — истинное наказание. Не возрождаться в облике животного, а вечно изворачиваться, потакая собственной алчности.

— Полагаю, что так, — устало ответил он.

— Не хотите помочь?

— Каким образом?

— Китайцы.

Он кивнул и схватил меня за руку.

— Все зависит от них. Если они решат защитить своего человека, нам конец. Фатима вывесит запись в Интернете и вовсе сорвется с катушек. Ее лишили всего человеческого, ей нечего терять. Кхмеры вступятся за нее, им тоже нечего терять. И учинят кровавую баню.

Стоявший у двери Викорн напоминал сморщенную жабу. Беспомощный жест — затем он снова схватил меня за руку, и его глаза блеснули новым светом.

— Ювелир — больной человек, но в то же время он гений. Надо было видеть его в период расцвета. Чиу-чоу его обожают. А у меня откуда все взялось? Из Китайского квартала, если ты не знал. Мы, тайцы, годимся лишь на то, чтобы трахаться, драться, пить и умирать. Так учили меня Уоррен и его китайские друзья. — Полковник надолго замолчал. — Отличные были деньки. Горы Лаоса — истинное обиталище Будды. Зеленые, плотно окутанные туманом. Мы взмывали вот так, — взмах рукой, — пока не поднимались на шесть, восемь, десять тысяч футов. Воздух делался разряженным и ледяным. Пат запускал чертову пленку с «Полетом валькирий». Тогда я впервые понял, что фаранг способен любить тайца. Мы дважды падали, весь самолет был в дырках от пуль. Я обмочил штаны. Но американский летчик оказался настоящим суперменом. Мы умудрились вернуться в Лонгтьен. Гмонги тоже были что надо. Разве кто-нибудь способен понять невинность торговли опиумом? Уоррен был добр к гмонгам — убедил своих друзей чиу-чоу платить им хорошие деньги. Что ты на это скажешь? Даже он в те времена обладал честью.

Полковник сгорбился и вернулся домой.

Глава 50

«Проблема не в том, кто это сделал, так? Проблема в том, как она поступит дальше».

Пока агент ФБР была со мной, этот вопрос не давал покоя нам обоим, словно мы рассчитывали на ясный финал, который так обожают на Западе. Чтобы все точки были расставлены над i. Но по крайней мере этот бой Уоррен выиграл, и вчера вечером мне пришлось ехать в аэропорт провожать Кимберли. Мы чувствовали одновременно и нежность, и грусть. Расставаясь, она говорила:

— Я буду по тебе скучать, Сончай.

— Я тоже, — ответил я, сделав такие же умоляющие глаза, но втайне жалея, что ее продвижение по Восьмеричному пути оказалось не таким успешным, как я рассчитывал.

Джонс, разумеется, вернется. А пока «как-Фатима-поступит-дальше» превратился в один из открытых тайских вопросов, на которые ответ получают не обязательно в этой жизни. Если бы не мое американское нетерпение, не знаю, как бы я поступил, — наверное, вообще бы опустил руки. Вынести ей приговор? Полковник этого не хотел, да и меня мысль, что подлое убийство останется неотмщенным, не приводила в бешенство. Разумеется, я не мог забыть Пичая. Но убила ли она его в привычном смысле слова? Мы все понимали, чьих это рук дело. Так как же следовало поступить с реальным убийцей, этим архетипом западного мужчины? И еще были мои ночные общения с духовным братом, о которых я пока не рассказывал. Его нисколько не интересовало, какие причины послужили уничтожению его химического тела, и по зрелом размышлении он был только рад от него избавиться. Существует множество способов связаться с человеком по ту сторону мира, и Пичай разговаривал со мной, когда я оказывался в сумеречном состоянии между явью и сном.

Был момент, когда я решил, что выбор за меня совершат Соединенные Штаты Америки. Пока я хандрил, меня пригласили — точнее сказать, вызвали в американское посольство на Уайрлесс-роуд. Проходя мимо своего дружка, охранника у ворот, я не мог не заметить, что ко мне относятся уважительнее, чем в прошлый раз, и с примесью явного интереса. Моя старинная знакомая Кэтрин Уайт объявила, что я иду не к официальному представителю ФБР, а — тут она окинула взглядом мое лицо, стараясь понять, насколько я проникся оказанной мне высокой честью, — в кабинет самого посла. Мы быстро миновали ту часть здания, где принимают королей и принцев.

Посол и ее помощница оказались женщинами и, если не считать этнического происхождения, принадлежали к одному и тому же типу: обеим около пятидесяти лет, длинные руки, порывистые движения и предполагавший повиновение голос. Посол была белой, ее помощница черной. Я пришел сразу после напоминавшего побоище разноса и почти воочию увидел валявшиеся на ковре погубленные карьеры агентов. Нейп стойко продержался до конца собрания, осознавая скудость выбора, а Розен выглядел подавленным. Все стояли вокруг стола, который был больше двуспальной кровати. Сидела одна госпожа посол. За ее спиной у окна на наклонном стержне висел американский флаг, а за стеклом раскинулся напомаженный сад. Сбоку стояла помощник.

При моем приближении посол изящно поднялась, пожала мне руку, и Розен нас представил. Я подумал, что ее вежливость — форма упрека остальным.

— Полагаю, вы в курсе главной повестки дня, детектив?

— Видимо, речь идет о том, что исчез мистер Сильвестр Уоррен?

— Именно. Я уже получила факсы, телефонные звонки и электронные письма от двух сенаторов, звонили из Белого дома, поступил срочный факс от его адвоката и еще что-то от его сотрудников. — Взгляд на часы, затем на помощницу. — В полдень я принимаю королеву, затем лечу в Токио. Поэтому оставляю все на вас. Продолжайте здесь, нет смысла переходить в другую комнату. Извините, что вынуждена вас покинуть именно тогда, когда вы пришли, детектив. Смею надеяться, что вы нам поможете. Сегодня утром в разговоре по телефону ваш начальник полковник Викорн очень хорошо о вас отзывался. Уверил меня, что вы найдете пропавшего. — Посол скользнула взглядом по моему лицу. — Это первоочередная задача. — Последний кивок помощнице, и посол вышла из кабинета через дверь рядом со своим столом.

— Что ж, — начала помощник посла, — полагаю, мы можем сесть.

Мы отошли в сторону и устроились на стульях и диванах вокруг кофейного столика.

— Позвольте для нашего гостя повторить основное из того, что сказала посол. — Она пристально посмотрела на меня и подняла два пальца. — Существует две вероятности, детектив: или это терроризм, или нет. В нашем распоряжении всего несколько часов, чтобы решить этот вопрос. С одной стороны, Сильвестр Уоррен, ежемесячно бывающий в этой стране, — уважаемый человек. Он водит дружбу с президентами и влиятельными людьми государства, и не исключено, что известен в Юго-Восточной Азии не меньше, чем в самих Соединенных Штатах. А может, и больше. В этой стране достаточно большой процент мусульманского населения. К югу находятся Малайзия и Индонезия, где самое сильное в мире влияние мусульманства и достаточно большое количество экстремистских группировок. Границы прозрачные, проникнуть может любой — хоть сушей, хоть морем. Не мне вам говорить, что происходит, когда люди начинают налаживать связи. Вы улавливаете суть дела, детектив? Тут область как дипломатии, так и судебного следствия. Вот почему у нас есть юрисконсульты в обеих отраслях, которые иногда пересекаются, и мы хотим, чтобы нас предупреждали, если случаются подобные вещи. — Она поджала губы и обвела взглядом присутствующих.

Это была суровая американская несгибаемость, в которой я совершенно ничего не смыслил. Подразумевалось, чем сильнее ожесточение, тем больше вероятность, что проблема будет решена. Но какая проблема? Потребовалось немного времени, чтобы распознать, что мы разыгрываем все тот же хорошо известный мне фарс. Похоже, законы бюрократии ничем не отличаются от физических: и те и другие одинаково действуют в любом уголке Земли. Я все понял: меня позвали в посольство ради проформы. Последует детальный отчет, как вслед за тревожным исчезновением Сильвестра Уоррена сама посол и ее помощник встречались с детективом Джитпличипом. И поскольку, ко всеобщему удовлетворению, было установлено, что факт терроризма не подтвердился, посол предоставил местным властям вести расследование в сотрудничестве с официальными представителями ФБР. А тем, в свою очередь, было твердо указано на недопустимую халатность, выразившуюся в том, что агенты не смогли уберечь важную персону — гражданина США. Наряду с официальным отчетом подготовят секретный меморандум, где будет отмечено, что Уоррен является преступником и скорее всего погиб в Юго-Восточной Азии и больше не служит угрозой для американской державы и граждан США.

— Мы относимся к этому делу очень серьезно, — медленно произнес я на случай, если кто-то захотел бы меня процитировать.

Помощник посла была сообразительной женщиной и на удивление мило мне улыбнулась.

— Мы рады это слышать, — также медленно проговорила она.

— Мы удовлетворены, что в этом исчезновении не просматривается террористический след.

Розен едва заметно усмехнулся, а Нейп до глубины души удивился, что иностранец понимает правила игры.

— Могу вас в этом заверить, — подтвердил он, искренно посмотрев помощнику посла в глаза.

В принципе на этом можно было бы все закончить, но совещание длилось слишком недолго и требовало некоторого продолжения. И тут на меня накатило настроение повыпендриваться. Оно быстро прошло, но разум успел поддаться соблазну.

— Таиланд — буддистское общество, оно готово отстаивать интересы граждан и их права. Но богатые страны должны сознавать, что у нас не всегда достаточно средств, чтобы отвечать высоким стандартам в деле охраны закона, которые, если говорить откровенно, являются роскошью тех, кто первым подошел к индустриализации.

Помощник посла моргнула, но в следующую секунду все поняла.

— Могу я процитировать ваши слова?

— Разумеется.

Она кивнула Розену, а тот Нейпу. Джек достал шариковую ручку.

Теперь совещание было окончено. Все пришли в восторг от того, что местный коп так виртуозно владеет благородным искусством защиты собственной задницы. Нейп настоял на том, чтобы проводить меня до самых ворот.

— С ним разобралась та красотка, не так ли? Интересно, что от него осталось после того, как она сделала свое дело. Большой палец руки и пара коленных чашечек?

Я пристально посмотрел на него и подозвал мототакси. Дома скатал косячок и закурил. На мобильном телефоне высветилось время — было 12.56.

Глава 51

Ожидание дается тяжело только тем, кто подвержен обману времени. Травка в этом смысле, конечно, помогает. Шли недели. Джонс трижды звонила из Штатов, и каждый раз по воскресеньям. Одиночество для белых — иссушающий недуг. Рано или поздно агент ФБР поймет, что единственное лекарство от него — Таиланд. Ощущение, что я каким-то образом следую по стопам матери, тревожило, но я не поддавался. Предстояло еще многое сделать. Бар Нонг уже открылся, правда неофициально, но взял очень хороший старт. Надо было проверять счета, ходить на совещания и заказывать продукты. А потом мне позвонили.

Голос доктора Суричая звучал по телефону официально и строго — никаких врачебных ужимок и модного разнузданного тона. Так он, наверное, докладывал у директора госпиталя, когда обсуждался финансовый баланс. Он сказал очень немного, у меня сложилось впечатление, что, будь его воля, он вообще бы не стал звонить. По просьбе своего пациента он приглашал меня к себе домой: строение номер тридцать по улице Сукумвит, что совсем недалеко от торговых рядов «Эмпориум».

Это было скорее имение, а не дом, с автоматическими воротами и собственной охраной. В дополнение к охранникам дом окружало с полудюжины хорошо одетых китайцев, мрачных и настороженных. Когда я приблизился, один из них что-то гаркнул остальным. Как я решил, приказал на диалекте чиу-чоу не хвататься за топорщившееся под пиджаками оружие. Горничная провела меня внутрь и открыла дверь в большой салон, где я устроился на диване и стал ждать. Вошел Суричай в канареечно-желтом кардигане без рукавов и в свободных брюках. В руках он держал лист бумаги с тайским текстом и с изящной подписью на европейском языке. Я внимательно его прочитал и, не слишком удивившись, вернул, кивнув. Сложилось впечатление, что соперничающие стороны достигли чисто восточного соглашения, которое было бы невозможно на бедном на выбор Западе.

— Меня попросили, чтобы я позаботился о нем как о пациенте у себя на дому. Он явно не хотел оставаться на людях. Пришлось привезти из госпиталя множество всякого оборудования. А теперь по какой-то причине он пожелал встретиться с вами. Такого рода вещи способны вызвать кардинальные изменения личности. Он решил, что вы единственный в мире человек, способный его понять. Он что, ваш близкий друг?

Резкость Суричая раздражала меня, и я не потрудился ответить на его вопрос.

— Он заключил сделку с Фатимой?

— Заключили его приятели. Эти чиу-чоу, которые наводнили мой дом. Вы представить себе не можете, насколько средневековым может показаться образ мыслей китайцев. Совсем отсталые люди. И настолько же несовременно они решают сексуальные проблемы своего друга Уоррена — просто, но при этом очень радикально, я бы сказал, в духе Запретного города. Фатима поставила их в затруднительное положение. По их мнению, позволить ей убить своего человека — дурно, это означает, что у них не хватило власти его уберечь. Но если они попытаются его спасти, Фатима покажет фильм по Интернету и все равно расправится с ним. А еще, не исключено, развяжет руки своим кхмерам. Судя по подписи, это был компромисс, на который согласился даже Уоррен. В противном случае ему пришлось бы умереть. Фатима сдалась, после того как он перевел на ее имя больше половины своего состояния. Теперь она, должно быть, самая богатая женщина в Таиланде. И самый богатый транссексуал в мире. Придется пережить и это. Я прооперировал его только вчера, и он еще очень слаб, но, как я заметил, главное — это изменение личности. Он совершенно нестабилен психически. Впрочем, увидите сами. — Доктор Суричай помолчал. — Сразу после операции он испытал сильный шок, и мне пришлось накачать его транквилизаторами, иначе он бы скончался. Но даже после этого у него пару минут отсутствовали жизненные функции. — Врач внимательно посмотрел на меня, стараясь понять, насколько я сознаю, о чем он говорит. Но я понятия не имел, на что он намекает.

На стенах необычно широкого для частного дома коридора я с удивлением увидел подлинные картины маслом, изображающие Крунгтеп XIX века. Мы повернули налево и вошли в позднюю пристройку — солярий из стали и стекла. Но виду на сад мешали длинные, до пола, шторы. Лицо на подушке было едва узнаваемым — не потому, что сильно изменились черты. Тот, кто теперь обитал в этом теле, почти ничем не напоминал прежнего владельца. Я, как познающий Восьмеричный путь, с интересом наблюдал трансформацию. Новая личность унаследовала старое тело и груду совершенно незнакомых ей воспоминаний, в которых еще предстояло разобраться. Более слабый духом не перенес бы нервного срыва, но этот человек казался только до крайности растерянным. Он слабым кивком пригласил меня сесть рядом.

— Добро пожаловать, дружок. — Это было сказано по-тайски. Я остолбенел: это был голос Пичая. Человек улыбнулся и продолжил по-английски: — Все в порядке. Просто я все еще в сумеречной зоне. Твой товарищ тебя приветствует. Он очень талантливый. Здорово, правда? — Внезапно у него из глаз хлынули слезы. — Здесь лежит самонадеянный глупец, попытавшийся трахнуть Восток. Детектив, ты знаешь, кто это сказал?

— Нет.

— Киплинг, поэт другой англосаксонской империи. Господи, избавь нас от слепоты, — продолжал он, плача. — Помилуй нас. — Он взял меня за руку. — Взгляни на мою жизнь. — Резкий взмах ладони.

Я только сейчас обратил внимание на расставленные в комнате сокровища. Здесь были всадник на коне на гипсовом цоколе и другие бесценные предметы из коллекции Уоррена, включая вывезенные из Запретного города нефритовые украшения. Я лишний раз убедился, что нефрит, куда бы его ни поместили, лучится как никакой другой камень. Уоррен — если его можно по-прежнему так называть — надавил правой рукой на выключатель, загудел электрический мотор. Шторы с торжественной медлительностью раздвинулись и открыли потрясающий вид на сад, где пышно цвели гибискусы, бугенвиллеи, рододендроны и раскинули воздушные корни удивительные деревья бодхи, где возле чаши для цветов стояла деревянная скамья, а клумбы так и взрывались яркими красками.

— Видишь?

Я подпрыгнул, потому что, воспользовавшись телом Уоррена, снова заговорил Пичай.

— Вот его душа: там, по другую сторону стекла. Внутри только камень. Таков твой фаранг.

— Он отсек мой член. Поэтому я совершила с ним то же самое, — теперь сквозь зубы шипела Фатима.

Кровь похолодела у меня в жилах, по спине прошел озноб, но человек на кровати не находил ничего странного в присутствии других гостей.

— Знаешь, что в самую последнюю очередь узнает вознамерившийся обмануть Восток фаранг? — спросил он голосом Уоррена. — Что сам с первой минуты обманулся. С самого начала. Вся штука в том, чтобы объявить об этом, когда уже слишком поздно. — Он схватил меня за руку. — У вас больше терпения, больше истории, больше хитрости, больше магии. Солнце восходит за двенадцать часов до того, как появится у нас. Как мы могли рассчитывать взять над вами верх?

— Он хотел обрабатывать людей, как драгоценные камни, — бросила Фатима. — Посмотрим, кто теперь купит его самого.

— Имей сострадание, — призвал ее Пичай.

— К черту! — обозлилась Фатима.

— Стоит слишком погрузиться в Запад — и можно превратиться в камень, — объяснил Уоррен. — Все очень просто. Рано или поздно начинаешь тем или иным способом торговать людьми. А если продаешь людей, почему бы их не изменять? Ах, эта демоническая красота человеческого тела! Кто устоит перед соблазном шлифовать ее, подобно нефриту, если обладаешь для этого властью? Переступишь черту, даже не заметив. Америка — континент смерти. Это было известно на протяжении тысяч лет. Я был всем в великой космической лотерее: женщиной, мужчиной, вором, принцем и рабом и слишком долго оставался на земле. Тело — всего лишь материя, но она разлагает дух. Думаешь, я один такой? Нет, детектив, дьявола нелегко побороть. Соблазн невероятно велик. Я хотел создать совершенную форму и раствориться в ней, но формы успевали растворяться намного раньше. Такова правда, принимай или нет. — Он быстро покосился на меня, но чьи это были глаза в этот раз? — Воплощать дизайнерскую идею в бросовом людском материале. Ты считаешь, Америка способна устоять перед этим, когда расстанется с периодом детства и достигнет отрочества?

Когда открылась дверь и в комнату вошел Суричай, я бросил на него беспомощный взгляд. Он понимающе кивнул:

— Говорит голосом Фатимы? Безумие? Вероятно. Не берусь объяснить это явление — во всяком случае, понятиями западной науки. Но уверен, что у медитирующего человека на этот счет имеются собственные суждения. Он говорит еще одним голосом, на народном тайском — причем лучше, чем знал язык сам. Кто это?

— Мой покойный брат, — прошептал я.

Врач пожал плечами:

— Фаранги бы не поняли, но для нас в этом нет ничего невероятного. А теперь оставьте его. Я вам уже сказал, что он очень слаб. Если хотите, приходите завтра.

Когда мы покидали комнату, у Уоррена из глаз катились слезы. В коридоре я задержался.

— Следующий шаг будет, или вы оставите его в таком виде?

— Вы подразумеваете восстановление? Все зависит от Фатимы. — В ответ на мой удивленный взгляд Суричай продолжал: — Таковы условия сделки. М-м-м… Отсеченные части хранятся в ее пентхаусе в надлежащих условиях. — Врач посмотрел на часы. — У нее осталось примерно шесть часов, чтобы принять решение. До сего времени она была категорически против. А без материала я ничего не смогу поделать. Полагаю, вы лучше знакомы с Фатимой, чем я. Может быть, ее посетит буддистское сострадание. У вас есть на нее влияние?

Глава 52

Два месяца спустя

И вот я жду самолет в Международном аэропорту Бангкока в своей лучшей цвета хаки рубашке без рукавов, черных брюках и отвратительных черных ботинках со шнурками.

Рейс «Тайских авиалиний» из Сан-Франциско через Токио и Гонконг задерживался на час. Но теперь, судя по информации на мониторах, самолет приземлился. Через двадцать минут я вижу Кимберли в зоне прибытия. На ней бежевый деловой брючный костюм, светлые волосы коротко подстрижены, хотя и не под ежик. В левом ухе три серьги, а в другом — только одна. Розовая помада. Здороваясь, она прижимается щекой к моей щеке, и я вдыхаю знакомый запах. Все равно что прочитал слово «мама».

— «Ван Клиф и Арпель», — улыбаюсь я.

— Угадал.

Не знаю, как поступить: помочь ли ей толкать нагруженную красными самсонитовыми[43] чемоданами тележку? Тайка до смерти бы обиделась, если бы мужчина не пришел к ней на помощь. А как поведет себя американка? Может быть, наоборот, рассердится, если я помогу. В итоге я предоставил ей самой катить тележку до стоянки такси. На заднем сиденье машины Кимберли спросила:

— Удивлен?

— Что купила акции компании матери? Поначалу да. Но когда узнал, что ты переписываешься с ней по электронной почте, все встало на свои места. Ты в отпуске?

— Неоплачиваемом. — Быстрый взгляд в мою сторону, и она отвернулась. — Этот город притягивает не только белых мужчин. Видимо, это не зависит от пола.

— А от чего, как считаешь? — спрашиваю я.

— Не знаю. В итоге, видимо, от того, что он действительно населен людьми. — Пауза. — Ничего нового о Фатиме?

Прежде чем ответить, я на секунду закрыл лицо руками.

— Ничего. Канула сразу после… после того, как приняла решение. — Слегка преувеличенно печальным тоном, чтобы не испортить вечерний сюрприз, я дал ей понять, что исчезновение бесповоротное.

— Как ты считаешь, был смысл в том, что она тебе сказала в тот раз? Что она твоя тень, твоя темная сторона? И что в каком-то отношении тебе нужна?

Мне захотелось поменять тему разговора, и я дал Джонс первую страницу «Бангкок пост» с фотографией моей матери в полный рост в черном с белым деловом костюме от «Шанель». Кстати, не поддельном. Мать отвечала на вопросы корреспондента по поводу открытия сегодняшним вечером «Клуба пожилых мужчин».

Честно говоря, мне отвратительно лицемерие белых. Почему Би-би-си не сделает репортаж о том, как женщины по двенадцать часов в сутки работают на швейных фабриках и получают зарплату меньше доллара за час? Что это такое, как не торговля телом? Западу наплевать на эксплуатацию наших женщин. У Запада просто проблемы с сексом, и одновременно им пользуются как приманкой, чтобы продвигать свои шоу. Белых мужчин среднего возраста, желающих нанять наших девушек, ставят в неудобное положение. Западные женщины не в состоянии вынести, что их мужчины проводят здесь время лучше. Но если они настолько мелочные, что отказывают своим мужчинам в удовольствии, это их проблемы. Суть в конечном счете в деньгах. Таиланд получает очень немного от промышленности, например от пошива одежды. Львиную долю берут себе западные компании. Торговля сексуальными услугами представляет собой истинное перераспределение средств с Запада на Восток. Вот поэтому на Западе никак не могут успокоиться.

Кимберли усмехнулась и вернула мне вырезку.

— Талантливая дама. Что она читает? Я вижу, что ее английский за последние месяцы заметно улучшился.

— Постоянно занимается на интернетовских бизнес-курсах. Ее идея в том, что раз секс-индустрия самая процветающая в Таиланде, мы должны использовать современные методы работы: заключать с девушками достойные контракты, обеспечивать их работой после ухода в отставку в возрасте двадцати восьми лет и давать возможность участвовать в деле. Она выучила все специальные термины: центры получения прибыли, добавленная стоимость, индустрия услуг, человеческие ресурсы. Заявляет, что индустрия все еще находится в каменном веке и правительство, вместо того чтобы мешать, должно оказывать содействие.

По скоростной магистрали мы доехали до отеля «Шератон» на Сукумвит меньше чем за тридцать минут. На мгновение испытав чувство обоюдной неловкости, попрощались:

— До вечера.

— Да, до вечера. Знаешь, я ни разу не была в публичном доме, хотя владею акциями одного из них.

Я ободряюще улыбнулся и, воодушевленный, ушел. Пару дней назад мы впервые распределяли доходы среди держателей акций, и я удивился, как много мы заработали за несколько месяцев до официального открытия.

*

По сой Ковбой полиция перекрыла все движение. По улице под самыми немыслимыми углами стояли фургоны с логотипами известнейших мировых информационных компаний. Мы ехали на заднем сиденье «бентли», машину вел постоянный шофер полковника. Когда приблизились к месту, засверкали вспышки. Я, как и все, разумеется, слышал о «бентли», но ехал на нем сегодня впервые. Викорн подарил себе машину на шестидесятилетие — «континентал» Т-класса со всеми мыслимыми прибамбасами. Из мощных динамиков стереосистемы неслись звуки «Полета валькирий».

Полковник, Джонс и я растворились в толпе, а мать шагнула в свет галогеновых прожекторов. На Викорне — двубортный полотняный костюм от Редаэлли, яркий шелковый галстук и рубашка из крепа — и то и другое от Армани, ботинки от Ральфа Лорена и, несмотря на сумерки, солнцезащитные очки. Он выглядел бы смешным, если бы не был гангстером. Но все равно был просто потрясающим. Однако, в виде исключения, я совершенно не ревновал.

Мы наблюдали за происходящим с боковой дорожки, и я понял, что прошлое проститутки придавало матери авторитет, с которым считалась даже Би-би-си (на ней был черный шелковый брючный костюм от Карла Лагерфельда, черные с красными шелковыми бантами туфли от Ив Сен-Лорана, бежевая хлопчатобумажная блузка «Дольче энд Габбана» с таким же, как на туфлях, красным бантом). Она производила впечатление человека двадцать первого века, вполне подчинившего себе и инь, и янь. Компания Си-эн-эн уже сменила тон: от полного неприятия до снисходительности. Би-би-си последовала ее примеру. Французы и итальянцы никогда особенно не возмущались моральными проблемами, связанными с сексом, и в основном юморили. Даже мусульманские журналисты из Малайзии и Индонезии отказались от категорических суждений, японцы откровенно одобряли, а китайцы казались заинтригованными.

— Обществу необходимо расти, — вещала мать. Она стала говорить по-английски намного лучше, почти без ошибок, с очаровательным, напоминающим детский, выговором, который смягчал ее агрессивную напористость. — Глобализация привела к невиданному в истории росту проституции во всем мире. Эту тему игнорируют средства массовой информации, поскольку она считается неполиткорректной. Множество женщин становятся проститутками не потому, что их вынуждает жизнь, а потому, что таков их выбор. Студентки университетов продают себя, чтобы заработать карманные деньги. Китаянки из Сингапура с той же целью летят в Гонконг на рождественские каникулы. Шанхай наводнен ищущими легкого заработка девушками. Латиноамериканки торгуют собой по всему миру, но особенно в Азии и на Западе. В Бангкоке можно встретить предлагающих себя американок, канадок, скандинавок и англичанок. Почему средства массовой информации не замечают, что даже обеспеченные женщины из многих стран не гнушаются продавать свои тела?

Корреспондентка Би-би-си глубокомысленно кивнула.

— Хорошо держится, — шепотом похвалил полковник. — Даже лучше тебя.

Корреспондентка Си-эн-эн поднесла к губам Нонг большой микрофон. Мать, обращаясь к различным средствам массовой информации, говорила без запинки:

— В своих странах вы говорите молодым женщинам, что у них есть право хорошо одеваться, выглядеть сексуальными, иметь мобильный телефон, купить машину, проводить отпуск где-нибудь в экзотических местах, однако в девяти случаях из десяти существует всего одна профессия, которая им все это позволяет. Так кто из нас сутенер: я или Запад? Я хочу попытаться исправить положение, принимая ситуацию такой, какова она есть, и даю возможность девушкам лучше заработать. Вы спросите меня: не предпочту ли я возвращение к буддистской морали? Предпочла бы, но теперь слишком поздно — ситуация зашла невероятно далеко. Приходится считаться с реальностью. Даже Будда так думал.

Корреспондентка Си-эн-эн отошла от Нонг, чтобы взять интервью у пожилого мужчины в майке клуба и желтых полосатых шортах. Ему было слегка за семьдесят, немного сутулившийся, с мускулистыми руками и серым лицом, он выглядел как карикатура, которая была у него на груди.

— Извините, сэр, вы посещали «Клуб пожилых мужчин» во время своего пребывания в Бангкоке?

— Разумеется. Как только увидел их страницу в Интернете, сразу же взял билет в Бангкок в один конец. Если мне суждено здесь умереть, я не против. Сам я из Канзаса, три раза был женат. И должен вам сказать: только теперь понял, что мне недодали те женщины, которые пятьдесят лет тянули из меня соки.

— Вам чего-то не хватало?

— Именно. Наверное, если бы у меня было время, я бы испытывал горечь. Но теперь я постоянно занят…

— Спасибо, сэр. А вы, сэр, специально прилетели в Бангкок, чтобы стать членом «Клуба пожилых мужчин»?

— Точно. Я слишком стар, и мне плевать, что вы и ваши зрители обо мне подумаете. Мне восемьдесят один год, и я всю жизнь играл по определенным правилам. Вырастил троих неблагодарных сыновей, которые не приезжают меня навещать, потерял умершую от рака жену — царствие ей небесное. Затем женился на откровенной стерве — чтоб ей гореть в аду. Но если даже мне осталось жить минут десять, я все эти минуты хочу провести в «Клубе пожилых мужчин». Это, может быть, не любовь, но самое близкое к любви, что мне доступно сейчас. И уж точно лучше, чем бридж. Вы не представляете, каким скучным может показаться это занятие, если узнаешь, что на другом конце света есть нечто намного более впечатляющее.

— Вас не тревожит, что сограждане сочтут ваше поведение неполиткорректным и даже аморальным?

— А что, политкорректность дает гарантию от Альцгеймера? В старости понимаешь хорошо, что можно не обращать внимания на суету вокруг.

Корреспондентка Си-эн-эн поворачивается к двум молодым женщинам, которые стоят рядом и ждут, чтобы у них взяли интервью. Это Нит-Нит и Ной, которых Нонг по моей рекомендации переманила из «Нефритового дворца».

— Клиенты, разумеется, в восторге. — Это журналистка говорит в камеру. — А что скажут работницы клуба? Вот две очаровательные девушки, которые могли бы стать моделями или кинозвездами. Однако вынуждены обслуживать по ночам клиентов. Послушаем их.

Нит-Нит: «Я не знала, чего ожидать. Но клиенты настолько благодарны, что даже становится грустно. Мне кажется, в вашей стране не очень хорошо относятся к старикам. В Таиланде никогда бы не бросили родителей или бабушек и дедушек. Думаю, если бы не мы, они бы быстрее умирали».

Ной: «Клиенты настолько забавные, что кажется, что все это шутка, а тайцы именно так и смотрят на вещи. Нам с ними не очень трудно. Они не так требовательны, как молодые. Не диктуют, что и как делать, счастливы тем, что могут к нам прикоснуться. Мы для них что-то вроде сиделок. Уважение к старикам заложено в тайской культуре».

Корреспондентка дает знак оператору, и тот переводит объектив на нее.

— Что ж, Уолт Дисней в «Даме и бродяге» сказал: «Мы, если вам угодно, сиамцы. Но если не угодно, мы тоже сиамцы». Теперь клуб мадам Нонг Джитпличип не критикуют, а хвалят. Только время рассудит, что это — старая как мир вариация на тему эксплуатации человека человеком или шаг на пути к эмансипации. А пока продолжается вечеринка длиною в тридцать лет — Бангкок ведет ночную жизнь, как бы об этом ни судил мир. Специально для Си-эн-эн. Силия Эмерсон. Бангкок.

Прожектора один за другим гаснут, потные от ночной духоты мужчины сворачивают кабели. Нонг выглядит немного грустной. Наступает время войти в клуб. Полковник и Нонг первыми переступают порог, за ними следует Кимберли, которая считает, что я иду за ней. Однако я задерживаюсь и смотрю на черный автомобиль, который останавливается за одним из фургонов прессы.

На мне двубортный блейзер от Зеньи, льняная рубашка с открытым воротом от Живанши, свободные фланелевые брюки и лучшие кожаные мокасины от «Бейкер-Бенджиса». Приятный одеколон от Рассела Симмонса. Думаю, моя тайная гостья одобрила бы мой выбор. Она с некоторым трудом выходит из машины, ее сопровождают два дюжих охранника. Идет, опираясь на палочку. Черты лица так навсегда и останутся мужскими. Платье, по-моему, сидит нескладно, хотя это лучшее, что можно купить у Армани. Зато эстрадиол сделал чудо с ее волосами, и они тяжелыми прядями ниспадают на воротник. Охранники позволяют ей приблизиться ко мне.

— Приличное тряпье, — слышу я голос Пичая из тела Уоррена и смотрю в серые глаза.

Из клуба доносится: «Прощай, прощай, черный дрозд».

Благодарности

Я благодарен

Сандре Бейкон за ее неоценимую помощь и доброту в трудный момент;

Нику Вольфу — за то, что он разделил со мной тяготы исследовательской работы;

Нонгу Руамсантиа (не путать с персонажем романа, который носит такую же фамилию) — за то, что он показал мне Таиланд простолюдинов; и в произвольном порядке благодарю

Типа, Нита, Тао, Той, Марли, Лека, Да, Сонга, Мими, Йена, Джин, Ай, Вана, Пата, Нат, без которых эта книга никогда бы не увидела свет.

Примечания

1

Перевод Е. Лысенко.

2

На душу населения (лат.). — Здесь и далее примеч. пер.

3

Азиатская черная плюющаяся кобра.

4

Общее название для всех иностранцев (тайск.).

5

Боковая улица (тайск.).

6

Одно из основных понятий буддизма — учение Будды, текст, в котором это учение изложено, и состояние сознания.

7

Одно из так называемых трех сокровищ Будды — буддийская община (два других — Будда и дхарма).

8

Карены — народ, проживающий в юго-восточных районах Бирмы и на западе Таиланда. Каренский язык принадлежит к тибето-бирманской группе.

9

В назидание другим (фр.).

10

Стоунхендж — один из самых больших и известных в мире мегалитов, сооружен во II тыс. до н. э. Расположен в Великобритании близ г. Солсбери.

11

Юнайтед Ва — Объединенная компартия Бирмы.

12

Ред Ва («Красный флаг») — Коммунистическая партия Бирмы.

13

Бонго — небольшой сдвоенный барабан.

14

Уорхол, Энди (1928 (1930?-1987) — художник, кинорежиссер и наиболее видный представитель поп-арта. В конце 50-х годов XX столетия создал новый художественный стиль, для которого характерно использование сюжетов и приемов, связанных с повседневной жизнью, рекламой, практикой средств массовой информации: например, картина с увеличенным изображением консервной банки или несколько раз повторенные на одном полотне портреты знаменитостей.

15

Пали — индийский диалект, а также язык священных книг буддистов.

16

«Что случилось? Ты простудился?» (нем.).

17

«Засранец!» (нем.).

18

Шаньтоу (Сватоу) — город и порт в Юго-Восточном Китае в устье реки Ханьцзян.

19

Пу И (1906–1967) — часто именуемый Генри Пу И, последний китайский император. В 1911–1912 гг., когда он был еще ребенком, революция свергла его с трона, установив республиканский строй.

20

Фирма по производству мороженого.

21

Босс боссов (ит.).

22

Вулворт, Фрэнк Уинфилд (1852–1919) — бизнесмен, создатель сети «Вулворт и К». В 1913 г. по заказу Вулворта в Нью-Йорке был построен небоскреб «Вулворт-билдинг», в то время самый высокий в мире.

23

Имена семи гномов из мультфильма «Белоснежка и семь гномов» Уолта Диснея.

24

Закусочное блюдо мексиканской кухни. Небольшая тортилья (лепешка из кукурузной муки), запеченная с сыром и перечным соусом.

25

Династия Чжоу (1122 г. до н. э. — 256 г. до н. э.) — самая продолжительно правившая династия в Китае.

26

Зиккурат — ступенчатая пирамидальная башня, культовое сооружение.

27

Эфирное масло из цветков апельсинового дерева.

28

Один из видов нарцисса из семейства амариллисовых.

29

Многолетнее клубненосное растение с крупными метелками белых душистых цветков.

30

Выделения из заднепроходных желез некоторых видов циветт, имеющие чрезвычайно сильный мускусный запах и используемые в парфюмерной промышленности.

31

Ветиверовое масло — одно из наиболее труднолетучих и густых эфирных масел. Получается при перегонке из корней произрастающего в Бенгалии растения Andropogon muricatus.

32

Приятно пахнущий растительный продукт из разряда камедесмол.

33

«Харродз» — один из самых фешенебельных и дорогих магазинов Лондона. Контролируется торговой компанией «Хаус оф Фрейзер».

34

Можно затащить лошадь в реку, но нельзя заставить ее пить (посл.).

35

Язык священных книг буддистов.

36

Товарный знак антисептического средства для полоскания рта и горла, выпускаемого фирмой «Уорнер-Лэбберт».

37

Настоящий (лат.).

38

Привет; добро пожаловать (тайск.).

39

Целиком (лат.).

40

Что будет, то будет (фр.).

41

Роман (1955) английского писателя Грэма Грина (1904–1991). Действие происходит во время войны во Вьетнаме.

42

Служба, осуществляющая надзор за условно осужденными.

43

«Самсонит» — товарный знак материала, используемого для изготовления чемоданов, сумок, дипломатов и мебели одноименной компании.

Content

Джон Бердетт
Бангкок-8

От автора

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Глава 29

Глава 30

Глава 31

Глава 32

Глава 33

Глава 34

Глава 35

Глава 36

Глава 37

Глава 38

Глава 39

Глава 40

Глава 41

Глава 42

Глава 43

Глава 44

Глава 45

Глава 46

Глава 47

Глава 48

Глава 49

Глава 50

Глава 51

Глава 52

Благодарности

Примечания