Юлия Зеленина

КС. Дневник одиночества

Предисловие

Меня зовут Алена. Мне двадцать с лишним лет… больше лишних лет, чем хотелось бы на самом деле… Я отношусь к околотридцатилетним женщинам. Не гламурная красавица, но и не уродина. Таких как я называют симпатичными, а выражаясь современным сленгом – «ничо так». Мужчинам я нравлюсь благодаря своей харизме и острому уму.

Я расскажу любопытную историю моей жизни, немного грустную, а если начистоту – совершенно дурацкую… Дурацкую, поскольку в ней почти нет позитива. Точнее, он есть, но его мало. Может, кто-то из вас пожалеет, что истратил деньги на эту книгу, а кто-то испугается, узнав на этих страницах себя. Я не стану ничего приукрашивать, пусть будет все в меру откровенно…

Итак, дорогие друзья, я поделюсь с вами рецептом: как из ангелочка превратится в конченую суку. Не надо морщиться, я чувствую, что словосочетание режет ухо, но ведь из песни слов не выкинешь!

Мой папа, Иван Павлович, когда я выражаюсь грубо, становится очень грустным, и, глядя на меня усталыми, измученными глазами, тяжело произносит: «Я ведь тебя совсем не так воспитывал». Есть в его интонации что-то безысходное… Да, правда, папа меня совсем не так воспитывал… Он хороший человек, мне его даже жалко иногда. Но, с другой стороны, он творец своей судьбы, и все горести, которые он хлебнул в жизни, спровоцировал сам! Он не справился по вине моей мамы!

Моя маменька – пчелка Майя. Ее действительно зовут Майя, и трудится она аки пчелка. Папа не любит, если я говорю о ней в таком тоне. А я не могу иначе… Сверхурочная работа мамы – одна из ступеней на пути моего становления «КС».

«КС» – это аббревиатура, сокращение от словосочетания «конченая сука». Как-то все сумбурно… начну с самого начала…

Глава 1

Самое начало

Итак, детство… В нашей квартире стоит древняя стенка, антресоли в которой хранят фотоальбомы. В семейном архиве снимки никому не нужные и никому не интересные, кроме меня. На потрепанных прямоугольниках веселые картинки: я в пеленках, я в три года в компании попугая и обезьяны, я на лошадке, я в первом классе… и так далее. Обычная жизнь маленькой девочки, растущей в среднестатистической семье.

Я была послушным хорошим ребенком. Носила бантики и нарядные коротенькие платьишки. Глядя на меня, старушки умилялись и всегда пихали карамельки и ириски. Меня это раздражало. Я смотрела на их сморщенные лица и на щели-рты, из которых слышалось сюсюканье: «Ай, какая маленькая принцессочка! Мамина помощница растет!». Мне хотелось схватить детскую лопатку, которой я ковырялась в песочнице во дворе, и шлепнуть со всего размаху по беззубому рту! Но я ни разу так не сделала: не позволяло воспитание! Чутье мне подсказывало, что приступ агрессии приведет к чему-то очень нехорошему. Я замирала, глядя на навязчивых старушонок, и терпела их внимание.

– Стесняется, – оправдывала мать, натянуто улыбаясь, мое состояние истукана.

– Поди, болеет чем, – шептались между собой дряхлые соседки.

Мы были не бедны, но и не богаты. Папа преподаватель, а мама… администратор в гостинице. Радушная хозяйка города! Она была очень общительная. Больше всего на свете любила общаться с приезжими командировочными мужичонками. Это – нескучная часть ее сирой и унылой жизни. Особенно обременило ее и без того тягостное существование рождение дочери, то есть меня… С чего я взяла?

Я сделала такой вывод из-за ее постоянных ссор с папой. Она совсем не стеснялась того факта, что я все слышу… Мне было очень плохо от этих скандалов! В самый разгар родительской перепалки я забивалась в угол между диваном и стеной, и сидела в своем укрытии, почти не дыша, обхватив колени.

Помню очень досконально одну из ссор: папа задержался на работе, и это вызвало приступ агрессии у матери. Она сидела на диване в зале и нервно дрыгала ногой, уставившись в пустоту. Хлопнула входная дверь, она вздрогнула и начала покусывать губы, готовясь к нападению. Наконец в комнате появился папа.

– Почему ты задержался? Где ты был? – спросила мать очень строго, будто перед ней мальчишка-школьник, заигравшийся во дворе.

– Я был на работе, – спокойно ответил папа и развернулся, чтобы уйти на кухню, ведь после затянувшегося рабочего дня его желудок требовал пищи.

Мать не устроил его исчерпывающий ответ, и она раздраженно бросила ему в спину:

– Скажи мне правду!

– Я говорю правду, – устало выдавил папа.

Я сидела в кресле и смотрела телевизор. Это было основное мое занятие, когда рядом находилась Майя. Она усаживала меня к говорящему ящику и строго-настрого запрещала передвигаться по дому. Правда, иногда я оставалась в своей комнате.

В продолжение назревающего скандала мама вскочила с дивана и подбежала ко мне, схватив за руку, стала встряхивать как плюшевую игрушку и выговаривать отцу:

– Ты совсем не занимаешься ребенком! Она вырастет дебилом!

– Ну что ты говоришь?!

– Она и твоя дочь! – не унималась мать.

– Я знаю.

– Почему только я должна ей заниматься? Я задыхаюсь…

– Ты больна? – спросил папа, стараясь выглядеть обеспокоенным.

Мать смерила его презрительным взглядом и сухо произнесла:

– Нет. Я задыхаюсь от отсутствия свободы!

После этой фразы она разжала свои тонкие пальцы и освободила мою руку. Я нырнула в укромное местечко между стеной и диваном и затаилась. Я чувствовала, что начинается привычная семейная гроза.

Папа нервно ходил по комнате, подбородок его дрожал, и возмущение вырвалось криком из гортани:

– Что ты хочешь?! Чтоб я работу оставил?! Давай, давай поменяемся! Я буду сидеть с ней дома, а ты работай!

– Не надо в крайности бросаться. Я устала, понимаешь?! Устала, – орала в ответ мать.

– От чего ты устала? От материнских обязанностей?

– Не надо говорить так со мной!

Столько «не надо» в оправдание того, что материнский инстинкт не прижился в бедной женщине с солнечным именем Майя. Она сверкала глазами, словно ведьма из злого мультика. Голос ее хрипел. Мать извергала гнев и обрушивала его на сопротивляющегося супруга. Полился нескончаемый поток оскорблений. Мне казалось, что оба родителя получают удовольствие от крика. Я сначала затыкала уши, сидя в своем укрытии, а когда ор родителей становился невыносим, тихо шептала: «Чему бывать, того не миновать». Эту фразу часто повторяла моя бабушка. Я тогда не понимала смысла произносимого, но мне казалось, что эти слова волшебные, и если их произнести много раз, то все сложится хорошо. И это помогало. Правда, ненадолго… Наконец, я пошла в садик, и матери стало легче дышать, а на выходные меня сдавали бабушке. Ведь папа брал работу на дом: изготовление курсовых и репетиторство, а я его отвлекала своими «почему?», да и просто требованием внимания, обыкновенного, родительского… Майя устроилась на работу в гостиницу, и стала очень старательно отдавать себя профессии, все трудилась сверхурочно. Но скандалы все равно не прекращались, а моя поговорка совсем перестала помогать. Тогда я изобрела новый способ останавливать поток ругательств родителей: я выскакивала из своего укрытия и, становясь посередине комнаты, громко декламировала, что в садике мы разучили новый танец, а потом его показывала. Родители замирали, глядя на меня. Папа – растерянно, а мать недовольно, ведь я ей срывала такой спектакль!

Так и жили… А потом первый класс. Гладиолусы из бабушкиного огорода и незнакомые лица таких же, как я, оболтусов, с которыми мне предстояло постигать азы знаний и взрослеть. Тяжелый ранец, от которого болела спина, и огромный бант на макушке. Когда дул ветер, я боялась, что он начнет крутиться, как пропеллер, и меня унесет.

На счастье матери, в начальной школе существовала продленка. И первые три года я находилось под чутким взором классной руководительницы Марьи Антоновны. Старая ведьма с грозным прищуром держала нас в строгости и орала так, что дрожали стены школы. Казалось, она ненавидит детей и преподавание для нее настоящая каторга. Каждый учебный день начинался с отчаянного вздоха. Марья Антоновна смотрела на нас с такой ненавистью, будто работала много лет бесплатно. Хотя при родителях эта лицемерная женщина была само очарование! Так что жаловаться на злую учительницу было бесполезно. Класс наш был самым тихим. Мы боялись ее.

– Зато она делает уроки уже в школе! – оправдывалась мать перед папой. – И мне не надо устраивать скандалы, заставляя ее выполнять домашнее задание! Она ведь у нас не поддается дрессировке!

– Ты так о ней говоришь, словно наша дочь животное!

Я слушала мирную беседу родителей за ужином и ужасалась: они говорили обо мне как о кукле, купленной в магазине. А еще я заметила, что никто из них меня не называл по имени… Папа говорил слово «дочь», а мать ограничивалась местоимением «она».

Пережив начальную школу, я с великой радостью перешла в пятый класс. Марья Антоновна осталась в прошлом. Данному факту я радовалась настолько, что стала учиться на пятерки. Учителя полагали, будто успехи в учебе – заслуга моего отца, ведь он был преподавателем в институте. Но Иван Павлович со мной не занимался уроками. Я росла самостоятельной. Единственная его заслуга: он всегда со мной разговаривал. Папа интересовался, как прошел мой день, что я думаю по тому или иному поводу… Подозреваю, что именно поэтому я такая болтливая. Что касается матери… Она бросила нас, когда мне исполнилось 10 лет.

Глава 2

Жизнь без пчелки Майи

Никогда не забуду тот день. Я пришла из школы, уже в прихожей меня смутила какая-то жуткая тишина, что-то витало в воздухе такое… даже не могу объяснить! Я бросила свой портфель прямо в коридоре и тихонько на цыпочках стала пробираться в зал. Папа сидел на диване, надломленный, но какой-то большой, словно выросший в два раза! Он казался поверженным греческим богом (нам как раз в этот день рассказывали про Зевса). И вот я прихожу, а громовержец сломан. Папа не слышал моих шагов. Я постояла напротив с минуту и тихо произнесла: «Папа». Он не реагировал. Я позвала громче, отец вздрогнул.

– А… доченька, – сказал он скрипучим голосом. – Ну, как прошел твой день?

– Получила пять, – еле слышно ответила я.

– Это хорошо, – сказал папа, снова удаляясь в свои мысли.

Я решила во что бы то ни стало вернуть его из тумана сознания и стала говорить более громко и уверенно:

– Я получила пять по внеклассному чтению.

– По внеклассному? Это как?

– Это когда не по школьной программе.

– Понятно, – произнес папа с трудом.

Вдруг из его глаз покатились здоровенные слезы. Я уставилась на них как завороженная. Я привыкла слышать о том, что настоящие мужчины не плачут. А папы тем более.

– Ты заболел? – чуть дыша, спросила я.

Он в ответ грустно улыбнулся и повернул ко мне лицо, мокрое от слез.

– Я? Нет, я здоров как бык.

– А почему ты плачешь?

Папа сделал паузу, опустил глаза и отвернулся. У меня вспотели ладошки, я нервно терла их об юбку в ожидании ответа.

– Потому что зашло солнце, – выдохнул папа.

Я не поняла тогда, что именно имеет в виду страдающий родитель, но у меня сжалось сердце как-то не по-детски. Будто я в один миг повзрослела. Я осознала, что теперь все будет по-другому. Я подошла к нему и прижалась сильно-сильно. Мне хотелось сказать ему что-нибудь приятное. Я обхватила ладошками его колючее лицо и, повернув к себе, очень серьезно заявила:

– Ты самый лучший папа на свете!

В его потухшем взгляде забрезжил огонек жизни. Он даже улыбнулся. Прижав меня к себе, тихо прошептал:

– Какая человечная у меня дочь!

Я растерялась, не понимая смысла слова «человечная». Но, судя по интонации, оно означало что-то очень хорошее.

Мы долго сидели обнявшись и напряженно молчали. Я даже не спросила, где Майя: боялась услышать что-то очень страшное. Невероятно страшное. То, что может даже свести с ума…

Мы с папой жили дружно. Он много работал, покупал мне подарки. Каждую неделю я получала какой-то сюрприз. Это и хорошо, и… Вы понимаете, что это тоже путь к КС? Какое у меня сформировалось отношение к противоположному полу, благодаря активному вниманию со стороны главного мужчины моей жизни? Я отвлеклась… Да, может показаться, что уже тогда я стала КС, ведь я совсем не вспоминала про главную женщину своей жизни, которая так непорядочно покинула наш дом. Я делала вид, что не вспоминала, а по ночам хныкала и мечтала о полноценной семье. Да, я не любила мать, но тем не менее дочерний инстинкт требовал ее присутствия в моей жизни. И в школе мне проходу не давали уроды – одноклассники. Их искренне смешило, что мы с папой живем вдвоем. Уж не знаю, каким образом просочилась в школу информация о том, что мама сбежала от нас с молодым любовником… В общем, я стала изгоем! Нет, меня не забивали камнями, и суд товарищеский не устраивали. Просто смотрели как-то… я не знаю… как на мышь серую: вроде миленькое существо, а все равно паразит!

Общалась я только с одной девочкой Фродей (это придуманное мною сокращение от полного имени Афродита). Недоумки-родители назвали ее в честь греческой богини, а потом взяли да и разбились в автокатастрофе, тем самым приговорив ее к изгнанию из общества. Видели бы вы эту богиню! Уж если в честь кого-то ее и можно было назвать, так разве что в честь сказочного персонажа с веселым именем Винни-Пух! Сильно она напоминала глупого медведя из мультфильма. Мне с ней было удобно.

В мои школьные годы одноклассники не воспринимали тех, кто на них не похож. Ублюдочная массовая философия! Ты просто обязан быть таким, как все: выходец из честной трудовой семьи, в которой родители либо разведены, либо папа умер от цирроза печени. Другие сценарии жизни не признавались. Так что наши с Афродитой грустные аномальные судьбы объединяли нас, и мы были нечто вроде подруг, мини-лагерь против всех. Первое время школьная подружка обижалась на придуманное мною сокращение имени. Ей казалось, что Фродя звучит как Федя. А потом ничего, привыкла. Я даже несколько раз дралась за нее, – уж сильно меня задевали обидные реплики в ее адрес, потому что каждый из класса стремился оскорбить малосимпатичную девушку с именем богини.

С пятерок я съехала на четверки. Папа не вмешивался в мою учебу, его устраивали средние оценки. Он так и говорил: «Хочешь быть посредственностью – будь! Только закончи школу!» И ради папы я тянула лямку образования на отметку четыре. Иногда, если были приступы знаний, я получала пятерки, а мой родитель отмечал их подарком или небольшой суммой денег. Время от времени я усилием воли готовилась тщательней к урокам и приносила домой товар – высшую оценку, обменивая его на хрустящие купюры. Но я не злоупотребляла денежно-пятерочным оборотом. Уже тогда моя философия гласила: «эН эС эС!» (В то время аббревиатуры были в моде.) Расшифровывался мой лозунг следующим образом: Нищая, Свободная, Счастливая! Это служило оправданием моего нежелания учиться, признаю…

А однажды моего папочку вызвали к директору, потому что я, посмотрев фильм «Чучело», побрилась наголо. Гладенькая блестящая голова вызвала возмущение общественности и нездоровый интерес. На меня приходили взглянуть из всех классов, как в старинные времена в цирках смотрели на женщин с бородой. Меня забавляло это внимание до тех пор, пока учителя всех дисциплин не сочли своим долгом провести со мной воспитательные беседы. Общество не понимало, как двенадцатилетняя девочка могла сама сбрить себе волосы! «Пагубное влияние телевиденья!» – громко заявляли одни. «Вот что делает с детьми отсутствие матери», – говорили другие и недовольно качали головой.

Я сидела возле кабинета директора на подоконнике и ждала папу. Что ему говорили в течение полутора часов, я так и не узнала. Он вышел очень грустный и посмотрел на меня безнадежным взглядом… Мне стало понятно: он сильно переживает. Но наказания не последовало. Папа купил мне несколько головных уборов (косынки, кепки, панамы) и строго-настрого распорядился, чтобы я блестела в школе не лысиной, а знаниями.

Глава 3

Возвращение блудной мамаши

С момента ухода Майи прошло два года, и вот однажды она вернулась. Но не ко мне. И не к папе. У нее закончились деньги, и юный ловелас, с которым мать бежала в ночи, бросил ее. Наговорил всяких гадостей напоследок и вышвырнул из своей жизни как ненужную вещь, как начавшую вонять половую тряпку, как… Долго можно перечислять ассоциации, которые возникают при данном факте… В такие моменты я глубоко дышу, чтобы не нервничать. Мой папа сказал, что это верный способ справиться с приступом агрессии. А еще нужно представить оранжевый цвет: он позитивный и помогает успокоиться.

Итак, мать моя, брошенная молодым и неразборчивым в половых связях любовником, вернулась в наш с папой дом… Она стояла в проеме двери гостиной такая чужая… такая порочная… и играла роль раскаявшейся женщины! Руки ее с облезлым маникюром тряслись, а глаза на бледном и скорбном лице воровато бегали. Как смешно она выглядела!

Гулящая женщина с весенним именем Майя мямлила себе под нос оправдания, будто маленькая девчушка, разбившая мамину любимую вазу:

– Сама не знаю, как так случилось, словно помутнение рассудка… Я смотрела на нее, и меня тошнило! Оттого тошнило, что весь этот концерт для папы был неправдоподобно надуманным! Мне хотелось заорать, словно известный деятель театрального искусства: «Не верю!» Но разве могла я себе это позволить? Я – девочка двенадцати лет…

Папа сидел молча. В ту минуту, когда жена его блудная появилась на пороге, он внешне прибавил лет пять возраста. Сидел как истукан. А я видела, что по коже у него мурашки, что внутри у него такая буря, которая смыла бы целый город. Но он сдерживался. Во имя чего?!

– Я была не права! Я совершила ошибку, – бесконечно повторяла мамаша, как заезженная пластинка.

Моя фантазия рисовала кровавые картины: публичную казнь любительницы прелюбодеяния. Наша развратная Майя пригвождена к позорному столбу, а вокруг беснующийся и плюющийся народ. Она молит нас с папой о пощаде, но мы непоколебимы… Он, конечно, усомнился бы в правильности решения сжечь порочную Майю на костре, но я убедила бы его, что только так мы можем спасти ее заблудшую душу!

Пока я мечтала, мать встала на колени, будто почувствовав жар костра, который поглощал ее в моих фантазиях. Папе были противны ее унижения – он даже отвернулся. Женщина, молящая о пощаде, делано всхлипывала, но только слез ее не было видно.

– Прости меня, Ванечка, – проскулила она и поползла прямо на коленках к дивану, где, согнув спину, тихо старел отец.

Мне хотелось поддержать ее скорбный путь бодрой фразой, но язык мой онемел. Да и в голову, кроме сквернословия, ничего остроумного не приходило.

– Слышишь меня? Ну что ты молчишь, ну, закричи на меня! Ну, ударь! Ну, сделай что-нибудь! Слышишь? – заблажила она срывающимся голосом.

Я будто вернулась в детство, во времена скандальных дуэлей. Я ждала, что сейчас папа встанет и выльет на нее весь гнев, накопленный за эти два года, пока мать растворялась в объятиях молодого прощелыги. Но только на этот раз я не спряталась бы в дырке между стеной и диваном. Не только потому, что я туда уже не влезла бы. Я желала насладиться ее болью, ее унижением. Я мечтала видеть, как эта женщина станет умолять отца о пощаде, валяясь в ногах.

Мать продолжала орать. Глаза ее, казалось, вот-вот лопнут. Устав от собственного крика, она набросилась на моего папу и что есть силы принялась хлестать его по уже седой голове. Папа сидел, как тюфяк, не сопротивляясь и не реагируя на удары. На его лице появлялись красные пятна от рук-плетей, мечущихся в воздухе… Наконец из его горла вышел звук, напоминающий хрип, и он зарыдал… Господи, я никогда не видела его таким ничтожным! Папины слезы отрезвили беснующуюся мать, она пришла в себя.

– Ну что ты? Что случилось? Я же здесь, – сказала она ласково будто говорила с маленьким ребенком. – Все хорошо… Я дома… Теперь я никуда не уйду…

Мне было противно. Приступы тошноты снова душили мое естество. Мать делала вид, что не замечает меня, и повела папу в спальню. Наверное, чтобы совершить половой акт примирения… Я стояла одна посреди зала и глубоко дышала. Я никак не могла представить оранжевый цвет… Коричневый, серый, грязно-зеленый…. На моей палитре была мрачная цветовая гамма. Построенный замок—мечта оказался из песка и был разрушен нахлынувшей волной – Майей. В нашу с папой жизнь вновь вошло инородное тело, которое разрушает устои семьи и лишает возможности греться в лучах простого человеческого счастья. Папа принял ее. С тех пор пчелка Майя жила у нас. Где-то там работала и что-то там делала. По вечерам задерживалась, как в старые добрые времена…

Я ненавижу тот день, когда она вернулась! Папа ее очень любит. До сих пор. Любит. Но не уважает. Странно все-таки… Я бы на его месте… Ну да ладно. Без чернухи. Украшением нашей квартиры, я бы сказала даже ее достопримечательностью были здоровенные ветвистые рога! И это тоже туда, к КС.

Однажды я пришла домой с разбитым носом. Папа работал дома, ковырялся в очередной курсовой работе. Выходя с кухни с кружкой чая, он увидел меня в коридоре.

Я пыталась спрятать расквашенный нос, но он заметил следы побоев и удивленно спросил:

– Что с тобой стряслось?

– Запнулась и упала, – находчиво придумала я.

Отец не услышал мой ответ, потому что мысли его были погребены в работе. Он кивнул, пробубнив «хорошо», и прошуршал тапками в зал. Надев домашнюю обувь, я прошла за папой. Меня трясло от бешенства, перед глазами стояла картина мечущихся в воздухе портфелей. Хотелось немного отвлечься и выпустить пар.

– Папа, что такое «блядь»? – спросила я звонко, с интересом глядя в спину сидящего за столом родителя. Я была развитой девочкой и давно знала, откуда берутся дети, как именно их «делают» и что такое падшая женщина. Я решила надеть маску маленькой девочки и послушать, какое объяснение прозвучит из уст дорогого мне человека, потому что считала: мой папа тоже причастен к произошедшему. Иван Павлович покашлял, отхлебнул горячего чая и через внушительную паузу подошел ко мне.

– Зачем ты интересуешься? – спросил он растерянно.

– Для общей информации, – деловито заявила я.

Глаза его были круглые, как два блюдца. Я даже видела в них свое отражение. Меня смешила отцовская беспомощность, но я терпеливо ждала ответа на важный вопрос.

– Понимаешь, дочь, – папа растягивал слова. – Бывают такие женщины… Они не очень плохие… но живут не совсем правильно. Не надо о них думать! Это чужие тети, с которыми не стоит общаться.

Естественно, набор слов, произнесенный интеллигентным Иваном Павловичем, не удовлетворил меня.

Я почесала разбитый нос и беззаботно произнесла:

– А мальчишки сказали, что блядь – это моя мама.

Отец снова закашлял и заморгал быстро-быстро, словно ему в глаза залетело десять мошек.

– Не слушай никого! Никого! Слышишь меня, дочь?! Твоя мама – хорошая женщина. Только она запуталась!

– Почему запуталась?

Папа всплеснул руками и сел напротив меня на корточках. Теперь я смотрела на него сверху вниз.

– Дочь, ты у меня большая и… не спрашивай меня, пожалуйста! – произнес он с тоской. Слезливые глаза папы стали плохой традицией. Он выглядел удрученно. Но я жалела его. Улыбнувшись, прижала его голову к себе.

– Не переживай, папа. Я уже все понимаю. Только хочу попросить у тебя разрешения.

Иван Павлович отстранился и посмотрел на меня серьезно, будто я была взрослая, а не он.

– Если меня станут обижать, можно я буду отбиваться?

Папа чмокнул меня в разбитый нос и сказал дрожащим голосом:

– Доченька, давай договоримся! Если тебя станут обижать, всегда давай отпор!

Дружеским рукопожатием мы скрепили наш договор.

Глава 4

Дуэль

Дальше по сценарию, то есть по ходу моей жизни шел переходный возраст. Самый сложный период. Ты уже не ребенок, но еще не взрослый. Ты пытаешься понять, как жить дальше и от неопределенности скукоживаешься и прячешься от проблем за стеной. Очень плохо, когда такую стену помогают строить родители.

Я заканчивала школу. Продолжала учиться на четыре на радость папе, дружить с Фродей и огрызаться с учителями, которые давно перенесли меня из мира нормальных людей в мир слабоумных, даже несмотря на то что я была «ударницей». Многих смущало мое мнение на какие-то аспекты жизни. Оно разительно отличалось от других, стандартных и «правильных». Меня практически не спрашивали на гуманитарных уроках, видимо, чтобы не остаться в дураках! Свой взгляд на проблему не только в жизни, но и в литературе я отстаивала геройски, это не нравилось преподавателям.

В семье по-прежнему случались скандалы, но их причиной уже была взрослеющая я. С матерью контакт у нас никак не получался! Она не выдерживала конкуренции и постоянно боролась со мной за папино внимание. Мы жили как соседи в коммунальной квартире: от всей души друг друга ненавидели, но мирились с тем, что живем на одной жилплощади.

Мать не слышала, как я пришла из школы, она среагировала на звук телевизора и мигом примчалась в зал, чтобы в очередной раз мотать мне нервы.

– Ты уже вернулась? – напряженно спросила она.

Меня смешил этот вопрос! Ну если я в квартире и смотрю телевизор, она меня видит – зачем спрашивать?! Но, чтобы не было повода для очередной ее истерики, которые участились в последнее время, я ограничилась короткими фразами: «Ага, вернулась» и «Есть чо поесть?» Мать смотрела на меня с презрением, как солдат на вошь. После продолжительной паузы, она холодно сообщила, что в холодильнике кастрюля с супом.

– Суп вчерашний? – спросила я вяло.

Майя нервно всплеснула руками и что-то пробубнила себе под нос, я не расслышала, но по ее острой реакции поняла, что суп действительно был несвеж и что она слишком занятой человек, чтобы кормить меня свежеприготовленными блюдами. Да и не заслужила я заботы такой, считала чуждая мне женщина, вынужденная жить на одной жилплощади с таким чудовищем, как я. Сказать честно, всегда ненавидела, как «поварствует» мать. Приготовленные ею полуфабрикаты еще были пригодны к пище, а вот супы на вкус – настоящие помои.

Она продолжала блеять про других детей, более умных и приятных в общении. Посетовала на головную боль, связанную с моим воспитанием.

Желудок мой отозвался голодным урчанием, пришлось прервать словесную диарею родительницы вопросом:

– А колбаса есть?

– Нет. В выходные пойдем на рынок с твоим отцом, купим колбасу.

Я равнодушно пожала плечами и уставилась в телевизор. Аудиенция была закончена, но мать не уходила. Она стояла и молча чего-то ждала.

Из приличия я решила продолжить беседу:

– У тебя сегодня выходной?

– Нет, я в ночную.

– Опять? Мама, сколько можно перерабатывать?! Ты совсем себя не жалеешь.

Мой сарказм задел ее и, вместо того чтобы скрыться в спальне или на кухне, она продолжала «любезный диалог», жаждая в разразившейся ссоре вырвать очередную порцию адреналина.

– Как дела в школе? – подчеркнуто вежливо спросила мать и, не дождавшись ответа, продолжила сыпать вопросами: – А мальчик у тебя есть? Ты уже занимаешься этим?

– Чем этим? Сексом? Нет пока, – спокойно произнесла я.

– Почему? – не унималась падшая женщина. – Никто из мальчиков не ухаживает за тобой? Наверное, ты не вызываешь интереса у противоположного пола! Кому интересно общаться с грубой, нахальной девицей, не уважающей окружающих. Так что? Есть у тебя кто-нибудь? Ответь мне на простой вопрос!

Мать добилась своей цели – кровь в моих жилах забурлила, я с трудом сдерживала приступ агрессии.

Посмотрев на Майю испепеляющим взглядом, я с презрением произнесла:

– Ты решила побыть матерью? Или, может, ты решила стать мне подругой?

– Мне просто небезразлично и… я имею право знать, что происходит в твоей жизни.

– Что происходит в моей жизни? – медленно, почти по слогам, повторила я слова непутевой матери. – Я тебе отвечу, что происходит: есть хочу.

Я не сорвалась и осталась холодна, с усилием пряча свою ярость глубоко внутри. Мамашка совсем разнервничалась и пошла пятнами. Она стала принимать бордовый окрас после жития с ловеласом. Раньше у нее не наблюдалось болезни «мухомора», как я прозвала это пятнистое проявление.

Пунцовые пятна горели на ее шее и груди, ноздри раздувались.

Она посмотрела на меня глазами, полными ненависти и процедила сквозь зубы:

– В доме есть кухня, оторви свою задницу от дивана и приготовь себе что-нибудь, раз суп не устраивает.

Мать после выступления одернула свой выцветший халат и, гордо выпрямившись, направилась вон из зала. Я жаждала крови.

– Ты думаешь, мне уже пора? – произнесла я с вызовом, уставившись ей в спину.

– Что пора? – не поворачиваясь, спросила она.

– Заняться сексом?

– Нет, ты еще совсем ребенок, – сказала мать, усмехнувшись.

Меня задел ее язвительный смешок, я почувствовала, как кровь снова бурлит в моих жилах, а сердце бешено колотится.

– Завтра, – торжественно объявила я.

Пчелка Майя остановилась и медленно обернулась. Пятна еще горели на ее раздраженном теле, но в глазах сверкали огни победных факелов: она протиснула сквозь мой панцирь свое ядовитое жало.

– Что завтра, дорогая? – спросила мать с придыханием.

– Завтра займусь сексом, – ответила я почти спокойно.

– Идиотка, – фыркнула Майя и вышла из комнаты.

– Или лучше сегодня? Ведь главное – не опоздать, правда, мама? – орала я, надрывая глотку.

Мой крик отражался от ее брони. Я проиграла этот раунд, а мать злобно торжествовала в своем улье – спальне. Весь негатив, собранный в скандалах, пчелка Майя тащила в свое укрытие и наслаждалась победой.

Дыханье мое сбилось от удушливых приливов ярости. Меня бесила мать. Ее соперничество отравляла мою и без того нелегкую жизнь. Я плюхнулась на диван и задышала глубоко, представляя огромный сладкий апельсин. Оранжевая терапия смягчила мою истерию, но разум прорабатывал план мести. Я унеслась в своих фантазиях в мир, где все существовало по моим законам. В мир, в котором Майя была узницей и получала в наказание муки и боль.

Я тупо смотрела телевизор, мелькали каналы, а поживиться молодому, развивающемуся уму было нечем. Скука и злоба разъедали меня. Пар скандала обжигал мои мысли, и я по-прежнему жаждала крови. Входная дверь хлопнула, возвещая о том, что отец семейства вернулся с работы.

– Как ты, дочь? – услышала я хриплый голос папы.

Он спросил формально, не дожидаясь моего ответа, семейная вежливость – назову это так. В наших отношениях появился холодок после возвращения матери. Я понимала, что Иван Павлович просто смирился с тем, что заблудшая овца по имени Майя вернулась восвояси. И мы продолжали существовать втроем под табличкой «ПСЕВДОСЕМЬЯ».

На звук мужского голоса из своего улья прилетела пчелка.

– Ты пришел? – прозвенел ледяной голос Майи.

Она стояла как памятник Снежной королеве и ждала от папы ответа.

– Странный вопрос… Ну да, пришел… А меня не ждали в этом доме? – растерялся отец.

Я почувствовала запах надвигающейся скандальной бури, разряды негодования трещали в воздухе. Но на мое удивление мать сдержала ярость. Думаю, это связано с тем, что на следующий день папа должен был получить зарплату в институте. Мамаша сквозь зубы сказала низким голосом:

– Суп в холодильнике.

– Вчерашний? – безнадежно спросил папа, уставившись куда-то в пустоту.

Он тоже не любил помои, приготовленные нашим истеричным поваром. Мать несколько секунд боролась с собой, но усилием воли сдержала поток бранной бессвязной речи и, фыркнув, ушла в свою комнату.

– А колбасы нет, – вздохнула я в ответ урчащему от голода животу.

Папа хитро улыбнулся и скрылся в коридоре. Через мгновение в ее руках покачивалась авоська с колбасой.

– Есть колбаса, я купил, – сказал он весело. – Не помирать же нам с дочкой от голода, в конце концов!

– Папа, ты – волшебник! Ну, слава Богу! Хоть пожрем нормально.

Мы с папой направились на кухню. Чайник засвистел, возвестив, что вода вскипела. Я торжественно достала из холодильника малиновое варенье, купленное у задорной бабушки-соседки, которая снабжала нас заготовками за сущие копейки, налила по огромной кружке черного чая, заправив его дольками лимона.

Мы приступили к трапезе. Папа радостно причмокивал от удовольствия, щеки его раскраснелись.

– Вот что бутерброды с колбасой животворящие делают! – отшутилась я, разглядывая папино светящееся лицо.

Иван Павлович рассмеялся. Мы долго швыркали чаем и наслаждались обществом друг друга, как в старые добрые времена. Болтали, рассказывали анекдоты… Допив чай, папа тяжело вздохнул и резко снял маску счастливого человека. Он смотрел очень серьезно. Это был недобрый знак.

– Дочь, мне сегодня звонили из школы, – произнес он и уставился на меня, ожидая реакции.

– Да? И что сказали? – невозмутимо поинтересовалась я, после чего встала и налила себе еще чаю. Я вела себя спокойно и непринужденно под внимательным родительским взглядом.

– Сказали, что с тобой что-то происходит, – растерянно сказал папа, наблюдая за тем, как я отрезаю кусочек лимона.

– Что-то происходит, говоришь… Точно, надо сексом заняться, как мама посоветовала.

Отец не ожидая подобного умозаключения, закашлялся, поперхнувшись чаем.

– А что, мама посоветовала… – пытался выдавить из себя папа, но очередные спазмы диафрагмы не дали ему закончить фразу.

– Все нормально, папа, я уже большая. И знаю, откуда берутся дети. Еще знаю, что такое аборт.

Тут папочке совсем стало плохо, кашель усилился. Пришлось налить ему воды и постучать хорошенько по спине.

– Это называется переходный возраст. Из-за того что мама от нас уходила, у меня он протекает более болезненно, – продолжала я утешать захлебывающегося кашлем родителя. – Хочешь, поговорим о матери?

Иван Павлович только беспомощно замахал руками и умчался в ванную. Я осталась наедине со своими мыслями.

Из школы папе позвонили по поводу сочинения, которое мы писали на свободную тему. Я придумала сказку. Главной героиней в моей сказке Пчелка. Целыми днями она летала и собирала пыльцу с цветочков мужского пола. А когда крылья и остальные части тела жужжащей героини уставали, она садилась передохнуть на Пень. Они вели философские беседы на тему бытия и часто ссорились потому что не понимали друг друга. Пень удивлялся пчелиному непостоянству и обилию цветочков, на которые она садилась. А Пчелка не понимала, как можно быть таким коренастым пнем. За всем этим наблюдала маленькая Шишка, которая свисала с ветки молодой ели. И вот однажды в разгар очередной ссоры Шишка не выдержала и упала прямо на Пчелку, размазав ее по поверхности Пня. Вот такая грустная сказка. Я получила пять за грамотность, но тройку с минусом за содержание. Обидно!

– Почему ко мне относятся несправедливо? – спросила я у папы на следующий день, когда мы сидели перед телевизором.

– А как, по-твоему, справедливо?

– Как к уже сформировавшемуся человеку. Я ведь взрослая.

– Это тебе так кажется, что ты взрослая, – возразил отец и пожурил меня как малое дитя. Подобные приливы нежности вызывали раздражение, потому что выглядели очень неестественно.

– Почему ты относишься ко мне как к ребенку? – возмутилась я, отдернув папину руку. – Когда взрослеешь, что самое важное? Знать, что такое хорошо и что такое плохо. Я – знаю!

– Что ты знаешь? – сказал отец, развеселившись.

Меня задевал его иронический тон, но я так радовалась хорошему настроению моего любимого родителя, что решила перевести все в шутку:

– Я знаю, что нижнее белье носить нужно в комплекте: белый верх и белый низ и…

Мне не удалось похвастаться эрудицией и удивить папу своими знаниями о взрослом мире, потому что в комнату влетела пчелка Майя. Сердобольная труженица собралась на работу. Ее облик кричал о том, что ей предстоит непростая ночь.

Видели бы вы ее макияж! Мы с папой уставились на чудо-женщину в недоумении. Матери, похоже, понравилась наша реакция. Она растянула ярко накрашенные губы в улыбке.

– А еще я знаю, что ярко-красная помада смотрится вызывающе, – язвительно заметила я, прервав парад размалеванных клоунов.

– И вообще, на лице должен быть один акцент – либо глаза, либо губы.

Ее оскорбило мое замечание. Она прищурила глаза и прошипела:

– Какую умную дочь вырастили.

– Ты на работу? – как ни в чем не бывало спросил папа, сделав вид, что не услышал моих колких высказываний.

– Да, на работу, – ответила мать.

Майя смотрела на папу с вызовом. Мне захотелось услышать ее крик, похоже, я тоже подсела на скандалы.

– Придешь ночевать или как обычно? – ядовито поинтересовалась я.

Мать проигнорировала мой вопрос и, повернувшись к папе, отчеканила фразу:

– Иван, я тебя очень прошу, поговори со своей дочерью, я больше не могу выносить ее зубоскальства.

– С каких это пор я только папина дочь? – спросила я с натянутой улыбкой и в тот же миг получила звонкую пощечину.

Ярость душила мое естество, но я в очередной раз сдержалась. «Опять я проиграла тебе раунд, мама, но я это запомнила», – пронеслось в моей голове. Я ощущала себя маленькой мышкой, которая откладывает свои обиды, словно зернышки, в укромной норке – душе. Дверь в прихожей хлопнула, возвестив, что пчелка Майя улетела собирать мед. По моим щекам покатились слезы.

– Папа, – почти прошептала я.

– Не сегодня, – сказал он напряженно. – Пойдем лучше пить чай с вареньем!

Я поняла, что папа не в силах говорить о присутствии этой странной женщины в нашем доме. Мы молча пили чай…

«Рано или поздно ему придется со мной это обсудить! Я очень хочу разобраться в ситуации, но он всегда уходит от ответа. Всегда! Ее не было два года, а потом она вернулась, и все пошло как бы по-прежнему. Но видна лишь часть огромного айсберга. Вся боль, все ощущения, все мысли находятся под водой. И ведь рано или поздно это все выйдет наружу», – говорила я мысленно, но вслух произнесла:

– Надо еще суп в унитаз вылить.

– Думаешь?

– Я о маме забочусь. Пусть она считает, что ты его съел.

– Ты права. Мудрая у меня все-таки дочь, – сказал папа, и мы рассмеялись.

Глава 5

Мостик во взрослую жизнь

Моей милой родительницей мне была поставлена задача, а я, как прилежная дочурка, решила ее выполнить на пять с плюсом. Классическая ситуация: мама с папой где-то в гостях, и хата в твоем распоряжении. Тебе разрешили пригласить подруг, чтобы ты развеялась и повеселилась, но вместо этого ты зовешь в гости одноклассника с определенными намерениями. Чтобы все случилось… Ну, вы понимаете. Первый бой – он трудный самый.

Его звали Петя. Я ему нравилась, вроде. И он мне. Пару раз целовались под луной… Мы были пионерами… но не ленинцами, а пионерами в этом деле.

Я очень нервничала, ожидая Петю. Тупо смотрела телевизор, мелькали каналы, а я все ждала назначенного часа, в который свершится священный ритуал, и я перейду из ранга девушек в ранг женщин!

Вечером пришел Петя. Он был бледен и губы его искажались в странной усмешке. Он, видимо, хотел казаться крутым и уверенным в себе. Кожаная куртка старшего брата была ему велика, как, впрочем, и джинсы, которые еле держались на его талии с помощью идиотского ремня. Мы уселись в зале на диване.

Несколько минут молчали. Он все кряхтел, будто у него першило в горле, а я грызла ногти.

– Ты когда-нибудь был с девчонкой? – спросила я, устав слушать его покашливания.

– Конечно, – оживленно ответил Петя, криво усмехнувшись. – Три раза. А ты?

– С девчонкой ни разу, – попробовала я пошутить, чтобы разрядить напряженную обстановку.

Петя не понял юмора. Он посмотрел на меня очень серьезно и спросил низким голосом:

– А с парнями?

– Нет, я в первый раз.

«Так, шутки не канают», – подумала я. Ноги мои начали дрожать в предвкушении пока мною неизведанных ощущений. Хотелось, чтобы все уже свершилось и Петя испарился из моей жизни. «Кто придумал эту проклятую девственность?» – спрашивала я мысленно кого-то. Мне хотелось избежать унизительного первого раза. Я даже сходила к гинекологу и попросила разрезать мне чертову плеву скальпелем, придумав историю про то, как мы с парнем уже месяц не можем провести обряд обращения в женщину в связи с болевыми ощущениями. Врачиха посмотрела на меня усталым взглядом и посоветовала выпить вина перед процессом, а потом немного потерпеть. Я ушла ни с чем.

Пауза затянулась. Мой первый мужчина развалился на диване и смотрел по сторонам, будто на земле находился впервые. Меня раздражала его пассивность.

– Хочешь чего-нибудь выпить? – непринужденно предложила я.

– Да. Виски, – ответил с игривым прищуром безусый мачо – Петр и добавил подмигнув: – Принеси виски, детка!

– Виски нет, – растерялась я. – Есть минералка, чай и кефир.

– Жаль. Я обычно перед этим делом виски пью. Ну, давай чай.

– Могу бутерброд с колбасой сделать, если хочешь.

– Давай.

Я поспешно удалилась на кухню. Немного подышала глубоко, ведь до важного момента моей жизни осталось несколько минут. Руки не слушались, и я, мастеря бутерброды, порезала палец.

«Ты чего так долго?» – услышала я из комнаты голос моего без пяти минут первого мужчины.

– Делаю бутеры. Тебе сколько? – крикнула я Пете.

– Давай пару-тройку, – ответил он.

Я почти пришла в себя. Палец был заклеен лейкопластырем. На блестящей тарелке красовались три бутерброда с колбасой. Я налила чай в большую папину кружку и поставила все на поднос.

Петя сидел в той же нелепой позе, с пошлой ухмылкой. Наверное, репетировал перед зеркалом, – пронеслось в моей голове. Я тоже решила примерить образ: двигаясь, как развратная женщина, раскачивая бедрами, я медленно подошла к нему. Петя на меня не смотрел, он уставился голодным взглядом на поднос с едой. Мне даже стало немного обидно.

Мой герой-любовник жевал бутерброды. А я молча наблюдала за ним. В чай он положил шесть ложек сахара. Конечно, кружка не маленькая, но такое количество сладкого! Хотя я подозревала, что щедрость сахарная от волнения.

– Слушай, тебе где удобнее? – спросила я, после того как с бутербродами было покончено. – Можно в спальню предков пойти: там кровать большая. С другой стороны, там портрет моего прадеда висит, он был героем… Как-то неудобно может получиться.

– Почему?

– Всегда ощущение, что он наблюдает. Папа говорит: будто прадед свечку держит.

– Так сняли бы портрет, – внес конструктивное предложение Петя и вытер руки об штаны.

– Мама не разрешает. Это у них в семье традиция. Можно в моей комнате, конечно, но у меня кровать узкая. Я одна еле помещаюсь. Предлагаю, прямо здесь! Диван разбирается.

– Давай здесь. Мне все равно, – ответил Петя и широко зевнул.

«Как в такой момент можно зевать!» – подумала я и гневно взглянула на Петра. Он будто услышал мои мысли и смутился.

– Что-то нужно приготовить? – спросила я загробным голосом.

Петя вмиг сделался очень серьезным. Он закатил глаза вверх и задумался, после чего уверенно произнес, отодвигая опустошенный поднос:

– Не, ничего не надо. Спасибо.

– Ну, тогда разбирай диван, я унесу поднос.

Петя воевал со старинной конструкцией дивана-книжки, а я снова глубоко дышала на кухне. Наконец взяв себя в руки, я вернулась в комнату. Петя стоял по стойке смирно рядом с расправленным диваном. Я решительно достала из стенки постельное белье, подушку и поспешно застелила любовное ложе.

– Готов? – спросила я Петю звонким пионерским голосом.

– Всегда готов, – задорно откликнулся он.

– Свет выключить?

– Давай.

Я быстро кинулась к выключателю. Комната погрузилась в кромешную тьму.

– Ты где? – услышала я охрипший голос Петра.

– Я здесь.

– Иди сюда…

Я таращилась в темноту, не видя ничего, ноги мои не двигались с места. Наконец я заставила себя отправиться в жаркие объятия худосочного мачо-одноклассника, но, как оказалось, двигалась я не в ту сторону и налетела на тумбу. Видимо, от волнения я потеряла ориентир.

– Вот черт! – вскрикнула я, ощутив острую боль.

– Что?

– Коленом ударилась!

Я продолжила свой маршрут. Наконец руки мои нащупали Петю – он по-прежнему стоял возле дивана, словно солдат на посту.

– Не бойся, – сказал он ответственно.

– Я не боюсь, – прошептала я.

Глаза мои привыкли к темноте, и я вполне могла разглядеть оторопевшего Петю, вытянувшегося в струну.

– Что дальше? – спросила я с волнением.

– Надо раздеться, – сказал он неуверенно и словно по команде начал быстро снимать одежду.

На мне был лишь тоненький халат моей матери, поэтому легким движением рук я потянула за веревочки, и мое облачение соскользнуло на пол. Петя по-товарищески взял меня за плечо и подвел ближе к дивану. Мы сели. Я почувствовала, как его вспотевшая ладонь легла на мою грудь. Он начал энергично сжимать и разжимать кисть руки. Я пыталась вспомнить кадры из запрещенных эротических фильмов, которые смотрела тайком от родителей, и никак не могла припомнить столь отчаянного воздействия на женскую грудь. Я захохотала.

– Ты чего смеешься? – спросил он испуганно.

– Это нервное, – оправдалась я.

– Ну, приступим.

Петя схватил меня за плечи и опрокинул на диван. Через мгновение он барахтался и ерзал на мне, оставляя слюну на шее и лице. В самый ответственный момент он начал кряхтеть с особым усилием.

Я снова засмеялась:

– Ты так смешно кряхтишь.

– Ты не хочешь?

– Хочу, – уверенно ответила я, хотя уже сомневалась в правильности решения стать женщиной.

Вдруг дикая боль пронзила меня, и я заорала. Петя испугался, но продолжал прорываться вперед. У меня закружилась голова, мне показалось, я даже на несколько секунд отключилась. Петя захрипел и задергался в судорогах, после чего торопливо слез с меня.

– Все, что ли? – удивленно произнесла я. – Не понимаю, почему стонут от наслаждения в кино! Ты ничего мне не скажешь? Может, чмокнешь в щеку хотя бы?

Петя молчал. «Теперь ты женщина!» – мысленно поздравила я себя и по щеке скатилась скупая слеза. Не могу сказать, что от счастья.

Подобная премьера влияет на дальнейшее сексуальное развитие. Если повезет, и в перспективе попадется стоящий любовник или любовница, то все пойдет путем, и насыщенная сексуальная жизнь сгладит неровности первого опыта. Но самый первый раз останется в памяти навсегда – я это понимала. И, лежа на диване, зарекалась, что больше секса в моей жизни не будет никогда.

Глава 6

Макс

Мои воспоминания «про самый первый раз» прервал Макс.

Он вернулся из душа, напевая задорную песенку. Я грустно улыбалась, прокручивая в голове дурацкий вечер в объятиях одноклассника.

– Я надеюсь, ты обо мне думаешь? – спросил он весело.

Я молча уставилась на него. Макс почесал свой пивной живот, и, содрав полотенце с бедер, начал сушить им жидкие волосы.

– Твой живот стал еще больше, – безразлично произнесла я, разглядывая немолодого мужчину.

– Это не живот, а трудовая мозоль, сколько раз повторять, – в шутку возмутился Максим. – Вода у вас прохладная. Ты где летаешь?

Я усмехнулась. Мой первый раз сложно назвать полетом. Не то что с Максом! Его можно похвалить, ведь несмотря на свои сорок с хвостиком, он просто половой гигант.

– Алена, что с тобой? – обеспокоенно спросил Макс.

– Вспомнила про первый раз.

– Я ревную, – произнес мужчина играючи.

– Это было давно… – Как его звали?

– Петя.

– Если Петя, то не ревную.

Я улыбнулась и снова перенеслась на много лет назад, когда Петя слюнявил мне шею и забавно кряхтел.

– Вот на этом самом диване я стала женщиной, – с пафосом заявила я и ударила по древней мебели, которая в ответ заскрипела. – Тут даже след есть… где-то… Пятно кровавое я не смогла оттереть полностью. Хорошо, что родители не заметили. Кстати, сколько времени?

– Я не знаю, мои часы в машине.

– Скоро папа придет. Тебе надо уходить, – сказала я строго.

– Почему? Ты не хочешь представить меня своему папочке?

– Что я ему скажу? – грубо спросила я.

Меня беспокоила безалаберность моего любовника. Я нервничала: шутки Макса про знакомство с моей семьей меня раздражали.

А он продолжал острить:

– Скажи папику правду: что жить без меня не можешь и скоро мы поженимся, нарожаем кучу детей и…

– Достаточно! Не думаю, что ему это понравится.

Макс вскинул руки вверх, выдохнув «сдаюсь». Чтобы поднять мне настроение, начал танцевать ритуальный сексуальный танец африканского племени. Конечно, в природе такого не существовало, – это была его фантазия. Пляски голого, местами выпуклого мужчины выглядели очень забавно.

– С этим животом ты похож на лягушку, а не на жителя африканского континента! – с трудом выговорила я, громко смеясь.

Макс бросился ко мне и, схватив подушку, начал колошматить, притворно ругаясь:

– Не нравлюсь тебе, да?! Я тебе покажу лягушку.

Побесившись на диване, мы обнялись. Макс больше не смеялся.

– Легендарный диван, – произнес он задумчиво. – Тебе понравилось с Петей?

В голосе Максима промелькнули нотки недовольства. Я хотела отшутиться, но не была уверена, что вынесу вторую трепку подушкой. Сделав продолжительную паузу, чтобы немного позлить моего ревнивого любовника, я задумчиво произнесла, листая книгу воспоминаний:

– Как-то это было… бездушно… и… механически, что ли. Я думала, он опытный, а у него тоже был первый раз. После того как все закончилось, он очень быстро оделся и ушел. Даже убежал. Как будто преступление совершил. Мы потом в школе не разговаривали и не смотрели друг на друга. Стыдно было…

– Хотел бы я быть твоим первым мужчиной. Где же я находился в тот момент?

– Наверное, с женой. Или в постели с другой смазливой и молоденькой официанткой, – съязвила я.

Меня раздражала напускная мечтательная романтика Макса о несостоявшемся и его размышления на тему: «Вот если бы мы встретились раньше, то…».

– Тебе пора, – строго сказала я, укутавшись плотно в одеяло.

– Да, пора. Где моя одежда?

– В моей комнате.

– Пойду оденусь.

– Пойди.

Я грустно смотрела вслед Максу. «Сколько еще продляться наши отношения?» – спрашивала я себя. Мне с ним было комфортно. До момента, пока он не начинал размышлять о совместном будущем. Мы часто ругались по этому поводу. Меня устраивали отношения без обязательств. Мне казалось, что для женатого мужчины девушка, живущая одним днем, – просто подарок!

Я вспомнила наше знакомство, времена, когда сильный и уверенный в себе дядя Макс очаровывал юную и беззаботную Аленушку… Золотая пора – студенчество – самая благодатная почва для становления КС. Мне нужны были деньги, чтобы покупать всякую дребедень. Я отправилась работать официанткой в дорогой ресторан. Там давали приличные чаевые. Еще в ресторане можно было подцепить состоятельного мужика. Иногда женатого. Я однажды обслуживала супружескую пару, а потом тот мужчина пришел к нам обедать. И вообще стал частенько наведываться. Когда он появлялся в ресторане, коллеги-фартучницы (как в шутку я называла официанток) завистливо меня оповещали: «Твой пришел». Долго он меня окучивал. Макс… После окончания университета запихал в одну из своих фирм. Я стала помощницей главного бухгалтера. С приличной зарплатой и минимумом обязанностей. Моей благодарности не было предела, но наши отношения изнашивались…

– Ну что, завтра встретимся? – Его бодрый голос внес рябь в мои мысли.

Максим стоял одетый в проеме двери и готовый умчаться прочь на своем дорогом авто в чудесное место, где ждет его семья.

– Нет, завтра мама с ночной смены.

– Можно ко мне.

– Я к тебе не поеду, – строго сказала я и холодно посмотрела на Макса.

– Почему?

– Странный вопрос! Мы сотни раз это обсуждали!

Макс обещал что-нибудь придумать – найти место для нашего совокупления и, чмокнув меня на прощание, скрылся в коридоре. Входная дверь захлопнулась за моим любовником, спешащим к своей жене… Я искренне не понимала этого. Даже если не любить, а просто заниматься сексом… Ну, не просто… А… как это сказать… Ну, допустим, просто страсть испытывать. Так бывает – разовые вспышки… Мы их либо контролируем, либо нет… После этих сексуальных происшествий нам либо стыдно, либо нет… Опять отвлеклась. Когда мужчина и женщина занимаются любовью, у них происходит обмен жидкостями, энергией. Это же не просто механическое совокупление… Хотя нет, бывает и механическое, но… Я не понимаю, как из лона одной женщины нырять в лоно другой. Такие параллели не понимаю.

Наш роман длился несколько лет. Интимные встречи проходили на территории отелей, санаториев, саун… Иногда мы приезжали в квартиры его друзей. Время от времени он приглашал меня в свой красивый загородный дом, естественно, в отсутствие семьи! Лечь в постель, которую периодически греет его супруга, я не могла, – это было против моих правил. О его семье мы не разговаривали никогда. Мне было не интересно слушать исповедь полигамного мужчины, потерявшего влечение к стареющей супруге. Почему я держалась за эти хлипкие отношения? Ведь времена студенчества канули в Лету, и, пожалуй, кроме секса и «мечт» Макса о прекрасном совместном будущем, нас уже ничего не связывало… «Наверное, привычка», – так оправдывала я затянувшийся роман с женатым человеком. Но если говорить честно, я нуждалась в частичке тепла, которую дарил добрый дядя Макс моей истерзанной семейными сложностями душе. Он был панацеей от болезненного одиночества, которое сжирало мое существо и заставляло страдать.

В очередной раз думки о дяде Максиме мои покрылись плесенью, и я засунула их подальше в хранилище хлама мыслей.

Глава 7

Обострения

В размышлениях о наших с Максом отношениях я погрузилась в сон. Погрузилась в бездну небытия – так было названо мной это состояние. Я перестала видеть сны после смерти моей бабушки. Когда она умерла, мне было тринадцать. Я настолько привыкла, что она есть в моей жизни, что не могла смириться с ее отсутствием. С раннего детства родители меня сдавали ей на воспитание. Я любила слушать ее сказки. До сих пор не знаю, придумывала ли она их на ходу или эти сокровища хранились в сундуках памяти. По-настоящему ценить людей мы начинаем, когда они уходят… Уходят навсегда. Случается переоценка действительности, и мы отчаянно цепляемся за прошлое, в котором не успели сказать и сделать что-то особенное, приятное тем, кто покинул нас и исчез в смертельном туннеле.

Трогательная старушка с добрым сердцем и смешным говорком. Она никогда не ругала меня. Часто грозила кривым сморщенным пальцем, делая вид, что строга, а глаза-то смеялись… Когда она умерла, я восприняла ее уход как предательство и много лет старалась не думать о том, что она существовала. Отсутствие сновидений как проклятие. Наказание за то, что я попыталась вычеркнуть ее из своей жизни, не оценив все то добро, что она привнесла в мою жизнь. Мой ангел-хранитель, бабушка, словно спасительный островок посреди океана родительской ненависти.

Меня разбудил папа, включив свет в зале. Он округлил глаза, явно не ожидая увидеть дочь, дрыхнущей на разобранном диване.

– Ты чего тут? – удивленно спросил он.

– Сплю, – ответила я, зевая.

– Вижу, что спишь. А чего в зале? Не в своей комнате?

– Захотелось разнообразия! – отшутилась я.

Отец посмотрел на пирамиду из одежды возле дивана, увенчанную моим нижним бельем. Проследив за взглядом папы, я покраснела.

– Да, вижу, что дочь у меня уже совсем взрослая, – сказал он задорно и подмигнул. Я удивилась, что папа был столь одухотворен. Обычно с работы он возвращался понурый и уставший.

– А ты чего веселый? – спросила я настороженно. – Зарплату подняли? Можно раскулачивать?

– Нет, девочка моя, зарплата та же. Настроение хорошее. Сегодня задумался о жизни, как она удивительна и невероятна!

Он как-то встрепенулся и расправил ссутуленную спину. Я внимательно рассматривала замученного жизнью и пчелкой Майей мужчину и заметила в его глазах странный блеск.

– Папа, если бы тебе не было столько лет, я бы подумала, что ты влюбился! – вызывающе произнесла я.

– А причем тут мой возраст?

– Да нет, я не к тому, что ты у меня старик…

Я попросила папу отвернуться и быстро облачилась в одежду. После чего торопливо сгребла постельное белье, чтобы мать, вернувшись с работы, не принялась задавать тупые вопросы. Да и на скандал я не была настроена.

– Я тебя хочу спросить… Ты ответь, как женщина, – осторожно произнес Иван Павлович.

– Я попробую. Хотя, папочка, это будет сложно сделать, ведь я твой ребенок. А если еще учесть твое замечание, что я всегда буду твоей маленькой девочкой…

– Ты уже давно не ребенок, а взрослая женщина, и я вынужден отворачиваться, когда ты одеваешься! Я серьезно хочу спросить: ты находишь меня привлекательным?

Я подавила смешок. Вопрос папы обескуражил меня.

– Во-первых, ты можешь повернуться, я уже одета. А во-вторых, Иван Павлович, если ты решил ко мне клеиться…

– Не говори глупости! Мне нужно знать.

Папа замер. Глаза его стали по-щенячьи круглые и трогательные. Я внимательно на него смотрела. Он краснел и смущался как школьник.

– Ты влюбился! – осенило меня.

Папа смутился еще больше и, заикаясь, залепетал:

– Не то чтобы… хотя… с другой стороны… если… в общем… если быть объективным, то… да, черт побери, я влюблен!

Меня смешило папино ребячество и раздирало любопытство: как он, примерный семьянин, признающий роман разве что с буквами из учебников, решился на романтические чувства?!

– Кто она? Преподаватель в вашем институте? – поинтересовалась я.

Мы услышали щелчок ключа в замке входной двери: прилетела наша труженица пчелка.

– Как не вовремя! – раздраженно произнес папа.

– Кто она? – вопрошала я настойчиво.

Отец лишь отмахнулся в ответ и со словами «потом поговорим» торопливо собрал диван, а я спрятала улики – белье и подушку – в нижний шкаф стенки.

Мать величественно вошла в комнату и посмотрела на нас свысока, будто царица на холопов.

– Что вы тут делаете? – подозрительно спросила она.

– Телевизор смотрим, – сказал находчивый папа.

– Выключенный? – с сарказмом заметила Майя.

Она хотела продолжить допрос, но я решила взять удар на себя. Тем более что словесная баталия с истерическими приступами была неминуема, мать точила уже свое жало и в воздухе пахло войной.

«Пусть папа продолжает порхать в своих облаках», – подумала я и обратилась к маман с издевкой:

– Ты сегодня бледная. Румяна закончились?

– Я плохо себя чувствую. Давление скачет.

– А что так?

– Возраст! – почти воскликнула мать и испытующе посмотрела на довольного Ивана Павловича. – Мы с твоим отцом уже немолоды.

– У папы все в порядке со здоровьем, да и с возрастом, – сказала я с подтекстом, чтобы дать возможность матери зацепиться и продолжить истерию.

– Да? Что-то я в этом сильно сомневаюсь!

Мать уставилась на папу с вызовом.

Мудрый мужчина попытался сгладить острый угол назревающего конфликта и весело сказал:

– Девчонки, предлагаю поужинать!

– Отличное предложение, папочка! В холодильнике куча еды из ресторана, – мигом включилась я в папин позитив.

Наша веселость обезоружила пчелку Майю, и крылышки ее слиплись от непонимания происходящего.

– Ресторанная еда?! Что за праздник? – обратился папа ко мне, делая вид, будто не замечает, что мать наша покрывается бордовыми пятнами от злобы.

– Сегодня я получила огромнейшие чаевые!

– Интересно, за что? – процедила сквозь зубы маман.

Я вежливо улыбнулась моей пятнистой родительнице и парировала:

– За высококлассное обслуживание.

– Да? Любопытно! – двусмысленно ответила мать и издала звук, похожий на смешок.

– Мама, это не то, о чем ты подумала. Я ж работаю в ресторане, а не в гостинице. Мое оружие – тарелки и бокалы, а не кровати и матрацы!

Еду в ресторане заказывал Макс, но мы так увлеклись сексом, что не успели поесть. Профессия официантки, естественно, была в прошлом. Как-то в студенчестве я говорила матери, что работаю разносчицей еды. Ей было наплевать, чем я занимаюсь, поэтому мы с папой решили не говорить о том, что, окончив университет, я стала сотрудницей солидной фирмы с хорошей зарплатой. Это бы ранило маменьку, и ее нервные припадки стали бы случатся чаще.

– Девочки, не ссорьтесь! – сказал добродушно папа, глядя на багровеющую супругу, и рассмеялся.

Его звонкий смех ввел в оцепенение мать: после ее возращения таких звуков в доме не было.

– Папа, может, покушаем прямо здесь? – внесла я конструктивное предложение.

– Еще не хватало! Ешьте на кухне! – вскрикнула мать, все больше покрываясь пятнами.

Папа проигнорировал ее последние слова и обратился ко мне:

– А действительно, что на кухне ютиться! Давай здесь питаться. Пойду, разогрею пищу.

– Я же сказала! – грозно жужжала пчела. Судя по разъяренному выражению лица матери, надвигался не просто скандальный шторм, а скорее цунами. У меня задрожали руки, я в очередной раз вспомнила детство и то самое ощущение, когда внутренние органы будто замерзали.

Папа хотел что-то сказать, но крик матери накрыл нас звуковой волной:

– Я сказала: есть на кухне! Неужели непонятно?!

– Почему все должно быть только так, как хочешь ты? Почему? – возмутился отец.

– Я хочу, чтобы все было по-людски.

Зря мать произнесла это роковую фразу. Через мгновение мой папочка из ангела превратился в дьявола.

– Я не ослышался? По-людски? Ты хочешь, чтобы все было по-людски? – взревел он. Глаза папы налились кровью, я испугалась за здоровье пчелки Майи, мне показалось, что настал момент, когда лев готов разорвать добычу на мелкие кусочки. Он двинулся на мать, а я испуганно наблюдала за его резкими движениями. Но в следующую секунду случилось невероятное: с отчаянным визгом мать набросилась на отца и со всей силы ударила его в живот. Началась драка. Если раньше стычки родителей ограничивались криками и оплеухами, то теперь их отношения перешли на новый уровень: бои без правил. Зрелище не для слабонервных! Я обязана была остановить рукоприкладство, пока один из родителей не умертвил соперника. Вдруг я вспомнила про старинный прием из моего детства, когда, выбежав на середину комнаты, я громко демонстрировала свои таланты. Что есть мочи я заорала стихотворение, которое тут же придумала:

Наша мама громко плачет,

У нее давленье скачет.

Еще громче плачет папа,

Изменяет ему мама.

Папа засмеялся, а мать подлетела ко мне и с размаху ударила по лицу. Я ощутила привкус крови во рту и громко захохотала ей в лицо. Тяжело дыша и слегка пошатываясь, мать удалилась с поля боя. Я продолжала смеяться каким-то звериным, жутким смехом. Я почувствовала, как во мне просыпаются темные силы, которые завладевают моим естеством и призывают бороться со злом, именуемым «ПОРОК». «КС! КС! КС!» – орал голос внутри моей головы. Чтобы не дать моей темной стороне восторжествовать, я глубоко дышала и представляла оранжевый цвет… Кажется, этот прием перестал мне помогать…

Глава 8

Сказ о прекрасном принце

Но не всегда было пасмурно на моем небосклоне. За прохладой бытия и становлением КС были, точнее, был один сюжет, достойный пристального внимания. Так вот… в жизни каждой молодой особы наступает момент, когда она влюбляется. По-настоящему.

Это случилось в парке. Падали листья и пахло осенью. У осени особый запах ярко-желтого цвета. Я гуляла и шлепала дорогой обувью по маленьким лужам, вспоминая детство. Вдруг подул ветер, и с деревьев посыпались листья. Я остановилось, закрыла глаза… Постояв с минуту, я их открыла и увидела, что сквозь лиственный карнавал мне навстречу идет таинственный незнакомец. Я не надеялась, что он со мной заговорит, стояла и наблюдала, как его изящная фигура приближалась ко мне.

– Привет, – сказал он небрежно, когда поравнялся со мной. – Скажи, который час?

– Не знаю, – ответила я максимально безразлично. Мне не хотелось выдавать свое восхищение романтичным персонажем.

– У тебя нет часов или времени? – съюморил он.

– Я должна сейчас рассмеяться?

– Почему? – недоумевал незнакомец.

– Ну, это ведь была шутка, не так ли?

Мой романтический герой прищурился и посмотрел на меня испытующе. Я не отводила взгляда и старалась выглядеть весьма спокойной, хотя внутри начинался шторм чувств.

– Мне нравятся дерзкие женщины, – протянул он, и на его лице появилась кривая усмешка.

Но на это раз улыбка говорила не о том, что ее обладатель до безумия зажат (как юный Петя с моего дивана), а наоборот, что проницательный незнакомец чертовски собой доволен. И он заметил мое волнение.

– А мне не нравятся липнущие парни, – защищалась я от его обаяния, пытаясь не оставить ему никаких шансов.

Он молча, без стеснения рассматривал меня. Под его пристальным взглядом я ощущала себя товаром-наложницей на восточном базаре и, чтобы подыграть скрупулезному падишаху, оголила зубы. Его рассмешила моя импровизация. Мы оба рассмеялись, после чего я фыркнула, как капризная девчонка и, выпрямив спину, направилась прочь, мысленно моля незнакомца остановить меня.

– Хочешь кофе? – крикнул он мне вслед.

– Нет, – отозвалась я и продолжала удаляться.

«Господи, что я делаю?!» – ругала я себя мысленно. Я плюнула своему счастью в лицо и вот гордо шагаю в холодную пустоту моей жизни. Проклятая женская доля: говорить мужчине «НЕТ» и ждать, что он поймет, что это означает «ДА». Мой прекрасный Ромео будто услышал мои терзания.

Он крикнул:

– Постой! А что ты хочешь?

Я готова была подпрыгнуть выше деревьев, которые кокетливо качались из стороны в сторону. Остановившись, я медленно повернулась к незнакомцу, сделала вид, что задумалась, после чего чинно произнесла:

– Я хочу коньяк. Хороший коньяк.

– Не вопрос. Пойдем?

– Куда?

– Ко мне домой, у меня есть коньяк, – произнес вызывающе молодой мужчина.

«Да, падишах, ты купил меня», – подумала я, улыбаясь.

Должна признаться, никогда не поступала таким образом… Чтобы буквально с полуслова идти домой к незнакомому человеку – нет! В моей почти благочестивой практике подобного не было.

Прекрасного незнакомца звали Эдуард. Он оказался весьма приятным собеседником. Я весело смеялась над его забавными историями, что-то рассказывала сама… Правда, мысленно я была далека от задорной беседы. Я отчитывала себя за то, что напялила жуткие розовые трусы с мордой чебурашки: более идиотских цветовых сочетаний я не видела никогда! Это «изысканное» белье подарила моя мать на 8 Марта пару лет назад. Трусишки покоились в моем шкафу. И вот именно в священный день встречи с принцем они вывалились с бельевой полки. Вместо того чтобы выбросить произведение больной дизайнерской фантазии, я натянула их! Ощущая себя героиней комедии, я представляла, как Эдик стянет с меня джинсы и увидит жутчайшую деталь гардероба, которая надета по нелепой случайности. Фантазия рисовала встречу Эдика и улыбчивого мультяшного персонажа, ласково и невинно улыбавшегося на самом интересном месте! «А что, если трусы перевернуть задом наперед», – продолжала я мысленно беседовать с собой, поддакивая очередному веселому рассказу Эдика. «Если я попрошу его выключить свет, он подумает, что я закомплексованная», – отчаянно думала я.

Но напрасны были мои мучения: между нами в тот вечер ничего не было. И я зря так беспощадно кромсала свой мозг, выдумывая, как предотвратить встречу Эдуарда и чебурашки. Мой романтический герой даже не намекнул на секс. Мы сидели и пили коньяк у него на кухне, а потом он вызвал такси и отправил меня домой. Он даже не приставал ко мне. И меня это немного разозлило. Самую малость. Незначительно… Он молод, чертовски обаятелен, и у него прекрасное тело. Самое отвратительное, что Эдик это знает и пользуется своим оружием с нескрываемым удовольствием.

В такси я громко хохотала, вспоминания свои думки о ненавистном асексуальном чебурашке. Водитель напряженно смотрел на меня в зеркало, вероятно, принимал за сумасшедшую. Немного успокоившись, я размышляла о нелегкой женской доле. Особенно меня интересовали два вопроса: почему мы, женщины, влюбляемся в эгоистичных, самовлюбленных павлинов и зачем мы стремимся заполучить подобный экземпляр в законные супруги? Ну, или не в супруги, просто заполучить. А еще у меня немного кружилась голова. Причем, не от коньяка, а от парфюма, аромат которого мне удалось заполучить при прощальных объятиях с Эдуардом. Я была очарована сказочной встречей.

– Кажется, в моем сердце весна, – произнесла я с улыбкой грозному водителю такси.

Я не спешила выходить из автомобиля. Мне хотелось поделиться своей радостью с незнакомым мне человеком, крепко вцепившимся в руль. Он что-то пробубнил в ответ про следующий заказ, дико вращая глазами. Видимо, таксист был не расположен беседовать на предмет влюбленности. Я зачем-то обняла его на прощанье. Он начал смущенно кашлять и взглянул на меня с таким отчаяньем, что я поспешно покинула транспорт.

– Влюбленные женщины иногда такие дуры! – крикнула я вслед уезжающей машине и, мурлыча какую-то незамысловатую песню, отправилась домой.

К счастью, мой принц, перед тем как отправить меня домой в день распития дорогого коньяка, взял мой номер телефона. Я долго и мучительно ждала его звонка, мечтая о романтических свиданиях. Страдания и томление в ожидании новой встречи были совсем не в тягость. Наоборот, я ощущала себя счастливой, потому что была уверена: самый лучший в мире человек обязательно позвонит мне! После знакомства с прекрасным Эдуардом прошла целая неделя. И вот наконец задребезжал телефон! Услышав долгожданный голос в трубке, я чуть не завизжала от радости, но старалась говорить с моим Ромео сдержанно:

– Эдуард? Какой Эдуард?.. А, коньяк… Ну, да… Что вы хотели?.. Конечно, прости, что ты хотел?.. Нет, коньяк я не буду, а вот кофе утром в постель – это, пожалуй, вариант. Что я говорю?! Ты делаешь меня порочной.

Положив трубку, я радостно скакала по комнате. Перспектива свидания с самым потрясающим мужчиной на земле пьянила меня.

– Наконец-то! Паразит! Как не стыдно мучить девушку целую неделю? – кричала я телефону, захлебываясь от счастья.

И аппарат ответил мне звонком.

– Только не говори, что у тебя нет кофе! – воскликнула я, предположив, что звонит Эдик. К моему разочарованию, по ту сторону провода оказался Макс.

– Привет, Макс, – выдавила я из себя.

Вот так всегда! Перекресток… старой и новой жизни. Макс как будто почувствовал, что все кончено. Он всегда появлялся в самые неподходящие моменты. Максим в шутку возмутился, что у меня потухший голос, но я уверила его: причина моей грусти – недосып! Он напрашивался на свидание. Я не хотела его видеть и рассказала о том, как плохо сплю по ночам в последнее время. Максим посочувствовал моему недугу, затем, устроив допрос по телефону, он пытался выведать, чем я занимаюсь в свободное от работы время. Я очень вяло открещивалась от его вопросов и, пообещав как-нибудь позвонить, бросила трубку. Сказать о том, что наши отношения исчерпали себя, я не смогла.

Я собиралась на свидание с моим новым знакомым. Душа моя пела, а макияж ложился по-особенному хорошо. Из зеркала на меня смотрела счастливыми глазами прекрасная девушка. В животе порхали бабочки, и хотелось танцевать! Песнь моей души прервал звонок в дверь, и в мою жизнь снова ворвался дядя Максим.

– Что за кошки-мышки? – закричал он прямо с порога вместо приветствия.

– Я же сказала, что позвоню, – устало выдохнула я, пытаясь закрыть дверь, но нога Макса оказалась преградой.

– Ты бы не позвонила! – сказал он резко.

– Позвонила бы.

– Я здесь! Давай поговорим!

– Примчался, конь мой ретивый! Я не могу сейчас, мне нужно идти.

– Я тебя отвезу!

– Не надо меня отвозить, – упорствовала я.

– Почему?

– У меня важная встреча.

Голос Макса звенел на весь подъезд. За дверями соседей появились характерные шуршания, означающие, что у нашего громогласного диалога появились слушатели. Пришлось впустить беснующегося дядю Максима в квартиру. Я стремительно прошла в зал и, встав к зеркалу, внесла последние штрихи в макияж.

– С кем у тебя встреча? С мужчиной? – вопрошал прозорливый экс-любовник. – Поэтому ты не хочешь, чтобы я тебя отвозил?

– Давай без вспышек ревности!

– Тогда скажи, куда ты идешь? – настаивал Макс.

– Я не хочу, чтоб ты знал.

– Почему?

– Почему, почему… по кочану, – передразнила я любознательного мужчину.

Наверное, надо было что-нибудь выдумать, соврать, чтобы не портить себе настроение перед свиданием и успокоить нервничающего Максима. Но, с другой стороны, он все равно бы не поверил. Являясь патологическим вруном, неверный супруг нутром чувствовал ложь других.

Мое невнимание взбесило Макса. Он со скоростью света подлетел ко мне, схватил за плечи и, резко повернув к себе, грозно произнес:

– Слушай меня внимательно, если ты хочешь поиграть со мной, то я тебе не советую этого делать.

– Это угроза, я правильно понимаю? – Меня не пугал его пыл, я знала, что он не посмеет навредить мне.

Максим приподнял меня на несколько сантиметров от пола и несколько секунд молча смотрел в глаза. Я не отводила взгляда и даже улыбалась. Я была уверена, что он не сможет сделать со мной ничего плохого, потому что чувствовала его страх… страх меня потерять.

– Понимай как знаешь, – ответил Максим, пряча глаза, и отпустил меня.

Торжественность момента предполагала продолжение разговора. Я ощутила необходимость расставить все акценты в наших несовершенных отношениях и подвести итоговую черту.

– Я хочу полноценной личной жизни, а не осваивать блатхаты твоих приятелей, отели и сауны, – сказала я резко. – Мне не шестнадцать лет. Я молодая женщина. И думаю о будущем!

– У меня семья, и ты прекрасно знаешь, что… Сопли о трудностях бракоразводных процессов меня больше всего огорчали, я не дала ему возможности продолжить нудное блеянье:

– Заметь, я не говорю, что героем моего главного романа должен быть именно ты.

– Так… Понятно. Короче, делай что хочешь! Я пошел. Пока.

«Это было не так уж сложно, даже удивительно», – думала я, разглядывая свое отражение в зеркале. Входная дверь хлопнула. Я чувствовала, что это еще не точка и нам предстоит не раз обсуждать наши хлопотные долгоиграющие отношения. Прокрутив наш с Максом разговор в голове, я расхохоталась: какое-то время назад мой несвободный мужчина настаивал на полноценных отношениях и размышлял о нашем совместном будущем, доводя меня до исступления. И вот я побила запутавшегося в любовных отношениях женатика его же козырем. До свидания, дядя Максим! Здравствуй, Эдуард!

Мысленно я унеслась в фантазии, где главным героем был мой приятель из чудесного осеннего парка. «Наверное, это будет самый потрясающий вечер в моей жизни», – продолжала я мечтать, садясь в такси. Собственно, после этой фразы можно ставить огромный пробел. Не таким уж потрясающим оказался вечер, как мне представлялось раньше. Это было как в плохом кинофильме: мы пили шампанское и жадно поглощали друг друга взглядом. Играла слащавая музыка, произносились ненужные слова. Когда накал страстей достиг апогея, я набросилась на моего принца, как дикая кошка. Похоже, ему понравилась моя экспрессия, и он ответил на мой порыв многообещающим эмоциональным шквалом.

Мы были скованны от своей раскованности! Он хотел казаться настоящим мужчиной, а я – супер-женщиной. Мы немного перестарались. Так бывает. Мне это напомнило тот первый раз с Петей, только это была другая крайность… Но все равно я ни о чем не жалела! Солнечное тепло и ощущение… какое-то особенное, неведомое раннее закралось в мой внутренний мир и осветило его тусклые очертания. После насыщенного времяпрепровождения, точнее, после гимнастических трюков в объятиях Эдуарда, с больными боками я вернулась домой… чтобы перейти на новую ступень превращения в КС!

Глава 9

Папина радость

В квартире было тихо, никто не подавал признаков жизни. Естественно, ведь мать трудится на койках гостиницы, а папа уже давно спит. Я, не включая свет, прошла в зал и села на наш древний диван, который приветствовал меня скрипом.

– Привет, Аленушка. – Глухой голос папы застал меня врасплох.

Я оторопела, потому что впервые за много лет отец назвал меня по имени.

– Привет, папа. Я тебя разбудила?

Родитель включил свет и предстал перед моим взором растрепанным и небрежно одетым. Глазки его виновато бегали, но вид был вполне счастливый. Иван Павлович был похож на маленького щенка, нагадившего в неположенном месте. Что-то подсказывало мне – я вернулась не вовремя.

– Нет… Да…. Не совсем, – засуетился папа и стал нервно одергивать одежду. – Ты зачем пришла?

Я немного растерялась от подобного вопроса и сделала маленький люфт. Иван Павлович смотрел на меня вопросительно, видимо, мечтая услышать причину моего возвращения.

– Я здесь живу, – растерянно произнесла я.

– Ты собиралась ехать к кому-то с ночевкой, – уверенней произнес отче.

Странные вопросы папы и его недовольство по поводу моего присутствия раздражали.

– Я ездила, но передумала ночевать. Что происходит? – занервничала я.

Через мгновение в проеме двери появилась женская особь в папиной рубашке. Растрепанные волосы прикрывали лицо, но я ее знала! Я напрягла память, желая вспомнить загадочную «знакомку», выпорхнувшую из папиной-маминой спальни. Бледное узенькое личико в сочетании с нездорово-белыми волосами – этот жуткий микс я наблюдала… в старших классах школы!

– Голубева! – воскликнула я, узнав в этой щупленькой даме бывшую одноклассницу. – Тебе тут какого рожна надо?

– Заходила спросить, как твои дела, соскучилась! – иронизировала гостья.

– Не ври! Какого черта тебе нужно у нас дома?!

Мы учились с ней вместе в одном классе. Практически не общались – ведь я была в опале. Что произошло с ней после школы, мне было наплевать. Но меньше всего я ожидала встретить ее в нашем доме при сложившихся обстоятельствах.

– Ваня, – позвала она тихим голосочком моего папу.

– Ваня? Иван Палыч, что происходит?! – закричала я, давясь комком подкатывающих слез. Чтобы не выдавать величину своего отчаянья, пришлось отойти к окну. По щекам моим лились струи соленой воды, я ощущала себя обманутой.

– Марина, иди домой, – спокойно сказал отец гостье.

Я порадовалось, что разум отеческий еще присутствует в его седой голове. А то, что ему захотелось поразвлечься, потискать молодое упругое тело, – это я вполне понимала. Ведь их сексуальная жизнь с Майей оставляла желать лучшего. В конце концов, отец мой тоже мужчина! Голубева не двигалась с места. Пауза явно затянулась. Я повернула к папе заплаканное лицо и посмотрела на него умоляюще. Отцовская пассия раздула ноздри и поставила руки в боки, выражая протест, но седовласый мужчина был неумолим:

– Я прошу тебя, иди домой! Я должен поговорить с дочерью.

– Хорошо, – сказала она недовольно и, звонко чмокнув смущающегося папу, умчалась в спальню одеваться. Я проводила кровожадным взглядом папину радость и молча уставилась на него, ожидая разъяснений.

– Сядь! – резко сказал отец.

Тон родителя смутил меня, от неожиданности я даже подавилась воздухом. Слезы снова полились из глаз моих, и я медленно и скорбно проследовала к дивану.

Утирая слезы краешком рукавов свитера, я наблюдала за маятником-папой. Расправив спину, он величественно ходил передо мной в раздумье, как богатырь. Я не узнавала Ивана Павловича. Хлопнула дверь, возвещая о том, что папина подстилка ушла. Он словно по сигналу остановился и обратился ко мне с вопросом:

– Ты меня осуждаешь?

– Нет, – ответила я отрешенно. – Давно?

– Недавно.

– А как же мама? – выдавила я, всхлипывая.

– У мамы своя жизнь. А у меня теперь своя. Ах, Аленка, если бы ты знала, если бы только знала! Мне хочется летать.

– Это про нее ты говорил? – разочарованно поинтересовалась я, вспомнив наш незаконченный разговор о папиной влюбленности.

– Да, про нее.

– Но как? Когда?

– Я был ее репетитором, – признался Иван Павлович и смутился, как дитя невинное.

– У нее не хватило денег, чтобы оплатить уроки? – съязвила я, но поймав беспокойный взгляд отца, быстро реабилитировалась: – Шутка. Просто, странно это! Голубева… Папа?!

– Мариша – она…

Я резко встала, прервав его восхищения волшебной молоденькой любовницей. Нет, я отца не осуждала… Просто неправильно это как-то… Я принимала разницу в возрасте между сексуальными партнерами, но в разумных пределах! Не должно быть вот так: чтобы юная особа с молодым упругим телом сидела рядом с… «Стоп! Это же твой папа!» – кричал мой разум.

– Мариша. Такая трогательная… Девушка с грустными глазами. Она же моего возраста! – возмущалась я.

Богатырская осанка исчезла, и передо мной возник старый Пень, безгранично одинокий муж пчелки Майи, которая работала в ночную смену и жужжала над командировочными цветками, собирая сексуальную пыльцу – удовольствие. Папа смотрел на меня беспомощно и жалобно. Я ощущала, что он искал поддержки, и, немного помявшись, взяла его за руку и усадила рядом с собой на диван.

– Я знаю, что она меня моложе, но мне с ней хорошо, – пролепетал он.

Мне пришлось выслушивать о том, как она в ореоле света вошла в его жизнь, и как они впервые коснулись друг друга, ощущая электричество, и как он из старика превратился в молодого мужчину. Затем рассказал о первом свидании и о прекрасной ночи, когда Марина осчастливила его по-настоящему. В какой момент нашего разговора вошла мать, я и не заметила, потому что отвернула голову от папы: он так глупо выглядел и подрывал свой отцовский авторитет в моих глазах. Голос его звенел, словно колокол, возвещающий о благой вести. Я слушала его исповедь, подавляя рвотные позывы.

Летающий в облаках папочка готов был вещать о прекрасной Голубевой бесконечно, но жужжание пчелки Майи вернуло его на землю грешную:

– Как интересно, а главное, как полезно иногда приходить не вовремя!

– Подслушивать неэтично, разве ты не знаешь? – растерянно произнес престарелый Ромео.

Мать почувствовала слабость папы, как пиранья кровь, и начала его раздирать своими маленькими острыми зубками:

– Мариша?! Пошел в большой спорт с маленькими девочками? Я надеюсь, что ты не шалил с твоей дочерью в мое отсутствие?

– Что ты говоришь? Что ты говоришь?! Уму непостижимо! – кричал папа, бледнея.

– Я отсутствовала два года! – не унималась мать. – Тут всякое могло произойти. А если учесть, как твоя дочь со мной разговаривает!..

– Не только моя, но и твоя, прошу заметить! И, слава Богу, что у нее хватило ума не пойти по следам своей матери!

– Лучше пойти по моим следам, чем жить с таким слюнтяем и ничтожеством, как ты! А в постели ты просто… Господи, да меня в дрожь бросает, когда я представлю себе, что ты до меня дотрагиваешься! Как эта девчушка купилась?!

– Сам не знаю, представь себе! И что самое интересное, ее тоже бросает в дрожь, когда я до нее дотрагиваюсь, правда, совсем по другому поводу.

– Ты ж ни черта не умеешь, 15 секунд конвульсий и храп! Кем ты себя возомнил? Дон Жуаном? Посмотри в зеркало, внимательно посмотри. Что ты там увидишь? Стареющее дряхлое тело со сморщенной, никуда не годной висюлькой между ног. Я была уверена, что она тебе больше никогда не пригодится.

Это было ужасно. Уничижение мужчины, разбор его постельной истории болезни в присутствии дочери. Подобную экзекуцию выдержит не каждый! Папа закрыл глаза, губы его сжались и побелели. Я испугалась, потому что опасалась за его влюбленный, но уже потисканный Майей моторчик – сердце.

– Лучше бы ты умерла! – вдруг с невероятной силой закричал папа, вскочив с дивана. – Лучше бы ты умерла! Мне было бы легче это пережить. Легче, чем твои таскания!

Он пошатнулся, и глаза его сделались стеклянными. Я бросилась к папе, его трясло. Мне стало страшно. Я предложила вызвать скорую, но он решительно отказывался. Мать наслаждалась зрелищем и не скрывала своего торжества. Я убежала на кухню чтобы налить воды, когда вернулась, родители сидели на диване с каменными лицами.

– Ты меня любишь? – спросила мать папу дрожащим тихим голосом.

– Какая разница? Тебе ведь все равно… Ты делаешь только то, что тебя устраивает… Тебе наплевать на меня, на Аленку! Зачем ты вернулась?

– Мне было плохо…

– А теперь тебе хорошо?

– Нет…

– Подумай об этом, Майя.

– О чем?..

– О том, что нам всем плохо.

Мамашу было не узнать. Она говорила непривычно высоким голосом, была так робка, тревожна и напоминала страдающую героиньку из слащавого кинофильма. Для полного комплекта не хватало платья с кринолином и гитары.

– Из-за меня всем плохо? Ты меня обвиняешь? – лепетала она.

– Я ни в чем тебя не обвиняю! – устало вымолвил Иван Павлович и встал с дивана.

Увидев воду в моих руках, он взял стакан и залпом выпил жидкость.

– Ты меня обвиняешь? – не унималась мать.

– Я же сказал: ни в чем тебя не обвиняю! Разве что… в том, что ты вернулась.

– Ошибки… они ведь у каждого. Неужели ты никогда не оступался? – искренне взывала к папе Майя.

– Ты права, ошибаются все. Только надо признаться в этом хотя бы себе.

По моей коже побежали мурашки. Моя мать впервые не играла роль, а говорила, как мне показалось в тот момент, от всей души. Я чувствовала ее отчаянье и жалела раскаявшуюся несчастную женщину. Мне захотелось ее утешить, прижав крепко к себе и пообещать, что все будет хорошо. Я стояла в стороне и таращилась на то, как превращаются ледышки на лице родившей меня женщины в горячие соленые капли. Но в следующую секунду произошло неожиданное: мать смахнула слезы, резко встала и, вскинув гордо голову, как комсомолка на политсобрании, отчетливо произнесла, глядя на отца с презрением:

– Я виновата, ты прав! Стоит признать самую главную ошибку! Надо было сделать аборт!

Тысячу маленьких иголочек вонзились в мой мозг. Они были отравлены ядом ненависти. КС! Понимаете?! Я бы с удовольствием вырвала эти страницы из дневника, но не могу. Предательница память держит в своих цепких лапках те моменты, которые так хочется забыть. Слова матери пронзили меня насквозь, это было в сто раз больнее пощечин, которые я получала регулярно. Я будто провалилось в пустоту и наблюдала оттуда, как папа разбил стакан об стену и громко заорал: «Не смей!» Родители начали драться. Я стояла и взирала на них из какого-то темного угла… Что-то изменилось – я чувствовала! В моем сознании открылся поток неудержимой энергии, я захлебнулась новым ощущением и потеряла сознание.

Глава 10

Мои демоны

После грандиозного скандала я лежала неделю. Может и больше. Приходили врачи, разводили руками и уходили. Я билась в болезненной агонии и искала выход из лабиринтов сознания, которое творило со мной странные вещи, перенося меня в незнакомые места. Я оказывалась в чаще леса, в пещере, у водопада, в джунглях, в пустыне… Я спрашивала: почему я здесь? Но не получала ответа. Я научилась наслаждаться одиночеством и прекрасными видениями…

В моей комнате иногда появлялся папа, губы его шевелились, но я не понимала, что он говорит. Я плыла по туманной реке-сознанию, как ежик из мультика, видя словно на киноэкране всякий бред. По ночам мне чудились существа, которые кружили вокруг меня, пугая и смущая мой разум. Они прятались в картинах, в шторах, в фотографиях… Я видела их и гнала из своей жизни! Но они сильнее меня! Частью моей судьбы стали демоны… Они являлись по ночам, делая мой мир еще страшнее и ужаснее. «Месть», – шептали они…

Месть! За боль, которая разрезала мою душу на маленькие кусочки.

Я очнулась однажды утром. Туман в моем сознании рассеялся и я смотрела по сторонам, будто только родилась. Встав с постели, медленно обошла пустую квартиру, словно королева свои владения. Родители были на работе.

Я села на старый скрипучий диван в зале, положив сжатые кулачки на колени. Почувствовав, что в моей правой руке что-то лежит, я разжала руку и увидела маленькую беленькую бумажку. Развернув ее, прочла строки:

Холод…

Я чувствую внутри себя сквозняки… в душе и сердце…

В мою жизнь ворвались тени…

Они говорят мне: реши проблему…

Яне готова… но понимаю, что голоса правы…

Я не сошла с ума!

Испугавшись, я смотрела по сторонам. Кто мог подсунуть мне эту записку? Видимо, ее вложили мне в руку, пока я была без сознания. «Это мать!» – твердо решила я. Эта женщина хочет свести меня с ума! Ее ненависти нет предела.

– Нужно быть осторожней, – шептала я. – Нужно быть сильнее ее!

Вернувшись в комнату, я села за письменный стол. На нем все было аккуратно сложено. Я сравнила записку с листками блокнота – совпадение…

«Значит, Майя написала ее, когда я спала», – шептали мои губы. Странная дрожь охватило мое тело. Мне стало страшно будто я в плену у чужих людей. Несмотря на то что свобода моя не ограничена, я чувствовала скованность и одышку, словно в комнату поступало ограниченное количество кислорода.

Дрожащие руки написали несколько строк в блокноте… Я сравнила почерк: записка написана мной!

– Ничего, Алена! Ничего! – успокаивала я себя. – Ты не больна. Ты разочарована. Не страшно… Все, что происходит, не страшно… Новая реальность взамен кусочка твоей трепетной души! Знакомься, Алена Ивановна, это ты! Новый человек, с новыми возможностями, – произнесла я своему отражению в зеркале.

Я попыталась улыбнуться, но мышцы лица не слушались. Они предательски вздрагивали, и делали гримасу безысходности.

– Надо успокоиться, – выдохнула я, ложась обратно в кровать. – Я начинаю идти по другому пути! Мой поезд—жизнь медленно набирает скорость.

Снова и снова перечитывая записку, написанную мною, я убеждалась в том, что иду в абсолютно новом направлении. Это не было предначертано судьбой! Эти изменения вызваны разрушительной силой, которая раздробила меня прежнюю и создала новую. Я вынуждена была смириться с переменами.

– Спасибо стрелочнику, сменившему мое направление! – Мой голос звучал убедительно.

С трудом я вспоминала дни болезни. Обрывки видений – путешествия в других реальностях – уже не смущали мое сознание. Наоборот, я открывала для себя новые грани существования. Это была четкая линия, которая отделила прежнюю Алену от той, которая родилась во время агонии.

Я сосредоточилась на познании новой себя. Я привыкала к тому, что частью моего естества стали темные силы, которые вдохновляли меня обозначать новые цели, направленные на благо. Мне казалось, что жизнь моя раздвоилась и идет в параллелях: одна часть меня шла по пути спокойному и умеренному, но вот другая половина двигалась против течения по бурной реке безумства.

Я начала записывать мысли на бумажках. Для того чтобы контролировать свои сбои. Я складывала их в огромного белого медведя, подаренного папой в счастливый период моей детской жизни, когда мы жили вдвоем. В тот день, когда вернулась наша Майя, я оторвала игрушке голову. С тех пор медвежье туловище являлось моим тайником. Раньше я прятала в него косметику, купленную втайне от папы. Я пришпилила голову медведя спереди на булавку к его телу и прикрывала ею свой тайник.

Я назвала его КЛАММ – кладбище моих мыслей. Бумажки покоились внутри медведя, ожидая своего часа. Я знала, что когда-нибудь мне придется шелестеть этим архивом, окунаясь в болезненные воспоминания. Я буду готова. Я знала.

Глава 11

Возвращение из пустоты

Вернувшись в привычную жизнь, я очень старалась быть прежней, но все радикально поменялось внутри меня. Зато я стала сдержанней и терпимее к чужим порокам. Размалеванную, как клоун, мать я встречала и провожала спокойной улыбкой. Мы уже не ругались. Даже их скандалы с папой прекратились в этом доме. Было ощущение, что в нашей квартире поселилась новая образцово-показательная семья. За ужином мы разговаривали любезно. Все были спокойны, отсутствовала агрессия. Правда, со мной обращались, как с умалишенной: текст произносился тихим голосом медленно, с расстановкой, иногда повторялся по два раза. Чтобы не разочаровывать родителей и дать им возможность насладиться моей беспомощностью, я периодически смотрела на них отрешенно. Я назвала для себя это состояние «залипнуть». И тогда они находились в замешательстве, сомневаясь, что я понимаю речь человеческую. Я не злоупотребляла «залипаниями», но внутренне веселилась от души! Мое пограничное состояние даже в какой-то степени сплотило Ивана и Майю. Мать чаще ночевала дома. Папа много времени проводил рядом со мной. Они умиляли меня вынужденной заботой и терпением.

– Я думаю, надо выйти прогуляться, – кричал, отчаянно жестикулируя, папа, – На улице дождь закончился! Можно пойти погулять.

– Я не оглохла, папа, и я все понимаю, – осадила я его.

– Просто ты так смотришь…

– Как?

– Я не знаю. Будто тебя здесь нет. Мы тебя очень любим, помни это, дочь! И никому не дадим в обиду. – Это прозвучало так, будто меня кто-то обидел в детском саду. Но я относилась к этим проявлениям заботы с юмором и не реагировала на родительские потуги изображения любви и нежности ко мне. «Пусть будет театр», – думала я, наслаждаясь спектаклем.

Заботливый Макс на время моего схода с рельс отправил меня в отпуск, чтобы рабочее место осталось за мной, и даже предложил совместно посетить жаркие страны. Но мне не хотелось никуда ехать. Я, словно улитка, спрятала свою маленькую больную голову в домике. Максим периодически звонил, представляясь моим начальником, и мы общались на отвлеченные от моей болезни темы. В основном разговаривали о погоде.

Деформации, произошедшие внутри моего существа, пугали. За неимением подруг я решила поделиться своими опасениями по поводу изменения сознания с папой. Я выбрала время, когда мать ушла на работу в ночную смену, и мы засели на кухне за чаем с малиновым вареньем. Трехлитровую банку полезной сладости принесла бабулька-соседка в подарок, узнав, что я разболелась.

Иван Павлович очень внимательно выслушал мое повествование о зловещих тенях и голосах.

– Это нервный срыв, дочь, – подытожил он. – Все чего-то опасаются. Я в детстве боялся барабульки.

– Кого ты боялся?

– Барабульку! Это маленькая рыбка типа окуня.

– Ты боялся маленькую рыбку? – удивилась я.

– Я думал, что барабулька – это бульдог, скрещенный с барабаном. Я не знал, что это рыба.

Папа беззаботно и весело рассказывал о своем страхе, а я хохотала, лакомясь ироничной историей из его детского мира. Он вспомнил, как маленьким мальчиком услышал слово «барабулька» и решил узнать у старшего брата, что это такое. В ранней юности Иван Павлович, как оказалось, был любознательным.

Старший брат, видимо не зная, что это за существо, но, не желая терять авторитет в глазах младшего брата, объяснил: так называют необыкновенного зверя с мордой бульдога и барабаном вместо тела. И если в полночь произнести три раза шепотом «барабулька», то чудовище появится, и тот, кто его вызвал, умрет от разрыва сердца.

– Я подозревал, что Витька меня обманул, и решил проверить, – повествовал Иван Павлович. – Однажды в полночь я произнес три раза заветное слово и уставился в темноту. Я до сих пор уверен что видел бульдожью рожу с телом-барабаном.

Иван Павлович купался в теплом море воспоминаний о детстве. Я так завидовала его цветным и солнечным видениям. Мне не хватало собственных историй, ярких и ироничных. Меня будто обокрали, лишив подобных жизненных картинок, которые я могла бы, вспоминая, смаковать…

После стресса мой мир лишился красок, я будто смотрела в черно-белый телевизор, в котором мелькали тени и искаженно звучали незнакомые мне голоса. Было страшно. И одиноко.

– А как же голоса, которые я слышу? – спросила я отца шепотом.

– Голоса? – вторил он вдумчиво. – Может это совесть?

Я посмотрела на папу, он улыбнулся. Отец не воспринял всерьез мою боль и мои страхи. Нас разделяла стена… Толстая глухая стена…

– Как поживает Мариша? – спросила я холодно.

Папа вздрогнул. Вместо ответа он придвинул к себе вазу с малиновым вареньем и съел несколько ложек подряд. Я понимала: Иван Павлович подбирает слова. Ведь нездоровой дочери необходимо правильно преподнести информацию, чтобы ее снова не унесло в страну безумия.

Запив чаем сладкое варенье, папа набрал в легкие воздуха и отчитался:

– Марина, она… Нормально все. У нее. Хорошо. Работает и…

– Вы встречаетесь? – прервала я блеянье папы.

Отец снова вздрогнул. Бровки его сложились домиком. Он совсем растерялся.

– Чего ты боишься, папа? Просто скажи! Мне не безразлично, что происходит в твоей жизни, – произнесла я зловеще, смакуя отцовское напряжение.

«Я могла бы быть психологом», – пронеслось в моей голове. Я сканировала папино состояние, и мне даже казалось, читала его мысли. Душонка его трепетала в субтильном дряхлеющем теле, будто я, угрожая страшными пытками, выведывала военную тайну у партизана Ивана!

– У вас все в ажуре? Лямур? – не унималась я.

– Да, все как бы… идет…

– Куда?

Папа совсем отчаялся, не зная, как ответить на вопрос.

– Куда идет? К свадьбе?

– Я ведь женат на твоей матери, а она не даст мне развода, – сознался папа и уставился в кружку.

– Вы с матерью говорили по поводу развода? Папа кивнул.

– Во время моей болезни?

Иван Павлович смотрел на меня с мольбой прекратить допрос, но я должна была знать всю правду! Я должна была знать! Ведь от этого зависело многое: мои горизонты, моя судьба, мое счастье!

– То есть пока я билась в конвульсиях, вы с матерью занимались собой! – вывела я.

Папа вдохновенно оправдывался, разъяснив, что о разводе он просил мать в тот роковой день, когда я слегла.

– Я не могу жить рядом с чудовищем. Я мерзну рядом с ней. Она отравляет мою жизнь! – разоткровенничался отец.

Видимо, Голубева вселила в него уверенность, и проблески геройства пробивались сквозь мягкотелость стареющего преподавателя. Иван Павлович деликатно попросил оставить разговор о нашей беспутной мамаше и переключился на меня.

– Скажи мне, дочь, почему у тебя нет подруг? – заинтересованно вопрошал он.

– Потому что в них нет необходимости. Мне от них ничего не нужно.

– Что значит «ничего не нужно»?

– То и значит! Человеческие отношения – это набор взаимоуслуг! В том числе и дружба!

Папа озадачился моей философией и налил себе еще полную кружку чая, вероятно подозревая, что разговор будет долгим.

– Для чего нужны друзья, – продолжала я размышлять.

– Чтобы пожаловаться на дырявую жизнь… чтобы обратиться за помощью в той или иной ситуации… Но ведь это небескорыстно! Человек, оказавший услугу, ждет отдачи. А значит – это товарооборот.

Ивану Павловичу нечего было возразить. Я видела, что он не согласен, но вот только бить мою карту ему было нечем!

– А как же любовь? – спросил он растерянно.

– Любовь – тоже взаимодействие. Я хочу заполучить человека в свою жизнь для определенных целей: секс, благосостояние, общение…

– А просто любить ты не можешь? – Своим вопросом папа выбил меня из колеи.

«Просто любить» – как это? Мы любим за что-то… За достоинства… за удобство совместного пребывания… Вопрос папы был неправильный и неудобный. Но я не подала виду что Иван Павлович загнал меня в тупик, и тактично выкрутилась:

– Мы говорили о друзьях, папа. Так вот, я не нуждаюсь в них! Чтобы плакаться – у меня есть ты.

– Я тоже часть товарооборота… Судя по твоим размышлениям.

– Конечно, – торжествовала я, высоко подняв кружку чая, словно бокал. – Я же сказала: абсолютно все человеческие отношения строятся на взаимодействии. Мы обращаемся к людям в том случае, если нам от них что-то нужно!

Мысли в отцовской голове громко скрипели, а я сдерживала смех. Мозг папы завис, как устарелый компьютер.

– И все-таки подруги нужны! – возродился папа из пепла мыслей, словно птица Феникс. – Я подумал, что может вам с Маришей…

– Нет, папа! – отрезала я.

Теперь была моя очередь нервно поглощать варенье.

– Просто послушай меня, – осторожно пристраивался Иван Павлович. – Тебе было нелегко… и с мамой, и без нее… Но должно быть общение, нормальное человеческое…

– Мне достаточно общения, папа! – возмущалась я. – Мне проще общаться с мужчинами! С тобой у нас много общих тем!

– Я говорю о сверстниках… Тебя надо больше общаться с людьми твоего возраста. Марина готова с тобой дружить и считает…

– Вы обсуждаете меня с Голубевой? Папа?! – Моему возмущению не было предела. – Я запрещаю тебе, слышишь? Запрещаю обсуждать мою жизнь с ней!

Я выбежала из кухни и скрылась в своей комнате.

На листочке из блокнота я написала:

Мои рубежи.

Тихонечко на цыпочках бреду к черте, которая разделяет мое прошлое и будущее…

Мне неуютно.

Ноги скользят и предательски подгибаются…

Это передвижение по пустоте – мое НАСТОЯЩЕЕ…

Я запуталась в тугой клубок из мыслей и ощущений.

Мне не нравится мое состояние, но я вынуждена скользить дальше на полусогнутых ногах, пока не выберу правильное направление.

Глава 12

Гнилые ступени

Мало что радовало, я испытывала дефицит положительных эмоций. А когда на душе кошки скребут, нужно какое-нибудь событие яркое и оживляющее! Слава Богу, когда есть в жизни доза позитива, которая временно отвлекает тебя от тягостных и черных мыслей. Я позвонила Эдуарду. Его родной голос согревал меня теплом, я мечтала о встрече, но это было невозможно – он находился в командировке. Мой принц обещал мне обозначиться в моей жизни по возращении.

Отчаянье превратило мой дом в тюрьму. Я несколько дней не выходила из комнаты, ощущая себя монахом в келье. Свое состояние я выплеснула на бумаге, написав красивым почерком:

Затворничество.

Умышленное.

Я лишаю себя свободы, потому что чувствую остановку…

Я надеюсь – это просто пауза… временная…

Я передохну, и буду двигаться дальше…

Да будет так!

Записку я запрятала в медведя и продолжила горевать над своей несовершенной судьбой. В дверь тихонько постучали.

Через мгновенье в комнате появилась голова папы и звонко произнесла:

– Тебе звонит Максим.

– Скажи, что меня больше нет, – загадочно произнесла я.

– Поговори с ним. Он все-таки твой начальник.

«Он мой любовник», – чуть не сорвалось с моего языка, но я сдержалась. Информация о том, что нас с Максом связывают сексуальные отношения, была лишней для папы. Уж очень не хотелось, чтобы он обсуждал мои любовные связи со своей драгоценной Маришей! Пришлось подойти к телефону.

– Как ты? – заботливо спросил Макс.

Из трубки исходило тепло и мне захотелось покинуть холодную крепость – квартиру. Я почувствовала жизнь за стенами моей добровольной тюрьмы.

– Забери меня отсюда, – сказала я по-детски плаксиво.

– Я сейчас подъеду, – обеспокоенно произнес голос из трубки.

Когда Макс прибыл, я уже ждала у подъезда на улице, кутаясь в пальто. Было зябко и пасмурно. «Погода моей души», – думала я, морщась.

– Чего желает моя королева? – воскликнул Максим, выскочив из машины и галантно открыв мне дверцу.

– Перечислите возможности! – подыграла я своему любовнику.

– Плотские утехи, ресторация, шопинг…

– Пожалуй, все, что вы перечислили, только в обратном порядке.

Мы рассмеялись. Я искренне радовалась встрече с Максом. Мы давно не виделись, и я поймала себя на том, что мне приятно находиться в его компании.

Поход по магазинам поднимал настроение. Максим впервые сопровождал меня в шоп-туре, чем удивил. У него была аллергия на бутики и, обычно выдав определенную сумму, он отправлял меня на закуп шмоток одну.

– Я просто безумно соскучился, – оправдывался Макс. – Сто лет не виделись.

Ему доставляла удовольствие демонстрация новой одежды. Каждую вещь я преподносила Максу помпезно, широким взмахом руки открывая занавеску примерочной.

– Ты похудела! – игриво заметил потасканный ловелас. Глаза его светились похотливым огоньком.

Мы накупили кучу новой одежды. Яркой и ироничной.

– Много желтого цвета, – заметила я, глядя на пакеты с покупками. – Говорят, этот цвет носят сумасшедшие.

– С чего ты взяла?

– Кто-то сказал… Не помню…

– Выходит, все кто любит солнце – сошли с ума? – улыбнулся Макс. – Я слышал, что желтый – цвет интеллектуалов.

– По-твоему, я умна?

– Не без этого.

– Меня устраивает это объяснение, – иронизировала я, прижимая новые вещи.

Чтобы обмыть обновки и отметить мое возвращение из небытия, мы отправились в мой любимый средневековый ресторан. Я жевала кусок зажаренного на огне мяса и запивала терпким вином. Я поедала вкуснейшее блюдо и представляла себя бывшим узником, которого сто тысяч лет кормили помоями.

– Ты будто неделю не ела, – подтрунивал надо мной Макс, наблюдая за тем, как я с жадностью поглощаю пищу.

– Так и есть, – весело ответила я.

– Я переживал… И много думал о тебе… Мне казалось, я гибну без тебя. Как заброшенный цветок на зашторенном окне.

Ничего не ответив на его скорбное признание, я отхлебнула вина. Ко мне вернулась способность улыбаться. Я растянула губы и кивнула понимающе, разглядывая блики в бокале. Если бы ты знал, сколько всего я пережила за эти дни», – пронеслось в голове. Макс смотрел на меня внимательно, словно пытался прочитать мои мысли.

– Нельзя так пропадать, – обиженно сказал он.

– Мне нужно было передохнуть… Я просто спала! – произнесла я с легкостью.

Будто откликаясь на мои слова, ведущий вечера объявил, что начинается конкурс спящих красавиц. Ресторанная певичка исполнила куплет из какого-то детского кинофильма:

«Принцесса спит сто лет, сто лет,

А храбреца все нет и нет!

И если рыцарь не найдется,

Принцесса так и не проснется».

Начался интерактив. Пьяная компания вывалилась на конкурс, представив нам, ни в чем неповинным зрителям, жалкое зрелище с демонстрацией нижнего белья и громкими пошлыми репликами.

– Хочешь, уйдем? – предложил Макс, почувствовав мою нервозность.

Мы сидели в машине. Макс ерзал и стеснялся предложить логическое сексуальное продолжение вечера.

– Я согласна, – воскликнула я, опередив его робкий вопрос.

– Гостиница, – пробубнил он тихо. – Но хорошая!

Я безразлично пожала плечами и откинулась на спинку сидения, закрыв глаза. Вино меня расслабило, видимо, после болезни я стала менее устойчива к воздействию спиртного. Но опьянение было приятным. В дороге меня совсем развело. Когда мы приехали к гостинице, я не хотела выходить из автомобиля, и жаждущий любви и ласки Макс взвалил меня на плечо, как тряпичную куклу. Я брыкалась и громко хохотала: меня забавляла эта игра.

В холле отеля было пусто. Максим установил меня рядом со стойкой ресепшена и терпеливо ждал администратора.

– Будто все вымерли. Или занимаются сексом в своих домах. С женами, – поделилась я предположениями со своим мужчиной. Но он не оценил моего юмора, отругав меня, как шкодливую девчонку.

– Очень хочется ласки и телодвижений! – шутливо возмутилась я. – Где эта чертова администраторша.

Я попыталась залезть на стойку ресепшена, чтобы станцевать сексуальный танец для моего любвеобильного мужчины как в каком-то кино, но Максим не позволил мне взобраться на пьедестал и предложил еще немного потерпеть.

– Свои хореографические навыки продемонстрируешь в номере, – сказал он притворно строго.

Мне казалось, будто все, что я делаю, смотрится и слышится очень смешно. Я даже не замечала, что Макс не реагирует на мои искрометные шутки. Поток юмора благодатно изливался из недр моих: я предложила заняться «этим» прямо в фойе гостиницы. Но моя блестящая идея была проигнорирована злящимся на отсутствие сотрудника и томящимся в ожидании совокупления мужчины. Я зевала. Макс нервничал. Администраторши все не было. Затем у меня начались судорожные сокращения мышц диафрагмы. Мой страждущий любовник сначала решил, что икота – очередная шутка. Но когда звенящее эхом в фойе гостиницы кваканье начало Макса раздражать, он грубо выпалил:

– Алена, стой спокойно, я куплю воды в баре.

Я ответственно кивнула, продолжая залихватски икать. Макс поспешно шагал в сторону бара, оставив меня одну в пустынном просторном фойе. Мне стало скучно. Гробовая тишина вводила в уныние. Вдруг я услышала голоса, они доносились из-за двери, находящейся за стойкой. «Возможно, это администраторша», – подумала я и смело перемахнула через стойку. К заветной двери, из-за которой послышался раскатистый мужской смех, я приближалась медленно, с опаской оглядываясь, ведь, если меня застукает кто-нибудь из персонала, могут обвинить в воровстве, или хулиганстве, или еще в чем-нибудь…

Я осторожно приоткрыла дверь. От страха и стараний быть невидимкой мои судорожные кваканья стихли. Я обнаружила двух разнополых людей. На женщине, лица которой я не видела, потому что она стояла ко мне спиной, была униформа. «Видимо, это администраторша», – догадалась я. Грузный мужчина с пышными усами громко хохотал, гладя себя по животу. Сотрудница гостиницы расстегнула его ширинку и встала на колени, оказавшись ко мне в профиль. Меня будто обожгло – это была моя мать! Я не стала дожидаться самого интересного и, шатаясь уже от шока, а не от опьянения, вышла из-за стойки ресепшена.

Вернулся Максим с бутылкой воды.

– Мне нужно домой! – резко сказала я и направилась к вы ход у.

– Что случилось? – непонимающе вопрошал Макс.

«Моя мать шлюха», – орал разум, но вслух я сдержанно произнесла:

– Мне плохо. Видимо, от вина.

Вернувшись домой, я вбежала в свою комнату и рухнула на кровать, громко рыдая. Картина коленопреклоненной собирательницы мужского нектара Майи сводила меня с ума.

– Почему ты плачешь, дочь? – еле слышно спросил папа.

Я повернула распухшее от слез лицо к отцу. Я хотела рассказать ему о том, что видела, но не могла произнести и звука.

– Потому что… зашло солнце, – выдавила я, всхлипывая.

Лицо отца выражало сочувствие, но он смотрел на меня отстраненно, мне было холодно рядом с ним, будто он чужой человек. Я не сразу заметила, что на папе новый элегантный костюм. Последнее из обновок – домашние тапочки, купленные несколько лет назад. Папа виновато опустил глаза и пробубнил, что ему нужно идти, видимо, он спешил на свидание к прекрасной Марише. Страдания дочери его больше не интересовали. Проклятая Голубева зацапала его душу, теперь она властительница его дум.

– Одна… одна… совсем одна, – шептала я, когда папа ушел.

Холод одиночества касался моей кожи. Мне хотелось выть на луну. Я смотрела в пустоту своей жизни, задыхаясь от отчаянья…

– Что же теперь делать? – спрашивала я у зеркала, из которого с аналогичным вопросом взирала на меня измученная и растерянная незнакомка. Мы обе не находили ответа на этот важный вопрос. В голове моей застыл кадр, увиденный в гостинице. Я знала, что мать моя койкослужительница, но не подозревала, что алтарь ее в районе паха отвратительных приезжих мужиков!

Я пропиталась ядом мыслей о предательстве. Прекрасная Аленушка, которая когда-то была невинным, безгрешным ребенком, необратимо и скоропалительно превращалась в КС!

Чтобы выплеснуть негатив ощущений, я вцепилась в ручку и написала на клочке бумаги:

Боль.

Она разъедает мои внутренности, как коррозия…

Я засыпаю с болью…

Я просыпаюсь в мучениях…

За что?

Свои ощущения я запрятала в безглавого медведя – хранителя моих тайн.

– Похоже, ты самое близкое мне существо! – призналась я ему и снова расплакалась.

Входная дверь хлопнула. По топоту копыт – каблуков я поняла, что вернулась порочная мамаша. Мне стало невыносимо тошно. Ноги затерпли словно от долгого сидения. Все мое существо корчилось в болезненной агонии при воспоминании профиля матери на фоне ширинки незнакомца. Я боялась выйти из комнаты, боялась увидеть ее глаза… Мне нужна маска, пронеслось в моей голове. Запрятать заплаканное лицо под косметикой было довольно сложно. Особенно замаскировать припухшие от горючих слез глаза. Зеркало души кричало о том, что внутри меня тонет Титаник эмоций.

Макияж получился в стиле пчелки Майи: обилие белил, теней, румян и, конечно, красная помада! Чтобы дополнить образ, я достала новое платье, купленное щедрым Максом во время шопинга. Позитивный желтый цвет отвлекал внимание от печали, таившейся в моих очах. Запрятав беззащитную Аленушку под вульгарную маску размалеванной стервы, я вышла из своей комнаты в образе новой женщины, готовой к бою и решительным действиям.

Мать притаилась в гостиной. Она сидела в раздумьях на старом скрипучем диване-книжке.

– Я думала, ты в ночь сегодня, – произнесла я холодно.

– Проблемы с электричеством. И постояльцев в гостинице нет… Нас отпустили домой.

Она не смотрела на меня. Голос ее был спокоен. Тело расслабленно. Видимо, пчелка-Майя потрудилась в этот вечер на славу.

– Как нет? – удивилась я, вспомнив пузатого человека с расстегнутыми штанами.

– Последний гость нашего города уехал час назад, – произнесла мать задумчиво.

– Я надеюсь, ты его достойно проводила. И в следующий раз, когда он приедет в наш замечательный город, то поселится именно в той гостинице, в которой работаешь ты!

Мать ничего не ответила. Она повернула ко мне голову и посмотрела на меня отчужденно стеклянными глазами, мысли ее были далеко. Казалось, она не замечает моего нового яркого образа.

– А где Иван? – спросила она через продолжительную паузу. Я улыбнулась ей невинно и, смакуя, произнесла:

– У молоденькой любовницы. Наверное, они отправились в ресторан. А потом поедут… вряд ли к ней – она живет с родителями, и бабушка у нее неходячая. Перепехнуться смогут, разве что закрывшись в туалете ресторана… Мать поморщилась, я продолжила фантазировать:

– Да, папа романтик, он не станет зажимать девчушку в маленьком узеньком туалете. И машины у него нет. А в такси он ее тоже не нахлобучит: постесняется. Значит, снимут недорогой номер в гостинице! Зря вы закрылись! Возможно, клиентура уже на пороге.

– На нашу гостиницу у твоего отца не хватит денег, – отрезала мать.

Ее явно бесила моя история про папочку. Услужливая дама сидела на диване, нервно дрыгая ногой. Прострация рассеялась, и на смену пришел гнев, который бился в теле матери, как птица о клетку. Майя жаждала мести – я чувствовала.

– Ты куда-то собралась? – грубо спросила сотрудница гостиницы, смерив меня оценивающим взглядом.

– Никуда. Я уже вернулась. Я сегодня узнала столько интересного! Если ты меня очень попросишь – могу рассказать!

– Зачем такой яркий макияж? По-моему, Хеллоуин был в прошлом месяце…

– Очень смешно ты шутишь. Мой макияж – крик души.

– И о чем же кричит твоя душа? – усмехнулась Майя.

Я хотела сказать что-нибудь очень обидное, колкое, едкое… Но сдержала эмоциональный тайфун. Отвернувшись от матери, я произнесла очень спокойно и искренне:

– Моя душа… страдает от боли… Я чувствую одиночество… патологическое одиночество, которое заставляет меня совершать ужасные поступки… Иногда мне хочется умереть… но я не могу решиться на этот шаг… самостоятельно нанести себе увечье… перешагнуть за грань жизни и стать свободной… Мне кажется, что я падаю в бездну… я лечу с оглушительным свистом вниз… я жду, пока это падение закончится… и будет финал… прах моих бед!

Я испугалась собственной откровенности. Моя душа была распахнута. Я повернулась к матери, ожидая удара, ведь я была так уязвима в эту секунду. Она сидела молча, а по щекам ее катились слезы. Человеческие, искренние слезы!

«Не верь ей! – зашипел чужой голос в моей голове. – Это ловушка! Она заманит тебя, а потом ужалит! И ты подохнешь в муках, корчась от боли!»

Я вновь и вновь мысленно заглядывала в ту дверь, где женщина, которая была моей матерью, стояла на коленях. Меня мутило от навязчивого видения. Причина дисгармонии была ясна. Я должна была что-то предпринять! Решиться на важный шаг и переломить ход событий, чтобы исправить ситуацию и сбалансировать перекошенную действительность. Если не провести вакцинацию, то судьбы наши затеряются в бренном мире и рассыплются бисером по вселенной. И мы будем несчастны! И папа, и Майя, и я… Еще больше несчастны, чем до момента грехопадения матери. Все пойдет своим чередом: она будет обслуживать командировочных, отец шаркаться с Голубевой… А я… зачахну, как заброшенный цветок на зашторенном окне, лишенный драгоценной влаги!..

Губы мои пересохли, дыханье сбилось… Я смотрела на мать и казнила ее в своих фантазиях. Майя взглянула на меня и побледнела… Не знаю почему… Возможно, она увидела моих демонов…

– Я должна кое-что тебе рассказать. – Голос мой звучал иначе, будто вместо меня говорил кто-то другой.

Я предложила перейти на кухню и продолжить беседу за чаем. Мать покорно кивнула. Она шла безропотно, как крыса на звук дудочки.

«Время расплаты, Майя», – произнес чужой голос в голове. Я зловеще улыбнулась.

Глава 13

Все по своим местам

Наступил долгожданный день встречи с прекрасным Эдуардом. Он позвонил рано утром, ураганом ворвавшись в мою блеклую жизнь. Я испытывала эмоциональный подъем в ожидании долгожданной встречи. За завтраком шутила и хохотала, но хмурые родители не разделяли моей радости. Они сидели молча, уставившись в кружки. Я что-то рассказывала без умолку, искренне радуясь тому, что впервые за большое количество времени могла себе позволить невинный треп о всякой ерунде.

Эдуард назначил мне встречу в парке, в том самом, где мы познакомились. С трудом я дождалась вечера и радостно помчалась на свидание в назначенный час. Я ощущала себя Катериной из «Грозы». «Мой лучик счастья в темном царстве!» – озвучивал мой разум образ Эдика.

В парке было холодно и сыро. Я рассматривала лысые деревья, которые стояли мрачные, оттого что их нагота не прикрыта. Ноги мерзли и нос потек… А Эдика все не было.

– Привет, – услышала я спасительный голос за спиной.

Мне даже страшно было повернуться. А вдруг мне показалось? Ведь мой мозг дает сбои, и иногда реальность смешивается с вымышленным миром, и происходит путаница.

– Привет, наконец-то я тебя вижу. – Голос мой дрожал, радость встречи навернулась слезами на глазах. Я продолжала стоять к нему спиной, испугавшись, что это только мираж. Я обернусь и, не обнаружив алых парусов, спугну сказку, в которой влюбленная Ассоль дождалась мужественного Грея.

– У тебя голос изменился.

– Разве?

– Да. Какой-то другой… Я заметил еще прошлый раз, когда мы говорили по телефону, – сказал Эдик сосредоточенно. – У тебя все в порядке? Почему ты не поворачиваешься?

«Потому что я так тебя люблю, что борюсь с головокружением. Потому что я счастлива, когда ты рядом. Потому что ты самый лучший», – прошептала я еле слышно.

– Что ты там бормочешь?

Вместо ответа я облегченно вздохнула, повернулась к нему и крепко-крепко обняла. Слезы покатились по щекам. Я прятала глаза, чтобы он не видел моей безграничной радости. «Люблю», – признавалась я мысленно, крепче прижимаясь к нему. Мы стояли молча несколько минут, я вдыхала аромат его парфюма и ощущала прилив солнечной энергии.

– Что-то случилось? – осторожно спросил мой спаситель.

– Ты меня любишь? – спросила я с тревогой в голосе, замерев в ожидании ответа.

– Что, совсем все так плохо?

– Мне нужно знать, что меня кто-нибудь любит.

Эдик немного помялся, зачем-то воровато посмотрел по сторонам и наконец произнес:

– Ну если тебе станет легче, то да.

– Все ясно, – безнадежно выдохнула я.

Нет, я не осуждала его за неправильный ответ. Он не обязан отвечать мне взаимностью. Он не обязан любить меня. Он не обязан мне ничем… «Просто будь рядом, хотя бы иногда», – умоляла я беззвучно.

Мы гуляли по унылому парку. Я рассматривала уродливые деревья, которые корчили мне рожи. Они смеялись надо мной, потому что меня никто не любит. Я смотрела на них со злостью – несчастные дубины! Они стояли раскоряченные и абсолютно голые! «Уродливые великаны! Вы не представляете, что в моей власти вас погубить! И вас не спасет влага, моросящая с неба!»

– кричала я мысленно деревянным чурбанам. В мой диалог со злобной природой вмешался Эдик.

– Я испугался, когда ты позвонила. Ты говорила очень странно, – тихо сказал он. – Если бы я не был в другом городе, я обязательно бы приехал к тебе.

– Я тоже испугалась, когда позвонила. Номер набрала автоматически, и вдруг твой голос, – произнесла я и через силу улыбнулась: – Я все ждала-ждала… А ты не звонил…

– Да. Я был занят. Очень занят. Я был в командировке. Я уезжал, – оправдывался мой принц смущенно.

– Да… Я понимаю… Я тоже недавно вернулась…

– Откуда?

– Из пустоты, – сказала я глухо.

Вдруг поднялся сильный ветер, и неведомые силы начали мстить мне за болтовню, будто я раскрыла страшный секрет. Эдуард обнял меня, защищая от разгневанной природы.

– Можем куда-нибудь пойти! – весело предложил мой герой.

– Куда?

– В кино.

– Не хочу в кино.

Ветер прекратился, но Эдик не отстранился. Он продолжал меня обнимать. Мне хотелось сказать: давай так стоять до завтрашнего утра, будем молчать и улыбаться друг другу. Я таяла в его объятиях, задыхаясь от нежности.

– Может, просто погуляем по улицам, – предложила я альтернативу кино. – А когда замерзнем, то зайдем в кафе и закажем зеленый чай с медом и сухофруктами.

– И мороженое с орехом и тертым шоколадом.

– И кусок торта… – Лучше пирог с вишней.

– Я тоже вишню люблю, – обрадовалась я как ребенок. Давно я не говорила на такие простые и приятные темы!

– Вишневый компот, – продолжал вкусные ассоциации Эдик.

– Ягодки с косточкой. И варенье. Моя бабушка очень вкусное вишневое варенье делала. А старушка-соседка божественно колдует над малиной.

– А у меня не было бабушки.

– Как, совсем? – удивилась я.

– Теоретически были две. А практически нет. Они умерли обе, не дождавшись моего явления на свет.

Очередной порыв ветра принудил нас двигаться быстрее по унылым аллеям парка. Мы оставили скучное сборище голых деревьев и брели по безлюдной улице. Мне хотелось поговорить еще о чем-нибудь добром и приятном. О том, что отделило бы светлую часть моего существа от темной, о том, что заставляло бы меня жить улыбаясь и не вспоминать тех ужасов, которые кромсали мои покрывала – мечты на маленькие ни к чему не пригодные лоскутки. «Нужно задать правильный вопрос и тогда беседа снова наладится», – решила я, ощущая себя настройщиком дивного инструмента под названием «приятный разговор».

– А ты был послушным мальчиком? – задала я наконец вопрос после мысленных потугов.

– Я был пай-мальчиком, – охотно поддержал беседу Эдуард. – Очень хорошим, ответственным. Слушался родителей. Вел себя примерно. Хорошо учился. Я был идеальным ребенком!

Он, как и все мужчины, обожал говорить о себе. Я расхохоталась.

– Что? Ты мне не веришь? – самодовольно спросил он.

– Не знаю. Хотя, легко тебя представляю прилизанным и с бархатной бабочкой.

– Это стереотип! Одевался я всегда хорошо. Моя мама часто ездила за границу, поэтому я отличался от сверстников сверхмодным прикидом.

– Наверное, девчонки не давали проходу! – предположила я.

Эдуард лукаво прищурился и расцвел. Видимо, истории о мальчишеских победах были весьма приятным воспоминанием.

– Я не виноват, что был лучше всех! – воскликнул он притворно возмущенно.

– Почему был? И сейчас… ты лучше всех!

– Хороший разговор, – отшутился он, рассмеявшись. Мне даже показалось, что он слегка покраснел. Хотя, было темно… и, наверное, я ошиблась.

– А ты? – Эдик сделался серьезным.

Вопрос был неожиданным. Я немного растерялась.

– Наверное, хулиганкой была? – предположил мой кавалер, дожидаясь повествования о моем детстве.

«Неужели ему действительно интересно?!» – задавалась я вопросом, внимательно вглядываясь в его глаза. Он ждал моего откровения. Сей факт любопытства приятно порадовал меня.

Я не заставила долго ждать:

– Я была забытым ребенком.

– Как это?

– Так. Девочка, про которую все забывали. А если вспоминали, что она есть, то это им приносило огромнейшее неудовольствие.

– Интересно, – видимо, Эдуард принял мои слова за кокетство.

– Правда? Интересно? Когда-нибудь я напишу об этом книгу, – ответила я весело, чтобы не усугублять столь приятный вечер мрачными рассказами о моей чудо-семейке.

– А я буду в твоей книге?

– Конечно. Я посвящу тебе страницу. Или пару?

– Лучше пару-тройку, – почти серьезно сделал заявку Эдик и снова рассмеялся.

Похоже, мне удалось настроить беседу—инструмент и я предположила:

– Посмотрим. Может, мы с тобой на целую главу напьем кофе.

– И коньяк.

Снова поднялся ветер. С ветки слетела ворона и принялась истошно орать. Ее оголтелое карканье напоминало слово «пора». Мне стало нехорошо. Какое мучительное предчувствие грызло меня внутри. Так бывает… Такое колечко в области солнечного сплетения, холодное и… невыносимо тяжелое.

– Мне пора, – сухо сказала я, отстранившись от Эдуарда.

– Уже? А зеленый чай с медом и сухофруктами?

– Что-то вот здесь холодок, – прошептала я испуганно и положила руку на ноющее место чуть ниже груди. Меня начало трясти так, что зубы застучали.

– Замерзла? – озадаченно спросил Эдик.

– Нет, предчувствие какое-то… я пойду. Пока.

Я быстро зашагала в сторону дома, оставив растерянного Эдика посреди улицы. Ноги мои онемели, было трудно идти. Преодолевая волну странных ощущений и ветер, я добралась до невзрачной панельной пятиэтажки, именуемой «мой дом». Остановившись возле подъезда, долго стояла, рассматривая чудовищную постройку прошлых времен. Я и не замечала раньше, что живу в таком убогом и мрачном здании. При свете дня его серость была обыденной и не отпугивала бездушностью. Очень медленно я подошла к подъездной двери и, взявшись за ручку замерла – страх сковал мои руки. Вышла соседка-старушка, снабжавшая нас соленьями и вареньем. Уткнувшись в меня, она испуганно воскликнула:

– Чего ты тут, Аленка? Бледная вон вся! Чего случилось? Заболела?

– Я… не могла открыть дверь… видимо, заело замок, – оправдалась я и через силу улыбнулась любознательной бабушке.

Чтобы избежать дальнейших вопросов я молниеносно влетела в подъезд. Старуха осталась снаружи. Она что-то крикнула мне вслед, но захлопнувшаяся дверь лишила ее возможности удовлетворить свое любопытство. Мучительно медленно я поднималась на свой этаж…

Когда я вошла в квартиру, было очень тихо и темно… Я включила свет в коридоре, затем осторожно прошла в гостиную… На диване я увидела белый листок…На нем было что-то написано почерком матери… Это было письмо. Буквы плясали пред глазами, я нервно сжала бумагу в руке и поднесла к лицу очень близко, чтобы прочитать. «Милые»… зачеркнуто, «дорогие»… тоже зачеркнуто. «Иванушка и Аленушка! Я ухожу»… опять! «Но на этот раз навсегда. Раз я не нужна, а это страшно… страшно ощущать себя ненужным человеком. Я не могу так жить… Прощайте!»

– Дикость какая-то, – прошептала я и громко крикнула: – Мама! Мама!

Никто не отозвался. Мне стало страшно, снова закружились тени, которые шептали мне в ухо: «Иди в спальню! Скорее!»

Она лежала на кровати… такая спокойная… и бледная…

Как все просто: мать – стерва, отец – слабак. Пчелка и Пень. И Шишка, которая наблюдает и делает выводы. Есть сценарий и амплитуда развития образа, все логично и обоснованно… КС… Ты обладаешь информацией, которую используешь в достижении намеченной цели.

Я спрятала записку в безголовом мишке, которая гласила:

Ну вот ты справилась, мама!

Глава 14

Лирическое отступление

Я люблю вспоминать студенческие годы… Не только потому, что в этот период в мою жизнь вошел богатый буратино Макс… Это было по-настоящему счастливое и беззаботное время… Ты ходишь на лекции, дремлешь на последней парте с наушниками плеера в ушах. После ночных официантских смен скучная преподавательская болтовня вводила в ступор, поэтому приятная музыка украшала мои университетские будни.

Самыми усыпляющими для моего гуманитарного разума были лекции по экономике. Мой мозг разрывался от нудно произносимых текстов и отчаянно не усваивал излагаемую информацию. Это было мое наказание, моя тюрьма! «Люби свое государство за то, что у тебя, охламонки, есть возможность получить бесплатное образование!» – пафосно говорила мне лупоглазая преподавательница по экономике. Каждый экзамен превращался в чудеса эквилибристики: я изгибалась, как могла, чтобы достать одну из шпаргалок, которые были распределены по всем частям тела. Я ровным счетом ничего не понимала, оправдывая старинную поговорку: гляжу в книгу, а вижу фигу. Единственное, что я запомнила навсегда по предмету, дающемуся мне с таким трудом, – экономика должна быть экономной!

Я никогда не планировала связывать свою судьбу с цифрами. В выпускном классе школы я написала сочинение по литературе на тему «Кем я хочу стать». Мои соображения на предмет, что любовница тоже профессия, не нашли отклик у злобной учительницы, сыплющей цитатами классиков.

– Как сказал Паустовский: невежество делает человека равнодушным к миру, а равнодушие растет медленно, но необратимо, как раковая опухоль, – произнесла училка, тряся моей тетрадью, в которой таились мысли о будущем.

– Не пойму, в чем меня тут обвиняют: в невежестве или равнодушии? – отшутилась я. Мое пререкание вызвало гнев у начитанной литераторши. Волна возмущения и злобы обрушилась на мою многострадальную голову. В очередной раз моему отцу пришлось посещать кабинет директора.

– Дочь, – скорбно произнес папа, вернувшись «с ковра». – Я мечтаю, чтобы ты поскорее закончила школу. К вашей директрисе я отношусь, как к близкой и нелюбимой родственнице. Я вижу ее слишком часто! Пожалей меня, старика, будь терпимее к бедной женщине, преподающей литературу. Зачем ты написала, что мечтаешь стать любовницей?

– Папа, что в этом плохого?! – невинно возмущалась я. – Я ведь не написала, что мечтаю быть проституткой и отдаваться дальнобойщикам за копейки на обочине трасс!

Иван Павлович скривился, будто запихал в рот кислый лимон.

Но я чувствовала, что он оценил юмор, глаза его озорно блеснули.

– Серьезно, дорогой мой родитель! – подхватила я радостно разговор о теме моего сочинения. – Если задуматься: любовница тоже профессия! В сексе нужно быть всегда на высоте и выглядеть отпадно, чтобы получать содержание. А конкуренция?! Папа, это же кошмар! Ежегодно из школ выпускаются молоденькие сучки с опасным оружием – упругими телами и жаждой любыми путями выйти замуж за олигарха!

– Хватит, – капитулировал папа. – Не могу это слушать!

Иван Павлович понимал, что спорить с человеком, у которого есть своя четкая позиция по данному вопросу – смысла нет. Он просто сдался, а я наслаждалась приятной победой. Больше эта тема не обсуждалась.

За сочинение я получила единицу, которую исправить было невозможно: так решила закомплексованная и стервозная учительница по литературе. Благодаря этой заниженной оценке я заполучила в аттестат трояк и он мне испортил общую картину – средний балл. Из твердой ударницы я понизилась до троечницы и лишилась возможности поступить в высшее учебное заведение на бюджетное место. Хотя, перспектива обучения в училище меня вполне устраивала. Мое будущее было слишком туманным, неопределенным и ни одна профессия меня не привлекала. И тогда мой доблестный папа-волшебник «вытащил туз из рукава». Он воспользовался связями в университете и запихал свою нерадивую дочурку на экономический факультет. В свой институт Иван Павлович не рискнул меня пристраивать, это было опасно для его безупречной репутации.

Мой гуманитарный мозг страдал от не усвоенной сложной информации, связанной с цифрами, но я брела по дебрям знаний и каким-то чудом сдавала зачеты и экзамены (я не могла ударить в грязь лицом перед папиными знакомыми, которые без денег, за рукопожатие и бутылку коньяка запихнули меня на «бюджет»).

Не могу похвастаться, что у меня были прекрасные отношения с одногруппниками… Особенно с преобладающей женской частью коллектива. Во-первых, я была «блатная», поступила в университет без экзаменов. Во-вторых, процесс становления КС шел полным ходом!

Красавец-спортсмен с прозаичным именем Коля был мечтой всех девчонок потока. За неописуемо прекрасную внешность ему прощали «блат» поступления. В него влюблялись все: от очкастых заучек-медалисток до гламурных моделей-псевдоэкономисток. Мне он, честно говоря, не нравился, я не западаю на самовлюбленных атлетов, говорящих о себе бесконечно. Но дух женского соперничества, который присутствовал в моей семье, звал меня на подвиг. Я завела с ним ни к чему не обязывающий роман, закрыв глаза на то, что староста курса – королева красоты Лилия – была его постоянной девушкой. Очень быстро выяснилось, что с Колей нас связывают интимные отношения, и одногруппники объявили мне бойкот (авторитет старосты был весьма силен). Я не переживала по этому поводу. Тем более за мной начал ухаживать Макс, и обращать внимание на молчащее стадо студентов у меня не было ни времени, ни желания. Когда любвеобильный Колян завел интрижку с другой студенткой, все переключили внимание на нее. А я уже была в фаворе, потому что у меня начали водиться деньги, часть которых я щедро тратила на выпивку во время студенческих застолий. Официантский труд приносил хороший доход. А когда приятный знакомый дядя Максим стал моим любовником, я ощутила финансовую свободу. Он выполнял все мои прихоти! Таскал по ресторанам, клубам, покупал хорошие вещи.

Мое студенчество… Это было прекрасно!

Вторая драгоценность в моем тайном сундучке воспоминаний – бабушка. Она одна искренне меня любила. Меня сдавали ей на попечение. Я сопротивлялась, но недолго. Она окружила меня заботой и купала в нежности. Я полюбила бывать у нее в деревне.

Деревянный дом из бревен походил на сказочную избушку. Каждый раз, приезжая, я слышала ее радостный голос:

– Моя Аленушка приехала!

Я обнимала ее маленькими ручками и вдыхала запахи молока, сена, свежего воздуха, ветра, солнца. Так пахло добро. Так пахла безгранично чистая любовь. Она вязала, шила на машинке, щедро пополняла мой гардероб. Отношения с папой у нее не сложились. Он относился к ней холодно, почти безразлично. Семья старшего сына Виктора тоже не появлялась в ее доме. Позже я узнала, что оба сына отказались от общения с матерью, потому что считали ее виновной в смерти отца. Дед Павел покончил с собой. Что за таинственная история повлияла на уход из жизни еще молодого мужчины – я не знала. Учитывая прежние нравы, я предположила, что причина – измена или попытка бабушки уйти из семьи. Но папа решительно отказывался говорить на эту тему, а задавать вопросы бабушке я не рискнула. Она и без того страдала. Каждый день она молилась, стоя на коленях у иконки Божьей матери. Старая женщина страдала и замаливала грехи. Я была ее отдушиной. Отец привозил меня к ней в деревню, сухо здоровался и, торопливо исчезал, не проронив больше ни слова.

Маленький сгорбленный человечек с шершавыми руками и паутинками-морщинками. Она была добра со мной, даже когда я проказничала. Помню, я прибила ее калоши к порогу. Бабушка упала и не шевелилась. Я испугалась, что она умерла. Подошла к ней и села рядом, громко заплакав. Она притворялась. Хотела проучить меня. А потом по сложившейся традиции грозила своим кривеньким пальцем, поговаривая:

– Не шали, Аленка!

Я осознала, что это злая шутка. Я целовала ее руки и просила прощенья, плача навзрыд. Она спасала меня своей любовью, защищая от родительского холода. Моя добрая, моя милая бабушка!

Глава 15

Прощание с пчелкой Майей

Похороны матери прошли как в тумане. Мы приехали в морг. Нас завели в оббитую темным деревом комнату, где в гробу возлежала уже не жужжащая пчелка Майя. Мы с папой взялись крепко за руки и медленно двигались к телу. Я ощущала дрожь моего родителя, но сама держалась стойко, как оловянный солдатик. Я с вызовом смотрела на бледное лицо матери. Мертвые люди… Они выглядят так, будто знают какую-то страшную тайну… То, что нам живым пока не дано понять. Черты лица Майи заострились, она выглядела спокойно и слегка улыбалась – мне так казалось. «Даже в гробу ты издеваешься над нами!» – мысленно сказала я ей.

Мы стояли рядом с гробом, напряженно глядя на мать. Было так тихо, словно время остановилось. Никаких звуков. Минуты тянулись… Мы стояли. Я хотела покашлять, чтобы разрушить ауру смерти и вдохнуть в бездушное помещение немного звуков жизни, но горло мое сдавил спазм. Я открывала беззвучно рот, как рыба, выброшенная на берег.

Вдруг папа зарыдал. «Наверное, это от напряжения», – думала я, уставившись на его вздрагивающее тело. Неожиданно для меня отец бросился на гроб, причитая, как умалишенная старушка:

«Ведь все могло быть по-другому!».

Он целовал труп матери и омывал ее своими горючими слезами. Я отстранилась от него и отошла на несколько шагов назад. Зачем он так поступал – я не понимала. Иван Павлович сделал выбор: в его жизнь вошла Мариша, и теперь он метался над гробом той, которая растоптала его жизнь. Мне стало не по себе. Я с трудом дождалась, пока откроется потайная дверь и сотрудник печального заведения «зафиналит» наше прощание. Папа всхлипывал и тянул к Майе трясущиеся руки. Он был такой беззащитный и несчастный… как ребенок…

Кладбище было огромно – целый город… Город мертвых. Фамилии и даты на могилах свидетельствовали, что смерть не брезгует ни молодостью, ни национальностью. Некоторые памятники поражали воображение размахом. Размер сумм, которые вкладывались в мраморные изваяния умерших, и мотивы столь отчаянных вложений я слабо представляла. Вспоминая школьные истории про покойников, я размышляла: шарахаются ли души умерших по ночам между могилами? Посещают ли кладбище некрофилы? И пьет ли кладбищенский сторож? Куда девается еда с могилок?

Похоронный ритуал был закончен. Пчелка Майя была в царстве мертвых, а мы с папой, возложив букет желтых роз на ее могилу, поехали домой. Мы не разговаривали. Каждый из нас пребывал в своем мире мыслей, боли, воспоминаний… Зайдя в квартиру, я остановилась и тяжело вздохнула… Было холодно и пусто… В тот момент я осознала, что мамы больше нет… Что-то задрожало в душе, я разрыдалась.

– Поплачь, поплачь, Аленушка! – шептал папа, крепко обняв меня.

Услышав свое имя из его уст, я разревелась еще больше. Мы стояли, крепко обнявшись, упиваясь своим горем.

На кухне мы собрали поминальный стол, достав из холодильника бутылку и закуску. Очень кстати пришлись разносолы старушки-соседки. Папа налил в рюмки водку и замешкался, видимо не зная, с чего начать.

– Не знал, что похороны – это так… многонюансово…

– Многонюансово – смешное слово. – Я постаралась улыбнуться.

– Когда хоронили бабушку, всем занимался мой брат… Когда умирает старый человек – это нормально. Видит бог, я не желал ей смерти…

– Разве?

Папа посмотрел на меня долгим, болезненным взглядом. Я отвела глаза, прикусив губу.

– Наверное, сказать что-то надо, – произнес он растерянно, подняв рюмку водки.

Я ощутила невыносимую тяжесть в центре черепа, будто кто-то поставил туда тяжеленную гирю.

– Голова болит. Можно, я не буду пить? – спросила я, глядя на стеклянную емкость с поминальной сорокоградусной жидкостью.

– Конечно, тебя никто не заставляет. Ну, пусть земля ей будет пухом!

Папа залпом выпил обжигающую жидкость и отчаянно замахал руками, по щекам его текли слезы. Он схватил банку с огурцами и сделал несколько глотков рассола.

– Кто придумал эту водку проклятущую! – сказал Иван Павлович, отдышавшись. – Дай бог здоровья нашей соседке!

Мы молчали. Хотелось поговорить о чем-нибудь хорошем, отвлечься от тягостных мыслей, но не получалось. И папа, и я размышляли о том, как жить дальше.

– Почему мамина сестра не приехала на похороны? – нарушила я поминальную тишину.

– Они разругались. Еще в прошлом году.

– А ты ей звонил?

– Конечно. Я тебе говорил.

– Странно. Тетя Лена так любит выпить на халяву и не приехала, – с сарказмом заметила я.

– Видимо, не очень сильно любит.

– Что именно: выпить, халяву или маму?

Папа сделался серьезным. Он строго на меня посмотрел и произнес слегка заплетающимся языком:

– Алена, твоя мама была достойна любви.

Меня снова умилило, что отец обращается ко мне по имени. За долгие годы я так отвыкла слышать «Алена» из его уст… Недаром говорят, что самый приятный звук для человека – его собственное имя!

Новоиспеченный вдовец налил себе водки и снова свершил ритуал «поминанья», но уже более задорно, чем в первый раз. Нос его побагровел, глаза заблестели. Иван Павлович одной рукой облокотился на стол, другой уперся в бок – он напоминал мультяшного волка, произносящего знаменитую фразу: «Щас спою!» Чтобы поминки не превратились в задорное распитие спиртных напитков с песнями и плясками, я решила умерить хмельное веселье папы и с грустью произнесла:

– Мне так жалко маму…

– А нас тебе не жалко? – спросил захмелевший вдовец.

Он произнес фразу со злостью, будто и не рыдал несколько часов назад над телом умершей жены.

– Папа, я хочу тебе задать один вопрос, – начала я осторожно.

– Задай.

– Вы меня любили в детстве?

– Конечно! – сказал папа, взмахнув огурцом.

– Я была желанным ребенком?

– Конечно.

Папа потер покрасневший нос, после чего посмотрел на меня с тоской, и глаза его наполнились слезами. «Эх, Майя», – выдохнул Иван Павлович и зарыдал. Он снова причитал о том, что не случилось. Его плаксивые вопли, возвещающие грустную историю о Майе, испортившей нам жизнь, начали раздражать.

– А что это за песня: Аленушка, Аленушка, Алена сероглазая… что-то там… не помню, – попыталась я переключить внимание усердно скорбящего родителя.

Он обмер и посмотрел на меня так, будто видел впервые. На его лице появилась улыбка, по-детски невинная.

– Это я пел для тебя, чтобы ты засыпала, – сказал папа радостно. – Ты была такая плаксивая, а я пел, и ты успокаивалась. Розовые щечки, губки бантиком.

Он хихикнул и затянул старую песню из моего далекого детства:

Аленушка, А ленушка, А лена сероглазая

Ты сказку мне, Аленушка, рассказывай, рассказывай.

Одним движением ресниц расскажет мне Алена

Про стаи перелетных птиц под небом побеленным.

Песнопения папы длились около часа. Он забывал текст, пытался восстановить его в памяти… затем начинал песнь заново… Пока папа блеял, я думала о матери. Меня мучил слайд-воспоминание: Майя, лежащая в гробу. Ее последняя односпальная постель, стоящая посреди пустого зала, застыла перед моими глазами. Погрузившись в свежие впечатления о мрачном прощании с пчелкой Майей, я и не заметила, как вдовый певец заснул прямо на стуле. «Напоминался, мой старичок», – думала я, разглядывая его седую голову. С трудом перетащив родителя на диван, я принялась убирать со стола.

Поздно вечером, когда папа снова стал адекватным, мы уселись на кухне пить чай с малиновым вареньем. Я ощущала себя маленькой девочкой и громко швыркала, а папа меня в шутку ругал. Мы смеялись и дурачились.

– Что будет дальше, папа? – спросила я, серьезно глядя на повеселевшего вдовца.

Папа задумался, но потом вышел из ступора и, хлебнув чаю, философски произнес:

– Как что? Жизнь, Аленка! Жизнь… Ну, расскажи, дочь как твои дела?

– В смысле? – растерялась я.

– Как ты живешь? Что вообще происходит в твоей жизни? Мы так давно не разговаривали.

Я обрадовалась этому вопросу. Действительно, в последнее время я была лишена возможности делиться своим сокровенным.

– Знаешь, папа, мне кажется, я влюбилась в отличного парня, – поделилась я заговорщически своей тайной.

– Это не тот, который гостил на нашем диване? – лукаво спросил папа.

Я раскраснелась, будто призрак голого Пети стоял за моей спиной.

– Нет. Не тот! – вскричала я. – Папа! Ты меня смутил.

– Разве вас, Алена Ивановна, можно смутить?

– Представь себе! Это было много лет назад!

– Я не про первого гостя. А про человека-невидимку, который появлялся в наше с мамой отсутствие. Я не раз собирал одежду по всей квартире, разбросанную, видимо, в порыве страсти.

Я не была готова разговаривать на столь интимные темы с родителем и, совсем смутившись, запустила в него кухонным полотенцем. Мы долго смеялись. Папа пытался выведать мои тайны, но я отшучивалась и переводила тему. Мы вспоминали мои детские годы, папа рассказывал о своих мальчишеских проделках. Беседа была душевной и приятной. Наконец я вернулась к разговору о моей сердечной тайне и поведала про самого прекрасного мужчину на земле – про Эдуарда.

– Что-то мне нехорошо. Пойду отдохну. Все будет замечательно дочь! – подытожил папа мои откровения.

– Если хочешь, ложись в моей комнате, – предложила я, содрогнувшись от мысли, что папа будет спать на кровати, где умерла его супруга.

– Да… Это было бы… А ты?

– А я лягу на легендарном диване в зале.

Зазвонил телефон, папа поспешно вышел с кухни, а я осталась мыть кружки, внимательно прислушиваясь к разговору.

«Алло!.. Привет, Мариша. Все прошло, слава Богу… Я в порядке… И Алена… Нет, народу не было, никто не пришел… Я не знаю почему, зависит от людей… Завтра? Хорошо. У меня выходной… Да, погуляем… Хорошо, целую… Спокойной ночи.»

Папа положил трубку и вернулся на кухню.

– Спокойной ночи, Алена, – сказал Иван Павлович официально и удалился почивать.

– Спокойной, папа, ночи, – ответила я еле слышно.

Меня смутило, что папа снова обращался ко мне статично и холодно, будто я коллега по работе. Похоже, любимую дочь Аленушку вытесняет с ринга юная любовница Мариша… Каждый раз, когда она появлялась, отец становился чужим и закрытым. Она разрушала нашу семейную идиллию. Меня это злило.

Я написала записку для медведя и запрятала в кармане джинсов.

Я сильная…

Я справлюсь…

Я умею побеждать!

Глава 16

Акценты и истины

Я сидела на диване и смотрела в черный квадрат выключенного телевизора. В комнате было темно и тихо. Зашуршали обои – я вздрогнула и стала вглядываться в предметы, которые меня окружали. Сердце забилось от непонятного страха, вдруг охватившего мое естество.

– Не бойся, – прошептал кто-то мне на ухо.

Я медленно повернула голову, рядом со мной сидела мама…

Все внутри сжалось, я хотела закричать, но звук не выходил из горла. Мама рассматривала меня молча. Ее взгляд светился нежностью. Я успокоилась. Мы глазели друг на друга, никто из нас не нарушал благословенную тишину, царившую в доме. Как хорошо ее накрасили, теперь она всегда будет такой красивой, – пронеслось в моей голове. Мама только улыбнулась в ответ, казалось, она знает, о чем я думаю.

– Ты хорошо выглядишь, мама, – прошептала я. Она кивнула в знак благодарности.

– Я все время думала, что ты всего лишь спишь. И в любую секунду проснешься и встанешь, – сказала я немного уверенней.

– А тебе бы этого хотелось? – вдруг заговорила она.

– Очень. У тебя, оказывается, горбинка на переносице… Я и не замечала ее раньше.

– У меня с детства.

– И родинка. С правой стороны на шее.

– Правда?

– Правда. И ты так молодо выглядишь… выглядела! – испуганно произнесла я и уставилась на маму.

Я изучала лицо Майи широко распахнутыми глазами, словно впервые ее видела. Яд ссор отравил наши взаимоотношения, я лишила себя возможности любоваться ее красотой.

– Жаль, что твой папа этого не замечал, – произнесла мама с отчаяньем. – Если бы он уделял мне внимание… хотя бы немного… Просто оторвал бы взгляд от своих бумаг, посмотрел бы на меня и улыбнулся. Я бы чувствовала, что нужна ему. И ничего бы не было: ни ловеласа, ни ухода… За что он так со мной?

– Он ведь тебя любил…

– Он любил себя, Аленушка, себя. И свою любовь ко мне… Мама немного помолчала, затем добавила с горькой усмешкой:

– Я просто хотела привлечь его внимание. Сместить акцент.

– Ты хоть немного была счастлива? – спросила я осторожно.

– Да. Я была счастлива, когда родилась ты.

– Правда?

Крупные слезы потекли по моим щекам. Внутри открылась бездна холода, зубы мои начали стучать.

– А почему потом все изменилось? – выдавила я, сжимаясь в комок.

– Из-за обстоятельств.

– Это же неправильно.

– Что неправильно, дочь?

– Так жить – это неправильно.

– Все так живут, – пожав плечами, произнесла мама, а потом добавила уверенно: – Все!

Я хотела возразить. Мысленно перебирая знакомых мне людей, я пыталась вспомнить хотя бы одну счастливую семью, но, к сожалению, ни одного примера на ум не приходило. Неужели мама права?!

– Я хочу тебе кое-что сказать, – тихо сказала моя родительница с лучезарной улыбкой. – Я тебя очень…

Но она не договорила, громкий стук в дверь испугал ее, она уставилась в темную дыру-прихожую, будто сейчас оттуда выскочит сам черт. Стук повторился.

– Не уходи, не уходи, – шептала я, направляясь к входной двери.

Щелкнув замком, я быстро вернулась обратно в комнату, но мамы уже не было… – Ушла, – прошептала я безнадежно.

В зале появился Макс. Он был взъерошенный и таращился на меня пустыми глазами, будто его разбудили минуту назад.

– Зачем ты пришел? – спросила я зло.

– Мне показалось, что тебе плохо. Точнее, я почувствовал… и решил навестить тебя и поддержать.

– Это очень мило с твоей стороны. Спасибо.

Я бродила по темному залу и заглядывала в углы и укромные места, надеясь увидеть там Майю. Не обнаружив ее, включила торшер. Комната наполнилась тусклым светом. Я снова обеспокоенно обвела гостиную взглядом, но моей мамы нигде не было.

– Я и не надеялся, – растерянно сказал Макс.

– На что ты не надеялся?

– На то, что ваше величество примет меня.

Я внимательно смотрела на мужчину, с которым меня практически ничего не связывало. Мне не хотелось даже дотрагиваться до него. Чужд, – твердил мой разум. Лучики– морщинки рассыпались возле его слегка прищуренных глаз, прибавляя возраст. При свете торшера он казался очень старым.

– Наше величество примет вас, но только платонически, – сказала я холодно. – На большее не рассчитывай.

– Разве я варвар! В такой день, – возмутился мой бывший любовник и даже возвел руки к потолку, как артист в греческой трагедии.

– Какой день? – с иронией спросила я его.

– Ну… скорбный.

– Почему скорбный, ведь говорят, что там хорошо.

– Неизвестно. Смотря, куда тебя отправят: в ад или рай.

– В рай, обязательно в рай, – прошептала я задумчиво.

– Почему?

– Потому что ад на земле. Разве ты не понимаешь?!

Меня снова охватил жуткий холод, я взяла с многострадального дивана плед, чтобы хоть немного согреться.

– Как твоя супруга? – строго спросила я Максима.

– А что? – растерялся он.

– Не собирается на себя руки наложить?

– С чего ты взяла? – удивленно спросил Макс.

– Когда забирали маму из морга, там сказали, что идет волна самоубийств женщин за сорок.

– Может, это модно? Женщины западают на модные тенденции.

Я сверлила Макса взглядом. Он прятал глаза и топтался на месте, смущаясь, как школьник.

– Ты права, очень неудачная шутка, – начал он оправдываться.

– Почему же, очень смешно ты предположил, – отозвалась я задумчиво. Я снова обошла комнату и, убедившись, что мы с мужчиной не моих грез все-таки одни, уселась на диван, после чего таинственно произнесла:

– Только моя мама не из-за моды…

– А зачем?

– Ее никто не любил. Точнее, она этого не ощущала. – Я ужаснулась, потому что поняла, что нашла ключ ко всем своим несчастьям.

Нелюбовь – вот основополагающая причина моих самоистязаний. Я казнила себя за отсутствие чистых, искренних чувств и ощущений. «Любовь – это поэзия и солнце жизни» – сказал кто-то из классиков. В моем тусклом существовании не было ни солнца, ни поэзии.

– Разве это повод?

– Еще какой. Так страшно, когда тебя любят только теоретически, на словах. А практически ты не нужен.

Меня охватило волнение. Истина больно обжигала мое сознание. Это было настоящей пыткой. Я мысленно корчилась от боли. Макса, видимо, озадачило мое пограничное состояние, вызванное явлением мамы. Он решил перевести наш странный диалог в шутку:

– Если что, я готов.

– К чему?

– К практической любви.

– Дурак, – сказала я безразлично.

– Я просто хочу тебя отвлечь!

Макс подошел к дивану и уселся рядом со мной, рука его оказалась на моем плече. Он дышал возбужденно и сопел, его горячая ладонь, прижимающая меня к себе, вспотела. Мне стало обидно, что даже в таких ситуациях Макс остается просто похотливым мужиком.

– И все-таки ты пришел с этой целью? Да? – оскорбилась я.

– Ты глупая девочка, – произнес он тихо и поцеловал меня в лоб.

– А ты умный дяденька. Я правильно поняла? – процедила я сквозь зубы.

Ярость поднималась со дна моей души. Я чувствовала, что во мне зарождается ненависть к ставшему чужим человеку, сидящему рядом со мной.

– Предлагаю куда-нибудь пойти. Например, в ресторан, – попытался реабилитироваться стареющий Дон Жуан.

– Идиотская идея.

– Грубо.

– Я знаю.

Мне очень захотелось скандала, как в старые добрые времена. Только мама уже не могла удовлетворить мой энергетический голод… зато был Макс…

– Как мне тебя расшевелить? Чего ты хочешь? – озадаченно спросил мужчина. Нога его нервно вздрагивала, а в голосе появились нотки раздражения.

– Чего я хочу? Моя мама умерла! – выкрикнула я и зажала рот рукой, вспомнив, что в моей комнате спит вымотанный похоронами папа.

– Здесь что-то еще, – задумчиво произнес прозорливый Макс.

Я вскочила с дивана. Энергия бушевала во мне, хотелось выплеснуть, излить ее, чтобы очистить организм от горечи, отравляющей мои мысли, мои эмоции, мое сознание.

– Есть один момент, – произнесла я скорее себе, чем собеседнику. – У моего отца юная любовница!

– У многих отцов юные любовницы, – с иронией произнес дядя Максим.

Он тяжело вздохнул, видимо пытаясь погасить отрицательные эмоции. Нога его по-прежнему вздрагивала. Чтобы выглядеть непринужденно, мужчина развалился на диване, будто на пляжном лежаке.

– Она училась со мной в одном классе, – возмутилась я, с отвращением глядя на жидковолосого героя моего заканчивающегося романа. Он беззаботно улыбался и почесывал мужские причиндалы.

– Мир тесен! – весело сказал он.

– Меня не устраивает, что мир так тесен. Меня это бесит.

– Пусть отец попробует быть счастливым.

Злость плескалась в чаше моего терпения, подбираясь к самому краешку. Вот она – нужная фраза, в которую я вцепилась когтями! Ну, Макс, принимай удар, – пронеслось в моей голове. Я посмотрела на него с презрением и вылила желчь:

– А ты тоже пробуешь быть счастливым?

– Я не пробую… Я счастлив, – невинно произнес мой немолодой любовник.

– Да? Интересно…

– Что тебе интересно?

– Мне интересно, почему ты счастлив. Наверное, от сознания того, что рядом с тобой юное создание… молодая любовница, умница-красавица.

– Не такая уж и умница, раз ведет такие глупые беседы.

– Глупые беседы… Хм. Ты же сам задаешь вопросы. А ответы тебя не устраивают. Хочешь откровенного разговора?!

– Даже не знаю, – немного испуганно произнес Макс. – Ну давай. Думаю, тебе это надо, в отличие от меня.

Он сел, покорно сложив руки на коленках, изображая пай-мальчика. Меня раззадорила его игра. Вот он, самый край! Я готова была отрезать болезненные отношения с работодателем и шагнуть в новую жизнь, в которой не будет места лишним людям. Мы принимаем ответственные решения и раскручиваем колесо фортуны для того, чтобы впускать в наше унылое существование лучи надежды… надежды на то, что жизнь может быть прекрасной… цветной… яркой… позитивной…

Я начала экзекуцию:

– Знаешь, почему я с тобой?

– Почему? – глухо спросил Макс, опасаясь услышать ответ.

– Хочу понять, почему старые пердуны западают на малолеток!

– И что, удалось понять?

– Отчасти. Но я не уверена, что права во всем, во всех своих догадках. Один мой знакомый преклонного возраста сказал, что все мужики педофилы. Шагая через сорокалетний рубеж, они тянут свои сморщенные ручонки в трусишки молоденьким девушкам. Проблемы потенции тоже сказываются. Старые, потасканные жены с растяжками после родов уже не впечатляют седеющих романтиков, им подавай молодые упругие тела, неиспорченные временем и жизнью! Дамам бальзаковского возраста пожилые герои должны доказывать свою материальную, моральную и сексуальную состоятельность. А вот юным особам достаточно слов и подарков! У вас товар, у нас купец – удобные отношения. В постели молоденькая пава, может, и поморщится – вы не заметите при выключенном свете. Она подыграет и вам, и себе! В конце концов – есть фантазия! Псевдолюбовь взамен на осязаемые блага!

Меня несло по реке слов. Дядя Максим слушал смущенно мои изливания и возмущения по поводу возрастных соотношений. Я подытожила свою речь тем, что старческая тяга к юности – это преступление.

– Я думал, что ты меня любишь, – прошептал растерянно Максим, глядя перед собой. Мои откровения его явно смутили. Он сидел такой жалкий, как потрепанный петух, в след которому, кудахча, хохочут нетоптаные курицы-несушки.

– А твоя жена тебя любит?

Макс помолчал, затем встал с дивана и отошел к окну. Лицо его было искажено гримасой отчаянья. Видимо, он не ожидал, что ему придется испить огромную чашу яда. Но я не успокаивалась, во мне кипел адреналин. Вкус крови пьянил меня, я была обязана догрызть дядю Максима и добиться его капитуляции. Я напоминала себе мать, и, как ни странно, меня не смущал сей факт… В конце концов, я дочь своих родителей!

– Неужели вы не говорите о любви с супругой? – ехидно спросила я.

– Мы развелись.

Информация о расставании с узаконенной второй половиной была неожиданностью, но мне хватило сил не подать вида, что я ошарашена этой новостью. Ни один мускул не дернулся на моей застывшей стервозной маске.

– Да? Почему ты не сказал? – спросила я безразлично.

– Я надеялся, что тебе это неважно.

– Неважно? Спать с женатым человеком все равно, что совершать преступление.

– Раньше ты так не думала.

– Раньше я ни о чем не думала. Я хотела понять… и все.

– И что же ты поняла?

– Я поняла, что мужчина, живущий долгое время в браке, теряет сексуальное влечение к жене, а она к нему. И оба от этого страдают. И ходят на сторону, как блудливые коты. И кошки, конечно же…

Мой экс-любовник долго возмущался, не понимая причину моего буйства, после чего бросился ко мне и начал меня лобзать, оставляя липкую слюну на моем лице. Я сидела на диване, замерев, а он тискал мое тело, тяжело дыша от возбуждения. Похотливый мужик взял верх над добрым, сочувствующим Максом. Видимо, есть что-то будоражащее, сексуальное в скандалах… – Ну что? В койку, пупсик? – сказала я разочарованно. – Если ты так хочешь, потешимся напоследок, так уж и быть! Можем разложить наш истерзанный временем диван. Кстати, папа дома. Но он, наверное, поймет тебя, как мужчина мужчину. У него тоже бывает эрекция.

Макс замер. Мне было интересно, что именно его озадачило в данный момент: присутствие дома папы или отсутствие совместных перспектив.

– Напоследок? Мы расстаемся? – спросил он растерянно.

– Да. А что?

– Для тебя это игра?

– Нет. А для тебя?

– Я пойду.

Макс резко встал с дивана и направился в прихожую.

– Уходишь? А секс? – вонзила я ему в спину.

– Не надо. Спасибо. И он ушел…

Я выключила свет и снова уставилась в темноту.

Глава 17

Борьба за территорию

Когда я была ребенком, бабушка научила меня молиться. Нужно зажмурить глаза и очень искренне обратится к Богу, попросив Его о чем-то сокровенном. И еще нужно хорошо вести себя. И мне всегда это помогало. Честно. Все мои желания сбывались. Я решила прибегнуть к моему верному способу и, зажмурив глаза, тихо шептала свою эксклюзивную молитву: «Дорогой Боженька, я очень хочу еще раз поговорить с мамой». Я произнесла фразу раз двадцать, вдруг зазвонил телефон. Громкий звук ввел меня в оцепенение. Я медленно подошла к аппарату, не сразу решилась взять трубку. Наконец, пересилив себя, я дотронулась до телефона, прекратив раздражающее тишину дребезжание.

Алло! – произнесла я взволновано, ожидая услышать голос мамы, но омерзительный голос Голубевой прервал мою попытку связаться с потусторонним миром. Новая пассия папы требовала его к аппарату.

– Тьфу на тебя, Голубева, ты знаешь, который час? Он спит! – воскликнула я, разозлившись. – Нет, я не буду его будить!.. Утром позвонишь… Голубева, ты знаешь, какой у нас день был, постыдилась бы… Я не читаю нравоучения, я тебя просто прошу: будь человеком!.. Нет, я не буду будить его! Все, пока!

Бросив трубку, я еще с минуту смотрела на телефон и с горечью думала о том, что моя молитва не сработала. Наверное, я плохо себя вела…

Из моих раздумий меня вывел стук в дверь. «Кто это может быть посреди ночи?», пронеслось в моей голове, я затаилась. Забрезжила надежда, словно маленький маячок, что там, за дверью, стоит моя мама… Еле дыша я двигалась по коридору, очень медленно приблизилась к входной двери. В глазок посмотрела не сразу – страх сковал мои конечности. Более настойчивый повторный стук заставил меня резко открыть дверь. На пороге, к моему разочарованию, стоял Макс.

– Боже! Какой бесконечный день, – простонала я. – Зачем вернулся? Что-то забыл?

– Просто я подумал…Ты говорила, а меня задело… Я не смог уехать вот так… Сидел в машине и думал. Я думал про то, что можно умереть, если не чувствовать, что тебя любят. Наверное, ты права – это действительно страшно. И я решил, что просто обязан сказать, что люблю тебя, Алена.

Я округлила глаза и уставилась на Макса.

– Зачем? – непонимающе вопрошала я.

– Это не по заказу. Как-то само собой. Не разбивай мне сердце.

Я внимательно всматривалась в мужчину, которого старательно пыталась стереть из своей скучной летописи – жизни. «Пьян» – решила я, изучая потрепанного Ромео, но тут же вспомнила, что подержанная в молодости печенка дяди Максима не воспринимает алкоголь и в его меню отсутствует спиртное. Я быстрым шагом вернулась в гостиную, залезла на диван с ногами и укуталась пледом. Он вошел следом и остановился в проеме. Его бледное лицо слегка дрожало от напряжения. Максим, словно преступник, ждал вердикта. Звенящая тишина терзала его, бедный Макс корчился в мучениях. Я испытующе смотрела на него. Устав от долгих и мучительных отношений, я решила торжественно поставить на них крест.

– Я не люблю тебя, Максим, – спокойно подытожила я свои ощущения. – И никогда не любила. И никогда…

Он прервал приговор, видимо все-таки рассчитывая на совместное будущее, несмотря на все мои протесты.

– Не вычеркивай меня из своей жизни, – попросил он жалобно, чем вызвал смешок. – Господи, я стою здесь, директор солидной фирмы, и перед какой-то соплюхой унижаюсь!

Я почувствовала, что разговор наш затянулся и я тону в вязком болоте соплей Макса. Понимая, что точки в наших взаимоотношениях пока не предвидится, я внесла конструктивное предложение перенести разговор на завтра, чем вызвала его возмущение:

– Ведь завтра ты не будешь разговаривать. Опять начнешь избегать меня.

Я заверила его, что обязательно сделаю над собой усилие и удостою своим вниманием сердобольного мужчину. Надеясь, что наша встреча подошла к финалу, я демонстративно зевнула и улеглась на диване, закрыв глаза.

– Выходи за меня замуж, а? – дрожащим голосом произнес Макс, чем обескуражил меня.

Я удивлено открыла глаза и уставилась на него. Покрутив пальцем у виска, обвинила Макса в слабоумии. В следующую секунду мой бывший сексуальный партнер встал на колено и стал горланить изо всех сил песню «Я люблю тебя до слез». Голос его звенел, нарушая покой скорбящей квартиры. Я резко вскочила и попыталась прикрыть его рот, низвергающий громогласные звуки, но сватающийся жених прибавил звук. Естественно, проснулся папа, он испуганно выкрикнул из моей комнаты:

– Кто там, Алена?

– Ну вот, папу разбудил! – злобно процедила я сквозь зубы Максу и громко ответила на папин вопрос: – Это мой любовник пришел признаться мне в любви.

Конечно, Иван Павлович тут же появился в зале, потому что дикие крики, вырывающиеся из глотки Макса, были слышны до первого этажа.

Взлохмаченный папа поздоровался с моим рыцарем, который наконец заткнулся и строго сказал:

– Вы знаете, который час?

– Я люблю вашу дочь. А она меня не любит. Мне плохо.

– Может, завтра все решите? Уже ночь.

– Нет. Не хочу завтра, хочу сегодня, – капризно произнес Максим. – Я сделал предложение Алене, а она меня послала.

– Алена, как некрасиво, – сказал папа и покачал головой, как старая бабка, живущая в соседнем подъезде. Она вечно недовольно и качает головой, словно китайский болванчик.

– Некрасиво, папа?! – возмутилась я. – А являться среди ночи и мучить людей красиво, да? Ты также будешь делать предложение Маринке?

– Прекрати, – прикрикнул родитель.

Это была последняя капля перед бурей. Столбик моего внутреннего истерического термометра подскочил до наивысшей точки.

Я набрала в легкие воздуха и заорала, что есть мочи:

– Вы прекратите! Вы оба!

Мужчины обомлели. Макс вылупил глаза и медленно встал с колена.

– Простите, как вас по имени? – заикаясь обратился отец к жен и х у.

– Максим.

– Так вот, Максим, у нас был очень сложный день и…

– Но я люблю ее!

– Я понимаю и искренне желаю, чтобы все было хорошо…

– Я ее старше, вас это не смущает?

– Совсем нет. Даже наоборот. Алена так ветрена. Рядом с ней должен быть только человек постарше.

Старички так дружно общались, что мне показалось, будто я лишняя в этой компании.

– Я вам не мешаю, – спросила я гневно.

Строгий отеческий взгляд совсем не смутил меня. Папа переминался с ноги на ногу, больше от усталости, чем от смущения. Он подбирал слова:

– Алена, здесь двое мужчин, которые тебя очень любят. И жестоко отталкивать нашу любовь. Мы тебя очень любим, – внушал мне отец, как сердобольный врач душевнобольному. – И я, и Максим.

Слова о любви ко мне двух мужчин звучали бесстрастно, словно папа говорил о том, что любит съедать за завтраком бутерброд с колбасой. Новая волна желчи поднялась во мне, и я безжалостно хлестала двух чурбанов за то, что они не в состоянии сделать меня счастливой, за их равнодушие и эгоизм.

– Двум любящим меня мужчинам в пору дедушками становиться, а они стоят и беседуют о любви. Объясните мне, – требовала я, – почему вы, отцветая, хватаетесь за юбки молоденьких девчонок? Вы же просто пользуетесь! Причем тут любовь?

– Я люблю Маришу, как Максим любит тебя, – начал оправдываться папа. – Дело не в молодости…

– А супруга? На нее наплевать?

– Майи больше нет, а я… Я не должен отчитываться среди ночи перед своим ребенком. Прими Марину как данность, разговор окончен!

Макс наконец-то понял, что в его присутствии нет никакой необходимости. Более того, он даже смутился, став свидетелем грустной семейной драмы. Попрощавшись, неудачно сватающийся престарелый жених исчез. Папа закрыл дверь за ночным визитером и, вернувшись обратно в гостиную, принялся отчитывать скандальную дочь:

– Устраивать допрос при незнакомом человеке. Причем тут Марина? Есть вещи, которые тебя не касаются. Поняла? Майи больше нет! Все! Она ушла, на этот раз навсегда!

– Я разговаривала с ней, – робко призналась я.

– С кем? – удивленно спросил папа.

– С мамой. Я заснула здесь, на диване. Даже не то чтобы заснула… задремала. И появилась она. Красивая, в платье, в котором ее похоронили.

Папу затрясло. Он сказал, что видение мамы – всего лишь плод моей фантазии. Иногда разум свершает с нами подобные дивертисменты – мало ли что померещится со сна. Мои доводы его не интересовали. Поставив точку в разговоре, Иван Павлович ушел спать, а я осталась одна со своими мыслями. Мне стало тоскливо и одиноко. Я хотела заплакать, но слезы не катились. Я сжалась от странного ощущения: мое сердце мерзло! Оно сжималось в комочек, как будто в нем дыра и сквозь нее со свистом проходит воздух: «с-с-с-с». Маму я больше не видела. А мне так хотелось с ней поговорить по-настоящему, по-женски. Хотелось понять, разгадать этот дурацкий ребус: что же было не так в нашей семье и почему мы пустили нашу жизнь на самотек? Кто виноват в том, что мерзнет сердце? На антресолях я нашла ее фотографии и долго их рассматривала. Когда человек уходит, его снимок становится как будто плоским. Раньше я на это не обращала внимания, а теперь могу определить: жив или нет тот, кто изображен на фото.

Прошло девять дней со дня смерти Майи. Рано утром мы с отцом отправились на кладбище. У папиной подстилки Голубевой хватило ума не ехать с нами на могилу моей мамы. Она осталась дома хозяйничать: накрывать поминальный стол.

– Иногда надо умереть, чтобы получить должное внимание, – усмехнулась я, наблюдая, как Иван Павлович «вручает» букет желтых роз земельному бугорку.

– Иногда нужно держать свой острый язычок за зубами, – парировал он сухо.

– Ты когда-нибудь представлял свои похороны?

– Не помню… Хотя, когда я был мальчишкой, представлял, что умру. Отец меня выпорол за то, что я у него стянул рубль…

В детстве… Ничего не меняется с поколениями! Все дети, обиженные взрослыми, мечтают о сладкой мести! Они представляют, как умрут, а обидчики мамы-папы будут горевать над бездыханным телом. Смешно…

Я надеялась, что к моменту возвращения из города мертвых Голубевой уже не будет в нашем доме, но папина любовь радушно встретила нас на пороге и даже присоединилась к поминальному обеду. Я была взбешена столь вопиющим фактом, но папа сделал вид, что не замечает моей злости.

– Ну, приступим! – объявил вдовец торжественно.

Открыв бутылку водки, папа подскочил к своей Марише и принялся изображать услужливого официанта. Голубева звенела тоненьким смехом, а я хмуро наблюдала за их любовной игрой. Сорокаградусный напиток засверкал в старых хрустальных рюмках. Голубева схватила поминальные пятьдесят грамм и торжественно подняла руку вверх, будто была на веселой дружеской пьянке.

– Сначала надо кутью съесть – три ложки, – осадила я задорную даму.

– Фу! Вы не наелись этой кутьи в первый день? – поморщилась гостья.

– Это традиция. С кутьи начинается поминальный обед, – восполнила я пробел знаний у присутствующих.

– Смешное название. Ваня, почему обязательно надо есть кучку холодного риса с изюмом? – дребезжащим голосочком спросила невинная принцесса.

– Я не знаю, – растерялся папа и уставился на меня в ожидании разъяснений.

– Зерна служат знаком воскрешения, а изюм знаменует духовную сладость благ вечной жизни в Царствие Небесном. Это как бы бессмертие души. Еще на поминальном столе не должно быть спиртного, – просветлила я присутствующих спокойным голосом. Папа замер, внимательно слушая мою речь. Я торжествовала, ведь мне удалось перехватить внимание короля!

– Откуда ты знаешь? – удивленно спросил он.

– Я была в церкви, там рассказали. – Увидев, что папины глаза стали еще больше, а рот открылся для вопроса, я опередила его и быстро протараторила: – Да, папа, я забегала в храм. Грехи замаливать…

После встречи с мамой я пошла в церковь. Я никогда не была в храмах, потому что не верила в Бога. Я рассказала священнослужителю коротко о своих страхах, о том, как общалась с умершей матерью. Он посоветовал чаще ходить в церковь, исповедаться, рассказал о поминальном обряде, после чего задрав рясу, достал из кармана джинсов мобильник и, взглянув на часы торопливо ушел, бросив на ходу: «Молись об упокоении души ее грешной». Я не поверила в Бога, но посещение церкви меня немного успокоило.

Мордочка Голубевой скривилась, она устало зевнула.

– Я тебя умоляю, всегда все пили на поминках, – бесцветно произнесла папина любовница. – И жрали от пуза.

– Главное в поминках не еда, а молитва для улучшения загробной участи почившего.

– А снятие эмоционального стресса? – сказала задорно Голубева. – Выпьем!

Папа словно по сигналу подхватил рюмку и опрокинул ее содержимое внутрь. Он так старался угодить своей Марише в день поминок умершей жены! Его юная возлюбленная маленькими глоточками выцедила водку, после чего перегнулась через стол и пошло улыбаясь, что-то прошептала на ухо моему отцу. Она вела дурную игру против меня. Ей доставляло удовольствие демонстрировать власть над стареющим ловеласом. Она выглядела очень уверенно. Закрепляясь на пьедестале возлюбленной Ивана Павловича, Голубева вела себя как хозяйка квартиры. Я наблюдала за ее властными движениями и внутренне смеялась. Мне показалось, что моя бывшая одноклассница сравнялась по возрасту с папой, так ей видимо хотелось закрепиться рядом с ним.

– Особенно тебе надо стресс снять, – сказала я резко, глядя на Го л у б е в у.

– Да, представь себе, я каждый день живу в стрессе. У меня даже волосы начали выпадать.

Меня раздражала эта профанация. «Можно было избежать застолья, зачем из поминок устраивать цирк?!» – кричал мой разум. За столом повисла пауза. Мы думали о маме… каждый в своем ключе.

– Папа, расскажи еще раз, как вы познакомились с мамой, – попросила я, первав тишину.

Мне нравилась эта забавная история. Папа в молодости безумно походил на одного знаменитого в то время французского артиста. По всем кинотеатрам шел фильм с участием звезды. Мама была влюбленая х, и однажды она столкнулась с папой. Он воспользовался моментом, потому что знал, что поразительное сходство – его главный козырь. Неделю он дурачил очарованную красотку, и только в ЗАГСе она поняла, что перед ней русский Иван, будущий преподаватель университета. И, как ни странно, мама не сбежала из-под венца и все равно стала его женой. Папа смешно рассказывал про свои ухаживания, как он, не зная французского, изображал жителя заграницы, как брал дорогие вещи у приятелей, чтобы очаровывать прекрасную Майю… Это было сказочно романтично…

– Не думаю, что это хорошая идея. Потом как-нибудь твой папа расскажет тебе все, что ты попросишь, – строго сказала Голубева видимо примеряя роль мачехи. Принцесса Мариша положила свою тоненькую ручку на папино колено. Я вопрошающе посмотрела на своего предка, но он лишь развел руками.

– Зачем тогда весь этот балаган? – сдерживая слезы, воскликнула я.

– Какой балаган? – недоумевал папа.

– Поминки.

– Так ведь положено девять дней отмечать, – вписалась в наш разговор папина радость.

«Отмечать», – фыркнула я, понимая свое поражение. Маленькая птичка с тоненьким голоском завладела ключиком от сердца Ивана Павловича. Пчелка Майя, отравляющая нашу жизнь, устранена, и путь расчищен для бывшей одноклассницы, так цепко держащей в своих маленьких ручках потрепанное сердечко папы. Сославшись на то, что у меня схватило желудок, я ушла в свою комнату, оставив голубков вдвоем справлять поминки по моей маме.

Я улеглась на кровать и глухо зарыдала. Как жить дальше – я не представляла. Ночной визит мамы разделил мое сознание на две части: одна сокрушалась о том, что жизнь ее была пропитана отсутствием любви, а жало, как оказалось, всего лишь оружие, которым вынуждена была защищаться несчастная Пчелка Майя; другая – прокручивала киноленту под названием «Похищенное детство». Из моего сердца ушла ненависть. Теперь я понимала ее и жалела.

Дверь скрипнула и на пороге моей комнаты появилась Голубева. «Наш бабий поединок, похоже, продолжится», – думала я, украдкой смахнув слезинки.

Папина любовница кашлянула и натянуто произнесла:

– Я очень хочу, чтоб мы с тобой подружились.

– Оно тебе надо?

– Нет. Ваня меня попросил.

«Эх, Ваня, Ваня», – хотелось произнести нараспев. Я теряла папу со скоростью света.

– Ну, так что? – требовательно вопрошала возлюбленная папы. – Мы же можем хотя бы не быть врагами. Неужели тебе трудно?!

– Нет, не трудно, – процедила я сквозь зубы.

Мне хотелось размазать эту писклявую навязчивую блондинку об стену.

– За что ты на меня сердишься? За то, что я его люблю? – продолжала она щебетать.

Я молчала. Неужели этой тупой курице не понятно, что она влезла в чужой дом, словно вор! Она – злобный вирус, разрушающий остатки моей семьи.

– Эгоистка чертова. Тебе ведь наплевать на отца. Ты, кроме слов «я» и «мне», ничего не знаешь. Почему ты не даешь ему шанс? – возмутилась Голубева.

– Шанс на что?

– На счастье. Ведь ты же знаешь, как для него важно твое мнение. Он не женится на мне из-за тебя! Он ждет, когда ты устроишь свою судьбу, чтобы потом начать заново строить свою жизнь. Отпусти его, а? Просто отпусти. Дай ему воздуха. Он задыхается.

– Он что, болен? – медленно произнесла я.

– Он задыхается от отсутствия свободы.

Я это уже слышала… в детстве… Итак, я вернулась к основной траншее, которую небезуспешно рыла в течение определенного количества времени. КС! Папина любовница утверждала, что я не даю ему дышать и ограничиваю его свободу. Сначала задыхалась мама, а теперь папа… Им просто плохо, что у них есть я.

– Ты должна уехать, – огорошила меня Голубева.

– Куда?

– Я не знаю. Придумай что-нибудь. Ты всегда была авантюристкой.

Я дожила до благословенного момента, когда новая жизнь папы выдавливает меня из собственного дома. Мои демоны снова зашелестели в сознании, подсказывая сценарии мести. Я гнала прочь жуткие мысли. Я посмотрела на Голубеву исподлобья, она даже задрожала… Что-то напугало ее в моем взгляде, и она залепетала, отступая назад:

– Ну что ты… Я ведь тебе не говорю, чтоб ты совсем… Отдохни нервы подлечи, развейся. Посмотри на себя?! На кого ты похожа?

– Зачем тебе это?

– А я замуж хочу. Мне уже не 20. И детей пора заводить. Это ты болтанка, залетишь – не побрезгуешь. А я совсем другое дело, – разоткровенничалась моя бывшая одноклассница.

– Но ведь он старый, Марина. Скажи честно, почему ты с ним?

– Я же сказала: я хочу семью.

– А как же школьная легенда про неземную любовь? Как его звали… Эдик?

– Не важно, как кого звали. Сейчас есть Ваня. Все! – взбрыкнула невеста отца.

Я действительно не понимала, зачем красотке Голубевой неудачник Иван Павлович, и хотела выяснить истинную причину. Любовницей я могла ее представить, конечно, с натяжкой, но вот верной супругой – такой перспективы я не видела.

– Все равно не понимаю тебя! – усмехнулась я. – Ты так и не ответила на мой вопрос!

– Ну а тебе Максим зачем? – вопрошала вместо ответа Голубева, гордо вскинув голову.

Я разозлилась на папу. Видимо, ему совсем не о чем говорить с этой дурехой, раз он обсуждает с ней мою личную жизнь.

– Макс – это эксперимент. Мне было любопытно и все.

– Что любопытно? Сможет – не сможет? – не унималась навязчивая невеста.

– Нет. Мне нужно было плечо, мужское, надежное.

– Видишь, оказывается, мы с тобой понимаем друг друга. Спать пора!

– Ты что, у нас останешься?

– Да. Спокойной ночи, – нагло ответила гостья и закрыла за собой дверь.

Мои демоны снова властвовали над моим сознанием. Я терзала образ бывшей одноклассницы и наслаждалась кровавыми картинами. Она была тихоней в школе. Девочка со светлыми волосами и большими грустными глазами. Круглая отличница с примерным поведением. В нее влюблялись одноклассники и безответно сохли по недоступной кукле. Она принимала ухаживание кого-то вне школы. Девчонки ей завидовали, потому что все, кто его видел, как одна твердили, что он самый красивый парень на свете. Его звали Эдуард (всех самых прекрасных мужчин на свете так зовут, я уверена). Ходили слухи, будто любимица преподавателей Марина сделала аборт в старших классах. Тихой сапой… Вот такие люди и опасны, потому что никогда не знаешь, когда получишь под дых. Я все больше ненавидела ее. «КС» – клеймил меня разум…

Глава 18

Прах моей мечты

Я не могла спать, меня терзали мысли. Больше всего возмущал факт, что в спальне родителей теперь новое тело. Я пошла на кухню, чтобы испить чаю. Вдруг раздался звонок телефона. Я взяла трубку и услышала голос моего принца – Эдуарда. Лучик счастья проник в мое темное жизненное царство. Я начала что-то тараторить, весело смеясь. У меня получалось произносить текст легко и непринужденно. Он молчал и слушал весь бред, который я изливала в трубку.

– Это уже неприлично! Я все трындычу, как Трындычиха, а ты меня слушаешь! – сказала я задорно загрустившей трубке. – Я просто обязана задать тебе дежурно– вежливый вопрос: как у тебя дела?

Эдуард тяжело вздохнул и попросил приехать к нему. Было поздно. Но он очень настаивал на встрече. Я предложила альтернативу – встретиться в нашем парке, там, где мы нашли друг друга. Мой заботливый приятель заявил, что на улице слишком холодно, и снова стал умолять приехать к нему домой. У меня было много аргументов не в пользу поездки. Все я не стала перечислять и акцентировала его внимание на самой главной проблеме: ожидание такси может затянуться на долгое время.

Эдуард внял моим мольбам и решил, что, если гора не идет к Магомету, значит, я должна ждать ночного визитера. Мне стало радостно на душе.

В сладостной эйфории, с трубкой в руках меня застал папа.

– Кто звонил? – спросил он, зевая.

– Это мне звонили.

Я положила трубку и хотела сбежать на кухню.

– Такое ощущение, что она здесь, – сказал папа тихо.

– Она, наверное, в ванной.

– Кто?

– Голубева!

– Я не про Марину. Я про Майю.

– Я ж тебе говорила, папа.

Иван Павлович озирался по сторонам, словно маленький мальчик, боящийся ночных чудовищ. Меня забавляли его страхи.

– Может, тебе еще водки выпить? – спросила я весело.

– Лучше снотворное. Спать не могу.

– Снотворного нет. Мама все выпила.

Что-то хрустнуло в коридоре. Папа вздрогнул и замер. Мы смотрели в темноту коридора, но мама не появилась. Отец облегченно вздохнул и прошел к дивану. Я осталась стоять у выхода из зала.

– Ну, давай поговорим. Как у тебя дела на работе? – произнес Иван Павлович, тараща глаза мимо меня в коридор.

– Работаю, – произнесла я, беззаботно пожав плечами.

– Где?

– Все там же.

– Все считаете?

– Считаем.

– Нравится?

– Нет.

– А зачем тогда?

– Из-за денег.

Отец продолжал задавать вопросы, вглядываясь в темноту коридора. Казалось, он сам не понимает, что говорит. Мне так хотелось громко крикнуть, как в американских мультфильмах: «БУ!», чтобы он подпрыгнул до потолка. Но я пощадила его потасканную сердечную мышцу. Он задал еще несколько дежурных вопросов о моей работе, после чего замычал какую-то песню. Я развернулась, чтобы скрыться в кухне и оставить старого меломана наедине со своим репертуаром в зале, но его неожиданная реплика заставила меня задержаться:

– Ты знаешь, Максим очень приятный человек.

Слова сии были сказаны вдумчиво, с каким-то особенным смыслом. Я смотрела на покореженного жизнью отца и хотела понять, что вкладывает он в восхищение моим немолодым любовником. Что-то липкое было между строк, я почувствовала, что предстоит неприятный диалог.

– Может, вы с Максом подружитесь? – произнесла я с вызовом.

– Думаю, что подружимся. – Папа продолжал завывать мотив какой-то знакомой песни.

– И будем встречаться семьями: ты с Маришей и я с Максом!

Я готовилась к очередному семейному скандалу. Тема Голубевой была слишком животрепещущей. Странный хруст повторился, но на этот раз намного громче. Я вздрогнула и в два прыжка вскочила на скрипучий диван, оказавшись рядом с папой. Вытаращив глаза в коридорную бездну, я пыталась разглядеть призрак Майи.

– Это мама, – прошептала я с уверенностью и почувствовала холодок внутри.

Мое волнение, видимо, передалось и родителю. Иван Павлович визгливо вскрикнул «Я сойду с ума!» и с видом супермена смело встал с дивана.

– Пойду посмотрю, – произнес папа глухим голосом, замешкавшись у выхода из гостиной.

– Не надо, – выдохнула я, услышав очередные потусторонние звуки.

Несмотря на мой протест, папа ринулся в коридор, и бездна прихожки поглотила его. Время замерло. Я прислушивалась. Иван Павлович шаркал тапками по коридору. Я услышала его ворчание: свет никак не включался. Мне мерещились уродливые лица, искаженные жуткими усмешками. Они дразнили меня, раскрывая страшные пасти… Наконец коридор заморгал и избавил от страшных видений. Да здравствует электричество! Замок в двери недовольно закряхтел… Затем я услышала голоса.

– Это к тебе, – сказал папа с облегчением, вернувшись в гостиную.

Лоб его покрылся испариной, видимо, путешествие через темный коридор далось ему нелегко. Я предположила, что это Максим.

– Нет. Это Эдуард, – сказал папа, вытирая тыльной частью ладони пот со лба. – По крайней мере, он промычал, что его так зовут.

– Да, действительно! Я его жду! Почему не заходит?

– Он не может зайти. Он лежит возле двери пьяный в хлам. Пойдем, поможешь затащить его.

– Как же он добрался? Он ведь за рулем! – спохватилась я и побежала к властителю моих дум.

Эдик полулежал возле нашей входной двери. Лицо его было искажено уродливой гримасой. На куртке блестели остатки непереварившейся пищи. Я с трудом узнавала в пьяном чудовище моего прекрасного принца из осеннего парка. Но, как ни странно, он не был мне противен. Наоборот, я смотрела на его беспомощность с умилением.

– Надо внести его в дом, – выдохнул папа, увидев мое замешательство.

Мы подхватили невменяемого Эдика и поволокли его в гостиную.

– Я сам могу идти, – рявкнул невнятно невменяемый герой.

– Конечно, – отозвался папа, кряхтя от усилий.

Старенький диван недовольно скрипнул, ощутив тяжесть тела моего возлюбленного. Эдуард вращал глазами, не осознавая, где находится.

– Как же ты доехал? С ума сошел? – беспокоилась я.

– Нормально доехал… Я ас!

– Обувь надо снять, – спокойно сказал папа, уставившись на комки грязи, прилипшие к ботинкам ночного визитера.

Я принялась бережно снимать ботинки с моего любимого, не внимая его протестам.

– Зачем? Что ты делаешь? Мне щекотно! Не надо! – отмахивался Эдик.

– Надо снять обувь. Не принято в чужих гостиных сидеть в уличной обуви.

Я ощущала себя матерью. Строгой и заботливой. Ботинки словно приросли к ноге моего принца, я с усилием вновь и вновь пыталась высвободить ногу Эдуарда.

– Я пойду. Ты справишься? – устало произнес отец.

– Конечно, справлюсь. Иди, папа, спокойной ночи, – ответила я с улыбкой.

Иван Павлович потоптался на месте еще несколько секунд, видимо не желая оставлять меня наедине с малоадекватным мужчиной.

– Извините, – промямлил Эдик.

– Бывает, – зевая, вымолвил отец и ушел спать.

– Прости. Перед папой твоим неудобно.

– Неудобно дубленку в трусы заправлять! – отшутилась я, и, сдернув ботинок с его ноги, повалилась на пол.

Причиной того, что обувь не поддавалась, стало отсутствие носков на ногах Эдика.

– Ты почему босиком? Где твои носки?! – возмущенно воскликнула я.

– Потерял.

– Как потерял?

– Не знаю. Их же нет, значит потерял.

Продолжать диалог с босоногим мальчуганом на тему отсутствия детали гардероба смысла не было. Я перевела тему разговора:

– Обувь унесу в прихожку и принесу тапочки. Правда… они мамины… Ничего? Не босиком же щеголять по холодному полу…

У папы была всего одна пара тапок, которые он не снимал. Я была уверена, что он даже спит в них: так он их холил и лелеял.

– Надеюсь, они на каблуках? – хихикнул невменяемый принц.

– Нет, не на каблуках.

– Жаль. Неси, – произнес Эдик и повалился на диван.

Я унесла заросшие грязью ботинки в коридор. Тапочки мамы были ярко-красного цвета без изысков. Эдик растерянно посмотрел на тапки, затем на меня, после чего молча втиснул в них ноги.

– Почти как раз, – растерянно пробубнил он. – Твоя мама Гулливер?

Я расхохоталась. Возлюбленный в тапках моей мамы – зрелище не для слабонервных.

– Наверное, у тебя нога маленькая, – предположила я. – Ты – Золушк.

– Чего?

– У Золушки из сказки была маленькая нога, и принц надевал ей маленькую хрустальную туфельку. Ты мужского рода, значит – Золушк! Я принесу постельное белье, а ты раздевайся.

– Зачем, – испуганно спросил Эдуард, вцепившись в штаны.

– Тебе нужно поспать! – сказала я заботливо.

– Я не могу у тебя спать, мне нужно обратно ехать.

Эдик попыталась встать, но тотчас рухнул на диван. Закаченное в кровь спиртное лишило возможности двигать конечностями.

– Сегодня нельзя ехать, – сказала я с нежностью.

– А когда можно?

– Завтра.

– Почему?

– Ты пьян.

Я предложила гостю горячий чай, чтобы улучшить его самочувствие. Он, к моей радости, согласился испить бодрящего напитка. Я вошла в гостиную с подносом, на котором стояли две большие кружки и вкусное варенье. Эдик отказался от сладкого. Я уселась на диван рядом с ним, грея ладони о горячие стенки толстой цветастой кружки.

– Да… Знаешь, зачем я к тебе пришел? – серьезно сообщил мне Эдуард. Он пытался пить чай, но, обжигаясь и тихо ругаясь, отстранялся от кипятка. Он был похож на ворчливого старикашку. Мне вдруг представилось, что мы с ним сидим уже в нашей квартире, прожив целую жизнь. Я умилялась своим фантазиям.

– Мне кажется, я не доживу до старости, – мыслила я вслух.

– Доживешь! Я – нет! Ты – да! – Он сказал эту фразу, протрезвев на мгновенье. Я даже немного испугалась: настолько он был серьезным в эту секунду.

– Не будем о грустном. – Я постаралась перевести тему.

– Придется говорить о грустном, извини! – отозвался Эдуард. – Я должен сказать тебе причину моего явления.

Я боялась услышать причину его приезда… У меня сжалось сердце. Знакомый холодок забродил внутри, парализуя внутренности. Чутье мне подсказывало, что момент откровения не миновать. Я напряженно улыбнулась и ждала, пока Эдик отхлебнет чай и продолжит. Он очень сосредоточился, для того чтобы выглядеть менее пьяным.

– Я пришел пожаловаться на свою жизнь. Она меня бросила! – сказал Эдик и даже всхлипнул. Я растерялась, глядя на него. Скорее, я была готова услышать страшное известие о смертельной болезни, чем страдания о неразделенной любви. Слабость брошенного мужчины, как это знакомо. Беспозвоночные и жалкие. Они похожи на медуз, выброшенных на берег.

– Кто? – еле слышно переспросила я.

– Она. Моя звезда, моя любовь, моя жизнь…

Боль прорезала мои внутренности. У меня перехватило дыхание. Моя прекрасная сказка таяла, как снег на весеннем солнце.

– Я не знала, что у тебя кто-то есть, – заикалась я. Нагревшаяся горячим чаем кружка больно жгла пальцы, но я сжимала ее изо всех сил. Так было легче. Это отвлекало от более болезненных внутренних спазмов. Кажется, моя мечущаяся душа планировала выбить мне ребра.

– Да, у меня была девушка, – исповедовался гость. Речь его была уже вразумительной, крепкий чай немного привел в себя моего возлюбленного.

– Почему ты не сказал?

– Потому что в основном говорила ты.

Я прокручивала в голове наши взаимоотношения с Эдиком, словно фильм на «ускоренке». Почему я не почувствовала раньше, что сердце его закрыто для меня на огромный замок? С моих глаз будто спала пелена, я повернулась к нему и внимательно всмотрелась в лицо – оно принадлежала абсолютно чужому человеку. Я так была ослеплена собственным чувством и желанием быть с ним рядом, что не заметила его холодность и отчужденность.

– Интересненько получается, – усмехнулась я, кроме этой глупой фразы мне ничего не приходило на ум.

– Мы с ней поругались, потому что ей срочно надо было выходить замуж! – продолжал изливать свою душу мой гость. – Ушла к старому перечнику. Представь!? Аленка, объясни: почему? Почему вы, молодые красивые девчонки бежите в объятия старых дедушек. Что вам не хватает? Чем вы недовольны?

Дискуссия на тему разницы в возрасте вновь ожила. Сменился ракурс. Я пыталась понять, отчего престарелые мужчины лезут в койки к молодым девушкам, но теперь предстояло без иронии, абсолютно честно ответить на вопрос наоборот: на кой юным созданиям сдались дяди предпенсионного возраста. Эдик смотрел на меня, не отрывая взгляда, похоже, мой ответ на поставленный вопрос был жизненно необходим для него.

– Может, она ушла, потому что ты ненадежный? – Было мое первое предположение.

Я решила докопаться до истины, пусть даже в ущерб своим чувствам. Места в пострадавшем сердце Эдуарда для меня не было – это очевидно. Я боролась с комком, застрявшим в глотке, и с трудом сдерживала накатывающие слезы. Мой герой, к счастью, был слишком пьян, чтобы заметить бездну скорби о несбывшемся…

– Ты думаешь, я ненадежный? – спросил он серьезно.

– Я не знаю, просто размышляю. А может, она просто боится.

– Чего?

– Того, что придет время и она постареет. А муж решит оставить ее ради молодой девушки. Поэтому брак со старым мужчиной дает определенное чувство безопасности. Наверное, это просто комплекс. Так бывает, если растешь в семье, в которой родители не находят общего языка.

– Понятно.

Эдик залпом допил чай и поставил пустую кружку на пол рядом с диваном. Горячий напиток и страдания о той, которая его покинула, подействовали на Эдуарда отрезвляюще. Глаза его прояснились, а жесты стали более уверенны.

– Я уеду, – произнес он серьезно.

– Ты можешь спать на диване, я ж сказала…

– Ты не поняла. Насовсем.

Раны мои кровоточили. Я мысленно присутствовала на похоронах… своей мечты… о любви… прекрасной и неземной… о той, которая облагораживает… и возвышает…

– Тебе бы немного проспаться. А путешествие можно начать завтра. Прямо с утра. Позавтракать и ехать! – Я старалась, чтобы голос мой звучал по-дружески участливо и не дрожал.

– Я серьезно. Поеду жить в Германию. У меня там родственники. Прислали приглашение. Думаю, это хороший вариант.

– Ты твердо решил?

– Конечно, это шанс. Второй вряд ли представится.

Он обнял меня за плечи. Тепло его руки смягчило мою боль. Я прижалась к нему крепко и тихо прошептала:

– А… как же я?

– Будем переписываться.

– Да, открытка на день рождения, а потом поздравление с Новым годом, и тишина…

– Я тебе ничего не обещал, – беззаботно заметил мой ночной визитер.

– А я ни на что и не рассчитывала, – лгал мой голос. – Просто… душевно как-то все было. Когда ты уезжаешь?

– На следующей неделе.

Эдуард откинул голову на спинку дивана и закрыл глаза. Рука его, покоившаяся на моем плече, становилась все тяжелее. Он заснул. Я вдыхала аромат его парфюма, который смешался с запахом алкоголя, сигарет и еще чего-то… я не могла разобрать. «Так пахнет прах моей мечты», – решила я и тихонько заплакала.

Я дремала на плече моего храпящего принца и мысленно прощалась с своими иллюзиями… Слайды придуманной счастливой жизни исчезали, оставляя слабоосязаемую дымку. Я цеплялась за свои фантазии и силой удерживала их в своем сознании.

– Привет. – Вторгся в мое пространство чуждый, противный голос Голубевой.

Я резко открыла глаза. Она стояла пред нами в папиной рубашке.

– Привет, Марина, – сонно ответил Эдуард.

– Вы что, знакомы? – растерялась я.

– Да… больше чем знакомы – я бы так сказал, – глухо пробубнил уже почти трезвый Эдик.

– Ты что, за мной следишь? – съязвила папина любовница, прищурив припухшие поросячьи глазки.

– Нет, – отозвался мужчина моей мечты. – Ты как здесь?

Мозаика неразберихи мигом сложилась. Я удивленно пялилась на взъерошенное пугало в папиной рубашке – героиню грез двух дорогих мне людей.

– Это и есть твоя звезда? – спросила я Эдика с горькой усмешкой. – Голубева, я б тебя задавила собственными руками, честное слово.

Она проигнорировала мои шипы и обратилась ко мне спокойно и властно:

– Оставь нас, пожалуйста, Алена.

Видимо, растерянность от нелепости ситуации и назидательно– материнский тон сцементировали мои эмоции. Я смерила Голубеву высокомерным взглядом и вышла из гостиной.

Мне хотелось понять, что именно хочет выяснить цепкая любительница подержанных вдовцов. Я притаилась на кухне. Разговор шел сдержанно и напряженно.

– Тебе что-то непонятно? – сказал строгий голос Голубевой.

– Мне непонятно, Марина, что ты тут делаешь, только и всего.

– Я здесь буду жить.

Ярость словно цунами слизывала осколки моих грез. Перспектива сожительства под одной крышей с отвратительной, корыстной Маришей, очаровавшей старого вдовца, меня пугала. Мне хотелось выволочь ее за волосы из нашего дома и вышвырнуть из моей жизни навсегда. Я была готова пожертвовать своей любовью к Эдуарду ради этого сладостного момента. Однако беседа в гостиной продолжалась. Заговорил Эдуард.

Голос его был тверд, язык почти не заплетался:

– Бог ты мой, слушай, как тесен мир! Значит, Аленкин папа и есть… Если б не она… я б ему морду разбил!

– Какой герой, вы посмотрите на него. Разбил бы морду! Пришел брызгать слюной и сморкаться в жилетку моей падчерицы?

– Не язви, тебе не идет. Но он совсем не богат, судя по домашней обстановке. Или у него тайный банковский счет?

– Ты прав, он не богат на деньги, но он богат на нежность. И еще, он меня боготворит. Я чувствую себя королевой.

– Ну что ж, королева, будь счастлива! – воскликнул Эдуард, голос его сорвался, обнаруживая отчаянье.

Мой раненый зверь, как я тебя понимаю, – плакала моя душа вслед уходящему принцу. Входная дверь громко захлопнулась. Я вздрогнула, испугавшись. Это означает НИКОДА… никогда, вы, Алена Иванна, не будете счастливы, – шептал чужой голос в моей голове. Мое становление КС прогрессировало. Портрет сучки в интерьере чужих несчастливых судеб. Праздник на костях и бедах… на пепелище моей несложившейся и одинокой жизни…

Я просидела на кухне до утра, размышляя о произошедшем… Неземная школьная любовь бывшей одноклассницы и Эдуарда больно вплелась в мое существование, словно колючая проволка.

– Привет, как дела? – Дежурный утренний вопрос папы был некстати.

– Нормально, – соврала я.

– Как Максим?

– Я не знаю. Мы не общаемся больше.

Иван Павлович, будучи дипломатом, вел себя неуверенно и очень нервничал. Его волнение передалось и мне, ладони мои взмокли.

– Хочу с тобой поговорить, – покашливая, произнес отец, пряча бегающие глазки.

– Про что? – насторожилась я.

– Про жизнь, про будущее…

– Ну давай поговорим.

Предчувствие неприятной беседы защекотало мои нервы.

– Я и Марина, – блеял неокрепший вдовец, – в общем, я не знаю, как ты к этому отнесешься, но…

– Но у меня появится мачеха, которая младше меня! – пощадила я неуверенного стареющего мужчину.

Папа озадачился, что-то посчитал в уме, затем посмотрел на меня непонимающе и сказал:

– Разве Марина тебя младше?

– Это неважно. Что мне сделать? Съехать? Собрать вещи и жить на вокзале? Освободить платформу для неземной любви?

– Никто не говорит, чтобы ты съезжала. Наоборот. Просто у нас появится прибавление в доме.

Вот! Настал блаженный момент, когда мой родитель начал притеснять меня и выдавливать из своей жизни. Трухлявый Пень зацвел. Пчелка Майя в могиле, осталось избавиться от глазастой и мудрой Шишки, мешающей благословенным отношениям со священной Маришей!

– Как ты себе это представляешь? – оборонялась я. – Пусть хотя бы месяц пройдет и постель остынет…

– Не понял.

– Постель остынет после мамы.

В следующую секунду произошло невероятное: папа влепил с размаху мне пощечину. Получившая удар сторона лица вспыхнула, как от ожога, из глаз моих брызнули слезы.

– Как ты смеешь? Как? Я столько лет был один! – заорал Иван Павлович.

От удивления я замерла, глядя на его сверкающие гневом глаза.

Голос мой надломился и звучал тоненько и жалобно:

– А я? Я ведь была рядом…

– Куда бы ты делась? Ты была ребенком.

– Папа, что ты говоришь? Ты меня пугаешь…

– Я все отдал тебе и твоей матери. Всего себя без остатка. Я тоже хочу жить, хотя бы немного… Сколько мне осталось? Никто не знает… Вы меня сожрали, вы обе.

Папа открыл кухонный шкаф и, доставая тарелки, одну за одной разбивал об пол, сопровождая текстом:

– Всю жизнь, всю свою жизнь я делал то, что хотели другие. Я шел на компромиссы, потакал. Зачем? Я не понимаю. Ты хотела знать, почему я впустил Майю обратно в свою жизнь? Я любил ее, Аленушка!

– Она сказала, что ты любил себя и свою любовь к ней, – промолвила я, завороженно, наблюдая как разноцветные кругляшки превращаются в малюсенькие осколки.

– Да пошла она! Надеюсь, она попадет в ад! Ненавижу ее!

Тарелки закончились, но истерика папы была в зените. Иван Павлович принялся громить кружки.

– Она сказала, что не чувствовала любви.

– Это я не чувствовал… Понятно?!

– Я тоже не чувствую… Ничего не чувствую. Мне так страшно, папа.

Мне хотелось остановить этот страшный карнавал цветных осколков.

– Я всегда жил только ради нее. Я старался! – продолжал буйствовать отец.

Осколок кружки отломился и скользнул по моей щеке. Порез начал кровоточить. Папа замер.

– КС, – прошептала я, размазав кровь по своему лицу.

– А теперь у меня наконец-то есть шанс чувствовать себя мужчиной, а не тряпкой, – задыхаясь, выдавил папа, глядя сквозь меня.

– У меня такое ощущение…

– Потому что Мариша – она ангел, мой ангел.

– … что я скоро умру…

– И я все сделаю, слышишь?

– …от отсутствия любви.

– Я сделаю все, что бы мы с ней были счастливы.

Аудиенция закончилась. Отец развернулся и вышел из кухни, оставив кровоточащую дочь в осколках посуды. Я потеряла его. Навсегда. Это было прощание… Болезненно—истеричное прощание моего отца с прошлым… Мне представился маленький остров, на котором я одиноко стою и наблюдаю, как маленькая спасательная лодочка уплывает прочь, оставляя меня одну… Весла ее звонко шлепают по воде, спина гребца Ивана Павловича ссутулена…Он так торопится быть счастливым…

КС…

Глава 19

День рождения лишнего человека

Делая вид, что все хорошо, я продолжала жить. Я боролась с темными силами, устраивающими революцию внутри моего сознания. Мама больше не появлялась… Голубева, к моему счастью, ночевала в ее спальне только в выходные дни и праздники. Видеть любовницу папы каждый день – сверхдоза для моего естества. С Максом нас связывал телефонный треп. Мы болтали, как старинные приятели-пенсионеры, о погоде и новостях по телевизору. Ни слова о сексе, свиданиях. Эдик пропал. Мы больше не общались. Я мечтала сохранить приятельские отношения, но позвонить первой не могла себе позволить. Уж слишком было уязвлено мое самолюбие и ранено любящее сердце.

Я проснулась раньше будильника и, кутаясь в теплое одеяло, рисовала картину дня: я приду на работу, меня поздравят скромным букетом цветов и открыткой с дебильным стихотворением, затем вручат подарок – очередной комплект постельного белья – это все, на что хватает фантазии околопятидесятилетних женщин-бухгалтерш. Конечно, я принесу торт, который купила вчера вечером, и в обед мы попьем чай, меня снова поздравят формально, пожелают что-то типа мужа богатого и деток здоровых, а потом разбредутся по рабочим местам. Я с нетерпением буду ждать окончания рабочего дня, чтобы умчаться с нудной работы домой.

Меня встретит папа. Конечно, не хотелось бы видеть его голубку, но, даже если она выдавит из себя пару теплых слов, натянуто улыбаясь, я восприму это, как должное. Мы посидим на кухне, выпьем немного шампанского с клубникой – я видела их в холодильнике (видимо, папа приготовился к празднику). Макс заедет вечером, и мы отправимся в самый шикарный ресторан. А потом будет гостиница… Ну и ладно! Зато Макс будет особенно стараться, купая меня в неге и ласках. Сценарий очередного дня рождения выглядел банально и предсказуемо, но я рада была и этому! Главное – внимание, остальное лирика!

Рабочий день прошел, как я и предполагала. Главбух залихватски прочитала стихи с открытки, остальные дамы-коллеги поаплодировали и вяло прокричали «поздравляем». Правда, вместо ожидаемого свертка с постельным бельем мне вручили идиотскую вазу бледно-зеленого цвета с маленькими лепными розочками.

– Как сапожнику негоже дарить сапоги, так бухгалтеру – деньги, – отшутилась моя руководительница.

«Бухгалтеру возможно и негоже, а вот помощнику не помешает», – думала я, разглядывая бледно-синие цветочки на врученной вазе. Я почти искренне улыбнулась и поблагодарила всех за подарок.

Чаепитие прошло под кудахтанье сотрудниц о том, как сложно выйти замуж ближе к тридцати годам. Я не поддерживала тему.

Просто кивала. Мои немолодые коллеги давно состоялись как матери, жены. Каждый день они приходят на работу, складывают, вычитают циферки, говорят об одном и том же. Они живут по отточенной схеме: жирнеют, стареют, женят или выдают замуж детей, становятся бабушками… Все четко, ничего лишнего. Секс, наверняка, у многих из них стал мифом, а мужья давно содержат молоденьких любовниц… «Незавидная перспектива», – твердило мое околотридцатилетнее сознание.

Мой телефон молчал, ни папа, ни Макс мне не звонили. Видимо, как я предполагала, основные праздничные овации были запланированы моими мужчинами на вечер.

С работы я прибежала радостная. В квартире было тихо и темно. «Наверное, папа приготовил сюрприз!» – догадалась я, посмеявшись. Я фантазировала, что сейчас включу свет в зале, а из-за многострадального дивана выскочит мой папочка с громким возгласом «поздравляю». Даже если будет Голубева, меня это нисколько не разозлит. Конечно, будет неприятно наблюдать ее бледно-синее лицо с дежурной гримасой радости, но я представлю, что она клоунесса, заказанная на праздник. Весь вечер она будет звенеть своим колокольчиком-смехом, а под столом шарить пальцами ноги в промежности Ивана Павловича. Даже это меня не смущало! Главное – настроение!

Я обошла всю квартиру – никого не было. «Наверное, папа заехал за подарком», – уверяла я себя. На полупустых полках холодильника мерзли банки с соленьями, консервы и бутылка недопитой водки с маминых поминок; шампанское и клубника бесследно исчезли.

– Все хорошо! Оранжевый цвет! – твердила я, набирая телефон Макса.

После долгих гудков он взял трубку и холодно произнес:

– Я вас слушаю!

– Это я вас слушаю, дядя Максим! Вообще-то у меня сегодня день рождения.

Он глухо покашлял и что-то пробубнил – я не поняла.

– Что это значит? – почти прокричала я.

– Я вам перезвоню, Михаил Ильич. – Короткие гудки возвестили, что разговор окончен.

На часах было за полночь. Я сидела на кухне и жевала соленые огурцы соседки-искусницы. Оставшаяся в холодильнике водка была очень кстати. Я топила в ней свое одиночество и размышляла о несовершенстве жизни.

– Когда последний раз я была по-настоящему счастлива в свой праздник? – спрашивала я себя.

Студенчество… На мой день рождения мы собрались в маленькой комнате общаги. Народу было битком, но, как говорится, в тесноте, да не в обиде. Много водки, хлеба и вареной картошки. Из изысков – шпроты и холодные куриные котлеты приготовленные матерью. Мы смеялись, пели песни под гитару. Студенческие товарищи преподнесли в дар сломанный компас и смешной вязаный свитер. Я тогда еще не была знакома с Максом, за мной ухаживал однокурсник… Имени его я уже и не помню… Рыжий худощавый парень с зелеными глазами. Комната была его. Когда праздник закончился и все разошлись, мы остались вдвоем прибирать послепраздничный разгром. Я осталась у него, и мы провели чудную ночь. Не то чтобы он мне нравился… Я была немного пьяна и хотелось тепла. Проснувшись наутро, я объявила рыжему приятелю, что ночные телодвижения – это плата за аренду комнаты. Тем самым я избавилась от его навязчивого внимания. Он записал меня в список стерв—шлюх и в последствии полностью игнорировал. Меня не смущал сей факт, наоборот, мое становление КС шло полным ходом, а подобные недоразумения я складывала как медальки за заслуги.

Пролистав страницы памяти, я, слегка пошатываясь, направилась в свою комнату, чтобы найти антикварную подарочную кофту. Перерыв шкаф, я все-таки нашла вязаное изделие и надела на себя. Мой одинокий праздник был в самом разгаре: я сидела за кухонным столом, роняя слезинки в рюмку. Всплывающие в памяти картинки о том беззаботном времени грели и умиляли. Выпив еще водки, я проорала несколько студенческих песен. Когда голос осип, я снова поплыла по реке воспоминаний и, причалив к берегу детства, продолжила мысленно перебирать архив дней рождений давних времен.

Родители, до побега мамы с ловеласом, меня поздравляли скромно: праздничный невкусно приготовленный ужин, лимонад и ореховый торт под названием «Подарочный» со свечами. Мы сидели за кухонным столом, папа рассказывал истории из счастливого детства, а мама натянуто улыбаясь, посматривала на часы, – она мечтала поскорее сбагрить меня спать. Я получала в подарок что-нибудь из сезонной одежды: новую куртку, сапоги, пальтишко, шапку и шарф… Я радовалась этим посиделкам. Ведь родители не ругались и делали вид, что у нас настоящая семья.

Когда мать временно исчезла из нашей жизни, папа окружил меня вниманием и заботой за двоих. Я жила весело, как очень любимый ребенок. Он устраивал мне сюрпризы: одевался клоуном и поздравлял со всякими придуманными им праздниками. Например День манной каши! Я пришла из школы, а он встретил меня с кастрюлей и в фартуке. На голове папы красовался огромный бант. Мы ели кашу с черничным джемом и громко хохотали. А в день рождения он надул огромное количество шаров. Они были везде: в зале, на кухне, в моей комнате, даже в ванной и туалете.

– А теперь именинница, время припопиться! – сказал загадочно папа и неожиданно для меня вдруг уселся на шарик, лежащий у ног, который в тот же момент громко лопнул. Мы, задорно хохоча, бегали по квартире и давили шарики, устраивая поп-салют.

В школе празднование было традиционное: если день рождения приходился на будний день – мне выдавали с собой пакет конфет, чтобы кормить одноклассников. Подобная традиция сохранялась лишь в начальной школе. Но я поддерживала миф и до седьмого класса, брала с собой пакет сладостей. Участь вкуснейшим конфетам была уготована следующая: я оставляла их в портфеле, а после уроков мы с Фродей шли в парк, залазили на полуразвалившуюся высокую деревянную горку и, свесив ноги, сидели высоко над землей, наслаждаясь моим праздником. Моя приятельница, совсем непохожая на Афродиту, дарила мне какую-нибудь ерунду, ведь денег на хороший подарок у сироты, живущей с бабушкой на пенсию, не было. Но я искренне радовалась каждой мелочи, потому что это было от души. Пожалуй, самое вкусное лакомство, которым мы с Фродей отмечали мой праздник, – грильяж в шоколаде.

– Когда я вырасту, буду есть только грильяж в шоколаде, – сказала она, зачарованно шелестя бело-розовыми фантиками.

– А когда я вырасту, то буду счастливой, – ответила я задумчиво.

Дул холодный осенний ветер. Серое, нависшее небо брызнуло дождем. Но мы все равно продолжали сидеть на верхотуре и, шмыгая сопливыми носами, улыбались маленькому празднику детских одиноких душ. Это было трогательно!

Когда в мою жизнь вошел Макс, мои дни рождения превратились в феерию. Роскошный антураж, дорогие презенты… Мой первый праздник в его компании – поездка за границу на выходные. Я впервые увидела море и была поражена величием водной стихии. Так получилось, что с родителями мы никогда не были на югах. Они ездили вдвоем отдохнуть от меня и от работы. Я наслаждалась деревенскими буднями. Мама говорила, что на юге очень грязно и много людей. Взрослые и дети писают прямо в море, поэтому делать там нечего. Я ей верила. Дорогое шампанское на берегу, красивый отель, похожий на замок из мечты, изысканный номер с огромной кроватью, на которой я отдавалась Максу в благодарность за сказку. Потом все это стало обыденно, уж такая тварь человек – ко всему привыкает! С каждым новым впечатлением просыпается жажда чего-то неизведанного, лучше того, что ты имеешь на данный момент. Чем больше мы сосуществовали, тем банальнее становились мои праздники. Поездки остались в прошлом, их заменили рестораны и средненькие гостиницы. Макс экономил.

– За КС! С днем рождения! – произнесла я громко тост, выпила рюмку и отключилась.

– Дочь, проснись! – Голос папы заставил меня распрощаться с красочным сном. – Ты чего тут?

Я с трудом подняла налитые свинцом веки. Первое, что увидела, – пустая бутылка из-под водки. Я заснула прямо за кухонным столом.

– Почему? – вопрошала я, еле ворочая языком.

– Что почему? – искренне не понимал папа.

– Почему ты так со мной? Я была одна в день рождения! Брошенная и забытая, как дворняга!

– Я оставил записку на твоей кровати. Я ушел, потому что думал, что… тебе и Максиму нужно побыть наедине. Я думал, вы поедете в ресторан, а потом… квартира была бы в вашем распоряжении.

– Да… И мы с Максом вскарабкались бы на ложе, где ты придаешься страсти с Маришей. Еще на нем умерла моя мама.

– Зачем ты так? Я хотел как лучше!

– Да! Все хотят как лучше! Я понимаю…

Резко встав, я поспешно вышла из кухни. Голова трещала от спиртного, выпитого накануне. «Субботний день не задался. Хорошо, что сегодня выходной», – мямлила я тихо себе под нос, умываясь холодной водой.

Я открыла шторы в моей комнате, впустив унылый, серый день. На кровати красовался белый листок, на котором быстрым почерком было написано: «Дочь! Поздравляю! Ты стала на год мудрее! Желаю успехов и счастья. Папа».

– Как телеграмма от скупых родственников, – усмехнулась я.

Что-то блеснуло на покрывале – маленький серебряный кулончик. Скромный подарок заботливого папы. Он знает, что я терпеть не могу серебро. Я повертела в руках безделушку: причудливая форма изделия забавляла. С другой стороны подарка старательная надпись: «Милой Марише».

Я вернулась на кухню и швырнула на стол кулон. Иван Павлович смотрел непонимающе.

– Это подарок для твоей подстилки. Решил сэкономить?

Иван Павлович заерзал. Посмотрев гравировку, виновато прошептал:

– Я перепутал. Это случайность.

Приперлась Голубева, чтобы провести выходной со своим возлюбленным. Она безразлично поздравила меня с прошедшим праздником и вручила набор гелей для душа.

– Я тронута, – как бы поблагодарила я ее хриплым голосом.

– Я вижу, – был такой же любезный ответ.

Мы обменялись с ней попутанными Иваном Павловичем кулонами. На моем подарке красовалась сухая надпись: «Дочери от папы». Я расплакалась. В моем мишке покоилась новая будничная заметка:

Лишний человек.

Это тот, кто не может втиснуться в переполненный автобус.

Я лишняя в жизни тех людей, которых ценю. Двери закрываются снова и снова. И я остаюсь одна.

Глава 20

Все по местам

Я мирилась с моими демонами, которые подстрекали меня изменить жизнь в лучшую сторону. Их методы были радикальны. Я не могла себе позволить размахивать мечом справедливости, словно палач. Я сопротивлялась. Я терпела. Моя жизнь, как карточный домик, рушились на моих глазах. Я не знала, какое нужно средство, чтобы спасти остатки разума…

В дверь позвонили. Наш круг знакомых был слишком узок, чтобы ожидать посетителей в доме в выходной день. Папа с Голубевой ушли развлекаться, а я тихонечко приходила в себя после кухонного дня рождения. Незваный гость был слишком настойчив и звонил бесконечно, я нехотя вышла из своей комнаты и поплелась к входной двери.

К моему удивлению, на пороге я увидела молодую женщину. Лицо ее было знакомо, но откуда – я не имела понятия. Искорка– мысль пронеслась в моей голове, что эта женщина – новая пассия папы и власти королевы Мариши пришел конец… Но я ошиблась, гостья смотрела на меня слишком заинтересованно, я сделала вывод: ей нужна я!

– Здравствуйте, Алена. Я пришла с вами поговорить, – серьезно сказала незнакомка.

– Пройдете? – предложила я вежливо.

– С удовольствием.

Мы вошли в гостиную. Молодая женщина медленно осмотрела комнату. Она молчала. Казалось, она размышляет о чем-то серьезном, ищет слова, чтобы начать важный разговор.

– У вас уютно, – сухо сказала она и натянуто улыбнулась.

Женщина выпрямила спину и расправила плечи, чтобы ощущать себя увереннее.

– Чай, может быть? – продолжала я любезничать.

– Не хочу, спасибо, – ответила она сухо.

Я заметила, что левая бровь черноволосой незнакомки нервно дергается, видимо, леди-холод была напряжена. Откуда мне знакомо ее лицо – я так и не вспомнила. Я молча уставилась на молодую женщину, подыскивающую слова к началу диалога. Она опустила голову и сосредоточилась, словно что-то вспоминала. Я посмотрела на часы, затем на нее. Теперь меня пробила нервная дрожь, как будто я, а не она навязчиво приперлась в чужой дом в выходной день.

– Не могу вспомнить ваше имя. – Я устала ждать начало разговора.

– Мы с вами и не знакомы. То есть заочно я вас знаю, но вот воочию – никогда не виделись. Меня зовут Анжелика.

– Красивое имя.

– Спасибо. Папа постарался.

Женщина с прекрасным именем Анжелика немного помешкала, после чего вдохнула полной грудью и вымолвила, испытующе глядя в мои глаза:

– А вы, кстати, знакомы с моим папой. Хотя, с другой стороны, совсем некстати вы с ним знакомы.

– А кто ваш папа?

– Мой папа очень хороший человек, и я его очень люблю. Мало того, я еще очень люблю свою маму, а ей нужна помощь. А помочь может только один человек – это вы, Алена! – протараторила гостья, будто зазубрила эти слова.

– Чем же я могу помочь вашей маме? Я не медик, не знахарь, не целитель.

– Но у вас есть шанс стать и медиком, и знахарем, и целителем.

– Не понимаю…

– Максим – это мой отец. Из-за вас он хочет бросить семью. Моя мама сейчас лежит в больнице, у нее нервный срыв. Понимаете? Удар произошел, когда отец сказал, что разводится с ней.

Все встало на свои места! Вот откуда я знала ее лицо – дочь дяди Максима предстала предо мной. Мне хотелось рассмеяться ей в лицо и проорать, что я счастлива такому нелепому знакомству с отпрыском моего любовника. Теперь мне была понятна причина странного поведения Максима. Он действительно решился уйти от старой жены, чтобы приобрести новую. И новость о разводе, которую он сообщил в ночь после похорон моей матери, не была выдумкой.

– Я не хочу потерять маму, – продолжала повествование Анжелика. – Скажу больше, я не позволю ей уйти. Она мне нужна. А ей очень нужен папа. Отпустите его. Алена, вы молоды, красивы. У вас все впереди, зачем ломать жизнь другим людям. Я готова дать вам денег столько, сколько вы попросите, или, если хотите, будете получать каждый месяц определенную сумму.

– Получать сумму? Из ваших карманных расходов? – съязвила я.

– Нет, у меня своя юридическая фирма. Я сама зарабатываю на жизнь и не нуждаюсь в содержании ни родительском, ни каком-либо другом. Мы назначим вам сумму, которую вы будете получать, а взамен вы подпишите кое-какие документы. Все очень просто.

– Действительно, так просто. А что будет, если об этом узнает Макс?

– Папа об этом ничего не должен знать. Боже мой, ну подцепите себе другого! Сколько их в рестораны ходит.

Беспечность дочери моего экс-любовника меня бесила.

Я решила продолжить поединок:

– А может, я люблю вашего отца.

– Простите, но я вам не верю. Я ведь пришла не просто заключить сделку, а кое в чем убедиться.

– И в чем убедились?

– Что папа вам не нужен – это видно.

Прозорливая дама, предлагающая отступные, смотрела на меня уничижающе. Мне нечем было крыть! Анжела была права: я не любила ее отца.

– Откуда вы обо мне узнали? – спросила я безразлично.

– Папа сказал. Мы с ним самые большие в мире друзья.

– А мой адрес тоже он сказал?

– Нет, адрес пришлось искать. У меня есть связи. Это не составило особого труда.

– А ваш самый большой друг на свете не сказал, что мы расстались?

– Нет.

Анжелика облегченно вздохнула.

– Странно. Между нами все кончено. Надо было вам пораньше прийти. Эх, такая сделка сорвалась.

– Если вы нуждаетесь в деньгах…

Голос в моей голове прокричал, я вторила ему, глядя на дочь Макса:

– Я нуждаюсь в любви!

Я подошла к ней вплотную и несколько секунд молча смотрела в ее большие серо-зеленые глаза. Ни один мускул на ее лице не дрогнул. Анжелика взирала на меня с вызовом. Думаю, именно так выглядела Зоя Космодемьянская на допросах: с гордо поднятой головой, готовая на все ради правды. Я придвинула свое лицо к ней очень близко, она не отстранилась. Наши дыхания соприкасались, я тонула в ее глазах, которые стали ярко-зеленого цвета. Я поцеловала прекрасную Анжелику. Страстно и нежно. Она ответила на мой поцелуй. «Бедная девочка, ты на все готова ради своей матери», – прошелестели мысли в моей голове.

Отстранившись от ее горячих губ, я посмотрела на нее многозначительно и холодно произнесла:

– Вы целуетесь так же хорошо, как ваш отец. Она опустила глаза. Щеки ее вспыхнули.

– Это самый экзотический комплимент из всех, когда-либо слышанных мною, – ответила леди-закон высокомерно, но голос ее дрогнул.

«Ты проиграла!» – говорила я ей взглядом.

«Я буду бороться», – отвечала она безмолвно.

– Уходите, – отрезала я и отошла к окну, встав к гостье спиной.

– Я оставлю вам свою визитку – мало ли что, – пролепетала дочь Макса испуганно.

– Я же сказала: мы с Максом расстались.

– Юридические услуги вдруг понадобятся. В наше время…

Я повернулась, быстрыми шагами подошла к ней, выхватила визитку из ее руки и проорала: «Пошла вон!» Дочь моего любовника вздрогнула и попятилась назад, завороженно глядя на меня своими зелеными глазищами.

Мне было тяжело дышать. Дождавшись звука захлопнувшейся входной двери, я улеглась на многострадальный диван.

Как-то в детстве меня решили закалять, и после бани облили прямо сверху холодной водой… Никогда не забуду это ощущение! Я и не представляла, что холодная вода может так больно обжигать. Я тогда заболела воспалением легких и месяц пролежала с бабушкой в больнице. Мне было лет пять… Я думала, это конец, но нет, я выжила… Выжила, чтобы все это увидеть и чтобы все это рассказать, ведь тяжело держать внутри боль. Это невыносимо!

Комната вращалась очень быстро. Я вцепилась руками в диван, чтобы удержаться. Горло пересохло, я боролась за каждый глоток воздуха. Голос внутри меня кричал… Голос верховодил… Мне казалось, я рассыплюсь на мелкие кусочки и навсегда исчезну на радость всем… Я крепко зажмурила глаза и зашептала: «Хватит! Прекратите! Остановитесь!» Голос мой усиливался с каждым новым витком вращающейся комнаты. Наконец я услышала крик. Это был мой крик. Все остановилось… Я открыла глаза и медленно оглядела комнату. Все было на своих местах, как бы по-прежнему, но вот краски исчезли – картинка была черно-белая.

– Из моей жизни уходит цвет, – испугалась я.

Кожа болела, будто меня опять облили ледяной водой. Я снова закрыла глаза. «Не бойся», – прошептали голоса. Мне показалось, что чья-то рука ласково провела по моему лицу. Я резко уселась на диване, оглядываясь по сторонам. Никого не было.

Вдруг все прояснилось. Я будто посмотрела на мир ясным взглядом. Комната наполнилась кислородом, чистейшим кислородом. Я дышала с жадностью, до головокружения. В мое поле зрения попал телефон. Я знала, что нужно делать! Медленно встав с дивана, я подошла к аппарату. Пальцы сами открыли записную книжку на нужной странице, где папиной рукой был выведен номер домашнего телефона Голубевой.

– Здравствуйте! Я хочу поговорить с Мариной! – произнесла я.

Глава 21

Тюрьма моей души

Щелкая каналами, я снова и снова вспоминала сцену поцелуя с дочерью Макса. Это было завораживающе, как в зарубежном кино. Женский поцелуй на экране смотрится красиво. Как правило, сопровождается приятной музыкой. Мне давно хотелось воплотить кинокартинку в жизнь. Я была благодарна обаятельной Анжелике за предоставленную возможность почувствовать себя героиней фильма. Конечно, на дубль подобной сцены я не согласилась бы, но для разнообразия и новых впечатлений сей жизненный опыт был даже приятен. «Интересно, вспоминает ли она об этом? Конечно да!» – говорила я себе с улыбкой. Замок входной двери недовольно заворчал: нарушили его покой. Через мгновение в гостиную влетел злобным вихрем Иван Павлович.

Он хрипел и рычал, вытаращив глаза:

– Что ты сделала? Я тебя спрашиваю?

Он напоминал жабу. Мерзкую болотную жабу с вылупленными глазами.

– Как ты посмела? Что ты ей сказала? Отвечай?! – продолжал визжать Иван Павлович.

Я растерянно пожала плечами и выключила телевизор. Папа метался, открывая рот, словно рыба, выброшенная на берег. Руки его тряслись, а седая голова качалась из стороны в сторону.

– Она уходит от меня, – прошептал он плаксиво.

Неужели ангелоподобная Мариша наигралась престарелым Иваном Павловичем и выставила его из своей жизни? Он тоже стал лишним человеком и не может смириться с закрытой перед носом дверью?

– Я старый для нее, – отчаялся папа. Скупая мужская слеза покатилась по его рыхлой щеке. Он страдал – я чувствовала его боль. Вдовый жених уселся на диван и уставился в пустоту.

Я осторожно придвинулась к нему и неуверенно положила руку на его вздрагивающее плечо, аккуратно подбирая слова:

– Ты не старый, папа. Ведь если молодая девчонка так в тебя втрескалась – это показатель! За Маринкой Голубевой три одноклассника ухаживали, а она выбрала тебя. И парень, в которого я влюблена, Эдик. Ты помнишь Эдика? Он на днях приползал к нашей двери. Хотя, ты знаешь, папа, я не понимаю, что вы в ней находите.

– Она… как ангел. Умиротворяющая, легкая, изящная… Ее хочется защищать.

Глаза отца стали маслянистыми, он скуксился по-детски, казалось, что папа захнычет, потирая кулачками глаза.

– От кого защищать? – вопрошала я.

– От всех.

– А я?

– А ты у меня сильная. И умная.

– Но я тоже хочу, чтобы меня защищали.

– А разве ты беззащитна?

– А разве… нет?

Папа молчал.

Я проглотила огрызки обиды и, сдерживая слезы, через силу улыбнулась:

– Может, поговорим, папа, о чем-нибудь? Давай сменим тему, и ты успокоишься.

Он безразлично пожал плечами и задумался, видимо, в поисках нейтральной темы.

– Как твои дела? – Его дежурный вопрос звучал удручающе.

Я сделала вид, что не заметила прохладного тона, и весело сказала:

– Знаешь, папа, я начала писать стихи… Глупо, правда?

– Ну… припозднилась ты, дочь. Обычно стишки любовные в школе пишут.

– А мои стихи не о любви…

– А о чем?

– Об одиночестве… Отец заерзал. Говорить на серьезные темы у него явно не было желания.

– Какой скрипучий диван! – ворчал он, как древний старичок. – Надо его выбросить. И купить новый. Светлый и большой. И стенку надо вышвырнуть. Ей уже почти тридцать.

– Моя ровесница. Надо же, у тебя тоже аллергия на цифру тридцать? – отшутилась я.

Папа ничего не ответил. Он смотрел по сторонам брезгливо. Иван Павлович будто оглядывался назад, на свою не очень счастливую жизнь. Он думал о маме – я была уверена. Ведь все в этой комнате напоминало о ней. Жизненный цикл под названием «Майя» завершен, и вполне логично избавляться от старых вещей, чтобы стереть из памяти образ женщины, причинившей столько боли. Губы вдового мужчины зашевелились – он вел внутренний диалог со своими воспоминаниями. Я решила напомнить о себе:

– Хочешь, прочту?

– Что прочтешь? – испугался папа.

– Стихи, которые я написала!

– Если для тебя это важно…

Отец повернулся ко мне и уставился в ожидании стихотворного концерта. Я вспомнила эпизод из детства. Нам в школе задали выучить стих про войну. На следующий день на уроке чтения, прочитав его перед классом, я получила пять с плюсом. Я была горда собой! Шла домой, весело подпрыгивая, а в голове моей звучал голос учительницы: «Молодец, Алена! Ты прекрасно прочла стихотворение! Лучшего исполнения я не слышала в жизни». Наверное, так радовались бойцы, которых награждали медалями. Вернувшись из школы, я взахлеб рассказывала папе о своем триумфе. Он сидел, сгорбленный над своей сверхурочной работой, и безразлично кивал в ответ на мою болтовню. Я потребовала прослушать мое гениальное прочтение. Папа повернулся и уставился на меня, думая о чем-то своем. Когда я закончила патриотический стих, он поаплодировал и дал мне денег со словами: «– Такие прекрасные стихи должны быть подслащены чем-нибудь вкусненьким. Дуй в магазин, купи себе мороженое или пирожное. А потом погуляй. Мне надо работать!»

Свое творение я назвала «Следующему». Стихи родились после последнего визита Эдика. Оригинал хранился в моем тайнике – мишке, терявшем время от времени голову. Возможно, когда-то кто-нибудь распотрошит моего плюшевого друга и узнает о том, как я страдала… Я встала перед папой. Поклонилась и громко объявила название и автора произведения. Он даже улыбнулся – я обрадовалась. Прокашлявшись, немного волнуясь, я начала читать:

Я стою над обрывом,

Дышу тишиной.

Облака проп лывают,

Смеясь надо мной.

Все казалось бы просто

: Шаг вперед – и взлечу.

Я стою над обрывом

И вот-вот закричу.

Я стою над обрывом,

Не боясь высоты

Первый раз за сто лет

С моей жизнью на «ты».

Вижу я, что все глупость,

Мираж и обман…

Я стою, и меня

Обнимает туман.

Я стою над обрывом,

И сил больше нет!

Я шагну —

И останется прах моих бед.

Да, когда разобьются

О камни мечты —

Я стою над обрывом.

Может, следующий ты?

Лицо папы сделалось серьезным, над переносицей появилась глубокая складка. Я наивно полагала, что мое стихосложение – причина столь серьезного погружения в раздумья, но я ошиблась…

– Алена, ты должна съехать, – сказал он уверенно и спокойно.

– Но куда? – растерялась я.

– Я не знаю… К Максиму…

– Папа, у него жена и дочь Анжела.

– Он тебе предлагал зарегистрироваться. Просто пойми меня правильно.

– Я пытаюсь понять тебя правильно.

Я ощутила, как лечу в бездну. Холод трогал мою кожу своим ледяным языком, заставляя дрожать.

– Все будет хорошо, – уверенно произнес мой родитель и даже положил свою руку на мое плечо. Его ладонь обжигала, мне хотелось кричать от боли.

– Конечно, – выдавила я звук из горла и брезгливо сбросила папину руку. – Все будет хорошо, когда-нибудь.

Но когда? Что ж такого нужно сделать необыкновенного, чтобы стало все хорошо?! В голове моей громогласно зазвонили колокола. Отец продолжал что-то говорить, оправдывая необходимость моего переезда. «Я мусор. Я побочный эффект», – гудели слова в моей голове в унисон колокольному звону. Я зажмурила глаза…

– Алена! – Резкий мужской голос меня напугал. Я медленно подняла веки. Напротив меня на кровати сидел незнакомец, он смотрел очень внимательно. Я испуганно оглядывалась по сторонам, не понимая, где нахожусь. Похоже, это была больничная палата.

– Кто вы? – спросила я заинтересованно.

Глава 22

Огрызки моей жизни

Нет ничего прекрасней черно-белых квадратиков, на которых зафиксированы моменты прошлой жизни. Перешагнув двадцатипятилетний барьер, я все чаще и чаще рассматривала старые фото, которые свидетельствовали о том, что и родители, и бабушка тоже были когда-то молоды. Странно, но каждое предыдущее поколение, глядя на молодую поросль, утверждает:

– В наше время было по-другому.

Прически и одежда отличались, но сути это не меняет: предки были такими же взбалмошными и своевольными, они делали ошибки, влюблялись, напивались, обманывали, мечтали…

– Мы были лучше, – сказал как-то папа, с грустью разглядывая мои длинные черные ногти.

– Чем лучше? У вас просто были другие способы самовыражения, – защищалась я.

– Раньше добрее были люди.

– Да, возможно. На них не сваливалось столько информации. Люди злятся, потому что не справляются, – размышляла я. – Кино, музыка, техника – все совершенствуется! Многие не успевают развиваться в ногу со временем. Поэтому злость.

Отец тогда удивленно таращил на меня глаза, видимо, присутствие интеллекта в голове дочери было для него приятным сюрпризом. Он не стал спорить, да и аргументов, собственно, у него не нашлось. Иван Павлович почесал затылок и протянул задумчиво: «Да уж».

Меняется антураж, технический прогресс открывает другие горизонты и возможности, и новое поколение более стремительно развивается. Следующие – назову их так – мудрее и требовательней. Но есть истинные ценности и догмы, которые не меняются. Например желание любить и быть любимым…

Я уверена, что сверхзадача каждого – человека найти свою вторую половинку. Конечно, не факт, что вы ее встретите. Потому что ЭТО нужно заслужить. И желать всем сердцем, всей душой, не размениваясь на мелочи.

Снимки прошлых лет свидетельствуют, что те, кто жил раньше, тоже были озадачены этим непростым вопросом. Пожелтевшая фотография с молодой улыбчивой девушкой в ситцевом платьице, стоящей с лопатой посреди поля, – на ней моя бабушка в юности. Рассматривая фото, я не могла сопоставить сморщенную старушку, которая радостно встречала меня на пороге своего деревянного дома, с благоухающей жизнью молодой особой. Мы воспринимаем бабушек уже в том возрасте, в котором их застаем. Среди возрастных складок сложно разглядеть стертую годами юность. Моя любимая фотокарточка: юная бабушка (как бы смешно это ни звучало) стоит в компании молодых солдат. На ней телогрейка и огромные валенки. Лукаво улыбаясь, она флиртует со всеми сразу, я ощущаю ее желание нравиться! Несмотря на нелепый наряд, она чувствует себя королевой…

После смерти мамы я ковырялась в фотоальбомах почти каждый день. Я изучала ее жизнь до меня по снимкам. Она была прекрасна! На каждой фотографии присутствовал мужчина, завороженно смотрящий на нее. Бедная мама так и не нашла свою вторую половинку. Брак с отцом был ошибкой, я уверена. Она пыталась приспособиться, но так и не смогла. Мне кажется, мама была очень сильной внутренне, поэтому папа не справился. Она его подавляла. Это как в детстве: родители кажутся такими большими, и ты, глядя на них снизу, вынужден их уважать. Вот дали тебе родителей, и люби их такими, какие они есть. Наблюдай их несоответствие. Ощущай их отвращение, ведь тебя воспринимают, как результат неудавшегося эксперимента под названием «СЕМЬЯ». Жить вместе и не любить… и не чувствовать любви… Страшно. Не познав истинную любовь, мы проще относимся к ее отсутствию. Это как холодные ноги. Они мерзнут все время – это неприятно. Теплые носки, натянутые на стопы, временно согревают, но ноги мерзнут снова и снова. Так я сформулировала для себя отношения с Максом.

– Что, по-твоему, любить? – спросила я его однажды. Мы приехали в гостиницу, чтобы придаться страсти. После полового акта Максим, небрежно чмокнув меня, скороговоркой произнес:

«Я люблю тебя», после чего развалился на кровати, довольно улыбаясь.

– Любить? Это заботится, желать, обладать, – произнес мой любовник, широко зевая.

– Как мороженое?

– Причем тут мороженое?

– Я люблю мороженое! Желаю его и периодически обладаю им, предварительно сняв с него обертку.

– Алена! Прекрати! – Максим поморщился. Он не был настроен размышлять на предмет любви. Я упрямо толкнула его в бок в ожидании подробных разъяснений.

– Это потребность, – недовольно выдавил звуки Макс. – Мы избирательны в отношениях. Мы выделяем определенных людей из толпы, которые нам близки. И… вот!

– У желудка есть потребность в еде, и он избирателен. Получается одно и то же?

– Да, что-то вроде этого. У души тоже есть потребность в ощущениях, и она тоже избирательна. Поэтому любовь к человеку отличается от любви к еде. Принцип тот же, а результат разный.

Чего я ждала от человека, живущего в обмане и не уважающего чувства своей одинокой, разлюбленной супруги? Он шагал по жизни широко, оставляя позади тех, кто случайно оказывался на его пути. В какой-то момент я поняла, что становлюсь соучастницей преступления против стареющей, больной женщины, отчаянно цепляющейся за выцветшие отношения. Конечно, Максим утверждал, что с супругой его связывает только штамп в паспорте. А общая постель лишь условность брака. Я ему верила. Пока на пороге моего дома не появилась его дочь Анжела.

Когда мы расставались, Макс уличил меня в том, что я ношу м а ск у.

– Почему ты не хочешь быть собой? Той, которую я люблю? – спрашивал он тоскливо.

– Ты уверен, что та, которую ты любишь, и есть я?

Он меня так и не понял…

До встречи с Эдиком я жила в дымке иллюзии под крылом псевдолюбви. Источником моих познаний книги, фильмы. Я подглядывала за чужими историями и фантазировала, не понимая сути и глубины тех ощущений, которые зарождаются внутри вместе с любовью. Впустив искреннее чувство в свое сердце, человек словно перерождается. Я, как Муха-цокотуха, была спасена героем-комариком Эдуардом из надуманных паутин-представлений о любви, а в плену меня держал цепкими лапками паук-Макс. Освободившись от болезненных постельно-денежных отношений, я вдохнула воздух свободы… как мне казалось на тот момент. Я представляла, что нашла выход из замысловатого лабиринта, и, ободрав пальцы в кровь об его темные каменные стены, вырвалась на свободу, вдохнув кислород. Свобода… Что она в моем понимании? Я спрашиваю себя… Я хочу разобраться! Макс утверждал, что деньги – это свобода:

– Они дают нам возможности! Путешествовать! Покупать модные вещи! Кушать в дорогих ресторанах!

– Зависимость от разноцветных бумажек – это псевдосвобода! Надо быть честным с собой! – размышляла я. – Ты ежеминутно думаешь, как поддержать баланс счета для того, чтобы купить иллюзию свободы! Ты седеешь, толстеешь, болеешь. Ты тратишь заработанные монеты на то, чтобы восстанавливать жизненный баланс, истраченный на добычу купюр! Замкнутый круг!

– Лучше быть нищим, по-твоему? Собирать по помойкам бутылки и встречать рассвет в картонной коробке?

– Я скажу тебе, что лучше: просыпаться рядом с человеком, за которого ты готов умереть. Дарить ему свою нежность и улыбаться вместе новому дню. Без смущения рассказать о самых сокровенных желаниях и заниматься любовью до умопомрачения, доводя друг друга до экстаза. Получать удовольствие от работы. От общения с людьми. От поездок в транспорте в час пик…

– Красивая картинка. Ты говоришь о том, чего у тебя нет. Я тоже иногда мечтаю. Надо быть честным с собой?

Его сарказм задел меня. Я задрожала от беспомощности. Уличая моего любовника, подпитывающего мое блеклое существование дензнаками, я обманывала сама себя. Товарооборот… Я брала взамен деньги.

Каждый из нас мудр в пределах чужой жизни, но в собственных проблемах мы двигаемся на ощупь, как слепые. Мы со знанием дела даем советы и помогаем разобраться людям в запутанных отношениях с мужьями, любовниками, детьми, родителями, приятелями, коллегами… И петляем в лабиринтах своей несовершенной жизни, отчаянно пытаясь найти выход из ловушек взаимоотношений.

Сколько было сказано лишних и ненужных слов. Зачем сотрясать воздух понапрасну? Я мечтала разгадать шифр моего счастья. Но каждый раз ошибалась, цифры, которые я подбирала, были неправильные.

Глава 23

Сказка о доброй Аленушке

Любовь к сказкам… Откуда она во мне? Все началось с трио Шишка-Пчелка-Пень. Теперь творческое оформление мыслей – неотъемлемая часть моего существования.

И вышла красна девица в чисто поле…

И подняла свои белые рученьки к небу…

– Освободи меня, солнце красное, от кручины, – молила она.

Но молчало солнце красное, обжигало оно ее больно…

Но не жаром обжигало, а холодом!

Присмотрелась красна девица, а солнце-то изо льда прозрачного.

А вместо лучей – сосульки…

«То слезы мои горькие, замерзли они да тянуться… от солнца холодного…», – осознала девица.

Дальше сказка моя не складывалась. Я сидела на кровати и шептала: «Солнце-то – одиночество мое». Фразу повторяла много-много раз, как заклинанье. Я смотрела по сторонам и ежилась от холода. Стены больничной палаты давили, мне хотелось обратить их в прах… в прах моих бед…

«Я хочу все изменить», – кричала я моим демонам. И они услышали меня.

Все вокруг задребезжало и стены рассыпались, словно были из мелкого бисера. Вокруг стало белым-бело…

– Облака, – шептала я, любуясь пространством. На глаза мои навернулись слезы умиления. Мечта – лучшее место для свиданий!

Первой пришла моя мама… На ней легкое белое платье нежно—голубого цвета, макияж еле заметный… Волосы красиво обрамляют плечи… Она напоминает добрую королеву из детской сказки.

– Алена, так бывает у взрослых, – говорит она мне с теплотой. – Много вопросов, а ответов нет.

Я смотрю в ее глаза… В них нежность… Настоящая материнская нежность!

– Ты ни в чем не виновата, слышишь? – произносит она с улыбкой и гладит по голове. – Ни в чем! Это мы с папой не справились, у нас не получилось выяснить отношения. Надо было поговорить, просто поговорить и все обсудить, и тогда все было бы по-другому, я в этом уверена. Я тоже была ребенком, у меня были вопросы к взрослым, много вопросов. Ответы на них я так и не получила. Пришлось самой разбираться. Я запуталась. У тебя все сложится иначе. Потому что ты мудрей меня. Я хочу, чтобы ты знала: мы тебя всегда любили и гордились тобой. Наверное, мало уделяли внимания… Я эгоистка, Аленка, прости меня! Я виновата!

– Я прощаю тебя, мама! Я прощаю тебя! – Я захлебываюсь ее откровением. Наконец-то она созналась, что виновата во всем. В ожидании главных слов можно исчезнуть, раствориться в пучине вопросов. Но когда получаешь ответы, понимаешь, что берег есть. Ты будешь плыть по реке жизни уверенно, зная направление, понимая, где находится заветный берег.

Папа одет в красивый белый костюм. Он похож на мафиози. Серебро волос, оказывается, может украшать родителей.

– Как ты красив! – говорю я, любуясь. Он смущается. Молчит. Не знает, с чего начать.

– Начни с того, что считаешь главным! – предложила я. Он радуется и вздыхает с облегчением:

– Да… Я максимально отдавал… и ничего не брал взамен, но… я ведь мог, когда твоя мама ушла, завести интрижку, женщину. – Голос папы дрожит. – Нет, не мог… Это не важно… точнее, важно, но… Ты уже взрослая и сама должна отвечать за свои поступки. И шишки набивать, и ошибки совершать, и по счетам платить! Сама! Я всегда любил тебя! Даже когда ваша директриса убеждала сдать тебя в школу для дебилов – я отказался! Я знал, что волосы ты сбрила в протест! Ты умнее многих, и они испугались! Они испугались моей девочки, моей Аленушки. Трогательной и беззащитной. Я буду всегда тебя защищать, даже если…

– Не надо «если», папа! – Я перебиваю его, потому что знаю, о чем он хочет сказать. Конечно, ему нужны новые отношения. Стабильные и надежные. Он сам должен сделать выбор. А я примирюсь с его решением. Это правильно. Иван Павлович, честный, порядочный человек, ради меня он заточил «мужчину» в высокую недоступную башню… Но Голубева светлым ангелом спустилась в сумерки его жизни и озарила своим светом, указав новый счастливый путь, на котором будут мир и понимание.

Голубева… напоминает мне матрешку. Румяная, но счастливая. Я смотрю на нее без ненависти.

– И без ревности. Правда? – Это скорее просьба из уст Голубевой, чем вопрос. – Ты не волнуйся за него, он в надежных руках. Никто у тебя его не забирает, наоборот, кто-то продляет его жизнь и род! Радуйся, Алена Ивановна, у тебя скоро будет братик, ну, или сестра. Я очень счастлива, и ты будешь счастлива! Надо очень сильно захотеть и открыть глаза! Просто открой глаза! – Голубева звонко смеется, как маленький серебряный колокольчик. Папа смотрит на нее, умиляясь.

Как я могу разрушить их счастье? Конечно, сложно представить папу с младенцем на руках… Если я успею найти свою вторую половинку в ближайшее время, то через пару лет за Ивана Павловича ухватятся маленькие ручки сына с одной стороны, внука – с другой. Это было бы забавно.

Макс… без трудовой мозоли… Он подтянут и спортивен. Он смотрит на меня сосредоточенно. Боится прилюдно в чем-то сознаться. Оглядываясь на маму, папу, Голубеву, видит их доброжелательность и решается говорить:

– Я бы мог любить за нас двоих, но тебя это не устраивает. В тебе столько этого чувства, и его надо отдавать, понимаешь, девочка моя? Отдавать! И тогда ты поймешь, что рядом не враги, а те, кто тебя очень, очень ценят! Я всегда буду рядом, ты, если что, обращайся! По любому поводу. Мне кажется, благодаря тебе я понял, что такое настоящая любовь. Это не мороженое – уж точно. Она хрупка и защищает себя, тогда можно порезаться о ее края. И будут раны. Незаживающие раны.

– Ты не усвоил урок, Максим. Точнее, пока не сделал правильных выводов, – я говорю мягко, как добрая учительница. – У любви нет краев. Она бесконечна, как эти облака. Но пройдет время, и ты поймешь, ты ощутишь всю ее глубину и станешь самым счастливым человеком на земле. Береги свою жену. Вдохни в нее жизнь, и ты увидишь, как все переменится. Серый облик мира зацветет и придет весна.

Стервозная адвокатша с большими зелеными глазами и прекрасным именем Анжелика… Она не так безупречна, как при нашей первой встрече. Волосы ее слегка растрепаны, глаза блестят, будто она только что занималась сексом.

– Я не могу забыть тот поцелуй… Нет, я не имею в виду, что я к вам испытываю что-то, – сбивчиво говорит она, пряча взгляд. – Просто ощущение, что мы проникли друг в друга и обменялись частицами. Да, звоните, приходите… Мы могли бы общаться… И если нужны будут услуги адвоката – не дай Бог, конечно, но всякое случается. Спасибо вам, Алена… Вы очень искренний и хороший человек. Я, кажется, понимаю папу.

– Я больше не претендую на него. Наша с тобой связь будет ощущаться всегда – это не зависит от поцелуя. Главное связующее звено – Максим. Ни ты, ни я не в состоянии стереть годы жизни, проведенные рядом с ним. Конечно, ты в приоритете. – Я внимательно посмотрела на Макса – он смутился. Дочь его доброжелательна, она смотрит открыто, без смущения, мне нравится этот взгляд.

Мой принц… Пусть он въедет на белом коне!

Я слышу цоканье копыт, огромные облачные двери распахиваются, и въезжает он!

– Зачем? Я чувствую себя, как дурак, на этой лошади! – говорит Эдуард немного раздраженно.

– Можешь быть без коня. Как тебе удобно, – предложила я.

Эдик лихо соскочил вниз и медленно подошел ко мне, взяв мою ру к у.

– Это случилось в парке… Во время карнавала осенних листьев я увидел прекрасную девушку… Тысячи вопросов вихрем кружились в моей голове: кто она? Откуда? Почему одна в темном парке? Почему слезинки на глазах? Кто мог обидеть ее? Я мечтаю кутать тебя в нежности и беречь как зеницу ока! Ты – мое достояние… Достояние – так говорят о женщинах?

Я смеюсь. Мне хочется его обнять крепко-крепко, но я знаю, что не могу этого сделать, потому что нарушу гармонию и спугну сказку.

Он говорит мне множество прекрасных слов, которые теплыми капельками летнего дождика орошают мое истерзанное сердце.

– Я могу говорить бесконечно о нашей с тобой любви, – подытожил Эдуард, улыбаясь.

– Я знаю, – вторю я ему.

Мы молчим и смотрим друг другу в глаза. Я представляю нашу совместную жизнь: красивую свадьбу с белым платьем и лимузином, рождение первенца… Я бы чуть не умерла во время родов, чтобы мой муж понервничал и понял, что не может жить без меня… У нас бы родился мальчик! Прекрасный здоровый мальчик по имени Сашка. Александр Эдуардович – по-моему, звучит замечательно. Я готовила бы вкусные завтраки-обеды-ужины, и мы были бы самой счастливой на свете семьей.

– Не грусти, все было бы именно так! – ласково подбадривает меня Эдик. Он будто видит мой секретный материал об идеальной жизни.

– Все было бы именно так, – всхлипываю я, стараясь улыбнуться. – Я прощаю тебя за то, что твое сердце принадлежало другой. Ты был со мной в моих мечтах. Ты заставил меня поверить, что любовь есть… Я любила тебя… И люблю! – прошептала я тихо.

И вдруг играет красивейшая музыка. Мой принц протягивает мне руку, и мы кружимся по облакам под аплодисменты сияющих улыбками зрителей… Счастливый финал, написанный красной пастой в потрепанном дневнике!

Главные персонажи моей пьесы-жизни… Я придумала им монологи, чтобы порадовать себя… и вас… Сказка о доброй Аленушке закончилась… Девочка с широкораспахнутыми глазами цвета неба растворяется в холодной бездне одиночества. Трансформация закончена… теперь я КС от кончиков ногтей до кончиков волос.

Я пропитана ядом нелюбви, и я стою у обрыва…

Глава 24

Моя невзрачная реальность

– Алена! – Резкий мужской голос меня напугал. Я медленно подняла веки. Напротив меня на кровати сидел незнакомец, он смотрел на меня очень внимательно. Я испуганно оглядывалась по с т ор он а м, не пон и м а я, где н а хож усь. Похоже, э т о бы л а б о л ьн и ч на я палата.

– Кто вы? – спросила я заинтересованно.

Доктор улыбнулся. На вид ему было лет шестьдесят. Худощавое привлекательное лицо было немного бледным. «Наверное, от усталости», – подумала я.

– Как вы себя чувствуйте? – спросил он участливо.

Я пожала плечами. Он смотрел заинтересованно, ожидая ответа.

– Я не знаю. Думаю хорошо, – ответила я робко.

– Мы можем поговорить? Или, если хотите, я могу прийти завра.

– Я ч у в с т ву ю себя норма л ьно… хорошо… Тол ько г олов а нем ног о кружится.

– Это от лекарств, – произнес он спокойно.

– Я больна?

– Нет, что вы! Назовем это: сбой нервной системы. Иван Павлович – ваш отец – сказал, что вы пережили страшную трагедию – смерть мамы. Это большое испытание и стресс.

Я мучительно вспоминала, как попала в это помещение, но в памяти были пробелы. Чтобы не выдать своего беспокойства, я решила перевести тему.

– К а к в ас з ову т? – Я стара лась к а з ать ся без забот ной и абсол ют но здоровой. Перспектива пожизненного пребывания в психушке меня не прельщала.

– Павел Иванович. Я захохотала.

– Что смешного, дорогая?

– Моего папу зовут почти так же, только наоборот – Иван Павлович.

Я весело и громко смеялась, но быстро успокоилась – я боялась переиграть. Доктор тоже похихикал неправдоподобно и дежурно, наблюдая за мной при этом слишком внимательно.

– Нам нужно с вами выбрать правильный курс лечения, Алена, – осторожничал Павел Иванович, но заметив беспокойство на моем лице, быстро добавил: – Не надо переживать! Мы просто будем разговаривать. Вы попьете цветные пилюльки, посмотрим на ваше с а моч у в с т вие, и к а к вы бу де т е г о т овы, я ра з р еш у п ри ход и т ь посетителям. И думаю, через месяцок вы будете новее прежней!

– Целый месяц лечения? – взволновано переспросила я.

– Может меньше. Зависит от вас. Если вы готовы пойти мне навстречу…

Я торопливо закивала. Мне не хотелось задерживаться в клинике, я была готова как можно быстрее умчаться домой.

– Алена, когда тебя привезли, в твоей руке был зажат кусок бумаги, на котором было кое-что написано, – очень серьезно и доверительно произнес человек в белом халате.

Развернув бумажку, он прочитал:

Мои демоны…

Они разрушают мое сознание и разбивают зеркала-иллюзии

на маленькие осколочки…

Я собираю огрызки моей мечты, словно мозаику…

Я вижу собранную мной картину…

Это портрет…

Уродливый портрет…

Так безобразно выглядит моя душа…

КС.

– Кто это написал?

– Я…

– Зачем ты это написала?

Я кусала губы. Сомнения терзали меня. Доктор терпеливо ждал, пока я приму решение: делиться ли с ним своей страшной тайной.

– Не бойся, ты можешь мне доверять. – Голос Павла Ивановича звучал успокаивающе. Он участливо взял меня за руку. Его тепло, как бальзам, входило в мое тело. Я почувствовала, что это единственный в мире человек, способный по-настоящему понять меня.

Я рассказала доктору о голосах в моей голове. Он внимательно слушал и кивал. Я смело делилась своими страхами, самыми острыми, самыми болезненными. Естественно, рассказала только то, что позвол я ла моя светлая сторона. У т емной части бы л и сек реты, которые раскрыть я не могла.

– А кто КС? – участливо спросил доктор.

– КС – это я.

Павел Иванович больше не задавал вопросов. Он предположил, что это инициалы моего второго «я», будто у меня раздвоение личности. Я заверила доктора, что в своей оболочке существую в одиночестве, но, судя по лукавому блеску в его прищуренных глазах, он мне не поверил. Мы поговорили о моем детстве. Мне не хотелось вдаваться в подробности моих трагедий, и я ограничилась несколькими фразами. Врач подвел итог беседы: я ему ви дел ась а дек ват ной, но немног о з атеря вшейся в г ран я х меж д у сном и реальностью. Слава Богу, он не обвинил меня в сумасшествии. Мне стало спокойней от осознания, что я просто запутавшийся человек.

В клинике мне было достаточно комфортно: приятный улыбчивый персонал; еда, как во всех госучреждениях, – безвкусная, но будто бы полезная. Первое время я много спала. Думаю, от таблеток. Мне снились цветные, красивые сны, которые мы обсуждали с Павлом Ивановичем.

– В твоих снах нет тревоги? Угрозы? – спрашивал он серьезно.

– Нет. Я улыбаюсь. Много улыбаюсь. И часто вижу себя ребенком.

– Ребенком в семье?

– Да. Ря дом папа и мама. Мы в моих сна х много времен и провод им на море.

– Ты купаешься?

– Я плохо плаваю. Видимо, во сне страх воды передается. Я опасаюсь заходить в воду.

Через несколько дней мне приснился прекрасный сон: я плыла размеренно и спокойно, не боясь утонуть. О своем морском подвиге я решила рассказать доктору. Я увидела его в коридоре.

– Это очень хорошо, А лена. Замечательно, что страхи уходят и ты ощущаешь свободу в своих снах, – улыбался Павел Иванович.

– Когда ко мне будут пускать посетителей? – спросила я еле слышно.

Доктор на несколько секунд опустил глаза и сказал очень осторожно:

– Я говорил твоему папе еще две недели назад, что тебя можно навещать. Да, иногда звонит мужчина, представляется твоим работодателем… Он просто спрашивает, как твое состояние и все!

– Да, это Макс. Он мой любовник, – задумчиво произнесла я, но, увидев вопрос в глазах доктора, быстро добавила: – Бывший… любовник. Мы встречались до… моего срыва. Но в наших отношениях точка. Мы больше никогда не увидимся. Я так думаю. Я уверена.

Врач пообещал еще раз позвонить моему отцу и быстро зашагал прочь по коридору.

Я открыла глаза, возле моей кровати стоял старичок. Я испугалась, не сразу узнав в ссутулившемся человеке собственного отца.

– Папа? – Я хотела убедиться, что это он.

– Привет дочь. – Голос был родной, отеческий.

– Ты… какой-то другой… Почему тебя так давно не было?

– Я… приболел. Реш и л под держат ь т ебя и т оже за лег в бол ьн и ц у. – Отец засмеялся, но тут же лицо его исказилось от боли.

– Как Марина?

– Марина? Не знаю, – устало выдохнул папа. – Наверное, хорошо. Я уверен, что у нее все хорошо. Прости меня, Аленка.

Папа вернулся. Я радовалась. Он оставил фальшивую Голубеву и выбрал меня! Я победила. Теперь смело можно было выздоравливать и возвращаться домой!

Голоса в моей голове замолчали. Видения еще терзали мое сознание, но я смирилась с этими параллелями. Я относилась к ним как к части моей жизни, как ко сну! Я переговорила с моим врачом.

Он поздравил меня:

– Я всегда говорил, что спасение утопающего – дело рук самого утопающего. Выглядишь хорошо! И глазки ясные. Думаю, некоторые лекарства мы можем уже и отменить. Но домой пока не отпущу!

– Как скажете, Павел Иванович. Я вам доверяю.

Мне удалось уговорить доктора разрешить писать. Видимо процесс выздоровления открыл во мне творческий поток. В моей голове рож да лись сти хотворн ые строк и. Павел Иванови ч постави л условие, что все свои записи я буду показывать медсестрам. Я согласилась. Мне выдали карандаш и блокнот. Стихи о весне, о любви, о нежности… о маме… Я творила и читала медсестрам. Они улыбались и благодарно кивали и даже аплодировали. Я так была увлечена своим творчеством, что практически не смотрела на моих зрительниц. Я смущалась и радовалась овациям. Но однажды, читая очередное сочиненное мною стихосложение, я увидела, как две мои зрительницы перешептывались. А потом как ни в чем не бывало аплодировали. Я больше не смущалась, поэтому внимательно следила за ними во время чтения своих творческих изысков. Проскальзывало в их взгляде что-то неправдивое. Я реш и ла ус т рои т ь и м п роверк у. На п исав сов ершен но нелеп ые ст и х и, я по уже сложившейся традиции вышла в коридор и объявила медработницам, что закончила новое произведенье. Три кулемы в белых халатах послушно сели на кушетку и с улыбкой смотрели на меня в ожидании моей декламации. Я изысканно поклонилась. Они радушно похлопали в ладоши.

Я прочитала:

Бывают в жизни огорченья!

Бывают в жизни тормоза!

Я опоздал на день рожденья!

Но поздравляю все равно!

Они несколько секунд молча смотрели на меня, а потом одна из них благодарно закивала, как дрессированный слоник, и радостно произнесла:

– Молодец, Аленушка! Замечательные стихи! Меня охватила дрожь от злобы.

– Лицемерки несчастные, – процедила я сквозь зубы и поспешно удалилась в свою палату.

Возм у щен ие т ерз а ло мой ра зу м: я в ери ла э т и м к у ри ца м, кот орые, слащаво скалясь, слушали мои творения и каждый раз хвалили меня, заставляя верить в свой талант. Им было наплевать! Как это знакомо! Я захлебывалась в водовороте болезненных ощущений.

А однажды ночью я проснулась от странного беспокойства. Истошно кричала женщина. До самого утра я слушала ее вопли, а потом все стихло. Одна из сестер объяснила мне, что в отделении есть палата пограничного состояния. Женщина кричала от боли, а на рассвете умерла в страшных муках.

– Здесь умирают люди! – обеспокоенно произнесла я, глядя на доктора.

Я сидела у него в кабинете. Мы должны были обсудить день моей выписки. Я с нетерпением ждала этого момента, как выпускного в ненавистной школе. Я устала от клиники. Мне хотелось домой. Швыркать горячим чаем на кухне, болтая с папой, есть малиновое варенье и скрипеть старым диваном в гостиной, в общем – продолжать жить. Павел Иванович был хмур. Похоже, он не разделял моей радости.

– Да, так бывает… Люди умирают везде… Алена, я должен тебе кое-что сообщить: твой папа… Он умер.

– Как умер? – растерялась я.

– Ничего не знаю. Нам позвонили и сообщили. Я вынужден сказать, хотя опасаюсь за твое душевное состояние. Думаю, пока выписку придется отложить. Если хочешь – поставим тебе укольчик – успокоительное.

– Нет, – твердо решила я, – Я должна это пережить без лекарств.

– Но если появятся голоса…

– Я вам сразу скажу, Павел Иванович.

Я медленно шла по коридору, волоча ноги. Путь в палату казался бесконечным. Слезы катились маленькими струйкам, обжигая лицо. Я так давно не плакала. Мне захотелось прижаться к папе крепко-крепко, как в детстве. Лежа на кровати, я перебирала самые счастливые моменты, связанные с моим добрым и чутким, но глубоко несчастным папочкой. Прорыдав всю ночь, я заснула под утро.

Меня разбудила медсестра. Похоже, уже был день. Немолодая одутловатая женщина улыбалась с такой нежностью, будто я ее родная дочь. Она поставила поднос рядом со мной на тумбочку. Пахло непривычно вкусно. На тарелке был кусок жареного мяса и картофель фри.

– И тут еще свежевыжатый апельсиновый сок, – говорила нараспев тетечка, шевеля своими пухлыми губками.

– Что это? – растерянно спросила я, глядя на поднос.

– Павел Иванович сказал, что тебе надо кушать, чтобы ты не болела!

В моей голове было два вопроса: почему эта женщина говорит так, будто ведет передачу «Спокойной ночи, малыши» для детей-дебилов, и с чего вдруг меня начали кормить ресторанной едой?

– Я могу поговорить с Павлом Ивановичем? – спросила я озадаченно.

– Конечно. После обеда.

Покушав, я отключилась. «Наверное, это из-за стресса», – думала я, проснувшись только на следующий день. Я сходила в туалет, умылась и, вернувшись в палату, снова обнаружила ресторанный изыск на тумбочке. Мне была не понятна причина королевского обращения со мной. После трапезы меня снова вырубило.

Проснувшись через сутки, я начала подозревать, что в еду мне добавляют снотворное. С какой целью? Это мне предстояло выяснить. В палату вновь пришла медсестра с подносом вкуснейшей еды, но у меня не было аппетита, я отправилась в кабинет Павла Ивановича.

Он искренне обрадовался моему визиту и, раскинув руки, направился ко мне навстречу, будто мы самые близкие родственники, не видевшиеся год или больше.

– Ну, как новое питание? – спросил он задорно.

– Вкусно. Правда срубает моментально, – ответила я с натянутой улыбкой.

– Что значит «срубает»? Я не понимаю.

– Я подозреваю, что мне в еду подсыпают снотворное, – сказала я резко.

– Странно, кому это нужно? – Павел Иванович сложил причудливо руки и напомнил мне веселого лешего из какой-то старой сказки.

– Вы сказали, что меня на днях выпишут! – настаивала я.

– Да, должны были выписать, до известия о смерти твоего папы.

– Голосов нет! Я чувствую себя нормально! В конце концов, я должна похоронить моего папу!

– Не беспокойся! Клиника возьмет на себя эту скорбную миссию.

Я внимательно вглядывалась в глаза заботливого доктора – в них горел маленький алчный огонек. Он был бодр весел, бледность и усталость уже не покоились на его лоснящемся румяном лице, украшенном сладенькой улыбкой отрицательного сказочного персонажа. Меня осенило! Я разгадала ребус и поняла причину этого фарса с едой и внимательным услужливым персоналом.

– Вы решили прибрать к рукам мою квартиру? – произнесла я почти по слогам. – Вам это не удастся! У меня есть брат!

– Неужели? И как его зовут? – потешался доктор. Похоже, ему нравилась эта игра. Он совсем не скрывал своих намерений.

– Эдик! – продолжала я врать. – Эдуард!

– Насколько мне известно, в квартире были прописаны три человека. Двое из них мертвы.

Павел Иванович наслаждался своим превосходством, но я не унималась и продолжала врать:

– Просто мой брат прописан у своей супруги. Они много путешествуют… а соседи позвонят ему и скажут, что папа умер, и он сразу приедет!

– Что тут скажешь, – развел руками доктор. – Как только приедет ваш брат Эдуард, мы сразу отдадим ему ключи от квартиры.

Я понимала, что полностью уличена во лжи. «Я буду бороться», – пронеслось в моей голове. Провести остаток дней в клинике для душевнобольных не входило в мои планы.

– У папы есть родной брат! – произнесла я с вызовом, борясь с волнением. – Я помню, он рассказывал мне про скрещенный барабан с бульдогом – про барабульку!

– Брат твоего отца рассказывал? Барабан с бульдогом – оригинально. Видимо больные фантазии – это все же наследственность.

– Историю рассказывал папа! – воскликнула я.

Мерзк ий ст ари к аш ка в белом х а лат е улыба лся мне снисход ител ьно. Мне хо т елось вцеп и т ься в его дрябл у ю кож у и вы рв ат ь к ус ок, ч т обы он орал от боли!

– Я могу ему позвонить, – продолжила я провокацию.

Павел Иванович задрал голову и захохотал, демонстрируя пожелтевшие, местами залеченные зубы.

– Хорошо! Я досмотрю комедию до конца! Звони!

Старикашка поднял две руки вверх, как бы сдаваясь. Я подошла к телефону.

«Дорогой Боженька! Пожалуйста, сделай так, чтобы он взял трубку», – воспользовалась я бабушкиным методом. Плечи чудо-доктора вздрагивали в конвульсиях: он сдерживал смех, наблюдая за мной. Я справилась с дрожью в пальцах и набрала номер Макса – благо, он был короток. Длинные гудки, казалось, кричали о вечности… «Алло!» – услышала я родной голос Максима.

– Дядя Витя? – спросила я весело. – Здравствуйте! Это Алена, ваша племянница. Дело в том, что…

Я сдела ла паузу и пронзи тельно посмо т рела на Пав ла Ив а нови ча. Он кивнул, злорадно улыбаясь и подбадривая мой спектакль междометиями.

– Мой папа умер. А добрый доктор Павел Иванович, похоже, решил запереть меня в психушке и завладеть моей квартирой. Помоги мне! – сказала я отчетливо. Макс что-то кричал в трубку, но я не разобрала.

Человек в белом халате, несмотря на преклонный возраст, быстро подскочил ко мне, выбил из моих рук телефон и повалил меня на пол, накрыв собой. На шум вбежали санитары. В воздухе мелькнул шприц, и сознание мое уплыло в дурман-страну.

Последняя глава

В общей сложности я провела в клинике полгода. Лекарства повредили мои внутренности. Я, кажется, говорила, что во мне будто боролись две части: светлая и темная… Я буду всегда существовать в пограничном состоянии. Это мой крест – приспосабливаться и двигаться по жизненному пути к той последней двери, за которой спасение… и прощение… Мои демоны улетучиваются, когда я выпиваю маленькую красненькую капсулу. Я научилась справляться и теперь не слышу их зловещих голосов.

В квартире нашей все по-прежнему: скрипучий диван и уже тридцатилетняя стенка с антресолями, портрет деда над кроватью родителей, соленья в холодильнике от уже еле ходящей соседки. Моя комната тоже не изменилась, она грустила в ожидании возвращения своей блудной хозяйки под присмотром безголового мишки…

Я брожу по комнатам, словно привидение… И листаю мысли-воспоминания, перечитываю на страницах прошлого все, что помню. И радуюсь своим сокровищам, которые хранятся в замшелых сундуках моей памяти. Я ощущаю важность присутствия в моей жизни людей, которые относились ко мне по-разному. Они рядом. Всегда. Приходят по очереди, и мы беседуем. Я продолжаю прятать в плюшевом туловище моего боевого товарища записки. Я не прекращала их писать и в клинике. Я обещала читать медсестрам, все, что пишу в блокноте. Я сочиняла стихи и демонстрировала им свое творчество, но однажды поняла, что это обман и притворство. Эти тупоголовые курицы не интересовались моей поэзией, а выполняли свою работу. Комплименты моему стихосложению – всего лишь пустышка. Восхищение – часть работы, за которую начисляют зарплату. Меня это задело и обидело. Я презираю лицемерие. Я продолжала читать им идиотские стишошки, которые выплевывал мой мозг, а втайне писала огрызки дневника.

Я терплю.

Я делаю вид, будто выздоравливаю.

Играю роль для тех, кто играет роли.

У каждого персонажа свое место в пьесе-жизни.

Они думают, что лечат.

Я даю им возможность так думать.

Но я ведь не больна.

Они уверены, что разгадали мои секреты.

Наивные!

Я обыграю вас.

ВЫ – останетесь в дураках.

Предательство.

Люди нечестны. Многие.

Я болею оттого, что нет правды.

Хочется закупориться в бутылку, как джин, и покоиться

на дне океана, слушая его убаюкивающие песни.

Здесь в клинике мир в мире.

Он более лжив, более лукав.

Бумажки из блокнота бережно сложены. Я хранила их за плинтусом в клинике. При выписке забрала с собой дань моему единственному другу – плюшевому мишке, хранящемумои самые сокровенные мысли.

Я сижу в комнате за столом и смотрю на аккуратно выведенные буквы. И думаю, думаю, думаю… вспоминаю, вспоминаю, вспоминаю…

Про МАТЬ…

Мать… я так и не смогла ее простить! Это моя идея про таблетки, я ей подсказала! В тот день, когда я пришла в сознание после долгого забытья… Голоса призывали мстить… Голоса были настойчивы, но я боролась. А потом я увидела ее в гостинице коленопреклоненной у ширинки гостя города. Это была грань. Моя грань. Голоса убедили – я должна была расставить все по местам. Мы сидели с ней на кухне. Пришлось долго и убедительно рассказывать истории про папиных любовниц, которые якобы чередой возникали в нашем доме и согревали его дряхлеющее тело пока мама тлела в объятиях молодого ловеласа… Я ее убедила, и она сделала все, как я хотела… Сознаюсь, у меня были сомнения: я боялась, что она не решится. Все-таки не зря я писала сказку! Шишка сделала свое дело: упала на Пчелку и размазала ее по поверхности Пня.

Записка, которую я написала специально для мамы:

Надо было тебе сделать аборт, ты была права, мама!

Чудовища порождают чудовищ.

Ты погрузила мой мир во тьму.

Я буду блуждать в темноте до конца…

До самого конца…

Про ПАПУ И ГОЛУБЕВУ…

Что касается моего папочки – он не женился на Голубевой. Его ангел улетел. Я позвонила ей. Трубку взяла ее бабушка, я взволнованным голосом попросила бывшую одноклассницу к телефону. Затем назначила встречу в дешевом кафе. Долго мы говорили с Маринкой: пили водку, а я все плакала и рассказывала о грязных домогательствах моего отца, как он лишил меня невинности и мы с ним жили как муж и жена во время отсутствия Майи. Эта дура даже не догадалась поговорить с ним! Она поверила в мои страшные истории и исчезла навсегда из нашего дома! Разве это любовь? Если бы любила, была бы рядом!

Я спасла отца от жадной Голубевой!

Мои мысли кричали на обрывке бумажки:

Не надо было тебе лезть в наше гнездо, Мариша! Любовь – драгоценный камень. Бижутерия – это стекляшки. Твои чувства – дешевые подделки! Бедный Эдик…

Когда она сбежала, папа, конечно, тут же понял: это его вина и решил испить вина. Да так увлекся, что у него расщепилась печень. Он болел и страдал. Он сгорел быстро. Бедный! Он приходил ко мне в больницу еще пару раз. Мы почти не разговаривали. Молча сидели и улыбались друг другу, будто просили за все прощения. Я видела, что он угасает, но гнала мысли о его смерти. Когда стопы угасающего человека направлены в ворота смерти, мы уже не в состоянии что-то изменить. Приходится мириться. И молиться.

Для папы я вывела следующее:

А ведь мы могли жить вместе, папа, как в старые времена, помнишь?

И смотрел бы ты потихоньку в своей комнате порнокассеты,

и завел бы интрижки на работе, пару-тройку

Ты был моим лучшим другом.

Жаль, что ты меня не понимал.

Моя душа плачет.

Про МАКСА и дочь его АНЖЕЛИКУ…

И все-таки я подписала бумагу, принесенную дочерью Максима, и согласилась на содержание! Наверное, тот поцелуй подействовал, она вместе со слюной впрыснула в меня вакцину совести. Да и в деньгах я нуждалась – пришлось уйти с работы. Коллеги откуда-то узнали о том, что я любовница руководителя. Они и раньше понимали – в фирму я попала не просто так, но предполагали, будто я родственница начальника. Меня игнорировали. Я стала для них пустым местом, словно вернулась в чудесные школьные годы. Только в те далекие времена у меня была поддержка – Фродя. И папа…

С Максом мы расстались согласно договору с его юридически подкованной дочерью, спасающей мать. Он очень хотел втиснуться обратно в мою жизнь. Меня даже заводило его отчаянное нежелание отступать. Я рассказала ему историю о первом визите прекрасной Анжелики, маркизы законов. Он был в ярости. Мы снова начали встречаться. Но с предельной осторожностью. О любви, естественно, речи не шло. Так, здоровья ради. Было что-то в этом… Я ощущала себя героиней кино. Тайные визиты, съемная квартира для плотских утех на окраине города … Я щадила его супругу. А однажды пришла к ней в больницу. Надела белый халат и притворилась медсестрой. Когда я вошла в палату, то увидела толстую замученную корову, которая потеряла вкус к жизни и интерес ко всему окружающему. От нее пахло чемто, даже не знаю… отсутствием жизни… Это была не та дама, с которой Максим пришел когда-то в ресторан: красивая крашеная блондинка, следящая за своей внешностью и, по всей видимости, отчаянно пытающаяся сохранить ускользающую молодость за счет толстосума-Макса. Женщина из ресторана была предыдущей его любовницей. Как раз передо мной. А может и параллельно со мной. Щедрый Макс мог согревать нескольких разом, в конце концов, это ему позволяло делать и физическое состояние, и материальное! А его дочечка платила мне денежки за жизнь своей мамочки. На листочках, безжалостно выдранных из блокнота, красовались записи:

Что проку в цифрах и купюрах, Анжелика Максимовна?

Ведь если не я, то какая-нибудь другая молоденькая

официанточка возникла бы на тернистом пути вашего

папеньки!

Всех ведь не купишь!

Макс…

Мы использовали друг друга…

И у нас не должно быть камней за пазухой.

Красивый затянувшийся роман…

Взаимовыгодный.

Круговорот услуг в отношениях.

Все товарные чеки сохранены в моей голове.

Я ведь была помощницей бухгалтера!

Эти записки были написаны до моего звонка Максу. Они с Анжеликой вытащили меня из клиники. Я могла бы стать овощем в психушке, но мой бывший любовник и его дочь адвокат храбро сражались за меня в суде. Пристанище души моей одинокой – квартира, в которой я все же была счастлива – осталась у меня. Детективная история про добренького доктора-мошенника Павла Ивановича закончилась не в пользу последнего. Говорят, он был закоренелый аферист и оттяпал не одну квартиру у своих подопечных, за что был привлечен к уголовной ответственности. Он умер от сердечного приступа, услышав приговор на суде.

Про ЭДИКА…

Эдик… так и не уехал в Германию… Он умер. Разбился на машине в тот вечер, когда приперся к нам пьяный. Он выехал на встречку и… конец мечтам и надеждам! Я узнала о его смерти случайно, позвонив ему домой. Трубку взяла женщина, представилась его мамой. Голос ее был бесцветен, видимо, утрата выпила из нее жизненные силы. Я вспомнила наш последний разговор на диване, когда он предположил, что умрет молодым. Он почувствовал, что уйдет. Мое расколотое сердце разлетелось на мелкие кусочки. Все перевернулось в ту минуту, когда я узнала, что его больше нет…

И открылись глаза… и узрела она… и полетели маски, а потом головы с плеччччч…Что это: слабость или стечение обстоятельств?

Смешная лохматая собачка, которую когда-то завели ради забавы, выросла в злобную псину и стала не нужна. Благо у нее есть острые зубки, с помощью которых она не позволит сделать из нее начинку для шаурмы! КС! – так зовут это животное, мечтающее быть нужным и полезным. А взамен много ли надо: доброе слово да миска какой-нибудь приличной еды с хозяйского стола. Почему мне нет нигде места? Почему я не вписываюсь в эту псевдоблагополучную картину? Почему я ничего не чувствую? Почему? Как страшно, когда тебя не любят, точнее, когда ты этого совсем не ощущаешь. Совсем… И воздух из дырочки: «сссссссс»… Невыносимо! Я кое-что поняла, одну очень важную вещь: жизнь – это танец, танец одиночества. Мы танцуем в одиночестве… Каждый из нас… один… на большом земном шаре…

Последняя запись на маленьком клочке бумаги, которую я спрячу в безголовом мишке:

Мир твоей душе!

Спасибо, что ты прошел со мной этот путь,

дорогой читатель…

КС.

Content

Юлия Зеленина
КС. Дневник одиночества

Предисловие

Глава 1 Самое начало

Глава 2 Жизнь без пчелки Майи

Глава 3 Возвращение блудной мамаши

Глава 4 Дуэль

Глава 5 Мостик во взрослую жизнь

Глава 6 Макс

Глава 7 Обострения

Глава 8 Сказ о прекрасном принце

Глава 9 Папина радость

Глава 10 Мои демоны

Глава 11 Возвращение из пустоты

Глава 12 Гнилые ступени

Глава 13 Все по своим местам

Глава 14 Лирическое отступление

Глава 15 Прощание с пчелкой Майей

Глава 16 Акценты и истины

Глава 17 Борьба за территорию

Глава 18 Прах моей мечты

Глава 19 День рождения лишнего человека

Глава 20 Все по местам

Глава 21 Тюрьма моей души

Глава 22 Огрызки моей жизни

Глава 23 Сказка о доброй Аленушке

Глава 24 Моя невзрачная реальность

Последняя глава

Про МАТЬ…

Про ПАПУ И ГОЛУБЕВУ…

Про МАКСА и дочь его АНЖЕЛИКУ…

Про ЭДИКА…