Александр Скрягин

Формула власти

Детективная повесть

Все описанные в данной повести события имели место в действительности.

Фамилии отдельных действующих лиц, по понятным причинам, незначительно изменены.

Автор

Пролог

Человек смотрел себе под ноги.

Он смотрел так пристально, будто увидел на асфальте вокзального перрона маленького зеленого гнома. Воротник его рубашки был расстегнут, а полосатый красно-белый галстук зажат в большой ладони.

– Борис Петрович! – обратился подошедший к нему широкоплечий мужчина в строгом костюме.

Человек с галстуком в руке поднял свой взгляд и непонимающе посмотрел на широкоплечего.

– Борис Петрович, что с тобой? Тебе нехорошо? – спросил подошедший.

– Ты кто? – с трудом выдавил из себя человек с галстуком.

Широкоплечий растерялся.

– Борис Петрович, да ты что? – приблизил он к нему свое лицо. – Это же я – Виктор.

Человек в расстегнутой рубашке испуганно отшатнулся.

– Виктор? Какой Виктор? – забормотал он.

– Ну, Виктор Чечулин… – с удивлением ответил подошедший.

– Чечулин?… – человек с галстуком отступил еще на шаг. – Не знаю никакого Чечулина… Что тебе, мужик надо, а?

– Мы должны ехать в банк… – ошеломленно пробормотал Чечулин. – Ты же сам говорил… Срочно…

Тот, кого назвали Борисом Петровичем, посмотрел на длинную змею галстука в своей руке и с отвращением бросил ее под ноги. Потом затравленно оглянулся и сел прямо на асфальт.

– Кто я? – неизвестно у кого спросил он.

Над бетонной башней стоящего у путей элеватора неожиданно поднялась и пошла в синее небо стая черных птиц.

– Кто я? Я – кто? Кто? – бормотал сидящий на асфальте, держась обеими руками за голову, и раскачиваясь из стороны в сторону, словно выведенная из равновесия кукла Ванька-встанька.

1. Неплановая командировка

Начальник отдела смотрел в окно.

Майор Мимикьянов читал оперативную справку.

Из материалов первичной проверки обстоятельств происшествия сле-довало.

14 июля сего года в 16. 45. в больницу поселка Колосовка был доставлен Сабаталин Борис Петрович, председатель Совета директоров акционерного общества «Флора». Борис Петрович находился в состоянии шока.

В соответствии с принятой практикой, ему был сделан успокаивающий укол. Больной проспал остаток дня и всю следующую ночь, однако и наутро его состояние не улучшилось. В тот же день больного отправили в областной центр.

После обследования специалисты установили, что поступивший пациент утратил память.

Утрата являлась не полной. Больной мог обслуживать себя, владел как устной, так и письменной речью, и адекватно воспринимал обращенные к нему слова. Он представлял, в какой стране живет, и, в целом, обладал знаниями об окружающем мире в объеме, свойственном нормальному человеку. Но пациент совершенно не помнил, кто он такой, как его зовут, и, вообще, что было с ним до той минуты, когда он обнаружил себя стоящим на перроне железнодорожного вокзала станции Колосовка.

Что послужило непосредственной причиной столь серьезного нару-шения психической деятельности, установить не удалось. Никаких токсичных, либо нехарактерных химических соединений в организме больного обнаружено не было.

Сотрудники фирмы показали, что в день происшествия Борис Петрович выглядел вполне нормально, ничего необычного в его поведении замечено не было. Первую половину дня он провел в офисе, а сразу после обеда, примерно в четырнадцать двадцать, в сопровождении начальника службы безопасности Чечулина В.М. и двух сотрудников охраны отправился в городское отделение Сбербанка. По пути Сабаталин заехал в ресторан «Дагомыс», где пробыл около получаса.

У железнодорожного вокзала, Борис Петрович неожиданно велел шоферу остановить машину, хотя никаких дел на станции у Бориса Петровича, по сведениям сотрудников, не было. Выходя из машины, он в резкой форме приказал сопровождающим оставаться на месте, и один отправился в сторону перрона.

Там он пробыл около двадцати минут, как будто кого-то ожидая. Вел себя Борис Петрович спокойно. Один раз доставал мобильный телефон. Разговаривал не долго.

По расписанию в это время не один поезд через станцию «Колосовка» не проходил.

Какого-то особого беспокойства такое времяпровождение охраняемого лица ни у начальника службы безопасности, ни у охранников не вызвало: фигура прогуливающегося по перрону шефа хорошо просматривалась из окон «Мерседеса». Сопровождающие считали, что вполне успеют придти к нему на помощь в случае возникновения угрожающей ситуации. Разумеется, отметил Ефим, такое поведение охраны нельзя назвать профессиональным. Для того, чтобы нанести человеку вред или даже лишить жизни достаточно нескольких мгновений. Оправданием сотрудникам может служить лишь то, что тихая Колосовка, конечно, не способствовала воспитанию бдительности.

Однако, по утверждениям охранников, пока Сабаталин прогуливался по перрону, никто к нему не подходил, и сам он ни к кому не обращался.

Через некоторое время находящийся в машине начальник службы безопасности «Флоры» Виктор Михайлович Чечулин решил напомнить Сабаталину, что его ожидают в городском отделении Сбербанка. Подойдя к своему руководителю, он увидел, что тот стоит, словно в оцепенении, зажав в руке сорванный галстук. Выражение лица, Бориса Петровича показалось ему странным. После попыток заговорить с Сабаталиным, Чечулин понял: с шефом что-то не ладно. Он явно не понимал обращенные к нему слова, и в целом производил впечатление человека, утратившего ясность рассудка.

Чечулин принял решение отвезти Председателя Совета директоров в поселковую больницу.

В настоящее время Борис Петрович Сабаталин перевезен в город и помещен в областную клинику. С ним проводится соответствующее лечение. О перспективах возвращения памяти врачи ничего определенного сказать не могут.

Ефим закончил читать и поднял на начальника темно-сизые глаза.

Майор Мимикьянов носил короткую аккуратную прическу, в меру благоухал хорошим одеколоном и умудрялся сохранять на брюках острую стрелку. И все-таки было в его облике что-то тревожное. Сухим лицом, внимательными морскими глазами и острыми, прижатыми к голове ушами он напоминал волка. Ухоженного и научившегося ходить вертикально, но, в сущности, оставшегося диким лесным зверем.

Подполковник Георгий Пигот откинулся на спинку кресла и тоже внимательно посмотрел на своего подчиненного.

Был Георгий Иванович крепко сложен и уверен в себе. Он зачесывал назад длинные рыжеватые волосы и носил очки в тонкой золотистой оправе. Пигот по возрасту приходился Ефиму ровесником, и наедине они называли друг друга по именам. Но только наедине. Вольности в обращении с начальником майор хоть и позволял, но минимальные. Он знал, что обиды Гоша Пигот не прощает. Волк – зверь хоть и не слабый, но хитрый, и с медведем предпочитает не связываться.

Стукнув согнутым указательным пальцем по столу, Георгий Иванович внушительно произнес:

– Придется тебе, Ефим, в Колосовку съездить. Ты же там в свое время при Институте пять лет оттрубил. Все знаешь. Тебе и карты в руки.

– Гоша, у меня ведь со следующего понедельника отпуск. Ты не забыл? – мягко заметил майор.

– Все я помню. Эту неделю там поработаешь, может быть, что-то и накопаешь… За неделю – успеешь. А не успеешь – перенесем твой отпуск.

– Как это – перенесем? Может быть, я уже билеты на юг взял… – не особенно нажимая, возразил Ефим.

– Ну, сдашь свои билеты! – поправил очки начальник. – Ты знал, куда шел, когда погоны надевал… В органах один закон: приказ обсуждается только в той части, как лучше его выполнить.

Майор демонстративно вздохнул:

– А я думал, в море искупаюсь…

Пигот усмехнулся.

– Да не брал ты никаких билетов! – махнул он в сторону майора ладонью. – Знаю я тебя! Ты же туда в Колосовку к своим друзьям рыбу ловить, да яблочную самогонку пить и собрался! Мне же все известно! Так что, я тебе фактически еще даже отпуск продляю!

– Здрасьте, он мне отпуск продляет! – обозначил определенное возмущение майор. – Одно дело на бережку сидеть, рыбу ловить и ни о чем не думать! Это я понимаю – отпуск! А бегать по поселку, вынюхивая неизвестно что, – спасибо за такой отпуск!

Пигот наклонил голову и некоторое время рассматривал подчиненного.

– Да зачем тебе там бегать?… – сказал он. – Информация к тебе сама приплывет. Ты ж там – свой! Поселок маленький, не может быть, чтобы никто ничего не знал… Если вообще есть, что знать… Ты просто слушай внимательно и все!

– Ну, а местные, для чего? – для порядка продолжал сопротивляться майор Мимикьянов. – Что же, Витя Зимницкий сам послушать не может?

– Зимницкий завтра отбывает в Новосибирск на плановое повышение квалификации. К тому же, он там без году неделя… Он еще с внештатной агентурой разобраться не может… Не понимает, кто на что способен, и кому, что поручать… Чего же он там может нарыть?

Майор Мимикьянов понял, что командировка неизбежна. Тогда он решил попытаться выяснить настоящее отношение начальника к поручаемому заданию. То ли ему нужно будет, действительно, попытаться что-то нарыть, то ли съездить ради галочки, чтобы Гоша мог отчитаться: дескать, меры к выяснению обстоятельств принимались.

– Так может, там и рыть нечего? – осторожно произнес он. – Медицинский случай и все? С каждым может случиться… Ни я, ни страшно сказать, даже вы, товарищ подполковник, от такого не застрахованы! Организм человека – загадка!

Пигот на подначку не обиделся.

– Может быть, и просто медицинский случай. – задумчиво проговорил он. – А, может быть, и нет. Ты федеральный приказ о людях, потерявших память, помнишь? Нам предписывали провести оперативно-розыскные мероприятия по выяснению обстоятельств появления граждан, не способных идентифицировать собственную личность…

– Так у нас ничего такого, вроде, не было?…

– У нас до прошлого четверга не было. Зато у соседей было. А по стране в целом, вообще, уже полторы сотни таких случаев зафиксировано. И медицина ничего объяснить не может…

Пигот помолчал.

– Но вот в нашем случае, в отличие от других, есть одна серьезная зацепка… – внушительно продолжил он и раскрыл лежащую перед ним папку.

Ефим обратился в слух.

– За два дня до случившегося, – начальник взял из папки лист бумаги, – Борис Петрович Сабаталин принес в областное управление внутренних дел заявление. В нем он написал, что опасается за свою жизнь… Вот так-то!

Ефим оценивающе приподнял брови.

– Можешь ознакомиться! – Гоша Пигот протянул Ефиму наполовину исписанный лист.

Майор стал читать.

«Начальнику управления полковнику Юзбашеву А. Б.

Заявляю, что не могу оставить без внимания угрозы со стороны гражданина Контрибутова В. А. Указанный гражданин неоднократно предлагал мне прекратить производство средства для мытья в ванне «Милена» на расположенном в поселке Колосовка предприятии, принадлежащем возглавляемому мной акционерному обществу «Флора». В противном случае угрожал лишением жизни и здоровья.

В частности, 10 июля сего года в присутствии свидетелей Чечулина В.М., Ермакова В.В. и Стороженко Г.В., у входа в помещение офиса «Флоры», гражданин Контрибутов В. А. предъявил мне ультиматум. Он заявил, что, если в течение недели я не выполню его требования, то пожалею об этом.

Прошу принять предусмотренные законом меры по защите моей жизни и здоровья. Официально предупреждаю, что, если со мной что-либо произойдет, то в этом будет виноват гражданин Контрибутов В.Н., даже, если все будет выглядеть, как несчастный случай.»

Закончив читать, Ефим вернул бумагу начальнику.

– Вот такие-то дела! – сказал Пигот.

Подполковник помолчал, постучал пальцами по столу.

– Ты этого Контрибутова знаешь? – спросил он.

– Знаю. – кивнул майор.

– И что скажешь? Он что – местный уголовный авторитет?

– Да, нет. – качнул головой Ефим. – Он – так… Никто. Бывший сотрудник Института. А сейчас – безработный или сторож какой-то… К криминальным и коммерческим кругам никакого отношения не имеет.

– Почему тогда Сабаталин бумагу в милицию заслал? У него же охраны целый взвод?

Ефим пожал плечами.

– А чего он вообще к Сабаталину пристал? – с недоумением в голосе спросил подполковник.

– Сам удивляюсь…

– Вот и выясни! – поднял указательный палец начальник. – Вот и покопай в поселке! Милиция это заявление проверила и установила, что ни этот Контрибутов, ни кто другой по голове Сабаталина не бил, и в лицо отравляющими веществами не прыскал… Но что-то же за всем этим стоит! Я это печенкой чувствую! Ко всему прочему, Борис Петрович человек не простой… Крупный предприниматель… Депутат областного Законодательного собрания… Член Совета по экономике при губернаторе области… Нас попросили разобраться самым внимательным образом!.. Самым! Так что, давай! Ноги в руки, и дуй в Колосовку! А отпуск твой от тебя не убежит! За царем служба не пропадет, у солдата пузо не вырастет! Понятно?

– Понятно, товарищ подполковник. – дисциплинированно отозвался Ефим. – Разрешите выполнять?

– Действуй, Ефим Алексеевич! Чувствую я, не медицинский тут случай! Совсем не медицинский! – напутствовал подчиненного начальник отдела.

Старший оперативный уполномоченный областного управления федеральной службы безопасности майор Мимикьянов поднялся и покинул руководящий кабинет.

2. Дорожный разговор.

До Колосовски можно было доехать и на машине.

Но, перед отпуском Ефим занялся приведением своей старой вазовской «десятки» в порядок и снял карбюратор.

Он поехал на пригородной электричке.

И не пожалел. По железной дороге езды до Колосовки – час со всеми остановками. На машине выходило чуть быстрее. Но тут – никакого труда. Сиди на скамейке, увлекаемый неодолимой электрической силой, читай газету, да смотри в окно. В самой Колосовке машина тоже не нужна – весь поселок можно из конца в конец пройти минут за пятнадцать.

За окном летели плоские зеленые поля. Непроницаемые березовые рощицы, прятали в своей тенистой глубине какую-то тайную жизнь. И медленно вращалась над степью гигантская синяя линза сибирского неба.

Ефим открыл купленный перед отъездом еженедельник.

Но не читалось.

Он думал о странном случае с Борисом Петровичем Сабаталиным.

Майор вспомнил о серии необычных преступлений, происшедших в городе год назад. Группа злоумышленников вступала на улице в разговор с ничего не подозревающей жертвой, гипнотизировала ее, и люди сами отдавали преступникам все имеющиеся деньги и золотые украшения. Иногда они даже приводили мошенников в свой дом, где те брали все, что хотели, при полном безразличии хозяев. Преступники так и не были задержаны.

Может быть, с Борисом Петровичем случилось нечто подобное?… – спросил себя майор.

Но зачем это было нужно? Бориса Петровича никто не грабил…

Размышляя, Ефим краем уха прислушивался к тому, что говорили сидящие рядом пассажиры. Ему послышались как будто знакомые голоса. Беседовали на соседней скамейке. Ефим слегка повернул голову и скосил глаза. Он узнал разговаривающую пару.

Это были люди хорошо известные в определенных кругах. Их звали – Петя Бацанов и Рита Терлеева.

В учетных списках Колосовской милиции они значились, как люди без определенного места жительства, работы и имеющие склонность к антиобщественному поведению. Обитатели поселка старались держаться от них подальше.

Волосы у женщины были обесцвечены перекисью до бумажной белизны, а поверх тонких собственных губ малиновой помадой было нарисовано что-то африканское. Грушевидное лицо мужчины серебрилось седой небритой щетиной, но черный берет сидел на голове с элегантностью, присущей разве что члену союза художников.

Рита была одета в длинное вечернее платье темно-зеленого бархата. Разумеется, не слишком уместное в пригородной электричке, несмотря даже на испачканный мазутом подол, и грубо прихваченный черными нитками правый рукав.

На выпуклом Петином животе солидно топорщился много лет не знавший утюга и щетки серый железнодорожный китель. На кителе были погоны. Знаки различия с них были спороты, вместо звездочек на погонах красовались темные невыгоревшие места. Судя по их густоте, китель мог принадлежать, скажем, начальнику станции, а не простому проводнику или машинисту.

В свое время Рита Терлеева была поселковой красавицей. К тому же, она работала диктором на станции и именно ее бархатный голос разносился над поселком из динамиков вокзала.

Увы! Красота не привела к добру. Скорее наоборот. Со своей профессией доморощенной дикторши Рита считалась в поселке прямо-таки звездой. Самое плохое, она сама в это верила. Достойного жениха в Колосовке ей, естественно, не нашлось. Претендентам на ее руку она начинала указывать их подчиненное положение на второй день знакомства. Как это ни странно, мужчинам это почему-то не нравилось. И они бежали от нее, как трусливые мыши от кошки.

Через три года работы Рита ощутила себя в поселке настолько значительной личностью, что решила поставить на место и своего непосредственного руководителя – начальника станции. Увы! Здесь она ошиблась. Ответственная должность нередко превращает трусливых существ мужского пола в свирепых львов. И когда она при всех сделала замечание, зашедшему по каким-то делам в диспетчерскую станционному начальнику, дескать, он слишком громко разговаривает и мешает ей работать, результат получился совершенно непредвиденный. На следующий день Маргарита Терлеева вылетела из числа работников станции, как пробка из бутылки.

Сначала она надеялась, что начальник опомнится и будет на коленях умолять ее вернуться обратно. В конце концов, кто, кроме нее сможет так красиво объявлять о прибытии и отправлении поездов, а также извещать путейские службы о прохождение через станцию грузовых эшелонов.

Рита не понимала того простого факта, что каждый год в жизнь входят все новые женские поколения, и среди них тоже есть красивые девушки с мелодичными голосами.

Уже через день над станцией зазвучал усиленный мощными динамиками свежий женский голос. Он принадлежал недавней выпускнице средней школы. Все проходит, и нет на земле незаменимых, как сказано в одной мудрой книге.

Этого Рита не выдержала. И ранее, любившая на правах местной звезды проводить время в веселых компаниях, после увольнения она начала выпивать всерьез. Родных у нее не было. Мать умерла вскоре после того, как Рита окончила школу. Отец ушел еще, до того, как Рита пошла в первый класс.

В один из нечастых теперь в ее жизни трезвых дней Маргарита поняла, что катится на дно. Она решила продать оставшийся от матери дом, переехать в город и начать жизнь с чистого листа. Но так случается очень редко. Жизнь не любит чистых листов.

Деньги растаяли неизвестно куда, как это всегда бывает, если рядом находится хвостатый друг, весело улыбающийся сквозь стекло полной бутылки. Переезд в город не состоялся. Новая жизнь не началась. И Рита снова оказалась на вокзале.

Только, совсем в другой роли.

Впрочем, среди поселкового дна она сохранила прозвище – дикторша.

Петр Сергеевич Бацанов в свое время был начальником сменного караула железнодорожной охраны. В этой должности он себе нравился и, возможно, прослужил бы в охране до пенсии. Любо-дорого было смотреть, как он выстраивал перед собой подчиненных бойцов, чтобы затем, после инструктажа, вести их на охрану вверенного ему железнодорожного тупика.

– Вот что, мужики! – говорил он, стоя перед маленьким строем своего караула. – Чтобы на дежурстве ни капли! – и обводил строгим начальственным взглядом двоих вверенных ему стрелков. – А ты, молодой, еще раз без моего разрешения пост покинешь, уши нарву!

Но так случилось, что Бацанов попался на краже краски из вагона, который сам и охранял. Особо алчным Петя не был. Брал не для перепродажи, а для личной потребности – нужно было покрасить пол в собственном доме. Но кража есть кража. Бацанов попал под суд. Срок он получил небольшой, к тому же условный. Но со службы его уволили.

Петя остался на свободе, но позора и изменения своего общественного статуса пережить не смог. Он начал пить. И через несколько лет оказался и без супруги, и без дочери, и без дома, для наведения уюта в котором он и украл банку краски. Петр Сергеевич стал лицом без определенного места жительства. Профессионалом в специальности под названием – «выживание».

На задворках станции и встретилась дикторша и бывший начальник караула Петр Сергеевич Бацанов.

С тех пор они шли по жизни вместе. Возможно, по имеющемуся где-то генеральному плану, они были созданы друг для друга.

Для того, чтобы выжить годились любые средства. Например, такие, как попрошайничество, воровство и мошенничество. Выбор средств ограничивал только страх. Красную черту закона, дружная пара, обычно, не переходила. Точнее, почти не переходила.

Именно на Петин паспорт была зарегистрирована печально известная строительная кампания «Каменный мост», собравшая более пятидесяти миллионов рублей, якобы за квартиры в элитных домах, что предполагалось построить в областном центре.

Реальные основатели компании растворились с деньгами в неизвестности, а оперативные работники бросились с целым отрядом ОМОНа задерживать Петю, на всякий случай, прихватив и Риту. Однако, спихнуть дело на Петю Бацанова, как и рассчитывала хитрая Рита, милиция все-таки не решилась. В суде смотрелось бы смешно: похититель пятидесяти миллионов – бомж, паспорт потерял два месяца назад, и даже заявление в местное отделение милиции отнес. Никто бы не поверил в то, что он является организатором столь масштабной аферы, и, прежде всего, вице-губернатор, брат которого также попал в число обманутых. Риту отпустили сразу, а Петю чуть попозже.

Конечно, полученные парочкой за использование Петиного паспорта десять тысяч рублей, не шли ни в какое сравнение с тем, что положили в свой карман организаторы дела. Но у каждого своя доля в дележе общественных богатств.

Майор повернулся к задней скамейке всем корпусом.

– Здравствуй, Петр Сергеевич! Здравствуй, Маргарита! – сказал он.

– Ой, здравствуйте, Ефим Алексеевич! – радостно вскрикнула женщина.

– Добрый день! – сдержанно поздоровался Петя Бацанов.

– Вы не против, если я к вам пересяду? – вежливо осведомился майор. Его собеседники очень ценили уважительное отношение к себе. Не было лучшего средства расположить их к себе, чем разговаривать с ними в подобном тоне.

– Садитесь, мы подвинемся! – радушно пригласила женщина.

Бацанов пожал круглыми плечами – дескать, ладно, раз уж встретились.

Майор уместился на жестком краю железнодорожной скамейки и спросил:

– Коллеги, вы ничего про случай с Сабаталиным не слышали? А, может быть, видели чего?

– Все видела! Все, как есть! Своими собственными глазами! – не медля ни минуты, выпалила Рита.

Как ни опытен и недоверчив был майор Мимикьянов, но душа профессионального оперативника невольно екнула: неужели удача? Еще не доехал до Колосовки, а уже на удочку что-то попалось!

– Что ты видела? – осторожно спросил он.

– Видела, как упырь на него посмотрел, и Борис Петрович – все! Задыхаться начал, галстук с себя сорвал, вот так! – показала Рита. – А потом прямо на асфальт сел и ка-а-ак заплачет! Это уже, когда к нему помощник подошел, крепкий такой мужчина…

– А что за упырь-то? – спросил майор.

Рита удивилась его непонятливости.

– Ну, упырь! – сказала она. – Вурдалак! Точно он! Посмотрит на человека и все! Человек ничего не помнит!

Майор Мимикьянов почувствовал, как надежда на получение полезной информации начинает исчезать так же быстро, как и появилась.

– А я где был? – ревниво вступил в разговор, исключенный из беседы Петя Бацанов.

– В буфете! – презрительно скривила нарисованные изображения губ Рита.

– Чего я там потерял? – удивился Петя.

– Не знаю. Деньги, наверное, что я тебе давала. – ядовито заметила женщина.

– Ты мне давала деньги? Смешно. – поджал губы Бацанов.

– Давала!

– Какие деньги? – изумился Петя.

– На пиво!

– Все смеются. – констатировал бывший начальник караула.

– Давала! – упрямо настаивала Рита.

– Ну, ладно! – махнул рукой Ритин спутник. – Давала, так давала! А кто этот упырь-то? Наш колосовский? Или городской? – недоверчиво спросил он.

Рита кокетливым жестом поправила обесцвеченные волосы.

– Да, вроде наш… Я его несколько раз в поселке встречала… Высокий такой! Симпатичный! На меня, кстати, сразу обратил внимание! – сказала она.

– Вокзал смеется! – фыркнул Петя.

– Он, если хочешь знать, даже познакомиться со мной хотел. Просто я сразу дала ему понять, что я – не такая! Не парчушка какая-нибудь!

– Вокзал смеется! Конвой икает! – настаивал Петя.

Женщина обиженно отвернулась к окну.

– Слушай, Рита, а как этот упырь выглядел? – решил проверить Риту майор. Если она выдумала этого фигуранта, то хоть на минуту задумается, сочиняя не существующую внешность.

Однако никакой заминки у Риты он не произошло.

– Как выглядел? Оч-ч-чень интересный! Высокий такой. На вас, Ефим Алексеевич, чем-то похож…

– На меня? – спросил майор.

– Да. На вас! – подтвердила Рита. – В нем было что-то волчиное.

– А во мне что, тоже есть что-то волчиное? – осведомился Мимикьянов.

– В вас? Конечно, есть! – уверенно подтвердила Рита. – Уши!

– Что, – уши? – заинтересовался Ефим.

– Уши острые, прямо, как у волка! – заверила Рита.

Ефим потрогал свои уши.

«Да, вот так! – подумал он. – До сорока лет дожил и не знал, на кого похож! Оперативник называется!»

– А почему ты решила, что это он на Сабаталина так вредно подействовал? – продолжил опрос очевидца майор.

– Ну, как почему? Мне так показалось. – пожала плечами Рита.

– А почему показалось-то? – пытался воспроизвести картину события майор.

Рита задумалась.

– Подозрительный очень. – после серьезной паузы ответила дикторша.

– Чем подозрительный? – не отставал Ефим.

– Ну, понимаете… Он пиво только пригубил, и полную бутылку на асфальт поставил! Полную! Разве не подозрительно? – пояснила Рита.

– Подозрительно. – вынужден был согласиться Ефим. – А он далеко от Сабаталина стоял?

– Да нет, – Рита достала из полиэтиленового пакета пудреницу, – он у входа в буфет стоял, не так чтобы далеко. Стоит и смотрит… Стоит и смотрит… А бутылку пива только пригубил…

Рита раскрыла круглую пластмассовую коробочку и, смотрясь в зеркальце на ее крышке, стала обмахивать бархоткой лицо.

– А, как ты думаешь, Сабаталин его видел? – спросил майор, отвлекая Риту от обожаемого всеми дамами занятия – ухаживания за собой, любимой.

– Может быть, и не видел. – захлопнула пудреницу женщина. – Он за киоском стоял.

– Он что, прятался? – насторожился майор.

Глаза Риты ушли в ее внутренний мир.

– Я тогда об этом не подумала… – после длинной паузы сказала она. – Но, может быть, и прятался… Он из-за киоска не выходил… Все время там стоял…

– А когда ушел?

Рита подняла глаза к потолку вагона, восстанавливая картину происшедшего.

– Как только с Борисом Петровичем плохо стало, ну, когда он галстук с себя сорвал, этот упырь бутылку на асфальт поставил, повернулся и ушел… – добросовестно, как школьница перечислила она последовательность событий.

– Куда ушел?

– Ну, не знаю, куда… – пожала плечами женщина. – Спустился с платформы и ушел. В поселок, наверное.

Майор почесал у себя над переносицей.

Надежда на то, что он случайно набрел на какую-то информацию по делу Бориса Петровича Сабаталина, хоть и уменьшилась, но все-таки не исчезла.

«Вообще говоря, обстоятельства происшедшего Рита описала точно… – отметил про себя Мимикьянов. – И сорванный галстук упомянула. И то, что к Борису Петровичу подошел человек, – как следовало из прочитанной им оперативной справки, это был начальник службы безопасности Виктор Михайлович Чечулин. И то, что Сабаталин сел прямо на асфальт. Значит, по крайней мере, свидетельницей случившегося она, действительно, была… Только вот, что это еще за упырь?… Или вурдалак?… Вряд ли такая нечисть отиралась на колосовском вокзале… Делать ей больше нечего! Но ведь на перроне мог быть вовсе и не вурдалак и упырь, а вполне реальный человек, имевший какое-то отношение к интересующему нас событию… И, допустим этот человек вступил с Сабаталиным в кратковременный контакт, которого дикторша просто не заметила… А то, что в съехавшей Ритиной голове он мог превратиться в вурдалака, упыря или пришельца с другой планеты, принципиального значения, как раз, и не имеет…»

– Слушай, Рита, – сказал он, – у меня к тебе большая просьба… Если увидишь этого упыря или вурдалака, ты последи за ним, куда он пойдет… А, если узнаешь, кто такой, совсем хорошо будет. Я эти дни буду у Володи Городовикова. Договорились?

– Подумать надо… – наморщила невысокий лобик Рита.

– Дело серьезное… – вступил в разговор Бацанов, показывая, что в любом деле, имеющем отношение к Рите, он – не посторонний.

– Вы, Ефим Алексеевич, не обижайтесь, но мы люди занятые! – уже от лица двоих заговорила Рита. – Вы же знаете, мы всегда рады вам помочь… Но у нас нет акций «Газпрома», мы вынуждены каждый день зарабатывать себе на жизнь… Конечно, мы можем отложить свои дела… Но кто нам компенсирует потерянные за это время деньги?

– Да. Кто? – сурово спросил Петя.

– Ваши потери будут компенсированы обязательно. – тоже принял очень серьезный вид Ефим. – Страна никогда не забывает тех, кто ей помогает!

Лица собеседников на долю секунды помягчели, но быстро опять приняли озабоченное выражение.

– О какой сумме идет речь? – спросил Петя.

– Да, хотелось бы уточнить! – поддержала Рита.

Майор Мимикьянов понял, что профессионалов жизни не обойдешь.

– Все зависит от результата… – начал он, но, уловив выражение глаз собеседников, вынужден был резко изменить окончание фразы.

– В качестве аванса передаю вам сто рублей. – сказал он.

По лицам его соседей пробежала светлая волна, но они продолжали оставаться настороженными.

Ефим достал бумажник и вынул оттуда сторублевую купюру.

Обращенные к нему лица начали менять напряженное выражение на доброжелательное.

Майор подумал, кому следует отдать деньги? С одной стороны, главным действующим лицом, видевшим возможного фигуранта, являлась Рита, аванс, бесспорно, заработала она, и, значит, деньги следовало вручить ей, но, с другой стороны, все-таки Петя Бацанов, как мужчина, явно считал себя главой пары, и мог на это всерьез обидиться.

Ефим решился положиться на естественный ход событий. Он поместил зажатую пальцами бумажку примерно посредине между обоими собеседниками.

С разных сторон к ней бросились две руки.

Майор разжал пальцы.

Сторублевка была натянута с противоположных концов, как маленький праздничный транспарант.

Обе стороны проявляли упорство.

Майор стал опасаться за ее судьбу.

Наконец, Рита первая сообразила, что надо выходить из тупика.

Она разжала пальцы, и пока Петр Сергеевич радовался победе, быстрым кошачьим движением стянула с его колен пластиковый пакет и выхватила оттуда неоткрытую пивную бутылку.

– Будьте уверены, Ефим Алексеевич! Если только я этого упыря увижу, сразу вам сообщу! Даже не сомневайтесь! – громко произнесла она, пряча конфискованную бутылку в свою матерчатую сумку.

– Сообщим незамедлительно! – пообещал бывший боец железно-дорожной охраны Петр Бацанов, засовывая сторублевку во внутренний карман железнодорожного кителя.

Не то, чтобы майор Мимикьянов так уж твердо верил, что бывшая дикторша вокзального радиоузла Маргарита Терлеева, действительно, видела человека, имевшего отношения к загадочному происшествию на Колосовском перроне. Разумеется, не слишком верил. Этот человек мог быть Ритой и выдуман. Но, майор давно сделал вывод: в оперативной работе никогда нельзя знать наперед, что принесет успех, а что нет. Иногда ценнейшие сведения дает самый несерьезный источник, или вполне реальной оказывается информация, которая на первый взгляд выглядит полнейшей чепухой.

Исходя из этого, майор не считал отданную сотню потраченной напрасно.

Не успел он перебраться на свою лавку и раскрыть так и не прочитанный еженедельник, как в окне появилось краснокирпичное, похожее на сказочный теремок здание с надписью «Колосовка».

Время в пути пролетело незаметно.

Приехали.

3. Неудачливый ухажер

Майор спрыгнул на платформу и сделал глубокий вдох.

Покрытая выцветшим асфальтом железнодорожная платформа пахла свежеполитым огородом.

Во всей округе поселок славился своими солеными огурцами. В Колосовке выращивали собственный сорт, скрещенный из знаменитых муромцевских и нежинских огурцов. Колосовские овощи унаследовали их лучшие качества – они были небольшими, ласкающей глаз обтекаемой формы и сладкими на вкус.

Они солились местными хозяйками по особому рецепту с добавлением дубовой коры, смородинового листа и базилика. Огурчики получались твердыми, ароматными и дразняще хрустели на зубах. Многие считали, что лучшей закуски на свете просто не существует.

Пупырчатые плоды ведрами и банками возили на продажу в областной центр – благо, железная дорога делала этот путь быстрым и легким. Не удивительно, что, в поселке, едва ли не в каждом дворе располагался огород с огуречными грядками.

Вокзал находился по другую сторону железнодорожных путей, через которые был переброшен виадук.

Ефим направился к его знакомым деревянным ступеням.

Поднявшись, он остановился на висящем в синем небе дощатом тротуаре с решетчатыми ограждениями.

Прямо перед ним стоял аккуратный краснокирпичный вокзальчик. Рядом прошивала пространство паутина электрических проводов и крепежных растяжек. А внизу уходили к противоположным краям земли блестящие нити рельсов. Эти стальные линии нигде не прерывались, до самых океанов, направо – Тихого, налево – Атлантического.

Если же повернуть голову в другую сторону, взгляд упирался в огромное здание бывшего Института волновых явлений. Своими размерами и прыгающим силуэтом с двумя башнями по краям оно походило на грозный средневековый замок.

Куратором этого Института по линии контрразведки майор Мимикьянов и проработал в Колосовке пять лет. Возможно, лучших лет в его жизни.

Ефим стоял и думал о том, что, наверное, он все-таки ошибся с профессией. В сущности, его с детства привлекали загадки мира природы, а совсем не мира людей. Ему хотелось понять, почему все устроено так, а не иначе, яблоко падает вниз, а не вверх, а совсем не докапываться, кто же убил, украл или изменил служебному долгу. У него хватило способностей, чтобы сразу после школы выдержать конкурс на физмат Новосибирского университета. Это уж потом, после армии, ему предложили работу в органах.

Предложили, и он согласился. По глупости. Хотя, нет, не правда, не совсем уж по глупости. Все-таки какая-то непоседливость в его характере была. Несмотря на молодость, он сумел ее заметить, и сомневался, а позволит ли она ему по настоящему заниматься наукой? Вот и согласился на интересную, как ему тогда казалось, работу. И нельзя сказать, что он совсем уж ошибся. В чем-то жизнь оказалась, действительно, интересной. Но только в чем-то.

Теперь вот от прежней непоседливости мало что осталось. Самое бы время сидеть у испытательной установки, записывать результаты опытов и писать статьи с названием «К вопросу о…». Да поздно! Вот и приходится ездить по области и искать неизвестно что!..

Ефим оторвался от созерцания опутанного проводами неба, железнодорожных путей, а также собственной жизни, и начал спускаться на вокзальный перрон.

Здесь майор остановился и покрутил головой.

Вот по этому асфальту и прогуливался Борис Петрович Сабаталин, пока с ним что-то не случилось… А машина с охраной стояла вон там, на краю привокзальной площади… Да, действительно, охрана все время могла его видеть, эту часть перрона от обзора с площади ничто не заслоняет.

Конечно, что-то могло произойти, когда Сабаталин заходил за угол вокзала, размышлял Ефим. Например, кто-то мог вступить с ним в контакт и каким-то образом воздействовать на Бориса Петровича… Но, по показаниям Чечулина и охранников, он оставался вне поля зрения очень уж короткое время… Считанные секунды… Для какого-нибудь, допустим, гипнотического воздействия, все равно нужно время… И не такое уж малое!

Как установлено по делу гипнотизеров-грабителей, человек терял контроль над своим сознанием самое меньшее минуты через две-три после начала словесного контакта с преступниками, а, тут не было у возможных злоумышленников этих минут… Прогуливался человек спокойно в одиночестве, звонил кому-то или ему кто-то звонил и вдруг… Был человек и нет его. Психологи правы: теми, кто мы есть, нас делает наша память…

Обойдя лужу с сияющими на солнце краями, Ефим направился к зданию вокзала, а точнее, к тому его крылу, где помещался буфет.

Здесь всегда можно было выпить чашечку сваренного в автомате кофе, не говоря о других напитках, а также вкусно и недорого пообедать. Майор и решил отметить свое прибытие в поселок чашечкой горячего кофе.

У стеклянных дверей буфета, он столкнулся с тремя плечистыми парнями в черных кожаных куртках. Встреченные ему не понравились. И самоуверенными лицами, и хозяйской повадкой, и какой-то исходившей от них скрытой агрессией.

В пронзенном солнцем буфете было пусто.

За массивной деревянной стойкой стояла полная белокурая буфетчица. Это была его старая знакомая Аля Тиц. А рядом с ней находился крепкий мужчина, выражением лица и черной курткой похожий на тех людей, с которыми майор только что столкнулся у входа.

И общение между этим посетителем и Валентиной имело не совсем мирный характер. Мужчина держал буфетчицу за кисть руки, которую та пыталась вырвать. От усилия и волнения на щеках у Валентины красными яблоками выступил румянец. Мужчина смотрел на женщину уверенно, слегка улыбаясь, с выражением прямо-таки полноправного хозяина.

Ефим подошел к стойке. Мужчина на него никак не реагировал. Занятая борьбой Алевтина его тоже не замечала.

Вторая рука невежливого ухажера спокойно лежала на полированной поверхности стойки. Ефим вплотную приблизился к мужчине, ухватил за безымянный палец и заломил его назад. Ухажер взвыл от неожиданной боли и повернул в сторону Ефима искаженное болью лицо.

– Ты что? Отпусти, гад! Больно же! – сразу потеряв свой уверенный вид, взмолился мужчина.

– Разве так с женщинами разговаривают? – спросил Ефим, слегка ослабляя хватку.

С исчезновением болевых ощущений противник снова начал смелеть.

– Да, ты кто такой? – прищурившись произнес он.

– Я – местный участковый Голобородько. – уверенно ответил Ефим. – А вот ты кто такой, голубь?

Противник на секунду задумался и сбавил тон.

– Да, проезжий я… Электричку жду… Из соседнего района!

– А-а-а… – протянул Ефим. – Ясно. Муромцевский, наверное?

– Ну, да. Муромцевский… – покладисто кивнул мужчина.

– Ну, тогда иди. Жди. Только в буфет больше не заходи. Понял?

– Понял, понял… Все! Не зайду! Ну, отпускай уже! – нетерпеливо дернулся Алин ухажер, пытаясь освободить руку.

Но майор руку не отпустил и посмотрел на своего пленника удивленно.

– Подожди. – охладил он нетерпеливого бойца. – Не спеши так. А что, извиняться перед женщиной я за тебя буду?

– Да, ты что, участковый? Я ж ничего такого не делал… Только руку погладил и все! За что извиняться-то? – обиделся на проявленную к нему несправедливость плененный.

Ефим снова начал загибать плененный безымянный палец назад.

– Ну, извини, извини красавица, не хотел обидеть… – резво обернулся к буфетчице невезучий посетитель.

– Прощаешь его, Алевтина? – спросил Ефим.

– Да, ну его! Пусть себе идет. – ответила Аля, потирая запястье. – Тоже мне кавалер нашелся…

– Ну, иди. Только, чтоб больше я тобой не занимался. – сказал Ефим и отпустил чужой палец.

Невезучий ухажер облегченно отдернул свою руку и быстро сделал несколько шагов в сторону.

Отойдя на безопасное расстояние, он исподлобья посмотрел на Ефима, и майор не увидел в его взгляде ничего хорошего.

Мужчина что-то угрожающе пробормотал, но очень тихо, во всяком случае, Ефим ничего не расслышал. Но увидел, как правая рука женолюбивого посетителя буфета сжалась в кулак.

Майор приготовился встретить удар.

Но атаки не последовало.

Противник резко повернулся и, не оглядываясь, направился к выходу.

– Ой, Фима, а Володя говорил, ты через неделю приедешь! – улыбнулась Аля.

– Да, так получилось… А тут смотрю, какие-то резвые ухажеры появились… Кто это такой?

– Сама не знаю! Первый раз вижу!.. Четверо их еще в десять часов на городской электричке приехали… Чего-то все утро на вокзале крутились! Я думала дальше куда-нибудь поедут, а они нет… Потом трое чай с бутербродами попили и ушли, а этот прилип, как банный лист!..

– Да, борзые ребята… К кому это они, интересно?

– Про Контрибутова спрашивали… Где живет…

– Про Контрибутова? – удивился Ефим. – А зачем он им?

– Говорили, какую-то посылку от какой-то тетки привезли…

– Хороших почтальонов тетка нашла… – почесал нос Ефим.

– Да, не говори… – осуждающе покачала головой буфетчица. – Хорошо, что ты тут оказался… А то я уж кричать хотела… Дежурного звать… Тебе кофе сделать?

– Сделай. Двойной в маленькой чашечке.

– Слушай, Фима, ты не вздумай в «Дагомысе» обедать! Ты через часик на башню приходи, я тебя накормлю! – сказала Аля, насыпая молотый кофе в автомат. – Я сегодня как будто знала, что приедешь, твою любимую окрошку сделала!

Выпив кофе, майор Мимикьянов кивнул Але Тиц и покинул ресторан.

На платформе он огляделся. Ни Алиного ухажера, ни его спутников он не увидел. Перрон вообще был пуст. Только в дальнем его конце, неразлучная парочка – Петя Бацанов и Рита Терлеева направлялись к лесополосе. За ней находилось место их постоянного обитания – железнодорожный тупик.

У ступенек, ведущих на привокзальную площадь, под деревянным навесом располагался крохотный базарчик. Он состоял из нескольких немолодых женщин, торговавших знаменитыми колосовскими огурцами. Они стояли возле каждой хозяйки в стеклянных банках и лежали в больших чашках.

Ефим прошелся вдоль прилавка. Женщины одна за другой поздоровались с ним. То ли узнали, то ли по неискоренимой поселковой привычке.

Майор остановился на огурцах, принадлежащих пожилой огороднице в белой косынке. Вся Колосовка звала ее баба Клава. Он знал, у нее были очень вкусные огурцы. Ефим выбрал небольшой веретенообразный огурчик с прилипшим смородиновым листом.

– Берите! Не пожалеете! – заулыбалась полным загорелым лицом баба Клава. – Уку-у-усные!

Расплатившись, майор с хрустом откусил сразу половину, почувствовал во рту острый кисло-сладкий сок и окончательно почувствовал: он – в Колосовке.

Спустившись с платформы, Ефим оказался на привокзальной площади. Это был асфальтовый круг, окруженный зеленой стеной высоких деревьев с толстыми, уходящими в землю корнями. Укрытая сверху разросшимися кронами, уходила в поселок неширокая улица.

Ефим пересек залитую солнцем площадь и вошел в зеленый туннель.

Он направился к видному со всех концов поселка зданию, похожему на средневековый замок.

Раньше в нем помещался Институт.

4. Комендант Института

В свое время Институт являлся закрытым учреждением, ведущим исследования, связанные с оборонной тематикой. Это и было главной причиной его размещения не в областном центре, а в поселке, расположенном на расстоянии пятидесяти километров от большого сибирского города.

Институт был создан в далекие послевоенные годы. Получая щедрое финансирование в течение десятилетий, он год от года увеличивал штаты, число отделов и лабораторий. Вместе с ними росло и институтское здание. К нему пристраивались новые корпуса, крылья и этажи, внутри прокладывались новые коридоры и пробивались лестницы. В конце концов, здание приобрело такую запутанную конфигурацию, что ей бы позавидовал знаменитый лабиринт древнегреческого чудовища Минотавра.

На противоположных торцах этого огромного сооружения высились две надстройки с зубцами, как у крепостной башни – одна круглая, другая – квадратная. Вместе с разноэтажным прыгающим силуэтом они делали здание Института похожим на средневековый рыцарский замок. Особенно это впечатление усиливалось вечерами, на фоне зеленого закатного неба.

Капитан Мимикьянов в свое время отвечал за контрразведывательную защиту Института. Он прожил в поселке пять лет. Как казалось ему теперь, лучших лет в его жизни.

Институт волновых явлений решением полномочных инстанций был закрыт три года назад.

Сейчас его бывшее здание использовалось меньше, чем на половину.

После освобождения от старых хозяев, вывоза десятков тонн специального оборудования и тысяч томов секретной документации, в помещениях института разместилось несколько местных торговых фирм, дорожная служба, и единственный в поселке ресторан под экзотическим названием «Дагомыс». Но эти отдельные очажки жизни терялись среди бесчисленных пустующих комнат и целых этажей.

К бывшему зданию Института волновых явлений и направлялся майор Мимикьянов.

Выйдя из тополиного туннеля, он оказался перед белой колоннадой его центрального входа. Но подниматься по длинным каменным ступеням и заходить в его массивные деревянные двери с гранеными стеклами, майор не стал. Он двинулся вдоль бесконечной каменной стены. Добравшись до ее конца, Мимикьянов завернул за угол, намереваясь попасть в хозяйственный двор.

Завернув за угол, он остолбенел.

Во дворе пылал пожар.

Горел тентованный грузовой КАМАЗ.

Вокруг растерянно передвигались несколько мужиков с огнетушителем, мятыми ведрами и пожарным багром.

Из-под тента просачивался во все стороны белый пепельный дым, а через задний борт рвалось на волю бледное желто-голубое пламя.

Мужчина с огнетушителем приблизился к огню и направил на него снежную струю пены. Огонь, словно испугавшись, юркнул обратно под тент. Но тут же раздался глухой хлопок и, разорвав ткань, над машиной взметнулся огромный черно-алый костер.

Он загудел и затрещал. Из окон кабины с жалобным звоном посыпались на асфальт стекла. Раздался еще один хлопок, теперь уже громкий, как выстрел. Многотонная машина, словно живая, вздрогнула, подпрыгнула всеми четырьмя колесами, и на ее месте вырос оранжевый огненный шар.

Закрывая ладонями лица, люди бросились прочь от обжигающего пламени.

Больше никто не предпринимал попыток тушить пожар.

КАМАЗ уже догорал, когда в хозяйственный двор с завыванием сирены ввалился слоноподобный пожарный автомобиль. Профессиональная команда борцов с огнем быстро рассыпалась по двору, споро раскатала брезентовый рукав и без труда потушила догорающие останки того, что еще несколько минут назад представляло собой машину с грузом.

Разглядывая угольный скелет грузовика, майор почувствовал, как кто-то положил руку на его плечо.

Он обернулся.

Обернувшись, майор Мимикьянов обрадовался.

Перед ним стоял седой и загорелый Владимир Иванович Городовиков бывший комендант Институтского здания, а ныне комендант этого же здания, только теперь принадлежащего местной поселковой администрации.

Две мужественные вертикальные морщины вдоль щек, ярко-голубые глаза и тяжелый подбородок делали его похожим на отставного полковника из старого фильма. Редкая жительница Колосовки в свое время могла избежать соблазна, если на нее обращал внимание Владимир Иванович. Да, впрочем, и сейчас, перешагнув полувековой рубеж, он пользовался почти не скрываемой благосклонностью жительниц поселка. Этому способствовало и то, что Городовиков овдовел больше десяти лет назад, а обе его дочери давно вышли замуж и жили далеко от Колосовки – одна в Новосибирске, другая – в столице.

Имея безупречную полковничью внешность, Владимир Иванович, действительно, некогда состоял в кадрах министерства обороны. Только не полковником, а прапорщиком. И очень давно. Во времена, когда Ефим охранял от возможного агентурного проникновения Институт волновых явлений, Владимир Иванович уже с десяток лет находился в запасе.

– Ефим? А я смотрю, кто это тут на пожар любуется? Здорово! – протянул он крепкую, как доска, ладонь. – Я тебя только через неделю жду! Еще и комнату не приготовил… Хотя, чего ее готовить? Все равно с прошлого года пустая стоит…

– Обстоятельства. – неопределенно сказал майор.

– Что за обстоятельства такие? Служебные или личные? – осведомился Городовиков.

– И те и другие.

– Ну, я так и подумал… – заметил ветеран комендантской службы.

– А у вас тут пожары, однако?

– И не говори, Ефим!.. Это уж третий КАМАЗ за прошедшую неделю!.. – кивнул комендант в сторону обгоревшей автомобильной рамы.

Майор удивленно пожал губами. Для тихой Колосовки, где и бытовая драка-то была явлением не частым, такое обилие чрезвычайных событий поражало.

– Да ты что! И кто это старается? – спросил он.

– Пойдем ко мне на башню! – Владимир Иванович махнул в сторону одной из дверей, ведущих с хозяйственного двора внутрь здания. – Что мы здесь на виду у всех торчим, как два локатора на холме. В кабинете и поговорим! Чайку попьем или еще чего примем с устатку, а?

– Пошли! – кивнул Ефим, и они направились в кабинет коменданта.

Его рабочее место, как и раньше, располагалось в квадратной башне, застывшей над рыжими крышами разноэтажных корпусов архитектурного монстра.

Они немного покружили по безлюдным, пахнущим пылью и пустотой темным коридорам, выбрались на широкую каменную лестницу, и по ней поднялись на башню.

Кабинет Владимира Ивановича был до краев заполнен солнцем. Сквозь пробитые по периметру высокие окна его лучи навылет пронизывали башню.

Ее внутренность была перегорожена на две части. Перегородкой служила зеленая брезентовая ширма на каркасе из никелированных трубок, какими снабжаются военные госпитали.

В одной половине, стоял пегий от времени канцелярский стол с парой стульев, маленький журнальный столик и – все. Самые же нужные предметы помещались в другой половине – за ширмой. Там находился обитый черной кожей диван-бегемот, кухонный шкафчик с посудой, газовая плитка и эмалированная раковина с холодной и горячей водой. Это были вещи совершенно необходимые вдовому коменданту. После смерти жены он почти все время проводил на работе. Через две улицы у него имелся хороший бревенчатый дом, но хозяин его не баловал своим присутствием ни сам дом, ни расположенный на его задах огород.

На его грядках в покое и довольстве обитали рослые сорняки.

Комендант относился к тем немногим горожанам, которые не сажали знаменитых колосовских огурцов. Это, разумеется, совсем не означало, что он их не ел. Напротив. Он даже любил сравнивать образцы засолки, предоставляемые разными хозяйками. Случалось, что испытываемые образцы поступали в его распоряжение вместе с хозяйками.

В былые времена Ефим неоднократно сиживал на башне с комендантом за рюмкой яблочной самогонки. С тех пор, здесь ничего и не изменилось. Разве что в простенке между высокими окнами появился большой глянцевый календарь военно-страховой компании с фотографией улыбающейся девушки. Из одежды на девушке имелась только солдатская пилотка. Сидела девушка на стволе танковой пушки.

Майор подошел к высокому окну, начинающемуся почти от самого пола.

Колосовка лежала под его ногами.

Поселок по самую макушку пряталась в зеленой пене садов.

Стояла над ним совсем деревенская тишина, и облака казались перьями, потерянными большими и добрыми небесными птицами.

– Что, Фима, скучаешь по Колосовке? – спросил Городовиков.

– Бывает. – согласился майор Мимикьянов.

– Вот и не уезжал бы.

– А что бы я тут делал? Место коменданта институтского здания уже занято… Один прапорщик оккупировал его намертво, трактором не сдвинешь…

– Ну, есть же тут ваша контора. Вон Витя Зимницкий сидит…

– Можно подумать, я сам себе места службы определяю!.. Если б так было, я бы себя уполномоченным по обеспечению секретности Черного моря назначил… – вздохнул Мимикьянов.

В это момент за спиной Ефима скрипнула дверь.

Он обернулся.

На пороге стояла большая белокурая женщина в переднике и снежной кружевной наколкой в волосах. Это была Аля Тиц, с которой Ефим расстался сорок минут назад.

Аля была подругой бравого вдовца с институтских времен. Будучи дамой разведенной, она очень хотела стать законной супругой коменданта Городовикова, упорно работала в этом направлении, однако взять Владимира Ивановича с его огромным опытом общения с женским полом, было не просто.

– Знаешь, Володя! – сказала она. – Ко мне сегодня утром какой-то пассажир пристал. – Очень я ему понравилась… За руку, ка-а-ак схватит! Отпускать не хотел… Хорошо, тут Фима зашел и его прогнал!

– А ты, Алевтина, сиськи наружу еще больше высунь, так к тебе все пассажиры сбегутся! – сверкнул офицерскими стальными глазами комендант в сторону выреза на Алиной блузке.

Ефим подозревал, что как раз такой реакции Аля и добивалась, но внешне она обозначила легкую обиду:

– Тебе дай волю, ты бы меня в своей старой гимнастерке ходить заставил. Она до горла застегивается!

– Аля! – строгим голосом сделал замечание личному составу Городовиков.

– Что, Аля? Что Аля? – вспыхнула буфетчица, но умеренно, не раздувая маленький огонек до пожара, грозящего всему дому – Что я виновата, что пассажирам нравлюсь? Вот Людка-сменщица, вообще, чуть не голой ходит, все просвечивает и вверху и внизу… Все прямо наружу, прости господи! А к ней все равно никто не пристает!

– Аля! – рассудительно произнес комендант. – Я тебе сколько раз говорил: бросай работу в своем буфете! Сколько всякой шпаны возле вокзала отирается!

– Легко сказать, бросай! А кто меня кормить будет? Вы Владимир Иванович? Так я согласная! – моментально оживилась Аля, явно имея в виду создание семьи совместно с Владимиром Ивановичем Городовиковым.

Разговор вроде бы незаметно, сам собой, приплыл к теме замужества. Но многоопытный майор понимал: само собой никогда ничего не происходит. У любого дела всегда есть автор. Просто иногда мы самонадеянно считаем, что сами выбрали дорогу, по которой пошли, и не видим хитрую руку, которая нас именно туда незаметно подтолкнула.

В данном случае, начиная разговор о приставании в вокзальном буфете, Аля рассчитала партию на три хода вперед. Она подготовила для коменданта ловушку, в которую он должен был обязательно забрести. Но заьрести, думая, что выбирает путь самостоятельно.

Очевидно, игроком Аля, как и вообще большинство дочерей Евы, была хорошим. Владимир Иванович, каким-то непонятным для него образом, нисколько того не желая, сам разговор на тему брака и вывел.

В ожидании ответа женщина на коменданта не глядела, с расстроенным выражением на лице рассматривала небо за окном.

Попав в расставленный для него капкан, Владимир Иванович не знал, что сказать.

Все, что он в итоге смог сделать, это внушительно прочистить горло и басовито крякнуть.

Алина поняла, что на этот раз сдачи противника пока еще не будет. Но, не будучи наивной, она особенно на это и не надеялась. Проведенной же атакой осталась вполне довольна. Капля камень точит, а мужчину превращает в мужа только ежедневный женский труд. Пусть не сегодня, пусть не завтра, но, в конце концов, крепость все равно падет, и она добьется желанного штампа в новом российском паспорте.

Прекратив действия в лоб, Аля отошла на заранее подготовленные позиции и начала обходную операцию под условным названием «Забота».

– Мужчины, вы обедать будете? – спросила она усталым, но ласковым голосом беззащитной Золушки.

– Ефим, как ты насчет – покушать? – обрадовался комендант завершению опасной темы, которую сам, по собственной глупости и вызвал на свет. – Время уже!..

Они сели за небольшой канцелярский столик, стоящий у окна. Стекольный переплет начинался в полуметре от пола.

Если опустить взгляд, прямо под ними лежала асфальтовая дуга подъездной дороги, лента тротуара с одиноким фонарным столбом и зеленая губка акациевых кустов.

Аля была хорошей хозяйкой, да и война за сердце упрямого коменданта не давала ей расслабляться. Она сделала окрошку на настоящем хлебном квасе с кубиками розовой колбасы, яйцом и картошкой.

На подносе рядом с двумя полными тарелками стоял и соблазнительно запотевший двухсотграммовый графинчик.

– Что это, Алевтина? – строго спросил комендант, указывая глазами на графин.

– Ефим Алексеевич не каждый день приезжает… – ответила Аля. Этими словами она показывала, что все-таки обижена, и яблочную водку выставила исключительно для уважаемого гостя, а совсем не для тех, кто никак не может по-настоящему оценить и позвать замуж любящую женщину, к тому же, хозяйку, каких поискать.

Но и Владимир Иванович был не лыком шит. Показывая, кто все-таки хозяин в доме, он выдержал жирную паузу, и только после нее сдержанно кивнул Але:

– Ну, ладно. Так и быть. Оставь.

Холодный графинчик с яблочной водкой домашнего производства торжественно перекочевал в центр маленького столика.

– Кушайте, мальчики! – шелковым голосом произнесла Аля. – Там в холодильнике еще голубцы. Если захотите – разогреете, хорошо? А мне уже в свой буфет бежать надо! Через сорок минут фирменная «Сибирь» остановится, буду прибыль делать.

– Спасибо Аля. – сухо поблагодарил Городовиков буфетчицу.

– Так я пошла? – дисциплинированно спросила разрешения временно сменившая тактику комендантская подруга.

– Да, иди Аля. – ответил комендант.

Алино воинское искусство принесло свои результаты. Хотя комендант продолжал изображать строгость, но его голос значительно потеплел.

Буфетчица повернулась и неторопливо, специальной штурмовой походкой прошла по комнате, покачивая солидными бедрами, словно тяжелая барка на небольшой волне. У двери она улыбнулась, дескать, никаких обид не помню и люблю по-прежнему.

Буфетчица вновь показала себя опытным стратегом. Перегнуть палку не менее опасно, чем не догнуть. Ведь рядом ходят и другие охотницы. Начинать свою атаку, они, как водиться, будут с радостных улыбок и демонстрации полной готовности выполнить любую волю обожаемого избранника. На этом сладком фоне, нельзя постоянно натягивать на лицо обиженное выражение. Можно потерпеть полный крах. Таким, в принципе сильным и проверенным средством, как расстроенная физиономия, надо пользоваться очень умеренно.

Ефим поставил про себя Але высшие балы, как за мастерство, так и за артистизм.

Комендант аккуратно разливал яблочную самогонку, не догадываясь, какой огромный объем аналитической работы осуществляет генеральный штаб противника по его поводу.

– За встречу? – произнес Владимир Иванович, поднимая покрывшуюся легким туманом стопку.

Ефим поднял свой стеклянный бочоночек. Он понюхал напиток, уловил знакомый сладковатый растительный запах и сделал маленький глоток.

Выгнанная Алей самогонка была отличной. Все было, как прежде. Если не считать того, что происходило у подножия комендатского кабинета.

– Так что у вас тут происходит? Отчего все дымит и пылает? – спросил майор, поднося ко рту ложку с окрошкой.

– Ну, а как не гореть? Как не гореть? – поставил опустевшую рюмку на стол комендант. – Средство для ванн «Милена» – это ж фактически чистый спирт! Девяносто градусов! Знаешь, как спирт горит?

– А что у вас сильно полюбили в ваннах мыться? – поинтересовался Ефим.

– Да у нас еще не очень… – взялся за ложку и комендант. – Больше родную яблочную предпочитают. Нас уж к средствам гигиены не приучишь! А вот у соседей, в Москаленском районе, да и в Бородянском, там, да – потребляют, будь здоров!

– Неужели эта «Милена» такая хорошая вещь?

– Хорошая – не хорошая, главное – почти дармовая! – отправляя в рот окрошку, произнес Владимир Иванович. – Из одной маленькой бутылочки «Милены» если разбавить, поллитровка сорокаградусной получается… В пять раз дешевле, чем, если водку в магазине брать… Это даже дешевле, чем первач гнать, сахар-то, он тоже нынче не мало стоит… Государство за средства для ванн акциза не берет, как с полезного гигиенического средства, вот «Милена» такой дешевой и выходит! А спирт – тот же самый! Мужикам – экономия, а Борису Петровичу Сабаталину, соответственно, – прибыль. Разве плохо?

– Почему же плохо? – согласился майор. – Еще как хорошо! Ну, а машины с этой «Миленой» сами по себе, что ли, загораются? Без причины?

– Сама по себе и рюмка не поднимается. – резонно заметил комендант. – Пока кто-то руки не приложит.

– И, что за фамилия у этих рук?

– Ну, Фима, ты слишком много хочешь! Откуда ж я знаю! Милиция искала – и та ничего не нашла. Посчитали, вроде как, самовозгорание от неосторожного обращения…

– Володя! – упрекающим тоном произнес майор. – Что ж у тебя и предположений никаких нет?

– За руку я никого ловил… Ну, а так, конечно, кое-какие соображения имею… – с ноткой самодовольства в голосе ответил комендант.

– Так давай свои соображения! – нетерпеливо подтолкнул собеседника Ефим.

Комендант кашлянул для солидности, ложку не положил, но пользоваться ей стал реже.

– Командование Колосовского ликероводочного завода очень огорчается… – неторопливо начал он. – Встанет скоро завод. Не берут больше мужики водку, гигиеническими средствами обходятся… А хозяин завода на овечку-то не сильно похож… Уж я-то Карабанова давно знаю. Изучил, еще когда Марат Матвеевич у меня завхозом бегал! Он сам, кого хочешь, схарчит… И, как ты думаешь, будет он спокойно смотреть, как «Флора» его бизнес рушит? – строго спросил майора Владимир Иванович.

– Да, наверное, не будет. – согласился Мимикьянов. – Прав ты, директор ликероводки в подозреваемые годится.

– Еще по одной? – спросил Городовиков, поднимая графинчик. – Ты чего скромничаешь, Ефим? Не пьешь совсем? Заболел, что ли?

– Не хочу что-то. Пей один, на меня внимания не обращай…

– Ну, смотри, Фима… Выборы – дело добровольное. Это право, а не обязанность каждого гражданина… – торжественно изрек Владимир Иванович и наполнил свою рюмку. Но сразу пить не стал, опустил на стол.

– Есть и другие недовольные… – произнес он, искоса сверкнув на Ефима своими патентованными офицерскими глазами.

– Да? – поднял глаза от тарелки Ефим.

– Да. – подтвердил комендант.

5. Подслушанный разговор

– И кто ж эти недовольные? – поднял глаза от тарелки Ефим.

Владимир Иванович вдруг опустил глаза, влил в себя пару ложек окрошки, пожевал, проглотил и только после этого сказал:

– Эти недовольные, например, известная тебе торговая фирма под названием «Галина». Шесть магазинов в Колосовке и соседних районах. Во всех магазинах открыты фирменные отделы нашей ликероводки. Раньше колосовская водка у «Галины» шла нарасхват – недорогая, а качество приличное… Я сам пробовал, хотя свою яблоновку ни на что не променяю… Только, кто ж теперь эту недорогую водку брать будет, когда совсем дармового средства для мытья в ванне, – хоть залейся? Хозяйка «Галины» говорят, тоже недовольна! А это такая дама – себя в обиду не даст… Да, что я тебе говорю… Ты же, Галю Стороженко лучше меня знаешь!… – совсем спрятал глаза в тарелке комендант Городовиков.

Ефим в раздумье почесал кончик носа.

Галину Васильевну Стороженко он, конечно, хорошо знал. И, бесспорно, Галя была дамой способной на многое. И как многие женщины, она признавала Закон, только когда он защищал ее личные интересы, и считала его придуманной мужчинами чепухой, если Закон почему-то стоял на страже интересов кого-то другого.

– Так, вот же и она, легка на помине, наша гарна дывчина… – указал комендант на остановившуюся внизу под башней белую «Ауди». Оттуда выбралась крупная женщина в светлом летнем платье. Она резко хлопнула автомобильной дверцей, и, подбрасывая круглыми коленями подол, устремилась к входу в здание, которое в Колосовке продолжали называть Институтом. Лицо у хозяйки торговой фирмы «Галина» было сосредоточенным. Быстро взойдя по ступеням, она скрылась от взоров рассматривающих ее мужчин.

– Ишь, летит, как будто за ней кто гонятся… – заметил комендант. – Не нравится мне что-то в последнее время атмосфэ-э-эра… – задумчиво произнес он, выливая в свою рюмку остатки яблочной самогонки, изготовленной заботливыми руками сибирской немки Алины Тиц. – Совсем не нравится!

– Чем не нравиться? – поинтересовался Ефим.

– Да, какие-то беспокойные все стали… Нервные! Плохо это!

– Слушай, Володя, а к кому это Галя летит-то?.. Она ведь сюда, в институтское здание побежала? – спросил Ефим.

– Думаю, в «Дагомыс», – чмокнув губами после яблоновки, ответил комендант, – к Карабанову.

Ресторан «Дагомыс» после ликвидации Института был открыт в его бывшем актовом зале. Хозяином ресторана являлся директор и фактический владелец местного ликероводочного завода Марат Матвеевич Карабанов.

Когда-то Марат Карабанов начинал свою трудовую биографию под командованием коменданта Городовикова в должности завхоза. Карабанов ушел из Института на ликероводку еще до того, как Мимикьянов приехал в Колосовку, но Ефим местного олигарха, разумеется, знал.

Внешне Марат Матвеевич походил на добродушного домашнего хомяка-добряка. Но внутри он был подобен скорее злому весеннему медведю.

– Чувствую, встреча на высшем уровне намечается… – заметил Городовиков. – Марат тоже подъехал. Вон смотри, на той стороне под деревьями его вездеходный сундук припарковался. – комендант показал глазами куда-то вниз. – Минут десять назад. Ты спиной сидишь, вот и не видишь…

– Интересно бы послушать, о чем такие уважаемые люди говорить будут… – мечтательно протянул майор.

– Можно. – тоном всесильного, но скромного волшебника произнес Городовиков.

– Это как? – удивился майор.

– А вот пошли, покажу. – произнес довольный собственным могуществом комендант.

После пяти минут блужданий по коридорам и переходам, они оказались на темной каменной лестнице, зажатой между гладкими стенами. На уровне глаз располагались вентиляционная решетка. Оттуда доносился нездешний аромат молотых кофейных зерен.

Комендант указал на решетку пальцем.

Ефим прильнул к ней лицом.

Владимир Иванович с равнодушным видом оперся рядом о стену.

Перед майором открылась знакомый ему актовый зал Института. Теперь здесь стояли накрытые белыми скатертями столики поселкового ресторана «Дагомыс».

Вентиляционная решетка выходила в угловую часть зала, отделенную от остального помещения невысокой решетчатой загородкой. По ней вился зеленый плющ. Это был персональный кабинет Марата Матвеевича Карабанова.

В кабинете находился сам директор ликероводочного завода, Марат Матвеевич Карабанов, начальник его службы безопасности Дим Димыч Штерн, а напротив них – хозяйка торгово-закупочной фирмы «Галина» Галина Васильевна Стороженко. На столе перед ними стояли кофейные чашки.

Марат Матвеевич сидел, скорбно поджав свои толстые, словно оладьи у хорошей хозяйки, губы.

В свое время Карабанов покинул Институт не совсем добровольно. В административно-хозяйственном отделе коменданта Городовикова он был материально ответственным лицом, закрепленным за мебелью и оборудованием кабинетов, не имеющих специального назначения.

В этом качестве он обменял двадцать металлических стеллажей на принадлежащие железной дороге четыре бухты медного провода. Стеллажи по срокам службы достигли возраста списания, и в день обмена Марат подмахнул все акты на отправку их в металлолом. Полученный за уже как бы несуществующие стеллажи провод, Марат ставить на учет не стал, а прямиком сдал за наличный расчет в один из пунктов по приему цветных металлов.

Все сложилось удачно. Марат уже потирал руки и раскатывал свои толстые губы на присмотренную им малоподержанную вазовскую «десятку». Но случилось непредвиденное.

Пункт по приему цветных металлов попал под плановый рейд милиции, проводимый в рамках компании борьбы с хищениями проводов на линиях электропередач. Бухты с новенькими медными проводами вызвали обоснованное подозрение. Расследование далеко не ушло. Ни железная дорога, ни Институт не заявили о причиненном им материальном ущербе. Но недовольное обнаружившимися махинациями завхоза руководство Института предложено Марату уйти. Хорошо, хоть по собственному желанию. Влетело и коменданту Городовикову. В приказе в его адрес было сказано: слабо осуществляет контроль за деятельностью подчиненного персонала.

Так Марат Карабанов оказался экспедитором отдела сбыта на местном ликероводочном заводе.

Прошедшие пятнадцать лет не прошли даром. Марат Матвеевич не только превратился из экспедитора в директора завода, но и стал его реальным владельцем – ему принадлежал контрольный пакет акций предприятия.

Майор прислонил к решетке ухо и напряг слух.

– Это не я придумала! Не я! Мне в милиции сказали, что Сабаталина отравили… – услышал майор знакомый женский голос. – Они про тебя спрашивали… Ты же при людях грозился его отравить! Слушай, Марат, а это на самом деле, не ты?

Голос принадлежал Галине Стороженко.

– Я его отравил? – раздался возмущенный рык Карабанова. – Да ты что, Галя, в своем уме? Не травил я его! Хотя, может быть, и стоило бы!.. Это не я, это он, собака, своим средством для мытья всех травит! Жили люди спокойно, нормальную водку пили, и вот – на тебе! Нашелся, борец за чистоту!… Она ж эта «Милена» с вредными добавками… От них в желудке язвы! У мужиков вообще импотенция наступает!..

– Слушай, Марат, а ведь перед тем, как Сабаталину плохо стало, он с тобой коньяк пил… – будто поймав мелькнувшую в голове мысль, произнесла Галина.

– Ну и что? – насторожился Карабанов.

– Ты, случаем, туда ничего не подсыпал? – невинным тоном осведомилась Галина.

– Опомнись Галя! Что ты такое говоришь? – даже растерялся Марат Матвеевич. – Ты ж сама здесь была! И коньяк пила… Ты ж не отравилась?

– Я твой коньяк не пила. – сухо заметила собеседница.

– Так, я же и себе из той же бутылки наливал…

– Ты и сам не пил. Я же видела. – сказала Галина.

– Ну, в конце концов, Димыч же с нами был… – директор указал на начальника своей службы безопасности. – Он-то точно пил! И живой же!.. Вот он сидит, целый и невредимый!..

Галина помедлила и негромко произнесла:

– Пил он или нет, я не знаю! А вот Чечулин меня сегодня утром встретил и тебе грозил! Он говорит, точно знает, что ты Сабаталина отравил…

Виктор Михайлович Чечулин – был младшим совладельцем акционерного общества, и занимал должность начальника службы безопасности фирмы «Флора».

– Он сказал, что отомстит… – продолжала владелица торговой фирмы «Галина». – И за Бориса Петровича и за сгоревшие КАМАЗы с «Миленой»!

– А КАМАЗы тут причем?

– Ну, он думает, что это ты их поджег!

– Не трогал я его КАМАЗы! – повысил голос владелец ликероводки.

– А Чечулин думает, что трогал! Что же они сами по себе горят, что ли?… Мне сказали, час назад еще один сгорел… Тут вот прямо, в хозяйственном дворе…

– Димыч, ты понимаешь, что-нибудь? – повернулся Карабанов к соседу.

– Не понимаю, Марат Матвеевич… – встревоженным голосом отозвался начальник службы безопасности ликероводочного завода. – Галя, ну вот как на духу тебе говорю: это – не мы! Чем хочешь, поклянусь!

– Да, что мне с ваших клятв! – раздраженно произнесла женщина. – Вам хорошо! Вы – мужчины! А мне что делать? У меня дома мама и дочка! А Чечулин – он же ненормальный! Когда смотрит, аж мурашки по телу бегут! Он в тюрьме сидел! От него всего можно ожидать! Он ведь, наверное, и меня подозревает!

– Да брось ты, Галина, горячку пороть! – шлепнул ладонью по столу Карабанов. – Если со мной или с тобой что-нибудь случится, милиция сразу же поймет, чьих это рук дело… Что же он, дурак, что ли?

– Дурак, не дурак, а бешеный, это уж точно! – мрачно отозвалась Галина.

Собеседники помолчали.

– Ладно, Галя, я вот что предлагаю… – решительно произнес Карабанов. – Я сегодня с Чечулиным встречусь и поговорю… Что же, умные люди все выяснить не смогут, что ли? А сейчас давай на этом закончим… Идет?

Женщина кивнула гладко причесанной головой.

– Ты, Галина, посиди, коньячку выпей, успокойся, а мы с Димычем пойдем! У нас сегодня еще дел – выше крыши!

Мужчины поднялись и покинули заведение, названное в честь находящегося на территории Абхазии морского мыса.

Да, сказал себе Ефим, зашевелилась, зашуршала прежде тихая Колосовка. Да, ведь и есть от чего.

Сквозь вентиляционную решетку он увидел: Галина Васильевна подозвала официантку и сделала заказ.

6. Кофе с пирожными

– Слушай, Володя, пойду-ка я с Галиной поздороваюсь. А то узнает, что я в Колосовке, обидится еще… Бабы они, знаешь, какие!.. – обратился к коменданту Ефим.

– Знаю. – заверил тот. – Иди! Я у себя на башне буду или в хозяйственном дворе. Ключ знаешь, где!

Галину Стороженко он застал за кофе с заварными пирожными.

Выглядела она хорошо. Конечно, несколько располнела, но это ее не портило. Черные и блестящие, без единой сединки волосы были стянуты в тяжелый узел на затылке. Карие малороссийские глаза – полны светом жизненной удачи. Ни испуга, ни особой озабоченности на ее круглом лице Ефим не заметил.

– Ефим! – воскликнула она. – А мне Городовиков говорил, ты только через неделю приедешь! Ну, садись, кофе попьем!

Майор опустился на стул.

– Ты, смотрю, Галя, все хорошеешь! – польстил Галине хитрый майор.

– Да, ну! Скажешь тоже! – с удовольствием возразила она.

– Правда! – заверил майор. – А как твоя коммерция движется?

– Да, жаловаться не на что! Неплохо идет! Тьфу-тьфу! – Галина постучала кончиками пальцев по столу. – Вот новый магазин в Москаленках открыла!

– Молодец! А как у вас тут вообще в Колосовке дела? – небрежным тоном спросил Ефим.

– Да так, в основном, все по-старому… Правда, Сабаталинская «Флора» с Карабановым сцепились!… Не на жизнь, а на смерть! Да, ты, наверное, и сам знаешь!

– Ну, так, в общих чертах… – ответил майор.

– Прямо война! – Галя округлила свои карие малороссийские очи. – КАМАЗы с «Миленой» горят! Я слышала, – женщина понизила голос, – будто Карабанов Сабаталина отравил… чуть не до смерти!

– Вот дела! – удивленно приподнял брови майор. – А его что, – отравили?

– Ну, я точно не знаю… Говорят. – пожала плечами женщина.

К столику подошла молоденькая официантка с большим розовым бантом в волосах.

– Здравствуйте, дядя Ефим! Что будете заказывать? – весело спросила она.

Майор удивился: «Кому это я тут дядей прихожусь? Нет у меня в Колосовске ни племянников, ни племянниц…» Он всмотрелся в юную мордашку со вздернутым носиком.

– Вы меня не узнаете? – заулыбалась официантка. – Я же Лена Боровских. Моя мама в Институте работала, в третьей лаборатории… Помните, вы помогали мне задачки по алгебре решать? Ну, мы еще колбу разбили?

Ефим напряг память, сотрудницу института Боровских как будто вспомнил, а вот ее дочку нет.

– А! Вспомнил! – тем не менее, сказал он. – Ну, ты и выросла! Какой симпатичной стала! Красавица прямо! Принеси-ка мне двойной черный кофе в маленькой чашечке.

– Сейчас сделаю, дядя Ефим! – упорхнула к стойке выросшая дочка бывшего старшего научного сотрудника Нины Ивановны Боровских.

Майор наморщил лоб, будто припоминая чьи-то слова.

– А мне вот кто-то сказал, что Сабаталину Контрибутов угрожал… И чуть ли не при тебе это было?

– Контрибутов? Вика? – изобразила удивление Галина.

– Ну, да.

– Ой, мало ли что Вика скажет! – всплеснула она руками. – Может быть, и говорил что-нибудь… И что? Кто он такой? То ли сторож, то ли вахтер! Что он может-то? Смешно даже!

«Однако, сам Борис Петрович почему-то совсем не смеялся, а даже не поленился в милицию заявление отнести…» – подумал Ефим, а вслух произнес:

– Так, думаешь, это Карабанов Бориса Петровича в больницу отправил?

– Я знать этого не могу, но вполне возможно…

– А чего ж Сабаталин с Карабановым не поделили? – спросил он.

– Ну, как чего? – ответила Галина. – Не поделили, что народ пить будет! Карабановскую водку, или Сабаталинскую «Милену»… Средство для ванн стало побеждать, вот Карабанов и обозлился…

– Да, вот тебе и тихая Колосовка! – покачал головой Мимикьянов. – Ну, надеюсь, тебя-то эта война не касается?

– Ну, меня-то нет… А все равно неприятно!

Симпатичная официантка принесла кофе. Ефим сделал первый, как всегда, самый вкусный глоток.

Галина вытянула из-под стола свои ноги в светлых чулках и разместила их так, чтобы они оказались в поле зрения собеседника. Ноги внимания, бесспорно, заслуживали.

– Ты где жить будешь? – искоса взглянула женщина на Ефима. – У Городовикова?

– Ну, да. Как всегда. У него же дом пустой стоит.

– Слушай, Ефим, а ты за то время, что я тебя не видела, не женился случайно, а?

– Нет, Галя.

– А что так?

– По одной дивчине скучаю, да меня она знать не хочет… – вздохнул майор.

– Это, кто ж такая? – заинтересовалась женщина.

– В Колосовке живет. Одну торговую фирму возглавляет…

– Это ты про меня, что ли, говоришь? – покачала головой Галина. – Можно подумать! Чего ж ты меня замуж не звал?

– Не считаю пока себя готовым к такому шагу! – с серьезным видом произнес заготовленную чепуху майор.

Ответ Галине не понравился.

– Ну, смотри! Как бы поздно не оказалось! У дивчины ведь могут и другие ухажеры образоваться. Она – дама не из последних… Не дурнушка там какая-нибудь! Да и приданное многих интересует. – делая вид, что улыбается, произнесла хозяйка фирмы «Галина».

– Я подумаю! – заверил майор.

– Думай. Только не очень долго. – с появившейся льдинкой в голосе произнесла женщина.

Ефим вспомнил, как они с Галиной Стороженко стояли на виадуке три года назад.

Институт умирал.

Уже работала ликвидационная комиссия. Большая часть лабораторий была опечатана. Сотрудники слонялись по бесконечным коридорам с растерянными лицами. А в воздухе по утрам пахло близкой осенью, и на черные крыши пролетающих под виадуком вагонов август клеил яркие желтые листья.

– Не могу представить себе, что Института нет… – говорила Галина. – Умом-то понимаю, а Колосовку без Института представить не могу…

Мимикьянов тоже не мог. Он с детства, как, наверное, и любой городской мальчишка знал о его существовании.

Ефим родился и вырос в областном центре, но и там почтовый адрес: «Колосовка – 17», за которым скрывался Институт волновых явлений, без запинки произносил каждый мальчишка. А, когда он сам после возвращения из Москвы стал работать в Колосовке, Институт вообще стал казаться ему целым миром. Таким же сложным, как и Мир Большой, и таким же вечным.

В этом мире имелось многочисленное местное население – элита и демос, – доктора наук и младшие научные сотрудники. Его обитатели занимались наукой – пытались понять устройство таинственного механизма природы, они боролись за продвижение вверх по карьерной лестнице, любили и ненавидели. Дело, которым жители этого мира занимались, казалось им чрезвычайно важным.

В этом мире имелись свои традиции – например, вместе встречать наступление Нового года. Существовала собственная история, причем совсем не маленькая, полвека – это срок с любой точки зрения. Жившие в этом мире женщины волновали его атмосферу так, что по ней то и дело прокатывались настоящие шторма.

Одним словом, жизнь в этом закрытом Мире бурлила и пенилась, как созревающее пиво.

И вот этот Мир внезапно прекратил свое существование.

– Ты куда теперь, Ефим? Уедешь? – спросила Галина.

– Мне что думать?… Куда скажут… – пожал плечами Ефим. – А ты куда?

– Я в Колосовке останусь… Коммерцией по настоящему хочу заняться… Я ведь этим делом вообще-то и сейчас занимаюсь…

– Прогореть не боишься?

– Нет. Я же торговый институт кончала… И уж коммерческие дела не хуже, чем всякие некоторые знаю… Вон Маратка Карабанов, дуб дубом, а как раскрутился! Что же я, хуже?…

Она помолчала.

– А, что, Ефим, может, останешься, а? Вместе будем фирму раскручивать? – не смотря на него, произнесла Галина.

– Кто ж меня отпустит?

– Так увольняйся из органов! Подумаешь, золотое место! Вон, сколько ваших оттуда ушло, и на гражданке еще лучше устроились! – с надеждой посмотрела на него женщина.

– Я подумаю! – дипломатично ответил он тогда.

С тех пор прошло три года.

Они допили кофе и поднялись.

– В гости-то зайдешь? – делая вид, будто что-то разыскивает в своей сумочке, спросила Галина.

– Обязательно. – заверил Ефим.

– Когда?

– А когда пригласишь?

– Тогда заходи сегодня вечером. – по-женски ловко поймала его на слове Галина.

– Сегодня и зайду. – пришлось пообещать майору.

– Буду ждать! – повела карими глазами Галина. – А то, знаю я тебя! Опять с Городовиковым к каким-нибудь противным бабам закатитесь!

– Да какие-то там бабы! О чем ты говоришь, Галя? У Вовы все бабы в прошлом! Одна Аля осталась. А я вообще – однолюб!

– Не обмани! – прощаясь, сказала Галина.

Они вышли на пахнущую солнцем улицу. Вместе обогнули угол здания. У торцевой стены две маленькие девчушки, как резиновые шарики, прыгали на расчерченном мелом асфальте.

Хозяйка торговой фирмы махнула ему на прощание ладошкой и пошла к своей белой «Ауди».

«Ну, война между Сабаталинской «Флорой» и карабановской ликероводкой за рынки сбыта – это понятно. – сказал себе Ефим. – Но причем здесь Контрибутов? Ведь в своем заявлении в милицию Борис Петрович не на Карабанова жалуется и даже не на Галю Стороженко, – это было бы вполне логично, – а почему-то на Вику Контрибутова, не имеющего никакого отношения к разгоревшейся битве гигантов. Странно… Или Марат Матвеевич Вику Контрибутова в качестве ударной силы нанял? Учитывая, что он в свое время занимался восточными единоборствами.? Но инженер особой драчливостью совсем не отличался… Да и у Карабанова своей охраны – целый взвод! Бойцы, как на подбор, морды – одна другой шире!.. Зачем же ему еще Контрибутов понадобился? Загадка!»

7. Звуки фортепиано, летящие из окна

Майор Мимикьянов слушал музыку.

Он стоял у двухэтажного дома, сложенного из непропитанных шпал. Когда-то такие дома для своих работников строила железная дорога. Дом обступили непролазные заросли сиреневых кустов.

Нездешние звуки фортепиано летели из углового окна на втором этаже. Это был Григ. Странная, тревожная мелодия троллей из оперы «Пер Гюнт».

В угловой квартире жила преподавательница музыки Ева Станиславовна Туровская.

Ефим вступил на асфальтовую дорожку, идущую между кустами и подошел к подъезду.

Он поднялся по темной деревянной лестнице с чисто выскобленными ступенями и остановился у обитой лаковыми дощечками двери. Майор прислушался к тому, что происходило в квартире. Там уже не играли. Майор нажал белую кнопку звонка.

За дверью раздались шаги, а затем, мягкий звук открываемого замка.

Дверь распахнулась, и на пороге он увидел Еву Станиславовну. На него пахнуло дорогими духами. Как всегда, Туровская одета была так, словно готовилась идти на концерт или принимать гостей. Она была в тонком зеленом шелковом платье, ее веки умело подведены, а на голове уложена короной толстая коса цвета спелой пшеницы.

– Ой, Фима, ты?

– Здравствуйте, Ева Станиславовна! Пришел с визитом. Не прогоните?

– Что ты! Как хорошо, что пришел! И вовремя! Мы с Танечкой как раз закончили!

Из-за высокой фигуры хозяйки выглядывало личико крохотной девчушки с белым бантиком в русых волосах. В руках она держала большую черную папку величиной почти такую же, как она сама.

– Я пошла, Ева Станиславовна? – спросила она, подняв головку с круглыми глазами. В свете коридорного абажура они казались фиолетовыми.

– Иди, Танечка. До среды. И помни! Левая ручка! Сыграла правой гамму, а левой два раза пробеги! И все у нас будет хорошо! Вот увидишь!

– Хорошо, Ева Станиславовна! – радостно кивнула, освобожденная узница музыки и выкатилась за дверь.

– Проходи в комнату! – улыбнулась Туровская Ефиму. – Я нам сейчас кофе по-варшавски сделаю!

Ефим вошел в знакомую комнату с массивным черным корпусом старого фортепиано. На его верхней крышке высилась стопка пухлых нотных тетрадей и стояла маленькая вазочка синего стекла с букетом крохотных желтых степных цветов.

В этой комнате всегда, даже в пасмурную погоду, было очень светло. В каждой из угловых стен было прорезано по два окна, заливающих сосновый паркет живым светом.

Когда-то выпускницу среднего музыкального училища Еву Веневскую направили преподавать в музыкальную школу станции Колосовка. Здесь русская полька познакомилась с неженатым начальником станции, тоже поляком по происхождению, Адамом Туровским. Он был старше ее на пятнадцать лет. Но она приняла его предложение выйти за него замуж. Что было этому причиной – любовь или высокое для Колосовки служебное положение жениха – не известно. Но они поженились, дружно прожили двадцать лет и вырастили дочь.

Жизнь не пощадила Адама Туровского. Он умер на рабочем месте в результате сердечного приступа, не достигнув пенсионного возраста. Дочь окончила консерваторию в Новосибирске, вышла замуж за набирающего известность пианиста, и уехала с ним в Германию. С тех пор Ева Станиславовна жила одна.

Дочь звала ее к себе в Гамбург. Казалось, ей уже незачем было оставаться на небольшой сибирской станции, но она почему-то не уезжала. Так и оставалась в поселке, продолжая учить колосовских детей вокалу, нотной грамоте и игре на фортепиано.

На светлой стене рядом с фортепиано висела фотография Адама Туровского в старой железнодорожной форме с петлицами, делающими его похожими на довоенного польского офицера.

Дед Адама родился в Лодзинском воеводств и оказался на территории России после присоединения Западной Белоруссии. Во время войны он воевал в составе сформированной на территории России армии Людовой, и вполне имел возможность уехать после победы на историческую родину. Но не уехал. Влюбился, как случалось тысячи раз, в холодную, грубую, но почему-то притягивающую к себе страну. Ее дикий, насыщенный непонятной энергией воздух незаметно просочился в его душу, осел там, и мягкая атмосфера его настоящей родины стала казаться ему серой и безвкусной.

– Вот и кофе! – сказала Ева Станиславовна, входя в комнату с подносом в руках. – По-варшавски, с пенкой, как ты любишь!

Лучше кофе, чем тот, что варила преподавательница музыки, Ефим нигде и никогда не пробовал.

Кофе по-варшавски готовится так. Сначала, в турке варится черный кофе без сахара, затем, после закипания процеживается. Потом, в кофе добавляется немного сахара и сливки, и он снова доводится до кипения. В результате получается густой темный напиток. Бодрящий, как ожидание свидания, и мягкий, как шелковистая женская кожа.

Ефим и сам часто готовил кофе по-варшавски, но так как у Евы Станиславовны у него никогда не получалось. Как впрочем, и ни у кого. Должно быть, она что-то туда добавляла. А, может быть, дело было в ней самой. Приготовление кофе – это, вообще, волшебство и тайна.

– В отпуск к нам, или по делам? – спросила хозяйка, опустившись в кресло перед низким столиком.

Ефим скользнул взглядом по затянутым в темные чулки круглым коленям хозяйки, показавшимся из-под платья. Несмотря на годы, в прекрасной женской форме была преподавательница музыки, отметил по себя внимательный майор.

– В отпуск – через неделю. А сейчас поручили про случай с Сабаталиным разузнать… – честно признался Ефим. Майор Мимикьянов давно усвоил – когда можно, всегда говори правду. Правда всегда рождает ответное доверие. В данном случае, он так и сделал.

– А я уж думала, все так и оставят… – с одобрением произнесла Туровская. – Решат, что медицинский случай и все!

Майор сделал глоток созданного хозяйкой колдовского напитка.

– А вы, Ева Станиславовна, думаете, что это не медицинский случай?

Женщина осторожно поставила чашку и сказала:

– Я не врач. Но! – подняла она указательный палец, и Ефим отметил безупречный бледно-розовый маникюр. – Но! – она сделала паузу. – Тебе скажу… Мне кажется, ты, Ефим, меня поймешь… Какие-то странные волны плывут в воздухе… Таких раньше не было. Ты понимаешь меня, Фима?

– Понимаю. – сказал майор, ничего не понимая. – Что за волны?

– Ну, вот я сижу и слышу, как вокруг меня воздух колеблется, иду по улице и тоже эти колебания воздуха слышу… Окно открою и слышу… Вот звук струны, когда она уже замирает, обычное ухо не слышит… Только хороший настройщик услышать может… Вот, так и здесь… Обычные люди этот звук воздуха не слышат, а я слышу…. Ты, понимаешь меня, Фима?

– В общих чертах… – осторожно ответил майор.

Хозяйка поставила белую фарфоровую чашечку на столик и медленно положила ногу на ногу.

«Невозможно работать. – сказал себе майор. – И без этого ничего сообразить не могу…»

– Так вот. В последнее время воздух иногда звучит по-другому!

– По-другому? – озадаченно переспросил Ефим.

– По-другому! – подтвердила Туровская. – Раньше таких волн не было. А ведь я живу здесь скоро двадцать пять лет!

Ефим помолчал, взял с тарелочки печенье и откусил. Кругляшок оказался мягким, сладко благоухал ванилью и корицей.

– И, что вы по этому поводу думаете? – наконец, спросил он.

Ева Станиславовна вытянула подкрашенные сиреневой помадой губы трубочкой и увела взгляд подведенных глаз в окно.

Понаблюдав за легкими волнами облаков в полуденном небе, она вернулась в комнату и сказала:

– Знаешь, Ефим, я много думала, что это значит… И вспомнила, я уже слышала такой тон. Да! Однажды также звучало что-то в вашем Институте, когда он еще работал… Я проходила мимо и слышала. А теперь вспомнила!

– Вот как… – пытался осмыслить слова преподавательницы музыки майор.

Туровская внимательно посмотрела на него умело подведенными глазами.

– Фима, я не доктор наук, и не разведчик, как ты… – делая паузы между словами, начала она. – Мне трудно судить, что все это может значить… Но, мне кажется, где-то рядом начал работать какой-то прибор, ну, как бы… колеблющий пространство… Такое большое фортепиано… Только никто его не слышит, а я слышу… Ты понимаешь меня, Фима?

Майор Мимикьянов кивнул головой, хотя мало что понял.

Но, тем не менее, он совсем не склонен был считать, что слова преподавтельницы музыки – это пустые фантазии женщины бальзаковского возраста.

Майор понимал, что Туровская обладает удивительной чуткостью к сигналам, которые посылает окружающий мир. Сигналам, которые обычный человек, как, например, он сам, попросту не замечает. А вот она их слышит так же, как чуткий камертон улавливает и отзывается на звучащую где-то ноту, не слышную обыкновенным ухом.

Размышляя над словами Евы Станиславовны, Ефим почувствовал, как у него слегка завибрировало в голове. Возможно, в этом был виноват кофе по-варшавски, крепость которого надежно замаскирована нежным вкусом.

Посидев еще немного, майор сослался на занятость, поднялся и стал прощаться.

– Ты заходи ко мне, Фима! Не теряйся! – у двери погрозила ему ухоженным пальцем Туровская. – Последний раз, когда у меня был?

– Виноват! – склонил голову Ефим. – Как только получу отпуск, приеду сюда минимум на две недели и, каждый вечер буду вас навещать! Еще надоем, Ева Станиславовна!

– Ну, уж, Фима! Не кокетничай! Ты же знаешь, уж кого-кого, а тебя я всегда рада у себя видеть!

Майор Мимикьянов вышел из крепкого деревянного дома, и остановился среди сиреневых кустов. Он стоял, подставляя лицо солнечным лучам, и размышлял над услышанным от нестареющей учительницы музыки.

Немного подумав, он решил, что откладывать визит к доктору физико-математических наук Горынину больше нельзя.

8. Обед у доктора Горынина

Вскоре майор был у цели.

Под старыми тополями стоял двухэтажный кирпичный дом после-военной постройки. Когда-то он предназначался для директора Института волновых явлений и его заместителей.

Доктор физико-математических наук Горынин с супругой жил в большой квартире на втором этаже. До самой ликвидации Института, даже достигнув пенсионного возраста, он продолжал руководить одним из его основных отделов – излучающих приборов.

Супруга доктора – Наталья Сергеевна также имела к Институту самое прямое отношение. В течение многих лет она была секретарем директорской приемной.

Не доходя метров пятидесяти до Горынинского дома, майор остановился и шагнул за куст ветвистой сибирской акации.

У подъезда, где жил Горынин, стоял, спрятав внутренность салона за тонированными стеклами, большой серебристый внедорожник.

Казалось бы, ну и что? Мало ли могучих внедорожников колесит сейчас по сибирским дорогам? Но Ефиму почему-то не захотелось выходить на открытое пространство. Он стоял за акацией, смотрел на закрытую дверь подъезда и ждал неизвестно чего.

Простояв минут пять и так ничего и не дождавшись, он уже приготовился шагнуть на тротуар, как дверь подъезда громко скрипнула и распахнулась. Из дома вышли четверо мужчин. Все они были в пиджаках и галстуках.

Остановившись у автомашины, они о чем-то заговорили. Слов Ефим не слышал.

К кому это они приезжали? Уж, не к доктору ли? А больше как будто и не к кому? Кто там еще в подьезде живет? Внизу – пенсионерка с дочерью продавщицей и двумя внуками, вверху – поселковая сумасшедшая Инна Лилипуц… Не к ним же… Скорее всего, к Горынину… Интересно, что же понадобилось таким солидным людям от находящегося на покое пенсионера?

Возможно, проконсультироваться хотели по каким-либо специальным вопросам… Но доктор всю жизнь проработал в закрытой сфере и никаких консультаций никому не дает… Если только эти люди приехали по нашей линии… Но Гоша Пигот бы мне сказал… Интересно, кто же это такие? – спросил себя майор Мимикьянов.

Пока он размышлял, мужчины закончили оживленный обмен мнениями и погрузились в машину. Внедорожник мигнул габаритными огнями, плавно вырулил на шоссе и быстро скрылся за ближайшим углом.

Ефим покинул свое укрытие и направился к подъезду старого дома.

На звонок ему открыл сам Леонид Георгиевич.

Доктор, в противовес своей фамилии, был небольшого роста, сухощав, востронос и походил на растерявшего за зиму жирок озабоченного ежа.

– О! Ефим, дружище! Проходи! А я все думаю, когда ты у нас в Колосовке появишься! – заблестел из-под колючих бровей круглыми ежиными глазками Горынин. Он энергично, как все, что делал, потащил Ефима за собой в сумрачные недра просторной квартиры и привел в самую большую комнату, выполняющую роль столовой.

Три высоких окна в ней были прикрыты от яркого солнца плотными шторами. В отворенную створку одного из окон легкий ветерок нес из соседнего двора растительный запах огуречных грядок.

Наталья Сергеевна накрывала на стол.

– Ой, Фима, ты вовремя! – обрадовалась она, увидев его. – Мы как раз обедать собрались. Я суп с белыми грибами сегодня сварила!.. Мойте руки, мужчины, и садимся за стол!

Наталья Сергеевна была младше своего супруга на двадцать лет. Во время своей работы секретарем директорской приемной она, как это нередко бывает, находилась в близких отношениях с руководителем Института академиком Федоровским. Жена академика осталась в Москве, не желая следовать за супругом не просто в Сибирь, где все-таки есть большие и цивилизованные города, а в какую-то уж совсем сказочную глушь под названием Колосовка. В итоге, высокая дородная сибирячка стала подругой одинокому светилу науки.

Ефим помнил, как сидя за своим столом с пультом селекторной связи, Наталья Сергеевна создавала в приемной такую торжественную атмосферу, что хотелось говорить шепотом, постоянно приглаживать волосы и проверять, не съехал ли набок галстук. Невольно думалось, если у директора секретарша такая, то уж Сам-то он точно является небожителем. В Институте ее прозвали Снежная Королева. При этом, мужская часть коллектива произносила эти слова с тщательно скрываемой трепетом, а женская, делала вид, что произносит с легкой иронией, но сквозь нее явно просвечивала чернейшая зависть.

Доктор Горынин, в противовес своей фамилии, совсем не напоминал гору, и ничем не походил на Дон Жуана, и все же он отбил надменную молочноликую красавицу у академика.

Они поженились, и вот уже без малого десять лет состояли в законном браке.

– Ефим, ты к нам в отпуск или по делам? – спросил Горынин, пропуская гостя в ванную комнату.

Ефим подошел к раковине и открыл воду.

– С понедельника в отпуск к вам собирался, да вот начальство задание всучило! – ответил он.

– Какое ж теперь тут задание может быть? – удивился бывший начальник лаборатории. – Института давно нет, а все остальное… не заслуживает вашего внимания!

– Не скажи-и-ите, Леонид Георгиевич, – протянул майор, намыливая руки.

Когда они вернулись в столовую, Ефим, перед тем, как сесть за стол, подошел к большому буфету. Своими точеными колоннами, гранеными окошками и многочисленными дверцами он походил на сказочный дом для гномов.

Этот буфет, сделанный в почти мифические времена, был для Ефима символом уютной семейной жизни. Он всегда казался ему вечным.

В глубине души майор не исключал, что, когда уходит последний гость, супруги каким-то волшебным образом меняют свои размеры и отправляются ночевать не в свою спальню, а в одно из уютных отделений этого дворца-буфета. Разумеется, майор никогда никому этого не говорил, опасаясь, в лучшем случае насмешек, а в худшем – медицинского освидетельствования на предмет годности к службе в органах.

Буфет пах старым деревом и воском.

Майор дотронулся до гладкого бока домашнего дворца.

Дерево под ладонью казалось теплым.

Граненые стекла в его окнах и дверцах едва слышно звякнули – будто дворец по-своему здоровался с ним.

Рядом на стене по-прежнему висели три фотографии в вишневых рамках. На одной был запечатлен давнишний выпуск физмата Новосибирского государственного университета, среди юных лиц которого находилась и непричесанная голова будущего доктора наук. На второй – Леонид Георгиевич в расцвете лет стоял на фоне какого-то лабораторного оборудования вместе с несколькими сознающими свое значение людьми. Одним из них был академик Алферов.

А на третьей фотографии строго смотрела из-за своего рабочего стола секретарши супруга доктора Наталья Сергеевна Горынина, в девичестве – Тюменцева.

Величественная Наталья Сергеевна появилась из кухни с большой фарфоровой супницей в вытянутых руках.

Ефим сел за накрытый белой скатертью стол и Наталья Сергеевна начала разливать истекающий грибным ароматом суп.

– Коньячку, Ефим Алексеевич? Или нашей яблоновки? – радушно поинтересовался Горынин.

– Да нет, спасибо, ничего. – отказался майор.

Доктор наук на гостя не обиделся.

– Ну, смотри, пьянство – дело добровольное! А я рюмашку для аппетита приму. Мое дело пенсионерское.

Леонид Георгиевич взялся за небольшой пузатый графинчик с запотевшими боками. В доме Горынина водку выставляли на стол только перелитой в домашнюю посуду, и, разумеется, охлажденной. Доктор вообще был строг в быту.

Он поднес графинчик к рюмке, стоящей перед перед Натальей Сергеевной, но та закрыла ее ладонью.

– Ну, что ж… Следовательно, я – в полной изоляции. – сказал доктор и наполнил свою рюмку. Ее толстые бока сразу покрылись холодным туманом.

Доктор вытянул губы трубкой, вылил в нее водку, крякнул и принялся за грибной суп.

Вслед за хозяином взялись за ложки и Ефим с Натальей Сергеевной.

Грибной бульон был крепок и остр. Супруга доктора была неприступна и величественна, словно скандинавская Снежная Королева, но готовить умела, как настоящая сибирячка.

– Леонид Георгиевич, – начал интересующий его разговор Ефим, – вы о случае с Сабаталиным слышали?

– Слышал, конечно… Вроде с головой у него что-то произошло… Память потерял, говорят… – отвечал доктор, налегая на суп.

– Леонид Георгиевич, ну, а скажите, как вы думаете, это не какие-нибудь Институтские штуки вдруг всплыли, а? – проглотил горячий бульон Ефим.

Горынин на вопрос среагировал неожиданно остро.

Он положил ложку, откинулся на спинку стула и широко раскрыл свои острые ежиные глазки.

– Да, ты что говоришь такое, Ефим? Да, откуда? Да, уж ты-то знаешь, что Институт совсем другим занимался!

– Не таким уж другим… – осторожно возразил Ефим.

Горынин помолчал.

– Если ты про систему «Гарпия», – кашлянув, произнес он, – так сам подумай, сколько для ее применения оборудования нужно!.. Тонны! А энергии сколько?… Это ж электростанция должна работать!.. Да и не может эта система делать так, чтобы только память уничтожить, а человека в здравом уме оставить… Уж ты-то должен понимать: волновое оружие мозг полностью разрушает! Полностью! После работы «Гарпии» в черепной коробке – горячий кисель. А чтоб так, – кто я такой не помню, а что пельмени люблю, помню, так не может быть… Нет.

– Но странный какой-то случай… – не сдавался майор.

– Ну, мало ли чего странного бывает на свете! – развел руками доктор. – Что же теперь все на институт валить?

На этих словах Наталья Сергеевна выпрямила спину так, словно сидела за своим рабочим столом в директорской приемной.

– Слушайте, мальчики! – произнесла она, широко раскрыв глаза. – Я, кажется, поняла, кто Бориса Петровича памяти лишил!

– Кто? – тоже распрямился Ефим.

– Цыгане! – победно обвела большими глазами стол Наталья Сергеевна.

– Причем тут цыгане? – вскинулся Леонид Георгиевич.

– Как причем? – в искреннем удивлении приподняла крутые полудуги бровей Снежная Королева. – Ведь Сабаталин хотел у них старый гараж отобрать… Там, где у них склад. И цыганский барон – Василь Штирбу на него грозился… Помнишь, месяц назад мы его у магазина встретили, и он говорил, что теперь плохо Сабаталину будет… Ты ему еще газету с кроссвордом отдал, хотя я ее еще не прочитала… Ну, вспомни, Леня! А цыганки – они ведь все могут! И сглазить могут… И памяти лишить… Вот Василь своим цыганкам и велел!

– Да ну! – махнул рукой Горынин. – Скажешь тоже! Сглазить! Памяти лишить! Предрассудки! И потом, они же как-то договорились. Оставил им гараж Сабаталин… Промахнулась ты, Наталья!

Раскритикованная супругом Снежная Королева взялась за ложку, но тут же ее положила.

– Слушайте, – понизив голос, сказала она, – а, может быть, это колдунья сделала, а?

– Колдунья? – спросил Ефим.

– Да. Ясновидящая! – таинственным голосом произнесла хозяйка.

– Ты Татку Терновую, что ли имеешь в виду? – усмехнулся доктор Горынин.

– Ну, да! Она на Сабаталина обижена была. Чего-то они не поладили! Сабаталин ее при всех дурой назвал… В «Дагомысе»… Вот она на него порчу и навела! – Наталья Сергеевна даже как будто стала выше ростом. – Она все может! Она же – ясновидящая!

– Ой, Наталья, перестань! – всплеснул руками возмущенный еж. – Ну, что ты бабские глупости повторяешь! Когда она у меня лаборанткой в отделе сидела, простой график построить не могла! А тут – ясновидящая! Глупые бабские глупости!

– Ничего не глупости! – упрямо возразила Наталья Сергеевна. – Она знаешь какая! Она Людмилиной дочке жениха вернула!.. Тот ушел, а она вернула! К ней даже из города на прием приезжают! Заранее по телефону записываются!

Леонид Георгиевич с возмущенным видом отвернулся к открытому окну.

– Ну, начала-а-а! – недовольно протянул он.

– Наталья Сергеевна, – обратился к хозяйке майор, чтобы погасить начинающуюся размолвку, – а что сейчас Контрибутов поделывает?

Контрибутова супруги знали очень хорошо. До закрытия института он работал инженером по оборудованию в отделе, которым руководил доктор Горынин.

– Вика? – переспросила хозяйка стола. – А он теперь на резервном пожарном поезде работает. Начальником. Там, в основном, и живет! Дома и не бывает… Да, и что там бывать? Родители у него давно уже умерли… А сам он бобыль, вот как ты, Фима…

– Начальником пожарного поезда работает? – переспросил Ефим. – Так этот поезд чуть ли не с войны на приколе стоит? Никуда не ездит. Там и пожарников-то никаких никогда не было… Чего там начальнику делать?

– Ну, это только так должность называется. На самом деле, это что-то вроде вахтера или сторожа. Вся пожарная команда из него одного и состоит. – пояснила Наталья Сергеевна.

– Ясно теперь… – кивнул Ефим. – Слушайте, а вы ничего не слышали, будто он Сабаталину угрожал из-за чего-то?

Леонид Георгиевич прямо-таки взвился на своем стуле.

– Так и я ему угрожал! – взмахнул он рукой, словно в ней была кавалерийская сабля. – Развел тут, понимаешь, химию! Только народ спаивает своей «Миленой»! Выдает ее за средство для мытья в ванне, а на самом деле чистый спирт продает. Он акциз не платит, она не водкой, а средством гигиены считается, вот эта «Милена», – будь она неладна! – дешевой и получается! Народ и берет!

– Ну, на вас-то Сабаталин заявление в милицию почему-то не написал… – заметил Ефим.

– Попробовал бы он на доктора Горынина написать! Попробовал бы только! – вздернул еж свой маленький колючий подбородок.

– Да, попробовал бы только! – величественно взглянула на майора Снежная Королева.

Майор решил переменить тему разговора.

– Слушайте, Леонид Георгиевич, я когда к вашему дому подходил, от него такой большой холодильник на колесах отъезжал… Это не к вам делегация наведывалась? – спросил он.

– Да. Ко мне. – кивнул головой доктор и сморщил свой ежиный нос.

Ефим ждал продолжения.

Горынин помолчал, исподлобья посмотрел на Мимикьянова, накрепко сомкнул узкие губы, но, в конце концов, все-таки продолжил:

– Тоже институтскими делами интересовались… Дались вам всем эти дела!.. Прикрыли их, и слава богу! И хорошо! А то без них мало на земле всякой пакости навыдумывано…

– Интересы обороны… – начал Ефим.

Доктор замахал на него рукой.

– Да, знаю я все про оборону… Не надо мне про оборону рассказывать… Я ее сам делал, эту оборону!..

Горынин вдруг оборвал себя.

– Потому и боюсь ее… – тихо добавил он.

Доктор помолчал и взялся за горлышко графина.

– Леня! – строго произнесла секретарша.

– А, чего я боюсь? – не обращая внимания на недовольство супруги, до краев наполнил он рюмку. – Мне-то уже не так много и осталось… Это вам вот с Наташкой бояться надо! – кивнул он в сторону величественной Натальи Сергеевны. – Вы-то еще молодые! Вам-то еще жить!

9. Тени далекого прошлого

Покидая гостеприимный дом доктора наук, майор обещал зайти вечером.

Выйдя из темного подъезда, он зажмурил глаза на ярком солнце.

Когда он их открыл, перед ним стояла поселковая сумасшедшая Инна Лилипуц.

Инна была внучкой основателя и первого директора Института волновых явлений член-корреспондента Академии наук Ильи Лилипуца.

Илья Фадеевич погиб в начале пятидесятых годов прошлого века при невыясненных обстоятельствах.

Приступая к работе в качестве куратора Института по линии контрразведки, Ефим ознакомился и с архивным делом о смерти член-корреспондента Лилипуца.

Директора нашли без признаков жизни в собственном кабинете около полуночи.

После вскрытия врачи установили причину смерти. Ей оказалась остановка сердца, произошедшая в условиях острой сердечной недостаточности. Однако, тогдашними следователями Министерства государственной безопасности были добросовестно отмечены не нашедшие объяснения моменты. В правой руке у директора был зажат пистолет «ТТ», положенный ему, как директору закрытого института. От кого собирался защищаться член-корреспондент, находясь внутри строго охраняемого здания?

Как выяснило следствие, за час до случившегося, директор отпустил домой дежурную секретаршу. Примерно в это же время из его кабинета вышли трое научных сотрудников. Они и считались последними, кто видел Лилипуца живым. Заходил ли кто-либо в директорский кабинет после них, осталось неизвестным.

В большой стальной пепельнице на столе у директора находилась целая гора пепла от сгоревшей бумаги. В пепельнице обнаружился один маленький, не уничтоженный огнем кусочек. После специальной химобработки удалось прочесть два полных и часть третьего слова, написанные бисерным почерком Ильи Фадеевича. Эти слова были: «..мула сочетания частот». Неполносью сохранившееся слово, очевидно, означало – «формула».

Что жег член-корреспондент перед смертью?

Был вскрыт персональный сейф директора. Он оказался почти пуст. В нем находилась единственная папка-скоросшиватель с надписью «Частотная формула управления сознанием». Никаких бумаг в картонной обложке не было. Не ее ли содержимое и уничтожил директор перед смертью в пепельнице?

По утверждению супруги ученого Анны Лилипуц, исчез и дневник директора, который он хранил у себя в сейфе. Обнаружить его оперативным работникам, несмотря на активные поиски, так и не удалось.

Отработка версии связи с зарубежными разведками, на чем настаивала Москва, ничего не дала. Никаких хоть сколько-нибудь подозрительных связей Ильи Фадеевича с иностранными спецслужбами установлено не было. Работая над проблемами, заказчиками по которым выступали закрытые организации, Лилипуц постоянно находился под плотным наблюдением, однако, никакими хоть сколько-нибудь серьезными компрматериалами на него органы не располагали.

Сотрудники Института, в том числе и те, что видели его последними, ситуацию прояснить не смогли. Ничего необычного, никаких особых странностей в поведении директора накануне смерти никто не заметил. Но все сотрудники в один голос утверждали, что директор вообще был человек, мягко говоря, не обычный. И странным можно было назвать все его поведение в любой момент его жизни.

Скажем, он передвигался по институту не степенным шагом, как ему бы полагалось по возрасту и должности, а почти бегом. Иногда неделями не замечал ближайших сотрудников, но часами беседовал с кочегаром институтской котельной. Илья Фадеевич мог на полуслове прервать совещание и, ничего не говоря присутствующим, выйти во двор, и сидеть под окном своего кабинета на садовой скамейке, рассматривая прыгающих по песку воробьев.

Подобные вещи давали прекрасный материал для многочисленных завистников и соперников. И такое поведение вполне могло бы привести к падению член-корреспондента, если бы не его авторитет в области исследований функционирования человеческого сознания.

Научная общественность шепотом, со сладким замиранием сердца, передавала друг другу миф о том, как министр государственной безопасности Игнатьев приходил к Самому за разрешением на арест Лилипуца. В подтверждение обоснованности суровой меры он принес с собой кипу поступивших на Илью Фадеевича доносов. Хозяин долго молчал, щурился в окно, наконец, спросил:

– А вот ви знаете, товарищ министр, какое у нас самое сильное оружие?

– Так точно, товарищ, Сталин. Это – изделие номер один. – отчеканил министр, имея в виду только что испытанную атомную бомбу.

– Изделие номер один – это хорошее оружие. – сказал хозяин кабинета, разжигая трубку. – Но самое сильное оружие на земле, это – не бомба. Это – голова. – Он затянулся. – Но не всякая. Хорошая голова рождается одна на миллион. Вот у Лилипуца как раз такая голова. А у тех, кто на него пишет, и кто его сажать хочет – бараньи головы. Нэ трогать!

Оперативная разработка, связанная с гибелью директора Института волновых явлений, несмотря на не проясненные обстоятельства, сопутствующие смерти, была прекращена без последствий. Курирующие органы госбезопасности согласились с медицинским заключением о естественных причинах его смерти.

Илья Фадеевич Лилипуц оставил после себя жену и взрослую дочь. Супруга ненадолго пережила мужа. Она умерла вскоре от воспаления мозга.

Дочь замуж так и не вышла. После смерти матери она осталась жить в оставшейся после смерти отца большой директорской квартире Дома руководителей Института.

К тридцати годам дочка родила девочку, которую назвала Инной.

Отец девочки остался неизвестен.

Инна росла симпатичной и умненькой, только с некоторыми странностями, возможно унаследованными от деда. Веселая и общительная, она иногда замыкалась в себе и молчала целыми днями: ни учителя, ни подруги, ни мать не могли добиться от нее ни слова. Но это случалось не так уж часто, может быть, один-два раза в месяц, а в остальное время девочка вела себя как обычный в меру шаловливый ребенок.

Но злой рок, как будто не желал отпускать из поля своего зрения семью Лилипуца. Как будто мстил за что-то. Вскоре после восемнадцатилетия дочери, мать Инны погибает в автокатастрофе.

Внучка покойного директора осталась на свете без родителей и родственников.

Взяв себя в руки, она поступила на физический факультет областного педагогического института.

После его окончания Инна вернулась в Колосовку, и стала в одиночестве жить в оставленной ей Институтом огромной дедовской квартире.

Работать ни в местную школу, ни в поселковую администрацию, куда ее приглашали, ни вообще куда-либо она не пошла.

На какие средства она существовала оставалось тайной. Сама она как-то сказала, что занимается переводами специальной научной и технической литературы для столичных издательств.

У Инны, действительно, с детства были способности к языкам. Но майор Мимикьянов не очень-то верил. что на это можно было прожить. Чтобы иметь регулярные и высокооплачиваемые заказы на переводы, нужно вращаться в соответствующих профессиональных кругах, поддерживать там постоянные личные связи, а Инна из Колосовки в столицы ни разу не выезжала. Тем не менее, она всегда выглядела ухоженной, модно одевалась, и производила бы впечатление вполне благополучной женщины, если бы не тревожные, обращенные внутрь глаза и совершенно седые волосы.

Институтские кумушки считали, что Инна живет, понемногу продавая ценные вещи, возможно, золото или бриллианты, оставшиеся от деда. А лаборантка Тамара Терновая даже выдвинула предположение, что Инна занимается алхимией, и сама превращает в золото любой мусор.

Первая версия нашла слабое подтверждение в виде двух колец, сданных Инной в присутствии Снежной Королевы в комиссионный отдел ювелирного магазина, а вторая прямого подтверждения не нашла вовсе.

Правда, существовала еще одна версия, объясняющая источники ее доходов.

В наследство от матери Инне достался большой огородный участок, расположенный сразу за домом руководителей Института. Здесь она, как и большинство колосовских женщин, растила огурцы. И выходили они у нее, как на подбор, небольшие, ровные, крепкие, пахнущие солнцем и свежестью. Причем, если у других огородниц далеко не каждый год удавался урожайным, то у Инны неудачных лет не было – чутье у нее было на время высадки рассады в открытый грунт и подкормку растений.

Но вырастить и собрать урожай – это пол-дела. Главное засолить. Здесь внучка члена-корреспондента Лилипуца не знала равных себе. Она солила огурцы по своему собственному рецепту, который хранила в тайне. Через Снежную Королеву колосовким хозяйкам удалось разведать, что она добавляет при засолке дубовую кору, листья смородины и базилик. Но так делали многие, но ни чьи огурцы не хрустели на зубах так звонко, и не брызгал из них в рот такой острый возбуждающий аппетит сок.

Весь свой немаленький урожай Инна оптом сдавала в магазин «Дары природы», что находился недалеко от железнодорожного вокзала в областном центре. Магазин продавал огурцы сам и поставлял в городские рестораны.

Общая сумма, выручаемая Инной за свои не имеющие конкурентов огурцы, была не так уж мала.

Майор Мимикьянов склонялся именно к этой версии объяснения источников существования Инны Лилипуц.

Жила она уединенно. Не подруг, ни хороших знакомых у нее не было. Дома у нее никто не бывал. И Инна ни к кому не ходила. Разве что, иногда по-соседски забегала к Горыниным, живущим этажом ниже, и одалживала у Снежной Королевы спички или луковицу. Там в свое время Ефим с ней и познакомился.

В поселке ее не то, что не любили – боялись.

Причиной этого были непонятные и пугающие случаи с участием Инны Лилипуц, о которых, оглядываясь, рассказывали друг другу колосовские кумушки.

Один из них в свое время прямо-таки потряс поселок.

Начальник станции, назначенный после смерти Адама Туровского, как-то решил съездить с друзьями на рыбалку. Уехать мужики решили в пятницу, еще до обеда, с тем, чтобы присоединить к двум законным выходным еще и половинку последнего дня рабочей недели. В принципе ничего особо крамольного в этом не было. Начальник станции в Колосовке сам распоряжался своим временем. За себя он, как положено, оставил старшего инженера.

Никто такого пустяка, как отсутствие начальника в своем кабинете половину рабочего дня не должен был даже заметить.

Но случилось так, что, остановив УАЗик перед поселковым магазином, чтобы что-то докупить в дорогу, станционный начальник столкнулся у кассы с Инной Лилипуц.

– Зря едете, Анатолий Ильич! – сказала она ему перед лицом стоящих у прилавка покупательниц. – Пожалеете! Отрава уже близко. Не надо ехать!

Слова Инны начальника смутили. Будь он один, возможно, он бы и вернулся. Но в машине его ждали лихие друзья. Не мог же он показать себя перед ними трусом и бабой, испугавшейся каких-то глупостей, сказанных не совсем нормальной женщиной.

УАЗик уехал в сторону ближайшего рыбного озера под название Ик.

Но, когда Колосовка еще и не скрылась из глаз охотников, в подходящей к станции цистерне началась утечка газообразного продукта хлора, обладающего высокой токсичностью.

Аварийную ситуацию вовремя заметили, цистерну отцепили, отогнали в тупик и загерметизировали.

Все обошлось без человеческих жертв и с минимальными потерями. Не был серьезно нарушен даже график движения поездов. Но во время обычной в таких случаях суеты железнодорожное начальство не обнаружило на месте главного человека на станции – ее начальника. Оставленный на хозяйстве заместитель пытался мужественно спасти своего руководителя, сказав, что он дома, – приболел. Но вызванная к телефону жена ничего о болезни мужа сообщить не могла, как и пригласить его к аппарату, по причине отсутствия супруга в родных стенах.

Плохо попадать небожителям под горячую руку. Но еще хуже ставить небожителей в положение, когда им некуда эту руку приложить.

В понедельник начальник станции вернулся с охоты. А во вторник был освобожден от занимаемой должности.

Тогда поселок и заговорил о сбывшемся предсказании Инны Лилипуц.

Не прошел мимо внимания жителей Колосовки и еще один случай.

Администрация поселка решила построить в дополнение к старой железнодорожной, новую муниципальную баню. Дело пошло споро, и за лето современный храм чистоты был сложен и покрашен приятной розовой краской. Готовилось торжественное открытие с разрезанием шелковой ленточки и благодарственными словами колосовцев в адрес заботливых отцов поселка.

– Теперь, как в городе, с бассейном будем париться! – радовались любители парной.

– Не будет этого. – заявила на базаре накануне открытия Инна.

На вопрос: «Это почему же?», Лилипуц коротко ответила:

– Сгорит.

И, как напророчила. В ночь перед открытием в новой бане замкнула электропроводка. Баня сгорела, так и не начав работать.

Сбывшиеся предсказания не прибавили Инне симпатий Колосовки. И, если раньше, слово «сумасшедшая» употребляемое по отношению к ней, означало «странная», то теперь в него вкладывалось уже другое содержание. Его можно было коротко определить, как «ведьма».

Глаза майора Мимикьянова адаптировались к солнцу и он, уже не щурясь, посмотрел на Инну.

Перед ним стояла ухоженная сорокалетняя женщина в светлом белом платье в синий горошек и длинной ниткой бус из маленьких темно-вишневых камешков. Пепельные волосы отливали синевой. Большие темные глаза без блеска словно бы втягивали в себя.

– Здравствуйте, Ефим Алексеевич! – поздоровалась Инна Лилипуц.

– Привет, Инна. – улыбнулся ей Ефим. – Как дела?

– Спасибо, хорошо. – ответила Инна и пристально посмотрела Ефиму в лицо. Майору показалось, она хочет что-то добавить. Он ожидающе склонил набок голову.

Из бездонной космической черноты Инниных глаз будто выползли незримые холодные щупальца, протянулись к нему и начали исследовать его лицо, а затем проникли внутрь. Там они стали осторожно оглаживать полушария мозга и ощупывать бороздки извилин.

Ефим мысленно возвел вокруг своей головы колпак из бронестекла.

Инна словно бы вздрогнула и покорно втянула холодные щупальца внутрь своих глаз.

– Ефим Алексеевич, я хочу вам сказать… – наконец тихо произнесла она. – Это случилось.

– Что случилось, Инна? – довольный своей победой спросил майор Мимикьянов.

– Он составил формулу. – прошептала Инна.

Майор встал в тупик.

– Формулу? – переспросил он.

– Да.

– Формулу чего? – попытался он уточнить.

– Разве вы не знаете? – будто уличив его во лжи, и чувствуя от того неловкость, опустила глаза женщина.

– Нет. На самом деле, не знаю. – стараясь, чтобы его слова звучали убедительно, сказал майор.

– Неправда! – вскинула на него черные отверстия глаз Инна. – Я же чувствую, вы знаете.

Ефим решил не спорить.

– Знаю, но не совсем. – согласился он.

– Он просил меня никому не говорить… – снова опустила глаза Инна.

– А когда ты с ним встречалась? – не давая прерваться нити разговора, спросил майор.

Инна покачала головой:

– Да, зачем с ним встречаться? Он – везде.

Майор вздохнул. Непростое это дело, разговаривать с поселковой сумасшедшей Инной Лилипуц. Но Ефим уже убеждался, что за дрожащими миражами Инниных слов всегда прячется реальный предмет – на самом деле случившееся событие. Любой мираж в пустыне является искаженным отражением каких-то реально существующих зеленых оазисов и дворцов.

– А как его зовут? – спросил он.

– У него нет имени.

Майор снова уперся в глухую стену. Ища выход, Мимикьянов решил вернуться немного назад.

– Он просил тебя, никому не говорить, что нашел формулу, так? – спросил Ефим.

– Да, просил не говорить. – кивнула женщина.

– А почему ты мне все-таки сказала? – попытался поймать он ее взгляд. Но это ему не удалось. Инна смотрела в землю.

– Я хочу, чтобы вы знали. – не поднимая глаз, тихо произнесла она. – Я боюсь.

– Боишься?

– Боюсь.

– Но почему? – пытался хоть что-то вытянуть из собеседницы майор. – Ты боишься за себя?

– Нет. За себя я не боюсь. Мне уже давно нечего бояться. – незнакомым низким голосом произнесла Инна. – Я ведь уже и не живу. Я боюсь за вас. За вас всех.

– Он задумал что-то плохое? – не оставлял попыток добыть информацию Мимикьянов.

– Я не знаю… В том-то и дело! Я не понимаю его мыслей… Я не знаю, что он задумал! – голосом, прыгающим с высоких нот на низкие, произнесла Инна Лилипуц.

– Инна, успокойся! – дотронулся до ее плеча Ефим. – Ведь ничего плохого пока не случилось!

Женщина смотрела на выжженный солнцем асфальт у своих ног.

– Да, извините меня! – взяла она себя в руки. – Я пойду! У меня еще столько дел сегодня! До свидания, Ефим Алексеевич!

Инна Лилипуц решительно обошла Ефима и скрылась в подъезде Дома Институтских руководителей, где она жила в квартире своего деда, при загадочных обстоятельствах ушедшего из жизни полвека назад.

Майор Мимикьянов не знал, что по поводу всего этого и думать: где в словах Инны – дрожащий, несуществующий мираж, а где – какое-то реальное, случившееся с ней событие.

В этот приезд любимая Колосовка удивляла его все больше и больше.

10. Елочка, зажгись!

Майор Мимикьянов шел по летней Колосовке.

В высоком синем небе застыли волны легких перистых облаков. Выцветший асфальт дышал теплом. Совсем близко от лица лениво перебирали толстыми листьями июльские тополя. По другой стороне улицы параллельным курсом неспешно трусила разомлевшая от солнца собачонка.

Майор шел по июльскому поселку, а глаза его видели зиму.

Перед его внутренним взором, будто на экране монитора, возникла картина предпраздничной суеты трехгодичной давности.

Тогда еще никто не знал, что тот встречаемый год станет для Института последним.

Колосовка утопала в пушистом снегу и тянулась к ярко-синему небу прямыми плотными столбами печных дымов.

Ефим шел через весь Институт – из отдела кадров в квадратную башню.

По запросу, пришедшему из Главного управления, он все утро занимался тем, что собирал данные о когда-то работавшем здесь человеке.

Кандидат медицинских наук уволился и уехал из поселка задолго до того, как сам Мимикьянов в него прибыл. Майор нашел тех, кто знал фигуранта лично, и потратил несколько часов, чтобы побеседовать с ними о бывшем сотруднике. Ничего компрометирующего, и вообще заслуживающего внимания, ему выявить не удалось. Но все, что было положено по службе, он сделал, и теперь с чистой совестью направлялся в кабинет к коменданту здания Володе Городовикову. Перед обедом он рассчитывал сгонять с ним партийку в шахматы.

В бесконечных коридорах непривычно и волнующе пахло хвоей, мандаринами и ожиданием чудес.

Подготовка к празднику шла полным ходом. Кто-то уезжал на праздник в областной центр, кто-то в родные места, кто-то никуда не уезжал, но оставался дома, но большинство сотрудников всегда встречали наступление Нового года здесь, в Институте. В актовом зале устанавливали большую елку, накрывали столы и веселились всю ночь.

Кроме того, сотрудники каждого отдела и лаборатории, конечно, украшали и свои рабочие помещения – развешивали по стенам серебристый дождь, натягивали под потолком гирлянды разноцветных лампочек, а иногда ставили и небольшие елочки. И до того, как спуститься в актовый зал на общеинститутский вечер, научные сотрудники сначала дружно отмечали праздник в своих родных производственных семьях. А некоторые особенно дружные отделы, например, Горынинский – излучающих приборов, любили собраться в своем кругу и после общего поздравления в актовом зале Института.

Навстречу Ефиму то и дело попадались зрелые дамы и молодые девушки с озабоченными лицами. В руках у них были колючие сосновые лапы, блестящие новогодние игрушки и большие свертки. Иногда его нос улавливал чесночный запах соленого сала или домашней колбасы, иногда – острый аромат копченой рыбы, а иногда из перегруженных рук выскальзывал и прыгал по каменному полу багровый от стыда абхазский мандарин.

У одного из кабинетов Горынинского отдела излучающих приборов, Ефим задержался. Его дверь была открыта, и он увидел стоящего там коменданта Володю Городовикова, к которому он и направлялся.

Однако, сам комендант его не замечал.

Он неотрывно смотрел на Тамару Терновую, забравшуюся на стремянку. Лаборантка пыталась дотянуться до вершины наряженной елки средних размеров, и надвинуть на нее наконечник с рождественской звездой.

Если быть точным, комендант смотрел на Тамарины ноги, которые уехавшая вверх юбка открыла значительно выше колен.

Тут же находился и сам Леонид Георгиевич. На Тамарины ноги он искоса бросил пару взглядов, засопел и спрятался за стеллаж с приборами.

– Ну, все! – сказала Тамара, спускаясь со стремянки. – Готово! Теперь можно зажигать! Вот мужчины! Ничего, как следует, сделать не могут!

– Вы много можете! – произнес, выходя из-за приборной стенки Горынин. – Только и умеете подолы ножницами отчемуливать, да ляжками сверкать! Вот и все ваши умения! Что ты мне в последней таблице зависимости аппетита мышей от частоты излучения нарисовала? Чушь какую-то! Все перепутала!

– Ну, Леонид Георгиевич! – жалостливым голосом протянула лаборантка. – Ну, послезавтра праздник, а вы все ругаетесь!.. Переделаю я эту таблицу! Сразу после праздников и переделаю!

Горынин разве что не подпрыгнул на месте.

– Как это после праздников? – возмущенно произнес он. – Это же будет в новом году? Ты что такое говоришь? Она мне нужна до праздников! До! В этом году! После праздников отчет должен быть уже в Москве!

– Ну, Леонид Георгиевич! Ну, завтра же переделаю! – искренним голосом пообещала Тамара, надеясь, что уж завтра как-нибудь обойдется.

– Ладно! – купился на женское актерское мастерство Горынин. – Только будь внимательной! А то наколбасишь, как в прошлый раз!

– Не наколбасю! – запнулась Тамара. – Не наколбашу! Вообщем, все сделаю правильно!

Леонид Георгиевич поджал тонкие губы:

– Да уж, постарайтесь, хорошая моя!

Чтобы не дать Горынину продолжить не слишком приятную для нее тему злосчастной таблицы, Тамара быстро повернулась к коменданту и сказала:

– Владимир Иванович, зажигайте гирлянду!

– Сейчас включим! – бодро заявил комендант и засунул вилку в одну из розеток, длинной белой шеренгой расположенных на лабораторном столе.

Но елочная гирлянда не загорелась.

Городовиков вынул штепсель и еще раз с силой засунул его в тугие отверстия.

Елка все равно не зажглась.

– Да, что ж такое! – с досадой воскликнул комендант. – Горела же, пока на елку не повесил! Каждую же лампочку проверил! Ну, прямо, будто ворожит кто-то! Снимать надо и проверять контакты в патронах! – вздохнул он.

– Ну вот! – расстроилась Тамара. – Вы мне сейчас все игрушки разобьете и дождь пообрываете! Я знала, что так получится! Я же говорила, Владимир Иванович, перед тем как вешать, проверьте гирлянду, как следует, чтобы потом не снимать!

– Я и проверил! – оправдывался Городовиков. – Пока на полу лежала, все нормально было – горела, как миленькая!

– Значит, плохо проверили! – с женским занудством продолжала выговаривать ему Тамара.

Махнув на нее рукой, Городовиков направился к елке, и как-то неуверенно поставил ногу на нижнюю ступеньку лестницы.

В это время по коридору мимо лаборатории проходил Вика Контрибутов. В руках у него был компьютерный монитор, который он прижимал к груди.

Увидев его, Тамара обрадовалась.

– Ой, Вика! – закричала она. – Зайди к нам, а? А то у нас гирлянда не горит!

Инженер вошел в лабораторию и поставил монитор на пол.

– Наверное, контакт где-то в цоколе отошел, а у гирлянды соединение последовательное, вот и не горит… – проворчал Городовиков и поставил на нижнюю ступеньку вторую ногу. – Снимать придется!

– Подождите, Владимир Иванович! – обратился к нему Контрибутов. – Не надо снимать. Сначала посмотрим, может быть, розетка не в порядке или шнур. Так чаще всего бывает. Цепь рвется на входе или на выходе…

Инженер вынул из кармана отвертку.

– Да, я в эту розетку недавно чайник включал! Работала! – не очень уверенно произнес комендант.

– А все ж, посмотрим… – произнес Вика и подошел к розетке.

– Электрощит отключить? – спросил Владимир Иванович.

– Да не надо… Чего тут бояться… Я быстро… – бормотал Викул.

Он ловко открутил крепежные винты, удерживающие пластмассовую крышку.

– Щит все-таки отключи, Владимир Иванович! – недовольно сказал Горынин коменданту.

– Да, не надо… Я уже посмотрел! Розетка в порядке! – произнес Контрибутов, прилаживая обратно крышку. – Ну, поглядим шнур с розеткой…

Инженер ощупал ладонью провод, ища места переломов провода.

– Тоже, как будто, в порядке… – пробормотал он. – Тогда, попробуем еще раз!

Контрибутов воткнул вилку в розетку.

Елка не загорелась.

– Ну, снимаю гирлянду? – спросил у присутствующих комендант, приноравливаясь к стремянке.

– Подождите! – произнес Контрибутов и сделал несколько шагов к электрощитку.

Открыв его металлическую дверцу, инженер окинул взглядом рычажки рубильника.

Он пощелкал рычажками и пожал плечами.

– И здесь все в порядке… – с удивлением констатировал он.

– Снимаю? – снова спросил Городовиков.

Инженер задумался, взявшись рукой за подбородок..

– Так, снимать или нет? – комендант поднял правую ногу, чтобы подняться на следующую ступеньку лестницы.

Инженер сделал предостерегающий жест рукой и поднял глаза к потолку.

Все почему-то молчали, с детским ожиданием устремив глаза на усыпанную блестящими игрушками елку.

Прошла секунда, другая.

И вдруг гирлянда на елке вспыхнула живыми разноцветными огнями.

Владимир Иванович чуть не упал с нижней супеньки лестницы-стремянки, на которой стоял двумя ногами.

– Ой! – захлопала в ладоши Тамара. – Ты, Вика, прямо волшебник!

Она подбежала к инженеру и чмокнула его в щеку.

– Да, я-то что… – невнятно забормотал Вика. – Она сама загорелась…

– Это бывает! – авторитетно заявил Леонид Георгиевич. – Какая-нибудь пылинка между контактами попадет, и все – нет электрической цепи! Ты хоть сто раз проверяй – не найдешь, а воздух колыхнется, – она сама вылетит, и, пожалуйста, вам – ток пошел!

– Слушай, Викул Андреевич! – обратился к нему Ефим, помня о служебном долге. – Раз уж я тебя встретил… Ты такого – Иванченко Роберта Петровича – не знал случайно? Вы в один год в Институт работать пришли?

– Иванченко? – переспросил Контрибутов. – Что-то не помню…

– Ну, на биостанции работал… Медик, обезьянами занимался?

– А!.. Вспомнил. Но я с ним знаком не был… Я его только в лицо знал… Я же с биостанцией особых дел не имею… Я вообще там бывать не люблю.

– Ясно. – кивнул Ефим. – Тогда вопросов больше нет.

Контрибутов поднял свой монитор, прижал его к животу, осторожно протиснулся в дверь и зашагал по коридору.

– Владимир Иванович, можно тебя на минуту! – обратился к коменданту Ефим.

Они отошли в сторону.

– Володя, как ты насчет шахматной партийки в обед, а? – конспиративным тоном, понизив голос, спросил Ефим.

– Положительно. Сыграем две. – очень тихо ответил комендант, строго обводя глазами присутствующих.

Но в этот обед сыграть в шахматы им не удалось.

Не успел инженер скрыться за ближайшим углом, как гирлянда снова погасла.

И как не тряс Владимир Иванович провод и не щелкал пальцем по розетке, гирлянда не горела.

Но все-таки снимать гирлянду, к радости Тамары, не пришлось.

Внимательно осмотрев провод, комендант нашел обрыв у его входа в штепсель. Видимо, он сам повредил провод, когда, вешая, наступил на него и потом сильно дернул.

– А, как же это она только что горела? – удивлялся он. – Обрыв же полный… Наверное, концы как-то случайно соприкоснулись, вот она и зажглась!

Присоединив провод к вилке, Владимир Иванович надежно замотал место контакта изоляционной лентой.

Гирлянда загорелась и теперь уже продолжала светить без всяких сюрпризов.

Но как только Владимир Иванович с моральной помощью Ефима в виде дружеских советов и ободрения, все это закончил, коменданта неожиданно вызвал к себе Федоровский и отправил на станцию получать контейнер с каким-то особо ценным оборудованием.

Шахматная партия в тот день так и не состоялась.

Вот такой предновогодний сюжет почему-то вспомнился майору Мимикьянову, пока он шел теплой летней Колосовкой к железнодорожному виадуку.

11. Цыганский барон

Ефим поднялся на виадук и медленно пошел по его старым доскам.

Справа располагался Тихий океан, слева – Атлантический.

Но они были далеко. А рядом, если оглянуться, несокрушимым средневековым замком высился бывший Институт волновых явлений. Если же смотреть прямо, то метрах в ста пятидесяти глаза упирались в длинный краснокирпичный корпус. Он был построен почти век назад вместе с транссибирской железной дорогой.

Когда-то в нем помещались путейские мастерские, а теперь находилось хозяйство цыганского барона Василя Штирбу.

Майор Мимикьянов остановился у спуска и глубоко вдохнул горьковатый станционный воздух, пахнущий креазотом, сгоревшим углем вагонных титанов и тревогой. Он окинул взглядом поселок и начал спускаться вниз по деревянным ступеням.

Оказавшись на земле, майор отыскал взглядом петляющую в зарослях полыни тропинку и направился к барону.

Перебравшись через многочисленные пути железнодорожного тупика, и миновав защитную лесополосу, Ефим остановился перед большими – в два человеческих роста – железными воротами. Ворота были чуть приоткрыты. Майор протиснулся между створками, и тут же в грудь ему уткнулись парные стволы охотничьего ружья.

Ружье держал смуглый черноволосый человек в черной бархатной безрукавке и с бородой, возможно, сделанной из этого же материала.

– Чего хотел? – негромко спросил часовой.

– Василия Романовича. – ответил майор.

– Зачем? – в голосе цыгана зазвучала настороженность.

– По делу.

– Как звать?

– Мимикьянов.

Чернобородый часовой вгляделся в Ефима и, будто что-то вспомнил. Он отодвинулся в сторону, и новым, мирным голосом сказал:

– Проходи.

Ефим шагнул на широкий двор.

Цыганский барон Василь Штирбу стоял в середине обширного пространства, прилегающего к зданию бывших мастерских. Пространство покрывал асфальт, но по центру двора змеились стальные нити рельсов. Они уходили прямо в огромный раскрытый зев кирпичного ангара.

Высокий, широкоплечий Василь был одет в старые джинсы, защитную рубашку и кожаную безрукавку. В его короткой черной бороде поблескивали на солнце закрученные седые колечки. Он наблюдал, как трое чернявых мужиков вынимали из грузовой «Газели» картонные ящики и относили в раскрытые ворота бывших мастерских.

– А ну, поторопимся, хазарюки! – строго прикрикнул он.

– Доброго здоровьичка, Василь Романович! – еще издали поднял ладонь в приветственном жесте Ефим.

Василь белозубо разулыбался.

– Ойе-е-е! Кто к нам в табор заехал! – закричал он и двинулся навстречу гостю.

Они пожали друг другу руки. Лапы у обоих были такие, что хоть воду из камней выжимай. Пожали от души, но никто пощады не запросил.

– Что Ефим, отпуск получил? Так порыбачим! Помнишь, каких стерлядок в прошлый раз натаскали? Медведи, а не стерлядки!

– Обязательно порыбачим! Только, друже Василий, отпуск у меня через неделю. А сейчас я к тебе по делу!

– Ко мне в табор по делу? – Василь в нарочитом удивлении приподнял черные лешачьи брови. – Да ты что, Ефим, милиция что ли? Какие у тебя к нам дела-то могут быть? Мы с заморскими шпионами не якшаемся и секретные тайны даже за большие деньги не продаем!.. Может, когда и рады бы толкнуть за хорошие деньги, так ни одной тайны не знаем!

– Здравствуйте, Ефим Алексеевич! – услышал майор и увидел рядом с собой как-то незаметно и бесшумно подошедшую полную цыганку с нехарактерными для детей северной Индии синими глазами. Эта была жена Василя Штирбу – Соня.

– Здравствуй, Соня. Ты все хорошеешь! Остановись, пока не поздно! А то Василь сойдет с ума от ревности! – чмокнул ее в щеку майор.

– Э-э-э, Это пусть женщина от ревности с ума сходит. Мужчина не ревнует – мужчина мстит! – в шутку нахмурился Василь.

– Покушаете с нами, Ефим Алексеевич? Мы как раз за стол собрались… – сказала Соня Штирбу.

Майор пообедал вместе с Володей Городовиковым, затем у Горыниных, но отказываться счел неуместным. И потому, что нигде беседа не течет так откровенно, как за столом, и потому, что ни у кого нельзя было так вкусно поесть, как у Василя и Сони.

Они направились к входу в ангар бывших железнодорожных мастерских.

Корпус мастерских строился так, чтобы в него не только свободно входили паровозы, но и дым из их труб не стлался по полу, мешая работать, а уходил к высокому потолку.

В сумрачную глубину бесконечного помещения уходили поставленные друг на друга картонные коробки с яркими надписями латинскими буквами. В русском переводе они означали: «Оригинальный яблочный кальвадос. Произведено во Франции».

Вдоль всей длины одной из стен на металлических колоннах располагалась внутренняя пристройка. На ее металлическом полу размещалось длинное помещение, разгороженное на отдельные комнаты. Каждая комната имела собственную дверь. Они выходили на общую галерею, тянущуюся вдоль всей пристройки. Большинство дверей были открыты, обнажая за собой жилые комнаты с кроватями, коврами и кухонной утварью.

На этой галерее, словно на узкой улочке южного городка, кипела жизнь. За низком столиком трое стариков с обликом библейских патриархов ожесточенно бросали перед собой игральные карты. Две цыганки резали на маленьком столике овощи и о чем-то оживленно судачили, то и дело приближая горбатые носы на расстояние диаметра спички. Опершись на перила, загорелый молодой паренек и рыжеволосая девушка смотрели то ли вниз, то ли в себя. И мимо всех носились трое черноголовых мальчишек и совсем маленькая русоволосая девчонка в белом платьице и с красным бантом в волосах.

Из-за стены картонных коробок вышел высокий худощавый мужчина и обратился к Штирбе:

– Дядьку Василэ, а я до вас!

– Чего ж тоби, хлопче? – остановился барон.

– Так и шо робыть с той ракией со сливами?

– А шо тоби с ней надо робыть?

– Отправлять до Барнаулу, чи нет?

– А хлопчики с Барнаула долг вернули?

– Та, ни! Но еще утречком звонили по мобиле, клянуться-божутся на той недельке все зараз вернуть… Так как, дядько Василэ?

Цыганский барон провел ладонью по черной с сединой бороде.

– А чего ты, Михелэ, телегу поперед лошади запрягаешь? Хлеб за брюхом не ходит! Вернут долг, тогда и отправляй! А то с тобой, как с тем добрым хозяином будэ, что во время праздника все хозяйство нищим роздал, а потом жалкует во весь голос – люди добрые, мамалыгу сварить не из чего!

– Да, я и сам так думал, дядько Василэ… Боялся, вы до Барнаула отправлять велите…

– Кому ж я отец – вам или тем байстрюкам с Барнаула, а?

– Так для нас, вы как ридный батько, дядько Василэ!

– Вот то-то, Михелэ! Иди, посмотри, чтобы Омский товар не гуртом взяли, а каждый ящик пощупали! А то, знаю я этих омичей! Подсунут труху, а потом скажут, бачили очи, шо покупалы!

– Гляну, дядько Василэ! – ответил высокий цыган и исчез в щели между ящиками.

Ефим с бароном и Соней прошли огромный ангар насквозь. В его противоположном торце была низкая железная дверь. За ней непроницаемой стеной росла узколистная сибирская акация. По незаметной, прячущейся в зелени тропинке они вышли к большой беседке. Ее стены и потолок были сплетены из гибких ивовых прутьев.

В беседке стоял накрытый белой скатертью стол. На нем гордо высилась большая фарфоровая супница. В углу помещался маленький буфет со столовыми принадлежностями.

Ефим не ошибся в своих радужных предположениях по поводу предстоящего обеда.

Соня приготовила чорбу – молдавский борщ на крепком курином бульоне с красным перцем и кавурму – тушоного молодого барашка с чесноком, томатами и баклажанами. В качестве закуски на столе присутствовал сладкий ялтинский лук с фиолетовой кожицей и, конечно, местные малосольные огурчики, которые хрустели во рту, как жареная кукуруза.

– Так, какое дело у тебя, Ефим? Говори! – разливая из большой непрозрачной бутыли красное вино, спросил Василь. – Неужели про яблочную водку узнать хочешь? Так, ты про нее и так знаешь… Разве, сам не пил? – хозяин лукаво прищурился. – А что этикетки иностранные на бутылки лепим, так она от этого хуже не становится…

– Твое алкогольное производство, Василь, меня не интересует…

– Колечки, что ли? – осторожно спросил Штирбу. – Да сколько там мы этих колечек делаем?… – поморщился он. – Кот наплакал! И говорить-то не о чем…

– Обручальные кольца меня тоже не интересую, Василь.

– А-а-а… Так, ты по лотерейным билетам пришел? Ну, это ты зря!… С билетами нас самих обманули… Мы ж их брали у человека с официальными документами! Да, все по форме… Уполномоченный «Линго-шоу»! Мы узнали, что они фальшивые, когда уже сами продавать стали! Ну, откуда мы про это могли знать? Мы же – не милиция! А на вид – настоящие билеты! Все на месте! Гладкие такие, красивые! Не отличишь!

– Да, я, Василь, и слышать про эти билеты не хочу!

– А что ж тогда? – недоумевающее произнес хозяин. – Ты, Ефим, знаешь, лично я и мои ромалэ к наркотиками отношения не имеем… Я сам эту дурь ненавижу… Она ж саму жизнь под корень жжет! А нет жизни, и ничего нет… И мы, ромалэ, никому не нужны будем! Кому гадать станем? Кому иностранную водку-кальвадос продавать, а?

– Не все ромалэ так думают… – осторожно заметил майор.

– Да, не все! – слегка пристукнул кулаком по столу Штирбу. – Но я сам этой дурью не занимаюсь, своим не разрешаю и никого с ней сюда не пущу! А то, что весной милиция какого-то сверчка с порошком в Колосовке задержала, так это – не мой! Если бы знал, я первый бы ему башку свернул… А то, на цепь посадил и заставил французские этикетки на бутылки лепить. Точно говорю! Разве я тебя, Ефим, обманывал когда-нибудь?..

– Нет, ты меня Василь никогда не обманывал. Да, я не про это поговорить хочу.

– Так говори! Не тяни уж! – нетерпеливо произнес цыган.

Майор сделал нарочитую паузу и, потянувшись за кружочком огурца, спросил.

– Слушай, Василь, говорят, у тебя ссора с Сабаталиным была?

– А-а-а, это… – протянул цыганский барон Штирбу. – Да, не было никакой ссоры… Так, немножко громко поговорили, вот и все…

– А из-за чего громко поговорили-то?

– Да, ну, ерунда! – уходил от ответа Василь.

– Ну, что-то было? Люди слышали… – не отставал Ефим.

– Чуток погорячились… Да, мы тогда же и уладили все… Потом ничего такого не было… – по-прежнему отказывался говорить по существу хозяин.

Майор положил вилку, показывая, что просто так, без объяснений, тему не оставит.

– Подожди, Василь. – поднял он ладонь. – Как же не было? Говорят, угрожал ты ему! Чего-то на голову ему обещал наслать… А, видишь, как вышло – беда с ним и случилась… Голова отказала!

Майор Мимикьянов внимательно посмотрел на цыганского барона.

Он, конечно, понимал, игрой в гляделки цыгана не испугаешь. Просто показывал – дело серьезное, говори, все, что знаешь.

– Ефим, неужели ты на меня грешишь? – тоже внимательно взглянул на майора барон Штирбу.

Они помолчали.

– Слушай, Ефим Алексеевич! – тронула майор за плечо сидящая от него по другую руку Соня.

Майор повернул голову.

Соня прямо-таки излучала уют и спокойствие. Не кулаки, не ружья, ни деньги, жена была самым надежным оружием у барона Василя Штирбу.

– Цыганки все могут. – сказала она. – И порчу навести, и так сделать, что жизнь из тела незаметно, по капле утечет, и так, что человек сам себя забудет… Но тут – не цыганское дело.

– А, чье дело? – поинтересовался майор.

– Ты, Ефим Алексеевич, ищи тех, кому Борис Петрович мешал…

– А вам разве не мешал? Говорят, старый гараж хотел отобрать?

– Так ведь не отобрал! Договорился с ним Василь по—хорошему, мирно… Да и что нам этот гараж? Не так он нам и нужен… И без него бы обошлись… Что же думаешь, из-за дрянного гаража цыгане такую порчу будут делать? Ты, что думаешь, это так, раз плюнул и все? Нет, за такое ведь и своей кровью платить приходится! А то и жизнью… Верхние силы задаром ничего не делают… Конечно, иногда бывает так, что никуда не денешься… И к ним обращаться приходиться… Бывает! Но здесь для такого дела причины нет. В другом месте ищи, Ефим Алексеевич!

Оказавшись перед закрытой дверью, майор Мимикьянов невольно почувствовал раздражение и не смог его полностью скрыть. Оно прорезалось в тоне его голоса.

– Так, может быть, подскажешь, в каком, а? – с заметными нотками недовольства спросил он.

– Не знаю я ничего, Ефим Алексеевич! Что мы бедные некультурные цыгане знать можем? – опустила глаза Соня.

– Не такие уж вы и бедные… А такого барашка только очень культурная женщина сготовить может. – попытался загладить проскользнувшее раздражение Мимикьянов.

– Знаешь, что, Ефим Алексеевич, я вот что тебе скажу… – Соня дотронулась пальцами до Ефимовой руки, словно показывая, что не обиделась. – От себя скажу… Не человеческих это рук дело… Не одни мы, цыгане, с Верхними силами знакомство водим… И другие есть…

– Кто другие? – внимательно вгляделся в странные голубые глаза цыганки майор.

– Ой, Ефим Алексеевич! От них всем лучше подальше быть. И нам и вам. – понизила голос Соня.

– Подальше не получается. Так, что это за другие, а? – не отставал майор. – Говори уж, раз начала!

– Я бы тебе сказала, Ефим Алексеевич, если б сама знала… Правду говорю, не знаю… Чувствую только. И Мария вот чувствует… А ее Верхние силы любят… Скажу только, что раньше их в поселке не было. Недавно они появились…

– Когда недавно? Неделю назад? Месяц? Год? – как волк, не оторвать, вцепился в хозяйку майор.

Цыганка задумалась. На лице ее отразилась готовность помочь.

– А вот, вскоре после того, как ваш Институт закрыли, – поразмыслив, сказала она, – так и появились…

Озадаченный майор Мимикьянов примолк.

– Да, откуда они взялись-то? – наконец, спросил он. – Приехали, что ли? Как ты думаешь, Соня?

– Чего не знаю, того не знаю… Раньше не было, а теперь есть… Да вроде никто особенный за это время к нам в Колосовку и не приезжал… – устремила голубые глаза к потолку беседки цыганка. – Из заметных… Мы всех, кто приехал знаем… Но среди них Этих нет… Точно.

– Так Они местные, что ли? Колосовские? – продолжил работать майор.

– Может и так… – качнула головой цыганка. – А может и не совсем…

– Соня! – посуровел Мимикьянов. – Ты что, на улице гадаешь! Это там головы морочь. А мне говори толком?!

Цыганка склонила голову к плечу и приложила ладонь к своей высокой груди.

– Ой, Ефим Алексеевич! Не сердись ты, ради Бога! – пропела она. – Не все словами сказать можно! Ведь и так бывает: с виду тот же человек, а внутри-то он стал совсем другой! С лица-то может и наш, а внутри-то приезжий…

Майор снова задумался и замолчал, ощущая тяжесть в голове.

– Ох, плохо я с тобой поговорила, Ефим Алексеевич! – посмотрев на него, запричитала Соня. – Смотрю, огорчился ты! Рассердился! Ну, что ты на глупую цыганку обижаешься? Не хотела я тебя обидеть! Как могла, так и сказала! Не серчай, Ефим Алексеевич! Кавурмы еще хочешь, а? Вкусный барашек получился, сочный! Сам говорил, понравился тебе! – цыганка ласково провела ладонью по его плечу.

Ефим как будто ощутил подувший в лицо теплый ветерок.

– Я на тебя, Соня, не обижаюсь. – встряхнулся он. – Это ты меня извини, что пристал к тебе, как банный лист… Ну, сама видишь, дело какое! Что с Борисом Петровичем случилось? Кто виноват? Не понятно ничего…

Цыганка слушала, смотрела на него своими странными голубыми глазами и сочувствующе кивала головой.

Василь с Соней проводили Ефима через двор до высоких ворот бывших железнодорожных мастерских.

Майор попрощался и пошел по узкой, зажатой между тополями дороге. На близких путях станции призывно загудел локомотив, рождая в воздухе, тяжелые упругие звуковые волны, разбегающиеся от него далеко во все стороны.

Там, где дорога делала поворот, Ефим оглянулся.

Сони уже не было, а Василий Романович продолжал стоять у ворот и смотрел ему вслед. Расстояние было уже большим, и разобрать выражение его лиц майор не мог.

Заметив, что гость обернулся, Василь Штирбу помахал Ефиму рукой, но по-прежнему не ушел.

Он продолжал стоять и смотреть в его сторону.

Совсем не ясный человек – Василий Романович Штирбу.

По документам родившийся в Молдавии, большую часть жизни проведший на Украине, и вот уже без малого десять лет, как обосновавшийся здесь, в небольшом станционном поселке Колосовка, в Западной Сибири. Но это по официальным ответам, полученным на посланные Ефимом официальные запросы. А на самом деле, кто его знает, кто он такой, и где провел свое прошлое?… У цыган разве разберешь? К тому же, под ширмой странного народа с его закрытой от глаз посторонних жизнью, очень удобно прятаться людям, которые вообще к историческим детям северо-западной Индии не имеют никакого отношения.

В ответ на жест цыганского барона, майор Мимикьянов тоже махнул рукой. Подойдя к повороту дороги, он шагнул за деревья, и Василь Штирбу скрылся за густой листвой железнодорожной лесополосы.

12. В Новогоднюю ночь

Ефим шел вдоль бесконечной институтской стены.

Впереди, у края асфальтовой дорожки, припав к земле, неподвижно застыл ярко-рыжий кот. Он неотрывно смотрел на прыгающего в нескольких шагах воробья. Воробей явно видел охотника, но не боялся. Знал, если тот броситься, успеет упорхнуть. Знал это и кот, но оторваться от созерцания вкусного обеда, и пойти дальше по своим делам было выше его сил.

Сцена распалась только с приближением человека. Кот нырнул в траву, а воробей поднялся на пару метров и устроился на оконной раме.

Ефим, не спеша, шагал по асфальтовой дорожке вдоль бывшего здания Института. Над его головой шелестели тяжелыми кронами июльские тополя, и плясали на желтой штукатурке стены солнечные зайчики.

А перед глазами майора синела Новогоднюю ночь.

Это была последняя Новогодняя ночь Института.

После боя часов, поздравления Федоровского, первых рюмок и танцев, сотрудники доктора Горынина, как обычно, собирались подняться на свой этаж. В одной из лабораторий отдела был накрыт сепаратный стол для его сотрудников. Здесь предстояло состояться шуточному конкурсу на лучший художественный номер, и Дед Мороз должен был вручить его победителям маленькие подарки.

Роль Деда Мороза предстояло выполнять коменданту здания Городовикову, а снегурочки – Ефиму. Они хотя и не входили в штат отдела, но давно прибились к дружной и беспокойной Горынинской семье, как называли отдел в Институте. Все праздники комендант и контрразведчик отмечали вместе с его научными сотрудниками, инженерами и лаборантами.

Друзьям предстояло заранее переодеться в приготовленные наряды. У Владимира Ивановича был полный костюм Деда мороза, который он взял в местном детском саду. Ефиму заведующая институтской столовой Галя Стороженко дала белый парик, пожертвовала на ночь длинный голубой халат и даже не пожалела тюбик темно-бордовой губной помады для окончательного превращения бравого капитана госбезопасности в дедушкину внучку.

Кроме переодевания, друзьям еще необходимо было вытащить из муфельной печи стерлядку под майонезом, помещенную туда запекаться вместе с большим количеством лука, черного перца и майонеза. Использовать дорогую муфельную печь, исключающую попадание продуктов горения в тепловую камеру, категорически запрещалось приказом по Институту, подписанному самим академиком Федоровским. Но кто же будет обращать внимание на такие мелочи в Новогоднюю ночь. Тем более, что в ее герметичной камере стерлядка получалась особенно нежная и сочная.

Товарищи поднялись из-за стола и направились к лестнице, ведущей наверх, на этажи, расположенные под башней излучений.

На лестнице было темно. Ее ступени освещалась только бледным светом луны, падающим из высоких окон. Поднявшись на два пролета, они для сокращения пути продолжили подъем по узкой вспомогательной лестнице. Этой лестницей в обычное время почти не пользовались.

Поднимаясь в полутьме по ступеням, они вскоре увидели маленькую синюю лампочку дежурного освещения. Она горела над низкой дверью, ведущей с площадки на один из этажей. Они посчитали, что это как раз и есть нужный им этаж отдела излучений, и открыли дверь.

В помещении, куда они попали, также царили густые сумерки. Бодро устремившись вперед, они трижды повернули и вошли в перпендикулярный коридор. Когда позади осталось порядочно шагов, комендант резко остановился.

– Слушай, Ефим, а мы в наш коридор попали? – озадаченным тоном произнес он.

– А, куда еще мы могли попасть? – оглядываясь, ответил Ефим. – Третий этаж. Наш, конечно.

– Ничего не понимаю! – озадаченно произнес Городовиков. – Уже должен быть пожарный щит и первая лаборатория, а тут никакого щита почему-то нет…

– Вы перед шампанским, что-то уж пили, Владимир Иванович? – осведомился Ефим.

– А вы сами-то, Ефим Алексеевич! Кто с Горыниным яблоновку еще в одиннадцать часов пробовал?

– Пробовал, но не пил! Только пригубил! Одну рюмку. Максимум три. Куда ты меня завел, а? – сурово осведомился контрразведчик у коменданта.

– Куда я тебя завел? Никуда я тебя не заводил… – неуверенным голосом ответил Городовиков. – Это ж ты к сам к двери на лестнице кинулся, как в прилавку… Надо было сначала этажи посчитать!..

– Я думал, ты посчитал! Ты ведь комендант здания! Должен знать, какая дверь куда ведет!… – упрекнул коменданта контрразведчик.

– Я и знаю… – гордо заявил Городовиков, помолчал и удивленно добавил: – А этого коридора почему-то не помню…

– Давай, назад вернемся, на лестницу, и этажи посчитаем. – предложил Ефим.

Они повернулись и пошли назад.

Миновали один поворот, второй, третий… Двери на лестничную клетку все не было.

– Слушай, Володя, ты повороты считаешь? – спросил Мимикьянов.

– Считаю, – буркнул комендант.

– Это какой был?

– Третий.

– А не четвертый? – с сомнением в голосе спросил Ефим.

– Был третий. – уверенно ответил Городовиков. – А четвертый перед нами…

– Но, когда мы шли сюда, вроде было три поворота… – заметил Ефим.

– А ты их считал? – искоса взглянул на Мимикьянова Владимир Иванович

– Я-то считал. А ты?

– И я считал. – не очень уверенно произнес комендант.

– Ну и сколько насчитал?

– Вроде три раза поворачивали…

– А откуда тогда четвертый поворот? – поинтересовался Ефим.

Комендант пожал плечами, и они направились к непонятно откуда взявшемуся повороту.

За ним открылся еще один длинный прямой коридор. Его конец терялся в непроглядной тьме. По полу перед ними бродили слабые, непонятно откуда проникающие синие отблески.

– Смех, кому сказать не поверят! – покачал головой Ефим. – Комендант в собственном здании заблудился!

– Слушай, Фима, я, кажется, понял, куда мы попали… – тихо произнес Городовиков.

– Куда? – спросил Ефим. Тон коменданта ему не понравился.

– В сектор Лаврентия Павловича! – прошептал Городовиков.

– Что за сектор такой?

– Ну, говорили, вроде был здесь до войны такой совершенно закрытый сектор, который занимался какой-то уж совсем секретной темой… Никто не знает чем… А потом в середине пятидесятых эту тему свернули… Но вроде там какое-то оборудование оставалось, которое нельзя было демонтировать… То ли радиоактивное оно было, то ли заразное, то ли еще какое, очень вредное для организма… И решили его не вывозить, а помещения замуровать, и оставить все это оборудование там, чтоб не рисковать… Вот с тех пор этот сектор замурованный и стоит…

– Подожди, Володя, ну у тебя же план каждого этажа есть… – попытался вернуть коменданта к реальности Ефим. – На нем ведь никакого замурованного блока нет…

– На плане нет. А на самом деле, выходит, есть! – совсем упал духом совсем не трусливый в обычной жизни прапорщик запаса Городовиков.

– Но мы же свободно сюда зашли! Никаких стен не ломали!.. – рассердился на нелепость происходящего контрразведчик.

– А, может быть, какой-нибудь вход не замурованным и оставили… На всякий случай! – возразил Владимир Иванович.

– Да, нет, не может быть! Если б что-то такое имелось, уж я бы знал! Уж мне бы сказали! – уверенно начал Ефим, но оборвал себя. Он помолчал и после некоторого размышления уже не так уверенно добавил:

– Хотя, кто его знает… Всякое бывало…

– Вот то-то и оно! – зловеще прошептал Городовиков. – Но это еще не все…

– А что еще? – с тревогой спросил Мимикьянов.

– Говорят, что, если кто в этот сектор попадет, выйти из него уже не никогда не сможет! Нет из него выхода! Навсегда человек там остается! – повернулся к Ефиму Городовиков.

– Понимаешь, Владимир Иванович! – задушевным тоном произнес контрразведчик. – Тебе вообще с алкоголем надо завязывать! Я смотрю, у нас в Институте не только в круглой башне крыша течет, но и у тебя в черепушке тоже!

– Ну, так говори, куда нам идти, раз ты такой умный, и у тебя с крышей все в порядке! – рассердился комендант.

– Куда-куда? – сердито начал Ефим. – Дураку понятно… – он постоял, рассматривая сумерки. – Не знаю куда… – через некоторое время растерянно закончил он.

И в это время они услышали позади себя какой-то звук. Он напоминал, легкое вибрирование басовой струны.

Товарищи по несчастью, как по команде, оглянулись.

Звук замолк также внезапно, как и возник.

Метрах в двадцати от них по коридорному полу перемещались синеватые пятна света.

Внезапно во тьме появилась неясная фигура. Она вошла в световое пятно метрах в десяти от них, и оказалось, что это заведующая институтской столовой Галя Стороженко.

– Что, заблудились? – весело спросила она. – А вот не надо ходить, где не просят! – засмеялась заведующая столовой, блеснув синими зубами.

– Галя, привет! – обрадовался комендант. – Ты куда идешь? В актовый зал? Давай, мы тебя проводим!

– Зачем мне в актовый зал? Мне в другое место надо! – прекратив смеяться, серьезно ответила женщина.

– Галя, куда тебе надо, туда мы и проводим! – поддержал коменданта Ефим.

– Вас туда не пустят. – тихо ответила заведующая столовой.

– Куда это нас не пустят? – возмутился капитан Мимикьянов. – Нас везде пустят!

– Нет. – низким изменившимся голосом произнесла Галина Стороженко. – Туда не пустят.

И вдруг Ефим понял, что, возможно, во тьме коридора стоит совсем и не заведующая институтской столовой, а какая-то, просто похожая на нее женщина… И похожая-то не особенно… Даже совсем не похожая… Да, и женщина ли это?

Он вгляделся. В коридоре колебалась белая женская фигура без лица.

– Эй, ты кто? – почему-то шепотом произнес Ефим.

Никто ему не ответил.

Некому было отвечать.

Вглядевшись во тьму коридора, он понял: там никого нет. Иллюзию женской фигуры вызывали медленно перемещающиеся по полу и стенам тусклые пятна света, падающего из окна.

– Слушай, Володя, с кем это мы разговаривали? – повернулся капитан Мимикьянов к коменданту. – Там же никого нет!

– Как это нет! Вон же Галина стоит!

– Да ты посмотри получше! Какая Галина! Это просто свет играет! – раздраженно произнес контрразведчик.

Владимир Иванович слегка откинулся назад и прищурился.

– Правда, тени бегают и все… – растерянно протянул он.

– Пить надо меньше! – наставительно произнес Ефим.

– Ты на себя-то посмотри! Ты, непьющий, сам-то с кем разговаривал? Сам с собой?

– Я? – грозно переспросил Ефим.

– Ты!

Ефим задумался.

– Не знаю. – наконец, сказал он.

– Ну, дела! – поскреб затылок Городовиков.

Друзья помолчали, осмысливая происшедшее.

– Ну, что стоять-то на месте? Пойдем куда-нибудь! – наконец, произнес Ефим.

– Куда? – мрачно спросил Городовиков.

– Ну, должен же здесь быть какой-нибудь выход!..

– Если это зона Лаврентия Павловича, то – нет выхода… – качнул головой комендант.

– Но мы же сюда как-то попали! Будем искать ту дверь на лестницу!

– Может быть, и нет уже больше никакой двери… Закрылась и цементом затянулась… – с безнадежностью в голосе произнес Владимир Иванович.

– Володя, ты чего, несешь? – без всякой твердости в голосе попытался возмутиться Ефим.

– А то и несу, – подавленно произнес Городовиков, – пропали мы с тобой, контрразведка! Не выйти нам отсюда никогда! Не дождутся нас люди, и Аля Тиц меня больше не увидит… – горестно закончил он.

В это время где-то совсем рядом раздались странные прерывающиеся звуки.

Друзья одновременно вздрогнули.

– Что это, как ты думаешь, Фима? – спросил комендант.

– Не знаю… Похоже, собаки лают… – высказал предположение майор.

– Собаки? – с дрожью в голосе переспросил Городовиков.

– Ну, да. Собаки.

– Откуда з-здесь с-собаки? – начал заикаться комендант.

– Слушай, – осененный внезапной мыслью Ефим взял коменданта за руку. – На биостанцию два дня назад собак для опытов привезли… Их в виварий поместили. Это, наверное, они лают!

– Ефим, сам подумай, где виварий, а где мы! Виварий – в противоположном конце здания! Чуть не за километр! Это не собаки… – глухо произнес Владимир Иванович.

– Не собаки? А кто? – подавляя дрожь в голосе, спросил Ефим.

– Сам знаешь, кто! – прошептал Городовиков.

И в это время от стены впереди перед ними отделилась высокая темная фигура. Она постояла и медленно направилась к ним.

В воздухе явственно пахнуло звериным запахом.

Друзья застыли с сердцами, бьющимися, как колокола.

Фигура остановилась в трех шагах перед товарищами по несчастью и негромко произнесла:

– Это вы, Владимир Иванович? Ефим Алексеевич? Вы за микрофоном? Так я уже взял у дежурного по биостанции. Хороший микрофон. Сейчас подключу, и Тамара петь будет.

– Вика, это ты? – сделав шаг назад, неуверенно спросил Городовиков.

– Я, конечно. – подтвердила фигура.

– А как твое отчество? – спросил комендант.

– Что? – не понял инженер.

– Ну, как твоего отца звали? – бдительно прищурился Владимир Иванович.

– Андреевич я. – удивленно ответила фигура.

– Да? – недоверчиво посмотрел комендант.

– Вы что меня не узнали? Это же я – Контрибутов Викул Андреевич.

Фигура сделала шаг вперед.

– Ну, теперь, узнаете?

– Узнаем. – сказал Ефим. – Так, ты за микрофоном на биостанцию ходил?

– Ну, да! В зале-то оба сгорели! А я на биостанцию сегодня утром хороший микрофон отнес. Дежурный мне радиолабораторию открыл, я его и взял!.. Да, вы не беспокойтесь, я за микрофон расписался…

– Расписался? – переспросил Мимикьянов.

– Ну, конечно! Так бы просто он никогда не отдал! – ответил Контрибутов.

– Ну, тогда, ладно! – облегченно вздохнув, произнес Ефим. – Тогда, все в порядке!… Слушай, а ты как в это коридор попал?

– Ну, как? Из вивария. Через запасной выход… – признался инженер. – Я понимаю, что не положено, но так быстрее… Пока бы я через центральный вход обернулся!..

– А приказ, чтоб через виварий не ходить, зверей не тревожить, читал? – строго произнес Ефим.

– Да, я тихо… Ну, в новогоднюю-то ночь можно! Я дверь за собой на задвижку закрыл, не беспокойтесь!

– Закрыл? – не поверил Мимикьянов. – А ну-ка, покажи!

– Ладно. – согласился невозмутимый Контрибутов.

Он повернулся, подошел к тому месту в стене, от которого только что отделился.

– Вот видите, закрыто! – показал он на обитую железом дверь с задвинутым засовом.

– Ну-ка, открой! – приказал Ефим.

Инженер отодвинул задвижку и толкнул внутрь тяжелую дверь.

Из образовавшегося проема пахнуло цирком. Ефим заглянул в проем. В нем виднелось сумеречное помещение с тянущимися по обе стороны прохода клетками. Там держали животных, предназначенных для опытов с электромагнитным облучением мозга. За решетками спали и бодрствовали собаки, лисицы и человекообразные обезьяны.

– Ну, что же, Викул Андреевич, – официальным тоном произнес капитан Мимикьянов, – все в порядке! А теперь, давайте пойдем в зал! Мы вас проводим.

Контрибутов с уважением посмотрел на встретившуюся ему бдительную пару, даже в новогоднюю ночь переживающую за порядок во вверенном учреждении.

Инженер закрыл дверь, аккуратно задвинул засов, и они двинулись через неосвещенный запутанный лабиринт институтского здания в актовый зал.

Не прошло и пяти минут, как ведомые надежным проводником заблудившиеся друзья вошли в актовый зал. Он сверкал всеми зажженными люстрами и гудел оживленными голосами.

Стоя на его пороге, друзья не понимали, как это всего лишь несколько минут назад они почти поверили, что попали в мрачную зону Лаврентия Павловича, которой нет ни на одном плане Институтских помещений, и из которой живому человеку нет выхода.

В свете люстр и шуме голосов признаться в таком даже самим себе было стыдно.

Но, что было, то было.

Ни тогда, ни потом им так и не удалось понять, каким образом вместо того, чтобы попасть в расположение Горынинского отдела под башню излучающих приборов, они оказались в противоположном крыле здания – у вивария биостанции.

В конце концов, друзья втайне друг от друга решили, дегустировать самодельную яблоновку в микроскопических дозах, и только в тех случаях, когда отказ может смертельно обидеть угощающего.

Ефим снова поднялся на виадук.

Под ним проходил железнодорожный путь, связывающий два континента. На одном конце стальной пары рельс лежал Атлантический океан, на другом – Тихий. Но они были далеко.

А прямо перед глазами высилось огромное здание бывшего Института, похожее на грозный средневековый замок.

У его подножья, словно мирное крепостное предместье, расстилалась утопающая в зелени Колосовка. Вознесенные в воздух массы листьев слегка трепетали под степным ветерком, во дворах повисло морскими флагами расцвечивания сохнущее белье, а по центральной улице неторопливо шагала лошадка, везущая в телеге за собой косматую копну сена.

Майор постоял на виадуке, полюбовался летним поселком и спустился вниз.

Он отправился на улицу, где жила бывшая лаборантка Института Тата Терновая, а ныне ясновидящая Тамара.

Ее большой рубленый дом стоял над железнодорожным тупиком. Он прятался за высоким – выше человеческого роста – непроницаемым забором из плотно пригнанных друг другу досок, выкрашенных в зеленый цвет.

Ефим остановился у калитки с прорезью для укрепленного с обратной стороны почтового ящика. Рядом на заборе была прибита белая эмалевая табличка с хорошо знакомым ему адресом: «Тупиковая, 17». Он нажал отполированную ладонями круглую пятку дверной ручки. Калитка в заборе бесшумно отворилась. Видимо, петли были недавно смазаны.

Между грядками с огурцами и малиновыми кустами вилась посыпанная битым кирпичом дорожка. Она упиралась в высокое крыльцо застекленной веранды. Майор поднялся по деревянным ступеням и нажал кнопку дверного звонка.

Дверь распахнулась едва ли не в ту же секунду. Перед ним стояла Тата Терновая.

Ее кукольное лицо в сумерках веранды казалось фарфоровым, и будто светилось изнутри. Густая темно-вишневая помада делал тонкие губы больше, а темный грим вокруг светлых глаз придавал им выразительность. Ефим отдал должное точно выбранному макияжу, который превратил игрушечное личико Таты в загадочное лицо ясновидящей Тамары.

– Ефим Алексеевич, вы? – сказала она, демонстративно называя его на «вы» и с отчеством, чего между ними давно уж не водилось. – Ну, я так и знала.

– Естественно. Ясновидение – наша профессия! Рад вас видеть, Тамара Ивановна. – в тон ей назвал старую знакомую по имени-отчеству Ефим.

– Ну, проходите, раз пришли. – не особенно приветливо пригласила хозяйка.

На Тамаре был надет длинный, до самого пола халат из темно-алого шелка. При движении, его полы слегка расходились, показывая стройные ноги, затянутые в черные колготки. Неизвестно, как обстояло дело со сверхъестественными силами, но пользоваться обычными женскими чарами Тамара умела.

Через веранду с закрытым шторами остеклением, они вошли в большую комнату. В ней тоже царил полумрак.

Комната была похожа на антикварную лавку.

Все ее пространство была заполнено старыми шкафами, сервантами и этажерками, сделанными из цельного дерева. Между ними теснились разнокалиберные подставки, столики и банкетки. На всех свободных местах тесно стояли керамические вазы, лакированные шкатулки и медные подсвечники. В одном из них курилась слабым пепельным дымком ароматическая палочка.

Посредине комнаты находился круглый стол, в центре которого горела настольная лампа с шарообразным матовым плафоном. У стола стояли два кресла, укрытые пестрыми накидками.

– Садись. – сказала Тамара перейдя на «ты», и несколько смягчив тон. – Тебе кофе сделать?

– Сделать. – кивнул Ефим, располагаясь в кресле.

– Тебе много сахара класть, а?

– Нет. Пол-ложки. – заскромничал Ефим.

– Раньше, я помню, ты очень сладкий любил… – посмотрела на него Тамара.

– Так, то раньше…

– А что изменилось? – остановилась у двери, ведущей из комнаты ясновидящая. – Женился?

– Нет.

– А что так? Не нравится никто? Или, наоборот, никто не берет? А то давай помогу… Венец безбрачия с тебя сниму… По старой дружбе и денег не возьму, а?

– Спасибо, Тамара. Я подумаю. – ответил майор.

– А что тут думать? Не нагулялись еще, Ефим Алексеевич? – снова вернулась к обращению на «вы» Тамара.

– Наоборот. Перегулял. Кому я теперь нужен?.. – опечалился Мимикьянов.

– Не теряйте надежды, Ефим Алексеевич, вдруг найдется какая… – бросила на сидящего майора косой взгляд хозяйка и исчезла за темно-красными шторами.

Майор ждал недолго. Через минуту Тамара вошла в комнату с подносом, на котором стояла блестящая медная турка и две керамические чашечки.

– Вкусный у тебя кофе выходит! Ни у кого такой не получается! – сделав глоток густой, почти черной жидкости, сказал майор Мимикьянов. Искренним он был только наполовину, все-таки кофе, приготовленный преподавательницей музыки Евой Станиславовной Туровской, ему нравился больше.

– А вот! Секрет знаю!

Маленькая похвала сделала свое дело, и голос женщины потеплел.

– Ты-то сама замуж не собираешься?

– Я-то собираюсь… Женихи-то мои все никак не соберутся… – вздохнула женщина.

– Слушай, Тома, а ты, правда, можешь, жену или мужа наворожить?

– Могу. – серьезно кивнула хозяйка.

– А как это ты делаешь? Расскажи! Интересно! – восхищенно качнул головой Ефим.

– Прошу Высшие силы. Они делают. – изобразив на своем кукольном лице важное выражение, ответила Тамара.

– Выходит, они тебя слушаются? – с опаской в голосе спросил майор.

– Да. Слушаются. – кивнула Тамара.

– А что ж ты себе никого не приворожишь? – поинтересовался он.

– А себе нельзя. Закон такой. На себя ворожить Высшие силы запрещают. – строго взглянула на майора бывшая лаборантка отдела излучающих приборов.

Они помолчали.

– Знаешь, Ефим, был тут у меня один… – тихо сказала женщина. – Я уж, дура, правда поверила, что любовь на свете существует… Да, он подлецом оказался! – Тамарины бесцветные глаза словно блеснули зеленым электрическим светом. – Но его Высшие силы за это наказали! Врагу не пожелаешь, как наказали! Не помнит даже, как самого себя зовут!

– Тома, ты случайно, не про Сабаталина говоришь? – осторожно спросил Ефим.

Женщина неопределенно пошевелила бровями.

– А хоть бы и про него… Ты что, его жалеешь? Все вы мужики друг друга жалеете… А кто нас пожалеет? – Тамара метнула в майора колючий взгляд и уставилась в темный угол.

– Да что ты? Зачем мне его жалеть? Заслужил – получи! – поспешил отказаться от всякой симпатии к Борису Петровичу Ефим.

– При всех… При всех! – Тамарин голос начал предательски дрожать. – Он сказал мне, чтобы я за ним не бегала!… Негодяй! Я и предупредила его… Высшие силы покарают за это!.. Так и вышло! Высшие силы все видят!

Хозяйка замолчала и опустила голову.

Ефим не знал, что сказать.

– Так ты что, из-за него ко мне пришел, да? Из-за этого негодяя? По работе ко мне пришел, да? – совсем тихо, не глядя ему в лицо, проговорила Тамара.

– Скажешь тоже! – мгновенно возмутился Ефим. – Я к тебе, как к старой знакомой пришел! Навестить. Узнать, как дела… Я ж сюда в отпуск приехал. К Володе Городовикову… А, Сабаталин – это так… К слову пришлось…

Тамара молчала.

– Тома, ты что раскисла-то?… Не бери в голову… И не такое в жизни бывает… Встретишь еще подходящего человека… Что, на Сабаталине свет клином сошелся?.. – накрыл своей лапой игрушечную Тамарину ладошку майор Мимикьянов.

– Ой, Фима, какая я невезучая!.. Вот думала, наконец, судьба пришла… Мужик настоящий попался… А он!.. И как все вышло… – тонким пальцем сняла со щеки стеклянную слезинку колдунья.

На станции загудел локомотив. Коварный, он манил за собой на другой край земли. Но, на самом деле, никого не собирался брать с собой.

– Слушай, Фима, а помнишь, как мы с тобой на башне слабых токов сидели? – сквозь набегающие слезы улыбнулась ясновидящая Тамара. – Какой-то праздник был… Или восьмое марта или юбилей, что ли, у Федоровского… Все в большом зале скучали, а мы с тобой убежали… Темно уже было… Луна в окно светила… Помнишь?

– Помню. – отозвался майор.

14. На башне излучающих приборов

Они сидели с Тамарой под металлической лестницей.

Лестница вела на башню, где помещался полигон излучающих приборов.

Пространство освещала заглядывающая в высокое решетчатое окно луна и маленькая синяя лампочка над дверью, ведущей в помещение башни. Уютно пахло старым деревом и канифолью. Как только они устроились на специально поставленной в укромном месте скамейке, сразу поняли, что не только они сбежали с торжественного собрания. В темной нише, слева от окна тоже кто-то был.

– …И вот тогда я закидываю удилище… – услышали они голос коменданта институтского здания Владимира Ивановича Городовикова, – и вытаскиваю…

Голос коменданта перешел на шепот, и слова перестали быть различимы.

– Ой, вы как скажете, Владимир Иванович! – раздался не менее знакомый голос буфетчицы институтской столовой Али Тиц. Он был переполнен стеклянными переливами, употребляемыми женщинами в тех случаях, когда они очень хотят понравиться.

– Слушай дальше! – продолжал Городовиков. – Я снова закидываю удилище и вытаскиваю… – голос снова упал до шепота.

– Ой, ну не правда! – раздался приглушенный Алин смех. – Не может быть! Вы, Владимир Иванович, все придумываете!

– Точно тебе говорю! Но это еще не все! Я в третий раз закидываю удилище и вытаскиваю…

В этот момент на верхней площадке лестницы громко заскрипела и медленно отворилась тяжелая, обитая свинцовыми листами дверь, ведущая внутрь башни. Соседняя парочка примолкла.

На металлической площадке у двери появилась высокая широкоплечая фигура. Они узнали Вику Контрибутова. Ничего удивительного в его появлении, разумеется, не было. Викул работал инженером по эксплуатации установок, размещенных на башне, и частенько задерживался там до поздна.

Инженер закрыл тяжелую дверь своим ключом. Затем, как положено по инструкции, вдавил в пластилиновую таблетку контрольную веревочку и сверху сделал оттиск личной металлической печатью. Закончив процедуру закрытия режимного помещения, он стал спускаться вниз по железным ступеням. Они громко зазвенели под его шагами.

Спустившись, он почему-то не пошел дальше к выходу, а потоптался у лестницы и, наконец, заглянул под нее.

Увидев, сидящих там Ефима и Тамару, он произнес:

– Добрый вечер!

– Здравствуй, Вика! – пискнула Тамара. Ефим только кивнул.

– Извините, вы не скажете, вечер уже начался? – спросил он.

– Да, ты что, Вика? На часы не смотришь? – ответила Тамара. – Официальная часть вот-вот закончится… Скоро концерт начнется… Артисты из города приехали… Иди уже! – нетерпеливо закончила она.

Однако, инженер не уходил.

– Тамара, извини, можно я тебя еще спрошу…

– Ну, спрашивай, только поскорее! – с явным недовольством сказала женщина, отвлекаемая от общения с Ефимом.

– У тебя утюг есть? – промямлил инженер.

– Чего? – не поняла Тамара.

– Утюг…

– Есть, конечно… – пожала плечами Тамара.

– А ты не могла бы мне его одолжить сегодня?

– Сегодня? Ты что, Вика, с ума сошел? Вот сейчас все брошу и побегу тебе за утюгом!.. – всплеснула от возмущения руками лаборантка.

– Ну, тогда я попозже зайду…

– Когда попозже? Уже время-то сколько! Тебе что загорелось-то? Штаны гладить? На свидание собрался, а? Признавайся!

– Ну, да! Срочно надо… Так получилось… – невнятно бормотал Контрибутов.

– Слушай, Вика! Не морочь мне голову! Никто твои штаны сегодня не увидит! А завтра утром зайдешь, дам я тебе утюг!

– Спасибо!.. Но лучше бы сегодня… Понимаешь, очень надо…

– Вика! Ты уже уйдешь когда-нибудь, а? – по-настоящему рассердилась Тамара.

– Извините, ухожу… – сказал Контрибутов. – Но лучше бы сегодня…

– Вика! – поджала губы и сделала максимально сердитыми глаза Тамара.

Инженер потоптался на площадке перед лестницей, словно не решаясь уйти, но потом все же повернулся и пошел к дверям в коридор основного корпуса.

– Что это с ним?… – удивилась Тамара. – Утюг ему зачем-то понадобился?… Заработался совсем… – сочувствующе произнесла она.

Ефим обнял маленькие плечи лаборантки и потянулся к ее губам, но поцелуй не состоялся. Неожиданно Тамара вскочила со скамейки, как ошпаренная. Он даже испугался.

– Ой, Фима! Я вспомнила! Я же утюг не выключила! Я перед собранием домой заскакивала и платье гладила… А утюг не выключила! Меня Наташка отвлекла, она за мной забегала и с толку меня сбила… Точно!

Они неслись по ночным колосовским улицам со сверхчеловеческой скоростью. При этом Тамара успевала причитать и ругать себя последней дурой и распустехой. Ефим бежал молча, но в его голове рисовались картины дымящегося пепелища.

Когда они, задыхаясь, подбежали к Тамариному дому, он стоял целым и невредимым.

А вот утюг, действительно, оказался включенным. Железная подставка, на которой он стоял, дышала жаром, но сама гладильная доска, к счастью, загореться не успела.

– Хорошо, что Вика свои штаны гладить захотел! – смеялась Тамара. – Если бы он утюг не попросил, я бы про него и не вспомнила!

…Все это было где-то в прошлом. Ни института, ни полигона излучающих приборов, размещенного в круглой башне, давно уже не существовало.

Ясновидящая Тамара, подперев рукой голову, задумчиво смотрела на включенную лампу.

На станции призывно загудел локомотив.

Он манил за собой в какие-то счастливые края, но, на самом деле, обманывал. Он никого не собирался брать с собой.

– Фима, а вот скажи, честно только, я тебе на самом деле нравилась или ты просто так со мной? … Для своих секретных дел?… – опустив глаза, спросила колдунья.

– Конечно, нравилась! – не допускающим сомнения тоном произнес Ефим. – Ты мне и сейчас нравишься…

– Ой, врать! Ой, врать! – улыбнулась Тамара мокрыми глазами. – Чего ж ты к этой торговке побежал?

– Ну, что теперь об этом вспоминать, Тома? Сколько времени прошло…

– А я вот помню. – сказала женщина. – Я-то ничего не забыла.

15. Майор идет к инженеру

Пора было навестить инженера Контрибутова.

Ефим поднялся на виадук и остановился, опершись на решетчатое ограждение. Слева от него был Тихий океан, справа – Атлантический.

Но они были далеко. А рядом грозно высился бывший Институт, похожий на таинственный средневековый замок. Если же посмотреть прямо перед собой, то совсем недалеко, метрах в двухстах, в железнодорожном тупике, краснел сквозь тополиные кроны пожарный поезд.

Майор смотрел на загоревшиеся светом заходящего солнца окна железнодорожного вокзала.

Наступал вечер.

Нигде так не охватывает по вечерам грусть, как в маленьком городе или поселке. Особенно, если у тебя нет в нем своего дома. В первые дни службы он часто стоял вот так же на виадуке, смотрел на горящие то алым, то лимонным, то стальным светом окна станционных построек, на проносящиеся внизу поезда и ему было очень грустно. Хотелось в город, где были привычные улицы, друзья, подруги и даже в будний день вечерами не ждало одиночество.

Но потом все как-то быстро и незаметно изменилось. Горящие вечерние окна, где его ждали, появились у него и здесь. Об одиночестве он забыл. А в степном поселке стал чувствовать себя, как дома.

Вот уже три года, как после ликвидации Института он покинул Колосовку, но вот же – каждый год приезжает в отпуск, да и в другое время не упускает случая побывать в поселке.

Майор Мимикьянов посмотрел на темнеющий в зеленом закатном небе силуэт Института, напоминающий таинственный средневековый замок, и ощутил непонятную, сосущую сердце тревогу. Он даже потер ладоньб левую сторону груди.

Но чувства чувствами, а работа работой. И он попытался собрать в кучу все, что помнил о Контрибутове.

Итак, Контрибутов Викул Андреевич. Высокий, спортивный, живота нет, плечи широкие. Волосы темнорусые, чем-то даже на меня самого похож И по возрасту – ровесники. Родился здесь же, в Колосовке… Не женат. Работал в отделе у доктора Горынина инженером по эксплуатации спецоборудования… С проектом «Гарпия» соприкасался… Образование имеет хорошее… Окончил Новосибирский Электротехнический институт… Среди прочего, отвечал за работу установки, генерирующей биоподобное электромагнитное излучение… Ничем как будто не выделялся… Негромкий такой был, сдержанный, жил какой-то своей жизнью… Не скандальный, в институтских интригах никакого участия не принимал… Даже близких друзей не было… Спортом занимался… Вроде бы, каким-то восточным единоборством… Ну, в волейбол хорошо играл… Они тогда отдел на отдел любили сражаться…

Что еще?… Книжки в обед читал… Кажется, в основном по специальности… Вроде, еще исторические книги в институтской библиотеке брал… Не женат… После ликвидации института от приглашения на работу в город, в специальное конструкторское бюро «Транслятор» отказался и остался в Колосовке… Недолго работал на железнодорожной подстанции дежурным электриком, потом с год был безработным… Теперь вот, как говорят, устроился начальником, или, тоже самое, сторожем резервного пожарного поезда…

И что из всего этого следует? Почему его так боялся Сабаталин? И, как оказалось, боялся-то не напрасно… Или это просто совпадение?… И к несчастью с Борисом Петровичем инженер никакого отношения не имеет? Да… Возможно, не только он, вообще никто не имеет… Из людей… Стоп-стоп! – скомандовал себе Мимикьянов. – Это Сонька меня с толку сбила… Если не среди людей виновника искать, то тогда среди кого?.. Не за сверхъестественными же силами мне охотиться!… Да-а-а, ну и командировку мне Гриша подсунул!

За спиной майора мощно заколебал воздух гудок электровоза.

Поезд влетел под виадук и, мелькая шершавыми спинами вагонов, помчался на Запад, в Москву.

– Ефим? А я думаю, кто это здесь стоит? – услышал майор за своей спиной. Он оглянулся. По доскам виадука к нему шла преподавательница музыки Ева Станиславовна Туровская. На ней была натянувшаяся на груди белая блузка, а над круглыми коленами колыхалась легкая вишневая юбка.

«Да, повезло в жизни Адаму Туровскому. – подумал майор. – Была бы Ева Станиславовна помоложе… Хотя, если нас поставят рядом, еще не известно, кому больше годков припишут …»

Был, был между преподавательницей музыки и Ефимом один случай, к которому он до сего дня не знал, как относиться.

Произошел он не без участия Володи Городовикова. Да, скорее всего, коварный друг все и подстроил.

Праздновали день рождения у Гали Стороженко.

Тогда она еще жила не в доме руководителей Института, а в одноэтажном домике родителей, через два дома от Вики Контрибутова.

Через пару часов веселье начало постепенно угасать. Ефиму пришла в голову идея украсть хозяйку дома, и на часок уединиться в его квартире. Она находилась неподалеку – в служебной Институтской гостинице сразу по другую сторону виадука.

– Фима! – нашел его на кухне Городовиков. – А я тебя ищу. Вот попробуй, Алька выгнала яблоновку и настояла на черной смородине! Нектар!

Ефим вообще к алкоголю относился без поклонения. Состояния оглушения, наступающего после третьей рюмки, не любил. И старался останавливаться на второй.

В тот вечер он уже выполнил свою норму и на предложение отреагировал равнодушно.

– Ну, попробуй! – настаивал Володя. – Ты еще такую никогда не пил. Попробуешь, отберешь у меня бутылку и убежишь! Слово коменданта!

– Да, отстань! Мне уже хватит! – отмахнулся Мимикьянов.

– Если выпьешь со мной, я тебе что-то скажу!

– Чего такое ты мне скажешь? Что заявление в ЗАГС подал?

– Типун тебе на язык! – вытаращил глаза комендант. – Что ты такое говоришь. Городовиков – свободная птица! Я тебе другое скажу! Ты будешь рад, точно! Еще меня благодарить станешь! Бутылку французского кальвадоса мне купишь, хоть по сравнению с алькиной яблоновкой он – дрянь и дрянь!

– Правильно! Потому что весь французский кальвадос Вася Штирбу в старых железнодорожных мастерских делает.

– А все равно, если я тебе что-то скажу, ты будешь потом меня благодарить!

– Ну, давай свой нектар! – только чтобы отвязаться от захмелевшего друга, согласился Ефим.

Он попытался ограничиться половиной рюмки, но Городовиков настоял, чтобы он выпил до дна.

Яблоновка, настоенная на черной смородине, в самом деле, оказалась неплоха, что Ефим и подтвердил, хотя на его вкус она все-таки была крепковата.

– Ну, говори, что ты там такое приятное хотел мне сообщить? – обратился он к коменданту.

– Тебя Галя на веранде, что во двор выходит, ожидает. Очень меня просила тебя найти и прислать.

– А! – сменил гнев на милость Ефим. – Это совсем другое дело! Я пошел.

– Вот, я же говорил, еще благодарить меня будешь! – крикнул ему вдогонку Владимир Иванович. – Про кальвадос не забудь!

Женщина, действительно, была на веранде. Свет здесь не горел и было совсем темно. Она стояла к нему спиной. Ее плечи покрывал большой платок. Абрис ее фигуры слабо вырисовывался на фоне застекленной стены.

Уютно пахло огуречным рассолом и волнующе – женскими духами.

Из-за деревянной стены доносились веселые голоса и записанные на лазерный диск беспокойные цыганские песни.

Ефим подошел и обнял женщину за плечи.

Она слегка откинулась назад и прижалась к нему спиной.

– Галя. – сказал Ефим, целуя женщину в висок. – Пойдем ко мне. На часок. Все равно гости уже в таком состоянии, что ничего не заметят, а? К разъезду вернемся.

Уже обнимая женщину, он почувствовал, – что-то не так. Но, видимо, атакующая его мозг комендантская настойка, резко снизила способность соображения.

Он понял, что ошибся, только, когда женщина повернулась к нему лицом.

Рядом с ним стояла совсем не Галя Стороженко, а преподавательница музыки Ева Станиславовна Туровская.

Она осторожно высвободилась из его рук, погрозила указательным пальчиком, улыбнулась и, не сказав ни слова, ушла.

Не нашелся, что сказать в такой ситуации и Ефим.

Потом он долго сомневался, – то ли напомнить ей о том случае, то ли нет. В конце концов, решил не напоминать. Выглядел он в той истории пьяным дураком – это же надо! – женщину перепутать, хоть и в темноте! Лучше уж делать вид, что вообще ничего не было. Но сам-то он отчетливо помнил, – Ева Станиславовна не отстранилась, когда он ее обнял. Напротив, она явно прижалась к нему.

С тех пор прошло четыре года.

По доскам виадука к нему шла преподавательница музыки Ева Станиславовна Туровская. На ней была натянувшаяся на груди белая блузка, а над круглыми коленами колыхалась легкая вишневая юбка.

– На Колосовку любуешься? – спросила женщина.

– Любуюсь. – кивнул майор.

– Знаешь, Фима, я сейчас о тебе думала.

– Обо мне? – удивился Ефим.

– Да. Помнишь, что я тебе днем говорила?

– Помню.

– Так вот, когда я к виадуку подходила, я снова тот необычный звук услышала. Ну, как когда-то рядом с вашим институтом. И сильный такой! Мне кажется, его источник где-то совсем близко.

– Да? – насторожился майор.

– Когда я по ступеньками поднималась, он очень громко звучал, прямо, как труба!

– А сейчас звучит? – пытаясь взять хоть какой-то след, спросил Мимикьянов.

– Сейчас пропал. – виновато ответила женщина.

– Совсем? – теряя надежду, уточнил майор.

– Совсем. – сожалеющее пожала плечами Туровская.

Ефим задумался.

– Елена Станиславовна, а вы можете сказать, откуда шел этот звук? Хотя бы, примерно?

– Откуда? – ушла в себя женщина. – Ну, совсем точно сказать не могу… Но источник был примерно там. – она указала полной рукой в сторону железнодорожного тупика.

На одном из его путей стоял резервный пожарный поезд.

– Вас проводить, Ева Станиславовна? – галантно спросил майор женщину.

– Нет-нет, что вы, Ефим! Я иду в «Дагомыс», это же рядом! – показала она рукой на грозное здание Института. – Да я же чувствую, у вас какая-то цель, и вам надо куда-то идти… Я права?

– Правы. Ничего от вас не скроешь! – подтвердил Ефим.

– Вот и идите! А меня проводите в следующий раз… Договорились?

– Да, Ева Станиславовна. – с облегчением кивнул он. Визит к Контрибутову он, действительно, откладывать не хотел. Прямо, загорелось, увидеть его и побеседовать. Хотя никакого плана предстоящего разговора в голове и не было.

Туровская махнула сливочной рукой и молодой походкой поплыла к спуску, обращенному к вокзальному перрону.

Майор повернулся и пошагал по доскам настила в другую сторону. К станционному тупику.

Тропинка, ведущая туда, петляла между штабелями шпал, тополиными кустами и зарослями полыни.

Пространство вокруг красного поезда было расчищено от растительности и посыпано голубоватым гравием. Рельсы, на которых стояли красный состав, тоже были красными, но от ржавчины. По ним давно никто не ездил. Ефим обошел вокруг недлинного поезда – цистерна для воды, платформа с кран-балкой и пассажирский вагон, предназначенный для личного состава пожарной команды.

Майор подошел к пассажирскому вагону, влез на поставленный у тамбура деревянный ящик и нажал ручку вагонной двери.

Дверь была закрыта. Ефим не жалея сил, подергал ручку. Без результата. Он постучал в дверь кулаком.

Ответа все равно не последовало.

Постучал сильнее.

Тишина.

– Эй! Контрибутов! Можно тебя на минуту? – неожиданно услышал он у себя за спиной.

Майор повернул голову.

На голубом гравии стояли четверо мужчин.

Майор их узнал. Это были те крепкие незнакомцы, с которыми он столкнулся утром на вокзале. Среди них стоял и ухажер, отлученный им от Али Тиц.

16. Опасно искать Контрибутова

– А говорил, участковый! – раздвинул в улыбке серые губы ухажер. – Шутник ты, инженер, оказывается!..

– Хорошая шутка полезна для здоровья. – отозвался Ефим без радости в голосе.

Ефим Мимикьянов не считал себя трусливым человеком. Он был силен физически, очень хорошо подготовлен и не только мог успешно отразить самое серьезное нападение, но и преподать любому наглецу хороший урок. Когда-то даже и любил это делать. Но в этот вечер перспектива столкновения с четырьма накаченными лбами, его совсем не обрадовала.

«Годы, наверное…» – вздохнул он про себя.

– Разговор есть. – веско произнес стоящий впереди остальных. Судя по уверенным манерам, он был в этой группе старшим не только по возрасту, но и по положению. У него был серовато-песочный цвет лица, черные глаза-шильца и короткие, побитые сединой волосы. Что-то мелькнуло в голове у майора по поводу его внешности, но расшифровать намек подсознания он не смог.

– К себе в поезд не пригласишь? Там и поговорим. – сказал песочнолицый вожак.

«Кто б меня самого туда пригласил!» – подумал майор.

– Я к себе никого не приглашаю. Здесь говори. – сказал он и спрыгнул с ящика на гравий.

– Ну, здесь, так здесь. – покладисто согласился вожак. – Тебя Викулом зовут?

– Викулом Андреевичем, – с достоинством произнес Ефим.

– Так вот, Викул Андреевич, догадываешься, наверное, зачем мы к тебе пришли?

– Твой дружок, наверное, пожаловался. – Мимикьянов кивнул в сторону своего вокзального противника. – Один-то разбираться боится, вот корешей для разговора и привел. – слегка обострил беседу майор, чтобы прощупать намерения нежданных собеседников.

Его ожидания подтверждались: намерения были совсем не мирными.

– Ты, крыса лабораторная! – вскинулся обиженный. – Ну-ка, закрой пасть, пока я ее не порвал!

Однако, разгореться конфликту седоватый вожак не дал. Пресек его легко и без всякого сопротивления. Одной фразой.

– Федя! Угомонись пока! – небрежно бросил он в сторону своего недовольного бойца.

Тот сопнул носом, но сразу сник.

Вожак осуждающе качнул головой и обратился к майору тоном вполне доброжелательным:

– Викул Андреевич, то, что вы там с Федором из-за бабы сцепились, нам не интересно… У нас другой разговор к тебе есть. Серьезный. Про Сабаталина разговор! Понял теперь?

– Про Сабаталина? – переспросил майор. – Я с ним никаких дел не имел. – равнодушным тоном закончил он.

– В больнице Борис Петрович. Не помнит ничего. Память потерял. – будто не расслышав его ответ, медленно произнес песочнолицый. – Не знаешь, случаем, от чего это?

Выговаривая слова, он покалывал Ефима глазами-шильцами.

– Ну, откуда ж мне знать! – удивился майор.

– Так уж ничего и не знаешь, Викул Андреевич? – вдруг разулыбался песочнолицый.

– А что я знать-то должен? – поинтересовался Ефим.

– Как что? – внезапно повысил голос песочнолицый. Теперь его голос звучал совсем не доброжелательно. Угрожающе он звучал:

– А то, как ты ему память отшиб! И где тот приборчик, которым ты этот фокус сделал! Вот что!

Майор Мимикьянов задумался. В словах непрошенного собеседника содержалась чрезвычайно интересная информация. Может быть, первая по-настоящему важная информация за весь этот долгий день в Колосовке.

– Не отшибал я ему память. – наконец, сказал он. – И не знаю, о каком приборчике вы говорите. Нет у меня никакого приборчика!

– Зря ты так, Викул Андреевич! Зря! – ласково произнес песочнолицый. – Мы же все о тебе знаем. Есть у тебя прибор, который людей памяти лишает! Ты его еще в секретном институте соорудил…

– Да, не сооружал я никакого такого прибора! – возмутился майор. Но сделал это умеренно, чтобы совсем не разочаровать собеседников.

– Правильно! Не сооружал! – неожиданно легко согласился шилоглазый собеседник. – Ты его просто украл! Его люди для обороны государства делали, а ты его себе прикарманил! Ловко у тебя получилось!

– Да, ничего я не крал! – повысил голос Ефим, реагируя на обвинения в воровстве так, как, по его мнению, и должен был реагировать отсутствующий на этой беседе инженер Контрибутов, в роль которого он стремительно вживался. – Кто вам такую ерунду сказал?

– Ну, хорошо! – предостерегающе поднял руку незваный гость. – Не крал. Просто взял. Одолжил. На время. Чего такая полезная штука без дела лежать будет?… Ты решил немного попользоваться – Сабаталину мозги слегка поправить – и все! А потом обратно государству отдать. Тебе чужого не надо. Правильно я говорю?

– Да, что за ерунда! – не сдавался майор в образе Контрибутова. – Института уже три года, как нету! А все секретное оборудование еще раньше вывезли… Где бы я этот прибор взял?

– Так ты его три года назад и взял! – обрадовался собеседник. – Когда институтское барахло вывозили… Как говорят? Что один переезд, что хороший пожар – одинаково! Кто там разберет, что уже погрузили и пломбу поставили, а что под брезентом в подвале забыли? Так я говорю? Согласен?

– Ну, знаете! – возмущенно вздохнул фальшивый Контрибутов. – Не о чем нам с вами больше разговаривать! Никакого прибора я не воровал, ни три года назад, ни вообще! Вы поняли? Нет у меня никакого вашего фантастического прибора! И не было!

– Подожди, инженер! Не спеши! – остановил Ефима коротким взмахом ладони песочнолицый. – Я ведь деньги тебе за машинку хочу дать!.. Не маленькие деньги! Тебе в твоей секретной шарашке или на этом пожарном паровозе такие и не снились!

Лжеконтирибутов, как бы в сомнении, почесал затылок.

– А что за деньги-то? – словно бы испытывая неловкость, спросил он.

– Хорошие… – уловив в позиции собеседника, сдвиг в нужную сторону, с подъемом ответил вожак. – Ну, вот, сколько ты на этом паровозе получаешь? Долларов сто в месяц?

– Семьдесят. – грустно произнес Лжеконтрибутов.

– Так. А я тебе сразу за приборчик этот тысячу долларов выну! А? Что скажешь, наука?

– Не знаю, даже… – сыграл сомнение Ефим.

– Две! – решительно махнул свободной рукой главарь.

– Понимаете, мне оборудование для моей мастерской надо… Я тут собираю кое-что… Антенны делаю, чтобы спутниковые телеканалы принимать… Продаю-то недорого… В Колосовке дорого-то не продашь… А мне компьютер хороший нужен, да еще по мелочи… – вдохновенно обосновывал необходимость увеличения суммы вошедший в роль небогатого изобретателя Ефим.

– Три! – решительно произнес шилоглазый.

– Дорого все… – мямлил мнимый инженер. – Хороший компьютер, знаете, сколько стоит?..

– Ну, ладно, разжалобил ты меня, парень! – вздохнул песочнолицый. – Слезу прямо вышиб! Да что я, не понимаю? Я ж сам в свое время любил с паяльником посидеть… Была не была! – махнул он рукой. – От себя отрываю. Кладу тебе за прибор пять тысяч зеленых! И по рукам! Договорились?

– А вы сами-то, кто будете? – не отвечая на вопрос, с нотками сомнения в голосе спросил замаскированный под инженера майор. – С кем я разговор-то веду? Вы-то меня знаете, а я-то вас нет…

Четверо собеседников переглянулись.

– Да зачем тебе это знать, инженер? – усмехнулся вожак группы. – Меньше знаешь – лучше аппетит… Ну, ладно, скажу! Чтоб ты понимал, каким людям вещь отдаешь! О Спиридоне слышал? – лицо седоватого приобрело торжественное выражение, какое бывает у должностных лиц в президиуме при исполнении государственного гимна.

Лжеконтрибутов слегка качнул головой, что можно было понять и как «да», и как «нет». Спроятанный за его спиной майор Мимикьянов о Спиридоне, разумеется, не только слышал, но и очень много знал.

Спиридон был криминальным авторитетом областного масштаба. Когда-то ему принадлежала едва ли не половина областного центра. Конечно, те времена, давно остались в прошлом. На место полукриминальных авторитетов первой волны пришли новые – респектабельные собственники, опирающиеся на нефтяные деньги Москвы и состоящую из чиновников непобедимую армию власти.

Но битый жизнью трижды судимый Спиридон, в отличие от многих коммерсантов первой волны, все-таки не исчез, удержался, и в мире полукриминального бизнеса остался пожалуй, самой крупной величиной.

Находящимся под ним фирмам принадлежали и рынки, и автостоянки, и даже небольшой асфальтовый завод. Частично ему удалось взять под свой контроль даже одно местное кредитное учреждение – «Приборбанк»

А одним из самых интересных направлений деятельности Спиридона являлась незаконная продажа в Китай драгоценных металлов.

Их Спиридон нашел валяющимися на земле.

В собственности у Спиридона находилась огромная свалка, приобретенная им когда-то вполне законным путем. Туда в течение полувека сбрасывали брак и производственные отходы два больших оборонных предприятия – радиозавод имени Попова и завод «Электроточприбор». В результате образовался слоеный пирог из радиодеталей и специальных приборов, площадью в несколько квадратных километра.

Во многих из них контакты, специальные вставки и даже целые узлы были изготовлены из золота, серебра и платины.

Конечно, по существовавшим инструкциям, драгметаллы должны были извлекаться из деталей и сдаваться уполномоченным органам по акту. В отношении какой-то части изделий так и делалось. Но эффыективной методики извлечения микроскопических долей металла не было, да и оборонные заводы строго спрашивали не за эти граммы, а совсем за другое. В результате, значительная часть приборов ложилась под бульдозер и закатывалась под землю с не извлеченными благородными металлами.

Эта свалка и стала золотым Эльдорадо Пантелея Сергеевича Спиридонова по прозвищу Спиридон.

День и ночь рабочие трудились на бывшей свалке, выкапывая из земли печатные плата и провода.

Спиридону удалось организовать где-то нелегальный участок по эффективному извлечению миллиграммов драгоценных металлов из специальных деталей. И главное – выйти на канал транспортировки выплавленного золота и платины в Китай.

Пресечь этот канал пока не удавалось.

– Так что, договорились, а, инженер? – спросил явно повеселевший вожак.

– А деньги-то у вас где? – поинтересовался практичный инженер. – С собой?

– А ты думал! – самодовольно произнес спиридоновец.

Он засунул руку во внутренний карман куртки и вытащил пачку стодолларовых банкнот, перехваченных разорванной банковской бандеролью. – Здесь пять тысяч. Доллар в доллар!

– Пересчитать бы надо… – словно стыдясь своей просьбы, произнес опустив глаза, недоверчивый изобретатель.

Спиридоновец усмехнулся. Подобные чувства ему были вполне понятны. Инженер даже несколько вырос в его глазах.

– Да ты что думаешь, мы обмануть тебя хотим? – он сделал вид, что даже немного обиделся на собеседника. – Мы никого не обманываем! Кого хочешь, спроси! – вожак обвел тупик рукой. – Все по-честному!

– Кого ж я спрошу? Я ж ваших знакомых не знаю… – резонно заметил инженер, ни одного человека, которому можно было задать такой вопрос.

– Ну, считай, инженер! – согласился вожак, но, дождавшись, когда собеседник протянет руку, быстро отдернул ладонь с долларовой пачкой.

– Подожди, друг! Деньги-то вот они! Никуда не убегут! А прибор-то твой где? Прибор-то покажи! Сам понимаешь, сначала на товар бы надо взглянуть… А то, вдруг, ты нам пустышку сунешь!.. Может быть, он у тебя уже сгорел или батарейки сели, а?

– Почему это сгорел? – обиделся лжеинженер. – Ничего он не сгорел! А батарейки и сменить можно…

– Ну, шучу, шучу! – успокоил его вожак. – А посмотреть все-таки нужно!

Лжеконтрибутов помолчал.

– Почему не посмотреть?.. Посмотреть-то можно… Только он у меня не здесь… – наконец, произнес он.

– Не здесь? Дома, что ли? – насторожился спиридоновец.

Ефим снова задумался.

– Нет. Не дома. – после определенного размышления сказал он.

– Так, где ж ты его схоронил?

– В институте. В одном месте на башне.

Спиридоновский посланец посмотрел на сопровождающих, потом ткнул глазами-шильцами в майора:

– Ну, ладно! Идем в твой институт… Чего дело откладывать?

– Да, вам-то зачем туда ходить?… – небрежным тоном произнес Ефим. – Я один туда быстренько смотаюсь и принесу…

– Нет уж, Викул Андреевич! – засмеялся вожак. – Мало ли что? Мы за тебя боимся! Беспокоимся мы за тебя! Вдруг с тобой, что случится? Хулиганы какие-нибудь пристанут? Бандиты, а?

– Да, какие здесь в Колосовке бандиты? Или хулиганы? Меня же здесь все знают! – с гордостью произнес заносчивый изобретатель. – Никто ко мне не пристанет…

– А все же! Знаешь, береженого конвой бережет! – подмигнул спиридоновец. – Пошли, инженер! Чего овчарку соломой дразнить?

– Ну, пошли! – согласился майор, рассчитывая, что в дороге всякое может случиться.

17. Внештатная агентура докладывает

Лжеконтрибутов с посланником Спиридона, а также трое сопровождающих их лиц двинулись в путь.

Путь представлял собой тропинку, идущую через заросли тополиных кустов.

– Слушай, инженер, а здорово ты Сабаталу уделал! – с одобрением произнес желтолицый вожак. – Спиридон оценил! А чего вы не поделили-то? Ты же вроде не при делах? Бабу что ли?

Нужное майору место было уже близко.

– Ну, да! – грустным тоном, усыпляя бдительность конвоя, произнес он. – Увел, бобер жирный, мою женщину!

– Вот сволочь! Но ты молоток! Правильно его поучил! Так и надо! – одобрил вожак. – Чего к чужой соске грабки тянуть… Он-то с его деньгами булку всегда купит, а тебе как быть? – грамотно устанавливал он психологический контакт с фактически захваченным в плен человеком.

Они миновали гравийные холмы и пошли между стеной из шпал и бетонным забором новых станционных мастерских.

Майор считал промежутки между штабелями шпал.

Поравнявшись с одним из них, майор резко толкнул в грудь вожака и бросился в промежуток между двумя штабелями.

Он несся по неширокому пространству между пирамидами шпал, ужом протискивался сквозь совсем узкие места и с радостью отмечал, что шума за спиной не слышно. Погоня явно отставала.

Он понял, что ошибся промежутком, только, когда перед ним оказался тупик. Бросаться ему надо было не в этот, а в предыдущий промежуток.

С трех сторон высились тяжелые стены шпал, с четвертой – какой-то высокий – в полтора человеческих человеческого роста – забор, набранный из плотно пригнанных досок. По его верху бежала ржавая колючая проволока. Майор подпрыгнул, пытаясь достать верхний край забора, но не достал.

А сзади возникли шаркающие звуки отставшей было погони. Противник обладал подавляющим численным превосходством и предстоящее столкновение не обещало майору ничего хорошего.

«Не болтать надо было с бандитом, а промежутки, как следует, считать!» – ругнул он сам себя.

Но сожалеть об этом было поздно. Мимикьянов приготовился к схватке.

И в этот не веселый для него момент в нижней части непроницаемого забора открылась то ли низкая дверца, то ли кошачий лаз, и оттуда раздалось:

– Ефим Алексеевич! Идите сюда!

Майор нагнулся. В отверстии светилось бледное лицо Риты Терлеевой. За ним маячила придавленная черным беретом шарообразная физиономия Пети Бацанова.

Ефим нагнулся и, помогая себе руками, протиснулся в квадратную прорезь.

Рита быстро задвинула ее вырезанным точно по размеру куском забора.

– А я думаю, вы это или не вы? – с радостью прошептала она. – А это вы! Как хорошо вышло! Мы как раз вас искали!

– Да, удачно! – подтвердил Ефим и перевел дыхание. – И я, как раз, вас ищу!

Рядом за забором раздался топот ног, крики, и чуть в стороне по заборным доскам изо всех сил саданули ботинком.

Забор задрожал. На секунду даже показалось, что он рухнет на притаившихся за ним людей всей своей гигантской плоскостью.

– Просим к нам, – сказал Петя Бацанов, почти не разжимая губ, и протянул руку в сторону густых тополиных кустов.

Среди них оказалась незаметная тропка. Петлистым маршрутом она привела к стоящему на земле старому пассажирскому вагону со снятыми колесными парами.

К его облупившемуся борту прилепился перевернутый пластмассовый ящик для стеклянной тары. Он был аккуратно накрыт газетой на манер скатерти. На газете стояла бутылка водки «Колосовская». Ее окружали ломти нарезанного хлеба, толстый пук зеленого лука и два больших красных помидора.

Рядом с ящиком лежали положенные друг на друга кирпичи, маленькая детская скамеечка и широкое кресло с деревянными подлокотниками, но без ножек – очевидно, вся имеющаяся в наличие мебель, рассчитанная на хозяев и возможных гостей.

Чуть поодаль вросла в песок печка для пассажирских вагонов, в каких проводницы кипятят воду для чая. Только располагающийся сверху цилиндрический титан был срезан. А вместо него на маленькой топке с открытой никелированной дверцей лежала чугунная плита. В печке светился огонь. А на плите стояла медная посудина, в которой что-то варилось.

От посудины растекался приятный мясной дух, сдобренный лавровым листом.

Ефим давно заметил, что вкуснее всего пахнут не блюда из ресторанов, даже самых дорогих, а вот такие кастрюльки, помещенные над кострами и самодельными печками. И варится-то в них зачастую непонятно что, и повара нигде не учились, а вдохнешь аромат и позавидуешь тем, для кого все это готовится.

Майор сделал шаг и зажмурился. В глаза ему сверкнул световой луч. Он сделал еще шаг и повернул голову.

К тополиному стволу было прислонено большое зеркало, снятое с купейной двери. Оно было чистым, без единой черной точки, только имело отбитый кусок с левого угла. Его полированная поверхность и отразила, попавший луч опускающегося солнца.

Проходя мимо зеркала, Ефим посмотрел в него, ожидая увидеть себя. Но почему-то не увидел. Вагон без колес увидел, накрытый для ужина пластмассовый ящик увидел, даже жильцов вагона, – Петю и Риту, находящихся в разных концов поляны увидел, а себя – нет.

«Ты смотри, какая капризная штука! – подумал он. – Кого хочу отражаю, кого хочу – нет?»

Этот визит в Колосовку вообще озадачивал майора на каждом шагу.

Хотя, наверное, ничего сверхъестественного в поведении зеркала не было: возможно, фигура майора просто не попала в наклоненную под углом плоскость зеркала.

Ефим сделал шаг, и чуть не упал на ровном месте. Восстановив равновесие, он опустил взгляд и понял, что просто наступил на валяющуюся в траве пустую водочную бутылку с яркой наклейкой «Водка «Степная».

Пустая бутылка была похожа на высохший скелет давно отшумевшего праздника.

– Присаживайтесь. – гостеприимно, но без подобострастия указал Петя на кресло, а сам опустился на детскую скамеечку.

Рита взяла со стола большую стальную ложку и отправилась к булькающей медной кастрюльке. Зачерпнув из нее, она вытянула трубочкой нарисованные губы и втянула в себя содержимое ложки. Задумчиво посмотрев в вечереющее небо, она почмокала губами, покачала головой и задумчиво произнесла:

– Минут через десять.

Майор сидел в кресле без ножек и, вытянув длинные ноги, нежился в покое и безопасности.

Когда-то он поймал дружную пару на краже мяса. Мороженые брикеты привезли на «газели» в институтскую столовую. Шофер с экспедитором пошли со счетами-фактурами в здание, а заднюю дверь кузова оставили открытой. Петя с Ритой оказались в нужное время в нужном месте… Но и Ефим тоже. Он шел со стороны лабораторного корпуса в направлении столовой. Риту он догнал без труда. Тогда добровольно сдался и благополучно убежавший с двумя брикетами в лесопосадку Петя.

Сдавать в милицию воришек Ефим не стал, но к своему списку лиц, информирующих его о жизни Колосовки, на всякий случай приобщил.

– Поужинаете с нами? – спросил Петр Сергеевич.

– Нет спасибо. – вежливо отказался Ефим. – Спешу. Дел очень много. – разъяснил он причину отказа, чтобы хозяева не подумали, будто он брезгует их столом.

– Как жалко. – покачала головой Маргарита. – А то посидели бы, покушали…

– Так, что вам удалось узнать? – перешел к делу майор. – Нашли того, кто был рядом с Сабаталиным на вокзале?

– Можно сказать, нашли. – многозначительно посмотрел на Ефима Петя Бацанов.

– Неужели? – обрадовался майор.

– Да. Только нужно продолжить наблюдение. Вдруг Рита все-таки ошиблась, и это не он. – деловым тоном произнес Петя.

– А где вы его видели? – начал работать с информаторами Мимикьянов.

– Пока рано говорить. – строго заметил Бацанов.

Строгость Петиного тона скорее всего означала, что на самом деле, никого дружная парочка его осведомителей не обнаружила, и дальше лишь собирается морочить ему голову.

– Ну, ладно. – сожалеющее развел руками Ефим и поднялся. – Тогда я пойду.

– Ну, куда же вы, Ефим Алексеевич? – дикторпша явно испугалась, что на этом их встреча завершиться. – Ну, правда! Посидим! Покушаем супчик из свиных ребрышек… Вкуснота!

– Да я бы рад, но дела! Человека мне найти надо, который рядом с Сабаталиным на перроне был. Некогда рассиживаться!… – провоцировал майор хозяев раскрыть все имеющиеся карты, если они у них вообще были.

– Так мы его почти уже и нашли! – застрекотала Рита. – Только нужно еще немного средств… Мы бы завтра весь день за ним следили!

– Где вы его нашли?

– Здесь! На станции! – Рита для убедительности ткнула ложкой в сторону вокзала.

– Ну и что? Вы узнали, кто он такой или где живет? – с затаенной надеждой спросил Ефим.

– Пока нет. – вздохнула Рита. – У нас тут неприятность вышла. Линейный лейтенант тут на вокзале один есть… противный такой! Пристал, как банный лист к одному месту! Еле отвязались… Пока мы с ним ругались, упырь и ушел! Но мы завтра обязательно пойдем!

– А что, он завтра снова на вокзал придет? – с сомнение спросил Ефим.

– Да. – заверила Рита. – Утром. Он сам сказал. Я слышала. Он по телефону с кем-то разговаривал и сказал: Леонид Георгиевич, я завтра с утра буду на вокзале!

– Как ты сказала, – Леонид Георгиевич? – зацепился за вскользь произнесенное Ритой имя-отчество майор. – Так, да?

– Ну, да… – не слишком уверенно подтвердила дикторша. – Кажется, Леонид Георгиевич… Или Петрович… Нет, Георгиевич! Точно! У меня же профессиональный слух! Раз услышу, не забуду! Я номера поездов с одного раза запоминала, не то, что эта Верка-дура, которая так все переврет, что не знаешь, то ли это поезд из Москвы прибывает, то ли, наоборот, в Москву идет…

Ефим задумался.

Похоже, Рита говорила правду. Вряд ли имя Леонид Георгиевич она придумала на ходу… Неужели, Горынин как-то причастен к этой истории?… Нет, не может быть… А, если все-таки причастен? Но, если Горынин, то это, значит, и Институт… Тогда вся только что услышанная им от спиридоновских бандитов история про какой-то прибор, способный воздействовать на человеческое сознание, может и не быть такой уж нелепицей, придуманной дикими уголовниками…

Майор потер лоб. Но от этого в его голове яснее не стало.

– Мы завтра его до дома и проследим! – вернул его в окружающий мир Петя Бацанов. – Теперь он уже от нас не уйдет!

– Не уйдет? – повторил майор только для того, чтобы окончательно вернуться в окружающую реальность.

– Ни в коем разе! – заверил бывший начальник караула. – Только поймите нас правильно… – перешел он к главной части беседы. – Рабочий день опять насмарку! Речь идет о покрытии наших убытков…

Бацанов выжидающе взглянул на майора.

Мимикьянов не совсем уж верил, что хитрая парочка, действительно, обнаружила на вокзале человека, который находился на перроне рядом с Сабаталиным в роковой день. Возможно, он вообще был ими выдуман с самого начала. И имя Леонид Георгиевич, в сущности, ничего не доказывало. Мало ли кто, и по какому поводу, мог звонить Горынину, да, и, в конце концов, много живет на свете Леонидов, у которых отцов звали Георгием …

Но, все же, надежда, что за всем этим сценарием вымогательства очередной сотки, кроется что-то реальное, не оставляла майора.

И он вытащил из бумажника сотенную купюру.

В конце концов, сказал себе майор, он находился здесь не в отпуске, а выполняет особое задание руководства. Все расходы на оплату информации, предоставляемой внештатной агентурой, в ходе этой командировки Гриша Пигот просто обязан утвердить.

Не для своего же удовольствия он вот уже целый день бегает по Колосовке взад и вперед, будто голодный волк по лесу.

18. Практическое применение ясновидения

Майор хотя покидал поляну, над которой витал аромат варящихся свиных ребрышек.

Споконейно и уютно ему было сидеть в кресле без ножек, под защитой высокой, чуть не в рост человека, полыни и непроходимой тополиной поросли. И никуда не хотелось ему уходить. Но, то ли долг, то ли любопытство, то ли просто привычка гнали его вперед.

Покинув гостеприимную поляну, майор Мимикьянов выбрался из кустов в какой-то проулок между домами.

Он был совсем глухим и безлюдным.

Но с судьбой бороться трудно. А у нее, видимо, были в отношении майора свои планы. Не успел он стряхнуть прицепившиеся к рубашке сухие листья, как увидел метрах в ста от себя знакомую кожаную группу.

Судя по тому, как спиридоновцы вдруг стали резко набирать скорость, они его тоже заметили.

И майор снова побежал.

Выскочив из проулка, он уткнулся в решетчатый забор какого-то сада. Ефим уже совсем собирался перемахнуть через не слишком серьезное препятствие, но его остановил злой собачий рык. С той стороны забора металась могучая черная собака, размером и огромной головой похожая на гималайского медведя.

«Да, устал я уже бегать. Не мальчик, однако!» – с упреком обратился майор неизвестно в чей адрес. Но, как это ни удивительно, был услышан.

– Фима. Иди сюда. Я жду-жду, а ты все не идешь! – произнес женский голос за его спиной.

Майор оглянулся.

Метрах в пяти от него была открыта калитка.

На фоне зеленой листвы белело лицо Таты Терновой – ясновидящей Тамары.

Не заставляя повторять приглашение, Ефим быстро подошел к калитке, вошел в нее и аккуратно прикрыл за собой.

Тамара взяла его за руку и потащила сквозь кусты яблони-дички. Когда улица стала не видна, Ефим остановил Тамару.

Он повернул голову назад и прислушался.

За непроницаемой яблоневой стеной, топая ногами и выкрикивая ругательства, промчалась погоня. Ефиму даже почудилось, что в сиреневом небе мелькнули нагайки охотников, и раздалось конское ржанье. Какой же русский не любит веселой охоты, когда четверо гонят одного? Большого мужества и смелости она требует от охотников! Долго потом гордятся они победами в ней и рассказывают подробности друзьям и знакомым. Однако, в это раз храбрым охотникам не повезло. Гонимая добыча была рядом. Но надежно скрыта густой листвой.

Послушав окружающий мир, майор удовлетворенно кивнул, и они с Тамарой двинулись дальше по широкой дорожке, идущей меж огуречных грядок.

И тут же невесть откуда перед ними черной преградой вырос медведеподобный пес.

Ефим остановился. Осталась на месте и держащая его за руку Тамара.

– Тома, это твоя собака? – спросил майор. – Ты бы ее привязала. Покусает ведь!

– Да, ты что, Фима? Это же Ольгерд! Он же тебя знает! Ты что Ольгерда не помнишь? Уж тебя-то он не укусит!

– Да? – засомневался Ефим.

– Ну, конечно. Оли-оли-оли! – позвала Тамара.

Черный гигант подскочил к ней и, преданно глядя желтыми пивными глазами, лизнул ей руку. Язык у Ольгерда был такой ярко-красный, будто внутри у него бушевало мартеновское пламя.

Майор смутно вспомнил, какую-то маленькую собачонку, типа болонки, которая, действительно, вроде бы бегала в Институтские времена по Тамариному двору. Но с огромным Ольгердом, похожим на дикого лесного хищника, она в его сознании никак не совмещалась.

Лизнув хозяйку, Ольгерд обратил свои ярко-желтые, с колючими точками зрачков глаза на Ефима. Майор поймал себя на постыдном желании спрятаться за женские бедра, и он только усилием воли удержал себя на месте. Ольгерд придвинулся вплотную к Ефиму, обнюхал его ноги и вильнул хвостом, похожим на мохнатую сосновую лапу.

«Кажется, правда, признал! – облегченно подумал майор. – Хорошо, когда тебя помнят.»

– Слушай, Тома, а ты как здесь оказалась? – небрежным тоном спросил Ефим, стараясь не показать своего интереса к задаваемому вопросу. На самом деле неожиданное появление рядом с глухим проулком Тамары, и ее слова о том, что она давно его там ждет, озадачили его в высшей степени.

– Ну я же сказала: тебя ждала. – пожала плечами женщина.

– Меня? А-а-а! Понятно! – сказал он, так ничего и не поняв. – А почему именно здесь? – снова попытался он получить ответ по поводу непонятного совпадения событий.

– Ну, а где я должна была тебя ждать? – удивилась Тамара.

– Ну, как где? – даже слегка растерялся Ефим. – Например, у себя дома…

Тамара посмотрела на Ефима, как на больного – изучающее и с тревогой.

– Так это и есть мой дом! – с заметным недоумением в голосе произнесла она. – У меня огород в железнодорожный проулок выходит! Ты что забыл? Ты же тут ходил? Только ночью!

– Да, да, теперь вспоминаю… – невнятно пробормотал майор.

Какие-то давние прогулки через тылы Тамариного двора ему припоминались, но очень смутно. Никакого железнодорожного проулка он не помнил вообще.

– А откуда ты знала, что я именно сейчас появлюсь? – не отставал любящий логику Мимикьянов.

– Ну, я же ясновидящая… – поджала тонкие напомаженные губы бывшая институтская лаборантка.

– Да? – начал вглядываться в спутницу майор, уже почти готовый поверить, что бывшая институтская лаборантка на самом деле является ясновидящей.

– Конечно! – тоном, не оставляющим сомнений подтвердила Тамара.

– Правда? – ошеломленно произнес начавший утрачивать критическое отношение к происходящему Ефим.

– Фима, что с тобой? – с беспокойством всмотрелась в его лицо ясновидящая. – Мой же дом на горке стоит, прямо над тупиком… Я из окна и увидела, как ты с какими-то бомжами в лесопосадке разговаривал. А потом пошел в сторону моего огорода. Я и поняла, что ты решил ко мне зайти. Только побоялась, что заблудишься. Раньше-то у меня забора не было, а только плетень. Я подумала, а вдруг ты мой огород не узнаешь, плутать начнешь, ну и пошла тебя встречать. Вижу: ты бежишь, я тебя сразу и окликнула!

«Вот жизнь! – подумал майор Мимикьянов. – Не знаешь, где найдешь, где потеряешь!»

– Ну, пошли в дом! Чего мы тут стоим? – потянула его за руку Тамара.

Они протиснулись между кустами малинника и оказались среди ровных огуречных грядок. Перед ними возвышалась задняя веранда Тамариного дома.

– Слушай, Тома, пока я к тебе шел, вспомнил, что еще одно дело не доделал…

– Какое?

– Да, понимаешь, вспомнил, что мне дежурному по станции надо одну бумагу отдать. Служебную. Я ее возьму и сразу к тебе. Договорились?

Маленькая колдунья погрустнела.

– А не обманешь? – глядя на майора снизу вверх спросила она. – Опять ведь куда-нибудь убежишь! Знаю я тебя…

– Да, ну, что ты! – с профессиональной искренностью возмутился майор.

– Поздно уже! Скоро совсем темно будет… – с тревогой в голосе сказала женщина. – Не ходи. Завтра сходишь! А, то еще хулиганы какие-нибудь пристанут. У нас сейчас, знаешь, сколько всякой швали вокруг станции бродит!

– Надо сходить, Тома. Обязательно. А то неприятности служебные могут быть… Да ты за меня не бойся… Я осторожно пойду. Буду по сторонам смотреть.

– Ладно, иди! – вздохнула Тамара. – Я вокруг тебя «оберег – отведи глаза» поставлю! Никто тебя и не увидит! – деловым тоном добавила она.

– Это как?

– Так! Мимо тебя смотреть будут! – пояснила колдунья.

– А ты что, правда, можешь? – с сомнением в голосе спросил уже оправившийся от недавнего наваждения майор Мимикьянов.

– А то! – лихо рубанула Тамара.

– А как это ты делаешь? – поддаваясь любопытству, спросил Ефим.

– Я же колдунья! А ты что, сомневаешься? – грозно спросила она.

– Нет. Я верю. – быстро ответил, майор, не желающий погружаться в спор по поводу существования сверхъестественных сил.

– То-то! – победно произнесла Тома. – Давай я тебя через соседский огород проведу. – предложила она. – Оттуда к вокзалу дорога короче будет. Только смотри – возвращайся! А то опять убежишь к своему Городовикову с его противными бабами!

– Никуда я не убегу! – стараясь, чтобы голос звучал правдиво, пообещал Мимикьянов.

– Тогда, пойдем! – подхватила его колдунья и повела за собой.

Приближался вечер. Сильнее запахли огуречные грядки. Их домашний запах внес в душу майор смятение, пусть и совсем небольшое. Он поймал себя на том, что ему совсем не улыбается куда-то идти. Ему хотелось зайти в уютный, как бабушкин сундук, Тамарин дом, выпить с ней чаю, посидеть и повспоминать прошлое. Да потом и остаться до утра. Он чувствовал, что его не прогонят.

Он немного поколебался под взглядом Тамары, женским чутьем почувствовавшей перемену в его настроении, но все-таки решил идти.

Наверное, за прошедшие годы профессия слишком глубоко в него проникла. Как гончая, почуявшая след, он уже не мог остановиться.

Открыв решетчатую калитку, майор оказался на соседней улице. Он благодарно улыбнулся колдунье, ободряюще подмигнул – дескать, уж теперь-то все будет в порядке!

Он оглянулся по сторонам и не заметил ничего плохого: улица была пуста.

Подбадривая себя, майор замурлыкал марш артиллеристов и бодрой походкой зашагал по асфальту.

Он шел совсем не к вокзалу. Никаких дел к дежурному по станции у него, разумеется, не было. По профессиональной привычке никого не посвящать в свои планы, он сказал Тамаре первое, что пришло в голову.

На самом деле, он шел к дому, в котором жил Викул Андреевич Контрибутов.

Выгадывая время, он прервал свой путь по верхней улице, спустился с пригорка и зашагал по шоссе, идущему вдоль железнодорожной насыпи к деревянному доку. Так было быстрее.

Вечерами шоссе было совершенно пусто: ни машин, ни прохожих.

Но, видимо, судьба все еще не исполнила в отношении него каких-то своих планов. Или майор слишком понадеялся на Тамарин «оберег-отведи глаз».

Не прошел он и нескольких шагов, как что-то его насторожило. Он обернулся и увидел, как позади, из-за поворота показалась темная группа. Увы! Это не были возвращающиеся домой поселковые обыватели. В ста метрах от него находились недавно покинутые им посланцы Спиридона.

И майор в который раз за этот вечер побежал.

На это раз условия для отрыва от погони были, пожалуй, самые не благоприятные. Шоссе шло с подъемом. Уйти с него было некуда. С одной стороны – железнодорожная насыпь. С другой – заросшее рогозом болотце.

– Стой, инженер! – слышал Ефим за своей спиной. – Стой! Хуже будет!

Скоро его легкие с трудом начали втягивать прохладный вечерний воздух. Прислушиваясь к крикам за своей спиной, он понимал, что противники его нагоняют.

Майор решил остановиться и, принять бой. Уж как выйдет – так выйдет. А то загонят до потери пульса, как зайца.

Но вдруг он услышал за своей спиной новый звук. Это был рокот набирающего обороты автомобильного двигателя. Через мгновение рядом с ним взвизгнули тормоза белой «Нивы», дверца распахнулась, и знакомый голос произнес:

– Ефим Алексеевич, тебя не подвезти?

Майор впрыгнул в салон.

«Нива» сорвалась с места. В боковом зеркальце стали стремительно уменьшаться в размерах фигуры преследователей, застывших в неподвижности на пустынном вечернем шоссе.

19. Ужин в баронских владениях

– А я еду – смотрю: ты куда-то спешишь… Думаю, помочь занятому человеку надо! – показывая крупные цыганские зубы, произнес Василь Штирбу.

– Да, это удачно получилось! – переводя дыхание, ответил майор.

– Не пойму, а чего это спиридоновцы по одной улице с тобой бегают? Спиридон вроде всегда умным мужиком был… Неужели на контору руку поднял? С ума что ли на старости лет двинулся?

– Спиридон в порядке. Это его бойцы меня с одним институтским другом перепутали… – честно ответил майор.

– Тебя перепутали? – недоверчиво кинул на него взгляд водитель.

– Бывает. – окончательно выдохнул воздух погони Ефим.

– Хунхуз с ними… – раздумчиво протянул Василь. – Хунхуза Спиридон просто так не посылает…

Мимикьянов понял, что просилось к нему в сознание из темных нижних этажей мозга. Лично Хунхуза он никогда до сегодняшнего дня не видел, но оперативные материалы о первом помощнике Спиридона ему на глаза попадались. И даже его фотографию он в ориентировке встречал. Только фотография была сделана в профиль и в недостаточно освещенном помещении. Наверное, поэтому майор его сразу и не узнал.

– Слушай, Ефим, поехали в табор? Поужинаешь со мной! Да и спиридоновцы пока угомоняться… Как? – спросил Штирбу, не отрывая глаз от дороги.

– Да у меня тут дело еще одно есть… – засомневался Ефим.

– Соня сегодня на ужин сармале приготовила, а? – выбросил козырного туза хитрый цыган.

Тут уж майор Мимикьянов устоять не смог.

Сармале – это маленькие, размером с грецкий орех шарики из мясного фарша с луком, белым хлебом и яйцами. Сначала их обжаривают в большом количестве жира на сковородке, затем тушат в белом вине под слоем капусты и томатов и, наконец, доводят до появления румяной хрустящей корочки в горячей духовке. Сармале хозяйки подают на стол не часто. Его только готовят три дня. По дню на каждую кулинарную операцию. И когда мясные шарики на столе, у мужской половины семьи – праздник.

– Ну, если только ненадолго… – смалодушничал майор.

– А, то-то! – заулыбался знающий жизнь цыган.

– Так, вы ж, ромалэ, такой народ, и больного при смерти сплясать уговорите! – досадуя на свою слабость сказал Ефим.

– И чем плохо? Если не выживет, так хоть помрет веселым, а? – довольный похвалой засмеялся Штирбу.

Когда они подъезжали к повороту, за которым находился отрезок дороги, ведущий в старые железнодорожные мастерские, то увидели, что оттуда выезжает темный джип с тонированными стеклами. Выбравшись на шоссе, он быстро покатился в противоположную от них сторону.

Ефим машину узнал.

– Похоже, директор ликероводки к тебе заезжал. – сказал Ефим. – Да, чего-то не дождался…

– Да, Карабановская машина… – удивленно качнул головой барон. – Чего это он? Давеча ведь все решили, обо всем договорились… Никто ни на кого не обижается… – бормотал он, подъезжая к высоким воротам бывших железнодорожных мастерских.

Ефиму послышалась в его голосе хорошо спрятанная тревога.

Ужин у Василя Штирбу был накрыт на внутренней галерее, идущей вдоль дверей выходящих на нее жилых помещений.

Заходящее солнце било сквозь окна, идущие под потолком на противоположной стене кирпичного ангара, и на галерее было светло, как в полдень на лесной поляне.

Всего за столом сидело человек двадцать.

Место во главе стола ожидало хозяина. Это было массивное кресло с высокой спинкой, какие стоят в судебных залах. Слева от него сидела синеглазая цыганка Соня.

Увидев, что вместе с мужем на галерею поднимается гость, Соня, что-то скомандовала сидящим за столом. Они быстро передвинулись, освобождая для гостя почетное место по правую сторону от хозяина. Откуда-то, будто сам собой, прибежал, постукивая по металлическому полу козлиными копытцами, стул. Пока стул успокаивался, прилетела на пеструю скатерть большая тарелка с румяными мясными шариками и глянцебокими тушеными помидорами.

Сидящие за столом к еде не прикасались. Ждали.

Цыганский барон встал в торце стола, поднял стакан с красным вином и сказал:

– День прошел! Слава богу, потрудились неплохо! Теперь покушаем хорошо!

После этих слов стол сразу ожил, забубнил мужскими и зазвенел женскими голосами.

Ефим глотнул пахнущее южной степью вино, положил в рот хрустящий сверху, нежный и сочный внутри шарик сармале, и не пожалел, что заехал в цыганское хозяйство.

– Соня, мы когда ехали, вроде машину Карабанова встретили… – поставив стакан с вином, обратился к супруге Василь. – Он это был?

– Он. – кивнула Соня.

– С кем говорил? – вопросительно вздернул черные брови хозяин.

– Со мной. – потупилась хозяйка.

– А чего ему надо было? – нахмурился Штирбу. – За кальвадос опять грозился? Я ж ему объяснил, что мы в этом деле ему не мешаем!

Соня молчала.

– Почему ж не мешаете? Конкуренция ведь получается. – поинтересовался Мимикьянов.

– Да, какая там конкуренция! Карабанов нам не конкурент! Наш кальвадос только в рестораны идет! Мы наш напиток в сельских магазинах и не продаем! Какие же мы конкуренты? У нас потребитель разный! Тот, кто в рестораны ходит наш кальвадос пить, Колосовскую водку и в рот не возьмет! У нас одна бутылка больше стоит, чем у него целый ящик «Колосовской»! Это ж настоящий иностранный напиток! Вот ты, Ефим, французский кальвадос когда-нибудь пил?

– Как-то было. – припомнил майор.

– И что? Разве мой хуже?

– Честно сказать? – спросил Ефим.

– Честно. – насторожился Штирбу.

– Твой лучше! – искренне ответил Ефим.

– Вот то-то! – обрадовался Василь. – Какой же Карабанов нам со своей водкой конкурент?

– Да он не про кальвадос говорил. – осторожно вклинилась в разговор Соня.

– А чего тогда? – посерьезнел глазами Василь.

Соня замялась, едва заметно, скосив глаза в сторону майора.

– Говори. Можно. – разрешил барон.

– Порчу просил навести… – опустив синие глаза, тихо произнесла Соня.

– Порчу? – удивленно переспросил барон.

– Да. – кивнула Соня. – Порчу. На одного человека.

– И ты что? – спросил Василь.

– Как что? – пожала плечами Соня. – Сказала, что ромалэ давно такими делами не занимаются…

– Ну, правильно! – одобрил Штирбу.

Маленькие шарики сармале быстро исчезли с тарелок.

– А сейчас будут папанаши! – многозначительно произнесла Соня.

Майор пожалел, что съел все десять мясных шариков, которые лежали у него на тарелке, и внутри у него оставалось не так уж много места. Устоять перед папанаши было еще труднее, чем перед сармале.

Папанаши – представляли собой особые южные творожники.

Творог тщательно растирался с маслом, затем туда добавлялись свежие яйца, сахар и мука, а потом, главное – молотая кожура лимона. Из этой нежной массы формовались толстенькие лепешки, которые обжаривались в растопленном сливочном масле.

На румяные папанаши накладывали снежным холмиком сметану и подавали на стол.

Получалось не блюдо, а земное утешение.

Пожилая цыганка, повязанная по-пиратски красным платком, поставила перед Ефимом большую плоскую тарелку с пахнущими лимоном творожными лепешками. Соня довольно заулыбалась, а по столу прокатилась новая волна оживления.

Папанаши были выше всяких похвал. Но наслаждаться ими майору мешал один не прозвечавший в застольном разговоре вопрос. И он решил его задать, несмотря на его явную нетактичность.

– Слушай, Соня, а на кого Карабанов порчу просил навести? – стараясь, чтобы его голос звучал как можно безразличней, спросил он.

Но цыганка отвечать не стала.

– Да, что об этом и говорить… – опустила она глаза на белую скатерть…

– А все-таки! Интересно. – не отставал майор.

Цыганка молчала.

Мимикьянов к творожным лепешкам не возвращался, ожидающе смотрел на женщину.

Молчание между ними становилось неловким.

– Скажи. – разрядил неловкую паузу барон.

– На Чечулина Виктора Михайловича. – нехотя произнесла Соня.

«Вот так дела! – воскликнул про себя майор. – А, что, если Галина права? И у Марата Матвеевича Карабанова, и впрямь, в этом деле с Сабаталиным рыльце в пушку? Бориса Петровича из строя вывел. Теперь взялся за Чечулина. В принципе, правильно. Чечулин – совладелец «Флоры».

Если Марат решил покончить с фирмой-конкурентом, то вполне обоснованно убрать обоих ее владельцев… Да, но как же он убрал со сцены Сабаталина? Соня, скорее всего, говорит правду, цыгане ему с Сабаталиным не помогали, и наводить порчу на Чечулина она отказалась… А, если Карабанов вывел из строя директора «Флоры» с помощью инженера Контрибутова? С его гипотетическим прибором?.. Такая версия хоть как-то позволяет объяснить имеющиеся на данный момент странные факты и не менее странные события…»

Майор Мимикьянов похвалил себя за то, что дал барону себя уговорить на ужин в таборе.

В это время к барону подошел высокий молодой цыган, нагнулся к уху хозяина и начал что-то тихо говорить.

Штирбу потемнел лицом.

20. Мой дом – моя крепость

– Как это – взяли и вошли? – сверкнул белками глаз цыганский барон. – А Янко где был?

Цыган снова что-то зашептал, разогнулся и виновато развел руками.

Василий Романович, не мигая, посмотрел на него, покачал головой и сказал:

– Скажи Мише, пусть своих ребят возьмет… Чтоб, как положено…

Высокий цыган кивнул и исчез в занавешенном шторой проеме, выходящем на антресоли прямо за Ефимовым стулом.

А внизу по дну ангара медленно шли четверо спиридоновцев. Хунхуз – на шаг впереди.

Майор Мимикьянов вместе со стулом тихо отодвинулся от стола и почти полностью утопил себя в нише, находящейся за его спиной.

Штирбу поднялся, встал у перил галереи и посмотрел вниз.

Дойдя до того места на полу ангара, над которым стоял барон, спиридоновцы остановились.

– Здравствуй, Василий Романович! – сказал Хунхуз, задрав голову.

– Вечер добрый! – смотрел сверху вниз барон.

– Привет тебе от Спиридона, Василий Романович! – повысил голос Хунхуз.

– За привет спасибо! И ему доброе слово передай. – сдержанно отозвался цыган.

Хунхуз помолчал. Разговаривать, задрав голову вверх было не слишком правильно для авторитета такого уровня, каким был Хунхуз. Но Василий Романович посланников Спиридона наверх не пригласил.

Хунхуз на секунду прикрыл глаза-шильца тяжелыми верхними веками, покатал желваки под кожей, но высказывать обиду не стал.

– Дело у нас к тебе, Василий Романович! – дружеским тоном произнес он.

– Ну, говори, свое дело! Смогу – помогу. – холодно отозвался Штирбу.

– Сможете, Василий Романович! Дело-то простое! – обрадованным голосом произнес Хунхуз. – Твои люди одного нашего кореша на машине сюда завезли. А он нам сильно нужен. Скажи своим ребятам, чтоб нам его отдали, вот и все дело… А Спиридон тебе за это спасибо скажет!

– А что за кореш такой? Фартовый что ли? – в голосе Василия Романовича проклюнулся интерес.

– Да, нет! Он не при делах. – небрежно махнул рукой Хунхуз. – Так, один местный.

– А что за местный? – продолжал выспрашивать Штирбу.

– Лох. Пустяшка! – произнес спиридоновец с таким видом, дескать, и разговора-то человек этот не заслуживает.

– Фамилия-то есть у него? Я всех местных знаю. – не отступал барон.

Спиридоновец помолчал.

– Ну, Контрибутов, вроде… – поняв, что фамилию все-таки придется назвать, небрежно произнес он.

– А чего он вам так понадобился? – удивленно приподнял правую бровь Василий Романович.

– Должен он нам! – как бы нехотя признался Хунхуз.

– И много? – склонил голову набок барон.

– Порядком.

– А чего ж вы большие деньги кому попало даете? – удивился Штирбу.

– Помочь же людям хочется!.. – развел руками спиридоновец. – Думали, вот дадим денег человеку, он поднимется и нас отблагодарит… А он – бегает от нас, как мышь по стадиону…

– Так, может, отдавать нечем? – подумав, предположил цыган.

– Отдавать нечем – значит, договариваться надо! – зло произнес Хунхуз. – Договариваться! А не бегать! Все понимаем, в жизни по-всякому бывает! Но мы ж не звери! Объясни – мы всегда поймем! А бегать-то зачем? Не хорошо! Не честно это! И Спиридон всегда так говорит. Верно, Василий Романович?

Хунхуз был тонким психологом. Почти неизбежно следующее за его вопросом слово «верно», произносимое бароном, было бы первым шагом по той дороге, что должна была привести к исполнению просьбы спиридоновцев. Ответить же «нет, не верно» на утверждение, что нехорошо бегать от долгов, было, разумеется, невозможно.

Но цыганский барон Штирбу был психологом не худшим, чем авторитет по кличке Хунхуз.

– Умный человек Спиридон. – умело обошел расставленную ловушку Василий Романович. – Очень умный. Мало таких. Только нет у меня этого Контрибутова. Не привозили его сюда.

– Да, как не привозили? – начал выходить из себя гость. – Машина-то, в которую этот кролик запрыгнул, во дворе стоит! – ткнул рукой себе за спину спиридоновец. – У тебя он, Василий Романович! Отдай его нам и всем хорошо будет! Я и Спиридону так доложу: помог нам сильно барон Штирбу! – снова попытался использовать Хунхуз авторитет своего шефа.

– Ты что, мне не веришь? – тоже прибавил голос Штирбу и выпрямился во весь свой солидный рост. – Сказал нет его здесь – значит, нет!

– Мы ж своими глазами видели, как эта «Нива» его подобрала! – не сдавался Хунхуз.

– Не знаю, что вы там видели! Нет здесь Контрибутова. – отрезал барон, и показывая, что продолжать разговор он будет не с Хунхузом, а с его хозяином, прибавил: – А со Спиридоном я сам встречусь и поговорю.

Хунхуз сжал веки в щелки и собрался что-то сказать, но Штирбу его опередил:

– Ну, а теперь, извиняйте хлопцы, идите по своим делам. Нужен вам Контрибутов – ищите! Только не здесь!

– Э-э-э, Василий Романович! Так не пойдет! Мы ведь по-хорошему хотим! А можем и по-плохому! – угрожающе выкрикнул Хунхуз.

– Так, и я по-хорошему хочу! Но могу и по-плохому! – спокойно сказал Штирбу и сделал знак рукой.

Из-за стены картонных ящиков выступили четверо мужчин. В руках они держали разномастные охотничьи ружья.

Одна из дверей на галерее открылась, оттуда появился высокий цыган с двумя напарниками. В руках у него был пожарный багор. У напарников – длинные мясницкие ножи. Звонко цокая ботинками по металлу, цыган спустился на один пролет лестницы, и занял позицию на площадке, расположенной на ее середине.

– Идите, ребята! – Махнул рукой Василий Романович. – Миша вас проводит! А Спиридону, ты, Хунхуз, привет передай! Если до среды его увидите, скажите, в среду я буду в городе и к нему заеду. Кальвадосу привезу. Как обещал. Ящичек. Все, некогда мне больше с вами разговоры вести!

Штирбу отвернулся.

Цыган с багром, стоящий на площадке, стал медленно спускаться вниз.

Рука спиридоновского посланца потянулась к карману куртки. Но, обозрев поле боя, он понял, что позиция безнадежна.

– Смотри, Василий Романович! Как бы не пожалеть! – бросил Хунхуз в спину стоящему на галерее Штирбе.

Звенела лестница под ногами спускающегося цыгана с багром.

Вожак повернулся и, увлекая за собой остальных бойцов, направился к выходу. Шел Хунхуз неторопливо, сохраняя достоинство.

Цыгане с охотничьими ружьями двигались вслед.

Через минуту спиридоновцы исчезли в светлеющем проеме широких ворот.

Василь неторопливо опустился на свой стул с высокой спинкой. Выдвинулся со стулом из укрывавшей его ниши и майор Мимикьянов.

– И что за мамалыга такая! – недоумевающее произнес Штирбу. – И зачем им Контрибутов понадобился? И чего ему у меня делать?

Майор Мимикьянов сидел молча.

– Слушай, Ефим, а, может, они тебя за этого Контрибутова приняли? – резко всем корпусом повернулся к майору барон, будто только поймав пришедшую ему в голову мысль.

– Похоже, что так. – вынужден был согласиться майор.

– Ой-е-е! Вот дела! – покачал головой цыганский барон. – А я-то думаю, и чего это спиридоновцы за тобой гоняются! С ума, что ли, тронулись! А оно – вон что!

– Выручил ты меня Василий Романович! Не забуду! – посмотрел в лицо барону майор Мимикьянов.

– Ну, о чем разговор! Сегодня я помогу госбезопасности! А завтра, глядишь, и она мне поможет! – положил свою тяжелую руку на плечо Ефиму барон.

– Да, чем же госбезопасность тебе помочь может? – поднял брови Ефим. – Разве что, из РУБОПа вытащить, как в тот раз, когда тебя за незаконное предпринимательство под замок закрыли…

– Ай-я-я-яй! Ефим! – засмеялся Штирбу и погрозил ему пальцем. – Ты, что думаешь, я забыл? Василь Штирбу ничего не забыл! Василь Штирбу добро помнит!

– Знаешь, Соня, я такого сармале еще никогда не пробовал! – повернулся майор к синеглазой цыганке. – Удачно у тебя получилось! Хорошо у тебя жена готовит, Василий Романович!

– Да это не я! Это Мария делала! – заскромничала Соня. – Но я ее учила.

– Спасибо хозяйке за ужин! – поблагодарил Ефим. – Хозяину отдельная благодарность за гостеприимство! И еще маленькая просьба… Как бы мне вас покинуть, чтобы никто чужой этого не видел, а?

21. Теоретическая дискуссия

Однажды Ефим заблудился в Институте днем.

Прямо в самый разгар рабочего дня, накануне обеда.

Причем, это случилось не в начале его пребывания в Институте, а в самый последний год, когда, казалось, он уже хорошо изучил запутанную топографию многокорпусного и разноэтажного здания.

Ефим направлялся из лабораторий биостанции в корпус излучающих устройств. В этой части Института он любил бывать. А на биостанции – нет.

Особенно, не лежала его душа к тем помещениям, где располагался виварий.

Там в просторных вольерах обитали животные – мыши, лисы, собаки и обезьяны, предназначенные для проведения опытов по управлению психической деятельностью.

Майор Мимикьянов не любил бывать в этой части здания и, уловив носом слабый аромат цирка, решил обойти виварий окольным путем.

Но в этот день ему определенно не везло.

То ли он не там поворачивал, то ли путал коридоры, но никак не мог попасть в главный административный этаж, откуда начинались лестницы, ведущие во все части здания.

Возможно, причиной тому была сибирская уха, сваренная накануне последней подругой Володи Городовикова – вокзальной буфетчицей Алей Тиц.

Надо сказать, что уха по-сибирски не имеет ничего общего с тем жидким рыбным супом, который горожане привыкли называть ухой. Уха по-сибирски была изобретена таежными охотниками и рыбаками для жизни, а не для развлечения. Она должна была обеспечить организм энергией, достаточной, чтобы сутками преследовать зверя, часами тащить сети с рыбой, осуществлять сорокакилометровые переходы в тридцатиградусный мороз и ночевать на снегу у костра.

Готовится она так.

Большая высокая посудина плотно набивается стоящими вертикально тушками выпотрошенной рыбы и заливается подсоленной водой. (Аля использовала стерлядок, почти полный уазовский багажник которых Ефим с Городовиковым привезли с удачной рыбалки на северной протоке.) В оставшиеся между рыбой промежутки помещаются крупно нарезанные картошка, лук, морковка и какие-нибудь острые травы. (Аля положила черный перец горошком, петрушку и лавровый лист.) Затем посуда плотно закрывается и ставится в русскую печку или на костер. В таком положении она остается не меньше полутора часов.

(Володя засунул ее в муфельную печь Горынинской лаборатории, установив на регуляторе температуру в сто градусов, и Аля вынула ее через час.)

После того, как добытчик съедал пяток вытомившихся стерлядок и запивал их образовавшимся в посуде крепчайшим бульоном, ему становились не страшны ни лютые морозы, ни многокилометровые марши по заснеженной тайге, ни вытягивание из воды наполненных рыбой неподъемных сетей.

Уговорив под Алину яблоновку почти ведерную кастрюлю сибирской ухи, друзья почувствовали в себе силы, не меньшие, чем чувствовали после такого серьезного блюда таежные охотники и рыболовы. Энергия в них забурлила. Только вот ни ночных бросков через тайгу за медвелем-шатуном, ни многочасовой борьбы с тяжелыми сетями впереди у них не было.

Но и просто так лечь спать было уже невозможно.

Городовиков поступил просто: он уединился с Алей за ширмой своего кабинета. Очень скоро оттуда раздался ставший совершенно бархатным Володин баритон и приглушенный, но с серебром внутри Алин смех. Ефиму ничего не оставалось, как нанести неожиданный визит Галине Васильевне Стороженко, с которой накануне они не то, чтобы поссорились, но расстались недовольные друг другом.

Галя оказалась приятно удивлена. Размолвка была быстро улажена, и в результате спать ему пришлось не больше двух часов за ночь.

По этой причине, в тот день информацию, поступающую из внешнего мира, Ефим воспринимал не совсем четко и реагировал на нее замедленно.

Видимо, он перепутал очередную лестницу, и после блуждания по переходам оказался на какой-то незнакомой, огороженной корабельными поручнями площадке.

Подойдя к ее краю, он увидел, что площадка висит над большим холлом. Все его пространство было уставлено деревьями в кадках, и цветами в горшках. В центре холла в обложенном неровными камнями бассейне сочился влагой крохотный фонтанчик.

Разумеется, он узнал это место.

Под площадкой находилась зона отдыха с зимним садом.

Год назад она была создана по настоянию психологов. Зона отдыха должна была способствовать снятию психологического напряжения у сотрудников во время проведения экспериментов над биологическими объектами – мышами, лисами, собаками и обезьянами.

Зимний сад находился далеко от корпуса электромагнитных излучений – совсем в другой части здания. Ефим никак не мог сообразить, как он сюда попал, и как же теперь выйти к башне излучающих приборов.

Он ругнул себя за плохую пространственную ориентацию и уже повернулся, чтобы вернуться в коридор, как до него донеслись голоса беседующих людей.

Ефим прислушался.

И голоса, и тема беседы его заинтересовали.

Он подошел к краю площадки и попытался найти беседующих. Обведя взглядом рукотворные джунгли, Ефим обнаружил их прямо под собой.

Разговаривали двое. Они сидели на составленном углом большом кожаном диване под разлапистой пальмой. Рядом стояла небольшая группка научных сотрудников, но в разговоре они не участвовали, молча слушали.

Беседовали доктор Горынин, заведующий отделом излучающих приборов, и прибывший днем раньше из Москвы представитель Заказчика Евгений Валентинович Извольский. Он был в штатском. Но Ефим знал, что Извольский не только был доктором военных наук, но находился в штате министерства обороны, и имел звание полковника. Его служебное удостоверение относилось к генштабовской группе должностей особого списка «А».

Разговор носил характер одной из тех теоретических дискуссий, что так любят вести обитатели всех научных учреждений мира.

– Да, поймите вы, – говорил доктор, откинувшись на пузатую спинку дивана, – попытка управлять человеческим сознанием – вещь очень опасная! Чрезвычайно! Мы ведь даже не знаем, то ли мозг рождает сознание, то ли мозг является лишь приемником, который получает сознание извне, из какого-то постороннего источника!

– Из какого постороннего? – спросил Извольский.

– Допустим от Природы. От мирового разума. От Творца. В данном случае это неважно! Важно другое, мы не понимаем, как рождается Сознание и вообще, что это такое, но пытаемся им управлять!

– Ну и что? – ответил Извольский. – Наука до сих пор не понимает, что такое электрические заряды, но каждая домохозяйка свободно пользуется электрическим утюгом. Можно не понимать, но успешно управлять!

Ефим видел голову Извольского сверху. Выражение лица Евгения Валентиновича было от него скрыто, но зато отсюда особенно хорошо была видна абсолютная безупречность его пробора в густых рыжеватых волосах.

– Какова же цель вашего управления человеческим сознанием? – задал вопрос Леонид Георгиевич. – Объясните нам, будьте добры!

– Хорошо. – кивнул Извольский. – Приведу пример. Скажем, путем электромагнитного облучения мозга мы вырабатываем в сознании человека эмоциональный фон для тех или иных слов. Допустим, человек слышит слово «молоко», и у него в сознании возникает чувство радости, слышит слово «героин», и у него возникает чувство омерзения! Представляете, какие возможности для улучшения жизни это открывает! Полезные вещи станут очень приятны на эмоциональном уровне, а вредные – наоборот. Они будут вызывать отвращение, при одном упоминании о них! Наркобаронам придется идти в животноводы!

– Или наоборот! – фыркнул носом Горынин.

– Что – наоборот? – не понял Извольский.

– Прибор можно настроить и таким образом, что при слове «героин» человека будет охватывать чувство безотчетной радости, а при слове «молоко» станет тошнить… Все зависит от того, кто будет стоять у аппарата управления …

– Ну, уж, доктор, не усложняйте! Опасность есть в любом открытии, но прогресс не остановишь! – убежденным тоном произнес Извольский.

– У прогресса есть, чем заняться… – размышляюще произнес Горынин. – Ни с раком, ни со СПИДом, ни с сердечно-сосудистыми болезнями до сих пор справиться не можем! Энергию, как дикари, до сих пор сжиганием углеводородов получаем! Вот чем надо бы заняться! А исследования по управлению человеческим сознанием я бы запретил… Это компетенция Творца, а не человека…

Майор вгляделся в тех, кто слушал беседу, сгрудившись вокруг большого углового дивана.

Это были знакомые ему сотрудники отдела излучающих приборов. Стоя позади всех за пальмой, думая, что ее никто не видит, подтягивала колготки Тамара Терновая. А у спинки дивана стоял и внимательно слушал беседу инженер Контрибутов. Ефим обратил внимание на выражение его лица. Оно было в высшей степени заинтересованным. Ефиму даже показалось, что от мыслительного напряжения лоб инженера будто слегка светился в зеленом воздухе Зимнего сада.

Извольский посмотрел на свои часы и встал с дивана. Вслед за ним поднялся и Горынин. Они стояли друг против друга – высокий представительный Извольский и маленький, похожий на ежа, Горынин. Стояли молча, но с места почему-то не двигались. Будто не доспорили и еще что-то хотели сказать. Однако, слов не было.

В этот момент Ефима кто-то окликнул.

Он повернулся.

По темному коридору в его сторону двигался высокий человек. В коридоре царили сумерки и Ефим никак не мог его разглядеть.

Наконец, идущий оказался под горящей лампой дневного света иЕфим его узнал.

Это был комендант Института.

– Ефим, ты что здесь стоишь, заблудился? – спросил его Городовиков, подходя и подавая руку. – Здорово, контрразведка! Мы с тобой сегодня вроде еще не виделись? Что стоишь? Не знаешь, как в отдел излучающих приборов пройти? В этот тупик многие почему-то забредают… Пойдем, покажу короткую дорогу! Ты, как после вчерашнего?

– Нормально. Ты сам-то не утомился?

– Когда армия наступает, армия не устает! – ответил неутомимый прапорщик запаса.

Лица и имена большинства научных сотрудников, присутствующих при той беседе, изгладились из памяти Ефима Мимикьянова. А вот лицо Викула Контрибутова, внимательно слушающего дискутирующих мэтров, ему запомнилось.

22. Неожиданное предложение

Близость контрибутовского дома ощущалась еще до того, как он показался из-за угла.

В его дворе росла, поднимаясь высоко над крышей, желтоствольная сибирская сосна. Ее тревожный хвойный аромат тяжелой глицериновой волной далеко растекался по окрестным улочкам.

Крашеный вагонным суриком фасад контрибутовского дома выходил прямо на узкий асфальтовый тротуар.

Ставни трех его окон были закрыты.

Это означало, что хозяина в доме, скорее всего, не было. Возможно, с самого утра или даже предыдущего вечера.

Все же Ефим подергал железное кольцо на калитке, сильно постучал им по доскам. Никто на его стук не отозвался.

Майор задумался.

Только долго раздумывать ему не пришлось.

– Господин Контрибутов? Викул Андреевич? – услышал он привет-ливый мужской голос.

Ефим обернулся.

Со стороны поворота к нему направлялись четверо мужчин в пиджаках и галстуках. Это были те люди, которых он видел у дома доктора Горынина.

За их спинами стоял большой серебристый внедорожник.

«Как это я его не услышал? – удивился майор. – Двигатель, наверное, хорошо отрегулирован, работает тихо.»

От приближающейся группы мужчин отделился невысокий полноватый человек со здоровым розовым лицом и отливающими полированной сталью волосами. Несмотря на седую голову, был он совсем не стар. Может быть, лишь немного старше Мимикьянова.

– Викул Андреевич? – улыбаясь, повторил седой розоволицый человек.

Майор Мимикьянов изобразил на лице гримасу, которая с равным успехом могла означать и «Да, вы что, с ума сошли? Какой же я Контрибутов?», так и «Ну, разумеется, а кто же еще!»

– Хорошо, что мы вас встретили!.. – улыбаясь так, что под глазами вспухли аккуратные мешочки, произнес подошедший. – Мы ведь целый день вас ищем! Ну, наконец, нашли! Здравствуйте, Викул Андреевич!

Продолжая демонстрировать безупречные керамические зубы, он подал Ефиму руку.

– Добрый вечер! – пожал Мимикьянов маленькую мягкую ладонь. – С кем имею честь?

– Разрешите представиться. Денис Сергеевич Баликов – начальник отдела стратегического развития корпорации «Излучающие приборы». А это – мои сотрудники. – указал он рукой на остановившихся в нескольких шагах за его спиной хорошо одетых мужчин.

– Вы из Новосибирска?

– Из Москвы.

– О! – уважительно протянул майор. – Очень приятно. Чем обязан?

– Вот, что значит – научный склад мышления! Сразу быка – за рога! – снова засмеялся Денис Сергеевич. – Ну и правильно! Я и сам такой! У меня есть конкретное предложение. Давайте прямо сейчас подъедем в одно уютное местечко, совсем недалеко отсюда… Вы его, разумеется, знаете… Ресторан «Дагомыс» называется… Там обо всем и поговорим. Как вы на это смотрите, Викул Андреевич?

– Почему не поговорить. – пожал плечами майор.

– Тогда прошу вас в машину! – вытянул руку в сторону внедорожника Денис Сергеевич.

В Колосовке – все близко. Через три минуты они подъезжали к зданию Института. Его неровный черный силуэт с двумя башнями по краям отчетливо рисовался на фоне нежно-зеленого заката. В такое время он больше всего напоминал грозный средневековый замок.

Они вошли в ресторан, бывший некогда большим актовым залом института. Людей в нем, как и почти всегда, было немного.

В зале звучала музыка.

На маленькой эстраде за вытянутым, как корабль, роялем сидела маленькая сухая старушка. Трудно было понять, как ей удавалось извлекать из этого могучего инструмента такие сильные звуки. Рояль рокотал и плескался, как океанский прибой.

А у края сцены перед микрофоном стояла местная ресторанная дива – Ева. В обычное время – преподавательница музыки Ева Станиславовна Туровская. На ней было длинное, до пола бархатное платье вишневого цвета. При малейшем колебании казалось, что по нему, расталкивая остывающий темный пепел, бегут длинные огненные струйки. Пшеничная корона волос делала ее выше и придавала царственный вид.

Сложив ладони на груди, преподавательница музыки низким контральто выводила слова жестокого романса.

Окрасился месяц багрянцем,

И волны бушуют у скал,

Поедем, красотка, кататься,

Давно я тебя поджидал…

– Прошу, Викул Андреевич! – радушным жестом хозяина указал Денис Сергеевич на стоящий недалеко от эстрады стол.

Сотрудники Баликова устроились неподолеку.

На белой скатерти поблескивала бутылка французского кальвадоса с яркой этикеткой. Понятно, что кальвадос приехал в Колосовку не из далекой Франции, а из старых железнодорожных мастерских, расположенных от ресторана меньше, чем в полукилометре. Но Баликов, разумеется, знать этого не мог, и решил поразить бедного инженера баснословно дорогим иностранным напитком.

Рядом с бутылкой на скатерти стояли маленькие чашечки с креветочным коктейлем.

За время, прошедшее после ужина в имении барона Штирбу майор проголодаться, разумеется, не успел, но все же решил взять инициативу в свои руки. Раз уж судьба занесла в ресторан, следовало отведать что-нибудь стоящее, а не безвкусное блюдо из мороженных креветок, сладкой консервированной кукурузы и местного майонеза.

– Денис Сергеевич, не сочтите за невежливость, но у меня есть предложение по поводу меню… – сказал он.

– Слушаю вас, Викул Андреевич! – внимательно посмотрел на него Баликов.

– Тут есть одно замечательное блюдо. Белые грибы под шубой из сметаны. Чудесная вещь. Не пожалеете.

Денис Сергеевич сделал жест левой рукой. Стуча каблучками, к столу подбежала Лена Боровских.

– Добрый вечер, дядя Ефим! – улыбнулась она майору.

«Жизнь, всего не предусмотришь!» – заметил про себя Ефим.

Денис Сергеевич сделал заказ.

– А почему, она назвала вас Ефимом? – спросил Баликов, когда официантка отошла.

– Привыкла. – ответил майор. – Меня здесь по-разному называют. Кому как удобнее.

– Вот как! – немного озадаченно кивнул представитель приборост-роительного холдинга.

Белые грибы сначала слегка тушились, а после запекались со взбитыми яйцами под толстым слоем сметаны. Это было фирменное блюдо ресторана «Дагомыс».

Лена еще только шла к столику с подносом, а на них уже теплой волной накатился дразнящий запах. Когда же девушка поставила на стол большие тарелки под золотисто-коричневой шапкой запекшейся в жару сметаны, столичный гость начал одобрительно кивать головой.

– Да, я вижу, вы понимаете толк в жизни, Викул Андреевич! Вам место не здесь, нет! Вам место в столице! Давайте выпьем за то, чтобы каждый занимал то место, которого он достоин! – приподнял рюмку с кальвадосом Баликов.

– За это стоит выпить! – поддакнул майор.

Они выпили. Майор чуть отхлебнул, да и Баликов отпил немного.

– Ну, что же, Викул Андреевич, мы люди взрослые, что нам ходить вокруг, да около… Поэтому, прямо вас спрашиваю: какова ваша цена?

– Цена серьезная. – ответил майор. – Ну, скажем десять тысяч еврознаков.

– В месяц? – не без некоторого удивления в голосе спросил представитель «Излучающих приборов». – Но у нас так не получают даже ведущие специалисты с докторской степенью и стажем!

Майор сообразил, что в отличие от спиридоновцев, представитель холдинга «Излучающие приборы», похоже, имел в виду не конкретную сумму денег за приобретение прибора, а, какое-то ежемесячное содержание.

– Да. Десять тысяч. – твердо заявил он, хотя внутренне сомневался, не перебирает ли с суммой. – Только деньги сначала, а прибор после…

– Какой прибор? – не понял Баликов.

– Тот самый. Излучающий. – с важным видом пояснил Ефим.

– Да зачем он нам? – удивился Денис Сергеевич. – Приборов у нас самих сколько хочешь… У вас же излучатель на базе процессора А -12, так?

Майор на всякий случай кивнул.

– Ну вот! Это же пройденный этап!

Ефим почувствовал себя сидящим одним местом в холодной луже.

– А что же вам тогда от меня нужно? – осторожно поинтересовался он.

– Ой, Викул Андреевич, Викул Андреевич! – улыбаясь, погрозил ему пальцем Баликов. – А то вы не догадываетесь!..

– Догадываюсь, конечно, – промямлил Мимикьянов, – но не совсем… Хотелось бы уточнить!

– Да что ж ту уточнять, Викул Андреевич? Дорогой! Что ж тут уточнять-то! Уж вы-то понимаете, что проблема ведь не в приборе! Задача создания прибора, способного транслировать направленное излучение любой мощности, давно решена! Дело в том, чтобы точно определить частоты излучения, которые воздействуют нужным образом на человеческий мозг! А точнее, сочетание этих частот! Как у нас выражаются, – нужно составить формулу частот! Вы-то понимаете, именно в этом все дело! В формуле! А прибор что? Прибор – это ерунда! С сегодняшним распространением микропроцессоров его теперь любой мальчишка может сделать!

– Да, уж, действительно, любой постреленок! – сокрушенно покачал головой Ефим.

– Вот! Будем говорить откровенно! Мы-то с вами понимаем: все дело в формуле частот электромагнитного излучения, способных управлять работой человеческого мозга! Скажу вам прямо: у нас в последней серии опытов в девяти случаях из десяти не только не получается сохранять способность к нормальному мышлению при ликвидации общей памяти, а вообще – полное разрушение механизма мышления происходит! А в последнем случае – хоть и сохранилась определенная способность к мышлению, но уж лучше бы не сохранялась!

– Так плохо? – участливо спросил майор.

– Конечно! Шизофрения полная! Способность понимать письменный текст и обучаться исчезла полностью! Что же это за исполнитель? На что он способен? Кому нужен такой солдат?

– Да уж! Никому не нужен! – согласился майор.

– То-то и оно! – поднял вверх указательный палец Баликов. – А у вас, Викул Андреевич, такой отличный результат получается! Памяти – нет. А все остальное есть! Кто я такой – не помню! Но и пишу и читаю и все понимаю! Фантастика! Как вам удалось подобрать сочетание частот? Ведь тут требуется экспериментальный перебор десятков тысяч вариантов? Или у вас какая-то собственная теория функционирования мозга есть, а? – Денис Сергеевич резко наклонился к Ефиму.

Майор инстинктивно отодвинулся от его розового лица.

– Все! Все! Молчу! Молчу! Не спрашиваю! Все понимаю! – снова распрямился Баликов. – Понимаю, это – ваша интеллектуальная собственность!

Ты правишь в открытое море,

Где с бурей не справиться нам,

В такую шальную погоду,

Нельзя доверяться волнам…

Евин голос низкими вибрирующими волнами стлался по просторному полупустому залу. И Ефиму, казалось, словно хотел от чего-то предостеречь.

Денис Сергеевич сделал глоток кальвадоса, поставил рюмку на стол и в упор посмотрел на Мимикьянова.

– Так вот, я вас приглашаю работать к нам! – значительным тоном произнес он. – В наш научно-исследовательский центр. Ну, понятно, что десять тысяч евро в месяц – это для начала многовато… Нет-нет… – замахал он руками, заметив, что Ефим собирается что-то сказать. – Если это ваше непременное условие, то пусть будет десять!

– Да. Непременное. – подтвердил Ефим.

– Жильем мы вас, естественно, обеспечиваем сразу. База у нас в Подмосковье. Там и коттедж получите. В два уровня. У нас для всех ведущих специалистов такие условия… Так как? По рукам? Ну! Не в Колосовке же вам с вашим талантом прозябать?

– Ну, почему, так уж прозябать… – словно не решаясь принять окончательное решение, проговорил он. – Я тут тоже кое-что делаю… Конструирую…

– Да бросьте вы! С вашим талантом ваше место у нас! В столице! Там вы сможете сделать во много раз больше! – с воодушевлением произнес Баликов.

Второй раз за день Ефим Мимикьянов надевал маску инженера Контрибутова.

И снова маска получила интереснейшую информацию. Майор сидел и осмысливал услышанное.

Майор был изумлен.

Он еще не знал, что готовит ему будущее.

23. Электромагнитная Сущность

Будущее снова приготовило ему посланцев известного криминального авторитета по прозвищу Спиридон.

На пороге ресторанного зала стояли знакомые майору четверо мужчин в кожаных куртках во главе с Хунхузом.

Ева протянула перед собой руку, и по рукаву ее платья побежали огненные змейки. Ефиму показалось, что Евина рука протянута к нему.

Нельзя? Отчего ж, дорогой мой,

А в бурной, ненастной судьбе,

Ты помнишь, изменщик коварный,

Как я доверялась тебе?…

Сильные волны Евиного голоса словно бы покачивали весь ресторан. Несмотря на его заглубленный в землю фундамент, толстые каменные стены и железобетонные перекрытия потолка.

Хунхуз обвел глазами зал и остановился на столике, за которым сидел Ефим и посланник холдинга «Излучающие приборы». Спиридоновец усмехнулся и неторопливо направился в их сторону. Сопровождающие двигались за своим вожаком плотной стеной.

Подойдя к столику, главарь спиридоновцев остановился, засунул руки в карманы куртки, и, склонив голову, посмотрел на Ефима.

– Что, профессор, думал – ушел? – улыбаясь, сказал он. – Вижу, думалка у тебя не сильно хорошо работает… А говорили, у-у-умный! Не такой уж ты и умный! От меня ведь никто еще не уходил… Покушал уже? Вот и славно! Пойдем теперь делами нашими займемся!

На Баликова, застывшего с вилкой в руке, Хунхуз внимания не обращал.

– Это кто? – спросил Денис Сергеевич у Мимикьянова.

– Не знаю. – удивленно пожал плечами майор.

– Ну, ты и фрукт, инженер! – изумился давно ничему не удивляющийся Хунхуз. – Ну-ка, поднимайся на задние лапы, подстилка парашная, пока я тебе перо в зад не вставил!

На сидящих за соседним столиком троих интеллигентного вида мужчин никто из прибывшей группы не смотрел. Спиридоновцам и в голову не могло придти, что у собеседника нищего инженера, такой же, на вид, жалкой ученой крысы, может быть какая-то охрана.

Даже, когда один из этих аккуратных мужчин подошел к Хунхузу и осведомился: «В чем дело, гражданин? Вы мешаете людям отдыхать!», вожак не почувствовал опасности. Мимолетно мазнув по нему взглядом, он небрежно бросил: «Сядь на место, помазок.»

Заметив, что подошедший не торопится выполнять его команду, Хунхуз добавил, не поворачивая головы: «Колунята, помоги математику сесть! И сделай так, чтобы он больше с места не двигался!»

Самый накаченный, из стоящих за его спиной, сделал шаг вперед, и положил руку на плечо мужчине в галстуке. Он собирался что-то сказать, но, вместо этого, вдруг ойкнул и согнулся, схватившись за низ живота.

Двое других спиридоновцев также внезапно оказались в согнутом положении. Их конечности профессионально были заломлены за спину быстро и бесшумно подлетевшей охраной холдинга «Излучающие приборы».

Однако, вожак не сдался. Неожиданно, без замаха, он ударил стоящего рядом баликовского сотрудника кулаком в лицо. Тот следил за распрямляющимся Колунятой, и среагировать не успел. Оглушенный ударом, он всем корпусом обрушился на Дениса Сергеевича, и они вместе полетели на пол.

Хунхуз, прошедший отличную школу уличных драк и лагерных разборок, понимал, что главное в схватке – не численное превосходство и даже не умение бить, главное – напор и кураж. И он, не медля ни секунды, зверем бросился на баликовских сотрудников.

Закипела хорошая ресторанная драка.

С переворачивающимися столиками, летящими в стороны осколками бьющейся посуды, и, режущими уши женскими криками.

А над всей этой кутерьмой разливалось сильное, поставленное контральто Евы Станиславовны. Блеснув огненными змейками на длинном подоле платья, она сделала шаг вперед, на самый край сцены, и с чувством пропела финальный куплет жестокой истории о любви и измене:

Всю ночь волновалося море,

Кипела морская вода,

А утром качались на волнах

Лишь щепки того челнока.

Майор Мимикьянов понял, что всем, кому нужен инженер Контрибутов, пока не до него. Он поднялся, и, никем не удерживаемый, направился к служебному входу.

Открыв полированную дверь, Ефим быстро проскользнул в ресторанное закулисье. Перед ним лежал длинный слабоосвещенный коридор. Майор знал: раньше здесь помещался сектор биоподобных полей. Из него был выход на лестничную клетку. Майор прошел коридор до конца, но никакого выхода не обнаружил.

– Ой, дядя Ефим! – услышал он за своей спиной девичий голосок.

Майор повернулся. Из двери, ведущей на кухню, появилась Лена Боровских.

– Вы, наверное, хотите незаметно уйти, да, дядя Ефим? Пока там драка идет? Чтобы вас в милицию не забрали? Я же понимаю – вам нельзя!..

«Умная племянница – это подарок судьбы!» – сказал себе майор Мимикьянов.

– Только вот, не найду, где запасной выход. Раньше, как будто, здесь был. – провел Ефим рукой вдоль коридорной стены с проемами дверей.

– А он и сейчас здесь. – радостно сообщила Лена. – Только он дверью закрыт, как будто это кабинет.

Лена подошла к кабинетной двери с номером «7» на круглой эмалевой табличке.

«Умно. – подумал Ефим. – Кто не знает – и не догадается.»

Девушка вытащила из кармашка передника связку ключей и открыла занумерованную дверь.

За ней, действительно, лежала тускло освещенная маленькой лампочкой лестничная площадка.

– Вы помните, как отсюда на улицу попасть? – спросила Лена. – Нужно подняться выше и через второй этаж дойти до главного вестибюля. Ну, а там – знаете, да?

– Знаю. Спасибо тебе, Лена. Ты – настоящий друг! – искренне поблагодарил майор официантку.

– Ой, ну, что вы, дядя Ефим, разве я не понимаю! У нас сосед милиционер, Коля Кокин, в такую же ситуацию недавно попал! Случайно свидетелем драки оказался! Так его чуть с работы не выгнали, хоть он и был совсем не причем… Просто после работы в пивной бар зашел… В гражданском, без формы. Правда, он немного выпивши был!

– Какая ты, Елена э-э-э-э… забыл, как тебя по батюшке?

– Максимовна. – смутилась девушка.

– Какая ты, Елена Максимовна, умная выросла! Не зря я тебе задачки решал! Я все помню. – соврал майор Мимикьянов.

– Ой, скажете тоже – умная! Я в институт поступала, провалилась… – вздохнула девушка.

– Ничего! Какие твои годы! Замуж не собираешься? А то пойдут дети и тогда уж, конечно, все! Не до учебы!

– Ой, что вы, нет, конечно! И мама говорит, рано!

Из-за двери в зал доносились приглушенные крики и звон стекла. Ева петь перестала.

– Ну, а кавалер-то есть? – спросил Ефим, считая неудобным так сразу покинуть девушку, которая ему помогла.

– Есть. – вздохнула Лена.

– А что, не нравится? – по-родственному поинтересовался Ефим.

– Ну, так… – пожала плечами девушка. – Вообще-то нравится… Но не особенно. – добавила она.

– Понятно. Если не особенно, тогда, конечно, спешить не надо!

Ефим заметил, что шум драки в зале затих. Пора было уходить.

– Ну, до свидания, Елена Максимовна! Спасибо за помощь! – сказал майор и шагнул в сумрачные недра здания.

Он поднялся на один пролет и оказался перед выходящей на площадку закрытой дверью. За ней находился второй, так называемый «общий» этаж, проходивший по трем основным корпусам бывшего института.

Никого с ключами от этой двери на этот раз рядом не наблюдалось. Упершись ногой в стену, Ефим с усилием потянул дверь и вырвал язычок замка из гнезда. Войдя в темный коридор, он осторожно двинулся по вдоль шеренги закрытых дверей. Эта был корпус, где когда-то располагались электромагнитные отделы Института. Большая часть его помещений до сих пор пустовала.

Коридор освещался только крохотной синей лампочкой в его центре.

Он добрался до лампочки и увидел, что здесь начинается еще одна лестница. Он спустился по ней на первый этаж и направился в сторону просторного холла, освещенного через высокие окна луной и уличными фонарями.

На одной из дверей вдруг серебряным слитком блеснула неснятая табличка; «Лаборатория биоподобного излучения. Ответственный за противопожарное состояние Контрибутов В.А.».

В этот момент майор услышал за спиной слабый шорох.

Ефим вжался в дверной проем и осторожно огляделся по сторонам.

«Неужели две конкурирующие бригады охотников за Контрибутовым так быстро урегулировали отношения? – удивился он. – Да, еще и смогли выйти на его след в путаном лабиринте пустующих институтских помещений? Не может быть.»

Ефим вслушивался и всматривался в черноту коридора.

Шорох больше не повторялся. Не было слышно ни голосов, ни шагов. Из темноты не появлялись и фигуры преследователей.

Майор уже совсем успокоился, как вдруг ему показалось, что в конце коридора движется что-то белое и колеблющееся, напоминающее женскую фигуру.

«Да, неужели? – сказал себе майор. – Вот тебе и сказки с похмелья!»

В Институте существовала легенда, что в лабораторном корпусе живет привидение.

Доктор Горынин смеялся над рассказами о якобы виденном в ночных коридорах таинственном существе и называл их «глупыми бабскими глупостями». Наталья Сергеевна помалкивала при муже, но без него задумчиво говорила, что дыма без огня не бывает. А лаборантка сектора биоподобного излучения Тамара Терновая утверждала, что лично встречалась с привидением и даже с ним беседовала. Научная общественность Института к Тамариным рассказам относилась с сомнением, но в тайне почти единодушно верила, что какое-то сверхъестественное явление в здании все-таки имеет место.

Несмотря на определенные сомнения в его существовании, привидению дали имя. Посчитали, что оно было существом женского пола, и назвали ее – Электромагнитная Сущность.

Согласно местной легенде, она обитала в Институте еще со времен первого директора члена-корреспондента Ильи Фадеевича Лилипуца.

Говорили, что оно появилось, после того, как Лилипуц на закрытом теоретическом семинаре для научных сотрудников сказал: «Сущностью функционирования человеческого мозга является обмен электромагнитными волнами между его клетками и отдельными частями. Подобрав соответствующий набор волн, мы сможем управлять работой мозга и, следовательно, поведением человека. Разнообразные сочетания электромагнитных сигналов – вот инструмент управления сознанием человека. Найти формулу сочетания необходимых частот, дающих возможность управлять мозгом, – наша задача!»

Понизив голос до шепота, говорили так же, что это именно она – Электромагнитная Сущность – приходила к Илье Фадеевичу в ночь его гибели. Именно от нее он пытался защититься личным оружием, но, естественно, не смог. Против подобных существ огнестрельное оружие бессильно.

Привидение пришло к Лилипуцу после того, как Илья Фадеевич составил формулу последовательности электромагнитных частот, позволяющую отдавать человеческому мозгу любые команды. Предполагалось, что эта формула должна была иметь чудовищную сложность. Считалось, что в ее состав входят, по крайней мере, нескольких сот электромагнитных сигналов, различной частоты, следующих друг за другом в строго определенной последовательности. Но члену-корреспонденту Лилипуцу каким-то образом удалось эту последовательность найти.

Формула, позволяющая управлять сознанием человека, помещалась в картонной папке, что лежала в его персональном сейфе.

За этой формулой, якобы, и приходила Электромагнитная Сущность.

Как было известно всем работникам Института, Формула бесследно исчезла.

Ощущая бегущий по спине холодок, и невольно оглядываясь по сторонам, остепененные научные сотрудники говорили: «Это она – Электромагнитная Сущность – не захотела, чтобы кто-то получил абсолютную власть над человеческим сознанием!»

Контрразведка в лице капитана Мимикьянова определенного мнения по данному вопросу не имела. Тамару, как свидетельницу, Ефим ставил не высоко, научных работников, исходя из собственного опыта, считал самым суеверным сословием на земле, и, постепенно склонялся к точке зрения доктора Горынина на Электромагнитную Сущность – «глупые бабьи глупости»

Напоминающее женскую фигуру белое облако застыло и, потом, словно бы почуяв постороннего, бросилось к тому месту, где стоял майор.

Ефим ощутил, как в груди у него неожиданно возникла холодная область. Она начала расширяться. Ледяной воздух стал быстро заполнять легкие.

Неожиданно привидение остановилось метрах в тридцати. Перебарывая себя, майор решительными шагами устремился в сторону Электромагнитной Сущности.

Но достичь ее оказалось не просто. Привидение начало отступать. С каждым шагом майора оно отдалялось, и расстояние между ними оставалось неизменным. Тогда майор побежал. И понял: вот сейчас он настигнет Привидение.

Он протянул вперед правую руку, но в это мгновение белое облако неожиданно исчезло. Только в глаза ему светила луна. В нише коридора, напротив которой он стоял, было высокое окно.

«Игра лунного света. Оптический фокус! – облегченно вздохнул он и снова повернулся. – Конечно, противоположная стена белая, вот блики и играют!»

Но до конца он все-таки не был уверен в своем выводе.

Игра лунных бликов в сумерках коридора, которую он наблюдал перед собой, ничем не напоминала женскую фигуру. Так, какие-то светлые волны… А бежал-то он за женской фигурой с хорошо выраженной грудью и грушеобразными бедрами.

В этот момент до него донесся неясный звук голосов.

Это майору Мимикьянову не понравилось. Он решил отложить размышления о том, что же явилось ему в сумерках бывшего института, до лучших времен, и быстрым шагом направился к концу коридора.

Там находилась высокая дверь.

Майор окрыл ее и оказался на свежем воздухе.

Все. Он, как сказочный колобок, ушел от всех возможных преследователей. Его не догнали ни спиридоновцы, ни представители холдинга «Излучающие приборы», ни даже сама Электромагнитная сущность, отправившая на тот свет члена-корреспондента Илью Лилипуца.

24. Весенняя история

В хозяйственном дворе Института было темно и безлюдно.

Майор сделал несколько шагов в сторону и укрылся в малозаметной нише в стене. Со всех сторон ее закрывали акациевые кусты. Когда-то здесь был один из входов в подвал здания. Потом его заложили, а малозаметное со стороны углубление в стене сохранилось. В нем стояла небольшая садовая скамейка, поставленная здесь Володей Городовиковым.

Ниша использовалась комендантом для разных нужд. Например, чтобы без посторонних глаз попробовать с товарищем свежевыгнанную яблоновку или побеседовать с жительницей Колосовки, по понятной причине не желающей давать повод для сплетен.

Отсюда, оставаясь невидимым, можно было видеть всех, кто появлялся в хозяйственном дворе.

Ефим решил посидеть на укрытой сиренью скамейке, перевести дух и подумать.

Стояла почти полная тишина. Ее не разрушал, а лишь подчеркивал деловитый перестук идущего мимо поселка железнодорожного состава.

Майор Мимикьянов сидел, надежно замаскированный акациевыми кустами, но, вместо того, чтобы обдумывать план своих дальнейших действий, почему-то вспоминал случай из Институтского прошлого.

Дело было в марте.

Шла последняя весна Института волновых явлений. Но никто в Колосовке об этом еще не знал.

Мимикьянов закончил свои дела в девятом часу вечера.

Выйдя из здания Института через главный вход, он окунулся во тревожную весеннюю темноту. Над головой уже висели мелкой крупой сибирские звезды. Ефим остановился на ступеньках и вдохнул в себя влажный, пахнущий тающим снегом воздух. Он защекотал в носу, как нашатырь.

Из вивария донеслось тонкое лисье тявканье, недоброе и непонятное, как неожиданный телефонный звонок посредине ночи.

Ефиму почему-то не захотелось идти в свою пустую комнату.

Он окинул взглядом здание Института. Несмотря на то, что рабочий день давно закончился, во многих кабинетах еще горел свет. Непреодолимый инстинкт познания удерживал сотрудников у приборов куда надежнее, чем деньги или страх наказания.

В квадратной башне, где обитал комендант Городовиков, окна тоже горели. В кабинетах, расположенных непосредственно под ней, электричество было выключено и, казалось, башня не опиралась на массивное тело здания, а висела в легком весеннем воздухе, словно гандола невидимого аэростата, временно зависшего над Колосовкой.

Ефим решил вернуться и навестить коменданта.

Он повернулся, шагнул к высокой институтской двери, но войти в нее не успел. Навстречу ему двигался сам Владимир Иванович. На нем был почему-то сторожевой тулуп и летняя армейская кепка…

– А, Ефим! – обрадовался Городовиков. – Домой собрался? Пойдем ко мне на башню, чаю попьем! Мне Алька пирожков с капустой подбросила. У меня и яблоновка есть! – подмигнул он. – Так как?

– А ты, Володя, когда гостей приглашаешь, сам всегда сбегаешь или бывает, что и остаешься? – нарочито елейным тоном осведомился Ефим.

– Да, я на минуту, заварки купить! Чай кончился. Только до магазина добегу… Ключ знаешь, где лежит, поднимайся, открывай дверь и располагайся… Я сейчас буду!

Комендант растворился во влажной мартовской ночи, а Ефим остался стоять на крыльце. Он потоптался перед входом и решил несколько минут подышать нашатырным весенним воздухом.

Повернувшись к одному из крыльев здания, он вдруг увидел в свете, падающим из горящего окна, две темные фигуры. Они, словно бы крадучись, двигались вдоль институтской стены. Добравшись до угла, за которым скрывался корпус биостанция с виварием, они исчезли.

«Странно, – подумал Ефим, – что это еще за тайные прогулки?»

Не то, чтобы он серьезно встревожился, – не диверсанты же, решившие взорвать институт, мелькнули в свете окна, – скорее, его разобрало обыкновенное любопытство. Неторопливым шагом он двинулся вдоль стены по направлению к углу, за которым исчезла непонятная пара.

Дойдя до поворота, капитан осторожно заглянул за угол. В большом каменном кармане располагался вход в виварий, где обитали животные, предназначенные для опытов. Над входом светилась неяркая лампочка.

Мимикьянов уже собрался выйти из-за угла, но тут тяжелая дверь вивария громко взвизгнула и оттуда вышла женщина. Конечно, он ее сразу узнал. Это была его хорошая, а, точнее, близкая знакомая Галина Стороженко, заведующая институтской столовой. Галина вынула из сумочки сигарету, зажигалку и закурила. Это Ефима удивило. Галина курила очень редко, только в компаниях, и не для удовольствия, а для создания образа умной женщины.

«Что это с ней? – удивился он. – Разволновалась, что ли?»

Он решил выйти из своей засады, подойти к Галине и поинтересоваться, что случилось, но не сделал этого. Дверь снова пронзительно скрипнула, и на улицу вышел мужчина. Его Ефим тоже сразу узнал.

Сигарету у чем-то взволнованной заведующей столовой взял и затянулся до яркого рубинового огонька вообще некурящий инженер Контрибутов.

Капитан Мимикьянов озадачился. Он никак не мог подыскать ответа на вопрос, что вообще могут делать в такой час на биостанции не слишком хорошо знакомые между собой заведующая столовой и не очень-то общительный инженер. В его голове никак не рождалось какого-нибудь простого и убедительного ответа.

«Может быть, у них роман? – подумал он. – И Галина меня водит за нос?»

Сделав такое предположение, никаких особых чувств, например, ревности, Ефим не ощутил. Их отношения с Галиной плавно двигались к расставанию. И в глубине души, тормозить этот процесс он совсем не хотел.

«Но, почему они встречаются на биостанции? – задал себе вопрос Мимикьянов. – Вот уж совсем не подходящее место для свиданий… Да, и не похожи они что-то на влюбленных… К тому же, оба, как и он сам, раньше на биостанции раньше бывать совсем не любили… Странно!»

Ефим собрался подойти и напрямую поинтересоваться у замеченных лиц, а, что, собственно, они здесь делают в столь поздний час. Но странная парочка выбросила в снег огоньки сигарет и скрылась за голосистой дверью.

Можно было последовать за ними, но, подчиняясь профессиональному инстинкту, Мимикьянов решил подождать и скрытно понаблюдать за фигурантами со стороны.

«Да, что же они там могут делать? – прячась за углом, размышлял он. – Ну, ладно, Галину еще могут какие-нибудь махинации с биостанцией связывать… Допустим, она забирает свежее мясо, закупаемое кормоцехом вивария для кормления животных, а вместо этого поставляет столовые отходы… Лисы всякие объедки со стола даже больше сырого мяса любят… И лисы довольны и гражданка Стороженко… С Галины Васильевны станется… Хорошо, но Контрибутов-то здесь причем? Он-то ей зачем понадобился?.. Втянула для каких-нибудь подсобных дел?… Вообще-то, Викул – человек себе на уме… Его трудно помимо воли во что-либо этакое втянуть… Хотя, бабы такая сила!.. Неужели гарна дивчина впутала-таки Вику в какие-нибудь свои макли?..»

В виварии жалобно тявкнула лиса и как-то испуганно – собака.

И, словно отвечая им, на железнодорожных путях мощно заколебал сырой воздух гудок электровоза. Ефиму почему-то стало не по себе. По его телу даже как будто пробежала электрическая дрожь.

«Да, что же это такое? Весна на меня, что ли, так действует? – удивленно подумал он. – Но ведь раньше никогда ничего подобного не было… Старею, наверное!»

В этот момент дверь вивария подала очередной громкий сигнал, и из здания вышли Галина Стороженко и Викул Контрибутов. Причем, правая рука Галины была просунута под Викин левый локоть. А сам Викул двумя руками поддерживал что-то, спрятанное у него на груди. Судя по тому, как топорщилась его шуба, это был какой-то большой – килограмм на пять – сверток.

«Точно, охмурила хлопца, чертовка! – сказал себе Ефим. – Что-то с биостанции тащат… Да, что оттуда можно нести? Мясо конечно! Больше нечего!»

Он неторопливо, прогулочным шагом, выдвинулся из-за угла, и направился навстречу дружной парочке.

– Добрый вечер! – поздоровался он. – Гуляем?

– Ой, Ефим! Это ты? – преувеличенно весело затараторила Галина. – А я уж думаю, кто это здесь так поздно ходит… А это – ты!

– Добрый вечер! – вежливо поздоровался Викул, не отрывая перчатки от края прижатого к груди воротника.

– На шашлык пригласите? – тыкая указательным пальцем в выпячивающийся под шубой бугор, спросил Ефим.

– Шашлык? – озадаченно переспросил Контрибутов.

– Ну, люля-кебаб. Тоже хорошая вещь! – добродушно произнес капитан Мимикьянов.

Хищение мяса с биостанции не входило в круг его профессиональных задач, но о людях Института он хотел знать как можно больше.

– Ефим, понимаешь, какое дело… Ты только Федоровскому не говори… Он рассердится… И Макару Леонтьевичу влетит… А ему на пенсию через полгода… А? – искательно заглянула в глаза Ефиму опытная работница общественного питания. – Это инструкцией запрещено, мы знаем, но что ж делать…

– Да, уж делать нечего… – вздохнул Ефим. – Понятное дело. Только шашлык.

На последнем слове Викул тихо ойкнул и отдернул руку от края воротника. Воротник отогнулся и из-под шубы показалась маленькая голова гнома в полосатой красно-белой вязанной шапочке. Маленький старичок упрекающе смотрел на Ефима огромными темными глазами, в которых двумя желтыми точками горел свет ближайшего окна.

Ефим от неожиданности даже слегка отшатнулся.

– Что это? Кто это? – запнувшись, произнес он.

– Боник… – поправляя шапочку на маленькой голове, сказала Галина. – Не говори только Федоровскому, а Фима? Он есть перестал и плакал все время… Ветеринар его смотрел, говорит, он здоровый, только переживает очень… Обезъянки бонобо вообще очень чувствительные, а Боник он вообще прямо, как человек…

Ефим знал о странных обезъянках, недавно привезенных в Институт.

Эти, похожие на маленьких грустных гномов, человекообразные существа обладали непонятной чувствительностью ко всему, что происходило в окружающем мире.

Особенно болезненно они реагировали на сцены насилия. Когда они видели, как в соседней клетке лиса душит и поедает брошенную ей лаборанткой мышь, то, начинали дрожать и жалобно взвизгивать. Изящные обезьянки, наблюдая чужое горе, зачастую теряли сознание, а случалось, даже получали инфаркт.

Но самым странным было то, что, к удивлению ученых, в их сосудах текла кровь по составу полностью совпадающая с человеческой. Ее можно было напрямую переливать лбюдям. Ни у одного животного на Земле не было такой крови.

Это было тем более непонятно и необъяснимо, что кровь других ближайших родственников человека – горилл и шимпанзе была весьма далека по составу от человеческой, и, разумеется, никак не годилась для переливания.

– Он, наверное, понимает, что их для опытов готовят… – продолжала Галина. – Вот есть и перестал… Уморить себя хочет! Я ему вчера банан давала, так у меня он взял!.. Ни у кого не берет, а у меня взял! А, сегодня утром пришла, – он лежит, не встает! Слабый уже совсем… Ручки ко мне потянул, плачет, как ребенок… Ну, и Вика, тоже там был… Антенну налаживал… Мы Макара Леонтьевича и упросили нам Боню отдать… А то ведь умрет… Пусть пока у меня в подсобке поживет… Я его покормлю!.. Из моих-то рук он есть не отказывается… А потом, мы договорились с Макаром Леонтьевичем, он акт составит и Боню обратно в питомник отправят, как непригодного к использованию… Смотри, какую я ему шапочку связала! Правда, ему идет?

– Да, очень. – согласился растерянный Мимикьянов.

– Эй, Ефим, ты с кем это там? – услышали они, и вместе с маленькой обезьянкой оглянулись. К ним направлялся Владимир Иванович Городовиков.

– Тут только свои. – ответил Ефим.

– Ну, отлично! – одобрил комендант. – Давай все ко мне чай пить, а?

– Чи-а-а… – тихо произнесла обезьянка.

Комендант вгляделся в шубу инженера Контрибутова и, увидев там маленькое глазастое личико, застыл с открытым ртом. Постоял так, потом пожал плечами, и шепотом добавил:

– С пирожками!

25. Предупреждение

Майор поднялся со скамейки.

Он решил подняться на башню к Володе Городовикову.

Не желая больше блуждать в темных недрах архитектурного левиафана, Мимикьянов направился к третьему подъезду, откуда лестница прямо вела в комендантскую башню. Выйдя из ниши, он оглянулся, и не заметил ничего настораживающего.

Но все-таки Ефим старался не выходить из отбрасываемой стеной нефтяной тени.

Вокруг, как будто, все было спокойно.

Ни спиридоновцы, ни представители холдинга «Излучающие приборы» в хозяйственном дворе, к счастью для него, так и не появились. Электромагнитную сущность здесь он, естественно, и не ожидал. Но, когда он уже дошел до освещенного входа и взялся за ручку двери, то услышал за своей спиной резкий громкий голос:

– Ефим Алексеевич!

Майор оглянулся.

Со стороны освещенной улицы к нему приближалась женщина в светлом платье.

Это была Инна Лилипуц.

Копна ее седых волос светилась в темноте.

– Добрый вечер, Инна. – произнес Ефим, ощутив, как дернулись его нервы.

– А я иду… Только про вас подумала и вижу – вы! – с чуть заметной улыбкой произнесла Инна. – Это – к случаю. Он спрашивал про вас!

– Кто? – насторожился майор.

– Владеющий формулой. – ответила Инна.

– Что он спрашивал? – пытался разобраться в словах поселковой сумасшедшей майор.

– Спрашивал, что вам известно о нем…

– Интересно. И что ты ответила?

– Да я, ничего не ответила… Он посмотрел мне в голову, и сам все понял… – пожала плечами женщина.

– А что он понял?

– Что вы о нем знаете! – Инна посмотрела на Мимикьянова так, словно хотела втянуть его в темные отверстия своих бездонных глаз.

– Да? – озадаченно спросил Ефим.

– Да. – кивнула женщина.

– А ты видела его? – пытался выяснить хоть что-то определенное майор.

– Нет. Не видела.

Мимикьянов вздохнул.

– А как же ты с ним разговаривала? В маске он, что ли, был?

– Неужели вы не понимаете? – удивилась Инна.

– Нет. – теряя терпение, произнес майор.

– Ну, как же! Он может разговаривать, откуда захочет. Он же не голосом разговаривает…

– А чем? – громче, чем следовало, спросил майор. – Чем он разговаривает?

– Головой…

– Да я понимаю, что не ногами. А как он это делает? – с трудом сдерживая раздражение, произнес Ефим.

– Делает и все!

Майор молчал.

Он не знал что сказать.

Видимо, его мозг просто устал за день.

– Я пойду, Ефим Алексеевич! У меня – дела! – занятым, хотя и доброжелательным голосом произнесла Инна Лилипуц и, резко повернувшись, быстро двинулась к освещенной улице.

Ефиму казалось, что она словно бы не идет, а летит, не касаясь ногами земли. Майор вгляделся. Но женская фигура, на мгновение мелькнув под фонарем, скрылась за углом.

Мимикьянов набрал в легкие воздух, и медленно, надувая щеки, выдохнул его обратно. Нелегким выдался для него этот день в любимой Колосовке.

Постояв еще с минуту, он открыл дверь, ведущую в институтское здание.

По каменной слабоосвещенной лестнице он поднялся на пятый этаж и оказался у знакомой двери.

Он постоял около нее, но не стал стучаться, а подошел к узкой, металлической лестнице, какие бывают на кораблях. Лестница вела на крышу комендантской башни.

Крыша была плоской. Ее окружала невысокая кирпичная сренка с зубцами, как в настоящей крепости. Посередине башни возвышался большой каменный куб – вентиляционная шахта. Над ней на тонкой стальной мачте горели красные рубиновые сигнальные огни…

В Институтские времена над вентиляционной шахтой существовала специальная металлическая площадка. На ней размещалось антенное хозяйство отдела излучающих приборов. Туда вела еще одна корабельная лесенка из тонких металлических прутьев. Теперь она вела в пустоту.

Площадку и приборы демонтировали три года назад.

Ефим прошелся по крыше и приблизился к окружающим ее крепостным зубцам. Опершись о стенку рукой, он поднял лицо вверх.

Над ним висели бесчисленные, как зерна манной крупы звезды. Они казались совсем мелкими рядом с раздобревшей зеленоватой Луной. Чуть светился фиолетовым цветом западный горизонт, а внизу разбегались по немногочисленным поселковым улицам неяркие огни окон и фонарей Колосовки.

Ефим опустил взгляд вниз и заинтересовался тем, что увидел.

Прямо под башней горел на тонком столбе уличный фонарь. Он освещал стоящий рядом тяжелый джип, похожий сверху на огромного майского жука. Рядом с внедорожником стояли двое – мужчина и женщина. Они о чем-то беседовали.

Женщину он узнал сразу, сначала по светлому платью, хорошо различимому в фонарном свете, а, затем, и по гладкой прическе. У автомашины стояла Галя Стороженко.

Ефим вгляделся в мужчину. Конечно, он находился высоко над беседующими, даже сильный фонарь не заменял дневного света, и ракурс был не лучшим для наблюдения, но Ефим его узнал.

С Галей Стороженко беседовал совладелец и начальник службы безопасности акционерного общества «Флора» Виктор Михайлович Чечулин.

Насколько он мог судить, беседа между ним и Галиной Васильевна проходила вполне спокойно и даже дружественно. Мужчина несколько раз дотрагивался до Галиной руки, а та по-женски иллюстрировала какие-то свои слова движением ладоней перед его лицом. Разумеется, слов разобрать Ефим не мог, но дважды до него долетал хорошо ему знакомый Галин грудной смех.

«О чем это Галина Васильевна так мило беседует с человеком, который, по ее же словам, собирается ей жестоко мстить? – подумал он. – Или ей удалось доказать Чечулину, что она ни к случаю с Сабаталиным, ни к поджегу КАМАЗов никакого отношения не имеет? Или… Или вообще никто гражданке Стороженко мстить не собирался?»

Виктор Михайлович взял Галину руку и поднес к своим губам.

Галя руки не отняла. Попрощавшись, Виктор Михайлович погрузился в свой жукоподобный вездеход и укатил в темноту.

Галина Васильевна махнула ему на прощание ладошкой и, энергично, повернувшись, направилась куда-то вдоль бесконечной институтской стены.

«Ну вот, а еще говорят, в наших местах заключения плохо поставлена воспитательная работа! – отметил Ефим, имея в виду две судимости с отбытием наказания в колониях общего и строгого режима, имеющиеся у гражданина Чечулина. – Не всякий мужчина поцелует женщине руку на прощание.»

Майор почесал рукой начавший колоться подбородок, потом морщины на лбу и вернулся к вентиляционной шахте. Постояв в раздумье, он решил, что в ногах правды нет и сел прямо на крышу.

Опершись спиной о стенку вентиляционной шахты, Ефим сидел и вспоминал, как они, вот так же, опершись туловищами о теплые кирпичи, сидели на башне в конце мая с Володей Городовиковым. До оглашения приказа о ликвидации Института оставалось совсем немного – месяца полтора, но тогда они еще не знали об этом.

Была пятница. Обеденное время.

Перед друзьями на большом белом листе чертежной бумаги лежали Алины пирожки с мясом и луком, свежекопченая домашняя колбаса, порезанная тонкими кружочками, и стояла большая бутылка красного молдавского вина, принесенного коменданту в счет прошлых и будущих услуг цыганским бароном Василем Штирбу.

Внизу, затопленная солнечным светом, лежала Колосовка.

На бархатно-черных и нежно-зеленых огородных полотнищах копошились трудолюбивые жители. Ефим даже разглядел на задах желто-белого дома руководителей Института тонкую фигурку Инны Лилипуц, склонившуюся над щедрой землей своего участка.

Солнце было ярким и веселым, но еще не жарким. По синей воздушной эмали казалось, кто-то провел кистью, слегка окунутой в белую краску. Кисть оставила после себя просвечивающие волнообразные следы.

Над рыжими крышами одноэтажных домиков, дрожал, поднимаясь к небу легкий теплый воздух.

Степной горизонт тонул в таинственной перламутровой дымке, пряча за ней все неисполненные желания и несуществующие миры.

– Что, Ефим, нравится тебе у нас в Колосовке? – спросил комендант, сделав добрый глоток молдавского вина из темно-зеленой бутыли. Посмотрев на солнце, сколько еще в ней осталось, он несколько удивленно пошевелил бровями, и передал бутылку своему другу, разомлевшему под майским солнцем.

– Да. Хорошо здесь. – кивнул Ефим, принял бутылку и тоже сделал солидный глоток.

– То-то! Понимать начал! – взяв пирожок, одобрительно произнес Владимир Иванович. – Я тоже не сразу, что к чему, сообразил! Я ведь на севере служил! На радиолокационной точке. Пока со здоровьем все было в порядке. А потом комиссовали из-за нарушений в легких… Там же морозы, знаешь какие, вот и что-то заболело… Командир части, похлопотал, чтобы меня в Институт комендантом взяли… Тут тогда свободное место было, а Институт на базе нашей части какие-то свои опыты проводил… Командование войсками нас к этому Институту специальным приказом прикрепило… Я когда после увольнения из армии в Колосовку приехал, честно скажу, думал, ну глушь, чего я здесь забыл? Поработаю чуток, пока к гражданке привыкну, и уеду куда-нибудь в большой город… Я сам-то из Новосибирска… У меня тогда еще и мать жива была… Отец-то раньше помер… У нас свой дом в Затоне был, небольшой домишка, прямо скажем, но все же… Через два года матушка померла, дом мне остался, вроде уезжать надо… А не уезжается! Не уезжается и все! Вот так и остался! Прирос намертво! А теперь уж хоть калачом меня заманивай, не уеду! Ты, Ефим, не понимаешь, как тебе повезло! А ты уехать хочешь! – неожиданно закончил Городовиков и упрекающе покачал головой.

– Я хочу уехать? С чего ты взял? Никуда я не хочу уехать! – удивился Мимикьянов.

– На сторону смотришь! – продолжал гнуть свое Владимир Иванович.

– Куда это я смотрю? – не донес до рта пахнущий чесноком кружок колбасы Ефим.

– В город! Наверное, уже десять рапортов о переводе настрочил!

– Десять? – поднял брови Мимикьянов. – Сто десять! Со счету сбился! Нет, говорят мне, до пенсии будешь в Колосовке служить!

В это время раздался лязг открывамого люка, и на крыше появились лаборантка отдела излучающих приборов Тамара Терновая и старший научный сотрудник Нина Боровских.

– А крыша уже занята, девушки! – сказал им комендант.

– Чего это она занята? Вон сколько места! – возразила Тома и достала из сумки большое клетчатое покрывало.

– Мы вам не помешаем. – миролюбиво добавила Нина Боровских.

– Ну, ладно! – милостиво кивнул рассолодевший от солнца, воздуха и вина комендант. – Так и быть. Оставайтесь!

– Мальчики, вы бы отвернулись на минуту. Нам переодеться надо. – недовольно поджала губы лаборантка.

– Да мы и не смотрим! Нужны вы нам! – махнул рукой Владимир Иванович и слегка сменил свое полулежачее положение. Мимикьянов также спрятался от женщин за свою широкую спину.

– Все, можете поворачиваться! – через минуту крикнула Тамара.

Друзья повернулись и с удовлетворением обнаружили: в десяти метрах от них находился маленький филиал городского пляжа. Оказавшиеся в одних купальниках Тамара и Нина лежали на одеяле в красно-синюю клетку. Их побледневшие за зиму тела на ярком весеннем солнце казались нежно белыми, как молоко.

– Девушки, вина хотите, а? – совсем подобрел суроволицый комендант.

– Нет. Нам еще работать! Мы, в отличие от некоторых, на работе не пьем! – с доброй порцией яда в голосе ответила Тамара.

– А у нас пить и нечего… – с удивлением заметил Владимир Иванович, переворачивая незаметно опустевшую бутылку. Из ее горлышка сиротливо выпала одинокая розовая капля.

Снова раздался звук открываемого люка, и на крыше показался еще один верхолаз – инженер отдела излучающих приборов Вика Контрибутов. Увидев, расположившуюся на крыше кампанию, он замер на месте, словно еще одна антенна.

– Добрый день… – ожив через несколько секунд, произнес он. – А вы, почему здесь?

– А ты что, начальник нам, что ли? Сейчас обед, между прочим! – сказала, поудобнее устраиваясь на шахматном покрывале, Тамара.

– Нас вообще-то Леонид Георгиевич уже по домам отпустил… У нас отгулы за прошлые испытания накопились! – оправдывающимся тоном произнесла Нина.

– Ты-то сам, что здесь потерял, Вика? – поинтересовался Городовиков.

– А вы разве расписание опытов не помните? – произнес Контрибутов растерянным голосом..

– Каких таких опытов? – нахмурился комендант.

– У нас же с начала обеденного перерыва большая антенна на излучение типа «Б» работала…

– Ну и что? – прищурился Городовиков. – Вредно, что ли?

– Не положено же! Излучение, хоть и слабое, но мало ли что… – развел руками Викул Андреевич. – Приказ же есть, во время работы антенной группы никто из сотрудников не должен находиться на крыше…

– А почему вы со мной свои мероприятия не согласовали? – важно спросил комендант. – А, если у меня на крыше свои работы, допустим ремонт кровли, тогда как?

– Да как же не согласовали, я же вчера вам график приносил! Вы расписались, что ознакомлены… – обиженно произнес инженер.

– Расписался? – нахмурился Владимир Иванович.

– Конечно! График же на входе в башню излучений висит! С вашей подписью!

Не зная, что же теперь сказать, Владимир Иванович сердито насупился.

– Ну, профессора! В обед, и то, посидеть на солнышке не дадут! – с досадой произнес он и поднялся.

– А мы хотим загорать! – раздался капризный Тамарин голос со стороны маленького пляжа.

– Все! Кончаем всякие загорания! – решительно пресек ее желания попавший впросак комендант.

Научные сотрудницы нехотя поднялись с клетчатого покрывала.

– Вот, Вика, ты всегда не во время приходишь! Всегда! – сердито произнесла Тамара Терновая. – Первый раз в этом году позагорать собрались, и на тебе! Испытания какие-то в обед придумали проводить! Подумаешь, антенна работает! Излучение типа «Б»! Мыши же от него не дохнут, даже лучше себя чувствуют, и шерсть блестящей становится…

Владимир Иванович стоял на крыше суровый, как маршал перед сражением.

– Прекратить разговоры в строю! – начальственно прикрикнул он, стремясь похоронить под напускной суровостью свой промах. – Сворачиваемся в темпе, забираем все с собой, чтоб территорию не захламлять, и уходим! Я сейчас крышу опечатывать буду!

Этот почему-то вспомнившийся майору Мимикьянову случай произошел в последнюю весну существования Института.

26. Гость просит о помощи

Ефим спустился с крыши и постучал в комендантскую дверь.

– Да, входите! Не заперто! – услышал он голос Городовикова.

Во внешнем мире было темно и тревожно, а в башне – светло и уютно.

Пахло домашней стряпней.

– А я думаю, где ты потерялся? – выглянул Владимир Иванович из-за ширмы. – Садись! Сейчас чайку попьем… Алька мне пирожков с капустой оставила… Я их сейчас на сковородке погрею… Закусим… Яблоновки клюкнем… Как ты на это смотришь?

– Очень положительно. – отозвался майор.

Он постоял в задумчивости, провел рукой по ставшему за день колючему подбородку и опустился в старое кресло.

В этот момент в дверь комендантского обиталища постучали.

Постучали негромко, но решительно.

Ефим подобрался, но тут же успокоил себя.

Те, кто разыскивают Лжеконтрибутова, вряд ли бы стали вежливо стучать в дверь. Наоборот, использовали бы фактор внезапности и ворвались неожиданно, без всякого стука.

– Стучат, что ли? – выглянул из-за ширмы комендант с полотенцем в руках.

Негромкий стук повторился.

– Да заходите. Открыто! – крикнул Владимир Иванович.

Дверь отворилась, и на пороге появилась невысокая квадратная фигура директора и владельца Колосовского ликероводочного завода Марата Матвеевича Карабанова.

– Добрый вечер! – произнес он.

– Здоров, Марат Матвеевич! – обтерев полотенцем, подал ему руку Городовиков.

– О! И контрразведка здесь! – почему-то обрадовался директор, заметив сидящего в углу Ефима. – Это хорошо! Вечер добрый, Ефим Алексеевич!

Майор привстал, пожимая, протянутую ему толстую короткопалую ладонь.

– Садись, Марат! Мы как раз чай собрались пить! С пирожками! – хлебосольничал хозяин.

– Спасибо, Владимир Иванович! Сыт я! Ну, если только пол-чашечки плесни, чтоб горло не засохло!

Он опустился во второе, стоящее у стола кресло.

– Рюмочку? – предложил комендант.

– Ну, если только одну, для разговора. – кивнул директор ликероводочного завода. – Я сейчас этим не злоупотребляю… Сердце шалит… Возраст, а, Володя?

– Да, ну, какой у тебя возраст! Тебе еще до пенсии десятку тянуть!

– На моей работе год за три идет! Как на фронте… У тебя водка-то моя? – с начальственной строгостью сложил толстые губы директор ликероводки.

– Чего это – твоя? У меня – яблоновка!

– Которую Штирба гонит? – нахмурился Марат Матвеевич.

– Почему Штирба? Моя Алина гонит. Чистейший напиток! Вот понюхай! – Городовиков протянул Карабанову полную стопку. – Пахнет, как мед с пасеки!

– Ну, тогда выпью! – согласился директор. – А то Штирба свою водку из дички-падалицы гонит. Никогда такое пить не стану!

– Он из падалицы, а ты – из опилок! – заметил Городовиков.

– Ничего подобного. – решительно возразил Карабанов. – У меня только питьевой спирт! Из пшеницы! Я «Колосовскую» из спирта марки «Экстра» делаю, а «Степную» вообще только из «Люкса»!

Марат Матвеевич выпил пол-стопки, Владимир Иванович – стопку целиком, а Ефим только сделал вид, что пьет.

– Я ведь по делу, к тебе, Владимир Иванович! Да, и Ефим Алексеевич кстати! – сказал Марат Матвеевич, откусывая сразу половину пирожка с капустой. По толщине его губы достойно соперничали с пухлым Алиным пирожком.

– Это я понял… Когда ты ко мне без дела-то заходил? – произнес Городовиков, разливая свежезаваренный чай.

– Ай, Владимир Иванович! Не обижайся ты ради бога! Уж ты-то меня знаешь! Жизнь-то у меня какая! Крутишься, как белка в колесе! Бывает, и правда, старых друзей забудешь! Но, поверь, не со зла! Не со зла!

– Да, верю! – махнул рукой комендант. – Что за дело-то у тебя?

– Помощь твоя нужна… – Карабанов облизал после хорошего глотка чая свои оладьеподобные губы.

– Чем же я тебе, Марат, помочь могу? Ты теперь большой человек… Это, когда ты у меня мебелью заведовал, я тебе помочь мог. Например, про макли твои со стеллажами Федоровскому не говорить…

– Ах, стеллажи эти! – хохотнул Карабанов. – Молодость, молодость! Думаешь, я забыл, что ты ни милиции, ни Федоровскому тогда ничего говорить не стал? Нет, не забыл! Помню! Ну, помоги еще раз, Владимир Иванович! Прошу!

– Ну, если смогу, почему не помочь? – тоном отпетого дипломата ответил старший прапорщик запаса.

– Можешь! Ты же с Чечулиным в хороших отношениях? – взялся за чашку с чаем директор.

– В нормальных.

– Ты же с ним на охоту ездишь! – вскинул глаза от чашки Карабанов.

– Ну, пару раз ездил… В компании.

– Вот! – причмокнул толстыми губами Марат Матвеевич. – Прошу, чтоб ты с ним поговорил.

– О чем поговорить-то?

– Ты же знаешь, что у «Флоры» за последнюю неделю три машины с продукцией сгорели…

– Знаю, конечно! Последнюю даже тушить помогал.

– Чечулин считает, что это я сделал! – расплескав чай, поставил чашку на стол Марат Матвеевич.

– Ну! – покачал головой Городовиков.

– И Сабаталина отравил! Из-за того, что вместо моей водки народ стал его «Милену» пить.

– Однако, ты и развернулся, Марат! – играя восхищение, произнес Владимир Иванович.

– Да ты что, Владимир Иванович! Ты что? – взвился Карабанов. – Неужели ты думаешь, что я все это сделал?

– А это не ты? – с интересом спросил Городовиков.

– Володя, что ты такое говоришь? Конечно, не я! Чем хочешь поклянусь!

Ты ж меня столько лет знаешь! Я же – культурный человек! Я все дела всегда миром решал! Без разборок бандитских, без пожаров всяких… А уж так, чтоб человека отравить – мне и в голову такое придти не могло!

Городовиков раздумывал, прихлебывая чай.

– Ну, хорошо! А от меня-то ты что хочешь? – наконец, спросил он.

– Поговори с Чечулиным! Объясни ему, что Карабанов здесь не при делах!

– А что ж ты сам с Чечулиным не поговоришь? – искоса взглянул на Карабанова комендант. – Вот сам ему все и объясни!

– В том-то и дело! – шлепнул губами Марат Матвеевич. – Хотел я с ним поговорить! Отказывается он со мной встречаться и все! – он вздохнул и поморщился. – По телефону сказал, что мстить будет!

В башне повисло молчание.

Ефима насторожился. Ему показалось, что за дверью кто-то стоит. Шуршит и переступает с ноги на ногу. Он прислушался. Но, ничего не услышал. Только негромко стучал колесами, идущий мимо поселка поезд.

Конечно, шуршание ему могло и померещиться, решил майор. После всех событий сегодняшнего дня в этом не было бы ничего удивительного.

Владимир Иванович отхлебнул чай, откусил пирожок, прожевал и сказал:

– Ну, допустим, я поговорю с Чечулиным. Допустим. И что, думаешь, он мне поверит? Я уже знаю, что Чечулин мне скажет. Он скажет, а кто же тогда все эти пакости творит, если не Карабанов? Ну, и что я ему отвечу?

– Как что? Скажешь, как есть на самом деле! – рубанул рукой по воздуху Марат Матвеевич.

– А как на самом деле? – с интересом спросил бывший начальник Марата.

– А то ты не знаешь? – хмыкнул директор ликероводки.

– Нет. – пожал плечами Владимир Иванович.

– Хорошо! Тогда я тебе скажу, кто это все устраивает! – придал многозначительное выражение своему лицу Карабанов.

– Скажи! Просвети меня. – откусил пирожок Городовиков.

– Одна стерва, хорошо тебе известная!.. – притушил голос Марат Матвеевич. – Гарна дивчина! Галей Стороженко зовут. Ты, Ефим Алексеевич уж не обижайся за нее! – повернулся к майору Карабанов. – Знаю, ты с ней, вроде как, в Институте дружил! Но, что правда, то правда! Скрывать не буду! Вот уж кому, «Флора», действительно поперек горла встала! Вот уж кому, действительно, Борис Петрович мешал!

– Больше, чем вам, Марат Матвеевич? – вступил в разговор майор.

– Конечно, больше! Конечно! – ударил ладонью по подлокотнику кресла Карабанов. – Мне-то что! Я водкой в десяти районах торгую! Ну, пусть, в Москаленках или в Бородянске «Флора» мне мешает! Так это для меня – ерунда! Мелочь! В остальных районах как пили мою «Колосовскую», так и пьют!

– А я слышал и на севере области «Милена» появилась… О пригородных районах, уж и не говорю! – почти наугад произнес майор. О том, где и как продается «Милена», он до сегодняшнего дня и не слышал. Но не ошибся. Попал в десятку.

– Ну и что из этого! – прямо-таки взвился Марат Матвеевич. – Что из этого? Ну, пусть в нашей области эта «Милена» колосовскую водку потеснит, пусть! Раз наши граждане не понимают свою пользу, пусть травятся, язву с импотенцией зарабатывают! Меня этим не убьешь! Я скоро в Тюменскую область литраж грузить начну, тогда мне вообще никакая «Милена» не страшна будет!

– Так уж и не страшна? – подзадорил директора Ефим.

– Нисколько! А вот Гале Стороженко очень даже страшна! У нее магазины только в трех ближних районах… А Сабаталин-то во всех этих районах тоже свою гигиену продает! И не через ее продуктовые магазины, а через хозяйственные, да через киоски «Роспечати!» У «Галины» за счет снижения продажи виноводочных изделий товарооборот раза в два упал! Вот кому, на самом деле, «Флора» мешает! А не мне!

На этих словах Карабанова дверь распахнулась и на пороге выросла скульптурная фигура Галины Васильевны Стороженко.

Директор ликероводочного завода замер с застрявшими на губах словами.

– Ну, спасибо тебе, Марат, на добром слове! Спасибо, дорогой! – громко произнесла Галина. – А я-то, дура, сама хотела к Чечулину идти, тебя отмазывать! Спасать тебя, идиотка, собралась! Ведь все мне говорили, какой ты, Маратик, подлец! А я тебя еще защищала! Говорила, да, дескать, умом не блещет, зато сердцем чист! Какой там чист! Грязное у тебя, Марат Матвеевич, сердце! Подлое! Как у Иуды!

– Да, подожди, Галя! – облизал толстые губы Карабанов. – Ты ничего толком не слышала, а кипятишься!

– Все я слышала! Я десять минут за дверью стояла! Мерзавец ты, Карабанов, и негодяй! Господи, а что еще можно ожидать от недолеченного алкоголика? – спросила Галина Васильевна неизвестно у кого.

– Галя, зря ты так… – голосом несправедливо обиженного человека протянул директор.

– Галина Васильевна, может быть чайку? – попытался на правах хозяина разрядить обстановку Городовиков.

– Ефим, – не отвечая ему, обратилась Галина Васильевна к Мимикьянову. – Прошу тебя, проводи меня! Я не могу находиться рядом с этим человеком! – презрительно кивнула она в сторону Марата Матвеевича.

Директор ликероводки поджал свои мощные губы и молча смотрел в стол перед собой.

Мимикьянову очень не хотелось подниматься с удобного продавленного кресла и снова выходить в мир, где за Викулом Контрибутовым охотились разные люди.

Но он сделал героическое усилие над собственным организмом и встал с кресла.

27. Майор попадает в засаду

Ночь была насыщена электричеством.

Возможно, где-то над степью собиралась гроза. Но здесь в Колосовке небо над головой оставалось безоблачно звездным.

Ефиму показалось, что насыщающие воздух электрические разряды даже покалывает кожу.

Видимо, Галина почувствовала то же самое. Она как-то зябко провела ладонями по обнаженным выше локтей рукам, хотя было тепло.

– Замерзла? – спросил Ефим.

– Нет. Так что-то… Нервы! Мерзавец этот меня расстроил! За счет меня решил перед Чечулиным оправдаться! Негодяй! А я уверена, все это – его рук дело! И Сабаталин и сгоревшие машины!

Майор Мимикьянов ничего не сказал, предложил женщине руку, и они пошли в ночь.

– Ты домой?

– Ну, да!

– А чего без машины?

– Да уж в гараж поставила… Никуда из Колосовки ехать не собиралась. А тут куда ездить-то? Двигаться надо больше, а то уж в юбки не влажу!..

– Да уж не наговаривай на себя! На тебя хоть спереди, хоть сзади взглянуть приятно.

– Правда? – посмотрела ему в глаза Галя Стороженко.

– Тебе легкая полнота даже идет!

– Врешь, обманщик! Знаю я тебя!

– Ну, когда я тебе врал? – притворно обиделся Ефим.

– Всегда! – засмеялась Галя и, словно бы, ненароком, прижалась к нему круглым теплым плечом.

Ночь свежо дышала созревающими колосовскими огурцами и стучала идущими сквозь нее составами.

Они поднялись на виадук и остановились у его гладких перил.

Перед ними блестел огнями вокзал, а позади высился черной громадой Институт. Света на его этажах не было. И только в комендантской башне горели лимонным светом высокие бойницы окон.

– Ефим, ты, наверное, сердишься? – спросила Галина.

– Почему это я должен сердиться?

– Ну, думаешь, вот баба наглая, из-за стола выдернула…

– Да, ну, Галя, не выдумывай! – вежливо соврал майор.

Внизу поблескивали отраженным светом железнодорожные рельсы. Их геометрические линии уходили во тьму и тянулись в одну сторону – до Атлантического, в другую, до – Тихого океана.

Ефим посмотрел на парные стальные струны и, словно бы почувствовал пришедшую оттуда, с далеких краев континента, вибрацию океанских волн, бьющихся о бетонные причалы. Он даже ощутил, как в одном из океанов начинается шторм, а в другом приближается к берегу крутящийся смерч. Ефим тряхнул головой и повел плечами, чтобы погасить пришедшую из страшного далека дрожь.

Галина его состояние заметила, но истолковала по-своему.

Женщина придвинулась к нему и просунула под его руку свою.

Они спустились с виадука и направились к двухэтажному дому, предназначенному когда-то для директора Института и его заместителей. Теперь в его угловой квартире на втором этаже жил с супругой пенсионер Горынин. А в соседнем подъезде занимала просторные апартаменты бывшая заведующая столовой института, а ныне хозяйка солидной торгово-закупочной фирмы Галина Васильевна Стороженко.

– Зайдешь, ко мне? – спросила Галина.

– Зайду. Но позже. – ответил Ефим. – К Горынину еще надо заглянуть…

– Понятно. – вздохнула Галя. – А после зайдешь?

– После зайду! – пообещал майор.

Он проводил Галину до двери ее подъезда.

– Так, ты приходи, как освободишься! – сказала женщина. – Я буду ждать!

Ефиму показалось, что сказала искренне.

– Постараюсь! – ответил майор и направился к соседнему горынинскому подъезду.

Колосовская ночь дышала и звенела сверчками. Вокруг горящего на столбе круглого фонаря клубился переливающийся шар ночной мошкары. А в небе упрямо торчала Луна, зеленоватая, словно французский сыр «рокфор».

Ефим остановился на ступенях подъезда, вдохнул пахнущий огуречной свежестью воздух, и уже собрался открыть дверь, как его окликнули:

– Ефим Алексеевич! Мы вас ждем!

Говоривший стремился кричать шепотом, и майор голос не узнал. Он настороженно вгляделся в черный массив кустов, откуда как будто исходили звуки.

Из косматой массы веток вырвались две большие черные кляксы и быстро приблизились к дому.

Это были Петя Бацанов и Рита Терлеева.

Левой рукой Петр Сергеевич прижимал к себе небольшой школьный глобус без ножки. Земной шар льнул к нему, как котенок, ищущий защиты от бегающих рядом собак.

– Ефим Алексеевич, мы узнали, кто он такой! Узнали! – округлив глаза, произнесла женщина.

– Да. – сурово кивнул бывший стрелок железнодорожной охраны.

– Мы его выследили! – пояснила Рита.

– Считай, весь день ушел. – солидно добавил Петя.

– Так, кто он? – поинтересовался майор.

– Мы можем назвать имя. – сказал Петя Бацанов. – Но!

Мимикьянов ничего не говорил, ожидал продолжения. Впрочем, о его содержании он догадывался.

– Но понимаете, обстоятельства жизни! – мрачно проговорил Петя. – Просто ужасная дороговизна буквально всего!..

– Я понял! – кивнул Ефим и его рука отправилась в карман брюк за бумажником.

Достав портмоне, он вытащил из него очередную сотню.

Глаза партнеров по розыску заблестели в свете луны, будто натертые фосфором, а пальцы мгновенно оказались рядом с купюрой.

Но майор деньги отдавать не стал, укрыл бумажку на своей груди:

– Сначала имя.

Партнеры переглянулись.

Петя Бацанов положил на землю земной шар, вытянул руки по швам и шагнул к Ефиму. Наклонившись к его уху, он тихо прошептал имя человека, которого Рита видела на перроне в день несчастья с Борисом Петровичем Сабаталиным.

Майор отдал Пете сотку.

Имя не стало для майор Мимикьянова сюрпризом. Но, услышав его, майор вынужден был признать, что его добровольные помощники свои деньги отработали честно.

Бацанов по уставному сделал шаг назад и, стоя с руками по швам, строго произнес:

– Готовы выполнить любое задание! Можете на нас рассчитывать!

– Ну, мы пойдем, Ефим Алексеевич? У нас еще столько дел! Голова кругом идет! – пропела Маргарита Николаевна Терлеева.

Петя подобрал, лежащий у его ног небольшой земной шар, и неунывающая парочка отправилась по своим как будто вполне понятным и в то же время совершенно загадочным делам.

Ефим проводил их взглядом, повернулся и взялся за ручку двери, но войти в подъезд ему снова не удалось.

За своей спиной он услышал:

– Эй, мужик! Подожди чуток!

Майор оглянулся.

Шагах в десяти, под фонарем стоял человек.

Человек этот Ефиму совсем не понравился.

Был он молод и уверен в себе. Стоял в боевой стойке и демонстративно постукивал сжатым кулаком о ладонь.

– Слушай мужик, тут с тобой поговорить хотят. – с нарочитой ленцой произнес он.

Ефим по опыту знал: в любой ситуации инициативу нужно забирать себе.

– Так, ты меня ищешь? – шагнул он навстречу незнакомцу. – А я думал, ты, где поссать выбираешь.

– Чего ты вякнул? – повесил кулак в нескольких сантиметрах от своей раскрытой ладони неизвестный посланец.

– А то давай, не стесняйся… – продолжал Ефим.

– Ты базлать-то прекращай. – набычился противник. – Пока табло целое. Серьезные люди тебя к себе зовут.

– Руку дай! – резко сказал майор.

– Чего? – слегка растерялся боец.

– Левую! – указал Ефим на раскрытую ладонь, быстро протянул свою руку, захватил ладонь противника в замок и резко вывернул вверх.

Почувствовав резкую боль в пальцевых суставах, парень закричал и инстинктивно бросил правый кулак в лицо майора. Но это была типовая реакция при болевом замковом захвате ладони, и Ефим ее ждал. Не выпуская захваченной руки, он слегка присел, уходя влево. Кулак противника прошел мимо. В то же мгновение парень взвыл и согнулся, следуя за своей плененной конечностью.

– Пусти, сука, ты что! Пусти! Больно же!.. – просипел он.

– Эй, стоп, стоп! – услышал Ефим сбоку, скосил глаза и увидел вышедшего из темноты невысокого широкоплечего человека.

Это был начальник службы безопасности и совладелец акционерного общества «Флора» Виктор Михайлович Чечулин.

28. Страх

– Ефим Алексеевич, да отпустите вы этого дурака! – с досадой произнес Виктор Михайлович. – Вы не беспокойтесь, я за любой волос с вашей головы, ему из башки тыкву сделаю! Ничего поручить нельзя! Ну, народ! Сказал же: вежливо пригласить! Вежливо! А он, наверное, опять из себя медведушку начал лепить? Извините меня, ради бога!

Майор Мимикьянов не верил дважды судимому гражданину Чечулину нм на грош. Он подозревал, что незадачливый боец вел себя именно так, как Виктор Михайлович ему и велел, но, разумеется, как-то проявлять свои мысли не стал. Он разжал захват, удерживающий руку чечулинского бойца.

Пленник разогнулся и начал тереть правой рукой освобожденную ладонь. Глаз он не поднимал, и даже как будто уменьшился в размерах.

Майор молчал, выжидательно смотрел на человека, являющегося в настоящее время фактическим руководителем и владельцем акционерного общества «Флора».

– Понимаете, Ефим Алексеевич, мне очень надо с вами поговорить… – сказал Виктор Михайлович.

– Слушаю вас. – доброжелательным тоном произнес майор.

Чечулин чуть помялся и произнес:

– Ефим Алексеевич, ну, что же мы здесь стоять будем? Как вы смотрите, если мы ко мне в офис подъедем и там побеседуем?

Майор выдержал паузу, но только для того, чтобы придать вес своему решению. Беседа с гражданином Чечулиным была для него совсем не лишней.

– Поехали! – помолчав секунд двадцать, кивнул он.

Они погрузились в тяжелый джип и отправились за триста метров. К бывшему зданию Института.

Акционерное общество «Флора», арендовало ту часть бывшего Института, где когда-то находились отделы биоподобного излучения. Именно тут располагались и лаборатории доктора Горынина.

Это крыло здания венчала круглая башня. Раньше в ней помещался полигон излучающих приборов, а ныне оборудовали свои кабинеты совладельцы «Флоры» – Борис Петрович Сабаталин и Виктор Михайлович Чечулин.

Здесь находился единственный в помещениях Института лифт. Раньше он был грузовым, и представлял собой большой, рассчитанный на крупногабаритное оборудование стальной ящик, окрашенный в мрачный серый цвет.

Лифтовая кабина, судя по размерам, осталась прежней, но теперь ее прежде неуютные стены были обшиты деревянным шпоном теплой расцветки. Панель напротив раздвижных дверей украшало большое зеркало, а потолок превратился в сплошной светильник под матовой плоскостью.

Они вышли на последнем пятом этаже и затем по лестнице, укрытой сизым ворсистым покрытием, поднялись в башню.

В башне Ефим тоже отметил большие перемены. Единый производственный зал был разделен перегородками на несколько помещений.

Сначала они оказались в приемной. Из нее в разные стороны вели две кожаные двери. На дверях были привинчены солидные, под бронзу, таблички с именами двух членов Совета директоров фирмы – Бориса Петровича Сабаталина и Виктора Михайловича Чечулина.

При их появлении из-за стола-аэродрома поднялась, будто подброшенная мощной пружиной, светловолосая секретарша. Ее внешность заслуживала самой высокой оценки.

– Прошу! – Виктор Михайлович протянул руку в сторону одной из дверей. Не к той, где висела табличка с его собственной фамилией, а к другой, на двери которого значилось – Председатель Совета директоров Сабаталин Б.П.

– Танюша, все, как положено! Быстренько! – по пути бросил Чечулин секретарше. Та мгновенно выпорхнула из-за огромного письменного сооружения и пропала из приемной, будто растворилась в воздухе. Но не мистика послужила тому причиной: рядом с креслом секретарши в перегородке была прорезана маленькая полированная дверца. В нее и нырнула девушка.

Кабинет председателя Совета директоров выглядел соответственно должности. Но по-настоящему роскошной вещью в нем были только высокие окна. Все остальное было хоть и дорогим, но скучно-стандартным. А вот готические окна с узорчатым переплетом рождали ощущения настоящего богатства и аристократизма. Но к созданию высоких островерхих проемов фирма «Флора», разумеется, никакого отношения не имела. Круглая башня вместе со своими готическими окнами была построена в далекие послевоенные годы.

В углу кабинета под листьями тропических растений располагалась зона отдыха – низкий столик и два широких кресла.

Пока секретарша Таня расставляла на столике тарелочки с закуской, Ефим подошел к окну, отодвинул тяжелую штору и взглянул вниз.

Там, в ночи светились маленькими окнами игрушечные коробочки одноэтажных домиков. Они слегка подрагивали и мерцали. И Ефиму почему-то пришло в голову, будто это – не настоящие постройки из твердого дерева и камня, а кем-то созданные объемные голографические изображения. Щелкнет неизвестный выключателем, изображение погаснет, и окажется, что ничего внизу и не было – только мертвая чернота погасшего экрана.

Ефим даже тряхнул головой, чтобы прогнать неизвестно почему родившуюся в сознании неприятную картину.

– Прошу к нашему скромному столу! – окликнул его Чечулин.

Майор повернулся и увидел, что Таня уже ушла, а маленький стол был сплошь уставлен тарелочками с закусками, рюмками и бокалами. Секретарша свое дело знала отлично и, должно быть, местом дорожила.

– Коньячку, Ефим Алексеевич? – спросил новый хозяин кабинета, когда майор удобно устроился в мягком удобном кресле. – Или, может быть, нашей, колосовской фирменной, а?

– Вы имеете в виду «Милену»? – спросил майор.

– Скажете тоже! – засмеялся Виктор Иванович, показывая, что, не обиделся и расценил слова гостя, как шутку. – Я предпочитаю нашу яблочную самогонку.

– Я тоже. – сказал Ефим.

– Никакой иностранный кальвадос рядом не поставлю! – уверенным тоном произнес Чечулин.

– Смешно даже сравнивать! – поддержал хозяина майор.

Виктор Михайлович привставал и достал из встроенного бара квадратную граненую бутылку без этикетки.

– Вот она – наша колосовская яблоновка! – сказал он, щелкая пальцем по бутылке, и разлил по рюмкам жидкость соломенного оттенка.

Они выпили.

Чечулин всю рюмку, Ефим – один глоток.

– Хорошо! – одобрительно кивнул Виктор Михайлович.

– Неплохо, – степенно кивнул майор Мимикьянов, взял вилку и потянулся к закуске.

На его взгляд внимание заслуживало копченое мясо. Оно было порезано вишневыми просвечивающими ломтиками и обвалено в красном перце. Майор откусил, пожевал и одобрительно закивал головой. Хозяин тоже наколол на вилку тонкий мясной пластик, но почему-то до рта не донес, положил на салфетку рядом со своей рюмкой.

Они помолчали.

Лицо у Виктора Михайловича было большим, правильно вылепленным и в целом производило приятное впечатление. Немного подводили только глаза. Они были непропорционально маленькими и твердыми, как шарикоподшипники.

Ефим несколько раз ожидающе взглядывал на Виктора Михайловича, ожидая начала разговора, но совладелец «Флоры» молчал, вертел в пальцах пустую рюмку. Будто раздумывал, не совершает ли он ошибку, пойдя на это разговор.

Майор решил его поторопить.

– Так о чем вы хотели поговорить со мной, Виктор Михайлович? – громко произнес он.

Начальник службы безопасности поднял на него взгляд, изучающее посмотрел в лицо, видимо, что-то для себя решил и произнес:

– Ну, вы, конечно, знаете, что случилось с Борисом Петровичем?

– Знаю. – качнул головой Ефим. – В общих чертах.

– Да и с КАМАЗами у нас то же не все в порядке… – потер подбородок новый хозяин кабинета.

– Сегодня лично наблюдать пришлось… – подтвердил майор.

– Так вот, – кое-кто думает, что это дело рук хозяина Колосовской ликероводки Марата Карабанова… – Якобы, он за сбыт своей водки испугался…

Чечулин снова замолчал.

– А вы по-другому думаете? – заинтересовался майор.

– Нет, не то что бы по-другому, но… – Виктор Михайлович попытался сойти с места, но почему-то завяз.

– Так, вы считаете, Карабанов к вашим неприятностям отношения не имеет? – попытался вытащить его Ефим.

– Понимаете, я думаю, что к поджогу КАМАЗов Карабанов мог руку приложить… – осторожно двинулся в путь Виктор Михайлович. – Основания для этого у него, что ж скрывать, есть… Одно дело – бутылка водки за шестьдесят рублей, а другое дело – за пятнадцать… А спирт в нашем средстве для ванн даже лучше, чем в Карабановской водке!.. И вредных добавок никаких нет… Если, кто вам другое говорит, – не верьте! Чистый спирт марки «Люкс»! Несколько миллиграмм отдушки для запаха и все… Видите, Ефим Алексеевич, я с вами полностью откровенен… Но вот, что касается Бориса Петровича, тут совсем другое дело…

Чечулин снова замолчал.

– Другое дело? – тащил клещами слова из собеседника майор.

– Совсем другое… Да. – кашлянул хозяин кабинета.

Он резко выдохнул воздух и сказал, будто нырнул в холодную воду:

– Короче говоря, Борису Петровичу угрожали.

– Кто угрожал?

– Один человек угрожал. Некий Контрибутов… Местный бездельник…

Виктор Михайлович двигался по руслу беседы тяжело, будто вез на себе самом ящики с «Миленой».

– И что этому Контрибутову от вас было нужно? – стал помогать рассказчику майор.

– Да, тут вот какая история… – повел плечами, будто поежился Чечулин. – Два месяца назад этот Контрибутов встретил нас с Борисом Петровичем у входа в офис, и начал требовать, чтобы Сабаталин свернул производство «Милены» в Колосовке… Дескать, мы народ спаиваем и все такое… Как будто народ без нас не пил! Да, так вот, этот Контрибутов сказал, что если Бориса Петрович его не послушает, через неделю у него ровно на сутки пропадет слух… Сабаталин его, естественно, послал… А через неделю у него на самом деле пропал слух… Оглох совершенно.

– Интересно. – замер в кресле майор Мимикьянов.

– Еще как интересно… – невесело кивнул Чечулин. – Ну, Борис Петрович – к врачам… Те ничего сказать не могут… А через сутки, как и говорил этот Контрибутов, слух вернулся. Ну, тогда Сабаталин, все-таки особого значения этому не придал… Дело в том, что он накануне грипповал сильно… Подумал, что от этого. Какое-нибудь особое осложнение на уши получилось, А слова Контрибутова этого, – так, случайное совпадение… А через некоторое время этот интеллигент снова нас подкараулил и свою бодягу затянул, дескать, спаиваете народ… Опять Борису Петровичу пригрозил, что, если он не закроет предприятие, то на сутки ослепнет… И снова дал неделю сроку…

Виктор Михайлович наполнил свою рюмку и рывком отправил ее в рот.

– Через неделю Борис Петрович ослеп… – тихо произнес он. – Полностью. Ничего не видел. Ни-че-го! Мы его в больницу. Врачи ничего сказать не могут. Вроде все в порядке, а Борис Петрович в темноте! Через сутки зрение вернулось… Мы этого Контрибутова искать… А он и сам нашелся… У входа в офис нарисовался и предупредил, что дает на размышление два дня. Если не закроемся, то Борису Петровичу будет очень плохо. А, что конкретно, не сказал… Мы его задержать решили и допросить, как следует, что это еще за фокусы такие? Но это вечером было, уже темно, ускользнул он как-то, собака… Как сквозь землю провалился! Борис Петрович тогда даже заявление в милицию написал. Ну, вы знаете, что после случилось… Борис Петрович память потерял. Не помнит ничего… Самого себя назвать не может… Никого не узнает… Такая вот история.

Виктор Михайлович замолчал, вскинул взгляд на Ефима и тут же увел его в окно.

– Да, уж, история… – задумчиво протянул Ефим.

– Что, не верите? – мрачно усмехнулся хозяин кабинета.

– Не то, чтобы не верю… – помедлив, произнес Ефим. – Но, согласитесь, Виктор Михайлович, все, что вы рассказали, звучит не обычно… Мягко говоря.

– Я и сам бы не поверил, если бы мне еще месяц назад кто-нибудь такое рассказал… – обмяк лицом Чечулин.

– Ну, а милиция, что говорит? Контрибутова они нашли? Побеседовали с ним? – спросил Ефим и, переменив позу, оперся подбородком о сцепленные в замок ладони.

– Нашли. Тут он, на пожарном поезде живет… Побеседовали… Не признается ни в чем, сволочь такая! Ничего, дескать, не знаю! Я – не я! И хата не моя! Говорит, угрожал в сердцах! А к остальному отношения не имею! Что говорит, разве я волшебник, чтобы людей глухими и слепыми по своему желанию делать?

В кабинете Председателя Совета директоров акционерного общества «Флора» повисло молчание.

– Ну, а что вы от меня хотите, Виктор Михайлович, а? – наконец, спросил майор Мимикьянов.

Чечулин сидел, уткнув взгляд в стол. Втянув носом воздух, он медленно поднял глаза на Ефима и произнес глухим, совершенно не своим голосом:

– Остановите его, Ефим Алексеевич. Остановите Контрибутова!

Майор всмотрелся в лицо совладельца «Флоры».

Не было в его глазках твердости.

А было там совсем другое.

Страх.

Вот что увидел майор Мимикьянов в шарикоподшипниковых глазах гражданина Чечулина.

29. Случай на рыбалке

Майор Мимикьянов покинул бывшую башню излучений в задумчивости.

Он отклонил предложение исполняющего обязанности Председателя Совета директоров акционерного общество «Флора» Виктора Михайловича Чечулина отвезти его к дому руководителей Института.

Майору хотелось прогуляться и подумать. Разговор с Виктором Ивановичем произвел на него тяжелое впечатление. Оправдывались самые худшие его предположения.

Неторопливо шагая по ночной Колосовке, Ефим приблизился к черной немой крепости Института. Огибая его огромное тело, он почувствовал, как на него повеяло влажной свежестью. Он повернул голову и увидел, что метрах в ста от него плавает на черной воде слоистая лунная дорожка.

Там лежало маленькое озеро.

Его берег, обращенный к Институту, был отсыпан белым песком, а к противоположному краю подступала небольшая сосновая рощица – реликтовый остаток давно минувших геологических эпох. Хвойный оазис в минувшие годы являлся любимым местом прогулок сотрудников Института.

Летом, в первой половине дня солнце, поднимающееся над сосновыми вершинами, било прямо в окна лабораторий.

Пологий склон между озером и Институтом был до краев заполнен синими солнечными лучами. Короткая трава лоснилась и курчавилась от удовольствия, а две росшие на склоне яблони-дички отбрасывли позади себя длинные тени, в сравнении с которыми сами деревья казались игрушечными.

В эти утренние часы невозможно было поверить, что окружающий мир является случайным продуктом звездной эволюции. При взгляде из окон комендантской башни на освещенный солнцем склон, становилось совершенно ясно, что мир не может не быть чьим-то любимым творением.

В озеро когда-то очень давно, чуть ли не при первом директоре Лилипуце, выпустили мальков зеркального карпа. С тех пор озеро стало любимым местом рыбалки для работников Института, в частности, для коменданта здания Владимира Ивановича Городовикова и капитана Мимикьянова. Ефим, разумеется, в штате Института не состоял, но к нему так привыкли, что считали своим.

Конечно, для серьезной рыбалки, они с Городовиковым ходили на Омь, на северную протоку. Там можно было поймать даже вполне приличную стерлядь. Но маленький водоем, расположенный под стенами Института имел свои преимущества. Здесь можно было в охотку посидеть часок-другой утром, до начала рабочего дня, вдыхая холодный воздух, пронзенный яркими лучами встающего солнца. Или – вечерком, щурясь на теплый брусничный закат. И, самое главное, – в обеденный перерыв.

Одно время на бережке с удочкой в руке сиживал и сам академик Руслан Иванович Федоровский. Но рыбалка – штука коварная. Затягивает! Думаешь, посидеть всего минут тридцать, что остались до конца обеда, глянешь на часы, уже сорок минут рабочего времени перебрал! Случалось это и с самим академиком. А вслед за директором засиживаться на озере после обеда стали и другие сотрудники института.

Академик понял, что его слабость начинает разлагать дисциплину во вверенном ему режимном учреждении. Он не только решительно прекратил сам рыбачить в рабочее время, но и стал сурово следить, чтобы рыбалка у сотрудников не выходила за рамки обеденного перерыва.

Подойдя к песчаному берегу, Ефим глубоко вдохнул влажный воздух, и медленно выдохнул его сквозь надутые щеки. Ему надо было идти, но он не трогался с места. Он стоял, смотрел на овальное черное зеркало и прокручивал в голове один случай, происшедший на этом озере.

Дело было так.

Городовиков накануне обещал Але Тиц поймать несколько карпов. Аля собиралась пару штук пожарить на ужин, и хотя бы пару-тройку штук отнести племяшке. Владимир Иванович твердо обещал. Тем более, что дело-то особой трудности не представляло. Карп в озере водился в изобилии. Место на краю песчаного пляжа у большого валуна, когда-то принесенного ледником, было прикормленным. Обычно Ефим с Городовиковым за неполный обеденный час на две удочки легко вытаскивали пяток рыбин.

А тут с запасом пришли – минут на сорок раньше начала обеденного перерыва. Сидят, ждут. Карп у самой поверхности круги нарезает, то и дело прокалывает головой тонкую водяную пленку, словно желая полюбопытствовать, что же происходит в чужом недоступном мире. Вокруг каждой такого прокола концентрические волны разбегаются, на своих гнутых спинках плавающие в озере травинки, листья и жуков-плавунцов качают.

Все, как обычно. Только карпы на крючок почему-то не идут. Даже попыток не делают. Ефим с Городовиковым уже и запасные крючки прицепили, и на новые крючки плевали – ничего не помогает! Не клюет!

К концу обеденного перерыва потянулись из соснового бора к своим рабочим кабинетам, гулявшие там сотрудники. Конечно, девушки-лаборантки, да и научные сотрудницы постарше не могли пройти мимо. Все заворачивали к рыбакам, смотрели на пустое ведерко и что-нибудь произносили в их адрес. В словах, может быть, и не было ничего оскорбительного, но тон! Но выражение лиц!

Владимир Иванович, ценил завоеванный им авторитет мастера-рыболова, едва ли не как свое главное достижение в жизни. Он начал заметно утрачивать ровное расположение духа, почти всегда ему присущее, и засопел носом.

В пустое ведро заглянули и идущие к Институту лаборантка Тамара Терновая вместе со старшим научным сотрудником Ниной Боровских. Владимир Иванович как-то сказал при свидетелях, что в сравнении с Тамариным языком змеиное жало, просто тряпка! С точки зрения капитана Мимикьянова никакого преувеличения тут не было. В этот раз Тамара ничего не сказала, но состроила из черт своего кукольного личика такое выражение, что Владимир Иванович совсем утратил душевное равновесие.

– Да, что же это такое, а? Вы, кашееды лупастые, назло, что ли так делаете? – бормотал он, обращаясь, к странно ведущим себя подводным обитателям.

А в это время из леса на противоположной стороне озера появились заведующий отделом излучающих приборов Леонид Георгиевич Горынин и инженер Викул Андреевич Контрибутов. Они разговаривали о чем-то, шли неторопливо, то и дело останавливались, смотрели себе под ноги, потом в противоположные стороны, потом внимательно друг на друга.

Заметив рыбаков, собеседники как будто обрадовались и направились в их сторону. Подойдя, с любопытством заглянули в ведро для улова. Ничего там не обнаружив, они многозначительно переглянулись. Горынин удивленно произнес:

– Неужели так короткая волна влияет, а?

– При чем тут волна? Разве это волна? – не выдержал Городовиков, считавший себя абсолютным авторитетом в области рыбной ловли. – Это не волна, а чепуха одна! Под водой она и не заметна! Вот вчера был ветер, так уж, действительно, в этой тарелке волна была, прямо как на Тихом океане! А сегодня это не волна, а так – одно воспоминание! Прямо ворожит кто-то! – с досадой закончил он.

– Дело не в короткой волне, – словно бы поддержал Владимира Ивановича инженер Контрибутов, – а в периодичности импульсов.

– Но с точки зрения теории этого никак не может быть! – по ежиному засопел носом Леонид Георгиевич.

– Значит, теория ошибочна… – всем корпусом повернулся к Горынину инженер.

Леонид Георгиевич задумался. Наконец, видимо, найдя ответ, он открыл рот, но его внезапно опередил Городовиков, пораженный неожиданно пришедшей ему в голову мыслью:

– Я понял! Это столовка утром опять в озеро старую картошку выбросила! Карп картошки нажрался и теперь кашу есть не хочет! Точно!

– Владимир Иванович, – сказал Контрибутов. – Вы еще десять минут посидите, и полное ведро будет. Только не уходите!

Доктор с инженером повернулись и быстро пошли к Институту.

Ни Городовиков, ни Ефим на последние слова Контрибутова внимания не обратили. Подумали, что это он так над ними посмеивается.

Надо было уходить. До конца перерыва оставалось минут десять. Потом – все. Увидит Федоровский, как используется рабочее время, – беда! И Городовикову, само собой, не поздоровиться, да и Ефиму могло влететь по самые уши. Академику ведь ничего не стоило стукануть его прямому начальству – дескать, и сам в трудовые часы шпионов не ловит, государственные тайны не охраняет, да еще и институтских сотрудников с праведного пути сбивает. И даже, если лично академик не увидит, так доброхотов сообщить ему об этом – пруд пруди!

Они совсем уже решили плюнуть на свихнувшихся карпов и уйти, но все-таки медлили. Жили той самой лишающей воли надеждой, что убеждает проигравшегося рулеточного игрока, – подожди еще немного! Вот-вот обязательно повезет! Не в этот раз, так в следующий! Ну, не в следующий, так через раз! Обязательно повезет! Только потерпи еще немного! И тогда – непременно придет Удача!

В этот момент, они увидели, как в круглой башне, где помещался полигон излучающей аппаратуры, открылось окно, и оттуда высунулся инженер Контрибутов.

Он замахал в их сторону руками и что-то закричал.

И жесты и не расслышанные слова они восприняли, как продолжающиеся насмешки, и, вздохнув, повернулись к поплавкам своих удочек. И тут же с изумлением увидели: под водяную поверхность ушел сначала один, потом второй красно-белый поплавок. Друзья схватились за удилища, и в воздухе заблестели зеркальными боковыми полосами два упитанных карпа, размером с энциклопедический словарь каждый.

И рыбы пошли на крючок одна за другой! Потратив минут пятнадцать рабочего времени, они вытащили с десяток отличных экземпляров окультуренного сазана, и остановились только, ощущая уколы не до конца уснувшей совести, и голос здравого смысла, обещавшего им крупные неприятности за рыбалку после окончания обеденного перерыва.

Этот случай хорошо отпечатался в памяти у Ефима, он даже несколько раз рассказывал его знакомым в качестве доказательства непредсказуемости рыбацкой удачи.

Произошел он всего за несколько дней до официального оглашения приказа о ликвидации Института.

30. Он приехал

Майор Мимикьянов шел по ночной Колосовке.

Из окружающей поселок степи в Колосовку вливался степной воздух, полный древних растительных запахов. Эти запахи что-то говорили клеткам кожи, легких и сердца. Иначе, почему бы по рукам пробегали толпы маленьких остроногих иголочек, в груди мятным холодком вспыхивала непонятное волнение, а сердце томительно сжималось? Но понимать этот древний язык человек давно разучился.

Проходя мимо вокзала, майор замедлил шаги.

От перрона уходила последняя электричка. Она загудела, рождая в ночном воздухе тяжелые вибрирующие волны.

Базарчик у входа на перрон, был пуст. Только с ближнего края стояла по-прежнему стояла баба Клава.

Ефим подошел к ней и поздоровался:

– Добрый вечер, баба Клава!

– И тебе добрый вечер, мил человек! Чего так поздно гуляешь, когда все люди уж по домам сидят?

– Вы, баба Клава, тоже вот дома не сидите.

– Так я минералводского поезда жду! Вдруг отпускникам все свои огурчики и продам! В прошлый раз, все как есть, продала! У меня – дело, вот и полуношничаю!

– Вот и у меня – дело. – вздохнул майор.

– Ну, что же! Ухажерство – дело хорошее! – одобрила баба Клава, по-своему поняв его слова. – Вот огурчика возьми! Уку-у-усные! – заулыбалась она, и морщинки побежали по ее полному лицу.

Огурцы бабы Клавы недаром славились по всей Колосовке. Поспорить с ними могли только соления Инны Лилипуц.

Ефим взял аккуратный огурчик, попробовал и остался доволен. Он расплатился, кивнул бабе Клаве: «Счастливо вам поторговать!», повернулся и двинулся по привокзальной площади. Но отошел недалеко.

Его взгляд остановился на спуске с виадука: ему показалось, что по ступеням идет женщина в светлой блузке, похожая на учительницу музыки Туровскую. Ефим не был в этом уверен. Июльская ночь была непроглядно черной, и он вполне мог ошибиться.

Майор остановился и решил подождать, пока женщина подойдет ближе.

Это, действительно, оказалась Ева Станиславовна.

Когда она еще была в десятке шагов, майора ощутил притягивающий аромат ее духов.

– Ефим, а я вас увидела сверху и бегу! – слегка задыхаясь, произнесла Туровская. – Я хочу сказать вам одну вещь…

– Что за вещь? – почувствовав беспокойство, спросил майор.

– Он, только что приехал! – выдохнула воздух Ева Станиславовна.

Ефим ощутил неприятный холодок в груди.

– Кто он?

– Источник странных колебаний. – широко раскрыла глаза Туровская.

– Почему вы решили, что он приехал?

– Когда я шла по виадуку, – начала объяснять Ева Станиславовна, – то неожиданно стала его чувствовать. И все сильнее и сильнее! Смотрю, – к вокзалу подходит электричка из города. Когда она остановилась, этот странный звук стал очень сильным. Потом электричка уехала, а звук остался… А примерно через минуту стал затихать. И скоро совсем замолк.

Глаза Туровской блестели в ночи стеклянными шариками.

– Интересно! – подергал себя за ухо Ефим. – Очень интересно! И чего это он в городе делал?..

– Не знаю, Фима. – пожала плечами женщина.

Мимикьянов подумал и сказал:

– Позвольте, я вас все-таки провожу, Ева Станиславовна!

– А вы не опоздаете? – спросила Туровская.

– Куда – не опоздаю?

– Так вы же куда-то шли! А тут на тебе – старую женщину провожай!

– Ну, какая же вы старая! Что вы на себя наговариваете, Ева Станиславовна! – льстил, не кривя душой, майор.

– Шучу! Я совсем молодая! И раз вы так считаете, провожайте меня, даже, если и опоздаете куда-нибудь!.. Надеюсь, это не свидание с дамой? – с женской ревностью поинтересовалась она.

– Совсем нет. – искренне заверил Ефим.

– Что ж, тогда, идемте. Все остальное терпит! – сказала Туровская и просунула свою теплую руку под его локоть.

Насчет того, что все остальное терпит, у майора было другое мнение. Но, разумеется, высказывать его вслух он не стал. Женщины имеют право на свою собственную картину мира.

Они пошли по неосвещенной улице под руку, как хорошая семейная пара.

Стояла ватная, совсем не городская тишина. Если бы не стук Евиных каблучков, она бы почти совсем не отличающаяся от той, что застыла громадным прозрачным телом в ночных полях, окружающих поселок.

Мбу-у-у… – загудел на подходе к стации электровоз, рождая в пространстве крутые, далеко разбегающиеся волны.

Мбу-у-у…

Электрический зверь замолк, и воздух прошила тонкая строчка вагонного перестука колес о рельсы.

– А чем там, в ресторане закончилось-то? – задал майор вертевшийся на языке вопрос.

– Да, ничем… – пожала плечами преподавательница музыки. – Подрались, да померились… У ресторанной публики так часто и бывает… Как в зале все закончилось, я не видела… Допела и переодеваться пошла… Но когда вышла на улицу, все эти драчуны уже вместе перед рестораном стояли, мирно разговаривали…

«Странно, как это они так быстро договорились! – удивился про себя майор. – Или заключили союз по поиску Контрибутова? А как же они, интересно, собрались после поимки? Спиридоновцам – имеющийся у инженера прибор по корректировке сознания, а представителям холдинга «Излучающие системы» – сам Контрибутов целиком, включая его гениальную голову? Так, что ли?…»

– Я даже не заметила, как ты ушел… – чуть заметно пожала руку майора Ева Станиславовна. – Когда со сцены увидела, что началась драка, подумала, как бы ты в это безобразие не влип… Ты же совсем рядом с драчунами сидел… Вдруг бы неприятности по службе из-за этого получил…

– И не говорите, Ева Станиславовна, у нас с этим очень строго. Не дай бог, еще бы в милицию попал! На службу сообщили! Начальство разбираться не будет, случайно ты рядом с дракой оказался или не случайно. Скажут, компрометируешь офицерское звание и все! Хорошо, если просто выговором отделаешься, а то могут и из органов наладить… Пришлось через кухню уйти.

– Ну, и правильно! Ты, Фима, молодец! Никогда головы не теряешь! Разве что… – демонстративно оборвала себя женщина, чтобы Ефим сам поинтересовался продолжением фразы.

– Разве что? – подыгрывая ей, задал вопрос майор.

Спутница искоса взглянула на него:

– Разве что с женщинами…

Ефим произнес что-то вроде:

– М-м-мда.

– Но я вас, Фима, прощаю! – рассмеялась Туровская. – Мужчина и должен терять голову от женщин. А то, какой же он мужчина?

– М-м-мда! – снова произнес Ефим, придя к выводу, что междометия являются прекрасной формой общения мужчины с противоположным полом.

Междометия создают у женщины реальное впечатление, что с ней разговаривают. И, в тоже время, будучи лишенными всякого содержания, дают возможность собеседнице понимать мужские ответы совершенно так, как ей хочется. Разве плохо?

«И чего это я раньше мычать не любил? – спросил себя Ефим. – Ка-ак удобно!»

Обволакивающий голову сиреневый запах почувствовался еще вдалеке от дома из непропитанных шпал.

Они вошли в подъезд и поднялись на второй этаж. Постояли на площадке.

– Может быть, зайдешь, чашку чаю выпьешь? – спросила Туровская. – Кофе не предлагаю, поздно… А чай я с жасмином сделаю…

Ефим пожалел, что все-таки не всегда можно пустить в ход междометия.

– Да, я бы с радостью, Ева Станиславовна. Но – не могу! Горынин ждет! Дело одно важное. Волнуется старик!

– Разве я не понимаю! – не глядя на него, произнесла женщина. – Дело есть дело. Иди, конечно…

Решив, что междометиями тут не обойдешься, а никакие подходящие слова ему в голову не приходили, Ефим положился на интуицию, и поцеловал нестареющую преподавательницу музыки в гладкую душистую щеку.

Ева Станиславовна подняла на него умело подкрашенные глаза, помолчала и погрозила ему пальцем. Ефим почувствовал, что интуиция его не подвела. Он сделал лучшее из всего, что можно было сделать на прощание. Несмотря на грозящий наманикюренный палец, женщина совсем не рассердилась, напротив, – настроение у нее, как он почувствовал, явно поднялось.

Ефим вышел из подъезда и вдохнул пряный ночной воздух. Он немного постоял, уперев кулаки в бока, потер ставшие колючими щеки и скорым шагом направился к дому руководителей Института.

31. Поздние визиты к доктору Горынину

Майор Мимикьянов шел по ночному поселку.

В большинстве окон свет уже погас. Дома спали, надвинув на свои лица треугольные крыши, похожие на бабушек в косынках, что вечерами дремлют на завалинках. Зеленоватая луна очерчивала невидимыми лучами косматые контуры тополиных крон. Вокруг стояло безмолвие. Ни звука не доносилось даже со стороны железнодорожной станции. Тихий час выдался даже на никогда не спящем транссибе.

В Колосовке все – рядом. И через пять минут майор Мимикьянов поднимался по лестнице к двери, за которой жили доктор Горынин и Снежная Королева.

На этот раз ему открыла Наталья Сергеевна.

– Проходи, Фима! – сказала она. – Мы как раз чай пить собрались.

Миновав длинный коридор, они оказались в большой ярко-освещенной столовой.

Горынина в комнате не было.

– Подожди немного, Фима! Я сейчас стол накрою. – сказала хозяйка и ушла на кухню. И сразу оттуда донесся голос Леонида Георгиевича. Ему ответила Наталья Сергеевна. Казалось, супруги возобновили прерванный его приходом спор. Майор прислушался, но голоса резко снизили свою громкость и стали почти не слышны.

Ефим перестал прислушиваться, он подошел к дворцу-буфету и погладил его большой бок.

Буфет по-прежнему пах старым деревом и пчелиным воском.

Дерево под ладонью казалось теплым.

Граненые стекла в буфетных дверцах едва слышно звякнули – будто комнатный дворец по-своему здоровался с ним.

Супруги вернулись из кухни с фарфоровым чайником и большим белым блюдом. На нем горой лежали толстые ватрушки.

– Хорошо, Ефим, что ты пришел! Я как раз клюквенное варенье достала! – непривычно оживленным голосом произнесла Снежная Королева. – Я же помню, ты любишь…

Майор внимательно посмотрел на Наталью Сергеевну. На ее молочных щеках даже выступил румянец. Такое у Снежной Королевы он видел всего пару раз за всю историю их знакомства. Сам же Леонид Георгиевич сел за стол ежом, которого пол дня катали по поляне неуемные собаки.

Доктор принялся за свою чашку с таким серьезным вниманием, будто ничего более важного на свете для него не существовало. Снежная Королева несколько раз порывалась что-то сказать, но, в конце концов, только пропела:

– Фима, тебе вазочку для варенья дать? А то накладывай его прямо на ватрушку, вкуснее будет…

Майору Мимикьянову, как он ни старался, ничего не приходило в голову для светского начала беседы, да и желания вести пустопорожние разговоры не имелось. Он собрался с духом и обратился к поглощенному чаем Горынину:

– Леонид Георгиевич, а, все-таки, не мог ли у Контрибутова оказаться какой-то портативный прибор по коррекции сознания? Вы меня простите за назойливость, но я сегодня целый день о таком приборе слышу…

– Да, ну, Ефим! – не отрываясь от чашки, пробурчал еж. – Ну, ты же знаешь! Все наши излучающие приборы разве что на грузовике увезти можно… Не было у нас никакого портативного излучателя!

– Подождите, Леонид Георгиевич! Но существовал же в вашем отделе сектор сверхмалых генераторов, разве нет?

– Да, существовал. – Леонид Георгиевич все-таки оторвался от чаепития. – Только у нас эта тема была закрыта еще когда!.. Еще до твоего прихода в Институт! И все материалы переданы в Зеленогороск, в «КБ – 19». У нас абсолютно ничего не оставалось! Ни моделей, ни документации! Да и Контрибутов в нашем отделе тогда не работал…

– Леонид! – голосом секретарши директорской приемной произнесла Снежная Королева.

– Наталья! – начальственным тоном руководителя ведущего отдела Института отозвался доктор, вздернув подбородок.

– Леонид! Ты не прав. Ефим нам не чужой! – повысила голос Снежная Королева.

– Наталья Сергеевна! – зашипел еж. – Наташа! Не о чем тут говорить! Я сказал: не о чем!

– Леонид! – добавила льда в голос Снежная королева. – Ты в этих делах ничего не понимаешь!

– Правильно! – резко отодвинул от себя чашку доктор. – Вы все понимаете! Только я один ничего не понимаю!

Доктор засопел так, что казалось, его тонкий ежиный нос стал горячим на ощупь.

Наталья Сергеевна выпрямила спину и сверкнула заледеневшими глазами. Она набрала в легкие воздух и уже совсем собралась что-то сказать, как вдруг в прихожей настойчиво забился звонок.

Снежная Королева собралась встать, но Горынин не позволил.

– Сиди уж! – махнул он на нее рукой. – Сам открою. Это, должно быть, Коля удочку принес, что вчера брал…

Доктор выбрался из-за стола и исчез в коридоре.

Однако, это оказался совсем не сосед Коля.

Вслед за пятящимся доктором в комнату плотной стеной вошли посланники Спиридона.

– О! Профессор! Какая встреча! – обрадованно произнес Хунхуз, обращаясь к Ефиму. – Ты, наверное, думал, что нас больше не увидишь! А мы – вот они! Ты чего не рад?

Майор вздохнул и устало произнес:

– Почему ж не рад? Еще как рад! Весь вечер только и делаю, что вас жду!

– Ну, тогда, вставай! Пойдем! – ласково произнес Хунхуз.

Маленький доктор задрал голову и возмущенно обратился к песочнолицему вожаку:

– Вы кто?

– Научная делегация, отец! – ответил спиридоновец. – На ка-а-аллоквиум вашего изобретателя забираем!

– Какого изобретателя? На какой еще коллоквиум? – непонимающе вздернул брови Леонид Георгиевич.

– Международный! – значительно поджал губы Хунхуз.

Ничего не понявший доктор недоумевающее замолчал.

Вожак спиридоновцев тяжело посмотрел на продолжающего сидеть за столом майора и дернул в сторону двери головой:

– Слушай, инженер, ты двигай, поршнями-то! Шутки ведь закончились! Израсходовал ты свой лимит!

Увидев, что Ефим не торопится вылезать из-за стола, он засунул руку под куртку, за спину, и обратно вытащил вместе с рукой пистолет.

«Китайский ТТ.» – определил майор.

– Теперь за каждую шутку пулька тебе будет, умелец! – протыкая глазами-шильцами Ефима, произнес спиридоновец. – Ты нам шутку, мы тебе – дырку! Идет?

Увидев пистолет, Горынин вышел из оцепенения.

– Что здесь происходит? Объясните немедленно! – разъяренным петухом наскочил он на вооруженного бандита.

– Из федеральной службы безопасности мы, отец. – значительным голосом произнес Хунхуз. – За разглашение секретных сведений его задерживаем! – кивнул он на Ефима. – По ордеру! Капитан, покажи бате ордер! – обратился Хунхуз к одному из своих людей. – В машине оставил? Ладно! Наши граждане нашей федеральной службе безопасности и без бумажек верят… Правильно, дед?

– Нет, не правильно! – заупрямился доктор. – Предъявите документы!

– Ты смотри, какой недоверчивый! – качнул головой Хунхуз. – Ладно. Тогда, тоже с нами пойдешь! Мы тебе документы в машине покажем!

После этих слов молчавшая Снежная Королева поднялась со своего места и отчетливо произнесла:

– Никуда он с вами не пойдет!

На ее щеках, белых, как медицинская вата, красными яблоками проступил румянец.

Ефим понял, что пора вмешиваться. Не хватало еще, чтобы из-за него с хозяевами что-нибудь произошло.

– Да вы не волнуйтесь, Наталья Сергеевна! – сказал он, вставая. – Леонид Георгиевич, все в порядке! Не нужно никаких документов. Тут просто какое-то недоразумение вышло! Мы сейчас поедем и разберемся!

Майор собрался выйти из-за стола, чтобы перенести место боевых действий из квартиры Горыниных на улицу, но вдруг в комнате все изменилось.

32. Неожиданные спасители

Из темного коридора в комнату ворвался вихрь из темных пиджаков, белых рубашек и развивающихся галстуков.

Через мгновение трое спиридоновцев лежали на полу, а Хунхуз оказался в согнутом положении с заломленной назад рукой. Его пистолет валялся на ковре.

Обходя распластанных, словно цыплята-табака, налетчиков, вперед вышел начальник отдела стратегического развития холдинга «Излучающие приборы» Денис Сергеевич Баликов.

Он подобрал валяющийся пистолет, оттянул затвор и проверил наличие патрона в стволе.

– Выпрями его! – приказал Денис Сергеевич своему сотруднику, держащему вожака спиридоновской банды. – Чего он как банан в землю смотрит?

Молодой человек в галстуке ослабил хватку, и Хунхуз разогнулся.

– Слушай, уважаемый, – обратился к нему Баликов, – мы же с тобой договорились! Ты из поселка исчезаешь, как будто тебя в нем и не было!

Вожак молчал, отведя глаза в сторону.

– Да еще, суслик коцаный, доктора Горынина посмел беспокоить… – покачал головой Денис Сергеевич. – Что теперь с тобой сделать? В милицию сдать или просто под поезд положить, а? – внимательно рассматривал он песочнолицего.

– Спиридон узнает, он тебя везде достанет… – угрожающе произнес тот.

– Думаю, что не достанет. – усмехнулся Баликов. – Ручонки коротковаты! А вот тебя, ветошка мазутная, когда ему скажут, кого ты решил обуть, точно на инвалидность отправит!

В этот момент Снежная Королева громко обратилась к представителю «Излучающих систем»:

– Денис Сергеевич! Объясните, наконец, что здесь происходит! Я ничего не понимаю! Эти люди хотели Леонида Георгиевича с собой увести. Они представились сотрудниками органов!

– Да, что вы, уважаемая Наталья Сергеевна! Какие же это сотрудники органов? – хмыкнул Баликов. – Врут, поверьте мне!

– А кто же они тогда? – вскинула брови хозяйка.

– А так! Никто! Ф-ф-фауна! – едва не плюнул на пол Баликов.

– Фауна? – удивилась Снежная Королева.

– Да. Дикий животный мир. – разъяснил Денис Сергеевич.

– Но что им надо в нашей квартире? – попыталась понять происходящее Наталья Сергеевна.

– Думаю, похулиганить решили, мелкота вокзальная! Ну, сами посудите, что они еще могут? Правильно я говорю? – обратился Баликов к вожаку спиридоновцев.

Криминальный авторитет молчал.

– Не слышу ответа! – нахмурился Денис Сергеевич.

Молодой человек в галстуке сжал локоть Хунхуза. Тот слегка дернулся и ответил:

– Правильно.

Баликов тронул дулом пистолета подбородок спиридоновца:

– Ты понял, что вел себя не хорошо?

– Понял. – опустив глаза, пробурчал Хунхуз.

– Молодец! – одобрил Денис Сергеевич. – За это я тебя и твоих корешей в милицию сдавать не буду! И ваши груши чистить не стану! А – надо бы! Но, я – человек добрый! Хоть ты меня и обманул, я тебя с твоими дружками отпускаю.

Начальник отдела стратегического развития легонько ткнул Хунхуза пистолетом в солнечное сплетение.

– Только маленькое условие! – сказал он. – Сразу из поселка! Мигом! Через двадцать минут последняя электричка в город пойдет! Вот на ней! Ясно, гражданин хороший? Если снова попадешься, уже прощать не буду!

– Ну, ладно… Уедем. – пообещал опытный Хунхуз. Он знал, когда не надо лезть на рожон. Но, конечно, на любые обещания, песочнолицый плевал с высокой колокольни.

Баликов вынул из пистолета обойму и выщелкнул патрон, находящийся в стволе.

– Отпускай его! – сказал он молодому человеку в галстуке.

Сотрудник разжал локоть.

Денис Сергеевич сунул магазин с патроном в свой карман, а разряженный пистолет протянул спиридоновскому помощнику.

– На, забирай свою машинку. Чувствую, висит на нем хороших дел, как репья на собаке!

Хунхуз взял оружие.

– И этих отпускайте! – кивнул Баликов в сторону распластанных бойцов.

Освобожденная троица поднялась с паркета.

– Свободны! Не задерживаемся! – голосом человека привыкшего отдавать приказы, скомандовал Денис Сергеевич.

Не поднимая глаз, Хунхуз повернулся и медленно пошел к выходу из комнаты. Вслед за своим командиром двинулись и его бойцы, ставшие за время нахождения на полу, как будто худее и значительно ниже ростом.

Ефиму вспомнилась восточная поговорка: когда унижают человека, из него может родиться трусливый шакал, а может – бесстрашный лев. А когда унижают трусливого шакала, из него может родиться только очень трусливый шакал.

У двери Хунхуз остановился, оглянулся и, обращаясь к Ефиму, произнес:

– А гражданину Контрибутову, я советую, особенно не радоваться… Мы еще увидимся! Так что, не сомневайся, инженер, самое интересное у тебя еще впереди!

– Причем здесь Контрибутов? – взвился Горынин. – Контрибутов-то здесь причем?

– Порыбачить с инженером вместе хотели. – кивнул песочнолицый в сторону Мимикьянова. – Жаль, не пришлось.

– С каким инженером-то? – не понял доктор.

– Да, вот с ним! – ткнул Хунхуз рукой в Ефима.

Спиридоновец повернулся и собрался шагнуть в коридор. Но сделать этого не смог.

Из темного коридора в комнату ввалилась новая группа людей.

В ее центре находился начальник службы безопасности акционерного общества «Флора» Виктор Михайлович Чечулин. В руках он держал помповое ружье.

Он обвел присутствующих своими твердыми шарикоподшипниковыми глазами.

– Прошу хозяев простить нас за вторжение! – громко произнес он. – Однако, обстоятельства!

Доктор Горынин сорвался с места и подскочил к нему, словно собираясь сразу выбросить непрошенного гостя из комнаты.

– Что это еще за обстоятельства? – крикнул он в лицо Виктору Михайловичу. – Какие такие обстоятельства позволяют вам всем врываться в мой дом?

– Вы извините меня, Леонид Георгиевич. – направил в сторону от доктора помповое ружье Виктор Иванович – Но мне сообщили, что здесь находится преступник.

– Какой такой преступник? – засопел горячим носом рассерженный еж.

– Гражданин Контрибутов Викул Андреевич. – Чечулин заскользил по комнате своими твердыми глазами. – Где он?

Никто не отвечал.

– Поверьте, никакого Контрибутова в нашей квартире нет и не было! – наконец, громко произнесла Наталья Сергеевна.

– Как это нет? – злорадно заулыбался Хунхуз и показал рукой в сторону Ефима. – А это кто?

Майор задержался взглядом на Чечулине и почувствовал, как тот начал наливаться злобой.

– Ты, Хунхуз, еще пошуткуй! – тяжело посмотрел Виктор Иваноич на песочнолицего. – Я тебе так пошуткую, долго икать придется! Или забыл, как на зоне у параши спал?

– Да, точно, он! Не сомневайся, командир! – убедительным тоном произнес спиридоновец.

Чечулин прищурил веки. Теперь его глаза напоминали уже не шарикоподшипники, а готовую вылететь в окружающее пространство режущую картечь.

– Ты вижу, доброго отношения не понимаешь! Разбаловал тебя, Спиридон! – сказал он, рассматривая песочнолицего, словно это был музейный экспонат. – Говори, куда Контрибутова спрятал!

На лице бывалого авторитета мелькнула растерянность.

Не услышав ответа, Виктор Иванович направил ствол помпового ружья ему в грудь. – Быстро говори, сука! Сейчас пупок на спине будет!

Хунхуз напрягся, пытаясь понять происходящее.

– Да, ты что, командир? – осторожно произнес он. – Да, зачем бы я стал тебя обманывать! Вон он стоит, Контрибутов! У кого хочешь, спроси!

– У кого я должен спрашивать? Я что Контрибутова не знаю? Ты чего несешь? – щелкнул взводимыми курками Чечулин.

Хунхуз понял, что ситуация становится по-настоящему опасной и решил поставить под оружейные стволы Дениса Сергеевича:

– Ну, вот у него спроси! Он подтвердит, что это Контрибутов. Ему тоже инженер сильно нужен…

Виктор Иванович ничего у Баликова, естественно, спрашивать не стал.

– Ты что, за идиота меня держишь! – даже растерялся от непонятной наглости спиридоновца Чечулин.

По лицу Хунхуза было видно, что он прилагает все имеющиеся умственные усилия, стараясь понять, что происходит.

– Чего ты, сука, в уважаемого человека пальцем тычешь? – зарычал Чечулин. – Ефим Алексеевич, – обратился он к майору, – Вы не будете против, если я врежу этому мудриле, как следует, а? Чтоб знал, над кем можно шутить, а с кем за километр здороваться?

– Не надо, Виктор Михайлович. Он не со зла. – стараясь, чтобы его голос в накаленной, грозящей взорваться выстрелами атмосфере прозвучал, как можно спокойнее, сказал майор. – Он на самом деле обознался!

Чечулин перевел взгляд с Ефима на спиридоновца, потом опять на Ефима.

– Как это обознался? – недоумевающе спросил он.

Майор слегка улыбнулся и развел руками:

– Да, бывает. Он на самом деле думал, что я – Контрибутов. Он же чужак, вот нас и перепутал!

В набитой людьми комнате повисла хрупкая стеклянная тишина. Казалось, скрипни стул и – она лопнет, осыплется на пол тысячами острых режущих осколков.

Первым решился тронуть голосом эту непрочную тишину представитель холдинга «Излучающие приборы».

– Леонид Георгиевич! – обращаясь к Горынину, произнес Денис Сергеевич. – Я что-то ничего не понимаю! Этот человек – не Контрибутов? – он указал на Ефима.

Доктор посмотрел на Баликова, как на живого инопланетянина.

– Да, что это сегодня происходит? – спросил он, устремив взгляд в потолок. – Все сошли с ума! – констатировал Леонид Георгиевич. – Где здесь Контрибутов? Нет здесь Контрибутова, и не было! Вы все русский язык понимаете? Не было! А это – Фима Мимикьянов. Произношу медленно! Ефим Алексеевич Мимикьянов! Мимикьянов, а не Контрибутов! Положительно, все сошли с ума! Решительно, все!

Баликов производил впечатление человека, потерявшего в денежной пирамиде все свои сбережения.

– Да, но, как же это?… – растерянно произнес он. – Вы же сами… – обратился он к майору. – Вы представились…

– Вы забыли. Забыли. Я не представлялся… Вы сами меня назвали Контрибутовым. – возразил Ефим. – Правда, отрицая это, я был не настойчив… – самокритично признал он.

Баликов выдохнул воздух. Кожа на лице из розовой превратилась в серую. Стальная седина потеряла упругость и блеск, став теперь больше похожей на куриные перья.

– Ну, однако, история… – растерянно произнес он. – А, где же тогда Контрибутов?

– Где Контрибутов? – сжимая в руках помповое ружье, поддержал его Чечулин.

– А, правда, где же этот Контрибутов? – осторожно поинтересовался Хунхуз.

– Во всяком случае, здесь его нет! Нет абсолютно! – развел руками доктор Горынин. – И где он, я лично не знаю!

В комнате снова сгустилась тишина. Только теперь она была вязкая и тягучая, как сахарный сироп.

Находящиеся в комнате люди застыли в ней, как мошки, упавшие в таз с вареньем.

Денис Сергеевич выбрался из сиропа первым.

– Леонид Георгиевич! – приложил он руку к груди. – Простите, ради бога! Произошла ошибка! Мы покидаем ваш дом и приносим глубочайшие извинения!

Чечулин спрятал за спину помповое ружье.

– Да уж, не держите зла, доктор! – кашлянув, произнес он. – Какая-то ерунда вышла!… – Виктор Михайлович растерянно переступил с ноги на ногу. – Если, что нужно, – добавил он извиняющимся тоном, – вам или супруге вашей, обращайтесь ко мне. «Флора» всегда поможет!

– Да, отец, ты не серчай! Непонятка нарисовалась… – пожал плечами Хунхуз. Внешне он был спокоен, но не переносице у него двумя пересекающимися морщинами проступало недоумение.

Командиры и сопровождающие их лица группами двинулись на улицу, освобождая докторскую квартиру, совсем не маленькую, но все-таки тесную для такого количества людей.

Из посторонних в комнате остался только Лжеконтрибутов – майор Ефим Алексеевич Мимикьянов.

33. Тайна тихого инженера

В квартире Горыниных стало пусто, как в театральном зале после окончания спектакля.

– Фима, тебе ватрушку с яблоками дать? – спросила Снежная королева.

– Спасибо, Наталья Сергеевна. Дать, – отозвался Ефим.

Они снова втроем сидели под зеленым абажуром.

– Леонид Георгиевич, вы знаете, зачем всем им нужен Контрибутов? – задал вопрос майор.

Еж ничего не ответил, лишь пожал плечами.

– Они считают, что у него есть портативный прибор для воздействия на человеческий мозг. – продолжал Мимикьянов.

– Идиоты! – отвернулся к ночному окну доктор. – Где бы он его взял? Ефим, говорю тебе с полной ответственностью: наши разработки не дошли и до лабораторного образца! Но даже их мы отдали в Новосибирское КБ.

– А, если Контрибутов сам что-то сделал? С тех пор, благодаря микропроцессорам, системы электромагнитного излучения сильно уменьшились в размерах, найти исходные материалы несложно, например, купить обыкновенный автомобильный антирадар… Контрибутов инженер, не только с хорошей теоретической подготовкой, но и с руками… Что, если Контрибутов самостоятельно сконструировал излучающий прибор, способный воздействовать на мозг, а?

– Ефим, ну ты-то ведь человек образованный! – усталым голосом учителя, разговаривающего с туповатым учеником произнес Горынин. – Ты-то должен понимать, что дело не в излучателе, а в том, что он будет транслировать на человеческий мозг! Чтобы управлять человеческим мозгом, например, лишать человека памяти, без потери интеллектуальных способностей, нужен электромагнитный импульс, включающий в себя сочетание нескольких сотен сигналов различной частоты! Сотен! А, возможно, и тысяч! Расположенных в абсолютно строгой последовательности! Если не в свою очередь будет передана хотя бы одна частота, результата не будет! Или, вернее, он будет самым плачевным, вплоть до утраты полной сознания и обращения человека в огородный овощ! Вроде нашего колосовского огурца. Ты-то должен это понимать! Все дело в формуле частот, которые следует передавать на мозг, а совсем не в приборе!

Повторяю, эта формула предположительно состоит из сотен, а, возможно, и тысяч различных частот! А открыта она может быть открыта только опытным путем!

– То есть экспериментами над человеческим мозгом? – неизвестно зачем спросил майор то, что хорошо понимал и сам.

– Ну, да! – взмахнул ладонью доктор. – А это – перебор многих тысяч вариантов воздействия, каждый из которых может окончиться смертью подопытного… Вот в чем все дело! А ты говоришь – прибор!.. Создать волновой передатчик, воздействующий на человеческий мозг – это ерунда! Это – проще пареной репы! А вот какой программой передач этот прибор зарядить, чтобы, управлять мозгом, не разрушая его, – это проблема! И она-то, до сих пор не решена! И никто, насколько я знаю, пока к ее решению даже не приблизился!

Доктор откинулся на спинку стула и поднял глаза к наполненному светом абажуру.

Майор Мимикьянов сосредоточенно отхлебывал чай, не чувствуя его вкуса.

– Так что же, Леонид Георгиевич, вы считаете, «Излучающие приборы» охотятся за Контрибутовым по своей глупости, так?

– Откуда я знаю! Может быть, и по глупости! – буркнул доктор.

– Леонид! – грозно проговорила Наталья Сергеевна. – Расскажи все. Я уверена, Ефим никогда не сделает ничего плохого!

Еж засопел носом.

– Леонид! – добавила мороза в голос Снежная Королева.

– Ну, хорошо! Я расскажу! Но, предупреждаю, Ефим Алексеевич, сообщенные мной сведения лягут на тебя тяжким грузом… Тяжким!

– Ничего! Я выдержу! – майор попытался вложить в свой голос уверенность, которой у него на самом деле не было.

Горынин посмотрел в потолок и поднял вверх указательный палец:

– Смотри, Ефим Алексеевич, я тебя предупредил!

Он отхлебнул чай, пожевал узкими губами и сказал:

– Ну, слушай! Руководители «Излучающих приборов» вообще и Денис Сергеевич Баликов, в частности, действительно, идиоты! Да! Я нисколько не преувеличиваю. У Контрибутова нет никакого прибора воздействующего на человеческий мозг. У него нет и формулы частот, позволяющей управлять человеческим мозгом … Все гораздо хуже.

– Хуже? – едва не привстал со стула Мимикьянов.

– Намного хуже. – вздохнул доктор.

– Что это значит? – чувствуя удары своего сердца, спросил майор.

– Он сам стал прибором. – отчетливо произнес доктор Горынин.

– Стал прибором? – изумился Ефим.

– Да. Он сам фактически стал излучающим прибором, воздействующим на окружающих людей! Например, способным лишить человека памяти. Прибором, инстинктивно, на уровне подсознания подбирающим всю необходимую последовательность частот электромагнитного излучения в соответствии со своими желаниями!

– Но, как это может быть? – спросил пораженный майор.

– Оказалось, может. – развел доктор ладони в стороны.

Он помолчал, пожевал тонкими губами. Потянулся к ватрушке, но передумал.

– Случилось так, – продолжил он, – что Вика однажды попал под излучение одной опытной установки… «Гарпия-М», ну, ты знаешь… Установка транслировала короткие волны типа «Б». Как считалось, совершенно безопасные для человека. Все опыты показывали, что они повышают аппетит у мышей, да вызывают ускоренный рост шерсти и все! Попал случайно. Он, как инженер, отвечал за эту установку. Контакт полез прикручивать, а установку не отключил…

Доктор потер лоб.

– И длилось-то это, по его словам, совсем немного… Секунд десять-пятнадцать, максимум… Но потом, уже вечером, дома почувствовал себя плохо и потерял сознание… Пришел в себя под утро. Отправился в институтскую медсанчасть. Те определили какую-то ерунду – ну, обычную усталость там, авитаминоз, что ли… На следующий день неприятные симптомы прошли, нормальное самочувствие вернулось. Все вроде бы обошлось без последствий… Но через пару недель Викул стал замечать за собой странные вещи… Он начал ощущать внутренний мир других людей… По его словам, он как бы свободно входил в их сознание и наблюдал все возникающие в нем мысли. А вскоре понял, что, войдя внутрь сознания, он способен и воздействовать на него изнутри… Сначала, в мелочах. Мог заставить человека без особой причины подняться со стула и выйти на несколько минут из комнаты или, допустим, взять в столовой тарелку борща, вместо окрошки… А потом начали получаться и более сложные вещи… Ему удавалось, например, вызвать у человека непреодолимое желание сесть в поезд и уехать из города, или стереть из сознания все, что с ним присходило накануне… Видимо, после облучения с его мозгом что-то произошло…

Доктор замолчал.

– Что произошло? – не вытерпел Ефим.

– Лично я полагаю, – размышляющее произнес Горынин, – как-то иначе стал работать гипофиз – эта загадочная железа желез, находящаяся у основания мозга… А он, в свою очередь, перестроил весь механизм мозга…

– Невероятно! – потер ладонью щеки майор. – Совершенно невероятно!

– Не так уж и невероятно! – возразил доктор. – Что мы знаем о человеческом мозге? Да, практически, – ни-че-го! Как мозг работает? На что способен? Зачем ему такой огромный резерв мощности? Не знаем ничего, а вообразили, что можем этим мозгом управлять! Словно дети, которые играли с запором клетки, в которой сидел лев. Вот мы и выпустили наружу зверя.

Доктор сцепил пальцы в замок.

– Причем, дальность его воздействия на других людей увеличивается… – словно сам удивляясь своим собственным словам, произнес Горынин. – Сначала он мог воздействовать только на тех людей, что находились непосредственно рядом с ним, а теперь его излучение достигает чужого мозга, находящегося уже за несколько десятков метров… Я боюсь даже предположить, что будет дальше… Надеюсь только, что в мозгу заложен какой-то ограничитель роста мощности излучения по расстоянию… Иначе… Страшно даже представить!

– Случай с Сабаталиным – это его рук дело? Точнее, головы? – тихо спросил Ефим.

Горынин вздохнул, пожевал узкими губами, и молча кивнул.

– Леонид Георгиевич, надеюсь, вы понимаете, что мой долг его задержать… Какими бы мотивами он не руководствовался в своих действиях, пусть и благородными… Допустим, борьбой с алкоголизмом…

– Я понимаю! – согласно кивнул доктор. – Только очень не советую. Да это и невозможно!…

– Почему невозможно? – напрягся майор.

– Почему? А ты сам, Ефим, не догадываешься? Потому, что все твои намерения будут известны ему раньше, чем ты сам их осознаешь! Может быть, они известны ему и сейчас… Возможно, он вообще находиться в этой комнате, а мы его просто не замечаем… Он отводит нам глаза…

– Отводит глаза? – несмотря на чай, во рту у Ефима пересохло.

– Ну, да! Всего-то для этого ему надо передать в наш мозг изображение окружающего мира без того фрагмента, где он сам… И все! Он транслирует в наш мозг ту картинку внешнего мира, какую захочет… Примерно, как это делает передающая станция для нашего телевизора…

– Леонид Георгиевич, но ведь это ужасно! – севшим голосом произнес Мимикьянов.

– Ужасно или нет, – задумчиво произнес Леонид Георгиевич, – теперь говорить поздно… Что случилось, то случилось! Возможно, вот такие ситуации и есть настоящая, страшная плата за научно-технический прогресс… Кто же мог знать, что грубое и простое электромагнитное излучение, предназначенное для мышей, так воздействует на человеческий мозг?… Стечение обстоятельств! Рок!

– Так, что же теперь делать? – растерянно спросил майор.

– Надеяться. – ответил Горынин.

– Надеяться? На что надеяться? – наклонился к доктору Ефим.

– На моральные качества Викула Андреевича Контрибутова… – ответил Горынин. – Надеяться, что он не будет пользоваться своим даром во зло…

На станции кто-то застучал железом о железо. Упорно, гулко и непонятно. Ефим невольно бросил взгляд в ночное окно.

– Но как мы можем быть в этом уверены? – вернулся он в комнату.

Доктор склонил набок голову и задумчиво произнес:

– Да, никак! Никак не можем быть уверены…

Горынин молчал, рисуя пальцем на скатерти то ли детских человечков, то ли загадочные физические формулы.

– Но вообще-то, Вика – человек не плохой… Я бы даже сказал, порядочный… – негромко произнес он.

– Порядочный? – переспросил Ефим.

– Именно так! Порядочный! – вздернул подбородок еж. – Точнее, был порядочным. Был. – с ударением на последнем слове добавил он.

– Почему вы говорите – был? – полный тревоги задал вопрос Ефим.

– Почему? – откинулся доктор на спинку стула. – Потому, что никто не знает, как подействует на него та неограниченная власть, которой он теперь обладает. Никто не знает! И я не знаю! Вот почему!

Майору захотелось встать. Он шевельнулся, но почему-то остался на месте.

– Власть над другими погубила очень многих порядочных и весьма достойных людей… – Горынин наклонил голову и посмотрел на свою университетскую фотографию, висящую на стене. – Обладание формулой власти – это, может быть, самое страшное испытание, которое Создатель приготовил человеку…

Над круглым столом повисла тишина. На это раз она была тяжелой, будто отлитой из тяжелой рельсовой стали.

В приоткрытую створку ворвался ветерок и качнул матерчатый колокол абажура. Ефиму даже показалось, что в комнате запахло озоном. Возможно, над степью готовилась ударить ночная летняя гроза.

Где-то на подходе к станции мощно загудел электровоз, рождая в сыром воздухе длинные тревожные волны. Они словно бы предупреждали о приближении какой-то опасности. Локомотив знал о ней. А люди – нет. Он не умел говорить на их языке, но и молчать не мог.

И гудел.

Мбу-у-у…

И гудел.

Мбу-у-у…

– Леонид Георгиевич, скажите откровенно, вы с ним общаетесь? – нарушил молчание майор.

Горынин едва заметно запнулся, но ответил:

– Да. Только в ваших делах я вам не помощник! Я предавать его не собираюсь!

– Да и не надо! – успокаивающе поднял ладонь Ефим. – Но передать-то ему мою просьбу вы можете?

– Что за просьбу? – искоса взглянул на майора доктор.

– Не вмешиваться больше в жизнь Колосовки таким способом, как с Сабаталиным…

Еж вздернул брови, пожевал тонкими губами.

– Да, передать-то могу… Но, сам понимаешь, Ефим Алексеевич, уж там, как он сам решит… Хозяин-барин… Кто теперь его остановит, если он что-то захочет?

– Понимаю. Но все же передайте. – попросил майор.

– Я передам. – пообещал доктор Горынин.

– Он передаст. – заверила Снежная Королева.

Эпилог

На следующий день майор Мимикьянов вернулся в город.

Гриша Пигот выслушал его доклад, недовольно скривил губы:

– Мне и без тебя написали, что, случай с Сабаталиным – редкий медицинский случай… – разочарованно протянул он. – Но я нутром чувствую, есть тут что-то, кроме медицины! Что-то есть! Надеялся я на тебя, Ефим, а ты тоже на природу все валишь!..

Но приказ об отпуске Пигот все-таки подписал.

Получив отпускные и компенсацию средств, потраченных на оперативные расходы, майор Мимикьянов уехал рыбачить в Колосовку.

Отпуск у него прошел, как никогда хорошо. Рыба ловилась. Яблоновка, выгнанная Алей Тиц, сладко туманила голову, огурчики хрустели, и воздух казался наполненным озоном.

Никаких тревожных событий в поселке больше не происходило. Сам Викул Андреевич Контрибутов в Колосовке больше не появлялся. Говорили, что он и уехал работать куда-то на Тюменский север. Впрочем, никто эту информацию не проверял.

Как-то попавшиеся Ефиму вблизи городского вокзала Петя Бацанов и Рита Терлеева, напустив на себя таинственность, утверждали, что снова видели упыря и вурдалака в Колосовке, в районе железнодорожного тупика. Но на этот раз майор им в очередной сотке отказал.

Примерно в то же время преподавательница музыки Ева Станиславовна Туровская тоже сказала ему, что как-то ночью опять услышала у виадука странный и незамечаемый другими звук. Но она не скрывала, что он был слабым и недолгим, словно его источник находился в проезжающем мимо поселка поезде.

Да, еще Тома Терновая, чья слава ясновидящей перешагнула даже границы области, обмолвилась в телефонном разговоре с Ефимом, что, якобы, инженер написал ей письмо. На его конверте в качестве обратного адреса был указан Московский главпочтамт, до востребования. По ее словам, содержание письма носило чисто личный характер, и сообщить о том, что написал ей Вика, она никому не может, а Ефиму в особенности, подчеркнула она.

Но надежность Тамары, как источника информации, всегда вызывала у майора Мимикьянова большие сомнения, и особого значения словам бывшей лаборантки он не придал.

Владелец и генеральный директор акционерного общества «Флора» Борис Петрович Сабаталин продолжает оставаться в областной больнице. Несмотря на интенсивный курс лечения, память к нему по-прежнему не возвращается.

Виктор Михайлович Чечулин свернул производство «Милены» в Колосовке и теперь разливает спирт с отдушкой по флаконам в областном центре.

Ефим иногда встречает его в служебных кабинетах или на городских улицах. Они охотно протягивают друг другу руки и улыбаются.

Один раз даже посидели за рюмкой кальвадоса в уютном ресторанчике «Монмартр» на улице Серова. «Мясо по-казахски», с квадратной лапшой и колечками свежего лука в крепком перченом бульоне, было выше всяких похвал. Не уступала блюду и французская яблочная водка. Конечно, золотистый напиток был выгнан умельцами Васи Штирбу, и разлит в фигурные бутылки на станции Колосовка, расположенной очень далеко от прекрасной Франции. Но это отнюдь не свидетельствовало о его плохом качестве. Скорее, наоборот. Никаких синтетических имитаторов вкуса в нем не было. За это Ефим мог ручаться.

Как раз тогда Чечулин и сообщил Ефиму, что они с Галиной Васильевной Стороженко уже месяц, как зарегистрировали совместный брак. Большую свадьбу решили не делать, а просто после регистрации в городском Дворце бракосочетаний посидели в узком кругу. На этом Виктор Михайлович специально сделал ударение, чтобы Ефим не обиделся, решив, что брачующиеся умышленно не пригласили его на свадьбу. Никакой свадьбы с приглашением гостей и не было.

Особой новостью для майора Мимикьянова известие о появлении новой семейной пары не стало.

Он уже знал, что контрольный пакет акций колосовского ликероводочного завода перешел в собственность акционерного общества «Галина». Финансовые средства на такое солидное приобретение ей предоставила фирма «Флора». Совместная операция «Флоры» и Галины Васильевны Стороженко по разорению Марата Матвеевича Карабанова, и бескровному захвату местной ликероводки, несмотря на печальный случай с Сабаталиным, прошла успешно.

Марат Матвеевич на месяц уходил в запой. Но в итоге для него все кончилось не так уж плохо. Галина оставила его на заводе исполнительным директором. Конечно, исполнительный директор – это далеко не то, что полновластный хозяин, но, все-таки, это значительно лучше, чем ничего.

Одним словом, дела у «Флоры» и лично Виктора Михайловича Чечулина обстояли прекрасно.

Но, каждый раз при встрече майор читает в его глазах не заданный вопрос: «Вы нашли Контрибутова?»

На этот немой вопрос Ефиму нечего ответить. Викула Андреевича Контрибутова никто и не ищет. Никаких оснований объявлять его в федеральный розыск нет. Ведь его причастность к несчастью, случившемуся с бывшим Председателем совета директоров «Флоры», не установлена. Как не установлена его причастность и к любым другим противоправным деяниям.

Родственники с просьбой о его розыске также не обращались. По их словам, время от времени он дает о себе знать. И этого им вполне хватает. Впрочем, особенно близких родственников у него не осталось, а существуют ли на свете люди, которые умирали бы от желания прижать к своей груди виденного пару раз в жизни дядю?

Но кроме незаданного вопроса, майор Мимикьянов читает в твердых, похожих на шарикоподшипники, глазах Виктора Михайловича Чечулина еще одну вещь.

Страх.

Хотя за прошедшее время ничего плохого ни с Виктором Михайловичем, ни с кем-либо из его окружения не случилось.

Пока не случилось.

г. Омск – пос. Колосовка – г. Омск

Май-август 2003 года

Content

Александр Скрягин
Формула власти
Детективная повесть

Пролог

1. Неплановая командировка

3. Неудачливый ухажер

4. Комендант Института

5. Подслушанный разговор

6. Кофе с пирожными

7. Звуки фортепиано, летящие из окна

8. Обед у доктора Горынина

9. Тени далекого прошлого

10. Елочка, зажгись!

11. Цыганский барон

12. В Новогоднюю ночь

14. На башне излучающих приборов

15. Майор идет к инженеру

16. Опасно искать Контрибутова

17. Внештатная агентура докладывает

18. Практическое применение ясновидения

19. Ужин в баронских владениях

20. Мой дом – моя крепость

21. Теоретическая дискуссия

22. Неожиданное предложение

23. Электромагнитная Сущность

24. Весенняя история

25. Предупреждение

26. Гость просит о помощи

27. Майор попадает в засаду

28. Страх

29. Случай на рыбалке

30. Он приехал

31. Поздние визиты к доктору Горынину

32. Неожиданные спасители

33. Тайна тихого инженера

Эпилог