Александр Скрягин

Тайная геометрия

Детективная повесть

Есть игра: осторожно войти,

Чтоб вниманье людей усыпить;

И глазами добычу найти;

И за ней незаметно следить.

Александр Блок, русский поэт.

Люди полагают: Мир, где они живут,

равен Пространству, созданному Творцом.

Они ошибаются. Пространство гораздо больше.

Джордано Бруно, итальянский философ, с

ожженный 17 февраля 1600 года на площади Цветов в Риме.

Трактат «О бесконечности, Вселенной и мирах».

Уважаемый читатель! Я, как, наверное, и ты, хочу жить в простом, понятном и уютном мире. Где существуют добрая старая гравитация, мягко роняющая на землю спелые яблоки. Теплый солнечный свет, рисующий после дождя веселую радугу в синем небе. Три измерения пространства – знакомые со школьной скамьи длина, ширина и высота.

Я хочу думать, что чудовищные силы, спрятанные в ядрах атомов, или страшные космические черные дыры, словно чудовищный насос, безвозвратно всасывающие в себя окружающую материю, не имеют ко мне никакого отношения. Как и предполагаемое учеными четвертое измерение пространства, а так же пятое, шестое и сколько их там ни есть. Все это меня никак не касается. Я убеждаю себя: эти пугающие и непонятные разуму вещи существует в каком-то ином, бесконечно далеком от меня мире.

Но это не так.

Мы обманываем себя. После событий, случившихся в научном городке, я не могу больше, уподобляться глупому страусу, прячущему голову в песок при виде готовящегося к прыжку леопарда. Теперь я знаю: Неизвестное не где-то там – в безопасном далеке. Нет. Оно – рядом.

Оно пристально наблюдает за нами своими внимательными ледяными глазами.

Автор

Пролог

Инкассаторы чувствовали себя спокойно.

Огромный бетонный корпус торгового центра «Наш дом» внушал чувство уверенности и безопасности. Магазин занимал несколько гектаров земной поверхности. Уходил высоко в синее небо и глубоко утопал в плотном глинистом грунте.

Как и положено по инструкции, вход в коридор, со стороны служебных помещений, был перекрыт. У его конца, выходящего во внутренний двор, вплотную к крыльцу стоял бронированный вездеход для перевозки наличных денег. Здесь обстановку контролировал третий вооруженный инкассатор.

Старший наряда, немолодой седоволосый инкассатор расписался на листе бумаги и сунул его в полукруглое окно кассы, прорезанное в прутьях решетки. Взамен он с трудом вытащил оттуда большой брезентовый кошель. Инкассатор проверил наличие печати на плотно сомкнутых металлических губах сумки. Все было в должном порядке.

Перевозчик наличных денег повернулся к двери, чтобы выйти в коридор и остолбенел.

Прямо перед ним торчали два диких, покрытых угольными полосами лица. Их тела обтягивали черные рабочие куртки-спецовки.

Один из неизвестно откуда взявшихся мужчин ткнул инкассатору в щеку твердым цилиндриком пистолетного глушителя. Глушитель был навинчен на ствол девятимиллиметрового «Стечкина». Второй рукой бандит взялся за металлическую ручку инкассаторской сумки и резко дернул ее на себя.

Старший группы инкассации сумку из руки не выпустил. Он сам не знал, сопротивляется или нет. У него просто не разгибались пальцы.

Размалеванный бандит с силой надавил глушителем на его скулу. Немолодой человек почувствовал боль. Она вывела его из шока: инкассатор разжал пальцы.

Брезентовая сумка с блестящими губами оказалась в руках налетчика.

В это же время второй бандит прикладом автомата ударил в живот второго инкассатора у двери. Тот охнул и медленно пополз вниз по стене.

Налетчики кинулись в коридор.

Дверь за ними захлопнулась с глухим стуком.

Все происшедшее заняло несколько секунд.

– Ты как, Сева? – наклонился пришедший в себя седой инкассатор над скорчившимся на полу напарником.

Тот открывал рот, но ничего не говорил.

Старший наряда вытащил из кобуры травматический пистолет, ударом ноги распахнул тяжелую дверь и выскочил в коридор.

В длинном бетонном ущелье никого не было.

Инкассатор рванулся по коридору к выходу на улицу. Для этого ему нужно было дважды повернуть за угол. Держа пистолет перед собой, он выпрыгивал из-за поворота, ожидая увидеть убегающих налетчиков с большой брезентовой сумкой в руках. Но каждый раз перед ним открывался только пустой тоннель, освещенный мертвым светом прикрепленных к потолку люминесцентных ламп.

Наконец, в промежутке между двух стен в глаза бегущему инкассатору бросился ярко освещенный солнцем желтый борт автомобиля.

Это был стоящий бронированный инкассаторский вездеход. По-прежнему держа пистолет перед собой, инкассатор выбежал из здания.

Стоящий у вездехода худощавый напарник вскинул на него светло-голубые глаза. В них вскипело удивление.

– Ты видел их? – крикнул старший наряда. – Где они? Куда они побежали?

– Кто побежал? – отозвался паренек, морща лоб.

– Бандиты! Деньги взяли! – выдохнул старший инкассатор.

– Не было здесь никого… – растерянно отозвался голубоглазый. – Никто из помещения не выходил…

– Да, куда же они делись тогда? – крикнул седой.

– Не знаю… – белесые брови молодого напарника полезли вверх. – Никто не выходил… И не входил. Как вы меня сюда поставили… Вот и Николаич подтвердит… – кивнул он на водительскую кабину.

– Да, что же они, сквозь землю провалились, что ли? – озадаченно произнес старший инкассатор. – Значит, они там – внутри! – сделал он вывод. – Давай, Олег, срочно звони: вызывай всех наших и милицию! Вооруженное нападение на инкассаторов! Похищена инкассаторская сумка с деньгами! – крикнул он, устремляясь из солнечного дня обратно в темноту бетонного монстра.

Усиленный наряд милиции прибыл через считанные минуты.

Служебный коридор, идущий мимо кассы, по которому только и могли передвигаться преступники, обследовали буквально по миллиметрам. Затем, также тщательно обыскали примыкающие к нему помещения.

Все четыре двери, выходящие в коридор, оказались закрытыми на замки. Следов взлома не обнаружилось. Правда, одна дверь была не заперта. За ней находилась служебная лестница, ведущая на крышу здания.

Тщательно осмотрев покрытую гудроном плоскую поверхность, оперативники нашли на ней только сизых голубей с круглыми озабоченными глазами.

Ни самих преступников, ни их следов на крыше розыскникам обнаружить не удалось.

Они тщательно обследовали все три надземных и два подземных этажа универсального торгового центра «Наш дом».

Ничего.

Налетчики словно провалились сквозь землю или растаяли в воздухе. Вместе с брезентовым инкассаторским мешком для транспортировки денег.

В нем были сложены отсортированные по номиналу пачки купюр на общую сумму в десять миллионов рублей.

1. Субботнее утро майора Мимикьянова

День у майора Мимикьянова начинался отлично.

Позавтракать он решил на балконе. Ясная августовская погода прямо-таки за шиворот тащила из комнаты наружу.

В последние дни воздух стал настолько прозрачен, что с балкона можно было видеть даже темную линию вершин соснового бора, окружающего научный городок. А до него было километров пятнадцать, не меньше: бор лежал за объездной дорогой.

Солнечный свет приобрел приятный желтоватый оттенок, а над дворовым асфальтом после ночного дождя витал запах свежеполитого огорода.

Рай, да и только!

На завтрак Ефим Алексеевич приготовил изобретенное им самим блюдо.

На дно круглобокой миски из термостойкого стекла он положил тонкие ломтики молодого картофеля, посолил и слегка присыпал черным перцем. Сверху бросил порезанную кубиками влажную голубоватую брынзу. Ее поперчил уже сладкой красной паприкой.

В качестве следующего слоя использовал брусочки розовой докторской колбасы. Для нее употребил перец и черный и красный. Сверху на этот многослойный пирог майор вылил три яйца. Он был крайне осторожен, стараясь, не повредить лезвием ножа желток. Это ему удалось, и кулинарный шедевр весело взглянул на него тремя блестящими желтыми линзами.

Бросив в завершенье щепотку соли, Мимикьянов поместил полную до краев миску в камеру микроволновой печи. Защелкнув дверцу, он выставил на пульте три минуты при семидесяти процентах мощности и нажал красную клавишу с надписью «пуск». Микроволновка заурчала так довольно, будто помещенное в нее блюдо предназначалось на завтрак ей, а не майору.

К своему завтраку Ефим Алексеевич взял из хлебницы купленный накануне пряно пахнущий бородинский хлеб с черной блестящей горбушкой.

Через три минуты можно было начинать завтрак.

Удобно расположившись на балконе, майор макнул темно-коричневый кусочек хлеба в желток и начал неторопливо жевать. От удовольствия он даже прижмурил глаза и стал похож на довольного домашнего кота. Хотя, вообще-то многие считали, что майор Мимикьянов похож, скорее, на лесного волка. У него было сухое вытянутое лицо, сросшиеся на переносице темные брови, внимательные сизые глаза, и худощавое мускулистое тело.

Неторопливо завтракая, Мимикьянов одновременно наблюдал с высоты третьего этажа за дворовой жизнью, идущей под его ногами.

События внизу происходили тоже исключительно приятные для глаз.

Во-первых, из-под кустов выполз на открытое пространство большой пепельно-голубой кот. Припав к асфальтовой корке, он неторопливо и внимательно оценил обстановку синими кадмиевыми глазами и деловой походкой двинулся к нестриженому газону. Все четыре лапы, толстое туловище и хвост двигались так плавно и слаженно, что Ефим неотрывно следил за котом до того момента, пока он не нырнул в траву и бесследно растворился в ее зеленом плюше.

Затем во дворе появилась идущая из магазина соседка.

Звали ее Ольга Михайловна. Она работала парикмахершей. Когда-то Ольга Михайловна была безусловной королевой дома и его окрестностей, ближних, средних и отчасти дальних. Конечно, с тех пор прошел не мало времени. Но Ольга Михайловна и сегодня еще выглядела совсем не плохо. Ефим даже делал в голове наброски кое-каких планов в отношении зрелой красавицы. Правда, до воплощения их в жизнь пока не дошел.

Ольга Михайловна переступала по асфальту высокими каблуками очень изящно, хотя до серо-голубого кота ей, все-таки, было далеко.

Передвигалась она не быстро, осторожно неся перед собой две выдающиеся вперед округлые части тела. Почувствовав майорский взгляд, парикмахерша на крохотную долю секунды, не поднимая головы, подняла вверх зрачки, оценила зрителя и приняла необходимые меры.

Ее походка стала отчетливой, как графический рисунок.

Обе загорелые сферы сами собой выползли из разреза ее платья на несколько сантиметров. Причем, сразу во все стороны. Как это бывает с тестом на хороших дрожжах, если его оставить в теплом месте.

Навстречу женщине вышел из подъезда Миша Шепталов, отставной офицер-танкист, рыбак и любитель крепких напитков, как собственного изготовления, так и приобретаемых в окружающих торговых точках.

Разменявшая четвертый десяток пышноволосая парикмахерша кивнула ему сухо и надменно, как и положено настоящей королеве. Михаил Евграфович обернулся и посмотрел ее вслед. В отношении Ольги Михайловны, ветеран-танкист также строил далеко идущие планы. Но, в отличие от Ефима, уже пытался претворить их в жизнь. Однако, понимания не встретил.

Наблюдая за удаляющейся женщиной, Шепталов иронически поднял бровь, изогнул длинные губы морскими волнами и произнес что-то вроде:

– Фу-ты, ну-ты, мы – надуты!»

Затем он с осуждением поднял глаза к небу. Тут он увидел сидящего на балконе Мимикьянова.

– Привет, Фима! Что, закусываешь? – сразу забыв про надменную крепость в юбке, спросил он.

Миша не мог себе представить, как это еда может быть самостоятельным предметом, а не дополнением к тому главному, что разливается из бутылки.

– Завтракаю, – сдержанно отозвался осторожный Мимикьянов.

– И что, – на сухую? – поинтересовался старый танкист.

– Конечно. Утро ведь, – заметил Ефим, словно оправдываясь.

Осознав, что настоящее застолье отсутствует и присоединяться не к чему, Миша грустно кивнул, и сделал несколько шагов. Но, вспомнив что-то, остановился, опять запрокинул голову и крикнул:

– Слушай, Ефим, пойдем сегодня на бережок, рыбку подергаем? Вечерок скоротаем. Я местечко приметил. Кашей рыбца прикормил… Как?

Предложение было заманчивым. Пару часиков посидеть с удочкой у воды на розовом закате, что может быть лучше?

– Идет! – крикнул с балкона Мимикьянов. – Часиков в шесть?

– Добренько, как раз жара спадет… – согласился лукавый танкист и быстро добавил: – За мной рыбалка, а за тобой, Лексеич, – бутылка!

– Посмотрим! – махнул рукой майор, рассчитывая, в крайнем случае, обойтись стоящей в холодильнике четвертинкой сливовой настойки, имевшей неофициальное наименование – «мерзавчик».

«Вот, и вечер удачно определился», – удовлетворенно заметил про себя майор.

Чай Ефим решил пить в комнате.

Развалившись в кресле, он вставил в проигрыватель лазерный диск с любимой вещью – «Пассакалией» Генделя.

Слушая ее аккорды, где сливались могучие низкие вздохи органа и пронзающий сердце голос скрипки, он не мог понять, куда делись те существа, что сочиняли такую мудрую, величественную музыку и, главное, те, что ее слушали?

Ведь в восемнадцатом веке органная музыка, была то, что мы сегодня называем – поп-музыкой, – музыкой для всех… Композиторы, что придумывают современную «песню для масс» и слушающие этот звуковой мусор граждане иногда даже представлялись Ефиму Мимикьянову существами какого-то другого биологического вида. Не имеющие с теми людьми, что когда-то сочиняли и слушали органные фуги, ничего общего.

Конечно, он все-таки надеялся, что это не так. Просто тот настоящий «Человек разумный», с наслаждением слушавший орган, по каким-то причинам заснул. Он спрятался в генах сегодняшних сереньких людей, измеряющих себя и окружающий мир линейкой, калиброванной денежными единицами. Спрятался и заснул.

Но все-таки тот «Человек разумный» жив. Настанет время, он проснется, выберется из своего тайного убежища, вырастет, наберет силу и снова напишет музыку, достойную старика Георга Генделя. И на его концерт соберутся его соседи по планете Земля.

Майор Мимикьянов любил классическую музыку. Но эту любовь тщательно скрывал. Не хотел выглядеть среди офицеров управления белой вороной с претензией на собственную исключительность.

Майор отхлебывал душистый чай и жмурился, слушая волшебные аккорды Генделя.

«Эх, эх! Вот ведь как!» – вздыхал он, почти физически ощущая, как осторожно сжимает его сердце твердая и добрая рука давно умершего церковного органиста.

«А, хорошо, что я тогда от Ангелины сбежал… – почему-то подумал он. – Разве с женой я мог бы так сидеть в субботу утром? Куда-а-а там! Или ремонтом квартиры бы занимался или ее упреки выслушивал… Дескать, вот Пигот новые оконные рамы из пластмассы себе вставил, а у нас что? Старые деревяшки! О чем только ты думаешь? Куда только ты смотришь?»

Рядом с проигрывателем на деревянном стеллаже стоял телевизор, идущий с выключенным звуком, чтобы не мешать органу и скрипкам.

На экране беззвучно мелькали люди, здания, машины, словно иллюстрируя музыку, рассказывающую каким-то космическим братьям о жизни земной цивилизации.

Ефим смотрел на экран в пол глаза. Больше упирался глазами в потолок, а то и вообще, прикрывал веки, сосредотачиваясь на рожденных музыкой внутренних ощущениях. И вдруг что-то заставило его остановиться взглядом на экране.

Там стояла журналистка местной новостной программы и что-то говорила, держа перед маленьким беличьим личиком, большой, как милицейская дубинка, микрофон. Но заинтересовала его не симпатичное лицо журналистки.

Майора зацепило другое.

Фон за ее узкими плечиками.

На экране уходила вдаль хорошо знакомая Ефиму широкая аллея научного городка, и виднелось длинное здание акционерного общества «Топология». Эта организация входила в сферу непосредственных служебных обязанностей майора Мимикьянова.

Под финальные аккорды «Пассакалии» майор протянул руку к журнальному столику, схватил пульт дистанционного управления и прибавил звук.

«…дерзкое ограбление инкассаторов, которые должны были перевозить денежную выручку торгового комплекса «Наш дом», стало уже третьим случаем нападения на инкассаторов в нашем городе за последние несколько месяцев», – с профессиональной быстротой и серьезным выражением детского личика тараторила журналистка.

Мимикьянов сделал звук еще громче.

«От двух предыдущих этот случай отличает, разве что, сумма похищенного, – авторитетно заявила девушка. – По утверждению руководства универсама, бригада инкассаторов должна была перевезти в хранилище «Промстройбанка» около десяти миллионов рублей. Предпринятые милицией попытки захватить преступников по горячим следам пока не дали никаких результатов. Наш телеканал будет информировать вас, уважаемые телезрители, о ходе розыска. Оставайтесь с нами!» – многообещающе закончила девушка.

На экране замелькали пестрые перья рекламных роликов.

Майор снова убрал звук и облегченно расслабился.

Услышанное не имело к его профессиональной деятельности никакого отношения. Обычное милицейское дело.

Он посидел без движения и собрался встать с кресла, чтобы поставить в проигрыватель недавно купленный лазерный диск с сюитами Эдварда Грига. Майор решил послушать грозное и завораживающее Шествие гномов.

Почему-то такая тревожная музыка вдруг показалась ему подходящей для этого безоблачного субботнего утра. Точнее, не вообще для этого утра. А для этой минуты, выскочившей из вечности после новостной программы.

Но майор не успел подняться.

Громко замурлыкал стоящий на журнальном столике телефон.

2. Проникновение

Ефим взглянул на маленький экранчик, прорезанный в корпусе телефона.

Там высветилось: «Номер не определен».

Телефон, установленный в квартире майор Мимикьянова, мог определять любые номера, даже аппаратов сотовой связи, на которых обычные определители номеров спотыкались. Пасовал мимикьяновский прибор только перед одним телефонным номером. Этот номер имел аппарат, стоящий в кабинете у его непосредственного начальника – подполковника Пигота. В него был вмонтирован мощный антиопределитель номеров, разработанный в свое время в объединении «Топология».

Майор немного поколебался. Звонок начальства в субботнее утро не мог предвещать ничего хорошего. У него мелькнула мысль: не поднимать трубку. Но – как мелькнула, так и исчезла.

Проработав с Пиготом пять с лишним лет, майор Мимикьянов знал – обмануть Георгия Ивановича не возможно. Не пройдет и десяти минут, как во дворе затормозит дежурная «Волга», и в квартире появится подполковник собственной персоной. Даже, если дверь на звонки не открывать, закупорить балкон и затворить все окна в квартиру. Предотвратить появление Геогия Ивановича Пигота не сможет ничто.

Ефим вздохнул и поднял телефонную трубку.

– Что, Фима, поделываешь? Классику опять слушаешь? – как и предполагал майор, раздался в трубке вкрадчивый голос непосредственного начальника.

Как-то, после нескольких тостов на праздновании Дня рождения своего начальника, Ефим, забывшись, начал, словно тетерев, разливаться о магической силе первой части Третьего концерта Рахманинова. И поймал на себе неожиданно трезвый, изучающий взгляд Георгия Ивановича. Мимикьянов тут же замолчал. Выглядеть мыльным пузырем, пытающимся выдать себя за апельсин, ему не хотелось. А во взгляде подполковника, как ему показалось, он прочитал как раз такую оценку.

Гоша вернулся к теме этого разговора через несколько месяцев, зайдя к Мимикьянову домой.

Увидев на полке коллекцию больших шеллаковых пластинок и пластмассовые коробочки с лазерными дисками, подполковник перебрал их чуть не все, словно производя классический обыск. Потом с нескрываемым удивлением, произнес:

– А, ты, оказывается, и правда, классику слушаешь!… Ну, ты даешь, Фима… Я-то думал, ты это так, для красного словца, про Рахманинова говорил… Белого кролика надувал… А, у тебя вон что! Молодец! Хвалю!.. – Подполковник помолчал, а потом негромко добавил:

– А меня вот спроси: какую я музыку люблю? Мне и ответить нечего… Не Пугачеву же называть… Стыдно. Что я мелкий бизнесмен или челночница какая?..»

Начальник отдела по надзору за сохранением государственной тайны на объектах науки и промышленности вздохнул и с досадой на самого себя махнул большой, словно книга, ладонью.

Телефонная трубка будто излучала грядущие неприятности.

– Здравствуй, Гоша. Телевизор смотрю… – ответил Ефим, не слишком греша против истины.

– Это хорошо, – одобрил подполковник, – значит, про ограбление инкассаторов в научном городке слышал?

– Слышал, – подтвердил майор, ничего не опасаясь. Но, все-таки, слегка насторожился.

Он знал, Пигот никогда ничего не говорит просто так. Поэтому Мимикьянов спросил прямо:

– Гоша, надеюсь, ты нас к этому делу подключать не собираешься?

– Десять миллионов увели! – не ответил на его вопрос подполковник. – Это же больше, чем триста семьдесят тысяч долларов! А? Вот ребята работают!

– Завидуете, товарищ подполковник? – мягко осведомился Ефим.

– Есть немного, – ответил Гоша.

– Зря! Нечестные деньги счастья не приносят, – тоном заслуженной учительницы произнес Мимикьянов, зная насколько Пигот такой тон не выносит.

Однако на этот раз начальник никакого внимания на подтрунивание не обратил.

– Мне второй этаж к даче надо пристраивать, – вздохнула трубка. – Знаешь, какие стройматериалы сейчас дорогие, а? Тебе что! У тебя дачи нет. А тут вот, крутись, как хочешь!

– Ну не крутись, – заметил Ефим, – Кто тебя заставляет? Продай свою дачу! Ты ж все равно на ней раз в год бываешь!

– Кто заставляет? – с непониманием в голосе переспросил Гоша. – Как это – кто? Ну, жена, например, заставляет… Да, и вообще, все так живут. С дачами мучаются! Один ты, бобыль, как хочешь, так и живешь… Классику с утра слушаешь! И, когда я звонил, слушал! Знаю, я тебя! Что, скажешь, не слушал? Только соври, попробуй!

– Слушал, – признал прозорливость начальника Ефим.

– Вот тот-то! – искренне обрадовалась трубка.

– Так вы, Георгий Иванович, за этим мне позвонили? Проверить, чем я утром занимаюсь? – нежным голосом произнес Мимикьянов. – Спасибо за заботу. У меня все в порядке. Манная каша съедена вся.

Трубка помолчала, а потом неожиданно рыкнула рассерженным львом:

– Шутишь? Напрасно! Сейчас – не до шуток!

– Ничего, товарищ подполковник! Уверен: грабители будут задержаны и преданы суду. Телевидение передает: милиция уже преступила к расследованию. Не переживайте так! Думаю, владелец «Нашего дома» гражданин Балалаев просить милостыню не пойдет! – попытался успокоить начальника майор.

– Так я не о Балалаеве, я о тебе, Ефим Алексеевич, беспокоюсь! Не только у Балалаева неприятности. И на твоем объекте че-пе!

– На моем? – в груди у майора родился мятный холодок.

– На твоем!

– Что такое? – у майор Мимикьянова торчком встали волчьи уши.

– Проникновение на режимный объект – в объединение «Топология». Вот что! – грозно произнесла трубка. – В здание пролезли через окно. Стекло разбили. Решетку сломали.

Пигот замолчал.

Дышал в трубку. Ничего не говорил.

– Что-нибудь взяли? – осторожно спросил майор.

– Взяли или нет, это сейчас выясняется. – тяжело проронил начальник. – Руководство «Топологии» предварительно утверждает, что, как будто, ничего… Но это надо проверять. Они могут и соврать, чтобы сор из избы не выносить. Милиция по своей линии занимается, но с них какой толк? Нет материального ущерба, нет и дела… Так что, уважаемый Ефим Алексеевич, прекращайте слушать вашего Глюка, – голос подполковника Пигота слегка дрогнул насмешкой, – ноги в руки, и отправляйтесь в научный городок.

– А… – начал фразу Ефим.

– Дежурная машина уже выехала, – не дал продолжить вопрос должно быть, ясновидящий подполковник.

После этих слов Пигот снова замолчал, будто заснул.

Ефим решил, что разговор закончен. Но начальник проснулся и четким голосом произнес:

– Выясни все обстоятельства проникновения. Оцени возможность утечки секретных материалов. Документов или приборов. Поработай с агентурой. Если установишь, кто проник в «Топологию», честь тебе и хвала! Если, нет, привези, хотя бы, рабочую версию. Завтра к утру рапорт с итогами оперативной проверки – мне на стол! Надеюсь, помнишь: по фактам проникновения на режимные предприятия, мы должны докладывать в главк в двадцать четыре часа?

– Помню, конечно, – скучным голосом ответил Ефим, понимая, что выходные дни для него уже прошли. Закончились, едва начавшись.

– Чтобы, как в прошлый раз не получилось! – грозно произнес Пигот. – Когда мы на сутки опоздали и по одному месту получили. До сих пор зудит!

Ефим помолчал, что тут он мог сказать? Прав был начальник.

– Разрешите выполнять, товарищ подполковник? – через несколько секунд по-уставному обратился он к трубке.

– Да, голубчик! – неожиданно нежно пропела трубка. – Будьте уж так любезны, доставьте радость своему старому начальнику!

Георгий Иванович Пигот только на первый взгляд смотрелся рыжим медведем-простаком. На самом деле, он таковым, совсем не являлся. Гоша был куда сложнее, чем многие театральные режиссеры или даже, страшно сказать, заведующие кафедрами психологии классических университетов.

Ефим поднялся с кресла, выключил телевизор, проигрыватель и направился к одежному шкафу.

Там его ожидали отглаженные еще с вечера любимые серые брюки.

3. Происшествие в сосновом бору

У поворота просторного шоссе, ведущего в научный городок, стояла высокая бетонная стела.

На ней – надпись объемными металлическими буквами: «Научный центр имени И.В. Леденева».

Академик Леденев в далекие военные годы был основателем научного центра точных измерительных систем. Тогда на секретном предприятии с номером вместо названия собирали приборы точного бомбометания для военной авиации и системы прицеливания для дальнобойной морской артиллерии.

За послевоенные годы вокруг небольшого краснокирпичного здания номерного завода вырос целый городок, из научно-исследовательских институтов, конструкторских бюро и специальных лабораторий. Вокруг них – жилые дома для сотрудников, магазины, больница, и ателье женского верхнего платья. В конце центральной улицы городка, названной проспектом Науки, – жемчужно-серый, будто сложенный великаном из гигантских кубиков для своих великаньих детей, Дом ученых.

Погожим днем стены зданий на проспекте Науки блестели на солнце так, будто они были сделаны из прессованного сахара. Дело было в особом песке, на котором замешивали бетон: он содержал микроскопические пластинки каменной слюды.

Сфера занятий обитающих здесь людей, долгие годы пряталась в тени под названием – государственная тайна. В последние годы эта тень почти растаяла. Теперь в корпусах центра собирали гражданскую продукцию – теодолиты для строителей и геологов, гироскопы для гражданских авиаторов и эхолоты для рыбаков. От густой непроницаемой тени осталось совсем небольшое пятнышко – специальные технологии, заключенные в томах секретной документации и лазерных дисках. За их сохранностью и должен был следить майор Мимикьянов.

Дорога в научный городок шла через сосновый бор.

Он высился вокруг серого асфальта рыжими колоннами, увешанными темными мохнатыми лапами.

Как утверждали ботаники, его сосны представляли собой древний реликт. Могучие деревья являлись прямыми потомками той далекой эпохи, когда великий евразийский ледник, покрывал всю сибирскую степь. Но Ефиму не раз приходило в голову, что эти суровые деревья специально были выведены неизвестным агрономом, чтобы окружать своими стволами закрытый научный центр. Они казались ему гигантскими солдатами, стоящими на страже государственной тайны.

Ефим вышел из машины у бетонной стелы.

Он решил войти в городок пешком. Майор делал так почти всегда, не упуская возможности поговорить с бором. Он думал: если бы строгую и величественную музыку Баха можно было перелить в твердый материальный мир, то она, наверняка, превратилась бы в сосновый бор.

Неизменный, как кристалл. И изменчивый, как море.

Ефим видел бор всяким. Залитым медовым летним солнцем. Завешенным стеклянной тканью дождя. Покрытым толстыми пластами снега, стреляющего сине-розовыми бриллиантовыми искрами. В каждую встречу бор был разным. Но всегда – серьезным, строгий и мудрым. Как фуги Баха.

Майор ступил на уходящую вглубь бора тропку, усыпанную сухими сосновыми иглами.

После первых шагов, казалось, ничего не изменилось.

Рокот моторов тяжело вибрировал в ушах так же, как и на большой объездной трассе. Их звуки даже не делался тише. И вдруг, резко, словно кто-то повернул выключатель, уши плотной ватой закрыла тишина.

Майор оказался наедине с бором.

В доисторической тишине. Город же исчез. Сгинул в пластах времени. Растворился в пространстве.

Так случалось всегда. Ефим даже подсчитал: тишина наваливалась ровно через сорок шагов, сделанных по песчаной тропинке. В том месте, где из земли выглядывали камни фундамента какого-то давно исчезнувшего строения.

Здесь в суровый сосновый бор втискивался подлесок лиственных деревьев. Они клубились вокруг дорожки мягкими веселыми волнами. Еще через полсотни шагов дорожка змеиным языком раздваивалась надвое. Одна тропка – протоптанная – энергично устремлялась между двух колоноподобных стволов. А вторая, – совсем узкая, – ныряла в густоту кустов.

Через несколько минут ходьбы рядом с узкой дорожкой открывалось маленького, – с городской фонтан, – лесное озерцо. Ефим решил не отказывать себе в удовольствии и пройти мимо таинственного лесного зеркальца.

Как станет понятным уже через пару минут, лучше ему было бы пойти по протоптанной дорожке.

Хотя, это – как посмотреть.

Ефим шел, не спеша. Он отводил от лица лапчатые листья и с наслаждением вдыхал бальзамический хвойный воздух.

Майор уже представил, как заглянет в темную воду и увидит, там то ли золотых карасиков, то ли сидящего на дне хитрого водяного с бородой из шевелящихся водорослей.

Неожиданно прямо перед ним из зеленой чешуйчатой стены леса выдвинулись двое.

Они стояли на тропке, преграждая майору путь.

Мимикьянов был вынужден остановиться.

Один из мужчин – высокий и худощавый, шагнул вперед, и встал, широко расставив ноги. Он молча смотрел на Ефима внимательными прозрачными глазами. По его серому лицу медленно передвигались узорчатые тени листьев и солнечные зайчики.

Молчал и майор.

«Грабить они меня, что ли, собрались? – думал он. – Вот так история… Ну, да, ведь суббота, все-таки… Чего же ты хотел? Тот, кто работает в субботу, без неприятностей не живет».

Пауза затягивалась.

– Шапка с собой? – наконец, негромко произнес худощавый.

Майор впал в недоумение. Хотя, разумеется, постарался этого не показывать.

– Шапка? – переспросил он.

– Как договаривались, – так же тихо проронил серьезный собеседник.

Ефим подумал и не нашел ничего лучшего, как сказать правду:

– Шапка – дома.

– Почему? – удивился худощавый. – Ты же обещал. Что, сумма не устраивает?

Озадаченный Мимикьянов глубоко вздохнул и выпустил воздух через ноздри, как конь.

– Разве ж это сумма? – пожал он плечами и почему-то уточнил: – Курам на смех!

Худощавый на секунду опустил внимательные глаза, потом поднял их и негромко сказал:

– Ну, сейчас все вместе посмеемся! Чего курам одним хохотать?

Он сделал быстрое движение правой рукой, и Ефим увидел в его руке курносую тушку «Макарова». Короткий ствол пистолета смотрел майору в живот.

«Ну, дела! – мысленно воскликнул Ефим, – Еще не хватало за чью-то шапку пулю в живот получить…»

– Я пошутил, – быстро произнес он. – Деньги нормальные. Просто так получилось… Зайти домой не успел. Но я сейчас быстро домой сбегаю и шапку принесу.

– А, не надо теперь, – качнул головой худощавый. – Нам теперь про тебя все понятно. Мы теперь сами ее возьмем. Без тебя.

Собеседник сдвинул указательным пальцем планку предохранителя на тушке пистолета вниз. В положение «огонь».

Из ничего неожиданно возникла ситуация хуже некуда.

Мысли в голове Ефима прыгали, как прима-балерина на сцене.

Выход из ситуации не просматривался. Противник, похоже, не шутил. Бежать? По краям узкой тропинки – непролазная стена зарослей. Назад? Из-под линии огня уйти не успеешь, гарантированно заработаешь пулю в спину.

Остается одно, сделал вывод майор, рвануться вперед, делая обманное движение в одну сторону, а самому, пригнувшись, уйти с линии огня в другую. Если хорошо прыгнуть, противник сразу окажется в зоне непосредственного физического контакта, ну, а там уж… как повезет!»

Он напряг мускулы.

И в этот момент в зарослях рядом со вторым налетчиком, стоящим позади, вспыхнул шум. Налетчик что-то неразборчиво крикнул и черным манекеном опрокинулся в кусты. Будто его сдернула с дорожки чья-то сильная рука.

Собеседник Ефима обернулся назад. Он по-собачьи вытянул голову, всматриваясь в зеленые дебри, потом согнулся крючком и рыбкой нырнул в зеленую листву.

Несколько секунд с обеих сторон тропинки раздавался шум, какой, наверное, производит стадо лосей, несущееся напролом сквозь густой лес.

А потом наступила тишина. Ватная и закладывающая уши.

Какая и должна быть в сосновом бору.

«Что это было? – спросил себя майор Мимикьянов. – А, вообще-то, было что-нибудь?»

Майор ничего не смог ответить самому себе.

Он пошевелил сросшимися на переносице волчьими бровями и предположил:

«Может быть, это мне просто почудилось?»

4. Хуже плохих событий – только непонятные события

Ефим стоял на проспекте Науки.

Проспект уходил к темным вершинам окружающего бора прямой взлетно-посадочной полосой для межконтинентальных авиалайнеров. Только вместо белого пунктира направляющей директрисы по его середине шла бесконечная клумба с темно-красными цветами. В солнечных лучах они казались раскаленными углями, под которыми затаился огонь.

Ровные плоскости домов поблескивали, то ли крупинками сахара, то ли чешуйками кристаллической слюды, впрессованными в бетон.

На самой середине проспекта поднимался в синеву августовского неба бетонный парус. Это архитектурное излишество служило украшением и опознавательным знаком акционерного общества «Топология».

Неторопливым шагом до него – минут пять.

Упругий, еще не осенний, но уже и не летний, с прохладцей внутри, ветерок осторожно касался выбритых щек и шевелил волосы на голове майора.

Из раскрытых окон жилых домов рвались на улицу разноцветные занавески и музыкальные звуки.

Здесь можно было услышать разное.

Пронизанные теплом и надеждой песни военных лет. Полные тоски дальних походов песни лихих казачьих сотен. И даже грустно-сладкое грузинское застольное многоголосье. Но ни из одного окна здесь майор никогда не слышал бездушный набор звуков, притворяющийся современной песней. А, когда однажды, из угловой квартиры на пятом этаже блочного дома Ефим услышал живые звуки рояля, исполняющего Бетховенскую сонату, он сделал для себя окончательный вывод: научный городок – хорошее место.

Парадное крыльцо «Топологии» встретило майора безлюдьем.

Знакомый пожилой охранник в стеклянной будочке у никелированной вертушки не стал смотреть на развернутое майором удостоверение. Он сразу нажал укрепленную под столом педаль, снимающую тормоз с вертящегося заграждения. Пригнувшись к полукруглому окошечку, немолодой страж поднес деревянную ладонь к клочковатым бровям и произнес: «Здрассс… Прошуссс…»

Легкая конструкция лестницы начиналась посередине просторного вестибюля и поднималась куда-то в головокружительную высоту. По форме она напоминала вывернутую в суставе ногу гигантского кузнечика.

Ефим поставил ботинок на ее узкую ступень, поднял голову вверх, и тут же увидел на висящей в воздухе промежуточной площадке белые туфли на высоких каблуках, выше – женские ноги в светлых чулках, и еще выше – подол легкого желтого платья.

Еще не видя лица, Мимикьянов уже понял, это – она.

Со второго этажа спускалась, неторопливо переставляя туфли, Ангелина Анатольевна Рогальская, пресс-секретарь генерального директора «Топологии».

Ефим все про нее знал.

И то, что не слишком умна. И то, что по-женски упряма и мелко расчетлива. И то, что, несмотря на свой околобальзаковский возраст, очень хочет затащить неосторожного простака в ЗАГС.

В конце концов, она даже не была красивой. Глаза слишком близко посажены, скулы широкие, разве что большие очки придавали ей какой-то стрекозиный шарм. Но, когда она их снимала – и смотреть особенно не на что!

Все видел и во всем отдавал себе отчет опытный и хитрый майор Мимикьянов. И все же, все же, – ничего не мог с собой поделать. Одного взгляда на Ангелину Анатольевну хватало Мимикьянову, чтобы забыть о самых неотложных делах. А, уж после того, как он проводил ладонью по ее гладкой руке, теплой ткани платья, или нейлону чулка, события начинали катиться неуправляемой лавиной. Всегда в одну и том же направление. Вслух о котором порядочные люди не говорят. Место и время – препятствием не являлись.

Похоже, Ангелина Анатольевна испытывала тоже самое.

Она также понимала про Ефима все. То есть, отдавала себе отчет, что превратить Ефима в законного мужа, безусловно, не удастся. И близкие отношения с ним отпугивают от нее потенциальных претендентов на роль супруга. Но, как и Ефим, она ничего не могла с собой поделать.

Вот и сейчас, заметив друг друга, они устремились навстречу, словно две капли ртути.

– Ефим, ты как здесь… Что-нибудь случилось?.. Почему ты не… По работе?… – растерянно забормотала обычно ничем не смущаемая пресс-секретарь генерального директора.

– Я… Да… Ничего не случилось… По работе… Пойдем… Куда-нибудь… – лепетал, так же в обычной ситуации не лезущий за словом в карман, бравый майор.

Его ставшая горячей ладонь сама собой легла на ее круглое плечо. Их тела, несмотря на то, что они стояли на открытой всем взглядам, висящей в воздухе насекомоподобной лестнице, притянулись друг к другу, будто намагниченные. Меж ними не пролез бы и волос.

Спустя еще минуту, они каким-то, неведомым им самим, образом оказались на втором этаже. В тесном тупичке у черной лестницы. И, хотя майор и пресс-секретарь каждую секунду рисковали быть увиденными сотрудниками «Топологии», что, безусловно, нанесло бы урон их служебной репутации, они стремительно двигались в известном направлении. Очень скоро их одежда пришла в беспорядок.

На десять с половиной минут окружающий мир перестала для них существовать.

Через двенадцать минут, Ангелина Анатольевна, опустив розовое лицо и, засунув руки под платье, приводила в порядок чулки и что-то еще, а, переводящий дыхание майор занимался брюками.

– Господи, ну, мне же надо идти!.. Ну, меня же генеральный срочно в пресс-клуб Дома ученых послал… – тихо бормотала Ангелина Анатольевна. – Пресс-релиз о нашей работе отвезти… А, я тут… я же опоздаю…

– Ничего, Аня, ничего… скоро обед… там сейчас никого… успеешь… – сбивчиво успокаивал ее майор, ловя себя на том, что отпустить женщину от себя у него не хватает сил.

Ему пришлось собрать всю свою волю, чтобы вместе с Рогальской выйти из тупичка в коридор. И то! Был момент, когда ему показалось, всей этой воли ему не хватит. Они снова втиснутся в пенал у черного входа, и их одежда опять примет неподобающий вид.

Но Ефим все-таки справился. Он оторвался от пахнущей орхидеей женской Вселенной, и даже нашел в себе силы, отстранившись от нее на огромное, – почти в ладонь! – расстояние, повести пресс-секретаря по длинному коридору к главной лестнице.

На площадке второго этажа они расстались. Ангелина Анатольевна, нетвердо ступая дрожащими ногами, пошла вниз по лестнице, чтобы отправиться в пресс-центр. А чудом не побежавший за ней майор отправился на третий этаж. Там находился кабинет генерального директора научно-производственного объединения «Топология» Ильи Сергеевича Лисоверта.

Секретарша приемной Полина Аркадьевна оторвала от компьютерной клавиатуры полное бархатное лицо и взглянула на майора вопрошающе.

«Вот на кого работает косметическая индустрия планеты. Тайна бурного роста парфюмерной промышленности раскрыта!» – сказал себе Мимикьянов, а вслух произнес:

– Я Илье Сергеевичу звонил. Он меня ждет.

Секретарша никак не отреагировала.

– И прошу вас, вызовите, пожалуйста, к Лисоверту, начальника службы безопасности Грибкова. С Ильей Сергеевичем согласовано, – добавил майор.

– А пресс-секретаря вызывать не надо? – уставившись на экран компьютера, невинным тоном спросила хозяйка начальственной приемной.

Каким-то колдовским образом Полина Аркадьевна знала все, что происходит в «Топологии». В любую секунду и в любой точке. Даже, например, в глухом, тупичке на втором этаже у черной лестницы.

– Ангелина Анатольевна уже полчаса, как по поручению генерального директора отбыли в пресс-клуб, – твердым голосом заверил Полину Аркадьевну майор.

– Да? – по-прежнему не смотря на Ефима, вздернула подведенные брови всеведущая секретарша. – Так уж, и полчаса? Так уж, и в пресс-клуб? А, по-моему, еще три минуты назад она находилась у нас в здании. На втором этаже. У черного входа. Наверное, составляла пресс-релиз для городских средств массовой информации. Ответственная женщина. Только о работе и думает. За что ее Илья Сергеевич и ценит, – с искренней женской доброжелательностью произнесла она.

Майор полез было за словом в карман, но ничего там не нашел. Тогда он решил не продолжать глупый разговор и шагнул к обитой кожей директорской двери.

– Проходи, Ефим Алексеевич! – громко произнес Лисоверт, легко поднимаясь из-за стола. – Грибкова кликнуть?

– Да, я Полине Аркадьевне уже сказал. Она его ищет, – пожимая протянутую руку, ответил майор.

– Ну, раз Полина ищет, то – найдет, – кивнул директор.

Илья Сергеевич был высок ростом, худощав и слегка сутул. Он походил не на директора института, а на седого токаря, которому доверяют обработку самых ответственных деталей.

Воротник его темных рубашек никогда не застегивался: галстук Илья Сергеевич надевал в редчайших случаях. А вместо официального пиджака почти всегда обходился длинной вязаной кофтой с обвисшими карманами.

Как-то жена заказала ему очки в модной узкой оправе. Но даже они не предали его лицу интеллигентной сладости. В этих дорогих очках он стал еще больше походить на немолодого кадрового рабочего-станочника с машиностроительного завода. Не знающий Лисоверта человек никогда бы не подумал, что перед ним доктор наук, математик-теоретик, всю жизнь державший в руках только один инструмент – шариковую ручку.

Мимикьяноа знал: директор-практик из математика-теоретика получился не плохой. Во всяком случае, несмотря на шторма, бушующие в макроэкономике, «Топология» все-таки держалась на плаву, и тонуть, как многие родственные организации, не собиралась.

– Илья Сергеевич! К вам Грибков! – виолончельным голосом Полины Аркадьевны произнес динамик внутренней связи.

– Вот и начальник службы безопасности, – удовлетворенно произнес Лисоверт.

Дверь кабинета отворилась, и на пороге появился небольшого росточка ладно скроенный светловолосый человечек с круглым лицом – начальник службы безопасности «Топологии» Леша Грибков. Обычно такие должности, особенно на предприятиях с секретной продукцией, занимают бывшие сотрудники силовых ведомств – отставники федеральной службы безопасности, органов внутренних дел или армии. Грибков происходил из контрразведки Черноморского флота, откуда был уволен по сокращению личного состава пять лет назад.

– Илья Сергеевич! – вытянувшись по стойке смирно, отрапортовал бывший моряк. – Прибыл по Вашему распоряжению.

Лисоверт махнул рукой, дескать, не надо кричать, проходи.

Получив разрешение, начальник службы безопасности подошел к Мимикьянову и сунул ему для рукопожатия маленькую крепкую ладонь.

– Что же, хорошо. Все в сборе. Приступим, – сказал Илья Сергеевич.

Он взял со своего письменного стола вчетверо сложенный лист толстой бумаги, подошел к длинному столу для заседаний, сел сам и указал присутствующим на места напротив.

Когда все устроились, Илья Сергеевич, не спеша, развернул плотную бумагу, и оказалось, что это – поэтажный план здания, где размещалось научно-производственное объединение «Топология».

– Нарушение периметра произошло вот здесь… – щелкнул Лисоверт пальцем по угловой части первого этажа. – Вот в этом окне. Мимо окна идет коридор. В него выходит дверь помещения, где хранится производственная документация по секретному производству…

– Серьезное дело, – вздохнул майор.

– Окно оказалось разбито, – потер лоб Лисоверт. – Решетки у нас вставлены с внутренней стороны окна. Они состоят из двух раскрывающихся частей. Пожарники настояли на случай эвакуации. Их створки изнутри закрываются на замок. Замок оказался сбит.

– А что сигнализация? – спросил Ефим.

– Сигнализация сработала! – быстро ответил Леша Грибков. – Один датчик был установлен на стекле, второй – на размыкание оконной створки.

– И как милиция? – на всякий случай поинтересовался майор, хотя уже знал, что милиция на этот раз не подвела.

– Передвижная группа прибыла через три минуты… – с таким видом, будто это он уложился в утвержденный норматив, ответил начальник службы безопасности. – Но преступники все-таки успели уйти. Поиск с привлечением служебной собаки ничего не дал, – значительно тише добавил Грибков.

– Понятно… – кивнул Ефим, – ну, а пропало что-нибудь существенное? Как помещение с секретной документацией? Не пострадало?

– Нет, – ответил Илья Сергеевич. – Все в порядке. Ничего не пострадало. Помещение с секретной документацией никто вскрыть не пытался. А в коридоре ничего ценного и не было. Разве только – мусорное ведро… Так, – и его не взяли.

В кабинете повисла тишина. Невесомая, чуть шевелящая студенистым телом, будто медуза на мелководье.

Свежий ветерок трепал белую шторку на полуоткрытом окне. Солнечный луч падал на висящую над столом картину в тонкой блестящей рамке. На белом фоне ввинчивалась внутрь самой себя черная линия крепко закрученной спирали.

«Ну, и славно! Хорошо то, что хорошо кончается! Похоже, по моей линии тут ничего нет», – подумал майор, а вслух произнес:

– Может быть, просто хулиганы? Или мелкие воришки? Как думаете?

Генеральный директор и начальник службы безопасности «Топологии» не отвечали. Смотрели в полированную крышку стола, на картинку с черной змееподобной спиралью, на бежевую стену, в окно.

Только – не на Ефима.

Майор не то, чтобы насторожился, но что-то почувствовал.

– Понимаешь, Ефим Алексеевич, – наконец, произнес Лисоверт, нехотя разомкнув сухие губы, – понимаешь…

Волчьи уши Ефима помимо его воли, встали торчком. Он посмотрел в глаза генеральному директору.

Тот почему-то не продолжал начатую фразу.

– Да? – подтолкнул его Ефим.

– Похоже, это не к нам лезли, а от нас… – выдохнул Илья Сергеевич.

Мимикьянов потер лоб:

– Это как?

Стул под Лешей Грибковым заскрипел, будто от боли.

– Осколки стекла лежали под окном снаружи, на асфальте… – ответил начальник службы безопасности. – На подоконнике зафиксированы следы обуви двух человек, четыре отпечатка, все – носками наружу…

Майор задумался.

– Ну, это еще ни о чем не говорит, – секунд через десять произнес он, – следы оставили не когда внутрь лезли, а, когда наружу выбирались… А осколкам внутрь упасть решетка помешала…

– Там рядом с окном клумба… На ней тоже следы отпечатались. Все – от здания. К зданию – ни одного. Что же они, когда к окну подбирались, по воздуху что ли над ней пролетели, а?

– Допустим, по отмостке здания, что вдоль стены идет… – не сдавался майор.

– На отмостке слева – глина после ремонта размазана, на ней – никаких следов.

– А в другую сторону? – спросил майор.

– А с другой стороны на отмостке строительный трап лежит, с перилами, не перескочишь, – ответил Грибков.

В комнате снова повисла тишина.

Только теперь внутри нее чудился какой-то, почти не воспринимаемый ухом, но неприятный звук. Будто где-то вдали ударили тупой кувалдой по ржавой рельсе. Или, неизвестно почему, грубо рванули басовую струну на скрипке.

– Ну, и что вы думаете? – насупившись, спросил майор. – Это ваши, что ли, на ночь в коридоре затаились, а потом окно разбили? Им-то это зачем? Может быть, вынесли что-то? Пропало что-нибудь? Вы проверяли?

– Непонятно! – развел руками Илья Сергеевич, – Ничего не пропало… Ни из оборудования, ни из продукции… Мы все проверили… Да, в этой части здания ничего особенного-то и нет. Никакого производства. Канцелярия. Архивные помещения, и все. Чего там выносить?

– В режимные помещения проникнуть даже не пытались… Печати не нарушены, замки никто открывать не пробовал… – подал голос Грибков.

Ефим потрогал зачесавшееся веко.

– Странно… – сухо произнес он.

Настроение у майора пошло вниз.

Хотя ничего особенно плохого в подведомственной ему организации, как будто, и не произошло.

Но Ефим знал: хуже самых плохих событий – события непонятные.

Вот уж хуже их, действительно, ничего быть не может.

А то, что произошло в научно-производственном объединении «Топология», представлялось ему совершенно непонятным.

5. Предупреждение капитана Кокина

Ефим и Леша Грибков стояли перед главным входом.

Осмотр места происшествия ничего нового не дал. Да и дать не мог. После осмотра милицией, окно и коридор привели в порядок. Осколки убрали, целое стекло вставили, новый замок на решетку повесили, следы правонарушителей добросовестно отмыла уборщица.

Будто ночью здесь и не происходило ничего.

– Слушай, Ефим, пойдем в Дом ученых, пообедаем? – остановившись у дверей приемной, сказал Леша. – Знаешь, какая там отличная ушица из стерлядки! И не так, чтобы уж особенно дорого… Как?

– Хорошая мысль, – кивнул майор.

Он рассчитывал еще час-полтора побыть в научном городке. Потом домой минут сорок добираться. Почему же не пообедать?

Стоя на крыльце, они с наслаждением втягивали в себя медовый августовский воздух.

Стены домов посверкивали, словно бы не чешуйками впресованной в бетон слюды, а крупинками сахара, что вытопило из них за лето жаркое сибирское солнце. Тихо и спокойно было вокруг.

Разве что, бесконечная клумба в центре проспекта Науки тревожила своим темно-красным цветом. Казалось, на ней росли не цветы, а раскаленная до вишневого цвета вулканическая магма проступила сквозь серый асфальт.

Недалеко от входа продавали маленькие ярко-желтые сибирские дыни. Они высились на деревянном поддоне крутой пирамидой, готовой от малейшего ветерка весело раскатиться по пустому тротуару.

– Давай купим! – предложил Леша, – Знаешь, какие сладкие! А запах! В ресторане попросим официантку, она порежет. Съедим на десерт.

Мимикьянов посчитал предложение начальника службы безопасности «Топологии» толковым. Купили круглобокую ароматную красавицу.

По проспекту Науки до Дома ученых неторопливой ходьбы – минут семь.

На середине пути они поравнялись с темно-синей вывеской местного управления внутренних дел. Как раз там и хотел еще побывать майор Мимикьянов.

Он решил не откладывать.

В самом деле, всех дел-то в милиции на пять минут, если особенно не спешить. А после обеда, кто его знает, что произойдет? Суббота все-таки, милиционеры, как это ни странно, тоже люди. Разные у них дела могут неожиданно всплыть. Например, в бане или на даче…

– Слушай, Алексей Григорьевич, ты, не против, если я на пять минут к милиционерам заскочу? – тронул Ефим за плечо начальника службы безопасности, гордо шествующего по тротуару с желтой дыней в руках. – Буквально, на пять минут! А ты там, в ресторане, пока заказ сделай. Мне – то же, что и себе. Я моментально подскочу. Добро?

– Ладно, только не задерживайся, – согласился Грибков.

Он ловко подбросил на раскрытой ладони ярко желтое ядро, и, не торопясь, зашагал к недалекому Дому ученых.

А майор открыл дверь управления внутренних дел.

Войдя, показал дежурному лейтенанту, сидящему за толстым стеклом, служебное удостоверение. Тот кивнул и начал щелкать тумблерами пульта внутренней связи.

Пока он общался с микрофоном, Ефим прислушался к негромкой мелодии, раздающейся за стеклянной перегородкой.

Звучало «Болеро» Мориса Равеля. Странная вещь, созданная в ритме старинного испано-арабского танца. Она Ефиму всегда нравилась.

Его музыка завораживала постоянным повторением одной и той же музыкальной фразы. С каждым разом она звучала все полнее, ярче, сильнее. Наверное, так звучат события, приближающиеся к нам из будущего.

Сейчас майор застал «Болеро» еще в самом начале – осторожным и тихим. До рокочущего финала было еще далеко.

Но ему почему-то показалось, будто таинственная мелодия хочет предупредить его о какой-то опасности. Эта опасность еще не видна. Она еще далеко, где-то там, за бесчисленными вершинами песчаных барханов. Но она есть. И она приближается, приближается, приближается…

Лейтенант поговорил с многоглазым пультом и рукой указал Ефиму на лестницу: заместитель начальника по розыску Коля Кокин, к счастью, оказался, на месте.

Мимикьянову нравилось здешнее управление милиции.

Тут было тише, чем в других окружных управлениях. Реже можно было встретить обычную для таких мест фауну в виде брюкволицых бомжей, расхристанных хулиганов и головоногих уличных проституток. Даже пахло здесь не вокзалом, как обычно в милицейских учреждениях, а свежим деревянным лаком.

Капитан Кокин был под стать своему подразделению. Всегда выглаженный, выбритый и благоухающий «Жилетом», он казался милиционером из музыкального кинофильма или, скажем, из будущего. Даже его обычная форменная куртка типового милицейского цвета маренго, смотрелась на нем не мрачно-сизой, как на других сотрудниках, а благородной светло-серой, как ранний рассвет.

Ефим относил Николая Олегович Кокина к распространенному на государственной службе типу карьериста. Но карьериста умеренного.

Коля очень хотел стать начальником окружного управления. Но, все-таки, считал, что не все средства для этой великой цели хороши. Некоторое искажение отчетности в ту или иную сторону для демонстрации впечатляющих результатов своей деятельности, он, считал вполне допустимым. Но вот на подбрасывание случайным гражданам наркотиков или пистолетных патронов для достижения высоких показателей в рамках операции «Антидурман» или «Антитеррор» Кокин был не способен. Границу, за которой человек теряет право на это высокое звание, он инстинктивно чувствовал. Страх не потерял. Совесть имел. А это для Ефима значило много.

Сыщиком Кокин был не плохим. Конечно, особого азарта и желания бегать по улицам, у него не наблюдалось. А вот умение строить в голове модели случившихся событий у него, бесспорно, имелось. А это – самое ценное качество сыщика. И встречается у оперативников куда реже, чем многие думают.

Разговор с Колей Кокиным, как и предполагал майор, много времени не занял.

– Собака след взяла, дошла до проезжей части, ну, и там след потеряла. – склонил голову с ровным пробором в волосах «замнач по угро». – Вот, собственно, это и все…

Кокин сомкнул маленькие, тщательно вырезанные, пунцовые губы и поднял ясные глаза на майора.

– Ну, спасибо тебе, Коля. – кивнул Ефим. – Я своему начальству так и доложу: случайное проникновение, Не буду у тебя больше время отнимать, да и меня самого в Доме ученых Леша Грибков ждет.

– Для чего ждет? – вдруг задал вопрос Кокин.

– Для обеда, – весело ответил Мимикьянов. – Ухой со стерлядкой меня соблазнил. Ты сам-то обедал? А то – пойдем, за компанию. Мы и дыньку по дороге купили…

Коля Кокин не отвечал.

Майор ждал. Пауза становилась какой-то неловкой. Это было странно. Коля в общении был человек легкий, тактичный и театральных пауз в разговоре не употреблял.

– Слушай, Ефим, я вот что тебе скажу… – наконец разлепил он пунцовые губы, – ты бы поосторожней с Грибковым себя вел…

Майор внимательно посмотрел на заместителя начальника по уголовному розыску:

– Что значит – поосторожнее? – спросил он.

– Вот так, поосторожнее… – опустив глаза, ответил Кокин.

Он помолчал, потом поднял взгляд и сказал:

– Ефим, я вообще-то тебе этого говорить не должен. Сам знаешь, тайна следствия и оперативной разработки, но ладно уж, скажу, по старой дружбе. Мы при осмотре места происшествия в «Топологии» нашли в коридоре, в углу, в тупичке кое-что… – Коля пожевал губами. – Одним словом, пачку денег. Сто купюр по десять рублей. Всего – десять тысяч.

– Ну, мало ли… – начал говорить майор.

Но капитан Кокин его прервал:

– Пачка перевязана бумажной лентой. На ленте – дата, подпись кассира и печать торгового центра «Наш дом». Кассир по наличному обороту признала свою подпись и заявила, что эта пачка находилась среди тех денег, что были переданы инкассаторам для перевозки в расчетно-кассовый центр областного управления Центробанка. Да.

Капитан вздохнул.

– Так что, у нас имеются очень серьезные подозрения в адрес руководства объединения «Топология». И, в частности, – гражданина Грибкова. Да, именно Алексея Григорьевича Грибкова. Хоть он и начальник службы безопасности, и биографию имеет гладкую… А только в ночь с пятницы на субботу он у себя дома не ночевал.

– А где же он ночевал? – спросил Ефим.

– А ночевал он, – веско продолжил Коля, – ночевал он, по его утверждению, в своем служебном кабинете.

– Ну, и что? – дернул бровью Мимикьянов.

– Конечно, это еще ничего определенного не значит… – мягко произнес Кокин. – Но кое-что, сам понимаешь Ефим, все-таки, значит… Так что, в разработке он у нас сейчас. Вот так, Ефим Алексеевич, дорогой… Только прошу тебя, имей, пожалуйста, в виду: я тебе все это в частном порядке говорю. Как другу. Мне уже из нашего областного управления звонили. Категорически запретили с вашим ведомством этой информацией делиться. Не подведешь меня?

Мимикьянов во время рассказа Кокина стоял, не двигаясь, будто прилип подошвами к покрытому лаком паркету.

Выражение лица майор сохранял бесстрастным, чего нельзя было сказать о его внутреннем состоянии.

– Спасибо, Коля. Не подведу. За мной не пропадет, – сказал он, крепко пожал Кокину руку и вышел из кабинета.

6. Старые знакомые

Майор Мимикьянов неторопливо шагал по августовскому дню.

Он думал.

Сведения, полученные в частном порядке от заместителя начальника окружного управления по розыску Николая Олеговича Кокина, майора Мимикьянова озадачили. Поверить, что Леша Грибков мог быть каким-то образом причастным к ограблению инкассаторов, Ефим не мог. Но и отбрасывать такую, на первый взгляд, глупую версию, не следовало. Майор не был новичком ни на этом свете, ни на оперативной работе, и хорошо знал, какие сюрпризы способна преподносить жизнь.

Погрузившись в свои мысли, Мимикьянов едва не налетел на двух мужчин. Они стояли и о чем-то сосредоточенно беседовали также, не замечая окружающих.

Мимикьянов знал их обоих.

У клумбы с оранжевыми бархотками индийского шалфея беседовали Максим Карликов и Феликс Бобин. И тот и другой трудились в научно-производственном объединении «Топология» на должностях научных сотрудников: Максим – старшим, а Феликс, в той же лаборатории – младшим. Должность заведующего лабораторией пространственных измерений давно являлась вакантной, и Карликов, сколько помнил майор, всегда исполнял его обязанности.

Утверждению в должности полноправного заведующего Максиму мешало, то ли отсутствие ученой степени, то ли грубый характер. Но, скорее всего, то, что лабораторию постоянно грозились ликвидировать по причине слабой загруженности. Однако, почему-то, при утверждении штатного расписания на новый год, каждый раз продлевали ее существования еще на один отчетный период. И так – много лет подряд.

Правда, в конце концов, от всей прежде весьма многолюдной лаборатории остались только трое, – исполняющий обязанности начальника Максим Карликов, младший научный сотрудник Феликс Бобин и инженер Женя Вергелесов.

Но все-таки лаборатория функционировала, занимала большую комнату на верхнем этаже двухсотметрового корабля «Топологии», получала заработную плату согласно штатному расписанию, и регулярно сдавала никем не читаемые месячные, квартальные и годовые отчеты.

Максим Карликов был высок ростом, широк костью и могуч плечами. Он имел большую круглую голову, похожую на шар для игры в кегельбан. Однако в отличие от гладкого шара, идеальная сферическая поверхность головы Максима Карликова всегда находилось в состоянии то ли недобритости, то ли, напротив, – легкого обрастания. Голову Максима покрывали толстые черные волоски, размером со спичечную головку.

Лицо занимало у Максима совсем небольшую часть колючего шара. Оно напоминало детскую новогоднюю маску медвежонка, которую, перепутав, нацепил на себя подвыпивший дедушка.

И, все-таки, в целом, внешность Карликова не производила отталкивающего впечатления. Лаборантки научно-производственного объединения «Топология» и официантки Дома ученых, вообще, находили неженатого Максима Карликова мужественным и обаятельным человеком.

Феликс Бобин, в отличие от своего начальника и закадычного друга, не вышел ни ростом, ни крепостью. Зато его пышная, гордо заброшенная назад, львиноподобная шевелюра горела на солнце огненной трансформаторной медью. Рыжими у Феликса являлись не только волосы, но и все остальное – кожа, веснушки, брови и даже глаза.

Феликса легко было представить кем угодно – начиная с бомжа и кончая главой окружной администрации. Трудно было лишь вообразить его склонившимся над белым листом бумаги с математическими формулами – не имелось в его лице отрешенности от этого мира и необходимой для малоподвижной научной работы физической вялости. Напротив, читалась в нем любовь к жизни и всем ее отрицательным проявлениям, вроде алкоголя, игорных домов и женщин, как легкого поведения, так и нелегкой судьбы.

Но, как это ни странно, именно за написанием абстрактных математических формул Феликс проводил большую часть своей жизни. Этим он занимался не только в научной лаборатории, но и за столом своей собственной кухни, и даже на общественном пляже.

Столкнувшись нос к носу, мужчины несколько ощутимых секунд потратили на то, чтобы выбраться из мира своих мыслей на погожее августовское солнышко. Они сосредоточенно смотрели друг на друга, стараясь сообразить, чье же это такое знакомое перед ними маячит.

Первым, будучи профессионалом, определил свои координаты в трехмерном пространстве, майор Мимикьянов.

– Привет, коллегам! – поднес он два пальца к виску, и затем протянул руку для рукопожатия, сначала, по старшинству, – суровому Карликову, затем – гордому Феликсу.

– Здравия желаем! – в традициях русской армии приветствовал майора исполняющий обязанности начальника лаборатории.

– Всегда рады видеть! – отбросил назад гривоподобную прическу Феликс.

– О чем говорим-спорим? – поинтересовался майор.

– Да, это опять Максим всякую ерунду несет! – завил Феликс.

– Кто это ерунду несет? – набычился Карликов. – А по рогам получить не боишься?

Незнакомый человек мог бы подумать, что сотрудники лаборатории сейчас подерутся. Но Ефим знал: это был их обычный стиль общения.

Когда-то, в самом начале своей работы в отделе научно-технической контрразведки, Мимикьянов часами просиживал в библиотеке Дома ученых, с целью составить свое собственное представление о том, в каких направлениях развивается современная наука, и, разумеется, прежде всего, та ее часть, что связана с созданием оружия новых поколений.

В принципе, это требовали, как его профессиональная деятельность, так и его начальник – Гоша Пигот. Но, в не меньшей степени, и собственное мимикьяновское любопытство.

В библиотеке Ефим с двумя закадычными друзьями и познакомился. Точнее, в просторной библиотечной курилке с двумя длинными столами под зеленым сукном. Там вообщем-то, никто не курил, зато вдоволь спорили и махали руками неуемные младшие научные сотрудники и солидные доктора наук.

В споре читатели специальной библиотеки субординации не признавали: могли нагрубить, и даже матюгнуть, а иногда и куда-нибудь послать. Но не обижались, если нечто подобное прилетало и им самим.

Ефим хорошо помнил, например, такой случай.

Он как-то подсел в курилке к друзьям, когда они схватились по поводу четвертого измерения пространства.

Конечно, большинству людей, допустим, тому же Гоше Пиготу, твердо, со школьной скамьи уверенному, что мы живем в трехмерном мире, где есть только ширина, длина и высота, вряд ли был бы интересен такой беспредметный спор. Но майору было очень интересно.

– Мир, в котором пространство имеет не три, а четыре измерения, – это не математическая абстракция. Это – реальность. Мы живем именно в таком мире, – говорил Феликс, склонившись рыжей гривой над белым листом бумаги с несколькими формулами. – Мы просто это четвертое измерение не ощущаем! Как не ощущал бы третье измерение – высоту – плоский муравей, живущий на двухмерном листе бумаги.

А вот, если бы, могли видеть мир в четырех измерениях, то, например, шар мы бы наблюдали со всех сторон разом! Тогда бы тебе, Макс, продавщица яблочко с гнилью не подсунула бы, хоть и положила бы его на весы румяным бочком! Ты бы тогда повернутую от тебя сторону яблока с темным пятном все равно бы видел!

Максим Карликов засопел:

– А почему же тогда наши органы чувств настроены так, чтобы видеть мир только в трех измерениях? Почему?

Феликс тряхнул львиной головой:

– А потому, что это четвертое измерение оказалось для нашего выживания не нужным! Ради твоей победы в борьбе с продавщицей Клавой природа решила огород не городить, четырехмерных глаз не создавать!

– Трудно представить себе, – поскреб репу майор Мимикьянов, – как это можно видеть шар со всех сторон разом.

Карликов посмотрел на Ефима мрачным взором и тоном злой учительницы произнес:

– А ты, Ефим Алексеевич, извилины напряги! Надо ведь в жизни иногда и извилины напрягать, а не только члены!

Он явно намекал на ухаживания Ефима за лаборанткой Катей из соседнего отдела. К полненькой блондинке старый холостяк Карликов, похоже, также испытывал какие-то романтические чувства, хотя и упорно это скрывал.

Максим, конечно, понимал, кто такой Мимикьянов, к какой организации принадлежит, и что грубить ему не следует. Но, «в научном разговоре – генералов нет», любил говорить старший научный сотрудник Карликов. И вообще-то был прав.

Однако Ефим не любил излишнего панибратства.

– Еще раз про члены услышу, дам в табло! – нагнувшись к исполняющему обязанности заведующего лабораторией, пообещал он.

– Понял, – не обижаясь, кивнул колючим шаром головы брутальный Карликов.

Вот примерно такие разговоры в свое время вели в курилке библиотеки Дома ученых два научных сотрудника «Топологии» с посильным участием майора Мимикьянова.

Пока Ефим и двое сотрудников лаборатории пространственных измерений обрадовано оглядывали друг друга, к ним подошел третий и последний сотрудник лаборатории – Евгений Вергелесов.

В лаборатории Женя занимал должность инженера по спецоборудованию. Возможно, в прошлом, когда лаборатория насчитывала до сотни человек, она и имела смысл. Но теперь все ее оборудование исчерпывалось пачкой писчей бумаги и несколькими шариковыми ручками, половина из которых имела засохший стрежень. Однако по какой-то неизвестной причине ставку Вергелесова генеральный директор «Топологии» каждый раз вычеркивал из списка сокращаемых должностей, и Евгений Иванович оставался в штате лаборатории.

Внешность Вергелесова прямо-таки просилась на экран.

Прямой античный нос, волнистые русые волосы и выпуклые темно-голубые глаза, похожие на шарики из хорошо отполированного твердого базальта – что еще нужно герою? Он даже и фигурой походил на античную статую юноши-дискобола, только разогнувшегося и прилично одевшегося. Но надо заметить, сам Евгений никаким героем себя не считал. И вообще, наперекор внешности, являлся человеком не самовлюбленным, тихим и скромным.

Все свободное и служебное время, которые у него почти совпадали, он проводил в библиотеке Дома ученых.

В отроческих годах Вергелесов учился в знаменитой Новосибирской физико-математической школе, затем окончил математический факультет университета. Но в бесконечных дискуссиях между Карликовым и Бобиным по проблемам современной математической науки участие принимал только в качестве слушателя. Даже окончивший электротехнический институт Ефим, проявлял себя активнее.

Как-то, воспользовавшись отсутствием Вергелесова за своим столом в читальном зале, старый оперативник Мимикьянов быстро проглядел те книги, что инженер читал.

И очень удивился.

Ни одной страницы, касающейся математических дисциплин, на столе Евгения Ивановича он не обнаружил. Вместо этого майор нашел «Чудеса магии с точки зрения современной науки». Книга была издана в Санкт-Петербурге в 1903 году, и, конечно, изложенный в ней научный взгляд, являлся не таким уж и современным. Но это инженера, видимо, не смущало. Вторая книга была ничем не лучше. Она представляла собой сделанный в позапрошлом веке русский перевод какой-то английской монографии под детским названием «Мгновенное перемещение в пространстве и другие чудеса великого Мерлина, мага, алхимика и чародея».

Прочитав это, Ефим пожал плечами.

«Так уж люди устроены: они разным интересуются», – сказал он себе, и на том положил конец размышлениям о необычных читательских вкусах Евгения Вергелесова.

Но великий маг Мерлин его почему-то заинтересовал. Что-то он об этом сказочном персонаже как будто слышал, где-то что-то читал, но ничего определенного вспомнить не мог.

И на следующий день он сам взял в читальном зале старый фолиант.

7. Предмет интереса Евгения Вергелесова

Маг Мерлин оказался личностью легендарной.

Как утверждал, живший в 12 веке монах и летописец Гальфрид Монмутский в написанной им «Истории Бриттов», Мерлин являлся учителем и воспитателем короля бриттов Артура, вставшего со своими рыцарями на пути завоевания острова саксонскими племенами.

По легенде, Мерлин был рожден от обычной земной женщины и инкуба – бесплотного демона. Инкубы живут рядом с людьми, но показываться на глаза не любят. От отца Мерлин и получил свои сверхъестественные способности.

По замыслу злой колдуньи Морганы, родившийся ребенок, должен был стать на земле вождем всех, кто живет только ради себя и услаждения своей физической оболочки. Но почему-то произошло по-другому. Еще совсем юношей Мерлин сделал свой собственный выбор. Он встал по другую сторону незримой черты и начал помогать тем, кто не мог чувствовать себя счастливым, пока кому-то в мире плохо.

Мерлин, храбрый король Артур, его двенадцать его рыцарей, которых он собирал для совета за круглым столом, злая колдунья Моргана и возлюбленная Мерлина нежная и добрая фея Вивиана стали героями легенд, историй и сказок европейского средневековья.

В них говорилось, что Мерлин был величайшим волшебником. Он вылечивал такие страшные болезни, как чума и холера, спасал укушенных змеей от неминуемой смерти, и мог даже мог прозревать будущее. Он обладал невероятной для обычного человека физической силой. Доказательством тому служит сохранившийся до наших дней его меч, который он по самую рукоять вогнал в камень, лежащий у Скалы Времени, недалеко от Йоркшира.

Сделал он это для того, чтобы этот меч, способный без ущерба для себя разрубить рыцарские доспехи из самой крепкой стали, не попал в руки случайному, или, тем более, злому человеку. Меч будет находиться в каменных ножнах до той поры, пока на земле не появится новый добрый волшебник, равный по силе самому Мерлину. Только он сможет выдернуть острое лезвие из камня и поднять его в защиту тех, у кого в сердце живет доброта и совесть.

Одним из постоянно упоминаемых сверхъестественных качеств Мерлина была его способность мгновенно преодолевать большие расстояния. Например, сотню миль, отделяющую Лондон от острова Авалон, где жил король бриттов Артур, он пересекал за время, достаточное лишь для того, чтобы залпом выпить большую кружку английского эля.

Помогал ему в этих странных перемещениях в пространстве большой хрустальный шар. Он показывал кратчайшую дорогу сквозь запутанные лабиринты Пространства.

Согласно существующей легенде, этот шар долгое время находился в собственности британских королей. Но хранить его островные монархи доверили не собственному казначейству, а рыцарскому ордену Тамплиеров или Храмовников. Тому самому Ордену, что возник в Иерусалиме во время Первого крестового похода на развалинах Храма царя Соломона, и к началу четырнадцатого века стал самой богатой и могущественной организацией Европы.

После разгрома Ордена французским королем Филиппом Красивым, хрустальный шар исчез, так же, как, впрочем, и остальные легендарные сокровища загадочных рыцарей-тамплиеров. Обладал ли этот шар в действительности приписываемыми ему чудесными свойствами показывать невидимые пути сквозь пространство или это просто фантазия средневековых поэтов и сказочников, – разумеется, не известно.

Современные ученые считают: легенда о волшебнике Мерлине появилась не на пустом месте. В основе исторического мифа – вполне реальный человек.

В шестом веке нашей эры, на Британских островах жил поэт и алхимик по имени Меддрид. Этот человек и стал прообразом великого мага и чародея. Он так поразил современников своими знаниями, мудрыми советами и какими-то чудесами, что остался в людской памяти. А, после своей смерти, постепенно обрастая мифами, превратился в великого мага и чародея Мерлина. Конечно, точного подтверждения, данному предположению нет. Это – всего лишь версия, пусть и довольно правдоподобная.

Майор вообще-то не был любителем исторических сказок, но великий маг и добрый волшебник Мерлин почему-то приземлился в его памяти и прочно там обосновался.

Но все это было давно.

Сегодня майору было не до сказок. Он был озабочен вполне реальными событиями.

Но все-таки озабоченный непонятной информацией майор не мог не отметить: всегда скоромный и незаметный инженер на этот раз выглядел так, словно собрался на праздник.

Роскошный белый костюм сидел на инженере без единой морщинки. Под ним – дорогая рубашка в мелкую темно-синюю полоску и светлый галстук с красной нитью. Не хватало только белой шляпы с опущенными полями, и тогда уж точно – в телесериал или на свадьбу!

И – о чудо! – шляпа появилась!

Твердая белая шляпа с большими, чуть опущенными к низу полями.

Евгений держал ее в руке за спиной. А потом вынул и надел на голову, слегка надвинув на лоб.

– Эге, Жаконя, ты, где такой шляпец отхватил? – спросил Бобин, откидывая голову назад, словно художник перед мольбертом.

– Подарили, – явно стесняясь, пояснил Евгений.

В рыжих глазах Феликса плавилась зависть. Карликов только мазнул взглядом по празднично вырядившемуся коллеге. Зависти он не испытывал, просто такое, недостойное мужчины желание рядится в тряпки, вызывало у него презрение.

– Женщина, наверное, шляпу подарила? – разгорелись у Феликса рыжие глаза.

– Ну, так… знакомая… одна… – пробормотал инженер. – Может быть, по кружечке пива? – предложил он, явно стремясь замять разговор о шляпе.

– О, это дело! – царственно кивнул львиной головой младший научный сотрудник Бобин.

– Про такую погоду Суворов сказал: штык продай, а пива выпей! – заметил Карликов, суровый, как солдат на часах.

– Ефим Алексеевич, ты с нами? – повернулся к майору праздничный Вергелесов.

Мимикьянову очень хотелось пойти с ребятами попить пива. Послушать мудреные разговоры о четвертом измерении. Не обращая внимание на грубость Максима Карликова, смело влезть в какую-нибудь головоломную дискуссию о том, сможет ли, плоский муравей, живущий на листе бумаги, где есть только ширина и длина, догадаться, что существует еще и высота. Слегка подтрунить над праздничным инженером Вергелесовым с его шикарной белой шляпой. Самому испытать подтрунивание сотрудников лаборатории над своей опасной профессией. Посмеяться над анекдотом, рассказанным блестящим, будто кусок меди на солнце, Феликсом Бобиным.

Но в ресторане Дома ученых Ефима ждал Леша Грибков. И майору нужно было кое-что выяснить у начальника службы безопасности «Топологии». Не сделать этого майор Мимикьянов не мог. Работа есть работа.

И Ефим, сожалеюще развел руки.

Лаборатория пространственных измерений в полном составе, согласно штатного расписания, отправилась под большой полосатый тент, натянутый у левого торца Дома ученых. Пить светлое, пронизанное солнцем, пиво, и вести свои бесконечные разговоры о непонятном. А майор Мимикьянов пошагал к центральному входу – в ресторан.

Долг есть долг.

Если бы только майор Мимикьянов знал, где следовало его исполнять…

Если бы знал, он бы поступил по-другому.

Только места, где нам нужно быть, а где не нужно, человек знать не может. Это может знать только Судьба.

Майор пошел в ресторан.

Из соседнего окна покатился на августовскую улицу бодрый моцартовский «Турецкий марш». Он звал в поход.

На войну.

В бой.

8. В ресторане Дома ученых

Стерлядь – рыба благородная, редкая и вкусная.

Но ошибается тот, кто думает, что сварить уху из нее просто и любой бульон из куска этого древнего современника динозавров, с мягкими хрящами вместо твердых костей, будет вкусен. Отнюдь. Даже, напротив, сварить из стерляди хорошую уху сложнее, чем из демократического окунька или ерша-плебея.

В стерляжьей ухе, как ни в какой другой, важно не переварить, но и не додержать бульон на огне ни в коем случае нельзя! Имеет большое значение, какие коренья бросить в кипяток и когда. Если, допустим, лавровый лист кинуть раньше петрушки и серделея, то, разумеется, уха все равно будет съедобной, но совсем не такой, какой заслуживает жемчужно-серая аристократка. Некоторые любят добавлять в бульон морковь, других – гони поварешкой с должности шеф-повара, – они даже и тогда связываться с этим корнеплодом ни за что не станут. Зато бросят в бульон горсть пшенной или кукурузной крупы – для сладости. Есть такие мастера гастрономии, что перед тем, как выключить огонь, распускают в уже готовой ухе маленький кусочек натурального сливочного масла. Иные, бросают туда еще и ломтик лимона или просто цитрусовую корочку.

Одним словом, приготовление стерляжьей ухи, это – не простая кухонная готовка. Это – настоящее большое искусство. И, как во всяком искусстве, тут бывают удачи, бывает просто крепкий профессиональный уровень, но встречаются и настоящие провалы.

В этот раз стерляжья уха в ресторане Дома ученых повару бесспорно удалась. Да, что там удалась! Перед Ефимом Мимикьяновым и Лешей Грибковым исходил паром и качал в себе солнечные блики настоящий стерляжий шедевр.

– Слушай, Леша, – сказал Ефим, отправляя в рот очередную ложку рыбного бульона, прозрачного и густого, словно жидкое стекло. – Ты, говорят, так упорно трудишься, что с производства даже спать не уходишь. Прямо на работе ночуешь. Нельзя так. Надо себя беречь. А то ведь и инфаркт заработать не долго.

– А ты откуда про то знаешь? – вскинул над тарелкой морские глаза Грибков.

– Так мне в милиции сказали, – не оставлял сладкую уху майор. – Говорят, ты вчера, когда у вас стекло разбили, у себя в кабинете ночевал.

– Я не только вчера. Я уже целую неделю на диване сплю. Он у меня хороший, длинный, – положил в рот желтоватый кусочек стерляжьей спинки Грибков.

– А кто тебе дома-то спать не дает? Жена, что ли выгнала?

Леша задержал ложку в воздухе.

– Жена моряка – мужчину не обидит! – сказал он. – Ты с сухопутной сестрой ее не ровняй. Я сам на это дело подписался.

Он помолчал, взял солонку, повертел, поставил на белую твердую скатерть:

– Сказать почему?

– Скажи, – пошел ему навстречу майор.

– Только ты, Ефим, не того… не смейся… Правильно восприми.

– Восприму! – пообещал Мимикьянов.

– Видишь ли, какое дело… Ночные вахтеры последе время, где-то с месяц тому, стали говорить, кто-то ночами по верхним этажам и по чердачным отсекам ходит… До отказов дежурить ночами дошло… Я и решил сам выяснить, что за мистика такая…

Грибков замолчал.

– И как – выяснил? – подтолкнул его майор.

Леша опустил глаза и нахмурил пшеничные бровки:

– Выяснил, – сказал он и снова замолк.

– Что выяснил? – канатом тянул из моряка Ефим.

Начальник службы безопасности «Топологии» посопел тупым носом и выдохнул:

– Правда, ходит кто-то. Не каждую ночь, но – ходит. Обычно где-то около полуночи. Но недолго, минут десять. Я, два раза слышал. Сразу на пятый этаж поднимался, все коридоры и верхние площадки лестничных клеток осматривал. Никого… Все двери заперты, опечатаны, как положено… Ерунда какая-то, одним словом. Может быть, какой-нибудь акустический эффект? У нас однажды на «Стерегущем» такое было… Думали – диверсанты, только потом выяснили, что это, крепежная переборка рядом с дизелем, когда остывала, звуковые волны, похожие на шаги, генерировала…

– А прошлой ночью? – спросил майор. – Когда че-пе было?

– Прошлой ночью никто не ходил. Я до часу ночи не спал. Потом сморило. А в половине второго сигнализация сработала, и милиция приехала… Ну, и все. Не до призраков стало.

«Час от часу не легче! – вздохнул про себя майор. – Да, что же это все значит?»

Он обвел взглядом зал ресторана Дома ученых, словно ища ответа на заданный самому себе вопрос.

Ответа там не было, а вот посетителей за столиками находилось не мало. Не так, конечно, чтоб ресторан был битком набит, но пустующие столики в почти строгом шахматном порядке перемежались занятыми.

Через динамики под потолком на головы сидящих теплым летним дождем падал Моцарт. Скрипичная «Маленькая ночная серенада». Легкая, вкусная и необременительная, как безалкогольный коктейль.

Майор неторопливо скользил взглядом по залу и вдруг остановил движение зрачков. Он увидел: из-за портьеры, прикрывающей дверь в отдельный кабинет, появилась высокая женщина в больших стрекозиных очках.

Да, это была пресс-секретарь «Топологии» Ангелина Анатольевна Рогальская.

Она направилась по проходу между столиками прямо к ним.

– Приятного аппетита, мужчины! – сказала пресс-секретарь, остановившись и окидывая глазами скатерть с тарелками. – Вы уже пообедали?

– Спасибо. Нет, мы еще не пообедали. Мы ждем бифштексов, – смотря на женщину снизу вверх, неприветливо ответил Леша Грибков.

– Вот и хорошо! – почему-то обрадовалась пресс-секретарь. – Пока вам бифштексы принесут, разрешите, Алексей Григорьевич, вашего компаньона не надолго похитить?

Грибков молчал, смотрел на женщину сердито.

Начальник службы безопасности «Топологии» пресс-секретаря вообще не жаловал. Едва приняв свою должность, после возвращения из Севастополя в родной город, он попытался вычеркнуть Рогальскую из списка лиц, имеющих доступ в секретные лаборатории научно-производственного объединения, и отправился с этим предложением к Лисоверту. Но генеральный его не поддержал. Рогальская платила ему тем же, демонстративно называя «Наш грозный пупсик». Конечно, не в глаза, а благородно – за спиной, чтобы не обидеть.

Ангелина Анатольевна перевела внимательные глаза хищного насекомого на Мимикьянова и мягко произнесла:

– Ефим Алексеевич, можно вас на пять минут?

– Да, можно, конечно, – ответил не в силах сопротивляться своей роковой женщине майор и поднялся из-за стола.

Мрачный взгляд Леши Грибкова сопровождал их до самой портьеры, прикрывающей дверь в отдельный кабинет.

В большой комнате с уютными шторами Ефим увидел совсем не то, что ожидал. Он обнаружил в ней лишнего человека. Лишнего хотя бы потому, что он был, кроме него и Ангелины, третьим в комнате.

А он-то надеялся, что…

9. Фальшивое согласие

Майор стоял разочарованным.

Хотя, когда он вгляделся в лицо стоящего у задернутой шторы человека, разочарование сменилось любопытством. Перед ним стоял владелец сети магазинов «Наш дом» Антон Никитич Бамбалаев, собственной персоной.

Лично знакомы они не были. Но майор о крупном городском предпринимателе, разумеется, кое-что знал.

Например, то, что в бурном прошлом у респектабельного предпринимателя имелись: одна судимость – за участие в драке с причинением тяжких телесных повреждений, а вторая – за вымогательство.

Известно было майору и о том, что сегодня Бамбалаев имеет хорошие связи в губернаторской администрации. Благодаря чему на открытых аукционах по продаже областного имущества Антон Никитич борется только сам с собой. И о том, что в бизнес-кругах он слыл человеком, на чьем пути лучше не становиться.

Несколько лет назад, владелец здания, где теперь располагался торговый центр «Наш дом», отказался продать его Бамбалаеву. На следующий день туда пришел санитарный врач и наложил запрет на функционирование мест общего пользования: они якобы были оборудованы сушилками для рук, «не обеспечивающими их обезвоживание в установленное Минздравом время». Затем явился инспектор пожарной охраны и выписал крупный штраф за несоблюдение правил пожарной безопасности. Энергетики отключили электричество по причине внезапно обнаруженной недоплаты за предыдущие десять лет, а «Водоконал» перекрыл воду.

Когда это не помогло, на упрямого владельца вообще посыпались такие несчастья, что и врагу не пожелаешь. Сгорел гараж с недавно купленным «Саабом», затем новая трехэтажная дача, потом он и сам угодил в автоаварию. К счастью, остался жив, хотя и инвалидностью.

Еще в больнице несчастный бизнесмен узнал, что против его возбуждено уголовное дело по факту злостного уклонения от уплаты налогов. Страдалец сдался. В его бывшем офисе открылся торговый центр «Наш дом».

Так что, при возникновении хозяйственных споров, в принципе обычных в беспокойном мире коммерции, охотников связываться с Бамбалаевым не находилось. Оказавшиеся на его пути предприниматели предпочитали уступать Антону Никитичу без боя.

Среди городских бизнесменов и чиновников существовало твердое убеждение: у Бамбалаева имеются крепкие связи не только в кругах официальной власти, но и среди власти не официальной – в темном, скрытом от глаз уголовном мире. Установить их за несколько лет пребывания в следственных изоляторах и исправительных учреждениях, он, конечно, имел все возможности.

Компетентный человек Мимикьянов знал, что это мнение было совсем не лишено оснований.

Тем неожиданней и непонятней выглядело ограбление инкассаторов, перевозивших выручку самого крупного в бамбалаевской империи магазин торгового центра «Наш дом», расположенного в научном городке, прямо напротив объединения «Топология». Возникал неизбежный вопрос: кто же это осмелился начать войну с «Бешеным Бамбалаем», как за глаза называли Антона Никитича в городе?

Росту хозяин «Нашего дома» был высокого, кость имел широкую, а плечи округлые, как у борца. По весу, прикинул майор, он, если и уступал самому Георгию Ивановичу Пиготу, то, скорее всего, не намного.

Зрачки у Бамбалаева были твердыми и едкими, как черный перец горошком. Нос – вытянутый вперед, тонкий и хрящевидный, как у только что съеденной майором, стерляди. Волосы – сильно поседевшие, но не утратившие к сорока пяти годам густоты.

Мужчины молча смотрели друг на друга.

Напряжение электростатического поля, возникшее в кабинете, как и положено, начала разряжать женщина. Впрочем, при ее прямом и непосредственном участии это поле и образовалось. Она мела подолом между двумя полюсами, изображая лицом: «Как все хорошо, какие мы все здесь хорошие люди, и как особенно хорошо, все будет дальше!»

– Ефим Алексеевич! Антон Никитич! – развела она одновременно обе руки в стороны, представляя мужчин друг другу. – Я уверена, заочно вы уже знакомы, теперь вот я хочу вас познакомить очно!

– Бамбалаев! – протянул руку Бамбалаев.

Мимикьянов кивнул, протянутую руку пожал, но фамилию свою, по въевшейся профессиональной привычке, не назвал.

– Вы, Ефим Алексеевич, простите, что от обеда вас оторвал, – вполне светским тоном, никак не вяжущемся с городским мифом о «Бешеном Бамбалае» произнес Антон Никитич. – Я вас долго не задержу, несколько минут и все, а место для встречи удобное… Никто и знать не будет, что мы с вами встречались…

– А чего нам наши встречи скрывать? Мы же ничего плохого делать не собираемся, – заметил Ефим.

– Конечно, нет! – даже слегка удивился странному предположению майора Антон Никитич. – Я хочу, что бы мы в добром деле наши усилия объединили.

Майор пошевелил волчьими бровями, сросшимися на переносице:

– В добром деле, почему не объединить…

Пресс-секретарь мотнула цветным подолом, перевела взгляд с одного мужчины на другого и произнесла:

– Ну, мужчины, покидаю вас, чтобы не мешать вашим мужским разговорам, нам, женщинам, совсем не интересным.

Неся на лице выражение хитрой учительницы, оставляющей двух драчунов в запертом классе, чтобы они окончательно выяснили отношения наедине и больше не будоражили школу, Ангелина Анатольевна вышла из кабинета. Дверь за ней затворилась бесшумно, но очень плотно.

Майор окинул взглядом комнату.

Бамбалаев стоял у стола.

Стол был накрыт на двоих. На белой с красными петухами скатерти остывали, исходя паром, две белые глубокие тарелки с той же самой стерляжьей ухой. В центре скатерти стоял запотевший стеклянный графинчик.

Майор заметил на одной из салфеток возле тарелки два смыкающихся алых полумесяца – отпечаток губ, покрытых женской помадой. Он почувствовал то, что называют ревностью.

Но майор мужественно отодвинул личное в сторону и начал работать. Оценив обстановку отдельного кабинета ресторана Дома ученых, он сделал вывод, что встречу с ним никто не готовил. Двое собирались обедать, но почему-то свой обед ради встречи с ним прервали.

– Прошу на балкон, – указал рукой в сторону открытой стеклянной двери Антон Никитич. – Поговорим на свежем воздухе, день сегодня отличный… Последние такие деньки стоят… Потом дожди, холод, снег… Мрак! Надо ловить солнце, пока есть такая возможность… Да и от разных любопытных ушей подальше, так Ефим Алексеевич?

Мимикьянов в слух ничего не сказал, но пошевелил волчьими бровями, что можно было принять за согласие.

Они вышли на узкую длинную террасу. Здесь стоял круглый стул и два стула. Они были сделанные в дачном стиле – из плетеного ивняка, покрытого лаком. На столе готовились к беседе темная коньячная бутылка и две нежных рюмочки на тонких ножках.

Вокруг балкона диким, неприрученным миром стоял недвижный сосновый бор.

Место легких запахов ресторанной кухни, порхавших в воздухе кабинета легкими бабочками-однодневками, занял огромный запах бора – аристократический, строгий и неизменный, как вечность.

Ефим глубоко вдохнул, и вдруг ему показалось, что из тьмы, клубящейся меж колоноподобных сосновых стволов, неслышно звучит какая-то мелодия.

Он прислушался.

И, то ли, на самом деле, услышал, то ли догадался: это была мелодия Шествия зверей из симфонической сказки Сергея Прокофьева «Петя и волк». Она притворялась веселой, но была пугающей.

– По рюмке, майор? – обратился к Ефиму Бамбалаев и потянулся к темной пузатой бутылке с этикеткой Ереванского коньячного завода.

– Нет, спасибо, не хочу, – чуть резче, чем требовалось для дальнейшего развития контакта, ответил не до конца избавившийся от ревности Мимикьянов.

– А, я выпью, – произнес Антон Никитич, как будто ничего не заметив в его голосе.

Он поднял бутылку, покачал в ладони, будто прислушиваясь к себе, и поставил на место.

– А, впрочем, после, – негромко, будто сам себе, заметил он.

Неслышная ушами, но ощутимая каким-то чутким внутренним прибором тревожная мелодия Шествия зверей все сильнее сочилась меж сосновых стволов. Она уже полностью затопила своими тревожными волнами ресторанный балкон.

– Я ведь сегодня как раз думал о вас, майор, – внимательно смотрел на Ефима черными горошинами зрачков городской олигарх.

Мимикьянов слегка обозначил на лице едва заметную гримасу удивления, но вслух ничего не сказал.

– А тут, смотрю, на ловца и зверь бежит, – продолжил Антон Никитич, – вы в ресторане обедаете… Я и попросил Ангелину Анатольевну вас пригласить на пару слов… Она взялась пару статеек для меня сделать, имидж так сказать… – непрошено пояснил он, метнув короткий изучающий взгляд на майора. Возможно, он догадывался об их отношениях и не хотел, чтобы ревность помешала делу.

Мимикьянов смотрел в медленно шевелящуюся между рыжими колоннами лесную тьму.

– Я все знаю, майор! – неожиданно громко произнес Бамбалаев. – Я все знаю! У меня ведь везде есть люди! И в милиции тоже!

– Рад за вас, – без всякой радости отозвался майор.

Но торговый магнат снова пропустил его тон мимо ушей.

– Мне известно, куда ведут следы! Я знаю, что милиция нашла мои деньги в «Топологии»!

– Неужели? – с нарочитым безразличием отозвался Мимикьянов.

Бамбалаев поднялся со своего стула и сделал несколько шагов вдоль корабельного ограждения террасы.

– Мои друзья говорили о вас много хорошего, – негромко произнес он, переходя на «ты», и почти крикнул: – Найди мне этих негодяев, майор!

В его голосе дрожала от боевого нетерпенья сжатая до предела стальная пружина.

Мимикьянов молчал, никак не показывал своего отношения к услышанному, а про себя думал: «ну, теперь хоть понятно, почему такой крупный предприниматель прервал свой обед.»

– Найди! – пружина в голосе Бамбалаева распрямилась, со вистом пролетев на расстоянии микрона от лица майора Мимикьянова. – Проси у меня, что хочешь! Если найдешь преступников, половина той суммы, что они у меня украли – твоя! Мало? – вскинул он на Ефима взгляд, ставший пронизывающим, как рентген. – Пусть будет вся! Там было десять миллионов! Мало? Добавлю еще! Только найди мне их, майор! – сжал он в кулак белую плоскую ладонь. – На кого, суки рваные, руку подняли? На меня? На Бам-ба-лаева! – по слогам произнес он. – Нельзя мне такого прощать, майор! Пойми меня, нельзя!

Антон Никитич замолчал.

Ноздри его стерляжьего носа стали малиновыми.

– Я понимаю, – спокойным голосом согласился Ефим. – Только, чем же я-то могу помочь? В милиции этим делом занимается целая оперативно-розыскная группа. Специалисты. Опытные работники. Думаю, они лучше меня справятся.

Бамбалаев дернулся, будто его ударило током.

– Да, как же они справятся? Как? – почти крикнул он. – Если эти негодяи такие секретные штуки используют?

Майор не понял.

– Какие штуки? – попросил он уточнить.

– Те, что на «Топологии» делают!.. – ткнул указательным пальцем в сосновые кроны Бамбалаев.

Майор был озадачен.

– На «Топологии» делают? – переспросил он.

– Да, уж не в магазинах продают… – дернул большой седой головой Антон Никитич.

Стараясь сохранить на лице выражение доброжелательного безразличия, Ефим спросил:

– И что же такое на «Топологии» делают, чтобы инкассаторов грабить?

Бамбалаев подошел к круглому столику, налил себе полную рюмку янтарного коньяку и выплеснул в рот.

– Ранцевые вертолеты, вот что! – выдыхая коньячный воздух, ответил он.

– Ранцевые вертолеты? – вздернул сросшиеся на переносице волчьи брови Мимикьянов.

– Да. Индивидуальные ранцевые минивертолеты на ракетной тяге, – уверенно ответил владелец сети магазинов «Наш дом».

Майор Мимиткьянов ничего не понимал.

Никаких ранцевых вертолетов объединение «Топология» никогда не делало и ни конструировало. Оно вообще не занималось средствами передвижения. Хоть с помощью ракетных движителей, хоть винтовых. Ни наземными машинами, ни воздушными. Сферой деятельности «Топологии» являлась совсем иное направление. Точная измерительная техника. В последнее время – почти исключительно мирного назначения: теодолиты для геологов, гирокомпасы для самолетов и эхолоты для рыбаков.

Никаких индивидуальных ранцевых минивертолетов на ракетной тяге, созданных в акционерном обществе «Топология», существовать просто не могло.

«Что все это значит?» – спросил он сам себя.

И сам себе не ответил.

Потому что, отвечать было нечего.

– Помоги мне, майор! – Бамбалаев, не мигая, смотрел на Ефима маленькими зрачками, твердыми и едкими, словно черный перец горошком.

– Хорошо. Я подумаю над вашими словами, Антон Никитич, – после паузы произнес Мимикьянов постоянно находящуюся у него в боевой готовности профессиональную фразу.

В сущности, она не означала ничего. Но, как показывал опыт, неизменно оставляла у людей ощущение полученного согласия.

Ложное ощущение, разумеется.

Согласие майора Мимикьянова помочь торговому олигарху было фиктивным.

Шествие зверей Сергея Прокофьева неслышно гремело за органными колоннами соснового бора всей мощью большого симфонического оркестра.

10. Кто играет на гобое?

Народная мудрость оказалась не права.

Небольшая ложка дегтя широко распространенного сорта «ревность» все-таки не смогла испортить бочонок с медом женского колдовства.

Ангелина ждала майора у двери в кабинет и сразу приблизилась к нему на предельно близкое расстояние.

– Ефим, – сказала она, устремив на него снизу вверх свои выпуклые стрекозиные глаза, – понимаешь, этот индюк хочет пустить серию статей во всех газетах, какой он хороший… Ну, пристал ко мне, сделай, да сделай, я, конечно, взялась: деньги обещал хорошие, аванс дал, – не дожидаясь его вопросов, объяснила она причину, по которой оказалась в отдельном кабинете с Бамбалаевым.

– Слушай, Аня, давай, вот тут пройдем в Зимний сад, немного прогуляемся, – вдохнув идущую от женщины горьковатую сладость свежескошенной травы, забормотал майор. Пресный вкус ревности сразу забылся.

– Да, ты что, Ефим, сума сошел?.. Не сейчас… Этот же Бешеный Бамбалай меня ждет, про себя истории рассказывать, какой он страшный и ужасный… – лепетала Рогальская, а сама, подхватив майора под руку, увлекала его к двери в переход, ведущий к Зимнему саду.

Однако на этот раз путешествие в страну исполнения желаний пришлось отложить. И Бешеный Бамбалай оказался здесь не причем.

– Ефим Алексеевич? Мимикьянов? – окликнули майора у стеклянных дверей перехода.

Ефим обернулся.

В двух шагах от него стоял Гобой.

Гобой – это духовой инструмент, представляющий собой длинную трубку, слегка расширяющуюся на одном конце. Внутри у нее, как у змеи, находится раздвоенный язычок из камышового стебля. Он придает его звучанию какой-то колдовской, гипнотизирующий звук.

Такой вот опасный инструмент и стоял напротив майора.

Разумеется, не музыкальная трубка, а высокий худощавый человек. Узколицый, длинноносый, с просверленными близко к переносице отверстиями для глаз. Зрачки у него были почему-то не круглые, а овальные, как арбузные семечки, поставленные вертикально.

Хороший темно-серый костюм болтался на нем свободно, как на вешалке.

Мимикьянову почему-то сразу захотелось назвать его именно так – Гобой. Под этим именем он и был помещен майором во внутренний каталог для личного пользования. Хотя, конечно, музыкальный инструмент, представляясь, назвал себя по-другому:

– Крабич, – сказал он, протягивая Мимикьянову вишневую книжицу служебного удостоверения. – Подполковник Крабич Игорь Иванович. Я являюсь сотрудником специального отдела управления информации и прогнозов Министерства по чрезвычайным ситуациям.

В удостоверение все именно так и значилось.

Все известные майору знаки скрытого подтверждения подлинности документа в удостоверении имелись. Хотя МЧС, как ведомство совершенно самостоятельное и очень гордое, могло, никого не спрашивая, ввести и какие-нибудь не известные ему опознавательные секреты.

– Ефим Алексеевич, вы не могли бы уделить мне несколько минут? – прогудел Гобой. – Поверьте, я никогда не стал бы отвлекать вас от беседы со столь очаровательной спутницей… – в этом месте своей плавной речи Крабич сделал аккуратно подстриженной темной головой короткий поклон в сторону Ангелины Анатольевны. – Но, острейшая необходимость. Буквально – как нож к горлу!

«И, что сегодня за день такой? – подумал Ефим, – Всем я нужен. Никто без меня обойтись не может! Да, Закон Нужности прав: если, человек не нужен, то уж – никому. А если вдруг понадобился, то – всем!..»

Мимикьянов нашел взглядом столик, где его ожидал Леша Грибков и нетронутый бифштекс. Начальник службы безопасности «Топологии», смотрел в его сторону. Майор махнул ему ладонью: обедай пока один, у меня дела.

Ефиму хотелось и бифштекса и еще больше – неформального общения с пресс-секретарем «Топологии» Рогальской в Зимнем саду. Но контакты с людьми – это главное оружие настоящего оперативного работника, каким не без основания, считал себя майор Мимикьянов. Отказываться от новых контактов он не имеет ни морального, ни профессионально права. Ни при каких обстоятельствах. Даже самых сложных, как например, те, что существовали в данный момент.

Майор с печалью взглянул на Ангелину.

«Это – рок, – читалось в его взгляде, – Обстоятельства сильнее нас».

– Ангелина Анатольевна, – сказал он официальным тоном, – через час жду вас в Зимнем саду! Если не сможете, будьте добры, позвоните мне, пожалуйста, по мобильному!

И тут же, вспомнил, что оставил свою трубку дома. Таскать с собой электронный ошейник, надетый начальством, Мимикьянов очень не любил. Несмотря на строгое предписание служебной инструкции, постоянно иметь мобильник при себе, он постоянно забывал маленького надоедалу дома.

– Нет, не звоните, – поправился он. – Постарайтесь все-таки прибыть лично!

Ангелина Анатольевна полыхнула взглядом сквозь круглые очковые линзы и пропела:

– Я обязательно позвоню вам, Ефим Алексеевич!

Затем она плавно повернулась, ловко мотнув подолом яркого летнего платья, и скрылась за вишневой шторой, прикрывающей вход в отдельный кабинет.

– Предлагаю пройти на крышу! – сказал Мимикьянову новый знакомец.

На крыше Дома ученых располагалась кофейня с необычным для таких заведений названием «Параллельный мир». Видимо, оно должно было отразить местный колорит.

Поднявшись на плоскую крышу, они сели под полосатый зонтик. Официантка быстро принесла две крохотные толстостенные чашечки с душистой «Арабикой». Прежде чем произнести слова, оба, не сговариваясь, посмотрели вокруг.

Их окружали рафинадные здания научного городка, улицы, покрытые, выгоревшим за лето асфальтом, пестрые бархатные клумбы с цветами и темный непроглядный бор. Все это заливало августовское солнце, желтое, как сироп из-под яблочного варенья. Оно было еще по-летнему ярким, но уже по-осеннему, спокойным. Воздух не беспокоил ни излишним теплом, ни холодом. Свежий ветерок вел себя столь тактично, что даже хотелось порекомендовать ему двигаться чуть поживее.

Нет ничего лучше, как сидеть в такой день за чашечкой ароматного кофе и размышлять. Кажется, будто Мир, не упрямясь, готов открыть тебе свои самые запрятанные тайны. Знай, только спрашивай, не ленись!

Ефим прислушался.

Да, конечно в мире звучала Баркарола Петра Ильича Чайковского из цикла фортепианных пьес «Времена года». Правда, сам композитор посвятил Баркаролу июню, но своенравный Мимикьянов считал, что к барочному августу Баркарола подходит куда больше. Баркарола звучала неслышно для всех сидящих на крыше. Но не для Ефима. Он-то все слышал.

– Я к вам за помощью, Ефим Алексеевич! – сделав глоток кофе и, собрав в уголках глаз веселые морщинки, теплым, дружеским тоном произнес Гобой.

– Сделаю, что могу, – охотно согласился Ефим, – только, конечно, сначала я должен согласовать помощь со своим руководством. Вы-то наши порядки знаете, подполковник.

– А вот этого, как раз и не нужно делать! – еще добавил теплоты в голос деревянный духовой инструмент в человечьем обличье. – Что у вашего начальство разве своих дел мало, чтобы еще мы с вами ему надоедали, а? – раздвинул он в улыбке узкий рот.

– Ничего не поделаешь. Инструкция, – с умеренной досадой произнес майор.

– Это – правильно! – поднял вверх указательный палец Крабич. – Инструкции зря не пишут. Только инструкции разные бывают. Есть ведь и такая инструкция, которая говорит, что иногда информировать начальство как раз и не следует.

Он вынул из нагрудного кармашка пиджака ламинированную карточку, размером с удостоверение и протянул майору.

Ефим взял гладкий прямоугольник.

Это был специальный вкладыш в удостоверение, о существовании которого Ефим знал, но видел только однажды – на курсах повышения квалификации в Новосибирске. Подобные вкладыши выдавал только секретариат Кабинета Министров чиновникам, направляемым для выполнения особых поручений.

На карточке указывалось:

«Все сотрудники государственных органов и местного самоуправления обязаны оказывать владельцу данного документа всемерную помощь, без информации об этом своего непосредственного руководства. Вкладыш действителен при предъявлении служебного удостоверения».

На лицевой стороне внизу – подпись первого вице-премьера. На ней круглая печать правительственного секретариата. Слева – фотография владельца.

Майор на секунду поднял глаза.

Фотография реальной личности соответствует.

Знаки скрытой идентификации документа – на месте. Или, точнее говоря, как будто, на месте. Майор не был специалистом по подобным карточкам.

Он оценивающе приподнял брови и уважительно покивал головой. Хотя, разумеется, предписания прочитанного грозного документа для него мало, что значили. Федеральная служба безопасности подчинялась не главе Кабинета министров, а главе государства – Президенту, и только его директивы, либо приказы лиц им на то уполномоченных, являлись обязательными для майора Мимикьянова. Конечно, вслух произносить ничего этого он не стал, а вежливо поинтересовался:

– Слушаю вас. Чем же я могу помочь?

Крабич сделал маленький глоток тягучего темно-коричневого кофе и посмотрел вниз, на лежащий у его ног научный городок. Вслед за ним и майор посмотрел на бархатный августовский мир, пахнущий так, будто рядом, за сахарными стенами зданий, кипел огромный, – со стадион размером – блестящий медный таз, где варилось варенье из медовых сибирских яблок.

Рай, да и только!

Только вот в ушах майора Мимикьянова неслышно для окружающих теперь уже звучал не созерцательный Петр Ильич Чайковский, а нервный Клод Дебюсси. Ноктюрн «Облака». На первый взгляд в этой музыке тоже все мило и спокойно. Но среди этой тихо струящейся меланхолии вдруг падает тревожный, пугающий звук. Звук предвещающий. Предвещающий… если бы еще знать, – что?

Игорь Иванович Крабич вернул взгляда за столик, поелозил им по столу и в упор взглянул на Ефима.

– Понимаете, майор, наши специалисты пришли к выводу, что климатические аномалии, наблюдающиеся последнее время в вашей области, в частности смерч, прошедший по южным районам в июле, имеют… – подполковник МСЧ сделал паузу, – рукотворный характер.

– Интересно, – качнул головой Ефим.

Гобой поднял вверх указательный палец, словно, обращая внимание на то, что будет сказано дальше:

– Наши аналитики пришли к выводу: эти не характерные для вашей климатической зоны природные катаклизмы вызваны искусственно. Их вызвал особый прибор, способный по лазерному лучу направлять в атмосферу огромное количество электромагнитной энергии сверхвысокой частоты. В высоких слоях атмосферы создается небольшая, очень горячая область. Она совсем не велика по размерам – всего несколько кубических метров, – но, как крупинка соли в насыщенном растворе, она становится центром образования в атмосфере аномальных зон, размером в десятки, сотни и даже тысячи километров.

Игорь Иванович сделал паузу, чтобы Ефим оценил сказанное.

Ефим покачал головой, показывая: оценил.

– Над целыми краями может неожиданно образоваться антициклон – с воодушевлением продолжал Крабич, – Антициклон – это зона повышенного давления, она станет выталкивать из себя облака. Ничем не закрываемое солнце станет светить много суток с утра до заката. В результате установится невероятная сушь, сжигающая урожай, и вызывающая лесные пожары.

Мимикьянов покачал головой, будто представив открывшуюся перед его взором ужасную картину природного бедствия.

– Или, наоборот, – продолжал гудеть Гобой, – возникнет циклон – зона пониженного давления. Он станет всасывать в свою разряженную яму влажные тучи со всего континента. И, не прекращаясь, будет лить дождь, вызывая затопление огромных территорий с населенными пунктами, огородами, дорогами, полями с пшеницей. А, возможно, и того хуже, – закрутятся сверхмощные атмосферные вихри – торнадо, тайфуны и смерчи. Вы же понимаете, какой ущерб они могут нанести, какие жертвы вызвать? А расхлебывать все это, естественно, придется нам – Министерству по чрезвычайным ситуациям.

– Серьезная у вас работа, – с оттенком восхищения в голосе произнес майор.

– Спасать людей – очень серьезная работа, – подтвердил подполковник МЧС. – Но все это я говорю вам, чтобы вы правильно отнеслись к главному…

– Постараюсь отнестись правильно, – пообещал майор.

Крабич поставил чашечку на стол, подался вперед и, глядя на Ефима из-под лобья, отчетливо выговаривая слова, произнес:

– У нас имеются сведения, что этот прибор был похищен из лаборатории пространственных измерений акционерного общества «Топология». В свое время он разрабатывался там по заданию министерства обороны. И похитил его один из работающих в лаборатории сотрудников.

Сказав эти слова, Крабич резко распрямился и откинулся на спинку стула с выражением на лице: я сказал, теперь вы думайте.

Майор был, мало сказать, озадачен.

Он был изумлен.

Хотя внешне это и не показывал.

Лаборатория пространственных измерений, в свое время, действительно, работала над целым рядом исследований по заданию министерства обороны. Но никаким климатическим оружием, да и вообще никакими проблемами трансляции энергии на расстояние, никогда не занималась. Над системами наведения огня для ракетных комплексов и артиллерийских установок, когда-то работала. Это было. Но климатическим оружием – никогда. И никаких приборов, способных нагревать ионосферу в ней быть просто не могло.

В лаборатории имелись специалисты в области измерений пространства, оптики, радиолокации. Но специалистов по трансляции энерго-заряженных частиц в атмосферу нет, и не было.

Да, и вообще, уже пять лет, как вся лаборатория не имела оборонных заказов. Вся он теперь стояла из трех человек – Максима Карликова, Феликса Бобина и Евгения Вергелесова, в эти минуты пьющих пиво в забегаловке рядом с Домом ученых.

«Ерунда какая-то…

Получается, кто-то из них самостоятельно, вне плана работы лаборатории, изготовил установку, способную изменять климат? Прибор, над созданием которого бьются в разных странах десятки институтов с тысячами самых способных ученых? Бьются, но, судя по спецобзорам, до полного успеха очень далеки… А кто-то из этих троих такой прибор смастерил?

Нет, не может быть… Чушь!» – сказал себе майор, а вслух произнес:

– Игорь Иванович, а откуда у вас такие сведения?

Гобой посуровел лицом и звук издал низкого тембра:

– Откуда – сказать не могу, Но, сведения точные. Наш департамент, знаете, очень тесно сотрудничает с разными компетентными структурами, в том числе, и с вашим главком в Москве.

– А, что вы от меня хотите? – поинтересовался майор.

– Совместной работы, Ефим Алексеевич! – взмыл вверх голос Гобоя. – Совместной работы. У нас есть сведения, что владелец прибора собирается его продать. Разумеется, за очень солидные деньги. Потенциальные покупатели – люди, работающие по заданию одной из тех стран, что находятся на Ближнем Востоке. Вы понимаете, что они могут натворить, имея в руках такую игрушку, а?

Ефим сказал движением бровей – понимает.

– Прежде всего, я хочу с вами посоветоваться, – сухим деловым тоном производственного совещания продолжил Крабич. – Вы ведь по линии органов безопасности курируете «Топологию» на протяжении последних лет. Подумайте, у кого из сотрудников лаборатории пространственных измерений этот прибор может находиться?

Майор подумал.

«Гобой! – решил он, – Настоящий Гобой».

– Хорошо, я подумаю, – пустил он в ход свою всегда готовую к употреблению фирменную фразу.

Она майора ни к чему не обязывала. Но создавала у собеседника впечатление, что его предложение принято.

На самом деле, ничего подобного, не было.

Похожий лицом и фигурой на степного волка майор Мимикьянов никогда ничего не обещал. Никому. Исключая, разве что, своего непосредственного начальника Гошу Пигота.

Но тут уж, деваться ему было некуда. Начальник есть начальник.

11. «Не продавай шапку, Иван Иванович!»

Рогальская его ждала.

Ангелина Анатольевна сидела на бортике журчащего фонтанчика. И смотрела в разные стороны глазами, круглыми линзами очков и крепкими яблоками коленей.

Увидев подходящего Ефима, она оживилась, спрыгнула с бортика и затараторила:

– Я уже думала, ты не придешь! Звоню, – ты не отвечаешь… А мне уже бежать надо! Шеф ждет, я уже опаздываю… Уже почти опоздала… – говорила она, а сама увлекала его за высокую стену из самшитовых кустов. А, может быть, это Ефим ее увлекал. Во всяком случае, никто не сопротивлялся.

Полутораметровое пространство между стеной и самшитовыми зарослями являлось местом проверенным. О его существовании, кроме, садовника, никто не догадывался, и от посторонних взглядов оно скрывало надежно.

Через семь минут Ангелина с двумя красными пятнами на щеках и белым, как сметана, лбом, поправляя что-то под платьем, произнесла, неровно дыша:

– Ну, все, Ефим, я побежала… Меня Лисоверт убьет, точно убьет!..

Когда Ефим, вслед за Рогальской протиснулся сквозь самшитовую стенку, пресс-секретаря в Зимнем саду уже не было. Только в бальзамическом воздухе, насыщенном испарениями тропических растений, ощущался, искусственный запах женских духов. Но он быстро таял, не в силах соперничать с могучей фабрикой натуральных ароматов. Прошло с десяток секунд, и природа окончательно победила, рассеяв и поглотив чуждые ей химические молекулы. Через считанные секунды о присутствии женщины не напоминало ничего.

Майор остался один.

Вернее, он думал, что остался один.

Не успел он выдохнуть воздух, окончательно завершая только что случившееся событие, как из-за альпийской каменной горки выступил невысокой плотный крепыш.

На нем без единой морщинки сидел светло-синий летний костюм с галстуком в мелкую красно-белую полоску. Узел галстука, отметил Ефим, был завязан безукоризненно. Это обращало на себя внимание. В последнее время галстуки завязывать разучились. Не только у обычных людей, – даже у публичных политиков, участников элитарных вечеринок и дикторов телевидения, – узлы накручивались безобразной толстой котлетой. А не аккуратным, обращенным вниз равнобедренным треугольником, чья форма была выверена десятилетиями борьбы мужчин за собственную привлекательность.

– О, женщины! Цветы жизни и радость мужчин. Завидую! – приятным баритоном с легкими гортанными нотками, уроженца Кавказа, произнес незнакомец.

Ефим перевел взгляд на то, что находилось над галстуком.

Лицо.

Слегка смуглое. Глаза – карие. Рот твердый. Нос – помесь клюва крупной хищной птицы и спелого банана. Характерная примета – выдающийся вперед подбородок, похожий на костяной биллиардный шар, но только не цвета слоновой кости, а словно вымазанный черным обувным кремом. В центре шара – небольшая ямочка, как от хорошего удара твердым кием. Заслуживающее внимания лицо.

– Георгий Константинович Ицехвели, – сказал его обладатель, протягивая руку. – Но я люблю, когда меня зовут просто – Гоча.

Ефим прислушался к его голосу. Похоже, все-таки по горным тропинкам ходил не сам Гоча, а его родители. Если не дед с бабкой. А то и более отдаленные предки. Акцент, да и гортанные нотки, скорее, наигрывает. Кавказец среднерусского разлива, сделал вывод Ефим.

Гоча руку жал осторожно, но из своей ладони не выпускал, ждал, чтобы майор назвал себя. Майор и назвал:

– Иван Иванович, – твердо произнес он, и, видя, что, Георгий Константинович не удовлетворен, добавил: – Иванов.

Мышцы на мужественном лице собеседника на мгновение напряглись. Но тут же распустились в улыбке:

– Ай, правильно, генацвале! Верно, говоришь! Я так и думал: Иванов Иван Иванович! – он подмигнул веселым грачиным глазом, и, наконец, отпустил Мимикьяновскую ладонь.

Майор слегка развел руки, что можно было понять как угодно. Например: «Да, вот, такими уж, распространенными, как картошка, именем, отчеством и фамилией меня мама с папой наградили, что ж тут поделаешь!», Или, так: «Сам понимаешь, что зовут меня по-другому, но давай пока на этом варианте остановимся».

– Слушай, Иван Иванович, а чего этот мы тут с тобой здесь, в кактусах стоим, а? День-то какой? – дружелюбно блестя птичьими глазами, спросил новый знакомец. – А, что, если, на воздухе посидеть? Винца хорошего выпить? Люля-кебаб немножко покушать? И поговорить? А? – склонил он к плечу крепкую голову.

– О чем мы с тобой, Гоча, говорить будем? – поинтересовался майор.

– У хороших людей всегда, о чем поговорить найдется! – подмигнул птичьим глазом потомок горных абреков. – О шапке твоей электрической, например, а? Ты как?

Майор смотрел на Гочу и соображал.

Планы на дальнейший день у него в голове были совсем другими.

Странный кавказец появился на его пути неожиданно, как принесенный почтальоном счет в пол зарплаты за телефонные переговоры с Петропавловском-Камчатским, которых не было не только в прошлом месяце, но и вообще никогда в жизни. Появился, и сразу – нарушил дальнейшие его планы на день.

«Что еще за электрическая шапка такая? – думал Ефим. – То ранцевый вертолет на ракетной тяге, то – какая-то микроволновка для ионосферы, теперь вот – электрическая шляпа…»

Он подумал-подумал, да и кивнул Гоче, соглашаясь на его предложение.

Из Зимнего сада они вышли через служебную дверь, ведущую во двор Дома ученых. Инициатором такого пути был Ицехвели.

В голове у Ефима закрутилась заводная «лезгинка». В этом, учитывая происхождение его спутника, не было ничего удивительного. Ни «Степь широкая» должна же была зазвучать у него в ушах! Удивительной была лишь аранжировка горского танца. Лезгинка звучала в исполнении тонких серебряных труб и тяжелых труб-валторн. И вот в такой интерпретации становилось очевидным: лезгинка – это не только танец задора и веселья. Это – танец скрытой тревоги. Просто эта тревога хорошо в нем спрятана.

Обойдя серую стену Дома ученых, они оказались у пивного бара.

Когда они шли между столиками, Ефим увидел, что лаборатория пространственных измерений в полном составе сидела над кружками с пивом. Ее сотрудники пригнулись и сдвинули головы. Будто заговорщики. Заметив Ефима, они позы не изменили. Но провожали его и Гочу блестящими глазами до самой шторы в отдельной кабинет. Так локаторы ПВО следят за идущими вдоль границы вражескими истребителями до той поры, пока те не уйдут, заваливаясь на крыло, вглубь своей территории.

А за пластмассовой, как в ванной комнате, шторой все уже находилось в готовности.

На скатерти стояли две большие тарелки. На тарелках – покрытые коричневой корочкой колбаски люля-кебаба, политые ярко-красным томатным соусом. Горки ломтиков жареного во фритюре картофеля – на отдельной посуде. Между ними – большое блюдо с зеленью, поблескивающей водяными капельками. В самом центре, над всем этим великолепьем – высокий керамический кувшин с длинным тонким носиком, изогнутым, словно шея у лебедя.

Ицехвели разлил вино в тонкие бокалы. Солнечные лучи взломали непроницаемую винную поверхность, высветив таинственную внутренность гранатовой пещеры, где обитал демон веселья – добродушный, капризный и коварный, – в зависимости от настроения.

– Слушай, Иван Иванович, давай выпьем за твою светлую голову! – высоко подняв бокал, с задушевной торжественностью опытного тамады, произнес Гоча.

– Голова, как голова, – на всякий случай поскромничал Ефим. – Чего за нее пить?

– Э-э-э, нет, дорогой! – энергично возразил Ицехвели. – За такую голову выпить стоит! Какая еще голова такую электрическую шапку придумать смогла? Никакая не смогла! А твоя – смогла! Это ж надо такое… – Гоча пошевелил пальцами свободной руки, – сотворить! Я скажу тебе, Иван Иванович прямо! Не такой Гоча человек, чтобы с тобой хитрить! – Он слегка нагнулся над столом. – Ведь в нашем деле, что самое главное? Не бумажки из кассы взять. Сейф ломануть и дурак сможет! Инкассатора на землю положить – ума много не надо. Они сейчас такие, что на рожон лезть не будут. Не за что им теперь умирать. Еще за свои деньги рискнуть можно, а за чужие? Но взять деньги – полдела, даже четверть, одним словом, тьфу, ерунда! Главное, – как уйти? Как сначала подойти не заметно, и как после дела с овощами уплыть! Тут-то как раз вилка в штепсель и не входит! Тут-то все и палятся! А с твоей шапкой-невидимкой – красота получается! Заслоны тишком миновал, появился, где надо, автоматом, да мордой раскрашенной сторожевых псов пугануть, и – фиу! – нет тебя! Исчез! В воздухе растворился! Кого ловить – неизвестно! Красота! Конечно, если бы еще твоя шапка-невидимка не одну минуту работала, а, скажем, час! Ну, хоть полчаса! Каких бы можно было дел наделать!

Ицехвели мечтательно уставился в даль проспекта Науки. Какое-то время он сидел неподвижно, погруженный в сладкие грезы открывшихся его внутреннему взору перспектив. Потом он вздохнул, возвращаясь в пивбар, и, взглянув на Ефима, махнул рукой:

– Да, я все понимаю! Емкость аккумулятора, запас энергии! Все знаю! Гоча – человек образованный! Гоча – политехнический институт закончил. Почти… Но, скажу тебе так, и одна минута, это в нашем деле – ой, как не мало! Как раз на подход-отход! Так что, ты, Иван Иванович, не возражай – золотая у тебя голова. Вот давай, за нее и выпьем! – в конце речи тон голоса Георгия Ицехвели взлетел почти на октаву.

Не найдя, что ответить на прозвучавшую в его адрес льстивую кавказскую оду, Мимикьянов только пошевелил волчьими бровями и выпил половину бокала. Рубиновое вино оказалось отличным. В меру терпким. В меру сладким. Кислинка – тоже без перебора.

Когда Ефим опускал на стол недопитый бокал, ему показалось, что живущий там демон, умильно сложив ручки на груди, поощрительно улыбается ему, покачивая головой, украшенной козлиными рожками.

А в уши к майору Мимикьянову, как-то совсем незаметно, пробралась новая мелодия.

Он прислушался.

Это во второй раз за сегодняшний день проснулось «Болеро» Равеля. Странная, повторяющаяся мелодия будто подстегивала неторопливо идущий среди песков времени незримый Караван Событий.

– Пробуй люля-кебаб, дорогой! – сказал Гоча. – Специально для тебя делали! По моему рецепту. Из барашка! С куркумой! Пальчики оближешь, а, потом и вилку скушаешь, потому что остановиться не сможешь!

Ефим попробовал мясную колбаску. Действительно, Гоча не обманул: люля-кебаб оказался выше всяких похвал: покрытый тонкой хрустящей корочкой сверху, сочный и парящий ароматом внутри. С настоящим мясным вкусом, приправленным какой-то возбуждающей экзотической ноткой.

– Только вот, что я тебе скажу, светлая голова, Иван Иванович! – подался в сторону майора, хлебосольный собеседник. – Зря ты с Кирпатым дело ведешь! Зря. Он тебя, Иван Иванович, обманет.

– Да? – сдвинул брови в черную линию Мимикьянов.

Кавказец ударил ладонью по столу:

– Это я тебе говорю, Гоча Ицехвели! Обманет! Да, он, Иван Иванович, и цены хорошей тебе не даст! Он же – синяк зоновый. Эти шакалы коцаные в настоящих делах понимают, как ишак в винограде.

– Вообще-то, он неплохие деньги обещает… – с важным выражением лица проронил майор.

– Ну, и сколько же, дорогой Иван Иванович, он тебе обещает? – склонил голову к плечу Гоча.

Майор посмотрел поверх его головы, прикидывая какую цифру назвать. Но, кто же знает, какие теперь цены на шапки-невидимки? Майор боялся ошибиться и попасть впросак.

Его выручил сам Ицехвели.

– Да, ладно, – махнул он рукой – Думаешь, я не знаю? Гоча все знает! От Гочи ничего не скроешь! Сто тысяч хеврюшек он тебе грозился отрезать. Что, не так? – торжествующе блеснул глазами кавказец.

Ефим приподнял сросшиеся брови, а потом, резко опустил, почти нахлобучив их на глаза: дескать, угадал, Гоча! Прямо в точку попал!

– Вот! – энергично делил люля-кебаб на куски Ицехвели. – А я даю тебе двести! Двести штук хеврюшек, хоть сейчас!

Ефим пошевелил бровями, что должно было означать: «Неожиданно! Подумать надо!»

– Я тебе так скажу, Иван Иванович! – с интимными нотками в голосе произнес Гоча. – Ну, кто такой этот Кирпатый? Ну, и что, – в авторитете? Да, кто его вообще знает? А Гочу Ицехвели – все знают! Вот ты, Иван Иванович, и то, наверняка, обо мне слышал… Так?

Сколько майор не напрягал память, ничего оттуда не выплывало. Да, впрочем, по кадровому составу уголовных авторитетов он и не был большим специалистом.

Ефим изобразил лицом нечто такое: «Ну, кто же про тебя, Гоча, не слышал! Разве глухой, да и тому соседи на пальцах объяснили».

– Так – как, а? По рукам? – с веселым напором произнес Ицхевели.

– Подумать надо, – качнул головой Мимикьянов.

– Конечно! – всплеснул руками покладистый южанин. – Конечно, подумай дорогой! Хочешь – час думай! Хочешь – день думай! Хочешь – два думай! И я тебе еще вот, что скажу. Двести штук хеврюшек это – одно. А к ним я тебе каждый месяц тебе по штуке хеврюшек приносить буду. Три года! Ну, вроде, как зарплату!

Мимикьянов недоверчиво покачал головой.

– Думаешь обману? – склонил голову к плечу Ицехвели.

Майор натянул на лоб выражение: «не то, чтобы думаю, но, подозреваю!»

Гоча рассмеялся:

– Ну, сам посуди, Иван Иванович! Ну, зачем же я тебя обманывать буду? А, если твоя шапка сломается? Кто ее чинить будет? Водила мой, что ли? Так я ему и мотор-то в телеге не доверю! Кто же кроме тебя в этой штуке разберется?

Ефим вынужден был согласно кивнуть: никто!

– Вот! – обрадовался Гоча. – Чего же я тебя обманывать буду? Я с тебя пылинки сдувать буду! Врача с дипломом приставлю – массаж делать. Или лучше – врачицу. Вот! А ты – обману-у-у!

Гоча откинулся на спинку стула с благодушным выражением лица. Но сидел так недолго. Через десяток секунд посуровел и выдвинул вперед измазанный черным обувным кремом круглый шар подбородка с вмятиной посередине:

– А, если Кирпатый приставать будет, на меня сошлись. Так и скажи, Гоча, с предложением вышел. Да, вообще-то, я с Кирпатым сегодня же увижусь. Сам скажу ему, чтобы грабельники сильно не распускал, отломиться могут.

Майор уважительно кивнул.

– А, если что, как тебя, найти, Гоча? – спросил он.

– Даже не забивай себе голову, Иван Иванович! – отбросил несуществующую муху ладонью Гоча. – Я сам тебя найду!

Ицхевели взял за тонкую ручку керамический кувшин с гордым лебединым носом, разлил гранатовое вино и, подняв бокал, произнес:

– Слушай, Иван Иванович, давай за большие дела выпьем! Чувствую, таких дел мы с тобой наделае-е-ем,! Людям головы задирать придется, и то – не увидишь! Выпьем!

– Выпьем! – согласился подхваченный железным потоком беседы майор, и увидел, как винный демон угодливо улыбается ему из волшебной кроваво-красной глубины.

– Иван Иванович, только прошу тебя, как друга, не продавай Кирпатому шапку, – выпив свой бокал до дна, выдохнул Георгий Константинович Ицехвели. – Ни за что не продавай!

– Я подумаю, – вытащил на свет свою любимую фразу майор. В сущности, она ничего не значила, но создавала у собеседника впечатление полученного согласия.

Ложное впечатление, разумеется.

12. Ветеран мест не столь отдаленных

Майор размышлял над проблемой.

Проблема состояла в следующем. Если говорить честно, а не для отчета, агентурные позиции в научном городке у майора Мимикьянова были слабы.

Если говорить не для ушей подполковника Пигота, их почти и не было. К сожалению, далеко не везде успевал старший оперативный уполномоченный отдела по охране государственной тайны на объектах промышленности и науки майор Мимикьянов.

Подумав, Ефим пришел к неутешительному выводу: толковых внештатных информаторов, способных пролить свет на странное вращение событий в научном городке, у него не имелось. Пожалуй, за одним исключением.

Вот к этому исключительному человеку и решил направиться Ефим Алексеевич.

Через десять минут путешествия по сосновому бору, он был у цели.

Поставив правую ногу на рельс, отполированный тяжелыми дисками железнодорожных колес до зеркального блеска, майор смотрел вниз. Перед ним лежало водохранилище. К его берегам вплотную подступал сосновый бор. Противоположный берег был не виден – он пропадал в легком облаке солнечной пудры. Можно было подумать, что там и нет никакого берега, внизу лежит не средних размеров водоем, а – бескрайнее море.

Море, так же, как и звездное небо, всегда волнует. Море, разделяющее земли, и безвоздушное пространство, разделяющее планеты – явления одного порядка. За ними – другая жизнь. И всегда кажется, что именно там варится, рождается, открывает блестящие глаза нечто небывалое, способное перевернуть все представления о мире, о нас самих, о нашем прошлом и будущем.

И Ефим, с минуту стоял неподвижно, прислушиваясь к этому чувству.

Стена сосен подступала к самому краю глинистого обрыва, обнажающему глинистые пласты ушедших геологических эпох. Под обрывом, окаймляя овал водохранилища, гигантской кривой саблей лежал песчаный берег.

Справа – собранная из крепких бревен решетчатая пирамида. На ее вершине маленькая площадка со стеклянной призмой, укрытой сверху жестяным колпаком – береговой маяк. Он служил ориентиром для танкеров и сухогрузов, проходящих по водохранилищу через шлюзы плотины, перегородившей ниже по течению великую сибирскую реку.

Рядом – крохотный, в одно окно, – домик смотрителя маяка.

К нему-то и направлялся майор.

Спустившись с железнодорожной насыпи, Ефим прошел с полсотни метров и подошел к береговому обрыву. Вниз вели глинистые ступени, прорубленные в толще обрыва. Из сжимающих лестницу земляных стен торчали, ровно срезанные лезвием лопаты древесные корни. Они походили на ждущие подключения концы электрокабелей. Подошвы то и дело грозили соскользнуть вниз, и майор старался ступать осторожно, то и дело, упираясь в земляные стены растопыренными пальцами.

Самого Валеру Клинкова майор, как обычно, застал на берегу. Смотритель маяка ловил рыбу. Несколько бамбуковых удилищ, воткнутых в песок, свешивали над стеклянной водой свои тонкие туловища, напоминающие засушенные ноги гигантского паука.

Рядом над весело играющими огненными ладошками костра висел закопченный до черноты репообразный котелок. Вода в нем кипела, выталкивая на поверхность серебряные полусферы воздушных пузырей. Приготовленные для ухи выпотрошенные окуньки, картошка и большая фиолетовая луковица украшали расстеленную на песке газету «Труд».

– Здорово, Валера! – приветствовал смотрителя маяка Ефим.

– Привет, Алексеевич! Во время ты поспел! К ухе! – ответил майору на приветствие Валера Клинков, кивая на отполированный брюками сосновый чурбачок рядом с собой.

Валере Клинкову было за пятьдесят. Он был не высок, телом походил на геометрическую фигуру, именуемую куб. Его багровое лицо с крупно вырубленными чертами всегда было серьезным.

По-хорошему, Клинкова следовало бы звать Валерий Ильич. Но, нет, так его никто не звал. Как с юных лет звали его Валера, так и до сих пор – Валера, и все. Хотя Клинков волосами был бел, как курица промышленной яйценосной породы леггорн. И голова и короткая шкиперской бородка – сплошь седые, без единого темного волоска.

Но имя никогда не прилипает случайно.

Первый раз Клинков отправился в места заключения еще в шестнадцать лет, когда по отчеству называть его и в голову никому бы не пришло. Там, в колонии для малолетних преступников, он стал человеком авторитетным. Его имя произносили за проволокой с уважением. И «Валера Клинков» – стало уже не просто именем, но званием в уголовной иерархии.

Потом он еще не один раз сиживал на скамье подсудимых, но для всего уголовного мира уже навсегда остался просто Валерой. Без отчества. Так и дожил до своих птичьих седин.

С законом Валера Клинков давно уже не конфликтовал.

«Не при делах я, начальник!» – заявлял он милицейским оперативным работникам, пытавшихся колоть его по поводу разных случавшихся в городке событий, имевших квалификацию в уголовном кодексе. Говоря так, он не врал.

Ни в каких противоправных делах Валера, действительно, давно не участвовал. Но про жизнь уголовной фауны знал много. Ну, а как иначе? Все друзья – там, все воспоминания – там, да и душа – там. Для молодых и матерых уголовников Валера был тем же, чем певец Баян для дружины Киевского князя Игоря – хранитель преданий. Особого рода подвигов, имен и традиций минувших лет.

Ефим сам Валеру не вербовал. Получил в наследство от своих предшественников. Семь лет назад Валеру взяли при попытке сбыть японскую видеокамеру. Камера за неделю до того была отобрана под угрозой ножа у туриста из страны восходящего солнца. Так случилось, что этот гражданин Японии находился под наблюдением органов безопасности в связи с его большим интересом, проявленным к объединению «Топология». Так Валера оказался в поле зрения органов безопасности. Его решили использовать в информационных целях, и для этого «посадить на подписку».

Возможности для этого имелись.

Дело в том, что сам Валера у японца камеру не отбирал. Непосредственный виновник, опознанный иностранцем, на допросах фамилии Клинкова не упоминал.

И когда Валера дал согласие о дальнейшем сотрудничестве с органами, следствие тут же пришло к выводу, что он приобрел необходимую ему видеокамеру у случайного знакомого, не подозревая, что она имеет преступное происхождение. А когда, понял, что она ему не подходит, решил продать. Таким образом, Валера в следственном деле был показан добросовестным приобретателем, никак не связанным с раскрытым преступлением. Признавшийся же в разбойном нападении на иностранца преступник отправился исправляться в колонию строго режима.

Иностранцев Валера не любил, и обязательства информировать органы об их поведении в научном городке, поколебавшись, все-таки решил на себя взять. Хотя, конечно, понимал, что, идя на сотрудничество с органами, нарушает воровской закон в самой строгой его части. Но, куда ему было деваться? Когда тебе идет шестой десяток, здоровье – скрипит и прихрамывает, а впереди маячит не курорт, а колония, железный воровской закон становится покладистым, как специалистка по массажу, работающая в бане в ночные часы. Тем более, что чисто уголовную информацию с него обещали не требовать.

«Этим – пусть милиция занимается! – сказали ему со значением. – У нас теперь с тобой, Валерий Ильич, – другие задачи! Государственного уровня!»

Валера повернулся всем телом к костру и легко поднялся с отполированного собственным задом чурбачка.

– Ну, вода закипела, пора заправлять, – сказал он, и стал бросать в кипяток составляющие рыбьего супа.

В сыром воздухе заиграли ароматы варящейся рыбы, лука и картошки.

– Эх! Славная будет ушица! – по-кошачьи потянув носом воздух, произнес Валера.

Он вернулся на свое место и замер, глядя на стоящие в зеленой воде красно-белые поплавки.

Майор молчал.

– Ну, а ты чего пришел-то, Алексеич? – не выдержал Клинков. – Ушицы с огня похлебать, или дело какое есть?

– Да мимо шел, почему, думаю, Валеру Клинкова не навестить? Ну, и спустился к тебе с обрыва, – ответил майор.

Смотритель маяка усмехнулся багровым от солнца и ветра лицом:

– Знаю я вас, оперов… Мимо шел… Куда тут мимо идти-то можно? Грибы разве собирать, так смотрю, у тебя кроме штанов, другой тары-то нет. А в карманы, толкай – не толкай, и на одну сковородку обабков не натолкаешь… Спрашивай уж, чего надо?

Ефим кивнул головой и спросил:

– Не знаешь, кто такой Ицехвели?

– Гоча, что ли?

– Он.

Ветеран походов за колючую проволоку помолчал, разглядывая сверкающую на солнце чешуйчатую поверхность маленького моря. Потом раздвинул губы, твердые и шершавые, как корка граната, и ответил:

– Считается, что в Законе, но за колючкой не жил, зону не топтал. Из новых. Бизнес крутит. Страховая компания у него. Еще автоперевозками занимается. Потом, фруктами торгует. Не наш. – Валера помолчал и закончил, будто печать на характеристику поставил: – Лаврушник.

Лаврушниками в криминальных кругах называли авторитетов преступного мира, получивших корону Вора в Законе не в результате длинной уголовной карьеры с обязательным пребыванием в местах заключения, но купившим это звание на воровских сходках за деньги. Уголовные авторитеты, живущие по старым традициям, настоящими Ворами в Законе таких не признавали, а их короны считали слепленными из парафина, то есть, липовыми. Таким вот лаврушником, по мнению Валеры Клинкова, и являлся Гоча Ицехвели.

Информация была интересной. Майор не пожалел, что зашел к ветерану исправительной системы.

– А, вот такой орел по фамилии Кирпатый тебе известен? – задал следующий вопрос Ефим.

– Спиридон Пантелеевич? – переспросил Валера, и в его голосе Ефиму послышалось уважение.

– Вроде бы, так его зовут, – кивнул майор.

– Настоящий мужик, – веско кинул Клинков. – Наш. Трижды за колючкой баланду хлебал. Однажды, лет пятнадцать уже тому, мы с ним под Новокузнецком в соседних бараках грелись. Корона у него правильная. Конечно, сейчас не так как раньше… Кое-что и Пантелеевич стал себе позволять… Бабу себе постоянную завел, девчонка у него от нее образовалась… Овощной оптовый рынок купил, что в южном округе… Но это, что ж, я не в не в упрек ему говорю, время такое… – вздохнул старый рецидивист. – Все по другому сделалось. Но, все равно, Кирпатый – не лаврушник!

Он помолчал, взглянул на тихо покачивающиеся поплавки и вдруг хлопнул себя по лбу:

– О! Хорошо, что напомнил! Пора лаврушку в уху кидать!

Он засунул два пальца в нагрудный карман сизой милицейской рубашки и вытащил оттуда крупный лавровый лист, похожий на наконечник знамени. Легко поднявшись, Валера подошел к котелку, пристально вгляделся в его бурлящее содержимое и осторожно опустил лавровый лист в кипящую воду. Уха, словно обрадовавшись тому, что о ней вспомнили, забурлила сильнее. На берегу запахло совсем аппетитно.

– Валера, – помолчав, спросил Мимикьянов, – а ты, случаем, ничего про ограбление кассиров в торговом центре «Наш дом» не слышал?

Клинков опустился рядом на чурбачок и с недовольным видом произнес:

– Ну, был же уговор! Про уголовные дела не спрашивать… Ну, Ефим Алексеевич…

Отошедший от дел рецидивист, будто пораженный словами Ефима, даже развел ладони в стороны.

– Да, ладно, – и сам махнул рукой на Клинкова Ефим, – Я же тебя имена называть не прошу… Я тебя о другом спрашиваю… Не было ли там чего-нибудь такого… особенного… необычного… А?

Валера задумался. Багровое лицо у него окаменело, он стал похож на скульптурный портрет самого себя, выполненный из красного базальта.

– Ну, вообще-то… – после минутного молчания ожила статуя. – Кое-что, было…

– Да? – подтолкнул его майор.

– Ну, ребятам, которые в «Нашем доме» инкассаторов ломанули кто-то из ваших секретных ученых помог. – тихо произнес Клинков. – Глаза охране отвел… Мимо стволов из здания незаметно вывел и – фьють! – поминай, как звали!

Майор всем корпусом повернулся к смотрителю:

– Что значит – глаза отвел? Гипнозом, что ли?

– Да не знаю я толком, чем там ваши секретные специалисты занимаются… – недовольно ответил Валера. – Это тебе, Ефим Алексеевич, виднее.

Валера помолчал, посмотрел в солнечную даль, но все-таки продолжил:

– Один паренек, что в деле состоял, говорил ребятам, что там, не гипноз был, а очки такие… Посмотришь, и видно: кроме обычной дороги вокруг еще много других путей есть. Мы-то своими буркалами одну дорогу видим: а их, на самом-то деле, много.

– Как так? – нахмурил волчьи брови майор.

– Ну, уж вот, как он говорил, так и я тебе передаю! – изобразил обиду маячный смотритель. – Я сам в тех очках не ходил! Извини, товарищ дорогой!

В это время один из красно-белых поплавков нырнул в воду, а потом высоко подпрыгнул над зеленой поверхностью, снова нырнул и, выставив наружу самый кончик, задрожал, будто в лихорадке.

Клинков вскочил и бросился к удочке. Выдернул бамбуковый прут из песка, взмахнул, и на солнце сверкнула золотая рыбка. Окунь. Очень приличный размером.

Валера бережно снял ее с крючка и, бросил в наполненное водой синее пластмассовое ведро.

– Ну, что, Алексеич! Ушица-то поспела! – вытирая руки свежей белой ветошью для очистки стекол маячного фонаря, спросил он. – Попробуешь?

Запах на берегу стоял такой, что Ефим не смог удержаться. И хотя долг своими серебряными трубами звал его с уютного берега на асфальтовые улицы научного городка, он, против своей воли, кивнул:

– Попробую, если лишняя тарелка найдется.

– Все найдется! – заверил Клинков, направляясь к лижущей песок воде. Подойдя к крохотным волнам вплотную, он нагнулся и вытащил из воды бутылку с винтовой пробкой.

– И даже холодненькая водочка найдется! – с довольным видом пропел предусмотрительный смотритель маяка.

– Валера, а про то, что кто-то залез в здание «Топологии» ты ничего случайно не слышал, а? – спросил майор, когда Клинков большой столовской поварешкой разливал уху в стальные армейские тарелки.

– Про «Топологию»? – переспросил бакенщик. – Про «Топологию» не слышал.

Он неторопливо разлил водку в маленькие граненые стопочки.

– Ну, будем! – сказал он и выплеснул живительный напиток в раскрытую пасть.

Понюхал кусочек ржаного хлеба и спросил:

– А ты чего воздерживаешься, Алексеич?

– Не до этого, – сердито отмахнулся Ефим.

– А, ну, хозяин – барин, – кивнул Клинков и налег на уху.

Зачерпнул ложкой наваристую юшку и майор.

Уха оправдала его ожидания. Знатная получилась у Валеры уха.

Выпив вторую рюмку, Клинков совсем расслабился, распустил морщины на поджаренном на солнце лице и благодушно произнес:

– Еще этот парень говорил, дескать, если эти секретные очки наденешь, многие дома рядом оказываются. Без очков далеко. А в очках – близко. Стена – к стене! Вот, вроде, он про «Наш дом» и… точно – «Топологию», эту самую! – и говорил! Когда простыми-то глазами смотришь, между ними – дорога, а в тех секретных очках посмотришь: дорога, как была, так и есть, а только крышами они – в притык! С крыши «Нашего дома» до крыши «Топологии», перешагнуть можно! Вот такое он говорил… А про то, что кто-то в «Топологию» лазил, нет, такого не говорил.

Странные вещи выдавал старый рецидивист. В высшей степени странные. Майор сидел, крутил в голове разные мысли и не знал, на чем остановиться.

Валера помолчал, что-то прикидывая, потом продолжил:

– Да и кто туда полезет? Там возни сколько! Решетки! Сигнализация! Сторожа! И, главное, зачем лезть-то? Что там такого ценного взять-то можно? Эти, смехолоты для рыбаков? Так, их сбывать замучишься! Кому они нужны, тех раз-два и обчелся! Значит, опера около них тебя ждать и будут. На сбыте и спалишься!

Мимикьянов съел всю чашку. Даже поскреб ложкой по стальному дну. От добавки отказался, только собрав всю силу воли. Сделав это, майор порадовался, значит, она у него все-таки есть! Пигот не прав!

Пожав бакенщику багровую лапу, майор отправился вверх по глиняной лестнице, зажатой меж земляных стен с торчащими из них ровно обрезанными жилами древесных корней.

Оказавшись на обрыве, он перевел дух и сразу понял: в сыром хвойном воздухе неслышно играл рояль. Возможно, его дрожащие звуки рождались где-то в залитой солнцем водной дали. А, может быть, в темных вершинах сибирских сосен. Ефим узнал автора музыки. Конечно, это был великий Бетховен. Постоянно задающий себе вопросы. Отвечающий на них. И тут же отвергающий собственные ответы.

У кромки небольшого рукотворного моря вставшим на задние клешни большим черным крабом виднелся Валера Клинков. Подняв голову вверх, он смотрел на обрыв, где стоял майор.

Заметив, что Ефим смотрит на него, ветеран исправительных учреждений поднял правую руку и покачал ей над своей белой бедовой головой.

13. Майор уходит в Историю

Майор углубился в сосновый бор.

Песчаная дорожка сама ложилась под ноги. Подошвы летних туфель иногда слегка прокатывались по скользким прошлогодним иголкам. Сосны взирали со своей головокружительной высоты с легким любопытством.

Где-то в вышине, то ли поигрывал легкий августовский ветерок, то ли невидимые скрипка выводили такты Кончерто Гроссо великого Паганини. Наверное, думал, Ефим, соснам тоже нравится волшебный Николо. Не случайно, итальянские мастера делали корпуса скрипок исключительно из звонкого соснового дерева.

Валера Клинков как будто не сказал майору ничего определенного. Но это – как посмотреть. Можно, напротив, утверждать, что ветеран исправительных учреждений сказал ему очень много.

Раздумывая над услышанным от смотрителя маяка, Ефим вспомнил лекцию, прослушанную им на курсах повышения квалификации в Новосибирске.

На занятии шла речь о грамотном взаимодействии фронтовой и агентурной разведок. В качестве примера приводилась операция, проведенная в апреле 1945 года. Ее целью был захват до подхода частей союзников на вилле одного нацистского деятеля большой коллекции исторических документов, изъятых им во время войны из музеев и частных собраний различных странах Европы. Вилла была расположена в восточных предгорьях Альп. Звали ее владельца Отто Янке. Он являлся крупнейшим разведчиком гитлеровской Германии.

Среди захваченных ценностей, подчеркивалось в лекции, находился и знаменитый трактат итальянского философа Джордано Бруно из Нолы. Трактат именовался «О настоящем виде пространства».

Особого упоминания в лекции эта работа удостоилась потому, что именно за ней в течение многих веков безуспешно охотились европейские монархи, монахи Ордена иезуитов и отчаянные авантюристы. После Первой Мировой войны к ним присоединились специальные службы ведущих государств Европы и Северной Америки.

Причина, по которой данная рукопись имела такую большую ценность, в лекции, посвященной взаимодействию различных подразделений разведки, не упоминалась. Читавший лекцию полковник, ответить на этот вопрос не смог, не захотел или не имел права. На вопрос, о дальнейшей судьбе рукописи, он ответил, что она была передана «на самый верх». И добавил, что за операцию по обнаружению этой рукописи группа офицеров «Смерша» была представлена к высшим правительственным наградам.

Вопрос этот майора заинтересовал.

Что он тогда знал о Джордано Бруно? Только то, что написано в школьном учебнике.

Средневековый философ. Родился в 1548 году. В молодости принял монашеский обет в ордене Доминиканцев. В результате обвинений в непочтительном отношении к основам веры вынужден был покинуть пределы Италии. Занимался философией. Преподавал в университетах Женевы, Парижа, Оксфорда, Виттемберга и других городах Европы. В 1600 году сожжен на площади Цветов в Риме за вольнодумство. Первым в средневековой Европе выдвинул идею о бесконечности Вселенной и множественности обитаемых миров.

«За такие вещи Инквизиция, возможно, сжечь и могла», – думал майор, – тут все как будто ясно. Не ясно другое: не за рукописью же, утверждавшей эти истины, три с половиной века подряд охотились самые могущественные властители государств, изворотливые авантюристы и разведывательные службы крупнейших государств мира? Всем перечисленным лицам и организациям все эти годы и без того было чем заняться…»

Была здесь какая-то тайна.

Мимикьянов решил ознакомится с жизнью средневекового философа. Он набрал книг, посвященных итальянскому философу. Вечерами, когда его однокашники отправлялись на прогулки по пивным точкам центральных улиц, приступил к их неторопливому изучению.

И чем больше читал, тем больше приходил в недоумение.

О Джордано Бруно было написано много, и, казалось, известно почти все. Но Ефим-то был профессиональным контрразведчиком. Получая информацию о том или ином событии, он умел воссоздавать в своей голове живую модель происходивших событий. И, читая, толстые монографии, все время ловил себя на мысли: в описании жизни и смерти профессора философии концы с концами не сходятся. Модель все время будто спотыкается в своем движении, скрипит и, то и дело, распадается, на отдельные, плохо сочетающиеся друг с другом части.

Все в жизни человека, родившегося в маленьком городке Нола близ Неаполя, было непонятным.

Начиная с известного всем факта его сожжения на Римской площади Цветов.

Дело в том, что к концу шестнадцатого века руководство католической церкви уже поняло, как опасно баловаться с огнем. Оно перестало зажигать костры также легко, как домашняя хозяйка спички, что делало еще несколько десятилетий назад.

Именно такое отношение к огню, как универсальному средству воспитания религиозной веры в человеке, и привело к тому, что половина Европы в начале века выступила с протестом против власти католической церкви. Недовольные стала верить на свой особый манер. Из движения протеста против жестокого всевластия Папы Римского родился новый вариант христианства, который впоследствии так и стал именоваться историками – протестантизм. Миллионы людей приняли протестантский вариант христианства, отвергавший костер, как средство доказательства. Причем протестанты отстояли свою веру с оружием в руках. Это случилось в половине княжеств Германии, Женеве, Нидерландах и многих других землях Европы.

На отделенных от континента проливом британских островах власть Папы сверг король. Генрих Восьмой сам объявил себя наместником Бога на Земле. Жечь людей по воле Папы король запретил.

Франция в последней трети века пережила Варфоломеевскую ночь, когда были убиты десятки тысяч французских протестантов – гугенотов, но, очень скоро опомнилась. Королевский престол занял Генрих Четвертый, сам бывший гугенот. Во время Религиозных войн, командуя полками, состоящими из гугенотов, он наголову разбил армию французских почитателей Папы Римского. Правда потом сам перешел в католичество, чтобы не раздражать миллионы подданных-католиков, оставив в истории знаменитую фразу «Париж, стоит мессы!» Но, возглавив государство, он сразу прекратил преследование протестантов, запретил сожжение несогласных на костре, а вскоре издал знаменитый Нантский эдикт, провозгласивший веротерпимость.

Находящиеся на службе в трибуналах святой инквизиции монахи стали вести себя очень осторожно. Теперь они прекрасно понимали, стоит им оказаться, допустим, в Кальвинистской Женеве, их самих, протестанты сжигать, может быть, и не будут, но вздернут на виселице без всякого сожаления.

К концу шестнадцатого века костры в Европе хоть и не исчезли совсем, но и загорались уже не часто.

Кроме Испании, да итальянских земель, пожалуй, и нигде.

Причем, в самой Италии, в крупнейших торговых республиках – Венеции и Генуи местные учреждения Инквизиция фактически были переподчинены государственным властям республик. Здесь следователи Святых трибуналов преследовала граждан уже не за антикатолические взгляды, а только за действия, направленные против политической стабильности и государственной безопасности городов-республик. А, если по этому вопросу нет претензий – верь, как хочешь! Хоть по католической версии христианства, хоть по протестантскому варианту, хоть даже по греческому обряду, по которому, как рассказывали купцы и путешественники, верили в далекой холодной Московии.

Когда однажды Папа, через присланного инквизитора попробовал потребовать выдачи в Рим одного из подданных Венеции за какие-то реальные или мнимые прегрешения против веры, гвардия Великого Дожа, выгнала папского представителя за городские ворота. Вслед избитому посланцу Ватикана глава Венецианской республики направил Папе послание: «Великий Дож несказанно удивлен, как какой-то мелкий инквизитор смеет указывать славному городу Венеция, как ему поступать!»

По-настоящему, костры к концу шестнадцатого столетия горели только в Испании. Но и здесь, на самом деле, это была не борьба с покушением на католическую веру, а средство изгнать с Пиренейского полуострова арабов и евреев. Король Испании Филипп считал, что только этнически однородная Испания может быть сильной.

Но в остальной Европе за отступление от католических догматов и даже откровенную ересь предпочитали все-таки уже наказывать не огнем, а другими способами. И тюрьмы, и галеры, и каторга, и изгнание, и лишение средств к существованию, – да, мало ли есть средств на свете для вразумления строптивцев, кроме огня!

А уж ученых в это время вообще предпочитали не трогать. По всей Европе кипели диспуты, где сталкивались различные толкования Священного писания и Отцов церкви, а также античных мыслителей – Платона и Аристотеля. Такие споры даже поощрялись. Теперь, они устраивались в праздники, в том числе и церковные, для развлечения благородной публики, совсем, как раньше рыцарские турниры. Запрет существовал только на взгляды, вообще отрицающие Бога-Творца. Но таких странных людей, в Европе в то время и не водилось.

И уж, конечно, атеистом не был философ Джордано Бруно.

Более того, он считал, что, если люди перестанут верить, наступит конец мира. В одном из своих трактатов он, так и писал:

«Если не останется ничего святого и религиозного, то придут ангелы погибели и, смешавшись с людьми, толкнут несчастных на дерзости, толкнут ко всякому злу, якобы к справедливости, и дадут тем самым предлог для войн, для грабительства и обмана. И то будет старость и безверие мира! После того, как это исполнится, Правитель мира, Всемогущий промыслитель водным или огненным потопом, болезнями или язвами несомненно положит конец этому позору и воззовет мир к древнему виду».

Нет, совсем не был неверующим атеистом Ноланец.

Напротив, он верил в Бога-Творца. Его упрекали, что он отождествлял Всевышнего с Природой, с Миром вообще. Это так. Но надо сказать, что здесь он был совсем не одинок. Не мало подобных утверждений можно найти у многих признанных церковью богословов средневековья. Например, Фома Аквинский писал: «Бог – везде. Бог – это мир! Он и над миром. Он и в самом мире!» А ведь, Аквинат был не простым монахом. К шестнадцатому веку его труды стали основой католической теологии, а он сам – ее бесспорным авторитетом.

Да, Бруно не раз высказывал критические замечания в адрес католического духовенства и Папы Римского. Но так делало едва ли не большинство его образованных современников. Причем, Бруно высказывался куда умереннее, чем, допустим, профессора Оксфорда, где ему довелось преподавать в течение двух лет. Не говоря уже, о гражданах свободного города Женевы, которые прямо называли Римского наместника самозванцем. На общем критическом фоне отношения европейцев к Папству, высказывания Бруно совсем не выделяются особой резкостью.

Почему же Святая Инквизиция так ополчилась на бедного странствующего философа, что отправила его на костер? – задал себе вопрос майор.

Здесь явно ощущалось какое-то несоответствие причин и следствий.

Другими словами – тайна.

14. Тайна Джордано из Нолы

Да, тайна.

Сделал вывод матерый оперативник Мимикьянов, по профессиональной привычке почти автоматически замечая в имеющихся свидетельских показаниях современников Джордано из Нолы, а также последующих историков многочисленные нестыковки и противоречия.

Например: сторонник строгой логики в философии и вообще рационального мышления философ Джордано Бруно почему-то слыл среди своих современников отпетым магом и волшебником.

Хотя никогда в жизни не занимался ни алхимией, ни созданием философского камня, способного превращать свинец в золото, ни лечением смертельных недугов, ни вызыванием духов, ничем, относящимся к сверхъестественному миру чародейства и колдовства. Он всегда смеялся над всем этими вещами.

И тем не менее, если бы образованного горожанина средневековой Европы спросили, кто такой Джордано Ноланец, он бы не задумываясь ответил: «Самый великий маг и волшебник!»

Именно, как великого мага и волшебника, а не ученого-философа его пригласил в Венецию богатый купец Мочениго. Правда, формально целью приглашения являлось желание негоцианта прослушать курс логики и математики. Но почти с первых дней занятий, он стал просить философа выдать ему некую великую тайну, обеспечивающую власть над миром. Когда же Бруно сделать это оказался, объяснив, что не знает такой тайны, купец написал донос в Инквизицию. В нем он обвинил своего учителя в страшном преступлении – ереси, то есть отрицании основных принципов католической веры. Это и стало причиной ареста Джордано Бруно.

Но тут снова – непонятная странность.

Арестован Джордано был совсем не представителями Папы Римского, а Инквизицией республики Венеция. Она Папе не подчинялась и давно уже, не арестовывала людей по обвинению в неверном толковании Священного писания. Фактически инквизиция республики Венеция давно уже превратилась в государственную службу безопасности, имевшую только одну цель – пресечь покушения на устойчивость Великой Венецианской республики. Вопросы веры ей давно уже были совершенно безразличны. Дожордано Бруно был едва ли не единственным человеком, арестованным в Венеции за преступление против Веры после многих лет полного отсутствия подобных прецедентов.

Почему вдруг для Ноланца было сделано такое исключение?

Непонятно.

Дальше, все еще страннее.

Никто из вызываемых свидетелей, обвинения коварного купца Мочениго не подтверждают. Напротив, характеризуют Бруно, как искренне верующего человека. Во всех подобных случаях, ранее всегда следовало немедленное освобождение заключенного и снятие с него всех подозрений.

Но в случае с Бруно ничего подобного почему-то не происходит!

Инквизиция Венеции почему-то уже по своей инициативе пытается найти новых свидетелей. Прежде она вообще никогда так не поступала. «Мы не ищем, мы только проверяем!» – любили повторять Прокураторы республики.

Но впервые за десятилетия Венецианский трибунал сам ищет свидетелей!

Но свидетелей преступных высказываний Джордано не находится.

Таким образом, никаких, хоть сколько-нибудь серьезных улик, у обвинения нет.

Следствие замирает само собой по причине отсутствия обвинительного материала.

Но, как это ни удивительно, Бруно все равно не освобождают!

Шесть месяцев его держат «под свинцом» – на башне Дворца Дожей в каморке под свинцовой крышей. У майора складывалось впечатление, что вопросы веры следствие вообще не интересовали. В голову невольно закрадывалась мысль: странствующего философа держат за решеткой, чтобы что-то от него получить или выведать. Скажем, ту же неизвестную тайну, что хотел узнать и затащивший Бруно в Венецию купец Мочениго.

Вообще, вся эта история с приглашением Ноланца в Венецию для проведения за высокий гонорар индивидуальных занятий, а затем арест по доносу, с точки зрения профессионального оперативника, каким являлся майор Мимикьянов, очень напоминала, современную стандартную операцию спецслужб. Очень похожую на те, о которых им рассказывали на лекциях в Новосибирской спецшколе. Ее цель – заманить Ноланца в руки госбезопасности могучей торговой республики. Заманить, чтобы узнать от него Нечто.

Однако, Бруно молчит.

И, несмотря на то, что никаких серьезных доказательств высказывания философом еретических взглядов следствие так и не нашло, происходит нечто уже совершенно невероятное.

Прокуратор Венеции, который сам же называл Бруно «одним из самых выдающихся и самых редких гениев, какие только существуют», отдает распоряжение передать философа из рук своей местной Венецианской прирученной инквизиции в руки приехавших из Рима представителей Инквизиции Папской.

Ничего подобного гордая средиземноморская республика не делала уже полвека! Она в принципе не желала хоть в чем-то признавать верховенство Папской власти над собой!

И вдруг…

У майора сложилось впечатление: Венецианская власть мстит Ноланцу за что-то. Например, за молчание. За не желание сказать то, о чем просят.

В Ватиканских застенках Бруно пробыл почти восемь лет.

И опять его как будто заставляют не столько признаться в покушении на католическую веру, сколько принуждают выдать какую-то известную только ему тайну!

Никаких особенно серьезных прегрешений, даже с точки зрения тогдашних католических нравов, за ним так и не установят. Несмотря на многолетнее заключение в холодных полутемных казематах, сам Ноланец в ереси так и не признается. Но его все же год за годом будут держать за решеткой. И в конце концов приговорят к сожжению на костре! Что в то время являлось все-таки даже для Папской инквизиции приговором не рядовым.

Во время пребывания Бруно в заключении происходит еще одна совершенно загадочная история.

По обычаям всех тюремщиков, к Бруно подсаживают «наседку», тюремного информатора по имени Челестино. Тот исполняет то, что требуется от профессионального провокатора. Через две недели пребывания в одной камере с Джордано, Челестино пишет донос. Он утверждает, что наедине с ним Бруно неодобрительно отзывался о практике продажи индульгенций за деньги. Сокамерник заявлял, что Христос вообще не любил торговцев и поэтому выгнал их из Храма.

В благодарность за исполненное задание с Челестино снимают обаиненияв каких-то мелких прегрешениях, выпускают на свободу и предоставляют возможность жить на бесплатных хлебах в одном из монастырей под Римом.

И тут происходит неожиданное!

Не прожив в неге и безделье и месяца, Челестино отправляет из монастыря письмо в Святейшую инквизицию. Неизвестно, что в нем написал бывшийтбремный информатор. Письмо не сохранилось. Но известно, что его содержание потрясло высших католических иерархов. Прочитав его, Папа вообще почувствовал себя плохо и едва не потерял сознание. Придя в себя, он запретил Ватиканской канцелярии отвечать Челестино и лично сжег злополучное письмо.

Однако на этом странная история не закончилась.

Челестино, что уже вообще не входит ни в какие ворота, не дождавшись ответа, сам явился во дворец и настоял, чтобы его выслушали высшие иерархи католической церкви.

Сообщение, которое он сделал, потрясло руководство Ватикана настолько, что двое кардиналов, выслушав Челестино, упали в обморок. Сам Папа Клемент Восьмой на несколько часов потерял способность к говорить вслух.

Сразу после своего выступления Челестино передали в руки Святой Инквизиции.

Следствие по его делу закончилось через три дня! Это была невероятная, прямо-таки фантастическая быстрота для крайне неторопливого папского правосудия. У инквизиторов вполне обычным считалось следствие, продолжительностью в несколько лет и даже десятилетий. А здесь – три дня… Все протоколы допросов Челестино сначала засекретили, а, затем, Папа распорядился вообще их уничтожить.

Уничтожили и самого Челестино.

Его сожгли.

И как сожгли!

Тайно! На задворках Ватиканского дворца. Глубокой ночью.

Это, наверное, единственный случай за всю историю католической церкви. Казнь вероотступников – аутодафе, с латинского «акт веры» – всегда проводилась при максимальном стечении людей. Как правило, в Воскресный день. И это понятно: сожжение было не просто наказанием, но средством воспитания паствы.

А тут – в темноте. Секретно. Без свидетелей.

«Непонятно», – говорил себе любознательный майор, хмуря сросшиеся на переносице волчьи брови.

Он поискал то, как объясняют эту странную историю историки.

Их версия была такова.

В душе тюремной «наседки» проснулась совесть. Челестино раскаялся и решил сообщить своим патронам, что он оболгал сокамерника. Человеческая душа – так же загадочна, как Вселенная, и даже в сердце провокатора, бесспорно, может прозвучать голос ангела.

На первый взгляд версия выглядит правдоподобной. Но только не для профессионала с оперативным опытом.

Челестино, разумеется, вполне мог раскаяться и отказаться от своих прежних показаний. Но, чем объяснить такой испуг высшего руководства католической церкви, включая самого Папу?

Следствию отказ Челестино от своих показаний особыми неприятности не грозил.

Челестино был далеко не единственным провокатором, направленным в камеру к Бруно. К тому же, его показания были и далеко не самыми страшными для подсудимого. Например, другая «наседка» Грациано наговорил о высказываниях Джордано куда более страшные вещи. Например, в своем рапорте о проделанной работе, он написал, что, якобы, наедине с ним Бруно отрицал Святость самого Папы! Ноланец ставил под сомнение его безгрешность и действенность отпущения грехов, которые тот дарует! В те времена ничего хуже подобных обвинений и придумать было нельзя.

На фоне показаний Грациано и еще нескольких специально подготовленных свидетелей, простенький донос Челестино смотрелся невинной школьной ябедой. Без него на судебном процессе можно было легко обойтись.

«Откуда же тогда столь нервная реакция высших католических иерархов, включая самого главу Ватикана? Что же такое сообщил кардиналам Челестино, не дождавшийся ответа на свое письмо, и неожиданно самолично явившийся в Папский дворец?» – спрашивал себя оперативник научно-технической контрразведки, превратившийся на время в исторического детектива.

И кое-что обнаружил.

В литературе упоминался следующий факт.

Один итальянский исследователь сразу после Второй Мировой войны обнаружил в архиве Ватикана несколько ветхих разрозненных листов. По его мнению, они представляли собой ответы Челестино на вопросы следователя Трибунала Святой инквизиции. Раскаявшийся тюремный стукач на допросе заявил следующее:

В одну из ночей к нему в келью самолично явился его бывший сокамерник Бруно, который в это время должен был находиться в Ватиканских подвалах. Он разбудил спящего монаха и начал его стыдить. По словам Челестино, его бывший сокамерник сообщил ему, что он может в любое время беспрепятственно покидать подземные казематы Святейшей Инквизиции и расхаживать, где ему вздумается.

Правда, другим историкам проверить приведенные факты не удалось. Сразу после публикации статьи, данные рукописные листы, исчезли из Ватиканского архива.

Но и на этом тайны, окружающие жизнь и смерть странного философа не кончаются.

17 февраля 1600 года не раскаявшийся еретик Джордано Джованни Бруно по прозванию Ноланец был сожжен на площади Цветов в Риме при большом скоплении римлян и паломников со всей Европы. На аутодофе присутствовало все высшие кардиналы во главе с самим Папой Клементом Восьмым.

Католическая знать торжествовала: ни один вероотступник не уйдет от ее карающей руки. Она, как и прежде, всесильна и беспощадна к еретикам!

Но уже тогда у присутствующих возникли непонятные сомнения: кого или что сожгли на площади? Многие говорили: среди веток сухого хвороста не живой человек, а одетая в монашеский балахон мертвая кукла из тряпок. Именно она молча выслушала приговор Святейшей Инквизиции и без крика и стонов потонула в ярком пламени.

Нашлись даже люди, заявлявшие, что уже после казни видели самого Ноланца живым и невредимым.

Церковь, разумеется, никак не отвечала на глупые обывательские слухи.

Но вскоре произошло очередное невероятное событие.

Слухи стали неожиданно подтверждаться неофициальными признаниями самих католических иерархов: на площади Цветов, в самом деле, сожгли не живого человека, а лишь его изображение!

Кардинал Роберто Беллармино, генерал Ордена иезуитов, входивший в состав Трибунала инквизиции, вынесшего смертный приговор Ноланцу, якобы даже заявил в присутствии нескольких светских лиц, что уже после 17 февраля он виделся с Бруно, и они с ним о чем-то горячо поспорили. Причем, осужденный обещал передать кардиналу лично в руки свой трактат «О настоящем виде пространства», где содержится великая тайна. Якобы, владеющий этой тайной может перемещаться в пространстве на огромные расстояния за считанные мгновения, появляться из ниоткуда в любом месте и, в случае надобности, бесследно исчезать.

Выполнил ли Ноланец свое обещание – неизвестно.

Но вот какой интересный текст обнаружил Ефим, завершая свое собственное расследование загадочных событий, происшедших в далекой Италии много лет назад.

В трактате Джордано Бруно, озаглавленном «О бесконечности, Вселенной и мирах», переведенном с латыни и изданном в Санкт-Петербурге в конце позапрошлого века, говорилось:

«Мы привыкли к тому, что пространство имеет длину, ширину и высоту, но на самом деле, оно имеет еще и высоту высоты, и ширину ширины, и длину длины, а, может быть, и еще другие измерения.

Тот, кто сможет увидеть мир в этих измерениях, станет как бы властелином пространства. Он сможет преодолевать огромные расстояния по новым путям за очень короткое время. Так, тысячу лье между Парижем и Виттенбергом можно преодолеть всего за один день, путешествуя с помощью обычного медлительного осла или даже просто пешком.

Но о том, как научиться видеть данным нам от природы глазом эти измерения, автор предполагает подробнее сообщить своим высокочтимым читателям в другом трактате под названием «О настоящем виде пространства». Этот трактат автор намеревается специально посвятить подробному освещению этого важнейшего и интереснейшего вопроса».

На этом странном тексте и закончилась оперативная разработка, проведенная майором Мимикьяновым по письменным показаниям свидетелей в средневековой Европе четырехсотлетней давности.

Вот, о чем думал и, что вспоминал Ефим, идя темным сосновым бором.

Пахло сосновой смолой.

Меж рыжих стволов звучал размышляющий Паганини.

Шла жизнь.

С момента казни странного философа по имени Дожордано Бруно, по прозвищу Ноланец, прошло четыреста лет.

Все изменилось в мире. Или – ничего не изменилось?

15. Еще одно лицо Ивана Ивановича Иванова

Ефим шел вдоль железнодорожной насыпи.

Ее бока насыпи казались плюшевыми от низкой кудрявой травки. Майор приготовился взбежать наверх, чтобы перейти на другую сторону. Но не успел.

Его окликнули.

– Петр Петрович, задержись на минуту.

Майор обернулся.

На уходящей в темноту бора желтой тропинке, отрезая ему путь назад, стояли трое. Он поднял голову. На насыпи, широко расставив ноги, высился еще один силуэт, фиолетово-черный на фоне синего солнечного неба.

– Спиридон Пантелеевич, вас к себе просят, – произнес один из стоящих на тропинке, квадратный, как бак для мусора. – Поговорить.

Мимикьянов стоял, раздумывая.

Но раздумывать, особенно, не пришлось.

Стоящий на тропинке «мусорный бак» вытащил старый надежный «ТТ» и кивнул килограммовым подбородком в сторону дорожки, идущей дальше вдоль насыпи. Шагов через двадцать она уклонялась в сторону и терялась в зарослях шиповника.

– Пошли! – повел вороненым стволом «мусорный бак». – Не бойсь, Спиридон Пантелеевич ученого человека не обидит.

Выбора е было. Майор пошел по дорожке.

Передвигаясь вдоль насыпи под усиленным конвоем, майор начал прикидывать возможности ухода. Условия были не самыми лучшими, – впереди – двое, сзади – двое. По крайней мере, у одного – пистолет.

Но лес есть лес. В лесу никто гарантий не даст ни стрелку, ни цели.

Однако долго размышлять, и перебирать варианты бегства от вооруженного конвоя, майору не пришлось.

Кусты расступились, и они оказались у большого дома из почерневших сосновых бревен. Вокруг – аккуратный, выкрашенный в зеленый цвет заборчик в метр высотой. То ли, дом егеря, охраняющего сосновый бор, то ли, – путевого обходчика, охраняющего положенную на насыпь бесконечную стальную лестницу с перекладинами из толстых шпал.

С усердием потерев подошвы ботинок о лежащей на крыльце коврик, ящикообразный конвоир открыл дверь на застекленную веранду. Отсутствовал несколько минут. Потом высунулся и махнул рукой: «заходите!»

В помещении с пыльными квадратиками стекол пахло лавровым листом и свежим огуречным рассолом.

На дощатом полу веранды стояли банки с прижавшимися к стеклу любопытными красными физиономиями помидоров. Они будто пытались разглядеть в полусумраке: кто это пожаловал в гости? Вопрос этот был для них отнюдь не праздным. Через короткое время они могли проследовать вслед идущим гостям в качестве закуски.

С веранды в комнату вела тяжелая дверь, обитая серным кожзаменителем, простеганном ромбами с блестящими желтыми шляпками мебельных гвоздей по углам.

Комната оказалась светлой и просторной. Бревенчатые стены не штукатурены, но тщательно ошкурены, на уровне человеческого роста покрыты вагонным лаком.

Посредине комнаты – стол под белой скатертью, доходящей до пола. Пол из толстых деревянных плах выкрашен суриком.

На столе – несколько тарелок с парафиновыми ломтиками сала, солеными огурцами и черным хлебом. Меж ними – грушевидный стеклянный графинчик с пробкой в виде зеленого шара на толстом столбике. Прозрачная жидкость в графинчике отбрасывала на скатерть синеватые блики, как хорошая оптика бинокля или снайперского прицела.

Вокруг стола – несколько стульев с резными деревянными спинками.

Человека в комнате Ефим сразу и не заметил.

Возможно, когда майор вошел, тот неподвижно стоял в углу. А, может быть, он бесшумно появился из-за плотной темной шторы, ведущей в смежное помещение.

Был хозяин невысок, худощав, почти, как подросток. Но волосы – седые, но не как куриное перо, а литые, блестящие, будто алюминиевая проволока. Нос – дырчатый, как кусок пемзы. Щеки ввалились под скулы, а над ними глаза – маленькие, светло-бирюзовые цветом, почти без ресниц.

– Садись, Петр Петрович! Рад, что в гости зашел, не побрезговал! – высоким, с хрипотцой голосом произнес человек.

Майор подошел к столу и сел на стул с жесткой деревянной спинкой.

Опустился на стул, стоящий на другой стороне стола, и седой человек.

– Вот, Петр Петрович, решил я на тебя взглянуть, – высоким голосом произнес он. – Лично познакомиться. Выпить хочешь, а, Петр Петрович?

– Нет, не хочу, – покачал головой Ефим.

– По стопочке, за знакомство?

– Дел у меня еще много сегодня, – стоял на своем Ефим.

– Она у меня на маральих пантах! – взял графинчик за широкий зад хозяин комнаты. – Очень полезная! Просто – мама-удача! Шлагбаум так поднимает, обратно не опустишь… И идет хорошо! По пол стопки, если ты такой занятой! А?

– По половине от половины, – предложил майор.

Седой резко вскинул на него маленькие бирюзовые глаза: уж не посмел ли гость смеяться над ним? Но, натолкнувшись на безмятежное выражение Ефиморва лица, тут же потушил взгляд.

– Ладноть, – кивнул он, вынул пробку с зеленым шаром и аккуратно разлил водку по низким широким стопочкам.

– Ну, давай! – сказал он, поднимая стекляшку. – За знакомство!

– А ты кто? – не придумав ничего умнее, спросил майор.

Рука седого с наполненной до краев стопкой застыла у сухих губ.

– А, ты что, не понял – не узнал? – склонил он голову к плечу. – Эх, наука-академия! Кирпатый я, Спиридон Пантелеевич.

Майор с уважительным удивлением слегка приподнял волчьи брови. Не мог же он никак не среагировать на произнесенное с большим самоуважением имя.

Они выпили.

Кирпатый опрокинул всю стопку, майор – так, смочил губы из солидарности.

– А ты что, неужели сразу не понял, к кому попал? – спросил Кирпатый, нюхая блестящую ржаную корочку. – Неужели, не догадался? Или, – его глаза мгновенно, как кожа у хамелеона, из светло-бирюзовых превратились в темно-сизые, – Ваньку валяешь? В игры играешь?

– Теперь понял, – вздохнул майор, – Это я сразу растерялся как-то… Ребята твои пистолетом тычут, ведут, как шпиона под конвоем… Растеряешься тут.

– Вот! – поставил торчком маленький палец Кирпатый. – А почему тычут, а? Почему конвоируют? Как думаешь?

Майор молчал. Никаких соображений по этому поводу он не имел.

– Потому что крутить вертушку, ты, Петр Петрович, начал. Бегать от меня. Прятаться. Вот ребята чуток и подстраховались. А чего бегаешь? Обиделся на нас, что ли? А чего так? Не может быть у тебя причин обижаться.

Майор повел бровями, что можно было понимать, как угодно.

– Или вещицу свою продавать не хочешь? Так мы ведь не неволим! Это же – дело хозяйское. Хошь – продавай, хошь – у себя держи… Раздумал, так и скажи, чтоб ясность имелась. – Спиридон Пантелеевич взял с тарелки рукой тонкую снежную пластинку сала, забросил в рот и начал тщательно жевать. – Но я бы на твоем месте продал. Ну, зачем она тебе? Так, фокус, игрушка, баб развлекать… На настоящее дело сам-то ведь не пойдешь, так?

Мимикьянов изобразил на лице согласие.

– Вот то-то! – кивнул Спиридон Пантелеевич и легко поднялся со стула. – А для нас твоя «Шапка-невидимка», как в книгах умные люди пишут, – орудие производства.

Кирпатый прошелся по комнате и выглянул в окно, будто что-то услышав или почуяв. Повел взглядом вправо-влево, потом повернулся и внимательно посмотрел на Мимикьянова.

– Если цена не устраивает, говори! – дружеским тоном произнес он. – Конечно, у нас бешеных бумажек-то не водится! Мы – не как там, – он дернул подбородком вверх, – некоторые! Нам знаешь, как наша трудовая копейка достается? Потом и кровью! А, то и животом. Ну, хочешь, процент тебе с каждого дела отрезать будем? Ну?

Майор нахмурился.

– Подумать надо, – степенно ответил он.

Кирпатый постоял, рассматривая Ефима глазами, что опять стали нежно бирюзовыми, а потом сморщил в усмешке серые губы:

– Или, кто перекупить хочет, а?

Его и без того высокий голос взлетел на пару октав и в конце фразы уже напоминал свист.

В это время дверь влетела внутрь комнаты, и в комнату ворвались двое рослых мужиков. В руках у них были автоматы. Десантная модификация с металлической убирающейся рамкой вместо обычного деревянного приклада.

– Всем встать! Оружие – на пол! – раздувая сиреневые жилы на шее, крикнул один из них.

16. Калиф на час

Ефим медленно поднялся со стула.

Спиридон Пантелеевич поднял руки и пошевелил пальцами, показывая, что оружия у него нет.

– Стоять на месте! – прибавил громкости в голосе автоматчик.

– Да, стоим, стоим. Не дергаемся. Чего ты орешь-то так? – негромко, почти себе под нос, проговорил Кирпатый.

За окном резко ухнуло.

«Похоже, – пистолет. Где-то рядом», – отметил майор.

На веранде раздалась густая дробь шагов, и дверной проем закрыли широкие угластые фигуры. Потом они, словно по команде, расступились. И в комнату вошел плотный крепыш с носом, родившемся от брака птичьего клюва с висячим бананом.

Да, у входа стоял, покачиваясь на высоких каблуках, Георгий Константинович Ицехвели. Для друзей и хороших знакомых, – просто Гоча.

Он улыбался.

– Зря ты, Гоча, беспредельничаешь, – негромко произнес Спиридон Пантелеевич, опуская руки. – Не делается у нас так-то! За такое-то ведь и отвечать придется… Обществу ведь не понравятся такие-то вот фортеля…

Говорил Кирпатый спокойно, даже мягко. Только вот его бирюзовые глаза стали темно-сизыми, даже, можно сказать, почти черными.

– Ты меня обществом не пугай! – не переставал дружески улыбаться Ицехвели. – Ты первый договор нарушил! Ты! Ты, Спиридон, и отвечать будешь! Как Магнат говорил? – задал вопрос Гоча.

Спиридон осторожно водил глазами по сторонам. Не отвечал.

– Академика не трогать! – ответил за него Ицехвели. – Шапку-невидимку на все общество приобрести. А, чего тогда ты сюда Академика заволок, а? Один решил шапку-невидимку заграбастать? А всех остальных – по боку! Что, не так? Ну, скажи, что-нибудь, оправдайся, Спиридон Пантелеевич! Если сможешь, конечно! А не сможешь… – Ицехвели развел руками, – значит, уже на том свете договаривать будем. Лет через тридцать, когда я туда попаду. Ты-то прямо сейчас туда отправиться серьезный шанс имеешь!

– А чего мне оправдываться? – совсем тихо, будто готовился вот-вот заснуть, проговорил Кирпатый. – Чего мне оправдываться, когда я договора не нарушал. Нечего мне оправдываться… Чист я перед обществом…

Человеческий голос обладает огромной гипнотической силой. Под влиянием совсем спокойного, нисколько не агрессивного, вялого бормотания гипнолога-практика Спиридона Кирпатого нервы автоматчиков сами собой стали переходить из состояния военной мобилизации в состояние мирного покоя, а мышцы расслабляться.

И тут старый рецидивист сделал быстрое, почти неуловимое движение. Когда Кирпатый его закончил, в его правой руке прочно сидел маленький «Вальтер».

А еще через секунду Ефим почувствовал, как холодное стальное дуло пистолета жестко уперлось ему в висок, а в шею впились железные пальцы. Сквозь кожу майор чувствовал их силу. Казалось, если владелец пальцев нажмет, они пронзят его мускулистую шею сорок пятого размера, как вилка бифштекс.

– А, ну, косы на пол! – таким же тихо, но взведенным, как пружина голосом, произнес Спиридон. – Давай, Гоча, командуй своим, холуям! А то пристрелю Академика!

– Ну, и стреляй! – быстро оправился от растерянности вор-лаврушник. – Напугал! Что он мне друг, брат или сват?

«Вот так попал! – ругнулся про себя Ефим. – Как кур в ощип! Эти уголовные полудурки сейчас какого-то Академика в мир иной отправят. Причем, вместе со мной…»

– Вали его, жми курок, Спиридон… – с равнодушным видом махнул ладонью Ицехвели.

«Что же делать-то? – задавал себе вопрос Мимикьянов. – Признаваться, что я – не он? Не поверят!.. Доигрался, артист из контрразведки? Правильно предупреждал Гоша Пигот: никогда не стать мне подполковником! Вот ситуация-то!»

– Я тебя не пугаю! – звуком порванной скрипичной струны взвился под ухом у майора голос Спиридона Кирпатого. – Я тебе, Гоча, разъясняю. Если я ему дырку в голове сделаю, тогда все – плакала шапка-невидимка! Никому не достанется! И что с тобой, Гоча, тогда Магнат сделает, а? Соображаешь? Тогда мне на том свете долго одному, без тебя, Гоча, скучать не придется! Много – день, два! А потом – встретимся! Ох, и побеседуем тогда! Вдосталь наговоримся!

В голосе Спиридона отчетливо прозвучало предвкушаемое наслаждение.

Сомнение мелькнуло на лице Ицехвели, но едва заметно – легкой тенью.

– Ну? – грозно бросил в воздух перед собой Спиридон.

Вор-лаврушник широко улыбнулся, обнажив крепкие белые клыки.

– Да, ты что, Спиридон, шуток не понимаешь? – легко произнес он. – Я ж просто поговорить зашел. А это, – кивнул он на автоматчиков, – так – разыграть тебя решил.

Кирпатый кивнул:

– Да, я ж так и понял сразу! Что я шуток не понимаю? Ну, пошутил и будя! Пусть твои хлопцы из комнаты выйдут. Чего им тут пол натаптывать? А, мы уж тут с тобой по-дружески и поговорим. Без посторонних ушей. Так?

Ицехвели погасил улыбку, постоял, подумал.

– Ну! – негромко поторопил его Кирпатый.

– Да, ребята, выйдите на двор. У дома меня подождите! – сказал Гоча.

Автоматчики неуверенно потоптались на месте, повернулись и, мешая друг другу, начали протискиваться в неширокий дверной проем.

И тут Ефим почувствовал, что ствол не жмет кожу его виска, и нет стальных пальцев на его шее.

В следующую секунду раздался звук бьющегося стекла.

Обернувшись, Ефим увидел в проеме окна согнутую спину Кирпатого. Затем она рухнула вниз. Еще через мгновение серый пиджак Вора в Законе зайцем мелькнул между рыжими сосновыми стволами и растаял в лесной темноте.

– Уходит! Уходит! – подняв сжатые кулаки, закричал Ицехвели, оборачиваясь к полуоткрытому проему двери. – Все за ним! Быстро!

На веранде вспыхнула шаркающая суета. Похоже, кто-то разбил банку с помидорами. В нос Ефиму ударил густой запах рассола. За окном ударил выстрел, затем пробарабанила автоматная очередь, и все эти звуки, как зонтиком, накрыл грохот идущего по железнодорожной насыпи состава:

«Тугу-думмм! Тугу-думмм! Тугу-думмм! Ди-дам, ди-дам, ди-дам!

Грохот прекратился также внезапно, как и начался.

В комнату вбежал плосколицый автоматчик.

– Что, что, что? – Ицехвели выдвинул вперед подбородок, похожий на измазанный черным обувным кремом биллиардный шар с вмятиной посередине. – Ну, говори же! Язык отнялся?

– Ушел, – выдохнул боец, – Он сразу к насыпи дернулся. Пока мы выбежали, он уж наверху был. По нас их шпалера саданул. Руслану ногу зацепил. Мы за ним, а тут – товарняк! Ну, он и ушел…

– Айя-а-а! – изо всей силы ударил кулаками по воздуху перед собой Гоча. – Иди! Ничего сделать не можете! Все – на ту сторону насыпи! Ищите! Далеко он не ушел!

– Так, ведь, Гоча, у него же шпалер… – начал было возражать автоматчик.

– Я тебе, что сказал? – подался к нему всем корпусом Ицехвели. – Быстро на ту сторону! Шпалер – у него! А у Вас, что? Детские свистульки? Привыкли только баб с барыгами пугать! Что б я тебя через секунду не наблюдал! Спиридона живого или мертвого мне доставить! Понял? Или я всех вас самих на шаурму порублю!

– Понял, Гоча, все понял! – сделал глотательное движение автоматчик и, стуча ребристыми подошвами по доскам пола, бросился из комнаты.

Мимикьянов потер сзади свою шею, где еще следами раскаленных щипцов горели отпечатки пальцев Спиридоновской руки, такой маленькой и мягкой на первый взгляд.

– Да, вот видишь, какое дело, – повесил свой полуптичий, полуфруктовый нос весельчак Гоча. – Совсем не хорошее дело получается… Теперь тебе, Иван Иванович Иванов, – усмехнулся кавказец, – Академик дорогой, времени дать не могу. Теперь тебе выбирать не приходиться. Не Кирпатому же тебе шапку отдавать! Он же тебе, синяк коцаный, только что хотел в башке дырку сделать! Да, какую там дырку, что я говорю? Как арбуз твоя голова раскололась бы! Всех бы нас мозгами перепачкала!

«Так и ты, вроде, не слишком о моей голове печалился», – подумал майор. Вслух, разумеется, он этого не произнес.

Ицехвели подошел к накрытому столу, взял двумя пальцами ломтик сала, поднял лицо к потолку, сало подвесил в вытянутой рук над ним. Потом широко раскрыл рот и забросил в него просвечивающий на свету пластик.

Жевал Гоча с удовольствием, одобрительно крутил головой:

– Вот сало у Спиридона всегда хорошее! С чесночком, с лаврушкой. Умеет синяк устраиваться!

Ицехвели вынул из кармана платок, вытер пальцы и, в упор посмотрев на Ефима, произнес:

– Сегодня же шапка-невидимка должна быть у меня. Сегодня же! Понял, Иван Иванович?

Майор пошевелил бровями: чего ж тут, не понять?

– Ты где ее держишь-то: дома или на работе? – словно бы, между прочим, спросил Гоча.

Иван Иванович Иванов не знал, что ответить на этот вопрос. За него твердо ответил майор Мимикьянов:

– На работе, конечно. В «Топологии».

Кавказец покивал:

– Умно, умно… Там сторожа, сигнализация, милиция. Кто полезет? Ну, так, и чего нам тогда тянуть? Давай прямо сейчас и поедем в «Топологию», твою шапку-невидимку забирать!

– Сейчас не получится, – сказал Ефим.

Но, взглянув на Ицехвели, понял, что сказал не удачно.

В ореховых глазах вора-лаврушника он не увидел ничего веселого и грачиного, а, увидел скорее нечто свирепое и крокодилье.

И Мимикьянов быстро добавил:

– Сегодня же суббота – лаборатория не работает, закрыта и опечатана. А вот в шесть вечера я дежурным по корпусу заступаю, у меня ключи от всех помещений будут, я тогда в лабораторию зайду и то, что надо, возьму.

Ицехвели какое-то время водил глазами по потолку. Потом кивнул:

– Ладно, подождем до шести!

– А, вы пока деньги приготовьте! – сурово предупредил торговец воздухом Мимикьянов.

– Ты, Иван Иванович, о деньгах не беспокойся. Деньги будут. Ты смотри, что с шапкой все вышло! – выдвинул вперед подбородок, похожий на биллиардный шар с вмятиной посередине Ицехвели, – А не то… Даже не хочу вслух говорить, что с тобой тогда случится…

– Иванов сказал – Иванов сделает! – заверил майор Мимикьянов.

И в эту минуту с веранды в комнату ворвался боец с автоматом, который он держал в опущенной руке, как палку.

– Гоча, можно тебя на пару слов, покосившись на Ефима, произнес он.

– Что такое? – насторожился Ицехвели.

– Да, тут такое дело… – мялся боец так, будто хотел, но стеснялся спросить, где в театре находится туалет.

Гоча с бойцом вышли на веранду и забубнили там:

– Бу-бу-бу… Ай!.. Бу-бу-бу…

Через несколько секунд Ицехвели просунул в комнату свой растительно-птичий нос и быстро произнес:

– Иван Иванович, ты пока здесь побудь! Я – скоро! Тебя Арсен поохраняет!

И исчез.

– Человек с автоматом в опущенной вниз руке вошел в комнату, не глядя на Ефима, приблизился к столу и взял ломтик сала. Посмотрев его на просвет, он уже совсем собрался положить его в рот, как вдруг прямо за окном рванул одиночный выстрел. И тут же раздался чей-то отчаянный крик.

Боец швырнул белый пластик на тарелку, подбросил автомат к груди и выбежал из комнаты.

17. Наш Главный любит пошутить

И тут же по доскам веранды густо застучали шаги.

«Гоча вернулся», – решил майор.

Но это был не беспокойный лаврушник.

В комнату, в сопровождении двоих мужчин в камуфляже входил Гобой – подполковник МЧС Игорь Иванович Крабич.

– С вами все в порядке, коллега? – спросил он, протягивая руку. – А то я уже начал волноваться.

– Все нормально, – заверил, прямо скажем, удивленный Ефим.

– Ну, и отлично! – прогудел Гобой.

Он повернулся к своим сопровождающим, и махнул рукой. Те мгновенно повернулись и вышли из комнаты.

– Хорошая группа поддержки… – повел подбородком в сторону веранды майор.

– В серьезном деле без нее не обойтись, – кивнул Игорь Иванович.

Он подошел к столу, окинул стоящее угощение, осторожно взял пластик сала, поднес ко рту и откусил микроскопический кусочек.

– Неплохо, – кивнул он небольшой изящно вылепленной головой. – Умеют эти уголовники комфорт себе устроить. А у нас в ресторанах! За безумные деньги что-нибудь себе закажешь… Разве что, красиво разложено, а попробуешь, – промокашка и все! Бумага. Целлюлоза на вкус. Хоть седло дикой козы, хоть форель в фольге. А вот у этих ребят всегда – мясо так мясо, сало, так сало… А, что им от вас нужно-то было, коллега?

Майор подумал, пожал плечами и ответил:

– Шапку-невидимку.

– Шапку– невидимку? – с удивлением в голосе переспросил Крабич.

Удивление показалось Ефиму нарочитым, чересчур форсированным.

– Да, – подтвердил он. – Шапку-невидимку.

Гобой, слегка раскачиваясь, прошелся по комнате и остановился в двух шагах от Ефима.

– Давайте начистоту, майор! – сказал он, глядя на Мимикьянова своими близко поставленными глазами.

– Давайте, – согласился Ефим.

Зрачки, похожие на овальные арбузные семечки, поставленные вертикально, смотрели в лицо майор изучающе.

– Когда я говорил вам о том, что мне поручено найти похищенное климатическое оружие, – медленно произнес он и остановился, потом, будто решившись, закончил фразу: – я говорил вам неправду.

– Да? – майор сделал вид, что удивился.

– Да. Но поймите меня, Ефим Алексеевич, правильно: иначе я поступить не мог. Вы ведь знаете, что означает уровень секретности «1-А», майор?

Мимикьянов подтвердил: знает.

– Вот! – удовлетворенно произнес Крабич. – А информация о шапке-невидимке, то есть об электромагнитном шлеме, это, – как раз, такой уровень секретности. Этот шлем заставляет световые волны огибать его контур, и, таким образом, делает все находящееся под ним, невидимым, Даже упомянуть о том, что такой прибор создан, я не имел права…

Крабич потер свой вытянутый лоб.

– Но, раз уж информация все равно просочилась… – Гобой вздохнул, издав жалобный звук, – то я говорю вам, майор: правительство поручило мне найти именно это изделие, которое создатели, действительно, неофициально называли «Шапка-невидимка». Согласитесь, находясь в частных руках, оно может принести огромное количество бед. А, если эти руки будут принадлежать преступникам? – гудящий звук его голоса взмыл к потолку.

На этот риторический вопрос Ефим отвечать не стал, а задал встречный:

– А, почему правительство поручило найти это изделие именно вам? – Ведь, задачи подобного рода – компетенция нашего главка?

– Ай, да не будем ревновать к работе, майор! – махнул рукой Крабич. – Просто, именно моей службой накоплен большой опыт по розыску различных изделий, приборов и установок, попавших не в те руки. К тому же, человек принимавший решение, мог, например, сомневаться, а не причастен ли кто-то из вашего ведомства к исчезновению этого прибора? Так ведь тоже бывало. И уж вы-то, Ефим Алексеевич, наверняка, об этом знаете. Мало ли, какими соображениями руководствовался вице-премьер! Разве в этом дело? Дело в том, чтобы изъять эту опаснейшую вещь из рук того, кто ей незаконно завладел! И это – наша общая задача! Разве нет?

«Я ошибся, – подумал Ефим, – Это – не гобой. Это – Орфей. Сладкоголосый певец, способный повести за собой, кого угодно. Или крысолов с волшебной дудочкой, который, играя на ней, увел из города всех детей… Куда только потом он их дел? Никто не вернулся. И никого не нашли, хотя искали упорно и долго», – добавил он так же про себя. А вслух произнес:

– Да. Секретных приборов в руках у граждан быть не должно.

– Значит, работаем вместе? – вскинул глаза с вертикальными зрачками Крабич и протянул Ефиму руку.

Ефим Мимикьянов знал, что никакого электромагнитного колпака, способного своим полем заставлять световые лучи огибать его контур, делая все находящееся под ним, невидимым, объединение «Топология» никогда не разрабатывало и разрабатывать не могло. То, чего никогда не существовало, естественно, не могло быть и похищено. Напоминающий деревянный духовой инструмент – гобой, подполковник Крабич снова врал. Он искал в научном городке нечто другое.

Что?

Вот над решением этой задачи и собирался работать майор Мимикьянов. И, разуется, без всякой кооперации с подполковником. Но вслух он сказал:

– Конечно, работаем вместе! – и пожал протянутую руку.

Они вышли из железнодорожного домика.

Привалившись к его бревенчатой стене, сидели на земле бойцы, сопровождавшие Ицехвели в ходе захвата Спиридона Кирпатого. Их руки были связаны белой бельевой веревкой. Лица несли на себе следы серьезного рукоприкладства. Но самого Гочи среди них Ефим не увидел.

«Вот жизнь, – подумал майора. – Минуту назад – ты грушу околачиваешь, через минуту – тобой околачивают! Однако, наш Главный режиссер все-таки явно любит пошутить! В данном случае, его шутка получилась, бесспорно, удачной. Для меня».

Рядом с домом стоял зеленый, угловатый, как довоенный трактор, «Хаммер».

– Садитесь, Ефим Алексеевич! – с затаенной гордостью кивнул Гобой на военный вездеход американской армии.

Майор считал, что восхищаться здесь было особенно нечем. Американский армейский вездеходный автомобиль для командного состава был хорош. Но только не для езды по настоящему бездорожью. В осеннем поле этот мужественный красавец выходил из строя через пятнадцать минут. В реальной жизни он УАЗику и в подметки не годился. А, вот для покорения трепещущих женских сердец нарочито грубоватым дизайном, эта машина подходила прекрасно. Тут «Хаммер» соперников не имел.

– Да, я лучше сам, пешочком, через лес, – начал отказываться майор, – тут идти-то всего-ничего!

– Нет, уж, садитесь, майор! Мы вас быстро доставим! Да, и мало ли что? Хоть и маленький, а все-таки, – лес! Вдруг опять, кто-нибудь на дороге попадется, и приставать начнет? Мы же не всю уголовную фауну выловили. Они же, как тараканы, прямо из-под руки выскакивают! Садитесь! – распахнул Крабич заднюю дверцу.

Майор, Гобой и еще два бойца погрузились в машину.

«Хаммер», задевая широкими шинами за стенки глубокой колеи, покатился по просеке к объездной дороге. По ней до начала проспекта строителей – полминуты езды.

– Вас, Ефим Алексеевич, куда доставить? – спросил качающийся рядом длинный Гобой.

– Майор назвал адрес дома на проспекте Науки.

– Ну, да, ну, да. Правильно, – одобрил Игорь Иванович. – Я и сам хотел вам предложить.

В ушах у майора Мимикьянова неслышно звучал Первый концерт Ференца Листа «ми бемоль мажор» для скрипки с оркестром.

Великий венгр предупреждал о надвигающихся событиях. В некоторых тактах концерт как будто намекал – все кончится хорошо, а в некоторых, напротив, прямо заявлял: все может рвануть так, что и кости собирать будет некому.

18. Что такое «Шапка-невидимка»?

Максим Карликов находился дома не один.

Ефим застал в его холостяцкой однокомнатной квартире всю лабораторию пространственных измерений. Лаборатория занималась тем, что играла в карты.

Не в преферанс, и не в бридж. В подкидного дурака. Из карточных игр в лаборатории «дурака» любили больше всего. «Потому что «только «дурак» оставляет голову свободной!» – говаривал младший научный сотрудник Феликс Бобин.

На кухонном столе между картами стояли большие литые пивные кружки. В свое время коллектив лаборатории подарил их своему начальнику на день рождения. В пиве яичным желтком плавало солнце. У балкона стояли уже опустошенные бутылки с бело-желтой этикеткой «Сибирской короны» светлой», но немного – три штуки. В субботний день к этому часу, случалось, освобождалось бутылок и побольше.

В качестве закуски на тарелке лежало наструганное тонкими вишневыми ломтиками вяленое мясо. Карликов привез его из прииртышской деревни, где жили его родственники, и тридцать с лишним лет назад родился он сам.

Балконная дверь была открыта. Вливающийся в комнату ветерок надувал белую штору, как парус. Да, и пах он, – словно бы, морем. Хотя ближайшее море находилось от научного городка, по крайней мере, в трех тысячах морских миль. Легкий запах пивного хмеля бросался морскому бризу навстречу, и они начинали гоняться друг за другом по комнате, как разыгравшиеся кошки.

Видимо, после дегустации хмельного напитка у Дома ученых, лаборатория решила продолжить это благородное занятие. Причем, за игрой в карты. Место долго выбирать не пришлось. Конечно, самым подходящим для этого оказалась, квартира руководителя лаборатории пространственных измерений Максима Карликова. Впрочем, как, и во всех предыдущих случаях. Она имела то ценнейшее преимущества, что в ней нельзя было нарваться на женский крик или даже постное выражение лица: «Я тут кручусь с утра до вечера, а им бы только пиво хлестать!» Неженатый Карликов жил один.

Дверь Ефиму открыл инженер Женя Вергелесов. Он не удивился, но обрадовался.

– Проходите, Ефим Алексеевич, – сказал он, как всегда, в отличие от остального состава лаборатории, называя Ефима на «вы». – У нас еще много пива есть.

– А в картишки? – не отрываясь от игры, спросил майора младший научный сотрудник Феликс Бобин, когда Ефим вошел в комнату.

– А и в картишки! – с удовольствием произнес майор.

– Бери стул. Садись. Свободная кружка на телефонном столике! – почесал свой короткий нос игрушечного медведя Максим Карликов.

И пошла рубка.

Ставка в битве всех против всех была не шуточная.

Проигравшему предстояло бежать в магазин за пивом.

Но, несмотря на ожесточение схватки, все равно, разговор за столом не затихал.

– Четвертое измерение пространства – миф! Математическая абстракция! – говорил Карликов и бросал пиковый туз на стол, рассчитывая, что Феликс ее примет.

– Четвертое измерение пространства, это – реальность! – встряхивал львиной гривой Бобин и бил пикового туза козырной бубновой шестеркой. – Муравей тоже думал, что существует только два измерения длина и ширина, а такое понятие, как высота, не существует! Пока его с этой высоты воробей не склевал!

Женя внимательно слушал, с уважением переводя взгляд красивых базальтовых глаз с одного спорщика на другого, и почти все время первым выскакивал из игры.

Мимикьянов бросал карты, соображая, как бы навести разговор на нужную ему тему.

Ничего не придумал и прямо спросил:

– Мужики, а вы про «Шапку-невидимку» ничего не слышали?

– Слышали! – рассматривая свои карты, – мгновенно отозвался Феликс. – И про сапоги – скороходы! И про ковер – самолет! И про волшебную палочку.

Младший научный сотрудник выхватил одну из двух зажатых в руке карт и с удовольствием шмякнул ее на стол:

– А вот это, как вам понравится, дорогой Максим Сергеевич, а?

Карликов поскреб рукой хрустящий подбородок и решительно ответил:

– А, ничего! Скушаем-с!

И покрыл козырного короля, козырным же тузом.

– А, помните, мужики, – тихо произнес Женя, – лет шесть назад была у нас темка по военной линии… Ну, помните, расчет полета межконтинентальной ракеты с использованием четвертой пространственной координаты?..

– Ну, было что-то такое… – ответил довольный тем, что отбился от наседающего Феликса руководитель лаборатории. – И что?

– Ее тогда чего-то быстро закрыли и все материалы в Москву увезли, – предчувствуя выигрыш, радостным голосом добавил Бобин. – Некоторых разработчиков в другие места перевели, Гену Портнягина даже в Московское КБ какое-то. Некоторых уволили, кто-то сам уволился, кто-то внутри «Топологии» в другие отделы перешел…

– Вроде как, тупиковая оказалась темка… – пробормотал Максим.

Женя аккуратно подкинул бьющемуся Бобину простую шестерку и показал пустые ладони. Карт в них больше не было. Инженер Вергелесов в очередной раз как-то незаметно вышел из игры, предоставив право насмерть биться между собой остальным, менее квалифицированным игрокам.

Вслед за ним вышел из игры и Ефим.

На поле боя остались только руководитель лаборатории и младший научные сотрудник.

– А, помните, ребята, что этой темкой занимались, у себя на двери сектора писали «Шапка-невидимка»? – подхватив с тарелки вишневый ломтик мяса, спросил Женя, – И на бланках заказов оборудования, что они в отдел снабжения носили, так и печатали: «Тема – «Шапка-невидимка»…

– Точно, было такое, – отхлебнув из толстостенной кружки, кивнул сосредоточенный на игре руководитель лаборатории Карликов.

– Ты, Евгений, – не человек! – весело крикнул Феликс, поняв, что Карликов ему вмастил. – Ты – справочник научного работника! Ты – историческая энциклопедия!

Инженер Вергелесов скромно потупил базальтовые глаза.

Феликс ударил по столу последней картой и радостно произнес:

– Ну, все! В дураках ты, Максим Сергеич, дорогой! В чистых дураках! Иди за пивом! Многие хотели Феликса вниз отправить, да не у кого не получалось! – самодовольно тряхнул он рыжей гривой.

– А, чего это они так свою тему назвали-то? – отхлебывая пиво, равнодушным тоном спросил Ефим. – Может быть, они не расчетом траектории межконтинентальной ракеты занимались, а системой какой-нибудь антирадарной маскировки ракетной базы, а?

– Да, какая там антирадарная маскировка! – махнул рукой расстроенный проигрышем Максим. – У нас и специалистов-то никогда в лаборатории по этому направлению не было… Этим Новосибирский «Титан» занимается, еще Московское КБ «Луч», ну, может, еще кто… Электронная маскировка – не наш профиль…

– А чего же они себе такое название придумали? – не отставал Ефим.

– Ну, мало ли… Это ж не официальное название темы… Так, шутка! – нехотя поднялся со скрипнувшего стула могучий Карликов.

– Подожди! – вскинулся Феликс. – Подожди! Название-то со смыслом было! Я ж с ребятами разговаривал! Они говорили, смысл-то темы в чем? Уходя в четвертое измерение, ракета идет по невидимой трехмерным глазом траектории… Ну, вот как плоский муравей не увидел бы своего плевка, если бы ему удалось плюнуть в третье измерение, то есть в высоту над собой! Так и баллистическая ракета в четвертом измерении для обычного трехмерного глаза невидимой получается! Ей никакая система противоракетной обороны не страшна, раз ее не видно! Ее трехмерными локаторами обнаружить нельзя! Вот отсюда и название – «Шапка-невидимка!» Так что это название, – никакая и не шутка! Со смыслом название!

Ефим сидел молча.

Кое-что он начал понимать. И ситуация нравилась ему все меньше.

А в ушах у него снова неслышно гремел Ференц Лист. Только не первый концерт для фортепиано с оркестром, а второй – ля-мажор. Куда более грозный и суровый. Почти и не оставляющий надежд на то, что все как-нибудь само собой рассосется.

Не рассосется! – выбивал ударами клавиш ясновидящий Ференц Лист.

19. На дне

Проигравший Карликов отправился за пивом не один.

Исполняющего обязанности начальника лаборатории пространственных измерений решили сопроводить остальные сотрудники. Вместе с ними вышел из квартиры и майор Мимикьянов.

Пройдя десяток шагов, под матерой сосной они расстались.

Майор направился коротким путем по тропке, вьющейся между соснами в сторону проспекта науки. Сотрудники лаборатории – к магазину.

Но, как оказалось, расстались любители научных дискуссий совсем не на долго.

Не прошло и минуты, как Ефим, идущий по тропинке между соснами, услышал за своей спиной нарастающий топот ног.

Майор оглянулся.

Прямо на него летела лаборатория пространственных измерений во главе со своим могучим руководителем. Майор инстинктивно шагнул с дорожки на усыпанную иголками землю.

Лаборатория стадом слонов пронеслась мимо.

Майор посмотрел им вслед, а затем, в ту сторону, откуда лаборатория бежала.

То, что он увидел, ему очень не понравилось.

Метрах в двадцати двигалась массивное темное животное с десятком голов. Одну из них майор сразу узнал: она принадлежала «мусорному баку». Совсем недавно под дулом пистолета он вел майора к Спиридону Кирпатому.

Многоголовое чудовище стремительно надвигалось.

Инстинкт бросил майора вслед своим убегающим друзьям.

Убегающую группу замыкал рыжегривый Феликс.

Майор догнал его быстро.

– Максим! Давай в овраг! – крикнул Феликс возглавляющему бег Карликову.

Исполняющий обязанности начальника лаборатории резко свернул в сторону и вломился в густые кусты. Сразу за кустами начинался крутой спуск вниз.

Скатившись в овраг, друзья пробежали еще сотню метров и, наконец, остановились, тяжело дыша и оглядываясь по сторонам.

– Ну, мужики, вас на минуту нельзя оставить… – с трудом переводя дыхание, сказал Ефим. – Чего вы убегали?

– Феликс, зачем ты этому быку сразу в морду-то залепил? – не отвечая Ефиму, повернулся Карликов к младшему научному сотруднику. – Ну, сделал замечание и хватит! Нет, сразу руки распускать! Теперь вот, сиди в овраге…

Феликс, конечно, сразу вскинулся:

– Так, он же, парнокопытный, без очереди влез! Наши бутылки взял! А больше светлой «Сибирской Короны» и не было! Только «Праздничное» оставалось! Ты же сам, Максим, говорил, «Праздничное» не бери, они туда сахар кладут! Пить противно! Да, и откуда ж я знал, что у него дружбанов за углом целая стая!

– А, надо было знать, если уж решил руки распускать! – назидательным тоном начальника заметил Карликов.

– Максим Сергеевич, – неожиданно поддержал рыжего Женя Вергелесов. – Феликс не виноват. Этот сундук ему на ногу наступил! Я видел! Что же, спасибо ему за это нужно было говорить?

Карликов только махнул рукой:

– Ладно! Куда это мы попали-то?

Феликс поняв, что разбор его поступков, имевший следствием такое неожиданное продолжение, закончен, загорелся рыжим пламенем:

– А вот сейчас дойдем до конца оврага, поднимемся и окажемся у нашей родной «Топологии», только со стороны хоздвора! Это – совсем рядом, пару минут ходьбы, не больше! А оттуда до твоего дома, Сергеич, рукой подать! Так что, мы это даже очень удачно попали!

Сотрудники лаборатории и примкнувший к ним майор двинулись по дну оврага, заросшему кустами лесного орешника – лещиной и диким миндалем – бобовником. Весной его цветы выступали над краями оврага нежной розовой пеной.

Но меж кустов все-таки можно было обнаружить тоненькую нитку тропинки. Кто ее проторил – даже трудно было себе представить, но она оказалась кстати. Теперь процессию возглавлял Феликс.

Края оврага находились высоко над головой. Здесь стояла полная, словно бы, космическая тишина. На дне глубокой расщелины вкусно пахло грибами и грустно – осенью. На поверхности земли еще и следов ее не было, а здесь уже ощущалось ее скорое наступление. То тут, то там в зеленой стене покачивалась, будто приветствуя идущих, растопыренная ярко-желтая ладонь кленового листа или дразнил их багровым огненным язычком своего вытянутого листика рослый бобовник.

Беглецы шли друг за другом, отводя от лиц упругие ветки и тонкие нити стеклянной паутины.

Неожиданно Феликс остановился так резко, будто угодил обеими ногами в капкан.

Вслед за ним, поочередно ткнулись в спины друг другу и остальные участники немногочисленной процессии.

– Чего встал, как турист перед клозетом? – задал Феликсу вопрос руководитель лаборатории и вытянул шею вперед.

Попытался выяснить это и майор.

Приподнявшись на носки, он устремил взгляд над плечами научных сотрудников и увидел: поперек узенькой тропинки стоял голубой кузов автомобиля с выбитыми стеклами. Капот и багажник машины скрывались в кустах.

– И как это она сюда заехала? – удивился Карликов.

– Сверху, наверное, сбросили, – предположил инженер Вергелесов. – На свалку везти не захотели.

– Вот народ: только бы везде мусорить! – осуждающе качнул рыжей головой Бобин. – Что стоим-то? Вперед?

Идущие по дну оврага начали продираться сквозь кусты, обходя загородившую тропку груду метала. Майор заглянул внутрь. На заднем сиденье рядом с кучкой высохших листьев лежала на боку красная женская туфля. Ее длинный тонкий каблук с металлической набойкой на конце словно бы целился в того, кто заглядывал в пустой проем окна.

Неведомой историей пахнуло на Ефима из бесколесого автомобильного кузова. Какой не разобрать. Как не прислушивайся к подсознанию: то ли любовным романом, то ли драмой, то ли преступлением. Не понятно. Но что-то было, было… Теперь уже не узнаешь… А почему-то хочется… Любопытно. Хотя, мало ли сюжетов каждое мгновение происходило, происходит и будет происходить на свете… А, вот, как-то попала в него неслышным выстрелом опрокинутая на бок лактрованная женская туфля. Как хочется узнать, с чьей ноги она слетела, что этому предшествовало и что последовало потом?…

Ефим тряхнул головой, сбросил наваждение неизвестной истории и, стараясь не порвать рубашку об острые сучья, полез дальше.

Выдравшись из веток, беглецы снова оказались на тонком канате тропинки, зажатой зелеными стенами кустов.

Но теперь она стала еще уже. Местами дорожка совсем терялась в плотном море зелени.

Обещанные Феликсом две минуты пути давно прошли. И еще две минуты.

И еще.

Овраг не кончался.

Нить тропки превратилась в пунктир. Покрытые кустами стены оврага теперь уходили вверх почти отвесно. Выбраться по ним на поверхность земли казалось невозможным.

– Феликс! – мрачно произнес Карликов. – Ты говорил, две минуты! А мы уже, самое малое, пятнадцать топаем! Когда этот овраг кончится-то?

– Да, сейчас уже придем… – не слишком уверенно отозвался Бобин.

Прошли следующие пять минут.

Овраг не кончался. К тому же, он становился все глубже и глубже. Казалось, синее небо над их головами приподнялось вверх, по меньшей мере, на тысячу километров. Выбраться из оврага, теперь являлось задачей для опытных альпинистов со специальным снаряжением. А вовсе не для обычных мирных граждан, предпочитающих отдавать свободное от работы время сиденью в библиотеке, игре «в дурака» и «светлой «Сибирской Короне».

Наконец, Феликс остановился, будто игрушка, у которой иссякла энергия в батарейке. Вслед за ним замерли и остальные.

– Феликс! – хмуро произнес начальник лаборатории. – Твоя девичья фамилия, случайно, не Сусанин? Куда ты завел нас, проклятый старик?

– Я, кажется, понял… – встряхнул рыжей гривой Феликс. – Это мы не туда пошли… Этот овраг на два рукава разветвляется. Короткий рукав идет к заднему двору «Топологии». А мы, наверное, по а второму пошли… А второй идет… – Бобин запнулся и замолчал.

– Что – второй? – спросил Максим. – Куда второй-то идет?

– Куда-то в лес… – ответил Феликс, смущенно опустив в землю рыжие глаза.

– Давайте, назад вернемся! – предложил руководитель лаборатории.

– А, если на бандитов наскочим? – засомневался в правильности предлагаемого решения младший научный сотрудник Бобин.

– Да, они уж давно в своей хате сидят и пиво пьют. «Сибирскую корону» светлую», – сморщил нос игрушечного медвежонка Карликов. – Что же, они у спуска в овраг нас ждать будут?

Феликс неуверенно пожал плечами и начал, задевая плечами ветки, поворачиваться на узкой тропке, на сто восемьдесят градусов, как вдруг…

До стоящих на дне оврага долетел какой-то неясный звук.

Потом другой.

Затем звуки начали вспыхивать очередями.

Это были человеческие голоса.

Их тон и долетевшие слова сомнений не оставляли: за ними по дну оврага шли их неожиданные противники.

На лицах сотрудников лаборатории отразились нерадостные мысли. Майор на приближающуюся опасность никак не отреагировал. Но он-то лучше всех понимал, к чему может привести схватка на дне оврага с вооруженными уголовниками. К тому же, майор имел основания предполагать: преследующих гнала сквозь кусты орешника не столько жажда мести распустившему руки Феликсу, сколько присутствие в группе убегающих его самого – майора Мимикьянова. А, вернее, человека, известного «мусорному баку», как некий Петр Петрович или Академик.

Погоня приближалась с каждой секундой.

– Ну, что же, вперед! Другого варианта нет! – ткнул майор Мимикьянов рукой в стоящую перед ними зеленую стену с едва заметной прогалиной посередине.

Дискутировать никто не захотел.

Преследуемые бросились по тонкой тропинке вперед.

Теперь они уже не успевали отводить ветки руками, и лишь наклоняли лица к низу, чтобы ветки не задевали глаза.

Но, судя по шуму за спиной, погоня приближалась.

– Стойте! – неожиданно крикнул, бегущий позади всех Женя Вергелесов. – Я, кажется, понял, где мы! Мы около Дома ученых, только с другой стороны. Тут рядом должен быть подъем.

Бегущие остановились. Причем Максим Карликов налетел на Феликса, отчего тот едва не уткнулся носом в землю.

– Смотри, куда бежишь, носорог слепошарый! – завопил ушибленный скалистым телом своего начальника Феликс.

– Вот он, подъем! За мной! – голосом командира, поднимающего бойцов в атаку, крикнул робкий инженер Вергелесов, и бросился в кусты, росшие на склоне оврага. Видимо чувство опасности пробудило в нем спящую решительность, о которой прежде никто и не подозревал.

За инженером рыжим зайцем скакнул Бобин. Потом носорогом, ломая ветки, ринулся Карликов. И последним, стараясь по возможности не пачкать одежду, начал протискиваться между кустов боярышника майор Мимикьянов.

Поднимаясь, Ефим пару раз ухал в какие-то невидимые ямы, но, к счастью его ноги, как и ноги всех остальных беглецов, остались целы.

Через минуту все они благополучно выбрались наверх.

Переведя дыхание и оглядевшись, друзья поняли, что, действительно, оказались в той части соснового бора, что вплотную подходила к тылу Дома ученых. Инженер не обманул. Преследователи остались где-то на дне глубокого оврага. Даже звука их голосов не долетало оттуда.

«Вот, не думал, что большой овраг подходит к самому Дому ученых, – мелькнуло в голове у Ефима, – всегда казалось, что он проходит где-то там, у железной дороги… Да, внимательнее надо относиться к топографии района, где приходиться работать!» – порекомендовал он сам себе.

Лица выбравшихся на поверхность людей разом повеселели.

Небо было по-прежнему ярко-синим, солнце – теплым. Воздух – сладким. Суббота, благополучно перевалив свою вершину, продолжалась.

Лаборатория единогласно решила обсудить неожиданное приключение в ресторане Дома ученых.

Майору Мимикьянову тоже хотелось пойти вместе с ними. Но майор в очередной раз взял себя в руки.

– Феликс, ты уж поосторожней как-нибудь! – прощаясь, напутствовал он младшего научного сотрудника. – И ты, Максим, воспитывай своих подчиненных в духе вежливости и терпимости к чужим недостаткам.

– Их воспитаешь! – буркнул Карликов.

Майор повернулся к инженеру:

– Женя! Если твои коллеги разойдутся, хоть ты их успокаивай!

– Не беспокойтесь, Ефим Алексеевич, все будет хорошо! – заверил его Евгений и почему-то снял свою белую шляпу.

Он стоял перед майором в белом костюме без единой соринки и пятнышка. Будто и не лазил только что вместе со всеми по зарослям на дне оврага.

Майору Мимикьянову очень хотелось пойти вместе с ними. Но майор не поддался своим желаниям.

Прислушиваясь к нарастающему темпу Равелевского «Болеро», он покинул сотрудников лаборатории, и направился в другую сторону.

Работать.

20. Неожиданный помощник

Майор шел по петляющей между соснами асфальтовой дорожке.

Она вела к проспекту Науки.

Майор думал.

Трое последних сотрудников прежде большой лаборатории пространственных измерений подтвердили его мнение. Никакого электромагнитного колпака, колпака, способного делать невидимым все, что под ним находится, в лаборатории никогда не конструировали.

Гобой врал.

Но, оказывается, кое-что, все-таки, было. Давно ликвидированный сектор лаборатории занимался каким-то методом расчета полета баллистических ракет с учетом четвертого измерения пространства. Методом, который разработчики называли «Шапка-невидимка». Может быть, именно за описанием этого метода, либо прибором, способным, обеспечивать полет ракеты в четырехмерном пространстве, и охотился подполковник Крабич?

Правда, Максим Карликов сказал, что тема была признана неперспективной и закрыта… Но, это еще ничего не значит… Тема-то закрыта, а какие-нибудь результаты деятельности сектора «Шапка-невидимка» могли где-нибудь сохраниться. В виде документации или даже опытного прибора…

«Интересно, – вдруг пришло Ефиму в голову, – а, если ракеты, как утверждал Феликс Бобин, хотя бы теоретически, могут незаметно для обычных наблюдателей перемещаться в четырехмерном пространстве, то, видимо, это относиться и к людям? Не только огромные межконтинентальные ракеты, но и маленькие люди тоже могут перемещаться из одной точки пространства в другую незаметно для остальных. И неожиданно, как бы из пустоты, появляться в разных местах… И тогда… – у майора даже задержалось дыхание, – тогда последние события, произошедшие в научном городке, приобретают неожиданный и очень неприятный характер. Они означают, что…»

Но досказать самому себе пришедшую в голову мысль майор не успел.

В десятке шагов от кромки тротуара его окликнули.

– Иван Иванович!

Майор посмотрел по сторонам.

Со стороны проспекта к нему направлялись двое молодых людей в черных кожаных куртках. У одного из них с южным лицом под курткой была белая рубашка с малиновым галстуком в черную крапинку.

– Иван Иванович! А мы вас, как раз, и разыскиваем! – обрадовано произнес он. – Георгий Константинович хочет вас срочно видеть! Просит подъехать.

Майор молчал.

В эти минуты ему было не до Гочи. Ефим намеревался сделать визит к одному интересному человеку. Как очень надеялся майор, этот человек должен был помочь ему разобраться с тем, что происходит в научном городке. А от неугомонного лаврушника ничего другого, кроме назойливых требований продать «Шапку-невидимку», он услышать не рассчитывал. И тратить на него время не хотел.

– Передайте, Георгию Константиновичу, что сейчас я не могу, – сухо произнес майор. – Встретимся, как договаривались, в начале седьмого у «Топологии». Пусть ждет в машине на противоположной стороне улицы.

– Гоча сказал, обязательно надо встретиться! – прорезались в голосе собеседника гортанные обертоны.

– В восемнадцать пятнадцать, у «Топологии». И пусть не опаздывает, ждать не буду! – с плохо скрытым раздражением отрезал майор.

Эту особенность он за собой знал. Обычно умеющий управлять своими эмоциями, в те минуты, когда он шел к какой-то важной цели, любые попытки помешать, вызывали у него раздражение, а автор этих попыток – злость.

– Да, это не надолго совсем… – неожиданно мягко начал уговаривать посланник в малиновом галстуке, как бы в удивлении разведя руки в стороны.

Приковывая к себе внимание, кавказец поступил тактически правильно.

Сосредоточившись на нем, майор выпустил из поля зрения второго мужчину, и не заметил его ловкий маневр. А когда заметил, было уже поздно.

Плечистый молодец оказался рядом с ним, а в бок Ефиму уперся твердый пистолетный ствол.

Но, все-таки, майор Мимикьянов был профессионалом.

Не успел боец войти в роль грозного рока, решающего, вопросы жизни и смерти, как майор резко качнулся вперед, вывел свой корпус из соприкосновения со стволом, перехватил запястье руки, держащей оружие, и сделал резкое скручивающее движение.

Черноволосый парень глухо ойкнул, а «Макаров» упал на мягкую землю.

Майор поддал его ногой, и шестисотграммовая металлическая машинка улетела в сторону.

Собеседник в галстуке растерялся, но лишь на секунду.

– Эй, зачем так делаешь? – с умеренным возмущением произнес он, делая шаг назад. – Пистолет – вещь дорогая, а ты ее ногой пинаешь? Разве – это мяч? Он же испортиться может!

– Испортиться – починим! – заверил майор.

Поставленный на болевой захват оруженосец сделал попытку освободиться, но тут же мыкнул от боли под рукой майора.

– Ну, не хочешь, так и скажи! Зачем пистолет пинать? – продолжал собеседник в малиновом галстуке. – Мы уедем, и все! Не можешь, значит, не можешь! Пусть Гоча вместо тебя с твоей женщиной побеседует. Пока ты освободишься.

Он поднял руку и покачал ей в воздухе.

Через десяток секунд к тротуару подъехала и остановилась метрах в двадцати легковая «Мазда». Задняя дверца приоткрылась, и из машины выглянула пресс-секретарь «Топологии» Ангелина Анатольевна Рогальская.

Она помахала Ефиму ладонью и снова скрылась в салоне с затемненными окнами.

И тут майор совершил ошибку.

Конечно, надо было заматывать ситуацию: что-то говорить, делать вид, что почти согласился ехать к Гоче, а самому незаметно двигаться в сторону автомашины с Рогальской. Но, видимо, этот субботний день окончательно вывел его из себя.

Майор бросил своего пленника и побежал к машине, как спринтер к финишной ленточке. И все-таки не успел. Он почти коснулся ее лакированного борта рукой, когда «Мазда», шаркнув протекторами по асфальту, сорвалась с места.

Но далеко не уехала.

На краю дороги, метрах в тридцати перед ее радиатором, неизвестно откуда вырос кряжистый человек с багровым лицом, окаймленным белой, как куриный пух, шкиперской бородкой. Он сделал короткий жест ладонью, и легковая машина послушно прижалась к высокому тротуарному бордюру.

Будто перелетев по воздуху, расстояние отделяющее его от «Мазды», майор в долю секунды оказался у ее корпуса-обмылка и рванул на себя заднюю левую дверцу.

Высокая и широкобедрая Рогальская невесомой бабочкой выпорхнула из темного салона, и чуть не упала ему на грудь.

– Ой, Ефим, мне сейчас так некогда, так некогда, – как ни в чем не бывало, затараторила она. – Я тут обещала одному местному олигарху статью о нем в «Вечерку» написать, ну, как обычно, какой он белый и пушистый… Сейчас у меня с ним встреча, интервью буду брать, а тут вижу ты… Я не хотела с тобой разговаривать, чтобы не отвлекаться, но тут Гарик увидел, что ты бежишь, и сразу остановился … Ну, я поехала?

Майор захлопнул за ней дверцу.

– Послушай, Аня, – стараясь быть спокойным, сказал майор. – Я же тебя специально искал! Брось пока своего олигарха. Генеральный тебя срочно требует!

– А что такое? – насторожилась пресс-секретарь, побаивающаяся своего сухого начальника.

– Что-то очень важное! – сделав строгое лицо, вдохновенно врал майор. – Я только что из «Топологии». Лисоверт мне сказал: если увидишь где Ангелину, срочно пусть летит ко мне! Срочнейшим образом! А с олигархом своим потом встретишься, найдешь время!

– Да? – встревожилась пресс-секретарь. – Зачем же я ему понадобилась? Наверное, пресс-релиз по новой продукции требовать будет… Я ведь еще утром хотела его занести. И чего не занесла, дура такая? Теперь вот возвращайся! Ну, ничего, Гарик нас сейчас в две минуты добросит! – взялась за ручку автомобильной дверцы Ангелина.

– Нет-нет! – оторвал ее пальцы от холодного никеля майор. – Пусть Гарик себе едет, я лучше сам тебя провожу! Вот тут через рощицу, совсем рядом!

– Ну, где же рядом! – неуверенно начала сопротивляться Ангелина.

Майор оглянулся на своих противников.

Они стояли, склонив головы перед коренастым Валерой Клинковым, вяло тыкали носками ботинок в землю, а старый рецидивист что-то им тихо втолковывал.

– Да, и смотрю, твои знакомцы своего старого приятеля встретили, – кивнул он в сторону беседующей группы. – Пусть поговорят. Не будем им мешать! Пойдем!

В это время Валера Клинков оглянулся, бросил своих собеседников и направился к Ефиму.

– Здравствуйте! – вежливо поклонился он Рогальской, и, глядя на Мимикьянова, произнес:

– Ты, Ефим Алексеевич, не подумай только на нас ничего такого… Лично мы с ба… – он взглянул на пресс-секретаря, – с женщинами не связываемся! А эти баклажаны свое получат. Особенно, Гоча! Магнат их по головке не погладит.

– Не погладит? – уточнил Ефим.

– Врежет по важному месту ботинком! – заверил маячный смотритель.

Потом, покосившись на Рогальскую, сказал:

– Можно тебя, Ефим Алексеевич на пару слов…

Они отошли в сторону.

– Тут, понимаешь, какая штука, Ефим Алексеевич, – поскреб белую бороду Клинков. – Мне тут один серьезный человек поручение одно сделал… Очень серьезный гражданин… Сказал, чтобы я тебе в тех делах, о которых вы с Антоном Никитичем Балалаевым договорились, подсоблял. Да! Так что, я теперь, можно сказать, официально тебе в помощники направлен!

Майор, разумеется, помнил, что он, с обиженным владельцем торгового центра «Наш магазин» не о чем не договаривался. Он лишь обещал подумать. Но протестовать не стал. Разве плохо, если у тебя появляется неожиданный помощник?

Валера Клинков опустил глаза в землю и добавил:

– Хоть, конечно, это и против Закона, но, что же, время такое…

Помолчал, переступил квадратными подошвами, поднял глаза и спросил:

– Может, чего надо сделать, посмотреть за кем или узнать чего, а? Ты, Ефим Алексеевич, говори, не стесняйся!

– Спасибо, Валера. Ничего пока не нужно, – отказался Ефим, но таким тоном, чтобы смотритель маяка понял: готовность помочь оценена. – Будет нужно, я тебя найду.

Валера обежал взглядом окрестности, почесал темно-коричневый лоб над бровью и задал вопрос:

– Слушай, Ефим Алексеевич, а чего это баклажаны тебя Иваном Ивановичем кличут, а?

Ефим со значением посмотрел на Клинкова и, понизив голос, ответил:

– Оперативный псевдоним. Не всем нужно знать, кто я такой, на самом деле. Ясно?

– А, ну-да, ну-да… – понимающе покивал седой головой Валера.

Темно-фиолетовые от злобы Гочины прихвостни один за другим спрятались в «Мазду». Машина дернулась пару раз на месте, будто не желая везти их в своем чреве, но, все-таки, в конце концов, закрутила колесами и покатилась по асфальту.

Клинков, кивнул Ефиму и через секунду растаял между сосновыми стволами. Будто его никогда на тротуаре и не было.

Вокруг все было мирно, спокойно и солнечно.

То ли пластинками слюды, то ли вытопленными за лето крупинками сахара поблескивали рафинадные стены бетонных зданий Суббота дышала ровно и неторопливо, как и положено выходному дню.

Майор решительно подхватил пресс-секретаря под руку и потащил Рогальскую в «Топологию». Коротким путем. Через лесок.

Ну, и, конечно… Причем, каким-то образом умудрились потерять во время перехода небольшую интимную часть дамского туалета.

«М-да… Так можно и до марша Мендельсона догуляться!» – со страхом думал храбрый майор, подводя пресс-секретаря к зданию с большим бетонным парусом, устремленным в ярко-синее августовское небо.

На крыльце майор сказал женщине:

– Аня, послушай меня, оставь своего олигарха! Обойдется он без твоей статьи.

– Он-то обойдется! Я вот без зимних сапог не обойдусь! На зарплату в «Топологии» красивой одинокой женщине не прожить, – укоряющим за свое одиночество голосом ответила Ангелина Анатольевна.

– Твоего олигарха, – понизил голос майор, – скажу тебе по секрету: скоро арестуют. Зачем тебе с таким связываться, а?

– Да, ты что?! – округлила глаза пресс-секретарь.

Мимикьянов сделал строгое лицо.

– Только это – строго конфиденциально! – сказал он. – Никому! А зимние сапоги я тебе куплю! – для верности, чтобы Рогальская все-таки не побежала к Гоче, вынужден был пообещать майор.

21. Шаман

Внутрь «Топологии» майор заходить не стал.

Мимикьянов не знал, что отвечать на неизбежный вопрос Лисоверта: с чего это он наплел Рогальской о каком-то срочно понадобившемся пресс-релизе? Не объяснять же генеральному директору, что это причину он наспех придумал, чтобы не оставлять пресс-секретаря в машине с бандитами, явно желающими использовать ее в качестве заложницы.

Попрощавшись со своей роковой женщиной, майор постоял в задумчивости.

И понял, что ему нужна помощь.

За помощью он решил обратиться к шаману.

Хитрый Медведь жил в соседнем девятиэтажном доме. В обычной двухкомнатной квартире с кухней, ванной и санузлом.

Хитрый Медведь был настоящим Шаманом.

По паспорту его звали Василием Ивановичем Николаевым. Он был по национальности сойтом – сыном маленького, почти исчезнувшего, северного таежного народа.

Род Николаева носил древнее имя Тимбуту, что означало – Хитрый Медведь. Сам Василий Иванович имел ученую степень кандидата физико-математических наук и преподавал на математическом факультете классического университета.

Шаманом он стал помимо своей воли, как это бывает со всеми настоящими шаманами.

Однажды, еще учась в аспирантуре, Василий потерял покой, сон и аппетит. Он забросил любимую математику и почти перестал выходить из своей комнаты в общежитии. Сначала он думал, что просто переутомился в своих занятиях, но очень скоро в ночном полусне он отчетливо понял: дело не в усталости.

Его зовут духи предков.

Они требуют, чтобы он стал шаманом – незримой дверью между теми сойтами, что уже ушли из Сибирской тайги в верхний мир, и теми, кто еще в ней жил.

Василий с десяти лет учился в Красноярском интернате для детей Северных народов. Там учителя обнаружили математическую одаренность мальчика. Из интерната он попал в знаменитую физико-математическую школу Новосибирского Академгородка. Рано расставшийся с жизнью своих соплеменников, Василий, тем не менее, хорошо знал, что способности настоящего шамана не передаются по наследству и искусству шамана нельзя научить.

Шамана выбирают духи.

Выбирают из обычных людей, не обращая внимания на то, хочет ли стать шаманом сам избранный. И в этом духи поступают мудро. Потому, что быть шаманом – участь тяжелая и даже страшная, а совсем не такая легкая и беззаботная, какой ее представляют себе городские жители и профессиональные ученые-этнографы.

Единственное занятие Шамана, – помощь своей Большой Семье. Главное средство для этого – разговор с духами. Но, чтобы побеседовать с ними, надо сначала придти в их таинственный мир. Неизвестно, где находящийся, и неизвестно, из чего построенный.

Шаман – это тот, кто умеет войти в мир духов и путешествовать по его жутким дорогам.

Человеческие тело, мозг и душа плохо приспособлены к таким путешествиям. Поэтому, будущему шаману приходиться проходить мучительный процесс пересоздания. Выпив настой горький айти, он надолго уходит из нашего мира. Для всех окружающих он просто лежит на кровати с едва заметным дыханием, но, на самом деле, будущий шаман переживает в эти часы страшное. Худой медведь Илу медленно ест его тело, а затем выплевывает кость за костью. Когда выплюнет все – снова собирает из них скелет и одевает его новыми мышцами и кожей. Все это продолжается в течение многих часов, иногда – нескольких суток.

После пробуждения на ноги поднимается уже не обычный человек – шаман.

Но даже после этого пересотворения, непросто шаману попасть и бродить по дорогам той нечеловеческой Вселенной. Такое путешествие требует от шамана усилий, лежащих на грани физических, эмоциональных и интеллектуальных сил, а, скорее всего, за их гранью.

На ее нижнем уровне обитают духи предков. Их возглавляет старший предок – основатель рода. Тот, кто много веков назад гордо и упрямо произнес: «Это – мы!»

Выше – духи природных сил. Их держит в узде яростный Кокшу. Силен Кокшу, но – капризен и своенравен. Очень трудно бывает шаману договориться с ним.

Еще выше – духи духов, возглавляемые могучим Бобырганом. К ним рискует обращаться с просьбами только очень опытный и сильный шаман. В случае неудачного разговора с Бобырганом и его подопечными, шаман может и не вернуться из мира духов. Точнее, в трехмерное измерение вернется только его тело. И даже, если в нем еще будет биться сердце и дышать легкие, все закончится очень скоро. Не больше, чем через три дня он уйдет к духам своих предков. Не обрадуются они, увидев пришедшего к ним шамана. Предки знают, Бобырган и духи духов строги, но справедливы. Если они наказали шамана, значит, за дело. Поэтому, нескоро заслужит он их прощение.

На самом верху незримой Вселенной в сиянии золотисто-голубых лучей живет сам Творец Мира Ульген. В древности народы Месопотамии в зависимости от устройства мембраны своего внутреннего уха и мышц гортани произносили его имя, как Ильгену, Иегова или Элогим.

По-разному каждый раз встречают духи пришедшего к ним шамана. Иногда радушно и приветливо, а иногда сердито и сурово. И не всегда их отношение зависит от самого шамана. Чаще всего – духи недовольны тем, как ведут себя люди его рода и племени.

Духи предков, духи природных сил и духи духов не прощают живущим на земле людям злобы, алчности и предательства. Но первым ответчиком за это всегда оказывается шаман. И пусть сам он ни в чем не виноват. Почему не научил, не предостерег, не предупредил?

Непросто путешествовать по этой Вселенной. Так непросто, что и словами не передать.

Никто из тех, на кого падает выбор духов, не радуется своему жребию.

Но и отказаться от него не может.

Если человек, все-таки, откажется, то неведомые силы не дадут ему получать обычные земные удовольствия. Ни почет, ни еда, ни женщины не станут ему в радость, и жизнь его, сначала станет серой и безвкусной, а затем, в короткий срок завершится смертью.

Тогда отвергнувший предложение духов окажется перед лицом своих предков, которые спросят его: «Как же ты мог отказаться служить своей семье – твоему народу? Нам не через кого теперь передать нашим детям духовную помощь! Смотри! Без нашей помощи они гибнут без цели и смысла жизни в алкогольном дурмане, алчбе и душевных болезнях! Уходи от нас! Возвращайся на землю! И вечно броди по тайге синим болотным огнем, не нужным никому – ни зверям, ни змеям, ни птицам, ни человекам!

Вот что узнал в свое время от доцента Николаева оперативный сотрудник научно-технической контрразведки майор Мимикьянов.

Аспирант Томского университета Василий Николаев, имеющий родовое имя Тимбуту, что означало Хитрый медведь, покорился требованиям духов и стал шаманом.

Нет, он не бросил учебу, не отставил любимую математику, не уехал в тайгу. Внешне все шло почти так, как раньше. Но теперь вокруг него и рядом с ним незримо, но постоянно обитало его племя, живущее ныне в тайге и все его поколения, когда-либо приходившие на эту землю.

Несколько раз в год, он исчезал на несколько дней или недель. Шаман навещал народ, за который он теперь держал ответ перед духами своих предков, перед духами сил природы, перед загадочными духами духов, перед грозными существами Кокшу и Бобырганом и перед самим Ульгеном – строгим и требовательным, как хороший отец, ласковым и добрым, как настоящая мать.

Василий Иванович жил в девятиэтажном доме на проспекте Науки, как раз между Домом ученых и «Топологией».

«Только бы, шаман, оказался дома! – думал майор Мимикьянов, набирая цифры квартиры Николаева на пульте домофона. – Только бы не уехал в тайгу к сойтам!»

22. Чудо для плоских муравьев

Духи оказались благосклонны к майору.

Доцент Николаев из рода Тимбуту – Хитрый Медведь оказался дома.

Хотя явно куда-то собирался. Подойди Ефим к его подъезду через пару минут, и напрасно давил бы булавочные кнопки домофона. Однако, внимательно посмотрев на майора, Василий Иванович свои планы переменил.

– Да, не к спеху, потом схожу, – сказал он – Давно ты ко мне не заглядывал, Ефим Алексеевич. Давай лучше чаю попьем. У меня такой чай с таежной кувшинкой, выпьешь, потом всю осень – насморка не будет. И варенье из солодкового корня. Мужскую силу дает. А, где мужская сила, там и голова хорошо работает.

Василий Иванович Николаев, по родовому прозвищу Тимбуту, был сойтом только на половину. Отец его был настоящий таежный сойт, а мать – русская фельдшерица. Она умела, когда ему не было и трех лет. Мать ему заменила сестра отца, сойтка – Ойюна.

Материнские гены сильно сказались на внешности Василия Ивановича. Он имел, совсем не типичный для маленьких, кряжистых сойтов, высокий рост, разве что, на пяток сантиметров меньше Ефима. Да, и в лице Хитрого Медведя свойственные сойтам черты монгольской расы выглядели, словно бы, едва обозначенными.

Эпикантус, – особая складка кожи, закрывающая у монголов уголок глаз, – почти не заметен. Просто глаза выглядели слегка припухшими. И, уж совсем нетипичными для сойтов, почти не имеющих на лице растительности, – выглядели блестящие густые усы Василия Ивановича. Они походили на валик для покраски стен, окунутый в черный печной лак.

Кухня у преподавателя кафедры математики доцента Николаева была покрыта сосновой дощечкой из недавно срубленной сосны. Кое-где на ней еще проступали медовые капельки смолы. На вбитых в стену деревянных колышках, висели на красных, черных и синих шнурах маленькие фигурки. Это были вырезанные из кости или отлитые из меди изображения медведей, лосей, птиц и человечки с раскинутыми в стороны руками. В центре меж ними помещался большой – в метр диаметром – круглый бубен. На его туго натянутой коже была нарисована рыжей и черной краской целая картина.

Ефим знал, это был не просто рисунок. Это была Вселенная, как ее представляло племя сойтов.

Снизу вверх кожу пересекало написанное охрой ветвистое Мировое Древо. Корни уходили в подземный мир. Вершина – в мир небесный, где обитали духи и сам Творец Вселенной Ульген. Рядом с ветвями Мирового Древа располагалось солнце в виде колеса со спицами и тонкий полумесяц. Внизу, у самых корней Древа – маленькие человечки с растопыренными ногами и руками – племя сойтов. Среди них один, выделяется своими размерами. От его круглой головы отходили в стороны лучи с маленькими птичками на концах. Они обозначали мысли. А сам большой человек с мыслями и был Шаман.

Ефим знал: бубен для шамана являлся не просто инструментом, употребляемым во время камлания – ритуального танца. Бубен для настоящего, а не показного, шамана и его соплеменников – это живое существо и товарищ. Именно он способен нести своего хозяина в мир духов, словно волк носивший Василису прекрасную из обычной земли в волшебное тридевятое царство.

Майор подошел и тронул совсем тонкую в центре кожу.

– Старый, скоро порвется. В наследство, наверное, достался? – спросил он доцента Николаева.

– Нет, это – мой атамбу. Сам делал, – ответил шаман Тамбуту. – Третий уже. Как порвется – новый сделаю. А всего – мне семь атамбу можно иметь.

– Почему семь? – спросил майор.

– Закон такой.

– А потом что? Без бубна станешь камлать?

– А, когда седьмой атамбу порвется, я умру, – спокойно ответил шаман.

– Как так? – не понял майор.

– Закон такой, – пожал плечами доцент Николаев. – Ну, садись, Ефим Алексеевич. Чай поспел у меня. Хоро-о-ший чай, духовитый!

И, действительно, к успокаивающему, аптечному запаху сосновых стен добавился острый, рождающий грезы о дальних странах, запах дикой тайги.

– Слушай, Василий Иванович, – спросил Ефим, – у тебя диссертация по многомерным пространствам была, так?

– Да, – ответил шаман. – Я и сейчас многомерными пространствами занимаюсь. Докторскую делаю.

Мимикьянов покивал головой.

– Ну, да, ну, да, ты говорил… Я вот о чем хочу тебя спросить, Василий Иванович, – майор запнулся, все-таки не хотелось выглядеть в глазах доцента Николаева дураком. – Как ты считаешь, у нашего мира есть четвертое измерение? Я имею в виду не время, а измерение того объема пространства, в котором мы живем?

Сказал и замер, ожидая, что Василий Иванович скажет что-нибудь такое: «Ну, Ефим Алексеевич, ты же человек с высшим техническим образованием, кто же так ставит вопрос? Четвертое измерение пространства – это же математическая абстракция, умственное упражнение и только. Ты что, фантастики начитался?»

И усмехнется узкими глазами, доцент Николаев из рода Тимбуту, что значит – Хитрый медведь.

Но Василий Иванович смеяться не стал, а спокойно произнес:

– Конечно, есть.

Майор отхлебнул душистый чай с сушеными листьями таежной кувшинки и спросил:

– А почему же мы этого четвертого измерения не замечаем?

Василий Иванович внимательно посмотрел на Мимикьянова, сжал руками большую фаянсовую чашку, из которой подымался парок и ответил так:

– А зачем нам его замечать? Вот представь: живет на плоском листе бумаги плоский муравей. Разве ему надо замечать еще какую-то высоту, никак не влияющую на его жизнь? Ему и без нее хорошо ползается. Так же и у нас, существ с техмерным зрением. Для выживания четвертая координата оказалась людям не нужна, вот мы и не научились ее видеть.

Майор намазал густое лимонно-желтое варенье из лесного солодкового корня на кусочек белого хлеба, попробовал. Вкусно.

– Интересно, – сказал он, – а каким окажется мир, если видеть пространство не в трех, а в четырех измерениях?

Доцент Николаев задумался, а потом ответил:

– Если бы существовал человек, способный видеть мир не в трех, а в четырех измерениях, то, он бы, например, смог бы увидеть куб со всех сторон разом. Если бы, он посмотрелся в зеркало, то увидел бы одновременно не только свое лицо, но и затылок. А Космонавт, находящийся на орбите, рассматривал бы сразу оба полушария нашей планеты вместе. Земля лежала бы перед ним вроде школьной карты Мира. Только, конечно не разрезанная на две половинки, а целая, как яблоко на ветке.

Василий Иванович говорил ровным убедительным голосом, каким, наверное, читал в университете лекции своим студентам.

– Интересно, – почти с восхищением произнес майор. – Очень интересно.

Доцент прищурил и без того узкие, утопающие в мягких складках кожи глаза.

– Но главное, в другом, – продолжил он. – Привычные нам расстояния стали бы для четырехмерного человека совсем другими.

– Это как? – майор удержал себя, чтобы не податься к своему собеседнику всем корпусом.

Тот сделал глоток из фарфоровой чашки, смахнул с черной щетки усов невидимую каплю и ответил:

– Вот представь: ползет плоский двухмерный муравей по плоскому листу бумаги. А поперек его пути лежит обычный трехмерный карандаш.

– Ну, представил, – кивнул майор.

– Для муравья, не умеющего видеть высоту, переползти через него невозможно, и он будет вынужден обползать его вокруг. Так? – спросил доцент.

– Так, – согласился майор.

– А, теперь, предположим, – продолжил доцент, – что какой-то везучий муравей научился видеть третье измерение, то есть высоту. Он спокойно переползет через круглую трубочку карандаша. На это он затратит на много меньше времени, чем его двухмерный товарищ, ползущий вокруг карандаша.

Муравей, умеющий использовать высоту, возникнет на дороге перед своим двухмерным товарищем, как бы из ниоткуда. Словно бы, в результате чуда. Хотя, разумеется, никакого чуда, на самом деле, не будет, а будет использование реальных свойств трехмерного пространства. Это понятно? – преподавательским тоном спросил доцент Николаев.

– Понятно, – подтвердил студент Мимикьянов.

Доцент удовлетворенно моргнул тяжелыми веками и продолжил:

– Так и человек, способный видеть не три, а четыре измерения пространства, сможет попадать из одного места в другое очень короткими путями. Эти маршруты люди с трехмерными глазами просто не видят. Об их существовании даже не подозревают… Хотя, разумеется, эти траектории движения реально существуют и пользоваться ими никому не запрещено. Только как их заметить?

Майор думал над словами Шамана.

Шаман пил чай.

– Ну, с плоским муравьем-то мне все ясно, – протянул майор, – А с трехмерным человеком – нет.

– Почему? – удивился Хитрый Медведь.

Мимикьянов повертел перед глазами поставленную вертикально чайную ложечку.

– А откуда он возьмется этот человек, способный видеть мир в четырех измерениях? Откуда? – спросил он. – Если для жизни человеку вполне достаточно и трех?

Николаев повел бровями:

– Ну, я же говорю абстрактно. Теоретически.

Он помолчал, а потом как-то осторожно произнес:

– Хотя, думаю, рано или поздно, такой человек и на самом деле может появиться… Не исключен такой вариант.

– Это, почему же он может появиться? – внимательно посмотрел на Шамана майор.

– Ну, как почему? – пожал плечами Василий Иванович. – Ничто не стоит на месте. Все развивается. Жизнь вообще обладает способностью к проникновению в любые щели. К расширению своего присутствия во все стороны. К саморазвитию. Или Кто-то ее развивает. Мутация какая-нибудь в одном гене случиться и все.

Он помолчал, съел очередную ложечку солодкового варенья и добавил:

– Ну, а, если даже мутации в генной программе не произойдет, то ведь человек и своей собственной головой до много может додуматься… Человек – существо любопытное. Думает, изучает, изобретает… Особенно хорошо у него выходит с теми изобретениями, которые могут лишить жизни его сородича по планете… Что я хочу сказать? Если не природа человеку новые четырехмерные глаза даст, так он сам какие-нибудь специальные очки с четырехмерными линзами сконструирует. Чтобы солдату на глаза нацепить… А там, делай, что хочешь: в тыл врагу по невидимым изгибам пространства заходи, никто не заметит… Или на штаб противника неизвестно откуда падай и всех генералов из автомата кроши. Часовые и сообразить-то ничего не успеют… Военным людям такие четырехмерные очки для многих дел пригодиться могут…

Николаев устремил узкие глаза в потолок, потом склонил голову к плечу и, словно бы, слегка удивляясь, произнес:

– Странно, ты, Ефим Алексеевич, погоны носишь, а такие вопросы задаешь!..

Ефим посмотрел на Хитрого Медведя.

Глаза Василия Ивановича смотрели из мягких складок кожи внимательно. И Ефим впервые за годы знакомства поразился, какие они у шамана непроглядно-темные. Будто налитые тяжелой сибирской нефти, рожденной в чудовищных земных глубинах.

В уши майора Мимикьянова неожиданно ударило грозное Шествие гномов Эдварда Грига. Оглушительно громко, хотя и совершенно беззвучно.

Причем, майору показалось, что доцент Николаев эту музыку, звучащую в его черепной коробке, тоже прекрасно слышит.

И даже сопровождает тревожную мелодию легкими движениями головы.

23. Случайные встречи

Майор вышел из подъезда дома, где жил доцент Николаев.

Повернув за угол, он оказался в сосновом бору.

Через лес до «Топологии» – рукой подать.

Мимикьянов шагал по песчаной дорожке, вдыхал воздух, сладкий и легкий, как скрипичные «Грезы» Роберта Шумана, и думал.

Незаметно для себя он запел.

На мотив романса «Соловей, мой соловей!..» Александра Алябьева майор замурлыкал себе под поднос: «Му-у-уравей мой, му-у-уравей! Дву-у-ухразмерный муравей!..»

Тропинка хитрой змеей петляла меж бронзовых стволов.

Внезапно он услышал голоса. Они доносились из-за широкого куста шиповника, росшего в том месте, где дорожка делала очередной резкий поворот.

Майор остановился, а потом осторожно выглянул из-за куста.

Шагах в двадцати от него под крылом могучей сосновой ветки стояли двое. Одним был капитан Кокин. Но это лишь майор мог знать, что стоящий в лесу элегантный мужчина – капитан. Ничто на это не указывало. Коля был в гражданском. Надо сказать, что светло бежевый костюм сидел на нем не хуже мундира.

А вот его собеседником, точнее, собеседницей являлась… Да, вглядевшись, перестал сомневаться майор – рядом с Кокиным стояла всезнающая секретарша приемной генерального директора «Топологии» бархатнолицая Полина Аркадьевна.

Коля в гражданском и женщина в форме секретарши – строгом деловом костюме сливочного цвета смотрелись прекрасно подходящей друг другу парой. Они о чем-то оживленно беседовали. Говорили не громко, но время от времени их голоса птицами взмывали к сосновым вершинам.

Долго стоять среди веток майору не пришлось.

Через пару минут собеседники расстались. Не как мужчина и женщина, а, скорее, как коллеги по работе: к друг другу не прикоснулись, а лишь коротко кивнули.

«Похоже, не романтические отношения привели их под сосновые лапы, а нечто иное, – подумал майор. – Например, служебные отношения. Скажем, такие, что бывают между оперативником и его информатором. О, жизнь, ты полна неожиданностей!» – с философским принятием всего происходящего вокруг, заключил он.

Полина Аркадьевна пошла по дорожке в сторону «Топологии», а капитан Кокин направился к шиповнику, за которым устроился Ефим.

Майор покинул свое укрытие и двинулся навстречу быстро идущему «замначу по угро».

– Привет, Николай Олегович! – сказал он. – Воздухом дышим? По лесу гуляем?

– Добрый день, Ефим Алексеевич! – без особой приветливости отозвался Кокин. – Не до отдыха нам пока…

– А, что тогда в цивильном? – невинным тоном поинтересовался Мимикьянов.

– Оперативная работа, – неохотно пояснил Коля. – Сам понимать должен: на нашей службе не всегда погонами отсвечивать надо.

– Понимаю, – кивнул Ефим. – Как, нашел что-нибудь по ограблению инкассаторов?

– Ищем, – голосом прожженого дипломата ответил капитан.

– Успехов! – напутствовал его майор и уже собрался идти дальше, но понял, что, похоже, сделать это будет не так просто.

С обеих сторон дорожки стояли по два темнолицых мужика неопределенного возраста, зато очень определенного прошлого. Да, впрочем, и будущего. И то и другое было твердо связано с системой отбытия наказаний по приговору судов всех инстанций.

– А мы тебя, Петрович, прямо обыскались! – произнес один из них, делая шаг вперед.

Конечно, Ефим его сразу узнал.

Это был «мусорный бак». Тот самый, что несколько часов назад конвоировал его к Спиридону Пантелеевичу Кирпатому а потом загнал вместе со все личным составом лабораторией пространственных измерений в глубокий овраг.

«Да, что за день сегодня такой? – возмутился про себя майор. – Шагу ступить не дают! Всем нужен! А у меня ведь и свои дела имеются!»

– А, зачем я так срочно понадобился? – не особенно скрывая раздражение, спросил он.

– А то не знаешь? – удивился «мусорный бак». – В прошлый раз ведь Спиридону Пантелеевичу спокойно поговорить с тобой засранцы с базара помешали. Вот он и приглашает побеседовать в спокойной обстановке.

– Это, кто такие? – тихо спросил Коля у Ефима, и не дожидаясь ответа, еще тише проронил: – А, ясно. Узнал.

– Сейчас не могу, – решительно произнес Ефим. – Давайте завтра. Или ладно – сегодня вечером!

– Завтра – не получится! И вечером нельзя. Сейчас надо! – убедительным тоном произнес «мусорный бак».

– Они – твои внештатники, что ли? – тихо поинтересовался капитан, приблизив румяные губы к островерхому волчьему уху майора Мимикьянова. – Чего они у тебя такие борзые… Не умеете вы, конторщики, держать уголовную агентуру в руках!

– У тебя пистолет с собой? – также тихо, одними губами, произнес Ефим.

Эти слова майора Коле Кокину не понравились.

– Нет, – встревоженным голосом ответил он. – Чего я его днем по городку таскать буду? У нас что, здесь Чечня или Палестина? У нас последний раз стреляли три года назад! А они что, не твоя агентура?

– Это – мой субботний кошмар! – негромко, но с сердцем сказал Ефим. – Оружие, капитан, надо с собой носить, а не по сейфам складировать!

– А, ты сам-то чего пистолет не взял? Штаны боялся порвать? – сердито отозвался капитан.

«Мусорный бак» вытряхнул из рукава костяную рукоять, подбросил ее в воздухе и, ловко поймав, нажал фиксатор. Пружина выбросила острое тонкое лезвие. На сталь упал пробившийся сквозь сосновые лапы солнечный луч. Отскочив от лезвия, он ударил в лицо капитану. Коля прикрыл глаз, и сморщился, как будто проглотил лимон целиком или выпил полный стакан плохого самогона.

– Пойдем, Петрович, чего словами пылить, – повысил голос «мусорный бак», – А, то ведь, мы и тебя, и корешка твоего пощекотать можем. У меня хоро-о-о-ошая щекоталка есть! – «мусорный бак» снова подбросил нож и умело поймал его за рукоять.

Коля Кокин вынул из нагрудного кармана красную книжечку милицейского удостоверения, помахал им перед собой и громко и отчетливо произнес:

– Я работник милиции. Немедленно сдайте холодное оружие! Обещаю теплую камеру! В противном случае – всех нагружу по самые борта всеми висяками за последние десять лет. Ясно?

«Мусорный бак» смял ржавую кожу около носа в беззвучном смехе.

– Еще скажи, что ты сам капитан Кокин! – крякнул он.

– Я – капитан Кокин! – расправляя плечи, крикнул капитан Кокин.

– Ну, ты фра-а-аер! – удивился «мусорный бак», оглядываясь на своего соседа, словно бы для того, чтобы передать ему свое возмущение. – Да, ты против Кокина – собачья какашка! Ты против него – харчок туберкулезный! А, то мы не знаем Кокина! Вот сейчас мы тебя вскроем, как банку с бычками, и тогда посмотрим, какой ты капитан Кокин! Послухаем с корешами, как ты тогда запоешь, трепачок не резаный!

«Мусорный бак» сделал вид, что вытирает лезвие ножа о рукав кожаной куртки.

Обведя глазами окружающее пространство, майор произнес:

– Коля, я возьму на себя этого с лезвием, и его соседа. А ты – тех, что сзади! Они вроде, пустые!

Коля кивнул.

Офицеры стали спиной к спине.

Уголовники с двух сторон медленно двинулись к ним по дорожке.

«Мусорный бак» морщил в усмешке кирзу на лице и поигрывал тонкой финкой.

До схватки оставалось совсем немного. Шагов по пять с каждой стороны.

– Эй-эй! Кореша! – неожиданно раздалось из-за шиповникового куста. – А, ну-ка, жми на реверс! А то клапана лопнут!

Находящиеся на песчаной дорожке направили взгляды на шиповник.

Из-за него появился коренастый человек с багровым лицом и белыми, как куриный пух, волосами надо лбом и в короткой шкиперской бороде.

– Понятно говорю? – негромко спросил Валера Клинков. – А, то меня Магнат просил: фамилии особо непонятливых на бумажку написать и лично ему в руку положить. Сам, говорит, с ними беседовать буду! Напоследок. Перед тем, как в отпуск отправить. Бессрочный.

Атакующая армия сделала вид, что она ни о какой войне, слыхом не слыхивала, и просто прогуливается в сосновом бору.

Финка в руке «Мусорного бака» то ли сама нырнула в рукав, то ли просто растаяла в крепком хвойном воздухе.

– Так мы – что? Мы – ничего! – натурально изумился кирзоволицый вожак. – Гуляем и все! Ты что, Валера? Померещилось тебе! Эти граждане сами по себе тут гуляют. Мы – сами по себе. На что нам они? Ты Магнату так и скажи! Ты нам замечание сделал! Мы сразу все поняли: здесь не гулять! Нельзя, значит, нельзя! Что мы не понимаем! Ладно, Валера?

Клинков сделал небольшое движение головой, что можно было истолковать, как подтверждающий согласие кивок.

– Сваливаем! – махнул толстой ладонью «Мусорный бак» и через неуловимые доли секунды спиридоновская четверка растаяла в лесной тени, колышущейся между бронзовыми стволами.

– Добрый день, Николай Олегович! – подойдя, почтительно склонил перед капитаном Кокиным седую голову смотритель маяка.

– Здорово живешь, Клинков, – недобрым голосом произнес капитан. – А чего мы здесь ходим? Чего на водохранилище не сидим? Маяк без присмотра бросили, а?

Клинков приложил руку к большому нагрудному карману на сизой милицейской рубашке.

– Да, только на полчасика и отлучился, Николай Олегович! До магазина за хлебушком сбегать. И сразу назад…

– Это ты к хлебному магазину по большой дуге, что ли ходишь? Сначала – в сторону от магазина идешь, а уж потом поворачиваешь, так? Тебя, наверное, Валерий Ильич, за смертью хорошо посылать: пока ты будешь ходить, глядишь и поживешь лишний годок-другой! А то и в долгожители запишут!

– Да, ну, что вы, Николай Олегович, – почему-то засмущался старый рецидивист. – Я просто сначала хотел на почту заглянуть. Письмишко тетке своей отправить: дескать, так и так: жив-здоров, а, как там ты, старая, бедуешь?

– Хватит мне тут сказки про своих теток рассказывать! – рявкнул капитан. – Нет их у тебя давно. Что я, не знаю? Смотри, Валера, если опять за старое, если опять что задумал, на всю катушку получишь. При твоих годах за колючкой смерть и встретишь. Под табличкой с номером тебя похоронят! Без имени и фамилии. Как собаку.

Капитан совсем разъярился. Даже его аккуратно вырезанные пунцовые губы, побелели. Ефим подумал, что так он сбрасывает только что пережитое нервное напряжение.

Валера Клинков только прижимал правую руку к сердцу и повинно кивал опущенной седой головой.

– Ну, иди! – отведя душу, наконец, отпустил Клинкова «замнач по угро». – Чтоб через десять минут на маяке был. Позвоню, проверю!

– Да, я сейчас! Я мигом! Через пять минут на фонаре буду! – глядя в глаза капитану, горячо заверил Валера. – Только, Николай Олегович, разрешите мне с… – он запнулся и кивнул на Ефима, – с этим гражданином парой слов перемолвиться.

– Может быть, ты еще за жизнь поговорить хочешь, а?… – начал было снова заводиться Кокин, но майор остановил его взглядом.

Капитан оборвал свою речь, пожал плечами и отвел глаза в сторону. На лице его можно было прочитать недовольство. Он не любил, когда подведомственный ему контингент хулиганов, воров, бандитов, убийц и матерых рецидивистов вступал в контакты с представителями иных государственных органов.

Майор с Клинковым отошли к шиповниковому кусту.

– Ефим Алексеевич, – понизив голос, заговорил маячный смотритель, – ты не подумай чего на Спиридона. Это – не он. Это его кореша сами инициативу проявили. Спиридон тут не причем. Верно, говорю.

– Да, верю, верю. Спиридон не причем, – покивал майор, хотя, разумеется, не верил, что спиридоновские уголовники действовали по своей собственной инициативе. Валера Клинков просто выгораживал старого друга и сокамерника. Конечно, уголовники выполняли задание Кирпатого. Только вот охотились они не за майором Мимикьяновым, а, за Петром Петровичем. Просто эти два лица по недоразумению или секретному плану Судьбы в этот субботний день совпали. Только Валера Клинков об этом не догадывался.

– Ефим Алексеевич, если тебе нужна помощь, то я готов, – заглядывая в глаза майору, сказал он. – Хоть сейчас…

– Нет, ничего пока не надо, – качнул головой Ефим. – Будет надо – скажу.

Клинков потоптался на месте.

– Ну, тогда я пойду? – спросил он.

– Да, иди, – махнул ладонью Ефим.

Клинков сделал шаг в сторону, но тут же поставил ногу обратно.

– Ефим Алексеевич, – неуверенным голосом произнес он. – А чего это спиридоновцы тебя Петровичем звали?

– А зачем всем, кому ни попадя, знать, как меня, на самом деле, зовут, а? – задал встречный вопрос майор. – Работа такая. Сам понимать должен.

– А, ну-да, ну-да… – закивал седой головой Валера Клинков, почесал багровой лапой макушку и скрылся за широким кустом шиповника.

24. Столкновение

Недовольный капитан попрощался.

И песчаная дорожка, будто самодвижущийся эскалатор, унесла его аккурано выглаженный бежевый костюм во тьму между бронзовыми колоннами сосен.

Майора же тропинка понесла в противоположную строну. К научно-производственному объединению «Топология».

Но не прошло и трех минут, как Ефим вынужден был остановить петляющий по лесу эскалатор. Причиной этому была открывшаяся перед ним сцена.

Четверо кирзоволицых спиридоновца стояли полукругом у матерой сосны. Причем в руках у «мусорного бака» поблескивал нож. А к сосновому стволу спинами прижимались Максим Карликов и Феликс Бобин.

Увиденная картина сама по себе Ефиму не понравилась.

Но было и еще кое-что в наблюдаемой сцене. Это обстоятельство и предопределило весь дальнейший ход событий.

Из-за могучего соснового ствола выглядывало яркое женское платье. Ефим его узнал, хотя вообще был не слишком-то внимателен к дамским нарядом. Но он совсем недавно, под такой же сосной ощущал эту светлую ткань под своими руками. А когда, на мгновение рядом со стволом мелькнуло женское лицо, майор поплыл.

А такое происходило с ним не часто.

Всего несколько раз за всю его не такую уж короткую жизнь.

И сейчас наступил как раз такой случай.

Майор поплыл.

Время для Ефима убыстрилось в десятки раз, а для окружающего мира оно почти остановилось, как бывает с происходящим на замедленной кинопленке. Мир исказился, словно рассматриваемый через гигантскую линзу. Расстояния в нем изменились. То, что было в дали – стало рядом. То, что рядом – уплыло куда-то в сторону.

Ефим, собрался в единый комок, словно сжатая до упора стальная пружина. Или волк перед броском.

С того момента, как он увидел подол женского платья, прошло несколько секунд. Но все изменилось.

Могучая боевая машина, именуемая «майор Мимикьянов», пошла в атаку.

Нож-самовыкидыш вылетел из ладони «мусорного бака» и весело сверкнув в солнечном луче, пробившемся сквозь хвойные лапы, улетел метров за десять в траву. Его хозяин получил удар в солнечное сплетение. Открыв в немом крике рот и сморщив кирзовое лицо, «мусорный бак» стал медленно оседать на землю. Второго уголовника Ефим вывел из строя точным ударом в живот.

Ефим повернулся к третьему.

Но тот уже отступал под натиском надвигающейся на него угловатой фигуры Максима Карликова и маленького льва – младшего научного сотрудника Бобина.

А вот четвертый… У четвертого в руках оказался пистолет. Тяжелый, девятимиллиметровый, не знающий пощады «Стечкин». И его ствол был направлен майору в грудь.

Недаром силовики говорят, инстинкт битого жизнью уголовника опережает любую реакцию. Он, будто видит события, которые еще не наступили.

При всей быстроте своих движений, майор явно не успевал.

Ему казалось, он уже видит маленькую лобастую пулю, вылетающую из черного отверстия, рассекающую стеклянный воздух и берущую точный курс на его сердце.

Но пуля не вылетела.

Чья-то рука выбила страшное спецназовское оружие из готовой нажать курок ладони. Верная рука принадлежала неизвестно откуда взявшемуся инженеру лаборатории пространственных измерений Евгению Вергелесову.

– Робяки, валим! – крикнул, вскакивая с земли, «мусорный бак».

Не смотря на полученные и получаемые удары, живучие представители придонной человеческой фауны, мгновенно выполнили команду вожака.

Устилающие землю хвойные иголки, прошлогодние шишки и сухие листья возмущенно захрустели под их быстрыми подошвами.

Майор вернулся в обычное состояние, как и вошел в него – рывком.

И тут же шагнул к вышедшей из-за ствола женщине, вышедшей из-за ствола.

– Аня, ты как? В порядке? – загородил он ее своей большой фигурой от посторонних взоров.

– Ой, Ефим! Как хорошо, что ты появился! – Рогальская начала застегивать расстегнувшиеся пуговицы на рубашке майора. – Я-то ничего!

– Совсем ничего? – на всякий случай уточнил Ефим.

– Ну, а что со мной сделается? Я же за дерево спряталась, когда они ругаться начали! Только за наших ребят так испугалась, так испугалась! Ужас! Они ведь могли этих мужиков и побить! А, если бы те в милицию пожаловались? Или самому Лисоверту? Что бы тогда? – глаза Рогальской, представившие возможные последствия, даже расширились от испуга.

– Что тогда? – не понял майор.

Пресс-секретарь всплеснула загорелыми обнаженными руками:

– За драку их ведь Лисоверт и выгнать мог! Ему же не докажешь, что они не виноваты! Что, эти мужики сами пристали! А, тут – ты! Как удачно получилось! Только ты Илье Сергеевичу ничего не рассказывай, хорошо! Он последнее время такой сердитый ходит. Выгонит ребят и все.

Ефим успокоился.

«Сила женского ума в его специфическом взгляде на мир, – подумал он. – И это очень хорошо!»

Успокоившись сам, он с удовольствием стал успокаивать Ангелину Анатольевну. Он твердо пообещал:

– Что я Лисоверта не знаю? Конечно, я ему ничего не скажу. Это точно: про драку узнает, выгонит и все! На былые заслуги не посмотрит! На трудовой стаж не посмотрит! Ему судьбу человека сломать, раз плюнуть! – на глазах создавал он портрет административного монстра, не имеющий с реальным прототипом ничего общего. Но, видимо, так майор сбрасывал недавнее нервное напряжение.

Проведя ладонью по круглому женскому плечу, обтянутому пестрой тканью, он повернулся к сотрудникам «Топологии».

– Коллеги, а как вы здесь оказались? – спросил он. – Вы же, кажется, в ресторан Дома ученых собирались?

– Это все он! – мрачно ткнул пальцем Карликов в потупившего глаза рыжего львенка. – Прогуляемся, да прогуляемся! Вот и прогулялись!

– Нет, ну Максим! – взвился Феликс. – Ну, что ж теперь, мы по своему городку и гулять не можем, что ли?

Руководитель лаборатории подумал, поскреб колючую щеку и сказал:

– Можно. Только без тебя. Как с тобой пойдем, всегда что-нибудь такое и случается!

– Ну, что я виноват, что ли? – возмутился младший научный сотрудник.

– Да, ты Максим Сергеич, уж что-то совсем… – мужественно встал на защиту товарища инженер Вергелесов. – С каждым же может случиться…

Правда, говорил он, как всегда несмело и негромко. Будто из темного угла.

Карликов спорить не стал. Сморщил свой нос-пипку игрушечного медвежонка и отвернулся.

– Аня, а ты-то как в этой компании оказалась? – повернулся Мимикьянов к женщине. – Это – опасная компания! Ты от них подальше будь!

– Ну, как оказалась? – удивленно приподняла подведенные брови Рогальская. – Оказалась потому, что Лисоверт совсем сбрендил! Как только ты меня в «Топологию» привел, я сразу схватила пресс-релиз и – к нему в кабинет. А он мне: «Спасибо, но это не срочно!» Представляешь! То ему, как ты говорил, – вынь, да положь! А то – не срочно! Ну, я и пошла домой. У меня дома столько дел, столько дел! Ужас! Прохожу мимо Дома ученых, вижу, ребята выходят. Я и решила с ними по лесу пройтись. Ну, а тут, как нарочно, эти страшилы! Я испугалась, подумала, сейчас ребята их побьют. Хорошо, Ефим, что ты подошел и всех разнял!

«Вот и попробуй тут хоть что-нибудь спланировать! – подумал майор. – В шахматах, хотя бы фигура стоит на той клеточке, где поставили. Пока ее снова не тронешь. А люди без всякого спроса двигаются, куда хотят… Ну, как тут хоть что-то предусмотреть можно? Вот, думал, Аню в надежное место упрятал, чтобы опять каким-нибудь придуркам на глаза не попалась, а она – на тебе! Домой побежала, и опять чуть к уголовникам в лапы не угодила! Вот и поиграй тут!»

Личный состав лаборатории пространственных измерений в один голос заявил, что направляется в Дом ученых. По словам Феликса, там их ожидал уже заказанный чологач – баранье мясо на косточке, приготовленное на открытом огне.

Ефим сам не раз пробовал чологач в ресторане Дома ученых и обрадовался: значит, в ближайшее время никакие новые приключения лаборатории пространственных измерений не грозят. Баранина на косточках могла с гарантией задержать беспокойную компанию в Доме ученых на час-другой, если к ней будет добавлено хотя бы по паре кружек пива, конечно, в расчете на одного человека. Но в последнем-то Ефим, как раз, не сомневался. Рогальская к жареному бараньему мясу высказала равнодушие, но, несмотря на огромное количество ожидающих ее домашних дел, решила пойти за компанию.

Таким образом, все складывалось удачно.

Доведя беспокойную группу до крыльца Дома ученых, майор попрощался с сотрудниками лаборатории кивком головы, с пресс-секретарем – дружеским прикосновением к локтю. Он не уходил, пока лично не убедился: все четверо вошли внутрь, не проявив никаких намерений, отправится еще куда-нибудь погулять.

В воздухе неслышно разливалось что-то нежно-элегическое. Вроде знаменитой «Мелодии» Кристофа Виллибальда Глюка из оперы «Орфей и Эвридика».

25. Диковина для забавы

Расставшись с друзьями, майор пошел по проспекту Науки.

Он двигался к устремленному в синеву гигантскому бетонному парусу, сооруженному на здании научно-производственного объединения «Топология».

Майор смотрел на неровную линию темных сосновых вершин, нарисованных неизвестным коллегой Шишкина на синем полотне сибирского неба и вспоминал случай, происшедший с ним год назад в библиотеке Дома ученых.

Майор любил библиотеки.

Их озоновая тишина казалась ему частью незримой, но вполне реальной Великой Вселенной Знаний. Прикосновение к ней доставляло майору настоящую радость. Она превосходила удовольствие, рождаемое сочным антрекотом, зажаренным на решетке. Или приказом о вынесении благодарности за подписью самого начальником управления. Хотя, конечно, в последнее, Гоша Пигот, никогда бы не поверил.

Чувство узнавания майор Мимикьянов мог поставить только рядом только с тем наслаждением, которое рождала в нем классическая музыка.

Особенно Ефим любил библиотеку вечером. Когда за окнами стоят сиреневые сумерки, а над заваленными книгами читательскими столами, уютно светятся зеленые стеклянные абажуры.

Тем вечером зал просторной библиотеки Дома ученых был почти пуст.

На столе перед майором высилась стопка книг. Все они были посвящены одному человеку – соратнику императора Петра Великого генерал-фельдмаршалу Якову Вилимовичу Брюсу.

Заинтересовался этим человеком майор случайно.

Во время одной из дискуссий в курительной комнате библиотеки Дома ученых сотрудники лаборатории пространственных измерений чуть не до кулачной драки заспорили о таблицах предсказания климата, составленных Брюсом и приложенных к календарю, выдержавшему до революции более ста изданий.

По утверждению одного из спорящих, по этим таблицам можно было предсказывать погоду и сегодня. Причем, совпадение предсказаний с тем, что реально происходило за окном, было невероятно высоким. Куда выше, чем в сводках Гидрометцентра. Оппонент это решительно отвергал, считая, подобное в принципе, невозможным.

Спор майора заинтересовал. И он решил почитать, что же собой представлял этот метеоролог далекой эпохи, давно растаявшей в непроглядных безднах времени. И понять, почему живущие почти три века спустя сотрудники научно-производственного объединения «Топология», беседуя о нем, готовы приложить друг друга по физиономии.

И узнал для себя много интересного.

Ну, прежде всего, фигура Якова Вилимовича выделялась даже среди деятелей Петровской эпохи, совсем не бедной на ярких людей. Один Александр Меньшиков чего стоит!

В личности генерал-фельдмаршала Якова Брюса все оказалось странным, таинственным, непонятным. Начиная с его происхождения.

Яков Вилимович был прямым потомком по мужской линии короля Ирландии Эдварда Брюса. Эдвард приходился родным братом королю Шотландии Роберту Первому. Этот монарх отстоял свою землю от наседающих англичан. Помогли ему в этом рыцари самого загадочного и богатого средневекового католического Ордена Храмовников или Тамплиеров. В Шотландию они бежали от террора, развязанного против них королем Франции Филиппом Красивым.

Дед Якова Вилимовича тоже бежал с родины в чужие земли. Он покинул Британию, спасаясь от преследований Оливера Кромвеля, вождя Английской революции. В отличие от многих, дед Брюса направил свой путь не на запад, а на восток. Он поступил на службу к русскому царю Алексею Михайловичу, отцу Петра Первого.

Сам Яков Вилимович стал верным соратником Петра с первых грозных дней его царствования. Во время мятежа царевны Софьи юный Брюс прискакал в Троице-Сергиеву лавру, за толстыми стенами которой укрывался юный царь. С тех пор он был с Петром всегда. И едва ли не самой надежной его опорой.

Покидал он царя только по его прямому приказанию. Как например, когда Петр во время своей поездке по Европе, оставил его прослушать курс в Оксфордском университете. Там Яков близко познакомился с Исааком Ньютоном. Великий физик не считал ниже своего достоинства тратить долгие часы на беседы с любознательным студиозом из холодной Московии. В этих беседах два любознательных человека обсуждали интересующий их обоих вопрос – как устроена Вселенная?

Впоследствии выдающийся математик один из создателей дифференциального исчисления и теории чисел Леонард Эйлер, работавший в Петербурге, признавался в письмах, что «ученейший математик Яков Брюс» консультировал его по тем математическим вопросам, в которых он сам не мог разобраться…

Яков Вилимович стал активнейшим помощником царю в строительстве новой России. Петр назначил его руководить заводским и горнодобывающим делом. Создание крупной российской промышленности – прежде всего, заслуга Брюса. Именно он сконструировал и наладил производство на Тульских и Уральских заводах производство знаменитых пушек-единорогов, впоследствии обеспечивших ни одну славную викторию русской армии.

Брюс лично участвовал во всех военных походах Петра. Будучи назначенным главным канониром армии, он впервые в мире придумал отдельные от пехоты мобильные артиллерийские соединения на конной тяге. Во время исторической Полтавского сражения именно сотня его пушек, вовремя переброшенная в решающее место боя, решила исход сражения: десятью залпами артиллеристы Брюса буквально смели пошедших в атаку железных шведских гренадеров.

Петр понимал, кому в значительной степени он обязан своей главной победой. За Полтавское сражение генерал-фельдцейхместер Брюс был первым в России награжден высшей наградой империи – орденом Андрея Первозванного.

Создание системы общего и специального образования в стране – цифирных и навигацких школ – также личная заслуга потомка ирландского короля.

Но как это часто бывает в истории, эти, действительно, великие дела Якова Вилимовича Брюса стерлись из памяти вновь пришедших на землю поколений. Кто знает о них? Разве что, профессиональные историки. Почти ничего из реальных заслуг этого человека не знал и такой, неплохо образованный человек, каким считал себя майор Мимикьянов.

Правда, в сознании новых поколений Брюс все-таки остался. Но ни как выдающийся государственный деятель, а как чернокнижник Брюс. Колдун, маг и волшебник.

Почти каждый что-то слышал о Брюсовом календаре, хотя почти никто и не знает что это такое.

В этом первом в России не церковном календаре, кроме обычных указаний месяцев и дней недели на десять лет, имелись таблицы предсказаний на каждый день. Они позволяли любому человеку самому предсказывать погоду на каждый грядущий день и даже будущие события личной и мировой жизни. Видимо, не только обычную невнятицу предсказывали эти таблицы, если календарь с приложениями переиздавался много десятков раз, вплоть до самой революции семнадцатого года.

Во всяком случае, когда современные метеорологи попытались с помощью этих таблиц предсказать погоду на сегодняшние дни, то с удивлением обнаружили, что, в отличие от Росгидрометцентра, сделанные по таблицам Брюса предсказания погоды, полностью совпали с наблюдаемым за окном климатом.

Это казалось невероятным, ведь считается, климатические процессы настолько сложны, что предсказать их с помощью современных математических методов, спутниковых данных и вычислительных машин, имеющих процессоры мощностью более миллиона операций в секунду, с точностью более семидесяти процентов в принципе невозможно.

И, тем не менее, архаичные Брюсовы таблицы почему-то позволяют предсказать погоду едва ли не со стопроцентным попаданием.

Кроме всего прочего, Яков Брюс возглавлял загадочное «Нептуново общество, куда входили известные фигуры Петровского времени. Наставник и друг молодого царя швейцарец Лефорт, бессменный товарищ Петра Александр Меньшиков, да и сам Всероссийский самодержец.

Члены общества собиралось для своих занятий на верхнем этаже московской Сухаревой башни. Говорили, что там его участники превращали свинец в полновесное золото, заставляли ходить покойников и, обернувшись черными птицами, летали вечерами над Замоскворечьем.

С тех пор Сухарева башня всегда пользовалась у москвичей дурной славой.

После смерти императора генерал-фельдмаршал Брюс ушел в отставку. Под Москвой он приобрел небольшое имение с сельцом, именуемым Глинки. Неподалеку находились залежи светлой глины, из которой гончары выделывали крепкие звонки кувшины, горшки и миски. Сегодня там находится санаторий «Монино», долгое время принадлежавший Министерству обороны.

Почти три века после смерти Брюса среди глинковских крестьян передавались другу рассказы о «Яшкиной бабе» – железной женщине, которую чародей сделал для исполнения обязанностей служанки: «Барин сделал куклу, та говорит и ходит, но душу не имеет».

Рассказывали и о вылетающих из окон кабинета и парящих над домом чернокнижника железных драконах, сыплющих на землю искрами и оставляющих после себя запах серы.

Помещики из окрестных деревень, приезжая в Глинки, отказывались верить своим глазам: жарким летом они могли покататься на коньках по замерзшему пруду, зимой – искупаться в теплой речке, где плескалась рыба.

Последующие образованные поколения, разумеется, считали эти рассказы выдумкой своих малообразованных предков.

Но вот уже в семидесятых годах прошлого века любопытные младшие научные сотрудники решили разобрать документы, найденные после смерти отставного генерал-фельдмаршала в его кабинете, и переданные для хранения в библиотеку Российской Академии наук.

И тут исследователей ждали сюрпризы. Да какие!

Среди бумаг оказались чертежи человекообразного робота с уникальной системой шарниров и передаточных блоков, обеспечивающих искусственному существу подвижность конечностей, почти не уступающей степеням свободы рук и ног живого человека. Более того, весь механизм должен был приводиться в движение расположенным в области сердца непонятным источником энергии, похожим на миниатюрный электрический двигатель. А ведь до изобретения первых электромоторов оставалось еще больше ста пятидесяти лет!

Но и это еще не все.

Исследователи обнаружили чертежи непонятных крылатых машин с очертаниями, напоминающими современные многоцелевые истребители-бомбардировщики семейства СУ. На крылатых машинах были изображены устройства очень похожие на современные реактивные турбины.

Удивительным представляется и еще один факт, касающийся Брюса.

После смерти тело Якова Вилимовича было перевезено из Глинок в Москву и погребено в Лютеранской кирхе Святого Михаила. В 1929 году она была снесена, а на ее месте возведена аэродинамическая лаборатория Центрального авиационного института (ЦАГИ). И оказывается, незадолго до смерти Брюс писал в письме своему другу: «Меня скоро не станет, а на моих костях потомки российские летать будут учиться».

Прочитав все это, Ефим подумал: выходит, легенды, возникшие вокруг фигуры Брюса, какие-то основания под собой все-таки имели?

Но, кроме этих бесспорно интересных, хотя и не слишком правдоподобных сведений, в сознании Ефима задержался еще один фактик. Совсем малюсенький. На первый взгляд, даже пустяковый. Майор встретил его в описании вещей, оставшихся после смерти Якова Вилимовича.

Прибывшие из Петербурга чиновники скрупулезно перечислили на бумаге все книги и предметы, обнаруженные в его рабочем кабинете. Под «нумером сто семнадцать» там значилось: «Зеркало круглое, небольшое. Если в него посмотреть, сразу увидишь не только лицо свое, но тем же разом и затылок свой с загривком. Диковина для забавы…»

Никакого объяснения такому странному для зеркала способу отражать человеческий облик, в сознании майор Мимикьянова тогда не родилось. Но почему-то непонятный фактик засел в памяти накрепко. Чем-то он зацепил майора.

Видимо, его подсознание уже тогда не согласилось с мнением чиновников Академии, составлявших опись вещей.

Похоже, не только для забавы предназначалась эта вещица. А вернее, совсем не для забавы.

26. Странный случай в библиотеке

Но тот вечер в библиотеке майор Мимикьянов запомнил не только потому, что вычитал интересную информацию о человеке, умершим более, чем два с половиной столетия назад.

Имелась и еще одна причина для этого.

Причина, как будто, – незначительная и даже глупая. Но, все-таки, она имелась.

Состояла она в следующем.

Майор сидел в полумраке, устремив взгляд на яркий световой круг, рожденный настольной лампой. В круге лежала раскрытая книга. Со стен научного зала на него строго, но, вообщем, одобрительно смотрели отпечатанные с черно-белых гравюр портреты мыслителей прошлого – Исаака Ньютона, Дмитрия Менделеева и Чарльзя Дарвина – великих систематиков, попытавшихся найти общие закономерности в отдельных частях Мироздания. Ньютон – в движении тел. Менделеев – в структуре тел. А Дарвин в движении и структуре живых существ.

Классическая Механика Ньютона под давлением теории относительности Альберта Эйнштейна сократила действие своих законов с Вселенских масштабов до масштабов нашей маленькой планеты, и то, если тела на ней движутся со скоростями, далекими от скорости света.

Дарвиновская Теория естественного отбора, считающая главным двигателем эволюции выживание наиболее удачных экземпляров животных, каким-то непонятным образом получившихся в результате случайных мутаций, тоже сильно обветшала под обстрелом снарядами класса «факт». Сегодня в нее верят разве только школьные учителя биологии. Из тех, что не слишком любят свою профессию.

А вот периодическая система, придуманная профессором Менделеевым, расположившая все известные элементы Вселенной в строжайшем порядке, один за другим, по мере возрастания их атомного веса, как стояла, так и стоит непоколебимо. Не имея на своих белоснежных стенах ни единого повреждения.

Видимо поэтому, оба англичанина выглядели на портретах грустными. А в уголках глаз и бороде Дмитрия Ивановича пряталась довольная улыбка русского мастерового, хорошо знающего себе цену.

И Ефиму на мгновение показалось, что он, и те несколько человек, что тихо дышали в разных концах библиотечного зала, находились не в правом крыле Дома ученых, а вот в этой прекрасной и вечной Вселенной Знаний, находящейся вне скучного человеческого мира алчности, тщеславия, бесконечных войн и бессмысленных смертей.

На ярко освещенном настольной лампой листе Мимикьянову встретился термин, значение которого он, как технарь, забыл или вообще не знал – герменевтика. Майор встал со своего места и отправился в угол читального зала, где на открытых стеллажах стояли энциклопедии, словари и справочники.

Стеллажи стояли небольшим двориком, попасть внутрь которого можно было в промежуток, оставленный между одной из полок и стеной. Войдя во дворик, майор походил вдоль полок и, наконец, нашел необходимый том энциклопедии. Раскрыв его на нужной странице, он узнал, что герменевтика, это – наука, занимающаяся раскрытием внутреннего смысла событий, высказываний и текстов.

За свой стол майор вернулся удовлетворенный. Оказывается, в сущности не просто оперативной работой, а вот этой самой наукой с красивым и загадочным названием он и занимался всю свою сознательную жизнь по двенадцать часов в сутки, а то и больше.

«Надо будет, – подумал майор, – в разговоре с Гошей Пиготом как-нибудь невзначай ввернуть что-нибудь такое: мы, с тобой не Георгий Иванович, не контрразведкой занимаемся, мы с тобой, Георгий Иванович герменевтикой занимаемся!», и понаблюдать, как Гоша отреагирует. Наверняка, замрет, как медведь, почуявший опасность. И спросить, что такое герменевтика, начальственная гордость не позволит, и оставить без внимания нельзя, – вдруг подчиненный выдал какую-нибудь насмешку или даже оскорбление?»

Не успел майор вернуться к чтению, как краем глаза заметил: из только что покинутого им стеллажного дворика один за другим вышли сотрудники лаборатории пространственных измерений Максим Карликов и Феликс Бобин. Не оглядываясь по сторонам, они деловой походкой устремились к выходу из зала.

«Как это я не их не заметил? – мелькнуло в голове у Ефима – Два раза все стеллажи обошел. Под нижними полками они, что ли, прятались?»

Проходя мимо столика, за которым сидел майор, друзья сдержанно кивнули ему. Младший научный сотрудник Феликс Бобин на секунду остановился рядом с майором, словно собираясь что-то сказать. Но руководитель лаборатории его тихо одернул словами:

– Эй, шофер, гони скорее! Девки в лесополосе!

Феликс тряхнул своей рыжей гривой, и устремился к выходу, будто лев к водопою в засушливый сезон.

Майор в некотором недоумении качнул головой, и только вернулся к чтению, как вдруг снова периферийным зрением заметил: из-за книжных стен стеллажного дворика появился еще один человек.

Это был инженер лаборатории пространственных измерений Евгений Вергелесов. Стройный, как древнегреческий Апполон, но не обнаженный, как непосредственный ахейский бог, а одетый в светло-серую тройку с черным атласным галстуком.

– Еще и этот? – с недоумением спросил сам себя майор. – Может быть, там, в стене какая-нибудь дверь есть, которую я не знаю?»

Поравнявшись с Мимикьяновым, Женя поклонился и, слегка наклонив голову, тихо, как и положено в библиотеке, произнес:

– Добрый вечер, Ефим Алексеевич! Простите, Ефим Алексеевич! До свидания, Ефим Алексеевич!

Произнеся это, инженер еще раз поклонился и проследовал е выходу, где только что скрылись его друзья.

Мимикьянов проводил глазами его античную фигуру, почесал нос и поднялся со своего места.

Зайдя в стеллажный дворик, он прошелся вдоль полок, внимательно осмотрел незакрытую книгами часть стены.

Никакой двери в стене он не обнаружил. Спрятаться в двух местах между стеллажами теоретически можно было, но – с трудом. Да, и зачем?

Оставлять вопросы без ответов майор очень не любил. Но ответа на вопрос: зачем прятались среди книжных полок сотрудники лаборатории пространственных измерения, он не находил.

Постояв среди книжных полок, майор пожал плечами и вернулся за свой стол, к Якову Брюсу.

Тогда он посчитал, что ни сам вопрос, ни ответ на него, не являются важными.

Но это – тогда.

Сейчас, вспоминая тот вечер в библиотеке, майор думал совсем по-иному.

27. Не любовный треугольник

Майор спешил в «Топологию»

Он шел погруженный в свои мысли.

Но все-таки профессиональная привычка замечать все происходящее вокруг крепко въелась в его глаза. В режиме авиационного локатора они автоматически обшаривали все вокруг. Не только то, что впереди или по сторонам, но и сзади. Для чего майор время от времени вращал торсом и головой.

И не зря.

Во время одного из таких круговых обзоров он заметил позади себя пересекающее проспект Науки яркое женское платье, столь хорошо ему знакомое.

«Неужели опять она? – подумал Ефим. – Уж, вроде бы, как надежно пристроил, и вот опять… Ну, стрекоза непоседливая! Не сидится же ей на месте… Или ошибся? Да, кажется, ошибся… Или нет?»

Майор развернулся, перебежал пустой проспект и последовал за платьем.

Очень скоро ему стало ясно: да, метрах в пятидесяти перед ним быстрым шагом идет, почти бежит пресс-секретарь «Топологии» Ангелина Анатольевна Рогальская.

И майор Мимикьянов отложил свой визит к генеральному директору Лисоверту.

Он пошел следом за женщиной.

По возможности, прячась за деревья, росшие на тротуаре, рекламные щиты и одинокие фигуры прохожих.

К счастью, Рогальская бежала, похоже, ничего не замечая вокруг и не оглядываясь.

Солнце, пройдя зенит, постепенно опускалось к зеленым вершинам. И в его косых лучах красные цветы индийского шафрана на бесконечной клумбе, идущей посередине улицы, запылали, как уголья в покинутом, но не залитом водой костре.

Дойдя до пересечения проспекта Науки с Инженерным переулком – узким, как скважина, и до крыш заполненным зеленью, – Рогальская, решительно мотнув цветным подолом, свернула в его тенистую щель.

Майор прибавил шаг.

Дошел до угла и осторожно заглянул в переулок.

Пусто.

«Неужели упустил?»

Но вот вдали за сосновыми стволами в конце переулка мелькнула яркое платье.

Мимикьянов побежал.

Там, где переулок пересекался с улочкой под названием «Яблочная аллея», он остановился и заглянул за угол выкрашенного суриком металлического гаража.

У кованой решетки плодопитомника замер тяжелый стальной слиток серебристого «Мерседеса». А вдаль по улочке неторопливо шли Ангелина Рогальская и владелец торговой сети магазинов «Наш дом» торговый магнат областного масштаба Антон Никитич Балалаев. Два охранника в строгих черных костюмах чугунными статуями торчали рядом с автомобилем на тротуаре.

Майор подумал, окинул взглядом старую основательную решетку с острыми наконечниками на стальных прутьях, вздохнул и принял решение.

Подтянувшись на руках к верхнему краю решетки, он собрался с силами и перебросил сначала ноги, а затем, и торс через угрожающие брюкам копья, вмурованные в кирпичное основание решетки.

Спрыгнув на мягкую землю, майор, прикрываясь высокими кустами, и стараясь не шуметь, двинулся вдоль решетки в направлении идущих по улице собеседников. Скоро он услышал журчащий голос женщины, хорошо ему знакомый. Изредка его прерывали отрывистые и тяжелые, как падающие гири, слова мужчины.

Женская речь сливалась в ручеек, и разобрать ее содержание было невозможно. А вот мужские слова слышались отчетливо.

– И благотворительность! – веско ронял Балалаев. – И благотворительность! Да, это правильно, но не забудьте про благотворительность!

Журчащий голос Рогальской как будто мягко возражал.

– Благотворительность! – гудел Антон Ильич. – Дети. Сироты. Пенсионеры.

Ангелина Анатольевна снова, как будто, возражала.

– Забота о старшем поколении – главное! – взмыл над яблонями и вишнями плодопитомника густой альт торгового магната.

У Мимикьянова немного отлегло от сердца.

Он старался скрыть от самого себя подлинное имя демона, погнавшего его в погоню за ярким женским платьем и перебросившего его через острые наконечники старой решетки. Для этого он даже навесил на него этикетку «служебный долг». Но в глубине-то души он знал, что настоящее имя этого демона – «ревность».

Но частично подслушанная беседа пресс-секретаря и торгового магната, как будто подтверждала слова женщины, сказанные ему в Доме ученых: взаимоотношения между ними носили деловой характер. Балалаев выступал заказчиком, а Рогальская, в самом деле, готовила какой-то рекламный материал, призванный прославить умелого предпринимателя и великого благотворителя Балалаева.

Ефим бросил подслушивать и побежал вперед, где, как он знал, находился, выход из плодопитомника.

Пройдя мимо молчаливой деревянной сторожевой будки, майор оказался по другую сторону решетки на «Яблочной аллее».

Приняв задумчивый вид, он неторопливо двинулся навстречу беседующей паре.

Первой его, естественно, заметила женщина.

– Ой, Ефим! – обрадовано вскрикнула она. – А мы, с Антоном Никитичем, как раз о тебе говорили.

– Да? – вздернул волчьи брови Мимикьянов. – И чем же я такую честь заслужил?

– Антон Ильич тебя хвалил, – посмотрела женщина на Балалаева.

Торговый магнат погасил вспыхнувшую, было, в глазах настороженность. Твердые зрачки, похожие на черный перец горошком, утратили едкость. Он даже изобразил улыбку на широком лице. Но вытянутый вперед хрящевидный стерляжий нос шевелился, словно принюхиваясь к ситуации: почему майор вдруг оказался на этой незаметной тихой аллее?

– Почему хорошего человека не похвалить? – раскатисто произнес торговый магнат, протягивая майору широкую ладонь.

– Это верно. Я о вас Ангелине Анатольевне тоже всегда только хорошее говорю! – приветливо улыбаясь, соврал Ефим.

До сегодняшнего дня о Балалаеве они с Рогальской не сказали друг другу ни слова.

– Да? – удивился Антон Ильич.

И, как и предполагал, Мимикьянов, торговый магнат не удержался, – спросил:

– И что же конкретно вы обо мне говорили, а?

– Вообще-то, это наш с Ангелиной… – майор подчеркнул, что имеет право называть пресс-секретаря только по имени, – секрет. Но, так и быть, скажу. Я ей, например, говорил: Антон Ильич – человек передовой. Он понимает значение рекламы в нашей жизни.

– Да? – без улыбки, внимательно посмотрел на Ефима горошинами зрачков Балалаев.

«Не поверил», – решил майор.

– Можно вас, Ефим Алексеевич, на пару слов, наедине?… – не отводя глаз, произнес Балалаев. – Зачем красивой женщине наши скучные мужские дела слушать? – он повернулся к Рогальской. – Не рассердитесь, уважаемая Ангелина Анатольевна, если мы с майором на минуту отойдем, а?

– Ой, что с вами, мужчинами, поделаешь! – с деланной обидой отозвалась пресс-секретарь. – Вечно дела какие-то важные! Вечно какие-то секреты, Вечно тайны всякие. Ну, уж, ладно, идите! – махнула она рукой. – Только на одну минуту, как обещали!

– Наше слово – закон, – отозвался Балалаев и пошел вперед.

Ефим направился вслед за ним.

Через десяток шагов Антон Никитич остановился.

– Скажите, майор, есть у вас что-нибудь по нашему делу, а? – спросил он подошедшего Ефима.

Спросил таким начальственным тоном, какой мог бы позволить себе разве что Гоша Пигот. Но участвовать в расследовании ограбления инкассаторов майор Балалаеву даже не обещал. Он обещал лишь подумать, будет ли он этим заниматься. И ответа майор олигарху пока не давал.

Но ничего этого говорить Мимикьянов не стал.

Напротив, он произнес со значительным видом:

– Работаем. Кое-что есть. Но пока ничего конкретного сказать не могу. Как что-то будет, я вам сообщу.

– А, хорошо, хорошо… – покивал головой Антон Ильич. – Понимаю… Но, если можно, вы сейчас сообщите мне вот что… Нет ли в этом деле чужого следа?

– Какого чужого? – не понял майор.

Балалаев пошевелил стерляжьим носом.

– Московского… А? Не Люберецкие ребята инкассаторов с моими деньгами ломанули, нет? Ты, майор, подробности можешь не говорить. Только скажи: да или нет?

«Интересно, – подумал Мимикьянов. – Очень интересно. Для Балалаева уголовная среда – не чужая. И, значит, задает он вопрос о московском следе не случайно… Но, чтобы столичные мастера сюда к нам в городок приехали работать? Маловероятно. Что же, получается? Может быть, Балалаев с какой-то из центральных группировок что-то не поделил? И те – не из-за денег грабанули инкассаторов, а из мести? Силу показать или попугать? Надо будет Кокину такую версию подсказать. А то он только местную братию шерстит. А она, может быть, и не причем… А уж, тем более, не причем Леша Грибков…»

– Пока ничего не ясно. Поверяем… – неопределенно ответил майор.

Горошины перца в глазах Балалаева снова стали едкими до того, что могли прожечь человека, стоящего рядом. Он смотрел на майора, не моргая, как уж из травы. Смотрел с минуту. Но ничего не сказал. Повернулся и увесистой походкой понес свое тяжелое тело к большой серебристой капле круглоглазого «Мерседеса».

Майор прислушался, то ли к себе, то ли, к окружающему миру.

В воздухе неслышно разливался ноктюрн Клода Дебюсси «Сирены». Сладкоголосые создания что-то предвещали. Но что – непонятно. То ли – солнце, то ли – дождь. То ли – несчастье, то ли – нечаянную удачу. У этих лукавых ведьм никогда ничего не поймешь…

Когда майор подошел к автомашине, Балалаев, смеясь, что-то говорил Рогальской. Натянув на лицо улыбку радушного барина, Антон Никитич предложил на «Мерседесе» доставить майора и пресс-секретаря в любое место, куда они скажут. «Хоть, на Луну!» – заверил он.

Но Мимикьянов успел отказаться за обеих, хотя Ангелина Анатольевна уже открыла напомаженный ротик, чтобы согласиться.

Просто у майора реакция была лучше: профессионал все-таки!

28. Ответная услуга старого Бобыргана

Серебряный слиток «Мерседеса» растаял за поворотом.

Ефим с Ангелиной шли по яблочной аллее. Майор сделал свою правую конечность кренделем, а в него женщина просунула свою полную загорелую руку. Супружеская чета на прогулке, да и только.

– Аня, а чего это ты меня с Балалаевым стала обсуждать? – задал вопрос майор.

– Да, это – не я! – ответила Рогальская. – Это он сам стал о тебе спрашивать…

– Да? – изобразил удивление майор. – А, что он конкретно спрашивал?

Ангелина наморщила лобик, гладкий, словно куриное яичко:

– Что спрашивал? Ну, какой ты человек?.. Нравится тебе твоя работа или нет?.. Бывают ли у тебя командировки в Москву?.. Да, так, ни о чем особенном не спрашивал. Наверное, просто к разговору пришлось… Знаешь по-моему, – женщина запнулась, – он тебя… боится.

– Боиться меня? – майор искренне удивился такому странному отношению к себе местного олигарха, вхожего в самые высокие властные структуры. – А, чего это он меня боится? Опасается, что из ревности к тебе как-нибудь пристрелю его из пистолета? – пошутил он.

– Ой, да ну тебя, Ефим, к чему там ревновать-то? Ревновать-то там совсем не к чему! Его же кроме его бизнеса ничего не интересует! Он же в женской душе ничего не понимает!

– Так, уж и ничего не понимает? – усомнился Мимикьянов.

– Да, нисколько! – мотнула головой Рогальская и вцепилась пальцами в Ефимову руку. – Он в женщинах только одно видит! А женскую душу в упор не замечает. Так что, ты, Ефим, не думай, у меня с таким и быть ничего не может. Ни за что!

– А чего же тогда он моей ревности испугался? – вернул разговор к интересующей его теме майор.

– Да он не ревности испугался… – женщина слегка наморщила лолбик над нарисованными бровями. – Он вообще тебя боится…

– Да, с чего ты это взяла? – требовал ответа Ефим.

Ангелина Анатольевна подумала и сказала:

– Ну, понимаешь, Ефим, женщины такое сразу чувствуют… Он даже спросил: можешь ли ты убить человека?

Ефим помолчал.

– Могу ли я убить человека? – переспросил он через несколько секунд.

– Да, – кивнула Рогальская. – Можешь ли ты убить человека?

Ефим почесал свободной рукой заросшую черными волосами переносицу.

– Ну, и что ты ему ответила?

Ангелина Анатольевана пожала плечами.

– Ну, что я ему могла ответить? Сказала, что не знаю… Сказала, просто так, ради удовольствия, конечно, нет… Но ты же в органах служишь… Ты же офицер… Если прикажут… Что я еще могла сказать?

– А он что? – продолжал допрос майор.

– Да, ничего… Тут, как раз, ты на аллее и появился. Чего ты нахмурился, Ефим? – внимательно взглянула на майора Ангелина, как все женщины, чуткая к чужому настроению. – Я что-нибудь не так сказала?

Ефим встряхнулся.

– Конечно, не так.

– Что не так? – встревожилась спутница.

– Все не так! – нахмурился Ефим. – Надо было сказать правду! А именно, для этого мясника Мимикьянова человека подстрелить – одно удовольствие! Только и мечтает, как в кого-нибудь пулю всадить!

Когда он искоса взглянул на женщину, выражение ее лица показалось ему чересчур серьезным.

– Шутка! Все ты правильно сказала! – быстро произнес майор, и после небольшой паузы на всякий случай добавил: – Ты вообще, Ангелина, женщина умная!

– Правда? – заглянула ему в глаза Рогальская. – Ты, Ефим, на самом деле так думаешь, или, опять смеешься?

– Нисколько не смеюсь. Я на самом деле так думаю, – уверенно ответил Мимикьянов.

Ангелина Анатольевна расцвела.

– Можно подумать! Так, я тебе и поверила… – произнесла она, но выражение, проступившее на ее лице, говорило об обратном.

Даже маленькие морщинки вокруг глаз разгладились.

Они шли по Яблочной алее под руку. Словно семейная пара на прогулке.

Вокруг было безлюдно и тихо. Пахло хвоей и свежескошенной травой. Янтарные солнечные зайчики бегали по серому асфальту. Идиллия, да и только.

И вдруг…

Все изменилось.

Это произошло, когда они проходили мимо старой, еще с гипсовыми колоннами беседки, почти полностью укутанной плюшевым покрывалом вьющегося хмеля.

Ефим ощутил сильный удар в спину. Чтобы не опрокинуть вместе с собой женщину, он успел распрямить руку и полетел вперед головой к кирпичному основанию решетки плодопитомника. Ему удалось смягчить удар головы о камень выставленной вперед рукой. Он быстро перекатился в сторону и вскочил на ноги.

Окружающий мир выпал из его поля зрения всего на пару-тройку секунд. Но, когда мир снова открылся перед майором, он стал совсем иным. Никакой идиллией теперь и не пахло.

У темного входа в беседку стояли трое из тех Гочиных «баклажанов», что уже встречались сегодня на пути майора Мимиьянова.

К самому толстому из них тесно прижималась Ангелина Анатольевна. Баклажан одной рукой сжимал ее плечо, а другой держал тонкий стальной стержень, похожий на шампур для шашлыка. Его конец упирался в молочную кожу на высокой женской шее.

«Да, что же это за день сегодня такой! – мелькало у Ефима в голове. – Один за другим сюрпризы сыплются! И один лучше другого!»

– Гарик, Гарик! Это же я – Ангелина! – скосив глаза на захватившего ее мужчину, шептала Рогальская. – Ты что с ума сошел?

Но Гарик ей не отвечал. Он обратился к Ефиму.

– Ну, что, Академик, я же тебе говорил, если Гоча приглашает, отказываться не надо! Пойдем с нами, дорогой! Конечно, можешь и здесь оставаться, но тогда твою женщину, как барашка, на шампур наденем. Только шашлык делать не будем. Зачем? Что мы, папуасы какие? Людоеды дикие? Пусть в холодильнике лежит, пока на кладбище не повезут.

Толстый Гарик помолчал, ожидая ответа.

Не дождавшись, поторопил:

– Так, что, идешь с нами?

Загорелое лицо Аделаиды стало белым, будто его покрыли сметаной.

– Ладно, ладно, иду! – махнул рукой майор. – Иду! А ты отпускай женщину! А, то, если ее порежешь, я сам из тебя шашлык сделаю! Пожарю на медленном огне и собакам отдам. Понял меня?

– Ай, невежливый какой! А еще Академик! – обнажил белые зубы баклажан. – Ты сначала в машину сядь! А там мы посмотрим! А то ты, Академик, прыгать любишь, как заяц. Ну, – иди вперед! Машина за гаражом стоит! Гамлет, Казбек проводите, Академика!

Майор лихорадочно соображал.

И оставаться нельзя: Гочин порученец мог, в самом деле, проткнуть своей пикой Ангелину. И уходить нельзя: оставлять женщину в руках бандитов, поверивших в свою силу, слишком опасно.

Майор, пожалуй, впервые в жизни, совершенно не знал, что ему делать.

Но ничего делать и не пришлось.

Неожиданно рука бандита по имени Гарик отвела острие шампура от женской шеи. Затем его пальцы разжались, стальной стержень выпал из них и воткнулся в черную землю между двумя желтыми листьями.

Вторая рука, крепко обнимавшая женщину, бессильно упала вдоль туловища.

Освобожденная Ангелина бросилась к Ефиму.

Из беспросветной тьмы старой беседки медленно вышел на свет доцент классического университета Николаев. Он же шаман сойтов Тимбуту – Хитрый медведь.

Его глаза, в припухлых мешочках, были черны, как нефть.

Он посмотрел ими на троих мужчин, с потерянным видом, стоящих у беседки, и тихо махнул на них рукой:

– Идите домой, люди! – участливо произнес он. – Дома хорошо. На улице – плохо. Дома надо чай пить. А потом спать. Долго спать. Идите, идите!

Рослые загорелые мужчины послушно выстроились цепочкой, и медленно, будто лунатики, пошагали за угол железного гаража.

– Ой! Василий Иванович! – обрадовалась Аделаида. – Ты их загипнотизировал, да?

– Нет! – покачал головой Василий Иванович. – Нет. Это я одного духа попросил три чирмы на них бросить. Чирмы – это пиявки такие. Только они не кровь пьют, а эллингму. Ну, это, если по-русски говорить, жизненную силу. Но не ту, что в руках, ногах или желудке, а ту, что в голове. А мне Бобырган за одну услугу немного должен. Вот я у него и попросил три хороших голодных чирмы. Он дал.

Рогальская хотела что-то спросить, но лишь округлила глаза.

– Да, вы не беспокойтесь, – по своему понял выражение ее лица Николаев. – К утру они насосутся, сами отвалятся и снова к Бобыргану уползут. Он же их, собак, сладким либу кормит.

– А-а-а… – словно поняв разъяснения шамана, протянула Ангелина Анатольевна.

– Да, так что ничего с ними не случиться, – уверенно подтвердил Тимбуту. – Потише чуток станут, и все. Им только на пользу.

Ефим протянул шаману руку:

– Спасибо, Василий Иванович. Без тебя, я уж и не знал, что с этими придурками делать? Вдруг они бы… – он оглянулся на Рогальскую, – гадость какую-нибудь сотворили. А тут ты, – так кстати!..

Майор сделал паузу, поколебался, спрашивать или нет, но все-таки спросил:

– А ты, Василий Иванович, как в беседке-то оказался? Отдыхал, что ли?

Николаев почему-то задумался.

– Ну, да, – после паузы ответил он. – Шел. Устал. Решил отдохнуть. Ну, и немного задремал. Разморило что-то… Вдруг слышу – ругаются люди, кричат друг на друга. Посмотрел. О-о-о! – узкие глаза Николаева на секунду расширились. – Женщину обижают! Разве порядочные люди могут так с женщиной обращаться? Тебя, Ефим Алексеевич, против воли идти заставляют? Разве так хорошие люди поступают? Ну, я и пошел к Бобыргану. Попросил у него три чирмы. Он и дал три таких хороших жирненьких чирмы.

Ефим не знал, что и сказать.

– Ну, мне идти надо, – озабоченно произнес Хитрый Медведь. – Столько дел, столько дел! Еще билеты на самолет покупать надо… Да, из продуктов кое-что… Еще леску хорошую. Пойду я. До свиданья.

В воздухе неслышно звучала «Поэма экстаза» Александра Скрябина. Ефим не понимал: то ли звуки большого симфонического оркестра предсказывали большое счастье, то ли, напротив, – беспредельное горе.

Так и хотелось задать вопрос профессору Московской консерватории: «Что же вы хотите сказать, Александр Николаевич?»

29. Признание директора Лисоверта

Майору все-таки удалось запихнуть пресс-секретаря за металлическую дверь ее собственной квартиры.

Более того, ему удалось, прибегнув к насилию в отношении самого себя, не входить в квартиру, и остановиться перед дверью на лестничной площадке.

Нет, субботние испытания отнюдь не превратили Ефима в аскета. Наверное, этого не смог бы сделать сам главный дух природных сил Кокшу или даже дух духов могучий Бобырган.

Майор не стал аскетом. Но долг есть долг.

Майору очень нужно было задать пару вопросов Илье Сергеевичу Лисоверту.

И Мимикьянов устремился по проспекиу Науки к бетонному парусу «Топологии».

Кивнув вахтеру, он, прыгая через две ступени, побежал по лестнице на второй этаж, где располагался кабинет генерального директора.

И зря трудил ноги: надо было лишь задать вопрос бдительному стражу. Но – нетерпенье! Хочется, чтобы все планы исполнялись мгновенно. А так не бывает!

Сколько раз майор ругал себя за эту черту характера. «Поспешай медленно!» – повторял он себе фразу преподавателя оперативной работы Новосибирской спецшколы полковника Авдейчикова. И, вообще-то, майор с гордостью мог сказать, что, в конце концов, нетерпеливость своего характера ему удалось укротить. Но, – не до конца. Взлохмаченная нетерпеливость натуры все-таки иногда вырывалась на свободу.

Майор открыл дверь директорской приемной.

В ней никого не было.

Стул, обычно занимаемый всезнающей секретаршей Полиной Аркадьевной, пустовал. Но она явно находилась где-то в здании: работал компьютер. По его экрану, превратившемуся в виртуальный аквариум, плавали, виляя хвостами, почти круглые полосатые рыбы. На спинке стула висела на длинном тонком ремешке кожаная дамская сумочка. А уж этот-то предмет туалета никакая женщина, покидающая помещение ради большого мира, никогда не забудет.

В воздухе приемной витал то ли легкий аромат женских духов, то ли, оставленный Полиной Аркадьевной охранять свое рабочее место маленький сторожевой дух. Так, не дух, душишка… Детей, да слабых мужчин пугать. Другую женщину такой душонок, конечно, не испугает. Храброго оперативника тоже.

Майор шагнул к кожаной двери, ведущей в кабинет генерального директора. Но она оказалась закрытой.

Ефим Алексеевич сделал замечание своему характеру. Постоял, успокаивая дыхание, и, стараясь, выдерживать умеренный темп, отправился снова вниз.

Вахтер пояснил: где-то с полчаса назад Илья Сергеевич покинул здание, сказав, что идет домой и сегодня, скорее всего, больше не появится.

Майор Мимикьянов покинул гигантский корабль «Топологии» и отправился к Лисоверту домой.

Илья Сергеевич жил не далеко.

Но не в обычном многоэтажном доме, а в отдельном коттедже. Правда, тоже типовом. Их строили когда-то для руководителей объединений, научно-исследовательских институтов и конструкторских бюро, расквартированных в научном городке.

За невысоким решетчатым заборчиком генеральный директор собирал сливу.

Ее желтые шарики горели в темной листве, как янтарные бусы. По мере потепления сибирского климата, маленькая и терпкая сибирская слива становилась все крупнее и слаще. А в последние годы стала прямо-таки медовой по вкусу.

Занимался доктор наук своим делом, не торопясь, серьезно и сосредоточенно, как, наверное, собирал урожай его дед – сибирский казак-землепашец, или точил детали его отец – рабочий Новосибирского авиазавода.

Понаблюдав немного за трудовой деятельностью генерального директора «Топологии», Мимикьянов крикнул:

– Можно к вам вторгнуться, Илья Сергеевич?

Лисаверт повернул к Ефиму свое сухое лицо токаря-металлиста, секунду вглядывался в майора, потом махнул ладонью: заходи!

Майор открыл калитку и по дорожке, выложенной бордовым искусственным камнем, направился к сливовому кусту.

– Что случилось, Ефим Алексеевич? – с тревогой спросил генеральный директор, когда Ефим подошел.

– Кроме того, что вам известно, ничего не случилось! – успокаивающим тоном, произнес майор. – Просто, срочно нужно уточнить одну вещь.

– Да? – Лисаверт внимательно посмотрел на Ефима сквозь модные узкие очки. На его умном строгом лице, они все равно смотрелись допотопными стекляшками. – А чего такая срочность?

– Начальство требует! – словно бы с досадой махнул рукой майор.

Это универсально объяснение было хорошо тем, что, не объясняя ничего, казалось, объясняющим все. В самом деле, каждый нормальный человек знает: у начальства же не спросишь!

И точно: Илья Сергеевич понимающе кивнул, поставил синее пластмассовое ведерко с собранной вишней на стоящий рядом деревянный стол и крикнул в сторону застекленной террасы:

– Люба! У нас гости! У нас чай-то вскипел?

Стеклянная дверь террасы, ослепительно сверкнув на солнце, открылась и из нее показалась полноватая женщина в цветастом домашнем халате – супруга Лисаверта Людмила Александровна.

Ее светло-ореховые глаза мгновенно обежали маленький сад и остановились на Ефиме. Острый лисий носик, умело замаскировавшийся на большом белом лице, сделал принюхивающееся движение, и тут же на ее лице вспыхнула приветливая улыбка:

– Здравствуйте, Ефим Алексеевич! Вы – вовремя. Илья Сергеевич, как раз собрался чай пить! Со сливовым вареньем! Только вчера сварила! Вы садитесь! У меня уже все готово. Сейчас накрою!

Супруга генерального директора Ефима не любила. Ефим ее тоже. Людмила Александровна, как будто все время боялась, что Мимикьянов уведет ее Илью Сергеевича из уютного семейного мира в какой-то другой, глупый мужской мир, где так просто потерять, не только голову, но и должность.

Ефим ничего подобного никогда не делал, но ведь нашими чувствами – любовью и нелюбовью – руководит не разум, а инстинкт. Темный голос подсознания. А уж он-то знает!.. Да, и вообще, какая такая любовь может быть между лисой и волком?

Любви быть не может, но то, что простительно женщине, мужчина прощать себе не может. Он должен быть объективным. И Мимикьянов признавал за Людмилой Александровной немалые достоинства.

Лиса оказалась не хитренькой, а умненькой.

В то время, как ее подруги-хитрованки бегали по городку, выбирая себе мужа по-денежней, по-сановитей, по-перспективней, Людочка, как уцепилась за своего математика-теоретика, так и держалась крепко. Несмотря на то, что он не один год и даже не одно десятилетие сидел в «Топологии» на скромной должности младшего научного сотрудника и даже кандидатскую диссертацию защитил позже многих.

Но разгадала стратегические планы Судьбы умная Патрикеевна. Не бросила она своего Илью с копеечной зарплатой и внешностью рабочего-токаря. Не прыгала от одного мужа к другому, в поисках все более высокой строчки в штатном расписании или большего количества квадратных метров жилой площади. Терпела, как бы трудно не было. И даже домашнему хозяйству училась, вместо того, чтобы с соломкой между губ в барах сидеть, ногу на ногу положив, да подол повыше поддернув.

И, что теперь – эти подруги? И от мужниных должностей ничего не осталось, и их квадратные метры куда-то подевались в вихре перестроек и приватизаций. Да, и сами мужья оказались либо на том свете, что не так обидно, либо в лапах у более молодых и энергичных лисиц, что, конечно, обидно очень.

А у Людмилы Александровны – все в порядке! При муже. Муж – доктор наук. Генеральный директор научно-производственного объединения. И даже внешность ничему не помешала, хотя с годами он еще больше стал похож на рабочего-токаря. Только ведь, кто на кого похож, это – дело субъективное. Кто-то скажет, на токаря дядю Васю, а кто-то – на академика Жореса Ивановича Алферова, лауреата Нобелевской премии! Вот так, подруга! А ты говорила – Людка дура! Людка – вешалка, ребра без мяса! Людка – простушка! Вот жизнь и показала, кто – дура, а кто – совсем наоборот!

Пить чай с мужчинами Лариса Александровна не стала. Накрыла стол у сливового дерева и, сославшись на то, что позвонила соседка и просит срочно проконсультировать по поводу закатки огурцов в стеклянные банки, пестрым стожком укатилась на участок соседнего коттеджа.

Свежесваренное варенье из желтых сибирских слив хозяйке удалось. В прозрачном золотистом сиропе плавали наполненные солнцем янтарные шарики. Они расползались во рту медом и настойчиво просили глотка горячего крепкого чая.

Когда все это еще и происходит на свежем воздухе, – блаженство, да и только!

– Илья Сергеевич, тема «Шапка-невидимка» почему была закрыта, а? – после пары ложек варенья разрушил дачную атмосферу майор. – В тупик зашли? Или кому-нибудь другому для разработки передали?

Майор так сформулировал вопрос намеренно. Чтобы у собеседника сразу сложилось впечатление: само существование данной темы – это факт, обсуждению не подлежащий. Важна лишь маленькая деталь: почему тему закрыли? Хотя именно это, на самом деле, майора интересовало меньше всего. На самом деле, его интересовало, что же скрывалось под «Шапкой-невидимкой»?

Но так он сделал, чтобы Лисаверт вообще не стал отрицать ее существование. Тема-то была закрытой, и генеральный директор, по инструкции даже своему куратору по линии госбезопасности, должен был ответить, что ни о чем подобном и не слышал. А при такой формулировке вопроса, отрицать, что тема под неофициальным названием «Шапка-невидимка» когда-то разрабатывалась в объединении, было бы как-то глупо.

Илья Сергеевич посмотрел в синее августовское небо, сделал маленький глоток из тонкостенной фарфоровой чашки и ответил:

– Тему закрыли потому, что она была выполнена. Полностью. Разработка завершена. Действующая модель прибора КОИ -2 изготовлена и сдана госкомиссии по акту. Чего ж зря дальше деньги тратить?

Ефим тоже отхлебнул темно-коричневый напиток, внутренне посомневался и спросил:

– Вы имеете в виду прибор для расчета траектории полета межконтинентальных баллистических ракет с учетом четвертого измерения пространства?

Произнося эти слова на одном дыхании, майор следил за выражением лица Ильи Сергеевича Лисоверта.

Но оно оставалось бесстрастным. Его сухие черты старого рабочего-металлиста ничего не выдали майору.

– Нет, насколько мне известно, объединение такой проблемой не занималось, – ответил генеральный директор «Топологии». – В рамках «Шапки-невидимки» решался совсем другой вопрос.

Майор почувствовал, что вот-вот беседа может зайти в тупик. Ему ничего не оставалось, как напрямую спросить:

– Какой вопрос?

Илья Сергеевич внимательно посмотрел на Ефима, и майору показалось, что на крохотную долю секунды в глазах Лисаверта мелькнуло удивление. Он поправил дорогие очки, напоминавшие стекляшки старого токаря, помолчал, а потом сказал:

– А что ваше начальство этого не знает?

– Нет, – покачал головой майор. – А в связи с некоторыми событиями, случившимися в научном городке в последнее время, хочет знать.

Лисаверт кивнул сухой головой, словно бы бессловесно произнеся: «Ну, я так и думал. Теперь все понятно!», и сказал:

– «Шапка-невидимка» решала задачу более локальную. В рамках этой темы разрабатывали прибор, позволяющий видеть пространство в четырех измерениях не баллистической ракете в стратосфере, а отдельному человеку. Например, солдату на поле боя. Или диверсанту. Или разведчику. «Квадроочки индивидуальные». Официальное сокращение – «КОИ-2». – Илья Сергеевич постучал ложечкой по фарфору. – Но, если вы думаете, что… – он остановился.

– Что я думаю? – спросил майор.

Генеральный директор зачерпнул ложечкой варенье, но ко рту не понес, снова погрузил ложечку в наполненный солнцем сироп.

– Ну, что бы вы, Ефим Алексеевич, ни думали, – наконец, сказал он, – вы должны знать: «КОИ-2» были изготовлены в единственном экземпляре и переданы по акту Московскому научно-производственному объединению «Квадрон». Там они были уничтожены в соответствии с Межправительственным соглашением между нашей страной и Соединенными Штатами. Это закрытое соглашение предусматривало прекращение разработок и уничтожение всей научно-исследовательской и конструкторской документации, а также всех моделей и действующих образцов приборов и изделий, предназначенных для визуализации четвертого и всех последующих измерений пространства.

– Откуда вы знаете об этом соглашении? – осторожно спросил Ефим.

– Ваш покорный слуга входил в группу экспертов, готовивших этот документ, – изобразил легкий поклон головой Илья Сергеевич.

Генеральный директор взглянул в пульсирующую синеву над кронами пирамидальных тополей и произнес, словно отвечая на еще не высказанный Ефимом, но уже висящий в воздухе вопрос:

– Изготовить квадроочки в домашних условиях невозможно. Главная часть «КОИ» – особая система призматических линз. Их грани должны быть сориентированы друг относительно друга с точностью до миллионной доли микрона. Сборка этой системы возможна лишь в особой барокамере с пониженным давлением и максимально экранированной от всех возможных электромагнитных полей и воздействий. Несанкционированное изготовление квадроочков исключается. Абсолютно.

– Это точно, Илья Сергеевич?

– Не сомневайтесь, – твердо произнес Лисаверт.

– Значит, «КОИ-2» не существуют?

– Не существуют, – кивнул сухим лицом Илья Сергеевич, и его стекляшки блеснули на солнце стальными всполохами.

– А «КОИ-1»? – быстро спросил майор.

Лисаверт приподнял брови, словно не поняв вопроса. Потом кивнул и сказал:

– А «КОИ-1» никогда и не существовали. Цифра «2» в официальном названии квадроочков условна.

– Условна? – переспросил майор.

– Разумеется! Ну, название авиалайнера «Ту-154» ведь совсем не свидетельствует, что этому самолету предшествовали сто пятьдесят три других туполевских модели, ведь так?

– Так, – согласился майор, поднял голову и повернулся к проходящей мимо коттеджа неширокой асфальтированной дороге. Его привлек звук. У невысокой решетчатой калитки затормозила черная «Волга». Передняя дверца открылась, и из машины появились лакированные туфли на высоких каблуках, поблескивающие на солнце светлые чулки и яркое женское платье. Оно было надето на пресс-секретаре объединения Ангелине Анатольевне Рогальской.

Пассажирка автомобиля с женской решительностью бросила дверцу обратно на положенное место, и та захлопнулась со звуком пистолетного выстрела.

Это заставило генерального директора «Топологии» оторваться от созерцания чайной поверхности. Он вскинул взгляд, а потом и приподнял сивые брови.

Ангелина быстро шла по бордовым каменным плиткам, почти бежала.

– Илья Сергеевич! – сказала она, остановившись у стола и излучая, всей фигурой, словно передающая антенна, мегаватты нервного напряжения.

– Ну, что еще случилось? Говори! – подался корпусом вперед Лисаверт. – Ангелина, да не молчи ты, как Лотова жена в пустыне!

– Илья Сергеевич! – наконец, справившись с переполнявшей ее эмоциональной энергией, произнесла Ангелина. – Грибкова арестовали! Только что! Прямо в кабинете!

– Как это так? Кто арестовал? – в растерянности приподнял плечи Илья Сергеевич.

– Милиция арестовала! Сам Кокин приезжал! Я, как узнала, сразу к вам!

Ефиму почудилось: где-то, совсем рядом, невидимые руки ударили друг о друга большие медные блины оркестровых тарелок. Они зазвенели пронзительно, и их звук, не затихая, еще долго дрожал в прозрачном воздухе.

Конечно, кроме самого майора, никто ничего не услышал.

Илья Сергеевич развел руки в стороны:

– Ничего не понимаю!

Он вопросительно посмотрел на Ефима, очевидно полагая, что контрразведчик сможет что-то объяснить.

Но и майор Мимикьянов понимал не так уж много. И объяснить ничего не мог.

30. Объяснения капитана Кокина

Лисоверт решил немедленно отправиться в отделение милиции.

– Илья Сергеевич, зачем вам ехать? – остановил его майор. – Кокин все равно вам ничего не скажет. Сошлется на тайну следствия, и все! Лучше я один милицию навещу, а потом вернусь, и все расскажу!

Генеральный директор согласился ждать.

А вот от пресс-секретаря майору отбиться не удалось. Да он, честно говоря, не очень-то и старался. Они вместе сели в служебную «Волгу». Но к Коле Кокину, майор Ангелину Анатольевну, все-таки не взял. Оставил ждать в машине.

– Ты мне там только помешаешь, – сказал он. – Пойми, миссия-то дипломатическая. Лишние уши не нужны. Лучше подожди здесь!

Однако и острые волчьи уши майора тоже оказался лишним.

Знакомый лейтенант, три часа назад пропускавший его к руководству управления, вдруг встал стеной:

– «Замнач по угро» занят! Приказал, к нему никого не пропускать!

– Ну, меня-то можно! – возразил Мимикьянов.

– Приказал: никого! – окаменел лицом дежурный.

– Так ты, лейтенант, свяжись с ним по внутренней сети, доложи, так и так, майор Мимикьянов очень просит принять! – не сдавался Ефим.

– И связываться не буду! – уже с раздражением произнес дежурный. – Приказал: никого – значит, никого!

Милицейский лейтенант держал оборону, как железобетонный дот. Но и майор Мимикьянов, не любил отступать. В атаке он походил на кумулятивный снаряд, прожигающий насквозь любые препятствия.

Отступив на шаг, майор оттолкнулся правой толчковой ногой, и, схватившись левой рукой за никелированную вертушку, перелетел в расположение городковского управления милиции. Тут же схватил, стоящий в коридоре стул и вогнал его ножку в ручку двери дежурной комнаты, заблокировав ее намертво.

– Эй, ты что? – заметался за толстым, небьющимся стеклом лейтенант. – Вернись! Вернись, говорю! Стрелять буду!

Не оглядываясь, Мимикьянов, перепрыгивая через ступени, устремился по лестнице на второй этаж управления. Там находился кабинет заместителя начальника управления по уголовному розыску капитана Кокина.

Капитан был у себя.

Теперь он снова был в милицейском мундире, сидящим на нем без единой морщинки.

Увидев на пороге кабинета Ефима, капитан если и удивился, то лишь на долю секунды:

– Ты, Ефим? Слушай, я сейчас занят очень. У нас тут дело горячее. И начальство из области должно подъехать. Так, что, извини меня, сейчас побеседовать не получится. Давай, вечерком, а?

– Вечерком само собой, – согласился Ефим. – А сейчас мне только скажи: ты чего вдруг Грибкова арестовал?

Кокин облизнул румяные губы, собрался ответить, но не успел.

Дверь влетела в кабинет легким перышком, и на пороге появился дежурный лейтенант с автоматом в руках. Позади него – два рослых сержанта, вооруженные резиновыми дубинками.

– Товарищ капитан! – заорал лейтенант, пылая красными нервными яблоками на щеках. – Нападение на дежурный наряд! Силовое проникновение в подразделение!

Глаза у Коли Кокина округлились.

– Как это? Кто это? – растерянно произнес он.

– Так вот он, товарищ капитан! – ткнул дежурный стволом «Калашникова» в сторону стоящего у окна майор Мимикьянова. – Он напал на дежурный наряд и незаконно проник! Стул сломал!

Коля переводил непонимающий взгляд с Ефима на стоящую на пороге кабинета боевую группу.

– Ефим Алексеевич, – пробормотал он. – Что они говорят? Какой стул?

– Из первой приемной! – злобно посмотрев на Ефима, ответил лейтенант. – Я его под честное слово взял! В понедельник обещал вернуть! А теперь, как? Ножки-то нет! Что Анна Семеновна скажет?

Коля наморщил светлый гладкий лоб:

– Причем здесь Анна Семеновна? Что все это значит? Лейтенант, объясните толком, наконец?

Лейтенант направил ствол автомата на Ефима:

– Был ваш приказ никого к вам не пускать! А он напал! Сломал стул! Нарушив приказ, ворвался в управление!

Коля превратился в скульптуру самому себе.

Ефим понял, что надо его выручать.

Он шагнул к лейтенанту и рявкнул:

– А, ну-ка встать, как положено по уставу! Вы в кабинете заместителя начальника управления или где? Может быть, на базаре, а?

Инстинкт служивого человека сработал: лейтенант отцепил ладони от автоматного цевья, и кинул руки по швам. Потом, как будто, опомнился, но возвращать их обратно к металлу было поздно.

– Пили вчера? – с напором спросил Ефим.

– Да, мы вообще вчера… – инстинктивно перешел в позицию обороняющегося лейтенант.

Но утрата инициативы – всегда гарантированный путь к поражению.

А майор стремительно развивал первый успех, бросая в образовавшийся прорыв ударные части:

– А, если мы с товарищем капитаном сейчас спустимся вниз и посмотрим, что стоит в тумбочке? Что тогда будете говорить, а? Как оправдываться будете за пустые бутылки?

– Мимикьянов свел волчьи брови в суровую линию.

– Товарищ капитан, поверьте, ничего вчера не было, – без особой твердости в голосе произнес дежурный.

Конечно, Ефим ничего не знал о том, как провели вчерашний вечер лейтенант или его коллеги. Но Ефим знал другое: у лейтенанта не могло быть твердой уверенности, что в тумбочке такого сугубо мужского помещения, каковым является дежурка управления милиции, не будут обнаружены пустые бутылки из-под спиртного. Даже, скорее наоборот, дежурный сразу сообразил: что-нибудь эдакое там непременно найдется. И глаза его выдали. Лейтенант испугался.

– Товарищ дежурный! Идите продолжать службу! Мы с товарищем майором тут во все сами разберемся! – наконец, пришел в себя Коля Кокин. – Мы как раз сейчас анализируем проведенное майором учебное проникновение в расположение управления… Вам ясно?

Лейтенант и оба его сопровождающих кивнули.

– Докладывать об этом происшествии начальнику управления не нужно, – продолжал Николай Олегович. – А то он может подумать, что вы не справились с требованиями Инструкции по организации дежурной службы, – он передвинул лежащие на столе бумаги, – и сделать соответствующие выводы. Вы, надеюсь, понимаете, какими эти выводы будут?

Подчиненные еще раз дружно кивнули.

– То-то! – сказал Кокин, и начальственным тоном скомандовал: – Свободны! Кругом! Шагом марш!

Когда дверь за вооруженным нарядом тихо закрылась, Коля вздернул подбородок:

– Ну, Ефим Алексеевич, ну, в самом деле, ну, нельзя же так! Ну, это же, все-таки управление милиции! Учреждение государственной власти! Надо же уважать государство, в конце-то концов!

– Извини, Николай! – повинным тоном произнес Ефим. – Так, ведь к тебе не пробьешься! Лейтенант твой заладил, как попугай с Суматры: приказ не пускать, и все! Я ему: свяжись с Кокиным! Не может быть, что бы товарищ капитан не принял! Так, нет, – не буду звонить, и все! Уперся, как баран! Я и вынужден был мимо него пройти. А стул он сам сломал! От злобы! Даю слово офицера!

Судя по выражению лица, капитан склонялся к тому, чтобы принять Мимикьяновские извинения. Тогда майор быстро спросил:

– А ты чего Грибкова арестовал? Ты ж еще в обед собирался его не арестовывать, а разрабатывать. Что такого случилось-то?

– Взял потому, что появились на то основания… – поджал румяные губы Коля.

– Что за основания такие?

– Серьезные основания, – обезвоженным официальным тоном произнес капитан Кокин.

– А конкретнее? – волчьей хваткой вцепился в «замнача» Мимикьянов.

Коля непреклонно качнул ровным пробором:

– Это – тайна следствия и оперативных мероприятий.

– Коля! – нажал голосом майор.

– Ефим! – вздернул подбородок капитан.

– Хотя бы в общих чертах!

– Не имею права!

– Коля!

– Ефим!

– Николай, я ведь тоже не имел права не информировать руководство о твоих делах с китайцами? – подступил вплотную к письменному столу майор. – А я вот закрыл глаза.

– Какими китайцами? – дрогнувшим голосом поинтересовался Кокин.

– С теми, что пункт по приему цветных металлов в городке открыли. И списанное оборудование с золотыми контактами принимать начали, – охотно пояснил майор.

– Ах, это! – словно припоминая, произнес Коля. – Да, какие там дела!

– Да, не такие уж и маленькие дела! – ужесточил тон голоса Мимикьянов. – На весь второй этаж у твоей дачи хватило! И на новую машину еще осталось…

Николай Олегович вздохнул.

– Ладно, Ефим! Чего ты сразу в бутылку лезешь? – обиженным голосом произнес он. – Раз ты просишь, ладно, скажу! Взял я Грибкова потому, что мы получили от одного нашего надежного осведомителя важную информацию. В соответствии с ней провели в служебном кабинете гражданина Грибкова обыск.

«Уж не всезнающая ли секретарь приемной генерального директора Полина Аркадьевна этот надежный осведомитель?» – мелькнуло в голове у Ефима.

– И мы не ошиблись! – продолжал капитан. – В ходе обыска мы обнаружили там брезентовую инкассаторскую сумку. Ту, самую, что была похищена в пятницу у инкассаторов в торговом комплексе «Наш дом».

Ефим на некоторое время потерял дар речи. Когда вновь обрел, спросил:

– И как он это объясняет?

– Ну, говорит, осматривал чердачное помещение, нашел, принес в кабинет. Собирался в милицию отнести, да не успел! Так вот объясняет! – развел ладони в стороны Коля.

Ефим прошелся по кабинету.

Дойдя до стены с картой научного городка, майор резко повернулся к письменному столу с живым бюстом капитана Кокина на нем.

– Ну, а, если, действительно, нашел? И собирался? – задал он бюсту вопрос. – Грибков ведь за безопасность объекта отвечает. Ему положено все щели и чердаки осматривать…

– Разберемся! – официальным тоном заявил капитан. – Сейчас, как раз, именно этим и занимаемся. – Может быть, и правда: нашел и собирался… Всякое бывает!

– А чего ж сразу хватать? Наблюдение бы установили! Посмотрели бы за ним сначала! Контакты отследили!

Николай Олегович махнул ладонью:

– Ай, Ефим! Тебе легко говорить! Понаблюдали бы! Тут такой шум стоит! Шутка ли инкассаторов на десять миллионов грабанули! У нас в области никогда ничего подобного не было! Начальство через каждые полчаса звонит, результаты требует! Балалаев этот, владелец «Нашего дома» такой тарарам поднял! Вот только что помощник губернатора звонил, интересовался! Аврал! Когда тут ждать?

Капитан посопел и добавил:

– Можно подумать, в твоей конторе, Ефим, начальство вам говорит: «Вы работайте, не торопитесь, когда сделаете, тогда и ладно! Если в этом столетии – хорошо! А в следующем – еще лучше!» Так, да? Или наоборот: «Вынь да положь немедленно, чтоб стояло здесь еще вчера!» Разве не так?

– Мда! – не нашелся, что возразить на эту Колину тираду майор.

– Да, и вообще, – поднялся из-за стола Кокин, – если хочешь знать, Ефим, лично мое мнение, что-то тут с Грибковым не чисто. Слишком много улик вокруг Грибкова набирается. И банковскую упаковку с десятью тысячами в коридоре «Топологии», из украденных в торговом комплексе, нашли. И ночует гражданин Грибков не дома, а, то ли, в своем кабинете, то ли, неизвестно где! И теперь вот на его рабочем месте – та самая инкассаторская сумка обнаружилась! Не слишком ли много совпадений, а?

– И не такие совпадения случаются, – не слишком уверенно произнес майор.

– В жизни всякое случается, – не стал спорить Кокин, – И кирпич не на землю падает, а, наоборот, сам собой, как вертолет, в небо поднимается. Но, все-таки, согласись, Ефим, не часто такое наблюдается. А?

Майор Мимикьянов не стал продолжать дискуссию.

– Ладно! Спасибо тебе, Николай за информацию! Расстроил ты меня! – после небольшой паузы произнес он. – Не буду тебе больше мешать с преступностью бороться. Успехов! – бросил он и покинул Кокинский кабинет.

Когда Мимикьянов подошел к аквариуму дежурной комнаты, лейтенант, старательно отвел глаза в сторону и нажал педаль, отпускающую тормоз никелированной вертушки. И та, на прощанье, злобно хлопнула Ефима по заду.

Ефим вышел на солнце из сумрака городковского управления внутренних дел.

Прямо скажем, он был растерян, что случалось с ним в жизни не так уж часто.

А в ушах у него все громче и напористее звучала знакомая однообразная мелодия Мориса Равеля. Испано-арабское «Болеро.

Караван событий шел по бесконечным барханам жизни, все набирая и набирая ход.

31. Явка с повинной

– Не может этого быть! – повел вокруг своими стекляшками Лисоверт. – Чтобы Алексей Григорьевич грабил инкассаторов!.. Какая-то нелепица! Самовар из ваты!

Ангелина Анатольевна возмутилась:

– Знаю я эту милицию, им лишь бы отчитаться! Лишь бы начальству угодить! Конечно, самого Балалаева обчистили! Вот они на стену и лезут! Хватают, кто под руку подвернулся!

Произнося свою речь, Рогальская ходила вдоль садовой дорожки, и миниатюрные копытца ее высоких каблуков оставляли во влажном песчаном грунте глубокие ямки, похожие на пулевые отверстия.

– Ты-то чего молчишь, Ефим Алексеевич? – наставил на Мимикьянова свою простодушную оптику генеральный директор. – Ты-то, Ефим, как считаешь, мог Грибков пойти на такое, а?

Ефим сжал губы в подковку концами, устремленную к земле: дескать, не знаю, что и думать.

В следующее мгновение его сросшиеся на переносице брови приподнялись.

Ефим увидел, как в калитку директорского сада один за другим втискивались трое мужчин. Это была лаборатория пространственных измерений в полном составе. Первым двигался прямой и мрачный, как приговор суда, исполняющий обязанности заведующего лабораторией Максим Карликов. За ним выступал, опустив львиную голову, младший научный сотрудник Феликс Бобин, а замыкал шествие – инженер Женя Вергелесов, нарядный, как киногерой. Снежно-белую шляпу он держал в опущенной левой руке.

Очки Ильи Сергеевича устремились на нежданных гостей с выражением вопроса.

Ангелина Анатольевна перестала хрустеть песком.

Лаборатория подошла к дачному столику, за которым сидел генеральный директор «Топологии», и выстроилась, словно воинское подразделение на плацу.

Все молчали, будто прятались за еще не нарушенной тишиной от новых нерадостных известий.

Наконец, Карликов грузно переступил с ноги на ногу, сморщил свое маленькое лицо медвежонка, укрепленное на большой колючей голове, и мрачно прогудел:

– Мы признаться пришли.

– Раз уж так получилось, – встряхнул львиной гривой Феликс Бобин и намертво уткнул глаза в землю.

Женя Вергелесов ничего не сказал, а только переложил свою снежно белую шляпу из левой руки в правую.

– В чем признаться-то? – осторожно и даже, как показалось Ефиму, с испугом спросил Лисоверт.

Карликов похрустел подошвами по песку, и ответил по праву старшего по должности:

– Мы же думали, тот эхолот «Зонд -5» был списанным. Мы не знали, что он остался на балансе. Ну, и… – исполняющий обязанности начальника лаборатории с видом вконец проигравшегося банкрота, махнул рукой.

– Понимаете, Илья Сергеевич, – вскинул голову Феликс, – там приемное устройство – очень мощное! Поличастотное… Вот мы и решили из него спутниковую антенну собрать… Ну, чтобы все мировые каналы брала… Там же не только музыка с порнографией… Вы не подумайте… Мы не для этого! В мире же и научные каналы есть! Хотя, и не так много…

– Мы же должны в курсе научных новостей быть! – несмело промямлил Женя Вергелесов, смутился и переложил белую шляпу из правой руки обратно в левую.

Лисоверт смял кожу над переносицей, отчего ее складки стали похожи на маленький лабиринт, где вход есть, выхода – нет.

– Какой «Зонд-5»? Какая антенна? Какая порнография? – почти жалобно произнес он. – Что вы несете? Максим Сергеевич! – устремил очки на исполняющего обязанности начальника лаборатории генеральный директор.

Карликов два раза моргнул маленькими медвежьими глазками и ответил:

– Разве правильно, если Алексей Григорьевич за нас сидеть будет? Мы же не знали, что его за этот «Зонд– 5» арестуют… Это же старье! Кому он нужен! Только браконьерам каким-нибудь!

– А с чего вы взяли, что Грибкова за этот ваш «Зонд-5» арестовали? – спросил Ефим.

Карликов опустил глаза:

– Один человек рассказал… Только он просил его не называть!

– Ну, уж, скажите, пожалуйста! – повысил голос Мимикьянов.

– Мы обещали не говорить, – робко проблеял, прячась за спины товарищей, инженер Вергелесов.

– Мы слово дали! – гордо встряхнул львиной гривой младший научный сотрудник Феликс Бобин. И тут же по-кошачьи вздрогнул.

Потому что генеральный директор ударил твердым кулаком кадрового рабочего-металлиста по дощатой крышке стола, чудом не пробив ее насквозь:

– Отвечайте, когда вас спрашивают!

Маленькое медвежье лицо на большой колючей голове Максима Карликова сморщилось, но ничего не произнесло.

Феликс копытил башмаком песок.

Женя изучал изнанку шляпной тульи.

– Ну! – понизил тембр голоса почти до инфразвука Лисоверт. – Максим Сергеевич!

– Полина Аркадьевна нам сказала, – понимая, что не всякий допрос можно выдержать, тихо ответил Карликов. – Мы ее в магазине встретили, мы… это… как раз вермишель покупали, а она бутылку пива, что ли, брала… Она нам и рассказала.

– Чего это она? С ума старуха тронулась? – словно бы самой себе, но так, чтобы ее услышали, заметила пресс-секретарь.

В тишине над столом с жужжанием вертолетного двигателя начала барражировать оса с вытянутым черно-желтым фюзеляжем.

– Это она, наверное, для маскировки сказала… – без особой уверенности в голосе, произнес Лисоверт. – Чтобы люди не болтали, будто Грибков инкассаторов ограбил… Слухи-то, сами знаете, как у нас по городку расходятся… Быстрее скорости света… Хотя, говорят, по Эйнштейну это и невозможно.

Оса повернулась в воздухе вокруг самой себя, словно маленький горизонтальный флюгер, потом, описав полукруг, спланировала на крышку стола и, деловито исследуя ее поверхность усиками, медленно двинулась вокруг сжатой в кулак руки Лисоверта.

– Так мы, пошли, Илья Сергеевич? – по форме решительно, а по существу, робко, спросил Карликов.

– Куда вы еще пошли? – сверкнул очками директор.

– Ну, в милицию… – увел глаза вдаль Максим – Заявление писать, что это – мы «Зонд-5» присвоили и демонтировали.

Лисоверт через нос втянул в себя воздух и сказал:

– А «Зонд-6» вы, случайно, не трогали?

– «Зонд-6»? – переспросил Максим. – «Зонд-6» – нет. А что, он тоже пропал?

– Вот он-то и пропал! – тяжело вздохнул генеральный директор. – А «Зонд-5» не пропадал. Перепутала Полина Аркадьевна, с кем не бывает… Она в технике-то, как вы понимаете, не слишком уж разбирается… Хорошо хоть чайник с утюгом не путает! Так что, если вы «Зонд-6» не трогали, то идите себе домой! И пива больше не пейте! Хватит уже вам пива на сегодня!

Лица сотрудников лаборатории разом просветлели.

Ефиму показалось, что большая круглая голова Максима Карликова из колючей неожиданно стала бархатной, словно весенний одуванчик. Но тут же руководитель лаборатории снова озадачился пришедшей ему в голову мыслью:

– А за что же тогда Алексей Григорьевича арестовали? – спросил он у директора.

– Не арестовали, а задержали, – ответил мудрый руководитель, обязанный всегда быть еще и педагогом для своих подчиненных. – Для выяснения некоторых обстоятельств.

– Каких обстоятельств, если «Зонд-5» не пропадал? – удивился Феликс.

– Да, каких? – осмелел и Женя Вергелесов.

Директор на минуту задумался, подняв стекляшки к синему августовскому небу.

– Никому не скажете? – опустив глаза, обвел он взглядом личный состав лаборатории.

Личный состав дружно закивал головами.

– Тогда ладно, – понизил голос Лисаверт. – Только по большому секрету. Какая-то дама из Севастополя написала письмо, будто бы у Грибкова в Крыму остался ребенок, ну, а алименты он платить не хочет. Вот милиция и проверяет…

Генеральный директор немного подумал, поискал что-то своими стекляшками в синем небе и добавил:

– Но, я лично в это не верю. Не такой Грибков человек, чтобы от своего ребенка отказываться. Наверняка, придумала все, красавица черноморская. От кого-нибудь другого ребенка нагуляла. А нашего матроса просто использовать решила. Если не женить на себе, то хоть алименты получить. Женщины они такие. Своего интереса не упустят!

После этих слов генерального директора пресс-секретарь встрепенулась, как кошка, почуявшая запах свенжей рыбы.

– Что ж нам одним детей воспитывать, что ли? – живо вступила она в беседу. – Как удовольствие от женского тела получать, так – пожалуйста, а как ребенка кормить, так – я знать, не знаю, от чего это он образовался!

Директор с удивлением посмотрел на своего пресс-секретаря, покачал головой и снова перевел взгляд на сотрудников лаборатории.

– Поняли меня, коллеги? Ну, теперь идите! И – никому ни слова! Милиция во всем разберется! – железным тоном армейского сержанта напутствовал доктор наук сотрудников лаборатории.

Лаборатория почувствовала этот армейский дух. Ее сотрудники повернулись дружно, как опытные солдаты срочной службы, и строгой колонной, один за другим, двинулись по каменной дорожке. Максим, как и положено начальнику, шагал во главе. За ним – гордо откинув назад львиную гриву, поблескивающую на солнце, Феликс Бобин. И замыкал шествие, помахивающий праздничной снежно-белой шляпой Евгений Вергелесов.

Темп старинного испанского танца, под названием Болеро, изложенного по своему вкусу, французским композитором Морисом Равелем, все убыстрялся. Отбиваемый барабаном ритм звучал в ушах майора Мимикьянова все громче и громче. Что-то приближалось.

Что?

32. Происшествие на дальнем полигоне

Майор смотрел вслед удаляющейся лаборатории пространственных измерений.

А в его памяти неожиданно всплыл осенний день, отгоревший над землей примерно год назад.

Группа сотрудников «Топологии» во главе с директором Лисавертом должна была выехать на полигон объединения для испытания лазерного дальномера. Полигон располагался в семидесяти километрах от городка.

В механизме дальномера использовалось изобретение, относящееся к государственной тайне. И Ефим, в целях контроля за соблюдением режима секретности, напросился в испытательную группу, выезжающую на полигон.

Никто делать это его не обязывал. Да и государственные тайны исчезают не с полигонов, и даже не из сейфов, а, почти всегда – из голов. Но майору самому было интересно поприсутствовать на испытаниях.

Еще в дороге небо стало затягиваться тяжелыми темно-синими тучами и начал накрапывать дождь. Если бы он ливанул от души, то Лисаверт, скорее всего, отменил бы испытания, и вернул все три идущие на полигон машины обратно. Но дождь, то неуверенно моросил, то прекращался, то падал на ветровое стекло, крупными, как виноградины редкими каплями.

«Да, он не надолго, только пугает, вон горизонт чистый, скоро прояснится!» – убеждали друг друга сотрудники, которым не хотелось возвращаться обратно с половины дороги.

Приехали. Не успели развернуть аппаратуру – дождь пошел устойчиво. Только собрались прекратить испытания – дождь перестал.

Но по непонятной причине вдруг закапризничало излучающее устройство дальномера. Как будто, отрегулировали. Только начали работу в штатном режиме, отказало питание. То ли вышел из строя питающий блок, то ли где-то разорвалась силовая цепь.

Начали искать причину. Нашли. Но теперь излучающее устройство, – будь оно не ладно! – отказалось формировать лазерную спицу.

А тут и во всю мочь ударил проливной дождь, холодный и безнадежный.

Как сказала бы Ефимова бабушка, будто ворожит кто-то!

Илья Сергеевич решил, что бороться с судьбой бесполезно. Недовольно посверкивая мокрыми очками, он отдал приказ прекратить испытания и выехать на полевую базу объединения. Она находилась в ближайшем селе, километрах в пятнадцати от полигона. База представляла собой большой рубленый дом на окраине села.

Здесь электронщики должны были прозвонить контрольной аппаратурой все блоки дальномера. Испытания, если позволит погода, следовало начать следующим утром.

Сам Лисоверт решил вернуться в городок, обещая, если не будет дождя, подъехать завтра к десяти часам.

– Ефим Алексеевич, до городка довезти? – уже открыв дверцу своей бежевой «Волги» обратился он к Ефиму.

Но Мимикьянову хотелось не возвращаться в городок, а до конца испытать на себе условия полевых испытаний. Он отказался.

– Ну, как знаешь, – недовольно буркнул Илья Сергеевич: ему не хотелось ехать в одиночестве.

Генеральный директор обвел взглядом остающихся подчиненных, строго блеснул очками, забрался в теплый салон и умчался в научный городок.

Ефим же сел в УАЗик, направлявшийся на полевую базу.

Отвезя Мимикьянова и троих электронщиков, машина должна была вернуться за остающимися под брезентовым навесом в поле сотрудниками лаборатории пространственных измерений – Максимом Карликовым, Феликсом Бобинным и Евгением Вергелесовым.

Но – невезение продолжалось.

Только выехали с поля на грунтовую дорогу, ведущую в деревню, – заглох безотказный двигатель Ульяновского вездехода.

Водитель с электронщиками полезли под капот, и, казалось, навсегда утопили свои головы в недрах машины. При всем желании майору туда уже было не втиснуться, и он отошел к березовой рощице. Она дрожала на ветру тонкими, словно вырезанными из бумаги, карнавально-желтыми листьями. На заросшей высокой травой опушке головокружительно пахло сыростью и грибами.

В городе осень только слегка намекала о своем неприятном приближении, даже листва в основном еще была зеленой, а здесь, среди леса, осень уже захватила передовой плацдарм. И на нем, вдали от глаз горожан, она собирала силы для того, чтобы, совсем скоро, вломиться батальонами дождя и эскадрильями ветра на асфальтовые улицы города и решительной атакой окончательно захватить мир.

Ефим поднял голову.

Над головой висело цинковое небо, слегка освещенное солнечным светом, проникающим в осенний мир сквозь райски-голубое окно у горизонта. Высоко над качающимися вершинами берез и совсем недалеко от плоскости металлического неба медленно перемещался птичий клин.

Ефим напряг воображение и оказался среди машущих крыльями летунов. Земля – березовые рощицы, угольно – черная дорога, зеленая коробочка автомобиля – все это показалось ему отсюда, с неба, игрушками, вырезанными из цветного алтайского камня.

Соседи по полету вытягивали веред каплевидные головы, раздвигая плотный холодный воздух. И неутомимо, как автоматы, поднимали и опускали белые крылья.

Ефим им посочувствовал. Он-то мчался среди них, не прилагая никаких усилий, бесплотный и невидимый. Хотя, ему показалось, птицы инстинктом почувствовали его присутствие: они, то и дело, слегка поворачивали головы, косясь на пустое место, где рядом с ними летело сознание майора Мимикьянова. Одна из них, летевшая слева, не отводила пристальный взгляд особенно долго. А потом разразилась громким требовательным криком: «Ты кто такой? Почему с нами? Это – наша стая. Мы тебя не звали. Уходи!»

Майор не стал волновать путешественников, которым нужно было беречь силы и нервы для своего длинного путешествия. Лихо заложив крутое пике, он вернулся в свое тело, недвижно застывшее на опушке с поднятым к небу окаменевшим лицом.

Его мимолетным знакомцам предстояло преодолеть расстояние, без всякого преувеличения, чудовищное. Майор на пару минут побывал в племени полярных крячек – чаек, обитающих в тундре, на побережье Северного ледовитого океана. С наступлением зимы они улетают на юг, но не в Африку, Египет или Индию, переждать морозы под теплым солнышком, как следовало бы ожидать. Нет. Они летят на южный полюс, в Антарктиду, где морозы ни чуть не меньше, чем на полюсе северном, в Арктике. По температуре и условиям жизни – никакой разницы, только магнитный полюс имеет на другом конце противоположный знак.

Чтобы достичь окрестностей южной вершины Земли, полярные крячки преодолевают расстояние в двадцать тысяч километров, что составляет, половину земного экватора. А, через шесть месяцев они неизменно возвращаются обратно. Таким образом, в общей сложности за год они преодолевают расстояние равное кругосветному путешествию. Зачем? Никто не знает.

Для совершения такого визита вежливости к пингвинам полярные чайки обзавелись сложнейшей и совершеннейшей системой навигации, позволяющей ориентироваться по силовым линиям магнитного поля Земли. Ее сложность и точность действия представляются фантастическими для любых научно-исследовательских институтов, конструкторских бюро и лабораторий всех развитых стран мира.

Как это могло произойти в результате самопроизвольной мутации – случайного изменения наследственной программы, которую Чарльз Дарвин и его современные последователи считают главным средством развития организмов и возникновения новых видов живых существ? – понять невозможно.

Существовала и еще одна удивительная история, связанная с полярными чайками.

Сотрудники антарктической станции «Мир» как-то случайно выловили из моря ослабевшую птицу. Она оказалась окольцованной. Судя по обозначению на легком алюминиевом кольце, закрепленном вокруг левой лапки, кольцевание осуществлялось на орнитологической станции, расположенной у Обской губы.

В самом этом факте не было бы ничего странного, если бы не одна деталь. На алюминии была выбита дата кольцевания. Эта дата совпала с днем, когда полярники подобрали птицу.

Исследователи южных широт решили, что дата на кольце была выбита ошибочно. В, самом деле, ну не могла же чайка преодолеть двадцать тысяч километров, менее, чем за сутки? В таком случае, ей бы пришлось лететь со скоростью современного пассажирского лайнера – около тысячи километров в час. Этого, разумеется, быть нереально. Следовательно, те, кто надевал кольцо на лапу птицы, просто ошиблись: неверно выставили дату кольцевания.

Так расценили странный факт ученые. Но в одной из статей, посвященным полярным птицам, данный случай все-таки упомянули. Конечно, лишь в качестве курьеза. Как напоминание орнитологам о необходимости максимально серьезного отношения к выставлению даты при кольцевании птиц.

Тогда, год назад майор просто вспомнил об этом курьезном случае, и все.

А вот теперь, после встречи с шаманом, ему пришло в голову странная мысль. А что если, крячки, обладают способностью видеть мир в четырех измерениях? В таком случае, он видят совсем другие пути передвижения над планетой. И их путь из Арктики в Антарктику мог оказать куда короче двадцати тысяч километров? И тогда, значит, никакой ошибки при кольцевании пойманной крачки не было. Действительно, птицы могли перелететь из обской губы на Землю Королевы Мод, допустим, всего за сутки, а, может быть, даже, и еще быстрее?..

…Мотор УАЗика пришел в себя и недовольно заурчал минут через сорок. Поехали.

Но не успели они продвинуться и на километр, как застряли в раскисшей колее. Пришлось вылезать из теплого уютного салона и толкать машину, изо все сил упираясь ладонями и плечами в тяжелый автомобильный зад. Через минуту электронщики и майор с ног до головы оказались облепленными жидкой грязью.

Но упрямая повозка с места так и не сдвинулась.

УАЗик, словно кто-то держал на привязи: машина качалась, дрожала, выла двигателем, но – не двигалась ни вперед, ни назад. Пришлось рубить ветки и бросать под колеса, бешено вертящиеся на одном месте. Провозились еще с полчаса. Испачкались, как пехотинцы во время маневров, что проводятся в обстановке, приближенной к боевой.

Уже перед самой деревней с разбега воткнулись в лужу, необозримую, как океан, называемый Тихим или Великим. Опять налегали плечами, толкали, рубили ветки, но выбрались только с помощью возвращающегося с поля трактора.

Одним словом, когда подъехали к бревенчатому дому полевой базы, пассажиры вездехода чувствовали себя мокрыми и разбитыми, как полярные крячки после межконтинентального перелета в условиях тяжелой метеорологической обстановки. И такими же голодными.

Но поздний обед или ранний ужин еще предстояло самим же и приготовить.

И насколько же приятным было их удивление, когда в большой комнате базы их встретил накрытый стол с большой чугунной утятницей посредине. Рядом суетились сотрудники лаборатории пространственных измерений, оставленные почти три часа назад на испытательном полигоне.

В овальной чугунной посудине известный в научно-производственном объединении кулинар Максим Карликов собственноручно потушил с картошкой, грибами и яблоками две диких утки. Как потом выяснилось, их накануне подстрелил на болоте сторож базы – заядлый охотник из местных.

Когда все расселись за просторным деревянным столом, Максим открыл тяжелую, как щит средневекового рыцаря, крышку утятницы. Оттуда рванул к бревенчатому потолку густой аппетитный пар. Карликов разложил жаркое по тарелкам.

Дернули по рюмке «Пшеничной.

С холода и устатку водка проскочила в желудок юрким метеором. Нежное утиное мясо само отваливалось от тонких костей и таяло во рту. А скопившаяся на дне подливка показалась такой божественно вкусной, что в нее сначала макали кусочки свежего белого хлеба, а потом в работу незаметно включились и ложки.

– Я однажды попробовал дикую утку с яблоками в одном ресторане, – облизываясь сказал Женя Вергелесов. – Так вот, знаешь, что, Макс: никакого сравнения! У тебя, Максим Сергеевич, на порядок лучше. Или даже на два порядка.

Карликов надвинул на свое колючее лицо особенно мрачное выражение, но, Ефим, да и все остальные заметили: ему было приятно. У руководителя лаборатории пространственных измерений даже порозовели поросшие короткими черными волосками могучие трубчатые уши.

Феликс тряхнул рыжей гривой и пренебрежительно бросил:

– Да, что там, в этих ресторанах могут сготовить хорошего? Один понт, и никакого сока!

– Ну, не скажи! – не согласился Евгений. – В дорогих ресторанах иногда и кое-что стоящее попадается! Хотя, конечно, редко!

– Хе! – Феликс ловко подхватил ложкой кусочек утиной грудки. – А ты, Женя, скажи нам, с каких это пор по дорогим ресторанам стал ходить? И на какие это, нам интересно, шишы?

Женя потупился, засмущался, направил в пол базальтовые глаза античного героя и пробормотал:

– Да, нет, я так… Пару раз случайно попал…

– Знаем, как случайно! – взмахнул опустевшей ложкой Бобин. – Вот куда все наши списанные печатные платы ушли! В кабаки-с! На путан-с!

– Да, ты что, Феликс! – растерянно забормотал Женя. – Я их на склад сдал для утилизации… Как и положено… У меня и акт есть… С тремя подписями…

– Знаем мы эти акты! – не унимался рыжий львенок. – Сами их пишите, сами за всех и подписываете. Фиктивные у вас акты!

– Да, у кого хочешь, спроси! – робко возмутился инженер. – На складе поинтересуйся, тебе скажут!

– А, складские с вами, расхитителями, в доле! Думаешь, мы не знаем! Мы все знаем! – с видом государственного обвинителя на публичном процессе погрозил Бобин инженеру.

– Да ты что такое говоришь, Феликс? – едва не плакал Женя. – Ничего я не расхищаю! И ни с какими складскими в доле не состою!

– Не состоишь? – грозно подался вперед лев.

– Не состою, – хлопая базальтовыми глазами, уверял Феликс. – Честное слово!

– Ну, и правильно – одобрил Бобин. – Путь наживы, это – путь утраты духовности! – выдал он, и в восхищении покрутил головой от произнесенной им самим фразы. – Да я шучу, ты, Евгений не обижайся! – заметив оскорбленное выражение на лице инженера, добавил приставучий рыжий котенок.

– Странные у тебя шутки, Феликс! – успокаиваясь, пробурчал Вергелесов.

– Шутки, как шутки! – махнул рукой Бобин. – Я что хотел сказать? Если бы Макс в любой ресторан шеф-поваром пошел, посетители бы туда в лом валили! Швейцаров об стены плющили!

При этих словах черные волоски на ушах Карликова мгновенно раскалились, будто через них пропустили напряжение в триста восемьдесят вольт, и стали огненно-красными.

После второй рюмки Ефим слегка осовел.

За окном ровно шумел нудный осенний дождь. А здесь в большой комнате бревенчатого дома было тепло, стекла в решетчатых оконных рамах изнутри запотели и посверкивали серебряными капельками.

В полудреме майор в пол уха прислушивался к спору, который, как обычно, вспыхнул между суровым руководителем лаборатории пространственных измерений и его гордым львиногривым подчиненным.

– Все мгновения времени, что остались в прошлом, исчезли. Испарились. Сгорели, – размахивая ложкой, кричал Феликс. – А те, мгновения времени, что еще находятся в будущем, обязательно исчезнут, испаряться, сгорят! Сколько бы их еще ни оставалось в будущем. Всем предстоит исчезнуть! Все мгновения времени или уже исчезли или обязательно исчезнут. Мы живем в мире, которого, в сущности, нет!

Карликов посмотрел на него мрачно.

– Стоп! – сказал он, сжав ладонь-лопату в кулак. – Стоп, котенок! Ты забываешь о настоящем мгновении. Оно-то есть! Я его вижу, слышу, ощущаю! Оно-то реально существует!

– А, вот и нет! – взвился Феликс. – Наше сознание, на самом деле ощущает, как настоящее, ближайшее мгновение прошлого! Оно тоже уже прошло! Пусть и только что, но – прошло! Мы ощущаем ближайшее прошлое, но не настоящее. Настоящего – нет!

– Что же, весь наш мир – иллюзия? – спросил, аккуратно обгладывая утиную ногу, инженер Евгений Вергелесов.

– Иллюзия! – подтвердил Бобин, – Изображение на неизвестном экране. Как кино или телесериал!

Вергелесов повел из стороны в сторону полированными базальтовыми глазами и покачал головой с выражением: «Ты смотри-ка! А, казалось, все существует на самом деле! Кто бы мог подумать?»

Ефим с наслаждением слушал философскую беседу работников лаборатории пространственных измерений. В голове у него звучали скрипки Моцарта, живые и проворные, как лесные ручейки. И такие же довольные собой и равнодушные ко всему окружающему. Майор ощущал во все теме приятную истому. Чувствовал идущее от натопленной печки тепло, и без напряжения размышлял о том, является ли наш мир иллюзией или нет?

А, размышлять-то надо было о другом. Но это майор понял только теперь, спустя два года.

Размышлять надо было вот о чем.

Каким образом сотрудники лаборатории пространственных измерений попали на базу с поля, находящегося за пятнадцать километров, преодолев это расстояние за удивительно короткое время? По расчетам выходило, менее, чем за час. Ведь только на приготовление уток ушло не менее двух часов? Как они смогли это сделать без УАЗа, который за ними не вернулся, потому что, вместе с самим Мимикьяновым, то ломался, то садился в грязь?

Пешком? Да, еще в дождь? Пятнадцать километров за час никак не одолеть! Значит, на машине? Но никакая другая машина на единственной дороге, связывающей полигон и базу, УАЗик не обгоняла… Никакой короткой тропы между базой и полигоном не существовало. Грунтовка была проложена почти по прямой. По воздуху, что ли, они прилетели? Но никаких летающих средств вокруг также не обнаруживалось.

«Об этом тогда надо было думать! – сказал себе майор. – А не об иллюзорности нашего мира! То, что наш мир – иллюзия, это – не вопрос. Это – аксиома. Чего о ней думать? Надо принимать ее на веру, как все аксиомы. Или не принимать. И все!

А вот, как ребята попали с полигона на базу за час, не обгоняя наш УАЗ?» – срифмовал майор, – это, действительно вопрос, заслуживающий размышления.

33. Гость не ходит по одному

Лаборатория пространственных измерений просочилась в решетчатую калитку и скрылась из глаз.

Но в неподвижности калитка оставалась недолго.

Находящиеся в саду не успели произнести ни слова, как на каменную дорожку вступили башмаки еще одного человека. Гость пришел не один. Но своих друзей оставил у черного внедорожника за забором.

Нового гостя звали Константин Георгиевич Ицехвели, а родственники, друзья и многие знакомые, просто – Гоча.

– Ай, здравствуйте, здравствуйте, люди добрые! – сказал он, приблизившись к столу. – Хозяину отдельное «здравствуйте»! – Гоча поклонился блестящим очкам Лисоверта. – Простите за вторжение! Но – дела! Только дела заставили меня это сделать! Я, собственно за вами, Иван Иванович! – обратился он к Ефиму. – Вы не забыли, в шесть вам на дежурство заступать. Вот проезжал мимо, решил вас до работы подбросить!

Илья Сергеевич вопросительно взглянул на Ефима.

– Рано еще! Пять только! Тут ехать-то три минуты и то, если задним ходом! – сказал майор.

Гоча выдвинул вперед свой подбородок, похожий на вымазанный черным обувным кремом биллиардный шар, с вмятиной от удара кием посередине.

– Ай, Иван Иванович! – всплеснул он руками. – Ты что, забыл? У нас же с тобой еще одно дело есть. Договорить надо. Пока то, да се, как раз шесть и будет! Да и, мало ли что? Жизнь полна неожиданностей! Лучше заранее выехать!

Ефиму показалось, что Гоча подмигнул ему веселым грачиным глазом.

Майор посмотрел на улицу.

Прибывшие с Гочей друзья темной стенкой выстроились у калитки.

Майор пожал плечами:

– Ну, тогда ладно, пошли! – и, обратившись к Лисоверту и Рогальской, добавил: – Дела!

– Ефим, ты вернешься? – озабоченно спросила женщина.

– Конечно! – ответил майор. – Я ненадолго отлучусь.

Но отлучиться ему не пришлось.

За калиткой вспыхнула какая-то суета, и – Гочины друзья, словно бы испарились.

А на дорожке из бордового камня появился небольшого росточка, худенький человек, похожий на подростка. Только волосы у него были совсем седые, будто алюминиевая проволока.

Конечно, Мимикьянов его сразу узнал.

К столу неторопливо приближался Спиридон Пантелеевич Кирпатый.

– Мое почтение хозяину! – поклонился он в сторону очков Лисоверта, потом повернулся к Ицехвели: – Будь здоров, и ты, Гоча! Я тебе маленькую малявку от Магната привез.

Кирпатый не спеша, основательно потер свой похожий на кусок пемзы нос и протянул Гоче сложенный в несколько раз листок:

– На. Читай.

Ицехвели очень осторожно, будто опасаясь, что бумажка шарахнет его электрическим током, напряжением вольт этак в триста восемьдесят, взял протянутую бумагу.

Однако, все – обошлось. Ничего страшного не случилось.

Тогда Гоча тщательно развернул послание, долго читал, почти касаясь бумаги своим носом, получившимся из умножения ястребиного клюва на зрелый банан. Прочитав, потемнел лицом.

– Ну, это еще посмотрим! Это еще как сказать… – зашептал он своему носу. – Что я, мальчик? Я Магнату все скажу! Меня Магнат знает! Меня Магнат послушает!

Постепенно его голос становился все громче и закончил он так, как тамада заканчивает хороший тост:

– Ничего у тебя Спиридон не выйдет! Это я, Гоча Ицехвели, тебе говорю!

Кирпатый усмехнулся бирюзовыми глазами:

– Может и не выйдет. Это не нам с тобой решать! Это Магнат решать будет! А сейчас-то чего зря языком трепать на глазах у людей? Иди себе, Гоча, с миром! Ребят своих заберешь. Они там… Недалеко. Отдыхают немного.

Ицехвели, внезапно ставший меньше ростом и заметно похудев, повернулся и, не попрощавшись, медленно побрел к решетчатой калитке.

Кирпатый проводил его взглядом, пошевелил тремя волнообразными морщинами на лбу и сказал, обращаясь к майору:

– А ведь я за тобой, Петр Петрович. Наша договоренность в силе. Поехали, Петр Петрович за товаром!

Майор качнул головой:

– Да, я насчет товара еще не решил.

– А, чего тебе решать-то? – удивился Кирпатый, сморщив дырчатый, словно кусок пемзы, нос – Выбирать-то теперь тебе уже не приходится! Только один покупатель у тебя остался. Это – я!

– Может, завтра с утра, а? Дела у меня тут сейчас, – продолжал упрямиться майор.

– Нет-нет, Петр Петрович! – качнул головой Кирпатый. – Нет у нас с тобой времени! Срочно надо! Сейчас прямо!

Лисоверт с Рогальской смотрели на разворачивающуюся перед ними сцену с удивлением, но молчали. Знали: у Ефима такая работа, что и звать его могут по-разному, и знакомцы у него могут быть странного вида, и дела совсем не понятные.

Мимикьянов посмотрел на толпящуюся у решетчатой калитки группу лиц, среди которых выделялся хорошо знакомый ему «мусорный бак».

– Ладно. Поехали, – сказал он и, повернувшись к Лисаверту с Рогальской зверил, как и пять минут назад: – Я не надолго.

Однако, как и пять минут назад, покинуть гостеприимный сад ему не пришлось.

За решетчатой калиткой произошло какое-то перемещение. Стоящие плотной стеной темные люди расступились и в предупредительно распахнутую калитку, неторопливо вступил новый гость.

Росту он был высокого, кость имел широкую, а плечи округлые, как у борца. По весу, если и уступал самому Георгию Ивановичу Пиготу, то, не на много. Одет он был в серый костюм-двойку, белую рубашку и неяркий галстук.

В правой руке гость держал трость с медным набалдашником в виде головы льва. Конец трости постукивал по каменным плитам неторопливо и размеренно, будто метроном.

Когда гость подошел совсем близко, стало заметно: зрачки глаз у него – твердые и едкие, будто черный перец горошком. Нос – вытянутый вперед, тонкий и хрящевидный, как у стерляди. Волосы – сильно поседевшие, но не утратившие к сорока пяти годам густоты.

Перед дощатым столом стоял владелец сети магазинов «Наш дом» торговый магнат Антон Никитич Балалаев.

– Магнат! – растерянно, будто не веря своим глазам, прошелестел Кирпатый.

– Здравствуйте, хозяева и гости! – всем корпусом слегка наклонился Балалаев в сторону посверкивающих на солнце очков Лисоверта.

Илья Сергеевич сухо кивнул.

Ангелина Анатольевна обозначила улыбку на выкрашенных сиреневой помадой губах.

– Добрый день! – радушно приветствовал нового визитера майор.

– А ты чего здесь, Спиридон Пантелеевич подошвы трешь? – развернул корпус в сторону тщедушной фигурки Кирпатого торговый магнат.

Нос у Спиридона Пантелеевича побледнел и стал напоминать не пемзу, а меловой известняк.

– Ну, как же, ты же сам, Магнат…

– Что? – рыком перебил его Балалаев.

– Я хотел сказать, Антон Ильич, – сглотнул слюну Кирпатый, – вы же сами говорили: до сегодняшнего вечера с делом покончить. Я вот и приехал за Академиком, – он кивнул острым подбородком в сторону Ефима, – чтобы, значит, сейчас вот дело и обделать…

– Кто здесь Академик? – не понял Балалаев.

– Ну, как кто? Вот же он – Академик! – ткнул Кирпатый ладонью в майора.

Магнат замер, как тигр перед прыжком.

Молчал он долго.

– Да, – наконец, тяжело проронил он, – на покой тебе, Спиридон пора. Это ж надо так нюх затереть!.. Это, – повел глазами в сторону майора Бешеный Балалай, – не Академик.

– Так он же навстречу к круглому озерку приходил. Точно он! Я же сам видел! – в недоумении приподнял мальчишечьи плечи Кирпатый. – И Гоча тоже говорил, что это – Академик…

– А, и Гоча, такой же умник, как ты! – покачал головой Антон Ильич. – Не понимаю, чего вы постоянно грызетесь? Вам по-хорошему надо в корешах ходить! Не разлей вода, быть! Очень вы друг другу по уму подходите! Это – не Академик!

– А кто это? – вид у Кирпатого стал совсем растерянный.

– Ты, Спиридон, кто такой кум на зоне знаешь?

(«Кум» на уголовном жаргоне – начальник оперативной части учреждения по осуществлению наказаний, организующий вербовку агентуры среди отбывающих наказание. Цель вербовки – сбор информации о настроениях среди заключенных, с целью предотвращения побегов, массового неповиновения администрации и иных нарушений порядка отбытия наказания. – Прим. автора.)

Спиридон кивнул: дескать, как не знать?

– Вот! Так он – тоже кум. Кум для тех, кто пока на свободе ходит. Понял, дубина не струганая?

Маленький рот Спиридона Кирпатого раскрылся. Он стал похож на пескаря, только что снятого рыбаком с крючка.

Балалаев ударил тростью о бетонную плиту.

– Иди, Спиридон! Иди от греха подальше! Мы с тобой потом отдельно поговорим! Не торопясь. Без посторонних.

Кирпатый повернулся и, сгорбившись, побрел по дорожке.

Со спины он выглядел не матерым уголовником, а несчастным школьником, наказанным строгой учительницей.

34. Загадочная победа

Майор вспоминал.

Этот случай произошел в марте.

В самом начале весны.

Накануне национального женского праздника 8 марта в научном городке по традиции проводился праздник спортсмена и физкультурника.

Центральным событием праздника являлся массовый забег на лыжах.

Научные сотрудники, инженеры и даже буфетчицы обязаны были в этот день выйти на лыжню и показать физическую мощь и здоровье своей организации.

И хотя Ефима, разумеется, никто не обязывал становиться в ряды спортсменов, он решил пробежаться в команде курируемой им «Топологии». Лыжи он любил и бегал не плохо.

Казалось, огромная синяя линза сибирского неба сияла не солнцем, а радостью.

Снег лежал на черных сосновых лапах толстыми круглыми караваями. И, если прищурить ресницы, сразу начинал сыпать вокруг себя синими и розовыми искрами. Воздух был таким вкусным, каким он бывает ранним летним утром на морском пляже. Или даже лучше.

Стартовал Мимикьянов удачно.

На первых же минутах обошел всех знакомых сотрудников объединения, включая даже такого сильного бегуна, каким по праву слыл, генеральный директор «Топологии» Илья Сергеевич Лисоверт. Сотрудники же лаборатории пространственных измерений – Максим Карликов, Феликс Бобин и Евгений Вергелесов остались за его спиной почти сразу же.

Правда, взятый им со старта слишком резвый темп, скоро дал о себе знать. Кое-кто из отставших бегунов начал его догонять и даже обходить. А совсем перед финишем десятикилометровой дистанции его обошел и Илья Сергеевич. Но, все-таки, приближаясь к финишу, Ефим с удовлетворением отмечал, что уверенно приходит где-то в первой десятке. Пересекая финишную черту, он улыбался, вполне довольный своей физической формой.

К его удивлению на финише он увидел лабораторию пространственных измерений в полном составе. Лаборатория тяжело дышала и жадно глотала горячий чай, наливаемый в пластмассовые стаканчики из большого синего термоса. Его обеими руками держала пресс-секретарь объединения Ангелина Рогальская. Сама она на лыжню не выходила, но переживала так, будто бежала на всех дистанциях разом.

«Когда же это они меня обошли? – подумал Мимикьянов. – На повороте у старой сосны, что ли? Там какая-то толкучка была. Кто-то упал, а справа меня целая группа обходила… Наверное, там, они, должно быть, в этой группе были, больше негде».

Так он объяснил себе неожиданное появление на финише трех хорошо знакомых лыжников.

По итогам основной десятикилометровой гонки лаборатория пространственных измерений получила главный приз в командном зачете. Лисоверт вручил им микроволновую печь «Самсунг» с грилем и особым режимом приготовления под названием «хрустящая корочка».

Троица победителей прямо излучала гордость.

Они походили на котов, съевших не только всю сметану из холодильника, но в придачу и всех пучеглазых вуалехвостов из аквариума, и, главное, умудрившихся свалить все эти подвиги на соседского щенка.

После вручения призов последовала главная часть праздника – поход в Дом ученых. Разумеется, не в библиотеку. В ресторан.

В большом зале победители прямо в спортивных костюмах сели за столик. К ним присоединились Ефим и Рогальская. Конечно, как всегда в день лыжного праздника, заказали пельмени в остром курином бульоне и клюквенную настойку. Что может быть лучше после десятикилометровой пробежки по морозцу?

Опрокинув в рот полную бледно-красную стопку и жадно проглотив первые пять ложек бульона с пельменями, Ефим почувствовал, как на него накатывается теплая расслабляющая волна.

Вокруг слитно жужжали голоса участников пробега. А через динамики, укрепленные под потолком, негромко лилась «Маленькая ночная серенада» Моцарта, прекрасная и необязательная, как осенняя бабочка.

«Вот, стоит заставить себя помучиться на лыжне всего полчаса, – подумал майор, – и потом приходит счастье…»

А в это время за столиком набирал температуру эмоциональный пожар.

– Ты спал на приборном складе! Спал! – обратившись к инженеру Вергелесову, кричал младший научный сотрудник Бобин, встопорщив свою рыжую гриву маленького льва.

– Ну, что ты говоришь, Феликс? – отбивался Евгений. – Я не спал. Я находился где-нибудь в объединении.

– Где в объединении ты находился? – наступал Феликс.

– На втором этаже, – нетвердо заявил инженер. – В отделе дальномеров.

– Где? – по-следовательски прищурился Феликс.

– У дальномерщиков, – опустив базальтовые глаза античного героя, почти прошептал инженер.

– Ха! Ха! Ха! – изобразил торжествующий смех Феликс. – Я к ним заходил. И тебя там не видел! Где же ты был? Под стеллажами прятался, да?

На защиту обижаемого встала женщина.

– Да, ладно тебе, Феликс, ну чего пристал к человеку? Ну, даже, если и спал на складе, что такого? Может быть, у него ночью свидание было. Романтическое. Вот он ночью и не выспался.

– Правильно! – взвился неистовый львенок. – Он будет ночами романтические свидания иметь, а я, как дурак, весь день без модема сидеть? Это что – нормально?

В это время Максим Карликов наполнил рюмки клюквенной настойкой.

– Ладно, тебе, Феликс разоряться! Не на базаре сидишь! – сурово остановил разъярившегося льва руководитель лаборатории пространственных измерений. – В приличной компании находишься, все-таки! Интеллигентно надо себя вести. В драку не лезть. Давайте выпьем за науку! – поднял он алую стопку. – Без нее жизнь скучна и неинтересна!

Максим взглядом полководца обвел сидящих за столом и первым выплеснул в окруженную колючками щель на своем лице горькую клюквенную настойку.

Мимо их столика проходил Лисоверт, прямой, как телескопическая антенна. Он уже успел снять лыжный костюм, и был одет в свою обычную кофту с отвисшими карманами.

– Ну, вы дали, коллеги! – сказал он, блестя рабочими очечками. – Честно скажу: не ожидал! Как же это вы меня обошли? Ну, молодцы, молодцы! Так держать! Поздравляю!

– Спасибо, Илья Сергеевич! – дружным хором отозвалась лаборатория пространственных измерений.

– Рады стараться! – отдельно добавил Феликс.

– Вы нас, Илья Сергеевич, всегда недооцениваете! – неожиданно добавил скромный инженер Вергелесов.

– По заслугам я вас оцениваю! – махнул ладонью генеральный директор и направился к выходу.

«А ведь они меня на повороте не обходили…» – почему-то пришло в нетрезвую голову Мимикьянову.

Перед его внутренним взором, словно на повторно прокручиваемой видеопленке, промелькнули те несколько секунд лыжного забега.

«Нет, не обходили… Вот, ребята из отдела дальномеров точно обходили. Чеканов с полигона обходил. Леша Грибков обходил… А никто из лаборатории пространственных измерений не обходил… Нет! – пришел он к твердому выводу и задал неизбежно следующий за этим выводом вопрос: – А как же это они оказались на финише раньше меня, если я их почти со старта обогнал? Они же у меня за спиной были. Неужели срезали, мошенники? – внутренне возмутился он. – Ну, конечно, как я сразу не сообразил! Срезали!.. Вот – пройдохи!»

Майор даже почувствовал облегчение, найдя ответ на возникшую в его сознании загадку. Он вытянул ноги под столом и почти с восхищением посмотрел на сидящих за столом хитрецов из лаборатории пространственных измерений.

«Хотя, где же это они срезали? – неожиданно всплыл у него в голове вопрос. – Там ведь и срезать-то негде? Только в начале трассы… Но там столько людей толклось… Нет, там бы не посмели. А где тогда? Дальше-то вдоль почти всей трассы овраг… Его же не перескочишь. Там на дне снега по грудь, а то и по макушку… Правда на последних двух километрах у финиша можно… Теоретически! Но там же – такая чащоба – ноги сломаешь… Где же это они срезали? – озадачился майор.

В это время он почувствовал на своем колене теплую ладонь. Ладонь принадлежала пресс-секретарю Рогальской.

– Ефим, – шепнула она, приблизив к нему, сладко пахнущие карамелью губы, пойдем отсюда, а? Ко мне?

Вообще-то Ефиму очень нравилось сидеть за клюквенной настойкой в приятной компании неунывающих пройдох и слушать сладкую, как солнечное субботнее утро, музыку несчастного друга маэстро Сальери. Но перед просьбами Ангелины Анатольевны Рогальской он никогда не мог устоять.

Они и ушли.

И ответ на вопрос – каким образом лаборатория пространственных измерений, никогда не славившаяся спортивными достижениями, выиграла в командном зачете микроволновую печку «Самсунг» с грилем и режимом «хрустящая корочка»? – тогда так и остался висеть в воздухе.

А вот теперь вариант ответа у Ефима, кажется, появился.

Хотя майор все-таки не был в нем уверен.

35. Старые друзья

Балалаев нацелил стерляжий нос в Лисоверта.

– Я к тебе, Илья, по делу пришел, – низким альтом прогудел он.

– Какие ж у нас тобой, Тоша, дела могут быть? – блеснул очками генеральный директор «Топологии».

Балалаев подкинул вверх трость, перехватил ее ладонью за середину и почесал стерляжий нос бронзовой головой льва, украшающей рукоять.

– А, что ж, у двух одноклассников и дел никаких быть не может? Хотя бы былое вспомнить, а?

– Разное вспомнить можно… – заметил Лисоверт.

– Правильно! – согласился Балалаев. – Можно старые обиды мусолить, а можно и хорошее на свет вытащить. Что же у нас ничего хорошего не было? Десять лет за одной партой просидели!

– Просидеть-то просидели, да когда встали, в разные стороны пошли, – бесцветным голосом ответил Илья Сергеевич.

– Ну и что? – вскинул голову Антон Никитич. – Время-то мою правоту подтвердило. Жизнь сама сказала: самое главное – зарабатывать деньги! – с силой ударил он тростью о бордовый камень.

Лисоверь чуть заметно покачал головой:

– Главное – другое. Главное – как зарабатывать. Как. А то ведь и ответить придется, – негромко, будто для себя, сказал он.

Балалаев услышал. И иронически вздернул сивую бровь:

– Это перед кем? Перед людишками-то?

Илья Сергеевич помолчал, потом, не повышая голоса, произнес:

– Может быть, перед ними. А, может быть, и перед кем-нибудь другим.

Торговый магнат еще на несколько милолиметров приподнял над глазом тяжелую бровь:

– Это ты про Бога, что ли, говоришь? Ты веришь в этого старика с седой бородой?

Балалаев усмехнулся.

– Бог – это Мир, – без нажима произнес генеральный директор.

– Ты, может быть, и в церковь по воскресеньям ходишь? – с любопытством склонил голову к плечу Антон Никитич.

– Может, и хожу, – ответил Лисоверт. – Только это, как раз, не так уж и важно. Бог – не в камне. Бог – в сердце.

Ефиму показалось, хозяин «Нашего дома» посмотрел на директора «Топологии» с жалостью.

– Эх, Илья, – вздохнул Антон Никитич, – ты пойми, все, что ты говоришь, хорошо было для вчера. Для вчера! Да, и то, не очень. А сейчас время совсем другое. Другое. Конкретное время. Время дела. И денег. Да, денег! – ударил он тростью по бордовому камню. – Без сантиментов этих розовых!

– Время – другое. Я – тот же самый, – упрямо сверкнул очками Илья Сергеевич.

Балалаев неожиданно обрадовался этим словам, будто долгожданному известию:

– А, вот и хорошо, что такой же! – воскликнул он. – Я потому к тебе и пришел. Напрямую поговорить. Без хитростей этих! Без виляний, да вентиляний! Откровенно! В дом-то к себе пригласишь? А Ефим Алексеевич с Ангелиной Анатольевной нас чуток на воздухе подождут. На воздухе-то – благодать!

Лисоверт поднялся с деревянной скамьи и указал Балалаеву на лестницу, ведущую к дверям коттеджа.

– Мы – не надолго! – посмотрел директор сначала на Ефима, потом на Рогальскую. – Вы не уходите!

Ефим кивнул.

Пресс-секретарь изобразила улыбку.

Школьные друзья бок о бок подошли к высокому крыльцу, поднялись по ступеням и зашли в дом.

Майор раздумывал не долго.

– Аня! – тихо произнес он и приложил палец к губам. Затем повернулся и направился за угол коттеджа.

«В кабинет! – говорил он себе. – Они должны пойти в кабинет Лисоверта. Ну, где еще такие серьезные мужчины могут обсуждать важные дела?…»

Кабинету принадлежали два угловых окна на втором этаже коттеджа.

Ефим поискал глазами вокруг. Ничего! Ни садовой лестницы, ни какой-нибудь бочки или скамьи.

Майор еще раз окинул глазами кирпичную стену.

Водосточная труба! Да! Водосточная труба из оцинкованного металла с вбитыми в кирпич полукольцами на стальных штырях.

Ефим потрогал трубу рукой, попробовал выдернуть нижнее крепление. Это ему не удалось: крепление сидело мертво.

Он схватился ладонью за следующее крепление, уперся подошвой в стену и выдавил себя вверх. Его голова оказалась прямо под наличником одного из кабинетных окон.

«Эх, если бы еще окно было приоткрыто, – возмечтал он. – Лето, все-таки!.. Да, и вообще, свежий воздух – основа здоровья!»

Но окно над ним оказалось закрытым.

А вот в соседнем окне большая, в четверть оконной рамы, форточка уходила внутрь комнаты на пол ладони.

Майор, насколько мог, переместился в сторону соседнего окна и повис рядом с водосточной трубой на вытянутой руке и распрямленной ноге, словно кормовой корабельный флаг на ветру.

И как только его чуткие волчьи уши оказались у соседнего окна, он сразу услышал голос Балалаева:

– Илья! Продай мне «Шапку-невидимку»! Миллион хеврюшек даю! Продай!

– А чего ты, Тоша, волшебную палочку не просишь? – отозвался директор Топологии.

– Может быть, и попросил бы, только у тебя ее нет. А вот «Шапка-невидимка» есть!

– Да, откуда? – отчетливо, совсем рядом с висящим майором прозвучал голос Лисаверта. – Нет у меня никакой «Шапки-невидимки»!

– Ай, Илья, не надо меня обманывать! Не надо! Ты же знаешь, Балалая обмануть нельзя! Я ведь все знаю. Знаю, и кто инкассаторов с моими деньгами грабанул! Отморозок один. Окунь дохлый. На дно сейчас залег. Знает, найду – заживо зажарю! – Бешеный Балалай нажал голосом так, что оконное стекло задребезжало. То ли от ударной звуковой волны, то ли, от страха.

– Мне, Тоша, про твои уголовные дела слушать не интересно. Все эти ваши окуни, караси и щуки мне противны! – глухо прозвучал голос Ильи Сергеевича.

– Э-э-э, подожди! – прямо над ухом майора прозвучал густой голос торгового магната. – А твои академики тебе не противны? Нет? А чего? Если ты такой честный, так должны быть противны. Деньги у инкассаторов-то взял Окунь с подручным. А вот по-тихому привел их к кассе, а потом также по-тихому увел твой человек. Кто-то из твоих академиков! Почему у Окуня так все ловко получилось? Да потому что ему и его корешу твой человек «Шапку—невидимку» одолжил! Вот почему! Я все-е-е знаю! От Балалая в нашем городе тайн нет.

Форточка над головой майора скрипнула и распахнулась на всю ширину.

– Ну, и кто же этот академик? – спросил Илья Сергеевич, находящийся на расстоянии, максимум в метр, от распластавшегося на стене майора.

– Да, если бы я знал, Илья дорогой, я бы сам сначала с ним побеседовал! Насчет того, что нехорошо чужие деньги брать. Да, хрен с ним, с академиком! Но «Шапку-невидимку»-то он одолжил из твоих хранилищ, Илья. Больше не откуда. Я ведь знаю: коробчили твои академики несколько лет назад одну такую секретную штуку. И называлась она – «Шапка– невидимка». Вот так. Что, скажешь, нет? Врать будешь?

– Нет у меня никакой «Шапки-невидимки», – ответил директор «Топологии». – Ни за миллион. Ни за два. И давай, Тоша, прекратим этот глупый разговор!

В кабинете наступила тишина. Как не прислушивался майор, ни одного слова из распахнутой форточки не долетало до его чутких ушей.

И вдруг опять, совсем рядом, он услышал голос Балалаева. Но был он каким-то незнакомым. Майор даже не сразу его узнал. Подумал: еще кто-то появился в кабинете? Но нет, это был голос Антона Никитича. Только какой-то севший, утративший упругость, как сугроб снега в марте.

– Ну, если не хочешь за деньги, так дай, Илья! Как другу, хоть и бывшему, но, все-таки, другу! Труба мне без «Шапки-невидимки», Илья! Пойми, труба!

– А что такое, Тоша? – спросил Лисоверт. – Со своими уголовниками чего не поделил?

– Хуже, Тоша! – тяжко ронял слова торговый магнат. – Такие люди на меня взъелись, что мои уголовники и рядом не завтракали! Ошибся я в одном деле! Соглашаться надо было! Ну, уступил бы контрольный пакет своей торговой сети москвичам, без денег все равно бы не остался! Где москвичи, а где я? Как говорится, владелец, тот, кто на складе, а не тот, кто на докладе! Все равно весь местный персонал подо мной бы ходил! Не рассчитал! Да, кто ж мог знать, что они такие? Что у них подвязки на таком верху, что голову не поднимай, шапка свалиться!.. Вот моя и свалилась! Теперь, только на твою «Шапку-невидимку», Илья, вся и надежда! А то грохнут они меня. Или, на крайняк, на нары опять отправят. А в наши годы, Илья, это уже тяжеловатенько будет! Это в двадцать лет, что нары, что Канары, разница – не такая уж и большая. А сейчас – большая разница. Большая.

– Эх, Тоша, – раздался за окном вздох Лисоверта. – Я, может быть, и помог бы тебе по старой дружбе, да поверь, нет у меня «Шапки-невидимки». Нет.

– Не хочешь, значит, – глухо произнес Балалаев.

– Да, не могу! – воскликнул Лисоверт.

– Значит, не хочешь, – протянул Антон Никитич. – Ну, ладно. На «нет», и суда нет. Все вы такие, правильные, как до серьезного дело доходит, так всегда одно и тоже: хотел бы, да не могу! Что ж, Илья, пойду. Нет у меня времени просто так рассиживаться.

В кабинете раздался резкие и частые, будто выстрелы, удары трости о паркет.

Ефим подтянулся на занемевшей руке к вытянутому вертикально оцинкованному питону и соскользнул по нему вниз.

В туже секунду нижняя секция трубы оторвалась от остальной части и с грохотом артиллерийского залпа упала на бетонную отмостку коттеджа.

Ефим даже вздрогнул.

Тотчас рядом с ним открылось среднее окно первого этажа и в сад высунулось полное белое лицо хозяйки дома.

Майор прижался к стене, став плоским, как камбала.

Светло-ореховые глаза Людмилы Александровны быстро обежали открывшееся пространство. Она высунулась из дома почти по пояс. Острый лисий носик, умело замаскировавшийся на большом белом лице, понюхал окружающий мир.

– Илюша, это ты там шумишь? – громко произнесла она.

Между спиной майора и кирпичной стеной волос бы не пролез.

Супруга Лисоверта еще раз подозрительным взглядом окинула сад, но стоящего в нескольких сантиметрах от нее майора не заметила6 он оказался для нее в мертвой зоне. Людмила Александровна что-то проворчала и, словно улитка в раковину, втянулась внутрь дома.

Ефим облегченно вздохнул, отклеился от стены и направился за угол.

Выйдя из-за стены, он остановился.

Перед майором открылась и начала разворачиваться с неотвратимостью компьютерной программы, следующая картина:

Из дверей дома на крыльцо выходили Илья Сергеевич Лисоверт и Антон Никитич Балалаев.

У деревянного садового столика ярким цветным столбиком застыла Ангелина Анатольевна Рогальская. Ее лицо было обращено к входной калитке.

А в нее – один за другим – входила группа людей. В камуфляже, в черных масках с прорезями для глаз и с автоматами в руках.

Возглавлял группу человек в гражданском. Высокий и узкий. Его так и хотелось назвать Гобоем – духовым музыкальным инструментом с раздвоенным язычком внутри.

36. Соло для гобоя с сопровождением

Лисоверт и Балалаев, замерли на крыльце.

Они смотрели на незваных гостей.

Приблизившись к стоящим на крыльце, Гобой – подполковник Крабич – сунул руку во внутренний карман пиджака и обратился к торговому магнату:

– Гражданин Балалаев? Антон Никитич?

Не дожидаясь ответа, Крабич сунул ему в лицо небольшой лист бумаги.

– Вы арестованы, – громко и отчетливо произнес он. – Вот постановление суда. Взять! – кивнул он двум подошедшим гигантам в черных масках с прорезями для глаз и автоматами, висящими на широких плечах.

На руках у владельца сети магазинов «Наш дом» защелкнулись стальные кольца наручников.

– Идите вперед! – равнодушным голосом, каким кондуктор в автобусе обращается к пассажирам в конце рабочего дня, произнес атлет в маске.

Антон Никитич повернул голову к стоящему рядом Лисоверту.

– Ну, теперь, не поминай меня лихом, Илья! – сказал он, тыча в однокашника колючими зрачками, маленькими и едкими, как черный перец горошком. – Не захотел ты «Шапку-невидимку» старому другу дать… Не захотел!

Боец без лица потянул Балалаева за наручники, и Антон Никитич, уронив голову на грудь, быстро сошел – почти скатился – со ступеней вниз.

Гобой обвел сквозными отверстиями своих глаз почти пустой зрительный зал: за дощатым столом замерла Ангелина Анатольевна Рогальская. На крыльце – хозяин дома. На периферии сектора обзора он заметил вышедшего из-за угла Мимикьянова.

Крабич деловой походкой направился в его сторону.

– А я думаю, куда это вы подевались, майор? – как будто, даже обрадовавшись, произнес он, подойдя. – Ребята докладывают: входил. И не выходил. А где он тогда? Неужели, проворонили, и гость из-под наблюдения ушел? Ну, думаю, врежу, бездельникам, чтобы за сигаретами не бегали и на каждую проходящую юбку не отвлекались! А, выходит, зря сердился. Здесь, майор. На месте.

– Я вам очень нужен? – спросил Ефим.

– Нужны. Очень, – ответил Гобой.

– Для чего? – приподнял волчьи брови майор.

Гобой усмехнулся узким ртом:

– Вообще-то я хотел извиниться.

– Извиниться? – удивился Ефим.

– Ну, да. Извиниться, что морочил вам голову. Я, действительно, подполковник. Только не министерства по чрезвычайным ситуациям, а окружного управления по борьбе с организованной преступностью. Мы проводили в вашем городе спецоперацию по разоблачению крупной преступной группировки, возглавляемой вице-губернатором области Шевчуком и только что задержанным гражданином Балалаевым. С помощью официального административного и неофициального давления силами уголовников, преступная группа вынуждала предпринимателей, владевших зданиями в выгодных точках города, передавать их своим людям. Главным образом, гражданину Балалаеву. Именно так сформировалась принадлежащая ему сеть магазинов «Наш дом».

Майор внимательно слушал.

– Операцию по разоблачению и аресту преступной группы окружной УБОП, – высоким голосом продолжал Гобой, – был вынужден проводить вне контактов с местными правоохранительными органами. Так как существовали данные о причастности некоторых их сотрудников к группировке. Скрывать не буду, в последний момент и вы, майор, тоже попали в число подозреваемых…

– Я? – не поверил майор.

– Вы! – подтвердил Гобой. – Согласитесь, эта ваша странная встреча с Балалаевым в отдельном кабинете ресторана Дома ученых могла навести нас на кое-какие предположения… Ну, пока запросили кого следует, пока разобрались… Признаю, признаю: петуха дали! Но, согласитесь майор, в оперативной работе всякое бывает! Сначала – проверяй, потом – доверяй. Так что, без обид? – протянул руку Крабич.

– Никаких обид! – пожал его холодную длинную ладонь Ефим. – А, скажите, подполковник, для чего вы придумали всю эти истории сначала про климатическое оружие, потом, про украденную в «Топологии» «Шапку-невидимку»?

Гобой приподнял и опустил не широкие плечи:

– Обычные легенды прикрытия. Должен же я был как-то мотивировать свое присутствие в научном городке и постоянное пересечение с вами на путях-дорожках? Особенно думать-то было некогда. Пришлось импровизировать по ходу дела. Учитывая вашу профессиональную деятельность по охране закрытых научных разработок, сначала решил предложить вам легенду про климатическое оружие, а, когда вы в ней засомневались, то – «Шапку-невидимку». А вы что, поверили в эту «Шапку-невидимку», а? Скажите честно, майор!

– Если честно, то – нет, – честно ответил Ефим.

– Но, все-таки, хоть несколько секунд, но сомневались, а вдруг – правда? Да?

– Да, – кивнул майор из вежливости.

– Ну, вот, значит, и наш брат, убоповец, кое-что в науке соображает, а, майор? – почти с детской радостью пропел Гобой.

– Кто бы сомневался, – придал улыбке максимальную доброжелательность Мимикьянов.

Вдруг над их головами раздался глухой хлопок. Они, не сговариваясь, вскинули глаза в небо.

Судя по пушистому инверсионному следу, это реактивный самолет преодолел звуковой барьер. Прочерченная по яркой синеве снежно белая полоса представляла собой прямую стрелу с маленьким серебряным наконечником истребителя на конце. Полюбовавшись небом, оба опустили глаза и посмотрели друг на друга.

– Ну, что ж, мне пора! – вышел на финал партии Гобой. – Пол дела сделано. Фигуранты арестованы без инцидентов. Теперь надо заканчивать. – Крабич посмотрел на часы. – Как мне несколько минут назад доложили, Шевчука тоже уже взяли. Все прошло гладко. Теперь надо за вторую половину приниматься. Доить задержанных, пока они еще в расстроенных чувствах. Снимать показания. Они сейчас, пока тепленькие, мно-о-ого чего друг про друга расскажут! На них ведь не только украденные квадратные метры, да бумажки-акции висят, но и трупы. Да! Так что, вынужден вас покинуть, майор. Рад был с вами познакомиться. Ну, – прощаясь, протянул руку Крабич, – счастливо вам хранить тайны нашей науки!

– А вам правопорядок и наши закрома! – ответил, пожимая его руку, Ефим.

В этот раз длинная сухая ладонь подполковника не показалась майору холодной. Обычная теплая человеческая ладонь.

Внезапно Мимикьянов насторожился. Никто ничего не замечал. Но он-то отчетливо слышал. Над кронами деревьев звучал Марш из оперы Прокофьева «Любовь к трем апельсинам». Музыка столько же красивая, сколько и страшная. Завораживающая и предупреждающая: будь бдителен человек! Неизвестное не где-то далеко.

Оно рядом.

Оно приближается.

37. Не ждали!

Рыжие стволы сосен на противоположной стороне улицы были похожи на органные трубы.

А сумерки между ними звучали неторопливой баховской фугой. Не веселой. Не грустной. Размышляющей.

Мимо сосновых стволов проплыла сначала черная «Волга», куда засунули Балалаева и сел Крабич с двумя бойцами. Потом – выкрашенный в защитный цвет длинноносый автобус, где разместилася сопровождающий сольную партию Гобоя оркестр – группа бойцов с автоматами, но без лиц.

– Жизнь, – сказал Лисоверт, опускаясь на деревянную скамью у дачного столика.

– Господи, Ефим, что Антон Никитич такого сделал? – снизу вверх устремила на Ефима округлившиеся глаза Рогальская.

Мимикьянов приподнял волчьи брови, потом опустил, и ответил:

– Балалаев – человек с большими деньгами. Раз так, чему же тут удивляться? Пока такие деньги под себя сгребал, наверное, что-нибудь, да сделал.

– Что же, всех богатых теперь арестовывать надо? – поинтересовалась пресс-секретарь?

– Всех не арестуешь. Арестуют тех, кому не повезло. Видно, Балалаю не повезло.

– Судьба! – вздохнул Илья Сергеевич.

«Вот как! Вот как! Вот как!» – застучали за сосновыми стволами колеса поезда, обходящего научный городок по дуге, упрятанной в бору.

А потом чуть изменив звук: «Вот так! Вот так! Вот так!»

За железнодорожным шумом они не услышали звук мотора и скрип тормозов, подъехавшего к решетчатой калитке очередного автомобиля.

Теперь это был льдисто-белый милицейский уазик с категоричной, как судьба, темно-синей полосой на борту.

Пистолетными выстрелами хлопнули тяжелые дверцы. Из машины выбрались два человека. Открыв калитку, они вошли в сад и направились к столу по дорожке, выложенной бордовым искусственным камнем.

Первым шагал заместитель начальника городковского управления внутренних дел по розыску капитан Кокин. В безупречно сидевшей, тщательно выглаженной милицейской форме. А за ним… Кто там, не высокий, светловолосый и круглолицый мелькает за статной фигурой Коли Кокина? Неужели? Да, нет… Точно, он!

Он!

За капитаном по бордовым плитками искусственного камня шел начальник службы безопасности научно-производственного объединения «Топология» Леша Грибков, арестованный милицией около трех часов назад. На расстоянии в тридцать шагов в этом не было никаких сомнений.

– Добрый день, коллеги! Или уже вечер? – громко поздоровался Николай Олегович, подойдя.

– Добрый! – кивнул Лисоверт!

– Вот, уважаемый генеральный директор, – веселым голосом произнес капитан, – а также, что очень важно, пресс-секретарь и курирующий офицер научно-технической контрразведки, передаю вам гражданина Грибкова. Лично в руки. Чтобы не было потом разных-всяких сплетен и кривотолков, будто мы вашего начальника службы безопасности задержали или – не дай Бог! – арестовали! И чуть ли не в грабеже обвинили!

– А, – что было? – блеснул очками Илья Сергеевич.

– Обычная наша плановая работа на предмет выяснения некоторых обстоятельств, – развел руками Кокин. – И ничего больше! Органы милиции к каждому человеку могут обратиться с просьбой, дать сведения по интересующим вопросам. А долг любого гражданина оказывать органам посильную помощь в раскрытии преступлений. Разве не так?

Песок под острыми каблуками Ангелины Анатольевны Рогальской возмущенно заскрипел.

– Так вы и меня можете к себе увезти, чтобы что-то там выяснить? Правильно я вас поняла, товарищ капитан? – голосом, напрашивающимся на ссору, спросила она.

По завершении фразы Рогальская скрестила руки на груди и сложила губы презирающим капитана бантиком.

Коля ответил, не задумываясь:

– Вас, Ангелина Анатольевна, в первую очередь! Общение с такой женщиной – мечта любого мужчины. Даже, если он в погонах. Но согласитесь, такая видная дама, как вы, с нами на улице и разговаривать не станет. А, если пригласим вас к себе, вы все-таки вынуждены будете уделить нам хотя бы несколько минут!

Хитрый «замнач» не ошибся: не остановимая никакими средствами, включая кинжальный пулеметный огонь, смертоносная женская агрессия моментально утратила наступательный порыв.

Давно замечено: лесть исключительно эффективно воздействует на людей. Но, если, к тому же, эта лесть груба, прямолинейна и адресована женщине, ее сила возрастает в геометрической прогрессии. Видимо, опытный капитан Кокин эту тайную геометрию хорошо знал.

– Николай Олегович! – обратился к довольному Кокину Ефим. – Можно вас на минуту?

Капитан посмотрел недовольно, но тут же сахарно улыбнулся и кивнул:

– Да, хоть на две!

Мужчины отошли к высокому, больше человеческого роста, сиреневому кусту.

– Коля, как это понимать? – тихо, но с нажимом спросил Ефим. – И, чего ты мне весь день голову морочил? Ты что, все эти истории про улики придумал? И про найденную упаковку с десятью тысячами? И про инкассаторскую сумку?

Во время его недлинной речи Коля несколько раз открывал и закрывал свои аккуратно вырезанные пунцовые губы.

– Ничего я тебе не морочил! – едва дождавшись, пока Ефим закончит, сказал он. – И все улики на самом деле имелись. И, как будто, на Грибкова указывали. А полтора часа назад к нам явился гражданин, известный в местных уголовных кругах по кличке Окунь. По паспорту: Телепень Тимофей Петрович. Написал явку с повинной. Признался, что вместе с гражданином Ларкиным в пятницу в девятнадцать двадцать ограбил инкассаторов в служебном помещении торгового комплекса «Наш дом».

– А как же улики в «Топологии»?

– И улики, найденные в Топологии, его показания полностью подтверждают! – нажал на последнее слово Кокин. – Окунь с Ларкиным с месяц назад обустроили в чердачном помещении «Топологии» свою базу. Где хранили наворованное и награбленное, и сами прятались от наших оперативников.

– Как так? – нахмурил сросшиеся на переносице брови Мимикьянов. – Это – невозможно! Как они могли туда проникнуть? Это же – режимное здание. Там – круглосуточная сторожевая охрана. Два рубежа сигнализации.

– А ты – не спорь, ты – послушай! – успокаивающим жестом коснулся его плеча Коля Кокин.

– Ну, слушаю! – уставился на капитана светлыми волчьими глазами Мимикьянов.

– На крыше «Топологии», – указав пальцем на небо, сказал Коля, – имеется большая решетчатая конструкция. Я предполагаю, когда-то она служила для размещения принимающих или передающих антенн, Если хочешь, Ефим, сам выясни для чего, твоя епархия… Так вот, от нее шли две стальные растяжки к стойке на крыше, находящегося рядом торгового центра «Наш дом». Причем, одна растяжка шла от верхней части решетчатой башни по направлению к крыше «Нашего дома» с понижением. А вторая, укрепленная у основания башни, напротив, с повышением. Ну, на этих растяжках, ты, Ефим должен помнить, к юбилею научного городка еще иллюминацию вешали и щит с поздравлением. Вспоминаешь?

– Ну, вспоминаю, – нетерпеливо кивнул Ефим. – Что дальше?

– А дальше вот что. В зависимости от направления, можно было, надев брезентовые рукавицы, съезжать по одной растяжке с крыши «Топологии» на крышу «Нашего дома». Либо, напротив, по другой растяжке – с крыши «Нашего дома» на крышу «Топологии». Удобно, правда?

– Не знаю, не пробовал, – сердито ответил Ефим.

– На крыше «Топологии», – продолжал капитан. – Окунь с Ларкиным обнаружили забитое слуховое окно, ведущее на чердак. Видимо охрана посчитала, что оно заколочено намертво, и датчик «на разъем» не поставила. А ушлые ребята это старое слуховое окно вскрыли и получили прекрасное убежище в виде чердака режимного здания, куда всем посторонним путь строго заказан! Так что, и ночные сторожа, и сам Грибков совсем не шаги привидений слышали. Они на чердаке и верхних пролетах лестницы шаги Окуня с Ларкиным слышали. Вот так, Ефим Алексеевич, дорогой! А, если бы это были шпионы?

– Ладно тебе, шпионы! – отмахнулся майор. – Чего бы они там, на чердаке, нашпионили?

– Например, подслушивающую аппаратуру поставили! – с легкой торжествующей улыбкой на пунцовых губах Кокин.

Эти слова майору Мимикьянову не понравились.

– А почему похищенная пачка десятирублевок в коридоре первого этажа «Топологии» оказалась? – вернул он разговор от темы собственных просчетов к уголовному делу об ограблении инкассаторов.

– Ну, это, как раз, понятно! – с удовольствием ответил Коля. – Проникнув в «Наш дом» с крыши «Топологии» по металлической растяжке, Окунь с напарником таким же путем незаметно для инкассаторов и прибывшей милиции ушли обратно на свой чердак. Здесь они рассчитывали, переждать до ночи, а потом уйти с деньгами через крышу «Нашего дома». Там вниз ведут несколько пожарных лестниц, которых нет на здании «Топологии». Но Грибков, ночевавший в эту ночь в «Топологии», и осматривавший верхние этажи здания, своими шагами их напугал. А на крыше «Нашего дома», Окуню показалось: сидит засада. Грабители запаниковали. И решили уйти через окно первого этажа «Топологии». Там в спешке, Ларкин и выронил одну из доставшихся ему при дележе денежных пачек. Перед обедом Грибков, решил осмотреть чердачное помещение, и нашел оставленную преступниками брезентовую сумку инкассаторов. Вот и все!

Кокин замолчал с видом человека, успешно выполнившего сложную работу.

– Что – «все»? – с видом человека недовольного услышанным спросил Ефим.

– Грибков, действительно, ни коим образом к ограблению инкассаторов не причастен… – обозначил румяными губами начало улыбки Кокон. – После того, как Окунь явился с повинной и процедуру ограбления, включая их с Ларкиным подход и отход с места совершения преступления, подробно описал, всякие сомне6ния на этот счет отпали.

Мимикьянов почесал сросшиеся на переносице волчьи брови.

– А чего это Окунь вдруг с повинной явился? Неужто совесть заговорила? Ангел с белыми крылами пред очами встал, и Окунь его испугался? Что-то слабо вериться… – с сомнением произнес он.

– Он не ангела, он Бешеного Балалая испугался! – весело сверкнул глазами Кокин. – Тот его через свою агентуру вычислил и уже почти за хвост поймал. Ему деваться было некуда. Если бы Окунь в руки к Бешеному Балалаю попал, ой… никто бы тогда пареньку не позавидовал! Даже страшно представить, что Балалай бы с ним сделал! Ларкин-то успел из города уехать, а Окунь понадеялся на лежку у одного своего кореша и задержался. А тот его Балалаю и сдал. Вот гражданин Телепень и решил: уж лучше к нам! И сам пришел в управление. С деньгами. Правда, принес меньше половины. Говорит, остальное Ларкин увез… Ну, это уже не так важно. Рано или поздно, возьмем и Ларкина.

– Складно получается… – протянул Ефим.

– А, правда, она всегда складная, – с довольным видом заметил Кокин. – Да, и знаешь, Ефим, – он дотронулся указательным пальцем до пуговицы на груди у майора, – Лично я, честно говоря, в виновность Грибкова ни на секунду не верил…

Ефим представил выражение лица капитана Кокина во время предыдущих встреч.

– А чего же тогда ты его арестовывал? – спросил он.

Кокин оторвал палец от пуговицы на рубашке Мимикьянова и поднял его вверх маленьким милицейским жезлом:

– Не арестовывал, а задерживал! Задерживал для проверки! А это совсем не арест! Ну, а что делать? Работа такая! Уж ты-то, Ефим, должен понимать, я ведь, когда принимаю решения, не только свое мнение должен учитывать…

Майор кивнул, но ничего не сказал.

Изложенная капитаном Кокиным версия, как будто, логично объясняла и ограбление инкассаторов в торговом центре «Наш дом», и разбитое окно в коридоре первого этажа «Топологии», и найденную на первом этаже пачку похищенных денег и на чердаке – брезентовую сумку инкассаторов.

Все было хорошо.

И стальные растяжки между зданиями, где вешали цветные лампочки иллюминации и большой поздравительный плакат к юбилею научного городка, на самом деле имелись. Их наблюдал в течение многих месяцев любой проходящий по проспекту Науки. Запомнил их и «замнач по угро» капитан Кокин и рецидивист Телепень по кличке Окунь.

Дело было лишь в том, что неделю назад, как раз по настоянию самого майора Мимикьянова, обе стальные растяжки, протянутые между крышами «Топологии» и «Нашего дома», как возможные пути проникновения в режимное здание, были обрезаны.

Майор при этой процедуре, проводимой страдающим с похмелья слесарем Митей, присутствовал лично. И, хотя, наблюдать за трясущимися руками рабочего человека, слушать визг предназначенной для резки металла пилы-«болгарки», а в перерывах – малолитературное бормотание самого Мити, – являлось занятие не из приятных, майор выдержал до конца.

Поэтому, он был твердо уверен: между «Топологией и «Нашим домом» в пятницу, когда состоялось ограбление инкассаторов, не было никаких стальных растяжек, позволяющих путешествовать с крыши на крышу.

Майор Мимикьянов так же, как и капитан Кокин, не верил в причастность к преступлению Леши Грибкова. Не тот это был человек, и не так, как грабитель он себя вел.

Но, тем не менее, оставались вопросы.

Как Окуню с напарником удалось так незаметно, минуя охрану самого магазина и инкассаторов, пробраться в служебный блок торгового центра, и, главное, как удалось, так незаметно уйти, будто испариться, с места преступления? А потом каким-то непонятным образом оказаться на чердаке «Топологии»?

Ответы на эти вопросы отсутствовали.

А признание Окуня? А что признание? Разными причинами может быть вызвано признание.

Неторопливая фуга Баха по-прежнему неслышно звучала между стволов-труб лесного органа. Только теперь майору казалось, великий органист не размышляет. Он иронизирует.

Даже не так. Он смеется.

Во весь голос смеется над ним – майором Мимикьяновым.

38. У крыльца высокого, встретила я сокола…

Капитан Кокин уехал в управление.

Недовольный всем происшедшим Леша Грибков ушел домой: он жил в пяти минутах ходьбы от коттеджа генерального директора.

Мимикьянову тоже, как будто, незачем было оставаться в саду у Лисоверта. Тем более, что пресс-секретарь на него выразительно поглядывала.

Но какой-то незримый крючок крепко держал его за рубашку, не давая уйти.

А в голове почему-то всплыл один свинцовый осенний вечер.

Год назад.

Войдя в свою квартиру, он стянул ботинки и сунул ноги в мягкие домашние тапочки. С облегчение вздохнул, вошел в комнату и сунул в щель проигрывателя недавно приобретенный лазерный диск со Скерцо номер сорок два Петра Ильича Чайковского. Он любил эту пьесу почти наравне с Пассакалией Генделя.

Чарующуя мелодия, естественно, без малейших запинок, оборачивалась то угрозой, то весельем, то грустью, то надеждой. Как сама жизнь.

Ефим блаженно вытянулся в кресле и закрыл глаза.

В черных окнах уже стояла ночь.

День выдался тяжелым.

С утра поступила информация о том, что в научно-производственном объединении «Топология» пропал новейший прибор – генератор линейных колебаний фантастрон. Его новейшая модификация использовалась в различных измерительных системах, в частности, в артиллерийских системах целеуказания.

Требование на его получение было выписано исполняющим обязанности начальника лаборатории пространственных измерений Максимом Карликовым. Получать его должен был инженер лаборатории Евгений Вергелесов. Но в конце рабочего дня лаборатория фантастрон, как предписывала инструкция, не вернула.

Когда забеспокоились и стали выяснять, оказалось, что лаборатория напрасно ждала фантастрон весь день, но так и не дождалась. В связи с чем, не смогла провести намеченную серию опытов. Инженер Вергелесов утверждал, что прибор не получал. Когда стали смотреть книгу выдачи приборов, действительно, обнаружили, что его подпись в графе «получил» отсутствует.

Но в боксе хранения прибора тоже не было.

Стали искать.

Прибор входил в список особо секретных.

Леша Грибков позвонил Пиготу. Пигот шуганул в научный городок Ефима.

Ну и началось!

Крутились весь день. Опросили всех, кого можно.

Пропал прибор.

Все приготовились к тому худшему, что с неотвратимости падающего лезвия гильотины должно было последовать за исчезновением изделия, содержащим в своей конструкции изобретение, отнесенное к государственной тайне.

И вдруг прибор нашелся!

Оказывается, тем же утром, его заказала для опытов смежная лаборатория дальномеров. Новенькая сотрудница секретного спецхрана, плохо знающая сотрудников, выдала его дальномерщикам, а в папку входящих требований вложила бумагу подписанную Карликовым. Требование же лаборатории дальномеров посчитала лишним, и просто выбросила в мусорную корзину. Подпись же у сотрудника, получившего фантастрон, вообще взять забыла. В итоге после целого дня нервотрепки обнаружилось не хищение государственной тайны, а обычное разгильдяйство.

Решающую роль в поисках пропавшего прибора сыграл обычно тихий и безинициативный Женя Вергелесов. Он весь день носился по объединению, совал свой нос во все щели и, в конце концов, обнаружил фантастрон на испытательном столе у дальномерщиков. Те затянули свои испытания до позднего вечера и собирались вернуть изделие утром на следующий день.

Все кончилось хорошо. Но побегать и понервничать Мимикьянову пришлось вдосталь.

Однако на этом несчастливый день не завершился.

Не успел Ефим вернуться в управление и доложить Пиготу, что прибор найден, как на него налетело новое дело. Гоша усадил его переписывать отчет в Московский главк. Оказалось, что с этого месяца введена новая форма, и надо разнести текст по специально придуманным штабными умниками разделам.

Ну, что поделаешь? Пришлось разносить.

Одним словом, майор добрался до собственной квартиры где-то около девяти часов.

Не успел он включить проигрыватель и прослушать первые такты любимого Скерцо, как раздался дверной звонок.

Ефим едва ли не со стоном поднялся и пошел в коридор.

На пороге стоял отставной офицер танковых войск Миша Шепталов.

– Чего случилось, Михал Иванович? – спросил Ефим.

– Да, я вот на ужин баранинки сготовил с картошечкой. Чесночком заправил… Вроде, неплохо получилось! Приходи, угощу. Только одна просьбишка…

– Да? – склонил голову к плечу майор, догадываясь о ее характере.

Танкист прочистил горло и спросил:

– У тебя чего-нибудь хорошего не найдется?

Ефим сделал вид, что не понимает о чем идет речь:

– Чего хорошего?

– Ну, для души, – пояснил бывший танкист.

– Есть, – кивнул Ефим. – «Война и мир». Прекрасная, я тебе, Миша, скажу, вещица! Особенно, второй эпилог, где Лев Николаевич размышляет о том, есть ли у человека свобода воли или законы мироздания управляют им, как водитель своим танком…

По мере того, как Ефим произносил свою речь, лицо танкиста мрачнело, как, если бы перед смотровой щелью его командирской машины появлялись все новые танки противника. Но, что значит, командирская выучка! Миша сдержался, не нагрубил в ответ на издевку майора, не плюнул в досаде на пол.

– Всему свое время, – сдержанно произнес он. – И Льва Николаевича почитаем. Но не сейчас. Сейчас расслабиться надо. Ужин все-таки!

Мимикьянов вздохнул:

– Не до этого мне, Миша. Начальство приказало к завтрашнему утру месячный отчет закончить, – соврал он.

Только причина, связанная с исполнением служебного долга могла показаться бывшему начальнику штаба танкового полка уважительной.

– А, ну, тогда, конечно… – разочарованно протянул Шепталов. – Как закончишь, заходи… – без особого жара предложил он. – Я много сготовил, Один все не съем!

– Ну, если до двенадцати напишу, обязательно зайду! – пообещал Мимикьянов, надеясь, что в это время он уже будет крепко спать.

Едва он опустился в кресло и приготовился слушать «Скерцо», снова – звонок!

На этот раз Ефим вставал так, будто на его плечах пристроился барашек средних размеров с курдюком, до отказа набитым салом.

Теперь в дверном проеме красовалась соседка – парикмахерша Ольга Михайловна. Две округлые части ее торса с любопытством высовывались из цветастого домашнего халатика.

– Ольга Михайловна! – Ефим сделал вид, будто приятно удивлен, но пройти не пригласил. – Что случилось?

– Ефим Алексеевич, у вас не найдется луковицы? – спросила парикмахерша.

Мимикьянов задумался.

– Луковицы? – переспросил он с таким выражением, словно впервые в жизни услышал название этого огородного растения.

– Ну, да! Всего одной! Малюсенькой! – с просительным выражением на лице пропела женщина.

– Я бы с радостью. Но у меня нет, – горестно вздохнул майор, припомнив, что несколько дней назад бросил последнюю луковицу-кроху в суп. – Но я знаю, у кого есть! – не мог он оставить женщину без помощи. – Шепталов в Воскресенье с рынка целый мешок на своем «Жигуленке» привез. Попросите, уж вам-то, Ольга Михайловна, он не откажет!

На лице парикмахерши выразилось разочарование. Конечно, Ефим не был наивным юношей и понимал, что луковица, это – только предлог. Но сил на общение в тот вечер у него уже не было.

Когда, он вернулся в комнату, Скерцо уже закончилось. Жизнь так и не дала Ефиму насладиться любимой мелодией. Значит, не судьба, решил он.

Подумав, поставил другой недавно приобретенный, и еще, как следует, не прослушанный диск. Это были русские песни.

Сел в кресло, прикрыл веки и вытянул ноги.

С нижнего «до» поднималось вверх сильное женское контральто:

У крыльца высокого

Встретила я сокола,

Встретила – приметила,

На любовь ответила…

Казалось, голос принадлежал умной и доброй женщине.

«Таких, уж и не найдешь в наше сумасшедшее время», – подумал уставший майор.

Голос зачаровывал и уводил за собой в давний, исчезнувший мир.

«Или такие вот настоящие женщины мне просто не попадаются? – задал майор вопрос вечному невидимому собеседнику.

Не успел он, как следует расслабиться, – под ухом требовательно закурлыкал телефонный звонок.

Ефим взглянул на экранчик определителя номера.

«Ну, конечно! – почти с отчаянием подумал он. – Ангелина! Ну, как он мог забыть! Они же сегодня вместе собирались пойти на симфонический концерт в Доме ученых… А тут все эти дела так навалились, что он забыл позвонить и дать отбой. И что за день сегодня такой!» – тяжело вздохнул Мимикьянов.

Телефон не замолкал.

«Может трубку не брать? – малодушно предложил себе Ефим, но, все-таки, справился со страхом, поднял трубку и мужественно произнес:

– Да! Мимикьянов у аппарата.

– Ефим! Ну, как тебе не стыдно! – обрушила на него трубка поток женского возмущения. – Я тебя ждала-ждала! Как дура, до самого начала туда-сюда по фойе ходила! Сейчас перерыв, я думала ты хоть ко второму отделению подъедешь, а ты? Дома сидишь! Бессовестный! И тебе не стыдно, а?

– Аня! Ну, извини! – начал оправдываться майор. – Ну, только зашел! Ну, аврал случился! Я ж не мог знать! В твоем же любимом объединении чуть одно секретное изделие не потеряли! Пока разбирались, пока начальству докладывал… Ну, извини, подлеца!

Закончив оправдательную речь, он приготовился к дальнейшему холодному душу дамского гнева.

Но в трубке неожиданно наступила тишина.

Он подождал несколько секунд. На всякий случай дунул в микрофон и спросил:

– Аня, ты где? Ты меня слышишь?

– Ефим, а чего это у тебя голос такой? – отчетливо, будто Рогальская находилась где-то совсем рядом, спросила трубка.

– Какой? – не понял вопроса майор.

– Больной какой-то… А?

– Ну, я ж тебе говорю, только домой зашел! День был тяжелый! Замотался совсем. Устал! – честно ответил профессиональный обманщик Мимикьянов.

– Я сейчас к тебе приеду! – решительно произнесла трубка. – А то ты еще умрешь без меня!

Майор прикинул: из городка добираться до его дома, даже, если она возьмет такси или «дежурку» из гаража «Топологии» вызвонит, это, – все равно, – минут сорок… А то и, учитывая вечерние пробки, целый час. А у него была одна мысль: раздеться, почистить зубы и лечь спать прямо сейчас. Может быть, он действительно, подхватил на осенних сквозняках какую-нибудь инфекцию и заболевал. А, если Ангелина приедет, еще долго не спать не придется…

«Не приезжай!» – решил сказать он, Но Ангелина уже положила трубку.

У крыльца высокого

Встретила я сокола,

Встретила – приметила,

На любовь ответила…

Хорошие слова выводило сильное женское контральто, принадлежащее одной из женщин минувших лет. Сильной, умной и доброй, каких сейчас, как будто уже и не осталось.

Ефим прослушал песню до конца и выключил проигрыватель. Но вставать с кресла не хотелось. Он так и сидел, смотря в окно, где в черном лаке висели разноцветные лампы ночного города.

Майор подумал, что они похожи на шаровые галактики, разбросанные в космической пустоте. В каждой из них – свои слезы. Свой смех. Своя жизнь. Своя-то – своя, но это совсем не значит, что – разная. Принято говорить, что каждая семья не похожа на другие. Как раз, наоборот, пришел к выводу майор. Большинство из них настолько однотипны, что могли бы смотреться в соседскую жизнь, как в зеркало. Но встречаются и поразительно интересные. Вот, например, в научном городке. Что ни квартира – исключение из правил. Особая статья. Мир, живущий не по законам, а по исключениям из них.

Его размышления прервал входной звонок.

Он запиликал длинно и настойчиво.

«Снова Мишка приперся! – подумал Ефим. – И когда успокоится непоседливый танкист?»

С кресла он поднялся с трудом. Теперь у него на плечах лежал уже не легонький барашек, а платяной шкаф со всей одеждой – зимней, летней и демисезонной.

«Если опять насчет выпивки будет приставать, с лестницы спущу! Ей-ей, спущу! Не пожалею!» – твердо обещал себе Мимикьянов.

И открыл дверь.

На пороге стояла Ангелина Анатольевна, в длинном, почти до пола, синем вечернем платье, плотно сидящем на ее сильной фигуре. Ее глаза блестели в полутьме лестничной клетки.

– Аня, ты? – поднял брови майор.

– Я, – тихо ответила женщина.

– А как ты успела из городка ко мне? Прошло же всего минут десять? – растерянно забормотал он.

– Волновалась. Спешила. Вот и успела, – ответила женщина.

«У крыльца высокого встретила я сокола…» – почему-то зазвучало в ушах у Ефима…

Он отступил в коридор, пропуская Ангелину Анатольевну в коридор.

«А чего тут удивляться! Женщины они же – ведьмы! Наверное, на метле прилетела!» – сказал он себе тогда.

Тогда, кроме метлы, в голову ему ничего не пришло.

А вот сейчас, в саду у Лисоверта, пришло.

«Расстояние, которое в трехмерном мире преодолевается за час, в четырехмерном, может преодолеваться за несколько минут», – подумал он, глядя на делающую ему знаки Рогальскую.

Пресс-секретарь показывала ему ладошкой: пора уходить!

«У крыльца высокого встретила я сокола…»

39. Скорая помощь для соленых огурцов или Тайная геометрия

В самом деле, пора было уходить.

Ефим повернулся к сидящему за садовым столом Илье Сергеевичу, чтобы попрощаться, как вдруг в доме грохнул выстрел.

Волчьи брови майора сами собой прыгнули вверх.

Напомаженный ротик Рогальской раскрылся, как у выброшенной на берег красноперки.

И только генеральный директор «Топологии» оставался спокойным. Видимо, все происшедшее в последнее время, притупили его способность удивляться. Он даже не оторвал щеки от подпирающей ее ладони.

Заметив выражение лиц остальных присутствующих, Илья Сергеевич немного приподнял голову, и вяло махнул рукой:

– Опять у Людмилы банка с огурцами взорвалась.

– Банка с огурцами? – не до конца поверил майор.

– Уже третья, – печально произнес Лисоверт. – А какие этим летом огурцы у нас хорошие выросли – ровненькие, прямо один к одному, плотные такие, на вкус – сладковатые. Отличные огурцы. А вот взрываются – хоть ты что делай! Она уж и банки по полчаса кипятила и в уксус крышки макала, – взрываются! Людмила даже шаману нашему позвонила – Васе Тимбуту. Говорят, он банки заговаривает, чтобы не взрывались. Вроде, сегодня обещал заглянуть… Я во всю эту шаманскую чепуху, конечно, не верю. Но пусть попробует, шаман таежный, спасти урожай. А то огурцы жалко. Больно хорошие! Да, вон же, и он идет – легок на помине! – Илья Сергеевич указал рукой на человека, открывающего решетчатую калитку.

Видимо, заметив в окно доцента Николаева, на крыльцо коттеджа выбежала Людмила Александровна.

– Вася! – закричала она. – Вот хорошо, что ты пришел. У меня только что еще одна банка лопнула. Я жду тебя – не дождусь. Помоги! Только на тебя надежда и осталась! А то – пропадет весь урожай!

– Здравствуйте, Людмила Александровна! Здравствуйте! – улыбался, показывая под угольными усами белые зубы, шаман сойтов Тимбуту. – Обязательно поможем! Не дадим погибнуть вашему урожаю!

Лисоверт приподнялся со скамьи и протянул руку подошедшему к столу доценту Николаеву:

– Здравствуй, Василий Иванович! Богатым будешь, Вася. И ты, и все твои соплеменники!

– А что такое! Нефть в нашей тайге нашли? – поинтересовался шаман, пожимая руку.

– Про нефть не знаю, – ответил директор. – А говорят, у вас, у шаманов, есть такая примета: если вдруг приходит человек, о котором только что говорили, быть ему богатым. А мы, Василий, только что тебя поминали.

Доцент Николаев махнул рукой:

– Да, ну, Илья Сергеевич! Скажете тоже! Это все суеверие людское и невежество.

– Так уж и суеверие? – засомневался доктор наук Лисоверт.

– Точно вам говорю! Я же шаман, как никак. В этих делах разбираюсь.

– Это – верно, – кивнул Илья Сергеевич. – Ты в этих делах, все равно, что академик. Где нам – простым докторам наук с тобой спорить.

Шаман улыбнулся совсем широко.

– Чего спорить? Специалистам верить надо, и все!

Стоящая на крыльце Людмила Александровна забеспокоилась:

– Вася, ну, идем! А то, Илья Сергеевич тебя насмерть заговорит, а у меня в это время вся кладовка взорвется.

Василий Иванович повернул голову в ее сторону:

– Сейчас, сейчас, Людмила Александровна, иду! – и снова обратился к Лисоверту: – Илья Сергеевич, так получилось, что мне надо срочно в тайгу уехать… Думаю, не надолго. Хотя, конечно, как получится. Самолет на Красноярск сегодня в ночь. А я вам до отлета должен кое-что сказать.

– Ну, скажи, – кивнул Лисоверт, думая о чем-то своем.

– Вася! – крикнула с крыльца озабоченная лисица. – Пойдем!

– Сейчас, сейчас, Людмила Александровна! – отозвался Василий Иванович. – Ну, я с огурцами управлюсь и тогда скажу. Я быстро.

Действительно, вернулся Василий Иванович минут через десять. У него было выражение лица человека честно сделавшего непростую работу.

– Ну, все, теперь ни одна банка не взорвется, – довольно щуря спрятанные в плотных мешочках глаза, заявил он. – Они у вас стояли не правильно. Там в подвале одна стена плохая. Видно где-то рядом с ней труба с горячей водой проходит. Или рядом под землей линза из кварцевого песка, с выходом на поверхность. Кварцит в себя солнечные лучи хорошо вбирает и стену подогревает. У банки один бок чуть теплее получается. Мы-то этого не замечаем, в огурцы чувствуют. Они таких перепадов очень не любят, вот и взрываются. Ну, и еще один маленький дух, не дух, так – душонок, икену звать, балует. Я его приструнил. Больше не будет.

Вернулся шаман не один. Вместе с ним к столу подошла не менее довольная Людмила Александровна.

– И что бы я без тебя делала, Вася? – расплываясь большим белым лицом с маленьким лисьим носиком, пела она. – Совсем бы без соленых огурцов Илью Сергеевича оставила. А он их так любит, так любит… Вася, ужинать у нас будешь, даже и не возражай, ничего слышать не хочу!

Шаман начал говорить, о том, что у него ночью самолет, что он должен завершить какие-то дела, что ему надо собираться, но Людмила Александровна отмела эти доводы решительно:

– Успеешь на свой самолет! – махнула она на Василия Ивановича полной рукой, сдобной, как булка. – Он у тебя когда? Без четверти двенадцать? И поужинать успеешь, и дела свои закончить, и собраться. Долго ли вам мужчинам собираться? Это нам – женщинам на сборы время нужно. А вам что? Носки с зубной щеткой в сумку бросил, вот и собрался. И не проси, Вася! Без ужина не отпущу! И тебя, Аня, и тебя, Ефим, не отпущу! Будем ужинать!

Так майору снова не удалось уйти. И после он об этом не пожалел.

Ужинать решили на открытом воздухе.

Людмила Александровна с помощью Ангелины Анатольевны в пять минут накрыла садовый стол.

В качестве главного блюда выступило фирменное изделие хозяйки дома – огненно-красное баранье жаркое с картошкой, помидорами, сладким перцем и чесноком. Конечно, ради такого блюда остаться на ужин стоило.

Секрет его приготовления, насколько было известно Ефиму, крылся в нескольких деталях.

Сначала баранина долго тушится на медленном окне в закрытой посуде с небольшим количеством воды, где распущен кусок сливочного масла. От этого мясо становится совсем мягким, и его вкус приобретает приятный сладковато-ореховый оттенок. Овощи можно было бросать в мясо примерно через час. Растительное масло ни сначала, ни потом, ни в коем случае, добавлять не следует. Чеснок же в уже практически готовое блюдо нужно добавлять ровно за три минуты до конца тушения. Ни раньше, ни позже. И, если все это соблюсти, тогда получалось такое блюдо – всякий стыд забудешь, а добавку попросишь.

Правда, надо сказать, что, видимо, какой-то главный секрет не любившая Ефима супруга Лисаверта майору, все-таки, не сообщила. Такой вывод он сделал потому, что сам несколько раз готовил мясо по рецепту Людмилы Александровны. Получалось не плохо. Но все же, надо быть честным перед собой, у супруги генерального директора баранина с овощами выходила вкуснее.

Не подвели кулинарные секреты Лису-Алису и на этот раз.

Не баранина вышла – награда за выдавшийся нелегкий день и воспоминание в грядущей старости.

После чая со свежим сливовым вареньем гости директорского дома, не сговариваясь, заспешили. Ефим с пресс-секретарем по своим причинам. Доцент Николаев – по своим.

Поблагодарив хозяйку, они поднялись и стали прощаться.

– А ты чего сказать-то хотел, Василий Иванович? – задержал руку Николаева хозяин дома.

– А, да! – ударил себя по лбу шаман Тамбуту. – Я вот, что вам хотел сказать, Илья Сергеевич. Я в краю Ульгена одного твоего человека встречал. Несколько раз встречал. Не очень хорошими он там делами занимается. Я бы даже сказал, совсем плохими. Хочу, что бы вы, знали: опасный человек рядом с вами, Илья Сергеевич.

– Где ты его встречал, Василий Иванович? Я не понял? – нахмурил лоб Лисоверт.

– Ну… – запнулся Василий и спрятал глаза в плотные мешочки – На земле Ульгена.

Директор сурово посмотрел на доцента Николаева через стекляшки своих очков и строгим преподавательским голосом произнес:

– Я, Василий Иванович, твоей шаманской-тарабарской терминологии не понимаю. Нормальным языком говори. Научно-материалистическим. Ты же не только шаманствуешь у себя в тайге, ты же в классическом университете математику преподаешь. Доцент, все-таки. Кандидат наук!

Доцент Николаев сжался, словно студент, неудачно начавший отвечать на экзамене.

– Извините, Илья Сергеевич! – высокий рост Василия Тимбуту, как будто, даже несколько сократился. – Виноват, Илья Сергеевич! Больше не повторится, Илья Сергеевич! Я хотел сказать, что встречал одного из ваших подчиненных на траекториях движения, возможных только с учетом четвертого измерения пространства. В компании людей, не вызывающих доверия. Причем, именно он вел этих людей по данным траекториям. Они шли за ним вслепую. В последний раз в руках у них была такая большая брезентовая сумка… Я знаю, в таких инкассаторы деньги возят.

– Да? – в упор посмотрел на шамана доктор наук.

– Да, – твердо произнес Николаев.

– Этот человек двигался по маршрутам возможным, если человек видит четвертое измерение пространства? – спросил Лисоверт.

– Так, – кивнул шаман сойтов.

Илья Сергеевич постучал пальцами по столу.

– Хорошо, – сказал он, – ну, а кто этот человек?

Шаман опустил голову.

– А вот этого я не могу вам казать, Илья Сергеевич. Те, кто встречается в стране Ульгена, не могут называть имена друг друга обычным людям. Ульген рассердится и накажет. Дара лишит или в подземное царство пошлет. А мне еще рано в подземное царство. Мне для сойтов еще много всего сделать нужно. А то погибнут они без меня, – совсем тихо закончил он.

Генеральный директор «Топологии» отвернулся к сиреневому кусту и с досадой махнул ладонью:

– Ну, опять начал свои шаманские штуки!..

Тимбуту слегка развел руки в стороны.

– Ульген – имя человека, что на его полях встретился, называть запрещает. Ульген – про лицо и тело этого странника говорить запрещает. Но про одежду путника Ульген говорить не запрещает.

– И что это значит? – повернул голову к шаману хозяин дома.

Его взгляд прямо-таки полыхнул поверх очковых стекляшек. И майор вдруг понял две вещи. Первая: генеральный директор не страдает ни близорукостью, ни дальнозоркостью. И второе. Илья Сергеевич не может не носить очки. Потому что иначе исходящие из его глаза рентгеновские лучи не просто будут пронизывать людей насквозь, но, возможно, даже немного облучать. Заботясь об окружающих, Лисоверт и прикрыл свои глаза специальными линзами.

– Это значит, – ответил доцент Николаев, – если я скажу, что в последний раз, когда я встретил в полях Ульгена твоего человека, на нем была такая красивая шляпа, совсем белая, то я слово Ульгена не нарушу. Ульген не рассердится. И оставит меня с моим народом.

– Белая шляпа? – громко переспросил майор Мимикьянов.

– Да, красивая белая шляпа, – отчетливо произнес Тамбуту. – Прямо, как в кино.

Болеро Мориса Равеля подошло к своему финалу и неслышно разразилось режущими ухо, диссонирующими аккордами.

Похожими на гром.

На взрыв.

На обвал.

Эпилог

Георгий Иванович Пигот был, в принципе, доволен.

Никаких претензий по результатам оперативной проверки, проведенной майором Мимикьяновым в связи с фактом проникновения неизвестных лиц в научно-производственное объединение «Топология», он не высказал.

Конечно, пребывание уголовников на чердаке режимного здания – вещь для отдела по защите государственной тайны на объектах промышленности и науки – факт малоприятный.

Но, в конце концов, уголовники – это не агенты зарубежной спецслужбы. За них Москва особенно свирепствовать не станет, и требовать крови не будет. Пусть уголовниками доблестная милиция занимается. Тем более, что столичное начальство и само понимает, что тертые и битые уголовники способны иногда проникнуть в такие места, где сто раз застрянут кадровые разведчики со всей их особой подготовкой, спецоборудованием и щедрым государственным финансированием.

На осторожное замечание Ефима, что Окунь с подручным никак не могли попасть на крышу «Топологии» с крыши торгового центра «Наш дом» потому что стальные растяжки, по которым они якобы это сделали, за неделю до этого были спилены на глазах самого майора, Пигот сказал:

– А, чего нам с тобой, Ефим Алексеевич, за милицейского следователя работать? Пусть сам думает, чтобы в следственном деле концы с концами сходились, и в суде оно не развалилось. С такими уликами, как деньги и инкассаторская сумка, да еще с добровольным признанием, – не развалится, не беспокойся, Ефим Алексеевич! Может быть, они не по стальным растяжкам перебирались с крыши на крышу, а, допустим, канат, перебросили, а? – предположил подполковник.

Разумеется, майора Мимикьянова не слишком волновали результаты следствия по делу ограбления инкассаторов в торговом центре «Наш дом», а также судьба уголовников Телепеня и Ларкина.

Его не отпускало другое.

Как человек с не плохой научной подготовкой он, разумеется, понимал: человек видит окружающий мир не прозрачным глазным хрусталиком и зрительными клетками на поверхности глазного дна. Человек – видит мозгом. Именно этот спрятанный в черепной коробке сверхсложный компьютер составляет из поступающей в него информации ту или иную картину мира. Всегда – мира в трех измерениях.

А, если в четырех?

Что, если Василий Иванович Николаев из рода Хитрый Медведь прав и на земле могут появиться люди, способные видеть мир в четырех измерениях?

Что, если это новая ступень эволюционного развития вида «Хомо сапиенс»? Или, наоборот, – пробуждение какого-то древнего, давно исчезнувшего способа видеть окружающий мир?

Ведь, скажем, шаманы, представляющие собой живое олицетворение древних представлений человека о Вселенной, бережно хранят тайные приемы, вводящие их в особое состояние. Состояние, позволяющее воспринимать окружающую среду как раз в четырех пространственных измерениях.

Очень похоже, именно так видели мир настоящие волшебники, колдуны и чародеи различных времен и народов. Видели своими собственными глазами или при помощи созданных ими специальных приспособлений, вроде легендарного хрустального шара мага Мерлина.

И совсем не выдумка, что прообраз сказочного чародея, реально существовавший поэт и алхимик Мэдридд, был способен за несколько минут перемещаться за сотни миль, неожиданно исчезать из глаз людей и так же неожиданно появляться.

И загадочный итальянский философ Джордано Бруно из Нолы, с точки зрения официальной исторической науки сожженный на площади Цветов в Риме в 1600 году, действительно, знал, как можно увидеть пространство не в трех, а в четырех измерениях, прекрасно в нем ориентировался, и потому мог при случае покидать тюремные казематы Папской Инквизиции.

Не исключено, что видеть четырехмерный мир мог и соратник Петра Великого, дальний потомок ирландских королей Яков Вилимович Брюс. Для этого он изобрел и сделал специальное зеркало. Любой взглянувший в него человек мог видеть не только свое лицо, но одновременно и – свой собственный затылок. Совсем не для забавы служило генерал-фельдмаршалу эта диковина, найденная после смерти главного канонира в его кабинете чиновниками из Петербурга.

Ефим предполагал, что уголовники Окунь с Ларкиным перебирались с крыши «Топологии» на крышу «Нашего дома» и обратно совсем не по стальным растяжкам. Просто, если видеть пространство в четырех измерениях, то можно обнаружить сектор пространства, где крыша одного здания вплотную подходит к крыше другого.

Только для этого нужен либо уничтоженный по межправительственному соглашению прибор «КОИ-2» – «квадроочки индивидуальные, вторые». Либо человек с особым устройством глаз и мозга, способный без всяких приборов видеть пространство в четырех измерениях.

Все случившееся, заставило майор придти к выводу: такой человек существует. Это он провел Окуня с Ларкиным невидимыми для обычных людей маршрутами на место преступления, в кассу «Нашего «Дома», и также незаметно увел обратно, на крышу научно-производственного объединения «Топология».

Однажды в магазине, Ефим увидел на мужском манекене белую, как снег, мужскую шляпу с опущенными вниз полями.

Он примерил ее. И, глядя в круглое зеркало, стоящее на прилавке, понял, почему некоторые обитатели научного городка принимали его за Академика, владельца не существующей «Шапки-невидимки», так необходимой труженикам некоторых специфических профессий.

Из клубящейся зеркальной тьмы, из-под опущенных полей белой шляпы на него смотрели безжалостные базальтовые глаза Евгения Вергелесова. Чем-то они с инженером лаборатории пространственных измерений оказались очень похожи. Хотя раньше Ефим никогда этого не замечал. Конечно, удивляться здесь особенно не чему: человек не видит себя со стороны и представляет свою внешность совсем не такой, какой она является в действительности.

Через несколько дней после визита майора Мимикьянова в научный городок Евгений Вергелесов уволился из научно-производственного объединения «Топология».

Своим коллегам – Максиму Карликову и Феликсу Бобину – он сообщил, что неожиданно вспомнивший о нем дальний родственник предложил очень престижное и высокооплачиваемое место в научно-производственном объединении, работающим в городе Жуковском, под Москвой.

Теперь, когда майор Мимикьянов слышит в новостях центральных телеканалов сообщения о дерзких ограблениях инкассаторов, банковских хранилищ или обменных пунктов валюты, происходящие в столице, он испытывает сильное беспокойство. Но никому об этом не говорит.

А кому он может сказать? Кто его поймет?

Разве что, доцент университета Николаев, он же шаман сойтов из рода Тимбуту, что означает Хитрый медведь. Но у него свои, недоступные майору, взаимоотношения со всемогущим хозяином Вселенной Ульгеном. Шаман никогда не нарушит его запреты и не назовет имя того, кого он встречал, а, может быть, и продолжает встречать на маршрутах в четырехмерном пространстве. Ведь Василию Ивановичу еще так много надо сделать для своего крошечного вымирающего народа.

И майор Мимикьянов ни с кем не делится своим беспокойством.

Чем он спасается?

Конечно, своей любимой классической музыкой.

После событий в научном городке Мимикьянов изменил свое отношение к Моцарту. Раньше музыка знаменитого австрийца казалась ему лишь милым, но, в сущности, бесцельным перебором приятных звуков. Теперь он понял, эти звуки – успокаивают. И даже лечат душу, как никакие другие.

Он совсем не удивился, когда узнал, что итальянские крестьяне включают записи Моцарта нал своими виноградниками. Гроздья на лозах, слушающих его музыку, становятся на треть крупнее, ягоды – сахаристее, а прожорливая тля филлоксера обходит виноград стороной.

Не удивило Мимикьянова и то, что после прозвучавшего в качестве эксперимента концерта современной рок группы, часть гроздьев засохла, а в остальных ягоды приобрели несвойственный им, неприятный, кислый привкус железа. Что же здесь странного? Это разумного человека обмануть просто. Не имеющий разума виноград – не обманешь, сколько ни называй музыкой, то, что звучит сегодня на тысячах сцен и с миллионов телеэкранов.

Когда Мимикьянову становится совсем не по себе, он ставит «Пассакалию» Георга Генделя. Гениальную вещь, рассказывающую о взлетах и падениях, случившихся на дороге, по которой уже много веков идет человеческая цивилизация. А, может быть, о взлетах и падениях всего лишь отдельной маленькой человеческой души, с надеждой и отчаянием бредущей по холодным маршрутам жизни.

И, все-таки, музыка утверждает: все обязательно кончится хорошо.

Ефим очень хочет этому верить.

Правда, левое – рационально мыслящее полушарие его мозга, очень сомневается в оптимистическом финале Большого концерта для Человека с Космическим оркестром. Очень сомневается.

Но правое полушарие – эмоциональное и бессловесное, умеющее слушать настроения живой Вселенной, согласно со старым соборным органистом: в конце концов, для Человека все кончится хорошо.

Тайная геометрия жизни начертана без ошибок.

Август 2005 года,

г. Омск – научный городок.

Content

Александр Скрягин
Тайная геометрия
Детективная повесть

Пролог

1. Субботнее утро майора Мимикьянова

2. Проникновение

3. Происшествие в сосновом бору

4. Хуже плохих событий – только непонятные события

5. Предупреждение капитана Кокина

6. Старые знакомые

7. Предмет интереса Евгения Вергелесова

8. В ресторане Дома ученых

9. Фальшивое согласие

10. Кто играет на гобое?

11. «Не продавай шапку, Иван Иванович!»

12. Ветеран мест не столь отдаленных

13. Майор уходит в Историю

14. Тайна Джордано из Нолы

15. Еще одно лицо Ивана Ивановича Иванова

16. Калиф на час

17. Наш Главный любит пошутить

18. Что такое «Шапка-невидимка»?

19. На дне

20. Неожиданный помощник

21. Шаман

22. Чудо для плоских муравьев

23. Случайные встречи

24. Столкновение

25. Диковина для забавы

26. Странный случай в библиотеке

27. Не любовный треугольник

28. Ответная услуга старого Бобыргана

29. Признание директора Лисоверта

30. Объяснения капитана Кокина

31. Явка с повинной

32. Происшествие на дальнем полигоне

33. Гость не ходит по одному

34. Загадочная победа

35. Старые друзья

36. Соло для гобоя с сопровождением

37. Не ждали!

38. У крыльца высокого, встретила я сокола…

39. Скорая помощь для соленых огурцов или Тайная геометрия

Эпилог