Вадим Тарасенко

Отщепенцы

Ребятам бывшего военно-промышленного комплекса СССР посвящается

"Отщепенец — человек, отколовшийся от своей общественной среды"

(Толковый словарь С. И. Ожегова).

Часть 1

— Тук-тук.

— Кто там?

— Мишка — вашему терему крышка.

(Русская народная сказка).

1

Пластмассовая красная кнопка покорно легла под руку. Мгновение и она упруго-податливо, услужливо прогибается вниз и замыкает цепь. Срабатывают реле, и в покоящегося под землей, в своем логове, монстра начинает поступать электроэнергия — эта «живая» вода современной цивилизации. Мгновение — и этот поток достигает системы управления — «мозга» монстра. Он оживает и тут же осознает кто ОН и что он ДОЛЖЕН СДЕЛАТЬ. Некто вложил в его мозг всю необходимую информацию, все необходимые инструкции. И он слепо, безоговорочно стал их выполнять. Раз — и тихо затянули свою песнь раскручивающиеся гироскопы. Секунда, другая — и он узнал где север, где юг, узнал, где находится его логово и как далеко до его жертвы, узнал, что через двадцать секунд он должен покинуть свое убежище, что бы убить ее. Два — и он проверил все свои многочисленные системы. Отовсюду в его «мозг» стали поступать краткие, несущие удовольствия импульсы — норма, норма, норма… До прыжка осталось пятнадцать секунд. Три — броневая, полутораметровой толщины крышка логова распахнулась, демонстрируя небесам свою тридцатиметровую глубину и ЕГО, затаившегося, теперь отделенного от всего живого, дышащего, любящего лишь небольшой тонкой пленкой. До прыжка осталось мгновение.

Внизу сверкнуло и мир услышал грохот — стартовый выстрел Дьявола. Апокалипсис начался. Монстр рванулся, легко прорвал пленку, нарушая девственность не только своего логова но и всего Мира. То тут, то там стали вылазить из-под земли такие же монстры. Апокалипсис разворачивался строго по написанному сценарию и сценарий этот был начертан ни на небесах и ни в Аду, он был сотворен в Генеральном штабе Советской Армии — советские стратегические ракеты Р 36 М УТТХ или СС — 19, как их называют на Западе, наносили ядерный удар по Соединенным Штатам Америки…

Яростный поток воздуха обрушился на обтекатель ракеты. Секунда, другая, третья… десять секунд, двадцать… минута. Поток стал ослабевать, синева воздуха стала сгущаться, переходя в черноту, заблестели звезды. Ракета выходила в космос. До Штатов оставалось чуть больше восьми тысяч километров или двадцати минут времени полета. Бесшумно отлетел обтекатель. И звездам, и может быть, самому Господу, как немой укор, что создал столь несовершенного человека, предстало самое грешное, что только сотворило человечество за всю свою историю — ядерные боеголовки. Десять двухметровых конусов — тысяча Хиросим, смотрели своими остриями на Солнце и звезды. А система управления ракетой продолжала отрабатывать намертво вложенную в нее программу. Несколько раз под этими конусами вспыхивал огонь, абсолютно безопасный для них, но смертельно опасный для людей — двигательная установка нацеливала боеголовки на Землю. Теперь их острия смотрели вниз, на ползающих где-то еще далеко-далеко внизу людей. Этим людям осталось жить десять минут — как раз хватит времени выпить чашечку ароматного кофе или выкурить хорошую сигарету. И вновь воздух стал светлеть, приобретая голубизну. В дымке, внизу раскинулся огромный город. Гордыми прямоугольными столбами уходили ввысь десятки небоскребов, где-то на горизонте блеснул океан. Еще пара секунд и со всей яростью нескольких километров в секунду, ободранные, раскаленные атмосферой ядерные боеголовки сметут и эти небоскребы, и все-все, что находиться сейчас под ними. Сметут, испепелят, размажут людей о груды камня и стали. Это кому повезет. А кому не повезет — будут лежать, переполненные болью, черные, обугленные, с треснувшей кожей, сквозь которую будет проступать вытопившийся человеческий жир… Нью-Йорк, как географическое, политическое, экономическое понятие исчезнет с лица Земли. А все началось с пластмассовой красной кнопки, покорно прогнувшейся вниз под твердой, умеющей ласкать и наказывать мужской рукой…

— Мистер что-либо желает?

Мужчина вздрогнул, оторвал взгляд от иллюминатора и посмотрел в проход. Перед ним стояла стюардесса со стандартной, профессиональной улыбкой на лице. Он недоуменно посмотрел на нее:

— Простите?

Стюардесса легким кивком головы указала на его руку. Пассажир посмотрел и все понял — его правая рука давила красную пластмассовую кнопку — кнопку вызова стюардессы.

— Ох, простите. Знаете, задумался о своем. Мне ничего не надо, — он убрал руку с кнопки. — Хотя нет. Принесите мне, пожалуйста, чашечку кофе. Настя, ты кофе будешь?

— Нет.

— Значит одну чашечку кофе и еще раз извините.

Не один мускул не дрогнул на лице вышколенной стюардессы. Продолжая приветливо улыбаться, она пошла выполнять заказ рассеянного пассажира. А тот вновь повернулся к иллюминатору — Нью-Йорк разворачивался внизу во всем своем великолепии. Неожиданно в его голове всплыли, казалось бы, давно забытые числа — 40? 51? 55? с.ш., 73? 20? з.д.

2

Днепропетровск. Конструкторское бюро «Южное». Вторник, 17 мая 1988 года.

— Сорок градусов, пятьдесят одна минута, пятьдесят пять секунд северной широты, семьдесят три градуса двадцать минут западной долготы. Ввел?

— Да.

— Так, теперь давай этот славный городишко с восьми миллионным населением пропустим по третьему варианту атаки. Заводи в компьютер: количество боевых блоков — четыре. Мощность — двести килотонн. Квадрат разведения пять на пять километров. Центр прицеливания — Нью-йоркский торговый центр. Есть?

— Завел.

— Ну что, начинаем очередное виртуальное ядерное нападение на бедный, несчастный Нью-Йорк. Нажимай Enter.

— Есть.

— Теперь десять минут можно отдыхать с чистой совестью. Слушай, Илья, ты тут посиди возле нашего электронного агрессора, а я пойду звякну по телефону. Хорошо?

— О чем речь. Ирине пошел звонить?

— Вы удивительно догадливы, сударь. И мне кажется, — Владимир посмотрел прямо в глаза собеседнику, — ревнуете.

— Давай топай, звони, — Илья чуть усмехнулся и демонстративно стал читать какие-то документы, лежащие на столе.

Владимир еще раз посмотрел на него, что-то хмыкнул себе под нос и направился к телефону, стоящему на специальной тумбочке, посередине большого зала, заставленного столами, кульманами и компьютерами. Возле них стояли, сидели, чесали затылки, ковырялись в носу люди. В газетах, несколько лет спустя, этих худых, толстых, лысых и не очень, одетых в растянутые свитера, костюмы и прочие одежды назовут элитой научно — технической интеллигенции. В данный момент, эта разношерстная элита «рожала» очередной эскизный проект, проектировала очередную стратегическую ракету — 15 А 18М. На Западе, для которого она и предназначалась, натовские стратеги занесут ее в свои каталоги под номером СС-19. А между собой, оценив ее великолепные убойные способности, окрестят Сатаной.

Но вернемся к нашей маленькой, микроскопической частичке этой самой элиты, которая, в данный момент, наплевав на возможное прослушивание соответствующих органов, весело мурлыкало в трубку:

— Привет Ира, это я, Володя. — Привет. — Слушай, как это мы умудрились не видеться друг с другом три дня?

— А что ты хотел — диплом пишу.

— Ирка, по тебе не то что плачет, рыдает первый отдел. Человек распределился в КБ «Южное», а пишет диплом дома.

— Ну не пишу… так, наброски делаю. А у тебя как дела?

— Да так, потихоньку. Я вчера от безысходной тоски по тебе написал любовный опус в твою честь. Прочесть?

— Что, прямо сейчас? По телефону?

— А что, по-моему, телефоны и существуют, что бы по ним разговаривали. Так читать?

— Ты неисправим.

— Точно. Так читать?

— Куда же от тебя денешься, читай. Владимир плотней прижал телефонную трубку и тихо зашептал:

Я хочу купаться в блеске глаз твоих

И дыханье наше делить на двоих

И если между нами стена

Разрушу и стену я

А из кирпича той стены

Я воплощу в реальность сны свои:

Я вымощу дорогу к сердцу твоему

И по ней приду к счастью своему

Приду и тихо постучу

И шепотом ты скажешь: "Я люблю"

И лаская ушко, отвечу я

Иришка, родная, наконец то ты моя

— Ну как?

— Сумасшедший.

— Лучше быть сумасшедшим в любви, чем чопорным, спокойным и до отвращения правильным. Слушай, Ир, давай сегодня встретимся.

— Сегодня не могу.

— Тогда завтра. Сможешь?

— М-м-м, давай в субботу.

— Во сколько?

— Давай в шесть.

— Как обычно возле "Спутника"?

— Да. Кстати, а что там сейчас идет?

— Что идет, не знаю. Но мне как-то не нравиться перспектива идти в кинотеатр.

— Почему?

— После таких свиданий долго ломаешь голову над вопросом: с кем ты был на свидании — с девушкой или с кинофильмом.

— Ладно, там посмотрим. Ну что, до встречи?

— До встречи.

— Пока.

— Пока.

Володя повесил трубку и вернулся назад.

— Ну что поговорил? — Илья мельком взглянул на Владимира и вновь перевел взгляд на монитор компьютера.

— Поговорил. Ну что там наш электронный убийца насчитал?

— Примерно то, что и по второму варианту. Там было шесть миллионов семьсот тысяч убитых, тут на каких-то сто пятьдесят тысяч больше. Зато там расход топлива по ступени разведения[1] на целых двадцать килограмм меньше. Из-за каких-то ста пятидесяти тысяч тратить целых двадцать килограмм, по-моему это нецелесообразно.

— Это пусть начальники решают. А наше дело малое — обсчитали. доложили, — Володя Кедров обвел глазами зал, — сколько там до обеда осталось?

— Полчаса.

— Может в шахматишки на тихую сбацаем, — Владимир кивнул на компьютер, — кто увидит, что там у него загружено: или ядерная атака на Штаты или атака на черного короля.

Илья заколебался:

— Ладно, давай. Должен же я у тебя отыграться.

— И не мечтай. Моего короля тебе не свалить.

— Поживем — увидим.

Но в шахматы им сыграть не удалось.

— Володя, — к ним подошел начальник сектора, — пошли со мной к начальнику отдела.

Владимир переглянулся с Ильей, молча встал и пошел вслед за Анатолием Ивановичем. В кабинете начальника отдела царила приятная прохлада. Валерий Николаевич, начальник отдела, сидел за столом и держал в руках какую-то бумагу. Подойдя ближе, Володя узнал бланк закрытой телеграммы — желтый лист бумаги пересеченный по диагонали красной полоской.

— Садитесь, — Валерий Николаевич кивнул вошедшим на стулья, стоявшие возле длинного стола, перпендикулярно приставленного к столу начальника отдела.

Когда они сели, начальник отдела отодвинул от себя, как делают это дальнозоркие люди, бланк телеграммы и прочел: — М-м-м, ага вот: "Шестнадцатого мая, при попытке стыковки обтекателя изделия[2] 15 А18 М с самим изделием, произошло его заклинивание. Технические подробности изложены в нашем письме исходящий такой — то. На двадцать четвертое мая просим прислать ваших представителей по этому вопросу". Прочтя телеграмму, начальник отдела поднял глаза и добавил:

— Я разговаривал по ВэЧэ с Сашей Пахомовым, это с 201 отдела. Он сейчас на полигоне. Так вот он говорит, что обтекатель заклинило в момент его схода с установщика и посадки на направляющие штыри изделия. Итак, какие будут ваши предложения по этому вопросу?

В кабинете повисла пауза.

Наконец Анатолий Иванович, понимая, что говорить придется ему, осторожно начал:

— В Павлограде, на автономных испытаниях, все прошло тип-топ…

— А при подготовке к лётным этот чертов обтекатель заклинило, — в голосе начальника отдела зазвенели неприятные металлические нотки.

— Валерий Николаевич, — чуть ли не вкрадчивым голосом продолжал начальник сектора, пошлем Володю Кедрова на полигон, — он кивнул на молодого инженера головой, — он подробно все выяснит и если это наша, проектантов, ошибка, быстренько доработаем документацию.

— На полигон надо лететь, имея в кармане несколько версий, чтобы на месте выбрать правильную и быстро устранить причины, — голос начальника отдела все больше приобретал металлических нот, — или вы хотите из-за обтекателя сорвать сроки летных испытаний?

Володя понял, что сейчас в кабинете разразится буря. Понял это и начальник его сектора. Но он был тертый калач и быстро нашел для шефа приемлемый ответ:

— Завтра разберемся и к вечеру доложим Вам результат.

— Хорошо. Завтра в 17–00 жду вас обоих с докладом, — начальник отдела сделал пометку на настольном календаре. — Можете идти.

— Беги в архив, возьми документацию на этот чертов обтекатель, посмотри как и что, и сегодня вечером доложишь мне, что ты думаешь по поводу нестыковки его с изделием.

— Понял.

Через десять минут с папкой чертежей из архива Владимир подошел к своему рабочему столу.

— Так Илья, аврал. Выключай компьютер, пусть ньюйоркцы еще поживут. На полигоне не состыковался обтекатель с восемнадцатой М.

— Вот это да, дела.

— Да, дела не очень. Если учесть сроки летных испытаний, то можно сказать, что дела не только не очень, а просто хреновые. — Владимир сел за стол, открыл папку с чертежами, нашел общий вид обтекателя и принял свою любимую позу для раздумий — ладони рук сцеплены между собой и опущены между ног, локти оперты на бедра. — Чего ж ты, родной, не полюбил изделие, не захотел с ним стыковаться, — мозговая атака началась.

Илья не замедлил к ней присоединиться:

— Может он импотент?

— Кто?

— Обтекатель?

— Да нет, в Павлограде на макете он же стыковался.

— А может он большой оригинал, знаешь как у некоторых бывает — на кухне, на кухонном столе может, а в спальне, в постели не может.

— Ладно, Илья, хватит трепаться и обсуждать сексуальные наклонности обтекателя, сегодня вечером я что-то должен проблеять начальнику сектора, а в понедельник смотреть в иллюминатор и петь песенку: "Под крылом самолета зеленое море тайги".

— Учитывая, что восемнадцатую пускают с южного полигона, то петь ты должен: "Под крылом самолета красный ковер тюльпанов".

— Согласен.

— Елки-палки, когда проектировался обтекатель мы еще писали свои дипломы в университете, а те, кто им занимался, сейчас кто где — начальник группы в больнице, Борис Николаевич в Миассе, охмуряет уральских красавиц, Олег Александрович благополучно ушел на пенсию.

— От этого сейчас не легче, — Владимир задумчиво смотрел на чертеж. — Послушай Илья, что значит заклинило, в переводе с языка домашних хозяек на высокий стиль научного языка. Илья вопросительно посмотрел на него.

— Это значит, что в системе "обтекатель — изделие" возникла такая сила трения, которая превысила вес обтекателя. Так?

— Так.

— А трение — это что? Это произведение коэффициента трения на силу реакции опоры. Точно?

— Точно, — Илья снова кивнул головой и сам продолжил, — а сила реакции тут может возникнуть, если есть момент силы тяжести, то есть должен быть эксцентриситет между осью обтекателя и центром его тяжести. — Пошел обычный мозговой штурм проблемы…

— … но об этом эксцентриситете отцы-основатели обтекателя знали и четко указали его на чертеже. Следовательно, этот эксцентриситет они учитывали и считали, что он не будет мешать стыковки. И обоснованно считали. Илья, не забывай, в Павлограде обтекатель прекрасно стыковался.

— Значит давай думать, чем условия в Павлограде отличаются от полигонных.

— Согласен.

— Первое — обтекатель. Такой же?

— Такой же, — Владимир согласно кивнул головой.

Илья на листке бумаги написал «обтекатель» и напротив слова поставил крестик.

— Изделие?

— В Павлограде был макет, — начал осторожно Владимир, а на полигоне настоящее изделие.

— Но стыковочные узлы идентичны? — полувопросительно, полу утвердительно сказал Илья.

— Бесспорно.

— Значит ставлю «плюс» — теперь напротив слова «изделие» Илья поставил крестик.

Через пятнадцать минут на листке бумаги выстроился столбец из слов, напротив каждого из которых красовался крестик.

— Наша мозговая атака закончилась блестяще — одни «плюсы», а обтекатель, туды его в качель, не стыкуется. — Илья откинулся на спинку стула и неожиданно добавил, — это тебе не эфемерные математические модели создавать по эффективному уничтожению людей, тут железо — а оно конкретики требует.

Владимир оторвал взгляд от чертежа и посмотрел на Илью.

— Знаешь, Илья, мне все чаще и чаще кажется, что ты злишься или завидуешь мне, из-за того, что моя тема победила на научно-техническом совете комплекса и меня рекомендовали в аспирантуру, а не тебя.

Илья отвернул лицо в сторону и как в пустоту сказал:

— Знаешь что делают, когда кажется? — и сам ответил, — крестятся.

И тут в глазах у Владимира как полыхнуло. Он знал за собой эту странную особенность — в моменты, когда кого-то сильно начинаешь ненавидеть, на мгновение его глаза застилает словно красная пелена. Но он быстро справился с собой и медленно, предельно иронично произнес:

— И это — креститься, предлагаешь мне ты — будущий активный строитель коммунизма? — Кедров иронично улыбнулся.

Илья отлично понял иронию в голосе Володи — совсем недавно он написал заявление с просьбой принять его в кандидаты в члены КПСС. Но таким Илью не смутить. Он повернул лицо к собеседнику и холодно, четко разделяя между собой слова произнес:

— Что ж, кто-то подбирается к теплому месту под солнцем через науку, а кто-то через нашу ум, честь и совесть.

— Ну-ну, подбирайся, смотри только не сильно шуми, а то спугнешь фортуну.

— Постараюсь.

— Постарайся.

"А вот Илья с Ириной поладил бы сразу, — неожиданно подумал Владимир. — Насчет партии у них бы разногласий не было".

И сразу у него в памяти всплыла та ссора с Ириной…

— Ты должен вступить в партию.

— Ты "Архипелаг Гулаг" читала?

— Представь себе, читала.

— Ну и?

— Послушай, не прикидывайся дурачком. Ты же отлично понимаешь — мораль и совесть это одно, а удачная карьера это совсем другое.

— А если для меня первое важнее второго?

— Мне тебя искренне жаль.

— А мне тебя…

Владимир, наверное, никогда не забудет тот взгляд, каким полоснула его Ирка после этих слов — злой и, в то же время, какой то оценивающий. Лишь некоторое время спустя, немного успокоившись, он понял, что она оценивала. В это время девушка решала, а стоит ли связываться с этим мужчиной, как будущим ее мужем. Не прогадает ли она, ставя на него. Ведь совесть и карьера — это вещи, как правило, не совместимые. Тогда она, все же, что-то про себя решила в его пользу. ТОГДА.

— Так ты не будешь подавать заявления в партию?

— Ирина Николаевна, а Вам не кажется, что еще год, другой и многие «убежденные» партийцы-ленинцы спустят свои партбилеты в унитаз?

— Нет, не кажется. Мой папа говорит, что пока будет существовать СССР, будет существовать и КПСС. Ну а ты сам понимаешь, что в такой организации, как КБЮ, без партийной корочки делать особенно нечего.

— Ага, значит твой папа так говорит. Ира, я, конечно, уважаю твоего папу — начальник комплекса в КБ и все такое прочее, но…, - Владимир замешкался, подбирая слова, — но не хочу я вступать в партию, ну не хочу и все.

— Тогда выше начальника группы, тебе в КБ не подняться.

— Ира, предлагаю компромисс — давай дорасту до начальника группы, а там посмотрим.

— Что-то я не вижу компромисса, — девушка чуть насмешливо посмотрела на Володю.

— Ну как же — до того момента как я не стану начальником группы, ты меня не пилишь своей партией.

Во-первых партия не моя, а коммунистическая, а во-вторых — причем здесь я? — серые глаза девушки прищурившись смотрели на Володю.

Даже по прошествию нескольких лет Владимиру Сергеевичу Кедрову становилось стыдно, когда он вспоминал этот разговор и то, как он в тот момент растерянно и глупо посмотрел на Иру.

— Как причем, а ты что… не собираешься стать моей женой? — и как-то совсем жалобно добавил, — Мы же с тобой договорились об этом еще месяц назад.

И снова этот оценивающий взгляд девушки. Затем ее глаза стали смотреть куда то вбок и она сказала:

— Ты должен вступить в партию…

И вновь знакомо полыхнуло перед глазами:

— Я…никому… ничего… не должен, — четко, с большими паузами между словами ответил Володя.

— Даже мне — девушке, которой ты предлагаешь выйти за тебя замуж?

Но наконец-то его мозг перехватил власть у чувств и совместно с мужским самолюбием выработал фразу:

— Знаешь, Ирина Николаевна, в годы второй мировой войны у нас был танк, назывался «ИС», расшифровывался: "Иосиф Сталин". Самый мощный танк войны. Как и его человеческий тезка, он мог уничтожить все и вся. Немцы его боялись — жуть.

— Я тебя что-то не понимаю, — девушка несколько растерянно смотрела на Володю.

— Сейчас поймешь, — Владимир сделал паузу, как бы на что-то решаясь, и затем добавил, — так вот, мне кажется, что ты из тех девушек, которые, едва добавив к своему обращению «мисс» приставку «ис», превращаясь, таким образом, в «миссис» становитесь такими же беспощадными к своим мужьям, как и этот танк.

Лицо девушки пошло красными пятнами. Но Ирка умела держать удар. Она как-то гордо тряхнула головой, что называется, пронзила Владимира взглядом, развернулась и пошла прочь.

Тогда он целую неделю мирился с ней — «сыпал» голову пеплом, умолял простить, ну и т. д. Одним словом вел себя как по уши влюбленный мужчина, старающийся вернуть к себе расположение любимой девушки…

"И Ильи и Иры мысли насчет карьеры, прямо как две скрипки в слаженном оркестре — совпадают до полутона, до четверти, осьмушки…, - Владимир прервал эту печальную для него нисходящую геометрическую прогрессию, — а у меня с Иркой полный диссонанс, кошачий концерт".И тут он поймал себя на том, что пусть и мысленно поставил Ирину, его Иришку, рядом с Ильей, противопоставив себя ИМ. Он тряхнул головой, отгоняя от себя эту неприятную мысль и вернувшись от неприятных воспоминаний в реальный мир, произнес:

— Ладно, Илья, Не будем сориться и выпендриваться друг перед другом. Ты решил строить свою карьеру через партию, я через науку. Так что у нас нет повода пинать друг друга ногами. Так? — он посмотрел в глаза Илье.

Тот выдержал взгляд:

— Так.

— Тогда давай заключим пакт о ненападении, — и Владимир протянул руку.

Илья ее пожал…

Вечером Володя Кедров докладывал начальнику сектора:

— Анатолий Иванович, мы с Ильей просмотрели документацию на обтекатель, но не нашли ни одной зацепки по поводу того, почему он не стыкуется с изделием.

— Ладно, Володя, иди домой. Завтра вместе помозгуем, на свежие головы. Утро вечера мудренее.

3

Остановимся немного поподробнее на описание той организации, где работал Владимир Сергеевич Кедров. Называлась она Конструкторское бюро «Южное» и, как всякая уважающая себя организация того периода, работала на военно-промышленный комплекс тогда еще могучего СССР, а именно проектировала межконтинентальные стратегические ракеты. Именно те ракеты, которыми друг друга пугали мы и американцы, и заодно совместно пугали ими весь мир. За одним общим забором с КБ «Южное» располагался завод, который эти ракеты и изготовлял. Завод назывался Южным машиностроительным, сокращенно ЮМЗ. Кстати, об этом общем заборе. Вообще то это был не забор, а краснокирпичная могучая стена, высотой эдак два с половиной метра. Поверх этой стены была установлена колючая проволока, а за стеной имелись еще парочка стен из все той же, всенародно любимой в СССР, «колючки». Довершали сей шедевр горя для иностранных шпионов и отечественных несунов телекамеры, установленные через пятьдесят метров по периметру всей стены. Для прохождения на завод и в КБ имелось несколько проходных: «Центральная», "Восточная", «Стахановская» и т. д. На проходных стояли кабинки с солдатами внутренних войск и пропусками, спрятанными в специальные ячейки. Приходишь на работу, подходишь к своей кабинке и нажимаешь одну из многочисленных кнопок, расположенных с внешней стороны кабинки. Внутри кабинки выпадает твой пропуск прямо в руки солдата. Ты подходишь к вертушке и, по возможности, твердо глядя солдату в глаза называешь свою фамилию. Если фамилия совпадает с написанной на пропуске, а твоя физиономия к тому же хоть отдаленно напоминает ту физиономию, которая приклеена на пропуске — считай, что ты на территории одного из самых секретных объектов СССР.

А теперь вернемся к нашему герою — Владимиру Сергеевичу Кедрову — двадцати шестилетнему инженеру — конструктору второй категории выпускнику Днепропетровского государственного университета, физико-технического факультета.

Жил Володя Кедров в общежитии, которое уютно устроилось в небольшом отдалении от проспекта Кирова и было в двадцати минутах ходьбы от работы. В этом общежитии, в основном, селили мужской холостой инженерно — технический состав завода и КБ. Поэтому оно выгодно отличалось по порядку от остальных рабочих общаг завода. Прожив здесь почти два года, Володя понял, что если в городе и есть резидент американской разведки, то он даром ест свой хлеб — нашпигуй все комнаты этого общежития соответствующей прослушивающей аппаратурой и все секреты советского ракетного вооружения твои. Во время частых застолий, задушевных кухонных бесед, здесь произносилось столько информации, которая по всем канонам КГБ должна была идти под грифом «Секретно» или "Совершенно секретно", что соответствующий начальник в этом КГБ, который отвечал за предотвращение утечки подобной информации должен был, по идее, или уже давным-давно повеситься или хотя бы застрелиться. Кроме всего прочего, это общежитие имело обычную советскую звукоизоляцию — соседи друг о друге все знали. Вот и сейчас, придя в свою комнату и готовя немудреный ужин на одного (сосед по комнате на месяц укатил в отпуск) Володя заодно узнал, что соседи справа режутся в преферанс, а сосед слева охмуряет какую-то девицу по имени Жанна. При окончании поедания первого яйца яичницы Володя услышал, что кто-то справа удачно сыграл на мизер, а сосед слева благополучно закончил кофейную стадию отношений и передвигал девушку в район кровати для начала второй стадии — постельной. Володя вилкой нацелился на второй желток и тут словно кто-то произнес в его комнате:

— Ну, Коленька, не надо. Ну не могу я здесь…

"Так, у соседа слева заминка на второй стадии", — эта мысль проскочила в голове у Володи, втиснувшись между двумя эмоциями — хорошей и очень хорошей. Первая эмоция, если перевести ею на русский язык звучала примерно так: "А яичница, между прочим, получилась ничего, так как я и люблю — не очень зажаренная, но и не жидкая, в самый раз". Потом, как уже было сказано, прошла мысль насчет соседа, переполненного тестотероном и адреналином, и тащившем упирающуюся девушку, а затем возникла вторая эмоция: "А с аджикой она бы пошла веселее". (В смысле яичница, а не девушка за стеной).

— Жаннуля, ну чего ты… Ты же у себя дома разрешала мне…

Володя неожиданно понял, что яичница на тарелке и секс за стеной так же гармонично сочетаются между собой как торт, украшенный ломтиками сала. Поступать по плебейски — пустую кастрюлю к стенке и ухом, вожделенно прижавшись к прикопченно-облупившемуся ее дну, слушать, слушать ту захватывающую схватку между скромным и слабым целомудрием и наглым и сильным желанием Володе не захотелось. Оставалось одно — пойти подышать свежим воздухом на улицу. Но прежде, чем парень оторвался от яичницы, стула и стола, он успел получить еще одну порцию волнующего эротического диалога.

— Коля, ну не здесь. Ну не могу я здесь… У меня дома все тихо, спокойно, а тут шум, гам за дверью… эта скрипучая кровать, ну не могу… Вот с этим последним "не могу" Володя и выскочил на улицу. "Странный народ эти женщины, — мысли лишенные звукового эротического фона текли спокойно и плавно, — в одной квартире она может с мужчиной заниматься любовью, а в другой квартире с тем же мужчиной она не может". Где-то вдалеке, оставляя голубые сполохи на темном небе проехал троллейбус. "Там может, а с тем же в другом месте — не может", — на мгновение, неясно, в голове у Володи зародилось чувство, что какая-то важная мысль не доползла до его сознания, запутавшись в многочисленных подземных этажах подсознания. Но троллейбус проехал, сполохи от троллейбуса погасли, а Володе очень захотелось добить оставленную на столе в комнате общежития яичницу. "Ну вас с этой любовью, мне кушать хочется", — с этой мыслю он отправился обратно в общагу. Холодная яичница наглядно представляла собой убедительный пример одного из краеугольных камней диалектического материализма — переход количества в качество. Понижение температуры яичницы на несколько градусов — это еще теплая яичница, еще на несколько — тоже еще теплая яичница, а понижение еще на парочку градусов — это уже холодная гадость. "Лучше я бы прослушал эротический репортаж из соседней комнаты и съел бы теплую яичницу", — немудреная мысль лениво проползла уже в сонной голове Владимира…

— … Володька… ну прекрати… ну подожди, дай сказать.

— Еще десять поцелуев и говори.

— Каких десять поцелуев? У меня не то что губы, язык от твоих кусаний распух.

— Люблю бессловесных женщин.

— И много их было у тебя?

— Пока одна, но у меня впереди лет шестьдесят активной сексуальной жизни.

— Так ты у нас оказываешься секс гигант.

— А ты разве не заметила?

— Да ты знаешь, я бы сказала обычный средний уровень, притом на нижнем пределе.

— У тебя что, было с кем сравнивать?

— Теоретически дорогой, теоретически… пока.

Оба рассмеялись.

— Сейчас я тебе покажу теоретически, и средний уровень на нижнем пределе тоже покажу.

— Володька… да прекрати ты… ох… Володя…

И снова два тела слились в одно целое, меняющееся со временем — то ЭТО напоминало восхитительный бутерброд, этакий великолепный, вкусненький «гамбургер», то вольную борьбу, преимущественно в партере.

— Ладно, Иришка, уболтала, прекращаю.

— Только попробуй… ох.

— Так средний же уровень.

— Твой профессионализм растет не то, что по часам, а прямо по минутам.

— Сударыня, я польщен.

— Милый… не отвлекайся…

Еще десять минут упорной борьбы в «партере» и клубок распался.

— Тебе когда лететь на полигон? — после долгой паузы спросила девушка.

— В воскресенье.

— А зачем летишь?

— Да обтекатель с изделием не стыкуется.

— А почему?

— А вот этого я пока и не знаю.

— А мы с тобой как, стыкуемся? — девушка озорно улыбнулась.

— Во всех позициях.

— Так уж и во всех.

— Есть только один путь для проверки — экспериментальный, — Володя неожиданно рассмеялся.

— Что, представил экспериментальную проверку?

— Нет, одну из позиций.

— И какую же? — девушка весело и смело, без всякой стыдливости, посмотрела в глаза парню.

— Под обтекателем.

— Где, где?

— Под обтекателем. Представляешь как это должно возбуждающе действовать? Заниматься любовью и знать, что потом под ним будут стоять ядерные боеголовки.

— Володька, ну у тебя и фантазия.

— А что не захотела бы?

— Да нет…

— Почему? Чем, в принципе, обтекатель отличается от этой комнаты.

— Нет, Володя, ни под, ни на обтекателе я не смогла бы. Все-таки комната и обтекатель чуть — чуть, но отличаются, тебе не кажется?

Еще не открыв глаза Володя понял, почему не стыковался обтекатель с изделием. Иришкины слова из сна: "Нет… я не смогла бы. Все-таки комната и обтекатель чуть-чуть, но отличаются" оказались ключом к разгадке. "Почему, как ее там, Жанна, дома могла, а в общаге нет? Да просто обстановка была не та — постоянный шум за дверью, не знакомая, чужая, скрипучая кровать, то, се и все — нет страсти, нет желания. Так и обтекатель. В Павлограде стационарный установщик в МИКе[3] и никаких тебе ветров. А на полигоне установочный агрегат на автоходу, чуть-чуть не так подъехал к шахте, не так выставился. Да, он выставляется по реперным точкам, но с определенной же точностью, не идеально, чуть-чуть ветерок подул, да плюс еще этот эксцентриситет, вот и набралась совокупность отрицательных факторов. Там чуть-чуть, здесь чуть-чуть и все, обтекатель своим металлическим скрежетом и заявил: "Не буду стыковаться с изделием, не могу, хоть режьте меня на куски".

Обычно на работу Владимир добирался пешком — двадцать минут ходьбы вместо физзарядки. Но сегодня для него и двадцати минут показалось слишком много. Всеми мыслями он уже был там, в КБ, что бы еще раз, на кульмане, начертив эскиз обтекателя, изделия и установщика убедиться в правильности своей догадки, проверить свой эротически вещий сон. Поэтому, выйдя из общежития, Владимир устремился к троллейбусной остановке.

О, эти поездки в общественном транспорте конца восьмидесятых начала девяностых годов! Сколько при них выплескивалось сил, энергии, какие при этом кипели страсти. Мир еще ждет своего Шекспира или Мольера для описания всего многообразия эмоций, смешных и трагических ситуаций, героев и антигероев и всего прочего, всего того, что вмещает и объединяет это емкое понятие — общественный транспорт. Но нас пока интересует наш молодой работник КБ «Южное», наш маленький винтик в огромной и сложной машине под названием военно-промышленный комплекс Союза Советских Социалистических Республик. В своем желании уехать он был далеко не одинок. Пара десятков мужчин и женщин собралось на остановке. Молодые и не очень, худые и покруглее, с роскошными шевелюрами и откровенно плешивые, одетые, кто в демократические джинсы и майку, а кто в строгий костюм, все они были разные. Но одно у всех их было общее — глаза. Глаза, с тоскливой надеждой взиравшие вдаль, пытаясь разглядеть там троллейбус. Наверное, такие глаза были у моряков Колумба, высматривающих на горизонте долгожданную землю. И вот вдали показался троллейбус. Легкая дрожь пробежала по толпе. Наверное, такой же мандраж испытывают спортсмены, выходящие на беговую дорожку. Все ближе и ближе троллейбус. Внутри каждого звучит команда: "На старт". Троллейбус подъезжает к остановке и останавливается. «Внимание». Будущие пассажиры перегруппировываются возле дверей троллейбуса, образуя живой коридор, через который низвергнется, раскаленная негативными эмоциями, лава пассажиров из троллейбуса. Распахиваются двери и желающие выйти с некоторыми вкраплениями совсем даже не желающих, стремительно эвакуируются из троллейбуса. Быстрее, быстрее пробежать этот живой коридор, эту Сциллу и Харибду из человеческих тел. Последние бывшие пассажиры пробегают через людской коридор. «Марш». Горе не успевшим! Две шеренги стремительно смыкаются и всасываются в чрево троллейбуса, неся впереди себя извивающихся и вопящих опоздавших выйти.

И вот утрамбованная толпа, спаянная одной целью — доехать до нужной остановки, «уютно» расположилась в салоне троллейбуса. Самые последние втискиваются внутрь, опровергая физический закон о конечной упругости материальных тел. Ну а те, кто лез в троллейбус после последних, вися ступеньках, обмениваются несколькими «учтивыми» фразами с водителем троллейбуса:

— Мужчина, давайте или сюда или туда (несколько судорожных движений последнего в дверях).

— Дядя, давай слезай, сзади еще троллейбус едет (еще более судорожные движения в дверях, сопровождаемые жалобными взываниями к народу ужаться на полчеловека. Народ безмолвствует).

— Ты, старый козел, ты, наконец, слезешь со ступенек?

— Ты смотри, молодая нашлась!

После этого они отцепляются от троллейбуса и всем своим видом пантомически пытаются изобразить фразу: "Подумаешь, не очень-то и хотелось". Двери захлопываются. Поехали. У кого поднимется язык назвать этих людей несчастными? Разгоряченные посадкой, размявшиеся и окончательно проснувшиеся, люди едут на работу. Светит солнышко в ярко-голубом небе. За окнами троллейбуса зеленеют деревья. По-моему все это и называется обыкновенным человеческим счастьем. Вот дядя, скажем так преклонных лет, с выражением лица, изображающим невыносимую муку от такой езды. Не верьте ему! Шутник — случай притиснул к нему юное прелестное создание в легком платьице, и в крови у дедушки, хриплым дребезжащим фальцетом поют хиленькие, обессиленные гормоны. Но поют! Вот молодой парень, демонстрируя удаль молодецкую, соорудил вокруг своей подруги непробиваемый барьер из своего тела. Вот старичок в педагогическом упоении стыдит молодого оболтуса, на что последний, выслушав эту проникновенную речь, посылает местного макаренко чуть ли не к первоисточнику жизни. А сколько милых сцен происходит на промежуточных остановках? Вот бабулька, уцепившись за поручни в проходе, изображает листок, трепыхающийся в потоке выходяще-входящих пассажиров. Вот две женщины рубенсовского телосложения, сцепившись бедрами, выясняют, чья талия уже. Наконец и остановка "Восточная проходная". Удачно десантировавшись на ней, Владимир через семь минут был у себя в отделе. Часы на входе в отдел показывали семь пятьдесят пять. Он быстро прикрепил лист на кульман и стал делать необходимые наброски. Рабочий день в КБ начинался в полдевятого. Начальник сектора пришел на работу в восемь двадцать. В восемь сорок Владимир кратко изложил ему причины нестыковки обтекателя с изделием.

— Значит, виноват все-таки эксцентриситет, — подытожил сказанное Анатолий Иванович.

— Я бы сказал — сработала совокупность.

— И что ты предлагаешь?

— Установить на обтекатель "красный груз",[4] компенсирующий эксцентриситет, и все пойдет как по маслу.

— И где ты предлагаешь его установить?

— Естественно в плоскости эксцентриситета, на противоположной стороне, где точнее — надо посмотреть чертежи.

— До обеда управишься? Но мне нужно знать не только, где установить этот груз, но и его вес, и примерные габариты.

— Успею.

В отличие от начальника сектора, Илья удостоился от Владимира более обстоятельного рассказа по поводу решения проблемы стыковки обтекателя с изделием. Случайно подслушанная речь Жанны была передана во всех красках и оттенках (рассказывать о своем вещем эротическом сне Владимир, естественно, воздержался).

— Ну что ж, у тебя почти как в песне из "Веселых ребят": "Нам секс и строить, и жить помогает…", — Илья, улыбаясь, хлопнул Володю по плечу.

— Не строить и жить, а стыковаться.

— Нет, нет именно строить и жить. Ты быстро решил возникшую проблему…

— Еще не решил.

— Ну наметил пути ее решения. В головах у начальника сектора и начальника отдела напротив твоей фамилии появился очередной плюс. А из таких вот плюсов и строится удачная карьера. А удачная карьера — хорошая жизнь. Так что все правильно — "И строить, и жить помогает".

"На лице улыбка — а глаза не веселые, но нельзя же так завидовать, сам же себя этим и изведешь — мысль мелькнула в голове у Володи. Мелькнула и пропала, — А ну его".

До обеда Владимир с Ильей успели прикинуть и где закреплять груз — компенсатор и сколько он должен весить. А на листе кальки Илья прямо от руки нарисовал и его эскиз — простая прямоугольная болванка с отверстиями для крепежа. Сразу после обеда начальник сектора доложил все начальнику отдела. Тот созвонился с конструкторами и в три часа было созвано совещание, где присутствовали и проектанты, и конструкторы, и испытатели. Совещание протекало бурно. Прямых доказательств, что именно из-за перечисленных Кедровым факторов "обтекатель не захотел налазить на изделие" — как выразился один из конструкторов, не было. Пыл конструкторов понять было можно. Такую же телеграмму, как и проектанты, получили и они. Но конструкторов было больше, следовательно, больше было и начальников. И эта телеграмма у конструкторов еще только спускалась сквозь глубины всевозможных начальников, чтобы, в конце концов, лечь на неказистое дно непосредственных исполнителей. А тут на тебе, конструкторы еще толком и не прочли текст телеграммы, а какие-то пацаны-проектанты уже имеют решение, да еще суют им, конструкторам, под нос эскиз какой-то болванки — мол, пардон, вот вам эскиз болванки, гордо именуемой грузом-компенсатором, извольте из этого эскизика быстренько сварганить рабочий чертеж и отдать в работу в экспериментальное производство. Форменная наглость! Подвел итоги бурной дискуссии Валерий Николаевич:

— Являются ли приведенные товарищем Кедровым факторы причиной не стыковки обтекателя с изделием 15 А 18М? Сто процентной гарантии у нас нет. Но других вариантов объяснения нестыковки у нас тоже нет. И что мы в конце концов теряем? Ну повесим мы эту болванку на обтекатель. Но не в полет же с ней идти. Состыкуемся, снимем. По крайней мере — хуже не будет. Эксцентриситет она же устраняет? Устраняет. Поэтому болванку, или как его, груз — компенсатор, мы делать будем. Особо теоретизировать тут нечего. Сроки летных испытаний поджимают.

После совещания к Володе подошел Сергей, с испытательного комплекса. Володя близко познакомился с ним уже здесь, в КБ, часто общаясь с испытателями. А побывав как-то раз вместе на полигоне, можно сказать, что они стали друзьями. Сергей, также как и он, закончил физтех университета, но на год раньше. Во время учебы они просто знали о существовании друг друга, бывали в общих компаниях, и при встречах обменивались друг с другом только простым кивком головы.

— Еще раз привет, старик, — Сергей искренне улыбался другу.

— Привет.

— Здорово ты утер нос конструкторам.

— Погоди радоваться, все точки над i расставит полигон.

— Ты летишь?

— А куда я денусь?

— Отлично.

— Ты тоже летишь?

— А куда я денусь? — оба расхохотались, — вы, проектанты, что-то там придумываете, а нам, испытателям, приходиться все это испытывать.

— Не что-то, а последний писк научно-технического прогресса.

— Ну, ну. Точно что писк… мышиный, — Сергей хлопнул Владимира по плечу. — Слушай, заходи послезавтра ко мне, часиков в семь. А то, блин, живем в одной общаге, даже на одном этаже, а умудрились две недели друг с другом не видеться. Я угощаю.

— С чего это ты такой щедрый?

— Придешь, узнаешь. Есть повод.

— Ну ты, брат, прямо заинтриговал.

— Значит придешь?

— Обязательно приду. А почему послезавтра, а не, например, завтра?

— Да так, личные дела.

Вот из-за этих самых личных дел мы и не видимся неделями, — теперь Владимир хлопнул Сергея по плечу.

Сергей что-то хмыкнул про себя. И, весело улыбаясь, сказал:

— Друзья друзьями, ну а девушки девушками. И что для мужчины важнее — одному богу известно.

— Я, думаю, богу известно, — Володя озорно глянул на Сергея и закончил, — но и дьяволу известно тоже.

— Это точно. Но то, что подсовывает нам дьявол, это один из самых сладких грехов.

— Полностью с тобой согласен.

Так потрепавшись между собой пяток минут, друзья собрались расходиться:

— Значит послезавтра?

— Послезавтра я жду. Кстати, тебе когда на полигон лететь? — задал вопрос Сергей.

— Да вроде двадцать второго. Двадцать третьего, судя по телеграмме, я должен уже быть на полигоне, на совещании.

— Значит мне где-то ориентироваться на двадцать четвертое — двадцать пятое. О'кэй. Значит послезавтра я тебя жду.

— Ты так меня заинтриговал, что приду обязательно.

— И Илью с собой прихвати, я уже и забыл, когда мы втроем собирались.

— Постараюсь прихватить.

— Так, Илья, Серега приглашает нас на послезавтра, к себе на вечеринку. Он угощает. Форма одежды парадная. У него какой-то повод для встречи, так что это не просто так. — Это были первые слова, которые сказал Володя Илье, вернувшись с совещания.

— Какой повод?

— Спрашивал. Говорит, придете — узнаете.

— Даже так.

— Даже так.

— Придется идти. Заинтриговал.

— Заинтриговал, это точно.

— Ну а как совещание?

— Конструкторы, как всегда кривили морду, глядючи на нас, проектантов. Но коль сами ничего предложить не смогли, то под давлением нашего шефа с нами согласились. Завтра сварганят чертеж, а к понедельнику деталь будет готова.

— А двадцать второго ты улетаешь?

— Да, двадцать второго я улетаю. Если учесть, что сегодня среда, времени оформить допуск на полигон и прочую муть голубую вроде бы достаточно.

Оставшиеся два дня до вылета на полигон — четверг и пятницу для инженера — конструктора второй категории Владимира Кедрова были заполнены сплошной суетой. Оформление командировки, оформление всевозможных допусков на полигон, стычки с конструкторами по поводу груза-компенсатора и прочее, прочее, прочее. Но все когда-нибудь кончается. Кончились и эти два дня.

— Ну что, Илья, пока. Остаешься пока на хозяйстве один, — Володя опечатывал свой спецпортфель для хранения секретных материалов.

— Остаюсь, — Илья мельком посмотрел на Володю и вновь повернул лицо к компьютеру.

В разговоре повисла пауза. Что бы ее прервать, Володя, глянув на дисплей компьютера, сказал:

— Ты пока здесь добивай наш отчет по выбору вариантов атаки. И мне кажется, но это мы с тобой обсудим, когда я прилечу с полигона, что слишком много вариантов перебирать не стоит. Оптимум мы с тобой нащупали, а вот эти несколько килограммов топлива туда-сюда не столь уж существенны, чтобы из-за них менять компоновку ступени разведения. Тем более, что сама математическая модель не абсолютно же точна.

Илья что-то хмыкнул себе под нос. Разговор явно не клеился. Владимир Кедров опечатал свой спецпортфель, напоследок еще раз сказал Илье: "Жду у Сереги", направился в первый отдел и сдал спецпорфель на хранение. Все, вот теперь можно было спокойно лететь на полигон.

…Инженер КБ «Южное» Владимир Кедров был абсолютно прав, говоря, что из-за нескольких килограммов топлива не стоит менять компоновку ступени разведения, но он даже предположить не мог, что несколько десятков граммов бумаги могут изменить всю его жизнь. Именно столько весила одна общая тетрадь с грифом "Совершенно секретно", которой не было сейчас в его, только что сданном, спецпортфеле, а она должна была там быть.

4

Вечеринка была в самом разгаре. В начале возникла легкая заминка — Владимир и Илья чуть ли не в один голос потребовали сказать по какому поводу он их тут собрал. Нет, просто собраться троим, не обремененными пока семьями, друзьям это тоже хорошее дело и достаточно весомый довод в пользу небольшой пирушки, но учитывая, что один из них накануне туманно пообещал, что есть еще один повод собраться — это превращало заурядный мальчишник в нечто особенное. Но Сергей твердо заявил, что всякому фрукту свое время и сегодня обязательно они все узнают. После этого вечеринка легко заскользила по накатанной колее. Уже были обсуждены все производственные дела, внешняя и внутренняя политика партии и вот, вот готова была начаться завершающая фаза любого мужского разговора — треп о женщинах. Но то ли водка была не такая градусная, то ли закуска не такая калорийная, но Сергей неожиданно выдал:

— Мужики, а вот интересно, кем мы станем через десять лет.

За столом возникла пауза — мужики переваривали информацию — ход Сергея был явно не стандартным, а тут еще бутылка — нет брат, шутишь, тут надо время чтобы все обмозговать. Первым переварил все Илья:

— Вопрос, конечно, очень интересный и без дополнительных ста грамм в нем не разобраться. Поэтому я предлагаю отличный тост, — с этими словами он налил каждому еще по полстакана водки и произнес, — за нас в июне тысяча девятьсот девяносто восьмого года.

Чокнулись, выпили, закусили. Илья продолжил:

— Я так думаю, мужики, что в тысяча девятьсот девяносто восьмом году нам будет по тридцать шесть лет…

— Глубокая и безошибочная мысль, — между двумя укусами огурца выдал Владимир.

— Не перебивай. Так вот в тысяча девятьсот девяносто восьмом году мы будем тридцатишестилетними корифеями ракетной техники, как минимум начальниками групп. Так сказать, основной костяк КБ.

— Точно костяк. И на наших костях родная страна будет ставить на вооружение очередной ракетный комплекс, какой нибудь там 15 А 20 или 15 Ж 71.

— А американцы будут сидеть в окончательной ж…, - добив огурец и благополучно отправив его себе в желудок, Владимир вновь освободил себе рот для высокоинтеллектуальной и высокоинтеллигентной беседы.

— А почему в окончательной, позвольте Вас спросить? — Илья продолжил высокоинтеллигентный разговор.

— Потому, что сейчас, когда мы поставим на вооружение ракетные комплексы 15 А18 М и 15 Ж 61, они окажутся в ж…, - Владимир с явным удовольствием посылал американцев в это явно необходимое, но почему-то считающееся неприличным место, — а уж после комплексов 15 А 20 и 15 Ж 71 они уже будут в окончательной ж… Еще пару минут Илья и Владимир прогнозировали будущее развитие ракетной техники, обсуждали плюсы и минусы стационарных и подвижных пусковых установок. Наконец консенсус был достигнут — через десять лет СССР будет иметь (благодаря им, конечно) самые совершенные стратегические ракеты, а американцы будут сидеть то ли в глубокой яме, то ли в ж… (тут мнения разошлись).

— Серега, ну а ты что молчишь, мы тут распинаемся, в поте лица, можно сказать, разрабатываем стратегическое направление развития ракетной техники, а он заварил всю кашу, а сам в кусты, — Володя, наконец, обратил внимание на молчавшего до сих пор Сергея.

— Красиво вы тут все излагали, но…, - Сергей сделал паузу, и, как будто на что-то решившись, продолжил, — но свои грандиозные милитаристские планы вы будете претворять без меня, — сказав это, он не спеша взял отрезанный кусок хлеба, положил на него из консервной банки немного кильки и не спеша все это сооружение отправил себе в рот.

— Не понял, — удивленно вскинул на него глаза Илья.

Володя ничего не сказал, только откинулся на спинку стула и вопросительно сощурил глаза.

— Смотаюсь на полигон — и все, завязываю с нашим родным ВПК.[5] Финита ля комедия.

— Да объясни ты толком, чего выделываешься Илья даже отодвинул от себя тарелку.

Сергей не спеша налил себе сто грамм водки и одним большим глотком опорожнил стакан. Все также не спеша подцепил вилкой кружочек огурца и отправил вслед за водкой. Все это он проделал в полной тишине, наслаждаясь произведенным эффектом. Наконец сцена была обставлена соответствующим образом, зритель заинтригован, пора было начинать — маэстро, занавес!

— Коллеги…

— Вот, зараза, издевается, — Владимир не удержал себя в роли бесстрастного зрителя.

— Так, попрошу не перебивать. Все, что будет дальше сказано, будет относиться к моей хрустальной мечте. А к своей хрустальной мечте, — Сергей тихонько икнул, — я отношусь трепетно и требую это от остальных. Так вот, коллеги, есть у меня детская голубая мечта, Сергей вновь сделал паузу, — попасть в Париж…

— Ни фига себе, ну ты даешь, старик, — теперь Сергея перебил Илья.

— Так мужики, я предупреждаю, еще какие-нибудь ехидные вставки типа "ни фига себе", "ты обалдел" или еще чего — нибудь…

— Или: почему в Париж, а не в Рио-де-Жанейро, где все ходят в белых штанах, — продолжил за Сергея Володька, мило улыбаясь, глядя на сердитое лицо Сергея. И не успел тот выдать соответствующий ответ, как Владимир успокаивающе похлопал того по плечу и примирительно сказал, — ну все, все, больше не буду, извини, давай про Париж.

Сергей мгновенно остыл и продолжил:

— Так вот, есть у меня детская мечта — побывать в Париже. Хочу в Париж! Хочу подняться на Эйфелеву башню, дотронуться рукой до громадины Нотр-Дама, неспешно пройти по паркету Лувра и весело подмигнуть парижской цветочнице…

— Серега, извини ради бога, без всякой подковырки — и давно у тебя такая мечта, — Володя быстро проговорил эту фразу, боясь что Сергей снова обидится.

— С седьмого класса, — и тут Сергея словно прорвало. — Представьте себе маленькое убогонькое село, затерянное где-то на задворках Херсонской области. Пыльные улочки с разбросанными по ним то тут, то там коровьими лепешками, сельпо с гордо выставленными бутылками водки и консервными банками с завтраком туриста, библиотеку, где вся интеллектуальная наработка человечества была представлена трудами классиков марксизма-ленинизма и книжками из серии "Школьная библиотека". Представьте себе школу, где учителя были больше озабочены тем, что у них вызревает на огородах, чем тем, что вызревает в головах их учеников. Где школьный библиотекарь на просьбу вихрастого пацана дать почитать что-нибудь из Марка Твена или Джека Лондона, сначала тыльной стороной ладони вытерла жирные губы после проглоченной аппетитной домашней курочки, а потом закудахтала:

— Шо? Шо? Шо? Нету тут у мэнэ ни Твэна, ни Лондона, и их вам не задают. Словом, представьте себе село, где время тянется тягуче, медленно, спокойно, как тянутся чумацкие песни:

Гей вы ко-о-о-ни

Мои ко-о-о-ни….

Рано утром, до зари, когда город досматривает свои последние сны, а утомленные любовники наконец засыпают, село просыпается. И начинается неторопливая размеренная сельская жизнь. Мужики идут к своим тракторам, комбайнам и вилам, бабы — к козам, свиньям, коровам и тяпкам. И снова жизнь в селе затихает. К вечеру становиться веселее. Бабы от колхозно-совхозной скотины возвращаются к своей домашней. Поят ее, кормят, одним словом, ублажают. Мужики, приняв сто-двести грамм самогона и как следует закусив, садятся забить козла, сыграть в подкидного или привычно, почти без злобы, по-житейски, начинают лупцевать своих баб. Все течет тихо, спокойно, привычно. И представьте себе пацана, который томится этой жизнью. Он, правда, тогда еще и не осознавал это отчетливо. Его просто периодически охватывала такая тоска, что хоть вешайся. Его не прельщали вечерние гуляния сексуально вызревающих под благодатным, щедрым украинским солнцем подростков, не хотелось пить из обслюнявленного горлышка пущенной по кругу бутылки плодово-ягодного, торопливо, еще не опытной рукой, в темноте тискать своих тринадцати- четырнадцатилетних подруг и показушно-небрежно курить «Приму», зажатую в немытых пальцах с черными ободками грязи под ногтями.

— Тебе бы только эссе писать о сельской жизни и печатать их в журнале "Сельская молодежь", — вставил реплику Владимир.

— Ты опять?

— Все, не буду, не буду, молчу, — Владимир показушно прикрыл рот ладонью.

Сергей продолжал:

— И вдруг на этом сером провинциальном фоне засверкало яркими сочными красками НЕЧТО. Этим НЕЧТО оказался…, - Сергей сделал паузу и посмотрел на слушающих, — отгадайте.

Илья недоуменно пожал плечами. Владимир на миг задумался и с легкой иронией произнес:

— Только, чур, не обижаться.

— Не буду.

Американский «Плейбой», привезенный, приехавшим в домой на побывку, советским резидентом в Америке.

Илья не удержался и засмеялся. Сергей посмотрел на Владимира и сказал:

— Я всегда восхищался твоей интуицией — почти в десятку. Этим нечто оказался французский журнал мод, изданный, естественно, по последнему слову тогдашней полиграфической техники. Это французское чудо промелькнуло в руках у Светки Чумаченко, единственного отпрыска местного председателя колхоза. Этот отпрыск четко олицетворял собой народную мудрость: "Где-то прибудет, но где-то и убудет". Эдакий житейский вариант закона сохранения энергии. Круглые, наливные, упругие щечки, полные, влажные губки, грудь, с трудом сдерживаемая целомудренным школьным платьем и великолепная, откормленная попка наглядно демонстрировали — где у Светки прибыло. А послушав, что вещали у доски эти аппетитные губки сразу становилось понятно — где у Светки убыло. И вот у этой местной юной Афродиты, губки которой, уже тогда, в Светкины четырнадцать лет, вызывавшие у мужской половины острое желание попробовать их на вкус, а сдобную попку — ну если не попробовать, то хотя бы ущипнуть, я увидел это заморское цветное чудо. Сделка была заключена немедленно. Светка великодушно разрешала мне взять на два дня журнал, а я за это обещал ей давать списывать домашние задания по всем предметам и решать все контрольные работы до конца года.

— Надо сказать, кабальное соглашение — подержал дома два дня журнал, а потом черт знает сколько паши на какую-то дуру, — Илья возмущенно налил себе еще пятьдесят грамм и выпил.

— Ничего ты не понимаешь. Я был счастлив, как никогда. Дома, разглядев журнал поближе, я понял, что Светка продешевила. За него она могла с меня скачать и намного больше. Боже, чего там только не было. Привыкшие к созерцанию женских ног, обутых в предметы, выпускавшиеся на какой-нибудь фабрике "Заря коммунизма" или "Заветы Ильича", мои глаза восхищенно замирали перед моделями туфелек от какого-нибудь Армани. А вечерние платья с их глубокими декольте показали будущему мужчине, что в мире есть более прекрасные виды, чем зрелище разнокалиберных гор, холмов и просто возвышенностей, спрятавшихся под платьями, сшитыми в райцентровском ателье мод «Красуня». Добили меня окончательно фотографии с нижним бельем.

— Ну это естественно, — по такой животрепещущей теме Володька не мог не вставить реплики.

— Сударь, если Вас больше восхищают фотографии ваших ненаглядных боевых блоков, то мне Вас искренне жаль, — сказал, как пригвоздил, Серега. И не давая опомниться, продолжил, — коллаж же на последней странице журнала меня просто убил.

— Не понял, — Владимир сделал попытку отыграться в словесной дуэли, — как можно убить человека, до этого уже добитого целой партией женских трусиков и бюстгальтеров.

Серега полоснул Володьку взглядом и медленно отчеканил:

— Пардон за неточность — действительно не убил, а… — последовала пауза, — а возродил к совершенно другой жизни.

— Ладно, хватит упражняться в остроумии, — Илья, как всегда, попытался сгладить острый диалог. — Так что же ты увидел на последней странице журнала?

Серега долго не ломался:

— Представьте себе голубоглазую златовласку, обольстительно улыбающуюся, руки которой застыли в тот момент и в том положении, когда через мгновение станет ясно, что она собралась снимать свои кружевные трусики. Свои длиннющие загорелые ножки она расставила на ширине плеч, а внизу под ней, точно также расставила свои ноги маленькая Эйфелева башенка, острие которой практически уперлось… ну понятно, куда оно уперлось. Фотография наглядно демонстрировала, как все-таки прекрасны и величавы творения Господа, я имею в виду женские ножки, по сравнению с творениями человека. Ну и при этом ненавязчиво показывалось, что прелестные трусики — кружева отнюдь не портят творения Всевышнего, а даже, наоборот, украшают.

— Ты прямо поэму сложил во славу французской легкой промышленности, — после некоторой паузы тихо промолвил Володя.

— Благодаря этому журналу я и сижу среди вас.

— Серега, ты извини, я наверно много выпил, но я что-то все-таки не пойму — че ты собрался уходить? — задал вопрос Илья.

— А что тут непонятного? Кто меня за границу выпустит, если я буду работать тут?

— Но тогда почему ты поступал в ДГУ,[6] шел бы в МГИМО,[7] - Володя недоуменно пожал плечами.

— Ага, парень с Божедаровки в МГИМО, на французское отделение. А язык в этой Божедаровке я учил бы где? В телятнике? Представляя его Лувром? А буренки у меня были бы вместо француженок, так что ли?

— Ну хорошо, рассчитаешься ты сейчас с КБ, а дальше? Как в Париж ты все-таки будешь попадать?

Сергей не спеша вытер губы полотенцем, которое висело на спинке кровати, откинулся на стуле и скрестив руки на груди спокойно сказал:

— А через коммерцию.

Илья и Владимир непонимающе смотрели на него.

— Ребята я ухожу в коммерцию, раскручусь, а там…, - Сергей потянулся на стуле, — а там махну в Париж, налаживать торговые отношения между нашими странами.

— Так ты что, в какую-то торговую фирму сваливаешь? — задал вопрос Илья.

— Точно. Но в какую, пока не скажу, что бы не сглазить. В комнате повисла тишина.

— Да, дела. Называется, встретились трое друзей, — Илья встал из-за стола и нетвердой походкой подошел к окну.

— Ну что, будем закругляться, второй час ночи. — Владимир тоже поднялся из-за стола….

5

Володька Кедров появился возле кинотеатра без пяти шесть. Ира, как всякая уважающая себя девушка, опоздала на свидание на десять минут.

— Привет.

— Привет.

— Как продвигается диплом? Я надеюсь, что с защитой твоего диплома начнется новый этап в ракетостроении, даже не этап, а эра.

— Володька, не прикалывайся, я уже на эти чертежи смотреть не могу.

— Потерпи еще немножко.

— Сколько это, немножко? — девушка вопросительно посмотрела на Володю.

— До защиты диплома, — последовал лаконичный ответ.

— А дальше?

— А дальше будешь смотреть на другие чертежи, — с полной серьезностью в голосе сказал Володя.

Посмотрев друг другу в глаза оба рассмеялись. Неожиданно хлынул дождь. Владимир и Ира, схватившись за руки, спрятались под ближайшим укрытием. Это оказалась автобусная остановка.

— Ого, вот это ливень, — Володя смотрел на потоки воды, низвергающиеся с неба. Людей на остановке становилось все больше и больше. Скоро стало почти, как в автобусе в час пик.

Володя посмотрел на прижавшуюся к нему девушку и, улыбаясь, убрал своей рукой с ее лба мокрую прядь волос.

— Помнишь, как тогда? — неожиданно он услышал, что голос его стал хриплым.

— Когда? — девушка вопросительно посмотрела на него.

— Когда мы познакомились. Тогда тоже шел дождь и также было много людей и тебя прижало ко мне.

— Только это была не остановка, а тамбур электрички, и я ехала на день рождения к подружке.

— Слава подружке, благодаря ей мы познакомились.

— Смотри потом не прокляни ее.

— Не прокляну, — Володя нежно отвел еще одну мокрую прядь со лба девушки и продолжил, — ты тогда была такая вся жалкая, мокрая, беззащитная, окруженная со всех сторон мокрыми мужиками…

— А ты стоял, закрыв глаза, слушал плеер и улыбался.

— А потом я открыл глаза, увидел красивую и беззащитную девушку, мне стало так жалко ее…

— И ты неожиданно сказал, — подхватила фразу Ира: "Девушка, не хотите послушать" и кивнул на плеер.

— Ты сначала испуганно улыбнулась…

— Потом просто улыбнулась…, - продолжила Ира.

— И сказала: «Хочу» — завершил Володя.

— И мы стояли зажатые со всех сторон людьми, один наушник был у тебя в ухе, а один у меня.

— И я осторожно положил руку на твою талию, — с этими словами парень нежно положил руку на талию девушке.

— А шнур для наушников был коротким и я положила свою голову тебе на плечо, — девушка медленно, взглянув ласково на парня, повторила то движение, о котором она только что сказала.

Ливень, как и положено летнему ливню, быстро сходил на нет. Уже лишь отдельные капли падали сверху. Люди стали постепенно расходиться.

— Одни люди выходили из электрички, другие заходили, нас толкали, а мы все стояли и слушали музыку.

— И твоя голова все также лежала на моем плече.

— А ты помнишь, что мы тогда слушали? — спросила Ира.

— Дениса Русоса.

— Точно.

— Ира, а давай сейчас так.

— Как?

— Как тогда — слушать плеер.

— А у тебя что, он с собой? Володя кивнул на пакет, который держал в руке:

— Вот беру на работу. Очень удобно — чертишь что-то, одел наушники, включил плеер и ничто тебя уже не отвлекает. Ну так что, давай? — повторил он. Девушка улыбнулась и чуть заметно кивнула головой. Володя вытащил из пакета плеер, вставил в него шнур с наушниками. Один наушник он осторожно вставил в ухо девушке, а второй себе. Щелкнул выключатель:

Не отрекаются любя

Ведь жизнь кончается не завтра

Голова девушки покоилась на плече у парня. Он обнял ее талию второй рукой и тихонько притянул к себе:

Я перестану ждать тебя

А ты придешь совсем внезапно

Не отрекаются любя

— Ты придешь ко мне, — тихо, как далекое эхо, прошептала девушка.

А ты придешь, когда темно

Когда в окно ударит вьюга

— Я приду к тебе по первому твоему требованию… любимая.

Сильный, завораживающий голос Аллы Борисовны казалось, окутал их со всех сторон и ласково баюкал, баюкал, баюкал…

И ты припомнишь, как давно

Не согревали мы друг друга…

Мужские руки все сильнее сжимали девичью талию, мужские губы тихо дотронулись до девичьего ушка:

— Иришка, милая…

За это можно все отдать

И до того я в это верю

Что трудно мне тебя не ждать

Весь день не отходя от двери

Мужской язык затеял захватывающую возню в уютной пещерке ушной раковины. В такт ему, зубы стали заигрывать с мочкой уха.

За это можно все отдать…

С последними каплями дождя растаяли последние звуки мелодии…

— Слушай, Володя, у меня тут дома кофе хороший появился, — чуть сильнее шороха магнитофонной ленты произнесла девушка.

— Что значит появился, — также тихо произнес парень, на мгновение оторвавшись от десерта в виде нежной мочки уха.

— Да мать где-то достала… Володька, да не надо же, люди смотрят…

— Ну и что, что смотрят. Пусть завидуют. — Владимир почувствовал, что голос его неожиданно "сел".

— Вот я и предлагаю устроить у себя дома небольшой праздник души, — девушка чуть-чуть отстранилась от парня.

— Ты хотела сказать, живота.

— Нет, именно души. Праздник живота — это когда на столе лежит балык, сыр и всякая такая другая вкуснятинка. А праздник души — это вечер, тихо шепчет магнитофон, на столе ароматный кофе, бесшумно сползает воск с горящих свечей и во всей квартире только двое, — девушка чуть помедлила, прикусила губу и выдохнула — ты и я.

Все, пароль любви произнесен и теперь требовался ответ, который и поступил незамедлительно:

— Ира, — парень снова прижал девушку к себе, — с тобой это будет даже не праздник души.

— А что? — девушка лукаво взглянула на парня.

— Это будет целый карнавал…

…Тихо играет магнитофон, темноту комнаты изредка нарушают отблески света от фар проезжающих по улице автомобилей.

Скажи, зачем же тогда мы любим

Скажи, зачем мы друг друга любим

Считая дни, сжигая сердца

Все сильней и сильней сплетаются тела, все горячечной и сбивчивей любовный шепот:

— Иришка моя, как хочется все время шептать твое имя, ласкать его — Ирушка-ивушка, Ирка — малинка….

Любви все время мы ждем, как чуда

Одной единственной ждем, как чуда

Хотя должна, она должна сгореть без следа

И настает желанный миг — два молодых тела сливаются в одно, сливаются в один любовный ритм.

Скажи, узнать мы смогли откуда

Узнать при встрече смогли откуда

Что ты моя, а я твоя любовь и судьба

С каждым ритмом двое все глубже и глубже погружались в любовь. Каждый ритм — это новый, еще более глубокий и неизведанный ее пласт. И продираясь сквозь эти пласты, они постепенно сдирали с себя все эти культурные оболочки, которые напялила на них цивилизация и воспитание и которые, поначалу, служат топливом, чтобы разгорелся любовный костер. Все тоньше и тоньше становились оболочки воспитанности, все смелее и смелее становились ласки, любовный романтический шепот все больше и больше переходил в буйство смелых, возбуждающих, затрагивающих самые глубины души слов, в обыденной обстановке уже считающихся непристойными. Все глубже, глубже и глубже падали оба в омут любви. Там, где-то вверху, далеко, далеко остались и любовная поэзия, ласково перебирающая струны человеческой души и грубая чувственность откровенности, бьющая уже даже не по струнам, а по первооснове человека, его звериному началу. В бешеном ритме промелькнули просто звуки, восклицания, стоны и вот двое достигли самого дна любви, ее самой глубокой точки, ее горячей раскаленной магмы. Еще ритм, еще один и… взорвался любовный вулкан, выплеснулась на свободу, до этого сдерживаемая прессом условностей, его магма и одновременный крик двоих стал тем громом, который сопровождает это природное буйство.

Не счесть разлук во вселенной этой

Не счесть потерь во вселенной этой…

На следующий день Владимир Кедров улетел на полигон.

6

Казахская ССР. Целиноградская обл. г. Ленинск. Южный ракетный полигон. Среда 25 мая 1988 г.

Что такое ракетный полигон? Место, где испытываются ракеты и откуда космонавты отправляются в Космос? Да, и это тоже. Один из самых закрытых объектов страны? В том числе и это. Но еще это и место в СССР, где был построен коммунизм. Впрочем и не только оно, были и другие места, где по меркам среднестатистического гражданина, то есть обыкновенного обывателя (это если по литературному) или совка (это если по народному) был построен коммунизм. Ведь что такое коммунизм по-советски? Это чтобы было навалом вареной колбасы, желательно «Любительской» и водки, чтобы полки магазинов были заставлены не только суперполезной гадостью "Морская капуста", но и другими консервами, включая шпроты, красную и черную икру. Чтобы высоченными голубыми горами высились банки со сгущенным молоком. И что бы можно было купить болгарскую дубленку и минский холодильник, голландский «Грюндик» и московский «Рубин», и притом купить не по блату, а так, пусть даже по очереди в несколько лет, с еженедельным отмечанием. Ну и конечно "что бы не было войны". Так вот по этим колбасно-водочно-дубленочным критериям на полигоне коммунизм был построен. Там не надо было, что бы организовать хорошую выпивку (например, по поводу удачного пуска или присвоения очередной звездочки) разрабатывать многоходовую операцию, по сложности не уступающей плану захвата Берлина. Ну, а говоря техническим языком, полигон — это строго отчужденная территория с городом в центре (г. Ленинск — Южный ракетный полигон, г. Мирный — Северный ракетный полигон), с аэродромом, с технической зоной, куда привозились с ракетных заводов ракеты для испытаний, и ракетных площадок, где, собственно, и производились пуски. Ракетные площадки были разные. Одни были огромные, где циклопическими сооружениями высились стартовые столы для ракет типа «Восток» или «Союз», другие поменьше с маленькими столами, с которых стартовали ракеты средней дальности и малого стартового веса типа СС-9.Были площадки, где стартовых столов вообще не было. Вместо них были вырыты шахты, откуда и уходили в космос одни из самых сложных творений рук человеческих.

Вот на этот, в несколько сотен квадратных километров кусок коммунизма в многомиллионном квадратно-километровом Советском Союзе и прибыли Владимир Кедров и Сергей Кравченко. Интересно, если сложить территории всех этих островков коммунизма — Южный и Северный ракетные полигоны, Семипалатинский ядерный полигон, Арзамас — 16, Челябинск — 70 и еще кое-что, ах, ну да, еще, конечно, и Кремль, то каков процент от общей площади страны они займут? Наверное, меньше даже одной сотой процента. Следовательно, к концу 80 — х годов в СССР был построен коммунизм, в лучшем случае, на одну сотую процента. При этом некто Н.С.Хрущев торжественно клялся, что в 80 году в СССР будет в основном построен коммунизм. В о с н о в н о м не получилось.

Но вернемся к нашим друзьям, сидящим в одной из комнат одной из гостиниц г. Ленинска и занимающихся обычным для всех командировочных делом — борьбой с зеленым змием и обсуждением насущных геополитических проблем, плавно, как изгиб женского бедра, переходящих в проблемы сексуальные. На сей раз змий был слабый — всего лишь бутылка «Портвейна». Поэтому победа далась легко, не особенно затуманив головы борцам.

— Да ты пойми, — Сергей сидел на стуле, крутя в руках пустой граненый стакан, а ноги положив на стол, неприхотливо украшенный пустой бутылкой «Портвейна» и двумя кусками белой бумаги в жирных пятнах — следами то ли колбасы, то ли сала, — американцы никогда не будут нашими друзьями. Да и вообще, нации не люди. Нации не могут дружить, нации могут мирно сосуществовать. Не более.

— И какая же польза этим самым американцам нам помогать. Мы же стратегические враги, — Владимир сидел точно так же, как и Сергей. Их носки на столе — черные у Сергея и светло-серые у Владимира, практически соприкасались, — и наши ракеты нацелены отнюдь не на Антарктиду или Северный полюс.

— Это же элементарно, Ватсон. Позвольте, сэр, пояснить вам все это на таком примере. — Сергей поерзал на стуле, усаживаясь поудобнее. — Представь себе — на одной улице, бок о бок живут двое. Один богатый, здоровый, умный. Другой бедный, ленивый и к тому же полуалкоголик. У богатого домина о трех этажах, набитая красивой, удобной мебелью, современной аудио- и видеотехникой. Холодильник, вернее его содержимое, — тысяча вторая сказка Шахерезады. Ко всему прочему, он имеет красивую жену и парочку здоровых, ухоженных детей. И так, на всякий случай, винтовку, — Сергей сделал паузу, — от соседа. У бедняка, вместо трехэтажного дома — домишко — а ля хижина дяди Тома. Вместо красивой мебели — предметы, исполняющие функциональные обязанности стола, кровати, серванта и т. д. Содержимое холодильника — ну так себе — обед спартанца в походе. Жена? Ну не знаю. Может быть даже красивой, ласковой и хозяйственной. Но он, наверняка, этого не ценит. Дети тоже могут быть здоровыми и смышлеными. Но и это он тоже не ценит. И только одна вещь есть у этого бедняка, за которой он ухаживает и ценит — это винтовка, не хуже чем у его богатого соседа. И вот приходит этот бедняк к своему богатому соседу и просит в займы. То ли выпить хочет, а не за что, то ли опохмелиться. И что делать богатому соседу? Долг этот алкаш никогда не возвратит — ясно как божий день. Не дать? Ночью, не дай бог, или дом подожжет или из винтовки пристрелит — ему то терять нечего: дом — халупа, в доме ничего ценного нет, жену и детей он не ценит. А богачу есть, что терять. Вот он, от греха подальше, и дает. Не много, но дает. Проходит время. Деньги благополучно пропиваются и проедаются. И снова приходит бедняк к богачу. Снова просит. И снова богач дает. Но…, - Сергей вновь сделал эффектную паузу и с хитрецой глянул на Владимира, — говорит, так, осторожно, чтобы не дай бог не разозлить этого алкаша: "Дай мне в залог твоей землицы". Немножко так просит. Бедняк соглашается. И пошло поехало. Богач бедняку — деньги, а бедняк богачу землю, потом — патроны к винтовке. А пройдет некоторое время, причем совсем немного времени, бедняк и винтовку продаст. И вот тогда богач на своего соседа может и собак спустить. Его детей в батраки забрать, а из жены сделать себе любовницу. Если захочет, конечно. Ну как тебе мой рассказ. Кто богач, а кто бедняк тебе, надеюсь объяснять не надо.

— Не надо, — Владимир сидел на стуле, не меняя позы и смотрел задумчиво в окно.

— Вот так и мы сейчас отдаем Восточную Европу. Ну, естественно, мы преподносим это под соусом гуманности, исторической справедливости и прочей дребедени. Потом потихоньку мы будем снимать ракеты с боевого дежурства. Тогда мы будем наверно говорить о разумной достаточности ядерного потенциала. Улавливаешь суть — не о паритете будем говорить, а о разумной достаточности. А вот когда мы совсем станем голенькие, дядя Сэм и покажет свой звериный оскал.

— У нас оскал не лучше.

— Естественно не лучше, может быть даже еще страшнее. Но это наш оскал.

— Так что, по-твоему, надо вечно смотреть в оскаленные пасти друг друга.

— Если тебя это коробит, можешь глазки свои опустить. Но зубы, волчьи зубы, надо иметь всегда. Да и глазки опускать не стоит. А то зевнешь момент прыжка. А там хрясь и покатился, ты милок, по зеленой травушке с вырванной глоткой, — Сергей расхохотался над своим собственным сравнением. Потом продолжил, — да и, по всей видимости, может оказаться так, что придется посмотреть в зубы другому хищнику и понюхать смрад другой пасти.

— И кто же это?

— Азия-с, мой друг, Азия-с.

— Ты думаешь?

— Уверен. Нет, это конечно, не завтра случится и не послезавтра. Мы еще долго будем отрабатывать свой виток истории, еще долго будем вдыхать мегакубометры воздуха, перерабатывая плоды Земли в тонны дерьма. Но скрипнет колесо истории, ой скрипнет, и повернется в очередной раз. И Азия — безжалостная, плодовитая Азия, забивающая неверных жен камнями, со своим менталитетом, позволяющим с нами, неверными, поступать как заблагорассудится, не отягощенная душевными терзаниями, типа: "Что нет в мире ничего такого, что стоит хотя бы одной слезы ребенка", с японской вежливой улыбкой на устах, с полутаромиллардным китайским упорством, сдерет с нас, европейцев, мировую майку лидера. И этот процесс стриптиза далекие наши потомки назовут исторической необходимостью или целесообразностью. Целесообразно стало, чтобы пал Великий Рим и он пал под торжествующие вопли варваров и крики насилуемых женщин. Целесообразно стало, чтобы пал Константинополь, этот второй Рим, и он пал и превратился в азиатский Стамбул. Целесообразным станет поменять мирового лидера — и его поменяют. И в который раз чавкнут жернова истории и перемелют очередной человеческий материал и вновь (и сколько раз так было) упадет человеческий фарш на весы истории и вновь уравновесит очередную историческую целесообразность. Вот так-то, мой милый друг. Ну как я с тобой провел политзанятие? Высший класс! — Сергей сладко потянулся.

— За такое политзанятие раньше можно было и из партии вылететь или из комсомола.

— Так то раньше, — Сергей снова потянулся и посмотрел на часы. — Ого, почти час ночи. Давай ложиться спать. А то завтра, вернее уже сегодня, тяжелый день. Будем случать твой обтекатель с изделием.

— Давай ложиться, — согласился Владимир и, убрав ноги со стола, встал. Через десять минут в комнате двух инженеров КБ «Южное» потух свет.

Постановка ракеты на боевое дежурство чем-то напоминает религиозный праздник, вроде Пасхи или Троицы. Только вместо церкви — пусковая установка, вместо толпы верующих — масса машин, агрегатов и людей. Ну а вместо иконостаса, которому все и молятся — Ее Величество РАКЕТА. В строго определенном порядке эти агрегаты подъезжают с почтением к шахте и, выполнив свои функции, отъезжают. Вот перед шахтой застыл скромненький, зелененький ЗИЛок. По технической документации название у него — так просто и не выговоришь: "Передвижной рессиверный агрегат «15Г84». Скромненький он скромненький, но силища в нем упрятана богатырская. Раз — и прапора подсоединили его шлангами к шахте. Два — молоденький лейтенант подошел к щиту управления этого агрегата. Три — раздалось шипение и стотонная крыша шахты стала медленно подниматься. Четыре — и бронированная громада послушно, по стойке смирно, застыла перед этим самым Ге 84. И так агрегат за агрегатом, прикладываясь к шахте то своими шлангами, то еще какими-нибудь своими частями, они смиренно выполняют свою МИССИЮ: ставят Ее Величество РАКЕТУ на боевое дежурство. Но вот на площадке, наконец, появляется и ОНА, та, ради которой и затевался весь этот сыр-бор, ОНА — главный миротворец и главное пугало на Земле. Трепетно ее на специальном транспортно-установочном агрегате подвозят к шахте и наступает торжественная минута — Идол поднимается в вертикальное положение, показывая всему белому свету свое мощное естество — тридцать метров длины и три с половиной метра в диаметре. Проходит еще пара мгновений и главный миротворец гордо уходит под землю, в свое неприступное, уютное логово, где его слуги — люди, создали для него комфортные условия — мягкое ложе, оптимальную температуру и влажность. Теперь тысячи приборов и датчиков будут наблюдать за его состоянием. И не дай бог, что случится. Тут же на КП загорится тревожным красным светом лампа и без промедления, чтобы не творилось на земле — дождь, пурга, мороз, ветер, люди бросятся на помощь своему идолу. И не отойдут от него до тех пор, пока не убедятся — ОН снова готов к своей главной миссии — УМИРОТВОРЯТЬ: держать дуло у виска человечества и ласково ему так нашептывать: "Дернешься — стреляю".

Все эти мысли крутились в голове у Владимира, который стоял на площадке и наблюдал стыковку ракеты с обтекателем. Все шло, как по маслу. Транспортно-стыковочный агрегат медленно подъехал к горловине шахты. Еще несколько минут возни — и он выставлен по реперным точкам. Откинуты аутригеры. Тихо, осторожно, обтекатель начинает подниматься в вертикальное положение…

…Спецпортфель 1584 был вытащен из своей ячейки хранения в первом отделе КБ «Южное» и положен на стол.

…Направляющие штанги агрегата состыковались с ракетой.

…Спецпортфель 1584 вскрыт.

…Обтекатель уверенно заскользил внутрь шахты, навстречу ожидавшей его, раскрытой во всем своем великолепии, ракете.

…- Спецблокнот 0/01287, - молоденькая, двадцатитрехлетняя работница первого отдела равнодушно-монотонным голосом читала внутреннюю опись портфеля.

— Есть спецблокнот 0/01287, - тусклым голосом отвечала двадцатидевятилетняя, начинающая полнеть женщина, замученная тоской и одиночеством.

…Обтекатель мягко сел на направляющие штыри ракеты и плавно заскользил по ним.

— … Спецблокнот 0/03953, - "Господи, ну что мне делать с Колькой. Прицепился, как банный лист к одному месту. А не дай бог подкараулит меня с Игорем — убьет", — прекрасная головка проверяющей была явно занята не работой.

— Есть спецблокнот 0/03953, - через некоторое время отвечала ее коллега. "Как он мог просто взять и уйти. И что теперь? Одна, опять одна, как это все мне надоело", — перебирая содержимое портфеля думала ее напарница.

— Спецтетрадь 0/4276,- "А Игорек то оказался ничего, лучше Кольки, да и к тому же не пьет".

— Есть спецтетрадь 0/4276,- "И хоть был ни рыба, ни мясо, а все же мужчина, а сейчас придешь с работы — одна, ложишься спать — одна…

— Спецтетрадь 0/4367, - "Ох, быстрей бы день кончался. Сегодня его мамаше в ночную…"

…обтекатель «сел» на ракету. Прапорщик их расчета стыковки радостным тоном выкрикнул из шахты:

— Есть! Есть стыковка!

— … Нет. Нет тетради 0/4367,- равнодушным, но по мере осознавания, что случилось, переходящим в возбужденный, голосом выкрикнула женщина…

На следующий день на полигон пришла телеграмма:

Представителю предприятия п/я В-2289[8] т. Кедрову В.С. срочно прибыть на предприятие.

Начальник проектного комплекса А.В.Никифоров

7

Гул двигателей чуть=чуть проникал в салон ЯК-40. Под этот приглушенный гул хорошо дремалось, что Владимир и делал. Получив телеграмму, он тут же по ВЧ позвонил в КБ. К телефону подошел его начальник сектора и коротко сообщил причины его срочного вызова. Голос начальника сектора, пропущенный через электронные схемы шифратора и дешифратора, был полностью безэмоциональным, лишенный всяких оттенков как вода, пропущенная через дистиллятор, лишается всяких солей, всякой своей индивидуальности и становится просто водой, не вкусной водой..

Сутки перед вылетом в конец его измотали. Эта неизвестность и неопределенность трепали нервы сильнее, чем предпусковые волнения. И даже сейчас, пребывая в дреме, в голове стояло какое-то варево из мыслей, обрывков фраз, эмоций. "Куда делась тетрадь? А может, забыл положить в портфель и она сейчас спокойно лежит в столе. Если так — строгий выговор обеспечен. Вот черт. Только его мне и не хватало… А если тетради нет в столе? А где же она еще может быть? Не украли же ее. Кому она нужна… А если все-таки нет. О, боже на ней же гриф "Сов. Секретно". А это уже уголовная статья. Да нет, она в столе, куда ей еще деваться… А если?… Ой, хоть бы была в столе. Подумаешь — строгий выговор", — Володя открыл глаза и посмотрел вниз. Узнал знакомый пейзаж — до Днепропетровска полчаса лета. Его сосед — незнакомый парень его лет лениво читал какую-то книгу. Владимир невольно пробежал глазами несколько строчек и понял, что парень читал "Граф Монте — Кристо":

"…отсюда положение: если хочешь найти преступника, ищи того, кому совершенное преступление могло принести пользу".

"Бедный Дантес, вытащенный буквально из-за свадебного стола, не разделивший брачного ложа с прекрасной Мерседес, он отсидел двадцать лет в замке Ив, не зная за что. Отношение к нему — это вверх человеческой несправедливости и человеческой подлости", — мысль тихо, как мерный гул двигателей, заполнила мозг Владимира. Он откинулся в кресле и прикрыл глаза. Под убаюкивающий шум в салоне и чтобы отвлечься он начал вспоминать сюжет "Графа Монте-Кристо". Дантес — молодой красивый мужчина, вот-вот станет капитаном корабля. Его невеста — прекрасная, умная, любящая девушка. Но в действие вступают человеческая подлость и зависть — и все: вместо каюты капитана — камера в замке, вместо прекрасной Мерседес — аббат Фариа, вместо ясной и счастливой жизни — плавание по морям, дома — любимая жена, дети, достаток и уют, полная неопределенность. Потом отчаянный побег, множество приключений, опасностей и вот, вместо бедного, наивного Дантеса — умный, умудренный жизнью, сказочно богатый граф Монте — Кристо. Ничего не скажешь, занимательный сюжет", — Владимир открыл глаза, посмотрел в иллюминатор. "Стоп. Значит, "кому это выгодно"? Так, по-моему, Дюма пишет". Як-40 ухнул в воздушную яму, коротко взвыли двигатели. "Ну-ка, ну-ка", — Кедров скосив глаза пробегал знакомый текст. И вновь в его мозгу зазвучали из пошлого века голоса многомудрого аббата Фариа и наивного Дантеса:

"… отсюда положение: если хочешь найти преступника, ищи того, кому совершенное преступление могло принести пользу. Кому могло принести пользу ваше исчезновение?

— Да никому. Я так мало значил".

"А кому может принести пользу мое исчезновение. Так, так. Ну-ка, что там дальше и Кедров вновь заскользил глазами по книжной странице:

" — Итак, вернемся к вашему миру. Вас хотели назначить капитаном "Фара"?

— Да.

— Вы хотели жениться на красивой девушке?

— Да.

— Нужно ли было кому-нибудь, чтобы Вас не назначили капитаном «Фара»? Нужно ли было, чтобы вы не женились на Мерседес?"

"Что ж, если слова "капитан Фара" заменить словами "начальник группы", а имя Мерседес поменять на имя Ирина, то эти вопросы я вправе задать себе. Так кому могло принести пользу мое исчезновение. Ответ напрашивался сам…

Днепропетровск. Понедельник 30 мая 1988 г.

Днепропетровск встретил Кедрова жарой, голубым, безоблачным небом, и палящим солнцем. Столбик термометра топтался между тридцатью тремя — тридцатью пятью градусами. Это чистое небо, яркое солнце, вся эта буйная жизнерадостность природы резко контрастировали с настроением Владимира. С аэропорта он поехал сразу в КБ. Вот и Восточная проходная. Торопливо нажал свою кнопку на кабинке пропусков. Площадь между Восточной проходной и восьмиэтажным зданием центрального корпуса КБ он преодолел почти бегом. Сунул пропуск вахрушке на проходной КБ и устремился к лифтам, на ходу кивая знакомым. Седьмой этаж. Последний рубеж — проходная в проектный комплекс. К своему столу Кедров подбежал почти вприпрыжку. За соседним столом сидел Илья.

— О, привет, — Илья быстро встал со стула и шагнул ему навстречу.

— В столе искали тетрадь? — вместо приветствия быстро спросил Владимир.

— Искали, Володя. Весь стол перетрусили — нет тетради. В твоем сейфе искали. Весь отдел перерыли — тетради нигде нет.

"Тетради нигде нет", — Володя машинально, про себя, повторил эти слова. Сел, немного отдышался. В голове образовалась какая-то пустота. Это — как куда-то бежишь, надеешься успеть что-то сделать и тут бац — понимаешь, что опоздал. И мозгу просто надо какое-то время переосмыслить ситуацию и выработать новое решение.

— Ну как тут дела? Чем занимаешься? — автоматически, что бы хоть что-то говорить, спросил Владимир.

— Да какие тут дела. Как сообщили из первого отдела, что в твоем портфеле не нашли тетрадь, так тут и началось. Начали все перерывать. Когда ничего не нашли всех заставили писать — где и когда каждый в последний раз видел эту тетрадь.

— Ты тоже писал?

— Ну а как же.

— Ну и когда?

— Что когда?

— Когда ты видел в последний раз мою тетрадь, — вопрос вырвался невольно, Владимир пока не хотел его задавать.

Илья сжал губы и, практически, их не разжимая, тихо сказал:

— Володя, я твою тетрадь не брал.

Владимир долгим взглядом провел по лицу Ильи и проронил:

— Спасибо, — сделал паузу, — если так.

К столу подошел начальник сектора:

— Здравствуй, Володя.

— Здравствуйте, Анатолий Иванович.

— Зайди в кабинет к Автономову. Владимир молча кивнул, еще раз глянул на Илью и пошел к начальнику отдела.

— Здравствуйте, Валерий Николаевич.

— Здравствуй, Володя. Присаживайся.

Кедров сел.

— Какая случилась неприятность, ты знаешь?

— Знаю.

— Меня вызывали в первый отдел и сообщили, что до выяснения всех подробностей происшествия ты отстраняешься от всех работ по ракетной тематике и командируешься в двадцать третий отдел.

— А это что за отдел?

— Административно-хозяйственный отдел. Будешь бумажки разные у них переписывать, ну и все такое прочее. Ясно?

— На сколько времени командировка?

— Я же сказал — до выяснения всех подробностей происшествия. Да, чуть не забыл. Пропуск твой временно забивается. Тебе выдается временный. Там будет проставлены шифры для входа на завод и КБ. Сюда, в проектный комплекс, ты проходить пока не сможешь. А сейчас иди к начальнику первого отдела, он тебе расскажет о твоих дальнейших шагах по линии первого отдела.

Владимир вышел из кабинета. Разговаривать ни с кем не хотелось. Поэтому он быстро прошел по коридору, прошел проходную проектного комплекса и спустился на третий этаж. Начинались ЕГО хождения по мукам. Начинались с третьего этажа — места расположения кабинета начальника первого отдела.

Начальник первого отдела был еще более краток, чем начальник его отдела. Сухим, деловым тоном, под уютное бормотание кондиционера, исправно перелапатывающего килокалории тепла за окном в кубометры свежего воздуха в кабинете, он кратко и ясно, чувствовалась вышколенность отставника КГБ, изложил, что Владимиру Кедрову предстояло сделать сегодня. И посоветовал все это записать на бумаге, дабы ничего не упустить. В результате этого появилась на свет следующая записка:

1. Написать объяснительную записку на имя зам. Генерального конструктора по режиму, где подробно изложить:

а) какие сведения содержались в спецтетради 0/4367.

б) когда он видел свою тетрадь последний раз.

Объяснительную записку следует писать в соседней комнате и отдать лично ему, начальнику первого отдела, в руки.

2. Подойти к начальнику отдела по режиму и поменять свой пропуск на временный.

3. Подойти к начальнику двадцать третьего отдела и получить указания куда завтра необходимо выйти на работу.

4. Ждать дальнейших указаний.

— Усвоили, молодой человек, что необходимо Вам сделать?

— Усвоил.

— Теперь возьмите лист бумаги с грифом «Секретно» для объяснительной записки, идите и выполняйте все, что я вам сказал.

"Хорошо, хоть не скомандовал: "Кругом марш", — с этой мыслью Владимир покинул этот форпост бдительного ока государства за своими подданными.

Дизайн соседней комнаты был ненавязчив и прост — пару столов и стульев. Сев за один из них, Владимир начал писать объяснительную записку. Через полчаса она была написана:

Зам. Генерального конструктора по режиму

инженера — конструктора 2 категории

В. С. Кедрова

Объяснительна я записка

Я, В.С. Кедров инженер — конструктор 2-й категории зарегистрировал тетрадь 0/4367 в 1-м отделе 19 мая 1987 года, присвоив ей гриф "Сов. Секретно" и внес во внутреннюю опись своего спецпортфеля 1584. Однако до 26 мая 1988года, т. е. до момента обнаружения пропажи тетради никаких сведений, содержащих данные, требующие гриф "Сов. секретно", согласно "Положению о присвоении информации грифов «Секретно» и "Сов. секретно", я в нее не вносил. До момента пропажи спецтетради 0/4367 в нее были внесены следующие сведения:

1. Математическая модель расчета эффективности ядерного удара при различных вариантах оснащения ступени разведения боевыми блоками и способов их применения. (Представляла собой совокупность различных уравнений без приведения каких-либо конкретных сведений);

2. Эскизы и описания различных компоновочных схем ступени разведения изделия А18М, в рамках разработки темы «Воевода». (При этом нигде не упоминается цель и задачи темы "Воевода").

Последний раз достоверно я видел спецтетрадь 0/4367, когда вносил в нее результаты теоретических расчетов эффективности поражения некоего населенного пункта условного противника. При этом в тетради не расшифровывался названия населенного пункта, не приводились ни его географические координаты, ни какие-либо другие сведения, способствующие расшифровке его наименования. Также в тетради не приводилась расшифровка вариантов боевой цепочки.[9] Например запись:

1 — 2 — 1 — 2 — 3.5

означает, что боевая цепочка для поражения некоего населенного пункта сформирована следующим образом — сначала на цель идет один боевой блок, за ним две легких ложных цели, затем одна тяжелая ложная цель, затем два боевых блока. При этом ожидаемый эффект поражения — 3.5 миллиона условных единиц противника. При этом нигде в тетради не сказано, что означают вышеприведенные числа. Аналогично были произведены и другие записи.

Закончив писать, Владимир расписался. "Так что, аббат Фариа, говоришь чтобы "найти преступника, ищи того, кому совершенное преступление могло принести пользу", — Кедров не спеша вытянул из нагрудного кармана пиджака только что надиктованную начальником первого отдела записку и дописал: "5. Поговорить с Ильей".

Отдав объяснительную записку начальнику первого отдела, Владимир пункт за пунктом стал выполнять остальные предписания первого отдела. Но первое, что он сделал — поднялся к себе на этаж и зашел в свой отдел, благо пропуск у него, пока еще, не забрали. Нашел Илью. И, не обращая ни на кого внимания, видя только перед собой покрывшееся красными пятнами лицо своего бывшего коллеги, тихо, но твердо сказал:

— Илья, я буду тебя ждать сразу после работы у телефона на выходе из проходной. Надо будет поговорить. Понятно?

Ответное: «Понятно» он уже услышал за спиной, идя к выходу из проектного комплекса.

Договорившись о встрече, Владимир пошел в режимный отдел, сдал свой пропуск, так украшенный всевозможными шифрами для прохода на различные режимные объекты КБ, как ветеран войны наградами, и получил временный, сиротливо имеющий шифр только для прохода в незакрытые подразделения КБ, как салага-новобранец имеет только комсомольский значок.

В двадцать третьем отделе какая-то словоохотливая тетушка, раскрасневшаяся от жары, лишних килограммов и присутствия молодого парня долго рассказывала ему, какие громадные задачи стоят перед их отделом. Через пятнадцать минут Кедров уяснил, наконец, из ее словообильной речи, что стране нужны не только грамотные инженеры, но и инженеры, умеющие работать разнорабочими на стройках, куда он и был направлен. "Неужели нужно было заканчивать с отличием физтех, чтобы подавать каменщикам раствор и выгребать после них мусор", — с этой мыслью Владимир покинул двадцать третий отдел. "Ну что ж, остался Илья. Остался самый главный пункт в меню на сегодня и, может быть, не только на сегодня", — эта была его вторая мысль. Вернее так. Эта мысль постоянно сидела у него в голове, иногда уступая место другим. Но как только, отработав свое, другие мысли уходили, она тут же воцарялась в голове вновь полноправной хозяйкой.

Встретившись на проходной, Владимир предложил Илье пойти в парк, расположенный недалеко от проходной и поговорить в спокойной обстановке. Илья согласился. К парку они шли молча и даже не рядом друг с другом. Владимир шел впереди, Илья чуть сзади. Еще дальше сзади беспощадное солнце палило им вслед. Увидели не занятую лавочку. Владимир кивнул на нее и сел. Илья сел рядом. Владимир оглянулся вокруг, посмотрел на небо, вздохнул и повернувшись головой к Илье и твердо, глаза в глаза, произнес:

— А все-таки это ты украл спецтетрадь. Он намеренно вместо неопределенного «взял» сказал жесткое, предельно конкретное — "украл".

Илья дернулся, на мгновение опустил глаза, но потом снова их поднял и посмотрел на Владимира.

— Нет, не я, зачем мне это нужно.

— Вот тебе это как раз и было нужно, — Владимир не отрываясь смотрел на Илью. Тот не выдержал и опустил глаза, его лицо пошло красными пятнами.

— Зачем?

— Что ж, давай перечислю, зачем. Мотивов более, чем достаточно. Во-первых, не я, а ты поступаешь в аспирантуру. Во — вторых, ты отлично знаешь, что у нашего шефа рак, и болезнь прогрессирует. Вместо него, кого поставят на начальника группы? Бориса Николаевича не поставят — он предпенсионного возраста. Тамару тоже. Женщина, по командировкам мотаться не может — двое детей. Остаемся я и ты. После того, как меня тут не станет, останешься ты. Ну и в-третьих, — Владимир сделал паузу, все еще не будучи уверен, стоит ли говорить. Но потом подумал: "Говорить так до конца, может это последний мой с ним разговор. Надо поставить все точки над i", — и в третьих — это Ирина. И снова, чуть заметно, дернулся Илья. "Значит в точку", — подумал Владимир, а вслух сказал:

— Достаточно?

— Я тетради не брал.

— Илья, хорошо подумай, ведь рано или поздно все это всплывет. И что тогда?

Илья молчал. И тут Владимир не выдержал. На глаза упала красная пелена и он чуть ли не закричал:

— Послушай, скотина, ты же мне жизнь ломаешь. Мне наплевать, как ты собираешься подбираться к теплому месту под солнцем, но мне не наплевать на мою собственную судьбу, а ты ее гробишь. И неожиданно у него вырвалось, — Илья, верни, подбрось тетрадь, — последняя фраза была произнесена каким-то, чуть ли не просяще — жалобным тоном.

"Господи, да что это я. Унижаться перед подонком? Нет, дудки. Унижаться даже ради карьеры — слишком высокая цена. По крайней мере для меня", — мысль резко ворвалась в голову Владимира и успокоила его. С его глаз спала красная пелена. А Илья молчал. Потом поднял глаза и Владимир увидел в них пустоту. Просто пустоту. Такие глаза бывают у людей, которые на что-то решились и переубедить их уже невозможно. Все, разговаривать было не о чем. И тут же он получил этому подтверждение:

— Мне к тому, что я сказал в первом и третьем отделе, добавить нечего. "Да, Володька, в шахматах ты сильней меня, но в жизненной многоходовки я оказался сильней" — мысленно добавил Илья.

— Ну что ж, — медленно, растягивая слова, сказал Владимир, — поздравляю тебя с победой, временной победой. И неожиданно добавил, — мой тебе совет, перечитай роман "Граф Монте-Кристо".

— Зачем?

— А там наглядно показано, как люди, иногда, расплачиваются за свои поступки даже годы спустя после того, как они их совершили.

Илья опять вздрогнул и, как удовлетворенно заметил Владимир, даже как-то втянул голову в плечи. Потом он молча встал с лавки и пошел прочь. "А раунд то остался за мной. И голову он точно втянул и ссутулился, сволочь, как-то по стариковски", — Владимир смотрел в спину своему бывшему другу. "Ссутулился то он ссутулился, и раунд остался за мной, но бой то уже все равно проигран. Не он, а я теряю любимую работу и боюсь, как бы не потерять еще кое-что, вернее кое-кого, но тоже очень любимого". Вверху невыносимо жгло солнце. Воздух был душен, грязен и смраден от омываемых им миллионов потных человеческих тел, от тысячи пыльных, коптящих автомобилей и от всего, что создал человек, включая самого человека. Теперь Владимиру оставался звонок, который он очень хотел сделать и, в то же время, не хотел. Звонок Ирине, его Иришке. Он поднялся с лавки, вернулся назад к проходной. Возле нее стояла телефонная будка, как положено: обшарпанная, с побитыми стеклами, с прикованной цепью трубкой — признак полного «доверия» государства к своим гражданам.

— Ира, привет. Как дела.

— Привет. Нормально, — голос девушки звучал сухо, без всяких эмоций, даже намеков на них не имел.

"Если бы нужно было послать какое-нибудь сообщение инопланетянам", — я бы выбрал именно такой голос", — подумал про себя Владимир, — поди знай этих инопланетян. Может, наш дружественный тон они воспримут как угрожающий". А вслух он сказал:

— Чего так сухо? И не спрашиваешь даже, почему я раньше прилетел.

— Я и так знаю. Мне отец сказал.

— И что ты по этому поводу думаешь?

— Ничего.

— Совсем ничего?

— Володя, что ты хочешь от меня услышать? Слова сожаления? Я очень сожалею. И вновь только тихое шуршание в трубке.

"Примерно таким тоном может говорить палач со своей жертвой: "Я очень сожалею" и опустить топор на шею своему очередному подопечному. Но это не интонация любимого человека. Любимого?" — с каким-то даже спокойствием подумал Володя.

— Ты почему молчишь? — продолжал он этот мучительный для обоих разговор.

— А что мне говорить? "Интересно, а понимание интонации для разных цивилизаций будет совпадать или нет? Скажем, интонация любовного шепота, как эти самые инопланетяне воспримут? Вот кот моих родителей интонацию четко сечет. Если будешь ему говорить: "Скотина безрогая, еще раз царапнешь, все усы повыдергиваю", но говорить ласково, то он и тереться об тебя будет и мурлыкать. Но то кот — существо бессловесное, но земное, а то инопланетянин — существо разумное, но не земное. Ты ему любовным шепотком, а он в ответ лучеметом каким-нибудь ба-бах", — мозг Владимира как бы раздвоился. Одна половина решала глобальный вопрос контакта разных цивилизаций, а другая погрязла в мелочной мелодраме двух людей.

— Так что, нам не о чем с тобою говорить? — тем временем выдала вслух вторая половинка его мозга и тут же выдала все, что она думает по этому поводу первой половине: "Дуралей, ты сейчас девушку свою потеряешь, а ты думаешь черт знает о чем, еще и веселишься при этом".

— Знаешь, Володя, я тебе несколько раз говорила, что за место под солнцем надо бороться. "Во-первых не веселюсь, а весело обдумываю проблему контакта с возможными внеземными братьями по разуму, что в масштабах Земли значительно важнее, чем разбитая любовная лодчонка какого-то там человечишки. И потом, если я могу сейчас думать о чем-то отвлеченном, а не о своей разнесчастной судьбе, то со мной в конце концов будет все о'кэй".

— Надо, но не так, как первобытный человек, чтобы набить себе побольше брюхо мясом, сбрасывал своего компаньона по охоте в яму с саблезубым тигром.

— Володя, ты меня извини….

"Сейчас она скажет, что я взрослый человек и сам все отлично понимаю и что связывать себя с неудачником — верх глупости. Ставлю сто против одного, что она так и скажет".

— …но нам не о чем разговаривать.

"Из тринадцати присяжных заседателей семь бы точно проголосовали, что я выиграл пари, — Владимир тоскливо улыбнулся, — пари то я выиграл, но вот Ирку я проиграл. Ну что ж, получить такой удар по лбу, который, похоже, выбил из моей башки все романтическую дурь и разбил розовые очки лучше в двадцать шесть лет, чем, скажем, в тридцать шесть. Еще есть время прийти в себя и залечить шишку".

А между тем дело под названием "Пропажа спецтетради 0/4367 у работника КБ «Южное» Владимира Сергеевича Кедрова" раскручивалось по стандартному сценарию. Вышеупомянутый работник писал всевозможные объяснительные и просто «беседовал» и в КБ и областном Комитете госбезопасности, куда он периодически ходил из КБ под немилосердным, неистовствующим солнцем. И снова, и снова он твердил: совершенно секретных сведений не писал, не писал, не писал, черт возьми! Были и другого рода беседы:

— …Может у Вас были трения с коллегами, которые могли привести к тому, что тетрадь исчезла? Если да, то с кем и какого рода были трения.

"Были, конечно же, были. Была и есть у одного человека заинтересованность в пропаже тетради. Но вдруг это не он, а кто-то другой. Просто так, из вредности ко всему человечеству. Да и что даст, если он назовет его фамилию. Да ничего. Все равно этого не докажешь и себе он этим все равно не поможет. А вот в человеческой грязи искупается сполна".

— Нет, трений с коллегами у меня не было. И никого в пропаже тетради не подозреваю.

8

— Привет славному строителю коммунизма, — к сидящему на ведре из-под цементного раствора Владимиру, откуда-то из-за гор мусора, и штабелей кирпича подошел Сергей.

— Привет. Прилетел с полигона? Когда?

— Сегодня днем, — друзья пожали друг другу руки.

— Как там наш обтекатель?

— Ведет себя как паинька. Вот что значит груз-компенсатор, надели его на обтекатель и делай с ним что хош. Ну а ты чем занимаешься?

— Да вот, продолжаю строить коммунизм в отдельно взятом КБ.

— Это то я вижу — тяжелое ведро с отпадающей ручкой, замызганная спецуха — точно истинный строитель коммунизма. Но я о другом. И уже серьезно, без всякой усмешки, — как дела с тетрадью?

— Серега, если действительно хочешь узнать, приходи сегодня вечером ко мне в комнату и прихвати пару бутылочек пива. Там спокойно посидим и покалякаем.

— О'кэй, — Сергей хлопнул друга по плечу и неожиданно добавил, — а у тебя что, вечера стали свободны?

Владимир понял о чем идет речь:

— К сожалению, да.

— Надолго?

— В данном случае, боюсь, навсегда.

— Ну ладно, до вечера.

— До вечера.

Вечером, часиков в семь, Сергей пришел к Володе в гости.

— Ого, ты еще с сумкой? — сказал Володя, пожимая второй раз за день руку друга.

— А ты как мне прикажешь — шесть бутылок пива и еще кое-что в руках нести? Кое-что оказалось палкой сухой колбасы, парой здоровенных засушенных лещей и, на десерт — бутылка "Столичной".

— Сергей, что за пиршество ты собираешься устроить? В честь чего?

— Просто так. Один раз живем.

— Колбаса сухая с полигона?

— С него, родимого.

Друзья сели за стол. Откупорили по бутылочке пива и, не спеша, полилась беседа.

— Ну, теперь выкладывай, как у тебя дела с первым отделом, что с тетрадью? Одним словом, выкладывай все.

— Да какие дела. Осваиваю новую для себя профессию — писателя. Пишу объяснительные, характеристики на самого себя. Рассказываю секретным и ни очень секретным дядям, как я докатился до такой жизни — утерял секреты государственной важности. Чувствую, скоро книжку напишу — "Отщепенец военно-промышленного комплекса".

— Лучше: "Отщепенец ВПК". Так короче и эффектней.

— Тогда уж просто «Отщепенец». Так еще короче.

— Ты, я смотрю совсем упал духом.

— Упал не упал, а настроение паршивое.

— И все-таки, Володя, тетрадь не могла исчезнуть, раствориться в воздухе. Ее кто-то взял.

— Не взял — украл. И я знаю кто. Вернее уверен на девяносто девять процентов.

— Кто?

Владимир не спеша допил первую бутылку пива. Откупорил вторую и спокойным голосом сказал: — Илья.

— Не может быть. Вы же друзья.

— Нет, Сергей, мы уже не друзья. Это раз. А во-вторых…, а во-вторых выгодно это ему, — Владимир говорил спокойным, лишенным всяких эмоций голосом и не спеша при этом попивая пиво.

— Выгодно?

— Да, Серега, выгодно. Во-первых он поступает в аспирантуру, а не я, во-вторых в недалекой перспективе он становится начальником группы. Ну, и в третьих…,- Владимир замялся.

— Ирина?

— Точно, — еще более тусклым голосом проговорил Володя.

В комнате воцарилось молчание. Оба друга сидели и допивали вторую бутылку пива. Открыли третью. Первым заговорил Сергей.

— Володя, ты помнишь свою первую любовь?

— Конечно. Я влюбился в пятом классе в Люду. ммм…Корнееву. Мы с ней в одном классе учились.

— Вот именно, что "ммм Корнееву". Даже фамилию своей первой девчонки чуть не забыл. Ну и дальше что?

— Ну, потом, это как-то все потухло.

— Ну и как она сейчас?

— Да кончила металлургический институт. Вроде на каком-то заводе работает и вроде вышла замуж.

— Комментировать твою первую любовь после твоих слов «ммм» и «вроде» я думаю, не стоит.

— Нет, не стоит. Но это разные вещи. Любовь к Люде и любовь к Ирине.

— Согласен. Но через, допустим, пять лет, вспоминая об Ирине, максимум — это что-то немного поноет у тебя внутри и все.

— Может быть. Но сейчас-то не ноет, сейчас жжет.

— Терпи. И потом, если она так легко от тебя отказалась, то тебе, брат, даже крупно повезло. Потом расставаться было бы еще трудней.

— Ладно, Сергей, тему «Ирина» давай закроем. Я тут над этим долго думал, благо профессия строителя коммунизма времени предоставляет предостаточно, действительно рана далеко не смертельна. Даже не тяжелое ранение. Так, средней тяжести. Но вот работа в КБ…

— А теперь насчет работы в КБ. Это дело серьезней. Это твой кусок хлеба. Но я тебе так скажу — работу ты всегда найдешь. У нас, слава богу, безработицы вроде бы не предвидеться.

— Сергей, вот у тебя мечта — побывать в Париже. С моей точки зрения, довольно странная, чудаковатая мечта. Но не в этом дело. Это твоя мечта и ты к ней стремишься. Так и у меня была мечта — создавать самые лучшие в мире ракеты. А из-за какого-то подонка она лопается. Вот как с этим быть?

— Во-первых тебя пока с КБ не выгнали…

— И в тюрьму не посадили. И на том спасибо, — Владимир перебил Сергея.

— А во-вторых, — ни сколько не обращая внимания на реплику Владимира, продолжал Сергей, — жизнь, брат, штука сложная, многообразная и, к счастью, довольно интересная. Может быть, уйдя из КБ, ты станешь счастливей, чем был. Мало ли что. Ведь ты сам видишь, что сейчас твориться в стране. Мы же стоим на грани огромнейшего бардака. А где бардак, там можно и много потерять, но можно и много приобрести. Просто надо сейчас жить по принципу: "Ввязаться в драку, а там посмотрим". Я лично рассчитываю именно на это.

— Так ты не передумал рассчитываться из КБ?

— Почему рассчитываться? Я уже, считай, рассчитался. Я написал заявление.

— Когда ты успел?

— Как только прилетел с полигона. К тебе на стройку я пришел, когда заявление было подписано.

— Ну, Серега, ты даешь. Вот так сразу, добровольно, очертя голову кинуться неизвестно куда.

— Я же сказал, сейчас нужно жить по принципу: "Ввязаться в драку, а там посмотрим". И пока нет семьи, детей — это не так уж и страшно. Не за кого отвечать.

— А где будешь жить?

— Квартиру сниму. Не проблема.

— Так ты по случаю такого для тебя события принес и "Столичную".

— Точно.

— А плохо нам не будет — пиво и водка.

— А я специально так сделал. На дольше запомнится. Вот представь себе, лет через десять, будем мы уже богатые, умудренные опытом, но еще не старые…

— Это когда и возможности будем иметь и желание.

— Точно. Так вот, будем мы сидеть не в такой задрипанной комнатушке, на этих колченогих стульях, а в каком-нибудь респектабельном офисе моем или твоем, на дорогих кожаных креслах, пить дорогое вино, вспоминать этот день и как мы, по-плебейски, нажрались тогда.

— Ну, если по-плебейски, тогда вытаскивай "столичную".

Разлили по стаканам первые сто грамм.

— А вообще то Володя, тебе повезло.

— Вот те раз. И чем же это мне повезло.

— Сейчас время начинается интересное — время распада. Распадаться начнет все — начиная от государства и кончая самим человеком. Знаешь как в ракете — что бы донести груз до цели она отбрасывает девять десятых своего веса. Отстреливает первую ступень, вторую. И если вовремя не избавиться от ненужной ступени то и цели можно не достигнуть. Так что от Ирки лучше было избавиться теперь, чем через пять-шесть лет. А избавляться пришлось бы, ты тут себе никаких иллюзий не строй. Только за пять-шесть лет она бы тебя здорово притормозила.

— И как в ракете, достигая цели, полезный груз превращается в ничто, — Владимир задумчиво в руках вертел пустой стакан.

— Может и такое случится — и с нами и с государством. Ну да черт с этим. Давай выпьем. Как говорится "Поживем — увидим". Раньше времени я лапки складывать не собираюсь.

— Я тоже.

— Предлагаю тост, — сказал Сергей после того, как разлил остатки водки по стаканам. — "За нас с тобой".

Два граненных чокнулись, соединяя на старте эпохи «Распада» две человеческие судьбы, соединяя по-русски — за убогим кухонным столом ста граммами водки…

Уже под утро, уходя от Володьки, Серега потребовал у того записную книжку и нетвердой рукой записал номер телефона:

— Надумаешь ввязаться в драку, позвони по этому телефону. Помогу отмахиваться.

9

На следующий день Владимир чувствовал себя припаршиво. Это как раз был тот классический случай, когда о дне выпивки лепечут: "Чуть не умер", а на следующий день стонут: "Лучше б я умер". И в этот далеко не светлый ни для его души, ни для его головы день он увидел в столовой ЕЕ. И вмиг забылось все плохое, что между ними произошло накануне. Он шагнул ей навстречу. Исчез обычный гомон кабэвской столовки. И тут Володя увидел, что она не одна. К ней подошел он, Илья, что-то шепнул ей на ушко, они оба рассмеялись и сели за свободный столик. И вновь красным полыхнуло перед глазами. Медленно, ничего не видя и не слыша, Владимир подходил к их столику. Они его увидели в метре от себя. "А если я сейчас возьму и швырну в него поднос с едой", — от такой мысли у него аж руки зачесались. Но красная пелена уже спала с глаз и он овладел собой. Владимир с удовлетворением заметил испуганный взгляд Ильи, красные пятна на его лице. Неожиданно он поймал себя на мысли, что видеть побледневшее лицо Ирины ему тоже приятно.

— Привет честной компании, намеренно интонацией выделяя слова «честной» и делая ударение на букве "е".

— Привет.

— Привет, — ответили они почти вместе.

— Ну как, Илья, к аспирантуре готовишься? Там, в той тетради, кстати, неплохая математическая модель расчета эффективности изложена. Так что, если не побрезгуете воспользоваться, то милости прошу, автор не против. И снова Владимир с удовольствием смотрел как сжался Илья, как сжалась Ирина.

— Все, не буду вам мешать. А то вы тут из-за меня, от волнения, язвы понаживаете, а стране нужны не только красивые, Владимир посмотрел на Ирину, — и не только хитрые, — он перевел взгляд на Илью, — но и, ко всему прочему, и здоровые инженеры. Я подошел, собственно, к тебе Иришка, — Володя намеренно при Илье ласково называл девушку. "Пусть попсихует. Не все коту масленица", — мы не могли бы сегодня встретиться после работы и покалякать кое о чем?

"Она должна согласиться, должна. Сейчас она напугана, выбита из колеи и желает только одного — побыстрее закончить этот неприятный разговор".

— Хорошо, Владимир. Когда и где?

— В шесть, на нашем обычном месте.

— Хорошо, — еще раз сказала Ирина.

— Ну все. Пока, Илюша. До встречи, Ириша, — Владимир развернулся и, по возможности, пошире расправив плечи, пошел искать свободный столик. "И этот раунд я у него выиграл. Но бой все равно проигран. Это все равно, что попытаться выиграть бой по очкам, получив в нем сильный и эффектный нокдаун".

Владимир увидел Иру метров с тридцати. Он быстро пошел к ней навстречу. И с каждым сделанным шагом все сильнее и сильнее щемило сердце — как же Иришка была хороша. Распущенные русые волосы волнами спадали на плечи. На округлом лице, пламенели крупные чувственные губы, косметический карандаш и тушь удачно подчеркивали выразительность крупных светло — серых глаз, длину и пушистость ресниц. Черные брюки подчеркивали стройность ног и идеальную округлость бедер. На пиджаке красиво был уложен бежевый воротник блузки. На правом плече у девушки висела маленькая сумочка, за которую она держалась правой рукой. Левую руку, за несколько шагов до встречи, Ирина всунула в карман пиджака.

— Здравствуй, Ира.

— Привет. Молча они пошли по улице. В разговоре повисла пауза. Наконец Ирина сказала:

— Почему молчишь?

— Ты молчишь и я молчу.

— Ну ты же захотел меня видеть? Я пришла, а ты молчишь. Так о чем ты хотел со мной переговорить?

Владимир знал Ирину. И умом он понимал, что эта девушка хороша для победителя. Но для проигравшего…Она не из той породы русских девушек, которые и когда нужно, и когда делать этого и не стоило бы, держатся и поддерживают своих мужчин до конца. Представить Иринку, тянущую своего напившегося благоверного на своих плечах домой из какой-нибудь забегаловки или, вскочив ни свет, ни заря готовить ему горячий завтрак перед работой — нереальная картина. Ирина Николаевна представляла собой классический западный образец — дорогой, вот мои обязанности, согласно брачного договора, вот твои. Ты их не выполняешь. Так что гуд бай, май бэби, гуд бай~. Все это Владимир понимал. Но он любил эту девушку. И уже просто, на одних эмоциях, кинулся в бой:

— Ирка, черт возьми, я тебя люблю. Ты тоже вроде меня любишь…или любила. Да, у меня неприятность, крупная неприятность. Так что, этого для тебя достаточно, чтобы после того, как мы столько времени не виделись, прийти на свидание с каменным лицом, всем своим видом показывая свою отстраненность от меня, и спрашивать холодным тоном: "О чем ты хотел со мной переговорить"?

— Во-первых, успокойся. Если ты и дальше будешь так разговаривать со мной в таком тоне, я тут же уйду домой. Во-вторых…, - девушка замялась.

"Ну что ж, буду джентльменом — помогу любимой девушке поссориться со мной. Пусть она считает, что я был виноват в ссоре и совесть ее по отношению ко мне у нее чиста. Не буду ее загонять в угол, требуя прямо ответить на вопрос — так любит она меня или нет".

Между тем Ирина продолжила:

— ….мой папа сказал, что если даже тебя оправдают, тебе карьеру в КБ уже не сделать и…

"Ну пора. Прости Иришка за мой грубый тон, но только так я помогу тебе поссориться со мной":

— …и связываться со мной не стоит. Так что ли? — предельно грубым тоном, громко, язвительно Владимир закончил Иринкину фразу.

Девушка вздрогнула как от удара и тихо, далеко не так гордо, как начинала говорить, сказала, вернее, пролепетала:

— Я такого не говорила.

— Естественно, ты у нас слишком воспитана, что бы говорить такие вещи в лицо. Люди твоего класса об этом намекают или, выражаясь по интеллигентному, дают понять.

Девушка, опустив глаза, молчала.

— Так я прав?

— В чем?

— Ирка, не прикидывайся дурочкой.

— Я просила тебя со мной таким голосом не разговаривать.

— Да иди ты…,- Владимир еще раз взглянул своей бывшей девушке в глаза, развернулся и пошел прочь. "Ну вот и все, Иришка. Я все сделал, чтобы ты не чувствовала по отношению ко мне своей вины. Поссорился я. По крайней мере, так будет казаться тебе. Вернее, ты так захочешь, чтоб тебе так казалось. И в конце концов сама поверишь в это".

Он обернулся. Ирины, естественно, на том месте, где они расстались, не было. Стоять и жалостливо смотреть ему в след — это не для нее. Чистокровный западный экземпляр!

А где-то там, наверху, решалась его судьба. Иногда, закрыв глаза, он воочию представлял перед собой весы, весы его судьбы. Весы представлялись ему чем-то похожими на старинные аптекарские, похожие на те, которые держала Фемида с завязанными глазами. На одну чашу весов клали его достоинства, на другую — прегрешения. Капнет на одну сторону несколько капель его достоинств, склоняются весы в одну сторону, прольются в другую его прегрешения — качнутся в другую. Кап — инициативен, кап — тетрадь потерял, кап — умеет быстро решать технические вопросы, кап — а вдруг за всем этим что-то есть? Так и качаются весы. Туда — сюда, туда — сюда. Вдох — выдох, вдох- выдох. Дыши инженер-конструктор 11-й категории, дыши…пока дают!

Раньше, еще задолго до того, как Володя попал в такой переплет, он как-то раз иронично прошелся на счет этих фемидовских весов: "Неужели и человеческие достоинства и, особенно, человеческие мерзости так мало весят, что для их оценки достаточно этих малипусеньких аптекарских весов. По мне, так Фемиду надо бы изображать за пультом управления весами, вроде тех, которыми взвешивают железнодорожные вагоны". Сейчас, естественно, ему было не до шуток. Две недели качались его весы, две недели решали, где во фразе: "Казнить нельзя помиловать" поставить запятую, вверх или вниз повернуть большой палец руки. Наконец, весы, скрипнув напоследок в виде очередного и, как оказалось, последнего вызова на Короленко, остановились. Запятая во фразе была поставлена, большой палец из КГБешного кулака был нужным образом сориентирован. Владимир был вызван к начальнику 1 отдела. Тот встретил его, сидя за столом, и, кивнув на стул, без всяких предисловий сказал:

— Товарищ Кедров, руководство КБ «Южное» и соответствующие органы пришли к единому мнению, что утеря спецтетради была следствием халатности, а не следствием злого умысла с Вашей стороны. Поэтому решено ограничиться по отношению к Вам строгим выговором с занесением в личное дело. Кроме того, — тут особист сделал паузу, посмотрел на сжавшегося в комок Владимира и закончил, — учитывая, что тетрадь найдена не была и не были выяснены причины и механизм ее пропажи, решено от работы в проектном комплексе Вас отстранить, переведя в другое подразделение КБ.

"Ну вот и все. Казнить не казнили, но кастрировали. Ну нет, ребята. Импотентом я быть не желаю. Я еще слишком молод для этого".

Выйдя из кабинета начальника первого отдела, Владимир зашел в знакомый, ставший почти родным, кабинет, где он написал так много различных объяснительных в последнее время. Найдя на одном из столов лист бумаги, он взял его и крупно, размашисто написал:

Зам. Генерального Конструктора КБ "Южное"

т. В.В.Перепелицыну

инженера-конструктора II категории отдела 103

т. В.С.Кедрова

Заявление

Прошу уволить меня по собственному желанию.

Через два дня с трудовой книжкой в кармане, где последней записью было: "Уволен по собственному желанию", Владимир пересек площадь перед проходной. Природа, наконец, сжалилась над людьми. Первые, крупные капли дождя смачно врезались в разогретый бетон площади. Пахнуло освежающим ветром. Владимир зашел внутрь здания проходной. Подошел к своей кабинке. В ней стоял молоденький маленький азиат с надписью "ВВ"[10] на красных погонах. Из-за его головы вверх торчало дуло автомата. Владимир отдал свой пропуск. На мгновение узкие, хитрые восточные глаза маленького вооруженного азиата встретились с широкими, европейскими глазами высокого безоружного славянина. На мгновение. Турникет сделал четверть оборота. Все — Владимир Сергеевич Кедров больше никогда не пройдет через этот турникет, не окажется по ТУ сторону темно-красной стены ракетостроительного завода. ЭТА сторона встретила его стеной дождя и резким ветром. Первый в этом году настоящий летний ливень. После невыносимого зноя последних дней сразу стало легче дышать. На выходе из проходной столпилось несколько работников КБ и завода. А ливень хлестал. Ливень буйствовал. Но так и должно быть. Слишком мало времени отводиться летнему ливню и слишком много он должен успеть сделать — смести пыль, грязь и другие гадости, накопившиеся и в воздухе и на земле. И люди стояли и ждали. И среди них стоял и Кедров. Среди них, но уже не ИХ. В метрах тридцати от проходной стояла обшарпанная, поцарапанная телефонная будка с побитыми стеклами, продуваемая ветром и заливаемая водой. Она тоже была не ИХ. Кедров засунул руки в карманы. Правая рука нащупала что-то твердое и круглое. Вытянул — двушка. Он вздохнул, посмотрел на небо, на стоящих рядом с ним людей и шагнул от стены на открытый воздух. Дождь в одно мгновение из сухого, причесанного, внешне благополучного человека превратил Кедрова в мокрого, растрепанного жалкого человечка. Этот человечек не спеша зашел в обшарпанную телефонную будку, снял прикованную цепью трубку телефона и стал накручивать цифры потрескавшимся номеронабирателем. За его спиной, на фронтоне здания проходной светились красным светом электронные часы:

14: 21

04. 07. 88 г.

ПНД

В трубке щелкнуло:

— Да?

— Сергей, компаньон нужен?

Часть 2

"В сем бренном мире будет так,

как совершалось встарь

Добычу в вечной беготне

любая ищет тварь"

Рудаки Абу Абдаллах

1

Днепропетровск. Понедельник, 6 июля 1998 г.

Трубка телефона успела подать два длинных гудка, прежде чем произошло соединение:

— Да?

— Серега, привет. Это я, Володя.

— О, Володька. Привет. Рад слышать веселый, бодрый голос благополучного отщепенца военно-промышленного комплекса.

— Я тоже рад слышать не менее бодрый голос, не менее благополучного отщепенца, — Владимир Кедров, откинувшись на услужливо прогнувшуюся спинку черного кожаного кресла, в левой руке держал телефон, а в другой — чернильную ручку, которой он бесцельно водил по календарю. Вся паркеровская суть ручки, наверно, бунтовала против такого хамского к ней обращения. Ведь она предназначена для подписей под значительными документами, договорами, векселями и чеками, ну в крайнем случае ею расписывают пулю в преферанс уважаемые люди, но не как не закрашивают букву «О» в слове «понедельник» в каком-то там перекидном календаре. Но «Паркер» есть «Паркер» — в любом случае он обязан писать бесшумно и мягко. Между тем хозяин ручки продолжал:

— Когда прилетел?

— Да позавчера.

— И до сих пор не позвонил? Друг называется.

— Володя, позавчера была суббота. А ты же знаешь мою Маришку — уик-энд только ей. И никаких гвоздей.

— Эгоистка она у тебя.

— За это ее и люблю.

— Еще бы такую не полюбить. Ну а как земля обетованная?

— Как и положено земле обетованной.

— Что — рай на Земле?

— Владимир Сергеевич, — с шутливой учтивостью начал собеседник, — когда что-то называют раем или идеалом, или еще какой-нибудь хренотенью в этом роде, то что, как правило, оказывается в итоге?

— Как правило оказывается блеф.

— Вот, вот. Прямо в точку. Я думаю, что праведники, которые переживут Страшный суд и попадут в рай, будут сильно разочарованны, а где разочарование, там и недовольство. А Господь, видя недовольство своих избранных, под каким-нибудь предлогом — то ли опять яблоко не то съедят, то, допустим, травку под кустиком сильно примнут, отправит недовольных на Землю — вкалывать, добывать в поте лица хлеб насущный. И колесо истории закрутится по новой. И снова новый Каин убьет нового Авеля, новый Ной построит новый ковчег и пошло — поехало.

— Сергей, мне понравился твой экспромт насчет нового витка истории и я прямо таки горю желанием его выслушать лично от тебя, а не через телефонную трубку. А если серьезно — у меня к тебе есть дело. Но этот разговор не по телефону.

— А у меня, представь себе, есть интересная информация, но это тоже не по телефону.

— Так в чем же дело? Назначай встречу.

— Та-а-к, а как насчет прямо сегодня? Часиков в шесть, прямо у меня в офисе.

— Я согласен, — не раздумывая ответил Кедров. — В шесть я у тебя.

— Тогда до встречи.

— Погоди. Я тоже ж был в командировке, а тут мне доложили, что был небольшой инцидент на показе мод в твоем новом бутике.

— Да там твоя топ-модель отказалась надевать одно платье.

— А она объяснила почему?

— Сказала, что оно слишком смелое и богатым хамам она свои прелести показывать не будет.

— Так и сказала?

— Так и сказала. А девочка нечего. Может познакомишь?

— Подумаю. Я ее еще сам в глаза не видел. Ее приняли без меня и фортель она выкинула без меня.

— Почаще надо в родном городе бывать.

— Наверное. Ну ладно. Я с ней разберусь.

— Да Володя все в порядке. Твои тут же все и уладили. Дали другую девушку, не хуже. Так что, все о'кей. У меня претензий нет к твоей фирме.

— Спасибо. Так значит сегодня в шесть?

— Да, жду.

— Тогда до встречи, — Володя положил трубку телефона и на календаре, поперек отпечатанного:

1998

ИЮЛЬ

6

ПОНЕДЕЛЬНИК

Написал: "Сергей. 18.00. У него. Офис". Эту надпись он под бесшумные вопли «Паркера» дважды обвел рамкой. "Что ж, дело начинает двигаться. И Серега поможет, обязательно поможет", — Владимир в самом хорошем расположении духа встал из-за стола и подошел к окну.

Лето полновластно утвердилось в городе. Яркое солнце без устали грело воздух и, не напрягаясь, боролось с тысячами кондиционеров, натыканных во всевозможных кабинетах и квартирах. Его лучи тут же ворвались и в кабинет Кедрова, стоило ему приподнять жалюзи на окне. Веселыми зайчиками они заиграли на письменном столе, на стоящем на нем компьютере и на других предметах, лежащих на его полированной поверхности. Обласкали они и хозяина кабинета, его безупречно белую рубашку, красный галстук в белый горошек и нежно отразились от великолепной, сделанной в лучшем салоне города, прическе.

2

…За те десять лет, что прошли после его ухода из КБ «Южное», Владимир Сергеевич Кедров время даром не терял. Сначала он устроился простым рекламным агентом в фирму, где менеджером стал работать его друг Серега Кравченко. Эта фирма торговала всем и вся — памперсами для новорожденных, прокладками и тампонами для девушек, женщин и других возрастных категорий женского пола, всевозможными напитками, шоколадками и прочим, прочим, прочим. В то время никаких пособий по рекламному бизнесу не существовало. Идти приходилось на ощупь. Где подглядывая у набивших руку иностранных компаний, где доходя своим умом. Володя Кедров неустанно учился — осваивал азы компьютерной технологии, создания мультяшных рекламных роликов, изучал психологию покупателей и многое, многое другое. Через два года он стал начальником рекламного отдела уже в более солидной фирме. А еще через год основал свою собственную фирму. Первый, по настоящему крупный успех, пришел к Владимиру Кедрову, спустя пять лет после того, как он ушел из КБ «Южное» и с головой окунулся в рекламный бизнес. Тогда его рекламный ролик по пропаганде пользования презервативами победил на международном конкурсе «АнтиСПИД». Сюжет этого ролика был остроумен, изящен, построен на ассоциациях и без всякой нравоучительности, то есть самое то, что нужно, что бы на эту рекламу обратила внимания молодежь. Представьте себе — по живописной, зеленой, дышащей буйством жизни долине несется железнодорожный красавец — экспресс. Плавные линии, красиво очерченный обтекаемый нос, строгая прямизна тела — все подчеркивает стремительность и мощь этого великолепия. В мягком купе двое — ОН и ОНА, юноша и девушка. Девушка встает из-за стола и смотрит в приоткрытое окно купе. Ветер эффектно взметает ее длинные, каштановые, густые волосы. Юноша смотрит на улыбающееся лицо девушки, далее его взгляд скользит вниз, на мгновение фиксируясь на округлостях груди под легким свитерком, чуть качающихся в такт движению поезда, на узкой талии, на бедрах, туго обтянутых джинсами. Девушка отворачивается от окна и нагибается над сидением за сумочкой. Взгляд юноши на секунду упирается в красивую женскую попку. Девушка вновь разворачивается лицом к юноше, садится за стол и начинает медленными движениями расчесывать волосы щеткой, только что вытащенной из сумки.

— Кофе не хотите? — юноша смотрит на девушку.

— Хочу.

— Покрепче или так?

— Покрепче, я все люблю покрепче, — девушка с улыбкой смотрит на юношу.

— И, наверное, послаще?

— Естественно. Покрепче, послаще и погорячее… — головы юноши и девушки начинают сближаться, — но чтобы не обжечься, — их губы соприкасаются…

Мощный красавец-экспресс стремительно влетает в тоннель, гостеприимно раскрывший свое темное чрево в конце этой благоухающей, прекрасной долины. Но за мгновение до этого, он, благодаря ухищрениям компьютерной графики, с характерным шелестом вдевается в полупрозрачную резиновую оболочку. Звучит закадровый голос: "Наслаждайся жизнью, но не обожгись". Кедров стал знаменит в своей области. Заказы на его фирму хлынули мощным гривне-долларовым потоком. Володя рекламировал и отечественное растительное масло, разливая его в своих роликах где только можно, разве что в автомобили не заливал. Его герои, рискуя заработать сахарный диабет, активно поедали конфеты и шоколад. Атлетически сложенные парни в джинсовых костюмах небрежно усмиряли мустангов, одновременно ухитрялись небрежно вытянуть из кармана пачку "LUCKY STRIKE" и закурить сигарету. Их мужественные, суровые лица при этом озаряла снисходительная улыбка. Аппетит, говорят, приходит во время еды. С полгода назад Владимиру Сергеевичу Кедрову пришла в голову еще одна идея. Он долго ее вынашивал, крутил в голове и так и эдак. И вот наконец понял, что созрел. Созрела и идея. Пора было приступать к реализации. Поэтому и зазвонил телефон в офисе его лучшего друга Сергея Николаевича Кравченко примерно в десять часов.

3

Сергей Николаевич Кравченко, как и Владимир Кедров за эти десять лет успел многое. Из простого менеджера он стал владельцем крупной торговой фирмы, специализирующейся на продаже элитной одежды, нижнего белья, обуви и косметики. Обзавелся несколькими бутиками и престижными салонами обуви. Работа вынуждала Сергея часто бывать за границей и заключать договора с известными производителями одежды, обуви, косметики и белья. Год, другой и он стал своим человеком в каменных джунглях Нью-Йорка, на ухоженных штрассе и плац Берлина, в кишащем белыми воротничками Сити Лондона. И, наконец, он прилетел в Париж. Сбылась детская мечта. Франция. Аэропорт Орли. Париж. Подали экскурсионный автобус. И закружил автобус по улицам и площадям города…Бульвар Бертос…авеню Гюржо…авеню Ниэль. Ворковала длинноногая девушка — гид: "Мадам…месье…", ворковали голуби, щелкали фотоаппараты. У Сергея было ощущение, что он не кружит в автобусе по Парижу, а танцует с ним прекрасный, чувственный, романтический вальс жениха и невесты. И с каждым новым поворотом в танце невеста для жениха становится все прекрасней и желанней — Рю Пьер Демур…пляс Этуаль…Триумфальная арка. А на фоне безупречно-синего неба отчетливо торжествовала Эйфелева башня. Словно в каком-то детском розовом счастливом сне Сергей смотрел на белую стройную громадину Сакрэ-кер и касался рукой Вандомской колонны. Ощущение счастья было полным. И он хлебал его здоровенной ложкой. Бывший пацан из богом забытой какой-то там Божедаровки, гонявший в детстве гусей и кур по пыльным знойным сельским улицам, сидел сейчас в мерседесовском автобусе с насквозь прокондиционированным воздухом и слушал очаровательное щебетание гида о разрушении Бастилии, о прекрасной белокурой головке Марии-Антуанетты, скатившейся под восторженный рев толпы с гильотины, о Гюго и Мопассане, генерале де Голле и Наполеоне… На Париж тихо наполз вечер. Первый вечер в городе, где об утонченных развлечениях и безудержных вакханалиях, происходивших в нем, легенды складывались веками. Ну куда ринуться вечером в Париже? Ну конечно же на Монматр, а на Монмарте? Естественно в кабаре "Мулен — Руж". И вот уже обалдевший и опьяневший от счастья генеральный директор фирмы «Элита» сидит в знаменитом на весь мир кабаре. Мимо огромного дерева, растущего прямо посередине зала снуют гарсоны, держа в зубах маленькие фонарики, от которых по стенам прыгают причудливые тени, то там, то здесь хлопают бутылки со знаменитым "Лансон Брют". А в это время на сцене…

…Разворачивающееся на сцене действо завораживало. Танец все убыстрялся и убыстрялся. Серега буквально физически чувствовал как в кровь вталкивается адреналин. Порция за порцией, толчок за толчком. Казалось, сердце сейчас выпрыгнет из груди, мгновение, еще мгновение и… а-а-х, два десятка длинных, стройных женских ножек взметнулось вверх, по глазам ударило неописуемое прелестное зрелище женских чулок и кружев, и обнаженная полоска тела, с мужскую ладонь шириной, между концом чулка и началом трусиков. И тут же, в уши, влетел фирменный женский визг, идущий корнями из того звука, который издает толпа обнаженных женщин в бане, когда к ним неожиданно врывается мужчина. В этом визге смешано все — и девичий стыд, и страх самки перед насилием самца и…и в тоже время что-то призывное, зовущее слышится мужскому уху в этом звуке. Все это срабатывает где-то там, глубоко-глубоко, на генетическом уровне, это идет из глубины веков, когда мужчина под покровом ночи умыкал девушку и та, лихо переброшенная поперек седла, визжала от страха и возбуждения. А танец продолжался. Адреналином, казалось, организм переполнен так, что тот уже полез не только в голову, но и в волосы на голове и те начали шевелиться.

…И вновь женские ноги взлетают верх, и вновь, в унисон им обольстительно — призывающе задираются вверх юбки, но только на такой короткий миг, что нельзя понять, если там что-то еще, кроме этих юбок. И вновь визг вытягивает в струнку все мужское естество…Французский канкан…Если вальс — это поэма о красивой, романтической любви между мужчиной и женщиной, это прекрасная хрупкая Венера, рожденная из морской пены, то канкан — это буйство плоти, это Эрос в своем естественном, неприкрытом ничем виде. И если он и соприкасается с пеной, то только шампанского… Неделю Сергей удовлетворял свою детскую мечту. В последний вечер, вернее ночь, он направился на улицу. Сен-Дион. Сен-Дион в Париже — это вроде Тверской в Москве. Наслаждаться, так по полной программе! Парижские проститутки Сереге не понравились. Наши были не в пример свежее, да к тому же и намного дешевле. Да и в профессионализме не уступали. Ко всему прочему, Сергей Николаевич был не бум-бум по-французски. А любовью он привык заниматься с фантазией, с выдумкой, шепча на ушко девушки смелые, веселые, неожиданные комплименты. А какая тут к черту фантазия, если даже заурядный комплимент типа "киска моя" и то не скажешь. Словом, не понравились бывшему пацану из Божедаровки французские столичные проститутки. В этом случае наш родной продукт был и качественней, и натуральней, и дешевле. Но во всем остальном Париж оправдал надежды генерального директора фирмы "Элита".

…Хлопали на ветру трехцветные французские флаги в аэропорту Орли. Многоязычная толпа гомонила вокруг. Сергей Николаевич, Серега прощался с Парижем. Нет, сюда он еще вернется и не раз. Но это было как будто первое свидание, как первое прикосновение к любимой. Потом будут еще встречи, потом будут и объятия и поцелуи, и многое, многое еще будет. Но первое прикосновение к ладошке любимой запоминается навсегда…

4

Сразу после звонка Сергею, Владимир вызвал секретаршу и спросил:

— Катя, Ампилова пришла?

— Как вы и просили, Владимир Сергеевич, ровно в десять.

— Тогда зови, будем разбираться. Через минуту в кабинет к Владимиру Кедрову вошла бунтующая топ-модель. Директор рекламной фирмы «Кедр» окинул девушку профессиональным взглядом. Его мозг тут же выдал на "внутренний экран": рост — 170–174 сантиметра, грудь — 96–98 сантиметра, талия — 58–60 сантиметров, бедра — 88–90 сантиметров. Лицо — интеллигентное, приветливое. Волосы — длинные, русые. Губы чувственные, но в меру, без налета вульгарности. Стоящий экземпляр. Умеет мой зам, Колька, выбирать кадры. Впрочем тут его заслуги особо и не было. Здесь и почтенному столетнему старцу было бы понятно, что таких женщин надо брать. Еще мгновение и решение было принято — не выгонять ни в коем случае, но приструнить и приструнить сходу, резко. Словом, как обычно.

— Садитесь.

— Спасибо, — девушка села.

— Ты кто такая? Ты топ-модель. Самая обыкновенная топ-модель. Вот и топай по подиуму и демонстрируй то, что на тебя повесили. Ты вешалка. Чертовски привлекательная, аппетитная, выполненная Господом по самому современному проекту, но все же вешалка. Ходячая живая вешалка.

— Владимир Сергеевич, я в этом платье на подиум не выйду, — сидящая напротив Владимира высокая шатенка, вся, под напором слов Кедрова съежилась и казалось меньше своих ста семидесяти четырех сантиметров в длину и великолепных, умопомрачительных девяносто восьми сантиметров по груди.

— Это еще почему? — директор рекламной фирмы «Кедр» иронично, нахально и чуть удивленно смотрел на девушку.

— Когда я надеваю это платье, то непонятно что я демонстрирую.

— Как это непонятно?

— То ли платье, то ли свою грудь.

— Платье, радость моя, платье. И не обольщайся на этот счет. Такой груди как у тебя, ну нельзя правда сказать что вагон и малая тележка, но на полуторатонную «Газель» наберется. А платье такое одно. Так сказать эксклюзив. Заруби себе это на носу, — Владимир сделал паузу, демонстративно прошелся взглядом по объекту спора, лишний раз убеждаясь, что объект действительно хорош, — или на своей груди, — завершил он фразу.

— В контракте не было оговорено, что я должна обнажать свою грудь.

— Анастасия Михайловна, за такие деньги, которые ты должна была получить за этот показ, ты не то что в этом платье должна была пройти, а если надо — и продемонстрировать первый наряд Евы, до того как ей взбрело в голову скушать яблочко, как будто витаминов ей не хватало, черт ее побери. Усекла?

— Нет, не усекла.

— Хм. Во дает, — Володя Кедров откинулся на спинку кресла и удивленно-весело продолжал смотреть на девушку. — Послушай дорогуша, топ-моделюшка моя упрямая. А ты не боишься потопать отсюда?

— Волков бояться — в лес не ходить.

— Во дает! — вновь воскликнул Кедров и подумал: "А девчушка то хороша. Нет, правда хороша. И глаза, нет глазищи, так и сверкают, прямо слепят, как у моего «Опеля» на дальнем свете. И в тоже время какая-то внутренняя застенчивость чувствуется. Как она, бедная, съежилась, когда я на нее попер. Съежилась, но не отступила от своего".

— Ну и что же мне с вами делать, Анастасия Михайловна Ампилова, а?

— Вы директор, Вам виднее. "А черта два я тебя познакомлю с ней, — неожиданно подумал Володя про своего лучшего друга Сергея, — умоешься. С тебя и твоей Маришки достаточно".

— Вот тут ты права, я — директор, мне виднее. "И лицо такое мягкое приветливое, не такое как сегодня в моде — грациозно-хищное: а-ля "пантера на охоте".

— Ладно, Настя, иди. Считай что предупреждение ты получила, второго не будет.

— До свидания, — девушка встала со стула и направилась к двери.

— До свидания. Кстати, а где ты учишься? Я читал твои анкетные данные, но что-то этот пункт не запомнил.

— На филфаке в ДГУ, четвертый курс.

— На каком отделении?

— На русском.

— Русском?

— Да.

— Странно.

— Почему?

— Многие стремятся на английское, немецкое, французское. Считается престижней.

— Я стараюсь поступать в жизни как мне нравится или как я считаю нужным, а не как модно или как принято. Но не волнуйтесь: "I've known English good, too. Even very good."

— Честно говоря, кроме инглиш и гуд ни черта не понял.

— Что ж переведу: "Английский я знаю тоже хорошо. Даже очень хорошо".

"Ставлю сто против одного, что идет на красный диплом. Но не может человек с такими глазищами учиться кое-как. Они же так и бьют своими сто двадцатью ай кью.[11]

— Ну и как, на красный диплом тянешь?

— Тяну.

"Жаль ни с кем не поспорил", — подумал Владимир после того как девушка вышла. А между тем дела шли своей чередой. Он ругался, спорил, убеждал, просил рекламодателей. Распекал, хвалил сценаристов, дизайнеров. Шушукался с бухгалтером и своим заместителем. Но где-то там, глубоко внутри, после разговора с Настей, засело что-то приятное и теплое. И вот это приятное и теплое шевелилось, перекатывалось, что бы в конце концов, к обеду осесть в душе, нет не твердым камнем, а теплым, приятным комком: "А девушка хороша. Действительно хороша — умна, красива. И к тому же стеснительна, но и смела. Качества почти не сочетаемые. Это все равно что найти топ-модель которая понравилась бы одновременно, к примеру, неграм, китайцам и шведам. И звучит как — Анастасия Михайловна Ампилова. От этого сочетания имени и фамилия не то что аристократизмом веет, а прямо дует, как в мощной аэродинамической трубе, с ног сшибает. Анастасия Ампилова, — весь оставшийся день Володя произносил про себя эти два слова, катал их во рту, как ребенок катает во рту понравившуюся ему конфетку, прежде чем окончательно проглотить. Анастасия Ампилова. Надо с ней поближе познакомиться", — приняв такое приятное для себя решение, Володя Кедров вторую половину дня провел в веселом, приподнятом настроении. А день все наваливался и наваливался на него всей своей тяжестью нерешенных дел.

— …Дима, воспроизведи, будь добр, что я перед своей командировкой говорил тебе по поводу твоего сценария ролика, рекламирующего обезболивающее для женщин при месячных?

Дима, упитанный, на сто процентов уверенный в неотразимости своих 185 сантиметрах мужской плоти, молодой парень, довольно небрежно сидящий на стуле напротив генерального директора, улыбнулся ему широкой американской улыбкой молодого преуспевающего бизнесмена и четко ответил:

— "Сценарий хорош, но немного грубоваты диалоги, их надо чуть облагородить".

— Совершенно верно. Именно это я и сказал. Заметь в моей фразе были слова «немного» и «чуть». И что я вижу после этого на выходе?

— Кедров намеренно затянул паузу. Молодой рекламный сценарист несколько глупо вытаращился на него, не зная, что в ответ сказать шефу.

— Так вот, теперь твои диалоги, раньше похожие на разговор двух торговок селедкой на "Озерке",[12] больше смахивают на разговор Золушки с Дюймовочкой из известных тебе детских сказок, которые ни сном, ни духом не знают ни что такое месячные, ни как больно при этом бывает и в каких случаях они прекращаются. Дима, во всем надо же знать меру. Если тебя попросят чуть облагородить поговорку: "Баба з возу, кобыле легче", это не означает, что от тебя на выходе ждут фразу типа: "Леди с фаэтона, лошадка повеселела". Ясно?

— Ясно.

— Теперь насчет ролика по минеральной воде «Борисфен». Он меня тоже не устраивает.

— Почему Владимир Сергеевич? — парень окончательно увял.

— Дима, ну что это за сценарий. С лепестка ромашки…

— Розы.

— Ну хорошо, розы. С лепестка розы падает вниз капля воды в открытый рот птички…

— Соловья.

— О'кей, соловья. И этот соловей начинает петь на фоне бутылки «Борисфена». И голос за кадром: "Борисфен — чистая нота среди минеральных нот".

— И чем плох этот сценарий? — Дима осторожно попробовал защищаться.

— Потому что он стандартен — это раз. И потому, что название воды не гармонирует с твоим вариантом сценария. Это два. Когда ты произносишь слово «Борисфен», что слышится? Слышится мощь. Бо-рис-фен. В этом же слове как бы заложено слово «борись». И как рокочет в нем буква «р». А ты что выдаешь? Нежненький тюльпанчик…

— Роза.

— Еще раз всунешься со своими репликами насчет розы-ромашки-тюльпана-соловья-вороны — уволю. В общем так. Рекламный ролик по твоему сценарию получится незапоминающийся. Так уже десятки раз рекламировали и шампуни, и минеральные воды, и еще черт знает что. Нет изюминки. Ведь в рекламе что главное — что бы рекламируемый товар запомнился, — растягивая последнее слово произнес Владимир. Что бы потенциальный покупатель, скользя пресыщенным взглядом по шеренги бутылок с минеральной водой, сам того не желая, выхватил из этого общего ряда «Борисфен» и про себя сказал: "А, это тот «Борисфен», который…" Так вот, фразу после «который» ты и должен придумать, и запоминающееся придумать. Выпендриться одним словом. Ясно?

— Ясно.

— Тогда иди, выпендривайся.

5

— Еще раз привет, — Владимир крепко тряхнул руку, поднявшемуся ему навстречу из-за стола Сергею. Как они и условились, Кедров приехал в офис друга ровно в шесть.

— Привет. Присаживайся. Что будем пить?

— А что можешь предложить?

— Чай, кофе, хорошее грузинское вино.

— Какое?

— Кинзмараули.

— Давай. А то я эти чаи и кофе к концу дня перестаю воспринимать. То с одним клиентом выпьешь, то с другим, то сам. Так что в конце дня бокал хорошего крымское вина в самый раз.

Сергей подошел к маленькому бару, стоящему в углу кабинета, взял оттуда бутылку вина и пару бокалов. Один бокал поставил перед Владимиром, второй перед собой и налил в них вино. Владимир сделал пару маленьких глотков.

— Хорошее вино.

— Я думаю, больше пятидесяти гривен бутылка, — ответил хозяин кабинета.

Еще пару минут они смаковали вино и занимались самым безобидным трепом. Наконец Сергей вопросительно посмотрел на Владимира и сказал, как бы невзначай:

— Ты там звонил насчет какого-то дела.

— Да есть тут одно дело, — Владимир на секунду остановился, затем продолжил, — я хочу расширяться, серьезно расширяться.

— В смысле?

— Хочу кроме рекламного бизнеса заняться еще и издательским.

Сергей, откинувшись на спинку кресла, молча слушал. Владимир продолжил:

— Хочу издавать свою газету, вернее несколько газет и, может быть, журналов, но с одним базовым названием. Типа «Бурды». Она выпускает и традиционный журнал мод, и журнал мод для детей, кулинарный журнал и так далее.

— Мне кажется, Володя, что издательский рынок и так переполнен.

— И тем не менее в нем есть довольно большие ниши.

— Например?

— Например, почему бы не выпускать хорошо оформленную, по последнему слову полиграфической техники, художественную, учебную, справочную литературу тут, у нас, в Днепропетровске. А то только Москва и Москва. Потом, например, я хочу запустить молодежный журнал который бы писали сами читатели. Не один два листочка в рубрике типа "Листы читателей", а целый журнал. Ведь что в молодости хочеться, да и не только в молодости? Ну кроме веселья, секса и так далее. Что?

— Ну и что же?

— Хочется выделиться, выпендриться. Выпендриться каким угодно способом. И чем больше людей о тебе узнают, тем кайфовее.

— Я смотрю ты перешел на молодежный слэнг.

— Репетирую себя в качестве главного редактора такого журнала.

— Так, ну идею я твою понял. Ты хочешь приобрести современное полиграфическое оборудование и на базе его основать издательство.

— Прямо в десятку.

— Ну а я тут причем? Я, вроде бы, занимаюсь совсем другим.

— Современное полиграфическое оборудование много денег стоит.

— Значит тебе нужны деньги?

— Они самые.

— И много?

— Для создания современной мощной типографии, первоначальной редакции, что бы начать выпускать хотя бы один журнал или газету — минимум двести пятьдесят тысяч.

— Двести пятьдесят тысяч чего?

— Долларов, естественно.

— И где ты их думаешь брать? Владимир одним глотком допил свой бокал вина, поставил его на стол и сказал:

— У тебя.

— Даже так. Володя, двести пятьдесят тысяч долларов это тебе не пятерка до получки. Сам понимаешь.

— Сергей, я все это отлично понимаю. Дай, сколько можешь в кредит. Остальное возьму в банке.

— А почему ты всю сумму не хочешь взять в банке?

— Во-первых такую сумму мне ни один банк не даст. Я для них ни столь надежный клиент, чтобы выдать мне такой кредит.

— А во-вторых?

— А во-вторых — проценты.

— Ага. Раз мы друзья, то ты считаешь, что можешь одолжить у меня столь значительную сумму в ущерб мне? Взгляды друзей скрестились. В кабинете повисла пауза. Наконец Сергей ее прервал:

— Володя, пойми. Если б у тебя что-то случилось, и тебе понадобилась срочно крупная сумма денег, я бы сколько мог столько и дал. И не заикался бы про проценты. Но ты хочешь взять деньги для расширения производства, весьма значительного расширения, то есть фирма у тебя процветает и ты решил расшириться, и расширяться за счет старого друга. Так получается?

— Нет не так. Я хотел с тобой договориться таким образом — часть процентов за кредит ты будешь получать наличными, а часть по бартеру.

— Какому бартеру? Ты что, яйцами торгуешь или картошкой? Да мне и не надо столько яиц.

— Успокойся, повышать твой уровень холестерина в крови или вес тела я не намерен. Бартер — это реклама. Реклама твоей продукции. Тотальная реклама. Такая реклама, что бы даже последний бомж, засыпая на какой-нибудь там трубе теплоцентрали думал: "А не плохо бы заиметь фуфайку от фирмы «Элита», а все женщины объявили бы своим мужьям, любовникам и бойфрендам, что пока они не купят им нижнее белье от Кравченко, к своей постели ближе чем на вытянутую руку — что бы подать кофе в постель, они их не подпустят.

Сергей расхохотался:

— Фразу только что придумал, экспромтом, или домашняя заготовка?

— Я ходы продумываю, а словесная упаковка для них — экспромт, так у меня лучше получается. И снова в кабинете повисла пауза. Теперь прервал ее Владимир:

— Ну так как?

Сергей посмотрел на друга, потом в потолок, потом снова на Володю и неожиданно ответил:

— Хочешь я расскажу тебе, как я провел время в Израиле?

Володя удивленно посмотрел на Сергея.

— Не удивляйся. Мне кажется, то, что я сейчас расскажу тебе, имеет к нашему разговору некоторое отношение. Так я начинаю?

— Давай, — Владимир чуть отодвинул кресло, на котором сидел, от стола и вытянул ноги.

— Итак, — Сергей с креслом и со своими ногами проделал то же самое, — как ты знаешь, в Израиле я договаривался с несколькими фирмами о поставке мне партии нижнего белья и ихней косметики. В детали сделок вдаваться не буду — они тебе ни к чему. Так вот, там я случайно познакомился с сотрудницей одной фирмы, у которой (фирмы) я собирался закупить партию нижнего белья.

— Ага!

— Что — ага?

— На горизонте рассказа появилась женщина. Голову даю на отсечение, что молодая и привлекательная.

— Ну по этому поводу не стоит так восторженно кричать «ага». Если ты после каждого моего знакомства с девушкой будешь говорить «ага», то за тобой так и кличка пристанет: "Господин Ага", вернее: "Пан Ага". Понятно?

— Ага, — Сергей и Владимир расхохотались.

— Ладно, все. Посмеялись и хватить, — Владимир вытер руками набежавшие от смеха в глаза слезы, — значит познакомился ты там с одной симпатягой, к тому же оказавшейся сотрудницей фирмы, у которой ты покупал партию нижнего белья. Познакомился ты с ней, естественно, исключительно для дела.

— Естественно. У меня же тут Маришка есть не для дела.

— Ах ну да, Маришка, чуть не забыл. Кстати, помнится мне что и с Маришкой ты познакомился тоже для дела. По крайней мере ты тогда так мне говорил.

— Правильно, — ни один мускул не дрогнул на лице Сергея. — Я и сейчас это не отрицаю — с Маришкой я познакомился для дела, важного дела….создание семьи.

— Ага, значит создания семьи. А с той евреечкой ты познакомился наверно исключительно для того, что бы она тебе в непринужденной, ненавязчивой обстановке продемонстрировала нижнее белье своей фирмы?

— Что-то вроде того, — Друзья снова весело рассмеялись.

— Ну и что же случилось кроме "вроде того"? — первым смех прервал Владимир.

— Так вот, кроме всего прочего, эта фирма продает в СНГ, через свою дочернюю фирму, еще и косметику, дрянную, я тебе скажу, косметику. Это у них как побочный заработок. Скупают у мелких фирмочек, кустарных мастерских их продукцию, дорабатывают их у себя — фасуют в привлекательные флакончики, тюбики и под одной маркой спускают нам. Такой вот грязноватый, плохо попахивающий косметический бизнесик. Пока ясно?

— Пока да.

— Так вот эта дочерняя фирма имеет деловые отношения с одной нашей, родной, днепропетровской косметической фирмой. А фирма эта называется…, - Сергей сделал паузу, — ну — ка догадайся, как фирма наша называется?

И тут Владимира осенило:

— "Вега — Космет".

— Ну Вы даете, сударь. Точно!

— Ну и что дальше, — нетерпеливо сказал Владимир, не обращая внимания на восклицания Сергея.

— А то, что среди прочих фамилий мелькнула фамилия, — Сергей мельком взглянул на Владимира, плеснул себе в бокал немного вина, отпил и неожиданно закончил, — если и сейчас ты угадаешь, то я признаю в тебе гения интуиции. Ну-ка, Володенька, напрягись. На счет три, давай. Раз…два…

— Ромашкин, — тихо сказал Владимир и еще тише, почти прошептал, — Илья.

— Он, — после долгой паузы подтвердил Сергей. И снова в кабинете повисла тишина.

— Сергей, информация очень интересная, но какое она имеет отношение к нашему сегодняшнему с тобой разговору? — наконец прервал молчание Кедров.

Сергей снова отлил себе немного вина в бокал и стал пить малыми глотками, вставляя в паузы между ними фразы:

— Володя, что такое "Вега — Космет"?

— Косметическая фирма.

— Да пусть эта будет фирма хоть по производству гробов. Прежде всего — что это такое?

— Серега, я наверное не такой умный как ты, но я что-то сейчас тебя не понимаю. Что ты имеешь в виду, говоря — "прежде всего".

— Володька, если фирма платит по пятьдесят баксов за какие-то сто грамм порошка, изготовленного кустарным способом, то это либо фирма по отмыванию денег либо…

— Либо финансовая пирамида, — почти выкрикнул Владимир.

— Точно!

— А это становиться интересно! — глаза Владимира заблестели.

— Интересно не то слово, обалденно интересно, — поправил его Сергей. Значит, если это финансовая пирамида и в ней участвует государственный чиновник, а Илья Петрович Ромашкин, если я не ошибаюсь, сейчас работает в налоговой системе…

— Не ошибаешься, — вставил свое Сергей.

— …что категорически запрещено законом, то мы можем…можем мы… — директор рекламной фирмы «Кедр» Владимир Кедров немного забуксовал.

— Хорошенько припереть его к стенке и мягко попросить его, что бы малюсенькую верхушечку этой пирамиды он отдал нам…, - тут же подал "буксирный трос" директор фирмы «Элита» Сергей Кравченко.

— …скромным и честным предпринимателям, — Владимир перебил Сергея.

— Отщепенцам военно-промышленного комплекса, — последнюю точку в этой фразе все-таки поставил Сергей и чокнув свой бокал о бокал Владимира, стоящий на столе, допил вино.

Через два часа операция по срезке верхушки финансовой пирамиды была вчерне разработана. Будущая прибыль поделена: двести пятьдесят тысяч Владимиру, двести пятьдесят тысяч Сергею. Итого «Вега-Космет» должен «похудеть» на полмиллиона долларов.

— Ох, опять лететь в Израиль, Маришка бурчать начнет, — Сергей встал из-за стола и потянулся.

— Прямо бедного загоняли, зато во внеочередной раз посмотришь нижнее белье у очаровательной евреечки.

— Но это уже чисто для дела, нашего дела.

— Для дела, для дела, — друзья глянули друг на друга и расхохотались.

— Ну что, по домам? — спросил Сергей. Владимир задумчиво посмотрел на друга:

— Опять жизнь на грани фола? — Владимир скрестил руки на груди.

Их взгляды встретились.

— Опять, — сказал он. Я же тебе тогда говорил — если хочешь многого добиться ты должен так жить. И не забудь — как и в том случае я остаюсь в тени. Тогда ты был более заинтересованная сторона и сейчас ты более заинтересованная сторона. Дружба дружбой, но о безопасности своего бизнеса я должен думать в первую очередь. Владимир вспомнил события пятилетней давности, и вслух сказал:

— Ну должен так должен. Значит судьба у меня такая — выставляться. И еще — мы все-таки кое-что забыли сделать.

— Что? — Сергей вопросительно посмотрел на Владимира.

— Еще один малюсенький пунктик надо выполнить.

— Какой?

— Как назовем операцию?

— О, это точно. Как назовем операцию, так она и пойдет. Давай ее назовем…назовем «Пирамида». Согласен? Владимир посмотрел на Сергея, потом куда-то вбок и тихо сказал:

— Давай назовем ее "Граф Монте-Кристо".

— Ты, я смотрю, в душе так и остался романтиком, хотя и не должен. Ну да ладно, "Граф Монте-Кристо", так "Граф Монте-Кристо", я не против.

— Да какой я к черту романтик, был да весь вышел, — и вновь воочию встали события пятилетней давности…

6

Днепропетровск. Июнь 1993 года.

Случилось это, когда Владимир основательно встал на ноги — его фирма стала популярна среди рекламных фирм и он стал зарабатывать неплохие деньги. И, наверное, в определенных кругах он на этом и засветился. На него «наехали». Причем наехали основательно, так что перехватило дух. Где-то там, наверху, в рэкетирской верхушке посчитали, что фирма «Кедр» платит им слишком мало от того, что могла бы платить. И, как водиться, перегнули палку — затребовали слишком много. Новую сумму ежемесячного теневого налога Владимир платить отказался. Ответ последовал незамедлительно — окна в его офисе были выбиты, несколько сотрудников избиты, а его секретаршу Катю так унизили как женщину, что хуже может быть только изнасилование. А на его факс пришло письмо: "Не заплатишь до конца недели 1000 баксов и 15000 баксов штрафа — пеняй на себя. Не забудь у тебя есть еще и дочь". Таких денег у Владимира наличными не было. Пришлось обратиться к Сергею за помощью. Сергей молча выслушал Владимира, встал из-за стола, подошел к окну, затем обернулся и сказал:

— Деньги я тебе конечно одолжу. Об этом не может быть и речи. Но внимательно выслушай меня. Только внимательно. А после того, как ты меня выслушаешь, я тебе дам один совет и ты постарайся его принять, — Сергей отошел от окна и снова сел в кресло.

— Так вот, Владимир Сергеевич Кедров, для того чтобы многого добиться на этой бренной земле надо жить на грани фола, совершать поступки на грани дозволенного законом, обществом, моралью, Богом. А если небесный РЕФЕРИ отвернется, то можно и приступить границу. Опасно? Да опасно. Кто же спорит. Это все равно, что по Карла Маркса[13] переть сто двадцать кэмэ в час — можно и не доехать. Но если доедешь, то надолго обгонишь тех, кто благопристойно шел на шестидесяти.

— Но Бог то никогда не отворачивается, на то он и Всевидящий. Не боишься в ад попасть? — попробовал сыронизировать Владимир.

— Зато там, говорят, компания веселее.

— Богохульствуешь.

— Богохульствую.

— Не боишься? Сергей посмотрел куда то в окно и ответил:

— Не боюсь. Волков бояться в лес не ходить. Тем более есть там рай или нет — об этом никто не знает, оттуда, пока никто не возвращался, а здесь, на земле можно достигнуть реального, ощутимого результата. Владимир неожиданно рассмеялся. Сергей удивленно посмотрел на него.

— Да я вспомнил один анекдот насчет того, что оттуда никто не возвращался.

— Ну-ка, расскажи.

— Сидят два эмбриона-близнеца в чреве матери и один другого спрашивает: "Слушай, как ты думаешь, а если жизнь после родов?" А второй ему отвечает: "Не знаю — оттуда еще никто не возвращался".

Друзья рассмеялись.

— Ну так что, ты выслушал меня внимательно? — после некоторой паузы, уже серьезным тоном спросил Сергей.

— Так что ты предлагаешь — нанять киллера и убить этих рэкетиров?

— Я же говорил — действовать на грани фола, или приступить чуть-чуть, но я не говорил вообще отвязаться от всего общепринятого. Так точно куда-нибудь врежешься.

— Ну и как отделить то, что считается гранью или чуть за ней, от полного отвязывания.

— Как, как. Как всегда поступали умные люди — учиться надо.

— И кто же учителем будет? Не ты ли?

— Нет, не я. Но организовать тебе хорошего учителя я смогу.

— И сколько мне такой курс обучения будет стоить?

— Ровно столько, сколько ты собираешься отдать рэкету. Но рэкету ты будешь платить пожизненно, а тут раз заплатил и все.

— И как же этот курс обучения называться будет?

— Ну это не курс, я бы сказал что это будет урок из курса. Урок из "Курса молодого бизнесмена". У меня есть один знакомый. Бывший афганец, бывший спецназовец, в общем много чего бывший. Нынешний преподаватель. Я его в одно время здорово выручил. Кстати это я ему посоветовал заняться такой деятельностью.

— И что он преподает?

— Да вот этот же гуманитарный "курс молодого бойца", тьфу "молодого бизнесмена" и преподает. Так что, приглашать его?

— Ну а потом?

— Что потом?

— После урока, что я со своим рэкетом делать буду?

— Если усвоишь урок ни сейчас, ни потом проблем с рэкетом у тебя не будет да и жизненный кругозор после этого урока у тебя здорово расшириться. Все-таки: "Учение — свет, а не учение — тьма".

— А если не усвою урок?

— Усвоишь. Ты у нас мальчик умный. Так что, приглашать учителя?

— Приглашай.

До сих пор Владимир так и не решил, нужно ему было брать этот урок или нет. Но жизненный кругозор после этого урока у него действительно расширился и здорово расширился. И уже на пороге кабинета, тогда, после разговора, Владимир был остановлен еще одним вопросом Сергея:

— Так все-таки, что эти мерзавцы сделали с твоей секретаршей?

Владимир остановился, посмотрел на Сергея и сказал:

— Ты хочешь знать?

— Интересно.

— Разорвали платье, лифчик, трусы, облапили и напоследок один всунул шариковую ручку в…, - Владимир замялся.

— Жди преподавателя.

— О'кей.

Преподаватель приехал через день киевским поездом. Сергей и Владимир встречали его на перроне вокзала. Это был молодой мужчина тридцати — тридцати двух лет, среднего роста, среднего телосложения, темноволосый. Серые глаза смотрели на Владимира как-то устало-снисходительно-равнодушно. Впрочем, можно просто сказать — равнодушно.

После короткого приветствия и представления друг другу:

— Здравствуйте. Владимир.

— Здравствуйте. Андрей, — все втроем поехали к Сергею в офис. И там, за плотными дверями, обсудили все условия. После того, как Владимир рассказал о «наезде», Андрей задал лишь несколько вопросов:

— Кто главарь?

— Некто Батя — одна из шишек рэкета по Кировскому району.

— Когда должны прийти за деньгами?

— Послезавтра.

— Куда?

— В мой офис.

— Хорошо. Сейчас поедем туда, я осмотрюсь на месте. Нет Сергей, тебе ехать с нами уже не зачем, че зря светиться. Дай мне свою визитку, вечером я тебе перезвоню. После беглого осмотра кедровского офиса, Андрей с пяток минут молча посидел в кабинете у Владимира, потом сказал:

— Деньги ты этим ублюдкам дашь и, не давая рта раскрыть Володи, уточнил, — дашь те, которые ты должен мне. Ясно?

— Ясно.

— Это первое. Второе. Как только эти ублюдки выйдут из кабинета, вот эту штору на окне передвинешь вот так. Ясно?

— Ясно.

— После получения ими денег, на всю операцию я отвожу три дня. Полный расчет — по ее завершению. В случаи неудачи — доллары, которые ты временно отдашь рэкету я тебе возмещаю. Ясно?

И в третий раз Владимир сказал: "Ясно".

— Если что случиться раннее чем послезавтра, немедленно свяжись со мной. Я позвоню тебе сегодня вечером и скажу как это сделать. Понятно?

Яс…Понятно.

Андрей все таким же снисходительно-равнодушным, чуть насмешливым взглядом серых глаз посмотрел на Владимира…

На тот день, когда должен явиться рэкет, Владимир дал отгул своей секретарше Кате и постарался с утра разогнать побольше своих сотрудников из офиса, озадачив их различными поручениями по городу. Батя подъехал к офису к двенадцати часам. К Владимиру в кабинет зашел один.

— Ну что, шеф, баксы приготовил, — скуластое, с огромными, неоднократно поломанными ушами бывшего борца, лицо излучало снисходительное превосходство. Мол, как бы ты не дергалась, тля, а результат один. Владимир молча выдвинул ящик стола и переложил на стол пачки денег. Рэкетир подошел к столу взял одну пачку, перевязанную резинкой, разорвал ее и удивительно быстро, для его пухлых пальцев пересчитал доллары. Затем пересчитал сами пачки и все это аккуратно сложил в "дипломат".

— Ну пока, шеф, через месяц жди, — Батя растянул свои толстые губы в добродушной улыбке. — А секретаршу то свою не прячь. Если понадобиться, то все равно найдем и можем засунуть кой-куда что-нибудь потолще. Еще шире улыбнувшись, рэкетир победоносно, медленно, вперевалку выплыл из кабинета.

Владимир не проронил ни слова. Через несколько секунд штора на одном из окон рывком отодвинулась в сторону…

— …Значит так, Филоненко Борис Иванович, 1963 года рождения. Окончил Днепропетровский институт физкультуры, мастер спорта по боксу. Женат. Жена домохозяйка. Имеет дочь. Проживает на улице Карла Либнекхта в доме N1. Имеет любовницу, Беляеву Татьяну, 1969 года рождения, — скороговоркой кадровика Андрей прочел лист и спрятал его в нагрудный карман и вытянул другой. Оттуда же вытащил пачку сигарет. «Труссарди» облегченные", — про себя отметил Владимир, — надо же бывший спецназовец и облегченные".

— Теперь насчет самой операции, в той части, которая касается тебя, Владимир, — между тем продолжал Андрей, — ровно в двадцать ноль ноль ты должен сидеть в своей «девятке» ("Господи как давно это было. Вместо серебристого красавца «Опеля» у меня тогда была еще обыкновенная темно-вишневая "девятка") возле Троицкой церкви, с включенным мобильником. Понятно, что все деловые и прочие дела на этот вечер у тебя отменяются.

— Ну это и ежу понятно, — сказал Владимир.

— После моего звонка, выходишь из машины и бодрым шагом подходишь к дому клиента, возле него я тебя встречу. Заходим к нему в квартиру и я провожу для тебя практическое занятие на тему "Как уберечь деньги от рэкета" из общего цикла лекций "Пути снижения себестоимости продукции".

Сергей расхохотался. Владимир улыбнулся. Андрей бесстрастным взглядом обвел друзей и продолжил:

— Ну, а нашему учебному пособию или, другими словами, господину Филоненко напомню русскую пословицу "На чужой каравай рта не раскрывай". Вопросы есть?

— А как мы войдем к этому Филоненко в квартиру? — спросил Владимир.

— Как, как — обыкновенно. На своих двоих. На четвертый этаж, до его квартиры, доедем на лифте.

— Так он нам и открыл, — гнул свое Володя.

— Дверь к этому времени будет открыта и клиент, вернее учебное пособие, нас будет нетерпеливо дожидаться.

— И кто же ее нам откроет? — вновь спросил Владимир.

— Мои ребята.

— Твои ребята? Я кроме тебя два дня назад вроде бы никого и не встречал на вокзале.

— Все правильно. Меня ты и должен был встретить. А ребята в следующем вагоне приехали. Они не гордые, им машин для встреч подавать не надо.

— И сколько их — твоих ребят?

— А вот это тебе знать совсем не обязательно. Твое дело — посмотреть практическое занятие. Ты за это деньги платишь. А как мои ребята войдут в квартиру, сколько их — это моя забота. — Андрей глянул на часы. Ну все — инструктаж я провел. Значит не забудь — в двадцать ноль ноль ты должен сидеть в машине возле Троицкой церкви, с мобильником в руке. До завтра, — Андрей встал из-за стола пожал Сергею и Владимиру руки и хотел уже было выйти. Но, видя все еще недоверчивый взгляд Владимира сказал. — Взрывпакеты химические будут установлены на лестничной площадке, а на дверь клиента будет повешен малюсенький радиопередающий электрический контакт. Как только дверь откроется, контакт пикнет, а мои ребята, хоп, и подадут сигнал на взрыв пакетов, и клиент в ауте, бери голыми руками. А теперь пока.

— Ну что, Володя, завтра у тебя тяжелый день. Поэтому сейчас я ухожу, а ты пораньше ложись спать и завтра не нагружай себя особо делами. Ну все. Пока, — практически сразу после Андрея ушел и Сергей.

— Пока.

Ровно в двадцать ноль ноль Владимир припарковал свою «девятку», где указал ему Андрей. В двадцать пятнадцать раздался звонок:

— Алло?

— Алло. Это я. Ты на месте?

— Действую точно по инструкции.

— Жди. Пока объекта нет дома. Как только все будет готово — позвоню. До этого звонить не буду. Следующий звонок раздался примерно в полдесятого вечера:

— Выходи. Андрей встретил его на углу дома. Поднялись на лифте на четвертый этаж. На площадке чем-то неуловимо пахло. Андрей подошел к роскошной дубовой двери и открыл ее ключом. В прихожей он молча взял с тумбочки черную маску и надел на голову и сказал:

— Тебе не надо, — тыкнув рукой на маску, — и еще раз напоминаю — меня по имени не называть. Ну что — ты готов?

Владимир молча кивнул и под торопливое трепыхание своего сердца, вслед за Андреем зашел в гостиную. В центре комнаты, на полу, лежал, вернее стоял на коленях, упираясь лбом в пол, абсолютно голый мужчина с руками, скованными за спиной наручниками. По бордовой шеи голого мужчины струился пот. По белой, в рыжеватых волосках, спине то тут, то там красными точками были разбросано до десятка прыщей. Несколько их расположилось и на ягодицах грозы Кировского района. Даже сейчас, спустя пять лет, Кедров мог поклясться кем и чем угодно, что он смог бы по памяти воспроизвести расположение этих прыщей и даже указать сквозь которые из них проросли маленькие рыженькие волосики…В кресле, стоящем напротив коленопреклоненного, сидела женщина в роскошном пеньюаре. Ее руки были связаны, во рту торчал кляп, в глазах — страх. Рядом с мужчиной стоял один из парней Андрея, водрузив свою левую ступню, обутую в легкий летний туфель 44 — 45 размера, на бордовую шею хозяина квартиры. В руках он держал резиновую дубинку. Еще один парень стоял в углу комнаты с видеокамерой в руках.

— Итак, Филоненко Борис Иванович, приступим к внушению вам простой истины: "Чужое не бери", — Андрей подошел к голому мужчине. — Для вас, Борис Иванович, внушение будет протекать абсолютно бесплатно, ну, правда, с некоторыми моральными издержками.

После этих слов парень, водрузивший свой туфель на чужую шею, по знаку Андрея, успокаивающе-миролюбиво пару раз хлопнул по ягодицам опекаемого им клиента. Парень с видеокамерой начал съемку. Между тем Андрей продолжал:

— Сейчас Вы напишите расписку следующего содержания:

"Я, Филоненко Борис Иванович, рэкетир Кировского района г. Днепропетровска, обязуюсь ближе чем, — Андрей повернулся к Кедрову, — Володя, как далеко твой офис расположен от дороги?

— Метров десять, — прохрипел Кедров — нервы у него были на пределе.

— Значит так и напишите, уважаемый Борис Иванович, ближе чем на пять метров к офису фирмы «Кедр» не приближаться. Видите, мы Вам даем возможность проезжать мимо офиса по дороге на вашем роскошном автомобиле. Цените.

Услышав название фирмы, Филоненко попытался повернуть голову, прижатую легкой мужской туфелькой и посмотреть на Владимира. Андрей подал знак и парень, державший ногу на затылке мужчины, чуть ослабил давление. Взгляд Бориса Ивановича ничего хорошего Владимиру не обещал.

— Я такую расписку писать не буду.

— Что ж продолжим дальше наше внушение, — с этими словами Андрей вытащил из стоящей рядом со столом сумки бутылку с прозрачной жидкостью и поставил ее на стол. Вскоре рядом с ней оказался, извлеченный из той же сумки, какой-то металлический черный цилиндр и белая тряпочка. А через пару мгновений блеснула сталь пистолета. Андрей открыл бутылку, взял в руки тряпку и немного налил на нее содержимое бутылки. Пахнуло спиртом. Этой тряпкой он стал протирать металлический цилиндр, после чего, не спеша, накрутил его на ствол пистолета. Цилиндр оказался глушителем.

— Значит писать такую расписку не будем?

— Не буду. Андрей подошел к женщине и указав дулом пистолета на ее ноги, недвусмысленным жестом приказал ей их развести. Женщина судорожно сжалась и отчаянно отрицательно затрясла головой. Если бы не кляп во рту, комната наверняка огласилась бы женским криком. Убедившись, что голый супруг наблюдает все эту сцену, бывший спецназовец весьма красноречиво взвел курок пистолета, подошел вплотную к женщине и дулом пистолета стал медленно разводить той ноги.

— Суки паршивые, — дернулся Филоненко и тут же заработал удар дубинкой по шее.

— Так будем писать расписку?

— Не буду, хоть режь меня на части, не буду!

Мгновение и левой рукой Андрей рванул трусики на женщине и тихо, свистящим шепотом сказал:

— Сведешь ноги — получишь туда пулю.

Глушитель наполовину вошел в лоно женщины и стал совершать там ритмические движения.

— Как ты считаешь, Боря, что сейчас испытывает твоя жена? Уж во всяком случае не состояние близкое к оргазму, хотя сейчас, к твоему сведению, глушитель трется об ее клитор. Так будем писать или нет? А то я могу пойти и глубже, а дезинфицировал, как ты видел, я только глушитель, а ствол нет. Так что не дай бог, могу и инфекцию туда занести. Боря, ты уж озаботься о здоровье супруги то.

— Ладно, суки, ваша взяла. Снимай наручники, буду писать.

Андрей сделал головой знак парню, стоящему перед Филоненко, и тот быстро снял с того наручники. Рэкетир сделал попытку подняться. И тут же получил удар дубинкой по шеи.

— Сидеть, ишь чего захотел — за столом писать. Так и стой на карачках с голой задницей и пиши, — Андрей вытащил из нагрудного кармана ручку и кинул ее Филоненко.

— Диктуй.

— Пиши:

"Я, Филоненко Борис Иванович, рэкетир Кировского района г. Днепропетровска, обязуюсь:

— ближе чем на пять метров к офису фирмы «Кедр» не приближаться;

— никакого физического или морального воздействия на сотрудников вышеупомянутой фирмы и их родных не производить".

— Написал?

— Написал.

— Продолжай: "В случае нарушения этого договора я поставлен в известность, что моя жена, Филоненко", — Андрей прервал диктовку и спросил:

— Боря, а как жену твою зовут? Мужчину вывернул голову, насколько позволяла его поза, посмотрел на Андрея «мертвым» взглядом и медленно, четко сказал:

— Людмила.

— А по батюшки? — не обращая внимания на «мертвый» взгляд, почти по-скоромошничьи продолжал Андрей.

— Николаевна.

— Так значит и продолжай: "…моя жена, Филоненко Людмила Николаевна, будет на глазах у меня изнасилована, а я потом пристрелен". Подпись, дата.

Как только Филоненко закончил писать, Андрей быстро нагнулся и ловко выхватил у того расписку. И тут же приказал парню:

Надень на него снова наручники.

Филоненко не сопротивлялся.

— А теперь, Боря, последнее. Выкладывай, где деньги?

— Какие деньги?

— Которые ты забрал в «Кедре» два дня назад.

— Нет их у меня, потратил.

— Боря, Боря. Тебе разве в школе не говорили, что врать не хорошо? А то я ведь могу вновь глушитель засунуть не по назначению. А я уже устал. Рука дрогнет, а там у твоей супруги Люды, будет отнюдь не фалоиммитатор и не твой полуувядший пенис. Так что в женушку твою может вспрыснуться отнюдь не сперма. Кроме того, — невозмутимо продолжал Андрей, — будешь продолжать упорствовать сейчас по мобильничку наберу цифирьки: 46-54-76, знакомые тебе цифирьки, а Боря? Так вот, наберу я эти цифирьки и скажу чтобы некую Таню е щ е раз изнасиловали.

— Что значит еще раз, — закричал Филоненко и в очередной раз попытался безуспешно вскочить.

— А то значит, уважаемый Борис Иванович, что если вы сейчас не скажите, где деньги, вашу любовницу Таню повторно изнасилуют, — сказал Андрей и после паузы добавил, — для начала.

Стоящий на корточках голый мужчина уже даже не дернулся. Глухим, потухшим голосом он сказал:

— В шкафу, в спальне, на второй сверху полке под простынями.

Андрей прошел в спальню и через пару минут вернулся. Пересчитал деньги и сунул их себе в карман.

— Ну вот и все, Борис. Надеюсь, мы тебе внушили истину "Чужое не бери". Если не внушили, пеняй на себя, повторный курс тебе обойдется намного дороже. Помни о расписке и о видеокассете, — Андрей кивнул на парня, непрерывно снимавшего все это время, — сказав это, он посмотрел на часы и добавил, — охранники твои складированы в спальне и спят. Проснуться примерно через полчаса. С одного из них я наручники снял. Он потом тебя и твою супругу освободит. С дочкой тоже все в порядке — спит на кухне. Ну все, пока.

Филоненко тут же с колен упал на бок. И уже уходя из гостиной, Андрей неожиданно вернулся, подошел к мужчине и тихо сказал:

— Запомни, мразь. Никогда не лезь насильно своими вонючими руками к порядочным девушкам и женщинам под юбки. Спроси теперь у своей жены, что они при этом чувствуют.

— А зачем ты насчет любовницы его блефовал? Он и без этого сломался бы, — первое, что сказал Владимир, когда они с Андреем сели в «девятку». (Два других парня Андрея, выйдя из подъезда ушли в противоположном направлении). Андрей вытащил свои «Труссарди» облегченные, не спеша закурил и спокойно сказал:

— Во-первых, может быть и не сломался. А так он понял, что ребята мы решительные и можем не только угрожать но и выполнять угрозы. Это во-первых. А во-вторых — кто тебе сказал что я блефовал? Ее действительно изнасиловали.

— Шутишь?

— Пока мы тут развлекались, двое моих ребят развлекались с его любовницей.

— Но, но при чем тут его любовница? — Владимир был ошеломлен.

— Все кто сотрудничают с мразью — сообщники этой мрази. И для меня нет большой разницы — деловое это сотрудничество или сексуальное. И отношение заслуживают соответствующее. Его герла, что не знала, за какие деньги он с ней развлекается? Да и ничего страшного для нее не произошло. Дело то для нее привычное. Обычная блядь, разве что может быть элитная.

— А если она его любила? — сказал Владимир и понял, что сморозил глупость, в чем сразу и убедился. Таким же спокойным, безэмоциональным голосом Андрей обронил:

— Ты придурок или только прикидываешься?

— Прикидываюсь.

— Плохо.

— Что плохо?

— Плохо, когда человек прикидывается придурком. Раз прикинулся, второй, а потом глядишь и стал им. Да и потом, прикидываться придурком, — это добровольно унижаться. Значительно симпатичнее прикидываться умным или сильным. Но это, понятно, труднее. А прикидываться придурком, так на это каждый дурак способен. Теперь насчет этой бляди. Если она его любит так эта история ей вообще в кайф.

— Не понял?

— Русской бабе пострадать за любимого — все равно что психологический оргазм получить.

В салоне повисла тишина.

— Высадишь меня на проспекте Пушкина. Я покажу где, — заговорил вновь Андрей. Через несколько минут они были на месте. И, уже выходя из машины он сказал:

— Надеюсь, больше тебе не нужно будет читать подобные лекции. Старайся поставить себя так, что бы все понимали: "Его не трогай. Укусит". Ну, а если все-таки понадоблюсь — зови. Почему бы не помочь порядочному человеку, — Андрей иронично усмехнулся и захлопнул дверцу машины.

А несколькими кварталами ниже, над Троицкой церковью, откуда они только что уехали, в темно-синее небо впечатался Христианский Крест. "Возлюби ближнего своего как самого себя…".

Больше Владимир Андрея никогда не видел — одной лекции хватило. Он научился кому надо показывать клыки и в особых случаях даже тихо рыкнуть. Тихо, что бы другим окружающим не было слышно. Мягкость и улыбка людям импонируют все же больше чем жесткость и оскал.

Примерно неделю спустя, на какой-то вечеринке, где был он и Сергей, Владимир узнал от того, что два года назад жену Андрея изнасиловали в извращенной форме, а его, тогда директора какой-то там фирмы по продаже электроники, расположенной в Киеве, чуть не засудили, когда через несколько дней за городом нашли труп якобы насильника его жены. Спас Андрея Сергей, которого познакомили с ним их общие друзья. Сергей уже тогда твердо стоял на ногах, дал кому надо, нанял хорошего адвоката и дело закрутилось по новой. Нашли и настоящего насильника и тех, кто все это заказал.

7

Днепропетровск. Понедельник, 20 июля 1998 г.

Илья Петрович Ромашкин сегодня был не в духе. Началось все с самого утра. Поругался с женой из-за какого-то пустяка, наорал на дочь — вечно разбрасывает игрушки по всей квартире и не убирает их за собой. В полвосьмого он вышел из подъезда и направился к автостоянке. Мрачные мысли не оставили начальника отдела городской налоговой инспекции и в машине. Наблюдая сквозь тонированные стекла за снующим на улицах народом он размышлял: "Господи, неужели вот так и жизнь проходит — все мы бегаем, суетимся, расталкиваем друг друга локтями, строим подножки и вдруг бац, все, приехали, конечная станция «Кладбище». И все! И больше ничего. И для чего жил — непонятно. И что после себя оставил? Вот что ты, Илья Павлович Ромашкин, после себя оставишь? Дочь, дачу, машину — и все? Как говорил герой одного рекламного ролика: "Маловато будет". А впрочем кто ты такой, Илья Ромашкин, чтобы претендовать на большее? — и неожиданно для себя в голове, высветилась беспощадная мысль: "Я просто жулик. Респектабельный, образованный, учтивый жулик. Связался с этим Зарубянцем, с этой "Вега — Космет". Польстился на большие деньги. И что — принесли они мне счастье? Дудки. Теперь по ночам не сплю — а вдруг все раскроется и что тогда? Секс и то радость перестал приносить. Даже проститутки и то не могут как следует разжечь, не говоря о жене. А что грезилось в детстве и юности — интересная работа, почет, известность, слава. А в результате? А в результате стал жуликом, мошенником. Неужели Господь сотворил меня для этого? А впрочем не с моим умом вникать в божий промысел. Кто я такой — да просто пушечное мясо истории, впрочем как и все остальные человечки, снующие за окном его автомобиля. Вот этот мужик, который ссутулившись тащит две большущие сумки, этот пухлый пацан, небрежно облокотившийся на открытую дверцу «Ауди», эта девушка, толкающая перед собой детскую коляску, и даже ребенок, лежащий в этой коляске — все они есть пушечное мясо истории, руда цивилизации. А вот из этой руды Господь и выплавляет… а что он собственно выплавляет? А кто его знает, этого никто не знает. Миллионы и миллионы тонн человеческой руды, миллиарды и миллиарды человеческих душ проходят через горнило печи Всевышнего и печь эта называется Земля. И, иногда, редко оттуда выплескивается золото, а чаще обыкновенный черный металл, а бывает что в печь загружается и пустая порода. И дай Бог, что бы он, Илья Ромашкин, обыкновенный налоговый чиновник оказался частицей хотя бы черного металла. Из которой бы Господь сотворил малюсенький винтик, для своего, ему одному понятного, механизма. И он бы отработал винтиком положенный ему срок, а потом заржавел, истерся, сломался и вновь бы превратился в прах, из которого и вышел. А его заменил бы такой же другой винтик. Что значит судьба одного винтика по сравнению с величавым замыслом самого Всевышнего? Да ровным счетом ничего. Ноль. Одна загвоздка — ноль этот — это ЕГО судьба. А на что ты, собственно говоря рассчитывал? — вновь неожиданно для себя задал он себе довольно беспощадный вопрос, — и так же беспощадно на него ответил, — жулик, мошенник не может ни на что рассчитывать, впрочем, — он себя немного успокоил, — в этом подлунном мире НИКТО не может ни на что рассчитывать. Вот кажется счастливчик по жизни — красавец, богач, миллионер, президент могущественнейшей страны, обалденно прекрасная жена, здоровые дети и тут бабах — пуля в голову и все — красивое лицо обезображено, никакие миллионы тебе уже не нужны, а прекрасная жена, вернее вдова, через несколько лет выходит замуж за другого. Президент Джон Кеннеди — прошу любить и жаловать". Илья немного повеселел — сам себя успокоил. «Девятка» подъехала к зданию налоговой инспекции. Илья вышел из машины направился внутрь здания. Вот уже и знакомая вертушка, со стоящим рядом охранником. И тут его собственный мозг нанес по расслабившемуся, умиротворенному Илье удар: "И воздам каждому из вас по делам вашим", — библейская истина хлестнула наотмашь и тут же, не давая опомниться, мозг дослал вдогонку: "Володя, Володя Кедров. Подло я его подставил, очень подло". И словно кто гнусаво так шепнул на ухо: "И за это тоже придется отвечать". Все это произошло так неожиданно, что Илья замешкался около вертушки и охранник удивленно глянул на него…

… Сергей сам не зная почему замешкался у стойки регистрации. Даже таможенник, только что сделавший соответствующую пометку в его загранпаспорте, вновь сменил выражение лица с безучастного на настороженное…

— … Илья Петрович, что случилось? — охранник предупредительно чуть наклонился вперед. Но начальник отдела уже овладел собой: "Все в порядке". Вертушка повернулась, пропуская его в родной офис.

— … Сэр? — таможенник начинал принимать рабочую стойку легавой. Но президент фирмы «Элита» уже справился с собой. Он дружелюбно, как только мог, улыбнулся, махнул успокаивающе рукой, мол все о'кей и прошел злополучную стойку. Все. Земля обетованная, а проще говоря — государство Израиль, официально разрешала Сергею Кравченко пробыть в ней две недели.

Днепропетровск. Среда 22 июля 1998 г.

"Что ж, Сергей уже в Тел-Авиве, и своего, вернее нашего, я надеюсь, он там добьется. Пора и мне начинать отрабатывать свою часть операции. Вернее я ее уже начал отрабатывать. Вот благодатные времена наступили — за один день достал новейшую аппаратуру слежения. Правда стоило это мне пять тысяч. Ну да ничего — все должно окупиться. Так было и будет — сначала вкладываешь деньги, а потом стрижешь дивиденды. Время разбрасывать камни, время собирать камни. Сейчас для меня время разбрасывать камни, вернее доллары. Такой же незыблемый и вечный закон как и закон сохранения энергии. Ну а теперь отрабатываем пункт два плана — один из самых приятных для меня пунктов будет, я надеюсь", — Владимир Кедров взял трубку телефона и стал набирать номер.

— Здравствуйте, — он услышал незнакомый женский голос: "Наверное, ее мать", — подумал Кедров. — А Настю можно позвать к телефону? — Владимир звонил и волновался. Волновался, что Насти не будет дома, что она ушла, уехала на турбазу и т. д. и т. п. За окном все же лето, а Настя молодая очаровательная девушка и сидеть сейчас дома ей вовсе не обязательно. Но страхи оказались напрасны.

— Сейчас, — и через несколько секунд, — я слушаю.

— Здравствуйте Анастасия Михайловна. Это Вас Владимир Кедров беспокоит.

— Здравствуйте Владимир Сергеевич.

— Анастасия Михайловна, мне с Вами необходимо встретиться по поводу работу.

— Когда?

Володьке захотелось сказать: "Да хоть сейчас", но надо обуздывать желания, чтобы достигнуть более весомого результата:

— Сегодня в час дня, в офисе. Сможете?

"Сможешь, ну конечно сможешь. А ну немедленно говори, что сможешь".

— Ммм. Хорошо я буду в час дня.

— До встречи.

— До встречи.

"Так, что там дальше, — Владимир мельком пробежал глазами по ежедневнику, — теперь Дима со своим многострадальным сценарием по этому чертовому «Борисфену». А может — ну его к черту, снимем по последнему варианту. Тем более я и сам не знаю, что я толком от него хочу. Ладно. Пусть парень немного попотеет, напишет еще один. А там посмотрим".

Кедров поднял трубку телефона, соединился со своей секретаршей и сказал:

— Катя, позови ко мне Диму.

— Хорошо, Владимир Сергеевич. Через пару минут в его кабинет вошел Дима.

— Присаживайся. Прочел твой очередной вариант. И опять он мне не понравился.

— Но почему?

— Когда ты показываешь шторм, огромные волны бьющие в берег, смывающие все и вся, то это подходит для рекламирования жидкости по удалению микробов в унитазах, перхоти на голове, блох на животных, но не для жидкости, которую принимают внутрь для удовлетворения жажды. После такого принятия воды человека можно отправлять в морг с диагнозом: «Утопление». Ясно?

— Ясно.

— А вот мне самому еще не ясно. Ну ладно, иди, думай. И понеслась дальше череда насущных, не совсем насущных, ненасущных и просто ненужных дел. Но где-то там внутри у Володи Кедрова отстукивал метроном: "До часу дня осталось два часа. Тик-так, тик-так… До часу дня осталось полчаса. Тик-так, тик-так". Анастасия пришла ровно в час.

— Еще раз здравствуйте, Владимир Сергеевич.

— Здравствуйте Анастасия Михайловна. Присаживайтесь.

Подождав пока девушка сядет, Владимир Кедров продолжил:

— У меня к вам необычное предложение.

Заметив как напряглась девушка, он, усмехаясь, уточнил:

— Нет, Настя. Об интиме речи не идет. А то вы прямо, смотрю, закаменели.

— Была мимолетная такая мысль, но я ее отбросила еще до того, как Вы уточнили.

— Даже так?

— Даже так. Человек вы неглупый и после нашего конфликта с этим платьем должны были понять, что на что-нибудь подобное я не соглашусь.

Кедров любовался девушкой — густая копна русых волос, высокий чистый лоб, тонкий изящный нос, крупные чувственные губы, на грани вульгарности, но все-таки не перешагнувшие эту грань. Большие, чуть раскосые серые глазища. Мягкий овал лица. Прямо женский вариант ангела любви. Если Мэрлин Монро — это была помесь чистой, детской невинности и похоти крупной зрелой телки, желающей быка, то у Насти второй компонент лишь угадывался, даже не угадывался, а незримо, на грани мужского инстинкта, чувствовался.

— Так вот, Анастасия Михайловна, работа деликатная. Быть моим помощником в одном щекотливом дельце.

— Не совсем законном?

— Гм. Вот именно — не совсем.

— А немного подробнее.

— Немного подробнее? Извольте. Помочь установить некое устройство, — Владимир указал рукой на скромно стоящий в углу атташе-кейс, обошедшийся ему вчера в пять тысяч долларов, — в один некий офис и помогать осуществлять слежку. Более подробно сейчас сказать не могу.

— Промышленный шпионаж?

— Можно сказать и так.

— Оплата.

— Операция продлиться не более месяца. После ее завершения — двести пятьдесят долларов плюс аванс сто.

— Я согласна.

— Смелая вы девушка. Все-таки о работе я Вам рассказал довольно туманно. А вы почти без всяких раздумий согласились.

Девушка посмотрела прямо Владимиру в глаза и после секунды колебаний спросила:

— Вам можно задать один вопрос, Владимир Сергеевич?

— Естественно.

Почему вы выбрали меня?

Кедров уперся своим взглядом в глаза девушки. Та их не опускала. Пауза длилась секунд двадцать. Наконец мужчина произнес:

— Анастасия…Настя, я потом отвечу на этот вопрос…Но отвечу обязательно.

— Хорошо. Ну а счет моей смелости… Если бы об этом попросили не Вы, я бы не согласилась. И еще, — девушка немного замялась, но затем решительно тряхнув головой произнесла, — кстати, ради этой встречи я отменила свидание.

И снова девушка не опустила глаз под пристальным взглядом Владимира.

— С твоим парнем? — Кедров почувствовал как у него что-то оборвалось внутри.

— Мог стать моим.

— Ну и…?

— Я же сказала, ради этой встречи я отменила свидание.

Кедров привстал из-за стола и взял девушку за руку. Анастасия мягко освободила руку и сказала:

— А вот ускорять темп не стоит. Если последние слова девушки и мужчины может и не претендовали на первые слова в повести о любви, но на слова эпиграфа к этой повести они подходили. Они как первые порывы ветра в предстоящей грозе. Даже не капли, а лишь порывы ветра. Но за этими порывами следует гроза, обязательно следует.

— Послезавтра, двадцать четвертого, в семь утра я жду вас в офисе. Да чуть не забыл — Вы машину водить умеете?

— Умею. И права имею.

— А фотографировать?

— Естественно.

— Замечательно. И еще, Настя, кгм, Анастасия, у меня к Вам просьба. С этого дня называйте меня на «ты». А я Вас.

Девушка взглянула на Владимира улыбнулась и сказала:

— Когда Вы меня чихвостили, Вы вроде по отношению ко мне уже перешли на "ты".

— Так то ж когда чихвостил. Так согласны?

— Согласна. Значит в семь…, Володя?

— Да в семь.

— В семь так в семь.

— Тогда до послезавтра.

— До послезавтра. До свидания.

— До свидания.

"А поеду-ка я домой. Надо же и с аппаратурой этой шпионской потренироваться. Послезавтра же будем ее устанавливать. И необходимо что бы все прошло тип-топ".

9

Днепропетровская область. Электричка "Пятихатки — Днепропетровск". Пятница, 24 июля 1998 г. Около семи часов утра.

— Ма, долго еще? — восьми-девятилетний пацан, в джинсовых, потертых шортах, в стоптанных кроссовках и голубой футболке тоскливо смотрел в окно, на проносящийся мимо пейзаж.

Его мать, женщина двадцати пяти — тридцати лет, крашенная блондинка, с короткой стрижкой, одетая в темно-синие джинсы и желтую блузку чуть вздрогнула, очнувшись от собственных мыслей, посмотрела в окно и сказала:

— Еще с полчасика, сынок. Электричка "Пятихатки — Днепропетровск" подъезжала к станции Сухачевка. Еще минута и очередная порция пассажиров вошла в вагон. Напротив женщины с ребенком сел пожилой, лысовато-седой, полный мужчина. Это для среднего поколения. Для молодого — просто старик примерно шестидесяти пяти лет. Он степенно, не спеша, поставил у своих ног сумку, из кармана старого, потертого пиджака, в котором может быть сидел еще за своим свадебным столом, кося нетерпеливым взглядом на невесту, вытащил платок и вытер обильный пот на лице. Женщина мельком, безразлично взглянула на подсевшего к ним пассажира и вновь углубилась в свои мысли. "Господи, ну да чего же все надоело. Эта работа на заводе, где платят гроши, да еще и задерживают на пол-года, эта вечная нервотрепка с муженьком, так сказать. То пьяный придет, то вообще не придет. И на кой черт он мне такой сдался. Нет, все еще раз придет на рогах выгоню к чертовой матери. Квартира на мне — слава Богу первый порядочный оказался: ушел, квартиру мне оставил. И алименты платит. А этот…", — мысли женщины даже самый большой оптимист не назвал бы радужными.

В свои двадцать шесть лет Тамара Прудникова прошла, что называется, огонь, воду и медные трубы женской доли. Родилась она, как раньше у нас писали, в простой рабочей семье, в Пятихатках- тихом провинциальном городке. Папа работал слесарем в местном автобусном депо, мама тестомешальницей (строго говоря оператором тестомесильного агрегата) на хлебобулочном заводе. Работали посменно, Так что Тамара с ранних лет была предоставлена самой себе. Училась она слабенько, практически на одни троечки, но для следующего поколения "простой рабочей семьи" большего и не требовалось. Жизнь текла тихо, мирно, по навсегда заведенному порядку — утром родители уходили на работу, Тамара в школу. Прибежав со школы, Тамара устремлялась на улицу — набираться жизненного опыта, общаясь со сверстниками. Отец, придя с завода устремлялся к телевизору — повышать свой интеллектуальный уровень, мать, покинув на время свою тестомесилку, устремлялась на кухню — оттачивать свое кулинарное искусство. Так, повышая и оттачивая, родители старели и толстели, а отец к тому же и лысел. Тамара же при наборе житейского опыта в пятнадцать лет первый раз влюбилась, в шестнадцать — потеряла девственность, в семнадцать забеременела, вышла замуж, родила и развелась. К своему совершеннолетию от родителей она получила золотое колечко, от государства паспорт и статус матери-одиночки, от общества (вернее от мужской его половины) — ребенка и несколько абортов. А жизнь все также размеренно текла дальше. Тамара поступила на хлебобулочный завод, где работала ее мать, ученицей оператора тестомесильной машины и через пару месяцев уже сама месила тесто. Воспитывала, как могла сына — следующего представителя "простой рабочей семьи". В ее личной жизни иногда мелькали мужчины, но они оставляли после себя разве что пару детских игрушек, несколько недорогих вещей Тамаре, очередной шрам в душе и, иногда в теле. Ко времени нашего повествования, ее отца с работы сократили, а на зарплату двух операторов хорошо замесить житейское тесто оказалось невозможно. И тут подвернулась эта "Вега — Космет". Подзаняв денег и внеся залог, Тамара занялась привычной работой — месить, только теперь косметическое сырье.

— Вот гостинец внуку везу, — дед напротив решил завязать разговор с молодой женщиной.

"Сын, Димка, оболтусом растет — в школе с двойки на тройку, уроки пропускает. Курить начал. Со мной чуть ли не матом…"

— …он у меня такой. А меня любит — как собираюсь уезжать, все не отпускает и спрашивает, когда я еще приеду, — новый пожилой пассажир не оставлял надежды разговориться с молодой женщиной.

Его, как и многих других мужчин его возраста, тянуло к молодым женщинам. Хотя бы просто поговорить, увидеть вблизи живой блеск глаз, гладкую, не дряблую кожу, стройное, гибкое тело. И даже может быть уловить волнующий запах, исходящий от них — но это если очень повезет: если нос не заложит аллергический, или простудный или просто старческий насморк.

"А с чего-то ему быть другим? Мой очередной благоверный, чуть что не по нему, тут же матом, ну и я не сдерживаюсь. А он же все слышит. Ну и сам начинает как мы. Господи, ну как же мне такая жизнь осточертела. И эти мужики тоже осточертели. Все".

— …знает, когда дед приезжает, всегда гостинец привозит. Вот и сейчас курочку везу и яички домашние…

"Им, поначалу, только одно и нужно от нас. А, потом — водка, пьянки. Утром проснешься, глянешь на него — рожа опухшая, глаза заплыли и перегаром прет. Ненавижу".

— Вы меня, девушка, извините — сколько вашему пострельцу лет? — дед в своем стремлении завязать разговор был упорен и настойчив.

"А этому что еще от меня нужно? Тут и так тошно, так еще и этот старик цепляется".

— Скоро девять.

"Все сейчас получу деньги, куплю Димке обновку, а то скоро в школу, а пойти не в чем, и себе что-нибудь присмотрю. Хоть что-то должно же радовать в этой скотской жизни".

— А моему внуку семь недавно исполнилось, — ободренный дед ринулся укреплять достигнутый контакт, — этой осенью пойдет в первый класс.

"Ага, размечталась и то она купит, и это. А жрать ты на какие шиши будешь? А Димке сейчас только давай. Растет. А на моего понадеяться — с голоду сдохнешь. Он мастак только в одном — пожрать и выпить. Все. Решила — еще раз приползет на рогах — выгоню. Мне от него уже ничего не надо…И от остальных мужиков тоже. Устала."

— …и читает уже. На той недели был у него, так он подбежал ко мне и говорит: "А я, дедуня, уже пятьдесят слов в минуту читаю", — токовал свое дед.

"И если б не эта фирма, то вообще не знаю как бы и жила. А так — сорок пять дней и двести гривен в кармане".

— А вот ты, пострелец, сколько слов в минуту читаешь? — дед решил зайти с другого бока — детского.

"Ну чего он пристал. Ну видит же, что не хочу я с ним разговаривать. Он дождется, что нагрублю, пошлю его куда подальше… Еще к Димке прицепился. А этот такой — он мне уже матом может ответить, если не в настроении, а ему…"

Пацан повернул голову от окна, хмуро глянул на деда и равнодушно сказал:

— Два.

— Два слова?! — дед радостно набрал воздух в грудь, собираясь развить бурную деятельность на ниве образования и воспитания.

— Два слова: "Отстрянь, дед", — еще более равнодушным голосом сказал пацан и отвернулся вновь к окну.

"Ну вот я так и знала, послал деда":

— Как тебе не стыдно, а ну немедленно извинись.

Пацан снова нехотя отвернулся от окна и таким же равнодушным голосом сказал:

— Извини, дед. Пока центральная нервная система деда приводила в порядок своего подопечного, проталкивая, по уже изрядно износившимся нервным окончаниям, необходимые успокаивающие импульсы, женщина схватила за руку своего непутевого отпрыска и ринулась с ним в тамбур, благо электричка уже подъезжала к центральному вокзалу Днепропетровска.

— Ты как себя ведешь?

— А пусть не пристает, и так тошно.

Видя, что ее сыночек не в настроении, женщина решила не мотать нервы ни себе, и ему. Выйдя из электрички она пошла на остановку троллейбусов и уже через полчаса была возле офиса фирмы "Вега — Космет".

Как уже было выше сказано, фирма "Вега — Космет" официально занималась довольно респектабельным бизнесом — производством сырья для одной из американских парфюмерных фирм. Выглядело все это так. Все желающие приобщиться к такому интеллигентному бизнесу как парфюмерный, приходили в офис этой фирмы, давали в залог свои кровные гривны в эквиваленте примерно ста долларов. Взамен чего получали таинственный порошок и подробную инструкцию, как с помощью этого заокеанского порошка плюс молока из под отечественной буренки получить сырье, из которого умные дяди из-за того же океана изготовят кремы, способные оживить увядающую кожу американских и прочих миллионерш. Технология производства была проста и доступна всем: и тем, кто имел высшее химическое образование, и тем, кто имел за плечами, вернее в голове, восемь с горем пополам законченных класса сельской школы, усиленных постановкой на учет в милиции. Брался этот самый импортный порошок смешивался с отечественным молоком и, как говориться, процесс пошел. В первый день десять минут надо было мешать эту массу по часовой стрелке. На следующий день — против. Масса постепенно густела, приобретая коричневато-желтый оттенок. Через сорок дней производственный цикл оканчивался. Образовавшуюся массу юные, не очень юные, совсем не юные и просто старые последователи и последовательницы Коко Шанель клали в специальные, выдаваемые на фирме, полиэтиленовые пакеты и везли на фирму. Там следовал контроль сдаваемой продукции — орлиный пронизывающий взгляд на пакет (определение химсостава), сосредоточенное покачивание на руке (определение точного веса). Если химсостав был в норме (а то с этих хохлов станет. Разведут заокеанский порошок какой-нибудь гадостью, а потом, не дай бог, что-нибудь со старушечьей, в пигментных пятнах, кожей американской миллионерши что-нибудь случиться. Тогда с руководства фирмы их кожу сдерут — молодую упругую, с розовым румянцем, но не миллионерскую) и вес был в норме, оператору (мешальщику) выдавали на руки вожделенные двести гривен. Хочешь продолжать помогать дальше заокеанским женщинам быть красивыми и желанными, тебе снова дают порошок и классический процесс по Марксу "товар — деньги" возобновлялся. При этом, в случае утери товара, например, на ранней стадии изготовления смесью молока с порошком полакомился домашний кот, новая порция порошка не выдавалась, денежный залог не возвращался. Ну а если не хочешь больше сотрудничать с фирмой — получи свой залог и как говорится: "Спасибо за участие". Ха! Но где вы видели такого человека, который за то, что повертев суммарно часок-другой ложкой и получив за это аж двести гривен, откажется получать и дальше? Да ни в жизнь такого человека ни найти. Он, наоборот, еще сдаст сто баксов (всего значит получается двести) и получит еще одну порцию порошка. Зато, потом, получит сразу сто баксов. (Пятьдесят за одну порцию, пятьдесят за другую). А потом, глядишь, еще одну прикупит. Сто сдаст через сорок дней пятьдесят получит. Ну и так далее. Хохол не чукча — он знает как правильно вкладывать деньги. Как известно, многое в этом мире бесконечно — человеческий ум, жажда познания, славы, богатства. Впрочем человеческая глупость тоже бесконечна. Но вернемся к нашей Тамаре. Заняв очередь в толпе операторов — месильщиков и прикинув, что к вожделенному столу "прием продукции — получение денег — выдача новой порции порошка" она подступится этак часика через три, она пошла со своим отпрыском в сквер, чтобы позавтракать домашней снедью (приехала она самой ранней электричкой и чтобы сесть на нее в Пятихатках, необходимо было вставать в полчетвертого утра.)

— Женщина, Вы привезли продукцию для сдачи ее в фирму "Вега — Космет"? — перед сидящей на лавочке Тамарой, уже готовой сделать первый укус бутерброда, стоял высокий, темноволосый мужчина лет тридцати в солнцезащитных очках, светло-сером костюме и черной папкой в руках.

— Да, а что? — Тамара инстинктивно сжалась и невольно взяла за руку своего сына.

— Совет Безопасности Украины, — перед Тамарой мелькнула книжечка в красном переплете, — нам необходима ваша помощь.

— Да, да, конечно, — ошарашенная быстротой и непривычностью происходящих событий, Тамара никак не могла прийти в себя.

— Сейчас Вы отдадите мне Ваш порошок и паспорт. Я, в свою очередь, напишу расписку, что временно изъял у Вас паспорт и обязуюсь вернуть его после окончания одной операции. Кроме того, за помощь в проведении этой операции Вы получите, кроме положенных Вами двухсот гривен, дополнительно еще четыреста. Согласны?

Тамара боялась. Очень боялась. Встрявать в какое-то темное дело ей уж очень не хотелось. Но дополнительно получить четыреста гривен…это решило все.

— Согласна. Но…, - Тамара замялась.

— Но деньги вперед, — закончил за неё эсбэушник и рассмеялся. — Давайте зайдем за лавочку, что бы нас меньше видели и я передам вам деньги.

Тамара огляделась вокруг — ничего и никого подозрительного вокруг она не заметила. Вместе с незнакомцем она зашла за лавку.

— Держите, — мужчина передал Тамаре тонкую пачку денег, — пересчитайте. В пачке оказалось ровно шестьсот гривен — двадцати купюрными банкнотами.

— Проверяйте, проверяйте, не стесняйтесь, а то вдруг фальшивые подсуну, — эсбэушник вновь весело рассмеялся.

Женщина вытащила одну купюру с пачки, повертела в руках, посмотрела на свет — вроде настоящая.

— Все, удостоверились?

— Да, — испуг у Тамары почти прошел. "Даже если жулики — все равно паспорт не стоит четырехсот гривен".

— Теперь давайте паспорт и пакетик с продукцией.

Тамара вытащила из сумки требуемое и передала их мужчине. Тот посмотрел на пакет, открыл паспорт, взглянул на Тамару, сравнивая фото с оригиналом и удовлетворенный осмотром сказал:

— А теперь погуляйте часика три по городу и приходите сюда снова за паспортом. Кстати, Вы снова будете брать порошок?

— Ой, чуть не забыла, ну конечно же буду.

— Ясно, тогда возьмем. А теперь идите, — мужчина улыбнулся Тамаре.

Тамара наспех завернула нехитрый завтрак, схватила Димку, который с чисто детским любопытством, во все глаза, смотрел на настоящего разведчика и вышла быстрее из сквера. Через несколько минут она вспомнила, что не показала за кем она заняла очередь и не получила расписку за паспорт. "Возвратиться? А зачем? Если что, скажу что потеряла паспорт, а очередь — сами виноваты", — и счастливая Тамара с шестистами гривнами в кармане отправилась гулять по городу.

— Порядок, — сказал Кедров, усаживаясь за руль своего "Опеля".

— Поверила? — спросила Настя, сидевшая на переднем сидении.

— За четыреста гривен на халяву девяносто процентов населения Украины скажет, что их президент то ли Мазепа, то ли Клинтон, а о Кучме они и слыхом не слыхивали. А тут ты о такой мелочи спрашиваешь. Ну что, иди занимай очередь, — Володя открыл паспорт, — Тамара Прудникова.

Через полчаса Володя и Настя сидели у него дома и Настя, с помощью косметики, пыталась хоть как-нибудь сделать свое лицо похожим на фотографию в паспорте.

— Ты бы хоть приблизительно выбрал лицо, похожее на мое, — Настя стояла перед зеркалом в прихожей и что-то там колдовала со своими глазами.

— Сударыня, Ваше лицо единственное и неповторимое, — Владимир, закончив возню с пакетиком, который передала ему пятихатская Тамара, стоял позади девушки и смотрел на ее манипуляции.

— Я же не говорю о полном сходстве, а так, в первом приближении.

— В первом приближении и лицо небритого бомжа подошло бы, все ж таки не обезьянье.

— Если это комплимент, то весьма сомнительный.

— Ну что ты, Настя. Просто я хотел объяснить тебе, что я подразумеваю под первым приближением.

— Ну и как далеко мое лицо отстоит от первого приближения, позвольте у Вас полюбопытствовать?

— Не знаю.

— Ну Вы хам, сударь. Сказал бы для приличия, что очень далеко или еще что-то в этом роде, а то: "Не знаю".

— Настенька, я действительно не знаю. Наука с такими громадными числами еще не сталкивалась.

Девушка обернулась, посмотрела на Володю и улыбнулась. А Кедрову все больше и больше хотелось положить свои руки на эти женские, притягательные своей хрупкостью и мягкостью, плечи, поцеловать тоненькую, милую шейку и уткнуться носом в копну светло-русых волос и забыть обо всем на свете. Что бы не искушать себя дальше он отступил от девушки, прошел в гостиную и включил телевизор.

— Ну как, — через несколько минут в комнату вошла Настя, держа перед собой, раскрытый на фотографии, паспорт Тамары Прудниковой.

Владимир подошел к Насте, посмотрел ей прямо в лицо, затем перевел взгляд на фотографию, затем снова посмотрел в лицо девушки.

— Отвратительно, — последовал лаконичный ответ.

Улыбка на лице Насти сменилась недоумением.

— Отвратительно, — вновь повторил Владимир и после некоторой паузы добавил, — это все равно, что портрет "Монны Лизы" закрасить какой-то гадостью.

Лицо Насти вновь расцвело. Комплимент ей явно понравился. И тут Володька не выдержал. Он взял девушку за плечи, притянул к себе и даже не поцеловал, а просто уткнулся губами ей в лоб. Оба замерли. Наконец Настя уперлась Владимиру в грудь и отстранилась.

— Не надо, — прошептала девушка, затем подняв глаза и взглянув в глаза Володе, добавила, — не сейчас.

Тихое радостное возбуждение охватило Владимира от этого "не сейчас". Оба понимали, что начальные слова любви сказаны и теперь ее Величество Время запустит для них специальный метроном, откроет для них свой специальный отсчет — отсчет любви. Сначала этот метроном будет не спеша делать свое тик-так. Но постепенно счет будет ускоряться и в конце концов перейдет в заливистую мелодичную трель — трель любви. А сейчас надо делать вид, что ничего не произошло.

— Ну что поехали назад, — Кедров откровенно любовался Настей.

— Поехали. Не забудь пакет.

— Шутишь.

Через час после того как Кедров и Ампилова отъехали от офиса "Вега — Космет", они появились там вновь. Прошло еще полтора часа и Ампилова — Прудникова, скромно опустив глазки (подведенные французской косметикой), пакет с порошком отдала приемщице "Вега — Космет". Пройдя строгий тест-контроль — пронизывающий взгляд и взвешивание на руке, пакет присоединился к таким же пакетам, лежащем в специальном ящике. Через десять минут, получив деньги и новую порцию полуфабриката Настя сидела в «Опеле» у Владимира.

— Ну что, Володя, проверяй.

Кедров достал с заднего сидения кейс и открыл его. В нем оказался прибор, чем-то похожий на автомагнитолу. Владимир нажал пару кнопок, повернул какую-то ручку — на панели прибора загорелась желтая лампочка.

— Порядок, — Кедров удовлетворенно хмыкнул. — Теперь нужно подождать, максимум пять минут. Едва успел он произнести эти слова, как рядом с желтой вспыхнула зеленая лампочка и раздалось протяжное: «П-и-и-и». Одновременно ожили часы, смонтированные тут же, на лицевой панели прибора.

— Теперь полный порядок. Дождемся эту настоящую Тамару Прудникову, отдадим ей ее паспорт и порошок и все, на сегодня отбой.

— Ты хоть сейчас можешь мне сказать, что им я подкинула в том пакете? Может ты бомбу туда всунул, подымешь все их хозяйство на воздух, а мне потом отвечать. И вообще, что тут затевается?

— Я тебе апельсины в тюрьму буду носить.

— Мерси. Но я люблю бананы.

— Хорошо, будут тебе бананы. Удовлетворю любую Вашу прихоть, сударыня.

— Только сиди в тюрьме, — закончила предложение Владимира Настя.

Оба рассмеялись.

— Володя, ну все-таки, скажи, — девушка просяще-кокетливо посмотрела на мужчину.

— При одном условии.

— Каком?

— Что ты согласишься у меня поужинать.

Девушка посмотрела на Кедрова, затем отвела взгляд и тихо сказала:

— Володя, я же тебя попросила — не дави на меня. Не ускоряй темп, — и видя, как чуть сник Владимир, неожиданно провела своей ладошкой по его щеке и весело добавила, — Тише едешь — дальше будешь.

Владимир вздрогнул, ласково посмотрел на Настю и сказал:

— Ну если "дальше будешь" тогда поехали в «Кристалл», там довольно уютно и славно кормят.

— Но после этого ты отвезешь меня домой.

— Естественно, а куда же еще? — Володя крутанул ключ зажигания.

— Стоп, стоп. А Прудникова?

— Ах черт, чуть не забыл. И где ее черти носят?

— Деньги тратит, — Кедров посмотрел на часы. — Через полчаса должна появиться.

— Подождем.

— Подождем.

Тамара не опоздала. Ровно в назначенное время она подошла к лавке, где состоялась ее встреча с Владимиром.

— Вот, Тамара Николаевна, держите Ваш паспорт. Как видите он в целости и сохранности. Но прежде Вы должны подписать расписку.

— Какую расписку, — испуганно спросила Тамара.

— Расписку о том, что никогда, ни при каких обстоятельствах Вы не расскажите никому об участии в этой операции. В противном случае вы будете привлечены к уголовной ответственности.

— Но когда мы с Вами договаривались, ни о какой расписке речи не шло.

— Тамара Николаевна, это у нас, в СБУ, стандартная процедура. И ничего страшного в этом нет. Все будет зависеть от Вас. Будете молчать — никаких претензий мы к вам иметь не будем. Так что подписывайте и спокойно едьте домой. Тамара тоскливо оглянулась вокруг. Деваться было некуда.

— Давайте Ваши бумаги. Где я должна расписаться?

— Порядок, — Владимир сел за руль автомобиля. Ну что, Настенька, теперь в "Кристалл".

— Что это ты так долго с ней разговаривал, — спросила девушка.

— Расписку с нее брал.

— Расписку? Какую расписку?

— Расписку в том, что ни при каких обстоятельствах она никому не расскажет, что с ней только что произошло.

— И зачем тебе эта расписка. Только, наверное, испугал бедную девушку.

— Во-первых далеко уже не девушку. А во-вторых я ее хотел запугать. Береженного бог бережет. Не дай бог она где-то что-то брякнет и информация о том, что "Вега — Космет" кто-то интересуется, просочится куда не следует. Нет, Настенька, ставки слишком высоки. А тут подумаешь — одну девушку чуть-чуть припугнул. Мелочь.

— А ты не боишься, что я кому-то расскажу, что что-то затевается против "Веги — Космет"?

— Не боюсь.

— Почему?

— Хотя бы потому, что я с тебя возьму честное слово, что ты никому ничего не скажешь.

— И все?

— И все.

— И пугать не будешь?

— Только любить. Девушка смущенно отвернулась. Наступило молчание.

— Поехали в "Кристалл", — чтобы как-то прервать неловкое молчание, спросил Владимир и, не дожидаясь ответа, завел машину.

— Настя, мы сидим в этом кафе уже целый час. Но заливаюсь соловьем один я. Ну может и не соловьем, а токую, как глухарь на поляне, ничего не видя и не слыша вокруг себя.

— А ты, оказываешься, можешь быть самокритичным.

— Есть такая слабость. И все-таки. Все что мог по нашему совместному с тобой делу я рассказал. Честно говоря — далеко не все. В нем участвуют другие люди, так что, сама понимаешь. Но самую криминальную часть я тебе изложил. Как видишь, по нынешним меркам, особо ничего криминального в нем нет.

— Ты считаешь, что вымогательство денег не является криминалом.

— Не законно нажитых денег.

— Это еще надо доказать.

— Вот этим мы с тобой и занимаемся.

— В любом случае деньги, даже не законно приобретенные, которые ты собираешься забрать у этого Ильи, ты ведь не собираешься вернуть государству.

— Настя, что такое государство? В каждом конкретном случае это конкретный чиновник. Так какому конкретному чиновнику я должен отдать деньги «Вега-Космет», которая та выдурила из наших доверчивых граждан-лохов, наших милых граждан — халявщиков? Тому, который по долгу службы должен был бы бить сейчас во все колокола и кричать всему чесному народу: "Братцы, а вас же дурят"? Кому, Настя? Поэтому деньги, которые я отниму у Ильи, я заберу себе. Если ты считаешь, что в этом случае я считаюсь вором, значит считай меня вором. А я на эти деньги приобрету современное полиграфическое оборудование и буду заниматься издательским делом.

— Кстати, вот мы в этом «Космете» поставили систему слежения, а ты не боишься, что пока мы тут с тобой болтаем, продукцию раз и вывезут?

— Не боюсь.

— Почему?

— В день они принимают человек триста. И то наверное много будет. Ладно, пусть через одного триста человек принесли по два пакетика. Итого четыреста пятьдесят пакетов. Вес пакетика сто грамм. Итого общий вес суточной сдачи порядка сорока пяти килограмм. Притом по максимуму. Так они что, каждый день будут возиться с сорока пятью килограммами? Скорей всего в субботу, накануне уик-энда, сразу после закрытия, они подгонят грузовичок и вывезут весь свой порошок, накопившийся за неделю.

— Куда?

— А вот это нам и предстоит выяснить, куда. Куда угодно, но только не в Америку. Где-то высыпают и все. А это мы сфотографируем. И если что, покажем всему честному и доверчивому народонаселению Украины, что их дурят и этот порошок никому не нужен, и в «Вега-Космет» сидят одни жулики, которые попросту их обирают.

— А что значит "если что"?

— Если клиент откажется платить.

— Ах ну да, совсем забыла, что Вами движет исключительно личная заинтересованность.

— Настя, я все поэтому поводу тебе сказал.

— Ладно, Володя, давай оставим этот щекотливый вопрос. Расскажи, лучше, если хочешь конечно, о себе.

— С огромным удовольствием. Но при условии…, - Владимир сделал паузу.

— Если я расскажу о себе. Так? — закончила девушка фразу собеседника.

— Точно.

— Согласна.

— Тогда я поехал. И вновь мужчина, любуясь девушкой, затоковал…

— …ну, а теперь, давай ты о себе, а то я иссяк. Об университетских годах я рассказал, о работе в КБ «Южное» рассказал. О своем позорном изгнании и то рассказал. Как потом женился, развелся рассказал. Если ты и дальше будешь попивать кофе и молчать, то мне остается изложить свои школьные и детские годы и, как последний резерв для поддержания разговора — изложить свой фундаментальный труд: "Размышления Владимира Кедрова о смысле жизни, пришедшие ему в трехгодичном возрасте, сидючи на горшке".

Девушка засмеялась, потом посмотрела на Владимира и спросила:

— Володя, а ты вот сейчас, мстишь этому Илье?

— Нет, — после некоторой паузы произнес Владимир. — Знаешь, раньше, у меня все горело внутри. Хотелось мстить и ему и Ирине. А потом нахлынули повседневные дела, женился, все такое прочее. Нет не мщу. Это точно. Окажись вместо Ильи кто-нибудь другой я поступал бы точно также. Сладость мести, я думаю, по силе эмоций, стоит примерно на одном уровне с такими признанными лидерами больших эмоций как любовь, секс, творчество, оставляя далеко позади себя такие удовольствия как удовольствия от вкусной пищи, собирания марок или разных там букашек и козявок. Вот почему некоторые, для удовлетворения этого чувства, клали свою жизнь, терпя при этом голод, холод и другие бяки.

— Так почему же ты не мстишь?

— Для меня, к счастью, а может к сожалению, все-таки счастливая жизнь ассоциируется с другим.

— С чем, если не секрет?

— Я это уже перечислял тебе только что.

— Любовь, секс, творчество?

— В общем да, — и, посмотрев на девушку, Владимир неожиданно спросил:

— А для тебя, что входит в понятие "счастье"?

Девушка ненадолго задумалась и сказала:

— В принципе то, что и у тебя, но добавила бы слово «семья». Но по семье это так, теоретически. Исходя из того, что я, вроде бы нормальная здоровая женщина без всяких завихрений. Но это пока только теоретически. Внутренне я этого пока не чувствую. Наверно просто еще молода.

— Ясно. Ну а теперь все-таки расскажи чуть о себе.

— А что рассказывать? Училась в школе, сейчас в университете на филфаке. Отец — инженер на Петровке,[14] мать — учительница русского языка в школе. Вот в принципе и все.

— Весьма подробно ты о себе рассказала. А если учесть, что это все написано в твоем личном деле, то ты, конечно, выдала мне кучу информации о себе.

— А что еще рассказывать? Больше нечего.

— Так уж и нечего? — Владимир решился задать один вопрос, для него сейчас главный вопрос и теперь подбирался к нему.

— А что ты хочешь от меня услышать? — девушка вскинула на Володю глаза.

— Ну, например, — Кедров чуть помедлил, потом продолжил, — у тебя есть парень? Девушка посмотрела куда-то в бок, ничего не отвечая.

— Тебе неприятен этот вопрос? — спросил Владимир и тут же, про себя подумал: "Господи, вламываюсь в чужую душу как какой-то пьяный хам в музей, да еще в обляпанных грязью сапожищах. Надо немедленно извиниться и прекратить разговоры на эту тему. Захочет — сама расскажет".

Кедрову помогла сама Настя.

— Володя, — неожиданно проникновенным голосом сказала девушка, смущенно взглянула на Владимира и потупила глаза, — я хочу тебе признаться…я…у меня… Владимир почувствовал, как у него что-то сильно напряглось внутри, готовое вот-вот разорваться.

— …у меня, — между тем продолжала девушка, — есть…

Черная ревность пантерой взвилась в прыжке, готовая приземлиться в душе у Владимира…

— …извини, Володя… у меня есть, — а дальше быстро, чуть ли не скороговоркой, — огромное желание съесть еще одно заварное пирожное, они тут такие свежие. Ты ведь не подумаешь, что я полная обжора и не забочусь о своей талии, — Настя самым виноватым голосом посмотрела на мужчину.

Затем взгляд у нее стал веселым и она непринужденно и легко рассмеялась. Владимир приходил в себе целых три секунды.

— Настька, ты у меня просто чудо, — и, положа свою руку на руку девушки добавил, — и я тебя уже никому не отдам, глотку перерву, а не отдам.

— Ух, какой ты у меня грозный, — сказала девушка, но руку не отняла.

Кедров посмотрел на часы и сказал:

— Поехали.

— Куда?

— До закрытия их офиса осталось полчаса. Надо проконтролировать — вдруг надумают сегодня порошок вывозить.

— Ты же сказал, что это произойдет, скорее всего, в субботу.

— Вот именно, скорее всего. А если не "скорее всего"? Как гласит арабская пословица: "На Аллаха надейся, а ишака привязывай". Так, что едем.

В тот день порошок не вывозили. Простояв в районе офиса «Веги-Космет» полчаса после его закрытия, Кедров отвез девушку к ней домой.

— Завтра суббота. Я заеду за тобой в пять вечера.

— Буду ждать.

— Тогда до завтра.

— До завтра.

10

Как и предсказывал Владимир, груз стали вывозить в субботу, через полчаса после официального закрытия офиса. Около восемнадцати часов к офису подкатил белый микроавтобус «Мерседес». А в восемнадцать пятнадцать, после уже приевшегося зеленоглазого подмигивания и монотонного «Пи-и-и-и», в кейсе с аппаратурой слежения ярким красным светом вспыхнула другая лампочка и одновременно раздалось "Пи-пи-пи", — датчик, упрятанный в пакете с порошком стал менять координаты и, судя по цвету лампочки, стал приближаться к кейсу. Кедров тут же прокомментировал событие:

— Ну что, наш малыш попросился «пи-пи», сейчас его вынесут. Приготовь, Настя, фотоаппарат.

Через две минуты оказалось, что датчик менял свои координаты в обыкновенном целлофановом мешке, который вынесли два охранника и загрузили в микроавтобус. После чего они вернулись в офис и вынесли еще один мешок. Всего вынесли три мешка. Что и было подобающим образом запечатлено Настей на фотопленке. Микроавтобус тронулся. «Опель» Владимира последовал следом за своим земляком. И вновь каждые пять минут в машине раздавалось однообразное «П-и-и-и» — датчик не перемещался по отношению к «Опелю». Через двадцать минут «Мерседес» оказался на жилмассиве «Солнечный». Еще несколько минут езды и белый автобус остановился у гаражного кооператива «Жигули», о чем свидетельствовала красочная надпись на въезде. «Мерседес» на несколько секунд приостановился перед шлагбаумом, водитель показал пропуск охране, шлагбаум поднялся и машина въехала внутрь. В «Опеле», как оказалось, в последний раз, даже как-то жалобно пискнуло "П-и-и-и".

— Опана, — Владимир обескуражено посмотрел на Настю.

Та молча пожала плечами.

— Все ясно, — Кедров от досады стукнул руками по рулю. — Тут они наверняка купили или арендуют гараж и всю продукцию свозят сюда. А что, машина въезжает в гараж, там ее разгружают и машина уезжает. А емкости двухэтажного гаража хватит на несколько лет. А больше им и не нужно. Просто и гениально.

— Наверное так, — Настя беспомощно смотрела на Владимира. — И что будем дальше делать?

— Не знаю, Настя. Давай сначала посмотрим, может быть мы и отсюда сможем слушать сигнал. Хотя вряд ли. В гараже окон нет, вокруг везде бетон — экранизация отличная.

Владимир оказался прав. Через положенные пять минут датчик на связь не вышел.

— Ладно, поехали, — Кедров решительно развернул машину.

— Куда?

— В редакцию газеты "Бесплатно всегда". Дадим срочное объявление примерно такого содержания: "Срочно. Дорого. Арендую или куплю гараж в кооперативе «Жигули». Звонить по телефону такому то". Считай пропуск у нас в кармане.

— Ты просто гений.

— Нет, я, слава богу, просто умный человек. Гении — это ломовые лошади истории. В основном они ее и тащат. А попробуй-ка потащить вперед это себялюбивое, косное, чванливое и, в основном, глупое человечество. Тут никакого здоровья не хватит, никакое сердце не выдержит. А загнанных лошадей что?

— Пристреливают.

— Точно. Вот господь Бог довольно рано, как правило, и прибирает гениев. Или Дьявол. А может и на пару действуют. Один пристреливает, а другой правит контрольный выстрел в затылок в виде прижизненного не понимания, а то и полного забвения человеческим плебсом. А на роль исполнителей небесной или подземной воли дантесов у нас…только свистни — очередь выстроится. Так что спасибо Анастасия Михайловна за комплимент, но лучше я останусь просто умным человеком. И тут Настя неожиданно рассмеялась.

— Не понял? — Владимир удивленно посмотрел на напарницу.

— Умный ты у нас, умный, а вот редакция уже закрыта.

— Вот черт. Ну ничего, в понедельник заеду с утра.

11

Израиль. Тель-Авив. Отель «Хилтон». Суббота 25 июля 1998 г.

— … ты что офанарела?

— Как, как?

— Офанарела. За пять листиков ксерокса сорок пять тысяч долларов.

— Господи, как я все же давно уехала от вас, из этого засранного Soviet Union. Уже не сразу и сообразишь, что означают некоторые ваши словечки.

— Роза, давай все же ближе к делу.

— А может к телу? — женщина лукаво снизу вверх посмотрела на мужчину.

— Ближе ж некуда.

— Вот именно дорогой. Ближе некуда. Так что…mоvе, my baby, mоvе.[15]

— Что, что?

— Двигайся, двигайся мой дорогой. Ты зачем тут?

Прости, дорогая, исправлюсь.

Пять минут гостиничный номер наполняли стандартные звуки любовной возни:

— Быстрее, малыш, быстрее…Еще раз…ах…

-… Теперь, мой миленький израильский зверек, минута отдыха.

— Ладно, но после этого сударь — выдайте концовочку на полном форсаже, please.

— Выдам, выдам, не волнуйся.

— Посмотрим.

— Розочка, а может сорок пять…, - начал было мужчина.

— Милый мой, это у вас, русских, привыкли, что если спишь с женщиной, то она твоя и требуй, проси у нее что хочешь. А у нас — секс сексом, а бизнес бизнесом. Mоvе, mоvе дорогой.

— Ах, mоvе и мы, русские, привыкли… А ну ты давай mоvе.

— Как?

— Переворачивайся. Поза — numbеr fоur18.

— С огромным удовольствием. Последовало волнующее изменение диспозиции противоборствующих сторон на любовном поле.

— Помоги…

— Сейчас, давай…ах..

— Сейчас я тебе покажу, как арабы бы вас натянули в шестьдесят седьмом, если бы мы, русские, тогда им в помощь высадили свой десант. Ну держись, Израиль!

На эту «агрессию» следующие десять минут «Израиль» кроме вскриков ничем ответить не смог.

-…вот так, моя милая евреечка, Soviet Union и кончил бы ваш дерьмовый Израиль, навались он тогда сверху, — мужчина блаженно-расслаблено соскользнул с женщины вниз, оставив стратегически выгодную для атаки позицию: "Сзади — сверху".

— Ах кончил бы, — «Израиль» грациозно взобралась на "soviet union", — а сейчас я тебе покажу, как мы усмиряем и объезжаем диких арабских жеребцов! Приготовься, дорогой — поза — numbеr twо19.

— Роза, да ты что?…я еще не готов.

— Ничего. Я сейчас расшевелю твой перископ. Сам понимаешь — вести боевые действия без поднятого перископа — заведомо проиграть бой…

…Через полчаса "арабский жеребец" был не только объезжен но, я бы сказал, что и заезжен.

— … Когда улетаешь?

— Послезавтра.

— Что ж, жду твоего звонка. Если «Да», я открываю фирму.

— Я помню.

— Ладно, сорок тысяч и ни долларом меньше.

— Роза, ты прелесть.

— Просто мне понравился твой наглядный показ, что бы было с нами, вмешайся в шестьдесят седьмом году ваш Soviet Union…

12

Днепропетровск. Понедельник, 27 июля 1998 г.

— Ну как на этот раз прошел показ современного нижнего женского белья? — Владимир Кедров сидел у себя в гостиной, за журнальным столиком. Напротив него сидел его друг Сергей Кравченко, прилетевший из Израиля. На столе стояла раскупоренная бутылка вина и два бокала.

— Показ, как и прошлый раз, прошел замечательно. Только топ-модель оказалась дороговатой. Потребовала хорошую плату за дополнительные услуги.

— Сколько?

— Сорок тысяч долларов.

— Сколько? — переспросил Владимир.

— Сорок тысяч долларов, правда готова взять по курсу шенкелями.

— Сразу видно патриотку. Верит собственной валюте.

— Нам от этого не легче, — Сергей налил себе следующий бокал.

— И что же мы будем делать, — Владимир последовал его примеру.

— Надо платить. Мы уже начали вкладывать деньги в это дело. То есть мы ввязались в эту драку. Теперь надо просто драться. Да и на кону полмиллиона.

— Ты хоть смотрел то, за что она хочет получить свои сорок тысяч?

— Смотрел.

— Ну, и?

— На мой взгляд — посадить в тюрьму Илью мы не сможем…

— Бог с тобой, я и не собирался его сажать.

— Я немного не правильно выразился — этими документами мы не сможем его пугать или, говоря открытым текстом, шантажировать тюрьмой. Но вот припугнуть его большим шумом вокруг «Веги-Космет», показать ему документально, что после такого шума им и прокуратура заинтересуется да и наши милые граждане-парфюмерщики побегут свои деньги из фирмы забирать, эти документы могут. А там, если это дело будут раскручивать, то можно и в тюрьму угодить. Так что мое мнение — документы надо брать.

— Значит берем.

— Ха, легко сказал — берем. Во-первых, надо собрать требуемую сумму и довольно быстро. Во-вторых, необходимо ее переправить в Израиль.

— Ну такой наличности у меня на руках нет. Все крутится в деле. Но я думаю, на сорок тысяч, скажем так на полгода, мне могут дать кредит в банке, — Владимир задумчиво пробарабанил пальцами по столу.

— Почему сорок? Ты возьмешь для своей фирмы на двадцать тысяч и я возьму на двадцать тысяч.

— Сергей, я втянул тебя в это дело, поэтому я должен рисковать только своими деньгами.

— Ты меня обижаешь. Я рассказал ему тогда все, что узнал об Илье и я предложил раскрутить его на деньги, теперь ты нахальным образом утверждаешь, что ты меня втянул. Еще неизвестно кто кого втянул.

— Но мне же понадобились деньги.

— А ты считаешь, что если бы они тебе не понадобились, я бы тебе не предложил пощипать Илью Петровича, и тем более Илью Петровича? Неужели я так в твоих глазах низко пал, что ты держишь меня за какого-то законопослушного гражданина, этакого романтика с библейской заповедью: "Не укради" в голове? Не обижай меня, Володя.

Друзья рассмеялись.

— Ну хорошо, деньги мы получим в кредит, а как мы их переправим в Израиль? — продолжил разговор Владимир.

— Я уже думал над этим, вернее, моя милая, но довольно зубастая «топ-модель» думала. И вот что она предложила мне. Она, где-то там в Израиле, подальше от фирмы своего шефа, открывает свою маленькую фирмочку, а мы туда, в виде оплаты за какие-то услуги, например, предоплату за поставку того же нижнего белья, на счет этой фирмы перечисляем требуемую сумму.

— Ты то можешь таким образом, когда будешь брать кредит в банке, банкиром такую лапшу на уши повесить, а я какое белье покупать там буду? Я же рекламная фирма. Да они меня вмиг раскусят. Сергей ненадолго задумался.

— О'кей, сделаем по-другому. Ты получаешь свои двадцать тысяч и перечисляешь их на мой счет — скажем как предоплату за мою поставку тебе необходимой элитной одежды и других аксессуаров для проведения компании по рекламе там чего-нибудь. А я, потом, перечисляю все это в Израиль.

— Отлично.

— Тогда так. Завтра я звоню в Израиль, говорю этой «топ-модели», что я согласен и пусть она открывает там фирму и сообщает счет, на который мы перечисляем деньги.

— А она нас не обманет? Мы деньги перечислили, а она хоп и документы не дала.

— Я продумал этот вопрос. Во-первых, я ее, честно говоря, припугнул немного. Намекнул, что я связан с украинско-русской мафией. И если что не так…

— Ясно. Ты стопроцентный джентльмен.

— Не перебивай. Тоже мне, кандидат в рай выискался. А во-вторых, я ей доходчиво объяснил, что ведь мы можем и в суд на неё подать, если что — продукцию то мы ведь от ее фирмы так и не получим. В общем, я не думаю, что она нас обманет. В этом случае она рискует намного больше, чем в случае предоставления нам необходимых документов.

— Убедил. Звони своей «топ-модели». А за неделю, я думаю, мы кредит получим. — Владимир удовлетворенно потянулся в кресле.

— Так, с этим вопросом все решено. Ну а как ты, — Сергей вопросительно посмотрел на друга. Кедров рассказал, как он вместе с Настей узнал о том, куда девается изготовленная «продукция» и показал сделанные фотографии, запечатлевшие погрузку мешков в "Мерседес".

— Я думаю, что в эту субботу, я смогу проехать в «Жигули» и точно выяснить номер гаража, где они все складируют.

Сергей внимательно просмотрел фотографии, потом встал из-за стола и подошел к окну:

— Что у нас там дальше по плану?

— Организация фирмы в оффшорной зоне, на Кипре, куда Илья потом должен будет перевести деньги ну и… Ирина.

— И этим всем занимаешься ты, как мне помнится.

— Правильно помниться. Завтра же иду в юрфирму, которая занимается оффшорами и начинаю заниматься Ириной.

— Лучше всего подойдет грузовичок, типа "Газели".

— Я помню. И тут неожиданно Сергей спросил:

— Что у тебя с Настей? Очередная утеха для постели или один из краеугольных камней в фундаменте, на котором ты собрался возводить белоснежный храм с вывеской «Счастье» на фасаде?

— А тебе какое дело?

— Что, нервы шалят? Другу стал грубить?

— Извини.

— Извиняю. А дело у меня вот какое. Общее с тобой дело. На кону полмиллиона долларов. И мне, кажется, я имею тебя право спросить. Как твой компаньон. Кстати, Настя знает обо мне?

— Я рассказывал ей о тебе, верней упоминал тебя, но то, что ты участвуешь в этом деле она не знает. Мы же с тобой в самом начале договорились — о том, что ты в этом деле знаю только я. А Настя вообще практически ничего не знает. Отрабатывает свой кусочек, фрагмент. Ну а насчет Насти и храма…Ну во первых, если я собираюсь что-либо строить, то не храм, а уютный коттеджик с садом, тренажерным залом, сауной, с уютной спальней, с кабинетом, с установленным там компьютером, выходящим в Интернет и детской комнатой, и может даже не одной.

— Ясно.

— Опять тебе что-то ясно.

— Ясно, что желания у тебя, слава богу, здоровые. Но послушай две истории и прими к сведению. Первая — это так, даже не история, а размышления вслух о женских прелестях и ценностях. Впрочем, надеюсь, ты и так это понимаешь, но все же.

— Давай валяй, гуру.

— Сейчас, при современном развитии медицины, косметологии и прочая, прочая курс акций "Внешняя привлекательность" упал, я бы сказал, и довольно низко упал, начал Сергей, не обращая внимания на ироничный тон собеседника.

— Поясни.

— Сейчас превратить лягушку в царевну проще простого, легче чем в сказке. Отправляешь нечто среднестатистическое в косметический салон, а в более тяжелых случаях в клинику пластической хирургии. И на выходе получаешь уже нечто афродитистое. Затем этот полуфабрикат шлифуешь на паре первоклассных курортов, затем что получилось, пакуешь в паре-тройке модных бутиков и все — товар готов к употреблению.

— К чему это ты.

— А я уже сказал, что сейчас лягушку превратить в царевну просто. Главное — что бы в душе твоя избранница не оказалась лягушкой. А душу, слава богу, пока переделывать не научились. Я все это к тому, что если у тебя по отношению к Насте серьезные намерения, просмотри ее внимательно, хорошенько просмотри, на критерий "Лягушки в душе". Иначе твой паспорт украсится еще парой штампов: "Женился — развелся".

— Приму к сведению, — сухо сказал Владимир. Теперь давай вторую историю.

— Знаешь, в Крыму есть развалины крепости. Там есть башня. Ее называют Девичья башня. И легенда гласит что оттуда, не желая стать наложницей хана, бросилась вниз на камни прекрасная и чистая девушка. Так сказать, что бы не дать похотливому, жирному самцу сорвать еще не распустившийся свой бутон. Романтическая история, романтическая башня. Шел я к этой башне с каким то внутренним трепетом перед возвышенностью и накалом человеческих чувств, перед их романтизмом. А подходишь ближе и что видишь? Бурьян вокруг башни, старая грубая в трещинах кладка и надпись на уровне груди: "Тут были друганы Колян и Вован. Пту — 22 г. Урюпинск. 1997 г. и куча человеческого дерьма под надписью, так сказать, эмоциональный экстракт, попытка передать то, что нельзя выразить словами. Вот так и в жизни — смотришь на девушку, рисуешь в голове черте что, а познакомишься поближе… Как говорится "Ничто человеческое ей не было чуждо".

— А это к чему?

— Девушка на расстоянии, на расстоянии твоей мечты, твоего представления о ней это одна девушка, а девушка на расстоянии твоей руки или даже ближе, может оказаться совсем другая девушка.

— Вы все высказали мой философ и тонкий знаток девушек?

— Пока все.

— Я раскупоривая следующую бутылку. Обрати внимание "Кинзмараули"

Поздно вечером Сергей заторопился домой.

— Ладно, пока Володя. Мне пора. А то моя Маришка даст чертей.

— Не даст. Она у тебя хорошая, все понимает. У тебя тот случай когда башня и вблизи вызывает трепет и грязные руки на ней паскудных следов не оставили.

— Мерси за комплимент. Ну пока. Завтра начинаем выбивать кредиты в банке.

— Обязательно. До встречи, пока.

13

Днепропетровск. Среда, 29 июля.

"Водитель категории B, C, D, 35 лет, ищет хорошо и вовремя оплачиваемую работу. Имею автомобиль «Газель». Тел. 46-71-54"

Золотое перо «Паркера» всей своей чернильной душой проклиная хозяева с отвращением прижималось к грубой газетной бумаге, ставя галочку напротив этого объявления. И еще шесть раз оно было вынуждено повторить эту процедуру.

- Здравствуйте, я по поводу объявления, которое вы дали в газету.

— Здравствуйте, я слушаю.

— Мне необходимо выполнить разовую услугу. Она будет хорошо оплачена.

— Что я должен перевезти?

— Ничего. Вы знаете, я хотел бы с Вами встретиться. Потому что это не телефонный разговор. Где мы с вами можем встретиться в течение ближайшего часа?

На обратном конце телефона воцарилась пауза.

— Алло, вы меня слышите?

— Это что-то с криминалом?

— Нет. Но я повторяю — это не по телефону. Если нет, я вешаю трубку. Но еще раз говорю — работа будет хорошо оплачена. Итак, встречаемся или нет?

Телефонная трубка ответила через небольшую паузу:

— Встречаемся.

— Вот и хорошо. Через час я вас жду возле кафе, которое возле "Детского мира", где первый трамвай на Карла Маркса поворачивает, знаете?

— Знаю.

— На мне будут синие джинсы, светлая рубашка. В руках буду держать газету.

— Хорошо. Через час буду.

Через час с небольшим обладатель «Газели» и мужчина в светлых брюках и голубой рубашки сидели в летнем кафе. Найм на работу шел явно успешно. По следующим заметкам звонить не пришлось. Низкий жизненный уровень и нравственная щепетильность явно не дружили между собой. Многократное издевательство над «Паркером» оказалось лишним.

— …но учти, я только имитирую. Проезжаю в вплотную и все.

— От тебя больше ничего и не требуется. Скажу больше — не дай бог зацепишь. Из-под земли достану. И еще раз напоминаю, трогаться ты должен, как только увидишь, что я выбросил окурок сигареты. Запомнил?

— Запомнил. Когда предстоит работа?

— Предположительно, на следующей недели. Я сообщу тебе за день, что бы ты мог распланировать свои дела. Держи задаток.

Две сто долларовые купюры перешли из рук в руки.

— Так, теперь поехали со мной, я покажу тебе место, где все это должно произойти.

В пятницу Владимир Сергеевич Кедров за полторы тысячи долларов стал владельцем пропуска в гаражный кооператив «Жигули» и, заодно, владельцем гаража в этом кооперативе. А в субботу вечером его «Опель» смог проявить учтивость к даме-землячке по полной программе — сопроводив милую «Мерседес» до ее укромного гнездышка, что и было запечатлено Настей обыкновенным любительским "Кодаком".

В понедельник, третьего августа Владимиру позвонил Сергей:

— Володя только что звонили из земли обетованной, там все готово. Ждут наши сорок.

— О'кей. Только не наши, а американские.

— Но от нас.

— Я думаю в среду кредит будет получен. Так что оформляй визу в Израиль.

— Уже оформляю.

Как и предсказывал Кедров, пятого, в среду кредит был оформлен и у Владимира, и у Сергея. И в тот же день фирма «Кедр» перевела их на счет фирмы "Элита".

А еще через четыре дня Сергей Кравченко очередной раз улетал в Израиль. Накануне друзья встретились в офисе у Владимира.

— Значит так Володя, я завтра уже буду на месте и тут же звоню сюда. Мой зам проинструктирован — если даю добро, он тут же деньги переводит в Израиль. Так что ориентируйся — здесь я с документами буду четырнадцатого. На всякий случай, я их оттуда еще и факсом перешлю сюда. К моему прилету подготовь все для операции по Илье. Как только я прилетаю — ты начинаешь. Но вот пожалуй и все.

— Ни пуха тебе.

— К черту. На следующий день Сергей улетел в Киев, чтобы оттуда лететь в Тель-Авив.

14

В полвосьмого утра плюс минус пять минут во втором подъезде по проспекту Кирова 59 отворялась дверь и красивая, высокая женщина с длинными, густыми, русыми волосами выходила из него и не спеша пересекала двор, выходя на улицу. И вот уже несколько дней через пять минут после этого из того же двора выезжал серебристый «Опель». Выйдя из двора женщина с красивыми волосами направлялась вверх по проспекту в сторону ЮМЗ, а «Опель» поворачивал вниз в сторону центра города.

Сергей в Израиле сработал быстро и четко. И как было условленно, тринадцатого Владимир получил документы по факсу. Пора было начинать трясти Илью Ромашкина. Все было готово. Фиктивная фирма на Кипре была организована, необходимые документы из Израиля получены и даже готов грузовичек. Господа, занавес, представление начинается.

В тот же день, когда Владимир получил документы по факсу, в квартире владельца «Газели» раздался звонок:

— Сергей Петрович?

— Я у телефона.

— Мероприятие состоится завтра. Вы готовы?

— Да.

— Тогда, как мы уславливались, я жду вас в семь на условленном месте.

— Понял. В семь буду на месте.

— Тогда до завтра.

— Понял. Жду звонка.

15

Днепропетровск. Пятница, 14 августа.

В семь «Газель» стояла на улице Минина, рядом с серебристым "Опелем".

— Итак, повторим еще раз, — владелец «Опеля», устроившись в кабине «Газели», проводил последний инструктаж. — Сейчас мы подъезжаем к дому и ты ставишь машину, где я тебе показал. Я в своей машине буду от тебя в метрах пятидесяти. Переднее стекло у меня будет опущено. Двигатель не глуши и смотри на подъезд, который я тебе показывал. Если оттуда выйдет женщина, сразу смотри на меня. Если это она, я брошу через окно окурок сигареты. Вот тогда и действуй. Понятно?

— Понятно?

— Понятно.

— И еще раз напоминаю — только напугать, хорошо напугать, не более. Ни дай бог чиркнеш ь.

— Будь спокоен. Проехать близко от человека — это даже не ДТП, а сбить — это тюрьма. А я в тюрьму не хочу. Так что будь спок.

— На, держи остальные деньги. После этого больше не встречаемся. А теперь по машинам.

Свой «Опель» водитель припарковал в метрах тридцати от подъезда, откуда должна была выйти женщина. В метрах тридцати, только с другой стороны стояла, заляпанная грязью, «Газель». Грязь была везде — на кузове, на дверях и самое главное на регистрационных номерах.

Ирина Николаевна, как обычно, вышла из квартиры за час до работы. Сорок пять минут неспешной ходьбы и останется еще пятнадцать минут, чтобы спокойно зайти в отдел, сесть за свое рабочее место и потрепаться с подружками по работе. Женщина нажала кнопку вызова лифта. В лифтовой шахте, где-то внизу, громыхнуло и лифт стал подыматься наверх. "Быстрей бы отпуск. Заберем дочку от бабушки и в Ялту. Путевки уже куплены. В Ялте хорошо. По крайней мере, в том году было хорошо. Мне даже больше понравилось, чем в той же Турции. Сервис почти такой же, так зато дешевле и везде русская речь".

"…Надеюсь, что и на этот раз Ирина Николаевна вовремя выйдет из подъезда. Не закуривать же мне вторую сигарету. Черт, никогда не курил, а тут на тебе, пришлось. Лучше б я условился с этим водилой из «Газели», что я ему фарами мигну. Нет нельзя. Кто-нибудь увидит и если что случиться с нашей дорогой Ириной Николаевной Ромашкиной, могут связать меня с водителем «Газели». А так пойди докажи, что выброшенный окурок — это условный знак. Не докажешь".

…Подъехал лифт. Женщина села и нажала кнопку первого этажа. "А сколько еще так будет продолжаться? А не дай бог лопнет эта «Вега-Космет»? Что тогда? А лопнет же. Рано или поздно лопнет. Другого исхода здесь не бывает". Женщина зябко поежилась. "А будь, что будет. Имущество на мне. Илья? На то он и мужчина, чтобы выкручиваться". Лифт остановился на первом этаже и выпустил пассажирку. "А лучше б я вышла замуж за Кедрова, — неожиданная мысль пришла в голову женщине. Ирина Николаевна от неожиданности даже остановилось в дверях подъезда. — Но кто же думал, что Володька так раскрутиться. После того, как Илья подставил его, казалось, на нем можно было ставить крест. Да и папа так ей тогда и сказал. Не угадал папа, не угадала я. Да, не на того поставила. Ну да ладно, что было, то прошло. Кедров, Володька Кедров, романтик, юморист остался в прошлом. И чего это о нем вспомнилось?"

"…Ну давайте, Ирина Николаевна, выпархивайте из подъезда, Ваше время вышло. Пора. Давно пора.

Женщина, наконец, вышла из подъезда. "Сейчас у меня есть Ромашкин Илья. А если не будет? Лопнет «Вега-Космет» и не будет же". Ирина Николаевна сделала еще пару шагов по тротуару двора. "Но вот когда не будет, тогда и посмотрим"…

…Двигатель «Газели» тихо урчал на холостом ходу. Открылась дверь подъезда. В светло-сером костюме, с сумкой через плечо вышла ОНА. Водитель «Опеля» еще секунду медлил.

…Он шагнул ей навстречу. Исчез обычный гомон кабэвской столовки. И тут Володя увидел, что она не одна. К ней подошел он, Илья, что-то шепнул ей на ушко, они оба рассмеялись и сели за свободный столик. И вновь красным полыхнуло перед глазами….

"Ирушка, Иришка, Ирина Николаевна, жена Ильи", — окурок полетел на асфальт. Глубоко вздохнул движок «Газели», втягивая в себя воздух и набирая мощность. Машина тронулась…

"…черт, что за шум. Вроде как машина меня догоняет…"

…Легкая «Газель» быстро набирала скорость, приближаясь к женщине.

Кедров замерев, смотрел на Ирину, смотрел на Ирину и приближающуюся к ней "Газель"…

…Медленно, ничего не видя и не слыша, Владимир подходил к их столику. Они его увидели в метре от себя. "А если я сейчас возьму и швырну в него поднос с едой", — от такой мысли у него аж руки зачесались. Но красная пелена уже спала с глаз и он овладел собой. Владимир с удовлетворением заметил испуганный взгляд Ильи, красные пятна на его лице. Неожиданно он поймал себя на мысли, что видеть побледневшее лицо Ирины ему тоже приятно.

"…точно догоняет. Надо обернуться и посмотреть. А то носятся тут всякие не ровен час и собьют…" — Ирина обернулась на приближающийся шум машины. И через мгновение поняв, что грузовик несется прямо на нее, отшатнулась в сторону, пытаясь уклониться от удара.

…И снова Владимир с удовольствием смотрел, как сжался Илья, как сжалась Ирина.

— Все, не буду вам мешать. А то вы тут из-за меня, от волнения, язвы понаживаете, а стране нужны не только красивые, — Владимир посмотрел на Ирину, — и не только хитрые, — он перевел взгляд на Илью, — но и, ко всему прочему, здоровые инженеры…

…Водитель действительно оказался с многолетним стажем работы. Его «Газель» практически вплотную промчалась с женщиной. Ирина не удержалась на ногах и упала.

-… Я подошел, собственно, к тебе Иришка, — Володя намеренно при Илье ласково назвал девушку Иришкой. "Пусть попсихует. Не все коту масленица", — мы не могли бы сегодня встретиться после работы и покалякать кое о чем? "Она должна согласиться, должна. Сейчас она напугана, выбита из колеи и желает только одного — побыстрее закончить этот неприятный разговор".

— Хорошо, Владимир. Когда и где?

— В шесть, на нашем обычном месте.

— Хорошо, — еще раз сказала Ирина.

— Ну все. Пока, Илюша. До встречи, Ириша, — Владимир развернулся и, по возможности, пошире расправив плечи, пошел искать свободный столик.

…Владимир еще пару секунд наблюдал за стоящей на четвереньках обалдевшей, испуганной до смерти женщиной, затем поднял дверное стекло и уехал. Как подымалась женщина с асфальта, как собирала высыпавшиеся вещи из раскрывшейся сумочки, он не видел. Дело было сделано и светиться тут не было никакого резона.

16

Илья Павлович Ромашкин сидел у себя в кабинете и вот уже полчаса созерцал немудреную картинку, которую рисовал его компьютер, работающий в режиме ожидания. До сих пор в его ушах стоял истошный крик жены по телефону:

— Ты понимаешь, что меня чуть не сбили? Я, как корова, растянулась на асфальте. А все, наверняка, из-за твоей "Веги-Космет".

— Ира, давай не по телефону. Дома встретимся и все спокойно обсудим. Где тебя…

Да пошел ты со своим "спокойно"…

Далее в трубке раздались короткие гудки.

"Как деньги в дом приношу, как на курорты ездить — так ничего. "Деньги не пахнут" — так любили Вы повторять, Ирина Николаевна? А как ее какой-то пьяный водила чуть не сбил, так "пошел ты". А рискую то я. Если что, то я загремлю. А Вы, Ирина Николаевна, останетесь во всем чистом. И на хрена я ее тогда отбивал у Володьки Кедрова? Думал, что люблю? Думал. А потом быстро понял, что не он выбирал Ирину, а она его. Идиот. Наступил на те грабли, на которые наступали, наступают и будут наступать миллионы и миллионы мужчин. Да, когда на нашей с Иркой свадьбе кричали: «Горько», то оказывается это действительно кричали мне. А Володьке повезло. Повезло дважды — с Ириной, раз, что вовремя выгнали с работы, два. Хорошо Дьявол подшутил надо мной. Сначала вроде бы мило, дружелюбно улыбался, когда Кедров написал заявление по собственному желанию, когда Ирка сразу стала оказывать ему знаки внимания, притом довольно быстро и недвусмысленно…, а потом Дьявол показал язык. А сказано же в библии: "Не рой ямы ближнему…". Опять я о Владимире, что-то часто я стал его вспоминать. К чему бы это".

— Илья Петрович, тут только что какой-то странный факс получен на Ваше имя, — секретарша Ромашкина прервала ход мыслей начальника отдела. Когда она передавала бумагу с факсом, лицо у нее было какое-то недоуменно-виноватое, как будто она оправдывалась за странный текст, который только что принесла своему шефу. Илья взял факс и стал читать:

Ромашкину И.П. Лично в руки!!

"…В задней комнате находилось производство. Там стояли две дубовые бочки с манометрами и водомерными стеклами, одна — на полу, другая на антресолях. Бочки были соединены тонкой клистирной трубкой, по которой, деловито журча, бежала жидкость. Когда вся жидкость переходила из верхнего сосуда в нижний, в производственное помещение являлся мальчик в валенках. Не по-детски вздыхая, мальчик вычерпывал ведром жидкость из нижней бочки, тащил ее на антресоли и вливал в верхнюю бочку. Закончив этот сложный производственный процесс, мальчик уходил в контору греться, а из клистирной трубки снова неслось всхлипывание: жидкость совершала свой обычный путь — из верхнего резервуара в нижний… В производственном помещении комиссия пробыла недолго. Жидкость, так деловито журчавшая в клистирной кишке, по вкусу, цвету и химическому содержанию напоминала воду, каковой в действительности и являлась".

"Золотой теленок"

"Все крупные современные состояния нажиты самым бесчестным путем".

"Золотой теленок"

С уважением: Граф Монте-Кристо

"А это к чему"? В голове все смешалось. Иринин вопль: "Ты понимаешь, что меня чуть не сбили? Я как корова растянулась на асфальте. А все, наверняка, из-за твоей "Веги — Космет", бледное, злое лицо Владимира, когда он разговаривал тогда с ним в парке, десять лет назад, этот дурацкий факс. Но это человек так считал, что все в голове смешалось. Его мозг работал, что-то там соединял, что-то вытягивал из самых глубин памяти, бесстыдно и бестрепетно выкачивая наверх всю муть, осевшую на дне души, и, неожиданно, высветил неумолимо — четко, безжалостно — ярко: "Пора платить по счетам, голубчик. Пора. И по набежавшим за десять лет процентам тоже пора". О господи, за что пора и какие десять лет?" Мягко зажурчал телефон, Илья схватил трубку:

— Да.

— Илья Петрович?

— Да.

— Здравствуйте. С вами говорит Владимир Кедров. Помните такого?

— Помню. "Вот кто такой граф Монте — Кристо и тогда этот дурацкий факс…" — не законченная мысль повисла в голове.

— Нам надо встретиться. "Вот по каким счетам пора платить и вот какие десять лет".

— Здравствуй Владимир. Давно не виделись.

— Давно. Так как насчет встречи? — голос Владимира звучал бесстрастно, сухо.

— Давай завтра.

— Давай. Во сколько?

— Завтра, в субботу, мне нужно быть на работе. Дела. Освобожусь в три.

— Хорошо. В три я буду около твоей конторы.

— Договорились.

— Договорились.

— До завтра.

— До завтра.

На следующий день, без пяти три Владимир подъехал к налоговой инспекции. В три из нее вышел Илья Ромашкин. Кедров вылез из «Опеля» и подошел к нему.

— Здравствуй Илья.

— Здравствуй Владимир. Где будем разговаривать?

— Ты даже не спрашиваешь о чем?

— Послушай, Кедров. Мы оба с тобой знаем, как мы друг к другу относимся. Ничего хорошего после всего, что между нами произошло, ты мне, по идее, не скажешь. И по-моему я и так догадываюсь, что ты мне хочешь сказать. Этот дурацкий факс твоих рук дело?

— Моих. Давай ты сейчас сядешь ко мне в машину, я припаркую ее в ближайшем укромном переулке, там и переговорим. Идет?

— Идет. Через пять минут «Опель» стоял в одном из переулков, недалеко от городской налоговой инспекции, и в нем сидели, и спокойно разговаривали двое мужчин.

— … и что же ты от меня хочешь добиться, присылая ко мне этот факс? — спросил Ромашкин. Кедров внимательно посмотрел на Илью. "Чуть пополнел, под глазами и на лбу прорезались первые морщины, ну а в принципе все тот же Илья, что и тот, с которым они десять лет назад, за клавиатурой компьютера, лихо наносили ядерный удар по Штатам. Илья, Илья. Сначала друг, потом враг. А сейчас? Кто он? Враг? Нет, никакой вражды я к нему не испытываю". И тут Владимир окончательно понял, что он рассматривает Илью как возможную жертву его бизнеса. И все. Просто этот человек оказался в нужном месте и в нужное время. Был бы кто-нибудь другой — Владимир бы действовал с ним точно также.

— Того же что и Бендер от Корейко — денег, — между тем сказал Владимир вслух.

— Но я не такой жадный, как Остап. Тот требовал миллион, я прошу полмиллиона, правда не рублей, а долларов.

— Та-а-к, — медленно проговорил Илья. — Всего, на всего — полмиллиона долларов, этакий пустячок, взять и отдать, — Илья спокойно вытащил из кармана пачку сигарет, и закурил. Сделав пару затяжек, он, все также спокойно, размеренно, безразлично, спросил:

— Я тут у тебя не попросил разрешения. Можно? — и Илья кивнул на сигарету.

— Можно, чего уж там.

— Действительно, чего уж там. С человека вымогают полмиллиона долларов и не разрешать ему закурить — это было бы просто глупостью.

— Илья давай без эффектных фраз. Давай поговорим о деле.

— А ты уже не тот романтик, что был в КБ, — словно не слыша последней реплики продолжал Илья, — здорово ты переменился.

"Да, Илья, тут ты полностью прав: я был романтиком. А сейчас нет. И может оно и к лучшему". И снова, неожиданно, перед внутренним взором пронеслись картинки: глушитель пистолета, прижатый к клитору женщины, голый мужчина со скрученными назад руками, лбом опирающийся на пол и приподнявший пухлый, белый, в розовых прыщах, проросших рыженькими волосиками, зад. Ирка, его бывшая Ирушка — игрушка, стоящая на четвереньках в пыли на асфальте и испуганно смотрящая вслед удаляющемуся грузовику. "Да, Илья, я уже далеко не романтик". И тут ему вспомнились искрящиеся, улыбающиеся глаза Насти и по телу прокатилась какая-то тепла волна. "Нет, я не романтик, но слава богу, и не бесчувственное бревно".

— Да, Илья, ты прав — я уже далеко не романтик — учителя попались хорошие, быстро из меня это выбили. Слишком большая роскошь в наши времена быть романтиком.

— Тут ты прав. Слишком большая роскошь. Надо быть очень богатым человеком, что бы позволить себе это удовольствие — быть романтиком.

— И все-таки, Илья, давай ближе к делу.

— Давай. И где я, по-твоему, должен взять эти деньги и почему я должен тебе их отдать?

— Ну не совсем отдать — предоставить кредит. Но на весьма выгодных для меня условиях. А взять — в фирме "Вега — Космет", одним из руководителей которой ты и являешься. Подпольным руководителем. А отдать мне — что бы я молчал об этом, а ты и дальше, также спокойно обирал бы деньги у доверчивых наших сограждан.

— Все это какой-то бред, — Илья все так же безмятежно и спокойно курил сигарету.

— Илья, не прикидывайся дурачком. Ты же все понимаешь.

— Мало ли что я понимаю. Ты доказывай, Кедров, доказывай. Показывай документы, а без них, — Илья эффектно выпустил струю сигаретного дыма за окно автомобиля, — твои слова, так, дым от сигареты.

— Что ж начнем доказывать. Тебе фамилия гражданина Израиля товарища Зарубянца ничего не говорит? Нет?

Илья молчал и курил. Потом посмотрел на Владимира и поощряюще улыбнулся:

— Дальше, Кедров, дальше. Или как говорится: "Пой ласточка, пой". Пока я слышу только слова. Зарубянц он кто? Еврей? Армянин?

"А тебя так просто не прошибешь", — подумал Володя, а вслух сказал:

— Еврей, еврей. Ну а вот просимые тобой документы, — с этими словами Владимир открыл дипломат и передал Илье копии документов, которые привез Сергей из Израиля и фотографии, который они с Настей сделали возле офиса фирмы и в гаражном кооперативе "Жигули".

— Где ты их взял? — спросил Илья, после того как мельком просмотрел бумаги, которые ему передал Кедров. Голос у него был все такой же спокойно- безразличный.

"Молодец Илья, хорошо держишься, но я тебя дожму, ой дожму".

— Да так, мир не без добрых друзей.

— Я должен подумать.

— День.

— Что, день?

— Завтра ты должен дать ответ.

— А если нет?

— Ты знаешь, Илья, где я работаю?

— В какой-то рекламной фирме.

— Так вот, если нет — я через свои связи в газетах и телевидении выношу все это на всеобщее обозрение плюс отсылаю все эти документы в правоохранительные органы. Так что подумай: полмиллиона — и спокойная жатва гривен дальше или… или придется сматывать удочки. А это — ох как неприятно. Поверь мне, я десять лет назад через это прошел.

— А ты не боишься, — Илья спокойно посмотрел в глаза Владимиру.

"А хорошо же держится, гад".

— Чего?

— Ну, например, машины, которая случайно может тебя переехать или просто откровенной пули в голову.

— Ну на счет машины, так это вроде ты должен ее опасаться. Это же твою жену вчера машина чуть не сбила.

— Так это ты? — все так же спокойно спросил, вернее утвердительно сказал Илья. "И где ты так, сукин сын, научился держаться. А я где? У Ильи тоже, видать, неплохие учителя были.

— Да, это я. Ну а насчет пули — значит судьба у меня такая. Но все это, — Владимир дотронулся до бумаг рукой, тут же пойдет в ход, — и, чуть помедлив, добавил, — да и грузовики могут не только рядом проезжать.

— Ты же понимаешь — полмиллиона долларов я не смогу тебе завтра вот так взять и принести.

— Естественно. Я тебе дам счет фирмы на Кипре. Вот туда ты деньги и переведешь, якобы как предоплату за поставку "Веги — Космет" косметического сырья. И даю я тебе на все это — две недели, начиная с завтрашнего дня. Если ты конечно согласишься с моими условиями.

— Ясно, но я все сам не решаю.

— Знаю. Звони Зарубянцу. Можешь хоть сейчас. С моего мобильника. Номер набрать?

— Не надо. Я сам с ним свяжусь.

— Запомни, я завтра от тебя жду звонка. Не будет звонка — для грандиозной рекламной компании: "Вега-Космет"[16] это не только большая звезда, но и большая финансовая пирамида" у меня все готово. Поверь — это будет самая шумная рекламная компания за все время моей работы. И еще раз — без глупостей. Не пытайся вывезти «продукцию», ну и все прочее. Как ты понимаешь, я работаю не один — и в запасе у нас не только милые «Газели» найдутся, но и бесчувственные «Кразы» — если понадобится. И не дай бог, если случайно, «Краз» в ваш «Мерсик» врежется. То-то будет, — Владимир блефовал. Но блефовал убедительно. Проверять — у Ильи нет времени, завтра он должен дать ответ. А чуть не сбитая Ирина, фотографии, документы — это все предельно реально. "Вот это Илюша называется цейтнот. Ты всегда мне проигрывал в шахматы".

— Ну все, Илья, до завтра. Жду твоего звонка. На, держи визитку. Тут есть и номер моего домашнего телефона и мобильного. Звони. Тебя назад, к твоей машине, отвезти?

— Спасибо, не надо. Я пройдусь, — все также спокойно ответил Илья и вылез из машины.

"Ай да Илья, ай да сукин сын, спокойствие полное, — думал Владимир, смотря Илье в спину, — и уходишь ты с достоинством, по спине видно. Не то что тогда, из парка, когда отказался вернуть тетрадь. Тогда ты уходил по-стариковски, ссутулившись. Но тогда ты был победителем. А сейчас наоборот. Проиграл. А уходишь хорошо. Ну да черт с тобой и с твоим спокойствием. Главное, что ты проиграл". Владимир завел машину и выехал из переулка.

Илья не спеша шел к месту работы. В голове крутился невесть откуда взявшийся библейский обрубок: "И воздам каждому из вас…". Вот с этим "И воздам…" он сел в свою «девятку» и откинулся на спинку сидения: "Ну и что дальше? А ничего. Позвоню Зарубянцу и скажу, что надо платить. Ему хорошо, сидит себе в Израиле, еврей хренов, а если что, то мне отдуваться придется. Надоело, все надоело. А Кедрову надо платить. Рыпаться и времени нет, да и большого желания. Володьке надо платить… "И воздам…". Приняв такое решение Ромашкин вставил ключ в замок зажигания. "А сейчас куда? Домой? Ирину Николаевну утешать? Сама утешится. Как по салонам и бутикам шляться, да по разным забугорным пляжам валяться, так: "Илюша, не комплексуй, Илюша ничего страшного. Деньги не пахнут". А как в грязь вывалили, так: "Я как корова растянулась на асфальте. А все, наверняка, из-за твоей "Веги-Космет…Да пошел ты…". Илья вытащил мобильник:

— Свет, я заскочу к тебе? Ничего?

— Конечно ничего.

Владимир ехал в «Опеле». "Ну что, Владимир Сергеевич, по моему я Илюху дожал. Ладно, завтра узнаю. Но что-то радости особой нет. Как будто сам в дерьмо вступил. Тоскливо как-то на душе. Ну да бог с ней с душой, потом как-нибудь разберемся. Надо сейчас просто развеяться. А может заехать к Насте? Вот просто взять и заехать?" — Владимир оглянулся и решительно перестроился на дороге, под негодующие звуки четырехколесных импортных щук и отечественных карасей. Через десять минут Кедров въехал во двор Настиного дома. Вытащил мобильник:

— Настя, здравствуй.

— Здравствуй, Володя.

— Встретиться не хочешь?

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас.

— Ладно, когда и где? — в голосе девушки радости особенно не ощущалось.

— Я сижу в машине у тебя во дворе.

— Буду через десять минут.

-… Илюша, ты как в воду опущенный, что случилось?

— Ничего, Светик, ровным счетом ничего. День тяжелый выдался.

Женщина посмотрела в усталые, какие-то собачьи-тоскливые глаза мужчины и вышла из комнаты. Минут через пять она вновь вошла. На ней был красивый темно-вишневый домашний халат из китайского шелка, перетянутый широким поясом. Два многоголовых дракона смотрели на Илью вызывающе и грозно, охраняя хозяйку.

— Иди Илья ко мне, отдохни, расслабься, — женщина дернула за конец пояса и драконы покорно разошлись в стороны, открывая врата любви…

-… Настя, может поедем ко мне, Кедров поставил кофе и усталым, просящим взглядом посмотрел на девушку.

— Мама будет беспокоиться.

— Предупреди.

— Она не поймет.

— А я? А мне что делать?

— Володя, я же просила не торопи меня..

— Ты полетишь со мной в Нью-Йорк, — неожиданно даже для себя спросил Владимир. "О, Господи, какой Нью-Йорк, что за чушь я горожу, хотя… хотя в этом что-то есть, определенно что-то есть. А ведь есть смысл. Ладно, потом додумаю".

— Куда?

— В Нью-Йорк. У меня там наметились дела.

— В качестве кого?

— Тебе решать.

— Надо подумать.

— Даю три секунды.

— Так много…, - начало было девушка, но наткнувшись на напряженно ждущий взгляд мужчины осеклась.

— Раз, — медленно начал Кедров: "Если она скажет нет, то больше никаких кофейных посиделок," — два, — "это может в прошлых веках аристократы ухаживали за девушками месяцами. Первый месяц — ходили с визитами, второй гуляли по родовому имению, третий — томно пожимали ручку, в четвертый — получали в подарок носовой платок и благовейно утыкали туда свой нос и лишь на восьмой, девятый месяц утыкающийся в платок нос заменялся…более естественным для любви органом. А после свадьбы счастливый муж мог с чистой совестью высморкаться в этот платок".

— Три.

— Лечу.

"Правда при этих девятимесячных родах любви, аристократы, вернувшись к себе после одухотворенных свиданий брали себе на ночь дворовых девок и трахали их. Любовь — любовью, а физиология — физиологией".

— Но сейчас ты отвезешь меня домой.

— Ну естественно, моя радость.

… Драконы с халата, брошенного на стул, бесстрастно смотрели на два человеческих существа, вступивших в упоительную схватку с эросом. В этот день эрос был уж слишком многоголовым. Отрубив одну голову у него через некоторое время вырастала другая, такая же яростная и огнедышащая. И снова мужчина бросался на нее, бесстрашно выставив вперед свой меч. "И воздам каждому из вас…".

… "Любовь любовью, а физиология физиологией", — Кедров решительно распахивал врата восьмидесяти гривенной любви в час. Над вратами значилось: "Салон Афродита".

…Наконец последняя голова Эроса срублена, мужское тело в последний раз содрогнулось, заливая пламя страсти. "И воздам каждому из вас…"

…Владимир удовлетворенно посмотрел на уставшую длинноногую физиологическую отдушину и с горделивой мужской мыслью: "Вот так это делается", чмокнув напоследок свою партнершу, вышел из салона.

— … Милый, если это называется у тебя тяжелый день, то приезжай ко мне всегда в такие дни, женские губы мягко, в последний раз обволокли мужские. Илья мягко отстранил от себя женщину и вышел из квартиры. "И воздам каждому из вас…", — девятка резко рванула прочь от дома.

"… Любовь любовью, а физиология физиологией", — «Опель» легко несся на своих ста пятидесяти лошадях.

17

На следующий день, в полдень, в квартире у директора рекламной фирмы «Кедр» раздался долгожданный звонок.

— Владимир, это Илья.

— Здравствуй, Илья.

— Я согласен. Где мы можем встретиться.

— Приезжай ко мне в офис, адрес на визитке.

— Когда подъехать?

— Да хоть завтра, с утра.

— Я буду у тебя завтра в девять.

— Хорошо, жду.

В понедельник, в девять утра Владимиру позвонила секретарша:

— Владимир Сергеевич, к Вам посетитель, Илья Петрович Ромашкин. Говорит что с вами договаривался о встрече.

— Пропусти. В кабинет вошел Илья.

— Садись. Илья сел на предложенный стул, закинув ногу на ногу.

— Итак?

— В течение недели деньги будут перечислены на счета, указанные тобой.

— Что ж. Послезавтра утром в «Вега-Космет» придет несколько договоров, где будет написано примерно следующее. Такая-то фирма высылает сырье для косметической фирмы «Вега-Космет». За это «Вега-Космет» предоставляет этим фирмам ссуду на десять лет под шесть процентов годовых. С выплатой первых процентов через шесть лет. Правильно?

— Да.

— Руки друг другу жать будем?

— Не стоит. Но у меня есть к тебе небольшая просьба.

— Давай.

— Там, внизу, в машине сидит Ирина. Она хотела бы с тобой переговорить. Ты ее примешь? Владимир замер, внутри что-то дрогнуло. Но он быстро справился с собой:

— Ты ей все рассказал?

— Да.

— Ну что ж. Желание дамы для меня закон.

— Пусть заходит.

— Я сейчас ее позову. Ну а так — пока, — Илья вышел из кабинета.

— Катя, сейчас ко мне придет одна женщина. Пропусти ее сразу и свари нам кофе. Ко мне в это время никого не пускать. Ясно?

— Кофе какой?

— По высшему разряду. Через пять минут в его кабинет вошла Ира, Владимир поднялся ей навстречу… Нет, нельзя сказать, что за прошедшие десять лет он ее не видел. Видел. Но то мельком, в проезжающей его машине, то еще где-нибудь, но тоже мельком и издалека или как тогда — упавшую на асфальт. Но вот что бы так, лицом к лицу, глаза в глаза — первый раз. "Ну вот и свиделись, Иришка." — думал Кедров, продолжая смотреть на стоящую перед ним женщину. Десять лет, конечно, прошлись по ее лицу, но слава богу, не тяжелыми кирзовыми сапогами, но, к сожалению, и не мягкими музейными тапочками. На лбу, возле глаз прорезались тонкие ниточки — морщинки. Под глазами легкими припухлостями обозначились мешки, эти безжалостные накопители прожитых лет и пережитых горестей. Да и вообще вся кожа лица, нет, нельзя сказать, что постарела. Она все также была безупречна чиста и гладка. Но исчезло то чувство нежности, шелковистости, то чувство персика, когда так неудержимо хочется гладить и гладить девичью кожу. Она как бы подвсплыла, предупреждая хозяйку — еще пять лет и мелкие, почти незаметные морщинки превратятся в просто морщины, а безупречная гладкость смениться ландшафтом с, мягко говоря неопределенным рельефом: с впадинами, ямками, которые отнюдь не будут ассоциироваться с ямочками на щеках девчонки при ее улыбке. На Ире был надет дорогой, модный, безупречно-строгий, светло-серый деловой костюм. Но Владимир легко представил под ним, под нежным нижнем бельем ее тело. Тело, которое так восхитительно трепетало под его руками десять лет назад. Оно и сейчас сохраняло безупречные пропорции. Но десять лет есть десять лет. Наверняка, некогда плоский живот начал приобретать некоторую округлость, грудь, под тяжестью прожитых лет чуть-чуть «просела», а на ногах, в районе попки безжалостными траками годов прошелся целюлит. Да и саму попку как-то уже и не хотелось так называть. Владимиру вспомнилось Ахматовское:

Что войны, что чума?

Конец им виден скорый

Их приговор почти произнесен.

Но как нам быть с тем ужасом

Который был бегом времени

Когда-то наречен?

— Садись, Ира.

— Спасибо, — Ира села на предложенный стул, положила сумочку на колени и твердо перевела взгляд на Владимира. Катя принесла две чашки кофе.

— Угощайся.

— Спасибо, — женщина не отвела от Кедрова взгляда и не делала ни малейшей попытки взять чашку кофе в руки.

— Зачем ты это сделал? — как только вышла секретарша, спросила она. — Мстишь?

"Интересно, что ей больше хочется услышать — что я мщу или что она стала пешкой в партии, где на кону стоит полмиллиона долларов". Владимир смотрел на Ирину и молчал. "Десять лет это все-таки большой срок для человека, очень большой. Он стирает все эмоции, все чувства и любви и ненависти. После стольких годов остается просто сухая информация: "Ирина Николаевна, в девичестве Фомичева, 1966 г.р. Замужем за Ильей Петровичем Ромашкиным, начальником отдела городской налоговой инспекции и по совместительству совладельцем "Вега — Космет". Имеет дочь. Работает ведущим инженером в КБ «Южное». Вот в принципе и все. Ну еще — его бывшая девушка. Но это, пожалуй, можно отбросить — это несущественно. Вот и все. И больше ничего. Пятьсот байт информации на его компьютере. Если все это туда записать. И что такое пятьсот байт по сравнению с гигабайтами другой информации, хранящейся в том же компьютере? Тысячные доли процента. Вот так то, Ирина Николаевна. И такой комплимент как-то, что я тебе мщу, то есть помню о тебе и не просто помню, а память о тебе все еще вызывает у меня сильные эмоции, я тебе не отпущу. Дудки, Ирина Николаевна, дудки".

— Извини Ира, мне нечего тебе ответить на этот вопрос. Женщина еще раз посмотрела ему в глаза, встала и вышла из кабинета.

Владимир Кедров, сидя за своим столом, смотрел на уходящую женщину, его бывшую женщину. И неожиданно в голове всплыли слова из когда-то прочитанной и, казалось, навсегда забытой книги: "Мужчина в своей жизни переживает несколько этапов. И каждому этапу должна соответствовать своя женщина".

Кедров снял трубку телефона:

— Катя соедини меня с Кипром. Да, с тем телефоном, что я тебе недавно дал. Жду.

Пора было начинать стричь купоны. Пришло время собирать камни. Кофе так и остался не тронутым и медленно остывал в чашке. Что бы полностью остыть, ему потребуется полчаса — пустяк по сравнению с десятью годами… Операция "Граф Монте-Кристо" подходила к концу.

18

Днепропетровск. Среда, 2 сентября 1998 г.

— Значит все же решил лететь? — Сергей откинулся на сидение своего кресла и улыбаясь смотрел на Владимира.

— Решил. Ты знаешь — захотелось. Сколько раз я его бедного уничтожал, хотел даже на этом электронном уничтожении свою научную карьеру построить. Спасибо Илье — не дал.

— Кстати, как он? — спросил Сергей.

— Цветет и пахнет, и продолжает обирать бедных украинцев. Что-что, а у нас в стране лохов хватает.

— Пусть обирает. Нам он заплатил.

— Я ничего против не имею. Друзья рассмеялись.

— Ну, ну, так что там про Нью-Йорк?

— Я и говорю, захотелось увидеть. Как тебе в свое время захотелось увидеть Париж, так и мне сейчас Нью-Йорк. Пролететь над ним на самолете, увидеть его сверху, зайти в Нью-йоркский торговый центр — он у меня всегда за центр прицеливания выступал. Да и вообще — постараюсь познакомиться с некоторыми издателями журналов. Может кто и согласится меня, бедного украинца, взять под свое крылышко. И оборудование полиграфическое посмотрю. Словом решено — лечу.

— С Настей?

— С ней.

— Она у тебя будет там в качестве кого?

— Поживем — увидим.

— Ну-ну. Кстати, а ты помнишь, что было десять лет назад.

— Что?

— Володька, прошло чуть больше десять лет, как мы сидели в общаге, за убогим столом, пили дешевую водку и мечтали.

— Точно Серега. Пили дешевую водку и мечтали. Мечтали, что будем мы через десять лет сидеть не на колченогих стульях, как тогда, а в удобных кожаных, как сейчас. Пить хорошую водочку и вспоминать, как мы тогда, десять лет назад, по-плебейски нажрались.

— Воспроизведем? — Сергей озорно глянул на друга.

— Воспроизведем. Сергей встал, вынул из холодильника «Смирновскую», пару рюмок, палку сухой колбасы и поставил все это на стол.

— Все как десять лет назад, только на более высоком уровне. Вместо убогого стола — вот этот великолепный шестисотдолларовый красавец, вместо колченогих стульев — кожаные кресла, вместо столовских стаканов хрустальные рюмки, а вместо «Столичной» — вот этот импортный вариант "Смирновской".

— Значит, по крайней мере наш с тобой жизненный уровень возрос.

— Вот и первый тост. Давай за наш возросший жизненный уровень.

— Давай, — согласился Владимир. Сергей споро наполнил рюмки. Друзья чокнулись и выпили. Разорвав палку колбасы пополам — закусили.

— А ведь сбылись мечты, — после паузы продолжил Сергей.

— Сбылись, — как эхо тихо повторил Владимир.

— Не слышу радости в голосе, что-то ты братец неожиданно загрустил.

— Не загрустил — вспомнил.

— Что?

— Что десять лет назад нас было трое и один оказался дерьмом. Прошло десять лет и, по-моему, к нему прибавилось еще двое.

— Это ты про нас? — осведомился Сергей.

— А про кого ж.

— А время у нас сейчас такое, смутное, дерьмовое. Мы сейчас живем в эпоху накопления дерьма. И когда дерьма накопится достаточно много, когда накопится его критическая величина, то произойдет ядерный взрыв.

— Не ядерный, а дерьмовый, — уточнил Кедров.

— Хорошо, пусть дерьмовый, — согласился Сергей и продолжил, — и придет какой-нибудь Геракл и совершит свой подвиг — очистит эти Авгиевы конюшни от этого дерьма, с нами заодно очистит и это вполне может быть.

— По моему он дерьмо смыл, — Володе Кедрову явно нравилось сегодня уточнять.

— Значит смоет.

— И нас с тобой смоет.

— Все может быть.

— Давай выпьем за то, что бы нас не смыло, — предложил Владимир.

— Это что, твой второй тост?

— Да. За то, что бы нас не смыло в этой жизни.

— Что б не смыло. Сергей разлил по рюмкам, друзья чокнулись и выпили.

— Я вот недавно читал в каком-то журнале, что Минин… Минина знаешь? — Владимир продолжил разговор.

— Не-а, а кто это?

— Серый ты, Серега. Освободитель Отечества можно сказать. Ему и Пожарскому памятник на Красной площади поставили.

— А-а-а-а. Тогда знаю.

— Так вот по профессии он был мясником.

— Кто?

— Минин.

— Иди ты.

— Точно. Ты мясника с «Озерки» в роли спасителя Отечества представляешь? — спросил Кедров.

— Издеваешься? Нет, конечно.

— Я тоже.

— Выпьем?

— Выпьем. А за что?

— Не за что, а за кого. За спасителя Отечества, хоть за какого-нибудь, хоть за мясника с «Озерки», хоть за челнока с "Металлурга"[17] — теперь тост предложил Сергей.

Разлили, чокнулись, выпили.

— А ты знаешь, — неожиданно продолжил Сергей, что обозначает слово отщепенец? А то мы друг друга в шутку так называем, а точное значение знаешь?

— Ну вроде предателя. Отщепенец ВПК — человек, предавший военно-промышленный комплекс.

— Ни фига. Отщепенец согласно толковому русскому словарю — это человек, отколовшийся от своей общественной среды, заметь отколовшийся, не предавший, а отколовшийся. Так вот мы все, все граждане страны, сейчас откололись от своей общественной среды, а к другой пристать ни как не можем. Так что мы все тут — отщепенцы.

— Сейчас мы все как дерьмо в проруби, болтаемся и все, — Владимир продолжал уточнять.

— Не только болтаемся.

— А что еще?

— Еще и воняем, — на роль «уточнителя» решил попробоваться Сергей.

— Да, еще и воняем. А если сейчас и пристанем, то куда? К краю проруби? А солнышко пригреет и снова будем болтаться. Так что… давай выпьем, — несколько неожиданно закончил фразу Владимир.

— Давай, — Сергей охотно согласился. — За что?

— За нас, за отщепенцев, за народ, одним словом.

— За народ выпить святое дело, — и снова сошлись с хрустальным звоном две рюмки.

— А теперь, насчет Насти.

— Настю не трожь, — сказал Владимир беззлобно, уютно расположившись в кресле, закрыв глаза и вертя в руках рюмку.

— Да успокойся ты, никто твою Настю не трогает. Я тебе вот что скажу. Я знаю, ты у нас парень умный, любишь ставить глобальные вопросы, о смысле бытия задумываешься, ну и всякой прочей такой дребедени, — генеральный директор фирмы «Элита» медленно, но уверенно водрузил свои ноги на шестисот долларовый полированный красавец и уточнил, — что бы было в точности как тогда, в общаге.

— У меня ай кью выше среднего, — говоря это, генеральный директор рекламной фирмы «Кедр» последовал примеру хозяина кабинета — также изменил диспозицию своих ног.

— Проверял?

— Проверял.

— Ну бог с этим ай кью. Так вот мой тебе совет. Бери свою Настену за белы ручки, ножки или еще за что-нибудь, женись, рожай детей и живи в свое удовольствие. А будешь особенно много задумываться о чем-то глобальном, точно в какое-нибудь дерьмо вступишь… по рассеянности. Мы, к сожалению, не из того теста вылеплены, из которого Господь Бог лепит мининых, пожарских и прочих гераклов. Мы с тобой историческое дерьмо.

— Но на дерьме вырастают прекрасные розы, — Владимир разлепил глаза и задумчиво посмотрел на пустую рюмку.

— У нас сегодня не беседа, а прямо какой-то круговорот дерьма в беседе, — Сергей повторил задумчивый взгляд собеседника на такой же пустой объект,

— Точно. Свойство у него такое крутиться. Глобальное свойство. Как там в писании сказано: "Из дерьма вышел и снова дерьмом станешь". Полный круговорот.

— По-моему в писании немного не так, но мысль твоя верна. Давай выпьем, — предложил Сергей.

— За что?

— Давай выпьем за прекрасные розы которые должны вырасти на нас, на дерьме.

— О`кей. Давай за розы, — согласился Владимир и поставил свою рюмку на стол, рядом с Серегиным.

Сергей лихо завел горлышко бутылки на цель и опрокинул:

— Ты смотри. Последний раз пьем, больше нет. Всю выпили.

— Серега, найди. Еще один тост остался.

— Какой?

— Серьезный.

— Если серьезный — найду, — Сергей встал, пошатываясь подошел к сейфу, открыл и вытащил двухсотграммовую бутылку, наполовину пустую.

— Спирт, — коротко пояснил он.

— Давай.

— Так какой тост?

— Ты наливай. Сергей разлил по рюмкам.

— Давай выпьем за нас — через десять лет, — Владимир взял в руки рюмку и чокнулся с Сергеем.

— За нас — сорока шестилетних, — поддержал друга Сергей и снова чокнулся. Мелодично пропел хрусталь.

19

Днепропетровск. Воскресенье, 4 октября 1998 г.

Ровно в семь, как было договорено, Владимир подкатил на своем «Опеле» к Настиному дому. Девушка его уже ждала у подъезда. Одета она была предельно демократично — спортивный костюм, в руках небольшая спортивная сумка.

— Привет, — Владимир поприветствовал садящуюся на переднее сидение девушку.

— Привет.

— И вот с этой сумочкой ты собралась лететь в Нью-Йорк?

— Чемодана для таких дел у меня пока нет. Мы в нью-йорки летать не привычны. Так что уж озаботьтесь, сударь, о вашей компаньенше.

— Да уж озабочусь.

Оба весело рассмеялись. Так, весело болтая, они выехали за город. Владимир прибавил газа.

— А можно мне? — неожиданно попросила девушка.

— Что можно? — поначалу не понял Кедров.

— Сесть за руль.

— О'кей. Садись. Владимир остановил машину и они с Настей поменялись местами. Девушка уверенно взялась за руль и тронула машину с места. Через двадцать минут Владимир понял, что Настя неплохо водит машину, даже совсем не плохо.

— И где это ты научилась вождению?

— Где, где. На курсах, где же еще.

— И когда же?

— Два года назад.

— А после этого водила автомобиль?

— Водила.

— Какой если не секрет?

— "Девятку".

— Вот уж не думал, что у твоих родителей имеется такой аппарат.

— У моих родителей вообще машины нет. При чем тут мои родители? Машина была у моего бывшего парня.

Ответ был так неожиданен и так разящ, что Владимир сначала инстинктивно почувствовал душевную боль и лишь мгновение спустя, его мозг обработал только что полученную информацию. Заныло еще сильнее. "А что ты собственно говоря хотел? Красивая, умная девушка. Или ты считаешь, что только у тебя глаза есть, а у других мужиков они что, отсутствуют? Или ты тут один мужчина, а другие так, импотенты или голубые? Принимай все как есть…"

— Тебе неприятно было это услышать? — девушка на секунду оторвалась от дороги и посмотрела на Володю.

— Да как тебе сказать, — Кедров собирался мыслями, — это конечно более неприятное известие чем, например, узнать, что самолет "Киев — Нью-Йорк", на котором ты должен лететь, уже в воздухе и без тебя, но все-таки получше, чем услышать от лечащего врача что у тебя рак.

— Хорошо держишь удар.

— Мерси.

В салоне машины повисла пауза. Между тем «Опель» уверенно, особенно не напрягая свое двух с половиной кубовое сердце, на скорости сто двадцать километров в час делал свой маленький блицкриг на Киев.

— Почему ты замолчал? — девушка вновь повернулась и посмотрела на Владимира.

— Прихожу в себя, — Владимир смотрел вперед. — Настя и у тебя с этим парнем…

— Было все, если ты это хочешь услышать.

С нарастающим ревом мимо них пронесся «Краз». "Если бы судьбе было угодно, чтобы сейчас мы врезались в тот «Краз», то лучше бы это произошло минутой раньше. Я бы ничего так и не узнал", — неожиданная мысль мелькнула в голове Владимира. Он глянул на спидометр и… рассмеялся. Девушка от неожиданности надавила на тормоз. Недовольно взвизгнула резина шин, ремни безопасности деловито, крепко обняли два тела и сразу же затем их отпустили. «Опель» остановился.

— Ты чего? Рад услышанной информации?

— Рад, что за эту минуту разговора с тобой, скорость машины возросла со сто двадцати до ста сорока.

— Ну и что? — девушка недоуменно посмотрела на Кедрова.

Он не спеша положил левую руку на сидение водителя, приблизил свое лицо к лицу девушки и медленно, четко произнес:

— А то, что для тебя этот разговор очень важен, ты очень ждала моего ответа и волновалась. Хотя внешне — абсолютная беспристрастность. Но вот «Опель», мой старина «Опель» тебя раскусил и выдал твое волнение своему хозяину, то есть мне.

— Я должна тебе была это сказать.

— Я понимаю.

— При наших встречах, свиданиях… я не решилась, я…

Машина взвыла, но не тронулась. Да и чего ей это было трогаться, ну подумаешь, что изящная женская ножка надавила на педаль акселератора, сцепление то отключено, да и руки хозяйки этой ножки лежат не на руле и губы, кстати, озабочены были в данный момент другими губами. Нет, положительно сейчас не стоило трогаться.

— …мне кажется, что все-таки практики вождения тебе не достает. Да и «девятка» по сравнению с «Опелем» дрянная машина…

— …дрянная.

— Надо переучиваться на «Опель», привыкать к нему.

— Надо…

Целых полчаса «Опель» терпеливо ждал. Наконец "вводный курс по вождению" был прочитан и вновь шины машины уверенно зашуршали по асфальту дороги.

— Ты о чем думаешь? — Настя облизнула чуть припухшие губы и лихо обошла старину "Москвича".

— О чем я сейчас могу думать? Ля мур, ля мур. Этот великий, захватывающий, загадочный, непонятный, желанный, теплый, мягкий, холодный, безжалостный ля мур.

— Ну и что ты надумал.

— Ты знаешь, Настя. Вот ты сейчас сообщила мне "пренеприятное известие", а я счастлив как юнец, летящий на свое первое свидание. Вот и верь после этого ученым, говорящим, что любовь это набор химических реакций и здесь примерно все можно подсчитать и предвидеть, что на выходе будет из этой химической колбы, — Владимир указательным пальцем коснулся своей головы. — Но по большому счету они все-таки правы.

— В чем?

— Во-первых — хоть и говорят про великое таинство любви, но основные ее сюжеты также хорошо изучены, как различные дебюты в шахматах. В шахматах они называются "ферзевый гамбит", "испанское начало", "индийская защита", ну а в любви — "Ромео и Джульета", «Отелло», "Кармен"…

— Ну а во-вторых? — неожиданно перебила девушка Владимира хриплым голосом.

— Во-вторых… во-вторых, Настя, сбавь скорость. Это, конечно, романтично погибнуть на скорости ста сорока километров в час, после первого поцелуя с любимой девушкой, но вот оказаться размазанным по асфальту и по салону, отнюдь.

И вновь ремни безопасности крепко обняли мужское и женское тело и также вновь безропотно отпустили их.

— А как называется любовный дебют, когда парень делает девушки ребенка, а затем бросает ее? — в глазах девушки блеснули слезы.

"Ну вот, приехали. Теперь уж до конца испей горькую чашу второго."

— Он был, впрочем почему был, есть сыном нашего декана, — между тем продолжала девушка, учился, вернее учиться со мной в параллельных группах. На первом курсе мы с ним познакомились. Начали встречаться. Мне тогда все девчонки завидовали. Как же — парень видный — метр восемьдесят восемь, густые черные волосы, пронзительный взгляд темных глаз. Спортсмен, занимается восточными единоборствами, даже пояс какой-то имеет. Папаша машину ему купил, двухкомнатную квартиру.

"Терпи, Владимир, терпи. Господь терпел и нам велел".

Девушка посмотрела на каменное лицо Кедрова, на мгновение задумалась и сказала:

— Извини, не удержалась.

— За что извинять, это же было до меня.

— Извини за подробное расписывание счастья не с тобой. — Настя вновь завела машину и рванула вперед.

— Ничего. Я и не такое переносил. Можно вопрос?

— Смотря какой.

— Как или почему у вас все закончилось?

— На втором курсе я поругалась с родителями. По молодости. И ушла к нему на квартиру.

— Дальше мне понятно.

— Что тебе понятно?

— Во-первых понятно, что ты очень эмоциональная девушка. Сто пятьдесят километров в час давать не стоит. Ну а во-вторых мне понятно, что произошло после того, как ты ушла к своему принцу.

— Ну и что же произошло?

— Началась романтика — вместе с любимым встреча рассветов, провожание закатов, пенная ванна на двоих, ужины при свечах. А потом…

— А потом часы двенадцать бьют и бальное платье превращается в лохмотья, прекрасная карета — в тыкву, лошади в мышей… — девушка зло надавила на газ.

"Конечно сто восемьдесят километров в час для «Опеля» это не скорость. Но не для украинских дорог".

— Настя, сумасшедшая. А ну немедленно сбрось газ.

Машина послушно поплелась со скоростью сто десять километров в час.

— А теперь, милая, давай договоримся. Мы сейчас спокойно остановимся. Ты расскажешь, если захочешь до конца свою лав стори[18] я тебя обниму, поцелую в твои, чуть мокренькие глазоньки и в твои прелестные губки и мы поедем дальше. Договорились?

— Не совсем.

— Что еще?

— Я требую аванса за свой рассказ.

— С огромным удовольствием, только останови машину…

И снова «Опель» терпеливо ждал. Долго ждал. Видно выплата аванса производилась мелкими купюрами.

— …ой больно, ты чего кусаешься? — Володя отпрянул от девушки.

— Я не кусаюсь, я просто выключила банкомат. Я девушка честная — мне лишнего не надо.

— Учтем на будущее.

— Ну а теперь обещанная история, — девушка вздохнула, отвернулась от Кедрова и стала смотреть на дорогу впереди себя.

— Ты ее действительно хочешь рассказать? — Володя посмотрел на Настю.

— Да, я хочу, хочу выговориться и забыть о ней.

— Тогда продолжай.

— Так вот, бальное платье превращается в лохмотья, прекрасная карета — в тыкву, лошади в мышей, а принц…, а принц превращается в крысу. Девушка сделала небольшую паузу и продолжила:

— Когда он узнал, что я забеременела, он великодушно предложил мне деньги на аборт, ну а жениться…"Настя, я хочу очень много в жизни успеть сделать, а эта свадьба, этот ребенок сейчас подрежет мне крылья" — примерно так пропел он мне свою последнюю лебединую песнь. И лебедь улетел. Вернее улетела из его квартиры я.

— А ребенок?

— Это единственное, за что мне сейчас стыдно. Я взяла его деньги и сделала аборт. Но между нами все закончилось. Вот пожалуй и все, — девушка посмотрела на Владимира и немного печально улыбнулась.

Владимир взял в свои ладони лицо девушки и… снова «Опель» ждал свои положенные полчаса.

— …А кто этот парень, который мог стать твоим. Помнишь ты сказала мне про него тогда, в офисе, когда я предлагал тебе помочь мне в этом деле.

— Глупый ты. Никакого парня на этот раз не было. Простое женское кокетство.

— Честно говоря, вторая история мне больше понравилась, несмотря на то, что она такая короткая, — оба рассмеялись. — А теперь заводи машину и поехали.

"Интересно все-таки устроен человек, — мысли в голове у Кедрова текли спокойно и неторопливо. Только что мужчина узнал, что он у девушки не первый. Казалось бы, сейчас он будет страдать, представляя как она была с другим. Ан нет. Он сидит, закрыв газа и самое парадоксальное — ему сейчас хорошо и даже более того — он СЧАСТЛИВ. Не понятно почему, но он счастлив, паршивец. Вот поди и пойми, что ж такое счастье. Рождается человек, живет. И пища, как говорится, есть и кров. Но с некоторых пор он начинает ощущать — чего-то ему в жизни не хватает. И это что-то он называет СЧАСТЬЕМ. Счастья ему не хватает! Вот в чем штука. А что такое счастье? — обращается он к себе самому, друзьям, приятелям, книгам. И слышит в ответ хор разнобойных «вразумительных» ответов, начиная от плебейских криков: "жратва, вино, женщины" и заканчивая невнятицей интеллигентного бормотания: "Творчество, высокие духовные идеалы, гармония в душе". И тогда возопляет человечишка к самому Всевышнему: "Господи, да что же такое счастье? Дай мне его". И «слышит», душой «слышит» в ответ…

— Настя еще так обгонишь, уши оборву. На суммарной встречной скорости за двести, я не хочу слиться в страстных объятиях с какой-нибудь небритой мордой во встречном автомобиле. "Так о чем это я. А, ага. Значит «слышит» душой в ответ примерно следующее:

"Дать тебе счастье? А кто ты собственно говоря такой? Счастье это тебе не мелочь какая-нибудь. Заполучить его это намного покруче, чем сорвать джек пот в лотереи. Был тут у меня один, Фаустом звали. Так тот за возможность воскликнуть: "Мгновение, ты прекрасно, остановись", душу отдал". "Так подскажи как достать это счастье, как добыть его пусть даже "в поте лица своего", — гнет свое непутевое творение Бога. "А я тебе не справочное бюро. Вот тебе дорога, жизнью называется. Беги по ней. Будешь трудолюбив, удачлив — может и добудешь. "А если не добуду? — резонно опасается человечек. "Вполне можешь и не познать счастье то, хоть будешь и умен, и красив, и трудолюбив, и удачлив к тому же. А счастье то ан и не будет. "И что тогда?" — трепещет венец природы. "А ничего. Я тебе не страховая компания, я Всевышний, страховки в случае неудачи, разбитых надежд и всего такого прочего не выплачиваю. Умрешь не счастливым. Вот так-то. Но бежать по дорогое жизни тебе, человечек, придется и никуда тебе от этого не деться. Я сказал". И бежит человечишка, бежит толпа, бежит человечество. А на дороге той ответвления разные понатыканы. Хошь сворачивай, хошь пробегай мимо. Вот, например, указатель: "Развлечения, девушки, вино". Веселое ответвление. Многие сворачивают. И многие не жалеют. Присаживаются вдоль дороги, пикники на уютных полянках устраивают. Одна полянка к примеру Лас-Вегас называется, другая — Монматр. Есть поскромнее. Но приходит время и все это осточертевает. И начинают посещать мысли о смысле жизни, депрессия мучить начинает. Что ж собирай вещички, беги дальше. Если сил хватает. А если нет? Ну что ж кладбище по все этой самой дороге жизни тянется. А вот еще одно ответвление: «Власть». О, это заманчивое ответвление. Многие, очень многие хотят сюда свернуть. Но не всем удается. Круто вверх идет отсюда дорога и где-то там, вверху, почти что в облаках, находиться ее ослепительно-белая вершина. Вот народишко и карабкается по этой вершине. Преодолевает ямы наполненные грязью и другим дерьмом, вылазит из них и, не отряхнувшись как следует, прет дальше. Но если уж очень круто дорога вверх забирает, то становится на четвереньки и по собачьи дальше лезет. Многие не выдерживают такого напряжения скатываются обратно вниз, срываются в пропасти или просто умирают, так и не насладившись видом мира оттуда, с вершины. Но остальные лезут вверх. Сметая на пути камни, заросли разные, людей. В общем многое чего успевает натворить пока залезут. Но вот некоторые счастливцы добрались до конца, залезли на вершины. А вид оттуда… зрелище богов. Горизонты раздвигаются черте куда, внизу твои коллеги — людишки, словно букашки какие-то ползают. А сам ты себе кажешься, ну не Богом, но все-таки намного ближе к НЕМУ чем ТЕ, КОТОРЫЕ ВНИЗУ. Но проходит время, так тихо проходит — тик-так, тик-так. И пейзаж тебе начинает надоедать. Да и вершина уж не такая чистая оказалась — банки разные и другой мусор от предшественников под ногами валяется. Да и дует тут прилично, того и гляди — снесет. А спустится назад вниз, в эту уютную спокойную, теплую долину — сил уже нет. Что ж, видать судьба у тебя такая — умереть на виду у всего света, но в полном одиночестве…

— Настя, я смотрю ты кайф получаешь, обгоняя всех подряд.

— Пусть не плетутся — дорогу сильному, — лицо девушки чуть покраснело, глаза блестели.

— Катафалку тоже все дорогу уступают. Стрелка спидометра медленно, нехотя опустилась до отметки "120".

"Или вот еще один указатель «Любовь». Сюда сворачивают практически все. И дорога здесь, по началу, кажется прямой и широкой. Тут ждет тебя ОНА — твоя, вроде бы, единственная и неповторимая. Правда может оказаться, что она и не твоя. Тогда страдаешь, вкалываешь до седьмого пота, что бы понравиться ей, жилы рвешь, открытия ради нее делаешь, порох, велосипед или что-то еще изобретаешь. Одним словом вокруг себя землю преобразовываешь. И все ради нее, любимой. Нет не ради нее, ради счастья, которая она вроде бы тебе подарит, если полюбит. И наконец дожал. Завоевал ее сердце. Победа! Она твоя. Счастливый. Месяц таким ходишь, второй, третий. Потом, как-то просыпаешься утром и чувствуешь — опять что-то не то. И девушка, лежащая рядом с тобой в постели та же, и также мил тебе ее носик, и по прежнему волнуют ее холмики, и как всегда хочется раствориться между ее прелестных округлых бедер. Но… но хочется еще что-то — дописать не дописанную книгу, залезть на непокоренную тобой вершину, да сад в конце концов посадить или на худой конец дерево. Что ж собирайся снова в дорогу. И беги дальше за чем-то призрачным и ускользающим. Потому как хочется от жизни еще что-то, еще и еще:

Мы все глядим в наполеоны

Двуногих тварей миллионы

Как говорил Райкин: "Двадцать два бугая да на два часа… Да они все поле заасфальтируют". А тут не двадцать, а миллиарды, и не два часа а тысячи и тысячи лет. Да тут не то что поле — Вселенную можно заасфальтировать. Стоп! Так вот где собака зарыта! Каждый вроде бы по отдельности за своим счастьем прет, а вместе… А вместе преобразованная Вселенная. Вот тут тебе, Володя Кедров, и замысел Божий относительно человечества, тут тебе и цель жизни, и смысл ее. Полный гарнир всех вечных вопросов. И жмет человечество на всю катушку. Сметая все на своем пути — непроходимые леса, болота, лихо перебрасывая мосты через реки, пробивая горы, вгрызаясь в землю и возносясь в небо. А все для того, чтобы потрогать, прикоснуться, прислониться к такому эфемерному, такому практически недостижимому как полярная звезда, понятию как СЧАСТЬЕ…

Всему человечеству привет от запряженного осла, бегущего по кругу за пучком соломы, привязанного около его морды и качающего живительную влагу на засеянное поле.

Владимир весело хмыкнул про себя и открыл глаза. Настена вела себя паинькой — стрелка спидометра как пришитая стояла на отметке «120». Мужчина залюбовался девушкой — гордо вскинут подбородок, на щеках легкий румянец, грудь обольстительно на все свои оглушающие девяносто восемь сантиметров выставлена вперед. "Так может притормозить на одном из промежуточных финишей на трассе «Жизнь», а потом вместе ринуться дальше? И Серега так советует. Как он там говорил: "Бери свою Настену за белы ручки, ножки или еще там за что-нибудь, женись, рожай детей и живи в свое удовольствие". Володя еще раз с удовольствием посмотрел на Настино девяностовосьми сантиметровое «что-нибудь» и вновь прикрыл глаза. "Вдвоем и дорога кажется веселее, да и напарник, если что, подстрахует. Но это если надежный напарник. Но ОНА то вроде надежна. И что тебе, дураку, не можется. Что тебе еще надо — едешь в своем респектабельном автомобиле, рядом, за рулем красивая молодая девушка, которая вроде бы даже тебя любит. Чего тебе еще нужно? Боишься, что когда придет время подводить итоги и там, наверху, тебя Всевышний спросит: "И чем же ты человече занимался, на что жизнь положил?" нечего будет ответить? Да так прямо и скажешь ЕМУ: "Рекламировал женские тампоны и прокладки, Отче". Ведь не грабил же ты никого и не убивал. И чем это занятие хуже других. ДА, лекарство от СПИДа не ты придумал и в экспедицию на Марс ты не попал. Ну и что. Значит не создан ты был для этого. Поэтому не дергайся и не рефлексуй. А бери от жизни то, что дается. А там дальше посмотришь. Но вот этот кусочек счастья, что рядом с тобой сидит — твой. Да и потом, что-то очень мудрое о женитьбе я где-то даже читал. Высказывание было не в бровь, а прямо в глаз. По-моему у Сократа, черт не помню. Хотя что это я себе голову ломаю, рядом со мной сидит почти дипломированный филолог, а филологов в философии сильнее нас, технарей натаскивают"

— Настена, кстати, можно я тебя так буду называть?

— Ради бога.

— Так вот, Настена, филолог ты мой, вернее филоложечка моя, ты не помнишь…

— Мерси за столь изысканный комплимент, спасибо что хоть половничком не назвал, — девушка перебила Владимира.

— Ну какой ты половник. Половник круглый, пузатый, а ты у меня узенькая, изящная. Настоящая ложечка.

— Надеюсь, не алюминиевая, с рабочей столовки.

— Да ты что. В рабочей столовке ложки грязные, жирные, их лапают сотни грязных рук и слюнявят сотни ртов. Нет, ты у нас золотая, с праздничного набора каких-нибудь породистых, в десятом колене, аристократов. Тебя должны нежно касаться холеные руки, а не пахнущие машинным маслом или еще чем — нибудь из этой области.

— Так что я должна помнить? — прощающим тоном продолжила девушка.

— Ты не помнишь, одно высказывание, по-моему у Сократа, насчет женитьбы.

— "Женишься ты или не женишься, все равно раскаешься", — тут же последовал четкий ответ.

"Вот, Владимир Сергеевич, слушайся древних мудрецов. Женись. Может быть ты и раскаешься, но это будет потом, зато сейчас", — Владимир вновь с удовольствием оглядел ладную фигуру девушки, — ты явно не будешь раскаиваться".

— Настенька, я вот тут подумал…, - Владимир сделал паузу.

Девушка на секунду повернула к нему лицо, выражавшее в данный миг удивительную смесь счастья и лукавства.

— …а не притормозить ли тебе, — Владимир закончил фразу.

— Зачем?

— Тормози, тормози, потом узнаешь. «Опель» остановился.

— Настена, выходи за меня замуж.

— А не боишься потом раскаяться.

— Это в любом случае, если верить Сократу, произойдет. Но если я сейчас не женюсь на тебе, то я сейчас раскаюсь, а женюсь, то раскаюсь потом. Может быть лет в восемьдесят или вообще не доживу до раскаивания. Ну так как?

— А я тебя считала умным мужчиной. Кстати, глупых я вообще не выношу.

— А я и есть умный.

— Что-то незаметно, раз задаешь вопрос, ответ на который очевиден. Или нет? И вновь «Опель» стоял на обочине стандартные в этой поездке полчаса…

Вместо планируемых четырех часов блицкриг в Киев произошел за шесть часов. Но произошел. Машина стояла на автостоянке возле гостиницы «Днепр». Два часа пришлось на простой автомобиля по вине водителя. Но водитель, ни тем более пассажир огорчены этим не были.

— Теперь ты поняла, почему мы в Киев поехали на автомобиле, а не в поезде? — спросил мужчина свою прекрасную спутницу.

— И все-таки, извини Володя, но не совсем.

— Объясняться в любви в красивой машине намного более романтичней, запоминающейся, чем в поезде. Да и вообще, люблю я ездить, шелест шин, чувство хозяина этого табунка лошадей, что под тобой, специфический запах салона… А назад ее мой зам пригонит. Он сейчас как раз в Киеве, в командировке.

— И все-таки ты у меня неисправимый романтик, — девушка потрепала мужчину за волосы…

Прошло еще пятнадцать минут.

— …Володька, ну хватит, у меня губы уже болят, — Настя вытянула из сумочки черный цилиндрик губной помады и стала восстанавливать помаду на губах, бросая искрящиеся, лукавые взгляды на спутника.

— Романтик ты у меня, Кедров, романтик, — Анастасьин язычок с чисто женской возбуждающей грациозностью дошлифовывал работу рук над девичьими губами.

Кедров посмотрел девушке в лицо, в эти искрящиеся улыбающиеся глаза, в этот грациозно приоткрытый ротик, скользнул глазами по стройным женским ногам и неожиданно явственно увидел перед собой выпученные от страха глаза, залепленный лентой рот, разведенные, раскоряченные, оголенные ноги, разорванные трусики и черный цилиндр глушителя пистолета, вставленный в женское лоно.

— Да… романтик, — Кедров открыл дверь и вылез из машины.

Киев. Гостиница «Днепр». Понедельник 5 октября 1998 г., где-то после двенадцати ночи.

— …Настенька моя, — Володя взял в свои ладони лицо девушки и осторожно, тихо притянул его к себе. Мужские губы, словно боясь обжечься, дотронулись до закрытых глаз девушки. И снова:

— Настенька моя, Настена.

…Все сильнее и сильнее жаркая ярость вулкана бьется об холодный, девственно-чистый лед.

— Володя… Володька… у меня же тушь потечет.

— Девочка моя…,- на помощь мужским губам пришел язык.

— Володя, милый, тушь же…

— Так мне покинуть твои глазоньки-глазища?

— Да… Нет, нет… я вспомнила… эта тушь не течет…

…И лед начинает поддаваться, таять. По нему зазмеились трещинки, сквозь которые красно-желтыми языками пламени стала прорываться неукротимая энергия вулкана.

— Володя… ох… Володечка… — девичий язык больше ничего не смог сказать, запутавшись в сладостных объятиях мужского…

— … она не здесь расстегивается…

— У тебя замок прямо как в сейфе — так с размаху и не откроешь.

— Ключик надо иметь.

— Так подари.

— Заслужи… И вновь мужские руки, губы, язык отрабатывали эту сладостную любовную барщину, возделывали это мягкое, податливое поле, готовили его под засев семенами любви…

— … Володька, дурачок мой милый, ты "Красную шапочку" читал?

— Нет, волком, съевшим Красную шапочку, я быть не хочу.

— Я не о том.

— О чем же, моя русоволосая шапочка?

— Я о том, как ты возишься с входной дверью. А в той сказке так и написано: "Дерни за веревочку, дверь и раскроется…

…Все шире и шире становятся трещины, все больше и больше обжигающего пламени прорываться наружу, все сильнее и сильнее оно лижет лед…

— Володька, еще так… еще. Сильнее… не бойся… еще сильнее…

….Еще мгновение, еще и… дрогнул лед, дрогнул и тронулся. И проснулась река льда, проснулась ее энергия, мощь. И с первобытной яростью ринулась вниз, сметая все на своем пути.

— … сдави меня… еще сильнее… сильнее… ох… еще, так… еще… да, да здесь… еще раз… еще, милый… еще, сильней, звереныш мой… еще… еще…

— цветок ты мой… бутончик ты мой раскрывшийся… Настенка моя, Настечка… девочка моя-а-а-а…

….И весь этот поток воды, белого обжигающего пара, белого чистого льда, весь этот могучий белый поток с шумом устремляется вниз в гостеприимно распахнутое крутое глубокое ущелье, окаймленное по бокам густым черным зимним лесом…

…На стене комнаты голубым красным, белым отражались сполохи светящейся рекламы за окном, иногда в тишину спальни прорывался шум движущегося автомобиля, мелодичный перезвон трамвая — ни на секунду не прекращалась жизнь. Жизнь во всем своем многообразии, неповторимости, неожиданности, прелести…

Владимир Кедров лежал на постели и гладил рукой роскошные женские волосы. Белая полоска вновь сверкнула в темноте на стене комнаты. Белая полоса, белый поток, низвергающийся во влажную глубину ущелья… и мгновенно у Кедрова сложилось: "Уютно горящие дрова в камине. Рядом с ним прямо на ковре сидят юноша и девушка. Рядом стаканы и бутылка «Борисфена». Парень берет бутылку и наливает воду в стаканы. Нет, не так. Вода должна уже быть налита. Красиво налить из сосископодобной пластиковой бутылки невозможно. Это тебе не бутылка шампанского с ее изящным, тонким лебединым горлышком. Значит решено — вода в стаканы налита…"

— Что ты сейчас чувствуешь, — девушка приподняла голову с его груди и посмотрела на Владимира.

— Что я, по-моему, вышел на правильную дорогу. Настя приподнялась и мягкие податливые женские губы не спеша прошлись по мужским. Затем девушка вновь обняла руками шею Владимира и положила голову на его грудь.

"…Девушка и парень берут в руки стаканы и смотрят друг на друга. В их глазах отблески пламени камина. Подносят стаканы ко рту. Камера медленно наезжает на них. Отблески пламени на стаканах. Еще крупнее план. В кадре одни женские губы. Губы приоткрываются, охватывают стакан и вода устремилась в рот. Камера начинает отъезжать. Отблески огня на стаканах, отблески огня в глазах… Лица девушки и парня сближаются, соприкасаются. Губы их сливаются в поцелуе. Врезка кадра. Река, покрытая льдом. Взрыв! Пламя! И тронулся лед. Белый поток льда, воды низвергается в глубокое темное ущелье. И голос за кадром: "Наслаждайся вместе с "Борисфеном".

Владимир легко и весело рассмеялся. Девушка приподняла голову и удивленно посмотрела на Владимира.

— Настенька, с тобой удивительно легко решаются все проблемы. Ты у меня будешь живым талисманом. А теперь спи, родная.

За окном начало сереть. Над городом, над ними разливался новый день. Сегодня они улетали в Нью-Йорк…

* * *

"Так вот ты какой Нью-Йорк, — Владимир напряженно всматривался в появляющийся впереди огромный мегаполис — сколько же раз я на своем компьютере стирал тебя с лица Земли. И как же должен был измениться этот мир, что бы Володька Кедров, обыкновенный инженер из суперзасекреченного КБ на "Боинге — 747" прилетел в Нью-Йорк? А все равно, дядя Сэм, ты сукин сын. Ухоженный, красивый, чертовски умный, сильный, напористый, но сукин сын. И к тому же чертовски богатый. Вот поэтому я и лечу к тебе.

— Вот это и есть Нью-Йорк? — девушка с любопытством смотрела в иллюминатор.

— Да, Настя, это и есть Нью-Йорк.

— И его ты уничтожал в своем компьютере, мой электронный агрессор?

— Уничтожал, — Кедров посмотрел на попутчицу и продолжил с улыбкой, — но вчера ночью ты меня лучше называла.

— Как?

— Ваш кофе, пожалуйста, — перед Кедровым и Настей вновь появилась стюардесса, держа на подносе заказанный кофе.

— Спасибо, — Владимир взял чашку в руки и отхлебнул глоток и, дождавшись, когда стюардесса отойдет, продолжил прерванный разговор, — агрессор, но не электронный а…

— Вот когда наступит ночь, так и буду называть, если заслужишь, конечно, — Настя не дала ему закончить фразу.

— Буду стараться, — мужчина привлек к девушку к себе и поцеловал в губы. Затем вновь обернулся к иллюминатору, — сударыня, и так под нами Нью-Йорк. Численность населения семь и девять десятых миллионов человек. Крупнейший морской порт в Штатах. Самое высокое здание — Нью-йоркский торговый центр. Высота — четыреста два метра.

— Ты прямо как профессиональный гид.

— Как отщепенец ВПК.

— А я кто по твоей классификации?

— А ты просто отщепенка, прекрасная милая отщепенка, этакая красивая щепочка, — Владимир вновь привлек девушку к себе и поцеловал.

— Так может тут прищепимся, раз там мы отщепенцы, — Настя лукаво посмотрела на своего спутника.

— Может быть…

- Уважаемые дамы и господа, пристегните ремни безопасности… — разнеслось по салону. Нью-йоркский аэропорт имени Кеннеди давал разрешение на посадку.

"А все же я еще помню твои координаты прицеливания, Нью-Йорк", — это была последняя мысль бывшего инженера ракетостроительного КБ «Южное», ныне генерального директора рекламной фирмы «Кедр» Владимира Сергеевича Кедрова, перед тем, как «Боинг-747» коснулся земли американского континента.

Примечания

1

Ступень разведения — последняя ступень боевой ракеты. На ней устанавливались боевые блоки и система управления ракетой. Эта ступень и нацеливала поочередно каждый боевой блок на цель.

2

Изделие — так в КБ «Южное» в документации и между собой сотрудники называли ракету.

3

МИК — Монтажно-испытательный корпус.

4

"Красный груз" — деталь, окрашенная в красный цвет. Все детали, окрашенные в красный цвет, после постановки ракеты на боевое дежурства, снимались с нее, т. е. в полет не шли.

5

ВПК — Военно-промышленный комплекс.

6

ДГУ — Днепропетровский государственный университет.

7

МГИМО — Московский государственный институт международных отношений.

8

п/я В-22898 — всякое учреждение, институт, завод, работающий на военно-промышленый комплекс, имел свой номер для закрытой переписки. КБ «Южное» имело индекс п/я В — 2289, а например Южный машиностроительный завод п/я Г — 4311.

9

Боевая цепочка — совокупность боевых блоков, ложных целей, летящих на одну цель. Боевую цепочку формирует ступень разведения по специальной программе.

10

"ВВ" — Внутренние войска.

11

Ай кью — коэффициент интеллектуальности.

12

"Озерка" — крупнейший продовольственный рынок в Днепропетровске.

13

Проспект Карла Маркса — центральный проспект г. Днепропетровска.

14

Петровка — Днепропетровский метталлургический ккомбинат имени Петровского.

15

move, my baby, move (анг.) — двигайся, мой малыш, двигайся.

16

Вега — одна из самых ярких звезд Северного полушария.

17

Стадион «Металлург» — стадион в г. Днепропетровске, где расположен крупнейший в городе вещевой рынок.

18

Лав стори (Love history) — любовная история.

Content

Вадим Тарасенко
Отщепенцы

Часть 1

1

2

3

4

5

6

7

8

9

Часть 2

1

2

3

4

5

6

7

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

Примечания