А. И. Леонтьев, М. В. Леонтьева

Походы норманнов на Русь

Вместо введения

Нам приходилось видеть много рек, но такой, как наша Северная Двина, нигде не найти. Широко и величаво несет она свои воды к морю Белому, векодавешнему кормильцу поморскому. Хотя сейчас об этом так не скажешь, обезлюдели берега морские, оставшийся народ не тот пошел, все норовит в город сбежать, ремесла старинные почти забыл, рыбу и зверя разучился ловить, карбаса строить.

По нашей красавице реке испокон веку суда ходили, а теперь она опустела, ни одного суденышка не видно, а ведь еще недавно сновали здесь буксиры, шли теплоходы один за другим, океанские суда стояли в очереди на погрузку беломорской доски, жизнь кипела. А сейчас тихо и пустынно на реке, за свою многовековую жизнь не видела она такого позора.

Любимое место горожан — архангелогородцев — это набережная Северной Двины; тянет людей сюда. И не удивительно, их предки уходили отсюда в плавание в суровые воды Ледовитого океана, часто не возвращались, много слез пролилось жёнок-северянок.

Такая выпала судьбина люду поморскому, не знали они сельского хозяйства, кормились веками морем — звериным промыслом да рыбной ловлей, заготовкой пушнины, добывали соль из морской воды и подземных ключей, ловили удивительных птиц — соколов для царской утехи, которые водились на побережье полярных морей.

По Северной Двине отправляли на Русь шкуры звериные, соль, пушнину, сало-ворвань, моржовые клыки, мамонтовую кость, жемчуг, соколов-кречетов. Вся Русь училась у местных умельцев строить речные и мореходные суда, способные проходить как по воде, так и по суше. По волокам нашим предкам часто приходилось таскать ладьи, чтобы попасть из реки в реку или озеро, недаром этот древний край прозван был летописцами — Заволочье. Первые судоверфи морских судов зародились на берегах Северной Двины.

Если выйти на самое знаменитое место набережной реки — мыс Пур-Наволок, то слева можно увидеть Красную пристань, откуда испокон веку отправлялись корабли в полярные плавания: на рыбный промысел — на Мурман, звериный — на Матку (Новая Земля) и Грумант (Шпицберген), в Норвегию и дальше, добираясь до стран Западной Европы. Отсюда в поисках Северного полюса в самом начале прошлого века уходила шхуна «Святой Фока» с капитаном Георгием Седовым на борту, чтобы остаться потом навсегда в полярных льдах. Справа от Пур-Наволока видны Мосеев остров и знаменитая Соломбала — на берегах которой, на месте древних плотбищ, Петром I была построена первая российская судоверфь.

…Непривычно тихо над рекой, садится солнце, и если смотреть в сторону моря, начинает казаться, что оттуда, из-за Соломбалы вот-вот появится белый парус. Так же столетиями раньше сюда выходили встречать поморские суда, своих бородатых, усталых, пропитанных солью, кормильцев-мужей, возвращающихся из тяжелых морских походов, наши удивительные северные женщины.

Но не всегда это были родные паруса. Знала Северная Двина и нападения немецких военных воздушных кораблей в Великую отечественную, когда они с воем сбрасывали «зажигалки» на мирный город, помнит и гражданскую войну, когда после большевистской революции 1917 года появились в местных водах эсминцы Антанты и начались массовые расстрелы ни в чем не повинных мирных жителей. Не забывает Северная Двина и бессмертный подвиг простых поморов, ставших на защиту своей земли от шведов в 1701 году и от англо-французских захватчиков, пытавшихся прорваться на своих корветах к Архангельску во время Крымской войны в 1854 году.

Если же погрузиться в седую глубину веков, помнит река норманнов, «урмане» по древним летописям, грабивших местные поселения в 1419 году, но затем получивших достойный отпор от разозленных поморских жителей, вообще-то всегда миролюбивых по своей сути, гостеприимных и остающихся до сих пор такими, людей.

Осталась память, правда, уже через скандинавские письменные источники, и о временах еще более стародавних — нападениях на беломорскую землю — набегах сильных и могучих, беспощадных скандинавских морских воинов — викингов. Вот именно об этих давних незапамятных временах наше повествование.

Часть 1

Путешествие в Белое море тысячелетней давности

Свой рассказ о походах норманнов в Северную Русь хотели бы начать с плавания Оттара (вариант имени — Отер) в Белое море, совершенное им в IX веке. Считается, что самое древнее, подчеркнем, историческое письменное свидетельство о путешествии северных людей — норманнов находится именно в знаменитом рассказе норвежского промышленника и зверобоя Оттара (Ottar, или Ohtharr, — по древнескандинавскому языку, Ohthere — англосаксонскому). Это по своей сути не древнескандинавская сага, а просто рассказ человека о своем путешествии по полярным морям, изложенный третьим лицом, вероятно, придворным писцом английского короля Альфреда Великого (849–901). Причем, сразу заметим, рассказ идет о реальных событиях, не вызывающих сомнений в их правдивости у историков на протяжении уже почти тысячи лет.

Родом Оттар был из северной Норвегии, самой дальней провинции под названием Халогаланд (Halogaland), зверобой и промышленник, знатный человек и крупный скотовладелец, имевший более 600 оленей, а также много другого скота. Как и остальные свободные норвежские колонисты, он занимался добычей китов, тюленей и моржей в полярных морях. На своих судах им приходилось преодолевать большие расстояния в поисках морского зверя; вероятно, Оттар побывал во многих местах Северного и Атлантического океанов.

Оттар принадлежал к верхушке общества, аристократии. В Норвегии их называли хёвдингами, это были местные вожди в своей колонии — фюльке{1}. Каждый из них хотел разбогатеть и мечтал захватить власть над всей Норвегией. Но они могли добиться успеха в том случае, когда у них будет достаточное количество серебра, пушнины, скота и рабов. Ибо, только богатый человек мог собрать большое воинство. Вот из этого высшего сословия появлялись викинги, о чем будет поведано ниже. Но, сразу оговоримся, Оттар к данной категории людей не относился.

Примерно с первой половины IX столетия начинается борьба за верховную власть в Норвегии между конунгами Вестфольда на юге страны, принадлежащими к династии Инглингов и ярлами Трендалега с центром в Хладире, расположенного на территории современного Трандхейма.

В результате борьбы в 865 году (или в 860-м, по другой версии) к власти пришел вестфольдский конунг Харальд Прекрасноволосый (Harald Herfagre, 850–933), по выражению Н. М. Карамзина — «первый деспот северный», объединивший Норвегию из мелких провинций — фюльков в отдельное королевство.

Этому предшествовала жестокая борьба молодого конунга с вождями северной части Норвегии. Харальд по наследству получил власть над Вестфольдом и другими фюльками на юге страны после смерти своего отца Хальвдана Черного (годы правления 827–858), когда ему исполнилось только десять лет. Во главе его дружины стал дядя по материнской линии под именем Гутхорм, который правил всеми делами до совершеннолетия Харальда.

Когда молодой конунг возмужал, то решил жениться на красавице Гюде, дочери шведского конунга Эйрика. Однако невеста оказалась не только красивой и умной, но очень гордой. Гюда согласилась выйти замуж за Харальда только в том случае, если тот подчинит ради нее всю Норвегию и будет править в ней так же единовластно, как ее отец — в Швеции.

Когда ему передали слова потенциальной невесты, то умный Харальд не только не обиделся, но даже поблагодарил ее, что она подарила ему такую идею. «Мне кажется удивительным, как это мне раньше не приходило в голову то, о чем она мне напомнила, — сказал он. — Я даю обет и призываю в свидетели бога, что я не буду ни стричь, ни чесать волос, пока не завладею всей Норвегией».

Так с легкой руки умной женщины началась ожесточенная борьба за власть в самой северной скандинавской стране. Харальд вместе со своим дядей Гутхормом пошли с дружиной на север Норвегии, сжигая поселения и безжалостно убивая простых людей. Когда местным жителям стало известно о приближении дружины Харальда, то все, кто только мог, бежали дальше на север. Те, кто не смог скрыться, просили пощады и клялись в верности молодому конунгу. Так им была покорена вся Норвегия.

После победы Харальд, которого прежде называли Косматым, так как по своему обету он не стриг и не мыл своих волос в течение почти десяти лет, получил другое прозвище — Прекрасноволосый (и тогда умели прогибаться подчиненные перед своим хозяином!) за свои якобы густые и красивые волосы.

Во всех подвластных фюльках Харальд оставлял во главе верного ему ярла, который поддерживал порядок и собирал подати. Почти вся местная знать, в том числе Оттар, потеряли свою независимость. Борьба Харальда с племенной знатью вызвала эмиграцию многих богатых семей, которые вынуждены были выехать из Норвегии и с 870 года начали заселять Фарерские, Оркнейские острова и Исландию. Оттару была оказана королевская честь, Харальд Прекрасноволосый назначил его ярлом Халогаланда. Но, не смотря на это обстоятельство, тому, наверное, вскоре стало не по душе такое положение вещей, и в конце 870 года он также эмигрировал, но только на юг, в Данию.

Оттар, вероятно, был образованным человеком и одним из тех редких людей, которые на всю жизнь запоминали подробности своих походов по морям-океанам, а может, чего нельзя исключить, делали описание тех мест, которые они посещали, так как, известно, что вскоре в Дании он собрал все сведения о странах, расположенных вокруг Балтийского моря.

Оттуда примерно в 871 году Оттар эмигрировал в Англию. История умалчивает, как он оказался на службе у английского короля Альфреда Великого. Вероятно, король прослышал о необычных способностях образованного чужестранца-морехода и поэтому вскоре пригласил Оттара к королевскому двору. Альфред Великий был заинтересован в том, чтобы его подданные перенимали опыт в мореходном искусстве, так как лучшими в мире мореплавателями в те времена считались норманны.

По другой версии, Оттара и еще одного торговца, то ли норвежца, то ли англичанина по имени Вульфстан, ходившего по Балтийскому морю до его южных берегов, специально пригласил Альфред Великий, чтобы услышать и записать рассказы об их путешествиях.

Английский король был не только выдающимся и одаренным руководителем государства, объединителем англосаксонских королевств, не только великолепным полководцем и политическим деятелем, Альфред Великий являлся большим любителем литературы, истории, искусства.

Более всего он известен тем, что перевел с латинского на англосаксонский язык, самостоятельно, а может с помощью придворных переводчиков, ряд таких известных произведений, как «Об утешении философией» Боэция, «Церковная история английского народа» Бэды Достопочтенного и самый главный труд — «История против язычников» Павла Орозия. Именно в это переработанное им произведение испанского священника, жившего в V веке, Альфред Великий добавил географическое описание Центральной Европы с включением донесения Вульфстана о плавании в Балтийское море и рассказа Оттара о поездке в Белое море, записанное, вероятно, со слов самого путешественника.

Описание этого приключения сохранилось до наших дней. Кстати, дату путешествия Оттара к берегам Биармии никто точно указать не может, и ее определяют приблизительно — до 869 года.

Существует несколько вариантов перевода на русский язык путешествия норвежского зверобоя и путешественника. По мнению специалистов, лучшим считается перевод В. И. Матузовой. Итак, «Оттар сказал своему господину, королю Альфреду, что он живет севернее всех норманнов. Он сказал, что живет в стране, [лежащей] к северу от Западного моря[1]. Он сказал, однако, что страна эта простирается очень далеко на север оттуда; но она вся необитаема, за исключением нескольких мест, [где] то тут, то там живут финны, охотясь зимой, а летом ловя рыбу в море.

Он сказал, что однажды захотелось ему узнать, как далеко на север лежит эта земля и живет ли кто-нибудь к северу от этого необитаемого пространства. Тогда он поехал прямо на север вдоль берега, и в течение трех дней на всем пути оставлял он эту необитаемую землю по правую сторону [от корабля], а открытое море — по левую. И вот оказался он на севере тек далеко, как заплывают только охотники на китов. Тогда он поплыл дальше прямо на север, сколько мог проплыть [под парусом] за следующие три дня. А там то ли берег сворачивал на восток, то ли море врезалось в берег — он не знал; знал он только, что ждал там северо-западного ветра и поплыл дальше на восток вдоль побережья столько, сколько смог проплыть за четыре дня. Потом он должен был ждать прямого северного ветра, потому что то ли берег сворачивал прямо на юг, то ли море врезалось в берег — он не знал. И поплыл он оттуда прямо на юг вдоль берега столько, сколько он смог проплыть за пять дней. И там большая река вела внутрь земли. Тогда вошли они в эту реку, но не осмелились плыть по ней, боясь нападения [со стороны местных жителей], ибо земля эта была заселена по одной стороне реки. До этого не встречал он никакой обитаемой земли, с тех пор как покинул родной дом. И на всем его пути была справа от корабля необитаемая земля, если не считать [стоянок]рыбаков, птицеловов и охотников, и все они были финны; а слева от него было открытое море. А биармийцы (Beormas) очень густо заселили свою землю; они же не решились на нее ступить. Зато земля терфиннов была вся необитаема, если не считать останавливающихся там охотников или рыбаков, или птицеловов.

Многое поведали ему биармийцы как о своей родной земле, так и о близлежащих землях; но он не знал, насколько правдивы эти рассказы, потому что сам этого не видел. Показалось ему, что и финны, и биармийцы говорят почти на одном [и том же] языке. Вскоре он поехал туда не только для того, чтобы увидеть эти края, но и за моржами, потому что у них на зубах очень хорошая кость — несколько таких зубов они привезли королю, — а кожа их очень хороша для канатов. Этот морж был значительно меньше других; он был не длиннее семи локтей[2] (локоть — примерно 45 см. — Авт.). У него же на родине лучшая охота на моржей[3] (на китов. — Авт.): там они бывают сорока восьми локтей длиной, а самый большой — пятидесяти локтей. Там (в Белом море. — Авт.), сказал он, он был одним из шестерых, которые убили шестьдесят моржей за два дня.

Он был очень богат тем, в чем состоит для них богатство, то есть дикими животными. Кроме того, как он отвел королю, ему принадлежало шестьсот прирученных оленей, которых он покупал. Этих оленей они называют «храна»;[4] было еще шесть «стэлхрана»[5] — они очень ценятся у финнов, так как с их помощью они заманивают диких оленей. Он был в числе первых людей этой страны: хотя у него было всего двадцать голов крупного рогатого скота, двадцать овец и двадцать свиней; а то немногое, что он пахал, он пахал на лошадях. Но доход его состоит в основном из податей, которые платят ему финны. Эта подать состоит из оленьих шкур, и из птичьих перьев, и из моржовой кости, и из канатов, сделанных из моржовой кожи, и из тюленей. Каждый платит согласно его происхождению. Самый знатный должен платить пятнадцатью шкурками куниц и пятью ездовыми оленями, и одной медвежьей шкурой, и десятью мерами пера, и шубой из шкуры выдры, и двумя канатами, каждый по шестьдесят локтей длиной, один, сделанный из моржовой кожи, другой — из тюленьей.

Он сказал, что земля норманнов очень длинная и очень узкая. И вся земля, пригодная для пастбищ или для пахоты, лежит близ моря; однако в некоторых местах она очень каменистая, и лежат дикие горы на востоке и по всему пространству этой необитаемой земли. На горах этих живут финны. Заселенная на востоке земля эта шире всего, и чем ближе к северу, тем уже. На востоке она, должно быть, шестидесяти миль шириной или несколько шире; и посредине тридцати [миль] или шире; а к северу, сказал он, она уже всего, должно быть, не шире трех миль; и кроме того, в некоторых местах она так широка, что ее можно проехать за две недели, а в некоторых местах — за шесть дней.

А за землей к югу, с другой стороны пустынных гор, лежит Свеоланд[6], простирается эта земля на север; а с другой стороны на севере — земля квенов. И иногда квены нападают на норманнов на необитаемой земле, а иногда норманны — на них; и за теми горами очень много озер; и квены перетаскивают свои суда по земле до этих озер, а затем нападают на норманнов; суда их очень маленькие и очень легкие…»

Прежде чем подробнее остановиться на рассказе о путешествии Оттара, внесем еще некоторые примечания и разъяснения по тексту.

Кто подразумевается под терфиннами? Наверняка, это саамские племена или, как их называли в старину, — лопари, населявшие территорию Кольского полуострова или русский Финмаркин. По летописным данным с XIII столетия, а может быть и раньше, они платили дань новгородцам под именем терская лопь. Вероятно, первый слог названия тер образовался от финского слова Turja или саамского — Tarje Narg, что в переводе означает лес и лесистый берег. В русских летописях область Тре (в различной транскрипции: Тре, Тръ, Теръ, Тьръ) входила в состав владений Новгородской земли, а позднее московских великих князей. В настоящее время южное побережье Кольского полуострова носит название Терский берег.

Так что и под финнами, о которых упоминается в начале текста, надо подразумевать не финские племена, а саамов или лопарей, которых шведы называли лапландцами. Наоборот те, кого шведы называли финнами или финляндцами, норвежцы звали квенами, а русские позднее — каяны (от финского слова kainu — равнина). Значит, квены — это финны, заселяющие территорию северных районов Норвегии и Швеции.

Рассказ об этом путешествии в свое время вызвал бурные научные споры: где же действительно побывал Оттар? И эти споры не утихают до сих пор. Одни исследователи считали, что норвежский промышленник был только на Кольском полуострове и не далее. Другие ученые убеждены, что путешественник действительно достиг устья Северной Двины. Для объективности приведем доводы тех и других исследователей.

Сторонники первой версии убеждены, что за время путешествия, указанное Оттаром (это в общей сложности получается 15 дней), ссылаясь на слабые мореходные качества судов, их «убогость», незнания навигации и искусства хождения в бейдевинд (против ветра), путешественники якобы за такое короткое время никак не сумели бы достичь берегов Северной Двины. Вероятней всего, делают они вывод, это была какая-то река Кольского полуострова.

Эта группа историков глубоко заблуждалась, так низко оценивая мореходные качества судов скандинавов. Известно, а это можно узнать по археологическим находкам кораблей викингов, захороненных в курганы вместе с покойными норвежскими вождями, а также из рисунков, высеченных на камнях (обнаруженных, например, на острове Готланд), — это были маневренные быстроходные торговые корабли с высокими бортами и плоским дном, достигающие длины до 24–30 метров и покрывающие под большим квадратным парусом до 120 миль в сутки.

Давайте проследим путь отважного путешественника, решившего просто «узнать, как далеко на север лежит эта земля и живет ли кто-нибудь к северу от этого необитаемого пространства».

Сразу оговоримся, что плавание норвежца состоялось, вероятно, в начале лета или самое позднее в июле, так как со второй половины августа ночи на Белом море становятся темными. Вот что пишет по этому поводу один историк: «Оттар, несомненно, воспользовался для своего плавания длинным полярным днем; по его словам, 15 дней ушло на путь до устья Северной Двины, и, вероятно, столько же длилась стоянка у Нордкапа и Святого Носа в ожидании погоды. Обратный путь занял не меньше времени; за два месяца Оттар не видел ни одной звезды, а следовательно, и Полярной».

Плавание мореходы начали с побережья провинции Халогаланд, приблизительно от острова Глнде. Вначале они шли на судне три дня на север вдоль берега, пока не достигли предела китобойных промыслов, — это около 69 градусов северной широты, т. е. на полпути от мыса Нордкап, считал К. Тиандер. Далее они следовали еще три дня на север, оставляя по правому борту берег, а слева — океан, достигнув места, где изгиб берега материка круто поворачивал на восток. Это около самой крайней северной точки Скандинавского полуострова — мыса Нордкап. Оттуда путешественники, дождавшись северо-западного ветра, еще 4 дня шли вдоль побережья, где им снова пришлось ожидать попутного, но уже прямого северного ветра, так как берег поворачивал на юг. Вероятно, за это время Оттар мог достигнуть мыса Святой Нос на Кольском полуострове.

Затем они снова шли вдоль побережья еще 5 дней, пока не достигли устья большой реки. Вот именно эта неведомая река и стала камнем преткновения для исследователей. Каких только гипотез не выдвигалось за истекшие три столетия.

Например, известный полярный путешественник и исследователь Ф. Нансен называл даже место конечной стоянки Оттара — это река Варзуга на Терском берегу. Этой же точки зрения придерживались в XIX столетии ученые Талльгрен, Алениус, Малоне, уже в наше время — советские исследователи Белов, Мату зова и др.

Ученый конца XIX века Г. Геббель сразу категорически отверг это утверждение: «Отер, пройдя Святой Нос, брал курс на юг и обязательно должен был попасть не в Варзугу, а не иначе, как в устье Северной Двины, единственно широкой реки Белого моря с густо населенным, или как значится в других переводах, с обработанным берегом, потому что, войдя, по всей вероятности, в один из крайних рукавов, он видел только берег с одной стороны (ас другой кошки), наверное, 1000 лет назад не населенный и голый. Причем, Отер вовсе не считает нужным рассказать, почему он пересек горло Белого моря, вследствие — ли указаниям терфиннов или потому, что он сам усмотрел высокий противоположный Терскому Зимний берег». К Зимнему берегу еще вернемся.

Не назвав реки, Оттар поставил исследователей перед дилеммой, где, в каком месте локализовать пресловутую реку. Вторая группа ученых (Джаксон, Мачинский и др.) предложила расположить ее западнее устьев рек Стрельны и Варзуги на Терском берегу — в Кандалакшу или реку Умбу.

А московский исследователь начала прошлого века С. К. Кузнецов (1905) вообще усомнился в том, что норманны побывали в Белом море. Он считал, что за такой короткий срок, т. е. за девять дней, пройти путь от Нордкапа до устья Северной Двины неосуществимо. При этом он ссылался на быстроходные современные пароходы, которые преодолевали тот же отрезок пути за 6 дней, поэтому, по его мнению, парусное судно никак не могло пройти это расстояние быстрее. Однако Кузнецов не учел одного обстоятельства, что, конечно, трудно было сделать, не побывав на Севере: этот единственный пассажирский пароход, курсировавший между Архангельском и Норвегией (мыс Нордкин), останавливался тогда, как говорили в народе «у каждого столба», т. е. почти у каждого селения по пути следования, начиная от Золотицы на Зимнем берегу и у каждого становища — на Мурманском, причем на этих рейдах стоял иногда по несколько часов, в зависимости от погоды.

Приведем еще примеры. В 1582 году для выполнения дипломатической миссии царем Иваном Грозным в Англию был отправлен посол Ф. А. Писемский с толмачом Алексеем Ховралевым. Добирались они из Москвы до места назначения по Белому морю на парусных английских судах. В своем отчете русский посол отметил, что «от Колмогоровой пристани[7] до Варгава[8] шли одиннадцать дней», причем они еще три дня штормовались по пути следования в неспокойном Баренцевом море. Другой посол, Г. И. Микулин, выполняя ту же миссию, но только посланный в Англию уже царем Борисом Годуновым в 1600 году, также в своем статейном списке отметил, что «корабли шли [от устья Двины] до Кильдина острова пять дней, от Кильдина острова до Северного Носу[9] три дня». Уверены, что парусные английские суда не должны были принципиально отличаться по своей конструкции от такого же парусника Оттара.

Далее, если быть точным, то Оттар вообще не должен бы обходить Нордкап, так как тот лежит на острове, отделенном от материка проливом Магерзунд. Пройдя вдоль берега шхерами, он мог обогнуть только самый северный мыс континентальной Европы — Нордкин. От него с попутным ветром и при хорошей погоде (в июле в высоких широтах бывает нештормовая погода продолжительное время) за 4 дня со скоростью 4 узлов или 7 км в час (скорость гребной шлюпки) можно спокойно добраться до Святого Носа. А уж от Святого Носа до Северной Двины, даже двигаясь с черепашьей скоростью 2 узла в час, преодолеть расстояние в 250 миль не трудно в 5 дней, подметил Геббель.

Наоборот, надо удивляться не большой скорости судна Оттара, а его медленности плавания от Нордкапа или Нордкина до устьев Северной Двины. Вероятно, он еще где-то делал остановки, например для пополнения запасов свежей питьевой воды или знакомства с аборигенами. Оттар в своем рассказе о путешествии приводит сравнение говоров финнов и биармийцев, указывая на их схожесть, он же по пути следования был знаком с птицеловами, рыбаками, охотниками.

С. К. Кузнецов считал, что реку Вину[10] (хотя Оттар ее не называл, а это наименование Северной Двины появится в сагах позднее) надо искать на Мурманском или Терском берегу. Под «большой рекой» Оттара он допускал несколько рек: Тулому (на которой стоит Кола), Териберку, Воронью, Иоканьгу или Поной. При этом Кузнецов абсолютно исключал не только Северную Двину, но и реку Мезень, несмотря на то, что до устья последней, если пересечь одноименный залив, можно дойти значительно быстрее, чем до Двины. И в этом была его основная ошибка.

Третья группа ученых, сторонники локализации «большой реки» Оттара в Двинском заливе, убеждены, что норвежец побывал на берегах Северной Двины или, как считают авторы этой книги, возможно даже заходил в одну из рек Зимнего берега.

Мнение Г. Геббеля было изложено выше. Немецкий исследователь Вебер (1883) придерживался той же гипотезы, считая, что «именно там находилось то единственное место, которое обладало огромной притягательной силой для заморских купцов. Это были самые доступные для мореходов ворота в страну, богатую драгоценным северным пушным зверем. Только здесь в устье Северной Двины мог увидеть Отер «обработанную землю» и «большую реку». Подобную точку зрения отстаивали: автор интересной книги «Поездки скандинавов в Белое море» Тиандер (1906) и позднее — советские ученые Платонов, Андреев (1922), Свердлов (1973).

По очень удачному замечанию Г. В. Глазыриной, современного исследователя исландских саг, исключительно все историки, занимающиеся проблемой существования Биармии, локализовали «большую реку» биармийцев или биармов, опираясь на англосаксонское выражение Альфреда Великого «gan micel еа», употребленное в тексте при определении места, куда пришло судно. Данное словосочетание, «micel еа», все интерпретировали как «большая река», и именно так оно переведено во всех существующих текстах как на русский, так и на другие языки, что и послужило причиной для привязки ее к устьям крупных северных рек. Однако англосаксонское слово еа имеет более широкое значение — не только как река, но и водный поток, течение!

Нас очень давно интересовал вопрос о Биармии, когда-то процветающей богатой стране на Севере и вдруг внезапно исчезнувшей. И долго не могли найти ответа, почему Оттар в своем рассказе не дал названий ни рекам, ни тем местам, где он побывал, в первую очередь, конечно, не указал тех названий, которые ему могли сообщить аборигены (финны, терфинны и собственно биармы или биармийцы), с которыми он общался. И все больше склонялись к мысли, что он и не собирался передавать англичанам точные географические данные страны, богатой пушниной и «рыбьим зубом» (моржовыми клыками), мамонтовой костью, чтобы исключить в будущем конкурентов. Хотя скандинав там был не один раз, по его же словам, «вскоре он поехал туда не только для того, чтобы увидеть эти края, но и за моржами», т. е. ходил в северные моря не в ознакомительную поездку, а для добычи морского зверя. Известно также, что позже, в 874 году, по поручению короля Альфреда Великого он вновь совершил еще одно путешествие в Биармию.

Вот тогда и пришли к мысли, что под «большой рекой» надо понимать не какую-то конкретную реку, а… Горло Белого моря. Кстати, позднее мы нашли подтверждение своей догадки в книге той же Г. В. Глазыриной, однако она рассматривала данный вопрос несколько иначе и локализовала землю биармов на южной оконечности Кольского полуострова.

В книге «Зимняя сторона» одним из авторов дана, естественно, географическая и гидрологическая характеристика Белого моря, и в частности его самой узкой части, так называемого Горла — пролива между Кольским полуостровом (Терским берегом) и материком (Зимним берегом). Для наших моряков хождение через горло Белого моря, особенно в те далекие времена, когда отсутствовали карты, навигационные знаки и маяки, — было всегда рискованным мероприятием и чревато трагическими последствиями. Тем более для древних скандинавских мореходов эта часть моря могла показаться и широким бурным потоком, и рекой с ее обманчивыми приливно-отливными течениями и «крутыми сувоями», неведомыми для норманнов, ходивших всегда в относительно спокойных водах прибрежных шхер. Оттар мог подразумевать под «водным потоком», «течением» широкую полноводную реку потому, что, войдя в Горло Белого моря — самое узкое его место, путешественник, по нашему мнению, увидел сразу два берега: справа поближе Терский берег и слева вдали — Зимний. Естественно, эти строки сразу вызовут шквал возмущения оппонентов, исключающих такую возможность, но тем не менее это так.

Не забывайте, что Оттар совершал свое путешествие более тысячи лет назад, и тогда море было значительно уже в своей горловой части. Известно, что каждый год весной и осенью происходит значительный размыв берегов Белого моря льдами, приливно-отливными течениями, причем особенно этому подвержен высокий Зимний берег в районе Вепревского и Зимнегорского маяков. Уверены, что норвежские путешественники в IX веке могли видеть в самом узком месте Горла моря одновременно тот и другой берега, поэтому у Оттара и нет названия этой пресловутой «реки».

А в реки он наверняка мог заходить — ему же были нужны питьевая вода и товар для обмена. А это могли быть и Чапома, и Стрельна, и Варзуга на Терском берегу, широкие и глубоководные реки в те времена Золотица, Мудьюга — на Зимнем берегу и, естественно, Северная Двина.

Но вероятней всего, что Оттар мог увидеть обитаемые земли биармов только на южном побережье Белого моря, он же говорил, что «земля эта заселена по одной стороне реки», а противоположная — Терский берег, где жили терфинны, — земля «вся необитаема».

В рассказе Оттара мы впервые встречаем название племени, обитавшего на берегах этой неведомой реки — биармы или биармийцы. Путешественник подчеркивал разницу между финнами и терфиннами с одной стороны, и биармами — с другой, хотя одновременно заметил, что финны и биармийцы говорят почти на одном и том же языке. Он указывал, что финны были только охотниками и рыболовами, их поселения были очень редки, наоборот, страна биармов была сравнительно густо заселена, и они занимались земледелием. К путешествию Оттара мы еще вернемся, но определенно можно сделать однозначный вывод, хотя Оттар и не дал названия мест, в которых побывал, вероятней всего, он посетил Белое море и устье Северной Двины.

Что это за народ — биармийцы, и о какой стране идет речь, вправе задать вопрос читатель. Неведомый край под названием Биармия,[11] в котором обитали указанные туземцы, впервые упоминается в древнескандинавских и исландских сагах.

БИАРМИЯ — эта таинственная и загадочная страна, по сведениям древних писателей, располагалась когда-то на территории Русского Севера. Уже в течение почти трех столетий среди историков, как начинающих, так и именитых, не утихают споры о том, где же действительно находился этот богатый край, в какой части Европейского Севера раскинулись его просторы, и главное, действительно ли он существовал и был такой изобильный. Или это только одни выдумки и фантазии древнескандинавских скальдов и англосаксонских писателей.

Как известно, ни в одной из наших русских летописей: ни в самых древнейших сводах — Лаврентьевской, 1-й Новгородской, Ипатьевской, ни тем более поздних летописях вы не найдете упоминания о Биармии. Нет сведений о ней и в других актовых материалах, относящихся к древнему периоду истории России. Но все же, если быть точными и объективными, можно найти сообщение о Биармии, причем только в одном древнем документе — это в преданной обструкции ретивыми историками, незаслуженно забытой и не принимаемой некоторыми учеными всерьез до настоящего времени, Иоакимовской летописи, впервые опубликованной в «Истории государства Российского» известнейшим историком В. Н. Татищевым.

Как гласят предания и легенды, в незапамятные времена на Поморском Севере существовала некогда могущественная страна Биармия — Beormas, так она называлась у англосаксонских писателей и Bjarmaland — в скандинавских сагах, занимавшая огромную территорию и обладавшую богатейшими запасами речной и морской рыбы, зверья, пушнины, моржовой кости, соли, серебра и жемчуга.

Границы Биармии простирались, по одним источникам, от Северной Двины до Печоры и от Белого моря до Камы, по другим — границы ее были еще шире и достигали на западе — Финляндии и на севере — Норвегии, захватывая побережье Белого моря и Кольский полуостров, т. е. территорию всего Русского Севера. За Биармией следовала воображаемая и фантастическая страна Йотунгейм (Jotunheim)— «страна великанов», «отчизна ужасов природы и злого чародейства».

Сведения из древнескандинавских саг о расположении загадочной страны были расплывчатые и туманные, что возымело, свое действие и вызвало у историков затруднения в локализации Биармии и нешуточные споры по этому поводу, не утихающие в течение нескольких веков.

Остается только констатировать, что Биармия на протяжении столетий до сих пор остается такой же тайной за семью печатями, которую никто не может разгадать. Мы же, в свою очередь, сделали попытку приподнять завесу тайны над ее происхождением, локализацией, объяснить значение странного названия неведомой страны в своей предыдущей книге и прийти к неожиданному выводу, что, оказывается, легендарная Биармия имеет самое непосредственное отношение к истории древней до летописной Руси, о чем будет поведано ниже.

Часть 2

Походы норманнов на Русь в древнейшие времена

Был ли Оттар первооткрывателем северных морей? На этот вопрос можно ответить категорически — нет. Норвежцы задолго до Оттара были знакомы с водным путем, ведущим к устью Северной Двины, причем в IX веке плавание Оттара не было каким-то необычайным событием. Ему больше «повезло»: он вошел в историю как первооткрыватель неведомых северных земель и морей по очень простой причине: на его жизненном пути повстречался такой любознательный человек, как король Альфред Великий.

Кстати, известный норвежский ученый Тормод Торфей (Torfaues) в XVIII столетии утверждал, что норманны еще в III веке открыли путь в Биармию. Но это вопрос очень спорный и утверждения Торфея остаются недоказуемыми, и тем не менее все же нельзя безоговорочно отрицать, что, по крайней мере, частично соответствует действительности.

Доказательством того, что торговые отношения норманнов с жителями побережья Белого моря существовали задолго до посещения этих берегов Оттаром, служит торговля скандинавов так называемым «рыбьим зубом»: откуда иначе могли появляться в Норвегии моржовые клыки, если не из Биармии. В те времена Гренландия, Исландия и Шпицберген еще не были открыты норманнами. Вероятней всего, собираясь в это путешествие, Оттар уже мог знать о существовании северной страны, откуда поступали моржовые клыки, мамонтовая кость и другие товары.

Известный полярный капитан Ф. Нансен придерживался аналогичной точки зрения и в начале прошлого столетия вполне определенно заявлял: «Приходится сделать вывод, что норвежские охотники за моржами уже очень давно занялись поисками лучших, сулящих более богатую добычу лежбищ и направлялись с этой целью в восточные районы Северного Ледовитого океана, изобиловавшие этими животными. В этом направлении плыл и Оттар… Вполне вероятно, что уже задолго до него охотники за моржами бывали в этих водах».

В связи с этим приведем предположение ученого Коля, высказанное им в 1869 году: «Норвежцы с древнейших времен охотились на моржей в Северном Ледовитом океане». Действительно, тысяча лет назад район распространения моржей был значительно шире, они обитали на Груманте (Шпицберген), Матке (Новая Земля), на других островах полярных морей. Водились они и в Белом море, особенно много лежбищ обладателей «рыбьего зуба» было на острове Моржовец (отсюда такое меткое поморское название острова) и на восточном побережье Мезенского залива. Кстати, известный знаток животных А. Брем утверждал, что во времена Древнего Рима моржи обитали даже на побережье Шотландии, что вызывает, конечно, глубокое сомнение. Авторы этой книги пока не сталкивались с фактами, подтверждающими торговлю «рыбьим зубом» с островов туманного Альбиона, заготовленных шотландцами или бриттами. Моржовые клыки, как известно, обычно всегда поставлялись только с полярного Севера.

Если уйти еще дальше в глубину веков, в доисторические времена, то можно найти следы связей древних скандинавов с аборигенами побережья Белого моря.

Известная исследовательница памятников мезолита и неолита на территории Архангельской области М. Е. Фосс (1899–1955) в своем фундаментальном труде «Древнейшая история Севера европейской части СССР» отметила идентичность кремневых орудий, найденных на Беломорском побережье и в других районах северной части Европы. Например, на острове Олений в Кольском заливе найдены наконечники стрел, которые точно повторяют форму наконечников, имеющих происхождение с побережья Белого моря, в частности в Зимней Золотице, где была, как известно, доисторическая северная «фабрика» производства кремневых изделий. Поэтому она сделала следующий вывод: «Возникает предположение о том, что беломорское население имело сношение с населением, жившим у Кольского залива, через горло Белого моря, а затем по северному побережью Кольского полуострова».

На наскальных рисунках, обнаруженных на Карельском берегу Белого моря и на побережье Онежского озера, высечены изображения больших лодок, в которых могло уместиться до 24 человек. Хотя М. Е. Фосс допускала передвижение людей только через горло Белого моря (на Терский берег и Мурман), можно сделать предположение, что уже в те времена древние люди заплывали и дальше, т. е. проходили на судах вдоль всего Кольского полуострова до его северной части, а может даже до Скандинавии. «Найденные наконечники стрел на Зимнем берегу, — утверждала М. Е. Фосс, — близки по типу к шведским. Племена, населявшие различные области Севера, находились в сношениях между собой». Значит, если следовать логике, то должна была существовать и обратная миграция древних рыболовов и зверобоев с норвежских и шведских берегов на Белое море.

Думаем, нужно согласиться с утверждением Тормода Торфея о том, что морские походы норманнов в Биармию, или Древнюю Русь, осуществлялись с незапамятных времен, задолго до эпохи викингов. Но где найти подтверждение этих путешествий древних скандинавов? Оказывается, они существуют. Одним из таких древних письменных источников являются сохранившиеся до нашего времени рунические письмена, возникшие по оценке ученых около I–II веков н. э.

Еще в конце I века известный римский историк Корнелий Тацит в своем произведении «О происхождении германцев» описал, как германскими племенами создавались первые руны: «Срубленную с плодового дерева ветку они нарезают плашками и, нанеся на них особые знаки, высыпают затем, как придется, на белоснежную ткань». Такое письмо было названо руническим от слова руна — буква германского алфавита. Существует и другое ее определение: древнеисландское слово run переводится как скрытное, секретное знание; тайна.

Рунические надписи, являющиеся памятниками древнескандинавской письменности, вырубались на камнях или вырезались, как древнерусские берестяные грамоты, на деревянных стержнях. Руническая письменность была неотъемлемой частью культурной жизни древних скандинавов. Например, при раскопках средневековой гавани города Берген в Норвегии было найдено около 1000 стержней с письмами, стихами, и даже любовными записками.

Более 3500 рунических надписей, вырубленных древними писцами на мемориальных стелах, обнаружено в Скандинавских странах — Швеции, Норвегии и Дании. Большинство найденных рун сконцентрировано на территории Швеции, около 600 надписей обнаружены в Норвегии.

Древнейшие предметы с руническими надписями выявлены также и на территории Древней Руси в окрестностях Приладожья и озера Ильмень. Наиболее ранний предмет, относящийся к первой половине IX века, найден в Старой Ладоге. Находка представляла собой деревянный стержень длиной 42 см, на выровненной стороне которого нанесена стихотворная надпись рунами. Найдены другие предметы, относящиеся к XI веку: в Великом Новгороде — кость с частью рунического алфавита, в Суздале — форма для отливки подвески с вырезанной на ободке рунической надписью, на острове Березань в устье Днепра есть единственная стела с рунической надписью скандинава.

В начале прошлого столетия российским историкам посчастливилось держать в руках исполненные на пергаменте рунические рукописи, где речь шла о северной стране Биармии и соседних с ней Альдейгьюборге и Алаборге.

Первые сведения о походах норманнов в эти таинственные северные области долетописной Руси поражают своей необычностью, в них имеется налет фантастики, они носят явно сказочный характер. Сюжеты происходящих событий очень похожи на русские народные сказки: путеше

ственникам приходится встречаться с великанами, злыми колдуньями, волшебными золотыми яйцами и другими сказочными атрибутами.

Но в этих первых сообщениях о плаваниях скандинавов в ту же Биармию имеется элемент и реальных событий: само существование страны биармов, Винского леса. Хотя нет еще упоминания реки Двины (Вины), на берегах которой раскинулся Бьярмаланд, но уже присутствует у древних писателей Винский лес, который наверняка должен расти на берегах одноименной реки.

Одним из таких древних свидетельств о путешествии норманнов в Биармию является написанная на пергаменте рунами, ориентировочно около X века, «История Хиалмара, царя Биармландии и Тулемаркии» (Historia Hialmari, regis Biarmlandiae atque Thulemarkiae), впервые переведенная на русский язык С. К. Кузнецовым в начале прошлого века. Рунические письмена плохо сохранились, и, к сожалению, остались навсегда утраченными для исследователей несколько листов пергамента. Не сохранились первые три листа рунической рукописи, в последующих листах вырваны куски, что отмечено в переводе. Мы же приводим полностью текст древнескандинавского рунического документа, так как он был всего лишь один раз опубликован в работе С. К. Кузнецова «К вопросу о Биармии» в журнале «Этнографическое обозрение» за 1905 год (№ 2–3) и, не ошибемся, вызовет у читателя несомненный интерес. Итак,

«…Из Греции прибыли Абор и Самолис со многими избранными мужами, которые тотчас же были благосклонно приняты. Усердным их слугой сделался дворянин из Глизисвалла.[12]

Знаменит был в это время царь Хиалмар, который над всеми другими царями выдавался природными своими дарованиями и геройскими добродетелями и был лучшим начальником для своих придворных. Он сам приобрел власть над Биармландией, как мы сказали выше; царство это расположено между Тулемаркией и Гандвикой, за восточным склоном горного хребта. Первоначально он, вероятно, населял со своими поданными места болотистые, прежде чем выбрал себе определенное место жительства. Однако, часто отправляясь в пиратские экспедиции, до такой степени поднял славу своего имени, что во всех летописях, в которых отписывались воспоминания о делах минувших, заслужил похвалу.

Как-то раз, в весеннее время, пустившись в путь в сопровождении товарища своего Храмра, он направился в Биармландию с флотом из пяти кораблей; погоняемый с кормы ветрами, флот быстро пришел к месту. Тотчас высадившись на берег, они все опустошили огнем, так что умы жителей пришли в великое смятение. Много взято было здесь добычи и заняты очень многие местности, прежде чем Вагмар, царь биармландцев, узнал что-нибудь подобное. Но, получивши об этом известие, он приказал трубачам под звук труб созывать воинов и с ног до головы вооруженным выходить на битву. Тут-то разыгрался свирепый бой, и очень многие были убиты со стороны Вагмара, так как Хиалмар отчаянно нападал. Между тем Вагмар пытался мужественно отразить неприятельскую силу, полагаясь на отменную храбрость своих войск. Но так как Хиалмар составил отборнейший отряд из своих воинов, то ослабели ряды Вагмара, и, наконец, сам царь вынужден был спасаться в укрепление со всеми оставшимися, которые могли ускользнуть бегством.

Тотчас разославши по всем областям объявление о войне, он созвал в Биармию огромное войско. И вот царь, страстно желая битвы, вызвал Хиалмара на бой, а тот, приказавши воинам немедленно взяться за оружие, сам взял щит свой и приготовился к битве. Тогда произошло кровопролитное сражение, со страшным натиском, так как Хиалмар и Храмр свирепо кидались в бой. Хиалмар, обеими руками нанося удары, произвел большое истребление, тогда как между Вагмаром и Храмром завязался довольно жестокий поединок, до тех пор пока силы не оставили Вагмара, и он не потерял способности стоять на ногах. И вот, внезапным движением бросившись на Храмра, пытался он пронзить его мечом, но вдруг получил смертельную рану от Храмра.

До сих пор упорно сопротивлялся еще один из царских телохранителей, по имени Харке. Против него-то с большой настойчивостью направлял своих бойцов Хиалмар, говоря, что их по справедливости следует называть неспособными к войне и трусами, если они не сумеют обратить в бегство этого человека. А Харке довольно мужественно оборонялся мечом и прикрывался своими доспехами от нападающих; но когда, наконец, завязалась самая отчаянная битва, он вынужден был искать себе спасения бегством, полагаясь, прежде всего, на быстроту своих ног, которой он больше всего славился, и намереваясь скрыться в укреплении. Его примеру последовали также и другие, которые желали избежать смерти.

Внутри укрепления собралось 80 сильнейших мужей. Когда воины Хиалмара бросились на приступ, первые с такой силой заставляли их отступать, что все столбы укрепления (стояки) свалились (были сброшены вниз), и, открывши ворота, далеко рассеялись телохранители. Наконец, предводитель их, взятый в плен, был закован и брошен в темницу. После всяческих мучений на пытке в ту же ночь он переселился в Валгаллу, к Одину, получив в сражении смертельную рану, которую сзади нанес ему Храмр.

Войдя в крепость в утреннее время, Хиалмар увидел царскую дочь, девицу необычайной красоты, сидящую среди толпы девушек: ее просил он сам выйти за него замуж, потому что она ему необычайно понравилась, будучи достойна похвалы, прежде всего, по своей выдающейся красоте, а также потому, что по годам уже достаточно созрела. Тотчас же было приготовлено все необходимое для брачного торжества, и к вечеру оба они были отведены на брачное ложе. Впоследствии любовь их крепла все более и более, когда, по истечении некоторого времени, Хиалмар получил мужское потомство от своей супруги. Ребенку было дано имя Трома. Будучи необычайно красив собой, с большим старанием и заботой воспитывался он в царском дворце своего отца. Царь передал этого своего сына для воспитания наставнику, который в то время считался самым лучшим на всем Севере. Он обучал царского ребенка всем геройским добродетелям и упражнениям, которые следовало знать благородному и в царском достоинстве рожденному юноше. Благодаря этому и при помощи постоянного наблюдения, со дня на день делал он большие успехи.

Следует, однако, знать, что, взявши замуж царскую дочь, Хиалмар вскоре выстроил для себя прекрасный дворец и, приняв на себя всю заботу об управлении, он присвоил себе царский титул в Биармии и в областях, которыми прежде владел отец его. Он управлял ими с большой справедливостью и мягкостью, а по этой причине пользовался великой любовью граждан и был в великом почете. А когда протекло некоторое время, царская супруга произвела на свет дочку, которая по красоте своей и выдающимся природным дарованиям превосходила всех живущих в северной полосе. Царь пожелал, чтобы она получила имя Хейдиль. Эту самую девицу насильно похитил Урке, самый выдающийся силач. Царь по этой причине дал обет Фрейе, чтобы она сама благосклонно позаботилась о возвращении девушки обратно к отцу. Неотступно умолял Тора, она добилась того, что когда тот ударил своим боевым молотом Мьолнером, то девица возвращена была к своему отцу.

Между тем Хиалмар чрезвычайно славился, благодаря своей замечательной мудрости, и содержал у себя несколько выдающихся вождей и богатырей, известных дома и за пределами страны. Однако по достоинству и по значению выше всех их стоял Храмр, пользовавшийся и у царя особым почетом, так что за него выдана была замуж Хейдиль, ибо отец одобрял склонность своей дочери.

Другой из приближенных, по имени Ульф, или Улаф, перед этим домогавшийся руки царской дочери, был по этой причине чрезвычайно обижен. Получив отказ, он испытывал крайнюю досаду, так как душевные его качества были довольно низменного свойства; намереваясь отомстить Храмру за эту нанесенную ему обиду, он вызвал его на поединок. Приступая с бранью к своему сопернику, он говорил, что его следует назвать величайшим негодяем, если тот уклонится выйти с ним на поединок до его добровольного изгнания. Поэтому царь имел достаточно хлопот по улаживанию их ссоры, подаривши Ульфу очень много золота и серебра и вместе с тем драгоценную утварь, а прежде всего — рог величайшей редкости, на котором были вычеканены по золоту изображения в честь Тора, Одина и Фрейи.

После этого царь озаботился сделать приготовления к бракосочетанию с большой пышностью, созвав на торжество всех вельмож своего царства. И действительно, за продолжительным пиршеством достаточно было сделано возлияний в честь гения, при всеобщей радости и увеселениях, а царская дочь выдана была замуж за Храмра, которому царь, вместе с прекрасным приданым, даровал титул и права ярла (губернатора) над островами Тулемаркии, присовокупив также двойной и самый прекрасный подарок, именно бубен, с помощью которого можно предсказывать будущее. На этом бубне были вырезаны изображения из чистого золота, а был он весом в 15 фунтов. Ярл, получивши подарки, попрощался с царем, принеся ему величайшую благодарность за его милости и благодеяния. Вскоре, удаляясь из Биармландии на двух кораблях, ярл увозил вместе с собой в Тулемаркию свою милую супругу. Впоследствии она родила сына, которому дано было имя Виме. Он быстро вырос и обладал телесной силой и красотой.

Почувствовав отвращение к военным походам, ярл начал вести со своей супругой домашнюю жизнь. Он постоянно проводил время на острове, причем тот и другой твердо пребывали в супружеской любви…(пропуск в рунической рукописи)

…когда Ульф пришел, он совершал погребение своей супруги… послал вестника к Храмру, который говорил, что Ульф — самый подлый из людей. Поэтому Ульф, узнавши о ругательствах Храмра, с большей поспешностью пустился на нескольких кораблях к острову, чтобы опередить молву о своем приходе. Приставши ночью к земле, он окружил дворец ярла и, подложивши огонь, зажег. Храмр спал около своей супруги, внутри укрепления, но, тотчас вскочивши с постели и, ускользнув через потаенную дверь, убежал в лес, в сопровождении нескольких отменных силачей. Между тем Ульф уничтожил огнем укрепление и всех, кто оставался внутри, оставивши в живых супругу ярла, которая уведена была в плен. Ярл, чтобы доставить об этом несчастии известие, приехав в Биармландию к царю на своей волшебной палочке, испещренной руническими знаками. Когда он изложил все обстоятельства дела, царь тотчас же воспылал страшным гневом. Чтобы, однако, Ульф неожиданно не напал на него, царь, взявшись за свой волшебный мешок, начал его трясти, вместе с тем бормоча заклинания в следующих выражениях:

— Пусть поднимется страшный шум с громом, пусть уязвят его (Ульфа) великановы стрелы, пусть наложит на него руку богиня смерти. Пусть свирепо нападут на него бесчисленные горные духи и пусть поражают его великаны. Пусть бури раскидают, а камни разрушат его флот…(Пропуск в рунической рукописи.)

Когда он произнес это заклинание, Тор послал страшную бурю с жестоким ураганом, так что многие из кораблей Ульфа потерпели крушение, да и сам он не мог двинуться с острова в Биармию по причине волн, поднимавшихся на страшную высоту. Тем временем царь, составивши совет из своего зятя, царицы супруги и из более разумных мужей, рассуждал о том, что теперь нужно предпринять. Тут Храмр, обратившись к царю, сказал, что он со своей стороны советует, чтобы царь, изготовивши оповещение о войне, попытался собрать воинов. На это царь ответил, что такой именно совет кажется ему заслуживающим уважения. Но собралось всего двести ратников, не более, потому что вследствие хитрости какого-то негодяя, который был другом Ульфу, оповещение было где-то задержано. Когда об этом узнал царь, он сам изготовил другое оповещение, на котором выжег известные знаки (руны). Тогда собралось воедино очень большое количество людей, которых при подсчете оказалось семьсот человек. Этим дополнением он увеличил свои войска. На следующий день… (Пропуск в рунической рукописи.)…всячески старается помешать; не будем предаваться выпивке и не будем устраивать торжественных пиршеств в честь умерших родителей. Затем царь объявил, что следует считать самыми позорными трусами всех тех, кто не возьмет на себя защиты своих богов и не отбросит далеко этого разбойника. Услыхавши царскую речь, все они воспылали гневом, бросившись в разные стороны, так как не могли обуздать себя. Они устраивали торжественное жертвоприношение Тору, ибо, согласно священному обычаю, назначенного для жертвоприношения откормленного коня они вывели на средину, и царь, возливши руку на его голову, произнес обет, что если его дочь вернется, то он принесет жертву в чести Фрейи. Тотчас же, по заклании коня, царю и его придворным предложили жир. Когда все это было окончено, царь приказал всем своим ратникам взять оружие и взойти на корабли. Затем с 80 кораблями и семью нагруженными судами царь вышел в море. Они подошли уже близко к Ульфу, когда большинство пыталось уговорить царя не вступать в битву, чтобы не потерпеть урон в своих силах, так как приближалась буря, равным образом и неприятель был в большом числе. Напротив, царь, воодушевлял своих, увещевая мужественно сражаться, чтобы они не увлекались никакими внушениями трусливой души. Приготовившись таким образом к бою, они продвинулись к острову с 15 кораблями и с 6 гребными судами, на которых было по 40 гребцов. Когда между флотами получился уже незначительный промежуток, поднят был военный клич; вскоре противники столкнулись, и произошло жестокое сражение.

Хиалмар, будучи неустрашимого духа, ловко и отважно действовал своим оружием. Ульф, бросившись вперед, направил свой удар против Хиалмара и, занеся меч над спиной его, рассек ему середину туловища, хотя он и был в доспехах. Теперь все были обращены в бегство, а Храмар взят в плен. Тогда Ульф предложил им двоякое условие: чтобы или приняли таинства его религии, или же вступили с ним в новую битву. Тут от имени всей рати выступил с мольбой Ярм, прося пощады и мира. Вскоре Ульф, ограбивши храм, похитил у идола Юма (может, Йомала? — Авт.) множество золота, разогнавши жрецов, которые пытались помешать ему войти; но, будучи слабее силами, они не могли более сопротивляться царю. Итак, Ульф вооруженной рукой занял это царство, прогнавши жрецов вплоть до Сигтуна, где поблизости от так называемой горы Сигниль, они совершали свои жертвоприношения. Наконец, изгнанные даже отсюда, они удалились во Винландию, где гостеприимно приняты были отцом моим Хредром». (К вопросу о Биармии. Перевод С. К. Кузнецова.)

В какую пору происходили эти события, остается только догадываться, но то, что это времена архаичные, долетописные, в этом нет никакого сомнения. Кстати, сюжет об ограблении храма-святилища биармийцев часто повторяется и в других более поздних скандинавских произведениях. В сагах, на содержании которых остановимся ниже, чаще говорится об идоле жителей страны Биармии Йомалле, которому они поклонялись, причем его святилище постоянно пытаются ограбить норманны.

Интересно упоминание о жестокой битве обитателей легендарной страны — биармийцев с воинами внешнего врага Хиалмара, в результате которой рушатся столбы укрепления и все сваливается вниз, погребая под собой защитников биармийского города. Это очень напоминает содержание существующих до сих пор в наших краях древних легенд и преданий о чуди белоглазой, обитавшей в незапамятные времена в Подвинье (летописном Заволочье) задолго до прихода сюда новгородцев и суздальцев.

Историкам хорошо известно, что колонизация северного края славянскими племенами не всегда шла мирным путем. Узнав о приходе тех же новгородцев, чудь строила на возвышенных местах крепости или городища, остатки которых и сейчас можно обнаружить на берегах Северной Двины, да и других рек, и остервенело оттуда защищалась. Когда силы были неравные, то, не выдержав натиска славянских племен, одни убегали в лес, другие умерщвляли себя копьями или стрелами. Существовал еще один странный способ уйти добровольно из жизни: чудины погребали себя заживо в ямах и глубоких рвах. По преданиям, делалось это следующим образом. Они выкапывали ямы, по углам ставили столбы, делали над ними крышу из круглого дерева, покрытую землей и камнями. При подходе врага чудь белоглазая, от мала до велика, опускалась в яму со своим скарбом, затем чудины подрубали или поджигали столбы, крыша обрушивалась и погребала под собой всех находившихся в яме.

О другом путешествии норманнов в Биармию, или Древнюю Русь, можно узнать из следующего древнескандинавского произведения под названием «Сага о Боси», созданного, по мнению автора сборника «Русские древности» — Рафна (Rafn'a), не ранее 1241 года. В саге, бесспорно, имеется элемент фантастики, там одновременно переплетается и сказочный вымысел, и историческая действительность.

Итак, норвежский король Хринг,[13] вероятно, один из правнуков Харальда Прекрасноволосого, первого конунга Норвегии, почему-то не любил своего законного сына Херрауда. Предпочтение он отдавал другому сыну Сиоду, хотя тот был рожден от наложницы. Несчастный Херрауд, чувствуя себя отвергнутым и забитым, в конце концов нашел покровительство у отважного и смелого Боси. Тот родился в простой и небогатой семье у некоей воительницы Брунхильды, которая, как говорится в саге, даже будучи невестой, «не снимала шлема и брони».

Местные мальчишки боялись играть с сильным и крепким сверстником: в безобидных играх он сломал одному руку, другому—ногу, третьему напарнику выбил даже глаз. Когда подрос, Боси однажды одному из них сломал шею. Такого возмутительного случая не простили слуги короля, которые схватились за оружие, и тогда, повествует сага, завязалось настоящее сражение. На это обратил внимание король. По совету незаконнорожденного сыночка Сиода, прекрасно знавшего о дружбе претендента на трон и соперника — своего сводного брата Херрауда и Боси, король изгоняет последнего из страны.

Херрауд решил не бросать друга, и, попросив у отца несколько судов, ушел в викингский поход. После встречи с Боси в открытом море вместе осуществили пиратские набеги на берега Дании и Германии. Тем временем Сиод, собирая подати, обратился к отцу Боси с требованием возместить ущерб за причиненный вред его сыном, и когда тот, естественно, отказался, Сиод разграбил все его имущество.

Когда Боси вернулся на родину и узнал о жестоком поступке своего врага Сиод а, то вызвал того на бой и убил. Король Хринг, узнав о смерти сына, собрал подданных, чтобы организовать погоню и схватить Боси.

Несмотря на то, что идет против отца, Херрауд стал на сторону побратима. Естественно, норвежский король был сильнее, и через некоторое время друзьям пришлось сдаться. Отец долго уговаривал сына принять мир, но, видя упорство Херрауда, вынужден был приговорить обоих к смертной казни. Но в это время, как повествует сага, к королю пришла старуха Бусла, воспитавшая Боси, и, грозя наслать на него все беды и напасти, упросила того помиловать молодых викингов. Король заменил смертную казнь на их высылку к загадочным берегам Биармаланда, причем приказал не возвращаться оттуда без какого-то волшебного яйца, покрытого снаружи золотыми письменами, неведомой жар-птицы.

Главные герои саги — Боси и его друг сходили на своем судне в таинственную страну Биармию. Правил тогда Биармией царь Харек, что любопытно, было у него два сына с очень интересными именами — Рерик и Сиггейр, очень напоминающие летописные имена призванных «из-за моря» братьев Рюрика и Синеуса, а также красавица дочь по имени Эдда.

Главной целью экспедиции являлся поиск в этой стране какого-то волшебного яйца, охраняемое свирепым коршуном в храме божества Йомали. С помощью дочери местного жителя, у которого путники остановились, Боси и его побратим добыли волшебное яйцо, заодно выручили красавицу Хлейду — сестру короля Готмунда из Глезисвалла и после поджога храма Йомали вместе с ней благополучно возвратились домой и помирились с королем.

Позднее побратимы повторили поездку в Биармию. Сага повествует, что король неведомой страны Глезисвалля Годмунд не смог смириться с похищением любимой дочери Хлейды (хотя, это было не так) и поэтому обратился к сыновьям короля Биармии Рерику и Сиггейру за помощью освободить его дочь.

Снарядившись в дорогу, братья узнали, как добраться до обидчиков, и напали на Гаутланд, убив при этом короля Хринга. Они вызволили из плена Хлейду, а затем отправились домой. Побратимов не было дома, в это время, якобы, Воси и Херрауд вместе со своими дядями принимали участие в знаменитом Бровальском сражении. Однако в длинных списках участников этого боя, которые сохранились до наших дней, упоминании о наших героях саги, ни об их дядях нет, что ставит под сомнение содержание этого древнего произведения.

Путешествие, совершенное в Биармию другими скандинавами, героями «Саги об Алаборге и Альдейгьюборге», вероятно, проходило в это же время, так как в ней снова говорится о знакомом по предыдущим произведениям Хареке — царе Биармии. Сага очень напоминает историческое сочинение, однако в ней существуют элементы сказочности.

Здесь упоминаются два города, расположенных в Гардарики (по далеко не бесспорному, на наш взгляд, мнению большинства историков, именно так называли скандинавы Древнюю Русь). К сожалению, неизвестно, когда была написана эта сага, но вероятней всего, что здесь, по мнению специалистов, зафиксировано одно из первых упоминаний старинного северного города Ладоги, точнее Старой Ладоги (Альдейгьюборг) и Олонца (Алаборг), но не как конкретного населенного пункта, а как целой местности в Приладожье.

В саге повествуется о том, как два брата-скандинава пошли войной на биармского царя Харека из-за того, что тот не пожелал отдать свою дочь замуж за одного из них. На 60 кораблях они пришли к порту назначения — столице Биармии и потребовали встречи с Хареком. После непродолжительных переговоров и обещания скандинавов отдать свои владения в Приладожье царю Биармии дочь согласилась выйти замуж за «горячего скандинавского парня» и конфликт получил мирное разрешение.

Переплетением сказочных и реальных исторических событий наполнена следующая сага под названием «Сага о Стурлауге Трудолюбивом Ингвольссоне», повествующая об очередных походах норманнов в Биармию и Алдейгьюборг. Она создана около 1300 года неизвестным автором и относится к числу наиболее популярных древнескандинавских произведений.

Героем этой древней саги является, как видно из ее названия, шведский конунг Стурлауг Ингвольссон по прозвищу Трудолюбивый. Вероятно, он был уже тогда известным и знатным человеком, хотя еще не конунгом, так как наравне с королем Норвегии Харальдом (вероятно, речь идет о Харальде Прекрасноволосом, помимо прочего, славившимся своим любвеобилием и неравнодушием к женскому полу) и с не менее знаменитым в те времена витязем Колем, стал свататься за местную красавицу Асу. Естественно, соперничанье трех женихов привело к стычкам между ними.

В начале в поединке с Колем погибает викинг из окружения короля, позднее Стурлауг побеждает уже самого Коля. Норвежский король, хотя и был уже пожилым человеком и вдовцом, никоим образом не хотел уступать красавицу. Пользуясь своим положением, он поставил очень жесткие условия перед отцом невесты: или тот выдаст дочь за короля, или будет убит. Естественно, отцу Асы пришлось немедленно согласиться, — куда же ему было деваться. Когда Коль, победив человека короля, непосредственно обратился к нему, чтобы тот выходил на поединок, последний ввиду своего преклонного возраста попросил помощь у Стурлауга.

Тогда предприимчивый Стурлауг тут же попросил старого короля отказаться от обещания отца Асы выдать за него замуж свою дочь. В поединке, как уже знаем, он победил Коля. Желая восстановить справедливость, позднее на бой его вызвал брат погибшего жениха, победителем которого снова стал Стурлауг.

Оказывается, такое превосходство этого героя объяснялось советами колдуньи Вефрейны. В молодые годы невеста Аса находилась у нее на воспитании и, испытывая большие симпатии и благосклонность к молодому Стурлаугу, стала тому помогать. Накануне поединка она подарила будущему супругу особый чудодейственный меч, с помощью которого тот легко одолел своих соперников. После этого уже не было никаких препятствий для их свадьбы.

Король, конечно, был очень зол на нахального шведа, посмевшего отбить красавицу у самого конунга Норвегии, хотя тот уберег его честь и спас жизнь. Но тем не менее Харальд решил отомстить счастливому сопернику. Когда Стурлауг отсутствовал по причине участия в очередном поединке, король приказал поджечь дом отца его невесты, и только по счастливой случайности никто не сгорел. Стурлауг назвал короля коварным и жестоким человеком, но конунг ответил, что он не боится гнева своего подданного, а наоборот пригрозил преследовать Стурлауга до тех пор, пока тот не принесет ему волшебного рога какого-то невиданного зверя Ураргорна. Тому ничего не оставалось, как подчиниться требованию короля.

Естественно, первый вопрос, которым он задался, а где же находится этот самый злополучный рог. Стурлауг по очереди стал расспрашивать близких ему женщин, но Аса отослала его к колдунье Вейфрейн, которая в свою очередь отправила к своей сестре Яригерде. И, наконец, ему было указано, что о роге может рассказать Снелауга[14] — жена короля неведомого государства Гундигаланда[15] Гундольфа.

Итак, узнав, что рог находится на далеком Севере, Стурлауг со своими побратимами Аки и Фрамаром отправился в путь. Бросив якорь в потаенном заливе одного из северных фиордов, Стурлауг с побратимами выходит на берег и пробирается через густой лес. Через некоторое время они вышли к какому-то поселению и дворцу с укреплением. У входа дворца стояло два сторожа, щеки которых срослись с грудью, и они лаяли по-собачьи.

Убив сторожей, викинги проникли во дворец, где в одной из комнат нашли много женщин, среди которых своей красотой выделялась царевна. Аки узнал эту женщину по рассказам своей матери, и, назвав ее родственницей, крепко обнял за шею и поцеловал. Царевна приняла его приветствие благосклонно; королю Гундольфу, наоборот, очень не понравился поступок чужеземца. Почувствовав себя оскорбленным, он стал созывать стражу.

Но путники продолжали гнуть свою линию и просили рассказать о местонахождении волшебного рога. Пообещав скандинавским гостям в дальнейшем неминуемой смерти, она все же рассказала, что злополучный рог находится в Биармии. Еще царица предупредила Стурлауга, чтобы он шел за рогом один и не трогал его голыми руками, так как рог весь покрыт какими-то ядовитыми веществами.

В это время в зал дворца тут же ворвались гундинги[16] и после ожесточенного сопротивления взяли в плен незваных гостей. Сорвав с них одежду и оставив в одних подштанниках, гундинги привели пленников через лес на какую-то большую поляну, в центре которой стояли два огромных пустотелых камня. Их посадили в меньший камень, а большим привалили выход. Гундинги были удовлетворены за нанесенное им и королю бесчестье (дорогой же был поцелуй для скандинавов-побратимов!) и решили, что вскоре чужеземцы умрут от голода.

А у Стурлауга оказалась с собой волшебная игла или алебарда, подаренная ему колдуньей Вейфрейн. Игла имела свойство увеличиваться по желанию хозяина. По приказу Стурлауга игла выросла до таких гигантских размеров, что раздробила камень, загораживающий вход в пещеру. Таким образом, приятели все же сумели выбраться из плена и вернуться на корабль.

«Тут тотчас подул попутный ветер, и плыли они, до тех пор, пока не приплыли к Бьярмаланду, и дальше по реке Вине. Они осмотрели землю вверх по западному [берегу] реки, так как там была равнина, и там был храм, так сиявший, что его блеск, казалось, озарял всю равнину, так как был он украшен золотом и драгоценными камнями. Стурлауг сказал:

— Давайте изменим положение нашего корабля так, чтобы корма смотрела на землю, и пусть один канат лежит на земле, [случай] если нам понадобится отплыть быстро, и пусть шесты будут снаружи [судна]; будем готовы ко всему. А мы, Франмар и я, пойдем на берег.

Вот сходят они с Хрольфом Невья на землю и [идут] к храму. И когда они подошли к храму, то [оказалось], что двери у него устроены так, как им было рассказано. Они идут к тем дверям, что были с северо-западной стороны храма, так как только одни они были открыты. Тогда увидели они, что внутри у порога была яма, полная яда, а дальше за ней большая перекладина, в которую снизу было воткнуто лезвие меча, а в дверном проеме вокруг ямы [было выложено] ограждение, чтобы не могло быть испорчено убранство [храма], если яд выплеснется. И когда они подошли к дверям храма, то пришел туда Хрольф Невья. Стурлауг спрашивает, почему он пришел.

— Я не хотел лишать себя славы и [поэтому] иду в храм с тобой.

— Здесь не на что надеяться, — говорит Стурлауг, — один я пойду в храм.

— Ты хочешь лишить других славы, — говорит Хрольф.

— Мне это ни к чему, — говорит Стурлауг.

Вот смотрит он внутрь храма и видит, где на почетном месте, на возвышении сидит Тор.[17] Прямо перед ним стоял стол, полный серебра. Видит он, что дальше перед Тором на столе лежит Урархорн, такой сияющий, как если смотришь на золото. Он был полон яда. Он увидел там висящие шахматные фигуры и доску, сделанные из светлого золота. Сверкающие одеяния и золотые кольца были прикреплены к шестам».

В храме находилось 30 женщин, среди которых одна выделялась своим огромным ростом и внешностью: темно-синим лицом, огромным ртом и черными глазами. Однако она была хорошо одета. Увидев Стурлауга и его побратима, жрица храма пригрозила им, что они не уйдут отсюда живыми.

«После этого готовится Стурлауг войти в храм, запрещая своему побратиму следовать за ним. Внутри храма стояли три плоские каменные плиты, такие высокие, что доходили до нижней части груди, а между ними были глубокие ямы, и нужно было перепрыгнуть через них, чтобы попасть туда, где стоял Урархорн. Вот подпрыгивает Стурлауг, и далеко прыгает внутрь [храма] поверх всех каменных плит и, торопливо схватив рог со стола, отправляется в обратный путь, и никто ему не помешал. Жрица храма стоит, темно-синяя и вздувшаяся, и держит обоюдоострый меч. Ему показалось, что на лезвиях меча горел огонь. Она страшно кричит на него и скрежещет зубами, но все же она слишком потрясена [его поступком], чтобы решить, [что делать]. А когда Стурлауг оказался возле каменных плит, то видит он, что Хрольф Невья прыгает над плитами внутрь [храма]. Поворачивает он [Хрольф] тотчас в сторону Тора и Одина, хватает шахматную доску, бросает ее себе в подол рубахи и прыгает дальше вдоль храма. Вот видит он, что жрица храма прыгает вслед за ним, скрежеща зубами. Он вспрыгивает на каменные плиты, надеясь с них выпрыгнуть наружу, но жрица храма внезапно хватает его за рубаху и поднимает его вверх, а затем бросает его вниз на каменные плиты, так что у него тотчас ломается позвоночник. Потерял свою жизнь Хрольф Невья с большим мужеством.

После этого прыгает жрица храма наружу и кричит так громко и так страшно, что эхо отозвалось в каждой скале, в каждом камне по всей округе. Она теперь видит, куда идет Стурлауг, и преследует его, и с яростью бросается на него. Он защищается с учтивостью и мастерством. И вслед за этим видит Стурлауг, что из леса выходит человек, другой и третий, а затем вышли люди со всех сторон. Стурлауг отступает, а она падает [на него] с еще большей злобой, так как видит она, что приближаются люди. Он прыгает на нее [с алебардой] и вонзает в нее алебарду так, что острие вышло между лопаток. Она поворачивается так быстро, что он выпускает [из рук] алебарду и ждет, пока она умрет. Стурлауг прыгает теперь на корабль и тотчас рубит якорный канат, а другие [люди] отталкиваются шестами. Но биармийцы с силой атаковали корабль Стурлауга. Тогда сказал Франмар:

— Я прошу, чтобы сейчас подул тот попутный ветер, что обещала мне Гримхильд.

И тотчас подул попутный ветер [с такой силой], что натянулся каждый канат. Плывут [они] прочь, но биармийцы преследовали их, сколько могли, так что некоторые были унесены бурей, а некоторые погибли от оружия. Те, которые вернулись, решили, что они хорошо отомщены».

В саге ничего не говорится, как Стурлауг со своими спутниками возвратились на родину. Известно, что после длительного путешествия они пристали к шведскому берегу в местечке Вермаланд. Затем пришли к конунгу Харальду, Стурлауг же держал в руке рог. Король сидел на высоком троне и так распух от ненависти и злобы, что даже не мог говорить. Со словами, что он выполнил обещание и привез рог, Стурлауг бросил его в короля с такой силой, что разбил ему нос и выбил четыре зуба. Так закончилась первая поездка Стурлауга в Биармию.

После этого Стурлауг благополучно вернулся к жене Асу и своим родителям. Через некоторое время он со своими верными побратимами нанялся на службу к конунгу Швеции Ингифрейру. В числе других викингов Стурлауг ходил по морям 12 лет и грабил в далеких землях. Затем конунг Ингифрейр дал титул конунга самому Стурлаугу, вместе с ним и большое государство, а побратимы охраняли его. Далее в саге говорится, что однажды они снова собрались в Биармию.

«Одним летом объявляет Стурлауг о том, что он хочет отправиться в Бьярмаланд. Собирает он тогда к себе большое войско. Приходят тогда к нему его побратимы. Но об их поездке ничего не говорится, до тех пор, пока не приходят в Бьярмаланд. Сжигают и палят они все, что могут, и совершают одно злодеяние за другим. Раундольф (Родольф), конунг бьармов, узнал об этом и собирает тотчас войско, но было у него, однако, мало людей. И тотчас, как они встретились, завязалась у них тяжелейшая битва, и [начались] жесточайшие бои. Там можно было видеть множество сильных ударов, и расколотых щитов, и разрубленных кольчуг, и копий без древка, и много [воинов], упавших обезглавленными на землю. А закончилась эта битва тем, что там пал конунг Раундольф (Родольф), а с ним и много воинов. А после этого великого деяния подчинил себе Стурлауг весь Бьярмаланд» (Сага о Стурлауге Трудолюбивом Ингвольссоне. Перевод Г. В. Глазыриной).

Возвратившись в Швецию, в решительной схватке Стурлауг побеждает своего злейшего врага конунга Гундольфа. Но позже его постоянно мучила мысль — в чем же секрет рога, откуда произошел неведомый зверь Урархорн, и по этому поводу на одном из пиров Стурлауг дает присутствующим торжественный обет, что он обязательно разгадает биармийскую тайну.

Воспользовавшись подсказкой колдуньи Вейфрейн, для добычи необходимых сведений Стурлауг направил в Финмарк своего подручного Фрости. Там он вручил дочери местного короля Снера Миолле дощечку с руническим письмом Стурлауга, в котором тот просит Миоллу приехать в Швецию и выйти за него замуж. Не ожидая подвоха, она согласилась на предложение шведского короля. По приезде невесты Стурлауг отказался от своих намерений и неожиданно предложил жениться самому Фрости на ней ради того, чтобы в брачную ночь тот выведал тайну биармийского рога.

Чтобы не быть опозоренной, Миолла, естественно, согласилась выйти замуж за Фрости и в брачную ночь рассказала интересную историю, свидетелем которой был и наш бесстыдный герой Стурлауг, притаившийся в спальне.

Когда-то в Биармии была сильнейшая голодовка. И, чтобы умилостивить богов, биармийцы стали приносить жертвы какому-то неведомому зверю Урр (Urr): ему доставляли и бросали в пасть золото и серебро. Своими пожертвованиями туземцы вскормили его так, что это чудовище стало самым страшным и злейшим существом в Биармии. Он стал пожирать людей и скот и вскоре «опустошил всю область к западу от Двины».

В это время король Харальд прибыл в Биармию с намерением убить это чудовище. Ему стала помогать местная женщина под именем Годрида. Однажды она явилась к Харальду ночью и дала совет гнать чудовище к берегу, а затем в море. В воде, сказала женщина, она легко расправится с ним. В награду же попросила отдать только рог, растущий на лбу этого страшного зверя. И она его победила. Такова разгадка происхождения волшебного биармийского рога.

О временах еще более стародавних нам поведал известный сочинитель, датский хронист-летописец Саксон Грамматик (1140 — около 1208). Используя скандинавские и исландские саги, устные рассказы и предания, другие источники, он написал в девяти книгах историю Дании с древнейших времен до 1185 года под названием «Деяния данов» (Gesta Danorum). Мы же представим читателю несколько фрагментов объемного произведения Саксона, тем более что оно никогда полностью не переводилось на русский язык, а ваши покорные слуги это сделали ради своего неуемного любопытства. На ваш суд будет представлено несколько отрывков из книги, где события связаны с Русью и Биармией.

Во времена мрачного Средневековья все древние познания античных ученых, тот же Птолемей и его карты с градусными сетками, и даже, нисколько не похожее на фантазию, свидетельство норвежца Оттара о скандинавских странах и существовании Биармии, в последующие века в Западной Европе были забыты. Вместо тех, назовем так, относительно подлинных представлений о полярном Севере, они подменились сведениями с какой-то жуткой фантазией: чудовищами, великанами, духами. В числе уже хорошо известных скандинавам земель, как Халогаланд (там жил Оттар), Финмарк (самая северная область

|…|гии) и Биармия, средневековыми писателями на-

|…|какие-то фантастические — Йотунхейм, Имис-

|…|Альфхейм.

|…|сон не был исключением. В упомянутом сочинении

|…|сказывает об удивительном плавании датского ко-

|…|ормса в мифическое царство мертвых, которое, как

|…|1ли в те времена, находилось на Крайнем Севере,

|…|и сказания передают, что скандинавы укладывали

|…|шерших родственников в лодки и отпускали на волю волн океана, только таким способом, считали они, покойные могут достичь той неведомой страны.

Еще в XIII столетии в Германии считали, что Британия — именно та страна и называлась она «островом мертвых». Долгое время существовало поверье, что у северных берегов Франции собираются все души умерших, а оттуда их перевозят в Британию.

У Саксона Биармия тоже представлена, как таинственная фантастическая страна, связанная с царством мертвых, различными волшебствами и чарами. Но прежде чем рассказать о походах норманнов в эту страну, остановимся на событиях, освещенных в первой книге писателя, где Саксон Грамматик повествует о борьбе отпрыска короля Дании под именем Хаддинг с конунгами Норвегии и Швеции, их сыновьями и родичами. Вначале Хаддинг прославился тем, что, атаковав в Балтийском море около острова Готланда превосходящие силы противника короля Норвегии Свипдага, потопил их флот. Затем Хаддинг победил его сына Асмунда, пытавшегося мстить за отца. Перед смертью тот сумел ранить датчанина в ногу, оставив на всю жизнь хромым.

Позднее внук Свипдага и сын Асмунда под именем Уффе сумел отомстить датчанину. Пока Хаддинг воевал со Швецией, Уффе перебросил свои войска в Данию, считая, что лучше напасть на дом своего врага, чем охранять свой. Таким образом, датчане вынуждены были вернуться на свою родину и защищать собственные жилища. После чего Уффе благополучно вернулся в Швецию, избавленную от врагов. Хаддинг не успокоился и на следующий год снова вернулся в Швецию, где почти пять лет вел кровопролитную войну. Но однажды случился жесточайший шторм и его флот был разбит бурей.

После Хаддинг отправился в Норвегию, где узнал о женитьбе какого-то великана на Рагнильде — дочери местного конунга Хакона. Решив не допустить такого неравного брака, Хаддинг вызвал на бой великана и убил незадачливого жениха. Но в бою сам получил тяжелые раны. Рагнильда стала ухаживать за доблестным чужестранцем и чтобы позже не забыть его, зашила в рану на ноге Хаддинга золотое кольцо. Впоследствии дочка Хакона, когда король предоставил ей свободу выбора жениха, при осмотре, точнее при ощупывании претендентов, благодаря этому кольцу узнала Хаддинга и вышла за него замуж.

После женитьбы он решил сходить на своем судне в Биармию. Когда Уффе узнал о том, что Хаддинг будет находиться в Бьярмаланде, решил отомстить за смерть своего отца и деда. Шведский конунг пообещал свою дочь тому, кто убьет ненавистного Хаддинга. Вызвался некий Тунинг, находившийся в то время в Биармии, который стал подстрекать туземцев, славившихся своим чародейством, погубить датчанина.

Когда Хаддинг проходил мимо берегов Норвегии, то увидел удивительного старика, призывавшего его к себе. Несмотря на предупреждения спутников, что поездка на берег может оказаться губительной для него, смелый датчанин все же взял его на борт корабля. Старик научил датчанина, как правильно расставить войско (в виде клина) при нападении на биармийцев.

Когда началось сражение, биармы, решив схитрить, бросили оружие и попытались, обладая чарами и волшебством, напустить на небо тяжелые свинцовые тучи и проливные дожди, тогда в противовес им старик, вероятно, финн, также славившийся своим колдовством, выпустил полосу тумана и нагнал штормовой ветер, разогнавший тучи, благодаря чему Хаддинг со товарищи одержал сокрушительную победу над биармийцами. Позже он убил короля Уффе и, подчинив Швецию, поставил во главе ее Хундинга — брата Уффе.

В третьей книге Саксона Грамматика приведены сведения, правда, косвенно, связанные с Биармией. Кстати, наш великий историк Н. М. Карамзин, хотя и считал недостоверными сведения Саксона Грамматика, относил описанные события (ссылаясь на историческое сочинение Тормода Торфея) к концу I — началу II века н. э. Значит, те события, о которых говорилось выше, происходили еще раньше.

Детство будущего короля Швеции Хотера прошло под опекой конунга Гевара, так как его отец был убит в очередной войне с датчанами. Еще подростком Хотер многих превосходил силой и ловкостью, прекрасно плавал и стрелял из лука, был одаренный и умный юноша. Кроме того, Хотер отличался тем, что искуснее всех играл на арфе и лире. Он завораживал и очаровывал души людей своей прекрасной игрой на этих редких инструментах. Неудивительно, что вскоре в него влюбилась дочь Гевара по имени Нана и стала искать любого повода, чтобы упасть в объятия любимого.

Но тут в повествовании появляется некий герой Балдер, сын Одина. Однажды, увидев купающуюся Нану и пораженный ее удивительной красотой, Балдер воспылал к ней страстью. По этой причине он решил убить своего главного претендента на руку Наны — Хотера.

Чтобы предотвратить беду, король Гевар рассказал, как Хотер сможет победить своего сильного противника. А погубить его можно было, оказывается, только посредством волшебного меча и какой-то заколдованной то ли ленты, то ли подковы, которые хранились у лесного бога Миминга. Тот жил далеко на Крайнем Севере, за непроходимыми лесами и горами, путь к нему преграждался различными препятствиями, непреодолимыми для обыкновенного путешественника. Только на санях, запряженных северными оленями, была возможность преодолеть суровые замороженные горные хребты и попасть в страну Миминга. Выслушав наставления Гевара, Хотер собрался в путь и через какое-то время добрался до тех мест.

Установив свою палатку недалеко от пещеры, где обитал лесной бог, отважный швед стал поджидать его. Однажды ничего не подозревающий Миминг выполз из своей обители, Хотер напал и, угрожая копьем, сбил его на землю. Затем стал грозиться убить, если тот не отдаст Хотеру волшебный меч и ленту или подкову. Миминг, спасая свою жизнь, не замедлил отдать требуемое, а довольный Хотер вернулся домой, обогащенный волшебными трофеями.

В это время Хельги, конунг норвежского фюлька Халогаланда, обратился, чтобы кто-нибудь помог ему посвататься за Тору — королевскую дочь Кусо. Вероятно, здесь Саксон Грамматик рассказал о 14-м короле финнов по имени Кусо (Kuso). Шведский историк Иоганн фон-Страленберг, побывавший в русском плену, написал позднее несколько трудов, посвященных истории России. Так вот он, ссылаясь на забытую всеми «Шведскую библиотеку» (Schwedische Bibliothek), издания 1728 года, позаимствовал оттуда известие о том, что 14-й король Кузо в свое время напал на Биармию, опустошил всю страну и три года владел ею.

Вернемся к сочинению Саксона. В те далекие времена женихи имели обыкновение, предлагая руку и сердце, выражать любовь своим суженым красивым поэтическим языком, составляя особые хвалебные стихи, так называемые висы. Однако этот норвежский король «славился» редким косноязычием и поэтому направил своих послов к невесте, но Кусо с презрением отверг его, отвечая незадачливому жениху, что такой несмелый человек не заслуживает руки его дочери. Тогда Хельги обратился за помощью к Хотеру, славящемуся своим красноречием.

Собрав большой вооруженный флот, Хотер отправился в Норвегию, чтобы достичь цели любой ценой, если не красивыми словами, так, в конце концов, оружием. И когда он выступил на тинге, Кусо быстро изменил свое мнение о норвежском женихе и спросил дочь, чувствует ли она симпатию к своему воздыхателю. И когда она согласилась, Кусо пообещал Хельги ее руку. Таким образом, Хотер своим красноречием сумел убедить упрямого короля финнов и биармийцев.

В пятой книге Саксон Грамматик представил сведения о походах данов в Биармию. Однажды известный шведский витязь Арнгрим прибыл к не менее известному в те времена датскому королю Фротону просить руки его дочери. Но Фротон был глух к его просьбе, тогда Арнгрим обратился за помощью, как к посреднику, к шведскому королю Эйрику. Тот посоветовал жениху: чтобы получить благосклонность датского короля, Арнгриму необходимо сходить войной в страны Крайнего Севера, неподчиненные пока датскому владычеству. Обладая большим военным опытом и овеянный славой, Арнгрим незамедлительно отправился со своим войском бороться против Эгтера — тогдашнего короля Бьярмаланда и Тенгиля — короля Финмарка.

Народы Крайнего Севера — финны, пишет Саксон, считались самыми лучшими копьеносцами, никакой народ не мог так умело бросать копье. Они были очень хорошими охотниками, на одном месте никогда не жили, а кочевали с места на место, где есть добыча. Скритфинны (Skritfinni) отличались замечательным свойством, отметил Саксон, — умением кататься на изогнутых лыжах через покрытые толстым слоем снега горные хребты. Вот эти люди напали на войско Арнгрима, но боролись не очень удачно, несмотря на свое умение колдовать и чудодействовать.

Финны, рассеявшись по полю, бросили три камешка позади себя, чтобы предстать перед войском Арнгрима тремя огромными камнями, похожими на горы. Шведы были введены в заблуждение таким превращением и поначалу отступили. На следующий день, когда Арнгрим снова пошел в атаку, на этот раз финны своими чарами вызвали снежную лавину, похожую на огромную реку. Шведы в очередной раз были обмануты хитрыми финнами, большинство из них сильно испугалось рева мнимой стремящейся массы воды. На третий день, не найдя больше обманных средств, финны вынуждены были сдаться на милость завоевателям. Арнгрим установил сроки и наложил на них следующую величину дани: после подсчета всех финнов, необходимо по истечении каждых трех лет каждым десяти финнам платить по полной оленьей упряжке, груженной замшей (выделанные шкурки соболей, песцов и пр.)

Потом Арнгрим пошел войной на Бьярмию и, вызвав на бой один на один Эгтера — короля Бьярмаланда, убил его. После этого наложил такую же контрибуцию на местных жителей, обязав платить ему дань по одной шкурке с человека. С богатыми трофеями Арнгрим вернулся в Швецию и затем вместе с Эйриком отправился к датскому королю. Эйрик восхвалил перед Фротоном подвиги жениха и рассказал о покорении Биармии и Финмарка. Тогда тот посчитал, что теперь шведский витязь заслужил право получить руку дочери датского короля.

В очередной раз о походах в Биармию упоминается в шестой книге Саксона. События происходят во времена Фротона IV и относятся, по мнению Тормода Торфея, к IV веку. В ней рассказывается о неком Старкарде, человеке без родины, появившемся на свет, по словам Саксона, где-то на востоке от Швеции. Древняя традиция говорит, что этот Старкард предлагал принести в жертву богам короля Норвегии Викара. На это его, мол, подстрекал главный скандинавский бог Один. Обманом Старкард завоевал доверие норвежского короля, а затем предал его и самолично удавил петлей, якобы, принеся в жертву по требованию богов.

Совершив такой предательский поступок, Старкард забрал судно Викара и уплыл на нем к одному пирату из Дании, такому же авантюристу, по имени Вемон. Впоследствии они оба стали известны своими пиратскими набегами на приморские страны. Саксон сообщает, что «после свержения далеких и широких областей» они вторглись на Русь (Rusciam). Пираты применили против местных аборигенов какую-то военную хитрость, используя доски с наколоченными гвоздями и располагая их на земле по линии нападения противника. Датчане загнали русичей на эти доски с гвоздями, сами предварительно одев башмаки с толстой деревянной подошвой, благодаря чему сумели одержать над ними победу. При этом предводителя русичей Флоки со своим войском отрезали от убежищ в горах и загнали в непроходимые чащи. После победы пираты собрали столько трофеев, что не могли все увезти на своих судах, а отбирали только серебро и золото.

После смерти напарника Вемона, пишет Саксон, «за свою доблесть» Старкард был призван витязями Биармии и там совершил много «примечательных дел среди них». Какие это были «примечательные дела», Саксон умалчивает. Позднее Старкард из Биармии перешел в Швецию, где жил семь лет с сыновьями Фреи. Однако, если быть последовательными, позднее, уже в восьмой книге, Грамматик снова возвращается к этому герою, приводя хвастливый спор некоего Хотера и Старкарда, где последний хвалился тем, сколько людей он поубивал. При этом среди убитых он указал на тех самых витязей Биармии, которые приглашали его когда-то к себе. Вероятно, и здесь проявилась предательская пиратская натура Старкарда.

Следующий рассказ о Биармии связан непосредственно с таинственным островом Туле. Сын датского короля Харальда Горм отличался среди военачальников того времени, что он искал славы не в боях и войнах, а в раскрытии тайн природы, в поисках малоизвестных, неведомых земель. В этой характеристике датского короля, данной Саксоном, можно найти некоторые черты упомянутого выше английского короля Альфреда Великого, записавшего рассказ Оттара, которого в первую очередь интересовали не боевые успехи, а научные открытия.

И вот когда поступило сообщение от людей, прибывших с острова Туле, об обитании в тех краях некого Гейрода, он сразу же принял их, чтобы послушать необычные, граничащие с фантастикой, рассказы. Эти посланцы с загадочного острова хвастались об огромных сокровищах той страны, но сразу предупредили, что путь туда сопряжен с опасностями, которые едва ли сможет перенести простой смертный человек. Тем, кто захочет совершить такое плавание, они объясняли, что надо проплыть по океану, который огибает все страны, оставить солнце и звезды позади и попасть «вниз в хаос», а затем, наконец, «пройти сквозь землю, где не пробивается свет и где темнота правит вечный бал».

Несколько слов о Туле. Первооткрывателем этого таинственного легендарного острова, расположенного в северных областях Океана, считается ученый астроном и мореплаватель Пифей, обнаруживший его в IV веке до н. э. Записки Пифея о путешествии на Север не сохранились и считаются навсегда утраченными, поэтому основным первоначальным письменным источником о Туле являются тексты Страбона и Плиния Старшего. С античных времен из поколения в поколение передавались легенды и сказания о существовании какого-то огромного куска суши под названием Ultima Thule (Крайняя Туле), расположенного в северных областях Океана.

До настоящего времени остается не раскрытой тайна этого удивительного острова. Вопрос о том, какая из областей Северной Европы была пифеевской Туле, остается до сих пор открытым. Хотя за свою многовековую историю немало гипотез было выдвинуто в науке. И где только его не располагали, одни считали Туле из числа Шетландских островов, другие — Исландией и даже Гренландией, третьи — Шпицбергеном. Мы же склоняемся к мысли, что это были высокогорные Лофотенские острова Норвегии или сам Скандинавский полуостров, долгое время принимавшийся древними за остров.

В этой связи интересно привести сведения из трехтомного труда «О положении Земли» римского географа Помпония Мелы, жившего в I веке н. э., где впервые была представлена Скандинавия под названием Codanovia, правда, не материковой землей, а как «самый большой и самый плодородный остров», принадлежащий тевтонам. Здесь же древний писатель упомянул и о легендарном острове Туле (Фула) Пифея, сообщив при этом: «против берега [племени] бергов лежит остров Фула», по словам географа, «прославленный как греческими, так и римскими поэтами».

Не исключено, географ здесь впервые упомянул о северных племенах, наших предках, позднее воспетых в древнескандинавских сагах под именем бьярмов, биармов или биармийцев, В саге «История Хиалмара, царя Биармландиии Тулемаркии» говорится следующее: «Знаменит был в это время царь Хиалмар, который над всеми другими царями выдавался природными своими дарованиями и геройскими добродетелями и был лучшим начальником для своих придворных. Он сам приобрел власть над Биармландией; царство это расположено между Тулемаркией и Гандвикой, за восточным склоном горного хребта».

Но вернемся к произведению Саксона Грамматика. Король, надеясь найти себе славу, обратился к народу, и тогда три сотни людей согласились идти с ним на поиски неведомой земли. Во главе путешественников Горм поставил человека, по имени Торкил, который знал остров и путь к той стране. Зная трудности предстоящего похода, по его поручению построили специальные суда, отличающиеся своей крепостью и полностью груженные для длительного перехода. Путешественники разбились на три партии по сто человек в каждой и вышли в открытое море.

Когда прибыли в самую северную область Норвегии Халоголанд (кстати, вспомним, родину Оттара), то некоторые суда из-за штормов отстали и оказались как бы брошенными волей волн и ветров на произвол судьбы в этом рискованном рейсе. Кроме того, путешественники попали в чрезвычайное положение по причине отсутствия продуктов питания, испытывая недостаток даже в хлебе. Им приходилось утолять голод только похлебкой из муки. Несмотря на все трудности, они шли еще несколько дней, пока вдалеке не услышали грохот прибоя о скалистый берег, напоминающий раскаты грома. Мореходы воспрянули духом и послали на мачты молодых и ловких выглядывать землю. Вскоре впередсмотрящие сообщили, что на горизонте показалась суша с крутыми берегами.

Путешественники пришли в восторг от долгожданного известия и стали пристально всматриваться, нетерпеливо ожидая гостеприимного убежища на обещанном берегу. Достигнув острова, они столкнулись с очередной трудностью — берега были скалистые и очень крутые, они осложняли путь наверх ослабевшим морякам. Торкил посоветовал забить только несколько животных из пасущегося на берегу стада коров и быков, чтобы утолить голод путешественников. Однако оголодавшие люди набросились на скот и принялись вырезать всех подряд, рассчитывая заодно наполнить трюмы всех судов. Местный рогатый скот не представляло большого труда захватить, так как он абсолютно не боялся пришельцев.

На следующую ночь сильно зашумел лес и суда, стоявшие около берега, были окружены страшными монстрами. Один из них, самый огромный, шагал прямо по воде к судам и размахивал огромной дубиной. Стоя близко от путешественников, он ревел громовым голосом, что они никуда не поплывут, пока не искупят свою вину за гибель скота, принадлежащего богам. В возмещение ущерба от чужестранцев потребовали по одному человеку с судна. Торкил, чтобы сохранить экспедицию, согласился с этими условиями и вынужден был отдать по одному человеку от каждой сотни людей, т. е. троих несчастных.

После этого они смогли тронуться в путь, и скоро ли, коротко ли мореходы приплыли к «дальней» Биармии (in ulteriorem Biarmiam), точнее — в царство мертвых, которое лежало по ту сторону Бьярмаланда.

Саксон Грамматик, один из первых средневековых писателей, дал изображение «крайней» Биармии, используя при описании таинственной страны характерные для той эпохи элементы романтичности и загадочности. Приводим тексты переводов этого фрагмента произведения Саксона, сделанные исследователями прошлого столетия Р. Хеннигом и Г. М. Глазыриной:

«[От берегов Биармии на Белом море] поплыли они, дождавшись попутного ветра в дальние области Биармии. Климат там суровый, земля скрыта под толстым слоем снега и лишена тепла летнего солнца. Страна покрыта непроходимыми лесами, бесплодна и изобилует невиданными зверями. Там множество рек, русла которых так усеяны скалами, что течение их напоминает сплошной бурлящий водопад» (Saxo Grammaticus. Gesta Danorum. L. 8. XIV). (Неведомые земли, перевод Р. Хеннига.)

«Это страна вечного холода, покрытая глубокими снегами, так солнце не прогревает [землю] летом. Изобилующая непроходимыми лесами, она не может давать урожай и населена животными, необычными для других мест. Там много рек, течения которых превращаются в потоки бурлящих водопадов из-за скал, находящихся на их пути» (Saxo Grammaticus. Gesta Danorum. L. 8. XIV). (Исландские викингские саги о Северной Руси, перевод Г. М. Глазыриной.)

Здесь Торкил с товарищами вытащили суда на берег, где объявил, что они прибыли, наконец, на место, откуда был самый короткий путь к Гейроду, и теперь можно расставлять палатки для отдыха. Торкил также предупредил спутников, чтобы они молчали, так как, не зная местного языка и условий жизни, они легко могут промолвить неприветливое слово и обидеть аборигенов.

Когда опустились сумерки, неожиданно появился человек огромного роста и громко приветствовал их. Все были ошеломлены, но Торкил, сохраняя хладнокровие, заставил соратников также поприветствовать великана, объясняя им, что это пришел Гудмунд, брат Гейрода, которого они ищут. Благосклонно расположенный к чужестранцам, Гудмунд пригласил их быть его гостями. Когда они достигли жилья своего гида, Торкил тихонько предупредил всех, чтобы они вели себя подобающе и сторонились всяких искушений, особенно не употребляли местные кушанья, в первую очередь мясо, так как была реальная опасность превратиться и стать подобными ужасным монстрам, обитающим в этих краях.

Вокруг стола стояли «двенадцать благородных сыновей» Гудмунд а и несколько дочерей, отличавшихся своей дивной красотой. Великан сразу приметил, как осторожны гости в употреблении приготовленных блюд, и пожаловался Торкилу. Однако тот объяснил, что его спутники накануне крепко поели, и на это не стоит обращать внимания. Увидев, что гости проявили умеренность и тем самым расстроили его предательские приготовления, Гудмунд, проверяя самообладание чужестранцев, решил испытать их целомудрие. Он сразу предложил королю отдать замуж самую красивую его дочь, пообещав также остальным женщин, каких те пожелают. Большинство сразу согласилось на предложение хитрого Гудмунда, однако Торкил тут же остудил пыл своих соратников и мудро отказался от такого заманчивого предложения. Но тем не менее все же четыре датчанина приняли предложение хозяина и навсегда там остались.

Гудмунд упрямо шел к своей цели — привести в искушение короля и его подручных — стал соблазнять их дарами своего сада. Но осторожный Торкил был начеку и вежливо отклонил просьбу «гостеприимного» хозяина.

Наконец они тронулись в путь и вскоре достигли большого мрачного города, окруженного высокими зубчатыми стенами, главные ворота которого охраняли огромные свирепые псы. Торкил бросил им хлеба, смазанного жиром, и они тут же успокоились. Пройдя высокие ворота, путники поднялись по крутым лестницам и попали в город. Вокруг бродили страшные уродливые люди, везде была грязь, а посреди города находилось сильно пахнущее болото, с раздирающим ноздри ужасным зловонием. Это был город мертвых.

Вскоре они дошли до жилища Гейрода, вырубленного в скале и в страхе остановились перед его узким входом. Торкил предупредил, чтобы путники ничего не касались в доме, как бы оно не привлекало их внимание, так как если кто возьмет в руки понравившуюся вещь, тот будет обречен навсегда остаться рабом заколдованного дома.

Не выказывая страха, Бродер и Бук первыми вошли в мерзкий дворец, за ними последовал Торкил с королем и остальными людьми. Внутри дома стоял сильный отвратительный запах, дверные косяки были покрыты толстым слоем копоти, стены замазаны грязью. Ужас обуял путников, когда перед их взором предстали ядовитые змеи, обвивающие колонны, а вдоль стен находились какие-то ужасные уродливые люди, посаженные в клетки, и завершали картину омерзительные привратники, стоявшие часовыми у порога дома. Некоторые из них, вооруженные дубинами, вопили изо всех сил, другие же играли в какую-то ужасную непонятную игру с козлом «отпущения».

Торкил опять предупредил своих друзей, чтобы они ни к чему не прикасались. Затем они вошли через узкий проход в комнату, в которой посредине, на высоком месте восседал изувеченный уродливый старик. Его окружали три женщины с огромными опухолями и язвами на теле. Торкил объяснил любопытным друзьям, что очень давно бог Тор был разозлен дерзостью гигантов и наказал их, в том числе и сидящего перед ними старика Гейрода, пронзив его ударом молнии. Так же были наказаны Тором (поражением молнией) окружавшие его женщины.

В комнате датчанам были показаны семь поясов с подвешенными изделиями из серебра и золота, около них был замечен клык какого-то странного зверя, инкрустированного с обоих концов золотом, рядом лежал огромный олений рог, украшенный драгоценными камнями. Несмотря на предупреждение, некоторые не выдержали: один схватился за рог, другой за клык, но внезапно олений рог превратился в ядовитую змею, которая напала на несчастного и укусила его, а клык моментально вытянулся и оказался длинным мечом, который вонзился в другого несчастного.

Остальные, убоявшись страшной судьбы товарищей, больше не смели ни к чему прикасаться. Пройдя через черный ход в другую комнату, путники обнаружили королевскую мантию, красивую шляпу и пояс удивительной красоты. Но тут не выдержал самый трезвый и мудрый из них — Торкил. Отбросив осторожность, он с жадностью схватил королевскую мантию, его примеру последовали другие. Женщины немедленно подняли ужасный вопль, и от их визга сразу ожили окружавшие их полумертвые и казавшиеся безжизненными монстры, которые тут же набросились на потерявших над собой контроль чужестранцев.

Только Брод и Бук сохранили самообладание, стремительно выхватили луки и стали стрелять по ведьмам и ожившим мертвецам. С помощью успешной атаки из луков сумели сохранить жизнь только двадцать человек из окружения короля, остальные были разорваны на куски пробудившимися мертвецами.

Оставшиеся в живых вернулись к реке и были переправлены Гудманом. Удивительно, но после долгих уговоров остаться, он вручил всем подарки и позволил благополучно покинуть его дом.

При переправе через реку путешественников ждала еще одна потеря. Когда повозка бесстрашного Бука погрузилась колесами глубоко в воду, он был подхвачен стремительным течением и утоплен в сильном водовороте. Король очень сожалел о гибели своего друга и защитника. Добравшись до судов, они сразу тронулись в путь, но впереди было еще очень много опасностей. Они попали в сильнейший шторм, но сумели уцелеть, однако позднее люди стали гибнуть от голода, так как на судне закончились съестные припасы. Оставшиеся в живых стали молиться и просить богов о благополучном возвращении домой. И боги смилостивились над бедными мореходами, дальнейший путь на родину их сопровождала хорошая погода.

О следующем походе данов в Биармию Саксон еще раз упоминает в девятой, заключительной книге. В ней говорится, как, участвуя в морских пиратских походах, датский король Рагнар подчинил себе все другие народы. Дошел он также до независимой Биармии и победил эту страну. Но эта победа досталась ему нелегко. Н. М. Карамзин описанные события относил ко временам правления Карла Великого (768–814) — императора Священной Римской империи. Здесь речь идет, по мнению историка, о датском короле Рагнаре Лотброке, завоевавшем Ливонию, Финляндию, Биармию и Древнюю Русь. Что интересно, о событиях тех лет ничего не сообщается в русских летописях.

Биармы, славящиеся, как уже знаем, своим чародейством, услышав о приходе на Север флота датского короля, как обычно, тут же вызвали темные тучи на небе и на море — сильнейший шторм. Это обстоятельство поставило датчан в затруднительное положение, так как, помимо всего, у них заканчивались продукты питания и питьевая вода и захватчики не могли подойти близко к берегу. Когда шторм внезапно утих, наступила такая необычная для северных краев жара, что невмоготу было выносить. Одновременно на судах датчан вспыхнула эпидемия чумы, которая многих погубила.

Рагнар, пораженный таким необычным сопротивлением биармийцев, вначале отступил, а затем, разозленный непокорством жителей Биармии, решил отомстить и неожиданно снова напал на них. Король Биармаланда, имя которого Саксону неизвестно, был ошеломлен внезапным вторжением датчан, запаниковал, бросил своих людей и сбежал к Матулю — королю Финмарка.

Король Биармии, который, как пишет Саксон, больше доверял умеющим прекрасно стрелять из луков финнам, чем своим подданным — колдунам, часто безнаказанно совершал набеги на армию Рагнара, оставшегося в тот год зимовать в Биармии. Финнам, умеющим прекрасно передвигаться на лыжах по мягкому снегу с огромной скоростью, поражающей всех, не представляло большого труда внезапно появляться перед врагом, отстреляться и стремительно исчезнуть. Они вызывали одновременно и восхищение, и удивление, и злость у противника за свою ловкость, умение так легко и быстро перемещаться по снегу на своих «скользких древесинах».

Рагнар был взбешен своим бессилием, ему, легко победившему Рим, завоевавшему много других городов, противостояла какая-то «неотесанная» и легко вооруженная толпа туземцев. Он, прославившийся своими победами над самыми цивилизованными народами, оказался слишком слаб, чтобы противостоять такому крошечному несчастному племени.

Но в конце концов ему удалось одолеть непокорные северные народы. В одном из боев он убил короля Биармии и заодно покорил короля финнов, установив в тех краях на память о себе, пишет Саксон, огромный камень с вырезанными рунами с сообщением о победе датчан над Финмарком и Биармией.

При изучении северных стран, в том числе и Биармии, Саксон Грамматик очень долгое время не принимался историками всерьез из-за смешения исторического и выдуманного им, слишком фантастического материала. Мы убеждены, необходимо более детально и скрупулезнее подойти к исследованию интереснейшей книги Саксона, отделив «плевела от шелухи», точнее отделив подлинную историю от сказочной, фантастической беллетристики. Но для отечественных исследователей на сегодняшний день существует главное препятствие — сочинение датского хрониста никогда не переводилось на русский язык, за исключением, наверное, нескольких фрагментов, используемых исследователями в научных трудах. А мы же лишь пересказали отдельные главы из произведения Саксона Грамматика, связанные с походами норманнов в Биармию, сделав перевод с английского языка нью-йоркского 1905 года издания «Девяти книг Датской истории», переведенных в свою очередь с латинского языка американцем Оливером Элтоном в начале прошлого века.

Все события, которые были освещены в предыдущих главах, относятся к архаичным доисторическим временам, произошедшим задолго до эпохи викингов (хотя о них иногда упоминается). Поэтому очень сложно давать какую-нибудь датировку произошедшим событиям. Если же вспомнить примечания такого великого скептика в освещении исторических событий и, не ошибемся, самого осторожного в своих оценках, как Н. М. Карамзина, представленных к произведению Саксона Грамматика, то начало посещений норманнами Биармии, то бишь Древней Руси, уходит в глубину веков, чуть ли не ко времени рождения Христа, а может быть, еще раньше. Над этим стоит задуматься.

Часть 3

Эпоха викингов

Так называемую эпоху викингов историки относят к периоду VIII–XI веков. Если судить с точки зрения глобальной мировой истории, эпоха викингов не оказала существенного влияния на судьбы народов Европы, считают ученые. Но в истории самих Скандинавских стран (Норвегии, Швеции, Дании) указанные столетия действительно оказались эпохальными, в период которых произошел огромный толчок как в экономическом, так и социальном развитии этих государств. Кроме того, викинги сослужили, считают некоторые ученые и если так можно выразиться, роль катализатора при формировании будущей нашей державы. Историки не отрицают, что норманны приняли активное участие в процессе генезиса (происхождения или возникновения) государства Киевской Руси, и тут же прибавляют, чтобы затем быстро раствориться в русско-славянской народной массе. Такое утверждение отмечено в отечественной исторической литературе последних лет, например в российской Новой иллюстрированной энциклопедии 2001 года выпуска, хотя, на наш взгляд, мы поостереглись бы так категорично заявлять.

Традиционная дата начала эпохи викингов обозначена исследователями 8 июня 793 года, т. е. со времени, когда викинги напали на монастырь Святого Кутберта на острове Линдисфарн у восточного побережья Англии, однако автор популярнейшей книги XIX столетия «Походы викингов» шведский ученый Андерс Стринггольм эту дату относит к 753 году. Именно тогда викинги впервые появились у берегов Англии и ограбили остров Танет, или Тинет.

Считается, что эпоха викингов завершилась во второй половине XI века, в год гибели норвежского конунга Харальда Сурового Правителя в битве у английского города Стэмфордбриджа в 1066 году.

Почти три столетия викинги вселяли ужас народам прибрежий стран Западной и Северной Европы, Африки, Средиземноморья и, конечно, Белого моря. Западные летописцы приписывают викингам чрезвычайную отвагу и быстроту своих наступательных операций. Флотилии судов несли рослых рыжеволосых воинов, издававших боевой клич, приводивший в трепет всех живущих на побережье и островах от Севера до Юга, где они несли смерть и разрушения. Корабли викингов появлялись всегда неожиданно на горизонте и приближались к берегам так стремительно, что прибрежные жители даже не успевали собрать самое необходимое, и им приходилось убегать сломя голову, спасаясь от нападения жестоких варваров.

При исследовании эпохи викингов у историков вызвала затруднение сложность определения характера норманнской экспансии. Как справедливо заметил А. Я. Гуревич, и вы в этом убедитесь сами, знакомясь с содержанием скандинавских саг, военный набег, пиратство и мирная торговля у них подчас шли рука об руку. Одни и те же викинги могли выступать то в роли грабителей и захватчиков, то в качестве мирных поселенцев и земледельцев, но первое в большинстве случаев превалировало.

Морское судно являлось как бы эмблемой викингов, так как жизнь этих пиратов зависела главным образом от корабля, который мог доставить их в любую точку морей-океанов. Их благополучие и зачастую жизнь зависели от этих неприхотливых плавательных средств.

Западные летописцы, удивляясь их великому искусству управлять судами, утверждают, что ни один народ не мог с ними состязаться на море. Их суда были одинаково приспособлены как к весельному, так и парусному ходу.

Хотя следует сразу отметить, что парус появился на судах скандинавов начиная с VII столетия, до этого их флот был исключительно гребным. Давая описание кораблей Севера, Корнелий Тацит в своем труде «О происхождении германцев» еще в I веке н. э. отметил: «Среди самого Океана обитают общины свионов;[18] помимо воинов и оружия, они сильны также флотом. Их суда примечательны тем, что могут подходить к месту причала любою из своих оконечностей, так как и та и другая имеют у них форму носа. Парусами свионы не пользуются и весел вдоль бортов не закрепляют в ряд одно за другим; они у них, как принято на некоторых реках, съемные, и они гребут ими по мере надобности то в ту, то в другую сторону».

Викинги были искусными мореплавателями, прекрасно умели пользоваться приливом и отливом для входа в реки стран Европы. По словам западного летописца, особенно были поражены жители Парижа характерной картиной, когда однажды увидели, как суда викингов передвигаются по суше. Переправляясь по Сене, не доходя столицы Франции, норманны сноровисто вытащили свои суда из воды и поволокли их посуху, обходя город, на расстояние более полукилометра, потом опять спустили на воду выше Парижа и проследовали далее по Сене для захвата города Шампани. Парижане с удивлением взирали на это зрелище, и западный летописец упоминает о нем, как невероятном и неслыханном событии. Хотя, как мы сейчас знаем, у северных народностей, в том числе и наших предков — русов-славян, это было обычным явлением — перетаскивать лодки посуху — через волоки, чтобы сократить путь.

Что же означает слово викинг (vikingr)? По одной версии, как утверждают ученые, это слово происходит от норвежского вик (vic) — залив, т. е. его можно перевести как люди заливов. По другой версии, слово викинг исследователи образовывали от названия конкретной местности Скандинавского полуострова — Вика (Vicen), прилежащего к Осло-фьорду в Норвегии. Однако такое словосочетание, якобы образованное от указанного наименования норвежской области, позднее не выдержало критики, так как стало известно, что жителей Вика называли не викингами, а совершенно другим термином — vikverjar. Другое объяснение, что это слово образовалось от древнеанглийского wic, обозначавшего торговый пункт, укрепление, также было отвергнуто учеными.

По мнению автора книги «Походы викингов» А. Я. Гуревича, наиболее приемлемой считается гипотеза шведского ученого Ф. Аскерберга, который производил термин викинг от глагола vikja — поворачивать, отклоняться. Он полагал: викинг — это человек, который покинул родину как морской воин, пират, для грабежа и разбоя в других странах. Ученый особенно подчеркивал, что в древних источниках отличали морские поездки скандинавов — если с целью грабительских набегов, то это называлось «отправиться в viking», при этом строго отличали от обыкновенных торговых поездок скандинав.

Западные летописцы называли скандинавских пиратов — норманны, что переводится как северные люди. Автор «Славянской хроники» Гельмольд сообщал, что войско норманнов состояло «из сильнейших среди данов, свеонов и норвежцев». Данами и свеонами называли в древности предков датчан и шведов. Адам Бременский называл данов и свеонов также норманнами, он писал о «пиратах, которых датчане называют викингами». «Норманны говорили варварским языком, как люди северные, пришедшие из части света, известной как Внешняя Скифия», именуемая в книге «История королей готов» Исидора Сивильского (560–636) как «терра Барбарика». Викингов в Англии называли данами, в Византии — варангами, на Руси — варягами (на Русском Севере — урмане, или мурмане), считает большинство ученых, хотя, на наш взгляд, мы не стали бы так твердо утверждать, особенно о последних.

В общем, викингами, или норманнами, тогда называли всех скандинавов (кстати, это слово являлось собирательным названием народов Норвегии, Швеции, Дании и части Финляндии) в период с середины VIII века до злополучного для них 1066 года.

Становились викингами обычно представители высшего сословия, аристократии, особенно младшие члены богатых семей, которым могло ничего не достаться из наследства. Для таких людей сделаться викингом означало уйти в далекий поход за богатой добычей под предводительством своих местных вождей, часто обыкновенных авантюристов, жаждущих славы и большей власти, чтобы позже воспеть свои подвиги, битвы и сражения в не умирающих веками народных песнях-сагах.

Еще со времен великого переселения народов, относимого историками к IV–VII столетиям, существовал следующий обычай: в неурожайные годы или в случае большого увеличения населения, когда земля не могла прокормить всех жителей, избиралась по жребию часть молодых людей, которые были не женаты и еще не обзавелись собственным хозяйством. Они высылались за пределы страны для поиска в другом месте пропитания, жилья и обретения новой родины.

Например, в трактате, приписываемом аббату Одону (942), упоминается обычай датчан, по которому из-за недостатка земли значительная часть их населения, по выпадению жребия, каждые пять лет покидала родину, чтобы искать себе новые земли и больше не возвращаться. Более подробно об этом обычае рассказал священнослужитель из Нормандии по имени Дуд о (Dudo Sanquintinianus, родился в 960 г.), написавший около 1015 года целый трактат о нравах и деяниях первых норманнских конунгов. Дудо, приведя вначале рассказ о Скифском море (Scithicus pontus), острове Скандия (Scanzia insula), готах-гетах, далее поведал:

«Эти народы возбуждаются горячительным излишеством и, растлевая как можно больше женщин чрезвычайно возмутительным образом, производят бесчисленное множество детей в браках, так постыдно заключенных. Когда это потомство вырастает, оно заводит споры из-за имущества с отцами, дедами и между собой, так как численность его очень велика, а земля, ими занимаемая, не может их пропитать. Тогда это множество юношей бросают жребий, кто из них, по древнему обычаю, должен быть изгнан в чужие края, чтобы мечом завоевать себе новые страны, где они могли бы жить в вечном мире. Так поступали геты (Gete), они же и готы (Gothi), обезлюдив почти всю Европу, до тех пор, где они остановились ныне…

Покидая свою землю, они направляют свою волю на смертоносное нападение на народы. Отцы их гонят, чтобы они набрасывались на царей. Их отсылают без всякого добра, чтобы они на чужбине добыли себе богатство. Их лишают родной земли, чтобы они разместились спокойно в чужой. Их изгоняют на чужбину, чтобы они обогащались оружием. Вытесняют их свои люди, для того чтобы с ними делили имущество чужое. От них отмежевывается собственная родня, да возрадуются они имуществу чужестранцев. Их покидают отцы, не должны их видеть матери. Возбуждается мужество юношей на истребление народов. Отечество освобождается от излишка жителей, а чужие страны страдают, безобразно наводненные многочисленным врагом. Обезлюживается все, что попадается им на пути. Они едут вдоль морских берегов, собирая добычу с земель. В одной стране они грабят, в другой — сбывают. Проникши в гавань мирным путем, они отплачивают насилием и грабежом». (Датско-русские исследования, перевод К. Тиандера.)

С тех пор морские походы вошли в обыкновение, когда отцы семейств отправляли взрослых сыновей за море, чтобы они сами заботились о себе и наживали богатство. Именно оттуда у скандинавов пошел обычай — в трудные голодные годы отправлять молодежь под предводительством опытных старых вояк в морские походы для добычи оружием богатства в изобильных краях. Трофеи, добытые в далеких странах, а частенько и у своих же соотечественников, в целях пополнения войска отдавались в дар молодым, крепким крестьянским парням. Чем больше было богатства у рядового предводителя викингов, тем больше была вероятность стать крупным местным вождем, а может быть даже конунгом всей страны. Так, якобы, родились викинги и викингские походы.

Хотя трудно согласиться с Дудо, что основной причиной появления этих разбойников являлось перенаселение северной страны. О каком же переизбытке жителей в Норвегии в то время можно говорить, когда расселение шло вдоль побережья очень редкой, постоянно прерывающейся, узкой полосой, и плотность населения была такова, что на сотни квадратных километров приходилось не более чем по два норвега.

Известный средневековый хронист Адам Бременский в своих «Деяниях понтификов Гамбургской церкви» (около 1075) представил немного другую, более правдоподобную версию становления викингами. Описывая Норвегию, как суровую, холодную и бесплодную страну, Адам основной причиной викингских походов назвал бедность норвежцев, как и «данов — столь же бедных, как они сами»: «Движимые недостатком дела на родине, они обходят весь мир и посредством пиратских набегов на всевозможные земли добывают богатства, которые привозят домой, восполняя таким образом неудобства своей страны». (Adam, lib. IV, сар. XXX, перевод В. В. Рыбакова и М. Б. Свердлова) На наш взгляд, вариант Адама тоже страдает однобокостью: если исходить из такого постулата, то прибрежное население других стран также должно было участвовать в подобных походах по причине своей бедности, но из них же не исходило такого «массового заплыва» морских разбойников, как со Скандинавии.

Главными побудительными мотивами викингских походов, считают западные ученые, могли быть обыкновенные поиски славы и богатства, кроме того, викинги искали не только легкого обогащения, но и также торговых баз и новых мест для поселения, чего нельзя полностью исключать.

По нашему же мнению, основной причиной массированного исхода жителей Норвегии стала насильственная политика ее объединения Харальдом Прекрасноволосым в IX столетии, в жернова которой попало большинство богатых людей — хёвдингов, да и простых людей, не согласных с ней. Вероятно, упомянутый выше Оттар тоже стал ее жертвой и вынужден был покинуть Норвегию, перебравшись в Англию около 890 года.

Из исландских саг известно, что почти все IX столетие Норвегию раздирали междоусобные войны, брат шел на брата, сын на отца, отец на сына — много крови пролилось, тогда для решения вопроса обычным делом считалось убийство родных соперника, поджог дома или судна. Пик походов викингов падает как раз на IX столетие, из письменных документов тех лет известно, как страдали страны Западной Европы и Средиземноморья от викингских набегов. Этими страшными событиями наполнены саги того времени.

Не исключено, что именно указанные события заставили приморских жителей Норвегии в конце IX века начать переселение на острова Северной Атлантики — Фарерские, Шетландские, Оркнейские и Гебридские. Позднее были им открыты Исландия и Гренландия. Норманны начали освоение и более южных земель, в том числе Англии и Франции. Такое «свободолюбивое» движение в поисках богатства и обладания новыми землями, как цепная реакция, породило викингское движение и в других странах, в том числе и прибалтийских: известны из саг и викинги-эсты, и викинги-венеды и другие. Причем оно совпало с удивительным развитием скандинавского судостроения, которое было на тот момент самое совершенное в мире.

К началу эпохи викингов на Скандинавском полуострове (в Швеции, Норвегии, Дании) стали образовываться первые дружинные государства, объединяющие вокруг себя дружинников-викингов, которые помогали выполнять избираемому королю (в латинских текстах гех, в скандинавских konung), кроме военной, все другие государственные функции: сбор податей, суд и административное управление.

Среди этих морских воинов выделялся особый тип викинга, так называемые берсерки, обладавшие страшной силой, несокрушимой мощью и дикой отвагой. По толкованию некоторых исследователей, Berserker (берсеркер, берсерк) переводится, как медвежья шкура или в медвежьей шкуре.

Упоминания о необычных воинах, богатырях, боевые качества которых выходили далеко за пределы человеческих возможностей, существуют в сказках, мифах, преданиях, былинах практически у всех народов. Вспомним и наших богатырей из русских народных сказок и былин. Однако одним из самых таинственных и загадочных персонажей прошлого является, конечно, скандинавский берсерк.

С древнейших времен «боевая раскраска» воинов имела, скажем по-современному, свой имидж. Каждое племя воевало под своим символом какого-нибудь животного, являющегося их тотемным зверем, которому они поклонялись. В некоторых источниках упоминается о полном подражании воинов своему тотемному зверю, — от движений до его образа жизни. Оттуда, наверное, и пошли выражения «сильный как бык» или «храбрый как лев».

Примером подражания тотемному зверю как своему боевому наставнику служил существовавший в давние времена обряд посвящения — инициация, когда юноша вступал в ряды взрослых воинов и должен был продемонстрировать свои боевые умения, ловкость, мужество и храбрость. Одной из форм инициации служила схватка с этим зверем, завершавшаяся поеданием мяса культового животного и питьем его крови. Считалось, воину это должно было придать силу и ловкость, отвагу и ярость дикого зверя. Иначе говоря, победа над тотемным животным символизировала передачу юному воину самых ценных звериных качеств. В результате тотемное животное как бы не умирало, а воплощалось в этом ратнике. Вероятно, именно такими обрядами-посвящениями можно объяснить существование в древние времена каннибализма у племен (вспомним Геродота).

У скандинавских берсерков медвежий культ играл основную роль. Вероятно, это отразилось в их повседневной одежде — наброшенной на голое тело медвежьей шкуре, почему, собственно, эти воины и получили такое название. Однако, как отмечают некоторые исследователи, правильней было бы назвать берсерка не просто человек-воин «в медвежьей шкуре», а как «некто в медвежьей шкуре, воплотившийся в медведя». Подчеркнем, именно воплотившийся в медведя, а не просто одетый в его шкуру.

В более поздние времена термин берсерк стал синонимом слова воин или, скорее, разбойник, потому что под этим именованием подразумевался такой воин, который был подвержен приступам бешенства, необузданной ярости. Причем во время боя берсерк мог прийти в такое исступление, что его сила увеличивалась многократно, он абсолютно не замечал физической боли и, самое страшное для своих и тем более для чужих воителей, берсерк часто совершенно не мог контролировать собственные действия. Если он «заводился», то могли пострадать и свои, и чужие. Норвежские конунги предпочитали иметь в своих войсках таких бешеных воинов, но обыкновенные люди старались избегать общения с ними, поскольку «беспризорный» берсерк всегда представлял потенциальную опасность для окружающих, а справиться с ним было практически невозможно. Именно поэтому в мирное время, в промежутках между боевыми походами, берсерки жили отдельно от основного поселения на почтительном расстоянии, в огороженном высоким частоколом участке.

Берсерком мог стать не каждый, к сожалению, об их появлении сложно что-нибудь сказать. Некоторые считают, что эта редкая способность впадать в «звериную ярость» передавалась по наследству из поколения в поколение, ей невозможно было научиться. В одной из саг, например, говорится о человеке, имевшем 12 сыновей, и все они были берсерками: «У них было обычаем, находясь среди своих и почувствовав приближение ярости, сходить с корабля на берег и кидать там большие камни, выворачивать с корнем деревья, иначе в ярости они покалечили бы или убили родных и друзей».

Как один из способов достижения необходимого транса перед боем у них использовалось вино, галюциногенные растения, в частности обыкновенный мухомор, не исключено, уже в то время использовались какие-то наркотические вещества, иногда местными колдунами применялся гипноз. Делалось это с единственной целью — довести человека до состояния, близкого к «белой горячке», когда появятся обыкновенные «глюки». И такой человек шел и все крушил подряд из-за всепоглощающегося страха, вызванного действием гипноза или галюциногенными веществами, и одновременно охватившей его неописуемой ярости и ненависти. «Сага об Инглингах» описывает, что в бою они «рвались вперед без доспехов, грызли края щитов как бешеные собаки или волки, пуская пену изо рта, и были сильными, словно медведи или быки. Они убивали врагов с одного удара, но ни огонь, ни железо не могли ранить их самих. Они нападали стаей с ужасными воплями и воем, как дикие звери, и никто не мог их остановить».

По словам сподвижника Рене Генона, последователя эзотерических учений Ганса Зиверса, практика ритуальной ненависти максимально полно сохранилась именно в «берсеркерстве». По его мнению, берсеркеры, так он их называет, относятся к арийскому братству Кшатриев, касте воинов, о которых упоминалось выше, причем только к той ее части, которая знала секрет «боговселения в битве» или «Одиновселения», главного военного божества скандинавов. В самом слове берсерк, считает Г. Зиверс, есть корень ber, обозначающий медведя в индоевропейских языках. Берсеркеры в момент поединка настолько напитывались Священной Яростью, что, якобы, могли трансформироваться в другое существо, в частности в медведя. А как нам уже известно, медведь (или медведица) являлся символом кшатрийской власти в целом. На физическом уровне он получал всю полноту воинской силы и так как становился неуязвимым для врагов, то разрушительную мощь его агрессии невозможно было остановить никакими человеческими усилиями. Берсерк, как бы превращаясь в медведя, будучи одетым в его шкуру, одним своим диким видом подавлял разум противника и вселял в него ужас. Сохранилась летопись одного похода римлян на север, в которой упоминаются «варвары, одетые в шкуры медведя». Полтора десятка этих варваров в считаные минуты в буквальном смысле порвали на куски более сотни римских хорошо вооруженных и обученных легионеров. И когда берсерки закончили с ними — в непотушенной ярости бросились «мочить» друг друга. Но обычно они умирали сами, потому что убить их прямо в бою было невозможно. Смерть могла их настигнуть после битвы от обыкновенного нервного истощения (сердечного приступа), либо от потери крови (во время боя, в трансе они не замечали ранений). От нервных перегрузок их спасал только сон.

Г. Зиверс подметил эту интересную черту норвежских берсеркеров — мирное время они больше всего проводили во сне, т. е. спали почти круглосуточно (кстати, вспомним зимнюю спячку медведей). Часто они погружались в сон так глубоко, что даже во время морских походов викингов, когда назревала критическая ситуация нападения противника, их приходилось будить с огромными усилиями. Но когда берсеркера все же удавалось разбудить (иногда лишь под конец сражения), его священный гнев был беспределен, и вступление в битву, как правило, однозначно разрешало исход боя. Доставалось от них и нашим биармийцам.

С закатом викингской эпохи воины-медведи становятся изгоями. Начиная с XI века термин берсерк, наряду с другим — викинг, употребляются только в негативном смысле. Более того, с наступлением христианства этих человеко-зверей стали изображать как существа, одержимые бесовскими силами. В «Саге о Ватисдале» рассказывается, что прибывший в Исландию епископ Фридрек обнаружил там много берсерков. Они творят насилие и произвол, отнимают женщин и деньги, а если им отказывают, то обидчика убивают. Они лают подобно свирепым псам, грызут край щита, ходят босыми ногами по раскаленному кострищу, без попыток хоть как-то контролировать свое поведение— сейчас бы их назвали «беспределыциками». По отношению к населению острова они становятся настоящими изгоями. Поэтому по совету новоприбывшего епископа берсерков стали, как зверей, отпугивать огнем и забивать насмерть деревянными кольями (так как считалось, что «железо» не берет берсерков), а их тела сбрасывались в овраг без погребения. После XI столетия в сагах уже не найти упоминаний об этих удивительных людях-медведях.

Западноевропейские авторы, посвятившие свои исследования викингам, слишком романтизируют их, обычно в напыщенных поэтических тоцах описывают «подвиги» морских волков. А по большому счету, это были обыкновенные разбойники и грабители, прообраз будущих пиратов, бороздивших воды всех океанов во все времена и продолжающих грабить торговые суда до сегодняшнего дня. На наш взгляд, викингами становились обыкновенные бездельники, лентяи, не устроившие свою жизнь на материке. А ведь там же надо было работать, не покладая рук, биться над клочком своей земли, чтобы получить хоть какой-нибудь урожай, ухаживать за домашним скотом, валить лес как для строительства жилья, заготовки дров, так и для сооружения тех же морских судов. Поэтому в основном уходило в грабительские походы разное отребье, так прямо говорится в одной из саг, под руководством таких же, подобных им людей.

Хотя, стоит сказать, в те далекие времена существовал и другой тип викингов — сезонный, который подметил Дж. П. Каппер в своей книге «Викинги Британии», но это было скорее исключением из правил. Например, один из них, Великий Свейн с Оркнейских островов, каждую весну заставлял своих людей сеять очень много зерна, после чего уходил в викингский поход и разорял земли Ирландии, возвращаясь с награбленным домой в середине лета. Он называл эти грабежи весенним викингским походом. После жатвы и помещения зерна в амбары Свейн снова отправлялся в грабительский «круиз» и не возвращался домой, пока не истекал первый месяц зимы, называя его осенним викингским походом.

Все же, на наш взгляд, большинству простого населения скандинавских стран некогда было шляться по морям в поисках легкой добычи, они обеспечивали себе пропитание мирным трудом — животноводством, земледелием, охотой и рыболовством, взять хотя бы того же Оттара. Они ходили в море, ловили рыбу, били морского зверя — китов, моржей, тюленей, собирали ягоды, грибы, получали мед, яйца и тем самым зарабатывали себе на пропитание. Из старинных норвежских произведений, например из одного из них под названием «Ригстхула», известно, что фермеры, не покладая рук, работали на своих землях, обеспечивая себя рыбой, мясом и одеждой: они «приручали быков, ковали орала, рубили дома и сараи для сена, мастерили повозки и ходили за плугом», валили лес и расчищали его от камней для будущих посевов, строили не только пиратские драккары, но и небольшие маневренные суда — шняки для ловли рыбы и торговых поездок.

А когда говорят, что эти разбойники — викинги могли быть основателями других государств, хотя бы нашей Руси, это вызывает, по крайней мере, только ироническую улыбку. Викинги умели только хорошо грабить и убивать, не более. Как вы сами увидите далее из содержания тех же исландских саг, викинги (ученые считают, что на Руси их звали варягами, в Византии — варангами, в других странах — похожими именами, что далеко не бесспорно) являлись обыкновенными морскими пиратами, со звериной лютостью несшие народам приморских стран только слезы, горе и страдания. Поэтому нет никаких оснований так воспевать их, возвышая до небес, причем называть целый период мировой истории эпохой викингов. Не заслужили они этого.

Вот если историки обозначили этот период с VIII по XI в. как эпоху скандинавских кораблестроителей, это было бы справедливей. Действительно, совершенней корабля, как у норманнов, тогда ни в одной стране не существовало. Причем мы сильно не ошибемся, утверждая, что, как бы ни воспевали их в сагах, викинги к этим морским совершенствам — морским судам никакого отношения не имеют. Они были в первую очередь воинами, а потом уже искусными мореплавателями. Да и то, умением ориентироваться в открытом океане обладали не все, а отдельные люди на корабле, которые, по большому счету, никогда не участвовали в боевых действиях, за исключением случаев открытого нападения на судно; их берегли как зеницу ока, несмотря ни на какие обстоятельства.

В большинстве случаев именно эти, умеющие прекрасно ориентироваться в открытом океане по Солнцу или по звездам люди и стояли у руля морского корабля, умело ведя его в любую погоду по морским стихиям. Об одном из них с характерным прозвищем Звездный упоминается в скандинавской саге, в которой говорится, что о положении Солнца в течение года «хорошо знали Стьёрн (Звездный) Одди с острова Флатей и от него старшие на судах или кендтманды (знающие)». Эти строчки еще раз подтверждают нашу мысль, что не все могли ориентироваться в открытом океане, а это было уделом отдельных неглупых людей — «знающих».

О легендарном Одди интересные сведения приводит автор многотомного труда «Неведомые земли» Р. Хенниг: «История исландской культуры знает некоего странного Звездного Одди, жившего около 1000 года. Этот исландец был бедным простолюдином, батраком крестьянина Торда, поселившегося в пустынной северной части Исландии. Одди ловил рыбу на о. Флатей и, находясь в полном одиночестве среди безграничного простора, использовал свой досуг для наблюдений, благодаря которым стал одним из величайших астрономов, каких знает история. Занимаясь неустанными наблюдениями за небесными явлениями и точками солнцестояния, Одди изобразил движение небесных тел в цифровых таблицах. Точностью своих расчетов он значительно превосходил современных ему средневековых ученых. Одди был замечательным наблюдателем и математиком, поразительные достижения которого оценили в наши дни».

Другие исследователи викингских походов, например автор книги «Викинги» X. Арбман вместе с ученым С. В. Сельвером, настаивают, что скандинавы в открытом океане могли использовать какой-то вид солнечного компаса, более того, они имели простейшие устройства для определения азимута, позволявшие определять местонахождение судна без привязки к каким-либо объектам на земле. Для контроля своего местоположения викинги применяли так называемую «солнечную доску», представляющую собой обыкновенный деревянный стержень, устанавливаемый на борту судна в вертикальном положении. По длине полуденной тени от него, падавшей на скамью гребцов с вырезанными на ней отметинами, морские путешественники могли судить, придерживаются ли они нужной параллели.

Однако, по мнению известной датской исследовательницы викингских походов Э. Роэсдаль, хитроумные навигационные приборы, которые им приписывают, были им, по сути дела, не нужны во время морских переходов. Плавания скандинавов обычно проходили вдоль побережья, и путешественники старались не упускать из виду сушу, а ночь, если была возможность, провести на берегу, особенно в весеннее и осеннее время. Путешествие Оттара подтверждают эти слова. А во время плавания от Норвегии до Исландии участникам перехода можно было наблюдать как Шетландские, так и Фарерские острова. Кроме того, в правильной ориентации мореходам помогало наблюдение за силой и направлением ветра, полетом морских птиц, и даже конфигурация волн давала им возможность выбирать нужное направление судна, не говоря уже о солнце, звездах и луне.

Следует отметить еще очень важный момент, когда историки утверждают, что викинги были искусными кораблестроителями, то это также вызывает саркастическую улыбку. Никогда эти разбойники, умеющие держать в руках только меч и весло, не могли быть по своей сути строителями кораблей, слишком напряженный и интеллектуальный это был бы для них труд. Морские суда сооружались абсолютно другими людьми, которые не имеют никакого отношения к боевым викингским походам. Это наверняка были искусные местные мирные корабельные мастера или рабы-умельцы, привозимые викингами в Скандинавию в качестве пленников из других стран, в том числе и Биармии.

Совершенство скандинавских кораблей того времени подтверждают археологические находки. Большое количество различных судов, обнаруженных зарытыми в курганах, куда они погребались вместе с вождями, рабами, домашними животными и утварью, позволяют смело так заявлять. Находили корабли, хорошо сохранившиеся в иле и на дне бухт и заливов.

В 1997 году датские археологи обнаружили недалеко от Копенгагена погребенный в грунте корабль. Эта находка относится к числу случайных, так как на него наткнулись рабочие в ходе земляных работ по расширению гавани для стоянки раритетных судов для всемирно известного музея Viking Ship Museum в Роскильде. Вероятно, судно погибло от шторма, затонуло и погрузилось в ил. Годовые кольца дубовых досок его обшивки, по которым ученые определяют возраст судна, показали, что корабль был построен около 1025 года во времена правления короля Кнута Великого (1018–1035), как известно, объединившего Данию, Норвегию, южную Швецию и Англию в целую империю викингов. Его внушительная длина, составляющая 35 метров, поразила даже известных знатоков древнего скандинавского судостроения.

Ранее, в 50-х и 60-х годах прошлого столетия, ученые находили другие корабли викингов, но они имели меньшую длину. Например, самый большой из найденных пяти судов близ местечка Скульделева имел в длину 29 метров. Они оказались потопленными в XI веке самими горожанами, чтобы забаррикадировать вход в бухту от вторжения неприятеля. Как показал анализ, один из кораблей был сделан из длинных, достигающих 10 метров, без сучка и задоринки, досок, изготовленных из ирландского трехсотлетнего дуба, срубленного недалеко от Дублина в 1060 году.

Действительно, в сагах часто упоминаются так называемые длинные корабли, заостренные с обеих оконечностей судна, причем носу придавался вид, сходный с головой дракона или змея, а корме — с его хвостом, именно поэтому называвшиеся драккарами (от слова дракон). Позднее, как упоминает Стриннгольм, на корабельном носу устанавливалось изображение головы из дерева уже вождей Норвегии. Носовые фигуры животного или человека можно было снимать или снова устанавливать, так как по древним исландским законам никто не мог подплывать близко к берегу, имея на носу раскрытую пасть змея (дракона), чтобы не испугать духов — покровителей страны.

В «Саге об Олафе, сыне Трюггви» упоминается самый длинный и большой корабль под названием «Великий Змей», изготовленный на Севере, какого не было до этого за все предыдущие 1000 лет существования скандинавского судостроения. Измеряли величину судна обычно по румам (от слова raume — пространство) и лавкам, или банкам, для гребцов. Между румами устанавливался, как правило, девяностосантиметровый интервал, чтобы каждому гребцу давать простор для применения своей мускульной силы. На Великом Змее было установлено 34 скамьи, что составляло длину корабля, по утверждению Стриннгольма, около 74 аршин (52 метра), вероятно, если еще прибавить длину «мертвой зоны» кормы и носа. Обычно же норвежский закон, существовавший со времен правления Хакона Воспитанника Адельстейна (934–960), предписывал, чтобы длинные корабли имели от 20 до 25 банок. На одной скамье помещалось по два человека, каждый со своим веслом. Поэтому на этих судах находилось от 40 до 50 гребцов. Но общее число викингов на корабле могло доходить на этом типе судна до 70 человек и даже более. Вероятно, «лишние» в команде люди могли быть воинами или резервом для смены гребцов, либо одновременно теми и другими.

Другой разновидностью длинных кораблей норманнов были шняки (шнеки), узкие и продолговатые, с низким бортом и длинным носом. Их название произошло, по М. Фасмеру, от древнескандинавского слова snekkja — длинное судно. Шняки, как тип корабля, на которых обычно приходили воевать норманны, впервые упоминаются в Новгородской первой летописи от 1142 года. Кстати, шняка употреблялась нашими поморами при ловле трески на Мурмане, и ее использовали северные рыбаки вплоть до начала тридцатых годов прошлого столетия, пока на смену не пришли моторные боты. Получается, это простейшее промысловое беспалубное судно, не претерпевая значительных изменений, использовалось как у норвежцев, так и русских поморов на протяжении тысячи лет, а может еще больше. Их успешно строили еще в начале прошлого столетия в Коле и Онежском уезде Архангельской губернии, причем очень быстро. За 3–4 дня два помора-строителя с пословицей: «Тяп-ляп, и вышел корабль» быстро сооружали это нехитрое суденышко, сшитое вицей из можжевельника и наспех проконопаченное мхом.

Другой тип норманнских судов — аски (от слова ascus — ясень) — отличались от предыдущих своей вместимостью: каждое судно несло в себе до ста человек. На таких асках норманны нападали на Саксонию и Фрисландию, утверждал Стриннгольм, отчего и получили название аскеманны — плывущие на ясенях. Хотя, как известно, аскеманнами их впервые назвал Адам Бременский. Еще существовали так называемые кнорры (от knorrar), но, несмотря на свою быстроту и маневренность, их меньше использовали для боевых походов.

Выше упоминалось, что паруса на скандинавских судах стали использоваться с VII века. Впрочем, именно их применение в большей мере способствовало такому взрывному явлению, как викингские походы. Без парусных судов походы викингов на столь дальние расстояния были бы просто немыслимы.

На судах норманнов обычно устанавливалась одна мачта посередине, утроенная таким образом, чтобы ее можно было снимать и при надобности быстро ставить. В книге «Эпоха викингов» П. Сойер указал, как устанавливалась мачта. Посередине судна вдоль киля крепился к шпангоутам массивный дубовый чурбан длиной около 3,6 м, называвшийся kerling, т. е. старуха, или старая карга. В нем имелось гнездо, куда вставлялась мачта. На керлинге находился большой кусок толстой дубовой доски (пяртнерс мачты), лежавший на шести поперечных балках, опираясь на них. Мачта проходила через пяртнерс и силой ветра прижималась к его прочной передней части. Таким образом, сила, с которой ветер дул на парус, сообщалась корпусу. Позади мачты в пяртнерсе имелась большая щель, так что мачту можно поднимать и опускать без того, чтобы ее приходилось вынимать вверх из ее гнезда. Когда же мачта стояла на своем месте, щель закрывалась деревянным клином.

Когда мачта не использовалась, особенно во время боевых действий или при входе в бухты и реки, ее укладывали, чтобы не мешала, на две Т-образные подставки выше уровня головы человека. На судне всегда находился четырехугольный парус, сшитый из красных и белых полос шерстяного сукна (бывало и другое сочетание цветов), который можно было «зарифить», т. е. с помощью снастей — тонких канатов из шкур тюленей и моржей уменьшить или увеличить его площадь в зависимости от силы ветра.

Передняя и задняя части судна закрывались небольшими палубами. На носу находился впередсмотрящий, или вестовой, а на корме — кормчий. Средняя часть предназначалась для викингов и во время стоянок накрывалась своеобразным навесом из толстого сукна или того же паруса для защиты людей от непогоды и ветра. Его натягивали на уложенную горизонтально в Т-образные подставки мачту, играющую в этом случае роль конька.

Обязательным атрибутом любого судна были черпаки в виде деревянных, обитых железным обручем, небольших ведер, служащих для откачки забортной или дождевой воды. Постоянно несколько человек, меняясь, отливали воду из трюма. Качество конопатки швов, состоящей из коровьей шерсти и канифоли, было не идеальным, поэтому приходилось всегда выполнять эту нелегкую работу. Хотя существовавшие неписаные норвежские законы признавали корабль негодным к плаванию лишь в том случае, если три раза за два дня из него приходилось вычерпывать забортную воду. Но, естественно, не всегда выполнялось это правило.

Основой судна служил киль из единого ствола дерева, хотя позднее чаще делали его составным, сращенным, так как кораблю длиной более двадцати метров сложно подобрать такое высокое дерево. К килю посредством деревянных нагелей крепились шпангоуты, к которым внакрой через отверстия «пришивались» тонкими еловыми корнями или лозой доски различной толщины: от киля до ватерлинии использовались дюймовые набои, а над водой по бортам шли доски уже толщиной около 4 см. Посудины получались гибкими и прочными, широкими и плоскодонными, по этой причине хорошо преодолевающие мелководье, и с небольшой до 1,5 метров высотой борта. По верхнему ряду набоев — досок крепился для усиления специальный брусок — бруствер, или фальшборт, на который вывешивались щиты викингов во время хождения под парусом или, вероятно, служащие для защиты от стрел и копий во время атаки судна противником. В бортах имелись отверстия для весел, которые находились во время хождения под парусом тут же под ногами морских путешественников. Причем они были разной длины: те, что размещались на носу и корме, были заметно короче используемых в середине судна.

Английский писатель Дж. П. Каппер считает, что весла вставлялись в специальные отверстия, проделанные в третьем ряду обшивки под фальшбортом. Естественно, это вызывало угрозу попадания через них воды из-за низкой осадки викингских судов, и было необходимо каким-то образом предотвратить ее появление внутри корабля. Норвежские судостроители искусно решили эту проблему, снабдив отверстия подвижными задвижками. Причем, что вызывает удивление, это были не обычные круглые отверстия, а с секретом, выполненные в виде продолговатой щели, напоминающие по форме замочные скважины.

Главной особенностью судов норманнов являлся руль, которым управлялся корабль. В отличие от всех существующих руль на норманнских судах устанавливался не прямо на корме, а по правому борту. Он крепился при помощи ивовой лозы к большой деревянной колоде — бородавке, в свою очередь приделанной снаружи к корпусу. Причем при хождении в открытом море руль всегда находился ниже уровня киля и играл, так же как на яхтах, как бы роль дополнительного киля, тем самым гасил качку во время шторма, и делал судно более устойчивым. Кроме того, отсутствие стационарного руля на корме делало возможным без усилий вытаскивать его на сушу.

Норманны же непостоянно, особенно на Севере, бороздили океан. С наступлением зимы корабли с помощью деревянных катков, подкладываемых под днище судна, и усилия обыкновенного ворота — бабки без труда вытаскивались на сушу под навес. Перед весенней навигацией суда внимательно осматривали корабельные мастера, при необходимости конопатили, тщательно смолили, выполняли еще какие-то регламентные в таких случаях работы. Следы подобного рода мастерских, по сообщению Э. Роэсдаль, были найдены в Хедебю и на острове Готланд. При раскопках в Фальстере обнаружена настоящая судоверфь, относящаяся к позднему периоду эпохи викингов.

С наступлением тепла отремонтированные ладьи стаскивали на воду, и отдохнувшие викинги снова отправлялись в плавание, чтобы наводить ужас на прибрежное население разных стран. Обычно все писатели, которые освещают эпоху викингов, представляют романтическую картину, как перед трясущимися от страха мирными жителями под красивыми в полоску парусами появляются этакие удалые искатели приключений. Но об этих разбойниках узнавало население не со времени появления парусов на горизонте, а значительно раньше, так как их выдавал отвратительный смрад, распространяемый вокруг их судна на десятки километров; а представьте, что кораблей было несколько. Дело в том, что викинги не имели привычки мыться, да и та пища, которой они подкреплялись, оставляла желать лучшего.

О том, что эти постоянно грязные разбойники никогда не мылись и тем более не причесывались, можно прочитать в саге о Харальде Прекрасноволосом, первом короле, объединившим Норвегию. Он же не сразу получил такое красивое прозвище, вначале его заслуженно называли Харальдом Косматым за то, что в течение десяти лет он не мыл и не стриг волос. Представляете, что на его голове творилось? Получается, что он и сам никогда не мылся. Нам приходилось однажды встречаться с бомжем, зашедшим в магазин, люди в радиусе 5 метров падали в обморок от его запаха. Если учитывать немытость этой жертвы российских реформ, хотя бы со времени их начала, тогда выходит, что от одного запаха славного короля могло без сражений упасть значительно большее количество людей. Действительно, если серьезно, викинги месяцами постоянно находились на судне, всегда были начеку, в боевой готовности. Причем вечно одетые в теплые, изготовленные из звериных шкур, одежды — доспехи, а берсерки вообще пребывали всегда облаченными в медвежьи шкуры. Не надо быть человеком с большим воображением, чтобы понять, что творилось на судне с экипажем от 70 до 100 человек.

Причем питание было, с точки зрения современного человека, отвратительное. В поход они снаряжали большие запасы, чтобы прокормить такую ораву. В рацион питания в основном входили банальная соленая и сушеная рыба, в первую очередь такая традиционная, как треска и селедка, а также вяленая оленина и говядина. Из ягод брали в кадушках морошку, собранную в июле. Эта незаменимая для Севера ягода спасала людей от страшной болезни — цинги, от которой вначале выпадают зубы и вскоре наступает смерть. Брали с собой ворвань и звериное сало, соленое масло и окаменевший от времени творог-сыр. Обязательно в ежедневный рацион питания входила мучная похлебка, полученная размешиванием муки в пресной воде.

Не надо объяснять, какой поднимался смрад, когда в летнее время рыба, несмотря на то, что соленая, начинала киснуть и бродить. Авторам книги знаком этот запах, хотя он нас не испугает, так как родом мы с побережья Белого моря. Но, те, кто впервые сталкиваются с этим известным у нас «ароматом» «печорского засола», сразу чувствуют, что действует он на них убийственно. А на судне викингов был не один такой источник «ароматов», а несколько. Поэтому мы нисколько не приукрашиваем, что действительно о приходе этих «славных ребят» узнавали жители прибрежных районов значительно раньше, несмотря на то, что их паруса пока еще не находились в ближайшей обозримости.

Более известны историкам походы викингов, которые осуществлялись в страны Западной Европы, и подробности этих нападений хорошо описаны хронистами тех времен — Бэдой Достопочтимым, Григорием Турским, другими писателями; разбои викингов отмечены в «Англосаксонской хронике». Меньше информации имеется о нападениях викингов на североевропейскую часть нашего будущего государства. При этом стоит отметить, что экспансия викингов на территорию восточных стран, в том числе и на Русь, шла в основном со стороны свеев (шведов) и данов (датчан). Север же (Биармию, или Древнюю Русь) в большинстве случаев атаковали суда морских разбойников-норманнов из Норега (Норвегии), за некоторым исключением тех же данов и свеев, пробирающихся туда через Ладогу, если вспомнить Саксона Грамматика.

Как мы знаем, викингов не так интересовал захват чужой территории; главной целью морских походов были — обыкновенный грабеж, завладение как можно большим количеством серебра, пушнины, мехов, жемчуга, различных украшений и драгоценностей; позднее их интересовали и куфические монеты, поступающие в обильном количестве на Север от арабских и персидских купцов и служащие в VIII–X веках одним из основных платежных средств.

И в заключение что хотелось бы сказать о так называемой эпохе викингов. Как уже отмечалось, большинство ученых, в том числе норманисты и антинорманисты, отождествляют викингов и варягов (византийских варенгов). Мы не стали бы этого делать. Повторимся, викинги — это обыкновенные разбойники и грабители, иногда, в очень редких случаях, становившиеся на недолгое время торговцами, точнее притворявшиеся вначале ими, а затем показывающие свою звериную сущность. Варягов мы бы все же отличали от этих варваров. На наш взгляд, варяги известны в нашей истории, как более «цивилизованные» люди, если так можно выразиться, приходящие обычно «из-за моря». Они были не викингами — разбойниками и грабителями, а обыкновенными наемниками — дружинниками, поступающими за определенную плату, иногда по специальному приглашению, на службу к великому князю или византийскому императору (кстати, варенг, по Фасмеру, производное слово от латинского varangus — телохранитель, воин из наемной стражи), которую верно несли, пока им хорошо платили. По окончании срока с заработанными деньгами или драгоценностями они возвращались на родину, в редких случаях оставались на поселение там, где проходили службу.

Из числа варягов, говорится в летописях, был и основатель нашего государства — небезызвестный Рюрик со товарищи, приглашенный опять же «из-за моря» править на землю словенскую. Если следовать логике тех ученых, отождествляющих скандинавских викингов и варягов, получается, наши предки пригласили на правление своими землями «разбойников с большой дороги», неоднократно приходивших их грабить.

Причем в летописи Нестора, которой, к слову, нельзя сильно доверять, говорится о приглашении на княжение именно варягов — руси, а долетописная русь находилась, как теперь нам известно, в направлении, противоположном от общепринятого, — на востоке, за Ладожским озером, то бишь в Биармии, которая упоминается в древнескандинавских сагах. Кстати, Ладожское озеро нашими предками когда-то называлось Русским морем, о чем стоит задуматься. Более того, само слово варяг является производным от древнеарийского слова var — вода, море, т. е. варяг получается — житель у воды, моря или просто помор. А где обитают в настоящем поморы, не надо объяснять, — конечно же на берегах Белого моря, то есть на территории бывшей Биармии, или до летописной Древней Руси.

Часть 4

Походы норманнов на Русь в исторические времена

Сразу хотим оговориться, употребляя термин «исторический», имеем в виду, что все происходящее, например, в тех же скандинавских или исландских сагах имеет под собой историческую основу, т. е. в них участвуют зачастую личности, оставившие реальный след в истории своих стран, а произошедшие события иногда имеют точную датировку.

По мнению большинства исследователей, исторический характер носит следующее древнескандинавское произведение, повествующее о путешествии норманнов в Биармию. «Сага об Одде Стреле», созданная примерно в XIII столетии и рукописи которой хранились в Копенгагене и Стокгольме невостребованными до XVIII века, дошла до современников в нескольких версиях. В ней рассказывается о легендарном норвежском, викинге, обладавшем огромным ростом и гигантской силой. Он навечно остался в памяти скандинавского народа, один из немногих, удостоившихся чести запечатлеть себя в сагах. Одд был знаменит еще тем, что без промаха стрелял из лука, за что и получил меткое прозвище Стрела.

Когда Одду исполнилось 12 лет, приглашенная в их дом колдунья предсказала ему, что, достигнув зрелого возраста, он погибнет от своего коня. Историки отметили удивительную схожесть судеб данного героя скандинавской саги и нашего летописного Вещего Олега, который, как вы помните, погиб от своей лошади, точнее от укуса змеи, невовремя выползшей из черепа давно околевшей любимой лошади.

Не по годам смышленый, Одд еще мальчишкой не верил ни в бога, ни в черта (кстати, это не единичный случай безверия у скандинавов) и считал постыдным поклоняться различным идолам и менгирам в отличие от большинства своих соотечественников.

Сильный по своему характеру, он не поверил старой колдунье, но тем не менее принял меры предосторожности и на всякий случай приказал убить свою лошадь, наверное думая тем самым обмануть судьбу, что, как выяснится позднее, ему сделать не удалось.

Посетив своих родителей после долгой разлуки, Одд узнал, что его младший брат Гутмунд и племянник Сигурд на двух кораблях собираются в плавание до Биармии. Он тотчас же принял решение идти с ними в поход, но родственники, не зная его, стали всячески искать причину для отказа: мол, для сборов требуется время, а Одд абсолютно не готов для опасного приключения.

Ему не удалось убедить упрямых родственников, в конце концов они наотрез отказались идти с ним в поход. Тогда он с отцом вернулся домой.

Через полмесяца Одд узнал, что корабли брата и племянника все еще не ушли в Биармию. А причина оказалась банальной — Гудмунду приснился сон, что громадный белый медведь окружил своим телом остров, как кольцом, при этом его голова и хвост сошлись на их корабле, а сам он весь ощетинился, и казалось, что дикий зверь вот-вот набросится на судно и потопит его. Суеверный Гудмунд посчитал, что образ медведя является воплощением души Одда и поэтому, чтобы не искушать судьбу, все же решил пригласить в путешествие родственника. Однако теперь уже Одд заартачился, он затребовал отдельное судно, на что были вынуждены пойти суеверные братья. На время совершения похода они заключили союз.

При проводах отец подарил Одду три стрелы, скованные одним обручем и обладавшие волшебными свойствами: они могли поражать абсолютно все, во что целился стрелок, причем, как бумеранг, всегда возвращались к тетиве лука. Одд от души поблагодарил отца за драгоценный подарок.

После расставания Одд отправился на судно и немедленно отдал приказание поднять якорь и выходить в дальнее странствие. Затем, развернув паруса, направил свое судно на север. То же самое сделали Сигурд и Гудмунд: они пошли вслед за Оддом на север без остановок до самой северной части Норвегии — Финмарка, где они впервые бросили якорь. В том месте берег был усеян землянками, заселенными финнами.

Утром Гудмунд со своими людьми направился на берег, где тут же приступил к грабежу бедных финнов. Викинги без труда врывались в землянки, благо хозяева-финны отсутствовали дома, находясь на промысле зверя и ловле рыбы. Насилуемые финки подняли такой крик, что воины на корабле Одда заволновались и стали проситься у своего предводителя на берег, однако Одд категорически запретил выходить им на материк.

После возвращения грабителей брат строго спросил у Гудмунда, действительно ли он участвовал в нападении на мирных финнов. Получив хвастливый ответ родственника о полученном удовольствии грабить бедных аборигенов, Одд сказал, что он не видит славы в насилии беззащитных женщин, и предупредил, что грабителей ждет расплата за содеянное, а он немедленно отплывает.

К сожалению, в саге ничего не говорится, как они добирались до Биармии. Но тем не менее вскоре они оказались в устье Двины (Vina) и направились вверх по реке. В саге упоминается, что на Двине много островов, пройдя еще выше, они бросили якорь за каким-то мысом, который от материка выдавался в реку. Было бы заманчиво увидеть в этом мысе Пур-Наволок, на котором собственно позднее появился город Архангельск.

Кстати, от этого места ниже по течению Двина делится на три рукава: Березовский, Мурманский и Пудожеский, или Никольский, из которых Березовский имеет больше всех островов и считается самым глубоким, недаром позднее ему было дано название Корабельный. Остальные рукава считаются неглубокими, и там могли проходить только мелкие суда. Поэтому Одд поднялся от острова Мудьюг вверх по Корабельному рукаву Двины на расстояние примерно 50 км и бросил якорь, вероятно, около мыса Пур-Наволок.

В 2004 году при реставрации Гостиного двора в Архангельске был обнаружен клад, включающий в себя относящееся примерно к X веку скандинавское вооружение — четырнадцать мечей, шесть арбалетов, лук со стрелами, два боевых топора, булаву, кистень, два щита и два шлема. А Гостиный двор расположен как раз на мысу под названием Пур-Наволок, упоминаемый в древних двинских грамотах. О посещении норманнов свидетельствует найденный клад в низовьях реки Северной Двины в 1989 году. Около деревни Боры (Приморский район) на одном из дачных участков случайно был обнаружен глиняный кувшин, в котором находилось около двух тысяч серебряных монет и более десятка ювелирных изделий. Специалисты определили, что нумизматическая часть клада представлена тремя саманидскими монетами VIII–IX веков, которые могли появиться с Востока, где они чеканились в городах Средней Азии. Основную же массу монет составляют западноевропейские денарии X–XI веков. Не исключено, что они могли быть завезены скандинавами.

Как только Одд со своими подельниками прибыли на место, напротив их якорной стоянки на берегу сразу появились аборигены. Он отправил несколько человек для переговоров и, как обычно бывало, решил заключить мир для торговли на полтора месяца. Биармийцы пришли на берег с различными мехами, и тотчас начался торговый обмен. Но когда прошло установленное время, мир был отменен и Одд со своими людьми отъехал на середину реки к судну, стоявшему на якорной стоянке.

Выше уже упоминалось об этих странностях норманнов: одновременного сочетания в этих людях и пиратов, и торговцев, разбойников и зверобоев. Они приходили в чужую страну, устанавливали контакт с туземным населением и мирно торговали до определенного времени, исполняя роль искусных купцов. Но проходило назначенное время, и тот же улыбающийся скандинав превращался зачастую в обыкновенного разбойника и убийцу, без разбору грабивших мирное население. Одно непонятно в таких, часто описываемых в сагах, событиях, зачем было вначале торговать, чтобы потом все обратно отнять у ничего не подозревающего населения принимавшей их страны.

Не стали исключением и герои этой саги. Когда наступила ночь, норманны увидели, как на берег вышла большая группа биармийцев и стала кружиться на одном месте. Вероятно, они совершали какой-то магический обряд, или, может быть, водили обыкновенный хоровод в честь какого-нибудь религиозного праздника. Когда закончились обрядовые танцы, Одд со своим напарником Асмундом незаметно высадились на берег и последовали за туземцами в лес.

Там они увидели большую избу. Кстати, в саге указывается, что к тому времени было очень темно, вероятно действие происходило уже в конце августа. Подойдя к дверям избы, они увидели, что внутри хорошо освещенного помещения было много народу, там вовсю шло веселое пирование.

Одд спросил у своего напарника, понимает ли он речь местных жителей; Асмунд ответил, что она напоминает ему щебетание птиц. Тогда они приняли решение похитить человека, который разливал вино, так как им почему-то показалось, что он должен знать норвежский язык. Одд незаметно вошел в сени избы и встал за дверью у порога, где было темно. Вскоре туда за очередной порцией вина вошла намеченная жертва. Одд сразу схватил виночерпия и без труда приподнял от земли. Тот, испугавшись, сразу громко завопил, что его схватила нечистая сила и стал просить о помощи. Биармийцы мигом протрезвели, выскочили в сени и в темноте стали держаться за виночерпия, который продолжал оглушительно орать. Одд, обладая неимоверной силой, стал отмахиваться от биармийцев бедным виночерпием, как дубиной, а затем выскочил с ним на улицу и скрылся в лесу. Повергнутые в ужас аборигены так и не решились выйти из избы, боясь внезапно появившейся нечистой силы.

Одд с виночерпием и Асмундом устремились к судну. После того, как похищенный успокоился, Одд посадил его рядом с собой и стал расспрашивать, но виночерпий упорно молчал. После обещания заковать его в железо виночерпий на чистом норвежском языке спросил, что именно хотят от него узнать. На естественный вопрос, откуда тот родом, пленный поведал, что он соотечественник Одда и пробыл в Биармии семь лет. Причина такой задержки норвежца в этой стране осталась неизвестной. Но когда пленного спросили, нравится ли ему здесь, ответ был отрицательным.

Одда и его товарищей интересовало более всего, где им поискать богатой добычи в этой стране. Виночерпий поведал им об огромном кургане, находящемся еще выше по реке Двине и составленном из земли и монет, так как в Биармии существовал обычай: когда человек умирал или рождался, то за того человека несли туда горсть земли и горсть серебра. И таким образом образовывался большой курган, составленный наполовину из земли и серебра.

Одд принял решение послать к кургану брата Гудмунда, а сам остался на судне со своими людьми и виночерпием. Ночью они тайно высадились на берег и пробрались к кургану. Собранных денег было так много, что им пришлось сооружать носилки. Нагрузив их, они вернулись на судно, за что получили похвалу от Одда. Попросив Сигурда и Гудмунда последить за виночерпием и оставив охрану на судне, Одд со своими людьми тоже отправился к кургану. Когда дядя и племянник стали пересчитывать похищенные серебряные монеты и на время потеряли бдительность, пленный неожиданно вскочил, бросился за борт и быстро поплыл к берегу. Гудмунд, чтобы исправить свою оплошность, схватил копье и бросил вслед беглецу. Оно попало в бедро виночерпия, но, несмотря на страшную боль, он все же сумел доплыть до берега и скрыться в лесу.

А тем временем Одд, добравшись до кургана, приказал каждому участнику экспедиции приготовить для себя, как указано в саге, ноши для переноски добычи. Это, вероятней всего, были обыкновенные, так называемые у поморов — крошни, в которых очень удобно носить и рыбу, и зверя, и вообще любой негабаритный груз. Это неприхотливое приспособление для носки груза представляло собой большой кусок бересты, к которой с одной стороны крепились две лямки для ношения на спине, а с другой — две распахивающиеся створки-крыла, изготовленные из обыкновенной сетки, с помощью которых крепился груз в крошнях.

Нагрузив полные котомки серебром и дождавшись рассвета (а ночи, как уже упоминалось, были темными), они быстро пошли обратно вниз по реке около кромки леса. Пройдя немного, Одд остановил отряд и сказал Асмунду, что впереди он видит биармийцев, выступивших большой толпой из леса; вероятно, предположил он (и не ошибся!), виночерпий сбежал от Гудмунда и предупредил местных жителей. Поэтому Одд приказал отходить к реке, загородить собой мыс (хочется, конечно, верить, что это архангельский Пур-Наволок) и ни в коем случае не отдавать добычу. А до стоявших на рейде судов викингов было бы рукой подать.

Отдав приказание, сам Одд побежал в лес, быстро вырубил огромную дубину и вернулся к своим людям. Когда толпа биармийцев начала наступать на викингов, то во главе них Одд увидел своего старого знакомого — виночерпия. Викинг успел спросить у него, что же тот поддерживает не своих земляков, а людей, у которых находится в плену. Виночерпий ответил, что, зная о замыслах норманнов, хочет сделать так, чтобы скандинавам было лучше. А предложение таково: снова устроить торг, и норвежцы продали бы биармийцам оружие, в первую очередь боевые мечи. Но Одд и его сподвижники наотрез отказались от такой затеи. Тогда виночерпий прокричал им, что в таком случае они вынуждены защищать свою жизнь и богатство, принадлежащее предкам жителей Биармии.

Удивительно, но, не верящий ни в бога, ни в черта, больше всего Одд боялся, как видно из саги, чтобы ни один из павших в бою не попал в руки биармийцев, так как те, по мнению всех скандинавов, славились своим колдовством и чародейством. Поэтому предводитель викингов приказал трупы погибших не оставлять на поле боя, а забирать с собой и затем бросать в реку.

И начался страшный бой. Обладая огромной силой и гигантским ростом, Одд бесстрашно бросился в толпу и стал размахивать своей дубиной, сокрушая вокруг себя бедных биармийцев. Не выдержав такого яростного натиска, двиняне вынуждены были отступить. Как отмечает сага, очень жестокий был тот бой, много народу пало на поле сражения. Кончился он тем, что биармийцы, не имея такого сильного оружия, как длинные мечи викингов (недаром наивные туземцы просили их продать для своей защиты), обратились в бегство.

Одд еще долгое время преследовал несчастных и убивал всех, кого настигало страшное оружие норманна. Затем вернулся к своим и распорядился разделить добычу. Требовалось отделить серебряные монеты от присохшей земли. На кургане, который они грабили, некогда было этим заниматься, в котомки грузились драгоценности вместе с землей, а теперь в спокойной обстановке можно было завершить раздел добычи.

Проснувшись утром, викинги не обнаружили своих судов, — они ушли в неизвестном направлении, видно испугался Гудмунд и дал распоряжение подальше уйти от места сражения. Одд посчитал, что поступок напарника можно расценивать двояко: либо он где-то скрывается, либо просто струсил и предал своих земляков. Однако викинги не могли поверить таким суждениям. Для того чтобы еще раз удостовериться в своих словах, Одд решил проверить и побежал в лес. Выбрав высокое дерево, он быстро взобрался на него и развел костер прямо на верхушке. Дерево внезапно вспыхнуло, и так ярко, что озарило округу на большое расстояние. А через некоторое время к берегу, где столпились норвежцы, быстро подошли две лодки, посланные с морских судов викингов, ставших опять на рейде напротив огромного костра.

После этого Одд Стрела с напарниками взошли на свои корабли и немедленно отплыли с богатой добычей, а затем благополучно добрались до исходной точки своего путешествия из Биармии — самый северный район Норвегии — Финмарк.

Позднее у некоторых исследователей возникло суждение, что Оттар и Одд — один и тот же человек. Однако это ошибочное мнение опроверг еще в начале прошлого века писатель Тиандер, утверждая, что эти два путешествия относятся к разным эпохам.

Во-первых, Оттар непосредственно побывал в Англии и жил при дворе короля Альфреда Великого — это исторический факт, в саге же об Одде-Стреле ничего подобного не говорится. Во-вторых, хотя король прямо не высказывается, но из его записок явствует, что именно Оттар первый побывал в Биармии. Наоборот, в саге об Одде повествуется о виночерпии, который был родом из Норвегии и задолго до похода известного викинга прибыл в Биармию, а затем оказался захваченным в плен. Значит, не всегда скандинавы так победоносно завершали свои путешествия, а иногда терпели поражение и попадали в плен, стало быть, биармийцев не следует представлять такими слабыми и беспомощными, какими их изображают скандинавские саги.

В-третьих, как-никак записки короля Альфреда являются историческим документом, а сага все же представляет собой поэтическое произведение, созданное народом и, как известно, не всегда следовавшее исторической хронике, так как в ней содержится много фантазии и выдумок.

И главное, у Оттара и Одда цели поездки были абсолютно разные; если первый путешественник оказался в Биармии в поисках новых мест ловли китов и охоты на моржей, то второй со своими людьми шел на север, преследуя одну цель — грабить местное население. Это обстоятельство еще раз подчеркивает, что события, связанные с поездкой Одда, происходили значительно позднее времени оттаровского путешествия, они совершались в разгар эпохи грабительских набегов викингов.

Тиандер в свое время правильно подметил, что Оттар довольствовался только тем, что охотился на моржей (а это было целью второй его поездки) в пределах Биармии, тогда как Одд, и его люди ни о какой охоте не помышляли и, предварительно ограбив финнов из Финмарка, учинили грабеж священного кургана биармийцев на Северной Двине.

В чем причина такого положения? Основным источником доходов для норвежцев во времена Оттара служила ловля китов и скотоводство. У того же Оттара в хозяйстве содержалось помимо 600 оленей 20 голов крупного рогатого скота, 20 овец и 20 свиней. Тут уж не до грабежей, как бы свой скот прокормить.

Главным видом морского промысла норвежцев в те времена являлась ловля китов, которые, как указывает Альфред, достигали длины свыше двадцати метров. Но постоянная охота скандинавов на этот вид млекопитающих, как на основной источник жира, употребляемого в пищу и применяемого для освещения помещений, привела к тому, что уже в XIII веке отмечалось почти полное отсутствие китов у берегов северной Норвегии. Нужно было найти новые места их ловли. Это, вероятно, является одной из причин поиска Оттаром других мест охоты на морского зверя и, как следствие, открытие норвежцами богатой рыбой, зверями и птицей страны Биармии.

В самый разгар эпохи викингов, когда были ограблены южные европейские страны, взоры норманнов стали обращаться на богатые серебром, моржовой костью и пушниной северные земли, а туда путь, как теперь знаем, был проторен.

Когда Харальд Прекрасноволосый объединил всю Норвегию под свою власть и в 900 году объявил приглашенным на тине жителям Упплёнда, что все его сыновья становятся норвежскими конунгами, он фактически еще тридцать лет единолично правил скандинавской страной.

Именно по вышеуказанной причине Харальд Прекрасноволосый в 926 году послал своего ближайшего друга Хаука Серые Штаны со своей дружиной для закупки меха в Биармию на берега Северной Двины.

Перед отплытием к конунгу обратился другой его знакомый по имени Вигхард, чтобы ему разрешили вместе с Хауком сходить в морской поход. Король ответил ему, что не откажет в такой просьбе и позаботится о строительстве для каждого нового корабля. Эти приготовления говорили о важности предстоящей поездки норвежских викингов и о том, какую роль отводил Харальд ее результатам.

После того как все было готово к отъезду, он по старинному обычаю пригласил всех на пир в честь отъезда своих людей в Биармию и обратился к ним еще с одной просьбой: «Я посылаю вас к кормилице моей, по имени Хейда (Heida), которая обитает в северной стране у Гандвика; пользуйтесь ее советами. Я посылаю ей в дар золотое кольцо, весом в 12 унций, два окорока ветчины и два бочонка масла…» Самое любопытное, оказывается, помимо всего прочего, у короля Гаральда Прекрасноволосого была приемная мать по имени Хейда, жившая на берегу Белого моря. Наутро Хаук Серые Штаны и Вигхард отправились в плавание, сопровождаемые многолюдной вооруженной дружиной.

В это же время, узнав об их сборах в далекий путь и цели похода, сын короля Эйрик подговорил парочку своих подручных Бьорна и Сальгарда отправиться вслед за ними «на север, в Суздаль и Биармию».

После прибытия на место Хаук и Вигхард выполнили поручение своего конунга. Они встретили королевскую кормилицу и передали ей подарки. Она поблагодарила, но посоветовала им вернуться, так как считала, что экспедиция не будет успешной. Затем дала им два каких-то волшебных шарика и приказала бросить, если на пути встретятся враги.

Когда уже стали подходить к берегам Биармии, мореходы вечером увидели корабли, идущие навстречу им от островов. Это были суда Бьорна и Сальгарда.

Затем началось сражение, в котором Вигхард был насквозь пробит стрелой, а Бьорн пал от руки Хаука, который вскоре убил и Сальгарда, но при этом сам потерял глаз. Так как команда была вся перебита, то Хаук сложил платье и оружие в лодку и доплыл до Хейды, которая излечила его раны и организовала обратное путешествие к Харальду.

Об этой же поездке можно узнать еще из одного древнего произведения — «Пряди о Хауке Длинные Чулки», входящего составной частью в «Большую сагу об Олафе, сыне Трюггви».[19] В скандинавской летописи «Жизнеописание норвежских королей» сообщается другой интересный факт, что сопровождавшие Хаука норвежцы затеяли драку со шведами в Биармии, которые туда прибыли также для закупки мехов. Выходит, в эту страну прекрасно знали дорогу и шведы.

Оставим пока без комментариев очень интересные для исследователей упоминания о Суздале, куда собирались, в конце концов, добраться герои саги. Но все же самым удивительным показалось не это обстоятельство. Поразило другое, повторимся, — у Гандвика (название, обозначающее в сагах Белое море) жила нареченная (или крестная) мать норвежского короля. Значит, жители Биармии и норвежских колоний — фюльков постоянно находились в сношениях не только для торговли и банального грабежа, но и в лучшие годы своего сосуществования роднились друг с другом, вероятно в знак мира и дружбы. Эти слова подтверждает исследователь древнеисландских саг Тиандер в книге «Поездки скандинавов в Белое море», и, ссылаясь на одну из них под названием «Сага о Кетиле», указывает, что «приехавшие на север [скандинавы] постоянно вступали в супружеские отношения с туземками».

Ко временам правления Харальда Прекрасноволосого относятся события в «Саге о Хальвдане Эйстейнссоне» (в переводе Г. В. Глазыриной), хотя она, как отмечают исследователи, более позднего периода, чем предыдущие (составлена в XIV в.), В ней снова упоминается царь Биармии по имени Харек.

Эйстейн, происходивший из семьи конунга, правившего когда-то в Халоголанде (северная часть Норвегии), вместе с сыном Хальфданом и неким Ульфкеллем ходили в поход в страну, расположенную на севере современной России, где «в это время правил в Альдейгьюборге конунг, которого звали Хергейер; он был преклонного возраста; Исгерд звалась жена его…Ее братьями был Сигмунд, который был впередсмотрящим на судне конунга Харальда Прекрасноволосого… У них была дочь, которую звали Ингигерд; она была прекраснее всех девушек».

Причем очень высокого роста, превосходя в этом качестве даже некоторых мужчин. Ингигерд была отдана на воспитание ярлу по имени Скули, который правил Алаборгом (вероятно, это Олонец в Приладожье) и областями, к нему прилегающими. У ярла в рабстве находился человек по имени Коль, обладавший очень высоким ростом и огромной силой, причем, у него тоже была дочь с точно таким же именем Ингигерд, такая же высокая и красивая, как и приемная дочь Скули.

Когда конунг Эйстейн подошел к Альдейгьюборгу (Старой Ладоге), его правитель Хергейр попытался противостоять норманнам, однако силы были неравные. Эйстейн со своим войском атаковал город и, не смотря на самоотверженную защиту населения, ему быстро удалось преодолеть их сопротивление. Конунг Хергейр вместе с частью обороняющихся пал смертью храбрых на стенах города, но когда Альдейгьюборг взяли, норманны не стали убивать его жителей, а предложили заключить мир.

Затем победитель приказал привести королеву, но она была очень подавлена из-за смерти мужа. Эйстейн пристально на нее посмотрел и, заметив ее красоту и благородство, тут же предложил выйти за него замуж. В те времена это было обычным явлением, скандинавские конунги позволяли себе иметь несколько жен, и частенько женились на королевах других побежденных им стран. Делалось это исключительно для продолжения королевского (царского) рода, т. к. у их первых законных жен иногда рождались только девочки, а они, естественно, в последствии не могли стать конунгами страны. Поэтому Исгерд, чтобы не оказаться в роли обыкновенной наложницы, согласилась выйти за него замуж.

После победы над Альдейгьюборгом, Эйстейн решил не останавливаться на достигнутом, а развивать успех. Собрав своих людей, он сказал им, что «ярл Скули правит к северу в Алаборге», у него на воспитании находится дочь правителя Хергейра, «поэтому вы пойдете на восток навстречу ему и подчините нам страну», а заодно привезете Ингигерд. В качестве стимула для скорейшей победы Ульфкеллю предлагался титул ярла покоренной области, а Хальвдану — женитьба на дочери покойного Хергейра.

Вдохновленные такой перспективой молодые вояки быстро собрались в путь и шли, не останавливаясь, пока не достигли пункта назначения.

До ярла Скули быстро дошли слухи, что норманны завоевали Альдейгьюборг, он не стал медлить и сразу же собрал большое войско. Но тут на него напала какая-то хворь, он тяжело занедужил, потому попросил своего раба Коля стать предводителем местной армии. А для того, чтобы никто не узнал, что Скули отсутствует, одеть его латы и взять флаг. В случае победы пообещал не только дать свободу, но сделать Коля ярлом и выдать за него замуж приемную дочь Ингигерд. Естественно, Колю ничего не оставалось сделать, как согласиться. Никто не догадался об этой хитрости, даже многие близкие им люди.

Ингигерд недаром славилась умной женщиной. Она, в свою очередь, пригласила дочь Коля и предложила тоже переодеться и назваться дочерью конунга Хергейра, так как ей самой захотелось вместе с другими служанками сбежать, чтобы не попасть в руки врагов. Если же норманны все 2ке победят, то в таком случае, одно из двух, эта служанка должна стать женой Эйстейна либо его напарника Ульфкелля. На том и порешили.

Когда норманны подошли к Алаборгу, Коль (а все думали, что это их правитель — ярл Скули) приказал открыть ворота и встретить врага за пределами города. Началось жестокое сражение, но силы были неравные, а наступающие оказались более опытными в боевых действиях, в результате войско Коля было разгромлено, а сам он погиб от копья Ульфкелля.

Как и после предыдущей победы, норманны не стали больше никого убивать, установили мир, пришли в палаты и приказали привести приемную дочь Скули. Перед их взором предстала не сама Ингигерд, а ее тезка — переодетая служанка, никто ничего не заподозрил. Завоеватели пообещали обращаться с ней хорошо, и сразу же распорядились вести их в городскую сокровищницу, где они забрали большие запасы золота и серебра.

Затем все было приготовлено для достойного погребения павших воинов с той и другой стороны, в том числе и ярла Скули, но, как мы уже знаем, это был его раб Коль. Потом поставили в стране везде своих людей и отправились навстречу с Эймундом, в походе их сопровождала мнимая дочь конунга Хергейра.

После возвращения Эймунд внимательно выслушал подробный доклад о походе норманнов, похвалил за победу и предложил жениться на дочери новоиспеченной вдовы Исгерд. Однако Хальвдан отказался от этой женитьбы, хотя тут же его приятель Ульфкелль попросил отдать принцессу за него, причем он заверил, что разговаривал накануне с девушкой, и она охотно согласилась с ним обручиться.

Когда же об этом спросили Ингигерд, то хитрая девушка прибавила, что она готова выйти за этого молодого человека при условии, что после женитьбы тот получит звание ярла города. На это согласился Эймунд, затем сыграли свадьбу. Ульфкеллю он дал титул ярла, а в управление — Алаборг и прилегающие районы. При этом верховным правителем Альдейгьюборга, Алаборга и всей страны оставался, конечно, сам Эймунд.

Прошло три года. Конунг Эймунд, не отлучаясь, находился все время в стране, полюбил новую жену. Продолжалась такая идиллия до того дня, пока недалеко от Альдейгьюборга, «возле Балагрдссиды», в сильный шторм не разбился большой купеческий корабль, плывший, обратите внимание, с востока. Тот корабль полностью разбило, а людей с него не нашли. Но однажды глубокой осенью ко двору конунга Эймунда пришли два человека с одинаковым именем Грим, оба высокого роста, но плохо одетые, и стали утверждать, что родом они из Руссии и потеряли свои товары именно в том кораблекрушении. Они просили конунга остаться и перезимовать в его стране. Он посоветовался с женой, и было принято решение оставить их в Альдейгьюборге.

Старший Грим очень выделялся среди окружающих своим огромным ростом, он был ловок и силен, часто играл с людьми конунга в мяч, а с Хальвданом — в шахматы. Грим-младший был мягким человеком и не такой грозный, как старший, но мог лучше всех стрелять из лука. Хальвдан с самого начала не доверял пришлым людям и держал обоих под присмотром.

Так продолжалось до самого важного праздника скандинавов — йоля. Этот древний языческий праздник отмечался в конце декабря. Празднование йоля длилось обычно тринадцать дней, каждый из которых был связан с одним из демонических существ (сатиров, гоблинов, троллей и других). В один из таких дней йоля перед конунгом играли в мяч его приближенные, среди них были пришельцы Гримы. Когда во время игры мяч закатился под трон королевы, младший Грим быстро подбежал и, поднимая мяч, успел незаметно для окружающих перемолвиться несколькими словами с Ингигерд, от которых она переменилась в лице.

Норманны тоже, оказывается, любили здорово выпить. После крепких возлияний, которые происходили в послеобеденное время, к вечеру они все уснули прямо там, где сидели, никто не смог дойти до постели. Среди них громко храпели и «братья» Гримы. Правителям страны тоже надо было идти на покой. Когда Эймунд ложился в постель, королевы в спальне почему-то не оказалось. По привычке конунг положил свой меч рядом с собой и лег не раздеваясь.

Хальвдан же пошел в зал и проверил спящих — Гримы лежали там и крепко спали. Его тоже быстро сморил сон, перед этим он успел снять перчатку и драгоценный перстень с руки младшего Грима. Он проснулся от того, что этот Грим светил ему в лицо факелом, а затем, вырвав перчатку с перстнем из рук Хальвдана, отпрыгнул от него, а перед уходом бросил факел к дверям зала и исчез.

Когда Хальвдан бросился к дверям, они оказались заперты, вторые двери зала тоже были на замке. Все вскочили от криков сына конунга и стали ломать двери, чтобы выйти наружу. Хальвдан сразу заглянул в спальню отца и увидел, что конунг, пронзенный насквозь мечом, был мертв. Были убиты еще три мальчика — слуги, а четвертый с испугу залез на поперечную балку под потолком. Он и рассказал, что Большой Грим вошел в спальню, убил конунга, слуг, затем попросил передать Хальвдану, что таким образом эти ушлые ребята отомстили за смерть конунга Хергейра. Королева, узнав о смерти очередного мужа, так расстроилась, что чуть не потеряла сознание.

В городе поднялся шум, стали искать осенних пришельцев, но их и след простыл, поиски убийц Эймунда по всей стране также не увенчались успехом. Наконец, примирившись с такой потерей, большинство людей захотело, чтобы конунгом был избран его сын Хальвдан.

Но благородный воин отказался от такой чести и сказал, что пока не найдет убийц отца, он не успокоится. А править этой страной он предложил королеве и ее брату Сигмунду, который в то время находился за пределами королевства. Отобрав команду из отборных людей, на пяти кораблях, он «поплыл сначала в Аустрвег[20], и был он там удачлив и в богатстве, и в славе».

А тем временем Ульфкелль и его жена Ингигерд узнали о смерти Эймунда. Бывшая служанка быстро смекнула и предложила своему благоверному попробовать захватить трон ее «отца». Честолюбивый муженек не отказался от такой перспективы. Они тут же собрались и отправились в путь. А в Альдейгьюборге уже правил Сигмунд вместе с сестрой — королевой Исгерд. Ульфкелль стал требовать отдать ему с женой государство, но королева резонно ответила, что у них есть, чем править, причем она-то знала, кто его настоящая жена на самом деле, поэтому отказала норманну. Ему ничего не оставалось делать, как угрожать нападением.

Что он и сделал, прибыв обратно в Алаборг. Ульфкелль собрал большое войско и только намеривался выступить, как его опередил брат королевы. В саге говорится: «Сигмунд тотчас пошел на север вслед за ним, и встретились они в том месте, которое называется Кракунес,[21] и завязалась битва». Кончилось сражение тем, что претендент на трон вынужден был бежать вместе с женой на одном из сохранившихся судов. «Сначала он поплыл на север в Норег (Норвегию), где встретил своего брата Улъвара и рассказал ему, как они с Сигмундом расстались, а также все, что произошло в Аустрвеге… и добавил, что государство Хальвдана значительно больше, чем у него в Аустрвеге». Ульвар попросил никому больше не рассказывать о таком трусливом поступке брата и посоветовал усилить свое войско и попытаться вновь завоевать то королевство, «которое ему хотелось бы иметь в Аустрвеге», добавив, что он обязательно поможет ему.

Обидевшись на Ульвара, уязвленный Ульфкелль стал с ним пререкаться, затем началась ссора, быстро переросшая в обыкновенную драку, в результате чего несчастный Ульвар был убит. А Ульфкелль подчинил себе всю ту землю, которой тот ранее владел и стал хёвдингом — управляющим этой земли, население которой расценил такой поступок бесчестным и стал презирать его за убийство родственника.

После захвата норвежской земли, Ульфкелль собрал себе войско и направился на судах в Аустрвег. У него было 30 так называемых длинных судов и один драккар — военное судно, предназначенное для конунга или хёвдинга, с семьюдесятью гребцами по каждому борту. В его команде были и викинги, и разное отребье, какое можно было найти в стране. Как отмечается в саге, «плыли они немирно и грабили в каждой стране, куда бы ни пришли, и предпринимали частые набеги на побережье. Они прибыли теперь на восток от Хлюнскогар[22] в то место, которое называется Клюфанданес,[23] и от него недалеко от Бьярмаланда».

Там им повстречались 10 кораблей Хальвдана, который уже знал о походе Ульфкелля и его людей. Когда они встретились, Хальвдан спросил бывшего приятеля, почему же он так подло поступил со своим братом и захватил его трон. Затем обнажили оружие и начали биться, а так как силы были неравны, вскоре в войске Хальвдана осталось мало людей. Его помощник Свиди, очень смекалистый человек, распорядился, как нужно сцепить корабли. Это было сделано так хитро, что Ульфкелль не смог поразить даже те из них, которые находились на расстоянии выстрела от него.

Снова завязалась жестокая битв. Хальвдан, понимая, что им не выдержать натиска врага, вместе со Свиди решил пробиваться к драккару Ульфкелля. После атаки на судно норманна и жестокой сечи Хальвдан с шестью ранами оказался за бортом и чудом остался жив, благодаря своему верному человеку Свиди, который перед этим тоже оказался за бортом от удара камня в грудь, и, что повезло, вывалился прямо в шлюпку.

Когда казалось, что исход боя предрешен, из-за мыса неожиданно появилось несколько длинных судов и на всех — вооруженные люди. Человек, стоявший у мачты, одетый вместо кольчуги в шелковую рубашку, спросил у отплывшего на шлюпке в сторону Свиди, кто ведет такой неравный бой. Разобравшись в ситуации, предложил свою помощь истекающему кровью Хальвдану. Так и не назвав себя, высокий незнакомец ринулся в бой и направил свое судно на драккар Ульфкелля, где и произошла схватка между ним и этим незнакомцем, решившая исход дела. После нескольких тяжелых ударов высокого человека Ульфкеллю ничего не оставалось делать, как попытаться сохранить себе жизнь. Поэтому он быстро ретировался со своего судна, перепрыгнув на другое, и на всех парусах стал уходить в сторону от сражения. После побега предводителя его люди сдались высокому незнакомцу, он пощадил пленников и, предварительно раздев их догола, отпустил всех на берег.

Высокий человек подошел к израненному Хальвдану, посмотрел на страшные раны и сказал, что конунг может выжить, если того будут лечить лекари, которых он хорошо знает. Затем поручил своим доверенным людям перевезти Хальвдана на берег, вручил им сто марок серебром и сделал наставление, чтобы они доставили его к знахарям и обязательно вылечили. Раненого привезли к каким-то старику и старухе, отдали деньги и велели усердно лечить. Только через восемнадцать недель Хальвдан стал оправляться от распухших ран, но еще двенадцать месяцев потребовалось ему для того, чтобы восстановить свою былую силу.

Ульфкелль же, трусливо избежав дальнейшего боя и потеряв войско, добрался до берега с пятнадцатью воинами, остатками его армии. Он сразу стал выяснять, где находится его второй брат Ульв Злой, и узнал — в Бьярмаланде. Сразу отправился к нему.

В то время правил Биармией конунг по имени Харек, его дочь звали Эдню. Когда Ульв посватался к ней, то конунг не пожелал выдать ее замуж. В отместку Ульв со своими людьми сразу стали грабить в стране. После встречи братья решили, что необходимо срочно встретиться с конунгом Хареком. У них была большая флотилия — 60 кораблей. Когда пришли в гавань, где находилась резиденция короля Биармии, Ульфкелль сразу направился к конунгу и обратился к нему, как подобает в таких случаях.

Он рассказал, кто он есть на самом деле, о своем правлении в Алаборге и поражении. И добавил, что его привел сюда брат Ульв Злой, и они хотят поступить к нему на службу. Но при одном условии — конунг отдает замуж свою дочь за Ульва, а Ульфкелль передаст в правление биармийскому королю Алаборг и Альдейгьюберг, «а также все то государство, которое к ним относится, потому что это моя собственность». Этот бесчестный человек, конечно, очень погорячился, предлагая Хареку не принадлежащие ему северные области, и тем самым ввел в заблуждение конунга Биармии.

Харек не сразу дал ответ, а пошел посоветоваться с дочерью. Умная девушка сразу смекнула, что если она не даст согласие на этот брак, и зная грабительскую натуру братьев, то не исключала возможности дальнейшего кровопролития в их стране. Поэтому вышла замуж за Ульва, а братья стали охранять Бьярмаланд от внешних врагов.

Ульфкелль не мог успокоиться, и все вспоминал высокого человека, выступившего на стороне Хальвдана и победившего его. Когда он стал расспрашивать Харека об этом воине, тот сразу понял, о ком идет речь, и сказал, что его обидчика зовут Грим «и правит он на востоке в Кирьялаботнаре[24]. Он захватил там государство, и не знают люди, откуда он родом». Его сопровождает все время приемная дочь неописуемой красоты. На что норманн ответил, что теперь это тот человек, которому он хотел бы отомстить сполна, если представится случай. Харек поддержал его намерения и сказал, что он тоже заинтересован в этом деле и имеет желание посвататься на дочери Грима.

С наступлением весны снарядили они огромное войско, с ними были два конунга финнов по имени Фид и Флоки, причем они слыли колдунами. Плыли они до тех пор, пока не пришли в Кирьялаботнар, где встретили разыскиваемого ими Грима. Они сразу предложили Гриму выбрать: либо вступить с ними в бой, либо сдаться на милость непрошеных гостей и отдать конунгу Хареку все государство и его приемную дочь.

Грим не принял их условий, а рано утром началась жесточайшая битва, продолжавшаяся до самого вечера. Грим потерял очень много своих людей, большие потери были и с другой стороны. Ушел он затем в свою крепость, а утром следующего дня битва снова возобновилась.

А тем временем у Хальвдана раны все зажили, и он восстановил свою былую силу. Стал расспрашивать стариков, что за человек его спас, которого он хотел бы отблагодарить за спасение жизни.

Старики рассказали, что этого человека зовут Грим и он правит на востоке в Кирьялаботнаре. Туда сейчас пришли конунг Харек из Биармии, Ульв Злой и хорошо знакомый ему Ульфкелль, который будет мстить за свое позорное поражение в бою против вас. Теперь долг Хальвдана — отблагодарить Грима за спасение жизни, и ему потребуются хорошие опытные воины.

Причем старик сообщил ему очень важную и неожиданную для него новость, что на самом деле его отца убил не Грим, а ярл Скули. Грим — это его вымышленное имя. Но не надо забывать, сказал в заключение старик, что именно он помог тебе в бою, сохранил жизнь и фактически выходил тебя.

Старик указал, как быстрее добраться до крепости Скули, а утром следующего дня Хальвдан уже готовился к отъезду. На прощание старики подарили конунгу меч, сияющий, как зеркало, и предупредили, что с этим оружием он одолеет всех врагов. Кроме того, они повесили ему на шею ожерелье из камней и попросили никогда не снимать, так как он будет для него оберегом. В провожатые дали свою собаку, которая приведет его к намеченному месту.

Почти три недели добирался Хальвдан до крепости Скули. Как раз в то утро ярл вышел с остатками своего войска на решающую битву с братьями-норманнами и Хареком, и происходила она далеко от места обитания мнимого Грима. В его крепости не осталось мужчин, способных носить оружие, только женщины стояли у бойниц. Среди них Хальвдан увидел девушку, которая ему сразу понравилась. Это была приемная дочь ярла Скули — Ингигерд. Она попросила воина помочь им в сражении, так как у Скули каждый опытный боец был на счету.

Не теряя больше времени и вдохновленный словами девушки, Хальвдан устремился на поле боя. Сначала он победил двух конунгов финнов, их даже не спасло знание колдовских сил, которые они пытались применить. Затем очередь дошла и до Ульфкелля. После яростного поединка Хальвдану удалось все же, и не без помощи своего удивительного меча, победить, наконец, своего кровного врага — Ульфкелль был убит. Ярл Скули, в свою очередь, одолел его брата Ульва Злого. После них победили конунга бьярмов Харека, несмотря на его изворотливость и умение превращаться в другие существа, — он тоже пал под ударом диковинного меча Хальвдана. С места сражения удалось уйти нескольким викингам на трех судах, хотя одно из них, на котором была дочь Коля Ингигерд, сразу утонул, налетев на подводные камни. Погибли все, кто на нем находился.

После сражения ярл Скули и конунг Хальвдан окончательно помирились и стали побратимами. Вскоре они сыграли свадьбу, на которую пригласили всех хёвдингов страны.

Вслед за тем Хальвдан собрал тинг жителей этой земли, где решили, что военный поход обязательно должен состояться и на подготовку давался месяц. Люди поспешно собрались и пошли военным походом на Бьярмаланд во главе с Хальвданом и Скули. Со стороны бьярмов не было особого сопротивления. Подчинили они себе всю страну, в плен попали дети покойного конунга Харека — дочь Эдню и трехлетний сын Грунди. Оставив своих людей в Биармии, Хальвдан собрался в обратный путь в Альдейгьюборг, где отсутствовал пять зим. Люди приветствовали победителей, а королева была очень довольна, что ее дочь жива и с ней так хорошо обошлись.

А «Сигмунд, брат королевы Исгерд, оборонял тогда Гардарики». Он вышел навстречу Хальвдану в сопровождении многих спутников, и его тепло приветствовали. Сразу созвали тинг, где Хальвдан сказал: «Пробыл я в Аустрвеге 16 зим, и каждый раз мы с неумолимостью шли сюда, хотя здесь теряли много воинов, и побуждал здесь то один, то другой, но нам следует положить этому конец, если мы хотим сохранить дружбу». На тинге была, наконец, открыта тайна женитьбы мнимой дочери Исгерд с Ульфкеллем. Королева призналась, что настоящая дочь та, которую он привез с собой вместе с яр лом Скули, и она является законной наследницей этой земли. А затем объявила, что отдает Хальвдану свою дочь Ингигерд и это государство в полную собственность.

Но Хальвдан распорядился землей по-своему: «Я отдам ярлу Скули королеву Исгерд и то государство, которым она владеет здесь в Гардарики. Я теперь имею в своей власти Бьярмаланд и Эдню, дочь конунга Харека. Это государство, а также девушку я отдаю Сигмунду, если они оба того пожелают». Они конечно же не отказались от такого подарка. А затем Хальвдан объявил, что он собирается к себе на родину в Норег.

Но прежде чем отправиться туда весной, когда растаял лед, Хальвдан приказал собрать корабли, и они вместе с Сигмундом и Скули еще раз сходили в Биармию, поездка оказалась удачной, без происшествий. «Оставалась та страна свободной в их власти», где хёвдингом оставался одно время Сигмунд. Ярлом Алаборга вновь стал Скули.

После этого Хальвдан вместе с женой Ингигерд отправился в Норвегию, его сопровождал Сигурд с небольшим количеством воинов. Когда Хальвдан вернулся в родные места, родичи его тепло приветствовали и поставили его конунгом Трандхейма и всей той областью, которой раньше владел его отец Эйстейн.

Но как сообщается в саге, «вслед за тем пришли с востока из Бьярмаланда люди Сигмунда и сказали, что викинги грабили в Бьярмаланде и Ногардах[25]. Они убили Свиди Смелого и подчинили себе Кирьялаботнар и большую часть Руссаланда[26]». Узнав об этом, Хальвдан и Сигурд собрали свое войско и отправились на восток в Бьярмаланд.

В это время в северной Швеции правил конунг по имени Ангар, он был женат на сестре покойного Харека, конунга бьярмов. Их два сына Ракнар и Валь были викингами, они считали, что после смерти дяди им по праву должен принадлежать Бьярмаланд. Именно Валь убил хёвдинга Свиди Смелого и подчинил себе Кирьялаботнар, захватив при этом много золота.

Прибыв в Биармию, Хальвдан и Сигурд сразу стали узнавать, где находится Валь, и вскоре «нашли его к северу от Гандвика[27]». Сразу же завязалась битва, опытные норвежцы сумели перебить всех викингов, тоже не новичков в сражениях. Одному Ангару удалось убежать на одном судне, которое не стали преследовать. Затем Хальвдан и Сигурд отправились в Биармию, где последний остался править государством, а Хальвдан вернулся на родину в Норег, где и умер в преклонном возрасте.

Саги повествуют, что во времена викингских походов на берегах Биармии, или Древней Руси, побывали только два норвежских конунга. Один и них, Эйрик Бодек, по прозвищу Кровавая Секира, около 930 года совершил морской поход к устью Северной Двины и, напав на местных жителей с целью наживы, «убил множество народа, опустошил страну и взял несметные богатства». Это был один из сыновей короля Харальда Прекрасноволосого, после правления которого возглавил государство, став верховным норвежским вождем.

Как известно, Харальд из своих детей больше всех любил Эйрика и ставил его выше других. В сагах повествуется, что до двенадцати лет тот воспитывался во Фьордах, расположенных на западном берегу Дании, у некого Торира сына Хроальда. Через некоторое время король, посчитав его взрослым, дал сыну пять боевых кораблей и позволил ему участвовать в боевых походах в Восточных странах, Дании, в странах Фризов и Саксов.

Через четыре года Эйрик, овеянный славой, а ему только что исполнилось шестнадцать лет, вернулся в Норвегию. Потом он отправился на запад «за море» и воевал в Шотландии, Ирландии и Валланде, и этот поход также продолжался четыре года. После чего он направил свое судно на север в Финмаркен и дальше в страну Биармию, где и произошла большая битва, в которой викинг одержал победу. Об этом повествуется в «Круге земном» Снорри Стурлусона и в «Саге о Харальде Прекрасноволосом»:

Другой поход Эйрика в Биармию Эйрик совершил, по мнению исследовательницы скандинавской истории Е. А. Рыдзевской, около 933 года, о чем есть упоминание в своде саг под названием «Красивая кожа» (Fagrskinna): «Он ходил на север в Финмаркен и до самого Бъярмаланда войной. В том походе увидел он в первый раз Гуннхилъд, она была тогда на воспитании и обучении у Маттула, конунга финнов, который был всех ученее в колдовстве. И после того, как Эйрик пришел в Англию, он грабил повсюду в западных странах. Поэтому его прозвали Эйрик Кровавая Секира».

Почему-то все составители саг всегда по-разному описывали результаты этого знаменитого похода в Биармию. По одной версии, как это видно из предыдущей саги, будущая жена Эйрика была дочерью финского короля Маттула, по другой (в «Саге об Эгиле Скаллагримсоне», сочиненной в XII в.) — дочерью некого Эзура Тоти, по третьей (в одноименной саге, сочиненной в XIV в.) — дочерью какого-то Эзура Длинноволосого. Хотя на самом деле «красивейшая и умнейшая из всех женщин и весьма опытная в волшебстве», как говорится в одной из саг, Гунхильд была дочерью датского конунга Горма Старого (умер около 950 г.).

Кстати, в «Саге об Эгиле Скаллагримсоне» утверждается, что это был не единственный поход Эйрика Кровавая Секира в Биармию. Он имел привычку «каждую весну предпринимать свои поездки в Бьярмаланд», в которых ему «сопутствовало много народу», и, естественно, всегда сопровождавшиеся грабежами и разбоями.

Еще один год он правил Норвегией по окончании последней поездки в Биармию, пока в Трандхейме не высадился его младший брат Хакон, воспитанник Адальстейна, прибывший из Англии. Почти все норвежцы сразу перешли на его сторону. Эйрик Кровавая Секира вынужден был бежать в Англию, где вместе с женой получил христианское крещение. Недолго он продержался в качестве мирного жителя на берегах туманного Альбиона; вскоре после смерти английского короля Этельстана собрал своих людей и отправился разорять гостеприимные берега. В 954 году Эйрик Кровавая Секира столкнулся с большой флотилией англичан и погиб в жестоком морском сражении.

Через шесть лет после смерти Эйрика Кровавая Секира его сын Харальд, презрительно прозванный в народе за свою жадность Серая Шкура (Haraldi Grafel), сумел победить конунга Норвегии Хакона и захватить власть.

Не мог успокоиться Харальд, ему нужна была пушнина, серебро, другие богатства, а взять все это можно было не в разоренной и бедной Норвегии и тем более в ставших сильными Англии или Франции, а, богатой мехами, серебром и моржовым клыками, уже хорошо известной тогда норвежцам — Биармии.

Именно для выполнения этой задачи был приурочен поход (ориентировочно в 965 г.) Харальда Серая Шкура на Северную Двину, где он «прославился» своими кровавыми подвигами, и, как воспето в сагах, «блестяще меч свой окрасил в кровавый цвет». Рассказы о походах Харальда Серая Шкура сохранились в нескольких сагах. Так, Снорри Стурлусон в «Круге земном» сообщает следующее: «Гаральд Серая Шкура поплыл одним летом со своим войском на север в Биармию и совершал там набеги, и дал большую битву биармам на берегах Вины. Гаральд конунг одержал победу и перебил много народу. Он совершал набеги по всей стране и взял огромную добычу».

Кстати, здесь впервые упоминается главная река Биармии под загадочным названием Вина (Vina), которую в течение нескольких столетий посещали викинги. Как мы помним, Оттар в своем рассказе не указал наименования пресловутой «большой реки».

Об этом походе Харальда на берега реки Вины можно найти в нескольких древнескандинавских произведениях: упоминаемом выше своде саг «Красивая кожа» — истории норвежских королей с IX века по 1177 год, в одноименной «Саге о Харальде Серая Шкура» с тем же сюжетом, где он громит туземное племя биармийцев. Найдем мы рассказ об этих «подвигах» и в пергаментной рукописи XV века под названием «Жизнеописание норвежских королей» (Aettartal Noreges konunga), где говорится: «Король Гаральд Серая Шкура имел обыкновение часто устраивать морские экспедиции в различные страны и участвовать во многих сражениях… На четвертое лето отправился с флотом в Биармию и там имел большую битву на берегу реки Вины; оставшись победителем в этой битве, истребил он много народа и, добыв золота, серебра и всяких иных сокровищ, в ту осень вернулся домой» (Перевод С. К. Кузнецова.)

После похода в Биармию в том же году на пиру Харальд поссорился со своим двоюродным братом Гудредом и затаил на него обиду. Однажды, сделав вид, что уходит в очередной викингский поход, Харальд устремился на юг и напал на дом Гудреда, пока того не было дома, и перебил всех. После гибели двоюродного брата Харальд подчинил себе весь Вик. Затем, собрав большое войско, пошел на Трандхейм, которым тогда правил местный ярл Хакон. Не дожидаясь развязки, тот срочно бежал в Данию. Так в 969 году Харальд Серая Шкура вновь объединил всю Норвегию.

На следующий год после упомянутых событий Харальд во главе своей дружины последний раз побывал на берегах Биармии. Об этом можно узнать из «Саги о Кормаке» (написанной около XII в.), в которой идет речь о двух соперничающих командорих кораблей — Кормаке и Торвальде: «Той весной собирается Харальд конунг ехать в Бьярмаланд с большой ратью. Кормак был рулевым в той поездке, а на другом корабле был Торвальд, другие рулевые не названы… Вскоре при наступлении весны король Харальд, в сопровождении огромного войска, отправляется в путь в Биармию. В этом походе Кормак управлял одним, Торвальд другим кораблем; имена остальных начальников кораблей не сохранились в памяти» (Перевод Е. А. Рыдзевской.)

По дороге к Биармии подручные Харальда поспорили. Испытывая неприязнь в Торвальду, Кормак ухитрился ударить его ручкой руля по голове так сильно, что тот потерял сознание. Рассвирепев от такой наглости, подруга Торвальда по имени Стейнгерд взяла управление судна на себя, пошла наперерез кораблю Кормака и ударила его в борт, чуть не потопив судно. Только сам король сумел помирить соперников. После чего они благополучно добрались до Биармии, а после грабежа мирного населения отправились обратно в Норвегию.

Следует еще раз отметить, что только Эйрик Кровавая Секира и его сын Харальд Серый Плащ являлись единственными королями Норвегии, которые непосредственно ходили в боевые походы на Северную Двину и грабили Биармию.

Жители Исландии тоже бывали в Биармии. В самой большой и самой известной «Саге об исландцах», сочиненной неизвестным автором не ранее 1285 года, под названием «Сага о Ньяле», имеется упоминание интересующих нас государств. При разговоре двух исландцев выясняется, что один из них, обойдя на своем судне все моря, побывал и в Биармии. Эти события Е. А. Рыдзевская датирует 972–975 годами. Герой саги в разговоре упоминает, что «плавал между всеми странами, какие были между Норвегией и Гардарики» и ходил также в Бьярмаланд.

В «Истории колонистов Исландии» — коллективном труде древних авторов, одним из которых был Стурл Тордарсон (1214–1284), племянник знаменитого Снорри Стурлуссона, — упоминается некий король Хьор, воевавший с Биармией: «Хьор пошел войной на Биармию и привел оттуда в качестве пленницы Люфвину (Ljufvin), дочь биармского царя. Оставаясь в Рогаланде в то время, как король Хьор отправился пиратствовать, она родила двух сыновей, из коих одному дали имя Гейрмунд (Geirmund), другому Хамунд (Hamund) — оба были достаточно темнокожи. В то же время служанка его родила сына, именем Лейва, от раба Лодхатта — Лейв был белой кожи. По этой причине королева переменилась сыновьями со служанкой и взяла себе Лейва…» (Перевод С. К. Кузнецова.)

Естественно, когда король узнал, то был очень недоволен таким обменом, но все закончилось мирно: он признал темнокожих сынов своими. Далее в саге говорится, что те прославились позже «пиратством», т. е. викингскими походами.

Набеги норвежских викингов на Биармию продолжились и с наступлением второго тысячелетия. В это время к правлению скандинавской страной пришел Олаф Харальдссон (995–1030), позднее прозванный народом Святым за то, что боролся с язычеством и насаждал христианство. Несмотря на такое прозвище, в молодости он прошел жестокую школу викингских походов, в которых не раз сам принимал участие. Из саг известно, что Олаф на своем корабле разорял берега Швеции, Финляндии, острова Готланда. Нанявшись на службу к английскому королю, участвовал в осаде городов Дании, потом побывал в Испании и Франции. После этого он вернулся в Норвегию, поделенную в те времена между шведами и датчанами. Победив управлявшего страной ярла Хакона, с помощью своего отчима Сигурда Свиньи Олаф становится конунгом Норвегии.

Во времена правления Олафа Святого около 1026 года для закупки товаров, пушнины и мехов на двух кораблях совершил очередной поход в Биармию богатейший житель острова Биаркей Торир Собака со своими напарниками — братьями Кар л и и Гуннстейном. Но как обычно, вояж этих норманнов завершился заурядным грабежом местных жителей — биармийцев.

Именно об этих событиях повествуется в «Саге об Олафе Святом». Он отправляет своего подручного Карли для сбора податей в северную часть своего королевства, а затем приказывает на хорошем судне отправиться дальше «на север, в Землю Биармов». Весной Карли направил свой корабль в Халоголанд — северную провинцию Норвегии, где к ним присоединился его брат Гуннстейн с товарищами. Той же весной они решили отправиться дальше на север в Финмаркен, крайнюю норвежскую область. Узнав о намерениях братьев, Торир Собака решил присоединиться к ним при условии, что они позже поделят добычу пополам, захваченную в неведомых краях.

В саге повествуется, что Торир, как только был готов, «направил свой путь на север, около твердой земли» и встретился с братьями в Сандвере, на острове Хвале, расположенном севернее Тромсё. Отсюда они пошли морем вместе, по очереди обгоняя друг друга и не теряя из виду кораблей напарника.

Вероятно, чтобы показать, что путь до Биармии был не коротким, в саге указано: «все лето они плыли, как позволял ветер». Хотя здесь составитель саги явно лукавит, забыв, наверное, о том, что в то же лето они вернулись обратно.

Дальше не указывается маршрут морского похода норвежцев, но, в конце концов, они оказались в Биармии, пристав у какого-то торжища, где сразу начали торг. Впервые в саге упоминаются товары, которые закупали норвежцы, подчеркнем, — это беличьи, бобровые и собольи меха.

После того как торги закончились, норвежцы отправились вниз по реке Вине и вышли в море. Посовещавшись, решили добыть еще больше сокровищ. Торир Собака откуда-то прекрасно знал местные обычаи, о привычке биармов зарывать часть сокровищ умерших в курганы. Поэтому пригласил напарников вернуться и осмотреть такой курган, хотя это могло стоить жизни чужеземцам.

Финал этой истории известен, они ограбили священный некрополь биармов — забрали ожерелье местного божества Йомали и поспешно ретировались на свои судна. Подняв паруса, вышли в море и, как повествует сага, «поплыли по Гандвику» (Белому морю). Указывается, что «ночи еще были светлые», значит, в обратный путь они отправились не позднее середины августа. Они шли не останавливаясь «дни и ночи», пока не достигли каких-то островов. Вероятно, они оказались у Семи Островов на мурманском побережье Баренцева моря, хотя существуют и другие версии.

В саге указан еще один географический пункт, которого они достигли в своем походе — это Гейрсвер, расположенный на острове Магеро, недалеко от самой северной точки Европы — мыса Нордкап. После очередных «разборок» между героями саги, где Торир Собака убивает подручного конунга Карли, они, в конце концов, оказались в Ленгъювике (современный Люнген), расположенный напротив острова Сеньё.

В это время Олаф Святой стал собирать по всей стране ополчение, чтобы дать отпор датскому королю Кнуту Великому,[28] пытавшемуся вернуть власть над Норвегией. Во все стороны страны были разосланы гонцы, чтобы собрать людей и подготовить корабли для боевого похода. Один из посланников конунга Финн Арнессон добрался до острова Биаркей, где обитал небезызвестный Торир Собака.

Тот, узнав о приказе конунга, набрал людей, за свой счет снарядил корабль и собрался в путь. Всем жителям Халогаланда был объявлен сбор в Вагаре. Весной там собралось большое войско, затем протрубили сбор, и все ополченцы стали показывать свое оружие, проверять, как снаряжены корабли для морских походов.

Вот тогда посланник конунга Финн предъявил Ториру королевский счет за убитого дружинника Карли, — от него потребовали возместить потерю ценного викинга. Торир дал клятву, что он заплатит королю десять марок золота и еще десять марок брату Карли Гуннстейну, а другим его сородичам даст еще десять марок золота.

Потребовав немедленной компенсации, несмотря на сильное сопротивление, Финн заставил отдать Торира и знаменитое ожерелье биармийского божества Йомали, снятое с шеи убитого им Карли. Когда Ториру было приставлено копье к груди, ему пришлось отдать ожерелье Финну. Видимо, ожерелье главного божества Биармии оказалось, в конце концов, у норвежского короля О лафа Святого.

Позднее Торир Собака отомстил норвежскому конунгу. В 1028 году Кнут Великий вновь вторгся в Норвегию, имея огромную поддержку среди местного населения. Везде, где он приставал к берегам, его тут же провозглашали конунгом. Так вскоре он овладел всей Норвегией. Узнав об этом, Олаф объявил, что он покидает страну. Вначале он отправился в Швецию и, раздобыв там корабль, поплыл на восток, в Гардарики (утверждают, что это Русь) к великому князю Ярославу Мудрому. Тот хорошо его принял, пригласил здесь жить Олафа, готов был передать ему во владение земли, сколько тот захочет. Но через год Олаф, узнав, что Кнут Великий вернулся в Англию, а ярл Хакон, которому доверено править в Норвегии, утонул, решил приехать снова на родную землю и попытаться вернуть себе власть.

Проведав о возвращении О лафа Святого, герой саги Торир Собака решил припомнить старую обиду, нанесенную ему подручными короля, и отомстить. Он специально снарядил военный корабль, пригласив всех воинов с севера страны в поход, и направился навстречу кораблям Олафа.

Битва происходила в 1030 году в местечке Стикластаир. Как повествует сага, тут-то Ториру Собаке и представился случай отомстить королю. Вначале в бою некий Торстейн ранил Олафа Святого в левую ногу. Когда король свалился на камень и, отбросив оружие, стал молиться, чувствуя свою смерть, в этот момент к нему подкрался Торир Собака и пронзил конунга копьем в незащищенный живот пониже кольчуги.

Кстати, священное ожерелье великого божества биармов приносило несчастье своим похитителям — будущим владельцам. Своровав эту драгоценность в святилище биармов, Карли через короткое время получил удар копьем в грудь, о несчастной судьбе Олафа Святого вы уже знаете, а вот как сложилась дальнейшая жизнь Торира Собаки мало что известно. В саге только говорится, что он счел нужным скрыться бесследно, сразу после битвы отправился в Иерусалим и никогда уже не возвращался на родину.

И в заключение Ториру Собаке все мсе обманом удалось сохранить в двух огромных бочках оставшееся награбленное вместе с Карли в Биармии добро: пушнину, жемчуг, серебро. Сверху бочки хитрый норманн поместил беличьи, бобровые и собольи меха и драгоценности, а в самом низу бочки установил второе фальшивое дно и под ним — отверстие для слива небольшого количества пива. Наверное, это был первый опыт провоза контрабанды в свою страну, так как он утаил этот груз от подручных («таможенников») норвежского короля.

Об этом походе в Биармию Торира Собаки и Карли имеются упоминания в других письменных источниках. В вышеуказанной пергаментной рукописи XIV века «Жизнеописание норвежских королей» есть еще одно подобное сообщение: «Торир Собака был также могучий муж; он отправился в Биармию и там убил Карли, сына благородного мужа, который совершал путь с ним вместе; король Олаф послал воинов для захвата Торира, и последний, с трудом добившись примирения, удалился затем в изгнание». (Перевод С. К. Кузнецова.)

После смерти короля Норвегии Магнуса II, а это произошло в 1069 году, к власти пришел его брат Олаф Тихий (1050–1093). Малолетнего сына умершего конунга по имени Хакон отправили на воспитание к отпрыску королевского рода — ярлу Ториру (не путать с Ториром Собакой!).

После кончины Олафа Тихого на трон стали претендовать два человека: повзрослевший Хакон Воспитанник Торира и его двоюродный брат — Магнус Голоногий, сын только что почившего короля, правившего Норвегией с 1069 по 1093 год. Поэтому они открыто соперничали, считая, что им по праву принадлежит власть после смерти Олафа. После провозглашения народом конунгом всего один год правил страной Хакон. Судьба распорядись по-своему, его неожиданная смерть в 1094 году разрешила спор в пользу Магнуса Голоногого.

А накануне вышеописанных событий, где-то в 1090 году, перед тем как стать конунгом Норвегии, в очередном викингском вояже в Биармии побывал Хакон Воспитанник Торира. Об этих событиях рассказывается в «Саге о Магнусе Голоногом»: Он ходил походом на север в страну Бьярмов и одержал там победу в битве».

О походе конунга Хакона в Биармию свидетельствует и другая «Сага о Магнусе», вошедшая во второй том сборника Рафна «Русские древности», где говорится: «Король Хакон Воспитанник Торира, двоюродного брата Магнуса, отправившись на север в Биармию, взял там огромную добычу и одержал победу». (Перевод С. К. Кузнецова.)

Еще раз хотелось бы подчеркнуть, что Хакон, когда ходил в боевой поход в Биармию, еще не был королем Норвегии.

Рассказ об очередном набеге викингов на Биармию есть в «Саге о Хальфе», хотя стоит сразу заметить, что время приключившегося норманнского похода неизвестно.

В одной из частей скандинавского произведения повествуется о неком Хиерлейфе — отце героя саги Хальфа. В свою очередь, отец Хиерлейфа был когда-то могущественным королем, принявшим смерть от неведомой болезни и похороненный в Рогаленде. Не будем останавливаться на всех жизненных перипетиях героев данной саги, а приведем только краткое повествование о путешествии Хиерлейфа в Биармию, переданное в скупом пересказе Тиандера.

Любвеобильный Хиерлейф, женатый на красавице Эсе, соблазнив другую красавицу Гильду, отправился с ней и ее братом в опасное путешествие в богатую Биармию. Целью их поездки являлось, естественно, добывание денег. На жену и на содержание любовницы требовалось много расходов, поэтому он и рискнул съездить на берега Белого моря, славящиеся своим богатством. Одно только непонятно, зачем он так рисковал, взяв в опасное путешествие свою пассию.

В саге рассказывается, как Хиерлейф въехал в устье Двины (i Vinumynni). Затем, вероятно, зная о знаменитом святилище биармийцев, сразу разделил судовой экипаж, состоящий из 90 человек, на три отряда. Один отряд для безопасности он оставил на судне, второй сразу направил на берег сражаться с биармийцами с целью отвлекающего маневра, третий — незамедлительно двинулся выше по течению реки с целью грабежа священного кургана.

Во главе последнего отряда он поставил обыкновенного боцмана, сам остался на корабле, а второй отряд возглавил рулевой их судна. Как обычно, что и неудивительно, — в сагах никогда не говорится о поражениях скандинавов, — они одержали сокрушительную победу над местными жителями и возвратились с богатой добычей в Норвегию, сделав первую остановку на обратном пути в Финмаркен.

Считается, что последний поход норманнов в Биармию был совершен в 1222 году. Об этом событии можно найти упоминание в «Саге о Хаконе Хаконарсоне», составленной в середине XIII века Стурлой Тордарсоном. Во всяком случае, других письменных документов, которые бы свидетельствовали о посещении Биармии в более поздний период, пока не удалось обнаружить и, вероятно, уже не удастся.

Сага посвящена королю Норвегии из рода Инглингов, Хакону IV, правившему с 1217 по 1263 год. Он оставил свой след в истории этой страны одним очень важным событием — при его правлении жители Исландии признали над собой норвежское владычество и обязались платить дань. А затем вслед за исландцами вскоре покорилась Гренландия. В последние годы своей жизни Хакон вел войну с Шотландией из-за Гебридских островов и умер во время этого похода.

Самое любопытное, из содержания саги выясняется, что норманны к тому времени обосновались в Биармии основательно, жили там постоянно и совершали оттуда походы (вероятно, не с грабительскими целями, а торговали мехами, моржовыми клыками и т. д., в общем всем тем, чем богата была тогда северная земля) аж… в Суздаль (Sudridalariki) и другие города.

За 1222 год в саге говорится следующее: «Этим летом отправились они в военный поход в Бьярмаланд, Андрее Скьялдарбанд и Ивар из Утвики. У них было четыре корабля».

Снарядить боевые корабли их заставили накануне произошедшие события в Биармии. Оказывается, несколько лет назад ходили на двух судах для торговли в эту страну норманны из Халогаланда, Андрее из Сьомелингара, Свейн сын Сигурда, Эгмунд из Спангхейма и многие другие. Когда наступила осень, Андрее и Свейн с серебром, пушными товарами, звериными кожами и ворванью по общему решению были отправлены на родину, а другие мореходы, в том числе некий Хельги, сын Борганга и упомянутый Эгмунд из Спангхейма, остались на зимовку в Бьярмаланде, как это делали часто раньше скандинавы. Вероятно, не хватило товаров, и надо было ждать зимы, когда с Чердыни поступит очередная партия арабских товаров, а самое важное из них серебро, серебряные изделия и куфические монеты, пользующиеся спросом во всех странах для покупки товаров. Не исключено, что именно эта же причина заставила Эгмунда отправиться в Суздаль (i Sudridalariki) со своими слугами и товаром.

Уже весной между норвежцами, зазимовавшими в Биармии, и местными жителями произошла какая-то крупная ссора, в результате чего биармийцы напали на халогаландцев и перебили всю корабельную команду. До Эгмунда, находившегося в Суздале, как-то дошли слухи о гибели своих земляков. Чтобы не рисковать жизнью, Эгмунд решил добраться в Хольмгард (i Holmgardar), или Новгород, «и оттуда по восточному пути к морю, и не останавливался он, пока не прибыл в Иерусалим. Поплыл он оттуда назад в Норег (Норвегию), и стала его поездка знаменитой».

Узнав о событиях, произошедших в беломорской стране, дружинник короля Хакона, вышеупомянутый Андрее по прозванию Ремень Щита, вместе с Иваром с Залива (ut Vic) предприняли поездку в Биармию с одной целью — отомстить местным аборигенам за совершенное на участников предыдущей поездки нападение и их гибель. Как обычно, норманны всех побеждают (саги о поражениях скандинавов почти никогда не говорят, об этом упоминается за очень редким исключением): «Андрее и Ивар произвели там очень большие опустошения убийствами и грабежами и добыли огромное богатство серым мехом и чистым серебром». Затем, а уже наступила осень, давно «проторенным» морским путем стали возвращаться на родину, однако случилось несчастье, налетел шторм, что не редко в такую пору, «их понесло течением на север мимо Страумнескиннар». Три корабля сумели выстоять против бушующего моря, а четвертое — Ивара из Утвики — разбило, хотя самому хозяину судна удалось спастись. После Андрее благополучно вернулся в Халоголанд и «больше не плавал с тех пор из Норега в Бьярмаланд».

Это путешествие норвежцев считается последним походом в Биармию, и более никаких экспедиций из Норвегии не предпринималось. Во всяком случае в скандинавских письменных памятниках уже не найти упоминания о походах норманнов в эту страну.

Историки часто задаются вопросом, почему же прекратились поездки скандинавов в далекую Биармию, какая причина заставила прервать сообщения с удивительно богатым краем. И никто на этот вопрос не может дать однозначный ответ. На наш взгляд, произошло следующее.

Ученые-метеорологи, изучавшие изменение климата за предыдущие тысячелетия, выяснили очень любопытную деталь, — на земном шаре периодически имело место не сколько ледниковых периодов, т. е. Земля в отдельные тысячелетия покрывалась льдом, достигавших пяти — сорокаградусных широт, а затем полностью освобождалась от них. А в промежутках между основными ледниковыми периодами происходили так называемые малые ледниковые периоды, сменяющиеся климатическими оптимумами (от лат. optimum — наилучшее), т. е. кратковременными потеплениями.

Малый климатический оптимум, по мнению большинства исследователей, закончился в Европе около 1300–1310 годов. В Гренландии и Арктике потепление началось раньше, чем в Европе, и закончилось, по-видимому, тоже раньше. Причем, потепление в период малого климатического оптимума, считают они, было не повсеместным, хотя и охватило большую часть земного шара. В Европе максимум потепления был между 1200–1250 годами, а далее последовал очередной малый ледниковый период, длившийся до конца XIV столетия.

Существует немало свидетельств, позволяющих современным ученым заключить, что во времена климатического оптимума на Севере (1000–1200) среднегодовая температура превышала современную на 2–4 градуса. Поэтому область постоянных льдов лежала к северу от 80-й широты, а дрейфующий лед редко опускался южнее 70-й широты.

Именно в период климатического оптимума произошло заселение норманнами Исландии и Гренландии. Как известно из древнескандинавских сказаний, после изгнания из Норвегии за совершенное убийство в 871 году некий Ингольф Андерсон со своим побратимом Лейфом оказались в Исландии, а через три года уже с семьями обосновались там на постоянное жительство. Узнав о свободном проходе к Исландии, туда устремился поток норвежцев. В это же время, в 875 году один из норвежцев Гуньбьерн Ульфсон сбился с курса, «проскочил» Страну льдов, как называли Исландию, и достиг Гренландии. Однако подлинное открытие огромного полярного острова приписывают некому Эйрику Торвальсону, известного по сагам под именем Эйрика Рыжего, или Красного (955–1005). Кстати, по утверждению автора книги «Норманны» Г. Джонса, когда Эйрик Рыжий и другие колонисты организовали поселения в Гренландии, то обнаружили в тех местах следы прежних обитателей острова.

Вероятно, эти же благоприятные условия наступившего климатического оптимума позволили Оттару, другим скандинавским мореходам пробиться к берегам Белого моря и отыскать снова Биармию.

Но вскоре опять наступило похолодание. Множество существующих свидетельств, как. литературных, исторических, археологических и метеорологических, позволили ученым сделать вывод, что после 1200 года климат в Северном полушарии ухудшился, по меньшей мере, на два столетия, Европа даже пережила около 1430 года малый ледниковый период.

Отчетливый переход к малому ледниковому периоду, считают ученые Е. П. Борисенков и В. М. Пасецкий, в течение которого температура понизилась в Европе в среднем на 1,3–1,4 градуса и более, отмечается между 1300 и 1500 годами. Полярные льды снова сковали побережье Гренландии и Исландии, что привело к гибели европейских поселений в Гренландии, оказавшихся отрезанными от материка.

Очередное похолодание сковало льдами всю северную Атлантику и Ледовитый океан. Полярные льды опустились до отметки 70-й широты и перекрыли проход судов норманнам вокруг Скандинавского полуострова. Они оказались на долгое время отрезанными от богатого мехами, моржовыми клыками и серебром, далекого, остающегося таким же таинственным для них, Бьярмаланда.

Хотя на этом можно было бы закончить рассказ о походах норманнов в Биармию, или Древнюю Русь, однако существует еще одно сообщение о столкновении биармийцев со скандинавами, но о нем у исследователей имеется противоречивое мнение, действительно ли эти события историчны и правдивы. А повод для сомнения действительно существует, если внимательно изучить содержание саги «Прядь об Эймунде Хрингссоне» (составлена в 1387 г.), и говорится в ней уже о походах норманнов в Гардарики и Хольмгардию (Новгородское княжество).

Часть 5

Походы норманнов и свеев в Гардарики

На протяжении десятков лет сага «Прядь об Эймунде Хрингссоне» вызывала у историков огромный интерес, не пропал он у отечественных исследователей и в настоящее время, так как действие происходит в Гардарики, и главным содержанием саги является вражда двух исторических персонажей — братьев Ярислейфа (Jarisleifr) и Бурислейфа (Burisleifr). Считается, что здесь речь идет о великом князе киевском Ярославе Мудром (978–1054) и его брате, князе туровском и киевском Святополке Окаянном (980–1019). Хотя сразу бросается в глаза такое разночтение в именах русских братьев-князей, но, судя по тем событиям, которые описываются в саге, и как считают историки, вероятней всего в ней говорится о Святополке I. Хотя у авторов книги сомнения существуют, мы полагаем, что скандинавские писатели запечатлели в саге фрагменты борьбы между братьями Ярославом Мудрым и князем Борисом, а не со Святополком.

Но как гласит официальная история, после гибели трех братьев от руки своего старшего брата Святополка, Ярослав Мудрый решил изгнать его из Руси. В это время в Гардарики находился герой саги Эймунд со своим войском норманнов.

Этому появлению скандинавов в Новгородском княжестве предшествовал ряд событий. Эймунд был выходцем из королевской семьи. Его отец Хринг, праправнук Харальда Прекрасноволосого, когда-то управлял в Норвегии в Уппланде областью под названием Хрингарики. Этим же регионом позднее стал править Сигурд Свинья, женатый на Асте — матери будущего норвежского короля Олафа Святого.

Эймунд и Олаф Харальдссон, являясь побратимами, с детства очень дружили. Когда юный Олаф пошел в первый боевой викингский поход, то его сопровождал Эймунд. Шефствовал над юными вояками их троюродный дядя по имени Рагнар, тоже из рода Харальда Прекрасноволосого. Потом пути побратимов разошлись. Олаф вернулся в Норвегию и захватил власть над всей страной, уничтожив при этом несколько конунгов, других же выслал за пределы своего государства. В их числе оказались отец и брат Эймунда. Его же второго брата по имени Рёрик Олаф ослепил и сослал в Гренландию.

Немного спустя на родину вернулись из викингских походов овеянные славой Эймунд и Рагнар со множеством кораблей. Узнав о событиях, потрясших Норвегию и о несчастной судьбе своих родственников, Эймунд не стал враждовать с побратимом, а принял решение покинуть страну. Соратникам по викингским походам он так объяснил причину своего отъезда: «Я слышал о смерти Валъдимара конунга с востока из Гардарики, и эти владения держат теперь трое сыновей его, славнейшие мужи. Он наделил их не совсем поровну — одному теперь досталось больше, чем тем двум. И зовется Бурицлейв тот, который получил большую долю отцовского наследия, и он — старший из них. Другого зовут Ярицлейв, а третьего Вартилав. Бурицлейв держит Кэнугард, а это — лучшее княжество во всем Гардарики. Ярицлейв держит Хольмгард, а третий — Палтескью и всю область, что сюда принадлежит. Теперь у них разлад из-за владений, и всех более недоволен тот, чья доля по разделу больше и лучше: он видит урон своей власти в том, что его владения меньше отцовских, и считает, что он потому ниже своих предков. И пришло мне теперь на мысль, если вы согласны отправиться туда и побывать у каждого из этих конунгов, а больше у тех, которые хотят держать свои владения и довольствоваться тем, чем наделил их отец. Для нас это будет хорошо — добудем и богатство, и почесть». («Прядь об Эймунде Хрингссоне», перевод Е. А. Рыдзевской.)

Действительно, по летописным сведениям 15 июля 1015 года в селе Берестове под Киевом скончался великий князь киевский (Кэнугарда) Владимир Святославович (конунг Вальдимар), и среди его сыновей сразу начались разлады. Конунга Бурислейфа почти все исследователи традиционно отождествляют со Святополком Владимировичем (Окаянным), князем туровским, великим князем киевским (1015–1019). Повторим, у авторов этой книги есть иное суждение. Под Ярислейфом, несомненно, надо понимать князя новгородского (Хольмгарда) и князя киевского (1019–1054) Ярослава Владимировича Мудрого, а под Вартилавом, по мнению большинства исследователей, — полоцкого князя (Пальтескьи) Брячислава Изяславича (умер в 1044 г.).

Вероятно, в конце лета или осенью 1015 года норманны, а их насчитывалось около 600 человек, под водительством Эймунда направились в Гардарики на службу к русским князям, чтобы заработать богатство и славу.

По прибытии в Новгород (Хольмгард) норманны были с честью, как люди, принадлежащие к королевскому роду, приняты князем Ярославом Мудрым. Не забывайте, что Эймунд был потомком норвежского конунга Харальда Прекрасноволосого. Стоит отметить, что в это время Ярослав находился уже в родственных отношениях со шведским королем Олафом Шётконунгом (правил с 995 по 1022 г.) — он женился на его дочери Ингигерд.

При заключении договора с Ярославом Эймунд предложил свои услуги по участию в сражениях с Бурислейфом. При этом сразу оговаривались условия проживания и оплата норманнов на службе у новгородского князя: золото, серебро, хорошая одежда, обязательное предоставление отдельного дома. Договор обычно заключался на 12 месяцев. Оплата производилась по числу дружинников и зависела от положения каждого в наемном войске, годовой гонорар исчислялся, как правило, в эйрир (около 27 грамм) серебра. Сверх этого Эймунд попросил еще половину эйрира каждому рулевому корабля. Когда Ярослав отказал ему, норманн пошел на уступку и потребовал заплатить мехами бобров и соболей. На этом и сошлись русский князь и норвежский наемник.

Сразу после смерти великого князя Владимира к Ярославу прибыли люди Бурислейфа с требованиями передать ему для поборов несколько городов и волостей, близлежащих к киевскому княжеству. На что Ярослав, естественно, отказал брату и объявил посланцам, что будет защищать свои владения в случае нападения, и сразу стал собирать войско.

Тогда оба конунга Гардарики созвали своих людей и встретились, как повествует сага, у речки с большим лесом. Простояв четыре дня в полной боевой готовности, братья все же решились на битву. К тому времени варяги зашли с тыла, и рать Бурислейфа была сломлена, его люди разбежались по полю. Пронесся слух, что сам Бурислейф убит, Ярослав взял огромную добычу после битвы. По мнению отечественных историков, это сражение произошло поздней осенью 1015 года у городка Любеча.

Хотя никто не видел мертвым Бурислейфа — Святополка, однако все говорили, что он погиб в том бою. Но это были непроверенные слухи. На самом же деле Бурислейф бежал и зимой стал собирать новое войско.

Успокоенный Ярослав правил своими княжествами, как гласит сага, «по совету и разуму Эймунда конунга». Норманны были в большой чести и уважении у великого князя Ярослава. Однако пришло время платить норманнскому войску за услуги по защите княжества, да и слишком уверил русский князь, думая, что началась спокойная мирная жизнь, и решил отказаться от услуг скандинавов. Оказалось — рано.

«Конунг (Ярослав) сказал: «По мне лучше тогда порвать наш договор». — «Это в твоей власти, — говорит Эймунд конунг, — но знаете ли вы, наверное, что Бурицлав умер?» — «Думаю, что это правда», — говорит конунг. Эймунд спросил: «Его, верно, похоронили с пышностью, но где его могила?» Конунг отвечал: «Этого мы, наверное, не знаем». Эймунд сказал: «Подобает, господин, вашему высокому достоинству знать о вашем брате, таком же знатном, как вы, — где он положен. Но я подозреваю, что ваши воины неверно сказали, и нет еще верных вестей об этом деле». Конунг сказал: «Что же такое вы знаете, что было бы вернее и чему мы могли бы больше поверить?». Эймунд отвечает: «Мне говорили, что Бурицлав конунг жил в Биармаланде зимой, и узнали мы, наверное, что он собирает против тебя великое множество людей, и это вернее» («Прядь об Эймунде Хрингссоне», перевод Е. А. Рыдзевской).

Получив такое известие, Ярослав тут же нашел деньги и заключил с норманнами договор о сотрудничестве еще на двенадцать месяцев. Сразу стали укреплять город. Затем Ярослав приказал вывести всех женщин на городские стены со своими драгоценностями и насадить на шесты толстые золотые кольца и парчу, тканную золотом, чтобы их было далеко видно. Посчитав, что биармы очень жадны до драгоценностей, князь был уверен, что они обязательно нападут на город. Бурислейф вышел со своей ратью к городу, биармы пошли в атаку и, не заметив глубокого рва перед стенами из-за выставленного на обозрение золота, часть их обрушилась в него и погибла.

Собрав остатки войска, биармы снова пошли на приступ городских стен и, несмотря на большие потери, ворвались внутрь города. Когда Эймунд с большим отрядом увидел, что биармы уже вошли в город (тут как обычно во всех скандинавских сагах, герои которых никогда не знают горечь поражения), он разгромил нападавшее войско: «И побежали из города все бьярмы, которые еще уцелели, и бежит теперь Бурислейф конунг с большой потерей людей. А Эймунд и его люди гнались за беглецами до леса и убили знаменщика конунга, и снова был слух, что конунг пал…»

В свое время между исследователями возник спор, где же Бурислейф мог собрать свое новое войско для борьбы с братом. По мнению некоторых ученых, под биармийцами здесь надо понимать печенегов, так как первые, якобы, являются вымыслом автора саги, который был больше знаком с биармами, чем с печенегами. Однако с этим заявлением трудно согласиться, печенеги, представлявшие собой объединения тюркских племен, были скотоводами-кочевниками и располагались не на севере и даже не на северо-востоке нынешней России, а больше на юге или юго-востоке, в приволжских степях, поэтому, как справедливо заметила знаток скандинавских саг Т. Н. Джаксон, биармийцев никак не следует отождествлять с печенегами. (Причем далее в саге действительно говорится уже о тюркских племенах, которых призвал Бурислейф для борьбы с Ярославом.) Составители саги знали, что Бурислейф сбежал в какие-то отдаленные земли, а для них территорией, граничившей с Гардарики, выступала как раз Биармия. О. И. Сенковский тоже был твердо уверен, что «Святополк ушел к Северу, к финским племенам, обитавшим в той стороне, частью в земледельческом, частью в кочевом состоянии. <…> Печенеги у нас и бярмийцы у норманнов нередко означали разные поколения, обитавшие в восточной России, которые теперь ученым образом называем мы финским».

Прошел год, и Эймунд снова обратился к новгородскому князю выплатить им жалованье. Получив отказ, норманн стал угрожать ему, что перейдет на службу к другому князю. Причем он намекнул Ярославу, что никто не сказал ему, где похоронен Бурислейф. И добавил, что его верные люди сообщили, что старший брат князя жив, находится в Тюркланде и собирает войско из тюрков и «многих других злых народов», значительно сильнее предыдущего. Более того, Бурислейф намерен отказаться от христианства, а Гардарики после победы готов поделить между этими «злыми народами». Эймунд добавил, что если не прекратить окончательно эти раздоры, то княжеству Ярослава все время будет угрожать опасность, и спросил его, если они доберутся до Бурислейфа, убить его или оставить в живых. На что Ярослав ответил:

«Не стану я ни побуждать людей к бою с Бурислейфом конунгом, ни винить, если он будет убит». Тем самым, подписал ему смертный приговор.

Вскоре пронесся слух, что конунг Бурислейф снова «вошел в Гардарик с огромною ратию и многими злыми народами». Эймунд со своим родственником Рагнаром и десятью варягами направились ему навстречу. В лесу, когда наступила ночь, они подкрались к шатру Бурислейфа, где тот отдыхал, и как сообщает сага: «Эймунд еще с вечера тщательно затвердил в памяти то место, где конунг спит в своей палатке: он двинулся туда и быстрыми ударами нанес смерть ему и многим другим. Достав Бурислейфову голову в свои руки, он пустился бежать в лес, — мужи его за ним, — и их не отыскали. Оставшиеся в живых Бурислейфовы мужи были поражены ужасным испугом от этого страшного приключения, а Эймунд со своими людьми ускакали прочь. Они прибыли домой утром, очень рано, и пошли прямо в присутствие конунга Ярислейфа, которому, наконец, донесли с достоверностью о кончине конунга Бурислейфа» (Эймундова сага, перевод О. Н. Сенковского).

Увидев голову брата, Ярослав покраснел и ответил норманнам, если они так поспешили сделать это, теперь пускай позаботятся о его погребении. Когда норманны вернулись к стану Бурислейфова войска, то оказалось, что его наемники быстро разошлись, узнав о смерти своего предводителя. Эймунд нашел тело князя на просеке, вокруг не было ни одного человека. Они обрядили его, приложили голову к телу и повезли домой. После похорон старшего брата Ярославу Мудрому перешло все киевское княжество, а народ дал клятву верно служить ему.

Абсолютно был прав первый переводчик этой саги О. Н. Сенковский в том, когда в свое время призывал исследователей обратить серьезное внимание на содержание «Саги об Эймунде». Действительно, ученые давно заметили несоответствие некоторых событий, описанных в наших летописях и указанной скандинавской саге. Кроме того, историков смутило то обстоятельство, что брата Ярослава зовут Бурислейф, никак не похожее на имя Святополка. В Бурислейфе можно скорее узнать искаженное скандинавами имя Бориса — Борислава, старшего брата Ярослава и Святополка. Тогда получается, что Ярослав воевал не со Святополком, а с Борисом?

А что же говорят нам отечественные историки об упомянутых персонажах этой саги? Татищев пишет, что в 1010 году великий князь Владимир роздал во владения своим сыновьям следующие города: Ярославу — Новгород, Борису — Ростов, бывшую вотчину Ярослава, Глебу — Муром, бывшую вотчину Бориса, который, подчеркнул Татищев, «пребывал при отце неотлучно». А о Святополке историк пока не упомянул, сообщение о нем появится чуть позднее.

В 1014 году киевский князь Владимир решил отправить войско в воспитательных целях на окончательно отбившегося от рук сына Ярослава, восседавшего в Великом Новгороде, из-за непослушания и отказа платить отцу ежегодную дань в размере 3000 гривен. Но к тому времени Владимир, обиженный сыном, заболел и отказался от своей затеи. Убоявшись нападения отца, Ярослав именно тогда послал своих людей к варягам за подмогой, и те не замедлили явиться в Новгород с большим войском, как упоминается в саге об Эймунде.

Кроме болезни Владимира, выдвижению карательного войска из Киева помешало еще одно обстоятельство: в 1015 году на Русь пошли печенеги, и надо было защищать киевскую землю. Владимир послал против них войско под водительством сына Бориса. Но вскоре, не справившись с недугом, великий князь Владимир умирает в возрасте 67 лет.

Как пишет Татищев, в это же время Святополк находился в Киеве по своим делам. Именно он предотвратил попытку княжеского окружения скрыть факт смерти Владимира: те, завернув тело в ковер, вынесли на улицу и положили около церкви, не сказав, кто там лежит. Узнав о таком издевательстве над покойным, Святополк приказал привезти тело в Киев и установить его в церкви святой Богородицы, которую Владимир сам построил.

Далее Татищев сообщает, что Святополк якобы захотел овладеть Киевом в отсутствие брата Бориса, зная о том, что Владимир завещал тому весь город «со всею принадлежащею к нему областию». Борис же, не найдя почему-то внезапно исчезнувших печенегов, повернул обратно домой и по дороге, получив известие о смерти отца, «весьма опечалился и большую часть войска распустил». Затем, как повествует историк, Святополк решил избавиться от брата, подослав к нему наемных убийц. Якобы, он сказал им: «Убейте Бориса, чтоб никто не сведал». Наемники немедля собрались и отправились навстречу Борису, у которого уже не было войска. Его шатер стоял на берегу реки Ольты.

И тут в летописях начинается что-то непонятное и мало объяснимое с точки зрения логики. Один из подручных Бориса предупредил его, что пришли наемные убийцы и хотят его погубить. Но, что удивительно, тот смиренно помолился и лег в постель. Естественно, подосланные убийцы, не встретив достойного отпора, быстро окружили шатер и закололи Бориса, а заодно умертвили его слуг. Затем Бориса, оказавшегося почему-то живым, замотали в ковер и привезли в Вышгород. Святополк, якобы, узнав, что Борис жив, послал снова двух варягов добить его, которые завершили свое черное дело, проколов Бориса мечом пониже сердца. Так, ссылаясь на летописи, писал Татищев.

И все же тут есть какая-то нестыковка. Почему же Борис, смирено, как бычок, пошел под нож убийц, ведь никак не скажешь про него, что он был трусом. Причем накануне он лихо скакал со своим войском сражаться с печенегами, а тут как смиренный раб подчинился злой воле брата. Но только вот какого брата?

Большинство исследователей, да и сам Сенковский считали, что под Бурислейфом надо подразумевать Святополка. Но это неправильное суждение, в саге четко указано, что Бурислейф был старшим сыном, а Святополк считался младшим сыном (вернее даже пасынком). Это также противоречит содержанию летописей, да и нашим именитым историкам. Татищев утверждает, что Борис у князя Владимира «пребывал неотлучно», значит, все это время находился в Киеве. О Святополке он пока подозрительно умалчивает. А Ярослав стал собирать войско против князя Владимира, намереваясь дать отпор, когда тот потребовал непосильную дань и при этом Ярослав наверняка «не задыхался» от любви к своему брату Борису, занявшему сторону отца.

Что еще странно, когда Бурислейф в последний раз «вошел в Гардарик с огромною ратию и многими злыми народами», то его в шатре убивают норманны, отрезают ему голову, чтобы констатировать перед Ярославом его смерть.

Но все прекрасно знают из истории, что Святополк подобным образом не погибал и сам себя «не заказывал» летописным киллерам. Зато в древнерусских источниках, а также у Татищева и Карамзина можно найти подобную картину смерти другого великого князя — Бориса: «И се нападоша акы зверье дивии около шатра. И насунуша и копьи, и прободоша Бориса и слугу его». (1015, Лаврентьевская летопись, ПСРЛ, т.1.)

Выходит, все же о Борисе говорится в саге. Действительно, историки уже давно стали склоняться к мысли, что Бурислейф саги это не Святополк, а Борис. Тогда получается, что Бориса приказал убить прославленный летописцами в веках Ярослав Мудрый, а на бедного Святополка «навесили всех собак». Давайте разберемся, мог ли вообще Святополк воевать с Ярославом и быть убийцей своих сводных братьев.

Недавно появился полный перевод «Хроники» Титмара Мерзебургского из Саксонии, освещающей в том числе и годы правления Владимира. Его современник епископ Титмар (он работал над хроникой в 1012–1018 гг.) представил уникальные сведения о Древней Руси, имеющие огромное значение в ее изучении. Специалисты считают, что заключительная часть правления Владимира очень скупо освещена древнерусскими источниками. Все, что известно об этом периоде из «Повести временных лет», исчерпывается несколькими скудными записями, поэтому исследователям при написании истории Российского государства приходится зачастую даже импровизировать. Не избежали этого, кажется, и наши известные историки Татищев и Карамзин.

А в «Хронике» Титмара из Мерзебурга сообщается следующее: «VII, 72. Идя далее в своем повествовании, я расскажу ради осуждения об образе действий короля русского Владимира. Взяв себе из Греции жену, по имени Елена, которая была просватана за Оттона III, но коварным образом отнята у него, он по ее убеждению принял святую веру, которую не украсил праведными трудами. Ведь он был без меры чувственен и свиреп, причинив изнеженным данайцам много вреда. Имея трех сыновей, он отдал в жены одному из них дочь князя Болеслава (польского князя Болеслава I. — Авт.). <…> Названный король, услышав, что сын его, подстрекаемый Болеславом, тайно готовится восстать против него, схватил его вместе с женой и названным отцом и заключил их, отдельно друг от друга, под стражу. <…> VII, 73.После этого дни короля истекли, и он умер, оставив все наследство двум своим сыновьям; третий сын тогда находился в тюрьме, откуда позже, улизнув, бежал к тестю; в тюрьме, правда, осталась его жена».

Не будем останавливаться на некоторых неточностях Титмара: он неверно называет жену-гречанку Владимира Еленой вместо Анны, не знает, что у Владимира было не три сына, а двенадцать. Но стоит, конечно, обратить внимание на уникальные сведения о женитьбе младшего сына (вернее пасынка) Владимира на дочери польского короля Болеслава (позднее выясняется, что это именно Святополк), а также о его заключении в темницу вместе с женой. Этих сведений мы не найдем ни в одной древнерусской летописи.

Как видно из сообщения Титмара, после смерти Владимира наследство досталось двум братьям, и конечно не Святополку, томящемуся в темнице, а Борису и Ярославу. И наверняка из-за наследства между ними возникла борьба не на жизнь, а на смерть. Святополку же ничего не оставалось делать, как срочно бежать к своему тестю польскому королю Болеславу, оставив даже свою жену в заключении. Появился он на Руси позднее, вместе с Болеславом, только в 1018 году. А, как известно из летописей, к тому времени уже были убиты его сводные братья Борис, Глеб, Святослав. Позднее летописцы свалили всю вину на Святополка и обозвали его Окаянным, стараясь обелить Ярослава Мудрого.

В 1015 году после смерти Владимира и бегства Святополка в Польшу в Киеве утвердился Борис, опиравшийся на союз, по одной версии, с печенегами (это противоречивое утверждение, в это время, по летописным данным, он активно воевал с ними), по версии же авторов книги, — это были действительно жители неведомой страны — Биармии, обиженные на великого князя Ярослава за плату неимоверно высокой дани Новгороду. А Ярослав, в свою очередь, как уже известно, к этому времени заключил союз с варягами — выходцами из Норвегии. Между братьями началась мелсдоусобица, закончившаяся гибелью Бориса. Захватив Киев, Ярослав чувствует себя там неуверенно и после поражения на Буге в 1018 году бежит не в Киев, а в родной Новгород. Только после этого в Киеве утверждается Святополк, правивший в нем всего 11 месяцев, а затем снова изгнанный братом Ярославом.

Исследователи подметили одну странность в этой истории: спустя много десятилетий потомки Ярослава Мудрого продолжали называть своих сынов Святополками. Имя того, кто заклеймен как убийца первых русских святых, носил внук Ярослава, сын Изяслава Ярославича (скончался почти через сто лет после Окаянного тезки в 1112 г.), в той же ветви Ярославичей еще через три поколения появляется новый Святополк (умер в 1190 г.); праправнук Ярослава — потомок другого его сына, Всеволода, также носит имя «святоубийцы» (умер в 1154 г.). Только после этого Святополки исчезают из великокняжеских родословных.

Почему князья продолжали называть своих сынов именем человека, преданного летописцами анафеме? Сам Ярослав Святополка братоубийцей никогда не называл, вероятно, дали ему прозвище Окаянный не сразу, а позднее, ориентировочно с середины XII века.

По одной версии творцом легенды об Окаянном Святополке можно считать Владимира Мономаха (1053–1125), при котором игумен Сильвестр составил вторую версию «Повести временных лет», так как именно после правления Мономаха имя Святополк исчезает из княжеского именослова. Прозвище Окаянный он присвоил не брату своего деда Ярослава Мудрому, а двоюродному брату Святополку Изяславичу, поднявшему руку на родственника, двоюродного племянника теребольского князя Василька Ростиславича, ослепив его.

По другой версии, Святополк был причислен к религиозным противникам греческого духовенства, составлявшего к тому времени влиятельное большинство на Руси. Это они присвоили ему страшное прозвище Окаянный, означающее по церковным понятиям как «злой дух, нечистый, сатана». Его посчитали противником христианства, попытавшегося восстановить позиции языческой веры, кстати, в саге прямо так и говорится. Именно поэтому Святополк был задним числом дискредитирован как братоубийца и навеки проклят.

Но на этом история пребывания Эймунда в Гардарики не заканчивается. После описанных событий прошли лето и зима, Ярослав окончательно успокоился и перестал выплачивать варягам жалованье. Тогда Эймунд в очередной раз обратился к новгородскому князю, так как некоторые его сослуживцы уже открыто стали роптать и говорить, что, в случае чего, они расскажут о братоубийстве. Получив очередной княжеский отказ, они решили отправиться на службу к конунгу Вартилаву.

После того как они направились к своим кораблям, Эймунда окликнули княжеские люди и сообщили, что с ними на прощание хотела бы переговорить жена Ярослава. Норманн сразу учуял что-то неладное, так как не доверял дочке шведского короля. Она и ее сопровождающий сели на холме, и так рядом, чуть ли не на край плаща Эймунда, который все время не выпускал из рук меча. Княгиня стала выяснять причину столь быстрого отъезда, а затем быстро взмахнула белой перчаткой, и из ближайших кустов выскочили вооруженные люди князя. Эймунд увидел их раньше, чем они добежали до него. Он быстро вскочил, Рагнар с норманнами с судна бросился к нему на подмогу. Они быстро окружили княжеских людей, обезоружили и привели на судно. Но Эймунд решил с ними ничего не делать, чтобы окончательно не рассориться с княгиней, и отпустил на берег с миром.

Прибыв в полоцкое княжество Вартилава, норманны были приняты им очень хорошо. Они рассказали о службе у Ярослава и предупредили, зная замыслы новгородского князя, что тот готов решимости преуменьшить его владения. Узнав об этом, Вартилав заключил со скандинавскими наемниками договор с оплатой по договоренности.

Через некоторое время в Полоцк пришли гонцы от Ярослава с просьбой отдать во владения новгородского княжества несколько деревень и городов, которые лежат возле его владений. Ситуация точно такая же, какая была с киевским князем, где в роли просителя служил Бурислейф. Эймунд отсоветовал Вартилаву что-нибудь ему отдавать «жадному волку», прибавив при этом: «Будет взято еще больше, если это уступить». Послам объявили, что они готовы сражаться с Ярославом, назначили место битвы и отпустили их с миром.

После подготовки сошлись войска княжеские в назначенном месте на границе, разбили шатры и так стояли несколько дней. Вартилав стал беспокоиться и предложил атаковать противника, но варяг его отговорил, считая, что лучше принять выжидательную позицию.

В одну из ночей было ненастно и очень темно. Эймунд с Рагнаром и несколькими дружинниками зашли в тыл стана Ярослава и устроили засаду. Прошло время, и только засобирались уходить обратно, вдруг дозорный сообщил, что едут люди и среди них есть женщина. Когда верховые стали проезжать мимо невидимых в темноте норманнов, один из них незаметно ранил лошадь под женщиной, и та сразу была подхвачена на руки варягами. Это произошло так быстро, что передние ездоки ничего не заметили, они так и не смогли понять, куда исчезла женщина и, самое удивительное, быстро ускакали прочь.

Захваченной в плен женщиной оказалась жена Ярослава Ингигерд. Они привезли ее в стан Вартилава. Княгиня сразу предложила ему устроить мир между противниками, прибавив при этом, что она все равно «выше всего будет ставить Ярослава». Сразу затрубили трубы, созывая народ на собрание, где было объявлено, что будет говорить княгиня Ингигерд и «устраивать мир». Она предложила, что Ярослав «будет держать лучшую часть Гардарики — это Хольмгард (Новгороде, а Вартилав — Кэнугард (Киев), другое лучшее княжество с данями и поборами: это наполовину больше, чем у него было до сих пор. А Палтескью (Полоцк) и область, которая сюда принадлежит, получит Эймунд конунг и будет над нею конунгом, и получит все земские поборы целиком, которые сюда принадлежат». Кроме того, если у Эймунда будет наследник, то ему разрешалось передавать в правление полоцкое княжество.

За такую награду Эймунд должен охранять границы всей Гардарики, а остальные — помогать ему военной силой и всячески его поддерживать. А в заключение Ингигерд сказала: «Ярислейв конунг будет над Гардарики. Рёнгвальд ярл будет держать Альдейгьюборг (Старая Ладога) так, как держал до сих пор». На такой договор и раздел княжества, говорится в саге, согласился весь народ в стране.

После указанных событий князь Вартилав прожил, якобы, всего три года, заболел и умер. После чего Ярослав принял от него киевское княжество и правил с тех пор уже обоими до конца своей жизни. Эймунд же правил своими областями в Гардарики, не дожил до старости и умер от болезни, не оставив наследников. Когда он заболел, то передал свое княжество троюродному дяде Рагнару, что разрешили сделать Ярослав и Ингигерд. А во главе Альдейгьюборга (Старой Ладоги) был поставлен Рёнгвальд Ульвссон, двоюродный брат княгини Ингигерд, благополучно доживший до старости.

Когда норвежский конунг Олаф Святой позднее бывал в Гардарики, то всегда гостил у Рёнгвальда, и их долгие годы соединяла крепкая дружба. И все же, судя по саге, не только тесная дружба со шведским ярлом притягивала в эти места знатного конунга, а, наверняка, влекла его в эту страну умная и красивая женщина, жена Ярослава Мудрого, княгиня Ингигерд, «потому что они любили друг друга тайной любовью». Вот на такой лирической ноте заканчивается этот интересный древнескандинавский рассказ, многих сведений из которого вы никогда не найдете в наших летописях.

А о чем же могут поведать древнерусские летописи? Стоит сразу еще раз оговориться, что один из главных героев саги — конунг Вартилав большинством исследователей отождествляется с полоцким князем Брячиславом Изяславичем, умершим значительно позднее, не через «три зимы», как в саге, а почти через двадцать лет после указанных событий, точнее в 1044 году. Его отцом был князь Изяслав (умер в 1001 г.), брат Ярослава Мудрого, т. е. Брячислав являлся племянником и внуком великого князя киевского Владимира Красное Солнышко.

А может образ Вартилава все же является воплощением не одного, а сразу нескольких русских князей? Давайте обратимся к нашим летописям.

По летописным сведениям, после разгрома дружины Святополка Окаянного и вокняжения Ярослава в Киеве в 1019 году, в его отсутствие, через два года после описанных событий, взял Новгород князь полоцкий Брячислав Изяславич, ограбил жителей, пленил часть новгородцев и стал возвращаться в свое княжество. Однако об этом нападении на свою вотчину сразу узнал Ярослав, быстро выступил из Киева, через семь дней догнал и разбил Брячислава на берегах реки Судомы (нынешняя Псковская область). Пленники новгородские были освобождены, но Ярослав не стал мстить родственнику, а отпустил с миром в Полоцк, где тот пребывал до своей кончины. Более того, Ярослав подарил ему два города — Витебск и Усвят. Так что составитель скандинавского произведения ошибался (что нисколько не удивительно это сделать по прошествии почти двух столетий, когда была написана сага), во-первых, назвав Брячислава сыном князя Владимира, а во-вторых, что Ярослав пытался отобрать земли у князя полоцкого, а произошло-то как раз наоборот.

Но в наших летописях есть похожая, как в саге, ситуация, возникшая действительно между сыновьями Владимира, братьями Ярославом Мудрым и Мстиславом Удалым. Их отец в свое время при дележе земель между сыновьями отдал в удел Мстиславу самую дальнюю область Руси — Тмутаракань. Тому надоело прозябать на задворках становившегося Русского государства. Тогда Мстислав собрал вокруг себя войско из подвластных ему черкесов, или косагов, которых накануне успешно победил, а также из разбитых им вместе с византийским императором хазар и направился в 1023 году к днепровским берегам. Ярослава в то время не было в Киеве, но жители города не пустили его брата. Мстислав ничего не стал предпринимать, а двинулся на менее укрепленный Чернигов, который без сопротивления перешел в его руки.

B. H. Татищев приводит очень любопытное известие, касающееся взаимоотношений между двумя братьями. Перед этими событиями Мстислав посылал гонцов к Ярославу, прося у него новых земель и прибавок к своему уделу из тех, которыми тот завладел. И получил от него город Муром, «чем Мстислав, не желая быть доволен, начал войско готовить на Ярослава» из хазар и косагов. (Не правда ли, очень похоже на содержание саги).

Узнав о нападении тмутараканского князя на Киев и о захвате Чернигова, Ярослав послал своих гонцов за море пригласить варягов для оказания военной помощи. «Повесть временных лет» упоминает какого-то варяжского князя по имени Якун, воевавшего со своими дружинниками на стороне Ярослава. У варяжского предводителя на больных глазах всегда присутствовала луда, или повязка, шитая золотом, позже потерянная им на поле битвы.

Войска братьев для сражения встретились у Листвена на берегу реки Руды (недалеко от Чернигова). Во время грозы, под проливным дождем, Мстислав напал на дружину Ярослава и, несмотря на мужественный отпор варягов, сумел одолеть ее. Варяжский предводитель Якун вместе с Ярославом, остатками новгородцев и норманнов спешно ретировались в Новгород. Потеряв на поле боя свою знаменитую золотую луду, Якун с варягами вернулся домой.

Потом братья действительно замирились, в 1026 году встретились на берегу Днепра у местечка Городца, что напротив Киева, заключили союз и, как пишет Татищев, «разделили русскую землю по Днепру: Ярославу — западную, а Мстиславу — восточную стороны, и начали жить мирно и в братолюбии». Согласие двух князей сохранялось до самой смерти Мстислава в 1036 году: когда однажды он поехал на ловлю рыбы, резко занемог и скончался.

Так что доля правды есть в содержании саги. Что же касается сообщения о передаче в удел русской земли норманнам, когда Эймунду передается в управление полоцкая земля, то, по мнению Н. М. Карамзина, во времена правления Владимира и его сыновей это было обычным явлением: они могли, кому хотели, раздавать города и волости. Многие варяги получили уделы еще раньше, от Рюрика. Так супруга Игорева, приводит пример Карамзин, владела Вышегородом, а варяг Рогволод княжил в Полоцке. Может быть, о нем говорилось в саге, ведь составлялась она значительно позднее, почти два столетия разделяют от происходящих событий. Кстати, при разделе земли в 990 году великим князем Владимиром его усыновленному племяннику Святополку Окаянному достался город Туров, названный по имени варяга Тура, владевшего ранее этой землей.

Варяги, на условиях поместной системы, т. е. путем раздачи великим князем земель с селами и городами отличившимся приближенным, владели этими поместьями и получали титул князей. Дети их, заслужив милость великого князя, могли получать в наследство те же уделы, и как пишет Карамзин, «бояре Владимировы назвали Полоцк, где княжил отец Рогнедин, ее наследственным достоянием или отчиною». Рогнеда была первой женой князя Владимира, родившая Ярослава Мудрого и Мстислава Удалого, а ее отец, варяг Рогволод, владел Полоцком. Не эти ли раздачи земель Гардарики в управление норманнам запечатлены в древнеисландском произведении? Вероятней всего, о них и говорится в саге, только действующие герои из Скандинавии имеют другие имена.

Во времена правления великого князя Владимира (980–1015), прозванного в народе Красным Солнышком, норманны очень часто совершали походы в Гардарики, о чем можно найти подтверждение в древнеисландских сагах. В одной из них, «Саге об Олафе Трюггвасоне» повествуется о будущем норвежском конунге Олафе сыне Трюггви, правнуке основателя династии норвежских королей Харальда Прекрасноволосого, проведшего по воле случая несколько лет при дворе конунга Гардарики Вальдамара (князя Владимира Святославича). А произошло это следующим образом.

После смерти норвежского конунга Трюггви, внука Харальда Прекрасноволосого, его беременная лсена Астрид была вынуждена бежать из родных мест и укрываться на островке какого-то безымянного озера. Там и родился в 964 году мальчик по имени Олаф, будущий норвежский король. Когда наступили холода, она тайно с младенцем перебралась к своему отцу Эйрику, где провела всю зиму.

Ей приходилось скрываться от убийц мужа — конунга Харальда Серая Шкура, уже знакомого нам по походам в Биармию, и его брата Гудрёда. Но война с ярлом Хаконом помешала их дальнейшим поискам. Вскоре до братьев дошли слухи, что она беременна от Трюггви и должна родить, и они решили посоветоваться со своей матерью Гуннхильд. Та, в свою очередь, направила разведчиков разузнать, где находится опальная Астрид. Вернувшись, посланцы могли только рассказать, что, вероятней всего, она обретается у отца Эйрика.

Гуннхильд сразу отрядила тринадцать человек с предводителем по имени Хакон для захвата ребенка и приказала привести его живым и невредимым. Но слух о том, что их разыскивает Мать Конунгов, как называли Гуннхидьд, дошел быстрее, прежде чем ее вооруженный отряд достиг места, где жил отец Астрид. Она с ребенком в одну ночь была отправлена с провожатыми на запад Швеции, к старому другу Эйрика, Хакону Старому, где потом долгое время они и обитали.

Узнав, что беглянка находится в Швеции, Гуннхильд не могла успокоиться и послала снова своих людей к шведскому конунгу Эйрику, чтобы передать тому богатые подарки и заверения в дружбе. Взамен норвежские послы просили, чтобы он помог вернуть маленького Олафа в Норвегию, так как его хочет, якобы, взять на воспитание Гуннхильд. Но у них с этой затеей ничего не получилось. Как ни уговаривали Хакона Старого отдать ребенка, даже силой пытались отобрать, все же, в конце концов, им пришлось убраться восвояси, так и не получив требуемого.

Когда Олафу исполнилось три года, и понимая о том, что Гуннхильд их не оставит в покое, Астрид решила покинуть пределы Швеции. У нее был брат, по имени Сигурд, который много лет назад уехал в Гардарики и поступил на службу к конунгу Вальдамару (князю Владимиру Святославичу). Сигурд пользовался там большим почетом, поэтому она решила уехать туда, под защиту брата.

Как гласит сага, «когда они, Олаф и Астрид, пробыли два года у Хакона Старого, тогда собрал он их в путь с честью и передал их в руки тех купцов, которые собирались ехать на восток в Гарды». Когда вышли в море, на них напали прибалтийские викинги — эсты. Они захватили все добро и взяли в плен людей, часть из них убили. Потом все поделили, в том числе людей как рабов. Олаф оказался разлучен с матерью. Его, а также двух сопровождающих его людей взял к себе некий Клеркон, эст родом. Позже одного, Торольфа, из-за престарелого возраста убил, а мальчиков взял к себе и позже продал человеку, по имени Клерк, который, в свою очередь, продал их за плащ местному жителю Реасу. Стоит отметить, что жилось им у него хорошо, дядька добрый оказался.

Так и прожили они в стране эстов шесть лет, пока в этих краях не оказался Сигурд, сын Эйрика, брат Астрид. Он приехал из Хольмгарда (Новгорода) с большой пышностью и помпезностью, как посланец князя Владимира, для сбора податей. На рынке случайно приметил очень красивого паренька и понял, что он чужеземец. Сигурд окликнул его и спросил, как зовут, откуда он родом. Олаф назвал себя и рассказал, что отец его конунг Трюггви, а мать, которую он потерял, зовут Астрид. Тогда Сигурд понял, что мальчик его племянник. Он сходил к хозяину, выкупил мальчика и увез с собой в Хольмгард. Он никому не открыл происхождение Олафа и содержал его достойно, как королевского сына.

Однажды Олаф пришел на рынок и случайно увидел Клеркона, который убил воспитателя мальчика — старого Торольфа, тогда после захвата судна, когда они добирались в Гардарики. Олаф, не раздумывая схватил топор, ударил Клеркона по голове и раскроил череп. Сразу же убежал к своему дяде в дом. Поняв, какая опасность грозит мальчику, тот сразу отвел его в дом жены князя Владимира и попросил заступиться за несмышленыша. В Хольмгарде тогда существовал закон: всякий, кто беспричинно убивал человека, должен был быть сам казнен. Поэтому, следуя указанному закону, все население Новгорода стало искать мальчика для расправы. Тут стало известно, что он находится в доме жены конунга, где много вооруженной охраны. Сообщили князю, он быстро с дружиной окружил дом, чтобы воспрепятствовать самосуду. После переговоров было заключено перемирие, а затем назначена вира в качестве компенсации родным убиенного, и жена князя Владимира ее выплатила.

С тех пор он стал постоянно жить в доме великого князя. В те времена в Гардарики существовало еще одно строгое правило: королевские дети из других стран не могли жить в этой стране без специального разрешения великого князя. Поэтому Сигурд раскрыл тайну юного Олафа жене конунга, кто он по рождению и как сюда попал, и попросил, чтобы она сама все рассказала Владимиру. Она просила мужа помочь мальчику так убедительно, что он пообещал взять его под свою опеку.

Более того, как гласит сага, у Владимира мать была пророчицей, и многое, что она предсказывала, сбывалось. Она была уже в преклонном возрасте, когда однажды на первый вечер ойля ее принесли на кресле и поставили перед троном князя. И прежде чем люди стали пить, спросил конунг свою мать, не видит ли она какой угрозы, нависшей для государства или покушения на его владения. Она сказала, что не видит ничего такого, что могло бы принести вред стране или самому князю. Но видит она видение прекрасное, что родился в это время сын конунга в Нореге (Норвегии), и он будет воспитываться у него в Хольмгарде. Станет он замечательным мужем и не причинит вреда их стране, а напротив, многое даст. А затем он в молодом возрасте вернется в свою страну, завладеет ею по праву от рождения и будет норвежским конунгом, и «многим он будет спасителем в северной части мира». Но только короткое время продержится он у власти в Норвегии… Затем пророчица замолчала.

Вспомнил о далеком пророчестве матери Владимир и стал достойно, как подобает королевским детям, воспитывать его. Олафу было девять лет, когда он попал в Гардарики и провел на попечении у Вальдамара конунга еще девять лет.

Когда Олаф подрос, его стали обучать боевым искусствам: прекрасно владеть мечом и метко стрелять из лука. Князь поставил его во главе своей дружины, которую посылал для защиты своей страны. Олаф участвовал в нескольких боях и зарекомендовал себя хорошим военачальником. Потом у него самого появилась дружина. Олаф не скупился со своими людьми, был щедр и все больше завоевывал уважение. Но, как обычно, когда человек добивается чего-то в жизни, ему стали завидовать, и сразу поползли слухи, что князь и особенно его жена так благоволят чужеземцу. Доброжелатели стали нашептывать князю, что он должен остерегаться так возвышать Олафа. Причем приводили самый сильный аргумент, что никто не знает, о чем он постоянно разговаривает с княгиней, так как общаются на своем языке. А первая жена Владимира, Рогнеда (хотя в саге ее называют Аллогией), была, как известно, дочкой варяга Рогволода, при этом она наверняка не испытывала пылкой любви к своему мужу, убившему ее отца и двух братьев.

Кроме того, в те времена существовал обычай: половина боевой дружины была у жены князя, и она должна была содержать ее на свои средства, ей же принадлежали половина налогов и податей, которые собирались в стране, а вторая половина дружины — у самого великого князя. И они все время соперничали, завлекая в свою дружину лучших доблестных мужей.

В конце концов, Владимир поверил слухам, стал сдержанно и недружелюбно относиться к своему воспитаннику Олаф сразу это заметил и сказал княгине, что намерен

|…|уть Гардарики и отправиться в Северные Страны и

|…|тней к себе на родину, где отец был конунгом. И вс-

|…|около 983 года, он направил свой корабль в Восточное

|…|чтобы побыстрей попасть к родным берегам. Позднее

|…|менял свое имя, называя себя Оли из Гардарики.

Не будем останавливаться на всех перипетиях судьбы Олафа Трюггвасона, в дальнейшем он стал участником викингских походов, со своей дружиной воевал в прибалтийских странах и затем в Дании. Женился на принцессе Гейре с Земли Вендов, а после ее смерти оказался в Византии, где принял крещение.

А затем Олаф возвратился в Гардарики и, якобы, обратил великого князя и княгиню в новую христианскую веру. Этого рассказа не найти в знаменитой книге Снорри Стурлуссона «Круг земной», об этом удивительном крещении князя Владимира можно узнать из более древней одноименной саги монаха Тингейрарского монастыря Одда Сноррасона, написанной около 1190 года. Кстати, для написания своей книги Стурлуссон использовал различные источники, в том числе и саги, написанные этим монахом, при этом значительно их сокращая.

В Греции (Гиркланде) Олаф попросил одного епископа, который участвовал в его крещении, «отправиться с ним на Русию и провозгласить там имя Божие языческим народам». Священнослужитель согласился при условии, что викинг поедет вместе с ним в Северные Страны и окажет ему помощь в этом благом деле. Приехав на Русию, Олаф снова был принят очень хорошо и почетно. Находясь некоторое время там, он неустанно говорил конунгу и княгине, чтобы они поступили в соответствии с тем, что им подобает: «И много прекраснее вера, когда веруешь в истинного Бога и Творца своего, который сделал небо и землю, и все, что им сопутствует». И хотя конунг, говорится в саге, долго сопротивлялся и говорил против того, чтобы оставить свою веру и идолов (кумиров), но, в конце концов, он все же окончательно понял, что отличало ту языческую веру, которая у него была, от той, которую проповедовал Олаф. Более всего просила принять другую веру его супруга, после чего «согласился конунг и все его мужи принять Святое Крещение и правую веру, и был там крещен весь народ».

Затем Олаф отправился в Норвегию и, несмотря на упорное сопротивление народа, крестил его, и вся страна при нем стал христианской.

А что писали наши летописцы и историки о тех временах? Великий князь новгородский и киевский Владимир Святославич, правнук Рюрика, родился, по летописи, «от Малуши, ключницы Олжене, сестры Добрыни». Его бабушка княгиня Ольга, получившая имя в преданиях Хитрая, у церкви — Святая, в истории — Мудрая, заслуженно получила столько эпитетов. После гибели мужа Игоря при малолетнем сыне Святославе она фактически управляла Русью; при ней, по словам Н. М. Карамзина, наше древнее государство стало известно в самых отдаленных странах Европы. Она же первая приняла христианство и служила убедительным примером для Владимира в перемене веры.

Не, ее ли советам прислушивался конунг Вальдамар и, вероятно, перепутал составитель саги, называя его жену Аллогией. Может быть, это была его бабушка, княгиня Ольга, известная за пределами Руси, как очень умная, хитрая и мудрая женщина, она же одновременно могла подойти и к роли великой пророчицы конунга Гардарики. Да и имена очень схожи: Ольга — Аллогия.

За три года до появления маленького Олафа в Хольмгарде в 970 году князь Святослав Игоревич передал сыновьям в удельное правление Новгород — Владимиру, Киев — Ярополку, а Древлянскую землю — Олегу. После гибели отца от рук печенегов в 972 году между братьями сразу начались распри. Ярополк пошел войной на Олега, и тот, узнав о намерениях брата, ничего не стал предпринимать и срочно бежал в Овруч, где после сражения в панике толпой был сброшен с моста и погиб.

Когда Владимир узнал о кончине брата и захвате Древлянской земли, убоявшись Ярополка, по сообщению летописи, в 977 году «бежал за море к варягам». Ярополк без промедления воспользовался таким благоприятным исходом и поставил своих наместников управлять Новгородским княжеством.

Владимир же, как пишет Н. М. Карамзин, искал способы возврата на родину: «Два года пробыл он в древнем отечестве своих предков, в земле варяжской; участвовал, может быть, в смелых предприятиях норманнов, чьи флаги развевались на всех морях европейских и храбрость ужасала все страны от Германии до Италии; наконец-то собрал многих варягов под свои знамена и прибыл в 980 году с сей надежной дружиной в Новгород и сменил посадников Ярополковых», вернув себе власть над княжеством.

К сожалению, из летописей не узнать, в каком таком «древнем отчестве своих предков» Владимир пребывал два года, вероятно, Карамзин просто намекал на его происхождение от своего предка Рюрика, явившегося по известному приглашению новгородских словен «из-за моря».

По летописным данным, из Заморья пришел и другой варяг Рогволод, об этом выше упоминалось. Татищев утверждал, что «он родом был от пришедших князей из варягов с Рюриком». Именно к нему отправились посланцы Владимира сразу по прибытии в Новгород после вынужденного двухгодичного отсутствия, чтобы пригласить его принять участие в боевом походе против Ярополка, заодно попросить руку и сердце его красавицы дочери Рогнеды, просватанной к тому времени за Ярополка.

Получив отказ, разобиделся новгородский князь, собрал войско и пошел приступом на Полоцк, взял его, убил Рогвол да, заодно и двух его сыновей, а непокорную Рогнеду силой женил на себе.

Татищев справедливо подметил, что у Нестора в датировке нестыковка получается. Не мог Владимир жениться на Рогнеде в 980 году, а это событие могло произойти не позднее 875 года, так как, по свидетельству самого же летописца, первый сын Владимира Вышеслав родился в 976, а третий, Ярослав, в 978 году. И не исключено, размолвка между братьями могла произойти не из-за смерти Олега, которого не убивал Ярополк, а именно из-за этой женщины, в результате чего Владимир, испугавшись мести (он же силой отнял невесту у брата), сбежал на всякий случай из Новгорода «за бугор» к варягам.

Поэтому герой саги Олаф мог оказаться у Владимира в Новгороде и увидеть там княгиню не ранее 875 года или, в крайнем случае, позднее, когда новгородский князь уже вернулся «из бегов».

Что же касается летописного упоминания о походе варягов в Грецию, то это действительно произошло в 980 году. После захвата Полоцка Владимир с помощью приглашенных им варягов, а также словен, чюди и кривичей пошел брать приступом Киев. Ярополк вначале испугался и скрылся в Родне, а затем его с помощью предателя заманили в Киев, где два варяга по приказу Владимира закололи его мечами.

Варяги, считая себя основными завоевателями Киева, стали требовать у князя дань: с каждого жителя по две гривны. Однако хитрый Владимир тянул время и ничего им не выплачивал. Пытались варяги взбунтоваться, но увидели, что они в меньшинстве и стали просить князя отпустить их в Грецию, на что Владимир легко согласился, а некоторым даже выделил города в управление. Не об этих ли варягах (норманнах) упоминается в саге? Вероятно, составитель саг мог слышать рассказы о боевых походах норманнов в Гардарики во время службы у конунга Вальдамара и тем самым связать их с историей пребывания юного норвежского короля Олафа Трюггвасона на Руси.

С крещением Владимира тоже возникает много интересных ассоциаций, когда читаешь сагу. Из летописных источников хорошо известно, что поначалу Владимир был яростным язычником: в Киеве создал настоящий пантеон языческих богов, в который поместил идолов Перуна, Хорса, Стрибога и других. Но затем ему захотелось в очередной раз жениться, на этот раз на принцессе Анне, сестре византийского императора, а та была христианской веры. Заставило ли его это обстоятельство принять крещение или нет, только «Повесть временных лет» упоминает за 987–988 годы, что к нему прибыли послы-миссионеры, представители различных вероисповеданий, но Владимир почему-то выбрал именно христианство.

Так что нельзя полностью исключать того момента, что среди миссионеров мог оказаться и наш герой саги, Олаф, и действительно принять участие в крещении не только великого князя Владимира, но и его жены. Позднее, как известно, норвежский конунг прекрасно осуществил ту же миссию в родной Норвегии. А продолжателем его дела был другой Олаф, его троюродный племянник Олаф Харальдссон, прозванный в народе Святым, и он тоже бывал в Гардарики.

В тот год, когда погиб его отец, Харальд Гренландец, конунг в Вестфольде, а это произошло в 995 году, родился Олаф Харальдссон, будущий конунг всей Норвегии. В рассказе об Эймунде уже кратко упоминалось о родителях Олафа: его мать звали Аста, после смерти отца она вышла замуж за троюродного брата покойного, Сигурд а Свинья.

А накануне, оказавшись в Швеции, Харальд Гренландец в очередной раз стал свататься к шведской вдовой королеве Сигрид Гордой, посчитав жену Асту себе неровней. На свою беду, в тот же вечер в усадьбу Сигрид приехал еще один конунг, который тоже решил посвататься к ней. Его звали Виссавальд, и он был родом из Гардарики. Вечером того же дня она напоила гостей «до изумления», закрыла дом поплотней и приказала поджечь, а кто будет выскакивать из горящего дома, сразу убивать мечами. В ту ночь были уничтожены все гости вместе со слугами. Таким путем Сигрид Гордая решила разом отучить свататься к ней всех «мелких конунгов» из других стран.

Историки до сих пор гадают, кем мог быть этот конунг Виссавальд из Гардарики, и склоняются к мысли, что это «испорченное» имя Всеволода, сына великого князя Владимира. Хотя тут же сомневаются, есть ли зерно исторической правды в рассказе об этом Виссавальде.

Приемный отец Олафа управлял в Упланде областью под названием Хрингарики. Когда мальчику исполнилось три года, для крещения народа туда прибыл герой предыдущей саги Олаф Трюггвасон, и он становится крестным отцом малышу. Если следовать хронологии «Круга земного», это произошло в 998 году.

Когда Олафу исполнилось 12 лет, он впервые отправился в викингский поход в Данию, а затем воевал наравне со взрослыми в Швеции. После нескольких сражений в землях финнов и Ютландии оказался на службе у английского короля Адальрада (Этельреда II), а затем после его смерти в 1014 году участвовал в битвах в Испании и Франции. Выше упоминалось об этих событиях.

Осенью того же года Олаф вернулся в Норвегию. Он сразу выгнал из страны ярла Хакона Эйрикссона и объявил о своем желании отвоевать у иноземных правителей всю Норвегию и получил полную поддержку мелких конунгов из рода Харальда Прекрасноволосого. Затем он выиграл решающий бой у ярла Свейна ив 1015 году стал единовластным конунгом Норвегии.

Проиграв битву, ярл Свейн убежал сначала в Швецию к своему родственнику, конунгу Олафу Шётконунгу, а затем по его совету отправился со своим войском на восток в Гардарики и все лето там разорял и грабил селения. Неожиданно его одолела какая-то местная «пошивырка», и он благополучно скончался, не завершив грабительскую миссию до конца. В это время, как уже знаем, произошел великий разлад, разразившийся затяжной войной между сыновьями князя Владимира, почившего, напомним, в апреле 1015 года.

Если вернуться немного назад, то король Олаф Шведский точно так же «пригревал» у себя еще одного разбойника, похожего на беглеца из Норвегии. Это был Эйрик, сын покойного ярла Хакона, правившего Норвегией в течение двадцати лет до 995 года, пока того не убил собственный раб. Когда к власти пришел Олаф Трюггвасон, ярл Эйрик бежал в соседнюю страну, где был принят с большим почетом. И как отмечено в «Круге земном», перезимовав в Швеции, этот беглец весной 997 года снарядил корабли и отправился в Восточные Страны. Когда прибыл во владения Вальдамара конунга, сразу начал грабить поселения и убивать людей, сжигать и опустошать новгородские земли. Затем Эйрик поднялся по Неве до Альдейгьюборга и взял город в осаду, пока тот не сдался. Там он перебил много народа, разрушил и сжег дотла весь город. В течение пяти лет этот разбойник шастал по Гардарики и разорял страну, пока не убрался в Данию. Что интересно, археологические раскопки, проводимые учеными в 1980-х годах в Старой Ладоге, действительно подтвердили факт большого пожара в остатках древних построек из бревен, датируемых 951–995 годами.

Но вернемся к Олафу Святому. Изгнав из страны Хакона и Свейна, Олаф становится полновластным хозяином Норвегии. Естественно, его сразу же невзлюбил шведский конунг, так как лишился податей, собираемых с соседней территории. Из-за этого во время правления Олафа Харальдссона часто возникали конфликты на границе между Швецией и Норвегией. Чтобы урегулировать отношения между этими странами, Олаф отправил своих гонцов с посланием установить добрососедский мир и соблюдать границы, которые существовали со времен Олафа Трюггвасона.

Норвежский посол Хьяльти Скеггьясон, специально вызванный конунгом для переговоров из Исландии и зарекомендовавший себя отличным дипломатом, дождался, когда шведский король был в хорошем расположении духа и заговорил о порученном ему деле. Он сказал, что норвежский конунг хочет мира, кроме того, просит руки его дочери Ингигерд. Швед сразу разгневался и повелел никогда не заводить при нем таких речей, тем более о женитьбе.

Но эта умная женщина тоже настаивала, чтобы отец заключил мир с соседями. Хьяльти продолжал свое дело дипломата, он часто рассказывал Ингигерд о выдающихся качествах своего патрона, хвалил его, как только мог. А этой красивой шведке нравилось слушать об Олафе все больше и больше. Кроме того, много хорошего рассказывал о норвежском конунге ее родственник по матери, ярл Рёнгвальд Ульвссон, также заинтересованный в заключении мира. И, наконец, когда Хьяльти спросил ее, могут ли они засылать к ней сватов, Ингигерд ответила согласием.

В Упсале в 1018 году состоялся тинг (сход), и на нем было принято решение, что Ингигерд, дочь Олафа Шведского, будет выдана замуж за норвежского конунга Олафа Харальдссона.

рис 193 Фрагмент поминального камня с острова Готланд с изображением всадника.

Вероятно, для подготовки свадьбы и был отправлен на Восток известный норвежский купец по имени Гудлейк Гардарикский, о чем не забыл сообщить Стурлусон в своем «Круге земном». Гудлейк часто по торговым делам бы-

|…|разных странах, но больше всего посещал Гардари-

|…| что и получил такое прозвище. Той весной он снаря-

|…|вой корабль и собрался летом плыть в страну на Вос-

|…|.

|…|аф вызвал его к себе и сказал, что хочет заключить

|…|шение о покупке в Гардах дорогих вещей, которых

|…|можно приобрести в Норвегии. Конунг приказал дать;

|…|енег, сколько понадобится, и Гудлейк летом отпра-

|…|в Восточные Страны. По пути остановились у остро-

|…|гланд, кто-то из его людей проговорился, и несколь-

|…|телей острова узнали, что норвежцы следуют в Гарей с огромными деньгами Олафа.

|…|агополучно добравшись до Хольмгарда (Новгорода),

|…|д закупил драгоценные ткани для празднества, до-

|…| меха и роскошную столовую утварь. Осенью Гуд-

|…|отправился в обратный путь. Один викинг по имени Торгаут Заячья Губа узнал от готландцев, что везет Гудлейк, и когда тот стал пережидать шторм, Торгаут на своем боевом судне атаковал его. Естественно, этот вооруженный бродяга одержал победу, норвежский купец и многие его люди погибли. Торгаут захватил все добро и драгоценные вещи, принадлежащее конунгу, и решил их передать Олафу Шведскому.

Об этом узнал норвежский дружинник Эйвинд и сразу бросился вдогонку на своем судне за пиратом. Они догнали его, в Шведских Шхерах завязался бой, Торгаут и большинство его людей погибли, часть попрыгала в воду. Эйвинд забрал все похищенные товары, а также драгоценности, принадлежащие конунгу, в ту же осень вернулся в Норвегию и поднес их Олафу Харальдссону.

Но праздничные свадебные хлопоты оказались напрасными. Свадьба норвежского конунга и шведской принцессы по решению тинга должна была состояться той же осенью у границы между Швецией и Норвегией на восточном берегу реки Ёта-Эльф. Когда празднично одетый Олаф и сопровождающие его знатные норвежцы прибыли в установленное время, со шведской стороны никого не оказалось, Олаф Шётконунг в очередной раз не выполнил своего обещания и обманул его.

Свадьба могла сорваться не только из-за капризов шведского короля, тут была еще одна причина, причем очень серьезная. Оказывается, как впоследствии узнал Олаф от своих людей, побывавших у ярла Рёнгвальда Ульвссона, где тот сообщил норвежцам из письма Ингигерд, что к Олафу Шведскому накануне, летом или осенью 1018 года, приезжали послы конунга Ярислейфа (Ярослава Мудрого) с востока из Хольмгарда просить руки Ингигерд, дочери Олафа, конунга свеев, и, самое главное, он принял послов благосклонно и очень доброжелательно.

У ярла Рёнгвальда в то же время гостила младшая сестра Ингигерд — Астрид. Чтобы не ударить лицом в грязь, люди Олафа Святого попросили ее выйти замуж за конунга и не получили отказа. Когда из Швеции вернулись гонцы и все рассказали, Олаф выслушал, подумал и тоже согласился на этот брак. Чтобы не тянуть время, зная из предыдущего опыта, что опять все может расстроиться, тут же зимой 1019 года отправились к ярлу в Ёталанд за невестой, а в феврале они сыграли свадьбу втайне от Олафа Шведского.

На следующий год весной в Свитьод прибыли гонцы конунга Ярислейфа из Хольмгарда узнать, готов ли выполнить свое обещание шведский король. Олаф пришел к Ингигерд и завел разговор, чтобы она выполнила его желание, и вышла замуж за конунга из Гардарики. На что Ингигерд ответила, что она готова на замужество при одном условии, если Ярислейф передаст ей в виде свадебного подарка Альдейгьюборг (Старую Ладогу) и область к нему прилежащую. Гардские послы сразу согласились и от имени своего конунга заверили, что после свадьбы желание невесты будет выполнено. При этом она добавила, что ей нужно взять с собой верного человека (а это был ярл Рёнгвальд Ульвссон, ее родственник), который будет управлять подаренным городом и областью.

Получив согласие, собрав необходимое снаряжение на судно и припасы, летом 1019 года они все вместе отправились на восток в Гардарики. По прибытии сразу сыграли свадьбу, и, как сообщает «Сага об Олафе Святом», «сыновьями их были Вальдамар, Виссивалъд, Холти Смелый». Ярл Рлнгвальд получил в управление Альдейгьюборг и то ярлство, которое к нему принадлежало.

Олаф Шведский был, конечно, удовлетворен таким исходом дела. Сразу после свадьбы Олафа Святого с его дочерью Астрид он заключил с зятем мир, но через три года умер в возрасте 40 лет. В 1024 году в семье Олафа родился сын, которого назвали Магнусом.

Все это время норвежский конунг проводил христианизацию страны, подчинил Оркнейские острова. Он прилагал все силы, чтобы искоренить язычество и те древние обычаи, которые, по его мнению, противоречили христианской вере. Хотя, как указывают саги, он был человеком добродетельным и щедрым, сдержанным и немногословным, однако к язычникам он был беспощаден. Более того, он один из первых конунгов, который пытался остановить пополнение рядов викингов-пиратов. Как поведал Стурлуссон, раньше в Норвегии было заведено, что сыновья могущественных бондов отправлялись добывать себе добро на боевых кораблях и грабили как в других странах, так и внутри страны. Олаф установил мир в своей стране и запретил грабежи. Те, кто нарушал этот порядок, подвергались наказанию. По его приказу были убиты или искалечены люди, обвиненные в этих преступлениях. Но население считало такие наказания слишком жестокими, и многие, потеряв родичей, становились врагами Олафа. Назревало недовольство. Потому народ выступил против конунга, говорится в саге, что «не хотел подчиниться его справедливым приговорам, а он был скорее готов потерять звание конунга, чем поступиться справедливостью».

И самое главное, объявился претендент на норвежскую страну. Датский конунг Кнут Великий по-прежнему продолжал считать Норвегию своим наследственным владением. Поначалу, когда Олаф набирал силу, он не заикался о своих правах. Но когда несогласное население с политикой правителя, не выдержав притеснений, побежало из Норвегии, Кнут понял, что пришло его время.

В 1025 году через своих гонцов датский король высказал Олафу свои претензии. В ответ норвежский конунг заявил, что, пока жив, он будет защищать свою родину с оружием в руках и не собирается никому платить податей. Сразу же обратился к шведскому конунгу Энунду за помощью и в 1026 году заключил с ним союз. Кстати, хотим напомнить, что именно в это лето Олаф Святой отправил своего подручного, халогаландца Карли, для поездки в Биармию, вероятно, ему необходимы были дополнительно серебро, пушнина, чем так славилась эта далекая северная страна, для ведения войны с Кнутом Великим.

Но не получил Олаф поддержки в Норвегии, недовольных было больше (вспомним того же Торира Собаку), чем тех, кто хотел воевать на его стороне и, как в саге, «становилось ясно, что народ в стране больше не был верен своему конунгу». Кнут Великий воспользовался благоприятной для него ситуацией и в 1028 году, собрав войско, прибыл в Норвегию, созвал несколько тингов, где его провозгласили конунгом.

Потерпев такое сокрушительное поражение, Олаф Харальдссон в окружении верных людей по суше перебрался в Швецию, провел там весну, а когда наступило лето, раздобыл судно и засобирался в дорогу на восток, в Хольмгард, к свояку Ярислейфу.

Жену Астрид и дочь он оставил в Швеции, а Магнуса, своего сына, конунг взял с собой. Ярислейф принял свояка очень хорошо, предложил ему остаться у него и взять столько земли, сколько необходимо для содержания своих людей. Олаф с благодарностью принял приглашение и остался там жить.

Вскоре неспокойно стало на душе у Олафа, он часто предавался раздумьям о том, что же дальше делать. Ярислейф и Ингигерд предлагали конунгу насовсем остаться здесь жить, более того пообещали норвежскому конунгу передать в управление страну, которая называлась Вулгария (Vúlgáriá), якобы, являющаяся «составной частью Гардарики», причем народ там оказался некрещеный, а у Олафа был огромный опыт в этом деле. Задумался конунг над заманчивым предложением и пошел советоваться со своими людьми, но земляки сразу стали отговаривать против того, чтобы остаться в Гардарики, и убеждали своего предводителя вернуться в Норвегию. Принятию окончательного решения послужил сон, когда к нему явился Олаф, сын Трюггви, и развеял все сомнения по его возвращению на родину. Он убедил Олафа, что тот должен обязательно вернуться в Норвегию и победить своих недругов.

Когда Олаф принял решение вернуться, он сразу сказал об этом Ярислейфу и Ингигерде. Те снова стали уговаривать, что у них в стране он может получить владения, достойные конунга, просили не ехать навстречу с врагами с таким немногочисленным войском: у него тогда было около двух сотен людей. Но уже ничто не могло остановить Олафа. На прощание конунг Хольмгарда снабдил их всех лошадьми и необходимым снаряжением.

Когда Олаф собрался в путь, Ярислейф и Ингигерд проводили его с большими почестями. Своего сына Магнуса он оставил на попечение конунга Ярислейфа. Примечательны слова, произнесенные Олафом Харальдссоном, когда он передавал сына на воспитание свояку и бывшей невесте: «Думается мне, что нигде моему сыну не будет лучше, чем у конунга Ярислейфа и княгини, которую я знаю как самую выдающуюся из женщин и более чем дружелюбно расположенную ко мне». (Четыре норвежских конунга на Руси, перевод Т. Н. Джаксон.)

Олаф зимой, вероятно на лошадях, добрался до берега моря, а когда наступила весна и сошел лед, его люди стали снаряжать корабли к плаванию. Когда все было готово и подул попутный ветер, его суда от гостеприимных берегов Гардарики ушли в открытое море и взяли курс на родной Норег, где вскоре он найдет свою погибель.

Оставил ли какой след главный герой саги Олаф Харальдссон в отечественном летописании? Прежде чем остановиться на этом, укажем, что существуют другие скандинавские и латинские письменные источники, свидетельствующие о пребывании Олафа Святого на новгородской земле, которые дают, в частности, указание на присутствие в Новгороде церкви Св. Олафа.

Самым древним документом является руническая надпись XI века, найденная в Упланде, сообщающая о неком Спьяльбуде, который «умер в Холъмгарде в церкви [святого] Олафа». В житии Святого Олафа, в «Древненорвежской книге проповедей», «Легендарной саге» и других источниках описываются чудеса, связанные с именем Олафа: «В некоем городе Русции, который называется Холъмегардер, вдруг случился такой пожар, что, казалось, городу угрожает полное уничтожение. Его жители, лишившись от чрезмерного страха самообладания, толпами стекаются к некоему латинскому священнику по имени Стефан, который там же служил в церкви Блаженного Олава. Они надеются в такой крайней нужде воспользоваться помощью блаженного мученика и проверить наверняка то, что они узнали о нем по слухам. Священник же, нисколько не медля, идет навстречу их пожеланиям, берет в руки его образ и выставляет его против огня. И вот, огонь не распространяется дальше, и прочая часть города освобождается от пожара». («Четыре норвежских конунга на Руси», перевод Т. Н. Джаксон.)

Древнерусские летописи отмечают присутствие в Новгороде варяжской церкви, стоявшей на Торгу, правда без указания имени этого святого. Так Новгородская 1-я летопись под 1152 год сообщает о пожаре «в сред Търгу», в котором «церквии съгоре 8, а 9-я Варязьская», под 1181 год — о пожаре в церкви, возникшем от разряда молнии — что «зажьжена бысть церкы от грома Варязьская на Търговищи», существуют и другие, более поздние сообщения о варяжской церкви. Так анализ древней скры («Судебник немецкого двора св. Петра в Новгороде») 1270 года и других документов позволил сделать ученым вывод, что в Новгороде с конца XII века существовали два торговых иноземных двора: немецкий с церковью Св. Петра и готский с церковью Св. Олафа.

Следующий интересный момент. А что же заставило Ярослава Мудрого свататься именно к шведской принцессе? Как считают историки, на то было несколько причин. Одной из них явилось нападение ярла Свейна Хакорнасона на Гардарики, упоминавшееся выше, во времена смутного времени сразу после смерти князя Владимира. Ярослав, якобы, вынужден был пойти на этот шаг, чтобы предотвратить последующие нападения на новгородское княжество со стороны Швеции. По другой причине, Ладожская область (Альдейгьюборг) считалась буферной зоной между Скандинавией и Гардарики, положение там считалось нестабильным и небезопасным для новгородского князя, поэтому передача Старой Ладоги в управление дочери шведского короля исключало в дальнейшем нападение шведов на эту область, тем более — ярл у Рёнгвальду Ульвссону, который находился в дружественных отношениях с Олафом Святым, и тем самым иметь защиту и от нападений норвежцев. А главная причина состояла в том, что именно в 1018 году шла отчаянная борьба между Ярославом и Святополком (вместе с польской верхушкой) за обладание Киевом, и новгородскому князю, как воздух, необходимо было усиление связей со шведами или датчанами в целях создания антипольской коалиции. Именно для достижения этой задачи, а также решения других внутренних проблем и рассматривается такое неожиданное сватовство Ярослава к шведской принцессе некоторыми историками.

В древнерусских источниках сведений о жене Ярослава Мудрого очень мало. Так в одном из них, составленном в 1040 году митрополитом Иларионом, в «Слове о законе и благодати» он обращается к покойному князю Владимиру со словами: «Виждь и благоверную сноху твою Ерину». Подтверждением того, что Ингигерд получила на Руси второе имя Ирина, служит летописное сообщение под 1037 год об основании Ярославом Мудрым монастырей св. Георгия и св. Ирины, так как известно, что Георгием назывался в крещении сам Ярослав, а Ириной могла стать в православном крещении шведской принцессой. Еще известно, когда она умерла — по Лаврентьевской летописи имеется указание под 1050–1051 годы: «Представися жена Ярославля княгыни», а в Новгородской Карамзинской летописи дата ее смерти несколько иная, имеется сообщение под 1045 годом: «Того же лета умре княгини, маши Володимира, жена Ярославля, месяца октября 5 день».

В саге упоминается о возможной передаче Олафу в удельное правление Вулгарии, являющейся «составной частью Гардарики». У исследователей возник научный спор, не прекращающийся до сих пор, о какой же области Руси говорится в саге. Большинство из них, в том числе и зарубежные комментаторы Снорри Стурлуссона, справедливо, на наш взгляд, отождествляют ее с Волжской Булгарией. Но отдельные российские историки возмущенно опровергают эту версию, приводя основной аргумент, что Волжская Булгария никогда не была «частью Гардарики», да и «народ в той стране» не «языческий». Если, конечно, понимать все так буквально. А кто нам твердо и убедительно сейчас скажет, а что же, какие области (страны) включали составители саг в само понятие «Гардарики»? Мы уверены — никто. До сих пор ни один ученый точно не сказал, а что же все-таки это за упоминаемые у исландских скальдов в сагах «Гарды» и «Гардарики». Можно уверено констатировать, все остается до настоящего времени на уровне предположений, версий и догадок, просто, одни более аргументированы в своих доводах, другие — менее, причем чем авторитетней ученый, туда и склоняется чаша весов.

Снорри Стурлуссон, конечно, здорово голову не ломал, когда писал строчки о передаче пресловутой Вулгарии (Булгарии) норвежскому конунгу, и тем более — входила она или нет в состав Гардарики. Он наверняка знал о даннической зависимости Волжской Булгарии перед Гардарики, действительно существовавшей со времен правления великого князя Владимира, и поэтому справедливо полагал, что русские князья имеют полное право распоряжаться этими землями. А народ булгарский для составителей саг действительно считался «некрещеным», так как все народы другого вероисповедания (булгары были мусульманами) — «нехристиане», или «нехристи», — для них казались «язычниками».

Об истинной причине отъезда Олафа Святого в Норвегию известно из других письменных источников. В «Легендарной саге», «Красивой коже» указывается, что ярл Хакон, правивший страной после бегства Олафа на Русь, в 1029 году ездил в Англию за невестой, а при возвращении поздней осенью его корабль затонул. Узнав об этом, бывший соратник Олафа, Бьёрн Окольничий, раскаявшись, что когда-то нарушил верность конунгу, после гибели Хакона посчитал себя свободным от того договора, который он ему давал. Бьёрн подумал, теперь появилась надежда, что к власти снова придет конунг Олаф. Он быстро собрался в путь, взял с собой несколько человек и передвигался, не останавливаясь, день и ночь, то на лошадях, где на кораблях, пока не прибыл на йоль в Гардарики к конунгу Олафу. Тот очень обрадовался, когда увидел Бьёрна, а еще больше полученным вестям о гибели Хакона. Эти новости, говорится в саге, «обрадовали всех тех, кто последовал за конунгом Олафом из Норега, и у кого там были владения, родичи и друзья, и кто, в тоске по дому, стремился вернуться домой».

Итак, после отъезда Олафа Святого на родину осенью 1029 года, пятилетний Магнус Олавссон, будущий норвежский и датский конунг Магнус Добрый (1024–1047), остался на попечении у конунга Ярислейфа и его жены Ингигерд в Хольмгарде.

Магнус родился у рабыни конунга Олафа Святого по имени Альвхильд, кстати, очень знатного рода и прекрасной наружности (обратное было бы нелогичным, короли тоже люди и любили красивых женщин). Она родила сына ночью, никто не решился разбудить конунга и осчастливить таким известием. Ребенок был настолько слаб, что его решили сразу окрестить и назвали Магнусом в честь конунга Карла Магнуса (императора Священной Римской империи и короля франков Карла Великого, 742–814), так как, по словам одного участника крещения, «он был лучшим человеком на всем белом свете».

В отличие от «Круга земного», совершенно иначе описана история появления Магнуса в Гардарики в сборнике саг под названием «Гнилая кожа». Там говорится, что конунг Ярислейф по просьбе своей жены отправлял корабль в Норег, где его люди пригласили Олафа Святого в Хольмгард.

Далее приводим фрагмент «Пряди о Карле Несчастном», впервые опубликованный Т. Н. Джаксон в своей книге «Четыре норвежских конунга на Руси»: «Посылает он [Олаф] затем на восток с ними Магнуса, своего сына, и принимают они его с почетом, и воспитывается он там в дружине, и с не меньшей привязанностью и любовью, чем сыновья. Некоторые люди ненавидели его, и казалось им, что не должно воспитывать там сына иноземного конунга, и они указывали на это конунгу. Но это ни к чему не вело, потому что конунг не прислушивался к таким речам. Часто забавлялся он в палате конунга и был с самого начала искусен во многих играх и упражнениях. Он ходил на руках по столам с большим проворством и показывал в этом большое совершенство, и было много таких людей, которым нравилось, что он так рано резвился». Далее сюжет очень похож на содержание «Саги об Эймунде»: юный Магнус, невзлюбив одного дружинника, топором убивает его. Сослуживцы жертвы ребенка, естественно, сразу хотят отомстить, но Магнуса спасает человек Ярослава и отводит его в спальню князя. Тот точно так же договаривается с родичами убитого и сразу выплачивает им положенную виру. На этом инцидент был исчерпан.

Затем в «Пряди» говорится, что в Аустрвег (якобы, это еще одно из названий Руси) решили отправиться со своими людьми два норвежских купца-солевара — Карл и его брат Бьерн, накопившие на этом деле много денег и решившие изменить свой бизнес — заняться торговлей. Они осознают, что «из-за заявления Свейна и конунга Ярислейфа и того немирья, который существует между ними, это нельзя назвать безопасным». И все же они плывут на восток, пока «не приходят в Аустррики и встают там у большого города». Норвежским купцам грозит нападение со стороны местных жителей, и Карл отправляется к конунгу Ярислейфу для приветствия, обязательного в таких случаях. Чем-то не понравился гость конунгу, Ярислейф приказал взять его и заковать в цепи. Но тут вмешивается маленький Магнус и просит своего воспитателя освободить норвежца. Поддавшись на уговоры, Ярислейф дает свободу непрошеному гостю и предлагает ему либо уехать назад в Норвегию, либо остаться на зиму и весной выполнить его поручение. Карл соглашается, куда тут денешься, на второе предложение.

Когда наступила весна, повествует далее автор «Пряди», случилось однажды, что конунг и Карл беседовали вдвоем. Ярислейф предложил купцу взять деньги и выполнить одно трудное поручение: Карл должен раздать эти деньги лендрманнам в Нореге и тем людям, у которых есть какое-нибудь влияние и которые хотят стать друзьями Магнуса. Поначалу Карл заартачился, сославшись, что он маленький человек, и никто его не будет слушать, но, в конце концов, он согласился рискнуть выполнить эту трудную дипломатическую миссию.

Затем отправляются купцы обратно в Норвегию и приходят в Данмарк, встречаются с несколькими лендрманнами и передают поручение конунга из Гардарики. Потом была еще одна поездка в Хольмгард, где Карл со своими людьми снова встречался с Ярислейфом и Магнусом, и дали они верную клятву — до конца жизни служить будущему норвежскому конунгу.

А в Норвегии после трехгодичного правления датского короля Свейна назревало недовольство: фактически управляла страной его мать Альвина, так как к тому времени он был еще обыкновенным мальчишкой. Засилье датчан, неразбериха, введение жестких законов, ограничивающих права коренных жителей страны — все это стало быстро надоедать населению Норвегии, и многие стали жалеть о тех годах, когда правил Олаф Харальдссон.

Надо было срочно менять ситуацию в стране, и несколько лендрманнов Трёндаллге собрались в поход на восток, в Гардарики. У них была большая дружина из отборных людей, весной 1034 года они добрались до Швеции. Как повествует Стурлусон, там они раздобыли корабли и летом отплыли в Гардарики. Осенью норвежцы уже были в Альдейгьюборге, оттуда послали своих людей в Хольмгард к конунгу Ярислейфу и просили передать ему, что они хотят взять с собой Магнуса, сына Олафа Святого, и отвезти его в Норвегию, а там помочь ему получить отцовское наследство и стать конунгом в стране.

Когда об этом узнал Ярислейф, то решил посоветоваться со своей женой Ингигерд и другими знатными людьми. Они приняли решение отправить гонцов к норвежцам и пригласить их в Хольмгард для беседы с конунгом и самим Магнусом. Им также пообещали свободный проезд по стране. И как гласит сага из «Круга земного», когда приглашенные земляки Магнуса добрались до Хольмгарда, было решено, что норвежцы, которые прибыли из-за моря, станут верно служить Магнусу, в чем они и поклялись. Магнус заключил с ними «полный мир» и в свою очередь поклялся, что будет им верен и все могут на него положиться, когда он станет конунгом Норвегии.

Когда море освободилось ото льда, Магнус и его люди снарядили корабли и взяли курс с востока на Швецию. В Сигтуне его встретили хорошо, шведским конунгом тогда был Энунд, сын Олафа Шведского (1012–1055), а его женой (как ни странно, она же его родная сестра) — Астрид, овдовевшая после смерти Олафа Святого. Они помогли юному Магнусу собрать войско из шведов. Затем новоиспеченная армия отправилась на запад и пешком пересекла Швецию до границы с Норвегией, а оттуда двинулась на Трандхейм, где все население встречало их с одобрением. Люди Свейна, услышав о таком теплом приеме сына Олафа Святого, срочно разбежались и попрятались в глухие места. После прибытия Магнуса вместе с войском в Каупанг собрались на тинг самые важные люди Норвегии — бонды, где Магнус в 1035 году был провозглашен конунгом над всей страной, какой прежде владел его отец Олаф Святой.

После смерти датского короля Магнус прибыл в эту страну с большим войском, и народ его провозгласил в 1042 году своим конунгом. Он не собирался покидать Норвегию, в Дании поставил яр лом Свена, племянника Кнута Великого, который быстро отрекся от Магнуса, и, заручившись поддержкой могущественных людей Дании, принял титул конунга страны. Когда Магнус узнал о таком вероломстве Свена, он двинулся на Данию с одной целью — вернуть ее себе. Эта война с переменным успехом продолжалась несколько лет, пока Магнус не одержал окончательную победу над Свеном в 1046 году.

В это же время из дальних викингских походов вернулся дядя Магнуса по матери Харальд Сигурдарсон (Суровый Правитель) и заявил о своих претензиях на Норвегию. Магнус принял его хорошо и разделил власть в стране пополам, получив за это половину несметного богатства дяди. А в 1047 году Магнус умер, после чего Харальд Суровый стал полновластным хозяином Норвегии. И он тоже не раз совершал походы в Гардарики.

Об этой женщине выше уже дважды упоминалось. Матерью Харальда Сурового была Аста, родившая, повторимся, от Харальда Гренландца в 995 году конунга Олафа Харальдссона (Святого), а затем вышла замуж за троюродного брата его отца, Сигурда Свинью. Вот от него через двадцать лет в 1016 году у Асты родился другой будущий конунг Норвегии — Харальд Сигурдарсон. Так что они с Олафом Святым были единоутробными братьями.

Поэтому нисколько не удивительно, когда Харальд узнал о возвращении брата в Норвегию из Гардарики; чтобы восстановить свою власть в стране, Харальд, не задумываясь, отправился воевать на его стороне.

Как известно из «Круга земного», в решающей битве при Стикластадире в 1030 году, где Олаф Святой был предательски убит, а войско разбито, участвовал и его пятнадцатилетний брат Харальд. Он тогда тоже был ранен и бежал вместе с другими. Некий Рёнгвальд помог Харальду бежать с поля битвы и привел его к одному бонду, который жил в лесу вдали от людей. Там Харальд залечивал свои раны, пока окончательно не поправился. Потом сын бонда проводил его на восток, они ехали лесами, пробираясь к восточному побережью Швеции глухими тропами, по возможности избегая людных мест. Сыну бонда специально для безопасности не сказали, кого он сопровождает. По прибытии в Швецию он снова встретился с Рёнгвальдом, оказавшему ему помощь на поле битвы, а также со многими людьми Олафа, которые спаслись после сражения.

На следующий, 1031 год с наступлением весны они снарядили корабли и летом отправились в путь на восток, через море в Гардарики, к конунгу Ярислейфу. Приняли родственника Олафа Святого, естественно, очень хорошо. Не ошибемся, если скажем, что больше всех старалась жена Ярослава Мудрого Ингигерд, любившая Олафа до самой смерти, а тут его братик появился.

Ярислейф назначил Харальда, несмотря на его юный возраст, во главе своего воинства, охранявшего пределы страны, вместе с Эйливом, сыном ярла Рёнгвальд а, правившего в то время после смерти отца в Альдейгьюборге. Хотя, тут у исландского скальда, на наш взгляд, вышел «перебор», князь Ярослав ни за что бы не поставил во главе всего русского воинства неопытного мальчишку, у которого, при всем уважении к будущего конунгу, опыт участия в боевых действиях складывался только из опыта быстрого бега с поля боя при Стикластадире.

Харальд, говорится в одноименной саге, «провел в Гардарики несколько зим и ходил походами по Восточному Пути». Вскоре он решил отправиться в Страну Греков (Византию) и со своей боевой дружиной пошел по известному пути «из варяг — в греки», пока не достиг Миклагарда (Константинополя). Он поступил на службу к императору, затем стал предводителем всех верингов (так в Византии называли варяжскую дружину) и успешно с ними воевал в южных морях с корсарами.

В течение десяти лет (1034–1042) служил он византийскому императору, его дружина на боевых кораблях однажды достигла даже Страны Сарацин (Африки), где он захватил более восьмидесяти городов, награбил столько золота, драгоценностей и сколотил такое огромное богатство, какое не удавалось сделать до него ни одному норвежскому конунгу. Адам Бременский (1070) подтверждает сведения о значительном богатстве Харальда, приобретенном в Византии за годы службы словами: «Став воином императора, он участвовал во многих битвах против сарацин на море и скифов на суше, прославившись доблестью и скопив большое богатство» (Adam, lib. III, сар. XIII).

Все имущество, говорится далее в исландской саге, какое он добыл в походах, Харальд «посылал с верными людьми на север в Хольмгард на хранение к Ярислейфу конунгу, и там скопились безмерные сокровища». Т. е., выходит, все эти годы князь Ярослав Мудрый был главным хранителем бесценных сокровищ будущего норвежского конунга, награбленных боевыми походами в южных странах, «той части мира, которая всего богаче золотом и драгоценностями».

В это время до Харальда дошел слух, что сын Олафа Святого, его племянник Магнус, стал конунгом всей Норвегии. Харальд засобирался на родину, но, когда об этом узнала жена императора Зоэ (Зоя Богатая), она впала в неописуемый гнев и объявила, что Харальд присвоил имущество греческого конунга, которое захватил во время боевых походов. Причиной такого отношения к прославленному воину оказалось банальной: Зоэ размечталась оженить Харальда на себе, хотя, как известно, первые два ее мужа-императора умерли (Роман Аргир — в 1034 и Михаил Пафлагонянин — в 1041). И при живом третьем муже-императоре Михаиле Калафате ей захотелось оказаться в объятиях нового муженька на законных основаниях. На наш взгляд, все же ее больше прельщало богатство сурового скандинавского воина, а не его положение, фигура и внешность. В результате ее криков об ограблении императора Харальд оказался за тюремной решеткой.

Из темницы его спасла какая-то женщина с двумя слугами, они бросили веревку сверху башни, в которой он был заточен, и вытащили наверх. Харальд тотчас отправился к своим верингам и, вооружившись, ворвался в спальню спящего императора и в назидание за несправедливый арест выколол ему глаза (21 апреля 1042 г.). Захватив две галейды, беглецы отправились в Черное море, а затем, как в саге, Харальд «оттуда поехал в Восточную Державу».

Когда норвежский викинг прибыл в Хольмгард, Ярислейф как всегда оказал ему достойный прием. Харальд провел у него зиму, получил все те богатства и драгоценности, которые он посылал в Гардарики из Миклагарда, хранившиеся эти годы у Ярислейфа. А зимой знатный норвежец посватался к дочери Ярислейфа и, естественно, отказа от отца не получил, несмотря на нежелание невесты к заключению этого брака («не хочет девушка в Гардах чувствовать ко мне склонности», признавался в одной из вис сам Харальд).

Но тем не менее отгремела свадьба и женой будущего норвежского конунга стала Элисабет (Елизавета Ярославна, 1025 года рождения), которую норвежцы звали Эллиив. Кстати, имени дочери русского князя Ярослава Мудрого не найти в наших летописях, ее имя известно только по исландским сагам.

В сборнике саг под названием «Хульда», составленным в XIII веке, изложены подробности этой свадьбы, которых нет в «Круге земном» Стурлуссона: «Харальд ездил по всему Аустрвегу и совершил много подвигов, и за это конунг его высоко ценил. Конунга Ярислейфа и княгини Инигигерд была дочь, которую звали Элисабет, норманны называют ее Эллисив. Харальд завел разговор с конунгом, не захочет ли тот отдать ему девушку в жены, сказал, что он известен родичами своими и предками, а также отчасти и своим поведением. Конунг отвечает на эту речь хорошо и сказал так: «Это хорошо сказано; думается мне, во многих отношениях дочери моей подходит то, что касается самого тебя; но здесь могут начать говорить крупные хлвдинги, что это было бы несколько поспешное решение, если бы я отдал ее чужестранцу, у которого нет государства для управления и который к тому же недостаточно богат движимым имуществом. Но я не хочу тем не менее отказывать тебе в этой женитьбе; лучше оставить тебе почет до подходящего времени, даже если ты немного подождешь; используешь ты для этого, полагаем мы, и святость конунга Олафа, и твое собственное физическое и духовное совершенство, поскольку ты так здесь прожил, что себе ты приобрел славу, а нам почет и большой успех нашему государству; очень вероятно также, что, начавшись, таким образом, увеличится еще больше твоя слава и почет». («Четыре норвежских конунга на Руси» перевод Т. Н. Джаксон.)

Еще в сагах упоминается, что у Харальда и его жены Эллисив родились две дочери, одну звали Мария, другую — Ингигерд. Они позднее окажутся на Оркнейских островах, где Мария скончалась в один год, когда погиб отец, а «Елизавета и Ингигерд, перезимовав там, отправились весной с запада». Дальше их следы пропадают. Хотя, известно, позднее Ингигерд стала женой датского конунга Олафа Голода.

Ранней весной 1043 года Харальд отправился в Альдейгьюборг, где правил в это время родственник Ингигерд — Эйлив, сын ярла Рёнгвальда. Там они снарядили корабли, а при наступлении лета вышли в море и взяли курс на запад, в Швецию.

После смерти Магнуса Доброго в 1047 году Харальд Сигурдарсон, прозванный позднее Суровым Правителем, становится конунгом Норвегии.

Затем почти двести лет в древнеисландских произведениях не найти известий о походах норманнов в Гардарики. И не удивительно, с гибелью Харальда Сурового, погибшего в 1066 году у английского города Стэмфордбриджа закончилась знаменитая эпоха викингов, длившаяся почти три столетия. Хотя стоит сразу отметить, походы норманнов все же продолжались, правда, уже не так интенсивно, и в основном на Север, в Биармию, где отмечены историками до последней их поездки в эту страну в 1222 году. Опричинах возможного прекращения таких путешествий говорилось выше.

Зато в наших летописях, начиная с XI столетия, есть упоминания о набегах викингов со стороны другой скандинавской страны — Швеции, откуда на Гардарики совершали морские походы уже свеи, так называли в те времена шведский народ. Он получил такое имя по названию центрального района Швеции — Свеарике (Свея), от которого в конце X — начале XI века впоследствии и возникло само Свейское (шведское) государство.

Выше говорилось о походе ярла Свейна Хакорнасона со своим войском на Гардарики, где он, по наущению шведского короля Олафа Шётконунга, все лето 1015 года разорял и грабил ее селения, пока его не покарал бог. В наших летописях не найти упоминания об этом вторжении, летописец, вероятно, посчитал это не таким важным делом, так как в тот год произошли куда более значимые события — умер великий князь Владимир и между его сыновьями за обладание Киевом разгорелась война.

Во времена правления Ярослава Мудрого с благословения того же короля Олафа Шведского под предводительством хлвдинга по имени Ингвар был совершен еще один поход в Гардарики, который считается последним викингским походом свеев на Восточные земли. В рунических надписях на памятных стелах, расположенных по берегам озера Меларен, упоминаются погибшие в походе с Ингваром воины и корабельщики: «Они отважно уехали далеко за золотом и на востоке кормили орлов». Однако когда знакомишься с содержанием «Саги об Ингваре Путешественнике», то возникает сомнение, что они могли погибнуть именно в Гардарики. Там говорится следующее: когда Ингвар возмужал, то собрал отряд викингов и получил от своего родича шведского короля Олафа Шёт-конунга 30 оснащенных кораблей, на которых отправился в Гардарики, где был достойно принят Ярислейфом. В этой стране он провел три года и «ездил по всему Восточному государству», а затем отправился в боевой поход на Константинополь.

Не исключено, что нападение шведов на Новгородское княжество под водительством ярла Свейна Хакорнасона, да и это хотя будто бы мирное вторжение Ингвара со своими викингами, заставило подумать Ярослава Мудрого, как обезопасить себя от вторжений из-за моря с запада. Лучшего способа, как породниться со шведским королем, было не придумать. Князь перед свадьбой ради этого даже согласился на требование будущей жены Ингигерд отдать в правление ее шведскому родственнику ярлу Рёнгвальду Ладожскую область (Альдейгьюборг), что он и сделал после венчания. Зато некоторое время мог жить в относительном спокойствии, во всяком случае считать себя защищенным от нападений шведов — точно.

Такая идиллия продолжалась почти 150 лет, пока к власти в Свейском государстве не пришел король Эйрик Святой (правивший в 1156–1160 гг.), злейший враг язычества во всех его проявлениях. При нем по стране везде на местах языческих капищ воздвигались христианские церкви, языческие праздники заменялись христианскими. Эта лютая ненависть к иноверцам заставила Эйрика предпринять Первый крестовый поход против язычников-финнов, для введения у них христианства, и тем самым положить основания для присоединения формировавшейся древней Финляндии к Швеции.

Такое положение вещей, конечно, не могло понравиться правителям Новгородского княжества. Финские племена — сумь и емь, обитающие на этих землях, были давними данниками новгородцев, об этом упоминается в русской Начальной летописи под 1113 год. Поэтому появление шведов на землях финских племен расценивалось как посягательство на искони подвластные новгородцам владения. А самое главное, захватив юго-западное побережье Финляндии, шведы становились полновластными хозяевами на основном морском торговом пути, связывающем Новгород с Западной Европой. Этого никак нельзя было допустить.

И действительно, в летописях под 1142 год отмечено такое событие. На новгородский купеческий караван из 3 морских ладей, возвращавшийся Балтийским морем в Новгород, было совершено нападение 60 шведских шняк. Успешно отбив атаку, новгородцы потопили три шняки и полторы сотни противника. Как утверждает автор многотомного труда «История России» Г. В. Вернадский, в 1157 году шведский король Свейн III захватил много русских кораблей и разделил весь товар, имевшийся на них, между своими солдатами. Хотя сразу вызывает сомнение такое сообщение известного историка, так как такого короля никогда не существовало в истории Швеции. Эти события могли происходить во времена правления короля Эрика Святого (1156–1160). Вероятно, речь идет о датском короле Свейне III, правившем в Дании с 1147 по 1157 год.

Водном древнем документе, папской булле[29]1171 года представлены, считают историки, достоверные сведения об этой борьбе северных народов. Новгородское государство очень скоро после появления шведов в земле финнов начало оказывать сопротивление им, стремясь вытеснить свеев из захваченной ими небольшой части Финляндии, что послужило началу русско-шведской войне за обладание Финляндией, затянувшейся на 650 лет.

В ответ того же лета 1142 года шведы совместно с финнами совершили нападение на вотчину новгородскую — Ладогу и погубили 400 жителей города. Показалось мало. В 1149 году свеи и финское племя емь, только еще более крупным отрядом в 1000 человек, снова повторили нападение на Ладожскую крепость. Новгородцам пришлось противопоставить этому войску не только княжескую дружину в 500 человек, но и наскоро собирать ополчение. Нападение было, в конце концов, отбито с крупным уроном для противника, сообщает летописец.

Ровно через пятнадцать лет свей совершили очередное нападение на Гардарики, об этом, как о важном и знаменательном событии, отмечено в Новгородской первой летописи под 1164 год: «В лето 6672. Придоша Свье под Ладу гу, пожъгоша ладожане хоромы своя, а сами затворишася в граде с посадникомъ с Нежатою, а по князя послаша и по новгородце. Они же приступиша под город в суботу, и не успеша ничтоже к граду, нъ болъшю рану въсприяши; и отступиша в реку Воронай. Пятый же день приспе князь Святослав с Новгородьци и с посадником Захариею, и наворотиша на ня, месяця майя в 28, на святого Еладия, а четвьрток в час 5 дни; и победита я божиею помощью, оны исекоша, а иныя изимаша: пришли бо бяху в полушестадьсят шнек, изьмаша 43 шнек; а мало их убежаша, и ти езвьни».

А произошло следующее. Когда сошел лед и началась весенняя навигация, шведская флотилия в составе 55 шняк из Финского залива, поднявшись по реке Неве, вошла в Ладожское озеро и проследовала до устья Волхова. Главной целью для шведов, конечно, был захват древней Ладоги, главного форпоста на великом торговом пути из Балтики в Новгород. Взяв такой важный стратегический город, шведы сумели бы блокировать выход новгородцев, как в Ладожское озеро, так и в Финский залив. Тем самым отрезать им, наконец, доступ к вожделенным южным берегам Финляндии, где новгородцы в течение продолжительного времени беспрепятственно собирали дань с бедных финских племен.

В те времена Ладога представляла собой крепость (городище), защищавшую от викингских набегов пути в северорусские земли. Археологическими раскопками подтверждено, что уже с конца IX века имелась на мысу при впадении реки Ладожки в Волхов каменная крепость, первая русская твердыня, возведенная ладожанами из дикого камня.

Учитывая исключительную важность Ладоги в стратегическом отношении как первого русского города на пути из Балтики в Новгород и русские земли, новгородские власти в начале XII века решили значительно усилить укрепление в Ладоге. А за пятьдесят лет до описываемых событий, в 1116 году, ладожский посадник Павел возвел там более мощные стены из больших валунов дикого камня. Ладожская крепость, по утверждению историков, являлась первой каменной крепостью Древней Руси, — одно это уже достаточно показывает, какое исключительное значение она имела для защиты северорусских земель от нападений с моря. Недаром ведь шведская принцесса Ингигерд попросила когда-то Ярослава Мудрого, чтобы отдал Ладогу в ее владения, губа не дура.

Высадившись с судов, свеи 23 мая пошли приступом на Ладожскую крепость. Перед самой высадкой неприятеля на берег, а может быть еще раньше, увидев на озере приближающуюся шведскую флотилию, ладожане сразу подожгли деревянный посад, свои хоромы, а сами заперлись в граде (каменной крепости) с посадником Нежатой. Кстати, остатки этой крепости сохранились до сих пор и получили название «Рюриково городище».

Штурм каменной крепости был отбит ладожанами с большим уроном для нападающих. После очередной вылазки жителей Ладоги свеи были отброшены от стен города и, не ожидая такого яростного отпора, вынуждены ретироваться к реке Вороньей (впадающей в Ладожское озеро между реками Пашей и Сясью), чтобы собраться с силами и подготовиться к новому наступлению.

И как сообщает летописец, на пятый день после их вторжения подоспел из Новгорода князь Святослав Ростиславич с посадником Захарьей и своей дружиной. Шведы, отошедшие на отдых в устье речки Вороньей, в течение пяти дней навряд ли оставались на своих тесных и неудобных суденышках; конечно же после многодневного плавания по морям им хотелось отдохнуть на берегу реки, раз с ходу, используя фактор внезапности, не смогли взять город. А сами они, вероятно, уж никак не ожидали такой скорой подмоги с Новгорода.

Поэтому битва, произошедшая 28 мая после пяти вечера, кончилась полным разгромом свеев. Вероятно, сыграл тот же фактор внезапности, только уже со стороны новгородцев: 43 шняки из 55 были захвачены дружиной, часть неприятеля перебита, часть — взята в плен. Лишь небольшой группе шведов на 12 шняках удалось бежать обратно на запад.

Очередная попытка свеев захвата русской территории, причем очень внушительной флотилией и предпринятой, считают ученые, с самой Швеции, кончилась полным провалом. С тех пор на протяжении полутора веков шведские вояки на Ладогу больше не зарились, видимо зная о мощи ее укреплений и о неизбежной быстроте ответной реакции с русской стороны, из центра Гардарики — Великого Новгорода.

Имеется в летописях краткое сообщение еще об одном нападении свеев. В 1229 году шведское войско силами до 2000 человек предприняли атаку на Ладогу и селение, расположенное в устье реки Волхов. Известно, она была отражена с уроном для противника, значительные потери понесла и новгородская сторона. Что же подвигло свеев снова идти в чужие земли и попытаться их захватить? Может быть, это были остатки войска малолетнего шведского короля Эйрика Эриксона (Шепелявого, 1216–1250), вынужденного бежать в тот год в Данию от местных повстанцев. Глава известной шведской фамилии Фолькунгов Кнут Хольмгерссон в 1229 году поднял восстание против законного короля и разбил его войско на реке Оле в Восточном Гаутланде. Не исключено, что часть людей могла уйти на восток, за море и попытаться укрыться там, в хорошо известной им Ладоге, в месте, через которое проходили важнейшие торговые пути в Византию и Восточные Страны.

Кнут Йогансен через три года был коронован, но недолго продержался у власти. Во-первых, многие в Швеции после восстания продолжали держать сторону свергнутого короля, а во-вторых, в самом семействе Фолькунгов не было согласия. Один из них, ярл Биргер, женатый на сестре Эйрика Шепелявого Ингеборге, поддержал низложенного короля. Через пять лет Эйрик вернулся из Дании и после года жестоких сражений разгромил повстанцев, попытавшихся отнять законную власть, сам Кнут был убит. Его место в этом семействе занял ярл Биргер, ставший с 1234 года первым человеком в Швеции после короля во всех делах.

Именно в годы опекунства короля Эйрика ярлом Биргером было организовано очередное нападение на Новгородские земли. Одной из причин таких глубоких рейдов свеев на территорию Северной Руси явилось продолжение той политики насильственного крещения языческих народов, начатой еще в середине XII века в южной Финляндии, подвластной Новгороду. Шведская католическая агрессия распространялась все дальше на восток, перенесясь с Финляндии на искони русские земли. Одним из таких важных и переломных моментов в истории шведско-русских войн стала Невская битва.

В целях продолжения своей агрессивной политики было направлено в Гардарики в 1240 году объединенное шведско-норвежско-финское войско крестоносцев под предводительством епископа Финляндии англичанина Томаса и шведских рыцарей. Несмотря на утверждение инока Владимирского монастыря, автора «Жития Александра Невского», написанного в XIII веке, оказывается, никакого ярла Биргера в качестве предводителя неприятельского войска в этом сражении не было. По утверждению историка В. В. Похлебкина, это чистейший вымысел составителя «Жития». Ссылаясь на «Историю Шведского государства» Далина Олофа (1805), он указал, что правитель Швеции ярл Биргер находился в то время в Стокгольме и не покидал его в течение всего 1240 года. Но, не исключено, шведский историк тоже мог ошибаться.

Уведомленный начальником дозорного отряда в ижорской земле Пелгусеем (местным воеводой, ижорцем) о приходе в устье Невы на большом числе судов значительных сил шведов и финнов, а их насчитывалось около 5000 человек на 50 судах, новгородский князь Александр Ярославич (после канонизации в качестве святого в 1547 г. получил прозвание Невский) со своей дружиной выступил против неприятеля. Княжеская дружина состояла примерно из 1000 профессиональных наемников. Новгородское ополчение, как это было раньше, не принимало участия в Невском сражении. Вспомогательную роль играл отряд ладожан и ижорцев около 300–400 человек.

Сражение произошло 15 июля 1240 года на левом берегу Невы, при впадении реки Ижоры, на полпути между Финским заливом и Ладожским озером. В ожесточенном бою противник был разгромлен. Подробности этого боя Н. М. Карамзин донес в своей «Истории государства Российского». По его словам, Александр, появившись, как молния устремился на шведов. Исход боя решили внезапность и быстрота удара, приведшие неприятеля в замешательство. После того как Александр копьем возложил печать на лице Биргера, хотя тот, как уже знаем, в битве не принимал участия, новгородский дружинник Гавриил Олексич «гнал принца, его сына, до самой ладии», упал вместе с конем в воду, остался невредим и сразился с «воеводой шведским». Другой новгородец, по имени Миша, с отрядом пехоты «истребил» несколько шведских шняк. Княжеский ловчий Яков Полочанин с горсткой смельчаков сражался, по словам историка, против неприятеля сразу трех шняк. Верный слуга князя Ратмир, несмотря на страшные раны, храбро бился с врагом до тех пор, пока совсем не обессилел и не упал замертво от потери крови. Родич Александра, по имени Савва, с топором пробился до шатра предводителя вражеского войска и подсек центральный столб, после чего шатер упал и новгородцы провозгласили победу.

Только темная ночь спасла остатки свеев. Потери врага были велики, среди погибших оказался и сам епископ. По свидетельству летописца, телами только одних убитых рыцарей знатных родов были нагружены три судна и затем потоплены в море. Оставшиеся в живых спаслись бегством. Таков печальный конец Первого крестового похода.

Несмотря на такой жестокий урок, после окончательного захвата южной Финляндии (Тавасланда) и основания там крепости Тавастехус в 1250 году, шведы совершают Второй крестовый поход на новгородские земли. Вторжение свеев было отражено новгородскими дружинами без больших сражений и потерь. В это же время после длительного перерыва в Новгороде снова появились норманны.

Походы норманнов (норвежцев) возобновились в Хольмгардию, или Новгородское княжество, во время княжения Александра Невского. Об этом можно узнать из содержания «Саги о конунге Хаконе Хаконарсоне», правившем в Норвегии с 1218 по 1263 год. Это произведение древнего скальда интересно тем, что носит документальный характер. Сага написана по горячим следам исторических событий в 1265 году исландцем Стурлой Тордарсоном (племянником Снорри Стурлуссона). И считается, что автор саги пользовался архивными документами и устными сообщениями своих современников — короля Хакона и его сына Магнуса, с которыми он был близок.

И наибольший интерес, конечно, представляет сообщение о переговорах короля Хакона с новгородским князем Александром Невским, происходившимх в 1251 году: «В ту зиму, когда Хакон конунг сидел в Трандхейме, прибыли с востока из Гардарики послы Александра, конунга Хольмгарда. Звался Микъял и был рыцарь тот, кто стоял во главе их. Жаловались они на то, что делали между собой чиновники Хакона конунга и его сына на севере в Марке (Финмаркен. — Авт.) и с востока Кирьялы, те, что платили дань конунгу Хольмгарда, потому что между ними постоянно было немирье — грабежи и убийства. Были тогда совещания, и было решено, как этому положить конец. Им было также поручено повидать госпожу Кристиан, дочь Хакона конунга, потому что конунг Хольмгарда велел им узнать у конунга, не отдаст ли он госпожу ту замуж за сына Александра конунга. Хакон конунг решил так — послал мужей из Трандхейма весной и поехали на восток в Хольмгард вместе с послами Александра конунга. Стояли во главе их Виглейк, сын священника, и Боргар. Поехали они в Бьюргюн (ныне Берген. — Авт.), а оттуда Восточным путем. Прибыли они летом в Хольмгард. И конунг принял их хорошо; и установили они тут же мир между своими данническими землями так, чтобы не нападали друг на друга ни кирьялы, ни финны; и продержалось с тех пор это соглашение недолго. В то время было немирье великое в Хольмгарде; напали татары на землю конунга Хольмгарда. И по этой причине не поминали больше о сватовстве том, которое велел начать конунг Хольмгарда. И после того, как они исполнили порученное им дело, поехали они с востока обратно с почетными дарами, которые конунг Хольмгарда послал Хакону конунгу. Прибыли они с востока зимой и встретились с Хаконом конунгом в Вике». («Сага о конунге Хаконе», перевод Е. А. Рыдзевской.)

Итак, в 1251 году между Александром Невским и норвежским королем Хаконом был заключен, по мнению специалистов (И. П. Шасколького, Е. А. Рыдзевской и других), какой-то не дошедший до нас, первый(?) русско-норвежский договор. Одновременно Александр Невский не упустил возможности породниться с норвежским королем, решив сосватать сына на его красавице дочери. Но как видно из текста саги, из-за набега татар на новгородские земли сватовство не состоялось. Правдиво ли это сообщение саги? Обратимся к отечественным историкам.

К сожалению, В. Н. Татищев в своей «Истории» ничего не сообщил о переговорах русского и норвежского правителей, а вот Н. М. Карамзин очень подробно рассказал о поездке новгородского посольства в Норвегию: «Александр выздоровел, желал оградить безопасностию северную область Новогородскую, отправил посольство к норвежскому королю Гакону в Дронтгейм, предлагал ему, чтобы он запретил финмарским своим подданным грабить нашу Лопь и Корелию. Послам российским велено было также узнать лично Гаконову дочь, именем Христину, на коей Александр думал женить сына своего, Василия. Король норвежский, согласный на то и другое, послал в Новгород собственных вельмож, которые заключили мир и возвратились к Гакону с богатыми дарами; но с обеих сторон желаемый брак не мог тогда совершиться, ибо Александр, сведав о новых несчастиях Владимирского княжения, отложил семейственное дело до иного, благоприятнейшего времени и спешил в Орду, чтобы прекратить сии бедствия». («История государства Российского», т.4, глава 2. Н. М. Карамзин.)

Из содержания приведенного текста можно сделать вывод, что в 1251 году действительно между российской и норвежской сторонами был заключен какой-то мирный договор («мир»), вероятно, определяющий границы двух государств, ставших соседями на далеком Севере в районе Финмарка и Лапландии, входившей к тому времени в состав Новгородского княжества. В указанных районах происходили постоянные стычки между сборщиками дани норвежских посыльных и саамами и карелами — даньщиками Великого Новгорода. Вероятно, иногда случались «грабежи», наоборот, и со стороны карел, выражающиеся попытками отбора пушнины у норвежских сборщиков дани. Поэтому потребовалось срочное государственное урегулирование отношений между северными странами.

В 1677 году шведский ученый Спарвенфельд в глухой деревне близ городка Шеен в библиотеке местного пастора нашел старинную пергаментную рукопись, в которой содержался рунический текст, состоящий из двух частей. Первая часть, не имевшая ни даты, ни собственных имен, содержала описание границ между Норвегией и Русью. Вторую часть составлял договор о границах, заключенный Данией и Швецией в правление датского короля Свена I Вилобородого (995–1014). Вокруг рунического списка разгорелись научные споры: к какому же периоду времени отнести известия, отраженные в пергаменте; когда он был написан. В конце концов, в середине прошлого столетия ученые пришли к мнению, что первая часть рунического текста, названная ими «Разграничительной грамотой», является частью текста первого русско-норвежского мирного договора, заключенного в 1251 году.

Представляем содержание сохранившейся части рунического текста: «Вот границы между владениями конунга Норвегии и конунга руссов по тому, что говорили старые люди и говорят теперь старые поселенцы и финны (саамы. — Авт.). Русским брать дань по морю до Lunghestufva, а на горах до Maeleaa, а идет она напрямик от моря от Lunghestufva и на восток к Kjelr.A норвежский конунг берет дань на востоке до Trianema и по берегу Gandvik до Veleaga там, где есть полукарелы или полуфинны, у которых матери были финки. Брать в тех крайних границах не более пяти серых шкурок с каждого лука или по старине, если хотят, чтоб по старине было». («Договоры Новгорода с Норвегией», перевод И. П. Шаскольского.)

Известный советский ученый-скандинавист И. П. Шаскольский дал разъяснения географическим названиям, встречающимся в руническом тексте. Lunghestufva ученый отождествил с названием высокого мыса, разделяющим заливы Люнгенфьорд и Ульфсфьорд. «На горах» границу дани грамота проводит по Maeleaa, т. е. по реке известной под современным названием Skibottnelven, впадающей в Люнгенфьорд. Граница проходила «на восток к Kjelr», т. е. к Kjolen — горному хребту, идущему вдоль Скандинавии, который отделяет Норвегию от Швеции.

Veleaga сопоставил с названием небольшой речки, впадающей в низовья реки Умбы, одну из крупнейших рек Кольского полуострова, несущую свои воды в Кандалакшский залив Белого моря, как известно, называемое в скандинавских сагах Gandvik. В Trianema ученый увидел два географических названия, расположенных на Кольском полуострове: Тетрина — мыс на Терском берегу к юго-западу от Поноя и второй — Чапома — река в том же районе. Были ученые, которые отождествляли Trianema с мысом Орловым или мысом Корабельным, расположенными у входа в Кандалакшский залив, но это мало убедительно.

Итак, по данной грамоте Новгородское государство имело право сбора дани до Ивгей-реки и Люнгенфьорда, т. е. до западной границы страны саамов, почти до пределов норвежской территории. Одновременно Норвегия имела право сбора дани почти на всей территории Кольского полуострова (кроме восточной части Терского берега). Таким образом, чуть ли не на всем Кольском полуострове с саамов собирали дань как Новгород, так и Норвегия.

Вернемся к «Саге о конунге Хаконе», в которой далее повествуется: «Князь суздальский Андрей, брат Александра, князя Хольмгардского, бежал (1252) с востока, прогнанный татарами, сначала в Хольмгард (Новгород), потом через Ревель в Швецию, к Биргеру ярлу…» (перевод С. К. Кузнецова).

Великий князь Владимирский и Суздальский Андрей Ярославич (1221–1264) и великий князь Новгородский и Владимирский Александр Ярославич (Невский, 1220–1263) хотя и были братьями, постоянно соперничали. После неожиданной смерти отца Ярослава Всеволодовича в 1246 году, которому накануне от хана Батыя был вручен ярлык великого князя Владимирского на управление покоренными русскими землями, Андрея и Александра вызвали в ставку Золотой Орды. С 1249 года Александр Невский получил в управление опустошенную набегами татар южную Русь и Киев, а младший брат Андрей получил ярлык великого князя Владимирского. Александр, затаив обиду, в свои владения не поехал, а вернулся обратно в Новгород, где тяжело заболел. Об этом событии упоминается в летописи: «В лето 6757 (1250) приеха князь Александръ из Орды, и бысть радость велика в Новьграде» (Новгородская Карамзинская летопись, ПСРЛ, т.42). После выздоровления отправил посольство в Норвегию, о котором уже говорилось.

Андрей, зять Даниила Галицкого, отправился во Владимир и спокойно княжил здесь два года. Как пишет Карамзин, Андрей «имел душу благородную, но ум ветреный и неспособный отличать истинное величие от ложного», занимался больше охотой, чем управлением княжеством. Он был честным, прямым, ненавидел прямое угодничество старшего брата перед ханом, не терпел, но и не мог избавиться от зависимости татарского ярма. Поэтому неисправно платил дань Орде, совместно с Даниилом Галицким, чуть ли не открыто стал выказывать признаки неповиновения татарам. Старший брат князя Андрея решил не упустить момента и в 1252 году отправился к хану, где от татар получил великое княжение Владимирское. По свидетельству Татищева: «Пошел князь великий Александр Ярославич в Орду к хану Сартаку, Батыеву сыну, и принял его хан с честию. И жаловался Александр на брата своего великого князя Андрея, что тот, сольстив хана, взял великое княжение под ним, как старшим, и грады отеческие от него взял, и выходы и тамги хану платит не сполна. Хан же разгневался на Андрея и повелел Неврюю султану идти на Андрея и привести его перед собой. Орды Неврюй султан, и князь Катиак, и князь Алыбуга храбрый ратью на великого князя Андрея Ярославича суздальского и на всю землю Суздальскую. Князь же великий Андрей Ярославич суздальский смутился, в себе говоря: «Господи, что будет, если мы будем меж собою браниться и наводить друг на друга татар? Лучше мне сбежать в чужую землю, нежели дружиться и служить татарам». И собрав воинство свое, пошел против них». («История Российская с древнейших времен», т.5, ч.3(40). В. Н. Татищев.)

24 июля 1252 года произошло великое сражение у Переславля, на Клещине озере, где князь Андрей потерпел поражение и был наголову разбит. По свидетельству Карамзина, обрадованные случаем отомстить мятежникам за непослушание, орды татар рассыпались по суздальским и владимирским землям, сея всюду смерть и ужас. Охваченные страхом люди бросали свои жилища и бежали подальше в леса и болота, где их не могла достать татарская конница.

Великий князь Андрей Ярославич сам едва спасся, ушел с остатками своей дружины на Новгород, но жители отказали ему в прибежище, посчитав за заклятого врага новгородского князя Александра Невского. Дождавшись свою княгиню в Пскове, пошел оттуда на Колывань или Ревель, а затем через Ригу отбыл на судне в Швецию, и как отметил Татищев, «там местер встретил его, и принял его с великою честию». И не удивительно, как еще его мог встретить правитель страны Биргер ярл, заклятый враг князя Александра, сам в 1240 году чудом оставшийся в живых при избиении шведов в устье Ижоры, когда те пытались захватить Великий Новгород.

Кстати, в «Саге о конунге Хаконе» есть еще один фрагмент, представляющий интерес для историков, так как нижеприведенных сведений о деятельности за рубежом князя Андрея Ярославича мы не найдем ни в одной русской летописи: «Когда Хакон конунг стоял у Линдисхольма, Биргер ярл был к востоку от реки со своим войском близ Guiibergseid. У ярла было 5000 человек. Там было с ним много знатных мужей <…> и многие другие знатные вожди из Швеции. Там был также с ярлом Андрее, конунг Surdalir (Суздаля. — Авт.), брат Александра, конунга Хольмгарда; он бежал с востока от татар». («Сага о конунге Хаконе», перевод Е. А. Рыдзевской.)

Выяснилось, что в Швеции он стал служить в войске правителя страны, Биргера ярла, и участвовал в военных действиях с Норвегией. По свидетельству Татищева, князь Андрей Ярославич три года находился у шведов, а затем был прощен братом и в 1255 году вернулся на Русь, где до своей кончины княжил в Суздале.

В «Саге о конунге Хаконе» после всех указанных событий имеется еще одно интересное сообщение. В саге этот текст не датирован, находится в заключительной главе, где дается обзор деятельности норвежского короля Хакона, в основном строительной. В этом фрагменте саги находятся сведения об удивительном крещении биармов в Норвегии: «Король Хакон приложил большее, чем кто-либо из владетелей после короля Олафа Святого, старание к тому, чтобы утвердить христианскую веру в Норвегии. Он озаботился выстроить храм в Тромсе и ввел христианство в этом приходе. К нему пришли также многие из биармийцев, которые бежали с востока, прогнанные набегами татар. Он обратил их в христианство и уступил им для жительства так называемый Малангерский залив». (Перевод С. К. Кузнецова.)

Норвежские историки П. Мунк, О. Йонсен и др. обычно относят это известие к 1238 году, поскольку в нем упоминается нашествие татар, происшедшее именно в это время на Владмиро-Суздальскую и Новгородскую земли. Однако точность подобной датировки сомнительна, совершенно справедливо заметила Е. А. Рыдзевская,[30] так как помимо этого нападения татары и позднее появлялись в северной половине Восточной Европы, указав на 1252 год.

Самое главное, исследовательницу волновал один вопрос: кто подразумевался под именем сбежавших от татар «бьармов». Это были явно не саамы и не карелы, — автор саги их хорошо знал и обязательно бы назвал своими именами, — а какое-то совершенно другое племя, жившее на севере Восточной Европы. «Тогда это биармы, жители Биармии скандинавских саг, т. е. скорее всего Подвинья», — справедливо задает она вопрос. Историка смутило одно обстоятельство: уважаемая Елена Александровна посчитала, что они бежали за несколько тысяч верст по суше через северные леса и горы в Норвегию от татар, не доходивших севернее суздальской и новгородской земли. Поэтому она не могла с полной уверенностью сказать, что действительно эти люди (биармы) могли бежать с указанных мест. А Рыдзевская была очень близка к отгадке.

В 1252 году, когда бежал князь Андрей, татары беспощадно расправились с населением суздальской и владимирской земли. Бросив скот, свои пожитки, людям пришлось уходить подальше в непроходимые леса и болота, куда не мог добраться конный татарин, пешком же он не умел ходить.

Многие подались на Север, пробираясь туда древними водными путями, проложенными предками, — по рекам, волокам, до самой Северной Двины, к побережью Белого моря. Узнав от беженцев о нашествии татар, жесткости и беспощадности кочевников, местное население — жителей Подвинья — биармов скандинавских саг сразу охватила паника. Некоторые из них, не выдержав, в страхе собирали свой нехитрый скарб, грузили в ладьи и уходили в Белое море. Издревле знакомым для них маршрутом шли вдоль восточного берега Терского наволока, огибали Нордкап и, оставляя слева по борту Финмаркен, приходили к Тромсе.

Нельзя исключить и того, что биармам, как данникам Великого Новгорода, было известно о заключении накануне, в 1251 году, мирного договора между королем Хаконом и новгородским князем Александром Невским. Следует признать еще один момент: коренные жители Подвинья (биармы или летописная чудь заволоцкая) могли даже быть проводниками в морском походе княжеского посольства в Норвегию, так как это был самый безопасный путь к королю Хакону. Давайте вспомним, в каких «дружеских» отношениях в это время находились два правителя — Александр Невский на Руси и Биргер ярл в Швеции. Наверняка второй воспользовался бы возможностью захватить в Балтийском море посольские суда русского князя и отомстить. Причем Швеция, как выше упоминалось, в это время находилась в состоянии войны и с Норвегией.

Наверное, многих сразу же смутило то обстоятельство, что посольство Александра Невского, как в саге говорится, прибыло в Норвегию зимой. Как же можно добраться до Норвегии в такую стужу? А именно это сообщение саги как раз, наоборот, и подтверждает вероятность нашей гипотезы. Ведь посланцы Александра Невского могли спокойно добраться на санях и на оленьих упряжках по зимнику до Колы, а оттуда (из незамерзающего круглый год Кольского залива) уже на мореходных судах прийти во владения норвежского конунга Хакона.

Н. М. Карамзин через Тормода Торфея знал о приходе и крещении биармов в Норвегии. К сожалению, как сторонник отождествления Биармии и Перми, невольно ввел читателей своего бессмертного труда в заблуждение. Подводя итоги княжения Святослава Всеволодовича, Александра Невского и Алексея Ярославича в 4-м томе своего бессмертного труда, в заключении главы историк указал на распространение завоеваний татарской Орды. При этом, ссылаясь на «Историю Норвегии», он уверено написал, что «моголы более и более распространяли свои завоевания и чрез Казанскую Болгарию дошли до самой Перми, откуда многие жители, ими утесненные, бежали в Норвегию, где король Гакон обратил их в веру христианскую и дал им земли до поселения». Но в «Истории Норвегии нет упоминаний о Перми, там говорится о Биармии.

Ошибся великий историк, не было такого, — севернее Владимира и Суздаля татары земель не завоевывали (за исключением Великого Устюга, где иногда собирали дань) и до Перми никогда не доходили. Не могли исландские писатели указать в сагах и нашу летописную Пермь, так как они такого топонима и тем более этнонима не знали. Неверное отождествление Биармии и Перми привело Карамзина к ошибочному выводу, что татары так далеко проникали на Север и чуть ли не покорили Пермь, жители которой якобы убежали до самой Норвегии.

Если следовать хронологии походов скандинавов на Русь, то в летописях под 1284 годом отмечен приход шведского отряда на лойвах и шняках под начальством воеводы Трунда по Неве в Ладожское озеро для сбора дани с подвластных Новгороду корел. Новгородцы и ладожане под руководством посадника Семена заняли на ладьях устье Невы и, дождавшись возвращения шведов, напали и разбили последних, захватив добычу и пленных.

А в 1293 году был осуществлен последний третий шведский Крестовый поход на Карельский перешеек и в Новгородскую Карелию. Это произошло после смерти шведского короля Магнуса I, сына Биргера ярла, когда опекуном его маленького сына, тоже по имени Биргер, стал маршал Торкель Кнутссон, и правление страной фактически перешло в его руки. Он продолжил ту же захватническую политику, которую вел до него Биргер ярл. Для окончательного обращения финнов в христианство, а также распространения шведского владычества дальше на восток он и организовал этот поход. Сам маршал, естественно, в этом вояже участия не принимал.

Подробности Третьего крестового похода можно узнать из Хроники Эрика или Древнейшей шведской рифмованной хроники, составленной примерно в 1320–1335 годах. В ней говорится, как шведы ходили в языческую землю, захватили территорию части Карельского перешейка, построили в тех краях крепость из дикого камня и назвали ее Выборгом, по словам автора «Хроники», теперь «это — преграда, сдерживающая язычников». Шведским посадником в крепости сделали фогта, который «покорил карелов и всю их землю с 14-ю погостами, большими и малыми». Затем ими был взят город Корела (Кексгольм, ныне Приозерск), «много язычников было там побито и застрелено в тот самый день, а тех, что были взяты в плен, они увели к себе в Выборг». Но тут подошли новгородцы и стали атаковать город днем и ночью. Оставшись без пищи, шведы смогли продержаться всего лишь шесть дней. Потом вышли из-за стен города и стали биться с новгородцами, где все и полегли на поле боя, за исключением двух шведов, которым удалось каким-то чудом уцелеть. И как пишет автор Хроники далее, «после этого островом там владели русские и сильно укрепили его, и посадили там мудрых и храбрых мужей, чтобы христиане (шведы — католики. — Авт.) не приближались к этому месту».

Историки отмечают, что Выборг издавна был важным пунктом для карельских и приладожских (через Кексгольм) торговых путей. Кроме того, он имел также значение для связи с устьем Невы через Бьёрке в Финском заливе. Древнейший Выборг находился, как полагают ученые, на острове Линнасаари, к северу от того острова, на котором расположена крепость, поставленная шведами. Корела — карельский центр и торговый пункт на пути из ладожского озера в Финский залив мимо Выборга, здесь и было карельское укрепление, «городок», которое захватили шведы.

Тем не менее после Третьего крестового похода за Новгородом все равно осталась старая новгородско-карельская область Корела с городом Корелой (Кексгольмом) и Приладожьем, а также основная часть Карельского перешейка.

Прошло относительно спокойных два года, пока снова, по указанию неуемного маршала Торкеля Кнутссона, шведы не возобновили атаки на новгородские земли. В 1295 году шведский гарнизон крепости Выборг, а также набранное свеями финское ополчение после ухода русских сторожевых отрядов снова захватили в устье реки Вуокса город Корелу и основали здесь свою крепость Кексгольм.

Новгородцы оказали новому захвату очень слабое сопротивление. Хотя Н. М. Карамзин пишет, что они взяли приступом ту крепость, не оставив ни одного шведа живым, срыли вал и, «чувствуя необходимость иметь укрепленное место на берегу Финского залива, возобновили Kопорье», однако, на наш взгляд, В. Н. Татищев объективнее и несколько иначе рассказал об этой войне со шведами, все было не так просто. Когда великий князь Андрей Александрович узнал, что «свеи поставили град на Корельской земле», он отправил с новгородским ополчением князя Романа Глебовича, Юрия Михайловича и тысяцкого Андрея. Татищев пишет, что у града свейского много новгородцев полегло, многих ранили. А затем наступила оттепель, и «была нужда великая и людям и коням. И едва возвратившись, ушли восвояси, и многие мертвые остались».

Не всегда все складывалось удачно для наших предков, были и такие странные победы-поражения. Вероятней всего, в Новгороде не оказалось того человека, кто мог бы хорошо организовать поход против шведских захватчиков, великий князь Александр Невский к тому времени уже почти сорок лет как почил. А Матушку-Русь в очередной раз раздирали склоки и ссоры, причем каждое княжеское решение надо было принимать через Золотую Орду, и споры между удельными князьями разрешал тоже татарский хан. Кроме того, в 1299 году, вероятно, видя такую слабость и зависимость Руси, ливонские рыцари осадили Псков, а после взятия города разграбили монастыри и церкви, «убили много безоружных монахов, женщин и младенцев» у так сообщил Карамзин об этом бедствии.

Естественно, отсутствие достойной русской реакции на эти захваты территории вызвало новую волну шведской экспансии. Да и шведский маршал Торкель Кнутссон все никак не мог успокоиться, ему необходимо было укрепить свои позиции на востоке, поэтому в 1300 году он организует очередной поход в Заморье, в новгородские земли. О подробностях этого похода также можно узнать из «Хроники» Эрика.

В Троицын день 1300 года собрались шведы в поход. От имени короля Торкель собрал отличный флот, какого, якобы, раньше не было, имея на борту 110 шняк около 1100 человек. Преодолев море, они вошли в Неву, поднялись до устья реки Охты и построили крепость, назвав ее Ландскроной. Она предназначалась для закрытия новгородцам выхода из Ладожского озера в Финский залив. Для постройки намеченной крепости на Неву прибыли также строители, на судах доставили различные материалы и вооружение.

Шведы решили поставить крепость, по словам автора «Хроники», между Невой и Черной рекой на мысу, где сходятся обе эти реки. Новгородцы, как только об этом узнали, «снарядились в большой поход в ладьях и на конях, рассчитывая на полный успех». Узнав о приближении новгородского войска, шведы собрали несколько судов, и по Неве стали продвигаться к Белому (Ладожскому) озеру. У них было не более 800 человек, во главе которых стоял военачальник по имени Харальд. Им дали задание, что на одном из островов находится более тысячи язычников, которых надо уничтожить.

Автор «Хроники» не забыл указать на размеры Ладожского озера и дать описание новгородских земель: «Белое озеро — как море… Русская земля лежит к юго-востоку от него, а Карельская — к северу, так как озеро их разделяет». Когда шведская флотилия вошла в озеро, поднялся сильный ветер и начался сильный шторм. Буря их застигла неожиданно, они стали «держать путь в Карельскую землю и высадились на берег близ деревни на реке» рано утром, когда начало светать. Вытащили шняки на берег, чтобы уберечь флот от больших волн. Все промокли и устали, поэтому пробыли там пять дней и, как отмечено в «Хронике», «убивали людей и сожгли их селение и много ушкуев старых и новых; они разрубили и сожгли их челны». Когда наступила тихая погода, свей засобирались в обратный путь, да и съестные припасы почти все закончились. Когда они вернулись на Пеккинсаар (Орехов остров), где базировался их передовой отряд, одни остались там, а другие стали спускаться вниз по Неве к основному войску в Ландскрону.

Когда шведы стояли на Ореховом острове, далее свидетельствует «Хроника», вскоре увидели, что вдоль берега реки идет вооруженное войско с численностью около 1000 готовых к бою людей: «Когда русские пришли туда, видно было у них много светлых броней; их шлемы и мечи блистали; полагаю, что они шли в поход на русский лад». Поняв, что сейчас им не сдобровать, свеи спешно собрались и стали уходить вниз по Неве. А русские сделали из сухого дерева плоты (брандеры) и подожгли, так что они ярко горели, и пустили их вниз по течению, рассчитывая при их помощи сжечь шведские корабли. Большая часть горящих плотов остановилась на реке, так как шведы догадались поперек реки положить большую сосну для того, чтобы горящие плоты не достигли шняк и не повредили их.

В нападении на крепость Ландскрону участвовало, по словам шведского летописца, 31 тыс. новгородцев, во что с трудов верится, здесь явное преувеличение древнего писца. Не будем пересказывать все перипетии боя, причем шведская «Хроника» страдает тенденциозностью, хвастливостью, что характерно для всех документов такого рода, составленных в давнишние времена. Атаковав несколько раз строящуюся крепость, а уже были вырыты глубокие рвы, которые не давали возможности для полноценной атаки новгородцам, последние вынуждены были вскоре уйти «в течение одной ночи и говорили, что слишком поспешили туда прийти».

В течение лета шведы построили крепость. Оставив снабжение, вооружение и людей, к осени шведское войско засобиралось домой. В Ландскроне осталось 300 человек, из которых было 200 воинов и около 100 человек обслуги. В начале сентября шведская флотилия вышла к устью Невы и стала в ожидании попутного ветра. Молодым воинам не хотелось ждать у моря погоды, и «велели они вывести на берег своих боевых коней, и прошли они с огнем и мечом по Ижоре и по Водской земле, жгли и рубили повсюду, где им сопротивлялись». Как хвастливо заявил автор «Хроники», молодые разбойники «вернулись к кораблю и отплыли они на родину, а язычники остались на своих пожарищах и помешивали тлеющие угли». Шведы вернулись домой к 27 сентябрю 1300 года, где были встречены с почестями королевской семьей.

Незавидное положение оказалось у тех людей, которые остались в крепости: за лето припасы попортились, мука слежалась, от тепла стала затхлой. Многие из них заболели самой страшной северной болезнью — цингой, от которой кровоточат десны и выпадают зубы, а в дальнейшем человек вскоре умирает. Дисциплина расшаталась, многие роптали на свою незавидную судьбу и заброшенность, а люди все умирали и умирали, вскоре уже хоронить было некому, — к весне 1301 года крепость почти полностью опустела.

В мае к ней пришло большое войско новгородцев, владимирцев и карел. Но перед этим, как свидетельствует «Хроника», поначалу в тех местах появился небольшой отряд, чтобы забить сваи в устье Невы — это помешало бы свободному проходу судов в море. Произошли стычки между оставшимися в живых шведами и устроителями преграды. Когда же подошли основные силы Великого Новгорода, началась осада крепости. Русские, якобы, не переставая шли на приступ днем и ночью. Только с кем было новгородцам воевать, по словам того же хрониста, в крепости оставалось всего 16 человек, поэтому вызывает справедливое сомнение о долгой осаде укрепления. Вскоре внутри крепости загорелись внутренние постройки, и русские вошли с рукопашным боем. Остатки свеев покинули крепостные стены и закрылись в погребе. Только после обещания новгородцев, что шведы будут живыми взяты в плен, последние защитники крепости вышли с поднятыми руками на милость победителя. И как гласит «Хроника», «после того, как пленных поделили, и с этим было покончено, и добыча взята, а крепость та сожжена, все русские отправились домой, и увели с собой пленных». Только кого было делить-то и уводить в плен?

А как же описывают эти события наши летописцы и историки? Карамзин пишет, что под водительством маршала Торкеля была действительно построена крепость Ландскрон, или Венец земли «в семи верстах от нынешнего С.-Петербурга, при устье Охты». В летописях говорится, что в Новгороде тогда не было великого князя, поэтому новгородцам самостоятельно сложно было организовать действенную защиту северных земель. «Чувствуя важность сего места», пишет далее историк, «они убедительно звали к себе великого князя Андрея, который (обратите внимание!) долго медлив, наконец, весной 1301 года пришел с полками низовскими (владимирскими и суздальскими. — Авт.)». А другой князь Михаил Ярославич тоже хотел идти к берегам Невы, но, узнав, что крепость пала, вернулся. После взятия шведской цитадели новгородцы сравняли ее с землею. Хотели бы еще раз подчеркнуть, что эта крепость, просуществовавшая всего один год, стояла как раз в том месте, где через 400 лет будет построен Петербург.

Походы против новгородцев не принесли Швеции никаких выгод, а только стоили им больших потерь в людях и флоте, особенно вспоминали страшную трагедию, связанную со строительством крепости Ландскроны. По-видимому, все это вызвало неудовольствие рыцарей шведским королем Биргером и его опекуном, небезызвестным Торкелем, да и простой народ тоже роптал, обложенный большими налогами. В конце концов, «козлом отпущения» стал «герой» новгородского похода, маршал Торкель Кнутссон, обвиненный во всех смертных грехах. Его привлекли к суду и в 1306 году предали смерти. А через некоторое время два родных брата арестовали самого короля и захватили власть. Выйдя из темницы через четыре года, Биргер, женатый на датской принцессе, вынужден был искать защиты и помощи у Дании. По его приглашению страну наводнили целые толпы немецких наемников, с помощью которых между родственниками разгорелась междоусобная война. Эти чужеземцы опустошили страну как саранча.

Вероятно, когда были разграблены шведские селения, эти разбойники обратили свой взор на восток, на богатые новгородские земли. Как отмечено в древнерусских летописях, «В лето 6821 (1313) выеха посадник ладожьский с ладожаны в войну, и немци изъехаша Ладогу, и пожгоша». Немцы (как называли на Руси всех других иноземцев от слова немые, т. е. не говорящие на русском языке) вошли по Неве в Ладожское озеро, неожиданно напали на город Ладогу, разграбили его, а затем сожгли. Позже, как отметил Карамзин, обиженная на новгородских правителей корела впустила в Кексгольм шведов, где было перебито много русских. Но как только к городу подошел со своей дружиной новгородский наместник Федор, корелы тут же перешли на сторону новгородцев и старательно помогали им уничтожать шведов-немцев.

В летописях зафиксировано еще одно нападение этих пиратов, только уже на купцов с Обонежья (с берегов Онежского озера): «Приходиша (в 1317) немци в озеро Ладожское и побита много обонижъских купец». Ответная реакция новгородцев была адекватной; выйдя в Финский залив, они произвели ряд набегов на шведские укрепления финского побережья, взяли город Або, где жил епископ, и с большой добычей вернулись обратно. Это произошло в последние годы правления короля Биргера, после чего тот с женой бежал в Данию, чтобы не попасть под острый топор палача.

В 1319 году в Швеции произошло знаменательное событие: королем становится трехлетний Магнус Эрикссон (1316–1374), племянник сбежавшего в Данию Биргера. Более того, одновременно ему досталась и вторая корона соседнего государства, где норвежцы провозгласили его своим королем. Как раз в это время умер его дед по материнской линии — норвежский король Хакон V Длинноногий (1270–1319). Таким образом, оба государства соединились посредством унии. До совершеннолетия короля страной управляли регенты.

А в 1322 году шведы снова предприняли боевой поход к городку Кореле, но не смогли его взять. Для отражения шведской агрессии по просьбе новгородского вече прибыла в карельскую землю дружина московского князя Юрия Даниловича, которая сразу направилась к Выборгу. Осада крепости, длившаяся почти месяц, и даже применение 6 пороков (стенобитных орудий) результатов не дала. Однако, как сообщает СМ. Соловьев, было перебито много шведов и часть их взята в плен, которых отправили в Низовские земли (в Суздаль).

Ожидая ответной реакции со шведской стороны, новгородцы спешно стали готовиться к обороне. В первую очередь укрепили исток Невы, в 1323 году поставили на Ореховом острове городок Орешек (позже Нотебург, затем Шлиссельбург) для предотвращения набегов шведов из Финского залива через Неву на русское побережье Ладожского озера. Но тут шведы неожиданно пошли на мировую, вместо вооруженного войска прибыли их послы и предложили новгородцам заключить мирный договор.

Юный король Магнус Эрикссон прислал своих вельмож и готландских купцов к великому князю Юрию Даниловичу с посланием о мире, и 12 августа 1323 года был заключен вечный Ореховецкий договор между Новгородом и Швецией о разграничении владений. Граница устанавливалась от устья реки Сестры по всему ее течению вверх и далее по реке Вуоксы до Ладожского озера к югу от города Корелы (Кексгольма). По этому договору Швеция обеспечивала новгородцам свободу торговли и плавания в Финском заливе и шведских водах. Но при этом Новгород утратил три карельских округа: Саволакс, Яскис и Эйренпяя (Эврепя).

В правление того же короля Магнуса, который, как уже знаем, являлся одновременно носителем второй короны, в 1326 году новгородцы заключили мирный договор на 10 лет и с норвежцами. По этому договору подтверждались существовавшие границы и устанавливалось право взаимного беспрепятственного проезда новгородских и норвежских купцов для торговых сношений между обоими государствами.

Так называемый вечный мирный договор действительно оправдал свое определение и просуществовал долгое время в течение нескольких веков. Это соглашение между Новгородской республикой и Шведским государством фактически действовало 155 лет (1323–1478), а затем был признан как сохраняющий силу мирный договор между Московским царством (Русским государством) и Швецией еще в течение 117 лет (1478–1595). В общей сложности Ореховецкий мирный договор действовал, продлеваясь на разные сроки, в течение 272 лет, т. е. действительно оказался вечным. Он был аннулирован (заменен) лишь Тявзинским договором 1595 года.

Но в 1337 году шведы, как позднее выяснилось, без ведома правителей страны нарушили мир. Как писал Карамзин, свеи укрыли в Выборге мятежных корел, восставших против новгородцев; помогли им «умертвить купцов ладожских, новгородских и многих христиан греческой веры, бывших в Корелии»; грабили на берегах Онежского озера, сожгли предместье Ладоги и хотели захватить Копорье. Новгородский посадник Федор Данилович со своим войском пытался облагоразумить пришельцев, и в конце концов те ушли из Копорья. Но тем менее, узнав о бесчинствах, обозленные новгородцы преследовали шведов до самого Выборга, где новгородская дружина в окрестностях города все порушила огнем и мечом. Вскоре комендант крепости взмолился, чтобы не трогали их, объясняя это тем, что его предшественник сам затеял эту войну, а шведский король желает мира. После чего пришлось снова подписывать договор, «согласный» Ореховецкому.

Однако в годы своего правления в Швеции и Норвегии его нарушил сам же инициатор первого мирного договора, причем это случилось дважды. После смерти регента Матса Кетильмундсена, много сделавшего для устроения шведского государства, с 1337 года повзрослевший король Магнус Эрикссон стал править государством самостоятельно. По натуре он был слабохарактерным, расточительным и развратным человеком. Содержание его пышного двора очень дорого обходилось шведам, постоянные пиры на широкую ногу этого баловня вызывал ропот у народа. А тут еще произошло сильное землетрясение в Норвегии, потрясшее страну. Народ соседнего государства также возмущался бездействием и равнодушием своего правителя. Для обеих стран наступили недобрые времена.

Более того, Магнус, являясь приверженцем католической веры, вспомнил своих предшественников и решил устроить новые Крестовые походы на новгородские земли, которые совершил дважды — в 1346 и 1348 годах. Как писал Карамзин, король Магнус, «легкомысленный и надменный, вздумал загладить грехи своего нескромного сластолюбия, услужить папе и прославиться подвигом благочестивым». Для этого он собрал в Стокгольме государственный совет и предложил силой обратить русинов в католическую веру, требуя для похода денег и людей. Но Магнус получил только людей, наняв вдобавок за счет тощего шведского кошелька немецких воинов (датчан). Это было продолжением той же внешней агрессивной политики XIII века, только в отличие от прошлых лет уже не сильного государства, а значительно ослабленного за годы его правления. Экспедиции оказались неудачными.

Прибыв второй раз в 1348 году к острову Березовому на реке Неве, Магнус послал гонцов к новгородцам, чтобы поспорить, чья вера лучше — «римская ли греческая»; и пообещал, что жители Новгорода пускай лучше добровольно примут их веру, в противном случае он заставит это сделать силой. Не ожидая такой наглости, новгородцы, естественно, взялись за оружие. А тем временем Магнус со своим многочисленным войском подошел к стенам крепости Орешек, предлагая жителям городка переменить веру или принять смерть. Хотя Орешек и сдался Магнусу, подоспевшие дружины, прибывшие через Ладогу, ударили по врагу, нанеся ему ощутимые потери. На берегах Ижоры новгородцы сумели уничтожить более 500 шведских воинов. Имея недостаток в съестных припасах, видя множество больных и раненых и зная, что новгородцы окружают со всех сторон его флот на реке Неве, легкомысленный король бросил на произвол судьбы свое воинство. В последние минуты он оставил в Невской крепости часть войска, а сам возвратился на родину «с одним стыдом» и десятью пленниками, взятыми в Орешке. При отступлении шведского короля произошло еще одно происшествие, описание которого не найти в трудах наших великих историков. Об этом можно узнать из Новгородской Карамзинской летописи, где приводится рукописание свейского короля Магнуса о днях пребывания его в Гардарики: «И яз, того не радя, пошол есмъ за год к Орехову съ всею Свеискою землею. И срете мя весть, оже новгородци под Ореховцемъ, и аз пошол под Копорью, и под Копорьею нощь всю былъ, и весть ко мне пришла, оже новгородци на вукре земли. И яз, то слышав, побегл есмъ прочь, и пороки посекль, и вста буря силна в валу, и парусовъ не знаити, и потопи рати моей много на усть Норовы реки, и едва пришел есмь и свою землю съ останомь рати».

В следующем, 1349 году, после продолжительной осады, начатой осенью предыдущего года, новгородцы приступом овладели крепостью Орешек. Чтобы прекратить проникновение шведских судов вверх по Неве и защитить крепость Орешек от нападения шведов, новгородцы заложили на месте разрушенной Ландскроны новую крепость Канцы, позже названную шведами Ниеншанц.

Новгородцы не забывали об увезенных за море пленниках, а среди них находился тысяцкий Авраам, боярин Козьма Твердиславич и другие знатные люди. Для устрашения и демонстрации своей силы новгородское войско, возглавляемое тысяцким Иваном Федоровичем, подступило в марте 1351 года к Выборгу и осадило крепость, но не стало ее брать, а опустошило Выборгский лен.[31] Поэтому королю Магнусу ничего не оставалось делать, как согласиться на мирные переговоры с Новгородом летом того же года, а также идти на обмен руских заложников на шведских пленных и в очередной раз подтвердить незыблемость Ореховецкого мира. Значительно позже, после отрешения Магнуса от власти и отсидки в тюрьме Стокгольмского замка в течение семи лет, он сказал пророческие слова, которые приводит Новгородская Карамзинская летопись: «И все то мене Богъ казнил за мое высокоумье, что есми напустил на Русь на крестном целовании. И ныне приказываю детем своимъ, и братьи своей, всей земли Свеискои, не наступаитеся на Русь на крестномъ целованъи. А кто наступит, на того Бог, крестъ животворящий, и сила Господня, и огнь, и вода, и казнь, коею же и мене Богъ казнилъ за мое злосердьство и высокоуиме».

Затем, впервые за всю историю правления в Швеции, в 1389 году к власти пришла женщина — дочь датского короля Вальдемара IV Маргарет. После смерти отца из-за отсутствия наследников по мужской линии эта умная и волевая женщина водрузила на свою прекрасную голову королевскую корону Дании, позже она становится и королевой Норвегии, выйдя замуж за норвежского конунга Хакона. Когда он умер, Маргарет, таким образом, становится королевой всей Скандинавии.

В начальные годы правления Маргарет в Швеции была предпринята еще одна попытка нападения на новгородские земли. СМ. Соловьев в своем фундаментальном труде «История России» отметил, что в 1392 году приходили шведские разбойники на Неву, взяли села по обе стороны реки, не доходя пяти верст до города Орешка, но князь Симеон Ольгердович догнал и разбил их. Здесь говорится о Симеоне (Лугвении) Ольгердовиче, литовском князе из рода Гедеминовичей, женатом на дочери великого князя московского Дмитрия Ивановича Донского, великой княгине Марии. В 1389 году Симеон был приглашен новгородцами и сел княжить в Новгороде.

«Выборгские» шведы в 1395 году совершили новое нападение на город Яму, а в следующем году, сообщает Соловьев, снова атаковали Корельскую землю, где разгромили и сожгли Кирьяжский и Кюлалакский погосты. В 1397 году они взяли семь сел у города Яма.

В июле того же года Маргарет созвала Государственные советы всех трех государств, которые приняли закон, получивший название Кальмарской унии. Он гласил, что отныне Дания, Норвегия и Швеция будут иметь одного короля, эти скандинавские государства не будут воевать между собой, что договоры с иноземными государствами будут общими для всех трех стран. Таким образом, внешнюю политику Швеции определяла королева Маргарет. Вследствие этого с конца XIV и до конца XV века, примерно на 100 лет, наступает затишье в вооруженных конфликтах на русско-шведской границе. Нарушения границы, взаимные набеги становятся редким явлением. За период с 1397 по 1495 год между Швецией и Новгородом не происходило больше ни одной войны, за исключением отдельных вылазок «выборгских» шведов.

Одну из них они предприняли в 1411 году, совершив набег на новгородские земли, в результате которого был разорен пригород Корельский. В ответ на это новгородцы во главе с князем Симеоном Ольгердовичем, преследуя шведов, вошли в пределы Финляндии, где заняли ряд селений в районе Выборга, и как утверждает Соловьев, «села повоевали и пожгли, народу много перебили и взяли в плен». А 26 марта русские, напав на Выборг, заняли его предместье.

В том же, 1411 году, по сообщению летописцев, заволочане (двиняне) совершили поход на судах на мурманов (норвежцев) под начальством двинского посадника Якова Степановича. Последние, по выражению Соловьева, «отомстили в 1419 году: пришло их 500 человек в бусах и шнеках к берегам Белого моря, повоевали одиннадцать мест; заволочанам удалось истребить у них только две шнеки». Об этом нападении норманнов отмечено в Двинском летописце, Новгородской первой и Карамзинской летописях: «Того же лета 6927 (1419) пришедше мурмани войною в 500 человек с моря, в бусах и в шнеках, и повоеваши в Варзуге погост Корелскыи, и в земли Заволоцкои погосты в Неноксе, в Корельскомь монастырь святого Николы, Конечный погост, Яковлю Курью, Ондреанов берег, Кигъостров, Керьостров, Михаилов монастырь, Циглонимь, Хечинема; 3 церкви съжгли, а христианъ и черноризцовъ изсекли. И заволочане избита две шнеки мурманъ, а инии убежащи за море». С этим нападением норманнов связано одно интересное событие, произошедшее непосредственно на земле Биармии.

До большевистской революции 1917 года в церкви деревни Цыгломень, что расположена ниже Архангельска на левом берегу Северной Двины, находилась древнейшая чудотворная икона Пресвятой Богородицы Двинская. По преданию, она прежде принадлежала папе римскому святому Клименту. Древнее сказание сообщает, что в 1419 году в Архангельский край проникли норманны, разорили Двинскую страну и захватили деревню Цыгломень. Она, как и все, что попадалось на пути их губительного шествия, была разорена огнем и мечом. Дикие полчища не пощадили и Цыгломенскую святыню — чудотворную икону Богоматери. Она также попала в пламень, но набожные жители этого селения извлекли из огня свою драгоценную святыню. «На иконе остались следы варварской дикости: дерзкая рука одного из норманнов нанесла иконе удар мечом, след от которого заметен и доныне», — утверждал век назад Е. Поселянин.[32] К сожалению, где сейчас находится эта удивительная икона, трудно сказать.

Часть 6

Начало Руси: Юг или Север?

Борьба между норманистами и антинорманистами, продолжающаяся уже несколько столетий, не затихла до сих пор (судя по вступительной статье В. В. Фомина к книге С. А. Гедеонова «Варяги и Русь», переизданной в 2004 г.). Сторонники так называемой норманнской теории происхождения Руси, как государства, утверждают, что начало ей дали призванные «из-за моря» варяги-русы или норманны-скандинавы. Историки-антинорманисты отстаивают, наоборот, славянское происхождение Русской земли. Причем те и другие разделились еще на два лагеря, на стороне одного стоят «северяне» — адепты первичного образования Руси, как государства, в Приладожье и Прииль-менье. Сторонники «южной» гипотезы, которых оказалось большинство, отстаивают начало Русской земли в Среднем Приднепровье со своей столицей в Киеве. Кто же из них прав? Рассмотрим позиции тех и других ученых.

Известный русский историк В. О. Ключевский (1841–1911) в своем «Курсе русской истории», следуя норманнской теории, полагал, что «русь среди восточных славян еще не славяне», а пришлый господствующий класс — варяжского происхождения. Первоначальное значение руси было племенное, указывал историк, но потом слово русь получило сословное значение, т. е. русью стали называть высший класс русского общества, а точнее княжескую дружину, состоявшую из тех же варягов. Позднее Русь, Русская земля получила географическое значение: после соединения варяжских княжеств в Новгороде, Изборске, на Белом озере под началом киевского князя. Именно тогда Киевское княжество получило значение Руси, Русского государства. А появление Рюрика в Новгороде, как выразился Ключевский, «неудобно считать началом Русского государства: тогда в Новгороде возникло местное и притом кратковременное варяжское княжество».[33] С чем очень трудно согласиться.

Подобных взглядов придерживался другой сторонник норманнской школы, не менее известный, русский историк С. М. Соловьев (1820–1879), который полагал, что «под именем варягов разумелись дружины, составленные из людей, волею или неволею покинувших свое отечество и принужденных искать счастья на морях или в странах чуждых; это название, как видно, образовалось на западе, у племен германских; на востоке у племен славянских, финских, греков и арабов таким же общим названием для подобных дружин было русь (рос), означая людей-мореплавателей, приходящих на кораблях, морем, входящих по рекам внутрь стран, живущих по берегам морским».[34] Указав на великий водный путь, соединявший когда-то на севере Ладожское озеро и на юге Киев, а также важность этого города в нашей истории, Соловьев решил, что именно «по его берегам образовалась первоначальная Русская государственная область». При этом он отдал предпочтение южной части этого водного пути, подчеркнув, что «название русь было гораздо более распространено на юге, чем на севере».[35] Почему историк сделал такой вывод, не ясно, так как далее он не дает комментариев, посчитав, вероятно, что здесь и не требуется никаких доказательств.

Не удивительно было, что и украинский историк Н. И. Костомаров (1817–1885) видел начало Руси также на юге. При этом он сетовал, что древний летописец почему-то не назвал южные славянские племена, обитавшие в Приднепровье, русъю, хотя, по его мнению, это название распространилось уже в XI веке «на Волынь и на нынешнюю Галицию, тогда как, по-видимому, не переходило еще на северо-восток, ни к кривичам, ни к новгородцам».[36] А в XII веке, подчеркнул историк, «под Русью разумели вообще юго-запад нынешней России. В смысле более обширном название Руси иногда распространялось на земли, связанные с Русью, сперва политически подчиненные Руси или Киеву». Далее он уточнил свою мысль: «Название Руси за нынешним южнорусским народом перешло к иностранцам, и все стали называть Русью не всю совокупность славянских племен материка нынешней России, а собственно юго-запад России».[37] Новгороду же у него была уготована роль придатка южной Руси, которая «пошла иным, своеобразным путем возрастать отлично от севера». По словам историка, «Новгород, обособленный со своею землею на севере, постоянно стремится к югу; он ближе к Киеву, чем к Полоцку или Смоленску». Когда же, подчеркнул Костомаров, «Новгород был стерт» и из разных земель составилось Московское государство, оно «легко назвалось Русским, и народ, его составляющий, усвоил знакомое прежде ему название».[38] Оставим пока без комментариев эту версию начала Руси, с которой также трудно согласиться.

Не мог допустить, чтобы Русь получила свое начало с Севера, и ярый противник норманистов Д. И. Иловайский. Придерживаясь славянофильской теории, он в споре с немецким историком А. А. Куником, опубликовавшим в 1878 году арабские известия о руси и славянах, с твердой убежденностью доказывал, что «Русь распространила свое господство не с севера, а с юга».[39] А иначе, по его мнению, не могло и быть, потому что тогда надо соглашаться с Несторовской летописью, в которой, как он считал (и справедливо! — Авт.), много путаницы, и тем самым признать образование Русского государства скандинавами.

Как уже упоминалось, большой удар по норманнской теории в 1876 году нанесла книга-исследование С. А. Гедеонова «Варяги и Русь», по мнению специалистов, непревзойденная по количеству привлеченных источников и широте охвата материала. Подвергнув резкой критике первого летописца, писавшего об основании русского государства лишь спустя два с половиной столетия, Гедеонов вопрошает: «Откуда мог он узнать, что достоверное о началах Русской земли?».[40] И сделал заключение, что Нестор писал о начале истории Руси, «основанной не на фактах, а на предположениях». Однако это не помешало историку, опираясь на летописные данные того же Нестора, доказывать не северное или, по его мнению, норманнское происхождение русского государства, а — южное, славянское. В одном месте, комментируя сообщения византийских и скандинавских писателей, Гедеонов пишет: «Под названием Гардарики они понимали всю Русъ вообще… Собственно Русь, в племенном смысле, они называли Кенугард, т. е. Киевской областью».[41] Далее он уточняет свою мысль, указав при этом на народное имя Руси, принадлежавшее всем славянским племенам, но в заключение делает упор на ее племенное название, якобы, образовавшееся именно на Юге: «Как племенное, имя Руси принадлежит южным племенам, искони признавшим старейшинство Киева… В теснейшем смысле Русью именуются только поляне и Киев; русский синоним киевского; Киев был настоящим центром Руси»,[42] причем приводит эти слова со ссылкой на ту же раскритикованную им летопись Нестора. Какая-то получается избирательность в отношении древнего письменного источника, кстати этим же «страдали» и «страдают» другие исследователи. Здесь, допустим, у Нестора все правильно, а что не подходит под мою теорию или концепцию, значит, в таких случаях летопись обязательно врет. Странная получается логика.

Если обобщить взгляды сторонников «южной» версии происхождения Руси, то она сводилась к следующему. Колыбелью Русского государства являлись земли среднего Приднепровья, на территории которой обитали племена полян со своей столицей Киевом. Именно полян и их землю первоначально прозвали Русью, которая после присоединения других славянских земель северян, кривичей, древлян и т. д. распространила свое имя и на них. Именно из Приднепровья, считают «южане», шла дальнейшая колонизация Руси на Север — в Приладожье и Поволховье, на территорию Волжско-Окского междуречья.

Такого единодушного мнения придерживалось большинство ученых советской исторической школы, такие известные, как М. Н. Тихомиров, Т. Н. Третьяков, Б. Д. Греков, Б. А. Рыбаков, В. В. Мавродин, А. Н. Насонов и многие, многие другие. Из современных российских историков, как пропагандистов южной версии происхождения Руси, можно выделить А. Г. Кузьмина, Е. С. Галкину, ученого с Украины Ю. А. Шилова, а также ученых господ Толочко.

Русская земля, делает общий вывод А. Н. Насонов, получила свое название от имени южного местного населения (это поляне, очень похоже на русь? — Авт.). «Имя это местного, исконного происхождения», продолжает советский ученый, «в изучаемую эпоху оно было уже народным и, может быть, когда-либо в очень далеком прошлом было племенным».[43]

Хотя считается, что «современными российскими учеными собраны и проанализированы многочисленные данные, убедительно доказывающие, что термин Русь изначально был связан с территорией юга России», такое заключение уважаемых академиков, оказывается, базируется все же лишь на двух-трех фразах из летописи постоянно критикуемого ими преподобного Нестора, где он, в частности, пишет (ПВЛ по Лаврентьевскому списку,): «Съде Олегъ княжна въ Киевъ, и рече Олег: «се буди мати градом Русъским»,[44] относимое летописцем к 882 году. И вторая его фраза, когда Нестор перечисляет племена, общающиеся на славянском языке, упоминает и приднепровских полян: «Ляхове и Поляне, яже нынъ зовомая Русь».[45] Это сообщение датируется летописцем 898 годом и, самое главное, обратите внимание на неслучайно им оброненное слово ныне.

Но о Руси и русах было известно в той же Европе значительно раньше, причем даже за несколько веков до рождения летописной Киевской Руси. Имеются и многочисленные свидетельства арабских, персидских и других восточных авторов о существовании доолеговской Руси. Все сообщения, конечно, не перечислим, но остановимся на отдельных, наиболее интересных.

Наши современные ученые полагают, что первым актовым упоминанием о Руси служит свидетельство византийского патриарха Фотия (810–886), где он, как участник событий, сделал описание осады Константинополя народом рос в 860 году.[46] Хотя существуют и другие свидетельства, более ранние, но они не всегда принимаются историками однозначно.

Известный теперь российскому читателю по своей книге «Откуда ты, Русь?» историк-эмигрант С. А. Парамонов (С. Лесной) привел сообщение о найденных в Грузии манускриптах, содержавших интересные сведения об истории русского народа. Среди 16 древних документов, поступивших в 1901 году в церковный музей Тифлиса, оказался один объемистый «грузинский пергаментный манускрипт 1042 года об осаде Царьграда в 626 году», в последней части которого было помещено следующее сообщение: «Осада и штурм великого и святого града Константинополя скифами, которые суть русские». В той же рукописи есть еще интересное свидетельство о том, как император Ираклий пытался ранее откупиться от русое: «В 622 году Ираклий за большую сумму денег уговорил скифов, которые суть русские, не тревожить империю, и потом отправился отомстить Хосрою».[47] Причем, что интересно, эта тифлисская рукопись написана в 1042 году, т. е. на 70 лет старше «Повести временных лет» Нестора.

Н. М. Карамзин приводит другое раннее свидетельство о россах, правда очень сомневаясь в его правдивости: «Никифор Григора, писатель XIV века, уверяет, что еще при дворе Константина Великого один росский князь был стольником».[48] Кстати, указанный император правил Византией в 306–337 годах. Все же Н. М. Карамзин полагал, что только Вертинские летописи первыми упоминают о россах.

Считается, что это одно из самых древних сообщений о Руси, хотя и спорное, ставшее уже, наверное, классическим, которое не может обойти ни один историк при освещении запутанного вопроса о происхождении Русского государства и народа. Так называемые Вертинские анналы написаны придворным капелланом Пруденцием императора Людовика I (814–840) Франкской державы. В них говорится, как в 839 году (еще до пришествия Рюрика в Приладожье и Приильменье) к Людовику явилось посольство византийского императора Феофила (829–842), который «прислал также… некоторых людей, утверждавших, что они, то есть народ их, называется Рось (Rhos); король (rex) их, именуемый хаканом (Chacanus), направил к нему (Феофилу. — Авт.), как они уверяли, ради дружбы. Он (Феофил. — Авт.) просил…, чтобы по милости императора и с его помощью они получили возможность через его империю безопасно вернуться [на родину], так как путь, по которому они прибыли в Константинополь, пролегал по землям варварским и в своей чрезвычайной дикости исключительно свирепых народов, и он желал, чтобы они возвращались этим путем, дабы не подверглись при случае какой-либо опасности. Тщательно расследовав цели их прибытия, император узнал, что они из народа свеонов (Sueonum) и, сочтя их скорее разведчиками и в той стране, и в нашей, чем послами дружбы, решил про себя задержать их до тех пор, пока не удастся доподлинно выяснить, явились ли они с честным намерением, или нет. Об этом он не замедлил… сообщить Феофилу, а также о том, что из любви к нему принял их ласково и что, если они окажутся достойными доверия, он отпустит их, предоставив возможность безопасного возвращения на родину и помощь; если же нет, то с нашими послами отправит их пред его очи, дабы тот сам решил, как с ними следует поступить». (Annalas Bertiniani, а.839. Р. 30–31).[49]

Мы специально процитировали весь текст, так как это сообщение является основным аргументом в споре как норманистов с антинорманистами, так и сторонников южного варианта возникновения Руси — с северянами. Вот уже несколько столетий ведется жесткая полемика вокруг этого будто бы незначительного сообщения древнего придворного писаря, а сколько было сломано копий за это время.

Так что же за государство возглавлял хакан росов, и где оно располагалось? Смутило историков, конечно, что Людовик этот неизвестный народ отнес к свеонам или, как считают большинство исследователей, — к шведам или, норманнам, злейшим врагам Франкской империи и других жителей Западной Европы.

Но, судите сами, с какой стати византийский император стал бы подсылать своему другу, правителю другой страны, викингов, «прославившихся» в те времена своими грабительскими набегами. Предположения Людовика не имели под собой почвы (хотя были подозрения счесть их за шпионов), и придворный писарь о них ничего больше не сообщает. Росы именно поэтому и попали в анналы, так как показались для франкского императорского двора какими-то необычайными гостями, с которыми им впервые пришлось столкнуться.

Антинорманисты же ухватились за никак, по их мысли, не скандинавское слово хакан, которое, якобы, могло появиться только на юге, у хазар. Как справедливо заметил А. В. Назаренко, действительно, само заимствование тюркского по происхождению термина хакан, казалось бы, указывает на юг Восточной Европы по соседству с Хазарским каганатом, располагавшимся между Доном и Нижней Волгой. Такая точка зрения в настоящее время и превалирует. Но сегодня, по данным современной археологии в Приладожье и Приильменье, продолжил ученый свою мысль, сложилась противоположная точка зрения, что хакан росов правил в Ладоге.[50]

Вероятней всего, росы объяснили Людовику, что они с Севера, поэтому он и отнес их к норманнам, к северным людям. Большинство ученых в голос утверждают, что это киевские русы, возвращающиеся к себе на родину. Однако, как проще вернуться из Константинополя в родной Киев — через Черное море, поднявшись по Днепру или обогнув всю Европу, по Варяжскому морю? Ответ однозначен. Поэтому, без сомнения, все говорит о том, что эти росы могли быть только с далекого Севера, им действительно было проще через Балтийское море добраться до родных мест — Новгорода или Ладоги.

Несмотря на устоявшуюся точку зрения, что русь (Русь) берет начало на Юге, в Приднепровье, считаем ее ошибочной. В действительности же русь впервые образовалась на Севере, но не от скандинавов, варягов и других пришельцев, а скорее наоборот.

Вопреки устоявшемуся мнению, еще в начале прошлого столетия авторитетный знаток восточной истории, академик В. В. Бартольд (1869–1930) выразил свои закравшиеся сомнения по поводу южнорусского происхождения руси в своей статье «Арабские известия о русах», которая вошла во 2-й том его полного собрания сочинений, изданного в 1960-е годы «хрущевской оттепели». Кстати, сейчас очень трудно найти именно эту книгу в периферийных библиотеках. Отдельные выдержки статьи Бартольда опубликованы недавно в сборнике «Славяне и Русь» под редакцией известного российского историка А. Г. Кузнецова, приверженца южной гипотезы происхождения Руси.

Рассматривая известие о прибытии в 839 году к Людовику послов кагана Руси, В. В. Бартольд, предварительно изучив труды авторитетнейшего знатока древнерусских летописей А. А. Шахматова (1864–1920), сообщил буквально следующее: «В 1916 году Шахматов писал: «Едва ли можно усомниться в том, что эта Русъ прибыла в Константинополь из Южной России[51]». Мне это мнение тогда же показалось ошибочным: я был убежден, что имеется в виду то же русское каганство… о котором говорят арабы и которое можно искать только на севере. Известно, что к этому мнению пришел и сам Шахматов в своей работе 1919 г.; там сказано, что послы русского каганата возвращались к себе на родину, т. е. на северо-запад России…»[52]

Более того, В. В. Бартольд обратил внимание еще на одно сообщение о русах, исходившее от арабского писателя Муслима Ибн Абу ал-Джарми, кстати, почти хронологически совпадающее с известиями из Германии 839 года. Этот высокообразованный араб оказался среди освобожденных мусульман при обмене пленными между арабами и греками в 845 году. Находясь в плену продолжительное время, он собрал подробные сведения о Византии и соседних странах, включая Русь. Сочинения этого автора не дошли до нас, прямая ссылка имеется, по словам Бартольда, в географическом труде Ибн Хордадбеха, законченном в 885 году. Среди сообщений о русах имеются сведения и об их знаменитом таинственном «острове», на котором они обитали. Подобные сообщения есть и у других арабских писателей: Ибн Русте (903 или 923), Мукаддаси (X в.), Гардизи (XI в.), у которого, кстати, упомянутый «остров» находится «в море» и имееет население 100 000 жителей.[53] Ибн Русте, в частности, заявляет следующее (эти события ученые относят примерно к 870 г.): «Что же касается ар-Русийи, то она находится на острове, окруженном озером. Остров, на котором они (русы. — Авт.) живут, протяженностью в три дня пути, покрыт лесами и болотами, нездоров и сыр до того, что стоит только человеку ступить ногой на землю, как последняя трясется из-за обилия в ней влаги. У них есть царь, которого называют «каганом русое». Они производят набеги на славян, причем садятся на корабли, отправляются к славянам, захватывают их в плен, увозят их к хазарам и болгарам и продают. Пашен у них нет, они питаются только тем, что увозят из земли славян… у них нет ни поместий, ни деревень, ни пашен, их единственное занятие — торговля соболями, белками и другими мехами».[54]

Почти два столетия ведутся споры о местонахождении «острова русов». Сторонники южной гипотезы предлагают искать его в Киеве, в Тмутаракани, в дельте Днепра или Дуная, в Приазовье, в Крыму и других местах. Специалисты-востоковеды, например В. Р. Розен, Ф. Вестберг, В. В. Бартольд, из современных ученых — А. П. Новосельцев, помещают загадочный остров на севере Европы — кто в Скандинавии, кто в районе Новгорода или Верхней Волге.[55] Тот же В. В. Бартольд заметил, что «наиболее правдоподобно предположение, что автор IX века (Ибн Русте. — Авт.) имел в виду область русов у Ильменя… Древнейшее поселение в этом месте — Городище при выходе Волхова из Ильменя, в местности, окруженной со всех сторон болотами и речными протоками. Слова о «трех днях пути» объясняются, конечно, только ошибкой арабского автора; таково было, вероятно, пространство не острова, но всей области русов».[56] По мнению Л. Н. Гумилева, под термином «остров» понимался любой изолированный регион.[57] Еще обратите внимание, по арабским сообщениям русы и славяне — совершенно два разных племени, народа, причем отношения между ними были откровенно враждебными.

Приведя это известие Бартольда, современный писатель В. В. Кожинов предположил, что под «островом», «занимающим три дня пути», имеется в виду вся лесная и болотистая территория, расположенная между озерами Ладога и Ильмень. Во всяком случае, подчеркнул писатель, «речь шла конечно же не о Киеве и не о Южной Руси».[58] А задолго до него, при описании славянских древностей, выдающийся чешский историк и археолог Любор Нидерле, ссылаясь нате же арабские источники, упомянул, «что обитали русы на севере на большом острове, окруженном болотами, что указывает на их первоначальные места обитания между озерами Ильмень и Ладожским».[59]

Стоит обратить внимание, что в вышеприведенном арабском тексте четко зафиксировано указание на то, что русы были с Севера. Почему-то сторонников южной версии не удивило, что русы не знали пашен и обработки земли, коими пресыщена почти вся южная часть Европы, на это как бы просили обратить внимание и арабы; русы знали охотничий промысел, поэтому торговали мехами соболей, белок и других пушных зверей. У любого, наверняка, вызовет справедливое сомнение факт обильного присутствия «в степях Украины» соболей, белок и других пушных зверей, — все же они обитали исключительно в северных лесах. Такую маленькую подробность должны бы знать ученые-историки, отстаивающие южную гипотезу. Причем именно обширные северные болота и леса с сырым воздухом и своей промозглостью могли так удивить арабов, что они всегда отмечали такую особенность земли русов.

Подтверждением этих слов служат свидетельства древних писателей. Известный путешественник из Венеции Марко Поло (1254–1324) в своей знаменитой «Книге о разнообразии мира» дал описание нашего древнего государства. Причем он четко фиксирует, что «Росия — большая страна на севере». Обычно большинство исследователей южной концепции единодушны во мнении, что все страны, расположенные выше Черного моря, считались северными, и здесь Росию нужно соотнести с Киевским княжеством. Это абсолютно неверно. Марко Поло в описании Руси не забыл подчеркнуть, что «страна эта не торговая, но много у них дорогих мехов высокой ценности; у них есть соболя, и горностаи, и белки, и эрколины. И множество славных лисиц, лучших в свете. Много у них серебряных руд; добывают они много серебра» (Книга…, CCXVIII). Думается, комментарии излишни, повторимся, в «степях Украины», то бишь в Киевском княжестве, указанных зверей с таким ценным мехом никогда не водилось, да и о богатых залежах серебра в Приднепровье нигде в источнни-ках не упоминается. Древняя Русь располагалась именно на Севере, а не «севернее Черного моря».

Путешественник из Венеции подметил еще одну главную особенность, что «самый сильный холод в свете в Росии; трудно от него укрыться», страна эта очень большая, «до самого моря-океана», и что интересно, Марко Поло дает указание, что на островах этого северного моря водятся соколы и кречеты. Действительно, на Севере с незапамятных времен существовал так называемый кречатий промысел. Ловлю соколов-кречетов производили ватаги из местных жителей прибрежья Белого моря по заказу великокняжеского и царского двора Руси для проведения соколиной охоты и поставки в другие страны.

Описывая границы Руси, Марко Поло упомянул не какую-нибудь страну, находящуюся по соседству, а именно Норвегию, подметив, что туда «путь недолог, и если бы не холод, так можно было бы туда скоро дойти, а от великого холода нелегко туда ходить» (Книга…, CCXVIII). Марко Поло представил еще одну северную страну, граничащую с Русью, богатую пушниной и мехами, названную им Страной Тьмы, где постоянно темно и холодно.

Другими свидетельствами северного происхождения Руси служат древнескандинавские письменные источники. В «Саге о Самсоне Прекрасном» (около 1350) говорится: «Русь расположена к востоку и северу от Балтийского моря, а северо-восточнее Руси находится страна, именуемая Йотунхеймом». Здесь четко зафиксировано расположение Древней Руси, которая, бесспорно, находится в североевропейской части будущей России. Расположение Древней Руси показал еще один северный писатель. Речь идет об исландском епископе Скалхолте, он писал в XIV веке: «На восток от Дании лежит Свитъод, а на север — Норвегия, а на восток от Норвежской страны есть земля русов». На карте 1250 года, где представлено изображение «круга земного», указана Русь (Rusia), расположенная севернее Скифии, на одной широте («круге») с Норвегией, Швецией, Исландией. Южнее Скифии располагается Кио (на других картах Киовиа), по мнению некоторых историков, обозначающее Киев или Киевское государство, и если посмотреть на древнюю карту, Русь показана отдельно от «своей матери» и причем расположена она значительно севернее. А древнескандинавских мореходов нельзя упрекнуть в плохом знании географии северных морей и государств.

А теперь снова вернемся к знаменитому арабскому «рус-кому острову». В начале 90-х годов очень интересную версию местонахождения указанного «острова русов» представил В. И. Паранин в своей книге «Историческая география летописной руси», где он говорит: «Большинство исследователей признают сведения об острове фантастическими и не принимают во внимание, поскольку не находят реально существующего острова, который бы походил на описанный древними арабскими авторами… Между тем остров со всем комплексом приведенных в источниках свойств реально существует, а вернее существовал еще относительно недавно на севере Восточной Европы. Речь идет о территории, которая в настоящее время носит название Карельского перешейка и которая действительно в прошлом представляла собой остров, поскольку система Вуоксы в районе Выборга соединялась с Финским заливом… Вуокса была одной из проток, соединяющих Финский залив с Ладогой; другой протокой была Нева, а между ними простирался остров, который и размерами, и ландшафтами, и своими географическим положением совпадает с островом Рус из арабских источников. Они служат еще одним основанием для локализации исторического ядра Древнерусского государства на территории нынешнего Карельского перешейка».[60]

Не обошел стороной этот острый и запутанный вопрос выдающийся русский писатель и историк Л. Н. Гумилев. В поисках местонахождения Русского каганата, упоминаемого выше, в конце концов его взоры устремились на Север. По свидетельству тех же арабских писателей (ал-Бал-хи, ал-Истахри, ибн Хаукаля — X в.), русы подразделялись на три группы, или «племени», каждая из которых имела отдельного правителя и свою территорию: «Русы. Их три группы (джине). Одна группа их ближайшая к Булгару, и царь их сидит в городе, называемом Куйаба, и он больше Булгара. И самая отдаленная их них группа, называемая ас-Славийа, и [третья] группа их, называемая ал-Арса-нийа, и царь их сидит в Арсе. И люди для торговли прибывают в Куйабу. Что же касается Арсы, то неизвестно, чтобы кто-нибудь из чужеземцев достигал ее, так как там они (жители. — Авт.,) убивают всякого чужеземца, приходящего в их землю. Лишь сами они спускаются по воде и торгуют, но не сообщают никому ничего о делах своих и своих товарах и не позволяют никому сопровождать их и входить в их страну. И вывозят из Арсы черные соболя и олово… Эти русы торгуют с Хазарами, Румом и Булгаром Великим…».[61]

Два упомянутых центра русов у большинства ученых не вызвали особых разногласий в правильности их трактовки — Куйабу соотнесли с Киевом, а Славийю — со слове-нами новгородскими. Что же касается третьей группы — Арсанийи, то единого мнения не существует по сей день. Причем Л. Н. Гумилев полагал, что в то время «Куяба»,т. е. Киев, не был городом русов, а, видимо, принадлежал волынским славянам — дулебам, царь коих, по Масуди, носил имя Дира, т. е. Дир… Но в конце IX в. Киев был захвачен русами, сначала Аскольдом, потом Олегом».[62] Таким образом, Киев также становится руским, но только в 882 году. Это дало повод другому исследователю, переводчику арабских известий о Руси А. П. Новосельцеву еще раз подтвердить, что «остров», или правильней страна русов, располагался «где-то в северной части Восточной Европы», а третью группу русов — Арса — он помещал между современными Ростовом и Белоозером.[63]

Хорошо известно из арабских свидетельств о северных странах, что ученых завело в тупик название одного из трех центров русов — Арсанийи, или Арсы. По нашему глубокому убеждению, под третьим центром руской земли с названием Арса надо подразумевать не что иное, как саму Русь, так как с древнеперсидского языка слово arsa переводится — медведь, а Арсанийя — не иначе, как земля медведей, или медвежья страна.

Приведенные свидетельства подтверждают версию, что русь появилась задолго до похода князя Олега в Киев. Причем зародилась русь, как этнос и как географическое понятие, именно на Севере, в долетописные незапамятные времена, но об этом почему-то умолчал наш Нестор. Что же его смутило?

Как видно из ПВЛ, монах очень путается с началом Русской земли: «В лето 6360 (852), индикта 15 день, наченшню Михаилу царствовати, начася прозывати Руская земля».[64] Хотя, как известно, византийский император Михаил III взошел на престол на 10 лет раньше, в 842 году. Такое суждение Нестор вынес из какого-то «летописания греческого», где упоминается, как русь приходила в Константинополь. Есть все основания полагать, что одним из источников для написания «Повести временных лет» послужила «Хроника Георгия Амартола», по словам Ф. И. Успенского, лучшего византийского летописца, закончившего свой труд как раз на описании 842 года, когда умер царь Феофил,[65] кстати, тот самый, который отправил «послов дружбы» — росов в 839 году к франкскому императору Людовику. Думается, если же Нестор был знаком с другим византийским трудом — «Житием» св. Георгия Амстердамского, где упоминаются «варвары Руси», напавшие на Амастриду (южное побережье Черного моря), ориентировочно в 820 году,[66] то не исключено, что начало Земли Русской наш летописец положил бы именно в этом году.

Если снова обратиться к летописи, то увидим другое удивительное свидетельство — Нестор второй раз возвращается к началу Русской земли. После знаменитых событий 862 года, когда были призваны для княжения три легендарных брата Рюрик, Синеус и Трувор, он снова утверждает: «И от тех варяг прозвася Руская земля, Новугородьци, ти суть людье Новогородьци от рода Варяжьска, прежде бо бъша Словени» (ПВЛ по Лаврентьевской летописи). И чуть позднее, в 882 году, когда Олег после убийства Аскольда и Дира — прежних посланцев Рюриковых, стал княжить в Киеве, печерский монах неожиданно объявил его «матерью городов руских». Вот именно на этих маловразумительных и неточных, исключающих элементарную логику, свидетельствах и написан важнейший кусок нашей истории — начало образования Руси.

Стоит ли удивляться, ведь ученый монах Феодосеева-Печерского монастыря принялся за составление летописи около 1113 года, т. е. спустя 200–300 лет после описываемых событий. В. Н. Татищев, Н. М. Карамзин да и другие историки частенько сетовали на неточности Нестора, который отчасти сам являлся компилятором уже существующих, более древних летописей и попавшихся под руку византийских манускриптов. В ПВЛ очень много легендарных сведений, полученных, видимо, им из устных народных преданий и былин. Причем его свод летописей, названный учеными «Повесть временных лет», не раз переписывался, и не исключено, что туда могли вкрасться ошибки, а иногда, как утверждают специалисты, делалось это намеренно.

Как убедительно доказал А. А. Шахматов, составлению «Повести временных лет» предшествовали два древнейших свода летописей — Киевский и Новгородский, которыми, возможно, пользовался Нестор при написании своего труда.[67] Причем все говорит о том, что монах больше склонялся к первому, т. е. к Киевскому своду. Мы не будем рассматривать подоплеку такого отношения Нестора к древним летописям, не будем рассуждать и о причинах, носящих иногда политический характер, — по этому спорному вопросу имеется обширная литература специалистов, но то, что он «позабыл» взять из новгородских летописей, как установлено учеными, известия о первоначальном значении главных городов Руси — Новгорода и Ладоги, а также об образовании северного русского государства — это точно. А ведь некоторые новгородские летописи несколько иначе толкуют этот важнейший вопрос в нашей истории.

Взять ту же Иоакимовскую летопись, которую донес до нас В. Н. Татищев в своем бессмертном труде по истории Русского государства. В этой связи будет уместно привести слова патриота русского народа С. Парамонова (Лесного), которые он написал еще в 60-е годы прошлого столетия в Канаде: «Советские историки совершили колоссальную ошибку, отбросив Иоакимовскую и другие новгородские летописи как апокрифические. Новгородские летописцы, естественно, знали и писали гораздо более об истории Новгорода, чем это делал киевский летописец, который даже не считал Рюрика за «русского» князя, и не потому, что Рюрик не был славянином, а потому, что Рюрик княжил в «Славонии» (Новгороде), а не в Киеве».[68]

О происхождении Руси В. Н. Татищев прямо заявляет: «Иоаким от начала пришествия славян область Новгородскую Русь именует, а Нестор сам себе противоречит».[69] Правда, никто не будет отрицать, что поляне, обитавшие по Днепру, когда «призвались» Рюрик со товарищи, находились под гнетом хазар и усердно платили им дань. А затем «два мужа его племени» Аскольд и Дир в 862 году неожиданно засобирались в Константинополь, но по пути застряли в Киеве. В Иоакимовской летописи сохранилось такое же известие, но совершенно по-другому трактуемое: «Славяне, живущие по Днепру, называемые поляне и горяне, утесняемы будучи от хазар, которые град их Киев и прочие захватив, собирали дани тяжкие и работами изнурящие, прислали к Рюрику старших мужей просить, чтоб послал к ним сына или иного князя княжить. Он же [Рюрик. — Авт. ] дал им Оскольда и воинов с ним отпустил. Оскольд же, придя, стал править Киевом и, собрав войско, победил сначала казар, потом пошел в ладьях ко Цареграду…»[70] Вот об этом важном событии, где говорится о призвании варягов-руси в Киев, почему-то все остальные летописи молчат.

Нет оснований предполагать здесь вымысел новгородского летописца, как справедливо подметил В. В. Кожинов, ибо летописец знал, что Аскольд, кстати, «оказавшийся вскоре вассалом хазарского кагана», был низложен и убит Олегом как «незаконный» властитель, и сообщение о прямом «назначении» Аскольда в Киев самим Рюриком слишком очевидно подрывало авторитет Олега.[71] Но причина свержения Аскольда была, вероятно, в другом, — как пишет В. Н. Татищев, «блаженный» Аскольд был крещен,[72] т. е. он стал человеком-вероотступником для своих же северных хозяев-язычников. Да и факт постройки христианской церкви св. Николая на могиле Аскольда говорит об этом.

Не исключено, что в сообщении Иоакима запечатлен реальный факт обращения южных славян для защиты от хазарского господства. Сообщение это свидетельствует о том, продолжил свою мысль В. В. Кожинов, что киевская ветвь восточнославянских племен воспринимала власть северорусского кагана (вспомним сообщение Вертинских анналов) «не как нечто чуждое, «норманнское», но как родственную, «свою» государственность, под рукой которой оно стремилась оказаться».[73] Поэтому есть все основания полагать, что на Севере задолго до появления южной Киевской Руси уже существовало государство или, во всяком случае, его первичное образование под названием Северная Русь.

С такой точкой зрения согласны и некоторые другие ученые, правда, они находятся в меньшинстве, — инакомыслящих тут же записывают в норманисты. Свидетельства источников IX века, утверждает известный исследователь истории Севера Д. А. Мачинский, при сопоставлении их с данными археологии, указывают на Поволховье как базовую территорию руси первой половины IX века и на Ладогу как ее центр. Это подтверждается данными «саг о древних временах», сохранивших память о ситуации, когда главной резиденцией конунга в Gardar/Gardariki была Aldeigja/Aldeigjuborg (Ладога), а Nogardar/Holmgardaborg (Новгород, т. е. Рюриково городище) если и упоминается, то в конце саги и как более поздний центр, уверяет ученый. К 830 году в Поволховье существовало «социальное образование рос/русь», именовавшее свою базовую территорию Gardar; главная резиденция ее хакана (конунга, князя), судя по всему, считает Д. А. Мачинский, должна располагаться (в соответствии со свидетельствами ПВЛ) в пределах нынешней Старой Ладоги. А возможный единственный конкурент — Рюриково городище, уверяет он, — возникло не ранее середины IX века и стало центром Вол-ховско-Ильменской Руси не ранее 860-х годов.[74]

Задолго до него такой же точки зрения придерживался шведский историк Страленберг, который считал, что Гардарик (Gardarik) является названием первой столицы страны, на территории которой позднее образовалась Русь: «Ладога или Гарделик была первая резиденция, Новгород — вторая, Киов — третиа, Володимер — четвертая, Москва — пятая, Санкт Питербург — шестая», — писал он.[75] Представления о Ладоге как первой столице Руси полностью разделяли и великие русские историки В. Н. Татищев, СМ. Соловьев, В. О. Ключевский.

В заключение мы хотели бы представить нестандартную трактовку или версию — откуда берет начало русь и Русская земля? Приведем слова исследователя этого вопроса С. А. Кирилина, который считает, что «прародина предков русского народа находилась на самом севере славянского ареала…, а Киев и среднее Поднепровье никакой колыбелью Русского государства не являлось, колыбель эта находилась на Севере — в земле ильменских славян».[76] Он утверждает, что столица «ильменского государства» сначала располагалась в Ладоге, а в середине IX века была перенесена «на Городище, расположенный вблизи нынешнего Новгорода». Формирование Русского государства на Волхове исследователь примерно датирует рубежом VIII и IX веков.

Можно согласиться с ним, что сильного племени полян с древней столицей в городе Киеве никогда не существовало, — данные исторической науки неопровержимо об этом свидетельствуют. Согласитесь, Нестор в ПВЛ ведь очень скромно пишет о племенах, которые якобы дали начало русскому народу: «Поляне бо своих отець обычай имут кроток и тихъ… А Древляне живяху звериньским образом, живуще скотьски: убиваху другь друга, ядяху все нечисто» (Лаврентьевский список). Ничего себе родники!

Напомним еще, что там, на Юге, существовал и Хазарский каганат — мощнейшее государство, образованное в середине в VII века на территории Северного Кавказа, Приазовья, Крыма и степей до Днепра. Хазары в VII–X веках осуществляли полный контроль над всеми землями к северу от Черного моря, включая среднее Поднепровье. Сейчас хорошо известно, что земли полян и северян входили в состав Хазарского каганата и находились не один десяток лет в даннической зависимости от степных кочевников.

Более того, в последнее время появились сообщения исследователей (того же С. Кирилина, А. Бычкова), которые приводят любопытные свидетельства древних авторов, имеющие непосредственное отношение к будущей «матери городов русских». Оказывается, Киев возник «не как столица мифического государства полян — Руси», а как хазарская пограничная крепость на северо-западе владений каганата, и первоначальное его название было Куйава (Kuyawa). Причем, город получил название не от летописного полянского князя Кия, которого никогда не существовало, а вазира хазарских войск хорезмийца под именем Куйи, основавшего эту крепость во второй половине IX века в качестве меры предосторожности после падения Аварской державы.

Оказывается, Кий был выходцем из Хорезма (настоящее его имя — Куйа). После переселения части хорезмийцев-мусульман в Хазарию, где они расселились по границе государства, Куйа стал вазирем Хазарии, эта должность после его смерти досталась его сыну — Ахмаду бен Куйа.

Титул вазира имел командующий постоянной наемной армией хазарских правителей.[77] Арабский писатель X века ал-Масуди в своей книге «Muruj aldahab» (около 943–947) пишет следующее: «В этой хазарской стране мусульмане являются преобладающей силой, потому что они составляют царскую армию. Они известны в этой хазарской стране как арсии (al arsiya), и они пришельцы из страны Кваризм (Хорезм. — Авт.). В древние времена, вслед за появлением ислама, появились в их стране засуха и мор, и поэтому они пришли к хазарскому царю. Они были людьми сильными и смелыми, и хазарский царь полагается на них в своих войсках. Они остались жить в его стране на определенных условиях. <…> Кроме того, им принадлежала должность визиров. В настоящее время (как и обычно) вазир один из них. Его имя Ахмад б. Куйа» (цитата из книги А. Бычкова «Киевская Русь», С. 432).

Существует и другое свидетельство еще одного арабского писателя и путешественника Ал-Гарнати, подтверждающее, что Киев даже в 1155 году не был городом русов и продолжал оставаться под влиянием тюрков-мусульман: «И прибыл я в город [страны] славян, который называют «Гор[од] Куйав». А в нем тысячи «магрибинцев», по виду тюрков, говорящих на тюркском языке и стрелы мечущих, как тюрки. И известны они в этой стране под именем беджн[ак]…»

Сведения о мусульманах в Киеве приводятся и в книге о происхождении Руси профессора Кембриджского университета, украинца по происхождению, специалиста — тюрколога Омельяна Прицака, усиленно критикуемого в настоящее время именитыми академиками бывшей советской исторической школы. Кстати, он утверждает, что Киеву-Куйаву предшествовала крепость под другим названием — Самбат, чье название расшифровывается как «субботний рынок» и происходит от ивритского (еврейского) слова шабат, чем вызвал еще большее негодование указанных историков.

Первоначальное название Киева именно как Куйава, четко зафиксировано в некоторых иностранных источниках X–XI веков. К ним относятся сообщения греческих авторов, например Константина Багрянородного (середина X в.), арабских — Аль-Истахри (первая половина X в.) и других, в которых Киев назван Kuyaba; немецких (Тит-мар Мерзебургский, начало XI в.) — Cuiewa. Ну а затем, претерпев фонетические изменения, название Куйава на языке славян превратилось в Киев. По поводу же существования легендарного Кия печерский монах при написании ПВЛ сомневался сам, в одном месте называет его обыкновенным перевозчиком через Днепр, в другом — князем, одновременно вопрошая: «Аще бо бы перевозник Кий, то не ходил Царюгороду» (Лаврентьевский список).

Северная Русь, или просто Русь, всегда находилась во враждебных отношениях с хазарами, так как те контролировали в среднем и нижнем течении Днепра известный водный путь, называемый «из варяг в греки», и доставляли немало хлопот русским купцам, ездившим торговать в Византию. Однажды, в 839 году, как выше упоминалось, русам пришлось возвращаться на родину даже через Балтийское море. Поэтому естественно, что русские отряды неоднократно пытались завладеть ключевым стратегическим пунктом на Днепре — крепостью Куйава. Таких отрядов, как известно, было несколько: во главе с Аскольдом, Олегом и Игорем. Решающим оказался поход Олега, который отбил у хазар и включил Приднепровье в состав русских земель, перенеся позднее столицу в переименованную Куйаву — Киев.

Так что, по нашему мнению, первоначально территория приднепровских племен считалась как бы колонией (доменом) Северной Руси, а столица была в Новгороде. Область вокруг Киева была названа Русской землей, чтобы обозначить перед ее бывшими поработителями — хазарами — теперешнюю принадлежность к Северной Руси. Совершенно понятны становятся и слова Нестора, на которые мы просили обратить внимание, где он за 898 год упоминает, что «поляне, яже нынъ зовомая Русь», т. е. как бы подчеркивал, что это племя стало только недавно называться русским, слово «ныне» (сейчас) по-другому нельзя трактовать. Итак, поляне и другие приднепровские народы, раньше усердно платя дань хазарам, после обращения к Рюрику стали данниками северных соседей — русов.

Было подмечено еще одно интересное свидетельство древнерусской летописи, которое трактовалось учеными исторической школы совершенно по-другому. В ПВЛ после рассказа о взятии Киева говорится: «Се же Олегъ нача городы ставити, и устави дани Словъном, Кривичемъ и Мери и Варягомъ дань даяти от Новагорода гривен 300 на лето, мира деля…» (Лаврентьевский список). Ранее в нашей исторической науке, как тонко подметил С. А. Кирилин, это место трактовалось так, что Олег наложил дань на северные племена — ильменских славян, кривичей и мерю. Судите сами, здесь отсутствует элементарная логика, почему Олег, только, что заняв Киев с войском, состоящим из воинов северных племен, вдруг налагает на эти самые племена дань? Неправильное прочтение летописи привело к такой грубой ошибке. Он не налагал дань на ильменских славян, а «устави» дань в их пользу со стороны покоренного населения Киева и полянской земли. Такой небольшой нюанс, зато основательно меняет дело: если в отношении северных племен-завоевателей говорится «устави дань», то в отношении завоеванных южных племен говорится «возложи». Что подтверждается свидетельством самого Нестора: «Иде Олег на Съверяне, и победи Съверяны, и възложи на нъ дань легъку, и не даст им Козаромъ дани платити» (Лаврентьевский список).

Летописи однозначно говорят о том, как в Среднее Поднепровье попало имя Русь. Пришедшее с Севера войско Олега называлось Русью, об этом прямо говорится в Лаврентьевской летописи, что «бъша у него Варязи и Словъни и прочи прозвашася Русью». Таким образом, оказывается совершенно несостоятельным представление о среднеднепровском, южном происхождении Руси, как бы не «толковали» это украинские господа Толочко и другие.

Часть 7

Гардарики, Русь и Биармия

Гардарики, Русь и Биармия — эти удивительные слова, тайну происхождения которых вот уже на протяжении нескольких столетий никто не может отгадать, всегда интересовали исследователей. Не стали исключением и мы, авторы книги, сразу хотим подчеркнуть — непрофессионалы в истории, для которых изучение прошлого своего края является любимейшим делом в свободное от работы время. В предыдущих двух книгах мы сделали попытку отыскать их первоначальное истинное значение, что из этого получилось, судить вам, читателям. Поэтому снова возвращаемся к этой теме, почему же древняя северная страна — Биармия (Бьярмаланд), одно из главных мест, упоминаемых в исландских сагах, куда несмотря на трудности и опасности, в поисках славы и богатства, устремляли свои суда отчаянные скандинавские мореходы — викинги, имеет самое непосредственное отношение к истории древней долетописной Руси.

В ходе многолетних поисков происхождения слова Биармия (Бьярмаланд) подсказку авторам настоящей книги сделали друзья из Норвегии — преподаватели аграрного колледжа Landbruksskole в Gibostad провинции Troms. Директор этого уважаемого учебного заведения Гюдмунд Йохансен прекрасно знает историю своего народа, страны, с ним очень приятно общаться на эти темы. Кстати, сразу стоит отметить, что большинство норвежцев, с кем нам приходилось поддерживать знакомство, будь это фермеры с отдаленных островов или жители городов, в отличие от нас — русских, как не стыдно говорить, обычно «Иванов, не помнящих родства», великолепно разбираются в вопросах истории своей страны, других скандинавских государств, более того, почитают великого древнего писателя — составителя саг Снорри Стурлусона, причем назубок знают их содержание, в том числе и походы в таинственную Биармию. Оказывается, таинственной она остается только для нас, русских, норвежцы же прекрасно знают, что Бьярмаланд располагался когда-то на севере европейской части России. При первой встрече с теми же преподавателями норвежского колледжа на наш «наивный» вопрос о Биармии, заданный с определенным подвохом (откуда, мол, им знать эту злополучную страну на территории России, когда мы с поисками ее вот уже несколько лет «бьемся»), Гюдмунд Йохансен сразу ответил: «Биармия — это земля русского медведя». Думаем, точнее не скажешь, при этом сразу все становится на свои места.

По утверждению известного знатока русского фольклора А. Н. Афанасьева, медведь имел в древних языках табуированное (запретное) название: в санскрите — bhâruka от глагола bhr — ворчать, браниться. От этого же корня образовались bhâri — лев, bhoru — тигр, русский бирюк — волк, а также древненемецкое — bëro, англосаксонское — bere, bera, скандинавское — biörn, barsi, ирландское — bear — все эти слова означают имя одного зверя — медведя. Добавили бы еще, что в древнеславянских языках медведя также называли бером, сохранившимся до настоящего времени в слове берлога — логово бера.

Полистав современные иностранные словари, нетрудно отыскать знакомое слово медведь и как оно пишется у народов северных стран. Выясняется, что написание имени этого зверя не очень сильно изменилось со временем: английский — bear, немецкий — bär, голландский — beer, шведский — björn, норвежский — bjørn, датский — bjørn, исландский — bjärndýr, björn.

Если же для отыскания истоков происхождения названия Биармии специально добавить к искомому значению слово man — человек, мужчина, народ, то оказывается, термин Bjarma нетрудно составить из двух частей и получится, что Биармия, древнескандинавское Bjarma(n) переводится, как человек-медведь, медвежий народ.

Однако все же название племени, обитавшего в загадочной стране — биармы или биармийцы — является не основным, а производным от другого ключевого слова. Для этого снова вернемся и посмотрим, как же Биармия прописана у англосаксонских и скандинавских древних авторов, а затем разложим на составляющие части:

Bjarmaland — в скандинавских сагах

Bjar (медведь) — ma (земля) — land (страна)

Beormas — у англосаксонских писателей

Beor (медведь) — ma (земля) — s

Итак, не надо быть опытными лингвистами, чтобы слово Биармия перевести как страна земли медведя или просто медвежья земля. Но почему же тогда норвежцы назвали Биармию землей именно русского медведя?

Суть в том, что, оказывается, медведь непосредственно связан с происхождением названия нашего народа — русь. Более того, мы твердо уверены, имя предков русского народа произошло от священного, самого почитаемого на земле зверя — медведя. И попытаемся сейчас вам это доказать.

Имя медведя, данное славянами, означает животное, поедающее мед или мед ведающий. Это его не настоящее название, а табуированное, запретное. В индоевропейских языках, как убедительно доказал А. Н. Афанасьев, медведя изображали «диким зверем, с разрушительными наклонностями и страшным ревом». Поэтому на одном из самых древних и родственных русскому языку — санскрите — он поименован rksha и буквально переводится, как терзатель, разрушитель, вероятно, такое же табуированное, запретное имя медведя. На персидском языке он звучит — chirs, осетинском — ars, греческом — αρκτος, ирландском — ursa, французском — ours, итальянском — orso, латинском — ursus.

То есть у различных, подчеркнем, западноевропейских и восточных народов медведю, получившему в древности табуированное название разрушитель, было дано очень похожее имя, имеющее основу rs: древнеперсидский — arsa, авестийский — arso, латинский — ursus, итальянский — orso, португальский — urso, французский — ours, эсперанто — urso, индоевропейский — rksos, древнеиндийский — rksah, rksas, русский праязык — урс, рус.

Нетрудно догадаться, что слово медведь можно реконструировать на основе метатезы (т. е. взаимной перестановки звуков или слогов в словах, например ведмедь — медведь) санскритского rksha, латинского ursus (впрочем, и других выше перечисленных имен) в виде основы RUS. Значит, медведь в архаичные древнейшие времена мог называться РУСОМ (рушом), откуда легко выводятся слова русы, Русь, руский, русские — медвежий народ.

Почему же мы заострили внимание именно на этих языках, а потому, что они относятся с хронологической точки зрения, временной, к самым ранним, доисторическим языкам. По мнению известного филолога и языковеда Л. Н. Рыжкова, «латинский язык гораздо богаче формами, чем происшедшие от него романские, поэтому восходящее движение языка (латинского), должно быть оттеснено ко временам доисторическим», а «русская (и вообще славянская) лексическая современность может вполне оказаться славным прошлым древнелатинского языка до его деградационных изменений, так же как и славным прошлым праиранского языка и прасанскрита». Таким образом, по мнению ученого, существует тесная связь между русским, древнелатинским языком и санскритом.

Приводя пример смены лексики в языках первобытных людей под влиянием табу (запрета), другой известный филолог, академик Ю. С. Степанов тоже полагает, что исконным словом для медведя было rksos, перешедшее затем в санскрит, латинский и другие языки в указанных выше словообразованиях. Однако позднее в целом ряде индоевропейских языков это название попало под запрет и было заменено подставным словом: русский медведь из общеславянского меду-ѣдь, т. е. поедатель меда; литовский lokus из klakis, буквально топотун; немецкий Ber(Bur) из слова bero — бурый. Позже само слово медведь вторично было табуировано, стало запретным, получив десятки новых имен.

Наличие такого большого количества подставных имен этому зверю, как у нашего народа, наверное, нет ни у одного другого. На Европейском Севере белый медведь до сих пор зовется ошкуем. Что же касается бурого, если заглянуть в словарь В.И Даля, можно обнаружить 37 его названий — зверь, черный зверь, лесник, раменский, урманный, ломака, костоправ, Михайло Иванович Топтыгин, косолапый, куцый, косматый, мохнатый, леший, мишка, мишук, потапыч и др. Охотники различали три вида бурого медведя, присвоив каждому свое подставное имя: стервятник, считавшийся самым большим и плотоядным; овсяник — любитель овса, малины и кореньев; муравьятник — самый малый и злой, обычно с белым пятном — «ошейником» на шее. У медведицы также было свое запретное имя — мечка, другие клички — Матрена, Аксинья, матка; мечка с медвежатами — матуха, а при ней обычно был пестун — ее прошлогодний медвежонок.

В этой связи уместно вспомнить слова ныне покойного литературоведа С. С. Наровчатова, к сожалению, мало известного рядовому читателю: «Может быть, будет слишком смело предположить, что в древнеславянском языке имя этого зверя (медведя. — Авт.) звучало как-нибудь вроде «рос». Название реки и племени могло возникнуть из тотемического осмысливания этого слова: «медвежья река — «рось», медвежье племя — «рось»… А вдруг моя догадка не так уж произвольна, и окажется, что «медведями» русских называли когда-то не только добродушно-иронически, а по начальному значению этого слова».

Абсолютно правильно мыслил умница С. С. Наровчатов: не зря же нас за рубежом назвали и до сих пор прозывают «русскими медведями», причем не только за свою неторопливость (медленно запрягаем, да быстро едем), особую незлобивость и доброту (стремление всегда помочь слабому и обездоленному), но и за физическую силу, выносливость, упорство, способность идти до конца в случае опасности.

Таким образом, название великого священного животного в древнейшие времена могло произойти от двух основных первичных слов — РУС (УРС) или БЕР. Известный лингвист Н. Я. Марр еще в начале прошлого века взял их в состав главных четырех элементов образования языка, одновременно представляющих собой, по его словам, «не что иное, как племенные названия», и являющиеся тотемами этих племенных образований.

Самое главное, из всего выше сказанного напрашивается вывод, что биармы (биармийцы) и русь — это один и тот же народ, этнос, включающий в себя различные племена, поклонявшиеся в доисторические времена единому тотему — священному медведю. Это древний народ, населявший огромную территорию североевропейской части современной России под одним и тем же названием — Биармия и Русь. Так и хочется сказать словами известного исследователя карельского народа Д. В. Бубриха, слегка перефразировав его, что «Русь — нечто созерцаемое со стороны западного и юго-западного входа в русские земли, а Биармия (Bjarmaland/Beormas) — то же самое, созерцаемое со стороны Белого моря». То есть одну и ту же территорию на Севере писатели Западной Европы и Востока называли Русью, англосаксонские же писатели и составители исландских саг — Биармией.

Конечно, сразу же найдется много оппонентов, которые могут возразить, что Русь в древнескандинавских сагах называлась Гардар (Garðar), позднее Гардарики (Garðariki). Однако кто же выдвинул такую версию и соответствует ли она действительности?

Известный знаток древнескандинавской письменности Е. А. Рыдзевская в 30-х годах прошлого столетия посвятила этой теме большую статью; попытки объяснить такое название Руси в древнейший, домонгольский период делали и другие историки, из которых мы бы выделили исследователя исландских саг Т. Н. Джаксон. Они, в свою очередь, ссылаются на статью немецкого историка Ф. А. Брауна (1924), который отождествил эти два наименования — Русь и Гардар. По его мнению, форма Гардарики (Garðariki) является творением исландцев, записавших саги, начиная с конца XII века, а до указанного времени (X–XII вв.) на всем Скандинавском полуострове использовалась для обозначения Руси форма Гардар (Garðar).

Хотя значительно раньше до него наши историки высказывались за то, что Русь — это Гардарики исландских саг. По мнению В. О. Ключевского, Русь называлась у скандинавов Гардарики, т. е. Страна городов. По множеству этих последних, возникавших преимущественно по главным речным торговым путям и становившихся в некоторых случаях средоточением крупных земель — областей. Это толкование считается общепринятым у большинства историков.

Но для нас сейчас важнее другое: почему же Русь отождествлялась именно со словом Гардар и позднее — с Гардарики. И в этом случае все ссылаются на известное место в компиляционном своде саг под названием «Хауксбок» или «Книгу Хаука»: «В той стране, которая зовется Русия (Ruzcia) и которую мы называем Гардарики (Garðariki)…» Хотя не следует забывать, что эти строчки писались значительно позднее со времен составления саг, и такое пояснение названия Руси наверняка появилось под влиянием поздней латинской традиции.

Что же обозначало слово Гардарики в древнескандинавском языке? Оказывается, значение первой части слова garðr двойное: первое — ограда, забор и второе — огороженное место, участок земли, не больше, не меньше. Окончание riki — в территориальном смысле означает область, страна, государство. А у славян, которые, по мнению Рыдзевской, позаимствовали его из готского языка, оно получило значение не дом, двор, жилье, как в германских языках, а город, в смысле городок, городец, как называлось у наших пращуров всякое укрепленное место. Только почему они должны были заимствовать у кого-то это слово, нам всегда казалось, что слово град было искони русско-славянским словом. Наоборот, именно у русов позже произошло это заимствование теми же скандинавами — составителями саг, что признают сами ученые. Примеров подобного заимствования можно привести много.

Но все равно трудно согласиться с тем мнением, что наше древнее государство могли назвать так просто — страной участков земли или огороженных мест, да и существовало ли оно вообще в те времена, вот в чем вопрос. Считается, что Новгород начинает свою историю всего лишь с IX века, и впервые упоминается в летописях под 859 годом. А саги описывают события ранее летописного периода истории нашей страны, даже значительно раньше той же эпохи викингов, употребляя вначале название только одной северной страны — Биармии, позже появляется и употребление слова Гардар и Гардарики, только уже во времена правления князей послерюриковской эпохи. Может, все-таки, у слова Гардар существует другое значение.

Т. Н. Джаксон, один из лучших исследователей древнескандинавской письменности, в комментариях на статью немецкого историка Ф. А. Брауна признает, что Гардар помимо представления Руси, служил «также обозначением Ладоги, которую зафиксировали скальдические стихи в период самого раннего пребывания скандинавов на нашей территории». Вот именно Ладоги и не более.

Еще в начале XVIII века шведский историк Ф.-И. фон Страленберг полагал, что Гардарик (Garðarik) является названием не самой Руси, а первой столицы будущего древнерусского государства: «Ладога или Гарделик была первая резиденциа, Новгород — вторая, Киов — третиа, Володимер — четвертая, Москва — пятая, Санкт Питербург — шестая», — писал он. Кроме того, В. Н. Татищев заметил, ссылаясь на Иоакимовскую летопись, что за несколько веков до прихода Рюрика в этих местах правил славянами сын князя Славена по имени Вандал, у которого было два «свойственника» — Гардорик и Гунигард. Как полагал великий историк, собственные имена этих князей Гардорик и Гунигард могли дать название «городов одного имени», так же, как позднее их получили Владимир, Юрьев, Ростиславль и другие. Не исключено, что в древнейшие времена Ладога (а позднее Ладожская земля) имела другое название, заимствованное от князя Гардара (Гардорика), который, как говорится в указанной летописи, ушел с «великими войсками славян, руси и чуди» на запад и больше не вернулся. Еще В. Н. Татищев упомянул об «Истории Атиллы» Базилика, где говорится о Гардорике, короле гепидов, пришедшем на помощь вождю гуннов Атилле — покорителю Западной Европы в V веке. Весьма вероятно, это мог быть один и тот же человек.

Взяв за основу гипотезу о пребывании в архаичные времена на ладожской земле князя Гардорика, от имени которого в V веке была названа древняя Ладога и вся Ладожская область, нельзя исключить того момента, что именно с этим названием (Гардарик) они (Ладога и Ладожская область) сохранились вначале в устной традиции скандинавов, а позднее — у составителей саг. Затем в Ладоге, как известно из древнескандинавских письменных источников, неоднократно пребывали норманны, жили там, правили этой страной, вели войны с соседними государствами, в том числе и с Биармией. Ладогу, расположенную в самом начале известного пути из варяг — в греки, норманны освоили, согласно имеющимся археологическим данным, уже во второй половине VIII века. Вероятно, древняя Ладога (то бишь Гардарик) получила позже от занявших ее скандинавов название Альдейгьюборг (Aldeigjuborg). Хотя, не исключено, они могли перенять его от местных русо-карело-финских племен.

Топоним Альдейгьюборг (Aldeigjuborg) состоит из двух составляющих: Aldeigja, исходная форма для названия города и borg — означающая город, крепость. Хотим сразу отметить, если следовать логике ученых, что Русь — Страна городов, то скандинавам следовало ее назвать Borgariki.

Что же означало слово Aldeigja, откуда появилось такое название? По единодушному мнению ученых, название происходит от прибалтийско-финских языков, скорее всего, от исходного гидронима — Alode-jogi (joki) — Нижняя река. От русо-карело-финского названия реки Ладоги произошел скандинавский топоним Aldeigja, может быть, вначале как имя реки, а затем поселения, а из него с метатезой ald — lad уже в древнеславянское — Ладога.

После призвания Рюрика в 862 году, он вначале обосновался в Ладоге, а затем перенес столицу в Новгород. Древнее название столицы Гардарик, от которого скандинавами были названы области, к нему принадлежащие — Гардарики, перешло на новгородские земли. А с появлением Киевского княжества, самого Киева, куда сместились столичные функции, Гардарики стало иметь у скандинав более расширительное понятие, включая в себя и эти южные районы вновь образованного государства, на которое с Севера, были названы области, к нему принадлежащие — Гардарики, перешло на новгородские земли. А с появлением Киевского княжества, самого Киева, куда сместились столичные функции, Гардарики стало иметь у скандинав более расширительное понятие, включая в себя и эти южные районы вновь образованного государства, на которое с Севера, из Биармии, передалось позднее название Руси.

Самое интересное, что никто не задавался вопросом, а почему авторы скандинавских саг и англосаксонские писатели не знали ни племени, ни территории, ни тем более государства под названием Русь. Хотя все же стоит отметить, что в сагах позднего периода появляется термин Русия (Ruscia), причем употребляется так редко, что является как бы исключением из правил. По мнению исследователей, и мы уже упоминали об этом, такое обозначение Древней Руси явно возникло у поздних переписчиков саг под влиянием латинской традиции (Адама Бременского). Спорное обозначение Новгорода — Холъмгард (Holmgarðr) и его производных терминов, обозначающих Новгородское княжество, никак нельзя соотнести с Русью, тем более Киевом, называемым в сагах Кэнугард (Kænugard), который, по утверждению Т. Н. Джаксон, не упоминается ни в рунических надписях X–XI веков, ни в скальдических стихах XI–XII веков. Киев под таким своеобразным именем появляется в сагах значительно позднее.

Хотя, как мы знаем, Нестор еще раньше — в 882 году — поспешил назвать Киев матерью городов русских, тогда же, считают наши историки, было дано и началу образования древнерусского государства. Но, что удивительно, скандинавы почему-то ничего не знают о Руси, хотя частенько проходили на судах мимо того же Кэнугарда (Киева) проторенными водными путями из варяг в греки, а в сагах упоминают только Гардарики, Хольмгард, Аустррики, Аустрвег. И под всеми этими, абсолютно различными по смыслу, названиями подразумевалась, как уверяют историки советской школы, Древняя Русь. На наш взгляд, это ошибочное суждение. Что означали Гардарики — говорилось выше, под Хольмгардией скандинавы понимали Новгородское княжество, под Аустррики (Austrriki) — Восточное государство, а под Аустрвегом (Austrvegr) — просто Восточный путь, прозванный позднее нашими же летописцами путем из варяг в греки и нет здесь ни малейшего намека на Русь.

По нашему глубокому убеждению, именно потому скандинавы долго не упоминали Русь, что называли они ее — Биармия. Так же ничего не ведали о тождественности этих терминов и западноевропейские писатели, например Саксон Грамматик в своем труде несколько раз упоминает о северной стране Биармии и попытках ее завоевания предками датчан с начала I тысячелетия н. э., а Адам Бременский ни словом не обмолвился о Биармии и имел сведения только о Руси. Следовательно, северные писатели знали Биармию и не имели представления о Руси, наоборот, западные (латинские, византийские) и восточные (арабские, персидские) авторы упоминают только Русь и русов (правда, в различных огласовках), ни словом ни обмолвясь о существовании Биармии.

Наверное, исключением из этого правила является книга арабского географа ал-Идриси «Развлечение истомленного в странствии по областям» (1154), где он дает описание северных морей и стран. Здесь он впервые представляет сведения одновременно о Северной Руси — ар-Русийа, которая граничит с морем Мрака (Северным Ледовитым океаном), и народе, обитающем на берегах огромной Русской реки, известной ему под именем ан-нибарийа (ан-н'барийа). По мнению ученых, речь идет о жителях Биармии (Bjarmaland), находившейся, по представлениям скандинавов, на севере Восточной Европы. Отсюда можно сделать заключение, что ал-Идриси является первым писателем, получившим такие сведения одновременно от скандинавских информаторов и от арабских купцов, активно посещавших северные края в то время, или, чего нельзя исключить, от самих русов. Поэтому у него здесь невольно произошло слияние двух понятий — Русь и Биармия.

Получается, Биармия и Русь, как хороним (т. е. название страны, земли) — это одна и та же территория (вначале даже не государственное образование, не страна по большому счету), наделившая соответствующим этническим именем все племена, ее населяющие, — биармы и русы — медвежий народ.

Подтверждением этих слов служат показания тех же арабских и персидских купцов. Ибн Хаукаль и ал-Истах-ри (X в.) сделали описание трех групп русов, каждая из которых имела отдельного правителя и свой ареал проживания: «Русы. Их три группы (джине). Одна группа их, ближайшая к Булгару, и царь их сидит в городе, называемом Куйаба, и он больше Булгара. И самая отдаленная из них группа, называемая ас-Славийа, и третья группа их, называемая ал-Арсанийа, и царь их сидит вАрсе. И люди для торговли прибывают в Куйабу. Что же касается Арсы, то неизвестно, чтобы кто-нибудь из чужеземцев достигал ее, так как там они (жители. — Авт.) убивают всякого чужеземца, приходящего в их землю. Лишь сами они спускаются по воде и торгуют, но не сообщают никому ничего о делах своих и своих товарах и не позволяют никому сопровождать их и входить в их страну. И вывозятся из Арсы черные соболя и олово».

Как выяснилось, из приведенных свидетельств о северных странах ученых завел в тупик название одного из трех центров русов: Куйабу однозначно соотнесли с Киевом, Славийю — со словенами новгородскими, что же касается третьей группы — Арсанийи и Арсы, то однозначного ответа по сей день так и не найдено. По нашему глубокому убеждению, под третьим центром руской земли с названием Арса надо подразумевать не что иное, как Биармию скандинавских саг, так как с древнеперсидского языка слово arsa переводится — медведь, а Арсанийя, не иначе как земля медведей, или медвежья страна.

И получила Биармия — Русь такое название, конечно, не в летописные времена, а значительно раньше, вероятно, в эпоху неолита или, самое позднее, в начале I тысячелетия н. э. от табуированного имени священного животного (настоящего же никогда не узнаем) — медведя — бера — руса — урса — арса, которому поклонялось многоэтничное население обширной территории североевропейской части современной России, включая северные районы Скандинавского полуострова, Приуралья, частично Сибири (дальнюю Биармию — ulteriorem Biarmiam).

Морские связи между неолитическими племенами Скандинавии и прибрежья Белого моря существовали с давнишних пор. В незапамятные времена первооткрыватели Беломорья, впервые встретив таких необычных людей со шкурой медведя, покрывавших плечи и голову, как показано на рисунке, могли назвать их по этой причине медвежьим народом — беормами (бьярмами).

Указанная находка человека-медведя, обнаруженная в XIX веке при вспашке огорода на берегу реки Камы в с. Гаревском Пермской губернии и переданная профессору Аспелину для пополнения его знаменитой колекции, дает представление о тех древних людях, которые населяли Север в начале I тысячелетия н. э. Получается, эта старинная медная фигурка передала потомкам первое изображение нашего пращура — биарма, или руса.

По мнению ученых, изготовление поделки относится к I–III векам н. э. Посмотрите на снимок внимательно: у этого удивительного человека непропорционально большая голова с круглыми глазами, крупным носом и вытянутым ртом неожиданно заканчивается мордой медведя со спускающимися на плечи передними лапами, как будто шкура медведя наброшена на его голову. Она, вероятно, иллюстрирует момент перевоплощения древнего человека в своего родственника, тотема-медведя, а возможно, это ритуальное одеяние местных колдунов — шаманов. И, в конце концов, это могло быть обыкновенной повседневной одеждой древних людей, имевших своим тотемом священного медведя.

Подобная накидка из шкуры тотемного зверя сохранилась у местного населения на протяжении столетий. О таком способе ношения звериной одежды на Севере можно узнать из одного древнерусского письменного источника XII века под названием «Вопрошание Кирика». На тревожное сомнение ученого-математика: может ли священник носить одежду из медвежьей шкуры, было дано удивительно демократичное разрешение епископа Нифонта: «А пърт деля, в чем хотяче ходити нетоуть беды, хотя и в медведине…». В старину медвединой называли специально выделанную для повседневного ношения шкуру этого грозного зверя.

Косвенным подтверждением того, что Биармия получила свое название от медведя, служит еще одно свидетельство, почерпнутое из тех же древнескандинавских письменных источников. В сагах упоминается имя местного божества Юмала, или Йомалли, которому поклонялись племена биармов. Это был идол, держащий на коленях серебряную чашу для пожертвований и, вероятно, изготовленный из дерева, так как герой одной из саг при попытке снять ожерелье с его шеи, легко отрубил секирой голову.

Большинство исследователей, пытаясь разгадать имя этого истукана, склоняются к мысли, что Юмала, или Йомалли означает в переводе с угро-финского языка — бог или божество. Так, по мнению М. А. Кастрена, в финно-угорской мифологии Юмала, а точнее слово juma означала небо или бог неба, в современном финском языке jumala — бог. В других родственных языках, считал исследователь шаманства в Сибири С. Шишков (1864), понятие Бога выражалось через эту же производную форму, например эстонское — Юммаль, лопарское (саамское) — Юмбель, Йиммель, коми-зырянское — Йомаль и Йен.

Мы же полагаем, если данное слово разбить на две части: Юм-мала или Йом-малли, то первая Юм и Йом — действительно означает божество, бог (например, Юм — было первоначальное название бога у ненцев, позже превратившееся в Нум — небо, у марийцев бог также назывался Юмо. В иранской мифологии Йиама — первопредок человечества, образ, восходящий к первочеловеку Яме в ведической мифологии). Вторая же часть термина — мала или малли, по нашему мнению, означает не что иное, как медведь, получивший, вероятно, в архаичные времена еще одно такое табуированное название. Ведь с древнейшего индоарийского праязыка слово mallu переводится — медведь, а Юмала или Йомалли, выходит, означает — бог-медведь. Более того, вероятно, слово mallu явилось позднее и основой термина, обозначающее у русских поклонение богу, божеству — молю бога, молитва и молиться.

Древнескандинавские картографы также косвенно указывают на тождество Руси и Биармии. Если посмотреть на исландскую карту 1250 года, где представлено изображение «круга земного», то мы не найдем на ней Биармии, а только упоминание о том, что когда-то «Биармы здесь жили (Biarmar habitauit hic)». Как известно, последнее посещение скандинавами этой страны датируется 1222 годом, когда Андрей Скьялдарбанд (Skialdarband) с напарниками воевал в Биармии и после этого она исчезает из письменных и картографических древнескандинавских памятников. Все говорит о том, что северным германским народам уже становится известна Русь (Rusia), которая показана на карте севернее Скифии, на одной широте («круге») с Норвегией, Швецией, Исландией. Древний картограф знал, что где-то на Крайнем Севере должна быть и Биармия, поэтому не забыл сделать указание: «Биармы здесь жили». То есть с древнескандинавской карты Биармия исчезла, а Русь заняла ее место. Кстати, южнее Скифии указано Кио (на других картах Киовиа), по мнению некоторых историков, обозначающее Киев или Киевское государство, а Русь показана отдельно от «своей матери» и причем расположена она значительно севернее.

Обратимся к другому скандинавскому свидетельству. В «Саге о Самсоне Прекрасном» (около 1350) говорится: «Русь расположена к востоку и северу от Балтийского моря, а северо-восточнее Руси находится страна, именуемая Йотунхеймом». Здесь четко зафиксировано расположение Древней Руси, которая, бесспорно, находится в североевропейской части будущей России, а не на юге, причем, древний автор саги при ее описании как бы просто заменяет полузабытый термин Биармия на Русь. Ведь указанная фантастическая страна с троллями и великанами, царство мертвых — Йотунхейм, ранее была всегда связана только с Биармией (если вспомнить произведение Саксона Грамматика) и граничила с ней по северным рубежам.

Расположение Древней Руси показал другой северный писатель. Речь идет об исландском епископе Скал хо л те. По свидетельству этого священнослужителя, приведенному в XIV веке: «На восток от Дании лежит Свитьод, а на север — Норвегия, а на восток от Норвежской страны естъ земля русов».

О точно таком же расположении Руси говорил Адам Бременский. Перечисляя северные племена: нордманнов (норвежцев), данов, готов, свеонов (шведов) и фантастических амазонок, он указал, что за ними, между «краем женщин» и Руссией (Ruzzia) обитают племена: визи (Wizzi), мири (Mirri), скути или чути (Scuti), т. е. летописные — весь, меря, чудь. Здесь четко зафиксировано географическое положение древней Руси — она находится на Севере, так как никто не будет отрицать, что указанные племена в Приднепровье или вблизи его никогда не обитали.

Имеется еще одно интересное, относящееся к этому же периоду времени, свидетельство о Руси, и расположение ее, судя по описанию, совпадает с бывшим местонахождением Биармии. Известный путешественник из Венеции Марко Поло (1254–1324) в своей знаменитой «Книге о разнообразии мира» дал описание нашего древнего государства. Причем он четко фиксирует, что «Росия — большая страна на севере». Обычно тут исследователи в голос утверждают, что все страны, расположенные выше Черного моря, считались северными, и здесь Росию нужно соотнести с Киевским княжеством. Это абсолютно неправильно. Марко Поло в описании Руси не забыл указать, что «страна эта не торговая, но много у них дорогих мехов высокой ценности; у них есть соболя, и горностаи, и белки, и эрколины. И множество славных лисиц, лучших в свете. Много у них серебряных руд; добывают они много серебра». (Книга…, CCXVIII.) Думается, комментарии излишни, в «степях Украины», то бишь в Киевском княжестве, указанных зверей с таким ценным мехом никогда не водилось, да и о залежах серебра в Приднепровье ничего не было слышно. Однозначно, Древняя Русь располагалась именно на Севере, а не просто «севернее Черного моря».

Путешественник из Венеции подметил еще одну главную особенность, что «самый сильный холод в свете в Росии; трудно от него укрыться», страна эта очень большая, «до самого моря-океана», и что интересно, Марко Поло дает указание, что на островах этого северного моря водятся соколы и кречеты. Один из авторов в своей книге «Зимняя сторона» рассказал о так называемом кречатьем промысле, существовавшем с незапамятных времен здесь у нас на Севере. Ловлю соколов-кречетов производили ватаги из местных жителей прибрежья Белого моря по заказу великокняжеского и царского двора Руси для проведения соколиной охоты и поставки в другие страны. Предоставление в дар сокола правителю какого-нибудь государства от русского царя или великого князя считалось самым дорогим подарком.

Описывая границы Руси, Марко Поло упомянул не какую-нибудь страну, находящуюся по соседству, а именно Норвегию, подметив, что туда «путь недолог, и если бы не холод, так можно было бы туда скоро дойти, а от великого холода нелегко туда ходить». (Книга…, CCXVIII.) Марко Поло представил еще одну северную страну, граничащую с Русью, богатую пушниной и мехами, названную им страной Тьмы, где постоянно темно. Все говорит о том, что знаменитый путешественник как бы дал описание не Руси, а исчезнувшей Биармии, хотя и не имел о ней ни малейшего представления.

Не на нее ли намекал римский географ Помпоний Мела еще в I веке н. э., приводя сведения о стране, расположенной к северу от Скифии, одновременно утверждая, что все эти племена объединены одним общим именем — берги, как видите, созвучное со скандинавскими биармами (бьярмами). Не трудно догадаться, что основой тех и других названий племен, населявших северные территории, являлось слово бер — медведь.

Можно привести еще ряд примеров, что Русь и Биармия — это одна и та же страна или просто территория, которую с древнейших времен населял народ, поклонявшийся своему священному животному — медведю и из-за этого получивший у северных и западных (восточных) писателей будто бы разные, но одинаковые по смыслу, названия: беры (беормы, биармы) и русы (урсы) — медвежий народ.

Вместо заключения

Из всего вышесказанного напрашивается очень важный вывод. Историю долетописной Руси необходимо отождествить с древней историей Биармии. Из тех незначительных фрагментов древнескандинавских саг, где упоминаются короли таинственной северной страны, проводимые войны, появляется возможность реконструкции неизвестных страниц истории Древнерусского государства, которое, на наш взгляд, существовало задолго до появления Новгорода и Киева. Об этом неоднократно говорил и наш великий историк В. Н. Татищев, о том же свидетельствовала Иоакимовская летопись. На наш взгляд, нужно очень внимательно изучить древнескандинавские произведения, не только опубликованные на русском языке, но особенно необходимо обратить внимание на неизвестные пока российским ученым, ждущие своего часа, древние произведения, находящиеся в архивах Дании, Норвегии, Швеции и других стран. Глубокого, более внимательного изучения требует, повторимся, известное произведение Саксона Грамматика, где он указывает на существование страны Биармии со времен рождения Христа, подвергавшейся в течение нескольких столетий неоднократным набегам скандинавов, а также — ее народе и правителях. Разгадав тайну существования Биармии, сможем познать и до летописную историю нашего государства.

Мы до такой степени привыкли к началу нашей письменной истории лишь со времен призвания Рюрика в 862 году, что дальше этих событий боимся заглянуть в глубь веков, чтобы не выглядеть смешными перед приверженцами фундаментальной, не признающей никакой критики и иных суждений, исторической науки. А стоит внимательней отнестись ко многим древним произведениям, как зарубежным, так и отечественным, особенно к такому, неизведанному до конца, огромному пласту устного народного творчества русского народа, как былины или, по-поморски, — старины.

Ведь только в одной нашей родной Зимней Золотице, расположенной на Зимнем берегу Белого моря, еще в прошлом столетии пели былины (старины) более пятидесяти сказителей, в том числе и знаменитая семья Крюковых. Имя нашей землячки Марфы Семеновны Крюковой когда-то гремело по всему Советскому Союзу. А сколько их было в Мезени, Пинеге, Заонежье, других местах Архангельской губернии — и не счесть. Главное, сейчас нужно окончательно не лишиться веками накопленного духовного богатства русского северного народа.

Несколько лет назад мы уже обращались через средства массовой информации, что в учебных учреждениях Архангельской области (хотя бы начать отсюда) необходимо обязательно ввести курс изучения северных преданий и сказаний, чтобы окончательно не утратить народную былинную традицию. Древнейшие сказания или, как говорили в Поморье, старины, требуют дальнейшего глубокого изучения, а подрастающее поколение обязательно должно их знать и помнить. Древние стихи могут дать еще очень много любопытнейшей информации о долетописной Руси, истории русского народа. Главное, никогда не надо забывать очень важной аксиомы — у людей, которые не знают своего прошлого, не бывает будущего.

Литература

1. Алексеев М. Л. Сибирь в известиях западноевропейских путешественников и писателей. 1932. Т.1.

2. Английские путешественники в Московском государстве в XVI веке. Перевод Ю. В. Готье. Л., 1937.

3. Арбман Х. Викинг. Перевод Н.В, Ереминой. СПб.: Евразия, 2006.

4. Афанасьев А. Н. Поэтические воззрения славян на природу. М.: Совр. писатель, 1995. Т.1.

5. Бартольд В. В. Арабские известия о русах // Сочинения, Т.2, ч.1. М., 1963.

6. Белавенец. Материалы по истории русского флота. М.—Л., 1940.

7. Боевая летопись русского флота: Хроника важнейших событий военной истории русского флота с IX в. по 1917 г. М.: Воениздат МВССССР, 1948.

8. БремА. Жизнь животных. СПб., Т.1, 1902.

9. БубрихД.В. Происхождение карельского народа. Петрозаводск, 1947.

10. Бычков А. Киевская Русь. Страна, которой никогда не было? Легенды и мифы. М.: Астрель, 2005.

11. Вернадский Г. В. Киевская Русь. М.:Аграф—Тверь: Леан, 2001.

12. Визе В. Ю. Моря Советской Арктики. М.—Л., 1948.

13. Викинги: набеги с Севера. Перевод с англ. Л. Фло-рентьевой. М., 1996.

307

14. Висковатов А. Краткий исторический обзор морских походов русских и мореходства их вообще до исхода XVII столетий. СПб., 1864.

15. Всемирная история. Энциклопедия. М.: Олма-Пресс образование. Т.2, 2006.

16. ГвинДж. Норманны. Покорители Северной Атлантики. М.: Центрополиграф, 2003.

17. Гебелъ Г. Биармия в низовьях Северной Двины // Известия Архангельского общества изучения Русского Севера (ИАОИРС), № 9, 1910.

18. Гедеонов С А. Варяги и Русь. СПб., 1876. Переиздание: М.: Русская панорама, 2004.

19. Глазырина Г. В. Alaborg «Саги о Хальвдане, сыне Эй-стейна». К истории Русского Севера // Древнейшие государства на территории СССР. М., 1984.

20. Глазырина Г. В., Джаксон Т. Н. Древнерусские города в древнескандинавской письменности. М.: Наука, 1987.

21. Глазырина Г. В. Исландские викингские саги о Северной Руси. М., 1996.

22. Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. М.: АСТ, 2002

23. Гуревич А. Я. Походы викингов. М.: Наука, 1966.

24. Джаксон Т. Н. Четыре норвежских конунга на Руси: из истории русско-норвежских политических отношений последней трети X — первой половины XI в. М.: Языки русской культуры, 2002.

25. Джаксон Т. Н. Древнерусские топонимы в древнескандинавских источниках. М.: Языки русской культуры, 2001.

26. Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе. М.: Ладомир, 2000.

27. Джаксон Т. Н. Исландские королевские саги о Восточной Европе (первая треть XI в.). М., 1994.

28. Джаксон Т. Н., Глазырина Г. В. Русский Север в древнескандинавской письменности: отечественная историо

308

графия вопроса о локализации Бьярмии XVIII–XIX вв. // История и культура Архангельского Севера. Вологда, 1986.

29. Джонс Г. Викинги. М.: Центрполиграф, 2003.

30. Древние племена Восточной Европы. Путеводитель Государственного Эрмитажа. Л., 1978.

31. Повесть временных лет Нестора. ПСРЛ, т. I

32. Древняя Русь в свете зарубежных источников (под ред. Е. А. Мельниковой). М.: Логос, 2001.

33. Зиверс Г. Метафизическое буйство арийского медведя // Элементы. М., № 7, 2000.

34. ЕфименкоП.С. Заволоцкаячудь. Архангельск, 1869.

35. Иловайский Д. И. Становление Руси. М.: АСТ, 2003.

36. Иловайский Д. И. Еще о происхождении Руси // Начало Руси. М.: Олимп, 2002.

37. Ипатьевская летопись. ПСРЛ, Т. П.

38. Исландские саги. СПб., Т.1, 1999.

39. КапперДж. П. Викинги Британии (перевод Ю. И. Ларионова). СПб.: Евразия, 2003.

40. Карамзин Н. М. История государства Российского. М.: Терра, Т.1–4, 1998.

41. Кириллин С. Расовая теория и «украинский вопрос» // http: //www.kolev3.narod.ru/books/rasa.kiril.htm.

42. Китнер Ю.И. В. Н. Татищев в Швеции // Архангельск в XVIII в. СПб., 1997.

43. Ключевский В. О. Курс русской истории. Кн. 1. Ростов-на-Дону: Феникс, 2000.

44. Кожинов BJ5. История Руси и русского слова. Современный взгляд. М.: ЧАРЛИ, Московский учебник-2000, 1997.

45. Кордт В. Библиографические заметки об иностранных путешественниках по России до конца XIII в. // Ученые записки Юрьевского университета, № 2, 1893.

46. Костомаров ИМ. Русская история в жизнеописаниях ее главнейших деятелей. Ростов-на-Дону: Феникс, Т. 1, 1997.

309

47. Костомаров Н. И. Севернорусские народоправства во времена удельно-вечевого уклада (История Новгорода, Псков и Вятки) // История Руси Великой. М.: Мир книги, Т. 11, 2004.

48. Кузнецов С. К. К вопросу о Биармии // Этнографическое обозрение, № 2–3, 1905.

49. Леонтьев А. И. Зимняя сторона. Архангельск: Правда Севера, 1999.

50. Леонтьев А. И., Леонтьева М. В. Биармия: северная колыбель Руси. М.: Алгоритм, 2007.

51. Леонтьев А. И., Леонтьева М. В. Истоки медвежьей Руси. М.: Алгоритм, 2007.

52. Лесной С. Откуда ты, Русь? Ростов-на-Дону: Донское слово. Квадрат, 1995.

53. Летопись занятий Археографической Комиссии, вып. XII, 1901.

54. ЛященкоАЛ. «Eymundar saga» и русские летописи // Изв. АН СССР, VI сер., Т.20, № 12, 1926.

55. Маковский М. М. Сравнительный словарь мифологической символики в индоевропейских языках. М.: Вла-дос, 1996.

56. Марков С. Н. Избранные произведения. М., Т. 1, 1990.

57. Марр НЛ. Автобиография // Избранные работы. М.: ГСЭИ, Т.1, 1932.

58. Марр Н. Я. Основные вопросы языкознания // Избранные работы. М.: ГСЭИ, Т.2, 1936.

59. Марр Н. Я. О языке // Избранные работы. М.: ГСЭИ, Т.2, 1936.

60. Мату зова В.И. Английские средневековые источники IX–XIII вв. М., 1979.

61. Мачинский ДА. Волховская Русь (VIII–IX вв.) // Современность и археология. СПб., 1997. С. 71–75.

62. Мейнандер К. Ф. Биармы // Финноугры и славяне. Доклады первого советско-финляндского симпозиума 15–17.11.1976. Л., 1979.

310

63. Мельникова ЕА. Древнескандинавские географические сочинения. М.: Наука, 1986.

64. Насонов АЛ. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства: Историко-географичес-кое исследование. М., 1951.

65. Наровчатов С. С. Необычайное литературоведение. М.: Молодая гвардия, 1973.

66. Нидерле Л. Славянские древности. М.: Алетейа, 2000.

67. Никитин АЛ. Биармия и древняя Русь // Вопросы истории, № 6, 1976.

68. Никитин А. Л. Основания русской истории. М., 2001.

69. Новая иллюстрированная энциклопедия в 20 томах. М.: Мир книги, 2000–2001.

70. Новгородская Карамзинская летопись. ПСРЛ, т. 42.

71. Новгородская первая летопись. ПСРЛ, т. III.

72. Новосельцев АЛ. Восточные источники о восточных славянах и Руси VI–IX вв. // Древнерусское государство и его международное значение.

73. Овсянников О. Архангельский клад // Правда Севера. 31.10.89 г.

74. Орозий П. История против язычников. СПб.: Але-тейя, Кн. I–III, 2001.

75. Повесть временных лет по Лаврентьевскому списку. Л., 1926.

76. Паранин В. И. Историческая география летописной Руси. Петрозаводск: Карелия, 1990.

77. Помпоний Мела // Античная география / Сост. М. С. Бондарский. М., 1953.

78. Поселянин Е. Богоматель. Описание Ее земной жизни и чудотворных икон. СПб., 1919.

79. Путешествия русских послов XVI–XVII вв. Статейные списки. М.—Л., 1954.

311

80. Роэсдалъ Э. Мир викингов. Викинги дома и за рубежом. Перевод Ф. Золотаревской. СПб.: Всемирное слово, 2005.

81. Рыдзевская ЕЛ. Сведения о Старой Ладоге в древ-несеверной литературе // КСИИМК. М.—Л., вып. 11, 1945.

82. Рыдзевская ЕЛ. Сведения по истории Руси XIII в. в «Саге о короле Хаконе» // Исторические связи Скандинавии и России IX–XX вв. Сборник статей. Л.: Наука, 1970.

83. Рыдзевская ЕЛ. Древняя Русь и Скандинавия в IX–XIV вв: Материалы и исследования. М., 1978.

84. Рыжков JI.Н. О древностях русского языка. М., 2002.

85. Рыжов К. В. Все монархи мира. Западная Европа. М.: Вече, 2001.

86. Сенковский О. И. Собрание сочинений. СПб.: Изд. Смирдина, Т.5, 1859.

87. Сойер П. Эпоха викингов. Перевод А.П. Санина. СПб.: Евразия, 2006.

88. Соловьев СМ. История России с древнейших времен. М.: АСТ-Фолио. Кн.1., 2001.

89. Софийская первая летопись. ПСРЛ, т. V.

90. Степанов Ю. С. Основы общего языкознания. Учебное пособие. М.: Просвещение, 1975.

91. Страленберг Ф. И. Записки капитана Филиппа Иоганна Страленберга об истории и географии Российской империи Петра Великого.

92. Стриннголъм А. Походы викингов. Перевод И. Шемякина. М.: АСТ, 2002.

93. Стурлусон С. Круг земной. М.: Наука, 1980.

94. Татищев В. Н. История Российская с самых древнейших времен. М.—Л., Т.1, 1962.

95. Тацит Корнелий. О происхождении германцев и местоположение германцев //Анналы. Малые произведения. История. М.: АСТ, 2001.

312

96. Телыгуховский. Борьба русского народа за выход к Балтике (XIII–XVII вв.) // Военно-исторический журнал, № 7, 1940.

97. Тиандер К. Поездки скандинавов в Белое море. СПб., 1906.

98. Тиандер К. Датско-русские исследования. Петроград, вып. 3, 1915.

99. Титпмар Мерзебургский. Хроника (в 8 книгах). М.: Русская панорама, 2005.

100. Фас мер М. Этимологический словарь русского языка. СПб.: Терра-Азбука, 1996, Т. 2.

101. Фосс М. Е. Древнейшая история Севера Европейской части СССР. М., 1952.

102. Успенский Ф. И. История Византийской империи. М.: АСТ-Астрель, 2001.

103. Хенниг Р. Неведомые земли. М., Т. 4, 1961.

104. Шаскольский И. П. Договоры Новгорода и Норвегии // Исторические записки. М: АН СССР, вып. 14, 1945.

105. Шаскольский И. П. Экономические связи России с Данией и Норвегией в IX–XVII вв. // Исторические связи Скандинавии и России. IX–XX вв. Сб. статей. Л., 1970.

106. Шаскольский И. Борьба Новгорода со Швецией перед Невской битвой // Военно-исторический журнал, № 7, 1940.

107. Шашков С. Шаманство в Сибири // Записки РГО. Кн. 2, 1864.

108. Шахматов АЛ. Разыскания о русских летописях. М.: Академический проект, Жуковский: Кучково поле. 2001.

109. Nansen F. Nebelheim. Leipzig, 1911.

110. Petermanns Mitteilungen. 1869.

111. The Viking Longship // http://drakkar.da.ru.

112. Torfaeus T. Historia rerum Norwegicarum. Kobenhavn, Т. III, 1711.

313

113. ReuterO.S. Germanische Himmelskunde. Munchen, 1934.

114. Snorres kongesagaer. Gildendal, 2003.

Комментарии

1

1 Фюльке, фюлк (fylke, в переводе племя, народ) — административно-территориальная единица в Норвегии. — Примеч. ред.

Примечания

1

1 Западное море — Северное море.

2

2 Локоть — примерно 45 см.

3

3 Здесь перевод Матузовой неточен, в данном случае слово из рукописи Альфреда «hwael», как сам уважаемый переводчик в примечании указывает, следует переводить как «кит», так как двадцатиметровых моржей в природе не существует.

4

4 «Храна» — ездовые олени.

5

5 «Стэлхрана» — олени для заманивания.

6

6 Свеоланд — Швеция.

7

7 Колмогорская пристань — Холмогоры, расположенные вверх по реке в 80 км от устья Северной Двины.

8

8 Варгав — северный норвежский порт Вардё.

9

9 Северный Нос — мыс Нордкап.

10

10 Вина (Северная Двина) — Vina в исландских и скандинавских сагах.

11

11 Биармия — так, а не иначе будет звучать (в нашем авторском тексте) это слово и в дальнейшем для облегченного прочтения этого слова, хотя в русской транскрипции должно звучать — Бьярмия от древнескандинавского (норренского) Bjarmaland.

12

12 Глизисвалл (Glaesisvall) — янтарная земля, там, по древнему народному верованию, находилась страна бессмертия, где жизнь людей продолжалась несколько столетий (по А. Стриннгольму); таинственная и неведомая страна, которая находилась за Биармией, точнее восточнее ее, если ехать из Норвегии (по С. К. Кузнецову).

13

13 В «Пряди об Эймунде» говорится о норвежском конунге из рода Харальда Прекрасноволосого Хринге, правившем в Упланде. Он был отцом героя саги Эймунда Хрингссона, побратима Олафа (Харальдссона) Святого (995–1030). Не исключено, что в «Саге о Боси» идет речь именно об этом конунге.

14

14 Снелауг, Снелауга — в переводе означает «снежная», имя героини саги, вероятно, дано с намеком на ее северное происхождение.

15

15 Гундигаланд — эта страна якобы, находилась на севере между Финмарком и Бьярмаландом (Биармией). Не исключено, что она могла быть придумана составителями саги по имени сказочного героя Эдды Гундинга.

16

16 Гундинги — древние писатели относили их к категории «удивительных народов» наряду с великанами, пигмеями, циклопами и др.

17

17 Тор — скандинавский бог грома, молнии, бури и одновременно бог плодородия, покровительствовавший людям в их жизни.

18

18 Свионы, или свеоны — обычно под ними древние писатели подразумевали предков шведского народа.

19

19 Сага об Олафе, сыне Трюггви (в кн.: Русский Север в древнескандинавских сагах. Перевод Т. Н. Джаксон).

20

20 Аустрвег — Восточный путь.

21

21 Кракунес — Воронов мыс. По версии ученых, Кракунес отождествляется с мысом Вороновым, расположенным к западу от Старой Ладоги в 19 км от устья Волхова. Однако в таком случае мыс находится в противоположной стороне от Алаборга, что ставит под сомнение такую локализацию Кракунеса.

22

22 Хлюнскогар — Кленовые леса. По одной версии, Хлюнскогар отождествляется с поселком Кленовый, расположенный на р. Вытегре, по другой — его располагали около устья реки Вуоксы.

23

23 Клюфанданес — Раскалывающийся мыс. По версии ученых, его можно отождествить с мысом Терешиннеми на Ладоге.

24

24 Кирьялаботнар — Карельские заливы. Вероятно, это Финский залив.

25

25 Ногарды — Новгородское княжество. По мнению ученых, это единственная в древнескандинавской письменности попытка передачи русского слова Новгород.

26

26 Руссаланд — Земля руссов. По мнению ученых, это единственный случай написания данной формы топонима в древнескандинавской письменности.

27

27 Гандвик — Колдовской залив, обычно отождествляемый с Белым морем.

28

28 Кнут Великий (960–1035) — король Англии в 1016–1035, король Дании в 1019–1035, король Норвегии в 1028–1035 гг.

29

29 Булла (от латинского слова шарик) — вначале металлическая печать, затем капсула, куда помещался пергамент с важнейшими актами или указами. Позднее слово булла стало применяться к торжественным посланиям пап.

30

30 Рыдзевская Елена Александровна — лучшая советская скандинавистка, обладавшая огромной эрудицией в истории и культуры Скандинавии, была крупнейшим знатоком древнескандинавской литературы, особенно исторических саг. Погибла в ноябре 1941 года во время блокады Ленинграда.

31

31 Лен — административно-территориальная единица в Швеции.

32

32 Поселянин Е. Богоматерь. Описание Ее земной жизни и чудотворных икон. М: АНО «Православный журнал «Отдых христианина», 2002.

33

33 Ключевский В. О. Курс русской истории. Кн. 1. Ростов-на-Дону: Феникс, 2000. — С. 125–135.

34

34 Соловьев СМ. История России с древнейших времен. Кн.1 (Т.1–2). — М.: Фолио,2001. — С. 98–99.

35

35 Соловьев СМ. История России с древнейших времен. Кн.1 (Т.1–2). — М.: Фолио, 2001. — С. 99, 118

36

36 Костомаров Н. И. Две русские народности // История Руси Великой. Т.Н. — М.: Мир книги, 2004. — С. 425.

37

37 Костомаров Н. И. Две русские народности // История Руси Великой. Т.П. — М.: Мир книги, 2004. — С. 425,

38

38 Костомаров Н. И. Две русские народности // История Руси Великой. Т.П. — М.: Мир книги, 2004. — С. 426–428.

39

39 Иловайский Д. И. Еще о происхождении Руси // Начало Руси — М.: Олимп, 2002. — С. 525–526.

40

40 Гедеонов С. Л. Варяги и Русь. — СПб., 1876. Переиздание: М.: Русская панорама, 2004. — С. 315.

41

41 Гедеонов С. Л. Варяги и Русь. — СПб., 1876. Переиздание: М.: Русская панорама, 2004. — С. 311.

42

42 Гедеонов С.Л Варяги и Русь. — СПб., 1876. Переиздание: М.: Русская панорама, 2004. — С. 312.

43

43 Насонов Л. Н. «Русская земля» и образование территории древнерусского государства: Историко-географическое исследование. — М., 1951.

44

44 Повесть временных лет по Лаврентьевскому списку. — Л., 1926. —С. 23.

45

45 Повесть временных лет по Лаврентьевскому списку. — Л.,1926. — С. 25.

46

46 Древняя Русь в свете зарубежных источников. Под ред. Е. А. Мельниковой. — М.: Логос, 2001. — С. 93.

47

47 Лесной С. Откуда ты, Русь? — Ростов-на-Дону.: Донское слово. Квадрат, 1995. — С. 80–81.

48

48 Карамзин Н. М. История государства Российского. T.I, прим. 112. — М.: Терра, 2001. — С. 337.

49

49 Древняя Русь в свете зарубежных источников. Под ред. Е. А. Мельниковой. — М.: Логос, 2001. — С. 288–289.

50

50 Древняя Русь в свете зарубежных источников. Под ред. Е. А. Мельниковой. — М.: Логос, 2001. — С. 289.

51

51 Речь идет о двух известных работах А. А. Шахматова «Введение в курс истории русского языка» (4.1, Пг., 1916) и «Древнейшие судьбы русского племени» (Пг., 1919).

52

52 Бартольд В. В. Арабские известия о русах // Сочинения, Т.2, ч.1. — М.,1963. — С. 819.

53

53 Древняя Русь в свете зарубежных источников. Под ред. Е. А. Мельниковой. — М.: Логос, 2001. — С. 208–213.

54

54 Древняя Русь в свете зарубежных источников. Под ред. Е. А. Мельниковой. — М.: Логос, 2001. — С. 209; Бартольд В. Б. Арабские известия о русах // Сочинения, Т.2, ч.1. — М.,1963. — С. 823–824.

55

55 Древняя Русь в свете зарубежных источников. Под ред. Е. А. Мельниковой. — М.: Логос, 2001. — С. 212.

56

56 Бартольд Б. Б. Арабские известия о русах // Сочинения, Т.2, ч.1. — М. — 1963. — С.823–824.

57

57 Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. — М.: АСТ, 2002. — С. 190, прим. 16.

58

58 Кожинов В. В. История Руси и русского слова. Современный взгляд. — М.: ЧАРЛИ, Московский учебник-2000, 1997.

59

59 Нидерле Л. Славянские древности. — М.: Алетейа, 2000. — С. 160.

60

60 Паранин В. И. Историческая география летописной Руси. — Петрозаводск: Карелия, 1990. С. 120–121.

61

61 Новосельцев А. П. Восточные источники о восточных славянах и Руси VI–IX вв. // Древнерусское государство и его международное значение. — С. 418.

62

62 Гумилев Л. Н. Древняя Русь и Великая степь. — М.: АСТ, 2002. — С. 168.

63

63 Новосельцев А. П. Восточные источники о восточных славянах и Руси VI–IX вв. // Древнерусское государство и его международное значение. — С. 417–419.

64

64 Лаврентьевская летопись. ПСРЛ. Т. VII.

65

65 Успенский Ф. И. История Византийской империи. — М.: АСТ-Астрель, 2001. — С. 575.

66

66 Лесной С. Откуда ты, Русь? — Ростов-на-Дону: Донское слово. Квадрат, 1995. — С. 89–90.

67

67 Шахматов А. А. Разыскания о русских летописях. — М.: Академический проект, Жуковский: Кучково поле, 2001. — С. 3–4.

68

68 Лесной С. Откуда ты, Русь? — Ростов-на-Дону: Донское слово. Квадрат, 1995. — С. 257.

69

69 Татищев В. Н. История Российская. Т.1. — М.: АСТ, 2003. — С. 352.

70

70 Татищев В. Н. История Российская. Т.1. — М.: АСТ, 2003. — С. 55.

71

71 Кожинов В. В. История Руси и русского слова. Современный взгляд. — М.: ЧАРЛИ, Московский учебник-2000, 1997.

72

72 Татищев В. Н. История Российская. Т.1. — М.: АСТ, 2003. — С. 55–56.

73

73 Кожинов В. В. История Руси и русского слова. Современный взгляд. — М.: ЧАРЛИ, Московский учебник-2000, 1997.

74

74 Мачинский Д. А. Волховская Русь (VIII–IX вв.) // Современность и археология. СПб., 1997.

75

75 Страленберг И.-Ф. Записки капитана Филиппа Иоганна Страленберга об истории и географии Российской империи Петра Великого.

76

76 Кириллин С. Расовая теория и «украинский вопрос» // http://www.kolev3.narod.ru/books/rasa.kiril.htm.

77

77 Бычков А. Киевская Русь. Страна, которой никогда не было. Легенды и мифы. — М.: Астрель, 2005. — С. 314.

Content

А. И. Леонтьев, М. В. Леонтьева
Походы норманнов на Русь

Вместо введения

Часть 1 Путешествие в Белое море тысячелетней давности

Часть 2 Походы норманнов на Русь в древнейшие времена

Часть 3 Эпоха викингов

Часть 4 Походы норманнов на Русь в исторические времена

Часть 5 Походы норманнов и свеев в Гардарики

Часть 6 Начало Руси: Юг или Север?

Часть 7 Гардарики, Русь и Биармия

Вместо заключения

Литература

Комментарии

Примечания