Брайан Ходж

Реквием

Великие уходят из жизни, чтобы возродиться в мифах. Такие мысли бродили в моей голове, когда Дуг и я спускались по очередной отвесной стене. В полном альпинистском снаряжении, в рюкзаками на плечах, по веревкам, надежно закрепленным на вершине обрыва. Вокруг расстилалась Божья страна. Потому что никто, кроме Создателя, не мог приглядывать здесь за нами. Даже в августе в колорадской части Скалистых гор не бывало туристов, и уже на небольшой высоте температура падала до октябрьской. Когда утром мы покидали Форт Коллинз, теплые рубашки и куртки могли вызвать разве что смех. А ют теперь, на продуваемом всеми ветрами гранитном обрыве, они пришлись очень даже кстати.

Мы приземлились у подножия обрыва, стукнувшись о землю каблуками ботинок (каблуки Дуга ударились жестче). Я переносила горный маршрут гораздо легче, и мне оставалось только гадать, как относится он к тому, что над ним берет верх женщина на двадцать лет моложе его. Хотя речь шла только о физической форме и результат, по большому счету, был одинаков: оба внизу, оба целы и невредимы.

Приземлились мы целыми и невредимыми. Освободившись от веревок, ремней и блоков, необходимых для спуска, поправив рюкзаки (в них находилось звукозаписывающее оборудование весом в семьдесят фунтов и стоимостью в четыре «штуки»), мы двинулись на север, через широкое плато, меж качающихся сосен.

В погоню за призраками.

— Ты хоть задумывался над тем, что мы здесь делаем? Почему очутились здесь? — Эти вопросы давно уже рвались с моего языка. С тех самых пор, как Дуг проникся этой идеей и мы начали тренировки: без альпинистских навыков идти в горы не имело смысла. — Мы ведь исходим из бредней какого-то отшельника, который, возможно, в первый же день свалился в лихорадке, да так от нее и не оправился.

Дуг кивнул. Блеснув маленьким рубином в ухе. Улыбнулся, чем-то напомнив мне мужчину из страны Мальборо.

— Если бы мы остались дома, завтра у тебя возникло бы желание перерезать себе вены из-за того, что мы не решились проверить его слова.

Насчет вен он, конечно, перегнул палку, но я понимала, что в принципе он прав. Больше всего на свете мне хотелось узнать, правда это или вымысел. Но и прагматизм брал свое. Не хотелось чувствовать себя полной дурой, если бы этот поход подарил нам лишь роскошный закат и высвеченное миллиардами звезд ночное небо.

— Знаешь, что мог слышать этот парень? Возможно, сюда каждый год приходит какой-нибудь страстный поклонник и включает магнитофон.

— И голограмму?

Пришлось признать, что крыть мне нечем. Откуда брался видовой ряд, я объяснить не могла.

У каждого из нас были причины для марш-броска в горы. У меня духовные, у Дуга — меркантильные. Я видела в нем «дитя цветов» конца шестидесятых, лишенное присущей хиппи сентиментальности. Поэтому он прекрасно вписался в восьмидесятые и последующие годы. Высокий, подтянутый, с грубоватым, но симпатичным лицом, он никогда не переставал подсчитывать расходы и доходы, с тем чтобы неизменно оставаться в плюсе. Сфера его деятельности накрывала Денвер и окрестности. Он был агентом музыкальных групп и отдельных исполнителей, организовывал клубные концерты, не брезговал и «бутлеггерством».

Если появлялась возможность заработать бакс-другой незаконной записью и ее продажей, Дуг ее не упускал. Приносил специальное оборудование в концертный зал, устанавливал в зоне наилучшей слышимости. Подкупал звукоинженера и подключался к микширующему пульту. Продавал незаконные дубликаты мастер-кассет студиям от Лос-Анджелеса до Лондона. Дуг Рис вел дела едва ли не со всеми производителями пиратских альбомов и дисков, не только в США, но даже в Австралии.

Я знала, что ему плевать едва ли не на все, что я полагала святым. И тем не менее иногда работала с ним, а то и спала. Почему нет, многие продают душу ради рок-н-ролла.

Я успокаивала себя тем, что он никогда не подводил друзей. И действительно, Дуг лез из кожи вон, обеспечивая мне и моей «Овации» выступления в Денвере, Болдере, Форте Коллинз. Да, случалось, что глядя на свое отражение в зеркале, я видела двадцатичетырехлетнее клише — высокую гибкую женщину с длинными волосами, поющую о горькой обиде и детской надежде. Что с того, это была честная работа.

В отличие от пособничества бутлеггеру. Только не надо спрашивать, что оплачивалось лучше. И это приходилось принимать в расчет, если ставилась цель покорить Лос-Анджелес. Тут требовался не только характер, но и деньги. Те самые грязные деньги. Я успокаивала себя тем, что в какой- то момент останется одно творчество.

Мы все продаем свои души. Только иногда не хотим в это верить.

Согнувшись под тяжестью рюкзаков, Дуг и я шагали к далеким пикам, покрытым шапками никогда не тающего снега. И музыку здесь творил только ветер.

Ближе к вечеру мы вышли на цель. Увидели перед собой естественный амфитеатр, огромную нишу подковообразной формы, словно вырубленную на горном склоне. Высившиеся вокруг сосны и ели всем своим видом показывали: да, в этом идеальном месте и случилась трагедия. Здесь для меня умерла музыка. Я увидела деревья, вершины которых, как ножом, срезало самолетное крыло.

Память услужливо подсказала имена. Теренс Доббинс. Дилан Прайс. Йен Смит-Тейлор. Джон Уэйкфилд. Гении, все и каждый в отдельности. Мне недоставало их, как братьев, как возлюбленных, как отцов, как закадычных друзей. Они были для меня всем, и даже больше.

«Грендели», думала я. Покойтесь с миром.

Дуг поставил рюкзак на огромный валун размером с «фольксваген», зарывшийся колесами в землю. Уголком глаза я видела, что он смотрит на меня, наблюдает, как я это все воспринимаю. Я же буквально окаменела. Он подошел ко мне, словно отец — к ленивой дочери, снял с меня рюкзак, откинул с шеи волосы и, совершенно неожиданно для меня, нежно поцеловал узенькую полоску кожи над воротником.

И правильно. Я нуждалась в ласке, нуждалась в нежности. Но куда больше мне хотелось, чтобы это был Теренс. Или Дилан, Йен, Джон. Хотелось почувствовать отклик их душ на прибытие человека, в жизнь которого они вошли чуть ли не десять лет тому назад и остались там навсегда. Который до сих пор грустил, слушая их альбомы.

Но… меня поцеловал Дуг. Всего лишь Дуг.

— Ты чувствуешь? — прошептал он. — Я готов поверить, что какая-то их часть по-прежнему — здесь.

Дуг оглядел амфитеатр, звукозаписывающее оборудование уже торчало из рюкзаков.

— Ты не собираешься плакать, не так ли?

Вот и вся его нежность.

Я оставила его соединять провода, а сама пошла по тропе, которую пропахал арендованный ими частный самолет на пути в вечность. Остановилась в центре амфитеатра.

Посмотрела вверх и увидела парящего надо мной ястреба. Увидела пики, близкие и дальние, покрытые листвой и снегом. Пасторальное спокойствие, диснеевская тишина. Не так-то легко представить себе, что именно здесь сгорели в огне жизни музыкантов группы, которая называлась «Грендель».

Я шла по сосновым иголкам, прошлогодней листве, камешкам, земле, всему тому, что собиралось в амфитеатре десятки, сотни тысяч лет. Обломки давно исчезли, но я гадала, все ли кусочки тел удалось собрать. Гадала, а не шагаю ли я по братской могиле. Гадала, а не пора ли мне снять джинсы и отдаться той самой земле, которая, возможно, поглотила их.

Грендель, так звали чудовище, убитое Беовульфом. Группа возникла в Лондоне в конце семидесятых годов, феникс, возродившийся из пепла британского рока. Время эта стало и счастьем, и проклятием. Как и пророки, чтимые везде, кроме своего отечества, дома фэнов у них практически не было. Зато на другой стороне Атлантики они стали культовыми фигурами для поклонников интеллектуального рока и одаренной богатым воображением молодежи среднего класса, которым претили панки-нигилисты с их минималистским подходом, в мгновение ока покорившие Лондон.

«Грендели» подписали контракт с лос-анджелесской звукозаписывающей компанией «Тореадор рекордс», и я до сих пор помню презентацию их первого альбома в 1980 году, «Здесь могут водиться драконы». Этой фразой на средневековых картах обозначали границы известного мира, за которыми путешественника могло ждать все что угодно. Вот и обложку альбома украшало изображение карты мира на древнем пергаменте. А под ней? Музыка олимпийских богов.

Помимо гитары и синтезатора они широко использовали мандолину, клавесин, церковный орган, свирели, лютню, арфу… потрясающее разнообразие. Их музыка навевала мысли о Темных веках, григорианских песнопениях. Предтечи готического рока, они или опередили свое время, или опоздали на десяток веков. Хотя тысячу лет тому назад за такую музыку их сочли бы колдунами и сожгли на костре. Но, так уж вышло, они сгорели и в наши дни.

Второй их альбом, «Сочувствие к чудовищу», появился в 1981 году. В нем рассказывалась история Беовульфа с позиции Гренделя. Потом они выдали «Одиссею», историю Лейфа Эрикссона. И, наконец, в 1983 году разродились своим самым честолюбивым проектом, альбомом «Кара». В нем они рассказали историю Влада, кровожадность которого положила начало легенде о Дракуле. С этим альбомом они пронеслись туром по всей Америке. У меня хранится вырезка из «Роллинг стоун», я ламинировала этот листок пластиком, с рецензией на стартовый концерт турне, который состоялся в «Мэдисон сквер гарден» 17 июня 1983 года.

Они гастролировали еще несколько недель, каждое выступление проходило с аншлагом. Наверное, это действительно было потрясающее шоу, и я продала бы тело и душу, чтобы увидеть его. Но «Грендель» и так помогла мне пройти сквозь чистилище для молодежи, которое зовется средней школой. Я и тогда была клише, даже мой нонконформизм не отличался оригинальностью. Щупленькая, с маленькой грудью, я скрывала чувства под маской бесстрастности, исписывала блокноты стихами, безликими, как ноябрьский дождь, и перекладывала их на музыку, носила только черное и не ходила на свидания, читала книги и слушала музыку, которую никто не понимал.

И группа «Грендель» помогла мне пережить этот кошмар, когда утешения могла найти лишь в воображаемом мире. Во всяком случае, до последнего года в средней школе.

А потом случилась трагедия. Судя по всему, во время турне у «Гренделей» и «Тореадора» возникли серьезные разногласия из-за роялти. Конфликт перешел в открытую стадию. Звукозаписывающая компания определила, что в один вечер они должны выступать в Сиэтле, а двумя днями позже — в Денвере. 1300 миль на автобусе плюс разборка и установка декораций. Времени на проверку акустического оборудования не оставалось. Для группы, которая гордилась безупречностью звукового исполнения, это было неприемлемо. Они попросили звукозаписывающую компанию арендовать самолет. «Тореадор» отказалась. Чтобы преподать музыкантам урок, показать, кто диктует правила.

Музыканты арендовали самолет на собственные деньги. Но над Скалистыми горами неожиданно попали в грозовой фронт. И той же ночью «Грендели» присоединились к Бадди Холли, Ричи Валенсу, Лайнирду Скайнирду, Рэнди Роудсу и Стиви Рею Воэну. Произошло это 25 августа 1983 года.

25 августа — в этот самый день мы и отправились в горы. Самый черный день календаря, когда я скорбела о моих музыкальных спасителях.

Я опустилась на колени, положила ладонь на чахлую траву. Может, они лежали здесь под моей ладонью, ожидая, когда завершится еще один годовой цикл и их души пусть на короткое время, но вырвутся на свободу. Я хотела в это верить. Я не могла в это не верить, со страстью и испугом девушки, ожидающей первого поцелуя.

Поднялась, пошла назад, по просеке, «прорубленной» самолетом, под ветвями деревьев, которые выросли за прошедшие годы. Дуг уже остановил звукозаписывающее оборудование и по второму разу проверял соединения кабелей.

— Если все получится, как ты объяснишь появление пленки? — спросила я.

Он улыбнулся, Ретт Батлер моего времени.

— Я сделаю мастер-диск и добавлю при микшировании шум зрителей. Усилю аплодисменты после песен, ты же знаешь, как это делается. Записанный вживую концерт группы «Грендель». Никто и не спросит, где и когда сделана запись.

«Я спрошу, — подумала я. — И все, кто их любил».

Поначалу, несколько недель тому назад, затея эта выглядела шизофреническим бредом. Дуг услышал эту историю от приятеля, который частенько бывал в одном ресторанчике (там пекли лучшие в мире рогалики с корицей) на западной окраине Форт Коллинз, где дорога № 14 уходила в горы. Там бывал ветеран вьетнамской войны, который не сумел вписаться в мирную жизнь, через десять лет после возвращения решил, что его судьба — горы, и вернулся в Форт Коллинз годы спустя, принеся байку о призраках.

В конце августа, заявлял он, каждый год земля дрожала и деревья трясло. Горы оживали от музыки. «Грендели» поднимались из земли, чтобы дать свой последний концерт.

Возможно, причиной тому был посттравматический синдром. Но ни Дуг, ни я не простили бы себе, если б упустили такую возможность.

В тягостном ожидании мы перебросились разве что несколькими словами. Поели сухофруктов. Другая пара, чтобы скоротать время, могла разоблачиться и заняться любовью. Не мы. Мы совокуплялись только в душных спальнях на грязных простынях, окутанные миазмами дыма и страхом перед будущим. В горах нас не тянуло друг к другу.

День умирал, уступая место вечеру. Солнце скользнуло за западные пики, снежные шапки порозовели. Но небо потемнело, снег вновь стал белым, разве что лунный свет придал белизне мертвенный оттенок.

Даже если бы «Грендели» не появились, эта ночь оставила бы незабываемые ощущения.

Но когда они появились, а я знала, чувствовала, что они появятся, ночь эту я бы уже не променяла на все сокровища мира.

Дуг и я сидели, привалившись спинами к большому валуну, когда возник звук, низкий и едва слышный, словно подкрадывающийся к нам. Если он и обманул мои уши, то ненадолго. Ни ветер, ни уникальная горная акустика сотворить такого не могли.

Звуки вырывались из земли и скал, накладывались, переплетались. Я узнала мелодию из альбома «Здесь могут водиться драконы»… Синтезаторы, голоса, сначала только солистов, потом десятки, сотни других. Реквием, посвященный уходу королей.

Мелодия набирала силу, захватывала обрывы и пики, заполняла амфитеатр. Мощная, динамичная, неземная. Я уже плакала от счастья.

Посмотрела на Дуга. Его глаза широко раскрылись, челюсть отвисла. Но руки знали свое дело. Поворачивали тумблеры, нажимали кнопки, сдвигали рычажки. Звук всасывался на магнитофонную ленту, приводимую в движение аккумуляторами. Микрофоны нацелились на амфитеатр. Один раз он хлопнул рукой по наушникам, и я могла сказать, что такого слышать ему не доводилось.

Мне удались несколько шагов, потом я упала на колени. О галлюцинациях речи не было. Я слышала музыку, настоящую музыку.

Передо мной словно ожил фотоснимок из «Роллинг стоун», напечатанный вместе с рецензией. Я запомнила каждый проводок, каждый элемент сценического оборудования, большой и малый. Амфитеатр и окружающие склоны превратились в сцену. Я узнала все, что видела на фотоснимке.

На сцене возвели руины деревни. Обрушившиеся каменное стены, горящие соломенные крыши, подожженные факелами воинов армии Влада. Силуэты лошадей и всадников на заднике. А по обе стороны сцены — ряды колов, на которых Влад насаживал своих противников. И пока играла музыка, на огромном экране орды облаченных в шкуры варваров неторопливо занимались привычным делом… хладнокровно вгоняли в зад пленникам колья, а потом устанавливали их, как флагштоки. И тела трепыхались, брызжа сценической кровью. Выглядело все очень реально, совсем как сейчас.

Я оставила Дуга, бросилась к амфитеатру, сцене, созданной самой природой. Величественная музыка рвалась к небу, музыканты Не замечали моего присутствия: Теренс Доббинс, Паганини двадцатого столетия, сменивший скрипку на гитару, Дилан Прайс, бас-гитара и ведущий вокалист, Йен Смит-Тейлор, волшебник-клавишник, Джон Уэйкфилд, фантастический ударник.

Цвета пульсировали, переходя один в другой, вибрируя, угасая и возникая вновь. Подсвеченный красным, каждый музыкант находился в колонне синего огня…

Я не сводила глаз с Дилана Прайса, который пел о том, что находилось за краем земли. Он широко расставил ноги, грива черных волос билась о плечи. В рубашке из тонкой кожи, обтягивающей грудь, он являл собой мечту девочки-подростка, вступающей в пору зрелости, какой я и была десять лет тому назад. Голосом он мог соперничать с ангелами.

Песни сменяли одна другую, практически без пауз. Языки пламени пожирали разрушенную сцену-деревню. Число окровавленных жертв множилось, гигантские колы накренялись в разные стороны, напоминая лес, лишенный листвы и сучьев.

Сорок минут спустя они сыграли песню, которую я никогда не слышала. Застыв перед амфитеатром, я вслушивалась в слова, прорывавшиеся сквозь баронские горны. Что-то об Артуре, что-то о Мордреде. За моей спиной радостно завопил Дуг. Записанные, но еще нигде не исполнявшиеся песни. Арифмометр в его голове уже подсчитывал прибыль. Мы слышали пятый альбом группы «Грендель», главной темой которого, по слухам, должен был стать король Артур и его рыцари Круглого стола.

Счастливый, счастливый Дуг. Пленка, которая сейчас крутилась в магнитофоне, приносила ему целое состояние.

Семьдесят минут спустя «Грендели», как обычно, сменили инструменты. Вместо электрической гитары в руках Теренса появилась акустическая, двенадцати струнная. Дилан заменил бас-гитару мандолиной и арфой. Йен пересел за клавесин, Джон оставил барабаны и взял свирель. Алое пламя над стенами и крышами сменилось теплым светом догорающих угольков. Несчастные на колах и орды варваров ушли в тень.

На сцене зазвучала другая музыка. Более тонкая, живая, нежная. Сложные тексты вплетались в сонату. Если бы не одежда, группа «Грендель» могла бы сойти за оркестр, играющий на балу в эпоху Возрождения.

Но не прошло и нескольких минут, как случился первый сбой. Пальцы Теренса Доббинса вдруг соскочили со струн. Он выпрямился, и я увидела, как из его носа капает кровь, пятная гитару. И тут же их игра совсем разладилась. Кровь сочилась из глаз, ушей, ноздрей, пальцев, ртов. Капала на одежду, на белые, из слоновой кости, клавиши клавесина, забивала свирель Джона.

Все они дергались и извивались, словно от боли.

Но пытались продолжить.

Дилан Прайс, который сидел на низком стуле, поднял голову, оторвав взгляд от мандолины, залитой кровью. И впервые с начала ночного концерта посмотрел на меня. Не в мою сторону, а на меня.

И вновь, как когда-то, если бы он попросил, я пошла бы за ним за кулисы, в другую страну, на край света. Даже в могилу. Но он просил о другом. Я прочитала в его взгляде все, что он чувствовал.

Я знала этот взгляд боли. Многократно видела его в зеркале в четырнадцать, пятнадцать, шестнадцать, семнадцать лет. Когда жизнь моя катилась под откос, когда душа в отчаянии кричала: «Я такая, как есть, отстаньте, отстаньте от меня».

Мертвая суперзвезда с надеждой смотрела на меня. Общего у нас было куда как больше, чем мне казалось. Какой бы ни была причина, боль одинакова для всех.

Мой идол, мой спаситель. Наконец-то пришло время заплатить добром за добро. Мы поняли друг друга, и вовремя. Потому что глаза Дилана залило кровью.

Я бросилась прочь от амфитеатра, туда, где Дуг колдовал над своими игрушками. Его лицо перекосило от раздражения.

— Что, черт побери, с ними произошло? — прорычал он. С такого расстояния крови он, конечно, не видел. — Это же полное дерьмо!

— Выключи запись, Дуг. — Я потянулась к рубильнику, но он шлепнул меня по руке. А после второй попытки так двинул, что я растянулась на земле.

— Дуг, пожалуйста, выключи аппаратуру, ты их убиваешь. — Мне удалось подняться на колени.

— Убиваю? — Он расхохотался. — Да они давно мертвы.

— Мертвы только тела, но не души. А музыку творит душа, а не тело. Музыка — это все, что у них осталось. Ты же хочешь ее украсть. Украсть последнее. Ты выпиваешь их кровь.

Дуг покачал головой, закатил глаза, но когда я метнулась к рубильнику, его лицо превратилось в злобную маску. Остановил меня ударом ребра ладони. По глазу. Который тут же заплыл.

Я подбежала к одному из микрофонов, установленному на металлической стойке и нацеленному на амфитеатр. Сорвала микрофон, бросила на землю, схватилась за стойку, как за дубину.

И пошла в атаку на магнитофон. Дуг заступил мне дорогу с камнем в руке. По его глазам я видела, что он готов остановить меня любой ценой. Но я не могла допустить, чтобы они погибли второй раз. Мелочная жадность, спор из-за роялти, уже привела к тому, что они стали жертвами авиакатастрофы. И под ветвями вековых деревьев мы схлестнулись, как два зверя, спорящие за право стать вожаком стаи.

Я взмахнула «дубинкой», Дуг бросил камень. Наверное, со стороны это выглядело забавно. Камень угодил мне в лоб за мгновение до того, как микрофонная стойка соприкоснулась с его виском. На землю мы повалились одновременно.

А пленка продолжала крутиться.

Я стонала, перекатываясь с боку на бок, беспомощная, как полумертвый младенец. В голове гудело, один глаз ослеп. Но второй все видел, и со слухом все было в порядке.

Во время концерта меня не покидала мысль: «Смогу я прикоснуться к ним? Или это призраки?»

Насчет музыкантов ответа я так и не получила. А вот варвары… В ту ночь они были из плоти и крови.

Они выросли среди деревьев, подхватили Дуга и унесли его к амфитеатру. Я наблюдала за ними одним здоровым глазом. Ни руки, ни ноги меня не слушались.

И пленка продолжала крутиться.

В ту ночь акустическая часть концерта завершилась быстро. Может, оно и к лучшему. А во время короткого перерыва мне показалось, что я увидела Дилана Прайса, который стоял надо мной, улыбаясь, вытирая лицо красным полотенцем. Он больше не потел кровью.

Потом он ушел.

Я балансировала на грани обморока, когда вдруг услышала крики. Наверное, армия Влада расправлялась с очередной группой пленников.

И тут же загремела музыка.

Над горами взошла заря, холодная и яркая. Я пришла в себя, дрожа всем телом, на левой щеке запеклась кровь. Встала, покачнулась, мир медленно пошел кругом. К счастью, одним глазом я быстрее приспособилась к его вращению.

Воздух застыл. Там, где гремели гитары и барабаны, посвистывал ветер и пели птицы.

Меня ждали несколько сюрпризов. Магнитофон и микрофоны расплющили о скалы. Провода изорвали. Я поплелась к амфитеатру. Сцена исчезла. Вместе с горящей деревней, инструментами и музыкантами. И рядами колов с насаженными на них жертвами.

Один кол, правда, остался. Дуг всегда предпочитал действовать за кулисами. А вот теперь вышел на авансцену.

С перекошенным лицом, гротескно изогнутыми конечностями, он застыл в восьми футах над землей. Огромный кол на два фута уходил в его тело. Я не испытывала радости от того, что он умер, не чувствовала и угрызений совести. Должно быть, потому, что смерть так же естественна, как и жизнь. И ее последствия казались совсем уж нереальными.

А может, причина заключалась в том, что Дуг выглядел больно уж нереальным. Едва узнаваемым. Съежившийся мешок обвисшей плоти и костей. Неужели в человеческом теле так много жидкости? Из Дуга большая ее часть точно вытекла.

Взгляд мой соскользнул со скукожившегося обезвоженного тела к подножию кола.

Увидела бобины с пленкой, в целости и сохранности. Ожидающие меня. Подарок? Я восприняла их именно так. Подарок, предназначенный для того, чтобы получать наслаждение, а не прибыль.

И… белый листок, запятнанный красным. Несомненно, кровью Дуга. Просто пятна крови и несколько слов, написанных твердым, решительным почерком.

Роялти: выплачены полностью.

Content

Брайан Ходж
Реквием