Татьяна Соломатина

Психоз

Она сидит на пахнущих смолой сосновых досках и всё помнит. Ей хочется что-то сказать, но слова, как пламя, замкнутое внутри, поедают сами себя. Она смотрит в небо и плачет. Оттуда, сверху, льются свет и тепло. Где-то внизу незнакомого ей тела истерически хохочет боль…

Остылых радуг отраженье

Находится в пустой воде,

И чудится тенями дней

Их седовласое броженье.

И берег дышит чернотой

Заиленных своих карманов,

И надломившейся рукой

На ощупь дуб среди тумана

Печаль ответную берёт.

И нестерпимым настаёт

Пленённый звук,

Что в сердце малом

Нам данный за границей лет,

Имел приют…

Первая глава

Она сидит на балконе, смотрит на кладбище через дорогу, разговаривает и курит.

Квартирка малюсенькая. Чужая. Среди элементов благосостоявшейся обстановки, как валенки на столе, – детали, свидетельствующие об острых приступах жадности недоделанного рантье.

«Круговорот однокомнатных жизней…»

Этажом ниже, в такой же по площади, но не по антуражу, живёт семья – муж, жена и младенец. За стенкой наискосок – четверо: вздорная старуха, её дочь-скандалистка, зять-алкоголик и внучок-лоботряс.

«Вы, Марья Ивановна, спите в ванной? А завтракаете вы по очереди? Или стоя?»

Первый этаж дома занимает заполошный универсам. Где всё «по рублику», кабы даром не было бы нужно. Там вечно толпится народ разной степени социальной слоистости.

«Во время засухи львы с антилопами мирно соседствуют на водопое», – успокаивающе крутится у Сашки в голове приятный мужской голос из «В мире животных».

Дама в песцовом полушубке и кожаных штанах каждый вечер в одно и то же время покупает картонку отвратительного сока, «химические» йогурты и пакеты с замороженной биомассой: лежалые дубовые мидии, «мексиканская» овощная смесь или бесцветные креветки, явно добытые карьерным способом прямо из вечной мерзлоты.

«Диетическое питание… Держи карман шире. Под тональным кремом последствия таких «здоровых» ужинов не скрыть!»

Мужик в засаленной дублёнке образца семидесятых двадцатого столетия приобретает бюджетную водку, хлеб и пачку гречки или кулёк весовых макарон с оттенком серой амбарной пыли.

«Вот это нормально. Знает своё место в пищевой цепочке и не питает иллюзий. И – главное – не питается ими. Счастливый, здоровый человек…»

Тележки молодых хозяек наполняются пельменями, детскими кашами быстрого приготовления, баночками фруктовых пюре, булками, чипсами, пивом, средством для мытья посуды и «диетическими» мюсли, имеющими вид конюшенного мусора, слегка сдобренного паршивым ссохшимся изюмом и мумифицированным силосом неизвестного происхождения.

«Да-да! Если после пельменей с пивом и сметаной тщательно жевать смесь овса с навозом, то ваши бёдра станут ещё белее и пушистее!»

Сашка в саркастичном настроении. Всё лучше, чем грусть-тоска печальная.

Прыщавые переростки, еле сдерживая рефлекс непрерывного сплёвывания под ноги, вновь предвкушая, вспоминают, «как они вчера».

– Я своей руку поцеловал, прикинь?! А она мне: «Ты чо, охерел?!»

– Вот сука, в натуре! – тут же «прикидывает» товарищ с такой же нечистой кожей.

– Да я к ней, типа, как к женщине решил. Красиво…

– Ну ты олень! – Картинно закатывает мутные глазёнки. – Чо, дала?

– Дала. Но уёбищная! Жопа вся в прыщах… А я, блядь, руку… Как женщине… Ласки же, типа, хочет… Тоже человек…

– Фу, бля!

– Да я ещё дурной спьяну. Говорю ей: «Ты чо, сука?!» Ну и толкнул, чиста так, чтобы того… А она упала, да как заорёт. Припадочная какая-то. Всю морду себе, сука, разбила. Я ваще, нах, такого не видел. Упала и бьётся. Руку, бля, поцеловал. Как женщине…

К Сашке подкрадывается истерический хохот. Она надувает щёки и хмурит брови.

[– Александра Александровна, я не могу построить отношения. Ни с кем. Они меня не понимают! Чо мне делать-то? Вас посоветовали как грамотного, бля, специалиста! Вы очень помогли моему другу, у меня одна надежда на вас!

– На себя надежды никакой?

– Чо? Не понял…]

– Чо?..

– Ну, упала, говорю, и колотится. Блядь чумная! Сёдня спрашиваю: «Ты чё?!»

– Ну?..

– Да, не помнит ни хера…

Лица окружающих привычно остаются загримированно-равнодушными.

Малыш в хорошенькой курточке и забавной шапочке истерически требует у мамы подозрительное сооружение на палочке, зловеще ощетинившееся у кассы.

– Да заткнёшься ты наконец?! – шипит та в ответ. – Вот взяла же НОРМАЛЬНЫЕ конфеты! Не буду я тебе это говно в сахаре покупать. Всё. У нас денег нет!

– Ты дур-р-ра! – рычит басом «ангелочек». – Мама – дурра! И жадина! Я всё бабушке расскажу про то, что ты меня не кор-р-рмишь!!! И никогда ничего мне не покупа-а-а-ешь!!!

[– Александра, ребёнок совершенно меня не слушается! Обзывается, совсем отбился от рук! Я уже и говорила, и наказывала… У других – дети как дети. У соседей-алкашей – прелесть, а не ребёнок. За хлебом ходит. В одной курточке и зимой и летом. А тут? Всё есть, любой каприз. И что в ответ?

– Что говорили? Как наказывали? Какие именно «любые капризы»? Что конкретно «в ответ»?

– Ну, как обычно. Что так нельзя. По попе пару раз шлёпала. Не сильно, конечно. Покупаем, на что пальцем ткнёт. А он недавно меня дурой при гостях назвал. Ладно, когда мы одни…

– Подробно, пожалуйста, что значит «как обычно». И ваш обычный день с малышом – от и до.

– Ну…]

– Ай-яй-яй! Нельзя так с мамой разговаривать! Сейчас позову дядю милиционера, он тебя в тюрьму заберёт! – вклинивается драповое пальто средне-поношенных лет. Малыш привычно, не обращая внимания, продолжает теребить «маму-дуру».

– Своих милиционерами пугайте! – выплёскивает та раздражение на «воспитательницу». – Что за манера к чужим детям лезть?!

– Вот потому тюрьмы и переполнены, – сжимает тётка и без того узкие губы в тугую прорезь. – И мат-перемат кругом!

– Чё-та не нравится, нах? – интересуется прыщавый у оскорблённой праведницы. Глаза нехорошо блестят.

– Я не вам, молодой человек, я обо всём вашем поколении.

– Чо, нах? – без злобы. Он не понимает «обо всё поколение».

– Дура! – гундосит тем временем себе под нос оскорблённая посторонним вмешательством мать.

– Тётька – дур-ра! – вторит из-за спины малолетний отпрыск, явно гордящийся недавно освоенной настоящей взрослой «эр», – саму тебя в милицию к дядькам, чтобы по жопе надавали! Я про тебя бабушке расскажу. Она придёт и тебе как даст!

Мама уже покупает ему хищную лиловую лошадь с зелёной гривой стегоцефала. Ту самую, на палочке. Тётка, обращаясь в пространство, говорит:

– А потом плачут!

Пространство остаётся немо.

– Нет, ну вы посмотрите! – взывает тётка к стоящим сзади прыщавым уже как к последней надежде.

Они не хотят смотреть. Никто не хочет. Все смотрят на вакуумные упаковки. На них написано много интересного о составе, калорийности, сроке годности и совсем нет глупостей про «поколения». Особенно про поколения чужих детей, по которым «тюрьма плачет». Равно как и про чужих невоспитанных никому не нужных тёток.

– За собой смотри! – на прощанье кидает ей мамаша.

«Точно! Излечи себя сам…»

Кассирша в очередной раз нажимает кнопку транспортёра. Тёткины банки с кошачьей едой и дешёвой туалетной бумагой подъезжают и подвергаются нервному сканированию. Тётка, забыв «обо всём поколении», напряжённо наблюдает за меняющимися с каждым кликом цифрами на мониторе.

Персонал универсама неласков, выкладка товаров на полках – достойна лучших порицаний. В кулинарном отделе неопрятные дебелые женщины, неотличимые, как коммунальные тараканы-альбиносы, набирают алюминиевыми черпаками салаты, приготовленные из нашинкованного чего-то с чем-то и майонеза. Из чего именно – невозможно прочитать на длинных бумажных лентах, прикрепленных к прилавку скотчем, – слишком мелкий шрифт. Зато сверху крупно: ЧП «Гурман».

«Ха! Бутик «Вантуз» В натуре!»

Убогая старушка внимательнейшим образом изучает состав салатов, но так ничего и не просит взвесить. Продавщицы смотрят на неё сочувственно-брезгливо.

– Бабушка, давайте я вам немного положу всего. Винегрета могу хоть килограмм, у него уже почти срок годности вышел. Просто так. Ценник не буду клеить.

– Сама ты бабушка! Свиньям скормишь свой просроченный винегрет, – отвечает старуха и, царственно направив скрюченный перст на один из лучших сортов карбоната, приказывает, – сто граммов!

В глазах торговой работницы стоят слёзы обиды за Христа. А фарисеям… в смысле – покупателям, хотевшим прикупить полкило оливье или триста граммов мазилки «Нежность», плевать:

– Девушка, можно вас?!

– Женщина, будьте любезны!..

– Вы продавец или тут вместо чучела огородного торчите?

– Постояли бы тут, поломались за эту зарплату! Так ещё и обхамить каждый норовит! – гремит в ответ «пострадавшая». Подруги одобрительно шипят хором, выстраиваясь за её спиной в боевую «свинью».

– Да что вы внимание обращаете! Это ж мировая бабка! Всегда по сто грамм. Зато самого вкусненького, – весёлый добродушный молодой мужчина. Из вечных середнячков. Капуста «Провансаль». Мясо по-французски.

«Интересно, в сковороде разогревает или в микроволновке?»

Виски от трёхсот рэ за стакан и выше – за стеклом под замком. Приобретение его в собственность – дело непростое.

– «Тичерс», пожалуйста.

– Чито? – плохо говорит по-русски.

– Вот это! – тыкает пальцем.

– Нада дижюрный по зала! – испуганно убегает.

Минуты три проходят в надежде. Минут пять – в отчаянии. Потом приходит понимание и, как следствие, – смирение. Привычно обежав всех Людмил, Марин и даже Василис, разыскивает, наконец, искомую «ключницу» Эллу или Стелу. Та занимается важным делом – отрешённо созерцает, как откровенно неславянского происхождения уборщица размазывает замурзанной тряпкой слякоть по полу.

– Подождите!

Ещё три минуты спустя:

– Первая касса.

– Вы боитесь, что я её выпью прямо тут? – как-то неуверенно шутит.

– У нас такие правила!

Ещё пару минут спустя:

– Вот этой икры, пожалуйста.

– Вторая касса!

– … А у меня там… на первой…

– Первая касса!!!

«Чувство оскорблённого достоинства – вещь, конечно же, крайне необходимая человеку, но… выпить-то хоц-ца ещё крайнее!»

Каждый раз, выходя из магазина, Сашка чувствовала себя измождённой. Ещё бы! Ведь это именно она регулярно покупала тут плоскую фляжку «Тичерса», баночку красной икры и сигареты. Никогда не угадывая с кассой.

Пока те доставляли, передавали и переговаривались, Сашку кто-нибудь непременно больно толкал в зад гружёной телегой с тушёнкой и стиральным порошком. Или просто – локтём в бок.

«Почему они всё время должны быть плечом к плечу? Ненавидят друг друга, но сближаются до плотного физического контакта? Что за люди?»

[– Я кинестетик, понимаете, Александра?

– А я – всё сразу, понимаете?

– Это вы должны меня понимать. Я у вас на приёме и плачу вам деньги.

– Как кинестетик кинестетика, вы должны меня понять как никто другой – мне неприятны ваши деньги. На ощупь. Как визуалу, вы мне неприятны на вид. Как аудиалу – на слух. Вы отвратительны всем моим пяти чувствам: попробуй я вас на вкус, меня бы стошнило; а пахнете вы средней паршивости одеколоном, не спасающим от крайне неприятного запаха вашего тела. Нет, не немытого тела, а просто – ваш собственный запах. И особенно, поверьте, вы неприятны шестому. Моё шестое чувство испытывает гадливость, воспринимая вас светящимся яйцом. Тухлым. Что можно изменить в тухлом светящемся яйце?

– А, понимаю! Это уже часть терапии…

– Вам решать…]

Как раз сегодня вечером Сашку втолкнули в личное пространство к «мировой бабке», стоявшей к кассе с очередными ста граммами какого-то «деликатеса». Сашка от ужаса даже зажмурилась. Но – нет. Старуха хорошо пахла. И не ударила Сашку током. И не покусала. А одобрительно улыбнулась.

– Вы недавно живёте в этом убогом доме, юная леди? – обратилась она к ней. – Я иногда вижу вас у второго подъезда. Если такая, как вы, здесь не живёт, то делать ей тут абсолютно нечего, не так ли?

Сашка кивнула сразу всему.

– Будет совсем невмоготу, заходите. Первый подъезд, второй этаж, третья квартира. Ефросинья Филипповна Югова.

– Спасибо! Обязательно зайду… А можно сегодня? Александра Александровна Ларионова, – искренне поблагодарила-напросилась-представилась Сашка, вынув руки из карманов. С этой старухой почему-то неудобно было разговаривать, пряча руки. А в очереди было неловко стоять в вызывающе недешёвом пиджаке и с пустыми руками. Бутылка, жестянка и сигареты – там. Не в руках.

Такие правила.

– Нет, дорогая. Сегодня я беседую с кладбищем! – величественно изрекла Ефросинья Филипповна. – Заходите завтра!

– Правда? – изумилась Сашка. – Я тоже с ним беседую. Не со всем, конечно. Только с некоторыми. У меня даже есть любимый покойник.

– Вот завтра вечером милости прошу. Поболтаем.

Сашка покинула личное пространство старухи.

Очередь дружно сливается в негласном порыве осуждения.

Не такие.

– Вы любите сёмгу, Ефросинья Филипповна? – на прощание интересуется Сашка.

– Да, деточка. Под сто грамм – с удовольствием!

Второй подъезд, седьмой этаж, входная дверь. За дверью человек Сашкиной комплекции – рост один метр семьдесят сантиметров, вес – пятьдесят килограмм – может более-менее комфортно снять пальто и обувь. Наверняка где-нибудь в чертежах эта первая пядь жилища гордо именуется «холлом», на крайний случай – «коридором». А по факту дореволюционных привычек являлась (и является) «прихожей». Для прохожих, пришлых, проходимцев… да для кого угодно. Только не для хозяина.

Такие правила.

Сразу слева – совмещённый санузел.

«Как они втыкаются в унитаз, если и тебе, в буквальном смысле, приходится туго?»

Прямо – кухня.

«Размером с дачный камин Сергея Валентиновича…»

Справа – комната.

«Куда меньше Вовкиной гардеробной…»

И насквозь у всех во все стороны – стены, стены, стены… И двери. Множество дверей, ведущих в одно и то же.

«Интересно, в какую сторону они открываются у них? И если они открываются, то как в коробку из-под холодильника поставить ещё что-то, кроме холодильника?.. А, точно! Старая детская загадка: «Как в три захода положить в холодильник жирафа?» Очень просто: 1. Открыть холодильник. 2. Положить жирафа. 3. Закрыть холодильник».

С соседями снизу Сашка познакомилась, когда у неё впервые вылетели пробки. Тогда же она впервые узнала, что означает данное словосочетание не в переносном смысле. Прежде бытовые проблемы подобного уровня её не касались. Почти. А если касались, то это было столкновение материи и антиматерии. Нет, конечно, в детстве она не раз слышала и от папы и от деда это волшебное: «Вылетели пробки!» Но это тогда. Давно. Так давно, как будто Сашка живёт целую вечность. А в этой Вовкиной квартирке-картинке вдруг стало темно сейчас. И не было ни папы, ни деда. Никого, кто мог бы её тьму превратить в свет каким-нибудь элементарным исконно мужским действием.

«Есть женщины в русских селеньях… Хорошо им было, этим женщинам. Когда в русских селеньях не было лампочек. Интересно, а мужики в русских селеньях были? Или только женщины?.. Русские селенья амазонок… Основным смыслом жизни «русских амазонок» была остановка коня на скаку, вход в горящую избу и подарение рублём. Не замечали замечательных женщин из русских селений только слепые. А зрячие о них, в основном, говорили. Делать хоть что-нибудь с женщиной русского селения или тем более для женщины русского селения и слепым и зрячим было лень. Всё вышеизложенное для женщин русских селений, от посёлков городского типа до мегаполисов, остаётся актуальным по сей день…»

Сашка вышла на балкон, огляделась – в соседних окнах горел свет. Вернулась. С декоративной свечой в руке она осмотрела стены прихожей – ничего похожего на этот… Как его… Счётчик? Трансформатор?..

Муж был так себе муж, но этими вопросами Сашку не грузил. Электрика вызывал. У мужа была телефонная книжка. В телефонной книжке были записаны номера сантехников, электриков, интернет-провайдеров, врачей-травматологов, «Лидия Ивановна – зубы» и прочие волшебные коды, вызывающие из пространства джиннов с нужной услугой. С их, джиннов, помощью можно было получить ночью пиццу на дом или, например, слесаря, если дверь не открывается. Зубы у Сашки не болели, пиццу она не ела даже днём, а однажды, когда она не смогла открыть дверной замок и позвонила мужу, он на неё наорал, вместо того чтобы набрать циферки известного ему кода доступа к услуге. Сашка пошла к соседям пожаловаться на судьбу и просто выпить кофе. Соседи кофе не предложили, зато, набрав в поисковике суть проблемы, быстро нашли контору профильных джиннов, которые и примчались с инструментом через полчаса. Раскурочили замок, оставив в двери огромную зияющую дыру. Затем потребовали у Сашки паспорт и документы на недвижимость. Паспорт лежал у неё в сумочке, а бумажки на право собственности – у мужа в сейфе. Код ей был неизвестен. Джинны скривились, что-то ныли про правила и собирались вызывать милицию. Один из них даже отчитал Сашку:

– Что это за жена такая, если ей муж не доверяет?!

Сашке было стыдно. Действительно, что это она за жена такая?! Попросила вскрыть дом, якобы свой. В паспорте – прописка по совсем другому адресу. В доме – сейф, код которого ей неизвестен. В недоступном сейфе – документы на собственность. На фамилию мужа. Совсем другую, к слову, фамилию. Не Сашкину. Она оставила себе девичью. Муж не возражал. И Сашка сказала джиннам из Интернета:

– Не надо милиции. Вот, смотрите, фотография. Там я. В белом платье, видите? А этот мужчина рядом – мой муж. Стал бы чужой человек вешать на стену фотографию посторонней женщины? Особенно в белой фате. Мы тут улыбаемся, потому что женимся. Это наша свадьба. На свадьбах всем весело. После бывает по-разному, но сначала всем весело. Хотя ближе к вечеру мне было уже не очень. Мне стало немного страшно от того, что с этим человеком я должна прожить всю свою жизнь. Правда, это немного страшно? В книгах иногда пишут, что не страшно. Мол, встретились – и сразу поняли, что это навсегда. У меня такого понимания не было, но он был хороший парень. Тогда мне казалось – взрослый мужчина. И я подумала, что ждать понимания можно всю жизнь. И не дождаться. А «хороший парень», к тому же сразу взрослый мужчина, – вот он. Так почему бы нет? Я как-то написала статью «Неудачные последствия удачного брака». Там я сперва уговариваю целевую аудиторию, как всё будет распрекрасно, если научиться идти на компромисс, а потом доказываю, что на компромисс нельзя идти ни в коем случае. А главред статью зарубила, хотя я один из самых читаемых авторов этого журнала. «Самая семейная психология», не слыхали?.. Это ж глянец… Так вот, главный редактор сказала: «Курочка, этим дурам надо гладко. Без противоречий. Наше издание заточено под семью изо всех сил. Другое – под изо всех сил одиноко одиноких одиночек. А это – ни туда ни сюда, прости. Хотя написано, конечно, здорово. Тебе просто надо взять тайм-аут. Или книгу напиши, я помогу пристроить. Что-нибудь вроде: «Как выжить после бракосочетания» или «Альфа-одиночество бета-самцов». Она вообще тётка с юмором. Гонорар, правда, перечислила… Извините, вам это неинтересно. Я отвлеклась, – Сашка чувствовала себя глупо. Она очень часто именно так себя и чувствовала.

Джинны смотрели на Сашку и на фотографию. На Сашку. На фотографию. На Сашку. На фотографию. Сашка улыбнулась. Сверили. Идентифицировали. Помолчали для проформы и…

– А вдруг это ваш бывший муж? Фотографию просто снять не успел. Или вообще не замечает. Знаете, как это бывает? Живёшь-живёшь – и не замечаешь.

– Чего именно не замечаешь, когда «живёшь-живёшь»? – заинтересовалась Сашка.

– Да всего! Всего, что постоянно вокруг. Вот, фотографии на стене. У меня, например, очень долго на стене висела фотография бывшей жены, да ещё и, пардон, без штанов. Года два как развелись, она съехала, квартира-то моя ещё до брака была, так что хрен ей. А фотография висела и висела. Я и забыл, что она там прикноплена. Как старая чашка. Вы сильно замечаете старую чашку? Вот так же и с фотографиями бывших жён. Я и внимания никакого не обращал. Это как пыль. Её замечаешь, когда гости приходят. Вот я, наконец, барышню в дом привёл. Посидели-поговорили. Выпили-полюбили. А вы, дамочки, такие. Если секс был на мужской территории – всё! Пиши-пропало. Она мою рубашку нацепила и давай по квартире шастать, полноправную хозяйку изображать. И вдруг, слёзы, сопли-вопли. Что такое?! Она на стене фотографию бывшей с голыми ногами узрела. А я её и не замечал. Вот так-то! Снял, конечно, чего барышню обижать. К тому же эта заметила, значит, и другие увидят. Буду я каждый раз себе праздник портить из-за старой чашки. Фотографию снял – на обоях пятно. Вокруг выцвели, а под фотографией – тёмный прямоугольник. Сперва замечал. Думал даже обои переклеить. А потом перестал думать – привык. Вот и ваш, может, забыл фотку снять, потому что привык. И не замечает. Пока до баб дело ещё не дошло. Или у него бабы спокойные. Хотя, нет. Баб спокойных не бывает…

– Вы же видели мой паспорт! У меня там нет штампа о разводе, – прервала Сашка рассуждения джинна, грозившие стать ещё более пространными.

«Джинн-психолог с кайлом наперевес. Разумные вещи говорит. Очевидные. Очам видное – всегда откровение. Потому что перед носом…»

– Так, может, вы ещё официально не развелись. А так… Разбежались-разъехались. Вот фотка и висит. Баб или ещё не водит или проституток вызывает – тем всё равно, что у кого как висит. Или даже, предположим, он переживает, что вы разбежались… – сочувственно продолжил джинн-психолог.

– Давайте, я его наберу, и он вам всё скажет, – предложила Сашка.

Мобильный мужа был отключен. Абонент временно положил болт на Сашкины проблемы. С ним периодически случались приступы под кодовым названием: «Пора тебя научить жить!»

– Ну, мы, дамочка, обязаны позвонить в милицию, а то хозяин нас с работы попрёт, если что. Или ещё свидетелем по делу проходить, тоже, знаете ли, не самое приятное занятие. Так что простите…

Двое других мялись. Третий пламенно говорил об уголовном кодексе и неприкосновенности жилища. Пока до Сашки не дошло, в чём тут дело. Для любой другой это было бы сразу понятно. Любая другая моментально бы избавила себя от поучений недоделанных джиннов. У любой другой, скорее всего, ключ не застрял бы намертво в замке…

«Нормальная «любая другая» дождалась бы понимания и приятия, даже если бы на это ушла вся жизнь. Поэтому все мы – ненормальные, угрюмо бредущие лабиринтами индивидуального сознания, архетипических содержаний и дисгармоничных отношений. Не замечая, что заборчик-то плёвый: ножку задери и переступи, если уж перепрыгивать не по правилам. Но нет же! Лучше мириться со знакомым злом, чем бегством к незнакомому стремиться. Так всех нас в трусов превращает мысль. Прав коллективный психоневротик Шекспир. Особенно мысль, красиво упакованная в формулировку и скормленная коллективному бессознательному под видом теоретического деликатеса. Как отличить серую белужью икру от чипсов «со вкусом серой белужьей икры», особенно если первую настоящий коллектив никогда не пробовал, а коллективное прошлое покрыто бессознательным мраком неизлечимой амнезии?»

…Сашка порылась в сумочке – и протянула сумму вдвое больше оговоренной. Поучения резко прекратились, деньги растворились в складках красно-жёлтого «хитона» со слоганом на спине: «Не можете ни выйти, ни войти? Ваш Освободитель уже в пути!» Следом в дымке от жжёного металла растворились и сами джинны. «Если вы здесь затем, зачем вы здесь, а не потому, что живёте, то мы и знать вас не знаем!» – донеслось напоследок.

– И квитанцию не выписали, – с порога сообщила Сашка вернувшемуся поздно вечером мужу. Он как раз раскрыл рот по поводу дыры в двери. – У них на хитонах была дурацкая надпись.

– У кого? – он ненадолго захлопнул пасть.

– У джиннов-освободителей.

– Ты совсем тронулась.

Понятно, что муж всё равно проорал положенное. И про Сашкину безалаберность. И про её транжирство. И про «тотальный кретинизм» дурацкой Сашкиной натуры. И, конечно же, о её профнепригодности, из-за которой она бросила высокооплачиваемую не-бей-лежачую работу и подалась в какие-то клоунессы на полный рабочий день с фиксированным, а следовательно, убогим жалованьем!

– «Не бей лежачего»?! Да ты бы хоть раз попробовал слушать и слушать гигабайты чужого всего! Большей частью – малоприятного. Ты за столько лет так и не понял единственно важного: я сверхчувствительный приёмник. Я часто ломаюсь, понимаешь? Я всё время больна. Мне плохо. Они от меня уходят довольные, а я блюю в туалете.

– Лень. И ненужная рефлексия. Уж тебе-то не знать.

– Посмотри «Зелёную милю». Читать же ты не любишь, – с готовностью отзывалась Сашка, – тогда, может, хоть издалека, безо всяких первых приближений, поймёшь, каково мне бывает. Там наглядно. Для таких, как ты.

– О! Так ты негр-дебил, а не блондинка-интеллектуалка. Прости, как я сразу не догадался!

– Смотрел, значит… а не скажешь. Я порекомендую вас, молодой человек, своей хорошей знакомой – я вашим психотерапевтом быть, к счастью, не имею возможности.

И разгорался самый что ни на есть обыкновенный скандал. Управляемый Сашкой по своему желанию в амплитуде от садистского удовольствия до вполне искренней обиды. Любой, даже самый талантливый психолог – всего лишь человек.

Такие правила.

Хорошо ещё, что она ни разу самостоятельно не вызывала «специалистов по свету». Если от джиннов-металлистов осталась всего лишь дыра, то от этих могло остаться пепелище. Если в доме что-то не ладилось с электричеством, Сашка не сильно переживала. Приедет муж с работы – разберётся. А ей всегда есть чем заняться даже в темноте. Например, можно забраться под одеяло и бояться. Да и не сильно часто гас свет. Электрический. Она почти не помнит, чтобы он гас. Во всяком случае, надолго.

Поэтому сейчас Сашка ещё немного посидела в темноте крохотной квартирки.

Свет не появлялся. Это было нехорошо.

Хуже только всю ночь бояться под одеялом именно здесь, в этой квартирке. У неё уже давно бессонница. Ей надо или читать вслух, или флиртовать в Интернете, или музыку. А для этого нужен свет. Электрический.

Сашка высунулась на площадку – квёлая лампочка, та, которой так не хватало женщинам в селениях, создавала иллюзию видимости лестничной клетки. Слева громоздились какие-то ящики и ящички. Внизу – плоские, большие, покрашенные жуткой тёмно-зелёной краской. Чуть выше – чёрные, слегка выдающиеся из стены, пыльные. Сашка вынесла табуретку, взгромоздилась на неё, и стала рассматривать таинственные формации. На них были навесные замки. В первых – плоских – судя по виднеющимся в прорезях цифрам – и были счётчики.

«Вот, кажется, именно в них и надо что-то сделать. Нажать чёрную кнопочку в белом цилиндре. Или белую в чёрном? Кажется, когда вылетали пробки, те, что в детстве, до пробок от шампанского, до мужа и до всего, что случилось, дед и папа так и делали…»

Сашка спрыгнула с табуретки и внимательно осмотрелась – впервые за второй месяц проживания в этом доме. Раньше она просто тенью проскальзывала в полусвою обитель, закрывала дверь на замок, набрасывала цепочку и только тогда чувствовала себя в относительной безопасности. Чуждые ей пейзажи, запахи и звуки гнали её на седьмой этаж быстрее всякого лифта. Она скорее прогулялась бы голой по центральным улицам ночного города, чем села в наглухо задраенном скафандре в этот так называемый лифт. Тем более он большую часть времени не работал. Внешние створки сего блага цивилизации на всех этажах были покрыты схематичными изображениями женских и мужских половых органов, нанесенных, судя по художественной манере, одной и той же рукой. На всякий случай, паче чаяния кто не разберёт, что именно изображает подъездная живопись, «супрематист» рядом оставлял надписи, умудряясь делать даже в слове из трёх букв ошибки.

«Ага! «Казимиръ Малевичъ, «Хуйъ с яйцами». 2000–2001. Дерьмом души по случайной плоскости…»

Сашка позвонила в дверь, что слева. Просто потому, что она была самой приличной с виду. Ну, не считая, конечно, Сашкиной. Дверь квартиры, где она сейчас проживала, по меркам этого дома была вызывающе помпезной.

Та, соседская, как-то слишком быстро распахнулась. Чуть ли не сразу после нажатия на пимпочку звонка.

«В этой стране бдительность – необходимое условие выживания!»

– Ой! – пискнула Сашка от неожиданности. – Здравствуйте! – добавила следом солидным басом.

– Здрасьте, – недружелюбно поприветствовала её растрёпанная оплывшая баба в засаленном халате, заполонившая собою дверной проём. Пузо у неё было мокрое, в руках – кухонный нож. Судя по всему, не для острастки, а просто орудие текущего производства. Хотя иди-знай.

– Чего надо? Ты кто такая? – она осмотрела Сашку с ног до головы в лучшей традиции нарывающихся деревенских подростков.

– Простите, – Сашка только сейчас осознала, что торчит посреди загаженной общественной собственности с ароматической свечой в руках и в легкомысленной пижаме.

«По меркам этой, по всей видимости, матери-командирши большого пролетарского семейства скорее в купальнике… «– Ты кто? – Фея! – А чего с топором? – Да что-то настроение не очень…» Санечка, заткни фонтан!»

– Извините, – она поспешно задула свечу и спрятала её за спину. – Я ваша соседка, Александра, из этой квартиры. – Сашка ткнула пальцем в направлении своей двери, и тут же страшно застеснялась французского маникюра.

– А-а-а… – понимающе протянула баба. И тоже спрятала за спину нож. – И давно? – представляться в ответ она явно не собиралась.

– Уже больше месяца.

– Ну?..

– И у меня там… свет погас.

– И что? – соседка явно не отличалась быстротой мышления.

– А что с этим делать, – Саша кивнула головой в сторону коробок, – я не знаю. Даже ключей, чтобы открыть, нет.

– Щас, – соседка захлопнула дверь.

Александра облегчённо вздохнула. Атмосфера затхлого неухоженного подъезда была куда более адаптирована под Сашкины лёгкие и кровь, чем запах чужого жилища. Оттуда несло старческой хворью, кислятиной, хозяйственным мылом, перегаром, немытыми телами, концентрированными подростковыми гормонами и протухшими тапками. Но всё равно, пусть пахнет. Потому что она снова может различать гамму запахов. И эта гамма снова хроматическая. И хотя пропадало это ненадолго, а вернулось – достаточно давно, Сашка ощущала непреходящую радость.

– На! – дверь снова распахнулась. – На первый раз. А так – свои надо иметь.

– Спасибо! – она взяла из тёплой мокрой и шершавой руки холодный ключ. Прямо за промасленные бороздки. Это было приятно. Тёплое и холодное. Шершавое и тонко ребристое.

– Простите ещё раз! – отчаянно взвизгнула Сашка и чуть не закрыла глаза от страха перед собственной наглостью, но отступать было некуда. Позади – кромешная темнота крохотной квартирки. – А ваш… муж дома? Я совершенно не знаю, что с этим делать. Даже если открою…

– Муж на работе, – неожиданно спокойно и даже миролюбиво сказала баба. – Он сутки через трое. Давай, я посмотрю.

Баба ловко, явно не в первый раз, раскрыла дверцы в большую коробку, что-то там некоторое время разглядывала и даже во что-то потыкала толстыми распаренными пальцами. Ногти у неё были неухоженные, неровные, слоящиеся. Но ей, судя по всему, было наплевать.

«Наверное, она добрая. Хорошая, добрая женщина. Жена и мать. И ей совершенно не нужен французский маникюр. И татуировка на плече ни к чему. Она умеет сворачивать голубцы, фаршировать красивые упругие болгарские перцы и знает, на какие кнопки нажимать в этих цилиндрах. Ещё она, наверняка, умеет гладить мужские брюки. А ты – нет. Она умеет тысячу вещей, эта сноровистая рыхлая женщина из многоклеточных поселений русских подъездов…»

– Эй!.. Ну что?

– Не знаю, – Сашка пожала плечами.

– Да к себе загляни, балда!

– Что, посмотреть в квартире?

– Нет, у негра в заднице! – баба смотрела на Сашку как на слабоумную. – Свет зажёгся?!

– А! – та метнулась к двери, приоткрыла… – Нет. Темно.

– Тут не в щитке дело. Это где-то там, в распределителе, – она показала Сашке на чёрные пыльные ящики. – Я в них не разбираюсь. Там провода, электричество, я его боюсь. Сходи к Алексею. Это под тобой. Только оденься, у него жена молодая. Если так припрёшься – в трусах и лифчике, она его с тобой не пустит… Я бы точно не пустила.

– Это пижама, – попыталась оправдаться Сашка, – и спасибо вам огромное. Не знаю, что бы я делала…

– Пижама – это у моего отца. Ночнушка – у матери. А это, что на тебе, – трусы. И лифчик. Только зачем тебе такой здоровый лифчик, если сисек нет совсем? – хмыкнула баба. – В общем, ключи от щитка бери. Только себе сделай, а то ещё потеряешь. Меня Лариса зовут, – всё-таки представилась она на прощанье и захлопнула дверь.

Сашка вернулась к себе, надела джинсы и свободную старую рубаху, взлохматила волосы и, решив, что выглядит достаточно непрезентабельно, чтобы быть одобренной молодой женой Алексея, отправилась вниз.

«Да. У тебя действительно нет сисек, а только аккуратная маленькая грудь. Так что семейная жизнь соседей снизу в безопасности!»

Дверь открыли нескоро. В ответ на звонок первыми раздались истошные младенческие вопли. Слышимость в этом доме была отменная. Затем: «Проснись, хряк! Не слышишь? Звонят!» Сашка подумывала уже убираться восвояси, но тут на пороге появился заспанный мужик в трусах и, нисколько не церемонясь, начал почёсывать промежность, глядя на незнакомую визитёршу. Из квартирки, кроме незатихающих «уа-уа», нёсся тонкий девичий голосок:

– Кого там носит, мать-перемать?! Только укачала, в туда-сюда их! Если это твои дружки, порешу на это самое, в это самое их этим самым!!!

Мужик вышел на площадку и прикрыл дверь.

– Простите, – зашептала Сашка, заворожено глядя, как весьма внушительное «это самое» у мужика восстаёт с пугающей скоростью. – Я ваша соседка сверху, – она подняла палец для пущей убедительности. – У меня вылетели пробки или что-то в этом роде, но дело, похоже, в «распределителе», – уверенно выговорила она новое для неё слово, – Лариса в них лезть боится, а муж её на работе, сутки через трое. Вот… Меня зовут Александра.

– Лёха.

Мужик взирал на Сашку, как сибиряк, впервые уже в зрелом возрасте увидавший живого жирафа. Да ещё и говорящего.

«В рифму… На африкаанс. «Здравствуйте! Я – уитлендер. Но я вовсе не против рабства. Напротив… Разве кто-нибудь будет против, если рухнет основа твоя? И за дверью в мире напротив мы окажемся – ты или…»

– Ну, и кого там черти носят? – за спиной у эрегированного Алексея-Лёхи возникла девушка, очень похожая на соседку слева. Только моложе лет на десять-пятнадцать. Может, двадцать. Сашка совсем не разбиралась в их возрастах.

– Здрасьте, – сказала похожая девушка, вложив в это нехитрое приветствие как можно больше презрения к незнакомке. На всякий случай.

«Такие правила!»

– Я ваша соседка сверху… – обречённо начала Сашка, чуя, что помощь Алексея ей не обломится.

– Это… У неё пробки вышибло. Она из той квартиры, наверху, – помог Сашке Лёха.

– А-а-а… – промычала его супруга. – Ну-ну.

– Чего нукаешь, не запрягала! – он вдруг рявкнул. – Пойду, помогу. Вишь, тяжело бабе без мужика. А ты меня не бережёшь! Вот сдохну, что будешь делать, звезда с ушами?!

– Уа-уа-уа!! – опомнился в глубине берлоги затихший было младенец.

– Тебе бы только шляться, – завизжала молодая жена, – как дома что-то помочь, так не допросишься! Стоит кому-то прискакать – так ты первый в очереди. На хрен ты мне сдался, такой мужик, в жопу вжик! Дохни уже скорее, я себе нормального найду!

– Ты себе найдёшь, кобыла?! Оловянного солдатика у деревянного камня на берегу сухого озера! Кому ты сдалась, жирная свинья? Смотри, какие бабы уже, поди, все окрестности обшарили, а пробки некому починить, – он кивнул в сторону онемевшей Сашки. У неё совершенно не было опыта поведения в подобных ситуациях, хотя она прошла не один тренинг по бихевиористике, в том числе – экстремальной.

– Какие бабы? Это баба?! Это курица дохлая. Скелет в штанах!

– Неправда! – возмутилась Сашка. – Мне до анорексии далеко. Я даже не слишком-то и худая по нынешним меркам. У меня даже живот есть, вот, – Сашка выпятила вперёд корпус, чтобы успокоить молодую мать. – А вы не волнуйтесь, вы обязательно похудеете. Во время беременности и родов все поправляются, – на Сашку напал приступ нервической болтливости. Она не знала, что говорить…

«Молчать? Уйти?.. А свет?!»

– Я ещё и грудью кормлю, – вдруг спокойно вздохнула Лёхина жена. – Слышь, соседка сверху, через пятнадцать минут его не будет – лучше бы тебе на свет не родиться. Поняла, сука тощая? – беззлобно сказала она прямо в Сашку, сверкнув весёлыми очами, и захлопнула дверь.

«Это у них такая манера, да?.. Да. Это у них такая манера. Они ведь не на самом деле ругаются… Они так живут! И не замечают, как… старую фотографию. Потом – не замечают тёмное пятно на обоях. Это такая разновидность любви. Мат-перемат без злости. Скандалы без повода. Просто такая среда, и они в ней как рыбы в воде. Вот этот Лёха-Алексей и жена его – крепкая ячейка общества, с правами и обязанностями, созданная на основе взаимной любви и уважения, ага? Такая же, какая была у тебя, да? А какая разница – матом ругаться или филигранной словесностью издеваться? Так эти поругались – и в койку… Да наверняка! А вы месяцами могли молчать, какие там койки! Так что у них – лучше. С первого взгляда и до последнего вздоха…»

Сосед Алексей, как был, с неуклюже топорщившимся в трусах членом, так и остался на лестничной клетке. Они с Сашкой смотрели друг на друга. Она – недоумённо. Он – точно так, как только что смотрела его жена – вроде индифферентно, но со смешинкой. И даже, пожалуй, одобрительно. Или, может, с восхищением?.. Нет. Со смешанным чувством…

«Как папуас на граммофон!»

Пауза затягивалась.

– Не высыпается, – заговорил первым сосед Лёха, – ребёнок мало#й. Девочка. Анжела, – в голосе его была нежность. – День с ночью попутала, так моя уже и очумела вконец. Родни-то нет, чтобы помочь. Жена – сирота… слава богу. У тётки жила, как палка в колесе. Мать умерла, отца никогда не было, а у тётки своих трое. В детдом не сдала – и на том спасибо. Не обращай внимания, соседка. Она добрая. Просто собачится. Если щенка бить, он или сдохнет или огрызаться научится. Так-то она девка что надо. Всегда на помощь придёт, если что. Психованная только. Ну что, пошли свет добывать, что ли, соседка? – хохотнул он.

«Анжела. В таком антураже – и Анжела. Ну, хорошо хоть не Матильда. Что за страсть у этой публики к экзотическим именам? Марианна вместо Маши или Марины. Анжела, когда уместнее Лена или Лариса. Кристины вот ещё… Княжеское имя. Кристина Пердыщенко. И Анжела эта наверняка какая-нибудь Петренко…»

– А как ваша фамилия? – вопрос вырвался произвольно некстати.

– А тебе зачем?.. Ну, Хлебниковы.

«Надо же. Посоветовать ему, что ли, сына назвать Велимиром?»

– Может, вы оденетесь? Чтобы удобнее смотреть в «распределитель». Ну, и чтобы вы не замёрзли, – сменила Сашка тему.

– Бля! – похоже, мужик только заметил, в какой он амуниции – жарко. Август. Даже вечерами душно. – Дверь открой, коровище! – негромко сказал он в сторону двери.

Та сразу распахнулась, и в него пульнули ветхим застиранным подобием спортивного костюма.

– Отвёртку дай, мать-перемать. Не, ну что за человек? – последний вопрос, судя по всему, риторический, был обращён к Сашке. Та в ответ пожала плечами и скорчила извиняющуюся гримасу.

Из-за двери выставили аккуратный фирменный чемоданчик с инструментами.

– Она у меня всё знает, всё умеет! Золото, а не жена! А уж мать какая Анжелке – золото! Чистое золото. Всю ночь на руках носит, воду в ванночке термометром проверяет. Я раз локтём попробовал – так она мне чуть голову не снесла!

– Пиздюк! – раздалось из-за тоненьких дверей. – Всем всё и всегда-пожалуйста забесплатно. Только дома сарай и всё поломано!

Сашке такие высокие отношения были в диковинку. Она, кроме всего прочего, чувствовала себя разрушительницей домашнего очага. И немного идиоткой. Хотя нет. Много идиоткой. Совсем идиоткой. В голове крутилась песня «Корабль уродов». И она, Александра Александровна Ларионова, сегодня – капитан этого корабля.

– Как зовут вашу жену?

– Ленка.

«Ну, какая разница, как зовут его жену? Тут почти всех зовут: «Эй, ты!» Тут никто не сидит напротив тебя в уютном кресле и не прилёг на кушетку. И тебе не надо обращаться к нему по имени, потому что это якобы располагает к доверительному общению. Нет ничего слаще для человека, чем звучание собственного имени. Полная ерунда. Ну, встретишь ты её как-нибудь случайно на лестнице и скажешь: «Здравствуйте, Лена!» – и она сразу проникнется доверием?.. Держи карман шире. Эта Ленка мимо пройдёт и не вспомнит, кто ты и что. Точнее – прекрасно вспомнит, потому и пройдёт. Вот нужно тебе её имя? Порабощение стереотипами. Но они прекрасны. Лёха, Ленка и Анжела. Нарочно не придумаешь. А придумаешь – скажут, что так не бывает…»

– Что у тебя включено было? – Лёха присел на табуретку, всё ещё стоящую у щитков, и закурил.

«Так, мужики, кропотливо работаем пять минут. И быстренько полчаса перекур!»

– Заходите, пожалуйста! – опомнилась Сашка.

– Ну, раз пожалуйста, то зайду.

– Только у меня темно! – предупредила она, пропуская его вперёд.

– Это я понял.

Сашка зажгла свечу.

– У меня работал чайник. Электрический. И стиральная машинка. Свет был включён везде, кроме ванной комнаты. Ну, и компьютер…

– Компьютер и свет – фигня. А вот чайник и машинка вместе – это не для нашей гнилой проводки.

– Да тут, в квартире, проводку, вроде, во время ремонта меняли…

– В квартире-то меняли, а вот в доме… Давай так, великий электрик, – ты тут, а я там. Будешь мне говорить, что, где и когда включится. Если включится, конечно.

Лёха вышел на лестничную клетку. Сашке был отчётливо слышен сквозь приоткрытую дверь его глухой матерок и прочие «производственные» звуки.

– Загорелся! – радостно выкрикнула Сашка.

– Где?

– На кухне… И в комнате.

– А сейчас?

– Сейчас погас.

– В ванной и коридоре свет у тебя уже включён?

– Ой, подождите, – Сашка щёлкнула выключателем. – А в коридоре у меня света нет. Потому что у меня стены почти нет и этот, с позволения сказать, коридор так освещается. Из кухни. Или из комнаты. Межкомнатных дверей тоже нет.

– Вуаля! – сосед Лёха спрыгнул с табуретки, и было слышно, как он хлопал руками по бёдрам.

«Ленка будет орать что-нибудь вроде: «Обстирываешь его, обстирываешь, а ему руки помыть в падлу, только об себя, говнюк, может обтрёхать!»

– Готово, принимай работу, хозяйка. У тебя там провода в распределителе были перепутаны. Уж не знаю, кто постарался. Ремонтники или те, кто стиралку устанавливал.

«Хорошо, что в юности у тебя не было ни электрического чайника, ни мощной стиральной машинки с режимом сушки…»

Он зашёл в квартиру с табуреткой в руках.

– Ух ты! Какой здесь Париж! Как на картинке! – присвистнул Лёха, оглядев освещённое помещение. – Не то что наш сарай.

– Проходите, Алексей, – Сашка любезно пригласила своего спасителя на кухню, – только вот этот кусок стены не разрешили снести, потому что она несущая. Но этот фрагмент не мешает, напротив. Вдоль него можно бродить и думать.

– Ага. Там днём и ночью кот учёный всё ходит по цепи кругом. Знаю!

– «Руслана и Людмилу»? – удивилась Сашка.

– Людмилу никакую не знаю, – тут же открестился Лёха. – А Русика со второго этажа – да. Отличный мужик. Запойный только.

– Понятно.

«Чудес не бывает. И учёных котов тоже. Только ты бродишь у чужой стены, задекорированной под крепостную, пока отличный мужик Русик, возможно, прямо сейчас заправляется сладостными «чернилами».

Лёха в два шага оказался на кухне.

– Не, ты гляди какая красота! Это ж сколько места лишнего получается. Я бы тоже так холодильник воткнул.

– Кстати, о холодильниках… – Сашка раскрыла маленькую стильную тумбочку со стеклянной дверцей. В стенке стоял одинокий питьевой йогурт и свысока другой полочки взиравшая на него бутылка чёрной водки. – Берите.

– Что сама не пьёшь? Херовая?.. Ишь, какая бутылка странная, стеклотара чёрная. Дорогая, наверное.

– Да нет. Говорят, хорошая. Просто я такую не пью. Сколько стоит – не знаю, мне подарили. Но, думаю, не очень дешёвая. И это не бутылка странная. Это водка действительно чёрная. Её давно пьют, не бойтесь.

– Ну, не опаснее нашей казёнки, так что…

– И вот ещё вам, за работу, – Сашка протянула ему купюру вполне приличного достоинства.

– Ты что, охерела, мать?! – словарный запас соседа тоже не поражал многообразием. – Я по-соседски, от всей души. Да там и дел-то на копейку. На будущее, чайник со стиралкой вместе не включай. На всякий случай. А где у тебя, кстати, машинка-то? – Лёха огляделся.

– Вот, – Сашка раскрыла одну из нижних тумбочек кухонной стенки.

– Шикарно. А посуду где хранишь?

– Да у меня особо и нет. Я тут почти не ем. Так… кофе, бутерброд.

– Да-а… Красиво жить не запретишь. Моя меня уже сожрала, что в кухне не повернёшься и кастрюли со сковородками нормально запихнуть некуда. Ей-то на троих готовить надо… – В его тоне сквозила жалость к жене и некоторое недовольство собой. – Не жаль тому мужику втюхивать столько бабок на ремонт хаты в нашем колхозном сарае? – резко сменил он тему.

У Сашки не было никакого желания обсуждать со славным парнем Лёхой, чего «тому мужику» жаль, а чего нет.

– Спасибо вам огромное, Алексей. Зря вы от денег отказываетесь, у вас же маленький ребёнок.

– Да иди ты в баню! – сделал вид, что надулся Лёха. – От водовки фильдеперсовой, конечно, не откажусь. Это, будем так считать, за знакомство проставилась. А фантиками не раскидывайся – самой пригодятся. Студентка, поди?

Сашка расхохоталась.

– Благодарю за комплимент. Моё блаженное студенчество уже давно миновало. Хотя, конечно, сейчас возрастной ценз снят, и на очное обучение могут поступать даже пенсионеры.

– Не, ну так сколько тебе? – не отставал настырный сосед.

– Тридцать три, Алексей.

Тот присвистнул.

– Скажу своей корове. Ни за что не поверит. Ей знаешь сколько? Двадцать один, вот так-то! А мне – двадцать семь. Молодая у меня жена, – гордо добавил он. – Молодая… – и пристально посмотрел на Сашку, вроде как только увидел. – По паспорту, да. Лариске, соседке твоей, знаешь сколько? Тридцать пять. Так это между вами получается всего два года разницы? – Лёха ещё раз свистнул.

«Не свисти, козёл! Денег не будет!.. Александра Александровна, вы же не Ленка, смею вам напомнить!»

– Ты как сохранилась?

– Моей бабушке в семьдесят четыре никто больше пятидесяти не давал. Генетика. Никаких личных заслуг. Да и тридцать три это вовсе не так много, как вам сейчас кажется. Спокойной ночи, Алексей, – Сашка встала, и подошла к входной двери.

– И тебе, Александра, – надо же, запомнил, – хотя разве у тридцатитрёхлетней бабы может быть спокойная ночь без мужика? Ну, я смотрю, у тебя настроение не для бесед за жизнь да про любовь. Может, вместе дёрнем твоей чёрной? Глядишь, и разговоришься.

Сашке очень захотелось треснуть его по голове той самой табуреткой. Но она только отрицательно покачала головой и вежливо улыбнулась.

– Ну, пока, соседка!

Закрыв, наконец, за словоохотливым умельцем дверь, Сашка сделала пару кругов по своей крохотной, но комфортабельной обители чужих духов и духо́в.

«Откуда в них это поголовное тыканье? Это что – анахронизм от крепостного права? «Ты, барин!..» «Вы, Алексей!» Ты не можешь им тыкать. Хотя надо бы. Но «ты» – это такое личное местоимение. «Ты» – это личностная принадлежность, близость… Говорю же – из крепостного права. Это у них в ДНК прошито. В онто– и в филогенезе. И ответной принадлежности не требует у существ с иным информационным кодом… Это тебе Ирка голову замусорила всякой ерундой. Но ведь тыкают и тыкают…»

Такие правила.

Вторая глава

Просто Вова всё перефасонил под свой вкус: кроме двери в ванную комнату и сохранённого фрагмента несущей стены более перегородок не осталось. Стену между комнатой и кухней по СНиП[1] трогать было нельзя. «Нельзя, нельзя и нельзя!» Но если очень хочется, то за колоссальный бесценок в соответствующих разрешительных инстанциях – можно.

На кухоньке – игрушечная разноцветная мебель «под заказ». Мойка. Стиральная машина и ещё один крохотный отсек под чашки, ложки, тарелочки – он был практически пуст: тарелок там не было вовсе. Сверху – только палка под бронзу. На ней в ряд подвешены Сашкины турки. Более ничего. Под окном – конвейерный стругано-сосновый столик и две табуретки. В торце освободившегося от стены проёма – холодильник.

В комнате – итальянский трёхстворчатый шкаф, стоимостью с пол чугунного моста. Посредине – круглая постель. В углу – столик с ноутбуком. На окнах – жалюзи. Это Сашку раздражало. Во-первых – из-за вопиющего диссонанса между претенциозным шкафом «из дворца» и офисной одёжкой окон. Во-вторых – она просто ненавидела жалюзи.

«Скулящие жалюзи. Ворчащие жалюзи. Трещащие жалюзи. Никогда не знаешь, в каком они сегодня настроении…»

Но Вовка упёрся. Кажется, они тогда опять повздорили, и Сашка, как всегда, ушла «в несознанку». По привычке. В знак примирения он подарил ей какие-то безумно дорогие духи той самой фирмы, что делает сумочки стоимостью во вторую половину чугунного моста. Однажды она ими даже надушилась из приличия, и запах до сих пор не вытравливался из помещения, хотя закупоренный флакон она запрятала аж под ванную – туда, где хранятся моющие средства. Ей нравилась конкретная марка мужского одеколона. Вполне доступного, кстати…

«И ни с кем не связанного!»

Маленький балкончик по обоюдному согласию стеклить не стали.

Мотивы разные, а результат – один. Такое случается.

В санузле, вымощенном дорогой и некрасивой итальянской плиткой – дешёвая акриловая ванна, «мойдодыр» с мраморной столешницей, унитаз-звездолёт и штампованные пластмассовые полочки, прикупленные Вовиком в очередном пароксизме рачительности.

Входная дверь – дешевле было склеить её из банковских пачек пятисотрублёвого достоинства.

Общая площадь эклектичного скворечника на седьмом этаже обшарпанного панельного дома семидесятых годов постройки составляла… Короче, архитектору – пожизненный «эцих с гвоздями».

– И зачем ты купил это гнездо?

– Чтобы имеет возможность побыть одному. В любой момент, как только захочу.

– Но почему такую маленькую? С твоей-то любовью к открытым пространствам! И почему в такой жопе? У тебя же есть деньги!

– Потому что в душе я монах. Мне нравятся кельи. А в жопе, потому что… Любите вы все, блять, чужие деньги считать!

– Кто это все?! Знаю я – воспоминания о нищем детстве на рабочей окраине приуральского Задрипащенска покоя не дают. Гештальты отрабатываешь. Мазохист несчастный, герой войны, урод!..

Прицельно бить по больным местам – научиться можно. Но не поверят. Таким нужно родиться.

– …Петушишься, что в люди выбился. Ах-ах-ах, прямо лопаешься от гордости, какой ты крутой. Всех жизни учишь. Родному брату кусок булки просто так дашь?.. Нет, не дашь! Он сначала должен выслушать, как старшенький «всё сам, без помощи». Каждый раз. Каждый! Перед завтраком, обедом и ужином! Да чем унижаться за твои подачки, лучше голодным ходить… Деньги его все любят считать. Ха! Всё проще: все любят твои деньги. Потому что тебя самого любить не за что, понимаешь? Ты – пшик. Пустое место. Ноль без палочки. Некрасивый, не очень-то умный, не-не-не… Характер – дерьмовый. Самоутверждаешься?! Да вместо входной двери можно было ещё один такой клоповник купить! Соседям этим несчастным – вечно безденежным работягам – пыль в глаза пустил – и доволен! А что ты доказал? Да ни хрена! Тебя без твоих денег нет. Ты – это твои деньги. Кредитка в штанах!!!

Сашка ярилась. Вовка зверел. Они расходились в разные стороны, плюнув друг другу под ноги, – всё в лучших традициях отношений между любовниками, не собирающимися сочетаться узами законного брака. Чтобы снова сойтись. Была между ними какая-то нездоровая тяга. Не могли они покончить с ней одним махом.

Даже любовниками их сложно было назвать. Познакомились при весьма странных, несколько забавных и немного болезненных для Сашки обстоятельствах. Она поругалась с мужем, точнее, он с ней, и собиралась уйти по этому поводу в загул. Загул предполагался тяжкий, беспросветный и беспамятный. Как и положено. Собиралась не потому, что была особо расстроена ссорой, а потому что давно и прочно была расстроена всей своей жизнью…

«Живущий ищет выход. Мятущийся – повод…»

…не видела в ней смысла. Жизнь, прежде яркая и многогранная – с цветами, запахами, звуками, осязанием и мечтами, с какого-то момента стала серой и плоской. Ровной, как линия кардиомонитора, подсоединённого к трупу. Возможно, Сашка впала в депрессию. Но ни понимать её состояние, ни тем более «вытаскивать-лечить» никто не собирался. Напротив. Над безжизненной равниной Сашкиного унылого существования летали рои назойливых мух. И мухи эти жужжали одно и то же: «Чего тебе не хватает?» Если бы Сашка знала, чего ей не хватает, она непременно бы попыталась это разыскать. Но она понятия не имела, чего именно ей не хватает. Она не искала и, как следствие, понемногу теряла уже имеющееся. Например, солнце и кофе по утрам. Спектакль «Утро» проигрывался на автомате, а хоть бы и посреди реквизита «Марсианских хроник». Всё равно. «Роли» проговаривались. В положенном месте – вопросительная интонация. Крошка ехидства – в соответствующей мизансцене. Потом запахи… Запахи – это важно. У Сашки был потрясающий нюх. Не собачий, конечно, но близко. Она могла различать сорта кофе. Вычленить пыльцу цветков сирени из городского смога. Тот или иной одеколон мог вызвать любовь или ненависть, а молекулы мужского пота – прилив желания или рвоту… Но запахи стали стираться вслед за картинкой. Сашка, как и прежде, отлично видела и отменно чуяла. Но вот прежнее ощущение всегда нового восприятия – даже давно знакомого – стало уноситься со скоростью экспресса. Раньше в любом собачьем лае ей чудились монологи. Гамлета или базарной торговки. В птичьем пении – полифония, перед которой стыдливо умолкали фуги Баха и секстеты Моцарта. Теперь же всё сливалось в беспредметный гомон индустриального фона.

А как Сашка любила изысканную оркестровку вкусовых сочетаний! Запотевшая стопка ледяной водки. Маленький квадратик бородинского хлеба. Сверху – селёдка обыкновенная. Без дыма. Без маслин. Без пачули, артишоков и прочей бижутерии. Или джин с тоником. Сперва легкомысленный тоник – радостный щенок-подросток, и лишь потом, в конце, мелькает взрослый можжевеловый пёс.

Легчайшее, взбитое до сливочного суфле картофельное пюре, сочная текущая мякоть котлеты по-киевски, изысканная фермата бочкового солёного огурца. Лёгкость свежих круассанов, вязкий омут горячего шоколада. Ни с чем не сравнимый, неописуемо тонкий вкус крохотного юного цветка белой акации, посасываемый по детской привычке… Всё превратилось в силосную неразбериху. Приятный холод мрамора, уютная тяжесть бронзы, необычайная прозрачность кончиков пальцев, скользящих по шёлку, замшевая нежность перчаток, всепобеждающая уверенность грубого протектора подошвы… Всё ушло. На ощупь мир стал однородным пластом древесно-стружечной плиты.

«У всех так?..»

Как-то этой весной Сашка проснулась и поняла, что ей стало никак. Вообще никак. У слов закончились значения. Безволие. Мир превратился в кучу пенопластовых упаковочных гранул: встать с постели, сварить кофе, пойти в душ, почистить зубы, одеться, накраситься, выйти из дому, сесть в машину, поехать на работу, работать, выйти с работы, сесть в машину, уехать с работы, выйти из машины, зайти в дом, раздеться, принять ванну, приготовить ужин, съесть ужин, смотреть телевизор, читать книгу, говорить с мужем, разговаривать по телефону, зайти в Интернет, сходить с подругой в кафе…

«Даже дышать лень…»

Экскурсии грудной клетки совершаются сами по себе. Если бы можно было волевым усилием их прекратить… Но волевое усилие – это действие. Любому действию противостоит всепоглощающее, всеобъемлющее ничто… Сашка отключила телефон. Из последних сил. Казалось, она не руку протягивает, чтобы выдернуть штепсель, а стрелу огромного крана. Накрыла голову подушкой и окончательно выдохлась. Подушка была набита кирпичами. В пододеяльник вставили мраморную плиту. Сашка тихо-тихо лежала, не шевелясь… Попробуйте пошевелиться, когда со всех сторон камень!

Она не спала и не бодрствовала. Так и провела целый день – в каменном ложе. Не пила, не ела, даже в туалет ни разу не сходила. Муж пришёл с работы и начал что-то спрашивать, говорить и, в конце концов, орать. Как всегда. Он стащил с её головы подушку. Как сквозь стену Сашка слышала, что ему звонили с её работы. И почему, если ей плохо, она «ничего не сказала». Это что, так сложно – набрать номер?! И почему, кстати, она отключила и домашний, и мобильный – «вдруг что-то срочное»! И вообще, он «чуть с ума не сошёл»! И «что он должен был думать»?!

– ОТКУДА. Я. ЗНАЮ, – слова давались очень тяжело. Но пока давались!

– Что?! Что ты знаешь? – у него изо рта летела слюна.

– Так вот именно. Я ничего не знаю. Даже что я должна думать, – Сашка хихикнула. Её развеселил неповоротливый язык. И обрадовало такое количество слов. Толстых слов.

– Ты с ума сошла?!

– НЕ. ЗНАЮ. А. ТЫ. ТАК. МОЖЕШЬ. КАК. РЫБКА, – Сашка стала закрывать и открывать рот. Её забавляла странная связь между этим действием и словами, рождающимися где-то в макушке. Пузыри слов надувались, вылетали из неё и лопались, оставляя неуловимый, как нейтрино, след звука.

Ему бы погладить по голове свою временно съехавшую с катушек супругу. Заварить крепкого чаю или коньяку налить. Поговорить ласково. Поставить старую комедию. Массаж сделать. За цветами сбегать. Продолжить орать и брызгать слюной. Выпить стакан кефира. Но нет. Для этого всего Сашкин супруг был слишком рационален. Он перешёл к делу. Неожиданно спокойно он сказал:

– Короче, кончай дурить. У шефа сегодня день рождения. Мы приглашены. Вставай, приводи себя в порядок, и едем.

Сашка продолжала изображать рыбку.

– Хочешь продолжать спектакль? Ладно, – кинул ей муж. – Скажу, что ты заболела.

Переоделся и ушёл.

Сашка встала, привела себя в порядок, взяла немного денег из доступной «общей кассы» – там, между прочим, был и её «вклад» – и вышла из дому без какой-либо конкретной цели. Мир был из камня и стружки. Каменный небосвод. Каменная земля. Каменные деревья. Каменные дома. Всё остальное – стружка, заполняющая полости между камнями. Разгребая её руками и пиная ногами, Сашка еле-еле продвигалась по шоссе к городу. «В загул! В загул-л! В загул-л-ллл!» – гулко лопались пузыри на макушке, тут же превращаясь в стружку…

«ЛЛЛ!!! Л! ЛЛ! ЛЛЛ!!!»

В какой-то момент стружка попала Сашке в дыхательные пути. Одна. Ещё одна. И ещё. И ещё. А потом что-то негромко лопнуло в ушах, и мир прекратил трансляцию…

Когда вещание возобновилось, Сашка обнаружила себя за столиком японского ресторана. В одиночестве. Дышалось легко. Она прекрасно себя чувствовала.

«Ты умерла, и тут – всё то же самое… Даже японские рестораны есть! Языческая сила!»

– Какое у вас тут сегодня число? – спросила она у официанта.

«Интересно, какой у них календарь? Может, всё-таки на том-этом свете торжество буддизма? Вот и ресторан – японский. Хотя по антуражу – типично японско-московский. Официант по-русски говорит… Или тут сразу синхронная трансляция прямо в душу: с языка вечности на тот, носителем которого свежеупокоенный являлся при жизни? Типа, время дают на адаптацию – времени-то после смерти вагон. Или целый состав!.. Санечка – дура! Ты не умерла. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой!»

– Двадцать седьмое, – нисколько не смутившись её думами, ответил официант.

«Точно не умерла. Если даже на этом свете есть люди, умеющие читать мысли, то на том – и вовсе. Хотя что из этих светов тот, а что – этот? Это как фотография. Если она негатив – она же всё равно фотография? Просто с негатива можно делать сколько угодно копий. А с напечатанной уже нет. Порвана, сгорела, залита горячим кофе. Но если фотография дорога – вот он, милости просим, негатив! Печатаем ещё!»

– Апреля? – уточнила Сашка.

«Насколько всё-таки мысль быстрее слов. Думай ты с разговорной скоростью, официант бы решил, что – заторможенная. А так ты в краткие паузы-интервалы умудряешься нанести немыслимое количество невидимой миру пурги при полном сохранении внешних приличий…»

– Да.

– Ну, слава богу, месяц на месте, хотя минутой прежде был вечер двадцать пятого. А-а… простите. Сейчас утро? – Сашка тряхнула головой, чтобы прекратить бесконечный внутренний монолог.

Официант кивнул.

– Будете что-нибудь заказывать?

– Буду. Почему нет?! Какой-нибудь суп, на ваш вкус, и грибы. У вас должны быть такие фаршированные грибы, не помню, как их… – парень записывал. – И чайник зелёного чаю, обычного, без ароматизаторов, с лимоном.

Ни похмелья, ни головной боли, ничего такого соматического. Кроме полного сорокавосьмичасового выпадения, если сопоставить показания имеющихся воспоминаний и материализовавшегося официанта.

«Стрессовая амнезия?.. Ну, это не считается, если руки-ноги целы. Только откуда это платье? Из дому ты ушла в джинсах и рубашке…»

Это она точно помнила. Джинсы и рубашки были любимой Сашкиной одеждой. И сапоги. Даже летом. Благо и до самых отсталых стран докатилась мода на летние сапоги. В апреле она просто не могла выйти из дому ни в чём другом, кроме как в сапогах. И куртке…

«Где твоя куртка, кстати?»

Сашка огляделась. На вешалке невдалеке от её столика на плечиках висел элегантный бежевый плащ. Кроме Сашки в зале ресторана никого не было. На ней самой было чудесное белое трикотажное платье с лямками крест-накрест на спине, на ногах…

«Лодочки? Ботинки? Зимние лодочки? Как они называются?»

– Как называется такая обувь? – спросила Сашка у официанта, подошедшего с чаем.

– Ботильоны, – любезно ответил он.

«Какой грамотный и уравновешенный юноша. Надо бы оставить ему щедрые чаевые…»

– Не подскажете, как я здесь оказалась? – вдруг подскочила Сашка. – И где моя сумочка?!

«Какая сумочка, к чертям?! Не было сумочки. У тебя были деньги в заднем кармане джинсов, а теперь нет ни джинсов, ни, соответственно, задних карманов! «Уносите чай, мне нечем платить, извините! Я, пожалуй, пойду!»

– Вас сюда привёл, собственно, владелец ресторана и наказал выполнять любой ваш каприз, не беспокойтесь! – улыбнулся юноша. И не стал добавлять, что Владимир Викторович предупредил, что девушка «с некоторыми странностями», и что отпускать её отсюда нельзя «ни в коем случае». Он быстро завершит дела и вернётся. Короче, велено не выпущать! – И попросил, чтобы вы его непременно дождались, – официант держал улыбку. Весьма мило. Как-то у него получалось халдействовать с достоинством и шутить без панибратства. Талант.

– Господи… – только и прошептала Сашка себе под нос. – Во что я вляпалась? Загул, кажется, удался. Не знаю, как насчёт тяжести и беспросветности, но зачёт по беспамятству сдан на «отлично».

Что характерно, вялость и леность, внезапно, без объявления войны, напавшие на неё двое суток тому, как рукой сняло. Мало того, вдруг она поняла, что дьявольски хочет жрать. Не перекусить. И не поесть. А именно «пожрать», хотя, конечно, в белом платье с лямками крест-накрест на спине и в этих зимних лодочках хотеть «жрать» как-то не очень эстетично.

– Знаете, молодой человек, я очень хочу есть. Прямо-таки жрать хочу. Так что, кроме супа и грибов… В общем, вы сами, на ваш вкус и побольше. И четыре по пятьдесят текилы. Сто лет не пила.

– Любой каприз! – вышколенно улыбнулся официант.

– Это…

– Да?

– А он как, ничего? Ваш работодатель, в смысле. Внешне. Идиотский вопрос, да?

– Нормальный. Иногда только жуткий зануда. А так – обычный, – официант сохранял уважительное спокойствие.

«Клиент всегда прав. Если клиент идиот – правота страдать не должна…»

– Не Ален Делон?

Официант по-шутовски слегка развёл руками.

– Жаль! Да и чёрт с ним, мне Ален Делон никогда не нравился. Слишком сладкий. Кстати, сладкое у вас есть? Японцы же должны есть сладкое. Вот и сладкого мне чего-нибудь тоже!

Парень согласно кивнул и с безупречно скрываемым облегчением ушёл исполнять.

– Что это было? – спросила Сашка у коротконосого глиняного чайника. – А-а… Мне всё равно! Зато ты очень приятный на ощупь. Если для того, чтобы ко мне вернулась радость осязания, надо на два дня выпасть из эфира, то это, согласись, не слишком большая плата. Молчишь?.. Молчание – знак согласия.

– Как вас зовут, молодой человек? – поинтересовалась Сашка у официанта, когда он принёс первые заказанные блюда. Еда источала совершенно очаровательный аромат. Невыносимо прекрасный. Удивительный. Сытость наступала от одних только запахов и предвкушения. Казалось, что можно даже не есть. А только сидеть – и вдыхать. Между тем Сашка никогда не была поклонницей японской кухни. Она любила самую обыкновенную русскую. Ну, может, немного грузинскую. И армянскую, конечно же. Итальянскую. Украинскую. Любую вкусную кухню… Так что пусть сегодня будет японская!

«Интересно, как с таким аппетитом и возвращённым обонянием ты бы реагировала на правильно приготовленный харчо? Захлебнулась бы слюной? Огласила бы ресторанный зал желудочно-кишечным рокотом?.. Тоже звук…»

– Антон.

– Что?

– Меня зовут Антон.

«Всё-таки выпала из трансляции!»

– Ух ты! Антон. Богатое имя. Протяжное такое для мужского. Ан-тон. Вдох и – раз! И два… Произносится сверху вниз. Снисходит. Антон, текилу вы не забыли? Только именно четыре по пятьдесят. С солёной кромкой. С кусочками лимона… Или нет, сегодня – лайм. Я его не очень люблю, но сегодня – лайм. У него такой зелёный запах. И вкус его – не самый лучший, но зато симфонический – собранный по нотке изо всех цитрусовых. И вот когда уже был составлен букет, кто-то щедро плеснул яблочного уксуса. Нечаянно. И не ошибся… Извините, я много говорю. Это потому что слова вдруг снова стали объёмными. И гладкими. Как галька. Наверное, вы и не такое видели?.. Наверняка. Официанты ресторанов видят куда больше психоаналитиков… У меня есть подруга. Она психолог. Вы бы её испугались. Она очень большая и пугающая, хотя и красивая. В ней очень много всего. Она бы немедленно объяснила, что это такое со мной было и почему. Или бы мозги запудрила. Что, впрочем, одно и то же, если разобраться.

Официант вежливо улыбался и молчал.

– Бука вы, Антон. Несите мне мою текилу с лаймом.

«Будешь сидеть тут, есть и пить. И ждать загадочного ресторатора. Фамилия-то у него хотя бы есть?.. Двое суток не могли вывалиться просто так. Что такое амнезия? Отделённый от общего потока сознания пласт. Почему выпало только два дня, а не, скажем, два месяца? Или два года? Интересно, что испытывает человек, у которого от общего потока сознания отделилась вся жизнь? И что в таком случае считать общим потоком сознания?.. Всю выпавшую жизнь или тот момент, когда ты, скажем, вдруг «включился»?.. Совсем не страшно. В кино показывают, что человек с амнезией мучается, мечется, не узнаёт родных и близких. В alma mater учили другим вещам. Немногие виденные пациенты клиник с амнезией производили впечатление вполне нормальных. Слегка огорошенных, оглушённых, но нормальных. Когда они не узнавали родных и близких, им приносили фотографии… Кстати, о близких. Надо бы позвонить мужу…»

Антон принёс трубку стационарного телефона. Мобильный – до того, как отделился пласт, – был в куртке. А где куртка – Сашка не знала. Она с удовольствием лизнула край рюмки, опрокинула в себя специфического вкуса спиртное и впилась зубами в дольку лайма.

– Ах, Антон! Люди не понимают простых вещей. Или понимают? Вы понимаете, как это хорошо, да? Обыкновенная поваренная соль, кактусовый самогон и, в довершение, – лайм. Увертюра. Либретто. Занавес. На бис? Хотите, я в лучших алкоголических традициях предложу вам со мною выпить? Не откажете?..

– Мне нельзя. Я на работе, – мягко ответил Антон. – Но после…

– После – нет. После работы вы для меня слишком молоды, друг мой. Ладно. Сейчас я буду звонить мужу, Антон.

Официант удалился.

Сашка ухмыльнулась.

«Но после…» Надо же! Он, верно, подумал, что ты – проститутка… «Как вас зовут?» Улыбочка. Взгляд «глаза в глаза». И вот уже очередной Антон наивно полагает, как и любой другой симпатичный неглупый юноша, что он сам по себе подарок судьбы. Ах, сколько ему открытий чудных готовит просвещенья дух… И векселей!»

«Здравствуйте! Оставьте сообщение после звукового сигнала…»

Муж всегда был очень рационален. Никаких дурацких шуточек. Никаких имён. Никаких «нас нет дома». Это же и так понятно, что если никто не подходит к телефону, значит, никого и нет. Оставьте…

[– Почему ты не подходишь к телефону?!!

– Не хочу.

– Вдруг что-то важное!

– Если важное – оставят сообщение, и я перезвоню.

– Но ты же дома, почему ты не подходишь к телефону?!!

– Не хочу. Нет настроения разговаривать. Ни с кем.

– Я, как идиот, выскакиваю из ванной, несусь к телефону, а она, оказывается, уже дома, просто у неё нет настроения разговаривать!

– А зачем ты выскакиваешь из ванной? Умные люди придумали автоответчик именно для таких случаев.

– Его придумали на тот случай, если никого нет дома.

– Или на тот случай, если ты голый и в мыле. Или на тот случай, когда тебе не хочется ни с кем разговаривать. Или…]

«Вторая текила ещё лучше первой. Это как начало знакомства. После того, как вы встретились взглядами, но имена ещё не произнесены. Приятный флирт незнакомки с уже почти знакомым… Секундой раньше

Всё мерцало. Билась

По жилам вспененная ночь.

Секундой позже

Предопределилось.

Ещё мгновенье —

Выпорхнуло прочь…

Вторая текила – интервал между «секундой позже» и «ещё мгновеньем». Время, в течение которого веришь, что произнесённая шутка навек останется остроумной. А оказывается, что ровно до тех пор, пока кто-то «симпатичный и неглупый» не начинает ходить в халате и стричь при тебе ногти.

Наверное, счастливый брак – это когда можно стричь ногти, не испытывая никакого дискомфорта от присутствия половины. Или и вовсе – стричь ногти друг другу. На ногах. И получать от этого удовольствие. И в миллионный раз шутить одно и то же – и шутка будет всё так же остроумна. Даже если для всего остального мира вы – юродивые… Ты никогда не стригла при муже ногти на ногах. Ты вообще их редко стригла дома – ты делала педикюр в салоне. Он стриг при тебе ногти?.. Да? Нет? Не помнишь. В этом месте тоже амнезия. Фрагментарная? Мозаичная? Таких нет. Значит, в этом месте у тебя склероз. Можно ли помнить то, чего не было? Было ли то, чего не помнишь?.. Вопрос однозначно не риторический. Философский. Подразумевается, что ответ должен быть остроумным. Должен… Разве это счастливый брак – не помнить ни да, ни нет? Помнишь, что шутки его не были остроумными. Твои, впрочем, тоже… Всё больше язвила последние годы. Он прав. Ты плохая. Он тебе так помог, вырастил, выкормил, воспитал, а ты… Нет, правда-правда. Всё – правда. Нечего возразить. Тебе нужна была радость бытия… Ну, или хотя бы покой быта на тот момент. Он обеспечил тебе покой. После плато покоя кривая твоего возбуждения поползла вверх, к туманным пикам бытия, а он так и остался на своём спокойном прозрачном бытовом плато. Быту мёртвое сердце не помеха. За пределами этой равнины…

Есть тёплые нежные дни.

За стылостью этих снегов

Есть радуга, вереск и зов,

Есть сумрак, полёт и огни,

Но меня не бывает с ними…

Никто не виноват. Вот уж чего он от тебя точно никогда не дождётся – так это горячо любимого всеми чувства вины. Чувство вины – суррогат. Жалость – вот ещё неплохой заменитель любви. «Нет хлеба? Пусть едят пирожные!» Спасибо, ты сыта. И чувство долга глодать больше не имеешь ни малейшего желания! Какого долга? Перед кем? Все векселя давно оплачены. Просто они лежат в сейфе, и тебе их не вернули. А ты не знаешь кода…»

В мобильном мужа долго играла музыка. Stranger in the night…

«Сколько раз его просила, чтобы гудки… Просто обычные, родные с детства длинные гудки. Нет, надо чтобы играли эти дурацкие мелодии, как при переключении с менеджера на операциониста в банке…»

– Алло… – наконец ответила трубка.

– Привет. Это я.

Молчание.

– В общем, со мной всё в порядке. Я не помню прошедшие два дня. Извини, если заставила волноваться.

Молчание. Нервическое мужское молчание. Укоряющее. Пауза, позволяющая «блудной» жене осознать всю пропасть содеянного и уже приступать к покаянию и самоистязанию.

– Надеюсь, мне удастся выяснить, что со мной было, и после этого я решу, как быть. Если ты сам не решил прежде меня. Если ты продолжишь молчать, я нажму отбой. Считаю до трёх. Один…

– Где ты? – сдавленно проговорила трубка, не до конца, по-видимому, определившаяся со степенью жестокости предполагаемой меры морально-нравственного пресечения.

«Всё-таки голос у него абсолютно никакой. Как попсовая песенка. Безликий. Таких миллионы. И они забываются, как только пройдёт сезон. Но пока их крутят, и крутят, и крутят, они просто высечены на подкорке – помимо воли. Особенности человеческого восприятия…»

– Я не скажу тебе, где я. Не потому, что скрываю, а потому что не знаю. И узнавать не хочу. После того, как я узнала, какое сегодня число, мне как-то неудобно интересоваться ещё и адресом. К тому же, судя по всему, у персонала есть приказ меня не выпускать. Прости, если заставила тебя волноваться.

– Волноваться?! О, нет! Ты не заставляла меня волноваться. Ты разозлила меня! Я вернулся домой, тебя нет. Ни записки, ни звонка. И вот, когда я уже обзвонил всех твоих знакомых, и даже набрал номер твоей ужасной подруги, и собирался обзванивать морги, моя дорогая жена звонит мне поутру и весело сообщает, что я не должен её искать, потому что ей со мной никак. Да-да, ты так и сказала, Александра. Не «плохо». Не «отвратительно». Не «хорошо, но…». Ты сказала, что тебе со мной «никак», и весь твой мир из-за этого превратился в «упаковочную стружку», такую же безликую и противную, как я.

– Я не помню. У меня амнезия. Скорее всего, именно та, которую принято называть стрессовой. Поверь, я правда не помню, что звонила тебе и говорила такое. Хотя… Это очень похоже на то, что я испытываю. Так что, наверное, это была я. И я говорила правду. Мало того, тебе должно быть приятно, что ты так прочно вколотил в меня чувство долга, что даже в изменённом состоянии сознания я звоню тебе из отделившегося от общего потока пласта сообщить, чтобы ты не волновался и не трезвонил по моргам. Согласись, не так уж и плохо для невменяемой. Что ещё я говорила?..

Сашке не было его жаль. Ни капельки. Каждый раз, как только в ней просыпалась жалостливая женщина из русского селенья, она тут же припоминала, как он не купил ей босоножки. Давным-давно. Несчастные босоножки за десять долларов. Не за сто. И не за тысячу. А за жалкие десять долларов. И не потому, что у него их не было. Были. И гораздо больше. А потому что это были «дурацкие» босоножки. Он – ТОТ, КТО НЕ ПОНИМАЕТ! – говорил ей, понимающей, глупости. Те босоножки были прекрасны. И она шла по улице и плакала. Не специально. Точнее – она не плакала. Сашка Ларионова почти никогда не плакала, даже на похоронах самых близких. У неё однажды без предупреждения кончились «эмоции плакальщицы» и остался лишь секрет слёзных канальцев. Вот и тогда, из-за «каких-то» босоножек слёзная жидкость начала чрезмерно секретироваться, скапливаться и обрушиваться вниз – капли сами катились из глаз, помимо Сашкиной воли. Да, три полоски кожи. Но какой! «Они потёртые. Обшарпанные какие-то! Такое впечатление, что их кто-то жевал. Чего ты рыдаешь? Я куплю тебе другие!» Ей не нужны были другие. Ей нужны были эти, «кем-то жёванные». Он совсем Сашку не понимал. Какую жалость она могла испытывать к человеку, хранящему от неё деньги в сейфе? От неё, Сашки, которая с детства приучена не брать ничего без спросу. Не только у чужих, но и у своих. Особенно у своих. Но какой же он свой, если он орёт на неё из-за дыры в двери, вместо того, чтобы… А если бы те мужики вызвали милицию? И она не смогла бы доказать, что своя в этом доме? Но ведь она вовсе не своя в том доме. Тот дом – его. Хотя построен он на деньги, полученные от продажи Сашкиной квартиры. И документы, подтверждающие тот факт, что дом целиком и полностью – его, лежат в сейфе. А она – просто посторонняя женщина. С другой фамилией, прописанная по другому адресу. Где она так никогда и не была. Кажется, там, где Сашка прописана, проживает какая-то бездетная троюродная тётушка-бабушка мужа. Он долго мучился, кого туда прописать. Прописаться самому? Тогда его дом станет не домом, а дачей. А дачу в таком районе могут и отобрать нынче, дыра в законе найдётся. Прописать в доме Сашку? Нет, бюрократия момента определялась необходимостью проживания в доме именно собственника, не прикажете же на Сашку дом переоформлять! Квартира троюродной тётушки-бабушки давным-давно была приватизирована, но отчего-то Сашка оставалась прописанной именно там. «Какая разница? Мы и так живём под одной крышей. С каких это пор тебя стали интересовать такие вопросы? Что за новости?» Вот так вот. Под одной крышей. Соседи. В лучшем случае. В худшем – бедная родственница-приживалка, бессовестно пользующаяся невероятной щедростью. А что совместные фотографии на стенах – так это просто не заметные в своей привычности пятна. Нет, ей не за что его жалеть. И не о чем. Он – муж – герой не Сашкиного романа. Ему нужна женщина-калькулятор, а не женщина-чувство. Только такая с ним и «совладает». Только такую он и сможет уважать. «Уважение – немаловажная составляющая прочных и долгосрочных отношений». Она сама не раз втолковывала это своим клиентам. Мужу нужен равноправный партнёр, а не беззащитная психованная бестолковая Сашка.

– …Ещё ты говорила, что я такой же мелкий, как упаковочная стружка. И такой же надоедливый, как хлебные крошки на простынях. Пока не вытряхнешь – не уснёшь. И что стряхивать – полумера. Можно только содрать с постели и вытряхнуть на улице. Иначе – всё.

– Да? Я всё это, наконец, тебе сказала? – Сашка рассмеялась. – Жаль, что я этого не помню. Правда, жаль. А что ты мне отвечал?

– Ты издеваешься?! Александра, немедленно скажи, где ты, я приеду! Звонили с твоей работы. Я сказал, что ты заболела.

– Как ты благороден! Спасибо! Не надо за мной приезжать, дорогой. Я очень хотела, чтобы ты приехал, когда у меня в замке застрял ключ. Потом я хотела, чтобы ты подтвердил, что я твоя жена, но абонент был временно недоступен. Ещё позже я хотела, чтобы ты не орал на меня из-за того, что я ничего не могу решить самостоятельно. Когда я царапнула крыло машины, я не хотела слышать: «Идиотка! Ты что, дерево не заметила? Оно, что, карликовое?! Всё! Хрен с маслом тебе, а не машина!» Знаешь, что я хотела слышать? «Ерунда, милая! Ты же просто учишься». И уж точно я не хотела сама решать проблемы с этой царапиной, когда у тебя в телефонной книжке давно прикормленный автослесарь. Тебе бы это стоило меньших усилий и средств при более эффективном результате. Ты хотел научить меня жить? Открою тебе большой секрет: я к этой науке не способна. Есть люди, совершенно не восприимчивые к геометрии, а есть – к бытологии. Вот я, увы, такая. Будь учитель чуть лучше, чуть мягче, чуть более любящий – возможно, со временем я бы освоила азы. Но когда и ученик без особых способностей и учитель плох – ничего не выходит. И ещё… У меня много воспоминаний о том, что ты на меня орёшь. Фи! Даже если это и так, и я ни на что не годна, то я всё равно не хотела, чтобы ты на меня орал. А раньше, много раньше, я хотела, чтобы ты смотрел со мной на закаты и рассветы. И не зевал, а слушал. Хотя бы пытался понять. Хотя бы изображал интерес. И ещё я хотела, чтобы ты купил мне босоножки за десять долларов. И не скрывал от меня код сейфа. Не потому, что я очень хочу знать, что ты там прячешь. А просто потому, что мы – муж и жена. Самые близкие друг другу люди вовсе не по той причине, что их совместное фото висит на стене, а потому что у них на двоих – одна кожа, понимаешь? Какие могут быть тайны от того, кто ходит в твоей коже, а ты в его? Разве можно кричать на самого себя за безалаберность? Как? Как можно не приехать к самому себе, если ключ сломался в замке? Я хотела… О доме я даже говорить не хочу, сам всё понимаешь, ты же умный… А теперь я ничего не хочу. Не стоит мне чего-то хотеть… с тобой. Я справлюсь с этой и другими ситуациями самостоятельно. И если мне надо будет приехать в твой дом, чтобы забрать своего плюшевого медведя, паспорт и чемодан тряпок, то я вполне способна справиться с этой задачей сама. Но я всё-таки вежливый и хорошо воспитанный человек. И потому я звоню тебе, моему скорее roommate,[2] чем beloved,[3] чтобы сказать: «Со мной всё в порядке. Не беспокойся. Увы, обстоятельства складываются так, что я наверняка съеду. Ищи новую соседку».

Сашка нажала отбой. И с огромным удовольствием выпила третью текилу.

Еда была преотличная. Она имела вкус. А также – запах, цвет и температуру. Маленький хрустящий промасленный «конвертик» с тестом был трогательно хрупок. Разноцветные кусочки овощей, рассыпавшиеся по тарелке, напоминали островок цветущего летнего луга. Если лежать на земле, закрыв один глаз, то будешь видеть именно такой пейзаж. И слышать птиц, насекомых и какой-то неявный гул. Жаль, что в зале ресторана это всего лишь гул кондиционера.

– Европейский прибор? – осведомился Антон.

– Да. Совершенно не умею пользоваться палочками. Непостижимая для меня наука. Я слишком сосредотачиваюсь на тактильных ощущениях и всех этих пронациях-супинациях кисти как таковых. Палочки – не мой способ познания мира пищи. Всё очень вкусно. Кажется, я сейчас съем свою месячную норму.

– Японская кухня не калорийная.

– Везде есть калории. И в дохлой рыбе, и в варёном рисе, и даже в лимонах и лаймах. Везде, где есть или была жизнь, будет и энергия. Существовать или выделяться… Не обращайте внимания, Антон. Я выпила, и теперь меня тянет поболтать. Некоторые утверждают, что это склонность к философии. Скажете «быт» – запишут в клуши. Произнесёте «экзистенция» – вуаля! – вы уже образованная леди. Произносите побольше мудрёных слов, людям нравится всё таинственное, когда речь, конечно же, не идёт об угрозе жизни. Просто говорящий психоаналитик у некоторой части публики хорошим специалистом не считается. Хирург, позволивший себе пространные речи, исполненные латинизмов, будет признан беспокоящейся роднёй высокомерным снобом.

Официант продолжал вышколенно-искренне улыбаться.

– Мне интересно, Антон, что вы думаете? Вы же что-то думаете?

– Конечно. Мой внутренний монолог никогда не умолкает.

– О! Видите! Работает! Вы сказали привлекательное для всех образованных по верхам клуш словосочетание. Я его тоже отлично знаю! И мне ещё больше хочется с вами поговорить. Так что вы сейчас думаете? Прямо сейчас.

– Прямо сейчас я думаю о том, что на улице прекрасная погода. Светит солнце. И уже совсем скоро будут цвести тюльпаны.

– Тюльпаны – прекрасные цветы. Извините меня, Антон, что я к вам пристаю. Это ужасно. Я просто захмелела. И я немного нервничаю. Потому что совершенно не помню, кто такой этот ваш…

– Владимир Викторович.

– Ну да… И где я с ним познакомилась, как он выглядит и так далее и тому подобное. Я понятия не имею, где мои джинсы, куртка и сапоги. И откуда это платье, эта обувь и тот плащ, что висит на плечиках.

– Вам очень идёт это платье. Я только что об этом подумал. Что-то ещё?

– Какого он хоть роста?

– Выше среднего. Скорее высокий.

– И на том спасибо. Нет, пока больше ничего не нужно.

Сашка закурила, глядя на последнюю рюмку текилы.

И тут в зал вошёл действительно высокий мужчина. Действительно не красавец. Но и не урод. Обыкновенный мужчина, выше среднего роста, чуть старше средних лет. На правой руке висел пиджак.

«Посетитель?.. Ах, да… Ресторан же ещё закрыт. Значит, это и есть Владимир Викторович без фамилии»

Он направился прямиком к её столику. Присел. Левой рукой по-свойски потрепал её по щеке.

– Здравствуй, Сашенька.

– Здравствуйте, Владимир Викторович.

– Можно просто Вова. И уж тем более на «ты». Тем более я уже был и просто Вова, и на «ты».

– Как ваша фамилия, просто Вова?

– Значит, ты действительно не помнишь.

– К сожалению… Я даже не помню момент брудершафта.

– Видимо, не только этот, – он улыбнулся. – Ну что ж, примерно так я и предполагал. Ну, начнём с начала и на «вы». Моя фамилия Пятиугольников.

Сашка прыснула.

– Да. Это, и правда, очень смешно. И – главное – неудобно. Очень длинная и не похожа на настоящую. Но тем не менее – это моя фамилия. Представляете себе, как это неудобно, например, в армии?

– Не представляю, как это в армии, – честно призналась Сашка. – Зато примерно догадываюсь, как должны дразнить с такой фамилией. И как её носитель всю жизнь должен доказывать окружающим, что ищет он вовсе не пятый угол. Потому что давно его нашёл. Ну и всё такое. Банальная психология. Я ненавижу банальную психологию.

– Я тоже.

– Но в ней есть некоторый смысл. Как во всём банальном. Иногда только в банальном и есть смысл. «Банальное» равно «общеизвестное». «Общеизвестное» равно «верное».

– Сашенька, с вами очень интересно.

– Правда? – Сашка посмотрела на него сквозь рюмку текилы. Владимир Викторович Пятиугольников был очень смешной. – Я несу обычную ничего не значащую чушь. Что в ней может быть интересного?

– Вы.

– Обманчивое впечатление. Искажённое восприятие. Я такая же, как все остальные женщины.

– Вы куда беззащитнее многих и многих остальных. И вызываете удивительное желание. Как будто вы не женщина. Не совсем женщина.

– Бездомная собака? Щенок? Потерявшаяся девочка? Это только так кажется… Только кажется. Это иллюзия. Мираж. Быстро развеивающийся… Сперва вы, просто Вова, будете хотеть меня защитить. Укрыть. Приголубить. Чуть позже моя беззащитность станет вас раздражать, вы начнёте читать мне нотации, учить жить и так далее. Проверено. Впрочем… Я совершенно свободна для всего этого!

Третья глава

Смотреть ночью на кладбище с высоты седьмого этажа только на первый взгляд глупо. Бессонница, как полагают многие, ни разу её не испытавшие, – состояние выгодное. Беспроцентный кредит у времени. Не спишь? Знай себе работай. Или читай. Или вышивай вензеля на батистовых платочках.

Увы, нет. Бессонница – это состояние на грани. Беспросветный морок. Ты и не бодрствуешь. Но и не спишь. Ты измотан невозможностью делать хоть что-нибудь. И измождён неспособностью не делать ничего.

Наблюдать что-либо, всё равно что, в таком состоянии – это медитация, позволяющая упорядочить энергетические вихри. Потому что у нормальных, спящих людей – направленные энергетические токи. А у бессонных – хаотичные энергетические вихри.

Сашка имела возможность рассматривать идущих по асфальтовой дорожке к автобусной остановке людей, само шоссе, кладбище и водоём, слева прилегающий к кладбищу, в любое время суток. Например, утром, за горячим крепким кофе, перед тем, как влиться в этот сумасшедший людской поток, не ослабевающий с семи до девяти утра в обе стороны. Автобус. Метро с двумя пересадками, и наконец-то ты, уже изрядно помятая и разозлённая, на службе. На развесёлой службе, где занимаешься всякой бесполезной и бессмысленной ерундой. Не менее бесполезной и бессмысленной, чем та, которой занималась прежде. Но зато куда менее ответственной и куда более познавательной.

Неказистая панельная девятиэтажка, построенная по разнарядке каким-то захудалым заводиком для своих работников, прежде находилась на окраине. Теперь этот район не считался таким уж и отдалённым, но конкретно эта улица и этот дом были не в самом выигрышном положении. Из достроенных позже веток метро – одна прилично не дотянулась, другая – сильно перепрыгнула. Так что милости просим на автобусную остановку, хочешь на этой стороне шоссе, хочешь – на той. Пешком – долго. На такси – дорого. На автобусе – столько же, сколько пешком и на такси. По времени. Зато дешевле. И теплее. Сашка частенько ходила пешком.

«Перебирание нижними конечностями пространства-времени есть борьба с гиподинамией и профилактика нервных срывов. Интересно, если кто-то здесь сдаёт квартиру, то наверняка в объявлении пишет: «Десять минут до метро». Особо совестливые, скрепя сердце, указывают двадцать. Сорок, дамы и господа понаехавшие! Ровно сорок минут. Не единожды проверено молодой энергичной коренной балбеской, по юности и глупости лишившейся собственной собственности и так до сих пор ничего и не приобретшей. Кроме сорока минут единоличного неотчуждаемого пешего хода. Если условно принять минуту за однокомнатную квартиру где-нибудь в Железнодорожном, то в целом твой поход к метро – это уже практически собственный особняк в окрестностях престижных шоссе!»

Сашка уже отвыкла от такого образа жизни: автобус-метро и шумная работа с мизерным коэффициентом полезного действия – командная. Но что делать? Работа – это некоторый, пусть и малый, но независимый ни от чьей щедрости (или жадности) денежный пул. Средства к существованию. Омерзительное словосочетание. Именно что к существованию. А существование не предусматривает наличия у существующего пары итальянских сапог за страшно сказать сколько. Перчаток из тончайшей лайки. Собольей накидки. Каратного бриллианта. Ожерелья из натурального, взросшего в чреве моллюсков, крупного жемчуга. Или, например, раритетного серебряного браслета ручной работы, оцененного в пару килограммов золотых штампованных. Серой белужьей и трюфелей. Полного собрания сочинений Конан Дойла, включающего даже неинтересную современному русскому читателю брошюру «прогрессора» сэра Артура времён англо-бурской войны, на белоснежной плотной финской бумаге, в кожаном переплёте, изданного крайне ограниченным тиражом.

Существующий на средства к существованию может позволить себе килограмм сухарей с изюмом и детектив формата pocketbook от одной из писательниц «номер один в России». Хрусти на здоровье, развлекайся. Но без хоть каких-нибудь независимых средств хоть какая-нибудь «карманная» независимость и вовсе невозможна, какие бы пламенные речи на эту тему не толкались и какие бы «освободительные» войны не развязывались. А именно сейчас она, пресловутая независимость, была Сашке ох как нужна. Чтобы съехать из этой квартирки и убраться из Вовкиной жизни. Ни он, ни она против такого расклада не были. Только он почему-то медлил. А у неё не было особого выбора. Не погружаться же в свои тридцать три во все тяжкие юных девочек, только-только приехавших покорять столицу. Что прикажете делать? Снимать дрянную квартирку с тараканами на троих? Чистить зубы по очереди и не иметь никакого личного пространства? Ходить в джинсах, купленных на распродаже китайской контрабанды? Есть шаурму, закусывая макаронами из пластикового стаканчика, превращая мерцающую матовую кожу в то, что они замазывают не самым лучшим тональным кремом? Может, в начале пути это и не страшно. Но на четвёртом десятке, привыкнув к плюс-минус неплохому качеству жизни, Сашка не могла себе представить такого расклада. То есть представить, конечно же, могла. И в представлениях этих она была несгибаема, улыбчива, всегда весела и даже ходила в робе, как героини старых фильмов о советских стройках. Весёлые картинки грустного ума. «Героини» эти, кстати, за общагу ничего не платили, так что им было попроще кое в чём.

«Побудешь пока доминионом, а что делать?.. Нет. Говорить, «что делать» ты можешь не хуже всякого. Даже лучше. А вот что на самом деле делать?»

Сашка получала неплохое жалование. Но в случае самостоятельного съёма пристойной квартиры в мало-мальски терпимом районе от него будет оставаться долларов двадцать. На двадцать долларов Сашке не выжить. Они уйдут на автобус, метро и пирожки. Точнее – пирожок.

«Один пирожок в месяц – в день зарплаты. А одеваться на что? Не говоря уже о том, чтобы хорошо одеваться…»

Такое существование Сашку не устраивало. Она к такому не приспособлена. Детство у неё было сытое, опрятное и радостное. Блаженно бездумное. Юность быстро промелькнула на фоне обездвиженных от внезапности поголовных смертей чувств, не оставив в памяти путей выхода из бытовых ситуаций. Потому что ранняя молодость обеспечена мужем. Пусть он и был не таким и не тем, но сапог у неё была не одна пара (после того как она притупила в себе иррациональную тягу к босоножкам, не соответствующим его шкале ценностей). И свежий морковный сок по утрам она выжимала себе на собственной модной кухне…

[– Ты знаешь, что именно в кроваво-красных тонах люди чаще всего скандалят и даже лишаются рассудка? А на этом «глазурированном» псевдопаркете так и хочется выцарапать слово из трёх букв!

– Не знаю. Зато я вычитал, что красное возбуждает аппетит и вообще – это самый востребованный цвет в салоне. Помнишь, как долго мы ждали заказа? И вообще, почему ты вечно иронизируешь и язвишь, вместо того чтобы просто сказать «спасибо»? Я тебя спрашивал, что ты хочешь.

– Я тебе ответила, что я хочу.

– То, что ты хотела, это, прости, какой-то колхоз, а не современный дом.

– Не «колхоз», а деревня. Точнее – гибрид country с этническими деталями колониального стиля. И скоро этот «колхоз» станет очень популярным. А ты «с аппетитом» будешь кусать себе локти в этом кроваво-скабрезном борделе!

– Неблагодарная дрянь!

– Зато со вкусом. Прости, у меня пропал аппетит. Я чувствую себя как в лаборатории на станции переливания крови. Если бы в тебе была хоть капля гармонии, то ты бы и пол здесь сделал кафельным. Со стоками прямо в канализацию. Тогда в один прекрасный день, когда один из нас зарежет другого, уборка данного помещения не составит проблем!]

…Во всяком случае, тогда казалось, что на собственной. Всё так зыбко и так неожиданно изменчиво. Постоянная величина миг спустя превращается в случайную ошибку. Мода на встроенное красное сменяется тягой к «деревенскому» hi-tech с «использованием нанотехнологий». Не говоря уже о соковыжималках, миксерах и блендерах. Инженеры и дизайнеры, не поминая владельцев производств, тоже хотят не просто существовать.

«Унижение против унижения. Это сентенция или уравнение? Зря ты в школе плохо учила алгебру, дурочка! В петлю лезут не от безрадостности бытия, а от беспросветности быта!»

Потому пока и был Вовка. Радости, вопреки ожиданиям, ни бытию, ни – в последнее время – быту не добавлявший.

Средства-то у него были. Измени Сашка себе, подстройся под него, и… Но единственным человеком, изменить которому она уже не могла, была она сама. Инженерия её характера была априори неизменна. Дизайн Сашкиного поведения был чуть более динамичен, но он мог меняться лишь в рамках того самого априори неизменного. Замкнутый круг.

«Будь ты сдержаннее и умнее, не таскалась бы на работу на автобусе и метро. Вообще бы на работу не ходила… Но нет. Вход – рублик, а выход-то – трёшничек. Ежели что… «Аналоговое устройство в цифровом мире». Откуда это? И, главное, зачем это мне сегодня ночью?.. Не любит дух ночной тепла заплатки…

Нет боли – я лгу себе,

Борьбой называя усталость.

Недаром раненый зверь

Агонией здоровую вялость

Задушит в последней схватке…

Бессонные мысли куда несвязнее выспавшихся.

Незаметно умереть, задушить агонией вялость и родиться снова в идеальном мире. Где ты – богиня. Все тебе поклоняются. И… Нет, богиня – тоже не выход. Что за радости у богини? Вот, Артемида. Заботилась обо всём, что жило на земле, росло в лесу и в поле. О людях, о стадах домашнего скота, о диких зверях. Благословляла рождение, свадьбу и брак. Вызывала рост трав, цветов и деревьев. Дарила счастье, исцеляла от болезней. И что? Единственного смертного, увидевшего её, видите ли, голой, взяла да и превратила в оленя. И собственные же собаки Актеона разорвали своего хозяина на части. Раненый зверь, минутами прежде бывший человеком… Афина, должная быть мудрой, не выдержала состязания со смертной в ткачестве. И? Даже повеситься той спокойно не дала. Оживила и превратила в паучиху. Якобы в назидание. Но понятно, что из зависти. Бабы. Да и вообще там, на Олимпе, коммуналка какая-то была, а не обитель. Нет, быть богиней – не выход. Ни в одном из верований. Так хочется, чтобы просто любили. Не за то, что богиня. И не за то, что быстрее бегаешь, метче стреляешь, готова принять мученическую смерть, умеешь превращать слова в стихи или воду в коньяк. Хочется, чтобы просто любили. Тупо – ни за что. За красивые ноги, что ли?.. Заботились. И желательно в этой жизни. Это что, так много для женщины?.. Хоть бы заснуть. Как в пелене… Согласна даже на вечный сон. И пусть снится, что ты – единственная женщина, любимая единственным мужчиной. И больше нет никого. И ничего. Особенно слов…»

Завтра выходной. И послезавтра – выходной. Два выходных. Очень хочется спать. И нет никакой возможности.

«Что делать завтра? Когда Вовка решит нагрянуть с инспекцией – неизвестно. Но в выходные его точно не будет, к гадалке не ходи. Или будет? Если ждать – не будет. Если не ждать и будет – скандал. Как же это выматывает… Просто Вова – такая же чокнутая и упёртая тварь, как ты. Но у него в руках есть рычаги управления тобою, а у тебя красных кнопок, могущих влиять на него, – нет. Ладно. Будешь ходить пешком. Сначала плавучий ресторанчик. А вечером – с визитом к Ефросинье Филипповне. Как раз деньги кончатся, и надо будет хоть что-то делать…»

Сашка настолько хорошо изучила кладбище напротив, что ей даже не нужен был белый день, чтобы знать, что там происходит.

Ночью на кладбище ничего не происходило. Глаза давно привыкли к темноте, и можно было различить отдельные могилы. «Если долго и внимательно смотреть на далеко отстоящий объект – ты начнёшь его видеть». Этому её научил Вовка. В «прошлой» жизни он был кадровым офицером, участвовавшим в боевых действиях. В настоящей – рестораторской – как-то раз они вместе поехали на море. Ненадолго. На пару дней. У него были дела по расширению бизнеса, а Сашку он прихватил с собой для развлечения. Нет, не её развлечения, конечно же. Своего. Они бродили вдоль берега и смотрели на корабли, стоящие в акватории. Если долго смотреть на линию горизонта и представлять себе, что ты смотришь за горизонт, то тебе откроется то, что от праздных отдыхающих всегда скрыто. Хотя вот оно, только умей смотреть.

Сашка не умела. Но научилась. Она вообще была очень способной ученицей. Особенно в том, что ей совершенно не пригодится.

«Лучше бы ты научилась готовить лазанью!»

Просто Вова очень любил поучать. Её внимание было одной из самых сильных составляющих этих странных отношений. Женщины, как правило, так же мало слушают мужчин, как мужчины – слушаются женщин. Сашка была тем самым подтверждающим исключением.

«Лучше бы он научил тебя обращаться с распределителями в щитках. Что толку в том, что ты теперь можешь ночью видеть кладбищенские кресты?!. «Здравствуйте, Василий Пименович Филимонов, 1896–1997 гг. Что ж это вы, Василий Пименович, до стольника годик не дотянули, не расстарались, голуба? И почему серьёзный такой? И лик у вас синий-синий, краше в гроб кладут. Нефотогеничны-с? Простите! Не хотели-с. Неудачная шутка. Мы же с вами друзья, Василий Пименович. Бывает, брякнешь глупость. Хотите выпить, Василий Пименович? У меня не только чёрная водка в загашнике была. У меня и коньячок хороший имеется. Вы не против? Отлично! Я мигом!»

Сашка быстрой тенью метнулась в комнату, достала из трёхстворчатого шкафа бутылку отменного коньяка. Вовка не одобрял её одиночного пьянства. Но кого это волнует, одобряет он или нет? Мужчина волнует женщину ровно пока он рядом. А как только вышел за дверь – привет! Пора примерять тряпки, слова, спиртное и других мужчин. Вот Василий Пименович, царствие ему небесное, рядом. Невдалеке, по крайней мере. Буквально через дорогу. Во всяком случае, они с Сашкой видят друг друга. И покойный господин Филимонов не против Сашкиного коньяка и живой беседы. Ровно через сто граммов они будут близки, как старые друзья или даже близкие родственники. Родные люди.

«Коньяк!»

Как-то раз Сашка возвращалась из командировки. СВ, как и полагается руководителю отдела каких-то очередных коммуникаций. Публика в спальных вагонах обычно «приличная», то есть статусная. На Лёх шанса нарваться нет, если только на что куда похуже. И надо же, шофёр-дальнобоец затесался. Других билетов на московский поезд не было, а ему срочно. Так он, раз уж «гулять так гулять!», бутылку коньяка приличного прикупил. Весьма и весьма приличного, кстати. Коммуникациям только, жаль, не обучен был. Начал запросто, как нынешние соседки:

– Здрасьте! Я Павло. Павлик. А вы кто будете?

– Александра Александровна, – высокомерно бросила Сашка. Она была не в настроении, и меньше всего ей хотелось разговаривать. Да ещё и с человеком явно не её социального круга. Ни с кем не хотелось. Промозглый Львов был недружелюбен. Обледенелые дорожки вдоль трамвайных путей, зловещие в своём величии костёлы. Памятник Первопечатнику. Неудавшийся совместный проект. Украинцы не захотели делиться с русскими американскими деньгами.

«Ну, ничего, ребята. Долг платежом красен!»

Фрикативная обслуга гостиницы и изысканный бизнесмен со степенью доктора наук и профессорским званием, советско-комсомольской ещё формации, прекрасно говорящий по-русски. И по-английски. Ещё бы! «Вэжа крамарив». Как её? «Башня торговцев», вот.

– Мы торговцы и есть. Только не рыбой и не кирпичом. И даже не интеллектуальными услугами. Мы торгуем фикцией. Впариваем веру в то, что сотрясение эфира звуковыми волнами способно принести счастье, здоровье и деньги, – хихикала хмельная, сидящая под роскошными оленьими рогами Сашка.

Башня торговцев недалеко от оперы. Прекрасный итальянский тенор. Аида. У Сашки внезапно заболел зуб. До одури. До невозможности. Она никогда не думала, что в человеческом теле может так что-то болеть. Тенор изящно взбегал к верхам – и туда же взлетала Сашкина боль. Его голос струился вниз – и её боль проникала в желудок и сигмовидную кишку. Никогда прежде Сашка не знала, что зубная боль – это так страшно. Ей казалось, что нет боли, лишающей сна. Нет боли! Они врут. Вызывают жалость к своей вялости. А оказалось, что есть боль, лишающая дыхания. Буквально. Боль, вскипающая под диафрагмой. Зажаривающая изнутри. Если тенор ещё раз взовьётся, у Сашки лопнет голова, войдя в резонанс. И разлетится алыми осколками по бордовому бархату партера.

Наплевав на приличия, она встала и пошла. Из центра ряда. Публика шикала. Ещё бы. Профессор-бизнесмен, как человек воспитанный, поплёлся за Сашкой. Кроме разрывающей голову боли Сашку тревожил ещё только один вопрос: «Как идти?! Передом к недовольным зрителям, как и положено этикетом? Но тогда к сцене она будет задом. Неловко. «Меня тревожит этический вопрос: как к вам развернуться – задом или гениталиями?» Откуда это?» Тенор в очередной раз взвыл. «Треснуть бы тебя!»… «Бойцовский клуб». Точно! Одноразовые друзья…»

Сашкин выход не остался не замеченным никем, от солиста до галёрки. Она крутилась то так, то эдак, внезапно скрючиваясь от очередного обжигающего всплеска в мозгу. Она танцевала диковинный танец. Вслед за ней дрифтом продвигался профессор, клокоча на ходу: «Прошу выбачэння! Прошу выбачэння!»

– Что с вами, Александра?! – заботливо взял он Сашку под руку, когда они, наконец, выбрались в холл.

– Зубы, – простонала Сашка. – Никогда не болели.

– Идёмте лечить! Немедленно! Тут недалеко, буквально за углом, есть стоматологический кабинет. Кажется, круглосуточный, – спутник источал искреннее сочувствие.

Вот так Сашка и лишилась сразу двух зубов мудрости. Ночью. Во Львове. Без помощи всяких «кодированных» записных книжек. Профессор заплатил. Она протестовала, но было поздно. Пока здоровенный молодой дядька, напевая, что-то колол в самые отдалённые латеральные углы распахнутой Сашкиной пасти, затем орудовал там устрашающего вида железякой, не прерывая пения, львовский профессор-бизнесмен уже заплатил. Джентльмен.

Стоматолог накорябал на бумажке название обезболивающего.

– Только ни в коем случае на голодный желудок! Или не слишком много сразу.

– Доктор, так я же щещас не могу есть! – пошевелила Сашка онемевшими челюстями.

– Не можете есть – пейте! – бодро пошутил доктор.

Вопреки Сашкиным опасениям и предупреждениям коллег, во Львове отлично говорили по-русски. Когда хотели.

– Это как в шовецкой Прибалтике. Когда хотели – прекрашно говорили, – прошепелявила Сашка в профессора.

– Что вы имеете в виду, Сашенька? – с готовностью засюсюкал тот в ответ.

Сашка частенько отвечала своим мыслям вслух, чем ставила собеседников в неудобное положение.

– Ижвините, это я шебе. И ещё ижвините, што я ишпортила вам прекрашный вечер. Я люблю оперу, и мне так неловко… И вообще!

– Перестаньте! – профессор махнул рукой. – С вами, Сашенька, любой вечер прекрасен.

«Приехали. Опять-двадцать пять!»

– Ну, я, пожалуй, пойду! Я и так… И давайте я вам отдам деньги за врача, пожалушта!

Профессор так энергично протестующее зажестикулировал, что Сашка не на шутку испугалась, что у него что-нибудь отвалится.

– Сашенька! Я не могу вас просто так отпустить. Не могу! Делайте со мной что хотите! Я поеду с вами в гостиницу и буду всю ночь сидеть под дверью вашего номера, если вы не согласитесь сходить со мной в ресторан. Тут рядом премилое заведение!

– Во Львове всё так рядом! – улыбнулась Сашка. Онемение понемногу проходило. – Но, дорогой мой, смею вам напомнить, что мне только что удалили два зуба. Мне, женщине, никогда не страдавшей зубной болью, только что удалили сразу два зуба! Что я буду делать в ресторане?

– Вы будете украшать его своим присутствием! – пылко воскликнул львовский профессор.

«Кукла в интерьере…»

– И к тому же стоматолог сказал, что пить можно! Вот мы и закажем вам что-нибудь жидкое и негорячее.

– Ага… Виски, – картинно улыбнулась Сашка.

«Интерьерная кукла-алкоголичка! Впрочем, если он так хочет… Делать тебе всё равно нечего. И, как ты понимаешь, ресторан входил в его планы и до стоматологического форс-мажора».

Профессор-бизнесмен был хорош собой. И совсем не похож на хохла. И даже на поляка, несмотря на явно «-инскую» фамилию. Он был похож на персонаж детективных романов Акунина – Эраста Петровича Фандорина. Высок, атлетического телосложения, глаза синие, волосы чёрные. Минус седые виски. Ещё по приезде Сашка очень удивилась молодости львовского профессора. Во время полуофициального приветственного завтрака он рассказывал, что купил сыну машину.

– Какую? – уточнила Сашка из вежливости

Он охотно рассказал, присовокупив характеристики.

– Надо же! Какие игрушки научились делать…

– Почему игрушки? – опешил синеглазый профессор.

– А сколько вашему сыну?

– Двадцать пять лет.

– Ой, простите!.. Вы так молодо выглядите!

Профессор никак не отреагировал на это Сашкино заявление. Видимо, привык.

Он Сашке нравился, делать было нечего, и у неё не было ни одной причины, чтобы отказаться от приглашения в ресторан и от всего последующего.

Они провели прекрасную ночь.

Спиртное и секс – самые изумительные обезболивающие, усиливающие действие друг друга. Не говоря уже о снотворном эффекте.

Всё, что было с профессором, было необычайно красиво. Изысканно. Впечатляюще.

Перед отъездом он сводил её в «Видденьску каву». Кажется, это значило «Венский кофе». Или кофе по-венски. В «кавьярне» – кофейне – стояли бильярдные столы, и профессор пытался научить Сашку играть. Вёл он себя, как студент на отдыхе. Очень возбуждён, полон жизни, дурашлив.

«Вот что всего лишь одна ночь с почти незнакомкой способна сделать с полувековым уже мужиком!»

Мало того, он попёрся провожать её на вокзал, пытаясь выпросить e-mail, и, не добившись, всунул свою визитку. Ну, и торжественно сообщил, что через месяц будет на конференции в Москве. И очень хочет Сашку. Видеть.

«Ну да. Кто же не хочет Сашку? Видеть. Держи карман шире! Я могу пылко влюбиться, и тебе, моложавый львовский профессор, не поздоровится! Я разобью тебе сердце и крепкую ячейку общества по дороге. Твою. Свою я уже разнесла, без посторонней помощи. С меня хватит уже одних процентов за кармические долги…»

– Это были незабываемые два дня! Вы – настоящий джентльмен.

– Ты, Сашенька, ты! Я очень надеюсь на встречу!

Очень хотелось спросить: «Зачем?» Кризис среднего возраста? «Помоги себе сам». Сашка подавила в себе ехидное желание поинтересоваться: «Предложение делать изволите?»

Приезд – полуофициальный завтрак – дела – официальный обед – опера – стоматологический кабинет – ресторан – постель – кофейня – достопримечательности – гостиница – вокзал. Нежный поцелуй. Никто. Никому. Ничего. И никогда.

«Не боится, что его кто-то увидит? Львов не такой уж и большой. Даже в нашей Гоморре всегда есть шанс нарваться на знакомых в самых неожиданных местах. А уж здесь-то…»

Сашка скомкала визитку красивого львовского профессора и выкинула её в просвет между составом и перроном.

Очень хотелось просто спать. И меньше всего хотелось пить коньяк с дальнобойщиком.

– Ой, ну что же вы! Ну, чего вы?! – канючил шоферюга, милый и простой парень. – Я его специально в холодильник поставил!

Он охладил коньяк!

Сашка выпила с дальнобойщиком. Он старался. Ему говорили, что в СВ только всякие высококультурные фифы ездят.

– Жаль, что вы лимон не поджарили, – смеялась Сашка. – Холодный коньяк можно закусывать только горячим жареным лимоном. Это так, на будущее. Вдруг опять билетов не будет.

Ей показалось, или дальнобойщик тоже хотел большой и чистой любви? Но сказать стеснялся. Ах, как мило! Только намекал:

– Ой, та ну яка вы гарна дивка! – после половины бутылки он перешёл на ридну мову. – Дэж таку знайты?

– Ой, упаси вас бог, Павел, такую искать. Её придётся катать в СВ, как на такси, и поить дорогим коньяком вместо кефира! А ещё – покупать всякие совершенно ненужные, но страшно дорогие вещи. И будьте уверены, фифа непременно захочет на Мальдивы, погреться. Или в норвежские фьорды – охладиться.

– Та мэни бы тилькы знайты, шож я не розумию, шо гарной баби трэба?..

«Львов – город контрастов! Тут даже простой дальнобойщик знает, что «гарной баби трэба». В отличие от наших топ-менеджеров и рестораторов-собственников, знающих, что им от «гарной бабы трэба». И всегда имеющих во внутреннем кармане брендового пиджака спецификацию того, что им за это баба ещё и должна».

Сашка отправилась к проводнику поинтересоваться, нет ли свободного купе. Перспектива прослушивания богатырского храпа и пронюхивания вспотевшего от коньяка простого и милого водилы не входила в её планы.

Место нашлось.

Нет, ей кажется, или даже проводник, принеся кофе, строил глазки?

Показалось. Не может быть. Это просто выветриваются остатки командировочного приключения…

По приезде Сашка не стала ловить такси. Одна-единственная полупустая сумка. Воспоминания о поведенчески идеальном профессоре, весёлый холодный коньяк с дальнобойщиком и… Никто её не встречал. «Ты не маленькая, а я занят, доберёшься!» Смысл был менять шило на мыло? В смысле – мужа на просто Вову. Так Сашка и не меняла. Никаких сделок с судьбой. Всё произошло естественным образом, без её участия. Он занят? Не вопрос. Метро в пять утра пусто, автобусы – свободны. Это быстрее и, главное, дешевле, чем такси. Иди знай, когда он освободится. А деньги – субстанция конечная по определению. Так что между такси и плоской стеклотарой Сашка, не колеблясь, выбрала вторую.

Несмотря на усталость и благодаря ей же, её разрывало жуткое сексуальное желание. До полнейшего и окончательного беспросветного бездумия. Есть, конечно, разумные женщины, способные подавить. Но не Сашка. Кроме фляги «Белой лошади», банки красной икры и сигарет, она купила вязку бананов. Хотя ей нужен был всего один. Бананы были хорошие: большие, прохладные и упругие. Жить стало легче. Можно было разобрать сумку, принять ванну и начать думать об отчёте. Без трети стакана виски и банана она бы, пожалуй, не справилась.

«Надо заказать Ирке на день рождения вибратор. Хотя, конечно, такие штуки женщине должен покупать мужчина. Для совместного использования».

– Ты добралась? – хорошо, что он позвонил ровно после. Как раз когда она подумывала о ещё одном банане.

– Да, спасибо! – просипела Сашка.

– У тебя странный голос.

– Да?

– Чем ты занималась в командировке?

– Всякой ерундой. Но за счёт фирмы, – Сашка развеселилась. – Жаль, что ты так занят, что не мог меня встретить. Я была в очень подходящем настроении.

Она была настолько в настроении, что, кроме банана, ей не был нужен никто. И ничто. Она даже никого и ничего себе не представляла. Желание было настолько самоценным, что к банану ничего не прилагалось. Он был самодостаточен. Профессор-бизнесмен был умел и терпелив. Но это был не очищенный физиологический акт, а спектакль с претензией на чувства. Пусть даже и мимолётные.

«Есть же снег, который сразу тает. Идёт и тает. По дороге. А есть… белое безмолвие… Невозможно жить в снегах и не вымереть… Две рюмки – это хорошо. Но три – куда лучше».

Она не разрядилась со львовским красавцем-профессором, а возбудилась. Если бы Вовка приехал, это было бы отлично. Говорящий вибратор. Но он не приехал, и его функцию отлично выполнил отмытый и смазанный приятными кремами банан. Ничуть не хуже Вовки.

«Или Вовка – ничуть не лучше банана?..»

Эта мысль страшно веселила.

– Я заеду вечером.

– Валяй…

Конечно же, он не заехал. Он никогда не заезжал, если собирался. И всегда появлялся не вовремя. Была ли это игра или проверка? Сашка так и не поняла. Просто Вова не был ей дорог. Он оплачивал счета и удовлетворял сексуальные потребности. После оплаты счетов не оставалось ничего. После физиологического довольства приходила брезгливость безысходности. Пятиугольников был бананом с кошельком. Она себе представила высокий статный говорящий банан. Иногда банан злился. Периодически банан читал ей нотации директивным тенорком. Изредка – банан водил её по магазинам и платил за то и это. Согласитесь, что говорящий банан с деньгами это забавно. Нет? Ну, ещё у банана была крутая тачка. Не смешно? Да ну вас! Вы лишены воображения!

Иногда с ним было интересно, и тогда он переставал быть бананом. Но это было некачественное и недолгое волшебство.

[– Это такая наглость! На рекламной картинке биг-мак такой большой и красивый, а покупаешь – пфуй! И даже не денег жалко. Просто чувствуешь себя обманутой. Как в детстве, когда впервые узнаёшь, что Дед Мороз – это папа. И одно дело, если папа – Бог по определению. Тогда в него и Дед Мороз помещается, и качели-карусели, и занудные нотации, и весь мир. А если папа обычный? Обычный хороший папа, вполне удобоваримый, как этот биг-мак, но, увы, не мир и не бог. Тогда как быть?

– Ирка, но ведь это банальщина. И у тебя и у меня были самые обычные хорошие папы. И мы с тобой… По крайней мере – ты… Счастливые женщины.

– У меня бабушка была и бог и мир. У человека должен быть кто-то, кто и бог и мир. Или хотя бы что-то. Просто в стандартной психологии принято говорить об упрощённой схеме: папа – бог и мир – основное условие женского счастья в последующем. И это верно плюс-минус. У тебя был кто-то и бог и мир?

– Ну, не знаю… У меня и папа был хорош. И дед. Частями… Частично.

– Вот! Как и этот биг-мак. Не совсем обман. Ничуть не отличается от совсем обмана. Но у тебя должен был быть кто-то или что-то – и бог и мир.

– Не лечи меня. Плюшевый медведь подойдёт?

– Или! Хорошо, что в нашем детстве у нас не было рекламы плюшевых медведей. А просто сразу сами плюшевые медведи. Мы не могли разочароваться. Вкус обмана не был впитан нами с молоком…

– Плюшевых медведей!.. Но тебе ведь, моя дорогая, и не нужна реклама, чтобы разочароваться. Ты же видишь!

– Если даже я покупаюсь, представляешь, каково другим? Кого и чаще – ЧТО – они принимают за бога и мир?..]

Ирка прекрасна. Но прикладного толку от этого для Сашки – чуть.

Если бы Сашка возвращалась к себе, а не в квартирку просто Вовы – всё было бы иначе. Она бы принимала душ, степенно готовила завтрак, варила кофе, надевала бы уютную фланелевую пижаму, включала телевизор. И под гомон чужих голосов читала бы книгу. Например, сентиментальный роман. И думала о том, как это хорошо, что после командировки есть ещё целый день ничегонеделанья. Но это место было не Сашкино. Тут не было ни одной фотографии на стенах. Ни одной. Скажем, маленькой Сашки в серебристой рамочке (фото начала семидесятых любовно отреставрировано, и маленькая карапузиха игриво взирает в свой современный взрослый мир, говоря: «Не верь! Всё понарошку! Ты – это я! Наслаждайся светом, теплом и любовью всего мироздания, пока сыта!»). Или взрослой Сашки в чьих-нибудь объятиях… Такое фото, что не просто настенная привычка, а действительно живое. Говорящее. Мыслящее. Событийное. Тут такого не было. Эта мебель была не Сашкиной. И ванная комната была не Сашкиной. Потому что никогда в Сашкиной ванной комнате не сочетались бы дешёвые полочки с дорогими кремами. Скорее наоборот. В Сашкиной ванной висел бы веник иван-чая и сидел бы плюшевый медведь. А уж какие бы там были полочки или, собственно, ванна, было совершенно не важно. И ещё в Сашкиной ванной комнате ей бы намыливал пятки живой мужчина, а не оживший банан.

«Всё дело в виски и в обезличенном оргазме на голодный желудок. У оргазма всегда должно быть мужское имя».

Просто Вове чего-то не хватало. Чего-то не хватало профессору-бизнесмену. Они оба были просто сортами говорящих бананов. Даже дальнобойщик был куда более похож на homo sapiens. Хотя бы тем, что он понял, что с ним она не будет. И понял это совершенно по-человечески, а не по-бананьему.

«Как? Как звали львовского профессора-бизнесмена? Ты помнишь имя дальнобойщика, с которым выпила пару рюмок коньяка. И не помнишь имени того, с кем провела всю ночь в одной постели. Что нам скажет психология?.. Ничего не скажет. Ну, хоть фамилию?.. Каминский? Зелинский? Стравинский? Нет. Просто. Инский. Весь день проводишь с человеком, он оплачивает тебе оперу, ресторан и удаление двух зубов мудрости. Занимаешься с ним любовью всю ночь. Он водит тебя по незнакомому городу с экскурсией. Поит кофе, учит играть в бильярд. Провожает на вокзал. И от всего этого тебе остаётся обломок его фамилии. Забавно. Живой мужчина, превратившийся в шесть букв. У оргазма опять нет мужского имени. И ты заранее знала, что биг-мак не так хорош, как на картинке. Врите себе на здоровье!»

С живыми мужчинами сложно. Куда сложнее, чем с бананами или с картинками биг-маков. И куда как неспокойнее.

С покойниками, безусловно, безопаснее, чем с живыми. Мужчинами. И даже бананами.

– Василий Пименович, я принесла коньяк! – салютовала Сашка с балкона бутылкой в сторону кладбища. – Он хороший, в меру тёплый и с холодным лимоном, вот!

Она вынесла на балкон вторую табуретку, поставила на неё два пузатых коньячных бокала, блюдечко с тонко нарезанным лимоном, розетку маслин, пепельницу, зажигалку и пачку сигарет. Что ещё нужно Василию Пименовичу и Александре Александровне в столь поздний час? Только хорошая задушевная беседа.

Степенно разлив по ёмкостям равные дозы, Сашка подняла их и соприкоснула:

– Ваше здоровье, Василий Пименович! – пискляво сподобострастничала она.

– Да уж какое там, дружочек, здоровье! Всё бы вам, Александрушка Александровна, шутки шутить, старика задирать! – размеренно пробасила она же.

Ночь была тёплой. Чудесной. Спокойная, красивая даже посреди индустриального пейзажа с видом на кладбище августовская ночь. По шоссе ездили машины, улицу освещали фонари и вывеска универсама.

– Василий Пименович, пока я доставала коньяк, у меня написалось стихотворение. Помните, вы говорили мне, что нельзя зря тратить столько слов? Мол, Сашенька, это ужасно – беспричинные траты себя? А вот и не беспричинные! Я же посмотрела на фонарь! И не надо напоминать мне, друг мой, про аптеку и улицу! Я всего лишь о беспричинности своей «околофонарности»… Свеж и тих вечерок,

В нём витает печаль.

Выйду к ним за порог,

Посмотрю на фонарь —

Обуян, одинок,

Вырывает в ночи…

Не вещает поэт

Никогда

Без причин…

Ну не умница ли я, господин Филимонов?! Я жду ваших похвал!

Василий Пименович был чудесным собеседником. Галантным, остроумным, знал массу стихов. И с удовольствием выслушивал Сашкины опусы, не зевая, не перебивая и понимая самою суть. И кадя фимиам. Это ведь так важно для женщины. Куда важнее, чем даже для поэтов.

– Вы – самый лучший мужчина на свете! – не врала Сашка.

– О-хо-хо-хо! – хохотал Василий Пименович. – На этом или на том, Шурочка?

– На всём! – уверяла она.

На двоих коньяк пьётся быстрее. Благодаря Василию Пименовичу она уснула, ещё не успев пересечься с рассветом. Если бы они встретились – всё. Ещё ночь минус. А Сашке ох как нужно было наконец-то поспать. Бессонница – это страшно. Не кокетливое «не могу уснуть» – от случая к случаю. А именно беспросветная, выжирающая из черепной коробки всё содержимое, взамен наполняющая её своей гулкой отрыжкой, тупая ненасытная бессонница.

Сашке снилось, как они с Василием Пименовичем прогуливаются по летнему лугу под руку. Ему – сильно за пятьдесят. Ей – восемнадцать. Он заботлив, она – счастлива. Они обсуждают цены на клевер, последний парижский фасон, выписанный Александрой Александровной, и предстоящую поездку «на воды». И он ей точно не папа. Хотя и бог, и мир, и даже плюшевый медведь. И, конечно же, совсем не тот Василий Пименович, похороненный на кладбище, что напротив обшарпанной девятиэтажки с универсамом. Да и Сашка совсем другая – беззаботная, любимая, обласканная, бездумная. Ну, то есть такая, какая она на самом деле – созданная исключительно и только для радости и красоты. И в радость и красоту – после создания – помещённая. Безошибочно доставленная.

– Мало ли кому и что снится! Есть сны. И есть – сновидения. Ты что, Фрейда с Юнгом в школе не читала?

– Читала. Мне вот только интересно, откуда знали правду Фрейд и Юнг? Мало ли что я могу написать. И наговорить. И толпы будут в это верить.

– И где правда?

– О снах?

– Сны – это небывалые комбинации бывалых впечатлений. Это уже великий физиолог Павлов написал. И это, скорее всего, правда. Во всяком случае, такая правда меня устраивает. А то, что Юнг нанёс в мир о сновидениях, извини, меня не устраивает.

– Тогда как ты объяснишь свой повторяющийся сон?

– Я никак не хочу его объяснять. Я просто знаю, что когда он мне снится – мне страшно. Нет. Мне не страшно – меня охватывает первобытный ужас, и это всего лишь метафора. Меня охватывает НИЧТО и ВСЁ. Может, ты объяснишь? Как психолог психологу? Я тебя давно об этом прошу. Единственное более-менее разумное объяснение – филогенетическая память. Но ты же знаешь, я не очень-то верю в то, что её можно извлечь. Если что-то зашифровано – оно не зря зашифровано. И зашифровано, судя по всему, надёжно. Иначе бы процент умалишённых давным-давно превысил бы существующий.

– Нет уж. Ничего я тебе объяснять не буду. Сама, дорогая, сама.

– Может, гипноз?

– Я тебе уже не раз говорила, что ни гипнотизировать тебя, ни гадать тебе, ни что-либо объяснять тебе я не буду. К тому же ты не веришь в гипноз.

– Но ты же сильнее меня. И умнее меня. И почему же не верю? Верю. Как в ещё один способ промывки мозгов. Он ничего не объясняет. Но он работает.

– Сильнее? Вряд ли. Умнее, способнее – да. Сашка, всё, что я могу для тебя сделать – это сварить кофе. Налить рюмку. Прикурить сигаретку. Одолжить денег. Всё остальное – только твоё. Я тебя боюсь.

– Подожди, кто тут у нас потомственная ведьма?

– Я. Поэтому и боюсь. Ты – иное существо.

– Ага. Вампир? Чужой? Тёмный маг Скипидар? Крыса-трансформер? Пятый элемент? Дух сливного бачка?

– Трепло ты несусветное. Иное.

– Дурное существо. Ирка, ну погадай! Что было, что будет, чем сердце успокоится.

– Нет! Прекрати паясничать. Сейчас будем пить кофе и сплетничать. У меня тут недавно парочка была на сеансе семейной терапии. Три часа друг на друга орали. А мне что – оплата почасовая. Если мне платят за то, что я смотрю представление, – с нашим великим удовольствием!

– Ирка! Ну откуда этот сон с нескончаемым потоком страшной силы?

– Сила не бывает страшной. Сила – это всего лишь сила… Не знаю. Из тебя. Отстань. Или кофе – или выгоню. Как там твой «просто Вова»?..

Четвёртая глава

– Хорошо, просто Вова. Простите, просто Вова. Я знаю, что это выглядит так, как это выглядит. В лучшем случае – глупо. О худшем – даже думать не хочу, – Сашка набрала побольше воздуха в лёгкие, – но я вас вижу впервые. Хотя и подозреваю, судя по платью, обуви, плащу и ресторану, что мы знакомы не то чтобы слишком близко, но вполне достаточно для нового платья, обуви, плаща и японской кухни. Я не сумасшедшая… Была. Наверное. Теперь уж и не могу сказать наверняка. Потому что события последних дней напрочь, как выяснилось, вывалились у меня из головы. Вот.

Просто Вова, спокойно улыбаясь, присел за столик. К нему тут же подошёл Антон.

– Как обычно, – и, обращаясь к Сашке, – это многое объясняет. Мне действительно казалось, что вы немного не в себе. Но это не делало вас менее очаровательной. Напротив.

– Может быть, вы мне расскажете, что произошло? Мне ужасно интересно. А от ужаса я быстро трезвею. Что в данной ситуации было бы весьма некстати.

– С чего начнём?

– Со стружки.

– Ага, значит, с начала, – он нисколько не удивился.

– Да. И желательно поподробнее.

– Санечка, ты не возражаешь, если мы прежде выпьем?

– Я в ваших руках, просто Вова! – пафосно произнесла Сашка. – Простите, – быстро добавила она, увидав его выражение лица, – простите, пожалуйста, Владимир Викторович, я не хотела вас обидеть, честное слово. Вы мне нравитесь и, судя по всему, очень. Видимо, как и я вам. Иначе бы я не сидела тут вся такая распрекрасная и хмельная, с иголочки разодетая. Но…

– Перестань, Сашенька. Я всё понимаю. За твоё здоровье, детка.

«Детка? Ого! Нет, ну а чего ты ждала? Ты наверняка с ним уже переспала, чудес-то не бывает…»

Они выпили.

– Я возвращался вечером в город. Увидел на обочине шоссе девушку. На первый взгляд, слишком хорошо одетую, чтобы топать в одиночестве. Даже не так. Слишком правильно одетую. Да и не в одежде дело. Почему-то сразу было понятно – что-то случилось. Бредёт эдакий несчастный оленёнок…

«Дальше – лучше. «Детка». «Оленёнок». Хотя, кажется, ты именно этого всегда и хотела, разве не так? Или так сильно хотела, что уже хотелка поломалась?.. Нормально говорит. Со вкусом. Даже, кажется, приятно его слушать. Заткни свою бесконечную внутреннюю секрецию яда!»

– …и он явно не в себе. Темно. «Чудный» весенний московский то ли дождик, то ли снег. Я притормозил. Не то чтобы добрый самаритянин, но если кто-то прямо у тебя на глазах ищет приключения на свой зад… Симпатичный, к слову… Прости. Моя очередь просить прощения, да?

Сашка махнула рукой, мол, ерунда, продолжай.

– Если кто-то прямо у тебя на глазах нарывается на погоду, природу и прочие непутёвости, я не могу проехать мимо, как и любой другой более или менее вменяемый человек.

– Я спокойно проезжала, – бесцветно прокомментировала Сашка.

– Ты – женщина. Это другое дело.

– Не человек?

– Человек. Но не мужчина. Хорошо… Ты упрямая, как маленький ослик, и жуткая спорщица, это я уже успел понять, – он улыбнулся. – Как и любой другой более-менее вменяемый мужчина. Так лучше?

Сашка согласно кивнула.

– Пока я размышлял, как бы поаккуратнее около тебя остановиться, чтобы не напугать, и подбросить до города, вдруг, ещё даже не разглядев толком, понял, что безумно тебя хочу.

– Вот это оригинально.

– Не бабу вообще, а именно тебя.

– И тем не менее…

– И тем не менее – это правда. От тебя исходил какой-то совершенно безумный флюид. Пока я воображал себя эдаким благородным рыцарем, ты упала прямо лицом в грязь. Без паузы. Шла-шла и упала. Я выскочил, поднял… Даже мысли не было чего-то такого. Мол, пьяная, наркоманка. Ничего такого. Было только – схватить и не отпускать. Смешно?

– Обхохочешься. По обочине бредёт чёрт знает кто. Естественно, первое, что приходит нормальному мужчине в голову при виде такого раритетного зрелища, – это схватить подмокшее сокровище и не отпускать. Так это был снег? Я думала, что весь мир засыпало стружкой.

– Ты очень ироничная девочка. Это иногда злит. Но большей частью забавно, – как он ни старался, а скрыть властные нотки не получалось. Как будто Сашка уже была его собственностью. – Да, ты что-то шептала про стружку. Я усадил тебя в машину. Ощупал, прости, – руки-ноги целы, видимых повреждений нет. Пульс хорошего наполнения и напряжения, частота дыхательных сокращений в норме. Зрачки на свет реагируют.

– Откуда такая уверенность в нормальности дыхания и всём остальном? Ты врач? Нет, ты же ресторатор. Врачи рестораторами не становятся.

– Не врач. Потом… В общем, ничего такого неотложного. Решил, что от слабости. От усталости. От расстройства. Мало ли от чего девушки сознание теряют.

– Девушки лишаются чувств, – перебила Сашка.

– Ну да. Так красивее. Девушки лишаются чувств.

– Нет, ты не понимаешь. Я действительно лишилась чувств. И только потом потеряла сознание.

– Ладно. В общем, растёр мочки ушей, влил немного коньяка, у меня всегда в бардачке валяется. Пришла в себя. И говоришь… Нет, правда. Ни охов, ни ахов, ни испуга. «Здравствуйте, меня зовут Александра Александровна Ларионова. Можно я тут у вас посижу? Там стружка, я туда не хочу».

– Как же ты меня сразу в психиатрическую подстанцию не свёз?

– Ты была, с одной стороны, такая беззащитная. А с другой, знаешь, какое-то давление, напор. Как не от мира сего, буквально. И я потерял голову.

– Это нехорошо, – сказала Сашка.

– Да. Это нехорошо. Но я её потерял. Факт. Спросил, куда подвезти, а сам только и думаю: «Пусть скажет, что ей некуда ехать! Пусть скажет, что ей некуда ехать!»

– А я?

– Ты сказала, что тебе некуда ехать, и тут же собралась звонить какой-то Ирке. Но я больше всего на свете не хотел, чтобы ты звонила Ирке.

– Зря. Ирка хорошая.

– Да, ты говорила. Ещё ты говорила, что у неё муж Боря, дочка Юля и собака Джульетта и что как неудобно будет, если ты заявишься к ним на ночь глядя, тем более что у Ирки клиенты…

– Надеюсь, вы не подумали ничего плохого?

– Ты.

– Ты не подумал ничего плохого?

– Нет. Я просто хотел, чтобы ничего не менялось. Но ты всё равно куда-то позвонила, сказала, что всё кончено, искать и ждать тебя не надо, все свои проблемы ты отныне решаешь сама, из всех ситуаций выходишь самостоятельно. И ещё некоторое время что-то гневно бурчала себе под нос. Я ждал. Ты всхлипнула. Я дал тебе упаковку салфеток. Ты сказала, что они тебе не нужны. Я предложил поехать в ресторан поужинать. Ты согласилась. После я отвёз тебя к себе домой. Конец первой серии.

– И?

– И ты была очень хороша.

– В постели? – Сашка подбавила ехидства.

– Не только. Ты была весела, остроумна. В общем, восхитительна.

– Я совершенно не помню. Ничего. Ни твоего дома, ни того, что происходило. Ни себя. Последнее, пожалуй, самое ужасное. Странные какие-то симптомы для амнезии. Вылетает фрагмент, и ты, очнувшись, либо не помнишь, кто ты и что с тобой было от и до того момента, как ты воспринял себя, например, сидящим на стуле в ресторане. Хотя, логичнее предположить себя очнувшимся в больнице. Или в канаве. «Знахаря» смотрел?

– Что?

– Польский фильм такой. У знаменитого врача стресс. От него ушла любимая жена в день его триумфа. Не только сама ушла, но ещё и не менее любимую дочь прихватила. Он идёт в кабак, напивается. Или это только в кино все мужчины, испытавшие стресс, идут в кабак и напиваются?.. Все мои клиенты в такой ситуации, в смысле – проблемы с женой, шли в кабак и напивались. Ну, на то они и клиенты, а не мужчины. Но ни у кого из них после не было амнезии, эпизоды хмельного беспамятства не в счёт. Ко мне никто не обращался с амнезией. Только с недоразумениями в отношениях, несправедливо полагая их стрессом. Потому что с амнезией – это не ко мне. Уже к психиатру. А я – психолог. Ко мне приходили поговорить. И ждали, что от пары-тройки разговоров все их проблемы развеются сами собой. А не развеются – «плохой психолог». Современный мир переставил множество акцентов. Там, где исконно положено полагаться только на себя, теперь ожидают малобюджетного чуда. Прости. «Знахарь». Так вот…

– Я смотрел этот фильм. Хирург, очнувшись на обочине, не помнит себя.

– Да. Но я-то помню. Я – Александра Александровна Ларионова. Я могу рассказать тебе всю свою предыдущую жизнь до той заваленной стружкой обочины, и последние пару часов. А между – нет ничего. Это не амнезия. Это что-то другое.

– Какая разница, если ты жива, здорова и не попала ни в какую историю?

– Ты уверен, что я не попала ни в какую историю? Я, знаешь ли, замужем. Скорее была, правда. Идти действительно некуда – тут я была права. Или не хочется. Так не хочется, что уже и некуда… Но решают же как-то миллионы женщин такие проблемы, чем я хуже?!

– Тебе есть куда идти. Собственно, ты уже пришла, просто не помнишь.

– Это сказка для слабоумных девочек. Она, такая разнесчастная, падает мордой в грязь. Её подбирает прекрасный принц. Переодевает в платье феи. Они живут долго и счастливо и умирают в один день. Очень смешно. Готовый рассказ в «Космополитен». «Ягодные места». Не в смысле Евтушенко, а так, чтобы ассоциации. Много соплей. Немного суровости бытия в виде урезания и без того маленького бюджета, чтобы купить любимый шампунь. А потом – раз! – прекрасный владелец японского ресторана покупает ботильоны и предлагает крышу дома своего.

– Да, именно так всё и выглядит.

Они оба недолго помолчали.

– Ещё ты кричала. Во сне. Металась и плакала. Я разбудил. Ты так прижалась… Как будто именно меня искала всю жизнь. Потом мы всю ночь сидели на кухне и говорили…

– Я даже знаю, что мне снилось. Это всегда один и тот же сон, плюс-минус незначительная вариация. Кем я была на этот раз?

– В смысле?

– Я в этом сне женщина. Разная женщина, но всё время я. Один раз даже была… собакой. Всего один раз. Собакой-сукой. Странные ощущения. Всё. Больше никем не была.

– Женщиной. Про собаку ты ничего не говорила.

– Эти сны страшны. Даже не так. Они не страшны – бездонны… – Сашка закурила. – Как будто это не сон, а вечность. Только не метафора. Мол, так страшно, что время растягивается в вечность и бла-бла-бла… Нет. Просто – тупо: Вечность. Я там, на той стороне, с начала времён. И буду на той стороне до конца времён. Я не могу объяснить. Там, во сне, совсем иные категории. Нет ни пространства, ни времени, ни качества, ни количества. Сущностей тоже нет. Кроме меня. И того, кто на той стороне. Но и мы – не сущности. И тот нескончаемый поток скачущих лошадей. Но они тоже не лошади. Хотя они лошади. И пыль – не пыль. Хотя она пыль. И скалы – не скалы. И сумеречно не потому что вечер или там «трещина между мирами». Всё то. И всё – не то… Это как единый организм. Но не как у фантастов. Ничего такого, что известно в этом мире. Ничего такого, что можно придумать и тем более рассказать. Словами. Привязать к человеческой логике… Впрочем, наверное, я тебе всё это уже рассказала той ночью, которую я не помню, на той кухне, интерьер которой остался для меня за кадром.

– Но как же ты ко мне прижалась!

– Ничего личного. Вернувшись из мира… Я не знаю. Чуждого жизни и непонятного смерти… Нет. Это снова всего лишь способ говорить. От сна остаётся лишь след. Пока ты во сне – всё необъятно, непознаваемо. И всё это ты объемлешь и познаёшь ровно столько, сколько тебя нет тут – в мире людей. Это настолько неподъёмно для вернувшейся к тебе человеческой психики, что прижмёшься к любому, у кого в жилах кровь. К тому, кто тёплый. Кто знает, что родился и умрёт. Кому вечность – всего лишь слово. А в моём сне вечность так же осязаемая и понятна, как сейчас этот глиняный чайник. И это бездонно чудовищно и бездонно прекрасно одновременно.

– Жаль. Жаль, что ты прижалась ко мне, как к просто кому-то тёплому. Это было очень… Я тоже не знаю, как сказать, – Владимир Викторович неловко усмехнулся. – Я же не прыщавый подросток и даже не слишком-то уже молодой мужчина. У меня была жена. У меня есть дети. Но так меня не обнимал никто и никогда.

– А у меня есть подруга Ирка. Она психолог. Но она необычный психолог. Не такой, как я. И не такой, как множество других. У неё есть дар. Даже дары. Она закончила психфак лишь для того, чтобы иметь право работать. Я не рассказывала тебе про Ирку?

– Нет.

– Странно. Ну, тогда как-нибудь потом. Так вот Ирка говорит, что я обманчива. Каждому мужчине хочется меня в собственность. Каждому кажется, что я – его женщина. И каждый – жестоко разочаровывается. И плохая бяка тут вовсе не они, а я. Но она же говорит, что я не всегда была такая…

– Глупая твоя Ирка.

– Может быть, может быть. Сама-то она вполне счастлива. Даже не так, как мне «повезло» – относительно свободного на обочине подобрать. Женатого себе нашла. Год разводила.

– Развела?

– А как же! Она же – потомственная ведьма.

– Ведьм не бывает.

– Бывает, что и не бывает.

– Ладно. Как сегодня будем развлекаться?

– Ну, поскольку к себе домой мне не очень хочется, то поехали смотреть твой. Учитывая, что я совершенно не помню ни где он, ни что в нём. Надеюсь, ты не выбросил мои джинсы, сапоги и курточку?

– Нет. Они там.

– Вот и отлично.

– Я отойду на минутку, выпей пока ещё кофе, и поедем. Антон!

– Попроси его, чтобы кофе принёс с ручкой.

– Что?

– Ну, кофе. С ручкой. Кто-то пьёт кофе со сливками, кто-то – с корицей. А я пью кофе с ручкой, – Вова смотрел недоумённо.

– Я смотрю, не только про Ирку я не рассказала.

– Ты вообще ничего не помнишь?

– Почти.

– Это помнишь? – он, наконец, снял пиджак с правой руки.

– Нет… Несчастный случай? Многоэтапная пластика?

– Что-то вроде того. Тебя это… не смущает?

– Ни капельки. Если с остальным всё в порядке, – хихикнула она.

«Вот дура!»

– Всё отлично с остальным, – облегчённо улыбнулся он, нисколько не обидевшись на Сашкин смешок. Похоже, что жалость ему была не нужна.

Владимир Викторович вернулся минут через двадцать. Сашка протянула ему салфетку:

– По мотивам неблагоприятных метеоусловий. Читай.

Быть непонятым легче,

чем быть неподнятым,

потому что в смерче

страстей человеческих

худшее, во что можно ткнуться —

это в асфальт мордой,

и, если погода

не благоприятствует,

то в нём и остаться

на целую вечность.

– Это мне? – раскраснелся Вовка, как школьник.

– А это что, похоже на любовную лирику?

– Вроде нет.

– Я тоже так думаю. Но если хочешь, чтобы это было тебе, то это тебе.

– Спасибо, Санечка.

«Какой милый. Похож на застенчивого людоеда».

Потом оказалось, что Вова вовсе не такой законченный материалист, каким казался. Напротив. Плоды дешёвой эзотерики, сваленные в одну кучу с ветхими останками символизма, сделали из него космогонического еретика. Веды он отождествлял с дао. Путал экзерсизм с остракизмом. Верил в чёрную кошку и левую ногу, напрочь отрицая колдовство и так далее. И, увы, оказался большим любителем посвистеть на эту тему, чуть не пустившись однажды с Иркой в рукопашную. Его, правда, именно в тот момент настигла адская боль в покалеченной руке. Он даже сознание потерял… И ещё оказалось, что не такой уж он и милый.

«Вот интересно, кто симпатичнее – застенчивый людоед или тролль в костюме для бальных танцев?»

Во всём остальном Вова был точно такой же, как большинство мужчин этой планеты. Страшно гордился своим домом – стандартным особняком, где кричащая роскошь сочеталась с нелепой копеечной бережливостью. Считал себя неотразимым. И гордо размахивал над головами близких и не очень людей огромным крестом покаяния. Мазохизм высшего пилотажа, свойственный порой действительно сильным представителям неслабого пола. Кадровый военный в отставке. Вернее – на пенсии по инвалидности. Закончив в начале восьмидесятых высшее десантное военное училище, он попал туда, куда не мог не попасть – в Афганистан. Удача и звериное чутьё щедро подносили награды и внеочередные звания, позволяя оставаться в живых, а прокололся на сущей ерунде – нервы не выдержали.

Его взвод сидел в засаде. Ждали караван с наркотой. Пустая и ветреная, как погремушка, ночь. Караван шёл без огней. Чутьё подполковника Владимира Викторовича Пятиугольникова не подвело и в этот раз – позиции были заняты удачно. Подвели нервы. Не салагу с учебкой за плечами. Не молодого лейтенанта. Его. Командира спецподразделения. Подвели. Нервы. Что уж там творилось у него в голове той ночью – неведомо. Но преждевременная очередь выдала месторасположение целого отделения. Ответный же выстрел из гранатомёта стоил Вове оторванной кисти и изувеченного предплечья. Пятерым из взвода – жизни. И это была его вина.

Жить под одной крышей с человеком, пережившим год госпиталей, с десяток пластических операций и страдающего неизлечимым чувством вины – ад.

Сашка не была создана для ада. Во всяком случае, для такого – постоянного, реального и самого что ни на есть сущностного. Ощутимого. Психолог – не сестра милосердия. На каждый его припадок бешенства она отвечала не меньшим. Там, где нормальная женщина должна была пожалеть, – Сашка язвила. Там, где любящей стоило бы молча принимать, – Сашка громогласно отвергала. Она терпеть не могла его детей – и его дети отвечали ей взаимностью. Их редкие появления под крышей его дома выводили её из себя. Она забивалась на третий этаж и не высовывала оттуда носа, пока они не уходили. Единственный, кто ей нравился, был Вовкин брат. Сын его матери от второго брака. Он приехал из маленького зауральского городишки к большому и богатому брату в надежде, как все простые смертные, на помощь. А получил в основном поучения, морали и периодические отправления на вольные хлеба. Вовка со скрипом расставался с самой малой копейкой. Младший же и не собирался сидеть на шее у старшего. Устраивался как мог.

– Что тебе стоит взять его к себе в один из ресторанов?

– Пусть сам покрутится, поищет работу.

– Это идиотизм! Для чего тогда семья? Хороший парень. Он не только ищет, но и находит. Но мне кажется, если можешь помочь – помоги. В чём он перед тобой провинился? В том, что твоя мать вышла замуж после смерти отца? Именно поэтому ты отправился в своё училище? Что за детский сад? И зачем ты ему своей войной всё время тычешь? Ты хотел бы, чтобы и ему оторвало руку? Или чтобы он был на месте одного из тех пятерых?

Вместо внятного ответа по существу просто Вова начинал орать, что Сашка – тварь, дрянь и не ей его жизни учить. Она соглашалась и уходила. Он находил – и возвращал. Весь этот эмоциональный беспредел длился с апреля по июль, пока Сашка не объявила, что она уходит. Окончательно. Совсем. Это только в первый раз тяжело. С мужем, к слову, она развелась безболезненно. Детей у них не было, вопроса раздела его собственности не существовало. Муж попытался было чем-то угрожать, но достаточно было ему лишь однажды узреть Пятиугольникова в не лучшем из его настроений, как он тут же размяк и диффундировал во вселенную не пересекающихся с Сашкиной жизнью множеств.

– Спасибо, Владимир Викторович, всё было очень вкусно, но уже не лезет, – сказала Сашка в один из жарких июльских дней. – Мне пора.

Последующая сцена была безобразна. Он перебил всю посуду, уволил очередную домработницу – впрочем, они и так менялись чаще, чем носки, – именно из-за крутого нрава хозяина. После – внезапно успокоился, сказал Сашке, что без неё не может, но если она не может жить с ним рядом, под одной крышей, то вот, пожалуйста, квартирка. Только-только закончил ремонт. Почти. Въезжай, живи. Будем гостевыми любовниками.

«Полумера? Да – полумера. Но она же ведь ещё и полуквота»

Сашку это устроило.

Хотя, конечно, отвратительно, нехорошо и всё такое прочее. Порядочная женщина никогда ничего подобного себе не позволит. Порядочная женщина потребует квартиру в подарок на день рождения и машину вместо букета. А так же ежемесячное содержание. Чтоб, значит, подарки почём зря не пропадали. Мужчины ценят только то, за что платят.

Но Сашка, мало того что была непорядочная женщина, так и та ещё дура, судя по всему. Так она сама думала. Во всяком случае, ей необходима была передышка. Любой психолог подтвердит – нельзя из одних отношений сразу кидаться в другие. Надо взять тайм-аут, подумать о жизни, побыть без никого в блаженном одиночестве. Но где взять средства на блаженное одиночество, если замуж вышла ещё в институте? И долго-долго ни о чём таком материальном не думала? Если собственной норой не озаботилась, потому что у мужа было родовое гнездо. Если на ваши общие деньги он строился, а ты теперь вроде как не удел? Если, если, если…

«Компромисс – форма существования тридцатитрёхлетних одиноких женщин, у которых средства осуществления плохо конвертируются в средства существования».

Сашке не везло с мужчинами. Она всё время была одна-одинёшенька на своей стороне. И никак не могла присесть и подумать. Потому что пейзаж был громадным, страшным, пустынным. По широкой дороге, отделявшей её от другой стороны, нёсся нескончаемый поток мощных, красивых, мускулистых лошадей, вздымавших пыль до сумрачных небес. И она даже не могла рассмотреть, кто там ждёт её. Она металась с начала вечности, а он спокойно ждал с начала вечности. И ему, в отличие от неё, не было ни страшно, ни жутко, ни безысходно. И от этого её ещё больше заполняло вселенское безразмерное отчаяние. И она даже не могла умереть. Там, во сне.

На этой же стороне сновидений жизнь была предельно проста. В ней надо было уметь заработать на сто грамм еды и десяток квадратных метров. И Сашка пошла на компромисс.

«Гостевые любовники. Это лучше, чем гостевой брак. Ты избавлен от боли неоправданной надежды. Осознанная ясность безнадёги».

Весь август она почти не спала. Это было ужасно – спать одной, но…

Такие правила.

– Сменила шило на мыло! – ехидничала Ирка.

– Ладно, скажи мне, как психолог психологу, что делать?

– Найти такого, что влюбится по уши, и доить его, как корову. Не выкаблучиваться. Это как психолог психологу. А как ведьма иному существу я тебе ничего не скажу. Потому что не знаю. Не хочу знать. И не могу знать. В мир таких, как ты, таким, как я, доступ закрыт. Блок. Граница на замке.

– Ну, пошла плясать губерния. Скажи, что мне делать?!

– Жить. Проёбанная жизнь – это нехорошо. Но не фатально.

– Очень ценный совет. И не менее ценная своей глубиной сентенция. – У подруг была такая манера: слегка пробовать друг друга на зуб. Так играют большие дружественные собаки. Симулируют бои. До первой необильной крови из загривка. Оттачивают навык. Чтобы в случае реальной необходимости вражеская шея была разодрана в клочья.

– Не хуже и не лучше, чем те, что я щедро отваливаю клиентам. Зато тебе, заметь, совершенно бесплатно!..

Пятая глава

Ирка. Ирина Владимировна Смирнова. Один из самых высококлассных (и, соответственно высокооплачиваемых) специалистов в деле разрешения семейных, личностных и каких угодно проблем, возникающих в ментальном и духовном поле клиента. Советы её зачастую были просты, как хлеб-соль. А если не помогали простые, то Ирка принималась за излюбленную свою методу – шоковую психотерапию.

– Если поясной поклон не работает, то кулачный бой – самое оно! – поучала она Сашку. – Приходит ко мне пару месяцев назад вся такая из себя фря. «Ой, спасите-помогите, он ко мне охладел! Я уже и в сексуальном белье по квартире расхаживала, и ужины при свечах накрывала, и эпиляция у меня во всех местах, и волосы на голове по последней французской методе окрашены – с бликами, и ресницы норковые нарощены такой длины, что света белого не вижу. А он…» Слёзы, слюни, сопли, всхлипы.

– А ты?

– Как обычно. Пару минут сижу, лицо умное делаю, щёки надуваю. Она поплакала-поплакала – никто не успокаивает. Отвратительная вещь, доложу тебе, эти норковые ресницы. С них тушь не течёт – можно плакать бесконечно. Но эта не из тех, что в истерику впадёт, – жду. Замолчала. Спрашиваю: «А он?..» Дальше – стандартная ситуация. «Этот гад нашёл себе бабу!» Постарше, потолще, естественно-волосатую и с обычными слоящимися ногтями в заусенцах. Наша «норковая» выследила. Супруге законной он говорит, что на совещание, а сам – нет бы в кабак, с юными безликими красотками, чьё имя наутро и не вспомнит, это бы фифа поняла и простила – к этой бабе, Евгении Петровне, с волосами, цитирую, «цвета поседевшей пизды». То есть, видимо, как у меня, – резюмировала Ирка, – пора пойти покраситься, к слову.

Сашка заходится в хохоте. Ирка подливает в бокалы вина.

– Ну и что, – спрашиваю, – вы от меня хотите, уважаемая? Ответ гениален: «Вы же психолог? Даже психотерапевт. Вот и помогите мне наладить мою семейную жизнь!» Чуть ногой на меня не топает.

– Ага. Они все этого хотят. И все топают. Хотят за кровные три сольдо получить готовое к употреблению – пережёванное и переваренное. Только самые сообразительные понимают, что жевать, переваривать и всё остальное – придётся самим. Но они почему-то к психотерапевтам не ходят.

– Да. Только чтобы им «меню» в виде списка подали. Надо сделать то-то и то-то – раз, два, три, – и ваш муж бросит толстую Евгению Петровну и прилетит к вам на крыльях возрождённой любви. В общем, слёзки вытерла и спрашивает: «Что я делаю не так?!»

– Василий!!! Я буду печь пироги, Василий! Я их сама люблю! – завывала Сашка голосом Гурченко из «Любви и голубей».

– Только бы тебе паясничать, – хихикала Ирка, – мне самой всё время хочется таким вот цитировать про «каку-таку любовь».

На подруг нападает припадочная смешливость. В каждой профессии есть клапан, предохраняющий от синдрома выгорания.

– Не знаю, – говорю ей, – что вы делаете не так.

– В этом месте они начинают клыпать глазами и смотреть на тебя, как баран на новые ворота. «Не знаете?!! Как так?! Должны знать! Обязаны!»

– Как по мне, – продолжаю я заполнять её недоумение, – вы всё делаете так. Будь я вашим мужем, я бы точно была в восторге. Прям балдела бы! Каждую секунду вожделела бы ваше эротическое бельё, ужин и, конечно же, свечи – очень люблю свечи, грешна. Блики бы мне нравились. А эпиляция у вас какая? Если в виде скорпиона – я бы от любви к этой интимной стрижке удавилась бы немедленно. Потому что я – эстет-фетишист. А ваш муж, видимо, нет. Наверное, ваш муж женился на обыкновенной простой девочке безо всяких свечей, бликов, скорпионов и чернильных розочек, выколотых на самых неожиданных местах. А через десяток лет брака оказалось, что он живёт с фокстерьером-медалистом. Или изящным буфетом ручной работы. И от ужаса он прижался к первой встреченной живой женщине. Живой, понимаете?

– И она проникновенно трусит головой в ответ.

– Эта – да. Говорю же, стандартная такая тётка. Хорошая, но стандартная, как девяносто девять процентов тёток.

– И ты, естественно…

– И я, естественно, дав ей всласть натруситься головой и наполнить глаза светом понимания, а душу и тело – желанием порасти шерстью, вырвать норковые ресницы и отрастить на пятках слой ороговевшего эпителия, чтобы вернуть себе, так сказать, живость, ей и говорю человеческим голосом: «Или, наоборот, нет тут никакой вашей вины. Напротив – ваш муж мудак из мудаков, идиот, коварный изменщик, извращенец и геронтофил, в конце концов. Ногтя вашего гелевого не стоит!» Соглашается. Поддакивает. Эта версия её больше устраивает, разумеется. «Вот и прекрасно! Уходите от мудака-извращенца. Сегодня же. Как от меня выйдете, так сразу домой, паспорт в сумочку – и долой-долой, на волю, в пампасы!»

– И тут повисает пауза, – радуется Сашка.

– А как же. И я её держу.

– Зная тебя, я в этом не сомневаюсь. Тётка мнётся на диване.

– Через некоторое время я ей говорю: «По вопросам раздела имущества – не ко мне. К юристам. Могу дать координаты весьма дельного адвоката, специализирующегося именно на бракоразводных процессах».

– И тут она тебе…

– И тут она мне, наконец, говорит правду. Давай ты.

– Она тебе говорит сперва, что она хотела бы сохранить брак. Потому что любит мужа и всё такое. Ты смотришь на неё, как на говно, и презрительно молчишь. Она ещё некоторое время вертится, как червяк на крючке, и сообщает тебе, что всё имущество – его. Она не то чтобы не работает, она – флорист, или дизайнер, или портит мыльную основу красителями и апельсиновыми корками. Или ещё что-то в таком же духе. Но на норковые ресницы и собольи накидки ей, независимой, не хватит. И так далее и тому подобное. И ей сказали, что только ты можешь помочь.

– Да. Плюс-минус. Такие экземпляры прозрачны, как радужка альбиноса. Спрашиваю её: «Ну, если уж вам от него надо то, что вам надо – деньги и комфорт, – то чем вам мешает безобидная «седая пизда» Евгении Петровны? Ну, ходит он к ней три раза в неделю. Ну, на выходные сгонял в Краснодар. На Мальдивы-то – с вами!» И тут выясняется, что не такая уж она и седая, эта Евгения Петровна, а совсем даже беременная. А «мудак-извращенец» собирается покинуть свою супругу, не сподобившуюся родить ему наследника, и воссоединиться с той, через чьё небритое лоно он вдруг наполнился смыслом.

– Ирка, ты просто Цицерон!

– Есть такое дело… И отступного он своей супружнице давать не собирается. И вообще, ей сказали, что психология у меня – только легальная вывеска, что на самом деле я – колдунья и легко могу «извести плод» и «вернуть блудного мужа» к положенному ему по закону лону. Да ещё и приковать на веки вечные.

– И?

– Что и? Как обычно – назвала сумму. Разъяснила последствия. Ресницы на всё согласились, не моргнув. Ресницы – они не страшатся родиться баобабом в соответствии с учением индусов, не боятся быть вечной нефункциональной массой вселенского ничто – в соответствии с упрощённым для чайников буддизмом, а также: христианского ада, мусульманских заморочек и ничего такого египетского или индейского. Оне-с – агностики. Или деисты. Или даже атеисты. И ещё свято верят в то, что родиться однажды ничуть не меньшее счастье, чем родиться дважды.

– Последнее, кажется, слегка перевранный Вольтер?

– Ресницы не так начитаны, как вы, госпожа Ларионова. В общем, раскрыла девица лопатник, отвалила тёте Ире внешний долг бывшей союзной республики, и стала тётя Ира карты раскидывать, пассы руками делать и на прощанье отсыпала фифе в пузырёк приворотного зелья – сушённой морковной стружки – мужу в суп, значит.

– А в муляж седой этой самой иглами тыкать?

– Непременно!

– Ну, и как, плод извела?

– Наилучшим, поверьте, Сан Санна, образом. Ни следа не осталось.

– И что? Будет жить муж с ресницами?

– Долго. И счастливо. И, очень даже может быть, они умрут в один день. От какой-нибудь тропической лихорадки. Или доской для серфинга по головам получат. Поезда, опять же, с рельсов сходят. Самолёты падают, – Ирка закурила. – Прискакала наша фифа через месяц с отчётом: Евгения Петровна скинула, муж воспылал к ресницам невиданной страстью, каждый вечер и чуть не до смерти. И у неё задержка! Кстати, я не говорила тебе, что посоветовала этой дуре снять спираль и забеременеть? Дала ей для закрепления эффекта баночку сушёной петрушки и посоветовала носить на правой руке красную шерстяную нить? Чисто для таинственности, ну и от ревматизма помогает. Жаль, что не от идиотизма, – Ирка вздохнула. – А через недельку клиентки новенькие подвалили по её наводке. Двух я сразу послала, потому что настоящими гадостями не занимаюсь, плоды «извожу», только выдуманные Евгениями Петровнами. У третьей обычная проблемка – самооценка ниже пола, чувство вины размером со звезду по имени Солнце. «Шура Балаганов, ответственный за всё». И за всех. Мама из-за неё ночей не спала. Муж ушёл, потому что она борщ не умеет готовить. С этим мы быстро справились безо всякой прикладной магии. Развили в ней чувство без вины. И я даже домой её к себе пригласила на мастер-класс по борщам и дрожжевому тесту. И дополнительное закрепление пройденного материала – уж очень светлая девочка. Маленький весёлый пони, вечно старающийся угодить высокомерным тяжеловозам. Вместо того чтобы найти комфортный табун таких же жизнерадостных крох. А последнюю подружку ресниц по этапу переправила к психиатру – у неё реальная такая толстая навязчивая идея. Я не спорю с тем, что если у вас паранойя, то это ещё не значит, что вас не преследуют. Но когда незамужняя страшненькая дама появляется у меня на пороге с жалобами на то, что её изнасиловали по пятнадцать раз все – начиная от дедушки, заканчивая третьеклассником Сидоровым Колей, то я даже в эфир не включаюсь. Ни к чему. Меня при столкновении с единожды подвергшейся реальному сексуальному насилию помимо воли уносит в чёрную дыру. Это такая для женщины боль, что выдумывать такое – грех. Или психическая болезнь. Всё остальное – как всегда. Беременные, родившие, брошенные, алкаши и пропавшие вещи. Пропащих душ по мере возможности стараюсь избегать. Не так юна, энергия этого тела, увы, конечна, и мне хочется тратить её только на себя, любимую, и на любимых. В общем, на хлеб с маслом и так хватает. А на особняки таким, как я, бог не выдаёт, чтобы не забывали и не забывались. Где ты видела ангела, живущего в особняке? Вот так вот, дорогая подруга. Всё как обычно. У тебя как?

– У меня тоже всё как обычно. Денег не очень, потому что я, увы, всего лишь обычный психолог. К тому же – не самый лучший. Если бы не твои мастер-классы… Ничего такого особенного я не умею, ведическими дарами не обладаю. А ходят ко мне, как и прежде, в основном мужики. Мало того, что я как женщина не уважаю мужчину, который попрётся решать проблему к психологу, а не с топором в чащу лес валить, так я ещё им и ничем помочь не могу.

– Не «так я ещё им», а именно потому что к психологу, а не в чащу с топором. Духовное тело мужчины грубое, тяжеловесное, в отличие от женского – тонкого, текучего, как вода. Реку нельзя повернуть вспять, она всё равно рано или поздно впадает в море, в океан, но в реку можно опустить ладонь. Попробуй, опусти ладонь в дерево или камень. Это не каждому под силу. И ласковым, не нарушающим структуру проникновением это не будет – это, так или иначе, деструкция. Другое дело – вода…

– Да. Только им этого не объяснишь. Не стоит и пытаться. А то и моей небольшой клиентуры лишусь. Мне уже кажется, что весь мир состоит из каких-то некондиционных мужиков-девочек, мужиков-истеричек.

– Это профессиональная деформация, Сашка. В мире огромное количество нормальных мужчин. Их куда больше, чем нормальных женщин. Женщина по сути своей текучей ненормальна и способна принимать любые формы, заполнять собой всё. А мужчина – норма уже только по единожды определённой твёрдой форме… Ладно. Не буду тебя грузить. Представь себе, что ты врач-травматолог. Ну не будет же тебе казаться, что в мире все как один – с поломанными руками и ногами?

– Не будет. Наверное…

– Или патологоанатом. И в мире не осталось никого живого. Выходишь на улицу, а там – трупы, трупы, трупы…

– Очень даже может быть, – Сашка усмехнулась. – Помнишь старый анекдот? Выходят гинеколог с паталогоанатомом на улицу после суточного дежурства. Идут, жизни радуются, солнышко светит. Паталогоанатом говорит гинекологу: «Хорошо-то как! Вокруг – люди, люди! Живые люди!», а гинеколог ему: «И лица, лица, лица!»

– Ну вот, типа того. Так что терпи ты этих пиздострадальцев ради денег, а близко к сердцу не принимай. Не все мужчины такие. Ещё что новенького?

– Ничего. Мамашки с проблемными детьми. В лучшем случае – с гиперактивными и этих отправляю к невропатологу, в худшем – с разбалованными ублюдками, мамы которых считают их гиперактивными. Сейчас же поголовная интернет-грамотность.

– Я тебе буду семейные парочки отправлять. Их у меня развелось, как грязи. Я попросту не успеваю. Там вообще проблем никаких. Сиди, в блокноте цветочки рисуй, пока они «на зрителя» выговариваются. В конце – пару умных предложений со словами «дискурс», «герменевтика», «идеологема», «мультикультурализм». Но чтобы непонятно. Начнёшь психологическими терминами изъясняться – всё пропало. Они умные. Из сети психологический словарь скачали, распечатали и на холодильник примагнитили. В конце дай пару простеньких советов про доверие и отношения. В общем, кого я учу. Ещё вина?

– Давай… Ирка, погадай мне, а?

– Никогда. Говорила же уже. Отстань. У меня на тебя блок стоит. Я тебя не вижу. Ты же знаешь, что карты – ерунда. Шляпа с кроликом. Фокус-покус. Я или вижу или нет. Тебя я не вижу. Смысл в гадании?

– Ну, хотя бы в шутку. Для прикола.

– А в шутку молотком по голове тебе не дать? Или вот ножом в глаз для прикола? Не буду. Давай лучше куда-нибудь сходим. Б-о-оря! – И тотчас из недр её немаленькой квартиры материализовывался кряжистый мускулистый Боря, готовый идти за своей женой (при своей жене, впереди своей жены – по команде и по требованию) на край и за край света.

Сашка познакомилась с Иркой в коридоре психфака. Случайно.

Всё, что впервые, всегда кажется случайностью, не так ли? Или всё же предопределением? Но это всего лишь другая сторона случайности.

Парень случайно сталкивается с девушкой в метро – и лет через тридцать их внук идёт первый раз в первый класс. Уже вовсе не случайно. Ожидаемо. И ранец заранее куплен, и красивые тетрадки заблаговременно наряжены в новёхонькие обложки. Не говоря уже о школьной форме. Кто-то случайно спотыкается на обледенелом тротуаре, ломает ногу и, чёрт побери, не попадает на долгожданный концерт. И не лежит потом с простреленной головой на полу концертного зала, здание которого захвачено террористами. Женщина идёт по переулку под самыми окнами старого дома, и её случайно убивает огромной сосулькой. Куда шла эта женщина? Быть может, к своей матери, измучившей её своими болезнями, скверным характером и нежеланием продать эту жилплощадь в историческом центре, чтобы её дочь и внучка могли хотя бы нормально питаться? Невероятными путями женщина раздобыла синильной кислоты. И уже даже опробовала её на жалком подъездном котёнке с гноящимися глазами. Он только понюхал… Всё лучше, чем так жить. Мать в последний раз вкусно поест, в последний раз щедро осыплет дочь незаслуженными оскорблениями, и та даже всё покорно выслушает, и со всем согласится. Она принесла матери целый блок любимых старухой сигарет – пошла на траты, достала из отложенного дочери на новую куртку. Сама она не курит, так что гарпия ничего не заподозрит и всем будет довольна. А потом вкусный кофе. Нет… Нельзя лишать мать последнего удовольствия. Пусть первую чашку выпьет с сигаретой, старая дрянь. Налить четверть чашки. Пусть ещё поскандалит. «Что ты вечно наливаешь, как украла?! Знаешь же, что я люблю много кофе. Много. МНОГО КОФЕ, дура несчастная! Так трудно запомнить, что и как любит собственная мать?» И вот уже в полную чашку… Сосулька-убийца. Промысел Божий? Случайно погибла, не нарушив заповеди «не убий»? А чистота помыслов наших? Но старуха ещё десять лет изводит несчастную осиротевшую внучку. И вот в двадцать три года молодая красавица остаётся полновластной владелицей трёхкомнатных апартаментов в центре. Мерзкая, морщинистая, постоянно смолящая тварь за десять лет научает её французскому языку, хорошим, как это ни забавно, манерам, а также: вышивать гладью и крестиком, плести кружева, писать маслом и музицировать на фортепиано. Красивая, образованная и небедная. У старухи в заначке обнаруживаются совершенно удивительные драгоценности. Откуда? После смерти этого исчадия ада внучка находит в одном из ящиков комода – с двойным дном – письма от давно почивших великих мира сего. И случайно узнаёт, кто её дед, отец её случайно погибшей от замёрзшей воды матери. Дед намного старше недавно умершей бабки. Намного. И у него, конечно же, своя семья. Документальных свидетельств никаких. Бабкин дневник. Пара весьма туманных писем… Почему бабка так относилась к матери? Никто не ответит. Зато внучка теперь свободна. Она едет к морю и там случайно знакомится с молодым человеком. Пляжный волейбол. К её полотенцу подкатился мяч. Сейчас одна полностью счастливая семья живёт в Феодосии. Скромный домик, пышный сад. Двое здоровых и красивых детей. Девочки. Муж, боготворящий жену. Жена, отвечающая ему взаимностью, несмотря на то, что он не знает никаких языков, кроме русского, а музыкальное его образование ограничивается тремя аккордами на расстроенной шестиструнной гитаре. Украинская «дэржавна мова», играючи освоенная супругой, коренному уроженцу этих мест никак не даётся в полном объёме. И ещё он чавкает и кладёт локти на стол во время еды. Летними вечерами они гуляют по набережной. На близнецах – красивые платьица с кружевными воротничками. Мать сплела. Ещё она отлично плетёт макраме – весь дом увешан цветочными горшками в кашпо собственноручной работы. Иногда, в сезон, она приторговывает кружевом, кашпо и ещё видами Феодосии, написанными ею маслом «под Айвазовского». Для удовольствия. Потому что в деньгах они не нуждаются. А личный самолёт и статуя «из гробницы фараона» им ни к чему.

[– Ирка, хорош брехать!

– Ты правда не веришь, что я всё это вижу? Когда была помоложе, я проверяла свои версии – издержки классического технического образования… Я почти никогда не ошибаюсь. «Почти» – фигура речи.

– Но как?!

– Я вижу. Стоит мне сосредоточиться на человеке – всё. Я вижу.

– Да ты ведьма!

– Ага!

– Ну, всё-таки, скажи, как? Тебе кто-то текст наговаривает? Картинку показывает?

– Я абсолютно здоровый человек. Если ты намекаешь на голоса и видения. Это просто внутри. Весь мир. Это есть в каждом. Просто некоторые могут лопнуть. Вот им шлюзы и не открывают.

– У меня внутри ничего нет.

– Есть. Но тебе не открывают. И слава богу. Мудрость и мужество – сиамские близнецы. Подменить умершую надежду борцовским приёмом здорового фатализма – не каждому дано.

– ?..

– Я уже тебе рассказывала, за что берусь с большой неохотой.

– За розыск пропавших?

– Да. Они, как правило, мертвы. Исключения составляют только подростки, возжелавшие вольницы. Я их сразу вижу. Тупо. До адреса. Только родителям не говорю. Изображаю таинственность. Типа – веду. Во-первых, чтобы дело не пришили. Тётка знает адрес! Рано или поздно у какого-нибудь умника возникнет мысль, что это бизнес у меня такой. Во-вторых, мне приятно зайти первой и дать раздолбаю пару поджопников!

– А как ты видишь этих… ну, тех, которые мёртвые?

– А ты не знаешь?

– Нет.

– Знаешь. Все знают. Все в потоке. Но большинство, как ты – зажмурившись от ужаса…]

…Сашка познакомилась с Иркой в коридоре психфака. Случайно.

Сашка училась на дневном. Поступила сразу после школы. Специальность становилась модной. И её можно было считать непыльной. Честно говоря, у Сашки не было никаких особенных желаний и мечтаний. Когда она была совсем ребёнком, ей было достаточно просто быть. Чуть позже, когда все дети научаются отвечать на вопрос: «Кем?..» – она говорила, что актрисой. Или певицей. Или балериной. Именно так должны отвечать на этот вопрос все маленькие девочки. Сашка всегда на отлично заучивала правила. Ни актрисой, ни певицей, ни балериной маленькая Сашка быть не хотела. Ей всегда были смешны толстые тётеньки в опере и жилистые – в балете. Правда, папа – по её просьбе – несколько раз водил её на «Лебединое озеро». И родители подумали, что Сашенька хочет быть балериной. Они даже отвели её в балетную школу. Сашку, к её огромной радости, не приняли. Она была негибкая, толстенькая и немузыкальная.

– Почему же тебе так нравится «Лебединое озеро»? – наконец-то поинтересовался папа.

– Потому что там, где-то посередине, на сцену выходит тётенька и целую кучу раз вращается вокруг себя, вскидывая ногу. Мне интересно, упадёт она когда-нибудь или нет.

Папа расхохотался. Мама насупилась.

Сашкины мама и папа были обычными хорошими людьми. Со всеми обычными достоинствами и недостатками всех обычных хороших людей. Они любили друг друга – причём в полном соответствии с психологией семейных отношений: влюблённость и страсть со временем преформировались во взаимное уважение и взаимопонимание. Сашкина мама, как и любая другая обычная хорошая женщина, не всегда хотела уважать и понимать Сашкиного папу. Сашкин папа, как и любой другой обычный хороший мужчина в подобных случаях, пытался проявлять терпение и такт. Хотя у него, как и у любого другого обычного и хорошего, не всегда хватало терпения и такта. Поэтому мама и папа иногда ругались. Не больше и не меньше, чем все обычные хорошие родители. Такт. Милосердие. Жертва.

Вот малость,

Людьми ожидаемая.

Счастье заветное.

Похоть и ненависть,

Гордость и жалость

Дарим без меры…

И не безответно.

Сашкины родители любили друг друга, как могли и как умели. А потом умерли в один день. И даже в один час. В одно мгновение. Разбились на машине.

Бабушке было всё равно, кем Сашка станет. Бабушке было важно, чтобы Сашке было сыто и тепло.

Дедушке тоже было всё равно. Он был уже старенький.

Потом умерли дедушка и бабушка. По очереди.

Другой пары стариков у Сашки никогда не было. Нет, где-то и когда-то они, конечно же, были, но папа никогда и ничего про них не рассказывал. Папа появился лет в четырнадцать из ниоткуда. Зато сразу – в провинциальном станкостроительном техникуме. Потом – в столичном вузе. Там он познакомился с мамой. Сашка очень мало знала об истории своей семьи. И знать особенно никогда не хотела. Не почему-то там, а просто не возникало такого естественного желания.

Оставшись в семнадцать лет круглой сиротой, она сильно похудела, ужасно этому радуясь, – бабушка так и не научила её готовить. Впрочем, тогда Сашке было особенно не из чего. Она неплохо закончила школу и решила поступить на психологический факультет университета. Потому что туда собиралась поступать её одноклассница. Не то чтобы подруга – до Ирки у Сашки вовсе не было подруг, но единственная девочка, с которой у Сашки были более-менее вменяемые приятельские отношения. Одноклассница провалилась. Сашку приняли. Всё-таки она была сирота. Сомнительная привилегия? Кто знает… В Сашкином случае – весьма сомнительная. Она совершенно не умела жить без никого. Это странно для человека, потерявшего родителей в самом начале пути. Но Сашка – не умела. И не могла научиться. Она была не такая, отлично выучившая такие правила.

В конце второго курса она познакомилась с будущим мужем. Привлекательным молодым человеком, казавшимся ей взрослым – на десять лет старше Сашки. Он влюбился в неё. Она – влюбилась в него. К тому же у Сашки было очень туго с деньгами, как у любой юной особы, умудрившейся осиротеть в эпоху очередных перемен. Плюс её абсолютный бытовой кретинизм – сберегательные книжки на предъявителя, обнаруженные женихом в бабушкином секретере, оказались полны, но два года назад они бы были куда полнее. Ворох неоплаченных коммунальных счетов, просто-напросто складываемых Сашкой в коробку из-под обуви (когда она вспоминала, что у неё есть почтовый ящик). Деньги – мизерная стипендия куда-то девалась в день получения, – на кое-какие тряпки и скудную еду она зарабатывала, то выгуливая соседских собак, то приглядывая за соседскими детьми, а однажды даже устроилась официанткой в кафе. Но через неделю работы оказалась должна заведению. Хорошо, что хозяин кооператива был нормальный мужик – он уволил Сашку, снабдив её неплохим выходным пособием и советом никогда не устраиваться на работу ни официанткой, ни продавцом – никуда, где требуется мало-мальская способность к калькуляции. Предложил даже стать любовницей. Не часто, но за приличные деньги. Сашка отказалась. Он не обиделся. В её представлении девственницы подобные отношения были возможны только в браке и только на семейном ложе. Он крайне удивился. Не Сашкиным представлениям. Сашкиной девственности. Она пожала плечами. Он добродушно рассмеялся. Расстались друзьями. Пару раз он привлекал её побыть «нянькой» для его уже вполне самостоятельных головорезов, когда улетал с женой на отдых. И щедро оплачивал услуги. «Головорезы» относились к Сашке по-приятельски – от её тогда восемнадцати их отделяло года три-четыре. Но они боялись отца, и его слово было для них законом. «Тётя Саша» поливала цветы и следила, не устроили ли «головорезы» «из хаты бордель». Что по этому поводу думала жена кооперативщика – неизвестно. Вполне возможно, что ничего не думала. Меньше думаешь – лучше загар пристаёт.

А тут – без малого тридцатилетний принц на белых «Жигулях». Деньги с книжки снял, счета оплатил, замуж позвал, квартиру Сашкину продал, потому что надо было перестраивать полученный от бабушки дом. Его дом. Одел-обул-накормил юную безалаберную девицу. Он не был брачным аферистом, разводящим «богатых» наследниц. Он и правда влюбился в Сашку и собирался прожить с нею всю жизнь. Квартиру её он продал, потому что так рациональнее. Дом был на его имя, потому что наследство. Ни к чему не подкопается даже самый подозрительный образчик человеческой натуры.

Детей сперва не завели, потому что Сашка училась. И потому что у мужа где-то уже был какой-то ребёнок. Пару раз он приводил его в гости, и Сашка навсегда получила отвращение к детям. Просто потому, что у неё не было своих. Смотреть за соседскими – это работа. Контролировать забавных, умных, дружески настроенных «головорезов» – это было весело. Они рассказывали Сашке анекдоты и даже подарили свой «старенький» магнитофон, потому что папа из каких-то странствий привёз им новый. Почему Сашка должна была полюбить незнакомого ей тоненького лопоухого мальчика с огромными – из-за очков – глазами, она так и не поняла. Со временем муж перестал приводить этого одувана, и тема детей как-то сама собой сошла на нет. Ну, нет и нет. Сашка принимала оральные контрацептивы, и её вполне устраивало их действие на её организм – кровопотеря и ежемесячные боли стали гораздо меньше. Муж увлёкся бизнесом – в России открыла филиал какая-то фирма. «Блин-бим-бом»? «Порки&Бэбми»? Соки и кетчупы? Салфетки и подгузники? Не важно. Бизнес и бизнес.

Сашка как раз только-только закончила университет, когда они с Иркой случайно столкнулись в коридоре психфака.

Причём буквально. Рослая, большая, красивая женщина уронила книги. Сашка, проходящая мимо, тут же кинулась помогать. Потому что у той в руках ещё были какие-то сумки. Женщина присела, Сашка кинулась. И они стукнулись лбами. Не сильно и не больно. Но та вдруг замерла и уставилась на Сашку. Зрачки у незнакомки разъехались. Один совершенно залил зелёную радужку чёрным, а другой съёжился в игольную точку и почти утонул в изумрудном озере.

«Анизокория. Признак органического поражения головного мозга. Или, как минимум, отёка…»

– Это у меня с детства. Никаких опухолей в голове у меня нет.

«Просто привыкла, что спрашивают. Вот и отвечает, не дожидаясь вопросов».

– Ну, тоже неплохая версия, – незнакомка рассмеялась. – Ирина Владимировна. Можно просто Ирка.

– Сашка, – они обе так и сидели на корточках. Вокруг них валялись книги. Ирина Владимировна зачем-то взяла Сашку за руку. Девушке стало неловко. И даже немного боязно. Вдруг эта Ирина Владимировна сумасшедшая. Или там… Ну, поясницу заклинило. Что делать? Вырывать руку неловко. Книги так и валяются. Учебники какие-то, методички для пятого курса. Преподаватель? Нет таких. Сашка всех знает.

– Ничего не вижу, – пробормотала Ирина и спустя пару секунд отпустила Сашкину руку, – я заочница. Поэтому не смотрите, что не студенческого возраста. И я очень здоровая женщина. И психически, и особенно физически. Прямо как лошадь. А случись что – со спиной любой сложности у меня муж разберётся. Большой специалист в этой области. Мануальщик.

– Вы что, мои мысли читаете, Ирина Владимировна? – Сашка улыбнулась.

– Да. А что?.. Грамотный психолог легко читает чужие мысли, разве не так? Тем более тут всё так элементарно, Ватсон! Возраст не студенческий, а уронила «детские» книжки. Зрачки странные. Присела и не встаёт. Какие мысли возникнут у нормального человека? Правильно. Точно такие, как у вас сейчас, Саша. Что за тётка?..

– В общем-то, да. Не слишком сложная дедукция. Так что плохой, видимо, из меня психолог. Я, собственно, пришла диплом об окончании университета забрать. На вручении меня не было, мы с мужем улетали отдыхать – я под его график подстраиваюсь. Так что вот… Сейчас – вольная птица с дипломом и без распределения. Чем заняться, совершенно не знаю. Муж предлагает открыть кабинет, но для этого нужно сперва получить сертификаты. И лицензию. А для того чтобы их получить… – Сашка болтала, собирая книжки. Тётка уже встала и смотрела на неё сверху вниз, как на неведомую зверушку. Или как профессор-психиатр на сложный, нигде не описанный случай. Или – вернее всего – как старый кладбищенский сторож на слишком необычное привидение. Хорошо, что Сашка не видела, как именно её новая знакомая Ирина Владимировна на неё смотрела.

– Саша, а пойдёмте в кафе.

И Сашка неожиданно для самой себя согласилась. Хотя была жутким социофобом – не самое лучшее качество для психолога – и даже за годы учёбы в институте ни подруг, ни друзей не завела. Одноклассница пропала с Сашкиных горизонтов сразу после того, как провалилась в университет. От обиды. Сашка ни разу не встретила её потом ни в списках, ни в аудиториях, ни на кафедрах. Видимо, больше и не поступала. Узнавать, что и как с одноклассницей, Сашке совсем не хотелось. На факультете же была слишком большая концентрация девиц, и Сашка так и не смогла выделить хотя бы одну из общей массы. Не потому, что не было стоящей – наверняка в такой толпе была хоть одна девица, подходящая Сашке по психотипу. Но Сашка была малообщительна в те годы. Она предпочитала книги, фильмы, одиночество своей квартиры. Позже – мужа и мужские компании. Никак не женские. Одногруппницы и однокурсницы все передружились и так и эдак, за годы учёбы создав ни одну «коалицию против коалиции». Особенно преуспевали в этом жительницы общежитий и роковые красотки. Сашка ни к тем, ни к другим не относилась. В общаги ходила неохотно. В отличие от роковых красоток, многие из которых долго не могли выйти замуж, быстро заполучила печать. С мужем познакомилась случайно: как-то вечером долго ждала автобуса и так замёрзла, что решила шикануть – поймать такси. Водитель молча отвёз по указанному адресу, денег не взял, проводил до подъезда и попросил номер телефона. Вот, собственно, и всё. Никакой особенной романтики и душераздирающих страстей. За пару лет как-то друг к другу попривыкли. С ним уютно и надёжно, хотя ничего такого, о чём пишут в книгах и о чём снимают фильмы, Сашка к нему не испытывает. Зато спать с ним вдвоём не так страшно, как было в первые месяцы после смерти… Ну, в общем, когда все умерли. Если бы тот владелец кафе, где Сашка так недолго и так неудачно работала, мог бы просто спать с ней, она бы согласилась быть его любовницей. Но он бы не спал с ней. Во всяком случае, не каждую ночь. У него жена, которую он любит… Ну, во всяком случае, он к ней сильно привязан. У него «головорезы». А у Сашки был плюшевый медведь. Вернее – не совсем плюшевый. Он такой лохматый, у него руки и ноги… То есть – лапы, как настоящие. С суставами. Или что там у игрушек? С шарнирами. И ещё у него в пузе пищалка. Точнее – ворчалка. Это у кукол пищалка. А у Сашкиного медведя басовитая такая, густая ворчалка. Если его переворачивать – он с тобой разговаривает. Если страшно, можно включить свет и всю ночь переворачивать медведя. Он не сердится. Если его спросить, не кружится ли у него голова, он только лапой махнёт, мол, что за глупости. И ещё очень важно, чтобы был свет. Потому что если пропадает свет – это очень страшно. За те почти два года, что Сашка прожила сама, свет почти никогда не пропадал. А если всё же случалось, то Сашка тихо-тихо лежала под одеялом, обняв медведя. Надо было просто накрыться с головой и не ворчать. Потому что если ворчать, то по звуку кто-то из темноты сможет узнать, где ты прячешься.

– Кто? – деловито спросила Ирка. Сашка, повинуясь какому-то совершенно иррациональному импульсу, вывалила всё это на голову своей новой знакомой. Едва знакомой.

– Не знаю. Кто-то. Темнота. Наверное, я вышла за него замуж, потому что боялась. Я боялась жить одна. Я совершенно не приспособлена к быту. Но даже не это. Я боюсь одиночества. Муж с полгода отучал меня от моего медведя. Теперь он просто сидит на полке, но когда мужа нет дома, я иногда разминаю старика, чтобы он совсем не зачах. Ворчалка у него работает ещё будь здоров. Однажды муж поймал меня за этим занятием и потом долго смеялся. Не зло. Скорее даже добродушно. Но мне всё равно почему-то было очень обидно. В общем, мы с ним живём хорошо. Вот только когда я вышла замуж, мне впервые стал сниться какой-то странный сон…

– Стоп! – сказала новая знакомая Ирина Владимировна. – Я сейчас тороплюсь, у меня дела. Работаю. Но вечером милости прошу ко мне в гости, часов в восемь, нормально? – она достала из сумки блокнот, написала адрес и вырвала листок. – Приходи запросто, есть охота принести бутылку вина – тащи. Нет – никто не обидится. Только приходи без мужа. На первый раз.

Сашка пришла одна. Муж был в командировке.

Хозяйка дома как раз провожала какую-то женщину с заплаканными глазами. Ирина Владимировна была торжественна. И даже таинственна. Величественна, в общем.

– Заходи! – задорно сказала она, немедленно сбросив всю свою королевскую важность, как только за незнакомкой захлопнулись двери лифта. – Боря!!!

– Господи, да что ж ты так орёшь, душа моя?! – выскочил откуда-то из коридора плотный мускулистый мужик эдак на полголовы ниже «своей души».

– Знакомься, это Сашка. Сашка – это Боря, мой муж.

– Очень приятно, – протокольно-вежливо сказала Сашка.

– Да расслабься! Боря – пусечка! Борис, – обратилась она к мужу командным тоном, – сейчас мы будем пить кофе и даже водку. Потому что мясо, картошка и соленья. И потому что эта последняя баба меня вымотала. А вот эта, – ткнула она в Сашку пальцем, – сейчас подзарядит, ага? – подмигнула ей новоявленная подруга. И Сашке стало спокойно и хорошо. Беспричинно и бессмысленно. Никаких тревог, никаких забот и никакого желания думать хоть о чём-нибудь.

Они сидели на кухне. У Ирки на ужин были очень вкусные котлеты, воздушное пюре и правильные солёные огурцы. Сашка отчего-то очень хорошо запомнила именно тот первый вечер в её доме. Болтали, в сущности, ни о чём. После ужина и первых трёх рюмок добродушный весельчак Боря был отправлен властной Иркой с кухни вон. После чего Ирка, оставив первоначальный шутливый тон, начала говорить серьёзно. И говорила долго. Часа три. Ну да. Закончила она ровно в полночь. Последнее слово Иркиного монолога пришлось ровно на полночь. Все три стрелки на самых обыкновенных дешёвых круглых часах, висящих над дверным проёмом, совпали, когда Ирина Владимировна «завершила свои речи».

Родилась Ирка в хорошей крепкой советской семье – в семье мастеров. Папа её был мастером инструментального цеха на машиностроительном заводе, а мама – мастером карамельного цеха на кондитерской фабрике. Когда Ирка родилась – в срок, красивой, голосистой и здоровой, – её отправили на деревню к бабушке. Потому что мама и папа жили в общежитии. В семейном общежитии одного из заводов. «Семейное» – звучит, конечно, симпатично. Но в реалиях не всё было так радужно: крохотная комнатка в длинном ряду таких же крохотных комнаток. Одна кухня и один санузел на всех. Санузел, по причуде проектировщика, совместный. Папе и маме было уже достаточно лет – слегка за тридцать, – когда они состряпали Ирку, и потому они не рискнули оставить её при себе. Будь им по двадцать – без сомнения они бы ринулись во все тяжкие, не раздумывая. Но в тридцать мыслительный процесс начинает довлеть даже над самыми смелыми. Они вот-вот должны были получить квартиру, а пока «вот-вот» затягивалось, они отправили дитя к родительнице Иркиной матери в одно из русских селений. Свежий воздух, хвойный лес, чистая река. Младенцу всё это куда полезнее атмосферы общежития и тем более заводских яслей. Учитывая, что бабка сама предложила свои услуги по взращиванию девочки. Она явилась в город, внимательно осмотрела новорожденную, одобрительно хмыкнула и вынесла вердикт: «Забираю!» Иркина мама из вежливости и приличий поохала, мол, мама, вы же уже не так молоды, не так полны сил, стоит ли идти на такие жертвы и так далее. Мама посмотрела на дочь высокомерно, на внучку – с любовью и даже где-то как на хорошую тёлочку или жеребёнка, бросила: «Квартиру получите, отдам!» – и укатила обратно в русское селение с Иркой под мышкой. Мать с отцом изредка приезжали навестить дочь и очень удивлялись тому, например, что бабка долго-долго таскала увесистую Ирку на руках. Во-первых, это было вовсе не в деревенских традициях. Во-вторых, надо было слышать, что бабка при этом говорила. А говорила она буквально следующее: «Эта земля недостойна того, чтобы по ней ступали ножки моего ангела!» При этом «ангела» бабка упорно брала с собою везде, где только можно: в лес, в поле, в церковь. В лесу и полях бабка собирала не только грибы-ягоды, но и огромное количество трав. В церкви – и не только – молилась. Передовики советского производства были просто в шоке от того, что в четыре года их дочурка знала огромное количество молитв и ещё большее – разнообразных заговоров и наизусть цитировала составы сухих «коктейлей» от коклюша, от экземы или, например, от «заушницы» – parotic epidemica – попросту говоря, «свинки»:

– Взять солому, на котолой только сто лезала свиня, но солому тёплую и цистую! – поднимал маленький «ангел» крохотный пальчик, собирая внимание слушателей. – Полозыть её на класную серстяную или фланелевую тляпку и пливязать на сею к зелёзке. Болезнь легко плоходит в тли дня! Пловелено!

Ирка знала молитвы утренние и молитвы на сон грядущий, молитвы благодарственные и ещё бог знает какие. Заговоров – без числа. Но за произнесение заговоров ради хвастовства перед матерью «ангел» как-то раз даже получил по пухлой попе непосредственно от причислившей её к ангельскому племени бабки.

– Молитвы – сколько угодно, хоть вслух, хоть про себя, хоть путая утренние с ночными. Заговоры – только по делу! – строго сказала она воспитаннице. – Молитвы – это воздух. Заговоры – молот и наковальня. Станет кузнец молотом в избе размахивать, а? То-то!

«Ангел» обиделся, но с бабкой спорить не стал. Зато весь вечер отрывался на матери, забравшись к той в постель и заставив выучить наизусть «со слов» одну из молитв на сон грядущий:

– «Господи, помилуй», – надо сказать двенадцать лаз, поняла?! Двенадцать! Завтра утлом, когда плоснёшься, не смей ничего делать, даже зубы чистить, пока мы утленнюю молитву с тобой не выучим, ладость моя! – строго сказала Ирка матери.

Бабка никогда не говорила Ирке: «горе моё», как это иногда принято у старых добрых крестьян. Только «радость моя». Даже когда грозилась отходить хворостиной.

Когда Ирке исполнилось пять, бабка разрешила ей ходить ногами не только по деревянному полу, но и наконец-то по грешной земле.

– Я что, уже не ангел? – насупилась «наездница», разжалованная в пешеходы.

– Уже нет. Ты уже человек. Но если хочешь – будешь дочерью фараона.

– А кто такой фалаон?

– Это такой царь, – пояснила бабка.

Ирка согласилась быть дочерью царя. Ещё неизвестно, что лучше – ангел или дочь царя.

– Тепель я дочь фалаона! – известила Ирка мать в очередной приезд. – Поняла?!

– Замечательно! Значит, теперь мы уже можем не молиться по утрам и вечерам. Дочь фараона не обязана произносить православные молитвы, – с облегчением воскликнула мать.

– Мама, ты что, дулочка? – удивлению Ирки не было предела. – Ты что, не помнишь, как начинается символ велы? «Велую во единаго Бога Отца, Вседелзителя, Тволца небу и земли, видимым зе всем и невидимым», – завела она гнусавой скороговоркой, – единаго! И только потом пло Иисуса Хлиста.

– Мама, вы у неё в голове такую кашу развели! – попыталась выговорить бабке Иркина мать. – Не то чтобы я против, но ей же скоро в школу, в октябрята-пионеры, а вы со своим богом.

– Да ещё и с полным и окончательным космополитизмом наперевес, – заржал Иркин папа, мастер инструментального цеха машиностроительного завода. Он был весёлый, добрый, компанейский мужик. Любил жену, дочь и даже тёщу. Тёща была славная. Все окрестные сёла на неё молились. Она умела снять любую хворь – и физическую, и душевную. Деньгами, если давали, не брезговала. А давали часто. Скольких она вытащила – особенно тех, кому в городах доктора уже скорую смерть пообещали. За детей деньгами не брала. Занималась и ещё кое-чем – для баб. Привороты-отвороты и так далее. Но пока у неё жила Ирка – такими делами не занималась. Животных, кстати, тоже лечила получше любого ветеринара. Могла и жеребца кастрировать, и корову от колик избавить. В общем, чего только бабка не умела. А что Ирке башку забивает, так дитя ж неразумное, в город переедет – забудет. Дом уже почти достраивают – в первом квартале будущего года обещали сдать. Ирка в школу пойдёт – вмиг вся эта ерундистика молитвенно-заговорная из неё вылетит. Зато вон какая она у бабки присмотренная, гладкая, шестой год девке – ни разу ни соплей, ни синяка не было. Как-то раз палец порезала обо что-то там во дворе, обычное дело для ребёнка. Так вместо того чтобы плакать и ко взрослым бежать, она горсть земли в руку зажала, над ладошкой пошептала и говорит:

– Папа, выходи уже. Я знаю, что ты за салаюшкой стоишь. Иди сюда, не бойся. Смотли, у меня уже никакого полеза нет.

Что делать? Вышел. Она на него глянула, в кулачок дунула, и раскрыла. А там – ни земли, ни пореза. Сам же видел из-за сарая, глубоко порезала, кровь капала.

– Не пележивай, папа. Кловь в землю ушла. Илка тли капли матели сылой-земле отдаст, а мать сыла-земля Илке столицей воздаст!

– Да-да, – сказал сильно обалдевший, мягко и прилично сказать, папа-мастер. – Пора тебя в столицу забирать. От этой старой ведьмы. Не-не, бабка у нас мировая, но ведьма. Как есть – ведьма!

– У-у-у… – Ирка показала папе кулак, – дулачок! Воздаст. Этой… Сто-РРР-ицей! Дурачок!

Папа был близок к обмороку.

– Ведьма, папочка, это не р-ругательно слово. Ведьма – это та, котор-рая ведает. То есть знает. И знанием повелевает. Р-руководит – по-вашему.

– По какому нашему? – спросил совсем уже белый папа.

– По-вашему, по-человечьему, – спокойно ответила Ирка.

Папа присел на землю.

Иркина бабка, накрывающая в доме на стол ужин, довольно хмыкнула.

– Ну, вот и хорошо. Один порез того стоит, а то затаскали бы в той столице по логопедам мою умницу-красавицу. Им только волю дай – сразу уздечки резать. А ты ничего мужик, крепкий. Сейчас водки выпьешь, мясом закусишь, тебя и попустит. Ты же знал, что ведьмино отродье в жёны берёшь, знал? Думал, так это, баловство и сказки? Пережитки прошлого. Пережитки, слово-то какое, а? – Бабка довольно рассмеялась. – Сделаешь себе ещё парня, и будет он тебе надежда и опора, будет с кем на старости лет стопарь поделить да о политике поговорить. По-вашему, по-человечески.

В положенный срок был построен дом, Иркина мать забеременела, чтобы получить трёхкомнатную, а не положенную на троих двушку. В положенный срок родила хорошего малыша. Папа назвал его Николаем. Ирка – в положенный же срок – пошла в первый класс. И была очень благодарна младшему брату за то, что его появление позволило ей избежать слишком назойливой материнской заботы. Во время беременности та было начала изливать на Ирку всю ту любовь, которую, как она вдруг решила, задолжала ей за семь лет. Но родился Кока, и всё стало на свои места: мама – при сыночке, папа – при работе (он заочно закончил политехнический институт, но «пойти в инженеры» решительно отказался, как мастер всё того же цеха он получал значительно больше), Ирка – при своих делах. Школьный курс давался ей играючи. Лето она проводила у бабки, которая, к слову, напрочь отказывалась принимать у себя Коку.

– Он не ангел. И не сын фараона, – совершенно серьёзно говорила обиженной на бабку матери Ирка. И тут же, улыбнувшись, добавляла: – Мам, ну она уже старенькая, ей тяжело.

– Мне тоже тяжело. Я иногда хочу от пелёнок и кастрюль отдохнуть. Мы с отцом никогда у моря не были. Могла бы и ты за ним в деревне присмотреть!

Ирка не хотела присматривать за Кокой в деревне. Достаточно было того, что она присматривала за ним дома. Мать, правда, о подобном «присмотре» не догадывалась, просто радовалась, что малыш отлично спит по ночам, что даже зубки не доставили никому особых хлопот. А что старшая сестра так любит брата, что всегда перед сном гладит ему животик, что-то распевно гундося себе под нос, так это нормально. Ирку мама немного побаивалась, если честно. Однажды, когда дочь совала в рот Коке какую-то зелень, мать отругала её, но Ирка так на неё глянула, что женщина кулем рухнула на ковёр. И спала отличным крепким сном восемь часов подряд. Ирка заботливо накрыла мать пледом, подоткнув со всех сторон, и подложила под голову подушку. Мама проснулась бодрой и отдохнувшей.

– Мама! У Коки прорезался первый зуб! – радостно сообщила Ирка.

– Не лезь ты к ней. Никогда, – выговаривал вечером жене Иркин отец. – Она знает, что делает. Суёт что-то пацану в рот? Значит, так надо. Поняла?

– Я так со своей матерью в детстве намучилась, со всеми её травами и церквями. Столько насмешек в школе натерпелась, – всхлипывала та.

– Потому что не твоё это было.

– Так что теперь, потакать всему этому?

– А это от тебя никак не зависит. Потакай, не потакай – она будет жить не твоим и не моим умом. Своим.

– Да ей восьмой год всего!

– Много ты понимаешь! – Муж любовно шлёпнул жену по мягкому месту, и тема была закрыта.

Ирка лечила всех окрестных котят и щенков. Иногда, вертясь в кухне и слушая разговоры матери с соседками и подругами обо всём на свете – в том числе и о болячках, могла ввернуть:

– По две рюмки свежей бычьей крови каждое утро. Два месяца. Потом перерыв.

– Каждое утро полчаса босыми ногами по воде. Или хотя бы по мокрому.

– Сжечь дрова, собрать чистую золу, залить водой, вскипятить, дать отстояться, осторожно слить чистый настой, процедить через марлю и этим обмыться.

И у соседок и подруг проходили астма, приливы и крапивница, у них самих и у их детей. Ну, конечно, только у тех, у кого хватало ума воспользоваться советами малолетней девчонки. А ума хватало у многих, потому что Ирка могла только посмотреть – и головная боль проходила. Могла что-то пошептать – и малыш переставал бояться темноты. А могла легонько дотронуться ладошкой – и здорового мужика скрючивало в припадке боли:

– И так будет каждый раз, когда вы возьмёте в руки ремень не для того, чтобы заправить его в брюки, а для того, чтобы отлупить Аньку! – строго говорила она согнувшемуся пополам и весело убегала прыгать с девчонками в «резиночки». На следующий день ещё вчера страшно боявшаяся возвращаться домой Анька выходила во двор, победоносно задрав голову, и, отозвав Ирку в сторону, тихонько шептала ей:

– Представляешь? Вечером посмотрел в дневник, там «банан» по математике. Он сразу за ремень, как обычно. Только из брюк выдернул, сразу на пол брякнулся и завыл. Мамка «Скорую» хотела вызывать. Сказал, что не надо. Что тяжёлое на работе поднимал, поясницу надорвал.

– А ты не верила!

– Спасибо тебе! А так каждый раз теперь будет?

– Ты понимаешь, я добрая и справедливая волшебница, поэтому колдовство развеется, если ты и дальше будешь получать двойки и не делать уроки, – объясняла доверчивой Аньке хитрая Ирка.

Через некоторое время Ирка стала легендой дома и окрестностей.

– Вреда не будет! – строго заявляли женщины, скармливая своим мужьям, склонным к запоям, кислые яблоки килограммами. Потому что так сказала Ирка.

– Ветеринаром будет. Или даже доктором! – говорили матери и отцу друзья, приятели и соседи.

Но в средней школе у Ирки открылись невероятные способности к алгебре, геометрии и физике. Ей очень нравились эти науки. Для неё не существовало «сложных» задач. Она легко выиграла ряд районных, городских, республиканских, а затем и всесоюзных олимпиад по предметам.

– Как?!! – удивлялись члены жюри, среди которых были и весьма именитые профессора профильных вузов. – Как она это решает? – и подсовывали ей всё новые и новые задачки. – И главное, – посмотрите, – тыкали они друг другу под нос очередные Иркины решения, – какими нестандартными путями!

– Я просто вижу! – заявляла девочка, когда её просили поделиться логикой решения.

Ирина Смирнова поступила на физико-математический факультет университета без экзаменов.

Родители уже давно боялись спорить с дочерью, хотя мать, грешным делом, видела в мечтах Ирку знаменитым профессором каких-нибудь заумных медицинских наук. Но бабка одобрила Иркино решение.

– Физика и математика – это дело нужное. Мне цифры никогда не поддавались. Ну и многие всякие штуки я – только опытом. Иди, учись. Знания лишними не бывают. Живое без энергии и магии чисел – набор костей и жидкостей. Я вот знаю, что бабы от Луны зависят. Как, что и зачем – знаю. А почему – нет.

Первым делом Ирка освоила карты. Стала чемпионом факультета по бриджу. А развлекаясь покером и преферансом – зарабатывала деньги. Не такие, конечно, большие – играла она, в основном, с профессурой и их скучающими жёнами «по мизеру», а не с профессиональными игроками. Но и не такие уж и маленькие для студентки. Она не только в совершенстве постигла мастерство этих игр, но и отлично знала, кто блефует, даже если у партнёра были железобетонные нервы. Она просто видела. Со временем карты в виде игр ей надоели. И она занялась гаданием. Как таковая, эта забава была ей не в новинку – бабка частенько гадала и на кофейной гуще и на воске. Но карты бабка не трогала. Ирке же нравилась бесконечная комбинаторика и такая же бесконечность трактовок. Она считала, что колода карт в чём-то сродни периодической системе элементов: самих по себе не так уж и много, но, соединяясь, творят что хотят. Жёны профессоров полюбили Ирку ещё больше. К тому же никто, ни один из медицинских светил не мог так быстро купировать приступ мигрени, как эта студентка физмата. Те прописывали лекарства, бубнили про темноту, покой и про то, что раз уже приступ начался, то его надо просто пережить. Ирка Смирнова переживать не советовала. Она заходила в спальню к болящей – «Ирина Смирнова, вас срочно вызывает профессор Такой-То! Вот разрешение из деканата на пропуск занятий!» – поднимала ту чуть не пинками с кровати, распахивала окна, сдёргивала с головы повязку, делала болящей массаж – и привет! Боли как не бывало. Чтобы не бывало и впредь, Ирка заставляла «полуголовых»[4] бездельниц выпивать взболтанное в горячем молоке сырое яйцо; перетрудившихся умниц – есть селёдку; и тех и других – о ужас! – принимать по пять капель очищенного скипидара на куске сахара. И яйцу, и селёдке, и даже скипидару в биохимии можно было разыскать более-менее пристойное объяснение. Но массаж – общеизвестный пресловутый массаж головы – в Иркином исполнении был не просто массажем. Такой эффект более не наблюдался ни у кого. У Ирки были не пальцы, а «…какие-то солнечные лучи. Горячие, как кипяток, но не обжигающие. Совершенно невероятно. Как будто в кипятке выкупался, и не сварился, а омолодился. Жарко, как в аду, а хорошо, как в раю. Очень необычно…» – говорила мужу та самая – первая – мигреневая страдалица.

После того как Ирка разыскала любимую собачку какой-то балерины – хорошей приятельницы одной из профессорско-преподавательских жён, дамы были готовы на неё молиться.

– Ирочка, извините, что так поздно звоню, но моя подруга гуляла с собачкой, и та от неё убежала, вы не могли бы её разыскать, как тогда. Ну, помните, когда вы нашли моё… потерянное кольцо?

Ещё бы Ирка не помнила. Ещё бы они обе не помнили.

Тогда Ирку профессор срочным образом доставил на дачу на собственной «Волге», потому что супругу одолевали ежемесячные боли такой интенсивности, что она уже была готова откусить ему голову, если он немедленно не доставит ей студентку Смирнову! Студентке Смирновой были обещаны все мыслимые и немыслимые блага, потому что более ничем эту студентку прельстить было нельзя – свои отличные оценки по всем предметам она получала и так, безо всякой посторонней помощи. Благополучно разрешённая от боли «пациентка» не отпустила Ирку домой, а пригласила погостить у них денёк-другой (вдруг, паче чаяния, боли возобновятся?). На закате семейство с гостьей восседало на веранде за ужином. Был очень красивый вечер, какие бывают в средней полосе ранней осенью. Внезапно Ирка как будто принюхалась:

– Я пройдусь…

– Ириночка, простите, мы не показали вам наш лес! – подскочил профессор.

– Я сама осмотрюсь, ладно?

– Конечно-конечно! – заюлил хозяин, оглядываясь на закутанную в плед жену, благостно покачивающуюся в плетёном кресле.

– Вам, Ириша, в этом доме можно всё, – измождённым шёпотом подтвердила профессорская половина, – и, котик, не надо так орать! – выстрелила она в мужа, хотя Ирка, признаться честно, говорила куда громче его.

Ирка взяла сигареты и отправилась прогуливаться в «лес». Хотя именно так и выглядел профессорский дачный участок, бывший куда больше всех виденных Иркой прежде. Собственно, ничего подобного этому имению она раньше и не видела. У бабки были сад и огород, а лес начинался в километре за околицей. У родителей были «профкомовские» шесть соток, куда Ирка никогда не ездила. Профессорская же дача выглядела так, как будто действительно забором был огорожен значительный кусок леса, посреди которого вычистили поляну под дом – большой и красивый. Но Ирка такой дом не хотела – в нём было слишком много жизней. И слишком замысловато эти жизни были переплетены.

Она шла, не задумываясь о направлении – полностью отдавшись тому, что её вело. Для себя она называла это «запахом». Всем прочим и вовсе не обязательно было знать, как она называет то, о чём понятия не имеет. След? Нет никаких потерянных вещей. Да и «вещь» – это всего лишь слово. Нет потерянных людей, нет потерянных чувств, нет потерянных жизней. «Камень потерян для тебя, но не для воды! – говорила бабка, пуляя булыжник в реку. – Представь себе, что весь мир вода. Вот эта река. Разве исчез камень, просто переместившись в воде? Разве умер камень? Разве умрёт он даже тогда, когда течение источит его? Он не умрёт, но просто станет водой». Бабка не знала ничего о системах координат и о молекулах, и это ей не мешало. Скорее наоборот – освобождало. Бабкино мироощущение и мировосприятие были куда более продвинутыми, чем знание, ограниченное «традициями исследований, анализов полученных результатов и выводов».

В какой-то момент Ирка вдруг усмехнулась, сделала последнюю затяжку, крутанулась вокруг себя и щелчком указательного пальца не глядя запустила окурок. Потом огляделась вокруг, подошла к месту, где поднимался от земли еле заметный сизый дымок, нагнулась и…

– Привет-привет!

…извлекла из-под прелой листвы массивный золотой перстень. Луч закатного солнца ярко вспыхнул и заиграл на гранях оправленного камня прекрасную цветовую симфонию.

– Ну что, пошли к хозяйке?

Ирка подняла шедевр ювелирного искусства, тщательно загасила ногой лежащий рядом окурок и быстрым шагом вернулась на веранду, где сидели сонные гостеприимные хозяева.

– Ваш?

– Ириночка… Но как?! Дорогая, ты же говорила, что потеряла его на море! Ириша, благодарю вас! Это перстень моей покойной бабки, доставшийся ей от прабабки, а той… А я подарил его Мусечке, когда она родила дочь. А она… Я впервые повысил тогда на неё голос. Мне так было стыдно потом. Прости, дорогая, – обратился он к жене. – Но это всё совершенно не важно. Где вы его нашли, Ириночка? – профессор заполошно размахивал руками.

– Мне действительно казалось, что я потеряла его в санатории. Ирина, я даже не знаю, как вас благодарить! – вскочила из кресла профессорская жена. Сквозь фальшивые нотки радости явственно – для Ирки, разумеется – звучала тревога.

– Не стоит благодарности. Я нашла его в дальнем углу вашего леса. Там такой уютный потаённый уголок. Он пахнет пеплом, понюхайте! – Ирка протянула перстень владелице. Та вздрогнула. Профессор ничего не заметил.

– Ирина, он совершенно ничем не пахнет. Золото и драгоценные камни не адсорбируют запахи! – женщина надела перстень на безымянный палец левой руки. – Кажется, я похудела с прошлого года. Какая приятная новость.

– Мусечка, ну что ты говоришь. Приятная новость… Это такая радость, что перстень нашёлся! Я, пожалуй, принесу ту бутылку вина, что Жан мне преподнёс на последнем конгрессе, – профессор убежал в дом.

– Спасибо, Ирина, – сдержанно сказала профессорская жена. После облегчения её страданий от каких-то несчастных транзиторных болей она была куда как более благодарна, чем за обнаружение утраченной семейной реликвии.

– Не за что, – так же сдержанно ответила Ирина.

– Вы же никому не расскажете, почему он пах пеплом? – она смотрела на Ирку с просительной ненавистью.

– Он пах пеплом, потому что я бросила рядом сигарету. Я, собственно, только потому перстень и обнаружила, что подошла затушить окурок. Осень. Листья. Мне совершенно не хотелось устраивать у вас пожар. Такой милый дом. Такая приятная хозяйка. Такой замечательный хозяин.

– Он и правда замечательный, Ирина.

– Именно поэтому, если я что-нибудь ему и расскажу о запахе пепла, то только об окурке. К тому же ему ли не знать, что золото и драгоценные камни не адсорбируют запахи?

Вернулся счастливый профессор с бутылкой коллекционного бордо.

– Я так волнуюсь, что даже не знаю, какой тост предложить! – нервически смеялся профессор, разливая вино. – Ириночка, вы ангел!

– Моя бабушка утверждает, что с тех пор, как я хожу ногами по грешной земле, я уже не ангел, а дочь фараона, – улыбнулась Ирка.

– Возможно, она не так уж и не права, – серьёзно, хотя и чуть саркастично, сказала профессорская жена.

– В том, что я не ангел, или в том, что я дочь фараона? – отбила Ирка подачу.

– Вы, Ирина, совершенно точно уникальное творение божье! – вклинился радостный профессор. – За вас! И за найденную вами дорогую для меня вещь… для нас с Мусечкой!

Судя по выражению лица профессорской супруги, та испытывала сомнения на предмет того, что Ирка – творение именно божье.

– За меня! – согласилась Ирка, чокнувшись с профессором. – И за то, что нет никаких потерянных вещей. Никаких! – акцентировала она, когда бокалы – её и профессорской супруги – соприкоснулись. Ни вещей, ни людей, ни даже пепла… от окурка.

Ирка получила в дар от профессорши новёхонькую невесомую норковую шубу. Конфиденциально. Видимо, в благодарность…

Об этой истории никто особо не распространялся. Ну, нашла перстень и нашла. Всего лишь перстень.

Другое дело – собака!

Собачка балерины всего лишь удрала на прогулке, влекомая зовом плоти – у неё была течка. Хозяйка прогуливала её без поводка, в плену «духов и туманов» искренне полагая, что диванные «пусики» ни о чём таком помышлять вовсе не могут.

– Давайте просто пройдём вместе с вами по маршруту, – сказала Ирка.

– Ах, я уже и сквер и все окрестности оббегала.

– Мы не будем бегать. Мы будем спокойно идти. И мне не нужны ваши безутешные рыдания. Вы хотите найти свою собаку?

– О да! Где она, моя прелесть?! Она замерзает! Или какие-нибудь злые люди…

– Просто идёмте. Вы – это вы. А я – ваша собачка. Идите со мной так же, как шли тогда.

Тут даже не нужен был импульс. Он и не возник. Всё оказалось куда как проще: собачка балерины, учуяв необходимое, унеслась от своей патронессы в созвездье бездомных псов, живших в одном из коммуникационных подземелий сквера. Оттуда Ирка и выудила её, довольную, налюбленную, и вручила владелице.

– Ах, моя пуся! Эти чудовища тебя не обидели?! Фу, как ты плохо пахнешь! Ну, не обижайся, моя любимая! Мама дома отмоет тебя шампунем!

– «Мама» в курсе, что через положенное время её «пуся» вполне может произвести на свет пару-тройку «внуков»-суржиков? – не удержалась Ирка от сарказма.

– Что вы говорите, Ирина! Вы же видели этих огромных псов! Неужели вы думаете, что они делали с моим котёночком это?! Они изнасиловали её?!

– Уверена, что именно это они с вашим «котёночком» и делали. Причём с её самого рьяного согласия. У неё течка. Этого-то вы не могли не заметить?!

– Я думала, что течка у собак, это как… как регулы у женщин. И забеременеть в этот период собака как раз и не может, разве не так?

– О боже!.. В балетном училище есть биология? – шутовски возопила Ирка. – Это такой предмет, где объясняют, чем женщина отличается от собаки.

– Вы полагаете, Ирина, что я скоро стану… бабушкой?

Ирка едва сдержала приступ хохота.

– Полагаю, да.

– А собачкам делают… аборты?

– Даже некоторые женщины отчего-то не пользуются подобной привилегией, предпочитая уничтожать уже вполне зрелый… приплод, – вполголоса проговорила Ирка.

К окончанию университета Ирина Смирнова обросла легендами разной степени – от творения светлейшего добра до исчадия чернейшего зла, – и клиентурой. У кого-то был запойный сынок-мажор…

[– Он действительно перестанет пить?

– Действительно.

– Навсегда?

– Нет. Ровно до тех пор, пока я жива. Если он меня переживёт – вполне может снова начать пить после моей смерти. До тех пор – в рот не возьмёт.

– Мы будем за вас молиться.

– Вот от этого точно ни вам ни мне вреда не будет. ]

…у знакомых «одних хороших знакомых» – дочь никак не могла выйти замуж…

[– Неужели всё так просто?! Всего лишь пить свежесваренные дрожжи из хмеля по два стакана в день? И сколько? Пока замуж не выйдет?

– Ровно до тех пор, пока чирьи не пройдут. И обратитесь к хорошему врачу. Скажите ему умное слово «аутогемотерапия». Сперва со здоровьем своей дочери разберитесь. А замуж – после – она как-нибудь сама выйдет. ]

…у подруги Марьи Петровны – «той, что работала с Верой Никитичной» – пропала фотография покойного мужа…

[– Благодарю вас, Ириночка! Чтобы я без вас делала?! Ума не приложу, как она попала под диван?

– Без меня вы бы никогда не убрали под диваном. Потому что попала она туда ровно два года назад, когда вы демонстрировали её родственникам на поминках. ]

…и так далее, и так далее, и так далее. Кому карты раскинет, кого к врачу отправит. Этого – загипнотизирует, той – словом добрым мозги промоет.

– Ведьма эта ваша Смирнова, – перешёптывались иные.

– У девочки просто ярко выраженные экстрасенсорные способности. И если мы не можем чего-то объяснить, то это вовсе не означает, что это чудо. Просто нам ещё неизвестны механизмы! – успокаивали себя и окружающих те, что поразумнее.

«Ведьма» Смирнова посмеивалась.

Ирка отлично зарабатывала. И потому преспокойно могла позволить себе поступить в аспирантуру на одну из мудрёных кафедр физмата. Родители её не трогали – ночует она дома или уезжает куда – её дело. Как-то раз сорвалась в чём и как была – только паспорт в сумочку закинула и деньги. Через две недели телеграмму прислала: «Бабушка умерла зпт послезавтра похороны тчк». На похоронах не плакала. Ни мать, ни отец, ни брат Кока, никто из приятелей, друзей и знакомых не видели, чтобы Ирка хоть раз, хоть когда-нибудь плакала. Даже тогда, когда умер щенок, принесенный ею с помойки. Обыкновенная маленькая дворняжка с перебитыми задними ногами. Ирка билась два дня – и проиграла. Первый раз. Щенок умер. Ирка кухонным ножом разрезала себе кожу на левой ступне – и что-то наговорила в рану. Щенок не воскрес. Но одному из жильцов соседнего дома, грузчику овощного магазина, хорошо известному всей округе своей беспричинной жестокостью, внезапно рухнувшим транспортёром раздробило ноги. И даже хуже – разорвало спинной мозг на уровне пятого поясничного позвонка.

Шла первая четверть седьмого класса. Внезапно, без предупреждения, приехала бабка и увезла Ирку с собой, даже не обратив внимания на родительские возгласы по поводу школы.

– На этот раз тебе ничего не будет. Но я проживу меньше положенного. Никогда так не делай. Ты – слуга, а не судия и не палач.

Вот тогда – после слов бабки – Ирка и плакала. Первый и последний раз.

А рана на ноге ещё долго гноилась.

– Почему ты не прислала телеграмму раньше? Я даже не попрощалась с матерью!

– Прощайся, – Ирка кивнула на гроб.

Больше ни на похоронах, ни на поминках Ирка никому ничего не сказала. После сорока дней сгребла в кучу бабкины иконы, молитвословы, многочисленные библии и какие-то пыльные фолианты и всё перетащила к себе в город.

На кафедре никому и в голову не пришло поинтересоваться, где пропадала аспирантка Смирнова почти два месяца. Все приветствовали её так, как будто расстались только вчера.

После более чем успешной защиты она была зачислена на должность ассистента одной из мудрёных кафедр физмата.

Как-то раз на одной из многочисленных вечеринок она встретила Борю. Он был с видной дамой и с обручальным кольцом на безымянном пальце правой руки. Но какое это имело значение, если Ирка увидела, что их дочь – Юлия Борисовна – будет заниматься бальными танцами, учиться на философском факультете университета и в возрасте двенадцати лет принесёт домой щенка с помойки.

Через месяц они с Борей стали жить вместе.

Через два года – когда Юлии Борисовне миновал годик – они поженились. Борина жена долго не хотела давать развод, а как только Ирке закрадывалась в голову мысль немного форсировать события – страшно начинал ныть шрам на левой ступне.

– Ладно, бабушка, всё-всё… Я всё помню. Я – слуга, а не судия и не палач, – шептала Ирка.

Она так и осталась Смирновой. Да и Юльку на свою фамилию записала. Уж слишком у Борьки было забавное еврейское прозвище. «Кружит спутник по орбите, на виду планеты всей – там висит Кронштейн прибитый: первый в космосе еврей!» – торжественно декламировала Ирка любимому мужу, будучи в игривом расположении духа. (Юлька, достигнув паспортного возраста взяла двойную фамилию. Чтобы папу любимого не обижать и потому что «прикольно же!».)

Работал Борька массажистом в весьма престижной больнице, в отделении физиотерапии и реабилитации. Основной профиль – травмы позвоночника. Иногда «брал работу на дом»: в смысле, занимался ремеслом на дому у пациентов. Как-то раз взял с собой Ирку:

– Познакомишься. Интересный чудак. Главный врач родильного дома, а верит во всякое такое… Ну, чем ты занимаешься, – осторожно начал Борька. Будучи старше Ирки на двенадцать лет, он побаивался свою жену, хотя и обожал. – Он после автомобильной аварии в травму попал. Потом, как водится, к нам. А сейчас вот на дому его работаю. Платит хорошо. Пару раз поболтали под чай с плюшками, я ему о тебе рассказал – он заинтересовался. Я обещал познакомить. Пойдёшь? – несколько виновато поинтересовался Борька.

– С удовольствием. Чего морды корчишь, как нашкодивший кот? – засмеялась она и щёлкнула мужа по носу. – Не бойся, сегодня в жабу не превращу!

Главный врач родильного дома действительно оказался «интересным чудаком». Уже через полгода Ирка уволилась с кафедры и получила в собственное пользование помещение в административной части родильного дома. На дверях кабинета висела табличка: «Ирина Владимировна Смирнова. Психолог. Кандидат наук». Каких наук – табличка не уточняла. Зато некоторое время спустя контрольно-ревизионное управление пожелало уточнить, отчего это кандидат физико-математических наук числится в лечебно-профилактическом учреждении психологом? Главный врач срочным образом заслал Ирку на заочное обучение по требуемому профилю. Приняли её, как положено, сразу на второй курс. В общем, вышла «пятилетка в два года» – в лучших традициях прежних времён.

Чем Ирка занималась в родильном доме? Всё тем же, чем прежде: вела приём страждущих найти, перестать, начать, уйти, выйти и просто «раненых в голову всякой ерундой». Отдавая оговоренный процент прибыли в кассу родильного дома. При этом – не платя за аренду помещения, санэпидстанцию, пожарную и прочие инспекции и за лицензии – этим всем занимался главный врач. Процент, к слову, был весьма терпимый – куда меньше того, что взимает государство с частных предпринимателей. Почему главный врач был так лоялен к Ирке? Почему носился с ней, как с писаной торбой? Ирина Владимировна Смирнова могла останавливать маточные кровотечения. Самые страшные в акушерстве и гинекологии – гипотонические. В родзале. И в операционной. Выяснилось это совершенно случайно.

Между Иркой и врачом родильного дома с первого взгляда возникло большое и светлое чувство. И чувство это было дружбой. Такое случается, кто бы что ни говорил. У них как-то сразу нашлись общие темы для разговоров, да и жену его Ирка быстренько избавила от нервического состояния. К слову – вовсе не безосновательного, потому как бабником «женский» доктор был знатнейшим. Подивившись такому чудесному преображению супруги всего лишь после парочки «ничего так себе особенного» бесед с Иркой, главный врач уточнил:

– И ты так с каждой можешь?

– Как? – переспросила хитрая Ирка.

– Вот так. Тренди-бренди-гусельки, у вас тёплые ноги и больше вам от жизни не нужно ничего!

– Ну, плюс-минус с каждой – зависит от того, какие конкретно струны на «гусельках» задеты, какова жизнь в общем и целом, насколько дама внушаема и так далее. С одной достаточно простого трёпа, с другой – надо подключать руки, а к третьей и вовсе «подключаться» надо, а это меня выматывает, и так я поступаю только в тех случаях, если дело того стоит. И я не деньги имею в виду.

– В общем, мозги можешь запудрить любой, – констатировала главврач.

– Могу, – уверенно кивнула Ирка.

– А теперь скажи мне, какие бабы самые невменяемые?

– Все, – она рассмеялась.

– А среди всех?

– Нелюбимые, неустроенные, злые, врушки, пустышки…

– Ира!

– Ладно-ладно. Конечно же, я знаю, каких именно ты имеешь в виду.

– Вот именно!

Его родильный дом был одним из лучших в городе. Возможно, врачом он был и не бог весть каким, но организатором – гениальным. Именно у него первого появились палаты повышенного комфорта. Именно в его родильном доме к женщинам стали более-менее свободно допускаться мужья и родственники. Ещё тогда, когда ни в одном родильном доме подобного не наблюдалось.

– Слушай, Ирка, заходи ко мне в роддом. Кофе с коньяком выпьем, о жизни поболтаем, кабинет мой рассмотришь, а? – никакого особенного плана у него пока не было.

– Ладно, – как ни странно, Ирке захотелось сходить в родильный дом, выпить в кабинете этого отличного дядьки кофе с коньяком и… и что-то должно было произойти.

И произошло.

Как раз в тот момент, когда Ирке был вручён толстый фотоальбом счастливых мам – он завёл такой обычай: фотографировать всех при выписке, на обратной стороне фотографии: фамилия-имя-дата-пол ребёнка. К этому делу был приставлен специальный человек. Вложения и усилия минимальные – зато какая картотека и о роддоме память (естественно, фотокарточка вручалась – или дама сама за ней приходила или оставляла адрес и получала по почте). И роддому – польза. «Представляешь? Там даже фотографируют и преподносят букет цветов от главного врача! Мне понравилось. Второй раз тоже туда рожать пойду!» Сарафанное радио – всё ещё самый мощный рекламный инструмент.

Только Ирка собралась поподробнее рассмотреть лица – фотоснимки говорят о людях гораздо больше, чем самим людям этого бы хотелось, – как в кабинет главврача без стука ворвалась юница в зелёной пижаме и заголосила:

– Юрийсанычвассрочновоперационнуюгипотоническое!!!

– Ир, извини. Срочно. Посиди, кофе попей, альбом посмотри. Но это может быть надолго.

– Юрий Александрович, а можно, я с тобой? – вдруг напросилась Ирка.

И он почему-то разрешил.

Рану заливало. Третье кесарево, перерастянутый нижний сегмент. Оперировал опытный хирург, так что ремесленная помощь главного врача не требовалась. Но его полагалось поставить в известность.

– Помыться? – спросил он у оператора.

– Лучше на станцию звони. Сразу кровь материализуется. Пока что в вену льём, всё в рану и во влагалище выливается. Свёртываемость ни к чёрту. Была под спиналкой. Заинтубировали на всякий случай.

Ирка что-то тихо шептала за спиной у анестезиолога.

– Можно, я к её голове прикоснусь? – спросила она. Наркотизатор вопросительно посмотрел на главврача. Тот кивнул. Ирка положила женщине руку на бледное безжизненное лицо.

– Матка сократилась! И места проколов кровить перестали, – через две минуты доложил хирург. – Чёрт, подействовало что-то наконец, – столько всего ввели, что, дай бог, по-китайски не заговорила бы, когда очнётся.

– Подержите на ИВЛ, не сразу снимайте, – сказал главный и ушёл. Вместе с Иркой, разумеется.

– Твоих рук дело? – строго спросил он уже в кабинете.

– Не рук. И не совсем моих. Это сложно… Подействовало то, что вы ввели, разве нет? – Ирка улыбнулась.

– Ты что, крови совсем не боишься?

– Нет. В детстве все считали, что я буду врачом. Но я крови не боюсь как физик. Кровь – электролит. Ты, Юр, боишься электролита в аккумуляторе? – Ирка улыбнулась.

– Я тебя, мать, уже боюсь… Слушай, а ты не хочешь у нас тут попробовать…

– Что попробовать?

– То-сё, пятое-десятое, наложение рук и…

– …и превращение воды в вино? Этого, друг мой, я не умею.

– Ничего. Вино я и сам раздобуду. Так поработаешь у меня? Не обижу.

– Можно, – улыбнулась Ирка.

Он выделил Смирновой большое помещение в административной части здания. С предбанником, где посетители (большей частью посетительницы) могли раздеться. С большой комнатой, где установили стол, стул, кресло, диван, книжный шкаф, а со временем и массажный стол – Ирка освоила и это. Борины уроки и секреты плюс её таланты – и она стала непревзойдённым мануальным терапевтом. Можно даже сказать, уникальным – она бралась за лечение беременных со сколиозом, остеохондрозом, корешковыми синдромами и прочими болями в спине. Это мало кто умел и ещё меньше – кто рисковал. Юрий Александрович оплатил Ирке заочный психфак. И, хотя она его ещё не закончила, распорядился приколотить Ирке на дверь ещё вторую табличку: «Биоэнерготерапевт».

– Юрка, мне кажется это, уже слишком, – сказала она своему другу и патрону.

– Нет, дорогая, не слишком. В самый раз. Вот им, – он кивнул в сторону лечебной территории, – нравится. Да и как же ещё более корректно и точно назвать то, чем ты занимаешься?

– Я танцую, Юрий Александрович.

– В смысле?

– Без смысла. Танцую. Вот смотри, все мы построены на одном и том же базовом скелете, снабжены одними и теми же органами. И что? Почему мы не все одинаково хорошо танцуем?

– Наверное, потому, что не у всех есть способности?

– Ну, в первом приближении – да. Почему же у нас, так не слишком разнящихся анатомически и физиологически и даже, Юрка, психически, такие разные способности?

– Не знаю.

– И я не знаю. Но я умею танцевать. И я танцую.

– Называй как хочешь. Только делай то, что у тебя получается. А таблички пусть висят. Для солидности.

И Смирнова делала. И у неё – получалось.

– Ира, а что за пепел был там, у профессорши на даче? – спросила Сашка, когда стрелка на часах показала одну минуту после полуночи.

Подруга закурила.

– А, так. Ничего особенного. Обычные бабские перипетии. Сюжет, достойный пера Дюма. Супруг укатил года на полтора не то в США, не то в Великобританию – творить великие научные дела. Она немножко закрутила любовь с каким-то прекрасным юношей. И забеременела. Вместо того чтобы вовремя пойти куда следует и сделать то, что положено, эта дурища засела на даче и просидела там ровно до семи месяцев, таская шкафы, парясь в бане и запивая немыслимое количество аскорбиновой кислоты настоем кровохлёбки. Родила недоношенного младенца, подождала, когда он перестанет пищать, и собственноручно кремировала. Как раз в том самом заброшенном уголке профессорского леса, где я и обнаружила соскочивший с неё перстень… В следующей жизни будет жабой! Не делай круглые глаза, Сань, я шучу. Не знаю я, кем она будет в следующей жизни.

– Но как?..

– Об этом как-нибудь потом. Вообще-то это не только запах. Это ещё и звук, и картинка, и вкус, и… Только я включаю «трансляцию» мира, когда хочу. Вроде телевизора. Хочу – включаю. Не хочу – не включаю. Механика простая. Гораздо сложнее объяснить происхождение самого этого «хочу/не хочу»… Фоновый режим есть всегда. Я знаю его, и он знает меня. Но видеть я начинаю, только когда срабатывает одно из намерений… Примерно понятно?

– Примерно нет, – Сашка улыбнулась, – но ты же всё-таки не только… ведьма, но ещё и учёный. Разве ты не пыталась как-то объяснить…

– А зачем? Можно объяснить все танцевальные движения, но слушатель так и не научится танцевать. К слову, из тебя выйдет отличный психолог!

– С чего ты взяла? Я очень расстроилась, что учёба уже закончилась. Муж заставляет меня получить сертификат, лицензию и заняться частной практикой. А я боюсь.

– Не бойся. Ты умеешь слушать. Ты действительно слушаешь. А это для нормального психолога – важно. Это вообще важно. Всё остальное добавится. Мне вот другое сейчас интересно, – Ирка помолчала. – Нет, неправильное слово «интересно». Удивительно. Захватывающе. Пугающе. Чудесно. Я тебя не вижу. Ты – робот, не подчиняющийся трём законам роботехники. Грешна, люблю Азимова и вообще фантастику. Что такого? Я же физмат закончила и к тому же ведьма! – Ирка сделала «зловещее» лицо и улыбнулась. – Все роботы как роботы… Пардон, люди как люди. Столкнулись. Включилась. А эфир мне ничего не показывает. В кафе потащила – нет связи. «Ну, – думаю, – оно!» Бабка, царствие ей небесное, говорила мне, что в моей жизни когда-то проявится нечто такое… Некто… Слепое пятно. Я не смогу видеть. Не смогу ведать.

«И не смогу помочь… Ещё один щенок…»

Этого Ирка вслух не произнесла.

[– Не ты нужна ему. Оно – тебе.

– Кто оно, бабушка?

– Оно. Существо…

– Какое оно?

– Творение божье. Ангел. Бес. Покалеченный щенок. И немного – дочь фараона. Идущее, но упавшее. Восставшее и продолжившее путь. Палач и жертвенный агнец. Птенец птицы Феникс, который в будущем обязательно возродится и непременно умрёт в прошлом – взрослой птицей, обзаведясь и гнездом, и своими птенцами.

– Бабушка, скажи понятнее!

– Не могу. Нельзя. Да и не поймёшь. Потому что говорить понятно нельзя. Понятно можно только жить…]

– Девочки, час ночи! – Боря просунул голову в дверь, предварительно вежливо постучав. – Ой, а накурили! Не бережёте вы себя!

– От курения, Борька, ещё никто не умер. Умирают только от смерти! – Ирка сделала страшное лицо. – У-у-у!

– Хорош дурачиться! – Боря попытался насупиться, но у него плохо получалось. В каждом его взгляде на Ирку было только и только обожание.

– Сашенька, я постелил вам в гостиной.

– Ой, не надо, я вызову такси! Ну что вы, ребята! – заученно-вежливо принялась отнекиваться Сашка.

– Дома тебя никто не ждёт.

– Откуда ты знаешь? – прищурилась гостья, подозрительно глянув на хозяйку. – Ты же меня не…

– Я же психолог, – Ирка перебила Сашку. – Хороший психолог. И я тоже умею слушать. И даже запоминать. Муж в командировке. Ты сама сказала. И во время ужина уже успела пожелать ему спокойной ночи по мобильному телефону, заверив, что у тебя всё прекрасно, не так ли?

– Ой, да, правда.

– Вот так вот, в основном, и творятся «чудеса» – из умения наблюдать, запоминать и, наконец, делать выводы. Да и настоящие чудеса не противоречат природе…

– А лишь известной нам природе. Я тоже люблю Блаженного Августина.

– Вот и умница. Ванная комната к вашим услугам, юная леди. Чистое полотенце Борька уже положил на стиральную машину. И даже достал мою любимую пену для ванн из тайного ящичка. Спокойной ночи, Саша. Ты будешь очень хорошим психологом. Потому что ты не просто умеешь слушать. Ты вызываешь естественное желание рассказывать.

– Спокойной ночи.

Ирка с Борькой стояли у тёмного окна, обнявшись. Сашку кольнула нехорошая острая зависть. Она немедленно отогнала её прочь. Люди счастливы вместе. И это и есть самое главное чудо из всех возможных чудес. Жаль, что ей не известна природа этого редкого и такого простого с виду чуда.

Шестая глава

Проснулась Сашка рано. Ровно в семь. Как по будильнику. Зачем? Сегодня же выходной. Нормальные люди, имеющие возможность безмятежно нежиться в объятиях Морфея, ни за что добровольно их не покинут в субботу. Нормальные… Но три часа непрерывного сна – это уже что-то. Спасибо коньяку и Василию Пименовичу.

Перед Сашкой простирался бескрайний день. И такой же безгранично бездельный. Счастливые семейные женщины в выходной могут налаживать вертикали и горизонтали бытия. Или, по крайней мере, быта. Стирка, уборка, походы на рынок или в супермаркет. Завтрак, обед, ужин. Скандал с мужем, ссора с детьми. В гости к свекрови. Или к маме на чай. Телевизор. Занятия любовью.

У Сашки ничего этого не было.

Даже телевизора. Впрочем, это скорее плюс. Глушить и без того оглушённое сознание?.. Увольте.

Ждать просто Вову? Плакать у окошка? Вызванивать?.. Не будет никакой радости. Часа два они с просто Вовой будут говорить. Она же умеет слушать. И она не просто умеет слушать – им хочется ей рассказывать.

«Чёрт бы побрал этот сомнительный дар!..

Дар сомнения и искусств —

Верный признак возрождения.

Отчего ж тогда движение

Превращается в искус?»

Затем будет секс, плюс-минус нескучный. Он отлично делает массаж. Хочешь – до, хочешь – после. В сексе он такой же, как и в жизни, – щедрый под настроение. Если настроение хорошее – вылюбит от макушки до пяток. Даже если у неё плохое. Если же плохое у него – будет сухо выполнен «супружеский долг». Даже если у неё – совсем другое настроение. Игривое. Сексуальное. Нет-нет. В мире существует только его настроение. И Сашка не намерена подстраиваться. Она совершила множество ошибок в своей жизни, но эту она не совершала никогда. Она просто не умела подстраиваться, так что её заслуги в несовершении этой ошибки не было никакой. Хотя она сама не раз и не два рекомендовала дамам и тем более джентльменам «подстраиваться под настроение партнёра», если они желают сохранить. Что? Кого? Отношения? Партнёра? Сашка не желала сохранять ни эти отношения, ни тем более просто Вову. Когда их настроения совпадали – это было хорошо. Но это случалось всё реже.

После секса они или поругаются, или отправятся в кабак. И уже после поругаются.

«Не тревожьте зверя. А не то он проснётся и закатит истерику!»

По субботам просто Вова спит до девяти. После – двухчасовая пробежка. Годы. Надо регулярно отбивать у них своё, иначе и не заметишь, как «обанкротишься». Затем он будет поливать свои розочки, наивно полагая, что растит свой сад. И размышлять на глобальные темы: а) не завалиться ли к Сашке? б) не завалиться ли в сауну? в) завалиться к Сашке, привезти её сюда и вместе с ней уже завалиться в сауну. Детей сегодня не будет. Наследнички допускаются строго по воскресеньям после обеда. В процессе обдумывания пунктов а), б) и в) он разозлится, вспомнив, что «к Сашке» означает вовсе не к ней – это его недвижимость, а она – ехидная подвижная тварь. Она ехидная тварь, но без неё бессмысленно заваливаться в сауну. Потому что без неё скучно. Она – остроумная, красивая, у неё прекрасная фигура, она столько всего знает, что ему и вовеки не прочесть, и всё пересказывает. Очень талантливо. В лицах. Завалиться к ней, а потом сюда? А самой доехать – корона свалится?..

Как раз к моменту, когда все розочки будут политы, просто Вова озвереет и ни в какую сауну не завалится, а возьмётся за газонокосилку. А потом собственноручно отмоет машину, радуясь, какой он умный, что не подарил этой ехидной твари автомобиль. Вот ещё! Ну и после, плюнув на всё, поедет к «ехидной твари». Полюбить. Выгулять. Поругаться. Подвигаться. В движении, как известно, жизнь. От неё – этой слишком подвижной и такой чрезвычайно живой твари – невозможно избавиться: без неё жизнь пуста. С ней невозможно быть вместе: с нею рядом жизнь, застывшая в своей благополучности, невыносима.

В общем, Сашке надо свалить из обиталища на весь день. С отключенным телефоном. Или вообще без телефона? Нет, на всякий случай надо взять. Только уйдя из квартиры и будучи недоступной можно избежать Вовика. Хотя, как подсказывает практика, именно недоступный телефон особенно эффективно вызывает Владимира Викторовича из небытия. Такая магия. Так что телефон, пожалуй, лучше не отключать. А вдруг?.. Чёрт его знает. Нет, не отключать. Просто Вове и незнакомым номерам – не отвечать! Есть у Пятиугольникова дурная привычка: если Сашка не берёт трубку, не перезванивает, не шлёт сообщений – никак не реагирует на звонок, – он начинает названивать с других телефонов – даже не поленится сим-карту новую купить. Эти «копейки» ему не жаль – единственное, на что он не жмотится никогда – так это на собственную ярость. А у Сашки, увы, ещё с психологически практикующих времён на подкорке высечен рефлекс ответа на все входящие. Мало ли? Если человек платит деньги за то, чтобы с ним говорили, изволь говорить. Деньги – товар – деньги.

Но с семи до полудня – полноценных пять часов гарантированного покоя. От просто Вовы. Жаль, что не от себя.

Сашка лениво потягала гантельку, степенно приняла ванну и неспешно сварила кофе. Не давать закипеть. Дать три раза подойти. Поднялось – снять. Поднялось – снять. Поднялось – снять. Где-то вычитала. Не то в каком-то романе, не то на упаковке. «Смесь девяти элитных сортов Арабики с плантаций Бразилии, Коста-Рики, Эфиопии, Кении, Гватемалы. Очень насыщенный крепкий кофе. Бодрящий вкус с ярко выраженной горчинкой. Тёмная обжарка и красивая устойчивая пеночка».

«Пеночка, прости господи. Тьфу!»

Когда тут, в этой квартире, совсем не было книг, Сашка заучивала даже то, что написано на этикетках и обёртках. Старые стихи – это хорошо. Но, бесконечно кружась в колее старого, человек сходит с ума. Пытаясь создать новое из ничего – ничего нового не создаёт. Так что иногда спасают и обёртки.

Налила кофе в огромную чашку.

«Только «извращенка» Ирка пьёт кофе из напёрстков».

Тем более, в отличие от напёрстков, в огромной чашке всегда найдётся место для коньяка.

Медленно, со вкусом покурила, глядя из окна на шоссе, даже в субботу в семь часов утра заполненное машинами. На водоём. На кладбище, имевшее поутру вовсе не такой домашний уютный вид, как ночью. Могила Василия Пименовича была уже не видна. Слилась с безликим массивом прочих надгробий.

«Ночью по-домашнему, в халате и тапочках. Днём – извольте соблюдать дресс-код, как положено. Гранитная плита. Или мраморный крест. Металлическая оградка. Что-то поржавела у Василия Пименовича… Видна! Если долго смотреть в общую массу, можно выглядеть своё… Зачем тела упокоенных упаковывают в эти бездушные саркофаги, требующие постоянного ремонта? С другой стороны, развей родные Василия Пименовича его прах где-нибудь по ветру, тебе было бы не с кем бессонницу коротать… Надо пришить ему пуговицы!»

Сашка быстро допила кофе, оделась и, весело насвистывая себе под нос, быстро сбежала по лестнице вниз, на улицу. Вовсе забыв про телефон. Магазин, где продавали для разнообразных дел принадлежности, был недалеко. Две остановки на автобусе. Сашка очень хорошо помнила, как именно на той площади, в универмаге, в отделе постельного белья, она прикупила пару комплектов на свой вкус. Наконец-то – на свой вкус. Как раз в момент «отделения» от Пятиугольникова. На свой вкус, но на его деньги. Выданные ей на ведение «самостоятельного» хозяйства. В квартире не было ни чашек, ни ложек, ничего такого, что необходимо самостоятельно живущим людям. Денег как раз хватило на приобретение двух комплектов постельного белья, байковой «старушечьей» пижамы, о которой Сашка давно мечтала, пары полотенец и элементарной бытовой химии: средства для мытья посуды и стирального порошка. А на сдачу Сашка купила набор ароматических палочек-вонялочек. Чтобы хоть что-то, если уж не кто-то, говорило о человеческом присутствии в этом жилье. В котором до сих пор пахло шпатлевкой, плиточным клеем и чем-то ещё, чем всегда пахнет на территории, только-только покинутой строительной бригадой: не то подгоревшим пловом, не то свежим акрилом. Строительным мусором и одиночеством.

Вернувшись, застелила одним из комплектов дурацкую круглую кровать…

«Больше напоминает публичный дом, чем место уединённого отдохновения».

…«подкурила» сандаловый «фимиам» и поставила дымящийся «букетик» на маленький струганый сосновый стол на кухне. На тот самый – чуть ли не единственный предмет обстановки, не считая табуреток, который был ей по душе. И уснула. Безболезненно. Не вертясь, не крутясь и довольная.

Разбудил её просто Вова. Нет, не нежным поцелуем. Отнюдь. Сашку вернули в мир бодрствующих звуков моралью о безрассудстве трат на «роскошное бельё» и о том, как «девочки угорают, пьяные, у тлеющих сосновых столиков!».

«?.. Ага…»

Просто Вова хлопнул своей дорогущей дверью, а Сашка всю ночь напролёт вышагивала вдоль стены, читая вслух попеременно этикетки и стихи. На тот момент она ещё не была знакома с господином Филимоновым.

– Ну что, почистили костюмчик? – подмигнула Сашка портрету Василия Пименовича. – Господи, нет ничего омерзительнее фотографий на надгробиях. Вы же красивый мужчина, господин Филимонов!

За пару минут до этого Сашка закончила красить оградку. Если бы не краска…

«Суперстойкая, с эффектом матового бархата. Предназначена для окрашивания металла. Предварительной подготовки поверхности не требует».

Получилось неплохо. Правда, сама Сашка выглядела, как сорванец на третий день ветрянки. И одежда… Но это ничего. Кладбище – место тихое. Камерное. Кому какое дело? Да и не видно никого. Залитый солнцем полдень выпадает из ритуального регламента. Все стараются утром пораньше – как на работу.

«С восьми до десяти скидка на индульгенции – двадцать процентов!»

Им не узнать, как затихает в полуденном экстремуме городской гомон и рокот шоссе превращается в тихое мурчание. Всё, что там, – бесконечная пустыня живых. А здесь – оазис мёртвых, отделённый от общего потока жизни блаженной амнезией вечности, после неуловимого временем квантового скачка.

Сашка присела на скамеечку, удовлетворённо оглядела результаты своей работы и закурила.

– Нуте-с, теперь принять душ, погулять, сходить в ресторанчик на сваях в соседней луже, а вечером – к Ефросинье Филипповне Юговой, на журфикс. Люблю покойников и стариков. Они куда интереснее живых и молодых.

На телефоне было три входящих. Просто Вова. И два неизвестных номера. Сашка мухой привела себя в порядок, распотрошила «кассу», отложенную на приобретение чего-нибудь «женского», и выскользнула за дверь. Поднялась на один лестничный пролёт и оглядела окрестности. Вызывающего для этого двора автомобиля не наблюдалось. Загудел лифт. Сашка вздрогнула.

«У тебя паранойя! Разлюбезный Владимир Викторович скорее совершит прыжок с непроверенным парашютом, чем сядет в этот стальной ящик на верёвке!»

Сашка выскочила из подъезда, стремительно пронеслась к шоссе и, только перебежав дорогу, более-менее успокоилась. Телефон она взяла с собой. Мало ли… Вдруг обуяет желание позвонить Сергею Валентиновичу?..

Это была очень опасная игра. Но Сергей Валентинович был куда более управляем, чем Владимир Викторович. Хотя бы потому, что она не жила на его территории и за его счёт.

Дядя Серёжа был абсолютным характерологическим антиподом просто Вовы. Да и жизненные истории их разнились, как ночь и день.

«Возможно, отсюда и характер? Или нет? Человек рождается с единожды утверждённой натурой, и никакие условия не сделают из картошки ананас, а из психопата – невротика…»

В отличие от просто Вовы, рождённого в провинции в не очень-то благополучной семье, дядя Серёжа родился в столице от интеллигентного – в обе стороны «корневой системы» – древа. Пока Вовка бегал в потёртых коротких штанах в обычную уездную среднюю школу, Серёжа в красивой форме посещал специализированную математическую. В то время как Вова постигал устройство автомата Калашникова, таинство кроссов в ОЗК и противогазе, устава, прыжков с парашютом и как на множестве арабских диалектов звучит: «Расположение твоего формирования», а также все прочие тяготы и лишения скученного образа жизни крепких молодых парней, Сергей учился в МГУ и встречался с красивыми хорошо пахнущими девушками на бульварах, в театрах, в кафе, в ресторанах и в своей уютной комнате огромной родительской квартиры. Когда офицер Пятиугольников отшлифовывал военные навыки непосредственно в горячей местности, подтирал задницу её же пустынным песком и делил последнюю флягу тухлой – но такой животворяще пресной – воды с юным срочником, инженер Боровиков работал в «почтовом ящике», почитывал купленного в Прибалтике Булгакова, попивал коктейли и пописывал в журнал «Знание – сила». Когда со страной случилось то, что случилось, господин Владимир Викторович Пятиугольников, немного «откусив» от очередного ветеранского фонда, справил себе первую так себе ресторацию. Господин же Сергей Валентинович Боровиков создал некий прообраз фирмы IT-технологий, подзаняв стартовый капитал у приятеля – классически-анекдотического «нового русского».

К текущему моменту бытия они были похожи. Особняками. Автомобилями. Одеждой. Бытовыми привычками и статусом презентом. Но никак не природой его происхождения.

Там, где просто Вова срывался в крик, дядя Серёжа обиженно забивался в угол. Где Пятиугольников честно и открыто шёл на тактическую битву, Боровиков гадливо планировал стратегию интриги. Если Владимир Викторович каждую минуту проживал как последнюю – в бесшабашности момента, после которого не то что трава, а даже ядерный гриб не расти, Сергей Валентинович вёл себя так, как будто впереди – мягкий, ворсистый, нестираемый ковёр вечности. Там, где Пятиугольников хотел и мог – Боровиков очень хотел и… плевать хотел. Там, где первый ставил сокрушительные блоки, второй – виртуозно исчезал с ринга.

Просто Вова – прямолинейный колун дровосека. Дядя Серёжа – подковёрная ласка и обаяние иезуита.

Все дамы на Сашкиной работе – и незамужние и, что удивительно, замужние – бесплатный паёк к заработной плате добирали на корпоративной кухне – растворимым кофе и сплетнями, а также в Интернете – праздным шатанием по сети. Что, разумеется, рано или поздно заканчивалось плохим цветом лица и сайтами знакомств. О, Мекка бездельников и извращенцев! Виртуальное казино безнаказанного флирта, разнузданной похоти, скабрезностей и безответственного хамства.

Без этих суррогатов сады корпоративных баек и огороды офисных сплетен захирели бы на корню от кислых удобрений супружеско-бытовых историй замужних и примитивных сопледавильных мечтаний юных соискательниц.

«Ах, Ларионова развелась с мужем!» «Теперь с «новым русским» живёт, видели? Частенько за ней заезжает…» Пару раз Сашка даже приглашала коллег под крышу дома Пятиугольникова по его же настоянию – он любил наблюдать людей (исключительно для того, чтобы указывать им на их «место»). Так что и последующий «разъезд» Сашки с покалеченным интернациональным долгом ресторатором ни для кого не замеченным не прошёл. В таких «преступлениях» лучше сразу «сознаваться» самой. Авансы «признаний» смягчают маяту и сближают остервенелую бабскую кодлу в порыве круговой подленькой жалости и мерзейшего сочувствия. Поэтому Сашка периодически подбрасывала ожидающей очередного куска мяса публике что-то вроде: «Свадьба? О чём ты говоришь! Опять все нервы вытрепал, какая свадьба!» И кодла, чувствуя непомерную ответственность за личную жизнь каждой «сестры» братства, впрягалась в тяжкие:

«Hello, Ларионова!

Сашка, смотри, какого мужика нашла! Сама бы написала, да только ему требуется, видишь ли, стройная блондинка с высшим образованием, незамужняя, для длительных отношений. Хватай, такие там долго в женихах не задерживаются!

Best regards!

Начальник отдела НЛП-коммуникаций компании «Психоз» Зинаида Грабовская».

«Hello, Грабовская!

Зинка, отстань! Мне просто Вовы – по горло. Сама хватай!

Best regards!

Начальник отдела глубинной психологии личности компании «Психоз» Александра Ларионова».

«Hello, Ларионова!

Я бы схватила, да он фото требует. А меня за стройную блондинку только слепой пигмей может принять. И то в темноте. Никакие три высших образования, вкупе с учёной степенью, меня не спасут. Бери, говорю!

Best regards!

Начальник отдела НЛП-коммуникаций компании «Психоз» Зинаида Грабовская».

На службе были какие-то очередные корпоративные гульки, и Сашка, придя в развязное расположение духа от пары стаканов вискаря, отписалась с «левого» ящика по «наводке» Грабовской:

«Привет, Сергей!

Я стройная блондинка с высшим образованием. Не обременённая печатью в паспорте. Готова к длительным отношениям – чтобы никак не короче хотя бы часа. Это всё, что вы хотите от женщины? Тогда я – ваша судьба! Хватайте и отношайтесь! Бу!

P.S. Меня зовут Саша».

Буквально через минуту «летучая мышь» принесла ответ:

«Привет, остроумная образованная незамужняя блондинка Саша!

Пришлите фотографию.

Сергей».

«Только после вас!»

Через десять минут в Сашкину почту вывалились изображения рослого красивого мужика. На яхте. С ружьём. И на лыжах.

«Яхтсмен-стрелок-ходок!

А это я!» – написала хмельная Сашка и приаттачила фото с текущей пьянки: нога на ногу, красная морда, растрёпанные перья на голове.

«У вас очень красивые ноги!» – восхитился неизвестный Сергей.

«Да я вообще ничего, особенно когда сильно пьяная. Тут ещё не сильно, потому вы и не смогли проникнуться моей красотой! До самого конца!» – Сашка щедро расставила смайликов.

«Сашенька, можно с вами увидеться?»

«Можно».

«Сегодня?»

«Так скоро?»

«Зачем откладывать?»

«Я не могу. Вдруг вы маньяк. Я о вас не знаю ничего, кроме имени. Я даже не знаю, ваше ли оно. И ваши ли эта яхта с ружьём на лыжах? Вдруг вы взяли их на прокат, чтобы привлекать внимание стройных образованных блондинок, которых вы потрошите по ночам в гараже на окраине? Мне требуется, как минимум, – к имени и фотографиям – отчество, фамилия, скан паспорта и место работы. Иначе – никогда и ни за что. Налоговую декларацию можно показать после первой чашки кофе.

Всего доброго, Сергей!»

«Фуф! Отстал!» – подумала Сашка, не получив немедленного ответа. Спустя сигарету на балконе ей даже стало немного грустно. Но затем, выпив на корпоративной кухне ещё, она развеселилась и как дважды два доказала Зинке и группе товарищей, что по Интернету знакомятся только маньяки, извращенцы и прочие несостоявшиеся в глубину, длину и ширину личности.

Каково же было её удивление, когда, вернувшись на рабочее место, она обнаружила письмо с адреса borovikov.sv@IT-progress.ru.

«Здравствуйте, sahka12345

Имя: Сергей, отчество: Валентинович, фамилия: Боровиков. Скан первых страниц паспорта – см. в п/ф. Место работы и занимаемая должность – там же на фирменном бланке. Налоговую декларацию за прошлый год готов предъявить после первой рюмки кофе.

Вы согласны встретиться со мной сегодня вечером? Укажите любое людное место на ваш вкус – если увидите меня в толпе с окровавленным топором – ещё успеете спастись.

Генеральный директор IT-progress

Сергей Боровиков».

Сашка набрала в поисковике имя-фамилию. Да, действительно. Немало страниц и картинок. Живой мужик Сергей с присланных фотографий совпадал с костюмно-галстучным господином Боровиковым, обнаруженным в Интернете.

«Здравствуйте, Сергей Боровиков!

Вы ненормальный? А вдруг из нас двоих маньяк – это я? Гомосексуалист-извращенец, потрошащий по ночам невинных генеральных директоров?

Для начала – звоните. Телефон моей конторы вы можете обнаружить в Интернете. Кого спросить – см. в конце письма.

Best regards!

Начальник отдела глубинной психологии личности компании «Психоз» Александра Ларионова».

Сергей Валентинович позвонил минуты через две.

– Александра, вас спрашивает Сергей Валентинович Боровиков, – пролепетала в трубку всеобщая секретарь-референт. – Соединять?

У Сергея Валентиновича оказался приятный голос, чёткая дикция и умение вести телефонные переговоры с незнакомкой. Как результат вышеперечисленного – ровно в 19.00 его автомобиль стоял у парадной двери Сашкиной конторы.

– Как же это вы так вовремя? Центр… Пробки… – Сашка даже немного смутилась, узрев высокого мужчину в элегантном пальто, околачивающегося около машины.

– Я выехал заранее. Прошу вас, Саша, – он распахнул дверь.

– Вас не смущает, что я в джинсах и куртке, а вы – элегантны, как рояль.

– Вы очень хороши, Саша. Вам любой наряд к лицу. Вы гораздо красивее, чем на фотографии. Я этому очень рад, – он был так искренен, так естественен.

Сашка молча шлёпнулась на переднее сиденье. И даже на время лишилась дара острословия. Всё происходящее было как-то ненормально. Она никогда не знакомилась с мужчинами по Интернету.

– Куда поедем? – поинтересовался спутник, заняв место рулевого.

– Куда хотите. На ваш вкус, – буркнула Сашка. Корпоративный хмель начинал развеиваться, и всё происходящее обретало вполне плотскую тяжеловесность. На окраине сознания замаячил призрак просто Вовы и всех возможных осложнений её и без того непростого положения, узнай он…

«Лучше об этом не думать!»

– Давайте срочно чего-нибудь выпьем, а потом поедем куда угодно! – пискнула Сашка, когда Сергей Валентинович вырулил на оживлённую улицу. – Вон там, невдалеке, магазин!

– Вы уверены, Александра? – вот чего в просто Вове не было, так это занудства. Он частенько напоминал яростного дурака, готового расшибить лоб о любую глупость, в которую секундой раньше свято веровал, но мягко осуждающим выхолощенным умницей он не был.

– Более чем, – Сашка приправила приторное блюдо любезности перчинкой упрямого нахальства.

«Не согласен – до свидания!»

Сергей Валентинович покорно подрулил к магазину и молча отправился за спиртным, сопровождая все действия ласковой улыбкой. Он молчал. Молчала и Сашка.

«Мог бы поинтересоваться моими предпочтениями!»

Вернулся он минут через десять. С бутылкой дорогущего ликёра.

– Я не люблю сладкое! – рявкнула Сашка.

«Ну, давай, вякни мне что-нибудь!»

– Сашенька, я непременно закажу вам горькое. Я всего лишь действовал по правилам – вечер надо начинать с невысокого градуса. И продолжать по нарастающей.

«Ага. Такие правила. Заколебали!!!»

Сашка отчего-то обозлилась на так недавно знакомого и не в чём не виноватого господина Боровикова. И щедро отхлебнула. Больше из бравады.

– Ну вот. Теперь, если меня стошнит, виноваты будете только вы!

Он был так мил, так терпелив. Сашка достала пачку сигарет.

– Вообще-то я никому не разрешаю курить у меня в машине, Сашенька.

– А вы остановите, я выйду и покурю пешком до ближайшей станции метро.

– Сашенька, я вас чем-то обидел? – нет, этот субъект никак не хотел проявить свою злость. Хотя явно был зол дальше некуда. Но Сашка ему безумно понравилась. И как любая женщина – она прекрасно это чувствовала. Мужчина в состоянии сильнейшего увлечения – прекрасное поле для игр в психологическое регби.

– Самим фактом существования немолодых уже мужчин, знакомящихся в Интернете. Красивых, успешных и… развешивающих глупые объявления на сайте знакомств. «Стройная образованная блондинка». Жуть! «Ларису Ивановну хачу!» Что, в вашей околореальной жизни нет стройных образованных блондинок? Ни за что не поверю. Стаями вьются.

«НннА!»

Сергей Валентинович продолжал спокойно рулить. Внешне спокойно. Но Сашка отлично чувствовала, что внутри у него бьётся о внутренние стенки грудной полости крупный бес среднего возраста. Выманить «чужого» наружу было для неё делом профессиональной и, что куда запущеннее, – личной чести. Даже если этот рогатый товарищ проломит своему носителю грудину.

«Или хотя бы сломает пару рёбер…»

– Так я курю в вашей машине или я выхожу из вашей машины, Сергей Валентинович? Впрочем, нет. Я неправильно задала вопрос. Надо так: «Так я выхожу из вашей машины или я курю в вашей машине?»

– Вы курите в моей машине, – он улыбнулся.

«Нехило он выдрессировал своего беса. Вовин куда более буйный. И потому – безопасный. Санитары-острословы. Клизма с галоперидолом наплевательства. Сульфат язвительности под кожу. Смирительная рубаха его же сексуального желания – и он обездвижен…»

Сашка закурила.

– Сашенька, вокруг меня вьются стройные образованные блондинки. А также – пышные образованные брюнетки. И даже хорошенькие не менее образованные рыжие. Вокруг да около меня вьётся невероятное количество женщин самого разнообразного качества. Но я для них…

– Вы для них – состоятельный владелец состоявшейся на рынке компании. А вы так хотите любви. Бескорыстной любви за просто так… – иронично перебила его Сашка.

– Да. Хочу. Бескорыстной любви за просто так.

– Самовывозом на самовылюб.

– Сашенька, но я же всё-таки везу вас в ресторан. Не будьте несправедливы, – Ах этот тон доброго дядюшки, урезонивающего не в меру расшалившуюся троюродную племянницу.

– А после ресторана я должна буду вам отдаться. За еду.

– Саша, вы утрируете. Вы не должны мне отдаваться за еду. А также за выпивку и даже за то, что я разрешил вам курить у меня в машине. Хотя я терпеть не могу табачного дыма. Я категорически против курения, как мужского, так и женского, – он всё ещё был спокойным, как полено. Раскалённое в очаге полено вполне себе спокойно. Просто меняет цвет…

– Я, Сергей Валентинович, живу с одним психопатом. У меня с ним пару миллионов разногласий и ещё миллиард вкусовых и поведенческих несоответствий. И он тоже не курит – в силу его давно минувшей профессиональной деятельности ему было нельзя. Потому что движение дыма порой заметнее, чем, например, движение песков. И крайне умеренно пьёт, потому что, выпив, становится совершенно невменяемым и отлично это знает. Но при всей его ненормальности, он совершенно не возражает ни против моего табакокурения, ни против моего бытового пьянства. Напротив – очень любит меня подпоить. На два опьянения из трёх я бываю чрезвычайно сексуально активна. Но вот он – или нетерпим, или приемлет. Третьего не дано. А вы играете в терпение с явно хамящей вам незнакомкой. Почему?

– А что бывает на третье опьянение?

– При каждом третьем опьянении я моментально засыпаю. Вы не ответили на мой вопрос.

– Потому что незнакомка кажется мне давно знакомой. У меня такое чувство, что я давно вас знаю, Сашенька…

«Кто бы сомневался, что ты так ответишь!»

– …И мне давно знакома и даже приятная ваша эта игрушечная колючесть. Вы как ребёнок. Это так мило.

– Курящий, пьющий и язвящий ребёнок. Постаревшая Лолита. Так любимый всеми взрослыми дядями типаж. Ладно… Ресторан так ресторан. Я устала нести чушь. Мне лень сегодня выманивать вашего беса. Кстати, почему вы не задаёте никаких вопросов о психопате, с которым я живу? Вас это не волнует?

– Волнует.

– Уже? А-а-а… понимаю. Это вас волнует из вежливости.

– Сашенька, просто ужин, хорошо? – Ах, как же он был мил.

– Хорошо.

Ресторан, понятное дело, был пафоснее некуда. Сергей Валентинович, как ни странно, оказался весьма уютным дядькой – не выделывался, не рисовался, как большинство мужчин с деньгами. Он просто был тут как рыба в воде. Сашка отчего-то набралась куда больше обычного и наврала ему о себе с три короба. Сказала, что психопата выдумала. На самом деле она – одинокая девушка в поисках любви. Он внимательно слушал, прикасался к ручке, поправлял выбившуюся прядь волос и взирал с восхищением, не позволяя и намёка на что-то большее. А затем отвёз её к месту проживания – в Вовкину квартирку. Она просто назвала адрес. Никаких комментариев. Ни одного вопроса. Просто проводил до двери, как настоящий джентльмен. И Сашка пригласила его зайти. Потому что за соседской дверью раздалось характерное шуршание, а обнародование здоровенного мужика в слишком дорогом для этих эмпирей пальто никоим образом не входило в Сашкины планы. Точнее – в отголоски инстинкта самосохранения. Пока Сашка принимала душ, чтобы хоть как-то вернуть себе объективное восприятие реальности, он варил на кухне кофе.

«Что ты делаешь?! Что здесь делает этот мужик? Если сейчас сюда заявится просто Вова – это будет… Это будет оч-чень нехорошо! Какой, к чертям, инстинкт самосохранения?! Идиотка!»

Сашка вышла из душа, глупо хихикая. К концу оживляющей водной процедуры ей уже было интересно, насколько именно будет нехорошо, если сейчас сюда заявится просто Вова.

«Приводить нового кавалера в место жительства, принадлежащее любовнику, – это сюжет, достойный Кафки!.. Нет, у Кафки смелости бы не хватило. Привести. Метафоры и прочие иносказания – это для письменных червей, безумствующих на бумаге. Свист на тему – для Пруста. Ироничная ухмылка с вечным привкусом сладкого страдания – для Саган. А вот под крышу сантехника Васи привести дворника Петю – это да! Лёгкий кулачный бой, переходящий в кровавую поножовщину. Или в застолье – как пойдёт. Смотря чего достойна жена сантехника. Точнее – насколько хитра…»

– Это будет нехорошо на миллион долларов! – радостно известила она скромно сидящего на сосновой табуретке Сергея Валентиновича.

– Что именно, Сашенька? – он встал и позволил себе обнять её за талию. Впервые за весь вечер, исполненный открывания дверей и отодвигания стульев. Аккуратно так. Пробуя границы дозволенного.

– Помните анекдот? «Ты так и будешь верить своим блядским глазам, а не собственной жене?!» – В глазах самца плескалось недоумение вкупе с предвкушением. – А, ничего! Не обращайте внимания. Это я так! – Сашка отстранилась. Хотя в его руках было приятно.

«В мужских руках всегда приятнее, чем вне их. Ничего личного!»

– Будем пить кофе?

Он согласно кивнул.

– А пока мы его пьём, вы мне расскажете, что такое миллион.

– Миллион чего, Сашенька? – Сергей Валентинович покорно вернулся на сосновую табуретку.

– Например, миллион долларов. Или миллион дней.

Про миллионы он рассказывал интересно.

Сашка заворожено слушала, как он оперирует цифрами безо всяких столбиков и калькуляторов. Она никогда не была сильна в устной арифметике. Да и в письменной, честно говоря, тоже.

После он обнял её ещё раз, и, не чувствуя себя никому и ничем обязанной, она согласно прильнула в ответ. Они завалились на круглую кровать, благо до неё была лишь пара шагов.

Минуты через две всё уже закончилось. Для дяди Серёжи. Для Сашки, собственно, даже и начаться ничего не успело.

Она расхохоталась.

Он молча привёл себя в порядок и поцеловал ей руку.

Она проводила его до дверей. Всё так же безудержно хохоча.

Крупный бес среднего возраста имел очень обиженный вид и нервно бил хвостом, хотя лицо пытался сохранить изо всех сил.

Зато спала она глубоко и безмятежно пять часов подряд.

И без снов.

«Что это было вчера?! Забудь. Больше ты его не увидишь. И не услышишь. Ты оскорбила его в самых главных мужских чувствах, назвав преждевременную эякуляцию именно тем, чем женщинам недозволенно её называть – своим именем. Страшное преступление на гендерных фронтах! Карается обструкцией и остракизмом в одном флаконе…»

После душа Сашка заглянула в Интернет, под чашку кофе прочитать новости, посмотреть, насколько опять ошиблись с погодой и, зачем-то, пробки. Хотя за рулём она не сидела с того самого апреля, как ушла от мужа. Кстати, на своих двоих и в метро жизнь ускоряется. Но это не твоя скорость. Не твои запахи. И не такие правила.

«Никогда так не постигнешь старика Ньютона, как в час пик. Вот только если сила твоего противодействия не равна силе не твоего действия, то… То тогда начинаешь лучше понимать сатирика Эйнштейна! Теория относительности наверняка придумана в трамвае. Тогда были трамваи? Ну, если не было, то тогда в «конке». Были-были тогда трамваи! И кони. И лошади. И мерины. Они и сейчас есть. «Чтоб запрячь тебя, я утром направля-а-а-а-юся-а от Сокольников до Парка на метро-о…» Санечка, просыпайся и упорядочивайся! Эйнштейн! А про рояль и пару дней затворничества потом придумали, для красоты изложения…»

Немного подумав, Сашка открыла «левый» ящик.

«Сашенька, вы чудесная! И слишком красивая. Вчера был прекрасный вечер. Я очень хочу вас видеть. Если можно, сегодня. И, если вы не против, давайте съездим куда-нибудь за город на пару дней. Пишу на этот адрес, а не на рабочий, чтобы не ставить вас в неловкое положение перед вашим системным администратором. И ещё потому что хочу как можно скорее сказать вам: «Доброе утро!» – вдруг вы пьёте кофе с Интернетом? Впрочем, в любом случае я позвоню вам в течение дня. И не один раз. Вам от меня так просто не отвязаться.

Целую.

Ваш Сергей Боровиков».

«Как мило. Обсмеянный импотент таки увлёкся стройной образованной блондинкой!»

«Сергей Валентинович, вы не находите смешным называть даму, с которой у вас был секс, на «вы»?Пусть даже у дамы секса с вами не было… А?

Сегодня пятница?

Впрочем, какая разница. Я всегда могу отпроситься с работы – я же не генеральный директор – и отправиться с вами за город. Вы очень милый и очень интересно рассказываете, как минимум о цифрах. Вашему свисту, что правда, не хватает художественности, но это легко поправимо вашей покорной стройной образованной блондинкой. Цветы я вам послать по электронной почте не могу, потому ловите по мотивам вчерашней увлекательной беседы, предварявшей то, не пойми что:

– Что такое миллион долларов?

– Не такие чтоб, но денежки вроде бы…

– Что такое миллион жителей?

– Речь идёт о небольшом таком городе.

– Что такое миллион относительно?

– Относительно чего, приблизительно?

– Миллион, примерно, дней. Что вы думаете?

– Это ж три тысячелетия, кажется…

– Ну, а я о чём!

– Действительно, мать твою! И всего-то миллион, а не вяжется.

Ваша Сашка».

Кофе был допит. Сашка отправилась на службу. Сорок минут пешего хода отлично освежают голову. Ещё полчаса метро заставляют возненавидеть человечество и возжелать любого, у кого есть желание и возможность хоть на два дня вырвать тебя из этого города.

Он позвонил. И прибыл к окончанию Сашкиного присутствия на службе ровно в срок и с цветами.

– О, вы поняли мой неуклюжий намёк?

– Саша, мне просто приятно преподнести вам букет.

– Тогда почему вы вчера были без цветов? Не хотелось тратиться наугад? Вдруг блондинка не так стройна или двух слов связать не может? – бесцеремонно поинтересовалась Сашка.

«Надо же, мы всё ещё на «вы». Проведенные вместе пару минут ещё не повод для брудершафта!»

Сергей Валентинович несколько замялся.

– Я вообще не склонен дарить девушкам цветы. Это как-то…

– Старомодно? Пошло? Смешно? Всё перечисленное? Я – старомодная, пошлая и смешная блондинка. Я люблю, когда мне дарят цветы. И я открою вам страшный секрет Полишинеля, Сергей: все девушки любят, когда им дарят цветы, – последние слова Сашка произнесла комичным шёпотом. Чем слегка разрядила обстановку. Намеренно. В конце концов, они едут за город и некоторое время будут вместе – надо навести коммуникационные мосты. Похоже, с этим говорить (или слушать, что ещё хуже) придётся куда больше, чем с просто Вовой. Он рассмеялся. С видимым облегчением. Всё-таки Сашка умела управлять своей язвительностью. Изредка. Вернее – умела всегда. Управляла изредка.

– Саша, я не знаю, почему я вчера был без цветов, честное слово, – он обезоруживающе улыбнулся.

– Ладно. Проехали.

– Ну, раз проехали, тогда поехали?..

– Поехали. Только сразу поехали. Не заезжая ко мне.

– Как вам угодно, Саша.

Сергей Валентинович рулил. Сашка молчала. Ей стало грустно-грустно. Ещё немного – и она застонет. На неё иногда накатывали приступы такой вселенской беспричинной иррациональной тоски, что хотелось забиться в угол и выть волком. Но чтобы кто-нибудь непременно вытащил из этого угла, и успокоил. И погладил, и заварил горячего сладкого чаю с лимоном, и сказал бы ей, что всё хорошо. И всё бы стало хорошо. И чтобы этот кто-нибудь был бы вовсе не кем-нибудь. И не Владимиром Викторовичем. И не Сергеем Валентиновичем. И не бывшим мужем…

– Сашенька, вы чем-то расстроены? – галантно поинтересовался кавалер минут через пятнадцать обоюдного молчания.

– Ничем конкретным, Сергей Валентинович. Я – стройная здоровая блондинка, у меня две руки, две ноги, по моей вине не погибла ни одна божья тварь на этой планете. По крайней мере – млекопитающая. Я – образованная, у меня есть работа, и даже зубы все целы и свои. Почти все – два зуба мудрости не в счёт – они у людей, как известно, априори лишние. Я еду с красивым и явно небедным мужчиной за город, отдыхать. Я просто не могу быть расстроенной. Параметры «по умолчанию» налицо. Давайте будем считать, что я просто устала на службе. Полчаса времени, сто грамм чего-нибудь вроде хорошей текилы, вкусный ужин и прочие простые плотские радости – и я буду весела, как младенец, у которого не болит животик.

– И всё-таки что-то вас тревожит, Саша.

– Вам не надо этого знать.

– Саша, а можно я задам вам нетактичный вопрос?

– Валяйте.

– Сколько вам лет?

– Тридцать три. Вы ничего не указывали в своём объявлении насчёт возраста. А слово «молодая» нынче слишком широко трактуется.

– Если честно, я думал вам лет двадцать пять, не больше. И то потому что не могут двадцатилетние занимать должности начальников отделов.

– Сейчас все должности «начальственные». Из них действительно руководящих – очень малый процент. Уж вам-то не знать, как собственнику и генеральному директору весьма успешной фирмы. Мы же живём в эпоху обязательного психологического комфорта: назови девушку, отвечающую за корпоративный кофе и оборот бумажной корреспонденции, секретаршей – всё. Унижена. Оскорблена. Недооценена. И, как следствие, необратимые нарушения психики. Какая такая секретарша? Или, не дай господь, подавальщица? Она референт. Начальник отдела коммуникаций чашек с блюдцами. Менеджер картриджей и топ-менеджер корзины для бумаг. И вот ей уже хорошо, она ни к чему не стремится. Жизнь удалась: пусть у неё нет денег на новое пальто, зато есть визитка и, значит, она – личность! О том, что у Платонова не было ни модного дорогого пальто, ни визитки, она не знает. Кто такой Платонов? Дворник? Он был в Египте? Ах, он и вовсе никогда не выезжал за пределы этого Котлована?.. Простите, это во мне говорит образованная блондинка Александра Ларионова. И ей на самом деле ужасно муторно от соприкосновения с этим в очередной раз потерянным поколением горящих путёвок и ничего не значащих визиток… Сегодня тьма опутала нас

И в линзах глаз

Преломляются тени

И волна смятения

Поднялась

И бросила

Пленниками

В чары и танцы

Вымерших рас

Ещё один раз

Ещё одно поколение…

Отсюда и злость. Потому что жалеть психолог Ларионова не умеет. А злится Александра Ларионова ещё и потому, что сама, признаться честно, зарабатывает на скромное существование именно тем, что промывает мальчикам и девочкам мозги в нужную корпорациям сторону. Это несложно – они у них и так набекрень. Не у корпораций. И не у Ларионовой. Тем подлее то, что все мы вместе делаем с мальчиками и девочками. Сухая ветвь древа науки. Незнание не освобождает от ответственности поколение не умеющих думать и чувствовать. А уж знание умелых – грязное, гнусное, страшное преступление!.. Ну вот, мне только броневика не хватает! – Сашка рассмеялась. – Простите, Сергей. Распаляющая себя судьбами мира стройная блондинка – это очень смешно, понимаю. Просто она, блондинка, почему такая злая? Потому что у неё своего сада нет.

– Забавно. Хотя и несколько зло. Вы правы, Сашенька. Ну и пусть их…

«Ох! Как же мы опять в упор не заметили то, что слишком заметили. Да вы просто умница, дядя Серёжа! Это даже не психологическое айкидо. Это – Дао центризма! Мудрец с говном не разговаривает. Мудрец сосёт конфетку. Сейчас опять облизнёт…»

– Но всё-таки вы удивительно молодо выглядите.

– Оставьте. Тысячи женщин этого города прекрасно выглядят. Точнее – куда моложе своих лет. Потому что «прекрасно» и «моложе» – это отнюдь не всегда синонимы.

– Тридцать три, и вы… не замужем?

– Нет. Но была. Какой смысл в замужестве, если ты не за мужем, а сама по себе? Найду мужа, не боящегося жены за своей спиной, – буду за мужем. Но больше я никогда не буду замужем.

– Вы противница брака?

– Вы же умный человек, Сергей. А из моих акцентированных на предлогах и наречиях реплик сделали абсолютно противоположные выводы. Напротив – ярая сторонница брака. Точнее – семьи.

– У вас есть дети, Сашенька?

– Вы вчера заметили детей?

– Может быть, они с бывшим мужем. Или с вашей… мамой, например?

– Сергей Валентинович, вы интересуетесь моим анамнезом? С какой целью? Business-propose? Или, паче чаяния, предложение руки и сердца готовитесь сделать? Дела совместные нам с вами вести не пристало – слишком уж разные профессиональные сферы. Не говоря уже о ёмкостях карманов – в партнёры на этих фронтах мы не годимся. Ну разве могу предложить тренинг-семинар по повышению стрессоустойчивости бухгалтеров, сисадминов и менеджеров. Не то чтобы я сама была слишком устойчива к стрессу, но, знаете же, – тренер не обязан быть чемпионом. От него требуются другие качества. А уж если руки и сердца, то я даже и не знаю, что вам ответить… Ну, разве что: детей у меня нет.

Сергей Валентинович мило улыбнулся.

– А вы не боитесь, что потом будет уже поздно?

– Для чего?

– Для детей.

– А-а-а… Вы хотите сделать мне ребёнка?

– Сашенька, вы так прямолинейны!

– Иногда – это не самое плохое качество. А в нашем с вами случае – просто отменное. Причём – заметьте: я вам личных вопросов не задаю. И вашим матримониальным статусом не интересуюсь. И не потому, что я не любопытна. А потому что не хочу, чтобы вы врали ещё и по этому поводу. Поэтому пусть он будет – лёгкий флёр недосказанности, местами переходящий в свинцовый туман недоступности. Как только у вас в голове наступит полная ясность – я всегда к вашим услугам. Как минимум: услугам разговорного жанра. А сейчас пусть всё идёт как идёт. Осторожно. Как по льду средней прочности. Это не так опасно, как по тонкому, и не так азартно, как в стране вечных льдов. Вот и не надо искусственно утончать естественные преграды. Сами растают в своё время. Которое неизбежно наступит. Вопрос лишь в том – будем ли мы к тому моменту рядом. Если да – отлично. Если нет – отлично.

– То есть никакой разницы?

– Конечно. Вы верно уловили самую суть, Сергей. Если мы вместе к началу навигации, то и вода теплее, и плыть веселее. Если врозь – не всё ли равно каждому из нас, плывёт хоть кто-то ещё этой водой или уже утонул?

– Красиво.

– Скорее разумно. И в заключение скользкой для нас обоих темы: я не люблю детей, Сергей Валентинович. И вряд ли я буду любить хоть какого-нибудь конкретного ребёнка хоть когда-нибудь. Во всяком случае – лишь по факту того, что он извергнулся из моего лона. Заботиться – да. Кормить, поить, вовремя менять памперсы, выгуливать, оберегать, играть в развивающие и просто весёлые игры – да. Обеспечить портками и научить отличать выгребную яму от лазурного небосвода – по мере сил, возможностей и того, что прошито в геноме. Но любовь – это другое чувство. Это из вечности. Не из потребности продлить себя в пространстве времён, а именно из вечности. Которая не начинается – и не заканчивается.

– Вечность не начинается и не заканчивается или любовь? – он выруливал на стоянку одного из модных супермаркетов на выезде из города.

– Обе, – рассмеялась Сашка. – Но в нашем с вами случае бутылка хорошего спиртного куда как актуальнее подобных бесед.

Сергей Валентинович был весьма щедр. Он купил и того, и этого, и пятого-десятого. И бутылку односолодового виски. И пузырь дорогущей текилы. И ещё две ёмкости брендового коньяка, каждая – стоимостью в Сашкин месячный бюджет.

«Лучше бы налом дал, ей-богу!..

Вот они, сирые будни женщины одинокой:

бутылки переводить в наличные.

Нимфе и в голову не придёт

пересчитывать дни в рубли.

А ведь именно нимфу ищут они…»

– Сашенька, вам что-то нужно? – любезно поинтересовался добрый дядя.

– Зубная щётка, – буркнула Сашка.

«Чёрт! Возьми себя в руки! Что за климактерические перепады настроения? В чём этот мудак перед тобою виноват?»

Он купил и зубную щётку. И элегантный спортивный костюм, больше похожий на кокетливую пижаму, чем на одежду для физкультурного потения. Пытался всунуть Сашке денег, чтобы она сама купила всё, что ей надо. Но она отказалась.

«Ну и дура! Ничему тебя жизнь не учит. Дают – бери. Бьют – беги. Но нет – надо стать в позу. Что это? Гордость? Нет. Дурное воспитание? Папа с мамой как раз не успели рассказать, что деньги у мужчин брать грешно, а бабушке с дедушкой не до того было. Обвинять бывшего мужа в том, что сумел взрастить во мне чувство огромной – великанской – благодарности за каждую потраченную на тебя копейку? Глупости. Фрейд для идиоток. Ты всё-таки больше любишь Юнга. Хотя, пожалуй, отчего бы и нет?.. Именно из-за него, бывшего мужа, ты и не можешь попросить, например, пару тапок. А господин Боровиков сам не догадается. Наверное, там, куда мы едем, есть тапки. «Общепароходские». А ты будешь ходить босиком. Потому что босиком – лучше, чем в не своих тапках. Точно так же, как с бананом – лучше, чем с не своим мужиком. Но он преподносит себя как своего собственного. Враньё, враньё и ещё раз враньё!.. Но «общепароходские» тапки – это куда гаже пользованного мужчины. В тапках эпителий не обновляется…»

Господин Боровиков догадался купить тапки. И гель для душа. И несколько кусков дорогущего мыла. И пару огромных махровых полотенец. И пижаму для Сашки. Ещё более кокетливую, чем спортивный костюм.

«Слава богу, что бежевую, а не красную или чёрную. Может, он всё-таки не законченный импотент? Только я мало гожусь на роль упорно трудящейся над возрождением мужской состоятельности гетеры. Я скорее просто обычная сука…»

– Там, куда мы едем, всё будет, но я подумал, вдруг вам будет приятнее… – Боровиков засмущался, как подросток.

И что именно будет приятнее – не уточнил.

«Ещё один застенчивый людоед. Немного другого фасона… Прямо сказочный лес какой-то!»

Сергей Валентинович бережно усадил Сашку в автомобиль – ей это понравилось. Владимир Викторович подобными изысками этикета себя никогда не утруждал. Затем загрузил пакеты в багажник, успев круто наехать на какого-то несчастного служащего стоянки, что-то там ему «не в кассу» ляпнувшего.

«Ух ты, какой диссонанс! Так у нас властности вагон, оказывается…»

И они наконец отчалили за город. Сергей Валентинович включил негромкую приятную музыку, вручил Сашке бутылку виски, и она даже испытала к нему чувство глубокой благодарности за возможность временного отключения от разговорного эфира.

«Как минимум, в некоторой галантности и сообразительности ему не откажешь. После просто Вовы – это глоток свежей воды. Если зажмуриться, конечно…»

Сашка отхлебнула, закурила и попыталась просто смотреть на дорогу, ни о чём не думая.

«Прощайте, города!.. Опушка соснового леса,

Песчаная колея.

В тумане остался город —

Измученная земля.

Сушёные иглы хвои

Вминает босая ступня

В песок, запыляя поры

Крупинками хрусталя.

Заплечной не чувствую ноши,

И руки открыты земле —

Дыханье тепла осторожно

Пристанища ищет во мне…

Как же это прекрасно – уметь рифмовать! Во-первых, пока ты это делаешь – ты действительно не думаешь. Во-вторых, в них, в этих словосочетаниях, ты – это действительно ты. Но таким, как он, про миллион интереснее, забавнее и остроумнее, чем поиск пристанища во мне. Даже в буквальном смысле… И уж тем более – чем твой собственный поиск. Тебе бы самой знать, что и – главное – кого ты ищешь. На той стороне…»

Сашка давно не была за городом. Дом бывшего мужа и особняк Владимира Валентиновича – не в счёт. За городом – это не престижные окраины шумных шоссе. За город – это далеко. Яхтсмен-охотник-лыжник предупредил, что дальность поездки – двести километров.

«Прекрасно!»

Как-то раз, в самом начале борьбы за независимость от Владимира Викторовича, Сашка сама, своими собственными лёгкими стопами, дошла до одного из вокзалов с целью отправиться на поле одной из величайших подмосковных битв. Впервые она побывала там ещё в студенчестве. На картошке. Но помнила, что местность эта насквозь пронизана тем, что нынче модно называть энергетикой.

«Это не энергетика. И не русский дух. Это что-то иное. Что-то с той стороны. То, чего никогда не понять, будучи во плоти. Лишь почувствовать что-то на лице. Ветер? Лишь услышать отголосок… Шум листьев? Лишь понять, что оно огромно. Невообразимо. Но оно – твоё. Домашнее. Уютное. Земля насильственной гибели. Земля, где хочется свободно жить…»

Сашке так и не удалось формулировками привести в порядок свои полудетские впечатления. И поэтому очень захотелось снова там побывать. Ни у бывшего мужа, ни у просто Вовы – никогда не было на это времени. То есть – желания. И Сашка отправилась в путь самостоятельно.

«Само стояние – форма поиска одинокой женщиной себя. Увы и увы, но форма – не способ!»

Добралась Сашка на поле с величайшими трудностями. Любая нормальная женщина, вроде соседки Ларисы, подняла бы её на смех. Первое, что Сашку поразило, – собственно вокзал. В детстве Сашке очень нравились вокзалы.

«Когда я раньше заходил в предел вокзальный

И ждал у поездов своих путей,

Как вызов мне звучал тот запах шпальный.

Теперь стою, курю – всё без затей…»

Очень даже с затеями. Вернее – затейливо. Где эти пути? Где эти пригородные поезда, в которые Сашка последний раз входила сто лет назад за ручку с дедушкой? На картошку всех организовано везли автобусами. С мужем она всё больше летала самолётами, не говоря уже о просто Вове.

Кассы она разыскала. Добросовестно отстояла в очереди. И даже чётко произнесла в окошко время отправки искомой электрички – благо в зале было табло. А вот что делать дальше?.. «Выход к пригородным поездам». Вывеска есть, а выхода нет.

«Простите, как пройти к пригородным поездам?.. Спасибо, что не ударили, а всего лишь послали. Я бы с удовольствием пошла. Да нету, измельчало мудаковатое племя… Как? Обойти, потому что ремонт, а там увижу?.. Спасибо! Господь вознаградит вас за доброту!»

Миновав арматурный гротеск лестниц-переходов, Сашка оказалась на платформе. Привычных табличек на вагонах, вроде «Москва – Санкт-Петербург», и близко не было. Электрички, как дохлые глубоководные рыбы, не отсвечивали ни единым опознавательным знаком.

– На Можайск? – спросила Сашка у двух «нимфеток» с банками джин-тоника.

Те лишь пожали плечами в ответ.

– На Можайск? – пытала Сашка парней с пивом.

– Хер его знает… Вроде бы…

«Им что, всё равно куда ехать, что ли?!»

– На Можайск? – возопила в отчаянии Сашка в ухо бодрой старушке.

– До Гагарина, – старушка снизошла до вменяемого вербального общения. – Если тебе до Можайска – на любую садись, кроме той, что до Кубинки.

– То есть в ту, что до Гагарина, можно?

– Можно.

«Спасибо тебе, о Великая Старушка! Когда я состарюсь, разъезжая в дохлых электричках, как матрос Летучего Голландца, я даю слово быть благосклонной к юным девам в джинсовых комбинезонах и щедро делиться с ними сакральным знанием о Гагаринах, Можайсках, Кубинках, Карибских островах и координатах края земли! Вступая в ряды Великих Летучих Старушек, торжественно клянусь…»

Поезд дёрнулся. Сашка вскочила в тамбур, как ошпаренная, так и не успев додумать слова торжественной клятвы.

В детстве в электричках можно было с удовольствием смотреть в окно, сидя на коленях у деда или папы. Получать от мамы конфету и рисовать пальцем на запотевшем или пыльном – смотря по сезону – стекле рожицы. Нынешние электрички от детских явно отличались. За два часа сквозь вагон прошла нескончаемая череда аккордеонистов; инвалидов; глухонемых торговцев иконами и браслетами; крикливых тёток, торгующих носками, вешалками, шариками и роликами; бубнящих дядек с газетами-кроссвордами-объявлениями; поющих а капелла тонкими заунывными голосами детей с ликами чумазых херувимов и глазами алчных разбойников. Через два часа Сашка очумела от людского потока, измордовала себя бесконечной рифмовкой по свежим мотивам – и чуть не пропустила пункт назначения.

– Бля, какая тёлка! Покатаемся?

Очередные засранцы с пивом.

Сашка ускорила шаг. Внизу, у подножия вокзальных сходней, паслись благословенные таксисты.

– Бородино! – крикнула Сашка в первого же попавшегося. Здоровенного. Пузатого. Пивные любители тёлок слегка отстали вместе со своей патологической гиперсаливацией.[5]

«День. Людно. Ничего страшного. Ты просто не привыкла к такому. Или давно отвыкла. Что одно и то же…»

– Именно в Бородино?

– Ну, на Бородинское поле.

– Оно большое, – таксист особой любезностью не отличался. Хотя за объявленную сумму он явно мог полдня катать Сашку по всем окрестным полям.

– К Спассо-Бородинскому монастырю.

«Будь благословен Интернет!»

– Так бы сразу и сказала!

– Мужик, до свидания! Найду посообразительнее. И повежливее, – Сашка яростно хлопнула дверью старого ржавого «Москвича».

«Прости и мне, Великий Боже,

Мою несдержанность. Бывает…

Но так обидно задевает,

Что и козлов простишь ты тоже!»

Весь день Сашка бродила пешком. Ни о чём не думая, впервые за долгое-долгое время. Монастырь – один из немногих, если не единственный, созданный как гимн во славу земной любви.

«Она просто хотела молиться там, где погиб её муж. Родовитая дворянка – урождённая Нарышкина! – помещица и прежде великосветская дама Маргарита Михайловна Тучкова всего лишь хотела молиться там, где погиб её муж. «Ни в чём другом отрады не нахожу, как в предприятии соорудить храм на том священном для меня месте, где пал супруг мой…»,[6] но «…рана моя не заживала никогда…».[7] Почему со мной не случается ТАКОЙ любви? Почему?!. Сколько надрывного пафоса, а ещё психолог… «Ну, почему, Василий?!»… Потому что не готова ты стать Игуменьей Марией, «если что». Вот и потому, Санечка…»

Памятники воинам. Берёзовые рощи. Эти места были воистину прекрасны. Ровно до тех пор, пока не настал вечер, и Сашке волей-неволей пришлось снова начать думать. О том, как добраться обратно до электрички. Дороги были почти безлюдны. Редкие проносившиеся мимо машины, доверия не внушали. Сашка добрела до автобусной остановки. Она была пуста. В облезшем расписании автобусов Сашка не разобралась. Она присела на скамеечку, достала пачку сигарет – их оставалось всего лишь две! – и впала в лёгкий ступор.

Тогда ей повезло. Какой-то водила «третьей категории сложности»: усы, очки, кепка – остановился сам. Она ещё успела на последнюю электричку. Ближе к ночи в ней было ещё неуютнее ехать, чем с утра. Запах благословенной земли был отравлен привкусом неприкаянных людей.

«Это, Санечка, гордыня! Люди как люди. Такие же, как ты. Из плоти и крови. Не выдёргивайся! Имей терпение и смирение. Или делай что-нибудь!»

– Сашенька, мы уже приехали!

«А-а-а!!! Кто здесь?!»

Сергей Валентинович обошёл авто, подал даме руку, и… И Сашка оказалась в сосновом лесу.

– Здесь очень недурственная база отдыха. Мало известная…

«…простым смертным из пригородных поездов и жителям села Облянищево…»

…но бурно посещаемая. Я зарезервировал коттедж. Вы наверняка хотите принять душ, всё-таки три часа дороги – это весьма утомительно. А после мы пойдём перекусить. У них отличная кухня.

И кухня, и коттедж действительно были выше всяких похвал.

После ужина, во время которого дядя Серёжа был игрив, как внезапно вспомнивший молодость кастрированный кот, они немного прогулялись по ночному лесу, вернулись в номер, и благостный Сергей Валентинович раскупорил благолепный коньяк. Умело, с явно не сегодня приобретенной сноровкой, наметал на тарелки приобретенную в супермаркете снедь и… включил телевизор.

– Сергей Валентинович, я не хочу есть – мы только что поужинали, – они всё ещё были на «вы». Перейти на «ты» «под шампанское»? Увольте. Сашка всё-таки специалист по глубинной психологии личности, если верить её визиткам.

– Сашенька, это закуска!

– Для закуски вполне хватило бы маслин.

– Вы опять на меня за что-то дуетесь, Сашенька. Но вы – прелесть в любом состоянии. Когда сердитесь, когда язвите, когда дуетесь, когда острите…

«Интересно, если я сейчас громко пукну, это тоже будет «прелестно»? Нет, ну как он тупо уходит от тех вопросов, на которые не хочет отвечать. Прекрасная метода: «Как дела?» – «Да потому что!» Скажи я просто Вове: «Для закуски вполне хватит маслин» – и он бы мне полчаса читал лекцию о сожженной слизистой желудка…»

– Сергей, а зачем нам телевизор?

– Да пусть себе шумит!

«Ну да. Кто бы другого от тебя ждал. «Пусть шумит», блин! Будь ты чуть глупее и вправду не понимай, что этот говорящий ящик с картинками меня раздражает, ты бы тут же предложил его выключить. Но нет! Всё будет по-твоему, не правда ли? Не мытьём, так катаньем. «Как мило». Неужели ты думаешь, что и я, в свою очередь, хоть чего-нибудь не понимаю? Ладно. Кто девушку ужинает – тому и телевизор в руки. Валяй, Емеля, твоя неделя!»

– Сашенька…

– Да, Сергей Валентинович?

– Мы можем наконец-то выпить на брудершафт и перейти на «ты»?

– Конечно.

Он налил полные пузатые бокалы.

«До сего момента, любезный друг, ты был умерен в спиртном. Ну что ж, всё понятно – работа, руль, ресторан. И вот, наконец, блаженный заслуженный островок отрыва от реальности. Welcome!»

Чокнуться. Сплести руки. Опрокинуть. Родительский чмок.

– Санечка, ты очень хороша!

– Ты тоже весьма недурён, Серёж.

«Как неровно покрытый патиной, слегка перекошенный бронзовый подсвечник в псевдоантикварной лавке. Если в текущем расходном отделении портмоне есть ещё и сумма, эквивалентная «цене безразличия», – такой с удовольствием купишь. Для интерьера. Но не тот, на который, не успев задуматься, ухнешь отложенное за подкладку на последний кусок хлеба. Потому что жить без него не сможешь…»

Когда красивый здоровый мужик всю ночь говорит, не затыкаясь, выпивая стакан за стаканом – это утомительно. В какой-то момент Сашка перебралась к нему на колени и уснула. А он всё продолжал разговаривать. Не то сам с собой, не то с телевизором…

Сашка провела прекрасный день. Понежилась в ванной, сходила в ресторан позавтракать. Выпила вкусный обжигающий кофе с коньяком под сигаретку на веранде заведения – и в блаженном одиночестве окунулась в утреннюю свежесть соснового бора.

К обеду дядя Серёжа изволили проснуться.

День был проведен мило, «по-семейному». Откушать. Прогуляться. Сфотографироваться. Выпить. Поговорить. Вечером даже была попытка совокупления. Но у Сергея Валентиновича Боровикова с этим делом было как-то не очень. Кто бы мог подумать, что у такого здоровенного, интересного, вполне ещё молодого дядьки окажется такой скромный размер и совсем уж захудалая функция.

– Это весь? – ляпнула не в меру захмелевшая Сашка и брезгливо помяла пальчиками то, что в заборной лексике обычно изображается огромными буквами. Эх, реклама – двигатель регресса. – Не, ну резерв ещё есть, постарайся!

Дядя Серёжа сорвался с постели и…

«Вот! Сейчас-то уж он не сможет промолчать. Выпивший. Оскорблённый в лучших чувствах (к собственным органам) мужчина должен непременно закатить: а) скандал; б) истерику; в) что-нибудь. Давай, бес! Мне скучно без развязной сексуальной оргии. Так развесели меня хоть чем-нибудь!»

…и умчался в ванную.

Сашка надела пижаму и переместилась на диванчик в гостиную. Налила себе виски на треть, закурила и выставила перед дверью ванной комнаты один из арсенала своих «фирменных» взглядов: смесь презрения с недоумением и превосходства с кокетливым лукавством.

Минут через десять он вышел. Нежно потрепал Сашку по голове. Елейно поцеловал в губки. И на руках отнёс в постель.

«Бил беса ногами, в ускоренном режиме глотая таблетки!»

Добрые фармацевты давно уже всё придумали для крупных бесов среднего возраста.

– Надеюсь, у тебя нет ишемических изменений миокарда? – уточнила Сашка, довольно потягиваясь спустя некоторое – всё равно недолгое – время. – Потому что, если что, я совершенно не знаю, что делать и куда бежать.

– Санечка, ты невообразимая дрянь, – проворковал дядя Серёжа.

– Знаешь, жаль, что добрые аптекари-промышленники придумали средство только для «восстания». Таким, как ты, надо бы ещё и для контроля за извержением. Потому что ты не знал, что я пью таблетки. Но кончил туда, куда кончил. И, к слову, немного раньше, чем было нужно мне. Женщины этого не любят. Полагаю, тебе отлично известен этот факт – всё-таки тебе не «шешнадцать» и я не первая, поди. И у тебя, как я помню из твоего полуночного трёпа, восемнадцатилетний сын. И теперь ты хочешь маленькую красивую девочку от стройной образованной блондинки. Ты так много всего говорил, но так ничего толком и не догадался спросить… О, не волнуйся! У тебя такое выражение лица сейчас, ты бы видел! Ты же старый иезуит. Ты очень много говорил, но, уверяю тебя, не сказал ничего лишнего. И совсем ничего важного. Конечно, у тебя сын. У мужчины твоего возраста просто обязаны быть дети.

Уикенд всё-таки состоялся. Сашка нагулялась, нарезвилась и наязвилась вдоволь. В воскресенье они вернулись. Всю дорогу от соснового бора двухсоткилометровой дальности до самого мегаполиса они молчали. Есть особенное отвратное послевкусие у такого рода «отдыха». Горечь пустоты. И радость от этой горечи. И любовь к этой горечи. И… Пожалею себя, пожалею…

Надорвусь и дойду до конца.

Напишу пару виршей, скудея

И серея словами с листа.

Отблююсь и отхаркаюсь жизнью,

Накурюсь и замру в тошноте,

Ощущая в себе неподвижность

И тупую любовь к пустоте…

Сергей Валентинович подвёз её к дому. Сашка попросила остановиться за углом и не провожать до квартиры. Он настаивал на звонке ему на мобильный, сразу после того, как она закроет за собой дверь изнутри.

«Как все мы всё молчаливо понимаем. И как всех нас это паскудство устраивает…»

Зато в понедельник вечером появился просто Вова в хорошем настроении. И Сашка наверстала своё. Странно, но она даже по нему соскучилась. И что ещё более странно – он предупредил её, что заедет.

«Неужели ничего не знает? С его-то паранойей… Вроде, нет… Чёрт его знает. Он же только в мирной жизни психопат. Если вдруг почувствовал себя на войне – всё, жди беды. Он будет кроток, смирен и хитёр. Он начнёт кропотливо подготавливать операцию, содрав с себя на время всё человеческое: любые чувства, любые эмоции. Включая ревность. Если он уже на войне – он машина, а не человек… Зато у него стоит!.. Дура ты, Санечка!»

Владимир Викторович на той неделе более не появился. Сергей Валентинович заезжал за Сашкой каждый вечер – вторник, среда, четверг – точно к окончанию рабочего дня. Ресторан, прогулка, художественный свист, доставка к дому. Никаких докучливых разговоров. Приятное времяпрепровождение.

«Ну что ж… Как минимум, я экономлю не только на ужинах!»

В пятницу Боровиков позвонил и голосом, исполненным отчаяния, провещал:

– Санечка, я задерживаюсь на работе.

– Я как-нибудь переживу, – усмехнулась Сашка в трубку.

– Возможно, этого не переживу я, моя ехидная прелесть. Поэтому бери такси и приезжай ко мне в контору. Я уже заказал ужин с доставкой. Ты ничего не имеешь против японской кухни?.. Санечка? Почему ты молчишь?

– Извини, я просто улыбаюсь.

– Чему?

– Твоему приглашению. Это так трогательно. И ещё немного – японской кухне. С ней у меня связаны некоторые улыбчивые воспоминания.

– Приезжай скорее. Мы с бухгалтером ещё немного поработаем, а потом сходим с тобой в театр. Уже без бухгалтера, разумеется. Ты любишь оперу?

– Люблю. После японской кухни опера – моё любимое блюдо. Особенно теперь, когда у меня нет зубов мудрости, – Сашка уже вовсю хихикала.

– Крошка, несмотря на классическое математическое высочайшее образование, мне никогда не постичь логики изменчивости твоих словосочетаний и построений, но ты прелесть, и этого мне более чем достаточно.

– Это потому, дорогой Ватсон, – проскрипела Сашка, – что я сообщаю вам сразу результат, опуская ход моих рассуждений!

– Приезжай, детка.

– Как только ты соизволишь положить трубку.

– Будешь подъезжать – позвони. Я встречу.

Встретил. Расплатился с таксистом.

Контора у дяди Серёжи была солидная. Кабинет – помпезный. (У просто Вовы в головной ресторации всё было куда как скромнее – скорее командирский штаб, чем апартаменты владельца). Дубовый резной стол. Огромное претенциозное кресло. Гибрид кожаной роскоши и пластмассовой рациональности. Вечный памятник корпоративной безвкусице. Книжные шкафы – родные братья того, платяного, из Вовиной квартирки. На стене – копия Микеланджело. Фрагмент.

– Ух ты! Любишь этот сюжет? – Сашка подошла к картине поближе. – Могли бы и кракелюр изобразить для солидности, благо нынешние технологии позволяют.

– Эти руки? Да, неплохи. Оформитель повесил. Мне кажется, она соответствует роду моей деятельности. Connecting people, все дела. А что такое кракелюр?

– Ты серьёзно?

– Что именно?

– Про руки.

– Ну, это же руки?..

– Это фрагмент фрески Микеланджело «Сотворение Адама». Слыхал о таком? Это очень давно было. Буквально на пятый день после начала. Фреска же написана гораздо позже – около 1511 года и является четвёртой из девяти центральных композиций потолка Сикстинской капеллы, посвящённых девяти сюжетам книги Бытия. «Вначале сотворил Бог небо и землю». Ассоциации есть?.. Именно так начинается книга Бытия. Так вот, «Сотворение Адама» – одна из самых сильных композиций росписи Сикстинской капеллы. Тебе интересно, что там ещё, кроме «ампутированных» оформителями рук?

– Конечно, интересно. Особенно теперь, когда ты, детка, выставила меня полным идиотом. И на сей раз – совершенно заслуженно, – он наконец-то смотрел на Сашку с уважением, а не с дебильным умилением или затаённым гневом.

– А в референты возьмёшь? На визитке можно написать: «Александра Ларионова – стройная образованная блондинка. Сексуально-интеллектуальные услуги. Дорого».

– Возьму. Рассказывай.

– Ах, да… Ну, так вот. Кроме рук там ещё в бесконечном пространстве парит Бог-Отец, окружённый бескрылыми ангелами, держащими реющую красную тунику. Рука Бога-Отца протянута навстречу руке Адама. И почти касается её, как ты отчётливо можешь видеть на своей картине неизвестного художника, названной тобою «Руки». Лежащее на скале тело Адама постепенно приходит в движение, пробуждается… Гений художника настолько велик, что даже в статике, коей является любая картина, это движение можно ощутить. Адам пробуждается к жизни. До сих пор он был всего лишь куклой. Чуркой. Буратино. И тут твой неизвестный художник прав: этот обоюдный жест – кульминация всей композиции. Рука Бога-Отца сотворяет уже не тело, но душу. Точнее – дух. А рука Адама – воспринимает этот божественный импульс. Всё его тело впитывает божественную энергию, поверь на слово. Тем, что их руки не соприкасаются, художник хотел подчеркнуть невозможность соединения божественного и человеческого. Ну, так, во всяком случае, считают искусствоведы. Что на этот счёт полагал сам Микеланджело, нам не дано знать. Лично мне приятнее думать, что Микеланджело, как и я, ощущал, что для энергий вроде божественной непосредственный тактильный контакт вовсе ни к чему. И под Богом-Отцом имел в виду вовсе не мощного старика, изящно парящего в воздухе, а именно гигантскую, неизмеримую творческую энергию. Адам же – всего лишь человек. Сильный и красивый. Каким и написан. На фреске на самом деле Микеланджело изобразил вовсе не сотворение «костюма» человека, ремесло за кадром, а именно тот момент, когда Адам получает душу. Страстное искание духа. Неутомимую жажду познания. Пятый элемент. Архетипическое бессознательное содержимое. Вселенский код, многоголосье «Я». Называй как угодно. Но это именно то, что и есть сотворение человека. А ты – «руки»…

– Санечка, я восхищён!

– Перестань кадить фимиам. Я просто хорошо образованная блондинка. Культурная. И потому считаю, если уж что-то вешаешь на стену, изволь поинтересоваться. Интернет к твоим услугам, если альбомы репродукций для тебя дороги или тяжелы.

«Чего разозлилась на мужика? Он зрелый технарь-бизнесмен, а не перезрелая девочка за тридцать, не знающая, чего ей хочется. То ли мужика, то ли мороженого…»

Кожаный диван. Стеклянный журнальный столик на чудовищно изогнутых бронзовых ножках. Ещё кресла.

«Дети дивана. Гордость родителя: близнецы!»

– Садись, лапочка.

– Серёжа, я всё жду, когда же ты назовёшь меня пупсиком, а?.. Ну, прости-прости. Мне нравится. Куда садиться? На этого монстра? Я боюсь кожаных диванов. У меня от ужаса, что сейчас я пошевелюсь, и раздастся неприличный звук, начинает потеть седалище. От этого я ещё больше начинаю нервничать. И – соответственно – ещё больше потеть. Так что на кожаных диванах подо мною очень быстро образуется лужа. И я боюсь, что если когда-нибудь я просижу на кожаном диване слишком долго, то умру от обезвоживания.

Он, как всегда, улыбнулся, достал из дивана плед и постелил.

– Так не страшно?

На столе зазвонил телефон.

– Да, Наталья Петровна, сейчас подойду, без меня ничего никуда не вбивайте и тем более не вписывайте.

– Ты не оставишь меня одну в этом кабинете? Ты же поешь со мной? Вдруг ты уйдёшь и не вернёшься? А я так и буду сидеть в этом ужасном помещении и бояться, думая, что более во вселенной ничего и никого не осталось. От Бога и человека – только культи рук. Я могу сойти с ума. Запросто.

– Идём со мной, я покажу тебе своё хозяйство. Чтобы, если станет страшно, ты могла прибежать ко мне, и я тебя успокою.

Комнатки менеджеров, финансовых директоров, сервисных инженеров, информации и логистики были куда более скромными, чем логово собственника, но тоже весьма и весьма дорого обставленными.

– А чем ты занимаешься? Что за IT-технологии такие? Нет, ну я понимаю, что это information technology, и что они нынче в каждом доме. А поконкретнее?

– Поконкретнее? Конкретно ЮНЕСКО приняло следующее определение: информационные технологии – это комплекс взаимосвязанных научных, технологических, а также инженерных дисциплин, изучающих методы эффективной организации труда людей, занятых обработкой и хранением информации; вычислительную технику и методы организации и взаимодействия с людьми и производственным оборудованием, их практические приложения, а также связанные со всем этим социальные, экономические и культурные проблемы, – он был явно горд собой.

«Ага. Микеланджело за «козла» ответил!»

– Серёжа!

– Что, детка?

– Чем конкретно – конкретно! – ты, занимаешься?!

– Я? Всем понемногу. Но более всего прочего – мультимедийными системами. Во всех их аспектах. Как аппаратных, так и программных. Как линейных, так и нелинейных. Как…

– Сформулирую вопрос иначе! – перебила его Сашка. – Какой последний тендер ты выиграл? Ответь коротким предложением, содержащим не очень длинные слова и отражающим все грани сути.

– На поставку и установку оборудования для голосования в Думу, – невинно захлопал длинными ресницами Сергей Валентинович. Он явно наслаждался произведенным эффектом.

«Наверняка именно сейчас у него полноценная эрекция!»

– А вот, Сашенька, и бухгалтерия. Знакомься – это Наталья Петровна, мой главный бухгалтер. – Женщина средних лет, среднего веса, среднего роста и весьма посредственно одетая нейтрально-вежливо кивнула Сашке. Та точно так же кивнула в ответ. – Нам с Натальей Петровной надо ещё немного поработать. Я сейчас вернусь, Наташа.

Он проводил Сашку обратно в свой кабинет, любезно расставил перед ней коробочки, баночки и прочие судки и удалился, как всегда – на мягких лапах, как обычно – сладко – напутствовав «не стесняться, если что»…

«Непробиваемая клиника. Богатый мужик. Явно женат. Бухгалтер с лицом робота. Ну, это у бухгалтеров такое профессиональное заболевание: маска робота. Вместо головы – программа 1С, вместо сердца – арифмометр, вместо чувств – мохеровая кепка. Смешно, но в нашей конторе такая же бухгалтер. И тоже запирается с главарём, а как же! Подумала, небось, эта Наталья Петровна что-то вроде: «Совсем шеф на старости лет с катушек слетел, блядей на работу таскает!» Зачем я ему? Зачем ему вообще стройная образованная блондинка? Какие там, к чёрту, отношения, с его-то «девайсом»? Поговорить? Подарков не дарит, где живёт – в известность не ставит… Так какого чёрта? А ты – тоже хороша! Это именно тебе надо спросить у себя: «Какого чёрта?!» Ладно, хорош размышлять. Лучше ешь. Пока дают. Экономь на ужине, детка!.. Буэ!»

Сашка отодвинула от себя разнообразные контейнеры с японским месивом. Нет уж, спасибо. Этим она сыта по горло. Хорошо, хоть саке догадался заказать. Заботливый, блин! Ещё тёплое… Вот и прекрасно. Выпить и закурить.

Сашка встала и прошлась по кабинету в поисках пепельницы. Даже в берлоге нетерпимого к курению владельца собственной компании должна быть пепельница – на случай, если инвестор или партнёр захотят подымить. За деньги терпят всё – сквозной закон этого информационно-технологического финансового бытия.

Пепельница обнаружилась в нижнем ящике стола. Сашка присела в кресло и, пошевелив мышью, оживила экран дяди Серёжиного лэптопа.

«О, нет! Ты не будешь стесняться, если что! Не переживай!.. Где надо искать интересное, если ты не конкурент и не аудитор? Вот именно. В папках типа «Фотографии», «Всякая фигня» и тому подобных…»

И такие на дисках Сергея Валентиновича Боровикова были. Например: «День рождения тёщи». Или «Регата». А также «Охота», «Цермат» и… «Санечка». На дне рождения тёщи всё было чинно-благородно. Сашка не смогла определить, кто из этих обычных постсовковых тёток ему жена, а кто – тёща. Объятия были обнаружены только одни – с сыном. Крепкие отцовские объятия. В папке «Регата» преобладали лики суровых мужиков плюс пара тёток окончательно бальзаковского возраста. Всё прилично – никаких поцелуев и прочих телесных контактов с представительницами противоположного пола. Цермат – весь белый и на лыжах. С сыном. В папке «Санечка» была только Санечка в закатном сосновом бору на исходе лета.

Но всё равно стало противно.

Такова особенность женской натуры. Всё понимаешь, всё предугадываешь, но когда уже точно знаешь – всегда противно.

Первоначально Юнг развивал гипотезу, согласно которой мышление превалировало над чувством у мужчин, а чувство имело более высокий приоритет по сравнению с мышлением среди женщин. Впоследствии швейцарец, сумевший забаламутить мозг чуть не всему цивилизованно-образованному населению планеты, от этой гипотезы отказался…

«А зря! Чувство у женщины – это такой приоритет, что приоритетней не бывает. Особенно, если это чувство гадливости…»

– О, Санечка, я смотрю, ты сама разыскала пепельницу. Прости, я забыл… Ты не скучаешь, детка?

– Скучаю.

«Скучать» —

Это когда вы

Пребываете в трансе

Без соответствующих ингредиентов

Женского счастья…

– Изящно… Фотографии нашла? Ой, смотри, я тебе расскажу: вот это Женька, мы как раз тогда принимали его в яхт-клуб. У нас весьма забавный ритуал, тебе понравится…

Сергей Валентинович стал кликать, меняя изображения. Рассказывая про Женьку, про Вальку и про Мишку. И про яхт-клуб и Альпы. Спустя пару минут он легко приподнял Сашку, шлёпнулся в кресло, усадил её к себе на колени и продолжил слайд-шоу, как ни в чём не бывало. Ни раскрыв, разумеется, папки «День рождения тёщи».

«Ну, не идиот же он? Не-е-ет! Он – нет. Ты – да! Ты, Санечка, – идиот. Даже просто Вова, закативший страшный скандал, когда ты раскопала в одной из гардеробных фото его первой и единственной бывшей жены, был куда более похож на человека и мужчину, чем Сергей Валентинович. Тогда тебе хотя бы хотелось чем-нибудь в него запустить. А сейчас хочется просто помыться. Уж это-то ты можешь себе позволить!»

Сашка не задала Сергею Валентиновичу ни единого вопроса. Сказалась больной, и не пошла с ним в оперу. В неизбежно наступившую субботу он снова повёз её за город. На сей раз гораздо ближе – и уже в свой собственный особняк.

[– Ирка, ну ладно, меня ты не видишь, мне ты не гадаешь… Но на них-то – можно?

– Не можно!

– Ирочка, ну почему-у-у?… Я хочу знать!

– Что знать? Что это не твои мужики? Ты это и так знаешь.

– Возможно, со временем я могла бы приспособиться к одному из них…

– Ты? Приспособиться? Никогда!

– Не программируй меня.

– В этом нет никакой нужды – ты и без меня отлично запрограммирована ещё от сотворения мира твоего. Так, что даже сама себя никогда не сможешь перепрограммировать.

– Ирка, ну что мне делать?

– Получать удовольствие.

– От чего?

– От чего угодно. Сама мне рассказывала, какой у этого твоего лося-импотента прекрасный камин и отличная сауна.

– Это да. В доме у Пятиугольникова камина нет вообще, а сауна – электрическая. Гадость! Он ужасно боится огня. Навязчивая идея горения. Сгорания. Будь я чуть проще паровоза…

– Ну, то есть чуть посложнее Фрейда!

– Ага! Я бы сказала, что это проекция не то боевого прошлого, не то болевого анамнеза, не то страх адовых мук. В дяде Серёже, слава богу, ничего такого нет, поэтому камин и хорошо пахнущая сауна были воистину наслаждением. То есть наоборот: сперва сауна, потом – камин. Никаких фотографий жён на стенах – бывших ли, текущих ли… Сын где-то на столе в кабинете. Прекрасный, не так давно отстроенный особняк. Книг, жаль, немного. И те всё больше – узкоспециальные, сплошная тарабарщина. Поэтому я выучила новый кофе. Слушай: «Единственный в мире выдержанный кофе. Собранный урожай выдерживается в известняковых пещерах острова Ява более трёх лет. За это время зелёные зёрна превращаются в зеленовато-коричневые и приобретают полноту, богатство и насыщенность вкуса. Заметны тона пряных плодов, букет раскрывается постепенно, поэтому пить его рекомендуется медленно». Чуешь, какая крутизна? Никаких тебе просто Вовиных «пеночек»!

– Ну, вот и хомутай своего крутого дядю Серёжу. Всё нормальнее, чем с просто Вовой.

– Ирка, что я, с моей повышенной сексуальностью, буду делать с дядей Серёжей? Не говоря уже о том, что господина Боровикова в моей жизни то густо, то пусто. «Ах, я должен съездить с сыном в Испанию! Пока он хочет, чтобы я с ним ездил, – я буду с ним ездить!» Девятнадцатый год «мальчику». И дяде Серёже абсолютно плевать, что со мной, пока он в Испании. Ирка, я ненавижу детей! И мужиков. Таких вот, как Боровиков. То я – цитирую: «детка», то ему на меня с высокой колокольни своим вялым органом помахать, потому что я – снова цитирую: «взрослая женщина».

– Миллионы женщин живут с импотентами – и ничего. Вибратор тебе, наконец, подарю! Ты маленькая непримиримая собственница. И твой Боровиков, и твой Пятиугольников отлично это понимают. Потому что они – кто угодно, но вовсе не дураки. Подлецы? В некотором смысле да. Манипуляторы? Преотличные! Каждый на свой лад. И они оба хотят «заточить» тебя под себя. Во всех смыслах этого слова. И чувствуют, что не справятся. Но тянет… И они снова возвращаются. Может, и не летает ни в какую Испанию дядя Серёжа с сыном. А сидит в углу и хлещет горькую, думая, как бы тебя переиначить.

– Тебе бы только посмеяться, Смирнова, и лапши на уши бедной Сашеньке навешать!

– Нет, давай вместе возрыдаем. Всё! Не морочь мне голову. Ты и так стала очень редко заходить в гости. Есть куда более интересные темы для болтовни, чем твои блуждания в двух мужиках, и уж тем более – парапсихологический трёп на эту тему! «С бабами о работе!» Заведи себе третьего. Да хоть ещё пятерых. И сразу станет легче!

– Ладно! Ну, хоть от бытового пьянства меня вылечи. А то останусь одна-одинёшенька, не смогу покупать себе дорогущий вискарь и брендовую водку, перейду на тройной одеколон! Цирроз печени, распад личности, неизбежный кондовый delirium tremens[8] и всё, привет!

– Бытовое пьянство не болезнь, а вредная привычка. Но ты не бойся, когда останешься одна-одинёшенька, мы с тобой найдём в поле или в лесу скелет лошади… Вот ты ржёшь, а нам надо будет собрать траву, которая выросла из переносицы черепа… Чьего-чьего… Лошади! Настоять её… Траву, в смысле. И пить. И навсегда получишь непреодолимое отвращение к выпивке.

– Да… Сложная задачка. Скелет лошади в поле. Трава, выросшая из переносицы… Впрочем, мне гораздо проще найти скелет лошади, чем своего живого мужчину.

– Сашка, не грусти, пожалуйста! Я приготовила твои любимые котлеты по-киевски. И пока ты ещё не отправилась на поиски скелета, мы можем выпить ледяной водки. Прости, я и правда ничем, кроме этого, не могу тебе помочь…]

– Где ты шлялась все выходные?

– Вова, я уезжала в командировку.

– А позвонить было сложно?

– Ты сердишься, когда я тебе звоню.

– Когда ты не звонишь мне, я сержусь ещё больше.

– Слушай, мне всё это надоело. Я подыщу себе квартиру и съеду. Может, тебя эта нервотрёпка и бодрит, но мне она радости не доставляет. Я застоялась. Мне дурно.

– Не торопись. Пройдёт. У тебя уже такое было.

«У Пятиугольникова всплеск нежности – это не к добру…»

– Хорошо, Вова. Я съеду не торопясь… Но куда раньше смерти одного из нас. Надеюсь…

– Не болтай чепухи, ты же умница!

– Знаю. Стройная образованная блондинка…

Застой

следует рассматривать

только как кризис движения,

без которого

человеческой жизнью

познаются азы разложения.

И далее – последовательно.

А в качестве завершения

высшего образования

к диплому прилагается обязательно —

верьте! —

сертификат

о нашей законченной смерти.

Седьмая глава

Странно и причудливо с некоторых пор строятся города.

Сначала панельные девятиэтажки семидесятых одиноко торчат посреди поля напротив деревенской околицы. Затем суета «благоустройства» и синдром «транспортных артерий» уничтожают последние крестьянские «артефакты». За исключением, разве что, яблоневых садов и естественных водоёмов. Первые со временем быстро дичают, вторые – примеряют на берега бетонные саркофаги. Там, где «плит не хватило», остаются вполне так себе места для захода в воду. Местные считают смесь мелкого щебня и некондиционной глины «песком». Загорают и купаются «по-настоящему». С подстилками, купальниками и карапузами в панамках, с ведёрками и лопатками. Пока мамы с папами пьют пиво, решают кроссворды и читают детективный фастфуд, детки лепят ведёрками из крупнодисперсной пыли куличики и от души колошматят друг друга чем попало.

А «ресторан на сваях в луже» – на самом деле весьма приятное заведение. «Пляжники» туда не ходят никогда. Зачем? По дороге домой – супермаркет, а жена дома приготовит.

«Правильно, конечно. Экономно. Но у тебя-то нет жены!»

Сашка пребывала в отличном расположении духа после кладбищенских трудов. Она заказала себе жареный морской язык, паровую осетрину, креветки в кляре и…

«Ты же лопнешь, Санечка!»

…и всё-таки греческий салат.

Ресторан был построен явно каким-то выходцем с морских берегов. Скорее всего – Черноморских.

«Крым? Одесса? Рыбный ресторан на окраине Москвы… Только Балаклавских котов не хватает для завершения пейзажа…»

Ресторан действительно был преимущественно с рыбной кухней. Сашка любила здешнего судака с рисом под чесночным соусом. А шашлык из сёмги с овощами на гриле иногда примирял её с текущей безвкусицей бытия. И даже мидии тут были похожи на мидии, а не на размороженную ветхую тряпочку.

Она уселась за свой любимый столик «у иллюминатора», в зале, стилизованном под кают-компанию. На «палубе» сегодня неуютно: всё ещё утомительное августовское солнце. Да и ветер некстати поднялся. А значит, в тарелке будет пыль с того самого «пляжа», а в ушах – треск «из того же материала».

[– Элка, бля! Чё ты паришься! Ты этой суке скажи… Лёнечка, отдай Васечке его совочек… Не реви, скотина! У тебя есть ведёрко! Заткнись, я тебе говорю!.. Так ты ей скажи, что ещё раз к твоему Вадику заедет!..]

«Почему владелец не прогорает?.. А может, просто братва «чисто для себя» на этот оазис скинулась? Это сейчас модно. Тебе-то какая разница! Вкусно, грустно, пусто и недёшево. Что ещё надо?»

Хотя сегодня в «кают-компании» был ещё посетитель. Мужчина с глазами бездомной побитой собаки: тоска-злоба-трусость. Так не подходящими к его одежде, часам, телефону и всему тому, что они таскают с собой и на себе в режиме on-line для подтверждения статуса.

«Этот ещё ничего, «в антураже». Не то, что пара «простых рабочих парней», как-то раз зашедших с «пивными тёлками» – заказали на грошик, а нашумели на крепкий советский стольник. Девчушки сперва всё фыркали, как бездомные кошки, впервые причащённые коридору приличной квартиры, а уж потом «расколбасились» так, что на хозяйский диван нагадили… Надо спиной к этому кадру усесться, чтобы безо всяких… Эх, нигде нет покоя бедной барышне-крестьянке… Хотя чего ты дёргаешься?»

Сашка расслабилась. С удовольствием отобедала. Под сто грамм отличного спиртного. Заказала себе кофе по-ирландски. Любовно погладила молчаливый телефон и…

– Девушка, вы позволите составить вам компанию? Я не хотел вам мешать, пока вы ели, но вы уже пьёте кофе, и… я вас сильно не напрягу. Мне просто не хочется пить кофе в одиночестве. Зато хочется побеседовать с кем-то, простите, тёплым и живым.

– А мне в последнее время, напротив, не хочется беседовать ни с кем. Ни с тёплым. Ни с живым. Поэтому я по ночам… Впрочем – это неважно. Так вы хотите иллюзию беседы? – Сашка всё ещё была в благостном расположении духа.

– Пусть иллюзию. Я согласен на иллюзию.

– Но мне-то это зачем? Мне не нужны иллюзии. Предложите что-то более значимое.

– Я оплачу ваш счёт. В качестве компенсации.

– Х-м… Вы оплатите мой счёт и взамен ничего не захотите, кроме иллюзии тёплой живой беседы, пока я допиваю свой кофе?

– Ничего.

– То есть вы не будете уточнять, чем и кем я занята сегодня вечером, и как я люблю – сверху или снизу, а только получасовая – не больше – иллюзия беседы?

– Именно.

– Ну, учитывая то обстоятельство, что ещё не так давно я зарабатывала на жизнь именно этим, а также принимая во внимание предположительную сумму счёта… Неплохая расценка. Подходит. Ну что ж, присаживайтесь. Я согласна. При условии, что вы не нарушите, простите за тавтологию, условия договора.

– Отлично.

Сашка ухмыльнулась.

«Единственное, что можно сказать наверняка: счёт он оплатит. Этого более чем достаточно. Я смогу не ударить в грязь продуктовым набором перед Ефросиньей Филипповной Юговой…»

Незнакомец взял со своего столика сигареты и мобильный и присел напротив Сашки.

– Это глупо, да?

– Я не знаю, что «это», но вы платите за мою рыбу, мой салат, мою выпивку и мой кофе. Поэтому да: ваше «это», безусловно, глупо. Я согласна с вами.

– Я поссорился с женой.

– Покажите мне хоть одного мужчину, ни разу не поссорившегося с женой, и я скажу вам, что он – не мужчина. А она – не жена. И даже не любовница. И вообще – не женщина. Ссоры с женой – это глупо. Но глупость – неотъемлемая часть человеческой, как мужской, так и женской, натуры. Я уже отработала как минимум кляр от креветок, вещая вам иллюзорные благоглупости?

Мужчина улыбнулся.

– О да! Вы очень красиво излагаете.

– Ещё бы! Вы обратились к профессионалу красивого изложения. Профессионал хорош тем, что в отличие от любителя: а) знает правила; б) не так бессмысленно жесток, когда выступает за профессиональную лигу. И ещё я профессиональный чтец мыслей. Сейчас вы, например, думаете об очередной глупости. Как то: отвесить мне комплимент, спросить, как меня зовут, и прочее подобное, выходящее за рамки нашего устного договора.

– Как вы угадали?

– Это азы. Как и любой простенький фокус, предельно ясно описанный в «Юном технике». В данном случае мне ничего не пришлось «угадывать». У вас всё на лице написано. Буквально. Особенности вашей мимики. Я читаю их так же просто, как вы – меню.

– Какие именно особенности?

– Иллюзионист не обязан раскрывать свои секреты за рыбу.

– А за что?

– Вы можете узнать это за деньги. Купите любой глянцевый журнал – и непременно наткнётесь на «психологическую» статью. В том числе на тему об особенностях мимики. Знаете, что удивительно? Ни один глянец не пропустит в печать материал типа: «Как при помощи ножа, вилки и канцелярских скрепок самостоятельно исполнить кишечный анастомоз», зато все они полным-полны статей а-ля «Я», «Оно» и «Тень»: пятнадцать способов сделать групповой секс с самим собой нескучным». Это я так… О своём, о женском. Вернёмся к вашей ссоре с женой. Итак…

– Мы сорились уже давно, но на сей раз, похоже, всё серьёзно.

– До сих пор вы сорились в шутку?

– Что?

– Вы сказали, что сорились с женой уже давно, но на сей раз, похоже, всё серьёзно. А постижение высокого искусства иллюзорных бесед начинается с оттачивания умения правильно формулировать мысли. Попробуйте ещё раз… – Санечка принялась за свой кофе, с удовольствием наблюдая за мучительными потугами мужика действительно думать, а не засирать ноосферу вербальными штампами.

– Сейчас попробую… Начну сначала.

– Одну минуту. Мы забыли пункт «Форс-мажор». Если от меня потребуется создавать и поддерживать иллюзию живой тёплой беседы более получаса – с вас ещё один кофе по-ирландски и ещё сто граммов виски. Подходит?

– Не вопрос.

– И в любом случае наша иллюзия продлится не более часа.

– Хорошо.

– Продолжайте ваши речи.

– Мы поженились десять лет назад…

«Хоть один из них рассказал хоть когда-нибудь хоть кому-нибудь что-то действительно необычное? Нет. Потому что все эти – из племени «говорунов»…»

Итак. Они поженились десять лет назад. Он был скромным (простым, обычным, нормальным) служащим (инженером, менеджером, строителем, официантом, художником, тромбонистом). Мужчины очень любят уточнять, кем они были. Она – славная девушка, нежная, милая, удивительная. Родился ребёнок. Больной. И ему, главе семьи, пришлось поднапрячься, чтобы содержать семью. Жена уже не могла работать, потому что надо было ухаживать за тем самым больным ребёнком. Пока имели место материальные проблемы и бесконечная усталость, то, как это ни странно, в отношениях всё было хорошо. Но вот он так поднапрягся, что смог. И ещё смог. И даже чуть больше, чем было действительно нужно. И вот он стал! Теперь есть всё, а у неё «крыша едет». У ребёнка куча нянек и личная медсестра, жена может ходить куда угодно – фитнесы, салоны красоты, было бы желание. Но она распустилась, растолстела, стала вечно замурзанной истеричкой. И у него уже нет сил. Нет-нет, он ей не изменял… Ну, разве можно считать изменой пару-тройку случайных девушек? Что? Думать о девушках? Ну, если они сами о себе не думают… Эти девушки сами выбирают себе путь, причём здесь он?

Часа ему хватило.

Пока официант терминалил его кредитку, Сашка написала на салфетке номер телефона.

– Это ваш? – расцвёл он.

– Нет. Это номер телефона куда более умелого иллюзиониста. Можно сказать, Гудини. Хотя на самом деле её фамилия Смирнова. Ирина Владимировна Смирнова. И этот номер телефона не для вас. А для вашей жены и вашего ребёнка. Передайте, пожалуйста. Непременно. Она же вам всё ещё дорога? Хотя бы как память… Нет? Не знаете? Зато я знаю. И знаете, что я знаю?

– Был бы очень признателен, – несколько обиженно произнёс мужик.

– Вот только давайте без очередных глупостей. Я не ваша случайная девушка и не ваша жена. Предположим, вы мне понравились…

«Ха! Проще простого унавозить почву мужского восприятия – сказать ему, что он понравился какой-то случайной стройной блондинке из ресторана, и в нём со скоростью волшебного боба произрастает благодатное внимание. Тьфу на вас, картонные дешёвки! И каждый мнит себя микеланджеловским Давидом вкупе с роденовским Мыслителем как минимум…»

…и я – в качестве бонуса – приоткрываю вам занавес иллюзорной беседы и показываю краешек вашей настоящей реальности. Не жмурьтесь от ужаса. Вы же взрослый и смелый мужчина! И вы не просто были, вы – стали! – Сашка не могла отказать себе в толике ехидства. Хотя дядька всё принял за чистую монету.

«Прозрачнее щенков, ей-богу! Сейчас язык высунет от удовольствия и лапу даст!»

– Ну, хорошо-хорошо, прекрасная незнакомка, обезоружили. Говорите, что вы знаете.

– Я знаю, что вы давным-давно разлюбили вашу жену. Потому что никогда не любили. Любовь, как дар, даётся людям редко. Примерно в том же процентном соотношении, как и личный самолёт, простите за такое приземлённое сравнение. Для вас так нагляднее. Автомобили, не говоря уже о велосипедах, – есть у многих. Собственные самолёты – далеко не у всех. Но почему-то никто не называет свою машину самолётом, но девяносто девять процентов и мужчин и женщин называют влюблённость, увлечённость, страсть, сексуальное влечение, патологическую зависимость, навязчивую идею – любовью. Это так, лирическое отступление. Снова возвращаемся к вашей ситуации: вы так же, как и жену, не любите этого больного ребёнка – вы его жалеете и вы о нём заботитесь. Как умеете или как можете себе позволить – деньгами. Не так уж и плохо в наш скорбный век. И вы – лично вы, а вовсе не они – запутались в трёх соснах. Сосны называются: «вина», «долг» и «жадность». Все прочие хилые сорняки рефлексий, метаний-исканий и прочее – не в счёт.

– Я вовсе не…

– Перестаньте. Это не тема для дискуссии. Я всего лишь констатирую непреложную истину: все мужчины жадны. Или, если вам угодно, чтобы было красиво и не так резало ваш нежный мужской слух: рациональны. И вам – лично вам – ничего другого не остаётся, как все эти три сосны с корнем выкорчевать. И над трескучим костром, из которого в вас ещё некоторое время будут лететь горящие щепки, сказать себе следующее: «Я ни в чём не виноват!» – «Да, я ДОЛЖЕН!» – и «Да, я – жадный…» Повторять до тех пор, пока от костра не останется пепелище. А затем просто уйти. От жены и от ребёнка. Оставив им квартиру и эту салфетку с номером телефона Ирины Смирновой. И назначив – им же – вменяемое ежемесячное содержание. Сразу прописав его документально. И пусть вашей бывшей жене на счёт эту сумму переводит ваш бухгалтер, чтобы вы не испытывали каждый раз тяжелейшей «психологической травмы», каковую испытывают все рациональные мужчины, собственноручно отдавая деньги «в никуда».

– Легко сказать.

– Мой обед не стоил сложности делания. Это – ваше блюдо. Вам и есть. Спасибо и всего доброго.

Сашка положила перед ним салфетку, встала, попрощалась с любезным официантом, подмигнула хитровану-бармену и покинула этот милый ресторан.

«И среди людей больше копий, чем оригиналов. Прав был Пикассо…»

Мобильный был нем. К Юговой было ещё неприлично рано. Вечерком – это точно не в начале четвёртого.

«Ну что, дорогая? Музеи Кремля? Да, согласна, не оригинально. И вовсе не для коренной жительницы. Но что поделаешь, если ты их любишь? Там столько всего коллективно-бессознательного и отдельно личностно-осознанного. Одинокая москвичка, бродящая в выходной по музеям Кремля… Пространственно-гражданский парадокс. Иногда кажется, что именно коренные куда хуже знают историю своего собственного города, чем всяческие пристяжные и даже залётные… Была бы в Киеве – отправилась бы в Киево-Печерскую Лавру нормальным таким туристом. Без просто Вовы там было бы куда приятнее прогуляться. Ну, ничего. Какие наши годы, Сашка! Так что давай-давай, ещё подвигайся. Конечно, в субботу в музеях Кремля бродит невероятное количество копий, но ты же, в конце концов, не Ирка. Во всяком случае, пока они молчаливые копии. Это ей, бедняге, от большого скопления людей становится физически плохо. Тебя же там интересует больше скопление камней…»

Сашка и правда очень любила прогуливаться этой якобы общеизвестной и почти всегда слишком людной местностью. Она отправилась туда, чтобы ещё раз испытать вкус детства. «Зубцы-мерлоны Кремлёвских стен…» Ах, эта музыка небесных сфер. В детстве всё имеет свой смысл. Поэтому там его никто и не ищет. Все вроде как помнят. Неповторимый недвижимый бесконечный миг между плотью и движением. Миг духа. Вне прикосновения, вне постижения.

Как в детстве, посидеть на скамеечке Александровского сада, с видом на Оружейную и Боровицкую башни. Как в детстве, прогуливаться, поглядывая на Среднюю Арсенальную.

Как в детстве…

Как жаль, что мы взрослеем.

[– Но только не ты.

– Откуда ты знаешь, ты же меня не видишь? Или ты имеешь в виду мой бытовой кретинизм?

– Тебя – не вижу. Но у меня же всё-таки аналитический склад ума, если помнишь… Так вот, повертев тебя так и эдак, я, не видя, могу с математической точностью предположить, что, отбрось ты размышления о смыслах, перестань ты вести поиск выгодных комбинаций, отбрось всё то, что претит твоей натуре, и у тебя получится.

– Что получится, Ирка?

– Всё получится.

– То есть как-нибудь утром, проснувшись, я не пойду на службу, потому что мне не захотелось. Приглашу Пятиугольникова с Боровиковым в один ресторан в одно время, потому что мне захотелось посмотреть, что из этого выйдет… Сказать директору своей конторы, что он – ничтожество, потому что он и есть ничтожество… И пойти дальше вприпрыжку, как и положено маленькой девочке? Только у маленьких девочек есть мамы и папы. А у таких взрослых тётенек, как я, уже у самих есть маленькие девочки.

– Нет. Ты опять ищешь комбинацию и ёрничаешь! Отдаться течению – это не значит сидеть на берегу реки и смотреть, как уплывают прочь окурки…

– Всё, оставь меня в покое! От таких разговоров с тобой у меня начинает ломить виски.

– Прости, Сань, прости. Это уже мой азарт виноват. У меня тоже шрам ноет, когда я – снова и снова – нарываюсь на непривычную для меня стену…]

Вокруг этих стен Сашка бродила ещё крохотулей, крепко держа деда за руку. И он рассказывал, рассказывал, рассказывал… «Княживший тогда в Москве шестнадцатилетний внук Ивана Калиты Дмитрий принял решение выстроить каменную крепость – кремль. Весной 1367 года началось возведение стен из белого камня, добывавшегося неподалёку, в селе Маячково…» Не то дед так рассказывал, не то в детстве мы так открыты, как никогда, и наша вера и жажда – уже и есть познание? Маленькой Сашке казалось, что она сама присутствует при строительстве первого Кремля, после сооружения которого Москву и стали звать «белокаменной». В детстве она присутствовала при всех бесконечных пожарах, перестройках, достройках, возведении тогда ещё боярами Романовыми каменных шатровых верхов, сооружении уже императором Петром Первым земляных бастионов – Боровицкого, Неглинного, Троицкого, Никитского и Воскресенского. При уничтожении их после войны 1812 года. А вот и 1821-й – архитектор Бове завершил обустройство Александровского сада. И 1917 год подоспел: Кремль варварски расстрелян из тяжёлых орудий. Повреждены куранты Спасской башни, пострадали шатры Никольской и Беклемишевской. «Самый человечный человек» Ленин. Квартира и кабинет в здании Сената. «Жил и работал до 1923 года» – кратко ронял дедушка, особо не живописуя, как, скажем, страшный летний пожар 1365-го, когда первый Кремль полностью сгорел, а дедушка с Сашкой, казалось, подносили вёдра с водой…

– …в тысяча сто пятьдесят шестом была построена первая крепость на Боровицком холме. Деревянная. В тысяча двести тридцать втором Москва была сожжена и разграблена ханом Батыем. В тысяча триста сороковом Иван Калита окружил Кремль мощными дубовыми стенами. Его внук – князь Дмитрий Иванович Донской – построил крепость из белого камня. Ему было всего шестнадцать лет тогда. Шестнадцать! «Пока мой мальчик хочет, чтобы я с ним ездил…» Тьфу, Серёженька, тьфу!

– Рассказывай, рассказывай, детка, не отвлекайся, это так интересно…

– Ты что, ничего этого не знаешь?! – Сашка чуть не топала ногой.

– Ну, почему же ничего? Что-то, наверное, знаю. Я же москвич и хорошо учился в школе, надо только напрячься и вспомнить. Ну, Спасская башня…

– Не напрягайся слишком, а то, не ровён час, сфинктеры расслабятся. «Ну, Спасская башня…» – дразнила Сашка. – Кто же не знает Спасскую башню и не помнит старика Крупского? Даже оленевод знает, не говоря уже об айтишнике Боровикове, затаривающем Думу кнопками, свистелками и очком для наблюдения за наблюдающими.

Сегодня Сашка, слава богам, была одна. Постояла у любимой, Кутафьей, выбивающейся из стройного ряда. Единственной, расположенной вне периметра крепостных стен. И, пройдя известную «москвичам и гостям столицы» процедуру обилечивания, через Боровицкие ворота проникла на знакомую с детства территорию. Нет-нет, во внутрь ни одного из зданий, включая храмы, она не собиралась. Так, пробежаться. Оружейная палата, Большой Кремлёвский дворец…

«Там, между прочим, есть Александровский зал, вот!»

…Грановитая палата, Золотая Царицына палата…

«Построена ещё для матери Иоанна Грозного! Правда, Золотой стала уже потом, когда светские тусовки в моду среди государынь вошли…»

…Теремной дворец…

«Ах, какие имена, какие имена! Бажен Огурцов, Антипа Константинов, Трефил Шарутин, Ларион, между прочим, Ушаков! Как их называют нынешние экскурсоводы и путеводители? «Архитекторы». Талантливые мужики. Наверняка крепостные. Или простолюдины. Хотя кто же они? Действительно архитекторы!»

…Патриаршие палаты, Потешный и Малый Николаевские дворцы, Дворец съездов… Пардон, Государственный кремлёвский дворец.

«Буэ… Как будто посреди зала русской культуры воткнули фундаментный блок! Хорошо хоть у архитектора ума хватило его не слишком выставлять и поглубже в землю врыть. «Подземный дворец съездов».

Сашка ещё раз пробежалась около своих любимцев – соборов. Среди которых признанным был Успенский. Царь-Пушка, Царь-Колокол, вежливые милиционеры и стройные ряды тёток, попами кверху ковыряющих клумбы…

«Есть в жизни вечные ценности! Камни и цветочки, например…»

Прошлась немного шумной главной Площадью. Потом до одного из хороших продуктовых магазинов…

«Лучше уж здесь!»

…купила понемногу вкусных деликатесов для старушки Юговой. А также – водку, памятуя о её «стограммовой» реплике. Бутылку вина. На всякий случай. И, немного поразмыслив, чай, кофе и конфеты. Старушки просто обязаны любить сладкое!

И нырнула в метро.

«Первый подъезд, второй этаж, третья квартира. Ефросинья Филипповна…»

Дверь оказалась, вопреки ожиданиям, вовсе не обшарпанной. Приличная дверь. Не такая, конечно, как просто Вовина, выглядящая тут, как фрак в привокзальной пельменной, но вполне себе добротная уместная дверь.

«На пенсию такую не приобретёшь. Может, не так уж она и одинока, эта Югова?»

Отчего-то возникло волнение где-то в солнечном сплетении. Там, где открывается проход. Куда? Куда угодно. У кого – в вегетативную нервную систему, а у кого – и в иные миры. Сашка давно уже не испытывала волнения. Злость – да. Нервозность – сколько угодно. Но она давным-давно не волновалась. Буквально – с детства в солнечном сплетении не было волн. И уж тем более их предвосхищения. Сейчас все чувства внезапно обострились. Как в детстве. Как будто вот сейчас накатит… И ты наконец-то не сочинишь, а заговоришь на всем понятном языке.

«Ерунда. Стоишь в затхлом подъезде у двери «мировой старушки». С чего бы тебе вдруг волноваться?»

Сашка нажала звонок.

– Здравствуйте, юная леди! Я ждала вас, проходите!

Ефросинья Филипповна была торжественна. Платье с кружевным воротником, массивная брошь. Вот только на ногах – овечьи тапки.

– Александра, они так удобны, рекомендую. Сейчас вы можете ходить босиком, вы моложе меня и кровь у вас горячее. Но к зиме – настоятельно рекомендую приобрести. Жаль, что большинство людей только с возрастом начинает понимать, что личный комфорт иногда превыше всего!

У старушки было чисто, чинно и отнюдь не бедно. Не богато, но уютно и продуманно. Очень разумно размещено, несмотря на такую же планировку, как и у Сашки, плюс – не снесенная стена. Или всё-таки минус?.. Но здесь стена была функционально задействована: полочки, крючки. Фотографии в разнообразных рамках. Сашка отлично знала их стоимость, потому что сама не раз облизывалась на витрины багетных мастерских. Но просто рамка – это бессмысленно. Какой смысл в седле, если лошади у тебя нет? Сашке просто нечего было обрамлять.

«За тридцать три года с тобой не случилось ничего действительно достойного обрамления!»

В солнечном сплетении пронёсся отголосок ужасного потока. Того, из сна. Из сновидения. В ушах зашумело, и Сашка почувствовала, что сейчас лишится чувств.

«Скорее – просто тупо шлёпнешься в обморок. Потеряешь сознание, ага. Соберись, тряпка!»

– Александра, садитесь! Вам нехорошо, детка? Вы так побледнели…

«Детка» Ефросиньи Филипповны разительно отличалась от «детки» Сергея Валентиновича.

– Нет-нет, всё в порядке. Уже в порядке.

– Давайте ваш пакет, девочка! Вы же мне его принесли? – старушка улыбнулась. – Так что можете уже расцепить пальцы и вручить его адресату. Я бы и сказала вам, что всё это лишнее и вы зря старались, да не настолько уж я глупа, чтобы быть просто вежливой. Может, всё это и слишком, но точно не лишнее. Особенно – ваши старания. Мне очень льстит ваша забота. Женщинам всегда льстит забота, не правда ли? Нормальным женщинам. Для нормальных женщин забота лишней не бывает.

Сашка молча протянула хозяйке пакет.

– Сейчас я поставлю чайник – что за знакомство без чая? Сервирую наши вкусности, и мы будем болтать обо всём на свете.

«Очень не соответствует образ старушки из супермаркета этой пожилой даме. Или я хреновый психолог. Или она – гениальный мистификатор. Она – не «копия», точно. Старушка – большой оригинал!»

– Это всё внучатый племянник мне так обустроил, – щебетала тем временем Ефросинья Филипповна. – Он мне, строго говоря, сын дочери жены моего покойного двоюродного брата. Голова закружится, пока осмыслишь. Такие родственники, как правило, вообще друг с другом не общаются. Но мы с молодым человеком друг другу не столько зов крови, сколько друзья. А друзья должны друг другу помогать. Вот он и обустраивает мой быт. И деньгами регулярно снабжает, стервец эдакий. Я вроде как против была поначалу – гордыня, знаете ли, Александра. Эта гадость у нас, Юговых, в самом корневище генеалогического древа. У него, кстати, тоже её хватает, – старушка не то сожалела, не то хвасталась, – так он, чучело эдакое, – когда меня жизнь на окраину закинула, и я решила сдохнуть назло всем, – послушание мне такое придумал: как только от помощи вздумаю отказываться – надевать старое пальто и тащиться в супермаркет со своими тремя копейками. Уж как я его тогда ругала, какие слова говорила. Пропал на месяц. Я тут сидела-сидела, думала-думала. И как-то вечером надела это чёртово пальто и пошла в этот чёртов, простите, Александра, магазин. Тоже мне, королева в изгнании, – Ефросинья Филипповна усмехнулась. – А потом уже втянулась. Забава у меня такая нездоровая. Чтобы не забывать, почём равнодушие ста граммов человеческого. И чтобы помнить о благодарности тем, кто действительно дарит благо, если вы понимаете, что я сейчас имею в виду.

Сашка кивнула. Кажется, она понимала, что Ефросинья Филипповна имеет в виду.

Тем временем на столе появились чашки, блюдца, вилки, ложечки, тарелочки и рюмочки.

– Это он! Дмитрий Югов. Митя, – Ефросинья Филипповна всунула Сашке в руки одну из фотографий. Крепкий, мускулистый, голый по пояс парень с твёрдыми, чётко вырезанными чертами лица, держал на вытянутой руке огромную щуку за жабры.

– Красивый, – промямлила всё ещё немного оглушённая Сашка, – хоть сейчас на «мистер Олимпия».

«А нечего было после почти бессонной ночи скакать по кладбищам, ресторанам и сто раз исхоженным достопримечательностям! Ты ещё упади тут, у старушки на кухне, мордой в салат – будешь знать!»

– Все мужчины рода Юговых красивые. Пращур наш, купец Югов, в 1748 году, при Елизавете Петровне Романовой, получил – дословно из летописей: «Право ловить зверей на пустых островах близ Камчатского побережья, с платежом одной трети дохода в казну». Так что характер у мужчин-Юговых самый что ни на есть зверский! С виду. Но нежный-нежный. Если зверя своей породы найдут, – продолжала говорить старушка, не требуя, слава богу, от Сашки взаимной беседы. – Заботливый, упрямец, – она не забрала у девушки фотографию, и та так и сидела с портретом неизвестного ей Югова в руках.

– Давайте, Александра, по рюмочке! За моего племянника! За знакомство пусть пошляки пьют!

Выпив, Ефросинья Филипповна совсем разболталась.

Родилась она в 1921 году – «как раз в столетний юбилей Александровского сада, Александра!» – в обломке семьи купцов, принявшем реалии эпохи и постаравшемся выжить и даже жить хорошо. «Увы, не всем удалось и часть обломков обломка… Иных уж не было, а те были далече, к тому моменту, как я стала женщиной… Но если я сейчас буду рассказывать об этом, то нам и ночи не хватит. Как-нибудь потом…» Всё детство, юность и молодость её пришлись… «На то, Александра, на что пришлись». В сороковом году она вышла замуж – «мы просто стали жить вместе, и всё. Ни по церковным, ни по гражданским законам – не венчаны, не записаны» – и родила сына. А потом наступил сорок первый. Муж Ефросиньи Филипповны с войны не вернулся. И замуж она больше не вышла. «Никогда с мужчиной под одной крышей не жила!»

– Не потому, что женихов не было. На мою красоту даже тогда, в условиях жесточайшего дефицита мужчин, охотники были! И я, не скрою, женщина была до любви охочая. Но чтобы вместе? Надолго? Нет. Я – из редкой породы однолюбов. И я – уже любила. И меня любили. А любовь – никуда не девается. Физиологию можно пережить. Любовь – никогда. Просто моя встреча с мужем всё ещё отсрочена. Вы верите в жизнь после смерти, Александра?

– Не знаю. Иногда мне кажется, что я верю в жизнь до жизни. Верой это назвать сложно. Так… Игры разума.

– «После смерти» или «до жизни» – это только слова. Если любишь того, кто любит тебя, – встреча неизбежна. Вы вместе навсегда. Даже если один из вас вышел за хлебом. Или погиб. Все остальные – не любившие и не любимые – просто жалкие неудачники! – зло фыркнула Ефросинья Филипповна.

Сашка промолчала. Старость нужно уважать в любом случае. Особенно, когда старости почти восемьдесят и позади долгая жизнь. Не рассказывать же ей, что она, Сашка, как раз из этих «жалких неудачников».

– Я закончила исторический факультет университета и всю жизнь преподавала историю в самой обычной средней школе самым обычным средним лоботрясам. Мой сын погиб в возрасте сорока шести лет. Во время ликвидации аварии на одной проклятой АЭС.[9] Его жена ещё раз вышла замуж. Скоропалительно. За давно имеющегося любовника. И уехала с ним в Америку. Ни она, ни внучка со мной не общаются. Перед отъездом моя невестка умудрилась продать мою квартиру – всё, что у меня осталось от ещё – вы подумайте, Александра, – родителей! Урезанное, не однажды отнятое, сто раз переделенное, но в историческом центре города – в этот раз было утрачено навсегда. Врать не буду, кажется, я подписывала какие-то бумаги, но была тогда настолько в невменяемом состоянии, что такого удара от женщины, прожившей со мной бок о бок много лет, не ожидала. Если бы не Митя… – Ефросинья Филипповна промокнула глаза салфеткой. – Меня не бросил только этот, тогда всего лишь шестнадцатилетний мальчишка. Вопреки всей своей родне, еле терпевшей рядом безумную старуху, которую надо было бы сдать в дурдом или в богадельню – да не берут. Защищал, любил, а подрос – чем смог, тем помог. У меня есть крыша над головой, еда и нехитрые развлечения – книги, телевизор и наблюдение за жизнью этого прекрасного молодого человека.

В дверь позвонили.

– А вот и он! – Ефросинья Филипповна с неожиданной даже для бодрой старухи прытью кинулась к двери. Сашка срочно опрокинула свою недопитую рюмку и обнаружила, что всё ещё держит фотографию молодого человека в руках.

«Как дура!»

В солнечном сплетении вдруг стала образовываться огромная прореха, излучающая свет. Сашке стало неловко. Под шум радостных возгласов, родственных поцелуев и приглашений присоединиться: «– Как ты вовремя, дружочек! – Я же пообещал тебе сегодня приехать! Ты же вроде как при смерти была? Отчего же от тебя коньячищем разит? – А мы тут с Александрой выпиваем. Заходи!..» – она успела подумать:

«Ой, как неудобно! Они зайдут, а у тебя в животе дыра. Как в дурацком голливудском фильме. Санечка, пора к психиатру!»

…и рухнула с табуретки на пол.

– Сашенька! – Она пришла в себя. – Саша, отдайте мне фотографию. Вы порежетесь, – тот самый Митя Югов ласково придерживал её голову, пытаясь вынуть у неё из левой руки рамку. – Стекло разбилось. Ерунда. Как вы себя чувствуете?

Сашка разжала руку.

– Извините. Это у меня… ортостатический коллапс. Я резко встала. Кажется… И упала…

«Вот называется – зашла в гости…»

– Ну, пациент скорее жив, чем мёртв. Вот уже и порозовел.

– Александра, – Сашка чинно представилась.

– Дмитрий. Так и будем беседовать – вы лёжа, а я на корточках, – на радость этой ехидной змее? – ласково кивнул он в сторону довольной «змеи».

Сашка резко села.

– Тихо-тихо, не надо так торопиться! Давайте, я помогу вам подняться, – он аккуратно взял Сашу под локоть. – Я прошу вас простить мою неразумную тётку за то, что она обманом завлекла вас к себе в нору.

– Что ты такое говоришь, Митя! Как тебе не стыдно?!

– Мне стыдно?! – мужчина усадил Сашку, собрал с пола осколки и присел рядом. Слишком рядом.

«А здесь, на этих кухнях, по-другому и не сядешь. И не надо так возбуждаться!»

– Понимаете ли, Саша, моя тётушка – или кто она мне там – одержима идеей познакомить меня с «приличной девушкой». Она считает, что тот образ жизни, который я веду, меня не достоин. Она ошибочно полагает, что я страшный бабник. А сама, ветреная, поди уже и не помнит, сколько сердец расколотила вдребезги за свою немалую, не будем кокетничать, жизнь!

Старушка вся расцвела, глядя на племянника.

– О, ну тут вы, Ефросинья Филипповна, ошиблись. Я неприличная девушка, – рассмеялась Сашка.

– Саша, мы же договорились не кокетничать! – шутливо погрозил ей пальцем Югов. – На мой взгляд, вы очень даже приличная девушка. У вас всё на месте – я рассмотрел, пока вы изящно отдыхали на линолеуме.

– Охальник! – рявкнула тётушка.

– Что за анахронизмы, Ефросинья Филипповна?! Я всего лишь говорю нашей гостье, что она очень приличная девушка и очень привлекательная, поэтому я отменяю первоначальное решение высечь вас, а, напротив, хочу побаловать, например, любимым ликёром имени одного известного композитора. Там, моя дорогая, в пакете, который мы с вами покинули в прихожей, услыхав шум в этом холодильнике, называемом кухней. Ещё там твои любимые конфеты и даже гадкий чай в пакетиках. Моя тётушка, – обратился он к Сашке, – разумное существо. Во всём, кроме этого гадкого чая из ароматизированной пыли. Хотя я не раз уже ставил наглядный эксперимент, оставляя болтаться этот, простите, презерватив в чашке на ночь. Тётушка, глядя на несмываемые обычной водой разводы, так и не поверила, что то же самое остаётся в её организме, когда она употребляет помои, полученные из этой смеси, залитой кипятком.

– Ах, спасибо, Митенька! – нежно проворковала старушка. И тут же: – Ты с моё проживи, мерзавец! Тогда и будешь об организмах разглагольствовать!

– Вам наливать, барышни?..

Ещё около часа прошло в подобном же духе. Ефросинья Филипповна не ограничивала себя в ликёре, надо сказать. И потому вскоре сильно «устала» и стала клевать носом.

– Спасибо вам огромное! – от всей души искренне поблагодарила Сашка. – Мне так хорошо с вами, как давно и ни с кем не было. Но мне уже пора. Простите за эпизод падения. Со мной это бывает редко, зато – в самых неожиданных местах. Приличные девушки должны падать в обмороки в своих собственных будуарах на удачно расположенную постель, а я вот – то в обочину носом, то головой о стену, – Сашка потёрла шишку на затылке.

«Ты бы и сказала им, что чувствуешь себя как в семье, но это неудобно, потому что будет принято за топорный намёк. Тебе так нравится этот Митя, что ты никогда в жизни ни скажешь ничего подобного! То есть опять будешь вести себя как копия, а не как оригинал. Ну и пусть. Сам дурак!»

Сашка была несправедлива. А Митя Югов дураком вовсе не был.

– Саша, как джентльмен я обязан вас проводить. Не отказывайте! Вы этим очень разочаруете мою тётушку. Она столько сил приложила, чтобы завлечь меня к себе, потому что, признаюсь честно, на сегодняшний вечер у меня первоначально были другие планы. Но она была так настойчива, что даже выдумала, что ей страшно плохо, что она буквально при смерти, и если я не приеду, то она лишит меня наследства – то есть, очевидно, почётного права её похоронить. Я приехал, напуганный донельзя, и что я вижу? Тётка пьёт коньяк, на полу – тело прекрасной незнакомки, сжимающей моё изображение в бесчувственной руке. Вы же понимаете, Саша, что теперь я не могу вас не проводить.

– Да мне тут недалеко, до следующего подъезда….

– Я готов провожать вас недалеко, до следующего подъезда. Лишь бы Ефросинья Филипповна спала спокойно. Вы не против, тётушка, если мы с Александрой вас покинем, даже не помыв посуды?

– Иди уже отсюда, чёрт ненормальный! – старушка нежно поцеловала сидящего на табуретке племянника в лоб. – Александра, спасибо вам за прекрасный вечер. И хотя этот балбес отчасти прав, и я позвала вас для того, чтобы с ним познакомить… Но дело не в этом. Вам я рассказала то, что давным-давно не рассказывала никому. В вас есть что-то такое… Не знаю. Хорошее, – тётка поцеловала и её.

– Что я вижу? Грозная старуха Югова целует юную деву?! Сашенька, срочно уносим ноги, пусть пребудет в благости ещё немного. Не будем мешать.

– Я не намерен провожать вас до следующего подъезда! – строго сказал Митя Сашке, когда они, наконец, покинули квартиру Ефросиньи Филипповны…

– Да, вы правы. Я и сама дойду. Спасибо за вечер, – пролепетала Сашка.

– Это то самое выражение лица и тот самый ошарашено-вежливый тон, которых я и ожидал. Обрадуйся вы – и я бы немедленно проводил вас до следующего подъезда. Простите, Сашенька, мистификации у нас с тёткой в крови. Это самый лучший способ проверить, соответствует ли что-то твоим ожиданиям, – он взял Сашку за подбородок, – или кто-то, – тихо и медленно добавил он. – Не надо плакать.

– Смеётесь надо мной? Я и не плачу. Я никогда не плачу.

– Нисколько. Серьёзен, как никогда. Ладно, не плачете. Это у вас из глаз рассол течёт, – он промокнул Сашкины щёки рукавом своей футболки.

– Да, действительно слёзы, – она посмотрела не небольшие пятнышки на ткани. – Странно. Наверное, от… духоты.

– А теперь, Александра, мы медленно спустимся с горы… Куда вы хотите направить стопы? Чтобы… проветриться?

– Мне всё равно. Лишь бы не к следующему подъезду.

– Завтра у нас что? Завтра у нас воскресенье. И значит, мы можем гулять всю ночь.

– Вы всё-таки бабник, да?

Она почувствовала, что безумно нравится ему, и потому гадости можно говорить совершенно безнаказанно. Во всяком случае – пока. Плакать она не умеет, а гадости – о, тут она мастер, не нуждающийся в маргаритках и прочей чепухе! Браво!

– Вы мне тоже безумно нравитесь, правда, – Сашка раскраснелась. – Простите за «бабника».

– Не прощу! – он взял её за руку. – Пошли, чемпион по рукопашному ехидству и классической детской злобе. Утопи свой чёрный пояс в мутной луже твоих страхов. Я всё про тебя знаю! – и потащил за собой в густую августовскую ночь.

У порога ворох рук,

На пороге крупно буквы:

ДАЛЬШЕ СТРАШНО – ДАЛЬШЕ ЖУТКО.

За порогом цветы прелестные,

В стороне улыбка за занавескою,

Над порогом дух печали,

А под ним отчаяния,

Называемые смертью нами

И являющиеся страхом.

Порог на крыльце деревянного дома.

Дом стоит на опушке старого леса.

Лес живёт на клочке земли,

Который плавает в большой луже

Из ваших снов.

И все они круглые и летят в вечность,

Описывая сложную траекторию

Вокруг ладони того,

Кто всё про них знает.

Восьмая глава

Сашка пустилась во все тяжкие поиска съёмной квартиры. Для начала отреферировала «частные» объявления в Интернете. То, что было похоже на сколько-нибудь приемлемое жильё, – стоило как тот самый личный самолёт. Или, как минимум, его дозаправка в воздухе.

О самом крохотном и самом загаженном уголке «в центре» тут же пришлось забыть. И о райских кущах «квартиры-студии» тоже.

«Так вот как называется моё нынешнее узилище! Просто Вова срубил бы нехило бабла на голом месте, сдавай он этот «скворечник» с «перепланировкой, евроремонтом, стеклопакетами, итальянской мебелью, встроенной техникой, прекрасным видом на водоём в экологически чистом районе». У них тут всё, что не Капотня, – уже экологически чисто, ага. Даже если учесть отдалённость от метро – всё равно бы жирно вышло… Ты всё время думаешь о деньгах, Санечка!.. Естественно, человек всё время думает именно о том, чего у него нет. Были бы у тебя деньги – милости просим, хоть особняк в центре: «Уютный островок светлого дворянского быта в самом центре современного стремительного мегаполиса». Какие идиоты пишут эти объявления? Стремительный мегаполис гудел стропилами быта…»

Пара писем. Пара звонков и…

– Я не понимаю, за что я должна давать вам деньги сейчас?.. Договор обслуживания?.. Мне не нужно обслуживание. Мне нужна квартира. Смотрим. Устраивает – я плачу комиссионные. Разве вы не так работаете?..

«Приехал из Америки на зелёном венике. Веник поломался, а я здесь остался. Лохотрон 2001 нач-чинает свою работу!»

Промучившись пару дней, Сашка вызвала Зинку Грабовскую на тактический перекур. Придётся слить немного информации для освежения сплетен о себе, любимой. Зинка знает всё. Наверняка у неё есть знакомый маклер. Она не москвичка и снимает квартиру – вполне приличную, кстати, – Сашка бывала у неё в гостях. Совершенно непонятно, как она умудряется это делать на зарплату, которая ничуть не больше Сашкиной, если не меньше, – стройным блондинкам с длинными ногами приплачивают ещё и за внешность, чтобы там ни кричали феминистки; красота, она тоже своего рода IT-технология, особенно при обсуждении совместных проектов со взрослыми богатыми дядями, – но Зинка живёт без соседки. Сама. На окраине. Но сама. Но плохо одевается. Но сама. И не очень вкусно – зато много – ест. Но сама. И помада у неё гадкая. И бижутерия дешёвая. Но сама. И ещё приём на дому ведёт нелицензированный для совсем уже каких-то дур и впаривает им в куцый мозг совсем уж какую-то дурь. На форуме каком-то зарегистрировалась, пару текстов про самооценку девочек в песочницах написала – и девочки повалили засранный кобелями песочек на Зинку стряхивать за никакой результат, зато по цене, сильно отличной от Иркиной. Что лучше? Одна соболья накидка от… или пара сотен самопальных хламид из облезлого кроля? Это кому как: Ирке – Иркино, Зинке – Зинкино. По девочке и песочек. Но всё – сама. И трубы в Зинкиной съёмной квартире мхом не покрыты. И даже душевая кабинка есть. Хлипкая, китайская, но есть.

– Зина, мне нужно снять квартиру, – сразу заявила Сашка о намерениях. У Грабовской азартно заблестели глаза.

– Что, с просто Вовой всё? А этот твой, на чёрном джипе? Мы их с девчонками даже назвали «белый» и «чёрный». Чтобы не путать. При заключении пари: «Кто сегодня за Ларионовой приедет – «белый» или «чёрный»?» – захихикала коллега.

«Ну, всё, понеслось говно по трубам! Послать бы, да… Да ты психолог. Грабовская, кстати, тоже. Но бабьё – всегда бабьё!»

– Зин, мне нужно снять квартиру, – повторила Сашка, изобразив на лице «пионерское»: «Мне так плохо, а ты ещё смеёшься! Друг называется!»

– Да-да, конечно! – тут же «включилась» Зинка и надела «комсомольскую» сочувственно-деловую маску. – Есть проверенная тётка. Агент. Все мои московские пристанища найдены через неё. Ни разу не подвела, не обманула и комиссионные божеские. Да и те – пополам с хозяевами. Я сегодня созвонюсь, отрекомендую. Так лучше. Просто «от Грабовской» многие звонят…

На Зинку в этом вопросе можно было положиться. Основа основ нейролингвистического программирования – житейская «скамеечка» женской премудрости. Всё остальное, включая рекламные и «политические технологии», – придумали потом. Будучи пользователем-практиком, теорию Зинка не любила.

[… – «Моделирование стратегии через вторую позицию восприятия!» Всё! Уноси готовенького зомби. Смотрят тебе в рот и ждут реинкарнации в Заратустру. Перекатывают от левого кармана к правому и мнят себя гениями-переговорщиками!

– Зинка, ну нельзя так не уважать тех, кто несёт нам золотые яички.

– За что их уважать-то? Нести, чтобы перекатывать?! Я же всё-таки умная женщина, не смотри, что не стройная и совсем даже не блондинка. Люди, заслуживающие моего уважения, готовят, а не конспектируют рецепт омлета: «НЛП основывается на том, что сознание, тело и язык индивидуума определяют картину его мировосприятия. И это восприятие, а следовательно, и поведение – меняется в ходе жизни по мере обретения человеком нового опыта. Также восприятие можно изменить намеренно с помощью реструктуризации личного опыта посредством различных техник». Уважаемые мною люди не пишут под диктовку, а делом занимаются. Что ты хихикаешь?

– Ты каждый раз после этих семинаров так злишься, как в первый раз. Я уже давно тексты проговариваю «на автомате». Тут – улыбнуться. Здесь – пошутить. На втором получасе – испуганно вскрикнуть. С этим – грозно нахмурить бровки. Той сказать что-нибудь вроде: «Учитывая, что НЛП – это мета-методика – эпистемология – оно уже само по себе имеет смысл!» В конце дня – каждого похвалить. Несите дневник. Пятёрка. Уже завтра вы почувствуете, как гибкость вашей поведенческой модели догоняет личностный рост!.. Вот видишь, и ты уже хихикаешь.

– Так смешно же!

– Это точно. Я уговорила нашего генерального на прошлом тренинге личностного роста имени нашего высокооплачиваемого художественного свиста вместе с сертификатом вручать каждому лопату. Он мне – зачем, мол? А глазки бегают. «Затем, – говорю, – чтобы на деле постигали применение модели вычитания, которая есть не что иное, как удаление из стратегии элементов, не имеющих функционального значения!» И это ничтожество, но ничтожество, надо признать, умное и временами даже остроумное, шутку моего чёрного юмора оценил – подарочные лопаты заказал. Со слоганом: «Постигни модель вычитания!» Мне, правда, мог бы и премию выписать…

– Применяли?

– Принимали! Торжественно, как пионерский галстук. Во всю ширь методологии. Ни один не улыбнулся, вудуисты хреновы!

– Ты, Ларионова, кого хочешь разведёшь, когда тебе от этого ни холодно ни жарко! – уже вовсю веселилась Зинка. – Пусть спасибо скажут, что ты им половники с дырочками в ручке для бирки со слоганом не втюхала! «От тюрьмы и от сумы…» Ну, пипец!]

Спустя час перезвонила тётка-агент «от Грабовской».

«Зинка на тропе востребованности! Учись, Санечка!»

В результате телефонных переговоров было решено сегодня же вечером смотреть уютную квартирку «всего» за…

– Это потому что срочно! Не опаздывайте! – строго сказала агент.

– У них всегда всё срочно. Не придавай этому никакого значения, – напутствовала Зина. – Крути носом. Щупай трубы. Сомневайся. Потенциальный съёмщик смотрит на хозяев, как на говно.

– А разве не наоборот?

– И наоборот. Это такая игра. Они делают вид, что таких, как ты, – двести в очереди. Ты делаешь вид, что таких, как они – миллион. Это как покер – кто кого переблефует.

– А нельзя честно? Например: «Мне совсем не нравится ваша дыра, но у меня нет другого выхода! И денег, кстати, тоже. Поэтому я могу вам заплатить столько-то и ни копейкой больше!»

– Да, кстати, не забудь: с оплатой коммунальных услуг или без – это важно. Торгуйся с пеной у рта. В Турции на рынке была? Вот так и тут. Уходи. Пусть догоняют. Но не перебарщивай – вдруг у них артрит!

– Может, со мной сходишь?

– Прости, дорогая, сегодня не могу.

Вечером Сашка около получаса ждала тётку-агента в каких-то немыслимых лабиринтах ларьков, подземных переходов и автобусных остановок. Настолько немыслимых, что Москвой это было сложно назвать. После – они вместе ещё около часа ждали «порядочную» хозяйку. Успев скурить пачку сигарет на двоих и обсудить все аспекты нелёгкого агентского бытия. Со слов тётки выходило, что работает она, в общем-то, из любви к таким, как Сашка, а вовсе не за деньги. Потому что это – не деньги. Но если Сашка захочет купить приличную квартиру или дом, то пусть обращается к ней. Вот как раз сейчас буквально даром отдают «один особнячок» на Новой Риге. Потому что «срочно»…

– На почку поменяют?

– Что? – не поняла увлёкшаяся тётка.

– Могу предложить почку за «горящую путёвку» в особняк. Больше нечего.

Та рассмеялась.

– Простите.

– Да, ладно… У каждого своя профессиональная деформация.

– Это точно.

«Спаси, Боже, и сохрани от синдрома коммивояжера с полной шляпой некондиционных кроликов! Сотрудники «канадской компании» последний раз приветствуют вас!»

Анонсированное как «однокомнатная квартира в отличном состоянии, с мебелью» жилище оказалось классическим сараем, в котором даже не удосужились помыть полы. Если в комнате ещё просто клубились «лохматые шарики», то проход по кухонному покрытию – криво брошенному куску никаким образом не закреплённого линолеума – напоминал передвижения по растёкшемуся битуму. Обувь прилипала и отдиралась от поверхности с характерным треском. Под линолеумом зловеще хрустело.

– Чуть запылилось: как прабабушке сорок дней справили, так тут ни разу не были. Немного приберёте, половички постелите из Икеи – и шик, блеск, красота! – уверенно ворковала хозяйка. Тётка-агент согласно трусила головой, мол, чего сомневаешься, Ларионова, – натуральный Версаль!

«Чуть запылилось?! Пылилось, видимо, с девяти до сорока. На «праздновании» которых вы «помыли» полы кофе, чаем и лимонадом. Для пущего эффекта!»

– Тут краник чуть поломан, так вы его плоскогубцами. Ну, или поменяйте. В туалете крышка слегка открутилась, а так всё удобно и даже полочка есть, – перед Сашкой открыли дверь в совмещённый санузел.

«Слегка открученная» крышка никогда не знала ни тряпки, ни моющих средств. Сама ванна вдохновила бы только Дали, падкого до скотологических миазмов, но никак не Галу. «Мебелью» назывались перекошенные кухонные тумбочки и стол, родного брата которого ещё живой Сашкин папа снёс на помойку году эдак в восьмидесятом. Обустройство «залы» было не менее помпезным: продавленный диван, насмерть зассаный покойной прабабушкой, упокой, Господи, её душу. Перекошенный шкаф, натуралистично до ужаса похожий на обрюзгшего пьяницу с подбитым глазом и воспалением тройничного нерва, намертво застыл в пространстве. Шевельни – и всё. Рухнет в придорожную канаву.

– У него слегка дверца перекошена, а ящички вы пока не открывайте – там всякое барахло бабкино, мы ещё не разобрали. А так-то он – ого-го! Из цельного дерева, а не из дощечек, как щас. Проветрите и пользуйтесь на здоровье! – хозяйка подошла к шкафу, протянула было руку, но он самопроизвольно издал такой глухой рык, похожий на упоминание какой-то матери, что она невольно отпрыгнула.

– Ссохся. Погоды жаркие, – извинилась она за шкаф. – Ну, вы уж тут сами… Вот и телевизор есть! – на ободранном столе высился громоздкий ламповый монстр отечественного производства.

«Это уже не хлам. Это – антиквариат!»

– Антенку наладите – и смотрите что хотите. Ну что, вас устраивает?

Сашка посмотрела на тётку-агента.

– Цена-то нормальная! За такую ничего лучше не найдёте.

– Я ещё подумаю.

– Будете долго думать – сдам кому-нибудь другому. Мне срочно, – вклинилась хозяйка. – Я тут вымою, и даже дороже сдам! – тут же обиженно добавила следом.

– Ну, значит, не судьба! – с облегчением выдохнула Сашка.

Под ворчание собственницы однокомнатного ужаса, Сашка с тёткой покинули помещение.

– Фуф! – выдохнула агент на улице. – Это ещё не самая плохая квартира за эти деньги, уверяю вас.

– Ну, знаете, в подъезде вообще можно бесплатно ночевать. И вшей с чесоточным клещом меньше шансов подцепить, спя в обнимку с бездомной собакой, чем на этом… ложе.

– Саша, давайте я вам поищу что-нибудь за МКАД. В Железнодорожном. Или в Одинцово. Время добираться – примерно такое же, а цена – значительно ниже. Вам же, как я поняла, не срочно?

– Не срочно, конечно. Но чем быстрее, тем лучше.

«Это же просто место для бегства, да, Санечка? «Своя», так сказать, берлога. А берлога и должна быть ЗА!»

– Да, пожалуй, вы правы.

– Вот и отлично. Подберу варианты – и завтра же вам позвоню.

– Хорошо. Только встречу давайте назначим на послезавтра, как бы «срочно» не сдавались «берлоги». Завтра я занята.

Агент улыбнулась. Сашка улыбнулась в ответ. Они попрощались и разошлись в разные стороны.

«Нормальная баба. И не такого, видимо, навидалась. Вся такая из себя разодетая Санечка, в штанишках за страшно сказать сколько у.е., ищет угол ценой в пакет кефира. И ни одного лишнего вопроса. И никаких денег в залог трудов. Надо будет ей просто Вовины духи подарить…»

Завтра Санечка никак не могла рассматривать опустевшие островки чужих жизней. Завтра у неё был Митя. Митя, Митенька, Митюша. Чудный, чудесный, мужчина-мужчина-мужчина. А она опять идиот. С той самой первой встречи – идиот-идиот-идиот. Уже вторую неделю идиот.

В ту густую августовскую ночь они просто бродили по городу, взявшись за руки. Он водил её «своими» маршрутами, целовал в закоулках и на скамейках, они пили кофе с виски в каком-то ресторанчике. Он рассказывал-рассказывал-рассказывал. И Сашке было так интересно слушать… Но он рассказывал не то, что обычно рассказывали ей мужчины. Дмитрий Югов относился к той породе, представителям которой вряд ли когда-нибудь потребуется помощь психолога. Он был здоровый – во всех смыслах, живой подвижный человек. А не чурка в костюме Адама, нашпигованная заученными правилами, но забывшая момент обретения души. Напрочь забывшая и потому не умеющая его вновь и вновь вызвать к жизни. Ему – не надо было вызывать. Он и был этим моментом.

О чём он рассказывал? Разве Сашка могла забыть? Например, о том, как в двадцать лет отрастил себе длинный «конский» хвост, выкрасился в чёрный цвет, таскал на голове широкополую шляпу, за тульей которой была монетка. Вырисовывалась чёрная шляпа

С монеткою в десять центов.

Театр теней? Но если бы…

Сверху у шляпы розовый парус

Из розы заката лепесток алый

Он выгибается в потоках лунного света,

Дующих в спину,

И гонит меж рифами чёрных ветвистых скелетов

Берёз и осин

Мою шляпу,

С монеткою в десять центов,

К центру вселенной…

А в центре вселенной – всё. И осень, и ветер, и электрички… Выходишь на платформу

Изжёванного Мягкого Снега

с ночной электрички

в жёлтых разводах —

как если бы

вдруг

загорелась лампочка

в пыльных и липких углах

коммуналки…

Эта картинка —

кусочек афиши,

шелестя, отслаивается

от тумбы моего тёмного знания,

и глаза прилипают

к очертаниям зданий,

и ветер разносит по ним

обрывки вчерашних людей

в ритме джаза,

и я, имитируя

движения кошки,

ловлю среди них

последний увядший лист…

Мы становимся бисером,

танцующих капель

безводного океана,

все бывшие интересы

теряют смысл,

разбросанные клочками

газетных строчек…

Пустое говорить нам,

что это не то всё,

что на самом деле,

было бы более точным

слушать

из положения ниц…

[– Представляешь, он так и сказал: «И совсем другая музыка…» Или вот: «Все мои корабли сожгли те, кто считает себя моими врагами…» Ирка, он такой, как ты. Он – танцует.

– Мужчина не может быть таким, как я. Такой, как я, мужчина – это демон. Даже не крупный бес. А реальный страшный такой демон. Так что пусть он лучше будет просто мужчина-мужчина-мужчина.

– Мужчинский мужчина!

– Это не всегда хорошо… Так вы так ничем таким женско-мужским и не занимались?

– Нет. Представляешь? Даже не хотелось. Нет, ну, не то чтобы не хотелось. Но всё было так… Не смейся! Так эфирно, так воздушно.

– Ага. «Я летаю. Я в раю!»

– Не кривляйся. Всё было именно так! Он самый чудесный из всех, кого я знала.

– Наконец-то ты влюбилась…

– Всё не так просто, Ир.

– Ну, начинается. Всё проще простого на самом деле. Но ты так завралась… Не людям. Не этим своим мужичкам. Ты завралась самой себе. Так у многих происходит. Я бы сказала – у большинства… Сперва ты выдумываешь маленькую ложь. Ну, например, про то, что ты боишься темноты. Ты так долго и упорно твердишь эту ложь, что из темноты начинает проступать что-то. Или кто-то. И вот ты уже веришь в эту тобой же придуманную ложь. И со временем ты настолько проникаешься ею, пропитываешься насквозь, что она становится частью тебя самой – неотъемлемой частью! Неправ был наш любимый Карл Густав Юнг. Психоз – это не затопление индивидуального сознания архетипическими бессознательными содержаниями. Психоз на самом-то деле – это борьба сознания с архетипом. Заканчивающаяся полной и безоговорочной победой сознания. Что мешало тебе сказать этому мужику такое простое слово – «люблю»? Это рвётся из тебя. Но нет. Сознание не дало. «Мы первый день знакомы!», «Да у него куча баб была!», «Он вообще мальчишка – какие-то тридцать пять! Мне подавай мудоносца постарше, попотрёпаннее – моё сознательное к этому привыкло, мне другое не подходит!». Что приуныла?

– Ты права. Я даже рифмы эти свои ему не смогла рассказать… Вдруг рассмеётся?

– С другими тебя это не заботило.

– Меня другие не заботили.

– Ладно, он тоже хорош. Полюбилась баба – хватай и беги. Смирение – самая паскудная форма тщеславия. Особенно – мужского.

– Не передёргивай старика Ларошфуко. У него была скромность. И точно не было слова «паскудная».

– Это потому, что наверняка неправильно перевели… Ни о чём тебя так и не спросил твой Митя?

– Нет. Было такое ощущение, что слова уже близко, но… Вдруг как посмотрит в глаза – и весь мир кружится… И просто молчит. Отчаянно так молчит. Возьмёт себя в руки – и снова… танцует.

– А потом?..]

А потом, когда Сашка включила телефон, пришло сразу несколько сообщений. От просто Вовы: «Где ты шляешься?» и «Дрянь, если опять «командировка» – пеняй на себя!» И от дяди Серёжи: «Детка, я так соскучился, завтра прилетаю, очень хочу тебя видеть. Целую». А я… смеясь, брожу ПОД

И НАД

И лабиринт нам не сват и не брат.

Бояться встречи с Минотавром

И умереть от голода —

Было бы забавно,

И летучих мышей увидеть отраду,

Когда порвется нить Ариадны.

Интересен был бы, наверное, также,

Укус змеи.

Все мои корабли

Сожгли те, кто считает

Себя моими врагами.

Что ж, остаётся только

Пойти сквозь стены.

Ведь для того, чтобы летать по воздуху,

Нужен простор

И совсем другая музыка…

Владимиру Викторовичу Сашка настрочила: «Ночую у Ирки. Ожидая тебя, можно сдохнуть, воскреснуть и снова сдохнуть». Сергею Валентиновичу просто послала смайлик. Дмитрий Югов тактично отошёл в сторонку.

«Ну да. Захочет – сама расскажет. Всё правильно. Наверное…»

– Я предпочитаю не знать, чем бешено ревновать. Захочешь – сама расскажешь. Решаешь ты, – он легко поднял её на руки. – Куда вас отнести, юная леди? К дому упрямой старухи Юговой, ко второму подъезду?.. У тебя испортилось настроение, Сашенька? Прости, кажется, это именно я его тебе испортил.

В такси они ехали молча. Но её руку он не выпускал.

Проводил ровно до подъезда.

– Завтра я позвоню.

– Я буду ждать…

А на круглой бордельной постели никого не ждал просто Вова. И просто храпел. Сашке было некуда идти. Дмитрий Югов той ночью ей ничего не предложил. А она, как и положено любой уважающей себя психованной суке, утопила архетип ясности в глубокой мути сознания.

«Все уважающие себя психованные суки больше смерти боятся отказов. Чего ещё? Например, выглядеть глупо. А как ты сейчас выглядишь? Глупее некуда. Крепко спящий просто Вова и тупая дура Санечка… Здра-авствуйте, Василий Пименович!»

Сашка вышла на балкон и, прикуривая одну от одной, встретила рассвет. Было прохладно. Погода, взглянув на календарь, опомнилась. Сентябрьские ночи. Ранняя осень.

«Раненая. В голову… Ах, Василий Пименович, если умирать – так умирать до морозов. Потом закапывать тяжело. Впрочем, на всякий случай надо написать завещание с указанием меня, Александру Ларионову, кремировать. Надеюсь, к тому моменту, как моя телесная оболочка покинет этот бренный мир, мне будет что завещать, кроме пепла. И – главное – кому. Пожалуй, сегодня впервые я захотела ребёнка. Не вообще ребёнка. А ребёнка от Мити Югова… Забудь. Он мог бы и…»

На другом конце города Дмитрий Югов в своей почти пустой квартире с остервенением колошматил подвешенную к потолку вместо люстры боксёрскую грушу. Серия за серией, серия за серией, без передыху. По нему градом катился пот. В завершение каждой очередной серии он выкрикивал такое, что услышь это та прекрасная девушка – не в жизнь бы не поверила, что ещё недавно именно этот молодой мужчина рисовал ей в блокноте лёгкими штрихами «аристократа, сливающегося с тростью». И рассказывал про кролика, бегущего по ничейной земле. Старичок эрдель Фёдор осуждающе вздыхал в глубине коридора.

– Перестань ворчать, старый ханжа! Тем более что из нас двоих именно я вот это самое существительное с вот этим самым прилагательным. Я!!! А вовсе не она!

Девятая глава

Лучше московской осени может быть только следующая московская осень.

«Дожи́ли – и то хорошо!»

А ещё лучше – подмосковная.

В неизбежно наступившем утре понедельника Сашка позвонила Грабовской и попросила отмазать от службы. Отключила телефон и поехала за город. Где ещё подумать о жизни, Вселенной и вообще, как не посреди начинающегося разноцветья перелесков. Где в будние дни – никого. Где… Окрестных сел безмозглые просторы,

Окрестных кущ осенних грибизна,

Окрестных баб платки с прямым пробором.

Такая вот Россия – не Москва.

«Электричка в одиночестве – это не только страшно, но и хорошо… Электричка из воскресенья. Воскресенье – не воскресение, Санечка, а день первый, не так ли?»

И он начался со скандала. Просто Вова проснулся, разумеется, не в настроении. Потому что: а) Санечка где-то шлялась всю ночь! и б) посмела звуками своей жизни его разбудить.

– Я должна была сидеть мышкой и немо восхищаться твоим сном?

– Могла просто прилечь рядом, – неожиданно мягко и ласково сказал он.

«Как всегда «неожиданно». Оксюморон… Знаем мы эти ваши «резкие» переходы, Владимир Викторович. Но больше я на эти “качели” не введусь. Будь осторожнее, Санечка! Сейчас он начнёт то, что начнёт. У него всегда после скандалезного ора неудержимая потребность в сексе!»

Скандал был для просто Вовы лучшим афродизиаком.

«Психоэмоциональный садизм?..»

«Правильная девушка» непременно бы выбежала без шапки в ночь холодную, расхристанная и простоволосая, но не отдалась бы «супостату». Или, схватив в руки кинжал или саблю, возопила: «Не приближайся! Иначе я убью себя!» Но, во-первых, было московское прозаическое сентябрьское утро, Санечка была не расхристанная, а как раз только-только привела себя в порядок. А после ванной она бывала необыкновенно хороша – нежно-розовая, с зачёсанными назад мокрыми волосами. А уж после вчерашней приятно-бессонной ночи она просто вся светилась… Иным прелестницам стрессы лишь добавляют одухотворённости. Особенно – приятные стрессы. Ни кинжала, ни сабли поблизости не было, а хватать в руки единственный тупой столовый нож… Его сперва разыскать надо. Да и Сашка была самой обыкновенной неправильной девушкой. Поэтому и занялась с просто Вовой тем, чем занялась.

«И, что самое омерзительное, – получила своё удовольствие!»

Слава богам, после этого он быстро испарился из квартирки, пробурчав что-то невнятное про дела. А то мог бы и дальше завалиться спать прямо тут, на эту самую кровать-«шарлотку». Так что Сашка была ему благодарна. Она приняла душ, сварила себе кофе и обнаружила на сосновом столике некоторую сумму денег.

«Хм… Что-то падают «расценки». Делай я это за деньги, а не «по любви»… В конце-концов – я стройная образованная блондинка! «– Ты же говорил, что она аспирантка МГУ, а она – проститутка! – А одно другому не мешает!» Из какого-то фильма… Язви, Санечка, язви. Что тебе ещё остаётся?»

Налив любимую «ведёрную» чашку кофе, Сашка достала из шкафа старого плюшевого медведя и посадила его на подоконник:

– Вот, любуйся городом. И не ворчи, что спрятала тебя в шкаф. Что?.. Ты чуть не ослеп в этой темнице? Ты же плюшевый! Плюшевый медведь не может ослепнуть! У тебя же глаза-пуговицы! Ну, не обижайся, пожалуйста. Это была злая шутка, прости. Но я упрятала тебя в этот шкаф для твоего же блага, чтобы ни один из них над тобой не смеялся! А представляешь, если бы просто Вова взял бы да и снёс тебя на помойку, а? С него бы сталось, как за здорово живёшь и безо всякого спросу! Купил бы мне взамен какого-нибудь попсового теддибира размером с небольшого носорога, усадил бы его на этот сексодром – и привет! Так что в шкафу ты, по крайней мере, выжил. И к тому же, чтобы не скучать, мог воображать себя, например, Наполеоном в изгнании. С той только разницей, что никто не травил тебя мышьяком. Так что не всё так плохо, я считаю… Отряхни пыль, старик! Ты мне сегодня нужен как друг, товарищ и брат. И сообщник. Ты не против переехать от меня к одному милому молодому человеку?.. Ну, чего ты разнервничался? Тоже мне, боевой товарищ! Это тест. Не для тебя, глупыш! Ближе тебя у меня никого нет, какие могут быть тесты? Проверка – для него. Хотя вчера ночью мне казалось, что ближе него у меня никого нет. Но с тобой-то мы давно и не крестимся, потому что нам не кажется. А вот он… Когда он рядом – вопросов не возникало. Но и у него не возникало никаких вопросов, вот в чём дело… В общем, решаем так: если этот молодой человек рассмеётся – ты – Медведь Ларионов – никуда не переедешь. Если нет, то… Не знаю. Если нет – вернёшься в этот шкаф. Чего лапами замахал? Где угодно лучше, чем в этом шкафу? То-то же! Так что пока сиди и не жужжи. Грейся на солнышке. Санечка будет немного сублимировать одним из лучших известных ей способов. За утреннюю гимнастику можно считать экзерсисы с просто Вовой… Что ты сказал? Повтори!!! Ага, боишься?! То-то! Никакая я не сука!.. Не подливай масла в огонь, ладно?.. Кофе хочешь? Правильно. Плюшевым медведям кофе вредно. Коньяк?.. А нету! Мы его весь с Василием Пименовичем выпили! Всё, молчи и не мешай мне!

Она присела за столик, закурила и некоторое время задумчиво смотрела в окно…

«Ни Уму, ни Сердцу от Бога

1. Партократия Ума (сердцу)

– Ты падко, милое, на стиль,

созвучье, спевку и улыбки…

– И что с того?

– А алгоритмы?

Сонеты правил?..

Одного

не можешь ты понять, лукавя,

что разделённая постель

со временем забыть заставит

бесстрашье дел и чувств апрель…

– Гротеска ясностью ты упоён, мой друг,

но солнце сядет, сделав круг,

над обозримой тебе далью, —

ты спустишься в зелёный луг

питаться падалью печально…

Не спорю – твой полёт высок

при свете дня

и гениален

любой закон из свода правил,

как нежность выстрелом в висок…

Но несвободой бытия

ты дышишь

одинок…

Печали

лик строгий и божественный

тебя не встретит на пороге

женственности…

– Посмотрим, милое моё,

не видящее власть причин,

Как долго сможешь оставаться

Ты просто Женщиной Мужчины…»

– Вообще-то это будет триптих! – строго сказала она медведю, закончив. – Но я пока остальные две части не хочу писать. Интересно, почему он не звонит? Как ты думаешь, это удобно – позвонить первой?.. Дождёшься от тебя совета. Хорошо бы и мне вот так сидеть и тупо пялиться в окно. Что я ему скажу? «Митя, привет! Я недавно, буквально пару часов спустя после того, как мы расстались, испытала неплохой оргазм, но ты не подумай плохого – этот мужик меня когда-то сильно выручил, да и вообще – неплох в постели. Но видеть я хочу тебя и только тебя. Я и в постель с тобой хочу, но ты не приглашаешь. Нет-нет, в тебе я нисколько не сомневаюсь. Мы обнимались и целовались, а я – девочка взрослая. Слава богу, могу определить потенциал… Почему ты не пригласил? Меня даже импотент дядя Серёжа… Ка-ак?! Я не говорила тебе, что кроме этого мужика, с которым я только что переспала – позывной «Просто Вова», – получив, признаться, удовольствие, у меня есть ещё один – вежливый такой, весь из себя интеллигентный импотент? Странно… Мне казалось, говорила… Он меня ни разу не выручал, в отличие от не импотента. Но зато он вывозил меня за город, у него настоящий камин с настоящим огнём, и ещё он покупает мне тряпки. Не камин, разумеется, а импотент. Тот, что не импотент, тоже покупает. Правда, всё реже… И – да – в собственности не импотента я живу. Но импотент близок к тому, чтобы переселить меня под крышу своего особняка с живым камином, не будь я психолог! Жена будет жить в городской квартире или вообще где-нибудь в Лондоне, а любимица – психованная Санечка Ларионова, стройная образованная блондинка – в особняке. И, ты не поверишь, я его в Интернете «подцепила», кто бы мог предположить, что там водятся состоятельные мужики?! Не самый плохой расклад: два ничего себе мужика, обоих, если поднапрячься, можно на себе женить, – не находите это благоразумным, Митя?.. Нельзя сразу обоих? Думаете, вообще не стоит напрягаться? Да я и не особо-то умею, если честно. Вот если бы вы, господин Югов… Что? У вас нет камина? Это, конечно, нехорошо. Но я согласна на вас и без камина. Только вы определяйтесь быстрее, а то мне жить негде и так выпить хочется, что только сигаретами спасаюсь… Хотя вдруг вы обычный такой физик-лирик, бренчите на гитаре и не задумываетесь о завтрашнем дне? Живёте в съёмной квартире и ничто мирское вас не беспокоит? Тогда что?.. Беседы о высоком под копеечный полуфабрикат? И так всю жизнь? А если то, что вчера было, не более чем магия момента? Очарование новизны?.. Вдруг вы – такой же, как и я: ВСЕ покупаются на нашу иллюзию эмпатии разновидности: «как будто всю жизнь вас знаю»? Митя, вчера ночью мне показалось, что я в вас влюбляюсь, а сегодня утром я вас уже ненавижу… Амбивалентность – один из симптомов шизофрении. А кто не амбивалентен? «Нет, ты назови!..» Кстати, я только что незаметно для себя перешла с вами на «вы». Хотя вчера наше обоюдное «тыканье» было таким уместным. Представляю себе, как вы меня ненавидите после того, как я не так давно испытала чувство глубочайшего удовлетворения не с вами!»

В этот момент медведь шлёпнулся на пол и издал короткий мучительный рык.

– Ты совершенно прав! – Сашка бросилась поднимать. – Такого ему говорить нельзя. Может не понять. Но даже если я несу откровенную чушь, – Сашка сделала строгое лицо, – то это ещё не повод такому старику, как ты, биться головой оземь и рычать на меня! Это я живу как на вулкане, а не ты! Я бы охотно сидела в тёмном шкафу вместо тебя. Если бы только знала, что Югов придёт и вытащит. Стряхнёт пыль. И, всё узнав, скажет: «Ерунда! Пошли со мной…» Только не прогуляться, а навсегда-навсегда. Все они – лгуны. И он тоже. «Я всё про тебя знаю!» Как же… Наверняка у него у самого – три жены и пятеро детей. Чудес не бывает. А он – не мальчик и вряд ли противоречил до тридцати пяти лет своей мужской природе. И уж точно вовсе не обязан соответствовать представлению о единственно верной природе вещей от Санечки Ларионовой. Живи он сам, он бы точно меня в койку затащил! Меня все туда приглашают. Так что… Может, он именно сейчас делает с кем-нибудь то же, что так недавно делал со мной просто Вова. И это ужасно! Не то, что делал со мной просто Вова. А то, что Митя Югов может делать то же самое ещё хоть с кем-нибудь, кроме меня. А если он сейчас не со мной, то… Тебе хорошо!!! Ты – плюшевый!!! – вдруг заорала Сашка на ни в чём неповинного медведя.

В туалете её рвало минут десять.

Умывшись, она целый час тупо смотрела в стол. Даже не курила. Думая лишь об одном: как бы собраться с силами, пройти сквозь проклятый подъезд, дотащиться до супермаркета и купить бутылку водки. Выпить её всю. И отрубить хоть ненадолго это паскудное сознание.

Раздался телефонный звонок.

«Если это будет не он – его больше не будет!»

– …Да?

– Сашка, я разбудил тебя?

– Нет!!! – она завопила радостнее и громче, чем подобает девушке, ещё час назад навсегда возненавидевшей ожидаемого абонента. – Митя! Почему ты так долго?

– Я боялся тебя разбудить. Я жду тебя около второго подъезда. Выходи.

Воскресный день был прекрасен. За ним последовала не менее прекрасная ночь. Мужская и женская…

[– Почему ты не пригласил меня к себе вчера?

– Потому что я идиот. И потому что я боялся, что у тебя есть с кем проводить ночь.

– Я всегда уходила с юношеских дискотек в гордом одиночестве, представляешь?

– Ты? Не верю, чтобы такая красавица могла быть одна.

– Вот именно! Никто не верит – и не верил, что такая красавица может быть одна.

– Ну, и ещё я подумал, что у меня тут – какая-то монашеская келья, вовсе не для приёма прекрасной дамы. Чем я смогу её удивить? Тем, что у меня голые стены, сплю я на полу, а из мебели у меня – экран на стене и одна полка для книг, и та в туалете? Говорю же: «идиот».

– Ага. Новая философия дизайна: стиль «аскет-сибарит».

– Прекрати хихикать, Сашка. Я, конечно, не аскет, но и до сибарита мне далеко… Саша…

– Что?

– Не хочешь ли ты…

– Хочу!]

…после которой наступил неизбежный понедельник.

«Что за мерзкая манера перебивать? Ну, не менее мерзкая, чем говорить «Саша…», смотреть в глаза и молчать. Что ты хочешь спросить? «Есть ли у тебя кто-то?», «Дать ли тебе денег?», «Выходи за меня замуж!». Что?.. Можно же сказать уже хоть что-нибудь. Потому что я не знаю, что ты хочешь мне сказать. Но я точно знаю, что ты боишься меня обидеть… Хотя никто и никогда не был так нежен, так умел, так осторожен, так долог и так… неразговорчив на действительно интересующие его темы. Я, Югов, умею всего лишь отбивать подачи…»

– Я отвезу тебя на работу.

– Отвези меня, пожалуйста, на Белорусский вокзал. Не пойду «в присутствие». У меня сегодня более важные дела.

– Хорошо, Сашенька.

«Или спроси. Или не будь так мрачен. Не то я подумаю, что ты действительно идиот! Но, с другой стороны, медведь пристроен. И Митя вовсе не смеялся. Да и пёс его очарователен. Жаль только, пришлось запереть его на кухне. На некоторое время. Времена… Зато с ними обоими очень весело гулять. И никто никого ни о чём не спрашивает. Собаки – потому что им и так всё понятно. По запаху… Ирка бы оценила. А мужчинам и женщинам ничего не ясно. Но этот хоть лишает меня необходимости врать. Своим тактичным молчанием. Слишком тактичным. Или тактическим?»

Дмитрий Югов не был ни идиотом, ни бабником в обычном смысле этого слова. Дмитрий Югов был крепким мужчиной тридцати пяти лет, привыкшим полагаться на себя и только на себя. Так же он привык полагать на себя ситуации и проблемы попавших в поле его жизни – пришли ли они туда навсегда сеять разумное, доброе, вечное или случайным мусорным ветром занесло, как фантик из окошка проносящейся мимо машины. И ещё – Дмитрий Югов относился к редчайшей породе мужчин, способных отличать друг от друга: влюблённость, увлечённость, страсть, сексуальное влечение, патологическую зависимость, навязчивую идею. В самый первый момент. В его жизни всего этого было уже достаточно. А в Сашке Ларионовой всё это стало тем, что и нужно мужчине, для того чтобы было снова начало быть. Любовью.

Он просто не хотел совершить ни одной ошибки.

Разум управляет чувствами. Чувства – обманывают разум. Так они и борются друг с другом за власть, забыв о том, что правление без служения – бессмыслица. Круг замыкается: дети проигрывают жизнь в подкидного «дурака» со ставкой в один щелчок по лбу.

Митя родился на два года раньше Сашки в том же городе, в такой же обычной, как и у неё, семье. Необычные семьи тогда были редкостью в среде «прослойки». Его мать и отец родились в Белокаменной, ходили в одну школу и до сих пор – тьфу-тьфу-тьфу – живы и здоровы. А так-то – всё тот же такт, милосердие, жертва… Погоня за мечтой сменяется погоней за удачей. Погоня за удачей – дисквалифицируется в карьерный рост. Карьера – упирается корнями в неглубокий горшочек добычи материальных благ. А материальные блага – рано или поздно примиряют с любой действительностью. Да к тому времени уже и возраст… А пока… Они переезжали с одних квадратных метров на другие, меняли плохую мебель на лучшую, вовремя оплачивали коммунальные счета, покупали сыну пистолеты, книги и пластилин. Ездили в Крым и устраивали дружеские кухонные вечеринки. В общем, ничем не отличались от миллионов других таких же семей. Вот только парнишка вышел слишком уж… «с характером».

Митя хорошо учился в школе. Пугающе хорошо – не путать с «отлично». Мог бы стать гордостью среднего общеобразовательного заведения, если бы… не фон совершенно вопиющего свободомыслия и отвратительной склонности всё называть своими именами: глупость – глупостью, подлость – подлостью, хамство – хамством. Фрондёр. Хотя, когда того требовали обстоятельства, Митя Югов мог стать непревзойдённым ритором и софистом. Его мало кто мог «переболтать». Как-то раз он в одиночку держал оборону перед большим педсоветом по обвинению в… Неважно в чём. Важно, что вышел не просто оправданным – настоящим победителем. Кого-то наказали. Кого-то – заставили извиниться перед девятиклассником. А в десятом – на выпускном экзамене по литературе – Митя получил тему сочинения: «Героика в произведениях советских поэтов». Пока Югов вспоминал школьную программу, ему в голову пришла забавная мысль. Он быстренько написал на «опечатанных» районо тетрадных листах коротенькую поэму «про войну» и всё последующее разлинованное пространство заполнил убористым почерком: критическим разбором своего собственного опуса. Митю вызвали в кабинет к директору. На сей раз – на рандеву без свидетелей.

– Югов, что ты натворил?! – директор шлёпнул на стол сочинение.

– Написал экзаменационное сочинение на тему: «Героика в произведениях советских поэтов»! – не моргнув глазом, отчеканил Митя.

– Да ты знаешь, что тебе за это будет? – схватился за сердце хозяин средней школы, представив, что и ему «за это», пожалуй, достанется. В те далёкие времена с тем, «что написано пером», одним топором было не обойтись.

– По-видимому, оценка. Точнее две. За грамотность. И за содержание. Уже проверили? К грамотности претензии есть? К содержанию?

– Нет… К грамотности нет. А вот содержание… – памятуя исход прошлогоднего педсовета и продемонстрированные Митей Юговым чудеса казуистики и ораторского искусства, директор был очень осторожен в формулировках. И уж тем более – в обвинениях.

Митя держал паузу.

– Что это? – наконец нежно спросил он Митю Югова, ткнув пальцем в рифмованные столбцы.

– Поэма. Или, если быть точным, – произведение советского поэта.

– Так, значит, ты, Югов, поэт?

– Да. Я знаю все стихотворные размеры, перечислить? – У Мити в глазах запрыгали черти, но он их быстро приструнил и продолжил очень серьёзно: – И неплохо рифмую. И написал стихотворное произведение на соответствующую тему. О герое Великой Отечественной войны – воине Советской Армии. Значит, я – поэт.

– Советский? – аккуратно уточнил директор.

– Непременно. Поэт, являющийся гражданином Союза Советских Социалистических Республик, не может быть никем иным, как только и только советским поэтом.

– Дмитрий! Но ты же не член союза писателей! – директор схватился за последнюю надежду.

Митя Югов тщательно – с чувством, с толком, с расстановкой, – перечислил директору школы советских поэтов, не являвшихся членами союза писателей. Директор схватился за голову и отправил выпускника Югова за дверь. Хотя явно хотел отправить куда подальше.

За сочинение Митя получил две оценки: «отлично» – за грамотность и «хорошо» – за содержание. Ему аплодировала вся школа.

И этот же мальчик-отличник промышлял игрой в преферанс на деньги. Что тут скажешь…

После школы Югов не стал поступать в институт, чем привёл своих интеллигентных родителей чуть ли не в шоковое состояние. Хотя они к его выходкам были уже давно приучены. Лет с шести, когда он первый раз ушёл из дому. Вернее – из детского сада. Путешествовать. В девять лет он хотел улететь «к бениной матери из этой страны» на вертолёте с педальным приводом. И, что характерно, – вертолёт построил. Что с того, что тот не полетел?.. В десять – реконструировал Бородинскую битву: из пластилина, спичек, картона, красок и бог знает чего ещё. На огромном листе фанеры, занимавшем чуть не всю его комнату. Пластилиновые солдатики всех родов войск, как наших, так и французских, были воспроизведены с ювелирной точностью. Родители очень гордились, восхищались талантом и потому перепрыгивали через всю эту «панораму», терпя неудобства и даже не заговаривая ни о какой художественной школе: Митеньку уже однажды отдали в музыкальную – хватало воспоминаний. А потом он всю эту красоту подпалил. Потому что война есть война, так что и реконструкция войны – дело натуралистическое. Ну, и потому что надоело. Потушил, конечно, насладившись видом пылающих «редутов». Родители были в шоке. В четырнадцать стал чемпионом Москвы по акробатическому рок-н-роллу. И бросил это дело. Чтобы пойти на карате. В пятнадцать – нарастил мускулатуру при помощи простого железа и своего невероятного упрямства. Талантов и энергии ему было отвалено столько, что хватило бы на десятерых. Но именно поэтому он никак «не мог определиться». Так говорили родители. Сам он не понимал, почему это нельзя заниматься всем сразу? Многие и многие из тех, кто «занимался своим делом» казались ему туповатыми и убогими. «Гордыня». Так говорил Митин отец. Какая же тут гордыня, если такой талантливый юноша не поступает в институт? Ах, особая, извращённая форма гордыни? Может быть, может быть… А, может быть, свой путь? Отец махнул рукой. «Делай, что хочешь».

Митя немного поработал в какой-то конторе… программистом. И отправился в армию. Продемонстрировав не раз и не два и там своё умение выходить из любых жизненных ситуаций с честью и пользой для себя. Ну, например, организовал ремонт солдатской столовой в обмен на обещание демобилизовать его точно в день приказа. Ремонт, как и было обещано младшим сержантом срочной службы Юговым, был завершён в срок. А вот с отпущением на гражданку в день приказа его попытались «кинуть». Типа, каждый сверчок знай свой толчок. Каждый. Но только не Югов. Чуть не совершивший военный переворот в части, чтобы вырвать обещанное. Вырвал, не сомневайтесь. Ещё и лекцию офицерам о чести напоследок прочитал. И ему не только за это ничего не было, но ещё и со слезами провожали. Не то раскаяния, не то облегчения.

Вернулся домой и поступил в институт. Чтобы бросить. И тут же поступить в другой. Чтобы вскоре бросить и его. Знание давалось ему настолько легко, что просиживать штаны «по программе» он не просто не видел смысла, а не мог физически. Любой застой претил его натуре. Поэтому он перешёл в режим прослушивания лекций. По истории религий – в одном ВУЗе. По русскому и литературе – в другом. По философии – в университете. «А диплом?!» – недоумевала мать. «Наша крыша – небо голубое», – напевал сын – и отправлялся на год с геологоразведочной партией простым рабочим на просторы Средней Азии.

Что касается женщин – тут Сашкины предположения были недалеки от истины: Митя Югов не только не противоречил, но и весьма потворствовал своей мужской природе. Азарт плейбоя сочетался в нём с изысканным обаянием, против которого не могли устоять дамы всех возрастов, конфессий и матримониального статуса. И всё бы им масленица, если бы не абсолютный Митин космополитизм в отношении гендерных алгоритмов и врождённое Дао души. Приручить Дао? Нонсенс. Лишь «меч Дао» с устойчивым успехом приручал юных и не очень фемин, стремящихся если не прильнуть, так хоть прикоснуться к источнику не понятной для них силы.

«И кто сказал, что Сатана – мужчина? Подопытные Мефистофель, Асмодей, Воланд – нормальные такие мужики-бесы среднего возраста. А Сатана – точно одинокая баба в вечном поиске…»

Просто девушки сменялись просто девушками, частенько сосуществуя параллельно. Потом, когда от круговорота стало подташнивать, Югов решил создать «семейный очаг». Точнее – охотничью заимку – ну, то есть место, откуда можно поглядывать в мир через слюдяное окошко, вспоминая о богемском хрустале. Завёл себе постоянную девушку – на пару лет годами старше себя, тихую и неприметную. Квартиру обставил, девушку приодел, девственности лишил – к двадцати семи годкам она так и не удосужилась от неё избавиться. Девица была до одури покорная: если Митя назначал встречу и опаздывал, а хотя бы и на пару часов, она терпеливо его дожидалась, не сходя с условленного места. Сидела и книжицу читала. А когда не ждала – пела в церковном хоре. Он и сам немного поучаствовал – просто обожал приобретать новый опыт (или ставить опыты на себе?): у него оказался прекрасный, что называется – бархатный, баритон.

Изменял ей Митя направо и налево, а также вперёд и назад, вовсе за измену это не считая. Он её обеспечивает, заботится, она – горя не знает, чего ещё? А то, что он творит за порогом очага – в групповых оргиях участвует, с андеграундом травку по подвалам курит или устройством жизни всех доставшей своими несчастьями упрямой старухи Юговой занимается, – её не должно волновать. Её и не волновало.

Преданная, как собака, с той разницей, что, в отличие от маленького ещё «старика» Фёдора, не позволяла себе приблизиться к «хозяину» без разрешения. Такая это была странная девушка.

Может быть, просто любила?

Не раз, не то чтобы в минуты раскаяния, а скорее – просто на досуге, Митя Югов размышлял о казусе безответной любви. И пришёл к выводу, что подобное имеет место быть. Ну что ж, никто и не ждал от Бога безупречности кондитера, выводящего розочки на торте. Нет, Дмитрий Югов эту девушку, конечно, не обижал. Он даже повенчался с нею по её единожды высказанному вслух пожеланию. Но в ЗАГС не пошёл. А она, видимо, опрометчиво считала, что подобные союзы заключаются на небесах. Митя же Югов точно знал, что запись в книге актов гражданского состояния на земле значит куда больше, чем забавный ритуал церковного венчания. И уж куда большего «гражданского» мужества.

– Зато мы теперь всегда будем вместе, – тихо шептала счастливая «новобрачная».

– Ты и правда полагаешь, что проход с горящей свечой в руках и разукрашенными кастрюлями над головами гарантирует мужчине и женщине совместное пожизненное заключение в вечности? – уточнял Митенька, опрокидывая в себя стопку ледяной водки.

– Митенька, не богохульствуй! – тише шёпота восклицала «супруга».

– Бога я не хулю, применяй слова исключительно по их назначению. Напротив – возношу ему хвалу за создание ледяной водки и вкусной селёдки. Я говорю лишь о том, что если это на самом деле так – то какая же там адова мука, на небесах. Души вынуждены страдать до скончания веков из-за ошибок их глупых тел. «Я подаю Богу уже двадцать пятое прошение развести душу раба божьего такого-то с рабой божьей такой-то, а мне в ответ из небесной канцелярии какой-нибудь младший ангел-клерк отписывается: «У вас было девяносто восемь лет, чтобы решить свои семейные проблемы на земле! Мы тут на небесах такой ерундой не занимаемся! Вы вот пишете, что не успели, что вам, мол, времени не хватило. И вот вам наш совет, от души, так сказать: «Для того, чтобы стать временем, надо сначала стать демоном!» Для этого отправляйтесь прямиком в ад – то есть по месту загробной прописки рабы божьей такой-то, в ваше совместно нажитое потустороннее хозяйство!»

Она лишь тихо улыбалась в ответ. Без него – так же тихо плакала. И молилась. За него.

«Если я когда-то и вправду решу связать себя с женщиной навсегда – на земле и на небесах – я не только потащу её в ЗАГС, связав по рукам и ногам – если будет сопротивляться, но и перевенчаюсь в храмах всех религий по очереди. Это будет даже забавно: каждый год – свадьба… Как же все они хотят халявных гарантий. С непременным условием одинаково конвертируемого хождения «страховки», что на земле, что на небесах», – усмехался про себя Митя.

Эта тихая преданная женщина демонстрировала воистину христианское смирение, чем иногда Митю восхищала, изредка – примеряла с миром, но большую часть времени – раздражала.

Из тихой гавани он вскоре отправился в плавание по штормовой страсти. Это было закономерно. Тишину иногда хочется встряхнуть децибелами, непрерывную покорность сменить на ежесекундную базарную скандальность, миссионерскую позу – протестировать в условиях психических перегрузок.

В «тихой гавани» он оставил квартиру, светлую память и твёрдую уверенность в том, что после смерти раб божий Дмитрий Югов пришвартуется здесь навсегда. И ещё её сердце, проникшееся формой религии, но так и не напитавшееся духом веры, согреваемое чисто «женской» мыслью: «Не будет тебе на земле ничего и ни с кем по-настоящему!» Она даже не сообщила ему, что по церковным законам можно, вообще-то, и развестись. А без этого – будь ты перевенчан на всех вершинах мира хоть самим Папой Римским, хоть живым очередным воплощением Будды – «штамп» о «браке» недействителен. Догма – она догма и есть, будь ты ангелом, демоном, человеком или же самим Господом Богом.

Женщины – твари. Святоши – мерзкие твари. А женщины-святоши…

Страсть на некоторое время превратила жизнь Мити Югова в бардак. Вернее – потребность бардака была в нём на тот момент настолько сильна, что материализовала страсть. И не одну… Развязные, как на подбор. Плюс-минус красивые, плюс-минус умные… Плюс-минус. От плюса до минуса и обратно – в один день. В один час. В один миг. Но…

«Только в книгах демоны живут вечно…»

…Оставив очередной даме, как и положено, квартиру и ежемесячное содержание – потому что по дороге безумия как-то нечаянно вышел вполне себе симпатичный и ни в чём не виноватый здоровый ребёнок, – Митя познал все «тяготы и лишения» шантажа плодами чресел «первого года службы».

«Классический бабский психоз», – усмехался демон из-за спины времени, подсовывая Югову ещё один счёт на содержание. Ну да, иначе отчего бы он лишился ещё одной квартиры и ещё одной машины? С этой – какой из них? – была и вовсе тоска: котлеты и телевизор. Зачем?.. Ах, да… «Отбил девушку». Купил билет и назло кондуктору пошёл пешком. И она хотела жить с ним долго и счастливо, прострачивая занавески и тетешкая карапуза. Ага. Ещё одного. И ещё одного уже тетешкала ещё одна девушка, – в то же время в другом месте. Так вышло.

«Хули там уже… Грешен. Но грех, видимо, не самодостаточная коллизия. Иначе разве были бы прекрасны наши дети?» – думал Митя Югов.

Даже умные мужчины верят в «детские» сказки.

…Некоторое время он жил совсем один.

Дело было вовсе не в этих несчастных женщинах. И не в их – доводящем до безумия – желании остаться с ним. Дело было в том, что Митей Юговым невозможно было «напиться». Он был неисчерпаем. Из тех, рядом с кем хотелось быть, невзирая на его нежелание, издевательства и непредсказуемость. Он был омутом. «Глазом» циклона, куда засасывает всех – от мудрого человека до безмозглого насекомого. Пространственно-временной воронкой.

Так что Сашка ошиблась. Хотя и была недалека от истины. Жены – в его трактовке этого слова – у Мити Югова не было ни одной. Детей у него было трое. И ни одного из них он не «любил до безумия», имея на сей предмет примерно Сашкино мнение. Любить кого-то только потому, что ты был соучастником его создания? Оставьте. Помогать – да. Нести ответственность? До определённого предела – смотри «В мире животных». Любовь же – чувство, плевать хотевшее на гирлянды долгов, яркую «макушку» вины и «подснеженные» шары обязанностей не на вашей ёлке. Митя Югов никогда не укладывался в рамки общепринятой морали и навязанной нравственности. Будучи при этом куда благороднее и добрее «правильных» мужей, выплачивающих треть от официальной зарплаты бывшим официальным жёнам. Выворачивающих наизнанку на долгих судах грязное бельё. Всё в пятнах того, что прежде они называли «любовью». Он был просто честен. Не только с ними. С самим собой.

Вот такой он был, Дмитрий Георгиевич Югов, потомок древнего купеческого рода, благородный хулиган, честный врун и азартный не игрок. Он умел быстро зарабатывать шальные деньги – на чём угодно: от организации выставок, PR-кампаний и юридических лиц с ограниченной ответственностью до устройства судеб с ответственностью неограниченной даже в рамках скоротечной человеческой жизни. И так же быстро тратил их на себя, родных и близких, а также – на влюблённости и страсти. Снова зарабатывать – и снова сливать «в никуда».

Он объездил всю Европу и значительный кусок Азии. Побывал в жарких пустынях и на высокогорных перевалах. Послушником в мужских монастырях и узником таёжных зимовок. Он не боялся ни костров, ни горящих щепок, ни выжженных пепелищ. Ни чужих слов, ни собственных поступков. И…

Впервые в жизни испугался. Сказать что-то не то. Сделать что-то не так. С этой девчонкой. Для неё. И для себя.

– Для нас, понимаешь? – говорил он Фёдору, благоговейно взирающему на ритуал хозяйского бритья через приоткрытую в ванную комнату дверь. – Наверняка у неё – три мужа и пара детей. Чудес не бывает. А она – не девочка… Ладно-ладно, не рычи. Конечно – девочка-девочка. Я имел в виду лишь календарный возраст. Что? Пахнет, как девочка? Ах ты старый хрен! Это моя женщина! У тебя есть резиновая уточка!.. Всё равно! Вряд ли она противоречила до тридцати трёх лет своей женской природе. И уж точно вовсе не обязана соответствовать представлению о единственной верной природе вещей от Дмитрия Югова. Живи она сама, она бы точно меня в койку затащила! Меня все туда приглашают. Так что… Может, она именно сейчас делает с кем-нибудь то же, что я так хотел с ней сделать. И это ужасно! Не то, что я хотел с ней сделать. А то, что кто-то, кроме меня, может делать то же самое с Александрой Ларионовой. А если она сейчас не со мной, то… Тебе хорошо!!! Ты-то – старый эрдель!!! – вдруг заорал Митя на ни в чём не повинного пса.

И его внезапно вырвало…

– Чёрт! Брился бы опасной бритвой – зарезался бы на хер! – он швырнул поломанный станок в мусорную корзину. – Эй! Феодор, чего убежал?! Солдат ребёнка не обидит! Подь сюды, усатый отрок, отец Димитрий за ухом почешет.

Пёс притрусил к хозяину и подставил бородатую морду.

– Как думаешь, уже проснулась? Уже удобно звонить?.. Грушу я уже порвал. Жалко. Хорошая была. Ты да эта груша – мне больше ничего не надо. Кроме неё. Но для неё я этот мир в бараний рог согну, понимаешь? Для нас… Такая, типа, прожженная сука. Со старым плюшевым медведем за пазухой. Всё, что удалось из неё окольными путями выговорить – так это только плюшевого медведя. – Югов улыбнулся. – Блядь! Мне тридцать пять лет и я всю ночь колотил грушу и пытался сосредоточиться на старом плюшевом медведе. Чтобы не сосредотачиваться на других… её мужчинах, – Югов застонал. – Ставь чайник, Митенька. Сладкий чай – это хорошо! Сахара много не бывает. Приторный чай с лимоном – опиум, облегчающий страдания.

– Феодор, это уже маразм? – спросил верно сидящего и трепетно смотрящего за каждым движением хозяина пса. Эрдель недовольно зарычал. – В ЗАГС? – Митя вопросительно приподнял бровь. – Фёдор наклонил голову, и завилял обрубком хвоста. – Дети – хрен с ними, ложек с мисками худо-бедно на всех хватит. А если она замужем? – Пёс наклонил голову в другую сторону и состроил ухмыляющуюся мину. – Да, действительно, кого и когда это останавливало? Не буду ей звонить отсюда. Позвоню, когда буду близко. Если она не ответит или ответит не то или не так – пойду убью старуху Югову. Топором. Унаследую квартиру и буду, сидя на подоконнике, дрочить на Сашкины следы на грязном асфальте. А когда руки отсохнут – обе, – сдамся властям и поеду далеко-далеко – пеньки косить под бдительным присмотром… Не делай такую морду, бородатый, побрею! Ну, всё, всё… Папа шутит.

Эрдель Фёдор был старым, умным и донельзя сообразительным псом. Но он не очень понял, о чём конкретно сейчас папа шутит. О том ли, что он убьёт старуху Югову топором, или о том, что побреет? Или, наконец, о том, что будет дрочить на следы какой-то Сашки, которую он, Фёдор, ещё, признаться, не нюхал совсем уж лично – но запаха, исходящего от хозяина, вернувшегося под утро до одури счастливым и до безумия несчастным, для собаки вполне достаточно. Кажется, про следы папа не шутит. Ну, как старому кобелю, про следы ему понятнее всего. Но люди – такие противоречивые, такие странные… Иногда за такой сукой бегут, теряя тапки, честь и достоинство, что… А догонят – и смотреть страшно, и как дальше жить непонятно. А за чудесной, прекрасно пахнущей – не бегут. Почему? Ладно, два мира – два Шапиро. Всё равно не понять.

Надо ли уточнять, что Сашку при личном обнюхивании Фёдор одобрил безоговорочно? Было, конечно, немного обидно, что его заперли в кухне с этим плюшевым… Можно подумать, чего он там не видел такого? Приличная опытная собака – тихо бы спал себе в коридоре! Забыли даже матрас кинуть. Будешь лаять, хозяин ещё и по морде треснет. Не больно, конечно, но обидно. Эх, плюшевый, люди такие люди… Вот вы, например, плюшевые, принимаете людей такими, какие они есть. А мы, собаки, сразу чуем людей такими, какие они есть. И ни нам, ни вам, плюшевым, не надо заниматься с человеком тем, чем эти двое прекрасных людей там, в комнате, сейчас занимаются. Становятся одним. И никак не познают себя самоё…

«Не познают или не признаются?»

Эрдель аккуратно стащил мишку на пол и, положив на него голову, смежил веки. Жарковато в кухне. Хотя и сентябрь. Не боись, плюшевый, не укушу и слюней не напущу. Я когда бодрствую и сытый – я не слюнявый. А тут, на кухне, я хрен усну. Потому что я не привык спать на полу, пусть даже и с плюшевым медведем под го…

– Сашка, иди сюда, только очень тихо. Он уже в возрасте, но всё равно чуткий, собака. Смотри, какая идиллия!

– Как ребёнок! Митька, мне интересно, собаки думают?

– За всех собак я не поручусь, но Феодор – старый думатель.

– Мыслитель, – поправила Сашка.

– Мыслитель – это мыслитель. А Федька – думатель.

Сашка улыбнулась. Ах, если бы можно было раствориться в этом воспоминании и ни о чём, ни о чём не думать посреди этих величественных белых берёз. Ни о жизни, ни о Вселенной, ни о вообще. Только помнить спящего на медведе умного эрделя. И руки Мити Югова. Она уже около часа сидела на толстом пне в роще, что наискосок от Бородинского музея. Пора собираться обратно, в мир, где, увы, нельзя ни о чём не думать, а надо что-то делать. С Сашкиных колен соскользнул листок, вырванный из блокнота. Она даже не заметила.

Если кто-нибудь подобрал, он мог бы прочесть сонет, написанный беглым Сашкиным почерком:

«Руки

Мите Югову

Когда с любимою игрой

Пресытишься до неги,

И сладострастья непокой

Отступит, смежив веки,

Коснись легко руки и нить

Запястья обхвати,

Той, что одна могла любить

И плакать от любви.

Слегка по пальцам проведя,

Переплети в замок.

Почувствуй, в дрёму уходя,

Меж вами тонкий ток.

Ни взгляд, ни плач напомнят о разлуке

В урочный час. А трепетные руки».

Но никого, кто бы в урочный час проходя этой рощей, мог бы подобрать и прочесть, не нашлось. Только плохо говорящий, какой уж там – читающий, – по-русски таджик на следующий день наколол отсыревшую за ночь бумажку с расплывшимися чернилами и равнодушно отправил её в мешок для мусора. Территория музея-мемориала под открытым небом регулярно и весьма тщательно убиралась.

Да и всё равно… Сашка была не готова сказать Мите, что она – та одна… Она была уже готова принять, а не отбить подачу. Но он не торопился подавать… Если кто-нибудь

Подошёл бы ко мне

И сказал:

«Я прошу вас, возьмите меня

В те края,

Куда сами идёте вы

Снежным вечером!»

Я сказал бы: «Конечно, пойдёмте!

Тем более, что вряд ли

Дойдёте

Вы со мной до конца…»

«Я бы дошла. Но ты – не зовёшь… «Это поэзия, Малыш!» Хорошее кино. Со счастливым концом… Кино, Санечка. Всего лишь кино. Тоже своего рода поэзия. Ты же так ничего и не надумала, не правда ли? Фёдор, и тот практичнее тебя – в любой кухне подушку найдёт. Вот и ты пока просто сними квартиру. Озаботься, наконец, прозой жизни. Лучше позже, чем никогда. Наверное…»

Телефон она включила уже в электричке. Из него сразу посыпались сообщения. От просто Вовы: «Надо серьёзно поговорить». От дяди Серёжи: «Детка, вчера после прилёта было столько дел… Страшно по тебе соскучился… Санечка, нам надо серьёзно поговорить». И от Мити. «Сашка…»

Почему-то именно последнее привёло её в страшную ярость. Она выскочила в тамбур. Закурила…

«Что, «Сашка…»? Что?!!»

Самым гадким было то, что его сообщение пришло в ряду других. Ничего особенного. Всего лишь особенности современных IT-технологий.

«Ну и пошёл в жопу!.. Вот тебе и привела в порядок мысли и чувства…»

Горечь следует тушить язвительностью. Сашка набрала номер просто Вовы.

– Где ты? Что это за шум? Почему тебя нет ни дома, ни на работе? – А и действительно, зачем здороваться с предметом твоего интерьера? У горшка же не спрашивают, почему он разбился. Сашка набрала в лёгкие воздуха и досчитала до трёх. «Раз… Два… Три…»

– Здравствуй, Вова. Я в пригородном электропоезде «Можайск – Москва». А может, «Гагарин – Москва». Я ещё не до конца разобралась в особенностях жизнедеятельности пригородных электропоездов. Но они очень шумят. И «что это за шум» – как раз шум электрички. Дома меня нет, потому что меня нет дома. На работе меня нет, потому что я не пошла сегодня на работу, а отправилась побродить по Бородинскому полю.

– Саша, не язви. Прости меня, что я вчера унёсся… Но у меня правда были дела.

– Ерунда. Я привыкла. Если честно, даже хорошо, что ты вчера так быстро ушёл. О чём ты хотел со мной поговорить?

– Не по телефону. Давай сегодня вечером.

– Только не в квартире.

– …Хорошо. Где ты хочешь?

– В ресторане. Только не в твоём. А в рыбном, что через дорогу, на сваях в луже.

– Да, знаю. Хорошее место.

– Я буду там в девять вечера.

– До встречи.

«Ну, значит, он действительно хочет со мной поговорить. Иначе бы так коротко и по существу он не разговаривал. Посмотрим, что за операцию вы подготовили, Владимир Викторович. Вернее – послушаем.

Теперь «дублёр». Вчера, небось, разбирался с делами текущей жены или со своим «мальчиком» утренник новогодний заранее готовил. А может, действительно перелёт – дела – устал. Он же взрослый бизнесмен средней потасканности, так что иногда правда – просто правда…»

– Сашенька, детка, я так рад, что ты позвонила. Мобильный у тебя отключен… На работе сказали, что тебя сегодня нет. Ты не заболела?

– Нет, Серёжа, я здорова, как лошадь. У меня были дела…

– Санечка, солнышко, мне надо с тобой серьёзно поговорить.

– Я умею читать. Говори.

– Не по телефону. Давай сегодня вечером.

– Сегодня не могу. Я устала от сегодняшних дел. И вечером хочу ничего не делать. И даже не говорить. Не говоря уже о том, чтобы говорить серьёзно.

– Сашенька, а что там так шумит и почему ты так кричишь?

«Раз… Два… Три…»

– Электричка шумит. А я её перекрикиваю – всё просто.

– А завтра?

– Завтра я не буду перекрикивать шум электрички.

– Завтра ты сможешь со мной поговорить?

– Смогу.

– Я заеду за тобой на работу.

– Не надо. Завтра в девять вечера в рыбном ресторане, что через шоссе от моего дома. Рыбный ресторанчик такой, на сваях. Найдёшь.

– Я знаю этот ресторан.

– Вот и отлично. Завтра в девять.

«Они оба знают! И оба – могут… И даже ты ещё можешь!»

Мите Югову Сашка звонить не стала. Он-то ни о чём серьёзном не хочет с ней говорить «не по телефону»? Не хочет. Не знает. Не может. А по телефону говорить о несерьёзном – бессмысленно. Тем более, перекрикивая шум электрички.

Она завернулась в кофту вместе с сумочкой и уснула. Спала очень крепко до самой Москвы.

«Вас мучает бессонница? Замучайте её электричкой!»

Десятая глава

Ровно в девять вечера Сашка была в рыбном ресторане на сваях. Ещё на подходе она узрела припаркованный в непосредственной близости от «побережья» просто Вовин джип.

«Ваш выход, «Белый»!»

Он уже сидел за её любимым столом. Просто потому что это был самый удобный стол. Пятиугольников умел выбирать удобные позиции.

«Странно, что он не был заказан, этот стол. Обычно ближе к десяти вечера сюда съезжаются сердитые дяди вовсе без женщин…»

– Привет, Вова. Это мой любимый стол в этом заведении. Как ты угадал?

– Я не угадывал. Для того чтобы знать, чем ты занимаешься и что ты любишь, мне не обязательно постоянно быть рядом с тобой.

«Многообещающее начало. Надеюсь, он сейчас не достанет из-под стола автомат Калашникова? Покричит. Выгонит. По морде даст, в худшем случае… В худшем ли?..»

Сашка демонстративно дождалась, пока подошедший официант подвинет стул, и молча присела напротив.

– Его тоже зовут Антон.

– Кого?

– Этого официанта.

– А кого ещё зовут Антон?

– Того, что обслуживал нас после эпизода «чудесного спасения».

– А-а-а…

– Ты не знал?

– Знал. Я тебя сюда позвал не для того, чтобы об официантах говорить.

– Это я тебя сюда позвала.

– Я заказал тебе текилы. Четыре по пятьдесят.

«Ну, хоть об этом помнит!»

– Спасибо. Мне сразу нахрюкаться или мы вначале будем серьёзно говорить?

– Мы будем говорить в процессе. Что будешь есть?

– Ничего. Лайм. Я должна заботиться о фигуре, сохранять, так сказать, товарный вид. А текила и так калорийная.

– Как знаешь.

Просто Вова был как-то совершенно бесцветен. Сашка понятия не имела, чего от него ожидать, несмотря на всю свою профессиональную психологию.

«Может, их в армии кодируют? Это тоже из какого-то фильма…»

Бесстрастный официант поставил перед Сашкой четыре рюмки текилы, солонку и нарезанный лайм.

– За что пьём?

– Тут хорошо знают твои привычки.

– Просто у него хорошая память.

– Просто тебя сложно забыть.

– Так за что пьём?

– За это и пьём. За твою незабываемость.

Сашка пожала плечами и, лизнув соли, опрокинула рюмку. Закусывать не стала.

«И так кисло…»

– Саша, выходи за меня замуж, – спокойно произнёс просто Вова.

«Ё!.. Хорошо, что текилу успела проглотить!»

Она молча опрокинула вторую.

– Я не вижу другого способа избавиться от патологической зависимости от тебя. Я уже всё перепробовал.

– Дрова… Колокола… – Сашка прыснула.

– И даже других баб, – серьёзно продолжил он.

– Зашибись! Если уж и это не помогло, действительно, остаётся – только оформить… Акт гражданского состояния!

– Саша, не ёрничай. Я совершенно серьёзно предлагаю.

– Вов, помнишь, как-то после очередной нашей ссоры… Ты тогда закрылся в сауне и не открывал мне, хотя я скреблась туда, как покинутая собачонка… Я нашла в тамошней гардеробной – не потому, что искала, а потому что меня заинтересовали какие-то альбомы, стоящие в самом неподходящем месте на самой неподходящей полке, – фотографию твоей жены. Помнишь? – Он кивнул.

– Забавно. Хочешь что-то спрятать – положи на самое видное место. А если хочешь, чтобы обязательно нашли – запрячь получше… Так вот, я напомню. Ты мог подзабыть детали. Ты вышел, как обычно ни в чём не бывало. И, увидев у меня в руках фотокарточку, взвился по новой. Я даже ничего сказать не успела. Да и нечего мне было говорить, если честно. Я всего лишь любопытна, как все женщины. Ты орал, что эта женщина – мать твоих детей. Что она перетерпела все муки рядом с тобой – год просидев рядом с твоей больничной койкой. Что никому, кроме неё, ты не скажешь никогда слова «люблю». И так далее, и так далее, и так далее. Я просто даже не знала, что ответить. Потому что мне было совершенно нечего отвечать. Я уважала и уважаю эту женщину и за твоих детей, хотя никакого особенного героизма в деторождении не вижу. И за бесконечные госпиталя. Особенно теперь, зная твой характер. Но ты так орал тогда… Кстати, именно тогда я и поняла, что не хочу жить с тобой под одной крышей. С тобой, с твоими воспоминаниями, с твоей женой, с твоими детьми, с твоей жестокостью, с твоим самодурством и, главное, – с твоим огромным чувством вины. А ты говоришь, замуж… Замужество предполагает любовь. Ты не знал? Скорее всего, тебе нужно жениться именно на твоей бывшей жене. Так часто бывает, поверь. Она одна способна вытерпеть все твои «характерологические особенности». Потому что любит тебя. Это так очевидно. Вова, я тебя не люблю. Это честно. Ты – никогда не скажешь мне слова «люблю». Какой смысл?

Сашка выпила третью и, махнув официанту, заказала кофе. Просто Вова молчал. Мрачно. Она прямо таки видела, как ворочается его мозг. Он не был глуп, отнюдь. Просто патологическая привязанность превратилась в навязчивую идею. А все свои идеи – деловые или навязчивые – просто Вова привык реализовывать. И сейчас он в оперативной обстановке рассчитывал коррекцию пути.

– Саша, – наконец он заговорил, – если «да» – мы с тобой всё оформим по-людски, включая брачный договор, если тебе так будет спокойнее. Вплоть до мелочей. Тебе больше всего нравится третий этаж? Отлично. Я обставлю его под твой вкус. Я куплю тебе машину. Оформлю её на твоё имя. Хочешь – работай. У тебя забавная служба. Не хочешь – не работай. Просто будь со мной. Если «нет» – ты навсегда убираешься из моей жизни. На обдумывание – неделя.

«Вот это по-военному, мужик! Срок ультиматума истекает через неделю! «Конечно, не срочно» превратилось в «надо срочно искать квартиру!» Или?..»

Просто Вова встал и кинул на стол деньги. Гораздо больше, чем стоил его чай и Сашкины кофе-текила. Просто Вова всегда платил кредиткой. Причём никогда не оставляя даже самых жалких чаевых.

«Аванс. Чтоб не забывала, чьи в лесу шишки. Грубо. Но честно…»

– Ровно через неделю я тебе позвоню. Потому что если я услышу «нет», то пусть я хотя бы смогу не видеть тебя. Если ты, конечно, сама не появишься раньше, чтобы сказать мне «да». Я и так еле сдерживаюсь, Саша. У тебя такая тонкая шея… Можешь, конечно, ещё пару раз встретиться с господином Боровиковым до того, как… определишься. Но больше никаких пародий на моей территории.

– А не пародий?

Он стремительно вышел из ресторана, забыв даже прикрыть покалеченную руку пиджаком. Владимир Викторович Пятиугольников редко демонстрировал её миру.

«Во как! Всегда знала, что выдержки тебе не занимать, несмотря на твои истерики. Всё-таки я неплохой психолог. Несмотря ни на что. И ни на кого… Забавно. Про Боровикова он знает. Ну что ж… ожидаемо. Что будем делать, Санечка? Что нам на это скажет твоё «Я»? А твоё «Оно»? «Тень»-то, вишь, заливисто хохочет, паскуда…»

Сашка допила текилу.

«Очень по-просто-вовиному. Сделать предложение руки и, так сказать, сердца и оставить выпившую даму одну посреди всего остального. Как ты там сказала? «Эпизод спасения»? Да уж… По утверждённым регламентам этого говённого мира «эпизод спасения» – одна штука бесплатно. За всё остальное надо платить. До квартирки, конечно, недалеко. Но тем не менее. Третий этаж его особняка действительно весьма неплох…»

Ровно сутки спустя Санечка сидела за тем же столиком.

«Что-то «Чёрный» опаздывает… Интересно, что о тебе сегодня подумает бармен? То ходила одна-одинёшенька, эдакая скромница-прелестница, тургеневская девушка. И вдруг – в понедельник – один, во вторник – другой!.. Осталось только Югова притащить сюда в среду. Почему он не звонит?.. Чем занимается Сашка Ларионова – уже наплевать и растереть? Паузу выдерживает? Нет, ты не будешь сейчас нагнетать тревожность. У тебя тут сегодня развлекательное шоу номер два…»

– Прости, детка! Безумные пробки, – мягкий, вкрадчивый дядя Серёжа поцеловал Сашку в макушку.

– Господи! Что ж ты так пугаешь! У меня чуть мысли наружу не вырвались!

«А вот просто Вова заранее выехал. У него, между прочим, такие же пробки!»

– Ты, солнышко, никогда особо, по-моему, и не сдерживалась от озвучивания того, что думаешь.

– Ошибаешься. Ты просто мало меня знаешь. Что я думаю – не дай бог… – Сашка шутливо махнула рукой. – Так о чём будем серьёзно говорить?

Дядя Серёжа подошёл к «прелюдии» куда основательнее. Они поужинали, выпили кофе и только после этого, на десерт, он заказал Сашке стакан виски и начал «серьёзно говорить». Причём говорил действительно серьёзно и с некоторой даже деловой жёсткостью. Да, женат, Сашка не ошиблась. Давно. Но «никаких отношений», каждый живёт «своей жизнью».

«Ага. Потрясающе оригинальный текст. Знаешь, что эти фразы обычно означают? Ты знаешь, ты – умный. Ты – живёшь своей жизнью. А жена – живёт тем, чем живёт…»

Развестись он с ней не может. Во всяком случае, пока… Слишком много «юридических моментов». Они, конечно, решаемы, со временем… Но и не в этом дело. Жена к тому же больна. По-женски…

«Вечная сказка о белом бычке. Вот шельма!»

…Нет-нет, дело вовсе не в половой жизни, хотя её уже давно и нет…

«Как я её понимаю, дорогой… У тебя и на стройную блондинку-то не встаёт. Могу представить, как он не встаёт на одну из фотографий семейного альбома. Поди, три баяна воспоминаний и представлений порвёшь, пока выманишь «черепашку» из «панциря»!»

Он очень любит детей. Сын – уже взрослый и скоро будет жить своей самостоятельной жизнью. А ему так хочется маленькую девочку. Красивую. Такую, как Сашка.

– От меня? – хихикнула Сашка, прервав плавное воркование Сергея Валентиновича.

– Ну разумеется. Чему ты смеёшься, детка?

– Ты просто так всё излагаешь… Как будто потенциальному деловому партнёру расписываешь перспективы взаимовыгодного сотрудничества.

– Отчасти это так, Саша. Я поселяю тебя в загородном доме. В том самом, где мы с тобой недавно были. Там никто не жил, так что… Я знаю, что для такой, как ты, – это важно…

«Ах, как мы всё понимаем. Кроме разницы между «для такой, как ты» и «для тебя».

– Я, солнышко, занятой человек. Поэтому все эти встречи – это приятно и хорошо, но было бы лучше, чтобы ты скорее определилась. Ты ни в чём не будешь нуждаться, абсолютно ни в чём…

– А если мальчик? – перебила Сашка.

– Что?

– Если родится мальчик? Я так понимаю, что я ни в чём не буду нуждаться, если соглашусь родить тебе красивую маленькую девочку? А если будет мальчик? Или девочка, но вовсе не такая уж и красивая? Если, если, если…

– Никаких «если», я полагаю, не случится. Мне подойдёт и мальчик. Некрасивых детей не бывает, особенно если мама так хороша собой.

– А гарантии того, что ты спустя некоторое время не выкинешь меня на улицу, как только тебе подвернётся очередная стройная образованная блондинка, готовая сразу пойти на тройню через ЭКО,[10] а?

– Мы составим договор. Рожаешь – особняк твой.

– А если я страстно полюблю или решу выйти замуж за более представительный особняк?

– И это пропишем… – дядя Серёжа деланно рассмеялся. – Саша, ты мне очень нравишься. Безумно. Будь я моложе и беззаботнее, я бы сказал, что я тебя люблю. Но то, что я тебе предлагаю, – больше любви, извини за откровенность. Тебе тридцать три года, в твоей красивой головке слишком много всего, ты никогда не сможешь определиться с тем, что тебе надо. Молодость и красота – быстро портящийся товар. Я же обеспечу тебя материально и окружу заботой. Тебя и нашего ребёнка. Не так уж и мало, поверь. Я не так глуп, как кажусь тебе порой.

– Ну что ты. Я никогда не считала тебя глупцом, даже когда ты особо удачно прикидывался. И поэтому я хочу спросить тебя, умного. Почему я? Поищи ещё. Вполне можешь найти девочку лет двадцати – двадцати пяти. Для деторождения однозначно лучше, чем тридцать три. Да и сэкономишь скорее всего, может, всё двушкой в Бирюлёво обойдётся.

– А вот это уже иррациональное. Видимо, именно то, что в иерархии нематериальных человеческих ценностей стоит чуть выше прочего и называется любовью.

– Мне вчера замуж выйти предложили.

– Господин Пятиугольников, надо полагать?

– О! Вы, ребята, не братья случайно?..

– Сложить один плюс один и навести справки в этом тесном-тесном мире мне не так уж и сложно. Да и ты – не девочка с временной регистрацией. Хотя… Ты, Санечка, так и не выписана из квадратных метров далёкой родственницы твоего бывшего мужа. Не удивляйся, детка. В IT-технологиях тоже есть свой… кракелюр. Не делай такое грустное личико. Улыбка идёт тебе гораздо больше… Меня не удивляет такое поведение Пятиугольникова. В отличие от тебя, он не мог об этом забыть. Это ещё одно звено той цепи, на которой он собирается тебя держать. У него, конечно, есть свои козыри – он предлагает тебе официальную печать в паспорт. И только после этого кнута ты получишь свой первый пряник. Я же – как только ты переедешь ко мне – в один день решу вопрос с твоей пропиской.

– По сравнению с тобой у него не только этот козырь, – Сашка криво усмехнулась.

– Решать, детка, тебе. Что же касается твоих укусов на предмет моей… э-э, мужской состоятельности… Не скрою, мне больно. Но взрослый и опытный мужчина знает немало способов доставить удовольствие женщине. Коль скоро она без этого никак не может.

– Серёжа, можно вопрос из области иррационального?

– Тебе, Санечка, всё можно…

– Вот вы оба, такие распрекрасные, такие расчудесные, уже некоторое время знаете о существовании друг друга. Оба в меня по очереди этим самым тыкаете – и как?.. Сердечко не пошаливает?

«Докатилась-таки до сарказма. Фу! Глупо! Тебе деловое предложение делать изволят, а ты ведёшь себя, как последняя дура на собеседовании… Такого унижения полным половником я ещё никогда не хлебала!»

Сашка невольно скривилась.

– Пошаливает, детка. Я, честно говоря, ожидал от Владимира Викторовича бурной реакции и был уверен, что он будет куда как более горяч…

– И немедленно выкинет меня на улицу в соответствии с законами шариата – в чём была и не более. И я тут же примчусь к тебе, защитнику и благодетелю?

– Да. Он оказался умнее. Но у него всё равно не хватит выдержки. Кажется, когда-то именно её…

– Серёжа, это подло. Каков бы он ни был – это – подло! – только и смогла выдохнуть Сашка.

– «Подло», детка, – это всего лишь слово. И хотя ты, как большая любительница вербальных упражнений, наверняка всерьёз полагаешь, что словом можно убить, словом можно спасти, но из гранатомёта, как показывает практика, убить проще. А спасти – вообще невозможно. Ну, что ты… Не так уж я и страшен, – Боровиков взял Сашкину ладошку в свою руку и нежно перецеловал все пять пальчиков. Она молчала.

– Насколько я успел навести справки о психологическом портрете своего соперника, срок действия его предложения – ограничен. Насколько я успел разобраться в твоей натуре – ты ему ответишь отказом. И придёшь ко мне. Мне же терпения не занимать.

– Я думала, твоя жестокость проявит себя немного позже, – Сашка вышла из оцепенения.

– Я, детка, не жесток. Я рационален. Даже в иррациональном. Моё предложение с открытой датой. Я на две недели улетаю на конференцию в Штаты. Ты вольна в любой момент переехать ко мне в особняк. Вот адрес, если ты забыла, – он достал из внутреннего кармана пиджака бумажку и пододвинул её к Сашке.

«Заранее написал, гад. Всё распланировал. В руки не даёт. Чтобы не дать возможности даме фыркнуть, порвать в клочья и швырнуть в физию. Аккуратно положил между чашками. Брать и потом рвать – уже комедия!»

– Тебе стоит только вызвать такси. И позвонить в ворота. Тебя впустят в любое время, в любом состоянии, без единого лишнего вопроса. И обеспечат всем необходимым. Быстро и молча. А сейчас ничего не говори, солнышко. Я закажу тебе ещё выпить. У ресторана тебя будет ждать мой шофёр, он подвезёт тебя туда, куда ты скажешь. И проводит до тех дверей, за которыми тебе сегодня угодно будет переночевать. До свиданья, детка.

Он снова поцеловал её в макушку, потрепал жестом заботливого дядюшки по щеке, расплатился по счёту и вышел из ресторана.

«Старые девы со сладострастным остервенением щиплют чужих карапузов за щёчки…»

– Сдача, – официант принёс сложенную папочку.

«Сдача» Сергея Валентиновича была куда щедрее вчерашнего «аванса» Владимира Викторовича.

«Может, в проститутки податься?.. В любом случае, на пару месяцев жилья, комиссионные и некоторое обзаведение «хозяйством» хватит. Плюс скоро жалованье. Всё не так уж плохо. Кроме того, что Митя Югов не появляется…»

Зазвонил мобильный.

– Сашка, это я! Прости, что не выходил на связь. Я тут кое-чем занимался. Ты свободна сегодня… ночью?

– Совершенно свободна! – радостно заорала Сашка, напугав даже бесстрастного официанта.

– Куда за тобой подъехать? Ты всё ещё… там, в доме старухи Юговой?

– Я нигде, Митя. Я сама к тебе приеду.

«Ради милого дружка семь вёрст – не околица. Особенно за счёт Сергея Валентиновича. Его шофёр подвезёт тебя туда, куда скажешь… И потом скажет, куда подвёз, своему шефу. Ну, не так уж и плохо. Пусть проявит ещё своё хвалённое терпение. И всё равно, самый гадкий среди них – Югов! Чем он занимался два дня без меня?.. Дрянь ты, Санечка!»

«Гадкий Югов» два дня занимался обустройством своей квартиры. Обычно ему было всё равно, в каком антураже привечать очередную пассию. Но в данном случае… Он вдруг почувствовал неудержимую тягу к чайным сервизам, журнальным столикам, постельному белью под цвет обоев… или наоборот?

«Маяковский тоже считал себя мещанином! Самому сыну лесника машина не была нужна. Но для Лили он привёз из Америки. Тебе же все блага цивилизации куда доступнее!»

Югов забрал из автосервиса покинутый там… джип. Приобрёл кровать, кое-какую мебель – «Ей нравится плетёная!» – и кучу разнообразных рамок для фотографий. Для тех снимков, что сделал во вторую ночь. Растрёпанная Сашка в его носках. Хмельная Сашка целуется с обалдевшим Фёдором. Сашка курит, задрав ноги на стол. Голая, но в сапогах – белых, ажурных. Сашка со «зверским» лицом замахивается своим плюшевым сокровищем на невидимого объективу фотографа. Сашка спит, пуская счастливые слюни в подушку.

У Мити Югова был явно иной вкус к жизни, чем у прежних Сашкиных мужчин. У тех, если она и была «развешана по стенам», то непременно в «глянцевом» виде. Сашка в ресторане. Сашка на конференции. Сашка натянуто улыбается. Ни на одном своём изображении до Митиного появления в её жизни она не была ни растрёпанной, ни курящей, ни тем более в мужских носках. Она вообще никогда не надевала мужские носки.

[– Не ходи босиком!

– Но у тебя нет тапок. Да и были бы у тебя – тапки, я бы их не надела. Потому что это не мои тапки. Я ненавижу чужие тапки. Или тапки «для всех» – это одно и то же. Если человек тебе дорог, то в твоём доме всегда будут тапки именно для него. У меня в семье всегда так было. Тапки Юрия Сергеевича – для папиного друга. Лизины тапки – тапки маминой подруги. Шлёпанцы для соседа Степана Ильича, заходившего по субботам выпить с дедом. И никто и никогда не надевал чужие тапки.

– У меня нет тапок, но у меня есть носки! Новые! Сейчас я на тебя их надену…]

Он купил тапки для Сашки. Овечьи чуни. Махровые шлёпанцы. И какие-то легкомысленные глупости с бантиками. Для кухни. Для ванной. Для игривого настроения.

Все два дня, приобретая, прибивая, развешивая, переставляя и обустраивая, он старался ни о чём не думать.

– Феодор! Чем отличается пусть даже и некондиционный щенок, спасённый из лап нехороших хозяев или, например, подобранный на улице, от щенка, запланировано приобретенного из элитного помёта?.. Только не вздумай нести чушь о благородстве. Я уже слышу, как шуршат в эту сторону твои извилины. Ты основательно подпорчен человеческим. Благородство тут ни при чём. Я не благороден, если ты ещё, бородатая шельма, помнишь значение этого слова. Я – из купцов, не говоря уже про изрядно подпортивших мою кровушку пролетариев, крестьян и служащих.

Старый эрдель ни о чём таком не думал. Его тревожили странные перемены. Хотя он был закалённым псом, пережившим с хозяином ни один переезд и ни одну «хозяйку» – чай, не какой-нибудь презренный кот…

«Им, волосатым погремушкам, диван важнее человека!»

Но если раньше хозяину хотелось лицезреть отпечаток чьей-то физии или фигуры, он запросто лепил эти их остановленные мгновения на стену кнопкой. Да и то, из-за какой-то непонятной «композиции»… Вот, например, года два тому на стене их очередного пристанища гордо реял какой-то совсем чужой бородатый дед за шахматной доской. Фёдору он был незнаком. Хозяин тогда в очередной раз ненадолго поселил его у своих родителей, а вернулся, пахнущий нездешним солнцем, не русским ветром и с этой фотографией…

«Слава Анубису, без очередной человечьей суки!»

Феодор не очень любил оставаться у Митиных родителей. Его «кормили», «гладили» и «выгуливали». А он любил, когда его потчевали, начёсывали и проветривали.

– О чём задумался, бородатый?! Ты слушаешь меня или нет?.. Так вот, не о благородстве речь. Не индульгенция, а…

«Глядите на него. Только-только Сашкин отпечаток любовно в рамочку вставлял и слюни на неё пускал… Ну, ладно, не слюни. У них, у людей, не принято слюни пускать. А зря – всё честнее…»

– …а честность. Честность! Понимаешь?

«Конечно, понимаю. Был бы ты честный, ты бы слюни пускал. И около неё был. А не как дурак сундуками всякими квартиру заваливал!»

– Не смотри на меня как на идиота, Фёдор. Я просто хочу создать девушке комфорт и сделать ей приятное. Я даже платье купил. Как думаешь, не обидится? Она, полагаю, привыкла, что мужчины ей платья дарят. Но именно поэтому может и обидеться. Люди очень глупые, да?

Эрдель согласно залаял.

– Сам дурак!

А никто и не говорил, что люди последовательны.

В отличие от собак. У собак всегда всё в порядке с причинно-следственными связями. Да разве им втолкуешь? Они думают, что собаки не умеют говорить. А собаки – просто не хотят говорить о том, что и так очевидно. И тем более, заговори собака, – кто бы её слушал? Люди всё равно слушают только себя…

«Притащил вот вчера ему интересную такую статью. Там было про разнонаправленность сверхмедленных процессов, способствующих ограничению распространения патологического возбуждения в мозгу. Хотел послушать его мнение о механизмах мозговой защиты от внешних и внутренних событий. И что? «Феодор! Не жуй журнал, скотина!» И кто после этого скотина?»

– Ладно. В квартире рай, машину из сервиса забрал. Что ещё нужно для того, чтобы предложить девушке себя? Правильно. Собственно, сама девушка. А про медитацию, Феодор, я и без пережёванных тобой статеек всё знаю. А ты как думал, хитрая бестия?

«Я всегда знал, что ты умный. Иначе бы ты не был моим хозяином. Ты, может быть, самый умный из людей. Но никак не из собак. Любая собака знает, что другая собака может быть не так хорошо подготовлена к одинокой встрече с чужим ботинком. Эх… Звони уже, пентюх!»

– Ладно, звоню. А ты на кровать не ложись. Не сегодня хотя бы…

Эрдель вышел в коридор. Пару раз демонстративно вздохнул. Раз пять крутанулся вокруг себя и наконец с грохотом обрушился на свою подстилку.

«Тоже мне, эстет!»

Но уши навострил. Кто ещё этого любимого человеческого дурака от ошибок удержит, как не он – умный опытный провожатый в мутном мире инстинктов.

Ночь со вторника на среду была прекрасна. Божественна. Прекрасные божественные ночи хороши именно тем, что не оставляют времени на думы о некрасивом мирском. Сашкины ахи, охи и смешки по поводу резкого изменения интерьера. Митино смущение, нежность и страсть, и снова нежность… Сашкино удивление тому, как хороша она может быть не при полном, гламурном параде, а в накинутой на одно плечо мужской рубашке… Митина радость от её удивления… Потрясение Фёдора от нового запаха дома…

«Может, не так уж и неправы эти шипелки со встроенными ворчалками, и в конкретных стенах есть свой смысл?.. Если в них, конечно, конкретный человек. Может, счастливым ты становишься, когда синтезируешь в себе собачье и кошачье: свободу воли и несвободу мещанина? Экая в голове мешанина! Эх, не надо было лизать вино с её ладони…»

Утром Сашка с Митей пили кофе, глядя на унылый пасмурный пейзаж за окном.

– Ещё потеплеет. Солнце ещё будет. Просто дождь. Это хорошо. Во время дождя заниматься любовью прекрасно.

– Конечно… Но мне, Митя, пора на работу. А тебе?

– Моя работа не предполагает строгого графика. Может, сегодня отпросишься?

– Не могу. Я координирую новый проект. И так уже в понедельник профилонила. За что вчера уже получила базарный «психологический» втык. Кстати, самая действенная психология – именно «базарная». По-крайней мере в том, что касается личности. Не говоря уже о группах.

– Тебе не нравится то, чем ты занимаешься?

– Нельзя так однозначно сказать. Но то, чем я занимаюсь, прилично оплачивается. Вполне прилично для обычных девушек.

– Какие они, обычные девушки, Сань?

– Обычные девушки – это такие девушки, которые умеют строить приоритеты строго по росту. Обычные девушки рискуют порхать в облаках с грузом алчных мечтаний о раритетных ювелирных украшениях. Обычные девушки – нормальные девушки. Или, что точнее, девушки, овладевшие искусством заставлять себя быть нормальными. И потому обычным девушкам со временем становится доступно всё из списка подблачных мечтаний. А если не становится – они научаются быть довольными тем, что есть. От вечернего кофе до того, что сходило с ними в ЗАГС.

– А как ты относишься к походам в ЗАГС? – очень осторожно поинтересовался Митя Югов после длительной паузы.

Сашка ничего не ответила.

«Время тикает, Санечка. Вперёд, на поиски самостоятельного угла. Времени совсем не осталось. Югов, конечно, прекрасен. И всё тут чудесно обустроил. Мило. Как раз так, как тебе когда-то хотелось обустроить дом, который наивно полагала своим, несмотря на не своего человека. Кошки из тебя не вышло. А суке-собаке грозит стать бездомной. У Югова уже есть пёс. И никаких предложений…»

У Мити Югова был такой же недостаток, что и у Сашки: он никогда не проговаривал вслух цепочку своих размышлений. До поры до времени – до самого результата – оставляя их при себе. Или и вовсе оставляя их при себе навсегда. Результат уже получен, так какой смысл говорить?

«Доброе утро, любимая! Прежде чем ты выпьешь этот прекрасный кофе с этими поджаристыми тостами, я расскажу тебе, как, встав на полчаса раньше тебя, я перемолол кофейные зёрна в ручной мельнице, подаренной мне упрямой тёткой, затем насыпал кофейный порошок в джезву, залил холодной водой и, не доводя до кипения, дал три раза подняться и опасть, подняться и опасть, подняться и опасть… Затем… Чушь собачья!»

Фёдор удивлённо переводил взгляд с Мити на Сашку. И вдруг зашёлся в надрывном мучительном лае.

«Иногда лучше брехать, что дурной, чем не понимать друг друга из-за молчания!»

– Ты чего, балбес? – рассеянно потрепал его за холку Митя. – Я же тебя уже проветрил.

Эрдель обиженно стряхнул Митину руку, ласково лизнул Сашку в колено и ушёл в коридор.

– Что это с ним?

– Может, он просто хотел сказать, что это как раз не с ним… Целая наука есть – зоопсихология… Но мне уже и правда пора, Митя.

– Я подвезу тебя.

– У тебя есть машина? – удивилась Сашка.

– Я похож на человека, у которого может не быть машины? – несколько даже обиделся Митя.

– Ах, ну да… «Из чего же, из чего же, из чего же сделаны наши мальчишки?!»…

Московское дождливое сентябрьское утро добрым не бывает. Особенно если ты лишена дара понимать без объяснений. А он – среди многих и многих даров – лишён элементарного понимания того, что женщине объяснения – иной раз самый драгоценный дар. И не получив этого, такого копеечного, сокровища, она становится злой, как сука. Как настоящая бездомная сука. От страха.

«Бездомная, но отныне страшно гордая сука Ларионова отправляется на поиски собственной будки! Она научится быть смелой, самостоятельной и независимой собакой!.. Но ведь собаки, Санечка, не бывают независимыми…»

Пока Митя молчаливо выруливал в московских пробках, Сашка от души поиздевалась над его джипом.

– Это что-то личное? – не выдержал он на одном из светофоров.

– Это общественное бессознательное, – немедленно парировала она.

Он подвёз. Он открыл дверь. Он проводил до парадного подъезда особняка, где гнездовалась компания «Психоз». Поцеловал в губы. И сказал: «Удачного дня!»

Подождав, пока он отъедет, она прикурила сигарету, затянулась глубоко пару раз и вышла под заунывные струи дождя.

Она не плакала. Она промокала насквозь.

Одиннадцатая глава

Встряхнуться. Надеть лицо. Заняться текущими делами: ответить на письма, сделать пару «важных» звонков, дать распоряжения «команде тренеров», просмотреть подготовленные ими материалы, сходить к главному. И заняться квартирой.

Югов позвонил ближе к вечеру. Пригласил поужинать в ресторан «за углом». Сашка отказалась. Он не спросил почему. Она ничего не стала объяснять.

– Завтра?

– Что завтра?

– Завтра ты поужинаешь со мной?

«Если бы ты был умный, ты бы попросил просто меня. А не поужинать завтра. Если бы я была умной… Этот вариант не рассматривается!»

– Сашка, не молчи. Завтра?

– С удовольствием, Мить.

После осмотра берлоги с липким линолеумом и ламповым телеприёмником Сашка отправилась к Ирке. Даже не потому что хотела поболтать с близким человеком, а потому что не хотела ночевать на Вовкиной территории. Заехала только собрать кое-какие личные вещи. Если вдруг «война, эпидемия, снежный буран» в голове или на планете – их всегда можно оставить у подруги на хранение. Это её точно не стеснит.

«Земную жизнь, пройдя до половины» ничего та Санечка, не накопила. Разве что пару выходящих из моды порток и обувки мешок. Съезжай с просто Вовиной квартиры Зинка Грабовская, она даже встроенную стиральную машинку выдрала бы. Не говоря уже о компьютерах, шкафах и кроватях. Но ты – не Зинка. Хорошо это или плохо? Ни то и ни другое. Ты – не она. Если будет что-то в жизни – оно будет своё. А «мелочь по карманам тырить» – это не для нас, Санечек Ларионовых!»

– Мне интересно, тут только прослушка или ещё и видеонаблюдение?

«У тебя паранойя, Санечка. Дядя Вова не стал бы тратиться! Зато дядя Серёжа запросто мог влепить, пока ты в душе полоскалась, это же его хлеб с маслом. Ну, тогда…»

– …общий привет! Пока-пока, дорогие стены. С вами было не так уж и плохо. Я ещё забегу к вам. Вернуть Ларисе ключ от щитка. И ключи от двери – вашему настоящему хозяину. Книги вот ещё. Даже не знаю… Покупала их я. Но на их деньги. Но на свой вкус. Но на их деньги. Пусть тут и остаются, бог с ними. Если у меня всё будет хорошо – будут и книги. Не настолько я сильна, чтобы обременять себя сейчас ещё и тяжеловесным… Чуть не забыла! – Сашка пошла в ванную комнату и вытащила из «тайника» для хозяйственных средств флакон дорогущих удушливых духов.

У Ирки было как всегда хорошо. Любящий Боря. Смешливая Юлька. Вертящаяся под ногами дворняжка Джульетта. И мирно правящая всеми своими мудрая, чуть ироничная, красивая, большая яркая Ирка.

– Ты меня не удивила, дорогая! – подруги давно не сидели вдвоём за полночь. – Это должно было случиться.

– Что именно из перечисленного? – уточнила Сашка.

– Всё. И все. И предложение просто Вовы. И пропозиция дяди Серёжи. И Митя Югов.

– Ирка, ну ладно, ты меня не видишь. Ну, загляни чуть-чуть в Митю Югова.

Смирнова молчала. Сашка ждала.

– Нет. Не могу. Я могу заглянуть в его прошлое. Но в будущее лишь бы… Нет. Не буду я туда смотреть из любопытства. И о прошлом не буду тебе рассказывать. Или сам, или всё это бессмысленно.

– Ну, Ирочка, Ирунечка, Иришечка! – заныла Сашка.

– Прекрати! Это всё куда серьёзнее, чем ты можешь себе вообразить. Смотреть в чьё-то будущее – означает намеренно его изменять. Планировать. Ты смотришь в программу завтрашних телепередач. Там, к примеру, твоя любимая завтра в двадцать ноль-ноль. И ты уже переписываешь завтрашний день. Неосознанно. Держа в уме эти завтрашние восемь вечера, не заезжаешь к троюродной бабушке после работы, хотя у неё тоже есть телевизор, но она же не даст насладиться в тишине и покое. Отправляешься домой поскорее, не меняя привычного маршрута. А на конечной станции этого самого маршрута – теракт. А не оглядывайся ты на эту передачу, не мелькни она у тебя перед носом и не закрепись она в твоём сознании – ела бы диабетические конфетки с дальней родственницей. Это всё, конечно, примитивно… Но я уже однажды придумала этот пример с телевизором для наглядности. Так уж им и пользуюсь, прости. Иногда «телевизор» надо просто выключить, как бы тебе ни хотелось просмотреть ту или иную «передачу». Этому я, слава богу, научилась.

– Что мне делать, Ирка?

– Ничего. Начала искать квартиру? Умница. Теперь скажи Югову, что ты его любишь.

– Не могу. Во-первых, я уже ни в чём не уверена. Мне, конечно, с Юговым очень хорошо, но… У него просто такой архетип – с ним любой будет хорошо. Или будет казаться, что хорошо. Я боюсь перепутать чувства с иллюзией чувств. Я в себе не уверена, что уж о нём говорить… Был муж, были какие-то недолгие лёгкие романы. Потом был Пятиугольников. Вот появился Боровиков. У меня же уже начинает появляться устойчивое отвращение ко всему мужскому роду. Вот только твой Борька нормальный. Любит тебя.

– Я, между прочим, сама сказала ему, что мы будем вместе. В первый же вечер, как только увидела. Он был, напомню тебе, женат. Мало того – на вечеринке присутствовал с супругой.

– Ну, вот… А говоришь – программировать нельзя, – Сашка прищурилась.

– Ты не путай, дочь фараона с чёрт-те кем! – рассмеялась Ирка.

– И чёрт-те кто – это, конечно же, я, да?

– Ну, не я же. А во-вторых?

– А во-вторых, я просто не могу это сказать первой. Не могу. «Митя, я тебя люблю!» Ужас!

– В чём ужас-то?

– Я ему: «Митя, я тебя люблю!», – а он мне, приподняв эдак иронично левую бровь: «Как замечательно!» – и…

– Нелюбимым три пары тапок не покупают.

– Любимым говорят о любви.

– Может, он тоже не может сказать это первым?

– Ну и дурак.

– Позиция принципиальная, да. Потому и глупая. Узнаю брата Сашку. Боишься слов, сосредоточься на быте, дорогая.

– Ладно. Я уже изо всех сил стараюсь.

– Вот и умница.

– Но завтра я ужинаю с Юговым.

– Хорошо поесть за мужской счёт ещё ни одной бабе не вредило!

– Девочки… – всунулся в кухню Боря, – не хохочите так громко, ночь на дворе!

– Ночь!!! – проорала Ирка в открытую форточку. – Чего ты там делаешь, на дворе? Заходи на огонёк!!!

– Вот хулиганка! – Боря с умилением посмотрел на жену.

– Не волнуйся, сейчас мы будем спать. А пока закрой дверь с той стороны! – она сделала «страшные» глаза, и милый добрый мануальщик со смешной еврейской фамилией быстро растворился в темноте коридора.

«Вот бы и тебе так. Чтобы вот так же смотрел много-много-много лет…»

– Сань… – так подруга называла Сашку очень редко. Только когда хотела сказать что-то очень важное.

– Что?

– Твой Митя, насколько я разбираюсь в людях и мужчинах, очень гневлив. Гнев – это не злость. Гнев – это цунами. Стихия. Волна прошла, всё так же лазурны небеса, но пляж уже безлюден, а полоса, застроенная симпатичными отелями, – уже всего лишь груда строительного мусора. Будь осторожна.

– Он не причинит мне вреда, не волнуйся… Пойду приму душ. Ты же ещё, как обычно, будешь курить одинокую сигарету с одиноким кофе, да?

– А как же! Надо же мне перед сном стряхнуть во вселенский дихлофос всех ваших тараканов.

Сашка подошла к подруге, обняла её и поцеловала.

– Спасибо тебе. На самом деле, все эти годы…

– Ты что, прощаешься со мной? Решила вынюхать смертельную дозу клея? Без глупостей мне только. Прокляну так, что при следующем воплощении только и будешь, что клеем торговать крупным оптом! Всё, иди в свой душ. Дай мне побыть одной.

Спала Сашка долго, глубоко и без сновидений. Ирка не могла ни предсказать, ни вмешаться в её судьбу, но управлять энергопотоками любого человеческого тела она умела.

В третьем часу ночи Смирнова прокралась к холодильнику и налила себе полстакана водки.

– Ты чего? – Борька спросонья выскочил за ней.

– Это как колтуны у персидского кота. Легче обрить, чем распутать и вычесать… Бедная девочка, – Ирка залпом выпила. – Зачем я ей? Точнее – она мне? Жадничает бабка. Не показывает «программу телепередач на завтра». Сашка меня сегодня обняла и…

– Что?

– Не знаю… Глупости. Идём спать.

Завтрашний день Сашка почти весь провела с агентом Грабовской. Благо в очередном семинаре-тренинге для начинающих «ловцов душ» её занятие было первым.

«Весь день» вовсе не значит, что было просмотрено много «объектов». Напротив – один-единственный. Но дама сперва опоздала. Потом они с Сашкой долго стояли в пробке на выезде.

– Электричкой куда быстрее! – убеждала квартирный агент. – Зря вы и сейчас на такси тратитесь, – всем тётка была хороша, но только очень-очень болтлива, – туда-сюда на такси не наездишься. Разорительно и по деньгам, и по времени.

– Даю вам слово чести ездить отныне только электричкой! – по-пионерски бодро отрапортовала Сашка. Спутница надулась.

«Ну и чего ты на тётку пар спускаешь? Зато теперь она молчит. Есть эффект!»

Но не надолго. Есть такие неумолчные дамы, комментирующие любую пролетевшую мимо муху. Правда, теперь она стала обращаться и к таксисту. Под их неумолчное обсуждение происходящего на дороге Сашка поняла две вещи: только этот таксист и эта агент в этом городе и этой области умеют водить машины, все остальные – чайники; если бы этот таксист стал мэром – в этом городе (и/или – губернатором этой области) здесь бы наступил рай земной. Когда они стали обсуждать президентов – отечественного и американского, – Сашка наконец-то погрузилась в собственные мысли.

«А не удивить ли всех разом, включая себя? Взять да и выйти замуж за Пятиугольникова! Оговорить «на берегу», сколько в месяц на тряпки, сколько – на развлечения. По вторникам и четвергам – совместный завтрак. В пятницу – ужин. Субботу отбить на одинокие прогулки… Или к Боровикову? Такой милый. Особняк, опять же, с прислугой, судя по всему. А дядя Серёжа – так, наездами, поговорить о доброзле и жизнелюбви. Чем не вариант? Да ещё и воздух чище. Что расположением, что отсутствием постоянного присутствия, м? Работу брошу. Для развлекухи поступлю в заочную аспирантуру. Темку какую-нибудь удумаю. Вроде: «Параллельная работа разных сенсорных входов: приоритетное выделение важности потерь”… Галиматья… Можно ещё, например, становиться всё образованнее и образованнее. На тот случай, если стройная блондинка превратится в оплывшую седую фрю. Компенсаторный механизм, так сказать. Заканчивать и заканчивать факультет за факультетом того же МГУ, чем не занятие? В перерывах – разводить для дяди Серёжи карапузов на этой прекрасной загородной «ферме». За каждого – караты по восходящей. Вплоть до эксклюзивной бриллиантовой диадемы «Почётная свиноматка»…»

Тем временем агент с таксистом уже опросили всех встреченных местных, где находится такая-то улица. Большинство равнодушно пожимали плечами. Пока одна словоохотливая старушка не рассказала в подробностях не только, где эта улица, но и где этот дом.

«Есть два вида старушек: всегда благостные и всегда злобные. Если доживу до такого возраста, хотелось бы быть благостной… Судя по предполагаемой топографии – топать от гипотетической «берлоги», что до автобуса, что до электрички, – немало!»

Решение жить абсолютно самостоятельной жизнью как-то осунулось. Уже не таким ужасным стал казаться характер просто Вовы, да и подлость дяди Серёжи начинала съёживаться до размеров разумного подхода к сложившимся обстоятельствам. Югова хотелось видеть. Хотелось понять.

«Ничего конкретного…»

Сашка была уже подготовлена к «отличному состоянию» прошлым просмотром. Тут было примерно то же самое. Только дворик уютней и дом – кирпичный.

– Очень приличный дом. Очень приличные соседи, – распиналась тем временем хозяйка. Больше перед агентом, чем перед потенциальной съёмщицей. – Я бы так дёшево не сдавала, но мне очень срочно. Да и мне вас порекомендовали как приличного человека. Я очень аферистов боюсь, очень!

«Эх, добрая женщина. Это же классика жанра: все аферисты удивительно приличные с виду люди!»

– Саша, ну как вам? – поинтересовалась агент. – Это уже правда минимальная цена. Без всяких. К тому же – без коммунальных услуг.

– Ой, да. Я сильно боюсь, что вы что-то перепутаете или вовсе книжки потеряете, а я потом ходи, стой в очередях на перерасчёты, и всё остальное. Вы же тут ничего не поломаете? – хозяйка так резко сменила тему, что даже агент не сразу поняла. Сашка же только недоумённо оглянулась, что здесь можно сломать? Древнюю, как экскременты мамонта, газовую плиту на кухне?

– Диван старый, так вы его не раскладывайте. Так спите. Бачок в унитазе протекает. Это ничего страшного, только шумит. Не пугайтесь.

– Всё равно, – сказала Сашка, – уже всё равно. Больше я таких походов не выдержу. Мне и двух хватило. Судя по всему, сдаваемые за такие суммы «дворцы» похожи друг на друга, как семечки в подсолнухе.

Ещё около часа хозяйка пыталась читать бумажки, заполненные агентом, требовала зачем-то цветную ксерокопию Сашкиного паспорта, просила агента разъяснить, по какому суду и как (и сколько) стребовать со съёмщицы Ларионовой, если она, к примеру, вырвет из стены розетку с мясом или вдруг поломает многострадальный диван? После – в пятый раз лихорадочно просматривая бланки с печатями агентства – отказалась подписывать договор сроком на полгода. Только на год. Агент пыталась урезонить эту квочку, что-де через полгода она может сдать свою халупу дороже. Нет, та упёрлась в год. Сашка пожала плечами. Агент переписала договор.

– Ну, вот… – сказала владелица.

– Давайте ключи! – агент была нетерпелива. В отличие от внезапно утратившей волю Сашки.

– Ну, я не знаю…

– Вам передали деньги за полгода. Не за два месяца, а за полгода!

– А вдруг они фальшивые?

Втроём они ещё прошвырнулись до ближайшего пункта обмена валюты.

– Давайте! Ключи!

– Ой, я ещё забыла показать вам, как открывать краны в ванной.

Они снова вернулись в квартиру. Тётка показала, как открывать краны.

– Я здесь буду жить одна, я надеюсь? – вяло промямлила Сашка. – Или вы отдаёте ключи, или возвращаете деньги.

Наконец, они расстались. Сашка снова поймала такси.

«Сейчас ты не перенесёшь электричку. Как же они достали, эти люди – сгустки энергетики копеечных супермаркетов!»

– Вы, Саша, построже с ними, хозяевами этих квартир. Эта просто первый раз сдаёт. Она боится, потому и нудная. А так-то эта – безопасная. Картошку мешками у вас на балкончике складывать на хранение не будет и племянника из Витебска на пару месяцев подселять тоже не станет.

– Что, и такое случается?

– Ох, Саша. Ещё и не такое случается.

– Сколько я вам должна?

– Нисколько. Я всё взяла с этой тётки. Чисто из вредности. Достала она меня, особенно когда потащила в обменник. Я-то, слава богу, настоящие доллары на ощупь в темноте от фальшивых отличу. Так нет, надо было тащиться по лужам. Так что вы не церемоньтесь. Будет слишком часто заявляться с «проверками» – смело гоните взашей.

– Она же хозяйка квартиры.

– Да. Но она её сдала. Внимательно прочитайте договор найма. Один раз. Я такой неопытной самый противный подсунула. Вы имеете право на ремонт сантехники, электричества и газовой плиты за счёт хозяйки.

– Это вам! – Сашка, опомнившись, достала из сумочки духи.

– Да что вы! – у тётки загорелись глаза. – Я же знаю, сколько они стоят…

– Раз дарю, значит, могу себе позволить. Подарить. – Сашка хохотнула. – Берите.

Ту не пришлось долго уговаривать. Расстались если не родственницами, то самыми добрыми приятельницами. Сашка пообещала, что коль скоро она решит приобрести особняк, внезапно разбогатев на продаже вырванных из хозяйских стен намертво закрашенных розеток, то обратится только и только к агенту «от Грабовской».

Сашка была страшно опустошена. Куда идти? К Ирке? У Смирновых, в конце концов, своя жизнь. Злоупотребление дружбой ведёт к неблагоприятным последствиям. Нет, в сегодняшнем настроении «грузить» Ирку, и без того ежедневно окунающуюся в чаны с чужим дерьмом, не хотелось.

Грабовская? Нет, только не это! Лучше подъезд. Нет-нет, и накормят, и напоят, и даже информацию попытаются выудить под видом сочувственной беседы. А Грабовская это отлично умеет. Хирург и другому хирургу аппендикс вырежет ничуть не хуже, чем бомжу с улицы. Так что «и стол и дом», как минимум на ночь, Зинка обеспечит, но… Но что потом будут говорить на работе? И главное, как и сколько!

Митя? Он уже сказал своё «завтра». И больше не звонил. Значит сегодня она, Сашка Ларионова, ему не нужна.

Почему она не осталась в снятой квартире?

«Там было так страшно и одиноко…».

Она и не заметила, как подошла к дому… старухи Юговой. Называть его своим или Вовкиным не получилось. Но подошла-то по привычке? Моторика. Страшная вещь. Мало того – подошла. Зашла в супермаркет. Купила – нет, сегодня не день плоской фляги – полноценную бутылку виски. Литровую. Банку красной икры. И пачку сигарет. «На автомате» обогнула дом и чуть было не зашла в «свой» подъезд.

– Привет, соседка сверху! – окликнул её Лёха.

– Здравствуйте, Хлебников.

– Что-то тебя давно не видно?

– Я здесь уже почти не живу, Алексей.

– Чё так?

– Замуж выхожу.

– За белый джип или за чёрный?

«Их бесцеремонность может сравниться только с их наблюдательностью. Ладно, он хороший парень, этот Лёха Хлебников, чего его обижать зря?»

– Я ещё не решила.

– Ты пока решаешь, пацаны там друг другу не поотрывают чего?

– Нет, Лёш, они не такие.

– Я бы свою ни с кем не делил. Разок бы налево сходила – ладно. По молодости бы простил. Мужика, конечно, потёр бы слеганца мордой об косяк – чтоб не повадно. А её бы простил…

– Спасибо, Лёша, вам за тот свет. Я пойду.

– Да было б за что. Чёрная, кстати, отлично пошла. Моя хотела заныкать – типа, на праздник подружкам пыль в глаза пустить, да сколько там того праздника ждать…

– Вы очень мудрый человек, Алексей. И светлый.

– Да ты чё, будто навсегда прощаешься? Про то, какой я, на краю могилы скажут, я пока так, без названий проживу. Хотя да, я умный, – Лёха горделиво подбоченился. – И я тебе вот такой умный вещь скажу: ты, даже если навсегда, всё равно всегда так говори своё «пока», как будто завтра же увидимся. Даже если оно последнее. Тогда жизнь будет казаться как бы вечной, понимаешь? «Пока» – и никаких слюней.

– Пока, Алексей! – Сашка улыбнулась ему. – Это вам. – Она протянула ему бутылку виски.

– Крутая самогонка? Вот это дело. Возьму. Вижу, что от души. Пока, соседка!

«Раз уж ты здесь, то никто не мешает тебе зайти к старухе Юговой, сказать ей «Привет!».

– Здравствуйте, Ефросинья Филипповна. Извините, я без приглашения, – Сашка лихорадочно выдумывала, чтобы такое сказать в оправдание своего внезапного визита. – Мы знакомы всего неделю, но так вышло, что сегодня мне не у кого переночевать, кроме вас. Вот! – выдохнула Сашка, развела руками и улыбнулась.

«Как глупо!»

– Как так негде?! А впрочем… Этого всё так же разъедает его упёртая гордыня? – пробормотала Югова себе под нос. – Заходите, юная барышня! Я очень рада вас видеть! Я когда-то уже спала несколько лет в одной комнате с взрослеющим подростком, так что приютить под своей крышей воспитанную девушку для меня будет сущим удовольствием. Проходите, не стесняйтесь, мойте руки, умывайте лицо, будем пить чай с лимоном и болтать обо всём на свете.

Первые полчаса Сашка держалась, стараясь сохранить лицо в обрамлении вечно полушутливого тона. Но Ефросинья Филипповна была отнюдь не глупа. И в силу возраста уже могла не опасаться обвинений в бестактности.

– Сашенька, что случилось? – спросила она. И в её вопросе не было ни тени бабского любопытства, ни отблеска жалостливого сочувствия. Ничего такого. Ефросинья Филипповна спросила так, как последний раз Сашку спрашивала ещё живая бабушка. «Сашенька, что случилось?» – спрашивала бабушка совсем маленькую Саньку, упавшую с велосипеда. Спрашивала, чтобы отвлечь от боли, а сама уже доставала перекись, зелёнку и бинт. И Санька, захлёбываясь, начинала сбивчиво рассказывать про «что случилось». «Я ехала с горки… Денис давно умеет… А я… А они смеялись… Потому что я боялась… Я и поехала… А велосипед… А они снова смеялись…» И бабушка всегда очень внимательно и серьёзно слушала и совсем-совсем не смеялась. А бабушкины руки тем временем откручивали пробочки, наматывали на спички ватные турунды и умело бинтовали Сашкину коленку. И совсем не так страшна становилась шипящая пузырящаяся перекись («И почему она в пузырьке такая спокойная, а на воздухе с ума сходит?»). И даже ожидаемый, но всегда неожиданный укус зелёнки не так уж и зубаст, потому что бабушка прогонит его, как ветер мошкару. И ходить с перебинтованной коленкой – это даже красиво. Потому что бабушка умеет так бинтовать, что никогда-никогда не съедет, даже если снова влезть на велосипед, чтобы снова и снова упасть.

– Сашенька, что случилось? – спросила старуха Югова. И молодая женщина Ларионова вдруг, судорожно всхлипнув, начала рассказывать, захлёбываясь в бессвязных словах.

О том, что родилась и росла. И были мама с папой. А потом их не стало, и это было ужасно. Потому что, пока они были, всё было прекрасно. Даже их скандалы. А когда их не стало – ей, Сашке, стало совсем-совсем пусто. И страшно. А потом она привыкла. Как привыкают люди жить без руки и ноги. Привыкают, но всё равно испытывают мучительные фантомные боли. Особенно по ночам. Настолько мучительные, что даже заснуть страшно. Потому что она знает одного безрукого… Ну, почти безрукого… Ему сделали пластику… Филатовский «стебель»… Реконструкцию… Это не важно сейчас, потому что просто для примера к слову пришлось. Вот он, этот, с почти конечностью, иногда, когда перед самым сном уже вроде расслабленный и довольный, как бы в полудрёме мог потянуться реконструированной рукой за бутылкой минералки на полу у кровати… Как живой, настоящей рукой, понимаете? Совершенно выключив из сознания, что там не пять пальцев, а такая вот… клешня… И ею никак не ухватить эту бутылку минералки, как любому другому нормальному человеку – без проблем. И всё! Добро пожаловать в ад! Потому что вслед за всего лишь призрачным ощущением здоровой руки вспыхивает натуральная здоровенная физическая боль в том, чего нет. Кисти – нет. А боль – есть. И уже нет ни хорошего настроения, ни красивых звёзд в ночном небе, ни родных, ни близких, ни любимых – только боль. И получается, что тело твоё внезапно снова оказывается конечным, а боль – бесконечна. Так вот было и у Сашки, когда родители… Ты засыпаешь и уже в полудрёме зовёшь: «Мама…», потому что хочешь пить или просто так… А никакая мама не приходит, только бабушка. И ты вдруг понимаешь – снова и снова! – что мама уже никогда не придёт. И это так больно… Мамы уже нет, а тебе так больно, как будто она есть, просто никогда больше не придёт. Мамы нет, а боль есть. И ты ещё и говоришь бабушке гадости, как тот дурак, с рукой… Как будто бабушка или звёзды на небе виноваты в том, что мамы больше нет. Или папы… Или руки… И только плюшевый медведь один всё понимает. Потому что он – единственная связь с миром мамы и папы. Именно они его купили тебе как-то раз в дурацком Луна-парке… Папа сердился-сердился, что не может его выиграть, и ещё сердился, говоря, что тут все прицелы сбиты… И потом мама, подмигнув тебе, пропадает «за кулисами» тира и выходит с плюшевым медведем под мышкой, пряча кошелёк в сумочку. И папа смеётся и говорит, какая у него умная жена, в отличие от него, дурака. И что сбитый прицел – это не так уж и плохо, потому что убивать из-за плюшевых медведей картонных зайцев или ломать чью-то мельницу очень нехорошо. Потому что они, Ларионовы, пацифисты. Ты так запоминаешь всё это – дословно-дословно! С каждой смешинкой, с каждым движением. Это навсегда остаётся в тебе. Неизменный снимок. Негатив. И ты печатаешь и печатаешь копии, потому что нет уже их, настоящих. Только твоя память, работающая в режиме сбесившегося ксерокса…

…А потом и бабушки с дедушкой нет. Нет больше никого, кто пролил бы тебе на коленку перекись. И та, разозлившись, что её вытряхнули из спокойного убежища за затемнённым уютным герметичным стеклом – прямо в мир, шипит и пузырится и, наконец, скисает, смешиваясь с кровью, и превращается в розовую пену…

…И тебе так страшно, так страшно… Как будто ты одна во вселенной… Но ты же помнишь – ты читала книги, ты слышала истории из жизни… Что есть они, смелые и сильные сироты, гвозди бы делать из этих людей. А ты! Ты не такая. Ты – плюшевая. Ты совершенно не способна собою управлять. И потому ты надеешься научиться хотя бы собою манипулировать. В итоге научаешься манипулировать другими. Потому что – дерьмо она, вся эта психология… Можно. Конечно, можно научиться манипулировать сознанием. Даже своим. Но манипуляция – она и есть манипуляция. Платье красивое, и модное, и дорогое. А из-под платья – запах… И не то чтобы неприятный. А просто – твой собственный запах, всегда выдающий настоящую тебя, как бы безупречна ни была манипуляция, надетая поверх…

…Вот только сегодня… Вы не поверите, Ефросинья Филипповна! Очередной тренинг, где умеющие манипулировать делают вид, что учат тех, кто хочет научиться манипулировать. Нет-нет. Все хотят манипулировать, в основном, другими. Для этого они согласны даже научиться манипулировать собой…

«Конструктивное поведение в конфликте»… Чем она может помочь им, этим жаждущим конструктивного поведения? «Вы хотите научиться разрешать острые ситуации, соблюдая интересы всех сторон?» Кто ж не хочет? «Сперва проанализируем типичные конфликты…»

Да хоть изойди весь на эти анализы, хоть транзактным аналитиком в ещё одном сертификате назовись – всё чушь… Когда речь идёт о себе, любимом. Им-то – да. «Похвала рутине… Желание правоты…»

Желание правоты – не правота. И даже не путь к ней. Она не говорила, почему она бросила частную практику и подалась в фирму «лохотронщиков», проводящих тренинги и семинары, мастер-классы и «индивидуальные занятия по приобретению навыка ассертивности?» Она вообще не говорила, что занималась частной практикой? О, это очень интересная история! Главное – не смеяться во время приступа фантомных болей. Слушайте, Ефросинья Филипповна!

После института муж… Да-да, у неё, у Сашки Ларионовой, был муж, но это вовсе неинтересно. Ещё неинтереснее того, что с почти рукой… Муж просто создавал иллюзию присутствия живого человека. Но оказался не слишком умелым иллюзионистом. Плюшевый медведь был куда живее. В чём фокус? В том, что медведь, как минимум, не требовал жить в системе таких правил. Он неплохой человек, этот бывший муж, пусть у него всё будет хорошо, хотя при разводе он мог… Не важно. Сама виновата. Все дурочки всегда сами во всём виноваты, потому что не только не знают правил, но даже и не подозревают, чем им это незнание грозит в последующем. Ерунда. Сейчас не важно…

…Что такое ассертивность? О, Ефросинья Филипповна, она повсюду! Но что оно означает? Этот неологизм – всего лишь калька с английского assertiveness: «Утверждение себя при уважении к другому». Ага-ага. Вы умница. По-русски именно что «и волки сыты и овцы целы», а так, как известно, не бывает в реальной жизни. Так вот эта самая ассертивность – если уметь какать без вони – позволяет выражать свои мысли, показывать чувства и озвучивать интересы без обиняков, но всегда учитывая мысли, чувства, интересы другого. Или, пересказывая тексты материалов семинара: «Если вы говорите себе: «Об этом нечего и думать, я уверен, что мой начальник откажет», то вам не хватает ассертивности. А вот если вы скажете: «Я постараюсь убедить руководство!» – то будете ассертивны. Вы в равной мере уважаете себя и другого, адаптируете свои действия к ситуации…» Чушь, да? Знаю. А они так радуются, как будто им тайну и загадку вселенной раскрыли… Из-за того, что я была излишне… ассертивна, я так долго и состояла в пародии на брак. Я адаптировалась, приспосабливалась, учитывала интересы другого, пытаясь сохранить уютный уголок, в котором мне тепло, светло, сыто и есть место для моего плюшевого медведя. Но больше я не хочу никаких манипуляций со своей жизнью. Никаких! Даже самых прекрасных и полезных. Я не буду больше превращать свою жизнь в кукольный театр, даже если я там состою на должности Главного Кукольника!

…После института муж, тогда ещё не бывший, настоял на получении всяческих сертификатов и лицензий. И Сашка Ларионова стала Александрой Александровной. Психологом. Психоаналитиком. Великой разрешительницей семейных и личностных проблем. Я! Санька Ларионова, боящаяся темноты под одеялом в обнимку с плюшевым медведем. Не можете наладить отношения? Милости просим ко мне, наладчице шестого разряда! Ваш ребёнок слишком часто говорит «нет» и чрезмерно агрессивен? Приходите, научу, что делать! Расскажу. Пространство словами сотрясу… Мне недавно один умный, хотя и не очень хороший человек сказал очередную очевидную мудрость. Я не буду дословно, но смысл в том, что гранатомётом убить легче, чем словом. Он прав. Психически здорового куда проще убить гранатомётом…

…Моя подруга снабжала меня клиентурой на первых порах. Затем сарафанное радио заработало, клиент пошёл. С виду – нормальные, даже красивые люди. А как начнут говорить…

…Какая же это была мука! И дело даже не в том, что на свете огромное количество людей с тараканами в голове. Дело в том, что мне-то это зачем? Я просто хотела снова стать маленькой девочкой, с мамой и папой, бабушкой и дедушкой или хотя бы с сильным мужчиной рядом. Да-да, вот так вот тупо, пусть надорвут животы все феминистки мира, которым и вибратор – мужик. Пусть смеются сильные и самостоятельные женщины. Мне было не до смеха…

…Особенно отвратительны были именно мужчины. «Она меня не понимает, Александра! Вчера разорвала картонный макет города будущего!» А в настоящем у него – развал бизнеса, невыплаченные долги, серьёзные кредиторы и кинутые инвесторы. А он картонные макеты клеит и деньги к психоаналитику несёт. Но это так… Частности. «– Вы кто? – Я частный сыщик! – Тогда, пожалуйста, сыщите мои частности!» В общем и целом, мужики были пожиже разорившегося бизнесмена. Большинство даже картонных макетов самостоятельно не клеили – не под силу. Жёны за ручку приводили. В поисках выхода из тупика: «Как отучить его от дивана и приучить к нахождению консенсуса». Очень хотелось прибить на двери кабинета табличку: «Кинолог». Некоторые парочки даже подсаживались на эту «психодраму». При зрителе же интереснее. «Кинолог-вуайерист». Или, например: «Взрывник». Потому что из тупика тихого и мирного выхода нет. Тупик не ассертивен…

…А потом, когда меня уже окончательно захлестнуло волной отвращение к этому говённому миру чужих насекомых, пришёл молодой парень. У него была любимая девушка, но он считал себя недостойным её. Так что любимая девушка и знать не знала, что она его любимая девушка. Не подозревала о его существовании. А он так любил, что дышать боялся. Заводил других девиц – не помогало. А к этой – не шёл. Потому что пока «ничего не добился». И что я сделала? Я сказала ему, что он дурак. Что лучше услышать «нет», чем всю жизнь бояться не услышать «да». Да и кому он нужен, если честно, такой мямля? «Да я бы, например, – сказала ему психолог Ларионова, – на такого даже не плюнула!» В зал бы, что ли, в спортивный пошёл, а потом уже… Пусть, в общем, радуется, что ему хоть какие-то девицы дают. Хотя бы подержаться… Весна начиналась. Обострение шагало по планете. Не рассмотрела психолог Ларионова психическую патологию в пареньке. Она и не обязана была рассматривать, конечно же. Но она была зла, а это непозволительно. Она не выслушала его толком. Будь психолог Ларионова чуть поспокойнее, чуть внимательнее, совсем немного сообразительнее – она направила бы его к психиатру. И, может быть, он даже пошёл бы. Может быть – и не пошёл бы. Скорее всего, всё равно бы повесился. Потому что он – да-да, Ефросинья Филипповна, – повесился. И спустя пару дней к психологу Ларионовой пришли из милиции. И поинтересовались, не в курсе ли она, Александра Александровна Ларионова, отчего это у паренька-самоубийцы вся квартирка завешана фотографиями… Александры Александровны Ларионовой. «Не волнуйтесь, – сказали менты, – всё в порядке! Ничего такого. Никакой порнографии. Александра Ларионова садится в машину. Александра Ларионова курит за столиком в кафе. Александра Ларионова катается на каруселях… Александра Ларионова шествует по бульвару в обществе законного супруга. И так далее, и так далее, и так далее… Нет-нет, явный суицид. Просто на столе нашли записку. Классическую такую. Фильм был, помните? «В моей смерти прошу винить…» Только тут вместо Клавы К. была указана Александра Ларионова. Зашли так. Узнали, что за Ларионова такая. Ну, и чтобы, мол, вы в курсе были. Положено. Да и самим интересно было. Баба красивая на фотках. Так вы с ним не были знакомы? Были?.. Один раз приходил на приём? Понятно. Кто их, психов, разберёт… Кто он? Что он? Откуда? Обычный паренёк. Родители умерли. Близкой родни не просматривается. Числился дворником за тем ЖЭКом, что отвечает за обслуживание того дома, где вы, госпожа Ларионова, изволите помещение арендовать под кабинет. Дома из приличных вещей только дорогой фотоаппарат… Чего это парень так обострился? Лекарства получал бесплатно, как любой шизофреник. И, видимо, принимал – ни одной конвалюты нигде не нашли. Странно… Ну да вы не волнуйтесь. К вам претензий никаких!»

…Что муж? Орал, что если из-за каждого шизофреника работу менять, то… Подруга Ирка выручила. В очередной раз утилизировала моё очередное радиоактивное чувство вины. Я даже сделала вид, что оно утилизировалось. Ирка не поверила. Сказала, что не одна Ларионова, так другая. Паренёк, если уж сдвиг по фазе был, всё равно бы нашёл, из-за кого или чего счёты с жизнью свести. Или в психушке бы сгнил. Да только не взяли бы. Потому что не буйный. Но ведь не другая, Ефросинья Филипповна. Не другая. А я. Именно эта Александра Ларионова собственной персоной. Я. Сирота сироту… Ирка орала, даже по щеке задвинула. Что орала? Да правильно орала. Мол, а что бы, если?.. Отдалась бы ему? Так у параноидальной шизофрении лабиринтов немыслимое множество припасено. Абсолютно немыслимое, неконтролируемое и логике, вкупе с математическим моделированием, неподвластное. Всегда можно отравиться из-за того, что ранее отдавшаяся, чтобы удержать от повешения, Сашка Ларионова сегодня надела красное в белый горох. Да. Всё правильно… Но знаете старую шутку психиатров? Если у вас паранойя, это не значит, что вас не преследуют… «Скажи спасибо, – говорила Ирка, – что он сам в петлю впрыгнул, а не тебя ножом пырнул. Да и вообще, не шизофреническое это дело – суицид. Это скорее эмдэпэшников[11] исход. В маниакале – влюбился-нащёлкал-напечатал-расклеил, в депрессухе – за верёвку схватился. Ты-то тут при чём? Это психиатрическая дефектура… Пока мы говорим, знаешь сколько на этой планете людей погибло? Животных?.. А насекомых?! Всё и все из-за тебя?.. То-то!» Права была, конечно, Ирка. Но только я уже не могла частной практикой заниматься.

…Вот я и прикрыла эту частную лавочку, чтобы меня не преследовало очередное чувство вины. Подалась в «психологию бизнеса». Специалистом по «глубинной психологии личности». Название у конторы просто гениальное. «Психоз». Знаете, как расшифровывается? «Психологическая обработка зомби». Это наш хозяин так шутит. «Психология озарения» на самом деле. Прекрасный дядька, как все прекрасные дядьки. Жена, дети, бизнес. Я с ним на заре моей «карьеры» переспала. От скуки. И от тоски. И потому что меня опять стал преследовать тот жуткий сон. Сновидение. Чтобы его погасить нужны были свежие нервы, свежее волнение… Почему сновидение? Есть просто сны. А есть сновидения. Ирка считает, что это – сновидение…

…Впервые оно посетило меня во время медового месяца. Представьте себе идиллию, Ефросинья Филипповна: бюджетная южная страна, высокобюджетный отель, номер для новобрачных с видом на море, счастливые молодожёны, уставшие от волн и ещё неостывших прочих телесных страстей… Усталость и алкоголь уже смежили ей веки… Всё прекрасно и даже кондиционер не поломан. И вдруг… Мрак. Не мир людей. Пыль – не то инопланетная, не то потусторонняя – столбом. Потому что поток сильных мускулистых тел пересекает… Лошадей? Кентавров? Дорогу? Тракт? Границу? Черту? И всё там так огромно, что мозг сейчас лопнет. И так ничтожно мало, что нужен электронный микроскоп… Но я – ага, я – и гигант, размером с безразмерное, и самая ничтожная частица мироздания, для которой и митохондрия – планета… Но главное – не эти игры представлений и восприятий. А моё мятущееся сознание… Нет, я не вижу себя во сне. Я себя ощущаю. В куда более полном спектре чувств и эмоций, чем наяву… И мне надо на ту сторону этой несущейся лавины жизни. И я это не думаю. Мне просто надо. Но я не могу. Это же сон… Сновидение. Тот, кто испытывал сновидения, знает, что словами их не пересказать. И на холсте – не передать. Никак. И там – я точно знаю, не головой и не как информацию, – что на той стороне меня кто-то ждёт. Спокойно ждёт уже тысячи тысяч миллионов лет. И не дёргается. И не испытывает ни страха, ни боли, ни волнения, ничего. Просто тупо ждёт. И только в его силах остановить поток, преобразить пейзаж. Заставить застыть. И даже перенести меня на ту – свою – сторону. Но он этого не делает. И меня это ещё больше… бесит. Неправильное слово. Но это всего лишь слово… В эту реальность ощущения этого сновидения не перенести.

…Вот оно мне снилось и снилось. Даже нейролептики со спиртным не помогали. Бывший муж уже чуть ли не в психушку меня сдавать хотел. А потом внезапно перестало. Слава богам. А как мальчик тот повесился, так снова мне это сновидение стало являться. Только уже обрело бо́льшую предметность. Я – уже я со стороны. То в шкурах. То в тоге. То в платье с фижмами. Жуть. Пыль – та самая, а я в фижмах. Мечусь. А он, тот, что на той стороне, спокоен, как камень. Каковы они, камни, в их мире? Так вот там, в моём сновидении, нет миров. Там – мир. Мир Единый. На самом деле не Бог един. Мир – един. И мир людей, и мир лошадей, и мир камней. Нет разделения на неорганику и органику. Сложно… Муж в командировку уехал, хотя я просила отменить. Вот я с владельцем компании «Психоз» и…

…Но это совершенно неважно. У нас с ним самые обыкновенные рабочие отношения, и та койка на них никак не аукнулась. Я и потом ещё мужу изменяла, без особых надрывов. Он, думаю, тоже вполне себе спокойно отрывался во «внешних мирах». Я прекрасно понимаю, как со мной тяжело…

…Почему со мной тяжело? Потому что я, например, не люблю детей. Особенно чужих. Почти никто не любит чужих детей, особенно чужих детей своего собственного мужа. Но мало кто в этом признаётся. Потому что – ага, вы улавливаете с ходу, Ефросинья Филипповна! – потому что ассертивность. Я делаю вид, что просто обожаю твоего лопоухого сопляка, прилепившего огромную зелёную козюлину из своего носа на моё постельное покрывало, а ты… Ну, тут у каждого своё «а ты»…

…Недавно мне ребёнка захотелось, от вашего внучатого племянника. Что? У него уже есть трое? Вот видите. Я же не смогу быть ассертивной. И это создаст нам с ним кучу проблем. Потому что для него их сопли – это его сопли. А для меня их сопли – чужие сопли. Он тоже не любит сопли? Ну, когда на тебя орёт отец – это одно. А когда чужая тётя делает педагогически уместное замечание – это совсем другое. Ор близкого – любовь. Вежливое внушение чужого – ненависть. Между людьми столько разветвлённых хрупких мосточков, что и не добраться…

…Да нет. Вы меня не расстроили. Чем вы меня могли расстроить, Ефросинья Филипповна? Тем, что у него есть дети? Я и сама догадывалась. Он такой, что не допустит ничего неприятного в жизнь любимой женщины? Ну, во-первых, он ничего не говорил мне о любви. А во-вторых, недопущение – это тоже манипуляция, как ни крути. Защитная манипуляция. А там – за щитом – он всё равно будет лоялен к соплям своих детей. Своих. Не моих…

…Да-да, вы правы. Я его пока плохо знаю. Зато я хорошо знаю мужчин. У них у всех есть период «петушизма», не путать с «жениховством», хотя по поведенческим признакам они и похожи. Как отличить «петуха» от «жениха»? О, это очень просто, Ефросинья Филипповна. Если обладать хоть толикой наблюдательности. Вот, например, тот, что мне недавно сделал предложение покалеченной руки и пламенного мотора… Я не говорила, что мне предложили выйти замуж? Это ерунда, потом… Так вот он, сделавший, всё равно не жених, а петух. Потому что, когда я впервые зашла к нему в дом… То есть тело зашло не впервые, а сознание – да. Потому что у меня от сознания отделился и потерялся пласт. И так и не нашёлся, что странно. Он был не большой и не важный, не жалко… Ну да, вроде как кратковременная амнезия, как раз когда я от мужа ушла. Бил? Ну что вы! Он же интеллигентный человек! Квартиру жены продать и потом об этом и не вспомнить – как два пальца… Но бить? Что вы! Я не потому ушла, а также – сознание и память потеряла, что он поднял на меня руку. Иногда, может, лучше и поднять её, эту руку, и что-то сделать. Особенно если она у тебя не покалеченная, эта рука. Так что ничего он, простите, Ефросинья Филипповна, не поднимал. Он просто пошёл на день рождения к своему начальнику, а я собиралась уйти в загул, потому что весь день пролежала под камнем… Но до загула я не дошла, потому что упала. А тот, что теперь предложил, подобрал. И к мужу стало не так уж и нужно возвращаться. Зачем возвращаться туда, куда не хочется, особенно если уже есть, куда идти… И вот заходит моё тело со вторым визитом, а сознание – с первым и… И знаете, как отличить «петуха» от «жениха»? Первый сразу начнёт крыльями размахивать и свой курятник нахваливать. Второй – сперва предложит умыться и кофе сварит. Тебе. Сам. Даже если у него есть домработница. Ваш Митя? Ваш Митя скорее «жених», хотя и не без здоровой доли «петуха». Было очень умилительно, когда он, впервые приведя к себе, стал рассказывать, что так живёт недавно в связи с некоторым изменением образа жизни. Ага. В очередной раз. Не важно. Изменил и изменил. Бывает. Я вот тоже привыкаю к изменам образа жизни. Изменяет и изменяет мне этот образ, понимаете ли, жизни, паскуда! Жизнь – она. А образ жизни – он. И у них всё, как и положено: он ей изменяет. И оба они изменяют людям. Вот так и живём, крепкой шведской семьёй…

…Так вот, ваш Митя меня в первую ночь даже привести к себе стеснялся. Так что и в нём «петуховства» больше, чем «жениховства», чтобы там он потом ни говорил про… Да и вообще, Ефросинья Филипповна, любая любовь истлевает… Нет-нет, кофе ваш Митя сварил сам. И вовсе не потому, что у него нет домработницы. Ему на самом деле было приятно сварить для меня кофе. Купить мебель, повесить занавеси… Это так прекрасно – занавеси. Если бы прилетели инопланетяне и спросили Сашку Ларионову, не желает ли она выбрать что-то одно, что необходимо стереть с лица Земли раз и навсегда – я бы выбрала жалюзи. Не глупость, не злость, не голод и не несчастья. Всего лишь жалюзи. Вот как я далека от прекраснодушных идеалов гуманизма, эгоистка несчастная…

…Да, ваш Митя сварил кофе. И приготовил лёгкий перекус. Тоже сам. Всё любовно раскрыл, уложил, нарезал, намазал. Даже шкурку с брауншвейгской колбасы снял. И всё это в постель подал. Но я же знаю, что будет, когда я стану не курочкой, а курицей. То есть – не невестой, а женой. Я на сотни пар насмотрелась. Дальше будет всё как у всех: не тебе в постель, а ты – на кухню. «Почему ты не сняла шкурку с брауншвейгской колбасы?! Это отвратительно – шкурка на брауншвейгской колбасе! И почему опять яйца? Надоел этот однообразный завтрак!» Зря я так страдаю, тем более заранее? Любви не страшен никакой быт? А это любовь?.. Человек, страдающий от отсутствия любви, во сто крат честнее того, кто, уверяя других, сам поверил в то, что познал её. Любовь – большая редкость в этом мире…

…Простите, я наговорила много. Много лишнего. Но вот так вот, как с вами, я давно ни с кем не говорила. Даже с Иркой. Она прекрасна. Но она всего лишь друг. Для иных излияний нужна мать. Или бабушка. Такое ни одному «петуху» или даже «жениху» не расскажешь. А Василию Пименовичу в силу определённых безжизненных обстоятельств всё равно, что я говорю. Какой Василий Пименович? Василий Пименович Филимонов. Мощный старик девяносто девяти лет. У него один-единственный недостаток. Или достоинство?.. Он, Ефросинья Филипповна, мёртв.

– Сашенька, а не выпить ли нам чаю с чем-то покрепче лимона? – Югова встала с табуретки.

– Я вас совсем заболтала, да? Вы, наверное, уже давно спать хотите? – опомнилась Сашка.

– Нет, детка. Не заболтала. Что касается спать – у стариков, как известно, бессонница.

– Значит, я – старик, – хихикнула девушка.

Ефросинья Филипповна разлила в пузатые рюмочки ликёр.

– За упокой души Василия Пименовича Филимонова.

Дамы выпили.

– Я, Сашенька, знала его. Это был действительно мощный старик. Когда Митя совсем подрос и купил мне эту квартирку, чтобы мы с его родителями отдохнули, наконец, друг от друга, я завела себе привычку каждый вечер долго прогуливаться пешком по окрестностям. Ещё не были снесены последние частные домики. И на скамеечке у калитки одного из них каждый вечер сидел старый, но крепкий мужчина. Я, честно говоря, не думала, что ему так много лет. Я по сравнению с ним – девчонка. Мы познакомились и стали разговаривать. О погоде, о природе. О его собаке. У него была прелестная сука: ласковая, умная, хитрая. Лучшая его подруга и единственная родня. Дальше – больше. Я ему рассказала всю свою жизнь – женщины болтливы, любят подробности. Помнится, моя история заняла около месяца наших скамеечных посиделок. Его «ответный» рассказ, вытянутый мною чуть не насильно, был куда короче – он длился минут пять. Родился дворянином, учился разночинцем, метался от эсеров к пролетариям, определился человеком. Была женщина. Погибла. С тех пор он просто живёт. Всё. Больше к этой теме не возвращались никогда. Погода. Природа. Собака. Как-то вечером я не увидела его на скамейке в наше обычное время. Открыла калитку – никого. Обычно его жизнерадостная псинка всегда крутилась во дворе. Подошла к двери, постучала. Никакого ответа. Зашла. И обнаружила два тела. Рядом. В обнимку. Собаки Баси. И человека – Василия Пименовича Филимонова. И записку на столе. Я её помню наизусть. Она была короткая: «Фрося, извини, что неприбрано. Если ты это читаешь – я умер. Что будет с моим телом – мне всё равно. Прошу тебя, похорони собаку, благо их ещё можно закапывать без формальностей». Я позвонила Мите. Он тут же принёсся. Собаку закопал в саду. Позвонил куда следует. Милиции, санэпидстанции и так далее. Выяснилось, что у Василия Пименовича Филимонова родственников нет. Вообще. По-крайней мере, в обозримом пространстве-времени баз данных и прочих бюрократических списков. Митя спросил, нельзя ли ему забрать тело. Там, пожав плечами, сказали, что не положено, вы, мол, кто такой покойному? Но за немного денег позволили Дмитрию Югову распорядиться останками ничьего старика.

– Своего собственного.

– Да, пожалуй, ты права, Сашенька. Филимонов был своим собственным стариком. Митя хотел его кремировать, я не позволила. Мне хотелось, чтобы он был тут, неподалёку от меня. Не знаю зачем. Сентиментальна стала на старости лет. Кладбище было вроде как уже не действующее. Но Филимонов прописан в своём доме, жил в непосредственной близости с одной из кладбищенских стен. Да и Митя снова сходил куда следует и вернулся с разрешением. Да ещё и с бронью, мерзавец, – Югова улыбнулась, – мол, тебя тут же закопаю, раз ты так огня боишься. Будешь лежать рядом со своим дружком. Вот и хорошо, в компании всё веселее. Прости, Сашенька, за такой стариковский юмор.

– А почему собака?..

– Я вот тоже тогда не поняла. Да и сейчас не знаю. Митька говорит, что дед почуял, что уже умирает, и просто придушил псину. Чтобы не мучилась без него. А чего бы она мучилась? Я бы её к себе забрала. «Ты не понимаешь!» – отвечает мне этот балбес. Не понимаю. Как это можно, задушить собственную собаку? Такую ласковую, такую хорошую…

– Может, он и прав, – пробормотала Сашка, – иные существа не приспособлены к жизни без… Без самого главного человека.

– Навещаю его часто. Вчера только была… И снова ничего не понимаю. Кто-то ему ограду покрасил. Неужели муниципальные службы озаботились? Нет, это из разряда ненаучной фантастики. И чего бы вдруг такая забота о конкретной ограде? Митьке позвонила, рассказала. А он мне: «Это Сашка покрасила!» «Чушь!» – говорю. С чего бы это молодая красивая девушка красила ограды совершенно не известных ей посторонних покойников. Ох, что у Митьки в голове творится? Мрак…

«Напротив – полная ясность. Или?.. Откуда он узнал? Ты же ему ничего не говорила… Ерунда. Просто так ляпнул. Нет, слишком уж, чтобы просто так ляпать. Хотя, со словами, судя по рассказам Юговой, этот добрый молодец не церемонится. Но с другой стороны, какая разница, что он говорит, если, например, у него хватило благородства похоронить совершенно чужого ему человека…»

– А теперь ещё по рюмочке, мыться и спать. Утро вечера мудренее, прости старуху за банальность. Поверь женщине, не единожды терявшей действительно любимых, – иногда важны простые вещи. Сон. Еда. Тепло. Беседа.

Ефросинья Филипповна дождалась, пока Сашка крепко уснёт… Может, конечно, и не стоило растворять ей в последней рюмке таблетку фенозепама, но девочке просто нужно отоспаться. Одна таблетка, пусть даже и с ликёром, ещё никому не вредила. Уж ей ли, Юговой, не знать… Что-то бедная девочка всё ещё писала и писала перед тем, как уснуть. Может, и мало было одной таблетки?.. Странная у неё манера, писать в блокноте, а потом вырывать листы… Старикам всё можно. Даже читать вырванное из чужих блокнотов. И к тому же, какая же она чужая? Её явно создали под Митю Югова. Индивидуальный заказ, не иначе.

Она прислушалась к ровному Сашкиному дыханию, плотно прикрыла дверь в комнату и, засев на кухне, надела очки и прочитала написанное аккуратным острым почерком:

2. Номенклатура сердца (уму)

Как нелегко, расставив всё по сути

Усталых черт и лучезарных дней,

Сомненья стих, несвойственный минуте,

Исторгнуть из себя больней…

При свете дня невыносимой мукой…

Скажи мне, как из тела извести

Тобой на мне проявленные руки,

Как мне вернуться и спасти…

3. От Бога

Усталость бьёт по сердцу батогами,

Жестокость бьёт по телу сапогами,

Чванливость бьёт по ритму мягким телом

Невежество бьёт разум оголтело…

Когда избитый остаётся Он один

Лежать в разлитой крови луже,

То ясно видно: Ритм-Он-Один

Касается небес…

И Он Им нужен.

– Интересно, что было первым пунктом? – спросила старуха Югова у кактуса, равнодушного взирающего на неё с подоконника.

Ефросинья Филипповна ненадолго задумалась – и совершила ужасное: прокралась в коридор, порылась в Сашкиной сумке, извлекла договор о найме квартиры, внимательно его изучила и кое-что даже переписала.

– Я в том возрасте, что мне уже многое простительно, – извинилась она перед сумочкой, – в том числе и благие намерения… М-да…

Она взяла телефонную трубку и набрала номер внучатого племянника…

Двенадцатая глава

«Человек – раб циклических процессов!»

Пятница – сакральный день недели. С тех пор, как Сашка начала работать «в фирме», в неё тоже стал проникать этот «вирус».

«Видимо, это определено не нами. Богу вряд ли был нужен отдых от творения. Он что, устал?.. Может, просто хотел полюбоваться? А люди, как обычно, превратили это в фарс?.. Не все люди, конечно. Но большинство… Хорошо, наверное, художникам или писателям. У них не бывает «выходных». Пропёрло – твори, как умалишённый. Сотворил? Расслабься. Отойди. Насладись. Исправь. Переделай. Выкинь к чёртовой матери. Напейся. Пойди, подбери и опять переделай… Без расписаний. Вне дней недели. Не путая лень с созерцанием и вдохновение с эйфорией… Ирка вот – работает без выходных. Но иногда – раз! – и перестаёт вдруг. На день. Или на месяц. И она не путает, когда…

безупречно вышел мазок

в левом верхнем углу холста

и сомнения тяжёлых рам

стёрли радость

из глаз

и с лица

и никто не пришёл

чтобы им

поставить это в упрёк

ты устал

и прилёг на ковёр

головою у самых ног…»

И Сашка… Почему все норовили записаться к «бесчувственному психологу» именно на выходные?.. Но это так давно в прошлом…

«Давно ли?»

…что и она слишком быстро «заразилась» этой пятничной хворью.

«Такое ощущение, что девяносто девять процентов известного тебе населения этой планеты занимается настолько нелюбимым делом, что основным смыслом жизни становится ожидание… собственно смысла. И в пятницу вечером – регулярное обострение. Вот почему они сбиваются в стадо! Стаей это назвать сложно. Стая – это семья. Вот у Ирки – стая. А те, с кем сегодня Грабовская отправляется в ближайший паб…»

Сашка никогда не принимала участия в пьянках-гулянках «офисных» на «пленэре». Прежде у неё был муж.

И в принципе, с ним было то же самое. Так и тянуло. Хоть куда. В ресторан. «К Суходольским». К Ивановым, Петровым, Сидоровым. Или того хуже – всех к себе. И утром в субботу – полный дом похмельных, вспоминающих, «как они вчера». Только, в отличие от супермаркетовских, все, как один, с университетским образованием, умеющие управлять своими слюнопотоками, и если употребляющие «обесцененную» лексику, то как приправу к языку, а не основное его блюдо.

«Может, ты просто стареешь? И тебе уже хочется покоя и уюта?.. Нет. С просто Вовой тебе самой хотелось или куда-то пойти, или кого-то позвать. Наверное, любовь – это когда не скучно вдвоём. Не скучно. Не страшно. Не надоедает. Не, не, не… И больше не нужен никто. Ну, разве что старый эрдель или плюшевый медведь-артефакт… Перестань улыбаться, как дура, стоя посреди улицы. Твой Митя… К чёрту! Это всё необоснованные фантазии… Всё! Восстановление параметров «по умолчанию!»

«Офисные» косо смотрели на «некомпанейскую» Сашку. Какие только эпитеты не слетали с их разящих язычков. И высокомерная она. И заносчивая. И «цену себе набивает» – горячился за кадром коммерческий директор, мечтавший «трахнуть» Санечку Ларионову с тех пор, как она появилась в компании. Сашка и Грабовскую-то пару раз под «крышу дома» звала, чтобы как-то отвертеться от настойчивых предложений принять участие в ежепятничном teembuilding’е. Звать не перестали. Зато стали больше обсуждать. И «фифа» превратилась в «продажную суку». А таких, как известно, хотят не просто «трахнуть», а «трахнуть, чтоб знала!».

«Что знала? Что он у «коренной» жены под подковой, этот несчастный понаехавший выпускник МАИ? Это я и так знаю. Что может мне нового поведать эта пузатая серость с таблицей Excel вместо сердца? О том, что у него маленький член? Это Грабовская всей конторе рассказала после их совместной командировки. О том, что даже та несчастная чашка кофе, коей он её угостил, включена чеком в расходы по бухгалтерии? Дешёвки… В мире не осталось мужчин. Кто виноват? Неизвестно. Никто не виноват. Что делать? Ещё неизвестнее. Ты просто промахнулась эпохой. Тебе надо было родиться на век-другой пораньше. Где всё медленнее. И фасон… Где мужчина, принимающий решения, не боится ответственности, а пьёт с ней чай по вечерам на летней веранде. Ты бы с удовольствием отдала ему все свои права в обмен на его обязанности по мужественному обеспечению твоего процветающего женственного бесправия… Почему время конечно, если пространство не конечно? Вот идёшь ты сейчас по улице, но та улица, что осталась позади, она же не исчезла? А время прошло. Но всё равно ты можешь вернуться на квартал назад. В рамках отпущенного тебе времени… Да-да-да, Санечка. Очень оригинальные мысли. Обглоданные парой-тройкой гениальных фантастов и обсосанные десятком доморощенных философов… Он ей показывает фотографию, она видит там себя… «Если бы я там была, в прошлом, – я бы запомнила! – Но это прошлое для тебя пока в будущем, поэтому ты не помнишь!»… «Кейт и Лео». Только-только вышел, и – вуаля! – уже есть у дяди Серёжи. Сладкая сказка для сладких же идиоток. То она – «эффективный менеджер» с Манхэттена, а спустя мгновение – княгиня. «Катарина из Диснейленда». Ага… А ты – сирота из Китежграда. «…пёс, увидевший радугу, но другие псы не верят мне». Замечательно. В одном прав сценарист: жить надо медленно. Может, тогда и обратишь, наконец, внимание на радугу. Да только как жить медленно в мире поголовно психованных «эффективных менеджеров»?.. Собраться с духом, поднакопить денег и купить себе избушку где-то далеко… И что ты будешь делать в этой избушке одна? Смотреть по спутнику, как в кино прекрасных принцев «эффективным» менеджерицам раздают? Дефективные!.. Что-то Югов опаздывает… Интересно, Фёдор видит радугу? Откуда эти исследователи могут наверняка знать, как и что видит собака? Человеку проще: у него есть вербальная функция. Слово. Логос. Он может рассказать. Проще ли? Наверное… Если, конечно, уметь словом пользоваться. А если не умеешь, не лучше ли было бы…»

– Саша!

– Господи, твою мать, напугал!

– Ты где вообще? Даже не заметила, как я подъехал!

– Я бы заметила. У меня на джипы рефлекс, – Сашка невольно хихикнула.

– Лучше бы у тебя был рефлекс на меня, – Митя был серьёзен.

– Ещё не успел выработаться.

– Ладно, вон мой автомобильчик, пойдём.

– А где джип?

– Как ты думаешь, чем я был занят вчера? – Сашка пожала плечами. – Я продавал джип.

– Ну и дурак, – она отчего-то вдруг надулась. – Мне нравятся джипы.

– А мне не нравится быть в ряду многих других…

Сашке вдруг стало так больно, как будто её ударили ногой в солнечное сплетение. И не потому, что её обидели. А потому, что обидел он. Может, и не подозревая, но обидел. Мужская подлость не в новинку, но…

«Женщину любовь «многих других» не грязнит, а лишь добавляет сияния. Жалкий мальчишка!.. И кто сказал, что он обязан соответствовать твоим представлениям об идеальном мужчине? Да и нет его, твоего идеального мужчины, Санечка. Не хватало ещё тут устраивать представления для мужика, с которым ты знакома-то без году неделя. Подумаешь, тапки купил и занавески развесил. Просто Вова сразу и платье, и плащ, и бо… ботинки? Ботильоны купил. И про «многих других» не заикался ни разу. Многое другое – да, вываливал. Но про «многих других» – ума хватало. Много, много других… Ботильоны других…»

– Извини. Извини, пожалуйста! Я действительно дурак. Саша, прости меня… Ты смеёшься?

– Вспомнила смешное слово. «Ботильоны».

– Это что такое?

– Гибрид туфлей-лодочек и ботинок. Как-то так. И похоже на «батальоны».

– Ты уже не сердишься на меня?.. Прошу! – они как раз подошли к машине.

– Седаны мне никогда не нравились. Но, надеюсь, ты, покупая машину, ориентировался на свои вкусы, а никак не на случайно брякнутое недавно знакомой девушкой?

– Не нравятся седаны? И седан продадим. Только, пожалуйста, не включай психолога.

– А ты, пожалуйста, не включай самца.

– Значит, всё-таки обиделась…

– Да. Хотя не имею на это никакого права. Мы друг другу – просто «начинающиеся отношения» между мужчиной и женщиной. Если у женщины есть прошлое, то она обязана учитывать возможное влияние этого прошлого на её начинающиеся и текущие отношения. И не болтать лишнего, – Сашка внимательно посмотрела на Митю. Он ничего не сказал. Поцеловал ей руку и захлопнул дверцу.

– Давай не поедем ни в какой ресторан. Накупим еды и поедем к тебе. Я бы пригласила тебя к себе, но особо некуда. А куда не особо – я тебя ни за что не позову. Потому что эта дыра никак не соответствует моим представлениям о романтическом вечере.

– С тобой я готов хоть на край света в любую дыру.

«Это всего лишь слова, Дмитрий Югов. Всего лишь слова. Понять, готов ты или нет, я не могу. В отличие от многих других ты мне не безразличен. Но это-то и худо. Худо, что ты окажешься таким же, как и многие другие…»

– Тогда, значит, в магазин и к тебе ты со мной готов тем более.

«Отключи былое и думы. Просто получай удовольствие. Какой приём работает лучше всего? Представь, что это последний день твоей жизни и не надо постоянно анализировать, не надо фехтовать, а надо что? Наслаждаться!»

Приём сработал. Сашка была пусечкой. Она радостно носилась по дорогущему супермаркету, закидывая телегу всяческой снедью. Совершенно не думая о том, что такое же говно в бюджетном в разы дешевле. Зато товары лучше расставлены, персонал вышколен, и икру можно класть прямо в корзинку. Не говоря уже о бутылках. Его деньги – не её проблема. Его проблемы – не её проблемы. Она сегодня просто получает удовольствие. Потому что в ближайшем будущем её ждёт не так уж и много удовольствий. Вылизанная квартирка-студия, где она, Сашка, была вечно недовольной куртизанкой, превратилась в мини-сарай независимой бизнес-леди. Автобус-метро – в электричку-метро, и ногами уже не потопаешь – далековато. На коллекционное издание никто не даст, но максимы Лафонтена и в мягкой обложке не теряют своего смысла.

«Колготы!!! А-а-а!!! Колготы!.. Ну, ничего, научишься носить такие, как Зинка. Или будешь пользоваться Иркиной скидкой в блатных прикормленных местах. С дешёвого виски перейдёшь на дешёвую водку, а то и вовсе бросишь пить! Будешь как все, что такого-то? Как большинство… Ты – и есть большинство. Такая же, как многие другие! Мямля. Неудачница. Рефлексирующая психопатка! Кыш-кыш!!! Последний день живёшь. В последнем дне – красивый мускулистый мужик, чёрная икра и односолодовое виски. Какого рожна?.. Нет никакого будущего. Только квартал настоящего, по которому надо просто с удовольствием топать под восторженными взорами толпы. Пока не сольёшься с ней…»

В общем, Сашку носило от края до края. Причём – с воображаемой мухобойкой, шлёпавшей по назойливым мыслям. Убитые мысли растекались мутной жижей по едва очищенному от их зуда полю сознания, и Сашка тут же брала в руки воображаемую тряпку и протирала, протирала, протирала… Хорошо, что Югов ни о чём таком не подозревал, просто получая удовольствие при виде весело резвящейся Сашки. Или плохо?

Во всяком случае, старый эрдель Фёдор был куда сообразительнее хозяина. Он по одному запаху понял, что всё это обман. Старых эрделей не проведёшь. Они сразу отличат настоящую говяжью кость от «косточки» из желатиновых жил. Одного только не понять старым эрделям: почему это настоящему надо прикидываться синтетическим? Старых эрделей не обучают «психологии отношений».

Митя был доволен. Он решил, что Сашка простила его за неудачное… высказывание. И к тому же, как бы хорош ни был мужчина, он всегда более погружён в настоящее, чем женщина. В настоящем женщина довольна, игрива, хороша и невероятно сексуальна? Отлично. А с тем, что старуха Югова наговорила, можно и позже разобраться. Чего человеку в душу лезть, если она сама не хочет её раскрыть?

«Зачем на человека бесконечность души изливать, если ему, как и всем остальным, вполне достаточно конечного тела?.. Что делают мужчины, когда недостаточно тела? В моём мире – идеальном мире Сашки Ларионовой, мужчины, когда им недостаточно тела, в рамках оплаченного жильём, едой и прочими материальными ценностями акта предлагают душу. А не руку и сердце. Югов, между прочим, ещё ничего не предложил!.. Кыш-кыш!!! Carpe diem! Живи сегодня!»

– Что-то сегодня отрок Феодор крутится вокруг тебя с какой-то утроенной подвижностью! – рассмеялся Митя, глядя на собаку, суетившуюся у Сашкиных ног.

– Да? – рассеянно погладила она милого пса.

Фёдор сел, поднял морду к потолку и протяжно завыл.

– Что с тобой? С ума сошёл?! Заболел? – Митя подскочил к любимцу, потрогал нос и ощупал его всего. Тот терпеливо ждал. Потом шумно вздохнул, стащил с дивана Сашкиного плюшевого медведя и удалился с ним на кухню.

– Иди-иди, раз тебе вожжа под хвост попала! – крикнул Митя ему вслед.

– Может, к ветеринару? – обеспокоено сказала Сашка.

– Да всё с ним в порядке. Нос мокрый и холодный. Пузо мягкое. Лапы в норме. Идиотничает. Хотя вроде не был замечен… Старый уже. Дуреет. Ладно, пойду, гляну…

Когда хозяин ласково потрепал, наговорил шутливостей и тихо закрыл за собой дверь, старый эрдель поставил передние лапы на подоконник и долго-долго смотрел в тёмное осеннее небо. Возможно, молился собачьему богу. Или искал на небе собачью звезду Сириус… Хотя её, как известно, через окно московской кухни не рассмотреть.

«Ну, и чем эта ночь лучше любой другой ночи? Только тем, что эта ночь проведена с ним. Или тем, что так странно смотрел? Но так ничего и не сказал…»

Фёдор не мог сказать. Сашка не хотела говорить. Или тоже не могла?

Субботнее утро. Можно продолжить валяться в постели, выгуляв собаку. Можно… Всё, что угодно, можно. Можно, например, рассказать всё. Какое бы это было прекрасное утро, когда женщина всё рассказывает мужчине. Но для того, чтобы выслушать и понять, мужчина должен стать ангелом. Если он уже, конечно, побывал и временем, и демоном. И если женщина готова – на самом деле готова – узнать, кто он, мужчина.

«А если просто обычный мужчина?.. Безо всяких «если». Был бы ангелом или демоном – уже бы знала. Но крылья у него за спиной не шуршат, да и копыт ты не обнаружила. Враки всё, дорогая Ирочка. Все твои словесные упражнения – ложь. Лечебная дурь для измученных душ… Душ куда лучше работает. Для тела…»

После душа они выпили кофе. Она была нервозна. Он – расслаблен. Расслаблен настолько, что её нервозности не замечал. Даже самые лучшие из мужчин готовы обманываться.

– У меня сегодня есть кой-какие дела, – сказала она в завершение утреннего ритуала «кофе&сигарета».

– Нужна моя помощь?

– Нет.

Он промолчал.

«Ага… – Подсудимый, вы признаёте себя виновным? – Нэт! – Ну на «нет» и суда нет!»

– Пойду соберусь…

– Я надеялся, что сегодняшний день мы проведём вместе. Да и вообще, все выходные.

«А потом ты, девушка Саша, смиренно пойдёшь на фиг. Тем более, в понедельник истекает срок «брачного ультиматума» просто Вовы. Это было бы прелестно: эдакий вариант «девичника». Или брякнуть ему сейчас: «Югов, ты прекрасен! Но в понедельник я выхожу замуж… То есть – соглашаюсь выйти замуж, так что наши с тобой выходные – это, так сказать, прощальная гастроль Александры Ларионовой. Юбилейный бенефис. Затем она становится законной невестой и привет. Никакого больше секса по случайным хатам»… Скажи же: «Никуда ты без меня не пойдёшь!!!»

Ничего такого он не сказал.

– Это было бы прекрасно, Митя, все выходные вместе. Как…

«Как муж и жена. Как настоящие муж и жена. Неправильные. Такие, которым хорошо вдвоём…»

– …как бы это было прекрасно. Но у меня, и правда, дела.

– А после… дел? – слишком как-то аккуратно поинтересовался он.

– Сделаю – узнаю, – рассмеялась Сашка. При свете дня она куда лучше управляла своими эмоциями. Тон выровнялся. Видимая нервозность ушла. – А ты пока свози Фёдора к ветеринару. Что-то он грустный, на себя не похож. Даже на прогулке не был весел. Сделал дела, вернулся и опять с медведем потащился в угол.

Сашка встала из-за стола и пошла в комнату.

– Саша…

– Да? – Она обернулась.

– Если у тебя какие-то проблемы… Ну, то есть я немного знаю, что у тебя есть проблемы… Я могу помочь их решить…

– Не надо мне помогать, Митя. У меня нет никаких проблем. Проблемы – это когда со здоровьем или… с детьми. А я – здорова. И у меня нет детей. У меня даже собаки нет. Какие у меня могут быть проблемы?

– Но…

– Не надо ничего говорить. И подвозить меня никуда не надо, пожалуйста. Я решу свои дела и вернусь. Если честно, у меня и дел-то никаких особенных нет: так, вернуть кое-кому ключи… от щитка. Побыть в одиночестве. И я вернусь. Обязательно. Если бы я уходила навсегда, я бы забрала плюшевого медведя, – Сашка через силу улыбнулась, – я ни за что бы не оставила его в доме, где бывают… маленькие дети!

«Ну, давай же! Давай, начинай ты первый! Говори! Ори! Скандаль! Только не бойся!.. Мужик, блин…»

– Не волнуйся! Твой медведь будет в полной сохранности… Давай всё-таки я с тобой…

«Нет!!! Ты говоришь не то!..»

– Нет, Митя. Спасибо. Я должна сама.

Когда Сашка ушла, Митя расколотил себе костяшки пальцев в кровь об дверной косяк. Фёдор даже головы не повернул, всей своей пёсьей кормой давая понять хозяину, что тот сегодня значительно подпортил свою карму. Собаки слышат человеческие чувства. Они куда громче мыслей и слов. Но люди настолько глухи…

[– Лариса, спасибо огромное. Извините, что так долго…

– Да, ладно, ничё… Сделала хоть?

– Нет. Я съезжаю.

– А-а-а… Чё так? Лучше нашла?

– Как-то так.

– Ну, давай, удачи. Жаль, что съезжаешь. Хорошая соседка была, спокойная. Иди знай, кто теперь поселится. Пьянки, гулянки…

– Всего доброго, Лариса. Спасибо, что помогли тогда.

– Да, ерунда. Какая там помощь?..

– Вы не могли бы при случае отдать вот эти ключи…

– Тому богатому калеке? Не вопрос!]

[– Надо рот раскрывать не чтобы отсосать, дорогая! А для того, чтобы говорить!

– Не сердись, Ир. Не могу я говорить. Мне нужен такой, чтобы сам понимал.

– И что, попрёшься теперь в эту дыру? Где она там, в Одинцово, в Железнодорожном?

– Хорошо хоть не за Уралом. Оттуда ещё сложнее на работу добираться.

– Смейся, смейся, дурочка! Ты же никогда не ездила по утрам в электричках!

– Всё когда-то бывает впервые…

– Да ты там не выживешь!

– Миллионы выживают. Я чем хуже?

– Ты не хуже. Ты – лучше. Ты – не миллионы.

– Ага, знаю. Другая… Другое. Только ты так и не ответила мне, какое…

– Санечка, не надо! Прошу тебя. Живи у нас с Борькой. Сколько хочешь – столько и живи. Мне тревожно. А если мне тревожно – мне херово.

– Нет, Ирусик. Не могу я у вас жить. И не потому, что сомневаюсь в твоём гостеприимстве или в вашей заботе обо мне… Но я же не бездомная собака Джульетта, чтобы не выжить. И даже уже не семнадцатилетняя девочка. Тогда выжила – выживу и сейчас. Я должна. Без тебя. Без Мити. Без просто Вовы и без дяди Серёжи.

– С ними, этими двумя, всё? Решила?

– Да.

– А может?..

– Нет, Ир, нет. И не потому, что…

– Всё те же миллионы, на которые ты мне кивала, живут в куда меньшем взаимопонимании. Эти всё-таки хорошие мужики. Плюс-минус, каждый по-своему. Но они всё-таки мужики. Взрослые, небедные. Они позаботятся…

– Ира! Не нужна мне забота!

– Да что ж тебе, мать твою, нужно?

– Не знаю. Любовь?

– До любви надо дожить.

– А вдруг «дожить» – это совсем не так?..

– Не смешно… Хоть сегодня останься. Сколько раз ночевала – и ничего. Что сегодня-то так втемяшилось? Не отправляйся туда сегодня. Сегодня не надо! У меня оставайся. К Мите возвращайся. Да хоть своему просто Вове позвони, скажи, что согласна. А завтра убежишь. Под видом выхода в магазин. Не надо тебе сегодня туда.

– Что ты крыльями машешь? Ты же всё равно ничего про меня не видишь…

– Последний раз…Когда ты меня поцеловала… Мне как будто… Как бы с помехами…

– Что видела? Скажи!

– Не могу. Это бред. Меня поставили перед выбором. Лучше никогда и ничего не знать. Ни о ком!!!

– Ирка… Первый раз вижу тебя такой нервной. Ну, что ты, Ирочка… И у ведьм бывают просто галлюцинации, а не видения. Чего ты такая заполошная?..

– Ладно. Решила – катись. Давай это… Обнимемся.

– Ты что? С дуба на кактус рухнула? Я умирать не собираюсь, извини. К тому же один весьма неглупый молодой человек Лёха мне буквально позавчера поведал одну мудрость: «Всегда говори «пока!» Даже если уходишь навсегда. А я навсегда не уйду! Не дождётесь. Где я ещё такие котлеты по-киевски найду? Так что пока, Ир. До скорого!..]

Электричка в субботу – не сахар. Особенно если в руках куча торб. Пусть не тяжёлых, но объёмных. А ещё – добраться до нового места жительства. Сашка намеренно не ловила такси. Хлебать дерьмо – так полной ложкой. Миллионы хлебают – и она не подавится. Как не давятся многие другие. А другие многие другие живут, давясь, и ничего. Выживают.

Еле добравшись до квартирки, где всё было чужим, Сашка полчаса тупо сидела на кухоньке. Наконец, выйдя из ступора, сходила в магазин, купила дешёвого кофе, водки и пачку сигарет. С трудом победила газовую плиту…

«Наши вон Москву спалили, чтобы с французом совладать, а тут… Кто-нибудь подумал бы, что намеренно счёты с жизнью свела. Хотя, кто «кто-нибудь»? Ирке ты адреса не оставила, хотя она явно собиралась вырвать его у тебя под пытками. Спасибо Боре, спас. Митя? Он и подавно не знает. Он ничего не знает и знать не хочет, в отличие от Ирки. Хотя… Грабовская бы нашла. Через своего агента. Не появись ты пару дней на работе – и Зинке свет перевернуть, как зубы почистить. Хоть кому-то ты нужна, пусть даже и «из чистого любопытства». Интересно, насколько бы их хватило говорить о том, что психолог Ларионова съехала с катушек и отравилась газом на чужой грязной кухне в подмосковных ебенях? Месяц? Два? А потом поутихли бы и только изредка вспоминали в своём пабе. Напившись… Или раньше?.. Хозяйка бы сюда явилась, проверить, не продала ли ты поломанный диван. И тоже бы позвонила агенту. Поинтересоваться, может ли она подать в суд на твой труп за то, что ты отбросила копыта на её территории… Невероятными путями женщина раздобыла синильной кислоты. И уже даже опробовала её на жалком подъездном котёнке с гноящимися глазами. Он только понюхал… Всё лучше, чем так жить… Это из Иркиных видений… Ту женщину убило сосулькой не для того, чтобы не дать нарушить заповедь «не убий», а за то, что она её уже нарушила. Никто не вправе распоряжаться ни чужой, ни своей жизнью. Ни даже жизнью котёнка. Все мы во власти всемогущей неслучайной случайности… Да, самое время, Санечка, побыть великим думателем. Это у тебя, дорогая, просто-напросто невроз. Недосыпание, переутомление и переживания. Триединство невротических предпосылок. И если ты не выспишься, не отдохнёшь и не перестанешь перегонять сырьё эмоций в денатурат переживаний, то психоз – в его самой кондовой клинической трактовке – тебе обеспечен!»

Сашка выпила рюмку, задышала сигаретой, налила себе полную чашку кофе – ту самую, её она забрала с собой, – достала блокнот и стала писать. Писала и черкала. Писала и черкала. До того начеркала, что переписала начисто, а то сам чёрт ногу сломит. Вырвала лист, положила его на подоконник и поставила на него сверху недопитую чашку кофе.

«Прекрасные рамы, чего уж там. Сифонит так, что и до зимы не дожить… Хотя нет. Какое там было развлечение у женщин русских селений? «Заклеивать окна». Мылом и бумагой, да? Ну, ближе к делу вспомнишь. Или в Интернете поищешь. «Как клеить окна»…Интересно, там будет хоть что-то на эту тему? Хотя, чего только в Интернете нет. И кого… Теперь даже и развлечься нечем. Ни книг, ни Интернета. Даже ноутбуком своим собственным ты, Санечка, не обзавелась. Заберёшь один из корпоративных в личное пользование. Не обеднеют!»

На Сашку навалилась страшная тоска. Первобытная. Родом из её сновидения.

«Ты – ничтожество. Неужели на свете на самом деле есть такие неприспособленные к жизни люди? Ты здорова. У тебя ничего не болит. У тебя есть специальность и неплохая работа. Может, нужен психиатр?.. Пойти сдаться? Но что у тебя, хотя бы в первом приближении? Маниакально-депрессивный психоз? Но где же тогда маниакальная стадия? Где она, блаженная потрясающая работоспособность и непреходящая эйфория?.. Невроз? Нет, не он и близко. Психоз?.. Не ту патологию назвали психозом. Психоз – это затопление создания, помещённого в не то пространство, не его временем. Неуместность – вот что такое психоз. Нас тут слишком много. Отыскать своих… своего… всё сложнее. Как в толпе внезапной эвакуации. А так хочется не спешить. Не метаться. Не выстраивать конструкций. Хлипких конструкций по современным технологиям. Хочется чего-то незыблемого, добротного. Навсегда… Как крепостная стена в Судаке. Чтобы на века. И от века в век чтобы совершалось так, как задумано. Без умысла. Умыслов. И помыслов. Все перепутались… Битком народу на планете, непредпочтительная страсть… Одноразовые люди надолго задерживаются рядом просто потому, что им страшно быть совсем одним. Они не ищут своего. Они прислоняются к чужому теплу. Просто потому что тепло… А потом – лгут, обманывают, потому что другой чужой недолго кажется своим…. Все изменяют друг другу, изменяют себе, выбрасывают на улицу собак, оставляют на дачах котов, важные фотографии хранят в гардеробной при сауне, а неважные развешивают на видных местах. Видное подменило собой важное… А надо всё не так… Надо… Перестань думать о ерунде. Если не можешь думать о не ерунде, расслабься… Соберись, тряпка! Как собираются многие другие…»

Но Сашка не могла собраться. И расслабиться естественным образом тоже не могла. Она просто пила водку ровно до тех самых пор, пока не поняла, что ей всё равно и она наконец-то может уснуть. Впасть в недолгое забытьё. Она, пошатываясь, дошла до диванчика и рухнула на него прямо в одежде.

И перед нею понёсся поток.

Ещё никогда он не был настолько силён… Настолько, что хотелось в него войти. Пусть раздавит, поглотит, и пусть будет ничто. Если уж нельзя дойти до той стороны… Не надо уже вечно спокойного неумышленного бога. Никого не надо, если уж нет того, кто первым шагнёт навстречу, не боясь, что его раздавит… Если кто-то первый, а не многий другой, то тогда и тебе не страшно. Никогда не страшно, ни в каком потоке.

Сашка впервые была спокойна в сновидении… Очень спокойна… Она уже собралась шагнуть в поток. Не от бесстрашия, а от безнадежности. Как вдруг откуда-то со странного не то неба, не то бездны этого бесконечно изменчивого и бесконечно же незыблемого пейзажа раздалась пронзительная настойчивая трель… Сашка посмотрела вверх и… проснулась. Звонили в дверь. Она решила не открывать. Гость был настойчив. Перестав трезвонить, он стал стучать в дверь. И обрёл голос:

– Саша, если ты не откроешь дверь, я её выломаю!

«Митя!»

Она подскочила и поднеслась к двери.

«Многоэтажная клетка, где все друг у друга на виду, на слуху и в прочей доступности для чужих органов чувств… Отвратительно! Массовая культура вуайеризма, сопровождающаяся вынужденным эксгибиционизмом. Хотя, судя по тому, насколько сейчас в моде психодрама, желающих показать стало куда больше, чем любителей посмотреть…»

– Митя? Как ты меня нашёл… – тихо отозвалась, наконец, Сашка.

– Старуха Югова обзавелась отвратительной привычкой лазить в чужие сумочки, спасибо ей.

– Да? Ужасно! Но я сама виновата. Митя, я не могу тебе открыть. Я отвратительно выгляжу, я… я гадко пахну. И тут… Тут так страшно, так неуютно. Мне стыдно. Я не могу открыть.

– Открой немедленно. Я не шучу. Я выломаю дверь, – он не отступал и, судя по тону, «выломаю дверь» в данном случае была вовсе не угроза, а обещание.

«Ну и пусть. Пусть увидит твоё убожество и раз и навсегда уберётся из твоей жизни!»

Она открыла. Молча кивнула ему, мол, проходи. Сам напросился. Он обнял её, она не ответила. Он поцеловал её в лицо. Она отвернулась. Вырвалась. Он выпустил.

Глупые люди. Глупые-глупые несчастные-несчастные люди.

– Проходи. Хочешь – на кухню. Хочешь – в комнату. Тут везде одинаково плохо.

– Почему, почему ты ничего мне не рассказала?

– Что я должна была тебе рассказать? Что я сняла квартиру? Такое «чудо» случается ежедневно с тысячами людей. Со многими и многими другими.

– Всё. О себе, – он пропустил укол. А зря. Уж лучше бы орал или извинялся.

– Митя, ты не спрашивал. И сам ничего не рассказывал.

– Собирайся!

– Куда?

– Ты живёшь у меня.

– Я уже жила «у меня». У дуба, у ясеня, у этого самого дяди Васиного. Что изменится от того, что я буду жить у Дмитрия Югова? Я хочу жить у себя.

– Сашка, прекрати. Я понимаю, что я тебя обидел. Фрося мне столько всего наговорила, что я почувствовал, что любое моё слово… А надо было просто говорить. Говорить с тобой.

– Поздно уже. Сразу не сказал, а теперь – поздно. Да и вообще. Искусственно это всё. Не перескажи тебе Ефросинья Филипповна мой бред, нанесенный ей от усталости, нервозности и хронического недосыпания, ты бы и не поинтересовался… Ну, баба и баба. Ещё одна. С тараканами чуть позабавнее, чем у других.

– Это не так. Зря ты злишься.

– Так, не так – какая разница? Да, я злюсь. Так что уходи. Просто уходи подальше от моей злости. Можешь даже плюшевого медведя себе оставить. Он добрый. Можешь его на помойку выкинуть. В конце концов, он всего лишь плюшевый. А я – всего лишь злая, неувязанная баба тридцати трёх лет от роду. Приду в себя и начну жить нормально. Как все они живут.

– Саша, я свяжу тебя, посажу в машину и всё равно вывезу из этого клоповника!

– Сегодня вывезешь. А завтра мы или поссоримся из-за ерунды или ты станешь таким, как все. Или окажется, что я такая, как все. Ты – просто в очередной раз влюбился. Или – что вероятнее – испытываешь страсть. И что? Что мне делать потом? Всё начинать сначала, но уже в тридцать четыре? В сорок четыре? Я не хочу… Ничего не выйдет. Возможно, встреться мы в мои семнадцать и твои девятнадцать… Но нет. Раз тогда не встретились, значит, и не должны были. Митя, уходи. Не заставляй меня плакать, кричать и… Пустое это всё. Ты очень хорош. И у тебя есть своё место. И в своём месте – своя собака. К тебе приходят твои дети. Или ты сам к ним ходишь – я не знаю. И знать, если честно, не хочу. Потому что они – твои. И они всегда будут твоими. А я – ничья и нигде. Вокруг меня нет ничего. И у меня нет ничего своего. Мир упаковочной стружки… И разгрести её я обязана сама. Уходи, иначе я лопну. Всё, что бы ты мне после всего этого ни предложил, будет инициировано. Мною. И твоим чувством вины или ответственности. А эти чувства – псевдочувства. Они привиты. А настоящее должно быть естественно. Инициированное от естественного отличается, как кислотный дождь от грибного.

– Сашка, я ничего слышать не хочу. Я, правда, просто свяжу тебя, запихну в машину и увезу отсюда.

– Давай не сегодня, ладно? Если я тебе так нужна – не сегодня… Если действительно нужна и чувства не псевдо – потерпишь, подождёшь, – Сашка истерично хохотнула. – У меня в сновидении сидит кто-то слишком терпеливый. А у меня уже кончается терпение. Там, во сне. И здесь, с тобой. Уходи.

– Ты настаиваешь?

– Да.

– Хорошо. Сегодня я уйду. Но завтра я приеду.

«Свяжу… Запихну… Увезу… А сам взял и уехал… Проблема любого потока в том, что никто не хочет шагнуть в него первым. Но ведь это не проблема потока, не правда ли? Это проблема тех, кто не хочет сделать шаг. Потоку вообще всё равно. Он был, есть и будет всегда. Даже тогда, когда не останется уже никого – ни шагающего, ни бегущего, ни галопирующего, ни ковыляющего, ни ползущего…»

– Хорошо. Приезжай завтра.

– Тебе что-то нужно сегодня?

«Да. Ты. Но говорить тебе я об этом не буду. Я не должна говорить. Ты должен знать. Если ты – это, конечно, ты. Единственный потерянный свой, а не очередной найденный чужой…»

– Да. Покой. У меня всего лишь невроз. Он лечится проще простого: покоем.

«Скажи. Просто скажи. Произнеси вслух, даже если ты ещё не знаешь. Скажи мне, что ты меня любишь. Мне так давно этого не говорили… Шагни…»

– Саша, с тобой всё будет в порядке?

– В полном.

– Пожалуйста, не выходи никуда до завтра. У тебя всё есть?

– Более чем.

– Хочешь, я заночую в машине?

«Я буду печь пироги, Василий… «Не выходи»… Вот так мы все и живём. Не выходя за рамки…»

– Нет. Со мной всё будет в порядке. Я никуда не выйду до завтра. Уходи. Прошу тебя.

Сашкин мир начал превращаться в камень.

Будь тут старый эрдель Фёдор, он что-нибудь придумал бы…

Примерно часа в два ночи Фёдор сперва растрепал в клочья плюшевого медведя, а потом укусил хозяина, колотящего свою дурацкую грушу. И мучительно завыл. Митя опешил настолько, что даже не ударил пса. Не наказал. Он кубарем скатился по лестнице вместе с собакой, сел в машину, куда стремительно запрыгнул Фёдор через водительскую дверь, и поехал к Сашке.

Но Сашки в квартире не было. Дверь была приоткрыта. Митя вошёл. Всё, что он успел, – схватить листочек из блокнота, лежавший на подоконнике. Мельком проглядел. Нет. Никаких глупых записок. Просто стихотворение.

Фёдор лихорадочно тянул хозяина за брючину.

– Веди. Я тебе верю.

Митя подобрал Сашкину сумку, брошенную на полу в коридоре. Эрдель стремительно вынесся из подъезда и лихорадочно потрусил по улице, пригнув бородатую морду к земле. Югов просто бежал за своим верным псом. Долго. До самого выезда из города-спутника. До шоссе, на пересечении которого с второстепенной дорогой, была авария. Пострадал пешеход. «Молодая женщина. Примерно двадцати пяти лет. Документов при себе нет».

– Тридцати трёх, – сказал Югов группе гаишников и врачей «Скорой», вяло переругивающихся между собой на предмет того, должны ли эскулапы дожидаться «труповозки» лично или достаточно оставить гаишникам заключение.

– Вы кто, гражданин? – строго спросил Митю молоденький милиционер, не совсем ещё привыкший к реалиям своей работы. – И заберите свою собаку немедленно! Какое кощунство! Совсем люди в скотов превратились!

Фёдор облизывал Сашке лицо. Точнее лицо того, что было Сашкой.

– Фёдор, ко мне! Дмитрий Югов. Я… жених этой девушки, – Митина неудержимая энергия вдруг вся куда-то пропала. Вместе с неистребимой жаждой жизни и всем остальным. Ухнула в тартарары. Осталась только внезапная ясность минимально необходимых действий.

– Так вы её знаете? – к Мите подошёл мужчина постарше званием.

– Да. Александра Ларионова. Моя невеста. Вот её паспорт, – он достал из сумки документ и протянул его представителю органов.

– Мои соболезнования, – старший раскрыл паспорт, глянул на Сашкино тело, вернул, козырнул. – Он был куда более точен, сдержан и более опытен в процедурных вопросах подобного рода, чем тот, молодой.

– Как это случилось?

– Судя по всему, она хотела перебежать трассу в неположенном месте и не заметила автотранспортное средство, идущее… Короче, водитель скрылся. Розыск в подобных случаях почти никогда не даёт результатов, хотя мы, конечно, делаем всё, что положено. Свидетелей нет. Поздно, да и так-то место не людное. Тело обнаружила патрульная машина около часа назад. У неё переломаны ноги и позвоночник, но врач «Скорой» утверждает, что она умерла мгновенно из-за остановки сердца. Это всё, чем я могу вас… успокоить. Вскрытие, конечно, покажет более детально, но умерла она очень быстро. Вот, – выдохнул плотный дядька и вытер со лба пот. И протёр фуражку изнутри носовым платочком.

«Надо же. Чистый носовой платок» – пронеслась у Мити в голове совершенно неуместная мысль.

– Жаль. Красивая… Молодая… А вы как здесь оказались? И покажите, пожалуйста, ваши документы! – человек в форме вспомнил, что он «при исполнении».

Великие такие правила удалось обойти как всегда – при помощи денег. Александру Ларионову не вскрывали, не брали пробы крови на содержание алкоголя в крови, не…, не…, не… На кремации присутствовали Ирина Смирнова, Борис Кронштейн (да, это его настоящая фамилия), их дочь Юлия, Ефросинья Филипповна и Дмитрий Юговы. Старый эрдель Фёдор и дворняжка Джульетта дожидались своих хозяев в Митиной квартире. Джуля изредка поскуливала и хныкала, а Феодор был тих и спокоен. Ему достаточно быстро удалось успокоить нервную сучку, и она безмятежно заснула в его корзине. Он лизнул её в ухо и отправился на кухню, смотреть в окно. Возможно, собаки умеют видеть куда больше людей даже на сером кусочке дождливого осеннего неба.

Ефросинья Филипповна судорожно всхлипывала. Борька и Юлька плакали навзрыд. Ирка и Митя не проронили ни слезинки и о чём-то негромко говорили и говорили, после того, как отмолчали церемониально-положенное.

– Она не самоубийца, Митя. Кто угодно, но не самоубийца. Она бы никогда намеренно не шагнула… в поток. Я уверена, что она просто вышла прогуляться. Она частенько «выхаживала» нервы. Это тупая, нелепая случайность. Господи, как же я ненавижу это слово!

– Я виноват.

– Да. И что? Виноват. Таких «виноватых», как она и ты, – полная планета. Я не буду тебя лечить. По крайней мере, сегодня. Недосовпадение. Глупое слово. Лучшего не подберу, извини. И чувствовала же, что нельзя её отпускать. И не отпустить не могла, потому что чувствовала, что нельзя не отпускать из-за… моей какой-то… выгоды? Нет, не выгоды. Из-за того, что говорила бабка. Про то, что будет в моей жизни… Это всё так глупо, когда в словах…

– Мой пёс оказался умнее меня, если бы я его послушался…

– Ты хочешь погрузиться во мрак сослагательного? Если бы да кабы. Сашку частицей «бы» не воскресить, а себя до психиатрической лечебницы довести – как с добрым утром. Всё, давай не будем об этом. Хотя ведьма всегда «на работе».

– Как мне жить теперь?

– Каком кверху, Югов. Как жил, так и живи. Всё у тебя будет как надо. Поверь мне. И всегда – милости прошу! – к нам в гости. Всегда. На девять и сорок дней мы сами сюда придём. Это было её место. Потому что «место» – это не прописка, не собственный особняк и не прочие квадратные метры. Место – это человек. Твой человек. Ты – её человек. А она – твой. Просто оба вы идиоты. Ничего я тебе больше не буду говорить. Пойду с бабкой твоей лучше поговорю. Ей нужнее. А ты – зверь здоровый, сам справишься.

Вечером, когда Ирка, уложив Борьку и Юльку в глубокий «нокаут» целительного сна без сновидений, собиралась пить свой одинокий кофе, ей на мобильный позвонил муж матери Юлькиной подруги. Сама мать была «отключена» от трансляции спасительным уколом успокоительного. Супруг же её просто обзванивал всех «по списку». Всех тех родителей, которые ещё не знали, что несколько свежеиспечённых первокурсников философского факультета МГУ, отправившиеся за город, на дачу дедушки одного из них, сгорели заживо… Решили сбежать-отпраздновать. Несанкционированно. Только его падчерица была девочка хорошая и всегда обо всём предупреждала родителей… Да и не падчерица она ему была никакая, а самая настоящая дочь…. Простите… Сейчас успокоюсь…Слишком много выпили, на радостях от наступившей «взрослости». Слишком неумело растопили печь… А дед, оказывается, дымоход сто лет не чистил, и вообще… Разве они, городские дети, умеют печи растапливать?.. Заживо. Но не больно. Потому что отравление угарным газом всех их заранее отправило в блаженное небытие. Так что, если она ещё не знает… Никто не знал, кроме них. Потому что дочка оставила адрес дачи на всякий случай. Он не смог ей дозвониться в течение пары часов – и поехал. Просто посмотреть издалека. Не собирался нарушать никаких тайн. Чтобы не выдавать дочь перед товарищами… А там… Вам звоню, потому что Юлия Кронштейн-Смирнова записана в блокноте его падчерицы. Так и записано: «Юлия Кронштейн-Смирнова: колбаса, огурцы-помидоры, банка майонеза, зелень». Его падчерица-дочь вроде как отвечала за нехитрый студенческий стол. Ну, вы знаете, кто что покупает… Она была очень ответственной методичной девочкой. Как дальше жить?..

– Тем, кого мы считаем мёртвыми из-за смерти тела, плохо, когда нам больно, – Ирка окунулась в рыдания телефонной трубки. Чтобы безутешный отец мог схватиться за её слова, её голос и не утонуть в захлёстывающем его горе… Она говорила и говорила что-то ещё – не в словах дело… Говорила, не замечая произносимых слов. Вводила собеседника в транс блаженного бесчувствия.

«Если бы сегодня не кремировали Сашку, Юлька бы обязательно поехала, дух «казаков-разбойников» у неё в крови… «Ты не будешь его видеть, это существо. Потому что тебе нельзя изменять ход его жизни. Ведьмам разрешено только то, что разрешено. Оно нужно тебе, а не ты ему…» – только и успела подумать-вспомнить Ирка, как её внезапно накрыло неуправляемым потоком видений… Контроль за трансляцией был утрачен. Если бы кто-то мог наблюдать за ней, он бы ничего не увидел. Кроме того, что женщина внезапно рухнула в обморок посреди своей собственной кухни. Потеряла сознание, отдав незнакомому ей отцу Юлькиной подруги значительную часть энергии своего конечного тела.

Я просто иду прогуляться, просто иду прогуляться… Я просто иду прогуляться… Вечер, свежий воздух… Прогулки перед сном способствуют… Чему-то способствуют… Лечению неврозов и профилактике трансформации их в психоз… Я буду идти и идти, пока не прекращу думать… Я буду просто дышать и идти… И всё будет хорошо… Может быть, я даже дойду до него… Позвоню в дверь и скажу: «Митя, привет!..» У меня очень сильные ноги… Сколько бы времени ни заняла дорога, я дойду… Я иду и иду… Мне надо войти в поток… Перейти поток… Это не страшно, если не думать… Идти и не говорить… Слова рано или поздно пожрут сами себя… Всё забыть… Надо просто посмотреть в небо и рассмеяться… На небе – звёзды… Некоторых уже нет, но я вижу их свет… Свет мёртвых звёзд холодный… Но мне тепло, потому что я иду, и я дойду… И ничего не скажу, когда дойду, потому что слова закончатся и начнётся действительно важное… Главное – не бояться перейти поток…Не надо бояться отдавать себя. Даже многим другим. Не бывает случайностей. Многие другие тоже люди. Пусть чьи-то… Пусть не твои… Пусть они – просто поток… Но не войдя в поток, ты никогда не узнаешь… Нет жажды жизни. Нет жадности жизни. Есть просто жизнь…Просто жизнь… Просто жизнь… Бессмысленная и прекрасная… Жизнь – это просто дотянуться до ладони бога…

Она сидит на пахнущих смолой сосновых досках и всё помнит. Ей хочется что-то сказать, но слова, как пламя, замкнутое внутри, поедают сами себя. Она смотрит в небо и плачет. Оттуда, сверху, льются свет и тепло. Где-то внизу незнакомого ей тела истерически хохочет боль…

Тринадцатая глава

– Сашка, быстро иди сюда! Я такого ещё не видел!

Две тысячи восьмой год. Деревня Семёновское. Дом. Счастливая семейная пара.

В конце нулевых земля в окрестностях Бородинских полей вдруг стала необычайно популярна. Но кто успел – тот и съел, как говорится. Вкусы-то у всех разные. Кому понты коттеджных посёлков в радость, а кому и благодать в тягость. А земли Бородинские – ох, благодатные! Что и пером не осилить. А зачем пером? Вот и перебрались. Благо работа, дававшая хлеб насущный, у обоих не была связана с ежедневной офисной «отсидкой». Вполне хватало пару раз в месяц бывать «по делам» и «с визитами». Всё остальное время ограничивая общение с миром людей, поголовно поражённых если не синдромом хронической усталости, то симптомами персистирующей бессмыслицы. Лошади, собаки и деревья куда лучше людей. Но добычу обменного эквивалента на обслуживание себя, а также лошадей, собак и деревьев ещё никто не отменял.

Секрет покоя тонок. А здесь – и земля поможет. Так что вполне они были довольны своей жизнью. И собака у них была вполне довольная жизнью. А как ощенилась, так и вообще. Ну и что, что все щенки как щенки, а у одной крохотной сучки…

«На солнышко выносить почаще и вылизывать потщательнее. А может, даже и хрящик с косточки как будто забыть у неё под носом. Это ведь не трудно. Поломанная она какая-то… На лапы вон весь день смотрела…»

Рослый крепкий мужчина сидит на деревянном настиле перед газоном и разглядывает выводок, впервые вытащенный на мягкое сентябрьское солнце. Пока новоявленная maman нарезает круги вокруг дома, по дороге вспахивая мощными лапами газон.

«Хозяину можно доверять. Он никого не обидит. Потому что он бог. Он такой на свете один!»

– Саша! Ну, иди же!

– Иду, Мить!

Псина, соскочив с очередного круга, на всякий случай подбегает. Нет-нет, хозяйку она тоже любит. Но всё-таки доверия ей куда меньше, чем богу. Она всего лишь человек…

«Женщина к тому же… Что? Сама сука? Ну, так я сука! А ты – женщина!»

– Да не бойся ты! Ничего я не сделаю твоим детям. Посмотрю только. Твой бог сам меня позвал, слышала? Значит, можно.

Вместо ответа здоровенная «лошадь» уносится на новый «круг почёта». Надо пользоваться вовсю!

«А то снова-здорово – вольер и «кусачки» на сиськах!»

Но между кругами подбегает. Того в нос лизнёт. Этого – за холку возьмёт и на десять сантиметров перенесёт. Ну, так… чтобы просто спокойнее. А ту, что хозяин держит…

«Ну, пока ОН держит – вообще нечего беспокоится!»

– Я их вынес на «палубу», думаю, пока машину помою… Поглядываю, чтоб не расползались. Пока то да сё, отвлёкся… вдруг слышу вой. Да такой, что мурашки… как в кино. Как будто не зверь, а… нечто. Существо. Смотрю, сидит вот эта – не по-собачьему, как-то странно – морду задрала в небо и воет…. Никогда такого не ощущал. Диссонанс. Маленькая, как хорёк, а силища, как у волка матёрого. Да и не в этом дело… Ты же знаешь – у нас тут чуть ли не каждый вечер по деревне собаки воют. Собачий вой – он понятен. Виден, если так можно сказать. От обиды там какой глупостной, от голода или так, с луной поговорить, а тут… Хочешь верь, хочешь нет, а мне показалось, что человек стонет. В отчаянии, понимаешь?.. Жаль, ты не слышала.

– Мальчик или девочка?

– Сучка вроде… Как будто в ней что-то прорвалось, понимаешь? Меня прям осенило – а вдруг она не собака вовсе… Нет. В смысле, собака, конечно. Но вдруг душа… память-то ещё свежа! Каково ей сейчас?.. Особачится, конечно, все мы, знаешь ли… Такие правила. Филогенетика – наука новая, но жизнь-то старее пыли на луне…

– Ну ладно, ладно. Разошёлся. Просто немного не такой щенок. Смешная такая… Ты ещё скажи, что она реинкарнация дочери Тутанхамона… Хотя… На маленького Анубиса похожа. Крохотного такого. Морда узкая, уши острые. Остальные совсем другие… Давай её оставим.

– Она, похоже, больная – смотри, как двигается. Такую и не возьмёт никто… Конечно, оставим!

– Вот и хорошо. А что двигается – так она ещё всего лишь кутёнок. Как назовём?

У подрастающей суки Васи оказались проблемы с задними лапами. Что-то там на уровне нижних отделов позвоночника. Но трофика тканей нарушена не была, а любили её в этом доме не за это. Тут её любили ни за что. Со всем её вредным характером. С внезапными вспышками хитрости. С обострениями жадности и с протяжным мученическим воем, которым она время от времени оглашала окрестности. Любили и заботились.

– Как будто хочет заплакать, а получается только завыть. Или что-то пытается сказать и не может.

Подросшая Вася очень полюбила лежать у хозяйки на коленях, особенно тихими погожими деньками. Весной и осенью. Ещё она любила нюхать сирень. Сорта «Московская красавица» – именно такая росла на участке. Другой сирени собака Вася не знала. А вот кофе… Растворимый она не любила. Только крепкий свежесваренный. Васька не пила кофе, конечно же. Она же собака. Но почему-то очень любила его нюхать и от «ленивого», растворимого – воротила нос и жалобно поскуливала. И ещё ей страшно нравилась марка недорогого мужского одеколона, которым пользовался хозяин.

– Запредельная какая-то псина! – восклицала Сашка.

– Она, конечно, псина по правилам восприятия, но…

– Митя, она собака!

– Собака, любящая нюхать цветочки, разбирающаяся в кофе и предпочитающая мой одеколон? Конечно, она собака! Кто же ещё? Типичные для собаки пристрастия – это тебе любой кинолог скажет!

– Не издевайся… И не делай такие глаза, как будто тебе доступно что-то такое, чего мне никогда не понять!.. И не смей смеяться, сейчас стукну!.. Кто же она?

– Она – это кто-то, ковыляющий по границе миров…

Собака Васька вздыхала, как человек.

Иногда – дурачилась. А иногда – печально-печально смотрела в никуда. Бывало, она так открывала пасть, как будто… Как будто маленькая девочка, ещё не совсем умеющая пускать правильные мыльные пузыри. Любила бородинский хлеб и одинаково внимательно прислушивалась к пенью соловьёв, трескотне сорок и вороньему базару. Ещё Васька радовалась каждому рассвету. И грустила на закате. Изредка ей овладевало странное оцепенение, и Сашка тревожно крутилась вокруг своей больной собаки, готовая в любой момент отвезти её к ветеринару. Но Митя не позволял. Он просто садился рядом и тихо говорил. Говорил ей простые нежные слова о том, что она умница и красавица. И о том, что «у Васи не боли, а у крокодильчика заболи». Всякие милые глупости, которых так порой не хватает всему живому. Очень даже может быть, что и крокодильчикам. Существо Вася прожила недолгую, но тёплую и счастливую жизнь. Потому что её любили и о ней заботились. И умерла в один из дней у Сашки на руках. Митя закопал её тут же, на участке. Невдалеке от куста её любимой сирени. Собака, родившая не собаку Васю, живёт у Александры и Дмитрия Матвеевых по сей день. Она просто собака. Умная, довольная, в меру хитрая, безмерно любящая хозяина просто собака. На своём месте. В своём времени. Иногда она грустит невдалеке от куста сирени. Бегает вокруг дома – и внезапно останавливается невдалеке и грустит. Только во время цветения. Но если её позвать – она тут же радостно несётся к своим людям, забывая о грусти. Она не понимает, почему невдалеке от этого куста сирени на неё иногда нападает безграничная животная тоска. Как не понимает своей тоски любая собака, потерявшая свою не собаку.

[– Мама! Мамочка!.. Папа! Мама потеряла сознание! Она холодная! Я вышла на кухню попить воды, а она… Это потому что Саша умерла, да?

– Тише, тише, Юленька… Ира! Ирина Владимировна!!!

– …Успокойтесь. Если бы я и умерла, то только от ваших воплей. Нельзя уже стареющей даме тихо полежать на полу в гордом одиночестве.

– Как ты нас напугала!

– Пугливые какие. Хотите, открою страшную тайну: мы все бессмертны.

– Она уже шутит…

– Ничуть, Борь, ничуть…

– Ладно. Вставай… И как там нам, бессмертным?

– Да всё как обычно. Там, в бессмертии, жизнь. Больше ничего интересного нет.

– Мамочка, ты там что-то видела?..

– Ничего особенного. Главное, что я вижу сейчас тебя. Живой. В этом времени и в этом пространстве. И больше ничего видеть и знать не хочу.

– Смирнова…

– Что, Кронштейн?

– Что там с нашей Ларионовой?

– Всё в порядке.

– Врёшь, да?

– Ты хочешь, чтобы я тебе сказала правду?

– Да.

– С нашей Ларионовой всё в порядке.

– Мам…

– Что, родная?

– Вот у нас были первые семинары по истории религии. Нам говорили, что у индусов и буддистов… У них немного по-разному, и отголоски есть во всех религиях, и в христианстве, и в исламе, но на востоке как-то… понятнее, что ли? Понятно, что ничего не понятно. Ну, переселение душ, короче. Умирает только тело, а душа перевоплощается и в будущем…

– Кто тебе сказал, что в будущем?

– Преподаватель.

– Дурак он, твой преподаватель. Скажи ему, что будущее, как и прошлое, – это «квинтэссенция человеческой тупости относительно восприятия такого иллюзорного понятия, как время». Запомнила? Если что, скажи, мама просила передать. Для души нет времени. Есть только бесконечное пространство. «Будущее» и «прошлое» это всего лишь вопрос ракурсов. Физики куда лучше философов ориентируются в этих вопросах. Нет, Юлька, ни прошлого, ни будущего для души. Это для тела – только настоящее.

– Значит, душа может перевоплотиться в прошлое?!

– Я ей про бузину, а она мне про бузину… Оставь уже мать в покое. Поцелуй, обними и оставь… Эй, евреи, кто-нибудь сварит стареющей русской ведьме кофе?..]

Сашкин муж узнал о смерти бывшей супруги при перерасчёте коммунальных услуг за квартиру уже умершей тётки. Даже взгрустнул немного. И, купив бутылку водки, пошёл не то к Суходольским, не то к Петровым-Ивановым. Не то и вовсе в ресторан. Кажется, у него была какая-то девушка. И кажется, она даже жила с ним в его доме, но ещё не на правах законной супруги. Хотя намекала. Вернувшись, он ещё принял, и даже всплакнул, и вдруг заметил на стене фотографию бывшей жены в свадебном платье, улыбающуюся, с ним под ручку. И просто-таки разрыдался. Снял со стены, долго-долго смотрел и забыл на столе. Когда он, пьяный, уснул, девушка потихоньку вынула фотографию из рамки и сожгла её в пепельнице. Вставила свою (с этим же мужчиной под ручку) и повесила на прежнее место. Наутро он ничего не заметил. Вещь на месте. Висит и висит. Никаких белых пятен…

Грабовская вышла замуж за Владимира Викторовича Пятиугольникова.

Когда Зинка узнала о том, что произошло с Ларионовой, она внезапно развила такую бурную яростно-благородную деятельность, что чуть не завернула пространство просто Вовы и дяди Серёжи в воронку. К последнему она заявилась в офис и устроила публичный скандал. Откуда узнала? Боровиков написал очередное письмо на Сашкин корпоративный, ещё не убитый мейл. Как обычно, что-то про «детку», по которой он «соскучился». Решилась ли она, хотя он никоим образом не хочет на неё давить. Потому и не звонит, и не заезжает за ней на работу, и в том же духе, бла-бла-бла. Захочет – ответит. Ну, Зинка и ответила. Да такой непарламентщиной, что любой извозчик века девятнадцатого восхищённо бы присвистнул и, уважительно сняв шапку и склонившись, смотрел бы ей вслед. Но письма Зинке показалось мало, и она понеслась к Сергею Валентиновичу в IT (ети её) контору. Ларионову этим, конечно, не воскресишь, но если тем, кого мы считаем мёртвыми, бывает весело смотреть на нас, пока ещё остающихся в живых, то это был тот самый случай. Войдя в раж, Грабовская отправилась и на дом к Пятиугольникову. Она уже как-то раз здесь была, по Санечкиному приглашению, и ей жутко не понравился этот «самодовольный калека». Так что она с порога ему сообщила, что он подлец, подонок, проходимец, а Санечка… Грабовская рыдала, швыряла посуду и расколотила стоящего в углу глиняного носорога огромных размеров. После они рыдали уже вместе. Потом продолжили оплакивать Сашку в постели. В общем, нашли друг друга. Благо Зинка Грабовская была слишком рациональна и, в отличие от Сашки Ларионовой, никогда не опускалась в марианские впадины рефлексий, поиски смыслов и прочего плохо поддающегося пересчёту. Её не раздражали всплески его копеечной экономии, напротив, за время жизни в Москве она, простая девушка из неполной провинциальной семьи, настолько привыкла экономить и считать, что её как раз ещё некоторое время раздражали слишком дорогие духи именно ценой. Впрочем, она быстро привыкла. С любой чушью, вычитанной просто Вовой и назначенной на роль текущей истины, она соглашалась. Под перепады его настроения она сперва подстраивалась, а после – научилась ими управлять. Она с удовольствием пекла пироги и печенье в день присутствия его детей в доме, справедливо полагая, что один день – фигня. Пожрут в гостях – и отвалят до хаты. А хозяйка здесь – она. Так почему бы не быть гостеприимной? Работу она бросила. Практическое применение НЛП-технологий в семейной жизни и домашнем хозяйстве были Зинке куда как более по душе. Вскоре она забеременела и родила здорового карапуза. В общем, стала настоящей «гарнизонной женой». Именно такой, какая и нужна была давно уже просто ресторатору Вове. Она даже подружилась с его первой супругой. Вот уж на что покойная Ларионова точно никогда бы не сподобилась…

Неисповедимы лабиринты судеб!

Сергей Валентинович Боровиков нашёл себе стройную молодую блондинку с высшим образованием. Бюджетную. Купил ей однокомнатную квартиру на одной из «экологическичистых» окраин. Она родила ему девочку. И стала качать права. Жена – в курсе того, что у него есть дочь «на стороне», и, в принципе, согласна на удочерение, если он изыщет более-менее пристойные юридические пути безболезненного решения вопроса. Периодически дядя Серёжа приезжает в пустующий особняк и напивается в мрачном одиночестве, беседуя всю ночь напролёт с… альбомом, наполненным фотографиями Ларионовой. Даже к мёртвой Санечке он продолжает испытывать иррациональные чувства…

Иных мужчин редко когда оставляет в покое нереализованное.

Сосед Лёха с молодой женой Ленкой не так давно родили ещё одного ребёнка. Мальчика. Назвали Сашей. Кажется, по телевизору крутился какой-то очередной сериал не то про ментов, не то про бандитов, и одного из главных героев, страшно нравящегося Ленке, звали как раз Александром.

Соседка Лариса похоронила бабку, отправила сына в армию, теперь вот из дочери человека делает. Та неизвестно в кого вышла сильно умная и учится на одни пятёрки. Хочет пойти на какие-то мудрёные курсы, чтобы потом поступать в университет. Лариска с мужем очень гордятся дочерью, но виду особо не подают, чтобы не зазнавалась. Потому не упускают случая её за что-нибудь поругать. Например, за невымытую посуду. Хотя, если честно, Лариса сама очень любит мыть посуду. Просто обожает. Она так успокаивается. И ещё она очень любит готовить. И как тут похудеть? Да и хрен с ним. Пусть дурочки худеют, она и так хороша. Мужу нравится.

Ефросинья Филипповна Югова умерла пару лет спустя после несчастного случая с Сашкой. Умерла очень тихо. Митя похоронил её рядом с Василием Пименовичем Филимоновым.

Дмитрий Югов всё ещё не женился. Так и живёт с почти уже дряхлым эрделем Фёдором. Пёс практически ослеп, оглох и почти лишился обоняния, но всё ещё любит, когда его потчуют, начёсывают и проветривают. Последний проект Югова – центр социальной и психологической помощи неблагополучным подросткам. Он, собственно, занимается финансированием и социальными аспектами. Психологией занимается Ирка Смирнова. Дмитрий Югов достаточно часто заходит в гости к этим прекрасным людям. Сначала заходил, потому что это были единственные люди, связанные с Сашкой Ларионовой. Затем – потому что это просто хорошие люди. В него было даже влюбилась Юлька Смирнова-Кронштейн, и он на некоторое время перестал к ним приходить. За что получил от Ирки втык. «Девочка должна влюбиться, разочароваться и научиться своим чувствам! Мне будет спокойнее, если все эти навыки она отработает на тебе. Потому что ты не обидишь, не унизишь, не воспользуешься, не-, не– и не. Что ты сам думаешь по этому поводу, меня мало волнует. Считай, что ты – тренировочная груша, дорогой!»

Что было со всеми остальными – официантами, посетителями супермаркетов, руководителями компаний, жителями многоклеточных поселений русских подъездов и нерусскими уборщиками – неизвестно. А, нет… На одного из них данные имеются:

«В приёмный покой психиатрической больницы самостоятельно обратился Смолянинов А.В., бармен ресторана «Пиратская гавань». Общее состояние удовлетворительное, ЧСС – 70 , ЧДД – 14 , пульс ритмичный, хорошего наполнения и напряжения. Хрипов в лёгких не обнаружено. Запах алкоголя отсутствует. Предъявляет жалобы на галлюцинации. Сегодня, возвращаясь домой с работы около двух часов ночи, шёл мимо кладбища. Обычно он ненадолго останавливается у ворот покурить. Говорит, что так ему «проще сбросить рабочий стресс». Прикуривает всегда спичками (показал коробок, обычные спички с рекламой ресторана «Пиратская гавань»). Был ветер, спички гасли, и когда, наконец, удалось прикурить сигарету, он затянулся, поднял голову, и никакого кладбища не увидел. Утверждает, что вместо кладбища он увидел «как будто в кино, только с запахами и звуками… Даже не как в кино, а по-настоящему, просто я стою вроде как за деревом… и смотрю или ощущаю несущийся табун лошадей. Сложно сказать, это надо увидеть. Как будто просто, ну не знаю… Фермерское хозяйство… Нет. Усадьба. Дворянская усадьба. Я её из-за дерева не вижу, но я знаю, что она есть где-то там. А лошади… Это хозяин усадьбы их разводит. Как это называлось раньше?.. Да-да, конезаводчик. Я даже породу знаю. Там знаю, когда вижу. Сейчас не помню. Русская верховая, кажется. Есть такие, да?.. Я там всё знаю. Как будто вижу всё сразу… Или вижу – как будто знаю… Сложно описать… Можно, я закурю?.. Спасибо. Я вижу то как из-за дерева, то сверху… Как бы не человеческим зрением… может, как птица… плоско? И в то же время бесконечно объёмно… Только в голове у меня всё, как у человека. Мысли. Слова. Чувства.

Табун пересекает пастбище. На одной стороне стоит девочка. Девочка-подросток. Она уже не совсем девочка, но ещё и не девушка. Ещё в коротком платьице. Я даже знаю там… Ну, когда всё это вижу, что она ещё не девушка, потому что девушкам уже нельзя в таких коротких платьях. Я даже могу вам назвать длину… Да и вообще – в каком возрасте какой длины должна быть юбка, представляете? Откуда я это знаю. Я – бармен. Я знаю, как смешивать коктейли, откуда я знаю про положенную длину платьев для дворянок-девочек, девушек и женщин?.. Да-да, не отвлекаюсь. Девчонка сбежала из дому. Ну, из той самой усадьбы. За что-то обиделась там на кого-то. На этого… кузена, вот. Она в него влюблена, а он в неё – нет. Ему восемнадцать, и она его ненавидит. Стоит и думает: «Вот, сейчас шагну, и пусть лошади меня затопчут, и всем им будет плохо!» Глупо, да?.. Я хочу что-то сделать и не могу. Я там как собака, которая всё понимает, но ничего не может сказать. Даже крикнуть не могу. Подбежать?.. Чувствую, не успею… И при этом понимаю, что всё это вроде как сон… галлюцинация, да? Ненормальное что-то, ну, вы понимаете?.. И тут же вижу, что на другой стороне этого поля. За табуном. Там стоит мужчина. Красивый такой, франтоватый. Взрослый. Он тут землю купил у разорившихся дворян… Поверьте, я не выдумываю. Я всё это знаю-вижу там… Верите? А мне смешно, вот ей-богу! Я – бармен, у меня семья, с матерью проблемы… Нет-нет. Я к тому, что зачем мне всё это теперь – про длину платьев и про то, что мужик тот – купец. Типа – «новый русский». Тогдашний. Зачем мне знать, что аристократы его презирают? В гости не зовут. А ему – плевать. Какой-то он такой… Очень мужской мужик… Можно воды?.. Спасибо… Стою, всё вижу, всё знаю и… я, доктор, рассказываю долго. А там, когда я курю, всё сразу происходит. И страшно до ужаса, что эта девчонка сейчас шагнёт, и лошади её растопчут. Я лошадей-то раньше только… ну, там, в Парке Горького, или ещё в этом же роде. Запряжённых, посёдланных, спокойных как чурка, а тут… ну, там… понимаю, что лошадь – это махина. Мощь. Что даже одна лошадь – это сила. А тут табун. Так понимаю, будто всю жизнь на конюшне провёл… Откуда это, доктор?.. Не знаете?.. Да-да, простите. Можно я ещё закурю?.. Благодарю… И вот эта девчонка в коротком платьице уже зажмурилась и вроде как собирается с разбегу врезаться в этот несущийся табун. Но тут её тот купец с другой стороны замечает. Ну, как сказать, «замечает»… Вроде видит, но как будто не видя. Нет, ну бывает же такое, когда чувствуешь чей-то взгляд… И дальше – без паузы – он пересекает этот поток… Как тень. Как будто не здоровый мужик из плоти и крови, а как будто дух… но он из плоти и крови! Так не расскажешь… Я даже не понял, что он сделал. И лошади, лошади, доктор! Они останавливаются, успокаиваются!.. Их чуть раньше что-то напугало, и они понеслись, и тут этот франт, чистый ниндзя… А эта, зажмурившись, уже набралась духу, чтобы, значит, с разбегу… А он её хватает за кулачок и говорит: «Что же вы, мадемуазель Ларионова, хотите папеньку расстроить? А я вот не посмотрю, что вы девица знатная, да как отхожу вас по мягкому месту!» И эта пигалица ему – сущая пигалица, а глаза сверкают, прямо зажарит сейчас: «С кем имею честь?!» – как будто только что не собиралась всяких глупостей… «Простите великодушно, не представился. Дмитрий Георгиевич Югов, прошу любить и жаловать. Даже требую. Идёмте, я вас папеньке с рук на руки сдам. А завтра, в это же время, приходите сюда, к дубу, я вам в альбом напишу». Она давай вырываться, а он её кулачок разжал, крепко так за ладонь взял и в сторону усадьбы поволок. Она подёргалась-подёргалась. И пошла себе спокойно. Вприпрыжку даже. Довольная такая… А лошади по полю разбрелись. Или по лугу?.. Не знаю… Зато знаю, что этот Дмитрий Георгиевич мадемуазели Ларионовой на следующий день в альбом написал… Хотя я стихи вообще-то не очень… А это помню… Вроде как и не стихи, насколько я смыслю, а как бы… Нет, вслух я не могу. Дайте бумагу, напишу…

– Согласны Вы с тем, что ракурс был выбран не очень удачно?

– Согласна. Ещё бы!

– Согласны ли Вы, что был миг равнозначен любому такому же?

– Да… Хотя, впрочем… Не важно. Согласна!

– Тогда многоточьем растянем мы миг сей

и выберем важное самое.

Точным

не будет ничто:

ни созвездие данное,

ни возраст, ни ракурс,

ни климат умеренный.

Ничто, кроме взятого за настоящее,

нами проверенное,

Им же сведённое,

учтённое временем,

в миг обретённое…

…Вот такое кино, доктор. И главное, что я там всё про них знаю. Здесь с вами – помню. А там – знал… Вокруг ладони того, кто всё про них знает… О, господи! Это тоже оттуда. Я теперь сумасшедший, да?.. Я не хочу!..»

Поступивший седирован.

Предварительный диагноз: острый психоз невыясненной этиологии.

Рекомендовано: обследование психосоматического статуса. Кровь на содержание алкоголя и токсических веществ».

Через пару дней Смолянинов А.В. был выписан с рекомендациями вести здоровый образ жизни. Никакого диагноза ему поставить не удалось. Он сильно боялся, не повторится ли подобное снова. Потому что не то чтобы страшно, но очень уж необычно. Не надо оно ему. Ординатор при выписке дала ему визитку Смирновой Ирины Владимировны, психолога. На тот момент заканчивавшей работу на тему связанности пространства и времени, описанных в рамках теории относительности… Но по психологии. В общем, занимается в том числе изучением одного из внутренних механизмов мозга: превращать информацию, поступающую ежеминутно, последовательно во времени, в пространственный узор мозгового хранилища памяти… Не понятно? Ну, достаточно известно, что человек может буквально в мгновение ока увидеть свою прошлую жизнь… Кто знает, кем вы были в той жизни, может, конюхом… В общем, Смолянинов А.В., никакого острого психоза у вас нет. Хотите – идите к Смирновой. Не хотите – не идите. Мы всех нормальных, испытавших эпизоды спокойной единичной… э-э-э… ненормальности, к ней отправляем.

– Знаете, что забавно? – бармен Смолянинов пил кофе у Ирки на кухне…

После беседы с этой Смирновой действительно полегчало. Она что-то умно говорила про нечаянные и намеренные «пробои» в филогенетических энергопотоках. О перепутанных «проводах» в «щитке». О том, что он просто подошёл к лежащему на земле оголённому проводу без резиновых сапог, а это не каждому приятно… Что дело не в нём, а в месте… Что его могли просто выбрать, чтобы донести… Провода, по которым несётся направленный поток электронов, могут и не знать, что всё это лишь для того, чтобы, например, какая-нибудь дамочка залила в кружке кипятком кофейный порошок. И так далее и так далее. Много чего говорила и, похоже, в основном для себя. Уж кому-кому, а бармену известен подобный жанр: говорить кому-то, но на самом деле для себя. Но это и не важно, что она говорила. Потому что она что-то сделала руками с его головой, и он понял, что больше никогда ему, Смолянинову А.В., ничего подобного непонятного не привидится. Не прислышится. И не принюхается. И слава богу. А то ещё не хватало в дурку загреметь…

– Знаете, что забавно?.. – удивляясь, чему это Смирнова так счастливо улыбается.

– Знаю, – перебила она его, – к вам в ресторан ходила одна девушка. Саша…

– Точно! Блондинка такая, у неё ещё…

– Да, да… Её фамилия Ларионова.

– Да как же это…

– Ходила-ходила и, наконец, дошла.

– Она ещё всё время что-то строчила в блокнот. Только я не пойму…

– Она писала стихи. Это тоже своего рода психоз. Хотите, я вам подарю её последнее стихотворение?

– Последнее?..

– Да. Она умерла. И снова родилась. И опять умерла. И снова родилась. Чтобы умереть. И уже никогда больше не рождаться…

– Если бы меня не направил к вам врач, работающий в дурдоме, я бы подумал, что вы ненормальная, – бармен коротко хохотнул.

– Ну что вы, Антон, я как раз нормальная… Просто то, что я говорю, кажется сложным. Люди боятся этой некажущейся простоты. Вот вам явилась самая что ни на есть обычная картинка: луг, лошади, девушка и мужчина. И что вы сделали? Обратились в приёмное психиатрической лечебницы. И правильно сделали, между прочим, – Ирка хитро прищурилась. – Любой, способный живо чувствовать, уже ненормальный. Потому что эти живые чувства считаются галлюцинациями. А галлюцинации – первый наиглавнейший признак острого психоза в психиатрии. Не пугайтесь. Более вы никогда такого не почувствуете. Даже если окажетесь в «зоне сигнала». Я вам, грубо говоря, «антенну» сняла. Так что никаких зелёных человечков и маленьких чёртиков. Их ведь и не было, не правда ли?

– Нет. Человечков и чёртиков не было. Если задуматься – действительно, простая картинка. Мне и страшно-то не было, если честно. Просто, очень… необычно.

– Вы стихотворение Ларионовой возьмите. На память. Оно простое. У меня много копий. А оригинал хранится не у меня. Он лежит в одной шкатулке с тем самым – про ракурс, что вы написали врачу приёмного. Просто у владельца шкатулки ещё руки не дошли до прочтения ветхих бумажек, доставшихся в наследство от родственницы…

Примечания

1

СНиП – строительные нормы и правила.

2

Товарищ по комнате, сосед (англ.).

3

Возлюбленный (англ.).

4

Мигрень – hemicrania (лат.) – состояние, при котором болит половина головы.

5

Чрезмерная секреция слюны.

6

Выдержка из письма Тучковой царю.

7

Выдержка из письма сыну. Более полно: «…была так поражена своим несчастием, что утратила возможность заботиться о своей собственной жизни, пока не обратилась к Тому, Который никогда не оставляет существо, молящее его. Сердце моё почуяло Бога, и я научилась покорности; но рана моя не заживала никогда…».

8

Delirium tremens (лат.) – белая горячка.

9

Атомная электростанция, имеется в виду Чернобыльская.

10

Экстракорпоральное оплодотворение.

11

МДП – маниакально-депрессивный психоз.

Content

Татьяна Соломатина
Психоз

Первая глава

Вторая глава

Третья глава

Четвёртая глава

Пятая глава

Шестая глава

Седьмая глава

Восьмая глава

Девятая глава

Десятая глава

Одиннадцатая глава

Двенадцатая глава

Тринадцатая глава

Примечания