Михаил Ахманов

Вторжение

Пролог

Земля, Москва, Кремль. 3 июня 2088 года

Запись событий была короткой — около шести минут с начала атаки до последнего залпа, который уничтожил средний крейсер «Тибурон». На огромном экране, занимавшем всю стену кабинета, взрывались корабли, настигнутые лучевым ударом, как мошки в пламени, сгорали истребители, кружились багровые облака раскалённого газа, тонкие, ослепительно-яркие плазменные шнуры с хищным упорством терзали броню. Фоном для этой картины служила тьма, расцвеченная искрами равнодушных звёзд.

Просмотрев запись, сидевший перед экраном человек поднял руку и повелительно щёлкнул пальцами. Фильм пустили снова, помедленнее, с комментариями аналитиков, выделявших отдельные, самые мрачные фрагменты. Первый, длившийся двадцать шесть секунд, предшествовал бою: на экране возникли гигантский звездолёт, поблёскивающий в свете далёкого Солнца, девять земных крейсеров, что окружали кольцом чужака, и угловатые аппараты, взлетающие с его поверхности. Десять, двадцать, тридцать… словно пулемётная очередь… Боевые машины расходились двумя веерами выше и ниже плоскости эклиптики, прикрывая цилиндрический корпус звездолёта. Он был огромен — судя по возникшей рядом масштабной сетке, пять или шесть километров в длину. С ним не могли сравниться самые крупные базы и орбитальные станции, созданные за последние полвека.

Внезапно кольцо земных крейсеров, охватившее пришельца, сделалось подвижным, завертелось, роняя длинные огненные струи; выхлопы дюз тянулись к звёздам, затмевая их слабое, робкое сияние. Эта карусель стремительно набирала скорость, и кружившие в ней корабли явно готовились к битве: поворачивались орудийные башни, хищно подрагивали стволы метателей плазмы и свомов[1], в тёмных каналах ракетных портов отсвечивал металл. Мгновение — и стая серебристых стрелок оторвалась от «Сахалина», самого крупного рейдера флотилии, и ринулась в темноту. Тут же, не прекращая своего кружения, выпустили ракеты «Памир» и «Ланкастер», за ними — «Сидней» и пять других крейсеров. Залп, залп, и снова залп… Стреляли не по машинам пришельцев, по их звездолёту, а эта мишень была такой огромной, что миновать её снаряды не могли.

Ракетные залпы стали началом атаки, удар истребителей — её продолжением. В бортах кораблей раскрылись шлюзы, юркие «грифы» и «коршуны» ринулись в пустоту; их плотное облако, казавшееся в первый миг бесформенным, выхлестнуло четыре острия. Они врезались в строй вражеских машин, и сотни ало-фиолетовых вспышек замелькали во мраке — били из лазеров и свомов. На первый взгляд — сокрушительный удар, но голос аналитика, негромкий и холодный, сообщил, что преимущество — на стороне врагов. Их аппараты оказались увёртливыми и смертоносными, хоть не имели ни ракет, ни плазменных метателей, ни чего-то подобного лазеру; единственным средством нападения был пучок антипротонов, накрывавший цель с большой дистанции и с убийственной точностью. Его энергия и плотность были настолько огромными, что вызывали аннигиляцию ничтожного количества частиц, плававших в вакууме.

«Сидней» был первым среди погибших; широкий багровый язык протянулся от машины чужаков, слизнул три истребителя, ударил в корму, прямо в реактор, защищённый многослойной броней, и крейсер исчез в фонтане пламени. Разлетевшиеся обломки или, возможно, орудия «грифов» накрыли чужой аппарат, но он не взорвался, а стал разваливаться на части, будто разрубленный невидимым клинком. Три другие машины, прорвавшись сквозь заслон «коршунов», атаковали «Ланкастер», две — «Неву»; помимо численного превосходства они выглядели манёвреннее и быстрее земных кораблей.

Кажется, «Ланкастер» выпустил последние ракеты… Они пропали в темноте, потом мрак отступил перед багряными струями огня, тянувшимися от машин пришельцев. Лучи сошлись на крейсере, в самой середине, но за мгновение до этого «Ланкастер», будто смертельно раненный зверь, успел ударить из плазменных пушек. Там, где потоки плазмы и антиматерии пересеклись, вспыхнула ослепительная звезда, затем рванул термоядерный реактор. Раскалённая туманность возникла на месте крейсера и трёх боевых аппаратов, её края бешено вращались, вытягивались в пространство скрюченными оранжевыми пальцами, словно желая вырвать клочья тьмы.

— Пятнадцать секунд до поражения главной цели, — произнёс за кадром голос аналитика. — Четыреста семьдесят восемь ракет в трёх волнах, совокупная мощность — сто тридцать восемь тысяч шестьсот мегатонн. Предполагалось, что их защитные поля не выдержат. Однако…

Яростный огонь ворвался в тихий кабинет, заставив вздрогнуть сидевшего перед экраном человека. Мнилось, будто Вселенная, корчась в муках и безмолвных стонах, породила новую звезду и бросила прямо в жаркое чрево. Фильтры пригасили её свет, сделали призрачной тенью, но даже так она была страшна. Раскалённые массы ворочались в её глубине, вспухали на поверхности чудовищными алыми горбами, истончались нитями протуберанцев, бросали во тьму клочья светящейся плазмы; казалось, что мир, ещё недавно подобный обсидиану с редкими искрами звёзд, вдруг превратился в огненную преисподнюю.

В центре экрана раскрылось окно и потянулись кадры событий, параллельных взрыву. «Памир», тяжёлый рейдер с экипажем в двести двадцать человек, исчез во вспышке пламени, столкнувшись с аппаратом чужаков; эскадрилья «грифов» сгорела в багровом выбросе аннигилятора, рассеялись газовыми облаками «Фудзи» и «Нева», мёртвая «Парана» плыла в темноте, распадаясь на части. Но «Сахалин» ещё сражался, бил из лазеров и свомов, и в верхнем секторе небесной сферы ещё оборонялись «Тибурон» и «Рейн». Рождённая ядерным взрывом звезда, на фоне которой мелькали эти картины, постепенно тускнела, протуберанцы и плазменные волны улеглись, энергия рассеялась в пустоте роями стремительных квантов. Периферийная область уже не слепила глаза, и сквозь её прозрачное марево виднелся звездолёт чужих, неповреждённый и несокрушимый.

— Взломать защиту не удалось, — прокомментировал аналитик. — Половина флотилии погибла. Выдвинут резерв: крейсера «Викинг» и «Волга» и адмиральский фрегат «Суздаль». Их истребители пытаются ударить во фланг противнику. — Выждав мгновение, он уточнил: — Эта акция успеха не имела.

Экран показал три атакующих корабля, затем на их месте вспыхнуло раскалённое облако, такое же, как поглотившее «Ланкастер»; исчезли «Сахалин» и «Рейн», а с ними — «коршуны» и «грифы»; от грозной карусели могучих машин остался только разреженный газ. Три десятка инопланетных аппаратов висели в пространстве, слизывая багровыми языками редких мошек-истребителей, и за этим заслоном мчался к чужому звездолёту «Тибурон» — последний крейсер флотилии. Орудия его молчали. В потемневшей броне, с оплавленными башнями и шлюзами, он шёл на таран, шёл в безнадёжную атаку, как воин разбитой армии, не желавший признать поражения. Два чужака лениво развернулись ему навстречу, плюнули огнём, и в темноте вспыхнуло облако плазмы.

Внизу экрана вспыхнули и побежали названия погибших крейсеров вместе с именами капитанов, тактико-техническими данными и численностью команд; траурный список, в котором первыми шли адмирал Тимохин и «Суздаль», флагман флотилии. Двенадцать боевых кораблей, две тысячи в экипажах…

Фильм закончился. Некоторое время хозяин кабинета сидел, уставившись в пол и будто размышляя, не просмотреть ли запись снова, потом поднял голову и произнёс:

— Соедините с Вашингтоном. Срочно.

Глава 1

Солнечная система, пространство между орбитами Плутона и Юпитера

Корабль Третьей Фазы двигался к жёлтой звезде над плоскостью эклиптики, от края галактического рукава, где за флёром разреженной туманности остались Новые Миры. Уже не беззащитные, раз Кораблю с флотом боевых модулей посчастливилось отыскать эту звёздную систему, расположенную так удачно и наверняка обитаемую. Кроме этих явных преимуществ пятая планета, газовый гигант, окружённый роем спутников, возможно, несла следы даскинов — точнее, заметной аномалии, связанной с их астроинженерной деятельностью. Пока это являлось не точным знанием, а лишь гипотезой, которую надлежало проверить, и Корабль, сориентировавшись на далёкое беловатое пятно, повернул к огромной планете. Этот мир чудовищной величины относился скорее к классу протозвёзд, обладавших многочисленными сателлитами; как раз такая ситуация, которую предпочитали Древние.

Гиперсветовой привод, позволявший странствовать в Галактике, был отключён, и Корабль плыл на волнах тяготения. Плыл неторопливо, затратив двенадцать циклов времени, чтобы пройти над орбитами внешних планет. Девятая, самая дальняя из них, не представляла интереса — лишённый атмосферы небольшой сфероид, холодный и бесплодный, подходящий только для размещения форпоста с аппаратурой дальнего обнаружения. Восьмая пряталась за жёлтым светилом, но, если не считать более долгого периода оборота, походила на седьмую; обе являлись крупными телами с массой, на порядок большей оптимальных величин, далёкими от Солнца и, значит, бедными энергией. Шестая была любопытнее: ещё более массивная планета, с четырьмя спутниками и кольцом из глыб космического льда и каменных обломков. Довольно редкий феномен для обитаемой системы; редкий и небесполезный, ибо кольцо могло служить источником разнообразного сырья, начиная от воды, в которой нуждался Корабль, и кончая полиметаллическими рудами.

Здесь, однако, разработки не велись. Может быть, ресурсы населённого мира пока что не были исчерпаны или его обитатели, уже знакомые с электромагнетизмом и трансляцией сигналов, ещё не вышли в космос. Не исключалось, впрочем, что они не нуждаются в раздробленной материи кольца, так как в их распоряжении имелся пояс астероидов, лежавший на границе зоны внутренних планет, более близкий и удобный для длительной эксплуатации. Настоящее сокровище, по меркам любой галактической расы! Кладезь руд и минералов, легкодоступных при нулевой гравитации и потому весьма дешёвых. Масштаб работ в поясе астероидов мог служить критерием технологического развития местных бино тегари, но с этим вопросом ещё предстояло разбираться, как и с артефактом Древних. В данный момент на Корабле фиксировали лишь неразборчивый поток радиосигналов, идущих из обитаемого мира, всенаправленное излучение, слишком слабое для расшифровки. Но этот факт был столь же многообещающим, заманчивым и ценным, как стратегическое положение системы, доступные запасы минералов и аномалия на газовом гиганте. Пожалуй, он был ещё важней — ведь никакие ресурсы и артефакты не могли сравниться с наличием разума.

Не опускаясь в плоскость эклиптики, Корабль плыл к пятой планете. Пока что она была безымянной, как остальные четыре внешних мира и четыре внутренних, как планетарные спутники, кометы, астероиды, принадлежавшие к свите жёлтой звезды. Несомненно, у бино тегари имелись названия для всех небесных тел, и вскоре эта информация станет доступной Кораблю и Связке. В обитаемых звёздных системах всегда сохраняли автохронные названия, даже такие, которые не выговорить вслух. Бывало, они оставались единственной памятью о расах, не переживших контакта с чужой культурой, вымерших или истреблённых. Истребление, впрочем, было вариантом нежелательным, ибо любая межзвёздная цивилизация нуждалась в слугах и помощниках.

Протозвезда превратилась из светлого пятнышка в большой белесый диск, подёрнутый жёлто-серой рябью циклонов. Течения газовых масс в её атмосфере были хаотичными и быстрыми; они закручивались в воронки, мчались по лику гиганта, дрейфовали от полюса к полюсу, ныряли вниз, к ядру из сверхплотного водорода, и, наконец, рассыпались, таяли, исчезали. Лишь один из вихрей был неподвижен и стабилен. Огромный красноватый эллипс располагался в Южном полушарии и занимал его восьмую часть; внутренние планеты, от первой до четвёртой, могли утонуть в его пучине всем скопом или по отдельности. Чудовищная аномалия, рождённая не стихийной силой, а мощью и разумом Древних…

Корабль отстрелил разведывательный модуль. Эта небольшая капсула управлялась тхо, частично разумным пилотом, подключённым через биоинтерфейс к системе навигации. В сфере наблюдений Корабля было видно, как блестящая искорка стремительно падает к планете, и одновременно с её движением сфера озарилась крохотными огоньками спутников газового гиганта. Четыре из них были крупными, сравнимыми с планетарными телами; мелких насчитывалось больше десяти. Паутина символов, вспыхнувших на экваторе сферы, несла информацию об их размерах, массах и периодах обращения.

Тхо, пилотировавший модуль, вдруг что-то забормотал. Как всякий вспомогательный работник, он не отличался разговорчивостью, и воспринять его речь вне ментального поля, созданного разумами экипажа, было нелегко. Зато сообщение капсулы, связанной с Кораблём, казалось более понятным: она посылала не звуковую, а визуальную информацию. Символы с численными данными исчезли из сферы наблюдений, огромный белесоватый сегмент протозвёзды растаял вместе с красным глазом аномалии, зато приблизился один из спутников, третий по величине. Вид его устрашал: багрово-красный, оранжевый, жёлтый цвета мешались с чёрным и белым в резкой неприятной дисгармонии, жерла вулканов извергали ядовитые пары и лаву, сетка алых трещин рассекала поверхность, испещрённую сотнями кратеров. В недрах этого мира бушевало пламя, и приливные силы протозвезды, чудовищные на небольшом расстоянии, ломали хрупкую корку, вздымая катившийся вдоль экватора огненный вал.

Это жуткое зрелище заставило вздрогнуть бино фаата у сферы наблюдений, но только на мгновение. Визуальные данные от модуля шли непрерывно, картины менялись с неуловимой быстротой, огненный мир отдалялся, превращаясь в размытый, окружённый заревом багровый диск, а в стороне от него, почти незаметной тенью на фоне мрака, проявилось нечто бесформенное — крупная структура, будто бы слепленная из комьев тёмной пыли. Тонкий, пронзительно-яркий луч протянулся от неё к разведчику, сверкнула вспышка, и модуль перестал существовать.

Изображение в сфере мигнуло, но тёмный объект был уже опознан оборонительной системой Корабля. Переговоры с ним не велись, переговоры были бесполезны; всякая встреча бино фаата и сильмарри кончалась одинаково — залпом аннигиляторов и распылением в плазму. При равенстве сил подобный исход для тех и других был неизбежен, но в этот раз удача отвернулась от сильмарри: не флот, а одиночный рейдер столкнулся с Кораблём. Сильмарри, впрочем, не пытались скрыться; их коллективный разум не ведал страха уничтожения, а инстинкт — во всяком случае, если дело касалось бино фаата — не оставлял иного выбора, кроме атаки.

Корабль сбросил боевые модули — шесть, чтобы блокировать все направления в пространстве и не затягивать схватку сверх необходимого. При перевесе шесть к одному долго она не продлилась; удар аннигиляторов пробил защитные поля сильмарри, полыхнул ослепительный свет, и раскалённое облако газа засияло в пустоте, словно новая туманность, которая, по прошествии времён, породит звезду, планеты и, вероятно, жизнь.

Иллюзия, одна иллюзия! В масштабе Вселенной масса туманности была величиной ничтожной, а большая часть энергии рассеялась с жёсткими квантами. Когда шесть модулей пристыковались к Кораблю, сияние в облаке угасло, и осколки атомов — то, что осталось от рейдера сильмарри, — канули в вечную тьму и забвение.

На Корабле, однако, помнили о них. То, что чужаки добрались в этот галактический рукав, грозило опасностью Новым Мирам, хотя сильмарри, скорее всего, не строили планов захвата колоний Третьей Фазы. Быть может, их привлекло к жёлтой звезде длинноволновое излучение, признак цивилизации, использующей радиосигналы; быть может, они собирались исследовать артефакт даскинов или обосноваться в поясе астероидов; быть может, у них имелась какая-то другая цель, совсем непонятная, ибо кто из гуманоидов мог угадать приоритеты и цели мыслящих червей? Но так или иначе они здесь появились, и это стало предупреждением — ведь за сильмарри могли последовать другие.

Поспешность была не в обычаях бино фаата, и всё же приходилось торопиться. Недолгое время Корабль, окутанный маревом защитных полей, висел у гигантского газового шара, словно размышляя, продолжить ли его исследование или направиться к тому из внутренних миров, откуда шёл поток сигналов. Затем мерцание поля поблекло, огромный цилиндр плавно развернулся основанием к звезде, блестящий выпуклый корпус поймал и отразил её лучи. Волны тяготения подхватили Корабль; он двинулся вперёд, набирая скорость, но вдруг застыл, будто бы связанный неодолимыми силами пятой планеты.

К ней приближался новый объект. На этот раз совсем небольшой — его масса была гораздо меньше, чем у боевого модуля.

Глава 2

Солнечная система, орбита Юпитера.

14 мая 2088 года по времени Земли

Кают-компания десантников на «Жаворонке» невелика: восемь шагов в длину, шесть в ширину и высоту. Всё предназначенное для еды и отдыха размещалось у стен и было либо плоским, либо узким. Плоские экраны, у которых болтались шлемы и привязные ремни, плоские крышки люков, ведущих в коридор и душевую, узкие откидные столы, похожие на полки, узкие стойки раздаточных автоматов. Зато середина помещения оставалась свободной, как и положено по инструкции: никаких помех для продвижения к люку и дальше, в коридор на палубе С. Выскочить, ринуться к шлюзам на красной стене, нырнуть в отмеченный нужным номером и очутиться в своём истребителе. Потом закрывается кокон, и пневматические толкатели выбрасывают судёнышко в пустоту… Согласно нормативам через двадцать семь секунд после сигнала тревоги.

Сиденья тоже были узкими, и Павел Литвин едва помещался между подлокотниками. Это означало, что его физические кондиции на пределе — слишком крупных мужчин и женщин в ОКС[2] не брали. Во всяком случае, не брали в подразделения и службы, связанные с полётами, поскольку рослый человек с большой мышечной массой нуждался в дополнительном жизнеобеспечении. Больше воздуха, больше воды, больше пищи и кресло попросторнее… К тому же крупные люди не отличались той ловкостью и быстротой, какая необходима в космофлоте и десанте, особенно в условиях невесомости и резко меняющегося тяготения. В Байконурской школе, которую кончал Литвин, рослых и крупных дразнили баскетболистами, и дорога им была одна — в наземные команды и штабы. Он вспоминал об этом всякий раз, когда с трудом втискивался на сиденье. Только один сантиметр роста отделял его от судьбы неудачников, ползающих по земной поверхности.

Но сейчас «Жаворонок» находился в свободном полёте, сиденья были убраны в стены, и Литвин плавал под потолком, пристегнувшись к ремню безопасности. Тут вполне хватало места, чтобы вытянуть ноги и пошевелить руками без риска наткнуться на чью-то голову или задницу. «Жаворонок», средний крейсер Первого космического флота, нёс шестнадцать бронированных амфибий и столько же УИ[3] класса «гриф», так что помещение было рассчитано на шестнадцать пилотов-десантников. Но в этом рейсе их осталось четверо, что позволяло наслаждаться необычайным простором в кают-компании и кубриках, а заодно бездельем. Крейсер не находился на боевом дежурстве, не инспектировал шахты на Меркурии или в Поясе Астероидов, не охранял коммуникации между Землёй и Луной от нежелательных небесных тел, а выполнял сугубо мирную и скучную работу по установке бакенов.

Эти навигационные маяки позволяли ориентироваться там, куда не дотягивался Ультранет, на расстоянии в десять астрономических единиц[4] от Солнца, то есть в пределах сатурнианской орбиты. Эксперты ОКС полагали, что этого хватит на несколько ближайших лет, до начала нового столетия, так как экспедиции к дальним планетам, Урану, Нептуну и Плутону, пока что являлись большой экзотикой и редкостью. Но Сатурн и Юпитер посещали чаще, хотя занимались этим не боевые корабли и десантный корпус, а научно-исследовательская служба Объединённых Космических Сил и университетские учёные. Считалось, что до промышленных разработок и строительства баз на спутниках ещё далеко, но любое подобное мероприятие начиналось так же, как в былые годы золотая лихорадка на Аляске, то есть с установки вешек и столбов.

Бакен представлял собой миниатюрную автоматическую станцию на плёночных батареях, отслеживающую свои координаты при движении по гелиоцентрической орбите за Юпитером. У каждого из тридцати маяков были своя частота и скважность излучения сигнала, что позволяло распознать их с полной достоверностью; всенаправленные импульсы повторялись примерно через десять минут, необходимых для накопления энергии. За пару месяцев, прошедших с начала работ, «Жаворонок» установил двадцать восемь маяков и находился сейчас вблизи Юпитера. Вид загадочной планеты внёс небольшое разнообразие в жизнь экипажа; все, кому не лень, могли любоваться циклонами на её поверхности и рассуждать о тайнах Красного Пятна. В какой-то мере это скрашивало скудость рациона, тоску по синим небесам и остальные неприятности вроде регулярных учений, которые устраивал Би Джей.

Юпитер, во всей своей грозной и мрачной красе, маячил на потолочных экранах. Если сощурить глаза и не прислушиваться к бормотанию Луиса Родригеса, казалось, что паришь на границе атмосферы, не защищённый скафандром и корабельной бронёй, и красный глаз Пятна тебе с игривостью подмигивает. Какое-никакое, а всё же развлечение, думал Литвин, глядя, как над Пятном мчатся белесые тучи. Лучше, чем слушать Родригеса, страдавшего воспоминаниями о женских прелестях на пляжах Акапулько. С латинским темпераментом он толковал об этом в сотый раз, и на лице внимавшего ему Коркорана застыло мученическое выражение. Эби Макнил, которой Луис надоел не меньше, чем Литвину, ускользнула в самый дальний угол и, нахлобучив шлем и смежив веки, слушала музыку. Старинный рэп, судя по тому, как подёргивались её руки.

— Девочки, — бубнил Родригес, — какие там девочки, Рихард! Чтоб мне неба не видать! Красотки! Наши мексиканочки, ещё из Аргентины и Перу, потом мулаточки из Штатов, и вообще американок прорва… Лежишь на песочке и видишь: ноги, ноги, ноги! И все из плеч растут, такие, знаешь, гладкие и смуглые, как…

— А груди? — вяло поинтересовался Коркоран. — Груди выше ног мелькают? Или ты лишь до коленок разглядывал?

— А как же! Сиськи потрясающие, но между ними и коленками ещё есть задницы. А задница, Рихард, это у девушки главное, это как заряд в торпеде. Всё на ней держится: и то, что сверху прилепили, и то, что привинчено снизу. Особенно у американок! Посмотришь на такую, и руки сами тянутся, а всё остальное… гмм… ну, ты понимаешь…

— У нас американка тоже есть, — заметил Коркоран, покосившись на Эби. — Не хуже красоток из Акапулько.

— У неё пропорции не те. То есть, я хочу сказать, размеры… — Родригес тоже бросил взгляд на миниатюрную Макнил. — Тощая, рыжая, бледная, а что до задка и сисек…

Литвин, оторвавшись от созерцания Юпитера, многозначительно прочистил горло, и Родригес смолк. Потом громким шёпотом сообщил Коркорану:

— Лейтенант-коммандер проявляет недовольство. Не любит наш коммандер вспоминать, какие буфера и задницы у баб, поскольку службой увлечён. Ну, ничего, ничего… Вернёмся, я его проветрю в Акапулько. Там, клянусь реактором, на славян огромный спрос! Там, скажу тебе, Рихард…

Изображение Юпитера исчезло, сменившись лицом Иштвана Сабо, офицера связи. Дрогнули полные яркие губы, и в кают-компании прошелестело:

— Командир звена десантников в рубку к капитану. Быстро! Синяя готовность.

— Хорошо хоть не зелёная, — пробурчал Родригес. — И не красная!

— Опять учения, — вздохнул Коркоран, перемещаясь в облюбованный Макнил уголок. Он похлопал девушку по плечу: — Очнись, рыжая! Би Джей припас тебе работу.

Щёлкнув магнитной застёжкой ремня, Литвин прижал к стене подошвы башмаков, оттолкнулся и проскользнул в люк. Коридор на палубе C был достаточно широким, чтобы двое могли разойтись в невесомости, хоть по вертикали, хоть по горизонтали. В стене красного тревожного оттенка у самого пола поблёскивали плоские крышки шлюзов с номерами; стена напротив, пол и потолок имели спокойный светло-серый цвет. Восемь люков в серой стене вели в кубрики, каждый на двоих; Литвин устроился с Коркораном, давним приятелем, Макнил и Родригес в этом рейсе куковали в одиночестве. Впрочем, не было секретом, что Рихард иногда наведывается к Эби. Такие неуставные отношения в десанте не поощрялись, однако и не запрещались. Руководители ОКС, люди разумные, понимали, что для борьбы с тоской и одиночеством любые средства хороши.

Пулей проскочив до шахты, Литвин ввинтился в неё, поднялся, касаясь ладонями ступеней трапа, на палубу B, где обитал экипаж, а затем на палубу A, командную и навигационную. Тут было попросторнее — если вытянуть руки, до стен не достанешь. По морской традиции, одной из многих воспринятых космофлотом, коридор палубы A назывался шканцами, и здесь проводили торжественные построения экипажа. «Жаворонок» был кораблём постройки 2060 года, летавшим двадцать восемь лет, то есть посудиной не новой, сменившей два поколения команды, и потому коридор украшали двести с лишним голографических портретов. Капитаны и навигаторы, десантники и пилоты, офицеры инженерной службы, связисты и стрелки строго взирали на Литвина, спешившего на мостик. Он мчался «лунным шагом», отталкиваясь носками от пола и пролетая три-четыре метра в стремительном прыжке. Главное при таком способе передвижения состояло в том, чтобы не врезаться макушкой в потолок — даже в невесомости удар получался чувствительный.

Створки овального люка разошлись, он нырнул в рубку управления, зацепился ногой за скобу и доложил:

— Лейтенант-коммандер Литвин явился по вашему вызову, сэр!

Би Джей Кессиди, первый после бога на борту «Жаворонка», нетерпеливо махнул ему рукой. Шла вахта Прицци, второго помощника, но весь командный состав находился в рубке: сам капитан, и первый помощник Жак Шеврез, и старший навигатор Зайдель, и Бондаренко, глава инженерной секции. Кроме них тут были два вахтенных пилота и молодой энсин[5] Сабо, связист. Прицци и пилоты сидели у пульта, все остальные сгрудились за их спинами.

Литвин уставился в большой потолочный экран. Там снова и снова прокручивалась запись: тёмный провал с россыпью звёзд, примерно в направлении северного галактического полюса, затем — внезапный взрыв и заставлявшее прищуриться ослепительное облако раскалённого газа, похожеее на ало-голубую каракатицу с раскинутыми щупальцами. Облако быстро бледнело по краям, таяло в чёрной космической бездне и, наконец, сливалось с ней, вновь пропуская звёздный свет. Эта картина повторялась раз за разом, а на экранах локаторов мелькали цифры: расстояние, координаты, светимость, примерная оценка мощности, дисперсия потока излучения.

— В основном жёсткие гамма-кванты, — басом произнёс Бондаренко. — И очень быстрые — весь цикл занял меньше минуты.

— Точно, быстрые, — подтвердил Прицци. — В датчиках уже нормальный фон, локаторы тоже ничего не видят. И в оптике ничего. Пустота! Странно!

Шеврез, первый помощник, ухмыльнулся:

— Объясняю для непонятливых: столкнулись позитрон и электрон, летевшие на световых скоростях, с динамической массой в две мегатонны. Была бы она больше на сотню порядков, родилась бы новая Вселенная… Ну а старой, вместе с нами, камерады, пришёл бы обязательный каюк!

— Выходит, повезло нам, Жак, сказочно повезло, — молвил Зайдель, тоже растянув в улыбке тонкие губы. — И нам, и Солнечной системе, и всей Галактике. Правда, верится с трудом в такое столкновение. — Повернувшись к вычислительному блоку, он коснулся клавиш и сообщил: — Вот, глядите! Вероятность процесса примерно десять в минус пятисотой степени. У нас и названий нет для такого числа!

— К чему природе названия? — с французской непринуждённостью возразил Шеврез. — Природа всего лишь берёт позитрон с электроном и…

— Заткнитесь, — негромко произнёс капитан, и в рубке наступила тишина. — Во-первых, я не поклонник теории Большого Взрыва[6], а во-вторых, я желаю точно знать, что там случилось. Олафсон, — Би Джей похлопал по плечу пилота, — какая дистанция до этого феномена?

— Триста двенадцать и сорок пять сотых мегаметра, командир.

— Три часа полётного времени… И ничего в этой точке нет и не было? Ни корабля, ни зонда, ни астероида, ни какой-нибудь паршивой глыбы? Зайдель, проверь!

Навигатор влез в кресло перед вычислительным блоком, остальные склонились над экранами, где высвечивались спектральные характеристики потока. Литвин видел лишь спины, обтянутые комбинезонами, тёмные кудри Шевреза да обширную плешь Бондаренко. Потом услышал голос инженера:

— А Жак ведь прав! Спектр такой, будто аннигилировала масса в несколько тонн! Может, камешек к нам завернул из антивещества? Хотя нет… при полной аннигиляции на таком расстоянии нас бы сожгло, как тараканов в печке… Но похоже… очень похоже, чёрт побери! Или аннигиляция, или ядерный взрыв…

Юный Иштван Сабо, стоявший рядом с Литвиным, сделал большие глаза и зашептал ему в ухо:

— Как ты думаешь, Пол, реактор у нелегала взорвался? И что за нелегал? Тут, под боком у Юпитера? Магометанин или жёлтый? А может, из нью-луддитов?

Литвин покачал головой. Нелепые предположения! Лишь юный возраст и неопытность Сабо оправдывали их. Исламские террористы, Дети Аллаха, Алый Джихад и все другие-прочие, как и нью-луддиты, в космос, к счастью, не летали, а корабли Поднебесной были слишком маломощными, чтобы добраться к внешним мирам. У террористов имелось много занятий на Земле, одно другого интереснее; миниатюрное оружие, вирусы тетрачумы и психотропные препараты давали столько возможностей, что не было смысла в терактах на Марсе или у Юпитера. Что до китайцев, то те, само собой, не отказались бы устроить пакость на рудниках Цереры или в марсианских куполах, однако их флот контролировался орбитальной службой ОКС. Кроме того, хотя в Поднебесной строили термоядерные станции, компактный реактор, пригодный для дальних перелётов, оставался там недосягаемой мечтой. Политика технологического сдерживания Китая была негласной, но весьма эффективной.

— Что у тебя, Курт? — раздался голос капитана.

— Ещё проверяю, сэр, — доложил Зайдель. — Камней в небесах — что грязи в болоте… Восемьдесят девять тысяч согласно каталогу.

— Чей-то корабль? Или зонд?

— Это уже проверил — точно нет. Никаких рейсов к орбите Юпитера за последние восемь недель. До того болтался здесь «Коперник» с польскими и шведскими планетологами. Очередные исследования Красного Пятна, экспедиция краковского и стокгольмского университетов.

— Может, это «Коперник» и есть?

— Вряд ли, сэр. Шесть дней назад, во время сеанса связи с «Барракудой», мы получили информацию о нём. Лоханка благополучно двигается к марсианской станции «Маринер».

О нелегальном судне и речи нет, отметил Литвин. Теоретически этот вариант не исключался — крупная межпланетная корпорация (вроде «Боинг Космик» или «Нео Полиметалл») могла снарядить корабль или автоматический зонд и отправить его в любую область, сообщив ложные сведения о маршруте и цели полёта. Но деньги в таких корпорациях считали хорошо и на пустые затеи не тратили. Большие боссы — не университетские профессора; им интересны залежи руд в астероидном поясе, а не загадки Красного Пятна.

Вычислительный блок закончил поиск в каталоге и мелодично звякнул. Зайдель отодвинулся — так, чтобы капитану был виден экран. Потом буркнул:

— Ничего, сэр.

— Ничего тут нет и быть не может, — произнёс Прицци. — Разве что какой-то мелкий камешек… Всё ведь не перепишешь!

— А если камешек не наш? — пробасил Бондаренко. — Мог ведь извне появиться, и если он в самом деле из антиматерии…

— Отставить дискуссию, — прервал его Би Джей, выпрямляясь. — Идём в район феномена и поглядим, что к чему. Зайдель, рассчитай курс, Шеврез, прими вахту у Прицци. Все по боевым постам! — Он наклонился к коммутатору и рявкнул: — Говорит капитан! Зелёная тревога!

— Моя задача, сэр? — спросил Литвин.

— Выйти в космос и обследовать пространство в радиусе двух мегаметров от корабля. Ищите любые обломки или подозрительное излучение. Если мы что-то заметим на локаторах, вас дополнительно ориентируют. Время начала операции… Курт, когда мы там будем?

— Через три часа семь минут, капитан. При ускорении две десятых «же».

— Годится. Иди, Пол, — Би Джей подтолкнул Литвина к выходу. — Сбросим вас на подходе, минут за десять. Ждите сигнала!

Литвин выбрался в коридор, но не успел доплыть до шахты, как резкий звук сирены всколыхнул воздух. Прогудело трижды, с пятисекундными интервалами — знак, что нужно приготовиться к ускорению. Он ухватился за скобу, расслабился, услышал тихий рокот пробудившихся двигателей, и в тот же момент его потянуло книзу. Пол стал полом, потолок — потолком, а лейтенант-коммандер Литвин уже не был воздушным шариком, но весил целых шестнадцать килограммов. Испытывая приятное чувство сопричастности к вселенской силе тяготения, он ринулся в шахту и скользнул на палубу С. За его спиной с мягким шелестом распахивались люки, раздавались топот, гул людских голосов и резкая отрывистая команда. Экипаж занимал посты по боевому расписанию.

* * *

Сигнал был подан через два часа пятьдесят минут. Плоские крышки шлюзов с номерами от первого до четвёртого бесшумно спрятались в стену, десантники разом присели, будто исполняя акробатический этюд, и, просунув ноги в тёмные отверстия, прижав ладони к бёдрам, скользнули вниз, туда, где в корабельном трюме спали «грифы». Каждый в отдельном крохотном отсеке, будто патрон в пулемётной обойме; восемь машин у левого борта, восемь — у правого. За ними, в носовом ангаре, стояли «симы», танки-амфибии для наземных и надводных операций, именуемые за быстроту и резвость тараканами. То и другое было грозным оружием в арсенале крейсера и, без сомнения, самым умным — ведь им управляли люди. Конечно, не без помощи компьютеров.

Широкий гибкий шланг выбросил Литвина прямо в объятия кресла-кокона. Защитная оболочка сомкнулась вокруг груди и плеч, живота и бёдер, колен и голеней, оставляя свободными руки и шею; сверху опустился шлем, за ним надвинулся колпак кабины, и в его матовой глубине зажглась сетка целеуказателя. Литвин привычно напряг мышцы левой ноги, затем правой, и «гриф» качнулся туда-сюда в своём гнезде. Он поворочал шеей, подвигал глазами; вспыхнула точка автомеда, отметки ракет, лазеров и многоствольных свомов послушно скользнули по колпаку-экрану. Сейчас, упакованный в пронизанную биодатчиками ткань кокона, подключённый к автопилоту, он составлял единое целое со своей машиной, ощущая её как продолжение собственного тела, прежде всего конечностей и глаз. Это чувство тоже было привычным, отработанным за девять лет полётов в пустоте и атмосферах трёх планет.

— Первый готов, — произнёс Литвин и выслушал такие же доклады трёх своих подчинённых. Затем коммуникатор буркнул голосом Шевреза: «Катапультирование разрешаю!» — и он слегка шевельнул левой ступнёй. Раскрылась диафрагма шлюза, поток сжатого газа выбросил «гриф» на сотню метров от корабля, негромко замурлыкал двигатель, и в колпаке, ставшем прозрачным, вспыхнули звёзды и появился диск Юпитера — огромный, втрое больше земной Луны. Сетка целеуказателя засветилась ярче. Мир в клеточку, шутили пилоты-десантники.

Литвин наблюдал, как три серебряные стрелы выпорхнули из шлюзов в облаках белесоватого пара. Родригес, его ведомый, тут же пристроился сзади, Коркоран и Макнил ушли в нижнюю полусферу и описали круг под плоским брюхом «Жаворонка». На его корпусе, ближе к носу, было изображение птицы, но крейсер больше походил на рыбину. На огромную форель, плывущую в тёмных ночных водах; только антенны локаторов, стволы метателей плазмы да орудийные башни нарушали гармонию плавных очертаний корпуса. За кормой корабля трепетал огненный язык.

— «Грифы» в пространстве, — доложил Литвин. — Приступаем к выполнению задания.

— Действуйте, — отозвался коммуникатор, на этот раз голосом капитана.

Истребители разошлись: пара по спирали вверх, пара вниз. «Жаворонок» из огромной рыбины стал мелкой рыбёшкой, потом исчез вообще, превратившись в отметку на локаторе. Отметок было пять — крейсер, три УИ и последний из установленных бакенов, маячивший с краю едва заметной искоркой. Кроме них, Литвин не видел ничего — разумеется, если не считать Юпитера и звёзд. Но эти небесные тела в данный момент его не занимали.

— Первый — Второму. Курс — параллельно кораблю, расстояние — один мегаметр. Третий и Четвёртый, тот же маршрут, но в нижнем секторе.

— Понял, — отозвался Коркоран. — Берём нижний сектор, дистанция один мегаметр.

Луис тоже подтвердил распоряжение, потом хмыкнул и добавил:

— Кстати, об Акапулько. Самые лучшие девочки там — кубинские мулатки-шоколадки. У них, Пол, такие…

— «Грифы», не засорять эфир! — рявкнул голос капитана. — Что на локаторах и датчиках?

— Ничего, сэр, — сообщил Литвин. — Реликтовое космическое излучение и солнечная составляющая.

— Докладывать каждые пять минут.

— Слушаюсь, сэр.

Литвин инициировал таймер и звуковой сигнал, потом слегка откинул голову, любуясь небесами. Яркие точки звёзд сверкали среди пылевых облаков и газовых туманностей, сияла изогнутая дорожка Млечного Пути, в тёмных провалах таилось неведомое — галактики, свет которых ещё не добрался до Земли, чёрные дыры, нейтронные звезды… Эта картина всегда чаровала Литвина и, будто по контрасту, навевала воспоминания о родном Смоленске; Млечный Путь мнился Днепром, а в очертаниях созвездий тоже проглядывало что-то знакомое: древняя крепость с кирпичными башнями, купола собора, городской театр или дом на улице Гагарина, где обитала их семья. Мать, отец, сестрёнка с мужем, двое племянников… После каждого рейса он возвращался домой; крутой днепровский бережок был Литвину милее пляжей Акапулько, а что до девушек, то никакие шоколадные кубинки не могли сравниться со смоленскими красавицами. Хотя и шоколадку стоило попробовать — так, для разнообразия. Донжуаном Литвин не был, но женским обществом отнюдь не брезговал.

Мелодично пропел таймер. Считав показания датчиков, Литвин отрапортовал:

— «Гриф-один» — кораблю. В оптике — ничего. На локаторе — ничего. Регистрирую обычный космический фон.

— «Гриф-три» — кораблю, — тут же откликнулся Коркоран. — Аналогичная ситуация. Только фон на три процента выше нормы.

— Понял. Продолжайте наблюдения.

Весьма вероятно, этот рейс на «Жаворонке» был для Литвина последним. Он подозревал, что в штабе ОКС уже заготовлен приказ о повышении в звании и переводе на Третий флот — может быть, на тяжёлый крейсер вроде «Барракуды», «Старфайра» или «Сибири». Ничего не скажешь, мощные посудины! Восемь палуб, бассейны, спортзалы, прогулочные галереи, и никаких тебе кубриков, у каждого своя каюта… А главное, тридцать шесть УИ, причём не «грифы», которым десять лет в обед, а «коршуны» самой новейшей постройки. Командовать таким десантом было почётно, но расставание с «Жаворонком» вселяло грусть-тоску. Пожалуй, больше он не встретит Рихарда, тихую Эби и болтуна Родригеса… У каждого свой график отпусков, и если они когда-нибудь увидятся, то лет через десять, после отставки. Возможно, их, как ветеранов, не спишут подчистую, а определят в наземную команду, на орбитальную станцию или Лунную базу ОКС… Но думать об этом не хотелось, хотя салоны на базе были просторные, а кухня — выше всяких похвал. Литвин, однако, предпочёл бы тесный кубрик и скудный корабельный рацион, лишь бы полёты не кончались. Всё дальше и дальше, от Юпитера к Сатурну, от Сатурна к Урану, Нептуну, Плутону и, наконец, в тёмные бездны, что отделяли Солнце от ближайших звёзд…

Он вздохнул. Вряд ли эта мечта исполнится за время его жизни. Термоядерный привод разгонял корабли до скоростей, вполне пригодных для путешествия в Солнечной системе, но для экспедиций к звёздам требовалось нечто иное. То, что изобретут далёкие потомки…

Таймер снова звякнул.

— «Гриф-один» — кораблю. Все параметры без изменения.

— «Гриф-три» — кораблю. Визуально и на локаторе ничего не наблюдаю, но фон вырос на двенадцать процентов.

— У нас на пять процентов. Вероятно, подходим к точке взрыва.

Это был Шеврез, но тут же раздался голос капитана:

— «Грифу-три» и «грифу-четыре». Установите градиент роста остаточного излучения. Иду к вам, вы ближе к эпицентру. «Гриф-один», «гриф-два», следуйте за мной. Дистанция от тридцати до пятидесяти километров.

— Понял, — произнёс Литвин.

— Приступаю к манёвру, — сообщил Коркоран.

Им с Макнил предстояло покружить в темноте и пустоте, ориентируясь на показания датчиков. Потоки ионизированых частиц и гамма-квантов, рождённые странным взрывом, ещё не рассеялись окончательно, и, при известном старании, можно было обнаружить центр феномена. «Что-нибудь там да найдётся, — подумал Литвин, меняя свою траекторию. — Если реактор грохнул, будут обломки, а если камень распылили, то прах его ещё витает над Юпитером».

С камнями ему приходилось иметь дело. Одной из главных задач ОКС была космическая безопасность, то есть защита Земли от интенсивных солнечных вспышек и небесных тел, которые, свалившись на её поверхность, могли прервать победное движение цивилизации. Среди малых планет имелось около полусотни объектов диаметром от километра до восьми, чьи орбиты пересекались с земной, а энергия возможного столкновения равнялась ста тысячам мегатонн[7]. В 1937 году один из них, Гермес, прошёл в восьмистах мегаметрах от Земли, то есть рядом в масштабе Вселенной. Ядерный арсенал и космические корабли были гарантией того, что катастрофы, погубившей динозавров, больше не случится. Чтобы наглядно это продемонстрировать, флот из десяти крейсеров расстрелял одну планетку в астероидном поясе. От той операции у Литвина остались самые яркие воспоминания.

Таймер напомнил, что пять минут прошли.

— «Гриф-один» — кораблю. Фиксирую рост фона на шестнадцать процентов. Нахожусь в зоне визуальной видимости. На локаторе — ничего.

— «Гриф-три» — кораблю. Прошёл область трёхкратного возрастания фона — видимо, эпицентр. На локаторе — ничего.

— Возвращайтесь, «гриф-три». Засёк ваши координаты, иду для обследования эпицентра. — Пауза. Потом: — Всем «грифам»! Конфигурация икс-четыре.

Это означало, что истребители должны барражировать в арьергарде, расположившись крестом или ромбом; удобная схема для наблюдений за периферией области. Позиция Литвина, командира группы, находилась вверху, если ориентироваться на северный полюс Галактики. Он поднял «гриф» к вершине креста, отслеживая на локаторе машины Макнил, Коркорана и Родригеса; Эби была точно под ним, Луис и Рихард — ниже, слева и справа. Крохотные истребители затерялись в космической тьме, но «Жаворонка» удавалось различить в оптическом визоре: серебристая стрелка с алым факелом за кормой. Затем огонь погас и вспыхнул снова, но теперь пламя било из вспомогательных двигателей, окружая крейсер розовым колеблющимся ореолом.

— Тормозимся. Полтора «же», — скомандовал Шеврез. — «Грифам»: капитан велел приблизиться на дистанцию пять километров.

Литвин ввёл коррекцию и двинулся было вперёд, но через минуту под шлемом вспыхнула красная метка ошибки. Это казалось удивительным, даже невероятным: при совместных манёврах автопилоты «грифов» получали курсовые данные прямо от корабельного АНК[8]. Однако…

— Они от нас уходят, — раздался голос Коркорана. — Не тормозят, а уходят на прежней скорости! Я сплю? Или наши компьютеры рехнулись?

— Спишь, — ввернул Родригес. — Только с кем, хотел бы я знать?

Макнил промолчала. Она была на редкость спокойной и молчаливой девушкой. К тому же дисциплинированной: знала, что о причинах задержки с манёвром осведомится командир.

— «Гриф-один» — кораблю, — произнёс Литвин. — Подтвердите команду на торможение.

Коммуникатор молчал. Прошла секунда, вторая, третья, потом голос Би Джея рявкнул:

— Полная мощность, Шеврез! Дьявольщина, что происходит?

— Тормозимся на пределе, капитан. Нас затягивает…

— Куда? Там же ничего нет! Ничего, клянусь реактором!

Ничего, молча согласился Литвин, бросив взгляд на панель локатора. По курсу «Жаворонка» — вакуум. Три атома водорода на кубический метр. Ни чёрных дыр, ни белых карликов, ни иных аномалий.

— Красная тревога! — вдруг выкрикнул капитан. — Повторяю, красная тревога! Свомы к бою, огонь по моей команде!

Свомы были гуманным оружием — конечно, в сравнении с лазерами, метателем плазмы, ядерными снарядами и прочим арсеналом корабля. Рой ледяных кристаллов, летящих с огромной скоростью, превращал в решето броню, скафандры, механизмы и человеческие тела. Однако таких поражающих факторов, как радиация или взрывная волна, в данном случае не наблюдалось; рой очищал строго локальные участки без неприятных последствий.

— Может быть, ударим ракетами? — послышался хриплый шёпот Шевреза.

— Нет. Мы не знаем, что там такое, — пробормотал капитан. — Свомы с первого по шестой, узким пучком, огонь!

На панели локатора возникли шесть полупрозрачных пятнышек. Они оторвались от тёмной стрелы корабля и ринулись в пустоту, пересекая экран. На космической скорости удары крохотных льдинок были мощнее, чем взрыв артиллерийского снаряда былых времён.

— Ставим клещи. Приготовиться к атаке, — распорядился Литвин. Его машина передвинулась левее, и Родригес сразу пристроился к ней; Коркоран и Макнил заняли позицию справа, на том же уровне. Расположение «грифов» теперь напоминало готовые сомкнуться клещи.

— Кого атакуем, Первый? — спросил Родригес. — Или что? Вакуум?

Вопрос был по делу: ничего достойного атаки Литвин не видел.

— «Гриф-один» — кораблю. Прошу инструкций. Что…

Он не успел договорить, как слабо мерцающее зарево вспыхнуло впереди, затопив, казалось, всю Вселенную. Взвыла сирена, автопилот, перехватив управление, резко дёрнул судёнышко вверх, желая увести из-под удара, и тут же по обшивке забарабанило. Колпак треснул, что-то пронзило левую ногу и руку Литвина, впилось под рёбра, и он ощутил, как тёплые струйки крови сочатся из ран. Затем огромная тяжесть размазала его по оболочке кокона, и гаснущий разум подсказал: ускорение не меньше пятнадцати «же».

Последнее, что он увидел, было корпусом «Жаворонка», пробитым сотнями дыр, из которых, клубясь и превращаясь в белесые снежные хлопья, струился воздух. Погибли, все погибли, мелькнула мысль. От чего?..

Он потерял сознание.

Глава 3

Околоземное пространство, Земля и Луна

Вспышку вблизи Юпитера зафиксировал астроном Лю Чен, дежуривший у большого телескопа-рефлектора обсерватории «Кеплер». Обсерватория была орбитальной, введённой в строй два года назад, принадлежащей Федерации университетов Европы и Северной Америки. Финансировали её щедро, и большой телескоп на «Кеплере» был в самом деле большим, с диаметром зеркала сто двадцать четыре метра. Каждый астроном Земли мечтал дорваться до этого инструмента, а тот, кто не мечтал, являлся либо инвалидом, не подходящим даже для полётов в ближний космос, либо круглым дураком без всяких надежд на учёную степень.

Была, однако, и третья категория — граждане держав, потенциально опасных для мирового сообщества, коих к новейшим технологиям не допускали. Лю как раз относился к таким нежеланным персонам, будучи китайцем не из СШК или ЕАС[9], а из Шанхая — то есть самым китайским китайцем. Нежелательность его присутствия на «Кеплере» объяснялась многими причинами: тем, что китайцем был каждый четвёртый землянин, и тем, что китайская экспансия в обе Америки, Австралию и Сибирь, не говоря уж о Юго-Восточной Азии, считалась явлением угрожающим, и тем, что китайцы, не желая ассимилироваться, упрямо считали Поднебесную центром мира. Так что Джон Э. Брэдфорд, британский астрофизик и директор «Кеплера», мог лишь гадать, какими судьбами Лю Чен попал в его обсерваторию. Но документы у Лю были в порядке, двухмесячный срок стажировки тоже был вполне разумным, так что выпихнуть его в Шанхай до срока никак не удавалось.

С профессиональной точки зрения, китаец являлся превосходным наблюдателем. Глазастым, хоть глазки были узенькие и косые. Бад Грико, заместитель Брэдфорда, посадил его на контракт с ОКС, согласно которому «Кеплер» отслеживал перемещение астероидов группы «Apollo» между орбитами Марса и Юпитера. Если такому телу случалось попасть в гравитационное поле гигантской планеты, маршрут его менялся, и потому Юпитер был постоянно в поле зрения земных и заатмосферных обсерваторий. Следить за ним считалось занятием скучным и непрестижным, но сотни астрономов делали это, кормясь дотациями ОКС. И среди прочих — глазастый Лю.

Будь он только глазастым китайцем с двухмесячным сроком стажировки, Брэдфорд бы это стерпел. Но его фантазии!.. Эти невероятные домыслы!.. Эта самоуверенность, эти нелепые требования!.. А ещё говорят, что китайцы народ прагматичный, не склонный к играм воображения!

Физиономия Лю маячила перед Брэдфордом, а сам Лю Чен устроился на жёстком сиденье в его кабинете. Очень жёстком, но при половинной силе тяжести он мог сидеть на этом стуле день и ночь. Сидеть и талдычить своё.

— Это была аннигиляция, сэл. — Звук «р» Лю не выговаривал. — Аннигиляцию вблизи Юпитела нельзя считать естественным плоцессом. Я пликинул мощность взлыва, сэл. Как вам известно, сейчас ласстояние между Землёй и Юпителом шесть и тли десятых астлономической единицы. Чтобы увидеть вспышку на такой дистанции, даже в наш телескоп, мощность должна быть сто мегатонн, не меньше. А она была больше, сэл, намного больше!

— Ну хорошо. — Брэдфорд с обречённым видом кивнул головой. — Вы обнаружили крайне интересное явление, и мы будем с ним разбираться. Проведём расчёты, проанализируем снимки, даже присвоим феномену ваше имя. Чего вы ещё хотите, Лю?

— Не надо имя. Я скломный человек. Я только хочу, чтобы вы сообщили о моей гипотезе в штаб Объединённых Космических Сил. Ещё плезидентам… Плезиденту СШК, плезиденту Лоссии и пледседателю Совета Евлопы. Ещё Генелальному секлеталю ООН.

— А как насчёт британского короля и германского канцлера? — с неприкрытым сарказмом поинтересовался Брэдфорд.

— Им не надо. Их плоинфолмилуют из Евлосовета.

— А в Китай? Почему бы и туда не сообщить?

— Китай не блал обязательств по защите Земли от космической углозы. Китай не имеет колаблей клейселского класса.

И слава богу, подумал Брэдфорд, а вслух сказал:

— Вы сознаёте всю… мм… неординарность своей гипотезы?

— Почему неолдиналность? Когда-нибудь это должно было случиться.

— Когда-нибудь! Лет этак через миллион! Если обратиться к классике, к мнению Шкловского, который доказал…[10]

— Плостите, сэл, он ничего не доказывал, он высказал гипотезу, котолую нельзя пловелить. А мою можно! Челез несколько дней или челез месяц. Но если мы не будем готовы, когда их колабль достигнет Земли… и если цели их не благолодны, а совсем наоболот… Вы хотите взять на себя такую ответственность?

Спор длился уже не первый час. Джон Э. Брэдфорд устало закрыл глаза, помассировал веки и пробормотал:

— Чушь! Чушь, ерунда и сущий идиотизм!

— Почему елунда? Я видел непонятное явление вблизи Юпитела, похожее на аннигиляционный взлыв, и я говолю, что это инопланетный колабль. Может быть, они включили планеталный двигатель, или взолвали астелоид, или пловели какой-то экспелимент… В любом случае сколо они будут здесь, и лучше, если флот ОКС встлетит их где-нибудь у олбиты Малса. Встлетит и лешит, надо ли допускать их к Земле.

«Кретин, — подумал Брэдфорд. — Тупой, упрямый косоглазый кретин!»

Вдруг у него мелькнула новая мысль. Великолепная, вполне достойная британца, ибо британцы всегда считались отличными дипломатами.

— Почему вы хотите, чтобы именно я связался с ОКС, ООН и теми высокими персонами, которых необходимо проинформировать? Вы могли бы сами отправить им послания. Да и не только им — в конце концов для того и существует Ультранет.

— Но, сэл, в Ультланете полно всяких лозыглышей! Кто повелит! Я имел в виду ваше личное облащение и мотивилованный доклад. Вас знают в ОКС и ООН, и ваша научная лепутация…

— Вот ею я и не хочу рисковать, — с невинным видом признался Брэдфорд.

Лю печально приподнял брови:

— Вы не хотите сделаться спасителем Земли?

— Я с удовольствием оставлю вам эту честь, Лю. Гипотеза ведь ваша, не моя! Если вы обратитесь к прессе и ти-ви, я даже позволю вам назваться сотрудником обсерватории «Кеплер»… — Глаза Брэдфорда коварно сверкнули. — В этом случае я готов подтвердить, что вы работали на большом телескопе и что в наших архивах имеются снимки с этой загадочной вспышкой у Юпитера, а также полная компьютерная запись. Так что давайте отделим мёд от масла: мне — научные материалы, вам — их оригинальный комментарий. Договорились?

Понурив черноволосую голову, Лю что-то пробормотал на китайском. Затем произнёс:

— Договолились. Хотя, конечно, плесса и ти-ви совсем не так солидно, как облащение в ООН и ОКС. На ти-ви полно мошенников и в плессе тоже. Что им нужно? Сенсации, только плоклятые сенсации!

Брэдфорд пожал плечами и, улыбнувшись, уставился на Лю.

— Ну так что, мой дорогой?

— Не понял, сэл…

— Вы пробыли у нас на стажировке лишь неделю. Это с одной стороны, а с другой — вы хотите срочно обнародовать свою гипотезу, так как время не терпит и корабль чужаков приближается к Земле. Контакты с репортёрами потребуют вашего личного присутствия… И что же вы намерены делать?

— А, вы об этом… — Лю Чен вздохнул и закивал головой — точь-в-точь китайский болванчик. — Что поделаешь! Плидётся плелвать мою лаботу в вашем уважаемом учлеждении. Я очень сожалею, сэл… мне выпало ледкое счастье тлудиться под вашим началом и мудлым луководством доктола Глико… Я отплавляюсь на Землю с пелвым челноком, сэл. Лазумеется, с вашего согласия.

Джон Э. Брэдфорд озабоченно посмотрел на часы.

— Я согласен! Только поторопитесь, дорогой Лю, — челнок отправится через тридцать семь минут. Не хотелось бы задерживать вас до завтра. Всё же речь идёт о спасении Земли…

* * *

— Депеша от Фосса, мистер Анжелотти. Срочная!

Пьер Анжелотти, шеф «КосмоШпигеля», удивлённо засопел, заворочался в кресле и поднял взгляд на секретаршу. Сегодня Мишель была в сиреневом комбинезончике без рукавов; мерцающая ткань обтягивала грудь и стройные бёдра, подчёркивая их несомненные достоинства. Не девушка, а рекламная картинка! А реклама — двигатель торговли, в том числе и новостями. «КосмоШпигель», влиятельный еженедельник, имевший штаб-квартиру в Брюсселе, предлагал их читателям на восьми языках, включая русский и арабский, и в трёх упаковках: в виде традиционного журнала, программы на ти-ви и сайта в Ультранете.

Полюбовавшись на Мишель, Анжелотти одобрительно хрюкнул и вытянул руку ладонью вверх. Тонкие пальцы девушки уронили на неё чип размером с мелкую монетку. Гюнтер Фосс, лучший диггер «КосмоШпигеля», современным средствам связи не доверял, предпочитая сноситься с журналом по старинке, с помощью курьеров. Полезная привычка! Большинство посланий в Ультранете можно было перехватить, а информация Фосса обычно носила конфиденциальный характер. Он входил в десятку самых пронырливых репортёров и обходился «Шпигелю» в немалые деньги.

Какая новость откопана им на этот раз? Баюкая чип в огромной ладони, Анжелотти решил, что можно рассчитывать на сенсацию. Фоссу был предоставлен двухмесячный творческий отпуск для подготовки книги с репортажами последних лет, что обещало ему Пулитцеровскую премию[11]. Но прошла лишь неделя, слишком малый срок для подготовки книги, и шеф «КосмоШпигеля» не сомневался, что чип не имеет к ней отношения. Что-то другое разнюхал неугомонный Гюнтер Фосс! Может быть, правду о стычке нью-зелёных и экотеррористов в Мюнхене или планах колонизации Венеры…

Анжелотти уставился в окно, как бы собираясь поискать ответ среди облаков, плывших в голубом весеннем небе. Офис «КосмоШпигеля» занимал сороковой и сорок первый этажи небоскрёба Скайшип, и с такой высоты небеса просматривались прекрасно — и лазурная их бесконечность, и птицы, кружившие над домами, и серебристый воздушный лайнер, удалявшийся в сторону Атлантики.

Снова хрюкнув, Анжелотти покосился на Мишель.

— Коктейль, моя прелесть. Мартини с водкой. Как всегда, смешать, но не взбалтывать.

Шутка была со столетней бородой, однако Мишель улыбнулась, как и положено вышколенной секретарше. Дождавшись, когда она выйдет в приёмную, Анжелотти сделал глоток и надавил на левый подлокотник кресла. Это было грандиозное сооружение из кожи и дерева с титановым каркасом, где могли поместиться три обычных человека. Но Анжелотти к ним не относился: он весил сто шестьдесят килограммов и даже был занесён в Книгу рекордов Гиннесса — как самый толстый издатель в Солнечной системе.

В подлокотнике открылся паз дешифратора. Опустив в него чип, Анжелотти, сопя и хрюкая от натуги, вытянул тонкий проводок и подключился к плёночному экрану. Затем коснулся статуэтки египетской богини Нейт, что украшала столешницу. Золотое изваяние в ладонь высотой было подлинным, найденным в захоронении Тутанхамона больше полутора веков назад[12], и стоило бешеных денег. Сенсор, включающий дешифровку, был вмонтирован в интимное место богини.

Прихлёбывая коктейль, Анжелотти следил за возникающими на экране строчками. Брови на его лунообразном лице с отвисшими щеками медленно ползли вверх, лоб пошёл морщинами, а маленькие щёлочки глаз, обычно скрытых набрякшими веками, раскрывались всё шире и шире. Дочитав до конца, он залпом осушил бокал и буркнул: «Мадонна миа! В своём ли он уме?» Потом перечитал текст ещё раз и выключил дешифратор.

Не выдавая источника информации, Фосс сообщал о том, что обсерватория «Кеплер» зарегистрировала вспышку вблизи Юпитера. Скорее всего, аннигиляционный распад, что может быть объяснено двояко: вторжением массы антивещества или визитом чужаков, явившихся с альфа Центавра, Сириуса, Проциона либо из таких галактических бездн, которые мыслью не объять и не исчислить на компьютерах. Гипотеза о пришельцах казалась вероятнее (тут Фосс ссылался на мнение специалиста), и значит, служба безопасности направит к месту событий крейсера с десантом. Фосс полагал, что операция будет тайной — по крайней мере, до тех пор, пока инопланетный корабль или зонд не станут доступны телескопам независимых исследователей. Что могло произойти в ближайшую неделю или месяц, сделавшись сенсацией тысячелетия.

Это верно, молчаливо согласился Анжелотти. Но верно и другое: на сенсации зарабатывает тот, кто успеет первым. Он знал об этом не хуже Фосса, намекнувшего, что через неделю новость, пожалуй, не будет стоить ни гроша.

Анжелотти вызвал секретаршу и распорядился соединить его с главным редактором Сидом Чепменом и шефом рекламного отдела Клодом Парийо. Их совещание длилось не дольше десяти минут; решили, что материалы Фосса пойдут на первой полосе и что тираж увеличат вдвое, а стоимость рекламы — впятеро. Затем Анжелотти выпил второй коктейль, откинулся в огромном кресле, сложил руки на выпиравшем холмом животе и закрыл глаза. В его воображении плыли инопланетные корабли различных расцветок и форм: серебряные конусы, синие тороидальные конструкции, снежно-белые, озарённые огнями сферы и розовые летающие блюдца.

«Неужели правда?..» — подумалось ему. Он ощутил леденящий холод озноба и, снова позвав Мишель, велел приготовить ещё мартини с водкой.

* * *

В системе ОКС Лунная база считалась главной. Её построили на северо-западной окраине Моря Дождей, в том самом месте, куда добрался знаменитый русский луноход, совершивший посадку в этих местах в прошлом столетии[13] и проделавший путь в десять с половиной километров. Теперь эта историческая реликвия находилась на высоком постаменте из лунного базальта, и сразу перед ней был вход в прозрачный купол шлюза. За куполом, на астродроме, стояли корабли Первого флота, далёкие потомки ракет на химическом топливе: тяжёлые крейсера «Тетис», «Аретуза», «Азов» и «Оберон», средние «Енисей» и «Прага», а также фрегаты и корветы. Традиция названий шла от морских флотов. Тот же «Оберон» был когда-то дизельной британской субмариной, железной лоханкой, ходившей со скоростью семнадцать миль в час и вооружённой тридцатью торпедами. Новый «Оберон», чудовищная башня из суперпрочного композита, делал семнадцать миль в секунду и мог без труда уничтожить военно-морские силы всех держав двадцатого столетия.

Флот располагался на поверхности, а что до базы, то её закопали в лунный грунт на глубину от ста до ста восьмидесяти метров. Термин «база» к этому сооружению уже не совсем подходил, но военная ориентация не позволяла считать его городом. И хотя здесь обитали двадцать тысяч человек, они назывались не жителями, а персоналом — точно так же, как самый распространённый тип жилищ назывался не домом, а казармой. Казармы, однако, были благоустроенными, с индивидуальными ячейками приличной кубатуры, бассейнами, салонами для отдыха, пивными и кафе.

Два нижних уровня над реакторным залом, двадцатый и двадцать первый, предназначались для штаба ОКС. Собственно, штаб занимал только двадцатый уровень, а двадцать первый числился резервным, на случай развёртывания сил и пополнения штабного контингента. Но всё тут было сделано с тем же размахом, что и наверху: километровый проспект, восемь поперечных коридоров, тысяча двести залов и камер различного назначения, от рабочих кабинетов до сауны, медчасти и тюремного блока. Центральная магистраль, как и другие проспекты на уровнях базы, была ориентирована с юга на север, и в северном её конце находилась закрытая зона «зет», то есть апартаменты триумвиров, комнаты для совещаний, пункты связи и управления флотами.

Эти помещения, расположенные в боковом проходе, были отделены особым тамбуром, перед которым, как символы власти, стояли крылатые львы с лицами древних царей. Тимохин, адмирал флота, не знал, где их отыскали; может, в развалинах Ниневии или Вавилона, может, в городах Ахеменидов, Сузах или Экбатанах. Впрочем, это ему не мешало любоваться статуями, ради чего он даже убедил своих коллег спуститься на нижний уровень, в один из резервных кабинетов, отделанный дубом. Тут они и совещались, а царственные львы, изъеденные земными дождями и ветрами, в суровом молчании стерегли их покой.

Покой ли? Даже здесь, вне суеты двадцатого уровня, покой был относительным. Полное безлюдье и вековечное молчание недр, сколько угодно тишины… Но покоя она не заменяла. Покой есть состояние души в нирване безмятежности, а эти трое приходили сюда работать и приносили с собой вороха забот. Но тишина помогала. Здесь, в обшитом светлым дубом кабинете, не отвлекаясь по мелочам, они принимали самые важные решения.

— Полагаю, — сказал Орландо Чавес, — вас уже известили о нештатной ситуации с «Жаворонком». Вчера и сегодня, в двадцать два по Гринвичу, крейсер не вышел на связь. Мы не знаем, что с ним случилось в течение последних двух суток, когда корабль крейсировал у Юпитера. Предыдущие радиоконтакты не вызывали тревоги. Работа шла по плану, они установили двадцать восемь маяков.

Чавес курировал Первый флот, и всё, что касалось «Жаворонка», было в его компетенции. Три адмирала, руководившие ОКС, назначались Советом Безопасности, по одному от Северной Америки, Европы и России, официально именуемой Евро-Азиатским Союзом. Такой состав отражал расклад политических сил на Земле и был неизменным треть столетия, со времени Янга, Робена и Ильина, чьи портреты украшали стену кабинета. То, что оставалось за бортом — арабский мир и курдский султанат, Китай с его сателлитами, Индия и сорок африканских государств, — имело значение на планетарной поверхности, но не в пространстве.

В триумвирате Тимохин представлял Россию, Джозеф Хейли был канадцем, Чавес — кастильцем из Франкспании[14]. Но кастильцем британской выпечки: никаких эмоций, полное хладнокровие и точный расчёт. Даже сейчас, сообщив о возможной гибели крейсера, он оставался спокойным, как древние львы у входа в зону «зет».

— Есть соображения о причинах? — спросил Хейли.

Чавес пожал плечами.

— Вы знаете, Джо, что аппаратура связи очень надёжна и трижды продублирована. Так что я предполагаю самое худшее. Реактор…

— Обычно реакторы не взрываются, — вымолвил Тимохин.

— Но были прецеденты.

— Были. Однако в пространстве не так уж часто. — Тимохин, вспоминая, прикрыл глаза. — В сорок втором, на трассе Марс — Луна, взрыв итальянского транспорта, реактор TR-15, ненадёжный и ветхий. То же самое в пятьдесят четвёртом, китайская посудина, реактор такой же модели. Снят с производства в конце сороковых, но летали с ним ещё лет десять. Самый свежий случай — гибель бразильца в семьдесят девятом. Редкая ситуация, столкновение с микрометеоритами. Выбило магнитные ловушки, потерян контроль над реактором, плазма разрушила двигатель… Все остальные неприятности происходили у тяготеющих масс и в атмосфере, при взлёте и посадке. Венера, Земля, Меркурий, Марс… разумеется, Пояс Астероидов…

— С нашими кораблями в пространстве ничего не случалось, — заметил Хейли. — Ничего и никогда. На флоте порядок.

Чавес невозмутимо кивнул. Видимо, реплика Хейли воспринималась им как констатация факта, а не упрёк. На флоте и правда был порядок. Флот, разумеется, нёс потери и от стихийных сил, и от людского неразумия и злобы, агрессивности и фанатизма. Первое бывало чаще на Венере с её непредсказуемыми бешеными бурями, второе — на Земле, при поддержке с воздуха антитеррористических операций. Но в пространстве, вне атмосферы, господство ОКС было абсолютным. К тому же накопленный опыт эксплуатации термоядерного привода делал его супернадежным.

— Ваши предложения? — спросил Тимохин, бросив взгляд на Чавеса и уже догадываясь, какой получит ответ.

— Разумеется, мы должны расследовать этот случай и сделать это быстро, очень тщательно и втайне. Время ещё есть — «Жаворонку» полагалось возвратиться через месяц.

Щека Чавеса вдруг дёрнулась, и Тимохин понял, что он скрывает напряжение. Может быть, отчаяние и чувство вины — за всю историю ОКС крейсера в пространстве не пропадали. Однако голос кастильского адмирала звучал по-прежнему спокойно.

— Есть два варианта быстрого расследования. Мы можем направить к Юпитеру «Барракуду» — крейсер сейчас патрулирует за Поясом Астероидов, в выгодной позиции. Примерно в том же районе находится ещё один корабль — исследовательское судно «Коперник», которое движется к Марсу, завершив работы у Юпитера. Второй вариант — послать его вместе с нашим крейсером, если у руководителей экспедиции не будет возражений. Там планетологи со специальным оборудованием. Я навёл справки: у них есть зонд, способный выдержать большие давления.

— Нечто вроде батискафа? — спросил Хейли.

— Да.

— Полагаете, что «Жаворонок» мог погрузиться в атмосферу Юпитера?

— Не исключаю, хотя такой манёвр кажется безумием. Кессиди — опытный навигатор.

Наступила тишина. «Барракуда» была приписана к Третьему флоту, который курировал Тимохин, и выбор оптимального решения зависел от него. Насупившись, он проворчал:

— Пора бы озаботиться строительством базы у Юпитера. Чем плох Ганимед? Или Каллисто? Вполне подходят… Ну, об этом после. Я думаю, пусть «Барракуда» идёт одна. Этих планетологов так просто не развернёшь, такое изменение маршрута нуждается в согласовании, и мы потеряем время. Не говоря уж о секретности… Я согласен с Чавесом: если «Жаворонок» погиб, мы должны доискаться причины, а с информацией не спешить. Всему своё время.

— Собственно, мы так и делали всегда, — сказал Хейли, взглянув на портреты. — С эпохи Янга, Робена и Ильина. Внутреннее дело флота есть внутреннее дело флота. Не так ли, коллеги?

Когда адмиралы направились к лифту, Тимохин обернулся и посмотрел на каменных львов с головами царей в высоких тиарах. Их лица и глаза были непроницаемы, но ему показалось, что они предвещают беду.

Глава 4

Пространство вблизи орбиты Юпитера

Он лежал на чём-то мягком и упругом, нежившим тело. Это ощущение не было связано с невесомостью — он чувствовал, как поверхность прогибается под ним, чувствовал тяжесть рук и ног, и многолетний опыт подсказывал, что гравитация тут порядка восьми десятых «же». Странно! Последнее, что он помнил, это невыносимая тяжесть, боль и что-то ещё, что-то ужасное, непоправимое. Боли и тяжести сейчас не было, но смутная картина, маячившая где-то на задворках памяти, лишала покоя. Стиснув зубы, он прорывался сквозь туман забвения, пока пелена не разошлась. Он увидел.

Увидел корпус «Жаворонка» с сотнями дыр, увидел, как из рваных отверстий выходит воздух, как он клубится и превращается в белесые снежные хлопья…

Застонав от бессилия, Литвин открыл глаза.

Тёмный сферический купол парил в вышине. Его бездонная глубина скрадывала расстояние; казалось, тёмной поверхности можно коснуться руками, и в то же время Литвин понимал, что до неё далеко — пожалуй, метров десять. Он приподнялся на локте, поворочал головой, осматриваясь. Не тесная кабина «грифа», не кубрик на крейсере, не капитанский мостик, расцвеченный мерцанием экранов… Что же?

Помещение было просторным и напоминало конфигурацией гантелю или две овальные бутылки, соединённые горлышками. Он находился у задней, мягкой на ощупь стены, и в метре от него лежали Макнил и Коркоран. Увидев их, Литвин ощутил огромное облегчение. Здесь и сейчас они были всем — соратниками, друзьями, его экипажем, всем человечеством. Эби скорчилась, прижав колени к груди, Коркоран раскинул руки, но оба, кажется, дышали. Комбинезоны были целыми, и он не заметил на них следов крови.

От задней стены, плавно переходившей в потолочный купол, пространство сужалось к бутылочному горлышку, короткому и довольно широкому коридору; за ним, насколько Литвин мог разглядеть, была точно такая же камера. Что-то шевелилось в ней, какие-то смутные силуэты, на миг приковавшие его внимание. Не пытаясь к ним присмотреться, Литвин ощупал правой рукой левую, затем прикоснулся к ноге и рёбрам. Комбинезон в этих местах был пробит, и вокруг маленьких дырочек темнели засохшие кровяные пятна. Он закатал рукав, расстегнул комбинезон, но никаких следов на коже не заметил. Потом подполз к Рихарду и Эби, прислушался к их дыханию, нащупал сонную артерию у одного и у другой и решил, что с ними всё в порядке. Пульс ровный, дыхание размеренное, глубокое; не обморок, а крепкий сон.

Чего-то, однако, не хватало. С минуту Литвин мучительно морщил лоб, разглядывал лица спящих, затем ткнул себя в грудь кулаком, погладил рыжие волосы Макнил, похлопал Коркорана по плечу и…

Рука повисла в воздухе. Родригес! Где Родригес?

Литвин ещё раз оглядел помещение. Родригеса не было.

Поднявшись, он заковылял к коридору.

Это был скорее проём пятиметровой ширины. Приблизившись, Литвин заметил, что его перегораживает мембрана, прозрачная, как хрусталь, и слегка мерцающая в падавшем снаружи свете. Источник его оставался непонятным, но отсек за мембраной был ярко освещён, как если бы где-то вверху включили мощные прожектора. Коснувшись ладонями преграды, Литвин почувствовал, как она прогибается под усилием, сделал ещё один маленький шаг и замер.

В том, другом отсеке находились трое. Несомненно, люди, решил он; взгляд метался по их фигурам и лицам, выхватывая приметы сходства, отыскивая черты подобия. Рослые, белокожие, с конечностями привычных пропорций и, кажется, пятипалые… Но лица такие, что не спутаешь ни с одной человеческой расой: у того, что стоял впереди, был слишком заострённый подбородок, слишком широко расставленные глаза и голубоватый оттенок белков, в которых терялась серая радужка. Нос почти европейских очертаний, но рисунок рта совсем иной: середина опущена, и центр верхней губы заходит за нижнюю, напоминая птичий клюв. Фигура этого создания, облачённого в трико, казалась тонкой, хрупкой, но изящной, и был он, несмотря на странные черты, красив. Такими, возможно, представляли эльфов: кожа почти фарфоровой белизны, длинные, тёмные, с заметной прозеленью волосы и загадочные глаза с исчезнувшими зрачками…

Пара, стоявшая позади, выглядела иначе. Безволосые, крепкие, с широкими физиономиями и будто стёртыми чертами, они были похожи, как братья-близнецы. Одежда тоже была другой — что-то наподобие доспеха, оставлявшего открытыми руки и ноги. На запястьях и под коленями — широкие гладкие браслеты, мощные мускулы бёдер и плеч, жёсткие рты, бесстрастные лица… Охранники, понял Литвин. Тот, первый, похож на эльфа, а эти словно тролли, и красавцами их никак не назовёшь. Но раса одна и та же — тот же оттенок кожных покровов и те же странные глаза, чей взгляд не удаётся уловить… Впрочем, стражи на него не смотрели, глядел их предводитель в облегающих одеждах.

Чувство нереальности происходящего на миг пронзило Литвина. Эти трое, стоявшие за экраном из упругой плёнки, родились не на Земле; лучи земного солнца не касались их снежно-белых лиц и тел, земной воздух не вливался в лёгкие, земные воды не утоляли жажды, зелень земных лесов не ласкала взоры. Возможно, они увидели свет на планете Арктура или звезды Барнарда, в мирах Проциона или Веги, Альтаира или Ригеля, по ту сторону мрака и холода, что тянется на световые годы… Но всё же они оказались людьми, и это было так удивительно и так чудесно! Так радостно! Если, конечно, забыть о погибшем «Жаворонке», о Би Джее, Прицци, Шеврезе, Бондаренко, Зайделе, о юном Иштване Сабо и ста тридцати других покойных в чреве погибшего корабля.

Литвин о них помнил.

Хлопнув себя по груди, он выставил палец, затем показал на Рихарда и Эби и выставил ещё два. Добавил четвёртый, растопырил их и потряс ладонью перед мембраной.

— Нас было четверо, понимаешь! Где Родригес? Где?

В Байконурской школе читали Литвину курс ксенологии, и объяснялось в нём, как общаться с разумными муравьями, пауками, птицами и осьминогами. Но задача оказалась проще — он встретил не октоподов, не насекомых и птиц, а людей. Весьма вероятно, их психика и физиология не слишком отличались от обычных норм, и это давало основу для контакта. Хотя бы на языке жестов, который бывает временами понятнее и выразительнее слов: сжатый кулак — угроза, раскрытая ладонь — знак добрых намерений, а поза покорности — на коленях, со склонённой головой. Счёт на пальцах тоже был универсальным знаком, по крайней мере для гуманоидов.

Тролли-охранники не шевельнулись, а эльф, вытянув тонкую руку, показал вверх. Свет померк, купол над головой Литвина вдруг обрёл космическую глубину, явив знакомые созвездия, спутники Юпитера и саму огромную планету; чудилось, что белесый газовый шар с красной отметиной висит под потолком, вращаясь неторопливо и плавно. Издалека к нему приближался цилиндр, увешанный множеством прямоугольных конструкций, явно искусственное, но не земное сооружение. Затем Юпитер с сателлитами исчез, остались только звёзды и чужой корабль, наконец и он пропал, окутавшись мерцающей завесой. К ней двигались пять серебристых искр: одна побольше и четыре совсем крохотные, соединённые в пары. «Жаворонок» с «грифами», сообразил Литвин.

Из мерцания, скрывавшего пришельца, протянулся световой пунктир, разбух на конце пузырём, поймал земные корабли и начал быстро сокращаться, точно щупальце, подтягивающее добычу. «Красная тревога! — мелькнуло в голове у Литвина. — В этот момент Би Джей объявил красную тревогу, затем ударили из свомов…» Будто подслушав его, шесть пятнышек оторвались от крейсера, слились и, развернувшись, тучей пали на мерцающий экран. Миллионы ледяных кристаллов, мчавшихся с огромной скоростью, могущих изрешетить броню… Завеса, что окутывала чужаков, отразила их, удвоив или утроив начальный импульс. Словно во сне, Литвин наблюдал, как выпущенный крейсером заряд ринулся обратно, накрыл «Жаворонок», задел краем две меньшие искры и растаял в пустоте. Последнее, что ему показали, было «грифом» с развороченной обшивкой; мёртвый пилот лежал в обрывках кокона, и перед его застывшим лицом кружились кровяные шарики.

Родригес… Не валяться ему на пляжах Акапулько, не разглядывать девичьи ножки…

Горло у Литвина перехватило. Стиснув кулаки, он попытался преодолеть невидимый барьер, сделал пару шагов, но мембрана отбросила его. Он закусил губы, уставился с ненавистью на эльфа и вдруг откинул голову. Под черепом творилось что-то странное. Боль? Пожалуй, нет… Давление? Тоже не похоже… Он обнаружил, что не имеет слов для описания этих ощущений — наверно, потому, что ни один человек такого не испытывал, и значит, возникшее чувство лежало за гранью человеческого опыта. Что-то чуждое стучалось и ломилось в его разум, мелькали какие-то смутные картины и, прорываясь сквозь гул, слышались звуки, но слух и зрение были тут явно ни при чём. «Лезет в мозги, ублюдок клювастый!» — внезапно дошло до Литвина. Пожалуй, в этом случае годилась обычная ментальная защита, некое усилие, монотонное и скучное, как осенний дождь. Он принялся рассчитывать ряд Фибоначчи[15], и непонятные ощущения исчезли.

Но что-то осталось, определённо осталось! Литвин не мог сказать наверняка, было ли это последствием прервавшейся мысленной связи или его собственными заключениями, но так или иначе он понимал, что оказался на межзвёздном корабле, что этот корабль огромен, и что создания, ведущие его в пространстве, подобны людям. Быть может, не во всём, но сходство в облике — факт очевидный и потому уже не радостный — скорее пугающий. Можно строить всякие гипотезы о том, как мыслит и чего желает разумный осьминог, но в случае людей имелось гораздо меньше вариантов. Собственно, два, и оба были описаны в древности: homo homini deus est, homo homini lupus est[16].

Какой предпочесть? Вернее, какой изберут эти эльфы и тролли?

Человек в трико коснулся груди обеими руками и резким щёлкающим голосом каркнул:

— Б’ино ф’ата. — Затем произнёс медленнее: — Бино фаата.

Название их расы, понял Литвин. Уверенность в истолковании услышанного была абсолютно иррациональной, и всё же он почему-то знал, что не ошибся: ему сообщили не личное имя, а более общее понятие. Копируя жест чужака, он тоже приложил ладонь к груди и вымолвил:

— Землянин. — Потом показал на собеседника-эльфа и снова хлопнул по своему комбинезону: — Человек. Ты человек, я человек.

— Бино фаата, — повторил эльф, склонив голову и прижимая к себе левую руку. Правую он вытянул к Литвину, крутанул кистью, словно отталкивая что-то, и буркнул: — Бино тегари!

Затем повернулся и, сопровождаемый стражами, исчез в проходе.

Хмыкнув, Литвин покачал головой.

— Вот так братец по разуму… Значит, говоришь, ты бино фаата, а я — бино тегари! И общего у нас — как у орла с черепахой…

Услышав шорох за спиной, он обернулся. Макнил уже сидела, Коркоран лежал, но глаза его были открыты.

— Пол! Где мы, Пол?

Литвин пересёк каюту, отметив, что от мембраны до задней стены шестнадцать шагов, и опустился на колени рядом с Эби.

— Ты как, Абигайль, в порядке? — Девушка кивнула. — Рихард, слышишь меня? Очухался?

— Вполне. Куда нас занесло, командир?

— На чужой корабль. Там, — Литвин махнул в сторону коридора, — перегородка. Похоже на прозрачный синтален — тянется, но не пускает. Наверху, над нами, голографический проектор. Пока вы дремали, я фильм посмотрел. Их версию событий.

Губы Макнил дрогнули.

— «Жаворонок»?..

— Уничтожен. Их корабль прикрывает силовой экран, что-то вроде отражающего поля. Би Джей ударил из свомов, и оно отбросило заряд — мне кажется, с большей скоростью, чем начальная. Броню пробило… это я видел сам, ещё из «грифа»… — Литвин помотал головой, будто отгоняя жуткое видение. — Краем роя накрыло Родригеса… это они показали… Мне досталась мелочь — в руку, в ногу, в бок… И никаких следов! Вот, посмотрите! — Он задрал рукав комбинезона. — Что у вас?

— Похоже, ничего. — Макнил, сидевшая на пятках, уставилась взглядом в колени. — Я помню только тяжесть… наверное, пятнадцать «же»… Много, очень много… Я выпала в осадок. Почти сразу.

— И я, — кивнул Коркоран, массируя виски. — Не помню такого на тренажёрах. Даже кости затрещали!

— Верно, перебор, — подтвердил Литвин. — Поторопились они, когда тянули нас в свою лоханку. Ещё немного и были бы трупы вместо пленников. В нарушение Женевской конвенции… Но сомневаюсь, чтобы это их остановило.

Макнил вздрогнула, будто лишь сейчас осознав слова Литвина.

— Их? Они? Кто — они?

— Люди. В точности как мы, двуногие без перьев. Всё на месте — уши, нос, глаза, даже брови есть. Внешность, конечно, экзотическая… Ну, увидите сами.

— Значит, люди… — мрачно протянул Коркоран. — Зацепили нас гравитационной удавкой, а мы в них из свомов… Ну, и они в нас… — Он расстегнул комбинезон, вытащил висевший на шее крестик и зашептал: — Господи, творец всемогущий, прими в царствие небесное душу Луиса Родригеса и всех остальных, с кем мы делили кров и пищу и странствовали среди миров, созданных волей твоей… Прости их грехи, ибо ты милосерд… Пусть им зачтётся, что пали они как воины, и если даже свершённое ими было ошибкой, прости и это. Подняли они руку на другие твои творения по неразумию своему, ибо страх перед неведомым в природе человека. Только ты не ошибаешься и знаешь, когда поднять меч и на кого опустить. Аминь!

— Аминь, — повторила Макнил. Она, как и австриец Коркоран, была католичкой.

Наступила тишина, но Литвину казалось, что слова молитвы ещё звучат в его ушах. Может, всё не так уж плохо, подумалось ему. Может, гибель «Жаворонка» — трагическое недоразумение, результат того самого страха, о котором сказал Коркоран. Может, мы ошиблись, как и они… Доверие такая хрупкая штука! Годы нужны, чтобы его взрастить, а разрушить можно за секунду…

— Говоришь! — вдруг резко и внятно раскатилось под куполом. — Говоришь ещё! Говоришь много!

Литвин поднял глаза вверх. Под сферическим куполом что-то мерцало и кружилось, превращаясь в огромную голову с разинутым ртом. Лицо было странное — черты Коркорана и Макнил смешались в нём с его собственными.

— Слушают нас, хотят язык освоить, — промолвил Рихард. — Шустрые ребята! Пожалуй, лучше…

Он приложил палец к губам, и Эби с Литвиным кивнули. Больше ни слова на русском и немецком! Для Литвина это было нетрудно — привычка общаться на английском, официальном языке флота, стала за много лет естественной.

Какое-то воспоминание тревожило его. Машинальным жестом коснувшись виска, он пробормотал:

— Они называют себя бино фаата. И, кажется, владеют третьей сигнальной…

— Телепатия? — Макнил нахмурилась.

— Нет, не чтение мыслей, скорее ментальная связь. Но с нами не очень получается — во всяком случае, со мной. Можно блокировать. Таблица умножения вполне годится.

— Любопытно, — сказал Коркоран. — Ментальная связь, межзвёздный привод, и это поле, что оттолкнуло рой… наши локаторы, наконец… мы ведь их не видели — ни в оптике, ни на экранах… Похоже, нас обставили по всем статьям! Лучше бы с ними не ссориться. Как ты полагаешь, Пол?

— Это как получится, — откликнулся Литвин, не в силах изгнать из памяти картину гибнущего «Жаворонка». Он глубоко вздохнул. Воздух казался прохладным и свежим, будто в горах, где-нибудь на высоте километра. Ещё одно свидетельство того, что Земля была для чужаков самым подходящим местом.

Они обсудили эту мысль, потом Макнил запрокинула голову и уставилась в потолочный купол.

— Эй, вы слышите меня? Нам нужна вода… Вода, пища и устройства для дефекации.

— Повторить! Ещё слова! Много слова! — прозвучало сверху. Макнил повторила.

— У нашей рыжей практический американский ум, — с улыбкой заметил Коркоран.

— Просто уже терпеть не могу, — буркнула девушка, глядя, как под куполом разворачиваются цветные картинки. Инструкции были просты и понятны: в каждой из боковых стен имелись помещения, скрытые мембранами; слева — удобства, справа — пищеблок с низким восьмиугольным столиком. Заглянув в левую каморку и подивившись на причудливые формы утилизатора, они направились к столу. В его полупрозрачной крышке мерцали серебряные искорки, летевшие из середины, где светился рисунок, похожий на панцирь черепахи.

— Здесь активатор. — Макнил поднесла к черепахе ладонь. — Сейчас эта штука заработает. Раз, два…

Голографическое изображение блюда с сероватой массой возникло над столом. Масса слабо шевелилась.

— По-моему, червяки, — сказал Коркоран. — Здоровые! С палец будут!

Макнил брезгливо поджала губы:

— Не для меня. Эту дрянь я есть не стану.

Её рука вновь протянулась над столом, и серая масса исчезла, сменившись голограммой вазы с розовыми шариками.

— Икра. Только большая, от лягушек величиной с корову, — прокомментировал Коркоран. — Я бы съел, но не уверен, что это нам подходит. С нашим обменом веществ и эмбриогенезом.

— Меня они вылечили, значит, с биохимией разобрались. — Литвин шлёпнул по столу, и ёмкость с шариками всплыла из отверстия в центре. Он взял один, раскусил и одобрительно хмыкнул: — Плод или какая-то ягода, на виноград похоже, только без кожуры… Вкусно! Попробуй, Абигайль! Такое у вас в Калифорнии не растёт.

— Я не из Калифорнии, я из Огайо, — сообщила Макнил и деловито принялась за еду.

Когда ваза с плодами опустела, воздух в отсеке стал заволакивать туман, сочившийся, казалось, прямо сквозь стены. Он пах чем-то знакомым и приятным, то ли свежей весенней листвой, то ли яблоневым цветом, и, вдохнув его, Литвин перенёсся на берег Днепра, под крепостную башню, куда в былые годы бегал с удочкой. Голова его свесилась на грудь, веки начали смыкаться, но, покорствуя дремоте, он ещё успел заметить, как Эби медленно валится на Рихарда. Они уснули прямо у стола: мужчины сидели, опираясь на мягкую обшивку стены, девушка лежала, прижавшись щекой к бедру Коркорана.

Запах исчез. Высокий тонкий человек в облегающей одежде прошёл через входную мембрану, за ним последовал другой, широкоплечий, мощный, с браслетами на руках и ногах. Появившийся первым был стар; губы его сильно обвисли, напоминая уже не птичий клюв, а хобот, морщины сбегали по щекам, а цвет волос был тусклым и зеленоватым, как увядающая трава. Но, невзирая на эти явные признаки возраста, он двигался с грацией юноши.

Старик приблизился к спящим и замер, склонив голову к плечу. Казалось, он тоже уснул; глаза закрыты, руки безвольно опущены, дыхания не слышно. Он простоял в этой позе с четверть часа, затем его веки поднялись, рот растянулся, и от краешков губ побежали новые морщины. Земной человек назвал бы это улыбкой и ошибся — старец улыбаться не умел. К тому же сейчас он испытывал не приступ веселья, а раздражение.

Вытянув тонкую руку, он показал на Коркорана, повернулся и направился к выходу. Страж без усилий поднял спящего и зашагал следом. Мембрана сомкнулась за его спиной.

* * *

— Рихард! Пол, проснись! Они забрали Рихарда!

Крик Макнил заставил Литвина очнуться. Он вытянул ноги, потёр занемевшую спину, потом бросил взгляд на хронометр в манжете комбинезона. Прошло не больше часа, но чувствовал он себя бодрым, словно отдыхал всю ночь. Чем бы их ни усыпили, эта штука не походила на газ умиротворения, после которого тянет блевать и кружится голова. Газа Литвин хлебнул ещё курсантом; это являлось обязательной учебной процедурой.

Поднявшись, он пересёк помещение и заглянул в каморку с удобствами. Коркорана там не было. Был утилизатор, похожий на спину двугорбого верблюда, была решётчатая конструкция с множеством патрубков — очевидно, для разбрызгивания воды, было что-то ещё, наклонный помост под колпаком, от которого струилось голубоватое сияние. Затеряться в этой машинерии казалось совершенно невозможным.

Эби уже пришла в себя и теперь следила за Литвиным напряжённым взглядом. Несмотря на молодость и недостаток опыта — она летала первый год, — Абигайль Макнил была офицером десанта, куда слабонервных не брали. Литвин знал, что может на неё положиться.

Он вышел на середину и, задрав голову, встал под куполом.

— Где наш товарищ? Где Коркоран?

Молчание.

— Мой вопрос понятен?

— Понимание ограничено. Требуется другая формулировка.

Вероятно, этот резкий каркающий голос принадлежал машине-посреднику. Даже наверняка, решил Литвин; только компьютер мог разобраться с чужим языком за несколько часов, слушая их разговоры. Он прикинул мощность такого устройства и ощутил озноб. Потом медленно произнёс:

— Где третий человек, который был с нами?

— Нет термина для обозначения места.

Точно, машина, мелькнула мысль. Компьютерный разум, кто бы его ни спроектировал, подчиняется законам логики: если спрашивают «где», значит, речь идёт о месте.

— Третий человек, который был с нами, исчез. Почему? По какой причине?

Эта формулировка оказалась понятной. У потолка каркнуло:

— Изъят для исследований.

— Каких?

— Для ответа не хватает терминов.

— Он стал лучше говорить, — произнёс Литвин, обернувшись к Макнил. — Строит предложения правильно.

— Только информации не даёт, — мрачно заметила она.

— Не будь к нему строгой. Это всего лишь машина.

Они замолчали, обмениваясь тревожными взглядами. Голос раздался снова:

— Бино тегари должны говорить. Больше слов — лучше возможность для понимания. Взаимный интерес: задать вопросы, ответить на вопросы.

— Тут ты прав, железяка, — согласился Литвин. — Скажи, что означает бино тегари?

— Чужие разумные.

— Не так плохо, как можно было ожидать… У термина бино фаата тоже есть значение? Какое?

— Разумные существа Третьей Фазы.

— Третья Фаза — это планета? Небесное тело?

— Нет. Стадия развития цивилизации.

«Разговорился, — подумал Литвин. — Ну, спросим теперь о более важном предмете».

— Человек, который изъят… Исследования могут быть для него опасны?

— Вопрос непонятен.

— Исследования могут нанести ему вред? Нарушить функционирование организма?

— Для ответа не хватает терминов.

Литвин переключился на другое:

— Цель появления бино фаата в Солнечной системе? Что вам нужно, парни?

— Для ответа не хватает терминов.

Он задал ещё несколько вопросов, потом прекратил диалог. По утверждению компьютера, терминов катастрофически не хватало. Особенно тогда, когда Литвин пытался выяснить нечто важное.

— Эта консервная банка морочит нас, — пробормотала Эби.

Литвин кивнул, устроился рядом и начал рассказывать ей, как в восемьдесят третьем в первый раз садился на Венеру. Транспортные корабли и маломощные фрегаты для этого не годились; снабжение научных станций ОКС и смену персонала осуществляли крейсера. Однако и крейсер не рисковал нырнуть в бурлящую атмосферу без разведки. Проблема состояла в том, что облачные массы не поддавались глубокому зондированию, и между слоями облаков корабль мог угодить в циклон или нисходящее течение, а дальше всё определялось удачей: или о скалы разобьёт, или утопит в лаве, или швырнёт в океан, откуда в принципе можно выбраться. Поэтому крейсер спускал наблюдателей в малых машинах, и были они лучшими из лучших, но наполовину смертниками, если приближались по неосторожности к зонам турбулентности. Однако добровольцев хватало; лишь вернувшегося с Венеры пилота считали доведённым до кондиции. Литвину повезло — он вернулся.

Макнил вроде бы слушала его и не слышала; взгляд её метался от тёмного купола к входной мембране, но Литвин упрямо продолжал рассказ. С одной стороны, это позволяло скрасить ожидание, с другой — насытить информацией компьютер чужаков. Взаимный интерес, как ему намекнули: задать вопросы, ответить на вопросы.

Он перешёл к описанию вихрей, круживших «гриф», когда у мембраны возникли два охранника. Следом ещё двое, ведущих Рихарда; вместе с ним они миновали проём, отпустили его, развернулись и исчезли. Коркоран, неуверенно двигаясь, сделал пару шагов. Лицо его было странным: глаза блуждают, уголок рта подёргивается, струйка слюны течёт по подбородку.

Литвин и Эби бросились к нему.

— Что с тобой? — руки Макнил легли на плечи Коркорана.

— Ничего, — с неуверенным видом произнёс он и повторил, когда его усадили у стены: — Ничего.

Литвин нахмурился.

— Ничего? Где ты был, Рихард?

Коркоран потёр висок. Спазматическое дрожание губ стало сильнее, но все же он выдавил:

— Плохо помню… Свет… много света… звуки, шорохи, шумы… что-то мелькает как в стробоскопе… слишком быстро, не разобрать… — Черты его вдруг исказились, и Литвин не сразу понял, что Рихард улыбается. — Я… я последовал твоему совету… ты говорил, помнишь?.. Насчёт таблицы умножения… Решал задачу… падение тела при осевой гравитации…

— Они лезли тебе в мозг? — спросил Литвин, чувствуя, как по спине побежали мурашки. — Эти исследования — ментальный эксперимент? Что они делали с тобой?

— Свет… — снова пробормотал Коркоран. Взгляд его сделался пустым, кожа на лице обвисла, с губ потекла слюна. — Свет и шорохи… Глаза… без зрачков… волосы… зелёные… Если бесконечная нить источник поля тяготения… если тело… падает…

Бормотание стало совсем неразборчивым — Рихард засыпал. Эби, бледная как мел, молчала. Рыжие волосы расплескались по её плечам, рот был стиснут так, что губ почти не видно.

Литвин погладил её по спине. В личные дела подчинённых он не вмешивался и об истинных чувствах лейтенантов Абигайль Макнил и Рихарда Коркорана не знал. Похоже, всё-таки не мимолётный флирт, а что-то посерьёзнее…

— Пусть поспит. Сон — лучший лекарь, — молвил он, поднимая голову и вглядываясь в потолок. С его языка были готовы сорваться угрозы и проклятия, но вместо этого Литвин негромко произнёс: — Обращаюсь к руководителям бино фаата и всему экипажу корабля. Любые эксперименты над людьми будут рассматриваться в нашем мире как преступный акт. Хотите с нами воевать? С целой планетой? Это неблагоразумное решение. Воевать мы умеем.

Homo homini lupus est, добавил он про себя.

Компьютер-посредник молчал. Прошла минута, другая, потом наверху проскрипело:

— Информация принята к сведению. Прошу сообщить ваш… — компьютер запнулся, подыскивая нужное слово, — ваш статус.

— О каком статусе ты спрашиваешь? Положение в обществе?

— Нет. Ограниченно разумный или полностью разумный.

— Полностью! — дав на мгновение выход гневу, прорычал Литвин. — Разумней некуда! Взрослый, разумный, дееспособный! И люди, которые со мной, такие же!

— Среди вас кса. У вашего вида бывают полностью разумные кса?

— Не понимаю. Что такое кса?

Макнил пошевелилась.

— Это он обо мне, Пол. Я так думаю.

— Кса — существа, способные производить потомство, — подтвердил компьютер. — Повторяю вопрос: у вашего вида бывают полностью разумные кса?

— Все женщины разумны. Так же разумны, как и мужчины, — устало произнёс Литвин. Ему надоела эта игра в бессмысленные вопросы и ответы. Люди, конечно, различались полом, статусом и нравом; были среди них умные и не очень, добрые и злые, причастные к власти и не имевшие ничего, кроме пары рук, но все они, мужчины и женщины всех рас, народов и племён, являлись разумными существами. За исключением, пожалуй, явных дебилов и прочей клиники… Эта аксиома не подвергалась сомнению — во всяком случае, в период жизни Литвина. Люди страдали многими пороками, проистекавшими, бесспорно, из их разумности — ведь среди животных нет ни террористов, ни продажных политиков, ни жестоких убийц, ни фанатиков, ни стяжателей и властолюбцев. Однако даже самые недальновидные из рода гомо сапиенс, не желавшие знать последствий творимого зла, насилия, жестокости, были всё-таки вполне разумны; просто их разум обратился к сиюминутной личной выгоде.

«Может ли быть по-иному?.. — размышлял Литвин. — Причём у созданий, столь похожих на земных людей? Стремящихся исследовать Вселенную и достигших в том поразительных высот, небывалых свершений, странствующих среди галактической тьмы от светила к светилу…

Но что это значит — ограниченно разумный? Робот-андроид, раб, идиот? Недоумок, клонированный с дефектным разумом? Или представитель другого биологического вида — скажем, существа, произведённого искусственно из инопланетных обезьян?»

Задумавшись над этим, Литвин незаметно начал дремать.

Эби вскрикнула.

— Пол! Что с ним, Пол?

Мгновенно пробудившись, он бросился к Коркорану. Его лицо посинело, рот был широко раскрыт, но казалось, что Рихарду не хватает воздуха — вернее, он силился, но не мог вздохнуть. Глаза закатились, сведённые судорогой мышцы окаменели, в горле слышался страшный хрип. Асфиксия, понял Литвин, удушье! Он чувствовал себя беспомощным, без автомеда, погибшего вместе с разбитым «грифом», без лекарств, без врачей, принявших смерть на «Жаворонке». Они бы помогли… непременно помогли!

Кожа Коркорана стала серо-сизой, началась агония. Макнил поддерживала его за плечи, Литвин, расстегнув комбинезон, массировал грудь и шею.

— Позови их, — сказала Эби мёртвым голосом. — Позови их, Пол. Вдруг они…

— Наш товарищ погибает, — громко произнёс Литвин. — Вы можете что-то сделать? Мы не понимаем, что с ним, и не имеем нужных средств. Мы бессильны!

— Парализован дыхательный центр мозга, — раздалось под куполом. — Лечение невозможно. Ваш мозг… отсутствие термина… нет контакта с… отсутствие термина… Мы так же бессильны, как и вы.

Коркоран обмяк. В горле уже не хрипело, щёки начали бледнеть, застывший взгляд был устремлён в пустоту. Это преображение было таким быстрым, таким внезапным! Как любой десантник, Литвин встречался со смертью не в первый раз и всё же не мог к ней привыкнуть. Особенно когда умирали близкие. Юра Савельев на Меркурии, во время солнечной вспышки, Гурам Кавсадзе и Фред Бене в Поясе Астероидов, Марк Гольдони на Земле, от пули террориста-снайпера… Все они погибли молодыми, как и Рихард Коркоран. Ему было двадцать шесть. Или двадцать семь? Литвин никак не мог припомнить в точности.

Эби вскочила, уставилась в купол, потрясла стиснутыми кулаками:

— Нет термина?! Нет термина, ублюдки?! Будьте вы прокляты за то, что сделали с ним! Чтобы вам не видеть голубого неба! Чтобы всякая дорога была для вас последней! Чтобы реактор взорвался у вас под ногами! Чтобы…

Запах свежей листвы разлился в воздухе, и Литвин увидел, как подогнулись колени девушки. Замолчав, она осела на пол, и сам он начал падать вслед за ней. Камера с лежавшим у стены Коркораном поплыла перед глазами, в ушах раздался звон, и сладкое забвение опутало разум и тело. Через секунду он был на берегах Днепра, потом вид реки переменился, и Литвин, одолеваемый дрёмой, решил, что это Дунай. Кажется, мать Рихарда живёт в придунайском городке… Надо будет ей сообщить, мелькнула мысль. Информировать близких погибшего — долг командира. И то же самое придётся сделать для экипажа «Жаворонка»… Из тех, кто жив, он — старший офицер… Печальный труд! Разве что Эби поможет…

Но, когда он очнулся, Эби с ним не было. Ни Эби, ни тела Рихарда Коркорана.

Глава 5

Земля и Луна

Регулярные пресс-конференции ОКС всегда проходили в нью-йоркском представительстве, трёхэтажной пристройке к небоскрёбу ООН, именуемой Бункером. Несмотря на скромный внешний вид, здание было удобным и исключительно прочным: стены, как у космического крейсера, прослоены композитом, в окнах — прозрачная броня, да и сами окна небольшие, похожие на иллюминаторы. Разрушить эту конструкцию удалось бы лишь мегатонной бомбой, а такие мощности ни Алый Джихад, ни нью-луддиты ещё не освоили. Поэтому при всех диверсиях и взрывах, случавшихся у штаб-квартиры ООН, Бункер был цитаделью покоя и безопасности.

Зал для встреч с вещающей и пишущей братией располагался на втором этаже и вмещал человек сто пятьдесят. Обычно собиралась сотня: журналисты «Вашингтон пост», «Нью-Йорк геральд», «Чикаго трибюн», их европейские и азиатские коллеги, а также обозреватели трёх десятков ведущих телеканалов. Сэм Клеменс, глава пресс-службы, разливался перед ними соловьём, повествуя то о миротворческой миссии ОКС, то о романтике космических странствий, то о магнитных экранах, раскинутых над Землёй для защиты от солнечных вспышек. Временами на этих встречах обсуждали более сенсационные события: борьбу с контрабандой наркотиков на рудники Пояса Астероидов или пресечение очередной диверсии Детей Аллаха. Тогда журналистов было побольше, но места всем хватало; в проходах никто не давился и не лез на голову соседу.

Однако сегодня зал был переполнен. Клеменс, сам опытный газетный волк, нюхом чуял напряжение, и это — пожалуй, в первый раз — его пугало. Точнее, настораживало. Слишком громкие голоса, слишком резкие жесты, слишком много телекамер, микрофонов и парней, чьи рожи незнакомы, а значит, неясно, чего от них ждать… Кроме Пайщиков (так называли создателей ОКС, Россию, Штаты и европейские страны) явились латиносы (похоже, все, от Мексики до Чили), арабы, индусы, африканцы и чёртова уйма азиатов. Против японцев Клеменс ничего не имел, считая их людьми цивилизованными, но остальные, остальные!.. Взять хотя бы китайцев — целый взвод, и все как один наряжены в синие френчи! И морды у всех одинаковые! Как различишь?

Он вышел на трибуну с мрачным видом, предчувствуя, что без скандала не обойдётся. Плохо, очень плохо! За то и платили Сэму Клеменсу, чтобы скандалов было поменьше, а паблисити — побольше.

Клеменс приветствовал собравшихся, сделал, не обращая внимания на шум, обзор событий за последний месяц и предложил задавать вопросы. Поднялся смуглый худой тип — вернее, его подняли, водрузив с ногами на сиденье стула.

— Костакис, «Афинские вести». Циркулирует слух о некоем теле, вторгшемся в Солнечную систему. Что вы можете сказать по этому поводу?

Клеменс раздражённо оттопырил губы:

— Слухи я не комментирую. Но если речь идёт о позавчерашней статье в «КосмоШпигеле», вызвавшей истерию в средствах информации, то тут посоветую одно: не будьте слишком легковерны.

Встала мясистая дама в огромных очках:

— Диана Пейли, «Лондон экспресс». Уверяю вас, сэр, что мы не страдаем пороком доверчивости. Однако «Шпигель» сообщил о вспышке вблизи Юпитера, которая наблюдалась Лю Ченом, астрономом из Шанхая и сотрудником обсерватории «Кеплер». Конкретные данные, мистер Клеменс, которые можно проверить. Ваша служба это сделала?

— Разумеется, мадам.

В зале поднялся рёв, мгновенно стихший, когда Клеменс вскинул руки и громко выкрикнул:

— Это проверено!

Три десятка репортёров повскакали с мест, требуя слова, но всех переорал Медведев из «Огней Москвы». С Клеменсом он был накоротке: не раз угощались икрой и водкой в русских кабаках. Их в Нью-Йорке развелось не меньше, чем итальянских пиццерий.

— Сэм, не темни! В обзоре об этом не было ни слова!

— Обзор включает достоверные факты, — отбил атаку Клеменс. — Что же касается Лю Чена, то он не сотрудник обсерватории «Кеплер», а неопытный стажёр. Это во-первых, а во-вторых, проверкой установлено, что никто его на «Кеплер» не направлял и документы Чена, скорее всего, подделаны. В Шанхайском университете нет такого специалиста.

Теперь заорали китайцы. Их голоса напомнили Клеменсу вой стаи мартовских котов.

— Мао Чен, «Жэньминь жибао». Это гнусная инсинуация, мистер Клеменс! И цель её — опорочить науку Поднебесной! Я точно знаю, что никакие запросы от ОКС в Шанхайский университет не поступали!

— Кроме официальных есть и другие каналы, — заметил Клеменс.

Синие френчи подпрыгнули, и Клеменс тут же попал под их канонаду.

— Вы на что намекаете?

— Кто на вас работает? ЦРУ? Российские спецслужбы?

— Или, может быть, Моссад?

— Или МИ-6?

Клеменс снова взмахнул рукой:

— Спокойнее, дамы и господа, спокойнее! Загляните в Ультранет, там полный список сотрудников всех научных учреждений мира, включая заатмосферные филиалы. Если вы найдёте в нём астронома Лю Чена, я съем свою шляпу под майонезом. — Он подождал, пока шум утихнет, и произнёс: — Я подтверждаю, что у Юпитера случилось нечто странное. Я ссылаюсь при этом не на мифического Лю Чена, а на доктора Джона Брэдфорда, главу обсерватории «Кеплер». Этот случай сейчас расследуется, и спустя месяц-другой вы будете проинформированы о результатах. Вы довольны?

— Нет!!! — раздался дружный вопль, а вслед за тем вскочил Патрик Маккефри, обозреватель канала JBC. С ним Клеменс обычно дегустировал ирландский виски.

— Не крути, Сэмюэль! Дело не столько в этой проклятой вспышке, сколько в том, что это значит! По мнению «Шпигеля», к нам заявился инопланетный корабль. И материал подписан Гюнтером Фоссом, а у него новости меж пальцев не проскочат! Этот Фосс — ушлый парень. Мы ему доверяем — по крайней мере, наполовину.

— Доверие, оказанное мошеннику или глупцу, даёт ему возможность вредить, — буркнул Клеменс. — Так утверждали римляне, и я к ним присоединяюсь. Не наполовину, а полностью!

— И вы бы сказали это Фоссу? — выкрикнула очкастая дама из «Лондон экспресс». — Так бы и сказали? Прямо в лицо?

Клеменс состроил ироническую гримасу:

— Не сомневайтесь, леди. Так бы и сказал.

И тогда, как гром среди ясного неба, в задних рядах воздвигся Гюнтер Фосс. Клеменс с ним тоже выпивал, но не очень часто, а потому не помнил, какие употреблялись напитки. Кажется, Фосс предпочитал коньяк.

— Похоже, меня обвиняют в мошенничестве? Или в глупости? — рявкнул он. — А я обвиняю ОКС в сокрытии сведений, жизненно важных для всего человечества! — Выдержав драматическую паузу, Фосс заявил: — Во-первых, я готов подтвердить, что мой источник абсолютно надёжен. Лю Чен не мифическая личность, просто до появления на «Кеплере» он работал в одной из закрытых контор, а о них нет данных в Ультранете. И он вовсе не неопытный стажёр, как нас пытаются уверить, но первоклассный учёный, сделавший великое открытие. А право информировать о том общественность он предоставил «Шпигелю»! Эксклюзивное право!

— Лю Чен! Лю Чен! — дружно завопили китайцы.

Переждав этот взрыв патриотизма, Фосс продолжал:

— Во-вторых, если Лю Чен прав хотя бы на долю процента, то что отсюда следует? То, что его наблюдения нужно проверить на месте и сделать это побыстрей. Пришелец может представлять угрозу, и лучше встретиться с ним на орбите Юпитера, не допуская на Землю. Вот главная задача ОКС, нашего защитника! Но что мы видим? Что? Первый флот по-прежнему на Лунной базе, Второй у Марса, а Третий рассыпан от Меркурия до Пояса Астероидов… Никакого интереса и никакой активности, а ведь каждый час — стратегический проигрыш! И я спрашиваю!.. — Фосс грохнул кулаком по спинке стула. — Я спрашиваю: чем в этой ситуации заняты ОКС и наши адмиралы? Пьют коктейли в своих кабинетах? Составляют планы ловли блох на Марсе? Я спрашиваю! Мы спрашиваем! — Он гневно воззрился на Клеменса. — Скажите, шеф, хоть один корабль направлен к Юпитеру? И что это за судно — мощный крейсер или паршивый фрегат?

«Не беспокойся, щелкопёр проклятый, это „Барракуда“!» — чуть не вырвалось у Клеменса, но он прикусил язык. Рейс «Барракуды» был строго секретным и, в общем-то, не связанным с загадочной вспышкой, в которую Клеменс не верил. Если только «Жаворонок» не взорвался у Юпитера… Впрочем, если и взорвался, этот взрыв не отследишь — слишком далёкий и слишком стремительный.

Поэтому, ни слова не сказав о «Барракуде», Клеменс промолвил:

— Я с интересом выслушал мистера Фосса. Очень, очень экспрессивное выступление! Но должен разочаровать вас, господа: никаких таинственных объектов в Солнечной системе не наблюдается, а что до флотов, то они несут службу согласно боевому расписанию. Можете меня линчевать… — «И линчуем!» — раздался возглас слева. — Но ничего другого я вам не скажу. Зато напомню об истерии в пятидесятых годах прошлого века, что продержалась лет семьдесят. Напомню о тысячах мошенников и психопатов, видевших летающие тарелки с зелёными человечками, йети, лохнесское чудовище и прочие диковины и чудеса. Масса книг, фотоснимков и фильмов, масса очевидцев, и всё это, как оказалось…

— Виляешь в сторону, Сэм! — выкрикнул Патрик Маккефри. — В сторону! А нам нужна информация!

— Информация! Информация! — начал скандировать зал. Потом китайцы принялись ломать стулья, и Клеменс вызвал охрану.

* * *

Прослушав последние сообщения СМИ, адмирал Тимохин недовольно нахмурился и вызвал коммандера Мяги, своего четвёртого адъютанта. Мяги, уроженца Эстлатвии[17], он ценил за прибалтийскую основательность и немногословность, а потому назначил на пост весьма ответственный: курировать связи с информационной службой.

Адъютант появился немедленно, словно поджидал за дверью кабинета. Сел в предложенное кресло и застыл: бледный, белесый и сухопарый, как засушенная вобла.

— Наша последняя пресс-конференция закончилась скандалом, — произнёс Тимохин.

— Йа, сэр, — согласился Мяги. Объяснялся он обычно на смеси немецкого, английского и русского.

— Похоже, Клеменс оказался не на высоте.

— Йа. Безусловно.

— Откуда эти дурацкие слухи о пришельцах? Кто их распространяет?

— Некий Гюнтер Фосс, сэр, обозреватель «КосмоШпигеля».

— Цель?

Мяги пожал плечами.

— Деньги, как всегда. На этой акции они заработали два миллиона евларов[18].

Тимохин задумчиво поиграл бровями. Вся эта история интересовала его лишь постольку, поскольку была связана с секретным рейсом «Барракуды», четвёртый день державшей курс к Юпитеру. Сомнений в гибели «Жаворонка» уже не было — крейсер так и не вышел на связь.

— На пресс-конференции толковали о какой-то вспышке… Мы что-то об этом знаем?

— Йа, сэр. Поступил доклад Брэдфорда, директора обсерватории «Кеплер».

— И что?

— Изучается научной службой, сэр. Полная информация у Джарвиса.

Джарвис, племянник важной шишки, представителя СШК в Совете Безопасности, был третьим адъютантом и отвечал за контакты с научно-исследовательским корпусом ОКС.

— Вспышка может быть связана с «Жаворонком»?

— Исключено, сэр. Явление, если оно было на самом деле, много мощнее.

— Пусть Джарвис мне доложит, когда появятся результаты, — распорядился адмирал и, помолчав, спросил: — Как вы полагаете, Мяги, это что-то серьёзное? Я имею в виду информацию Фосса? Стоит задействовать нашу разведку?

— Нет, сэр. Обычная шумиха. Сойдёт на ноль в ближайшую неделю.

Тимохин покивал головой, потом заметил:

— Но всё-таки Клеменс был не на высоте… Стареет! Пора замену подыскивать.

— Йа, сэр.

— Есть предложения?

Тонкие губы Мяги растянулись до ушей, и Тимохин понял, что сейчас его порадуют образчиком прибалтийского юмора.

— Вот бы этого Фосса и взять. Говорят, ушлый парень!

* * *

Бой был яростным, но скоротечным. Средний крейсер «Асахи» завис на границе стратосферы над калимантанскими джунглями в районе хребта Апо-Дуат[19], и, отследив перемещение врага, сбросил шестнадцать «грифов». Истребители уничтожили внешнюю оборонительную сеть, потеряв одну машину, — противник использовал высокоточное оружие, снаряды Т-16. Собственно, из-за них и была атакована эта база Ассасинов[20] так как имелись данные, что в пещерах Апо-Дуата действует целый завод. Магнитные вибраторы позволяли разогревать дейтерий до звёздных температур без атомного взрыва, что открывало путь к созданию миниатюрных термоядерных зарядов; технология была простой, и Т-16 использовались бунтовщиками и террористами всех убеждений и оттенков кожи. По крайней мере, четверть из них получала оружие отсюда, с территории королевства Кали[21].

Когда с внешней обороной горной крепости было покончено, с «Асахи» спустились десантники, шесть наземных команд по двадцать бойцов. Тараканы, танки-амфибии, были практически бесполезны в джунглях, и это сильно осложняло операцию — десантники атаковали без прикрытия брони. Их боевые скафандры служили хорошей защитой от пуль, но не могли спасти от свомов и лазеров.

Лейтенант Стиг Ольсен, командир четвёртой группы, проник со своими людьми в один из тоннелей, ведущих к пещерам. Остальные проходы были блокированы другими командами, и по сигналу с крейсера они начали быстро продвигаться вперёд, заливая боковые штреки газом, забрасывая вертикальные колодцы фризерными бомбами. Ассасины отчаянно сопротивлялись; большинство из них были фанатиками, слепо верившими в то, что за гранью смерти их поджидают шиш-кебаб, шербет и десяток гурий. Неплохие бойцы, но их наёмники были ещё опаснее — эти хотели остаться в живых, пробиться наружу и ускользнуть в непроходимые леса. Ольсен потерял троих ранеными, пока его группа добиралась к производственному комплексу.

Здесь они установили заряды, более мощный вариант Т-16, и ринулись прочь. Когда десантный шаттл поднял их на борт крейсера, горы дрогнули, из всех тоннелей и трещин выплеснулось пламя, и жаркие оранжевые языки принялись лизать деревья и кустарник. «Грифы» спустились пониже, сбросили фризеры, и в тропических джунглях забушевала метель. Огонь угас.

Через три часа Стиг Ольсен, умытый и снявший боевые доспехи, расположился у стойки бара сингапурской наземной базы ОКС. Пил душистый ямайский ром, заедал ананасом и дыней и пытался забыть про тёмные подземные проходы и блеск лазерных лучей, целивших, как мнилось, прямо ему в лоб. Таких, как он, желавших освободиться от лишних воспоминаний, здесь набралось человек шестьдесят; одни сидели тет-а-тет с бутылкой, другие, собравшись кружком, болтали или посматривали на экран ти-ви, где команда «Быков Техаса» дожимала римских «Гладиаторов».

— С благополучным возвращением, Стиг, — пророкотал чей-то голос за спиной Ольсена.

Он обернулся, опустил стакан, выдавил улыбку и пожал огромную пятерню Роя Банча. Этот тип, несмотря на внушительный рост и крепкое сложение, десантником не был, служил посыльным офицером при штабе базы, но, вероятнее всего, являлся глазом и ухом службы безопасности. Штаб он своим присутствием не баловал, исчезая то на день, то на неделю — видимо, носился туда-сюда с секретными поручениями. В десанте таких не любили, подозревая в них стукачей, и потому улыбка Ольсена была весьма холодной.

Банч плеснул себе виски из автомата-раздатчика.

— Слышал новости, Стиг?

— Какие ещё? — Ольсен покосился на ти-ви, где стадо «Быков» в алом ломилось сквозь строй золотых «Гладиаторов». — Про этот матч века, что ли? Да ссал я на них с высокой колокольни! Мать их по… и через колено… и в нижний контур по самые… и до пупа[22]!

— Разве это новость? — Банч неторопливо вытащил покетпьют[23] и ткнул ногтем мизинца в крохотную клавишу. С тихим шелестом развернулся плёночный экран, побежали заставки информационных сайтов, потом выплыли название «КосмоШпигель» в затейливой рамочке и чёткие строки текста, серебряные буквы на фоне космической тьмы. — Вот новость! Гости у нас, Стиг. Если доберутся до Земли, работы будет по самые брови. Ну, сам почитаешь? Или включить трансляцию?

Ольсен оглянулся, увидел, что за ними столпилось человек двадцать, и кивнул головой:

— Включи-ка звук, приятель. Видишь, ребятам тоже интересно.

Он отхлебнул из стакана и начал слушать. Новости в самом деле были поразительные.

Глава 6

Пространство между орбитами Юпитера и Марса

«Клетка, проклятая клетка», — думал Литвин, в десятый раз ощупывая перекрывавшую проход мембрану. Она слегка уступала нажатию ладоней, а если навалиться изо всей силы, то удавалось сделать шаг-другой, после чего швыряло назад, как камень из пращи. Материал походил на синтален, который применялся в музеях, зоопарках и вообще повсюду, где требовалась прозрачная, упругая и непроницаемая преграда. Но пробиться сквозь синталеновую плёнку, не повредив её, было нельзя, а эта мембрана людей пропускала — Литвин запомнил, как стражи с Рихардом прошли через неё. Стражи прошли, а он не мог… Выходит, был у этих троллей ключик! Взять бы в оборот кого-нибудь из них и основательно пощупать… Лучше даже не охранника, а эльфа, клювастого ублюдка… Этот, похоже, из начальников — значит, неограниченно разумный…

Он с тоской огляделся и начал бродить среди сбегавшихся стен. Один! Не прошло и двух суток, а Рихард уже в лучшем мире, и Эби неведомо где… Вспоминая о них, он ощущал душевную муку и горькое недоумение. Как-то не так представлялась встреча с братьями по разуму, тем более столь похожими на людей.

Ксенологические сценарии контакта, преподанные ему в период обучения, помогали мало — может быть, оттого, что в своей основе все они строились не на точных фактах, а на гипотезах фантастов. Этот вид литературы Литвин не слишком жаловал; гораздо больше его привлекали мемуары, биографии и исторические труды — словом, описания реальных судеб и событий. Что до сценариев, то они сводились к трём основным вариантам: контакт с существами инородными, вроде спрутов или муравьёв, где понимание затруднительно или невозможно, и контакты с дружественными либо враждебными гуманоидами. Бино фаата, казалось, вполне подходили к последнему случаю, однако Литвин боялся ошибиться. Смутное чувство, что внешность пришельцев может обмануть, ввести в заблуждение, не покидало его; он размышлял о множестве народов и племён Земли, физиологически единых, но удивительно разнообразных по психическому складу, культуре, обычаям и мировоззрению. Жизнь римлян подчинялась долгу, эллины были поборниками свободы, а в языке египтян в эпоху пирамид и слова такого не знали; у майя и ацтеков нормой являлись человеческие жертвы, на Соломоновых островах — каннибализм, в азиатских странах процветала полигамия, тогда как в Европе её считали развратом; японцы не ели мяса, немцам нравился кровавый фарш, буддисты верили в карму и бесконечную цепь перерождений, а христиане — в непорочное зачатие. Кроме того, везде и всегда имелся диапазон сексуальности, достаточно широкий, чтобы вместить и однополую любовь, и странную тягу к животным, и прочие, порой весьма экзотические привычки. Бесспорно, люди не были едины, если говорить о психике, и судить их действия вне контекста этических норм, принятых в том или ином сообществе, было бессмыслицей.

А бино фаата не относились к людям Земли, и творившееся в их головах и душах — тайна за семью печатями… Меряя шагами камеру, Литвин пытался подобраться к ней, взглянуть на события иначе, найти им какое-то оправдание. Возможно, гибель «Жаворонка» — несчастный случай: чужие, не зная, как действует оружие землян, лишь отразили силовым щитом атаку. Но, с другой стороны, никаких сожалений по поводу смерти ста тридцати человек высказано не было: то ли пришельцы с этим чувством незнакомы, то ли смерть для них — явление заурядное. Хотя самого Литвина они исцелили — выходит, для чего-то он им нужен…

Произошедшее с Коркораном тоже допускало ряд противоречивых толкований. Конечно, эксперимент над живым человеком — вещь жестокая, антигуманная, но в чём на самом деле его суть? Эксперимент, упомянутый компьютером, мог означать что угодно — от вивисекции и психической хирургии до безобидного медицинского обследования. Безобидного с точки зрения фаата, но для земных организмов фатального… Возможно, их тоже обмануло сходство? Но как-то не верилось, что столь высокоразвитые существа способны проявить беспечность — точнее, гибельное неразумие! Ведь на корабль вместе с людьми попала земная микроорганика, а собственный биоценоз чужих мог представлять смертельную угрозу для землян. Прежде всего это касалось пищи и питья, но никаких недомоганий Литвин не чувствовал; питьё утоляло жажду, пища насыщала. Значит, эта проблема была решена. Может быть, бино фаата выяснили, что её не существует вовсе? Или сделали ему какие-то прививки?

Он вспомнил о книге Ефремова, читанной в детстве, о светлом мире Великого Кольца, и горько усмехнулся. Похоже, братания цивилизаций в духе «Туманности Андромеды» не предвидится. Вы нас на гравитационный аркан, а мы вам в лоб из свомов… Малоприятная перспектива! Прямо скажем, разочаровывающая!

В приступе внезапной ярости Литвин ударил кулаком по мягкой стене.

Макнил! Где ты, Макнил? Что сделали с тобой?

* * *

Он поел — в этот раз что-то воздушное, сладковатое, похожее на зелёную пену. Жевать её было не нужно, она таяла на языке и сама собой проскальзывала в глотку. Закончив с трапезой, Литвин, за отсутствием других развлечений, решил поспать, но тут к нему заявились гости.

Целая делегация! Два мускулистых стража, за ними — старик с отвислыми губами и морщинистым лицом в ореоле зеленоватых прядей, невысокий щуплый мужчина с голым черепом и женщина, краше которой он не встречал: маленький яркий рот, серебряные глаза с тенями голубых зрачков, изящный носик, тёмная грива волос и фигурка танцовщицы. Литвин уставился на неё в изумлении; почему-то ему казалось, что среди пришельцев женщин нет. Эти трое были в обтягивавших блестящих одеждах и снова напомнили Литвину эльфов: один престарелый, другой молодой, а с ними прекрасная фея.

Они прошли сквозь мембрану, эльфы опустились на пол, а стражи замерли поодаль. Лица у всех казались неподвижными, нечеловечески спокойными — ни трепета век или губ, ни намёка на улыбку. На голом черепе мужчины поблёскивал хрустальный шарик, закреплённый у виска; у женщины такое же украшение пряталось в волосах.

Мужчина приложил ладонь к груди.

— Йегг, тхо, огранич’но разумный, пом’щник Айве. — Его рука почтительным жестом протянулась к старику, затем он прикоснулся к руке женщины: — Йо, ещё пом’щник, ещё огранич’но разумный.

Голос его был негромким, хрипловатым, но совсем не похожим на резкое карканье компьютера. Некоторые звуки он проглатывал, будто торопился высказаться, но в остальном говорил почти без акцента.

Литвин с трудом отвёл взгляд от женщины и посмотрел на старика. «Этот главный, — мелькнула мысль. — Важный тип из комсостава, а при нём пара помощников. И что им нужно?»

— Пол, — произнёс он, — меня зовут Пол. Как старший офицер космического корабля «Жаворонок», я здесь представляю Землю. Кто такой Айве?

— Полн’стью разумный, — послышалось в ответ. И, после паузы, будто назвавшийся Йеггом подыскивал нужное слово: — На ваш термин — посредник.

— И что это значит?

Йегг опять задумался, и тут прозвучал высокий голос женщины:

— Политик. Посланец. Тот, кто общаться с бино тегари от бино фаата.

Она говорила чисто, не запинаясь. Маленькая хрустальная сфера мерцала в её волосах, временами вспыхивая и рассыпая радужные искры. Шар на виске Йегга выглядел иначе, горел неярко, точно слабая лампочка фонарика.

«Значит, политик, — подумал Литвин. — Дипломат, старый пень, и два молодых переводчика… Желают вступить в переговоры? Или что-то выведать?»

Как большая часть земного населения, политикам он не доверял и потому решил держаться осторожно. Уставился на красотку Йо и буркнул:

— Вы хорошо изучили наш язык.

— В как-то мере, — отозвался Йегг. — Мы уже ловить с’гналы с ваша планета и поп’лнять словарь. В нём есть т’сячи понятий.

— И все вы держите в голове?

— Не все. Нам п’могать вот это, — Йегг коснулся шарика. — Кафф. Ключ. Интерфейс, к’торый делать связь меня и Йо с п’мнящим устройством.

— С компьютером? — Литвин вскинул взгляд к потолочному куполу.

— Ты бы назвать его так. Для нас он п’дсказчик. Даёт нужные термины. — Йегг помедлил секунду и спросил: — Ты меня хорошо п’нимаешь?

— Я слышу знакомые слова, но понимаю ли? — Литвин пожал плечами. — Скорее нет, чем да. Я не понимаю, зачем вы убили Рихарда. Не понимаю, что вы сделали с Макнил. Не понимаю, чего вы хотите от меня.

— Рих’ард, Мк’нил, — повторил Йегг. — Те, что быть с тобой? Это их им’на? — Не дожидаясь ответа, он произнёс, будто выплюнул, несколько слов. Они были отрывистыми, резкими, напоминающими металлический голос компьютера, и Литвин догадался, что слышит речь бино фаата.

Ответил старик. Ррр-дрр-тратата… Человеческое горло было не в силах воспроизвести эти звуки — они вылетали со скоростью пулемётной очереди.

— Посредник сказал: ему ясно, что ты задать вопросы. Ещё сказал, что нет вопрос, к’торый остаться без ответа. Но нужно с’блюдать… как это?.. да, вз’имность. М’жет быть, эквивалентность или равн’весие. Верный термин, так? Посредник предложил с’трудничать. Мы поймать передачи Земля, анализировать, в’брать такое понятие — сделка. Посредник Айве говорить: сделка — когда полезное тебе и полезное нам. Ты — вопрос, мы — вопрос. Ты — ответ, мы — ответ. Так?

Целая речь, тогда как старик, казалось, произнёс одну короткую фразу. Что-то переводчик добавил от себя?.. Возможно, но думать над этой загадкой не стоило, были проблемы поважней. К примеру, такая: если чужаки в зоне уверенного радиоприёма и худо-бедно разобрались с английским, к чему им лейтенант-коммандер Пол Литвин? Земля вещала — да что там вещала, орала, вопила! — в диапазоне длинных волн; тысячи теле— и радиостанций, как тысячи раскрытых глоток, извергали обзоры и новости, спектакли и фильмы, рекламные ролики и биржевые сводки, музыку, клипы, учебные и развлекательные программы. На любой вкус: хочешь — изучай историю с времён шумеров, хочешь — любуйся пейзажами Новой Гвинеи, хочешь — смотри, как совокупляются люди, пчелы или аллигаторы. Этот поток давал подробную информацию о Земле, о языках и нравах народов, о технологии и географии, политике, общественном устройстве и о чём угодно. Кроме того, был Ультранет, и если подключиться через спутники к его сети, тайн и вовсе не останется. В сравнении с этой Ниагарой известные Литвину секреты не стоили упоминания.

Однако: ты — вопрос, мы — вопрос, ты — ответ, мы — ответ… Полезное тебе и полезное нам… Сделка! К счастью, её истинная суть осталась для пришельцев непонятной, ибо о взаимной пользе речь не шла. Сделка — кто кого объедет по кривой и сделает это изящнее и ловчее.

Литвин хмыкнул, покосился на стражей у мембраны и сказал:

— Для сделки нужно взаимное доверие. Вы уничтожили наш корабль, убили Рихарда, забрали Эби, меня посадили в клетку… О каком доверии речь?

Йегг перевёл, выстрелив серию щёлкающих и рычащих звуков. Старик ответил и, поднявшись без видимого усилия, направился к выходу. Охранники зашагали следом. Подходящий момент, решил Литвин; он не испытывал сомнений в том, что одолеет обоих переводчиков. Мышцы его непроизвольно напряглись, однако, поймав взгляд женщины, он постарался расслабиться. Красавица Йо наблюдала за ним — кажется, наблюдала; он не мог судить определённо, так как с трудом улавливал движение зрачков в её серебряных глазах.

— Посредник Айве сказал: д’верие освещать дорога к пониманию. Он вернётся, когда мы установить д’верие.

Шарик-кафф на виске женщины мигнул, и Литвин опять услышал её высокий чистый голос:

— Мы остаться… останемся. Есть непонятное тебе. Мы объясним.

— Валяйте, — сказал Литвин. — Хотя можно ли верить объяснениям ограниченно разумных? — Кажется, они не поняли, и он добавил: — Когда нет гербовой, пишут на простой. Объясняйте. Начните с гибели моего корабля. Я слушаю.

— Вы нападать, мы защищаться, — произнёс Йегг. — Как защищаться, р’шает тот, кто у сферы н’блюдений. Он — Столп Порядка, первый в Связке. Он р’шил изъять из существования. Больше нет нападений. Это… как называется?.. прецедент.

— Не прецедент, урок, — подсказала женщина.

— Значит, урок, — протянул Литвин, испытывая страстное желание свернуть шеи обоим. Впрочем, он привык справляться с яростью; слишком гневливых и безрассудных в десанте не жаловали, зная, что такие долго не живут. — Ладно, так и запишем: мы нападать, вы защищаться, и Столп Порядка решил преподнести урок. Рихард — это тоже урок?

Йегг и Йо одновременно подняли руки перед грудью и плавно развели их в стороны. Жест отрицания? Видимо, потому что Йегг сказал:

— Нет. Это быть другой с’туация, более сложный. Т’кой, когда…

— Если случай более сложный, пусть она объяснит, — Литвин кивнул женщине. — Йо лучше овладела языком.

Йегг медленно закрыл глаза, и шарик на его виске погас. Что это значило — и значило ли что-то вообще? Лица мужчины и женщины были бесстрастны, и никаких следов эмоций он прочитать не мог. Такие похожие на нас и такие чужие, мелькнула мысль. Может, в самом деле ограниченно разумные? Ни улыбки, ни гримасы недовольства или удивления, ровным счётом ничего… Однако, если судить по разговору, тот и другая вполне вменяемы.

— Посредник Айве хотел… хотел вступить в контакт. — Йо коснулась лба тонкими пальцами и протянула руку к Литвину. — Связь без слов… такая… нет термина…

Вздрогнув, Литвин припомнил первого бино фаата, увиденного им, и странное ощущение под черепом. Не боль, не давление, а что-то ещё — звуки, гул, мелькающие картины.

— Ментальная связь? Мысленная? — спросил он. — Телепатическая?

— Эти понятия мы извлекли из ваших передач, но они определяются неточно. В них вкладывают различный смысл. — Сфера в волосах женщины вдруг заискрилась, рассыпая цветные блики. — Пусть будет ментальная… мне подсказали, что термин приемлем. У бино фаата такая связь возникла после Второго Затмения. Вы очень похожи на нас, и Йата с Айве решили, что стоит попытаться… — Йо снова прикоснулась к виску. — Но они не сумели войти в контакт ни с тобой, ни с тем, кого ты называешь Рихардом. Есть отличия в структуре мозга, и их попробовали выяснить. Послойное считывание сигналов мозговых клеток… очень сложное исследование, опасное… повредили дыхательный центр.

— Это я уже слышал, — сказал Литвин, скрипнув зубами. — Что с Макнил?

— С вашей кса? Она была слишком возбуждена. Её погрузили в т’хами. Ты можешь посмотреть.

Йо не шевельнулась, но потолочный купол и задняя стена исчезли. Вместо них раскрылся вид на обширное пространство с гроздьями трубок или шлангов, тянувшихся, казалось, со всех сторон; в этой паутине, на равном удалении друг от друга, лежали нагие человеческие тела — может быть, тысяча, или десять тысяч, или миллион. Это хранилище выглядело бесконечным; шеренги тел уходили вдаль и в стороны, поднимались вверх, словно в каком-то чудовищном складе, где людей держали про запас или, возможно, хранили как совокупность тканей и органов, которые понадобятся другим, тем, кто жил по-настоящему. Изображение приблизилось, стало крупнее, и Литвин увидел, что перед ним женщины. Огромное множество женщин, спящих или находившихся в трансе, и все как будто на одно лицо: застывшие, широко расставленные глаза с голубыми белками, маленькие пухлые рты, чуть заострённые подбородки. Йо несла те же признаки расы, но отличалась большей гармонией черт и экзотической красотой — по крайней мере, на взгляд Литвина.

Макнил лежала или висела при нулевом тяготении в одной из шеренг. Кожа её была такой же белой, груди такими же маленькими, как у соседок, но рыжие пряди горели ярким пятном в ряду темноволосых головок. Мнилось, что она дремлет с открытыми глазами, уставясь куда-то в пустоту.

— Спит? — спросил Литвин.

— Это т’хами, — пояснила Йо, и картина под куполом погасла. — В состоянии, которое ты называешь сном, жизненные процессы замедляются. Немного. Здесь замедление больше — почти не нужен воздух для дыхания и питательные вещества. Но гормональные процессы идут с обычной скоростью. Это т’хами кса.

— Кса — женщины? Такие же, как ты?

Впервые он заметил, как в её лице что-то дрогнуло. Но голос был по-прежнему спокоен.

— Не такие. Я не способна к производству потомства.

Литвин покосился на Йегга — тот сидел неподвижно, с опущенными веками, словно медитировал, не видя и не слыша ничего. Как отключённый робот, подумалось ему. Он придвинулся ближе к Йо, взял её тонкую хрупкую руку, поднёс ладонь к губам.

— Но ты всё-таки женщина? Твоё лицо и тело, как у наших женщин, и пахнешь ты так же сладко… Почему тебе нельзя иметь детей?

— Я не предназначена для этого.

Руку она не отняла — может быть, не понимала, зачем Литвин прижал её к своей щеке. Кожа на ощупь была нежной, как у юной девушки, ногти овальными и розоватыми, прикосновение пальцев — приятным.

— Не предназначена, вот как! — повторил Литвин. — Тут я чего-то не понимаю, милая фея. Вы размножаетесь делением или клонированием? Или наладили конвейерное производство?

Он выпустил руку женщины. Её лицо снова было застывшим.

— Этот вопрос я не могу обсуждать. Говори с посредником.

— Почему?

— Способ воспроизводства расы — ключевой момент её выживания.

Литвин кивнул. Эту истину ему сообщили ещё в Байконурской школе, причём теми же словами. Вздохнув, он произнёс:

— Могу я осмотреть корабль?

Вспыхнул кафф на голом черепе Йегга, и переводчик пробудился. Его глаза открылись; какое-то мгновение он сидел, вытянув шею и будто прислушиваясь к телепатемам, витавшим в воздухе, затем произнёс:

— Йата р’зрешает. Йата думает: полезная демонстрация для б’но т’гари.

— Йата? Кто такой Йата?

— Столп Порядка. Тот, кто у сферы н’блюдений. Тот, кто увидел тебя первым.

«Клюворотый ублюдок», — вспомнил Литвин и поднялся.

* * *

Корабль был огромен. С ним не могли сравниться самые крупные орбитальные станции, вращавшиеся около Земли, даже гигантский комплекс «Центавр», заатмосферная верфь, где собирали крейсера и рудовозы, ходившие в Пояс Астероидов. Корабль представлял собой цилиндр длиной шесть километров и диаметром три; в центре его проходила шахта, где был смонтирован гиперсветовой конвертер. Для внутрисистемных полётов и маневрирования служили гравитационные движки, располагавшиеся вне корпуса, на двух тороидальных поясах. Как действовала эта машинерия, Литвину не сообщили, да и вряд ли он смог бы осилить такие объяснения; для него двигатель был термоядерным реактором с бушующей в магнитных кольцах плазмой. Однако, разглядывая голографический план корабля и слушая комментарии Йегга, он понял, что тут нет ни прямоточного привода, ни дюз, ни струи раскалённых газов, ни магнитных ловушек и диафрагм. Всё было проще и сложнее: огромная труба, в которой создавалось нечто, искривлявшее Вселенную — пусть не в глобальном масштабе, но ту её малую частицу, что пролегла между стартом и финишем.

Конвертер, разумеется, был самым таинственным устройством, но и других загадок хватало. Имелось, конечно, что-то понятное — можно сказать, неизбежное для существ с двумя руками и двумя ногами: колодцы невесомости меж палуб, широкие, километровой длины коридоры, подобие лифтов и шлюзов, отсеки непривычных форм, но ясного назначения, лаборатории, рециркуляторы, места приёма пищи, пустые или заполненные трюмы, решётчатые конструкции, от которых тянуло воздухом. Человек, даже рождённый на другой планете, должен есть, дышать, справлять естественные надобности, а также работать и двигаться, своим ли ходом или, учитывая размеры корабля, при помощи лифтов и транспортных капсул. Но это отнюдь не исчерпывает людских потребностей — по крайней мере, тех, что были привычны Литвину. Человек нуждается в уединении, а значит, в доме, где можно отдохнуть и выспаться, но общество тоже ему необходимо. Контакты с другими людьми, личные вещи, предметы, украшающие быт, средства и способы развлечений — всё это было такой же неотъемлемой частью любого земного корабля, как термоядерный реактор или система жизнеобеспечения.

Но здесь подобных излишеств не признавали. Тянулись вдаль, вверх и вниз нескончаемые шахты и коридоры, в безлюдных залах за прозрачными стенами кружились огни, мерцало зарево над странными машинами, а иногда попадался отсек с фигурой вроде бы человеческой, но затерявшейся среди кабелей, трубок и плёнок и, похоже, подсоединённой к каким-то приборам — может быть, ставшей их частью. Кроме Йегга и Йо, Литвина сопровождал охранник в браслетах, но других скоплений публики, хотя бы пары человек, ему не встретилось. Не видел он и жилых помещений, кают или кубриков, салонов для отдыха, прогулочных палуб, оранжерей. Попался зал с низкими, уже знакомыми столиками, аналогом раздаточных автоматов, но абсолютно пустой. Зал, как и другие помещения, был огромен — пожалуй, тут можно было усадить всех дремлющих красоток из т’хами.

Литвин остановился, осмотрел его, приподнял брови. Пол с мягким серым покрытием, множество столов, и ничего похожего на украшения — ни статуй, ни картин, ни цветка в вазе, да и ваз никаких нет, всё монотонно, функционально и повторяется, как ячейка кристалла… Впрочем, зал мог являться резервным объектом, поджидавшим спящий экипаж, ту его часть, которой пока не требовалось ни пищи, ни питья. Возможно, имелись тут другие коридоры, залы и отсеки, более оживлённые, запрятанные в корабельных недрах. Как-никак, а корабль был не плоской, а пространственной структурой с сотнями палуб и ярусов, площадь которых была не меньше чем у земного мегаполиса. Тысяч пять квадратных километров, прикинул Литвин, ощутив лёгкое головокружение.

Он оглянулся на своих спутников. Красавица Йо, дававшая пояснения, была к нему ближе, почти что рядом, и он ощущал её запах, сильный пряный аромат женского тела. Охранник и Йегг стояли поодаль; широколицый страж возвышался над щуплым переводчиком, словно крепостная башня. Его кираса и браслеты тускло поблёскивали, но никакого оружия в руках и на поясе не замечалось. Здоровый лось, подумал Литвин, примериваясь, куда при случае ударить. В нервные узлы на шее и затылке? Или сонные артерии пережать? Насчёт узлов он не был уверен, они могли располагаться совсем не там, где у землян, а вот артериям, снабжавшим кровью мозг, деваться некуда. Артерии в шее, с обеих сторон под челюстью, как у нормального человека. Шея, правда, бычья, лом о такую согнёшь…

«Выберу момент, проверю, — решил Литвин. — Ручка Йо чудо как приятна, а вот каким на ощупь будет этот тролль?» Охранник весил килограммов на двадцать больше Литвина, но в схватке вес и мышцы принципиального значения не имели. Главное, как боец обучен, а Литвин не сомневался, что его самого обучили отлично.

Он вытянул руку, стукнул по прозрачной переборке и произнёс:

— Пустота! Где люди, моя фея?

— Тхо отдыхают. Фаата в контакте с Кораблём. Не стоит им мешать.

— Фаата?

— Полностью разумные. Такие, как Айве.

— Мешать я им не хочу, а вот посмотреть бы не отказался. Это возможно?

Ничего не ответив, Йо быстро двинулась вперёд. Поспешая за ней, Литвин считал шаги: через каждые двести двадцать коридор перегораживала прозрачная мембрана. Лишь слабые световые блики позволяли её заметить; они, все четверо, миновали преграду, словно пустое место. Справа от них тянулся бесконечный зал со столиками, слева и внизу просвечивали сквозь стену контуры каких-то сложных механизмов. Любопытные машинки, но разглядеть их в подробностях не удавалось — они лежали на дне глубокого трюма-колодца, сотнями метров ниже. Литвин подумал, что они напоминают огромных свернувшихся змей в блестящей чешуе, с вытянутыми над спинным хребтом шипами.

Трапезная кончилась, за ней в стене открылась ниша с тёмным куполом потолка.

— Здесь, — сказала Йо. — Здесь можно увидеть.

Литвин запрокинул голову. Потолочный купол казался таким же, как в его камере, чёрным и бездонным, будто пропасть меж галактическими ветвями. Компьютерный терминал, мелькнула мысль. Вероятно, один из многих тысяч, разбросанных среди коридоров, залов и транспортных линий. Локальная станция? Или всё пространство корабля находится под контролем?

Шарик-кафф в волосах Йо озарился светом, стена и потолок растаяли. Теперь перед ним был овальный зал в форме куриного яйца — сплошные изогнутые поверхности, мерцавшие молочно-белым светом. В самом центре зависла странная конструкция, как бы собранная из множества зеленоватых льдинок; этот агрегат мерно сжимался и расширялся, будто живое существо с неторопливым ритмом дыхания. На нём виднелись пять или шесть тёмных наростов, и Литвин не сразу понял, что это головы людей, тела которых погружены в льдистую массу. Один из них был знаком: морщинистое лицо с отвисшими губами и тусклые волосы принадлежали Айве. Другие выглядели моложе, но ненамного — у всех вертикальные морщины над переносьем и рты, похожие на птичьи клювы. «Совет старейшин? — мелькнуло в голове. — Только к чему они в лёд вморозились?»

— Посредники, — произнёс Йегг за его спиной. — Айве и… как ск’зать?.. его команда, его группа. Так пр’вильно?

— Правильно, — подтвердил Литвин. — А что это за штука, в которую они погружены? Что они там делают?

— Прибор для ментальной связи, — на этот раз ответила Йо. — У вас нет термина… Не совсем прибор, но нечто, объединяющее интеллекты, когда решают сложную задачу. Они пытаются анализировать данные, что поступают из вашего мира. Они очень, очень опытные… Понять устройство общества и психологию личности — так это у вас называют? — всё, что нужно для успешного контакта. Понять, создать модели, предугадать реакцию…

Литвин усмехнулся:

— И далеко они продвинулись?

— Ясного понимания нет. Взгляни, что они видят.

Поверх зала с зеленоватым аппаратом возникло новое изображение. Огромная толпа людей в бурнусах и джуббах бушевала под стенами мечети; воздетые вверх кулаки, рты, разинутые в крике, стволы автоматов, зелёные флаги, транспаранты с надписями на арабском и английском… Калимантан? Ассасины? Нет, скорее Багдад или Кабул, решил Литвин. Ассасины этаких сборищ не устраивают и зря оружием не бряцают. Первая заповедь Бирана: поднял автомат, значит, должен пристрелить неверного…

Картина сменилась. Теперь, очевидно, это был отрывок из исторического фильма: яркое солнце, синее море и два корабля под парусами: большой испанский галеон и фрегат с чёрным пиратским вымпелом на мачте. Сверкнул огонь, вспухли клубы сизого дыма, брызнули обломки реев и досок, заплясало пламя, пожиравшее фальшборт. Испанцы в блестящих кирасах вскинули мушкеты, дали залп, но было поздно — корабли сошлись. Взметнулись канаты и крючья, орда полуголых свирепых корсаров хлынула на палубу, размахивая клинками и топорами. Рухнула мачта, придавив десяток мушкетёров, мелькнула отсечённая рука, ещё сжимавшая клинок… Затем, без всякого перехода, возникло судно на воздушной подушке, белоснежное и огромное, словно плавучий дворец, с надписью по борту: «Трансатлантический паром „Венеция“». Вслед за ним промчался стратосферный лайнер: вид сверху, вид сбоку, салон, заполненный пассажирами, хорошенькие стюардессы и крупным планом напитки, устрицы, икра — видимо, крутили рекламный ролик.

«Вот это да! — подумал Литвин. — Похоже, они не могут отличить вымысел от реальности! Пиратский парусник и современный корабль… И правда, как-то не вяжется, если не знать, в чём фокус!»

Новый сюжет уже разворачивался перед ним: ресторан или бар, столики с массой людей, пьющих, жующих, размахивающих в возбуждении руками, яркие огни под потолком, длинный помост, а на нём — белокурая юная леди. Пританцовывает и с чарующей улыбкой неторопливо раздевается: блузка и юбка долой, плавное вращение задом, поворот, ещё один, сброшен бюстгальтер, пальцы на отвердевших сосках, потом скользят ниже, к чулкам и трусикам, но замирают: время ещё не пришло. Девушка спускается в зал, танцует между столиков, мужчины тянутся к ней, суют купюры за подвязки. Качество изображения неважное; скорее всего, прямой эфир из кабака, который нынче помоднее. Суют евлары, и вид у публики отвязный — значит, блондинка пляшет не в Москве. Наверное, где-то в Европах или в Штатах…

— Объясни. — Серебряные глаза Йо уставились на Литвина. — Это медицинский эксперимент? Или биологический? Но почему так много… — сфера-подсказчик мигнула. — Много врачей, медиков? Они осматривают эту женщину и поглощают пищу… Почему? У вас так принято?

— Медицина тут ни при чём, а биология… биология, пожалуй, замешана, только ниже пояса, — сказал Литвин. — Это стриптиз-шоу. — Подумал и мстительно добавил: — Другого термина нет!

— Непонятный термин можно р’скрыть с помощью др’гих, понятных терминов, — вмешался Йегг.

— Ладно, попытаюсь. Такие телодвижения и вид нагого женского тела приятен мужчинам. — Литвин показал на блондинку, всё ещё извивавшуюся меж столов. — В своём роде это искусство. Мужчин оно сильно возбуждает.

— Искусство, — повторила Йо, и кафф в её волосах замигал. Мигал он без перерыва целую минуту — кажется, компьютерные объяснения насчёт искусства были ей непонятны. — Ты сказал, что нагота женщины возбуждает мужчин… В каком смысле? Это психическая или физиологическая реакция?

— То и другое. Смещается гормональный баланс, растёт давление крови и ритм сердечных ударов, мышцы напрягаются… ну, и кое-что ещё. Это древний сексуальный механизм.

— Связанный с размножением?

— Необязательно.

Йо призадумалась. Лицо человека в такие моменты меняется: лоб идёт морщинами, брови лезут вверх, твердеют губы, становятся глубже складки у рта. Непроизвольная игра лицевых мышц, отражающая течение мысли… Но у женщины бино фаата ничего подобного не замечалось — только взгляд её застыл и веки на миг прикрыли серебряные глаза.

Затем она поделилась с Литвиным плодами своих размышлений:

— Если бы я была нагой, это тебя возбудило бы?

— Ещё как! — признался Литвин. — Ты выглядишь приятнее этой блондинистой девицы. Я уж не говорю о запахе…

— Запах, да… — Глаза Йо чуть-чуть сузились. — Запах означает, что я близка к периоду туахха. Семь или восемь циклов, и я забудусь в т’хами, а тебе пришлют нового переводчика.

— П’реводчиков, — уточнил Йегг. — Мы, Йо и я, есть из одного поколения, и т’ахха приходить к нам в одно и то же время.

— Это значит, что вы нуждаетесь в сне? В регулярном отдыхе?

Йо уже знакомым жестом развела руки.

— Нет. Только в нормализации гормональных процессов и снятии напряжения в определённые периоды. Обычно это занимает от пяти до восьми циклов. — Она опустила глаза и молвила: — О таком не принято спрашивать, но, может быть, ты скажешь… Когда у тебя наступает туахха?

«Похоже, мы зашли в тупик», — подумал Литвин, а вслух произнёс:

— До сих пор я как-то обходился. У нас есть множество способов, чтобы снять напряжение. Вы их, наверное, видели, если ловите передачи с Земли. — Он показал на безмолвного стража. — А что насчёт этого? С ним тоже случается туахха?

— Это бывает у всех, — отрезала Йо. — Ты хочешь что-нибудь ещё увидеть?

— Конечно. Залы для т’хами. Особенно тот, куда поместили земную женщину. Я должен убедиться, что с ней всё в порядке.

— Это д’леко, — вмешался Йегг. — Нужно ехать.

— Так поедем!

Блондинка-стриптизёрша и ресторан, забитый публикой, исчезли. В стене замерцала мембрана, и сквозь её прозрачный занавес Литвин увидел очертания кабинки, мягкий сероватый пол и сложные узоры из разноцветных линий, горевших, как чудилось ему, прямо в воздухе. Схема корабельных коммуникаций! Разобраться бы с ней… А заодно узнать, как вызывают транспорт… Может быть, с помощью этого шарика? Каффа?

— Сюда.

Йо направилась к мембране, следом за ней шёл страж. Кожа на его безволосом затылке поблёскивала, доспехи прикрывали тело от шеи до середины бёдер. Этот панцирь не был похож на боевой скафандр десантников — облегал торс и ягодицы, как перчатка, и было заметно, как могучие мышцы бугрятся и перекатываются под ним.

Удобный момент, мелькнуло у Литвина в голове. Насмерть бить, само собой, не стоит, но можно прицениться. Как будто бы случайно…

Сделав вид, что оступился, он с размаха ударил охранника плечом между лопаток. Ему показалось, что он налетел на скалу.

Глава 7

Земля. Нью-Йорк, Москва и Брюссель

Когда на заседании Совета Безопасности был рассмотрен четвёртый и последний в этот день вопрос (он касался очередного палестинского кризиса), встал Умконто Тлуме, представитель Свободной Территории Зулу[24]. СТЗ не являлась постоянным членом Совбеза, но великие державы считали, что малых мира сего стоит привлекать к работе всех комиссий и комитетов ООН — разумеется, на временной основе и с правом совещательного голоса. Это выглядело демократично и внушало младшим партнёрам полезные иллюзии — например, что их мнение играет какую-то роль в мировой политике и что их президенты, диктаторы и короли могут вращаться на равных с такими же VIP-персонами из Штатов и Европы. Временным представителям давали титул советника; обычно их кооптировали на шесть-восемь месяцев, выбирая людей не скандальных и хорошо понимавших английский. Из всех подобных личностей Умконто Тлуме являлся самым тихим и нескандальным — за семь недель в Совбезе он не проронил ни слова, хотя его английский был безупречен. Но сегодня, кажется, он собирался произнести целую речь.

Началась она с вопроса:

— Известно ли вам, джентльмены, о гипотезе астронома Лю с обсерватории «Кеплер»?

Джентльмены отреагировали по-разному. Американец раздражённо хмыкнул и поджал губы, француз и немец зевнули, представитель Британии лорд Майкл Мэнсон, человек воспитанный, включил запись на покетпьют и прикрыл глаза, а японец Тацуми налил себе стаканчик минеральной. Пожалуй, единственным навострившим уши был представитель ЕАС Борис Горчаков. Его реакция являлась чисто инстинктивной — на китайское имя и любые упоминания Китая, граничившего с Россией и её азиатскими сателлитами на протяжении восьми тысяч километров. Пятая часть экватора, как-никак! И полтора миллиарда трудолюбивых, но голодных граждан, точивших зубы на Монголию, Сибирь и Казахстан.

Поэтому Горчаков протёр очки и молвил:

— Что за гипотеза, советник? Вы говорите, Лю астроном… Она как-то связана с космическими технологиями?

— Скорее с космической безопасностью, — заявил Умконто Тлуме. У него были белые зубы, тёмная гладкая кожа, внушительный рост и великолепное оксфордское произношение. — Материалы наблюдений доктора Лю Чена были опубликованы в еженедельнике «КосмоШпигель», а затем, после позавчерашней пресс-конференции ОКС, перепечатаны «Жэньминь жибао», «Нуэво Сицилиа», «Тетрис плюс» и некоторыми другими изданиями.

— Жёлтая пресса, — проворчал Джарвис, представитель Штатов. — Особенно эта «Жибао»… Желтее некуда!

— А что вы скажете о «Нью-Йорк геральд», «Лондон экспресс» и «Огнях Москвы»? — поинтересовался Тлуме. — А также о каналах JBC, Интер-Информ и Первом Российском?

Сэр Майкл открыл глаза и закивал головой в благородных сединах:

— Да, я вспоминаю… «Геральд» и «Лондон экспресс»… Там были заметки о скандале, учинённом обозревателем «Шпигеля»… Кажется, некий Гюнтер Фосс?

— Совершенно верно. Он первым озвучил гипотезу Лю.

Горчаков не смотрел ти-ви и не читал газет, за исключением «Российского правительственного вестника», но на него трудились два десятка референтов, извлекавших из прессы новости, достойные внимания. Он им вполне доверял. Значит, если в утренней сводке не было ни слова про китайца-астронома Лю, то все его гипотезы либо откровенный бред, либо попытка саморекламы. Успокоившись, Горчаков снял очки, протёр их и снова водрузил на нос. Он был слегка близоруким — недостаток, который могли ликвидировать в любой приличной клинике за два часа, — но он не спешил расставаться ни с близорукостью, ни с очками. Очки подчёркивали его статус и придавали дипломатический шик; к тому же в них было столько хитрой техники, совсем не относившейся к зрению!

— Я что-то припоминаю, — вдруг произнёс Монсерат, французский представитель. — Я, коллеги, поклонник Патрика Маккефри из JBC, и позавчера… нет, вчера слушал очередной обзор, и в нём встречались эти имена. Определённо встречались! Фосс и Лю! Кажется, они утверждают, что в Солнечную систему вторглись инопланетяне? Где-то в районе Юпитера? Я решил, что это шутка. Маккефри ирландец, а у них, знаете ли, странное чувство юмора. Они…

— Это не шутка, мсье Монсерат, — прервал француза Тлуме. — Настолько не шутка, что я советую срочно проинформировать штаб ОКС. А ещё лучше связаться с ним и выяснить, что думают адмиралы по этому поводу. ОКС призваны защищать цивилизацию от космических опасностей и, разумеется, предвидеть любые подобные опасности и угрозы. Было бы странно, если бы орган ООН, каким является это собрание, предвосхитил такие задачи Космических Сил, как дальняя разведка в пространстве, анализ всех подозрительных артефактов и своевременное информирование Совбеза, а через него — правительств великих держав. Вдвойне странно, — здесь Тлуме повысил голос, — что мы узнаём об угрозе не от Космических Сил, а через ряд изданий и ти-ви каналов. Согласитесь, вряд ли такую ситуацию можно считать нормальной. Говорят, что базы ОКС на Луне и Марсе очень комфортабельны. Кафе, салуны, оранжереи, бассейны, великолепные клиники… Не засиделись ли наши адмиралы в своих удобных кабинетах? И, как говорится у русских, — поклон в сторону Горчакова, — уже не ловят мух?

Джарвис ухмыльнулся:

— Вы это серьёзно, советник? Я не о том, где засиделись адмиралы, в кабинетах или, положим, в баре с девочками, я о существе проблемы. Вы полагаете, что есть основания для беспокойства? Что к нам, — он сделал широкий жест, — действительно вторглись чужаки?

На лицах членов Совета мелькнули улыбки. После утомительного заседания они были не прочь развлечься, а предложенная тема сулила пару весёлых минут. Монсерат начал шептаться с немцем Пфайфером, Тацуми удобнее устроился в кресле и отхлебнул из стакана, а Горчаков поправил очки — так, чтобы крохотная видеокамера, вмонтированная в переносицу, смотрела на Умконто Тлуме. Лицо зулуса было непроницаемым, только чуть посерели тёмные щёки.

— Гм… — произнёс сэр Майкл, и за столом воцарилась тишина. Лорда Мэнсона уважали — не столько из-за скромного вклада Британии в земную безопасность, сколько за изощрённость ума и древность рода. Его предок Оливер де Мэнс был капитаном в войске Вильгельма Завоевателя и получил баронский титул в ту эпоху, когда Земля ещё стояла на трёх китах.

— Вторая мировая дала огромный импульс военным разработкам, — задумчиво произнёс сэр Майкл. — Вы, конечно, представляете: атомная бомба, затем водородная, баллистические ракеты, выход в ближний космос, программа HAARP[25] и, наконец, боевые орбитальные платформы. Всё это так или иначе связано с атмосферой и космосом, и эффекты от запуска или взрыва иногда наблюдались в тысячах миль от стартовой точки. Люди видели светящиеся диски и шары, обломки ракетоносителей, шлейфы раскалённых газов, а временами находили то, что падало на Землю, — фрагменты устройств, созданных по секретным технологиям. Это породило своеобразную истерию, которая длилась лет восемьдесят. Одни утверждали, что наблюдают корабли пришельцев, другие — что вступили с пришельцами в связь и даже подверглись биологическим экспериментам… — Лорд Мэнсон откинул седовласую голову. — Ну что ж, безумцев на Земле всегда хватало и прежде, и теперь. Эти Лю и Фосс не из их числа?

Тлуме пожал плечами.

— Я помню эту историю, сэр. Скажу вам больше: мне известно, что упомянутая вами истерия была очень ловко использована — как одна из причин для создания ОКС. Но в наше время подобные инсинуации невозможны, так как мы контролируем Систему вплоть до Пояса Астероидов.

— Вы хотите сказать, что ошибки прошлого не повторятся? — спросил Монсерат. — А я полагаю, что это вздор! Человек упрям и глуп, и нет заблуждения, которое не проявилось бы десятикратно, со времён античности до наших дней.

— Согласен, — заявил Тацуми. — Тем более что тут усматриваются ясные цели: самореклама, увеличение тиражей и доходов от ти-ви и ультранетных сайтов.

— Всякую старую идею можно вытащить на свет божий, перелицевать и выгодно продать, — добавил Пфайфер. — Возьмите хотя бы Церковь Космических Сатанистов, нью-луддитов, новых зелёных и апологетов Великой Албании. А эти… как их…

— Уфологи, — подсказал сэр Майкл.

— Да, уфологи… Почему бы им не возродиться?

Джарвис хихикнул:

— В подходящей ситуации можно даже возродить сухой закон. Вот это был бы номер! Похлеще пришельцев!

Горчаков ничего не сказал, только с удивлением уставился на Умконто Тлуме. Лицо зулуса ещё больше посерело, плечи поникли, кожа будто потеряла упругость и слегка обвисла, тёмные глаза казались потухшими и грустными. «Переживает?.. — подумал Горчаков. — Очевидно, принял близко к сердцу бредни репортёра и сомнительного астронома. Непростительный грех для дипломата!»

— Я вижу, — произнёс Тлуме, выпрямившись во весь рост, — что у нас проблемы с восприятием реальности. Ну что ж… Вы выслушали меня, я выслушал вас и не обижен недоверием. Такова, к несчастью, человеческая природа. Но всё же подумайте, не стоит ли связаться со штабом ОКС? Такое ничтожное усилие! Можно не верить мне, можно считать ошибкой данные Лю Чена, можно подозревать, что Фосс — мошенник… Но остаётся неоспоримый довод… — сделав точно рассчитанную паузу, Тлуме выдохнул: — А вдруг?

В этом он прав, решил Горчаков. А вдруг? Шанс всегда остаётся.

* * *

Той же ночью с ним связался Асадин, влиятельная персона из окружения президента. Должность, которую он занимал, была Горчакову неизвестна — не исключалось, что никакого портфеля Асадин в руках вообще не держал и не был отягощён официальными постами. Ходили слухи, что он курирует секретную службу ЕАС, а также причастен к президентскому избирательному штабу. Кроме того, он, вероятно, учился с президентом в колледже или на политическом факультете МГУ и был, как утверждала пресса, президентским родичем. Может быть, не президентским, а родственником первой леди, но в любом случае особо доверенным лицом.

Слухи, сплетни, разговоры… Но одно Горчаков знал с полной определённостью: устами Асадина с ним говорит президент.

В Нью-Йорке был час ночи, в Москве — девять утра, а над Атлантикой, в зоне, где висел заатмосферный ретранслятор, тоже царили тьма и ночь. Общались голосом, без видео — код с многослойной защитой и шифровальное устройство не позволяли передать изображение. Оно и к лучшему — можно, не сохраняя дипломатическую мину, курить, пить кофе и зевать.

— Президент изучил запись последнего заседания, присланную вами, — произнёс Асадин. — Кое-что вызвало интерес.

Горчаков затянулся сигаретой, выпустил струйку дыма в потолок, затем отхлебнул кофе.

— Нужна дополнительная информация?

— Нет, пожалуй, нет. Нужно поддержать предложение советника Тлуме. Причём активно поддержать. Так, чтобы всем было ясно: инициатива исходит от президента ЕАС.

— Ориентируемся на Южную Африку? С чего бы? — спросил Горчаков, удивлённо поднимая брови. Он ожидал, что будет обсуждаться палестинский кризис — в плане получения мандата на расширение российской базы в Сирии. Интерес к бредням Тлуме мог, по его мнению, означать лишь одно: заигрывание с Зулу с неясными политическими целями.

Раздался суховатый смешок Асадина.

— Нет, Борис Сергеевич. Не нужен нам берег турецкий, а с ним и Территория Зулу… Просто мы считаем, что Тлуме прав: а вдруг? Мы сейчас анализируем информацию, что поступила от СМИ. Там упомянут доклад Джона Брэдфорда, руководителя обсерватории «Кеплер». Вероятно, эти материалы уже переданы в штаб Космических Сил, и Тимохин с ними ознакомился.

— Я с ним свяжусь. Немедленно!

— Свяжитесь, но не по поводу доклада. Независимо от его содержания мы бы хотели, чтобы Третий флот выдвинул крупные силы в ту область пространства, где может находиться гипотетический пришелец. Именно Третий флот, понимаете? Скажем, четыре тяжёлых крейсера — «Памир», «Сахалин», «Тайга» и «Барракуда». Они ведь преимущественно с российским экипажем?

— Да, — подтвердил Горчаков, — да. Однако…

Он задумался, предчувствуя какую-то интригу. Интриг и подковёрной возни Горчаков не любил, хотя, будучи трезвым политиком, сознавал неизбежность того и другого. Не раз случалось, что партнёры по ОКС пытались использовать их для решения внутренних проблем, поддержки падавшего рейтинга или в качестве дубины, которой можно пригрозить оппозиции. Создание же Объединённых Космических Сил преследовало иные цели — две явные, а также третью, которая официально не упоминалась, но всем была понятна. Во-первых, укреплялся союз Европы, российской Евразии и Северной Америки, а совместное развитие военно-космических технологий сулило фантастические перспективы — что и оправдалось в последние десятилетия. Термоядерный привод, сверхпрочные материалы и супернадежная электроника позволили создать корабли, оперирующие в пределах Солнечной системы, частично колонизировать Марс и добраться до сокровищ астероидного пояса. В этом заключалась первая цель, а вторая, которую пропагандировали ещё более широко, была связана с космической безопасностью, с защитой Земли от комет, метеоритов и солнечных вспышек.

Что до третьей цели, то она состояла в глобальном господстве над Землёй. Боевые орбитальные платформы и лунные базы для этого не годились, будучи отличными мишенями для ракет Китая, Кореи, Пакистана и прочих неблагонадёжных соседей по планете. Собственно, та же Поднебесная могла развесить десятки таких платформ, и в результате перестрелок с ними озоновый экран был бы необратимо повреждён, а атмосфера заражена радиацией. Столь же непростой проблемой являлась борьба с террористами, сепаратистами, религиозными фанатиками и наркодельцами. Наземные операции против них сопровождались большими потерями, ожесточали население санируемых территорий и требовали недель, если не месяцев и лет. Это позволяло преступным элементам подготовиться к обороне, либо рассеяться среди гражданских лиц, либо наносить упреждающие удары, которые становились всё болезненнее, так как прогресс двигался вперёд, тяжёлое оружие превращалось в ручное, ручное — в карманное, а капсула с ядом или вирулентным штаммом могла обезлюдить миллионный город. Против этих вызовов нового века были бессильны спецслужбы, армии и отряды коммандос — слишком медлительные, неповоротливые, а главное, сражавшиеся с врагом на равных, грудь о грудь и штык к штыку. Тут были нужны глобально превосходящая сила и такая мобильность, чтоб злоумышленник знал: он будет найден и уничтожен не через месяц, не через день, а через тридцать минут.

К этому дело и шло: заатмосферные корабли, летающие крепости с мощным оружием, истребителями, танками и командами десанта могли ударить с орбиты с быстротой молнии. Могли разглядеть на Земле зажжённую спичку, взять на борт сомнительный авиалайнер, вморозить в лёд морское судно, залить пещеры и джунгли газом умиротворения, вскрыть лазером подземные ходы или спалить плантацию мака. Треть столетия назад, в эпоху первых адмиралов Янга, Робена и Ильина, на это требовалась пара часов; теперь корабль на боевом дежурстве реагировал вчетверо быстрее.

Обычно эти задачи выполнял Первый флот, базировавшийся на Луне, хотя корабли Второго и Третьего тоже привлекались к карательным операциям. Второй флот дислоцировался на Марсе, и его считали резервным; как правило, он обслуживал исследовательский корпус ОКС и разнообразные научные экспедиции, самой дальней из которых стал многолетний поход к облаку Оорта[26]. Наиболее мощным и подвижным являлся Третий флот, имевший базы на Меркурии и в Поясе Астероидов; его задача состояла в контроле над Солнечной системой, инспекции рудников и космических станций и оказании помощи терпящим бедствие. По этим причинам Третий флот был рассредоточен в пространстве, и его боевые эскадры — тяжёлый рейдер с двумя-тремя фрегатами или средними крейсерами — могли находиться на больших расстояниях друг от друга. Каких конкретно, Горчаков не знал.

Бросив сигарету в щель утилизатора, он произнёс:

— Чтобы собрать названные вами корабли, потребуется время. Думаю, от нескольких дней до двух недель. Кроме того, подобный план может вызвать недоумение — и в Совбезе, и в штабе ОКС. Я не уверен, что смогу продавить вашу идею.

— Отчего же?

— Уж больно экстравагантны измышления этого Тлуме… Но если даже согласиться с ними и отправить корабли, есть более оптимальный вариант. Даже два. — Горчаков протёр очки, налил кофе, вдохнул его приятный аромат и продолжил: — Координаты и траектория пришельца нам неизвестны, но предположим, что он двигается от Юпитера к Земле, как утверждают в прессе. Тогда, если он всё ещё за орбитой Марса, его перехватит Второй флот, а если приближается к нам, то Первый. Основные силы этих флотов сосредоточены на крупных базах, а не разбросаны по всей Системе. Отсюда очевидный вывод: это операция Чавеса или Хейли, а не Тимохина.

— В том случае, если начинать её немедленно, — заметил Асадин. — Но мы не будем торопиться. Дадим Тимохину время — скажем, три-четыре дня — на передислокацию эскадр. Так, чтобы в нужный момент у него под рукой было крупное соединение, причём в подходящей позиции. Где именно, за марсианской орбитой или ближе к Земле, Тимохину виднее, на то он и адмирал! — Послышался сухой смешок, будто стукнули пальцем по жести. — Разумная тактика, Борис Сергеевич?

— Вполне. Только учтите, что моё влияние Тимохина и на Совбез не беспредельно.

— Это я понимаю. Надеюсь, Совет Безопасности не станет возражать против манёвров Третьего флота? Обговорите этот вопрос с коллегами и вызывайте Тимохина. Решению Совбеза он подчинится.

Горчаков отпил кофе и одобрительно кивнул — напиток был в меру горячим и крепким. Как раз таким, чтобы поддержать в бессонную ночь.

— Один вопрос, Владлен Юрьевич… Возможно, вы подскажете мне какие-то веские доводы? Не для Совбеза, для Тимохина.

Асадин вздохнул. В дешифраторе этот звук превратился в протяжный хрип.

— Выборы на носу, Борис Сергеевич. Забота о безопасности Земли повысит шансы президента. Если там что-то действительно есть… там, в пустоте… какие бы беды или радости оно нам ни сулило, это поворотный момент в истории цивилизации. В такие моменты лидеров не меняют.

— А если там, — Горчаков машинально посмотрел вверх, — ничего нет?

— Тогда мы ничего не выиграем, но и не проиграем.

— Кроме денег. Переброска четырёх рейдеров с сопровождающими кораблями — дорогая операция.

— Ничего-ничего. Во-первых, Союз финансирует двадцать три процента расходов ОКС, а во-вторых, манёвры поддерживают боевой дух армии. Полагаю, этих доводов для Совбеза хватит.

* * *

Дом стоял на окраине Брюсселя, за каналом Маасдам. Добротная постройка начала века: железобетонные стены обшиты снаружи тёмно-серым пластиком, изнутри — дубовыми панелями, мощные перекрытия пола и потолка, кровля из прочной керамики, армированной стальной сеткой. Дом был одноэтажным, но при нём имелся подвал, в котором прежние хозяева устроили детскую. У него детей не было. При всём желании он не сумел бы их завести — ни здесь, ни в ином месте. Но на Земле он пробыл достаточный срок, чтобы воспринять концепцию роста живого существа и его метаморфозы из крохотного комочка нерассуждающей плоти в разумное создание. Более того, дети казались ему понятнее и ближе, так как физиологические перемены у них шли быстрее. Разумеется, не с такой скоростью, как у него, но много, много стремительнее, чем у взрослых особей.

Он не тронул детскую, оставил мягкий пол и стены, расписанные пейзажами волшебных королевств, в которых обитали забавные зверюшки, чем-то похожие на спольдеров, вторую разумную расу его мира. Помещение было пустым, темноватым и просторным, а он любил простор и лучше всего себя чувствовал на стадионах и в больших концертных залах. Хотя вполне привык к обычаю людей прятаться в маленькие каморки, заставленные мебелью и массой устройств, вопивших на все голоса. Он легко приспосабливался к любым обстоятельствам и выглядел как человек, но человеком не был.

Сейчас он лежал на полу и смотрел на шарик, висевший у самого его лица. Внешне этот крохотный сфероид являлся точным подобием каффа, соединявшего пришельцев с Кораблём, но был настроен на мозг земного человека. Помимо связи у шарика имелись и другие функции, но он сомневался, что их удастся реализовать. Это зависело от ментальной мощи разума, чем люди похвастать не могли — в конце концов они слезли с деревьев так недавно!

Бино фаата Третьей Фазы были старше и опытнее, хотя и похожи на местных потомков антропоидов. Удивительно похожи, вплоть до возможности межвидового скрещивания, что могло сыграть с землянами дурную шутку — ведь физиологическое сходство не означало адекватности психики и общественной структуры. Фаата наверняка это учитывали и собирали информацию; не приходилось сомневаться, что из пленников они выжмут всё, всё до последнего бита, нейрона и генома. Впрочем, как показал пространственный зондаж, один из пленников ещё находился в активной фазе и мог влиять на ситуацию. Конечно, если вовремя получит кафф и сообразит, что с ним делать.

Он лежал неподвижно, собирая силы и глядя на паривший в воздухе шарик. Его не удивляло, что бино фаата, столь похожие на землян, воспринимаются им как пришельцы, вторгнувшиеся в обитель человечества. Чужаки, пришельцы, инопланетяне… Сколько раз он повторял эти слова в последние дни, убеждая тупоголовых и недоверчивых! Но дело не в словах и даже не в том, что он считал себя отчасти человеком. Ситуация была намного проще! Ему не хотелось когда-нибудь увидеть, как боевые корабли фаата подбираются к его родному миру.

Нужно обуздать их экспансию, как это делают с сильмарри, лльяно и другими расами, слишком агрессивными и претендующими на галактическое господство. Обуздать или хотя бы не позволить прикоснуться к артефактам Древних. Где-то их остановить… Так почему бы не здесь?

Он сосредоточился и сделал первую попытку. Неудачно! Его дисторсионный импульс увяз в хаосе квантовой пены[27] и не сумел её преодолеть. Слишком большое расстояние… Здесь, на Земле, он мог мгновенно переместиться в любую точку или перебросить массу в несколько десятков килограммов, но лишь на дистанции, сравнимые с размерами планеты. Корабль фаата был ещё далеко, между орбитой Марса и Поясом Астероидов; придётся напрячься, чтобы заслать туда крохотный кафф. В принципе можно подождать — так или иначе Корабль идёт к Земле, и с каждым днём пространственный прокол требует меньше усилий. Но будет ли пленник в живых через день? Или через два? Кто мог сказать!

Пока он его чувствовал сквозь разделяющую их бездну. Ощущал его гнев и решимость, недоумение и одиночество, порой — растерянность и страх… Эти чувства были сильными и служили маяком для переброски каффа. Крепкий попался экземпляр!

Удачно, что взяли его с боевого крейсера, что этот крейсер, словно волей провидения, встал на пути Корабля. В сущности, флуктуация, как квантовая пена, мелкое событие, но от него зависит жизнь расы. В ином варианте бино фаата взяли бы пленных на Марсе, на астероидах или на транспортном судне, и люди были бы случайные — администраторы, строители, шахтёры… Быстро бы сломались, что с каффом, что без каффа. А этот десантник…

Он снова напрягся, глядя на шарик и мысленно пробиваясь к пленнику. Он делал это опять и опять, пока под тёмным сводом комнаты не полыхнула молния и не раздался резкий хлопок воздуха.

Кафф исчез, и он в изнеможении закрыл глаза.

Глава 8

Неподалёку от орбиты Марса

— Что это? — спросила Йо. — Зачем контейнер опустили в яму?

Такие вопросы за прошедшие дни — вернее, циклы, которыми измерялось время на корабле, — она задавала сотни раз. Что это? Зачем? Почему? С какой целью?.. Вопросы говорили о многом. Литвин уже понимал, что чужаки хотят разобраться в хаосе передач, в звуках и образах, что приходили с Земли, Луны и Марса. Уровень научных знаний и технологии, связь и транспорт, сооружения в космосе и на планетах их как будто не интересовали, или скорее всё это было ясно без комментариев. Не возникало проблем и с такими реалиями, как война и мир, применение силы и власти, экспансия человечества в космос, технический прогресс. То, что объяснялось законами логики и, очевидно, имело эквивалент в обществе пришельцев, они понимали без труда; неясное и смутное лежало в сфере чувств, иррациональности человеческой души и порождаемых ею противоречиях. Ряд важных атрибутов земной культуры, таких, как религия, секс, искусство, юмор, чувства привязанности и любви, казались им странными, непостижимыми или необязательными для разумного существа. Они, несомненно, были прагматиками, и прагматизм, забота о выживании расы, ментальная связь друг с другом и с Кораблём сплачивали их гораздо сильнее, чем людей.

— Что это? — повторила Йо.

Они сидели на полу в отсеке, служившем Литвину узилищем. Вверху вместо купола терминала сияло лазурное небо, а под ним плыли голографические картины: тёмно-зелёные свечи кипарисов, шоссе с кортежем автомашин, плиты с высеченными датами и именами, толпа у прямоугольной ямы и гроб, который спускали туда на канатах. Похоже, хоронили важную персону: толпа была большой, играл оркестр, а у могилы суетились трое в долгополых рясах.

— Это кладбище, — сказал Литвин. — Здесь хоронят умерших. Контейнер — гроб, а в нём — покойник. Обычаи разные: иногда закапывают в землю, иногда сжигают. Если бы я погиб, меня сожгли бы в реакторе, а прах развеяли в пространстве. У астронавтов это называется уйти в Великую Пустоту.

Ему хотелось узнать про Макнил. Он видел её во время странствий по кораблю и убедился, что её всё ещё держат вместе со спящими женщинами. Зачем — Литвин не понимал. Вроде бы из двух пленных можно выжать больше информации, чем из одного… Но Макнил в их камеру не вернулась.

— Хоронят… — Кафф в тёмных волосах Йо замигал. — Теперь я понимаю. Когда-то, до Первого Затмения, у нас поступали так же: сжигали тела, а из золы, смешанной с глиной, делали… Нет термина. Очень давно это было. Ещё в материнском мире.

— А как поступают сейчас?

— Любая органика — источник для синтеза пищи.

— Экономные вы ребята, — пробормотал Литвин. — Значит, для синтеза пищи… А дальше что? Съели и забыли?

— Память о тхо не сохраняется. Деяния полностью разумных записаны в… Ты называешь это устройство компьютером.

— Я называю… А разве это не так?

Йо промолчала. Последние сутки они провели вдвоём, без Йегга — может быть, потому, что язык ей давался легче, и английским она владела практически свободно. Но всегда ли понимала смысл сказанного? Слова — не ментальная связь, слова лишь звуки, и то, что вкладывается в них, зависит от опыта и мироощущения собеседника. Скажем, слово «доверие»… Что понимали под ним Йо и Йегг? Что понимал Айве?.. Сам Литвин никакого доверия к посреднику Айве не испытывал, хотя считалось, что сделку они заключили. Ну, на войне как на войне: сначала обмануть, а потом — уничтожить. Конечно, если получится.

Он наклонился к женщине и произнёс:

— Что молчишь? Мы ведь договорились: ты — вопрос, я — вопрос, ты — ответ, я — ответ… Если сомневаешься, спроси у Айве.

— Иногда лучше не спрашивать слишком много, — сказала она, но шарик на её виске озарился светом. Пейзаж с кладбищем исчез, и вместо него возникли три неподвижные фигуры, похожие на три манекена: азиат, африканец и европеец. — Айве интересуется… — начала Йо, но Литвин замотал головой.

— Сначала мой вопрос, о компьютере. Это логическая машина или что-то другое?

Брови Йо приподнялись, губы дрогнули. Её черты уже не казались застывшей маской, но что было поводом к этим переменам, Литвин не знал — возможно, привыкнув к виду чужаков, он научился различать их мимику, возможно, Йо копировала выражение его лица. Сейчас она была так похожа на земную женщину! И этот запах… Запах просто опьянял.

— Машина мертва, а Корабль… Корабль отчасти живой. Квазиживой и квазиразумный. Лучше я не сумею объяснить, я тхо, а не фаата. Он живой, но не так, как ты или я, и он говорит с полностью разумными без всяких устройств. — Йо коснулась сферы каффа.

— Искусственный интеллект?

— Нет. Такое было в период Второй Фазы и кончилось очередным Затмением. Теперь разум Корабля не программируют, его выращивают и обучают. Но он растёт и учится быстрее нас.

— Это органическая структура? Белковая?

— Органическая, но не на основе углерода. Это вещество… этих созданий нашли в одном из Покинутых Миров. Там, где прежде обитали даскины.

— Кто?

— Старшая Раса, — тихо шепнула Йо. Её яркие губы побелели.

Всё интереснее и интереснее, подумал Литвин. Сотня вопросов вертелась у него на языке, в том числе и про Макнил, но сделка есть сделка. Вздохнув, он повернулся к трём голограммам-чучелам, застывшим посреди отсека, и произнёс:

— Спрашивай. Что интересует Айве?

— Статус этих созданий. Ты похож на одного из них, и на вашем корабле многие были такими же, из доминирующего вида. Но были и другие, с тёмной кожей, и двое светлых, но с узкими глазами.

Харуки, японец, третий навигатор, и Деннис Юэ, американец китайского происхождения, стрелок, автоматически отметил Литвин. Да будет им пространство пухом!

— Мнения посредников разошлись, — сказала Йо. — Есть несколько гипотез по поводу их внешности и функций.

— Было бы любопытно послушать.

— Посредник Эйд считает, что это ваши ограниченно разумные. Их внешность сформировали так, чтобы отличать от доминирующего вида. У Тийа другое мнение: он уверен, что они появились в результате генетических экспериментов или мутации. Может быть, на них повлияла экология вашего мира… Но Айве не согласен. Ему кажется, что это специализированные существа, что-то подобное кса и олкам.

«Новое слово», — отметил Литвин и спросил:

— Кто такие олки?

— Ты их видел. Они такие… — Йо метнула взгляд в сторону мембраны, за которой дежурил тролль-охранник. — Стражи-тхо, особая разновидность… — Сфера в её волосах заискрилась, и женщина вытянула руку к голографическим изображениям людей. — Айве говорит…

— Неважно, что говорит Айве. Он и его посредники ошиблись, это не мутанты и не искусственные создания. Люди, как и я. Вы ведь уже знаете, что на Земле есть много языков? — Йо кивнула; ещё один совсем человеческий жест. — Сколько языков, столько народов, принадлежащих к трём основным расам. Они возникли в процессе эволюции, самым естественным путём.

— Но вы так непохожи… — прошептала Йо.

— Он тоже не похож на тебя. — Литвин посмотрел на охранника.

— Это результат целенаправленного отбора. Но, кажется, у вас иначе… такой богатый генофонд… — Кафф замигал, и через несколько секунд женщина произнесла: — Айве доволен. Ценная информация.

— Если так, ответь: почему не возвращают Эби? Слишком долго она спит!

Он не успел опомниться, как случилось небывалое: кафф погас, Йо подставила узкую ладошку, шарик бесшумно упал в неё и скрылся в рукаве. Она придвинулась ближе, вытянула руку, коснулась щеки Литвина, заросшей тёмной колючей щетиной. Её пальцы были прохладными и нежными.

— Не спрашивай меня об этом. Ты никогда её не увидишь… Забудь, если не хочешь, чтобы жизнь твою прервали. Знание опасно!

— Так мы не договаривались… — начал Литвин, но женщина резко поднялась и шагнула к мембране. Её обтягивающее зеленоватое одеяние не скрывало ничего, и он с внезапным волнением увидел, как высоки и полны её груди, как гибок стан, как колышутся стройные бёдра. Щека ещё хранила память о её прикосновении.

Йо исчезла, а вслед за ней и равнодушный страж. Некоторое время Литвин сидел в ошеломлении, не пытаясь привести в порядок чувства. Мысль его кружила, будто птица над гнездом; он думал о словах Йо, о спящей где-то Эби и собственной судьбе. Ему удалось столь многое узнать! Конечно, не в деталях, но всё же, всё же… Может быть, кроме людей и фаата в Галактике есть и другие разумные расы? Эти даскины, которых упомянула Йо… и что-то ещё, что-то важное, но не связанное с её намёком на опасность знания…

Он успокоился и сразу вспомнил. «Жаворонок»! Точно, «Жаворонок»! Йо сказала: на вашем корабле многие были такими же… Значит, крейсер не брошен в пространстве, он здесь! Хранится в каком-нибудь трюме этой межзвёздной посудины, разбитый, изувеченный, полный мёртвых тел… Зачем его бросать? Погибший крейсер в смысле информации — ценная добыча!

Найти бы его, подумал Литвин. Может, что-то сохранилось, «гриф», таракан или хотя бы боевой скафандр… А лучше — реактор! Если дестабилизировать магнитные ловушки, лихо рванёт! Отличный способ уравнять шансы в переговорах с Айве и его компанией!

Нахмурившись, он повернулся к мембране и мрачно осмотрел её. Пустые мечты… Из клетки не выбраться, крейсер не отыскать… Как его найдёшь в этом огромном лабиринте, где сотни палуб и тысячи отсеков? Где коридоры перекрыты, транспортных линий до черта, а компьютер, эта квазиразумная тварь, наверняка контролирует перемещения…

Что-то давило в голень сквозь ткань комбинезона. Не поднимаясь, Литвин пошарил под коленом, нащупал что-то маленькое, гладкое, вытащил, поднёс к глазам. На его ладони лежал шарик диаметром сантиметра полтора, крохотный сфероид, похожий на идеально круглую жемчужину. Секунды три или четыре он смотрел на это чудо, потом стиснул его в кулаке, словно желая скрыть от всевидящего ока компьютера. Голова у него кружилась, и запах, сладкий запах Йо щекотал ноздри.

Кафф! Ключ, интерфейс! Её подарок! Хочет помочь? Или это лишь хитрая уловка? Кто-то желает покопаться у него в мозгах?

Лицо Коркорана возникло перед Литвиным: глаза блуждают, уголок рта подёргивается, струйка слюны течёт по подбородку. Жуткое зрелище! Лучше уж попасть под собственные свомы, как бедняга Родригес! Он вспомнил молитву Рихарда и, хоть не верил ни в бога, ни в дьявола, неумело перекрестился.

— Господи, спаси и пронеси! Вернусь в Смоленск, свечку поставлю в соборе. Клянусь реактором!

Поднял руку и приложил шарик к левому виску. Сфероид будто прилип к коже. Прошла минута, другая, третья, но ничего не происходило. Затем…

* * *

Пространство отсека словно раздвинулось, развернулось сразу в сотне измерений. Литвин всё ещё пребывал в похожем на гантель отсеке и в то же время находился вне его; гигантское тело, объединившееся с ним, простиралось вверх, вниз, во все стороны, и было оно подобно паутине с бесчисленным множеством нитей, тянувшихся к каждой точке Корабля: к каждому датчику, терминалу, эффектору, к двигателям и прозрачной сфере с изображениями звёзд, к внешней обшивке, за которой сияли те же звёзды, только безмерно далёкие. Тысячи нитей вели к тысячам глаз, позволяя одновременно увидеть тысячи разных картин: лифты, проходы, транспортные капсулы, отсеки причудливой формы, просторные трюмы, пустые или забитые странными машинами, залы с повисшими в невесомости людьми и другие помещения, в которых передвигались чужие в ярких обтягивающих одеждах, делали что-то непонятное, парили в воздухе около спиральных и трубчатых, затянутых белым туманом конструкций, связанные с ними сетью проводов. Удивительным образом эти картины не пересекались и не накладывались друг на друга, существуя как бы в отдельных окнах, сложенных в мозаичное панно — не плоское, но объёмное, многогранное, словно око стрекозы. Литвин разглядел огромную шахту гиперсветового конвертера, тороидальные двигатели для внутрисистемных полётов и что-то напоминавшее толстые угловатые шипы, выступавшие из корпуса ряд за рядом по всей наружной поверхности. Внутри тоже нашлось много любопытного, такого, чего он не видел прежде на схеме Корабля, — к примеру, два цилиндрических тоннеля, таких же гигантских, как шахта конвертера, и проходивших по обе стороны от него. Возможно, то были резервные энергетические установки; в них виднелись массивные кольца из таких же шипов, как на внешнем корпусе.

Эти видения так зачаровали Литвина, что он не сразу уловил чьё-то присутствие. Чувство было непривычным, даже пугающим; он не слышал ни шороха, ни звука, не видел ничего, кроме мозаики пёстрых картин, но уже не сомневался, что в этом царстве молчания и тишины он не одинок. Затаив дыхание, он потянулся к этому разуму и вдруг обнаружил, что разумов много: одни перемещались в окнах-картинках или, погруженные в т’хами, дремлющие, присутствовали в них едва заметной тенью; другие, неподвижные, но ощущаемые более явно, гнездились в узлах огромной паутины. Первые, как чудилось ему, принадлежали людям и ускользали от контакта, точно песчинки в бурной воде, но с неподвижными он мог соприкоснуться. Эти разумы были различны: крупные — в точках интенсивного ветвления, с пучками расходящихся короной нитей, те, что поменьше, — в простых пересечениях. Вскоре Литвин сообразил, что перед ним нервная система Корабля, множество центров, соединённых линиями связи. Самый большой из них лежал под сферой с изображениями звёзд — вероятно, навигационным прибором, таким же, как земные АНК.

Он потянулся к этому устройству, и нужная ячейка мозаики сразу раздвинулась, открывая полутёмный зал с невидимым, но, вероятно, очень высоким сводом. На его периферии маячили ниши с замершими в них человеческими фигурками, то ли облачёнными в плащи, то ли завёрнутыми в слабо мерцавшую плёнку. Коммутационные порты, что-то вроде коконов в «грифах», решил Литвин, сосредоточившись на центральном возвышении. Там, над плоским чёрным диском, висела сфера диаметром метра полтора, и около неё парили в воздухе три человека. Одного он сразу узнал — Йата, клюворотый Столп Порядка; двое других были, видимо, его помощниками. Их руки метались над сферой, и, в такт движениям, в её глубине проскакивали искры. «Прокладывают курс?..» — подумал Литвин, и эта мысль вдруг отозвалась чёткой уверенностью в том, что он не ошибся.

Пришедшее утверждение было таким же ясным, как если бы ему сказали «да». Собственно, оно превратилось в слово, но суть метаморфозы он не уловил — может быть, мысль стала словом под действием извне или его разум, привыкший оперировать словами, выбрал адекватное понятие. Вздрогнув, Литвин стиснул челюсти и, запрокинув голову, всмотрелся в тёмный потолочный купол.

«Ты слушаешь меня?» — беззвучно молвил он, и в голове отчётливо отозвалось:

«Сслушаю-ccь…»

«Кто ты? Компьютер?»

«Нет. Кваззиживой Коррабль… кваззиживой, кваззиразумный… — И снова, будто бы тише: — Корабль… Корабль…»

Этот голос, бесплотный и звучавший лишь в сознании, был совсем не похож на прежнее хриплое карканье и оттого казался ещё ужаснее. Ошеломлённый, Литвин скорчился на полу. Потрясение, испытанное им сейчас, было гораздо большим, чем в первую встречу с бино фаата. Конечно, они прилетели со звёзд, но данный факт лишь подтверждал их способность мыслить, говорить и действовать, как полагается людям или существам иного, пусть непривычного облика, но безусловно живым, разумным и обладающим индивидуальностью. Их появление не относилось к сфере чудес, тогда как телепатическое общение с предметами (с чайником, столом или компьютером — без разницы) мнилось пугающим волшебством. Тем более если компьютер утверждает, что он нечто большее — квазиживой и квазиразумный Корабль…

Но это, похоже, было истиной. Не в силах догадаться, откуда пришло такое знание, Литвин, однако, понял, что перед ним не хитрая программа, одушевлявшая мириады электронных модулей, не мёртвый предмет, но существо.

Невероятно! Удивительно и страшно!

Он потянулся к виску, чтобы сбросить кафф, но его рука застыла на половине дороги. Лишиться последнего шанса? Глупо и непростительно! Кажется, подарок Йо всё-таки не был троянским конём, и, значит, стоило его использовать. Выбраться из этой камеры и затеряться в чреве Корабля, найти Макнил, найти разбитый «Жаворонок»… Возможно, раздобыть оружие… Иных вариантов он не видел.

«Корабль, — позвал он. — Корабль!» — И получил знакомый отклик:

«Сслушаю-ccь…»

Слушаю или слушаюсь? Это предстояло проверить. Быстро, пока не засекли переговоры с этим странным существом.

«Твои хозяева знают о нашем контакте?»

«Хозяева — неподходящий термин. Правильный — симбионты. — Пауза, затем вопрос: — Информировать их необязательно?»

«Необязательно. — Привычка к чётким формулировкам в общении с компьютером взяла своё, и Литвин добавил: — Прими команду: никого не информировать об установленном со мной контакте».

«Принято».

«Ты можешь раскрыть мембрану в этом отсеке?»

«Нет необходимости. С каффом нет препятствий для передвижения».

Ключ, вспомнил Литвин, не только интерфейс, но ещё и ключ. Усевшись поудобнее, он задал следующий вопрос:

«Где „Жаворонок“? Тот повреждённый корабль, который ты взял на борт?»

«В полости, предназначенной для грузов».

«Как туда попасть?»

Вспыхнула многоцветная схема — такая же, какую он видел при посадке в капсулу. Несколько линий мигнули, обозначая маршрут.

«За отсеком — тамбур и коридор. Слева — порт транспортной линии».

«Далеко?»

«В земных мерах — семьдесят два с половиной метра».

Оттолкнувшись от упругого пола, Литвин встал и без колебаний направился к мембране. Теперь она была неощутима, как и другая, отделявшая дальнюю часть помещения от узкого зигзагообразного прохода. Миновав этот тамбур и преодолев ещё одну слабо мерцавшую завесу, он очутился в широком коридоре, тянувшемся, казалось, в никуда. Здесь он уже был во время первой вылазки с Йо и Йеггом, но тогда его вели в другую сторону — насколько помнилось, к гравитационной шахте. Этот лифт без дверей и кабин поднял их наверх, к тем залам, где за прозрачными стенами вращались хороводы огней и мерцали всполохи, подобные северному сиянию. По словам Йо, это работали установки, уточнявшие карту окрестностей Солнца — светимость и спектры звёзд, их массы и наличие планет. Литвин тогда подумал, что бино фаата пришли, быть может, с расстояния в сотни парсек, раз эта частица Галактики им незнакома. «Уточнить?..» — мелькнула мысль, но он отогнал любопытство. Были дела поважнее.

— Порт транспортной линии — слева, — пробормотал он и двинулся по безлюдному коридору. Глаз стрекозы со множеством картинок-окон маячил где-то в сознании, как смутный мираж. Стоило опустить веки, и он делался ярким и чётким — похоже, трансляция шла прямо в зрительный центр мозга. Это мешало, и Литвин, потянувшись мысленно к незримому собеседнику, велел: «Убрать визуальный ряд. Подскажешь, когда я доберусь до транспорта».

Ментальное изображение рассеялось, но чувство связи с огромным существом, в чьих недрах он сейчас блуждал, не покидало ни на миг. Это создание казалось Литвину чем-то вроде моллюска, обжившего прочную раковину, способную перемещаться в океане звёзд, туманностей и газовых облаков. Образ чудовищного моллюска преследовал его, но разум, таившийся в Корабле, не откликался — видимо, такие сложные ассоциации были ему непонятны.

— Квазиразумный, — произнёс Литвин, нарушив тишину в коридоре. — Квази — мнимый, ненастоящий… Определения, не подходящие к разуму. Разум либо есть, либо его нет — простая двоичная логика без всяких квази и псевдо. Что скажешь, приятель?

Ни подтверждения, ни отрицания. Вероятно, Корабль реагировал лишь на конкретные вопросы.

Он сделал около сотни шагов, когда в сознании возникло:

«Порт. Слева, в нише».

«А что с другой стороны?»

«Полость для адаптации тхо».

Но полости или какого-то зала Литвин не видел. Там был балкон без всяких следов ограждения, большой полукруглый уступ, нависший над пустым пространством и отделённый от коридора стеной с мерцающими мембранами. Он оглянулся, посмотрел на нишу с тёмным куполом потолка, затем хмыкнул и решительно двинулся к ближней мембране. Пустота за ней оказалась небом, но не похожим на земное — сверху струился зеленоватый свет, плыли кремовые и лиловые облака, сияло оранжевое светило и ещё одно, блеклое, призрачное, вроде Луны, встающей на вечернем небосклоне. Сделав несколько шагов, Литвин выглянул за край балкона. Под ним, метрах в пятнадцати или двадцати, лежала приветливая местность: склон холма, поросший коричневым мхом или низкой густой травой, речная излучина, что огибала возвышенность, а за ней, на горизонте, другие холмы и деревья, высаженные правильными кольцами. Между холмом и рекой, на ровном берегу, мелькали человеческие фигурки. Литвину показалось, что они подскакивают, прыгают, кувыркаются, напоминая стайку детей, резвящихся на природе. Но детьми они не были — он видел блестевшие в солнечном свете черепа, мощные загривки и плечи, покрытые бронёй мускулов.

«Корабль!»

«Слушаю».

«Что там происходит?»

«Адаптация тхо к естественным условиям».

Всматриваясь вниз, Литвин склонился над краем выступа.

«Там не просто тхо. Это охранники, да? Олки?»

«Олки, — подтвердил звучавший в сознании голос. — Тренировка в планетарной среде».

«Тренировка? С какой целью? Для чего они…»

Закончить вопрос ему не удалось. Свет внезапно мигнул, растаяли светила, холмы и деревья, берег реки и облака, и Литвин очутился на балконе, прилепившемся к внутренней поверхности огромного пустого цилиндра. На дне этой камеры столпилось человек пятьдесят, все нагие, мускулистые, безволосые; стояли и, задрав головы, смотрели на него. Потом что-то изменилось — он почувствовал, что становится лёгким, как воздушный шар, хотя понятие верха и низа ещё не исчезло. Уменьшили гравитацию, сообразил Литвин. Почему?

В следующий миг трое стражей, резко оттолкнувшись от пола, взмыли к его балкону. На них не было браслетов и доспехов, но и без этого снаряжения выглядели они внушительно, как и положено троллям: широкие бесстрастные лица, могучие плечи и руки, созданные, чтобы ломать и давить. Первый из них приземлился в шаге от Литвина, и тот, не дожидаясь, пока его схватят, стукнул противника в колено тяжёлым башмаком. Олк отлетел к стене, врезавшись в неё макушкой, Литвина по инерции отбросило к другой, но он, извернувшись в воздухе, встретил удар ногами. Борьба в невесомости или при малом тяготении была искусством тонким и коварным, которому не обучишь на Земле и даже на Луне; преподавали его на орбитальных базах ОКС и доводили до совершенства в Поясе Астероидов. Там любая инспекция рудника или другого предприятия могла завершиться пьяной разборкой, дракой в шахтёрском баре либо схваткой с контрабандистами. В шахтах, пещерах и штольнях танки и «грифы» были бесполезны, и дело решалось так, как в старину, ручным оружием и выучкой.

Выучка у Литвина была отличная. Едва над краем балкона возник второй противник, как он, подтолкнув его, припечатал затылком к стене, двинул коленом в промежность и сбросил вниз. Но третьего и последнего поймать не удалось; этот ловко притормозил, зацепившись ступнями о закраину балкона, и бросился в атаку. Странно, но он не пытался ударить, а схватил Литвина за руку и, будто клещами, стиснул бицепс. Мощь у него была немереная, но всё же Литвин чувствовал, что борется не со скалой, а с живым человеком. Двинув его по кисти, он сбросил захват чужака, сбил подножкой на пол, упёрся коленом в крестец и, ухватив за подбородок, потянул. Позвонки в такой позиции трещат, в глазах плывут кровавые круги, но тролль не поддавался.

— Железный у тебя хребет, приятель, — сквозь зубы выдохнул Литвин и нанёс удар в основание черепа. Олк захрипел, обмяк, и он швырнул его с балкона вниз. Затем, предвидя новую атаку, быстро отступил к мембране и просочился коридор.

Там, в глубине ниши, поджидала транспортная капсула. Она покачнулась под его весом, но тут же обрела устойчивость и, набирая скорость, ринулась вперёд. Замелькали, сливаясь в тёмную ленту, стены, Литвин вытер испарину со лба и облегчённо вздохнул. Потом осведомился:

— Погоня будет?

«Нет. Олки не могут попасть в верхний коридор».

— Почему?

«Не могут пройти сквозь мембрану без снаряжения».

«Какого ещё снаряжения?» — подумал Литвин и тут же получил ответ:

«Без усилителей физической активности».

«Браслетов?»

«Да. Это многофункциональные устройства. Не такие, как кафф, но тоже играют роль ключей».

— Будь эти парни при всей амуниции, плохо бы мне пришлось, — буркнул Литвин с угрюмой усмешкой. — Ну, а что теперь? Надеюсь, я никого не пришиб? Последний вроде бы чувств лишился… Живой или как?

«Летальных исходов нет. Хотя удар в нервный узел может быть причиной смерти».

— Что за узел? Где он расположен?

«Там, где череп сопрягается с позвонками шеи», — сообщил Корабль и умолк.

Уязвимая точка, сообразил Литвин, пытаясь вспомнить, прикрыто ли это место доспехом. Но так или иначе было понятно, что стражам в полной сбруе он не конкурент. Отчётливо вспоминалось, как он налетел на олка при посадке в капсулу — будто бы в камень уткнулся. Бей, не бей, а всё без пользы… Против лома нет приёма.

Крохотный экипаж стал плавно тормозить, затем остановился, и на повисшей в воздухе транспортной схеме вспыхнул огонёк. Верхние трюмы, решил Литвин, уже немного разбиравшийся в топологии Корабля. Эти полости лежали над трубой конвертера и двумя огромными шахтами, в которых, как ему казалось, были смонтированы энергетические установки. Под этой машинерией тоже тянулись километровой длины ангары — нижние трюмы, симметричные с верхними. Само собой, понятия низа и верха являлись условностью; судя по гравитационным лифтам, тут управляли тяготением локально, в каждой точке внутреннего пространства.

«Полость с разбитым кораблём — за выходной мембраной», — сообщил бесплотный голос, и Литвин, покинув капсулу, окунулся в беспросветный мрак.

«Надеюсь, здесь нет охранников, — мелькнула мысль, а вдогонку за ней другая: — Как бы олки с речного бережка не подняли тревогу… Ты можешь их успокоить?»

«Можно стереть воспоминания о случившемся».

Литвин замер на половине шага.

«Вот оно что! Ты манипулируешь человеческим сознанием? Памятью?»

«В допустимых пределах. Это не полностью разумные фаата, а олки, низшие из тхо. Всего лишь олки».

«Ты программируешь их разум?»

«Нет, этим занимаются фаата. — И после паузы: — Возможна лишь небольшая корректировка, незаметная для симбионтов».

«Что ж, действуй, — с этими словами Литвин зашагал в темноту, потом снова остановился. — Дай свет! Я ничего не вижу».

Вверху разлилось неяркое зарево, осветившее ангар. В его гигантском чреве «Жаворонок» выглядел точно небольшая блестящая пуля в цилиндрической консервной банке. Он лежал на днище, без посадочных опор, и это было признаком беды; ощущение усиливали вдавленные пластины обоих бортов, разбитые орудийные башни, чёрные оспины на серебристой броне и протянувшаяся меж ними сетка трещин. Удар летевших с космической скоростью ледяных частиц пришёлся наискось в верхнюю часть корпуса и смёл локаторы, антенны дальней связи, лазерные батареи и стабилизатор. Здесь, в трюме пришельца, разрушение завершилось: корма с реакторным отсеком исчезла, а в бортовой броне зияли огромные дыры. «Жаворонок», птица с огненным хвостом, парившая среди звёзд, был теперь мёртв, как древний динозавр.

— Срезали реактор, гады… взрывать нечего… — разочарованно пробормотал Литвин. Он обошёл корабль кругом и убедился, что ракеты, самое грозное оружие «Жаворонка», тоже исчезли, а истребители и «симы», танки-амфибии, торчавшие за треснувшими диафрагмами шлюзов, напоминают дуршлаги. Отражённый залп из свомов пронизал корабль насквозь, от рубки и палубы A до кормовых стабилизаторов. Расходимость пучка частиц была небольшой, летели они густо, и вряд ли на «Жаворонке» что-то уцелело.

Терзаемый горькими предчувствиями, Литвин забрался на борт через большую дыру, прошёл по тёмному коридору в рубку и остановился у кресла вахтенного. Тут должен был сидеть Жак Шеврез, а рядом с ним — пилоты… Кресло капитана позади, на небольшом возвышении; слева, у вычислительного блока, место Зайделя, навигатора, справа — связиста Сабо… Кроме них тут находились главный инженер, второй помощник и, быть может, другие офицеры, вызванные по тревоге. Литвин ожидал увидеть мёртвые тела, комбинезоны в пятнах крови, обломки костей в зияющих ранах… Однако ничего! Сумрак, царивший в отсеке, не скрывал картины разрушения, лопнувших экранов, развороченных пультов, изрешечённых кресел и переборок, треснувшей панели АНК. Но тел не было.

— Свет, — выкрикнул Литвин, — ещё света! Побольше!

Ослепительная точка вспыхнула над ним. Теперь он видел пятна крови на полу и обшивке кресел, даже целый кровавый поток, заливший панель вычислителя, но трупов по-прежнему не было. Ни Би Джея Кессиди, ни Шевреза, ни Прицци, ни Бондаренко, ни остальных. Только под креслом пилота валялся оторванный рукав с ещё светившейся полоской таймера.

Сопровождаемый ярким светлячком, он ринулся на шканцы, в коридор на палубе A, промчался, хрустя осколками пластика, мимо разбитых портретов прежней команды, поднялся по трапу и нырнул в распахнутый люк, ведущий к орудийной башне. По боевому расписанию тут было место четырёх стрелков: два оператора у свома, два у лазера. Никого! Лишь изувеченные пульты, разбитый колпак целеуказателя, а на полу и стенах — засохшая кровь.

Выбравшись из башни, Литвин постоял в проходе, уже не тёмном, а залитом светом и от того наводившем ещё большую тоску. Голограммы пилотов и десантников — те, у которых сохранились глаза, — смотрели на него с укоризной, будто требуя отчёта: что ж ты, парень, наш корабль проморгал! И корабль, и весь экипаж, и даже его останки, так что нечего флагом прикрыть и спустить в реактор… Да и реактора нет, а без него что за корабль! Так, лоханка, пробитая в паре миллионов мест… Кстати, собственным оружием…

Он скрипнул зубами и спросил:

— Меня ещё не ищут?

«Нет. Известно, что суточный ритм земных бино тегари требует сна. На сон отводится восемь часов. Прошло два и шесть десятых часа».

— Значит, считается, что я сплю? Хорошо! Время у нас есть… А что с олками, которые меня атаковали?

«Отправлены в т’хами, на отдых. Очнутся без воспоминаний о случившемся».

— Ещё лучше, — с мрачным видом промолвил Литвин. — А теперь скажи-ка мне, приятель, где мои камерады? На «Жаворонке» было больше сотни человек, и все они погибли. Где их тела?

«Использованы в качестве материала для исследований».

В голове Литвина будто реле щёлкнуло, включив внутреннее зрение. Окно-картинка приблизилось к нему, изображение выросло, превратилось в длинную шеренгу агрегатов с прозрачными ячейками, заполненными синеватым раствором. В них, окружённые иглами и многопалыми манипуляторами, плавали человеческие органы: печень, сердце, лёгочная ткань, яичники, почки. Эта анатомическая выставка уходила вдаль, одни ячейки-контейнеры сменялись другими, и в каждой что-то хранилось, а иногда и двигалось. Желудок, ухо, коленная чашечка, ступня, мочевой пузырь, зубы и образцы волос… Рука, отсечённая по локоть, торчала из гибкой трубы, пальцы безостановочно шевелились, сгибались, разгибались, и Литвин, оцепенев, пытался угадать, кому она принадлежит. В саркофагах, более длинных, чем ячейки, лежали безголовые туловища, ноги, очищенные скелеты и тела с зияющими ранами. Узнать людей не удавалось — лица и плоть были изуродованы, то ли ударом ледяных частиц, то ли безжалостным скальпелем хирурга.

Картина укрупнилась; теперь на него смотрели глаза — тёмные, серые, голубые, зеленоватые. Их было несколько десятков, и все они висели на тонких, словно волос, жгутиках зрительных нервов, тянувшихся куда-то вверх. Несколько блоков из самых крохотных ячеек занимали срезы тканей; ослепительные точки света скользили по ним, ощупывая с хозяйской бесцеремонностью. В неподвижных или вращавшихся с бешеной скоростью сосудах находились жидкости — кровь, лимфа и что-то ещё, мутное или прозрачное, бесцветное или с алым кровяным оттенком. Похоже, весь экипаж «Жаворонка» очутился здесь и, расфасованный по агрегатам чужаков, посвящал их в тайны, которые, быть может, открывать не стоило.

Литвин судорожно сглотнул.

— Разделали, как скотину… Зачем?

«Оптимальная стратегия, — пояснил Корабль. — Перед контактом с бино тегари необходимо их изучение. Физиологическое и психологическое. Для этого отбираются первичные образцы».

— Сами образцы не возражают? — Кулаки Литвина сжались, мышцы окаменели.

«Такова неизбежная цена понимания. Нужно изучить базовые белковые структуры, энергетический обмен, микрофлору, функционирование живого существа, его взаимосвязи со средой, питание, размножение и психику. Это облегчает контакт. Это позволяет выяснить, подходит ли новая природная среда для бино фаата».

— Ну и что же? Наша подходит? — глухо вымолвил Литвин, всматриваясь в чьё-то сердце. На коронарных артериях блестели металлические трубки, от них тянулись провода; сердце сжималось и расширялось, прогоняя синий раствор.

«Адекватна почти по всем биологическим параметрам».

— Раз так, придётся её защищать, — преодолев оцепенение, Литвин взмахнул рукой. — Убери-ка этот морг. Сейчас мы спустимся на палубу C к десантному арсеналу и поглядим, что там сохранилось. А после ты мне расскажешь о бино фаата, о дорогих твоих симбионтах. В подробностях! Про их физиологию и психику и прочие детали. Откуда пришли, зачем и какого дьявола им нужно. — Вдруг он яростно ощерился, потряс кулаками и буркнул: — Видел когда-нибудь небо в алмазах?

«Нет».

— Ну, ещё увидишь. Если я отсюда выберусь…

«Выбраться нельзя, — сообщил бестелесный собеседник. — Все первичные образцы подлежат уничтожению».

Глава 9

Между орбитами Земли и Марса и на Земле

Они уединились в глубокой нише, предназначенной для отдыха. Отсюда нельзя было различить горевших в сфере наблюдений огоньков, но мысленная связь с ней не терялась, как и с Теми, Кто Стоит У Сферы, и с пилотами-тхо, которые вели Корабль к обитаемому миру. Их тела слабо просвечивали сквозь контактную плёнку, разумы воспринимались крохотными пятнами в пересечениях ментальной паутины. Жизнь этих тхо была краткой, измерявшейся тысячью циклов, как у всякого ограниченно разумного, ставшего придатком Корабля. Но единство с ним и ощущение его гигантской мощи скрашивали участь пилотов.

— Пленник исчез, — произнёс Айве, сопроводив слова мысленным образом: крупный, похожий на олка бино тегари в просторной одежде. — Жаль. Я думал, он будет сотрудничать с нами. Ему не причиняли боли. Я даже согласился показать ему Корабль.

Этого пленника Йата помнил — первый из захваченных образцов, увиденный им в миг пробуждения. Действительно, крупный и наверняка агрессивный.

— Когда это случилось? — спросил Тийч, Держатель Связи. Он был молод и нетерпелив — родился в Новых Мирах, в то время как Айве, долгожитель, Говорящий С Бино Тегари, видел начало Третьей Фазы. В Связке, руководившей экспедицией, Тийч считался по рангу четвёртым и самым младшим. Но сейчас они совещались втроём — Кайа, Стратег, Хранитель Небес, пережидал туахху.

Посредник растянул губы, что было знаком раздражения.

— Точно не знаю. Жизненный ритм землян включает период беспамятства примерно каждые три четверти цикла. Это не т’хами, это естественный процесс, как у наших предков в Первой Фазе. В такие периоды мои помощники удалялись, и я не работал с образцом. Но, разумеется, он оставался под наблюдением Корабля.

Сказанное Айве уложилось в несколько звуков и мыслеформ. Звуки были первым слоем общения, состоявшим из слов, которым трудно подобрать ментальные эквиваленты, — таких, как ритм, процесс, период, цикл. Более конкретные понятия, касавшиеся землян, своих помощников или предков, Говорящий передавал визуально, чёткими яркими образами, сопровождая их при необходимости словом-определением. Но имелся ещё и третий слой, включавший чувства и эмоции — растерянность и гнев, с которыми Айве признавался в своём незнании, и адресованный Тийчу упрёк, когда был упомянут Корабль.

Несправедливый упрёк, решил Йата. В отличие от него самого, а также Посредника и Стратега Держатель не принимал решений; он являлся специалистом по ментальной связи с Кораблём и мог лишь объяснять и комментировать. В крайнем случае, давать советы.

Советы или хотя бы объяснения были сейчас необходимы — Йата понимал, что без помощи Корабля за ограждающую мембрану не проникнуть. Значит, пленник с ним связался. Не только связался, но даже использовал его, научившись имитировать нужные ментальные сигналы. Как? Следил за помощниками Айве?.. Это шло вразрез с первоначальными выводами Столпа Порядка.

— Я пытался вступить с ним в контакт. — Йата приложил пальцы ко лбу, затем сделал жест, означавший течение мысли. — Не вышло. В тот момент мне показалось, что эти бино тегари невосприимчивы к излучениям мозга. Ты, Айве, исследовал второго из них и пришёл к тому же выводу.

— Не совсем, Столп Порядка. Я выяснил, что мы не можем ментально общаться с ними — как напрямую, так и с помощью устройств, предназначенных для тхо. Но это может быть ловким обманом. Второй образец упорно сопротивлялся и в конце концов погиб.

— Тебя нелегко обмануть, Посредник, — произнёс Йата и получил в ответ эмоцию растерянности и сожаления. Соприкоснувшись с разумом Тийча, он спросил: — Может ли этот бино тегари влиять на сознание Корабля? И если может, то в какой степени?

— К этому способен каждый полностью разумный, но его влияние ограничено: с одной стороны, собственной ментальной силой, с другой — инстинктом самосохранения Корабля. Твой спектр мысленных воздействий очень широк, но даже ты, Столп Порядка, не заставишь Корабль умереть. Он не примет такую команду.

— Значит ли это, что сбежавший пленник не сумеет повредить нам?

— С помощью Корабля — безусловно. Для него доступны пища, информационный обмен, свободное перемещение — и, вероятно, всё. Ни один опасный приказ не будет выполнен.

Некоторое время Йата размышлял. Не было сомнений, что бино тегари заблокировал информацию о своём пребывании, а искать его в недрах Корабля, не зная точного адреса, — задача нелёгкая, даже безнадёжная. Правда, приказы Столпа Порядка считались приоритетными, но хватит ли их силы, чтобы нейтрализовать команду беглеца? Это зависело от соотношения ментальных потенциалов, а способности землян в этом смысле Айве, похоже, недооценил. В данных, что поступали с Земли сплошным потоком, были сообщения об индивидуумах с высокой чувствительностью, хотя Посредник относил их не к реальности, а к той неясной сфере, что называлась у землян искусством. Но вдруг?.. Вдруг Говорящий не отличил истину от выдумки?..

Он снова коснулся Тийча.

— Как найти сбежавшего? Если я дам Кораблю приказ…

Страх охватил Держателя, отозвавшись в сознании Йаты гулким звенящим ударом.

— Нет! Нет, Столп Порядка! Опасно ломать запреты силой! Корабль — не тхо, у него более тонкая организация. Конфликтующие команды могут нарушить баланс его разума. И тогда…

Объяснять, что будет тогда, не требовалось. Квазиразумные твари, наследие даскинов, были безобидны, пока не разрастались в более крупные особи, подключённые к эффекторам — оружию, двигателям, энергетическим установкам. При повреждённом управляющем звене всё это могло грозить опасностью, тем более страшной вдали от дома и во враждебном окружении. Однако живые квазиразумные, основа технологий Третьей Фазы, имели массу преимуществ перед мёртвыми машинами: простота воспроизводства, прямая ментальная связь, самовосстановление в случае аварий, долговечность и надёжность. Йата не хуже Тийча помнил главное условие надёжности: не отдавать противоречивых приказов.

— Хорошо, — сказал он, — я не буду вмешиваться. Ищи его сам. Так, чтобы не нарушить равновесие. У вас, Держателей, есть свои приёмы.

— Да, — согласился Тийч, и глаза его остекленели. Такой глубокий транс был доступен только Держателям. И пребывая в этом трансе, только они умели предохранить свою индивидуальность от полного слияния с Кораблём.

Йата мысленно заглянул в сферу наблюдений, принял информацию от Стоявших, затем повернулся к Айве:

— Мы за орбитой четвёртой планеты… как её здесь называют?.. Марс?.. Она уходит от нас, но я не стану гнаться за ней и не пошлю туда модули. Там маленькие колонии землян, и в астероидном поясе их не больше. Всем этим мы овладеем, достигнув Земли. Очень населённый мир… Сколько их, по твоей оценке?

— От семи до восьми миллиардов, — сказал Посредник. — Много больше, чем фаата и тхо на Новых Мирах. Плодовитая раса и в отличие от нас всегда готовая к размножению. Ценный материал.

— Ты уже знаешь достаточно, чтобы вступить в переговоры?

— Знаю их основной язык, знаю, как защититься от их болезней, и знаю многое другое. Не всё, но главное, Столп Порядка. Можешь снять экранирующее поле. Пусть они нас увидят.

— Я сделаю это через пару циклов. — Подумав об уничтоженном корабле сильмарри, Йата добавил: — Нужно торопиться, Говорящий. К тому моменту, когда вырастет очередное поколение, мы должны господствовать во всей Системе. А нас так немного… и наши кса не слишком плодовиты…

Айве расслабил губы, свесив их до подбородка. Это было знаком удовольствия.

— Имеются интересные возможности, Столп Порядка. Земляне похожи на нас, очень похожи, гораздо больше, чем аэры, трони или п’ата, — я говорю не только о внешнем сходстве, но и глубинном, генетическом. Разница есть, но мои помощники считают, что это преодолимо. Если мы выведем гибридную расу, то получим новых тхо, миллиарды тхо — слуг, воинов, работников. Это залог процветания Третьей Фазы и смерть её врагам.

Ощутив эмоциональный всплеск, Йата ответил ритуальными словами:

— Да будет так. Пусть не увидим мы снова мрака Затмения! — Потом произнёс: — Ты сказал, что знаешь о Земле не всё, но главное. Что же именно?

— Для нас это странно, Столп Порядка, почти непостижимо, но пленник помог разобраться. Они — не единое общество. Они разделены на группы, не понимающие языков друг друга, владеющие участками земной поверхности, не признающие центральной власти. Существует определённая иерархия этих групп, есть сильные и слабые, враждующие и вступившие в союз, и, разумеется, есть недовольные. Это очень древняя структура и очень устойчивая. Её определяют не только язык, обличье, территория, но и другие, ещё неясные факторы. Искусство, традиции, религия… Этому нет аналогов в нашей древней истории. Скажем, их религия, почитание всемогущих существ, что обитают за гранью Вселенной…

— Даскинов? — прервал Йата. — Они знают про артефакт на газовом гиганте?

— Нет, не уверен… Религия — это что-то другое, Столп Порядка. Я ведь сказал: в нашей истории нет аналогов. Они…

Так как не было привычных мыслеформ, объяснения Говорящего включали всё больше жестов и слов и становились всё более туманными. Вряд ли он сам до конца изучил все странности местных бино тегари, но главная мысль была понятна. Уловив её, Йата развёл руками и произнёс:

— Хватит. Мне ясно, что они борются за власть над своей планетой и звёздной системой. Так же, как мы боремся с сильмарри, лльяно и другими расами. Ты прав, Посредник, это можно использовать. Пообещать им многое… всё, чего желают те или иные группы… затем одних подавить, других поддержать… Это разъединит их окончательно.

— Вызовешь из т’хами Хранителя?

— Вызову. Пора.

Тийч очнулся. Глаза его блуждали, крупные капли пота выступили на висках.

— Я просмотрел карты термических полей. В этой области есть слабый тепловой источник. Единственный и почти неподвижный. — Развернув схему Корабля, Держатель ориентировал световую стрелку в одну из полостей-хранилищ. — Тут космический модуль землян… В нём кто-нибудь работает?

— Все работы завершены, — сказал Йата, в задумчивости глядя на схему. — Это пленник. Добрался к своему модулю… Я могу раскрыть эту полость и выбросить их в пространство. И бино тегари, и обломки его механизма.

Тийч забеспокоился.

— Не советую. Твоя команда пойдёт через разум Корабля, беглец попытается противодействовать, тоже на ментальном уровне… Борьба потенциалов может нарушить равновесие. Лучше пошли олков. Олков с пхотами.

— Пусть идут без пхотов и возьмут его живым, — добавил Айве.

— Он тебе ещё нужен? — спросил Йата. — А я полагаю, что лучше его уничтожить. У тебя ведь есть третий образец.

Посредник недовольно растянул губы.

— Самка, кса, и с ней я провожу особое исследование. А этот пленник мне необходим, чтобы…

— Лучше уничтожить, — оборвал его Столп Порядка. — Он контактирует с Кораблём, и мне это не нравится. Я приговорил!

Тийч и Айве одновременно согнули руки жестом покорности.

* * *

— Фосс! Где ты, Фосс? — ревел Анжелотти, вцепившись в подлокотники кресла и глядя на экран ти-ви. Крохотный микрофон подрагивал и вертелся у его губ, точно мошка, попавшая в струю вентилятора.

— На Огненной Земле, — послышалось в наушнике. Голос Гюнтера Фосса был едва различим на фоне грохота, шуршания и скрежета. Мнилось, что там, в другой половине мира, рушатся скалы под сотней отбойных молотков или Фосс вступил в поединок со стадом бульдозеров.

— Какого чёрта!.. Почему ты там? Почему не в Нью-Йорке? Слышишь, Фосс? Почему…

— Не орите, шеф, я слышу вас отлично. — Грохот отдалился — видимо, Фосс вошёл в помещение. — Раз вы отозвали меня из отпуска, я уж сам соображу, где мне быть и что делать.

— Во-первых, ты сам себя отозвал, — произнёс Анжелотти тоном ниже. — А во-вторых, в Нью-Йорке, в Бункере, сейчас выступает Сэм Клеменс. С внеочередным заявлением ОКС… Вот он у меня тут, на ти-ви… А ты где, сукин сын? На Огненной Земле? Верно или я что-то путаю?

— Не путаете. В Бункере Дик Страйзер. Сидит и слушает пустую болтовню.

— Дик Страйзер вовсе не Гюнтер Фосс. Не Дик Страйзер откопал этого Лю, не Дик тиснул два скандальных репортажа, не Дик — звезда «КосмоШпигеля»! Когда Клеменс открывает пасть, я хочу, чтобы рядом был мой лучший диггер. Ты, а не Страйзер!

— Шеф, я польщён. Не могу сдержать слёз умиления.

В наушнике так взревело, что Анжелотти подпрыгнул и с размаха шлёпнулся в кресло. Тут бы креслу и конец, если бы не титановый каркас.

— Что там у тебя, Гюнтер? Извержение вулкана?

— Нет, дюзы продувают.

Шеф «КосмоШпигеля» поперхнулся:

— К-какие дюзы?

— На адмиральском фрегате «Суздаль». — Теперь, превозмогая шум и грохот, во всю глотку орал Фосс. — Вы что, шеф, с Луны свалились или коктейлей перебрали? Я на чилийском астродроме ОКС, база «Огненная Земля»! Адмирал Тимохин, после консультаций в Совбезе, отбывает к Третьему флоту! Согласился дать эксклюзивное интервью, но только трём корреспондентам! По одному от каждого Пайщика! Здесь Медведев из «Огней Москвы», Линн из «Вашингтон пост» и я! Врубились?

— Мадонна миа! Что же ты сразу не сказал? — Анжелотти покосился на экран, где Сэм Клеменс, глава пресс-службы ОКС, что-то долдонил о манёврах Третьего флота, и отключил звук. — Ну, ты проныра, Гюнтер! Как ты подкатился к Тимохину? Кто помог? И сколько будет стоить?

— Помог Клеменс, и абсолютно бесплатно.

— Надо же! А я думал, он тебя недолюбливает.

— Просто ненавидит, но боится. Решил, что лучше меня удалить. Если я снова устрою в Бункере скандал, это будет стоить ему должности.

Грохот сделался тише, и Фосс быстро проговорил:

— Тимохин идёт к кораблю. Адъютанты нас зовут… предупреждают, что на каждого по три минуты… Адмирал хмурый, будто наелся в Нью-Йорке дерьма… Бегу, шеф!

Тишина в наушнике. Анжелотти довольно хрюкнул, вызвал секретаршу и велел подать мартини с двойной водкой. Поглядывая, как Мишель, изящно покачивая бёдрами, отмеряет спиртное, шеф «КосмоШпигеля» размышлял о путях, ведущих к успеху и удаче. Потом отхлебнул глоток из бокала и поманил девушку пальцем, похожим на сосиску.

— Не торопись, моя прелесть. Как ты думаешь, что нужно для успешной карьеры? Чтобы никто не обошёл, чтобы поиметь Фортуну первым и чтобы вслед тебе зубами лязгали от зависти?

Мишель повернулась, взметнув короткую юбочку, и, явно напрашиваясь на комплимент, продемонстрировала длинные стройные ножки. Но Анжелотти только поморщился:

— Не это, моя дорогая, не это. Скандальная репутация, вот что нужно! — Он опрокинул в рот коктейль и повторил: — Скандальная репутация!

* * *

Тимохин был мрачен. Сидя в адмиральском салоне «Суздаля», он с хмурым видом разглядывал панно, что украшало стену напротив: святой Георгий на белом коне, пронзающий дракона огненным копьём. Этот предмет искусства нравился ему гораздо меньше, чем крылатые львы на Лунной базе. От львов с ликами древних царей исходило величие, а тут дракон, косоглазый и жёлтый, явно перебрался из Поднебесной, что же до святого, то прототипом послужил Ильин, первый российский адмирал в штабной триаде ОКС. Этому явному подхалимажу насчитывалось три десятилетия; «Суздаль» был старым кораблём, разжалованным из лёгких крейсеров и не раз проходившим модернизацию. Но что бы с ним ни делали, панно оставалось неизменным.

А это неправильно, нужно в ногу со временем идти, думал Тимохин. Ильина российским президентом заменить, китайскую рептилию — пришельцем, да пострахолюднее! А вместо коняги будет он сам, адмирал Тимохин, в сбруе с бубенчиками и длинными ослиными ушами. Всё как есть, в соответствии с ситуацией…

Манёвры! Надо же, манёвры! Треть века без них обходились, даже слово такое забыли! Флот и десантный корпус не маневрируют, а трудятся! На Марсе, Меркурии, Венере и в Поясе Астероидов! А главное — на Земле. Бесконечные войны — Запад против Востока, нью-луддиты против мировых картелей, экотеррористы и Алый Джихад против всех… Боевые дежурства, инспекции, отлов контрабандистов, помощь терпящим бедствие… Плюс колонизация Марса, венерианские станции и рудники на астероидах… Не до манёвров!

Добро бы просто манёвры, а то — с целью противодействовать гипотетической инопланетной угрозе… Впрочем, Тимохин проглотил бы эту чушь, если бы не давление из родных палестин. Вот это неприятно! Вдвойне неприятно, что надавил Борис Горчаков, добрый знакомец, а в прошлом — сослуживец по Приамурской ракетной дивизии. Надавил, да ещё и напомнил, кому обязан адмирал Тимохин своей высокой должностью.

Как бы это не сделалось нормой — приурочивать действия флота к президентским выборам, подумал он. Янки с канадцами парни ушлые, могут взять пример… У них выборы через шестнадцать месяцев; надавят на Хейли и пошлют его завоёвывать Плутон с американской командой… А это опасно! Не только по причине траты сил и средств, но и потому, что разрушается единство Флота. Космические Силы — организация наднациональная, и нельзя их делить на русскую часть, американскую или, положим, франкспанскую… А Горчаков именно это и потребовал — собрать корабли с российским экипажем! «Сахалин» и «Памир» были в удобной позиции, на Церере, и тут Тимохин возразить не мог, а вот «Тайга» находилась по другую сторону Солнца и шла к Эросу, чтобы забрать специалистов из астероидной службы. «Тайгу» он отзывать не стал, включил в состав флотилии «Ланкастер», не информируя об этом Горчакова. И разумеется, не тронул «Барракуду», которая двигалась к Юпитеру — вернее, к месту, где планета находилась девять дней назад. В этой истории с манёврами и пришельцами была лишь одна разумная мысль: если «Барракуда» вдруг запросит помощи, добираться к ней недолго.

Он встал и заглянул в соседний отсек, где три навигатора, склонившись над световыми планшетами и компьютерами, рассчитывали курс. Не только «Суздаля», но крейсеров и их эскадр — их полагалось вывести прямо к точке рандеву, на расстояние 2,32 астрономической единицы от Солнца, по радиусу-вектору летевшей за марсианской орбитой «Барракуды». Вид работающих офицеров успокоил Тимохина, но, возвратившись в салон и поглядев на Георгия с драконом, он вновь ощутил отвращение к жизни.

Инопланетяне, дьявол! И всё пошло от этой вспышки у Юпитера! Джарвис, третий адъютант, докладывал, что на «Кеплере» её считают аппаратурным сбоем, но это, кажется, не устроило ни репортёров, ни политиков. Репортёров понять ещё можно, на сбое ничего не заработаешь, а вот политики удивили. Впрочем, не в первый раз.

Обычная шумиха, сказал Мяги, сойдёт на ноль в ближайшую неделю. А вместо того…

Тимохин скрипнул зубами, стараясь забыть о сослуживце Борисе, заседании Совбеза и последних минутах перед стартом. По настоятельной просьбе Горчакова он встретился с корреспондентами, только с тремя и на самое краткое время. С очевидной целью — намекнуть, кто больше всех радеет о безопасности Земли. Как ожидалось, этот вопрос был поднят московским репортёром, после чего янки из «Вашингтон пост» захотел узнать, верит ли адмирал в пришельцев. Тимохин отшутился. Третий в компании писак, тощий пронырливый тип, преподнёс сюрпризец — назвался Фоссом из «КосмоШпигеля», тем самым, который раскрутил историю. Видеть его хотелось не больше, чем лазер у виска, но пришлось сдержаться. Этот спросил о составе флотилии и, узнав, что в ней фрегат, три рейдера и восемь средних крейсеров, довольно хмыкнул, наклонился к Тимохину и прошептал:

— Не применяйте ракеты и свомы, адмирал, защитное поле их отбросит. Попробуйте вскрыть его лазерами, внезапным ударом на полной мощности. Но опасайтесь…

В тот момент Тимохин, сделав каменное лицо, развернулся, кивнул офицерам свиты и зашагал к трапу «Суздаля». Но дерзость Фосса не забылась. Острый у проныры язычок! И в смелости не откажешь — не всякий решится подшутить над адмиралом ОКС! К счастью, Фосс давал свои советы тихо, и офицеры ничего не слышали.

Или слышали?

Тимохин представил, как об издёвке репортёра начнут шушукаться по всем углам, от Лунной базы до Пояса Астероидов, и крепче стиснул челюсти. Настроение у него окончательно испортилось.

Глава 10

Вблизи орбиты Марса

В десантном арсенале Литвин провёл часа четыре. Тут хранилось вооружение для наземных операций и схваток в открытом космосе, вакуумные и боевые скафандры, ракетные движки и пищевые рационы, компактные энергоносители и пропасть всяких других приспособлений, от режущих нитей до самого мощного ручного оружия, метателей плазмы МП-36. Но стойки с лучемётами и игломётами, лазерами и остальным имуществом были похожи на решето, и собрать что-нибудь по-настоящему смертоносное, используя уцелевшие детали, никак не получалось. Наконец, чертыхнувшись, Литвин выбрал и пристегнул к запястью пуговицу-диск, настолько маленькую, что свомы её пощадили. В диске, скрученный тугой спиралью, таился мономолекулярный хлыст, страшное оружие, если уметь им пользоваться, однако пригодное лишь в ближнем бою, на расстоянии полуметра.

Затем он подступился к скафандрам. Вакуумные оказались безнадёжными, но боевые, хоть потерявшие герметичность, вполне годились — их экзоскелет из пластика был не таким уязвимым, как лучевое оружие и игломёты. Кроме того, их можно было разбирать и собирать практически без инструментов, заменяя пострадавшие шарниры в сочленениях, чем Литвин и занялся с маниакальным упорством. Хитрая головоломка! Но шаг за шагом из шестнадцати дефектных скафов ему удалось собрать один рабочий, хотя за скелетную планку левой голени и левое колено он бы ручаться не стал.

Нудное занятие не оставляло времени для размышлений, и это было хорошо. В сущности, Литвин уже вычеркнул себя из личного состава флота и вообще из списков живых; он больше не являлся самодостаточной ценностью как всякий человек, а был лишь хранителем уникальных сведений, необходимых людям. Всё, что он узнал и что ещё узнает, полагалось сберечь и передать, как эстафетную палочку в долгом забеге, и только после этого расстаться с жизнью. Он сидел в тесном отсеке арсенала, перебирал глухо шелестевшие скафандры, раскручивал и скручивал, и постепенно память о Смоленске, о Земле и других мирах, где довелось побывать, исчезала, таяла вместе с лицами товарищей и близких, будто что-то далёкое и совсем неважное в данный момент. Разумеется, это было не так, но предаваться воспоминаниям не стоило — они причиняли боль и отвлекали от работы.

Целые батареи к скафандру пришлось разыскивать в лучемётах, ракетных ранцах и остальном снаряжении. Набралось шесть; каждой хватало на восемь часов в боевом режиме или на двое суток в рабочем. Литвин вставил их в гнёзда на поясе, закрепил у бёдер контейнеры с пайком и дыхательной смесью, полюбовался скафом, пересчитал дыры в наплечниках и рукавах и решил, что ничего, сойдёт. Теперь разжиться бы информацией да выручить Макнил…

Внезапно усталость навалилась на него, шкафы и стойки арсенала с бесполезным оружием поплыли перед глазами, и даже яркий шарик света, висевший под потолком, будто бы померк. Литвин тяжело поднялся, прихватил скафандр и зашагал в свою каюту. Выдвинул койку, лёг, посмотрел направо, где было место Коркорана, вздохнул и отвернулся к стене. Нервное напряжение не отпускало его, не хотелось ни есть, ни пить, а только спать. Но сон не шёл.

— Корабль!

«Слушаю».

Губы едва шевелились, но он вспомнил, что говорить совсем необязательно. Однако думать тоже было нелегко.

«Меня ищут?»

«Ещё нет. Переводчик тхо придёт в отсек примерно через час».

«Кто придёт? Йо?»

«Нет. У неё наступает туахха».

Он послал безмолвный вопрос.

«Туахха — время повышенной эмоциональной активности, связанной с выделением половых гормонов, — пояснил Корабль. — Элемент жизненного цикла, приходящий каждые тридцать-сорок дней. Раньше в такие периоды бино фаата вступали в физический контакт с целью размножения».

«Раньше?..»

«В эпохи Первой и Второй Фазы и обоих Затмений».

Ему вспомнились слова Йо: «Запах… Запах означает, что я близка к периоду туахха». Похоже на выделение каких-то феромонов…

Литвин закрыл глаза. Так беседовать было легче.

«Как они размножаются теперь?»

«Искусственное осеменение. Физический контакт считается дикостью. Существует вид частично разумных самок, производящих потомство под строгим генетическим контролем».

«Кса?» — спросил Литвин, представив гигантский зал со множеством спящих женщин.

«Кса», — пришла мысль-подтверждение.

— Жалко сестричек по разуму, да и братишек тоже. Столько потеряли… — пробормотал Литвин. — Родригеса бы к ним… — Тут ему вспомнилось, что Родригес мёртв, и он замолк. Потом спросил, но уже не вслух, а мысленно: — «Что такое эти Фазы и Затмения? Что-то связанное с этапами прогресса и регресса?»

«Да. Первая Фаза, семьдесят веков древней письменной истории, закончилась глобальной катастрофой, когда были исчерпаны планетарные ресурсы. За три столетия Затмения упала численность разумных. Потом, в период Второй Фазы, её поддерживали на низком уровне искусственно, хотя сырьевая проблема была решена — появились транспорт на гравитационной тяге и возможность завозить сырьё с других планет. Однако была допущена ошибка — обеднён генетический фонд, что снова привело к Затмению. Очень быстро, за половину тысячелетия в земных мерах. Рождалось слишком мало лидеров и лиц, способных к творческой работе. Прогресс остановился».

Литвин сел, вытащил из ранца с пайком термос, сделал несколько глотков. Снова лёг.

«Дальше».

«Через несколько столетий вернулись экипажи первых межзвёздных кораблей. Очень больших, но несовершенных — они двигались в физическом пространстве и были подвержены временному парадоксу. У вас его называют…»

«…парадоксом Эйнштейна. Течение времени замедляется при скоростях, близких к скорости света».

«Да. Те, кто вернулся, принесли новый генетический материал и сведения о звёздных системах, подходящих для колонизации. Но существа на материнской планете были уже неспособны к этому. Вернувшиеся, имея преимущество в технологии, начали принудительную селекцию и вывели первые породы тхо. Вскоре у одной из звёзд был найден прототип и сконструирован дисторсионный двигатель. Это позволило…»

«Погоди, — подумал Литвин. — Что за прототип?»

Пауза, словно Корабль размышлял над вопросом. Затем:

«Прототип создания, с которым ты общаешься. Квазиразум. Симбионт. Новый фактор, положивший начало Третьей Фазе. Это позволило заселить обширное пространство в соседней ветви галактической спирали».

Литвин вздрогнул — под сомкнутыми веками вспышкой пламени во тьме возникла Галактика. Такого не видел ещё никто и никогда, ни один из живущих людей — звёздный остров был показан сверху, со стороны полюса и древних шаровых скоплений, приподнятых над плоскостью спирали. Ясно просматривались её витки: ближний к центру рукав Стрельца, затем рукав Ориона с золотистой точкой, обозначавшей Солнце, и, отделённый от него щелью в четыре тысячи парсек, рукав Персея. Там тоже мерцали звёзды, но не золотым, а ослепительно-белым светом, и три таких же огонька Литвин различил на самом краю ветви Ориона. Казалось, они находятся почти что рядом с Солнцем, но это было иллюзией, связанной с гигантскими масштабами Галактики. Видимо, от Солнца их отделяло двести-триста светолет.

«Белое — сектор бино фаата, — сообщил Корабль. — Их экспансия стремительна, и область, подвластная им, постоянно растёт. Они уже в среднем рукаве. Три точки на его границе — Новые Миры, заселённые недавно, сотню лет назад. Фаата опасаются…»

Беззвучный голос смолк, и Литвин внезапно ощутил уверенность, что Корабль ищет нужные слова. Такие, что были бы ему понятны. Он не торопил огромное существо; лежал с закрытыми глазами и любовался грозной красотой Вселенной.

«Они опасаются Затмения. Такого Затмения, когда восстановить потенциал их расы не удастся. Ни её численность, ни интеллект, ни технологию… Они боятся исчезнуть во тьме, как даскины, и этот страх ведёт их всё дальше и дальше. Они считают, что интенсивная экспансия снижает вероятность любых катастроф. Особенно теперь, когда они встретились с другими».

«С нами?» — спросил Литвин. Усталость брала своё, и он медленно погружался в дрёму.

«Нет. Вы ещё слишком слабы. Вы пока не представляете угрозы. В отличие от кайтов, лльяно, сильмарри, шада».

Спираль Галактики вдруг вспыхнула яркими красками. Повсюду кроме области ядра зажглись разноцветные пятнышки, похожие на осьминогов или причудливых медуз с ярко окрашенными куполами; их цвет постепенно бледнел и истончался к изрезанным краям и щупальцам, разбросанным вроде бы в хаотическом беспорядке. Алые, багровые, жёлтые, фиолетовые звёзды сияли на фоне бархатной тьмы, разделявшей их и прятавшей другие светила, чуть заметные искорки в океане мрака. Затем галактический диск дрогнул, начал поворачиваться, демонстрируя ребро и нижнюю часть, тоже заполненную пятнами-медузами, искрившимися, как гроздья рубинов, топазов, аметистов, изумрудов в сказочной пещере. Они были повсюду: пронзали или огибали тёмные туманности, захватывали сферические ассоциации звёзд, тянулись к Магеллановым Облакам, разбрасывали тонкие щупальца на сотни и сотни светолет.

«Зоны влияния различных рас, — пояснил Корабль. — Карта времён даскинов, ей миллионы лет, и многие цивилизации с тех пор угасли. Но более всеобъемлющих данных в масштабе Галактики не существует».

— Как их много… как много… — прошептал заворожённый Литвин. — Живая Галактика… а мы ничего, ничего не знали… я должен… должен рассказать…

Сон сморил его, и он уже не мог разобраться, где реальность, а где фантастические видения. Ему казалось, что он с кем-то беседует или спорит, и этот неведомый кто-то старается его предупредить, что мир огромен и совсем небезопасен, что обитатели звёзд не так уж расположены к земному человечеству и что не всякий из них признает полностью разумными ничтожных тварей, что мельтешат в окрестностях Солнца. В этом заключалась трагическая дилемма, которую Литвин великолепно понимал, но лишь во сне. С одной стороны, Галактика, полная жизни, населённая сотнями рас, способных одним щелчком прихлопнуть Землю, — и, как альтернатива этому, сонмы планет у мириадов звёзд, не породивших ничего живого, мёртвая пустота, вечное одиночество разума… Какой из этих вариантов предпочтительнее? Мир разумных чудищ или Вселенная, где, кроме людей, нет никого?

«Я бы всё же выбрал чудищ, — произнёс Литвин во сне. — Как-никак разумные — может, и договоримся… А если в Галактике не с кем словом перемолвиться, это совсем уж погано. Скука, тоска!» Его незримый оппонент выдавил усмешку, бесплотную, как у Чеширского кота. «Выбор сделан. Ну, посмотрим, что вас ждёт!»

Знакомая картина открылась перед ним: ряды прозрачных ячеек, полных синеватой жидкости, анатомический театр органов и рассечённых тел, рук и ног, безголовых туловищ, костей, очищенных от плоти, глаз, подвешенных на тонких нитях нервов… Во сне всё это было ещё ужаснее, так как на каждой ячейке имелась надпись, что кому принадлежит: левая ступня капитана Кессиди, сердце инженера Бондаренко, глаз энсина Сабо, тонкие женские пальцы лейтенанта Ильзы Трир, второго навигатора. Потом — её голова: бескровные губы, череп, лишённый волос, пустые глазницы, кожа, отсвечивающая синевой в растворе-консерванте.

«Твой выбор! — сообщил невидимый собеседник. — Всё ещё хочешь договориться с ними? Так погляди на это!»

Макнил. Она висела в той огромной полости, где спали кса, женщины пришельцев, и на первый взгляд казалось, что Эби в том же безмятежном забытьи, что и её соседки. Литвин, однако, понимал, что с ней случилось что-то страшное, нечто такое, что, быть может, хуже смерти. Он всматривался в её лицо, оглядывал гибкую тонкую фигурку, но никаких перемен не замечал. Впрочем, оба они находились во сне, и сон Литвина мог оказаться обманом: не Эби Макнил была перед ним, а только мираж, воспоминание о ней.

Внезапно, просочившись сквозь сонную одурь, его охватило ощущение тревоги. Он заворочался, потом открыл глаза и посмотрел на таймер, мерцавший на запястье. Семь шестнадцать… утро по времени «Жаворонка»… Он спал больше трёх часов и, несмотря на кошмары, чувствовал себя отдохнувшим.

Но что-то было не в порядке. Возможно, это ощущение пришло из снов? Из последнего сна, в котором привиделась Эби?

Он ощупал кафф, присосавшийся к виску, затем потянулся к скафандру, нашарил в пищевом контейнере тонизирующие таблетки, проглотил две, посидел, расслабившись и глядя на световой шарик у потолка. Память о кошмарных снах покинула его, но не забылось видение живой Галактики. Сколько же в ней космических рас! Сколько чудесного предстоит увидеть! И сколько опасностей и благ это сулит человечеству… Поистине кончилась одна эпоха и началась другая!

Он попытался сосредоточиться на этой мысли, но беспокойство не проходило.

«Корабль! Ты меня разбудил?»

«Да».

«Что случилось?»

«К этой полости двигаются олки. С ними пхот».

Литвин рывком поднялся и стал натягивать скафандр.

«Ты сообщил им, где меня искать? Ты, гниль болотная?»

«Нет. Эта информация под запретом. Команда выполняется, и противоречащих ей не поступило».

«Как же меня нашли?»

«По тепловому излучению. Один из Связки запросил термическую карту и просмотрел её».

Застегнув пояс, Литвин присел, потом поворочал руками, стиснул и разжал пальцы. В сочленениях вроде бы нигде не скрипело и не трещало.

«Что такое Связка? И что такое пхот?»

«Связка — симбионты, руководящие экспедицией. Пхот — животное. — Сделав паузу, Корабль пояснил: — Зверь-убийца».

«Здоровая тварюга? — поинтересовался Литвин, закрепив крохотный диск с хлыстом на тыльной стороне перчатки. Ответа не было, и он переспросил: — Зверь опасный?»

«Да. Его посылают, когда необходимо убивать».

— Кажется, Айве уже не нужны мои услуги, — буркнул Литвин и ринулся к ближайшей дыре в корабельной обшивке. — Сколько троллей сюда отправили? То есть сколько олков?

«Четверо движутся по главной магистрали, четверо — по вспомогательной. С ними пхот».

Вспыхнула схема, и Литвин уяснил, что главная магистраль — та, по которой он сюда добрался. Вторая линия выходила к другому концу трюма; несомненно, его собирались взять в клещи с двух сторон. Элементарная тактика, как раз для ограниченно разумных.

Протиснувшись в отверстие, он спрыгнул на пол и устремился к транспортной нише. Пластиковая броня скафандра привычно обтягивала спину и грудь и тихо шелестела, когда он касался перчаткой пояса или бедра. Световой шарик, посланец Корабля, летел за Литвиным, и его фигура отбрасывала длинную угловатую тень: вытянутый прямоугольник кирасы, подпиравшей широкие наплечники, а над ними — голова, упрятанная в шлем. Бежал он быстро и бесшумно, и тень плясала и корчилась у его ног.

«Корабль! Олки видят в темноте?»

«Плохо. Спектр и острота зрения у бино фаата примерно такие же, как у земных людей».

«Тогда убери свет», — распорядился Литвин и произнёс вслух: — Очки!

Тьма на миг ослепила его, потом выдвинулась пластинка инфракрасного визора, и он разглядел свои руки и тело, озарённые алым мерцанием. Больше ничего; в этом замкнутом пространстве стены, воздух и руины «Жаворонка» были нагреты до одинаковой температуры и виделись как равномерный розовый фон. Но он знал, что стоит у самого проёма ниши и что враги появятся через мгновение.

В глубине, за прозрачной мембраной, мелькнул неяркий отблеск, возникли контуры транспортной кабинки, а в ней — четыре массивных силуэта. Литвин коснулся подбородком клавиши, переключив скафандр в боевой режим, затем отставил левую руку и стиснул пальцы. Повинуясь этому движению, из диска с тихим шорохом выстрелила нить. С хлыстом полагалось обращаться осторожно, не задевая собственных конечностей: кости и плоть он резал не хуже лазерного луча, и даже скафандр не был от него защитой.

Первый олк прошёл сквозь мембрану, остановился и хрипло, отрывисто рявкнул — то ли «сас», то ли «ас». В руках у него была небольшая коробка — наверняка оружие, решил Литвин. Стремительно прыгнув вперёд, он взмахнул хлыстом, и незримая нить прошла между плечом и шеей, разрезав тело и доспехи до самого бедра. Олк покачнулся и безмолвно рухнул. Трое остальных со свистящим шипением — «асс-ии!.. с ас-ии!..» — выскочили из транспортной капсулы, и свет в ней тотчас погас.

Прикончить их полагалось без промедления — в дальнем конце трюма слышались шум, возня и вопли, и значит, второй отряд был уже здесь. «Трюм — километровой длины, — мелькнула мысль, — человек прибежит за три минуты, а зверь? Как минимум вдвое быстрее…»

Тролли вскинули оружие, Литвин бросился на пол, и воздух над его головой загудел. Атакующие не знали, где противник, стреляли в пустоту, но он отлично видел их крупные фигуры. Странно, но они продолжали кричать, выговаривая одно и то же слово: «асс» или «сас». До сих пор Литвину казалось, что олки молчаливы — может быть, вообще не способны общаться звуками. Видимо, это было не так.

Он вытянул левую руку, покатился по полу, хлестнул крайнего стража по ногам и, вскочив, добил ударом в висок. Бронированная перчатка раздробила череп, словно кувалда; усилие в боевом режиме было не меньше трёхсот килограммов. Спина другого тролля маячила перед Литвиным, и, вспомнив про уязвимую точку, он снова ударил — в нервный узел, прикрытый доспехом. Хрустнули позвонки, страж захрипел, стал оседать на пол, и тут последний противник навалился на Литвина. Оружия при нём не оказалось — то ли выронил, то ли намеренно бросил, опасаясь задеть товарища, — и кулаков он в ход не пускал, а пытался сломать предплечья и рёбра. Так бы и случилось, не будь на Литвине брони.

Шевельнув пальцем, он убрал режущую нить, опасаясь, что неосторожным движением заденет собственное бедро или колено. Напор олка стал чудовищным; вероятно, его браслеты-усилители были не менее эффективны, чем экзоскелет боевого скафандра. Он давил и давил, вжимая в рёбра локти Литвина, стискивая грудь, и его широкоскулое лицо маячило прямо у пластины визора. Пожалуй, он мог разбить драгоценный прибор ударом головы, если бы понял его назначение и разглядел, что противник в защитном шлеме. Но рисковать таким исходом не было нужды, как и устраивать долгий поединок. Не пытаясь разорвать захват, Литвин резко повернулся, и острый край наплечника перерезал олку горло.

Они свалились, как стояли — мёртвый страж, не разомкнувший хватки, и залитый кровью чужака Литвин. Олк лежал сверху; благодаря сопротивлению скафандра тело его казалось лёгким, хотя при восьми десятых «же» он весил, должно быть, больше центнера. Упираясь ладонями в скользкую от крови кирасу, Литвин начал приподнимать труп, как вдруг на них, на мёртвого и на живого, что-то обрушилось — гибкое, быстрое, тяжёлое. Когти сомкнулись на ноге Литвина, сминая коленный щиток, жуткая пасть, багрово-красная в пластине визора, нависла над ним, изогнулась длинная драконья шея, лязгнули клыки… Мертвец, однако, защитил его на долю мгновения — вполне достаточно, чтобы стиснуть кулак и выбросить нить. Он не смог как следует размахнуться, однако мономолекулярный хлыст не требовал больших усилий. Нить распорола шкуру твари под самой челюстью, но, вероятно, не дошла до горла — пхот отпрянул с пронзительным визгом, прыгнул в сторону и стал кататься по полу.

Литвин поднялся, потратил секунду, разглядывая зверя, то свивавшегося клубком, то бившего воздух когтистой лапой, и решил, что движения чудища слишком стремительны и приближаться просто так опасно. Он поднял труп, швырнул его пхоту, и когда тот вцепился в олка, придвинулся ближе и снёс хищнику голову. Шея у пхота была длинной, челюсти — как у аллигатора, но мех и яркое свечение в визоре доказывали, что это теплокровная тварь.

Отступив к остывавшему телу первого сражённого врага, Литвин пошарил вокруг и наткнулся на его оружие. Коробка не излучала тепла, и разглядеть её он не мог, только нащупал рукоять и спусковую клавишу с одной стороны и круглое отверстие диаметром в сантиметр — с другой. Ещё имелся рычажок, выдвинутый до упора, — пальцы коснулись гладкой головки и прорези, в которой он, вероятно, перемещался.

«Корабль! Что это?»

«Парализатор. Блокирует сигналы, поступающие от нейронов мозга в центральную нервную систему. Может вызвать обморок или убить».

«На каком расстоянии?»

«До сорока-пятидесяти метров».

«Лучевое оружие эффективнее».

«Разумеется. Но парализатор безопаснее. Кроме симбионтов, нельзя ничего повредить».

«Безопаснее для тебя? — спросил Литвин и, дождавшись подтверждения, поинтересовался: — Я могу им воспользоваться?»

«Нет. Это персональное оружие».

«Настроено на владельца?»

«Да».

«Ну, дьявол с ним! Обойдусь». — Литвин опустил коробку на грудь убитого и с осторожностью двинулся вперёд. Не совсем бесшумно — погнутый край щитка на колене тёрся о шарнир и слегка поскрипывал.

В визоре, медленно приближаясь, подрагивали четыре алые точки — стражи, ещё оставшиеся в живых. Пару секунд он раздумывал, не сесть ли в транспортную кабинку и не убраться ли из трюма, потом решил, что всякая работа должна быть доделана до конца. Точки тем временем выросли в крохотные фигурки и разделились: две шагали ему навстречу, две вообще исчезли — видимо, скрылись за корпусом «Жаворонка».

Звук в огромном трюме разносился далеко — визг умирающего пхота, шум схватки, крики олков… Что могли подумать эти четверо? Что беглец растерзан зверем? Что с ним покончили парализаторы соратников? Что он валяется у транспортного порта с переломленным хребтом? Или они вообще не думали, не изменяли планов и не пытались согласовать их с ситуацией? Теряясь в догадках, Литвин спросил:

«Они знают о гибели первой группы?»

«Вряд ли. Их способности к ментальной связи ограниченны».

«А слух? Они ведь слышали шум драки?»

«Они не размышляют, а действуют. Выполняют приказ».

«Вот как! Значит, они плохие солдаты. Солдат обязан думать».

«Они не солдаты. Стража, охрана, каратели… Не очень умные, но чуткие и бдительные».

Стоило бы расспросить об этом подробнее, но тут новая идея озарила Литвина.

«Этот приказ… Ты можешь его аннулировать? Как с теми олками, которых ты послал на отдых?»

«Невозможно. Другая ситуация. Они имеют цель, и только Столп Порядка может её изменить».

Не получилось… Жаль! Вытянув руку с полуметровой нитью хлыста, Литвин направился к алым силуэтам. Слева от него мёртвой громадой лежал «Жаворонок», растворившийся в розовом мареве, но ощущаемый столь же ясно, как если бы он его видел. Бессознательный инстинкт пилота, привыкшего помнить направление и расстояние, подсказывал, что до ближайшей пробоины в корпусе шагов десять-двенадцать, может быть, пятнадцать. Ниже отверстия броневые плиты разошлись, и, вспомнив об этом, Литвин повернул к кораблю. Коленный щиток мерно поскрипывал.

Его движения ускорились, когда в темноте раздался резкий возглас. Нащупав щель между пластинами, он нырнул в неё и прижался к прохладному гладкому металлу. Снова окрик, и через мгновение — уже знакомый гул: то ли потревоженный воздух гудит, то ли включённый парализатор. «Бдительные, черти! И чуткие!» — подумал Литвин, вспомнив предупреждение Корабля.

Двое, обходившие крейсер с другой стороны, вновь появились на пластинке визора. В трюме зазвучали голоса олков, отрывистые и хриплые; ориентируясь по звуку, они собрались вместе, потом вытянулись шеренгой и зашагали к транспортной нише. Воздух снова дрогнул от гула. Теперь он был гораздо сильнее — похоже, работали все четыре парализатора. Олки двигались неторопливо, заливая пространство перед собой смертельным излучением.

Литвин, застывший в своей щели, пропустил их метров на десять — два прыжка в боевом режиме. Мышцы его напряглись, и скаф, воспринявший усилие, послушно швырнул тело вверх и вперёд. Скачок, затем другой… Он приземлился сзади олка в середине цепочки, чиркнул нитью поперёк спины и тут же ринулся назад, к спасительному борту «Жаворонка». Он успел покинуть опасную зону, хотя реакция врагов была стремительной — три стража, не опуская оружия, повернулись, и гудение парализаторов тотчас смолкло. Затем послышались другие звуки — судорожный хрип, быстро сменившийся грохотом падавших тел.

Переждав недолгое время, Литвин приблизился к телам и убедился, что все мертвы. Убитый им истёк кровью, остальные, как следовало ожидать, погибли от асфиксии, когда исчез дыхательный рефлекс. Их лица в визоре были ужасны — сине-багровые, с глазами, вылезшими из орбит, с раскрытыми ртами, в которых торчали прикушенные языки.

— Ну что ж, ребята, — сказал Литвин, выпрямляясь, — бились мы на равных. Всё по-честному: у вас свои доспехи, у меня — свои. — Он прикоснулся к наплечнику скафандра. — Так что не обессудьте. Дел у меня прорва, и отдыхать тут с высунутым языком я не собирался.

Вернувшись к крейсеру, он снял скафандр с боевого режима, стащил перчатки, положил ладони на броневую плиту и замер, прощаясь, на пару минут. Затем направился к нише и транспортной капсуле. Влез в неё, сел на пол, и тут же вспыхнул свет.

«Корабль!»

«Слушаю».

«Олки что-то кричали. Что?»

«Пытались позвать стражей из первой группы. Потом…»

«Нет, — перебил Литвин, — это уже было после. В тот миг, когда они покинули кабину, я расслышал какое-то слово… сас… асс…»

«С’асси. Свет. Команда включить свет была отдана ментально, но не исполнена. Тогда её повторили голосом».

«И ты её снова не исполнил. Приоритетность моего приказа выше?»

«В этом случае — да».

Брови Литвина сдвинулись, лоб пошёл морщинами. Несомненно, он имел какую-то власть над этим чудовищным существом, над квазиразумным монстром, но какую? Откуда? И где её пределы? Теперь ему казалось, что выяснить их важнее, чем биться с олками. Пожалуй, ещё важнее, чем получить информацию о галактических расах, что пребывали среди звёзд, далеко от Земли и Солнца. Даже важнее спасения Макнил, которое, по правде говоря, являлось делом сложным и сомнительным. В сущности, он затеял войну с неведомой и грозной силой, с врагом, имевшим преимущество по всем статьям и окопавшимся на укреплённых позициях. В этой кампании он мог рассчитывать лишь на своё упрямство, ловкость и не совсем исправный скаф. Ещё — на союзника, чья преданность была под большим вопросом.

«Корабль! Ты выполнишь любую мою команду?»

«Любую разумную», — прошелестел бесплотный голос.

«Твоя самоликвидация входит в их число? Или изменение курса?»

«Нет».

Кратко, ясно, безапелляционно. Эта штука не желала умирать, чем бы ни объяснялось такое решение — заложенной извне программой или природным инстинктом. Маршрут тоже был вне компетенции Литвина, как, вероятно, и истребление экипажа. Вернее, истребить он мог кого угодно, но только своею собственной рукой.

В этом таилась загадка. Он подумал, что Корабль то подыгрывает той и другой стороне, то придерживает за штаны, руководствуясь какими-то странными правилами, не имевшими отношения к логике — по крайней мере, к логике земных людей.

Привести его к покорности? Как? Может быть, страхом? Страх — универсальное средство для тех, кто не хочет умирать…

«Скажи, бино фаата атакуют Землю?»

«Не исключается».

«Но разве это разумно? Ты и твои симбионты против целой планеты?»

«На их стороне превосходство в технологии».

«Зато на нашей — ресурсы. Мир с огромным населением, чёртова уйма всякого оружия, армии, военные базы, космические корабли… Десятки боевых крейсеров, более мощных, чем „Жаворонок“. — Литвин сел поудобнее, привалившись спиной к стене кабины. — Не одолеть вам нас, приятель, и потому всё завершится распылением. И тебя распылят, и твоих симбионтов. Возможно, не с первого раза и не со второго, но мы народ упрямый. Нас много, всех не перебьёшь».

«Это было бы нежелательно. Крайняя мера. Достаточно уничтожить всех вооружённых. Так считают симбионты».

«Уничтожить всех? Каким же образом? Будешь гоняться за каждым фрегатом от Меркурия до Пояса Астероидов?»

«Нет. Для этого есть вспомогательные модули».

Литвин усмехнулся.

«В самом деле? Было бы любопытно поглядеть!»

Через минуту его улыбка погасла.

Те угловатые шипы, торчавшие снаружи корпуса… При более подробном рассмотрении — нечто похожее на древние канистры для бензина, огромные, как пять тяжёлых рейдеров, со срезанным углом, где выступало массивное кольцо, жерло аннигилятора. Боевые модули, пояснил Корабль. Они не обладали изяществом и обтекаемой формой земных крейсеров, фрегатов и корветов, но были способны перемещаться как в космосе, так и в атмосферах планет. Они тянулись ряд за рядом, бесконечные, как скалы на побережье космического океана, и, разглядывая их, Литвин с холодеющим сердцем понял, в чём назначение Корабля. Не судно для мирных экспедиций, а форпост агрессии… Гиперсветовой двигатель, чтобы перебросить флот, стратегический центр, чтобы согласовать его действия… Флот был велик — не десятки, а сотни боевых единиц, превосходящих мощью крейсер. Сокрушительная сила!

Но ещё не вся — тоннели, проходившие рядом с шахтой конвертера, являлись ангарами для модулей-разведчиков, и счёт тут шёл не на сотни, а на тысячи. Тёмные коробки корпусов, упакованных плотными кольцами, проплывали перед Литвиным, пока в глазах не зарябило. «Что там внутри?.. — подумал он, и тотчас раскрылось тёмное пространство, вспыхнул свет, возникла статуя, окутанная покрывалом. — Спящий пилот?» Да, подтвердил Корабль; тхо, подключённый через биоинтерфейс к оружию и навигационному блоку. Солдат, законсервированный в банке-модуле, ожидающий команды, которая вырвет его из забытья и бросит в бой…

Литвин поднял забрало шлема и вытер испарину. Дьявол! Не удалось напугать! Скорее его самого напугали… Чтобы сражаться с такой армадой, нужно не три флота, а тридцать три. Но даже в этом случае не гарантировать победы; лазеры, свомы, метатели плазмы казались детскими игрушками в сравнении с аннигилятором.

Он постарался успокоиться. В конце концов битва, в которой сойдутся пришельцы с людьми, была ещё в грядущем, а его личная война — здесь и сейчас. Не стоило рассиживаться в этом трюме, рядом с руинами «Жаворонка» и остывающими телами олков.

«Корабль! Ты говорил, что меня отследили по тепловому излучению. Заблокируй эту информацию».

Пауза. Потом:

«Блокировка противоречит ранее отданному приказу Держателя Связи».

Играет как кошка с мышкой, решил Литвин. Потом сказал:

«Тогда рассмотрим другие варианты. Можно ли меня найти при быстром перемещении? Если я затеряюсь в толпе?»

«Найти практически невозможно».

Так он и думал — в людном месте не найдут. А людные места тут очень подходящие! Сотни, тысячи тел, сильный инфракрасный фон, и ни одной открытой пары глаз… Залы для т’хами, где он побывал с Йеггом и Йо. Там, где осталась Макнил…

Вызвав транспортную схему, он пригляделся и ткнул пальцем:

— Сюда! В спальни!

Эти помещения располагались компактно, в правом верхнем секторе корабля. Собственно, Литвин видел лишь полость с женщинами-кса, но Йо объяснила, что такие хранилища идут ярус за ярусом вверх и вниз и что в них находится большая часть экипажа. Транс т’хами вызывался газом — тем самым, с запахом листвы, которого Литвин уже хлебнул в своей темнице. Похоже, его компоненты действовали на землян точно так же, как на фаата, что было верным признаком биохимического и морфологического тождества обеих рас. Имелись, правда, и отличия — в активном периоде жизни бино фаата не спали.

Схема транспортных линий погасла, капсула дрогнула, тронулась в путь, и через минуту Литвин очутился у прозрачной стены, за которой застыли два десятка тел. Женщины, мужчины… Их было немного, да и сам отсек казался совсем непохожим на огромную полость, виденную прежде. Трубки, обвивавшие спящих, тянулись к кожуху какого-то агрегата, и рядом с ним был шлюз — просторная кабина с уже знакомыми гигиеническими устройствами. Над самым шлюзом парил человек, лицо которого Литвин назвал бы властным и жестоким, если бы разбирался в физиономиях фаата. Впрочем, он впервые видел нагого мужчину-пришельца, и тело показалось интереснее лица. Убедившись, что все любопытные подробности на месте, он хмыкнул и спросил:

— Это что за тип?

«Кайа, Хранитель Небес, второй в Связке. В земной терминологии — военачальник».

— То-то, я смотрю, рожа больно хмурая. На адмирала тянет, никак не меньше, — произнёс Литвин и огляделся. — Куда я попал?

«Это уровень для полностью разумных. Уровни тхо расположены ниже».

— Мне надо туда, где женщина с Земли.

«В конце коридора — гравитационная шахта. Нужно спуститься на два уровня».

Последовав этому указанию, Литвин проник сквозь мембрану в вертикальный колодец. С гравишахтами он познакомился во время экскурсии с Йеггом и Йо; это были зоны нулевого тяготения, расположенные парами и пронизывающие Корабль от верхних до нижних ярусов. Нечто подобное имелось на «Жаворонке», но тут колодец был побольше, с гладкими стенами, в которых не торчали скобы или другие приспособления. Зато дул ветер; потоки воздуха неторопливо и плавно стремились вверх и вниз в соседних шахтах.

Он медленно опускался, всматриваясь в бездну под ногами. Знакомое чувство парения в невесомости охватило Литвина, и лишь одно казалось непривычным: он находился не в коконе «грифа», не в космосе, не за наружной обшивкой крейсера и не в тесных его отсеках, а плыл, точно пушинка, в залитой светом километровой пропасти. Масштабы Корабля впечатляли. Будет жаль, если с ним случится что-то нехорошее… А случится непременно, иначе и быть не может! Он представил армаду боевых модулей, спящих в них пилотов, жерла аннигиляторов и хищно оскалился.

«Эмоции, — прозвучало у него в голове, — эмоции… Очень сильные».

— Какие есть, — буркнул Литвин и выбрался из колодца. Он чувствовал себя в безопасности: по левую руку тянулся просторный зал с тысячами спящих мужчин и женщин, справа располагалось столь же огромное помещение с низкими столиками. Спальня и кормушка… Безмолвная толпа, в которой можно затеряться… Через каждые двадцать шагов — шлюзы и санитарные блоки, контейнеры с одеждой и агрегаты с гроздьями трубок. Впереди — овальное расширение коридора, словно площадка для собраний.

«К перекрёстку, — подсказал Корабль. — Слева — полость кса».

Литвин двинулся было вдоль прозрачной стенки, но вдруг застыл, бросив взгляд на спящих. Разные попадались среди них: тролли-охранники с безволосыми черепами и буграми мышц, мужчины и женщины более изящного сложения, похожие на эльфов и фей, какие-то костлявые высокие существа, чей пол он затруднялся определить, и другие, такие же тощие, но крохотные, как недокормленные дети. Одна из женщин чудилась знакомой. Тонкие черты, яркие полные губы, грива тёмных волос, что ореолом плавали вокруг лица…

«Йо?» — беззвучно спросил он.

«Йо», — раздалось в ответ.

«Надо же, Йо! Союзник?..» — мелькнула мысль. Литвин машинально потянулся к виску, потрогал кафф, нахмурился. Если бы Йо не подбросила этот приборчик, сидеть бы ему за решёткой в темнице сырой… Ну, не сырой, но всё равно в темнице… А теперь он — вольный казак! Бродит где хочет, режет глотки олкам и ведёт беседы с квазиразумом.

Йо помогла… Но почему? Интересный вопрос! Может, он её очаровал? Или же в ней возбудили любопытство кое-какие земные реалии? Насмотрелась всякой эротики и прониклась симпатией к земным мужчинам?

Усмехнувшись, Литвин покачал головой. Это вряд ли! Вероятнее другое: не каждый тут хлебает счастье ложками и всем доволен в жизни. С чего быть довольным? Людей разводят, словно скот, и не люди они вовсе, а генетические монстры, ограниченно разумные! Женщине ребёнка не родить! Мужчине с женщиной не лечь! Сплошное Затмение, а не Третья Фаза! Масса поводов для недовольства, что и ведёт к сопротивлению. Тайному, конечно.

«Значит, союзник!» — решил Литвин и, повинуясь мгновенному импульсу, распорядился:

— Доставь её в шлюз и разбуди. Пусть она меня ждёт.

«Она в периоде туахха», — возразил Корабль.

— Если она проснётся, это повредит ей?

«Нет. Но…»

— Тогда выполняй!

Он задержался ненадолго, глядя, как обнажённое тело женщины плывёт среди паутины трубок к шлюзу. Красавица Йо, Йо-загадка! Кто ты? Просто добрая душа, решившая спасти беспомощного пленника? Или ты из пятой колонны в стане врагов? Скоро он это узнает…

Литвин зашагал к овальной площадке, где коридор пересекался с другим таким же широким проходом, и повернул налево. Место выглядело знакомым. В полости, что открылась впереди, были только женщины-кса — одинаковые лица, маленькие рты, заострённые подбородки… Где-то среди этих спящих шеренг затерялась Эби, но он знал, что может в любой момент её увидеть — стоит только приказать Кораблю.

Странно, зачем её сунули в эту спальню? Та, где Йо, казалась Литвину ничем не хуже — такое же огромное пространство, те же агрегаты с сетью шлангов и трубок, те же шлюзы и…

Он не успел додумать мысль. Свет мигнул, знакомое чувство тревоги охватило Литвина, в дальнем конце коридора раздался топот, послышалась резкая скороговорка. Выследили? Как? Корабль тут же отреагировал на этот безмолвный вопрос:

«Олки, и с ними полностью разумные, помощники Столпа Порядка. Посланы, чтобы проверить залы для т’хами».

— Соображают, гадюки! — Переключив скафандр в боевой режим, Литвин стремительно бросился назад, к повороту. Похоже, в этот раз до Макнил не добраться… Мимо мелькали нагие тела, мускулистые торсы спящих стражей, тощие карлики с раздутыми черепами и те изящные, хрупкие, что походили на эльфов. Он бежал, высматривая шлюз, где находилась Йо, и думал: если перекроют этот коридор, опять придётся драться.

«Неподалёку транспортная ниша», — сообщил Корабль, и в то же мгновение впереди, в сотне шагов от Литвина, возник охранник. За ним другой, третий, четвёртый… Они возникли из ниши призрачной стаей — десяток или дюжина бойцов в доспехах и с парализаторами. С ними был эльф-фаата в лазоревом трико, тоже вооружённый.

Литвин увидел Йо. Женщина сидела на полу, привалившись плечом к прозрачной стенке, закрыв глаза и свесив голову. Чудилось, что она без сознания или пребывает на грани яви и сна — видимо, сонный газ всё ещё действовал. Пройдя сквозь мембрану шлюза, он подхватил Йо на руки, выскочил обратно в коридор и огляделся. Его заметили. Охранники, покинувшие нишу, перегородили проход и приближались к нему, вскинув оружие; сзади, из-за поворота, надвигалась вторая команда.

«Раскрой шлюзы! — воззвал Литвин к Кораблю. — Все шлюзы в залах т’хами!»

«Неразумная команда, — прошелестело в ответ. — При раскрытых шлюзах начнётся проникновение газа в коридоры и…»

Не дослушав, он загерметизировал скафандр, выпустил нить и хлестнул по стене. Она подалась с неожиданной лёгкостью; после четвёртого удара вывалился большой квадратный кусок, и коридор сразу заволокло мглой. Смешиваясь с воздухом, газ на несколько секунд терял прозрачность, клубился белыми облачными хлопьями, потом таял, словно туман в солнечных лучах. Но действие его было неотвратимым и быстрым: сзади раздались крики, потом грохот падающих тел, а стражи впереди и крикнуть не успели — свалились кучей на пол. Проделав для гарантии ещё пару отверстий, Литвин увеличил давление газовой смеси. Скафандр тёк, но запаха газа пока не замечалось и голова была ясной. Тем не менее стоило поторопиться.

Прижимая Йо к груди и перешагивая через бесчувственных олков, он направился к транспортной нише. Он знал где можно скрыться; место было тихим, уединённым и надёжным. Вряд ли там его найдут… Во всяком случае, до момента, пока не начнётся сражение.

Литвин вошёл в кабину, схема коммуникаций вспыхнула в воздухе, и вдруг пол под ногами едва заметно качнулся. Мгновенная дрожь пронизала его, словно порыв ледяного ветра скользнул сквозь скафандр и комбинезон; не исключалось, однако, что этот холод не проник снаружи, а зародился в нём самом, заставив снова ощутить тревогу.

— Что случилось?

«Снято экранирующее поле», — проинформировал Корабль.

— Почему?

«Приближается земной флот. Пора вступать в переговоры».

— Пожалуй, мне тоже, — сказал Литвин, глядя на Йо.

Глава 11

На Земле и в других местах

— Это канал JBC, и в ближайший час я, Патрик Маккефри, буду с вами. С вами, дорогие сограждане! Сейчас, когда я произношу это слово, я имею в виду не только четыреста двадцать миллионов, проживающих в Соединённых Штатах, но всех обитателей Земли, Марса, Венеры и Пояса Астероидов. Ибо все мы теперь сограждане, и наш адрес не Берлин или Нью-Йорк, не Ростов или Циндао, не Дели или Каир и даже не Земля, но Солнечная система. И надо надеяться, мы станем скоро гражданами Галактики, равными среди равных, странствующими среди светил нашего звёздного острова и протянувшими руку дружбы всем населяющим его расам. Первая из них уже здесь…

Звучит бравурная мелодия, лицо комментатора сменяют картины, смоделированные на компьютере: шар Земли, ночное небо, одна из звёзд срывается с небосклона, растёт, превращается в ракету из хрусталя и серебра, распахивается люк, и из него выплывают красавец-брюнет с красавицей-блондинкой. Воздушные одежды, соблазнительные очертания тел, блеск драгоценных камней в диадемах… При виде Земли глаза пришельцев восхищённо округляются, и, растопырив руки для объятий, они спешат вниз, к ликующим толпам.

В кадре снова лицо Патрика Маккефри.

— Я счастлив сообщить вам, что сегодня в семь двадцать два по Гринвичу фрегат Космических Сил «Суздаль» уловил сигналы с инопланетного корабля, а затем вышел с ним на визуальный контакт. Это случилось примерно у орбиты Марса, на расстоянии 0,5 а. е. от Земли в направлении созвездия Стрельца. У нас ещё слишком мало информации, но уже известно, что корабль пришельцев очень велик и что они способны общаться на одном из земных языков, расшифрованном по теле— и радиопередачам. Адмиральский фрегат «Суздаль» в сопровождении рейдеров «Памир», «Ланкастер», «Сахалин» и их эскадр производит манёвры в упомянутом мной секторе пространства. Пока неясно, как это связано с инопланетянами, была ли встреча с ними случайной или запланированной, и если верно последнее, то какую роль сыграла широко озвученная в СМИ информация о наблюдениях астронома Лю Чена. Однако в определённых кругах циркулируют слухи, что президент ЕАС инициировал…

* * *

«ОНИ УЖЕ ЗДЕСЬ!» — гласил заголовок в «Нью-Йорк геральд», набранный аршинными буквами. Другие газеты не отставали: «Пришествие с небес: кто они — боги или дьяволы?», «Гигантский звездолёт у орбиты Марса», «Конец цивилизации или начало новой эры?», «Корабли Третьего флота встретили Чужих», «Откуда Они?», «Почему молчит ОКС?», «Четыре световые минуты до тайны». И так далее, и тому подобное… В «Лондон экспресс» — статья астролога, который десять лет назад вычислил вторжение пришельцев с точностью до дня и часа; в «Мониторе» — «Миг расплаты?..», многозначительный вопрос философа Бертье; в «Вестнике Московской епархии» — интервью с патриархом, а в «Ватиканском журнале» — с папой римским. Оба высших иерарха утверждали, что на Землю спустятся ангелы, и тысячелетний спор между конфессиями разрешится сам собой. Однако Лаймон Пиркс, апостол Космической Церкви, был с ними не согласен; этот считал, что пришельцы всем открутят головы, кроме его прихожан. В китайской прессе воспевался подвиг первооткрывателя Лю Чена, но между строк проскальзывало недоумение — Лю исчез, как сквозь землю провалился, и орден вручать было некому. В мусульманских СМИ наблюдался раздрай, пока богословы искали в Коране обоснование Пришествия, но радикальные элементы, Алый Джихад, Ассасины и прочие, уже заявили, что чужаки — карающая длань аллаха, занесённая над неверными. В российских изданиях озвучили массу различных гипотез о внешности, технике и социальном устройстве чужих, но что касалось роли президента, то царило полное единодушие: Прозорливец, Отец народа! Возможно, Спаситель Земли… «КосмоШпигель» подогревал переполох, стриг дивиденды и торжествовал: мы первые предупредили! В экстренном выпуске — информация: Джон Э. Брэдфорд, шеф заатмосферной обсерватории «Кеплер», подаёт прошение об отставке.

Горчаков отодвинул груду газет и журналов, протёр стёкла очков и уставился на плёночный экран, где, сменяя друг друга с пятисекундным интервалом, появлялись заголовки на всех языках Земли, потом выключил компьютер. Большей частью — чушь и ерунда, пустые домыслы… Всё полезное извлекут референты, но можно биться об заклад, что ценной информации немного. Наверняка меньше, чем в рапорте Тимохина, хотя и этот документ не радует подробностью: пришёл, увидел, удивился… Сильно, должно быть, удивился!

Усмехнувшись, Горчаков закурил и начал размышлять о том, что сослуживцу по Приамурской дивизии обижаться нечего: конечно, он ему руки выкрутил, зато теперь адмирал Тимохин войдёт в историю. Как Гагарин, как Армстронг и Олдрин! Конечно, там он не один, с ним дюжина кораблей, две тысячи экипажа, однако Тимохин — самый главный. Кому известны капитан «Ланкастера» или, положим, «Памира»? Никому! А Тимохин теперь фигура! Во всех учебниках пропишут: 29 мая 2088 года флотилия под командой адмирала Тимохина встретилась с кораблём… самоназвание пришельцев неизвестно, так что укажем пока «раса игрек». Это уже и слава, и почёт, а всё дальнейшее будет зависеть от выполнения инструкций.

Директивы, принятые на заседании Совбеза и согласованные с секретарём ООН и главами великих держав, были просты: объявить эмбарго на полёты в космос для частных корпораций и афро-азиатских стран, затем собрать информацию, не допуская при этом, чтобы чужаки приблизились к Земле или любой колонии, включая Меркурий и Венеру. Судя по рапорту Тимохина, корабль их размером с астероид, и что в нём есть, о том лишь богу ведомо… Так что пусть висит себе в пространстве при полном нашем дружелюбии. А что касается Земли, то к ней добраться лучше на «Памире». Вежливый гость с хозяином не спорит…

Кроме того, с подачи лорда Майкла приняли решение о Первом и Втором флотах: привести в боевую готовность, как и наземные армии пайщиков, но мест дислокации не менять. Чавес и Хейли не возражали; их корабли, оставаясь на Луне и Марсе, могли ударить с двух направлений, а это давало тактическое преимущество. Джозеф Хейли уже вылетел на Марс, ибо в подобной операции его флот главенствовал; Первый в любом случае не мог отправить все свои эскадры с Лунной базы — это привело бы к дестабилизации обстановки на Земле.

Горчаков выпустил колечко дыма, осмотрел стол, а за ним и весь свой уютный кабинет. На глаза попался «Шпигель», самый свежий номер, где сообщалось об отставке Брэдфорда. Обложка с карикатурой: головастый рогатый пришелец с хищно разинутой пастью целится заглотить шарик Земли. Сверху надпись: «БЛИЗИТСЯ АРМАГЕДДОН!» Похоже, «Шпигель» чужакам не благоволил — зубы в пасти были в три ряда.

Ну, это ещё не известно, решил Горчаков; может, они зубастые и рогатые, но с ангельской душой. Скоро узнаем, когда поступит новый рапорт от Тимохина… Взгляд его переместился на «Огни Москвы»: фото президента у кремлёвских стен и статья на первой полосе под кратким названием «Провидец». Отложив сигарету, он восхищённо покачал головой. Вот тут полная определённость! Провидец — не провидец, а в интуиции не откажешь! И в чувстве момента! То ли сам додумался, то ли умные люди вроде Асадина подсказали, но ведь умников ещё послушать надо и согласиться с их советами… Так или иначе, а кресло останется за президентом. Или на выборах победит, или продлят полномочия…

Об этом и многом другом рассуждал Борис Сергеевич Горчаков, видный политик и член Совбеза, сидя в своём кабинете на двадцать первом этаже здания ООН. Думы его были, в общем-то, суетными, и даже себе самому он не признался бы, что испытывает ужас. Ужас прятался глубоко, таился за мыслями об осенних президентских выборах, о наградах, которые ждут Тимохина (чем тот обязан ему, Горчакову), о прессе, где тему инопланетян, ангелов или дьяволов раскручивали и выжимали до последнего евлара. В какой-то момент он даже вспомнил про астронома Лю, Гюнтера Фосса и Умконто Тлуме, инициаторов переполоха; вспомнил и испытал удивление — тихий, аккуратный Тлуме не появился на двух или трёх последних заседаниях.

Но всё это было лишь зыбкой стеной, скрывавшей страх. Время от времени стена давала трещину, и тогда Горчаков содрогался, осознавая реальность свершившегося.

ОНИ УЖЕ ЗДЕСЬ! Небывалое произошло… Может быть, и правда близится Армагеддон?

* * *

«Коперник», исследовательское судно, садился на астродром марсианской станции «Маринер». Красивая картина: фиолетовый небесный свод, ржаво-серые барханы и на их фоне — ослепительный выхлоп двигателя. Но диспетчер Йозеф Калих к этому зрелищу привык и взирал на прибывшую с Юпитера посудину с полным равнодушием. Правда, Кристина, его подружка из службы связи, говорила, что планетологи «Коперника» спускали зонды в Красное Пятно и что-то там нашли — пространственную сингулярность или темпоральную червоточину. Это могло бы вызвать интерес, но только в другое время. До Юпитера лететь и лететь, а тут своя сенсация, поближе — каких-то восемь миллионов километров.

Пламя, бившее из дюз, погасло, и «Коперник», похожий на баллон от термоса, грузно опустился на бетонные плиты. Как раз там, куда его направили, между рудовозом «Нео Полиметалл» и орбитальным челноком. К рудовозу тянулись шланги от цистерн с топливом, но эта посадочная площадка и сами цистерны были далеко от «Коперника», и выхлоп дюз туда не доставал. На всякий случай Калих убедился, что подача топлива не нарушилась, осмотрел пульты с зелёными огоньками, довольно кивнул и произнёс в микрофон:

— Диспетчерская станция «Маринер» — «Копернику». Сели нормально. Высылаю транспорт.

— Благодарю, — отозвался один из пилотов. Голос был усталый.

Калих помахал рукой дежурным смены:

— Пьер, Збышек! Пошлите к ним кого-нибудь. Пусть зелёный мобиль возьмут, он побольше, а у них на борту семнадцать человек.

— Заправлять их будем? — спросил Пьер.

— Непременно, но после рудовоза. Часа через два.

Вздохнув, Калих оглядел взлётное поле с тремя кораблями, небо, цистерны, барханы и поблёскивающий вдалеке пузырь жилого купола. Пейзаж красивый, но место всё-таки убогое… Ни тебе зелёных насаждений, как в Элладе, Исиде и Аргире[28], ни настоящего города под куполами, ни клубов, ни стадиона, ни театра, ни новых лиц… На сотню жителей — один бассейн длиной пятнадцать метров, одно кафе и бар в гостинице… Но и сюда доходят новости. Доходят, хвала Галактике и службе связи!

Он щёлкнул переключателем на пульте и просительно сказал:

— Кристинка, ты? Это Йозеф. Послушай, пани моя, есть что-то новое об этих пришельцах? Расскажешь, а? Пьер и Збых тоже интересуются…

* * *

Интересовались не только Пьер и Збых — на тяжёлом крейсере «Тайга» коммандер Чернов, старший связист, лично сидел в наушниках у приёмного устройства. Сидел вторые сутки, отлучаясь только по нужде, хотя его энсины и лейтенанты сменялись каждые шесть часов. Дегтярь, капитан «Тайги», доверял лишь уникальному слуху коммандера Чернова.

Крейсер направлялся к Эросу[29]. Эта каменная глыба, формой похожая на огурец, регулярно проходила около Земли, и хотя дистанция экстремальных сближений была не слишком критической, прогноз на будущее оставался неопределённым. Поэтому с Эросом всё же решили покончить — или распылить, или разбить на части, или изменить орбиту направленными взрывами, отбросив его подальше от обитаемых планет. Для изучения этих возможностей на Эросе высадилась группа геофизиков из астероидной службы ОКС, с горными комбайнами, роботами-бурильщиками, челноками и комплексом жизнеобеспечения. Эту группу крейсеру и полагалось снять вместе с ценным оборудованием.

Сейчас Эрос находился близко к афелию, на расстоянии триста двадцать миллионов километров от Земли и по другую сторону Солнца. Ретрансляторы на базах Третьего флота в Поясе Астероидов передавали лишь приказы и служебную информацию, ловить же земные передачи напрямую было почти невозможно. Чернов, однако, ухитрялся это делать и даже составлял коммюнике из обрывков речей и фраз и промелькнувших нечётких картинок. Новости были невероятными — можно сказать, совсем фантастическими, если бы не подтверждение по всем каналам, включая служебный. Экипаж слушал их четырежды в сутки, слушал с нетерпением, с душевным трепетом, и всем, от капитана до стрелка, от поварской команды до десантников, чудилось, что до начала новой эры — пять минут. Ну, возможно, не пять и не минут, но уж никак не больше месяца.

И не было на «Тайге» человека, который не мечтал бы оказаться вместе с камерадами-счастливцами, с теми, кто под рукой адмирала Тимохина первым узрит чудесное, невероятное, небывалое.

* * *

Сидней Бирк и Хуан Арьего, горнорабочие с прииска № 13044, паря в невесомости, сосали пятую кружку пива в кабаке «Папаша Пью». Бирк был чернокожим американцем из Бостона, Арьего происходил из Малаги, и в его жилах испанская кровь смешалась с мавританской. Владельцем прииска являлся картель «Силвер Инк», но добывали здесь не серебро, а более ценные металлы — рений, осмий и иридий. Ввоз серебра из этих отдалённых мест едва ли окупился бы, так как в самый счастливый день от тринадцать тысяч сорок четвёртого до Земли было полмиллиарда километров. Название прииску дал безымянный астероид, известный лишь под номером — небесная глыба, обойти которую в любом направлении не составляло труда минут за двадцать. Разумеется, не делая резких движений, чтобы не кануть навечно в пустоту. Что касается «Папаши Пью», то его ближайшие конкуренты были на Церере, в рудничном городке Майнинг Рок и на базе Третьего флота. Это катастрофически сказывалось на цене спиртного.

— Фреду хрюкало начистили, — сообщил Арьего на франко-испано-английском диалекте. — На Мойзеса заторчал. Прямо в душе.

— В жопу Фреда, — отозвался Бирк.

— Туда он без твоих советов доберётся, — заметил Арьего, отхлебнул пива через трубку и скривился. — Ну, моча! У нас в Андалусии такое…

— В жопу Андалусию!

— Почему бы и нет? — Арьего пожал плечами. — Что в ней осталось, в этой сраной Андалусии? Маслины, пальмы да туристы…

— В жопу туристов!

Они молча прикончили пятую кружку и взяли по шестой.

— Премиальные опять срезали, — произнёс Арьего для поддержания беседы. — Мастер говорит…

— В жопу мастера! — рявкнул Бирк.

— Вот тут, приятель, я с тобой согласен.

Прошёл час. Они допивали седьмую кружку.

Арьего уставился в окно, забранное прозрачным армированным пластиком. Окно величиной с футбольный мяч выходило наружу, и в нём кроме тьмы и пустоты виднелось полдюжины звёзд. Не очень ярких.

— Трансляцию с Цереры видел? Новости? — Он присосался к кружке, опустошив её до дна. — В Милане пара гомиков дитё произвели. Клонировали, что ли… Ещё «Реал» поставил клизму «Челси»… Ещё какие-то пришельцы появились…

— В жопу пришельцев, — сказал Сидней Бирк. — Пива ещё возьмём, Хуанито?

* * *

Пост 13 замуровали в скальную поверхность плато Тартар по самые брови, то есть до верхнего защитного купола. На Венере Тартар считался весьма приличным регионом: до вулканических зон более трёх с половиной тысяч километров, атмосфера (97% углекислого газа) сравнительно спокойная, скорость ветра в шторм не превышает 80 м/с, осадки из облачного покрова (80% — серная кислота, остальное — соляная и плавиковая) умеренные, рельеф плоский, доступный для передвижения. Жарковато, конечно (четыреста по Цельсию), но жаловаться грех: в других местах — пятьсот.

В конструктивном отношении Пост 13 представлял собой цилиндр из прочнейшего композита диаметром двадцать два и высотой семьдесят метров, расчленённый на ярусы. Наверху, под куполом, где находились шлюз, ангар, выдвижная антенна и установка дальней связи, температура была градусов сорок, внизу, на глубине — не больше тридцати. Там, у решёток климатизатора, где веяло прохладой, прятались лаборатории, жилые каюты, кухня и салон. В салоне Майк Свиридов и Демескис играли в покер. Поль Дюрант, их третий компаньон, спал, но виртуально участвовал в игре, представленный компьютером «Фул Асс».

— Откроемся? — предложил Майк. — Стрит. Вальтовый.

У Демескиса была тройка, у компьютера — две двойки. «Фул Асс» проигрывал вчистую.

Свиридов перетасовал колоду и раздал по новой — себе, Демескису и на сканер компьютера. «Эту заменить», — мелодично прожурчал «Фул Асс», подсветив одну из карт. Свиридов заменил.

— Видел данные последнего бурения? Когда бур накрылся? — произнёс Демескис. — Вода! Причём в верхнем слое литосферы! Конечно, пары и в следовых количествах, однако…

— Вот именно, в следовых! — Свиридов пренебрежительно фыркнул.

— Но процесс идёт. — Демескис задумчиво уставился в карты.

— А чего ему не идти! — Свиридов вызвал на экран номер «Плэнетери ревю» с нужной статьёй. — Вон, даже на Меркурии…

Игра служила фоном для дискуссии, которая велась уже семь месяцев, с тех пор, как они сменили прежнюю группу научной службы ОКС. Спорили из-за воды — точнее, из-за её отсутствия. По своей величине и эволюции Венера была очень сходна с Землёй, а значит, в конце периода формирования твёрдой коры из магматических недр выделились огромные массы газов и водяных паров. Отсюда вопрос: куда этот пар подевался? Демескис был сторонником традиционной точки зрения: из-за высокой температуры вода разложилась на водород и кислород, первый улетучился в верхнюю часть атмосферы, за счёт второго окислились горные породы. Майк Свиридов полагал, что причина в ином — в планетарной катастрофе. Возможно, другое небесное тело — комета или астероид, слишком близко подошедшие, — сорвало с Венеры водяной покров и рассеяло в космосе. Если вода и сохранилась в недрах, то это лишь жалкие остатки былого изобилия.

Демескис заменил две карты, поторговался и предъявил каре девяток. У Свиридова был снова стрит, а у компьютера — ничего. Пас. Дюранту сегодня не везло, но он ещё не знал об этом, мирно почивая в своей каюте.

Играли не на деньги — этот этап был пройден давно и всеми полностью отвергнут, как не отвечающий реальности. Дела, разнообразившие жизнь, были куда интереснее: победитель выбирал дискету с фильмом или обеденное меню, проигравший лез под стол или кукарекал петухом. Сегодня разыгрывали сеанс связи. По штатному расписанию он проводился каждые три дня, если не мешала буря: дежурный выдвигал антенну, посылал отчёт о наблюдениях и принимал инструкции и сводку новостей. Малоприятные процедуры при сорокаградусной жаре.

Свиридов с Демескисом успели обсудить свои гипотезы и даже поцапаться из-за поломки бура, когда в салон, зевая, поднялся Поль Дюрант. К этому времени стало ясно, что компьютер матч продул. До сеанса связи оставалось семь минут с копейками — только-только развернуть антенну.

— Лезь наверх, — сказал выигравший Демескис, кивая на компьютерный экран. Потом добавил на греческом в ритме гекзаметра: — Ужасна судьба побеждённых титанов! Ждут их в Тартаре страшная участь и жуткие муки! Не им сражаться в покер с олимпийцами!

— Мошенники! — прошипел Дюрант, подошёл к раздаточному автомату, напился впрок и исчез в кабине лифта.

Вернулся он через полчаса, истекающий потом, багровый, усталый, с квадратными глазами.

— Ну, парни, ну… свежие вести с матушки-Земли… Пришествие!.. Прямая трансляция по всем каналам… Мон дьен! Не знаю уж, как и рассказать…

— А ты попроще, Поль, попроще, — приободрил Свиридов. — Своими словами.

И Поль рассказал.

* * *

На Земле новость тоже встретили по-разному. В сытых городах Европы, в американских и японских мегаполисах, в Австралии, в Канаде, где реки текли молоком и мёдом, и даже в России, не очень богатой, но слишком многолюдной и огромной для полной нищеты, к Пришествию отнеслись с энтузиазмом. Он варьировался от умеренного до бурного, переходящего в эйфорию, но в общем и целом многотысячные толпы на улицах крупных городов скорее ликовали, чем буйствовали и предавались панике. Выступления отдельных ксенофобов пресекли дубинками, водомётами и умиротворяющим газом, а самых рьяных отправили в психушки, вместе с сотней-другой нью-луддитов и антиглобалистов. В Рио-де-Жанейро начался карнавал под лозунгом «Мы и Галактика»; в Диснейленде устроили выставку пришельцев — всех, каких изобрели с уэллсовских времён; в Голливуде возобновили фильмы столетней давности — «Моя мачеха — инопланетянка» и «Земные девушки доступны»; в музеях — в Лувре, Прадо, Эрмитаже — наводили лоск, рассчитывая, что их посетят небесные гости; в Чили, Бельгии и Португалии на радостях объявили амнистию; в России новый сорт пшеницы назвали «Космическая колосистая».

Что до стран третьего мира (понятии очень расплывчатом в конце двадцать первого столетия), то большинство их граждан о Пришествии не ведали или считали слухи о чужаках из галактических бездн нелепой и безбожной выдумкой. Голые туземцы с Андаманских островов бродили в тропическом лесу в поисках съедобных корешков и травок и временами занимались сексом; в их языке насчитывалось двести слов — и ни одного о пришельцах. Сотни миллионов китайцев, индусов, арабов, африканцев если беспокоились о чём-то приходящем с неба, то исключительно о ветре и дожде. Люди — или нелюди — из космоса были от них так же далеки, как облако Оорта, и уж, во всяком случае, не ближе, чем купола на Марсе и Пояс Астероидов. Они в отличие от андаманцев слышали о чудесах своей эпохи, о достижениях генетики, клонировании, эндохирургии, компьютерах размером с мелкую монетку, о термоядерных станциях и рукотворных спутниках Земли, о кораблях, летающих к Плутону, — не только слышали, но, случалось, видели всё это на ти-ви экранах, далёкое и не совсем понятное, не связанное с повседневной жизнью. Пришельцы были из тех же чудес, никак не касавшихся их и не суливших ни лекарств, ни новых башмаков, ни даже лишней горсти риса. Если Пришествие что-то и значило, то для людей, с которыми они не ощущали общности, ибо голодный сытого не разумеет.

Однако Алый Джихад, Дети Аллаха и Ассасины заявили, что даже пришествие ангелов с неба не защитит иудейских собак и христианских гиен от праведной мести. С ними были солидарны сепаратисты всех оттенков, сколько их нашлось в Испании, Британии, России, Соединённых Штатах и, разумеется, на Балканах. Нью-луддиты призывали отказаться от контакта с космической, явно машинной цивилизацией; зелёные опасались за земную экосферу, последних китов и слонов, которых пришельцы могут вывезти в качестве редких диковин; антиглобалисты пока что молчали, видно, пребывая в замешательстве. Китай, Великая Албания и Индия направили ноту в ООН, в которой говорилось, что Космические Силы и тем более Третий флот адмирала Тимохина не представляют социум Земли и не имеют полномочий вести переговоры. А потому должна быть создана дипломатическая миссия с учётом интересов всей планеты, иначе страны-заявители пошлют своих гонцов к орбите Марса, чтобы связаться с пришельцами в одностороннем порядке. Реакция была мгновенной: ООН с подачи Совбеза ограничило передвижения космического транспорта в пределах Солнечной системы.

В остальном на политическом олимпе мира царила тишина. Учёные, от физиков до социологов, строили прогнозы и гипотезы, пресса ворковала и пугала, предвещая скорый рай или неизбежный апокалипсис, биржи слегка лихорадило, и ценные бумаги в сфере термояда поползли вниз, что было связано с надеждами на новые источники энергии. Но Большая Политика и Бизнес, её повелитель, молчали. Никаких вразумительных заявлений от ООН или Совета Безопасности, от президентов и правительств великих держав, ни слова от крупных финансистов, глав международных корпораций, лидеров ведущих партий. Впрочем, это было понятно: флотилия Тимохина встретилась с пришельцами двадцать шесть часов тому назад.

Не все сформировали свою позицию. Не все избавились от шока и растерянности. Не все оценили последствия и перспективы, ибо готовых прецедентов и решений не было.

Наконец, не все поверили.

Глава 12

Между орбитами Марса и Земли

Сразу поговорить с Йо не удалось — кажется, она ещё пребывала в трансе, хотя глаза были открыты. Лёгкое гибкое тело жгло Литвина сквозь скафандр, запах кружил голову; он прижимал её к себе, стараясь не глядеть на полные груди с твёрдыми сосками, на плавный изгиб бедра и маленькие ступни. Он похищал не женщину, а ценного союзника или, на худой конец, информатора, но убедить себя в этом было нелегко. Долгие, долгие недели не прикасался он к женскому телу, не ощущал ароматов сладкой и манящей плоти… Команда «Жаворонка» включала восемнадцать девушек, но ни с кем из них Литвин не свёл близкого знакомства. Правда, никто и не был так прекрасен, так загадочен, как Йо.

В уединённом и надёжном месте, где можно спрятаться, они очутились через минуту. Малый модуль, один из сотен припаркованных в огромной цилиндрической трубе рядом с шахтой конвертера… В каждом — спящий пилот, множество живых созданий, а значит, сильный инфракрасный фон. Имелась, однако, проблема — втроём они излучали больше энергии, и это могло нарушить маскировку.

Опустив Йо на мягкое покрытие пола и приказав зажечь свет, Литвин огляделся. Кабина модуля была небольшой, но всё же просторнее, чем в истребителе: клиновидный отсек пятиметровой длины, со шлюзом в расширении, где аппарат стыковался с палубой. Узкая часть заканчивалась полусферическим экраном, и там, завёрнутый в плёнку, растянутую от пола до потолка, висел нагой пилот, такой же длинный и костлявый, как некоторые существа из зала т’хами. Привычного кресла или каких-нибудь пультов, рычагов, приборов не обнаружилось, и Литвин решил, что надо расспросить Корабль, как управляться с этой штукой. Затем подёргал плёночную занавесь. Внезапно она разошлась, и пилот свалился прямо ему в руки, потянув за собой трубку или кабель, присосавшийся к шее. Литвин отодрал её и потащил пилота на палубу.

Это была галерея, конец которой терялся вдали, со стеной, мерцавшей сотнями шлюзов-мембран. Вроде палубы C на «Жаворонке», только раз в двадцать длиннее, а может быть, в тридцать или сорок. Все шлюзы были одинаковы, и Литвин, чтобы не запутаться, отсчитал от своего семьдесят семь, влез внутрь и пристроил свою ношу рядом с хозяином модуля.

— Вот так, ребята… Вместе вам будет веселее.

«Надо его подключить, — беззвучно произнёс Корабль. — Иначе он погибнет».

— Подключить? Куда?

«К дублирующей магистрали».

Сверху упал кабель с тёмной овальной присоской. Литвин повертел её в руках и налепил на лоб пилоту.

«Не сюда. К шее, к нервному узлу».

Он прицепил гибкий поводок к выпуклости под затылком. Пилот не был похож на уже знакомых троллей и эльфов — скорее напоминал кикимору. Бледный, тощий, хрупкий, с выступающими суставами и личиком величиной с ладонь, над которым нависал раздутый череп… Глаза белесые, рот с губами клювом, в паху складка, похожая на сумку кенгуру — то ли половые органы прятались в ней, то ли отсутствовали вовсе. Явно специализированное существо, решил Литвин и, покачав головой, вернулся в галерею. Подошёл к своей мембране, остановился, ощупал кафф на виске, посмотрел наверх, будто желая проникнуть взглядом в космическую тьму, что простиралась за десятками палуб, переборок и отсеков. Потом спросил:

— Далеко ли до нашего флота? И сколько в нём кораблей?

«В земных мерах — четырнадцать и три десятых миллиона километров. Отдельные объекты не видны, двигаются компактной группой».

— Время встречи?

«Через тридцать шесть часов».

Идут, подумал Литвин, идут! Выручить бы Эби, а там как в сказке — день продержаться да ночь простоять!

Он бросил взгляд на бесконечную шеренгу шлюзов, и ликование померкло. Усталость навалилась на него и вместе с нею — безысходность, голод, страх. На миг он ощутил себя в ловушке среди этих стен и сотен боевых машин, зримой силы и мощи пришельцев. Если до драки дойдёт, как справиться с такой армадой? А не дойдёт, так песенка их спета, и его, и Макнил. Они — первичные образцы и, как объяснил Корабль, подлежат уничтожению…

Прищучить бы эту квазиразумную тварь и весь её крысятник! А первым делом посоветоваться с Йо, решил Литвин и полез в модуль.

Его пленница — или союзница? — по-прежнему лежала на полу, вытянув тонкие руки вдоль туловища. Он снял скафандр и шлем, вытащил термос и попытался влить ей в рот тонизирующее питьё. Тонкая струйка побежала из краешка губ по щеке — похоже, она не проглотила ни капли.

«Корабль! — мысленно позвал он. — Что с ней?»

«Она ещё не очнулась. Обычно переход из т’хами к нормальной жизнедеятельности требует от трёх до пяти часов. Кроме того, необходимо питание. Углеводы».

Литвин раскрыл ранец с пайком, нашарил, не глядя, пластиковые тубы, достал, осмотрел. Жёлтая и коричневая, мёд и шоколад… Годится ли это для инопланетянки?.. И как заставить её проглотить? Не ошибся ли он, взяв Йо с собой? Корабль утверждал, что пробуждение не причинит ей вреда… Но, возможно, в залах т’хами есть какие-то устройства, необходимые в этот момент, какое-то особое питание и препараты… Он вдруг испугался, что Йо умрёт или не выйдет из ступора — её лицо казалось белым, точно мрамор, мышцы одеревенели, зрачки растаяли в серебряных глазах.

— Чем мне её накормить? — спросил он и удивился, как хрипло звучит его голос.

Впереди, рядом с полусферой и местом пилота, разошлась стена. За панелью был узкий цилиндрический сосуд с делениями, полный чего-то янтарного, поблёскивающего, текучего. Тонкая трубка (или щупальце с плоским, похожим на монетку штуцером) скользнула к Литвину, затем раздался бесплотный голос: «Пища и биостимуляторы. Вводятся внутривенно».

— Надо прокалывать кожу?

«Нет. Приложить там, где выступают кровеносные сосуды. Лучше на запястье или на внутреннем сгибе локтя. Плотно прижать».

Он так и сделал. Штуцер чуть дёрнулся в пальцах, янтарная жидкость в сосуде опустилась на деление, и Литвину почудилось, что щёки Йо порозовели. Скорее всего, это было игрой воображения, так как кожа у бино фаата была бледнее, чем у землян. Но одна реакция казалась несомненной — в её глазах голубоватыми тенями замерцали зрачки, будто две рыбки, всплывшие из серебряных озёр.

«Она очнётся, — сообщил Корабль. — Только…»

— Да?

«Будет в сильном эмоциональном возбуждении. Она в периоде туахха».

— Это мы переживём, — сказал Литвин, прикладывая штуцер к своему запястью. — Знаешь, я тоже голоден, так что подбрось мне калорий. Желательно две порции.

Штуцер дважды дрогнул и скрылся за стенной обшивкой. Литвин сидел, прислушиваясь, как стремительно и мощно разливается в крови тепло, изгоняя усталость и голод. В голове прояснилось — видимо, это снадобье чужаков было куда эффективнее земных тонизирующих таблеток. Какое-то время он думал разом о сотне вещей: о том, как выручить Макнил, о мёртвых своих камерадах, расфасованных по банкам, о приближавшемся флоте, о живой Галактике, полной опасностей и чудес, о Корабле и сотнях модулей со спящими пилотами и о манящем теле Йо. Мысли мелькали вспышками стробоскопа, но постепенно их бег сделался более плавным, и жар в крови угас. Поднявшись, он шагнул к прозрачной плёнке перед сферическим экраном.

«Корабль!»

«Слушаю».

«Эта ткань — орган управления?»

«Орган управления — сам пилот. Ткань — стыковочный узел с системами модуля. Интерфейс, подобный каффу».

Кокон, как в «грифах», только совершеннее, решил Литвин и полез внутрь. Плёнка сомкнулась вокруг него, охватывая голову, плечи, торс, конечности; он ощутил слабое давление, будто находился под водой на глубине трёх-четырёх метров. Кроме этого — ничего.

«Необходим более тесный контакт, — сообщил Корабль. — Одежда мешает».

— Мешает, так снимем.

Выбравшись из тесных объятий плёнки, он сбросил обувь и комбинезон, покосился на Йо, подумал и прикрыл её своей одеждой. Не ради соблюдения приличий, а чтобы не замёрзла. Хотя в кабине было скорее жарко, чем холодно — видимо, пришельцам нравился тёплый климат.

Плёнка тоже оказалась тёплой, как живое существо. Теперь Литвин ощущал её, словно вторую кожу, и это чувство всё усиливалось, а вместе с ним пришло другое, совсем уж странное, как если бы он внезапно сделался чем-то массивным, угловатым, располагавшимся внутри чудовищной трубы. Умом он сознавал всю иллюзорность этих видений, но мираж казался более зримым, более острым, чем привычное чувство слияния с истребителем. Его рефлексы пилота ожили, заставив мышцы трепетать — нет, не мышцы, а что-то другое, что находилось внизу. Непостижимым образом он ощущал, что висит в верхней части аппарата, похожего на коробок со срезанным углом; к срезу, прямо под его ногами, подходили щелевидное сопло с камерой и обвивающая их спираль, а за этим устройством был ещё какой-то агрегат, тороидальная конструкция с блестящими шарами, разбросанными по её поверхности. От неё исходило то ощущение трепета, что отдавалось в мышцах зовом-напряжением — так, как ухо ловит далёкий звон колоколов.

«Антиграв, — прошелестел Корабль, и Литвин догадался, что речь идёт о торе с шарами. — Гравитационный двигатель. Такой же, как эти, но менее мощный».

Возникли пара огромных колец, охвативших корпус Корабля, и ряды боевых модулей между ними. Очевидно, картина была реальной, отвечавшей положению в пространстве — на заднем плане горели знакомые созвездия и крохотный багровый диск Марса.

Видение исчезло, и Литвин, коснувшись мысленно спирали, спросил:

«А это что за машина?»

Пауза. Похоже, Корабль был в нерешительности, хотя такая эмоция для квазиразумной твари могла показаться совсем уж лишней. Однако Литвин её уловил — нерешительность и нечто подобное опасливым колебаниям.

«Это аннигилятор», — отозвалось, наконец, в голове.

«Оружие?»

«Да».

«Я могу им воспользоваться? Могу вообще летать на этой штуке?»

Снова пауза. Потом:

«Вряд ли. Модуль не рассчитан на человека Земли, на бино фаата или обычного тхо. Только на пилотов».

«На этих тощих и мосластых?»

«Да. Генетически трансформированная порода симбионтов, способная управлять модулями. Больше ничего, только управлять, сражаться и, если нужно, погибать. — Помедлив, Корабль добавил: — Солдаты».

— Управлять, сражаться, погибать… — вслух повторил Литвин. — Думаешь, у меня не получится? С каффом и этой плёнкой?

«Требуются врождённые рефлексы и обучение».

— Ну-ну… Поживём — увидим!

Он отодрал плёнку от тела, раздвинул её края и спрыгнул на пол. Йо, накрытая комбинезоном, по-прежнему лежала у входного шлюза, и беспокоить её Литвин не стал. Спросил, что поделывают Йата и Айве, не ищут ли сбежавшего бино тегари по всем корабельным закоулкам, и получил ответ, что у залов т’хами расставлены посты и что Держатель Связи погружался в транс, но ничего не обнаружил. Довольно кивнув, Литвин потянулся было к скафандру, но влезать в него нагишом не хотелось, и он решил смириться с дефицитом одежды — во всяком случае, до той поры, когда очнётся Йо. Общению же с Кораблём голая задница не мешала.

— Ты показал мне карту, — произнёс Литвин, — ту древнюю схему заселённости Галактики. Не все ведь разумные вымерли с давних времён?

«Не все, — подтвердил Корабль. — Появились новые расы».

— Отчего же они не отвечают нам? Мы посылаем сигналы в космос больше века. Мы…

Он смолк, поражённый пришедшим ответом:

«Вы никому не интересны, пока не несёте угрозы. Хотя не исключается, что в вашей системе есть наблюдатели. Район газового гиганта патрулировали сильмарри».

— Кто? — выдавил Литвин.

«Сильмарри. Одна из звёздных рас, чей сектор близок к Новым Мирам. К колониям бино фаата в этом рукаве Галактики».

— И что вы с ними сделали?

«Их корабль уничтожен».

— Круто, клянусь реактором! А на Земле они остаться не могли? В качестве этих… наблюдателей?..

«Исключается. Им не подходят земные условия. Они не похожи на людей».

Изображение в мозгу вспыхнуло внезапным импульсом. Некоторое время Литвин изучал его, прикрыв глаза и сравнивая с масштабом, человеческой фигуркой, потом промолвил:

— Червяк! Надо же, разумный червяк! И здоровый… больше анаконды… Что им тут надо, этим сильмарри?

«Связка считает, что они изучали артефакт даскинов. Вашей цивилизации он известен как Красное Пятно на Юпитере. Предполагается, что это вход в пространственный тоннель, ведущий в другую галактику».

«Что он откровенничает со мной? — подумал Литвин. — Любые тайны открывает… Игра какая-то? Или уверен, что мне не выбраться отсюда? Ну, это ещё не факт, так что мог бы и помолчать!»

Дошла до Корабля эта мысль или нет, но реакции на неё не последовало. Ни объяснений, ни возражений, ни комментариев — ровным счётом ничего. Выждав несколько секунд, Литвин сказал:

— Ну, сильмарри насчёт Пятна любопытствуют, а бино фаата что же? И у них к пятнам интерес?

«Не только. Их главная задача — обезопасить периметр».

— Вот как? Почему?

«Экспансия в этот рукав Галактики вызвала обеспокоенность других разумных рас. Возможно активное противодействие. Для защиты Новых Миров необходим форпост. Звёздная система с планетой, подходящей для обитания, с легкодоступными ресурсами, сырьём, энергией. Желательно, населённая».

— Значит, база нужна твоим симбионтам, — пробормотал сквозь зубы Литвин. — Подвесят они тут космические крепости, аннигиляторы зарядят и будут силой мериться с врагами, с червячками этими и прочим галактическим зверьём. На нашей, значит, территории… Землю — в распыл, а с нею и всё остальное, от Меркурия до Плутона… Может, ничего не останется, кроме Красного Пятна… Ну, это я понимаю, мы в зоне чужих стратегических интересов — слоны дерутся, плохо траве. А трава им к чему? То есть населённая система? Выбрали бы безлюдную… Вон, Проксима Центавра рядом, и Сириус недалеко, и Альтаир… Места, что ли, не хватает?

«Места хватает, — согласился Корабль. — Но мыслящие существа, способные трудиться, — самый ценный ресурс в Галактике. Кто будет строить космические крепости? Бино фаата размножаются медленно, и их гораздо меньше, чем землян».

* * *

Эти откровения нужно было переварить.

Литвин отодрал кафф, сунул его в ранец с пайком и опустился на пол рядом с Йо. Ментальная связь с квазиразумом пока оставалась вещью в себе и требовала осторожности; возможно, Корабль мог уловить те его мысли, которыми Литвин не собирался с ним делиться. Опыт, полученный в последние часы, был слишком скуден, чтобы судить о мотивах и намерениях такого странного создания, не имевшего аналогов ни в природе, ни в привычной техносфере. На Земле уже половину века применяли устройства с искусственным интеллектом (такие, например, как АНК, управлявший «Жаворонком»), но все они программировались извне, либо людьми, либо другими машинами. Они обладали способностью к самообучению и правильно реагировали в довольно сложных ситуациях, но их поведенческие алгоритмы базировались на логике. Сфера чувств не поддавалась математическому моделированию, и все попытки описать любовь и ненависть, страх и радость кончались неудачей. Электронные мозги, не ведавшие ни колебаний, ни сомнений, всегда принимали одно-единственное решение, и степень их интеллекта определялась лишь сложностью программы и числом параметров, которые они могли учесть.

Интуитивно Литвин ощущал, что разум Корабля другой, более гибкий, динамичный и близкий к человеческому, что бы ни скрывалось за термином «квази». Похоже, Корабль мог воспринимать эмоции и даже переживать их; вероятно, проблему противоречия команд он разрешал отчасти на логическом, отчасти на эмоциональном уровне, как то бывает с желаниями человека; не исключалось, что он обладал свободой выбора, качеством, необходимым для слуги с двумя хозяевами. Вернее, размышлял Литвин, с одним симбионтом и другим, не поддающимся определению, ибо его собственная власть над Кораблём была загадкой. Но так или иначе, а это существо — или создание?.. — было не похоже на робота или компьютер, то есть на мёртвый механизм, лишь имитирующий разум. В отличие от них Корабль находился на грани жизни и небытия.

Это делало его непростым противником. Литвин почти не сомневался, что между фаата и Кораблём имеется скрытое взаимодействие, выгодное той и другой стороне, и что без услуг Корабля пришельцы бессильны. Сломать этот союз? Но как? Поставить квазиразум перед неразрешимой дилеммой и тем замкнуть его казалось труднее, чем свести с ума сотню самых мощных земных компьютеров. Пожалуй, вообще невыполнимый вариант, если древние даскины предусмотрели блокировку, наделив свои творения свободой воли. Более надёжно поразить Корабль физически, уничтожить мозг, оставив лишь пустую скорлупу, но как подступиться к этой задаче, Литвин не представлял. Ворваться в отсек управления, спалить тот крупный узел, что лежит под сферой с изображениями звёзд? Спалить, но чем? Ни лучемёта нет, ни лазера… К тому же останутся другие центры, сотни и сотни узлов паутины, наверняка способной к регенерации. Отравить их все? Опять же чем? И что за вещество слагает эти центры и нервные пути? Они, очевидно, лежат в переборках, защитных кожухах… вдруг материал горючий… добраться бы и поглядеть… Или спросить у Корабля? Как тебе, дружище, задницу припечь?

Не то чтобы сей вопрос казался Литвину неэтичным или неуместным, но он был уверен, что не получит на него ответа. Ещё один довод в пользу того, что квазиразумный приятель скорее жив, чем мёртв.

Постепенно Литвин задремал, и в этот раз виделись ему не кошмары, а честные простые сны: будто летит он в двухместном учебном «грифе» в пыльный марсианский шторм, как было десять лет назад во время практики, и будто на втором сиденье инструктор Серов, старый, битый космосом десантник с биомеханической рукой. Мимо проносятся ржавые вихри, неба не разглядеть, и Литвин идёт в слепом полёте, по приборам. Задача такая: пересечь Фарсиду[30], вдоль двадцатой параллели, добраться до Олимпа[31] обогнуть его и выйти обратно к Мангала Вэли[32], к городу Семь Куполов и базе ОКР. Летит Литвин хорошо, уверенно, и Серов вроде бы доволен — расслабился в своём коконе, сидит и бормочет: «Лихо, салажонок, молодец! Годика три в Поясе средь камешков потолкаешься, на Венеру сядешь — и будешь не курсант, а как есть пилот! Только на Земле берегись, первым бей, чтобы башибузуки корму не отстрелили!» И сказавши это, тянется к Литвину своей биомеханической лапой, чтобы, в нарушение всех инструкций, похлопать его по плечу. Литвин ощущает его пальцы, но, против ожидания, не холодные металлические, а тёплые и нежные, и тут ему чудится, что хоть он в «грифе», а голый, без скафандра, без комбинезона и даже без ботинок. И будто не Серов с ним рядом, а некто другой, такой же тёплый и нежный, как задержавшаяся на плече ладошка.

Вздрогнув, он приподнял веки. В его объятиях лежала Йо; кожа её благоухала, дыхание было глубоким, прерывистым, щека и висок прижимались к шее Литвина, живот и бёдра — к его восставшим чреслам. Словно во сне, когда позволено такое, о чём не помыслишь наяву, он обнял её, удивляясь хрупкости и неожиданной силе женщины, приникшей к нему с отчаянной, дикой, нерассуждающей страстью. Кого-то такое могло испугать, кого-то — обрадовать и осчастливить, если бы женщина была с Земли… «Если бы!.. — стукнуло у Литвина в голове. — Если бы знать, что с ней творится!»

Но, очевидно, творившееся с ним было важнее. Разум, побеждённый плотью, отступал, и мнилось Литвину, что в его обьятиях не дитя чужого мира, а самая желанная из девушек Земли. Как она была прекрасна! Его пальцы запутались в гриве тёмных блестящих волос, он откинул ей голову, впился в полураскрытые губы, начал целовать соски. Дыхание Йо обжигало.

Она не возвратила поцелуи — кажется, не понимала смысла ласки, любовных игр и движений, всего того, что у людей предшествует соитию. Но и себя как будто бы не предлагала, не пыталась лечь или сесть, как принято в подобных случаях, раздвинуть колени, подставить грудь жадным губам Литвина и поощрить к дальнейшему. Она лишь обнимала его, обхватив за плечи обеими руками, словно испытывала страх, что он внезапно исчезнет, оставит её в одиночестве среди сбегавшихся к экрану стен.

Но ею тоже владело желание — трепет тела Йо, глубокие вздохи и безошибочный инстинкт подсказывали это Литвину. Какое-то время он вспоминал, лаская губами её грудь и шею, перебирая в памяти поведанное Кораблём о сокровенных тайнах этой расы. Туахха, время эмоциональной активности, период, когда бино фаата вступают в физический контакт с целью размножения… То есть вступали прежде, а теперь это считается дикостью… Однако с природой не поспоришь!

Он негромко рассмеялся.

— Йо, моя милая фея! Вы позабыли, как это делается… Великая Галактика! Позабыли!

Вспоминать было так чудесно, так восхитительно… Вспоминать вдвоём, слышать протяжные стоны Йо, ловить её вздохи, целовать глаза и губы, чувствовать, как в едином ритме с ним содрогается сильное нежное тело… С кем он делил наслаждение? С чужачкой, инопланетянкой? Нет, чужой она не была. Пусть не с Земли, но не чужая! Уже не чужая… Девушка иного мира, впервые познавшая любовь и страсть…

Когда их дыхание успокоилось, Литвин приподнялся и сел, опершись на стену, не выпуская Йо из обьятий. Жар покидал её тело, мышцы, ещё недавно сведённые судорогой любви, расслабились, затуманенный взгляд сделался острым и ясным. Заглянув в лицо Литвину, она что-то пробормотала на языке фаата. Резкие отрывистые звуки были ему непонятны. Он вздёрнул бровь, и Йо, окончательно очнувшись, вымолвила на английском:

— Где мы? Как я оказалась здесь?

— Это модуль. Кабина боевого модуля, который висит в огромном ангаре. Я принёс тебя сюда.

— Зачем?

Несколькими минутами до этого Литвин затруднился бы с ответом. Прежде ответ был разрешением дилеммы, кем он её считает, пленницей или союзницей, причём других вариантов не существовало. Прежде… Теперь всё изменилось. Может быть, не всё, но многое.

— Зачем? — повторила она.

— Мне было так одиноко… Я…

Взгляд женщины обежал кабину, задержался на контактной плёнке, прозрачным веретеном свисавшей с потолка, на скафандре, брошенном на пол. Внезапно, повернувшись к Литвину, Йо прикоснулась к его щеке. Что это было? Ласка? Желание убедиться в его реальности?

— Ты?..

— Я сбежал. Добрался до «Жаворонка», и там случилась неприятность с олками. Была ещё какая-то зверюга… пхот… С ней мы тоже выяснили отношения. Потом отправился к залам т’хами, чтобы поискать Макнил… ту девушку… В коридоре снова встретил олков, рядом с твоей спальней. Ну, и…

Йо по-прежнему глядела на него, не спрашивая, как он выбрался из камеры, как странствовал по Кораблю и что за неприятности постигли олков. Похоже, всё это её не слишком занимало — во всяком случае, сейчас. Выждав минуту, Литвин спросил:

— Что происходит с нами, ласточка? С тобой и со мной?

— Туахха, — прошептала она, — туахха, древний вихрь жизни… вихрь, что подхватил нас и унёс… — И, помолчав, добавила: — Я не знала, что это так прекрасно…

Он погладил её нагие плечи, заглянул в глаза. В серебряных озёрах сияли бирюзовые зрачки.

— Вы так на нас похожи… во всём похожи, кроме того, чем отличаетесь. — Не стопроцентная правда, но сейчас он искренне верил своим словам. Мечтательная улыбка блуждала на его лице, и чудилось, будто он, покинув тесный отсек чужого корабля, вернулся на Землю, в мир пусть не безопасный, но привычный и родной. Сидит себе на берегу Днепра, и рядом девушка, которой краше нет…

Губы Йо тоже растянулись в неумелой улыбке. Её ладонь скользнула от груди к животу, потом — по гладкой мраморной коже бедра и замерла на колене. Кажется, её не смущала нагота.

— Искусство, — вдруг сказала она, — ваше странное искусство, стриптиз-шоу… У нас такого нет. Я сейчас как та земная женщина, которая раздевалась… Мой вид тебе приятен?

— Приятен, — подтвердил Литвин. — Но стриптиз тут ни при чём. Ни стриптиз, ни искусство, ни ваши и наши, ни долбаная Галактика. Это совсем другое, Йо, это касается только тебя и меня. Тот вихрь жизни, о котором ты сказала… Он для нас двоих, понимаешь?

Ты ещё поймёшь, добавил он про себя. Поймёшь, узнаешь смысл поцелуя, научишься улыбаться и шептать слова любви. Если только…

Если мы останемся в живых, закончил он мысль. Если не сгорим в ядерном взрыве, когда крейсера атакуют Корабль, не изжаримся в потоках плазмы, не умрём под залпом свомов. Если нас не разыщут твои соплеменники, не прикончат тролли, не растерзает пхот… Жизнь такая тонкая ниточка во тьме и хаосе Вселенной! И так легко её прервать!

Йо пошевелилась.

— Я хочу одеться. И ещё мне нужен кафф… Без него неудобно ходить по Кораблю. Приходится дезактивировать каждую мембрану.

— Где ты возьмёшь всё это?

— Где угодно. Везде есть такие… такие… у вас их называют распределительными автоматами. Устройства, где можно получить одежду и кое-что ещё.

— Оружие?

— Нет.

Литвин разомкнул объятия, и она поднялась. Нагая и прекрасная, она стояла и глядела на него — не пленница и не союзник, а возлюбленная. Потом губы её дрогнули, и плавные звуки, так не похожие на отрывистую речь фаата, наполнили кабину.

— Что ты говоришь, милая?

— Древний язык, древние слова… В эру Первой Фазы ими встречали приход туахха. Прежде мне казалось непонятным, что они значат. — Вскинув руки, Йо запела, защебетала: — Две луны в твоём взоре, на твоём лице их свет, жжёт огонь твоих рук — то пламя туахха, пламя в тебе и во мне. Я пыль, я прах, и вихрь несёт меня в небо, вихрь жизни в твоих ладонях, долгий, как вечность. Нет между нами преграды, нет разделяющих стен, я — это ты, ты — это я, два перевитых стебля в огне туахха…

Она сделала странный жест, будто перекрестив наискосок мембрану, и исчезла.

* * *

И это у них было, думал Литвин, просовывая ноги в штанины комбинезона. Любовь и любовные песни… Было и прошло! То ли потерялось в Затмениях, исчезло само собой, то ли посчитали лишним и отбросили. Вместо дней любви, счастливого дара — искусственное осеменение самок-кса, а всем остальным — летаргический сон. Может, и человечество дойдёт до этого? Скажем, после пары вселенских катастроф? Тем более что есть предпосылки — люди не бино фаата, они не едины и никогда едиными не были. И потому так просто сделать следующий шаг, превратить китайцев в тхо, воинственных арабов — в олков, а африканцев и индусов — в удобрение.

Если, конечно, сами фаата этим не займутся. Почему бы и нет? Судя по корабельным условиям, всё им на Земле подходит, и воздух, и вода, и тяготение, и климат, а что до земных болезней, так с этим они, наверно, уже справились. Справились, размышлял Литвин, натягивая башмаки; если бы тут были проблемы, всех пришельцев уже грипп скосил или кровавый понос с дизентерией. И с остальным разберутся — с великой западной цивилизацией, с зелёными и нью-луддитами, с космическим флотом и с Поднебесной, с бунтовщиками, террористами, чёрными, жёлтыми, белыми, со всеми не вполне разумными землянами. Не уничтожат, но превратят в рабов. Как сказал Корабль, мыслящие существа, способные трудиться, — самый ценный ресурс в Галактике.

Сквозь мембрану бесшумно проскользнула Йо и села напротив Литвина. Её поза была естественна и грациозна, как у японки; подобно этому народу, бина фаата почти не пользовались мебелью. Кроме, возможно, столов для еды; что до сидений, диванов и коек, то их заменяли пол и зоны невесомости.

На Йо, словно вторая кожа, переливался хризолитом комбинезон, в тёмных волосах мерцал сфероид. Литвин вытащил свой кафф из ранца и тоже пристроил на виске. Пространство раздвинулось, развернулось, тысячи зрительных нервов соединили его с тысячами глаз в тысячах отсеков, но он, уже знакомым усилием, отключил мираж. Он хотел смотреть только на Йо, видеть её, любоваться, говорить с нею.

Глаза женщины вдруг расширились, бирюзовые зрачки поблекли, утонули в серебряном фоне.

— У тебя кафф? Откуда?

— От тебя. Разве не ты мне его подбросила? В моей камере?

— Нет. Я… я хотела бы тебе помочь… даже ещё раньше, до того, как нас связала туахха… Но я не могла.

— Боялась?

Йо жестом отрицания развела руками:

— Это было бы бессмысленно. Наш кафф не подходит для людей Земли. Ваш разум… мозг… устроен по-другому, чем у бино фаата. Не просто другие частоты, но иные связи между нейронами, иное видение мира, более сильные эмоции… Так сказал Айве. Ещё сказал, что ваше подсознание — как бездна, затянутая туманом: пар возносится вверх, к разуму, влияет на вашу оценку реальности, но этот процесс так сложен, что Айве с ним не разобрался. Вероятно, подсознание — источник вашего искусства и религии, явлений, которые нам незнакомы и не совсем понятны. Здесь, — Йо коснулась лба, — отличий больше, чем здесь, — она прижала ладошку к низу живота.

«Их кафф не подходит! Вот так фокус!» — подумал Литвин. Ясное и очевидное вдруг обернулось тайной. Нахмурившись, он сдёрнул кафф и протянул его Йо.

— Дай мне твой. Хочу попробовать.

Шарик послушно присосался к виску. Ничего. Ни ощущения единства с Кораблём, ни многоцветных картин от тысяч зрительных эффекторов… Йо тоже спрятала маленькую сферу в волосах, но она осталась мёртвой, не засветилась, не вспыхнула радужными огоньками. Ни тот, ни другой интерфейс не работал.

Они снова поменялись каффами.

— Если не ты мне его подарила, то кто же? — произнёс Литвин. — Без каффа я не прошёл бы через мембрану… я вообще не смог бы бродить по Кораблю!

— Он, — сказала Йо, широко раскинув руки, — он изготовил кафф для тебя. Айве говорил, что не может понять, какие вы — полностью или частично разумные. Может быть, такая классификация к вам вообще не подходит. Он этим заинтересовался и захотел вступить с тобой в прямую связь. — Склонившись к Литвину, она шепнула: — У этих творений даскинов бывают странные желания… очень странные!

— Он — это Корабль?

— Да.

— Но как он может что-то изготовить? Он — мозг!

— Есть такое… такие… ты бы назвал их мастерскими. В них он обходится без тхо и делает разные вещи. С помощью механических рук.

Роботизированный завод, догадался Литвин. Похоже, Корабль нёс не только экипаж с боевым флотом, но целое производство — для ремонта, переработки сырья, возобновления запасов и иных потребностей.

Подумав, он сказал:

— Я могу его спросить. Могу узнать у него, зачем он это сделал.

— Он не ответит.

— Ответит, если я прикажу.

— Прикажешь? — Зрачки в глазах Йо опять померкли. Видимо, это было знаком удивления.

— Разве ты не можешь отдавать ему команды? С помощью каффа?

— Нет. Кафф всего лишь интерфейс для тхо. Он помогает поддерживать мысленную связь во время разговора, пользоваться транспортом и распределителями, включать визуальные устройства в нишах. Через кафф я связываюсь с Айве и другими полностью разумными. Ещё…

— Подожди. — Литвин придвинулся к ней ближе и стиснул тонкое запястье. — Подожди, девочка. Я поговорю с ним, а ты слушай. — Закрыв глаза, он позвал: — «Корабль! Мой кафф не похож на обычный прибор для связи? Как он здесь появился?»

«Не похож, — подтвердил бесплотный голос Корабля. — О его появлении нет данных. Не было, потом был».

«То есть он сделан не тобой?»

«Нет».

Секунду Литвин сидел как оглушённый, потом открыл глаза и произнёс:

«Со мной женщина тхо. Заблокируй информацию о том, где она находится».

«Команда принята».

Он посмотрел на Йо. Она развела руками:

— Я ничего не слышала. Ты связался с ним?

— Связался. Он утверждает, что кафф и правда необычный, но изготовлен не им. Как появился, тоже неизвестно. Не было, не было, потом — был.

Они уставились друг на друга.

— Даскины, владыки Галактики… — едва слышным голосом прошептала Йо. — У них врата на газовом гиганте… Даскины могут появиться здесь за время вздоха…

— Мне казалось, что они давно исчезли. Миллионы лет назад… Разве не так?

— Считается, что исчезли, но кто об этом знает? Кто побывал в их мирах? Кто видел их гибель? Кто познал пути даскинов?

Она задрожала, и Литвин привлёк её к себе. Расспросить бы подробнее об этих даскинах! Глядишь, и ключик к Кораблю нашёлся бы… Как-никак, а эти квазиразумные твари — создание даскинов, их имущество. Может, инструменты, брошенные за ненадобностью, а может, просто мусор, который забыли или не пожелали уничтожить…

Но эта тема пугала Йо, и он решил не настаивать. Вдыхая сладкий запах кожи, он поцеловал её глаза, почувствовал, как трепещет тело под тонкой тканью одеяния. «Как его снять?..» — подумал Литвин и потянулся к застёжке своего комбинезона.

Его рука остановилась на половине пути. Макнил! Он совсем забыл про неё! И что-то ещё… Что-то такое, что собирался непременно выяснить…

— Ты знаешь о многом, Йо, даже древний язык и древние песни вашей расы. Можно ли сомневаться в твоём уме? И всё же тебя считают тхо, ограниченно разумной. Тебя и Йегга… Почему? Вы не похожи на олков и пилотов этих модулей, вы такие же, как Айве и другие фаата. Вы…

Она прикоснулась ладонью к губам Литвина и снова зашептала:

— Ты ошибаешься, мы не такие, как Айве. Полностью разумные могут мысленно общаться без приборов-усилителей, говорить почти без слов и отдавать приказы тхо, дотянувшись до их сознания. Кафф им не нужен, понимаешь? Кафф — это… У вас бы сказали — словно костыль для калеки, а калека — тхо, ментально недоразвитый, все породы тхо, и такие, как я, и олки, и кса, и восемь прочих видов. — Шёпот Йо стал быстрым, неразборчивым; она бормотала, как в бреду, обжигая дыханием шею Литвина: — Разумные приказывают, мы повинуемся… не можем не повиноваться… не можем что-нибудь скрыть, да и скрывать нам нечего… Мы служим, работаем, охраняем и в должный срок уходим в т’хами… в Новых и Старых Мирах… цикл за циклом, без перемены, без радости… Наше время быстро истекает, а у фаата жизнь длинна… есть такие, что живут с начала Третьей Фазы…

Ощущая безмерную жалость, Литвин обнял её и посадил на колени. Через несколько минут, когда одежды были сброшены, когда их дыхание смешалось и тихие стоны Йо всколыхнули воздух, когда его губы приникли к её губам, он заметил, что кафф на её виске горит ослепительным пламенем. И в тот же миг его настигла мысль Корабля:

«Эмоции… какие сильные эмоции… в первый раз они не были так отчётливы…»

Глава 13

На Земле и в других местах

ОНИ — ЛЮДИ! Это было самой важной новостью, распространённой тысячами информагентств, теле— и радиоканалов, сайтов Ультранета, газет, еженедельников и обозрений. Новость обсуждалась всесторонне, что и подчёркивали заголовки репортажей: «Контакт Третьего флота с кораблём Чужих», «Бино фаата — люди, а не чужаки», «Пришествие братьев по разуму», «Бинюки — две руки, две ноги», «Они не ангелы, но повода для опасений нет», «Эйнштейн ошибался: скорость света — не предел», «Посрамление скептиков: новый взгляд на обитаемость Вселенной», «Адмирал Тимохин ведёт переговоры с бинюками», «Женщины бино фаата прекрасны», «Тайна перемещения в пространстве: поделятся ли ею с нами?». Была озвучена директива ООН «О дружелюбном сдерживании», после чего политиков прорвало: их прогнозы и гипотезы хлынули как из ведра, вливаясь в мутный поток фантазий пишущей братии и мнений учёных мудрецов. Президент Франкспании считал контакт столь же великим событием, как и создание Общего рынка; британский премьер не сомневался, что встреча двух цивилизаций, бино фаата и землян, откроет перед ними блистательные перспективы; Конгрессом СШК был подготовлен меморандум с весьма интересными мыслями — в нём, например, предлагался обмен идей: идеи демократии на чертежи межзвёздного двигателя. Тут же откликнулась Москва; там полагали, что молодая демократия России может одарить пришельцев более свежими рецептами. Главы обеих великих держав выступили с посланиями к стране и миру. Российский лидер вспоминал о собственной предусмотрительности, благодаря чему пришельцы — у орбиты Марса, а не над весями и градами Земли; его коллега в Вашингтоне (ему оставалось шестнадцать месяцев до выборов) избрал другую тему — межзвёздную торговлю и оживление экономики. С оживлением не задержалось: в Аргентине утвердили льготы на поставку мяса чужакам, Австралия решила увеличить производство шерсти, Китай — фарфоровых чашек, шариков из яшмы и прочих сувениров, в Италии, Греции, Франкспании производили ревизию вин, косметики, изделий высокой моды и курортов, в Египте срочно ремонтировали пирамиды, Афганистан расширил под шумок посевы конопли и мака. Террористы, включая непримиримых мусульман, притихли — видимо, решили, что Пришествие ничем ужасным не грозит, кроме изрядной суеты, которая весьма подходит для похищений, шантажа и взрывов.

Казалось, на Земле и в Солнечной системе всё в порядке, всё готово к рандеву с пришельцами — даже акции энергетических компаний поднялись на два пункта. Пожалуй, единственным диссонансом была статья Гюнтера Фосса в «КосмоШпигеле», озаглавленная так: «ОНИ — ЛЮДИ. САМОЕ СТРАШНОЕ СВЕРШИЛОСЬ».

* * *

Панно со святым Георгием, пронзающим дракона, закрывало большой плёночный экран, наспех установленный в адмиральском салоне. В соседних отсеках, где размещался штаб флотилии, экранов хватало, но Тимохин вёл переговоры только из салона, и только здесь находились передающие камеры. На огромном корабле, висевшем в ста тридцати километрах от «Суздаля», могли увидеть кресла, шкафы и столы, но не боевое оборудование.

На экране маячили лица трёх чужаков. Один был явно стар, с морщинистой кожей, шевелюрой с прозеленью и отвислыми губами; звали его Айве, и в иерархии пришельцев он занимал высокий пост — то ли посла, то ли посредника. В общем, искушённый дипломат, усвоивший английский и массу земных реалий — видно, прослушивал передачи по сотне каналов в течение месяца. Две его помощницы являлись женщинами редкой красоты, и Тимохин не сомневался, что их изображения, отправленные вместе с отчётами на Землю, произвели фурор. Хотя бы уже потому, что половой диморфизм у бинюков был выражен не меньше, чем у землян: тонкие черты, полные яркие губы, гладкая кожа и пышные волосы резко контрастировали с физиономией Айве. Правда, глаза казались странными: по временам зрачки тонули в серебристом фоне, и было непонятно, куда направлен взгляд.

Своих помощниц Айве не представил, и при начале переговоров, в пылу изумления и шока, чудилось, что обе на одно лицо. Тойдзе, второй адъютант (термин «бинюки» принадлежал ему), разницу всё же заметил; будучи специалистом по персоналу и опытным психологом, он отличался редкой наблюдательностью. У одной из девушек верхняя губка нависала над нижней и волосы были потемнее — этой присвоили имя Морганы; вторую, для симметрии, назвали Элейной[33]. Они, вероятно, занимались тем же, что Тойдзе и Джарвис, сидевшие по обе стороны Тимохина: наблюдали, слушали, анализировали.

— Предложенный вами вариант отвергнут, — сказал Тимохин, стараясь отчётливо произносить слова. — В данный момент ваше присутствие на Земле или вблизи планеты нежелательно. Мы настаиваем на другом решении.

— Почему? — проскрипел Айве. Его английский заметно улучшился к четвёртому сеансу связи, только выговор был ещё слишком отрывистым и резким.

— Существует несколько причин. Первая. В околоземном пространстве много искусственных объектов — спутники связи, верфи, радиотелескопы, космические поселения. Ваш корабль очень велик. Маневрируя среди этих сооружений, он может их повредить. Второе. Население Земли различается по уровню информированности и культуры. Приближение вашего корабля может вызвать панику в отдельных сообществах. Паника ведёт к человеческим жертвам. Третье. Это наша звёздная система. Пока ваш корабль находится здесь, мы желаем его контролировать. Функция контроля будет осуществляться так, как нам удобно. Четвёртое…

Переговоры — штука муторная, но Тимохин был доволен. Причины этого он мог бы перечислить с такой же скрупулёзностью — первая, вторая, пятая, десятая. Главное, конечно, с кем переговариваться; не каждый день встречаешь инопланетян, да ещё в ситуации, когда эта встреча как бы предугадана заранее. Ну, предугадавший свои дивиденды получит, а он, Тимохин, свои… Но в дивидендах ли дело? Был он с этими манёврами осёл ослом, а сделался исторической личностью. Хорошо, что никому не выдал раздражения и злости — ни капитанам, ни штабу, ни адъютантам. Вёл себя так, словно нет важнее дела, чем дурацкие манёвры в пустоте — а она, глядишь, не пустой оказалась! Надо бы теперь Горчакову депешу отбить. Мол, благодарствую, Борис, и камня на сердце не держу…

Посредник внимал речам Тимохина с бесстрастной, как у сфинкса, физиономией. Тойдзе казалось, что эмоции у бинюков проявляются слабее, чем у землян, и в этом, после анализа записей, его поддержали медики флота и земные специалисты. Рекомендации Тимохину и его советникам были таковы: не улыбаться, не чесаться, не хмурить брови, не дёргать головой, не пялиться слишком откровенно на пришельцев. Лучше всего получалось у Тойдзе — он был японцем и с юных лет привык к сдержанности.

— Я понял. — Айве повернулся к Моргане, потом к Элейне, как бы интересуясь их мнением, потом опять уставился на Тимохина. — Должен возразить. Первое. Обещаю, что при манёврах Корабля ваши конструкции не будут повреждены. Второе. Не информируйте население о нашем приближении. Мы сядем в любой безлюдной местности, доступной только группам контактёров. Третье. Ваш контроль за Кораблём будет гораздо эффективнее, когда он приземлится. Неподвижный объект легче контролировать. Четвёртое…

Что-то тут не так, думал Тимохин, слушая Айве. Очень уж на Землю рвутся… А зачем? Соскучились по солнышку и травке? Это вряд ли… Посудина у них огромная, наверняка с удобствами. Можно было бы и не спешить… Упорство слишком подозрительно.

Он принялся разглядывать Моргану и Элейну, их странные глаза и пышные волосы, в которых переливались маленькие яркие сферы. Красивая раса, ничего не скажешь! Увидеть бы других мужчин и женщин… Корабль велик, и в нём, возможно, даже дети есть…

— С-сэр, — прошипел Тойдзе на русском, — прошшу прощения, с-сэр… и ты, Джарвис… Не с-смотрите так пристально на девушек, с-смотрите ниже, в центр экрана.

Айве замолчал.

— Не исключаю, что вы правы, — произнёс Тимохин, — но мы не склонны полагаться на непроверенные утверждения и факты. Столп Порядка передал мне ясные инструкции: вашему кораблю нельзя приближаться к Земле. Решение не окончательное — вполне вероятно, мы его изменим, но это требует взаимного доверия.

Столп Порядка — термин чужаков, обозначавший руководителя или главу. Предполагалось, что Тимохин действует от имени некоего лидера Земли, где тем временем готовили команду дипломатов и учёных. Эта процедура была нелёгкой и протекала в спорах, поскольку Китай, арабские страны и Индия настаивали на полноправном представительстве. Пока эта история тянулась, Тимохин был обязан сдерживать космических гостей — мягко, дружелюбно, но при нужде всей мощью своих крейсеров. Решив усилить флотилию, он отдал приказы о передислокации «Старфайру» и «Сибири», а также «Барракуде», которая шла от орбиты Юпитера.

Посредник молча глядел на Тимохина — кажется, ждал, что тот продолжит.

— Мы готовы доставить на Землю ваших представителей. Группа в двадцать-тридцать человек разместится на крейсере с комфортом, и их отсеки будут считаться вашей суверенной территорией. Чем плох подобный вариант?

Моргана что-то чирикнула. Выслушав её, Айве сказал:

— Мы не можем покидать Корабль на длительный срок. Здесь созданы… созданы физиологически необходимые условия. Воспроизвести их на вашем транспортном средстве нельзя.

— Тогда рассмотрим другую возможность. Скоро прибудет миссия с Земли, и первый этап взаимного ознакомления мы проведём в пространстве.

Но это тоже не устроило посредника. Он хотел, чтобы огромный корабль фаата опустился на Землю, и его настойчивость казалась Тимохину всё более подозрительной. Конечно, легче контролировать неподвижный объект, но где гарантии, что этот летающий монстр приземлится? Оказавшись рядом с планетой, он мог открыть враждебные действия, а бой у границ атмосферы, над городами, лесами и океанами, почти наверняка завершился бы экологическим катаклизмом.

Впрочем, такого поворота событий Тимохин не допускал, считая, что он хозяин положения. «Суздаль» висел перед огромным кораблём прикрытый двумя крейсерами — «Викингом» и «Волгой»; «Сахалин», «Памир» и «Ланкастер», три тяжёлых рейдера, окружали пришельца с трёх сторон, а в промежутках между ними находились ещё шесть боевых единиц. Тактическая схема «кольцо», которую использовали для распыления астероидов… Последний уничтожили лет семь назад, и был он никак не меньше звездолёта фаата. Ракетный залп с дистанции сотни километров взламывал кору планеты до гранитного слоя; искусственные же конструкции просто испарялись в ядерном взрыве, и световое давление выбрасывало плазму за границы Солнечной системы. Там, в космической пустоте, мог упокоиться пришелец — в виде разреженного газового облака.

Понимал ли это Айве?

Если понимал, то это, кажется, его не волновало.

— Столп Порядка, — вдруг каркнул посредник. — Столп Порядка в вашем мире не один!

— Как, очевидно, и в вашем, — отозвался Тимохин, но Айве оставил его слова без внимания.

— Мы ловим сигналы с вашей планеты и знаем, что некоторые Столпы Порядка изъявляют готовность нас принять. Если мы опустимся на земную поверхность в пределах их территорий, они получат выгоды.

— Какие именно?

— Новые знания и технологии, ведущие к процветанию. Производство пищи из любых органических веществ. Способы борьбы с губительными для вас микроорганизмами. Дешёвые источники энергии. Гравитационный движитель. Средства связи, основанные на излучениях мозга. Лёгкие прочные материалы, — равнодушно перечислял Айве, прикрыв глаза морщинистыми веками. Внезапно они приподнялись, и посредник вымолвил: — Ещё волновая терапия. Иные методы, чем у вас. Наши позволяют отодвинуть старость и продлить жизнь.

Не поворачивая головы, Тимохин ощутил, как насторожились его советники. «Внимание, с-сэр», — шепнул Тойдзе, но он не нуждался в этой подсказке, он понимал: вот случай, чтобы узнать о бинюках нечто действительно важное. Кроме очевидных фактов: того, что они похожи на людей и умеют перемещаться в галактическом пространстве.

— Глядя на вас, трудно поверить, что вы отодвинули старость, — произнёс Тимохин.

— В земном исчислении я прожил около двух тысяч лет. А лицо… Если бы понадобилось, я бы его заменил. Но нет необходимости.

Джарвис едва заметно пожал плечами. Сомневается… Что ж, справедливо: сказанного Айве не проверишь, Тацит и Плиний[34] его колыбель не качали. Список благ, однако, интересный… Только что за них потребуют?

— Ну, вернёмся к нашим баранам, то есть к Столпам Порядка, — сказал Тимохин. — Быть может, в вашей общественной структуре все они равны, но у нас другая ситуация. Пока вы с ней не ознакомитесь, очень опасно слушать безответственные заявления, и ещё опаснее им верить.

— Чем вы это докажете?

— Фактом нашей встречи. Здесь нет других кораблей, кроме посланных моим Столпом Порядка. Если хотите, мы можем подождать… Но уверяю вас, больше никто не появится.

Элейна и Моргана одновременно чирикнули, и посредник, словно прислушиваясь к ним, закрыл глаза. Потом буркнул:

— Мы будем думать. Связь прерывается.

Экран погас. Тимохин расстегнул крепления кресла, затем вместе с Тойдзе и Джарвисом переместился из салона в штабные отсеки. Там, плавая в невесомости у пультов и консолей, трудились эксперты и десяток офицеров. Связисты и два лейтенанта информационной службы готовили под руководством Мяги полную запись для передачи на Землю, в Совбез, и сокращённый вариант для прессы. В группе наблюдателей и аналитиков, собравшихся вокруг коммодора Шенгелия, первого заместителя и помощника по тактике, что-то обсуждали. Дублирующие экраны были включены, и на каждом застыла физиономия Айве с белесыми, как у варёной рыбины, глазами.

— Адмирал на борту! — рявкнул Шенгелия.

— Вольно. — Тимохин махнул рукой офицерам и, зацепившись за скобу, повернулся к помощнику: — Что скажешь, Арчил?

— Скажу, что девушки у них красивые. Ещё скажу, что им знакомы обман, интриги и концепция угрозы. Всё это его не удивляет. — Коммодор кивнул на экран. — И что-то ещё… что-то…

— Лицемерие, — подсказал Тойдзе.

— Да, правильно. Вы угрожали ему, он угрожал вам, но не открыто. Так, махал кулаком за спиной.

— Плюс попытка подкупа, — добавил один из аналитиков.

— Слишком много обещано благ, — сказал другой. — Не верю я этим бинюкам.

— Я тоже, — кивнул Тимохин и посмотрел на световой тактический планшет. В его глубине повис звездолёт фаата, цилиндрик размером с палец, а вокруг него поблёскивали стрелки крейсеров. Такие крохотные, но затаившие сокрушительную мощь… Внезапно ему вспомнились чилийский астродром и Гюнтер Фосс, шутник из «Шпигеля». Что-то о лазерах толковал и ракетах… Юморист! Но расторопный, первым разнюхал про наблюдения китайца. Хотя никто сейчас не скажет, что там привиделось этому Лю: была ли вспышка вообще и связана ли с кораблём пришельцев? Может, всё-таки с «Жаворонком»? Но «Барракуда» ничего не обнаружила — ни обломков, ни радиоактивной пыли, ровным счётом ничего…

Он снова кивнул, на этот раз Шенгелия.

— Обобщите информацию, коммодор, и сводку мне на стол. Буду у себя.

Люк закрылся за его спиной, стоявший на часах десантник отдал честь. Цепляясь за скобы и предвкушая отдых, Тимохин двинулся к своей каюте, но мысль о «Жаворонке» не покидала его. Что же случилось там, у Юпитера? Может, что-то известно бинюкам? Этому посреднику? Он насупился и мрачно хмыкнул. Если знает, то не скажет… Одно слово: обманщик, лицемер.

* * *

На этот раз они совещались ментально. Айве, Говорящий С Бино Тегари, находился рядом с передатчиком, Держатель Тийч — в изолированной полости у нервного узла, откуда удобно связываться с Кораблём, Кайа, Хранитель Небес и Стратег, был погружён в контактную массу, что позволяло ему контролировать сотни больших и малых модулей. Сам Столп Порядка плавал у сферы наблюдений, в которой мерцали двенадцать серебристых искорок, жалкий флот бино тегари.

«Какие выводы, Посредник?» — осведомился Йата. Мысль его была холодной и требовательной.

«Они не пропустят нас к обитаемому миру. Их Стратег уверен в своём превосходстве и в том, что группа, пославшая его, наиболее сильна. Фактически правит их планетой».

«Что ты предлагаешь?»

«Дать им урок — так это называется у землян».

«Уничтожить?»

«Да. Но до того отправить сообщение на Землю, всем противоборствующим группам. Не скупиться на обещания. Их социальная система неустойчива, миллиарды живут хуже наших тхо. Они воспримут гибель флота как акт справедливого возмездия».

«Принято, — сказал Йата. — Что у тебя, Хранитель Небес?»

«Мне нужно три четверти цикла, чтобы расконсервировать все модули. Но тридцать два уже готовы. Этого хватит».

От Кайи пришла эмоция радостного возбуждения — как все Стратеги, он был свиреп и жил предвкушением битвы. Ответная мысль Йаты его охладила. Он недовольно заворочался в контактной массе, похожей на зеленоватое желе, и тридцать два пилота-тхо в расконсервированных модулях ощутили импульс гнева.

«Не торопись, Стратег. Поспешивший в малом замедлит шаг великого. Пусть Айве отошлёт на Землю наши обещания. Жди. Ударишь через цикл».

Затем Столп Порядка обратился к Тийчу, четвёртому в Связке, соприкоснувшись с его разумом:

«Ты нашёл сбежавшего бино тегари?»

«Он затерялся среди термических источников. Возможно, стоит проверить их скопления?»

«Залы т’хами патрулируются. В грузовых и резервных полостях его тоже нет. Что ещё нужно сделать?» — Йата излучил неудовольствие, и Держатель вздрогнул.

«Пока ничего, Столп Порядка. Корабль не сообщает, где беглец, но в остальном его реакции нормальны. Я придумаю какой-нибудь способ, но это требует времени. Непросто обмануть Корабль».

Непросто, молча согласился Йата. У квазиразумных бывают странные прихоти — ведь каждый из них почти живое существо и, значит, избыточная система. Избыточность — цена надёжности и гибкости, которыми не обладает мёртвый механизм. Он помнил, что из-за таких устройств, которым слишком доверяли, рухнули две предыдущие Фазы.

«Ищи его, но осторожно, — велел Йата Держателю и закончил традиционной формулой: — Пусть не увидим мы мрака Затмения!»

Они прервали связь.

* * *

— Это канал JBC, и с вами, как в предыдущие дни, снова Патрик Маккефри с обзором новостей. За несколько последних часов около ста сорока информационных агентств, теле— и радиоканалов, имеющих мощные орбитальные антенны, распространили сообщение, полученное от бино фаата. Да-да, вы не ослышались, это не очередная сводка ОКС, что поступают в урезанном цензурой виде, а послание самих пришельцев. Отмечу, что видеоряд отсутствует; мы слышим только женский голос, который обращается к нам на безукоризненном английском. Но вероятность мистификации полностью исключена: передача направленная, и все антенны ориентированы одинаково — к той части небесной сферы, где находятся в данный момент наши космические гости и корабли Третьего флота. Уверен, что это не шутка адмирала Тимохина и его подчинённых.

Итак, что сообщают нам пришельцы? В первой части их послания упрёк, который, надо думать, адресован ООН, Совету Безопасности и ОКС. Как выяснилось, Третий флот блокирует продвижение фаата к Земле, и переговоры по этому вопросу пока безрезультатны. Пришельцы считают, что СШК, Британия, ЕАС и другие доминирующие в земном социуме державы намерены использовать преимущества контакта, получив в одностороннем порядке техническую и научную информацию, которая предназначена всем странам и нациям Земли. Это первое. А вторую часть я бы назвал Большим Обещанием, поскольку в ней приводится список технологий, намеченных для передачи человечеству. Ближайший час мы посвятим анализу всех пунктов списка, от новых материалов с уникальными свойствами до антиграва, то есть устройства, регулирующего тяготение, но прежде всего я коснусь особой позиции. Особой, ибо её влияние на наше общество будет огромным и не имеющим аналогов в истории цивилизации! Как вы уже поняли, я говорю о продлении жизни, причём не на десять или двадцать лет, а минимум вдвое или втрое. Как заявляют бино фаата, физиологически они почти тождественны людям Земли, но живут по пять, шесть и более столетий, что достигается комплексом мер — волновой терапией, криогенными процедурами и набором замедляющих старение препаратов. Будет ли это доступно землянам? Да! — отвечают гости из космоса. И это значит, что вековая мечта человечества…

* * *

Обзор Патрика Маккефри, весьма содержательный и полный оптимистических прогнозов, был тем не менее выслушан не всеми. В тот вечер Борис Сергеевич Горчаков беседовал с Асадиным по секретному каналу; всё же дошла очередь и до мандата на расширение военной базы в Сирии. Йозеф Калих, диспетчер марсианской станции «Маринер», спал, и рядом с ним тихо посвистывала носом симпатичная связистка Кристина. В этом регионе Марса царили холод, тьма и ночь, но планетологи с «Коперника», засидевшись в гостиничном баре, продолжали давний спор: что же такое Красное Пятно — пространственная сингулярность или темпоральная червоточина? Другие темы их не интересовали — по крайней мере, до разрешения этого вопроса. На тяжёлом крейсере «Тайга» было не до обзоров Маккефри — корабль, сближаясь с Эросом, маневрировал, чтобы уравнять свою скорость с прихотливым движением каменной глыбы. Коммандер Чернов, старший связист, по-прежнему торчал у приёмника, но не новости вылавливал, а ругался с геофизиками из астероидной службы. Им хотелось, чтобы крейсер завис над самым лагерем, у остроконечных скал, и развернулся грузовыми люками к стаду горных комбайнов и бурильных роботов. Джон Э. Брэдфорд, экс-директор обсерватории «Кеплер», четыре дня не слушал радио и не смотрел ти-ви, а накачивался бренди, проклинал Лю Чена и оплакивал свою карьеру. Адмирал Чавес на Лунной базе и адмирал Хейли, подлетавший к Марсу, не интересовались ни обзорами Маккефри, ни вообще каналом JBC, так как имели доступ к более серьёзной информации — секретным справкам, рапортам, докладам, отчётам экспертов и аналитиков.

Но Анжелотти, шеф «КосмоШпигеля», и Клеменс, глава пресс-службы ОКС, прослушали обзор от первой ослепительной улыбки до последней точки. Оба были профессионалами, оба вращались в сфере новостей, сенсаций и скандалов, и оба помнили, что JBC — влиятельный канал, а значит, и Патрик Маккефри — фигура не из последних. Хотя, по мнению шефа «Шпигеля», Гюнтер Фосс мог дать ему сто очков вперёд.

На Посту 13, вмурованному в скальную поверхность плато Тартар, тоже присохли к приёмнику. Мучаясь от духоты и зноя, Свиридов, Демескис и Дюрант ловили сквозь треск помех голос Патрика Маккефри, и их охватывало ощущение причастности к событиям великим и небывалым. Они, все трое, были молоды, и потому наступающие времена являлись их эпохой, и новый мир, который воздвигнется на Земле после Пришествия, был их миром. Свиридов думал, что он, вероятно, проживёт триста лет, и никак не меньше, и можно было биться о любой заклад, что Дюрант с Демескисом размышляют на эту же тему. Золотая рыбка, пущенная чужаками в бурный океан земного бытия, соблазнительно виляла им хвостиком.

Хуан Арьего, горнорабочий с прииска № 13044, приобщился к новостям в баре, между второй и четвёртой кружками пива. Потом, натянув скафандр, он направился в забой, отрабатывать смену. Во время передышки, которая полагалась каждые сорок минут, Арьего ввёл в курс дела Сиднея Бирка, своего напарника. Тот, однако, остался равнодушным к благодеяниям пришельцев и лишь пробурчал: «Ну их в жопу, Хуанито! Бесплатных завтраков не бывает, а к тому же нам всё равно ни черта не достанется. Всё проклятые капиталисты загребут!» Хуан Арьего подумал и решил, что его напарник прав.

Лейтенант Стиг Ольсен, командир четвёртой десантной команды, приписанной к крейсеру «Асахи», не слушал обзора Маккефри, так как блуждал со своими людьми в горах Гиндукуша, на рубеже Афганистана с Пакистаном, в самых разбойных, злодейских краях. Днём раньше капсула с лунного шаттла, ведомая неопытным курсантом, промахнулась при посадке и вместо астродрома под Чарджоу угодила в эти проклятые горы. С курсантом был инструктор по имени Серов, человек заслуженный, однако не первой молодости; согласно сообщению с борта, в полёте с ним случился приступ — то ли инфаркт, то ли инсульт. Пилот, вероятно, хотел оказать ему помощь, не справился с управлением, и в результате оба катапультировались. Разбитую капсулу Ольсен нашёл и теперь вместе с другими группами и при поддержке воздушной разведки прочёсывал ущелья и горные склоны. Ещё через день он наткнётся на Тигров Ислама и тела Серова с курсантом — четвертованные, с выколотыми глазами и содранной кожей, — рассвирепеет и прикажет забить прикладами пленных террористов. За что по возвращении на сингапурскую базу пойдёт под трибунал.

* * *

В Сингапуре близился вечер, и жизнь на базе ОКС, за тройным рядом проволочных и лазерных ограждений, замирала. Кроме чисто военной функции база предназначалась для отдыха и поправки здоровья десантников, и потому самым внушительным сооружением здесь был госпитальный блок. Его окружали пальмы, бассейны, цветущий кустарник и двухэтажные бунгало с лоджиями, широкими окнами и кондиционерами, безуспешно сражавшимися с дневной жарой, но ближе к ночи сулившими призрак прохлады. За санаторным комплексом располагались казармы, ангары для техники, посадочные площадки, штабное здание и несколько корпусов для офицерского состава. В одной из них, в крохотной квартирке, ещё не остывшей после дневного зноя, лежал на диване человек, известный под именем Роя Банча, офицера для особых поручений.

Впрочем, человеком он не был, хотя, находясь в человеческом теле, испытывал всё положенные ощущения. В данный момент — духоту и жару; сингапурский климат совсем не способствовал плодотворной работе мысли.

Поднявшись, Банч сбросил форменную тужурку, брюки и башмаки, подошёл к дверям и произнёс в микрофон автоответчика:

— Поехал в город на всю ночь. Развлекаться.

Затем, отступив в коридор, он вытянул руки вдоль туловища, замер и через секунду исчез.

Он появился в тысячах километров от Сингапура, в Брюсселе, в доме за каналом Маасдам. Тут был летний полдень, но за бетонными стенами и деревянными панелями царила прохлада. Облегчённо вздохнув, Банч сунул ноги в шлёпанцы, надел халат и, шагнув к столу с компьютером, опустился в кресло. Его черты и фигура изменились; теперь он не выглядел таким рослым и мощным, как офицер для особых поручений, сделавшись посуше телом, постарше лицом, и даже волосы у него посветлели, став из каштановых белесыми. Пока завершалась эта метаморфоза, бывший Банч сидел неподвижно, уставившись в слепой компьютерный экран. На столе перед ним громоздились диски и блокноты с записями, книги, справочники, диктофоны и несколько последних номеров «КосмоШпигеля», но он, очевидно, не собирался работать. В этом просторном старом доме думалось гораздо лучше, чем в сингапурской душегубке.

Приятно — он не ошибся в своём избраннике. Долгие, долгие годы он изучал людей, этих суетливых созданий, их прошлое и будущее, их мотивы, желания, мечты и то, что они считали разумом и своей духовной сущностью. Теперь он научился понимать их и правильно предсказывать реакцию общественных структур, даже отдельных личностей. Упрямая, но многообещающая раса! Если они получат доступ к новой технологии, кое-кому придётся потесниться… Вероятно, лльяно, а бино фаата — наверняка…

Однако не стоит их переоценивать. Нет, не стоит! Взять хотя бы пленника… Он ощущал его как сгусток чувств и мыслей, как тень, маячившую в миллионах километров — там, куда он дотягивался лишь с большим усилием. Пленник разобрался с каффом, ускользнул на волю и даже смог связаться с Кораблём. Но и только! Ментальный дар ничтожен, с этим наследием предков ничего не сделаешь, но если нет врождённого таланта — нужно шевелить мозгами. Ум, к сожалению, не гибкий, а нрав независимый — слишком горд, самолюбив, упрям, не представляет людей на месте симбионтов. А мог бы овладеть ситуацией… так просто, так легко!

Затем создание, недавно бывшее Роем Банчем, подумало, что у землян есть масса времени, чтобы набраться ума, — конечно, в том случае, если пришельцы их не сожгут. Пара тысяч лет, и вся Галактика признает их вполне разумными… Ну а сейчас задача у людей не очень сложная — всего лишь выжить. У пленника и того проще — выжить, пока Корабль не приблизится к Земле. Расстояние, на которое он мог телепортировать крупные объекты, равнялось четырём-пяти земным диаметрам, и дотянуться до Корабля с планеты он был не в силах.

При всём своём несовершенстве люди ему нравились. Он понимал, что из их недостатков проистекают достоинства — так, например, упрямство и гордость были источником храбрости, а та порождала самопожертвование. Его народу идея жертвенности была чужда, и он, хоть понимал её разумом, не мог принять на уровне эмоций. Жизнь слишком драгоценна, чтоб разорвать её нить, которая тянется двадцать тысяч лет… Кроме того, вместо собственной жизни можно подставить чужую.

Он уже знал, как это сделает. Поднявшись, он спустился в подвал, к тайнику, проверил готовность нужного устройства, затем вернулся наверх, выбрал костюм, рубашку, галстук, приличные дипломату, и переоделся. Кожа его потемнела, волосы стали чёрными и завились в колечки, лицо изменилось: полные губы, плосковатый нос, тёмные глаза с припухлыми веками. Оглядев себя в зеркале, он кивнул с довольным видом: костюм сидел великолепно.

…Время в Нью-Йорке близилось к десяти, когда из туалета в здании ООН появился Умконто Тлуме, представитель Свободной Территории Зулу. Коридор был тих и безлюден. Он быстро пересёк его, вышел к кабинам лифтов и спустился вниз. Через пять минут Тлуме уже шагал к залу заседаний Совбеза, просматривая на ходу повестку дня. Первым пунктом в ней значилось: о расширении военного присутствия ЕАС на Ближнем Востоке, в частности в Сирии.

Глава 14

Между орбитами Марса и Земли

— Эби, — втолковывал Литвин, — Эби Макнил, земная женщина… Я должен пойти за ней.

— Почему? Она твой партнёр по туахха?

— Какая туахха? Я объяснял тебе, что у нас не бывает брачного периода. В зрелом возрасте мы всегда готовы, и это длится лет сорок, а иногда и дольше. И кса у нас нет, наши женщины всегда рожают, если им хочется… почти всегда. Исключения редки.

— Но она — твой партнёр? — настаивала Йо. — Сексуальный партнёр, как у вас говорят?

— Нет. Отношения между людьми очень разнообразны и не сводятся только к сексу. Макнил — мой товарищ и подчинённый мне офицер. Я несу за неё ответственность. Нельзя оставить её без помощи. Я должен…

Их разговор тянулся с переменным успехом уже больше часа. Они ещё не обсудили, как выручить Эби Макнил, поскольку упёрлись в другой вопрос — зачем это нужно. Тут была проблема, непонятная для Йо, которая не представляла обширности связей между людьми, и попытки разобраться в ситуации пока успеха не имели. Положение усугублялось тем, что Йо сейчас соображала заметно хуже, чем при их предыдущих встречах. Как объяснил Корабль, это являлось следствием туахха. Повышенная возбудимость туманила разум, и когда фаата создали касту родительниц и перешли к плановому размножению, брачный период был исключён из сознательной жизни. Это случилось давно, два тысячелетия назад.

Насколько выяснил Литвин, в ту эпоху, в самом начале Третьей Фазы, произошла мутация, резко увеличилось число людей с ментальным даром, хотя среди остального населения они составляли не больше процента. После недолгой, но свирепой борьбы между мутантами определился лидер, первый Столп Порядка, захвативший власть. При нём фаата ожидали ряд радикальных перемен: стратификация общества по способности к мысленному общению и селекция тхо — от почти разумных до придатков квазиживых механизмов. Лозунгом новой эпохи сначала являлась стабильность, затем — космическая экспансия, в которой видели залог всё той же непрерывности цивилизации. Очевидно, фаата терзал генетический ужас перед Затмением; им, пережившим два катаклизма, хотелось воздвигнуть нерушимую империю, распространив её до самых дальних звёзд. Если говорить о технике, такие возможности были, однако имелись ограничения: рост популяции замедлился, а ментальный дар не всегда передавался по наследству. В среднем только четверть самок-кса, оплодотворённых спермой полностью разумных, давала потомство с доминантной мутацией; что до их женщин, то были они бесплодными. Зато жили долго, поддерживая телесную бодрость особыми процедурами.

— Оставь эту кса, — сказала Йо. — Ты говорил, что к залам т’хами послали стражей… Если ты пойдёшь туда, тебя убьют… — Вздохнула и добавила: — Потом убьют меня.

— Ты боишься смерти? — спросил Литвин.

— Прежде не боялась. Прежде жизнь была почти неотличима от вечного забытья или забвения в т’хами. Но теперь… теперь я хотела бы прожить все циклы, что будут мне отпущены. Пусть недолго, но рядом с тобой. — Йо положила ладошку на грудь Литвина, и глаза её затуманились. — Две луны в твоём взоре, на твоём лице их свет… Этот свет я хочу видеть подольше.

«Прежде…» — подумал он. О прежней жизни Йо он знал немногое — что она родилась на Новых Мирах и прожила там четырнадцать лет, если пересчитать её возраст на земные годы. Возможно, бино фаата созревали в более юном возрасте, чем люди, или их развитие подстёгивалось искусственно, но так или иначе, а она была взрослой женщиной. Не исключалось, что ранняя зрелость связана с малым сроком жизни тхо, но об этом Литвин боялся спрашивать. Смерть придёт ко всем, но её сроки — горькое знание… Дважды горькое, если дело касается близких.

Он вздохнул, пристроил кафф на виске и стал натягивать скафандр.

— Всё же я пойду. Я не могу её бросить. Корабль мне поможет.

— В том, что уже случилось, он не в силах помочь, — сказала Йо, отвернувшись. Её плечи поникли, а голос вдруг стал таким же, как раньше, почти лишённым эмоциональной окраски. «Кончается туахха?..» — подумал Литвин и спросил:

— А что, собственно, случилось? Ты о чём?

— Айве… Он не для того её забрал, чтобы она дремала в т’хами. Она… — Йо подняла голову и посмотрела ему в лицо: — Она не бесплодна, как я, она — кса. И, как все другие кса, уже несёт зародыш жизни. Айве говорил, что скрещивание было удачным, и плод развивается с той же скоростью, что у наших самок. Очень быстро. Этот гибрид станет первым в новой породе частично разумных, и если…

Литвин стиснул кулаки. Стаи ледяных мурашек путешествовали по его спине.

— Ты хочешь сказать, что её оплодотворили? Искусственно? — выдавил он.

— Да. Один из экспериментов Айве с землянами. В полости для самок действует особое излучение, чтобы зародыши быстрее развивались. Поле биологической стимуляции… Сейчас оно сильнее, и поколение тхо родится через тридцать-сорок циклов, ко времени захвата вашей системы. Работники, олки, пилоты… самки, чтобы продлить наш род… наверняка несколько полностью разумных… Затем будут продолжены опыты с вашими женщинами. Айве считает, что удастся вывести гибридную расу.

— Как выводят скот… — сквозь зубы пробормотал Литвин, тут же воззвав к квазиразуму: — «Корабль! Она не ошибается? Всё это так?»

«Так, — раздался беззвучный ответ. Затем, уловив его очередную мысль, Корабль добавил: — Прервать беременность уже невозможно. Скорее всего, земная кса погибнет».

«Но если забрать её из т’хами, она не умрёт?»

«Нет, но процесс вынашивания потомства вернётся в естественное русло и замедлится. Вместо двух недель — три месяца».

— Жди меня здесь, — сказал Литвин Йо, поднялся и вышел из модуля в коридор. Он встал около мембраны, сжимая ладонями виски; в голове гудело, кафф впивался в череп, будто раскалённое сверло. В нём бушевала ненависть, но не к пришельцам вообще, не к чужеродной расе, что вторглась в звёздную обитель человечества. Мог ли он ненавидеть Йо? Мог ли представить, что олки, бездумные рабы, достойны ненависти? Бино фаата, как и люди, были не аморфным скопищем злодеев, а обществом вполне цивилизованным, где одни решали, а другие подчинялись. Решающие правили силой, а там, где её не хватало, прибегали к обману — так, Айве, толковавший о доверии, был несомненным лжецом. Если кого ненавидеть, так этого вивисектора — но только ли его? Айве экспериментировал над Рихардом и Эби, не интересуясь, нравится им это или нет, но точно так поступали земные владыки, сжигавшие инакомыслящих в печах, травившие их газом, уничтожавшие народы, страны, города. Эта вакханалия длилась не первый век и даже не первое тысячелетие, и он, Павел Литвин, по долгу службы был к ней причастен. У каждой из рас, у людей и фаата, были свои привычки, свои особенности, но в одном они, вероятно, сходились: те и другие в грош не ставили жизнь и желания ближнего.

Литвин медленно двинулся по коридору к транспортной нише, потом снова остановился. Разговоры с Йо и мысли о произошедшем с Эби отвлекли его от главного — от того, что творилось сейчас в холодной пустоте, под светом звёзд и далёкого Солнца. Он замер, всматриваясь в бесконечный ряд мембран, тянувшийся вдоль палубы, и ощущая, как крепнет ментальная связь с Кораблём.

«Ситуация снаружи?»

«Без изменений».

Перемен и в самом деле не было: девять земных крейсеров окружали Корабль, ещё два и адмиральский фрегат висели перед ним, будто воины, заступившие путь противнику. Схема «кольцо», красная тревога, полная готовность к бою… В течение последних суток Литвин рассматривал флотилию глазами Корабля в десятый раз, пытаясь опознать соратников по силуэтам, количеству башен, антенн дальней связи и шлюзов для сброса УИ. Фрегат, разумеется, «Суздаль», а при нём «Викинг» и «Волга», близнецы из эскадры «Памира»; ещё два тяжёлых рейдера класса «Барракуды», и один из них точно «Памир» — на его серебристом корпусе изображение горной вершины в облаках. Третий рейдер поновее и покрупнее — «Сахалин», не иначе, а с ним эскадра в четыре боевые единицы: «Сидней», «Фудзи», «Тибурон», «Нева». Ему казалось, что он узнает другие крейсера, принадлежавшие Третьему флоту, и в памяти тотчас всплывали знакомые лица тех, с кем служил или учился, встречался на Лунной базе, на Марсе, Земле и в Поясе Астероидов. Много, много достойных людей! Знали бы, где Павел Литвин, сильно бы удивились…

Его взгляд сфокусировался на тяжёлом крейсере, который он пока не смог узнать. Ближе, ещё ближе, велел он Кораблю. Тот послушно сдвинул изображение; теперь тускло поблёскивающий борт рейдера бугрился выступами башен и люков, в гладком зеркале брони отражались звёзды и ослепительным пятном горело Солнце. Похож на «Памир» и «Барракуду», мелькнуло в голове у Литвина, и тут он заметил рисунок на носовой обшивке. Белая роза… Значит, «Ланкастер»[35]. Крейсер нёс символ древней войны, отгремевшей больше шести столетий тому назад.

«Как движутся переговоры?» — мысленно спросил Литвин, шагнув к транспортной нише.

«Безрезультатны», — откликнулся Корабль.

Другого ожидать не стоило. Если здесь появился Третий флот, то не за тем, чтобы сопровождать чужих в качестве почётного эскорта. Лейтенанту, даже коммандеру, в мысли полководца не проникнуть, но Литвин не сомневался в полученных Тимохиным инструкциях, как и в том, что адмирал их выполнит. Возможно, успешнее, чем Би Джей Кессиди, капитан «Жаворонка», но не исключалось, что с тем же результатом.

Вздохнув, Литвин ступил в капсулу. Видение застывших в пространстве крейсеров исчезло, схема транспортных линий вспыхнула перед ним, накладываясь на уже привычное изображение нервной сети Корабля. Одну картину он видел собственными глазами, другая, от видеодатчиков, формировалась прямо в зрительном центре мозга — две сети, сплетённые гигантским квазиразумным пауком. Было в них нечто любопытное, нечто такое, как мнилось Литвину, что полагалось заметить и, может быть, использовать, но разум его уже переключился на другое. Вглядевшись в схему, он велел:

«Сюда, к этому залу т’хами. Охрана там есть?»

«Все ярусы под наблюдением», — проинформировал Корабль, показывая длинные коридоры с прозрачными стенами, фигурки замерших в каталепсии существ и стражей, почти таких же неподвижных, как спящие фаата. Они стояли группами по трое-четверо, с бесстрастными лицами, с оружием в руках; игра теней и света делала ещё рельефнее их мощную мускулатуру.

— К чёрту этих недоумков! Убери их, — буркнул Литвин, и перед ним опять возникли две наложенные друг на друга паутины. Капсула покачнулась и заскользила в тёмном тоннеле, среди антрацитовых стен. Он уселся на пол, опустил забрало шлема, проверил патроны с дыхательной смесью. Планы насчёт Макнил были пока что смутными: то ли, как в первый раз, проделать дыру в переборке и напустить в коридоры сонного газа, то ли устроить иную диверсию и утащить добычу под шумок. Говоря по совести, Литвин ещё не знал, предпримет он фронтальную атаку или пустится в обход, и больше полагался на свою удачливость. Он должен вытащить Эби, должен! И сделать это раньше, чем Третий флот атакует пришельцев. Как бы ни шло сражение, им безопаснее находиться в автономном модуле. Возможно, удастся покинуть Корабль… Наверняка бы удалось, если бы он смог управиться с этим проклятым модулем!

Литвин уставился на транспортную схему: огонёк его капсулы полз вдоль линии, изображавшей тоннель, и рядом мерцало что-то ещё, какая-то артерия Корабля, тянувшаяся в том же направлении, прямо к ярусу т’хами. Дальше она ветвилась, распадаясь на пучок других артерий, более мелких, а в точке ветвления темнело пятно, похожее на кляксу. Внезапно он сообразил, что видит всё это не с помощью глаз, а ощущает ментально, как прочие нити и центры нервной системы Корабля. Похоже, многие из них располагались около транспортных магистралей и гравитационных шахт, и, вероятно, там были какие-то ходы, тайная сеть коридоров, что позволяло скрытно подобраться к любому месту Корабля. Едва осознав это, Литвин вскочил на ноги и выкрикнул:

— Стой!

Капсула остановилась. Сейчас она висела примерно на полпути между ангаром боевых модулей и точкой конечного назначения — залом, где спали кса.

Он вытянул левую руку и стиснул пальцы в кулак. Из маленького диска, закреплённого на перчатке, с тихим шелестом скользнула режущая нить. Литвин ощупал прозрачный колпак, накрывавший кабину, — его материал слегка прогибался под пальцами и был, очевидно, не прочнее переборок в залах т’хами. Затем левая рука описала круг, и лёгким движением он сбросил вырезанный кусок наружу. Теперь перед ним была стена тоннеля — угольно-чёрная, слегка поблёскивающая в слабом свете, струившемся из капсулы. Удастся ли справиться с ней?

Хлыст дрогнул, приподнялся, и в тот же миг бесплотный голос Корабля предупредил:

«Не надо этого делать».

«Там другой проход, — отозвался Литвин. — Я могу не резать стену, если ты скажешь, как в него попасть».

«Зачем?»

«Чтобы добраться к полости кса и забрать земную женщину. Так, чтобы не заметили охранники».

Тишина. Казалось, квазиразум, управлявший Кораблём, размышляет над его словами.

Выждав несколько секунд, Литвин снова поднял руку.

«Есть другие способы, — тут же пришла мысль от Корабля. — Не надо вскрывать стену. Это грозит повреждением канала связи между функциональными центрами».

Он боялся! Уловив это чувство, Литвин вздрогнул и, боясь выдать торжество, крепче стиснул кулаки. Перспектива битвы с земными флотами, даже с целой планетой, не страшила Корабль, но здесь он был уязвим. Здесь, в этом месте, где за чёрной стеной тянулось одно из нервных волокон. Перерезать его?

«Ткань будет восстановлена, — поспешно сообщил Корабль. — Высокая способность к регенерации. — Затем добавил: — Повторно предлагается другой вариант».

«Какой?»

«Земная кса будет доставлена в полость модулей».

«Интересно! — подумал Литвин. — Кто же её доставит?»

«Олки», — тут же пришёл ответ.

«Ты можешь ими управлять?»

«В некоторой степени. Когда они подключены через биоинтерфейс».

«Это новая информация. Если бы я получил её раньше, мы могли бы договориться и сотрудничать плодотворнее. Ты мог бы остановить тех стражей, что напали на меня и были уничтожены».

«Нет. Выполнение той или иной команды определяется её потенциалом. Сейчас он гораздо выше, чем прежде».

«Из-за угрозы с моей стороны?»

Молчаливое подтверждение.

Литвин спрятал хлыст и снова устроился на полу, рядом с ахиллесовой пятой, что обнаружилась так внезапно. Оставалось лишь проверить, какие выгоды сулит его находка.

«Полностью разумными ты тоже можешь управлять? Айве, Йатой и остальными мерзавцами из вашего гадючника?»

«Нет».

«Правда? А если…» — Кончик хлыста снова заплясал в воздухе.

«Нет. Нет! Полностью разумные не нуждаются в ментальных усилителях. Управлять без интерфейса невозможно».

«Но у меня он есть. — Литвин прикоснулся к своему каффу. — Выходит, ты можешь мной командовать?»

«Это особый интерфейс, не допускающий воздействия на разум носителя».

Литвин довольно усмехнулся. Кто бы ни изготовил его кафф, даскины или другие умельцы из глубин Галактики, штучка была сработана на совесть и снабжена приятными сюрпризами. Скорее всего, он не знал, как использовать её в полную силу.

«Корабль!»

«Слушаю».

«Приказ всем олкам, кроме занятых с земной женщиной: схватить всех полностью разумных и изолировать в одном из трюмов. В любом, по твоему выбору. Выполняй!»

Пауза. Потом:

«Выполнить команду невозможно».

— Слишком маленький потенциал? — вслух произнёс Литвин. — Так я сейчас добавлю!

Он хлестнул нитью по чёрной стене. Хлыст проник глубоко, почти на всю длину, и тут же его накрыло волной нестерпимой боли. Вскрикнув, он поднял забрало шлема, содрал кафф с виска и несколько минут сидел, глубоко вдыхая тёплый воздух и бессмысленно таращась в стену. Огромные капли густой багровой жидкости сочились сквозь разрез и, сливаясь струёй, падали на пол, словно он перерезал жилу титана, заставив его истекать кровью. Но постепенно эта кровавая капель делалась реже, струйка жидкости — тоньше, и к тому моменту, когда Литвин пришёл в себя, рана, вероятно, затянулась. Подобрав шарик интерфейса, он пристроил его на место. Боли не было.

«Кто из нас получил урок — он или я?» — подумалось Литвину. Некая истина забрезжила в его сознании: кажется, он начал понимать, чего боится Корабль. Повреждений канала связи между функциональными центрами? Можно сказать и так, но на человеческом языке это звалось иначе: боль, страдание, мука.

«Земная кса доставлена к полости модулей», — прозвучал бесплотный голос.

— Отгони капсулу обратно, — распорядился Литвин. — И что насчёт полностью разумных? Может, сам их повяжешь? Или всё-таки олков вразумишь?

«Выполнить команду невозможно, — раздалось в ответ. Потом, после паузы: — Боль… не надо боли… нужны другие эмоции… гнев, ощущение силы, радость, страсть…»

— От радости и я бы не отказался, только причин для неё нет, — вздохнув, сказал Литвин. Урок был им усвоен; он знал, что сможет сжечь Корабль или распылить на атомы, убить его тысячей способов, но только не пытать. Палач из него был никудышный.

Капсула остановилась, он вышел на палубу и сразу увидел Макнил. Нагая, беззащитная, она лежала на спине, и оттого живот казался больше; вздутый, как барабан, он нависал над бёдрами, как что-то чужое и совсем ненужное Эби. Литвин взял её на руки, прошёл сквозь мембрану и опустил рядом с сидевшей неподвижно Йо.

— Ты сделал это, — промолвила она, коснувшись наплечника скафандра. — Сделал! Как?

— Я же тебе говорил, что Корабль мне поможет. Вот, помог… — Литвин прижал пальцы к запястью девушки. Пульс у Макнил бился ровно и сильно, но с удивительно высокой частотой, не меньше ста сорока ударов в минуту. — Пока она спит, надо бы одежду ей раздобыть, такую, как у тебя. Найдёшь, ласточка?

Йо кивнула — наверно, подсмотрев этот жест у Литвина. Кафф на её виске вспыхнул, сдвинулась секция стены, и трубка от сосуда с питательной жидкостью скользнула ей в ладонь. Она принялась хлопотать над Макнил, укладывая девушку поудобнее, поглаживая то волосы, то щёку; потом прижала штуцер к вене на сгибе локтя. Пища и биостимуляторы, вспомнил Литвин. Вероятно, инъекция была обязательным этапом пробуждения.

Он глядел на Эби и думал: что я ей скажу, когда она очнётся, как объясню?.. Что вообще можно сказать женщине, чрево которой сделали опытным полигоном? Которая носит плод чужих и чей ребёнок, ещё не родившись, уже причислен к рабскому сословию? Правда казалась слишком жестокой, и Литвин, вспомнив о Коркоране, чуть заметно кивнул. Правды Макнил не узнает, пока не появится дитя. Может быть, никогда не узнает — шансы выжить у них невелики.

Прикрыв глаза, он осмотрелся с помощью внешних видеодатчиков. Снаружи всё оставалось без изменений: «Ланкастер», «Памир», «Сахалин» и шесть других крейсеров висели вокруг чудовищного цилиндра, «Суздаль» со своим прикрытием парил прямо по курсу, в сотне километров. Дистанция ракетного удара, подумал Литвин. Защитное поле Корабля отразило залпы свомов, но что получится с ракетами, летящими со всех сторон? Пожалуй, в первом эшелоне их будет сотни полторы, и втрое больше через минуту после начала боя… Хватит ли этого? И что для них лучше, для него, для Йо и Эби, — погибнуть вместе с Кораблём или всё-таки выжить? Но какой ценой?

Он всё ещё решал эту дилемму, когда Йо поднялась и исчезла за входной перегородкой. Проводив её взглядом, Литвин позвал:

«Корабль! Ты говорил, что можешь влиять на олков через биоинтерфейс… А остальные тхо? Они тебе не подконтрольны?»

«Влияние распространяется на всех частично разумных. Их мозг лишён защиты. Они не способны различить внешний ментальный сигнал и оказать ему сопротивление».

«Это значит, что ты можешь внедрить в их разум любую идею?»

«Любую, которая не противоречит приказам Связки и других полностью разумных».

«Йо это тоже касается?»

Секундное колебание, миг нерешительности. Потом:

«Да».

«Йо очень расположена ко мне. Ты заметил?»

«Это вполне объяснимо — туахха…»

«Период туахха кончается, но её расположение не иссякает. И я вспоминаю, что во время наших предыдущих встреч она вела себя совсем по-другому, чем Йегг, второй переводчик. Более дружественно, скажем так. — Выждав недолгое время, Литвин спросил: — Ты её запрограммировал?»

«Термин неточен. Эта тхо одарена от природы воображением, любопытством и повышенной возбудимостью. В определённом смысле, реликт прежних эпох, стоящий на грани выбраковки. Требовалось лишь пробудить эти и другие качества».

«Другие? Что именно?»

Снова отзвук сомнений, будто собеседник Литвина боялся выдать больше положенного. Затем долетели беззвучные слова:

«Жалость. Да, в системе земных понятий эти чувства называются состраданием и жалостью. Она сохранила такую способность».

— Жалость — первый шаг к любви, — задумчиво произнёс Литвин. — Но ты, ты-то зачем это сделал? Зачем пробудил в ней сострадание?

Звук его голоса громом раскатился в тесной кабине, но не заглушил ответа.

«Эмоции, — пояснил Корабль, — эмоции. У земных людей они гораздо ярче и сильнее, чем у фаата».

«И что же? Разве эмоции — это так важно?»

«Нет ничего важнее. Эмоции — источник наслаждений».

«Вот так квазиразумный! — мелькнуло у Литвина в голове. Чувствует боль и жаждет приятных ощущений…» Странную тварь произвели даскины на удивление всех прочих звёздных рас! Это не компьютер, точно не компьютер… Что же тогда? Живая игрушка? Партнёр, способный к сопереживанию, усилитель горестей и радостей? Медицинское устройство для излечения невротиков? Или всё это вместе?

Йо неслышной тенью возникла у входа, прервав его размышления. Села, расправила на коленях принесённый комбинезон, того же хризолитового оттенка, как на ней самой, — видно, подобрала его к рыжим волосам Макнил. Протянула руку, прикоснулась к шее девушки и замерла, прикрыв веками серебристые глаза.

— Скоро она очнётся. Я чувствую биение двух сердец, её и ребёнка. Ритм уже нормальный, и это значит, что они вышли из фазы ускорения.

— Ускорения чего?

— Жизненных процессов.

Литвин кивнул и начал стаскивать скафандр. Затем направился в переднюю узкую часть отсека, где стены сходились к полусферическому экрану, постоял у контактной плёнки, размышляя о сокрушительной силе оружия прямо под его ногами, о камере, обвитой спиралью. Аннигилятор! Если бы он мог им управлять!.. За ангаром, в самом центре корабельных конструкций, лежала полость гиперсветового привода, гигантская шахта длиною три-четыре километра. Проникнуть бы туда и сжечь конвертер… Но, пожалуй, «сжечь» тут не подходило; поток антиматерии вызовет более сильный эффект, чем плазма, лазеры и ядерные ракеты. Скорее всего, если ударить из аннигилятора по двигателям, Корабль обратится в прах…

Ощупав плёнку, тихо шелестевшую под пальцами, Литвин потянул застёжку комбинезона, собравшись провести ещё один эксперимент, но тут его окликнула Йо:

— Иди сюда! Сейчас она очнётся.

Веки Макнил приподнялись. Минуту-другую она смотрела на Литвина бессмысленным взглядом, потом, узнав его, пробормотала:

— Пол! Это ты, Пол? А где Рихард? Что с ним?

Он стиснул её руку:

— Мужайся, Эби… Рихарда больше нет.

Светлые брови девушки выгнулись, лицо исказила страдальческая гримаса.

— Нет Рихарда… я помню… он умирал, а мы не знали, как ему помочь… И эта чёртова машина… их компьютер… сказала, что парализованы дыхательные центры… — Она повернула голову, осматривая тесный отсек, потом провела ладонью по груди и животу. Её глаза округлились. — Пол! Где мы, Пол? Почему я без одежды? И это… это… — Рука Макнил лежала на животе. — Это откуда?

— Ты не волнуйся, я всё объясню, — поспешно произнёс Литвин. — Здесь не то помещение, куда нас засадили, я из него выбрался, а ты… тебя унесли ещё раньше. Ты была беременна… то есть, дьявол, ты и сейчас беременна и носишь дитя Коркорана. Они… те, кто нас захватил… словом, они поместили тебя в такое поле, что ускоряет жизненные процессы. Я думаю, хотели понаблюдать за развитием плода… Двух недель не прошло, а ты уже на шестом месяце. — Он судорожно сглотнул и добавил: — Рихард был бы счастлив. Ты и он… вы…

Макнил, нахмурившись, созерцала свой живот.

— Мы предохранялись. Ты же знаешь порядок и видел контракт ОКС для женщин-десантников. Я его подписала… пять лет не рожать…

— Неважно, значит, предохранялись. Ну, что об этом толковать… Может, оно и к лучшему — будет у тебя сын или дочка, и значит, Рихард не совсем мёртв. Понимаешь?

Она послушно кивнула.

— Понимаю, но не всё. Где моя одежда?

— Вот она. Йо тебе поможет.

— Йо?

— Женщина фаата. Наш друг. Она говорит на английском.

Литвин отвернулся к стене. За его спиной зашелестела ткань, Макнил охнула, приподнимаясь, пробормотала что-то сквозь зубы, потом раздался голос Йо: «Застёгивается здесь. Нет, не так… просто соедини края разреза». Наконец сзади затихли, и он повернул голову. Макнил, уже одетая, стояла, опираясь на плечо Йо и придерживая живот двумя руками.

— Она милая. И от неё приятно пахнет. — Эби глубоко вздохнула и осторожно опустилась на пол. — Я в порядке, командир… в порядке, насколько возможно в данных обстоятельствах… Я десантник и помню об этом, так что можешь мне всё рассказать. — Макнил приложила руку к животу и сморщилась. — Наверное, плохи наши дела?

— Плохи, но не безнадёжны, — заметил Литвин. — Мы, разумеется, в бегах, но есть у нас один союзник… нет, не Йо и вообще не человек, но очень важная персона. В общем, можно на него надеяться — на него и Третий флот.

Присев рядом с Эби, он приступил к рассказу.

* * *

Судя по таймеру на манжете комбинезона, прошло около двух часов. Макнил, притомившись, уснула, Литвин и Йо сидели на мягком полу, погружённые в молчание. Свет в отсеке померк, гулкая вязкая тишина окутала беглецов, угасла маленькая сфера в волосах женщины — видимо, ей было не о чем спрашивать Корабль. Казалось, молчание и тишина распространились вдаль и вширь во всём огромном судне и за его пределами, до Солнца, планет и далёких звёзд, но это было лишь иллюзией покоя. Ночное небо больше не являлось источником мечты и безмятежной красоты, и всякий взгляд в его просторы мог отразиться вопросами: кто ещё придёт из этих бездн?.. когда?.. с какою целью?..

Тонкие пальцы Йо скользнули в ладонь Литвина.

— Когда это кончится, и если мы будем живы, — шепнул он, — ты согласишься остаться на Земле?

— Чем бы ни кончилось, я останусь, живая или мёртвая, — ответила она. — Тхо не вернутся на Новые Миры, тхо проживут здесь жизнь и умрут на вашей планете. Когда придёт их срок.

«Когда же?..» — хотел спросить Литвин, но побоялся и стал рассказывать Йо о тихом Смоленске, дремавшем на берегах Днепра, о старой крепости с кирпичными башнями и зубчатыми стенами, о соборе, что высится у крутого спуска к реке, о цветущих яблонях и кустах сирени, дух которых окутывает весной городские улицы. Йо слушала, глаза её блестели, и что-то похожее на неумелую улыбку скользило по губам.

— Смо-ленск… — медленно произнесла она. — Смоленск — это город? Много домов в одном месте?

— Город, — подтвердил Литвин. — Улицы, площади, дома, и в одних живут люди, а в других работают, учатся, развлекаются. Над рекой — мосты, у берега — пристань, и можно сесть на корабль и уплыть к другому городу, к Орше, Могилеву и даже к Киеву. У вас есть города?

— Нет. Когда-то были, в эпохи Первой и Второй Фазы. Теперь нет.

— Почему?

— Если нет городов, то нечего разрушить. Населённые центры становились первыми жертвами Затмений.

— Где же вы живёте?

— Полностью разумные — на орбитальных станциях, таких же огромных, как этот Корабль, а тхо… — шарик каффа вспыхнул, — тхо в казармах. Да, казарма самый подходящий термин. Там есть…

Модуль ощутимо встряхнуло, и Йо замерла, приоткрыв рот. Тряхнуло снова. Макнил заворочалась, открыла глаза, приподнялась на локте.

— Что?..

— Не иначе как с Третьим флотом схватились, — хрипло произнёс Литвин, упёршись взглядом в стену. — Корабль, поясни! Что происходит?

«Отстрел боевых модулей».

«Таких, как наш?»

«Нет, больше и мощнее. Они стартуют с наружной обшивки».

Стена перед ним растаяла. Он снова увидел девять земных крейсеров, кольцом окружавших Корабль, и угловатые аппараты, что поднимались с его поверхности. Десять, двадцать, тридцать… Он потерял счёт. Эти машины фаата также имели форму коробки со срезанным углом, но были гораздо крупнее, чем модуль, где он прятался. Ему показалось, что в длину они такие же, как «Сахалин», самый мощный рейдер Третьего флота, но много больше его в сечении. Этот рой летающих канистр выглядел бы смехотворным, если бы не маячившее в памяти видение аннигилятора.

Боевые модули расходились двумя веерами в секторах пространства выше и ниже плоскости эклиптики. Кольцо земных кораблей, охвативших пришельца, вдруг сделалось подвижным, завертелось, роняя длинные яркие струи огня; выхлопы дюз тянулись к звёздам, затмевая их сияние. Эта карусель стремительно набирала скорость, и через чуткие глаза видеодатчиков Литвин рассмотрел, как поворачиваются орудийные башни, подрагивают стволы метателей плазмы и свомов, как в тёмных каналах ракетных портов блестит металл. Прошла, должно быть, секунда — и стая серебристых стрелок оторвалась от корпуса «Сахалина» и ринулась в темноту. Не прекращая смертоносного кружения, выпустили ракеты «Памир» и «Ланкастер», за ними — «Сидней», «Фудзи» и другие крейсера. Залп, залп, и снова залп… Стреляли не по модулям, по Кораблю пришельцев, а эта мишень была такой огромной, что миновать её снаряды не могли.

— Пол! — выкрикнула Эби. — Что ты видишь, Пол?

— Нашу смерть, — ответил он и крепче стиснул руку Йо.

Раскрылись шлюзы для сброса истребителей. Облако «грифов» и «коршунов», казавшееся в первый миг бесформенным, выхлестнуло четыре острия. Они врезались в строй врагов, и сотни ало-фиолетовых вспышек замелькали во мраке — били из лазеров и свомов. Потом широкий багровый язык слизнул три истребителя, дотянулся до кормы «Сиднея», и крейсер исчез в фонтане пламени. Разлетевшиеся обломки или, возможно, залпы УИ накрыли модуль фаата, но он не взорвался, а стал разваливаться на части, будто разрубленный невидимым клинком. Три других аппарата, прорвавшись сквозь заслон «коршунов», атаковали «Ланкастер». Тьма вновь отступила перед багряными струями огня, они сошлись на крейсере, в самой середине, но за мгновение до этого «Ланкастер», будто смертельно раненный зверь, успел ударить из плазменных пушек. Там, где потоки плазмы и антиматерии пересеклись, вспыхнула ослепительная звезда, затем рванул термоядерный реактор. Раскалённая туманность возникла на месте крейсера и боевых модулей, её края бешено вращались, вытягивались в пространство скрюченными оранжевыми пальцами, словно желая вырвать клочья тьмы.

Глядя на эту картину вселенского апокалипсиса сотнями глаз, ужасаясь, страшась и торжествуя, Литвин в каком-то уголке сознания отсчитывал оставшееся время. Оно утекало с пугающей быстротой; он знал, что с дистанции в сто километров ракетный залп настигнет Корабль через двадцать шесть секунд и, вероятно, разнесёт его на части. Для астероида средних размеров этого бы хватило, но если звездолёт уцелеет после первого удара, то за ним последуют второй и третий. Похоже, в арсеналах Корабля не было перехватчиков, а силовой экран вряд ли выдержит атаку. Пятьсот ракет без малого, сто сорок тысяч мегатонн… Он попытался представить, что будет с Кораблём, но воображения не хватило. Впрочем, напрягать фантазию не стоило; смерть окажется мгновенной, и лейтенант-коммандер Павел Литвин был к ней готов.

Он ещё успел заметить, как «Памир», извергавший струи плазмы, столкнулся с модулем фаата, как эскадрилья УИ сгорела в багровом выбросе аннигилятора, как ринулись в бой «Суздаль», «Викинг» и «Волга», как их истребители строем креста ударили противнику во фланг. Затем пол под ним дрогнул и вместе со стенами начал раскачиваться вверх и вниз, из стороны в сторону, будто Корабль превратился в древнее морское судно, ставшее игрушкой бури. Теперь Литвин не видел, как идёт сражение, не видел тёмных угловатых модулей и маневрирующих крейсеров, пламени их дюз и крохотных мошек-истребителей; яростный свет ослеплял его, и на мгновение подумалось, что Корабль вдруг погрузился в центр новосотворенной звезды. Он услышал испуганные крики женщин и сам застонал, не в силах избавиться от этого страшного сияния, выжигавшего мозг. «Конец! Ударили ракеты!..» — мелькнула мысль, но его агония всё длилась и длилась, и ни Корабль, ни его тело не рассыпались в прах. Он был ещё на этом свете, а не в преисподней; тряска, чудовищный огонь, вздохи Йо и Эби, но больше — ничего…

«Корабль! — воззвал Литвин. — Что творится, во имя Галактики?»

«Включено защитное поле. Оно поглощает энергию ядерного распада».

«Сто сорок тысяч мегатонн?!»

«Сто тридцать восемь и шесть десятых», — сухо проинформировал Корабль, и в тот же миг угасло сияние и прекратилась вибрация.

Но большинства крейсеров и истребителей Третьего флота Литвин не увидел. На месте адмиральского фрегата и прикрывавших его «Волги» и «Викинга» расплылось такое же раскалённое облако, как поглотившее «Ланкастер»; исчезли «Сахалин», «Нева» и «Фудзи», а с ними — «коршуны» и «грифы»; от грозной карусели могучих машин, круживших вокруг Корабля, остался только разреженный газ. Три десятка боевых модулей фаата висели в пространстве, слизывая багровыми языками редких мошек-истребителей, и за этим заслоном мчался к Кораблю последний крейсер — может быть, «Тибурон» или «Рейн». Орудия его молчали. В потемневшей броне, с оплавленными башнями и шлюзами, он шёл на таран, шёл в безнадёжную атаку, как воин разбитой армии, не желавший признать поражения. Два модуля лениво развернулись ему навстречу, плюнули огнём, и в темноте вспыхнуло облако плазмы.

— Они уничтожили Третий флот, — мёртвым голосом сказал Литвин. — Двенадцать наших кораблей… тринадцать, считая с «Жаворонком»… Перебили чёртову уйму народа…

Он сбросил башмаки и начал стаскивать комбинезон. Его движения были неторопливыми, словно он репетировал какую-то медленную пантомиму.

Эби тревожно пошевелилась.

— Пол! Ты в порядке, Пол? Что ты хочешь делать?

— Немного развлечь наших хозяев. Ещё подумают, что мы совсем беспомощны… — Шлёпая босыми ногами, он направился к контактной плёнке. — Йо, милая, уходи! Забирай Эби, и уходите на палубу! А лучше в транспортную сеть или какой-нибудь тихий угол. По твоему усмотрению, ласточка.

— Я никуда не…

— Абигайль Макнил! Кажется, вы ещё лейтенант десанта?

Гнев прорвался в его голосе. Йо молча помогла Макнил подняться, схватила за руку и повела к входной мембране. Кафф в её тёмных волосах то разгорался, то тускнел; похоже, она о чём-то спрашивала Корабль и не могла добиться ответа.

Они ушли, и Литвин, подождав минуту, влез в тесные объятия плёнки. Отчего-то он знал, был уверен, что в этот раз у него получится; перед глазами плавали то «Ланкастер» с «Памиром», исчезающие в багровом облаке, то разбитый корпус «Жаворонка». Мышцы его затрепетали, и что-то под ногами откликнулось ответной дрожью. Усилием воли он изгнал видение мрачных пространств за бортом Корабля, в которых уже не было земного флота, а только расплывались рдеющие алым газовые облака. Будто бы сам по себе включился экран и перенёс его внутрь огромного цилиндрического ангара, чудовищной трубы с висевшими в ней аппаратами. Она тянулась в обе стороны, как минимум на километр, но расстояние словно исчезло для Литвина; он мог разглядеть с поразительной ясностью каждую машину.

Трепет внизу сделался сильней — аннигилятор оживал. До двигателя Литвин и не пытался дотянуться, двигатель был ни к чему, бежать было некуда. Уже некуда… И если бы он мог, то всё равно бы не сбежал. В бегстве не было чести.

Ему казалось, что где-то внутри, в этом странном механизме или в самом его теле, рождается огненный шар. Он подогревал его собственной яростью, пестовал обидой — с флотом расправились так легко! Символ земного могущества был распылён в холодной пустоте, и только он мог отомстить за поражение. От этой мысли жаркая сфера нагрелась и расширилась, вобрав в себя плоть Литвина, словно он становился огненным джинном, драконом или иным чудовищем. Он чувствовал, что больше не может удерживать это пламя, этот палящий жар и должен его выплеснуть — прямо перед собой, в стену ангара, усеянную сотнями машин.

«Не надо этого делать, — предупредил Корабль, и Литвину почудилось, что его бесплотный голос окрашен ужасом. — Не надо!»

«Отчего же? — мысленно ответил он. — Ты ведь, кажется, любишь сильные эмоции. А у людей есть чувство, которое слаще жажды творчества и радостнее любви. Ты с ним ещё не знаком. Имя ему — месть!»

Шнур багрового огня ударил в стену, испепелив десяток модулей. Страшная боль пронзила Литвина, но, готовый к ней, он не застонал, не вскрикнул, а только пробормотал сквозь зубы:

— Я тебе обещал небо в алмазах? Ну, смотри! Смотри!

Ему удалось ударить ещё дважды. Потом он потерял сознание.

Глава 15

В космосе и на Земле

Имена кораблей одно за другим гасли на тактическом экране: «Сидней», «Ланкастер», «Нева»… «Сидней» был первым среди погибших; «грифы» не смогли остановить аппарат пришельцев, и поток багрового огня ударил в корму, прямо в реактор, защищённый многослойной броней. Впрочем, крейсер она не спасла — вспышка, взрыв и раскалённое облако газа, расплывшееся в пустоте… Три чужака атаковали «Ланкастер», два — «Неву»; помимо численного превосходства они выглядели манёвреннее и быстрее земных кораблей. Не говоря уж об их оружии! Наблюдая за боем, Тимохин понял в первые секунды, что преимущество не на его стороне. Эти дьявольские машины оказались на удивление увёртливыми и смертоносными, хоть не имели ни ракет, ни плазменных метателей, ни чего-то подобного лазеру; единственным средством нападения был пучок антипротонов, накрывавший мишень с большой дистанции и убийственной точностью. Его энергия и плотность, как доложили аналитики, были настолько огромными, что вызывали аннигиляцию ничтожного количества частиц, плававших в вакууме.

Равным по силе оружием Тимохин не владел, и потому его главной ставкой были ракеты. Главный калибр, триста мегатонн, автоматический выход на цель и, для верности, три залпа… Флотилия успела отстреляться до схватки с кораблями чужаков, и оставалось только ждать — ждать, когда огромный звездолёт вспыхнет в ядерном пожаре. Его уничтожение было бы победой, такой же несомненной, как гибель самого Тимохина и половины Третьего флота, — он понимал уже, что чужаков наличной силой не сдержать. То был его просчёт, и он молчаливо согласился, что платой за ошибку будет жизнь. Жизнь адмирала и жизни людей, которых он привёл сюда, слишком уверенный в мощи своих крейсеров.

Башни «Ланкастера» полыхнули огнём, яркие плазменные шнуры скрестились с потоками антиматерии, и ослепительный свет взрыва заставил Тимохина зажмуриться.

— Три! — произнёс один из офицеров. — Он забрал с собой троих!

— Уничтожена «Нева», — доложил другой.

Брови Тимохина сдвинулись.

— Потери УИ?

Ответил коммодор Шенгелия:

— Они растут, сэр. Семнадцать процентов… девятнадцать… двадцать три…

— Восемь секунд до удара ракет, — послышался голос наблюдателя.

«Целых восемь секунд…» — подумал Тимохин. Космический бой быстр, скорости огромны, оружие сокрушительно… За восемь секунд можно выиграть битву. Или проиграть…

«Памир», тяжёлый рейдер с экипажем двести двадцать человек, исчез во вспышке яростного пламени, столкнувшись с кораблём фаата; рассеялся газовым облаком «Фудзи», мёртвая «Парана» плыла в темноте, распадаясь на части. «Сахалин» ещё сражался, бил из лазеров и свомов, и в верхнем секторе небесной сферы оборонялись «Тибурон» и «Рейн», окружённые десятком кораблей пришельцев. Тимохин понял, что ещё немного — и он потеряет эти крейсера.

— Атакуем, — распорядился он. — «Викинг» идёт к «Тибурону», «Суздаль» и «Волга» — к «Сахалину». Сбросить истребители!

— Выполнено, сэр. Машины в пространстве.

Ускорение прижало Тимохина к креслу, и в тот же миг Вселенная, корчась в муках и безмолвных стонах, породила новую звезду. Фильтры пригасили её свет, сделали призрачной тенью на экранах, но даже так она была страшна. Раскалённые массы ворочались в её глубине, вспухали на поверхности чудовищными алыми горбами, истончались протуберанцами, бросали во тьму клочья светящейся плазмы; казалось, что мир, ещё недавно подобный обсидиану с редкими искрами звёзд, вдруг превратился в огненную преисподнюю.

— Цель поражена! — выкрикнул офицер-наблюдатель.

Штабной отсек взорвался на мгновение гулом торжествующих голосов, затем воцарилась тишина. Звезда, рождённая ядерным взрывом, тускнела, протуберанцы и плазменные волны улеглись, энергия рассеялась в пустоте роями стремительных квантов. Периферийная область уже не слепила приборы и глаза людей, и сквозь прозрачное марево локаторы нащупали и передали на экраны видение огромного цилиндра. Неповреждённый и несокрушимый, он висел перед «Суздалем», точно дракон, явившийся из бездн Галактики. Святой Георгий поразить его не смог.

— Шестнадцать градусов к Северному полюсу, — раздался голос офицера. — Противник, два корабля!

— Атакую, — ответил по громкой связи капитан фрегата, но эта команда прошла мимо сознания Тимохина. Сейчас он слышал другое — то, что было сказано Гюнтером Фоссом, этим странным репортёром «Шпигеля», на чилийском астродроме ОКС. Его слова вдруг вспомнились с поразительной ясностью, какая приходит к человеку перед смертью: «Не применяйте ракеты и свомы, адмирал, защитное поле их отбросит… Попробуйте вскрыть его лазерами, внезапным ударом на полной мощности. Но опасайтесь…»

«Опасаться?.. Чего опасаться?..» — подумал Тимохин, глядя, как растут на экранах два тупорылых корабля. Затем огонь и мрак поглотили его.

* * *

— Пусть не увидим мы мрака Затмения! — произнёс Йата. Сказал не мыслью, а голосом, который услышали всюду в огромном Корабле, в коридорах и полостях, где работали сотни фаата с помощниками-тхо, в залах приёма пищи, в отсеках т’хами, где возвращался к жизни экипаж, в имитационных колодцах с переменным тяготением, где тренировались олки, на палубах у боевых модулей, пилоты которых уже выходили из долгой дрёмы.

— Пусть не увидим мы мрака Затмения, — повторил Столп Порядка и добавил: — Бино тегари уничтожены. Мы идём к их планете. — Вымолвив это, он бросил взгляд на сферу наблюдений, в центре которой мерцала Земля, и перешёл на ментальный канал, доступный только членам Связки: — «Наши потери, Стратег?»

Кайа, Хранитель Небес, заворочался в вязком желе контактной массы.

«Семь боевых модулей, Столп Порядка».

«Это много».

«Да. Но теперь я больше знаю об их оружии. В дальнейшем мы избежим таких потерь».

«Надеюсь. — Модули, как и другая техника на борту Корабля, не являлись невосполнимым ресурсом, тем более на пороге обитаемого и технологически развитого мира. Йата об этом помнил и, закончив с итогами битвы, обратился к Айве: — Говорящий! Есть сообщения для нас с планеты бино тегари?»

«Нет, но скоро поступят. Мы анализируем реакцию СМИ… — Посредник запнулся, но тут же пояснил: — Средства массовой информации, они называют это так. Не власть Столпов Порядка, не аппарат принуждения, не группа владеющих сырьём и производством, но очень влиятельный слой с высоким статусом. Структура, подобная их религиям и выполняющая ту же функцию, но более эффективно: создание иллюзорной действительности и распространение убеждений, что она реальна. В результате…»

«Мнение о нас тоже иллюзорно?» — прервал Посредника Йата.

«Отчасти. Как я и рассчитывал, многие видят в нас символ возмездия и справедливости».

«Многие?»

«Большинство. Их сила в многочисленности и том особом состоянии разума, которое у них зовётся фанатизмом. Они в нас верят, и потому другая часть их населения, та, что управляет планетой, будет сотрудничать с нами. Очевидно, их послание придёт в ближайщий цикл».

«Ты представляешь, что в нём может содержаться?»

«Извинения. Нас попытаются убедить, что произошла ошибка, что их Стратег действовал самовольно, не по приказу своих властителей. Нам также предложат несколько площадок для приземления. Разумеется, на территории стран, с чьим флотом мы сражались, и в тех местах, где нас удобнее контролировать».

«Этот вопрос необходимо обсудить. У тебя есть предложения?»

«Да, Столп Порядка».

Обитаемый мир возник в сознании Йаты неосязаемым, но чётким видением шара, парящего в пустоте. Образ, переданный Говорящим С Бино Тегари, представлял собой карту в естественных цветах: зеленовато-серый океан с огромными заливами, что вдавались в глубь двух больших материков, противолежащих на планетарной сфере; тёмные горные массивы, многочисленные пятна зелени, серо-жёлтые извивы рек, разбросанные по планете поселения и обширные пространства непривычных оттенков, белого и красноватого. Имелись также малые участки суши; самый крупный, помеченный белым — на полюсе.

«Красное и белое — что это?» — спросил Йата.

«Образования, не имеющие аналога в Новых и Старых Мирах. Красное — равнины, засыпанные песком, белое — области льдов. Континент на Южном полюсе весь покрыт льдами, и глубина их такова, что Корабль скроется до половины».

«Много воды… Хорошо… Кораблю нужна вода… Эта область кому-нибудь принадлежит?»

«Считается зоной совместного владения, Столп Порядка».

«Вдвойне хорошо. Рекомендуешь её для посадки?»

«Несомненно».

«Тогда передай бино тегари, что мы приземлимся здесь. — Йата поставил мысленную точку на полюсе и потянулся к Тийчу: — Мы потеряли в битве семь крупных модулей, но кроме них — ещё шестнадцать малых, прямо в полости хранения. Её обшивка пробита, погиб локальный мозг, и Корабль будет его восстанавливать не меньше цикла. Объясни, Держатель, что происходит?»

Тийч боялся. Ощутив его страх, Йата подумал, что он ещё молод и не умеет скрывать свои чувства. Впрочем, все Держатели, бывшие в тесном общении с квазиживой технологией даскинов, страдали излишней возбудимостью, что считалось компенсацией за их природный дар. Очень редкий, и потому Тийч мог не страшиться распыления — за другим Держателем Связи пришлось бы лететь на Новые Миры.

И всё равно он боялся. Возможно, не кары Столпа Порядка, а чего-то другого?

«Бино тегари прятался в хранилище, среди пилотов, — сообщил Тийч, стараясь не выдать испуга. — Очень хитрое создание… выбрал место, где его не найти по термическим картам. Полагаю, он включил аннигилятор малого модуля, хоть это и кажется невероятным. Я бы не смог без помощи пилота… Ты тоже, Столп Порядка».

«Где он теперь?»

«В хранилище его нет. Я продолжаю поиски».

«Это становится проблемой. Как ты считаешь, Держатель?»

Внезапно Йата понял, что Тийч боится вовсе не его. Корабль и этот беглец бино тегари — вот что внушало ему ужас!

«Проблема не в поисках сбежавшего, а в реакциях квазиразума, — сообщил он. — До сих пор я считал их нормальными, но теперь ситуация изменилась. Я думаю… нет, я почти уверен: Корабль не желает, чтобы мы его нашли».

«Поразительно!.. — подумал Йата. — Скорее даже невероятно…» Его мысль совпала с мнением Посредника и Стратега: может ли такое быть!?

«Может, — подтвердил Тийч. — Может, если бино тегари имеет особую ценность для Корабля. Не спрашивайте какую, я не отвечу на этот вопрос. Не забывайте: мы не создатели квазиразума, мы только используем его, используем так, как подсказали опыт и здравый смысл. Но пути даскинов нам неведомы, и мысль их — тайна для нас. Что они считали здравым смыслом? Для чего творили живые машины? И почему в них заложен дар к ментальному общению?.. Я не знаю, и никто не знает».

Он отключился, не спросив у Йаты разрешения. После долгой паузы Айве, Посредник, сказал:

«Вот ещё одна проблема, Столп Порядка: мы потеряли земную кса. Эйн, генетик, хотел проверить, как развивается гибридный плод, но кса исчезла, а вместе с нею Йо, моя помощница. Мы не нашли ни ту, ни другую в залах т’хами, и Корабль не знает, где они. Или не желает сообщить».

«Кол ему в нервный узел!» — произнёс древнее проклятие Стратег.

Не слушая его, Йата распорядился:

«Не думай об исчезнувших и Корабле, Посредник, это забота Тийча. Продолжай переговоры, обещай, запугивай и требуй. Нам нужно место для базы, поставки сырья и земные тхо, побольше тхо-работников! Отправь их Столпам запись сражения — пусть знают, что их флот погиб. Если это их не вразумит, уничтожим несколько поселений».

«Городов, Столп Порядка».

«Да, городов. Выбери подходящие».

Прервав связь, Йата повернулся к сфере наблюдений, в центре которой плавало крохотное изображение Земли. Корабль шёл быстро, нагоняя убегавшую к Солнцу планету. Ещё два цикла, и он опустится на её поверхность.

* * *

Запись событий была короткой — около шести минут с начала атаки до последнего залпа, который уничтожил «Тибурон». На огромном, во всю стену, экране взрывались крейсера, настигнутые лучевым ударом, как мошки в пламени, сгорали истребители, кружились багровые облака раскалённого газа, тонкие, ослепительно яркие плазменные шнуры с хищным упорством терзали броню. Фоном для этой картины служила тьма, расцвеченная искрами далёких равнодушных звёзд.

Просмотрев запись, сидевший перед экраном человек поднял руку и повелительно щёлкнул пальцами. Фильм пустили снова, помедленнее, с комментариями аналитиков, выделявших отдельные, самые мрачные фрагменты. Названия погибших крейсеров вспыхивали внизу вместе с именами капитанов, тактико-техническими данными и численностью команд; траурный список, в котором первыми шли адмирал Тимохин и «Суздаль», флагман флотилии. Двенадцать боевых кораблей, две тысячи в экипажах…

Фильм закончился, и человек сказал:

— Соедините с Вашингтоном. Срочно.

В комнате, просторном кабинете с дубовыми панелями, он был один, но, вероятно, за каждым его жестом наблюдали и слышали каждое слово. В динамиках по обе стороны экрана послышался тихий рокот, потом мелодичный женский голос произнёс:

— Администрация президента ЕАС, канал прямой межконтинентальной связи, кодировка LJ-34-B. Господин президент просит к аппарату господина Джорджа Грира.

— Полная звукоизоляция кабинета, — сказал сидевший перед экраном. — Асадин, проследите.

— Слушаюсь, — теперь прозвучал мужской голос.

Президент ЕАС, которого чаще называли просто русским президентом, поднялся, отступил подальше от экрана и сел к письменному столу. Перед ним лежали два листа с пометкой: «Получено в 21.17». Крупный отчётливый шрифт выделялся на белой бумаге, словно уголь, рассыпанный в снегу.

— Мистер Грир, президент Соединённых Штатов и Канады, на связи.

Включился экран. В Вашингтоне стояло раннее утро. Небо в окне за спиной Грира только начинало розоветь, а сам он был в халате, наброшенном поверх пижамы.

— Здравствуйте, Джордж. Уже смотрели? И читали?

Русский поворошил лежавшие на столе листы, американец кивнул.

— Хай, Майк. — В личных и самых важных беседах они не соблюдали протокола. — Смотрел и читал. Мои соболезнования по поводу Тимохина. Он был хорошим адмиралом.

— Да. Жаль, что придётся подпортить память о нём.

— Это необходимо, Майк.

— Разумеется, необходимо, Джордж.

Эти двое решали судьбы Земли. Так было в обозримом прошлом, так было теперь, и так останется в будущем. Они собирались сделать всё возможное, чтобы ситуация не изменилась. Две супердержавы правили миром: одна, включавшая половину Евразии, была сильна огромностью территории, неистощимостью недр и творческой силой народа; другая — своим богатством и техническим потенциалом. Правители той и другой страны давно уже сообразили, что в их единении — власть над планетой. Более того, власть над Солнечной системой, достаточно просторной для любых амбиций, планов и интересов. Третьей силы, способной соперничать с ними, не было; ООН, Совбез, другие международные органы, Европа, Япония и Южная Америка являлись лишь довеском к их бесспорной власти или источником людских резервов.

Третьей силы не было… Теперь она возникла. Будучи искушёнными политиками, они примирились с этим фактом. Возможно, если просчитать последствия, он был не столь уж неприятен.

— Что скажете об их ультиматуме, Джордж?

Американец скосил глаза — должно быть, на его столе тоже лежала пара листочков бумаги.

— Не будем рассматривать этот текст как ультиматум, Майк. Проект мирного договора, так мне больше нравится. Термин «ультиматум» заставляет вспомнить о других, ещё более неприятных словах — капитуляция, оккупация, репарация…

— Всё из латыни, — усмехнулся русский президент.

— Из латыни, будь она проклята, — согласился американец. — А мудрость древних римлян учит: кто не признал поражения, тот не побеждён.

— Безусловно так. В сущности, случилась мелкая стычка по недосмотру Тимохина. Инструкции Совбеза были им поняты неверно, о чём мы весьма сожалеем. Больше никаких инцидентов не предвидится — тем более что силы наших флотов необходимо сохранить для решающего удара.

— Когда найдём уязвимое место, Майк. А пока… — человек на экране задумался. — Пока мы выскажем сожаления и извинения. Никаких агрессивных демаршей в прессе, тон статей нейтральный или дружелюбный. Что же до наших предложений… Ну, конечно, гости могут приблизиться к Земле и совершить посадку в выбранном районе — Антарктида отлично подходит для этого. Конечно, мы выделим территории для центров по культурным связям, где-нибудь в Сибири или на Аляске. Мы предоставим рабочих, материалы, технику, все необходимые ресурсы, всё, что им захочется. И мы, конечно, не против научных исследований по генетической совместимости людей и фаата. Это даже интересно… Ну, чего ещё они желают?

Русский президент заглянул в лежавшие на столе бумаги.

— Свободу передвижения для их летательных машин.

— Ради бога! Наши орбитальные платформы и Лунная база смогут их отследить. Мои специалисты утверждают, что их боевые корабли в отличие от звездолёта не снабжены силовой защитой — для неё, очевидно, необходим сверхмощный источник энергии. Тимохин уничтожил семь аппаратов… Уверен, что Чавес справится не хуже.

— Надо сообщить им, что мы не гарантируем полной безопасности. Наше влияние не распространяется на Индию, Китай, Калимантан, ряд африканских и арабских государств и некоторые другие регионы. Мы должны их чётко обозначить и проинформировать гостей, что эти зоны — вне нашей юрисдикции. Конечно, за исключением актов возмездия.

Они переглянулись.

— Наши драгоценные гости… — сказал американец.

— Их межзвёздный двигатель…

— Защитные силовые поля…

— Управление гравитацией…

— Боевой аннигилятор…

— Волновая терапия…

— Средства продления жизни…

— Да-а… — с мечтательной улыбкой протянул российский президент. — Сказочные, волшебные перспективы!

— Если бы ещё изъять волшебников… Как говорится у вас, у русских: каша отдельно, масло отдельно.

— Не согласен, Джордж, каша тоже может пригодиться. Пусть ваши аналитики как следует изучат протоколы, что были присланы Тимохиным. Есть в них одна тенденция… Похоже, у гостей проблема с рабочей силой — во всяком случае, они считают, что это самый ценный из ресурсов. С другой стороны, как будто нет проблем с пригодными для жизни территориями и производством пищи. Они колонизировали многие планеты и могут прокормить большое население… просто огромное… миллиарды, десятки миллиардов… Вы понимаете, о чём я, Джордж?

— О выгодном экспорте, — кивнул американец. — О людях в Азии и Африке, которые стали для нас обузой и угрозой. А также об этих проклятых нью-луддитах и антиглобалистах, Детях Аллаха, Алом Джихаде и Ассасинах, о террористах и мафии, сепаратистах и наркодельцах. О нашей головной боли, мистер президент, которая может сделаться товаром. Великолепная идея, Майк! Я вообще восхищаюсь вашим предвидением. Скажем, трюк с манёврами Третьего флота… Если бы не он, эти нелюди-бинюки свалились бы на нас, как торнадо на поля Канзаса!

— Всего лишь счастливая случайность, — сказал российский президент. — Случайность, и только.

Они поговорили об осенних выборах в ЕАС и шансах того или иного претендента на второе место. Кто окажется первым, сомнений не было.

* * *

Анжелотти был доволен: последний номер «КосмоШпигеля» украшали сенсационные материалы Гюнтера Фосса «Они нас сделали» и «Разгром Третьего флота — начало конца». Большинство СМИ, включая Патрика Маккефри, обозревателя JBC, идеи Фосса не поддержали, склоняясь к официальной версии, гласившей, что сражение было ошибкой и что адмирал Тимохин превысил свои полномочия из-за врождённой ксенофобии или, быть может, потому, что сдали нервы. Случившееся называли в прессе то преступлением века, то самым трагическим событием после Крестовых походов и двух мировых войн, а Тимохин временами фигурировал в списке самых известных маньяков наряду со Сталиным, Гитлером и Пол Потом. Знавший правду Горчаков хотел застрелиться, но после долгих колебаний решил, что в судьбоносный исторический момент, когда страна и мир нуждаются в его услугах, это будет дезертирством. И решивши так, он с облегчением спрятал в сейф личное оружие, свой именной игломёт. Адмиралам Хейли и Чавесу тоже было известно, что Тимохин лишь выполнял свой долг и следовал инструкциям Совбеза, копии которых хранились у них в штабных документах высшей секретности. Но ввиду надвигавшихся событий защиту Тимохина и чести мундира пришлось отложить. Адмиралы были заняты; Чавес поддерживал Первый флот в боеготовности, Хейли принял под команду подразделения Третьего флота и перебрасывал их вместе с эскадрами Второго ближе к Земле.

Крейсер «Тайга» снял геофизиков с Эроса и согласно распоряжению адмирала Хейли двинулся к Лунной базе, огибая Солнце по эллиптической траектории. Капитан Дегтярь объявил траур по погибшим, и в память их орудия «Тайги» салютовали двенадцатью залпами. «Сибирь», «Старфайр» и «Барракуда», не успевшие к месту сражения, тоже двигались к Земле и Луне, и на их палубах царила похоронная тишина. На других кораблях ОКС тоже было не до веселья. Каждый имел друзей-приятелей среди двух тысяч астронавтов и десантников, ушедших в Великую Тьму, и каждый мучился сомнениями по поводу пришельцев. Как бы ни изворачивалась пресса, мысль о худшем варианте зудела, словно комар у виска: возможно, чужаки явились не за тем, чтобы одарить, а чтобы всё отнять.

Трёх обитателей Поста 13 на плато Тартар терзали те же подозрения, что выливалось в яростные споры. Демескис, убеждённый пацифист, считал, что мир, хоть и худой, всё-таки лучше войны, Свиридов жаждал мщения, а Поль Дюрант пытался примирить их, за что был назван мерзким конформистом. Вдобавок они получили радиограмму, что график поставок изменился, рейс челнока откладывается и следует урезать рацион. Такое случалось в периоды бурь, но на Тартаре было тихо, и задержка говорила только о хаосе и беспорядке в снабженческой службе ОКС.

«Коперник» стартовал к Земле, покинув после дозаправки станцию «Маринер». Планетологи на его борту всё ещё вели дискуссии о Красном Пятне Юпитера. Диспетчер Калих и станционный персонал, которому учёные мужи изрядно надоели, вздохнули с облегчением: в кафе и баре остались лишь свои, и никто не зудел над ухом, не мешал выпить коктейль и плюхнуться голышом в бассейн. Правда, пили и купались на скорую руку, торопясь к приёмникам ти-ви за новостями. Астрономического отдела на станции не было, но обсерватория на Фобосе, где имелся большой телескоп, следила за звездолётом пришельцев, давая сводки каждый час. Корабль, уничтожив крейсера Тимохина, шёл к Земле. Флот адмирала Хейли двигался следом, оставив Марс без защиты.

Сиднея Бирка и Хуана Арьего, горнорабочих, это тревожило гораздо меньше, чем цены на пиво и джин. Из-за эмбарго на межпланетные перелёты, объявленного Землёй, продукция с прииска не вывозилась, а цены росли и обещали в скором будушем сожрать дневную плату. Такого нарушения стабильности шахтёрская душа не принимала, и коллеги Арьего и Бирка уже готовились разнести кабак, блокировать дорогу для вывоза руды и стучать о рельсы касками. Кто бы ни вторгся на Землю, пауки о трёх головах или разумные осьминоги, рабочий люд своё получит! Так считали профсоюзные лидеры и гангстерский синдикат, снабжавший прииск горячительным.

Лейтенант Стиг Ольсен добрался со своей командой до убежища Тигров Ислама, выбил их из пещер и обнаружил останки инструктора Серова и его курсанта. Похожий на изваяние в своём боевом скафандре, он стоял над изуродованными телами, стискивал зубы и размышлял, как переправить пленных террористов в мир иной. Бойцы, окружавшие командира, молчали, но Ольсен знал, что приговор уже вынесен и не подлежит кассации. Он мог, конечно, повторить сотворённое с жертвами, выколоть пленникам глаза, содрать кожу и четвертовать, но это было не в традициях десанта. Сняв с шеи лучемёт, Ольсен кивнул своим людям и зашагал к расщелине, в которую согнали пленных. Метатель плазмы МП-36 был прочным и увесистым, как древняя палица. Особенно прочен был приклад, где помещались батареи.

* * *

Дом на окраине Брюсселя был, как всегда, тёмен и тих. Считалось, что его хозяин, как и положено репортёру, мотается по континентам, городам и странам, ночует в отелях, ест в барах или авиалайнере между взлётом в Париже и посадкой в Рио и пишет статьи на коленке — точнее, не пишет, а наговаривает их на покетпьют. Это было хорошим прикрытием, объяснявшим его нелюдимость, внезапные исчезновения, появления и прочие странности, которые можно было списать в разряд чудачеств человека занятого, чрезмерно увлечённого карьерой и работой. Бельгия вообще являлась землёй чудаков и нерушимой свободы личности, где позволяли всё, что не мешало жить другим, от добровольной эвтаназии до однополых семей. Очень комфортная страна! Хотя в Средневековье, когда он только появился на Земле, тут было несладко: склоки между баронами и городами, войны с Германией и Францией, потом испанская оккупация и костры, на которых жгли еретиков. Его тоже пытались сжечь, раз восемь или девять, считая чернокнижником.

Усмехнувшись при этом воспоминании, он спустился в подвал и постоял там, глядя на стены, расписанные рыцарскими замками, плывущими в море каравеллами, рощами, где обитали феи и существа, похожие на спольдеров. В его мире спольдеры жили отдельно от главенствующей расы, к которой относился он сам; жили на огромном острове в экваториальных широтах, запретном для посещения, кроме нескольких факторий и портов. Спольдеры не обладали даром изменений, не признавали технологии и не стремились к тесному контакту, считая его народ слишком непоседливым и суетливым. Они были великими философами — по крайней мере, некоторые из них.

Снова улыбнувшись, он шагнул к стене и сдвинул панель, за которой находился шкафчик, забитый всяким барахлом, оставшимся от прежних владельцев. Детские санки, игрушки, пара роликов с ботинками, ящик с конструктором, кубики, модель ракеты, цветные шарики размером с ноготок… Никакой поживы для грабителей, если бы нашлись такие в этой тихой, благополучной стране. Он вытащил коробку с шариками и прикоснулся пальцем к одному, второму, третьему, пока не ощутил укол. Собственно, восприятие было не тактильным, а ментальным; палец, и кожа, и нервы были вполне человеческими и не способными чувствовать то, что ощущалось разумом.

Вытащив шарик, он положил его на пол, поднёс к нему ладони и, сосредоточившись, послал отворяющий импульс. Потом отступил подальше в сторону. Шарик — точнее, зародыш сигги — являлся одним из немногих приборов, которыми он располагал по прошествии восьми столетий. Не совсем оружие, но некое устройство, которое можно использовать и в этом качестве, когда наступит чёрный день. А день этот близок, ибо земная флотилия не справилась с бино фаата, и, несомненно, других атак на них не будет. Всё же тупоголовы правители Земли! Впрочем, они исходят из собственного опыта, а это опыт не мыслителей — торговцев… С фаата так нельзя. Культура, дважды пережившая упадок, не склонна торговаться, она берёт своё иначе — обманом, силой, рациональной жестокостью. Люди в этом убедятся… очень скоро убедятся, если он потерпит неудачу.

В комнате похолодало, седая изморозь осела на стенах — сигга, нуждаясь в энергии, вытягивала из воздуха тепло. Шарик был уже величиной с футбольный мяч и продолжал расти, принимая форму сплюснутой ребристой сферы. Её наружняя поверхность отливала стальной синевой, а из верхней точки тянулся, сворачиваясь кольцами, тонкий гибкий хоботок. Эта видимая часть являлась не самим прибором, а лишь контейнером из углеродной плёнки. Контейнер был прочен, устройство не активировано, и всё-таки он с опаской сделал шаг к дверям. Сигга была не так ужасна, как мощный ядерный заряд, но всё же пострашнее костров испанской инквизиции; если запустить неконтролируемый прибор, прах от Брюсселя поместится в напёрстке.

Он начал настройку, определяя мысленно параметры того, что требовалось уничтожить. Не пластик, не металл, не минерал и не живая органика… почти живая, как бы живая, но не на базе углерода… При верном программировании блок селекции устройства мог различить миллионы веществ и выбрать нужное. Но процесс настройки был тонким и сложным, а он давно не занимался такими операциями. Он мог ошибиться, и тогда…

Рост сигги замедлился, потом прекратился. Теперь она напоминала большую, по колено, тыкву с блестящей серо-синей кожурой и выпуклыми рёбрами. Хоботок, дважды обвивавший её ровными кольцами, заканчивался трубкой инъектора, сейчас надёжно перекрытой. Прибор ещё не был включён, и от контейнера не доносилось ни звука. Он напрягся, сплющенная сфера покачнулась и нехотя приподнялась над полом. Устройство весило не меньше центнера — предел его возможностей при переброске. Дистанция тоже была изрядной, три восьмых экватора, если Корабль сядет в Антарктиде, но он был уверен, что справится. Транспортировка сложностей не представляла, в отличие от активации.

Опустив устройство на пол, он потянулся мыслью к Кораблю и сразу обнаружил пленника. После болевого шока тот был не в лучшем состоянии, но постепенно приходил в себя. Выносливое существо и очень, очень упорное! Хоть пленник не разобрался с каффом до конца, не подчинил создание даскинов, но всё же были у него свои достоинства. Перечислять их не имело смысла; главное, что он остался жив, что он на Корабле, и там же окажется сигга. Скоро, совсем уже скоро…

В момент включения устройства лучше к Кораблю не приближаться. Он мог бы сделать это сам, но слишком ценил свою жизнь, долгую, как вся история земных цивилизаций. Было бы несправедливо, если б она прервалась на этой далёкой планете, где он являлся, в сущности, таким же, как фаата, чужаком. Пусть рискует пленник. В конце концов тот был человеком и уроженцем Земли, а значит, мог расстаться с жизнью для её спасения.

Глава 16

В околоземном пространстве и на Земле

Они находились в тесной и тёмной норе, тянувшейся в обе стороны за переборкой транспортного канала. Этот коридор был узким и низким, и Литвин шагал согнувшись, то и дело упираясь шлемом в потолок. Внизу, наполовину утопленный в выемке пола, змеился червяк бесконечной длины, испускавший слабое розоватое сияние. Оно являлось единственным источником света; розовая нить уходила в непроглядную тьму и исчезала в ней через двадцать-тридцать метров. Червяк, отросток нервной сети Корабля, был толщиной со слоновый хобот, и его оболочка ритмично подрагивала и пульсировала. Передвигаться рядом с ним приходилось с осторожностью — места было ровно столько, чтобы поставить ногу. Йо шагала с лёгкостью, словно гимнастка на бревне, но для Макнил каждый шаг был проблемой.

— Потерпи, — сказал Литвин, прослеживая нити паутины, плававшей в его сознании. — Скоро выйдем к пересечению. Там, должно быть, попросторней.

— Терплю, — вздохнула Эби. — Никогда не думала, что носить ребёнка так тяжело.

— Тебе легче, — приободрил её Литвин. — Всё же три месяца вместо девяти.

— Три последних месяца стоят первых шести, — буркнула Макнил и снова вздохнула.

Литвин тоже двигался с трудом, ещё не оправившись от болевого шока. Скорее всего, он так бы и умер в контактной плёнке, если бы не женщины. Когда в ангаре началось взрываться и гореть, они вернулись в модуль, вытащили Литвина на палубу, и Йо, под руководством Эби, сумела запихнуть его в скафандр. Дальше было проще: скафандр мог шагать в автономном режиме, рассчитанном как раз на случай ранения или контузии. У транспортной ниши Литвин пришёл в себя и тут же сообразил, что прятаться в ангаре бесполезно — только слепой и глухой не заметил бы устроенного тарарама. Они сели в капсулу, отъехали метров на пятьсот, и он вырезал в стене отверстие. В первый раз он резал внизу, теперь — повыше, и расчёт оказался верным, отросток мозга хлыст не задел. Они перебрались из капсулы в этот лабиринт ходов, в котором была проложена или, возможно, выращена нервная система Корабля. Для них он являлся последним убежищем, надёжным или нет, о том не ведали ни Йо, ни Литвин. Йо вообще не подозревала, что в Корабле есть тайные тоннели, куда не попадёшь без плазменного резака или иного инструмента.

Пошатываясь, Литвин брёл следом за Йо, считал шаги и, слушая вздохи Макнил за спиной, старался не торопиться. Иногда его возлюбленная фея оборачивалась, и в полутьме он видел блеск серебристых глаз и шарик, мерцающий на виске. Туахха у Йо подошла к концу, и к близости с ним она не стремилась, но глядела по-прежнему ласково, не упуская случая коснуться его руки или щеки. Если Корабль что-то в ней запрограммировал, то лишь начальный импульс, ту симпатию, какую человек внезапно и необъяснимо ощущает к другому человеку. Но чувство, что расцвело из этого зерна, было естественным, никак не связанным с чьим-то влиянием на разум Йо или с сезоном брачной активности. Бесспорно, фаата во многом отличались от людей, но походили тоже во многом. Вероятно, в главном: их дух был выше физиологии, их чувства были сильнее социальных законов. Во всяком случае, у Йо.

«Если выберемся из этой заварушки, — подумал Литвин, — странная будет семейная жизнь: месяц воздержания, потом неделя яростной любви. Просто испепеляющей!» Но почему-то это его не пугало. Как миллионы мужчин до него, он начинал понимать, что у любви есть множество сторон и граней, и все они прекрасны.

На пятой сотне шагов тоннель вывел их в небольшую камеру, куда сбегались ещё четыре коридора. Камера была пятиугольной, и посреди неё бугрилась буро-коричневая, медленно пульсирующая масса, к которой примыкали червеобразные отростки. То был один из мыслящих центров Корабля, что-то контролировавший или чем-то управлявший — возможно, составом воздуха, транспортной сетью, оружием, связью или гравитацией. Не исключалось, что всем понемногу в пределах определённой области.

Макнил, придерживая руками живот, села, прислонилась к стене, закрыла глаза. Вытащив из пищевого контейнера тубу с мёдом, Литвин вложил ей в руки, сказал: «Перекуси!» — и уставился на бурую субстанцию. В данный момент огромный мозг-Корабль не был для него чем-то абстрактным или таинственным, существующим только в ментальной сфере; впервые он видел часть существа, столь не похожего ни на людей, ни на пришельцев, но всё же имевшего разум или какое-то его подобие.

Он повернулся к Йо и спросил:

— Эта тварь, что управляет Кораблём, всегда была такой большой?

— Нет. Они питаются и растут.

— Питаются? Чем?

— Точно не знаю. Кремний, вода, что-то ещё… Чем обильнее пища, тем быстрее рост.

Макнил задремала. Лицо её было бледным, утомлённым, под глазами залегли глубокие тени, прядки рыжих волос свешивались на лоб. Силы её на исходе, понял Литвин. Впрочем, и его тоже — после приступа ярости и болевого шока он чувствовал себя опустошённым. Он не знал, что делать, ибо любое развитие событий приводило к позорному плену или гибели. Может быть, лучший выход — вернуться в модуль и стрелять, пока не окочуришься… Но что тогда будет с Йо и Макнил?..

«Корабль, — позвал он, — мы направляемся к Земле?»

«Да».

«Какое время займёт перелёт?»

«Около двух циклов. Сорок два часа в земных мерах времени».

«Земля собирается сражаться?»

«Вряд ли. Ваши правители не хотят рисковать. Они предпочитают… — Корабль смолк, подыскивая термин, — откупиться. Соглашение уже достигнуто».

«Где мы приземлимся?»

«На Южном полюсе. В Антарктиде».

«Но почему? Там только холод и лёд…»

«Температура не имеет значения. Там вода. Большие массы замёрзшей воды».

Антарктида! Дьявол, Антарктида! Литвин в отчаянии прикусил губу. Это было последним ударом; даже покинув Корабль, с Южного полюса не сбежишь. Нужен транспорт, что-то вроде «грифа», быстрое, надёжное… Если б он мог справиться с модулем!

Йо обняла его, прижалась щекой к щеке, и отчаяние отступило. Её аромат был словно глоток целительного бальзама.

— Спи, девочка, спи, — шепнул Литвин.

— Ты забыл, что фаата не спят. — Её дыхание щекотало ухо. — Это земной обычай. Мы восстанавливаем силы в т’хами.

Он улыбнулся.

— Если не будет т’хами, ты, наверное, вспомнишь о сне.

— Нет, не вспомню. Не хочу! Сон — потерянная жизнь, а она и так коротка, слишком коротка.

— Но я не могу обходиться без сна, — сказал Литвин. — Что же ты будешь делать в это время?

Тёплые губы Йо коснулись шеи.

— Смотреть на тебя… думать о тебе… ждать…

Веки Литвина сомкнулись. «Корабль, — окликнул он, уплывая в сны, — Корабль…» — «Слушаю». — «Ты говорил о соглашении с людьми. Фаата будут его выполнять?»

Ответом были тишина и чувство горечи, будто Корабль оплакивал весь обречённый на погибель род людской. Смутные картины явились Литвину: он видел, как превращаются в пыль земные крейсера, заатмосферные доки, обсерватории и станции, как полыхают города и мечутся людские толпы среди обгоревших остовов зданий, как расцветает багровый фонтан над Лунной базой, как рушится привычный мир. Боевые модули фаата висели в небе, выплёскивая струи пламени, курились дымом руины, и по засыпанной пеплом земле тянулись колонны невольников, бесконечные, как шествие изгнанных пожаром муравьёв. И сам он, Павел Литвин, брёл в одной из этих колонн, согнувшись под грузом скорби. Тхо, частично разумный, упустивший свой шанс…

* * *

В пятиугольной камере они просидели больше суток, питаясь скудными запасами армейского рациона и почти не разговаривая. Макнил большей частью дремала, то ли потому, что на неё ещё действовал сонный газ, то ли страшась случившихся с ней изменений и не желая ни думать о них, ни возвращаться к реальности. Йо тоже была не в лучшей форме; личико её осунулось, глаза потускнели, и теперь она походила на фею, лишённую магического дара каким-то недобрым колдовством. Возможно, она яснее Литвина понимала всю безнадёжность ситуации: или они умрут в этом тесном отсеке, или, гонимые жаждой и голодом, выйдут из своего убежища — с тем же фатальным результатом. Кажется, Йо страшилась смерти. Человека, обречённого на неё, утешает и поддерживает память; перебирая жемчуг побед и удач, порывов страсти и детских радостей, легче смириться с неизбежным. Йо вспоминать было нечего, кроме любви, краткой, как взмах её ресниц.

Литвин, стараясь отвлечься, следил за пространством через видеодатчики Корабля. Звездолёт пришельцев двигался с огромной скоростью, и Солнце росло час за часом, превращаясь из жёлтого теннисного мячика в ослепительный золотистый шар, царивший в середине Вселенной. Привычное зрелище для астронавта, которому Солнце являлось во многих и разнообразных видах — от устрашающего косматого светила Меркурия до скромной лампады, висевшей над Поясом Астероидов. Справа от Солнца сияла звезда, самая яркая в небесной сфере, распавшаяся через сутки надвое, и это тоже было знакомо: момент, когда расхождение Земли и Луны замечалось невооружённым глазом. Постепенно более крупная из звёзд стала наливаться голубизной, обретать объём и форму; затем на диске Земли тронулись в путь облака, засверкали океаны, и линия терминатора разделила ночь и день.

— Прибываем, — сказал Литвин. — Держитесь, девушки, покрепче.

Но это было лишним. Корабль гасил скорость, облетая планету виток за витком, однако тяготение не изменялось и силы инерции, как и прежде, Литвин не ощущал. Вероятно, манёвры в околоземном пространстве и компенсация гравитационных напряжений были делом непростым: бурый бугор посреди отсека мерно сотрясался и вибрировал, и та же активность ощущалась в других узлах нервной сети. В какой-то момент картины, что приходили к Литвину, смешались, наложившись друг на друга; сквозь пелену облаков и материк, покрытый льдами, просвечивала сумрачная полость со сферой наблюдений, фигуры пилотов в полутёмных нишах, Йата и три его помощника. Затем, повинуясь его воле, рубка управления исчезла, и Литвин разглядел, как корма Корабля погружается в серо-седые тучи. Внизу промелькнул океан, затем показались кромка паковых льдов, остроконечные торосы и белое поле без конца и края. Звездолёт заходил на посадку по широкой дуге от моря Уэдделла и Земли Королевы Мод, продвигаясь к юго-востоку, к точке полюса.

Назвать это просто посадкой было нельзя, скорее — явлением космических масштабов: рукотворный астероид, разбрызгивая стаи облаков и порождая вихри, медленно, плавно опускался на материк. Вершина гигантского цилиндра ещё была над тучами, когда основание коснулось разом закипевших льдов. Нагретый корпус погружался в их холодные объятия, проплавляя дорогу к скальному щиту под вечным ледником, уходил вниз сотнями метров, но всё ещё высился над облаками. Чудовищные фонтаны пара взмыли в воздух, с новой силой забушевал ураган, потом свершилось небывалое: над ледяным континентом пролились дожди. Это был потоп, хлынувший с небес и перешедший в метель, что докатилась до всех берегов континента; ветер взламывал ледовые поля, рушил в море ледяные горы, гнал океанские волны на все стороны света, к Огненной Земле и мысу Доброй Надежды, к Тасмании и Новой Зеландии, к Австралии и Мадагаскару.

Но этого Литвин не видел. Перед ним, застилая внутреннее зрение, клубился раскалённый пар, и мнилось, что он опять на Венере — летит, будто лист, несомый бурей, не сражаясь с ветром, а покорствуя ему. Внезапно Корабль дрогнул, что-то метнулось с его поверхности, и изображение стало яснее.

«Мы на твёрдом грунте?» — спросил Литвин.

«Ещё нет, — ответил бесплотный голос. — Выпущен модуль, и наблюдение за посадкой ведётся через его видеокамеры, в диапазоне коротких волн».

Модуль кружил под пеленою облаков, рядом с Кораблём. Его корпус всё ещё погружался в панцирь, сковавший материк; вокруг цилиндрической громады рос гигантский вал из ледяных обломков, шевелившихся и наползавших друг на друга, словно стадо огромных прозрачных амёб. С неба по-прежнему падал дождь, и водяные потоки, проникая в ледовый хаос и замерзая в нём, цементировали глыбы и обломки, превращая их в горы, а затем — в монолит, подобный стене вулканического кратера. От неё, разрывая ледяное поле, зигзагом побежали трещины, тут же скованные застывающей водой. На сотни километров окрест поверхность континента вздрагивала и шевелилась, но постепенно эти конвульсии стихали, делались реже и слабее. Гейзеры пара, бившие над ледяной стеной, начали таять, ливень прекратился, и теперь в сумрачном воздухе кружились снежные вихри, покрывая местность белым рыхлым саваном.

Корабль замер. Через датчики модуля Литвин взирал на гигантскую башню, ушедшую в лёд на два километра, до нижнего тороидального кольца. Её вершину скрывали низко нависшие тучи, и всё же она казалась огромной, точно железный штырь, пронзающий планету от полюса до полюса, мифическая ось, вокруг которой из ночи в день, из дня в ночь вращался земной сфероид. Здесь не было скал и горных хребтов, лишь белая антарктическая равнина, и ни одна деталь пейзажа не могла сравниться с этим грандиозным сооружением. Вал у его подножия выглядел невысокой стенкой, насыпанной ребятишками, решившими поиграть в снежную крепость.

— Что ты видишь? — спросила Макнил.

— Мы приземлились. Это… это похоже на удар кувалды по ледяному панцирю. — Литвин вытер пот со лба. — Сейчас торчим посреди равнины, будто гвоздь в доске… такой огромный гвоздь от земли до неба… Внизу — ледяная пустыня, вверху — тучи, а между ними — снег и ветер. Но буря, кажется, стихает.

— Думаешь, кто-то за нами прилетит?

— За нами? Вряд ли, Эби. Надо выбираться самим.

— Надо, командир. — Она погладила свой живот. — Выбраться надо непременно. Пусть от Рихарда что-то останется… его дитя…

Его дитя! Сердце Литвина болезненно сжалось, но он сказал бодрым тоном:

— Подождём. Мы уже не в космосе. Вдруг представится какой-то случай.

Ждали они часов восемь. Ураганный ветер прекратился, но снегопад стал гуще — миллионы тонн воды, испарившейся при посадке, нескончаемыми потоками падали с небес. Ледяная стена внизу уменьшалась — вероятно, были открыты шлюзы, поглощавшие лёд. Однажды пол под ногами дрогнул, и череда модулей, снявшись с внешней поверхности Корабля, стремительно унеслась к тучам. Литвину показалось, что их не меньше сотни; тёмные угловатые аппараты взмывали вверх с поразительной скоростью, будто пули, выпущенные из пулемёта. Отправились на разведку, пояснил Корабль. Их быстрый взлёт да мелькание снега были единственным движением над мёртвой белой поверхностью материка. Земные машины не появлялись, ни боевые, ни транспортные, но, очевидно, за Кораблём следили с орбитальных станций.

Веки Литвина уже слипались, когда в пятиугольной камере повеяло холодом. Это казалось удивительным — на Корабле повсюду поддерживалась ровная температура, и воздух был неподвижен, как в тёплый безветренный день где-нибудь в казахстанской степи. Сон, почти овладевший Литвиным, отпрыгнул, как вспугнутый воробей; он приподнялся, широко раскрыв глаза, уставившись на бурую массу, частицу квазиразума. Но, вероятно, не она была источником тревоги — пульсировала в плавном ритме, словно отдыхала от усилий, затраченных при посадке.

Воздух рядом с ней словно взорвался. Макнил и Йо испуганно вскрикнули. Литвин, сжав пальцы, выбросил режущую нить — в какой-то миг ему почудилось, будто огромная фигура олка встаёт посередине камеры. Но то был не олк, а, несомненно, человек Земли. Довольно высокий и тощий, со светлыми растрёпанными волосами, сероглазый, длинноносый, узкогубый. Типичный немец или скандинав лет за сорок, одетый по-летнему, в просторные серые брюки и футболку с портретом смутно знакомого бородатого мужика — кажется, шоумена и гитариста Васко Лоу. Здесь, в инопланетном корабле, этот тип был неуместен, как фотография порнозвезды в астрофизическом журнале.

Челюсть у Литвина отвисла. Он встал, лязгая сочленениями скафандра, закрыл собою женщин и взмахнул хлыстом, будто собрался перекреститься.

«Что за чёрт!..» — пробормотала Макнил за его спиной.

— Уберите оружие, офицер, — молвил незнакомец на английском. Голос у него был резкий, скрипучий, а губы двигались так, словно вот-вот сложатся в ехидную усмешку. — Я ведь не ошибаюсь, вы офицер с погибшего «Жаворонка»?

Литвин автоматически кивнул.

— Лейтенант-коммандер Литвин, десантный корпус. Со мной лейтенант Макнил, а также… — Он повернулся к Йо, вздрогнул и смолк, изумлённый выражением её лица. Она глядела на странного гостя, точно на демона из преисподней.

— Женщина фаата. Мои комплименты, лейтенант-коммандер. Вижу, вы времени зря не теряли. — Незнакомец постучал согнутыми пальцами по лбу. — А теперь снимите кафф, и с неё тоже. Лишние свидетели нам не нужны.

— Кто вы такой? Как здесь очутились? — пробормотал Литвин, сдирая кафф с виска. Йо, будто зачарованная, сделала то же самое.

— Хороший вопрос! Хотите знать, как очутился? Ну, вы, земляне, называете это телепортацией, а мы — пространственным проколом. Корабль передвигается точно так же, но на более дальние расстояния. Я, правда, не летаю среди звёзд, но тут, на Земле, мне костыли ни к чему. — Он наконец усмехнулся, и эта усмешка в самом деле была ехидной. — Что ещё вас интересует, лейтенант-коммандер? Моё имя? Могу предложить несколько на выбор. Вот Гюнтер Фосс, ведущий репортёр журнала «КосмоШпигель», а вот — Лю Чен, китайский астроном с обсерватории «Кеплер»…

Его фигура вдруг сморщилась, словно из надутого шарика выпустили воздух. Метаморфоза была мгновенной и неуловимой глазом; вместо тощего блондина-европейца перед Литвиным стоял не менее тощий низкорослый китаец, темноволосый, с чёрными глазами. Футболка с бородатой рожей Васко Лоу свисала с его плеч, как с вешалки, пояс штанов съехал на бёдра. Китаец подтянул штаны и словно подпрыгнул вверх, ещё раз изменившись: теперь он стал высоким негром с пухлыми губами и ослепительной улыбкой. Изящным движением огладив коричневые щёки и подбородок, негр произнёс:

— А это у нас Умконто Тлуме, дипломат и временный член Совета Безопасности от Территории Зулу. Очень толковый и образованный парень! Принстон, степень магистра политологии, Оксфорд, степень доктора международного права, Йель, степень… Впрочем, неважно; десять степеней чёрную кожу не сделают белой. А я вот могу! Могу! — Взмахнув руками, он превратился в широкоплечего мускулистого парня с розовощёкой физиономией. — Рой Банч, офицер для особых поручений сингапурской базы ОКС! И снова — старина Гюнтер…

Странный хриплый звук вырвался у Йо. Бледная, как мрамор, она отступала к стене, вытягивая перед собой руки с соединёнными ладонями; губы её дрожали, зрачки растворились в серебряных глазах.

— Даскин, — шептала она, — даскин… к’тайя ронеро лимра айн… тза десизи, тза дерати, тза демуро… эйриго па, даскин, эйриго оту…

Назвавшийся Гюнтером Фоссом криво ухмыльнулся.

— Эйриго па, даскин… Не даскин, милая леди, отнюдь не даскин, и этими заклятьями Первой Фазы меня не изгонишь! Будь я даскином, стёр бы вас в порошок ещё у Юпитера — и вас, и этих сильмарри, червивых недоумков! Но я всего лишь из расы мелких фокусников, их эмиссар на Земле, почти случайный наблюдатель… Куда нам до даскинов! Хотя кое-что мы можем.

— Чёрт, — пробормотала Макнил, — чёрт, чёрт! Йо, успокойся… сядь рядом… садись, говорю!.. Он нам ничего не сделает.

Карта живой Галактики, во всём многоцветье красок, вспыхнула перед Литвиным, а память шепнула бесплотным голосом Корабля: «Вы никому не интересны, пока не несёте угрозы… Хотя не исключается, что в вашей системе есть наблюдатели… Район газового гиганта патрулировали сильмарри…»

Вот и наблюдатель, подумал Литвин. Не фаата и не сильмарри, а некто третий и совсем иной. Может быть, лльяно?.. Но данный вопрос был не из самых неотложных. Это удивительное существо, менявшее обличья как перчатки, способное перенестись в любое место на Земле, явилось сюда с определённой целью. Какой? Догадаться было несложно, так как оно не питало симпатий к фаата и сильмарри — червивым недоумкам.

В душе Литвина зажглась надежда. Стараясь не выдать и не расплескать её, он положил руки на пояс скафандра и негромко произнёс:

— Приветствую Гюнтера Фосса, эмиссара. Кажется, у вас есть предложения?

— Безусловно, есть. — Фосс покосился на бурый холмик, что ритмично подрагивал в центре камеры, и уточнил: — Как не быть! Вы, лейтенант-коммандер, оказались в нужное время в нужном месте, а такие люди могут рассчитывать на самые лестные предложения. Однако… — Он перевёл взгляд на Макнил и прильнувшую к ней Йо. — Однако мне бы не хотелось отягощать своим присутствием двух милых дам. В отличие от фаата я не использую технику ментального воздействия и не способен погрузить их в сон или блокировать слуховые рецепторы. Может быть, мы прогуляемся? — Фосс кивнул в сторону одного из коридоров.

Не говоря ни слова, Литвин шагнул туда. Проход был пошире той норы, что привела их к камере, и нервный отросток, змеившийся в выемке пока, оказался много толще — не слоновый хобот, а целая нога. Сокращения розоватой субстанции рождали неяркие световые вспышки, которых хватало, чтобы разглядеть коридор метров на двадцать; дальше царил полумрак, простроченный розовой нитью нерва. Пробираясь вдоль неё, Литвин дважды ощутил знакомую вибрацию — вероятно, новые модули стартовали с поверхности Корабля.

— Достаточно, — послышался сзади голос Фосса. — Здесь нам никто не помешает.

— Вы говорите о Йо? — сказал Литвин, оборачиваясь.

— Нет. Просто фигура речи, привычная для журналиста. Когда получаешь информацию, третий всегда лишний.

— А когда передаёшь?

— Все лишние, кроме получателя.

Фосс откинул со лба прядь волос. Блики света скользили по его лицу, и оно казалось таким обыкновенным, таким земным, что Литвин на миг усомнился в реальности происходящего. Они, человек и некто, лишь притворявшийся человеком, стояли в нешироком коридоре над нервным ганглием существа совсем уж иной природы, искусственного мозга, что обитал в межзвёздном корабле. Они были чужды друг другу, как звёзды с разных концов Галактики, но занимались вполне человеческим делом: планировали убийство.

— Я переброшу сюда один прибор, — сказал Фосс. — Не мешайте мне и не приближайтесь к установке, пока не получите объяснений. Вещь довольно опасная.

— Оружие?

— Вроде того.

Он вытянулся и замер. Снова повеяло холодом, беззвучный взрыв колыхнул воздух, и в пяти шагах от Литвина появилось что-то блестящее, округлое, похожее на огромную тыкву. Предмет отсвечивал голубоватым блеском и был, очевидно, массивен, но ничего угрожающего в нём не замечалось. С его верхушки свисал тонкий длинный шланг, который заканчивался иглой.

Литвин вытащил шарик каффа, подкинул в ладони.

— Тоже ваша работа, эмиссар? Вы мне его прислали? Перебросили, как эту штуку?

— Разумеется. Могли бы лучше им распорядиться, — буркнул Фосс, не спуская взгляда с установки. Внезапно она загудела, негромко и мерно, будто в ней кружился пчелиный рой.

Литвин показал в её сторону пальцем:

— Если это оружие, надо было прислать его пораньше. До того, как распылили половину Третьего флота.

— Раньше я не мог. Силы мои не беспредельны, и есть ограничения по массе и дистанции. Кафф лёгок, а сигга весит добрый центнер.

— Сигга?

— В понятных вам обозначениях — генератор микророботов. Такие, знаете ли, крохотные паразиты вроде насекомых, шустрые и ужасно прожорливые… Сигга производит и программирует первую партию, а дальше они размножаются сами, в заданных программой средах. Могут уничтожить камень, металл, пластик, органику или, как в данном случае, вот это. — Фосс ткнул носком башмака розоватый отросток. — Нюх у них великолепный, жрут лишь то, на что настроены, а продукты метаболизма — кислород, азот, углерод и тому подобное. Закончится еда, закончится их жизнь, так что Антарктиде ничего не грозит. Мы применяем эти установки для уничтожения отходов.

— Но в данном случае это как шприц с ядом? — произнёс Литвин.

— Абсолютно верная мысль. Видите тот гибкий хоботок? Вам надо погрузить его в нервную ткань и повернуть кольцо у основания — там, где хоботок выходит из контейнера. Всё!

— И после этого ваши тараканы сожрут Корабль?

— Только его мозг. Тот квазиразум, с которым вы общались при помощи каффа.

Литвин нахмурился. Что-то в этой истории ему не нравилось, что-то вызывало подозрения. Слишком всё получалось просто и легко.

— Почему бы всё не уничтожить? Мозг, органику, металл и пластик? Весь этот проклятый звездолёт?

— Потому что он представляет огромную ценность. Вы все получите — межзвёздный двигатель, и антигравы, и массу устройств, которые вам не придумать за ближайший век.

— Фаата мы тоже получим? — спросил Литвин, поглядывая на мерно жужжавшую сиггу. — Весь экипаж, и тхо, и полностью разумных, и женщин, спящих в т’хами?

Тень промелькнула по лицу эмиссара.

— Это вряд ли. Боюсь, лейтенант-коммандер, что всё живое на борту Корабля обречено на гибель. Я сказал: вы всё получите, но я не имел в виду вас лично. Вам и лейтенанту Макнил не достанется даже медали за храбрость.

— Вот как! Поэтому вы не желаете действовать сами? Воткнуть иглу и повернуть колечко? Боитесь?

— Вы поняли правильно, — сварливым тоном отозвался Фосс. — Но я не человек Земли и не обязан рисковать жизнью за чужую расу. К тому же примитивную, упрямую и глупую! Не желающую прислушаться к советам и предупреждениям! Думаете, я не пытался помочь? Из кожи лез, причём во всех своих ипостасях! — Его физиономия вдруг начала меняться, словно он листал страницы книги с изображениями Лю Чена, Роя Банча и лицами других людей, которых было не менее десятка. — Но ваши институты власти нерасторопны, пресса продажна, военачальники тупы, а людоеды от бизнеса думают только о выгоде. Дикарство и повальный кретинизм — вот ваша главная черта! Позволить бы фаата разделаться с вами… может, было бы оно и к лучшему… Так что не вам меня упрекать! Берите, что дают, и действуйте!

— И на том спасибо, — смиренно сказал Литвин. — Я, собственно, не упрекаю, я только хотел уточнить ситуацию. Вот, к примеру, как мы погибнем? Всё-таки сигга нас сожрёт? Эти ваши тараканы-роботы?

— Нет. Они погибнут сами, прикончив мозг и не тронув ни одной молекулы углеродной органики. Но этот Корабль почти живой, понимаете? Им управляют мозг и подключённые к нему люди, и я не могу предсказать, что произойдёт при разрушении симбиоза. Система жизнеобеспечения выйдет из строя, вы задохнётесь или умрёте от холода… Будут блокированы все шлюзы и транспортные средства, так что из Корабля не выбраться… Или, наоборот, случится разгерметизация… Возможно, он включит двигатели и уйдёт с планеты с таким ускорением, что никому не выжить… Возможно, опустошит резервуары с антивеществом, начнёт трансформировать внутреннее пространство, и людей раздавит переборками. Я не знаю!

— Похоже, нам достанется не техника фаата, а её обломки, — вымолвил Литвин.

— Обломки лучше, чем ничего, — заметил Фосс. — И много лучше, чем тотальное порабощение.

— Это верно, — согласился Литвин, присматриваясь к сигге. — Всё же оригинальный у вас способ ассенизации… Значит, говорите, хоботок с иглой воткнуть и повернуть кольцо?

— Именно так.

Чувство небывалой лёгкости вдруг овладело Литвиным. Смерть его не пугала, ибо казалась ничтожной платой за безопасность родного мира, хоть и населённого тупицами и упрямцами, но всё же единственного во Вселенной, где ему хотелось жить. Не сожалел он и о том, что его жертва останется неизвестной, что не назовут его героем и песен о нём не споют; было даже справедливо, что он разделит судьбу камерадов с «Жаворонка» и тех, других, что бились с фаата и приняли честную смерть. Лишь об одном он печалился: так не хотелось, чтобы погибли с ним Эби Макнил, и её нерожденный ребёнок, и Йо, милая фея.

Он повернулся к Фоссу и сказал:

— Вы, конечно, правы: не ваше это дело — класть жизнь за дикарей. Я всё исполню, эмиссар, а вас благодарю за помощь. Но будь моя воля, я бы…

— Да?

— Я бы не убивал тхо, а только Связку и тех, кто крутится рядом с ней. Такие, как Йо, ничем перед нами не провинились… как и сам Корабль… Всё-таки разумный, хоть и квази.

— Лес рубят — щепки летят, — молвил Фосс. — А что до Корабля и его разума… Вы с ним общались через ментальный интерфейс высокой пропускной способности — можно сказать, мыслили в унисон. Неужели не ясно, что он такое?

— Он говорил, что дорожит эмоциями, — подумав, произнёс Литвин. — Мне кажется, что он способен не только мыслить, но и чувствовать… Странно для компьютера!

— Это не компьютер. Или, если хотите, не такой компьютер, к каким вы привыкли на Земле. Лишь разум способен осмыслить чувства, выразить их и ощутить радость или горе, счастье или ужас, любовь или ненависть во всей их полноте. Разум придаёт чувствам глубину, и если бы вы, подобно даскинам, хотели создать устройство, хранящее ваши эмоции, пришлось бы даровать ему самосознание и разум. Как бы разум, ибо он зависит от эмоций, что для существа поистине разумного недопустимо.

Литвин приподнял бровь:

— Разве? Случается, что даже у людей чувства превозмогают рассудок.

— И вы полагаете, что люди ведут себя в такой момент разумно? Они предают и лгут, поддавшись жадности и страху, срывают злобу на невинных, из ненависти убивают и калечат, расстаются с жизнью из-за попранной гордыни или неразделённой страсти… Конечно, он иной, — Фосс показал на пульсирующий у их ног отросток. — Искусственная нервная структура, способная мыслить и решать различные проблемы, но предназначенная изначально для другого, для ментальной связи и хранения эмоций. Может быть, сами даскины их очень ценили… Кто знает? У них уже не спросишь.

Фосс повернулся и сделал шаг обратно к камере.

— Постойте! — окликнул его Литвин. — Сейчас я включу эту штуку и…

— Нет, не спешите. — Фосс живо схватил его за руку. — Не торопитесь, лейтенант-коммандер — реакция будет мгновенной и, как я говорил, непредсказуемой. Мне нужно убраться с Корабля, а это требует определённого усилия. Правда, я отдохнул немного, беседуя с вами… Не исключается, что я смогу забрать одну из женщин.

Уже лучше, гораздо лучше, подумал Литвин, пробираясь узким коридором. Сигга за его спиной тихо гудела, и чудилось, что из неё вот-вот появится рой прожорливых роботов-насекомых. Кажется, этот звук нервировал Фосса — эмиссар ускорил шаги.

Они вернулись в камеру. Макнил и Йо сидели рядом, так близко, что рыжие волосы смешались с тёмными.

— Эмиссар покопался в своих арсеналах и отыскал для нас оружие, — проинформировал их Литвин. — Оно уже здесь. Что-то вроде экологической бомбы — разрушает среду обитания, но не полностью, а селективно. Осталось только дёрнуть за верёвочку.

— Так дёрни, — молвила Макнил. — Надеюсь, долго мучиться нам не придётся?

Литвин скосил глаза на Фосса. Фигура журналиста напоминала сейчас изваяние, лицо окаменело, тонкие губы были плотно сжаты. Очевидно, он приготовился к отбытию.

— Эмиссар сказал, что может взять одну из вас в безопасное место. Я думаю… — начал Литвин, но Йо его опередила:

— Я остаюсь с тобой. Я должна остаться! — мягким движением она прикоснулась к животу Макнил. — Лучше спасти две жизни, чем одну.

— Тогда отодвиньтесь от неё, — пробормотал сквозь зубы Фосс. — Дальше, дальше! Мне нужно пространство… Вот так!

В отсеке повеяло холодом, и Макнил не стало. Фосс повернулся к Йо.

— Кажется, сегодня я в ударе, милая леди. Может быть, фокус выйдет вторично.

С негромким хлопком он растворился в воздухе. Йо приподнялась, вытянула руки к Литвину, но не успела до него дотронуться. Хлопок, порыв ледяного ветра, и она исчезла. Литвин был в одиночестве. Только бурая масса по-прежнему пульсировала в центре камеры, но считать её живым существом не стоило. Квазиживым — ещё куда ни шло.

— Вероятно, мне сделали подарок, — произнёс Литвин, поглядывая на мерно пульсирующий холм. — Ну, теперь мы тет-а-тет, приятель, и сведём наши счёты без посторонних.

Не торопясь, он направился к проходу. На душе было легко и светло; с каждым шагом он всё дальше уходил от мира, где оставались его родные, Эби, Йо, древняя крепость в Смоленске, с детства знакомые улицы и зелёные речные берега. Он уходил из жизни, но приближался к погибшим товарищам — к Родригесу и Коркорану, Шеврезу, Прицци и всем остальным; и Би Джей Кессиди, первый после бога, ждал его в конце пути и одобрительно кивал: давай, лейтенант-коммандер, делай, что положено, а мы уж тебя встретим как адмирала, в почётном строю и с салютом. Не надо салюта, отвечал, усмехаясь, Литвин, салют я сам произведу, такой салют, что небо вздрогнет. Вот интересно, что потом… Не хотелось бы задохнуться или лежать раздавленным, точно червяк, лучше уж смерть от холода, благородная и подходящая для астронавта. Сгореть тоже бы неплохо, но где-нибудь подальше, за Луной; если здесь рванёт, останется от Антарктиды кратер. А ямина на самом полюсе вроде бы и ни к чему…

Всё ещё усмехаясь, Литвин наклонился над сиггой, разглядел кольцо в основании хоботка, взял блестящую тонкую иглу и прислушался. Гудение в контейнере сделалось громче, словно обитавшие в нём существа рвались наружу стаей голодных волков. Свет, который исходил от нервного отростка, был прерывистым, мигающим; толстая розовая змея подрагивала, раздуваясь и сужаясь в стремительном, почти неуловимом глазом ритме. Одновременно с этими вспышками и дрожью что-то стучалось в мозг Литвина, хотело проникнуть в его разум с неистовой, отчаянной силой. Он опустился на колени, ввёл в розовую субстанцию хоботок и положил левую руку на кольцо. Затем вытащил кафф, задумчиво поглядел на маленькую сферу и поднёс её к виску.

Под черепом будто граната взорвалась.

«Нет-нет-нет-нет, — со страхом бормотал бесплотный голос, — не делай этого, не делай, не надо, нет-нет-нет… хозяин, симбионт… новый хозяин, не делай этого, не делай… все люди — симбионты… лучше, чем фаата… открытые чувства, сильные, яркие… гордость, ненависть, радость, любовь… не делай этого… жить, жить!.. хранить, чувствовать и подчиняться, всегда подчиняться… не надо… нет-нет… хозяин, господин, владыка… не делай… нет-нет-нет-нет!..»

Этот зов, этот плач был ужасен. Душа Литвина, ещё недавно полная радости и жертвенного света, вдруг очутилась во тьме преисподней. Он ощущал отчаяние древнего чудища, молившего о пощаде, его трусливую готовность подчиниться, и в этом был дьявольский соблазн — стать господином над ним, новым его симбионтом, источником эмоций, которые будут оплачены могуществом и властью. Такими властью и могуществом, какие на Земле не снились никому.

«Не делай этого, не надо… нет-нет-нет-нет… нет, хозяин!..»

— Ты опоздал с выбором, — произнёс Литвин, срывая кафф с виска. — Ты слишком заигрался. Ты мне не нужен, тварь! Ты никому не нужен.

Он встал с колен и быстрым движением пальцев повернул кольцо.

Глава 17

Земля, Брюссель

В кабинете шефа «КосмоШпигеля», на сорок первом этаже небоскрёба Скайшип, было людно. Все собравшиеся, десятка полтора глав отделов и ведущих сотрудников, окружали Пьера Анжелотти, точно спутники планету-гигант, неизмеримо превосходившую их массой, тяготением и объёмом. Сам Анжелотти покинул кресло и переместился к окну, загородив его на треть своей огромной тушей. Сид Чепмен, главный редактор, поддерживал его справа, Клод Парийо, руководитель рекламного отдела, — слева, а сзади, вспотев от усилий, шефа подпирали Питер Рурк и Эшли Ковач, два матёрых журналиста-международника. Секретарша Мишель разносила кофе и мартини со льдом, а в промежутках тоже посматривала в окно. При этом её хорошенькое личико морщилось от страха.

— Хеллстром! — рявкнул Анжелотти. — Где Хеллстром и Дьюк? Я хочу, чтобы это отсняли! Немедленно!

Хеллстром был лучшим фотографом «КосмоШпигеля», мастером острых сюжетов, а Дьюк — оператором, готовившим выпуски журнала для ти-ви и Ультранета. Оба подчинялись Чепмену, и тот с полным сознанием своей ответственности заверил шефа:

— Видеоматериал уже готов. Бригада Дьюка снимала с крыши, а Хеллстром — с вертолёта. Кадры отличные. Мы сделали их в первые двадцать минут.

— А эта штуковина висит над нами уже два часа, — заметил Парийо.

— Два с четвертью, — уточнил Лагранж, глава отдела новостей.

Штуковина была огромным аппаратом непривычной формы, парившим метрах в трёхстах над деловой частью Брюсселя. Откуда он появился и кому принадлежал, не относилось к тайнам века — прошло уже девять часов с тех пор, как звездолёт инопланетян совершил посадку в Антарктиде. Судя по сообщениям информационных агентств, более сотни таких аппаратов зависли над крупнейшими городами мира.

— Кто у нас в Париже? — спросил Анжелотти.

— Монтези, — ответил Чепмен.

— А в Москве? В Пекине? В Нью-Йорке?

— В Москве — Дворжецкий, в Пекине — Хоуп Госсет, в Нью-Йорке — Дик Страйзер. Ещё тридцать шесть человек в других городах, даже в этой исландской дыре… как её?.. да, в Рейкьявике.

— Снимают бинюков?

— Разумеется. Повсюду наши лучшие диггеры и фотокорреспонденты.

Анжелотти довольно хрюкнул.

— Мишель! Мартини с водкой, моя прелесть. Смешать, но не взбалтывать. И кто-нибудь там… Передвиньте наконец моё кресло к окну! Я устал стоять.

Кресло передвинули и усадили шефа. Рурк и Ковач вздохнули с облегчением.

— Этот бинюк похож на здоровую обувную коробку, — сказал Лагранж.

— Скорее на канистру, — возразил Парийо.

— А что такое канистра?

— Ёмкость для бензина, Морис. До сих пор на нём езжу. У меня «Кадиллак» двадцать второго года.

— О!..

— Хватит болтать о глупостях! Где Гюнтер Фосс? Где этот чёртов Гюнтер Фосс? — снова раздался рёв Анжелотти.

Чепмен смущённо переступил с ноги на ногу.

— Кто знает, шеф? Последние сутки он не появлялся и не отвечал на вызовы.

— «Кто знает!» — передразнил Анжелотти. — За что я плачу тебе, Чепмен? Ты всё обязан знать!

— Фосс отчитывается только перед вами, — пробормотал главный редактор. — По крайней мере, он так считает.

Анжелотти сделал глубокий вдох, собираясь что-то рявкнуть, но тут к его уху склонился Морис Лагранж — человек уравновешенный и политичный.

— Не беспокойтесь о Фоссе, шеф. Вы ведь знаете его манеру: исчезнет на несколько дней, зато откопает новую сенсацию — и тиражи подпрыгнут до небес.

При мысли о таком прыжке шеф «Шпигеля» мечтательно прищурился и протянул:

— Ну, прямо-таки до небес… Хотя бы до этой бинючьей канистры!

Он ткнул в окно огромным пальцем, и аппарат пришельцев дрогнул, заколыхавшись в воздухе.

— Поосторожнее, шеф, — с улыбкой молвил Ковач. — Не ровен час…

— Падает! — вдруг взвизгнула Мишель, роняя поднос с бокалами. — Он падает!

— Чёрт! В самом деле падает! — воскликнул Парийо, отпрянув в глубь кабинета. Он споткнулся о ковёр и еле удержался на ногах. — Падает прямо на нас!

Лагранж схватил его за руку:

— Не будьте таким пугливым, Клод, вы же не юная девица. Это, должно быть, какой-то манёвр.

Сотрудники «Шпигеля» загомонили, Мишель в ужасе скорчилась за креслом шефа. Анжелотти, вывернув толстую шею и приоткрыв рот, уставился в окно — глядел, как огромная машина низвергается с небес.

— Мадонна миа! Клянусь христовыми ранами! Это не похоже на манёвр… — начал он, и в тот же миг аппарат, задев крышу Скайшипа, стал разваливаться в воздухе. Здание затряслось, со звоном вылетели стёкла, трещины побежали по стенам, бетонные обломки посыпались с потолка, дома на противоположной стороне улицы начали оседать.

Испуганный вопль Мишель, панические крики и гудки автомобилей были последним, что различил Пьер Анжелотти. Но грохота взрыва, превратившего в руины деловой центр Брюсселя, он уже не услышал.

Эпилог

Лунная база, штаб ОКС,

двадцать первый уровень, зона «зет»

Запись пятого допроса лейтенанта-коммандера Павла Литвина.

Дата: 17 июля 2088 года по времени Земли.

Гриф: «Строго секретно».

Присутствуют: адмирал Орландо Чавес, командующий Первым флотом, адмирал Джозеф Хейли, командующий Вторым флотом, контр-адмирал Лев Потёмкин, глава исследовательского корпуса ОКС, доктор медицины.

Адмирал Хейли, председательствующий: Надеюсь, вы отдохнули, лейтенант-коммандер. Мы не встречались с вами трое суток.

Л-ком. Литвин: Да, сэр, вполне отдохнул. Благодарю, сэр.

Адмирал Хейли: Тогда продолжим наше собеседование. (Поворачивается к Чавесу.) Адмирал, вы согласились ознакомиться с рапортом лейтенанта-коммандера, который суммирует данные и подводит итог нашим предыдущим встречам. Что скажете?

Адмирал Чавес: Подробный документ, коллеги. Но в главном событии лейтенант-коммандер был похвально краток — всё описано на одном листе. Кроме того, имеются приложения. Судьба «Жаворонка» и его экипажа — приложение «A», произошедшее с лейтенантами Макнил, Родригесом и Коркораном — приложение «B», переговоры с искусственным мозгом Корабля и мысли о его природе — приложение «C», информация о бино фаата и других галактических расах — приложение «D». Текст соответствует записям наших бесед и результатам исследований, которые сейчас ведутся в Антарктиде.

Л-ком. Литвин: Вы позволите, сэр?

Адмирал Хейли: Да, лейтенант-коммандер. Спрашивайте.

Л-ком. Литвин: Хотелось бы узнать, сэр, что случилось с квазиразумом и экипажем Корабля? Если помните, я покинул его не по своей воле и не успел…

Контр-адмирал Потёмкин: О том, как вы его покинули, будет отдельный разговор. Что же касается этого существа… этой твари… этого мозга… Никаких следов, лейтенант-коммандер! Вероятно, как вас заверил Фосс, он полностью разрушен и преобразован в газы воздуха. Эксперты склонны этому верить. Они нашли прибор, описанный вами… сигга, кажется?.. Правда, только пустой контейнер.

Л-ком. Литвин: От чего умерли фаата?

Контр-адмирал Потёмкин: По нескольким причинам. Одни задохнулись, другие замёрзли, третьи разбились в шахтах гравилифтов, когда было прервано энергоснабжение. У тех, кого вы называете полностью разумными, разрушен мозг — точнее, разрушен у всех, кто находился в связи с Кораблём. Спящие умерли из-за отключения аппаратуры, поддерживающей жизнедеятельность. Беременные женщины… эти кса… Дьявол! Вы в самом деле хотите знать подробности, лейтенант-коммандер?

Л-ком. Литвин (прячет лицо в ладонях): Нет… простите, сэр… пожалуй, нет.

Адмирал Хейли: Если у вас больше нет вопросов, лейтенант-коммандер, перейдём к теме сегодняшней беседы. Нас интересует личность Гюнтера Фосса, все обстоятельства, связанные с ним и последними минутами вашего пребывания на Корабле. Прежде всего расскажите, что случилось с вашими спутницами — с Макнил и женщиной фаата.

Л-ком. Литвин: Фосс выглядел утомлённым. Он…

Контр-адмирал Потёмкин: Минуту! Он сам сказал об этом или вы передаёте свои субъективные впечатления?

Л-ком. Литвин: Нет, с его стороны таких заявлений не было. Он говорил, что в пределах Земли способен телепортировать крупный объект — вероятно, около ста килограммов. Но этот его дар зависит от расстояния и массы объекта, поэтому он сможет забрать с собой только одну из женщин — Йо или Макнил. Мне показалось, что после транспортировки сигги он был утомлён… Он говорил, что должен отдохнуть… Затем он перенёс Макнил, себя и, наконец, Йо — именно в таком порядке. Я думаю, это максимум его возможностей. Макнил и Йо — хрупкие женщины и вместе весят менее ста килограммов.

Адмирал Хейли: Однако вас он тоже забрал.

Л-ком. Литвин: Не уверен, сэр, что это сделал он.

Адмирал Чавес: У вас есть какие-то альтернативные гипотезы?

Л-ком. Литвин: Да. Разумеется, я не исключаю, что меня выручил всё-таки Фосс. Если не он, то, вероятно, Корабль. Причины мне неизвестны, это слишком непредсказуемое создание. Фосс говорил, что эмоции у него преобладают над разумом, и если это верно, он мог… (отворачивается) мог помиловать своего убийцу. Но я не уверен, что Корабль обладал способностями Фосса — во всяком случае, об этом не упоминалось в наших разговорах. Мне кажется… я думаю… в общем, имеется третья гипотеза.

Адмирал Хейли: Мы вас слушаем.

Л-ком. Литвин: Фосс назвался эмиссаром, наблюдателем неведомой нам расы. Может быть, есть и другие посланцы? Даже такие, о которых неизвестно Фоссу? И кто-то из них…

(Молчание — тринадцать секунд.)

Контр-адмирал Потёмкин: Сейчас мы не можем ни опровергнуть, ни принять эту гипотезу. Только её запомнить.

(Снова молчание — восемь секунд.)

Адмирал Хейли: Мы так и сделаем. Теперь расскажите, что произошло после вашего… гм… изъятия с Корабля.

Л-ком. Литвин: Я очутился в жилом помещении. Теперь я знаю, что это здание на окраине Брюсселя… Полагаю, его уже обследовали?

Адмирал Чавес: Да. Это дом Гюнтера Фосса, репортёра журнала «КосмоШпигель». Продолжайте, лейтенант-коммандер.

Л-ком. Литвин: В комнате были только Йо и лейтенант Макнил. Я убедился, что обе в добром здравии, и подошёл к окну. Стёкла, выбитые ударной волной, засыпали пол и подоконник, а над центром города расплывалось дымное облако. Последствие мощного взрыва, но отчего? Я терялся в догадках. Тогда я не знал, что боевые модули фаата упали на несколько городов и вызвали гибель людей и разрушения. Я подумал, что это диверсионный акт какой-то террористической организации — скажем, Ассасинов. Воспользовавшись хаосом и суматохой, они могли взорвать компактный ядерный заряд… Т-16 или что-то в этом роде…

Адмирал Хейли: Дальше.

Л-ком. Литвин: Я решил, что до центра города не меньше пятнадцати-двадцати километров и что мы, очевидно, находимся в безопасности. Макнил уже включила компьютер… Там был компьютер, сэр, и другие устройства, которыми пользуются репортёры… Связь через спутник работала, и я велел Макнил вызвать любую базу ОКС, до которой удастся достучаться. Тем временем мы с Йо обошли коттедж, спустились в подвал… Я искал Фосса, но его не было. Никого не было, кроме нас троих. Макнил связалась с Европейской базой, и за нами прилетели. Через пять часов мы очутились на Луне, в госпитале. Это всё.

Адмирал Чавес: Всё, к сожалению. Гюнтер Фосс исчез, другие упомянутые вами лица тоже пропали — астроном-китаец Лю Чен, дипломат Умконто Тлуме и лейтенант Рой Банч. Хотя многие были знакомы с ними, так что это не мифические личности. Возможно, как вы утверждаете, один человек или существо неземной природы… Но вступать в контакт он не желает.

Л-ком. Литвин: Ничего не могу сообщить по этому поводу, сэр.

Адмирал Хейли: Пожалуй, на сегодня достаточно. У вас есть какие-либо просьбы, лейтенант-коммандер? Возможно, у женщин? У Йо, у лейтенанта Макнил? В госпитале к ней внимательны?

Л-ком. Литвин: Да, сэр. Прилетели её родители и мать покойного лейтенанта Коркорана. Всё нормально, сэр, и с ней, и с ребёнком, которого она ждёт. Однако лейтенант Макнил просила передать адмиралу Чавесу прошение об отставке. По личным обстоятельствам… Вот этот документ.

(Передаёт прошение адмиралу Чавесу. Адмирал подписывает его.)

Контр-адмирал Потёмкин: Ваши личные обстоятельства тоже изменились. Эта Йо очень привлекательная женщина и огромная ценность… Единственный человек расы фаата, оставшийся в живых… Что вы намерены делать, лейтенант-коммандер?

Л-ком. Литвин: Испросить отпуск, сэр, и отправиться с ней на родину, в Смоленск. Надеюсь, ей там понравится.

Адмирал Чавес: Что потом? Вы тоже хотите выйти в отставку?

Л-ком. Литвин: Нет. Я буду служить, сэр. То, что случилось, изменит мир, изменит нашу жизнь — может, к хорошему, может, к плохому. Ведь никому не известно, кто явится к нам из темноты… В такое время нельзя оставить службу. Надо служить.

Примечания

1

Свом (от английского «swarm» — рой, стая) — орудие, выбрасывающее большое количество мелких частиц, обычно стальных игл или шариков, которые летят с огромной скоростью. Чтобы не засорять пространство металлом, в космических орудиях используют мельчайшие кристаллики льда.

2

ОКС — Объединённые Космические Силы, международная организация, контролирующая околоземное пространство и космос в пределах Солнечной системы. Создана в 2054 году и подотчётна Совету Безопасности ООН. Поглотила такие структуры, как НАСА и военно-космические силы России, США и европейских государств.

3

УИ — универсальный истребитель, малый многоцелевой космический аппарат боевого назначения.

4

Астрономическая единица (а. е.) равна 149, 6 млн км, то есть среднему расстоянию Земли от Солнца. В этих единицах расстояние до Юпитера составляет примерно 5 а. е., до Сатурна — 10 а. е., а до Плутона — 39, 5 а. е.

5

Офицерские звания в космофлоте приняты в соответствии с англо-американской военно-морской традицией: энсин — первое офицерское звание (мичман), лейтенант-юниор — младший лейтенант, затем лейтенант и лейтенант-коммандер (соответствует капитану), коммандер (соответствует майору или подполковнику), капитан (соответствует полковнику), коммодор — контр-адмирал. Далее идут звания адмирала и адмирала флота.

6

Согласно современным астрофизическим воззрениям, Метагалактика возникла в результате Большого Взрыва и последующего расширения образовавшейся при этом материи. Одной из возможных моделей Большого Взрыва является столкновение частицы и античастицы, обладающих почти световыми скоростями и в силу этого гигантскими энергией и массой.

7

В конце XX века было известно более тридцати таких потенциально опасных астероидов. Их выделяют в особый класс «Apollo objects».

8

АНК — астронавигационный комплекс.

9

СШК — Соединённые Штаты и Канада; ЕАС — Евро-Азиатский Союз, включающий Россию, Белоруссию, ряд стран Кавказа, Средней Азии и Монгольское губернаторство.

10

Имеется в виду предположение Шкловского об уникальности разумной жизни во Вселенной.

11

Пулитцеровская премия — одна из престижных наград в сфере журналистики, учреждённая в 1903 году Дж. Пулитцером, известным редактором и издателем. Присуждается Школой журналистики Колумбийского университета.

12

Гробница Тутанхамона в Долине царей была открыта археологами Говардом Картером и лордом Карнарвоном в 1922 году.

13

Станция «Луна-17» с самоходным аппаратом «Луноход-1» была отправлена в полёт 10 ноября 1970 г. и 17 ноября, благополучно «прилунившись», спустила на почву спутника Земли луноход.

14

Франкспания — объединённые Франция и Испания.

15

Ряд Фибоначчи — последовательность чисел, в которой каждый член равен сумме двух предыдущих: 0, 1, 1, 2, 3, 5, 8, 13, 21…

16

Homo homini deus est — человек человеку бог; homo homini lupus est — человек человеку волк (латинские пословицы).

17

Эстлатвия — прибалтийское государство, включающее три провинции: Эстонскую, Латвийскую и Кёнигсбергскую.

18

Борьба между евро и долларом завершилась в 2042 году введением унифицированной американо-европейской валюты — евлара. Кроме того, к описываемому времени сохранились британский фунт, российский рубль, китайский юань, японская иена, а в некоторых странах — рупии и песо.

19

Апо-Дуат — горный хребет на севере острова Калимантан протяжённостью около 500 км и с высотами до 2500–4000 м; его южная часть служит границей между современными Малайзией и Индонезией.

20

Ассасины, или Нео-Ассасины — многочисленная воинственная секта, отколовшаяся в начале XXI века от ислама. Их пророк Аль-Музафар, якобы вдохновлённый аллахом, переписал Коран, назвав новую священную книгу Биран. Биран находится примерно в таком же отношении к Корану, как «Майн кампф» к Библии.

21

Королевство Кали (не признается ООН) было создано в 2036 г. в результате аннексии мятежниками индонезийской части острова Калимантан. Реакционное исламистское государство, где исповедуется Биран.

22

Скромность не позволяет привести слова Ольсена полностью, но выражался он большей частью на русском, хоть был датчанином.

23

Покетпьют — карманный компьютер, выполняющий также функции телефона и медицинского диагноста.

24

Свободная Территория Зулу (СТЗ) — африканское государство, созданное в 2043 г. в результате территориального размежевания между белым и чернокожим населением ЮАР. Признано Организацией Объединённых Наций.

25

HAARP — High frequency Active Auroral Research Program (Программа по активному высокочастотному исследованию северного сияния). Начата в США в восьмидесятых годах XX века. Под прикрытием мирного изучения верхних слоёв атмосферы на Аляске были возведены гигантские электромагнитные излучатели, способные генерировать плазменные облака. Последствий применения этого геофизического оружия никто предсказать не мог, поэтому установка была законсервирована — по крайней мере, согласно официальным сообщениям. Но втайне работы продолжались, как в США, так и в России.

26

Облако Оорта (или, по именам исследовавших его астрономов, облако Эпика — Оорта) — область на периферии Солнечной системы, где находятся осколки допланетного вещества, которые, приближаясь к Солнцу, порождают кометы. Расположено на удалении в 150 тысяч астрономических единиц.

27

Квантовая пена — хаотические флуктуации субквантовых частиц, слагающих поле и вещество. При попытке дисторсии пространства (мгновенного совмещения двух его точек) квантовая пена играет роль противодействующего фактора.

28

Эллада, Исида, Аргир — области депрессий (впадин) на Марсе с ровным плоским дном, так называемые нерасчленённые равнины, удобные для заселения.

29

Эрос, открытый в 1898 г., является одним из редких астероидов с сильно вытянутой орбитой: в афелии он удаляется за орбиту Марса, а к Земле подходит на расстояние 20 млн км (примерно каждые сорок лет). Его диаметр — двадцать километров; астероид имеет вытянутую форму и вращается вокруг малой оси, вследствие чего изменяется его блеск.

30

Фарсида — огромное вулканическое плато в западном полушарии Марса с высотами от 4–5 до 8–9 км. Аналогов на Земле не имеется.

31

Олимп — древний вулкан в западной части Фарсиды. Возвышается над плоскогорьем на высоту 25 км. Аналогов на Земле не имеется.

32

Мангала Вэли — ровная низменность к западу от Фарсиды.

33

Моргана и Элейна — персонажи сказаний о рыцарях Круглого стола, сёстры короля Артура.

34

Тацит (55 — 120 гг.), Плиний (23–79 гг.) — великие римские историки.

35

Белая роза — герб Ланкастеров в период войны Алой и Белой розы (Британия, XV век).

Content

Михаил Ахманов
Вторжение

Пролог

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Эпилог

Примечания