Нора Робертс

Обманутое время

Джоан и Тому шутки ради.

Глава 1

Он падал. Панель управления превратилась в лабиринт беспорядочно мерцающих огоньков и цифр; его кружило, словно он сел на сломанную карусель. Звенел сигнал тревоги, но он и без того понимал, что влип. На мониторе мигала красная лампочка, сообщавшая, что влип он крепко. Окончательное осознание этого пришло в тот самый миг, когда он увидел разверстый впереди вакуум.

Громко ругаясь, чтобы заглушить страх, он все же попытался как-то выправить положение. Приборы не слушались. Звездолет, попавший в поле тяготения, трясло и швыряло во все стороны. Перегрузки… на него как будто обрушилась бетонная стена и придавила к спинке кресла. В ушах звенело; повсюду слышался металлический скрежет.

Держись! Держись, сукин ты сын! — с трудом выговорил он, едва разлепив губы, и попробовал выправить курс. Но, как он ни старался, черная дыра неумолимо затягивала в себя звездолет.

Свет в рубке погас; только мерцали огни на панели управления. Звездолет угодил в спираль, его раскрутило и с огромной скоростью швырнуло вниз, как камень, пущенный из рогатки. Он зажмурился от ослепительного света и жара и инстинктивно вскинул руку, чтобы защитить глаза. Его сильно тряхнуло; грудь словно сковало обручами. Он беспомощно разевал рот, пытаясь вдохнуть.

Перед тем как потерять сознание, он вдруг вспомнил: мама хотела, чтобы он стал юристом. Но ему всегда хотелось только одного: летать.

Когда он пришел в себя, оказалось, что его больше не крутит и не швыряет. Звездолет находится в свободном падении. Он с трудом бросил взгляд на панель управления. Цифры бежали в обратном направлении. Аппаратура вышла из строя? Его снова прижало к спинке кресла. Земной шар впереди рос, разрастался, заполняя собой обзорный экран…

Чувствуя, что вот-вот опять потеряет сознание, он метнулся вперед, ухватился за рычаг и перевел звездолет в режим автопилота. Компьютер посадит звездолет на необитаемой территории, и, если Бог есть, аварийное тормозное устройство на его старой посудине все же сработает.

Может быть — хотя надежды мало, — он увидит еще один рассвет… И почему он не стал юристом? Почтенная, безопасная профессия.

Сине- зеленый, очень красивый земной шар стремительно приближался… «Да ладно, — подумал он. — Почтенная, безопасная профессия — зато какая скука!»

Либби стояла на крылечке и смотрела, как молнии вспарывают ночное небо. Гроза и дождь — великолепное зрелище. Несмотря на то что она стояла под навесом, волосы и лицо у нее намокли. В окне за спиной горел свет — теплый, уютный, желтый свет. Вздрогнув от очередного раската грома, Либби подумала: хорошо, что она заранее запаслась свечами и керосиновыми лампами.

Несмотря на свет и тепло, в дом пока не тянуло. Хотелось еще немного постоять, глядя на дождь, и послушать громовые раскаты, усиленные эхом в горах.

Если грозовой фронт еще задержится, северный перевал на несколько недель окажется недоступен. Ну и ладно, подумала Либби, любуясь очередной вспышкой, которая расколола черное небо. Несколько недель у нее есть. И даже не несколько недель… Впереди у нее вся жизнь! Она улыбнулась и обхватила себя руками.

Она радовалась, что все так хорошо придумала. На редкость удачное решение — на время спрятаться в хижине, тайном убежище их семьи. Ее всегда тянуло в горы. Здесь, в Кламатских горах на юго-западе Орегона, есть все, что нужно. От здешней красоты захватывает дух… Зазубренные горные пики, чистый воздух и одиночество. Если даже на написание диссертации уйдет полгода, значит, так тому и быть. Она целых пять лет занимается культурной антропологией, из них три года провела в экспедициях. Ей кажется, что она знает все о влиянии достижений современной цивилизации на жителей острова Колбари. Либби не давала себе поблажки с тех пор, как ей исполнилось восемнадцать лет. Она еще ни разу так долго не жила одна — в отрыве от родных, знакомых, коллег. Диссертация для нее важна — иногда ей кажется, что даже слишком важна. Приехав сюда и позволив себе немного побыть наедине с собой, разобраться в себе, она пошла на серьезный компромисс.

Либби родилась в этой самой приземистой двухэтажной хижине и первые пять лет жизни провела здесь, в горах. Она жила свободно и не стесненно, как олененок.

Она невольно улыбнулась, вспомнив, как они с младшей сестренкой бегали босиком, как верили, что мир начинается и заканчивается ими самими и их родителями-хиппи.

Перед глазами всплыли милые картины детства: вот мама сидит за ручным ткацким станком и увлеченно придумывает новые узоры для своих ковриков и циновок, а отец самозабвенно вскапывает грядки в огороде. По вечерам они слушали музыку; родители рассказывали им сказки и разные увлекательные истории. Они вчетвером жили счастливо; им никто не был нужен. Других людей они видели только раз в месяц, когда ездили в Брукингс пополнить запасы.

Возможно, все так бы и продолжалось до сих пор, но шестидесятые годы закончились, а в семидесятых их жизнь круто изменилась. Один заезжий торговец произведениями искусства обратил внимание на гобелен, сотканный матерью Либби. Примерно в то же время отец вдруг открыл, что из смеси определенных лекарственных травок — он выращивал их за домом — получается вкусный успокоительный чай. Незадолго до того, как Либби исполнилось восемь лет, ее мать превратилась в известную художницу, а отец стал преуспевающим предпринимателем. В хижину они теперь приезжали только в отпуск, а все остальное время семья жила в Портленде.

Наверное, культурный шок, который тогда пережила Либби, и подвигнул ее к занятиям антропологией. Она училась самозабвенно, постигая устройство различных обществ и изучая внешние воздействия на них. Она так увлеченно искала ответы на интересующие ее вопросы, что часто забывала, в каком времени живет сама. И всякий раз, как с ней происходило нечто подобное, она брала несколько дней отпуска и приезжала сюда или к родителям. Она понимала, что не должна отрываться от настоящего.

Либби дала себе слово: если гроза пройдет, завтра она включит компьютер и приступит к работе. Но будет работать всего по четыре часа в день. Последние полтора года она частенько засиживалась за компьютером втрое дольше установленной для себя нормы.

Всему свое время — так говорит мама. Что ж, сейчас ей представился прекрасный случай вспомнить ту безмятежную свободу, которой она наслаждалась первые пять лет жизни.

Как здесь спокойно — несмотря на грозу! Либби радовалась ветру, треплющему ей волосы, и слушала, как по камням и по земле шлепают капли дождя. Несмотря на оглушительные раскаты грома, она чувствовала безмятежность. За всю жизнь она не встречала такого спокойного, мирного места.

В первый миг она приняла особенно яркую вспышку за шаровую молнию или метеор. Вдруг все кругом осветилось, и она разглядела неясные очертания чего-то большого. Тускло блеснул металл. Либби вышла из-под навеса под дождь и инстинктивно прищурилась. Огромный предмет стремительно падал. Либби прижала руку к шее.

Неужели авиакатастрофа?! Она следила за непонятным предметом, который вихрем пронесся над соснами. Послышался оглушительный грохот удара… Либби как будто приросла к месту. Опомнившись, она бросилась в хижину за плащом и аптечкой.

Через несколько секунд, не обращая внимания на раскаты грома, она села в свой «лендровер». Она заметила место, куда упал самолет, и надеялась, что врожденная способность ориентироваться на местности не подведет ее и сейчас.

На то, чтобы найти место аварии, ушло почти полчаса. Пришлось объезжать глубокие рытвины, продираться сквозь бурелом, стиснув зубы Либби переправилась через ручей, вышедший из-за дождя из берегов. Она прекрасно понимала, как опасны ливневые паводки в горах. Она ехала медленно и осторожно, лавируя и поворачивая по памяти и по наитию. И все равно едва не задавила его.

В лучах фар высветилась человеческая фигура, скорчившаяся сбоку от узкой тропинки. Либби поспешно нажала на тормоз. «Лендровер» занесло; во все стороны полетела грязная жижа. Когда машина, наконец, остановилась, она схватила фонарик, выбралась из машины и опустилась на колени рядом с незнакомцем.

Она приложила пальцы к его шее, стараясь нащупать пульс. Жив! Либби вздохнула с облегчением. Незнакомец, одетый во все черное, вымок до костей. Она накрыла его одеялом, которое также захватила с собой, и начала ощупывать руки и ноги — нет ли переломов.

Незнакомец оказался молод, худощав и мускулист. Осматривая его, Либби молилась про себя: только бы он выжил! Не обращая внимания на вспышки молний, то и дело раскалывающих небо, она посветила фонариком ему в лицо.

Глубокая рана на лбу внушала опасения. Несмотря на проливной дождь, кровотечение не останавливалось. Либби боялась двигать незнакомца — вдруг у него сломан позвоночник? Как бы там ни было, надо стянуть края раны… Она сбегала к машине за аптечкой и наложила ему на лоб повязку «бабочка». Неожиданно незнакомец открыл глаза.

«Слава богу!» — подумала Либби, инстинктивно хватая его за руку.

— С вами все будет хорошо. Не волнуйтесь. Вы один?

Он смотрел на нее в упор, но едва ли понимал, кто перед ним.

— Что?

— С вами еще кто-нибудь есть? Больше никто не пострадал?

— Нет. — Он попытался сесть, но перед глазами все закружилось, и он ухватился за нее, чтобы не упасть. Рука скользнула по мокрой ткани дождевика. — Я… один, — с трудом произнес он и потерял сознание.

Почти всю ночь Либби спала урывками. С трудом она ввела незнакомца в хижину и уложила на диван. Потом раздела его, обтерла полотенцем, обработала раны. Сама она пристроилась в большом кресле у камина.

Незнакомец перенес шок; поэтому время от времени Либби вставала, щупала ему пульс и проверяла зрачки. Она решила, что сотрясение мозга у него определенно есть. Зато остальные раны оказались незначительными. Несколько сломанных ребер и кровоподтеки. «Ему крупно повезло», — думала Либби. Она пила чай и разглядывала спасенного при свете камина. Говорят, дуракам везет. Кто еще, кроме дурака, полетел бы в горы в такую погоду?

За стенами хижины по-прежнему бушевала гроза. Либби поставила чашку на пол и подбросила в огонь еще полено. Пламя взметнулось выше, по комнате побежали тени. «Дурак, но очень симпатичный», — подумала она и улыбнулась, разминая затекшую шею. Ростом под метр девяносто, хорошо сложен.

И еще в одном ему повезло. Либби сильная, привыкла таскать тяжелые рюкзаки и оборудование. Прислонившись к каминной полке, она наблюдала за незнакомцем.

Да, он, несомненно, очень привлекателен. Хотя он смертельно бледен, видно, что черты лица у него классические. «В нем есть что-то кельтское», — подумала Либби, разглядывая узкие, высокие скулы и широкий чувственный рот. Судя по всему, он пару дней не брился. Из-за щетины и повязки на лбу вид у него был диковатый, почти внушавший опасение. Она запомнила, что глаза у него голубые — темно-голубые, почти синие.

«Да- да, у него явно кельтские корни», — снова подумала она, беря чашку с чаем. Волосы черные, цвета воронова крыла и слегка вьются. Значит, он не военный — военные коротко стригутся. Либби нахмурилась, вспоминая, какая у незнакомца странная одежда. Черный комбинезон выглядит очень даже по-военному, и на нагрудном кармане какой-то значок или эмблема. Может, он в каком-нибудь элитном отряде воздушных войск?

Пожав плечами, Либби вернулась в кресло. Странный комбинезон военного образца и при этом старые, потертые высокие кеды. Да, и еще у него очень дорогие часы — на них с полдюжины крошечных циферблатов. Либби осмотрела часы и поняла одно: часы идут неправильно. Показывают неправильное время. Наверное, пострадали при аварии — как и их владелец.

— Насчет часов не знаю, — зевая, обратилась она к незнакомцу, — но с тобой, по-моему, все будет в порядке. — С этими словами она задремала.

Он проснулся оттого, что голова раскалывалась. Перед глазами все расплывалось. Он видел огонь — или его прекрасную имитацию. Пахло дымом… и, кажется, дождем. Он смутно помнил, как, сгорбившись, брел под дождем. Потом он сосредоточился на главном: он жив. И ему тепло. А совсем недавно было холодно и мокро; он понятия не имел, где находится. Сначала он испугался, что упал в океан. Потом из темноты кто-то появился. Женщина. У нее низкий, спокойный голос, мягкие, ласковые руки. Он попытался вспомнить что-то еще, но голова раскалывалась от боли, и у него ничего не получилось.

Потом он увидел свою спасительницу. Она сидела в старом, продавленном кресле, накрыв колени пестрым одеялом. Галлюцинация? Возможно, но галлюцинация определенно приятная. У нее темные волосы до шеи, очень густые и взлохмаченные; на них пляшут отблески огня. Она спит; ее грудь ритмично поднимается и опускается. При тусклом свете пламени кажется, что кожа у нее отсвечивает золотом. Черты лица резкие, какие то экзотические; большой рот, мягкий и расслабленный во сне.

Галлюцинации проходят; с этим ничего не поделаешь.

Он вздохнул, закрыл глаза и проспал до рассвета.

Когда он проснулся, спасительницы в кресле не оказалось. Однако в очаге по-прежнему потрескивал огонь, а через окно пробивался тусклый, бледный, водянистый свет. Хотя голова не прошла, боль стала вполне терпимой. Он осторожно ощупал повязку на лбу. Наверное, он пролежал без сознания несколько часов — а может, и дней. Снова попытался сесть, но оказалось, что он очень ослаб. Руки и ноги его не слушались.

Голова тоже отказывалась соображать. Он напряг все силы и огляделся. Оказывается, маленькое, тускло освещенное помещение, в котором он находится, сделано из камня и дерева! Ему доводилось видеть бережно сохраненные реликвии, построенные из этих устарелых, примитивных материалов. Однажды они с родителями ездили в отпуск на Запад. В стоимость тура входило посещение исторических заповедников. В некоторых из них сохранились такие вот памятники старины. Он скосил глаза к очагу и стал следить, как огонь пожирает поленья. В помещении было жарко; от очага шел запах дыма. Неужели ему предоставили убежище в музее или историческом парке? Не может быть!

— А, проснулись! — Либби остановилась на пороге. В руках она держала чайную чашку. Когда незнакомец молча воззрился на нее, она ободряюще улыбнулась и подошла к дивану. Вид у него был такой беспомощный, что она легко преодолела застенчивость, от которой страдала всю жизнь. — А я волновалась за вас. — Она присела на край дивана и пощупала ему пульс.

Наконец- то он смог как следует разглядеть свою спасительницу. Она успела причесаться, разделив волосы на косой пробор. Оказывается, они у нее светло-каштановые. Он решил, что слово «экзотическая» все-таки лучше всего подходит для описания ее внешности: миндалевидные глаза, тонкий нос, полные губы. В профиль она напомнила ему одну картину, изображавшую древнеегипетскую царицу Клеопатру. Пальцы, лежавшие у него на запястье, оказались прохладными.

— Кто вы?

«Состояние стабилизировалось», — думала Либби, кивая и продолжая считать пульс. Да, он заметно окреп.

— Я не Флоренс Найтингейл, и все же лучше меня у вас никого нет. — Она снова улыбнулась и, по очереди приподняв ему веки, внимательно осмотрела зрачки. — А ну-ка, скажите, сколько женщин вы сейчас видите перед собой?

— А сколько надо?

Спасительница улыбнулась и поправила ему подушку.

— Я всего одна, но у вас сотрясение мозга, возможно, у вас в глазах двоится.

— Я вижу только вас одну. — Улыбаясь, он поднял руку и дотронулся до ее чуть заостренного подбородка. — Только одну красавицу.

Либби поспешно отклонилась и залилась густым румянцем. Она не привыкла к тому, чтобы ее называли красавицей. Гораздо чаще ее называли умницей и ценным работником.

— Вот, попробуйте. Тайное зелье моего отца. Его еще даже не выпустили в продажу.

Не давая незнакомцу отказаться, она поднесла чашку к его губам.

— Спасибо. — Как ни странно, аромат вызвал в памяти полузабытое воспоминание детства. — Что я здесь делаю?

— Выздоравливаете. Ваш самолет упал в горах, в нескольких километрах отсюда.

— Мой… самолет?

— Вы что, не помните? — Спасительница слегка нахмурилась. Он заметил, что глаза у нее золотистые. Большие золотисто-карие глаза. — Ну ничего, наверное, скоро память к вам вернется. Вы сильно ударились головой. — Она снова поднесла чашку к его губам; ужасно захотелось отбросить ему челку со лба, но она удержалась. — Я вышла посмотреть на грозу, а то бы и не заметила, как вы упали. Вам повезло, что у вас нет более серьезных травм. Телефона у меня нет, а рация сейчас в ремонте, поэтому я даже не могу вызвать врача.

— Рация?

— Ну да. — Либби кивнула. — Как по-вашему, вы сейчас в состоянии что-нибудь съесть?

— Наверное. Как вас зовут?

— Либерти Стоун. — Она отставила чашку и положила ладонь ему на лоб — проверить, нет ли температуры. Нет, кажется, он не простудился — еще одно маленькое чудо. — Мои родители входили в первую волну так называемых шестидесятников, представителей контркультуры. Поэтому меня назвали Либерти — «Свобода». И все же мне повезло больше, чем сестре. Ее назвали Санбим — «Солнечный луч». — Заметив его замешательство, она рассмеялась. — Зовите меня Либби. А вас как зовут?

— Я не…

Рука на лбу была прохладной и настоящей. Наверное, и она все-таки настоящая… Но о чем она толкует, ради всего святого?

— Как вас зовут? Интересно все-таки узнать, кого я спасла в авиакатастрофе.

Он открыл было рот — и вдруг сообразил, что ничего не помнит. По спине от страха пробежал холодок. Либби заметила, как снова побелело его лицо, как остекленели глаза. Спасенный крепко схватил ее за руку.

— Не получается… Не могу вспомнить!

— Ничего страшного. — Либби обругала себя. Как не вовремя она отвезла рацию в ремонт! — У вас дезориентация. Отдыхайте, поспите еще, если хотите, а я пока приготовлю вам поесть.

Едва он закрыл глаза, Либби тут же ушла на кухню. Взбивая яйца для омлета, она вдруг вспомнила: при нем не было никаких документов. Ни бумажника, ни удостоверения личности, ни пропуска. Он может оказаться кем угодно! Сбежавшим преступником, психопатом… Нет! Либби улыбнулась про себя и натерла сыр поверх яичной смеси. Она всегда отличалась богатым воображением. Правда, во многом благодаря фантазии она и сделала такую головокружительную карьеру. Ей всегда помогала способность видеть в представителях первобытных и древних цивилизаций реальных людей, у которых были семьи, возлюбленные, дети…

Впрочем, ей помогала не только богатая фантазия, но и знание человеческой психологии. Наверное, любовь к психологии тоже коренится в ее увлеченности человеком как биологическим видом… К сожалению, ей всегда больше нравилось наблюдать за людьми, изучать людей, чем общаться с ними.

Незнакомый мужчина, который сейчас дремлет у нее на диване, не представляет для нее угрозы. Кем бы он ни был, он безобиден. Либби ловко перевернула омлет, повернулась за тарелкой и вскрикнула. Сковорода с почти готовым омлетом полетела на пол. Ее безобидный пациент, совершенно голый, стоял на пороге кухни.

— Хорнблауэр, — с трудом выговорил он, сползая на пол и пытаясь ухватиться за дверной косяк. — Калеб Хорнблауэр.

Словно сквозь сон, он слышал, как она кричит на него. Преодолев головокружение, он с трудом вынырнул на поверхность и увидел совсем рядом с собой ее лицо. Она обхватила его руками и пыталась приподнять. Желая помочь ей, он вытянул руки, и оба рухнули на пол.

Обессиленная Либби лежала на спине, придавленная его тяжестью.

— Говорила же я, у вас дезориентация!

— Извините. — Он успел заметить, что она высокая и очень сильная. — Вам больно?

— Да. — Она по-прежнему обнимала его за плечи; пальцы нащупали бугорки мускулов им спине. Она поспешно отстранилась. Наверное, она слишком выдохлась, потому и упала. — А теперь, если не возражаете… Мне вообще-то тяжело.

Ему удалось опереться одной рукой об пол и чуть приподняться. Как кружится голова! Калеб представил, как тяжело сейчас его спасительнице… Либби.

— Надо же, как я ослаб… Не могу подняться!

Неужели ему весело? Либби с сомнением покачала головой и посмотрела на спасенного. Так и есть — в глазах у него пляшут веселые огоньки. И еще она узнала типично мужской, не зависящий от возраста и состояния, взгляд. Такие взгляды всегда бесили ее.

— Хорнблауэр, если вы сейчас же с меня не слезете, вы ослабеете еще больше! — С трудом поднимаясь на ноги, Либби успела краем глаза уловить его насмешливую улыбку. Когда она помогала ему встать, то старалась смотреть только в лицо. — Если хотите пройтись, вам придется подождать, пока сможете ходить самостоятельно. — Она обхватила его за талию и тут же почувствовала, как он весь напрягся. Ей стало не по себе. — И не вздумайте разгуливать в таком виде! Я пороюсь в отцовских вещах и найду вам какие-нибудь штаны!

— Ладно. — Калеб опустился на диван.

— Не вставайте, пока я не вернусь.

Он не спорил. Не мог. Прогулка до кухни и обратно лишила его остатка сил. Он испытывал странное и неприятное чувство. Какая слабость! Он не мог вспомнить, чтобы хоть когда-нибудь во взрослой жизни болел дольше одного дня. Правда, один раз он здорово разбился, упав с аэроцикла, но сколько ему тогда было — восемнадцать?

Черт, раз он в состоянии вспомнить такие подробности, почему совсем не помнит, как сюда попал? Закрыв глаза, он прислонился к спинке дивана и попытался думать, несмотря на пульсирующую в висках боль.

Его самолет разбился. Так сказала она… Либби. Ну да, он точно откуда-то падал. Потом он все вспомнит, как вспомнил свое имя после нескольких минут ужасного забытья. Вскоре вернулась Либби; она держала в руках большую тарелку.

— Вам повезло: я только что пополнила запасы. — Когда он открыл глаза, она смутилась и чуть не выронила тарелку во второй раз. Ничего себе! Сидит полуголый, только колени небрежно прикрыты одеялом, и так улыбается… Тут у любой нормальной женщины задрожат руки… и не только руки.

Калеб потянул носом:

— Как вкусно пахнет!

— Мое фирменное блюдо. — Либби вздохнула и села рядом. — Сами есть можете?

— Да. Голова кружится, только когда я встаю. — Он взял тарелку и набросился на еду, но тут же отложил вилку и метнул на нее изумленный взгляд. — Они что, настоящие?

— Что значит «настоящие»? Конечно настоящие!

Недоверчиво усмехнувшись, он проглотил еще кусочек.

— Настоящих яиц я не ел… даже не помню, с какого времени.

Либби вспомнила, что где-то читала: военных кормят яичным порошком.

— Не сомневайтесь, это настоящие яйца, из-под настоящей курицы. — Жадность, с которой он поглощал омлет, заставила ее улыбнуться. — У меня есть еще. Если хотите, я приготовлю добавку.

— Спасибо, пока хватит. — Калеб поднял голову и увидел, что она пьет чай и улыбается, — всякий раз, как он ее видит, у нее в руках чашка с чаем. — Да, я ведь даже не поблагодарил вас за то, что спасли меня!

— Я просто оказалась в нужном месте в нужное время.

— Кстати, а почему вы здесь? — Он снова огляделся. — Я имею в виду, в таком месте?

— Можно сказать, я в научном отпуске. Я занимаюсь культурной антропологией и только что вернулась из экспедиции. Я пишу диссертацию.

— Здесь?

Либби понравилось, что спасенный ею молодой человек не отпустил обычного замечания: мол, она слишком молода для ученой дамы.

— Почему бы и нет? — Взяв у него пустую тарелку, она отставила ее в сторону. — Здесь тихо… если не считать того, что время от времени с неба падают самолеты. Как ваши ребра? Болят?

Он опустил голову и впервые заметил кровоподтеки.

— Нет, не очень.

— А знаете, вам крупно повезло. Если не считать раны на лбу, вы отделались только царапинами да синяками. Ваш самолет прямо-таки рухнул вниз… Я даже не рассчитывала, что после такого падения кто-то останется в живых.

— Аварийное тормозное устройство… — Он смутно вспомнил, что нажимал какие-то переключатели, тянул за рычаги. И свет, мигающие, переливающиеся огоньки. Вой сирены. Он постарался сосредоточиться, но никак не удавалось сложить в голове цельную картинку.

— Вы летчик-испытатель?

— Что? Нет… Нет, вряд ли.

Она мягко положила ладонь ему на плечо, но тут же, застеснявшись, убрала ее.

— Не люблю головоломки, — пробормотал он.

— А я на них просто помешана. Не волнуйтесь, я помогу вам сложить все кусочки вместе.

Он с трудом повернул голову; их взгляды встретились.

— А вдруг то, что получится, вам не поправится?

По спине у нее побежали мурашки. А он сильный! Скоро он окрепнет… и вспомнит все. А здесь они одни, совершенно одни. Либби встряхнула головой. Надо чем-то себя занять, чтобы разные дурацкие мысли не лезли и голову! Она налила ему чаю. А что прикажете делать? Не выгонять же человека с сотрясением мозга под дождь!

— Мы не узнаем, пока не сложим картинку, — сказала она наконец. — Если погода наладится, через день-другой я отвезу вас к врачу. А пока придется вам положиться на меня.

Калеб согласился. Он сам не знал почему, но с того самого мига, как увидел Либби дремлющей в кресле, он понял, что на нее можно действительно положиться. Трудность в том, что он пока не знает, может ли положиться на самого себя — и может ли она положиться на него.

— Либби… — Она повернулась к нему, и он сразу же забыл, что хотел сказать. — Какое у вас милое лицо, — прошептал он, глядя, как в ее золотисто-карих глазах заблестели настороженные огоньки. Ему хотелось дотронуться до нее, быть к ней поближе. Но, едва он поднял руку, она проворно вскочила с дивана.

— Вам нужно еще поспать. Наверху есть спальня для гостей. — Она заговорила быстро и отрывисто. — Вчера ночью я не смогла поднять вас туда… По-моему, там вам будет удобнее.

Он некоторое время смотрел на нее. Он не привык, чтобы женщины бежали от него. Кэл вначале удивился ее реакции, но быстро понял, что она неподдельна. Когда мужчина и женщина нравятся друг другу, все остальное просто. Может, у него сейчас какие-то схемы замкнуло, но он не сомневался в том, что тоже нравится ей.

— Ты сочетанна?

Брови у нее от удивления взлетели под самую челку.

— Я — что?!

— Ты сочетанна? У тебя кто-нибудь есть?

Либби рассмеялась:

— Какое странное слово! Нет, сейчас у меня никого нет. Давайте… давай я помогу тебе подняться наверх. — Не дожидаясь, пока Калеб поднимется, она протянула руку. — Кстати, буду тебе очень признательна, если ты обернешься одеялом.

— Сейчас не холодно, — возразил он и все же послушался: пожав плечами, обернул одеяло вокруг бедер.

— Вот так, обопрись о меня. — Она обняла его за талию и закинула его руку себе на плечо. — Голова не кружится?

— Почти нет.

Они зашагали вперед. Голова у Кэла еще кружилась, но совсем немного. Он был почти уверен, что сумеет подняться самостоятельно, но так приятно подниматься по лестнице, положив руку ей на плечо!

— Раньше я никогда не бывал в таких местах.

Сердце у нее забилось — пожалуй, слишком быстро. Вряд ли от физической нагрузки — он почти не опирался на нее. Ее смущала близость к нему.

— Здесь все очень примитивно, по современным меркам, но мне нравится. И всегда нравилось.

«Примитивно — еще мягко сказано», — подумал Кэл, но вслух ничего не сказал. Не хотелось ее обижать.

— Всегда?

— Да, я здесь родилась.

Он открыл было рот и повернул к ней голову, но тут уловил аромат ее волос. Его тело немедленно откликнулось.

— Ну да, в этой самой комнате. Сядь в изножье кровати, а я ее расстелю. — Он послушно сделал, как было велено, и в изумлении положил руку на столбик. Дерево! Настоящее дерево! Он был совершенно уверен, что столбик выточен из дерева, но ему на вид не больше двадцати или тридцати лет. Не может быть!

— Эта кровать…

— На самом деле она очень удобная. Ее сделал папа, поэтому ножки шатаются. Зато матрас очень мягкий.

Пальцы Кэла крепко сжали деревянный столбик.

— Эту кровать сделал твой отец? Из дерева?!

— Из массива дуба. Она прочная, как не знаю что. Хочешь верь, хочешь не верь, но на ней я и родилась, потому что в то время родители не доверяли врачам и предпочитали домашние роды. Сейчас мне трудно представить отца с «конским хвостом», увешанного фенечками из бисера… — Заметив ошарашенный взгляд Кэла, она спросила: — В чем дело? Что-то не так?

Он покачал головой. Наверное, ему в самом деле нужно отдохнуть, поспать, как следует выспаться.

— Это что… — Он обвел рукой комнату. — Это что, был какой-то эксперимент?

Во взгляде у Либби сквозили удивление и нежность.

— Если хочешь, можешь и так назвать. — Она подошла к комоду, тоже сработанному и свое время отцом. Порывшись в ящике, достала пижамные штаны. — Вот, надень. Папа всегда оставляет здесь какие-то вещи, а у вас с ним, похоже, один размер.

— Да, конечно. — Он схватил ее за руку, не давая уйти. — Погоди… Где, говоришь, мы находимся?

Вид у него сделался такой взволнованный, что Либби невольно сжала его пальцы.

— В Орегоне, юго-западном Орегоне, рядом с калифорнийской границей, в Кламатских горах.

— Орегон… США?

— Ну да, вроде бы Орегон еще считается штатом США. — Встревожившись, Либби снова положила руку ему на лоб.

Кэл сжал ее запястье.

— А планета… планета какая?

Либби смерила его изумленным взглядом. Нет, вроде не шутит… Хотя в его состоянии все может быть. А если шутит… С чувством юмора у нее все в порядке.

— Земля. Третья планета от Солнца. Поспи, Хорнблауэр. Ты очень устал.

Либби ушла, а он остался сидеть, как сидел. У него возникло неприятное чувство.

Наверное, она права — он действительно очень устал. Если он в Орегоне, в Северном полушарии своей родной планеты, то не так далеко отклонился от курса. Голова снова загудела. Что еще за курс такой?

Он опустил голову и посмотрел на руку. Нахмурился при виде многочисленных циферблатов. Механически нажал торчащую сбоку головку. Циферблаты померкли, и на черном фоне замелькали красные цифры.

Лос- Анджелес. Увидев знакомые координаты, он испытал невыразимое облегчение. Он возвращался на базу в Лос-Анджелесе после… после чего, черт побери?

Кэл подтянул пижамные штаны, осторожно лег и убедился в том, что Либби говорила правду. Кровать оказалась на удивление удобной. Может, если он поспит, вырубится на несколько часов, то все вспомнит. Ей это почему-то кажется важным…

«Интересно, во что я ввязалась», — думала Либби. Она сидела перед компьютером и смотрела на пустой монитор. У нее на попечении опасный больной — невероятно красивый больной, надо признать. У него сотрясение мозга, частичная потеря памяти… и такие глаза, что умереть можно. Она вздохнула и подперла подбородок ладонью. С сотрясением мозга она справится. В свое время она прослушала курс первой помощи. Во время экспедиций ученых часто заносит в такие места, где нет ни врачей, ни больниц.

Но вот справиться с амнезией ее подготовка не поможет. А уж с его глазами — и подавно. Познания Либби о мужчинах были чисто теоретическими и связанными к тому же лишь с культурными обычаями и традициями. Непосредственные контакты с ними носили чисто научный характер.

Когда надо, она умеет притвориться более искушенной, чем есть на самом деле. С самых юных лет она упорно борется с собственной застенчивостью. В годы учебы научные интересы подталкивали ее вперед и понуждали задавать вопросы, хотя она предпочла бы слиться с окружающей средой, чтобы никто ее не замечал. Честолюбие придавало ей силы для путешествий, для работы с незнакомыми людьми. Она даже обзавелась друзьями — достаточно надежными друзьями.

Но когда доходило до интимных отношений…

Правда, нельзя сказать, чтобы мужчины осаждали ее. Новых знакомых часто отпугивал ее ум, хотя сама Либби считала свои познания довольно ограниченными. Кроме того, у нее своеобразные родственники. Вспомнив о родных, Либби не смогла сдержать улыбку. Мама до сих пор осталась той же мечтательницей, которая когда-то изготавливала одеяла на ручном ткацком станке. А отец… Либби покачала головой. Пусть Уильям Стоун и сколотил целое состояние, основав фирму «Травяная радость», он так и не стал типичным бизнесменом и терпеть не может костюмы-тройки.

Музыка Боба Дилана и заседания совета директоров. Утраченные иллюзии и подсчет прибылей…

Она лишь однажды пригласила приятеля к себе домой на ужин. Тот пришел в замешательство. И наверняка остался голодным. Либби снова улыбнулась, вспомнив, как испуганно смотрел ее кавалер на приготовленное матерью суфле из цукини и соевых бобов. Кажется, он так и не попробовал ни кусочка — не отважился.

В Либби сочетались идеализм родителей, научная практичность и мечтательный романтизм. Она верила в причинно-следственные связи, в математический расчет… и в сказки. Благодаря способностям и пытливости она с головой ушла в работу, и в ее жизни не осталось места для настоящих романов. А главное, любовные отношения пугали ее до смерти.

Как знать, может быть, она искала любовь в прошлом, изучая человеческие взаимоотношения.

Ей двадцать три года; если вспомнить странное выражение Калеба Хорнблауэра, она не сочетанна.

Выражение ей понравилось своей точностью и сжатостью, с одной стороны, и романтичностью — с другой. Да, подумала она, именно так и нужно говорить про связь двоих людей: они пара, они сочетанны. Либби покачала головой. Так нужно говорить про людей, которых связывает истинная любовь, как ее родителей. Ну а ей легче заниматься наукой, чем встречаться с мужчинами. Почему? Видимо, она еще не встретила свою пару.

Успокоившись на этой мысли, она надела очки и приступила к работе.

Глава 2

Когда он проснулся, дождь ослабел; капли тихо шелестели по стеклу, словно напевали колыбельную. Кэл довольно долго лежал без движения, пытаясь сообразить, где он. Ничего не получалось.

Он видел сны. Перед глазами мелькали огни, на него надвигалась огромная черная пустота. От таких снов он покрылся липким потом, сердцебиение участилось. Нет, так не пойдет. Надо все осмыслить логически.

Пилоты обязаны прекрасно владеть своим телом и своими эмоциями. Им часто требуется мгновенно принять решение — даже инстинктивно. А суровые условия полета требуют, чтобы тело было тренированным и здоровым.

Он пилот. Не открывая глаз, Кэл сосредоточился на этой мысли. Он всегда хотел летать. Его этому учили. Он пытался вспомнить, где учился. От напряжения пересохло во рту…

МКВ! Он сжал кулаки и долго лежал, дожидаясь, пока замедлится пульс. Он служил в МКВ и дослужился до капитана. Капитан Хорнблауэр. Все правильно, он уверен. Капитан Калеб Хорнблауэр. Кэл. Все, кроме мамы, называют его Кэлом. Мама… Высокая, очень красивая. Вспыльчивая, но ее легко рассмешить.

Его захлестнула новая волна чувств. Он словно видел ее перед собой. После мамы все пошло легче. У него есть семья — не пара, в этом он совершенно уверен, а родители и брат. Отец — тихий, положительный, надежный. Брат… Джейкоб. Вспомнив имя, Кэл испустил тихий вздох, и перед глазами возник образ. Джейкоб очень умен, порывист и упрям.

В голове снова загудело, и он приказал себе отдыхать. Пока достаточно.

Через некоторое время он медленно разлепил веки и подумал о Либби. Кто она такая? Не просто красивая девушка со светло-каштановыми волосами и глазами как у кошки. В физической красоте ничего необычного нет. Любой может изменить свою внешность, было бы желание. А Либби совсем не кажется ему обыкновенной. Может, все дело в странном доме? Он окинул мрачным взглядом бревенчатые стены и тускло блестящие окна из стекла. Здесь нет ничего обычного. И конечно, ни одна знакомая ему женщина не стала бы жить здесь, да еще одна.

Неужели она в самом деле родилась на этой самой кровати, где он сейчас лежит? Наверное, она все-таки шутит… Кэл вдруг подумал, что его спасительница вообще ведет себя странно; возможно, она его разыгрывает, только он пока не понимает, в чем соль.

Культурный антрополог — надо же! Возможно, это все объясняет. Возможно, он упал в таком месте, где проводят какой-то эксперимент… научное моделирование. По каким-то одной ей ведомым причинам Либби Стоун живет согласно обычаям той эпохи, которую изучает. Странно, конечно, но Кэл всех ученых считал немного странными. Попытки заглянуть в будущее — еще куда ни шло, но почему кому-то нравится копаться в прошлом? Хоть убейте, он не понимал. Прошлое давно прошло, его нельзя ни изменить, ни поправить, так зачем его изучать?

Хотя… ладно, это ее дело.

Он ее должник. Судя по обрывкам воспоминаний, он вполне мог умереть, если бы не Либби. Как только у него все заработает как надо, он обязательно ответит ей добром на добро. Приятно сознавать себя человеком, который возвращает долги.

Либерти Стоун. Либби. Кэл повторил про себя ее имя и улыбнулся. Ему нравится, как звучит ее имя. Оно мягкое и нежное. Как ее глаза. Одно дело быть красивой; и совсем другое — когда у тебя такие прекрасные бархатные глаза. Цвет и форму можно менять по желанию, а вот выражение — нет. Может, именно поэтому она так привлекательна? Все ее чувства немедленно отражаются у нее в глазах.

Он рывком поднялся в кровати и подумал: а ему удалось пробудить в ней хоть какие-то чувства. Заботу, страх, веселье, желание. Она его по-настоящему волнует. Несмотря на травмы, его тело реагирует как надо, как реагирует всякий здоровый мужчина на близость красивой и желанной женщины.

Стены снова закружились перед глазами; Кэл зажмурился. Хотя Либерти Стоун очень взволновала его, он пока не готов перейти к действиям. Испытывая нечто большее, чем просто досаду, он рухнул на подушку. Ему не помешает еще немного отдохнуть. День-другой он будет просто лежать и выздоравливать. К нему постепенно вернется память. Главное, он уже знает, кто он такой и где находится. А остальное вспомнится потом.

Его внимание привлекла книга, лежащая на столике рядом с кроватью. Читать он всегда любил, почти так же сильно, как и летать. Он предпочитал бумажные книги записям и дискам. Вот и еще кое-что вспомнилось! Обрадованный Кэл схватил книгу — и тут же прищурился.

Заглавие его озадачило. «Путешествие на Андромеду». Какое дурацкое название! А на четвертой стороне обложки еще написано, что книга научно-фантастическая. Что тут фантастического? На Андромеду можно слетать в любой свободный выходной — если, конечно, вы не против зеленой тоски, от которой можно впасть в кому. Нахмурившись, он начал листать страницы. И вдруг взгляд его упал на оборот титула, где были напечатаны выходные данные.

Что- то не так. Он снова покрылся липким, холодным потом. Не может быть! Нелепость какая-то… Книга, которую он держит в руках, новая, не потрепанная, а страницы, похоже, и вовсе не переворачивали. Какая-то дурацкая опечатка, твердил он себе, хотя во рту снова пересохло. Опечатка, конечно опечатка… Иначе как он может держать в руках книгу, выпущенную двести с лишним лет назад?

Поглощенная работой, Либби не обращала внимания на привычную боль в спине. В принципе она помнила, что при работе за компьютером необходимо следить за осанкой. Но стоило ей погрузиться в мир древних или первобытных цивилизаций, как она сразу забывала обо всем на свете.

С самого завтрака она ничего не ела, а чай, который она захватила с собой, давно остыл. Вокруг валялись ее заметки и справочники, а еще вещи, так и не повешенные в шкаф, и газеты, захваченные в магазине по дороге сюда. Туфли она сбросила и сидела, зацепившись пальцами ног за ножки стула. Время от времени она переставала молотить по клавиатуре и поправляла круглые очки в черной оправе.

«Нельзя не согласиться с тем, что внедрение современной утвари оказало заметное, хотя и не во всем позитивное влияние на изолированные культуры, в частности на культуру Колбари. Вплоть до конца двадцатого века обитатели острова оставались на примитивном уровне и, как было указано в предыдущем разделе, не участвовали в процессе аккультурации, то есть не пытались вписаться в жизнь современного индустриального общества. Хотя некоторые ученые отмечают положительное влияние данного процесса на здравоохранение, развитие промышленности и образование, чаще всего…»

— Либби!

— Что? — недовольно буркнула она и только потом обернулась. — А-а… — На пороге стоял бледный, дрожащий Кэл. Одной рукой он оперся о дверной косяк, а в другой крепко сжимал книжку в бумажном переплете. — Хорнблауэр, ты зачем встал? Я же велела, если что-то нужно, звать меня! — Раздосадованная его непослушанием и тем, что ее прервали, Либби встала, собираясь усадить его на стул. Но едва она прикоснулась к нему, как он дернулся словно ошпаренный.

— Что это у тебя на лице?

У Либби пересохло во рту, когда она услышала его голос. Она невольно облизнула губы. Ярость и затаенный страх — опасное сочетание!

— Очки. Очки для чтения.

— Черт побери, я знаю, что это такое! Зачем ты их носишь?

Спокойно, приказала себе Либби. Она бережно взяла его под руку и заговорила тихо, ласково, как будто успокаивала раненого льва:

— Они нужны мне для работы.

— Почему ты их не настроила?

— Что не настроила — очки?

Кэл едва не заскрежетал зубами.

— Глаза! Почему ты не настроила глаза?

Либби поспешно сняла очки и на всякий случай спрятала их за спину.

— Может, лучше сядешь?

Кэл только головой покачал.

— Я хочу знать, что все это значит!

Либби испуганно покосилась на книгу, которой он тряс перед ее лицом, и откашлялась:

— Понятия не имею… Видишь ли, я таких книжек не читаю. Наверное, ее забыл отец. Он увлекается научной фантастикой.

— Да при чем тут… — Терпение, приказал себе Кэл. Правда, он никогда не отличался особой сдержанностью, но сейчас самое главное — не вспылить раньше времени. — Открой ее!

— Ладно-ладно. Открою, если ты сядешь. Вид у тебя не очень здоровый.

Он в два прыжка оказался у стула.

— Открой! Прочти дату на титуле!

Либби подумала: травмы головы часто приводят к непредвиденным последствиям. Вряд ли ее подопечный опасен, но все же его лучше отвлечь, успокоить. Она вслух прочитала год издания и улыбнулась — она надеялась, что беззаботно:

— Свеженькая, только что напечатали!

— Ты что, издеваешься надо мной?!

— Нет-нет, что ты! — Либби поняла, что ее гость кипит от ярости. И чем-то напуган. — Калеб! — тихо позвала она, садясь на корточки рядом с ним.

— Эта книга имеет какое-то отношение к твоей работе?

— К моей работе?! — Придя в замешательство, она нахмурилась, потом покосилась на компьютер, стоящий сзади. — Я антрополог. Антропологи изучают…

— Я знаю, что изучают антропологи! Просто объясни, что это такое!

— Самая обыкновенная книга. Насколько я знаю вкусы своего отца, это второразрядный научно-фантастический роман об инопланетных пришельцах. Ну, понимаешь… мутанты, бластеры, звездные войны… В таком вот роде. — Либби осторожно забрала книгу. — Давай-ка я провожу тебя обратно в постель. А потом сварю тебе супчик…

Кэл посмотрел на Либби в упор. В ее глазах мелькала тревога, и все же она робко улыбалась, словно старалась подбодрить его. Она чего-то боится. Он ее пугает. И все же она положила ему руку на плечо. Его словно ударило током. Неужели его и правда влечет к ней? Да нет, ерунда, не может быть. Такая же ерунда, как год издания, напечатанный на книжке.

— Наверное, я схожу с ума.

— Нет. — Забыв о страхе, Либби осторожно погладила его по щеке, как поступила бы со всяким растерянным и испуганным существом. — Просто у тебя травма.

Он крепко обхватил ее запястье.

— Повредился банк памяти? Да, наверное. Либби… — Взгляд у него сделался умоляющим, каким-то отчаянным. — Какой сегодня день?

— Двадцать четвертое мая… или двадцать пятое. Я забыла.

— Нет, не только число… Все остальное тоже… Пожалуйста!

— Ну ладно… По-моему, сегодня вторник, двадцать пятое мая. — Она назвала год. — Ну как?

— Отлично! — Кэл собрал последние крохи воли и улыбнулся. Один из них точно сумасшедший, и он от всей души надеется, что спятила Либби. — У тебя найдется что-нибудь выпить, кроме чая?

Либби ненадолго задумалась. Потом лицо у нее просветлело.

— Бренди! Немножко всегда есть внизу. Подожди минутку.

— Да, спасибо.

Он дождался, пока она спустилась вниз по лестнице. Потом осторожно встал и рывком выдвинул первый ящик, попавшийся ему под руку. В этом странном месте должно найтись хоть что-нибудь, что подскажет ему, что происходит.

Он увидел стопки аккуратно сложенного женского нижнего белья и удивленно насупился, разглядывая необычные фасоны и ткани. Либби уверяет, что не сочетанна, а сама носит трусики, способные свести с ума любого нормального мужчину. Очевидно, Либби склонна к романтизму во всем, даже в мелочах. Он без труда представил ее себе в крошечных шоколадных трусиках с кружевной отделкой и поспешно задвинул ящик.

В другом ящике лежали так же аккуратно сложенные джинсы и прочные туристские штаны. Некоторое время Кэл озадаченно разглядывал застежку-«молнию», несколько раз застегнул и расстегнул ее, потом положил джинсы на место. Раздосадованный, он направился к письменному столу, где по-прежнему тихо жужжал компьютер — древняя, устаревшая модель. Наконец, его взгляд упал на кипу газет. Наконец-то! Вот что развеет его сомнения! Кэл не стал тратить время на снимки и броские заголовки. Его взгляд сразу же упал на дату.

Сомнений не осталось: он действительно очутился в двадцатом веке!

Внутри у него все сжалось. Не обращая внимания на внезапный шум в ушах, он нагнулся и схватил верхнюю газету. Слова заплясали перед глазами. Какие-то переговоры об оружии — ядерном оружии… он невольно испытал ужас, хотя и притупленный. Разрушения на Ближнем Востоке… В маленькой, хлестко написанной заметке упоминалось, что «Моряки» одержали верх над «Смельчаками». Очень медленно, чтобы не упасть — ноги его не слушались, — он опустился на стул.

В голове мелькнуло: как жаль… Чертовски жаль, что с ума сходит не Либби Стоун.

— Калеб! — Увидев его лицо, Либби бросилась к нему. В руке она сжимала крошечную рюмочку с янтарной жидкостью. — Ты белый как простыня!

— Ничего страшного. — Ему нужно быть очень осторожным, очень осторожным. — Наверное, слишком быстро встал.

— По-моему, тебе сейчас действительно не помешает выпить. — Она осторожно подала ему рюмочку, которую он взял обеими руками. — Не сразу, — начала было она, но Кэл выпил бренди одним глотком. Присев рядом на корточки, Либби смерила его озабоченным взглядом. — Сейчас тебе станет легче… или ты снова вырубишься.

Бренди — не подделка и не галлюцинация, решил он. Горло согревало мягкое тепло. Кэл закрыл глаза и стал ждать, когда внутри разольется тепло.

— Я по-прежнему не очень хорошо ориентируюсь. Давно я здесь?

— Со вчерашней ночи. — Либби заметила, что ее подопечный чуть-чуть порозовел. Голос стал спокойнее, сдержаннее. Она расслабилась и только тут поняла, до чего испугалась. — Ты рухнул где-то около полуночи.

— Ты видела, как я рухнул?

— Я увидела огни и услышала грохот, когда твой самолет ударился о землю. — Она улыбнулась и привычно нащупала ему пульс. Кэл открыл глаза. — Сначала мне показалось, что я вижу метеор, или НЛО, или что-то в таком роде.

— Что? Какое еще НЛО? — изумленно спросил он.

— Не думай, будто я верю в инопланетян, космические корабли и все такое, но отцу подобные вещи всегда нравились. Я поняла, что упал самолет. Ну как, тебе лучше?

Кэл решил пока не говорить ей, как он себя чувствует и что именно испытывает.

Ему надо хорошенько все обдумать, иначе он наговорит лишнего.

— Немного лучше. — Все еще надеясь, что произошла ужасная ошибка, он потряс газетой, которую сжимал в руке. — Откуда она у тебя?

— Пару дней назад я ездила в Брукингс. Это городок километрах в ста отсюда. Купила продукты и захватила несколько газет. — Либби рассеянно посмотрела на экземпляр у него в руке. — Правда, прочитать хотя бы одну так и не успела, поэтому они уже устарели.

— Ага… — Кэл посмотрел на газеты, которые валялись на полу. — Устарели.

Рассмеявшись, она встала и попыталась хоть как-то навести порядок.

— Здесь я всегда чувствую себя отрезанной от мира — даже больше, чем в экспедиции, в поле… Наверное, наши успели бы основать колонию на Марсе, а я бы так ничего и не узнала, пока все не было бы кончено.

— Колонию на Марсе, — прошептал Кэл, чувствуя, как сосет под ложечкой. Он покосился на дату выхода газеты. — По-моему, до колонизации Марса еще лет сто.

— Жаль, что я ее не застану. — Либби вздохнула и выглянула в окно. — Опять дождь начинается. Давай посмотрим новости — может, узнаем прогноз погоды. — Перешагнув через лежащую на полу стопку книг, она включила маленький переносной телевизор. Через секунду на экране показалось изображение, все в ряби. Она взъерошила волосы и решила, что посмотрит прогноз без очков. — Обычно погоду передают в… Калеб! — Она склонила голову набок, улыбаясь его удивленному выражению. — Можно подумать, ты телевизора в жизни не видел!

— Что? — Кэл заставил себя встряхнуться. Жаль, что больше нет бренди. Телевизоры… Он слыхал о них, конечно, — как Либби, наверное, слыхала о крытых фургонах с парусиновым верхом, на которых путешествовали первые поселенцы. — Я не знал, что у тебя есть телевизор.

— Мы люди простые, но не примитивные, — с гордостью сообщила она и нахмурилась, увидев, как он усмехается. — Может, еще полежишь?

— Да. — Кэл кивнул и подумал, что когда проснется, то окажется, что он все это видел во сне. — Можно мне взять эти газеты? Ты не против?

Либби помогла ему встать.

— Вот не знаю, стоит ли тебе сейчас читать.

— Пусть это будет моей самой маленькой заботой. — Хотя стены уже не кружились, Кэл с удовольствием оперся на нее. Плечи у нее сильные, подумал он. И она так чудесно пахнет. — Либби, если я проснусь и окажется, что мне все только приснилось, знай: ты была моим самым прекрасным сновидением!

— Очень мило.

— Я не шучу.

Бренди и слабость брали свое. Кэлу казалось, что его мозг поджаривается на солнце, но он не пытался сопротивляться. Близость Либби тоже делала свое дело. Кэл не переставал обнимать ее; более того, он постепенно притягивал ее к себе все ближе и ближе. Наконец, ее лицо оказалось совсем рядом, и он бегло коснулся губами ее губ.

Либби отскочила от него, как мячик. Когда Кэл заснул, она еще долго стояла и смотрела на него, стараясь унять бешеное биение сердца.

Кто такой Калеб Хорнблауэр? Недоумение не давало ей работать весь вечер. Увлечение обитателями острова Колбари померкло по сравнению с растущим интересом к нежданному и загадочному гостю.

Кто он такой и что ей с ним делать? Трудность в том, что она почти ничего не знает о нем. Одни вопросы без ответов. Из вопросов можно составить длиннющий список. Либби обожала составлять списки; кроме того, она хорошо себя знала и понимала, что механическая работа избавит ее от неясной тревоги.

Кто он такой? Почему летел в полночь, в грозу? Откуда он прилетел и куда направлялся? И почему обыкновенная книжка в мягкой обложке повергла его в панику? Почему он поцеловал ее?

Либби резко оборвала себя. Как раз это несущественно — и даже неуместно. Поцелуй не считается. И вообще, не важно, поцеловал он ее или нет. Покусывая ноготь, она задумалась. Наверное, он таким способом выразил ей свою благодарность. Он всего лишь пытается показать, что признателен ей. Поцелуй всего лишь ничего не значащий жест. В западном обществе он давным-давно стал привычным ритуалом, с течением веков утратив смысл, подобно улыбке или рукопожатию. Поцелуй — символ дружбы, нежности, сочувствия, благодарности… И желания. Она снова куснула ноготь — сильнее.

Конечно, целоваться принято не везде. Во многих родоплеменных обществах… Ну вот, в досаде подумала Либби, она снова читает лекцию. Она опустила голову и заметила, что снова грызла ногти. Дурной знак!

Ей совершенно необходимо ненадолго отвлечься от Калеба Хорнблауэра и наполнить желудок. Прижав ладонь к животу, Либби встала. Все равно ничего путного не приходит в голову, так почему бы и не поесть?

Проходя мимо комнаты, в которую она поместила Калеба, она заметила, что из-под двери не пробивается полоска света. Наверное, спит. Либби решила, что заглянет посмотреть, как он там, на обратном пути. Сейчас ему для выздоровления гораздо важнее сон, чем еда.

Спускаясь вниз по лестнице, она услышала низкий раскат грома и подумала: еще один дурной знак. При таком раскладе они сумеют выбраться отсюда не раньше, чем через несколько дней.

А может, его уже ищут? Кто его может искать? Да мало ли кто. Друзья, родные, коллеги… Жена или любовница. У всех кто-то есть.

Либби потянулась к выключателю, и в тот же миг небо вспорола первая вспышка молнии. Начиналась еще одна страшная гроза. Либби открыла холодильник. Не найдя там ничего, что пришлось бы ей сейчас по вкусу, она порылась в шкафчиках. В такую ночь приятно съесть горячего супа и посидеть у огня.

Одной.

Она негромко вздохнула, вскрывая консервную банку. С недавних пор одиночество начало ее тяготить. Так как Либби была ученым, она понимала, в чем дело. В их обществе принято жить парами. А она одна — не сочетанна, вспомнилось новое слово. Она улыбнулась. Одинокие мужчины и женщины часто впадают в депрессию. Им плохо наедине с собой. Средства массовой информации ненавязчиво — кстати, не так уж ненавязчиво — пропагандируют семейные ценности. Да и родственники давят, требуя, чтобы одиночка вышла замуж и продолжила род. Друзья из лучших побуждений предлагают «познакомить с хорошим парнем» и дают советы, которых не просишь… Человек практически с рождения запрограммирован на поиски спутника, своей второй половинки…

Может, именно поэтому она сопротивляется. «Интересный вывод», — подумала Либби, размешивая суп. С самого рождения ей свойственно стремление к самобытности и самодостаточности. И разделить свою жизнь она согласится не со всяким. Ей нужен особенный спутник жизни, не такой, как все. Вот почему она так редко ходила на свидания в старших классах школы и потом, в колледже. Ей просто не было это интересно.

«Неинтересно» — не совсем то слово. Интерес-то она испытывала, но чаще всего отвлеченный. Она еще ни разу не встретила мужчину, который бы настолько ее ослепил, чтобы она прекратила составлять списки и выдвигать гипотезы. В старших классах школы ее прозвали «профессор Стоун» — фу, даже вспоминать противно! А в колледже считали типичной старой девой, синим чулком. Либби терпеть не могла стереотипы, сопротивлялась, пыталась не обращать внимания на язвительные намеки и с головой ушла в учебу. Благодаря легкому характеру она без труда сходилась с людьми. У нее много друзей — как среди мужчин, так и женщин. Но интимные отношения — совсем другое дело.

Еще раз все обдумав, Либби пришла к выводу: она еще не встречала мужчины, который бы заставил ее… ну, скажем, страдать или томиться. Томление — вот самое подходящее слово.

Наверное, на всей Земле нет мужчины, который бы вызвал в ней томление.

Сжимая в руке деревянную ложку, она повернулась за миской и снова увидела на пороге Кэла. Она сдавленно вскрикнула, и ложки полетела на пол. Кухню осветила вспышка молнии, а потом все погрузилось во мрак.

— Либби!

— Черт побери, Хорнблауэр, ты что, нарочно? — Задыхаясь, она рылась в шкафчике, ища свечу. — Ты меня до смерти напугал!

— Ты решила, что я мутант с Андромеды?

Глупая шутка заставила ее сморщить нос.

— Я же сказала, что не читаю такую дребедень. — Либби прищемила палец дверцей, выругалась и рывком распахнула другой шкафчик. — Где эти дурацкие спички?

Развернувшись, она врезалась в темноте в мускулистую грудь Кэла. Снова сверкнула молния, осветив на миг его лицо. У Либби пересохло во рту. Голова закружилась. Какой он сильный… Сильный и опасный…

— Ты вся дрожишь… — Его голос неуловимо помягчел, но руки, лежащие у нее на плечах, оставались твердыми. — В самом деле испугалась?

— Нет. Я… — Либби тряхнула головой. Она не из тех женщин, которые боятся темноты. И конечно, она не из тех, кто боится мужчин — если называть вещи своими именами. И все же она вся дрожит. И руки дрожат, которые упираются в его обнаженный торс. Страх тут совершенно ни при чем. — Я должна найти спички.

— Зачем ты выключила свет? — Кэл блаженно зажмурился и в прохладной монотонной тьме он сосредоточился на ее аромате — неуловимо женственном и чуточку греховном.

— Ничего я не выключала. В грозу тут такое часто бывает… — Он крепче сжал ее плечи, и она ахнула: — Калеб!

— Кэл. — Снова сверкнула молния, и она увидела, что глаза у него потемнели. Теперь он смотрел в окно на грозу. — Все называют меня Кэлом.

Он отпустил ее. Хотя Либби приказала себе успокоиться, она тут же дернулась, услышав громовой раскат.

— Мне нравится имя Калеб, — возразила она, надеясь, что в ее голосе не слышно страха. — Придется оставить его для особых случаев. А пока отпусти меня.

Он провел пальцем по внутренней стороне ее запястья.

— Почему?

В голове у нее помутилось. Он был так близко, что она слышала, как сильно и ровно бьется его сердце. Его пальцы неспешно гладили сгиб ее локтя — она и не знала, что там такое чувствительное место… В темноте Либби не видела Кэла, но ощущала его теплое дыхание совсем рядом со своими полураскрытыми губами.

— Я… — Все ее мышцы, все до единой обмякли. — Не надо! — Она отпрянула. — Мне нужно найти спички.

— Да, ты говорила.

Прислонившись к рабочему столу, чтобы не упасть, она снова принялась рыться в шкафчике. Руки так дрожали, что она целую минуту не могла чиркнуть спичкой о коробок. Кэл, сунув руки в карманы пижамных штанов, задумчиво наблюдал, как пляшет и попыхивает маленький язычок пламени. Не поворачиваясь к нему лицом, она зажгла две свечки.

— Я разогрела суп. Будешь?

— Можно.

Когда чем-то занимаешься, руки не дрожат.

— Наверное, тебе лучше.

Губы его скривились в невеселой улыбке; он попомнил, как несколько часов пролежал и темноте, ожидая, когда же вернется память.

— Наверное.

— Голова болит?

— Да не особенно.

Хорошо, что она успела вскипятить воду!

Либби расставила на подносе миски и чашки.

— Я собиралась посидеть у огня.

— Ладно. — Кэл взял свечки и пошел впереди. В грозу он чувствовал себя легче. Все, что он видит вокруг, кажется ненастоящим. Может, к тому времени, как дождь прекратится, он поймет, что ему делать.

— Тебя гроза разбудила?

— Да, — улыбнулся Кэл, в очередной раз солгав. Он сел в кресло у камина и вытянул ноги. Как замечательно, оказывается, побыть в таком месте, где обыкновенная гроза приносит мрак и приходится зависеть от свечей и огня. На компьютере такое не воссоздашь. — Как думаешь, свет скоро дадут?

— Через час. — Либби поднесла ложку ко рту. Теплый суп немного успокоил ее. — А может, через день. — Она рассмеялась и тряхнула головой. — Папа все твердил, что надо бы подключить генератор, но так и не подключил, руки не дошли. Когда мы были маленькими, зимой иногда приходилось по нескольку дней готовить на огне. Спали мы тогда все вместе на полу, а родители по очереди вставали и следили, чтобы огонь в камине не погас.

— Тебе здесь нравилось? — Некоторые знакомые Кэла в отпуск ездили в заповедники и жили там в палатках. Он всегда считал их немного странными. А Либби так рассказывает о бытовых неудобствах, что самому хочется попробовать.

— Да, очень нравилось. По-моему, благодаря тому, что я так провела первые пять лет жизни, я и полюбила работать на раскопках и ездить в экспедиции.

Кэл понял, что Либби немного успокоилась. И голос стал прежним. Хотя ему нравилось видеть ее взволнованной, он подумал, что чем она непринужденнее, тем больше сведений он соберет.

— Какой эпохой ты занимаешься?

— Да никакой в отдельности. Можно сказать, я занимаюсь родоплеменным строем. А конкретно вопросами влияния на изолированные сообщества современных орудий труда и достижений научно-технического прогресса. Например, я изучаю, как электричество меняет жизнь примитивных обществ в целом. Раньше я занималась вымершими цивилизациями: ацтеками, инками. — Все просто, подумала Либби. Чем больше она рассказывает о своей работе, тем меньше вспоминает о том, что произошло на кухне, и о своей неожиданной реакции. — Осенью собираюсь поехать в Перу.

— С чего у тебя все началось?

— Когда я была маленькая, мы ездили на Юкатан и любовались величественными руинами майя. Ты бывал в Мексике?

Кэл с трудом припомнил одну особенно бурную ночь в Акапулько.

— Да. Лет десять назад. — «Точнее, двести лет спустя», — подумал он, хмуро глядя в миску с супом.

— Неприятные воспоминания?

— Что? Нет, наоборот. Какой у тебя чай… — Он отпил еще глоток. — Знакомый вкус!

Улыбнувшись, Либби поджала под себя ноги.

— Папа очень обрадуется, если я ему передам твой отзыв. «Травяная радость» — его компания. А начинал он вот здесь, в этой самой хижине.

Кэл отпил еще глоток и вдруг засмеялся:

— Я думал, это выдумки, легенда.

— Нет. — Либби смотрела на него в упор. На ее губах играла полуулыбка. — Не поняла юмора.

— Трудно объяснить… — Сказать ей, что через двести лет «Травяная радость» станет одной из самых крупных и влиятельных компаний на Земле и в ее колониях? А производить будет не только чай, но и биотопливо, и бог знает что еще… Подумать только! А он, Кэл Хорнблауэр, очутился в той самой хижине, где все начиналось. Устроился в кресле и наслаждается уютом. Он поймал на себе взгляд Либби. Она внимательно смотрела на него, как будто собиралась снова пощупать ему пульс. Кэл поспешил объясниться:

— Мама часто поила меня таким чаем, когда у меня… — Он не знал, какие в двадцатом веке были детские болезни. Уж точно не марсианская лихорадка. — Когда я болел.

— «Травяная радость» — лекарство от всех болезней. Вот и память к тебе понемногу возвращается!

— Кусками, обрывками, — осторожно возразил Кэл. — Почему-то детство вспоминать легче, чем вчерашнюю ночь.

— По-моему, так всегда и бывает. Ты женат? — Либби смутилась и поспешно перепела взгляд на огонь. Что на нее вдруг нашло?

Кэл обрадовался, что она не смотрит на него, потому что у него на лице расплылась широкая улыбка.

— Нет. Будь я женат, меня бы так не влекло к тебе!

Либби ахнула от неожиданности и некоторое время молча смотрела на него. Потом вскочила и принялась собирать миски на поднос.

— Надо отнести все обратно.

— Наверное, мне лучше было промолчать?

— О чем промолчать? — Либби ответила с трудом, мешал подступивший к горлу комок.

— О том, что меня к тебе влечет. Что я тебя хочу. — Не давая ей ответить, Кэл положил руку ей на запястье. Как бешено колотится у нее пульс! Он удивился и возбудился одновременно. Хоть он и прочел все газеты от корки до корки, он так и не понял, как в двадцатом веке принято ухаживать за женщинами. Впрочем, он решил, что за двести лет вряд ли что-то так уж сильно изменилось.

— Да… Нет.

Он с улыбкой отобрал у нее поднос.

— Так да или нет?

— По-моему, сейчас не время. — Либби поспешно отошла к камину. Сразу стало жарко. — Калеб…

— Сейчас что, особый случай? — Он погладил ее пальцем по щеке, и в ее глазах заплясали огоньки, похожие на пламя у нее за спиной.

— Не надо… — Либби досадовала на себя. Неужели она способна так трепетать от простого прикосновения? А ведь он ничего не сделал, только погладил ее! И тем не менее она дрожит всем телом.

— Когда я проснулся и увидел тебя в кресле у огня, то решил, что ты мне мерещишься. — Он нежно провел пальцем по ее нижней губе. — Сейчас ты точно похожа на мираж!

Либби совсем не чувствовала себя миражом. Сейчас она была настоящей, живой — и ей было страшно.

— Мне нужно сгрести угли на ночь… а тебе пора назад, в постель.

— Мы вместе сгребем угли. А потом вместе ляжем в постель.

Либби выпрямилась, еще больше злясь на себя. Ладони у нее вспотели. Она приказала себе не мямлить и не заикаться. Нечего изображать неопытную дурочку. Она будет обращаться с ним как сильная, независимая женщина, которая точно знает, чего хочет.

— Я не буду спать с тобой. Я тебя совсем не знаю.

Кэл нахмурился. Значит, чтобы лечь в постель с мужчиной, она сначала должна его узнать… Что ж, вполне разумно и не лишено приятности.

— Идет. Сколько тебе нужно времени на то, чтобы узнать меня получше?

Либби долго молчала, рассеянно приглаживая волосы. Наконец она сказала:

— Никак не могу понять, шутишь ты или нет. Пока я знаю одно: более странного типа я и жизни не встречала.

— О, тебе предстоит еще много сюрпризов! — Кэл наблюдал, как она осторожно сгребает угли в камине. Руки у нее ловкие, подумал он, фигура спортивная, а глаза… Таких беззащитных глаз он еще не видел. — Завтра мы познакомимся получше. И тогда будем спать вместе.

Либби так резко выпрямилась, что ударилась головой о каминную полку. Выругавшись и потерев затылок, она резко развернулась.

— С чего ты взял? Лично я так не считаю! Кэл придвинул к огню сетчатый экран — он помнил, что она так делала раньше.

— Почему?

— Потому что… — Либби смутилась, не в силах придумать достойный ответ. — Я этим не занимаюсь.

Вскинув голову, она увидела в его синих глазах неподдельное изумление.

— Совсем?!

— Хорнблауэр, да тебе-то какое дело? Злость на время помогла, но, едва она взялась за поднос, руки угрожающе дрогнули. Задребезжали чашки и миски, съезжая к краю. Она перебила бы всю посуду, не подхвати Кэл вовремя поднос.

— Почему ты злишься? Я ведь всего лишь хочу заняться с тобой любовью.

— Слушай. — Либби решительно выдохнула. — С меня хватит! Я оказала тебе услугу, и мне совсем не нравится, что ты решил, будто я охотно прыгну к тебе в постель только потому, что ты… что тебе приспичило. Мне это совсем не лестно… более того, для меня твое предложение оскорбительно… ты думаешь, что я стану заниматься любовью с совершенно незнакомым мужчиной только потому, что он подвернулся мне под руку?!

Кэл склонил голову набок, искренне недоумевая.

— А когда не подворачиваются под руку, лучше?

Либби стиснула зубы.

— Слушай, Хорнблауэр! Как только мы выберемся отсюда, я отвезу тебя в ближайший бар знакомств для одиноких. А до тех пор держись от меня подальше!

С этими словами она выбежала из комнаты. Вскоре на кухне загремела посуда.

Сунув руки в карманы, Кэл поплелся на второй этаж. Женщины двадцатого века все же сильно отличаются от его современниц. Их трудно понять. Они привлекательны, это бесспорно, но совсем не такие.

Интересно, что такое «бар знакомств для одиноких»?

Глава 3

Утром он чувствовал себя почти нормально. Если, конечно, забыть о том, что на данный момент, по сути, еще не родился на свет. Положение странное и, согласно почти всем научным теориям, в высшей степени невероятное. В глубине души он лелеял слабую надежду на то, что все-таки спит и видит затянувшийся и запутанный сон.

Если ему повезло, он сейчас в больнице и переживает последствия шока и незначительного повреждения головного мозга. Если же его действительно забросило на двести лет назад в примитивный и непредсказуемый двадцатый век, то ситуация намного серьезнее.

Перед тем как очнуться на диване в доме Либби, он запомнил только одно: он летит в звездолете. Нет, не совсем точно. Он пытается вести звездолет… Что-то случилось… Что — он пока не в силах вспомнить. И все же, что бы там ни было, случилось что-то важное.

Его зовут Калеб Хорнблауэр. Он родился в 2222 году. Вот почему двойка — его счастливое число, вспомнил он, криво улыбнувшись. Ему тридцать лет, он не сочетан, старший из двоих сыновей и бывший офицер Международных космических войск. Он дослужился до капитана, а потом вышел в отставку; последние полтора года работает на себя. Совершал обычный грузовой рейс — доставлял запасы продовольствия в колонию Бригстон на Марсе, а на обратном пути отклонился от курса из-за метеорного дождя. Тогда-то все и случилось…

Приходится признать, что его отбросило назад во времени. Отшвырнуло где-то на двести пятьдесят лет назад. Он, здоровый и умный пилот, очутился во времени, когда люди считали межпланетные путешествия выдумкой писателей-фантастов, но при этом забавлялись расщеплением атомного ядра.

Хорошо, что он не погиб, приземлился в относительно малонаселенном месте, и его спасла пышноволосая красавица.

А ведь все могло закончиться гораздо хуже.

Сейчас самое главное — понять, как ему вернуться в свое время. Причем вернуться живым.

Кэл поправил подушку, поскреб щетину на подбородке. Интересно, как Либби отреагирует, если он спустится вниз и хладнокровно расскажет ей правду.

Наверное, тут же выставит за дверь в одних папашиных пижамных штанах. А может, позвонит властям, и тогда его отвезут в местный аналог клиники для отдыха и реабилитации, если здесь такие имеются. Правда, вряд ли местные клиники представляют собой роскошные курорты.

Жаль, что он в свое время так плохо изучал историю. О двадцатом столетии ему практически ничего не известно. Впрочем, не надо быть гением, чтобы догадаться, как теперешние власти обойдутся с человеком, который утверждает, что его звездолет модели F-27 рухнул в горах, когда он возвращался из грузового рейса на Марс.

Пока он не придумает, что делать, придется держать язык за зубами, с большой осторожностью выбирать слова и рассказывать о себе как можно меньше. Кроме того, придется следить за своими поступками.

Очевидно, вчера он допустил оплошность — и не одну. Он поморщился, вспомнив, как отнеслась Либби к его простому предложению провести ночь вместе. Тогда… точнее, сейчас все совершается по-другому. Жаль, что он не уделял должного внимания старым романам, которые так любит читать его мама.

В общем, пора забыть о том, что красивая женщина ему отказала. Сейчас самое главное найти звездолет и понять, что с ним случилось. Только так он сможет вернуться домой.

Кэл вспомнил, что у Либби есть компьютер. Каким бы устаревшим он ни был, можно подключить к нему свое наручное мини-устройство и рассчитать траекторию. Но сначала он должен принять душ, побриться и позавтракать замечательными настоящими яйцами… если они еще остались у Либби.

Он открыл дверь — и едва не врезался в нее.

Над чашкой кофе, которую Либби держала в руках, поднимался парок; она едва не ошпарила его. Хотя, подумалось ей, он это заслужил.

— Вот, принесла тебе кофе. По-моему, он тебе не повредит.

— Спасибо. — От Кэла не укрылись ее холодность и независимая поза. Если только он снова не ошибается, женщины не так уж сильно изменились. Во всяком случае, они демонстрируют обиду точно так же. — Хочу извиниться, — начал он, награждая ее самой своей дружелюбной улыбкой. — Вчера я… немножко съехал с орбиты.

— И это еще мягко сказано.

— Я имею в виду, что, в общем, ты была права, а я нет. — Если уж эти слова ее не проймут, значит, он совершенно не разбирается в женщинах!

— Ладно. — Либби вздохнула с облегчением; она не привыкла долго злиться на кого бы то ни было. — Замнем.

— Ты не обидишься, если я по-прежнему буду считать, что у тебя красивые глаза? — Она густо покраснела, и Кэл страшно обрадовался.

— Нет, не обижусь. — Либби улыбнулась одними уголками губ. Она смотрела на него и думала: она была права насчет кельтских корней. Если предки ее незваного гостя были не ирландцы, ей нужно менять профессию.

Он протянул ей руку:

— Мир?

— Мир. — Едва Либби подала ему ладонь, она поняла, что поступила опрометчиво. Сердце забилось так, словно ей предстояло прыгнуть с моста. Почему от всякого, даже самого невинного его прикосновения у нее так учащается сердцебиение? Она осторожно высвободила руку. Только бы он не заметил, как она на него реагирует! — Пойду приготовлю завтрак.

— А можно мне принять душ?

— Да, конечно. Я покажу тебе, где что находится. — Сразу успокоившись, она повела его в ванную. — Чистые полотенца в шкафчике. — Либби распахнула узкую решетчатую дверку. — Вот бритва, если хочешь побриться. — Она протянула ему одноразовый бритвенный станок и флакон с пеной для бритья. — Что-то не так?

Кэл разглядывал бритву и пену с таким видом, как будто ему продемонстрировали орудия пытки. Либби улыбнулась.

— Ты, наверное, привык бриться электрической бритвой, но у меня такой нет.

— Нет-нет, все нормально! — Он с трудом улыбнулся. Хорошо бы не перерезать себе глотку…

— Зубная щетка. — Делая вид, будто не замечает его замешательства, Либби протянула ему запасную щетку, еще нераспечатанную. — Электрических зубных щеток у нас тоже нет.

— Ничего, обойдусь.

— Вот и хорошо. Бери в спальне одежду, которая подойдет по размеру. Там должны быть джинсы и свитера. А я пока что-нибудь приготовлю. Завтрак через полчаса. Ты как, успеешь?

— Конечно.

Либби вышла, притворив за собой дверь. Кэл еще долго разглядывал странные туалетные принадлежности.

Поразительно! После того как он преодолел естественные страх и недоверие, все происшествие начало казаться ему забавным. Он с ухмылкой повертел в руках картонную упаковку с зубной щеткой, словно мальчишка, который нашел под елкой интересную головоломку.

Кажется, в двадцатом веке такими штуками пользовались три раза в день. Помнится, он что-то читал. У них была специальная паста с разными вкусами, которую они наносили на зубы. Отвратительно! Кэл выдавил на палец пену для бритья и в виде пробы лизнул ее языком. Какая гадость! И как они только терпели? Жаль, что в двадцатом веке еще не изобрели фторатин, который раз навсегда покончил с заболеваниями зубов и десен.

Вскрыв картонную упаковку, он пробежал пальцем по щетинкам. Интересно! Он посмотрелся в зеркало и скорчил гримасу, разглядывая свои крепкие белые зубы. Может, не стоит и пробовать?

Осторожно сложив туалетные принадлежности на край раковины, он огляделся. Похоже на то, что показывали в старых видеообразах. Ванна овальной формы, неуклюжая; из стены торчит странный душ — единственный. Надо запомнить. Может быть, он, когда вернется — если вернется! — напишет книгу.

Правда, сейчас важнее разобраться с другим. Надо понять, как обращаться с душем. Нa бортике ванны три круглых белых краника. Один помечен буквой «Г», другой — «X», а на третьем стрелочка, которая указывает вверх. Кэл насупился. «Г» и «X», скорее всего, обозначают горячую и холодную воду; он, конечно, привык к индивидуальным температурным настройкам, но ничего, как-нибудь разберется. Жаль, что нельзя заказать компьютеру каскадный душ с температурой тридцать семь градусов. Придется настраивать все вручную.

Сначала он ошпарился, потом замерз, потом снова ошпарился и, наконец, понял, как управляться с кранами. Смешав воду приятной для себя температуры, он долго стоял под струями теплой воды. Потом нашел флакон с надписью «Шампунь», повертел его в руках, почитал, что написано на этикетке, и выдавил немного на ладонь.

Шампунь пах Либби.

Неожиданно его организм отозвался самым недвусмысленным образом. Его окатило волной желания, горячей, как вода, которая грела спину. Озадаченный, он долго смотрел на лужицу шампуня на ладони. Его отношения с женщинами были всегда простыми и веселыми. Почему сейчас ему больно? Он прижал руку к животу и стал ждать, когда желание пройдет. Не проходило.

Наверное, все как-то связано с аварией, твердил себе Кэл. По возвращении домой, в свое время он пойдет в центр отдыха и сделает полную проверку. Удовольствие от душа пропало. Он наскоро вытерся полотенцем. Запах шампуня — и Либби — был повсюду.

Джинсы оказались немного велики в поясе, но они ему понравились. Натуральный хлопок так невозможно дорог, что вещи из него по карману только богачам. На рукаве черного свитера он заметил дырку и почему-то обрадовался. Кэл очень любил повседневные, удобные вещи. Вот, кстати, одна из причин, почему он ушел из МКВ, — там обожают форму и дисциплину. Очень довольный собой, он босиком побрел на вкусный запах, доносящийся из кухни.

Либби выглядела великолепно. Мешковатые брюки только подчеркивали ее стройность; тонкая ткань не скрывала достоинств ее фигуры. Рукава толстого красного свитера она закатала выше локтей. Кэл сразу вспомнил, какое чувствительное место у нее на сгибе локтя, и снова ощутил желание.

Нет, лучше об этом не думать. Он ведь себе обещал.

— Привет!

Сейчас она его ждала и поэтому встретила спокойно.

— Привет. Садись. Сначала поешь, а потом сделаем тебе перевязку. Надеюсь, ты любишь французские тосты. — Либби протянула ему тарелку, на которой горкой лежали куски хлеба, обжаренные в яйце. Их взгляды встретились; она невольно крепче сжала тарелку. На Кэле был отцовский свитер, но на его мускулистой фигуре он выглядел совершенно по-другому. — Ты не побрился.

— Забыл. — Ему стыдно было признаваться, что он побоялся пробовать. — Дождь кончился.

— Знаю. Ближе к вечеру, наверное, и солнце выглянет. — Она поставила тарелку на стол и заставила себя не дергаться, когда он склонился к ней почти вплотную и понюхал тосты.

— Ты правда сама их приготовила?

— Завтраки мне удаются лучше всего. — Либби вздохнула с облегчением, когда Кэл занял место напротив.

— Смотри, а то еще привыкну.

— К чему? К еде?

Он откусил первый кусочек и зажмурился от удовольствия.

— К такой замечательной еде.

Ел он с жадностью, и вскоре тарелка опустела.

— Интересно, что ты ешь обычно?

— В основном полуфабрикаты. — Кэл начитался вчера газет и запомнил нужное слово. Хорошо, что у них есть хотя бы зачатки цивилизации.

— Я и сама почти всегда разогреваю готовое. И только когда приезжаю сюда, на меня нападает охота готовить, рубить дрова, выращивать зелень. В общем, жить так, как мы жили, когда я была маленькая. — Как ни странно, Либби поняла, что ей приятно общество Кэла — хотя она приехала сюда в поисках одиночества. Сегодня утром он уже не казался ей таким опасным, как вчера. Свитер и джинсы ему, безусловно, очень идут. Либби почти убедила себя, что вчерашняя сцена у камина ей приснилась.

— Чем ты занимаешься, когда не попадаешь в аварии?

— Летаю. — Кэл предвидел ее вопрос и заранее обдумал ответ. Он решил, что лучше всего придерживаться правды — насколько возможно.

— Значит, ты все-таки военный.

— Уже нет. — Он взял кофе и плавно сменил тему. — Либби, ты спасла мне жизнь, и мне хочется как-то отблагодарить тебя. Что для тебя сделать?

— Для тяжелого физического труда ты еще очень слаб.

— Если я проваляюсь в постели еще хотя бы день, то сойду с ума.

Она долго смотрела ему в глаза, стараясь не отвлекаться на красиво очерченный мужественный рот. И все же трудно забыть вчерашний поцелуй…

— Цвет лица у тебя нормальный. Голова не кружится?

— Нет.

— Тогда помоги мыть посуду.

— Идет. — Кэл впервые как следует разглядел кухню. Как и ванная, она повергла его и недоумение и одновременно заворожила.

Одна стена сложена из камня — в ней небольшой очаг. На полке над очагом медная ваза с сушеными цветами и травами. Из широкого окна над мойкой открывается красивый вид на горы и сосны. Небо серое, но безоблачное и пустое — никаких пробок. Холодильник и плиту он опознал по виду; они оказались ослепительно-белыми. Пол из широких деревянных досок блестел от лака. Доски приятно холодили босые ступни.

— Ты что-то ищешь?

Едва заметно вздрогнув, он повернулся к ней:

— Что?

— Ты так смотрел в окно… словно ожидал увидеть то, чего там нет.

— Да нет, я просто… любовался видом. Либби улыбнулась и жестом показала ему на тарелку:

— Больше не хочешь?

— Нет. Как здесь просторно!

— Кухня мое любимое место. Конечно, с новой плитой гораздо удобнее. Ты не представляешь, на какой музейной рухляди мы готовили раньше!

Кэл не сумел удержаться от улыбки:

— Да, наверное, не представляю.

— Почему мне все время кажется, что ты над чем-то смеешься, только я не понимаю над чем?

— Не знаю. — Взяв тарелку, Кэл подошел к раковине и принялся открывать шкафчики.

— Если ищешь посудомоечную машину, то тебе не повезло. — Либби быстро составила посуду в мойку. — До такой степени поступаться принципами мои родители-шестидесятники ни за что не стали бы! Здесь нет ни посудомойки, ни микроволновки, ни спутниковой тарелки. — Она заткнула раковину пробкой и взяла флакон с жидкостью для мытья посуды. — Ты будешь мыть или вытирать?

— Вытирать.

Кэл как завороженный следил за ее действиями. Либби наполнила раковину горячей мыльной водой и принялась мыть посуду. Как приятно пахнет! Он с трудом удержался от того, чтобы не схватить флакон, от которого исходил аромат лимона.

Либби потерлась носом о плечо — руки у нее были в мыле.

— Что с тобой, Хорнблауэр? Ты что, никогда раньше не видел, как женщины моют посуду?

Он решил проверить ее реакцию.

— Нет. Хотя… кажется, в каком-то кино видел.

Усмехнувшись, она протянула ему тарелку.

— Прогресс постепенно избавляет нас от домашнего труда. Лет через сто, наверное, каждая домохозяйка обзаведется роботами-слугами. Роботы будут складывать тарелки и чашки в специальный отсек внутри себя и все стерилизовать.

— Не через сто, а через сто пятьдесят. Кстати, что мне нужно делать? — Кэл с озадаченным видом вертел тарелку в руках.

— Вытирать.

— Чем?

Либби насупилась и кивком указала на аккуратно сложенное полотенце:

— Вот этим.

— Ясно. — Кэл кое-как вытер тарелку и взял другую. — Я собирался взглянуть, что осталось от моего звез… самолета.

— Дорогу почти наверняка затопило. Возможно, «лендровер» и пройдет, но я считаю, на всякий случай лучше выждать еще денек.

Кэл вздохнул с плохо скрываемой досадой.

— Ты покажешь, где он находится?

— Нет. Я сама тебя отвезу.

— Ты и так много для меня сделала.

— Возможно, но ключи от своей машины я тебе не дам, а пешком, да еще по таким дорогам, ты вряд ли доберешься. — Либби вытерла руки уголком посудного полотенца.

Калеб нахмурился, пытаясь придумать какой-нибудь благовидный предлог, чтобы она с ним не ездила.

— Хорнблауэр, почему ты не хочешь, чтобы я посмотрела твой самолет? Даже если ты его угнал, я все равно не догадаюсь.

— Я его не угонял, — возразил он так запальчиво, что Либби сразу ему поверила.

— Тогда ладно, я помогу тебе найти место крушения, как только дорога станет проходимой. А пока садись, я осмотрю твою рану.

Кэл осторожно ощупал повязку.

— Вроде все в порядке.

— Тебе больно. По глазам вижу!

Он покосился на нее. В ее взгляде он прочел сочувствие, тихое, доброе сочувствие, отчего сразу захотелось зарыться лицом в ее волосы и по всем признаться.

— Я осмотрю рану, дам тебе пару таблеток аспирина и, может, сделаю перевязку. Садись, Кэл. — Либби взяла у него полотенце и подвела к стулу. — Будь умницей.

Он сел, смерив ее изумленным и слегка раздраженным взглядом.

— Ты говоришь совсем как моя мама. Она в ответ похлопала его по щеке, а потом вынула из шкафчика чистые бинты и антисептик.

— Сиди смирно! — Она сняла повязку, осмотрела рану и нахмурилась. Кэл заерзал на стуле. — Сиди смирно! — повторила она негромко. Какая уродливая рана, глубокая, с неровными, рваными краями. Вокруг нее багровый кровоподтек. — Уже лучше. Заражения, кажется, нет. Но шрам останется.

Кэл дотронулся пальцами до раны и ужаснулся:

— Шрам?!

«Значит, он все-таки тщеславен», — подумала Либби, и на душе у нее отчего-то стало теплее.

— Не волнуйся, сейчас шрамы в моде. Мне было бы спокойнее, если бы тебя зашили, но боюсь, что моей ученой степени в рукоделии недостаточно для такой важной операции.

— Твоей… чего?

— Шучу. Потерпи, сейчас немножко пощиплет.

Когда она принялась прижигать края раны, он, не удержавшись, громко выругался и, не давая ей закончить работу, схватил ее за руку.

— Пощиплет? Немножко?!

— Крепись, Хорнблауэр! Подумай о чем-нибудь другом.

Кэл стиснул зубы и сосредоточился на ее лице. Жгло так, что он зашипел. Глаза Либби светились состраданием, но руки действовали решительно. Она уверенно промыла рану, нанесла мазь и перевязала ему голову.

Через окно проникал бледный утренний свет. Кэл глядел на нее и не мог наглядеться. А она в самом деле настоящая красавица! Хотя совсем не пользуется косметикой… да и пластические операции явно не делала. С таким лицом — волевым, решительным и вместе с тем женственным — она появилась на свет. Ему снова захотелось погладить ее по щеке. Он вспомнил, что кожа у нее мягкая, как у младенца. И как она легко краснеет и бледнеет! Все чувства моментально отражаются у нее на лице.

Может быть, очень может быть, она для своего времени обычная женщина, сказал себе Кэл. Но для него она неповторима и невыносимо желанна. Вот почему ему сейчас так больно… Он приказал себе расслабиться. Вот почему он никого в жизни так не хотел, как хочет ее.

Кэл нахмурился. Либби — уроженка двадцатого века. Сейчас она настоящая, реальная. А он кто? Иллюзия, мираж. В двадцатом веке он еще не родился, и все же он никогда не чувствовал себя таким живым, как сейчас.

— Ты часто этим занимаешься? — спросил он вслух.

Огорченная тем, что невольно причинила ему боль, Либби отозвалась рассеянно:

— Чем «этим»?

— Спасаешь людей.

Уголки губ у нее дрогнули, и Кэл снова напрягся. Как хочется ощутить их прикосновение!

— Ты у меня первый.

— Вот и хорошо.

— Все, готово.

— Ты забыла поцеловать, чтобы все поскорее прошло! — Когда он был маленький, так делала мама; наверное, так делают все матери во все времена. Либби тихо засмеялась, и сердце у него словно ухнуло в пропасть.

— Вот тебе — за то, что был таким смелым. — Она наклонилась и прижалась губами к месту над повязкой.

— Все равно болит. — Он взял ее за руку, не дав отойти. — Может, еще разок?

— Пойду принесу аспирин. — Ее рука обмякла. Она могла бы отступить, когда он встал, но что-то в его глазах подсказало ей, что делать этого не стоит. — Калеб…

— Со мной ты волнуешься… — Он провел пальцем по ее ладони. — Это очень возбуждает.

— Я не пытаюсь тебя возбуждать.

— А тебе и пытаться не надо. — Кэл снова удивился. Как она взволнована! Взволнована, но не испугана. Если бы он почувствовал, что она его боится, он бы сразу остановился. Он поднес ее руку к губам и перевернул ладонью вверх. — У тебя замечательные руки, Либби. Мягкие, нежные. — В глазах у нее отражались смешанные чувства: смущение, замешательство, желание. Обрадованный последним, он притянул ее к себе.

— Остановись. — Либби испугалась, так неубедительно прозвучал ее голос. — Я же тебе сказала, я… — Он прижался губами к ее виску, и колени у нее сделались ватными. — Я не собираюсь ложиться с тобой в постель.

Что- то тихо шепча, словно утешая ее, он провел рукой вдоль ее позвоночника, прижал к себе и вдруг удивился возникшему чувству — оказывается, ему давно хочется именно этого! Ее голова оказалась у него на плече, как будто они приготовились танцевать. Жаль, что сейчас нет музыки — они бы станцевали медленный танец… Кэл улыбнулся. Ни одна его подруга не любила танцев. Правда, ему и самому не очень-то прежде хотелось танцевать.

— Расслабься, — прошептал он, гладя ее затылок. — Я не собираюсь заниматься с тобой любовью. Я всего лишь хочу тебя поцеловать.

От страха Либби словно одеревенела.

— Нет, я не…

Он охватил пальцами ее затылок. Позже, когда к Либби вернулась способность соображать, она уверяла себя: наверное, он нечаянно сдавил какой-нибудь нерв, какую-нибудь тайную точку. Ее захлестнуло невыразимое удовольствие, и голова покорно откинулась назад. С жадностью, удивившей его самого, он прильнул к ее губам.

Либби стояла, не сопротивляясь и не вырываясь. Ни страха, ни гнева она не чувствовала. Она была как провод под напряжением. Ей смутно припомнилось, как когда-то она дотронулась до оголенного провода и ее сильно ударило током.

Он целовал ее нежно, поддразнивая, щекоча, приятно возбуждая и мучая. Потом слегка, как бы играя, куснул, и его ласки сделались более настойчивыми, вызывающими. Особенно возбуждал контраст теплых, мягких губ и жесткой трехдневной щетины; он быстро потерся щекой о ее щеку и тут же лизнул ее кончиком языка.

Либби наслаждалась его неспешной игрой. Он словно пробовал ее на вкус. Вот он слегка раздвинул ее губы языком, и она задохнулась от восторга. Потом снова переменил правила игры и сжал зубами ее нижнюю губу, то покусывая, то отпуская, держа ее на грани удовольствия и боли.

Так хорошо ей в жизни еще не было. Он соблазнял ее искусно, не спеша. Ей уже не хотелось отстраниться и убежать. С его губ сорвался тихий вздох, больше похожий на стон.

Либби заметила, что уперлась рукой ему в грудь и рука ее дрожит. Ей показалось, что прочный деревянный пол качается под ногами. И вот она, наконец, оттаяла и, прильнув к нему, затрепетала в его объятиях.

Оказалось, что и он раньше не испытывал ничего подобного. Либби словно сплавлялась с ним, переливалась в него без остатка. Она оказалась свежей, как воздух, который проникал через приоткрытое окно. Едва слышно вздохнув, она обвила его шею руками и сама прильнула к нему. Ее нежные пальцы охватили его затылок. И губы перестали быть просто податливыми. Они ожили, сделались требовательными, властными, отчаянными. Она отвечала ему!

Ей не хотелось отпускать его, хотелось целовать еще и еще. Она чувствовала настоящий голод. Она дрожала всем телом, готовая впитать сотни новых ощущений — острых, захватывающих и невыразимо прекрасных. Когда он с силой стиснул ее, с ее губ сорвался приглушенный крик. Она больше не трепетала — зато его била дрожь. Что она с ним делает? Он задыхается. Он не может думать. Все чувства обострились до предела. Как он мог до такой степени потерять самообладание? Контроль над собой для пилота важнее всего. Его не может сбить с толку непредвиденный метеорный дождь. Он только хотел подарить ей несколько минут радости и сам получить удовольствие — удовлетворить простую человеческую потребность. А оказалось, что он испытывает нечто более сложное. Надо отступить, прежде чем его с головой накроет неизведанное. Он неуверенно отстранил ее от себя. Ему стало чуть-чуть легче, когда он увидел, что она дышит так же прерывисто, как он сам. Потрясенный взгляд ее широко раскрытых глаз сбивал его с толку, как будто он на полной скорости врезался в бетонную стену.

Что произошло? Смущенная, Либби поднесла руку к губам. Что он с ней сделал? Кровь глухо стучала в висках. Она шагнула назад, стремясь вновь обрести почву под ногами и найти простые ответы на свои вопросы.

— Погоди. — Сопротивляться он не мог. Наверное, потом он проклянет себя за это. Первая волна еще не отхлынула, а он снова притянул ее к себе.

Им казалось, что больше они не вынесут, настолько сильно их влекло друг к другу. Либби разрывалась между отчаянным желанием сдаться и таким же отчаянным желанием вырваться. Наконец, ей с трудом удалось освободиться.

Она чуть не упала; пришлось ухватиться за спинку стула. Она так стиснула ее, что побелели костяшки пальцев. Ей не хватало воздуха. Что он с ней сделал? Она его почти не знает, и все же позволила ему больше, чем кому бы то ни было в жизни. Ее голова привыкла задавать вопросы, но сейчас бал правило сердце, хрупкое и не наделенное разумом. Она посмотрела на Кэла в упор и воскликнула:

— Если хочешь и дальше оставаться здесь, в этом доме, больше не прикасайся ко мне!

Кэл заметил в ее глазах страх и невольно испугался сам.

— Я тоже не ожидал, что так выйдет… как и ты. Только не говори, что тебе не понравилось… я все равно не поверю. Ты возбудилась так же, как и я!

— Значит, оба будем заботиться, чтобы ничего подобного не повторилось.

Он сунул руки в карманы и стоял, покачиваясь на каблуках, даже не пытаясь понять, почему вдруг так разозлился.

— Послушай, детка, ведь ты и сама этого хотела, а не только я!

— Ты первый начал.

— Я только поцеловал тебя. А ты… — Ему стало чуть легче, когда он заметил, как она вспыхнула. — Либби, я ни к чему тебя не принуждал. Ты и сама все прекрасно понимаешь. Но если хочешь притворяться, что у тебя в жилах лед, пожалуйста, я не против.

Она побледнела и прижала руку ко рту. Глаза у нее сделались темные, огромные. Разглядев в них потрясение и боль, Кэл выругал себя за черствость.

— Извини. — Он шагнул к ней.

Она переступила с ноги на ногу, ответила невозмутимо:

— Можешь не извиняться. Главное — не мешай мне.

Он прищурился.

— Охотно.

— У меня много дел. Если хочешь, перенеси телевизор к себе в комнату. На каминной полке есть книги. Буду очень тебе признательна, если ты до вечера не будешь путаться у меня под ногами.

— Отлично! — Она упрямая, но и он тоже. Либби стояла, скрестив руки на груди, и ждала, пока он выйдет из кухни. Ужасно хотелось чем-нибудь в него швырнуть — желательно бьющимся. Он не имеет права говорить ей такое после того, что заставил пережить!

У нее в жилах лед? Нет, ничего подобного. Наоборот, она слишком бурно на все реагирует и слишком многого хочет. Наверное, именно поэтому ее отношения с мужчинами до сих пор не доходили до постели… Она преданная дочь, любящая сестра, верный друг. Но она никого не любит. Она никогда не испытывала страстного желания физической близости. Хотя временами казалось, что именно этого ей недостает.

С помощью единственного поцелуя Кэл заставил ее желать того, от чего она инстинктивно отстранялась — по крайней мере, она так себя убедила. У нее есть работа, есть честолюбивые замыслы, и она уверена, что так или иначе оставит след в истории. У нее есть родные, друзья, коллеги. Черт побери, до сих пор она была счастлива! Ей вовсе не нужен какой-то чокнутый летчик, который летает по ночам в грозу. Он, можно сказать, рухнул прямо ей на голову, словно с луны свалился, и все сразу запуталось. И все же… никогда еще она не чувствовала себя такой живой. Либби задумчиво провела кончиком языка по верхней губе. Она даже не знала, какие бездны страсти в ней кроются, пока он ее не поцеловал.

Глупо, нелепо, смешно! Досадуя на себя, она вскочила и налила себе еще кофе. Он просто напомнил ей о том, о чем она не желала думать. Она молодая, нормальная, здоровая женщина. Женщина, которая только что вернулась с далекого острова в Тихом океане, где провела несколько месяцев. Ей нужно дописать диссертацию и вернуться в Портленд. Чаще бывать в обществе, смотреть новые фильмы, ходить в гости. Но самое главное, ей нужно поскорее доставить Калеба Хорнблауэра на место — туда, откуда он, черт его побери, явился!

Взяв чашку, она зашагала вверх по лестнице. Проходя мимо его комнаты, не удержалась и прислушалась. Он включил телевизор на полную громкость — судя по звукам, там шло какое-то ток-шоу. Либби повернула к себе, подумав: а его легко отвлечь.

Глава 4

Кэл восполнял пробелы в своем образовании. Несколько часов подряд он смотрел все дневные передачи, каждые десять — пятнадцать минут переключая каналы, переходя от телеигры к мыльной опере, от ток-шоу к рекламе.

Особый интерес у него вызвали рекламные ролики — яркие, броские, выразительные. Больше всего понравились музыкальные клипы с бодрыми мелодиями и заразительным весельем. Другие ролики вызвали удивление.

Что за люди, что за время! Похоже, в двадцатом веке замученные женщины только и делают, что борются с грязными пятнами и лишним весом. Кэл не мог себе представить, чтобы его мать — как, впрочем, и любая другая нормальная женщина — волновалась из-за того, какой стиральный порошок лучше отстирывает белье. И все же реклама оказалась приятным развлечением.

Смешно было смотреть, как красивые мужчины и женщины разрешали все проблемы, выпив газировку или кофе. Похоже, в двадцатом веке все вынуждены заниматься неприятной работой, поэтому в конце дня многие заходят в бар с друзьями и пьют пиво. А уж костюмы…

Кэл посмотрел кусок сериала: девица объявляет приятелю о своей беременности — и заскучал. Переключился на другой канал и стал свидетелем того, как какой-то толстяк в клетчатой куртке выиграл неделю отдыха на Гавайях. Судя по бурной радости счастливчика, в двадцатом веке поездка на Гавайи считалась чем-то из ряда вон выдающимся.

Посмотрев «Вести в полдень», он удивился, как человечеству удалось пережить двадцатый век. Очевидно, что самое распространенное развлечение в двадцатом веке — это убийства. Да, и еще переговоры о разоружении. «Судя по всему, политики не слишком изменились», — подумал он, сидя по-турецки и жуя прихваченное с кухни печенье. По-прежнему многословны, по-прежнему ходят вокруг да около и по-прежнему много улыбаются. И все же… Неужели они могут всерьез договариваться о том, сколько ядерных ракет произведет каждое государство? Интересно, какое их количество считается необходимым?

Мыльные оперы его развлекли. Хотя картинка то и дело дергалась, а звук временами плыл, ему нравилось смотреть, как люди ссорятся, мирятся, страдают, женятся, разводятся и изменяют друг другу. Очевидно, личные взаимоотношения в двадцатом веке стоят на одном из первых мест по значимости.

Пышнотелая блондинка со слезами на глазах бросилась в объятия полуобнаженного красавца, и они слились в долгом, страстном поцелуе, сопровождаемом тихой музыкой. Значит, поцелуи в двадцатом веке — вполне распространенное явление. Почему же Либби так разволновалась?

Не в силах усидеть на месте, Кэл встал и подошел к окну. Ведь и сам он отреагировал па поцелуй совершенно неожиданным для себя образом. А теперь злится. Он стал каким-то уязвимым. Раньше с ним ничего подобного не случалось. У него было много женщин, но ни с одной он не испытывал того, что испытал сегодня с Либби.

Ему захотелось узнать о Либерти Стоун все, что только можно. О чем она думает, что чувствует, к чему стремится, чего терпеть не может. Он хотел задать ей миллион вопросов, и при этом знал, что, едва дотронется до нее, глаза у нее потемнеют и сделаются бездонными. Без малейших усилий он представлял, какая у нее нежная, шелковистая кожа…

Надо забыть о ней. Он не имеет права отвлекаться! Перед ним стоит одна задача: вернуться домой.

Время, проведенное с Либби, — всего лишь приключение. Как ни мало ему известно о женщинах двадцатого века, Либерти Стоун явно не из тех, кого можно легко бросить. Достаточно взглянуть ей в глаза, пылающие страстью и силой.

Кэл привык думать, что не скоро остепенится и обзаведется семьей. Правда, его родители начали встречаться и поженились довольно рано — в тридцать лет. У него пока нет никакого желания обзаводиться постоянной спутницей жизни. А когда он все же женится, напомнил себе Кэл, то женится в своем времени. А о Либби будет вспоминать только как о приятной передышке в трудной и щекотливой ситуации.

Ему нужно лететь. Он прижался ладонями к холодному стеклу, как будто здесь была тюрьма, из которой без труда можно убежать. Должно быть, о таком приключении мечтают многие мужчины, но приключения рано или поздно заканчиваются, так что он предпочитает вернуться в собственный мир — и в свое время.

Правда, он кое-чему научился, читая газеты и смотря телевизор. В двадцатом веке мир был очень далек от мира, многие утром не знали, что будут есть на ужин — и будут ли ужинать вообще. В двадцатом веке во всех странах накопилось множество оружия, которым пользовались очень беззаботно. Зато дюжина свежих яиц стоила примерно доллар — тогда в США ходила такая валюта, — и все поголовно сидели на диете.

Очень любопытно. Правда, вряд ли эти сведения ему хоть в чем-то помогут. Ему нужно сосредоточиться на том, что случилось с ним и его звездолетом.

Но мысли все время поворачивали к Либби. Он вспоминал, что почувствовал, прижав се к себе. Он улыбнулся, вспомнив, как она загорелась, как растаяли ее губы, когда он к ним прикоснулся.

Когда она обвила его руками, он испытал совершенно новые ощущения. Раньше с ним никогда такого не случалось. Он привык легко одерживать победы. Он любил женщин; любил находиться в их обществе, любил получать и доставлять удовольствие. Поскольку он считал, что дает столько же, сколько и берет, почти все любовницы оставались его друзьями. Но ни с одной из них он не испытывал того, что дал единственный поцелуй Либби.

Его бросило в головокружительную воронку. Либби вышибла у него почву из-под ног. Он словно столкнулся с дотоле неизведанной силой.

Вот и сейчас колени вдруг подкосились. Чтобы не упасть, пришлось опереться рукой о стену. Головокружение прошло, осталась только тупая боль в затылке. И вдруг он вспомнил: огни. Мерцающие, переливающиеся огни на пульте управления. Навигационная система вышла из строя. Защита не сработала. Он включил сигнал бедствия.

Перед ним разверзлась пустота… При одном воспоминании о пережитом на лбу выступил холодный пот. Черная дыра, широкая, темная, жаждущая. На картах ее не было. Он бы ни за что не подлетел к ней так близко, если бы она была нанесена на карту. И все же черная дыра оказалась у него на пути, и звездолет затянуло в нее!

Но затянуло не совсем. Иначе он сейчас не был бы жив и не находился бы на Земле. Видимо, он задел лишь край черной дыры, а потом его, как из рогатки, выкинуло сквозь пространство и время. Неужели он пролетел сквозь время? Не может быть. Путешествия во времени — только теория, причем такая, над которой принято смеяться.

А он преодолел время… И выжил!

Потрясенный, Кэл присел на край кровати. Он пережил то, что еще не переживал ни один человек в истории. Подняв руки, он повернул их ладонями к себе и внимательно осмотрел. Он цел и относительно невредим. Просто заблудился во времени. Вновь нахлынул страх, и он стиснул кулаки. Нет, он не заблудился — с этим он ни за что не согласится. Раз его отшвырнуло на два с лишним века назад, значит, можно каким-то образом попасть и обратно. Домой.

Голова у него работает как надо, он многое знает и умеет. Кэл бросил взгляд на наручный микрокомпьютер. Какие-то первичные расчеты можно произвести и на нем. Разумеется, у микроустройства не те возможности, но, раз пока нельзя вернуться на звездолет… Если, конечно, от звездолета что-то осталось.

Кэл приказал себе не думать о том, что будет делать, если окажется, что звездолет полностью разрушен. Он зашагал по комнате. Надо попробовать соединить свое микроустройство с древним компьютером Либби. Вдруг получится?

Он слышал внизу ее шаги. Кажется, Либби сейчас на кухне — теперь едва ли дождешься от нее вкусного обеда. Кэл живо вспомнил, как она сидела за столом напротив. Жаль, что они так и не смогли договориться… Нет, сожаление о том, что могло бы случиться, но не случилось, — роскошь, которой он сейчас не может себе позволить. Но, если бы от него хоть что-то зависело, он бы предпочел не причинять ей боли.

Надо будет еще раз извиниться. Ну а если все получится с ее компьютером, он уберется из ее жизни быстро и безболезненно — насколько это возможно.

Он бесшумно прокрался к Либби в комнату. Хорошо бы она пробыла на кухне подольше. Тогда он успеет сделать предварительные расчеты. Придется довольствоваться малым, пока он не отыщет звездолет и не воспользуется бортовым компьютером.

Хотя его толкало нетерпение, он вошел в комнату не сразу, сначала прислушался к звукам, идущим снизу. Да, Либби точно на кухне и, судя по грохоту, по-прежнему злится.

Компьютер с неуклюжим ящиком-монитором и странной клавиатурой стоял на письменном столе, окруженный книгами и документами. Кэл уселся в кресло и улыбнулся:

— Включайся!

Экран остался черным и пустым.

— Компьютер, включайся! — Кэл в досаде придвинул к себе клавиатуру. Пальцы забегали по клавишам. Набрав нужную команду, он стал ждать. Никакой реакции.

Откинувшись на спинку кресла, он побарабанил пальцами по столешнице и задумался. Либби зачем-то выключила свою машину. Что ж, это легко поправимо. Порывшись на столе, он нашел нож для разрезания бумаги. Потом перевернул клавиатуру, собираясь разобрать ее. И тут заметил кнопку включения.

Идиот, сказал он себе. Здесь у них для всего выключатели! Вне себя от нетерпения, он нажал кнопку и принялся осматривать системный блок. Когда компьютер зажужжал, он испустил приглушенный ликующий крик.

— Ну вот, так-то лучше. Компьютер… — Он встряхнул головой и начал печатать: «Компьютер, рассчитай сверхсветовую скорость при…»

Он снова остановился, выругался и снял с системного блока пластмассовую крышку, собираясь добраться до платы памяти. От нетерпения он стал небрежным. И, что еще хуже, поглупел. Невозможно добиться ничего от машины, которая не подключена. Работа оказалась кропотливой, но он заставлял себя не торопиться. Разумеется, цепь получилась лишь временной, зато микроустройство, наконец, соединилось с компьютером Либби.

Он сделал глубокий вздох и скрестил пальцы на обеих руках.

— Здравствуй, компьютер!

- Здравствуй, Кэл, — пропищал металлический голос из наручного устройства, а на мониторе появились слова.

— Ох, как же я рад тебя слышать!

- Ответ утвердительный.

— Компьютер, сообщи все известные данные, связанные с теорией путешествий во времени.

- Недоказанная теория, выдвинутая доктором Линуордом Бауэрсом в 2110 году. Бауэрс предположил, что…

- Нет. — Кэл дернул себя за волосы. — У меня нет времени для всего этого. Вычисли и рассчитай, какова вероятность выживания при встрече с черной дырой и путешествия назад во времени.

- Ввожу данные… Данных недостаточно.

— Черт побери, да ведь это случилось. Рассчитай необходимое ускорение и траекторию. Погоди! — Он услышал, как Либби поднимается по лестнице. Перед тем как она вошла, он едва успел выключить микроустройство.

— Что ты делаешь?

Напустив на себя невинный вид, Кэл улыбнулся и повернулся в крутящемся кресле.

— Жду тебя.

— Если ты читал мои записи…

— Не мог удержаться. Изумительно!

— Да уж. — Она окинула стол мрачным взглядом. Как будто все в порядке. — Мне показалось, ты с кем-то разговаривал?

— Здесь никого нет, кроме тебя и меня. — Кэл снова широко улыбнулся. Если удастся отвлечь ее на несколько минут, он отсоединит свое устройство и дождется более удобного случая. — Наверное, разговаривал сам с собой. Либби… — Он шагнул к ней, но она ткнула в него подносом.

— Я сделала тебе бутерброд.

Он взял поднос и поставил его на кровать. От ее простодушия и доброты он почувствовал себя виноватым.

— Ты очень хорошая.

— Не собираюсь морить тебя голодом только потому, что ты меня бесишь.

— Я не хотел тебя бесить. — Кэл быстро отступил, пропуская ее к компьютеру. — Мы оба столкнулись с непреодолимой силой… Мне очень жаль, что тебе не понравилось.

Либби метнула на него быстрый, смущенный взгляд.

— Об этом лучше забыть.

— Нет! — Томясь от желания дотронуться до нее, он накрыл ее руку своей. — Что бы со мной потом ни случилось, этого я не забуду. Ты что-то всколыхнула во мне, Либби. До тебя я ничего подобного не испытывал.

Она прекрасно поняла, что он имеет в виду. И испугалась.

— Мне пора приниматься за работу.

— Интересно, почему все женщины так боятся откровенности?

— Я еще не разобралась в себе, — выпалила Либби. — И не знаю, что с этим делать. Я не слишком уверенно чувствую себя с мужчинами. Наверное, страсть не моя стихия.

Услышав его смех, она развернулась к нему, смущенная и сердитая.

— Ничего смешнее я в жизни не слышал! Да в тебе море страсти!

В ней что-то надломилось; она почувствовала себя в тисках.

— Да, во мне много страсти, — сказала она. — К работе. К родным. Но не в том смысле, о котором ты думаешь.

Кэл поразмыслил над ее словами и пришел к выводу, что она на самом деле так считает. Убедила себя в том, что не создана для любви. Не верит в свои силы? В последние два дня он тоже понял, что такое сомневаться в себе. Если он не сумеет отблагодарить ее никаким другим способом, то хотя бы покажет ей, что за женщина спрятана внутри нее.

— Ты не хочешь прогуляться?

Либби удивленно заморгала глазами.

— Что?

— Прогуляться.

— Зачем?

Кэл изо всех сил старался не улыбаться. Наверное, она из тех, кто во всем ищет рациональный смысл.

— Сегодня хороший день, и мне хотелось бы осмотреть место, в которое я попал. А ты мне все покажешь.

Она пожала плечами. Почему бы и нет? Разве она сама не обещала себе, что будет не только работать, но и отдыхать? Кэл прав. День сегодня чудесный, а работа… работа подождет!

— Обуйся! — напомнила она.

В воздухе пахло чем-то прохладным и немного влажным. Хвоей, догадался Кэл, оправившись от замешательства. Хвоей, как на Рождество. Но аромат издают настоящие деревья, а не ароматический диск и не имитатор. Вокруг хижины множество деревьев, и между ними шуршит легкий ветерок — как будто морские волны тихо набегают на берег. Небо ясное, голубое; только на самом горизонте скопились серые тучи. Поют птицы.

Если не считать хижины у них за спиной и полуразрушенного сарая, больше здесь нет никаких конструкций, созданных человеком, — только горы, небо и лес.

— Невероятно!

— Да, я знаю. — Либби улыбнулась. Почему ей так хорошо оттого, что ему здесь нравится и он все понимает? — Всякий раз, когда я сюда приезжаю, мне очень хочется остаться здесь навсегда.

Кэл старался приноровиться к ее шагам, чтобы идти с ней рядом. Они дошли до опушки, пронизанной солнечным светом. Как хорошо, что они с Либби здесь одни! Ему показалось, что только так и должно быть.

— Почему же не остаешься?

— Главным образом из-за работы. Университетское начальство платит мне не за прогулки по лесу.

— А за что?

— За научную работу, исследования.

— Как ты живешь, когда не занимаешься научной работой?

— Как? — Либби склонила голову. — Тихо, скромно. У меня есть квартира в Портленде. Я занимаюсь, преподаю, читаю.

Тропинка пошла в гору.

— А развлекаешься как?

— Смотрю кино. — Она пожала плечами. — Слушаю музыку.

— А телевизор?

— Да, — усмехнулась она. — Иногда даже чаще, чем хочется. А ты? Чем ты любишь заниматься?

— Я летаю. — Кэл снова улыбнулся, и у Либби потеплело на душе. Улыбка у него совершенно неотразимая. Она не заметила, что он взял ее за руку. — С этим ничто не сравнится, во всяком случае для меня. Мне бы хотелось как-нибудь пригласить тебя со мной в полет.

Она покосилась на повязку у него на лбу.

— Спасибо, я воздержусь.

— Я хороший пилот.

Удивленная, она нагнулась, чтобы сорвать цветок.

— Наверное.

— Не наверное, а точно! — Быстрым движением он вынул у нее из руки цветок и воткнул ей в волосы. — Просто приборы вышли из строя, иначе я бы здесь не оказался.

Озадаченная, Либби долго смотрела на него. Наконец, она отвернулась и снова зашагала вперед.

— Куда ты направлялся? — Ей все время приходилось останавливаться и ждать Кэла. Тот то и дело нагибался, чтобы сорвать цветок.

— В Лос-Анджелес.

— Путь неблизкий.

Сначала он решил, что она шутит, потом сообразил, что в двадцатом веке, должно быть, так и было.

— Д-да, — наконец вымолвил он. — Дольше, чем мне казалось.

Либби нерешительно тронула цветок в полосах.

— За тобой кто-нибудь приедет?

— Пока нет. — Кэл поднял лицо навстречу солнцу и закрыл глаза. — Если завтра мы найдем мой… самолет, я оценю ущерб и разберусь, что делать.

— Через день-два мы сможем добраться до ближайшего городка. — Либби хотелось сгладить неловкость. — Ты сходишь к врачу, позвонишь, кому надо.

— Позвоню?

Увидев его озадаченный взгляд, она снова обеспокоилась. Может, травма сильнее, чем ей кажется?

— Ну да. Позвонишь родным, друзьям, начальству.

— Верно. — Он снова взял ее за руку и принялся с рассеянным видом нюхать сорванные цветы. — Ты знаешь координаты того места, где ты меня нашла?

— Координаты? — Смеясь, Либби села на берегу узкого бурного ручья. — Нет… Могу только пальцем показать: ты упал где-то вон там. — Она махнула рукой в юго-восточном направлении. — По прямой километров пятнадцать, а по дороге вдвое дольше.

Кэл опустился на землю рядом с ней. От нее исходил свежий аромат, как от цветов, только более волнующий.

— А я думал, ты ученый.

— Ну и что? Я не умею определять широту, долготу и все такое. Вот спроси меня про новогвинейских «охотников за головами», и тут я не ударю в грязь лицом.

— Пятнадцать километров… — Прищурившись, Кэл осматривал опушку леса. Вдали лес редел, и над деревьями поднималась округлая вершина горы. — Неужели между твоей хижиной и местом катастрофы ничего нет? Ни города, ни поселка?

— Нет. Здешние края до сих пор остаются малонаселенными. Правда, время от времени сюда забредают туристы.

Значит, маловероятно, чтобы кто-то обнаружил его звездолет. Одной заботой меньше. Сейчас главное — найти звездолет без Либби. Наверное, легче всего будет уйти с рассветом, уехать в ее средстве передвижения.

Уехать можно только завтра… В нем все забурлило от нетерпения. Только сейчас он понял, насколько драгоценно время. Время драгоценно и… непредсказуемо, и он не имеет права его терять.

— Мне здесь нравится, — сказал он совершенно искренне. Ему действительно нравилось сидеть на прохладной траве и слушать журчание ручейка. Интересно, что будет на этом месте через двести лет? Что он здесь найдет, если вернется в свой мир?

Гора наверняка останется; окружающий лес тоже. И ручеек будет по-прежнему бежать по тем же камням. Но Либби уже не будет… Ему стало больно.

— Когда я вернусь домой, — медленно проговорил он, — я буду вспоминать о тебе.

Будет ли он вспоминать? Либби смотрела в воду. На ее поверхности плясали солнечные блики. Почему ей так не хочется думать о том, что он скоро уедет?

— А может, ты еще когда-нибудь вернешься в наши края?

— Когда-нибудь вернусь. — Он рассеянно играл с ее рукой, перебирая пальцы. Если он вернется сюда через двести пятьдесят лет, она превратится в призрак, в мираж, воспоминание о несбыточном. — Ты будешь по мне скучать?

— Не знаю. — Руку Либби не выдернула, потому что поняла, что скучать будет, и гораздо больше, чем он того заслуживает.

— А по-моему, будешь… — Кэл забыл в эти мгновения и свой звездолет, и свои вопросы, и свое будущее. Все заслонила собой Либби. Он начал вплетать ей в волосы сорванные цветы. — Звезды, луны и галактики называют именами древних богинь, — прошептал он. — Потому что они считаются сильными, красивыми и таинственными. Мужчина, простой смертный, никогда не мог по-настоящему завоевать их.

— Почти у всех народов есть своя мифология. — Либби откашлялась и принялась разглаживать складки на своих мешковатых брюках. — В Античности астрономы…

Не дослушав, Кэл развернул ее лицом к себе.

— Я сейчас не о древних мифах. Хотя с цветами в волосах ты в самом деле похожа на богиню. — Он легко тронул лепесток, коснувшись ее щеки, и продекламировал: — «Меж дев волшебными красами пленяя взор, ты дух тревожишь мой, и, слаще музыки над синими волнами, мне мил, прелестен голос твой».[1]

Либби встрепенулась. Оказывается, он еще опаснее, чем ей казалось. Мужчина, который умеет так улыбаться и при этом читает стихи Байрона, по-настоящему опасен. Да еще с глазами цвета предзакатного неба — темно-голубыми, почти синими. Она никогда не думала, что способна забыться от одного взгляда…

— Пора возвращаться. У меня еще много дел, — строго сказала она.

— Ты слишком много работаешь.

Либби, насупившись, отвернулась, и Кэл удивленно спросил:

— Что я опять сказал не так? Нажал не на ту кнопку?

Злясь больше на себя, чем на него, она пожала плечами:

— Я злюсь потому, что все мне так говорят. Иногда я даже сама себя спрашиваю, почему я столько работаю.

— Но ведь это не преступление, верно?

Либби невольно рассмеялась — до того покаянно он на нее смотрел.

— Нет, во всяком случае — пока.

— Разве преступление — взять на день выходной?

— Нет, но…

— Нет — и хватит. Скажи себе: настало время «Миллера». — Натолкнувшись на ее ошарашенный взгляд, Кэл развел руками: — Как в рекламе…

— Да, понимаю… — Она внимательно разглядывала свою руку, лежащую на коленях. То цитирует Байрона, то повторяет глупую рекламу пива. — Хорнблауэр, время от времени я сомневаюсь в том, что ты настоящий.

— Настоящий, можешь не сомневаться. — Кэл потянулся и посмотрел на небо. Под ним прохладная и мягкая трава; ветерок лениво шелестит в кронах деревьев. — Что ты видишь там, наверху?

Либби запрокинула голову.

— Небо. Голубое небо, и на нем, слава богу, всего несколько тучек, да и те уйдут к вечеру.

— Тебе никогда не было интересно, что там, дальше?

— Где — дальше?

— За этой синевой. — Полузакрыв глаза, Кэл вспомнил бесконечные россыпи звезд, черноту космоса, безупречную симметрию, спутники, которые вращаются по орбитам планет. — Ты никогда не представляла, сколько там, вдали, других миров?

— Нет. — Она видела лишь голубой небесный свод, и на его фоне горы. — Наверное, потому, что я больше думаю о мирах, которые существовали раньше. В силу своей работы я смотрю вниз, на землю, а не на небо.

— Если хочешь, чтобы мир и красота сохранились, почаще смотри на звезды. — Кэл одернул себя. Глупо тосковать по тому, что так легко потерять. Как странно, что он так много думает о будущем, а Либби — о прошлом, хотя у них есть настоящее здесь и сейчас. — Какие ты любишь фильмы и какую музыку? — сухо спросил он.

Либби покачала головой. Как у него скачут мысли!

— Раньше ты говорила, что для развлечения смотришь кино и слушаешь музыку. Вот я и спрашиваю, что тебе нравится?

— Мне много чего нравится. А фильмы… И хорошие, и плохие. Вернее, я во всем могу найти что-то хорошее.

— Какой у тебя любимый фильм?

— Трудно назвать сразу… — Но он так настойчиво смотрел на нее, так серьезно, что Либби наугад выбрала один из списка своих самых любимых: — «Касабланка».

Ему понравилось звучание слова, то, как она его произнесла.

— О чем он?

— Перестань, Хорнблауэр! Уж «Касабланку»-то видели все, а кто не видел, все равно знает, о чем там речь!

— Я его не смотрел и ничего не знаю. — Он быстро, невинно улыбнулся; таким улыбкам, как знают все женщины, доверять нельзя. — Наверное, занят был, когда он вышел.

Либби снова рассмеялась, тряхнула головой, и в ее глазах заплясали веселые огоньки.

— Ну да, конечно! Мы с тобой оба, наверное, были ужасно заняты в сороковых годах.

Кэл сделал вид, что пропустил колкость мимо ушей.

— Так в чем там дело? — Сюжет Кэла не волновал. Ему просто хотелось послушать ее голос и понаблюдать за ней.

Пожав плечами, она начала рассказывать. Сидеть у воды и мечтать так приятно… Кэл слушал ее взволнованный рассказ об утраченной любви, героизме и самопожертвовании. Но еще больше ему нравилось, как она жестикулирует, как голос от волнения то замирает, то повышается. И как все переживания тут же отражаются на ее лице; когда Либби поведала ему о встрече бывших влюбленных, которых вновь разлучила судьба, взгляд ее потемнел.

— Конец несчастливый, — заметил Кэл.

— Да, но мне всегда казалось, что Рик еще встретит ее… через много лет, после войны.

— Почему?

Либби легла на спину, закинув руки за голову.

— Потому что они созданы друг для друга. Когда так бывает, люди находят друг друга, что бы ни случилось. — Она повернула к нему улыбающееся лицо и тут же посерьезнела, когда заметила, как он на нее смотрит. Ей показалось, что они одни во всем мире. Не просто одни в горах — а совершенно, полностью одни во всем мире, как Адам и Ева.

Сердце пронзила острая тоска. Впервые в жизни она затосковала — телом, душой и сердцем.

— Не надо, — тихо попросил Кэл, когда она привстала, и едва заметно дотронулся рукой до ее плеча. Она застыла. — Жаль, что ты меня боишься.

— Я тебя не боюсь, — задыхаясь, словно на бегу, проговорила Либби.

— Чего же ты тогда боишься?

— Ничего. — «Какой у него бывает нежный голос, — подумала она. — Такой нежный и ласковый, что даже страшно…»

— Ты как натянутая струна. — Своими длинными гибкими пальцами он начал массировать ей мышцы шеи. Он перевернулся, и его губы оказались у ее виска, прохладные, как летний ветерок. — Признайся, чего ты боишься?

— Вот этого. — Она оттолкнула его руки. Не знаю, как бороться с тем, что я сейчас чувствую.

— А зачем бороться? — Он положил руку ей на талию, изумленный силой своего желания.

— Все так быстро происходит… — Она больше не отталкивала его. Ее сопротивление таяло в потоке горячего, острого желания.

— Быстро?! — Смех вышел натужным; он зарылся лицом в ее волосы. — Да мы знакомы почти триста лет!

— Калеб, прошу тебя. — В голосе Либби послышались тревожные, молящие нотки. Голос ее беспомощно затих. Почувствовав ее трепет, Кэл понял, что победил. Но в ее глазах он заметил смущение и понял: если он сейчас воспользуется плодами своей победы, она его, наверное, не простит.

Безумное желание, которое он испытывал, натолкнулось на что-то новое, непонятное. Он отвернулся от нее и встал. Повернувшись к ней спиной, принялся смотреть, как пляшут на поверхности воды солнечные зайчики.

— Ты всех мужчин доводишь до безумия?

Либби плотно прижала колени к груди.

— Нет… Конечно нет.

— Значит, мне крупно повезло. — Он поднял глаза к небу. Ему хотелось снова оказаться там и пронзать пространство. Одному. На свободе.

Рядом зашелестела трава. Она встала. Интересно, сумеет ли он когда-нибудь по-настоящему освободиться от нее.

— Я хочу тебя, Либби.

Либби промолчала. Она вдруг лишилась дара речи. Еще ни один мужчина не говорил ей этих простых слов. И даже если бы она уже слышала их от тысяч других мужчин, сейчас они прозвучали бы по-новому. Никто не сумел бы произнести их вот так…

Доведенный до края пропасти ее молчанием, Кэл круто развернулся к ней. Теперь перед Либби был не прежний дружелюбный симпатяга, а разгоряченный, отчаянный и очень опасный мужчина.

— Черт возьми, Либби, ты думаешь, я каменный? По-твоему, мне легко притворяться рядом с тобой? Неужели у вас такие законы, которые запрещают говорить и чувствовать, что хочешь? Тогда вот что: к черту их! Я хочу тебя, и, если пробуду рядом с тобой подольше, я тебя получу!

— Получишь меня? — От внезапно охватившей ее истомы Либби не могла даже злиться. Но его слова мигом отрезвили ее, и она вся сжалась, словно пружина. — Как новую игрушку? Как машину с витрины? Кэл, ты можешь хотеть все, что заблагорассудится, но, когда такие желания касаются меня, я тоже имею право голоса!

Она вся пылала, в глазах плясала ярость, в волосах цветы. Вот такой он и запомнит ее — навсегда. Он понимал, что воспоминание будет горьковато-сладким.

— Ты имеешь все права на свете! — воскликнул он и, схватив за обе руки, притянул ее к себе. — И все же я кое-что получу от тебя, прежде чем уйду.

На сей раз она сопротивлялась. Гордость и гнев заставляли ее вырываться. Подавив сопротивление, он прижал ее к себе и, заглушая бурные возражения, впился в ее губы страстным поцелуем.

Он целовал ее совсем не так, как в первый раз. Тогда он ее соблазнял, убеждал, искушал. Сейчас он ею обладал — и не так, словно имел на нее какое-то право. Он просто брал, что хотел, не обращая внимания на ее приглушенные вскрики, на попытки освободиться. По спине у нее пробежал холодок, тут же сменившийся жаром чистого, беспримесного желания.

Либби не любила, когда ее к чему-то принуждают. Она привыкла все решать сама. Как твердил ей разум — и разум, конечно, прав. Но тело, не слушаясь разума, рвалось на свободу. Она наслаждалась своей силой, напряжением, даже злостью. На его натиск она отвечала своим натиском, на его силу — своей силой.

Когда она вдруг ожила в его руках, Кэл забыл, кто он, где и почему. Едва он ощутил ее страсть и мощь, исчез окружающий мир и время, в котором этот мир существовал. Все стало таким же новым, волнующим и пугающим, как и для нее. Он ни о чем не думал. Не мог ни о чем думать. Она была такой же неотразимой и неодолимой, как земное притяжение, которое удерживало их на земле, в то время как сердца готовы были выскочить из груди.

Он осыпал ее поцелуями.

Вокруг все кружилось. Застонав, она обхватила его руками, словно боялась упасть. Мир вокруг вертелся все стремительнее, неудержимее… Либби перестала что-либо понимать. Ей стало трудно дышать. Наконец она задохнулась и обмякла. Потом услышала журчание ручейка, шепот ветра в соснах.

Сверху пекло солнце. Либби казалось, что она поднимается вверх на вращающемся облаке.

В этот миг она со всей очевидностью поняла, что влюблена.

Она тихо охнула, признавая свое поражение. И сдалась. Уступила Кэлу. И себе.

Он прошептал ее имя. Острая боль пронзила его — желание достигло новых, небывалых высот. Рука, которой он гладил ее по голове, инстинктивно сжалась в кулак. Он почувствовал, как сминаются цветочные лепестки, почувствовал их сладкий аромат.

Потрясенный, он отпрянул. На его ладони лежал цветок — хрупкий и изуродованный. Он не отрывал взгляда от губ Либби, еще теплых, припухших от его поцелуев. Его била дрожь. Изнутри поднималась волна отвращения к себе. Никогда, никогда еще он не брал женщину силой! Сама мысль об этом была ему противна; насилие казалось ему самым постыдным грехом. То, что произошло, непростительно — и хуже всего, что она значит для него гораздо больше, чем любая другая женщина.

— Я сделал тебе больно? — с трудом выговорил он.

Либби покачала головой — слишком уж быстро все произошло. Больно? Не то слово. Она опустошена. Одним поцелуем он опустошил ее, показал, что ее волю можно смять, как цветок, и забрать ее сердце.

Кэл отвернулся, стараясь успокоиться. Сейчас лучше не извиняться. Через некоторое время он сможет рассуждать здраво. Но он не станет извиняться за то, что хочет ее, за то, что уступил своему желанию… По крайней мере, у него останется воспоминание…

— Не могу за себя поручиться, но постараюсь, чтобы этого больше не повторилось. Иди в дом.

«И это все?» — подумала Либби. После того как Кэл обнажил все ее чувства, он спокойно приказывает ей возвращаться домой? Она открыла было рот, чтобы возразить, но одернула себя.

Конечно, он прав. То, что сейчас случилось, больше не должно повториться. Они чужие люди, хотя сердце противится, подсказывает, что все наоборот. Не говоря ни слова, она повернулась и ушла, оставив его одного у ручья.

Позже, когда солнце склонилось за горы, а тени вытянулись, он разжал пальцы, и смятый цветок упал в воду. Он долго следил, как его уносит течением.

Глава 5

Либби никак не могла сосредоточиться. Она смотрела в монитор, пытаясь вызвать в себе интерес к тем словам, которые написала. Островитяне Колбари и их ритуальный лунный танец больше не привлекали ее. Она надеялась, что диссертация поможет ей справиться с собой — надо только с головой погрузиться в работу. Раньше никто и никогда не отвлекал ее от исследований. В колледже, пока соседки по комнате устраивали шумные вечеринки, она в уголке ухитрялась писать курсовые. Благодаря своей способности сосредотачиваться ей и удалось сделать научную карьеру. Бывало, приходилось писать статьи в палатке, при свете керосиновой лампы, читать записки, сидя верхом на муле, и готовиться к лекциям в джунглях. Как только она приступала к работе, все остальное теряло смысл.

В третий раз прочитав один и тот же абзац, она поняла, что может думать только о Кэле.

«Лучше бы в свое время побольше интересовалась химией», — подумала Либби, снимая очки и массируя веки. Если бы разбиралась в химии, то, возможно, поняла бы, почему ее так влечет к нему. Надо будет найти книгу, в которой, без сомнения, объясняется природа влечения. Тогда она сумеет все обдумать, проанализировать. Ей не хочется отдаваться на волю чувства, отринув логику. Мечтать о любви и романтических отношениях — одно. А испытывать сильные чувства — совсем другое.

Глубоко вздохнув, Либби немного отъехала на стуле от стола и поджала под себя ноги. Не отрываясь от монитора, она поставила локти на колени, а подбородком оперлась о кулаки. «Я не влюблена», — твердила она себе. Просто сработал рефлекс… Так быстро не влюбляются. Можно испытывать симпатию, влечение… иногда даже сильное. Но для любви нужно еще много всего другого.

Общие взгляды, общие интересы. Вот что всегда имело для Либби смысл. Как она может влюбиться в Кэла, когда он сам признался, что любит только одно — летать? И есть, добавила она, невольно улыбнувшись.

Влюбленные должны хорошо знать друг друга, иметь общие цели в жизни. Конечно, именно это жизненно необходимо для любви. Как она может влюбиться в Калеба Хорнблауэра, если она ничуточки его не понимает? Его чувства для нее загадка, о его жизненных целях она не имеет ни малейшего понятия, а что касается характера… Похоже, настроение у него меняется по сто раз на дню.

Он часто тревожится. Почему? Либби вспомнила, какой у него порой делается рассеянный и обеспокоенный взгляд и на лбу обозначается морщинка. Он производит впечатление человека, который повернул не туда и в одночасье очутился в незнакомой, чужой стране.

Да, он встревожен, но и сам заставляет ее тревожиться, напомнила себе Либби, боясь, что сочувствие одержит верх над здравым смыслом. У него слишком сильный характер, слишком много обаяния, и он слишком уверен в себе. В ее тщательно распланированной жизни нет места для такого мужчины, как Кэл. Одним своим присутствием он превратит ее жизнь в хаос.

Либби услышала, как он вошел в дом, и тут же напряглась. Пульс участился, кровь быстрее побежала по жилам. Опять рефлекс!

Недовольная собой, она снова придвинула кресло к столу. Пора поработать. Более того, она будет работать до полуночи, а о Кэле даже не подумает. Она заметила, что снова грызет ногти, и возмутилась:

— Черт побери, да кто такой этот Калеб Хорнблауэр?

Меньше всего Либби сейчас надеялась получить ответ на свой вопрос и очень удивилась, когда откуда-то сбоку послышался тоненький металлический голосок. Она схватилась за край стола, чтобы не упасть, и с раскрытым ртом уставилась в монитор, на котором появились слова:

«Хорнблауэр Калеб, капитан МКВ в отставке».

- О господи! — Схватившись за горло, она покачала головой. — Нет, подождите…

- Есть подождать.

Либби закрыла рот дрожащей рукой. Наверное, у нее галлюцинации. Вот именно, галлюцинации. От напряжения, переутомления и недосыпа ей мерещится невесть что. Закрыв глаза, она сделала три глубоких вдоха. Но, когда открыла глаза, оказалось, что слова по-прежнему на экране.

— Какого черта здесь происходит?

- Запрос отклонен. Введите дополнительные данные.

Дрожащей рукой Либби отодвинула стопку документов и увидела часы Кэла. Она готова была поклясться, что голос, который она слышала, исходит из них. Нет, этого не может быть! Кончиком пальца она тронула тоненький, с нитку, прозрачный проводок, который шел от часов к жесткому диску.

— Какую игру он ведет?

- На данном устройстве доступны пятьсот двадцать игр. Какую предпочитаете?

- Либби! — Калеб возник на пороге и сразу все понял. Нет смысла упрекать себя за забывчивость. Более того, подсознательно он, наверное, даже хотел оказаться в таком положении, чтобы пришлось сказать ей правду. Но теперь, когда она повернулась, он уже не был так уверен, что правда пойдет кому-либо из них на пользу. Либби не просто испугалась, она в бешенстве!

— Ну, Хорнблауэр, рассказывай, что здесь происходит.

Он попробовал беззаботно, по-дружески улыбнуться.

— Где?

— Да здесь же, черт побери! — Либби ткнула пальцем в компьютер.

— Ты, наверное, разбираешься в нем лучше, чем я. Это твоя работа.

— Не виляй, а объяснись, причем немедленно!

Кэл подошел к столу. Увидев слова на мониторе, криво улыбнулся. Значит, она пыталась выяснить, кто он такой. Хоть какое-то утешение — знать, что он так же смутил ее покой, как она его, и что она так же сильно интересуется им.

— Лучше не стоит, — тихо сказал он и дотронулся до ее руки, но она оттолкнула его.

— Я не только хочу услышать объяснения, я требую. Ты… ты… — Спазм в горле не дал ей закончить. Она замолчала. Он не услышит, как она заикается! — Ты явился сюда, привязал свои часы к моему компьютеру и…

— Подключился к твоему компьютеру, — уточнил он. — Учи терминологию!

Либби заскрежетала зубами.

— Давай рассказывай, зачем ты подключился к моему компу!

— К чему?!

Она не могла удержаться от улыбки.

— К компьютеру. Сам учи терминологию! А теперь отвечай.

Кэл положил руки ей на плечи.

— Ты мне все равно не поверишь.

— А ты расскажи так, чтобы я поверила. Ведь это у тебя не часы… а что? Миниатюрный компьютер?

— Да. — Он потянулся было за микрокомпьютером, но она хлопнула его по руке.

— Подожди. Я в жизни не слыхала о миниатюрных компьютерах, которые понимают голосовые команды, подключаются к настольным компьютерам и вдобавок играют в игры.

— Конечно. — Он заглянул в ее злые глаза. — Ты и не могла слышать.

— Хорнблауэр, расскажи, как такой достать? Я подарю его папе на Рождество.

Он криво усмехнулся.

— Если честно, не думаю, что эта модель скоро появится в продаже. Может, предложить тебе взамен что-нибудь другое?

Либби пылала от негодования.

— Взамен можешь предложить мне правду. Наверное, сейчас лучше всего уклониться от ответа. Кэл перевернул ее ладонь и прижал к ней свою.

— Всю правду или частично?

— Ты шпион?

Меньше всего она ожидала услышать в ответ смех. Сначала он фыркнул, потом расхохотался, добродушно и весело. Не переставая смеяться, нагнулся и расцеловал ее в обе щеки — Либби и ахнуть не успела.

— Ты не ответил на мой вопрос! — Она вырвалась. — Ты агент?

— С чего ты взяла?

— Так, догадалась. — Она вскинула руки вверх и крутанулась на каблуках. — Ты сваливаешься с неба в грозу. В такую погоду ни один нормальный человек даже в машину не сядет, не говоря уже о том, чтобы лететь. У тебя нет документов. Ты уверяешь, что не военный, но на тебе была какая-то странная форма. На тебе старые драные кеды, зато часы… По сравнению с ними «ролекс» — дешевая игрушка. Твои часы умеют разговаривать! — Происходящее казалось настолько абсурдным, что Либби невольно взглянула на монитор, чтобы убедиться, что ей оно не померещилось. — Слушай, я знаю, в разведывательных агентствах довольно передовое оборудование. Пусть и не такое, как у Джеймса Бонда, но…

— Кто такой Джеймс Бонд? — перебил ее Кэл.

- Бонд Джеймс, агент 007. Вымышленный персонаж, созданный писателем двадцатого века Иэном Флемингом. Герой следующих романов…

— Выключись! — скомандовал Кэл, почесав затылок. Одного взгляда на Либби хватило, чтобы понять: положение серьезное. — Может, лучше сядешь?

Едва заметно кивнув, она села на край кровати.

Хотя для необходимых мер предосторожности было поздновато, Кэл отсоединил проводок и сунул его вместе с устройством в карман.

— Ты хочешь, чтобы я объяснился?

Она больше не была в этом так уж уверена и все-таки, назвав себя трусихой, быстро кивнула:

— Да.

— Ладно, но предупреждаю: возможно, правда не придется тебе по душе. — Кэл сел в ее кресло и закинул ногу на ногу. — Я возвращался из обычного рейса… Возил запасы продовольствия в колонию Бригстон.

— Куда? Не поняла.

— В колонию Бригстон, — повторил Кэл и, вздохнув, сделал решительный шаг: — На Марсе.

Либби закрыла глаза.

— Хорнблауэр, погоди, дай передохнуть.

— Я же говорил, тебе не понравится.

— Хочешь убедить меня в том, что ты марсианин?

— Не смеши меня.

Либби ударила себя по ноге.

— Я смешу?! Ты пытаешься убедить меня в том, что прилетел с Марса, и я же еще смешу? — За неимением лучшего она швырнула через всю комнату подушку. Потом вскочила и принялась расхаживать по комнате. — Послушай, я ведь не лезу в твою личную жизнь; я даже не жду от тебя никакой благодарности за то, что притащила тебя сюда в грозу, но, мне кажется, взаимоуважения еще никто не отменял. Ты в моем доме, Хорнблауэр, и я заслуживаю правды.

— Ну да, я так и подумал. Я как раз и пытаюсь сказать тебе правду.

— Вот и отлично. — Спустив пар, Либби снова села на кровать и развела руками. — Значит, ты у нас с Марса.

— Нет. Я из Филадельфии.

— Ага! — Она испустила долгий, облегченный вздох. — Уже лучше. Когда ты летел в Лос-Анджелес, твой самолет упал.

— Звездолет.

Ее лицо оставалось невозмутимым и бесстрастным.

— Понимаю… Космический корабль.

— Ну да, наверное, вы так это называете. — Он наклонился вперед. — Пришлось изменить маршрут из-за метеорного дождя. Я отклонился от курса… насколько я понимаю, аппаратура вышла из строя. Я подлетел к черной дыре, которой нет на картах.

— К черной дыре. — Либби больше не хотелось смеяться. Взгляд Кэла был совершенно искренним. Он верит в то, что говорит! Либби бессильно уронила руки на колени. Видимо, травма головы оказалась серьезнее, чем она думала вначале.

— Раньше их называли «застывшими звездами». Это область в пространстве-времени, гравитационное притяжение которой настолько велико, что покинуть ее не могут даже объекты, движущиеся со скоростью света…

— Да, я знаю, что такое черная дыра. — Либби решила, что лучше притворяться невозмутимой. Надо постараться его успокоить, выразить дружеское участие, посочувствовать ему, а потом уложить в постель. — Значит, твой космический корабль налетел прямо на черную дыру.

— Грубо говоря, да. Я и сам пока не понимаю, что случилось потом. Вот зачем я подключил свое наручное устройство к твоему компьютеру. Мне нужно собрать как можно больше информации; тогда я смогу рассчитать, как вернуться.

— На Марс?

— Да нет же, черт побери! В двадцать третий век.

На губах Либби застыла напряженная улыбка.

— Понятно.

— Ничего тебе не понятно! — Кэл вскочил и забегал по комнате. Терпение, приказал он себе. Едва ли можно ожидать, что она сразу поверит тому, во что он и сам верит с трудом. — Ученые уже несколько столетий выдвигают гипотезы о возможности путешествий во времени. Считается, что, если звездолет достигнет сверхсветовой скорости, он вырвется за пределы Солнечной системы и, возможно, улетит назад во времени. Естественно, пока это только гипотеза, потому что велика вероятность того, что звездолет притянет гравитационное поле Солнца и он сгорит. Ну, или его затянет в черную дыру. Но, если бы меня затянуло в черную дыру, звездолет распался бы на молекулы. И я тоже. А мне страшно повезло… сам не знаю как, я вышел на нужную траекторию и достиг необходимой скорости… В общем, меня не затянуло, я отрикошетил. — Он рывком отодвинул занавеску и посмотрел в темнеющее небо. — Зато меня отшвырнуло на двести пятьдесят лет назад в прошлое.

Либби встала и нерешительно положила ему руку на плечо.

— По-моему, тебе лучше прилечь.

Кэл на нее даже не взглянул.

— Ты мне не веришь.

Она открыла было рот… и поняла, что лгать не может.

— Зато ты сам себе веришь.

Кэл повернул голову и посмотрел на нее в упор. В ее глазах светилось сочувствие; они излучали теплый золотистый свет.

— Тогда как ты объяснишь вот это? — Он полез в карман за своим устройством. — Как по-твоему, откуда оно взялось?

— Сейчас ничего не нужно объяснять. Извини, Калеб, что давила на тебя. Ты устал.

— Ты никак не сможешь объяснить ни это… — он снова отправил устройство в карман, — ни меня.

— Нет, отчего же… По-моему, ты участвовал в разведывательной операции. Скорее всего, ты служишь в каком-то элитном подразделении ЦРУ. Наверное, ты ненадолго отключился — работа у вас тяжелая, стресс, перегрузки… Когда самолет рухнул, ты сильно ударился головой и временно потерял ориентацию. Видимо, тебе не нравится то, чем тебя заставляли заниматься, поэтому ты подсознательно убедил себя в том, что прилетел из будущего…

— По-твоему, я сошел с ума?

— Нет. — Сочувствие вернулось. Либби погладила Кэла по щеке, пытаясь утешить. — По-моему, ты просто растерян. Тебе нужно хорошенько отдохнуть.

Хотелось выругаться, но Кэл сдержался. Если он будет упорствовать, то лишь напугает ее. Он и без того создал ей массу неприятностей — больше, чем она заслуживает.

— Наверное, ты права. Я еще не пришел в себя после падения. Надо поспать.

— Вот и хорошо. — Дождавшись, пока он окажется у двери, Либби сказала: — Калеб, не волнуйся. Все будет хорошо.

Он повернулся к ней. Наверное, сейчас он видит ее в последний раз. Окно за ее спиной окрасилось в алый цвет, и ему показалось, будто она тает в тумане. Глаза у нее потемнели. Он помнил, какие у нее сочные, яркие губы. Его пронзила тоска.

— Знаешь, — сказал он, — женщины красивее тебя я в жизни не встречал.

Либби еще долго смотрела на дверь, которую он закрыл за собой.

Ему не спалось. Лежа в темноте, он думал о ней. Потом включил телевизор и смотрел, как по экрану двигаются фигурки — словно призраки. Вдруг в голову пришла странная мысль: даже эти фигурки на экране более настоящие, чем он.

Либби ему не поверила. Чему тут удивляться? Но она попыталась его утешить. Интересно, знает ли она, что ей нет равных — ни в двадцатом веке, ни в любом другом? Ей хватает сил жить своим умом, и в то же время она такая хрупкая. Он вспомнил, как она трепетала в его объятиях.

Желание вернулось. В жемчужно-сером предрассветном сумраке он хотел ее почти невыносимо. Хотя бы только обнимать. Лежать рядом, чтобы она положила голову ему на плечо. Молча. Он не представлял себе ни одной другой женщины, с которой мог бы часами молчать. Если бы только все зависело от него одного…

Но выбора у него нет.

Он лежал поверх покрывала, так и не раздевшись. Потом встал. Брать с собой ему нечего — и оставлять после себя тоже нечего. Тихо спустившись вниз, он выскользнул из дома.

«Лендровер» стоял у крыльца, на том же месте, где и раньше. Он подошел к машине, бросил последний взгляд на окошко Либби. Ужасно не хотелось вот так бросать ее — тем более лишать ее средства передвижения. Попозже он поймает нужную волну и передаст ее координаты. За ней кто-нибудь приедет.

Она ужасно разозлится. Представив себе ее лицо, он улыбнулся, сел на водительское сиденье. Она будет его проклинать, возненавидит. Но не забудет.

Кэл невольно залюбовался старомодными приборами и механизмами. Слушая птичий щебет, он осторожно потрогал руль, с любопытством нажал педаль газа.

Между сиденьями он обнаружил рычаг с цифрами от 1 до 4. Когда он потянул рычаг на себя, послышался лязг. Не сомневаясь, что сумеет управлять таким примитивным средством передвижения, он принялся нажимать все кнопки подряд. Не получив результата, покачал рычаг, одновременно нажимая на педали. Методом проб и ошибок он нашел сцепление и плавно включил первую передачу.

— Тебе придется потратить много сил, чтобы завести машину без этого. — На крыльце, подбоченившись, стояла Либби. На пальце у нее болтался ключик.

Да, Кэл оказался прав, она была в бешенстве. Улыбаться почему-то расхотелось.

— Я тут… прокатиться решил.

— Вот как? — Она решительно одернула и без того растянутый свитер и спустилась с крыльца. — Тебе не повезло. Я не оставляю ключи в машине.

Значит, нужен ключ. Этого следовало ожидать!

— Я тебя разбудил?

Она сильно ткнула его кулаком в плечо.

— А ты нахал, Хорнблауэр! Вчера наплел мне с три короба, чтобы я тебя пожалела, а теперь пытаешься угнать мою машину! Что ты собирался сделать — завести машину без ключа и бросить меня в горах одну-одинешеньку? Такой отчаянный пилот, как ты, мог бы справиться и быстрее, и тише.

— Я не собирался угонять, хотел только взять на время, — сказал он, понимая, что разница невелика. — По-моему, тебе не стоит ехать со мной туда, где я упал.

Либби сжала губы. А она-то ему доверяла… Вот дура! Настоящая идиотка! Еще жалела его! Хотела помочь! Предатель… В гневе она так стиснула кулак, что ключ больно впился в кожу. Сейчас она ему поможет!

— Ну ладно, хватит тянуть. Подвинься!

— Что?

— Я сказала, подвинься. Хочешь к месту аварии? Пожалуйста. Я тебя отвезу.

— Либби…

— Подвинься, Хорнблауэр, или получишь еще одну травму головы!

— Ладно. — Сдавшись, Кэл перелез на пассажирское сиденье. — Только не говори потом, что я тебя не предупредил.

— Подумать только… Я ведь тебя пожалела!

Он с любопытством следил, как Либби вставляет ключ в замок зажигания и поворачивает его. Мотор ожил, заворчал. Она нажала несколько кнопок. Мигнуло радио, заработали «дворники», загудел вентилятор.

— Ну, ты нечто! — пробормотала Либби, возвращая на место нажатые им кнопки и рычажки.

Потом она включила передачу, нажала на газ, и они помчались по узкой грунтовой дороге.

— Либби. — Кэл откашлялся и заговорил громче, перекрикивая шум двигателя. — Я думал, так будет лучше для тебя. Я не хотел еще больше втягивать тебя в свои неприятности…

— Отлично! — Она резко дернула рычаг; из-под колес полетели камешки. — На кого работаешь, Хорнблауэр?

— На себя.

— А, понятно. — Она снова сжала губы. — Значит, продаешься тому, кто больше заплатит?

Его озадачила злость в ее голосе.

— Разве не так поступают все?

— Некоторые не продают свою родину!

Кэл прижал пальцы к глазам. Он не сразу понял, что она опять взялась за свое.

— Либби, я не шпион. Я не работаю на ЦУ…

— ЦРУ.

— Все равно. Я пилот. Вожу людей, но чаще разные грузы, оборудование. Совершаю рейсы в космопорты, колонии, лаборатории.

— Опять снова-здорово! — Либби гнала «лендровер» по крутому спуску вдоль берега реки. Вода в речушке поднялась так высоко, что затопила берега. — Кем ты сейчас притворяешься? Межгалактическим дальнобойщиком?

Кэл поднял руки, словно сдаваясь, и безвольно уронил их на колени.

— Почти.

— Послушай, я на такое больше не покупаюсь. Я не считаю тебя психом. И не считаю, что тебя обманули. Так что прекрати.

— Что прекратить? — Услышав в ответ шипение, он решил начать все сначала, только спокойнее. — Либби, все, что я тебе сказал, — чистая правда.

— Прекрати! — Если бы ей не были нужны обе руки, она бы, наверное, влепила ему пощечину. — Жалею, что увидела тебя! Ты буквально свалился мне на голову, вынудил заботиться о тебе, заставил чувствовать то, чего я в жизни не чувствовала… И в результате все, что ты делаешь, — ложь!

Кэл понял, что выход у него только один. Он нагнулся и выключил зажигание. Двигатель замолк.

— Послушай-ка теперь меня. — Свободной рукой он схватил ее за свитер и развернул к себе лицом. — Черт… — прошептал он, увидев ее лицо. — Не плачь! Этого я не вынесу.

— Я не плачу! — Либби смахнула злые слезы тыльной стороной ладони. — Верни ключ!

— Сейчас. — Кэл отпустил ее и, словно предлагая перемирие, протянул руку ладонью вверх. — Я не лгал, когда сказал, что уезжаю сегодня утром, потому что решил, что для тебя так будет лучше.

Она поверила ему. И тут же возненавидела себя, потому что ему удалось так легко убедить ее.

— Так ты расскажешь, в какую беду угодил?

— Да. — Не в силах устоять, он провел пальцем по ее мокрой щеке. — После того как мы найдем… то место, где я упал, я расскажу тебе все, что ты захочешь узнать.

— Больше не будешь врать и рассказывать сказки?

— Я расскажу тебе все. — Он поднял руку и прижал свою ладонь к ее ладони. — Даю тебе слово, Либби… — Их пальцы сплелись. — Что ты сейчас чувствуешь?

Она сердито вырвала руку и схватилась за руль.

— Не знаю, и даже думать об этом не хочу!

— Пожалуйста, поверь: я еще ни к одной женщине не испытывал то, что испытываю к тебе. Жаль, что все так сложилось…

Он уже прощается, с тоской поняла она.

— Не жалей. Давай лучше сосредоточимся на том, что нужно сделать. — Видя, что Либби полна решимости помочь ему, Кэл вставил ключ в замок зажигания. — Ты был вон там, — сказала она, заводя мотор. — За поворотом. Когда я увидела, как ты падаешь, то подумала, что самолет словно скользит по верхушкам сосен, вдоль горной гряды. — Насупившись, она приставила ладонь козырьком ко лбу. — Странно… Похоже, там в лесу образовалась брешь.

«Ничего странного, — усмехнулся про себя Кэл, — если учесть, что на лес свалилась махина семидесяти метров длиной и тридцати шириной».

— Съездим посмотрим?

Либби свернула с дороги; внедорожник начал взбираться по каменистому склону, Вce еще злясь на Кэла, Либби понадеялась, что тряска вразумит его. Но, когда она покосилась на него, то увидела, что он улыбается.

— Вот здорово! — обрадовался он. — С детства ничего подобного не испытывал!

— Рада, что тебе нравится. — Она снова переключила внимание на дорогу и не заметила, что Кэл нажал несколько кнопок на своих часах. А он, изучив луч направления на одном из циферблатов, удовлетворенно хмыкнул:

— Двадцать пять градусов к северу.

— Что?

— Вон туда. — Он указал направление рукой. — Это там. Два с половиной километра.

— Откуда ты знаешь?

— Положись на меня! — Он наградил ее ослепительной улыбкой.

Они взобрались на гребень горы, где линия сосен густела. То тут, то там попадались кусты кизила с набухшими почками, еще неготовыми, однако, распуститься. Либби вздрогнула от холода и заглушила мотор.

— Дальше не проехать. Придется пешком.

— Здесь недалеко. — Кэл уже выбрался из «лендровера» и нетерпеливо махнул ей рукой. — Несколько сот метров!

Она посмотрела на его часы, которые через равные промежутки времени испускали негромкий сигнал.

— Почему они пищат?

— Сканируют местность. Правда, радиус действия невелик, всего десять километров, зато довольно точно. — Вытянув руку, Кэл медленно описал круг. — Видишь ли, вряд ли здесь найдется такой же большой металлический предмет, как мой звездолет. По-моему, мы его нашли.

— Не начинай сначала! — Либби сунула руки в карманы и зашагала вперед.

— Ты ведь ученый, — напомнил Кэл, догоняя ее и стараясь идти в ногу.

— Да, я ученый, — буркнула Либби. — И именно поэтому знаю, что люди не отскакивают рикошетом от черных дыр и не падают в Кламатские горы на обратном пути с Марса.

Он по- дружески обнял ее за плечи.

— Либби, ты смотришь назад, а не вперед. Ты никогда не видела людей, живших двести лет назад, но ты знаешь, что они существовали. Почему тебе так трудно поверить, что люди сохранились и в будущем?

— Надеюсь, люди будут жить и через двести лет, но вряд ли мне удастся угостить их кофе. — Она поняла: он не сумасшедший. Он очень умен. — Ты обещал сказать мне правду, всю правду, когда мы найдем твой самолет. Учти, я не забыла. — Она вскинула голову и оцепенела. — О боже мой!

Менее чем в двадцати шагах она увидела прогал между деревьями, который поражал воображение. Впечатление было такое, будто по лесу прошлись огромным серпом, скосив сосны, словно сухую траву.

— Но пожара здесь не было! — Ей пришлось ускорить шаг, чтобы не отстать от Кэла. — Что же здесь произошло?

— Вот что. — Кэл вытянул руку. На камнях, усыпанных иглами, как на подстилке, лежал его звездолет. Вокруг валялись деревья — некоторые из них достигали десяти метров. — Ближе не подходи, сначала промерю уровень радиации, — предупредил Кэл, но он мог бы этого и не делать. Либби все равно не сдвинулась бы с места, даже если бы захотела.

С помощью наручного микрокомпьютера Кэл проверил уровень радиации и кивнул.

— В норме. Должно быть, при сверхсветовой скорости она пропадает… — Он снова закинул руку ей на плечи. — Давай зайдем внутрь. Я все тебе покажу.

Ошеломленная, Либби молча пошла с ним. Летательный аппарат, как бы он ни назывался, оказался огромным, размером с дом; таких она никогда раньше не видела. Военная тайна, сказала она себе. Так вот почему Кэл так уклончиво ей отвечал. Интересно, как можно в одиночку управлять такой громадиной?

Самая узкая часть находилась впереди: закругленная, она плавно перетекала в корпус. Крыльев не было. В животе у Либби появилось неприятное ощущение. По форме летательный аппарат напоминал ската, который скользит по дну океана.

Экспериментальная модель, твердила себе Либби, перешагивая через поваленную сосну.

Корпус тускло поблескивал металлом — недостаточно блестящим, чтобы назвать блеск серебристым. Наружная обшивка была испещрена царапинами, зазубринами и покрыта пылью. Как старая, заслуженная семейная машина, смутно подумалось ей.

Она понимала, что летательный аппарат получил повреждения при крушении, но ее встревожило другое: некоторые зазубрины вы глядели старыми. Пентагону, НАСА или другой организации, построившей такую махину, надо бы лучше заботиться о вооружении, которое, несомненно, обошлось налогоплательщикам не в один миллион долларов.

— Ты прилетел в этой штуке один, — с трудом выговорила Либби, когда Кэл нагнулся и погладил рукой обшивку корпуса.

— Ну да. — Его пальцы ласково ощупывали металл. — Управлять им легко, как перышком.

— Кому он принадлежит?

— Мне. — В его глазах сверкнула радость. — Я же говорил, что не угнал его.

Рядом со звездолетом ему стало легче. Он подхватил Либби на руки, закружил ее в воздухе и крепко поцеловал в губы.

— Калеб… — Задыхаясь, она оттолкнула его. У нее кружилась голова.

— Либби, поцелуи входят у меня в привычку. — Он осторожно поставил ее на землю и обнял за талию. — А мне всегда трудно бороться с привычками.

«Опять собирается заморочить мне голову, — подумала Либби. — Кстати, у него это прекрасно получается».

— Возьми себя в руки! — приказала она. — Итак, мы нашли твой… летательный аппарат. Ты обещал все объяснить. Мы оба отлично знаем, что такая махина не может принадлежать частному лицу. Выкладывай правду, Хорнблауэр!

— Говорю тебе, он мой. — Кэл по-прежнему широко улыбался. — Точнее, будет моим, когда я выплачу кредит. Осталось внести еще десять платежей. — Он нажал на какой-то выступ, и люк плавно поехал вверх. От изумления Либби раскрыла рот. — Если не веришь, я тебе документы покажу.

Не в силах устоять, она поднялась по лесенке и, очутившись в рубке, с изумлением увидела огромное пространство размером с ее гостиную, большую часть которого занимала панель управления с сотнями разноцветных кнопок и рычагов. Перед панелью располагались два черных кресла с высокими спинками в форме ковша.

— Садись, — предложил Кэл.

Стоя рядом с открытым люком, Либби нервно потирала руки.

— Здесь… ммм… темно.

— Ах да! — Подойдя к панели управления, Кэл нажал переключатель. Либби сдавленно вскрикнула, потому что впереди все вдруг стало прозрачным. — Наверное, опустил защитный козырек, когда падал, — объяснил Кэл.

Либби молча смотрела в обзорный экран на лес, дальние горы и небо. Зажмурившись от яркого солнечного света, подумала: ничего себе лобовое стекло! Метров двадцать шириной…

— Не понимаю. — Она быстро подошла к одному из кресел и села, потому что боялась, что ноги подкосятся. — Ничего не понимаю!

— Пару дней назад я испытал то же самое. — Кэл снова что-то нажал, откинул какую-то крышку и протянул ей маленькую блестящую карточку. — Вот, Либби, мое летное свидетельство пилота. После того как прочтешь, сделай паузу, отдышись, легче станет.

В углу свидетельства она увидела его фотографию. Кэл улыбался так же широко и обезоруживающе, как наяву. Судя по удостоверению, он являлся гражданином Соединенных Штатов и мог водить летные средства классов от А до Е. В документе приводился его рост — метр восемьдесят пять, вес — семьдесят килограммов триста граммов. Волосы черные, глаза голубые. И дата рождения… 2222 год.

— О боже мой! — прошептала Либби.

— Ты забыла сделать паузу. — Он крепко сжал ее руку, в которой она держала карточку. — Либби, мне тридцать лет. Когда два месяца назад я вылетел из Лос-Анджелеса, был февраль 2252 года.

— Полный бред.

— Возможно, и все же так было.

— Это какой-то фокус. — Она вернула ему карточку. Сердце колотилось так сильно, словно хотело вырваться из грудной клетки. — Не знаю, зачем тебе надо мной издеваться, но это какой-то хитрый, тщательно продуманный фокус. Я еду домой.

Она бросилась к люку, но тот плавно и бесшумно закрылся.

— Сядь, Либби. Ну, пожалуйста. — Заметив ее дикий, затравленный взгляд, Кэл решил не подходить к ней. — Я тебя не обижу. Обещаю. Лучше сядь и послушай.

Разозлившись на себя за трусость, Либби нехотя вернулась и села в кресло.

— Ну и что?

Кэл сел напротив, сцепил пальцы рук и задумался. «Бывают времена, — думал он, — когда самое лучшее — вести себя в необычной ситуации так, словно ничего необычного вовсе нет».

— Ты не позавтракала! — отрывисто сказал он. Радуясь своему озарению, он открыл еще один отсек и достал оттуда блестящий серебристый мешочек. — Хочешь яичницу с ветчиной? — Не дожидаясь ответа, он крутанулся в кресле, открыл очередную дверцу и забросил туда мешочек. Нажал кнопку и уселся с довольной улыбкой, глядя на Либби. Вскоре загудел сигнал. Достав из еще одного отделения тарелку, Кэл открыл дверцу и извлек огромную яичницу с толстыми ломтями ветчины.

Либби сложила руки на коленях. Пальцы у нее были ледяные.

— Опять фокусы…

— Никаких фокусов. Иррадиация. Давай, попробуй. — Он подвинул ей тарелку. — Не так вкусно, как у тебя, зато готовится за секунду. Придется тебе поверить собственным глазам!

— Нет. — Либби очень медленно помотала головой. — Я так не думаю.

— Ты не хочешь есть?

Она снова покачала головой — во второй раз более уверенно. И для пущей убедительности пожала плечами. Кэл вынул из шкафчика вилку и принялся есть.

— Понимаю, что ты сейчас чувствуешь.

— Нет, не понимаешь. — Либби, хоть и с запозданием, вспомнила его совет, сделала паузу и сосчитала до десяти. — Ты ведь не сидишь в штуковине, похожей на космический корабль, и не разговариваешь с человеком, который уверяет, будто явился из двадцать третьего века!

— Да, зато я принимаю в своем звездолете женщину, которая на пару веков старше меня.

Услышав его слова, Либби прищурилась и засмеялась — правда, довольно нервно.

— Чушь какая!

— О, да!

— Я не говорю, что верю тебе!

— Подожди, привыкнешь.

Руки у нее больше не были холодными, но дрожали. Она поднесла их ко лбу.

— Мне нужно подумать.

— Отлично.

Вздохнув, она откинулась на спинку кресла и посмотрела на Кэла в упор.

— Пожалуй, я позавтракаю.

Глава 6

Поднося к губам второй кусок, Либби заметила про себя: яичница так себе, зато горячая. Иррадиация… Какой-то новый способ приготовления пищи? В общем, ничего, даже вкуснее, чем готовый обед в коробке, размороженный в микроволновой печи. Его ешь перед телевизором, не замечая вкуса!

Как будто она очнулась посреди научно-фантастического фильма.

— Я не перестаю убеждать себя, что всему есть другое объяснение.

Кэл быстро расправился со своей порцией.

— Если найдешь его, дай мне знать.

Либби в досаде отставила тарелку.

— Ты, наверное, очень хладнокровный, раз так спокойно ко всему относишься!

— У меня было время ко всему привыкнуть. Доедать будешь?

Она покачала головой и повернулась, чтобы взглянуть в прозрачный обзорный экран.

Метрах в ста от них под соснами гуляли лоси. Красиво, подумала Либби. Красивое зрелище — и вполне уместное здесь, в горах Орегона. Если бы лоси вот так же прохаживались на Пятой авеню, на Манхэттене, они не утратили бы своей красоты — и по-прежнему были бы настоящими. Но, по чисто географическим причинам, такое событие никак нельзя было бы считать нормальным.

То, что Кэл существует, невозможно не признать. Но возможно ли признать, что он и его странный летательный аппарат — самое обычное зрелище в другом месте? В другом времени?

Если это правда или если хотя бы на секундочку допустить, что он говорит правду, то интересно знать, как он должен себя чувствовать? Либби снова посмотрела на лосей. Они стояли на солнечной полянке. Разве Кэл сейчас не испытывает замешательства и смущения — как всякое существо, которое выдернули из естественной среды обитания и забросили в чужой мир?

Она вспомнила, какой ужас был написан у него на лице в тот день, когда он увидел научно-фантастический роман в мягкой обложке. Роман, опубликованный в этом году, вспомнила Либби. Тогда она объяснила себе его необычное волнение тем, что он сильно ударился головой. И его странные вопросы и замечания она приписала тому же.

А теперь она увидела его… звездолет — не важно, как называется этот летательный аппарат. Если согласиться с тем, что звездолет настоящий, а не мерещится ей в каком-то странном, хотя и ярком сне, значит, придется признать и то, что Кэл говорит правду.

— «Есть многое на свете, друг Горацио, что и не снилось нашим мудрецам»… Это «Гамлет», — заметив ее быстрый взгляд, рассмеялся Кэл. — Мы до сих пор читаем Шекспира. Кофе хочешь?

Либби покачала головой. Спит она или не спит, он обязан ответить.

— Ты сказал, что отрикошетил от черной дыры?

Он улыбнулся, испытав некоторое облегчение. Хотя Либби еще не во всем разобралась, она начинает ему верить!

— Совершенно верно… Во всяком случае, я так думаю. Мне понадобится мой компьютер. Когда мы попали в поле притяжения черной дыры, вся аппаратура как будто спятила. Я переключился на ручное управление. Мне удалось чуть-чуть отклониться… Перегрузки были ужасные. Теперь я понимаю, что чувствует муха, когда по ней бьют мухобойкой. Я отрубился. А когда пришел в себя, то уже падал на Землю. Я снова подключился к компьютеру и подумал, что мои беды позади.

— И все-таки непонятно, как ты очутился здесь… точнее, как ты очутился в нашем времени.

— Ученые выдвигали множество гипотез. Лично я склоняюсь к гипотезе пространственно-временного континуума… впрочем, не буду забивать тебе голову. По-моему, этого никто до конца так и не понимает. В общем, черная дыра деформирует пространство вокруг себя и как следствие притягивает другие объекты. Это явление и называется гравитацией. У черной дыры сверхмощное гравитационное поле. При этом черная дыра деформирует, прогибает не только пространство, по и время…

— И тебя, значит, затянуло в черную дыру?

— Представь себе крошечный шарик, который вращается по кромке огромной чаши. Нет, меня не затянуло в дыру. Только раскрутило и отшвырнуло. И вот благодаря достигнутой скорости и удачно выбранной траектории я отправился назад во времени.

— Тебя послушать, все звучит вполне правдоподобно.

— Другого объяснения у меня нет. Если хочешь, можно выяснить подробнее. — Наклонившись вперед, Кэл повернул диск.

— Компьютер!

- Слушаю, Кэл.

Либби нахмурилась, услышав низкий, грудной женский голос.

— С каких пор компьютеры стали высокими пышногрудыми блондинками?

Кэл широко улыбнулся.

— В межгалактических полетах чувствуешь себя одиноко. Компьютер, воспроизведи данные за второе мая. Выведи на монитор.

Кэл повернулся в кресле и склонился к просмотровому экрану, выросшему из пульта управления. Послышался тонкий писк. Со своего места Либби, как завороженная, смотрела, как на экране разворачиваются события недавнего прошлого… или будущего? Сначала она увидела Кэла. Он сидел точно на том же месте, что и сейчас. Но на пульте управления мерцали и переливались разноцветные огни, что-то гудело и жужжало. Вдруг кабину затрясло; Кэл поправил ремень безопасности. Либби увидела, как у него на лбу выступил пот. Он нажимал кнопки, крутил диски, но аппаратура не слушалась.

— Расширь изображение! — приказал Кэл.

Теперь Либби увидела то, что видел Кэл в обзорный экран. Впереди раскинулся необъятный космос, манящий и необозримый, с россыпями звезд. Вдали мерцала какая-то планета. И вдруг полный мрак впереди, абсолютная чернота. Либби показалось, что звездолет увяз в ней.

Кэл на экране дернул рычаг и громко выругался. Послышался жуткий металлический скрежет, все затряслось. Кресло Кэла завертелось с головокружительной скоростью; Либби замутило. И вдруг все пропало.

— Черт! Компьютер, продолжай воспроизведение!

- Банки данных повреждены. Дальнейшее воспроизведение невозможно.

- Потрясающе! — Кэл хотел отдать приказ провести диагностику системы, но тут поймал на себе взгляд Либби. Она безвольно обмякла в кресле; лицо у нее побелело, глаза остекленели. — Эй! — Он вскочил и склонился над ней. — Успокойся! — Охватив ее лицо ладонями, он легко нажал большими пальцами нужные точки с двух сторон горла.

Либби пришла в себя.

— Как будто я сама побывала там, — сказала она.

Кэл принялся согревать в своих руках ее ледяные ладони. И зачем он включил воспроизведение? Он думал только о себе, ему хотелось понять, что же тогда случилось.

— Какой ужас! — воскликнула Либби. После того, как она посмотрела запись, последние сомнения исчезли. Она судорожно стиснула руку Кэла и вскинула на него потрясенный взгляд. — Представляю, что пережил ты!

— Нет, все не так страшно. — Он погладил ее по голове и быстро и нежно поцеловал в губы и в щеку. Либби гладила его по лицу; она наслаждалась утешением, которое давала и получала.

— Что ты собираешься делать?

— Хочу придумать, как вернуться.

Она тяжело вздохнула. Конечно, он не может остаться.

— Когда ты улетаешь?

— На это понадобится время. — Кэл выпрямился и окинул взглядом рубку. — Сначала нужно кое-что починить. В обшивке есть пробоины. И потом, придется произвести массу расчетов.

— Я хочу тебе помочь. — Либби беспомощно улыбнулась. — Но не знаю как!

— Знаешь, а мне хочется, чтобы ты просто посидела здесь, пока я работаю. Я понимаю, у тебя много дел, но… может, подаришь мне несколько часов?

— Конечно! — Либби кивнула. — Нечасто мне предлагают побыть на звездолете. — Она понимала, что остается лишь отшучиваться, ведь стоит Кэлу внимательно взглянуть на нее, и он поймет то, что она сама поняла только что. Когда он улетит, ее сердце разобьется. — Можно я пока прогуляюсь здесь?

— Конечно, гуляй сколько хочешь! — улыбнулся Кэл, он заметил, что Либби еще бледная, но голос у нее окреп. Может быть, ей, как и ему, нужно побыть какое-то время одной. — А я пока дам компьютеру задание.

Она оставила его в рубке и вышла. Автоматические двери почти бесшумно разъехались при ее приближении. Либби прошла в другой отсек — небольшое, но уютное помещение, похожее на кают-компанию или комнату отдыха. В стены встроены два дивана с вогнутыми спинками; на них лежат ярко-оранжевые подушки. Посередине столик; ножки привинчены к полу. Столешница светлая; материал отдаленно напоминает плексиглас. На столике глянцевые журналы. Так будет выглядеть через двести с лишним лет журнал для автолюбителей, подумала она, усмехнувшись и взяв один из них в руки. Бродя по кают-компании, она рассеянно похлопывала журналом по бедру и твердила себе: я — человек разумный. А разумный человек принимает то, что невозможно отрицать. И все же…

Никаких «все же»! Она — ученый. Она изучает человека. Только сейчас предмет ее исследования — не человек прошлого, а человек будущего.

Целый час она бродила по звездолету, наблюдая, впитывая мельчайшие детали. Она нашла узкий, довольно неопрятный отсек, который приняла за кухню. Плиты не было, только встроенное в стену устройство, напоминающее микроволновую печь. В шкафчике, похожем на холодильник, стояло несколько бутылок. На некоторых знакомые красно-бело-синие этикетки популярной марки пива.

«А люди не так сильно изменились», — подумала Либби. Она выбрала бутылочку со знакомым безалкогольным напитком, открутила крышку и сделала первый глоток, на пробу. Поразительно, подумала она, отпивая второй глоток. Точно такой же напиток охлаждается и у нее в холодильнике. Забрав с собой бутылку — с ней стало как-то легче, — она пошла бродить дальше и вскоре очутилась в громадном грузовом отсеке. Он был пуст, если не считать груды ящиков в углу.

Кэл говорил, что совершал грузовой рейс, вспомнила Либби. На Марс… Когда снова засосало под ложечкой, она отпила еще один глоток из бутылки.

Значит, в двадцать третьем веке люди все-таки колонизировали Марс. А ведь уже в двадцатом веке ученые строили планы полетов на Красную планету. Надо будет спросить Кэла, когда построили первую колонию и как выбирали колонистов. Либби потерла пальцами виски. Наверное, через день-другой все это покажется ей не такой уж фантастикой. Тогда она начнет мыслить логически и придумает нужные вопросы.

Она продолжала знакомиться с летательным аппаратом. В нем имелся и второй ярус, на котором размещались почти исключительно спальни, то есть спальные отсеки. В тех книжках, которые любит читать отец, спальни на космических кораблях гордо именуются «отсеками» или «каютами».

Мебель обтекаемая и в основном встроенная. Либби провела рукой по яркой столешнице. Похоже на гладкий формованный пластик.

Спальный отсек Кэла она нашла случайно. Ей не хотелось говорить ему, что она осматривала его отсек. Разницы между его отсеком и другими она почти не заметила, разве что у Кэла царил уютный беспорядок. В углу валялся спортивный костюм, похожий на тот, что был надет на нем, когда она его обнаружила. Постель не застелена. На стене непривычная трехмерная фотография — Кэл с группой людей.

Жилище за их спинами было многоуровневое и почти целиком стеклянное. Либби разглядывала белые террасы, выдающиеся вперед под разными углами, и высокие, тенистые деревья на зеленой лужайке.

Так вот какой его дом! Значит, вот где он живет… А вот и его семья… Высокая красавица выглядит такой молодой, что вряд ли годится ему в матери. Может, сестра? Либби вспомнила, как Кэл говорил, что у него только брат.

Все люди на снимке широко улыбались. Кэл стоял, положив руку на плечо другому молодому человеку. Ростом, лицом и фигурой они были похожи, что позволяло предположить, что это и есть брат Кэла. Правда, глаза у брата зеленые, и даже на фотографии заметно, какие они у него проницательные. Крепкий орешек, решила Либби и переключила внимание на третьего, более пожилого мужчину на снимке.

Он выглядел немного отстраненным. Его лицо не было таким же откровенно красивым, как у жены и сыновей, зато оно дышало добротой.

У времени в плену, подумала Либби. Вот что сделал фотограф. Поймал людей в ловушку времени. В такую же, в какую Кэл попал сейчас. Она подняла руку и тут же отдернула, прежде чем успела погладить его трехмерный образ.

Важно не забывать: Кэл находится здесь только до тех пор, пока не придумает, как вырваться отсюда. У него другая жизнь в другом мире. Ее отношение к нему и чувства, которые она испытывает, не имеют значения. Либби прижала ко лбу запотевшую бутылку. Точно так же не имеет значения то, что она стоит в звездолете, который путешествует в космическом пространстве.

Она почувствовала усталость и присела на кровать. Какое-то сумасшествие. А еще ее угораздило влюбиться в мужчину, который скоро окажется там, где она его никогда не найдет. Вздохнув, она растянулась на скользкой прохладной простыне. Может, она все-таки спит и видит сон?

Кэл нашел ее больше чем через час; Либби спала на его койке, свернувшись калачиком. Спала сладко, как в первый раз, когда он ее увидел. Видеть ее здесь было как-то странно.

Он снова подумал, что она очень красива, но что его тянет к ней не только поэтому. В ней чувствуется неподдельная свежесть, сочетание отваги и застенчивости. В ней есть сила и страсть. И невинность — невероятно соблазнительная невинность. Как хочется подойти к ней, подхватить на руки, обнять так мягко и нежно, как только он умеет.

Но она не для него. Вот бы все было как в сказке! Тогда Либби проспала бы сто лет… нет, больше двухсот лет… А он разбудил бы ее поцелуем и потом женился на ней.

Но он не принц. Он обычный человек, который оказался в необычных обстоятельствах.

Стараясь ступать неслышно, Кэл подошел к койке, чтобы накрыть Либби одеялом. Она пошевелилась, что-то сказала во сне. Не в силах устоять, он нагнулся и погладил ее по щеке. Она тут же открыла глаза.

— Кэл, я видела очень странный сон! — Либби рывком села и огляделась. — Нет… не сон.

— Да. — Он сел рядом. Что бы он себе ни внушал, невозможно отказаться от удовольствия побыть с ней в одной постели, хотя бы чисто символически. — Как ты себя чувствуешь?

— Еще не до конца пришла в себя. — Либби пригладила волосы, отбросила челку со лба. — Извини, сама не понимаю, как заснула. Наверное, устала, слишком много новой информации.

— Трудно воспринять все разом… Либби! — Что?

— Мне очень жаль. Я должен… — Кэл прильнул губами к ее губам.

Она была теплая и мягкая после сна. Он понял: если сейчас не обнимет ее, то умрет. Она инстинктивно вскинула руку ему на плечо. Потом рука обмякла.

— Я солгал, — прошептал он. — И мне совсем не жаль. — Он заставил себя подняться и отойти от койки. Либби тоже встала, нервно затеребила подол свитера.

— Это твоя семья? — спросила она.

— Да. — Кэл не смотрел на снимок; вот бы жизнь была такой простой, как тогда! — Мой брат Джейкоб, мама и папа.

Либби безошибочно различила в его голосе любовь и неясную тоску.

— Вот это Джейкоб? — Она показала на брата. — А… они такие молодые… Трудно поверить, что это твои родители.

— Выглядеть молодым нетрудно. — Кэл пожал плечами. — То есть в нашем времени нетрудно.

— А это твой дом?

— Там я вырос. В пригороде… Километрах в двадцати от центра Филадельфии.

— Ты вернешься к ним. — О своих желаниях Либби предпочла умолчать. Любовь, даже нечаянно нагрянувшая, всегда самоотверженна. — Представь, сколько всего ты им расскажешь!

— Если запомню.

— Но ты не сможешь забыть! — Ей вдруг стало тяжело. Она не вынесет, если он ее забудет, если даже воспоминания о ней перестанут существовать. — Я все для тебя запишу.

Кэл круто развернулся к ней.

— Буду очень тебе благодарен. Можно мне вернуться с тобой?

В душе забрезжила искра надежды.

— Вернуться?

— Ну да, в твою хижину. Ремонт начну завтра. Я надеялся, что ты позволишь мне еще побыть у тебя, пока все не будет готово.

— Конечно! — Глупо и эгоистично надеяться, что Кэл пробудет у нее дольше, чем то необходимо. Когда они выходили из его спального отсека, Либби изо всех сил старалась улыбаться. — Мне нужно задать тебе кучу вопросов, — сказала она. — Только не знаю, с чего начать.

И все же на обратном пути она ни о чем его не спрашивала. Он сидел какой-то рассеянный, задумчивый, а сама Либби разрывалась от ярких впечатлений и противоречивых желаний. Лучше всего, решила она, если они на несколько часов притворятся, что все так и должно быть. И вдруг ее осенило.

— Хочешь пообедать в городе?

— Что?

— Хорнблауэр, не отвлекайся. Хочешь поехать в город? Ты ведь ничего у нас не видел, кроме крошечного участка вокруг хижины. Если бы я вдруг очутилась, скажем, в восемнадцатом веке, мне бы хотелось все там исследовать, посмотреть на людей. Поездка отнимет часа два, не больше. Ну, что скажешь?

Угрюмость исчезла из его взгляда, он улыбнулся.

— А за руль пустишь?

— Ни за что на свете! — Либби тряхнула головой. — Только заедем в хижину за моим кошельком.

Больше получаса ушло на то, чтобы добраться до шоссе через узкий перевал, где «лендровер», пыхтя, трясся по раскисшей грунтовой дороге. Когда они вывернули на шоссе, Кэл увидел множество древних машин, которые так восхитили его по телевизору. Они с шумом проносились мимо. Он покачал головой, когда Либби принялась агрессивно маневрировать в потоке.

— Я мог бы научить тебя летать на реактивной тачке за час!

Либби улыбалась. Ветер приятно обдувал лицо. У них есть целый сегодняшний день… а может, и еще один или два. И она не хочет терять ни минуты!

— Это что, комплимент?

— Да. Вы до сих пор ездите на этом… как его… бензине?

— Совершенно верно.

— Восхитительно!

— Мне нравится, когда у тебя делается такое надменное лицо! Ну просто сверхчеловек… только машину завести не сумел!

— Я бы обязательно сообразил, как ее завести. — Кэл взъерошил ее густую челку. — Будь я дома, я бы слетал с тобой в Париж на обед. Ты когда-нибудь бывала в Париже?

— Нет. — Либби старалась не слишком задумываться о том, насколько такой полет был бы романтичен. — Придется ограничиться пиццей в Орегоне.

— По-моему, просто здорово. Знаешь, самое странное — это ваше небо. Оно пустое… — Мимо с грохотом, кашляя, пронеслась машина; в салоне гремело радио.

— Что это было?

— Автомобиль.

— Возможно. Но я имел в виду другое. Что за шум?

— Музыка. Тяжелый рок. — Либби покрутила ручку настройки. — Вот тоже рок, хотя и не тяжелый.

— Потрясно! — Под оглушительные звуки музыки Кэл рассматривал здания, мимо которых они проезжали. Аккуратные одноэтажные особнячки на одну семью, массивные многоэтажные жилые комплексы и громадный одноуровневый торговый центр. Чем ближе они подъезжали к городку, тем больше становилось машин на шоссе. На фоне неба высокие треугольники офисных зданий и жилых комплексов выглядели громадными и, на его вкус, неуклюжими, но странно притягательными. Здесь люди, здесь продолжается жизнь.

Сбросив скорость, Либби въехала на эстакаду и направилась в центр города.

— Я знаю один очень хороший итальянский ресторан; традиционная кухня. Скатерти в красную клетку, свечи в бутылках, пицца, испеченная в настоящей печи…

Кэл рассеянно кивнул. По тротуару шли люди — старые, молодые, красивые и некрасивые. Ревели моторы; время от времени кто-то раздраженно жал на клаксон. В городе было теплее, чем в горах; правда, в воздухе чувствовались выхлопные газы. Кэлу казалось, будто ожила картинка из старой книги.

Либби въехала на стоянку рядом с приземистым бело-зеленым строением. На неоновой вывеске над окном красовалась надпись: «У Рокки».

— Что ж, хоть у нас и не Париж…

— Очень мило, — пробормотал Кэл, не переставая вертеть головой и удивляться.

— Наверное, ты сейчас как будто в зазеркалье.

— Хм… А! — Он вспомнил книжку, которую читал в отрочестве. — Ну да, вроде того.

Нет, больше похоже на романы Герберта Уэллса.

— Приятно знать, что литература выжила. Ты есть хочешь?

— Я, можно сказать, с рождения хочу есть! — Кэл лучезарно улыбнулся. Она ведь пытается казаться веселой — значит, и он может.

В ресторане было полутемно, малолюдно и пахло специями. В углу стоял музыкальный автомат с броской надписью: «Последние сорок хитов!» Взглянув на объявление «Просим выбрать столик самостоятельно», Либби повела Кэла в угловую кабинку.

— Пицца здесь просто восхитительная. Ты когда-нибудь ел пиццу?

Он потрогал застывшую восковую свечу на бутылке посреди стола.

— Некоторые явления способны переступить пределы времени. Среди них и пицца.

К ним подошла официантка, пухлая девица в ярко-красном синтетическом переднике с надписью «У Рокки». Передник был забрызган томатным соусом. Официантка положила рядом с подставками под тарелки, на которых была изображена карта Италии, бумажные салфетки.

— Одну большую, — сказала Либби, вспомнив, какой у Кэла аппетит. — Дополнительный сыр и пепперони. Пива хочешь?

— Да! — Он оторвал уголок салфетки и задумчиво вертел его между большим и указательным пальцами.

— Одно пиво и одну диет-колу.

— Почему у вас все на диете? — спросил Кэл, не дожидаясь, пока официантка отойдет на безопасное расстояние. — Почти вся реклама посвящена тому, как похудеть, справиться с жаждой или стать чище.

Сделав вид, что не замечает любопытный взгляд официантки, который та метнула через плечо, Либби сказала:

— С социологической точки зрения наше общество одержимо здоровым образом жизни, питанием и внешними данными. Вот почему мы считаем калории, качаем мышцы и съедаем много йогурта. И пиццы. — Она лукаво улыбнулась. — Реклама отражает современные требования.

— Твои внешние данные мне очень нравятся.

Либби закашлялась.

— Спасибо!

— И твое лицо, — добавил он, улыбаясь. — И то, как ты говоришь, когда смущаешься.

Она вздохнула.

— Почему ты не слушаешь музыку?

— Музыка перестала играть.

— Мы можем заказать еще.

— Кому?

— Музыкальному автомату. — Развеселившись, Либби встала и протянула Кэлу руку. — Пошли, сам выберешь песню!

Кэл подошел к разноцветному аппарату и принялся читать названия песен.

— Вот эту, — решил он. — И эту. И вот эту. Как он работает?

— Для начала тебе понадобится мелочь.

— Ну да, но какая мелочь?

— Я имею в виду монеты. По двадцать пять центов, четвертаки. — Улыбнувшись, она порылась в кошельке. — Разве в двадцать третьем веке нет монет?

— Нет. — Кэл повертел в руках металлический кругляш. — Я что-то такое читал…

— Ну а мы ими пользуемся вовсю, иногда тратим слишком безудержно. — Взяв у него четвертак, Либби проворно опустила его в щель. — Ну и вкусы у тебя, Хорнблауэр! Полная мешанина. — Полились звуки музыки, медленные, романтичные.

— Что это?

— «Роза». Это баллада… довольно обычная, даже по сегодняшним меркам.

— Хочешь потанцевать?

— Да. Я нечасто танцую, но… — Голос у нее сел, потому что он притянул ее к себе. — Кэл…

— Ш-ш-ш! — Он прижался щекой к ее волосам. — Дай послушать. Я хочу разобрать слова.

Они танцевали, точнее, покачивались, стоя на месте, а из динамиков лилась музыка. За соседним столиком сидела семья: мамаша и двое детей, которые ссорились. Мать облокотилась о столешницу и с удовольствием и завистью наблюдала за ними. На кухне за прозрачной перегородкой мужчина с пышными усами быстро и ловко месил тесто для пиццы.

— Грустная песня.

— Нет. — Либби казалось, что она может вот так вечно двигаться с Кэлом в унисон. — Она о том, что любовь побеждает все.

У нее прервался голос. Она закрыла глаза, но тут песня закончилась и началась следующая — зал сотряс первобытный вой и громкая барабанная дробь.

— А эта о чем?

— О молодости. — Либби отпрянула от Кэла, заметив, как посетители ресторана, улыбаясь, смотрят на них. — Давай лучше сядем.

— Я хочу еще танцевать с тобой.

— Как-нибудь в другой раз. В пиццериях обычно не танцуют.

— Ладно! — Кэл послушно зашагал к столику следом за ней. Им уже принесли напитки. Как чуть раньше Либби в звездолете, Кэл испытал громадное удовольствие, почувствовав знакомый вкус американского пива. — Совсем как дома.

— Извини за то, что я сначала не поверила тебе.

— Сначала я и сам себе не поверил! — Повинуясь естественному порыву, он склонился к ней и схватил за руку. — Расскажи, как здесь у вас проходят свидания…

— Свидания? — Оттого что он принялся поглаживать внутреннюю поверхность ее ладони большим пальцем, пульс у нее участился. — Ходят в кино, в рестораны.

— Я снова хочу поцеловать тебя.

Либби посмотрела ему в глаза.

— Если честно, сейчас не самое…

— Разве ты не хочешь, чтобы я тебя поцеловал?

— Если она не хочет, — вмешалась официантка, которая принесла им пиццу, — то я освобождаюсь в пять!

Ухмыльнувшись, Кэл положил себе треугольник пиццы на бумажную тарелку.

— Она очень милая, — сказал он Либби, — но ты нравишься мне больше.

— Потрясающе! — Она откусила кусок. — Ты всегда такой несносный?

— В основном да. Но ты мне действительно нравишься, очень нравишься! — Кэл помолчал. — Теперь тебе положено ответить, что я тоже тебе нравлюсь.

Либби откусила еще кусок и долго, старательно его жевала.

— Я думаю, нравишься ты мне или нет, — сказала она и, взяв салфетку, не спеша вытерла губы. — Ты нравишься мне больше всех моих знакомых из двадцать третьего века!

— Хорошо. Тогда, может, пойдем в кино?

— Пожалуй.

— И у нас будет как будто свидание. — Кэл снова взял ее за руку.

— Нет. — Либби осторожно высвободила руку. — Скорее научный эксперимент. В образовательных целях.

Кэл широко улыбнулся — и у Либби екнуло сердце.

— А потом я провожу тебя до дома… и все-таки поцелую на прощание!

Когда они вернулись в хижину, уже стемнело. Измученная Либби распахнула дверь и бросила сумочку на пол.

— Никакого скандала я не устраивал, — упрямо заявил Кэл.

— Не знаю, за что у вас там выгоняют из кинотеатров, но здесь, у нас, то, что ты натворил, как раз и называется «устроить скандал».

— Я просто выражал свое мнение о фильме. Неужели ты не слышала о таком понятии, как свобода слова?

— Хорнблауэр… — Либби распахнула шкафчик и достала бутылку бренди. — Билль о правах не позволяет тебе громко разговаривать во время сеанса и обзывать фильм напрасной тратой времени! Ты помешал остальным зрителям.

Пожав плечами, Кэл плюхнулся на диван и закинул ноги на журнальный стол.

— Перестань, Либби, кому нужна такая чушь? Пришельцы из далекой галактики завоевывают Землю! Мой двоюродный брат живет в другой галактике; у него лицо вовсе не покрыто присосками.

— Да, зря я повела тебя на научно-фантастический фильм! — Либби отпила глоток бренди. Решив, что сама виновата не меньше своего гостя, она налила рюмочку и ему. — Кино вымысел, Хорнблауэр! Фантастика!

— Чушь!

— Ну ладно. — Она протянула ему рюмку. — Но другие зрители специально заплатили за билет, чтобы посмотреть этот фильм!

— Ага, и слушать враки про то, что пришельцы якобы высасывают из человеческого тела всю воду? Да, а еще там один инопланетянин носился по всему Млечному Пути и пулял из бластера! Ты хоть представляешь, какое плотное движение в том секторе Вселенной?

— Нет, не представляю. — Либби выпила еще. — Знаешь что, в следующий раз сходим на вестерн. Главное, напомни, чтобы я не водила тебя на «Звездный путь».

— «Звездный путь» — это классика, — сказал Кэл.

Либби засмеялась.

— Классика так классика. Знаешь, мне кажется, я теряю хватку. Проторчала все утро в звездолете, днем ела пиццу, а вечером нас выгнали из кино. До сих пор в голове не укладывается!

— Уложится. — Он чокнулся с ней и обнял за плечи. Так уютно и спокойно сидеть при свете лампы, согреваться бренди и ощущать аромат женщины. Его женщины, правда только на миг. — Знаешь, ты нравишься мне гораздо больше, чем кино. Расскажи мне о Либерти Стоун.

— Рассказывать особенно нечего.

— И все-таки расскажи, а я увезу воспоминания с собой.

— Родилась я здесь, но это я тебе уже говорила.

— Да, в той самой кровати, где я спал.

— Да. — Либби отпила еще глоток. Ей стало жарко — может, из-за бренди, а может, из-за того, что она представила себе Кэла в той старой кровати. — Моя мама любила ткать. Одеяла, гобелены, коврики. Она продавала их, а отец выращивал овощи в огороде, и мы ими питались.

— Твои родители были бедные?

— Нет, они были дети шестидесятых. Представители контркультуры.

— Не понимаю.

— Мне трудно объяснить. Они хотели быть ближе к земле, ближе к самим себе. Так они протестовали против бездуховности, насилия и вообще тогдашнего общества. Так вот, мы жили здесь, мама продавала свои изделия в ближайшем городке или обменивала их на продукты. Однажды один закупщик произведений искусства отправился со своей семьей в турпоход по нашим краям. Он увидел ее гобелен. — Либби улыбнулась. — Как говорится, остальное уже история.

— Каролина Стоун! — вдруг воскликнул Кэл.

— Ну да.

Смеясь, он допил бренди и потянулся за бутылкой.

— Произведения твоей матери сейчас висят в музеях. — Он задумчиво потрогал угол пестрого покрывала, лежащего на диване. — Я видел его в Национальной художественной галерее в Вашингтоне. — Заметив ошеломленный взгляд Либби, он плеснул ей еще бренди.

— Все страньше и страньше… — Либби выпила еще, позволив бренди унести себя из реальности. — Ведь на самом деле нам нужно говорить о тебе, именно тебя мне нужно понять. Мне столько всего нужно у тебя узнать… — Не в силах усидеть на месте, она схватила рюмку и забегала по комнате. — Мне приходят в голову самые странные вопросы! Я помню, что ты говорил о Филадельфии и Париже. Ты знаешь, что это значит?

— Что?

— У нас все получилось! — Либби подняла рюмку, словно произнося тост, и осушила одним глотком. — Все сохранилось. Каким-то чудом мы, люди, все-таки выжили, хотя и стояли на грани полного уничтожения! В будущем есть Филадельфия. Хорнблауэр, вот самое большое чудо, какое только можно себе представить!

Смеясь, она закружилась на месте.

— Я столько лет изучала прошлое, стараясь понять природу человека, и вот довелось краешком глаза заглянуть в будущее. Не знаю, как тебя благодарить!

Кэл не мог оторвать взгляд от Либби. Как она хороша! Стройная, грациозная — и великолепно двигается… Щеки пылают от возбуждения. Он по-настоящему одержим ею.

Набрав в грудь побольше воздуха, Кэл откликнулся:

— Рад, что хоть чем-то могу тебе помочь.

— Я хочу знать о вашем мире все, абсолютно все. Как живут люди, что они чувствуют. Как ухаживают, занимаются любовью, женятся. В какие игры играют дети… — Подбежав к столу, Либби налила себе еще бренди. — А на бейсбольных матчах по-прежнему продают хот-доги? Вы тоже считаете понедельник самым трудным днем недели?

— Лучше составь список вопросов, — посоветовал Кэл. Ему так хотелось, чтобы она продолжала говорить, двигаться, смеяться. Она буквально горела воодушевлением и радостью… Ему показалось, будто он по-прежнему обнимает ее, как в танце. — А на что не смогу ответить я, ответит компьютер.

— Список! Ну конечно! Я отлично умею составлять списки. — Глаза у Либби сверкнули, и она снова рассмеялась. — Конечно, в первую очередь нужно спросить тебя о более важных вещах. Например, удалось ли договориться о ядерном разоружении, достигнут ли мир во всем мире, изобретены ли лекарства от рака и обычной простуды. Но я хочу знать все — от мелочей до самого главного! — Она нетерпеливо отбросила челку со лба. Видимо, слова не поспевали у нее за мыслями. — Каждую секунду я вспоминаю что-то новое. У вас по-прежнему ездят на пикники по воскресеньям? Победили ли голод? Есть ли бездомные? Все ли мужчины целуются так, как ты?

Кэл замер в ожидании. Потом очень медленно поставил рюмку на стол.

— На твой последний вопрос я вряд ли смогу ответить, потому что целуюсь только с женщинами.

— Сама не знаю, как у меня вырвалось. — Либби тоже поставила рюмку и потерла о брюки ладони, которые вдруг стали влажными. — Наверное, я перевозбудилась.

— Что?

— Перенервничала, переволновалась. Все так запуталось… — Она быстро пригладила волосы. — Ох, Калеб, как ты меня смущаешь! И не только сейчас… с самого начала!

— Тут, Либби, мы с тобой квиты.

Она посмотрела на него в упор. Кэл не шевелился, но она ясно видела, как он напряжен.

— Странно, — прошептала она. — Обычно я никого не смущаю. С тобой все по-другому, не так, как всегда. Наверное, я трусиха, потому что всякий раз, как ты приближаешься ко мне, мне хочется убежать. — Она закрыла глаза. — Нет, неправда. Ты как-то спросил, боюсь ли я тебя, и я ответила, что не боюсь. Я тебя обманула. Я ужасно боюсь… Боюсь тебя, боюсь себя саму, а больше всего боюсь, что я ни с кем другим не испытаю того же самого. — Она снова заходила по комнате, подняла с пола подушку, отшвырнула в сторону, подвинула лампу. — Не знаю, что сейчас положено делать, что говорить… В таких делах у меня нет опыта. Да, черт побери, я хочу, чтобы ты поцеловал меня, может, тогда я, наконец, заткнусь!

Кэл понял, что момент настал.

— Либби, ты прекрасно знаешь, как сильно я тебя хочу. Я ничего от тебя не скрываю. Но все очень непросто, я ведь улечу через несколько дней… — сказал он.

— Вот именно! — Либби чуть не расплакалась. — Ты улетишь. Даже думать не хочу, что тогда будет. Мне хочется… Сама не знаю… Нет, знаю. Более того, уверена… Я хочу, чтобы сегодня ты любил меня.

Либби замолчала, пораженная тем, что сказала вслух то, о чем давно думала. Откровенное признание вырвалось само собой. Однако неловкость скоро прошла, она поняла, что абсолютно спокойна и уверена.

— Калеб, сегодня ночью я хочу быть с тобой.

Кэл встал, не вынимая рук из карманов, стиснул кулаки.

— Либби, несколько дней назад для меня все было просто. Но сейчас многое изменилось. Ты мне слишком небезразлична.

— Я тебе небезразлична и потому ты не хочешь быть со мной, заниматься со мной любовью?

— Я хочу быть с тобой так сильно, что вот-вот взорвусь. — Их взгляды встретились, и Либби поняла, что он говорит чистую правду. — Но сегодня ты немного пьяна… и вообще на тебя столько всего сразу свалилось. — Кэл вел себя предельно осторожно. — Либби, есть кое-какие правила…

Она шагнула к нему — и совершила, наверное, свой самый отважный поступок в жизни. Схватив его за обе руки, она воскликнула:

— Нарушь их!

Глава 7

Кэл слышал, как бьется его сердце, чувствовал, как кровь пульсирует в жилах. В полумраке Либби казалась загадочной и манящей — даже в толстом мешковатом свитере и ношеных вельветовых брюках. После того как они вернулись, она не причесывалась, лишь слегка поправила волосы рукой. Кэлу захотелось самому причесать ее. Он представил, как снимет с нее неуклюжую, мешковатую одежду и какой она окажется стройной и теплой. Он глубоко вздохнул и постарался мыслить здраво.

— Либби… — Он провел рукой по заросшему подбородку. — Я стараюсь перенять ход мыслей мужчин из твоего времени и ответить тебе так, чтобы все стало понятно. Но ничего не получается.

— Думай лучше по-своему, — сказала Либби. Она, наконец, приняла важное решение, может быть, самое важное в своей жизни. И была уверена в том, что не ошибается. Все же она немного побаивалась. Предвкушала удовольствие, ждала его — и вместе с тем сомневалась в своей женской состоятельности.

Кэл кивнул. Он-то не сомневался, был уверен, что все мужчины испокон веку испытывали те же чувства, что и он. Но едва ли это просто влечение. В горле пересохло, ладони увлажнились. Чем больше он призывал себя к здравомыслию, тем гуще делался туман в голове.

— Давай все спокойно обсудим… — сказал он.

Либби смотрела ему прямо в глаза, хотя от страха хотелось опустить голову.

— Разве ты меня не хочешь?

— Я много раз представлял, как занимаюсь с тобой любовью.

По спине у нее пробежал холодок. Страх сменился возбуждением.

— Когда ты это представлял, где мы с тобой тогда находились?

— Здесь. В лесу. Или далеко-далеко отсюда, в космосе. Рядом с нашим домом есть пруд; вода в нем прозрачная, как стекло, а рядом растут цветы, которые посадил мой отец. Там я тоже тебя представлял…

Ему стало тоскливо при мысли, что он вернется к тому пруду, куда она не может за ним последовать. Зато у них есть здесь и сейчас. Настоящее — вот все, что имеет значение. Во всяком случае, для нее.

Либби подошла к нему, понимая, что ей предстоит сделать первый шаг. Первый и очень важный для них обоих.

— Вот и хорошо. — Она провела пальцем по его щеке. — Калеб, поцелуй меня еще раз.

Можно ли отказать в такой просьбе? Калеб посмотрел на Либби. Какой мужчина в такой ситуации способен устоять? Либби ждала. Глаза у нее сделались огромными и темными, рот приоткрылся. Он медленно опустил голову и коснулся губами ее губ. Сначала легонько, как будто пробуя. Она тихо вздохнула, и что-то в нем взорвалось. Страстное, дикое желание вырвалось на волю. Потрясенный неожиданно открывшейся в нем бездной, он положил руки ей на плечи и отстранил от себя.

— Либби…

— Не заставляй меня соблазнять тебя, — прошептала она. — Я не умею.

Глухо рассмеявшись, он прижал ее к себе, зарылся лицом в ее волосы.

— Поздно. Ты уже меня соблазнила.

— В самом деле? — Она льнула к нему, обнимала за шею, тянула к себе, хотя обещала самой себе, что в нужный час отпустит без труда и сожаления. Он легонько куснул ее за мочку уха, она задрожала всем телом. — Я не знаю, что делать дальше.

Кэл подхватил ее на руки.

— Наслаждаться, — прошептал он и понес ее на второй этаж.

Он хотел, чтобы они соединились в той самой постели, где он грезил о ней. Через окно в комнату проникали бледные лунные лучи. Он бережно положил ее на кровать. Сейчас он отдаст ей всего себя. И возьмет ее всю. Кэл умел ценить страсть; привык окунаться в глубины любви, наслаждаться ее многогранностью. Скоро, очень скоро Либби тоже это поймет.

Он медленно, нарочито медленно раздевал ее, растягивая удовольствие и все больше изумляясь. Его восхищало каждое новое открытие: тонкие лодыжки, гладкие икры, стройные бедра. Он жадно наблюдал за нею.

Ее глаза сделались огромными, подернулись дымкой страсти.

Он поцеловал ей руку.

— Такой я тебя и представлял, — прошептал он. — Хотя старался этого не делать.

Раньше Либби думала, что в такой миг ей будет неловко, даже стыдно. И вот она лежит обнаженная, залитая лунным светом, и ей кажется, что красивее ее нет никого на свете. Кэл жадно смотрит на нее и не может наглядеться.

Улыбаясь, она подняла руки и начала его раздевать.

Он решил быть терпеливым, бережным и очень, очень нежным. Он отлично знал — а она, как выяснилось, еще нет, — что к наслаждению ведут сотни тропинок. Пусть этот раз, ее первый раз, будет сладким. От прикосновения ее неопытных пальцев у него закипела кровь. Соблазн оказался слишком велик. Он схватил ее за руки, сдерживая стон.

Она напряглась.

— Я что-то делаю не так?

— Нет. — Он усмехнулся, заставил себя расслабиться. — Наоборот… все так… и даже слишком… — Отстранившись, он скинул с себя остатки одежды. — В следующий раз обязательно раздень меня так же… — Он отбросил ей челку со лба и прильнул губами к ее губам. — Я все сделаю для тебя. Доверься мне.

— Я тебе верю. — Либби казалось, что она видит странный, волнующий сон. Его руки, нежные и мягкие, ласкали ее, играли на ней, как на скрипке; ее накрыло волной жара до самых кончиков пальцев. Она таяла от его поцелуев, тонула в бездонной, обволакивающей глубине. Его опытные пальцы добрались до особо чувствительного места у нее на пояснице, и у нее закружилась голова.

Он не переставал целовать ее и в какой-то момент почувствовал, что она начинает откликаться. Она застонала и выгнулась, прижимаясь к нему всем телом; она стала текучей, как вода. Решив проверить свои ощущения, он ослабил объятия, а потом снова прижал ее к себе — и сам задрожал от испытываемого ею удовольствия.

— Невероятно! — прошептал он, но Либби закрыла ему рот поцелуем.

Она проснулась для любви и теперь отвечала ему. Она горела, плавилась от страсти. Если он сейчас возьмет ее, она обрадуется, но желание — лишь часть цветка. А ему хотелось подарить ей весь цветок.

Глубоко вздохнув, он постарался успокоиться. Сейчас его задача — продлить страсть, а не отдаться на ее волю. Либби, хрупкая и невыразимо прекрасная, все больше воспламенялась. Он приник губами к ее шее, где бился пульс.

Ни одна самая дерзкая фантазия, ни одна женщина, с которой Кэлу довелось побывать, не воспламеняли его так, как Либби, которая обнимала его сейчас. Он сплел свои пальцы с ее пальцами. Как найти слова, способные выразить, что значит для него волшебная ночь, проведенная с ней?

Таких слов нет. Но можно объяснить ей все по-другому.

Либби нес бурный поток, вливавшийся в водопад. Стремительный порыв, и она словно взлетела в вихре ароматов, ощущений, симфоний звуков. Она сгорала и таяла в них одновременно. Ее касания, сначала робкие, становились смелее. Она принялась ласкать его тело, которое отзывалось дрожью на каждое ее движение.

Думать, анализировать оказалось невозможно, и Либби отдалась на волю чувственных ощущений.

Какой он теплый и податливый, как горячи его прикосновения и слова, которые он шепчет ей на ухо. Она воспринимала их как сияние, как жар — до ужаса настоящий. Она погружалась в этот жар. Этим жаром был Кэл.

Он поднял ее, и теперь они оба стояли на коленях на кровати, прильнув друг к другу. Их желание разгоралось все сильнее, ласки стали жестче, дыхание участилось. Их сердца бились как одно. Запрокинув голову, задыхаясь, она прижалась к нему всем телом, раскрываясь перед ним, откликаясь на его зов.

Она не замечала, как крепко держит его, как впивается в него ногтями. Его возбуждало все — даже боль. Либби дышала страстью, излучала страсть — более дикую и свободную, чем ему когда-либо приходилось воображать. Она существовала только для него, приносила себя ему в дар. Ему единственному.

Он приказал себе не спешить. Ослабил властную хватку, снова начал нежно ласкать ее. Когда его губы скользнули к ее груди, оба застонали от вожделения. Он то поддразнивал ее языком, то покусывал зубами. Она билась и трепетала в его объятиях.

Он изливал на нее всю нежность, на которую был способен. Но, когда он уложил ее на спину, она как будто чего-то испугалась и ухватилась за него, как за спасительную соломинку.

Ей нужна была его сила, ласки. Она даже не мечтала о таком счастье. Она так долго его ждала! Боязнь и скованность прошли. Теперь она свободно может выражать ему свою любовь. Но любовь — это тайна. Она пока не до конца понимала смысл происходящего. Конечно, Кэл открыл для нее новый мир, но сейчас она только стояла на его пороге.

Кэл искусно вел ее вперед, за пределы первых вспышек радости в безбрежный космос чувственной любви. Она оказалась хорошей ученицей и, несмотря на свою неопытность, легко и непринужденно следовала за ним. Наконец она без отказа открылась ему. Он вошел в нее. И она сомкнулась вокруг него.

Слились их тела, слились сердца, слилось время.

Облака… Темные тучи с серебристыми краями. На одном из них плыла Либби. Ей хотелось, чтобы полет на облаке продолжался вечно. Безвольно обмякшие руки скользнули на смятую простыню. Она не могла найти в себе сил поднять их и снова обнять Кэла. Как не могла и заговорить. Ей хотелось попросить его не шевелиться — никогда больше не шевелиться. С закрытыми глазами, прижавшись к нему, она слушала, как бьется его сердце.

Шелк. Ее кожа — как горячий, ароматный шелк. Ему казалось, он никогда ею не насытится. Зарывшись лицом в ее волосы, он чувствовал, что летит в пространстве — словно перышко на ветру. Как признаться ей, что его никто и никогда так не любил? Как объяснить, что сейчас ему лучше, чем в собственном мире и даже в небе, которое он обожает? Как смириться с тем, что он нашел свою вторую половинку в том месте и в том времени, в котором сам был чужим?

Кэл провел губами по шее Либби. Сейчас он не станет об этом думать. Пока можно, он будет радоваться каждой минуте, проведенной с ней.

— Ты такая красивая. — Он приподнялся на локте, чтобы видеть ее лицо, очень бледное в лунном свете. После любви его словно окружало сияние, ореол. Глаза еще подернуты дымкой страсти. — Очень красивая, — прошептал он и поцеловал ее. — Твоя кожа невозможно жаркая. — Он принялся покусывать ее, как будто она была лакомством, перед которым он не мог устоять.

— По-моему, мне больше никогда не будет холодно. — Либби снова окатила волна желания. — Калеб… — Она задышала часто и страстно. — С тобой я…

— Что? — Он раздвинул кончиком языка ее полураскрытые губы. — Скажи, не бойся.

— С тобой я чувствую себя волшебной. — Либби сжала в руках простыню. — Беспомощной. — Она снова таяла. — Сильной. — Она схватила его за предплечья, охваченная новыми острыми ощущениями. — Сама не знаю.

— Либби, сейчас я снова буду тебя любить. — Он впился в ее губы страстным поцелуем, от которого у обоих перехватило дыхание. — А потом еще и еще. И всякий раз по-разному.

В нем снова проснулось желание. Возможно, она бы и испугалась его силы, не чувствуй сама то же самое. На этот раз она не закрыла глаза, а смотрела на него в упор, подняв руки и выгибаясь ему навстречу.

Посреди ночи они лежали, сплетясь в жарком объятии, и слушали, как ветер шумит в кронах деревьев. Кэл прав, думала Либби. Всякий раз любовь бывает разной — и всякий раз прекрасной. Она надеялась, что теперь сможет прожить, радуя себя воспоминаниями лишь об одной ночи.

— Ты спишь?

Она удобнее устроилась у него на плече.

— Нет.

— Жаль… Мне так хотелось тебя разбудить. — Он охватил ладонью ее грудь. — Ужасно хотелось. — Он раздвинул ногой ее ноги. — Либби!

— Что?

— Мне хочется кое-чего еще.

— Чего?

— Поесть.

Она зевнула, не поднимая головы.

— Ты хочешь есть? Сейчас?!

— Надо же восстановить силы!

Ее губы изогнулись в лукавой улыбке.

— До сих пор ты неплохо справлялся.

— Неплохо? — Услышав ее тихий смех, он рывком поднял ее и положил на себя сверху. — Но я еще не закончил! Пойдем, ты сделаешь мне сандвич, а я на тебя полюбуюсь.

Она провела по его груди кончиком пальца.

— Оказывается, мужской шовинизм дожил и до двадцать третьего века.

— Не забудь, утром я сам угощал тебя завтраком.

Она вспомнила серебристый мешочек.

— Ну да…

Неужели это было только сегодня утром? Неужели жизнь может так бесповоротно измениться всего за несколько часов? Ее жизнь уже никогда не будет прежней. Она думала, что перемена испугает ее, но теперь испытывала только благодарность.

— Хорошо. — Она отодвинулась, собираясь встать, но он схватил ее за бедра и удержал.

— Сначала главное, — прошептал он, снова отправляя ее на вершину блаженства…

Наконец Либби натянула халат. Интересно, способна ли она сейчас справиться с самой простой задачей — например, положить кусок мяса между двумя кусками хлеба? Кэл выпил ее досуха, наполнив новым содержанием, умело смешивая коктейль возбуждения и покоя.

Он включил прикроватную лампочку и встал, не стыдясь своей наготы.

— А может, к сандвичу у тебя найдется и что-нибудь сладкое?

— Может быть. — Либби не могла отвести от него глаз. Наконец она завязала пояс халата. Пальцы едва справились. Кэл направился к двери. Либби вскинула голову. — Ты спустишься вниз в таком виде?

— В каком?

— Без всего… Надень что-нибудь!

Он положил руку на дверной косяк и улыбнулся во весь рот. До чего приятно смотреть, как она краснеет!

— А что? Ты меня всякого видела.

— Дело не в этом.

— А в чем?

Либби усмехнулась и жестом показала на груду одежды:

— Надень что-нибудь.

— Ладно, надену свитер.

— Очень смешно, Хорнблауэр!

— А ты, оказывается, застенчивая. — В его глазах блеснул огонек — теперь Либби отлично понимала его смысл. Едва он сделал шаг по направлению к ней, она схватила джинсы и швырнула в него.

— Если хочешь, чтобы я приготовила еду, придется тебе прикрыться…

Не переставая ухмыляться, Кэл влез в джинсы. Ладно, он наденет их, раз она хочет. Но сама же и снимет. Живо представляя, как это произойдет, он пошел за ней вниз.

— Налей-ка чайник, — предложила она, открывая холодильник.

— Что сделать?

— Налей воду. — Либби вздохнула. — Обыкновенную воду из-под крана. Потом поставь чайник на плиту и поверни ручку, вот так. — Тем временем она успела достать из холодильника банку ветчины, сыр и тепличный помидор. — Горчицу будешь?

— Что? — Кэл разглядывал плиту. — Да, конечно.

Наблюдая, как медленно краснеет нагревательная спираль, он решил, что в двадцатом веке людям требовалась огромная выдержка. Но в прошлом, оказывается, были и хорошие стороны. Например, еда, которой угощает его Либби, заметно отличается в лучшую сторону от сухих пайков и пресервов, к которым он привык. И потом, здесь отличные жилища. Хотя ему всегда нравился дом, в котором он родился и вырос, да и личный отсек на звездолете он постарался сделать уютным, ему приятно было ступать босыми ногами по настоящим деревянным половицам, вдыхать аромат дерева, когда Либби растапливала камин в гостиной.

Но главное — в двадцатом веке есть сама Либби. Хорошо это или плохо? Либби светлая, другой такой нет… В ней соединяется все, что он хочет от женщины…

Он ахнул, обжегшись о конфорку, и поспешно отскочил от плиты.

— В чем дело? — спросила Либби.

Кэл молча уставился на нее.

— Ни в чем, — медленно произнес он, неприятно удивленный новым ощущением. — Я палец обжег.

— Не балуйся с плитой, — ласково пожурила его Либби и продолжила резать хлеб и ветчину.

Неужели это все, что он хочет от женщины? По-видимому, он никогда и не знал, чего хочет от женщины, и еще не скоро разберется в себе. Он еще ничего не решил… Или решил?

Кэл испугался, поняв, что все решил еще раньше, едва открыл глаза и увидел, как она дремлет у камина. Смешно, нелепо! Ведь тогда он даже не знал ее.

Зато знает теперь.

Он не имеет права любить ее.

Либби привычным жестом отбросила назад непослушную прядь волос, и внутри у него все сжалось. Влечение, каким бы сильным оно ни было, — еще куда ни шло. Но возможно ли, чтобы он полюбил? Ему хорошо, когда он с ней рядом, когда они разговаривают, смеются, молчат, занимаются любовью. Ему нравится заботиться о ней, он считает ее обворожительной, но… о любви не может быть и речи.

Слишком разный смысл вкладывают в понятие «любовь» в его время и сейчас. Любовь подразумевает общий дом, семью, детей. И долгие годы счастливой совместной жизни. Для них с Либби такое исключено.

Закипел чайник, и Кэл словно вынырнул на поверхность. Он глубоко вздохнул. Наверняка все гораздо проще, и он просто преувеличивает. Либби уникальна, спора нет, для него она навсегда останется неповторимой, одной-единственной. Дни, которые он провел с ней, останутся самым драгоценным для него воспоминанием. И все же нельзя забывать — ради себя и ради нее, — что его жизнь началась через двести лет после того, как Либби перестала существовать.

— Что-то случилось? Обернувшись, он увидел, что она держит в руках две тарелки. Голова чуть склонена набок, как всегда, когда она чем-то озадачена.

— Нет. — Он улыбнулся и взял у нее тарелки. — Так, думал о разном.

— Ешь, Хорнблауэр! — Она похлопала его по щеке. — И тебе сразу полегчает.

Ему хотелось верить, что все действительно просто, поэтому он сел и принялся за еду, а Либби стала разливать чай.

Она думала: все кажется естественным. Они вместе пьют чай с бутербродами посреди ночи; сидят вдвоем на уютной кухне, а вдалеке в лесу ухает сова, и дом заливает лунный свет. Неловкость, которую она — сдуру, как она теперь понимала, — ощутила перед тем, как надеть халат, совсем прошла.

— Тебе лучше? — спросила она, когда Кэл расправился с половиной своего сандвича.

— Да. — Тревога, которая так внезапно накрыла его, развеялась, как облачко. Он вытянул ноги под столом и дотронулся босыми пальцами до ее лодыжки. Стало спокойно и хорошо — как после долгого сна в дождливый день. Либби, сонная, взъерошенная, в толстом махровом халате, показалась ему уютно-домашней. — Как вышло, — тихо спросил он, — что я у тебя первый?

Либби поперхнулась; пришлось выпить с полчашки чая, прежде чем она смогла ответить.

— Я не… — Она откашлялась и плотнее запахнулась в халат. — Я не знаю, как тебе ответить.

— По-твоему, это странный вопрос? — Кэл улыбнулся и, подавшись к ней, погладил ее по волосам. — Ты такая чувственная, такая красивая. Должно быть, тебя хотели многие мужчины.

— Нет… то есть я не знаю. Я не очень-то обращала на них внимание.

— Ты смутилась, когда я назвал тебя красивой?

— Нет. — И все же она покраснела. — Хотя… да, немножко. — Она взяла чашку обеими руками.

— Не может быть, чтобы я первый сказал тебе, какая ты красивая. И горячая. — Он погладил ее пальцы.

— Может. — Либби глубоко вздохнула. — У меня… не очень-то большой опыт общения с мужчинами. Сначала я училась. — Кэл принялся целовать ее пальцы. Ее дыхание участилось. — Потом работала.

Он выпустил ее руку, боясь, что ласки далеко его заведут.

— Но ты ведь изучаешь людей.

— Одно дело изучать, а другое — общаться самой. — Либби поняла, что возбуждается не только от прикосновений Кэла. Ему достаточно лишь смотреть на нее так, как он смотрит сейчас. — Я не очень общительна…

Кэл рассмеялся.

— По-моему, ты себя недооцениваешь, Либерти Стоун. Ты привезла меня к себе в дом и заботилась обо мне, а ведь ты меня совсем не знала.

— Не оставлять же тебя под дождем!

— Для тебя такой поступок естественен. Но не все такие, как ты, Либби. Я, конечно, не слишком прилежно изучал историю, и все-таки сомневаюсь, что человеческая натура так уж сильно изменилась. Ты вышла из дому в грозу, отыскала меня, привезла к себе домой и не выгнала даже после того, как я стал тебя раздражать. Если я и вернусь в свой мир… то есть в свое время, то только благодаря тебе.

Либби встала, чтобы заварить еще чаю, хотя пить ей его расхотелось. Ей претила мысль о расставании с Кэлом, хотя она и понимала, что от нее не скрыться. Глупо притворяться, что он останется с ней и забудет жизнь, которую вел до нее.

— Подумаешь, крыша над головой да несколько порций омлета… Не такой уж неоплатный долг. — Повернувшись к нему, она заставила себя улыбнуться. — Но, если хочешь продемонстрировать мне свою благодарность, я не против.

Она улыбалась, но глаза оставались темными и печальными. Кэл понял, что сказал что-то не то, допустил оплошность.

— Либби, я не хочу причинять тебе боль. Ее глаза потеплели.

— Да, я знаю. — Она все-таки налила им обоим по полной чашке чаю. — И как ты собираешься поступить? Я имею в виду, как ты намерен вернуться домой?

— Ты разбираешься в физике?

— Почти нет.

— Попросту говоря, задам работу бортовому компьютеру. Звездолет получил сравнительно небольшие повреждения, отремонтировать его будет нетрудно. Придется попросить тебя снова отвезти меня на место аварии.

— Да, конечно. — Либби вдруг стало страшно. Собравшись с духом, она спросила: — Сейчас ты, наверное, будешь ночевать в звездолете? Я имею в виду, пока занимаешься расчетами и ремонтом…

Ночевать в звездолете было бы практичнее и во всех отношениях удобнее. Но Кэла такое решение не привлекало.

— Я надеялся, что могу еще побыть здесь. Я захватил с собой аэроцикл, так что без труда могу ездить туда и обратно. Если ты, конечно, не против моего общества.

— Нет, конечно нет! — поспешила ответить Либби, все больше волнуясь. Она немного помолчала и спросила озадаченно: — Твой аэроцикл?

— Если только он не пострадал при падении, — задумчиво продолжал Кэл. Опомнившись, он махнул рукой: — Завтра посмотрим. Ты собираешься доедать?

— Что? А, нет! — Либби протянула ему вторую половинку своего сандвича. Смешно, подумала она, но он то и дело говорит такие вещи, которые заставляют ее гадать, уж не спит ли она. — Кэл! — обратилась она к нему. — Мне вдруг пришло в голову, что я никогда не смогу никому о тебе рассказать… да и о том, что с нами произошло.

— Ты уж, пожалуйста, подожди, пока я улечу, — ответил он, доедая сандвич. — А потом, пожалуйста, рассказывай кому хочешь.

— Какой ты великодушный, — улыбнулась Либби. — У вас в двадцать третьем веке есть палаты, обитые войлоком?

— Палаты, обитые войлоком? — Кэл нахмурился, попробовав представить, о чем она говорит. — Ты что, шутишь?

— Ну да, над собой. — Либби принялась убирать со стола.

— Возможно, и надо мной тоже. Я как раз думал, поверят ли мне, когда я вернусь.

Ее поразила промелькнувшая мысль, одновременно нелепая и притягательная.

— Знаешь, а давай сделаем капсулу времени! Письмо в будущее. Я подробно опишу нашу встречу, приложу к письму несколько вещественных доказательств и снаряжу в водонепроницаемую коробку. А потом мы зароем капсулу времени… ну, скажем, на берегу ручья. Когда ты вернешься, то ее откопаешь.

— Капсула времени? — Кэлу предложение понравилось не только с научной, но и с личной точки зрения. Значит, у него все же что-то останется от нее, хотя их будут разделять столетия… Кэл подумал, что и вещественные доказательства тоже очень пригодятся. Ему придется рассказывать своим современникам, где он побывал, а себе самому напоминать, что Либби действительно существует… или существовала. — Я задам компьютеру все нужные параметры, тогда мы зароем письмо в будущее в нужном месте — а не в таком, где, например, позже построят дом или сойдет оползень.

— Хорошо. — Либби взяла с рабочего стола блокнот и что-то черкнула в нем.

— Что ты делаешь?

— Записываю. — Она прищурилась, жалея, что не надела очки. — Нам понадобится все подробно записать, конечно начиная с тебя и твоего корабля. Что же положить в капсулу времени? — задумалась она, постукивая по блокноту кончиком карандаша. — Наверное, газету и фотографии. Можно снова съездить в город. Там есть автоматы, где можно сняться. Нет, лучше я куплю поляроид. — Она еще быстрее застрочила в блокноте. — Тогда мы сможем сфотографироваться здесь, в хижине или рядом с ней. Еще понадобятся кое-какие личные вещи… — Она принялась перебирать висящую на шее золотую цепочку. — Может быть, простейшая домашняя утварь…

— Ты настоящий ученый. — Кэл взял Либби за руку и притянул к себе. — Это очень возбуждает.

— Не глупи.

Не слушая, он принялся целовать ее лицо и шею, и она тут же забыла о капсуле времени.

— Кэл… Я хотела… — Либби выронила блокнот; он с тихим шелестом упал на пол у их ног.

— Что ты хотела? — Быстрые и умные пальцы Кэла нашли «горячую точку» у нее на талии. — Сегодня ты получишь все, что хочешь.

— Тебя. — Она вздохнула. Халат соскользнул у нее с плеч. — Только тебя.

— Это очень просто. — Готовый повиноваться, он прижал ее к себе. В голове мелькали сотни эротических мыслей. Теперь, сидя на своей уютной кухоньке, Либби будет вспоминать о нем, только о нем! Он увидел розовую припухлость у нее на плече и груди.

— Что это? — Провел пальцем по розовой полосе и потер подбородок. — Я тебя поцарапал.

— Что? — Либби уже парила, и опускаться на землю ей совсем не хотелось.

— Я несколько дней не брился, а у тебя такая нежная кожа…

— Я ничего не чувствовала. — Либби потянулась к нему, но он лишь поцеловал ее волосы.

— Остается только одно дело.

— Знаю. — Она провела руками по его мускулистой спине.

Он засмеялся.

— Вернее, не одно, а два дела. — Он поднял ее на руки; она показалась ему легкой, как перышко.

— Ты не обязан меня носить. — Либби ткнулась носом ему в шею. — До постели я способна добраться и сама.

— Знаю, но заниматься любовью можно не только в постели. Пошли в ванную!

— В ванную?

— Заодно научишь меня, как обращаться с тем орудием пытки, — сказал Кэл, подходя к лестнице. — И проследишь, чтобы я не перерезал себе горло.

Орудие пытки? Пока Кэл нес ее наверх, Либби пыталась сообразить, о чем он говорит.

— Разве ты не умеешь пользоваться бритвой?

— Там, откуда я прибыл, привыкли к цивилизации. Пытки у нас вне закона.

— Неужели? — Дождавшись, пока он поставит ее на ноги, Либби спросила: — Значит, женщины у вас не ходят на высоких каблуках и не носят утягивающих колготок? Ладно, не важно, — быстро сказала она, заметив, какое недоуменное выражение появилось у него на лице. — Поздновато сейчас для познавательных лекций. — Открыв шкафчик, она достала бритву и пену для бритья. — Вот, пожалуйста!

— Ясно. — Кэл смотрел на предметы, которые она ему протягивала, с нескрываемым ужасом. Но чего мужчина не сделает для женщины! — Теперь объясни, как этим пользоваться.

— Учти, у меня сведения чисто теоретические. Сначала надо нанести пену, а потом провести лезвием по бороде.

— Значит, это пена для бритья. — Кэл выдавил немного мыла в ладонь. — А не зубная паста!

— Нет, я… — Либби невольно прыснула. — Ах, Хорнблауэр, бедняжка!

Кэл вертел странные предметы в руке. Насколько он понимал, другого выхода у него не было. Он глубоко вздохнул и приступил к бритью. Либби согнулась пополам от смеха.

Глава 8

Ее разбудило солнце. Она просыпалась медленно, неохотно, что-то бормоча. Пошевелилась, точнее, попыталась пошевелиться, но ей мешала рука, обвивающая ее талию, и нога, властно лежащая на ее ногах. Улыбнувшись, Либби прильнула к Кэлу и едва не заурчала от удовольствия.

Она не знала, который час, и, наверное, впервые в жизни ей было все равно. Все равно, что сейчас — утро или вечер. Хорошо лежать вот так, свернувшись калачиком. В таком положении она способна провести целый день — лишь бы он был рядом.

Она провела рукой по его боку. Какой он сильный, подумала она. Очень сильный и принадлежит ей — во всяком случае, пока. Даже с закрытыми глазами она отчетливо представляла себе его тело. Раньше она никогда по-настоящему не понимала, что такое близость. Даже к родителям она не испытывала этого чувства, несмотря на то что они любили ее, понимали и, в общем, были самыми родными для нее людьми. Либби всегда думала о себе и о родителях как об одном целом. Они были спаяны воедино с начала и до конца. И Санни… Либби улыбнулась, вспомнив о сестре. Санни моложе почти на два года, она всегда отличалась независимым нравом, любит поспорить и подерзить. Либби никогда не пыталась давить на нее.

Но Кэл… Хотя он только что появился в ее жизни и скоро, очень скоро снова исчезнет, сейчас он всецело принадлежит ей. Его смех, его вспыльчивость, страстность — все принадлежит ей. Она будет хранить воспоминания о нем даже после того, как он исчезнет.

Такая любовь, как у нее, — настоящая драгоценность. У Либби разрывалось сердце. Ей придется часами, днями, годами вспоминать каждое ощущение, каждое слово, каждый взгляд!

Кэл думал, что спит, но ощущения, аромат женского тела были очень, очень реальными. Он проснулся с именем Либби на устах. Она прижималась к нему — они отлично подходили друг другу даже во сне. Он нежно погладил ее по руке и задумался.

Сколько раз за ночь они соединялись? Он уже утратил счет, только помнил, что в последний раз она хрипло застонала в экстазе, шепча его имя, уже под утро, когда в окно пробивался слабый, тусклый свет. Он никогда этого не забудет. Она была как мечта: мягкая, нежная, гибкая и очень страстная. Кэл и не заметил, как перестал быть учителем и превратился в ученика.

Любить гораздо важнее, чем просто доставлять друг другу физическое наслаждение. Любовь — это доверие и терпение, щедрость и радость. И еще спокойствие, когда засыпаешь вместе с любимой и знаешь, что она будет рядом, когда ты проснешься.

Они — пара. Это слово пришло ему в голову не напрасно. Да, Либби — его вторая половинка. Как странно распорядилась судьба! Чтобы он нашел свою вторую половинку, судьба забросила его на двести с лишним лет назад!

Кэл отрешился от всех мыслей. Сейчас ему хотелось только одного: заниматься с Либби любовью при свете дня.

Он повернулся и резко вошел в нее. Она тихо застонала и приникла к нему губами. Его охватила радость. Возбуждение. Медленно, растягивая удовольствие, они двигались в унисон; руки и губы просыпались.

— Я люблю тебя.

Он расслышал ее нежный шепот и ответил ей так же тихо, не переставая ее ласкать.

Признание совсем не потрясло их — так захватили их новые ошеломляющие ощущения. То была настоящая буря, взрыв чувств.

Бережно и ласково они довели друг друга до пика наслаждения.

Потом он затих, положив голову ей на грудь, но заснуть уже не смог. Неужели она сказала, что любит его? Неужели он сказал, что любит ее? Или то была лишь игра его воображения, страстное желание, которое подсказывал мозг распаленному телу?

Спросить ее он не может. Не смеет. Что бы она ни ответила, она причинит ему боль. Если она не любит его, он все равно что потеряет часть своего сердца, своей души. Если же она любит, расставание с ней будет равносильно смерти.

Лучше всего для них обоих жить сегодняшним днем, не замахиваясь на большее. Кэлу захотелось рассмешить Либби, увидеть в ее глазах страсть и веселье, а на губах — улыбку. Ему хотелось запомнить ее счастливой. Кэл плотно зажмурил глаза. Что бы с ним ни случилось, он навсегда запомнит ее такой!

И она тоже. Ему необходимо убедиться, что он займет свое место в ее воспоминаниях.

— Пойдем со мной. — Встав с кровати, он повлек ее за собой.

— Куда?

— В ванную.

— Опять? — Либби заулыбалась, попыталась прихватить халат, но он вытащил ее на лестницу без халата. — Тебе больше не нужно бриться.

— Вот и хорошо.

— Ты порезался всего три-четыре раза. Сам виноват, нечего было брызгать в меня пеной для бритья!

Он улыбнулся.

— Мне больше понравилось намазывать ею тебя.

— Если ты что-то задумал сделать с зубной пастой…

— Хорошая мысль, но не сейчас. — Он подхватил ее на руки. — А пока давай примем душ.

Либби вскрикнула, когда Кэл окатил ее холодной водой. Не дав ей отомстить, он присоединился к ней, обнял одной рукой, а другой принялся крутить ручку смесителя. Он уже довольно ловко управлялся со здешними кранами.

Либби с наслаждением подставила лицо под струю воды — и вдруг почувствовала, что Кэл целует ее.

Она никогда не испытывала ничего подобного. Теплый, влажный воздух, скользкая кожа, мыльные объятия. К тому времени, как Кэл выключил душ и накинул на нее полотенце, у нее уже кружилась голова; чтобы не упасть, она тесно прижалась к нему.

— Знаешь… Если мы хотим чем-то заняться, — сказал Кэл, — я имею в виду, чем-то другим — нам лучше выйти из дома.

— Правильно.

— Но только после того, как поедим.

— Естественно! — захохотала Либби.

Они добрались до звездолета только ближе к вечеру. С севера наползли облака, принеся с собой прохладу. Либби плотнее запахнула куртку, но не согрелась. Холод шел изнутри.

— Я стою перед ним, смотрю на него, понимаю, что он настоящий, — и все же до конца не верю…

Кэл кивнул. Он был деловит и энергичен.

— У меня такое же чувство, когда я смотрю на твою хижину, — сказал он. — Слушай, я знаю, у тебя полно своих дел, и не хочу тебе мешать, но, может, ты подождешь несколько минут, пока я осмотрю аэроцикл?

— Нет. — Либби надеялась, что он попросит ее остаться. Скрыв разочарование, она улыбнулась: — Вообще-то мне и самой хочется на него взглянуть.

— Я сейчас вернусь.

Кэл открыл люк и скрылся внутри.

«Скоро он вот так же скроется, — подумала Либби, — и уже не вернется». Нужно подготовиться к расставанию. Странно, но утром ей показалось, будто он сказал, что любит ее. Приятная, утешительная мысль, хотя он, скорее всего, ничего подобного не говорил. Не имел права. Она ему небезразлична, он относится к ней так, как никто еще не относился, но его увлечение неглубоко. Кэл не влюбился в нее полностью и бесповоротно, как она в него.

Ради своей любви она постарается сделать все и конечно же поможет ему. И начнет с некоторых ограничений. Нельзя раскисать. День чудесный, а прошлая ночь была и вовсе самой чудесной в ее жизни. Улыбаясь от всей души, она взглянула наверх, в облачное небо. К вечеру пойдет дождь — и это тоже хорошо.

Она оглянулась на звездолет. Оттуда раздалось низкое металлическое жужжание. Открылся другой люк — судя по размеру и местоположению, это был люк грузового отсека. Либби не смогла сдержать возгласа удивления, когда в люке показался Кэл верхом на маленьком обтекаемом… Внешне устройство отдаленно напоминало мотоцикл, но не такой массивный. Он висел сантиметрах в пятнадцати над землей.

Странное средство передвижения урчало. Не так, как мурлычет кошка, и не так, как урчит мотоцикл. Звук словно вспарывал воздух. Снизу у него имелись два колеса. Рама представляла собой длинный изогнутый цилиндр, переходящий в две узкие рукоятки. Кэл сидел на нешироком мягком сиденье.

Он подъехал, вернее, подлетел к ней и, улыбаясь, откинулся назад — совсем как мальчишка, который хвастает первым гоночным велосипедом.

— Работает отлично. — Он покрутил рукоятки, и мурлыканье стало громче. — Хочешь прокатиться?

Нахмурившись, Либби разглядывала маленькие приборы и кнопки под рукоятками. Как игрушечные!

— Сама не знаю.

— Садись, Либби! — Кэлу не терпелось разделить с ней удовольствие, и он протянул руку. — Тебе понравится. Я не допущу, чтобы с тобой что-то случилось.

Она посмотрела на Кэла. Его аэроцикл висел над лесной тропой, устланной сосновыми иглами. Машинка маленькая — если это, конечно, можно назвать машинкой, — но на длинном сиденье, пожалуй, хватит места для двоих. Рама выкрашена в синий цвет с металлическим отливом и переливается на солнце. Либби решила, что аэроцикл выглядит вполне безобидно. Правда, странно, что такая малютка оказалась такой мощной. Пожав плечами, она забралась на сиденье за спиной Кэла.

— Ты лучше держись, — предупредил он, главным образом, потому, что ему хотелось, чтобы она прижалась к нему.

— Хорнблауэр, а нам не нужны шлемы? — спросила Либби, но Кэл крутанул ручку, и ее слова потонули в грохоте.

Либби изо всех сил зажмурила глаза и так вцепилась в Кэла, что он сдавленно хохотнул. С врожденной ловкостью, подкрепленной многолетним опытом, он облетел вокруг корабля и понесся вверх вдоль склона горы.

Скорость! Он всегда обожал скорость. Ветер бил в лицо, трепал волосы… Кэл прибавил еще. Небо манило его. Небо — его первая и постоянная любовь. Он с трудом удержался, чтобы не взмыть ввысь. Либби скорее испугается, чем обрадуется, если он поднимет ее слишком высоко и слишком быстро. Он несся над лесом, облетая деревья, разглядывая скалы и реку внизу. С ветки сбоку вспорхнула птица и, злобно вереща, полетела прочь. Кэл почувствовал, что Либби немного расслабилась. Она уже не так крепко держит его…

— Ну как?

Либби поняла, что снова может дышать. И желудок вроде бы на месте. По крайней мере, пока. Она осторожно приоткрыла один глаз и, оглянувшись, сглотнула подступивший к горлу ком.

— Как только мы спустимся на землю, я тебя убью!

— Спокойно! — Кэл отклонился вправо, потом влево, чтобы не врезаться в ствол дерева.

Ему легко говорить, подумала Либби и чуть приоткрыла второй глаз. Оказывается, они поднялись метра на три над землей. Они летят! Причем не сидят в салоне самолета вместе со множеством пассажиров, а летят свободно и легко. Ветер овевает им лицо, треплет волосы. Даже рокот мотора ничуть не мешает. Они с Кэлом парят над лесом свободно, как птицы.

Аэроцикл завис над поляной, на которую упал звездолет. Кэл оглянулся на Либби через плечо.

— Ну как? Садимся?

— Нет. Давай вверх! — Она громко рассмеялась, запрокинув голову, словно тоже почувствовала притяжение неба.

Кэл повернулся и поцеловал ее.

— Хочешь повыше?

— Какой предел у твоей машинки?

— Не знаю, не хотел рисковать. Если мы поднимемся слишком высоко, нас могут заметить с земли.

Он, конечно, прав. Либби отбросила волосы со лба. Интересно, почему рядом с Кэлом она становится такой легкомысленной?

— Значит, до вершин деревьев. Один разочек!

Она снова обхватила его за пояс, и они взмыли вверх.

Кэл был счастлив, он понял, что никогда не забудет сегодняшний полет. Сколько бы раз он ни поднимался в небо и ни улетал в космос, сколько бы раз ему еще ни предстояло сделать то же самое, их с Либби полет неповторим. Она смеется — тихо, мечтательно. Смеется и ласково прижимается к нему. Жаль, что он не видит ее лица. Летать с ней почти так же здорово, как заниматься любовью. Кажется, что они в состоянии преодолеть земное притяжение…

Кэл победил искушение взмыть над деревьями. Аэроцикл плавно скользил вдоль самых верхних ветвей сосен. Ручей под ними казался тонкой ниточкой, хотя после весеннего таяния снегов и недавних дождей воды в нем прибавилось. Сквозь облака пробилось солнце; под ними по земле бежала тень.

Не сговариваясь, они подняли голову и загадали желание.

Он сбросил скорость, потому что пора было спуститься. Они беззвучно направились вниз — невесомые. Либби чувствовала, как на шее у нее шевелится пушок, поднятый воздушным потоком. Вскоре они приземлились рядом со звездолетом, и она вспомнила Питера Пэна и волшебную пыль.

— Ну как?

Кэл повернулся к ней. Тихий рокот мотора затих.

— Просто чудо! Мне кажется, я могла бы провести так целый день.

— Полеты легко входят в привычку. — Кэл знал, что говорил! Он спрыгнул на землю и подал ей руку. — Я рад, что тебе понравилось.

Все кончено, твердила себе Либби, снова ощутив твердую почву под ногами. Одним воспоминанием больше.

— Мне очень понравилось, — сказала она. — Не собираюсь выяснять, как это действует. Все равно вряд ли пойму, да и удовольствие портить не хочется. — По-прежнему держа Кэла за руку, Либби посмотрела на звездолет. Она испытывала по отношению к этому летательному аппарату сложные чувства; впрочем, у нее в голове сейчас вообще все перепуталось. Звездолет подарил ей Кэла, но он же навсегда отберет у нее любимого. — Я тебя оставлю, а ты приступай к работе.

Кэла тоже раздирали противоречивые чувства.

— К ночи я вернусь.

— Хорошо. — Либби с независимым видом сунула руку в карман. — Дорогу найдешь?

— Я хороший штурман.

— Конечно. — Птицы, которых они распугали, вернулись на ветки и снова защебетали. Время утекало незаметно. — Ну… тогда я поехала.

Кэл понимал, что Либби медлит нарочно; ему и самому не хотелось, чтобы она уходила. Он твердил себе, что ведет себя как дурак. Ведь через несколько часов он снова будет с ней.

— Мне, конечно, хочется, чтобы ты осталась и посидела рядом, но тогда я вряд ли что-то сделаю.

Какое искушение! Она зайдет внутрь, и тут уж будет не до компьютера и расчетов. Но разве это правильно?

— Я тоже за последние два дня совсем забросила работу, — сказала Либби.

— Ладно. — Кэл нагнулся и поцеловал ее. — До вечера.

Он еще долго стоял в проеме люка и смотрел ей вслед. «Лендровер», пыхтя, карабкался вверх по склону. Но, добравшись до вершины, Либби не оглянулась.

Почти весь день Либби подробно записывала все, что с ней случилось в последние дни. Вспоминала точные слова Кэла, воспроизвела его гипотезу, объяснявшую, почему он очутился здесь, и добавила свои комментарии. Повинуясь привычке к порядку, которая стала ее второй натурой, Либби перечислила все, что она пережила, начиная с той минуты, когда увидела вспышку в небе, и до той минуты, когда оставила Кэла у корабля.

Перечислять факты было просто. Память ее не подвела. Либби понимала, что память станет и ее благословением, и проклятием, когда она снова останется одна. Но сейчас она призвала на помощь объективность и очерчивала все события так беспристрастно и хладнокровно, как будто писала диссертацию.

Покончив с отчетом, она дважды перечитала его, где-то зачеркивая и подбирая более точные слова, где-то что-то дописывая. Она привыкла составлять отчеты. Ей хотелось, чтобы рассказ Кэла, когда он вернется в свой двадцать третий век, был убедительным. Она постарается сделать все, чтобы ученые его времени ему поверили.

То, что с ним произошло, конечно, фантастика — фантастика в самом буквальном смысле слова. Правда, кто знает, как отнесутся современники к его рассказу? И что скажут его родные, когда он вернется и поведает обо всем, что с ним случилось? Он совершил нечаянное, случайное открытие, с улыбкой подумала Либби. Что ж, Колумб тоже искал Индию, а открыл, как известно, Новый Свет.

Приятно сознавать, что к нему отнесутся как к герою, что его имя впишут в учебники истории.

Кэл и внешне похож на героя… Она замечталась, и очки соскользнули на кончик носа. Он высокий и статный. Повязка на лбу придает ему лихой вид — как и недельная щетина до того, как он ее сбрил. Ради нее, вспомнила Либби и испытала прилив радости.

Может, для своего времени Калеб Хорнблауэр и обычный человек. Человек, который делает свое дело, как и другие; он недовольно морщится, когда приходится вставать рано утром, время от времени перебирает со спиртным или забывает заплатить по счетам. Он небогат, не блещет особым умом, не добился выдающихся успехов. Просто однажды Калеб Хорнблауэр отклонился от курса и прославился.

Но для нее он никогда не будет одним из многих. Для нее он навсегда останется единственным мужчиной.

Либби задумалась. Сможет ли она снова полюбить? Нет! В этом у нее не было никаких сомнений. В ее жизни будет работа, общение с родными — и воспоминания. Но полюбить другого она уже не сможет. С самого детства в ней жило убеждение, что в ее жизни будет только один мужчина. Наверное, именно поэтому ей было так легко сосредоточиться на учебе и карьере. Ее сверстницы меняли парней как перчатки, то и дело влюблялись, а потом разочаровывались, а она ждала своего принца.

Либби терпеть не могла ошибаться. Разумеется, гордыня — это порок, но она всегда питала отвращение к опрометчивым поступкам, будь то в личной жизни или в работе. Вот почему она так упорно занималась, так тщательно исследовала, так всесторонне все обдумывала.

И все окупилось. Она нажала несколько клавиш. На мониторе всплыла ее диссертация. Она рано взлетела к вершинам успеха. И собирается взлететь еще выше…

Да, первая любовь посетила ее поздно. Но осторожность и предусмотрительность помогли ей не сбиться с пути. Любовь к Кэлу не стала ошибкой.

Довольная, она поправила очки и приступила к работе.

Кэл вернулся через несколько часов. Смеркалось. Либби давно забыла о необходимости держать осанку. Ее всецело поглотило родоплеменное общество на далеком острове, цивилизация, такая же чуждая для нее, как цивилизация двадцатого века для Кэла. Свет настольной лампы косо падал на ее руки.

«Какие у нее сильные, ловкие руки», — подумал Кэл. Наверное, она унаследовала их от матери-художницы. Пальцы длинные, а ногти короткие, не покрыты лаком. У основания большого пальца едва заметный шрам — он еще раньше заметил его. Надо спросить, где она его получила.

Он очень устал. В голове роились цифры. Но едва он увидел Либби, как тут же забыл об усталости.

Ему каким-то чудом удалось забыть о ней на то время, пока он работал. Благодаря тому, что он переключился, удалось добиться некоторых успехов. Теперь он примерно знал, что ему надо сделать, чтобы попасть домой. Кэл обдумывал все за и против. Но, увидев Либби, понял, насколько велика будет жертва.

Он обязан, просто обязан почаще напоминать себе об этом. Его жизнь — не здесь, не с ней. Он живет в другом мире. В другом времени. Там у него близкие, которых он очень любит — больше, чем ему когда-то казалось.

Время шло, минута уплывала за минутой, а Кэл все стоял и смотрел на Либби. Он словно впитывал каждый ее вздох, каждый небрежный жест. Он запоминал, как лежат волосы у нее на затылке, как она нетерпеливо постукивает по полу ногой в шерстяном носке, как стучит по клавиатуре. Время от времени она подпирает щеку рукой или кладет подбородок на подставленные ладони и пристально вглядывается в экран. Каждый ее жест умилял его. Когда он, наконец, отважился окликнуть ее, голос у него сорвался.

— Либби!

Она вздрогнула и развернулась к нему лицом. Ее затопила волна нежности.

— Ой! Я не слышала, как ты вошел.

— Ты слишком погрузилась в работу.

— Да уж.

Кэл вошел в комнату, Либби посмотрела ему в лицо и сдвинула брови.

— А ты? Есть успехи?

— Да.

— Вид у тебя расстроенный. Что-то не так?

— Нет. — Он потянулся к ней, погладил по лицу, и глаза его сделались мягче. — Нет.

— Как твои расчеты?

— Двигаются. — Кэл гладил ее щеку и думал: «Кожа у нее как шелк и моментально теплеет, если до нее дотронуться».

— Вот как… Ну и отлично! Ты прилетел на своем аэроцикле?

— Да. Оставил его за сараем.

Глупый вопрос, подумала Либби. Вряд ли Кэл прошел такой путь пешком. Ей хотелось попросить его снова полетать — сейчас, при луне. Ветер усиливался; в воздухе запахло дождем. Это было бы чудесно. Но вид у него был усталый и озабоченный.

— Наверное, после всех своих трудов ты проголодался. — Либби посмотрела в окно и заметила, что уже стемнело. — А я и не знала, что уже так поздно! Сейчас спущусь и быстренько что-нибудь приготовлю.

— Ужин подождет. — Кэл взял ее за руку, поднял на ноги. Компьютер, о котором позабыли, продолжал тихо гудеть. — Попозже спустимся вниз и вместе что-нибудь приготовим. Мне нравится, как ты выглядишь в очках.

Либби, рассмеявшись, подняла руку к глазам. Кэл перехватил ее ладонь. Теперь он крепко держал обе ее руки.

— Нет-нет, не снимай. — Наклонив голову, он поцеловал ее — легко, словно пробуя на вкус. Она уже знала этот его поцелуй. — В них ты такая… умная и серьезная.

Хотя Либби было грустно, она улыбнулась.

— Я такая и есть… умная и серьезная.

— А я так и думал. — Кэл провел подушечками больших пальцев по внутренней стороне ее запястий. — Ты сейчас такая умная и серьезная, что так и подмывает проверить, до чего я смогу тебя довести. Интересно, насколько безумной и шальной ты сделаешься, если… — Не ослабляя объятий, он снова поцеловал ее — легко, словно поддразнивая. Она отозвалась сразу же — ее дыхание сделалось частым и прерывистым. — Либби!

— Что?

— Расскажи мне что-нибудь о новогвинейских «охотниках за головами»!

— Не хочу. — Она прижалась к нему, постанывая от наслаждения и подставив губы, которые он покрывал поцелуями. — Ничего не хочу. Целуй меня, Калеб!

— А я что делаю?

— Ласкай меня.

— Обязательно.

На Либби обрушилась лавина поцелуев. Поразительно, но всякий раз все оказывалось по-другому, не так, как она ждала. Кэл доводил ее почти до исступления, едва прикоснувшись к ней. Он начал раздевать ее: расстегнул фланелевую рубашку, стянул джинсы. Либби и не заметила, как они подошли к кровати. Кэла заинтересовала ее белая нижняя рубашка на тонких бретелях. Он долго играл с ней, то спускал бретели с плеч, то снова надевал, обводил пальцем низкий вырез горловины, пока, наконец, рывком не снял ее через голову. Его рот и руки не знали покоя. Они продолжали исследовать тело Либби и находили все новые эрогенные зоны, все новые «горячие точки», не забывая о тех, которые уже открыли раньше.

От желания у нее кружилась голова. Она стащила с него свитер, изумляясь собственной требовательности. Просто удивительно, до чего обострились ее инстинкты. Теперь она отчетливо представляла, куда способна завести любовь, и жадно мчалась вместе с Кэлом по ее извилистым и головокружительным тропам.

Она вдохнула его пряный аромат. Ей нравилось ласкать его спину, ощущать пальцами гладкую кожу, а под ней — твердые бугры мышц. Его мужественность ошеломляла.

Как сильно, как отчаянно он хочет ее! Либби чувствовала все возрастающую силу его желания. Ласки становились все настойчивее, его губы не знали отдыха. Поцелуи становились все более затяжными, глубокими, голодными. Она охотно отвечала, шла ему навстречу.

Кэл был в восторге. Либби всему научилась. И как быстро! Ее руки своими нежными прикосновениями уносили его на вершину блаженства. Он хотел попросить ее подождать, дать ему время, чтобы собраться с силами. Но было уже поздно. Слишком поздно.

Он положил ее на кровать. Она, в ожидании пика наслаждения, потянулась к нему. Либби казалось: она уже знает, что такое заниматься любовью. Но даже вчерашняя ночь любви не подготовила ее к сегодняшним ощущениям. Кэл словно сошел с ума — да и она тоже.

Нежность и ласки остались в прошлом. Ненасытное, обнаженное желание обрушилось на них. Рыча, они катались по кровати, утопая друг в друге.

Ими владели страсть и горечь. Сегодня они издавали лишь яростные стоны и всхлипы. Кожа Либби стала скользкой от раздиравшего ее невыносимого вожделения. Всякий раз, когда к ней прикасались его губы, она ощущала исходящий от него острый, пряный аромат.

Больше не было бархатных облаков; она словно оседлала молнию и все больше заводилась, заряжалась электричеством. Она словно слышала, как воздух напоен грозой. В голове глухо забили барабаны; они не умолкали, и сердце подчинилось их убыстряющемуся ритму. Хватая ртом воздух, Либби склонилась к Кэлу и стала покрывать страстными, короткими поцелуями его лицо, грудь. Она знала лишь одно: на вкус он сегодня темный, острый и чудесный.

Кэл никак не мог насытиться. Сколько бы Либби ему ни отдавала, ему хотелось еще и еще. Он не чувствовал, как больно впивается в нее пальцами. В тусклом свете ночника ее влажная кожа блестела от пота. Она запрокидывала голову всякий раз, как наслаждение накрывало ее мощной волной. Глаза у нее сделались золотистые, словно старинные монеты. Кэл чувствовал, что отдает богине ее дань… Он в самом деле боготворил Либби. Когда же она выгнулась ему навстречу, словно лук, вокруг головы у нее появился ореол.

Он понимал только одно — что готов умереть за нее и что без нее умрет.

Он продолжал прижимать ее к себе еще долго после того, как они насытились друг другом. Он пытался вспомнить, что делал сам, что делала она, но все расплывалось одним размытым пятном стремительно мелькающих, меняющихся ощущений, граничащих с безумием. Он боялся, что сделал ей больно; стало страшно, что, после того как ее тело и разум остынут, она отпрянет от него, испугавшись той силы, что бушует внутри его.

— Либби!

Она лишь слегка качнула головой, лежащей у него на груди. Она слушала, как под щекой бьется его сердце.

— Прости. — Он погладил ее по голове, гадая, не поздно ли сейчас для извинений.

Либби медленно открыла глаза. Даже такое простое движение далось ей с трудом.

— За что? — удивилась она.

— Я не понимал, что делаю… у меня не было такого ни с одной женщиной.

— Правда? — В темноте он не видел, как ее губы изогнулись в улыбке.

— Правда. — Осторожно, готовый сразу отпустить ее, если она отстранится, он приподнялся. — Я хочу загладить свою вину… — Кэл не договорил, увидев, что глаза у Либби блестят не от слез, а от смеха. — Ты улыбаешься!

Либби ткнулась губами в повязку у него на лбу.

— И как ты собираешься загладить свою вину?

— Я думал, что сделал тебе больно. — Он уложил ее на спину и не спеша принялся разглядывать. Она еще улыбалась, но ее глаза снова сделались темными и бездонными — в них таились бесконечные века тайн, известных и до конца понятных только женщинам. — Но, наверное, я ошибся.

— Ты не ответил на мой вопрос. — Либби лениво потянулась. — Как ты собирался загладить свою вину?

— Сейчас… — Кэл бросил взгляд на смятые простыни и украдкой покосился на пол. Протянул руку, поднял упавшие очки. Повертел их за дужку и широко улыбнулся. — Надень их, и я тебе покажу!

Глава 9

Либби не спеша смаковала вторую чашку кофе и думала: связана ли ее влюбленность с тем, что ей трудно начинать день с сидения перед компьютером? Кэл тоже тянет время — она это заметила. Устроился наискосок от нее и доедает за ней завтрак. Свой он уже съел.

Он не просто тянет время, подумала Либби. Лицо у него снова озабоченное, как вчера, когда он вернулся. Ей показалось, что такое же выражение мелькнуло и позже, когда они засыпали. Она была уверена, что он собирается ей что-то сказать, и боялась, что не захочет это слушать.

Ей хотелось как-то успокоить, подбодрить его, сгладить неминуемое расставание. Либби вздохнула. Она совсем сошла с ума от любви.

Ночью начался дождь; он шел до утра, тихо шелестя, как теплый душ. Сейчас взошло солнце, и за окном все казалось мягким, размытым, бесплотным. С земли поднимались клочья тумана.

В такой день хорошо выдумывать разные предлоги, чтобы отлынивать от работы. В такой день приятно бесцельно бродить в лесу и лениво заниматься любовью под одеялом. Либби одернула себя: такие мысли не помогут Кэлу вернуться домой.

— Тебе лучше поскорее взяться за дело, — ласково, но без особого воодушевления, сказала она.

— Да. — Он бы с удовольствием посидел рядом с ней, но пора за работу. Он встал, быстро поцеловал ее и направился к двери черного хода. Кухня наполнилась птичьим гомоном. — Я буду занят все утро, а днем хочу устроить перерыв на обед. Тогда и вернусь. Запасы на корабле мне что-то не по вкусу. — Кэлу не хотелось признаваться, что он не может долго находиться вдали от Либби.

Она улыбнулась, поверив ему на слово.

— Ладно! — День сразу показался ей более ярким и солнечным. — Если не найдешь меня на кухне, у плиты, значит, я наверху за компьютером.

«Нормально, когда люди расстаются по утрам и встречаются за обедом», — подумала Либби, когда Кэл закрыл за собой дверь. Наверное, это и есть счастье. Она взяла чашку и поднялась наверх.

Она работала всю первую половину дня, хотя и не без труда. Либби винила в своей бестолковости кофеин. Ей не хотелось задумываться над тем, что Кэл утром выглядел слишком уж тихим, задумчивым. Сегодня им обоим не по себе. Он скоро вернется, напомнила себе Либби. Надо поскорее закончить работу, спуститься вниз и приготовить ему на обед что-нибудь выдающееся. Когда она спустилась на первый этаж, во дворе послышался рокот мотора.

Нельзя сказать, что гости были в хижине редким явлением — сюда вообще никто не приезжал в гости. Удивленная, Либби распахнула парадную дверь.

— О боже! — Удивление сменилось тревогой. — Мама! Папа! — Она бросилась навстречу родителям, вылезавшим из маленького старого пикапа.

— Либерти! — Каролина Стоун театральным жестом раскинула руки в стороны. Одета она была так же, как Либби, в потертые джинсы и толстый вытянутый свитер. Правда, в отличие от простого красного шерстяного свитера дочери, свитер на Каролине был всех цветов радуги. Она связала его сама. В ухе у нее красовались две черных серьги-капельки; турмалиновое ожерелье на шее поблескивало на солнце.

Либби поцеловала мягкую щеку матери, не тронутую пудрой.

— Мама! Что вы здесь делаете?

— Когда-то мы здесь жили, — напомнила мать Либби и расцеловала ее.

Уильям стоял поодаль, молча улыбаясь. Вот две из трех самых главных женщин в его жизни. Хотя их с дочерью разделяло поколение, он с гордостью заметил, что жена на вид почти ровесница Либби. Они настолько похожи и лицом, и фигурой, что их вполне можно принять за сестер.

— А я-то что? — воскликнул он. — Для мебели, что ли? — Он подхватил Либби, закружил ее, стиснул в объятиях. — Детка! — Потом звучно, смачно расцеловал ее в обе щеки. — Надо же, моя малышка стала ученой!

— А мой папочка главой крупной корпорации! — парировала Либби.

Уильям прищурился:

— Не двигайся. Дай рассмотреть тебя получше.

Улыбаясь, Либби тоже разглядывала отца. Его прическу вряд ли можно назвать консервативной — папа по-прежнему носит волосы до плеч, которые иногда завязывает в «конский хвост». И хотя в его темно-русых волосах кое-где мелькает седина, а стрижется он теперь у парикмахера, который говорит с французским акцентом, но в остальном Уильям Стоун почти не изменился. Он по-прежнему остается тем самым папой, который носил ее на закорках по лесу.

Уильям Стоун высок и мускулист; у него длинные руки и ноги, поэтому он иногда кажется чрезмерно худым. Лицо у него узкое, щеки впалые. Темно-серые проницательные глаза глубоко посажены.

— Ну? — Либби повернулась вокруг своей оси. — Что скажешь?

— Неплохо. — Уильям положил руку на плечи Каролине. Вместе родители выглядели как всегда. Одним целым. — Знаешь, Каро, неплохо мы с тобой потрудились над первыми двумя.

— Замечательно потрудились, — уточнила Либби. — А что значит «над первыми двумя»?

— Над тобой и Санбим, милая. — Беззаботно улыбнувшись, Каролина полезла в багажник пикапа. — Давайте-ка внесем в дом покупки.

— Но я… Ах да. Покупки. — Закусив губу, Либби смотрела, как родители таскают в дом пакеты. Сколько они всего накупили! Ей придется сказать им… но что сказать? — Очень рада вас видеть. — Она нахмурилась, когда отец сунул ей две довольно увесистые сумки. — Но я хотела бы… то есть… в общем, должна сказать, что я не одна.

— Вот и хорошо. — Уильям рассеянно вытащил из багажника еще одну сумку. Интересно, заметила ли Каро, что он купил большой пакет томатных чипсов? Конечно заметила. От нее не скроешься. — Мы всегда рады твоим друзьям, детка.

— Да, знаю, но сейчас…

— Каро, иди в дом. Тебе и одной сумки хватит.

— Папа! — Понимая, что выхода нет, Либби преградила отцу путь. — Я должна объяснить! — Интересно, что она должна объяснить? И как?

— Либби, я тебя слушаю, но позволь обратить твое внимание, сумки довольно тяжелые. — Отец поменял руки. — Должно быть, в них тофу.

— Насчет Калеба…

Наконец- то отец обратил на нее внимание.

— Какого Калеба?

— Хорнблауэра, Калеба Хорнблауэра. Он… живет здесь, — с трудом выговорила Либби. — Со мной.

Уильям вежливо приподнял брови.

— В самом деле?

Калеб Хорнблауэр, о котором шла речь, поставил аэроцикл за сараем и широким шагом направился к дому. Ничего страшного, если он устроит себе перерыв. Во всяком случае, даже если его нет рядом, компьютер-то все равно работает. Почти весь ремонт он закончил, и через день, в крайнем случае через два звездолет будет готов к старту.

Он имеет право провести лишний час с женщиной, которая его чрезвычайно волнует. Он не оттягивает возвращение. Он не влюблен в нее.

Ага… А Солнце вращается вокруг Земли.

Тихо выругавшись, он вошел в распахнутую дверь черного хода. И улыбнулся, увидев Либби. Правда, он видел не всю ее целиком, а только маленькую, красиво очерченную попку, потому что сама она склонилась над дверцей холодильника. Настроение у него сразу поднялось. Тихо подкравшись к ней сзади, он уверенно обхватил ее за талию.

— Детка, я так и не решил, что же мне в тебе больше всего нравится.

— Калеб!!!

Изумленное восклицание издала не женщина, которую он только что обнял. Оно послышалось от кухонной двери. Повернув голову, Кэл с изумлением воззрился на Либби. Та, широко распахнув глаза, бросилась к нему. В обеих руках у нее были коричневые пакеты. За ней следовал высокий худощавый мужчина, который смотрел на Кэла с нескрываемой неприязнью.

Кэл медленно повернулся кругом. Женщина, которую он принял за Либби, оказалась такой же привлекательной, хотя и выглядела немного старше.

— Здрасте, — сказала она, мило улыбаясь. — Наверное, вы и есть друг Либби.

— Д-да. — Кэл с трудом откашлялся. — Должно быть.

— Может, наконец, отпустите мою жену? — сухо обратился к нему мужчина. — Тогда она сможет закрыть холодильник.

— Прошу прощения. — Кэл поспешно отстранился от женщины. — Я перепутал вас с Либби.

— И часто вы вот так хватаете мою дочь за…

— Папа, — перебила его Либби, ставя сумки на стол. Нечего сказать, хорошее начало! — Это Калеб Хорнблауэр. Он… некоторое время живет со мной. Кэл, это мои родители, Уильям и Каролина Стоун.

Потрясающе! Поскольку моментально перенестись в другое время и место невозможно, придется держать ответ.

— Рад познакомиться. — Кэл решил, что руки лучше всего сунуть в карманы. — Либби очень похожа на вас.

— Да, мне так говорили. — Каролина наградила его лучезарной улыбкой. — Хотя и не во всем. — Стремясь сгладить неловкость, она протянула ему руку. — Уилл, поставь сумки и поздоровайся с приятелем Либби!

Уильям не спешил. Он мерил молодого человека оценивающим взглядом. С виду симпатичный. Волевое лицо, уверенные глаза. Что ж, время покажет.

— Ваша фамилия Хорнблауэр? — спросил он.

— Да. — В первый раз его так тщательно рассматривали и оценивали с тех пор, как он поступил на службу в МКВ. — Позвольте еще раз извиниться…

— Одного раза вполне достаточно. — Уильям решил пока придержать свое мнение об этом парне при себе.

— Я как раз собиралась приготовить обед, — вступила в разговор Либби, решившая, что пора заняться делами. А еще лучше — пусть все чем-нибудь займутся.

— Отличная мысль! — Каролина вынула из сумки соцветие цветной капусты. Кроме того, она нашла чипсы и банку с консервированными сосисками, которые контрабандой протащил Уильям. — Я сама приготовлю. Уильям, ты мне поможешь?

— Но я…

— Завари чай, — скомандовала Каролина.

— Я бы выпила горяченького. — Либби знала, как лучше всего подольститься к отцу. Потом она решительно взяла Кэла под руку. — Мы скоро вернемся.

Как только они вышли в гостиную, она повернулась к нему:

— Что нам теперь делать?

— С чем?

Недовольно фыркнув, Либби подошла к камину.

— Мне придется что-то им сказать, и вряд ли их обрадует, что ты упал с неба… из двадцать третьего века.

— Да. Мне тоже так кажется.

— Но я никогда не обманываю родителей. — Расстроенная Либби пнула обгорелое полено. — Не могу.

Кэл подошел к ней и пальцем приподнял подбородок.

— Если ты кое о чем умолчишь, по-моему, это не обман.

— О чем умолчать? О том, например, что ты прилетел сюда на звездолете?

— Ну да.

Либби закрыла глаза. Наверное, это забавно. Может, она и посмеется над этим через пять или десять лет.

— Хорнблауэр, положение и так достаточно неловкое, без того, что ты из другого… времени.

— Почему неловкое?

Либби постаралась объяснить:

— Они мои родители, здесь их дом, а мы с тобой…

— Любовники, — закончил он.

— Ты не мог бы говорить потише?

Кэл ласково положил руки ей на плечи и принялся массировать их.

— Либби, они, наверное, уже сами обо всем догадались, когда я спутал твою маму с тобой.

— А это вообще…

— Сзади она — вылитая ты.

— Возможно. И все-таки…

— Согласен, мы с твоими родителями познакомились, так сказать, не самым традиционным способом, но мне кажется, что из нас четверых больше всех удивился я.

Либби не удержалась от улыбки.

— Да уж, наверное.

— Не наверное, а точно. Поэтому я считаю, что нам нужно переходить к следующему номеру программы.

— К какому еще номеру?

— К обеду.

— Ох, Хорнблауэр… — Либби вздохнула. Какая жалость, ведь способность ценить самые простые радости жизни нравится ей в нем едва ли не больше всего. — Как бы тебе объяснить… Положение довольно щекотливое. И что же нам делать? — Она выждала долю секунды. — Если ты спросишь «с чем?», я тебя побью.

— Какая ты суровая! Давай перейдем к действиям.

Либби даже не думала возражать, когда Кэл поцеловал ее. Все продолжается, как во сне, твердила она себе. Наверное, во сне к ней придут и ответы на все вопросы.

Сзади послышался громкий, раздраженный кашель. Отпрянув от Кэла, Либби оглянулась на отца.

— Ох…

— Мама зовет всех за стол, — объявил Уильям и вернулся на кухню.

— По-моему, он все лучше относится ко мне, — задумчиво проговорил Кэл.

Уильям окинул жену хмурым взглядом.

— Каков нахал! То и дело хватает моих женщин.

— Твоих женщин! — Каролина громко расхохоталась. — Уилл, прекрати! — Она тряхнула головой, и серьги в ухе заплясали. — Кстати, руки у него очень даже ничего.

— Напрашиваешься на неприятности? — Уильям притянул жену к себе.

— Как всегда. — Каролина пылко поцеловала его и только потом повернулась к двери. — Садитесь за стол! — позвала она, наградив Кэла лучезарной улыбкой. — Салат уже готов.

Она поставила четыре миски на коврики, сплетенные ею собственноручно. В центре стола красовался салат, смешанный из овощей и разной пряной зелени. Пикантную нотку добавляли зеленый банан и крутоны из цельного зерна. Рядом стояла заправка на основе йогурта. Либби тихо вздохнула. Она-то собиралась приготовить им с Кэлом сандвичи с беконом и салатом.

— Итак, Кэл… — Каролина протянула приятелю дочери миску. — Вы тоже антрополог?

— Нет, я пилот, — сказал Кэл, а Либби добавила:

— Дальнобойщик.

Кэл невозмутимо положил себе салат.

— Перевожу грузы, — объяснил он, радуясь, что выполняет желание Либби и не слишком отклоняется от правды. — В основном совершаю грузовые рейсы. Либби считает, что поэтому меня можно назвать воздушным дальнобойщиком.

— Вы, значит, летчик? — Уильям забарабанил длинными пальцами по столешнице.

— Да. С детства мечтал летать.

— Должно быть, это интересно. — Каролина подалась вперед. — Санбим, наша вторая дочь, тоже ходит на летные курсы. Возможно, вы дадите ей какие-то полезные советы.

— Санни всегда чему-то учится. — В голосе Либби слышались и удивление, и нежность. Она передала салат матери. — И ей все отлично удается. Она прыгала с парашютом, вот и решила, что для нее естественно будет научиться летать самой.

— А что, вполне разумно. — Кэл посмотрел на Каролину. Он сидит рядом с самой Каролиной Стоун! Гениальной художницей двадцатого века. Это все равно что обедать за одним столом с Винсентом Ван-Гогом или Вольтером. — Очень вкусный салат, миссис Стоун.

— Просто Каролина. Спасибо. — Каролина покосилась на мужа, зная, что тот предпочел бы купленные контрабандой сосиски, чипсы и холодное пиво. За долгие годы ей так и не удалось до конца обратить мужа в свою веру, хотя надежды она не теряла. — Я убеждена, что правильное питание способствует очищению разума, — продолжала мать Либби. — Недавно я читала одну статью… ученые напрямую связывают правильную диету и физические упражнения с увеличением продолжительности жизни. Если бы мы лучше следили за собой, то могли бы прожить более ста лет.

Заметив, какое выражение появилось на лице у Кэла, Либби незаметно лягнула его под столом. Ей показалось, что он вот-вот сообщит матери: некоторые уже перешагнули столетний юбилей… и даже больше.

— Что толку жить так долго, если придется жевать листья и веточки? — проворчал Уильям и покосился на жену. Заметив, как она прищурилась, он тут же улыбнулся: — Разумеется, то, что готовишь ты, просто божественно!

— На десерт получишь сладкое. — Каролина нагнулась и поцеловала мужа в щеку. Когда она снова предложила салат Кэлу, на ее пальцах блеснули шесть колец. — Хотите добавки?

— Да, спасибо. — Он положил себе еще. — Я восхищаюсь вашими шедеврами, миссис Стоун.

— Правда? — Каролина недоумевала, когда ее работы называли «шедеврами». — У вас есть мои вещи?

— Нет, я… не могу себе их позволить, — ответил он, вспомнив выставку ее работ в Национальной художественной галерее.

— Откуда вы родом, Хорнблауэр?

Кэл с готовностью повернулся к отцу Либби.

— Из Филадельфии.

— Наверное, при вашей профессии приходится много путешествовать.

Кэл даже не попытался скрыть усмешку.

— Больше, чем вы можете себе представить.

— У вас есть семья?

— Родители и младший брат до сих пор живут… там, на Восточном побережье.

Уильям немного оттаял. Ему понравилось, как изменились выражение лица и голос Кэла, когда он упомянул о своих родных.

Хватит, решила Либби. Хорошенького понемножку. Она отставила тарелку в сторону, взяла обеими руками чашку, откинулась на спинку стула и, грея руки, в упор посмотрела на отца.

— Если у тебя под рукой анкета, то Кэл, не сомневаюсь, ее заполнит. Тогда ты узнаешь дату его рождения, а также номер социального страхования.

— Разозлилась, а? — спросил Уилл, набирая на вилку салат.

— Кто разозлился — я?

— Не извиняйся. — Уилл похлопал дочь по руке. — Мы такие, какие есть. Расскажите-ка, Кэл, за какую партию вы голосуете?

— Папа!

— Я шучу! — Криво улыбнувшись, Уилл схватил дочь за руку и посадил себе на колени. — Знаете, она ведь здесь родилась.

— Да, она мне говорила. — Кэл смотрел, как Либби обняла отца за шею.

— Любила играть голышом вон там, за дверью, пока я копался в огороде.

Либби рассмеялась и обхватила шею отца, делая вид, будто хочет задушить его.

— Чудовище!

— Можно спросить, какого он мнения о Дилане?

Либби сжала ладонями отцовские щеки.

— Нет!

— Вы кого имеете в виду — Боба Дилана или Дилана Томаса? — спросил Кэл.

Уильям прищурился, а Либби смерила его удивленным взглядом. Она и забыла, что Кэл любит поэзию.

— Обоих, — заявил Уилл.

— Дилан Томас блестящий, но депрессивный. Читать я бы предпочел Боба Дилана.

— Читать?

— Стихи, папа. Тексты песен. Ну, когда ты все выяснил, расскажи, что ты здесь делаешь и почему не доводишь до бешенства совет директоров?

— Захотелось повидать свою малышку.

Либби поцеловала его, так как понимала, что отчасти он говорит правду.

— Мы с вами виделись совсем недавно, когда я вернулась из Полинезии. Так что… не пойдет!

— А еще мне хотелось, чтобы Каро подышала свежим воздухом. — Уильям смерил жену нежным взглядом. — Мы оба решили, что, раз первые два раза здешний воздух оказал на нас такое благотворное влияние, стоит попробовать еще раз.

— О чем ты говоришь?

— Я говорю, что здешний климат очень полезен для мамы в ее положении.

— В каком положении? Ты что, заболела? — Либби вскочила и схватила мать за руки. — Что с тобой?!

— Уилл, зачем ты пугаешь девочку? Мы хотим сказать, что я беременна.

— Беременна?! — У Либби подкосились ноги. — Но как?…

— А еще называешь себя ученым, — пробормотал Кэл, удостоившись первой улыбки от Уилла.

— Но… — Либби была так потрясена, что даже не разозлилась на реплику. Она переводила взгляд с отца на мать и обратно. Они, конечно, далеко не старики; сорокалетние люди по теперешним меркам считаются еще молодыми. Родители полны сил. В наши дни многие обзаводятся детьми после сорока. Но… они ведь ее родители! — У вас будет ребенок… Даже не знаю, что и сказать!

— Поздравь, — предложил Уилл.

— Нет. Да. То есть… Мне нужно сесть. — Либби опустилась на пол между двумя стульями и сосчитала про себя до десяти.

— Ну, как ты себя чувствуешь? — заботливо осведомилась Каролина.

— Как во сне. — Либби подняла голову и посмотрела маме в лицо. — Ты-то как?

— Как будто мне восемнадцать… правда, в этот раз я отговорила Уилла от домашних родов.

— Моя жена забыла об идеалах молодости, — буркнул Уилл, хотя испытал непомерное облегчение, когда Каролина решительно заявила, что третьего ребенка будет рожать в родильном отделении с помощью врача-акушера. — Ну, дочь, что скажешь?

Либби встала на колени, чтобы легче было дотянуться до обоих родителей.

— По-моему, это надо отметить!

— Я тебя опередил. — Уильям подошел к холодильнику, достал оттуда бутылку и с торжествующим видом потряс ею над головой. — Газированный яблочный сок!

Хлопнула пробка; звук получился такой же праздничный, как от шампанского. Они выпили сока за ребенка, за Санни, которой сейчас с ними не было, за прошлое и за будущее. Кэл присоединился к ним; его захватила всеобщая радость. Вот еще одно, что не меняется со временем, подумал он. Истинная радость, которую дарит своим родителям желанный, хотя еще нерожденный ребенок.

Он сам ни разу серьезно не задумывался о детях. Когда-нибудь настанет время остепениться, он выберет себе подходящую пару, а остальное получится само собой. Неожиданно он представил, как они с Либби вот так же чокаются, радуясь скорому рождению малыша.

Опасные мысли. Невозможные мысли! Он пробудет с ней самое большее несколько дней — и даже не дней, а часов, — а для детей требуется вся жизнь.

Отец и мать Либби напомнили ему о собственных родителях. Смотрят ли они сейчас в небо? Гадают, где он и что с ним? Если бы только можно было их успокоить, заверить, что он цел и невредим!

— Кэл!

— Что?

Либби смотрела на него в упор.

— Извини.

— Я говорю, надо бы камин разжечь.

— Конечно.

— Да… Одно из моих самых любимых здешних местечек — у камина. — Каролина взяла Уильяма под руку. — Как я рада, что мы здесь переночуем.

— Переночуете? — повторила Либби.

— Мы едем в Кармел, — на месте сымпровизировала Каролина и крепко стиснула руку мужа, не давая ему возразить. — Мне давно хотелось посмотреть тихоокеанское побережье.

— Вообще-то ей давно хотелось чизбургер с проростками люцерны, — сказал Уильям. — Тогда-то я и узнал, что она в положении.

— Кстати, в моем положении я имею право поспать днем. — Каролина широко улыбнулась мужу. — Ты уложишь меня в кроватку?

— Я бы и сам не отказался вздремнуть. — Уильям обнял жену, и они стали подниматься по лестнице. — Кармел? — буркнул он себе под нос. — А мне казалось, мы едем сюда на неделю. С чего вдруг мы едем в Кармел?

— С того, что четверым здесь слишком тесно, глупыш.

— Возможно, но я еще не решил, нравится ли мне, что Либби с этим типом.

— Главное, что он нравится Либби.

Каролина вошла в спальню, и ее захватили воспоминания. Они с мужем проводили здесь ночи и просыпались по утрам. На этой кровати они занимались любовью, спорили о политике, строили планы спасения мира. Здесь она смеялась, плакала и рожала. Она села на край кровати и провела рукой по простыне. Воспоминания казались почти осязаемыми.

Уилл подошел к окну, руки в задних карманах джинсов.

Глядя на него, Каролина улыбнулась, вспоминая, каким он был в восемнадцать лет. Тощий, задиристый идеалист — он до сих пор таким остался. Она любит его больше жизни. Здесь им всегда нравилось, здесь они молодели душой. Здесь они произвели на свет двоих детей. И позже, когда многое поменялось, они так и не утратили уверенности в том, кто они и что они. Она понимала его, слышала его мысли, как будто они зародились в ее голове.

— Пилот, совершает грузовые рейсы, — хмыкнул Уилл. — И фамилия какая-то чудная — Хорнблауэр. Каро, в нем есть что-то странное. Я пока сам не понимаю, но он кажется мне… ненастоящим.

— Разве ты не доверяешь Либерти?

— Конечно доверяю. — Уильям обернулся к жене. — Зато не доверяю ему!

— Что я слышу? Как будто голос из прошлого. — Каролина согнула ладонь чашечкой и поднесла ее к уху. — То же самое, слово в слово, говорил и мой отец, только о тебе.

— Твой отец плохо разбирался в людях, — буркнул Уилл, снова отворачиваясь к окну.

— Все мужчины одинаковы, как только видят, что кто-то покусился на их дочь. Помню, ты говорил моему отцу, что я сама могу решать за себя. А ну-ка, вспомни, когда он вышвырнул тебя из дома — в первую или во вторую встречу?

— Оба раза. — Уилл против воли улыбнулся. — Он предрекал, что ты вернешься домой через полгода, а я кончу тем, что буду продавать цветочки на улице. Здорово мы его провели!

— Это было почти двадцать пять лет назад.

— Не заговаривай мне зубы. — Уилл запустил пальцы в бороду. — Тебя не беспокоит, что они здесь… вдвоем?

— Имеешь в виду, что они любовники?

— Да. — Уилл поморщился. — Она ведь наша дочка.

— Помню, как ты внушал мне: заниматься любовью — значит самым естественным образом выражать друг другу доверие и нежность. Комплексы по поводу секса нужно искоренить, если люди стремятся к миру и доброй воле.

— Ничего подобного я не говорил.

— Нет, говорил. Мы сидели на заднем сиденье твоего «фольксвагена», пьяные в дым.

Неожиданно для себя Уилл улыбнулся:

— Ну да… и все получилось.

— Да, главным образом, потому, что я уже решила, что ты — моя половинка. Ты был первым мужчиной, которого я полюбила, поэтому и поняла, что все правильно. — Каролина протянула мужу руку. — Парень, который сейчас внизу, первый, кого полюбила наша Либби. Значит, с ее точки зрения, все правильно, все так и должно быть. — Уилл хотел возразить, но Каролина крепче сжала его руку. — Мы воспитывали наших дочерей и учили их слушать свое сердце. Выходит, мы ошибались?

— Нет. — Он положил ладонь на ее живот. — И с этим ребенком мы поступим так же.

— У него добрые глаза, — тихо сказала Каролина. — Когда он на нее смотрит, в глазах видна его душа.

— Ты всегда была чрезмерно романтичной. Потому-то я и поймал тебя в свои сети.

— И удержал там, — прошептала она, прижавшись к нему губами.

— Верно. — Он потянул ее за резинку свитера, помня, как легко он снимается через голову, и прекрасно представляя, что он увидит под ним. — На самом деле ты ведь не хочешь спать, правда?

Смеясь, она отклонилась, и оба упали на кровать.

— Все так странно. — Либби села на траву у ручья. — Подумать только, у моих родителей будет еще один ребенок! Они выглядят счастливыми, да?

— Очень. — Кэл сел рядом с ней. — Но иногда твой отец бросал на меня исключительно злобные взгляды.

Она рассмеялась и положила голову ему на плечо.

— Не сердись. На самом деле он очень милый и добрый… почти всегда.

— Поверю тебе на слово. — Кэл сорвал травинку. Какое имеет значение, нравится он ее отцу или нет? Скоро он навсегда уйдет из его жизни… и из жизни Либби.

Либби нравилось сидеть здесь, у воды; ручеек весело журчал по камням. Трава длинная и мягкая, испещренная у самого берега мелкими синими цветочками. Летом над ручьем склонятся сиреневые и белые колокольчики наперстянки. Расцветут лилии и водосбор. В сумерки на водопой будут приходить олени, а иногда и медведь заявится порыбачить.

Ей не хотелось думать о лете. Хотелось оставаться мыслями в сегодняшнем вечере, когда воздух так же свеж, как и вода; кажется, что он такой же ясный и чистый на вкус. В лесу бегают бурундуки; самых смелых они с Санни, бывало, кормили с рук.

Даже на самых отдаленных островах и в самой безлюдной местности, куда Либби уезжала в экспедиции, она неизменно вспоминала первые годы своей жизни. И испытывала благодарность за них.

— Этот ребенок будет очень счастливым, — прошептала она. Вдруг она улыбнулась, так как в голову пришла неожиданная мысль. — Подумать только! У меня, может быть, родится братик.

Кэл вспомнил о своем брате, Джейкобе, — вспыльчивом, нетерпеливом, бесшабашном.

— А мне всегда хотелось сестренку.

— В чем-то с сестрами легче. Но есть и свои недостатки. Например, всегда кажется, что сестра красивее тебя.

Он повалил ее на траву.

— Хотелось бы мне познакомиться с твоей Санбим. Ой! — Он потер руку в том месте, где она его ущипнула.

— Сосредоточься на мне.

— Кажется, именно этим я сейчас и занимаюсь. — Он подложил руку ей под голову и заглянул в глаза. — Мне придется ненадолго слетать к звездолету.

Либби храбро посмотрела Кэлу в глаза, стараясь скрыть от него печаль. Нужно притворяться, что здесь нет никакого звездолета — и нет завтрашнего дня.

— Я так и не успела спросить у тебя, как там все продвигается.

«Быстро, — подумал Кэл. — Слишком быстро».

— Я смогу рассказать тебе больше, когда проверю компьютер. Ты извинишься за меня перед родителями, если меня не будет, когда они встанут?

— Я скажу им, что ты пошел в лес медитировать. Отцу понравится.

— Ладно. Значит, вечером… — Кэл нежно поцеловал Либби, — я сосредоточусь на тебе.

— Сосредоточься. И тогда больше тебе ничего не придется делать. — Она обвила его шею руками. — Ты будешь спать на диване.

— Неужели?

— Определенно.

— Ну, тогда… — Он бросился на нее.

Ночью, когда огонь в камине почти погас и в доме стало тихо, Кэл сидел один, полностью одетый. Он знает, как вернуться. По крайней мере, он знает, как его забросило в двадцатый век и что надо сделать, чтобы попасть назад, в век двадцать третий.

Осталось починить совсем немногое, в основном мелочи, и он готов к полету. То есть готов формально. А эмоционально… Он разрывается пополам.

Если бы Либби попросила его остаться… Боже, он боится, что она в самом деле попросит его остаться. Тогда нарушится шаткое равновесие, в котором он сейчас пребывает. Но она не попросит его остаться. Он ведь не может попросить ее полететь с ним.

Может, когда он вернется и опишет ученым свою экспедицию, они изобретут другой, менее опасный способ путешествий во времени. И тогда он сумеет вернуться сюда.

Понурив голову, он посмотрел на огонь. Опять фантазии! Либби смотрит в лицо реальности — значит, он тоже будет таким.

Скрипнула лестница. Кэл вскинул голову — вдруг Либби решила спуститься к нему, — но увидел Уильяма.

— Что, не спится? — спросил он у Кэла.

— Ну да. Вам тоже?

— Мне всегда здесь нравилось по ночам. — Уильям весь вечер внушал себе: он очень любит свою дочь и поэтому постарается вести себя если не дружелюбно, то, по крайней мере, вежливо. — Тишина, мрак. — Он нагнулся и подбросил в огонь еще одно полено. Ввысь полетели искры. — Никогда не думал, что буду жить в другом месте.

— А я никогда не представлял, что можно жить в таком месте… и не понимал, как тяжело отсюда уехать.

— Далеко от Филадельфии.

— Да, очень далеко.

Уильям сразу уловил мрачные нотки в голосе парня. В юности он и сам таким баловался, по ошибке принимая мрачность за романтизм. Выпрямившись, он достал из бара бутылку бренди и две рюмки.

— Выпить хочешь?

— Да. Спасибо.

Уильям устроился в кресле и вытянул ноги.

— По ночам я, бывало, сидел здесь и размышлял о смысле жизни.

— Ну и как? Дошли до смысла?

— Иногда доходил, а иногда нет.

Наверное, в чем-то проще, когда твоими главными заботами являются борьба за мир и социальные реформы. Он достиг так называемого среднего возраста — раньше эти годы всегда казались ему серыми и далекими. Он вспомнил, как был молодым, гораздо моложе парня, который сейчас сидит рядом с ним и думает о любимой женщине. Раздосадованный, Уилл залпом выпил свое бренди.

— Ты любишь Либби?

— Я как раз задавал себе тот же самый вопрос.

Уилл налил себе вторую рюмку. Следы сомнения и раздумий в голосе Кэла понравились ему больше легкого, гладкого ответа. Сам он всегда отвечал быстро и гладко. Ничего удивительного, что отец Каролины его терпеть не мог.

— Ну и как? Нашел ответ?

— Нашел, но он не слишком удобный.

Кивнув, Уильям поднял рюмку.

— До того как познакомиться с Каро, я собирался вступить в Корпус мира или стать тибетским монахом. А она только-только закончила школу. Ее папаша хотел меня пристрелить.

Кэл ухмыльнулся. Бренди приятно согревало внутренности.

— Знаете, сегодня я обрадовался, что у вас нет оружия.

— Я подумывал о пистолете, но по натуре я пацифист, — заверил его Уильям. — А у отца Каро все было серьезно. Ужасно хочется поскорее сказать ему, что она снова беременна. — Забывшись, он широко улыбнулся, предвкушая разговор с тестем.

— Либби надеется на братика.

— Она сама так сказала? — Уильям вздохнул. Неужели у него родится сын? — Либби мой первенец. Каждый ребенок чудо, но первенец… По-моему, от этого никогда не оправишься.

— Либби действительно чудо. Она изменила мою жизнь.

Лицо Уильяма отяжелело. Возможно, Хорнблауэр не понимает, что влюблен, но со стороны виднее. Сомневаться в его состоянии не приходится.

— Ты понравился Каро, — заметил Уильям. — Она как-то умеет заглянуть человеку в душу. А я скажу тебе только одно: Либби совсем не такая крепкая, какой кажется. Будь с ней осторожен!

Он поспешно встал. Не хватало еще читать мораль!

— Поспи, — посоветовал он. — Каро любит вставать с рассветом и печь оладьи из цельного зерна или готовить йогуртовую запеканку с киви. — Уильям выразительно осклабился. Лично он гораздо охотнее ел бы на завтрак яичницу с беконом. — Кстати, ты очень выиграл в ее мнении, когда пожирал се рагу с тофу и миндалем!

— Было на самом деле очень вкусно.

— Ничего удивительного, что ты ей поправился. — Дойдя до подножия лестницы, Уильям остановился. — Кстати, у меня есть почти такой же свитер.

— Подумать только! — Кэл с трудом подавил усмешку. — Как тесен мир!

Глава 10

— Так и знала, что ты рано встанешь. — Либби вышла из кухни и подошла к матери.

— Не так уж и рано, — вздохнула Каролина, досадуя на себя за то, что проспала рассвет. — Последние два месяца мне все труднее вставать.

— Тошнит по утрам?

— Нет. — Улыбнувшись, Каролина обняла дочь за талию. — Похоже, все трое моих детей избавили меня от этой напасти. Я когда-нибудь говорила тебе, что испытываю к ним огромную благодарность?

— Нет.

— Ну так вот, слушай сейчас. — Быстро поцеловав Либби в щеку, она заметила, что под глазами у дочери залегли тени. — Погулять хочешь?

— Да, с удовольствием.

Они не спеша побрели в лес; колокольчики на запястьях Каролины весело звенели. Столько всего осталось таким же, как было, подумала Либби. Деревья, небо, тихая хижина за спиной. И столько всего изменилось. Она на секунду положила голову маме на плечо.

— Помнишь, как мы любили вот так гулять втроем — ты, Санни и я?

Густо сплетенные ветви деревьев образовали у них над головой прохладный зеленый туннель. Каролина рассмеялась.

— Гуляли только мы с тобой. Санни никогда не «гуляла». Стоило ей выйти из дому, как она куда-то стремительно неслась. А мы с тобой неспешно бродили по лесу — совсем как сейчас.

«Интересно, каким будет мой третий ребенок», — подумала Каролина, заново испытывая трепет предвкушения.

— А потом приносили домой цветы или ягоды, чтобы папа думал, что мы делали полезное дело.

— Кажется, оба наших мужчины сегодня проспали. — Видя, что Либби не отвечает, Каролина замолчала. Лес понемногу оживал, наполнялся звуками, шуршанием мелких зверьков в кустах, пением птиц в небе. — Либби, мне нравится твой друг.

— Я рада, что он тебе нравится. Я хотела, чтобы он тебе понравился. — Либби нагнулась за прутиком и принялась на ходу ломать его на кусочки.

Каролина улыбнулась. Санни всегда сразу спешит поделиться радостью или горем, а Либби, ее тихая, разумная Либби держит свои чувства при себе.

— Гораздо важнее, чтобы он нравился тебе.

— Он мне нравится… Очень нравится. — Заметив наконец, чем она занимается, Либби отшвырнула в сторону обломок прутика. — Он добрый, веселый и сильный. Мне было очень хорошо с ним… здесь, сейчас. Я никогда не думала, что кто-нибудь вызовет во мне такие чувства, какие вызвал Калеб.

— Почему ты говоришь об этом как-то невесело? — Каролина дотронулась до щеки дочери. — В чем дело?

— Время… которое мы провели вместе… скоро закончится.

— Не понимаю. Почему закончится? Если ты влюблена в него…

— Да, — пробормотала Либби. — Я очень его люблю.

— Тогда в чем дело?

Либби вздохнула. Невозможно объяснить, подумала она.

— Ему нужно возвращаться к своим… к своим родным.

— В Филадельфию? — в недоумении уточнила Каролина.

— Да. — На губах Либби появилась улыбка, задумчивая и грустная. — В Филадельфию.

— Не понимаю, какая разница, — заговорила Каролина. Она остановилась и схватила Либби за руку. — Ох, родная… он что, женат?

— Нет. — Либби чуть не рассмеялась, но заметила в глазах матери глубокую и неподдельную тревогу. — Нет-нет, дело в другом. Калеб не способен на бесчестный поступок. Я пока ничего не могу тебе рассказать… но мы с самого начала знали: Калебу нужно вернуться туда, откуда он родом, а я… мне придется остаться.

— Что значат несколько тысяч километров, если двое людей хотят быть вместе?

— Иногда… как бы тебе объяснить… расстояние значит гораздо больше, чем кажется. Не волнуйся. — Либби нагнулась и поцеловала мать в лоб. — Я ни на что не променяла бы время, проведенное с Кэлом. Когда я была маленькая, у нас в хижине висел плакат. Помнишь? Там было написано. «Что имеешь — отпусти. Не вернется — не твое».

— Мне тот плакат не нравился, — прошептала Каролина.

На сей раз Либби рассмеялась.

— Давай нарвем цветов!

Через несколько часов Либби и Кэл провожали родителей. Они стояли на крыльце и смотрели им вслед. Отец сидел за рулем дребезжащего пикапа, мать высунулась из окна и махала им рукой.

— Какие у тебя хорошие родители.

Либби повернулась к Кэлу и обвила его шею руками.

— Ты им тоже понравился.

Он поцеловал ее в щеку.

— Маме — да, наверное.

— И отцу тоже.

— Будь у меня год-другой, возможно, я бы и сумел завоевать его доверие.

— Сегодня он уже не так мрачно на тебя смотрел.

— Да. — Задумавшись, он потерся о ее плечо щекой. — Так, немножко насупленно. Что ты им скажешь?

— О чем?

— О том, почему я не остался здесь, с тобой?

— Я скажу, что ты улетел домой. — Либби отрепетировала свой ответ заранее, поэтому слова вылетели легко, непринужденно. Так непринужденно, что ей стало тошно.

— И все?

Она понимала, что он может подумать, будто она черствая.

— Они не станут приставать ко мне с расспросами, если я не захочу. Всем будет проще, если я скажу правду.

— Какую правду?

Он что, специально хочет все усложнить? Либби беспомощно пожала плечами:

— Что у нас с тобой ничего не получилось и каждый пошел своей дорогой.

— Да, наверное, так будет лучше всего. Ни недоразумений, ни сожалений.

Разозлившись, Либби сунула руки в карманы.

— Ты можешь предложить что-то получше?

— Нет. Ты все отлично придумала. — Кэл отошел, злясь на себя, злясь на нее. — Мне нужно на звездолет.

— Знаю. А я собиралась съездить в город, купить фотокамеру и кое-что еще. Если удастся рано вернуться, заеду к тебе, посмотрю, как продвигается ремонт.

— Отлично! — Кэл был в смятении. Но будь он проклят, если ей сейчас легко. Он порывисто прижал ее к себе.

Поцелуй вышел страстный, с привкусом гнева и досады. Либби охватила паника — ей никак не удавалось восстановить равновесие. Она не желает дать ему то, о чем он не решается попросить. Полная капитуляция! А ведь он никогда ни о чем ее не просил. Загнанная в угол, она не может успокоиться, а он, как бы сильно ни хотел, не может требовать.

Его руки властно провели по ее спине снизу вверх, а потом сверху вниз. Она могла бы попробовать вырваться. Но что-то ее останавливало, лишало сил — она не таяла, как раньше, она была как раненый зверь, с покорностью принимающий смерть. Почва уходила из-под ног. В прикосновении Кэла не было нежности, как и острого желания, как прежде. Поцелуй был похож на наказание — на жестокое, несправедливое наказание.

— Калеб… — Либби беспомощно хватала ртом воздух.

— Это тебе на память, — сказал он и круто развернулся, собираясь уйти.

Оцепенев, она смотрела ему вслед. Прижала дрожащие пальцы к губам, еще слабым после его натиска. Когда дыхание выровнялось, внутри вскипела ярость. На память? Она его запомнит, уж будьте уверены!

Либби ворвалась в дом, хлопнув дверью. Через несколько секунд снова выбежала и села в «лендровер».

Кэл страшно злился, хотя все шло идеально. Строго говоря, через двадцать четыре часа уже можно стартовать. Основной ремонт закончен, расчеты доведены до совершенства, и он сам, и компьютер не подкачали. Звездолет готов, а он — нет. Вот чем все закончилось.

Заваривая мини-лазером крошечную пробоину во внутренней обшивке, Кэл думал: Либби ждет не дождется, когда он, наконец, улетит. Вот до чего у них дошло… Она, наверное, сейчас в городе, покупает фотокамеру. Потом сделает несколько снимков на память и помашет ему рукой на прощание.

Он выключил лазер, проверил шов, снял защитные очки.

Почему Либби притворяется такой рациональной?

Потому что она на самом деле такая, напомнил он себе. Ее практичность и деловитость с самого начала приводили его в восхищение. А еще Либби умная, живая и очень застенчивая. С каким смущением она посмотрела на него в первый раз, когда он сказал, что хочет ее!

А потом, когда он впервые дотронулся до нее, ее бросило в жар, она вся дрожала. И какая она была податливая! Просто невероятно… Ругая себя, Кэл убрал лазер в инструментальный отсек, туда же бросил очки и захлопнул дверцу. Ни один мужчина во всей Вселенной не устоит против таких глаз, такого гибкого, податливого тела и такого манящего рта.

Кэл бродил по звездолету как неприкаянный и думал: в том-то и дело, наверное. Ни один мужчина перед ней не устоит. Наверное, раньше Либби просто не обращала внимания на мужчин. Была слишком поглощена книгами, работой и разными теориями о способах общественного устройства. Однажды она снимет очки, оглянется по сторонам и поймет, что вокруг полным-полно мужчин из плоти и крови, и все как один вожделеют ее. Кэла передернуло от отвращения. Наверняка она нарвется на какого-нибудь подонка, который соблазнит ее красивыми словами… и бросит.

Либби сама не понимает, сколько в ней скрыто страсти, жара и силы. Нет, теперь она уже кое-что понимает — благодаря ему. Он открыл для нее врата наслаждения… Черт побери, не открыл — взорвал! Как только он улетит, на его место тут же найдется другой охотник.

Кэл не мог найти себе места. Он то садился, то вскакивал. Ему казалось, что он сходит с ума. Наверное, действительно пора поместить его в обитую войлоком палату, о которой говорила Либби. Он не вынесет мысли о том, что другой прикасается к ней, целует, раздевает ее…

Выругавшись, он побежал в спальный отсек и начал наводить там порядок. Точнее, расшвыривать все по углам.

Он проявил эгоизм, повел себя нечестно. И ему все равно. Придется смириться с тем, что Либби дальше пойдет своей дорогой и что в ее жизни будет любовник — или, скорее, любовники… Кэл стиснул зубы. Наверное, у нее будут муж и дети. И с этим придется смириться. Но будь он проклят, если ему нравится такое развитие событий!

Швырнув кроссовку в угол, он посмотрел на висящую над койкой фотографию родных. Его родители… Он изучал их лица предельно внимательно, улавливая каждую черточку, как никогда раньше. В последний раз они виделись три… нет, четыре месяца назад. Плюс, конечно, несколько столетий.

Они красивые, сильные люди, хотя у папы лицо, как всегда, немного смущенное. Родители всегда были довольны им, были уверены в своей жизни и точно знали, чего хотят. Кэл живо представил себе, чем они сейчас занимаются: мама корпит над толстым научным трудом, а отец подрезает в саду цветы, насвистывая сквозь зубы.

Нос у него мамин. Заинтересовавшись, Кэл подвинулся ближе к снимку, чтобы лучше рассмотреть лица родителей. Странно, раньше он никогда этого не замечал. Очевидно, мама была довольна тем носом, какой получила при рождении, и передала его ему.

И Джейкобу тоже, понял он, разглядывая лицо брата. Правда, Джейкобу мама передала и свой отточенный ум. Интеллект — всегда дар, с ухмылкой подумал Калеб. Кажется, именно поэтому Джейкоб такой сорвиголова, такой неугомонный и нетерпеливый. Он вспомнил, как мама говорила, что Джею-Ти, как они все его называли, больше нравится спорить, чем дышать.

«А вот характером, — подумал Кэл, — я, наверное, пошел в отца». Отец куда спокойнее, уравновешеннее матери. Правда, сейчас этого спокойствия ему не хватало.

Вздохнув, он сел на койку.

— Она бы вам понравилась, — сказал он, обращаясь к снимку. — Мне бы хотелось ее с вами познакомить. — Ему пришло в голову, что Либби — первая, кого ему хочется познакомить с родителями. Своих подружек он никогда не приглашал домой, не показывал родным. Наверное, на него повлияло то, что он целый день провел в обществе родителей Либби.

Кэл понимал, что специально тянет время. Нарочно думает о вещах, не имеющих отношения к делу. Ему давно пора лететь. Но он обещал себе еще один день. Надо изготовить капсулу на память, как придумала Либби… при условии, конечно, что она еще готова с ним общаться.

Наверное, она злится за то представление, какое он ей устроил перед тем, как отправиться на звездолет. Вот и хорошо, пусть злится… Кэл потянулся. Пусть лучше злится на него, чем с улыбкой торопит улетать.

Он нехотя посмотрел на часы. Через пару часов Либби вернется.

А пока он немного вздремнет — возместит вчерашнюю, утомительную и бессонную, ночь на диване. Включив релаксирующий диск, он закрыл глаза и отключился.

«Идиот, — думала Либби, вцепившись в руль и несясь домой, словно по «американским горкам». — Самодовольный идиот», — уточнила она. Пусть лучше объяснится, когда они снова увидятся. Как бы она ни ломала голову, ей вряд ли удастся понять, зачем он так обошелся с ней — безжалостно и подло.

Надо же, оставил ей кое-что на память — чтобы ей было о чем подумать.

Либби смотрела на сужение дороги впереди и думала: уж она его запомнит! Она его так запомнит… Внутри у нее все кипело от ярости. И все равно она не понимала, почему у него вдруг так резко изменилось настроение. Правда, у нее в Портленде есть соседка, которая дважды была замужем; соседка уверяет, что мужчин не понять.

Для самой Либби мужчины до сих пор были как будто другим биологическим видом. Они существовали в теории, на бумаге. И вот впервые в жизни она влюбилась в мужчину из плоти и крови, в представителя сильного пола — и она совершенно его не понимает. Полный тупик!

Либби подскакивала на ухабах, пытаясь разгадать причины таинственного поведения Калеба Хорнблауэра.

Может, его ярость как-то связана с приездом родителей? Нет, он ходил мрачный с самого утра, до того, как они приехали. Мрачный, но не злой! И потом, во второй половине дня, они нежно занимались любовью у ручья. За ужином Кэл казался вполне веселым, хотя и немного смущенным. Впрочем, его поведение было вполне естественным. Должно быть, ему трудно общаться с людьми и все время помнить о том, чтобы не выдать себя.

Либби невольно посочувствовала ему и тут же одернула себя.

Все равно он не имеет права вымещать на ней досаду и злость. Разве она не пыталась ему помочь? Хотя мысли о разлуке жгут ее изнутри, она делает все, что в ее силах, заботясь, чтобы он вернулся туда, куда хочет.

Либби взбиралась вверх по склону и думала: у нее тоже своя жизнь. Правда, сейчас это ее совсем не утешает. Сейчас ей нужно работать над диссертацией и готовиться к следующей экспедиции. А еще в университете ей предложили прочитать курс лекций, и предложение нужно как следует обдумать. А она занимается всякой ерундой — покупает фотоаппараты и овсяное печенье. В последний раз, решила Либби и тут же поняла, что это действительно будет последний раз.

Она остановила «лендровер» в том месте, где грунтовая дорога переходила в узкую тропу. Она не собиралась заезжать к Калебу. Во время поездки она твердила себе, что вернется в хижину и приступит к работе. И все же вот — не выдержала, позволила себе снова увлечься. Ну ладно… она воспользуется случаем и сделает кое-что и для себя.

Повинуясь внезапному порыву, она выхватила из сумки новенькую камеру поляроид. Вынула ее из коробки, наскоро прочла инструкцию и вставила кассету — она купила несколько штук. Подумав, достала из сумки и пухлый пакет овсяного печенья.

Стоя на вершине холма, она оглядела звездолет. Огромный и тихий, он стоял на камнях и на поваленных деревьях, как экзотическое спящее животное. Либби постаралась не думать о человеке, который сейчас находится внутри звездолета, и сосредоточилась на самом летательном аппарате.

«Наверное, в будущем это самое популярное средство передвижения», — подумала она, разглядывая звездолет в видоискатель. Как автобус «Грейхаунд» или мощный грузовик. Приветствуем вас на борту нашего корабля, мы совершаем регулярные рейсы на Марс, Меркурий и Венеру. Остались места на экспресс-рейсы на Плутон и в созвездие Ориона. Не рассмеявшись, а, скорее, всхлипнув, Либби сделала два снимка звездолета. Присев на землю, она смотрела, как выползают из слота готовые фотографии. Пятьдесят лет назад, думала она, самопроявляющиеся фотографии были чем-то вроде научной фантастики. Она оглянулась на звездолет. Наука не стоит на месте. Она стремительно движется вперед!

Решив еще немного побыть наедине с собой, она вскрыла пакет и задумчиво откусила кусок печенья.

Конечно, она никогда не сможет никому показать снимок, который у нее на глазах делается все четче. Один предназначен для капсулы времени, а другой — для ее личного архива. Либби убеждала себя в том, что ею движет чисто научный интерес. Она снабдит фотографию подписью и поместит в отчет о своем необычном эксперименте.

Правда, то, что с ней произошло, к науке не имеет никакого отношения. Случившееся затронуло ее душу и сердце. И здесь очень не хочется полагаться на одну лишь память.

Либби сунула снимки в карман, повесила камеру на плечо и зашагала вниз.

Подойдя к люку, она подняла было руку — и рассмеялась. Разве можно стучаться в люк космического корабля? Звездолет высился над ней; чувствуя себя ужасно глупо, Либби все же постучала два раза. На землю спрыгнул бурундук; он вскочил на ствол поваленной сосны и уставился на нее.

— Знаю, я веду себя странно, — сказала ему Либби. — Только никому не говори, пожалуйста! — Она бросила зверьку половинку печенья, повернулась к люку и снова постучалась. — Открывай, Хорнблауэр! Я стою здесь как идиотка!

Люк не открылся. Она пробовала стучать, молотить кулаком, кричать. Разозлившись, даже лягнула люк ногой, но лишь ушибла пальцы. Взбешенная, она уже собралась повернуть назад, как вдруг ей пришло в голову: а если Кэл просто не слышит ее?

Подойдя поближе, она принялась отыскивать устройство, с помощью которого он в прошлый раз открыл звездолет. На поиски ушло минут десять. Когда люк, наконец, открылся, она ворвалась внутрь, готовая к бою.

— Слушай, Хорнблауэр, я…

В рубке Кэла не оказалось. Раздосадованная Либби отбросила волосы со лба. Каков негодяй! Его нет на месте даже тогда, когда ей хочется наорать на него!

Защитный козырек оказался поднят. Она не могла заглянуть в звездолет снаружи, но сейчас перед ней открылась потрясающая по красоте панорама. Либби как завороженная смотрела в обзорный экран. Потом она подошла к панели управления и села в кресло. Интересно, каково это — управлять таким огромным и мощным кораблем? Она пробежала взглядом по бесчисленным кнопкам, рычажкам и шкалам. Естественно, он все это любит. Даже она, накрепко привязанная к земле, прекрасно представляет, какую можно испытать дикую, безграничную свободу, бороздя просторы Вселенной. Видишь планеты — разноцветные яркие шары. Видишь блеск далеких звезд, мерцание лун, двигающихся по орбитам.

Ей хотелось именно так думать о Кэле, представлять, как он лавирует среди звезд, как лавировал среди деревьев на своем аэроцикле.

Либби еще раз взглянула на приборы и покосилась на бортовой компьютер. Чувствуя себя немного не в своей тарелке, она воровато оглянулась через плечо — и решительно подалась вперед.

— Компьютер!

- Слушаю.

Либби невольно дернулась и прикрыла рот рукой. Она собиралась задать компьютеру два вопроса, но получить ответ ей хотелось лишь на один из них. И все же она всегда стремилась к объективности… Либби набрала в грудь побольше воздуха, резко вздохнула, выдохнула и ринулась в бой.

— Компьютер, в каком состоянии расчеты для возвращения в двадцать третий век?

- Все расчеты завершены. Коэффициент вероятности вычислен. В нем учтены все факторы риска, траектория, сила тяги, угол орбиты, скорость и факторы успешности. Требуется ли отчет?

— Нет…

Значит, у Кэла все готово к отлету. Либби догадывалась об этом, хотя пыталась убедить себя в том, что у нее есть еще несколько дней, которые она может провести с ним. Он ничего ей не сказал, и она решила, что понимает, в чем дело. Кэл не хочет причинять ей боль, а ведь он знает, не может не знать, что она сейчас чувствует. И как бы она ни пыталась представить их отношения всего лишь мигом во времени, мигом, наполненным страстью, нежностью и взаимным желанием, он видит ее насквозь. Он старается быть добрым.

Либби понимала, что ей полагается радоваться за него. Если она его любит, то должна радоваться…

Она целую минуту сидела неподвижно, свыкаясь с новым положением, а потом все-таки решилась на второй вопрос:

— Компьютер!

- Слушаю.

— Кто такой Калеб Хорнблауэр?

- Хорнблауэр Калеб, капитан МКВ в отставке. Родился второго февраля у Катрины Хардести Хорнблауэр и Байрама Эдварда Хорнблауэра. Место рождения: Филадельфия, Пенсильвания. Закончил Академию имени Уилсона Фримонта. Поступил в Принстонский университет, покинул его через год и четыре месяца, без диплома. Поступил на службу в МКВ. Прослужил шесть лет и семь месяцев. Послужной список…

Поджав губы, Либби слушала отчет о военной карьере Кэла. Великолепные характеристики — и обилие выговоров за нарушение дисциплины. Как пилот он был безупречен. Но вот дисциплина — совсем другое дело. Она невольно улыбнулась.

Она подумала о своем отце и его врожденном недоверии к военным. Да, наверное, будь у них побольше времени для общения, Уильям успел бы по-настоящему полюбить Кэла.

- Кредитный рейтинг — пять целых восемь десятых… — продолжал компьютер.

— Хватит! — Либби вздохнула. Ее не интересует кредитный рейтинг Кэла. Она и так слишком глубоко влезла в его личную жизнь. Если она хочет узнать ответы на другие вопросы, она должна получить их непосредственно от него. И быстро.

Она встала и принялась бродить по звездолету.

Где Кэл? Ей подсказала музыка. Сначала Либби издалека услышала приятные негромкие звуки. Ей стало любопытно. Что это? Явно классика. Идя на звуки, она пыталась вспомнить композитора.

Кэла она нашла в его отсеке. Он спал. Мягкая, успокаивающая и в то же время вкрадчивая и соблазнительная музыка звучала тихо, но заполняла собой все пространство. Либби безумно захотелось лечь рядом с Кэлом, прижаться к нему, дождаться, пока он проснется, и…

Она тряхнула головой, отгоняя соблазн. Все дело в музыке, наверное. Она одновременно усыпляет и будит чувственность… Музыка как поцелуи. Нет, нельзя поддаваться! Иначе она забудет, что злится на Калеба.

И все же она сфотографировала спящего и с виноватым видом сунула снимок себе в карман.

Прислонившись к дверному косяку, она вскинула вверх подбородок. Вызывающая поза помогла ей собраться с духом.

— Вижу, вижу, как ты усердно работаешь.

Хотя ей пришлось повысить голос, Кэл продолжал спать. Либби решила подойти к нему и потрясти за плечо, но потом придумала кое-что получше. Сунула в рот два пальца, набрала побольше воздуха и издала пронзительный свист — точно как ее учила сестренка Санни.

Кэл мигом сел на кровати.

— Готовность номер один! — крикнул он и тут заметил Либби. Она стояла на пороге и улыбалась. Кэл откинулся на изголовье и прикрыл рукой глаза.

До того как Либби его разбудила, он видел сон. Он летел в космосе, а вокруг простирались бесконечные миры. Либби тоже была с ним — сидела рядом, обнимала за талию, и на ее лице застыло выражение восторга.

А потом что-то пошло не так. Звездолет затрясло, замерцали приборы, заверещала сирена. Они ухнули куда-то, и Кэл услышал крик Либби. Он не знал, что делать. В голове стало пусто и темно. Он не сумел спасти ее!

Оказывается, она здесь, жива и невредима. Только сердце у него учащенно бьется. Какое вызывающее у нее выражение лица! Как будто собирается драться с ним.

— В чем дело, черт побери?

Либби заметила, что Кэл в недоумении. Ну и правильно — на такую реакцию она и рассчитывала.

— Мне показалось, я придумала самый надежный способ тебя разбудить. Береги себя, Хорнблауэр! Если и дальше будешь так же надрываться, гореть на работе, так сказать, ты скоро выбьешься из сил!

— Я устроил перерыв. — Сейчас Кэлу больше всего хотелось выпить хороший глоток убойного синего «Антеллиса». — Вчера ночью я почти не спал.

— Очень жаль. — Сочувствие ушло. Не спуская взгляда с его лица, Либби достала из пакета овсяное печенье.

— Диван у тебя в гостиной старый и продавленный.

— Я запомню. Наверное, поэтому ты сегодня встал не с той ноги. — Либби не спеша откусывала кусочек за кусочком. Она хотела пробудить в нем энергию, и ей это удалось, хотя и не в том смысле, на который она рассчитывала.

Он почувствовал, как напрягаются у него мышцы — все вместе и каждая в отдельности.

— Понятия не имею, о чем ты.

— Это выражение такое.

— Я в курсе. — Кэл понимал, что говорит сухо и резко, но ничего не мог с собой поделать. Глядя, как Либби облизывает губы, подбирая крошки печенья, он еле сдержался. — Я никогда не встаю не с той ноги.

— Наверное, ты по натуре мрачный тип, просто в последнее время научился подавлять свою угрюмость.

— Я не мрачный тип, — буркнул он.

— Правда? Ну, тогда надменный. Так лучше? — Ее полуулыбка призвана была взбесить его, довести до белого каления — и довела, но до совершенно другого состояния.

Стараясь не обращать внимания на Либби и на то, что творится внутри его мятежного тела, Кэл посмотрел на часы.

— Ты задержалась в городе.

— Я вправе распоряжаться своим временем, Хорнблауэр.

Кэл нахмурился. Если бы Либби так не гордилась удачным, по ее мнению, ответом, она бы наверняка заметила, как потемнели его глаза.

— Хочешь драться?

— Кто, я? — Либби улыбнулась и состроила невинную мину. — Калеб, ты ведь познакомился с моими родителями и знаешь, что я — пацифистка во втором поколении. А на ночь мне пели народные колыбельные песни.

Кэл вполголоса произнес бранное слово — Либби очень удивилась, так как думала, что в двадцать третьем веке употребляют совсем другие ругательства. Заинтригованная, она склонила голову набок.

— А, значит, у вас тоже отвечают так, когда в голову не приходит ничего путного или остроумного. Какое утешение сознавать, что некоторые традиции пережили века!

Кэл спустил ноги на пол и, не сводя глаз с Либби, медленно встал. К ней он не подошел — еще рано. Нужно вернуть самообладание, иначе он не выдержит и сделает что-нибудь недостойное. Странно, раньше он и не замечал, до чего она упрямая! И не видел у нее такого вызывающего взгляда.

А самое опасное заключается в том, что ее надменность не только злит, но и возбуждает.

— Ох, милашка, ты играешь с огнем! Считаю своим долгом предупредить: в моей семье пацифистов нет.

— Что ж… — Либби не спеша вынула из пакета очередное печенье. — Твои слова определенно вселили в меня страх. — Скатав упаковку, она швырнула ею в него, и он, механически стиснув пакет в кулаке, раскрошил его содержимое. — Не знаю, Хорнблауэр, почему ты так меня раздражаешь, но думать об этом сейчас некогда — у меня другие заботы. Так что, если хочешь, оставайся здесь и продолжай дуться, а я возвращаюсь домой и сажусь за работу.

Выйти за порог ей не удалось. Кэл схватил ее за руки и притиснул к стене. Позже Либби задастся вопросом: почему она всегда чутьем знала, что под его невинной внешностью скрывается необузданный, вспыльчивый нрав.

— Хочешь знать, что на меня нашло? — Его глаза так близко от ее лица, в них словно сверкают молнии. — Ты нарочно испытываешь мое терпение?

— Мне все равно, что на тебя нашло. — Она по-прежнему хорохорилась, хотя во рту у нее пересохло. Либби знала: ей всегда легче извиниться, чем продолжать спорить. Иногда она называла эту свою черту не пацифизмом, а трусостью. Она расправила плечи и сделала глубокий вдох. На этот раз она не уступит!

— Мне плевать, что на тебя нашло. Отпусти меня!

— Сейчас поймешь. — Он ухватил ее за волосы и запрокинул голову — ее шея оказалась совсем рядом с его лицом. — Думаешь, любовь бывает только мягкой и нежной?

— Я не дура. — Либби начала вырываться, но Кэл не отпускал. Она не испугалась — его вспышка больше раздосадовала ее.

— Да, ты не дура.

Либби не сводила с Кэла глаз; в них горела такая же ярость. Ему показалось, будто внутри него что-то лопнуло, последний обруч, который сдерживал сидящего внутри варвара.

— По-моему, сейчас самое время кое-чему тебя научить…

— Мне не нужно, чтобы ты чему-то меня учил.

— Хочешь сказать, теперь тебя будут учить другие?! — От ревности кровь ударила ему в голову. — Будь ты проклята! И будь прокляты они все и каждый из них в отдельности! Запомни только одно. Всякий раз, как до тебя дотронется другой мужчина… хоть завтра, хоть через десять лет… ты будешь жалеть, что с тобой не я. Сейчас я тебе покажу…

Не договорив, он швырнул ее на койку.

Глава 11

Либби вырывалась и сопротивлялась. Как бы сильно ее ни тянуло к Кэлу, ей не хотелось сдаваться. Койка угрожающе скрипела; успокаивающая и соблазнительная музыка стихла. Он буквально срывал с нее одежду — грубо и безжалостно.

Она молчала. Ей и в голову не приходило просить о пощаде или плакать, хотя слезы наверняка отрезвили бы его. Нет, Либби отчаянно боролась, пытаясь вырваться из безжалостных рук, а тело готово было предать ее, уступить, подчиниться.

В те секунды она его ненавидела. Сообразив, во что превратилась ее любовь, она едва не сдалась. Если сейчас он добьется своего, сломит ее, тогда то, что происходит сейчас, заслонит все хорошие воспоминания. Тогда она будет вспоминать его только таким — с искаженным от ярости лицом. Почему он так набросился на нее? Либби боролась не только за себя, но и за него тоже.

Кэл, хорошо изучив ее, знал каждый изгиб, каждую впадину ее тела, и теперь в приступе своеволия сжал оба ее запястья и закинул ей руки над головой. Он грубо ласкал ее свободной рукой, добираясь до самых потайных местечек. Либби невольно застонала, накрытая волной нежеланного, но неизбежного удовольствия. Она напряглась, как натянутая струна. Выгнулась, словно лук, готовый выстрелить.

Он почувствовал ее дрожь, услышал ее сдавленный вскрик. И его охватило раскаяние. Он не имел права пользоваться любовью как оружием! Он хотел наказать ее за то, над чем она не властна. И наказал. Правда, себя он наказал едва ли не больше. К сожалению, до него это дошло слишком поздно.

— Либби!

Она лишь покачала головой, не открывая зажмуренных глаз. Кэл впал в ступор. Он перевернулся на спину и уставился в потолок.

— Мне нет прощения… Я сам не прощу себя за то, что с тобой сделал.

Либби с трудом проглотила ком в горле. Ей стало легче; теперь можно восстановить дыхание и открыть глаза.

— Может, и так, но на все есть своя причина. Я жду объяснений.

Кэл долго не отвечал. Они лежали рядом, почти не касаясь друг друга. Он мог бы назвать ей тысячу причин — недосып, переутомление, беспокойство за то, как пройдет полет. Все они окажутся точными… в некотором роде. Но тогда он не скажет ей всей правды, не будет с ней до конца честен. А честность имеет огромное значение для Либби.

Наконец Кэл заговорил:

— Ты мне небезразлична… Нелегко смириться с тем, что я тебя больше не увижу. Я понимаю, что каждый из нас должен идти дальше своей дорогой. Каждый из нас будет жить в своем мире. Может, так оно и должно быть, но мне не нравится, что ты слишком легко относишься к этой мысли.

— Нет.

Кэл понимал, что ведет себя как эгоист, но испытал огромное облегчение, услышав ответ Либби. Он накрыл ее руку своей рукой.

— Я ревную.

— К чему? К кому?

— К мужчинам, которых ты встретишь, к мужчинам, которых ты полюбишь после меня. К мужчинам, которые полюбят тебя.

— Но…

— Погоди, ничего не говори. Давай сначала я все объясню. Умом я понимаю, что, скорее всего, не прав, но ничего не могу с собой поделать. Это инстинкт, Либби, а своим инстинктам я привык доверять. Всякий раз, как я представляю, что к тебе прикасается другой — так же, как я прикасался к тебе, — и видит тебя так же, как видел я, я схожу с ума.

— Так вот почему ты на меня злишься! — Она повернулась к нему и стала разглядывать его профиль. — Ты злишься из-за моих будущих романов?

— Наверное, я кажусь тебе полным идиотом… Что ж, я заслужил.

— Я не считаю тебя идиотом.

Кэл нетерпеливо дернул плечом.

— Я вполне отчетливо представляю его себе. Под два метра ростом и сложен, как какой-нибудь древнегреческий бог.

— Адонис, — предложила Либби, уже улыбаясь. — Голосую за Адониса.

— Помолчи! — Она заметила, что уголки губ Кэла слегка дернулись. — Блондин, скуластый, загорелый, с мощным раздвоенным подбородком.

— Как у Керка Дугласа?

Кэл метнул на нее подозрительный взгляд.

— Ты знаешь такого парня?

— Только по его репутации. — Поняв, что гроза миновала, она поцеловала Кэла в плечо.

— И потом, голова на плечах у него тоже есть, за что я еще сильнее его ненавижу. Он доктор… не медицины, а философии. Вы с ним часами обсуждаете древние брачные обычаи всяких таинственных племен. А еще он играет на фортепьяно.

— Ух ты! Я потрясена.

— Он богат, — загробным голосом продолжал Кэл. — Кредитный рейтинг — девять целых и две десятых. Он возит тебя в Париж и занимается с тобой любовью в номере окнами на Сену. А потом он дарит тебе бриллиант размером с кулак.

— Ладно, ладно. — Либби задумалась. — А стихи он любит?

— Даже сам их пишет.

— О боже мой! — Она прижала руку к груди. — Может, заодно предскажешь, когда я с ним познакомлюсь? Хочу подготовиться заранее.

Кэл покосился на Либби. Глаза у нее искрились смехом.

— Тебя мой рассказ, похоже, веселит?

— Да. — Либби погладила его по щеке. — А тебе, похоже, больше понравилось бы, если бы я пообещала, что уйду в монастырь.

— Конечно! — Кэл взял ее руку и приложил ладонью к губам. — Дай письменную клятву!

— Я подумаю. — Либби увидела, что глаза у Кэла снова стали ясными, лучистыми. Перед ней прежний Калеб Хорнблауэр, мужчина, которого она любит и понимает. — Мы закончили ссориться?

— Д-да… Прости меня, Либби. Я вел себя как полный долб.

— Не совсем понимаю, что ты имеешь в виду, но ты, наверное, прав.

— Мир, дружба? — Склонившись к ней, он поцеловал ее в губы.

— Мир, дружба. — Не дав ему отстраниться, она притянула его голову к себе. Второй поцелуй оказался долгим, страстным и совсем не дружеским. — Кэл! — продолжила Либби. — Ты забыл сказать, как зовут того типа… Ой! — Она дернулась; ей стало и больно, и смешно. — Ты меня укусил!

— Вот именно.

— Ты сам его придумал, а вовсе не я! — невинно напомнила Либби.

— Вот пусть он в моей голове и остается. — Кэл уже улыбался. — Собираешься замуж, да? Я тебе еще целую кучу таких напридумываю… — Он ласкал ее грудь.

— Да… — Либби готова была смеяться и плакать от счастья.

— Представь, что я сам повезу тебя в Париж. Первые три дня мы проведем в том самом гостиничном номере окнами на Сену… и все три дня не будем вылезать из постели. — Он покусывал ее, поглаживал, время от времени прерывая ласки и вновь возобновляя их. — Будем пить шампанское, бутылку за бутылкой, а закусывать всякими деликатесами, которые называются так, что язык сломаешь. А потом мы оденемся. Я представляю тебя в чем-то прозрачном и белом, ниспадающем с плеч… С обнаженной спиной. В общем, все встречные мужчины, увидев тебя в таком платье, сразу захотят меня убить.

— Что мне до них! — Либби вздохнула. — Я вижу только тебя.

— Небо усыпано звездами, — продолжал говорить Кэл. — Миллионами звезд! И аромат такой свежий… Париж пахнет водой и цветами. Мы с тобой пойдем гулять, будем любоваться невероятным парижским светом и прекрасными старинными дворцами, а потом зайдем в кафе и будем пить вино на открытой террасе под зонтиком. А после кафе вернемся в отель и снова займемся любовью — и так будет продолжаться много часов подряд.

Его губы пьянили ее.

— Для любви нам Париж не нужен.

— Да. — Кэл повернулся и стал смотреть на Либби. Ее лицо светилось, глаза были полузакрыты, на губах играла мечтательная улыбка. Калебу захотелось навсегда запомнить этот миг. Сейчас для него во всем мире не осталось никого, кроме нее. — Ох, Либби, как ты мне дорога!

Другого она не хотела слышать; о другом бы не попросила. Она отчаянно прижалась к нему всем телом, отдавая себя без остатка.

Он почувствовал силу ее желания. Его поцелуи стали более страстными и настойчивыми. Руки все нетерпеливее. Либби не уступала ему, в ласках охотно откликалась на его страсть. Знакомый жар охватил ее. Невыносимый и сладостный. Она еле сдерживала нетерпение.

Дикий, первобытный крик вырвался из самых ее глубин, словно предвестник исступления. Они безумствовали, заводили друг друга лучше самых мощных афродизиаков. Кэл испытывал то сладость, то боль. Он не переставая шептал ее имя.

Кэл был прекрасен. Либби впитывала его всем своим существом — чревом, руками, языком. Он силен. У него стальные мускулы. И все же он дрожит, стоит ей прикоснуться к нему пальцем. Он хотел, чтобы она его запомнила, и она запомнит.

Кэл стонал под грузом новых ощущений, чувствовал жар, который исходил от Либби, когда она обвивалась вокруг него, заново открывала его для себя, искала его губы. Они так пылко целовались, что едва не теряли сознание. Казалось, у обоих не хватит сил вынести это до конца.

— Либби… — хрипло позвал Кэл, выдавая всю силу своего желания. — Пожалуйста…

Она сомкнулась вокруг него, и их окружила жаркая, бархатная ночь. В стонах Либби слышалось торжество. Ускоряя темп, они все выше улетали на крыльях любви. Он слепо потянулся к ней, и его руки скользнули по ее влажной коже. Их ладони соприкоснулись, и они одновременно достигли пика наслаждения.

Лучше не бывает… Истомленная, довольная, Либби прильнула к Кэлу, положила голову ему на грудь. Она слушала, как бьется его сердце, и тихо вздыхала, когда он поглаживал ее волосы.

Она успокоилась. Теперь каждая клеточка ее тела источала умиротворение. Интересно, долго ли любовники могут лежать в постели без еды и питья? Вечно! Либби улыбнулась.

— У моих родителей есть кот, — прошептала она. — Толстый рыжий кот по имени Ромашка. У него нет ни капли честолюбия.

— Кот по имени Ромашка? По-прежнему улыбаясь, она провела пальцем по его плечу.

— Ты ведь видел моих родителей… В общем, целыми днями он валяется на подоконнике. Целыми днями. Так вот, сейчас я точно понимаю, какие чувства он испытывает. — Она слегка потянулась. — Мне нравится твоя койка, Хорнблауэр.

— Я и сам все больше привязываюсь к ней.

Некоторое время они молчали. Каждый думал о своем.

— Музыка… — Теперь она звучала и для нее — сладкая, романтическая. — Почему она кажется мне такой знакомой? Кто ее написал?

— Сальвадоре Симеон.

— Какой-то новый композитор?

— Зависит от того, что считать новым. Конец двадцать первого века.

— Вот как… — Радость переполняла Либби. Иногда вечность кажется таким коротким сроком! Решив подарить себе еще мгновение счастья, она прижалась губами к его груди. Его сердце билось сильно и ровно. — Поэзия, классическая музыка и аэроциклы… Интересное сочетание.

— Правда?

— Да, очень интересное. А еще я знаю, что ты подсел на «мыльные оперы» и телеигры.

— Только с научными целями. — Кэл улыбнулся. Либби села. — Хочу достойно описать самые массовые виды зрелищ двадцатого века. — Он ненадолго задумался. — Как ты думаешь, записи сохранятся в архивах? Мне ужасно хочется узнать, наладятся ли отношения у Евы и Блейка, несмотря на козни Дориана. Потом, так и неясно, кто подставил Джастина, почему его обвинили в убийстве злобного негодяя Карлтона Слейда. По-моему, Ванесса — личико у нее ангельское, а сердце ледяное.

— Подсел, — кивнула Либби и подтянула колени к груди. — Разве у вас не показывают телесериалы?

— Конечно показывают. Только у меня никогда не хватало времени их посмотреть. Я думал, они для домохозяев.

— Для домохозяев… — повторила Либби. Ей понравилось новое слово, лишенное презрительного, женоненавистнического оттенка. — Я так ни о чем тебя и не спросила. — Она уткнулась подбородком в колени. — Когда мы вернемся в хижину, нужно дописать до конца все, что с тобой случилось.

Он провел пальцем по ее руке.

— Все?

— Все, что имеет отношение к делу. И пока мы будем записывать и закапывать капсулу времени, ты просветишь меня насчет будущего.

— Хорошо. — Кэл поднялся. В самом деле, им обоим лучше на несколько часов чем-то себя занять. Он потянулся за брюками и заметил поляроид, упавший на пол. — Что это такое?

— Камера. Сама печатает снимки. Секунд через десять получается фотография.

— Правда? — Он с интересом повертел фотоаппарат в руках. На десять лет ему подарили штуковину, которая делала то же самое, а еще определяла время, температуру и воспроизводила любимую музыку. И умещался подарок на ладони.

— Хорнблауэр, терпеть не могу, когда ты так самодовольно ухмыляешься!

— Извини. Что нужно сделать? Какую кнопку нажать?

— Вот эту… Нет! — Но она опоздала. Он уже поймал ее в кадр и нажал на спуск. — Людей убивали и за меньшие преступления!

— А я думал, ты хотела фотографироваться, — с напускной серьезностью проговорил Кэл, вертя снимок в руках.

— Я не одета.

— Ага! — Он улыбнулся. — Что вовсе не неплохо. Хотя фото одномерное, вышло что надо… Очень сексуальный вид!

Ухватившись за одеяло, Либби подтянулась, переползла к изножию койки и попыталась выхватить у Кэла снимок.

— Хочешь посмотреть? — Он помахивал снимком так, чтобы она до него не дотянулась, но развернул его изображением к ней. Она увидела себя. Она сидела, обняв руками ноги: обнаженная, волосы спутаны, глаза пьяные. — Либби, как мне нравится, когда ты краснеешь!

— Я не краснею. — Она поспешно схватила одежду. Проворно отложив камеру в сторону, Кэл отнял у нее рубашку.

Когда они покинули звездолет, тени уже начали удлиняться. Посовещавшись, они решили закинуть аэроцикл на багажник «лендровера» и вернуться домой вместе.

— Хорошая мысль, — согласилась Либби. — Была бы у нас веревка…

— Зачем? — Кэл нагнулся, нажал на кнопку под сиденьем аэроцикла и вытянул два толстых каната с крючьями на концах.

Либби пожала плечами.

— Мне казалось, ты захочешь, как легче. — Она склонилась над задним колесом, расставила ноги и покосилась на него.

— Что ты делаешь?

— Помогаю тебе поднять его. — Она ухватилась за сиденье и отбросила свободной рукой волосы со лба. — Иди сюда!

Кэл усмехнулся.

— Хорошо, только зачем самой-то напрягаться?

— Ты хоть представляешь, сколько оборудования нам приходится перетаскивать на раскопках?

— Нет, — улыбнулся он.

— Очень много. Ну, на счет «три». Раз, два, три! — Они подняли аэроцикл, и Либби ахнула от изумления. Весу в нем оказалось не больше десяти килограммов. — Ну, ты даешь, Хорнблауэр!

— Спасибо. — Он проворно закрепил аэроцикл на багажнике. — Может, все-таки пустишь меня за руль?

Либби вынула из кармана ключи и побренчала перед его носом. У него загорелись глаза.

— Да ладно тебе, Либби, здесь ведь никого нет!

— Кстати, раз уж на то пошло, ты не показывал мне свое водительское удостоверение!

— Кстати, раз уж речь зашла о формальностях, по-моему, оно мне не нужно. Раз я умею управлять… — он ткнул пальцем в свой звездолет, — то уж с твоим старинным средством передвижения как-нибудь справлюсь. Мне хочется попробовать, понимаешь? В научных целях.

Либби бросила ему ключи.

— Не забывай: моя машина ездит по земле.

— Я понял. — Довольный, как ребенок, получивший новую игрушку, Кэл уселся за руль. — Здесь переключаются скорости, да?

— Да.

— Здорово! А эта педаль для чего?

— Сцепление, — ответила Либби, сама себе удивляясь, что так безоглядно вверяет ему свою жизнь.

— Ага, сцепление, значит. Его нужно нажимать, чтобы переключать передачи. Чем выше передача, тем больше скорость. Я ухватил суть?

— А вот эта педаль — тормоз. Не забывай о тормозе, Хорнблауэр!

— Не волнуйся. — Кэл насмешливо улыбнулся и повернул ключ в замке зажигания. — Видишь? — Машина рванулась назад; проехав пару метров, она остановилась и заглохла. — Секундочку… Кажется, понял.

— Ты съехал с дороги.

— С чего?

Хотя ладони у нее слегка увлажнились, Либби показала, что делать.

— Полегче, понял? И старайся ехать вперед.

— Нет проблем. — Первые несколько метров «лендровер» метался из стороны в сторону; Либби, схватившись за приборную панель, помолилась, чтобы все закончилось хорошо. Кэл наслаждался жизнью и даже как будто разочаровался немного, когда машина, наконец, пошла плавно. — Вот видишь, сущие пустяки! — Он снова самодовольно ухмыльнулся.

— Смотри, куда едешь! О господи! — Либби закрыла лицо руками, чтобы не видеть дерево, в которое они вот-вот неминуемо врежутся.

— Ты всегда так нервничаешь, когда сидишь на пассажирском сиденье? — поинтересовался Кэл, ловко выкручивая руль в нескольких сантиметрах от мощного ствола.

— Кажется, скоро я тебя возненавижу! Я уверена…

— Спокойно, детка. Давай прокатимся по бездорожью!

— Кэл, нам лучше…

— Ехать в свое удовольствие, — закончил он за нее. — Кажется, так у вас говорят?

— По-моему, говорят «ехать со вкусом», но это из рекламы пива. — Либби закусила губу и ухватилась за ремень безопасности. — Но как ты сказал, тоже неплохо. А я предпочитаю жить скучно, но долго.

«Лендровер» помчался вниз по каменистому склону. Кэл держался уверенно, как будто родился за рулем.

— Поездки на машине — вторая самая замечательная вещь на свете после полетов. — Он лукаво покосился на Либби. — Ну, может, и не вторая, но близко.

— У меня все внутренности отшибло. Сейчас ты врежешься прямо в… — По обе стороны «лендровера» взметнулись фонтаны брызг. Либби промокла, когда Кэл добрался до противоположного берега. — В ручей, — закончила она, выжимая мокрые волосы.

Оглядев ее, Кэл одобрительно присвистнул и, развернувшись, снова въехал в ручей. Либби во второй раз окатило с головы до ног, но на этот раз она только расхохоталась.

— Ты сумасшедший, — сказала она, когда машина, наконец, окончательно выбралась на берег и Кэл заглушил мотор. — Зато с тобой не скучно.

— Знаешь, если ее немножко усовершенствовать, она произведет у нас сенсацию. Не понимаю, почему их больше не выпускают. Если я доставлю им прототип, мой кредитный рейтинг взлетит до небес.

— Я ни за что не позволю тебе увезти в двадцать третий век мою машину! Мне осталось внести еще четырнадцать платежей.

— Я только так подумал. — Кэл пожал плечами, готовый продолжить поездку. Но, заметив, что Либби дрожит от холода, повернул к дому.

— Ты знаешь, где мы сейчас находимся?

— Конечно! Примерно в двадцати градусах к северо-востоку от звездолета. — Он дернул ее за мокрую прядь. — Я же говорил тебе, что я неплохой штурман. Знаешь что, когда приедем, примем горячий душ. Растопим камин и выпьем бренди. А потом… — Он резко вдавил в пол педаль тормоза.

В нескольких метрах впереди стояли четверо в туристских костюмах.

— Только их не хватало! — охнула Либби. — Обычно в это время года их здесь не бывает! — Ей хватило одного взгляда, чтобы понять: одежда и снаряжение на незнакомцах совсем новенькие — видимо, магазинные ярлыки только что спороты.

— Если они пройдут по тропе еще немного, то выйдут прямо на звездолет.

Либби приказала себе не паниковать и улыбнулась туристам.

— Здравствуйте.

— Ну, здравствуйте. — К «лендроверу» подошел мужчина лет сорока, крупный и властный. — Вы первые, кого мы тут встретили с утра.

— Обычно у нас в это время немного туристов.

— Поэтому мы сюда и отправились. Верно, Сьюзи? — Мужчина похлопал по плечу красивую женщину. Та лишь устало кивнула в ответ. — Рэнкин, — представился мужчина. — Джим Рэнкин. — Он резко встряхнул руку Кэла. — Это моя жена Сьюзи и наши сыновья Скотт и Джо.

— Очень приятно. Кэл Хорнблауэр. Либби Стоун.

— Колесите по округе?

Заметив непонимающий взгляд Кэла, Либби поспешно закивала:

— Да, мы как раз собирались свернуть на боковую дорогу.

— Ну, а мы предпочитаем ходить с рюкзаками. — Джим Рэнкин широко улыбнулся.

Либби сразу поняла: пеший поход по горам доставляет удовольствие только одному Джиму. Что ж, может, это и к лучшему.

— И сколько вы успели пройти?

— Начали с главной просеки. Там симпатичный кемпинг, но народу многовато. Мне хотелось показать жене и сыновьям настоящую дикую природу, природу как она есть.

Либби окинула мальчиков взглядом. На вид лет тринадцати-четырнадцати; судя по всему, вот-вот начнут ныть и жаловаться. Прикинув расстояние до главной просеки, Либби поняла, что их трудно винить.

— Далеко же вы забрались!

— Мы парни крутые. Правда, ребята?

Сыновья ответили отцу угрюмыми взглядами.

— Вы ведь не собирались идти по той тропе? — Либби показала себе за спину.

— Как раз собирались. Хотели подняться в гору до темноты.

Сьюзи вздохнула и, нагнувшись, принялась растирать сведенные судорогой икры.

— Так вы до вершины не доберетесь. Впереди участок лесозаготовок и обновления лесного массива. Видите прогалину между деревьями?

— Да, я ее еще издали заметил. — Джим Рэнкин покрутил прикрепленный к запястью шагомер. — Как раз думал посмотреть, что там такое.

— Новые лесопосадки, — не моргнув глазом солгала Либби. — Там запрещено ставить палатки и разводить костры. Штраф пятьсот долларов.

— Что ж, большое спасибо, что предупредили.

— Папа, а нельзя переночевать в отеле? — спросил один из мальчиков.

— С бассейном, — добавил другой. — И компьютерными играми.

— И с кроватью, — прошептала жена. — С настоящей кроватью!

Джим подмигнул Кэлу и Либби.

— Ближе к вечеру они, как правило, начинают капризничать. Погодите, ребята, вот увидите завтра рассвет — и сразу забудете о компьютерных играх!

— Та тропа ведет на запад. — Либби встала и оперлась бедром о борт «лендровера». — Вон там, видите?

— Ага. — Джиму, видимо, не хотелось менять планы, но штраф в пятьсот долларов кого угодно приведет в чувство.

Либби порадовалась за Сьюзи и мальчиков: указанная ею тропа шла под уклон.

— Пройдете еще… примерно километров пять-шесть и увидите поляну, на которой можно поставить палатку. Вид оттуда открывается просто сказочный. Как раз к закату успеете.

— Можем вас подвезти. — Кэл покосился на младшего мальчика. Лицо у того было усталое, угрюмое. Но, едва услышав о поездке на машине, мальчишка заметно повеселел.

— Нет-нет, что вы… хотя, конечно, спасибо. — Джим широко улыбнулся. — Если мы сядем в машину, какие же мы туристы? Верно, ребята?

— Может быть. — Сьюзи поправила рюкзак, который, очевидно, натер ей спину. — Зато ты останешься цел и невредим! — Она решительно отпихнула мужа в сторону и нагнулась к Кэлу. — Мистер Хорнблауэр, если вы довезете нас до той поляны, я отдам вам всю нашу провизию.

— Но, Сьюзи…

— Заткнись, Джим! — Сьюзи схватила Кэла за мокрую рубашку. — Прошу вас! У меня в рюкзаке вещей и продуктов на четыреста пятьдесят восемь долларов. Если хотите, забирайте все.

Добродушно рассмеявшись, Джим положил руку жене на плечо.

— Послушай, Сьюзи. Мы же договорились…

— Все договоры отменяются. — Поняв, что ее голос становится пронзительным, Сьюзи тяжело вздохнула и повернулась к мужу. — Джим, я здесь умру, а у мальчиков будет травма на всю жизнь. Ты ведь не хочешь отвечать за это, правда? — Не будучи до конца уверенной в его согласии, она обняла обоих сыновей за плечи. — Ты любишь походы, — продолжала она, — а я натерла пятки… и, по-моему, вывихнула левую лодыжку.

— Сьюзи, если бы я знал, что ты так отнесешься к…

— Вот и отлично. — Жена не дала ему договорить. — Зато теперь ты все знаешь. Пошли, ребята!

Мать и сыновья забрались на заднее сиденье «лендровера». Помявшись, Джим с унылым видом присоединился к своему семейству и посадил младшего сына на колени.

— У нас… ммм… очень красиво, — говорила Либби, показывая Кэлу, куда свернуть. — А после того, как вы отдохнете и поедите, вам еще больше понравятся здешние края. — Она не сомневалась: Сьюзи больше всего понравится то, что они окажутся километра на три ближе к обустроенному кемпингу на главной просеке.

— Деревьев-то здесь точно много, — вздохнула Сьюзи, явно радуясь, что не нужно идти пешком и тащить тяжести. Понимая, что Джим дуется, она похлопала его по колену. — А вы здесь живете? Вы отсюда родом?

— Я здесь родилась. — Либби уже не сомневалась, что Кэл самостоятельно сумеет отыскать дорогу, и развернулась лицом к пассажирам. — А Кэл из Филадельфии.

— Правда из Филадельфии? И мы тоже! Вы здесь впервые, мистер Хорнблауэр?

— Да. Здесь я впервые.

— Мы тоже. Хотели показать сыновьям места, не испорченные цивилизацией. Вот и показали. — Она снова похлопала мужа по коленке.

Джим, видимо, не умел долго дуться. Он улыбнулся и закинул руку на спинку сиденья.

— Да уж, нашего похода они не забудут! Мальчишки переглянулись и закатили глаза, но промолчали в надежде, что, может быть, их еще подкинут в отель.

— Значит, вы из Филадельфии. Ну и что думаете, каковы шансы у нашей «Филли»?

Из осторожности Кэл ответил уклончиво:

— Не теряю надежды.

— Вот именно! — Джим похлопал Кэла по плечу. — Если они усилят защиту и поработают над точностью бросков, у них все получится!

Кэл улыбнулся. Бейсбол! Уж в бейсболе-то он разбирается.

— Трудно сказать насчет этого сезона, но в следующие двести лет нам призов точно хватит!

Джим расхохотался:

— Уж больно дальний прицел!

Когда они добрались до поляны, пассажиры уже заметно приободрились. Мальчики выбежали из машины и принялись гоняться за кроликом. Сьюзи выбралась с трудом и снова принялась растирать икры.

— Здесь красиво. — Она окинула взглядом горы, за которые садилось солнце. — Как же мне вас отблагодарить? — Она покосилась на мужа: тот покрикивал на сыновей, чтобы не бездельничали, а набрали хворост для костра. — Вы спасли моему мужу жизнь.

— Вообще-то у него вид вполне цветущий, — заметил Кэл.

— Это пока. Я собиралась придушить его во сне. — Блаженно улыбаясь, Сьюзи скинула с плеч тяжеленный рюкзак. — Ладно, пусть живет… по меньшей мере еще пару дней.

Джим обнял жену. Та поморщилась — видно, потянула спину.

— Воздух-то, воздух какой, а, Сьюзи? Здесь еще можно дышать полной грудью!

— Пока можно, — пробормотала Сьюзи.

— Не то что в Филадельфии. Слушайте, а может, поужинаете с нами? Нет ничего вкуснее ужина под открытым небом.

— Да, да, мы вас приглашаем! — оживилась Сьюзи. — Сегодня в меню консервированная фасоль, которую все обожают, хот-доги, если, конечно, холодильник не вышел из строя, а на десерт — вкуснейший компот из абрикосов!

— Заманчиво! — Кэлу очень хотелось остаться и поговорить с Рэнкинами. Общаться с живыми людьми — все-таки не то, что смотреть телесериал. Но надо было возвращаться.

Либби протянула руку Сьюзи и сочувственно похлопала ее по плечу.

— Если пойдете дальше направо, то выйдете прямо к главной просеке. Идти, правда, долго, но дорога легкая, — сказала она, радуясь в душе, что, идя по указанной тропе, Рэнкины будут удаляться от звездолета.

— Не знаю, как вас благодарить, — повторяла Сьюзи.

Джим полез в рюкзак и достал оттуда свою визитную карточку. Либби с трудом подавила улыбку. Можно убраться подальше от смога, но свои привычки все мы носим с собой…

— Позвоните, когда вернетесь домой, Хорнблауэр. Я заведующий отделом продаж в «Бизон моторз». Могу устроить вам шикарную скидку — и на новую тачку, и на тачку с пробегом.

— Непременно!

Либби и Кэл сели в «лендровер», помахали Рэнкинам на прощание и покатили прочь.

— Что такое «новые тачки и тачки с пробегом»? — спросил Кэл у Либби.

Глава 12

Семейство Рэнкин долго занимало воображение Кэла. Неужели они — типичная американская семья? Он спросил об этом Либби, и та очень развеселилась. Если такое явление, как типичная американская семья, и существует, то Рэнкины вполне годятся на эту роль.

Рэнкины заинтересовали Кэла еще и потому, что он увидел в них некоторое сходство со своей собственной семьей. Хотя его отец совсем не похож на шумливого и властного Джима Рэнкина, он тоже любит природу, места, не тронутые цивилизацией, и совместные путешествия. Как и младшие Рэнкины, Кэл и Джейкоб в детстве частенько дулись, ныли и закатывали глаза. А когда назревал семейный конфликт, решающее слово всегда оставалось за матерью.

Кэл вздохнул. Видимо, за прошедшие века семья не так уж сильно изменилась. Какое утешение!

Вернувшись в хижину, они разожгли камин и выпили бренди. Потом Либби, как более ответственная, потащила Кэла наверх, к компьютеру, чтобы дописать отчет.

Им понадобится три копии. Первая — для капсулы времени, вторую Кэл захватит с собой в звездолет, а третья останется у Либби.

Прочитав записи, Кэл не мог не восхититься. Он не сомневался: ученые из его времени найдут отчет Либби и кратким, и занимательным. Остальное во многом дело техники; хотя он знал, что Либби не поймет расчетов, которые он ей привел, она тем не менее их распечатала.

Они трудились несколько часов: редактировали записи, что-то меняли. Либби расспрашивала Кэла о политике и культуре его времени. Благодаря ей Кэл впервые в жизни задумался о многих вещах, которые до сих пор воспринимал как данность. А кое на что он и вовсе не обращал внимания.

Да, бедные в двадцать третьем веке еще есть, но благодаря развитой системе приютов и специальным программам помощи у них есть и еда, и крыша над головой. Да, время от времени случаются международные конфликты, но вот уже сто двадцать лет удается избежать мировой войны. Политики по-прежнему критикуют друг друга, а детей по-прежнему крепко обнимают. В двадцать третьем веке люди недовольны тем, что в небе слишком плотное движение. В четырех, а может, и пяти странах — Кэл точно не помнил — женщин уже выбирали президентами.

Чем подробнее он отвечал, тем больше она спрашивала, а под конец задремала у него в объятиях.

Они закончили готовить капсулу времени лишь следующим утром. Все, что они сочли нужным передать потомкам, было уложено в герметичную стальную коробку, которую Либби купила в городе. Отчет о том, что с ними произошло, они положили в целлофановый пакет. Кроме отчета, Либби вложила в капсулу времени сотканный мамой коврик, а также глиняную миску — отец сам сделал ее, когда Либби была маленькая. Кроме того, они посылали потомкам газету, массовый еженедельный журнал и, по настоянию Кэла, деревянную ложку из кухонного буфета. Либби вложила в капсулу также пару фотографий, снятых ею на космическом корабле.

— Нужно что-то еще, — сокрушалась она.

— А это не подойдет? — Кэл покрутил в руке тюбик зубной пасты. — Думаю, неплохо было бы взять кое-что из твоего нижнего белья.

— По первому пункту я за, по второму — решительно против! — воскликнула Либби.

— Это же для научных целей, — уговаривал Кэл.

— И не мечтай. Давай лучше положим в капсулу времени какие-нибудь орудия труда. Мы всегда радуемся, когда находим их на раскопках. — Порывшись в ящике с инструментами, она достала отвертку, маленький слесарный молоток и газовый ключ. — Вот, бери что хочешь.

Кэл выбрал газовый ключ.

— А может, книгу?

— Отличная мысль! — Либби подбежала к стеллажу. — Лучше всего послать что-нибудь популярное, написанное в нашу эпоху. Придумала… Стивен Кинг!

— Я его читал. Жуть!

— Ужасы тоже переступают пределы времени. — Либби вынесла книгу на кухню и положила ее в коробку. — Если ваши ученые сделают необходимые анализы, они сумеют правильно датировать наши материалы. Вещественные доказательства подтвердят наш рассказ. Пошли на улицу, сделаем несколько снимков.

Кэл успел схватить фотоаппарат первым и поэтому заявил, что имеет право сделать первые снимки. Он снял хижину, Либби на фоне хижины, Либби у «лендровера», Либби в «лендровере», смеющуюся Либби, Либби, которая кричит на него.

— Ты хоть представляешь, сколько кассет извел? — недовольно спросила она и вскрыла следующую упаковку. — Снимочки-то недешевые… доллар за штуку! Антропология — наука увлекательная, но обходится чертовски дорого.

— Извини. — Кэл встал на крыльце, куда указала Либби. — Кстати, я так и не спросил тебя. Каков твой кредитный рейтинг?

— Понятия не имею. Я не понимаю, что вы вкладываете в это понятие. Кажется, сейчас у нас есть похожий термин, но означает он что-то совсем другое. У нас кредитный рейтинг отражает, сколько ты стоишь или сколько зарабатываешь. Годовой доход и тому подобное. — Будучи истинной дочерью своих родителей, Либби редко задумывалась над подобными вопросами. — Выкати свой аэроцикл и сядь на него перед хижиной. Классное выйдет фото!

Кэл повиновался.

— Либби, ты столько на меня потратила, а у меня совсем нет твоей валюты…

— Не глупи. Я ведь только шутила.

— И я еще очень за многое не могу тебе заплатить.

— Тебе не за что платить. — Либби опустила камеру и, тщательно подбирая слова, сказала: — Не думай, будто ты чем-то мне обязан. Прошу тебя! И не смотри на меня так.

— У нас с тобой осталось не так уж много времени, — печально сказал Кэл.

— Знаю. — Либби поняла не все, что он продиктовал ей вчера вечером, но знала, что он улетит завтра еще до рассвета. — Давай не будем портить то, что у нас есть. — Она отвернулась, стараясь восстановить самообладание. — Жаль, что у этого фотоаппарата нет таймера. Как было бы здорово, если бы можно было снять нас обоих.

— Подожди. — Кэл сбегал на задний двор и принес тяпку. — Сядь на ступеньки! — приказал он Либби, прилаживая камеру к сиденью аэроцикла. Потом нагнулся и долго возился, прежде чем ему удалось поймать ее в кадр. — Есть! — Довольный собой, он быстро подбежал к ней, сел рядом и положил руку ей на плечо. — Улыбайся!

Она и так улыбалась.

Черенком тяпки ему удалось дотянуться до фотоаппарата. Он торжествующе хмыкнул, услышав, как щелкнул затвор. Из отверстия пополз снимок.

— Какой ты находчивый, Хорнблауэр!

— Не двигайся.

Он вынул первый снимок, вернулся к Либби и снова нажал тяпкой на спуск.

— Один тебе, один для капсулы времени… — Он отложил оба снимка в сторону. — И один для меня. — Он развернул ее к себе лицом и поцеловал.

— Ты забыл сфотографировать, — прошептала Либби.

— Ах да! — Не отрываясь от нее, Кэл снова нажал на кнопку черенком тяпки.

Либби вертела в руках первый из трех снимков. Со стороны кажется, что у них счастливый вид. Обычные счастливые люди. Это очень много для нее значит теперь, а потом будет значить еще больше. Она встала.

— Пойдем закопаем послание потомкам.

Они привязали капсулу времени к багажнику аэроцикла, так что Либби оказалась зажата между нею и спиной Кэла. Добравшись до ручья, Кэл снизился и спрыгнул с сиденья. Он недоуменно нахмурился, когда Либби протянула ему лопату.

— Какое примитивное орудие труда! Ты уверена, что нет способа полегче?

— В нашем веке нет, Хорнблауэр. — Она ткнула пальцем в землю. — Копай!

— А может, сначала ты?

— Не ленись. — Либби уселась по-турецки. — Не хочу лишать тебя удовольствия.

Она наблюдала, как он неуклюже орудует лопатой. Интересно, с помощью какого инструмента он откопает капсулу, вернувшись в двадцать третий век? И что почувствует, когда достанет коробку? Либби не сомневалась: он будет думать о ней, И будет скучать. Она надеялась, что Кэл сядет на этом же месте и прочтет письмо, которое она незаметно, тайком от него, сунула в капсулу.

Письмо заняло всего страничку, но она вложила в него всю душу.

Либби, подперев подбородок ладонью, слушала журчание ручья и вспоминала каждое написанное ею слово.

«Кэл! Это мое письмо ты прочтешь уже дома. Пожалуйста, знай, что я очень рада за тебя. Даже не представляю, до чего трудно тебе пришлось здесь, вдали от знакомой обстановки, в отрыве от семьи и друзей. И все же в глубине души мне хотелось, чтобы ты был там, где твое место.

Не знаю, сумею ли объяснить, что значило для меня время, проведенное с тобой. Калеб, я так тебя люблю! Любовь переполняет меня. Я буду вспоминать о тебе каждый день. Но я не буду несчастна. Пожалуйста, не думай, что мне плохо или что я страдаю. За эти несколько дней ты дал мне больше, чем я воображала, ты дал мне все, в чем я нуждалась. Всякий раз, глядя в небо, я буду думать о тебе.

Я хочу по-прежнему изучать прошлое. Может быть, тогда я пойму, почему человек стал таким, какой он есть. Теперь, узнав тебя, я полна надежд на лучшее будущее.

Будь счастлив! Мне хочется знать, что ты счастлив. Не забывай меня. Я хотела положить в капсулу времени веточку розмарина, но испугалась, что она превратится в пыль.

Найди там у себя розмарин и вспомни обо мне. «Вот розмарин — на память; возьми, милый, и помни…» [2]

Либби».

— Либби! — Опершись на лопату, Кэл пристально смотрел на нее.

— Что?

— О чем ты задумалась?

— Да так, ни о чем. — Окинув взглядом результаты его труда, она изумленно покачала головой. — Ну кто бы мог подумать! Такой здоровяк все-таки сумел выкопать ямку!

— По-моему, у меня мозоль.

— Ой! — Она поцеловала местечко между большим и указательным пальцами. — Давай опустим ее, а я закопаю.

— Хорошая мысль. — Как только коробка оказалась в яме, Кэл передал лопату Либби. Она окинула критическим взглядом кучу земли, которую ей предстояло перекидать.

— Четыре женщины-президента, говоришь?

Кэл устало потянулся.

— А может, и пять.

Либби кивнула и приступила к работе.

— Кэл!

— Что? — Ему явно хотелось вздремнуть на солнышке.

— Раньше я задавала тебе серьезные вопросы. Можно спросить кое о чем личном?

— Попробуй.

— Расскажи о своей семье.

— Что именно тебя интересует?

— Кто они, какие они. — Либби ритмично бросала землю в яму; Кэл любовался ею. — Мне хочется думать, что я немного знаю их.

— Папа служит в департаменте исследований и разработок. У него сидячая работа; он целые дни проводит в лаборатории. Он очень самоотверженный и преданный. Любит возиться в саду с цветами; обрезает их вручную, холит и лелеет.

Вдыхая запах земли, Кэл живо представил себе отца, который копается на грядках.

— Еще он немного рисует. Пейзажи и натюрморты. Если честно, художник из него никакой. Он и сам это понимает, но твердит, что произведения искусства не обязаны нравиться всем. И все-таки дома он свои картины не вешает. Он… не знаю, что тебе еще сказать. Надежный. По-моему, за всю мою жизнь он повышал голос, может быть, десяток раз. И все же к нему прислушиваешься. Он похож на липкую ленту, которая скрепляет всю семью.

Кэл посмотрел в небо и продолжил:

— Мама… как ты говорила? Заряжена энергией? Она такая энергичная и такая умная, что иногда даже страшно становится. Ее многие боятся, а ей смешно. Наверное, потому, что в глубине души она мягкая, как масло. Она часто повышает на нас голос, но потом всегда раскаивается. Мы с Джейкобом доставили ей немало неприятных минут… В свободное время она любит читать модные романы или жуткую специальную литературу. Она главный советник министерства объединенных наций, поэтому всегда носит с собой толстенную папку с юридическими документами.

— Министерство объединенных наций?

— Вроде бы оно сменило вашу ООН. Кажется, ее реорганизовали в… черт, не помню когда! Смутно помню, что реорганизация была вызвана новыми колониями и поселениями.

— Похоже, твоя мама занимает очень важный пост, — уважительно сказала Либби.

— Да. Она сделала блестящую карьеру. У нее много работы и много забот. Она очень заразительно смеется; к ней невозможно не присоединиться. Познакомились мои родители в Дублине. У мамы там была адвокатская практика, а отец приехал в отпуск. Они сочетались и поселились в Филадельфии.

Либби утоптала холмик земли. Невозможно не заметить, сколько нежности в его голосе, и невозможно этого не оценить.

— А брат?

— Джейкоб. Он у нас… настойчивый. Да, настойчивость — вот самая яркая его черта. Отличный ум он унаследовал от мамы, а характером, как она говорит, пошел в ее дедушку. С Джеем-Ти никогда не знаешь, улыбнется он тебе или врежет по физиономии. Он изучал юриспруденцию, а потом, когда ему надоело, переметнулся на астрофизику. Сам создает проблемы, чтобы потом их разрешать. Настоящий сукин сын! — с нежностью произнес Кэл. — Зато от папы он унаследовал безмерную преданность семье.

— Ты их любишь? — Кэл удивленно вскинул голову, и Либби поспешила объясниться: — Я в другом смысле… почти все любят родственников, но не обязательно дружат с ними.

— Да. — Он наблюдал, как она привязывает лопату к багажнику аэроцикла. — Ты бы им понравилась.

— Я могла бы познакомиться с ними, если бы ты взял меня с собой. — Едва выговорив последнее слово, Либби закусила губу. Ей не хотелось оборачиваться и смотреть на него. Но слова сами спорхнули с языка — она столько об этом думала…

— Либби… — Кэл подошел к ней, но не решался дотронуться.

— Я изучала прошлое, — быстро продолжила она. — Если ты возьмешь меня с собой, у меня появится возможность изучить будущее.

Он приподнял ее лицо ладонями. В глазах у нее стояли слезы.

— А как же твои родные?

— Они все поймут. Я напишу им письмо, постараюсь все объяснить.

— Они тебе ни за что не поверят, — тихо возразил Кэл. — Они будут долгие годы ждать тебя и гадать, жива ты или нет. Либби, неужели ты не понимаешь, что я и сам разрываюсь пополам? Мои родные не знают, где я, что со мной. Естественно, больше всего их волнует, жив я или нет.

— Я сделаю так, что они все поймут. — В голосе Либби прорвалось отчаяние, она с трудом пыталась взять себя в руки. — Если они будут знать, что я счастлива, что делаю то, что хочу, то будут довольны.

— Может быть. Конечно, если они будут знать. Но я не могу взять тебя с собой…

Либби бессильно уронила руки и отступила на шаг назад.

— Да, конечно, не можешь. Не знаю, что на меня нашло. Я совсем расклеилась…

— Черт побери, не надо! — Кэл прижал ее к себе. — Не думай, что я не хочу взять тебя с собой. Очень хочу, больше всего на свете! И дело совсем не в том, правильно ты поступишь или неправильно. Если бы я был уверен, если бы не было никакого риска, я бы силой затащил тебя в звездолет, хочешь ты того или нет!

— Риска? — Либби застыла на месте. — Какого риска?

— Ничего не известно наверняка.

— Не обращайся со мной как с дурочкой. Что за риск?

Кэл тяжело вздохнул. Кое-какие расчеты он вчера от нее утаил.

— Фактор вероятности успешного возвращения в будущее составляет семьдесят шесть и четыре десятых процента.

— Семьдесят шесть и четыре десятых процента, — повторила Либби. — Не нужно быть гением, чтобы сообразить: шансы на неблагоприятный исход — двадцать три и шесть десятых. Что случится, если тебе не удастся вернуться?

— Не знаю. — Впрочем, догадаться несложно. Если он сгорит в околосолнечном пространстве, можно считать, это легкий конец. — А тобой я рисковать не могу, как бы мне ни хотелось, чтобы ты полетела со мной.

Либби приказала себе успокоиться. Паника сейчас не поможет. Она не спеша досчитала до десяти, дыхание выровнялось.

— Калеб, а если ты еще задержишься здесь и проведешь дополнительные расчеты… Может, тебе удастся уменьшить риск?

— Может быть, и удастся, — кивнул он. — Но мое время на исходе. Звездолет и так две недели простоял на открытом месте. И только благодаря невероятному везению нам вчера удалось направить Рэнкинов в другую сторону. Как ты думаешь, что случится со мной… с нами, если его найдут? Если найдут меня?

— Туристический сезон начнется только через несколько недель. За год к нам забредает не больше дюжины туристов.

— Достаточно и одного.

Либби прекрасно понимала, что Кэл прав. Они с самого начала живут взаймы.

— Я никогда ничего не узнаю, правда? — Она провела пальцем по его лбу. — Так и не узнаю, удалось ли тебе долететь…

— Я хороший пилот. Доверься мне. — Он поцеловал ей руку. — А мне легче будет сосредоточиться, если я не буду волноваться за тебя.

— Трудно спорить со здравым смыслом. — Либби натужно улыбнулась. — Помню, ты говорил, что тебе нужно закончить еще кое-какие мелочи. Отправляйся.

— Я не задержусь.

— Не спеши. — Либби захотелось побыть одной. — Пока ты будешь работать, я приготовлю прощальный ужин. — Она зашагала прочь. Обернувшись, крикнула через плечо: — Кстати, Хорнблауэр, нарви мне цветов!

Он выполнил ее просьбу. Нелегко было управлять аэроциклом с огромным букетом в руке. Кэл посмотрел вниз, на землю. В траве мелькали розовые, белые и голубые цветы. Ему казалось, что все цветы пахнут Либби — так же по-земному, свежо и маняще.

Он провел на корабле несколько часов, и все это время в голове постоянно крутилась одна и та же мысль. Либби готова улететь с ним. Бросить свой дом. Нет, не только дом, поправил он себя. Свою жизнь.

Может, это был порыв, чувство, порожденное моментом.

Да какая разница, почему она захотела улететь с ним! Главное — она захотела…

В кухонное окно пробивался слабый свет. Кэл поставил аэроцикл и поднял упавший букет. Может, Либби решила вздремнуть или ждет его в гостиной у камина.

А хорошо бы застать ее сейчас у камина. Он улыбнулся, представив, как она свернулась калачиком на диване под изысканным гобеленом, вытканным руками ее матери. Она, наверное, читает, и глаза за стеклами очков немного сонные.

Обрадовавшись такой картинке, он открыл дверь и увидел совсем другую картину — даже более соблазнительную.

Либби действительно ждала его. Камин она, правда, не растопила, зато зажгла свечи — много-много белых свечей. Стол накрыт на двоих, в ведерке приготовлена бутылка шампанского. В комнате пахнет свечным воском, пряностями… и ею.

Она обернулась, и у него перехватило дыхание.

Волосы она собрала на затылке, отчего стал виден изгиб шеи. На ней было платье лунного цвета, которое мерцало и переливалось при любом движении. Плечи были обнажены; ниже платье обнимало, как любовник, ее бедра и ноги.

— А, не забыл! — Она шагнула навстречу и потянулась за цветами. — Они для меня?

— Что? Да. — Словно в трансе, Кэл протянул ей цветы. — По дороге немного растерял.

— Их и так больше чем достаточно. — Либби заранее приготовила вазу. — Ужин почти готов. Надеюсь, тебе понравится.

— Либерти, ты меня ослепляешь.

Она повернулась к нему спиной, смущенная огнем в его глазах.

— А мне и хотелось ослепить тебя… хотя бы один раз. — Он не двигался, по-прежнему пожирая ее взглядом. Она еще больше смутилась. — И шампанское, и платье я купила вчера, когда ездила в город. Подумала, что сегодняшний вечер надо сделать… особенным.

— Я боюсь к тебе прикоснуться! Вдруг ты исчезнешь?

— Нет. — Она протянула руку и, когда он подал ей свою, крепко ее сжала. — Я останусь здесь, с тобой. Может, откроешь бутылку?

— Сначала только поцелую.

— Хорошо. Но только один раз.

И она кинулась ему на шею.

Потом они поели. Правда, напрасно Либби затратила столько сил на приготовление изысканного ужина. Они даже не замечали, что едят. Шампанское тоже оказалось лишним. Они опьянели друг от друга. Свечи почти догорели, а они все сидели за столом.

Несколько огарков они захватили с собой наверх, и спальня наполнилась мягким, мерцающим светом; его хватило, чтобы видеть друг друга, когда они занимались любовью.

Свежесть и сладость. Вот какой стала их последняя близость — неспешной, свежей и сладкой. И пылкой. Они дарили друг другу себя требовательно и щедро.

Они словно собирались запомнить каждый вздох, каждый взгляд, каждый стук сердца. Свечи давно догорели, а они все не размыкали объятий.

Когда все было кончено, Либби отвернулась и расплакалась. Не желая показывать свою слабость, она свернулась калачиком у Кэла под рукой и взмолилась про себя: только бы заснуть. Если придется смотреть ему вслед, она не выдержит… сердце разорвется.

Кэл тихо лежал без сна, пока в комнату не прокрались первые серые рассветные лучи. Он радовался, что Либби спит; иначе он не смог бы попрощаться с ней. Он с трудом заставил себя встать. Болела душа. Быстро и бесшумно двигаясь, стараясь ни о чем не думать, он натянул спортивный костюм, который Либби заранее ему приготовила. Легко прикоснулся к ее волосам и вышел из комнаты.

Либби открыла глаза. Внизу тихо щелкнул замок. Уткнувшись лицом в подушку, она разрыдалась.

Звездолет готов к отлету, все расчеты сделаны. Кэл сидел в кабине и смотрел, как тает ночь. Важно стартовать до рассвета. Он все рассчитал до миллисекунды. Он не имеет права на ошибку. От этого зависит его жизнь.

Но мысли невольно уносились к Либби. Почему он раньше не понимал, что ему так больно будет улетать? И все же ему надо, он обязан улететь. Его жизнь, его время в другом мире, а не здесь, с ней. Нет смысла лишний раз размышлять о том, что уже давно грызет и мучает его.

И все же он медлил, а драгоценные секунды улетучивались.

- Подтверди готовность к стандартному орбитальному полету.

- Да, — рассеянно сказал он компьютеру. Загудели приборы. Повинуясь привычке, которая стала для него второй натурой, Кэл начал готовиться к отлету. Потом вздохнул и бросил взгляд в обзорный экран.

- Все системы работают нормально. Ключ на старт!

— Есть ключ на старт. Пошел обратный отсчет!

- Есть. Десять, девять, восемь, семь…

Стоя на пороге кухни, Либби услышала грохот. Она быстро смахнула слезы и прищурилась, чтобы лучше видеть. В небе мелькнула вспышка; блеснул металл. Как будто молния… Потом все пропало. В лесу снова стало тихо.

Дрожь пробежала по телу. Она подумала, что все дело в холодном воздухе — ведь на ней только короткий синий халатик.

— Счастливого пути! — прошептала она, и слезы градом полились из ее глаз.

Жизнь продолжается, твердила она себе. Запели птицы. Солнце почти взошло.

Ей хотелось умереть.

Ерунда какая-то. Встряхнувшись, она поставила чайник на плиту. Сейчас она выпьет чаю, вымоет посуду, оставшуюся с вечера. А потом вернется к своей работе.

Она будет работать, пока глаза сами не закроются от усталости, а потом поспит. А завтра встанет и снова сядет за работу. И так будет до тех пор, пока она не закончит диссертацию. Ее диссертация станет самой лучшей. Такая и не снилась ее коллегам. А потом она отправится путешествовать.

И будет тосковать по нему до самой смерти.

Закипел чайник; она налила себе чаю, села за стол, отодвинула чашку, положила голову на руки и разрыдалась.

— Либби!

Она вскочила так порывисто, что уронила стул. Он стоял на пороге, с усталым лицом и странным, решительным выражением глаз. Либби смахнула слезы и помотала головой. Этого не может быть!

— Калеб!

— Почему ты плачешь?

Услышав его вопрос, она закрыла уши руками.

— Калеб… — повторила она. — Но как… Я ведь слышала… Я видела… Ты улетел!

— Ты что, плачешь с тех пор, как я ушел? — Он подошел к ней и кончиком пальца коснулся мокрой щеки.

Его прикосновение было реальным. Если она сошла с ума, оно и к лучшему.

— Не понимаю. Как ты очутился здесь?

— Сначала я должен задать тебе один вопрос. — Кэл вздохнул. — Всего один вопрос. Ты любишь меня?

— Я… Мне, наверное, лучше сесть.

— Нет. — Он схватил ее за руки и удержал. — Мне нужен ответ. Ты любишь меня?

— Да! Как ты можешь в этом сомневаться!

Он бегло улыбнулся.

— Почему же ты не сказала мне?

— Потому что не хотела… я знала, что тебе надо лететь. — Голова у нее закружилась, и она вскинула руки к вискам. — Позволь мне сесть!

Он отпустил ее; Либби неуверенно села на стул.

— Я всю ночь не спала, — пробормотала она. — Наверное, у меня галлюцинации.

Он схватил ее и прижал к себе.

— Теперь веришь, что все наяву?

— Да, — тихо сказала она. — Да. И все равно не понимаю. Как ты очутился здесь?

— Прилетел на аэроцикле.

— Нет. Я имею в виду… Я стояла на пороге. Я слышала, как ты стартовал. Я даже видела… вспышку, мельком, и твой звездолет в небе.

— Я послал звездолет назад. Им управляет компьютер.

— Ты послал звездолет назад, — медленно повторила Либби. — О господи! Калеб, но почему?

— Неужели непонятно?!

Глаза Либби снова наполнились слезами.

— Нет, не надо. Я этого не вынесу. А твои родные…

— Я послал им диск. Рассказал все, гораздо больше, чем есть в том отчете, который остался на борту. Где я и почему остаюсь. Если звездолет вернется назад, а без меня он вернется с таким же успехом, как и со мной, они все узнают и поймут.

— Я не имею права требовать от тебя такой жертвы!

— Ты ничего от меня и не требовала. — Он все крепче прижимал ее к себе. — Ты ведь готова была улететь со мной, правда, Либби?

— Да.

— Может, я даже и взял бы тебя с собой, если бы был на сто процентов уверен, что мы выживем. Послушай! — Он глядел ей прямо в глаза. — Я уже начал обратный отсчет. Убедил себя, что обязан жить там, откуда прилетел. Привел самому себе массу логических доводов, почему мне нужно улететь. Но перевесила одна, всего одна причина. Я люблю тебя. И моя жизнь здесь. — В его голосе звучала мольба. — Ради тебя, Либби, я улетел в другое время. Никогда, никогда не заставляй меня усомниться в правильности моего решения.

Она покачала головой.

— Тебе не о чем беспокоиться, — прошептала она.

— Время есть… Время было… Время — это прошлое, — ответил он. — Мое время — в прошлом, дорогая. С тобой.

Либби ничего не могла поделать со слезами, ручьем лившимися из ее глаз.

— Калеб, я так тебя люблю! Я сделаю все, чтобы ты был счастлив!

— Очень на это рассчитываю. — Он запечатлел на ее губах долгий, долгий поцелуй. — А теперь тебе нужно поспать. Крепко, сладко поспать.

— Вот это лишнее, — улыбнулась Либби, и Кэл рассмеялся, отгоняя последние сомнения, которые растаяли как дым. Он именно там, где ему место, где отныне его дом.

— Потом поговорим, как все лучше уладить, — сказал он.

— Что уладить?

— По-моему, с семьей и браком я справлюсь.

— Но ты еще не сделал мне предложение!

— Погоди, я как раз к этому подхожу. Сначала придется выправить мне новые документы. Потом найти работу. Какую-нибудь с… годовым доходом, так?

— Какую-нибудь работу, которая приносила бы тебе радость, — уточнила Либби. — Любимая работа важнее, чем доход и семейная страховка.

— Семейная… что?

— Не бери в голову. — Либби уткнулась ему в шею. — Может, папа устроит тебя к себе, пока ты не выберешь, что тебе по душе?

— Не уверен, что хочу делать лекарственные чаи. По мне лучше… — Кэл на секунду задумался и спросил: — Скажи, а у вас трудно получить летное свидетельство пилота?

Примечания

1

Перевод И. Козлова.

2

Слова Офелии из «Гамлета» (акт IV, сцена V).

Content

Нора Робертс
Обманутое время

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Примечания