Семен Слепынин

Второе пришествие

Сомнения

Еще никогда мировая пресса не была в такой растерянности. Снова и на этот раз надолго исчез всемогущий Незнакомец, объявивший себя мессией, спасителем человечества. В некоторых газетах опять замелькали вопрошающие заголовки: “Кто же он? Бог?”

Христиане поговаривали о том, что не признанный и оскорбленный учеными Бог покинул землю. Ученые тоже были смущены: странный человек, назвавшийся Иисусом Христом, буквально сбежал с их последнего симпозиума.

Тем временем виновник переполоха, желая избавиться от унизительной и бессмысленной слежки со стороны агентов ЦРУ, напавших на его след, покинул Соединенные Штаты и укрылся в горах Центральной Америки, в недоступном для людей убежище. Это была живописнейшая горная впадина, окруженная отвесными скалами, небольшая долина, поросшая травой и кустарником, который особенно густо кудрявился по берегам студеной и шумной речки.

Красота окружающего ландшафта, первозданного и не затоптанного людьми, на миг заворожила Незнакомца. Но только на миг. Снова с неожиданной силой завладели им мучительные сомнения и переживания. Что делать? Еще раз выйти к народу в облике Иисуса Христа, в роли всеблагого и всемогущего Бога? Или?..

Незнакомец поежился: за этим “или” открывалась неприятная перспектива научной Голгофы, унизительного рационалистического распятия. Ученые… От одного этого слова Незнакомцу становилось не по себе. Ученые все ближе подбирались к тайне, все успешнее срывали с него иррациональные покровы.

Два дня Незнакомец находился в смятении и нерешительности. Наконец решил узнать, что делается в мире? Для этого он мог бы воспользоваться своим божественным всемогуществом. Но Незнакомец изрядно пресытился своей царственной, даже чуточку пугающей его самого властью над силами природы. Он хотел обойтись сейчас обыкновенными, человеческими средствами. Газет здесь, к сожалению, не было. Телевизор? Незнакомец терпеть не мог это дьявольское, опустошающее душу изобретение. Но иной связи с миром сейчас нет.

Незнакомец сел на камень и раскрыл чемодан. Внутренняя сторона крышки чемодана представляла собой экран. Не без колебаний нажал он кнопку и сразу почувствовал тошноту, наткнувшись на отвратительное зрелище под названием, модным еще в середине двадцатого века: “Иисус Христос — суперзвезда”. Но раньше была более или менее сносная рок-опера. А теперь? На сцене какого-то нью-йоркского балагана Незнакомец увидел… самого себя. Артист, а точнее сказать, клоун удачно скопировал его внешность и евангельскую одежду. Под дикую музыку он выплясывал что-то невообразимое. Такого надругательства над собой Незнакомец еще не видывал. Он торопливо сменил программу. И снова глумление над святым именем Христа — на сей раз в рекламных объявлениях.

“Нет, пусть уж лучше ученые”, — невесело усмехнулся Незнакомец. Щелкая переключателем, он искал канал, по которому передавали бы очередной симпозиум. Наконец ему повезло, если встречи с Саврасовым вообще можно было считать везением. На широких гранитных ступенях Незнакомец увидел высокую фигуру светловолосого человека. Саврасов только что вышел из здания, где проходил еще один симпозиум, посвященный изучению “явления Христа”. Передача шла из Копенгагена на немецком языке.

Саврасов направлялся к поджидавшей его автомашине. Но не так-то просто пробиться сквозь густую толпу журналистов.

— Как же нам называть его? — допытывался кто-то. — Чудотворцем?

Саврасов пожал плечами и сказал:

— Незнакомец пожелал предстать перед миром в облике и под именем Иисуса Христа. Что ж, давайте и мы пока звать его так. Мы еще не знаем его настоящего имени.

— А как вы лично относитесь к нему?

— Мне он нравится, господа. Да, да! Не удивляйтесь. Нравится. Иисус, конечно, нелегкий человек, но мыслящий и благородный. Он задался целью спасти человечество. От чего спасти? От безверия и безбожия? Нет, все гораздо сложнее. По-моему, Иисуса возмущает не столько безбожие, сколько, образно говоря, безбожная жизнь. Посмотрите, как живут люди. В погоне за наживой, за материальным благополучием и комфортом они все глубже погружаются, по словам того же Иисуса, в трясину и мрак бездуховности. Вот он и хочет спасти людей от нравственной смерти. Цель, как видите, прекрасная, но средства никуда не годные, архаично нелепые.

— Почему нелепые? — послышался голос из толпы. — А если он в самом деле Бог?

Саврасов снисходительно усмехнулся и поднял руку.

Иисус поспешно выключил экран, догадываясь, что сейчас последует одно из очередных и столь надоевших ему разоблачений Бога.

Наслушался он подобных разоблачений предостаточно, так много, что и сам временами задавал себе вопрос: Бог ли он?

Что самое обидное — наиболее закоренелыми безбожниками были люди, симпатичные ему. Вот и сейчас, сидя перед погасшим экраном, Иисус вспомнил встречу с одним славным пареньком. С ним он тоже, к сожалению, не очень поладил из-за своего неуживчивого, или, как выразился Саврасов, нелегкого характера.

Произошла встреча в тот день, когда Иисус в сопровождении двух своих учеников-апостолов шагал по пыльным проселочным дорогам самого глухого района Испании.

У небольшой речки он увидел два электротрактора и бульдозер. Шел ремонт моста. Рабочих в этот жаркий полуденный час не было. Ушли, видимо, обедать в ближайшее село. Остался лишь молодой парень в аккуратной спецовке. Как знакома и дорога Иисусу такая аккуратность! Но левый рукав спецовки был почему-то разрезан. Курносый, со светло-льняными волосами парень нисколько не походил на испанца.

“Наверняка немец, мой соотечественник”, — подумал Иисус с теплым чувством. Его охватило желание запросто, по-братски подойти к земляку и, Покаяться? Иисус и сам не мог разобраться в своих чувствах. Ему вдруг захотелось сбросить с себя терновый (и впрямь мученический!) венец спасителя человечества, признаться пареньку, что он, по-видимому, никакой не Бог, а такой же простой немец. И звать его не Иисус Христос, а… Иисус готов был даже назвать свое настоящее имя.

”Но все дело испортил парень, нечаянно задевший болезненное самолюбие Иисуса. Заметив человека в евангельском одеянии, он приблизился и с улыбкой, без малейшей робости и смятения, спросил:

— Послушайте, это вас некоторые считают Богом?

Слух Иисуса так и резануло уничижительное словечко — “некоторые”.

— Не только некоторые, — нахмурившись, с внезапно вспыхнувшим гонором, возразил Иисус.

— Позвольте! — весело воскликнул парень. — Никакого же Бога нет!

— Как это нет? А я! — вскинулся Иисус и в ту же секунду, покраснев, сконфуженно отвернулся.

Даже сейчас, вспоминая и заново переживая сцену, Иисус испытывал омерзение к себе и сгорал от стыда. Вот это “А я!” — признался он — просто бесподобно. Да, глупо получилось тогда, очень глупо…

Правда, в тот раз все обошлось сравнительно хорошо. Один из апостолов и парень сделали вид, что никакой неловкости не произошло. Лишь по губам другого ученика скользнула беглая усмешка. Не случайно этот апостол-горбун оказался самым подлым предателем.

Оправившись от смущения, Иисус зашагал дальше. Парень, желая проводить его до моста, пошел впереди. Только сейчас Иисус сквозь разрезанный рукав спецовки заметил, что левая рука у него перевязана. Бинт густо пропитался кровью. Сердце Иисуса сжалось от сострадания и жалости.

— Несчастье? — спросил он.

— Да. Я ремонтировал двигатель. Мотор внезапно заработал, и чем-то ударило по руке. Наверное, кость повреждена.

— Покажи, — попросил Иисус, останавливаясь.

Парень, морщась от боли, правой рукой приподнял левую. Иисус чуть коснулся окровавленного бинта, и тот мгновенно, неизвестно куда, исчез. На обнаженной мускулистой руке не осталось не только раны, но даже ни малейшей ссадины.

— Ловко! — восхищенно улыбнулся парень. — Вот бы мне так научиться.

— Этому, молодой человек, научиться нельзя, — сухо и наставительно сказал Иисус.

Вспомнил сейчас Иисус свои слова и вновь почувствовал себя нехорошо, просто гадко. Он же парню тогда… солгал. Он, не терпевший в людях фальши, сам допустил заведомую ложь, зная после римского симпозиума, что “этому” в принципе научиться можно. “Локальная хроноинверсия” — такой термин услышал Иисус на симпозиуме от ученых. Стоит лишь квантово-механические процессы подчинить процессам психическим, — говорили они, — и все люди в будущем станут такими же богами. Иисус, неплохо разбиравшийся в теоретической физике, понимал, что гипотеза эта в общем удачна, даже остроумна и материалистически объясняет его мистически ошеломляющие чудеса.

Иисус вскочил и в волнении стал ходить по травянистой поляне. Что же получается? Если его чудесам можно научиться, тогда он определенно никакой не БОГ. А кто? Материальный объект?

Объект! Иисус передернул плечами, вспомнив, что ученые чаще пользовались другим, еще более возмутительным словом — феномен.

Ну нет, господа ученые. Так просто я вам не дамся. Вы довольно близко подошли к тайне всемогущества, но ничего не знаете о тайне внеземного происхождения.

Иисус вспомнил о потустороннем, божественном мире. Он, правда, был не совсем ясным. Но Иисус твердо знал, что пришел он на Землю из иного, сверхприродного мира, скрытого, словно покрывалом Майи, черной стеной забвения.

Иисусу, правда, не давало покоя одно видение, от которого никак не мог избавиться, как от дьявольского наваждения. Сейчас он даже зябко поежился, вспомнив ту мгновенную, как электрический разряд, вспышку, кратковременный разрыв в черной ткани забвения. Случилось это позавчера ночью, еще в чикагской гостинице. Иисус увидел тогда, что мир, из которого он явился, совсем не потусторонний, не божественный. Слишком он материально конкретен, естественен и даже… Даже похож на Землю! На ту планету, по которой он шествует сейчас в качестве Бога.

Может быть, то действительно земля Будущего? А сам он — человек, наделенный всемогуществом, как все люди грядущего, — упал в беспамятстве оттуда? А потом вообразил себя… самим Богом?

От таких мыслей Иисусу стало страшно. Нет, нет! Это был бы позорнейший и постыднейший конец его миссии. Все его странствия по Земле в роли Бога выглядели бы тогда шалостями зарвавшегося юнца. Да и было ли то видение, та вспышка, на миг озарившая тьму его странного происхождения? Вспышка более короткая, чем молния? Не было ее, — начал убеждать себя Иисус, — не было! Мне просто почудилось.

Иисус, возбужденный и взволнованный, ходил по поляне вокруг раскрытого чемодана, где тускло поблескивал погасший экран. Конечно, почудилось, — он уверил себя в этом почти окончательно.

Иисус немного успокоился, сел на камень перед чемоданом и стал размышлять более трезво. А возможен ли вообще переход из будущего в прошлое? — спрашивал он себя.

Как показал последний симпозиум ученых, Иисус неплохо владел математическим аппаратом современной теоретической физики. Человечество в будущем достигнет многого, — думал он. — Оно со временем преодолеет и световой порог скорости. Теория относительности, — рассуждал далее Иисус, — допускает даже вероятность путешествий во времени. Но только в одном направлении — из настоящего в будущее. Но рейды в прошлое? Нет, это совершенно невозможно. Это абсолютный запрет физического мира, переступить который не в силах никто и никогда. Этот абсолют природы, этот ее запрет перешагнуть может только существо… сверхприродное! То есть — Бог!

Иисус усмехнулся: логический круг рассуждений замкнулся. Как ни верти, а он не принадлежит к физическому миру.

Иисус вновь почувствовал прилив сил и уверенности. Он стал даже посмеиваться над своими недавними сомнениями.

— Бог — атеист! — восклицал Иисус и смеялся. — Бог — безбожник! Нелепее трудно придумать парадокс.

Приободрившийся и повеселевший, Иисус устроился поудобнее перед чемоданом. Сейчас он готов без всякой боязни выслушать самого неугомонного богоборца — Саврасова. Иисус включил телевизор и с улыбкой отметил, что Саврасов сделал кое-какие успехи в своем продвижении к автомашине. Еще один шаг, и он, казалось, скроется за дверцей от наседавших журналистов.

— Позвольте еще вопрос, — приставал один из них. — Мы согласны, что Иисус простой человек, получивший неведомо откуда чудодейственный дар. Но как объяснить, что обыкновенный человек возомнил себя Богом?

Иисус вздрогнул, услышав обидное “возомнил”. Настроение его вновь начало портиться.

— С древнейших времен люди мечтали о сказочной власти над окружающим миром, — отвечал Саврасов. — Мечтали не только в сказках. В значительной степени эта мечта выразилась в мифах о богах. Видимо, не случайно нашего всемогущего и доброго незнакомца прельстил столь распространенный миф о Христе. Миф, в который многие верят далее в наше время.

“Миф? — В груди Иисуса закипали оскорбленные чувства. — Это я — то миф? Возомнил? Ну подождите. Я вам покажу миф!”

— Сейчас о всемогуществе люди мечтают в научной фантастике, — продолжал Саврасов. — И вот пришло время перейти от фантастики к реальному знакомству с всесильным человеком. Признаюсь, нам, ученым, нелегко наладить отношения с Иисусом. Человек он, как говорится, с норовом. Но мы надеемся…

Иисус нервно выключил телевизор. Напрасно надеетесь, господа ученые! Научной Голгофы не будет!

В Иисусе как никогда заговорило чувство собственного достоинства. Достоинство Бога! Хватит малодушничать и колебаться. Завтра или даже сегодня вечером он снова выйдет в народ. У подножия горной гряды, где находилось убежище Иисуса, лежала небольшая латиноамериканская страна, населенная бедным людом. А сирые и обездоленные всегда встречали Иисуса хорошо. Вот туда и надо идти. Здесь Бог (а он непременно придет в облике христианского Бога) надеялся отдохнуть и от сыщиков, и от докучливых, вконец осмелевших ученых.

Он будет наедине с народом! Иисус живо представил колокольный перезвон, бесчисленные ликующие толпы, и ему стало приятно.

Перед народом латиноамериканской страны Иисус предстал поздним вечером в районе войсковых учений. Красный сегмент падавшего за горизонт солнца кидал слабые косые лучи. Начало темнеть. Солдаты располагались на отдых. Кое-где запылали костры. И вдруг по полю, где днем раздавались четкие команды и гремели выстрелы, пополз боязливый шепот:

— Иисус!.. Иисус!..

С востока, эффектно освещенная багровыми прощальными лучами, показалась знакомая всему человечеству фигура, закутанная в длиннополый хитон. Тут, правда, случилась небольшая неприятность. Полы хитона зацепились за колючки и острые сучья невысокого кустарника. Иисус дернул за полы, но еще больше запутался. Торопливо и нервно отцепляясь от колючек, Иисус хмурился и морщился от досады. Солдатам, находившимся поблизости, послышалось даже, что Бог при этом будто бы… чертыхнулся!

Но вот Иисус выступил из кустарника на поляну, и лицо его вновь прояснилось. Шел он медленно, скрестив руки на груди — точь-в-точь, как на картине А. Иванова “Явление мессии народу”. Иисус знал не только гениальную картину Иванова, но и другие произведения искусства, где использовались христианские сюжеты. И он старался не очень отступать от тех зачастую наивных представлений о Христе, которые укоренились среди людей за две тысячи лет его отсутствия.

Верующие солдаты, как подкошенные, упали на колени и торопливо крестились, отвешивая поклоны. Многие неверующие на всякий случай не очень умело осеняли себя крестными знамениями. Поле представляло немую сцену, достойную кисти художника.

Иисус был доволен — все шло не так уж плохо. Но вдруг из кучки сгрудившихся офицеров выскочил капитан Эрнандес. Что толкнуло капитана на необдуманный поступок? Может быть, по примеру остальных католиков он считал, что на Землю пришел вовсе не Христос, а его враг — Антихрист? Ответить на этот вопрос пока невозможно, ибо Эрнандес лежит сейчас в госпитале, утратив память после сильного нервного потрясения.

Артиллерийский капитан подбежал к противотанковой пушке, из которой стрелял так же метко, как из болтающегося на боку пистолета. Отработанно ловким движением он сунул в ствол снаряд и прицелился.

Солдаты и офицеры оцепенели. Выстрелить в Бога из противотанковой пушки! Решится ли на такое капитан? Но капитан Эрнандес действовал, видимо, с помраченным сознанием, не рассуждая. Он еще раз прицелился и нажал спуск.

Резкий оглушительный выстрел разорвал вечернюю тишину. Длинноствольная приземистая пушка подпрыгнула, выплюнув вместе с облаком пламени снаряд, способный пробить броню танка.

В метре от груди Иисуса снаряд, будто споткнувшись, остановился. Странно было видеть остроносую бронебойную болванку, неподвижно висевшую в воздухе.

Очевидцы кощунственного поступка в ужасе засуетились. Многие спрятались в окопах и блиндажах.

Однако возмездия не последовало. Иисус с горьким недоумением посмотрел на солдат и офицеров, потом на пушку и задержал бесконечно жалостливый, всепрощающий взгляд на капитане, который стоял с разинутым перекосившимся ртом. Затем Бог воздел обе руки вверх и сделал легкое движение пальцами, словно приказывая снаряду вернуться назад.

И тот послушно повиновался. Медленно вращаясь, он начал пятиться. И вдруг стремительно влетел в жерло. Пушка подпрыгнула, молниеносно проглотив снаряд вместе с блеснувшим облаком пламени. Прогрохотал выстрел. А точнее сказать — антивыстрел. Капитан Эрнандес без чувств повалился на бруствер.

Шагая по полю и обходя опустевшие блиндажи, Иисус не испытывал к капитану обиды. Напротив, тот дал возможность показать людям еще одно чудо. И чудо не из простых, над ним ученые наверняка уже ломают головы, подыскивая хоть какое-нибудь крайне гипотетическое, но обязательно естественно-научное обоснование.

“Смешные люди, — почти добродушно, с некоторым превосходством подумал Иисус об ученых. — Но до чего упрямые и фанатичные. Они все еще уверены, что я природное явление”.

Столько раз Иисус своими чудесами, как бронебойными снарядами, вдребезги разбивал материалистический панцирь, за который трусливо прятались ученые, боясь открыто и честно взглянуть в лицо бесконечной божественной трансценденции, откуда пришел Бог.

“Наивные люди”, — еще раз подумал Иисус. Однако прискорбный случай с противотанковым выстрелом изрядно испортил ему тогда настроение, и он решил удалиться. Он уже давно миновал равнину, где в него стреляли из противотанковой пушки, и колючий кустарник. Перед Иисусом, неравнодушным к земной красоте, расстилалась чудесная холмистая местность с рощами и перелесками.

Вот здесь бы и остановиться надолго, развести костер. Но люди могут беспокоить. Особенно верующие, к которым у Иисуса все чаще вспыхивало какое-то двойственное, скорее даже неприязненное чувство.

Иисус внимательно огляделся. Кругом — ни души. Слежки как будто нет. Лишь в синем небе, выписывая замысловатые кренделя, кружилась прогулочная аэрояхта. Тонкие губы Иисуса презрительно скривились: наверняка там засели, нацелив вниз оптические приборы, агенты ЦРУ.

Бог поднял правую руку и одним ее мановением вернул машину назад. Аэрояхта, похожая на растолстевшую стрекозу, сначала медленно пятилась задом наперед и выписывала те же петли и зигзаги, но уже в обратном порядке. Затем быстро скрылась за горизонтом.

Иисус усмехнулся, представив, как ошарашенные пассажиры и пилот взирают на тот самый аэродром, с которого недавно взлетели.

Шагая по мягкой траве, Иисус направился в сторону гор. Вот так бы идти пешком десятки километров по изумрудным холмам, под тенью разбросанных там и сям платанов. Но дальше начинались непроходимые джунгли с душными, ядовитыми испарениями, с засасывающими топями. И Бог, оглянувшись, исчез и в тот же миг очутился в другом месте, в своем надежном укрытии. Кругом, как крепостные стены, громоздились отвесные скалы. В чистом небе — ни единого воздушного соглядатая. Одни только грифы кружились в поисках падали.

Иисус набрал свежих сучьев и под скалой, нависшей наподобие крыши, разжег костер, чтобы из концентратов сварить ужин. Как приятно все делать самому, без чудес! Пока в котелке закипала вода, он решил предаться любимейшему занятию — чтению. В просторном чемодане, наряду с предметами туалета, хранилось около двух десятков книг, в которых жизнь человеческого духа изображалась в своем наивысшем напряжении. Любовно перебирая тома, Иисус не переставал удивляться, почему люди теряют вкус к чтению и предпочитают легко и бездеятельно воспринимаемые виды массовой информации, часами просиживая, например, у телевизора. Сам Бог читал всегда охотно. Читал обычно неторопливо, вникая и вглядываясь в глубины слов.

Чаще других книг Иисус перечитывал “Искушение святого Антония” Флобера, “Братьев Карамазовых” Достоевского и двух “Фаустов” — Гете и Тургенева. Сегодня ему хотелось погрузиться в прекрасный душевный мир главной героини тургеневского “Фауста”, насладиться перипетиями ее нравственной драмы. Какая сила чувства, какая глубина переживаний! Вот эту духовность с ее вечными поисками смысла жизни Иисус и хотел вернуть человечеству, погрязшему ныне в болоте сытости и материального комфорта. А что из этого получилось?

Книга выпала из безвольно опустившейся руки. Ничего не получилось… Приподнятое настроение, час тому назад завладевшее Иисусом, стало гаснуть. А тут еще неясные и участившиеся в последнее время зовы иного, потустороннего мира. Вот и сейчас он ощутил, будто толчок в груди, этот зов — более настойчивый, чем прежние призывы. Видимо, пора уходить… Иисус с грустью предчувствовал, что его земное плавание подходит к концу. Пора причаливать к другому берегу единого универсума. К главному, духовному берегу — к божественной трансценденции.

А с чем он вернется? Иисус с горечью признал: ни с чем, его Второе пришествие не удалось.

Чудо, тайна и авторитет — вот три принципа, на которых основан его вторичный приход на Землю. Кстати, эти слова Иисус вычитал в одной из полюбившихся ему книг. Очень хорошие слова!

Чудо, тайна и авторитет. Чудо и тайна, конечно, всегда останутся с ним — свято и незыблемо, несмотря на отчаянные усилия ученых и философов подвести под его пришествие шаткие материалистические подпорки. Но вот авторитет…

С авторитетом не ладилось с первых шагов. Правда, число верующих быстро, почти триумфально росло. Но затем…

Иисус начал последовательно перебирать свои недавние земные приключения, и перед ним предстала длинная вереница сплошных обид и неудач. В памяти сразу же всплыла добродушно-снисходительная усмешка Саврасова — наиболее активного богоборца. Усмешка, в которой так и проглядывало чудовищное, прямо-таки сатанинское безверье. И надо же так случиться, что Иисус столкнулся с Саврасовым в первый день своего появления.

Произошло это на берегу Черного моря, когда Бог использовал свои лучшие евангельские чуда — хождение по водам и воскрешение из мертвых.

Первое появление

В первый день своего пришествия Бог хотел сразу же, с начальных шагов своих, поразить умы материалистов, повергнуть их в священный трепет. Тогда и остальной мир признает Бога, с радостью припадет к ногам Спасителя…

Вечером, накануне знаменательного воскресного дня, на берегу Черного моря собралась группа студентов Московского университета. Возглавлял ее преподаватель — молодой биофизик Саврасов.

— Будем, как в прошлый раз, Робинзонами и Пятницами, без малейшего присутствия современной техники, — с улыбкой предложил он ребятам.

На пустынном берегу (курортный сезон еще не начинался) студенты, орудуя молотками и топорами, воздвигли две палатки, теннисный корт и несколько гимнастических снарядов. Затем разожгли костер и сели отдохнуть.

Студентка географического факультета рыжеволосая Наташа Быстрова посмотрела на горизонт, куда только что упало солнце, и уверенно заявила:

— Завтра, ребята, будет шторм.

Трудно было поверить Наташе — таким безмятежным и тихим выглядел майский вечер. По зеркальной глади моря тянулась к берегу позолоченная дорожка. Закатившееся солнце веером последних лучей подсветило снизу неподвижные облака, и те понемножку меркли, точно угли угасающего костра.

Однако Наташа оказалась права. Утром все проснулись от грохота перекатывающихся у берега камней. Молодые люди, выскочив из трепыхавшихся на ветру палаток, увидели низко бегущие рваные тучи. Вспененное море кидало на берег двухметровые волны. Однако такая погода никого не расстроила. Больше всех радовался Иван Малышко — чемпион университета по вольной борьбе, которого за гигантский рост в шутку называли Малышок, переставив в фамилии всего лишь две последние буквы.

— То, что нужно! — воскликнул он. — Пять-шесть баллов. Не меньше.

И он первым с аквалангом бросился под основание накатившейся волны. Задача состояла в том, чтобы, быстро работая ластами, уплыть в глубину, где царила тишина. Потом надо было всплыть в тот момент, когда волна сама выносила спортсмена на берег.

Небезопасная игра давалась натренированным ребятам всегда легко. Однако на этот раз произошло несчастье.

Гигантская волна пенистой гривой нависла над берегом. Студент биофака Виталий Зеленцов нырнул. В глубине волна закрутила студента и завертела. Видимо, Зеленцов растерялся, потерял ориентировку в дико бурлящей воде и ударился головой о камень.

Прошло полчаса — студент не появлялся. Никто не обратил на это особого внимания. Такое с увлекающимся Зеленцовым случалось не впервые. Но когда волны выбросили на песок помятые, изуродованные кислородные баллоны, сбитые с акваланга подводными камнями, все бросились к берегу: случилась беда!

В пенисто-водяной и галечной круговерти ребята искали своего товарища больше часа. Вынесли они его на берег, когда у того под ногтями и на мертвенно бледных щеках разлилась синева. Молено было вызвать из Новороссийска воздушную машину скорой помощи. Но Саврасов безнадежно махнул рукой: медицина здесь бессильна.

Тело Зеленцова положили на плоский и ровный, как стол, камень. Из разбитого виска, из этой страшной кровавой вмятины, торчали белые осколки черепной кости.

Наташа рыдала. Остальные сидели молча, подавленные горем.

В окружающем мире что-то резко изменилось. Молодые люди переглянулись. В чем дело? Потом поняли — тишина. Внезапная и потому какая-то оглушительная тишина. Ни малейшего ветерка. Море, секунду назад грохотавшее прибрежными камнями и кидавшее космы дико бурлящей пены, залегло немым пластом.

Но самое удивительное — хмурое серое утро сменилось великолепным вечером. Тем самым, который был вчера: на западе багрово распухшее солнце закатывалось за горизонт и бросало золотые брызги на неподвижные редкие облака, подсвечивая их снизу, и на шелковистую водную гладь.

— Смотрите! — воскликнул кто-то из ребят. — Там человек… В море стоит человек!

В самом деле: метрах в ста, будто возникнув из закатного марева, стояла одинокая фигурка. Немного погодя все убедились, однако, что человек вовсе не стоял, а медленно приближался.

Изумленные ребята вопросительно взглянули на Саврасова. Тот бормотнул “гм” и пожал плечами.

Когда расстояние сократилось до пятидесяти метров, молодые люди сумели разглядеть, что человек кутался в какое-то одеяние, похожее на плащ. Скрестив руки на груди, он шагал по морю, как будто под его ногами была не многометровая глубина, а мелкая лужица на асфальте.

Незнакомец все ближе и ближе. Уже можно было видеть, что обут он в сандалии, которые, коснувшись воды при очередном шаге, погружались всего на несколько миллиметров. А может быть, совсем не погружались.

Малышко озадаченно взглянул на Саврасова.

— Призрак? Привидение? — спросил он.

Тот снова пожал плечами и слегка усмехнулся: чепуха!

Но вот незнакомец ступил на берег, и ощущение призрачности, невесомости исчезло: на сыром песке оставались следы, быстро наполнявшиеся водой. А когда человек зашагал по мокрой гальке, та под тяжестью ног перекатывалась и скрипела.

Незнакомец остановился, и молодых людей поразило его лицо, с виду обычное, но в то же время удивительное, странное, с выражением какого-то кроткого величия. В больших голубых глазах светилась радость…

Да, Иисус хорошо помнит, что по наивности своей он был преисполнен в тот миг радости и надежд. Вот-вот изумленные люди узнают его и тогда…

Высокий светловолосый человек, который выглядел старше остальных, безбоязненно обратился к Богу:

— Послушайте, дорогой товарищ… Как вам удается? Вот это — пешком по воде? Как это вы делаете?

Иисус слегка вздрогнул. Его покоробила беспросветная материалистичность и обыденность вопроса.

Бог взглянул в глаза светловолосого и не заметил в них ни смятения, ни трепета — ничего, кроме остреньких, как иголочки, бессовестных огоньков любопытства.

“Фанатик, — мелькнула у него неприятная догадка, — материалист-фанатик. Может быть, даже ученый”.

Радость в глазах Иисуса угасала. С упавшим сердцем он обвел взглядом остальных: то же самое! Нет не только священного трепета, но даже элементарного страха. Одно лишь голое любопытство.

Светловолосый нерешительно улыбнулся и предложил:

— Давайте для начала знакомиться. Я профессор Саврасов. А это студенты нашего университета.

Светловолосый назвал несколько фамилий.

Иисус стоял в замешательстве, не зная, что делать. Ситуация складывалась не из приятных. Ведь не скажешь им: “Здравствуйте, я — Бог”. Они сами должны узнать своего Спасителя.

Помощь, казалось бы, подоспела со стороны одного робкого юноши. Он внимательно, с заинтересованным удивлением рассматривал Иисуса и наконец проговорил:

— Что-то знакомое. Я увлекаюсь древней историей, и мне кажется, что вы похожи…

Иисус с нетерпением ждал, что студент назовет его имя. Но тот застенчиво улыбнулся и замолк.

— Не только похож: — осторожно подсказал Иисус. — Это я и есть. Я уже был на Земле в первом веке Христианской эры. В мое первое пришествие.

— В первое пришествие? Уж не хотите ли вы сказать… — начал было студент и снова замолчал. В его смущенной улыбке проглянула кольнувшая Иисуса ирония.

— Именно это хочу сказать, — с вызовом заявил несколько уязвленный Иисус. — Я — Бог. Иисус Христос.

Назвал себя Иисус и горько пожалел. Его смутила, словно окатила холодной водой усмешка Саврасова. С виду безобидная, добродушно-снисходительная, в ней так и сквозило непомерное безверие. Реакция остальных была еще оскорбительней. Иван Малышко взглянул на Бога из-под насупленных бровей и хмуро проговорил:

— Спаситель?.. Силен!

А рыжеволосая девушка, на щеках которой еще не высохли слезы, не выдержала и рассмеялась.

Такого позора Бог не ожидал. У него задрожала и запрыгала нижняя губа, и Бог кое-как унял это унизительное дрожание.

“Обидчивый, как ребенок, — отметил Саврасов, внимательно разглядывая удивительного гостя. — Да он и есть ребенок. Странное дитя”.

— Бог? — задумчиво проговорил он и не удержался от усмешки, когда в древнеевангельском одеянии гостя заметил небольшое, но вопиющее несоответствие: из старых, но еще крепких сандалий кричаще выглядывали непромокаемые носки, ярко раскрашенные и модные.

Иисус заметил взгляд Саврасова и мысленно ругнул себя за то, что допустил такую небрежность в общем-то в строго выдержанной одежде.

— Если вы Бог, — продолжал Саврасов, — то можете творить и чудеса. Например, воскресить нашего товарища.

— А вы, я вижу, сомневаетесь в этом, — хмуро: промолвил Бог.

— Ребята, покажите, — неожиданно насупившись, сказал Саврасов.

Студенты расступились, и только сейчас Иисус увидел человека, лежавшего на камне вверх лицом. “Никакая наука не в состоянии что-либо сделать”, — с удовлетворением заметил он, разглядывая страшную запекшуюся рану на виске и багрово-синие трупные пятна на теле.

— Хорошо, — сдерживая радость, проговорил Иисус. — Я верну к жизни вашего товарища. Да поможет вам это чудо обратиться к вере святой.

Бог подошел к камню, простер над ним правую руку и сказал:

— Юноша! Я возвращаю тебя из царства небесного в земную жизнь. Встань!

Послышались недовольные голоса. Молодым людям казалось, что незнакомец, назвавшийся Иисусом, совершает надругательство над их товарищем, устраивая комедию воскресения.

— Силен, — с угрозой в голосе произнес Малышко.

Он направился к незнакомцу, желая оттолкнуть шутника в сторону. Саврасов, предупреждающе подняв руку, остановил его.

— Подожди, Малышок, — и с нахмуренными бровями обратился к гостю: — Вот что, товарищ Бог. Или как вас там… Нам не до спектаклей. Шутки зашли слишком далеко.

Но он так и замер с поднятой рукой, уставившись на труп. С мертвым телом происходили ошеломляющие перемены. Зияющая рана на виске исчезла мгновенно. Ее будто и не было. Не видно также синевы и трупных пятен. Щеки даже слегка порозовели. Студентам, находившимся неподалеку от камня, показалось, что грудь Виталия Зеленцова чуть приподнялась и опустилась.

Ощущая безграничную мощь, Иисус поднял обе руки и произнес знаменитые евангельские слова с повелительной и царственной простотой:

— Тебе говорю я. Встань!

Ноздри Зеленцова затрепетали. Он глубоко вздохнул и, опираясь на локоть, привстал с широко открытыми глазами. Потом живо вскочил на ноги и испуганно воскликнул:

— Где я?!.

Иисус ликовал: Саврасов, этот несимпатичный ему фанатик-материалист, покачнулся и опустился на мокрый песок. Почти в буквальном смысле слова сел в лужу и при этом позорно раскрыл рот. Студент-гигант, секунду назад грозно сжимавший кулаки, попятился и, налетев на камень, грохнулся наземь. А рыжеволосая девушка, недавно позволившая себе непочтительный смех, в смертельном ужасе вскрикнула и зажала ладонями рот.

“Браво!” — мысленно поздравил себя Иисус, довольный произведенным эффектом. Он на миг приоткрыл завесу перед иррациональной, мистической тайной бытия. Безбожники, вероятно, так и останутся безбожниками. Но так ошеломить их! Выбить из-под их ног рационалистические ходули! Нет, решил Иисус, это не так уж плохо.

Однако торжество не было полным. А если честно признаться, то для него как для Бога вообще не было никакого торжества. Никто не осенил себя крестным знамением, никто не упал на колени.

Студенты понемногу приходили в себя. Вот уже и Саврасов встал на ноги… Несмотря на громовое чудо, Бог остался непризнанным.

С чувством оскорбленного достоинства Иисус закутался в хитон и отправился в море, печатая на песке глубокие следы, быстро наполнявшиеся водой, Однако на саму воду ступил с такой легкостью, словно был весом в пушинку. Метрах в десяти от берега он остановился. Очень низкие и пологие волны слегка приподнимали его и опускали.

Иисус обернулся и посмотрел на столпившихся у берега обидчиков с печальной и всепрощающей улыбкой, в которой однако сквозило еле заметное торжество. Затем вновь зашагал на запад, в сторону заката. Пышный закат оставлял на водной глади светоносную дорожку с блестящим желтым отливом. Иисус шагал по ней, как по золотисто-шелковому ковру. Его фигура все уменьшалась и уменьшалась и вскоре совсем растаяла в вечернем плавящемся мареве.

— Малышок, что здесь происходит? — приставал с вопросами Виталий Зеленцов. — Где я?

Иван Малышко с испугом отшатнулся от воскресшего товарища и в ответ развел руками.

Саврасов продолжал всматриваться в тихо пламенеющий горизонт, где только что растворилась крохотная фигурка незнакомца, объявившего себя Богом. Потом перевел взгляд на небо и с удивлением обнаружил, что редкие золотобокие облака по своему расположению и конфигурации напоминают вчерашние.

— Странно, — проговорил он. — Как будто вчерашний вечер…

В тот же миг тихий, безмятежный вечер под порывом внезапного шквалистого ветра уплыл в ничто, исчез. Ветер будто сдул его. Вернулось то самое по-осеннему хмурое утро, которое было час-полтора тому назад. На востоке солнце едва проглядывало сквозь мчавшиеся по небу серые взлохмаченные тучи. Море заколыхалось и с грохотом швырнуло на берег высокие пенистые волны.

Сейчас, сидя в надежном убежище среди гор и подводя итоги земным скитаниям, Иисус вынужден признать, что его первый выход в народ выглядел в общем-то впечатляюще и внушительно. Зря он тогда проклинал судьбу за то, что она сразу столкнула его с Саврасовым и другими безнадежными атеистами. Это славные люди, и обижаться на них не следовало бы. Не признали его как Бога? Ну и что ж, это их дело. Во всяком случае авторитет его оставался на подобающей высоте.

Не было, конечно, коленопреклонений, но и достоинства своего Бог не уронил. Авторитет начал незаметно таять и снашиваться потом, особенно после встречи с ненавистным Богу обывателем Вилли Менком. Если неудачу на берегу моря еще можно расценить высоко, например, как трагедию мессии, в которого не поверили, то все эпизоды, связанные с репортером Вилли Менком, носили уже какой-то пошловатый, почти комический привкус.

Бог и счастливчик Вилли

Случай на берегу Черного моря взволновал ученых разных стран. Недостатка во всевозможных самых фантастических и противоречивых догадках не было. Все сходились лишь в одном: случай этот нельзя считать выдумкой или галлюцинацией. Тем более, что одному студенту удалось запечатлеть на цветную кинопленку ослепительный момент, когда незнакомец, шагая по воде, уходил в золотой закат.

Возможно, что через несколько лет споры ученых поутихли бы, появление странного и всемогущего человека, объявившего себя Богом, осталось бы такой же загадкой, как, например, до конца не выясненное Тунгусское диво, и перешло бы в ведение писателей-фантастов.

Однако в середине июня исчезнувший Бог снова явился людям. Накануне жители Англии, Франции, Дании и других европейских стран стали свидетелями великолепного и чрезвычайно редкого для тех широт ночного зрелища — северного сияния. Было оно настолько радужно-многоцветным, что казалось каким-то нарочитым и театральным.

Через день газеты запестрели шумными заголовками: “Бог на улицах Копенгагена”, “Иисус Христос на Эйфелевой башне”, “Чудо в Ла-Маншском проливе”.

Незнакомец приходил неожиданно и через короткое время, совершив два—три ошеломляющих чуда, так же внезапно уходил.

Потерпев неудачу на берегу Черного моря, Иисус поступал на сей раз более осторожно. Через несколько дней ему стало казаться, что фортуна начинает дружески улыбаться ему. В западноевропейских странах, где значительную часть населения составляли католики и протестанты, его узнавали. Приятно было видеть коленопреклоненных людей, еще приятнее слышать с башен католических храмов колокольные звоны.

Во всем этом, правда, чувствовалась какая-то неуверенность и робость. В газетах, которые Иисус просматривал, тоже не было единства. В некоторых сообщениях, восторженно описывающих и впрямь небывалые чудеса, говорилось, что наступило долгожданное Второе пришествие и что пора устроить Богу триумфальную встречу с цветами, с колокольными звонами и пением гимнов. Другие журналисты — наверняка отъявленные атеисты — не без иронии намекали, что Бог несколько нетрадиционен и слишком добрый, что Второе пришествие выглядит обыденно и нисколько не устрашающе — без громов и молний, без Страшного суда и конца света.

“Им нужен Бог-каратель, жесткий и мстительный”, — с неудовольствием думал Иисус, читая газеты. Он предпочитал уклоняться от расспросов и встреч с журналистами.

Однако то, что не удавалось корреспондентам таких крупных органов печати, как “Тайме”, “Ди вельт”, легко и просто получалось у Вилли Менка — репортера второразрядной германской газеты. Ему вообще всегда везло на разные загадочные уличные происшествия.

“Счастливчик Вилли”, — так обращались к Менку товарищи по работе, открыто восхищаясь его удачливостью и втайне презирая за ограниченность и невежество. За глаза коллеги по перу называли Менка “коротышка Вилли”, подразумевая сразу два его качества — небольшой рост и недалекий ум. Но именно этому интеллектуальному и физическому коротышке посчастливилось взять интервью у самого Бога.

Интервью состоялось в Гамбурге после посещения Иисусом большой клиники, переполненной больными.

В тот день Иисус буквально опустошил клинику, оставив на какое-то время без работы обслуживающий персонал.

Наиболее сильное впечатление произвели манипуляции гостя в хирургическом отделении. Страшные раны — следы производственных травм и автомобильных катастроф — исчезали как по волшебству. Ампутированные конечности вмиг оказывались на месте.

Бог Провел в клинике около двух часов — больше, чем в любом другом месте. Он знал, что за это время радио, телевидение и печать разнесут весть о его новых чудесах по всей стране.

Иисус вышел на гранитные ступени парадного входа с надеждой увидеть ликующую толпу.

Толпу он действительно увидел. Но толпу зевак, молча взиравших на Бога. Правда, попадались граждане, чаще всего пожилые и совсем старые, которые крестились и беззвучно шевелили губами, очевидно, шепотом читая молитвы и вознося хвалу Господу. У самых ступеней Бог обнаружил довольно большую кучку верующих. Они стояли на коленях и отвешивали земные поклоны.

Но разве это успех? Где всеобщее коленопреклонение и радостные возгласы “Осанна!”?

— Разрешите, господин Иисус… Разрешите.

Иисус вздрогнул, заметив неведомо откуда возникшего круглого, сдобного человечка в лакированных туфлях, настолько подвижного, что трудно было разглядеть его лицо. Человечек, щелкая затвором фотоаппарата и живо перебирая ногами, оказывался то справа, то слева, и туфли его сверкали, как молнии.

— Разрешите представиться. Вилли Менк.

Человечек остановился и показал Богу репортерское удостоверение.

Только сейчас Иисус рассмотрел бездумное, сытое и розовенькое лицо человека. На его круглой голове, которую наверняка не посещала ни одна значительная мысль, сквозь реденький цыплячий пушок проглядывала благополучная розовенькая лысина.

“Поросенок”, — подумал Иисус без обычной к таким людям неприязни. Напротив, захотелось как-то пригреть, приласкать это жалкое, бездуховное существо.

— Интервью? — ободряюще улыбнулся Бог. — Ну что лее, сын мой, задавайте вопросы.

Некоторых объяснений, рассудил Бог, все равно не избежать. И лучше дать их поверхностно образованному, бойкому репортеру, чем ученым вроде Саврасова. А таких ученых, уверенных в рационалистической познаваемости Бога и его чудес, немало и в западноевропейских странах. Дай им только волю, — усмехнулся Иисус.

— Почему вы боитесь ученых?

Иисус поморщился. Репортер будто читал его мысли. К тому же Бога обидело нелепое словечко “боитесь”.

— Их я не боюсь, — глухо ответил он. — Эти люди фанатически убеждены в том, что природный мир, который они изучают, есть единственный мир. Им не понять надприродное происхождение моих чудес.

— А правду говорят, что вы добрый и что чудеса ваши несут только благо?

И снова Бога покоробило неуместное словечко — “добрый”.

— А вам непременно нужен злой Бог, Бог-палач? — проговорил Иисус, уже досадуя на себя за то, что согласился дать интервью. — Вы имеете в виду Страшный суд? Но я пришел не с карающим мечом.

— А с чем?

Простоватый вопрос Менка поставил Иисуса в тупик. Четкой программы своего прихода он не имел. Раньше ему казалось, что одно лишь пришествие Бога в мир, погрязший в мещанском благополучии и меркантилизме, послужит трубным сигналом к духовному возрождению человечества и к какому-то радостному, небесному обновлению. Ничего подобного не случилось. И даже верующие, к которым Иисус почему-то все больше терял уважение, ждали совсем другого — избавления от своих личных бед, а вовсе не Страшного суда.

Толпа затихла, ожидая ответа.

И Бог заговорил. Иисус развивал взгляды, которые основательно пересмотрел потом, во второй период своей мессианской деятельности, когда принципы первого пришествия нашел сомнительными. Но сейчас он начал с того, что люди прошлых веков жили в несравненно худших материальных условиях. Но у них было великое преимущество — жизнь души, нашедшая выражение в неумирающих произведениях искусства. Ибо они верили в душу, верили в божественный мир, земным воплощением которого был Иисус Христос первого пришествия.

— А что такое душа человека, каждого из вас? Это и есть бытие духа, бытие Бога в вещественном мире. И вот вы убиваете в себе Бога, топчете его ногами в погоне за наживой, за материальным благополучием и комфортом. Истинно говорю вам: вы живете не жизнью души, то есть поклоняетесь не Богу, а дьяволу. Дьявол вещей цепко держит вас в своих лапах.

— Материалистическая наука… — произнес Иисус, саркастически искривив губы. — Она отняла у вас веру. А что дала взамен веры, взамен самого Бога? Холодильники, атомные бомбы и электронные кастрюльки. И вы довольны?

— Нет, — продолжал Иисус, — Бог не против науки. Ни в коем случае. Познание мира физического наряду с верой в мир метафизический, трансцендентный, послужит на пользу людям. Наука в союзе с религией возродит Бога в душе каждого человека и будет способна творить чудеса.

— Не думайте также, что я призываю вас к аскетизму и технической отсталости. Но надо знать меру. Вы же, погрузившись в трясину сытости и комфорта, незаметно для себя отучаетесь чувствовать и мыслить. Иначе говоря — вы теряете образ и подобие Божие, превращаетесь в бездумное сытое, сексуально возбужденное стадо, которое пасется электронной техникой.

Далее Иисус говорил еще более хлестко, не стесняясь в выражениях. Он был доволен своей речью. Получалось что-то вроде вдохновенной проповеди — то гневной и бичующей, то ярко призывной.

Толпа, казалось, благоговейно внимала. Но вот справа кто-то громко чихнул, и тут лее рядом послышался хохоток.

Слегка задетый Иисус споткнулся на полуслове и замолк. Вокруг него все так лее вертелся и бесшумно порхал с кинокамерой в руках полненький репортер. Иисус был почти уверен, что тот ничего не вынес из его проповеди.

Иисус не ошибался. Вилли Менк не вникал в проповедь. Он даже не задумывался над тем — Бог перед ним или нет? Он знал одно — перед ним сенсация. Небывалая, ошеломляющая. Из нее надо выжать все, чтобы вознестись на гребень репортерской славы, разбогатеть и купить аэрояхту, о которой давно мечтал.

“Поросенок”, — с нарастающим раздражением отметил Иисус. Он обвел взглядом многотысячную толпу, состоявшую, как сейчас убедился, в основном из таких же Менков, и окончательно пал духом.

“Перед кем мечу бисер?” — тоскливо спрашивал себя Бог, спускаясь по ступеням на мостовую. Люди расступались, образуя перед ним коридор, иные, чтобы лучше видеть, взбирались на крыши автомашин. Иисус шагал по середине мостовой. Иногда посматривал по сторонам, и вид двухэтажной толпы зевак не радовал его. Многие, правда, крестились и смотрели на Бога не то со святым обожанием, не то со страхом. Но что из этого?

А тут еще кругленький репортер — полная противоположность стройному, сухощавому Богу — не отставал ни на шаг. Вертлявый и назойливый, как муха, Менк то семенил рядом, то забегал вперед. Иногда приседал, нацелив на Бога объектив кинокамеры и выбирая наиболее эффектный ракурс.

Иисус начал смутно догадываться, что Вилли Менк, пожалуй, более опасен, чем ученый Саврасов. Бесцеремонный обыватель как бы обесценивал, даже опошлял высокую миссию Христа, делая из Бога какого-то ярмарочного клоуна и фокусника.

Никогда у Иисуса не возникало желания причинить человеку хоть малейшую боль, а тут вдруг захотелось уничтожить Менка совсем, чтобы и следа не осталось. Иисус на миг приостановился, слегка поднял над репортером руку и мысленно приказал: “Изыди, окаянный”.

Однако Вилли Менк как ни в чем не бывало мелким бесом вертелся вокруг Бога — вездесущий и неистребимый, как сама пошлость. Чудо впервые не состоялось.

“Ну и шут с ним, пусть живет”, — подумал добряк Иисус. И в то же время Богу было досадно: его всемогущество, оказывается, не безгранично. Очевидно, пославшая его сюда божественная трансценденция сделала так, чтобы Иисус не смог, даже случайно, нанести вред людям.

Не зря товарищи по перу называли Менка счастливчиком. Повезло ему и на этот раз. Его бесцеремонность и даже в известной степени храбрость сослужили хорошую службу. Вскорости, тут же, на улицах Гамбурга, ему удалось запечатлеть на цветную кинопленку еще никем не виданное чудо.

А дело было в следующем. Полиция Дании и Франции, то есть тех стран, где побывал Иисус, пыталась выполнить свой долг — пригласить могущественного незнакомца в участок для знакомства и выяснения личности. Корректные, вежливые формы задержания ничего не дали. Иисус в не менее корректной и откровенно насмешливой форме заявил, что событие, которое переживает планета, есть явление мессии народу, а не полицейским властям.

В тот день в Гамбурге полицейские Отто Венцель и Курт Хансен стояли на углу улицы и поджидали медленно шествовавшего незнакомца. Эти дюжие сорокалетние детины решили применить далеко не учтивые, но надежные и традиционные способы задержания.

Когда Бог приблизился, они выступили из толпы и резко скомандовали:

— Руки!

— Что? — очнувшись от задумчивости, спросил Иисус.

И такой кротостью звучал голос, таким всепрощением и печалью светились глаза незнакомца, что полицейские смещались.

— Руки! — упавшим голосом повторил Курт Хансен, чувствуя, как в душу его холодной гусеницей заползает страх.

Иисус с недоумением протянул руки. Отто Венцель, обладавший более крепкими нервами, заученным движением быстро накинул на запястья стальные наручники и защелкнул замок.

Гудевшая разноголосым говором толпа враз замолкла. Юркий Вилли Менк, разинув рот, замер с поднятой вверх кинокамерой, которая продолжала работать и по счастливой случайности (опять же везение!) запечатлела самый драматический момент ареста Бога.

В наступившей тишине слышался лишь звон металла — руки Бога были крепко закованы. С горестной улыбкой Иисус поднял их вверх, показывая цепи людям. Затем простер ладони над головами полицейских.

Вот тут-то и произошло чудо.

Наручники вмиг исчезли. Но самое ошеломляющее — не стало и полицейских. Вместо них на том же самом месте стояли два десятилетних мальчика со школьными ранцами за спиной.

Люди ахнули и попятились. Воспользовавшись замешательством, Иисус завернул за угол, вошел в безлюдный подъезд, и с тех пор в Гамбурге его больше не видели.

Вилли Менк хорошо знал Отто Венцеля и Курта Хансена и больше других был поражен их таинственным исчезновением.

Когда волнение немного утихло, все занялись малышами. Те всхлипывали и пугливо озирались, не понимая, что с ними случилось. Репортер чуть склонился над одним из них и спросил:

— Как тебя зовут, мальчик?

— Отто… Отто Венцель, — ответил малыш, вытирая кулаком слезы.

Вилли Менк от неожиданности выпрямился. Потом вновь склонился и, вглядевшись, заметил, что скуластый, с крепким подбородком малыш поразительно похож на взрослого, только что здесь стоявшего полицейского. Удивление его еще больше возросло, когда он выяснил, что второго мальчика зовут Куртом Хансеном.

Понемногу Вилли начал догадываться. Он подозвал трех полицейских и попросил их разыскать старых соседей, которые знали пропавших блюстителей порядка с детства. Те хорошо потрудились и доставили на место происшествия не только соседей, но и престарелых родителей, которые тут же лишились чувств, узнав в малышах своих сыновей, помолодевших на тридцать лет.

Для счастливчика Вилли наступили деятельные и праздничные дни. В нескольких номерах своей газеты он выступил с хорошо иллюстрированными материалами, где подробно описал новое и небывалое чудо, не предусмотренное евангельской традицией, — превращение взрослых в детей.

Во многих газетах развернулась дискуссия: что совершил на сей раз могущественный незнакомец — добро или зло? И здесь снова отличился Вилли Менк. Он хорошо знал биографии своих героев: исчезнувшие полицейские, прежде чем стать блюстителями порядка, совершили немало краж и вооруженных грабежей. Вилли Менк блистательно доказал, что Бог и на этот раз сделал добро, предоставив возможность Отто Венцелю и Курту Хансену начать новую, безгрешную жизнь.

Слава Вилли Менка взлетела ракетой. Он часто выступал по телевидению, газеты восторгались его храбростью и находчивостью. Правда, восторгались зачастую с тонкой иронией, которая осталась непонятной для многих читателей и прежде всего для Вилли Менка. А такая серьезная газета, как “Ди вельт”, дала, не без тайного умысла, даже портрет Вилли рядом с портретом… господа Бога! Конечно же, нового Бога, только что пришедшего в мир. Читатели могли лицезреть как бы двух антиподов: самодовольно ухмыляющуюся, сытенькую физиономию Вилли Менка и печальный, одухотворенный лик Христа.

Тем временем ошеломленный неудачами Бог скрывался в Баварских лесах, километрах в двадцати от Мюнхена. В густой, труднодоступной трущобе он соорудил на небольшой поляне шалаш и, сидя у костра, предавался размышлениям.

Еще многие как будто искренне нуждаются в нем. В мире еще немало верующих — десятки и сотни миллионов посещают церкви. Но духовность ли это? — с сомнением спрашивал себя сейчас Иисус, и в его душу впервые стало заползать непривычное чувство неуверенности, ненужности своей в этом мире.

Вспомнилось, что в дни, когда Иисус еще не осознал себя мессией и был простым человеком, ему пришлось дважды посетить церковь. Сейчас Иисусу живо представилась такая картина: робкий, испуганный шепот, рабски полусогнутые спины, а в лицах верующих — покорность и скудность мысли. Иисус тоскливо поежился и с грустью признался, что молитвенные поклонения Богу это не духовная жизнь, а убожество.

В последнее время в верующих он окончательно разочаровался. Это были темные, невежественные и даже злые люди, жаждавшие пришествия Бога-карателя. А Иисусу хотелось, чтобы в Бога верили интеллектуально одаренные люди, философы и ученые. Такие, например, как… Саврасов. Конечно, не в библейского Бога, обросшего ветхозаветными нелепицами. В такого Бога Иисус и сам не верил. Это Бог темных людей. Иисус хотел утвердить веру в очищенного, так сказать, в философского Бога, в некий высший духовный постулат. А что божественный, идеальный мир существует, лучшим доказательством тому служит сам Иисус — представитель этого мира.

Желая отвлечься от тягостных дум, Иисус часто брал саквояж и перебирал свои любимые книги. Когда попался “Дон-Кихот” Сервантеса, его так и кольнула мысль: а что, если он такой же мечтатель, оторвавшийся от земной действительности рыцарь духовности? И не похожи ли его только что начавшиеся земные скитания на смешные и нелепые приключения рыцаря печального образа?

Не сражается ли он с ветряными мельницами и… со стадом свиней? Может быть, и так… Кто же тогда у него трезвомыслящий Санчо Панса? Вилли Менк?

Вспомнив о Менке, Иисус встрепенулся. Получается, что, прячась от людей, он как бы спасовал перед этим обывателем. Хватит сидеть над книгами, решил Бог, хватит пока и парадных выходов в народ. Чтобы познать народ конца двадцатого века, надо снова войти в него, стать его незаметной частицей.

Кроме книг, в саквояже у Бога хранились деньги, принадлежности туалета и новый, так сказать, земной костюм. Сняв сандалии и хитон, Иисус обулся в лакированные туфли, напялил на себя модный клетчатый пиджак и немнущиеся брюки.

В километре от его убежища, в густом сосновом лесу одиноко стояло четырехэтажное здание психбольницы. Рядом — станционная площадка, у которой электропоезда останавливались всего лишь на минуту.

Иисус сел в вагон и через пятнадцать минут оказался на улицах Мюнхена. В новом костюме, в темных очках и в шляпе он был неузнаваем. Однако поначалу держался робко, избегая в особенности встреч с полицейскими. Потом осмелел. На площадях, в магазинах, в толчее кинотеатров прислушивался к разговорам.

Самолюбие Бога было задето: о нем говорили часто, но без восторга, с вялым недоумением. Верующих он не встречал. Из газет Иисус узнал, что они все свободное время толкутся в переполненных церквах, неистово молятся и чего-то ждут. Может быть, светопреставления?

Пошляк Вилли Менк — в центре внимания. Вот это ущемило Иисуса больше всего. На его божественной личности Вилли прославился и разбогател. Недавно, как сообщают газеты, он купил себе аэрояхту.

В Мюнхен Иисус выезжал несколько раз. В одном из парков он купил как-то свежую газету, взглянул на первую полосу и состроил кислую гримасу, он увидел свой портрет и рядом — портрет Вилли Менка. “Мой неразлучный Санчо Панса”, — с горькой улыбкой подумал Иисус, горячо надеясь, что судьба больше не сведет его с бойким репортером.

Бог, всесильный Бог панически боялся ничтожного Вилли Менка! И, как показали дальнейшие события, у него были для этого серьезные основания.

Однажды вечером Бог вернулся в убежище, переоделся в свою евангельскую одежду, обул сандалии на босу ногу (модные, с попугайской раскраской носки он давно выбросил) и развел перед шалашом костер. Поужинав, он в глубокой задумчивости сидел перед ним до ночи.

Слева, в густом кустарнике, посеребренном луной, послышался шорох. Иисус поднял голову. Листья снова шевельнулись. Такое впечатление, будто за ним наблюдают из кустарника.

— Выходи, сын мой, не бойся, — произнес Иисус, подумав с кривой усмешкой: не Вилли Менк же это, в конце концов!

Из кустов выскочил коротко остриженный долговязый человек. Он упал перед Иисусом на колени, перекрестился и, глотая слова, быстро заговорил:

— Боже! Великий Боже! Я узнал тебя. Прими… Прими меня в свои ученики.

— Апостол! — воскликнул Иисус, взволнованный неожиданной мыслью: так вот что ему нужно — новое Евангелие и его проповедник.

— Так ты хочешь стать апостолом?

— Да, да, да, — бормотал человек, тряся головой.

— Как тебя звать?

— Ганс. Ганс Шеерман.

— Евангелие от Ганса? — Бог поморщился: звучит не очень внушительно. — Ну, хорошо, будешь зваться Иоганном. Садись.

Иисус разъяснил новому апостолу, что прежние четыре Евангелия — от Матфея, Луки, Иоанна и Марка — содержат много противоречий, иногда просто нелепостей и дают не совсем верный образ Христа.

Ганс, казалось, внимательно слушал, согласно кивал круглой головой, глядя на Бога большими задумчивыми, как у вола, глазами. Затем начинал бормотать до того несообразное, что Иисус стал с ужасом догадываться: это же умалишенный!

Задав несколько вопросов, он с трудом выяснил, что Ганс во время прогулки сбежал из больницы, до ночи проплутал в лесу, наткнулся на шалаш и выследил его обитателя. По портретам, которые Ганс часто видел в газетах и на телеэкранах, он узнал Иисуса. Такая встреча, решил Ганс, предопределена свыше. Он сподобился стать учеником, апостолом Бога.

Горечью наполнилась душа Иисуса. Нашелся наконец ученик, свято поверивший в мессию и его благую весть. Да и тот оказался умалишенным. Причем таким, которого он и вылечить не мог, ибо за наследственные болезни Иисус не брался.

Иисус отвел Ганса к психолечебнице, с грустной улыбкой повелел своему ученику остаться в сей обители и никому не говорить о встрече.

Однако Ганс, видимо, проговорился. Об этом Иисус узнал несколько дней спустя, когда в земной одежде вновь появился в Мюнхене.

На углу улицы, недалеко от парка, стоял автомат, продававший свежие газеты.

— Вилли Менк нашел пропавшего Бога! — веселым мальчишеским голосом кричал автомат, размахивая газетой. — Читайте новые сведения об Иисусе! Вилли Менк напал на след!

Иисус обомлел. Вездесущий Вилли Менк преследовал его и здесь, продолжая оглуплять пришествие Христа.

Иисус торопливо сунул в щель автомата пфенниг, схватил свежие, пахнущие типографской краской страницы и поспешил в парк. Здесь он сел на пустую скамейку и развернул газету.

Многого он ожидал от Вилли Менка, но такого… У Бога даже потемнело в глазах, когда увидел крупный заголовок: “Идиот — ученик Христа!”

Иисус застонал. Ничтожнейший обыватель нанес всемогущему Богу чувствительный удар в самое больное место.

Кто он?

С болезненной раной, нанесенной самолюбию, Бог покинул Германию и поселился в Марселе, на одной из самых тихих и малолюдных улиц. Подавленный и обескураженный, он несколько дней не выходил из номера гостиницы.

Ненавистный, беспрерывно стрекочущий, как сорока, телевизор Иисус не только выключил, но и повернул экраном к стене.

Читая газеты, он заметил кое-какие перемены.

Слава Вилли Менка померкла. На страницах еженедельников и газет выступали серьезные журналисты и эссеисты, философы и ученые. События, связанные с появлением Иисуса, излагались в спокойном и сдержанном тоне. Все чаще вместо слова “Бог” журналисты предпочитали иные. Например, чудотворец. А в той стране, где Иисус сделал свой первый и самый эффектно обставленный выход, называли просто “феноменом”, подчеркивая тем самым его природность, “сиюсторонность”, принадлежность к физическому миру.

“Феномен, — горько усмехнулся Иисус, почувствовав укол самолюбия. — Я всего лишь феномен”.

Попадались и отрадные сообщения. Возросло число верующих во всем мире. Например, католиков вместо трехсот миллионов стало семьсот. Хотя с верующими у Бога сохранялись не совсем ясные отношения, но рост славы был приятен.

Однажды в парке Иисус сел на скамейку со свежей газетой и стал читать корреспонденцию из Австралии. Почти скончавшаяся католическая церковь там начала оживать. Далее в Вене, на ее окраинах, зазвонили колокола.

Бог был тщеславен и славолюбив. Вот и сейчас, прочитав корреспонденцию и забыв неудачи, он мечтательно закрыл глаза. Со всех сторон несся приглушенный говор пешеходов, крики ребятни, плеск фонтанов. Но ничего этого Иисус уже не слышал и не видел. Ему представилась иная картина: золотые луковицы церковных куполов, жаркий отблеск крестов, медный перезвон колоколов и толпы людей. Бесчисленные ликующие толпы, встречающие мессию. “Осанна!” — слышится со всех сторон. А он, Бог, шествует среди кипящего людского моря, неся миру благую весть о вечной жизни, духовное обновление, сияющее торжество…

— Кто он? Как по-вашему?

Иисус очнулся от сладких видений и открыл глаза. Рядом на скамейке сидел человек средних лет в черной сутане и пальцем показывал на газету, развернутую в руках Иисуса.

— Как кто? — осторожно сказал Бог. — Судя по одежде, вы духовное лицо. Лучше меня знаете.

— В том-то и дело, что не знаю, — человек развел руками. — Я аббат. Мои прихожане, а их сейчас намного больше, еще верят, что землю посетил Бог. И мой сосед аббат Бланшар тоже в этом уверен. Но потом? Что будет потом?

— Так что же вас смущает? То, что его приход несколько нетрадиционный?

— И это, и многое другое, — человек опять развел руками. — Не знаю, не знаю…

Аббат оглянулся и, понизив голос, заговорил:

— А вы слышали, что папа римский в своих сомнениях зашел еще дальше? Говорят, в первый день пришествия он хотел созвать торжественный ватиканский собор. Для встречи. Но встреча не состоялась. Не пришел… Сейчас, особенно после Гамбургской проповеди, папа римский считает, что на Землю пришел вовсе не Иисус Христос, а…

Человек замолк и оглянулся по сторонам.

— А кто?

Аббат придвинулся поближе и прошептал:

— Антихрист.

— Вот как! — Бог натянуто рассмеялся.

— Именно так. Будто бы это дьявол, принявший лик Христа, а сам я, — аббат беспомощно развел руками, — не знаю, не знаю… Завидую ученым. Их не терзают сомнения. Они не сомневаются, что это пока непознанный материальный… Как это? Объект?

— Феномен, — искривив губы, уточнил Иисус.

— Вот именно. А вдруг действительно феномен? Это будет самое страшное для христианской церкви, ее позорное осмеяние. Антихрист — тот служит хоть негативным доказательством бытия Божьего. Но феномен! Нет, путь будет лучше Антихрист.

С этим Иисус был согласен. Для христианской веры лучше Антихрист, чем материальный феномен. Но он-то не феномен! Смешно даже предположить такое. На это способны только ученые.

— Вы слышали о профессоре Саврасове? — спросил аббат.

“Еще бы, — хмуро подумал Иисус, — не только слышал, но, к сожалению, видел его”.

— Это, кажется, тот, — глухо сказал он, — который был очевидцем первых чудес. На берегу моря.

— Да. А теперь Саврасов и мой соотечественник Луи Шарден собрали вокруг себя группу ученых разных стран и разных специальностей. С целью, как они говорят, изучить феномен Христа. Этих ученых иногда в шутку называют христологами или даже богословами.

Так Иисус впервые узнал о христологах. Несколько дней спустя новое слово проникло на страницы печати.

Вскоре, однако, Бог забыл о неприятных ему христологах. Наступал один из тех странных периодов его жизни, когда Иисус с особой остротой ощущал всю красоту и привлекательность простого человеческого существования. Он знал, что период этот завершится очередной попыткой божественного потустороннего мира вернуть его к себе. Как знать, быть может, попытка на этот раз увенчается успехом? Поэтому, прежде чем уйти за грань физического мира, Бог старался вкусить всю полноту земной жизни, вобрать в себя впечатления вещественного бытия.

Стояла прекрасная сухая погода. Иисус гулял по улицам, с книгой в руках подолгу засиживался в тенистых парках.

В Марселе ему полюбился американский вестерн “Золото Маккены”, снятый давно, когда еще не знали стереопленки. Он готов был смотреть этот фильм множество раз. Иисус буквально дрожал, как подросток, переживая острые сюжетные ходы.

Однажды перед демонстрацией вестерна, насыщенного погонями и стрельбой, показывали только что заснятый на стереопленку хроникальный фильм, посвященный симпозиуму… христологов! Иисус вскочил и хотел сначала уйти, не желая смотреть, как несимпатичные ему люди надругаются над личностью Христа. Однако из любопытства решил на несколько минут задержаться. А потом остался совсем. И не пожалел. Хроникальный фильм оказался для Иисуса не только занимательным, но даже остросюжетным. Было в нем немало такого, отчего Иисус поеживался. Но чаще высказывания ученых с точки зрения Бога выглядели до того замечательно нелепыми и вздорными, что он весело потирал руки и хохотал, вызывая удивление и недовольство рядом сидящих зрителей.

Симпозиум проходил в Лондоне под председательством физика Луи Шардена — невысокого полного человека. Он и выступил с докладом. Сначала рассказал о многих загадочных явлениях в истории планеты, начиная со знаменитой Баальбекской веранды, неведомо как сооруженной в древности, и кончая полумифическими летающими тарелками двадцатого века. Все эти явления, говорил докладчик, можно истолковать как чудеса.

— А что такое чудо? — восклицал Луи Шарден. — То, чего мы не понимаем. Однако под отдельные чудеса человека, который именует себя Иисусом, мы можем уже сейчас подвести естественно-научную базу. Например, хождение по водам даже школьник попробует объяснить силами гравитации и антигравитации. Я как физик-гравитолог утверждаю, что и северное сияние над Европой перед появлением незнакомца в Париже вызвано гравитационными лучами. Но перед другими, так сказать, основными чудесами я теряюсь. В Ла-Маншском проливе незнакомец поднял со дна моря затонувший корабль. Это еще можно объяснить тем, что чудотворец манипулирует мощными волнами тяготения.

“Манипулирует, — посмеивался Иисус. — Волны тяготения… Какой вздор!”

Многие выступающие выдвигали такие невероятные, иногда просто чудовищные предположения, что Бог то и дело хохотал, забывая, что он находится в кинотеатре.

— Нельзя ли потише! — все чаще раздавались в зале раздраженные голоса.

Иисус умолкал и какое-то время вел себя тихо, не нервируя зрителей.

С большим вниманием, например, он выслушал речь видного бельгийского ученого Ван Мейлена. Среди кибернетиков он пользовался такой же славой, как в середине двадцатого века Эшби и Колмогоров.

— Знаю, что на меня вы смотрите, как на белую ворону, — говорил кибернетик. — Да, я представитель почти вымершей в наше время породы ученых-идеалистов. Занятия наукой не поколебали моих убеждений. Напротив. Попытки практического и теоретического моделирования мышления привели меня к выводу, что человеческое сознание не вписывается в материалистическую картину мира.

— Почему бы не предположить, — продолжал бельгиец, — что Иисус Христос — это эмпирически зримый, неведомо как овеществившийся сгусток иного, недоступного нам мира. Если хотите — его посланец. Не думайте, что я разделяю ветхозаветные взгляды церковников. Я не верю в библейского Бога, как не верю в наивные геоцентрические представления наших предков. Но я верю в Бога философского.

Выступление этого ученого Иисусу понравилось. Очень понравилось. К сожалению, говорил тот недолго. Заметив, что коллеги в зале перешептываются и пожимают плечами, бельгиец умолк и, смущенно махнув рукой, уселся на место.

— Неразгаданный и уклоняющийся от встречи с нами незнакомец представляет для человечества большую опасность! — воскликнул следующий оратор.

Иисус увидел на трибуне невысокого человека, размахивающего руками. Человек был явно взволнован, пожалуй, даже напуган и предложил сбросить на незнакомца… атомную бомбу!

Вот тут Иисус по-настоящему испугался. Не за себя, конечно. Он-то воскреснет в любом случае. Он испугался за миллионы людей, которым предстояло стать жертвами. Сумеет ли он их воскресить? Этого Бог еще не знал.

Иисус от напряжения даже привстал, снова забывая, что он не один в кинозале. Иисус ждал, что же будет дальше, дадут ли отпор оратору. К его радости, в зале заседания вспыхнула буря негодования. Кто-то потребовал удалить с симпозиума такого, с позволения сказать, ученого.

В зале еще прокатывался ропот, когда слово дали Саврасову. Иисус, затаив дыхание, следил, как на трибуну не спеша поднимается врезавшийся в его память высокий человек с белокурой шевелюрой.

Саврасов поднял руку, призывая к тишине.

— Наш коллега преувеличил опасность, растерялся и предложил явную нелепость. Так ведь? — обратился он к предыдущему оратору, усевшемуся на место. Тот встал и смущенно кивнул головой.

— Попытка сокрушить незнакомца, — усмехнувшись, заговорил Саврасов, — будет не только бесчеловечной, но и просто глупой. Глупой хотя бы потому, что странного незнакомца не уничтожить никакими доступными нам земными средствами. В этом смысле он, вероятно, бессмертен.

“Верно”, — отметил Бог.

— Никакой опасности он не представляет, — продолжал Саврасов спокойным, ровным голосом. — Пожалуй, я единственный ученый, которому посчастливилось близко видеть и даже разговаривать с незнакомцем. По-моему, он добрый человек. Но не в этом главное. Подозреваю, что в своих действиях божественный посланец, — при этих словах на губах оратора скользнула столь знакомая и так смущающая Иисуса добродушно-снисходительная усмешка, — божественный посланец жестко ограничен поступками добра и милосердия.

“Опять угадал, — поежился Иисус, испытывая такое ощущение, будто его раздевают при всем народе. — Этот Саврасов пострашнее бомбы”.

— Мой русский коллега слишком осторожен, — с улыбкой вмешался Луи Шарден. — Он имеет свои догадки, но до конца не раскрывает их. Однако нас тревожит, чем все это кончится? Чем?

— Надеюсь, тем, что Бог, — и снова снисходительная усмешка, — Бог сам придет к нам, к ученым. Так сказать, с повинной.

Последние слова вызвали в зале заседания недоуменные возгласы и коротко вспыхнувший смех.

Иисус тоже развеселился.

— Браво! — воскликнул он и, вскочив на ноги, захохотал.

Тут буря негодования разразилась уже в кинозале. Зрители буквально зашипели на Бога, кто-то предложил даже вызвать полицейского, чтобы выдворить пьяного.

“Глупо поступаю, как мальчишка”, — укорял себя Иисус, сконфуженно усаживаясь в кресло. Однако не удержался от того, чтобы еще раз мысленно поздравить себя: “Браво!”

Оказывается, этот Саврасов не так уж опасен, если высказывает подобные несуразности. Бог, конечно, может явиться к ученым. С тем, однако, чтобы повергнуть их в смятение и трепет. Но с повинной? Нет, это и в самом деле смешно.

Однако следующие слова Саврасова заставили Бога надолго задуматься. Даже не слова, а всего лишь одно словечко.

— Кто же он, наконец? — послышался голос из президиума. — Да, это главный вопрос. Кто он?

— Человек, как и все мы. И, как я заметил при нашей личной встрече, довольно обыкновенный человек. С недостатками, как и все мы. Чуточку тщеславный. Чересчур самолюбивый. И обидчивый, как малое дитя. И в то же время Иисус Христос не такой, как мы. Он, — по губам Саврасова скользнула усмешка, — он богочеловек.

— А если без шуток? — настойчиво допытывался все тот же голос.

Саврасов пожал плечами и, уже уходя с трибуны, коротко бросил:

— Вероятно, мутант.

На первых порах Иисус не обратил на последние слова особого внимания. Начинался столь полюбившийся ему американский вестерн — со стрельбой и погонями. Захватывающие дух приключения, однако, уже не так занимали Бога, как раньше. Фильм он смотрел невнимательно. То и дело вспоминалась последняя реплика Саврасова. А проклятое словечко “мутант”, в котором слышалось что-то до крайности обидное и уничижительное, гвоздем засело в голове.

Не досмотрев фильм до конца, Иисус вышел из кинотеатра. В этот жаркий полуденный час на улицах Марселя было мало народу, что устраивало Иисуса. Толпа его утомляла. А он желал отдыха, хотел позабыть, выбросить из головы Саврасова и симпозиум с его хаосом гипотез и предположений.

“Вздор, — убеждал себя Иисус. — Ученый вздор”.

Иисус направился на ту тихую улочку, где находилась его гостиница. Уже недалеко от нее навстречу попался толстяк, который носовым платком вытирал взмокшую лысину и бормотал что-то насчет адского пекла.

“Да, жарковато, — согласился с ним Иисус и зашел в бар. — В конце концов я не просто Бог, а богочеловек”, — усмешливо оправдывал он себя.

В баре в этот час было почти пусто. Лишь у стойки торчал бармен и равнодушно спорил о чем-то с единственным, чуть подвыпившим посетителем.

На открытой веранде, в углу, Иисус сел за столик и заказал две кружки пива. Над ним постукивала лакированными листьями пальма. Она давала негустую, но вполне достаточную тень. Почти рядом, за решетчатыми перилами фонтан звенел серебряными струями.

Как хорошо, — вздохнул Иисус, и ему впервые закралась грешная мысль: напрасно он возложил на себя терновый венец спасителя человечества, напрасно объявился. Так хорошо быть просто человеком. Жил бы он тогда безбедно, не знал бы ни Вилли Менка, ни Саврасова с его обидным словечком “мутант”. Что оно, однако, означает, это занозой застрявшее слово? Может быть, Саврасов намекает на его детство? Но это же чушь! Что может знать о нем Саврасов.

Детство… Бог потягивал прохладное, приятно горьковатое пиво и, закрыв глаза, старался вспомнить свое далекое прошлое. Он мог бы этого не делать. Он знал, что скоро наступит тот удивительный миг, когда перед ним воочию раскроются безбрежные дали его детства, подернутые романтической дымкой столетий.

Перед первым пришествием, как утверждает Евангелие, Бог родился путем непорочного зачатия, от девы Марии. Какая чушь, — думал сейчас Иисус. — Какой антропоморфизм и наивность мышления. Нет, Бог родился сразу от святого духа десятки веков назад. На протяжении столетий он знал множество существований. Он был то бедным рыбаком, то богачом, то странствующим рыцарем. И с каждым разом в нем происходили какие-то изменения, фазы обогащения. Что они собой представляют?

Иисус неплохо знал эволюционную теорию Дарвина и самые современные труды по генетике. И ему вдруг подумалось, что эти неясные изменения представляют собой…

— Мутации! — громко воскликнул он и вскочил на ноги. При этом чуть не опрокинул кружку с пивом.

Облокотившийся на стойку бармен и посетитель с удивлением взглянули на Иисуса. Потом бармен ухмыльнулся и выразительно пощелкал пальцем по своему горлу: дескать, перебрал.

“Этого еще не хватало, — усмехнулся Иисус. — Бога считают отпетым пьяницей”.

Он наскоро допил пиво, расплатился и поспешил к себе в гостиницу.

Кто я?

Иисус закрылся в номере и несколько раз взволнованно прошелся из угла в угол.

“Мутации, — бормотал он. — Я мутант? Что за чушь лезет в голову”.

Вскоре Иисус забыл и Саврасова, и христологов, и вообще весь окружающий земной мир. Тот просто перестал для него существовать. Какая-то сила, таинственная и непонятная, позвала его…

Иисус разделся, лег в постель и закрыл глаза. Он уходил в странное состояние, нечто среднее между сном и полудремой. Это был зов, настойчивый и неотвратимый зов иного мира, откуда пришел Бог. Кажется, вот он — можно его увидеть и пощупать. Но как ни помогала ему неведомая, влекущая сила, Иисус ничего не увидел, кроме густой, как нефть, тьмы. Это был угольно-черный провал в ничто, в небытие. А жалкие вещественные органы чувств человека, — понимал Иисус, — и должны воспринимать невещественный мир, духовное бытие как ничто. Извечная попытка смертного познать бессмертное, вещественного — зримо увидеть невещественное!

Итак, ничто, небытие — это и есть Бог. Бесконечный и вечный. И этот далекий, потусторонний мир тянул Иисуса к себе, настойчиво и неодолимо. И вдруг неведомая сила враз ослабла, разжала свои объятия, лишь на минуту приоткрыв Иисусу тайну его происхождения.

Иисус облегченно вздохнул, избавившись от непонятной власти. Наступал сладостный момент, когда он вспоминал… Нет, не вспоминал, а воочию видел, конкретно переживал свои прошлые существования, похожие на детство, теряющиеся в туманах веков.

Свиток воспоминаний, как и полгода назад, как и все прошлые разы, начал развертываться примерно с десятого века. Иисус будто вынырнул из безграничного, немого и черного океана небытия на волнующуюся звездную поверхность — в земной, вещественный мир, в мир звуков, запахов, красок. Он еще раз пережил пленительный миг, когда солнечный свет и непостижимые ароматы земли вкрадываются в чувства, распахнутые навстречу вещественному миру. Но сам он был ли тогда вещественным? Этого Иисус до сих пор не знает. Как будто был и в то же время не был. Но он сразу полюбил этот заманчивый мир. Вот и сейчас он с удовольствием перенесся в то далекое время, в десятый век, ощутив вдруг под собой не мягкую постель, а жесткое седло. Под ним гарцует резвый конь, на нем поблескивают грубые, местами ржавые доспехи. Он рыцарь! Странствующий рыцарь на севере Франции.

Картина эта ярко вспыхнула и погасла, как солнечный блик на ряби океана. Как долго он был рыцарем? Ведь не пятнадцать—двадцать секунд, как сейчас?

После первого, самого ослепительного проблеска сознания Иисус как бы погрузился в серые волны забвения или полузабвения. Как на тусклом экране, проплывали неясные, расплывчатые образы. Они, догадывался Иисус, знаменуют собой какие-то очередные перевоплощения в иных людей. Смутно помнится, что когда-то он был знатным принцем в Индии, затем пахарем в какой-то бедной северной стране, охотником в жарких, душистых джунглях. Это были многовековые земные странствия Иисуса, когда он вместе с поэтом мог бы сказать про себя:

Я человек: как Бог я обречен

Познать тоску всех стран и всех времен

Да, в те далекие времена он был просто человеком. Сейчас Иисус понимал, что те переходы в разных людей были как бы вехами его становления как богочеловека, фазами проникновения, вхождения святого духа в земной мир, в земную плоть. Обладал ли он тогда хоть искрой того могущества, какое имеет сейчас? Пожалуй, нет. Иисус явно помнит: было это где-то в конце семнадцатого века. И вообще, чем ближе к двадцатому столетию, тем отчетливей картины, словно он выплывал из мглы веков.

Иисус свободно отдался потоку воспоминаний о своих последних существованиях. И поток понес мимо его воли. Мелодия прошлого зазвучала в душе Иисуса. И зазвучала звоном… колоколов! Сначала он ничею не ощущал, кроме негустого, приятного перезвона и криков по-весеннему возбужденных галок. Потом в ноздри ударил пьянящий воздух весны, Иисус будто открыл глаза и увидел себя в странном нищенском одеянии. С палкой в руке и котомкой за плечами он стоит у церковной калитки вместе со своими попутчиками, такими же странствующими богомольцами. Крестьяне в лаптях и зипунах, хотя на улице стоял теплый пасхальный день, выходили из небогатой сельской церкви. Многие с лаской обращались к нему, называя старцем Василием. А он, тщательно скрывая горделивое чувство (может быть, еще оттуда его нынешнее тщеславие?), отвечает кивком головы. Иисус хорошо сейчас помнит, чем прославился его предшественник — старец: своими исцелениями. Ему несколько раз удавалось излечить застарелые язвы и другие не очень сложные болезни. Может быть, еще тогда пробуждалось его божественное, всевеликое могущество? Вряд ли. Старец лечил, вероятно, обычной, далеко не чудодейственной силой внушения.

Но что это за земля, какая страна? Небольшое усилие, и Бог ясно представил себе жаркий летний день и пыльную дорогу, обжигающую босые ноги. Он, старец Василий, вместе с тремя такими же странниками идет на богомолье — в Киев! Да, он отлично это помнит. Итак, Бог был тогда на святой Руси. Он шел босиком по дороге, а кругом щемящий простор, полуденным зноем скованная древняя степь и вдали — березовые рощи и перелески, повитые голубизной. Только здесь, среди немой печали полей, и мог родиться потом тот самый гениальный русский поэт, двустишие которого рефреном звучит сейчас в мозгу Иисуса:

Я человек: как Бог я обречен

Познать тоску всех стран и всех времен

Следующая страна, которую Иисус отчетливо помнит, — Франция восемнадцатого века. Где-то в провинциальной глуши он прожил тогда долгую, но ничем не примечательную, полурастительную жизнь деревенского кюре.

Но вот следующая фаза становления Бога, падающая на конец девятнадцатого века, весьма примечательна. У него возникло тогда неистовое желание превзойти все земные науки, познать тайну мира. Он — Нильс Ларсен, швед по происхождению, но живет в Испании в монастыре, который расположен на неуютном каменистом берегу Бискайского залива.

Нильс на особом положении. Он — затворник, ученый монах. Сейчас Иисус до мельчайших подробностей может восстановить в памяти более чем скромную свою тогдашнюю келью, узкое окно которой смотрело на серые волны почти всегда шумного, неприветливого моря. Койка, стол, стул и множество книг — на полках, на столе и просто на шершавом каменном полу. Здесь Кювье и Ламарк, Гомер и Данте, Ньютон и Дарвин. Но больше всего книг по философии и богословию.

Зимой и летом в келье — холодно. Однако Нильс этого не замечал. В нем горел внутренний жар. Он читал книги, жадно вбирая в себя мудрость человеческую и размышляя о коренных тайнах всего сущего. Нильс пришел к твердому убеждению, что природный мир, трепетный и преходящий — всего лишь отблеск иного, духовного мира.

…Какое-то смутное беспокойство заставило. Иисуса подняться с постели. Он зажег свет. Было уже три часа ночи.

Ступая босыми ногами по мягкому ковру, Иисус несколько раз прошелся от койки до зеркала в противоположном углу. Душу саднило какое-то смутное чувство. Что-то он упустил в своих рассуждениях и воспоминаниях, что-то очень важное.

Иисус остановился перед зеркалом, не заметив в нем свое бледное лицо. Ему пришла в голову неприятная, но честная мысль: он неверно, пристрастно оценил опыт только что промелькнувшего тысячелетия. Вера никогда не была источником силы человека. Когда Иисус в своих прошедших жизнях был пахарем в бедной северной стране, то молитвенные поклонения всевышнему приносили ему одни бедствия и лишения. Из нищеты крестьянин стал выбираться лишь тогда, когда распрощался с верой и начал полагаться на свои силы.

А духовность? Вот здесь-то, пожалуй, самая главная ошибка. Не только в оценке, но и в выборе и фиксации прошедших судеб он был не совсем правдив. Иисус отмахивался от одного, не совсем, правда, четкого видения, от одного страшного эпизода. Он помнит себя подростком, с ужасом смотревшим на казнь “неугодного Богу” человека, прославившегося своей ученостью, свободомыслием и нравственной силой. Как раз той духовностью, за которую ратовал Иисус. И он, подросток, хорошо знал и любил этого человека. Церковники, “братья во Христе”, жгли на костре его отца! В какой стране это происходило — не так уж важно. Может быть, даже на “святой Руси”. Но вероятней всего в Испании или Италии. Конечно, отец подростка — не Джордано Бруно, но очень похожий на него человек. И таким отцом, думал сейчас Иисус, можно гордиться, он нес людям веру не в Бога, а в Человека и его духовную силу.

А старец Василий, перед которым Иисус раньше чувствовал умиление, вызывал теперь только жалость. Вся жизнь старца убеждала в том, что вера в Бога препятствовала становлению его как духовной личности. Смирение и мироотречение, которое воплощал старец Василий, — не духовное богатство, а нищета…

И впервые, еще смутно Иисус почувствовал в душе разлад. Опыт тысячелетия… Его личная родовая память служила раньше союзницей в решении объявиться Богом, а сейчас, при более трезвой и честной оценке, выступала врагом. Что делать? Отступать? Поздно! Объявился Богом — надо нести свой крест до конца. Но надо исправить ошибку первого пришествия, быть в мире глашатаем не смирения, а величия человека, быть новым Богом. Эта мысль несколько успокоила Иисуса и даже чуточку развеселила: Бог-модерн! Отступать не только поздно, думал он, но и просто некуда. Он — Бог, и об этом говорили только что увиденные земные странствия и его более чем непонятное, таинственное происхождение. Правда, Иисус никак не мог избавиться от ощущения, что все его предшествующие в веках жизни были почти призрачными. И средневековый рыцарь, и старец Василий, и Нильс Ларсен, и все другие воспринимались им сейчас как бесплотные тени, как некая подготовка к материализации.

А по-настоящему овеществился он, то есть родился, в 1968 году. Иисус лег в постель и предался воспоминаниям о своем подлинном детстве. Сначала он не знал ни своего божественного происхождения, ни туманных предшествующих существований. Он рос нормальным, здоровым мальчиком Гюнтером Шмидтом — шаловливым и веселым, несколько самолюбивым. Учился в школе, наравне со сверстниками увлекался футболом, мечтал о славе чемпиона по боксу. В последних классах Гюнтер несколько отошел от однокашников. Все свободное время проводил за книгами, в картинных галереях. С тех пор он полюбил искусство прошлого, особенно литературу девятнадцатого века. С каждым днем открывал все новые, ослепительные дали человеческого духа.

Гюнтер успешно закончил школу. Вскоре произошло знаменательное, чуточку испугавшее его событие, когда понял, что жил до этого вроде вполне свободным и в то же время словно под чьей-то властью. Неназойливой, неощутимой, даже необидной, но все же властью. Однажды (Гюнтер собирался в это время спать) власть внезапно кончилась, оборвалась. Гюнтер ощутил себя беспредельно свободным, как Бог. В тот же миг незримая власть вновь взяла его в свои руки. Какая-то неведомая сила повлекла его в глубь времен — туда, где было… Ничего не было! Гюнтер вдруг увидел — странно подумать! — ничто, небытие. Обладая образным мышлением, Гюнтер воспринимал небытие как черную завесу, за которой скрывался иной, потусторонний мир. Влекущая сила внезапно ослабла и окончательно выпустила его из своих цепких объятий.

Гюнтер почувствовал облегчение, радость освобождения, и перед его закрытыми глазами поплыла вереница образов, сначала смутных, затем все более четких и ясных. Юноша с неотразимостью очевидности сразу воспринял их как свои прошлые, полупризрачные, как бы невещественные существования.

Несколько дней Гюнтер ходил под впечатлением этого полусна, перевернувшего всю его дальнейшую жизнь. Все чаще он ощущал свою странность, пришлость из иного, может быть даже нефизического мира. Вскоре юноша узнал, что у него и земных родителей никогда, вероятно, не было. Семнадцать лет назад бездетная чета Шмидтов подобрала ночью у дверей загородной дачи грудного ребенка, неизвестно кем подброшенного. Мальчика они назвали Гюнтером и усыновили.

Все это и заставило семнадцатилетнего юношу всерьез задуматься над пугающей тайной своего происхождения. Воспитанный в атеистической семье (отчим был известным ученым-физиологом), Гюнтер стал искать ответы на мучившие его вопросы в науке. Он поступил на физико-математический факультет, хотя по-прежнему увлекался гуманитарной наукой прошлого. Внешне поведение его не отличалось от поведения однокурсников. Обладал, правда, несколько неустойчивым характером. Непосредственность, детски озорная веселость мгновенно сменялись отчужденностью, странной задумчивостью. Сангвинический меланхолик — так в шутку называли его друзья. Учился он старательно и с отличием закончил университет.

Однако Гюнтер разочаровался в физике и в науке вообще. Она не смогла объяснить секрет виденного им небытия и следовавших затем многовековых существований. Материалистические позиции новоиспеченного физика дали трещину. Наука, решил Гюнтер, имеет дело лишь с физическим, эмпирически доступным природным миром, а тайна его происхождения лежит где-то за гранью предметной осязаемости.

Гюнтер Шмидт стал простым коммивояжером крупной торговой фирмы. В двадцать семь лет он вновь ощутил властный зов из таинственных, недоступных осязанию сфер, и вновь затем шествовала вереница выплывающих из тумана образов-перевоплощений. После этого все свободное время, а его у коммивояжера было иногда довольно много, бывший физик посвящал философии и… богословию. Все^чаще вспоминался монах Нильс Ларсен с его мыслями о двух типах бытия — материального и идеального, о фундаментальности, изначальности бытия духовного.

А тут еще просыпающееся всемогущество, — видимо, отзвук далекого, нефизического мира… Сначала мелочи вроде спасения утопающих. Но однажды, во время туристской поездки в горах Швейцарии, у впереди идущего автобуса что-то случилось с рулевым управлением. На крутом повороте он перескочил через заградительные столбики и стал падать в глубокую пропасть. Гюнтер выпрыгнул из своей машины и мигом очутился на краю ущелья. С замирающим сердцем видел он, как автобус с пассажирами, кувыркаясь, летел вниз. Вот-вот он врежется в скалистое дно. У Гюнтера вспыхнуло неодолимое, страстное желание спасти людей, вернуть падающую машину на прежнее место. Он даже протянул руку над пропастью. И автобус застыл в метре над дном, а потом, делая плавные кувырки в обратную сторону, взлетел вверх, перевалил через заградительные столбики и встал на дороге.

“Массовая галлюцинация”, — под такими заголовками появились в некоторых местных газетах сообщения об этом странном случае. Но Гюнтер твердо знал, что никакой галлюцинации не было.

С тех пор Гюнтер часто уединялся и втайне от людей осторожно испытывал свои силы. О некоторых случаях Иисус вспоминает сейчас со стыдом — настолько они роняли достоинство Бога. Например, свою способность к воскрешению он проверял на… дохлых кошках. Гюнтер уходил за город и где-нибудь на свалке находил труп кошки, густо облепленный мухами. Каждый раз со жгучим мальчишеским любопытством и одновременно с холодящим жутковатым чувством он протягивал руку над разлагающимся трупом. И каждый раз кошки мигом оживали, вскакивали на ноги. Испуганно мяукнув, они убегали прочь.

Гюнтер долгое время находился в смятении и растерянности. “Кто же я?” — этот вопрос особенно мучил его в начале нового столетия.

Миновал двухтысячный год. В Западной Европе и Америке усилились религиозные настроения. Многие верующие ждали какого-то мистического поворота в судьбе человечества. Христиане поговаривали о Втором пришествии.

В конце мая две тысячи третьего года Гюнтер по делам торговой фирмы поехал в небольшой город на южном берегу Англии. Сам еще не зная зачем, он купил в убогой лавчонке старые, но еще крепкие плетеные сандалии и странную одежду, похожую на древнегреческий хитон. В нем смутно зрело какое-то решение.

Вернувшись в гостиницу, Гюнтер заперся в номере, переоделся в только что приобретенную одежду и посмотрел в зеркало: похож! Тот же рост, те же светлые волосы и бородка. Правда, лицо чуточку иное, чем на иконах и картинах великих мастеров прошлого. Но ведь живописцы и художники — не фотографы.

Оглушенный, сбитый с толку невероятными мыслями и догадками, Гюнтер метался в номере гостиницы. И вдруг — третий раз в жизни — ощутил приближение странного часа. Он, этот заветный час, весьма кстати. Он должен разрешить все сомнения.

Гюнтер разделся и лег. И тут словно плотину прорвало. В состоянии между сном и явью с небывалой четкостью и ясностью обрушился поток воспоминаний. Но сейчас Гюнтера интересовали не образы прошлых существований, а то, что им предшествовало: ничто. Он вновь увидел загадочное небытие — черную завесу, за которой скрывался потусторонний, трансцендентный мир. Гюнтер окончательно уверовал, что он пришел оттуда. Каким-то образом он нарушил таинственные затворы небытия и, овеществившись, проник в осязаемый, трепещущий светом предметный мир. Так родился Бог.

Итак, он — мессия, спаситель человечества. Гюнтер понимал, от чего нужно спасти человечество: от надвигающейся тьмы бездуховности.

В качестве коммивояжера он побывал во многих странах и видел, как технический прогресс, рост материального благополучия сопровождался у людей утратой идеального смысла жизни и нравственных целей. Смерть нравственная — страшнее смерти физической. И Гюнтер проникся великой жалостью к человечеству. Нет, не случайно послан он в эти духовно сумеречные времена.

Весь остаток ночи Гюнтер с бьющимся сердцем, одолеваемый еще кое-какими сомнениями, ходил из угла в угол. Под утро, когда городок еще спал, Гюнтер уложил в саквояж нехитрую одежду, в какой мессия был на Земле две тысячи лет тому назад, и покинул гостиницу. На пустынном берегу, вдали от людских взоров, он опять оделся в евангельскую одежду и решил еще раз проверить себя.

Справа, километрах в четырех, белели знаменитые Дуврские меловые скалы. Море рокотало, бросая на каменистый берег тяжелые волны. Гюнтер, только что осознавший себя богочеловеком, поднял руку и повелел волнам усмириться. И море повиновалось. Лишь мелкая рябь, похожая на рыбью чешую, блестела под косыми лучами восходящего солнца.

Гюнтер без малейшей опаски ступил на зеркальную гладь и зашагал, ощущая приятный холодок от просочившейся в сандалии воды. Сами сандалии погружались всего лишь на два-три миллиметра. Под ними, в многометровой прозрачной глубине, плавали рыбы, шевелились водоросли.

Гюнтер все дальше уходил от берега — туда, навстречу встающему солнцу — солнцу восходящего Бога. Он ощущал себя таким же свежим и могучим, как этот бескрайний синий океан. Он хмелел от сознания таящейся в нем неизмеримой божественной силы. Каждая клетка его земного тела трепетала от радости вещественного бытия…

Этим утром из мира ушел коммивояжер Гюнтер Шмидт, а через день на земную арену выступил Иисус Христос.

Сейчас, укрывшись в марсельской гостинице и пытаясь трезво оценить свои первые шаги, Иисус все чаще признавался себе, что еще тогда к его стремлению спасти человечество примешивалась изрядная доля тщеславия, мальчишеское желание прославиться.

Прославиться-то он прославился. Но как?

На берегу Черного моря Бога не признали. После встречи с Вилли Менком Бог был пошлейшим образом посрамлен, а на симпозиуме ученых — унижен.

“Феномен, — горько кривя губы, часто повторял про себя Иисус оскорбительное слово, придуманное учеными. — Я всего лишь жалкий феномен, материальный объект для изучения”.

Но еще унизительнее звучало другое, совсем уж язвительное словечко — мутант. Иисус слышал в нем даже что-то похожее на лошадиное ржание. Как будто Бог — образчик удачного скрещивания!

Самолюбие Иисуса страдало как никогда. Два начала, как две стихии — огонь и вода, боролись в его душе. Может быть, он в чем-то, с большой натяжкой, и согласился бы с учеными. Но самолюбие! Оно-то и не позволяло сдавать позиции.

“Не на того напали, господа ученые! — мысленно восклицал Иисус. — Вам ли объяснить мое происхождение? Я не такой, как все! Отступать мне некуда, ибо я Бог! И буду нести свой крест до конца”.

Однако прошедшая ночь, когда он более честно оценил свою родовую память и опыт промелькнувших, как на экране, веков, не прошла бесследно. Иисус временами и очень смутно осознавал, что в мир он идет на этот раз надломленный, с глубокой внутренней трещиной. В глубине души зрело безбожие, все более определенной становилась мысль о необходимости бороться с рабской и принижающей человека идеей Бога. Во имя спасения того же духовного богатства человека…

Несколько дней Иисус не выходил из гостиницы, находясь в подавленном состоянии духа. Вскоре, однако, стал проявлять интерес к миру. Да и бури уязвленного самолюбия утихали.

Однажды Иисусу попалась испанская газета (Бог знал все основные языки мира), где он не без удовольствия прочитал фантастический рассказ о самом себе. Назывался он “Чудотворец из Сахары”. Эпиграфом были взяты загадочные слова Саврасова: “Вероятно, мутант”. Автор с живописными подробностями, с остросюжетными поворотами, к которым Иисус всегда был неравнодушен, повествовал о том, как во время испытания французами атомной бомбы в Сахаре одна беременная женщина очутилась вблизи взрыва. Она не только чудом уцелела, но родила и вырастила совершенно здорового мальчика, у которого произошли мутационные сдвиги в наследственном механизме. Небывалая, впервые встретившаяся на Земле генетическая структура дала ему впоследствии возможность возбуждать экстрасенсорные (недоступные чувственным восприятиям) силовые поля. С их помощью мутант, объявивший себя Богом, творит сейчас чудеса.

Рассказ позабавил Иисуса. Еще больше рассмешил его комментарий видного испанского биофизика. Тот отметил, что основная фантастическая посылка автора о связи непредвиденных генетических сдвигов с экстрасенсорными полями не лишена научной основы.

“Какая восхитительная ученая галиматья”, — рассмеялся Иисус. Как физик-теоретик и отчасти физиолог он знал предельные энергетические возможности живой клетки и понимал всю абсурдность слова “мутант” в применении к его чудесам. Нет, эти ученые-христологи погрязли в болоте материализма и не способны ни на миллиметр приблизиться к разгадке Христа. О какой разгадке может идти речь, если и от самого Бога, в его вещественно-человеческом воплощении, тайна происхождения скрыта мистическим покрывалом.

Иисус вновь почувствовал уверенность и прилив сил. Мир земной с христологами и менками не победил его, Не поколебал его убежденности в божественном происхождении и в стремлении продолжать свою миссию. Еще не все кончено. Он еще раз попытается вернуть человечество на путь нравственных исканий!

Луиджи Мелини. Возрождение из пепла

Первого августа в ночном небе Италии развернулось редкостное по красоте, почти немыслимое для южных широт световое представление — северное сияние. Грандиозные семицветные полотнища полоскались в высоте, как флаги, и затмевали своим блеском сиротливый серп луны.

В утренних газетах Италии говорилось, что следует ожидать, по-видимому, появление таинственного незнакомца, которого иногда под влиянием талантливого испанского писателя называли “Чудотворцем из Сахары”. Отдельные газеты по-прежнему почтительно именовали чудотворца Иисусом или Богом. На предстоящее событие откликнулась вся печать, кроме, как ни странно, клерикальной. Здесь чувствовалась явная растерянность. В большинстве таких газет не было даже упоминания о северном сиянии и ожидаемых в связи с этим последствиях. Лишь официальный орган Ватикана “Оссерваторе Романо” на первой полосе призывал христиан соблюдать бдительность и не поддаваться искушениям дьявола, туманно и с затаенной опаской намекая на гостя.

Однако верующие, а таких в исконно католической стране было очень много, с утра вышли встречать Иисуса. К ним присоединились остальные: рабочие и служащие, ни разу в жизни не осенившие себя крестным знамением, учащаяся молодежь — в большинстве своем атеистически настроенная, но шумная и сгорающая от нетерпения увидеть необычного гостя. Улицы Рима, Неаполя, Милана и других городов Италии были переполнены.

Большое оживление царило на площадях, примыкающих к Ватикану. Ожидали, что Иисус наконец-то пожелает встретиться с наместником Бога на земле — с папой Римским, чтобы уладить недоразумение. Однако Бог появился совсем в другом конце города, на проспекте, ведущем к новому комплексу правительственных зданий.

Рассеивая остатки тумана, все выше вставало солнце и ощупывало крыши домов и верхушки деревьев золотистыми лучами. Казалось, сама природа радовалась приходу Бога.

Иисус, кидая по сторонам благодарные взгляды, шел посреди шумного людского коридора в ту сторону, где жарким утренним блеском сверкали шпили президентского дворца. Многие, очень многие крестились. Другие смотрели, как казалось Иисусу, со святым обожанием и благоговением. Правда, часто попадались просто любопытные. Но и они приветливо махали руками и бросали под ноги гостя цветы. Обрадованный и растроганный, Иисус обходил цветы, стараясь не помять их.

В ответ он кивал головой и ласково улыбался. И вдруг лицо его слегка искривилось: Бог увидел Вилли Менка!

“Дьявольское чутье у этого репортера, — с упавшим сердцем подумал Иисус. — Как он угадал, что я появлюсь именно здесь?”

Вилли Менк выскочил из толпы и беззастенчиво нацелил на Бога жерло телеобъектива. Прыгая и порхая, он без разбору топтал цветы своими полненькими ножками. Журналисты, оказавшиеся поблизости, осмелели и последовали примеру Менка. Защелкали затворы фотоаппаратов, зажужжали кинокамеры.

Нахмурившись и опустив голову, Иисус заспешил к правительственным зданиям.

Настроение Бога снова поднялось, когда увидел, с какими почестями встречают его у ворот. Двое нарядных часовых, стоявших друг против друга, звонко щелкнули каблуками, картинно повернулись лицом к подходившему Иисусу. Затем каждый, еще раз стукнув каблуками, сделал шаг в сторону, пропуская гостя к огромной арке ворот. За ними виднелась широкая аллея и главный вход во дворец.

Решетчатые створки ворот разошлись, и к Богу, четко печатая парадный шаг, подошел еще более нарядный офицер. Козырнув, он вежливо осведомился:

— К кому желаете? К премьер-министру?

— К президенту, — сказал Иисус и, кивнув головой, добавил: — Только, пожалуйста, без репортеров.

Офицер взял трубку видеотелефона, висевшего в нише арки, с кем-то переговорил и повернулся к Иисусу.

— Следуйте за мной. Президент готов принять вас.

И вот Бог у президента Итальянской республики Луиджи Мелини — одного из самых уважаемых политических деятелей Европы.

В просторном светлом кабинете Иисус увидел овальный стол и за ним сухощавого человека с настолько густой шевелюрой седых волос, что на голове, казалось, сидело белое облако. Загорелый почти до черноты, хозяин кабинета выглядел в своем светло-сером костюме, как негатив.

“Лет семьдесят, не меньше, — отметил Иисус. — Однако какой он… молодой!”

Глаза хозяина кабинета и в самом деле светились необычайно молодо и весело.

Президент встал, бодрым шагом человека, привыкшего к длительным пешим прогулкам, подошел к гостю и крепко пожал протянутую руку. В его энергичных, юношески живых движениях и жестах, во всем его поведении Иисус не заметил и намека на смятение или робость. Однако не было и малейшего признака наигранного панибратства. Это было искреннее дружеское расположение, которое Иисус сразу почувствовал и оценил.

— Очень рад, — президент улыбнулся, и глубокие морщинки веером собрались вокруг его глаз. — Мне казалось, что вы не очень жалуете сильных мира сего. Предпочитаете являться народу, массам. Так?

— Да, это так, — охотно согласился Иисус. — Но после недоразумения с теми полицейскими…

— Да, да! — живо подхватил президент. — Скандальнейший случай. И вы пришли ко мне, чтобы, так сказать, узаконить свое положение в стране? Правильно. У нас подобных случаев не будет. Я позабочусь. Нам не нужны малолетние полицейские.

Хозяин кабинета рассмеялся так весело и заразительно, что гость не удержался от ответной улыбки. “Какой приятный человек”, — отметил Иисус, с удовольствием глядя, как вокруг глаз президента снова образовались веера добродушных морщинок.

— А ловко вы тогда превратили сорокалетних верзил в ребятишек. Говорят, они сейчас примерно ведут себя и готовятся осенью ходить в школу. Как вам удалось их? А?

Хозяин с дружелюбным любопытством взглянул в глаза гостю. Тот смущенно пожал плечами.

— Понимаю. Недоступная смертным тайна? Так? А чтобы докопаться до этой тайны, ученые готовы вас чуть ли не анатомировать. Шучу, шучу, — поспешил президент, заметив, что при слове “ученые” лицо посетителя исказилось, как от зубной боли. — Шучу. Они не такие уж изверги.

Жестом руки президент показал на кресло около стола.

— Присаживайтесь, синьор… Э-э… Извините, как вас именовать? Синьор…

— Иисус, — подсказал гость и сел в кресло.

— Хорошо, пусть будет синьор Иисус, — по лицу Луиджи Мелини скользнула мягкая, необидная улыбка. Усевшись по другую сторону стола, он продолжал: — Почему бы вам, синьор Иисус, и в самом деле не показаться ученым. Например, биологам и медикам.

Предложение “показаться” ученым, да к тому же медикам (может быть, даже психиатрам!), так подействовало на самолюбие Бога, так покоробило, что нижняя губа его вздрогнула и затрепетала.

— Уж не хотите ли… Не хотите ли сказать, что я не в себе? Так сказать, свихнувшийся мутант?

— Что вы, синьор Иисус! — вскочив на ноги, воскликнул президент.

Понимая, что допустил оплошность по отношению к чрезмерно обидчивому гостю, он сконфуженно засуетился, несколько раз прошелся вокруг стола. Затем, ласково и совершенно безбоязненно коснувшись плеча Бога, произнес:

— Извините, синьор Иисус. И как вы могли подумать такое?

“Скверный, однако, у меня характер, — кисло отметил про себя Иисус. — Я смутил и обидел такого приятного человека”.

Луиджи Мелини сел за стол.

— И как вы могли подумать такое? — продолжал он. — Я хотел лишь сказать, чтобы вы вошли в контакт…

Президент на секунду задумался, подыскивая вместо слова “ученые” другое, которое не так бы резало слух гостя.

— Чтобы вы подружились с людьми, познающими природный мир, — нашелся он. — В конце концов дадут же они когда-нибудь объяснение вашим чудесам.

— Какое объяснение? Материалистическое?

— Разумеется, — удивился президент. — Какое же еще? Ах, да! Извините. Забыл, что имею дело с представителем, так сказать…

— Трансценденции, — подсказал гость. — Овеществленным представителем нематериальной сущности, которую ваши люди, изучающие природный мир, — Иисус саркастически усмехнулся, — объявили несуществующей. Между тем это недоступное чувствам и научному познанию небытие есть высшее бытие, фундаментальная основа изменчивого, преходящего физического мира.

— Нечто подобное я уже слышал раньше, — проговорил хозяин кабинета. — Философская традиция, утверждающая приоритет духовного бытия, идет еще от Платона. Она, как ни странно, сильна и в наше время. Сам я не верю в вашу божественную трансценденцию. И если вы пришли в нашу страну вести религиозную пропаганду, то не могу сочувствовать вам.

— Запрет? — губы Иисуса вздрогнули.

— Нет, нет! Ни в коем случае. В этом отношении вы имеете полную свободу, как и любой гражданин, — поспешил президент успокоить гостя и с добродушной усмешкой продолжал: — К тому же, насколько понимаю, для Бога не существует запретов.

— Но я пришел вести не религиозную пропаганду. Жаль, что вы упрощенно понимаете мою миссию.

— Тогда не пойму, в чем цель вашего прихода. Нет, не ко мне, а вообще, — президент улыбнулся. — Цель, так сказать, вашего второго пришествия.

Иисус заговорил о том, что человечество подошло к роковой грани, когда оно или утратит свои высокие духовные качества, или создаст царство божье на Земле — тот самый “Золотой век”, о котором давно мечтало. Могущество науки и техники — вот та роковая грань.

— Как я заметил к своему прискорбию, научно-технический прогресс сопровождается механизацией и выхолащиванием внутренней жизни человека, утратой им высоких нравственный целей.

— Правильно заметили, — поддержал президент, с возрастающим любопытством поглядывая на гостя.

Далее Иисус обрушился на “цивилизацию сытости”. Последнее слово он произносил не иначе, как только брезгливо искривив губы. В его воображении неизменно вставал при этом образ Вилли Менка.

— Я пришел, чтобы выпрямить человека, вытащить его из уютненького болота сытости и комфорта, показать ему красоту и величие его же собственного, ныне растоптанного духа!

— Послушайте, синьор Иисус, — уставившись на гостя, произнес президент. — Да знаете ли, кто вы такой? Вы… Вы отчаянный безбожник!

Сначала Бог хотел обидеться. Но изумление президента было настолько неподдельным, а его слова показались такими неожиданными и забавными, что Иисус рассмеялся.

— Браво! — воскликнул он. — Просто восхитительно! Такого парадокса не ожидал даже от ученых.

— А никакого парадокса здесь нет. Вы высказываете подчас верные мысли. Они противоречат всем догмам церкви, которой нужны послушные люди с рабской психологией. Противоречат даже священному писанию, утверждающему, что блаженны нищие духом. Зародыш ваших верных мыслей содержится уже в проповеди. Ее вы произнесли еще в Гамбурге. Помните? Не случайно наиболее догадливые церковники всполошились и осторожно намекнули, что, возможно, на Землю сошел вовсе не Иисус, а этот… Э-э…

— Антихрист, — криво усмехнулся Иисус. — Не бойтесь произнести это слово при мне. Я уже начинаю привыкать.

“Какая странная загадка”, — размышлял Луиджи Мелини, поглядывая на гостя, на его обыкновенное лицо, на котором выделялись умные с грустинкой синие глаза и тонкие нервные губы.

— По-моему, синьор Иисус, — задумчиво произнес он, — вы похожи на одного литературного героя, благородного рыцаря…

— На Дон-Кихота? — догадался гость.

— Не совсем похожи, но что-то общее есть. Вы типичный либеральный буржуазный интеллигент, оторвавшийся от социальной действительности. Так сказать, просветитель, абстрактный гуманист. Проблема, волнующая вас, — растущая бездуховность. Так?

— Именно так. Я не против сытости. Но цивилизация изобилия и материального богатства порождает нищих духом.

— И вы хотите спасти человечество от бездуховности одним ударом? Путем реставрации обветшалой идеи Бога?

— Не совсем обветшало, — хмуро возразил гость.

— Послушайте, синьор Иисус. Это же наивно! Вы не разобрались в историческом аспекте проблемы бездуховности. Вы, по-моему, давно не бывали в России, пережившей семидесятилетний тягостный период диктатуры, нравственного и экономического унижения. А посмотрите, что там делается сейчас. Она вышла из полосы экономических неудач, духовного рабства и догоняет западные страны…

— В сытости, — криво усмехнувшись, добавил Иисус.

— Я знаю ваше неприязненное отношение к сытости. А сытость не такая уж плохая вещь. Просто необходимая для духа. Да, Россия стремительно догоняет нас, как вы выражаетесь, в сытости, а в духовном возрождении уже давно обогнала.

— Был я там в начале девяностых годов, — с грустью сказал Иисус. — Ад! Преисподняя! Люди с карточками на продукты стоят в неисчислимых очередях. Люди унижены нищетой. О какой сытости вы говорите? О каком духовном возрождении?

— А вы побывайте там сейчас, в начале нового века, и убедитесь в обратном, — настаивал президент, но, увидев недоверчивое выражение лица гостя, переменил тему разговора. — Мы вот с вами беседуем о высоких, божественных материях, — губы президента тронула невеселая усмешка. — А у меня немало простых, земных забот. Иногда горьких забот. Знаете, какое несчастье случилось этой ночью? На окраине города сгорел старинный, построенный еще из дерева двухэтажный дом. Бывшая вилла какого-то князя. Двадцать жильцов!

Президент подошел к стене, которая почти сплошь представляла собой экран видеофона, и нажал одну из кнопок. На засветившейся стене Иисус увидел большую квадратную комнату и множество мигающих микроэкранов, вмонтированных в полукруглый пульт. За пультом сидел человек в форме пожарника.

— Синьор президент? — Человек вскочил на ноги. — Дежурный офицер слушает.

— Мне офицера команды, работавшей сегодня ночью.

Появился офицер с озабоченным и усталым лицом.

— Удалось кого-нибудь спасти?

— Никого, синьор Мелини. Остались одни головешки и пепел. Дом-то как порох.

Густые посеребренные брови президента сурово сдвинулись. С его губ готово было сорваться резкое слово, но он сдержал себя и нажал кнопку. Экран погас.

— Пожарники ни при чем, — проговорил Мелини, устало опускаясь в кресло.

— А если мы посмотрим на месте? — предложил Иисус, с сочувствием глядя на осунувшееся лицо хозяина кабинета.

Президент поднял голову. “А может быть, странный гость как-нибудь поможет, — шевельнулась у него надежда. — Э, чепуха все это. Не верю же я в Бога и мистику”.

Вздохнув, он все же согласился.

— Вы правы. Президенту надо знать и видеть не только успехи страны. Едем.

На дворе их ждал новенький каплевидной формы “фиат”, двигавшийся на воздушной подушке. Машина мчалась по проспектам столицы, беззвучно рассекая воздух. Уже минут через десять за окнами, слегка прикрытыми шторами, замелькали пригородные сады, виллы и дома.

На развилке дорог шофер свернул направо — туда, где заметной струйкой вился в небо дым. Машина остановилась недалеко от пепелища. Рядом находились две, теперь уже никому не нужные, машины скорой помощи.

Небольшими кучками стояли люди. Между ними сновали с кинокамерами и фотоаппаратами журналисты.

Подъехала старого выпуска колесная машина. Двое мужчин осторожно вывели из нее, почти вынесли на руках пожилую женщину. На окаменевшем лице ее застыло такое горе, что Иисус вздрогнул. Женщина увидела кучи пепла, в которых еще змеились слабые огни, и из груди ее вырвался крик.

— Доченька моя!.. Люди! Пустите меня к ней! Пустите!

Женщина билась в руках мужчин. С неожиданной силой она вырвалась и бросилась на середину пожарища, где еще светились головешки и пробегали голубые мотыльки пламени. Мужчины успели остановить ее у самого огня, вывели на край пепелища и посадили в пожелтевшую, тронутую недавним пламенем траву. Женщина упала на траву и зарыдала. Люди обступили ее и утешали, как могли.

К горлу Иисуса подступил ком, на глазах накипали слезы. Он почувствовал такую острую жалость, будто в него вселились все боли и скорби людские, все горе человечества.

“Какой он однако впечатлительный, как переживает”, — с симпатией подумал президент, видя, как у его соседа вздрагивают плечи.

Иисус открыл дверцу и выскочил из машины, забыв о величественности осанки. Он не шествовал, а бежал, полы его хитона развевались.

В толпе послышались возгласы, люди, узнав гостя, расступились.

Женщина подняла голову. В ее обезумевших от горя глазах вспыхнула искра надежды. Она вскочила на ноги и тут же рухнула перед Иисусом на колени.

— Прости меня! — кричала она, сложив руки на груди. — Прости! Не верила в тебя. Но сейчас верю. Всю жизнь буду стоять на коленях и молиться. Только спаси ее! Спаси!

— Успокойся, мать, — сказал Иисус, положив руку на ее голову, — и не надо на коленях.

Он подошел ближе к пожарищу.

— Вызываю вас… — заговорил Бог, и заговорил неожиданно для себя слишком взволнованно и тихо. Вскоре голос его окреп. Воздев над пепелищем руки, он ликующе и звонко воскликнул:

— Люди, вызываю вас к жизни! Вам говорю я. Слышите? Восстаньте из пепла и огня!

И тут произошло поистине ослепительное чудо, поразившее до онемения присутствующих и всколыхнувшее затем весь мир.

Очевидцы, в том числе и журналисты, сумевшие даже сделать несколько снимков, рассказывали потом, что их на какой-то миг опалило жаром. Неистово, с неправдоподобной скоростью закрутились клубы дыма, заплясали красные полотнища пламени. Из клокочущего и гудящего огненного ада донеслись треск рухнувших стропил и крики, от которых у очевидцев вставали волосы дыбом даже много дней спустя, когда они старались спокойно рассказать о случившемся. То были страшные крики горящих людей!

Все это длилось однако две—три секунды. Дым, почему-то падающий с неба, исчез. Его будто всосала в себя земля. Перед глазами предстал кокетливый загородный двухэтажный дом, окрашенный в голубую краску и опоясанный столь же внезапно возникшим палисадником. Кусты в палисаднике бриллиантово сверкали утренней росой. На раскрытых окнах чуть колыхались занавески. Из дома неслись веселые голоса, детский смех, а на подоконнике в первом этаже сидела кошка и умывалась. Из окна выглянула девушка лет двадцати и, увидев ту самую недавно убитую горем, а сейчас крайне изумленную пожилую женщину, радостно воскликнула:

— Мама! Мама приехала!

Она выскочила из дома и бросилась в объятия счастливо зарыдавшей матери.

— Что ты, мама? Что с тобой?

— На колени, доченька. На колени перед тем, кто вас всех спас!

— Что ты, мама? Нас никто не спасал.

Иисус стремительно бросился к машине, сел и захлопнул дверцу.

— Едем! — взволнованно воскликнул он. — Скорей!

Президент Мелини не способен был вымолвить ни слова. Шофер, вытаращив глаза, тупо взирал на молниеносно вынырнувший из огня дом.

— Что же вы?! — рассердился вдруг Иисус и толкнул шофера в спину. — Не слышите? Едем отсюда!

Шофер бросил руки на рулевое управление. Машина судорожно подпрыгнула на воздушных подушках и выскочила на шоссе. Вскоре шофер выровнял ход машины, и воздушные подушки внизу мягко, еле слышно шелестели. Никто не заметил, что ехали они в противоположную от города сторону, к морю.

Президент по-прежнему молчал. Да и сам Иисус притих, несколько удивленный случившимся. Его самого на краткий миг испугали таящиеся в нем безграничные возможности. Испуг вскоре прошел: он вспомнил о божественной трансценденции. Такое всемогущество дано ему не случайно. Иисус испытывал необычайный подъем духа: кто теперь посмеет усомниться, что он Бог!

— Да-а, признаюсь, — заговорил наконец президент. — Признаюсь, синьор… Это впечатляет.

— Я еще не то могу, — весело, с некоторым бахвальством заявил Иисус. — Что, например, делают люди вон там, справа? Пытаются срыть гору?

— Да, идет прокладка дороги.

— Но ведь это работа на полгода. Остановись на минуту, — попросил Иисус шофера.

Машина встала на обочине дороги.

— На горе, как я понимаю, никого нет. Идут взрывные работы, — сказал Иисус.

Он вышел из машины, поднял руки и вытянул свои длинные, как у музыканта, пальцы. Иисус знал, что сейчас, как и во всех предыдущих случаях, можно обойтись и без театральных жестов. Но к ним он уже привык. Да и со стороны выглядело все очень красиво и эффектно: гора словно повиновалась тонким пальцам. Она всколыхнулась и поднялась ввысь.

Иисус повел руки в сторону моря. В ту же сторону послушно поплыла гора, на миг повисла в километре от берега и плавно опустилась. Море забурлило и приняло в свое лоно этот внушительный кусок материка. Остался на поверхности лишь зеленый островок — незатонувшая вершина. А на месте горы гранитно серела ровная, будто бритвой срезанная площадка.

— Ну как? — посмеиваясь, спросил Иисус президента, вышедшего из машины.

— Да, это здорово, — согласился тот. — Но, знаете, синьор Иисус, возрождение из пепла больше впечатляет. Почти мистически ужасает. Какая непостижимая сила! Вам, видимо, самому неясна ее природа.

Заглянув в лицо Иисуса, он осторожно спросил:

— А вам точно известно, что вы, так сказать, воплотившаяся духовная субстанция, пришедшая в земной мир? И что ваше могущество оттуда?

Иисус лишь молча пожал плечами: как он мог переубедить закоренелого материалиста!

Сели в машину. Шофер, понявший свою оплошность, развернул ее и повел в сторону города.

Президент очень мягко еще раз намекнул, что ученые (чтобы не задеть гостя, он по-прежнему называл их людьми, познающими природный мир), возможно, смогли бы объяснить таинственную силу и что это принесло бы пользу человечеству. Иисус нахмурился и промолчал.

Желая загладить свою бестактную настойчивость, Луиджи Мелини переменил тему разговора. Иисус еще раз оценил деликатность хозяина. “Какой все-таки приятный человек”, — с невольной улыбкой подумал он, слушая рассказ о генеральном плане перестройки окраин города.

— Вот эту средневековую часовню придется снести.

Иисус бросил взгляд на готического стиля здание с узкими стрельчатыми окнами.

— Жаль, — проговорил он. — Красивая часовня.

Иисус заметил стоявшие неподалеку землеройные машины, и ему пришла в голову какая-то до конца не осознанная мысль.

— Снесут, вероятно, очень скоро? — спросил он.

— Недели через две—три.

— А что если провести встречу, о которой вы настаиваете, в этой красивой часовне.

— Ну что ж, пусть будет в часовне. Каприз Бога — закон.

И президент улыбнулся так добродушно и облегченно, что Иисус не удержался от ответной улыбки. Он был доволен, что доставил радость такому симпатичному человеку. К тому же, рассудил Бог, пора послушать ученых, его нежелание встретиться с ними становится неприличным, может выглядеть со стороны как трусость. Он решил дать христологам генеральное сражение.

Христологи

Иисус поселился не в гостинице, а в библиотеке президентского дворца. Лучшее место для него трудно было придумать. Иисус ходил вдоль книжных полок, часто не спал ночами, бережно перелистывая уникальные издания Данте и Вергилия, Апулея и Сенеки. Два-три раза в день ему приносили свежие газеты. Читая их, Иисус был неприятно озадачен: его последнее, самое выдающееся и благое чудо вызвало не совсем желательную реакцию. По страницам многих газет прокатилась мутная волна страха. Если незнакомец, говорилось в них, легко вызвал из пепла один дом и двадцать человек, то с такой же легкостью он может превратить в пепел тысячи людей и целые города. “Пепел!”, “Пепел!”, “Пепел!” — это слово так и мелькало в заголовках.

Луиджи Мелини сам взялся за организацию встречи, и уже три дня спустя в самом большом помещении часовни — молельне — собралось около сотни ученых из разных стран.

Глядя на простые, но элегантные костюмы собравшихся, Иисус впервые с неприязнью подумал о своем одеянии: “Шутовской наряд”. Он уже раскаивался в своей сговорчивости.

Некоторые делегаты поглядывали на Иисуса с опасливым любопытством. Но большинство ученых приветствовали Бога совершенно безбоязненно и даже пожимали руки. А Саврасов, как старый знакомый, после приветствия с дружелюбной улыбкой сказал на русском языке:

— Ну что, дорогой товарищ, заварили кашу? А кто расхлебывать будет? Мы? Одни? — И, посерьезнев, добавил на английском: — Видимо, одним нам не справиться. Нужна ваша помощь.

Когда все расселись, начался этот странный симпозиум. Иисуса вежливо пригласили в президиум. Бог сел рядом с Луи Шарденом и, стыдливо закутавшись в хитон, еще раз с неудовольствием подумал о своем костюме: “Я им кажусь пугалом огородным”. Он оглядел ряды ученых и с облегчением заметил, что в устремленных на него взглядах не было и тени усмешки, ученые прониклись чувством важности момента. Они понимали, что человечество столкнулось с необычным и что оно переживает, быть может, поворотный пункт своего развития.

Луи Шарден начал доклад в загадочных явлениях в истории Земли. “Это он для меня”, — догадался Иисус и поднял руку. Ему дали слово.

— Если вы повторяете доклад для меня, то все эти факты я знал, когда еще был… — хотел сказать “студентом университета”, но смолчал. — Одним словом, я слышал ваш доклад на лондонском симпозиуме.

— Тем лучше! — обрадовался Луи Шарден. — Приступим сразу к обмену мнениями. Может быть, вы скажете несколько слов о себе?

— Ничего не могу сказать кроме того, что уже давно всем известно, — ответил Иисус и подумал, до чего неуместно прозвучало бы здесь, среди фанатичных материалистов, его заявление о том, что он Бог.

— Тогда вы, вероятно, сами о себе ничего не знаете, — проговорил Луи Шарден. — А жаль.

— Почему бы всерьез не рассмотреть предложение, что он мутант? — сказал кто-то с места. — Возникший не под воздействием атомного взрыва, а стихийно, эволюционно развивавшийся мутант. Так сказать, особая и долго не проявлявшаяся генетическая ветвь.

— Хорошо, покончим сначала с фантастической гипотезой писателя, — улыбнулся Луи Шарден и обратился к присутствующим: — Есть здесь генетики?

— Есть! — в середине зала вскочил невысокий смуглый человек и представился: Аритомо Уэда из Японии.

Он живо подошел к стене, где висело черное табло, взял указку, служившую одновременно светокарандашом, и зелеными светящимися линиями быстро нарисовал клетку. Отдельно — извилистую хромосому с поперечными красными черточками — генами.

— Если бы таинственная сила нашего уважаемого гостя была возможна на биологическом уровне, — говорил генетик, — то миллиардолетняя эволюция несомненно воспользовалась бы таким феноменом, ибо он очень серьезно увеличил бы шансы видов в борьбе за существование. Однако эволюция за миллиарды лет не нащупала эту силу. Ее просто не было и нет на биоуровне. Поэтому мутационная гипотеза с ее загадочными экстрасенсорными полями несостоятельна.

— Верно! — воскликнул кто-то в зале. По-видимому, тоже генетик или биолог. — Однако не совсем верно!

На табло ученый нарисовал ядро клетки с хитрым сплетением хромосом и заговорил об удивительных возможностях биоэволюции в будущем. Это был целый каскад, фейерверк ослепительных гипотез. Другие специалисты настолько заинтересовались, что встали с места и подошли ближе. Любознательного Иисуса тоже потянуло в эту гущу. Между генетиками и биологами разгорелся спор, в который физики и кибернетики кидали отдельные реплики.

Наконец японский генетик поднял руку и подытожил:

— Итак, феномен, который мы сегодня обсуждаем, в биологические рамки не укладывается.

Иисус с загоревшимися глазами слушал спор. Попав в родственную среду духовно одаренных людей, он весело потирал руки и все время порывался вставить свое слово. Наконец он улучил момент.

— Феномен, который вы сегодня обсуждаете, — губы Иисуса бегло и еле заметно искривились в иронической усмешке, — феномен этот, то есть я, не укладывается не только в биологические, но и вообще в естественнонаучные рамки. Главная ваша ошибка, господа ученые, в том, что каждому моему чуду вы обязательно подыскиваете материалистический эквивалент.

— Потусторонними, физическими причинами их объяснить нельзя, — высказывал Иисус свои заветные мысли. — Всемогущество идет из сфер, недоступных земным чувствам и научному познанию.

“Кому я говорю, — опомнился Иисус и погрустневшими глазами обвел ученых. — Кому? Этих людей без остатка засосала трясина материализма”.

— Господа! — Луи Шарден поднял руку и улыбнулся. — Вернемся однако на землю. Попробуем все же материалистически истолковать таинственное явление. Нужны хотя бы первичные, предварительные соображения.

— Итак, решим, что с биологическими и химическими концепциями временно покончено, — предложил кто-то. — Истину, видимо, надо искать не на биологическом, а на физическом уровне.

— И даже на микроуровне, — живо поддержал Саврасов. — На уровне квантовой механики.

Начался обмен мнениями, перешедший в спор, нисколько не походивший на чинный симпозиум с докладами и содокладами. Ученые столпились около табло, на котором попеременно светились то схемы, то формулы.

Иисус, живой и компанейский по натуре, не мог остаться в стороне. Да и спор касался предмета, хорошо ему знакомого. Он свободно чувствовал себя в водовороте мнений, в этом кипении внезапно вспыхивавших и столь же быстро угасавших идей и гипотез. Увлекшись, ученые забыли, с кем имеют дело. С Иисусом обращались как с равным — то соглашались, то горячо возражали. На первых порах никто не обратил внимание, что для архаичного Бога он неплохо эрудирован в современных отраслях знания, особенно в физике. Но когда Иисус остроумно опроверг скороспелую формулу английского ученого Томсона, когда он при этом весьма кстати и квалифицированно напомнил уравнение Дирака и постоянную Планка, в зале наступила тишина.

— Вот это да, — прошептал кто-то.

Саврасов с изумлением смотрел на Иисуса. Затем, радостно улыбнувшись, воскликнул:

— Да мы с вами, оказывается, коллеги! Так мы быстро договоримся.

Только тут Иисус понял, что зашел слишком далеко. Он уронил свое божественное достоинство, ввязавшись в суетный спор. На его личности должен лежать налет иррациональности и тайны. Между тем в некоторых формулах, вспыхивающих на табло, таилась для него как для Бога какая-то рационалистическая угроза.

— Господа, — нарушил тишину Луи Шарден. — Приступим однако к делу. Есть у кого-нибудь более или менее обоснованная гипотеза?

— По-моему, полностью отказаться от идеи экстрасенсорных полей нельзя, — сказал тот самый английский физик Томсон, которого так удачно сразил Иисус. — Эти мощные поля нам пока неизвестны и станут доступны, предположим, лишь приборам будущего. Но вот откуда наш довольно просвещенный гость черпает немыслимую энергию для возбуждения полей? Не из трансценденции же? — насмешливо добавил он.

— Кажется, я догадываюсь, откуда! — поднял руку Саврасов. — На этот счет у меня давно имеются соображения.

На черном табло Саврасов с помощью светокарандаша голубыми штрихами нарисовал, как ни странно, контуры человеческого тела. Внутри тонкими красными линиями — несколько кружочков с условной структурой атома. Около одного из кружочков поставил знак, показывающий, что в организме человека таких атомов неисчислимое множество — триллионы триллионов.

— А теперь смотрите, — пояснил ученый. — Руки человека, весь его организм совершает работу, преобразующую мир, на уровне классической механики — механики Ньютона. Атомы же, элементарные частицы, из которых состоит организм, полностью автономны и находятся во власти неклассической, квантовой механики. Получается, что человек в совокупности своей материи как бы обречен природой на противоречие, раздвоение, на некоммуникабельность двух миров, в принципе диалектически единых. Нашему дорогому гостю кто-то подарил — а кто, он и сам, видимо, не знает — подарил способность снимать это противоречие, перекидывать мостик между микромиром и макромиром. Делается это, вероятно, почти без участия сознания, чисто волевыми усилиями. Волевые, психические процессы как бы вмешиваются в процессы квантовомеханические, подчиняют их себе. Биополя и микрополя находят, так сказать, общий язык, начинают действовать в унисон. А что мы знаем о таинственном квантовомеханическом царстве, об этом всемогущем Боге, сидящем внутри каждого из нас?

— О каком Боге вы говорите? — вмешался Томсон и, посмеиваясь, посмотрел в сторону Иисуса. — Не надо забывать, что здесь находится, так сказать, настоящий Бог, потусторонний. — Погасив усмешку, Томсон продолжал: — Вы имеете в виду, конечно, иного, не мистического Бога?

— Да, я имею в виду природного Бога, — улыбнулся Саврасов, — так сказать, земного, то есть человека, овладевшего тайной всемогущества.

— Вот с таким Богом я согласен. В него я верю. Наверняка и наш гость такой же Бог. А ваша мысль о квантовомеханическом всемогуществе недурна. Об этом царстве мы почти ничего не знаем.

— Знаем, но очень мало, — продолжал Саврасов. — Микрочастицы содержат, как полагают, колоссальную энергию, сравнимую с энергией Солнца. Содержат ее, грубо говоря, в сжатом состоянии. Наш гость одарен способностью раскрепощать эту энергию, высвобождать ее порциями и бросать в макромир, в мир ньютоновской механики для его мощного преобразования. Он может, например, не только передвигать горы, но искривлять…

— Пространственно—временной каркас мира! — в необычайном возбуждении воскликнул Томсон. — Отлично, коллега! Отлично! Извините, что перебил. Но ваша гипотеза подсказала мне идею о местных, локальных пространственно-временных инверсиях. Смотрите!

Англичанину, видимо, хотелось взять реванш за недавнее поражение. Он подошел к табло и нажал кнопку. Рисунки Саврасова погасли. Вместо них Томсон дал свои. На первом нарисовал взрыв снаряда. На втором — тот же взрыв, но как бы съежившийся. Томсон стрелками показал, как дым, пламя и осколки стремительно стягиваются в одну точку. На третьем все увидели невзорвавшийся снаряд. Англичанин изобразил таким образом взрыв снаряда в обратном порядке.

— Понимаете, — в чем дело? — восклицал Томсон, торжествующе поглядывая на Иисуса. — Произошел взрыв. Наш гость поднимает руки — не знаю, насколько этот жест необходим — и волевым усилием заставляет данный участок мира вернуться в прошлое. И взорвавшийся снаряд возвращается в свое исходное состояние. А теперь смотрите уравнение локальной хроноинверсии.

На табло засветились математические знаки. Саврасов сразу по достоинству оценил формулу Томсона. Он схв. атил указку и вместе с англичанином давал присутствующим пояснения.

Иисус и без пояснений понял, что с помощью гипо-, тезы Саврасова и формулы Томсона можно материалистически истолковать его самые важные, внушающие мистический трепет чудеса. Вокруг него все туже стягивается рационалистическая петля.

Что делать? Сдаться? Признать, что он не Бог, а… феномен? Нет, этого Иисус допустить никак не мог.

Иисус оглянулся, как бы ища выход. И тут вспомнил, что часовня через две-три недели будет снесена, что толстые средневековые стены скоро рухнут. А две-три недели, как знал Иисус, вполне в пределах досягаемости его усилий. Усилий, направленных в будущее!

Иисус посмотрел на табло и вдруг — это было какое-то озарение! — в математических построениях обнаружил существенный недостаток. Видимо, Саврасов и его коллега впопыхах упустили из виду удивительную симметричность мира и мировых процессов. Их формула была принципиально асимметрична. От нуля она обращена в прошлое. И только в прошлое!

Иисус торжествовал,

— Браво! — рассмеялся он. — Браво, господа ученые. Ваши попытки втиснуть Бога в формулу бесподобны. Согласен, будущего еще нет, оно ничто, пока только возможность. И ваша формула подтверждает этот закон природы, как бы кладет на будущее запрет. А сейчас увидите, как Бог свободно перешагивает через все запреты и абсолюты вещественного мира. Посмотрите на противоположную стену.

Участники симпозиума, столпившиеся у табло, обернулись и, ничего не понимая, разглядывали лики святых, нарисованные еще средневековым художником. За этой стеной, как знал Иисус, простирается пустырь.

Не доходя пяти шагов до стены, Бог обернулся и по-мальчишески победоносно улыбнулся:

— Сейчас сделаю то, что опровергнет ваши формулы и запреты материального мира.

Взмахнув рукой, он будто начертил на стене невидимый овал. Часовня наполнилась грохотом и клубящейся: пылью. Стена рухнула. Под ноги ученых покатились мелкие обломки и камешки. Когда пыль немного рассеялась, все увидели пролом наподобие арки с неровными краями.

Переступая через камни, Иисус миновал пролом и очутился на залитом солнцем пустыре. Повернувшись лицом, он еще раз победоносно, однако со странным оттенком печали, улыбнулся. Затем вновь взмахнул рукой — и все стало как прежде. Обломки кирпичей, все мельчайшие камешки буквально влетели на свои места, а пыль всосалась в возрожденную стену. С нее, словно посмеиваясь над незадачливыми учеными, взирали лики святых.

Ошеломленные участники симпозиума молчали. Особенно озадачены были Томсон и Саврасов. Их озадачило не восстановление стены, только что состоявшееся, а ее разрушение. Разрушение, явно обращенное в будущее, и в самом деле не укладывалось в формулу.

С тех пор о Боге долгое время не было вестей. Лишь три недели спустя появились не совсем ясные сообщения о том, что таинственный гость объявился в глухих и самых бедных районах Испании. Здесь он пользовался большим успехом. Католическое население встречало Иисуса с ликованием и надеждой. Крестьяне и рыбаки ждали благих чудес, избавления от невзгод и нужды.

Но Бог вел себя несколько странно. Он был рассеян и задумчив. Видимо, христологи все же нанесли ему саднящую рану. Они не поколебали его уверенности в том, что он Бог. Однако сражения с ними он не выиграл. Иисус это ясно понимал, как понимал и то, что его эффектный уход смахивал на бегство.

Да, неудачливый рыцарь духовности позорно бежал… Духовность! Обязана ли она Богу? Мысль эта, чем больше вдумывался Иисус, тем больше наполняла его чем-то смутным и тревожным. Вспомнились недавно покинутые им ученые — закоренелые атеисты и в то же время на редкость духовно одаренные, интеллектуальные люди. Да и весь опыт жизни, все его знания подсказывали, что высших взлетов дух человеческий достигал именно тогда, когда люди порывали с идеей Бога — идеей, в сущности, принижающей и рабской.

С новой силой, уже осознанно, почувствовал Иисус в душе своей разлад, отравившее его дальнейшую жизнь раздвоение. С одной стороны, он — Бог, и с этим ничего не поделаешь, с этим придется смириться в конце концов и самим ученым. С другой — надо идти в народ и бороться с идеей Бога. С кем бороться? — усмехнулся Иисус. — С самим собой? Чушь какая-то получается, нелепые парадоксы…

Вот с такими невеселыми мыслями и ступил Иисус на Испанскую землю.

По скудным известиям газет, к чудесам Иисус будто бы потерял вкус. Лишь изредка прибегал к ним, когда надо было вызволить кого-нибудь из беды или ликвидировать последствия несчастного случая.

Сведения в прессу стали поступать более регулярно с тех пор, как Иисус нашел двух учеников-апостолов. Сначала Бог отнесся к новым апостолам весьма недоверчиво, усомнившись в их здравом уме. Однако ученики проявили такую ясность мысли, такую почтительность и верное толкование древнего Евангелия, что Иисус с печальной улыбкой разрешил им следовать за собой. Однако и на этот раз его ждало крупное разочарование. Один из апостолов оказался журналистом, а второй и того хуже — ученым.

Бойкий журналист Гарсиа в своих корреспонденциях, которые печатались во многих газетах мира и на которых он нажил немалые деньги, подробно рассказал о днях своего апостольства. Особенно обстоятельно, с юмористической чеканкой деталей, он описал последнюю ночь, когда оскандалился второй ученик, оказавшийся физиком из Барселонского университета Альендо Молино. Физик ловко прикинулся нищим горбуном. Так и шагал этот согбенный, хотя и не старый человек по пыльным проселочным дорогам вместе с Иисусом и вторым апостолом.

Однажды им пришлось заночевать в открытом поле. Журналист не скупился на краски, описывая крупнозвездную южную ночь. Гарсиа всегда спал чутко. На этот раз он проснулся, когда его слуха коснулось звяканье металла. Журналист открыл глаза и, лежа, с изумлением наблюдал за странными манипуляциями своего собрата-апостола.

Костер погас, но под лунным сиянием хорошо было видно, как этот горбун, превратившийся вдруг в стройного и подвижного человека, бесшумно сновал вокруг сладко спавшего Бога и расставлял маленькие приборы. С ловкостью фокусника он извлекал их из-под широких складок своего нищенского рубища. Горб при этом забавно болтался под одеждой. Но вот “апостол” закинул руки назад и отстегнул горб, оказавшийся компьютером. К нему он и присоединил приборы — рентгеновские микроаппараты, датчики для снятия биотоков и другие.

Физик действовал с кошачьей ловкостью — быстро и бесшумно. Видимо, он все заранее обдумал и отрепетировал.

Ученый многое успел сделать. Особенно внимательно он исследовал пальцы Иисуса, из которых, по его мнению, исходила чудодейственная сила. Неудача постигла его, когда он брал для анализа кровь.

От легкого укола Бог проснулся, увидел расставленные приборы, отливающие лунными бликами, и все понял. Искривив губы в брезгливой и невыразимо грустной улыбке, Иисус обозвал своего неверного ученика Иудой и медленно удалился. Ушел в ту сторону, где темнела роща и трещали цикады.

Испанец поступил, конечно, не очень деликатно. Но материалы, собранные им, были настолько важными, что ученые-христологи не погнушались воспользоваться результатами его ночных изысканий.

Собрались они на этот раз в Париже. Многие ожидали, что Иисус окажется не совсем человеком или человеком, в организм которого вживлены микротехнические приспособления. Однако ожидания эти не оправдались. Ученые тщательно изучили кровь (в ход был пущен новейший электронный микроскоп), энцефалограмму, рентгеновские снимки, сетку биотоков и пришли к выводу, что Иисус Христос по своей физической и психической природе — самый обыкновенный человек.

На некоторых ученых и философов это подействовало еще сильнее, чем воскрешение из пепла сгоревших людей. Материалистические воззрения иных мыслителей дали заметную трещину. Идеалистический лагерь, возглавляемый бельгийцем Ван Мейленом, пополнился и приобретал силу.

Иисус тем временем покинул негостеприимный Европейский континент, чтобы объявиться за Атлантическим океаном.

Иисус в преисподней

В Нью-Йоркском аэропорту по трапу воздушного лайнера спускался не Бог в древнем хитоне, а вполне по-современному одетый человек с документами торгового посредника. Иисус не боялся, что его узнают в Нью-Йорке, в этом многомиллионном Вавилоне. Тем более, что многие мужчины здесь стали носить бородки а ля Христос.

Вот эта мода с первых же шагов неприятно поразила и шокировала Иисуса, мода, еще более шумная и крикливая, чем в Западной Европе. Тщеславному Иисусу, казалось бы, надо было радоваться и купаться в океане славы. Однако не о такой славе мечтал Бог. Бога — носителя идеального и духовного начала — здесь окончательно опошлили и втоптали в грязь меркантилизма.

“Двигатель торговли, катализатор наживы”, — с горечью думал о себе Иисус, когда ехал в такси из аэропорта в город.

По краям автострады светились гигантские щиты с изображением всевозможных товаров, начиная с электромобиля и кончая зубочисткой. И почти все товары сопровождались рекламными надписями, в которых так и мелькали слова: “Бог”, “Христос”, “Иисус”.

Иисус, посматривая по сторонам, то и дело морщился. Тошнотворность своей славы Иисус еще раз вкусил в гостинице “Атлантик”, когда в туалетной комнате нашел “Божественное мыло”, — розоватый брусок с оттиснутым на нем распятием и профилем Иисуса.

Ночью Иисус спал плохо. Он часто вскакивал, подходил к окну и с высоты двадцатого этажа смотрел на нескончаемую улицу — Бродвей. Собственно, никакой улицы он не видел — ни зданий, ни машин, ни, тем более, редких прохожих. Все затопляла, над всем властвовала световая реклама.

Иисус взглянул вверх. Но и там не нашел ни клочка первозданного неба. Снизу подскакивали огненные буквы, складывались в слова и падали вниз, рассыпаясь искрами.

Всех изобретательней нынешней ночью оказалась фирма алкогольных напитков. Сначала Иисусу световой трюк понравился. Из глубин космоса наплывал, все увеличиваясь, искрометный сгусток. Подавляя в небе другие рекламы, сгусток развертывался в великолепную, сверкающую мириадами звезд спиральную галактику, похожую на туманность Андромеды.

Бог почувствовал себя чуточку уязвленным, когда вспомнил свой номер с северным сиянием. Люди все ближе подбираются к его могуществу.

Он знал, чем вызвана к жизни вращающаяся галактика — лазерными установками. Но у него-то нет таких установок, никаких микротехнических средств. Тогда чем объяснить северное сияние? Гипотетическими гравитонами? Способностью вызывать из микромира таинственные силы? Едва ли… Вздрогнув, Иисус поймал себя на странных размышлениях, на своих попытках подвести под чудеса материалистическую базу. Что же получается? Он сам не уверен в своем божественном происхождении? Какой вздор! “Наслушался ученых”, — усмехнулся Иисус.

Его внимание вновь привлекла галактическая огненная колесница. Она всколыхнулась, мириады звезд рассыпались и вдруг сгруппировались в слова: “Виски! Пейте виски “Грезы Иисуса!”

Иисус хотел уже отойти от окна, как буквы вновь рассыпались на звезды. И вновь в небе медленно вращалась великолепная галактика. Из ее глубин летел космический корабль. Вначале крохотный, еле заметный, он стремительно приближался к Земле, увеличиваясь в размерах. Вот уже видны две пилотские кабины, корпус и громадный фотонный отражатель с пульсирующей реактивной струей. Инопланетный крейсер промчался мимо, а реактивная струя оставила в небе грандиозную огненную надпись, призывающую посмотреть новый кинобоевик — “Бог в преисподней”.

“И в самом деле преисподняя, сытая преисподняя”, — подумал Иисус, окидывая взглядом кипящий яркими буквами город. Он начал догадываться о другой, неявной цели рекламной пляски — обезличить человека, лишить его индивидуальности, впечатать в опустошенные души и мозги стандарты мышления и поведения. У человека не должно остаться ни одной минуты для размышлений и самостоятельной жизни духа, ни секунды даже для того, чтобы зафиксировать в сознании факт своего собственного существования.

Подавленный увиденным, с недобрыми предчувствиями, что миссия его окажется здесь еще менее успешной, Иисус лег в постель. Заснуть, однако, не удалось. В голову лезла всякая чертовщина — сначала Вилли Менк с рогами, потом пляшущие буквы и рекламно светящиеся сытые рожи, которые вытягивали толстые губы, сосали огненное виски “Грезы Иисуса” и торжественно ржали.

Ворочаясь с боку на бок, Иисус пытался изгнать из воспаленного воображения дьявольский хохот и вызвать в памяти успокоительные картины своей далекой прошлой жизни. С трудом ему удалось это. Он услышал крики галок, мелодичный перезвон колоколов, увидел белую сельскую церковь и крестьян, поднимающихся на паперть. Это были бедно одетые прихожане, но они с радостными, духовно просветленными лицами шли на свидание с Богом. Умиротворенный Иисус наконец заснул и проспал до полудня.

Дневной город произвел на Иисуса не менее гнетущее впечатление. Улицей завладели медленно ползущие полчища разноцветных тараканов — так воспринимались Иисусом электромобили, которые и впрямь смахивали на завывающих насекомых с усиками-антеннами. Старые машины с двигателями внутреннего сгорания попадались редко. Тем не менее ядовитый смог серой пеленой висел над городом. В небе на разных уровнях проносились многочисленные аэрояхты. Они-то и оставляли за собой дымные, падающие вниз реактивные шлейфы.

Иисус поспешил свернуть с шумного Бродвея на другую улицу. С трудом отыскал сравнительно тихий и малолюдный парк. Усевшись на скамейку, стал просматривать свежие газеты. Самое видное место в них, конечно, занимала личность Христа. Наряду со всевозможными предположениями и обычной для США рекламной шумихой попадались корреспонденции, описывающие весьма занятные случаи, до которых Иисус был большой охотник.

С захватывающим интересом, словно детективный роман, Иисус прочитал подробности недавно нашумевшей истории. В газете описывалось, как на пятый день после ухода Бога с Европейского континента служащим Чикагского банка явился… Иисус Христос! В длиннополом хитоне, бесшумно ступая мягкими сандалиями, он со скорбной улыбкой медленно прошествовал мимо остолбеневших полицейских, зашел в зал, где производились расчеты. Двое полицейских, стоявших по бокам раскрытого сейфа, почтительно оцепенели. Затем один из них начал неистово креститься, а второй нелепо козырнул да так и застыл, пожирая глазами высокого гостя. Клерки привстали и со страхом взирали на могущественного посетителя. А тот молча воздел руки вверх и секунды три как бы размышлял: превратить присутствующих в детей или сразу в пепел? Но потом, видимо, пожалел их и, махнув рукой, подошел к сейфу. Взяв оттуда три миллиона долларов, он с рассеянным и печально задумчивым видом удалился. Лишь минут через пятнадцать полицейские опомнились и устроили погоню с новейшими техническими средствами — аэроциклами и летающими телекамерами. Бога-похитителя засекли далеко за городом, когда тот переодевался и смывал грим в собственной машине. “Иисусом” оказался давно разыскиваемый крупный грабитель. В газетах рассказывалось еще о трех подобных случаях. Причем один “Иисус” погиб в перестрелке, предварительно уложив около десятка атакующих полицейских. С тех пор полиция была начеку, ей разрешили первой открывать огонь по всем “Иисусам”.

“Вот и попробуй объявиться здесь, — криво усмехнулся Бог. — Мигом схватят”.

И такая тоска захлестнула Иисуса, такое накатилось чувство одиночества и неприкаянности, что он готов был немедленно сбросить вериги мессии и терновый венец спасителя человечества. Уйти! Затеряться в людском море, поселиться в какой-нибудь маленькой стране вроде Новой Зеландии и жить просто человеком.

Но зовы, таинственные зовы таинственного потустороннего мира слабо, глухо, но все чаще давали о себе знать, словно напоминая о его долге здесь. А здесь, в земном мире, он зашел в тупик. Картина получилась запутанной и неприглядной. Второе пришествие надо как-то спасти, завершить его апофезом.

У Иисуса еще была надежда — адвентисты. Он хорошо знал историю этой религиозной секты, взявшей свое название от латинского слова “адвентус” — пришествие. Возникла она в первой половине девятнадцатого века именно в США. Основатель ее Вильям Миллер, излагая свой “компендиум веры”, заявил: “Я верю, что второе пришествие Христа близко, что Христос в некоторой степени стоит перед дверью…” Нетерпеливые адвентисты по новозаветным писаниям вычислили и точную дату второго пришествия — 21 марта 1843 года. Этому великому событию, которое ожидали миллионы верующих, предшествовали многие божественные знамения, в том числе редкое для США северное сияние. В назначенный день, распевая религиозные гимны, верующие с цветами вышли на улицы. Однако сошествие с неба не состоялось.

Религиозная секта не распалась. Напротив, последователи ее появились в других странах. Год чудесного события не раз откладывался. Иисус гадал: если он объявится, выйдут ли к нему с музыкой и цветами? Разольется ли адвентистское движение мощным потоком по всей планете?

Приученный к неудачам и разочарованиям, Иисус с опаской думал о предстоящей встрече с адвентистами. Но где их найти? Уже второй день Иисус просматривал газеты — то в парках, то у себя в номере. Об адвентистах — ни слова. Помогла случайная встреча в маленьком баре, уютно приткнувшемся под гигантским тополем.

Иисус ел сосиски, аккуратно откусывая по маленькому кусочку. Неподалеку стояла новенькая дорогая машина. Напротив Иисуса сидел за столиком ее хозяин — сорокалетний лысый мужчина с круглой и лоснящейся, как намасленный арбуз, физиономией и шумно ел такие же сосиски. Он налил себе в стакан пенящийся прозрачный напиток и, протягивая Иисусу бутылку с яркой этикеткой, предложил с довольной ухмылкой:

— Попробуйте. Новый напиток самой молодой фирмы. Моей фирмы! Называется напиток “Христовы слезы”.

— “Христовы слезы”? — уголки губ у Бога нервно дернулись. — А не кажется ли вам, что в данный момент это звучит несколько…

— Кощунственно? — догадался мужчина и захохотал так шумно и гулко, что вздрогнувшему Иисусу живо представилась пустая бочка, с грохотом катящаяся по ступенькам лестницы.

— Кощунственно? — повторил мужчина, перестав хохотать. — Нет, мне этого не кажется. В него верят все меньше и меньше.

— Все меньше? Кто же он тогда, по-вашему? — насупившись, спросил Иисус своего соседа.

— Самозванец и дурак! — уверенно ответил тот и снова гулко захохотал.

Никто еще не наносил Богу такого чудовищного оскорбления. Как всегда в подобных случаях, у него непроизвольно запрыгала нижняя губа. Но Иисус пересилил себя и довольно спокойно спросил:

— Как это понимать?

— Раньше я имел два магазина. Конкуренты разорили меня. До тла. Стал искать утешения в религии. Посещал молитвенные дома адвентистов. Да, да! Не смотрите на меня так удивленно. Перед вами бывший адвентист. Сдуру пошел туда. Ха! Ха! Думал, вот он придет и покарает врагов, разоривших меня. И что же? Явился и вместо страшного суда над живыми и мертвыми стал проповедовать всепрощение и духовность. А кому нужна эта духовность? Мне нужны деньги! Я быстро смекнул, что на этом самозванце, на его имени можно здорово нажиться. В давно забытую воду кока-кола добавил кое-какие специи, отшибающие в нос, придумал название с его нашумевшим именем. И вот — успех! “Христовы слезы” пьют во многих странах. Деньги текут рекой. А этот малый с непонятной чудодейственной силой просто дурак. На его месте я полмира положил бы в карман. А он? Проповедует духовное богатство. Богатство! Ха! Ха! Ха! Сам же, как нищий шатается где-то в Испании среди таких же нищих.

— Не все же адвентисты считают, что он самозванец, — хмуро перебил Иисус разошедшегося дельца.

— Все! — махнул тот рукой и захохотал. — Ну не все. Многие. Одни, как я, совсем перестали верить. Другие сбиты с толку и не знают, что делать. Зато третьи молятся с еще большим усердием. Они думают, что приход этого чудака знаменует близкий конец света.

Расстроенный Иисус весь следующий день бесцельно бродил, стараясь укрыться в нешумных парках и садах. Обладая неустойчивой и подвижной, как ртуть, психикой, в целом жизнерадостный, Иисус не мог долго находиться в угнетенном состоянии. А вечером один эпизод его совсем развеселил.

В одном из парков Иисус увидел экзотическую, странную для современного города фигуру — одетого в живописное рубище нищего старика. Тот стоял к Иисусу спиной и, протягивая прохожему помятую шляпу, что-то говорил. Прохожий улыбнулся и бросил в шляпу монету.

Старик повернулся и нетвердой шаркающей походкой приблизился к Иисусу. Старческим, но внятным голосом он произнес на трех языках: английском, русском и французском:

— Подайте Христа ради доллар. Взамен получите билет на фильм “Бог в преисподней”.

Иисус опешил, а потом расхохотался. Это был остроумный рекламный и кассовый трюк все той же кинофабрики. Нищий старик — просто искусно сделанный робот.

Иисус бросил в шляпу кругляш-доллар, который по трубочке-руке скатился в недра робота. Из стариковского рта-щели, прикрытой седыми усами и бородой, выскочил билет и упал в шляпу. Иисус взял его и весело спросил:

— А фильм-то хоть ничего? Стрельба там есть?

Но старик, видимо, был запрограммирован довольно узко. Отвечать на вопросы он не мог. Все же Иисус решил отдать должное находчивости кинодельцов. Поздно вечером он отправился в ночной кинотеатр.

На экране Иисус увидел грохочущий и клокочущий современный американский город, своего рода модернизированный ад, населенный традиционными чертями и ведьмами. Те однако не отставали от века. Рогатые черти носили модные бородки а ля Христос и последнего выпуска немнущиеся брюки. Ведьмы в развевающихся макси-юбках летали на реактивных метлах. Грешники на конвейере поступали в пылающие атомные котлы, и черти, хохоча и приплясывая, подбрасывали туда плутоний.

Экспозиция фильма остроумна, — отметил Иисус. Однако с омерзением он отметил, что зрители живут как бы сообща с нечистой силой. Они радовались успехам чертей и торжествующе ржали над Богом-неудачником.

Иисус не досмотрел фильм и покинул зал. Возвращался он в гостиницу поздно ночью, выбирая самые глухие, мало освещенные улицы. И не заметил, как, перебегая от подъезда к подъезду, его сопровождали четверо подростков. Они решили испытать недавно приобретенное оружие на живой мишени. Раздался треск автоматных очередей. Иисус покачнулся и застонал. Но пули успели лишь слегка повредить кожу. На выручку Иисусу пришло нечто мгновенное, как молния, и надежное, как друг, — своего рода божественный инстинкт самосохранения.

Раны на спине Иисуса моментально зажили, а пули выскочили назад. Они стремительно полетели по обратным траекториям. Автоматы вновь загрохотали, глотая пули. Подростки, разинув рты, смотрели, как оружие антиотдачей вырывалось из рук вперед. Кто-то из них смекнул, в чем дело, и в ужасе закричал:

— Иисус!

Нападавшие, побросав оружие, разбежались.

Иисус в преисподней (продолжение)

Через день, рано утром, когда Иисус собирался уходить, в дверь номера осторожно постучали.

— Открыто! Входите! — разрешил Иисус и увидел невысокого человека, нерешительно протиснувшегося в дверь. Цепким и быстрым взглядом окинув номер, он робко посмотрел на Иисуса и состроил умильную улыбку.

“Скользкий тип”, — отметил Иисус. Однако вежливо предложил:

— Присаживайтесь. Чем могу служить?

Гость присел на краешек сидения и с минуту не мог вымолвить ни слова.

— Вы… Вы Иисус Христос? — наконец выжал он из себя вопрос.

— Предположим, — ответил Бог, догадываясь, что ночное происшествие не могло остаться незамеченным.

— Я Френсис Робсон, — осмелев, заговорил гость. — Мне поручено начать с вами переговоры.

— Вы кто? — напрямик спросил Иисус. — Полицейский?

— Ну зачем же так, — гость изобразил на своем маленьком подвижном лице обиду. — Я государственный чиновник. Правда, о моей миссии президент США ничего не знает. О результатах ему будет доложено позже.

— Чем могу служить? — сухо повторил Иисус, сомневаясь в правдивости слов посетителя.

— А вы… Если предложения покажутся не совсем приемлемыми, вы ничего со мной не сделаете? Ну, например, превращение в пепел и все такое.

— Нет, этим не занимаюсь.

— Лично я не уверен, что вам подойдет первое предложение. Дело в том, что мы имеем подземную секретную лабораторию. С помощью самых совершенных приборов сможем исследовать ваши чудеса с тем…

— С тем, чтобы их взять на вооружение? — Иисус с отвращением взглянул на гостя. Нахмурив брови и немного помолчав, он продолжал с кривой усмешкой: — К тому же мои чудеса, как показали недавние пиратские исследования ученых, не поддаются материалистическому толкованию. Или вы тоже считаете, что я мутант или что-нибудь в этом роде?

— Нет! Нет! Для меня вы всемогущий и всеблагой Бог. Я верую! Верую!

По святошески подобострастному лицу гостя Иисус понял, что тот, может быть, не врет. Однако не велика честь, подумал он, приобрести такого сторонника.

— Ваше второе предложение, — торопил Иисус. — Только поживее.

— Вы можете сделать так, чтобы пушки не стреляли и ракеты с ядерными боеголовками не взлетали?

— Могу. И я сделаю это, если понадобится.

— Вот и прекрасно! В случае вооруженного конфликта мы можем рассчитывать, что пушки и ракеты противника будут заблокированы.

— Вот оно что! Избиение безоружных? Вы хотите, чтобы молчали только пушки противника? Не выйдет!

В груди Иисуса нарастало доселе ему незнакомое, тяжелое и неприятное чувство — гнев. Он попытался подавить его — ничего не получилось. Наконец Иисус тихо, но властно произнес:

— Вон отсюда!

— Что вы сказали? — Гость непонимающе заморгал глазами.

— Вон! — громче повторил Иисус и поднял руку, чтобы указать на дверь.

Неизвестно, что подумал гость, когда увидел поднятую руку — знакомый жест Бога, за которым обычно следовали чудеса. В неописуемом ужасе он вскочил и проворно юркнул в дверь. Такая поспешность Иисуса сначала озадачила, но потом он все понял и рассмеялся.

Иисус не сомневался в том, что и дальше последуют не менее глупые попытки склонить его на свою сторону.

Однако той нелепости, какую проделали ночью, он никак не мог предположить. Ночью ему снилось, что его, принесшего огонь духовности, приковывают к скале, как Прометея. Проснулся от боли в запястьях и увидел, что руки и в самом деле закованы. От стальных наручников цепи тянулись к двум стоявшим по бокам роботам. Это были не хрупкие биопластиковые роботы, как, например, встреченный им в парке старик, а дорогостоящие сухопутные дредноуты, несокрушимые бронированные чудовища, способные остановить и перевернуть танк.

Комната ярко освещена. Иисус взглянул на стены и ничего не заметил, хотя уверен был, что где-то вмонтирована подслушивающая и подсматривающая микроаппаратура.

— Чем могу служить? — с изысканной вежливостью спросил он.

Туповатые роботы не были способны уловить иронию, прозвучавшую в голосе плененного ими Бога. Один из них сверкнул красным предупреждающим огнем и четко скомандовал:

— Не поднимайте шума и следуйте за нами.

— Куда? — насмешливо спросил Бог. — В секретную лабораторию?

Ничего не ответив, роботы грубо дернули цепь. От неожиданности и боли Иисус слегка вскрикнул. Его инстинкт самосохранения сработал молниеносно. Наручники разомкнулись и, звякнув, упали на пол.

“Пусть подсматривают”, — посмеивался Иисус, еще раз окидывая взглядом стены. Он поднял руки вверх, и комната наполнилась грохотом — роботы рассыпались на отдельные детали. Совершенно новенькие, будто только что сошедшие с конвейера.

Одеваясь, Иисус посматривал на валявшиеся в беспорядке бронеплиты, полупроводники, цилиндрики и думал о том, что неплохо бы превратить чудовищ в никуда не годную рухлядь. Но хватит ли сил забросить их хотя бы на двадцать лет вперед?

Сил на три недели, когда он разрушил стену часовни, хватило с избытком. Сейчас Иисус решил еще раз испытать свою власть над таинственной областью — над будущим, предвидеть которое не дано даже Богу.

Он встал и поднял руки, вызывая роботов в настоящий момент. В комнате образовалось два потрескивающих искрами вихря — это детали, вертясь, вставали на свои прежние места. Секунду спустя перед Иисусом возникли роботы. Растопырив когтистые лапы, они неустрашимо двинулись к Богу.

Иисус еще раз взмахнул руками и вскоре начал чихать и кашлять. Когда пыль, наполнившая комнату, исчезла, осела, он оглянулся. Не было ни роботов, ни деталей.

Не было даже коричневой ржавчины, в которую должны были превратиться детали через сотню лет. На полу лежал слой какого-то серого праха, неприятно похрустывающего под ногами.

“Тут уж пахнет не сотней лет, — подумал Иисус, несколько ошеломленный своими возможностями, — Так истлеть роботы могли лишь через тысячелетие”.

Бог бросил взгляд на подсматривающие стены и вышел. Он знал: дельцы из Пентагона, сняв на пленку последнее чудо, сохранят его в тайне от общественности. Они попытаются разгадать его и приспособить к военным нуждам. Тщетные попытки!

На улице, у самого подъезда, стояла машина. Двое молодых людей, ни на кого не обращая внимания, возились у раскрытого багажника. Иисус взял подоспевшее такси и в смотровое зеркало заметил: молодые люди, захлопнув багажник, сели в свою машину и поехали в ту же сторону. Бог усмехнулся: сыщики!

Завтракал он в одном из полюбившихся ему парков. На скамейках сидели несколько человек и внимательно читали утренние газеты. Кто-то из них наблюдал за ним. Меняя такси, Бог долго колесил по улицам и все время осматривался: нет ли слежки. Как будто все в порядке. Однако твердой уверенности не было, так как Иисус не мог знать всех профессиональных уловок агентов ЦРУ.

Вечером Иисус перебрался в Чикаго. Зашел в первый попавшийся ночной ресторан. Устроившись в углу, он посматривал на автоматизированную кассу, вделанную в нишу стены и похожую на пульт управления космического корабля: так много здесь разноцветных кнопок, каких-то приборов и видеофонов. За пультом красовалась сияющая физиономия хозяина ресторана. Она казалась знакомой. Однако Иисус никак не мог припомнить, где он видел этого крупного жизнерадостного человека.

Когда посетителей, а большинство из них, видимо, были завсегдатаи, набралось почти полный зал, хозяин нажал одну из кнопок. Из стены по краям ниши выступили две большие, в полтора человеческих роста цветные фотографии. На левой можно было видеть хозяина ресторана с унылым выражением лица и без обеих ног. Внизу подпись: “До исцеления”. На правой хозяин стоял на обеих ногах во весь свой недюжинный рост и, ухмыляясь, показывал пальцем вниз, где кокетливо искрились буквы: “После чудесного исцеления”.

Иисус вспомнил Гамбургский госпиталь и широколицего здоровяка, которому он вернул ноги, потерянные в автомобильной катастрофе. Предприимчивый немец решил воспользоваться популярностью человека, отмеченного божественной благодатью, разбогатеть за океаном. В этом он, очевидно, преуспел. Ресторан его отличался великолепием и роскошью. Особенно поражал огромный куполообразный потолок. Искусное освещение создавало иллюзию бесконечного голубого неба, в котором летали белоснежные ангелы и взмахами своих крыльев озонировали и вентилировали воздух.

“Браво, земляк”, — с легкой иронией одобрил Иисус, неравнодушный к остроумной выдумке. Немного повеселев, он стал присматриваться к публике. Здесь были в основном люди довольно обеспеченные: мелкие предприниматели, высокооплачиваемые служащие, богемная молодежь. Посетители много пили, а наркотики употребляли почти в открытую. До Иисуса доносились обрывки разговоров, и в душу его вновь начала заползать тоска. Стандартные и безликие фразы, которыми лениво обменивались мужчины и женщины, выявляли глубокий внутренний вакуум и равнодушие друг к другу. И привело их сюда чувство пустоты и стадности — этот противовес некоммуникабельности.

“А я — то хотел вернуть им интеллектуальные тревоги и чистые, идеальцые радости, — с сарказмом размышлял Иисус. — Этих нравственных мертвецов не воскресит никакое чудо. Они способны только опошлять Христа и создавать вокруг его чудес ореол рекламной сенсации”.

С потолка, с этих ангельских голубых высот полились тихие, нежные аккорды. Иисус вздохнул и откинулся на спинку кресла, ожидая услышать небесную музыку — что-нибудь из Баха или Шопена. Но через секунду он вздрогнул и съежился, как от удара. Сверху обрушилась джазовая истерика: раздирающий уши грохот, поросячий визг, скрежет металла и беспрерывные обезьяньи вопли. Симфония ужаса и душевного распада.

Люди выбегали на середину зала и начинали извиваться и топтаться в потном блудливом плясе.

Подавляя тошноту, Иисус припоминал, что где-то уже видел нечто похожее. Ах, да! Шабаш ведьм в фильме “Бог в преисподней”. Но, кажется, не только в фильме. Когда Иисус учился в университете, ему приходилось наблюдать в микроскоп хаотическое движение и судороги амеб, инфузорий и прочих простейших микроорганизмов. То же самое — здесь…

“Протоплазма, лишенная разума, — Иисус зябко передернул плечами. — Буйство сытой и бездуховной протоплазмы. Так что же такое человек? — вопрошал он себя, глядя на извивающихся людей. — Дергающаяся амеба? Или дух, равновеликий космосу?”

Иисус закрыл глаза и, стараясь забыть окружающее, отдался размышлениям — занятию, всегда для него сладостному. В своем воображении он увидел пещеру с низким закопченным сводом и первобытного человека, сидящего у костра. С волнением уставился этот волосатый Прометей на огонь, на только что похищенный им у неизвестности обжигающий клочок таинственной стихии. В его голове с крепким, как грецкий орех, черепом и еще не развитым мозгом молниями метались вопрошающие мысли о неразгаданном мире. Боже мой! — вздыхал Иисус. — Как все это было прекрасно!.. Вспоминались слова Гегеля: самый последовательный физик — это животное. “Верно, — согласился Иисус, — человек в противоположность животному — существо по природе своей трансцендентное и метафизическое. Едва он встал с четверенек и взглянул вверх, как пробуждающийся дух его начал рваться за пределы осязаемого физического мира. Он начал думать! Думать о причинах громов и молний, о движении небесных сфер, о тайне всего сущего, о Боге… За маленьким лбом с развитыми надбровными дугами копилась тогда великая духовная энергия, породившая Платона и Ньютона, Шекспира и Достоевского. И это было только началом, только началом… Неужели сейчас дух человеческий, не успев расцвести, отцветет и угаснет в сумерках сытости?”

Иисус открыл глаза и увидел иную, насыщенную электронной техникой пещеру с высоким голубым сводом и летающими ангелами. Разница между двумя пещерами — исходной и конечной — огромная. Но люди! Нравственно они вновь встали на четвереньки.

Это конец! Иисуса охватило отчаяние, граничащее с ужасом. Да, это конец! Спираль разума круто и необратимо повернула вниз — туда, в глубины миллионолетий, где червеобразная протоплазма копошилась в сумеречных водах палеозойского океана, в тепловатом иле. Круг замыкается, дух человеческий гаснет. Люди без мысли погружаются в уюты технической цивилизации, в этот своего рода первобытный электронный ил…

Страшные, апокалипсические мысли — видения Иисуса были прерваны самым неожиданным и пошлым образом: к нему на колени села полуголая, вспотевшая от пляски девица.

— Красавчик! — защебетала она. — Почему один? О чем задумался? Думать вредно.

Брезгливо отворачивая нос от пьяной девицы, Иисус старался вежливо избавиться от нее.

— Уйди, — проговорил он. — Блудница…

— О! — захохотала девица. — Какое слово! Прямо Евангелие.

Она внимательно вгляделась в него и весело воскликнула:

— Смотрите! Как он похож на Иисуса Христа!

Опасаясь, что его узнают в этом вертепе, Иисус в сердцах обозвал девицу ведьмой, решительно оттолкнул ее и бросился к выходу. Сзади услышал удивленный возглас девицы:

— Иисусик, постой! Куда же ты?

Выскочив на улицу, Иисус оглянулся. И только сейчас заметил над рестораном крупные неоновые буквы, горящие багрово дьявольским огнем. Бог даже зашатался от неслыханного надругательства и кощунства: этот вертеп, этот нравственный ад, где бездуховность праздновала свое торжество, назывался — “Христос воскрес”.

Бежать! Немедленно уходить отсюда! Но куда? В Западной Европе немногим лучше.

С чувством крушения всех надежд Иисус долго бродил по городу. Неожиданно очутился на безлюдном мосту. Свесившись через перила, увидел глубоко внизу тускло поблескивающую маслянистую воду. Именно отсюда бросались вниз головой отчаявшиеся люди — наркоманы, банкроты. А он кто? Бог-неудачник, обанкротившийся рыцарь духовности. Но у него нет даже вот этого последнего человеческого прибежища — возможности покончить с собой. Он бессмертен. Его словно кто-то оберегает для высокой миссии. А миссия не удалась… И еще ему не давали покоя мысли, взволновавшие в ресторане, их связь с фильмом “Бог в преисподней”. К фильму он отнесся, видимо, слишком легко и пренебрежительно.

Походив еще немного по улицам, Иисус окончательно привел свои расстроенные чувства в порядок и зашел в кинотеатр. Не без удовольствия следил он за бурно развивающимся сюжетом. Однако сейчас Иисус видел в фильме гораздо большее, чем раньше. Хотя действующими лицами выступали Бог, черти и сам правитель преисподней — Сатана, фильм был насквозь материалистическим. Иисус видел в нем блестящее гротескное воплощение действительности. Он начал проникать в скрытый смысл фильма, понимать его основной конфликт — конфликт всемогущего добра с непобедимой земной пошлостью и злом. Когда на объемном экране увидел превосходно сделанную сцену вальпургиевой ночи нечистой силы и вспомнил почти такую же сатанинскую пляску в ресторане, он даже мысленно воскликнул: “Браво!”

Особенно эффектны и полны смысла финальные сцены, когда всеблагой, духовно озаренный Бог, потерпев поражение, со страдальческой улыбкой покидает преисподнюю. Изгнание с Земли духовного начала и добра — так надо понимать эти сцены, имеющие центральное значение в философской структуре фильма. После ухода Бога над преисподней еще с минуту сияло, как последняя надежда, лазурное небо. Но вот и оно начало словно опускаться, тяжело и свинцово давить. На небо наползали зловещие багровые и черные тона, что воспринималось как неумолимо надвигающийся на человечество мрак бездуховности и нравственной смерти.

“Страшноватая концовка”, — поеживался Иисус, покидая зал.

Остаток ночи и весь следующий день Иисус находился в странном настроении — одновременно приподнятом и печальном. Днем он устроился в почти безлюдном парке. То перелистывал свежие газеты, то, отложив их в сторону, с радостным волнением вспоминал отдельные эпизоды фильма, чувствуя, что приобщился к чему-то высокому и прекрасному. Иисус начал считать фильм одним из вершинных достижений философски насыщенного, смыслового искусства, сравнимым разве лишь с “Фаустом” Гете.

Несколько увлекающийся Иисус, конечно, преувеличивал, хотя не очень сильно. Прогрессивные журналисты, как заметил он, также уловили глубинную сущность фильма и высоко оценили ее.

С пессимистической концовкой фильма Иисус не был согласен. Даже эта страна не совсем безнадежна, если в ней есть такие люди, как создатели фильма, испытывающие духовные тревоги и нравственные страдания.

Приключения в заокеанской стране и фильм на многое открыли Иисусу глаза. Он вспомнил основные вехи своего взросления: Саврасов (об ученых Иисус думал сейчас почти без антипатии), Луиджи Мелини, фильм — и понял, что его миссия в сущности глубоко бессмысленна и смешна. Человечество и без него справится со своими тревогами и заботами. Он лишь сбил с толку людей, особенно верующих, да и сам запутался. Нелепую историю со вторым пришествием надо как-то достойно закончить.

Но как? Согласиться с учеными, что он… феномен? Но это же нелепо! Иисус уверен в двойственности, почти противоречивости своей сущности. Он — человек, созданный из материи, ему отмерен лишь один миг из вечности. И в то же время он — сама вечность. Он — Бог.

Иисус чувствовал, что в его раздумья о Боге вкрадывалось что-то новое. В художественно образном мышлении Иисуса под Богом все чаще рисовалась не прежняя мистическая, потусторонняя сущность, а сама природа, как единственная причина самой себя, как нечто похожее на безграничную и вечную субстанцию Спинозы. Но пантеистические и даже материалистические прозрения были весьма смутными и кратковременными. Многого Иисус не понимал.

Но он ясно понимал и остро предчувствовал то, что наполняло душу печалью: его земное вещественное подходит к концу. Как, каким образом осуществится переход в иной мир, он не знал.

Голгофа

А сейчас Иисус сидит в недоступном для смертных убежище — глубокой горной впадине в ожидании манящего и жутковатого перехода. Иногда подходил к пенистому потоку. Шум и грохот скачущей по камням воды немного отвлекал от тревожных дум. Потом возвращался на прежнее место, садился на камень перед кострищем и бесцельно шевелил палкой давно потухшие угли.

Все чаще стала подкрадываться юркая и скользкая мысль: с божественной трансценденцией, видимо, что-то далеко не так. Но она же есть! — восклицал Иисус. Именно сейчас зовы ее, ранее невнятные и смутные, становились все более четкими и настойчивыми. Однако у Иисуса почему-то не возникало желания заглянуть за черную завесу. Там, чувствовал он, таится для него как для Бога какая-то опасность.

Вечером, в сгустившейся тьме, у Иисуса уже не хватало сил бороться с наваждением, с таинственной властной силой. Более того, его охватило вдруг жгучее любопытство, неодолимое желание хоть краем глаза заглянуть в тот мир, откуда он пришел.

И настал момент — желанный и пугающий. Окружающий мир земной померк, он просто для Иисуса перестал существовать. Его обступила густая тьма — небытие. В тот же миг будто разряд молнии выхватил из черных глубин небытия какую-то ослепительную картину. Что это? Божественная трансценденция? Иисус не успел ничего разобрать, ибо картина тотчас погасла, как в тот раз в чикагской гостинице.

Неудача… Зов потустороннего, заманчиво таинственного мира снова оказался бесплодным.

Но нет! Снова разряд молнии, завеса внезапно разорвалась, и перед Иисусом распахнулся сверкающий неземной мир… Божественная трансценденция!

Иисус засомневался: она ли это? Слишком непохожа открывшаяся картина на потусторонний, идеальный бесплотный мир. Слишком все здесь конкретно и вещественно! Вскоре Иисус забыл и о своих сомнениях, и о божественной трансценденции — настолько он был ошеломлен, буквально захвачен и потрясен проносившимся внизу зрелищем.

Чем-то давно забытым и родным повеяло на Иисуса, когда увидел под собой изумительно благоустроенную и в то же время как будто нетронутую, первозданную планету. Как герой сказки, он парил над зелеными лугами, хрустально чистыми озерами и шумящими лесами. Видел внизу города, точно сотканные фантазией сновидения — светящиеся и многоцветные, как радуга, ювелирно отчеканенные из гранита и мрамора. Вот один город, как пушинка одуванчика, подхваченная ветром, сорвался с места и переплыл в другой климатический пояс планеты. Горожане, видимо, пожелали переменить природную обстановку.

Но не города, скачущие по зеленой планете наподобие кузнечиков поразили Иисуса. Его поразили люди. Внешне неотличимые от землян, они властвовали над законами природы, как Боги, как сам Иисус. Они свободно ходили по водам, летали по воздуху, а потом, сбросив бремя невесомости, упругим шагом хорошо натренированных ног шагали по земле. Все они, кроме детей, могли творить чудеса, делать с окружающим миром все, что пожелают.

Иисус, как невидимый соглядатай, поднимался все выше и скоро поравнялся с летающей круглой платформой. Взглянул на нее сверху и сразу понял, что это парящая в воздухе зеленая лужайка. На ней ребятишки играли в игру, похожую на футбол. Внезапно из самых затаенных уголков его души всплыло воспоминание, от которого у Иисуса чуть не брызнули слезы и защемило в груди. Он сам, Иисус, когда-то был мальчуганом, гоняющим мяч на травянистой зеленой лужайке! Рой смутных видений и воспоминаний, теряющихся в далеком золоте детства, всколыхнул глубины его существа. Он жил когда-то здесь! И жизнь его была исполнена счастья и великого смысла. Он твердым и упругим шагом ходил по водам, затем вот так же плавал по воздуху и дружески улыбался звездам… Ибо все они и их планеты были доступны ему!

Ветер продолжал насвистывать в ушах свою простенькую песенку полетов и странствий. И вновь рас-крывались внизу озаренные поющие дали. Но вот Иисус круто взмыл вверх. Там, над облаками, висело нечто похожее на гигантский мыльный пузырь. К этому нечто подлетал Иисус и скоро вблизи увидел исполинскую сиреневую сферу. “Лаборатория космических связей”, — почему-то всплыло в сознании. На самом верху сферы шевелились щупальца и вращались решетчатые антенны — глаза и уши лаборатории.

Иисус подлетел, а затем словно просочился сквозь сиреневые мерцающие стенки и очутился в лаборатории. Появилось странное ощущение: он был и не был здесь, чувствовал себя бесплотным духом, втиснутым в плоскость туманного обруча. Десятки таких же обручей (вероятно, экранов, отметил Иисус) неподвижно и без видимых подпорок висели над полом. Перед ними — сидения и выступающие из пола полукруглые, в виде подковы, пульты. Тоже однако необычные пульты, сделанные не из вещества, а будто из струистого света.

В лаборатории, просачиваясь сквозь мерцающие стенки, стали появляться люди. Иначе их не назовешь — настолько разумные обитатели планеты похожи на землян. На миг кольнула мысль: он сам когда-то был таким же сотрудником лаборатории. Воспоминание об этом, как слабая искорка, затеплилось и потухло.

Сотрудники уселись перед своими экранами и пультами. Все однако смотрели не на экраны, а на середину зала, где расположился самый старший по положению и ученому званию. Да и по возрасту: Иисус видел на его добродушном лице глубокие морщинки и серебряные пряди в волосах. Перед экраном, в котором бесплотной тенью томился Иисус, сидел чем-то недовольный молодой ученый. Иисус совсем близко видел его серьезный и строгий профиль.

Говорили на каком-то знакомом, но давно забытом языке. Сначала Иисус не разбирал ни слова. Затем знание языка, как изображение на фотобумаге, проявлялось все более отчетливо, словно выплывало из глубин подсознания. Вскоре стал понимать отдельные слова, потом обрывки фраз.

— …Пропал, — услышал Иисус голос старшего ученого. Его седые брови хмурились. — Наш лучший разведчик… цивилизаций… далеких… Пропал бесследно.

— Не совсем бесследно, — с достоинством возразил тот самый молодой ученый с четким и строгим профилем, который сидел около экрана Иисуса. Кивнув головой в сторону пульта, добавил: — Мой космоуниверсал беспрерывно нащупывает.

— А результаты?

— Говорить пока рано. Анализаторы показывают, — снова кивок в сторону пульта, — что это нащупывание наш разведчик воспринимает пока как воспоминания своих предшествующих почти тысячелетней давности существований, которых у него фактически не было.

— То есть? — заинтересовался старший. Седые брови его удивленно поползли вверх, а на губах затеплилась улыбка. — Вы внесли в опыт что-то новое? Тогда расскажите обо всем по порядку. Среди нас есть новички.

— Как вы знаете, — спокойно, несколько поучительным тоном начал молодой ученый. Иисус так и впился в его строгий профиль, стараясь не проронить ни слова. — Как вы знаете, мы нашли планету, сходную с нашей. Что самое удивительное и ценное, ее населяют разумные обитатели, очень похожие на нас морфологически. Может быть, и по структуре психики и мышления. Чтобы выяснить структуру, а также уровень цивилизации и духовной культуры, лучше всего иметь у себя в лаборатории сапиенса той планеты с его информацией, накопленной при жизни, с его родовой памятью. Похитить сапиенса мы не можем. К тому же это просто неэтично. Тогда сотрудник нашей лаборатории Дайр согласился на сложный психологический опыт. Он как бы отказался от самого себя, от своего “я”. Сначала все шло обычным путем. Дайр, как и все мы при межзвездных скачках, перешел из вещественного состояния в энергетическое — в космический зонд, который почти мгновенно перескочил на исследуемую планету. Теперь расскажу, как выглядел бы эксперимент по первоначальной программе. Зонд овеществился бы в нашего сотрудника, ничем не отличавшегося от аборигена планеты. Наш разведчик, вначале грудной ребенок, рос бы как обычный сапиенс и впитывал в себя впечатления бытия, ценную для нас информацию. Уровень цивилизации, ее готовность к космическому общению определяется не столько научно-техническим потенциалом, сколько социальным и нравственным обликом сапиенсов.

— Общеизвестная истина, — вмешался один из присутствующих. — Что же нового внесли в опыт? Приступайте к сути.

— Перейдем к сути, — ученый со строгим профилем смутился, но затем продолжал с прежним достоинством и уверенностью: — Наша первоначальная программа имела изъян. Дайр, отказавшийся от своего “я” и росший там с грудного возраста, психологически представлял бы собой чистую страницу, абсолютно пустую структуру. Иначе говоря, космический зонд, сразу воплотившийся в нашего человека, и, следовательно, в сапиенса той планеты, не имел бы родовой, исторической памяти в своем подсознании. Поэтому воплощение в сапиенса было бы не адекватным.

— Резонно, — одобрил старший. — И что вы решили?

— С помощью инверсатора времени, — молодой ученый показал на огромный цилиндр в глубине лаборатории, — решил как бы протащить зонд перед его овеществлением через тысячелетие, через психику сапиенсов разных стран и поколений. Зонд, этот неосязаемый сгусток, словно соучаствовал в их жизни. Это и были фазы насыщения глубин психики родовой памятью предков. Зонд овеществился, то есть родился там с унаследованным подсознанием, как и полагается полноценному аборигену планеты. Наш разведчик должен чувствовать себя сыном того мира, а не странным чужаком, непонятным пришельцем. К тому же нам интересно знать историю планеты через живое восприятие ее участников…

“Голгофа… — мысли, обрушившиеся лавиной, путались в голове Иисуса. — Вот она, Голгофа… Рационалистическое распятие”.

Сознание Иисуса временами заволакивало туманом. Весь дальнейший разговор в лаборатории он понимал с трудом.

— А не унес ли зонд частицу прежнего Дайра… в глубинах психики?

— Неизбежно… Но в далеких глубинах. Это не должно помешать…

— А он полностью вышел из-под нашего контроля?

— К сожалению… Адекватное воплощение предполагает некоторую свободу воли. Мы немного отпустили… на время, а он высвободился полностью… Связь утеряна.

— Стало быть, он может не вернуться?

— Трудно сказать… Сейчас по летосчислению той планеты ему тридцать с лишним лет. Для нашего опыта вполне достаточно… Но вернется ли? Луч связи все время меняет амплитуду, продолжает нащупывать.

— Постойте! — встревоженно воскликнул кто-то. — Если вышел из-под контроля, то полностью высвободилась способность Дайра воздействовать на пространственно-временную метрику! И вообще на окружающий мир! А не натворит ли он там бед?

— Исключено полностью… Только на благо другим сапиенсам… Дайр унес не только наше могущество, но и ограничение…

— Постойте! — Иисус услышал все тот же встревоженный голос. — Выход из-под контроля может сопровождаться отклонениями, даже расстройствами психики.

— К сожалению… — молодой ученый с четким профилем, сидевший вблизи Иисуса, нахмурился. — К сожалению, так оно и случилось. Наш разведчик ведет себя сейчас несколько странно, не как рядовой абориген той планеты.

— То есть? — добродушно улыбнулся старший, догадываясь, видимо, какой будет ответ.

И молодой ученый, перед которым Иисус чувствовал сейчас в чем-то виноватым, смущенно заговорил:

— Видите ли… По условиям опыта зонд воплотился в рядового, среднестатистического сапиенса… Со всеми достоинствами и недостатками. Наш сапиенс-разведчик неглуп и добр, но заносчив и тщеславен невероятно… Повторяю: луч связи нарушен, и мы не можем корректировать поведение, удерживать от эксцессов.

— Ближе к делу, — старший снова улыбнулся. — Говорите. Тут вашей вины нет.

— Видите ли… Унаследованная от нас способность воздействовать на мир, управлять временем и пространством… А также тайна происхождения… Все это, видимо, натолкнуло сапиенса на мысль, что он вовсе не рядовой, не такой, как все, что он всемогущий творец сущего.

— То есть Бог! — рассмеялся старший. — Так я и знал. Разумные обитатели планеты, вероятно, еще не все вышли из стадии религиозного сознания.

“Голгофа, мое распятие…” — голова Иисуса полнилась гулом, мысли путались.

— К тому же, — подсказал кто-то из сидящих в лаборатории, — аборигены планеты обладают не очень устойчивой психикой. Они слишком эмоциональны.

— Да, эмоциональность тоже сыграла роль, — согласился молодой ученый. — Наш зонд, этот клубок высокоорганизованной, но мертвой структуры воплотился в живой организм. Совершил как бы прыжок из небытия. Получив неожиданный дар — жизнь, не имеющую корней в органической истории планеты, наш сапиенс от радости бытия ошалел…

Словечко “ошалел” подействовало на Иисуса как удар. Верно, отметил он, грубовато, но верно…

Иисус чувствовал, что сознание его, оглушенное увиденным и услышанным, начинает погружаться в какую-то мглу. Призрачное пребывание Иисуса в том, “потустороннем” мире будто таяло, его тень на экране рассасывалась…

В это время старший случайно взглянул на экран, и седые брови его подскочили вверх.

— Я вижу на экране позитронную вибрацию. Уж не нащупал ли универсал, — старший добродушно усмехнулся. — Не отыскал ли он нашего ускользнувшего из-под контроля Бога?

Молодой ученый живо повернулся лицом к экрану и воскликнул:

— Так это же сеанс связи! Связь!.. Пока зыбкая. Он слышит и видит нас… Он понимает!

На этом все оборвалось. Черная завеса упала, скрыв “потусторонний” мир. Иисус потерял сознание.

Очнулся глубокой ночью. Страшно оставаться в непроницаемой тьме, напоминающей черное небытие, из которого он якобы возник. Иисус разжег костер и просидел перед ним до рассвета.

О многом передумал Иисус за ночь. В его волосы вплелись первые серебряные нити. Нелегко было расставаться с ослепительной идеей Бога. В конце концов он расстался с ней без особого сожаления. Бог стал атеистом.

“Так вот она, Голгофа, рационалистическое распятие, — с каким-то мстительным наслаждением думал Иисус. — Так мне и надо. Зарвавшийся мальчишка, ошалевший от радости земного бытия и всемогущества”.

Дальше его ждали еще более горькие муки — своего рода нравственная Голгофа. Сейчас, когда Иисус все знал и когда восстановился луч связи, он способен вернуться. Стоило лишь мысленно пожелать. Но нет, просто так уйти в свою “божественную трансценденцию” Иисус уже не мог. Это походило бы на трусливое бегство нашкодившего школьника. Он, инопланетный пришелец, вжился в земного человека, стал сыном Земли. Он любил Землю как свою родину и сейчас чувствовал тяжкую ношу моральной ответственности перед человечеством за все, что он натворил. “Заварил кашу”, — с едкой горечью вспомнил Иисус слова Саврасова. Метко сказано. Всю эту нелепую историю со вторым пришествием надо как-то достойно и вразумительно завершить.

Но как? Лучше всего вновь явиться народу, сбросив шутовское обличие Бога. Явиться, так сказать, с повинной. Пророчество Саврасова, быть может чисто случайное, сбывалось. Но прийти надо сначала к одному человеку.

Тяжко, невыносимо стыдно было это сделать. Весь день Иисус боролся с собой. Он то сидел у костра, пошевеливая угли, то стоял у шумящего горного потока. Покоя нигде не находил.

Уход на рассвете

Поздним осенним вечером, когда на улицах Москвы гулял пронизывающий северный ветер с первыми хлопьями снега, в квартире Саврасова зазвенел звонок. Жена Саврасова открыла дверь и отступила назад. Перед ней стоял, зябко кутаясь во что-то похожее на синий плащ, странный человек, обутый в сандалии на босую ногу. Опомнившись, она крикнула в полуотворенную дверь, из которой лился в прихожую зеленый свет:

— Толя! Это, кажется, к тебе.,

В прихожую вышел Саврасов и, по-видимому, не очень удивился.

— Рад. Очень рад, дорогой товарищ, — приветливо улыбнулся он и осторожно спросил: — Бог?

И без того подавленный, гость при слове “Бог” поморщился и поник.

“Нет, тут не шутовская трагедия непризнанного мессии”, — с сочувствием и надеждой на взаимопонимание подумал Саврасов.

— Извините, дорогой, за непродуманное обращение, — виновато сказал он и участливо спросил: — Трудно?

— Да, — прошептал Иисус. — Стыдно…

— А чего стыдитесь? Того, что прошлись Богом по грешной Земле?

Иисус понуро кивнул головой.

— Боже мой! — весело воскликнул Саврасов. — Да тут и стыдиться нечего. Если вдуматься, то были вы в общем довольно правильным Богом.

Гость с благодарностью взглянул на хозяина.

— То же самое, но иными словами сказал мне Луиджи Мелини, — гость скупо улыбнулся. — Он сказал, что я безбожник.

— И он прав. Что же мы стоим? Проходите и будьте как дома. Думаю, надоело скитаться.

В рабочем кабинете Саврасова Иисус осмотрелся, и настроение его поднялось. Вид полок, до отказа набитых книгами, как и природные ландшафты, всегда производил на него отрадное впечатление.

Саврасов выдвинул на середину кабинета журнальный столик и поставил перед ним два стула.

— Садись. Извини, что обращаюсь на “ты”. Но мы вроде давно знакомы. Нам есть о чем поговорить.

— Надо сначала сменить балаганный наряд, — с кривой усмешкой возразил гость. — Я пришел в нем, чтобы меня здесь узнали.

— Ничего нет проще. Пожалуй, любой мой костюм подойдет.

Но гость открыл свой голубой саквояж и сказал:

— У меня здесь есть костюм и все необходимое, кроме ножниц, чтобы срезать бороду, и хорошей электробритвы. Конечно, переодеться, побриться я мог бы мгновенно, с помощью пространственно-временных перестановок. Но так приятно все делать самому, усилиями мышц. Где у вас туалетная комната?

Пока гость брился, принимал ванну и переодевался, Саврасов с усмешкой размышлял: пьет бог или нет? Решив, что для такой встречи не грешно пропустить по рюмке, он поставил на столик бутылку коньяка и закуску.

Появился гость. В новом, хоть и несколько старомодном костюме цвета морской волны, без бороды и гладко выбритый, он был почти неузнаваем.

Глянув в зеркало, гость остался доволен.

— Сейчас я хоть на человека похож.

— На человека? А как же с Богом? — попробовал пошутить хозяин.

Гость нахмурился.

— А ну его… к черту!

— Как так? — не удержался от улыбки Саврасов.

— Не напоминай мне о нем! — рассердился гость. — Не могу слышать о боге, черт бы его побрал! Сбил он меня с толку. И не Иисус я вовсе, а Гюнтер Шмидт. Гюнтер! Так и зови.

— Тогда за встречу, Гюнтер, — извиняющимся тоном произнес хозяин и поднял рюмку.

Гость охотно выпил одну рюмку и набросился на закуски. Он был голоден с утра.

Завязалась беседа. Такая непринужденная, как будто после небольшой размолвки встретились старые друзья. Гюнтер признался, что побаивался Саврасова как бог, но как человек всегда чувствовал к нему симпатию.

— Еще мне симпатичен Луиджи Мелини, — вздохнул Гюнтер. — Очень приятный и умный человек. Ты, Луиджи Мелини и создатели памятного мне фильма на многое мне раскрыли глаза.

— Не надо преувеличивать роль интеллектуальных вождей, — отшучивался Саврасов. — Тебе раскрыли глаза не мы, а все люди.

— В том числе и Вилли Менк? — искривил губы Гюнтер.

— А что, — весело возразил Саврасов. — Он-то, пожалуй, сыграл главную роль. Он и ему подобные. Таких людей абстрактной проповедью духовности не прошибешь. Нужна коренная ломка. В общем, ты сам разобрался, когда рыцарем духовности прошелся по нашей Земле.

С остреньким любопытством взглянув на гостя, Саврасов осторожно спросил:

— А сам… Сам ты из какого мира? Из будущего?

— Из потустороннего, из божественного, — усмехнулся Гюнтер и коротко рассказал о видении, посетившем его в горах Центральной Америки.

— Вот как! — немного удивился Саврасов. — Конечно, я догадывался, что ты, так сказать, не от мира сего. Но я предполагал, что ты нечаянно, утратив память, упал в нашу эпоху из будущего, когда все люди станут всесильными богами.

Гюнтер рассказал о неоднократных попытках инопланетян восстановить луч связи, о том, как после сорвавшихся попыток следовали неясные видения о его прежних существованиях.

— Ты, однако, основательно, тысячу лет внедрялся в нашу жизнь. Никто из нас не мог и подумать о таких фазах обогащения, о перевоплощениях.

— Разве не на это намекал, когда говорил, что я мутант?

— Мутант? Какой мутант? Ах, да! Еще на первом симпозиуме… Нет, это я просто так сказал. Надо же было что-то ответить.

— А я — то переживал, — с улыбкой признался Гюнтер.

Он обратил внимание, что хозяин иногда морщился и хватался за левую щеку.

— Зуб? — участливо спросил он.

— Он, проклятый. Все некогда поставить новую пломбу.

— Покажи.

— А что? — улыбнулся Саврасов. — Хочешь сотворить маленькое чудо?

Через минуту он подошел к зеркалу и воскликнул:

— Ты же здоровый зуб вернул! Прежний!

И с любопытством спросил:

— Инверсия?

— Да. Пожалуй, это хороший термин. Локальная инверсия.

— О ней я начал догадываться давно, после того, как ты вернул к жизни студента. Он проучился четыре года, однако после воскресения уверял, что закончил всего три курса. Ты не только вернул его к жизни, но и омолодил на целый год.

— Тогда я хватил лишку. Перестарался.

— Постой! А как ты оказался в Москве? Не шел же пешком по волнам Атлантического океана?

— В горах Центральной Америки я представил себе центр Москвы. Не знаю, как точнее выразиться. Вернее, я просто пожелал очутиться на Красной площади, и мое желание мгновенно исполнилось.

— Похоже также на инверсию, на смещение. Но уже не времени, а пространства. Об этом надо поговорить со специалистами.

— Но я хотел бы… — начал смущенно Гюнтер.

— Понимаю. Ты хотел бы поведать человечеству о себе и о мире, который представляешь?

— Да, запутался я с проклятым богом. Сам же должен и распять его.

— Хорошее желание. Однако сначала проведем серию совещаний среди ученых, в кругу специалистов.

Такая серия совещаний с участием Гюнтера Шмидта растянулась на много дней. Лишь в начале декабря в Москве, в Дискуссионном зале Академии наук, собрались ученые, философы, журналисты почти всех стран мира. В президиуме — Гюнтер Шмидт и ученые — “христологи”: Луи Шарден, Саврасов, выздоровевший Ван Мейлен и другие.

Зал вмещал семьсот человек. Однако он был оборудован по последнему слову техники и имел телесвязь со всеми столицами мира. Люди всей планеты на своих экранах могли наблюдать за первой в истории человечества встречей с представителем иного мира.

Встречу небольшим вступительным словом открыл Луи Шарден. Он еще раз коротко напомнил о загадочных явлениях в истории планеты, которые могут быть гипотетически истолкованы как факты посещения Земли космическими пришельцами. Однако сейчас, сказал он в заключение, мы столкнулись с явлением, которое не допускает гипотетического толкования: перед нами пришелец. С обстоятельным сообщением выступил Саврасов.

— Прошу учесть, — начал он, — что перед нами не совсем официальный пришелец. Его задача — не прямой контакт, а всего лишь предварительное и негласное знакомство. А то, что по сути дела получился контакт, да к тому же весьма необычный, — это издержки чрезвычайно сложного эксперимента, проделанного разумными обитателями далекой планеты. Ее мы пока будем условно называть планетой Дайр.

— Где все-таки эта планета? — послышался в середине зала чей-то голос.

— С большой точностью ответить трудно. Наш гость во время недавнего сеанса связи с лабораторией видел на ее куполе звездную картину. С трудом он восстановил карту. Изучив ее, наши астрономы пришли к выводу, что планета Дайр находится где-то в районе Полярной звезды. Может быть, сама Полярная звезда и является центральным светилом планетной системы. Расстояние, как вы знаете, огромное — пятьсот тысяч световых лет. Для полета с околосветовой скоростью потребовалось бы, с учетом разгона и торможения, около миллиона лет. Но для даирян такой первобытный способ космических путешествий — давно пройденный этап. Сейчас они шагают по звездам почти так же свободно, как мы по Земле. Даиряне, как и наш гость, без видимых технических средств обладают сказочной властью над временем и пространством. Они каждый день совершают чудеса, какие проделывал и наш дорогой пришелец в бытность свою Иисусом.

На губах Саврасова промелькнула улыбка. Добродушный смех прокатился и в зале.

— Нет, это не природное, не врожденное качество, — сказал Саврасов. — Эволюция не может обеспечить такую власть. Даиряне сами делают себя полубогами или даже богами. Конечно, не в мистическом смысле этого слова, — улыбнулся Саврасов, — а в самом что ни на есть природном. Разумные существа на Дайре становятся куда всесильнее выдуманных богов. Достигнув совершеннолетия, каждый из них получает этот невидимый, неосязаемый и бесценный дар от общества. Почему только взрослые? Да потому, что детские шалости со всевластием приводят часто к нежелательным последствиям.

— Как в моем случае, — с усмешкой сказал Гюнтер.

В зале снова послышался смех. Саврасов поднял руку, призывая к тишине, и с улыбкой продолжал:

— Пожалуй, что и так. Да, наш гость сначала истолковал свою неведомую власть над природой наивно и поступал, как дитя. Но это отражает детскость всего человечества, ибо Гюнтер Шмидт — наш, земной, самый обычный человек. Предположим, что даиряне во время настоящих контактов, во время, так сказать, своего второго пришествия снабдят тела людей всемогуществом. Готовы ли вы нравственно к такому божественному подарку? Нет. Об этом говорит отчасти опыт Понтера Шмидта. Многие возомнят себя если не богами, то властелинами мира, диктаторами. Для людей всемогущество пока так же нежелательно, как опасная игрушка в руках ребенка. Людям еще рано быть богами, — усмехнулся Саврасов и, посерьезнев, продолжал: — Вспомните, как люди воспользовались крохотной частицей всемогущества — атомной энергией. Они начали с атомной бомбы. Земляне и сейчас еще не достигли нравственного и социального совершеннолетия. Да и согласимся ли мы так просто принять дар? Нет. Мы должны и мы можем сами добиться подобной власти над природой, когда созреем во всех отношениях.

— Вернемся, однако, к богоподобной власти. Взрослые той планеты не могут и помыслить воспользоваться ею в себялюбивых или необдуманных целях — настолько высок их нравственный уровень. Что представляет собой это умение повелевать природными силами? Изложу в общих чертах гипотетическую схему, выработанную многими учеными на совещаниях, в которых принимал участие и наш гость. В человеке — два могучих мира: мир квантомеханических процессов и мир психологических процессов. Эти два мира от природы разобщены. Микромир, мир квантовой механики, велик своими энергетическими возможностями, которые не имеют выхода в макромир, мир классической механики. Человек, его психический мир велик своими идеальными возможностями. В своих мыслях человек может вернуть к жизни умершего, передвигать горы или мгновенно перелететь на другую планету. Мысленно человек может делать все, мысленно — он бог. Вы можете сказать, что идеальная сфера человека также не имеет выхода в материальный мир. Однако это не совсем так. Мышцы рук и ног, мышцы всего тела подчиняются мысленным приказам. С помощью рук, а с развитием цивилизации — с помощью инструментов и машин человек переделывает окружающий мир — макромир. Однако микромир ему неподвластен. На планете Дайр научились преодолевать этот барьер природы, подчинять квантовомеханические процессы волевым приказам. Даиряне, как и наш гость, свободно управляют гравитацией, временем и пространством. О природе своей сказочной власти над окружающим миром Гюнтер Шмидт не знал до самого последнего времени.

— Что и послужило причиной того, что он свое всемогущество истолковал идеалистически, — сказал один из ученых в президиуме.

— То есть, что я вообразил себя Богом, — со смущенной улыбкой уточнил Гюнтер Шмидт.

— Нет, не только это, — возразил Саврасов. — Тайна происхождения — вот что в основном помешало Гюнтеру Шмидту правильно понять свое место в мире.

О тайне своего происхождения, о полупризрачных предшествующих существованиях подробно рассказал сам Гюнтер Шмидт.

В зале царила тишина. Не было сомнений, что и миллионы телезрителей слушали пришельца, затаив дыхание.

Гюнтер признался, что в качестве Бога он был словно в дурмане, в каком-то мальчишеском упоении жизнью и властью над вещественным миром. Дурман постепенно рассеивался под влиянием земного мира.

— Пелена окончательно упала с моих глаз, когда восстановилась связь, когда увидел божественную трансценденцию, — с усмешкой продолжал Гюнтер Шмидт. — Не разочарование, а скорее облегчение почувствовал я, когда понял, что божественная потусторонность, откуда я пришел, оказалась самым естественным, посюсторонним миром, отстоящим за тысячи светолет, миром, где живут разумные существа, более великие и могучие, чем выдуманные в древности мистические боги.

— Это будущее и нашей Земли, — сказал гость и, подумав немного, с грустью добавил: — Нет, это ваша Земля через сотни лет. Сам же я скоро, очень скоро, здесь же попрощаюсь с вами и предстану в далеком мире. Память моя — родовая и приобретенная в жизни, сам я как человек, будут лучшей информацией о Земле и земной цивилизации. Ведь я рос и учился здесь, немало повидал и в качестве мессии, и в качестве человека.

Тут же, в Дискуссионном зале, состоялась церемония проводов пришельца. Вернее, здесь она только началась, а закончилась по мгновенно исполнившемуся желанию гостя в другом месте и весьма необычно.

Гюнтер Шмидт попрощался с присутствующими в зале и пожал руки ученым из президиума. Затем повернулся лицом к объективу главной телекамеры, передававшей изображение всему миру, и сказал:

— У некоторых телезрителей, особенно верующих, могут возникнуть подозрения: не стоит ли сейчас перед ними подставное лицо? Чтобы не было и тени сомнения, еще раз покажу свою богоподобную способность повелевать силами природы. Сначала путем хроноинверсии перемещу себя, кроме памяти, на некоторое время назад.

Гюнтер Шмидт поднял руки, как это не раз делал перед совершением чудес в бытность свою Иисусом, и сразу же, будто в сказке, преобразился. Перед телекамерой стоял не гладко выбритый, в сером костюме человек, а прежний Иисус Христос, словно сошедший со страниц Евангелия мессия — с рыжеватой бородкой, в длиннополом синем хитоне. Уголки губ печально опустились вниз. Чувствовалось, что Гюнтеру Шмидту бесконечно жаль расставаться с планетой, ставшей для него родной.

Уход с Земли гость обставил очень эффектно и красиво. Может быть, в нем заговорили остатки прежней “божественной” детскости?

— Покидаю вас так же в облике бога, как и появился впервые на мировой арене, — сказал гость и со смущенной улыбкой, как бы оправдывая себя, добавил: — Это послужит еще одним доказательством, что я не подставное лицо.

Распахнув полы хитона, он медленно поднял обе руки. Раздался странный звук, похожий на звон лопнувшей струны. Место прощания вмиг перенеслось на тысячи километров. Участники церемонии, все семьсот человек, очутились на живописнейшем берегу океана. Но какой это был океан? Какой уголок земного шара дохнул морской свежестью и ароматом субтропических цветов? Лишь впоследствии по характеру растительности и очертаниям гор ученым удалось установить, что пространство сместилось тогда на восточный берег острова Таити.

Журналисты, не растерявшиеся от сказочной перемены обстановки, взбирались на прибрежные камни, утопавшие в воде, и фотографировали пришельца, который стоял на небольшом песчаном мысе и смотрел в сторону океана.

На берегу — ни одного строения, ничего, что указывало бы на признаки цивилизации. Лишь над песчаным мысом висел в воздухе телепередатчик, будто перенесенный из Дискуссионного зала. Люди всей планеты могли видеть на экранах, как пришелец повернулся лицом к берегу и с улыбкой, затуманенной грустью, пожимал руки стоявшим вблизи ученым и журналистам. Остальным он помахал на прощание рукой и… ступил на водную гладь.

Было на редкость тихое утро. Даже не утро, а медленно рассеивающиеся серые сумерки. Солнце еще не вставало, лишь из-за края горизонта, ощупывая небосвод, протягивало свои бледные розовые перья. Туда, в занимающуюся зарю, и направился гость. Шел по воде легко и свободно, как по глянцевито мокрому асфальту. Метрах в двадцати от берега обернулся и махнул на прощание рукой. Затем снова зашагал в океанский простор, в разгорающийся полукруг зари.

Удаляющаяся фигура все уменьшалась, а заря все более разбухала и наливалась светом. Пришелец шагал туда, как в распахивающиеся солнечные ворота. Вскоре собравшиеся на берегу видели только вертикальную черточку. Им показалось, что пришелец еще раз обернулся и помахал рукой. Но вот черточка сократилась до точки и вдруг исчезла, растаяла в накаляющемся сиянии. Может быть, гость, превратившись в сгусток излучений, совершил инверсионный скачок в космическом пространстве и находился уже вблизи своей планеты…

Ван Мейлен вздохнул и произнес:

— А все-таки у нас был Иисус Христос. Люди не поняли…

Саврасов хотел возразить, но в это время послышался звон лопнувшей струны. И все встало на свое прежнее место — Дискуссионный зал, чинно сидящие в нем люди и на сцене длинный стол с президиумом. Не было лишь пришельца.

— Конечно, не Иисус Христос и не Бог, — улыбнувшись, шепотом возразил Саврасов рядом сидящему Ван Мейлену.

Потом встал и обратился ко всем:

— Перед нами только что был представитель далекого разума, вестник сказочно могучей и прекрасной цивилизации. И не его вина, что, став обычным человеком, объявился в облике Иисуса Христа. Его скитания по Земле в роли Бога, пожалуй, так же невольно символичны, как преднамеренно символичен уход в рассеивающиеся сумерки рассвета.

Не только Саврасову, но и всем участникам проводов, всем очевидцам последняя сцена казалась исполненной какого-то смысла. Покидал нашу планету все-таки не просто пришелец, а земной человек, не утративший своего несколько наивного пристрастия к театральности и аллегоричности. Своим уходом в светло-серый, еще неясный полукруг зари гость, видимо, хотел сказать, что нынешнее человечество с его наукой и культурой — всего лишь предрассветные сумерки, первое пришествие мыслящего духа на планету. И что впереди — его второе пришествие, когда разум человеческий с радостным удивлением встретит свое истинное утро, свое восходящее солнце.

Content

Семен Слепынин
Второе пришествие

Сомнения

Первое появление

Бог и счастливчик Вилли

Кто он?

Луиджи Мелини. Возрождение из пепла

Христологи

Иисус в преисподней

Иисус в преисподней (продолжение)

Голгофа

Уход на рассвете