Иванов Альберт Анатольевич

Февраль – дорожки кривые

Альберт Анатольевич Иванов

Февраль — дорожки кривые

Не знаю, где как, а в Подмосковье весной рыбалка, с некоторыми оговорками, фактически запрещена, жди до 10 июня. Есть только одна отдушина — Шатура. На шатурских озерах разрешается удить и в мае, там весь нерест проходит на месяц раньше обычного. Вода теплая, даже зимой озера не замерзают, первенец ГОЭЛРО всю акваторию почему-то греет. За счет сбросов, наверное.

В общем, весной удильщику, если он не хочет нарваться на протоколы и штрафы, некуда деться, кроме Шатуры. А так там ничего, нормально. Карась, окунь, судак, щука… И рыболовная база на берегу озера Святого неплохая — дом на несколько комнат, койки, причал с лодками. Неподалеку от дамбы, на соседнем озере — Заморном — второй, более скромный домик базы, тоже и койки, и лодки. В будни всегда устроишься.

Туда и поехал.

Выехал я электричкой ночью, чтобы добраться засветло. Был я один, хотя в одиночку даже на рыбалке скучно. Да дружки-товарищи только по воскресным дням свободны. Вообще у нас лафа для тунеядцев и лиц так называемых свободных профессий: и в магазинах днем посвободней, и в кино, и на тех же рыббазах в будни просторно.

На конечной станции обнаружился и попутчик. Щуплый, моего возраста, тоже под пятьдесят. Повизгивающие сапоги с непомерными ботфортами, зачехленные удочки, рюкзак. Сначала мы шли независимо по темному еще городку, а возле парка Гагарина он заскрипел позади, догоняя, и по-свойски заметил:

— А холодно все же!.. Закурим, что ли?

Я не совсем понял и предложил ему сигареты, но у него были свои. Просто он набивался в компанию.

— Кури свои, дешевле обойдется, а? — неловко рассмеялся он. И я сразу вспомнил эту далекую поговорку, когда после войны мы сшибали на тротуарах бычки. — А ты знаешь… — панибратски начал он.

Одногодки, тем более рыболовы да охотники быстро сходятся.

— …иду я однажды вечером, поздно — все закрыто, и выходит из такси у гостиницы этакий лорд, я к нему: закурить не найдется?.. Он не спеша вынимает массивный портсигар чистого золота, музыкально отчиняет, а на внутренней крышке, таким, представляешь, полукругом, выложено мелкими бриллиантами: «Кури свои!» По-английски, — пояснил мой попутчик. — В Англии это было. В Кэмбридже.

— В Конотопе, — усмехнулся я. Эту байку я слышал еще в пятом или шестом классе в далекой школе.

— А, — и он вновь рассмеялся. — Вот как можно миллионером стать. На что ловить думаешь? — спросил про самое важное.

Я рыбацкие секреты не таю:

— На манку с корвалолом.

— Угу… Манку — карасю, а корвалол — себе?

Вот умора! Собственно, как все. Думают, заливаю.

— Запах стойкий, — терпеливо вразумил я. — Привлекает. Вон знаменитый Сабанеев и керосином предлагал тесто сдабривать. А уж корвалол… Несколько капель, и хорош.

— Правда? — теперь всерьез заинтересовался он.

— Неделю не выдыхается!

— А я анисовые капли применяю.

— Это все делают. Карась уже привык.

— Ну, корвалол всегда при мне, — ищуще охлопал он боковые карманы.

По грязной, хлюпкой тропке мы наконец выбрались из городка и пошли по твердой насыпи. Слева и справа еле угадывались чащи тростника, пахло гнилым болотом и развороченным торфом.

— А помнишь, какие тут пожары были, когда даже всю Москву хмарью заволокло!

— В отпуске? — спросил я.

Он по-мальчишески хмыкнул:

— Не-а. — И доверительно сообщил: — В командировке. Я там в одной конторе работаю. Сейчас все наше поколение, куда ни плюнь, — либо в «одной конторе», либо в НИИ. Ну и направили вдруг сюда, на ГРЭС. Приятное с полезным! — восхитился он.

— И в таком виде пойдешь? — Я давно уже ничему не удивлялся. — Как мушкетер?

— А у меня и костюм, и туфли с собой. Зорьку отсижу — и на ГРЭС.

Впереди во тьме послышалось, нарастая, какое-то слабое бряканье.

— Э-эй! — вдруг сердито закричал мой спутник. — Фонарик включай!

— А я вижу, — откликнулся свысока чей-то встречный голос.

Попутчик сдернул меня в сторону, мимо нас, потрескивая, прошелестела по воздуху, словно не касаясь земли, какая-то фигура. Я не сразу догадался, что велосипедист.

— Видит он! Как они тут шею не ломают? Себе-то ладно, — возмущался мой спутник, чавкая сапогами и возвращаясь на твердый путь. — Прошлым летом иду я с электрички, наших много было, растянулись впотьмах цепочкой… Слышу: впереди вдруг чертыхаются поочередно, топают, а в последний миг тот, кто прямо передо мной шел, сиганул вбок — тут меня как саданет что-то в грудь, я аж взвыл, а велосипедисту чертову хоть бы хны. Ручкой руля меня задел, да крепко! И даже не кувыркнулся, так и укатил молча, — сокрушался он. — Вот честно, ни машин, никакого транспорта не боюсь, а велосипедистов — притягиваю, что ли… В Воронеже бывал?

— Бывал, не раз.

— А я там жил. Чернавский мост знаешь?.. Шел я с пляжа через реку. Мне тогда лет двенадцать было, только что новые шкеры мне справили, такие брючата — серые в елочку, клеш, из немецкого шевиота. По тротуару себе вышагиваю, сбоку. Гляжу, не пойму, впереди все отскакивают — и на тебе, как в яблочко, врубился в меня пацан на велике — прямо против движения! Оба кубарем! Коленка-то ладно, штанину мне всю изорвал. И сколько таких случаев было… Мать меня тогда весь вечер потом по всем улицам у реки водила, чтоб я того велосипедиста опознал и мои бы штаны оплатили… — Он махнул рукой. — Даже трехколесные на меня наезжают.

Действительно, и мне вспомнилось: под машину, тьфу-тьфу-тьфу, ни разу не попадал, а под велосипед приходилось.

Мой попутчик, судя по всему, был из тех застенчивых, но разговорчивых людей. Попадаются такие по натуре тихие, которые болтливы. Это помогает им как-то преодолеть себя… Он к тебе доверчиво — того же и от тебя ждет. И пожалуй, зачастую не обманывается. Как ты к кому-то, так и тот к тебе.

— Что ж это мы?.. — внезапно спохватился он. — Идем-идем, а все еще незнакомы. Я Анатолий. По-старому Толик.

Я тоже назвался. Мы пожали, не сразу найдя, руки друг другу.

Вскоре и развидневаться стало. Тростник выступил, приблизившись к насыпи. Редкие деревья определились… И за буграми, поросшими кустарником, тонко проступила высокая, из двух надставленных жердей, телеантенна над крышей базы.

Пока мы промыкались с оформлением и устройством, совсем рассвело. Нас поселили не в главном доме на берегу Святого, там шел ремонт, а в домике у озера Заморного, где тоже свой причал с лодками. Правда, на Заморном карася почти и нет, в основном щука, но можно отплыть, а затем втихаря перетащить волоком лодку через низкую дамбу на Святое. Не впервой, опытные.

Мы выбрали себе двухкоечную комнату. Сонный дежурный, тем не менее пытливо окинув нас взором и потускнев оттого, что не тот клиент, медленно выдал нам ключи от лодок, весла, черпаки и спасательные пояса. Затем все же обреченно спросил:

— А больше там никто не идет?.. Жаль, — и вновь завалился на рыхлый диванчик.

— Глянь, во всех комнатах напрочь вырезаны замки, — негодовал Анатолий. — Знаешь, ничего в номере не оставляй. В прошлом году у меня спиннинг увели и трехколенную удочку, на полчаса всего отлучился. Безобразие!

— А чтобы не запирались и втихую не выпивали, — послышался с лежанки мстительный голос дежурного. — Пословицу слышал: «В огонь не лезь, а воде не верь»? Вчера один такой умный нафуздырился, перевернулся на лодке и утонул.

— Совсем?.. — по-глупому спросил Анатолий.

Дежурный показал ладонью:

— Весь. Еле нашли.

— А что же вы…

— У нас не пляж, — строго перебил дежурный. — У нас спасателей по штату нет. У меня тут тридцать лодок, уследи! А пояса на что?.. — Он вздохнул. — Его дома ждут, а он там, — кивнул за окошко, — лежит.

— Что — здесь? — Анатолий потыкал пальцем вниз. Здесь, мол, на базе.

— Почему — здесь… Там! — вновь показал дежурный за окошко. — У второго крылечка. — И встал.

Мы двинулись вслед за ним посмотреть. Зачем?..

— Сколь же я их, глупарей, переспасал… — бубнил дежурный.

У второго крылечка, горбясь, лежал брезент, накрыв что-то вроде набитого мешка — утопленники почему-то кажутся короткими. Там, где брезент не примыкал к земле, жужжали мухи.

Странно, глупо, неловко — и что тут еще скажешь? Хотелось вызвать в себе сочувствие, но было просто неуютно, зябко — и все.

— Милиция ночью приезжала, акт составляли, сегодня машина придет… — Дежурный погрозил нам, кивая одним только пальцем, а сама сжатая ладонь не двигалась. — Глядите у меня, осторожней! От вас только неприятности… — Тут силы его иссякли, он ушел в конторку мучиться дальше.

— Я тоже как-то одного спас, — задумчиво пробормотал Анатолий, подняв воротник. — Давно…

Утро мы провели на Святом, поймав по десятку мерных белых карасиков. Потом Анатолий что-то крикнул мне издали со своей лодки и поплыл назад, очевидно торопясь на ГРЭС. А вечером мы опять встретились в нашей комнатке.

На базе и кухонька была, ну мы и сварганили на газовой плите из карасей рыбный супец. Почему не уху? Ухой у рыбаков обычно называют, лишь когда к ней, как говорят, «нолито». А поскольку мы оба, оказалось, трезвенники, к тому же и корвалолщики (главная причина праведной жизни), у нас был — рыбный суп. Пару раз обманывающий себя дежурный все-таки толкался к нам в комнатку с преувеличенными извинениями, надеясь на авось, но, так и не увидев заветное, исчез напрочь.

— …Помните, я утром сказал, что спас одного утопающего? — проговорил Анатолий, мощно дуя на свою богатырскую, чуть не с половник, ложку, так что в ней бродили волны. — А главное — кого!.. Тоже в Воронеже…

И хотелось ему что-то рассказать, и нет, — не стал, утопленника давно увезли, но край оставленного на месте брезента все еще был виден из нашего окна и трепыхался на ветру» будто там его кто-то торкал ногой.

Мы потушили свет и завалились спать одетыми — холодно, — еще и накрылись одеялами. Голова все проваливалась в глубь хилой подушки, я бесполезно взбивал и взбивал ее, пока Анатолий не посоветовал подложить телогрейку.

Мы лежали молча…

— Если хотите, расскажу, — вдруг несмело сказал он.

— Давай. Все равно не заснешь.

Это его озадачило.

— Ты о себе? — осторожно спросил он.

— И о тебе… Извини…

Анатолий опять помолчал, раздумывая, и все же решился. Во тьме не спеша зазвучал его тихий, какой-то мальчишеский сейчас голос… Рассказывал он мне открыто, как вроде другу. А впрочем, именно как чужому, близкому-то он бы, может, и не посмел. Будто самому себе — лежа на спине, в потолок говорил…

— Мы тогда в Воронеже жили на Куцыгина. Славная такая улочка, если ее не видеть, а только вспоминать. Всегда спокойная, без машин, серый булыжник, лопухи, крапива… Бревна у заборов… Много своих домов, собраны из чего попало, но с чудными садиками. За немыслимыми оградами — линии Мажино не уступят — так, знаешь, и круглятся краснобокие яблоки… А в середине улицы торчит уцелевший с до войны высоченный, пятиэтажный, трехподъездный конструктив — конструктивистский дом еще тридцатых годов, весь черный, как уголь, с балконами, с лоджиями и даже кое-где с круглыми окнами. Как корабль! Домина!.. Все у нас, и я, жильцам его неимоверно завидовали. Не поверишь, в нем было все: водопровод, уборные, даже душевые были — не надо каждую пятницу в баню шляться. А внизу свой магазин — около него мы по суткам, и ночью, за мукой перед праздниками кемарили.

А следом, через улочку, еще один примечательный угловой двухэтажный дом — в стиле модерн, загляденье: под козырьком высокой крыши пузатые гипсовые амуры весело трясут рога изобилия, а из них вроде б сыпятся каменные кисти винограда, груши и всякие довоенные плоды… При мне тот дом восстанавливали, одна коробка с амурами уцелела. Недавно был там — снесли, возвели что-то прямоугольное, в стиле «баракко».

Ну а я жил на другом конце улицы, ближе к Кольцовской — напротив пожарки. Сейчас у нее каланча островерхая, прямо как в Прибалтике. Так вот, она напротив нашего дома высилась, без всякой крыши еще и окон, — один остов. Да и всего-то четыре года после войны прошло, не город — сплошные развалины, тысяча девятьсот сорок девятый год. Наш-то дом тоже чудом сохранился. Ну, в нем ничего примечательного не было. Двухэтажка из красного казенного кирпича, маленькая, с одним входом, все удобства во дворе. Нам еще повезло! Многие вообще кто по подвалам, кто по землянкам, кто где, неизвестно как жили. Мой же отец военный, офицер, капитан все-таки, — дали на трех человек комнату — метров шестнадцать.

Я как раз перешел в пятый класс. Свидетельство получил об окончании начальной школы! Второй документ в моей жизни после свидетельства о рождении. Потом уже стал обрастать бумагами, как телеграфный столб изоляторами: ВЛКСМ, паспорт, аттестат, студбилет, зачетка, профсоюз, диплом, кандидатские «корочки»…

Ну, ладно. Раньше я учился у реки, в первой школе. Про знаменитую Чижовку слышал? Нет?.. Там отпетая шпана жила — средь бела дня разденут. Та Чижовка рядом со школой была — сплошные шанхаи. Уголовник на уголовнике! В школе зайдешь в сортир, пацаны в ряд стоят, отвернув морские клеши, — почти у каждого на бедре самодельная финка висит. Помню, не одного «нечаянно» пырнули ножом после уроков. На деньги играли, выигрыши поделить не могли. Но меня судьба миловала — живым и невредимым дотянул до пятого класса. Мы напротив школы комнатушку снимали, а тут-то и дали отцу жилье — там, у пожарки. Весной переехали, теперь в другую школу надо ходить, поближе, в своем районе. Сдали мои документы в мужскую среднюю на Плехановской.

Стали жить на новом месте. Хорошо там, я уже говорил. И дома просторней. Мне загодя полигон для занятий определили: широкий подоконник — лично мой, собственный! — вместо общего обеденного стола. И учебники и тетради можно свободно разложить. Писать, конечно, не слишком удобно, батарея мешает. Но если боком, то вполне.

Мать устроилась счетоводом на хлебозавод, прямо за нашим двором. Отец тоже хорошо получал — так что жили куда лучше соседей.

Мы в основном с матерью время коротали, отец в воинской части пропадал: то на дежурстве, то на учениях, то в военном городке заночует, чтоб не ездить туда и обратно. И получалось — при отце без отца. Всем мать заправляла. Спортом я не увлекался — да и где? — не курил, не дрался, не воровал, ножи из напильников не вытачивал, в деньги не играл — книжки читал. Типичный маменькин сынок.

Ну, вру, конечно. Покуривал, понятно, иногда тайком от родичей, чтоб от пацанов не отставать. И в «бебе, кто кого расшибе», и в «пристеночку» пятаки продувал, и даже в «фантики» играл. Но без азарта. Так, за компанию… Вот в футбол — другое дело, тряпичный мяч целыми днями по двору гоняли!

Время было какое-то смурное, жестокое. Пойдешь куда-нибудь, в кино ли, в парк или просто во двор, а вернешься непременно с разбитым носом. Все поголовно дерутся — ужас! И взрослые и пацаны. Вечером отовсюду из-за стен крик, плач — родители кого-то обязательно порют. Один закон — кулак. Кто сильнее, тот и прав. Хорошо, хоть учителя учеников не лупили. Впрочем, физруки не скупились на подзатыльники — и все с улыбочкой, вроде б шутливо. А ведь больно. Знай молчи себе и лыбься идиот идиотом.

Кроме меня, в нашем доме была еще одна белая ворона — Витек, по прозвищу Кривой. Глаз ему года три назад взрывом выбило, лимонку разряжали. То есть разряжал-то не он, не из прытких, он только смотрел во все глаза. Потом стал смотреть одним глазом.

Кривой был самым распоследним слабаком во дворе, над ним все кому не лень измывались. Даже младше его. Забитый, затравленный… Привязался вдруг ко мне, видно, почувствовал родственную душу. И клянусь, я ему ни разу и щелбана не дал — рука не поднималась. Домой он ко мне заходил, книжки интересные приносил почитать. На рыбалку мы с ним ходили по Верхней Стрелецкой на реку, пескарей да окушков тягали.

Сейчас-то я понимаю, удить он не любил, увязывался из-за меня. Тяжко дома одному. Скажет ему мамаша: «Чего дома сидишь, как болван? Проваливай на улицу!» А на улицу как на казнь. Чего она, мамаша, знает о нашем счастливом детстве? Мы же не доносчики. Да и нет смысла жаловаться-то, когда изобьют! Не будешь ведь каждый день, из года в год, к родителям бегать и хныкать. И вообще: «Доносчику первый кнут!» — слышал?.. Такую «темную» потом устроят, всю жизнь на лекарства работать будешь.

Здорово Витька лупили, просто так: за то, что тихий, за то, что кривой, за то, что книги читает — умный. А ведь он сердечник был, ревмокардит у него, от физкультуры освобожденье имел… Помню, мечтал Кривой:

— Посадили бы меня в тюрьму, живи — не хочу!

— Там еще хуже. Одни только урки, — смеялся я.

— Не в такую. А в одиночную камеру, — мечтал Кривой, — я бы там книги читал, пока не вырасту, а потом меня пусть отпустят.

— Там ничего, кроме уголовного кодекса, читать не дают — не слышал?

— Вышел бы юристом, — улыбался он. Все из него выбили, кроме юмора.

Записали меня, значит, в тридцать пятую школу, в тот же пятый «Д», где Кривой учился. А перед самым сентябрем я заболел ангиной, перекупался. Ни по каким предметам я не боялся отстать в школе, кроме иностранного языка. Впервые же нам его дали. Ты помнишь, «иностран», без «т», изучался только с пятого класса… Нам попался английский — и Витек Кривой целый месяц, каждый день, ходил ко мне и со мной занимался. Как я был изумлен, когда на первом моем уроке по английскому я вдруг получил пятерку! Кривой сиял. Другой бы на его месте раззвонил на всю ивановскую, как взял меня на буксир, как бился со мной, тянул за уши. Кривой же был врожденно тактичным, хотя, наверное, и не знал, что это такое, несмотря на всю свою начитанность. У него была специальная тетрадка, куда он записывал названия прочитанных книг: к тому времени накопилось сотни три, не меньше, — и всё приключения.

В школу мы теперь ходили вместе — сначала по Кольцовской… Ну, ее ты наверняка знаешь, раз бывал в Воронеже: широкая, трамвайная. Раньше Кольцовскую пересекала еще и железнодорожная ветка — по ней ходил паровозик «кукушка», весь черный от колес с красными вставками до трубы и даже дальше — до конца своего дымового шлейфа. Обводы колес блестели отшлифованной от беготни по рельсам сталью. Специально для «кукушки» перед выездом на улицу стоял особый знак: «Закрой сифон и поддувало!» Бог знает что это означало. Но когда «кукушка» окутывалась понизу белым паром, а поверху — черным дымом, нам казалось, что мы все понимаем. Этот железнодорожный приказ был в ходу не только в школе, но и в городе, в любой очереди услышишь: то «Закрой сифон!», то «Закрой поддувало!», а то — и все вместе.

С Кольцовской мы сворачивали на Плехановскую… Нет, у нас была вторая смена, и сначала мы непременно заходили на углу в книжный — перед первой сменой не зайдешь, он открывался позже, — и зорко высматривали, не мелькнет ли из-под прилавка какая-нибудь книга из заветной детгизовской серии фантастики и приключений.

Затем уж только сворачивали на Плехановскую, а там три минуты — и в школе. Можно и на трамвайной подножке прокатиться и на ходу спрыгнуть, не доезжая остановки «Застава». Но мы больше любили пешком ходить и спорить о д'артаньянах и капитанах гаттерасах.

Но не это главное. Извини, отвлекаюсь… Как та бабка в анекдоте: «Приятно, милок, молодость вспомнить!» Так вот… Понимаешь, я с детства собак люблю. Ей-богу, больше чем людей! Жалко их… И вот по пути в школу был чей-то частный дворик, а у крыльца возле конуры всегда лежала тощая, почти совсем черная собака. Вечно голодная. Я каждый раз ей свистел и кидал через ограду куски хлеба или что было, делился завтраком… Бывало, еще издали засвищу по-особому, она меня уже узнавала по свисту, и уже стоит наготове, натянув цепь, и машет хвостом. Скажу наперед, что в том году она ощенилась, и как-то я встретил ее с тремя-четырьмя щенками! Такие же черные, похожие. Потом их постепенно раздали или продали, и она осталась с одним, самым крупным и еще более черным, чем сама, щенком… Затем он подрос, и она внезапно исчезла. Убежала? Оттуда трудно удрать, да и зачем — не дикий же зверь. Потерялась? Хозяин, по-моему, никогда и никуда ее с собою не брал. Завел в лес и бросил? Так она ж не старая еще. Может, заболела и?.. А может, он ее на живодерню отправил?.. Скорее всего — сам прикончил. Но я гнал эту мысль. Я упрямо считал, уверяя себя: либо она вдруг удрала, либо все-таки потерялась либо хозяин кому-то отдал, а себе подросшего щенка оставил.

И ее, и оставленного щенка звали одинаково — Жук. Мужское имя. Не помню, какого пола был щенок, но для нее — явно неподходящая кличка. Хотя… Вон у дядьки моей жены тоже была сучка по имени Кузя, а кобелька от нее он назвал Астра. И когда над ним за это посмеивались, только хмыкал. Жлоб он, ее дядька!

Я, верно, жутко суеверный и наверняка стал бы очень религиозным, будь у меня другая судьба. Но, слава Богу, все мы атеисты. Никто и не подозревал, что вскоре мысленно, про себя, каждый раз, когда ожидались крупные неприятности — а в детстве они всегда крупные, — когда чего-нибудь очень страшился, каждый раз про себя я стал вдруг, ни с того ни с сего, молить тех собачек, чтоб отвели беду. Почему?.. Не знаю. Какое-то наитие. Да, по правде говоря, больше и некого было попросить заступиться — вот до чего дошел!.. Сначала просил только первого Жука, затем — и второго, и вообще всех тех щенков вместе, где б они ни были. Причем не обязательно было мне их видеть. Даже если иду где угодно, хоть с кем, посвищу своим особым свистом, будто просто так — несколько секунд вызываю, чтоб до них якобы долетело, а потом про себя умоляю:

«Жук-Жучок, и ты, черный Жук, и вы, жучата малые, даже если вы сейчас где-нибудь и уже выросли, а если вы, хорошие мои, вдруг померли, но от вас остались дети, — все равно, все вы, и они пусть, сделайте так, чтоб сегодня (точное число, год, предполагаемое время) ничего-ничего со мной (имя и фамилия) не случилось (подробности о том, что ожидается и может случиться), чтоб все обошлось, чтоб все хорошо было!.. Спасибо большое-большое, огромное. Век вас не забуду!» И вроде подписи: «Я». А потом отбой — тот же свист.

Да, так и было: вначале я мысленно взывал только к Жуку, когда он — она! — был один, затем и к его сыну, черному Жуку, и к пропавшим жучатам — его братьям и сестрам. Я искренне верил, да и сейчас, пожалуй, верю, что они, жучата, или их потомки, на этом или на том свете, меня слышат и помнят меня. И в десятом классе я так же перед выпускными экзаменами свистел им — пусть помогут! — и даже в институте…

Ну а тогда иной день приходилось их умолять по нескольку раз. И помогали ведь. Очень часто!.. А когда не получалось, я считал, что им попросту не удалось мне помочь — у них свои трудности. Либо — все-таки хоть в чем-то выручили, частично. Вполне могло быть и хуже.

Но до чего ж они голодные были. Сейчас таких я не вижу. Давясь, черный хлеб глотали! А уже как два года карточную систему отменили — просто хозяин у них был тот еще. Мордатый, в синих блатных наколках на толстых коротких руках. Ограда у него колючей проволокой поверху опоясана на специальных кронштейнах, с загибом внутрь, как в лагере. Видать, привык за проволокой жить.

Когда по пути в школу я видел хозяина во дворе, то ничего Жуку не кидал. Еще запретит брать или того хуже — отлупит собаку. Я и не свистел, и старался не смотреть сквозь щели ограды, но собака все равно узнавала меня по шагам, я слышал, как она призывно скулит и гремит цепью в мою сторону.

А в школе — век бы ее не видеть!.. Вернее не школу, а наш класс. Сама-то школа ничего, этакий кирпичный двухэтажный барак буквой «Г», коротким концом на улицу, длинным — во двор. До сих пор стоит, только теперь разрослась, оштукатурилась, и спортзал выстроили… В классе у нас всем — кроме учебы, понятно, — вершил второгодник Соколов. По тогдашним меркам, детина с пудовыми кулаками. Принято ругать пресловутого Ломброзо, определявшего по облику преступных типов, а этот Соколов уже с виду был уголовник: широкая морда, острый подбородок, глаза-щелки, низкий лоб, редкие острые зубы, короткая шея. За одну внешность можно свободно сажать.

Располагался он в классе позади всех, на «Камчатке», вольготно, один за партой у окна — чуть сбоку от огромного, почти во всю заднюю стену, портрета генералиссимуса. Портрет был чуток наклонен вперед для вящего впечатления, и за ним Соколов обычно прятал свой портфель — точнее, кожаную полевую сумку на ремне. Такие сумки тогда были в моде: и шик, и носить удобно, и драться — намотал ремень на руку, и давай!.. А прятал ее Соколов, чтоб учитель при любом шухере не мог отобрать и послать за отцом, таким же бугаем, как и хозяин Жука. Иногда Соколов еще и незаметно свешивал свою сумку на суровой нитке за окно. Чуть что: «Соколов, давай портфель и марш за отцом!» — чиркнет пиской-бритвочкой, сумка во двор летит.

Житья от него никому не было. Шпонками с резинки на пальцах во время урока к-а-к врежет!.. Или в газетный кулек наплюет, словно верблюд, а затем прицельно ахнет по нему кулаком — сидим, втянув головы. Только успевай вытираться.

Зато хоть на переменах поспокойней, уходил курить втихаря либо в «бебе» играть — давали ж пацанам мелкую деньгу на завтраки. Я-то вообще богач был, мне мать рубль отстегивала, по-нынешнему — десять копеек. Пожалуй, никому столько не перепадало. Я те деньги копил и покупал на них книги. До сих пор не забуду, как отец однажды позвал мать и, подняв мой матрас, торжественно показал ей пачку заначенных рублей. Еле я доказал, что не ворую, но денежки-то все равно конфисковали, раз я их не по назначению тратил. Рублей тридцать скопил коту под хвост!

Соколов меня не так уж часто лупил. Других слабаков хватало — тот же Витек всегда под рукой. Выйдем из школы, стоит Соколов с прихлебателями:

— Эй, Кривой! Почисть мне ботинки!

Кривой послушно встанет на четвереньки и давай их рукавом драить, а Соколов с дружками от хохота заходятся. Я молчу. А что делать? Об одном думаешь: как бы и тебя не заставил. Но он был по-своему психолог, вид у меня, что ли, был не такой, чтоб перед ним настолько пресмыкаться. В принципе-то мог заставить… Возможно, отца моего побаивался — знал, что тот офицер. Соколов вообще опасался людей в форме, это у него, видать, врожденное.

Я все думаю: почему тогда такое творилось? Наверно, вся жизнь такая была — сверху донизу. На всех уровнях. Да только у взрослых не столь наглядно. И потом, война ведь недавно прошла, ничем никого не удивишь.

После уроков мы с Кривым старались удрать из школы тайком, задами, через забор. Как только кончались занятия, не все пацаны спешили по домам — во дворе обязательно собирались компашки, почти каждый класс ждал кого-то, чтобы метелить. Лупили всем скопом: и забавляясь, и счеты сводя, и расправляясь «по делу» — за донос.

Меня самого в первый же день по приказу Соколова так отделали, что я чуть вновь не слег. Училка потребовала портфель у Соколова, а он загоревал, да так искренне: нигде нет, ой, увели, кто-то спер, ищите.

— Все ищите! — кричал он. — А то мне дома влетит! Отцовская сумка!

Весь класс ползал по полу, делая вид, что ищут. И я, новичок, тоже искал, но всерьез. А потом нашел-таки. За портретом Сталина.

— Вон она! Вон! — подскакивал я, показывая где.

— Да нет там ничего… — шипели ребята, оглядываясь на училку. — Он ошибся!

А я, болван, рад стараться услужить Соколову:

— Нет, правда. Лежит твой сумарик, лежит — притырил кто-то.

Забрала она сумку, а после уроков — жаль, все портфели не забрала, — меня так сумариками отметелили, еле жив остался.

Уж как я на следующий день лебезил перед Соколовым, фантик серебряный купил у него за семьдесят копеек, горячо заверял:

— Я же не знал. Больше никогда!.. Век воли не видать! Случайно!

— За случаянно бьют отчаянно. — Он отпустил мне по макушке гулкий щелбан и милостиво простил.

Я ликовал, готовый руки ему целовать. Еще бы, ведь предал его!

Я думал, страшней Соколова никого и быть не может. Но ошибся. Часто я ошибался…

Под конец учебного года появился у нас белобрысый новенький с безобидной фамилией Степанчиков.

Как только училка назвала новенького, Соколов прыснул со смеху:

— Юрий Степанчиков… Бунчиков… Бубенчиков…

Тот, Юрий Степанчиков, молча встал, подошел к нему и врезал по морде. Даром что худенький, а отчаюга. Все замерли. А они сцепились, как звери, по полу катаются. И тут Юрий схватил чью-то ручку и воткнул ее пером «рондо» Соколову в грудь.

Что потом было!..

Соколов угодил в больницу — чуть ли не заражение крови, кажется. От чернил. Пером же его ткнули. Я потом случайно услышал, как Соколов хвастался перед незнакомой шпаной, что его пером чикнули. В общем, выжил он, конечно.

Обращали внимание, поголовно у всех двоечников, кроме явных дебилов, железное здоровье?..

Любопытно, что в ту пору всякие там круглые отличники особенно не были в чести. Их презирали, даже по-своему жалели. Да и они сами чего-то стеснялись. И во многих книгах, и в фильмах отличник всегда был отрицательным типом. Буквоед, подхалим, трус, подлец и ябеда. На коне были так называемые простые ребята, пусть неуспевающие и задиристые, зато смелые, надежные, верные. В газетах и по радио разные уважаемые люди наперебой гордились своей жизнью: учился, мол, неважно, дисциплина хромала, хулиганил, дрался, преподаватели махнули рукой, а глядите, каких высот достиг!..

«Умный, да?», «Культурный, да?», «Шляпу надел?» — были ругательствами. Да и сейчас… Вон о редкостных людях с двумя вузовскими дипломами говорят: «Значит, в одном ничему не научили!» Откуда это?.. Когда вырос, понял: да ведь тогда почти все начальники были полуграмотными, вот и окружали себя всякими бывшими второгодниками и хулиганьем. Ценили их как простых исполнителей, ведь ни знаний, ничего у них за душой нет. За личную преданность ценили, за беззаветность. Слово-то какое… Значит, без заветов! Вдумайтесь-ка, страшно становится. Они и впрямь бездумно служили, они-то с детства знали, что надо рабски подчиняться сильному. Нет, всякие там, мол, отличники — публика ненадежная. Умные, да?! Думают много?! А эти отличники двигали науку, культуру, оборону, наконец. Те же математики — слышал? — лишь до двадцати трех лет могут что-то путное придумать! Потому теперь и олимпиады всякие, чтобы умников заранее выявлять. Заставила-таки жизнь.

Даже сейчас та отрыжка осталась. Как начнем свое детство вспоминать, друг перед другом заносимся: «Наша школа была самой хулиганской, двоечник на двоечнике! Наш класс был самый отчаянный — прохожие боялись мимо школы ходить!» Чем гордимся-то? Стыдиться надо своей дикости. У нас в конторе есть один полудурок, так он, не зная, чем похвастать, вгорячах выкрикнул: «А я за один день, помню, шесть двоек схватил!» — «Потому с тобой и мучаемся», — буркнул руководитель нашей лаборатории, доктор наук, лауреат и так далее. Наверняка скрытный отличник… Если б Витек Кривой дожил, он, может, и его перещеголял бы. Он в нашей школе был самым круглым из всех круглых отличников. Одни только пятерки с плюсами получал, а ведь не старался особенно, на лету схватывал — я-то знаю.

Ну а что Соколов?.. Замяли дело с тем «ранением». Несколько раз Степанчиков-старший, подполковник при всех планках, приходил в школу. Улеглось… У Соколова такая репутация, что защищать его не стали. Да и сам он на попятную пошел, когда вернулся. Тем ударом пера Степанчиков враз его свалил с пьедестала. Сдрейфил Соколов. Ничего, мол, не было, училке показалось. Ну, подрались, ручка открытая в нагрудном кармане была, вот и напоролся.

— Спросите у класса! — настаивал он.

А нам — что. Не было, значит, не было.

Да-а… Нашлась управа на Соколова. Наша радость с Кривым была прямо-таки беспредельной. Я бы сказал: после победы над Германией мы, пожалуй, ничему так не радовались. Есть все же справедливость на свете, есть. А уж Кривой смотрел на Степанчикова как на героя своих приключенческих книг.

И вот выходим мы как-то с Витьком из школы — стоит наш кумир Юрий Степанчиков, отец дорогой, а вокруг него Соколов увивается — лебезит. Степанчиков на него ноль внимания, фунт презрения. А уж мы лыбимся во всю рожу, солнышко весеннее светит, счастье душу переполняет. Никто нас теперь пальцем не тронет. Новая жизнь настала. Мы уже и в защитники Степанчикова себе записали. В обиду не даст — Человек!..

Поглядел он на наши глупые улыбки, и сам невольно улыбнулся. Ну тут мы вконец расцвели. Захотелось, знаешь ли, если б осмелились, обнять его за плечо, бродить с ним по городу, показать наши заветные места, болтать о любимых книгах…

И вдруг Соколов привычно ухмыляется:

— Эй, Кривой, давно ты мне ботинки не чистил. Глянь!

Мы остановились как вкопанные. А Степанчиков-то молчит…

— Нет, — передумал Соколов, — лучше ему почисть, — и кивнул на Юрия.

— Пусть, — хмыкнул тот. — Смешно.

Глянул на меня Кривой, тускло так у него глаз затухал…

— Ну! — прикрикнул сам Степанчиков.

Кривой быстренько к нему на полусогнутых. Опустился на колени, плюнул из вежливости себе на рукав, чуешь, не на ботинок, и давай его обшлагом полировать.

— А ты чего без дела стоишь? — усмехнулся Степанчиков. — У меня две ноги.

До сих пор себя презираю — вспомню, аж передернет. Затмение со страху… Опустился рядом с Витьком и начал. Полируем вдвоем обувь Степанчикову. Одна лишь разница: я все-таки плевал на ботинок, а Кривой — себе на рукав.

Говорят: липкий страх. А у меня он на плечи наваливается и к земле жмет — противное чувство… В горах бывал? Я однажды в Крыму лег на камни и осторожно голову за край высокой скалы высунул. Лежа смотрел, встать не мог. Казалось, тяжесть та страшная не только давит на плечи, но и сдвигает по чуток туда, вниз. Так и не смог подняться — отполз.

Чистим мы, значит, ботинки Юруне, а у Кривого одноглазые слезы кап-кап на носок башмака.

— Затем мне почистите, — заявил Соколов.

— Перебьешься, — отрезал Степанчиков. Хоть на том спасибо!

«Эх, Жук-Жучок, и ты, черный Жук…»

Понял?.. На смену одному главарю пришел другой, куда страшней прежнего. С виду невзрачный, а зато жестокий, хитрый. Чуть что, готов зубами вцепиться. Глаза белые, волосы белые — вампир!

Он уже несколько школ сменил, в военных семьях это бывает: срывают с места, перекидывают туда-сюда, мотают по всей стране. И вероятно, везде он старался сразу себя показать, сразу на своем поставить, утвердиться. Озлобился, хуже некуда! Над новичками ведь везде поначалу измываются, вот и дошел до жизни такой. А затем и понравилось властвовать… Но это я позже понял. А собственно, какая мне разница в том, что я понимаю, почему кто-то подлец, садист, сволочь… Что мне, легче? Данность есть данность. Пусть потом судьи разбираются, откуда такие берутся. Глядишь, открытие сделают: мол, потому, что в войну мальчишки без отцов росли. Пока те воевали, они вон тоже по-своему сражались, чтоб их не затоптали. Кто-то выдержал, а кто-то сломался. А может, все оттого, что школы были раздельные — мужские и женские?.. С девчонками мы бы так не озверели — не дали бы, а?

И стал Соколов как бы ординарцем при Степанчикове. Это больше всего на нас подействовало. Если уж сам Леха Соколов не стал за главенство бороться…

Слухи разные поползли: мол, за Степанчиковым блатные парни стоят, шайка вроде какая-то. С ним даже старшеклассники не связывались, сторонились.

— А ты б ткнул обоих разок, хотя б вилкой, и тоже порядок! — доказывал я Кривому. Легко другому советовать.

— Да и ты не смог бы, — моргал Витек глазом, — а я и подавно. Мне по ночам снится, как я их догоняю, замахнусь, ткну, да нож все время гнется, — жалостно признавался он. — Ни царапины. Хочу, так хочу, а не могу! Если уж во сне ничего не выходит, то…

Правда. И у меня во сне никакая месть не сбывалась — не дано. Где уж тут наяву! Видно, мы просто были нормальными людьми от природы. Или от книг. Сопливые гуманисты, в общем. Не помню, как в точности сказано у Толстого: если человечество делает, пусть на капельку, шажок вперед, то его двигают не полководцы, не властелины и палачи, а лишь жертвы, мученики… Да нет, не думайте, на свой копеечный счет я это, конечно, не отношу.

Думаешь, только нам одним доставалось? Да почти всему классу, кроме нескольких человек. Почему их не трогали?.. У одного брат в десятом классе, у другого плечи вдвое шире моих, третий с гирями тренируется, четвертый — еще что-то… Остальные все под пятой.

Помню, Степанчиков не так уж часто кого-то бил сам. Предпочитал действовать чужими руками. Стравливал всех. Скажем, сегодня Петька, Колька и Ванька за что-то меня лупят. Завтра Петька и Колька того же Ваньку метелят. Послезавтра все на Петьку навалятся. Старое правило: разделяй и властвуй.

Ну, это сейчас как чепуха вспоминается. Были и куда подлее приемчики… Однажды он заставил нас из лужи пить. Зачем? Поиздеваться, власть свою показать — вот зачем. Вчера, что ль, родился?..

Приказал нам Степанчиков — человек восемь нас было, подопытных, — зачем-то собраться у него во дворе за сараями. Тогда везде во дворах у всех сараюшки были, как в деревне.

Мы с Кривым, не помню почему, на сбор запоздали. Приходим, пацаны стоят, будто белены объевшись. Только Степанчиков да Соколов лыбятся. Весело им.

— Теперь вы давайте! — о чем-то загомонили подопытные, показывая на грязную лужу. — Мы уже пили. Давай-давай. Умные, шляются где-то!

— А ну, хлебните-ка по глотку. Не бойсь, не заболеете! — Степанчиков зачерпнул ржавой каской воду из лужи.

Пацаны окружили нас, подталкивают к нему. Сами — позорники и хотят, чтоб другие — тоже. Делать нечего, я не успел бы даже с мольбой к Жуку обратиться. Они б нас на куски разорвали, если б мы отказались. Ну, не на куски, а в той же луже с головой искупали бы запросто.

А потом все давай над нами ржать и пальцами показывать:

— Да ведь Юрка в лужу на… Что, соленая?

Вот когда я понял впрямую библейское: испить чашу унижений.

— А мы не пили, а мы не пили! — приплясывал один там коротышка.

— Заткнись. Пил, — оборвал его Степанчиков.

Тот всхлипнул и умолк. Я отплевывался и все смотрел не мигая на Степанчикова: больше всего мне хотелось сейчас надеть ту каску ему на голову. И ведь почти решился… «Вот сейчас, вот сейчас, — думаю, даже ноги дрожат. — А там будь что будет!» И то ли Степанчиков прочел что-то в моих глазах, то ли надоело, он поглядел на меня прищуренно, выжидающе, а затем вдруг повернулся к Соколову:

— Теперь ты хлебни.

— Что ты, что ты? — попятился Соколов. — Юруня… друг!

— Пей, — страшно сказал друг Юруня.

Соколов обреченно поднял каску…

Затем Степанчиков со смехом выбил ее пинком из рук.

— Пока, — и зашагал, не оглядываясь, к дому.

— Чего уставились?? — рассвирепел Соколов. — Зрачки вылупили! — двинул кого-то по уху и вразвалочку, руки в карманы, пошел со двора.

И мы пошли прочь. А тот коротышка сбивчиво говорил:

— А вообще-то полезно… Лечебное средство… Даже раны заливают, пощиплет — и все. Подумаешь! — хорохорился он.

Утешение…

Странно как-то. Родители совершенно не знали, какая у нас жизнь. Ну, совершенно. Они то и дело подчеркивали, как все нам легко достается, какие мы благополучные. А вот они, дескать, такого хлебнули! Какого?.. Может, и они от нас скрывали? Да наверняка. И не в голоде, холоде дело. Голод с холодом мы тоже видали. А у взрослых… Вот в наш дом недавно ночью «воронок» приезжал, забрали соседа-учителя. Как я ни допытывался: за что? — отец только делал страшные глаза, а мать отрешенно сказала: «До войны приезжали чаще…» У взрослых были свои игры — в жизнь и смерть.

И не поверишь, решили мы с Кривым убить Степанчикова. Может, как-нибудь сумеем вдвоем… Сначала его, а потом, если нас не заметут, и Соколова. И так приятно было нам, слабакам, помечтать об этом!.. Возвращается Степанчиков поздно вечером, а мы поджидаем его во дворе — он жил на углу улицы Карла Маркса. Там был деревянный, с узорными наличниками, красивый дом-теремок, от воинской части. Двор освещался лишь одной лампочкой. Вывернуть ее, затаиться у парадного и… камнем по голове. А что, никто не узнает!

Или — подкараулить на лестнице, где спуск к реке, там он к какому-то дружку ходит. Протянуть проволоку поперек ступенек, а самим затаиться в густом бурьяне, слева и справа от лестницы. Всех людей пропускать, никто ничего не заметит — ну, лежит себе на ступеньке какая-то проволока, чего такого. А как только Степанчиков сбегать будет, резко ее натянуть — он вмиг кувыркнется и голову себе раскокает. Там к реке до-о-лго вниз лететь!

Дальше слушай…

Помечтали мы, помечтали и бросили. Но не позабыли. Во всяком случае — я. Кривой к тому времени был уже мне не помощник…

Потом-то оказалось, что сплеча и сгоряча ничего не решить. Жизнь мудрее.

Я продолжал ходить и бросать еду теперь уже второй собаке — черному Жуку, и не из корысти, а жалко… Он тоже стал тощим, как его пропавшая мать. Даже если б он мне и ни капли не помогал — а я до сих пор верю, все-таки было это, было! — я все равно бы его подкармливал. Ведь носил же я куски прежней собаке, когда еще и не думал о чем-то просить. И откуда я взял эти заклинания? Нарочно ведь не придумаешь. Словно свыше озарило…

А злосчастия продолжались. Вдобавок ко всему оказалось, мой отец служил под прямым началом Степанчикова-старшего. Даже смешно. Сын в подчинении у сына, отец — у отца.

Ничего плохого про того подполковника сказать не могу. Мужик как мужик. Я уверен, он ничего не знал. Это как мир и антимир. Со взрослыми мы жили в разных измерениях. Но иногда и от нас к ним проникали какие-то отзвуки. Эхо, да?..

Меня как-то здорово избили за красиво живешь, и мать неизвестно откуда пронюхала, что нашими пацанами заправляет Юрий Степанчиков. Думаю, Кривой сболтнул. Она вцепилась-таки в отца и заставила его пойти к подполковнику.

— Да плевать я хотела, что он твой начальник! — кричала она, смазывая мне йодом ссадины. — Я мужчина или ты?

Отец понял, что он. Взял меня за руку и, как я ни упирался, потащил за собой. И все допытывался по пути о подробностях.

— Подробности у меня на морде! Он хуже фашиста! — вырвался я наконец у самого дома Степанчиковых.

Мне даже самому стало интересно, чем это кончится. А вдруг?! Поэтому я не удрал и остался у ворот, а отец вошел во двор и скрылся в парадном.

Я ни о чем и просить моих собачек не стал. Я вдруг правда поверил, что отец за меня постоит. Пошел же! Честно или нечестно сюда ввязывать взрослых, важен результат. Поверит ведь отцу подполковник. Нет, не устоять тогда Юруне против двух офицеров. Теперь ему хана, он даже не сможет ни сегодня, ни завтра, никогда отомстить. Если сейчас и отбрешется, значит, потом, нате вам, с ходу все подтвердится, если он по злобе опять пацанов на меня натравит… Фиг вам, конец всем мытарствам! Захочу, расхрабрился я, и Витька под защиту возьму. Скажу: «У Кривого отец на фронте погиб, а теперь мой его в обиду не даст. Так, мол, и заявил при свидетелях: руки, ноги поотрываю тому, кто этого мальчика-инвалида тронет! Из школы вышибу, в колонию отправлю! Отец у меня такой: сказал — сделал. Съели?»

Как приятно быть великодушным…

Минут пять я послонялся у ворот, а потом присел на завалинку под окном. Из форточки внезапно долетел голос отца:

— …Конечно, чепуха… Да-да, товарищ подполковник… Так точно! Не к лицу нам в мальчишечьи дела встревать. Прошу прощения…

До чего ж я отца возненавидел в ту минуту. Наверно, он стоял ближе к окну, поэтому я только его голос и слышал. Знакомо незнакомый, почтительный, угодливый… Никогда я раньше не слышал, чтобы с кем-то он так разговаривал.

— …Есть, товарищ подполковник!.. Хи-хи-хи… Не было печали, зато теперь семьями познакомимся. Сейчас я его, обормота, кликну. Еще выдам за брехню…

Неужели это мой отец? Брехло, всегда меня так бодренько называл: «сыночек», «наследник», «смена». Что ж, пусть радуется: достойная смена растет.

Убежать?.. Но куда??

А самое подлое впереди. Мы вчетвером, я с отцом и Юрий со своим, пили чай в заставленной немецкой мебелью гостиной. И мне все казалось, что пью не из трофейной фарфоровой чашки, а из той каски.

Юруня пододвигал мне пирожные в вазе, чинно прихлебывал и заливал:

— Я же не знал, батя. Они сами, у нас там такая шантрапа… Если б знал, я бы его защитил. Ведь мы почти что друзья? Верно, Толик? — прищурился он.

И все строго уставились на меня. Особенно мой отец. Но он-то должен был хоть что-то понимать. Видимо, и он в свою очередь считал, что я тоже должен его понять. Ну, набили морду — в детстве с кем не бывает. А ему теперь, извольте, надо ссориться с начальством. Или, может, он дипломатично считал: сам факт нашего Появления здесь уже поспособствует — его любимое словечко — на будущее благо… Мне хотелось хоть как-то оправдать отца, но все равно — ненавидел его и ненавижу.

— Он у нас стеснительный, — деланно засмеялся отец, потому что я продолжал молчать.

— А на вид боевой, — прогудел Степанчиков-старший, кивнув на мою разукрашенную вывеску.

Юруня пнул меня под столом носком ботинка, а на лице безмятежно сияла улыбочка:

— Друзья ведь?

Я вздрогнул и промычал:

— Угу. Друзья…

— Вот видите, — облегченно вздохнул мой иуда-отец.

Я тихонечко, будто дуя на чашку, засвистел своим особым призывным свистом, мысленно вызывая моих Жуков. И взмолился: спасите меня отсюда!..

— За столом не свистят, — сердито заметил отец. — Стыдно за тебя.

Три ха-ха! Ему, видите ли, за меня стыдно… Привел собственного сына к его палачу да еще и отчитывает. Я смотрел на отца сквозь щелки опухших глаз.

Наконец мое послание собачкам начало действовать: жучки недаром хлеб ели. Отец заерзал на стуле и робко сказал:

— Нам пора… — Он встал, мигом надел фуражку и чиркнул ладонью по козырьку: — Разрешите идти, товарищ подполковник?

— Что вы так официально? — попенял ему Степанчиков-старший. — Вы не на службе, а в гостях…

— Извините, привычка.

— Хорошая привычка, — встал подполковник и попрощался с ним за руку.

Я побрел к двери впереди отца.

— Что надо сказать? — цепко остановил он меня.

Я обернулся своим жутким лицом и промямлил разбитыми губами:

— Спасибо за угощение. — А затем потрогал свои синяки.

Вышло двусмысленно. Но, увы, это была единственная месть, которую я мог себе позволить.

Когда мы шли по двору, я обернулся. Юруня в окне показал мне кулак и исчез. Оказалось, и мой отец обернулся — он тоже все видел.

Ничего он мне не сказал. И только у дома бросил:

— Не связывайся.

Не связывайся… В этом был принцип всей его жизни, да и не только его. Не связывайся, не высовывайся, не вылезай, не замечай… Промолчи, уступи, поддайся. И вся мудрость — выжить любой ценой. Философия шкурника. Причем не того, кто снимает шкуру, а того, с кого снимают, — шкуроносца. Авось не всю снимут, не целиком — пронесет.

Матери отец тогда наплел с три короба: все, мол, в порядке. Я молча кивнул. И она успокоилась.

Я потому не стал возмущаться, что решил сам, даже и без Кривого, убить Степанчикова. Так надежней. Я где-то читал, что почти никогда не раскрыть преступление, которое сделал человек в одиночку раз в жизни.

Правильно говорят: зло порождает зло. Я вдруг захотел, ни мало ни много, поджечь Юркин дом. Однако рассудил: зачем другим-то страдать? Степанчиков такой гад, что сможет еще и спастись, а другим — крышка.

Лучше отравить. Чем? Был у нас где-то мышьяк, крыс в сарае травили. Щедро начинить пончик и угостить Юруню. Пусть думает напоследок, что подмазываюсь. А если не сразу отравится? Если откачают?.. Может меня назвать. Нет, надо чтоб все шито-крыто, иначе какая ж это месть!

Недолго зрел план. Один мой коллега любит повторять: «Раньше фиги росли на деревьях, а теперь зреют в карманах». Ничего, а?

Вот что я придумал: заманить Степанчикова, одного, в развалины маслозавода, а там… Но об этом я еще расскажу. Главное, как заманить? Чего это он попрется со мной один?

И опять мой план остался пока в голове, хотя вскоре я мог бы исполнить его в любой день. Как ни странно, после нашего визита к ним домой Степанчиков и впрямь вдруг стал показывать, что мы с ним по корешам. Подзывал, советовался, хоть и свысока, по любому поводу, к себе в сарай водил — там он свой велик ремонтировал, а я ему помогал. И я потихоньку стал забывать, что ли, о мести — отношения ведь наши круто изменились. Я же не злопамятный, а впрочем…

Как-то мы были вдвоем и в шутку начали бороться у него во дворе. Я тисками зажал его шею под мышкой, и, как ни колотил он сослепу меня, как ни лягался, я давил и давил из последнего, понимая, что он не сдюжит скорее. Ведь кислород перекрыт… В конце концов он захрипел и задергался.

Я отпустил. Он шмякнулся наземь, распахнув рот, дергая кадыком и выпучив свои белые глаза. Ей-богу, серые до белого! Жуткие, если вглядеться, — зрачки расплываются, и глаза становятся как оберточная бумага.

Когда Степанчиков очухался, он бешено, свистя горлом, заорал:

— Я из него друга сделал! — будто о постороннем. — Я с ним вожусь, а он… — И потом выложил все, что про меня думает. Мразь, мол, самая распоследняя, ничтожество, его, так сказать, приблизили к себе, а он, тля, возомнил!..

Но заметь, и пальцем не тронул. Понятно, никого своих вокруг не было, не посмел. Шея-то — вот она, еще болит, помнит мой железный захват. Эх, если б он кинулся, я б его так отделал, свои б не узнали! Тот прежний страх у меня враз прошел, и я даже удивлялся: как мог бояться эту козявку?

Так мы и не схватились. А на следующий день мой страх вернулся опять. Достаточно было вновь увидеть Степанчикова — с Соколовым и пацанами. Всю мою случайно приобретенную уверенность начисто смыло. Дух был слишком рабский. Но глоток свободы я все-таки вдохнул, когда вчера Степанчиков задыхался. Об этом как-то помнилось, и сам Юруня помнил — по глазам видно.

Зато Соколов ничего не знал и потому ничего помнить не мог. Степанчиков его науськал, и тот меня мигом избил. Лицо почему-то не трогал — видать, предупредили, слишком заметно будет, — старался в живот бить. А Степанчиков, святой, нас разнял, когда вмешались прохожие. И своему бате, очевидно, о том прокаркал, потому что вечером мой отец доложил матери:

— …Вот видишь, Юра Степанчиков за него теперь заступается!

— А кто тебя к ним послал? — возгордилась она и повернулась ко мне: — Ты с Юрой дружи, у них и семья хорошая, интеллигентная. Чего не ешь?

Как я мог есть, если у меня все печенки отбиты.

— Нелюдимый какой-то, — неприязненно взглянул отец.

— Весь в тебя, — не осталась в долгу мать.

Она, наверно, была права. В кого ж еще? Сейчас-то я бы сказал: гены виноваты. А попробуй их пересиль!

Попозже ко мне заглянул Кривой.

— Я тебе тут принес… — прошептал он, вызвав в коридор, и достал из кармана махонькую баночку. В ней золотился мед. — Ух как полезен! Ты теплой водой его разведи и весь выпей. Только сразу. Сильно болит?

Он потрогал мой живот, я чуть не вскрикнул.

— Пройдет, — уверял Кривой, — с меда-то. Древнейшее средство. Еще фараонов медом лечили — соты в пирамидах нашли! Пчелы на тысячи цветов садятся, а среди них много лечебных. Они все лечебные травы опыляют — поможет!

И помогло. Кривой полагал, от меда.

А я-то знал, кто меня выручил уже в который раз. Достаточно лишь призывно посвистеть — и…

У вас фантиками увлекались?.. Вот и у нас тоже. Дурацкая забава. Больше девчонкам подходит. Поесть конфет приходилось редко, зато фантики собирали. Хранили, меняли, играли, чей фантик чужой покроет. Особенно ценились красочные обертки от дорогих конфет, с золотым и серебряным фоном. А уж от плиток шоколада — цены нет!

Лопухи, вроде нас с Кривым, собирали, а Степанчиков с Соколовым — торговали. Я все удивлялся, откуда у них целые пачки гладких, новеньких, одинаковых фантиков. Секрет раскрылся просто. Воровали с конфетной фабрики.

Тягучий, сладкий, с примесью ванили запах обволакивал Кольцовскую задолго до подхода к самой фабрике. Она была отгорожена от улицы высокой, из выкрошенного кирпича оградой. Там рядом, кажется, еще протезная мастерская была, и нередко изнывала очередь инвалидов. Они заходили и выносили шарнирные суставчатые протезы, похожие на ноги от рыцарских лат…

Чего-то я разболтался — на воспоминания потянуло. Когда вспоминаешь, любой лопух в прошлом пальмой кажется…

Итак, однажды Соколов нам приказ передал от Степанчикова: как стемнеет, полезем на фабрику за фантами. А мы знали, что там сторожа и собаки. Веселенькое дело предстоит!.. Прав был Кривой: лучше уж сразу в тюрьму сесть, чем постепенно садиться.

Вечером мы собрались на Кольцовской под толстенным необъятным тополем, говорят, еще времен Петра Первого. Когда тополь зацветал, он мог запорошить пухом полгорода.

Нас было человек пять, не считая Степанчикова и Соколова. Так сказать, теплая компания. Пятеро подневольных и двое господ.

— А сторожа с ружьями? — вслух трусил Витек Кривой.

— Там увидишь, — хохотнул Соколов.

— Вторым глазом, — улыбнулся Степанчиков.

Все подобострастно захихикали. А я? Наверно, тоже подтявкивал. С волками жить…

— Сволочи… — неожиданно заплакал Кривой, так проняло. — Какие сволочи…

— Мямля, — сплюнул Степанчиков. — Еще и обзывается!

— Гнида, — поддакнул в молчании Соколов. И спросил: — Врезать ему? Темную?

Степанчиков как, полководец величественно махнул рукой. И вся стая бросилась на Кривого… Нет, я нет, я стоял в сторонке. Но не просто так, руки в брюки. Я умолял моих жучат помочь Витьку: «Жук-Жучок, и ты, черный Жук…»

— Хорош! — остановил главарь стаю, и все рыча отвалились от Кривого.

Витек сжался в комок на земле, закрывая голову руками. Он сжимался и сжимался, как бы становясь все меньше, а мы смотрели… Не сразу он недоверчиво выглянул глазом из-под рук, по-прежнему не вставая.

— Живой? — рассмеялся Степанчиков. — Правильно, головку береги, а то пятерок больше не получишь.

— Отличник, — презрительно протянул Соколов. — Тля. Вставай, первым полезешь.

— Толку от него, — возразил кто-то, — пусть лучше на шухере постоит.

— Да он только пол-улицы видит, — вновь прошелся по Кривому Соколов.

Витек как-то постепенно, словно по частям, встал…

— А там от него какой толк? — кивнул на ограду фабрики тот же кто-то.

— Цыц. — И Степанчиков гордо заявил: — Первым полезу я.

Во как надо авторитет зарабатывать. Понял? Надо знать, когда, где и как. Степанчиков это умел. И даже я, который так ненавидел Юрку, глядел на него в ту минуту с завистью.

Он перебежал улицу и легко, будто с разбегу, единым махом взлетел, ловко цепляясь за выбоины кладки, на стену и пропал. Мы гурьбой поспешили к ограде. Кривой, хромая, приотстал, и я тихо спросил:

— Ну как ты?

— Ничего. Я закрылся… Свернулся как ежик.

Сейчас, когда столько лет прошло, мне удивительно: он даже и не обиделся на меня за то, что я не вступился. Воспринял как должное. Лучше б и мне тогда с ним накостыляли заодно. Не привыкать, не впервой.

Ну что? Стоим мы у стены, прислушиваемся… Из-за гребня донесся чуть тихий, как бы шепотком свист. Мы всем скопом полезли на стену, на приступ. Взяли ее и с треском ссыпались в жесткий прошлогодний бурьян. Затихли. Ну, прямо кино о разведчиках!.. Рядом посапывал Кривой. Он нашел во тьме мою руку и схватился за нее. Знаешь, словно за старшего брата, хоть мы и одногодки — по двенадцать каждому.

Новый короткий свист впереди. Мы двинулись бесшумно, как индейцы по тропе войны. «Зверобоя» читал?.. А «Следопыта»?.. Значит, секешь.

Выбрались к какому-то дощатому навесу на бревенчатых стойках. Повсюду пирамиды открытых ящиков. Степанчиков и Соколов — когда и он успел? — уже суетились там… Тройку тяжелых ящиков, в которых что-то белелось, мы оттащили к ограде.

В них были плотные стопы новеньких конфетных оберток. Не знаю почему, но меня всегда удивляла разница между завернутым и развернутым фантиком. Когда он с конфетой — совсем мал, а развернешь, разгладишь — куда больше игральной карты. А эти, плотные и ровные, попросту казались огромными, чуть ли не с открытку. Мы совали их в карманы, за пазуху, пачки разлетались, усеивали землю…

— Это что, — пробурчал кто-то. — Шоколаду бы тиснуть, а?

Но тут в глубине хоздвора замигал фонарик. «Айда», — прошипел Степанчиков. И мы посыпались через стену обратно, на свободу улицы.

Награбленное мы доставили в сарай к Степанчикову. Соколов еще притащил какой-то, аккуратно завернутый в бумагу и перевязанный веревкой, пухлый тючок:

— Ну-ка, ну-ка…

В нем оказалась новенькая телогрейка, из карманов торчали тоже ненадеванные брезентовые рукавицы.

— Небось сторожу выдали, — догадался Соколов, — а он, растяпа, кладет где попадя. Ничего, за полета загоним!

Все притихли. Одно дело фанты, другое — вещи. Но Степанчиков забрал ватник, притырил куда-то и безмятежно сказал:

— Сторожу еще выдадут.

Каждому из нас он милостиво позволил оставить себе по пачке фантов, остальные — в общий котел. Надо понимать, ему с Соколовым. Я наконец рассмотрел, за чем мы лазили, — как сейчас помню, на белом фоне была нарисована голубая слива, обрамленная листочками. Жаль, все картинки были одинаковые. Для коллекции не годятся, а меняться — кому нужны простенькие фантики от дешевых местных конфет? Ну да Степанчикову с Соколовым все равно навар. Загонят дурочкам из девятой женской, пусть по копейке, мы же добыли тех фантов — тысячи!

И только тогда я внезапно хватился — нет Кривого…

— Сцапали, — враз струхнул Соколов. — Всех заложит.

— Я все перепрячу. По домам! — тихо приказал Степанчиков, и мы мигом разбежались.

У меня еще запоздалая мысль мелькнула — отдать свою пачку Юрке. У него и так много: если вдруг и найдут, какая разница — сотней больше, сотней меньше. Значит, и я не сомневался, что Кривой может всех предать. По своей мерке мерял. Меня б заловили, на допросе наверняка не выдержал, раскололся бы. Сторожа, родители, милиция — нипочем не устоишь. А может, понаплел, понаврал, понагородил бы небылиц: заманили-де незнакомые мальчишки — не помню, не знаю, темно было!

Фантики я спрятал в своем парадном, под лестницей. Только вылез из-под нее, слышу: бежит кто-то по двору. Высунулся я украдкой — Кривой! Влетает ко мне в тамбур. Еле дышит… Лицо серое, я еще подумал: от нашей пыльной лампочки, а потом докумекал — он за сердце держался.

— Ты где был? — ору ему Шепотом.

— Сейчас, сейчас… — Он опускался на ступеньки, бормотал: — На сторожа нарвался.

— Как?

— Откуда я знаю! Он за мной по всему городу… Еле ушел. — И виновато так: — Мне же бегать нельзя.

Пузыречек достал, что-то глотнул. Лег навзничь спиной на лестницу, лежит, глаз вовсю открытый. Я перепугался:

— Мать позову!

А он:

— Не надо. Полежу, пройдет… У меня уже бывало.

Отлежался… Я все трусил, что кто-нибудь в парадное войдет. Взял его под руку, повел к нему, на второй этаж.

— Слушай, — я стал ощупывать его, — а где эти?.. Домой не тащи.

— Растерял по пути. — Слабо он улыбнулся. — Бегу, а они из меня вылетают и прямо на сторожа. А он знай руками отмахивается. Бежит и отмахивается.

Я засмеялся. Стоим и смеемся…

А через несколько дней Кривого не стало. Умер… От чего? От жизни. Врачи же говорили: стенокардия.

Мы-то и есть самое распотерянное поколение. Куда весь порох ушел? Не воевали, не восстанавливали. Все какие-то кривые да согнутые. Что мы хорошего сделали? В лучшем случае учились. Учились вообще. Для чего? Того нельзя, этого не положено, сюда не суйся, туда не смотри — разговорчики! Всю-то жизнь мальчики для битья. Боязливое поколение… Промежуточное какое-то. Правда, дети у нас получше — посмелее. Теперь надо внуков ждать — те, надеюсь, совсем прямыми станут.

Эта смерть поразила меня! Я вообще не представлял, что такие молодые помирают. Ну, старики — ладно, где-то, кто-то. А тут рядом, дружок мой… Ну, болел. Все мы болеем. Но чтоб так просто, насовсем умереть — нет, не бывает. Неужели понесут его, с неподвижным лицом, с острым носом, в темном гробу и навсегда закопают?..

Слушай дальше. С похоронами Кривого я вообще попал в непонятную историю. Фактически я был его единственным другом, а оказался как бы последним жлобом.

Забыл сказать, что Степанчикова мы избрали старостой класса, единогласно, конечно. И вот когда известие о смерти Витька докатилось до школы, Юруня вдруг развил деятельность.

— После уроков, — говорит, — пусть каждый принесет деньги на похороны. А я строго по списку передам. От всего класса нашему товарищу венок будет или что там нужно.

И ведь сам собрал, принес и отдал, подлец, деньги матери Витька, а та обнимала, гладила по бандитской голове и ревела в голос. Он тоже слезу пустил, плач ведь заразителен, как зевота.

Но это потом, а вот раньше… После школы я побежал домой. Было решено, что каждый срочно, сейчас принесет по три рубля. Можно и больше. Сам Степанчиков от себя лично сразу внес пять рублей!

Господи, как я переживал! Матери дома не было, на работе — тоже, неизвестно куда запропастилась. Везде искал. Отцу в часть звонил — и его как назло нет! По соседям я бегал, пытался взаймы одолжить. Бесполезно. Кто ж пацану даст?.. До точки дошел: была даже дикая мысль попросить трешник у самой матери Кривого, да ноги к той распахнутой двери больше не шли.

Я жутко понимал, что если не принесу деньги на такое, мне конец, со света сживут. Да и сам со стыда провалюсь. Ни занять не мог нигде, ни домой попасть — ключ перед школой забыл. Дома-то я вывернулся бы: либо деньги нашел, либо какую-нибудь свою книжку взял и загнал бы по дешевке.

Если б я знал, что все это время моя мать была на втором этаже у матери Кривого…

Пришлось мысленно жучат умолять: выручайте, родненькие, как угодно, пропадаю!

И сразу сообразил: может, в школе у наших трешник перехвачу? Ведь будут деньги вносить. Глядишь, у кого-то и сдача останется, попрошу.

Черта с два! Все внесли, пока я метался, и Степанчиков мрачно ожидал одного меня со своим списком.

— Давай быстрей! — раскричался он. — Гони трюльник, расписывайся и уматывай! Весь день из-за тебя торчать?

Я ему по-человечески объясняю положение.

— Ничего не знаю, — ответил он. — Всему классу завтра объяснишь.

Этого я и боялся. Внезапно нашелся-таки выход:

— Юр, ты же пятерик внес. Пусть будет три рубля от тебя, а два от меня. Я ж тебе сегодня отдам.

Он подумал и кивнул:

— Ладно… А лучше завтра утром, мне все равно.

Какое там завтра утром, я ему в тот же день вернул. Правда, я как бы забывчиво предложил ему трешник, но он принципиально взял только два рубля.

— Сам знаешь, я уже все собранные деньги отдал. Что ж получится: ты, значит, три рубля дал, а я два?! Умен, я выручил, а он…

Я даже подивился его бескорыстию. Думал, позарится на лишний рубль. Конечно, возьми он не два, а три рубля, у меня на душе было бы как-то спокойней.

Странно, у меня тогда и мысли не возникло: а ведь это он, именно он, доконал Кривого. И пацанов на него натравил, и на фабрику лезть заставил. Ведь если б его не избили, если б он не полез со всеми, если б за ним не гонялся сторож — вероятно, Витек и остался б жив?

А я еще благодетелем Степанчикова посчитал — как же, выручил меня. И эта затея со сбором денег выглядела такой благородной. Сейчас-то я думаю, он все с перепугу затеял, для отвода глаз: боялся, всплывет что-то.

И думаешь, это все? Даже тут он воспользовался случайностью и сумел меня последним жлобом выставить. Цель простая: если вдруг что-нибудь и всплывет, значит, я рассказал. А кто я, мол, такой, чтобы вякать? На похороны другу три рубля зажал — разве можно ему доверять!

Вышло вот как: утром на следующий день Соколов (ясно, в чью дуду дудел) неожиданно заявляет, что нашелся-де среди нас один скобарь, который пожалел денег дать, и тэдэ и тэпэ. На меня пальцем указывает:

— Гляньте, это он ни копья не внес!

Я к Степанчикову:

— Скажи ты им!

Он нарочно замялся: неудобно, мол, выдавать, но приходится… И так преподнес всю историю: будто бы я действительно не дал вчера ни копейки, а потом перепугался и только сегодня, заметьте, вспомнил, что он, Степанчиков, внес пятерик, сумел его разжалобить и навязал ему, опять заметьте, вместо трех два рубля. Так сказать, задним числом.

— А еще другом Витька считался! — торжествовал Соколов.

Напрасно я кричал, доказывал…

— Ты нам мозги не пудри, — заметил Соколов. — Вчера или сегодня ты деньги давал — какая разница? Дал-то не сразу и рубль зажилил!

От меня весь класс отвернулся, не здоровались, не разговаривали.

Потом, когда история подзабылась, я услышал от Степанчикова:

— Тебе не все ли равно? Ведь на самом-то деле ты прав. А что другие думают — наплюй! И помни мою доброту. Я тебя выручил? Выручил.

Двуличная правда…

Со мной теперь никто не водился, кроме Юруни. И это как бы делало ему честь в глазах класса. Благородный человек, всепрощающий, жалостливый. И хотя буквально все знали цену Степанчикову, такое затмение было неудивительно.

Именно тогда, если отбросить наши с Кривым пустые мечтания, тогда, а не после отцовского унижения в гостях у Степанчикова, — я всерьез и задумал прикончить Юрку.

Помните, я говорил о развалинах маслозавода? Они занимали целый квартал между улицами Кирова и еще какой-то, забыл. Непроходимый лабиринт!

Степанчиков здесь еще не бывал, не Местный все же.

Под развалинами ветвились всякие ходы для коммуникаций — бесконечный, кое-где подзасыпанный подвальный этаж. Начитавшись Дюма и Марка Твена, мы с Кривым не раз бродили там под землей. Чувствовали себя кладоискателями, хотя какие могут быть клады под обычным маслозаводом. Зато фантазии хватало. Со свечами ходили, с фонариком, отмечая путь белой ниткой, чтоб потом не блукать. Выводили копотью знаки на стенах, ужасаясь собственной смелостью, прятались друг от друга. И случайно обнаружили что-то вроде бетонного колодца, с лестничкой из железных скоб. Спустишься, а из него вправо короткий ход — в глухой тупик.

Прежде тот колодец был закрыт, тяжелой чугунной крышкой. Мы все ногти обломали, пока сумели ее поддеть и сдвинуть наполовину в сторону, чтобы протиснуться внутрь. Зато задвинуть крышку — соображаешь! — можно и одному, если поднатужиться. А уж потом изнутри ни за что ее не открыть. Разве лишь Портосу по силам.

Я сразу подловил Степанчикова на крючок. Как-то мы шли вдвоем, и я небрежно сказал:

— Развалины маслозавода знаешь?

— Ну?

— Я одного мужика заприметил. Он туда какие-то свертки по вечерам носит… Незаметно по подвалам выследил — до потайной норы, есть там местечко. Ух!

Больше всего я боялся, вдруг он скажет: давай с пацанами или с Соколовым. А он тут же загорелся:

— Никому не говори!

— Пожалуйста. Когда пойдем?

— А прямо сейчас!

— Сейчас так сейчас, — пожал я плечами. Сердце колотилось.

— Когда ж еще? Ты сам говоришь, он по вечерам ходит. А сейчас день. Разнюхаем поначалу. Большие свертки? — Заинтриговало его таки.

Я широко развел руками.

— Не свертки — тюки!

— Айда. — Он торопливо докурил чинарик. Мы попили из колонки — и в путь.

— Постой, — он остановился, — там темно?

— Как в сапоге… Нет, — спохватился я, — проломы в потолке, видно все.

— Ладно. Далеко за фонариком возвращаться. Если темно, в другой раз сходим.

«Если для тебя будет — другой раз», — мстительно подумал я.

— Спички же есть!

Он проверил коробок:

— Мало.

По дороге купили в ларьке еще три коробка: пригодятся.

Я отчетливо запомнил все эти мелочи: и как он чинарик чуть ли не до огня докуривал, и как из колонки пили, словно отщипывая от твердой, обжигающе ледяной струи, и как спички возле нарсуда — зловещее совпадение — покупали. Не каждый день я водил человека, так сказать, на тот свет.

А у самых развалин я сдрейфил, стал уговаривать его, ныть: давай лучше и впрямь в другой раз пойдем, фонарик захватим, большую катушку суровых ниток, а не то заблудимся…

— Связался я с тобой, — тяжко вздохнул он. И внезапно всучил мне такого пендаля — в самый копчик попал!

Пока я, застыв, в себя приходил, он заранее схватил с земли бадик, чтоб я вдруг сдачи не дал.

— Пошли-пошли, — процедил я. — Пошли! — выкрикнул ему в лицо.

— Псих ненормальный, — отшатнулся он. — Иди-иди, — и, как в кино про гестаповцев, подтолкнул меня в спину. — Веди, показывай.

А сам следовал позади с железякой. Так он подписал свой приговор. Я, может, и передумал бы. Под заводом от кого хочешь ушел бы — пути знакомы. Но раз он пожелал, сволота, то будьте любезны. Нам не жалко.

Теперь я опасался только одного: как бы он меня первым в колодец не послал. Но успокаивался, что это на него не похоже. Любит в глаза пыль пустить, всегда первым лезет. Ну а если все-таки заставлять начнет, упрусь как бык. Скажет: «Слабо?» Я ему: «А тебе?..» Он и полезет как миленький. Куда ему деться!

И точно, у люка мы запрепирались:

— Слабо?

— А тебе?

Он и полез.

Я выждал — и, упираясь в стену обеими ногами, наглухо запечатал колодец крышкой. Тихо так стало…

Не сразу я услышал какое-то ватное постукиванье снизу, а я ведь еще и прислушивался. Кулаком, видать, колотил изнутри в крышку. Бадик-то свой он здесь, наверху, забыл.

Теперь я один — даже если б и захотел — не смог бы его вызволить. А я и не собирался. Мне хотелось даже посидеть на той крышке. Что я и сделал.

Я сидел на нем, понимаешь, чуть ли не на его голове. Ведь он, по всей вероятности, стоял внизу, подо мной, вцепившись рукой в стенную скобу, а другой, очевидно, бил по чугунной крышке. Мне чудилось, что она слабо колышется, точно от вибрации. Я даже встал — ничего подобного, она лежала незыблемо в своем гнезде.

«Интересно, на сколько часов ему хватит воздуха? — подумал я. — Ну, без воды, если верить книжкам, он протянет дня три. А может, воздух туда хоть как-то просачивается по трещинам?.. Неужели целых три дня и три ночи я буду ждать, пока он… — резануло меня. — Что ж, буду. Я дольше ждал. Вспомни Кривого!»

Мне было страшно. Я заторопился назад, наружу… Свет улицы, мороженщицы, лошади с подводами, ларьки, дощатые забегаловки — все поразило меня. Глянь-ка, а ведь ничего не произошло. Все — по-прежнему. Удивительно, а? А собственно, что. Могло произойти, раз об этом никто не знает?! Если о чем-то никто-никто не знает, значит, этого вовсе и нет! Представляешь? В детской моей башке родилось. Вся моя беда (потом, не скоро, понял, что мое счастье) — я про это знал. Я!

Ни за что никому не признался бы раньше, как опрометью вернулся в подземелье и стал, всхлипывая, возиться с крышкой. Та ни с места, проклятая! Я постучал по ней бадиком, распластался и приложил ухо — опять ватно заколыхались удары снизу… Я попытался просунуть железный прут под крышку — бесполезно. И как мы ее с Витьком сковырнули?.. Наверно, прежде она закрывала колодец не полностью, была какая-то щель, а теперь исчезла. Крышка лежала плотно, надежно. Ребристая, толстая, похожая на шляпку огромного вколоченного гвоздя.

Так сказать, гвоздь в гроб Степанчикова. Веселое сравнение, верно?

Я посвистал своим жучатам: помогите, родненькие, хорошие мои! Да, он — гад, сволочь последняя, вы сами это знаете, но все равно помогите!

И вновь ринулся на улицу.

Чем не доказательство силы моих собачек? Как раз когда я вылетел на свет Божий, двое чумазых работяг, поставив железный треугольник с восклицательным знаком, сдергивали крючьями такую же крышку с уличного люка.

— Юрку закрыло!.. — закричал я, бросаясь к ним. — Случайно сама сдвинулась!..

… — Я ее задел, а она сдвинулась, — продолжал повторять я и в тоннеле под маслозаводом, когда они уже взялись за мою крышку.

— Нашли где играть, — ворчали они. — Отойди, еще ногу придавит.

Любопытно, стали б они спасать Степанчикова, если б знали, в чем дело? Стали б, конечно. Живой живому помогает.

Вылезая, Степанчиков материл меня так, что изумил даже повидавших все и вся ремонтников. Однако ругался он как-то изумленно. Еще бы, посиди там!

— Да брось ты, — буркнул я. — Встал нечаянно на край, она и того…

— Бывает, — подтвердили работяги. — С вас поллитра.

— С него, раззявы, — кивнул на меня Юрка.

Значит, поверил, что случайно вышло. А может, при посторонних мне подыгрывал. Что он, глухой — не слышал скрежета, когда я крышку на люк надвигал! Или с перепугу что угодно померещится: и впрямь случайно закрыло?! Скорее всего — так. Ведь он и подумать не мог: я это сделал нарочно. Кишка у меня, мол, тонка на такие дела. Его правда.

— Нету там ничего, никаких свертков, — угрюмо сказал Степанчиков, выйдя на улицу. Весь в известке, кисти рук в ссадинах, ногти обломаны. Да я и сам выглядел не лучше.

— Должно быть, уже все перетащил.

— Кто?

— Мужик тот, — безмятежно глядел я на него. — А ты хорошо смотрел?

Он больно покрутил мне пальцем висок, я отскочил.

— Полоумный. — Он, отряхиваясь, зашагал прочь. Оглянулся. И снова покрутил пальцем у виска — теперь своего, конечно.

Так я в первый раз спас ему жизнь. Спас от себя, понятно. Но это ведь ничего не меняет. Там его до скончания века не нашли бы. Но чему быть, того не миновать.

Всегда, когда мне хоть что-то удавалось с помощью моих собачек, я их потом горячо благодарил. Обязательно!

А на этот раз, кажется, я им даже спасибо не сказал.

Я понимал, что история с колодцем даром мне не пройдет. Степанчиков злопамятный. Ну, тогда-то он в шоке был, а теперь опомнится. Нечаянно, говоришь? И пошло-поехало — только держись! Пока меня не отмутузят, не успокоится.

Я из дома не выходил, на всякий пожарный случай. Вдруг подкараулят где-нибудь. Слава Богу, каникулы, хоть в школу ходить не надо. В конце концов, я и все каникулы могу дома просидеть — больным притворюсь. Проще пареного: прямо спросонья заяви, что болен, дадут градусник, а перед тем как его вынимать, протяни руку под одеялом к паровой батарее. Берись потом горячими пальцами за ртутный кончик и смело подавай предкам. Тридцать восемь обеспечено, как из пушки. Верно?.. Ну, я же говорю: все мы под копирку сделаны.

Да только неохота болеть, на дворе уже зелень вовсю, на речке купаются, а ты дома сиди.

Через марлевую занавеску я украдкой поглядывал на улицу. И будьте любезны, в первый же день объявился в наших краях Соколов. Он прошелся по другой стороне улицы, искоса посматривая на мои окна.

Ну, тут я удержаться не мог, распахнул раму:

— Здорово! Кого ищешь?

— Во! — Он сделал вид, что я кстати. — Выйдь на минутку.

— Не пускают, — важно покачал головой.

— И чего?

— Болен, — весело сообщил я. — Воспаление легких.

— Надолго? — загрустил он.

— Доктор обещает на все лето!

— Не повезло, — огорчился он.

— Кому?

— Тебе. — Дурак дураком, а нашелся.

И сразу слинял с нашей улицы, будто его и не было. Явно на разведку ходил. Теперь хоть доволен, что не нужно понапрасну меня караулить. Ясно, не выйду. Значит, мне пока что можно выйти свободно.

Я взял пару котлет из кастрюльки, сбегал и кинул через забор черному Жуку. Питнись! Тебе еще предстоит за меня постараться. По-моему, впервые я так заранее задабривал.

«Жук-Жучок, и ты, черный Жук, и вы, жучата маленькие, где бы вы ни были, — все вы сделайте так, чтобы с завтрашнего дня, с такого-то числа, меня не тронул ни Степанчиков, ни Соколов, никто из их компании. А если меня все-таки бить будут, пусть все нормально обойдется, без крови и переломов! Пусть они от меня отвяжутся хотя бы только на каникулах! Вы уж постарайтесь, родненькие…»

Слишком непосильной задачи я им никогда не давал. Наверно, потому, чтоб и дальше в них верить…

Утром на следующий день я решил сходить в кино, на первый же сеанс, пока другие по-каникульски дрыхнут. Из кино — на речку, куда-нибудь подальше, где своих не бывает. А потом, где ползком, где перебежками, домой. В кого хочешь верь, а сам не плошай. Не лезь на рожон.

Тогда я опять — бедняга Кривой! — пожалел, что его со мной нет. Зашел бы к нему, вдвоем и пошли бы… Был у меня еще один старый приятель, Колька. Но он далеко жил, возле моей прежней школы. Когда я переехал, первое время мы ходили друг к другу по привычке. А потом бросили. С глаз долой, из сердца вон. А в это утро я вдруг вспомнил и подумал про него прямо с нежностью. В одиночку все каникулы провести мне не улыбалось. Решено: сначала за Колькой, а уж с ним и в кино, и на реку.

По-моему, еще восьми не было, когда я помчался к нему. Люди только начинали лепиться очередями к магазинам, и татары-дворники повсюду махали метлами. И как раз перед улицей Кирова внезапно нарвался на Степанчикова с компанией. Даже поворачивать было некогда, я наддал ходу, проскочив мимо них с таким отрешенным видом, будто лечу по меньшей мере в больницу.

За спиной крики, а я бешено несусь к спуску на Вторую Стрелецкую. Только у лестницы обернулся — висят у меня на хвосте, Степанчиков впереди. Слетел с холма по лестнице и молнией к Колькиному дому. Сзади топот, точно десять ковров лупят разом. Удачно нырнул под развешанные простыни, на ходу увидал замок на Колькиной двери, чесанул за сараи на косогор, очутился в проулке и снова бегом: мимо Ворошиловского исполкома, по площади, за Кольцовский сквер — прямо в кинотеатр «Спартак».

С ходу купил билет, чуть кассу не протаранил. Никуда не оглядываясь, шнырнул ко входу в фойе — тут кто-то кепку мне сразу, рраз, на уши! Ничего не вижу, удары, еще, еще, настигли-таки. Вдруг женский крик: «Ах вы хулиганье!» Меня выпустили, я завертелся, еле сдернув кепку с себя почти с бровями. Вижу: толстая билетерша, растопырив руки, теснит Юркину бражку на улицу, а те все рвутся под локтями ко мне, как гончие псы. А она: «Да я вас!.. Щас милицию позову!» Боевая попалась. Отстояла.

Недаром я вчера Жуку котлеты носил…

Отсидел, не помню какой, фильм и ушел не через выход (дураков нет), а через вход. Та же сердобольная билетерша меня выпустила.

— Вылитые урки, — по-хорошему предупредила она. — Держись от них подальше.

Куда уж дальше!

Так прошло несколько дней — все время начеку. Только вера в собачек и поддерживала меня…

У вас летом кепки носили?.. У нас тоже. Кепки или тюбетейки. Без головного убора никто не ходил; Даже неприлично.

К чему это я? Сейчас поймешь…

С тем Колькой, приятелем со Второй Стрелецкой, мы снова покорешились. Вдвоем теперь бродили. В тот раз, когда я его дома не застал, он с родичами на огород уезжал — тогда у каждой семьи за городом своя делянка была. Не сады, а огороды — в основном под картошку. У нас тоже такой был. Весной сажали, а осенью по десять чувалов картошки копали на зиму. А всю ботву сжигали. Знаешь, тот осенний запах горящей ботвы мне навсегда запомнился. Она уже вялая, наполовину сухая, на огуречные плети похожая, разгорается медленно, густо дымит, пыхает, летит искрами и пахнет печеными клубнями. Н-да. В общем, он, Колька, со своими на огороде был — там дел всегда хватает.

Стоим мы как-то с ним — в кепках, конечно, — у рынка, грызем семечки. Здесь я никого не опасался, слишком людное место. Подходит знакомый пацан, из моей школы. В руках три пирожка с мясом.

— Питнемся? — предлагает.

Чуяло ведь сердце, неспроста такой добрый. Я еще заметил: он украдкой оглядывался, но не придал значения. А вообще, меж знакомых было принято делиться. Если что-то жуешь, другому предложи. Да и попросить никто не стеснялся. Все поровну. Закон…

Мы его семечками угостили. Приканчиваю я себе спокойно пирожок, мальчишка вдруг исчезает, Колька орет: «Атас!» — и тоже пропадает, а меня — хвать! — могучая баба-продавщица в переднике. Заграбастала, сальными пальцами раскрыла мне рот и чуть голову туда не засунула, как дрессировщица Бугримова в распахнутую пасть ко льву.

— Вон они, крошки-то, мои, — заголосила она на весь рынок, — и фарш!

Сорвала с меня кепку и зашагала обратно к своему ларьку. Я за ней:

— Отдайте кепку! — Ничего не понимаю.

Она скрылась в будке и с треском раскрыла ставни.

— Три пирожка прямо с прилавка слямзили, черти, — пожаловалась она зевакам. — Я и охнуть не успела. Спасибо, мне вон тот оголец подсказал кто!

Я невольно глянул, на кого она показывала. В толпе мелькнуло лицо Степанчикова и пропало. Подстроил!

— Отдайте, — снова заныл я. — Не брал ничего, вы ошиблись…

— Пускай родители за ней приходят. Пускай оплотят ворованное, тогда и отдам!

Боже, что со мной было… Я стоял возле ларька, все смотрели на меня, а я ревел. Не мог же я вернуться домой так. Новая кепка, недавно купили, в ней еще картонный обруч для формы. Я без нее точно голый среди одетых. И денег стоит!

Как я отцу скажу? Да он меня за то, что ворую (ведь не докажешь), зажмет голову в коленях и офицерским ремнем так отполирует, неделю не сядешь. И главное, ни за что. Мне уже было за чинарики, даже пряжкой бил. Правда, с той поры я очень долго не курил — отшиб, что ли, тягу. Но если уж за курево я чуть дух не испустил, то что ж мне за воровство будет!

А баба не умолкает:

— И пускай он тех двоих назовет. Одна шайка! Пускай за все три пирожка расплачивается!

— Может, не он? — вступился за меня кто-то.

— Не о-он? — вскинулась она. — Да у него еще крошки на зубах не остыли. Раскрой ему хавальник! Умный, да? Добренький? Ходют тут, а они за мой счет штевкают.

Меня тронули за плечо.

Милиция! Теперь конец… Это был рядовой мильтон в шинели с начищенными пуговицами. Деревенский скуластый мужик в форме.

Он отвел в сторону и начал выпытывать, что да как. Я ему все честно рассказал, кроме того, что знаю Кольку и мальчишку с пирожками. Мол, в лицо знакомы, а где живут — неизвестно.

— Не выдаешь, значит? — не поверил он.

Я опять заплакал.

— Ревет, понимаешь… — поморщился он. — Стой здесь.

И пошел выяснять отношения с продавщицей. Я прислушивался… Вернуть кепку она отказалась наотрез.

Тогда он уныло достал клеенчатый бумажник, отсчитал три рубля и положил ей на прилавок.

— А вы тут при чем? У него свои родители есть! — разозлилась она. Видно, надеялась сорвать с моих побольше.

Но тут и все поддержали:

— Отдай кемель!.. Заплачено же… Ишь красномордая!

Она только головой вертела, не зная, на кого огрызаться.

— На! — не выдержала и швырнула мою кепку на землю.

Мильтон молча посмотрел на нее, поднял, отряхнул о колено, подошел ко мне и надел.

— С-спасибо…

Он не уходит. И я стою. Огляделся я по сторонам: Степанчикова вроде нет нигде. Но все-таки…

— Вам в какую сторону?

— Мне туда, — показал он.

— И мне!

— Давай. — Странно глянул на меня.

И мы пошли.

У разрушенного музыкального театра я обернулся. Так и есть. Компашка Степанчикова, среди них и тот, что пирожками «угощал», следовала чуть поодаль.

Мильтон, верно, что-то понял.

— Давай я тебя до дома провожу, — по-свойски предложил.

Я подумал: нет ли подвоха? Проводит — и к родителям. Так, мол, и так. И мне кранты.

— Ну, как хочешь.

— Хочу, — схватил я его за рукав.

Он даже не усмехнулся. Это совсем расположило меня к нему. Мы шли и болтали.

— Учишься как?

Все взрослые про одно и то же.

— Хорошо.

— А отец кто?

— Военный. Капитан! — похвастался я.

— С двумя лычками?

— Не, правда, капитан.

— Братья есть?

— Если бы…

— Плохо. Тебе бы брата — старшего, а?

Я промолчал.

— А у меня трое братьев. И все — старшие.

— Во! И все в милиции?

— Да нет. Шоферят.

— Все-все?

— Все, кроме меня… Слышь, а ты сколько классов кончил?

— Уже пять, — похвастался я.

— А я всего пять… — просопел он.

— Ну ладно, обманываете.

— Зачем?.. Не успел, — просто ответил он. — У меня самого сын скоро в первый пойдет.

Я позавидовал его сыну.

— Чего вы в милицию пошли? — не сразу спросил я.

— А кто б тебе тогда твой фургон возвернул? — не обиделся он.

— Да это я так…

Я шел и мечтал. Эх, если б он обернулся, показал компашке кулак и крикнул: «Кто его тронет, будет иметь дело со мной!»

Но он не догадался, а я не попросил. У самого дома мы расстались. Он повернул назад, и компашка враз исчезла.

Больше мне такой милиционер ни разу в жизни не попадался.

В тот день отец был свободный, он затеял генеральную уборку в сарае и взял меня в подручные. Он решил освободить место для будущих клеток с кроликами. Я, мол, буду им повсюду травку рвать, а он, так и быть, забивать их по мере роста. Разделение труда.

— Ты ведь любишь кроликов? — говорил он.

— Только живых, — отвечал я.

— Э, врешь, сынок.

— Не вру. — И объявил забастовку: — Не буду ничего делать. Я их, значит, буду растить, а ты — убивать?

— Жить-то надо, — сердито сказал он.

— Нам что, не хватает? Или мы голодаем?

— Уж, во всяком случае, не по твоей милости, — обиделся он.

— Если б у нас разрешался детский труд… — гордо начал я.

— Знаю, знаю, — отмахнулся он, — ты б работал академиком! Давно хотел я с тобой поговорить откровенно. Как мужчина с мужчиной.

— Тогда скажи честно, — перехватил я вожжи, — ты что, так уж боишься своего Степанчикова?

Запрещенный прием, и я это знал.

— По-моему, ты боишься Степанчикова, — постарался свести он на шутку, — только не моего, а своего.

— Могу честно ответить… Честно — боюсь. А теперь ты ответишь?

— Понимаешь… — И он умолк.

— Значит… Значит, мы с тобой квиты. Но у меня-то хоть уважительная причина.

— Интересно какая.

— Я твой сын…

Не вышло у нас мужского разговора. Мужчин — не было.

И вот к чему все это привело. Ну, все-все, о чем я с самого начала рассказывал.

Мы с Колькой не иначе как на другой же день встретились. В детстве без друзей-приятелей дня не проживешь, не то что сейчас. Лучше или хуже становимся мы с годами? Приличные люди — явно хуже, плохие — внешне воспитанней. А!..

Колька все оправдывался, что рванул тогда когти с рынка. Если б, посуди, не удрал, продавщица и с него б кепку сорвала, как с грядки. Не один, а двое подзалетели бы — чего ж хорошего!

Действительно.

Мы сидели на скамейке у входа в Кольцовский сквер и решали, куда пойти: в цирк шапито пролезть или, как всегда, на реку сгонять. И тут перед нами возник Соколов. Один. Без никого. Искал ли он меня, караулил или случайно нарвался — не знаю. Скорее, случайно, летом все на улице: кого угодно неизвестно где встретишь.

— А ну, хромай отсюда, — угрожающе сказал он Кольке.

И Колька послушно похромал. Ведь не слабак — куда крепче меня. А кореша своего мигом бросил. Завтра опять скажет: ну, вдвоем подзалетели бы — чего ж хорошего!.. В одиночку он, может быть, и не сладил бы с Соколовым, но вдвоем мы бы ему не уступили. Да и не стал бы Соколов один связываться с двумя. Вот и взял Кольку на понт. Если б тот не ушел, Соколов побазарил бы для приличия и убрался восвояси. А собственно, чего обижаться на приятеля? Разве я сам не такой? Не уходил в кусты, когда кто-нибудь над Кривым измывался? Мы с ним тоже могли бы не раз за себя постоять, но…

Я думал: сейчас Соколов для начала как врежет! И уже руки наготове держал: не отбиваться, нет, — лицо закрыть.

А он деловито:

— Хиляем быстрей. Юрка на Вогрэсовском мосту ждет.

Я еще медлил, ища какой-нибудь лазейки отвертеться.

— Ну? Ну? — Приближался трамвай, Соколов подтолкнул меня, мы рванули и вскочили на подножку.

— А этот хмырь откуда? — спросил он лениво, без всякой угрозы.

— Колька? Из моей бывшей школы.

— Слышь, а ты тогда менту на нас ничего не наклепал? — как бы равнодушно сказал Соколов.

— Не стукач, — обиделся я.

— Я Юрке то ж самое сказал! Толян, говорю, не из тех. Понимает, когда разыгрывают. Нет, как она тебе пасть раскрыла: мои кро-о-шки! — захохотал он.

И мне теперь тоже стало смешно. Мы ехали и хохотали. Но все-таки было не по себе. Я на всякий случай посвистал своим жучатам и дал им обычный наказ…

— А о чем вы с ментом всю дорогу толковали?

Вон оно что! Я ему мигом подкинул наживочку:

— Так он же друг отца.

— …Твоего?

— Твоего, — усмехнулся я.

— Да-да-да. А я-то гляжу, чего он такой добрый! Трешник выложил, кепочку отряхнул. Теперь понятно, — озадачился Соколов. Он и не представлял себе, что можно сделать что-нибудь доброе просто так, задаром.

— А чего ж он к вам домой не зашел? — все-таки грызло его сомнение. Уж очень ему не хотелось, чтоб у меня был знакомый милиционер.

— Отец который день дежурит, — на мякине меня не проведешь.

Соколов недолго огорчался, он привык из всего извлекать пользу.

— Свой мент — это хорошо, — в конце концов изрек он. — Если вот заметут, ты пойдешь и попросишь: друг у меня, Леха, с первого класса дружим — запомни, с первого! — наговорили на него.

— Кто — наговорил? — прикинулся я.

— Ты что, придурок?! — привычно рассвирепел он. Но тут же тон изменил, с приятелем милиционера нужно говорить по-другому. — Мало ли кто… Это я тебе на всякий случай, если гореть буду.

— А-а, — понимающе протянул я. — Значит, после того, как тебя вдруг посадят?

— Тьфу ты… Не после, а до!! — проревел он. — До того!

Тут нас втащил с подножки кондуктор, и Соколов даже заплатил за меня, будущего избавителя, тридцать копеек.

Я вот вспоминаю его и все думаю, что с ним сталось. Или сидит, или временно на свободе. Ему на роду было написано. А может, тихо спился, глядя на своих деток — дебилов… А почему я ни разу не попросил всемогущих собачек, чтобы они навсегда разделались с моими мучителями — отправили бы их под трамвай, что ли? Тогда мне и в голову такое не приходило. Я почему-то чувствовал, даже знал, что жучата только на доброе способны: выручат, помогут, но ничего не станут делать во вред, особенно что-то злобное, страшное.

Так на чем я остановился?..

Перед рекой мы сошли. Тогда мост напротив Вогрэса понтонный был и трамваи на ту сторону не ходили. На ржавых понтонах обычно сидели рыболовы, ловили донками густеру.

На мосту я увидел Степанчикова. С ним было несколько пацанов. Не думаю, что он посылал специально за мной. Просто Соколов хотел выслужиться и притащил меня сюда — пред светлые очи.

Леха начал что-то шептать Юруне на ухо, поглядывая на меня. Догадываюсь, о чем речь. Не иначе о моем милиционере. Хотя что Степанчикову какой-то рядовой милиционер, когда у него у самого отец — фигура! Но и связываться со мной, понятное дело, теперь не захочет, надеюсь. К чему зря нарываться? Отец — это крайний случай, разменивать его на мелочи глупо.

— Здорово, — подошел ко мне Степанчиков. — Нигде не видно. Чего скрываешься?

Можно подумать, я скрываюсь не по его милости. Спасибо моим собачкам, опять пронесло!

— Болел…

— А теперь?

— Как видишь.

— Выздоровел?

— Вроде…

— Тогда ништяк!

— Прыгаете? — спросил я с завистью.

Ребята собирались здесь неспроста. У нас была та игра! Когда показывался буксир или баржа, заранее начиналась разводка средней части моста. И тогда мы прыгали с одной половины на другую — как через пропасть. Чем больше расстояние взял, тем почетней. Нужно еще и учитывать, что разводные понтоны не стоят на месте, — прыгай с запасом. Соревнование — блеск. Ну, в крайнем случае рухнешь в воду, заодно искупнешься.

— Будешь? — снизошел Степанчиков.

— Ясно, буду, — и я быстро разделся.

Как раз на фарватере за бакеном, пыхтя, появился буксир, требуя гудком дороги.

Движение перекрыли, последние машины покинули настил, заворчали лебедки, все задрожало, и средние понтоны медленно стали расходиться в стороны… Совсем мальцы уже перепрыгивали с визгом, наша бражка их разогнала, очистив себе разгон. Обычно мы прыгали сразу по двое, по трое, больше нельзя, мост узковат: машины ходили в ту и другую сторону попеременно, выстраиваясь по берегам. Потрясающее это чувство — пролетать над все растущей внизу полосой воды, а затем чуть не вспахивать носом доски на другой половине моста. На нас и орали, и канат по краю натягивали. Но мы ж не безрукие, долго ль те канаты скинуть. Иногда и драки вспыхивали меж разных компаний за право первенства. Однако старались не связываться, иначе и тех и других — разгонят. Целый день мы на мосту провели, время летело незаметно. Жутко подумать, полвека уже отмахнул, а никак не привыкну к тому, что лето быстро уходит. Ждешь будто манны небесной, только наступит — туда-сюда, — пролетело. Да и лето теперь какое-то Пасмурное. Раньше, по-моему, всегда светило солнышко…

Напоследок, уж под вечер, прыгали мы втроем: я, Леха и Юрка. Соколов всех обогнал и удачно перемахнул первым. Вторым прыгнул я… Почти одновременно со мной — увидел краем глаза — пролетел Степанчиков. Я-то, не рассчитав, сразу упал в реку, а ему бы еще чуток — и на той стороне. Но ведь понтон не стоял на месте — Юрка и шарахнулся о край руками и грудью.

Меня сносил быстряк… Его тоже потащило, он захлебывался, выдергивал голову над водой, рот — как черная дырка. Никто к нему не кинулся. Ни верный ординарец Соколов, ни другие прихлебатели — никто. Я видел, как лебедочник метнул спасательный круг.

Круг шлепнулся, не долетев до Юрки.

Степанчиков точно бы утонул. Мало того что оглоушило — у него оказались сломанными два ребра. Кормить бы ему рыб на дне. Зачем я к нему рванулся? Так, инстинкт… Никто бы меня упрекнуть не посмел. Сами стояли разинув рты. И вообще, могло бы запросто быть два утопленника вместо одного, когда я его по-идиотски спасал. Помнил, конечно, что нужно хватать за волосы — теоретик, — а схватил за руку. Ну, он был поживучей Кривого, уже не дышал, зато вцепился в меня всеми щупальцами, не отдерешь.

Я забултыхался и, говорят, засвистел, заорал — дико!.. Соколов потом интересовался: какого это жука я перед смертью звал? Н-да… К нам несло круг, я вцепился в него так же намертво, как Юрка в меня. Повезло.

Ну, тут уж и лодку спустили, продержался, пока подошла…

— Теперь тебе медаль дадут! — завидовали мальчишки, когда я одевался, все никак не попадая ногой в штанину.

Меня трясло вдвойне. И от пережитого, и от того, что я тому гаду жизнь спас. Перестарались мои жучата, нашли кого пожалеть!..

Анатолий умолк. Хоть мы и лежали в комнатке рыббазы одетыми, все равно было холодно. Весна — не топили. Я вспомнил про телогрейку в изголовье, привстал, надел ее и снова лег, окукливаясь солдатским одеялом. Черт с ней, низкой подушкой!

Молчание затянулось. Я неловко спросил:

— Это все?

— Почти, — буркнул он.

— А при чем тут утопленник? — И вдруг: — Погоди, ты же сегодня уплыл после зорьки… Ты что, потом видел этого шатурского жмурика? — Я даже приподнялся и сел. — Неужели тот самый Степанчиков?!

— Хорош тебе, — изумился Анатолий. — Прямо детектив какой-то. А Степанчиков, — продолжил он… — Степанчиков утонул месяцев через восемь — в феврале.

Город у нас на холмах стоит, зимой польют водой длиннющий раскат, плюхнешься на санки — и вниз, лишь ветер в ушах! Или на лыжах. Раздолье!

И вот двое мальцов на санках угодили прямо в запорошенную полынью. Их-то Степанчиков спас, а сам…

Он же, голову на отрез даю — уверен, полез только из-за того, чтоб снова возвыситься. Ах, раз его спасли — и кто! — так нате вам, двоих вытащу — подавитесь! Не упустил случая.

Но результат-то, результат! А почему? Если бы я не спас его, он бы уже ни-ко-го ни-ко-гда не спас. Добро даже через зло к добру тянется, что ли. А я еще укорял моих жучат… У каждого свой путь, не разберешь. От одной бабки я слышал: «Февраль — дорожки кривые». И впрямь такие по сугробам зигзаги, прямиком не пройти…

Утром Анатолий уводил от меня взгляд. И, торопливо работая веслами, уплыл на озере подальше.

Видал я его потом мельком несколько раз: то на Истринском, то на Большой Волге. Лещ у него шел — крупный.

Это его жалостное «Жук-Жучок, и ты, черный Жук…» преследует меня до сих пор.

1988 г.

Content

Иванов Альберт Анатольевич Февраль – дорожки кривые

Альберт Анатольевич Иванов Февраль — дорожки кривые