Хью Б. Кейв

Шептуны

Хью Б. Кейв (Hugh В. Cave) родился в 1910 году в Честере, Англия. Когда ему было пять лет, его семья эмигрировала в Америку. Свой первый рассказ «Остров Божьего суда» (Island Ordeal) он опубликовал в одном из журналов в 1929 году.

С тех пор у Кейва вышли сотни рассказов в таких журналах, как «Таинственные истории» (Weird Tales), «Странные истории» (Strange Tales), «Истории о привидениях» (Ghost Stories), «Черная книга детектива» (Black Book Detective), «Захватывающие тайны» (Thrilling Mysteries), «Ужасные истории» (Horror Stories), «Страшные скажи» (Terror Tales), «Сатэрдей ивиинг post» (The Saturday Evening Post), «Шепоты» (Whispers) и «Фантастические рассказы» (Fantasy Tales).

В 1977 году Карл Эдвард Вагнер в своем издательстве «Каркоса» (Carcosa) опубликовал ряд лучших рассказов Кейва в антологии «Марджанстрамм и другие» (Murgunstrumm and Others), получившей Всемирную премию фэнтези (World Fantasy Award).

Издательство «Стармон Хаус» (Starmont House) выпустило сборник «Трупных дел мастер» (The Corpse Maker) под редакцией Шелдона Джефри (Sheldon Jaffery), а также биографию Кейва, написанную Одри Парент «Одиссея мастера сенсаций: История Хью Б. Кейва» (Pulp Men's Odyssey: The Hugh В. Cave Story by Audrey Parente). В 1991 году писатель был удостоен награды от американской организации «Писатели в жанре хоррор» (The Horror Writers of America).

Рассказ «Шептуны» — переработанная версия рассказа, который Кейв впервые опубликовал в 1942 году в сборнике «Захватывающие мистические истории» (Spicy Mystery Stories) под шутливым псевдонимом «Джастин Кейс» (Justin Case).[1]

Это был очень старый и заброшенный дом. Чтобы подобраться к нему, нам пришлось перелезть через сломанные ворота, на которых висела табличка «Продается», а потом продираться через густую и высокую, чуть ли не в человеческий рост, траву.

— Милый, — воскликнула Анна, — это то, что надо! Давай его купим!

Я посмотрел на нее в изумлении. Мы уже неделю как поженились, но до сих пор при каждом ее слове и движении мне хотелось заключить ее в объятия. Анна настаивала:

— Можно ведь привести дом в порядок и ездить сюда хотя бы на выходные.

А я подумал, что вполне мог бы жить здесь постоянно, поскольку я — как писатель — мог жить вообще где угодно.

Через час мы уже были в деревне и отыскали Джедни Прентисса, агента, чье имя и телефон значились на табличке о продаже.

Цену, по моему мнению, он назвал вполне разумную.

— Да и дом до сих пор в отличном состоянии, даром что шесть лет пустовал, — подчеркнул агент. И мы отправились в Харкнесс, чтобы оформить сделку.

Позже мы растопили в нашем новом доме большой камин и сожгли дорожные карты. Потом выбрали комнату, которая будет служить нам спальней, и отправились на работу, решив до вечера хоть что-то сделать. Анна приобрела в Харкнессе кое-что из мебели и постельное белье. В магазине ей пообещали доставить все сегодня же.

Обживать дом было занятно. Чтобы не запачкать платье, Анна разделась, и вот она бегает туда-сюда в одном белье то с тряпкой, то со шваброй и ведром воды. Я любовался ею и думал, как же мне повезло.

А в шесть появилась, так сказать, компания. Анна как раз вышла во двор вылить грязную воду. Я, стоя на коленях, разбирал хлам в спальне. И вдруг со двора у меня за спиной донесся незнакомый голос:

— Вы собираетесь тут жить, мистер?

Я чуть не подпрыгнул от неожиданности. На пороге стояла тощая, заморенная девочка лет двенадцати. Мне сразу же стало ее жалко, и я поднялся на ноги, стараясь двигаться медленно, чтобы не напугать ребенка.

— А ты кто? Соседка? — приветливо спросил я.

— Я раньше тут жила. Меня зовут Сюзи Каллистер.

Джедни Прентисс упоминал их семью. Каллистеры были из местных и когда-то арендовали этот дом. Потом Джим Каллистер умер, а его жена и дочка съехали.

— Вы что, спятили — селиться в таком месте, — заявила девочка. — Мамка моя говорит, тут нечисть водится.

— Неужели?

— Она с меня шкуру спустит, если узнает, что я сюда ходила!

— А ты часто здесь бываешь? — спросил я.

— Угу. Папка тут помер. Я по нему скучаю, вот и прихожу с ним поговорить.

— Как ты сказала?

— Ну… может, я и не говорю с ним так, как с вами, — туманно ответила девочка, — но я ему все рассказываю, и он слушает. Я спускаюсь в подвал, сажусь там на ящик и рассказываю папке, как мамка меня сюда не пускает. Иной раз бывает, папка что и ответит шепотом. Он там, в подвале, и помер. Сердце у него прихватило.

— Питер! — позвала со двора Анна. — Я приготовила кофе и бутерброды. Уже шесть, я умираю от голода.

— Ой! — всполошилась Сюзи. — Чего, уже так поздно? Мамка меня прибьет! — Она метнулась к выходу, как вспугнутый кролик, потом замерла и тихо, умоляюще сказала: — Можно, я буду приходить иногда, с папкой поговорить? Вы меня пустите? Ну пожалуйста!

Мне по-прежнему было жалко девочку, да к тому же показалось, что у нее есть какая-то тайна, и поэтому я ответил:

— Приходи сколько хочешь.

Она кивнула и умчалась, хлопнув дверью. Когда я вышел в прихожую, там в полумраке стояла Анна, и выражение лица у нее было странное.

— Что это за девочка, Питер?

Я объяснил, и, как мне показалось, она вздохнула с облегчением. Мы накрыли ужин на кухне. Анна была непривычно притихшей.

Наверное, просто устала. Я обошел вокруг стола и обнял ее за плечи:

— Ты перетрудилась.

Она прильнула ко мне, слегка расслабилась и заулыбалась. И все же она вся дрожала. Внезапно Анна спросила:

— Питер, ты не мог бы сразу после ужина осмотреть подвал? Я туда спускалась, когда убирала, и мне показалось, что там крысы. В углу, где старый верстак, и под ним что-то шуршало. Странный такой звук был.

— Я их оттуда выгоню, — с легким сердцем пообещал я. Но Анне было страшно — я чувствовал это по тому, как она прижималась ко мне.

Однако спуститься в подвал сразу же после ужина мне не удалось: доставили наши покупки — мебель и все прочее, — так что мы провозились с расстановкой до ночи, и заняться крысами я собрался, только когда уже совсем стемнело.

Взяв старинную керосиновую лампу, я медленно, осторожно спустился по стертым крутым ступенькам в подвал, поставил лампу на верстак и огляделся.

Подвал был просторный, стены и пол — голые, каменные. Может, на полу когда-то и были настелены доски, но их давно содрали. Я живо представил себе, как бедняжка Сюзи сидит здесь в холоде и темноте, изливая свои горести покойному отцу. Надо будет что-то придумать насчет Сюзи и как-то разобраться с чертовыми крысами, чье шебаршение девчушка принимает за папин голос. Куда это годится?!

Неужели в доме все-таки водятся крысы? Я сел на перевернутый ящик и прислушался. И постепенно тоже различил не то шорох, не то шепот. Кажется, он исходил именно из того угла подвала, где пол был земляной.

Я поднялся и крадучись пошел на звук. Крысы? Что-то непохоже. Звуки действительно больше напоминали шепот, причем зовущий. Я готов был поклясться, что этот голос пытается мне что-то сказать.

Опустившись на четвереньки, я прополз в дальний угол и исследовал каждый дюйм утрамбованной земли, но ничего не обнаружил. Звуки стихли. Может, крысы вырыли туннель под этой частью подвала? Но роют ли они туннели?

Я шагнул к лампе и замер. Вокруг моей правой щиколотки сомкнулось нечто невообразимо холодное, но при этом мягкое, нежное, будто касание женских губ. У меня захолонуло сердце и по спине пробежала дрожь — наверное, нечто подобное испытал бы мужчина, перед которым откуда ни возьмись возникла бы прекрасная обнаженная женщина.

Опустив глаза, я различил что-то похожее на человеческую руку, ухватившую меня за щиколотку. Но видел я ее смутно и готов был поклясться, что она какая-то прозрачная, призрачная. Внезапно раздался странный скрип, и я вновь остановился как вкопанный, но в ту же минуту рванулся, высвобождаясь из хватки, поднял голову и увидел, что дверь на другом конце подвала распахнулась от порыва ледяного ветра. Вот вам и объяснение! Никакой призрачной руки, а просто ночной сквозняк!

В дверном проеме показались ноги — женские ноги в грубых черных чулках. Потом появилась рука, цепляющаяся за дверь, а за ней — женское лицо. Незваная гостья медленно, хватаясь за стену, спускалась в подвал по старой деревянной лестнице.

Она явно не замечала меня. Странно, ведь лампа горела достаточно ярко. Я всмотрелся в фигуру женщины. Грубое и поношенное черное платье подчеркивало бледность ее лица и шеи. Она прокралась к верстаку, что-то шепча, и ее хрипловатый шепот эхом отражался от сырых стен подвала.

— Опять она сюда приходила. Да, Джим Каллистер? Уж я-то знаю. У нее по глазам видать. Она повадилась сюда, а мне ни слова, все тайком, а ты с ней говоришь, она набирается от тебя всяких глупостей. Но ты ее не получишь, не получишь, прах тебя побери! Ужо я увезу ее, да так далеко, что тебе ее не видать! Не дотянешься до нее своими волосатыми лапами, так и знай! Понял? Я с тобой управлюсь. Один раз управилась и второй смогу.

Она погрозила в темноту кулаком. Лицо ее исказилось от ярости. Мне казалось, я слышу, как оглушительно колотится ее сердце под черным платьем. Я не выдержал и резко сказал:

— Постойте, миссис Каллистер!

Вдова вскинулась как ужаленная. Глаза ее — мутные, белые — обежали подвал и наконец остановились на мне.

Тут я понял, почему вдова не видела меня раньше: она была почти слепой.

— Все в порядке, не пугайтесь, миссис Каллистер. — сказал я. — Меня зовут Питер Уинслоу, я купил этот дом. Я хотел бы потолковать с вами, если вы не…

Она на ощупь нашла дорогу к двери и, прежде чем я успел ее остановить, исчезла — ее будто проглотила ночная тьма. Я тоже поднялся наверх, озадаченный и напуганный.

В ту ночь мы услышали, как возятся крысы. Нежная, мягкая, Анна прижалась ко мне всем телом, дрожа от ужаса. Я попытался ее успокоить, а сам мрачно думал: «В подвале водятся крысы. Там умер отец Сюзи Каллистер. И Сюзи, и вдова Каллистер ведут себя очень странно. И что это за крысы такие, которые не просто возятся, а еще и шепчутся?»

С утра я поехал в деревню за крысоловками (Анна осталась дома). Хозяин местной лавки оказался тощим мосластым мужчиной. Когда я представился, он сказал:

— А, так вы, значит, купили старый дом Прентиссов? Ну и как вам там, пришлось по душе?

— Думаю, когда приведем дом в порядок, нам там понравится.

Хозяин странно на меня посмотрел:

— Оно конечно, покраска и все такое дому не помешают, а только одного они не изменят: того, что случилось с Джимом Каллистером. Я ведь еще и по похоронному делу тут, так что готовил его к погребению. И вот что я вам скажу. По нему было видно: человек не своей смертью помер. Уж я это всем твердил, пока не охрип, да только никто и слушать не стал.

— Объясните, что вы имеете в виду! — потребовал я.

— Дело было так. Он в ту ночь работал в подвале. Похоже, он вообще чуть ли не всю жизнь проторчал в подвале. Ну а в ту ночь уж очень тихо он работал, просто ни звука из подвала. Жена, понятно, всполошилась, спустилась проверить, что да как, глядь — а он на полу лежит, мертвый. Ну, во всяком случае, так выходит по ее словам. — Лавочник фыркнул. — Док Дигби потом сказал: «Каллистер помер от сердечного приступа». Но я же говорю, я готовил Каллистера к погребению, обмывал, то-се, так вот: сроду не видал, чтоб от сердечного приступа человек весь шерстью порос, в одночасье.

— Шерстью?

— Ну да, косматой шерстью, чисто собака или волк. Разве что на лицо она не пошла.

Я пристально уставился на лавочника, стараясь понять, не врет ли он.

— Но и это еще не все. Я когда его обмывал да в порядок приводил… ну, сами знаете, как полагается… так мне сильно не понравилось, что из него лезло.

Меня замутило, и я слабым голосом ответил:

— Не знаю и не вполне вас понимаю.

— Уж больно все это добро воняло. По-моему, Джима отравили.

— Но кто… и зачем?

— Нет, уж пожалуй, я вам больше ничего не скажу. И так наболтал лишнего. — Тут лавочник, он же погребальных дел мастер, повернулся ко мне спиной.

Я размышлял об услышанном всю дорогу домой и решил, что надо осмотреть подвал еще раз. И обязательно при первой же возможности поговорить с доктором Дигби. Уже на подъезде к дому я заметил у ворот чью-то машину — древнюю и с красным крестом. Значит, местный доктор сам к нам пожаловал.

Доктор Эверетт Дигби оказался лысым пожилым человечком. Он уже вовсю болтал с Анной. Представившись, он протянул мне руку, я пожал ее — ну просто мокрая резиновая перчатка, а не рука.

— Решил вот заехать познакомиться, — сказал Дигби, неестественно улыбаясь.

«Как же! Тебе интересно, действительно ли мы решились тут жить, — подумал я. — Ты что-то знаешь об этом доме и о Джиме Каллистере… и не хочешь, чтобы мы это выяснили».

С полчаса мы болтали о том о сем. Наконец я осторожно подвел разговор к интересующей меня теме:

— Лавочник намекал, будто Джим Каллистер умер не своей смертью.

Дигби натянуто рассмеялся:

— Вы больше верьте Бену! Он врет как дышит, а все потому, что самогон гонит и ему уже мерещится.

«Или он, или ты — кто-то из вас определенно врет, но вот кто?» — подумал я.

Анна извинилась и пошла готовить ланч. Тут с Дигби мигом слетела вся наигранная вежливость и веселье. Он наклонился ко мне и приглушенно заговорил:

— Вы что, спятили, Уинслоу, — покупать этот дом? Бен Невинс сказал вам чистую правду, ну, отчасти. Обстоятельства смерти Каллистера действительно были странными, а виноват во всем этот дом. На вашем месте я бы начал складывать вещички прямо сейчас!

— Но почему?

Дигби бросил быстрый взгляд на дверь кухни и продолжал еще тише:

— Скажу вам только то, в чем уверен, а свои предположения оставлю при себе. Каллистер поселился здесь три года назад, и поначалу все шло отлично. Потом он устроил себе верстак в подвале, и тут началась чертовщина. Он весь исхудал и стал какой-то дерганый. Жена умоляла меня осмотреть его. Я осмотрел и не знал, что и думать. Вроде бы здоровый мужик, никаких болезней, но с ним творилось что-то неладное. Кожа у него стала белая и мягкая, а потом на ней начала пробиваться шерсть. Да и характер у него поменялся. Раньше он был душа нараспашку, а тут стал какой-то скрытный.

— А перед смертью ему стало хуже? — спросил я.

— Физически — не знаю. После первого и единственного осмотра Джим меня к себе больше не подпускал. Но, по словам жены, он делался все угрюмее. Ей с дочкой здорово доставалось.

— И вы верите, что виноват во всем дом?

Дигби отвел глаза и нервно облизнул пересохшие губы.

— Что-то повлияло на Джима. Изменило его суть. Но что, я не знаю. Одно скажу: вам лучше уехать, и как можно скорее, ради вашей же безопасности. На свете есть многое, что нам не понять, Уинслоу. Я не знаю, какая сила превратила милейшего Джима Каллистера в коварного косматого зверя, но… — Он умолк, но было поздно.

На пороге стояла Анна.

Дигби поднялся и утер со лба обильную испарину.

— Мне пора, — пробормотал он. — Я и так наболтал лишнего. — Он выскочил за дверь и поспешил к машине.

Когда доктор уехал, Анна тихо спросила:

— Питер, о чем это он говорил? Что стряслось с Джимом Каллистером?

— Ничего, милая.

— Скажи мне. Ну пожалуйста!

Деваться было некуда, и я пересказал ей все, что узнал, — правда, тщательно выбирая слова.

— У меня такое чувство, будто в этом доме и впрямь случилось что-то страшное, и отчасти — из-за Каллистера и с ним самим. Мне кажется, что он пытается выкурить нас из дома, прежде чем мы узнаем его тайну, — заключил я. Потом я обнял Анну и поцеловал ее, но мысли мои все равно возвращались к подвалу и загадочному шепоту.

Вечером я возился на кухне, прибивая старые полки, и вдруг мою щиколотку пронзила острая боль. Я чуть было не вскрикнул, но боль прошла мгновенно. Однако при первой же возможности я поднялся наверх, в спальню, заперся, снял носок и осмотрел ногу.

На подъеме появилось какое-то пятно — точно заплатка из белой, даже с серовато-голубоватым отливом кожи. Испуганный, я поплевал на это пятно, растер слюну, вновь натянул носок и обулся. Теперь я непрерывно думал о подвале. Нужно обязательно спуститься туда и во всем разобраться! Я начал лихорадочно придумывать, под каким бы предлогом оставить Анну одну, чтобы она не помешала мне спуститься в подвал, не помешала подкараулить…

Подкараулить что? Шепот?

Подходящий случай подвернулся лишь к ночи. Мы решили выпить по стаканчику на сон грядущий и сидели на кухне. Анна переоделась в пижаму. Я, молодожен, должен был бы радоваться, что эта прелестная женщина всецело принадлежит мне, что я могу в любой миг заключить ее в объятия и осыпать поцелуями. Но я как проклятый думал только о подвале и, улучив минуту, сказал:

— Ступай ложись, милая, а я спущусь в подвал. Надо зарядить крысоловки.

Анна взглянула на меня со странным выражением в глазах, однако я отвернулся и, прикрыв за собой дверь, спустился в подвал.

Ноги сами несли меня к верстаку, к пятачку земляного пола перед ним. Тут я замер и стал ждать. Прошло десять минут, пятнадцать, и вот вновь раздался шепот! Этот многоголосый шепот доносился из-под земли, а может, шел от стен: вкрадчивый, свистящий шепот, в котором, казалось, я вот-вот различу отдельные слова.

Руки у меня затряслись. Я весь задрожал от волнения, опустился на четвереньки и пополз на звук. Внезапно мои руки превратились в когтистые лапы, и лапы эти стали ожесточенно рыть землю!

Теперь шептуны издевались надо мной. Их голоса стучались в мой мозг, мучили меня, требуя чего-то еще. Я рыл и рыл, яростно, как обезумевшее животное, как собака, выкапывающая припасенную кость. Вскоре я уже вырыл яму фута в два глубиной и наткнулся на дерево.

Это оказалась крышка цистерны. Поднять ее мне не удалось, но, поискав, я нашел ломик, которым можно было подцепить край крышки, запечатанный цементом. Я как сумасшедший ковырял и ковырял твердый цемент, пока он не начал крошиться. Потом я налег на ломик, подцепил крышку и невероятным усилием сдвинул ее в сторону.

Передо мной зияла черная яма, чернее темноты подвала. Я опустился перед ней на четвереньки, и из непроглядной сырой тьмы до меня долетел вздох — наполовину человеческий, наполовину звериный, — и в нем была вся утробная тоска мира, в этом скулящем вздохе.

Схватив фонарик, я направил его луч в яму. Она была пугающе глубокой. Свет выхватил из тьмы серые, сырые стены, поросшие лишайником, который, казалось, корчился в агонии, не в силах вынести прикосновения света. Цистерна была так глубока, что на дне копилась тьма, с которой свету фонарика было не совладать, и тьма эта упорно хранила свои зловещие тайны. Казалось, будь луч даже в сто раз ярче, он и то не рассеял бы эту тьму, непроницаемую тьму, из которой поднимались шепотки, голоса неведомых шептунов, взывавших ко мне!

Я вдруг почувствовал, что по подвалу разливается нестерпимый холод. Меня начало колотить. Я в испуге попятился от зияющей черной пасти, но холод не отпускал, точно чьи-то незримые ледяные руки раздели меня донага и теперь теребили холодными пальцами.

Острая, рвущая боль обожгла мне грудь, побежала по рукам. А за болью нахлынул страх — страх перед тьмой, перед черной ямой, перед замшелыми стенами подвала. Скуля от ужаса, я с трудом водрузил на место крышку цистерны и торопливо засыпал ее землей. А потом опрометью кинулся прочь из подвала.

Анна еще не спала — она поджидала меня в постели, листая журнал.

— Питер! — вскрикнула она. — Ты белее мела! Что случилось?

Я забрался в постель и стиснул Анну в объятиях. Меня терзал страх, что нам грозит беда, которая может нас разлучить.

— Милый, — ласково прошептала она, не жалуясь на боль, хотя, уверен, я делал ей больно, — чем ты так расстроен? Успокойся.

Ее губы нашли мои, и страх наконец отпустил меня.

Утром Анна решила, что я еще сплю, поэтому, не желая меня будить, тихонько оделась и ушла на кухню. Но я не спал и наблюдал за ней из-под полуопущенных век.

Я вспомнил подвальные шепотки, вспомнил и то, на что науськивали меня шептуны.

Анна решила в это утро съездить в Харкнесс купить материи на занавески и еще кое-что по хозяйству. Я слышал, как она отъехала. Только тогда я крадучись выбрался из постели, скинул пижаму, нагишом подошел к зеркалу и принялся изучать свое отражение.

Ох, как мне понравилось то, что я увидел!

Одевшись, я отправился на кухню. Анна оставила мне завтрак на столе. Я ел не спеша и думал об Анне, о том, что случится — не может не случиться, — когда она вернется. Вдруг до моих ушей донесся скрип. Это отворилась входная дверь. Затем я услышал тоненький голосок Сюзи Каллистер:

— Есть кто дома?

Я позвал девочку. Она вошла на кухню и застенчиво, исподлобья, посмотрела на меня.

— Вы сказали: я могу приходить, как захочу, — напомнила Сюзи. — Приходить поговорить с папкой.

— Деточка, конечно, на здоровье!

— Если я в подвал спущусь, вы мамке не скажете? — Глубоко посаженые глазки смотрели на меня умоляюще. Губы дрожали. — В прошлый раз мне от нее ух как влетело. Она говорит, мы отсюда уедем. Может, прямо завтра. Вот я и хочу проститься с папкой.

Я улыбнулся, взял Сюзи за руку и повел через холл к двери в подвал, потом поставил ее на верхнюю ступеньку скрипучей деревянной лестницы и проследил, как девочка спускается в темноту. Конечно, она слишком мала и в ее хрупком тельце мало привлекательного. Но кожа у нее нежная, белая, ножки стройные, грудки уже проклевываются — все лучше, чем ничего.

Шепотки зашуршали у меня в голове, понукая, науськивая. Они звучали громко как никогда, они командовали, что делать дальше, эти голоса зла.

Я мягко прикрыл подвальную дверь и запер ее на ключ. Потом устроился в гостиной и стал ждать.

И вот я услышал и почуял то, чего ждал, и каждая клеточка в моем теле, истомленная ожиданием, затрепетала, как трепещут от страстной ласки. Из темноты подвала долетел тонкий заячий вопль ужаса. По ветхой деревянной лестнице протопали детские ножки. Кулачки Сюзи яростно заколотили в запертую дверь.

Вопль стих, потом возобновился с новой силой, перешел в надрывный вой, а затем смолк.

Я сидел в гостиной и улыбался во весь рот, слушая этот жалобный крик как музыку, смакуя его, как гурман смакует хорошее вино, пока не наступила тишина.

Я отворил дверь в подвал, но там было тихо. Шептуны унялись. Я спустился вниз и осмотрелся. Малышка Сюзи простилась не только с папой, но и со всем белым светом. Она исчезла.

— Ничего, — успокоил я шептунов. — Будет и другая. И не одна. Скоро. Уж подождите.

Мамаша Каллистер заявилась час спустя. Она решительно поднялась на крыльцо и заколотила в дверь, а когда я отпер, только что не накинулась на меня. С искаженным лицом она визгливо закричала:

— Где Сюзи? Она ж сюда пошла, разве нет? Где ребенок?

— Дорогая миссис Каллистер, — проурчал я, — с чего вы взяли, что Сюзи тут?

— Не лгите мне! Я дочку насквозь вижу!

— Заходите и проверьте сами, миссис Каллистер, — пригласил я, — и вы убедитесь, что ребенка здесь нет.

Она вихрем ворвалась в дом, быстро сунула нос в гостиную, затем в столовую, потом промчалась через холл в кухню.

— Сюзи! Сюзи! — выкликала она. — Ты что, прятаться от меня вздумала, бесенок? Сюзи! Куда ты подевалась?

Я следовал за ней из комнаты в комнату, исподтишка рассматривая ее. Вот уж кто понравится шептунам! Женщина в самом соку, женщина в теле. Ноги крепкие, все при ней. Платье у нее такое поношенное, что сквозь него видно, какая белая у нее кожа.

Она сбегала наверх, проверила, нет ли Сюзи в спальне, спустилась обратно в холл (я везде поспевал за ней). Наконец миссис Каллистер сунулась к двери в подвал и тут замешкалась. На какой-то миг ярость на ее лице сменилась страхом.

Я распахнул дверь.

— Не пойду я туда! — прошептала она.

— Но почему же, дорогая моя миссис?

— Не пойду, и все! — Голос ее взвился до визга. — Сюзи! Ты там, что ли, прячешься? Вот я тебе задам!

Странно, что она не слышала шептунов. Я-то их прекрасно слышал. Теперь это был уже не шепот, а громкие, настойчивые голоса, и к ним примешивалось потустороннее подвывание, будто во тьме подвала таилась стая волков — собралась пировать над добычей. Я отлично слышал, как они воют, и точно знал, чего они от меня хотят.

Я мягко отступил — так мягко, так беззвучно, что миссис Каллистер и не заметила. Я посмотрел на свои руки и медленно, медленно, чтобы не спугнуть добычу, поднял их на уровень ее плеч. Один решительный толчок — и мамаша Сюзи Каллистер с воплем скатится по ступенькам, во тьму подвала. Затем я захлопнул бы дверь, уже привычным движением повернул бы ключ и…

В этот самый миг стукнула входная дверь, и я услышал голос жены:

— Питер! Помоги мне вытащить покупки из машины. Я столько всего накупила, мне не справиться!

Я закрыл подвальную дверь и пошел встречать Анну. Миссис Каллистер как пришитая двинулась за мной. Нагруженная покупками Анна застыла на пороге.

— Знакомься, это миссис Каллистер. Она… э-э… почему-то решила, что ее дочка у нас. Увы, мне пока не удается убедить ее в обратном.

Миссис Каллистер что-то буркнула себе под нос и уже двинулась было мимо нас к двери, но вдруг остановилась как вкопанная. Слишком поздно! Я проследил ее взгляд — он упал на крошечный носовой платочек, валявшийся на столе в холле. Платочек Сюзи.

— Я так и знала! — Миссис Каллистер схватила платочек, и в глазах ее полыхнул яростный желтый огонь. — Я знала, что вы натворили! Вы превратились в одного из этих! Как Джим! — Взвизгнув, она кинулась вон из дома.

— Она определенно спятила, — обратился я к Анне. — Они тут все тронутые в этой безумной деревне. Ладно, ушла, и на том спасибо.

Анна промолчала, но посмотрела на меня как-то странно. И потом все утро не спускала с меня глаз, а днем спросила:

— Питер, не хочешь прилечь? Ляг, полежи, ты, по-моему, переутомился.

— Да, пожалуй, так и сделаю.

— Отдохни, милый. Ты сам на себя не похож, и… ты меня пугаешь.

Я поднялся в спальню и заперся. Спать? Ну нет! Растянувшись на постели, я принялся обдумывать обещание, данное там, во тьме подвала. Когда наступит ночь, я сдержу его.

Но время тянулось так медленно, так невыносимо медленно! Я лежал на постели и считал минуты, а ночь все не наступала. Я следил, как в комнате постепенно темнеет. Жена все возилась на первом этаже, все сновала туда-сюда, туда-сюда. Выжидая своего часа, я жадно прислушивался к легкому перестуку ее каблучков и к приглушенному бормотанию приемника на каминной полке. И почему она так упрямо не идет спать? Когда же она угомонится?

Когда она наконец поднялась наверх, я притворился, что сплю. Анна поставила на комод керосиновую лампу и прикрутила фитилек, чтобы не будить меня ярким светом. Я наблюдал, как она раздевается, но видел ее будто сквозь туман.

Ах, как она была хороша! Как прелестна! Знала ли она, что я слежу за ней? Лишь один раз Анна оглянулась на меня и мгновение стояла совершенно неподвижно: можно было подумать, что она все-таки заметила мой маневр — мой жадный взгляд из-под полуприкрытых век. Потом она погасила лампу и в темноте стала нащупывать постель, чтобы лечь поближе ко мне.

И она легла рядом со мной.

По ее дыханию я определил, что Анна лежит ко мне спиной. От ее тела исходило душистое тепло. С адским терпением я ждал, пока она не заснет покрепче. Наконец я убедился, что Анна спит.

Вот тогда-то я и схватил ее.

Она вскрикнула лишь один раз — когда мои руки сомкнулись на ее прелестной шее. Глаза Анны распахнулись, блеснув в темноте белками. Она непонимающе воззрилась на меня и прошептала мое имя, а я уже рвал на ней пижаму.

Вытащив Анну из постели, я подхватил ее на руки и поволок вон из спальни, оставив на полу жалкие клочья — все, что осталось от ее пижамы. Если я и поцеловал ее в губы, если и притиснул к себе в жадном порыве, то не из любви, нет, не из любви, потому что к тому моменту я уже смеялся — утробным, хриплым смехом, больше похожим на рычание; он рвался из самой глубины моего существа и даже отдаленно не напоминал человеческий голос.

— Они требуют тебя! — прорычал я.

Я понес ее вниз по темной лестнице в темный холл, и старый дом ожил: теперь его стены дрожали от воя, эхом отдававшегося под потолком, — воя, гнавшего меня к цели. Я понес ее дальше, вниз, вниз, вниз по скрипучей деревянной лестнице. В подвал.

И вдруг я услышал голоса и тяжелые шаги. Кто-то поднимался на крыльцо.

Я остановился и ощерился. Потом сгрузил свою обмякшую безвольную ношу прямо на пол, прокрался через гостиную, бочком подошел к окну, присел на корточки и снизу осторожно посмотрел, что происходит снаружи.

Вокруг дома собралась целая толпа, и каждый был вооружен чем только возможно — всем, что могло сойти за оружие. Толпу возглавляли мать девочки, которую я запер в подвале, и доктор Эверетт Дигби, знавший об этом доме больше, чем он утверждал.

Дигби заколотил в дверь кулаками и закричал:

— Откройте! Впустите нас немедленно!

Остальные подбирались все ближе. Я видел их лица — мрачные, угрюмые и бледные в неверном, скачущем свете фонарей.

— Откройте дверь, или мы ее выломаем!

Я скользнул прочь от окна. На секунду мне пришла в голову дикая мысль: распахнуть дверь и выйти к толпе, но зверь, зародившийся внутри меня, испугался. И все же… все же… возможно, у меня есть еще время дать им отпор. Если я успею спуститься в подвал…

Дрожа от страха, я отступил в холл. Там прямо на полу лежала моя жена — к счастью, она была без сознания и не ведала о моих намерениях. Обмякшее, безвольное нагое тело, такое белое на голом темном полу. В моем мозгу бился многоголосый вой, понукал, требовал, звал. Я склонился над Анной, чтобы вновь подхватить ее на руки и уволочь в подвал, но не успел.

Толпа навалилась на дверь, та с треском проломилась вовнутрь. Я присел на четвереньки и ощерился, из груди у меня рванулся низкий угрожающий рык, точь-в-точь как у загнанного хищника, которого к тому же отрывают от добычи. Я уставился на своих преследователей. Я отчетливо видел суровое лицо доктора Дигби, на котором читался мой приговор, и пылающее ненавистью — миссис Каллистер. Но это продолжалось лишь миг-другой, а потом сухо треснул винтовочный выстрел. Пуля ударила в дверь подвала — брызнули щепки. Я бросил Анну на пол, повернулся и обратился в бегство.

Виляя, петляя, как животное, уходящее от охотников, я промчался через кухню, распахнул дверь черного хода и кинулся вон из дома, во мрак. Ночная тьма поглотила меня.

Я пронесся через двор и ринулся в непроглядную темноту леса — в единственное возможное убежище. Лучи фонариков, лихорадочно шарившие вокруг, скользнули по моей спине, но преследователи меня не заметили.

Углубившись в лес, я упал на землю без сил и, приглушенно рыча, стал наблюдать, что будет дальше.

Жители деревни никогда не забудут эту ночь. Из местной больницы примчалась «скорая», люди в белых халатах на носилках вынесли из дома кого-то, кого я не разглядел, но отчаянно надеялся, что это Анна и что ее жизнь спасут. «Скорая» укатила. Преследователи с фонариками рыскали по всему дому и по окрестностям — это шла охота на меня, а я затаился в подлеске. Огоньки фонарей плясали в темноте, точно светляки. Ветер доносил до меня голоса преследователей — и разъяренные, и испуганные, а под брюхом у меня в земле отдавался тяжелый топот их ног. Порой они с треском и хрустом ломились через лес буквально в двух шагах от меня, но я вжимался в землю и замирал, и они меня не видели.

Я ждал. Ведь когда-нибудь им надоест и они прекратят охоту. Тогда я вернусь в дом.

Но я ошибся. Они отрезали мне все пути к отступлению: когда стало светать, над домом затанцевало пламя, заслонившее первые лучи утреннего солнца. Черный дым повалил в небо, и огонь принялся резво пожирать тот дом, где мы с Анной хотели провести медовый месяц, но не успели.

Я подобрался поближе — насколько смел, — проклиная жадные языки пламени и сумрачных охотников, неподвижно наблюдавших, как горит и рушится дом. Я проклял и грузовик, подъехавший к дому позже, когда от дома остались лишь обугленные черные развалины. Молча проклинал я рабочих, которые замешивали цемент, чтобы намертво запечатать люк цистерны в подвале.

Когда пепелище опустело, я уполз обратно в чащу леса, кляня свою судьбу. Ибо я понял, что в подвале этого дома таился проход в иной мир, тот, в который призывали меня голоса шептунов, куда манил волчий вой, — в мир, куда я теперь не смогу попасть, осужденный остаться здесь. Я стал таким же исчадием потустороннего мира оборотней, мира зла и насилия, каким стал когда-то отец бедняжки Сюзи Каллистер.

Сюзи теперь тоже стала частью потустороннего мира, мрачного и грозного, — если только она не понадобилась его обитателям для каких-то иных, неведомых мне целей. Но даже если она стала одной из них, я никогда больше ее не увижу, ибо я обречен провести остаток своих дней здесь, в одиночестве. Я не смогу попасть к ним, таким же, как я, но и свою любимую Анну я больше не увижу.

Осознав это, я понял и еще кое-что. Наверное, и раньше я смутно догадывался, но теперь эта догадка обрела предельную ясность! Я понял, что же случилось с Джимом Каллистером в подвале. Работая там, трудясь у своего верстака, он пал жертвой шептунов, и они превратили его в такое же чудовище, каким сейчас сделался я. А жена Джима видела, что происходит, и решила воспрепятствовать этому.

Вряд ли он и впрямь умер от сердечного приступа. Скорее от отравы: жена отравила его, пытаясь спасти его душу, защитить себя и дочь. И если моя догадка верна, миссис Каллистер помог доктор Дигби, поскольку эта простая женщина едва ли разбиралась в ядах и уж тем более вряд ли могла их раздобыть.

Как жаль, что моя жена не отравила меня!

Итак, вот мое письмо, мое признание, моя исповедь — называйте как хотите. Я писал ее торопливо, боясь не успеть, огрызком карандаша на клочках бумаги, выуженных из мусора в деревне, — я ведь роюсь по ночам в мусоре, когда рыскаю в поисках пропитания. Нынче ночью я оставлю эту рукопись на ступенях местной церкви, прижму камнем, чтобы ветер не унес. Место верное, там листки Наверняка кто-нибудь найдет, хотя бы пастор. И тогда я покину этот край.

Но куда мне деваться? Понятия не имею. Мир таинственных голосов и волчьего воя закрыт для меня навсегда. В мире людей мне места нет. Мое лицо и тело меняются с каждым днем, зубы медленно превращаются в клыки, глаза сужаются и желтеют, шея укорачивается, руки и ноги превращаются в когтистые лапы. С каждым днем я все гуще покрываюсь косматой шерстью, под которой — белая, даже голубовато-серая кожа.

Молитесь за меня, прошу вас. Я не хотел, чтобы со мной случилось такое.

Примечания

1

По-английски этот псевдоним звучит как «на всякий случай».

Content

Хью Б. Кейв
Шептуны

Примечания