Том Салливэн

Микки-Маус — олимпиец

В разных частях света приблизительно с часовым интервалом в небо взмыли два самолета спецназначения. Первым от взлетной полосы секретной разведбазы под Минском оторвался гигант советского Аэрофлота. Сорока минутами позже «бегемот» с загнутыми крыльями компании Пан Америкэн покинул тщательно охраняемый тренировочный комплекс в Прово, штат Юта. Оба лайнера в международном воздушном пространстве летели в сопровождении истребителей. С помощью специальных спутников слежения каждый из них следовал курсом, огибающим центры управления климатом.

Среди персонала на борту царила ничем не нарушаемая скука. Время от времени раздавались хвастливые выкрики:

— Мы их уделаем, а, Никита?!

— Эгей, Стилт, да мы как начнем швырять — красные молокососы вмиг позеленеют!

Посадку произвели в гаванском аэропорту Хосе Марти на изолированных полосах, удаленных друг от друга на двести метров и разделенных тремя рядами колючей проволоки. Телеобъективы сократили это расстояние.

— Подделка! — взревел русский, просмотрев через час кадры американской высадки.

— Мошенничество, — нервно потирал руки американец, изучая видеозапись десанта русских. На следующий день, стоя рядышком на битком набитом олимпийском стадионе, они произнесли слова клятвы: братство, дружба, честная игра. Все как положено. Вавилон. Сто шестнадцать стран. Шестьдесят восемь языков. Когда клятва отзвучала и рев толпы всколыхнул трибуны, Дункан Шерман слащаво улыбнулся русскому коллеге:

— Мистер Смердяков, — произнес он несколько официально, — я надеюсь, мы сможем обойтись без переводчика.

Георгий Смердяков, в свою очередь, позволил себе улыбнуться:

— Да, я немного говорю по-английски, мистер Шэр-манн. Вежливо, но довольно дерзко они обменялись изучающими взглядами. Русский узрел мужчину седого, неряшливого и заросшего щетиной, возможно, из бывших спортсменов, с землистым от постоянной работы в помещении цветом кожи. Американец ознакомился с плоским, как блин, слегка искривленным румяным лицом ответственного представителя СССР и пришел к выводу, что тот никогда не шнуровал кроссовок. Едва ли этот херувимчик Смердяков вообще сможет дотянуться до своих носков, не повредив подколенное сухожилие.

— Надеюсь, перелет был приятным, — сказал Шерман.

— Весьма. А ваша посадка — я полагаю, мягкой?

— Можно подумать, вы ее не видели.

Смердяков на миг растерялся, но Шерман сверкнул зубами, и он опять осклабился.

— Надеюсь, туман не испортил вашего фильма, — сказал русский. — Кстати, нам для получения четкого изображения пришлось использовать компьютер.

— Ах, мистер Смердяков, разве мог жиденький туман помешать нам рассмотреть ваших тяжелоатлетов, которых спускали с борта самолета при помощи лебедки?

— Чемоданы у них громоздкие, — махнул рукой Смердяков. — Нас беспокоит этот ваш четырехметровый баскетболист. Не ушиб ли он себе голову? Или то была прыгунья в высоту? Мой тренер утверждает, что у него губы накрашены.

— Вы, должно быть, видели Стилта — он нес на плечах свою подружку. Самый длинный из наших едва достигает девяти футов. Примерно втрое выше ваших малявок.

— Плавок?.. — Смердяков прикинулся чайником.

— Лилипуток. Ну, знаете, этакие мышки-грызунишки, крошечный народец.

Смердяков беспомощно пожал плечами:

— Команда гимнасток у нас очень юная. Однако позвольте вас поздравить со столь необычной формой скелетов у многих ваших спортсменов. Чтобы сравняться с вами, нам пришлось бы нарушить все правила Второго Олимпийского Договора по генным операциям.

Как и почти весь штат русских, Смердяков обладал степенью доктора генной инженерии. Шерман был задет — он не имел права вдаваться в подробности.

Тем временем мимо них пронесли олимпийский факел, и Шерман почтительно выпрямился. Под бурные овации, словно в торжественной паване, факел несли по беговой дорожке. Его подняли по ступенькам на верхнюю трибуну стадиона. Флажки затрепетали. На водяных струях в воздух поднялись олимпийские кольца (явно рука Уолта Диснея. Кому еще взбредет в голову подобный трюк? После Игр второе и четвертое кольца превратятся в мышиные уши). Факел поднесли к чаше, вверх взметнулся столб пламени. И снова рев лавиной обрушился на трибуну, где стояли Шерман со Смердяковым. Официальным лицам принесли шампанского.

— За моего друга Шэр-манна! — провозгласил Смердяков. Продолжение тоста на русском повергло переводчицу в истерику.

Шерман благодарно кивнул.

— За Смердякова, — сказал он, — хрен с укропом ему…

На следующее утро Шерман приехал на стадион задолго до официального начала соревнований. Прохаживаясь по полю и беговой дорожке, он наблюдал за прибытием советских спортсменов и что-то диктовал на заметку своему Пятнице. Пока спортсмены перед разминкой стаскивали свои потные одинаковые костюмы, он придумал, как различать их без номеров.

— Автограф, — робко канючил он, тыча в лицо спортсмену блокнотом и карандашом. — Ав-автограф, п-пожалуйста.

Польщенный участник ставил свою подпись, а Пятница его щелкал. Без имен было не обойтись. На международных соревнованиях эти спортсмены не показывались из-за хромосомного теста месяцев пятнадцать. А хромосомные тесты требовались по причине генетического жульничества. Спортсмены опасались дисквалификации в олимпийский год.

При появлении на сцене русских женщин Шерман заметно оживился. Утверждать, что это женщины, он мог лишь потому, что, в отличие от мужчин, надпись «СССР» находилась у них не на правой, а на левой стороне груди. Когда они сняли куртки — разницы не осталось. Но кто воистину поразил Шермана и вызвал у него наибольшие подозрения своими нечеловеческими формами, так это прыгуньи.

— Боже ж ты мой, — протянул он.

— Блошиный цирк, — подтвердил Пятница.

Тонконогие, одинаковые, как сосиски, русские прыгуньи казались насекомоподобными русалками. Разминаясь, они подпрыгивали, будто кузнечики, и противоестественно выворачивали ноги. Развеялись последние сомнения.

— Протест, протест, протест, — бормотал Шерман, быстро щелкая пальцами.

Пятница выгреб из дипломата пачку форменных бланков, но сивые усы Шермана уже замелькали среди исполнительниц низкоорбитального балета.

— Автограф — готовь камеру, Феликс, — автограф, пожалуйста.

Пятница сражался с камерой, дипломатом и бланками протеста.

Внезапно раздался низкий рокот, и одна из дам направилась к Шерману, размахивая в воздухе руками, будто вытирала грязь с ветрового стекла.

— Это тренер, сэр, — предупредил Феликс.

Шерман не сдвинулся с места.

— Она говорит, если вы еще раз приблизитесь к ее девочкам, она скажет Людмиле, чтобы врезала вам по…

— Ясно, Феликс, — Шерман фальшиво улыбнулся и, салютуя карандашом, ретировался. Некоторые девушки хихикнули. Басом.

— Видал? Видал, какие обидчивые? И все же, Феликс, от протеста им не увернуться, — Шерман выпрямился, понизил голос: — Заполняй формы. Имен не проставляй — после раздобудем.

— В чем будет состоять обвинение, сэр?

— Пиши что попало. Чесались одновременно обеими ногами и чирикали. Или, скажем, икры у них длиннее бедер. Мы потребуем анализа хромосом, мы выведем на чистую воду их родителей, черт возьми! А понадобится — и пра-пра-прародителей — вплоть до зайцев-русаков.

— Так точно, сэр.

Синхронный русский вариант этого спектакля проходил в первом гимнастическом зале универсального дворца спорта, куда Смердяков отправился по вызову ударившегося в панику тренера советских борцов.

Американская команда ящерицами разлеглась вокруг ковра, на котором происходил поединок по вольной борьбе в наилегчайшем весе между кретином-щитовидником с Украины и пирамидальным горбом янки. Пирамидальный горб у него выпячивался макушкой между лопаток.

— На это шляпу можно вешать, — показал тренер русских.

Смердяков выпучил глаза, подбородок отвалился на складки шеи.

— Мы выиграли бы все встречи, но американцы… — плаксиво бормотал тренер, — их невозможно прижать к ковру. Они все горбуны. Мы не можем победить даже по очкам. Панкин заработал синяк на груди, делая захват.

— Опротестуйте поражения. Когда Короленко борется с американцем?

— В следующей схватке.

Кретин-украинец захватил ноги американца и крутил его на горбе. Смердяков припал на четвереньки и со злости ударил по ковру. Американец быстренько выиграл у соперника по очкам.

— Короленко! — выкрикнул тренер русской команды. Короленко поднялся, стаскивая свитер. Тренер начал массировать его перчатками, и в зале раздалось сухое потрескивание.

— Он покрыт чешуей, — послышался недоуменный шепот капиталистической стороны.

Квазимодо слегка заартачился на своей стороне борцовского круга, не слишком уверенный в легкой добыче:

— А экзема не заразна? — послышался трусливый вопрос.

Тренер американцев заверил его, что этот сибирский хлебороб просто обгорел на кубинском солнце. Но первое же прикосновение к противнику заставило американца отдернуть руку. Когда же тот, хрюкая свиньей, обхватил его за торс, он завопил, как резаный.

— У него не кожа, — вскричал он, затравленно озираясь, — этот парень — аллигатор!

Рефери, хотя и говорил в основном по-японски, понял этот крик души. Он жестом отправил Короленко на проверку.

— Он покрыт фиберглассом! — продолжал вопить американец, демонстрируя ссадины у себя на торсе. — Я не борюсь с ананасами!

Тут обе команды втянулись в перепалку с двуязычными оскорблениями. Судья, удерживавший их от непосредственного контакта, вдруг выпрямился и объявил на дальневосточном английском:

— Лазгланисительный линий не подлезатя.

Он рубанул рукой, показывая, что схватка окончена, и, когда американец робко надел куртку и грубо обозвал противника коммунистическим кактусом, осажденный рефери объявил о штрафных санкциях.

Смердяков пожал плечами и присел к судейскому столику напротив тренера американцев заполнять новый бланк протеста.

Так продолжалось всю первую неделю, пока Олимпийский Комитет не устроил частную встречу противоборствующих сторон в отеле «Гавана Либр».

Шерман, еще более заросший и помятый, в синем блейзере, из которого не вылезал тридцать шесть часов, явился первым. Смердяков выдержал психологическую паузу за кофе в ближайшем магазине, но выглядел таким же потрепанным; его жирная физиономия, утратив прежнюю упругость и ангелоподобность, расплылась студнем. Они сидели лицом к лицу за полированным столом, уставясь на булавки в лацканах друг друга.

— Джентльмены, — начал мудрый патриарх Олимпийских Игр, сидевший поодаль, — все мы очень старались…

Все, что он произнес дальше, являлось сущей белибердой. Это знали и Смердяков, и Шерман, и два члена Исполнительного комитета. Даже ухмыляющийся кубинец, который, казалось, забрел сюда по ошибке, тоже знал. Всех прямо-таки тошнило от нравоучений старого хрыча. Они пришли сюда не для того, чтобы их мирили. Они пришли сюда скрестить шпаги, пролить кровь, а после — но только если крови будет достаточно, и к тому же надлежащего цвета, — похоронить.

— От имени Соединенных Штатов, — встряхнулся в нужный момент Шерман, — я требую обследования генов следующих советских участников: Ивана Спадунки, центрового…

— Спадунки!

Шерман не удостоил вниманием смердяковский ужас.

— …Центрового — советская команда по баскетболу…

— В обмен на генный тест Спадунки мы потребуем обследовать гены гуманоида, называемого Стилтом!

— …Шестовиков Олега К., Михаила Ц., — бесстрастно продолжал Шерман, — и дискобола Петра И.

— Инбера или Измайлова?

— Того, что с чугунными предплечьями.

— Все наши легкоатлеты прекрасно развиты, — заявил Смердяков.

— Тогда я хочу, чтобы контрольные пробы взяли у них у всех.

— Ну и до чего вы собираетесь докопаться? Хотите доказать, что они продукт химического синтеза?

— Э-э, бросьте молоть чепуху.

Смердяков самодовольно забулькал. Смех зарождался у него где-то в шее или в спине и напоминал чревовещательские фокусы.

— Мы подозреваем, что они — ХИМЕРЫ, — с расстановкой произнес Шерман. — Вам удается каким-то образом управлять обменом группами генов между клетками зародышей. У человека становится сколько угодно родителей. А группы генов можно подобрать для обмена любые — хоть у людей, хоть у мышей.

— Аб-сурд! — чересчур, пожалуй, злобно закричал Смердяков и тут же попытался сгладить впечатление от своего выпада презрительным смешком. — Восемь родителей! Ну, конечно. Восемь моделей заурядности вместо двух. Стоит подумать. Из ничего — кое-что, а, Шэр-манн? Если вы хоть в чьих-нибудь клетках обнаружите такого рода генетическую модель, я самолично с радостью отправлю домой и Инбера, и Измайлова. Почему бы нет? Можно обследовать их родителей.

— Да, — согласился Шерман, — такую генетическую модель обнаружить мы не сумеем. Но мы можем доказать, что генный набор этих спортсменов не соответствует всевозможным премутациям проб, взятых от их родителей, какую бы пару вы ни подсунули.

Смердяков застучал кулаком по столу:

— Доказательства, доказательства, Шэр-манн! Никто не может считаться виновным, пока нет доказательств. Неужели ваше капиталистическое правосудие согласится с подобной глупостью? Докажите, что эта генетическая свистопляска, в которой вы нас обвиняете, вообще возможна.

— Папай[1], — саркастически парировал Шерман.

— Пап-ай, — замигал Смердяков, — что такое пап-ай?

— Мы имеем дело с правом не юридическим, — сказал Шерман, — мы имеем дело с правом участия в Олимпиаде.

— Пап-ай — это что? — спросил Смердяков у председателя.

— Папай — он и есть Папай, — проинформировал тот.

Было слышно, как кубинец повторил с удовольствием:

— Пап-ай.

Смердяков заметно растерялся. Папай. Может, это английская кличка того самого источника информации, который они использовали?

— …И до тех пор пока не будут получены достоверные данные о генеалогии всех участников, относительно которых возникли подозрения, они должны быть дисквалифицированы и медали у них отобраны, — сделал Шерман заключительное заявление.

— О генеалогии? — раздалось сопрано Смердякова. — Неврастеники-американцы желают, чтобы у нас были родословные! Неслыханно! Сначала он выдумал армию мутантов, чем оскорбил цвет советской молодежи, потом раздобыл какого-то мистического прародителя… этого, как его, Пуп-айя, существующего, вероятно, лишь в империалистических баснях… а теперь ему еще хочется лишить нас медалей! Забавно, что все это — невзирая на протесты советской стороны. Но у меня тоже есть списочек! — он вытащил из кармана лист бумаги и помахал им. — Фехтовальщики с руками длиннее ног, ватерполисты с рудиментарными органами, выделяющими жир, как у китов… а этот их вратарь, которого зовут Пон-тун! Не стоит продолжать. Надо ли рассказывать, что Спадунке позвонили в три часа ночи и сообщили, будто его беременную жену Веру арестовали, совершенно голую, возле памятника Ленину в Новгороде? Надо ли рассказывать, как наши спортсмены получали анонимные подарки — радиоприемники, которые нельзя было выключить и которые оказывались муравейниками с секретом? Думаю, не стоит. Я лишь прошу, чтобы американцы, перечисленные в МОЕМ списке, были отстранены от участия в соревнованиях и чтобы у них тоже были взяты пробы генов. Мы тоже доберемся до пуп-айев!

Шерман хрустнул костяшками пальцев:

— Посчитаем медали, Феликс.

— Золото: двадцать восемь на двадцать восемь. Серебро: шестнадцать на одиннадцать. Бронза: двадцать три на двадцать две в нашу пользу. Не учитывая, конечно, что некоторые протесты могут принять.

— И без результата заплыва на полторы тысячи вольным, — а там золото можно считать в кармане, — Шерман тянул лимонад, следя за ходом соревнований пловцов по телевизору. Убедившись, что его кровь — любимый нектар для кубинских москитов, он отказался от дальнейшего посещения спортобъектов, превратив свой номер в штаб, оборудованный пятью телефонами и телеэкраном. — А что выйдет, если протесты будут удовлетворены, а, Феликс?

Пятница вздохнул, словно омар на пару:

— Примерно одинаково по золоту и серебру. Они могут обойти нас по бронзе.

— Ну, на бронзу всем начхать. Насколько я понимаю, после того как сегодня все утихомирится, результат на полутора тысячах внесет свои коррективы. Да, думаю, так. А как по-твоему, Феликс?

— Не знаю. Русские еще не видели, как плавает Томпсон. Они могут заявить протест. Я…

Затянувшаяся пауза заставила Шермана взглянуть на Пятницу.

— Что такое?

— Сэр, не Смердяков ли это?

— Где?

— Вон там, за стартовыми тумбами.

Шерман подался к телевизору так, что ему стали видны электронные точки на экране. Часть из них, сгустившись, образовала нечто малосимпатичное и весьма напоминающее физиономию Георгия Смердякова.

— Не-ет, мы так не договаривались. Ах, плюшка-комми! — Шерман почувствовал колючую волну, пробежавшую вниз по загривку. Эйфория перед крахом. Томпсон был последней козырной картой Соединенных Штатов, и если она до завтрашнего дня окажется битой, это будет означать полное поражение. А лично для него станет крахом навечно. Он представил себя в положении проигравшего финалиста: нежеланный гость на коктейлях, всеми пренебрегаемый, сопровождаемый шепотком: «Это тот Шерман, что погорел в Гаване».

Шерман добрел до плавательного комплекса, потом собрался с силами, протиснулся сквозь группу мокрых, почти обнаженных тел, и просеменил по белоснежным скрипучим дорожкам, ведущим к самому бассейну. Бассейн походил на бурлящий котел. Судьи старались организовать хронометристов для подстраховки таймеров, подключенных к финишным планкам. Смердяков цинично наблюдал за передвижениями своего соперника.

— Гео-оргий, — наигранно беспечно воскликнул Шерман, — я собирался встретиться с вами, чтобы выразить свою радость по поводу окончания этого заседания со всеми его протестами. Все-таки это был шанс устранить недоразумения, а? Сегодня предпоследний день соревнований и все нужно забыть — комитету не до нас, спортсмены заняты своим делом, дух Игр превыше всего! А, Георгий?

Смердяков задумчиво выпучил губы.

— Э, да бросьте вы, — прохихикал Шерман, — мы выполняли СВОЮ работу. Нам положено было сидеть да наблюдать за происходящим.

Смердяков жевал губами, пока один из пловцов не нагнал волну, которая подкатила затем к самым их ногам.

— Ах, да! — воскликнул Шерман, когда оба отскочили от края бассейна. — Я только что из сектора по прыжкам в воду. Мы отозвали протест по поводу вашего прыгуна Баба… Бабалауса… Этого, похожего на белку-летягу.

— А-а, того, что занял пятое место? — усмехнулся Смердяков.

— Пятое? Неужели? Ну, он может подняться на ступеньку, если последует очередной протест… На наш взгляд, наступило время… как бы это сказать… мы думаем отозвать все наши протесты. Разумеется, рассчитывая на ВЗАИМНОСТЬ.

Что-то ударило в бортик. Волна. Стартовала новая группа. Шлеп! Звук раздался как бы в ответ на смену настроения Смердякова.

— Подавись шпинатом! — выругался он. Глаза Шермана засверкали: — Не нужно вульгарностей, Георгий…

— Подавись шпинатом, Пуп-ай. У нас, знаете ли, есть и свои источники. Советско-американское общество культурных обменов в Армении изучило вашу империалистическую мифологию. Мы тоже не дураки и умеем считать медали не хуже вашего. Небось надеялись, что этого… эту вашу амфибию Томпсона не заметим? Никогда не разминается, носит специальную обувь. У него, кажется, ноги ниже колен вообще без костей. Шэр-манн.

— Томпсон, Томпсон… Это у которого остеогенезис ног?

— Скажите, весьма специфическое заболевание, не правда ли? И еще: нам сообщили, что он совсем не дышит во время заплыва. Это действительно так, Шэр-манн? Полторы тысячи метров без единого вдоха-выдоха. Даже амфибии дышат, хотя в большинстве случаев через дырку в башке.

— Он дышит, но очень быстро, Георгий. Клянусь. У него настолько эластичные губы, что для вдоха достаточно малейшего поворота головы.

— Поразительно! Мы постараемся заснять это во время заплыва.

Они уселись в кресла футах в двадцати от хронометристов. Дорожки освободились, судьи приготовились, в бассейне воцарилось напряженное молчание. К четвертой дорожке поддерживаемый с обеих сторон товарищами по команде прошествовал Томпсон. На ногах у него было нечто вроде горнолыжных ботинок, обтягивающих икры. Длинные эластичные пластины, выдвинутые из ботинок, являлись, очевидно, приспособлениями для поддержания равновесия, или, как назвал их ухмыляющийся Смердяков, галошами-альбиносами. Не меньшее впечатление произвела на него и голова Томпсона. За исключением тонкой полоски волос за ушами, она была абсолютно лысой.

— Амфибия! — возбудился Смердяков, хлопая себя по макушке.

Кинокамеры русских зажужжали.

И вот наступил последний день. Мировой рекорд Томпсона был опротестован. Олимпийский комитет пребывал в нерешительности. Кто-то прислал Смердякову семь комплектов комиксов о Папайе и пачку свежезамороженного шпината. Москиты питались кровью Шермана.

Шерман смотрел телезапись финальных скачек на гран-при. Дядюшка Сэм получил еще одно золото, правда временно. Дурацкое золото.

— Теперь все будет зависеть от бокса. Феликс, — рассуждал Шерман, — посмотри на эту клячу. Она не скачет — она ходит ходуном. Того и гляди рассыплется. Ну как тут не пройти протесту? Теперь последнее слово за боксом.

Зазвонил один из телефонов. Феликс снял трубку.

— Это Смердяков, — сказал он.

Шерман взял телефонный аппарат и приложил его к голове, будто компресс.

— Хелло, Папай, — поздоровался он устало.

— И это вы называете лошадью?! — раздался вопль Смердякова.

— А что? У нее четыре ноги и хвост. Разве нет? Разве что-то не соответствует требованиям русских к скаковым лошадям?

— Шэр-манн. Мы хотим просветить это животное рентгеном!

— Виноват. Скачки кончились два часа назад. Она издохла.

— Издохла? — с угрозой в голосе переспросил Смердяков.

— Да. Сломала ногу по пути в конюшню. Пришлось пристрелить.

— Превосходно! Произведем вскрытие.

— Да ее уже зарыли.

— Выкопаем.

— Мы зарыли урну — труп ведь сожгли.

— НУ И НУ, Шэр-манн…

— Вместо этого лучше откопайте своего жеребца.

— Своего?

— Да, того, что взял серебряную медаль: шматок мяса, хвост и некое подобие головы. Его результат уже опротестован. Бедняга околел, не так ли?

— Естественно…

— Ну, вот. Полагаю, один из казачков загнал его до смерти?

— Вовсе нет. Он издох совершенно по другой причине. Мы погрузили его в самолет, а самолет разбился в вашем Бермудском треугольнике.

— Счастлив был услышать ваш голос.

— Взаимно, Шэр-манн. Как поживают комариные укусы?

— Нормально. А как вам комиксы о Папайе?

— Отлично. Этот Блуто — ха, ха, ха! Ну, ладно… Гудбай.

— Гудбай, Папай. Шерман передал телефон Пятнице.

— Теперь все зависит от бокса, — повторил он.

Как это символично — заключительный вклад в братство народов будет сделан на ринге, в ходе дружеской встречи двух парней, стремящихся вышибить друг у друга мозги из черепков, — думал Шерман. Даже при употреблении шлемов тяжеловесы способны угробить противника. А у американского парня были руки-динамиты. В то же время русского боксера можно было бы назвать парень-болеро. Он скользил, выгибался, уклонялся, подныривал и лишь время от времени угощал соперника точными, но слабыми тычками. Он боксировал элегантно, но вряд ли мог нанести решающий нокаутирующий удар. Сложением он напоминал балерину. Неплохая фигура. Светлоглазый, с фарфоровым подбородком… Шерман связался по телефону с тренером команды по боксу.

— Голова, Бронсон, — сказал он, — пусть метит в голову. Тогда русский не сможет нашего перебоксировать. Наш выбьет из него дух.

Бронсон не преминул сообщить Шерману, где он видал такие-то советы, после чего они рычанием засвидетельствовали взаимную симпатию и дали отбой.

Звонок был излишним. При звуке гонга американский парень ураганом вылетел из своего угла. В первом раунде он бил, крушил, громил. Русский защищался и уклонялся. Он не мог сдержать натиска. Во втором раунде американец дубасил жестко, хлестко, одиночными и сериями. Тяжелые удары. Страшные удары. Сокрушительные удары. Нос противника превратился в лепешку, но в остальном советский боксер выглядел свежим как огурчик. Глаза оставались ясными, и он продолжал свой быстрый танец, набирая очки слабыми, но точными ударами.

— Его загипнотизировали, — пожаловался американец.

Короткий, но серьезный разговор с русским не убедил в этом рефери. Подспудное истязание американца продолжалось. Он молотил. Он лупил. Он долбил. Он дробил. С дальней, средней и ближней дистанций. Под конец бил наотмашь и хлестал своего хлипкого соперника, размахивая перчатками, как мельничными крыльями. Постепенно его руки стали превращаться в подобие коровьих хвостов. Потом повисли вдоль тела… Последовала серия слабых, почти женских ударов. Морально и физически измотанный, рыдающий американец упал на колени.

— Не могу поверить, — пробормотал Шерман.

— Я заявлю персональный протест, — произнес Феликс и потянулся к дипломату.

Телефоны зазвонили под вечер. Один у Смердякова, второй у Шермана. Им сообщили, что все протесты приняты.

— ВСЕ?! — вскричал Шерман. — Но это невозможно!

— И что же это за папайская Олимпиада? — возопил Смердяков.

Ошеломленные, они скрючились каждый в своем кресле, каждый в своем гостиничном номере. «Разве можно принять ВСЕ протесты? — спрашивал себя Шерман. — Я думал, они ОТКЛОНЯТ все протесты, но принять! Как они посмели?»

Через двадцать минут появился Феликс с копией компьютерного отчета о результатах, касающихся всех международных протестов, и о перераспределении медалей.

«Каждая страна с развитой программой генетических операций…» — начал было читать он, но передумал и отдал отчет в руки Шерману.

Читая, Шерман чувствовал, как седеет. Он все равно что заглядывал в могилу.

— Двадцать восемь? — прохрипел он. — Мы получили всего двадцать восемь?

— Русские получили столько же, — сказал Феликс.

— ШРИ ЛАНКА? Победила Шри Ланка?

— На втором месте — Лихтенштейн.

Зазвонил телефон. — Шэр-манн, — чуть слышно раздалось в трубке. — Мой дорогой Шэр-манн. Мы погибли, — простонал Смердяков, и, всхлипнув, добавил: — Простите меня, Дункан. Можно мне называть вас Дункан? Я представляю, как вам больно. Что же нам теперь делать?

Шерман прокашлялся и сглотнул застрявший в горле комок.

— Прежде всего, — проговорил он срывающимся голосом, — мне хочется открыть в этой комнате окна и пускай влетают все москиты — я разденусь догола, лягу на постель…

— Не надо, не надо, Дункан…

— …А если я доживу до утра, то сбрею бороду, куплю билет и обычным рейсом вернусь на свою ферму в Вирджинии.

— Ох, если для меня все было бы так просто, Дункан… Отнимут машину, квартиру, перестанут давать бесплатные билеты в Большой… Как вы думаете, американское посольство в Гаване… ох… может оно меня?..

— Они будут рады принять вас, Георгий. Очень рады. Только не ссылайтесь на меня, и они будут чрезвычайно вам рады.

— Да, да, я понял. А как вы думаете, вам не понадобится помощник на ферме? Я умею получать хорошие гибриды…

— Нет проблем, Георгий, нет проблем… Да, можно один вопрос?

— Сколько угодно, това… ой, Дункан.

— Как мог сегодня ваш парень выдержать ТАКИЕ удары и СТОЛЬКО? Он был словно ватой набит. Я опасался, что у него мозги из черепа вылетят.

Смердяков усмехнулся:

— Набит ватой… Неплохо. Ватная кукла без мозгов, да? Безмозглая кукла… У Кучки и нет мозгов — в голове, вот так.

— Бросьте, Георгий… Но где?!

— Вы не заметили, как он садится, нет?

— Ах, Георгий, Георгий, — Шерман вздохнул. — До встречи в Вирджинии.

Примечания

1

Папай («Лупоглаз») — герой американских комиксов, для подкрепления сил питающийся консервированным шпинатом

Content

Том Салливэн
Микки-Маус — олимпиец

Примечания